Франсин Риверс

Алая нить

Сью Хан, Фрэн Кеин и Донзелле Шлагер, моим попутчицам посвящается

Благодарность

Этот роман не был бы написан без помощи трех очень дорогих мне людей: Сью Хан, Фрэн Кейн и Донзеллы Шлагер, авантюристок по натуре, которые помогли мне осуществить мою мечту: пройти по Орегонской тропе[1]. С благословения наших мужей мы отправились в путешествие и проехали от Севастополя (штат Калифорния) до Индепенденса (штат Миссури). Оттуда мы проследовали до знаменитых порогов на реке Колумбия (штат Орегон). Вместе мы проехали более 5 тысяч миль. Мы любовались красотами и необъятными просторами нашей страны, останавливались у каждой исторической достопримечательности (и каждой стоянки для отдыха), посетили все музеи, которые смогли найти (в маленьких и больших городах), и собрали столько информации, что всей нашей жизни не хватит, чтобы с ней ознакомиться.

Спасибо, девчонки, это был один из лучших периодов моей жизни.

Когда мы сможем проехать по маршруту Льюиса и Кларка?

Также хочу поблагодарить Райана Макдональда, который поделился со мной своими знаниями в области компьютерных игр и организации выставок-показов новых достижений.

Зов

I часть

1

Сьерра Клэнтон Мадрид никак не могла унять дрожь. Желудок свело. Голова раскалывалась от сильной пульсирующей боли. С того момента как Алекс поведал ей новость, видимо, резко подскочило давление.

Такой головной боли у нее не было со времен школьного бала, который по традиции устраивался для старшеклассников. В тот день Алекс заехал за ней на видавшем виды «шевроле» буквально за три минуты до появления ее отца на подъездной аллее. Еще ни разу на ее памяти отец не приезжал домой так рано. Ей следовало догадаться, что это произойдет именно в тот день. Она до сих пор не может забыть выражение его лица, когда он увидел Алекса, длинноволосого красавца латиноамериканских кровей во взятом напрокат смокинге, стоящего на широком крыльце их семейного викторианского особняка на Мэтсен-стрит. И как назло, именно в эту минуту Алекс потянулся к ней с тем, чтобы приколоть орхидею к ее затейливому наряду. Когда Сьерра услышала, как хлопнула дверца машины отца, она едва не лишилась чувств от страха.

Именно тогда началась головная боль, которая только усилилась от вопроса, застывшего в глазах Алекса.

— В чем дело? — спросил он.

Что она могла ответить ему? Да, она говорила отцу об Алексе, просто она сказала не все.

Отец и Алекс стали пререкаться, но, к счастью, вмешалась мама и успокоила отца.

В конце концов Алекс проводил ее к машине, которую взял на вечер у своих родителей, и помог сесть. В это время отец Сьерры стоял на ступеньках крыльца, испепеляя Алекса взглядом. А тот даже не смотрел на нее, пока заводил машину и выводил «шевроле» с обочины на дорогу. Они уже проехали половину пути в Санта-Розу, прежде чем он заговорил:

— Ты что, не сказала ему, кто повезет тебя на бал, да?

— Нет, сказала.

— Ну конечно, просто забыла упомянуть кое-какие важные подробности, так, chiquita[2]?

Он никогда не называл ее так прежде, что, по всей видимости, не предвещало ничего хорошего для предстоящего вечера. Больше он не проронил ни единого слова на протяжении всего пути к дорогому ресторану в Санта-Розе. Она заказала что-то дешевое, что еще больше распалило его ярость.

— Ты думаешь, я не в состоянии оплатить что-то более существенное, чем обычный салат?

С пылающим лицом Сьерра заказала такой же, как у него, увесистый кусок ростбифа, но он не стал выглядеть счастливей.

Дальше все пошло еще хуже. К десяти Алекс вообще перестал разговаривать. Для нее же все закончилось в туалетной комнате ресторана «Вилла де Шантеклер», где она распрощалась с прекрасным обедом, которым он ее угостил.

Она была до безумия влюблена в Алехандро Луиса Мадрида. И слово «безумие» здесь ключевое. Отец предупреждал ее. Ей следовало послушаться.

А теперь она выплакала все глаза, пока ехала по шоссе Олд-Редвуд, которое соединяло Виндзор с Хилдсбургом. Сьерра была в смятении, она предпочла бы остаться в теперь уже «романтичном прошлом», нежели пребывать в пугающем неопределенностью настоящем и будущем.

Таким вот бедствием оказался тот школьный бал. В то время как большинство ее одноклассников разъехались на вечеринки и кутили до рассвета, Алекс отвез ее домой задолго до полуночи. У парадного входа в дом горел чересчур яркий свет. Вероятно, пока она отсутствовала, отец сменил лампочку в 60 ватт на другую, мощностью в 250. Даже в доме в ту ночь горели все светильники.

Словом, света было предостаточно, чтобы увидеть, как Алекс кипел от злости. Но выражение его лица таило в себе нечто более глубокое, чем просто злость. Она буквально чувствовала его страдание, скрытое за холодной отстраненностью. Сьерра тогда подумала, что он сейчас просто уйдет. К несчастью, он не намеревался уходить прежде, чем выскажется.

— Было ошибкой вообще связываться с тобой, я знал.

Его слова острой болью отозвались в сердце девушки. А он продолжал говорить:

— Я не герой шекспировской трагедии, Сьерра. Я не Ромео. И не для того я пригласил тебя, чтобы позабавиться.

Сказав это, он отвернулся и пошел прочь, он был уже у самой лестницы, когда она наконец смогла проговорить сквозь душившие ее слезы:

— Я люблю тебя, Алекс.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Что ты сказала?

В его глубоких темных глазах еще пылала злость — и основания на это у него, конечно, были. Она ведь не задумывалась о том, чего стоили ему все ее недомолвки. Она заботилась только о том, как избежать стычек с отцом.

Алекс стоял и ждал.

— Я… Я сказала, что люблю тебя.

— Скажи это по-испански, — потребовал он таким тоном, каким обычно отчитывал ее.

Она сглотнула, лихорадочно гадая, не раздумывает ли он, как больнее унизить ее, перед тем как навсегда исчезнуть из ее жизни.

— Те amo, Alejandro Luis Madrid. Corazon y alma[3].

Потом она разрыдалась, прерывисто, тяжело всхлипывая. Он обнял ее и на испанском языке обрушил поток своих чувств. Конечно, нельзя сказать, что она поняла все слова, но по глазам и по его прикосновениям она почувствовала, что любима.

На протяжении многих лет он еще не раз, в моменты сильных эмоциональных потрясений будет вдруг переходить на свой родной язык. Он говорил по-испански в их первую брачную ночь, и еще, когда она сказала ему, что беременна. Он плакал и что-то шептал на своем языке в те светлые утренние часы, когда Клэнтон пробивал себе дорогу в этот мир, и потом, когда родилась Каролина. И, глотая слезы, говорил по-испански в ту ночь, когда умер ее отец.

Но этой ночью на крыльце они оба забыли о ярком освещении. Они вообще забыли обо всем на свете, пока не распахнулась входная дверь, и отец не велел ему уйти.

Ей запретили встречаться с ним. В то время ее отцу было откровенно безразлично, что Алекс был четвертым по успеваемости на курсе из двухсот человек. Важным для него было только то, что Луис Мадрид, отец Алекса, был «одним из этих латиносов», которые работали на виноградниках в округе Сонома. Ее отца также вовсе не заботило, что Алекс работал по сорок часов в неделю на местной газовой станции, чтобы скопить денег на учебу в колледже.

— Желаю ему удачи, — сказал отец, и было совершенно ясно, что как раз удачи он желает Алексу в последнюю очередь.

Сьерра приводила доводы, улещивала его, хныкала и умоляла. Обратилась за помощью к матери, которая на удивление поспешно отказалась принять ее сторону. В отчаянии она пригрозила, что сбежит из дому или покончит жизнь самоубийством. Этим она привлекла к себе внимание.

— Стоит тебе хоть раз позвонить этому латиносу, и я звоню в полицию! — кричал отец. — Тебе пятнадцать. Ему восемнадцать. Я сделаю так, что его посадят!

— Если ты это сделаешь, я скажу в полиции, что ты жестоко обращаешься со мной!

Отец тогда позвонил тетке в Мерсед и договорился отослать к ней племянницу на несколько недель, чтобы остудить пыл Сьерры.

Алекс ждал ее. Но когда она вернулась, он оказался еще несговорчивей, чем ее упрямый родитель. В запасе у него имелась парочка лаконичных испанских словечек, с помощью которых он четко выразил свое отношение к идее Сьерры встречаться тайно. Алекс как истинный боец предпочитал действовать открыто. И она никак не предполагала, что он дерзнет самостоятельно решить проблему. Однажды он просто появился у ее дома, через пять минут после прихода отца с работы. Позже она узнала от соседки, что около часа Алекс поджидал его на улице. Мать из сочувствия к их затруднениям пригласила Алекса пройти в холл, пока не придет отец и не выставит его вон.

Крепко стиснув руль своей «хонды-аккорд», Сьерра вспоминала, что она почувствовала в тот день, когда увидела Алекса в холле между отцом и матерью. Она была совершенно уверена, что отец убьет его или, по меньшей мере, изобьет до полусмерти.

— Что он здесь делает?

Даже сейчас она слышала гнев в голосе отца, когда тот швырнул свой кейс на пол. Сьерра была абсолютно убеждена в том, что отец лишь освободил руки, чтобы вцепиться в горло Алекса.

Молодой человек отошел от матери Сьерры и повернулся лицом к отцу.

— Я пришел просить разрешения встречаться с вашей дочерью.

— Разрешения! Так же, как вы испросили разрешения повезти ее на школьный бал?

— Я думал, Сьерра решила этот вопрос. Я ошибся.

— Именно! Вы очень ошиблись! А теперь уходите отсюда!

— Брайан, дай молодому человеку шанс ис…

— Не вмешивайся, Марианна!

Здесь Алекс проявил твердость своего характера.

— Все, что я прошу, — это выслушать меня.

Он даже не заметил, что Сьерра стояла наверху лестницы.

— Я не желаю ничего слушать.

Выглядели они как два ощетинившихся пса.

— Папочка, пожалуйста… — сказала Сьерра, спускаясь по лестнице. — Мы любим друг друга.

— Они, видите ли, любят друг друга! Сомневаюсь, что он тебя любит.

— Ты не понимаешь! — сдавленным голосом воскликнула она.

— Я многое понимаю! Марш к себе в комнату!

— Без Алекса я никуда не пойду, — заявила она в ответ, спустившись в холл и заняв место рядом со своим любимым. И в этот самый миг она вдруг отчетливо поняла, что стоит отцу лишь двинуться в сторону ее Алекса, и она сделает все, что в ее силах, чтобы остановить его. Никогда еще она не испытывала такой яростной решимости!

Алекс схватил ее за руку и решительно подтолкнул — Сьерра оказалась за его спиной.

— Это мужской разговор. Не вмешивайся.

И пока он говорил, он ни разу не отвел взгляда от отца.

— Убирайтесь из моего дома.

— Все, что мне нужно, это несколько минут разговора с вами, мистер Клэнтон. Если после этого вы мне укажете на дверь, я отступлю.

— Прямо в Мексику?

— Брайан!

Как только отец произнес эти слова, лицо его приобрело свекольно-красный оттенок. Алекс же под влиянием своих собственных предубеждений не намеревался легко уступать.

— Я родился в Хилдсбурге, мистер Клэнтон. Как, собственно, и вы. Мой отец официально прошел тест на получение гражданства десять лет назад. Он сдал экзамены на отлично. На все пятьдесят звездочек. В своей жизни он ни разу не обращался к государству за помощью и не взял ни одного доллара из социальных пособий. Он усердно трудится на своей работе и, возможно, усерднее, чем вы в вашем роскошном офисе в центре города занимаетесь вопросами недвижимости. Мы живем не в викторианском особняке, — сказал он, быстрым выразительным взглядом окинув помещение, — но и не в лачуге.

Его небольшая пламенная речь не изменила ситуацию к лучшему.

— Вы закончили? — спросил отец, легкое смущение которого уже выгорело в испепеляющей ярости.

— Вам, вероятно, приятно будет услышать, что мои отец и мать с таким же неодобрением относятся к моему выбору, как и вы.

От глубокого изумления у Сьерры открылся рот.

— Не одобряют Сьерру? — возмутился оскорбленный отец. — Почему?

— Почему, как вы думаете, мистер Клэнтон? Она белая, и она протестантка.

— Может быть, вам следует прислушаться.

— Я прислушиваюсь к их мнению. Я глубоко уважаю своих родителей, но у меня есть и свое мнение. Я так понимаю: фанатик есть фанатик, вне зависимости от цвета кожи.

Долгая напряженная тишина повисла в холле.

— Итак, — с непреклонной решимостью продолжил Алекс, — будем говорить или мне уйти?

Полный решимости отказать, отец быстро взглянул на Сьерру, потом на Алекса.

— Будем говорить, — и он кивнул головой в сторону комнаты. — Сомневаюсь только, что вам понравится то, что я собираюсь сказать.

Следующие два часа они провели в небольшом кабинете, окна которого выходили на сторону фасада, а в это время на кухне в обществе матери Сьерра то горько плакала, то злилась, придумывая, что именно она сделает, если отец запретит ей встречаться с Алексом. Мать в этот день говорила немного.

Когда отец вошел в кухню, то первым делом сказал, что Алекс ушел. Но далее, прежде чем она успела выпалить все свои обиды и обвинения, он сообщил, что она может видеться с ним вновь, если согласится неукоснительно следовать правилам, совместно установленным обоими мужчинами. Один разговор вечером по телефону, не больше трех минут и только после того, как она закончит делать уроки. Никаких свиданий с понедельника по четверг. В пятницу ей предписывалось быть дома к одиннадцати вечера. В субботу к десяти. Да, именно к десяти. Ей необходимо как следует выспаться перед тем, как ранним утром пойти в церковь на богослужение. Если ее оценки станут ниже хотя бы на полбалла, Алекс навсегда исчезнет из ее жизни. Если пропустит воскресную службу — те же последствия.

— И Алекс согласился?

— Да, он согласился.

Ей, конечно, не понравилось ни одно из перечисленных условий, но она была так влюблена, что готова была согласиться с чем угодно, и отец знал это.

— Этот парень когда-нибудь разобьет твое сердце, Сьерра.

Теперь, спустя четырнадцать лет, именно это он и совершил.

Вытирая неустанно набегавшие слезы, Сьерра проехала мост над рекой Рашн и повернула направо.

Она понимала, что отец надеялся на постепенное охлаждение в их отношениях, которое непременно настало бы спустя какое-то время. Не знал он тогда Алекса, как не увидел и той решимости и безудержной напористости, которые были так свойственны натуре этого молодого человека. Алекс с отличием окончил среднюю школу и поступил в местный, с двухлетним сроком обучения, колледж в Санта-Розе. Сьерра хотела бросить школу и выйти за него замуж, чтобы работать и помогать ему оплачивать колледж, ведь это так романтично. Но идея была зарублена на корню. Алекс категорично заявил, что собирается получить образование только своими силами, и, естественно, он не хочет иметь в женах безграмотную дурочку. Он за полтора года справился с программой колледжа в Санта-Розе и поступил в Калифорнийский университет в Беркли, где выбрал бизнес-курс с углубленным изучением компьютерных технологий. Она же, в свою очередь, окончила школу и пошла на курсы секретарей, считая дни до получения Алексом диплома.

Как только Алекс вернулся в Хилдсбург, он нашел работу в компании «Хьюлетт-Паккард» в Санта-Розе, купил подержанную машину и снял небольшой одноэтажный домик в Виндзоре.

Когда они не смогли прийти к общему с родителями соглашению по поводу проведения свадебной церемонии, то сбежали в Рино, что, честно говоря, никому не принесло особой радости.

Они были женаты десять лет. Десять чудесных лет. Все это время она думала, что Алекс так же безмерно счастлив, как и она. Ее ни разу не посетило сомнение, и она никогда не задумывалась, что происходило в глубине его души. Почему она не понимала? Почему Алекс прямо и сразу же не сказал ей о своей неудовлетворенности?

Сьерра припарковала свою «хонду» на подъездной дорожке викторианского особняка на Мэтсен-стрит, моля Бога, чтобы мать оказалась дома. Мама всегда умела находить нужные в разговоре с отцом доводы и урезонивать его. Возможна, она и Сьерре поможет найти подходящие слова и уговорить Алекса отказаться от своих планов на их будущее.

Сьерра открыла входную дверь, вошла в холл.

— Мама?

Она закрыла за собой дверь и прошла по коридору на кухню. Чуть было не позвала отца, но вовремя одернула себя.

Острой болью в сердце отозвалось воспоминание о том позднем, в три часа ночи, звонке, раздавшемся в их с Алексом доме два года тому назад. Никогда — ни до того, ни после — ей не приходилось слышать такой голос матери.

— У твоего отца инфаркт, дорогая. «Скорая» уже здесь.

Они встретились у главной городской больницы Хилдсбурга, было уже поздно.

— Он жаловался на несварение этим утром, — потерянно сказала мама. — И плечо у него болело.

Сейчас Сьерра задержалась перед дверью в кабинет отца и заглянула туда, в безумной надежде увидеть его сидящим у своего рабочего стола и читающим в газете раздел, посвященный недвижимости. Она все еще скучала по отцу. Странно, но Алексу тоже его недоставало. После рождения Клэнтона и Каролины они с отцом сблизились: удивительно, но внуки сумели разрушить стену между ними. До рождения детей Сьерра и Алекс редко виделись с родителями. Отец Сьерры всегда находил какую-нибудь убедительную причину, чтобы не принять приглашение на обед. Родители Алекса поступали таким же образом.

Но все изменилось с того момента, как у нее начались схватки. Все как один приехали в больницу Кайзера в ночь, когда Сьерра рожала. Алекс поцеловал ее и предложил, смеясь, назвать их сына Миротворцем. Они остановились на имени Клэнтон Луис Мадрид, объединив имена обеих семей. Когда через год родилась Каролина Мария, Клэнтоны и семья Мадрид уже хорошо знали друг друга. Теперь у них был хороший повод для частых встреч. И, к своему удивлению, родители молодых людей обнаружили, что у них очень много общего, больше, чем они представляли.

— Мама?

Сьерра позвала вновь, не найдя никого на кухне. Она выглянула в окно, выходившее в сад, мать часто можно было застать за работой на заднем дворе. Там ее тоже не оказалось. «Бьюик-ригал» стоял на подъездной дорожке, так что, решила Сьерра, мама вряд ли уехала на одно из своих многочисленных благотворительных мероприятий или в церковь.

Сьерра вернулась назад по коридору к лестнице.

— Мама?

Может, мама решила вздремнуть? Сьерра заглянула в большую родительскую спальню. Яркий шерстяной плед был аккуратно сложен на кровати.

— Мама?

— Я на чердаке, дорогая. Поднимайся сюда.

В полном недоумении Сьерра прошла по коридору и стала подниматься по узкой лестнице.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Сьерра, как только переступила порог забитого вещами чердака. Небольшие мансардные окна были открыты. Легкий, нагретый солнцем ветерок освежал пыльное помещение. Частички пыли выплясывали в солнечных лучах. Пахло замшелой древностью и заброшенностью.

Чердак всегда пленял, зачаровывал Сьерру, и, как только она огляделась, все ее невзгоды мгновенно улетучились. Садовые стулья были сложены в дальнем углу. Прямо у двери стоял большой молочный бидон, из которого торчали старые зонтики, две тросточки и одна массивная изогнутая трость для прогулок. Плетеные корзинки разнообразных форм и размеров лежали на полке. Коробки с таинственным содержимым свалены грудой.

Сколько раз им с братом приходилось прибирать свои комнаты, сортировать, складывать в ящики, да и просто распихивать потерявшие свою функциональную значимость вещи по разным углам чердака? Когда бабушка и дедушка умерли, коробки из принадлежавшего им дома тоже поселились в этой сумрачной тишине. Повсюду валялись старые книги, чемоданы, коробки из-под посуды и столового серебра. Вешалка для шляп лежала в дальнем углу на обветшалом ковре, сплетенном руками прабабушки Сьерры. Чемодан со старыми платьями, в которые маленькую Сьерру наряжали в детстве, тоже все еще был здесь. Как и массивное овальное зеркало, которое отражало все этапы ее взросления.

Рядом, в вагоне красного игрушечного поезда брата, стояла дюжина картин в рамах. Картины были сложены вместе и прислонены к стене. Некоторые написаны маслом, над ними работал дедушка, когда вышел на пенсию. Другие представляли собой семейные портреты нескольких поколений. Банки с краской, оставшиеся после ремонта дома, сложены на полке, на случай если понадобится что-нибудь подкрасить. Одна книжная полка забита коробками из-под обуви, содержащими налоговые декларации и деловые отчеты за двадцать лет. На каждую коробку приклеены подписанные аккуратным почерком отца ярлыки. Старенькая, с облупившейся краской лошадка-качалка одиноко стояла в дальнем углу.

Мать сдвинула кое-какую мебель так, что древняя кушетка дедушки Эджворта, с ножками в виде львиных лап, расположилась в центре чердака. Напротив — старое потертое кресло отца. Две скамеечки для ног с безобразными, заостряющимися книзу ножками, служили полками для вещей, которые мама вытащила из потрепанных чемоданов, лежавших перед ней открытыми. Голова Марианны Клэнтон была обвязана полотенцем.

— Я подумала, что следует покопаться в этих вещах и что-то решить.

— Решить что? — рассеянно спросила Сьерра.

— Что выбросить, а что оставить.

— Почему именно сейчас?

— Мне нужно было начать уже несколько лет назад, — ответила мать с грустной улыбкой, — я просто все время откладывала.

Она оглядела захламленную комнату:

— Здесь так всего много. Частички чьих-то жизней.

Сьерра погладила старую табуретку, которая стояла в небольшой кухоньке еще до реконструкции. Она вспомнила, как пришла домой из детского садика, вскарабкалась на нее и наблюдала за мамой, которая пекла печенье.

— Недавно звонил Алекс и сказал мне, что принял приглашение работать в Лос-Анджелесе.

Мать посмотрела на дочь снизу вверх. В ее глазах появилось страдание.

— Думаю, этого следовало ожидать.

— Следовало ожидать? Почему?

— У Алекса всегда были огромные амбиции.

— У него хорошая работа. Он получил заметное повышение в прошлом году, и он зарабатывает неплохие деньги. Ему дали медицинскую страховку и отличную программу по пенсионному страхованию. У нас чудесный новый дом. Нам нравятся наши соседи. Клэнтон и Каролина довольны школой. Живем рядом с родителями. Я даже не знала, что Алекс ищет другую работу, пока он не позвонил мне сегодня, — ее голос дрогнул. — Мама, он был так взволнован. Слышала бы ты его. Он сказал, что эта новая компания сделала ему фантастическое предложение, и он принял его, даже не посоветовавшись со мной.

— Что это за компания?

— Компьютеры… Игры… Штуки, в которые Алекс обожает играть, когда дома. Он встретил этих парней прошлой весной в Лас-Вегасе на конференции по вопросам сбыта. Он даже никогда не рассказывал мне о них. Хотя он утверждает, что рассказывал, но я не помню. В последнее время Алекс обдумывал свою идею, касающуюся ролевых игр в Интернете. Игроки могут связываться друг с другом по сети, создавать армии и сценарии сражений. Он сказал, что это как раз то, что нужно его новым работодателям. И его даже не беспокоит то, что они в этом бизнесе всего три года и что они начинали работать в гараже.

— Также начинала и компьютерная компания «Эппл».

— Здесь другое дело. Эти парни еще не успели доказать, что их бизнес будет успешным. Я не понимаю, как Алекс может отказаться от десяти лет на руководящей должности в «Хьюлетт-Паккард», когда вокруг такая безработица! Я не хочу ехать в Лос-Анджелес, мама. Все, что я люблю, находится здесь.

— Ты любишь Алекса, дорогая.

— Я бы с удовольствием пристрелила его! С каких это пор он стал принимать такие важные решения, не посоветовавшись со мной?

— А ты бы стала его слушать?

Сьерра просто не могла поверить, что мать задала такой вопрос.

— Разумеется, я бы его выслушала! Почему он не подумал, что это имеет ко мне прямое отношение? — она смахнула гневные слезы со щек. — Ты знаешь, что он мне сказал, мама? Он сказал, что уже позвонил в риелторскую компанию и что к вечеру придет женщина, которая занесет наш дом в список. Представляешь? Я только что посадила нарциссы вдоль всей ограды на заднем дворе. И если он настоит на своем, я даже не увижу, как они расцветут!

Мать долго молчала. Она сложила руки на коленях и ждала, пока Сьерра занималась поисками носового платка в сумочке. Сьерра высморкалась.

— Это несправедливо. Алекс никогда не принимал во внимание мои чувства, мама. Он просто все решил и сказал мне, что это обсуждению не подлежит. Вот так. Хочу я этого или нет, мы переезжаем в Лос-Анджелес. Его совершенно не заботят мои чувства, он думает только о том, чего ему хочется.

— Я уверена, Алекс не принимал необдуманного решения. Он всегда рассматривал проблему со всех сторон.

— Но с моей стороны — никогда. — Страшно расстроенная, Сьерра ходила по комнате, рассеянно взяв плюшевого медвежонка, которого в детстве часто обнимал брат. Она прижала его к груди. — Алекс вырос здесь, как и я, мама. Я не понимаю, как он может отказаться от всего и при этом радоваться.

— Возможно, к нему не так хорошо относились, как к тебе, Сьерра.

Сьерра обернулась и изумленно посмотрела на мать.

— Его родители никогда не были жестоки с ним.

— Я не имею в виду Луиса или Марию, они замечательные родители. Я говорю о тех многочисленных людях, которые с презрением относились к его латиноамериканским корням.

— В таком случае, нужно кое-что добавить к тому, что ждет его в Лос-Анджелесе. Смог. Пробки. Массовые беспорядки. Землетрясения.

Марианна улыбнулась.

— Диснейленд. Кинозвезды. Пляжи, — перечислила она, и стало совершенно очевидно, что мама смотрела на все более позитивно. Папа всегда называл ее неисправимой оптимисткой, особенно когда был страшно раздражен и у него не было настроения замечать что-либо хорошее в ситуации. То же сейчас чувствовала и Сьерра.

— Все, кого мы любим, здесь, мама. Семья, друзья.

— Вы ведь не переезжаете в штат Мэн. Всего день пути на машине из Лос-Анджелеса до Хилдсбурга. К тому же, не забывай — сейчас эра телефонов.

— Ты говоришь так, будто для тебя наш отъезд не имеет никакого значения. — Сьерра прикусила губу и отвернулась. — Мне казалось, ты поймешь.

— Если б я могла выбирать, разумеется, я бы предпочла, чтобы ты находилась рядом со мной. И я действительно все понимаю. Твои дедушка и бабушка были очень расстроены, когда я уехала из Фресно в Сан-Франциско. — Она улыбнулась. — Всего десять часов на машине, хотя тебе бы показалось, что я перебралась на обратную сторону Луны.

Сьерра грустно улыбнулась:

— Мне трудно представить тебя подругой какого-нибудь битника, живущего в Сан-Франциско, мама.

Марианна рассмеялась:

— Не труднее, чем мне представить тебя молодой женщиной с замечательным мужем и двумя очаровательными детьми.

Сьерра высморкалась еще раз.

— Замечательный муж, — пробормотала она, — он просто образчик обыкновенного мужского шовинизма. Алекс, возможно, еще не потрудился сообщить новость своим родителям.

— Луис поймет его. Так же, как и твой отец понял бы. Думаю, Алекс задержался здесь на десять лет только из-за тебя. Пора тебе позволить ему полностью реализовать свои способности и талант, ему это необходимо.

Об этом Сьерре хотелось бы услышать в последнюю очередь. Она не ответила, только задумчиво касалась рукой книг на старой полке. Она знала, что слова мамы справедливы, но это вовсе не означало, что она хотела их услышать. Алекс получал и другие предложения, но от всех отказался после обсуждения с ней. Она считала, что эти решения они принимали вместе, но теперь засомневалась. Он был таким взволнованным и счастливым, когда говорил об этой работе…

Сьерра взяла с полки книжку о Винни Пухе и сдула пыль с обложки. Поглаживая ее, она вспоминала, как сидела на коленях мамы, когда та читала ей сказку. Сколько раз она слушала ее? Обложка была вся потрепана от частого пользования книгой. Только подумав об отъезде и о том, что она не сможет часто видеть маму и говорить с ней, Сьерра почувствовала себя очень несчастной, и глаза ее наполнились слезами.

— Алекс послал уведомление этим утром. — Она поставила книжку обратно на полку. — И это первое, что он сделал после звонка из Лос-Анджелеса. Только тогда он позвонил мне и сообщил «великую» новость.

Она закрыла лицо руками и расплакалась.

Когда мать обняла ее, Сьерра почувствовала облегчение.

— Все будет замечательно, дорогая, вот увидишь. — Мать успокаивающе гладила ее по спине, как ребенка. — Все имеет обыкновение меняться к лучшему. У Господа есть Свои замыслы в отношении тебя и Алекса, они направлены на созидание, а не на разрушение. Доверься Ему.

Господь Бог! Почему в любом разговоре мама упоминает Бога? И что это за замысел такой — разъединять людей? Она высвободилась из объятий матери.

— Все наши друзья здесь. Ты здесь. Я не хочу уезжать. В этом нет никакого смысла. Что Алекс сможет найти в Лос-Анджелесе, чего он уже не обрел здесь?

— Вероятно, ему необходимо доказать что-то себе.

— Он уже все доказал. Он преуспел абсолютно во всем, что делал.

— Возможно, этого недостаточно для него.

— Ему не нужно ничего доказывать мне, — вспылила Сьерра, и у нее перехватило дыхание, голос осекся.

— Иногда мужчинам необходимо что-то доказывать себе, Сьерра. — Марианна взяла дочь за руку. — Садись, дорогая. — Мать усадила ее на старинную выцветшую кушетку. Поглаживая дочь по руке, она грустно улыбалась. — Я помню, как Алекс рассказывал твоему отцу о тех разочарованиях, которые он пережил на работе.

— Именно отец советовал Алексу прочно обосноваться на одном месте.

— Твой отец беспокоился, что Алекс сделает то же, что и он когда-то.

Сьерра снова высморкалась и посмотрела на мать.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец менял работу, пожалуй, раз шесть, пока не обосновался в агентстве по недвижимости.

— Правда? Я не помню этого.

— Ты была слишком маленькой, чтобы заметить это. — Марианна задумчиво улыбнулась. — Твой отец хотел стать преподавателем биологии.

— Папа? Преподавателем? — Сьерра не могла представить этого. Он бы не справился с такой работой. Первый же ученик, который бы дерзнул пострелять бумажными шариками, оказался бы в мусорном баке школьного двора вниз головой.

Марианна рассмеялась:

— Да, папа. Он провел пять лет в колледже, готовясь именно к преподаванию в школе, и уже через год практики понял, что ненавидит это. Сказал, что у всех девчонок ветер в голове, а мыслями мальчишек управляет исключительно тестостерон.

Сьерра удивленно улыбнулась:

— Даже не могу себе представить.

— Тогда папа пошел работать в лабораторию. Возненавидел и это. Заявил, что смотреть в микроскоп целый день — смертная скука. Потом он пошел работать в магазин мужской одежды.

— Папа? — снова переспросила ошеломленная Сьерра.

— Да, папа. Вы с Майком учились в школе, когда он уволился. После этого посещал курсы офицеров полиции. Я также категорически воспротивилась этому, как ты сейчас переезду в Лос-Анджелес. — Она опять похлопала Сьерру по руке. — Но все было к лучшему. Я беспокоилась за него, изводилась бессонными ночами. Я была уверена, что с ним что-то случится. Те годы были самыми плохими в моей жизни. И наш брак страдал от этого. Но однажды на меня снизошло величайшее благословение. Я стала христианкой. В это время твой отец работал в дорожном патруле в ночную смену.

— Я всего этого не знала, мама.

— А с чего бы? Редко какая мать рассказывает своим детям о подобных вещах. Тебе было четыре, а Майку семь. Вы не были счастливы. Ты чувствовала напряжение между нами и ничего не понимала. Ты нечасто видела своего отца, когда он был дома, потому что днем он спал. Я постоянно следила за тем, чтобы вы не шумели, всегда были заняты играми и задачками, подолгу гуляла с вами. Ночная работа и стресс вредили здоровью папы, но думаю, что, в конечном итоге, именно разлука с тобой и Майком вынудила его уволиться. И прежде чем он сделал это, он прошел курсы переподготовки, чтобы получить лицензию для торговли недвижимостью. Он попробовал, и ему понравилась эта работа. Он начал свое дело именно в то время, когда торговля недвижимостью была очень выгодным бизнесом, словно Господь подсказал ему. В течение двух лет после получения лицензии твой отец стал одним из ведущих риелторов в округе Сонома. У него было столько работы, что он перестал заниматься жильем и стал специализироваться на коммерческой собственности.

Она сжала руку Сьерры.

— Вот что я тебе хочу сказать, дорогая. Шестнадцать лет потребовалось твоему отцу, чтобы сделать карьеру на том поприще, которое было ему по душе. — Она улыбнулась. — Алекс знал, чего хочет, когда поступил в колледж. Проблема в том, что у него никогда не было возможности заняться разработкой компьютерных игр профессионально. Ты можешь сделать ему величайший подарок — позволить свободно расправить крылья.

И опять Сьерре совсем не это хотелось услышать.

— Ты говоришь так, будто я тяжелой гирей повисла у него на шее. — Она поднялась и снова стала вышагивать по комнате. — Мне бы хотелось, чтобы со мной считались. Неужели это так трудно понять? Алекс даже не обсуждал это предложение со мной, он сначала его принял, а затем просто поставил меня перед фактом, это несправедливо.

— А кто сказал, что жизнь справедлива? — отозвалась Марианна, скрестив руки на груди.

Сьерра будто оправдывалась и от этого злилась еще больше.

— Папа никуда не вынуждал тебя переезжать.

— Нет, но я бы с восторгом отнеслась к такому предложению.

Сьерра резко обернулась и уставилась на нее.

— Я думала, ты любишь Хилдсбург.

— Теперь — да. Когда я была моложе, все, о чем я мечтала — это уехать подальше отсюда. Я думала о том, как чудесно жить в таком большом городе, как Сан-Франциско, где жизнь кипела и бурлила. Ты знаешь, я выросла в Центральной долине на бабушкиной ферме, и поверь мне, дорогая, жизнь там была наискучнейшей. Мне хотелось ходить в театры и посещать концерты. Мне хотелось погрузиться в атмосферу музеев и искусства. Мне хотелось гулять по парку близ «Золотых ворот». И, несмотря на предупреждения и мольбы моих родителей, я осуществила все эти желания.

— И встретила папу.

— Да, он защитил меня от хулиганов в Пен-Хендле.

Сьерра вспомнила свадебную фотографию на каминной полке. Тогда волосы отца были длинными, его «смокинг» состоял из поношенных джинсов и тяжелых ботинок. Мама была одета в черный свитер с высоким воротом и в брюки «капри»; а в ее длинные, до пояса, темно-рыжие волосы были вплетены цветы. Каждый раз, когда Сьерра смотрела на эту фотографию, у нее возникали противоречивые чувства, ведь она совсем не так представляла родителей. Когда-то они были молодыми и непокорными.

Марианна улыбалась, поглощенная воспоминаниями.

— Если бы все было по-моему, то мы обосновались бы в Сан-Франциско.

— Прежде ты никогда не говорила об этом.

— Когда у меня появились дети, то кардинально изменились представления о самом необходимом в жизни. Скоро и в твоей жизни тоже наступит момент, когда старые взгляды уступят место новым. Жизнь не стоит на месте, Сьерра. А все благодаря Господу! Она в постоянном движении. Иногда мы оказываемся в бурном потоке, и нас неумолимо несет туда, куда, собственно, мы никогда не стремились. И только потом мы понимаем, что на протяжении всего пути нас вело Божье провидение.

— Не Бог принял решение переехать в Лос-Анджелес. А Алекс. Но тогда, полагаю, он считает себя Богом.

Сьерра была возмущена, она старалась не поддаваться чувству жалости к себе и вины. Эмоции кипели: горькая обида на Алекса за то, что он принял решение, не посоветовавшись с ней; гнетущий страх того, что даже если она будет с ним спорить, то в любом случае окажется в проигрыше; паническая боязнь оставить столь комфортную и привычную жизнь.

— Что мне делать, мама?

— Тебе решать, дорогая, — нежно, со слезами сочувствия, сказала мать.

— Мне нужен твой совет.

— Вторая главнейшая заповедь гласит, что мы должны любить других, как мы любим самое себя, Сьерра. Забудь о себе и подумай о том, что нужно Алексу. Люби его, и все.

— Если я так поступлю, он сядет мне на голову. В следующий раз он найдет работу в Нью-Йорке!

Не успев закончить фразу, Сьерра поняла, что несправедлива. Алекс подарил ей двух прекрасных детей, чудесный дом в Виндзоре с тремя спальнями и спокойную счастливую жизнь. И жизнь эта была настолько размеренной, что в действительности она даже не подозревала о бушевавших в нем страстях. Осознав это, Сьерра испугалась. Она вдруг ощутила, что не настолько хорошо знает мужа, как думала.

Сьерра не видела выхода. Ей вдруг захотелось забрать детей из школы и вернуться сюда, в дом на Мэтсен-стрит, и предоставить Алексу самому разбираться с женщиной из агентства по недвижимости. Он не сможет продать дом, если Сьерра не подпишет договор. Но Сьерра знала и то, что Алекс будет вне себя от ярости, если она так поступит. Несколько раз она ненамеренно задевала его, и он страшно злился, делался холодно безразличным и замолкал. В его семье было не принято кричать. Ей даже не хотелось думать о том, как он отреагирует, если на сей раз она намеренно обидит и разозлит его.

— Может, лучше отвлечься немного, на пару часиков, а позже подумать об этом на свежую голову? — предложила Марианна.

С болью в сердце Сьерра снова села на кушетку. Она посмотрела на открытый чемодан и груды коробок.

— Почему ты делаешь все это сейчас, мама?

Что-то неуловимое промелькнуло в глазах матери.

— Прекрасное занятие для зимней поры, не находишь? — Марианна огляделась. — Здесь такой беспорядок. Мы с отцом хотели разобраться с этим еще несколько лет назад, но тогда… — она погрустнела, — время имеет свойство ускользать. — Она обвела комнату взглядом — скопление нелепых предметов, потерявших свою значимость и смысл. — Я не хочу взваливать весь этот хаос на ваши с Майком плечи.

Мама поднялась, обошла чердак, легко тронула старое кресло-качалку, полку, детскую коляску.

— Я хочу разобрать и сложить ваши с Майком вещи в тот северный угол. Решайте сами, что стоит сохранить, а что выбросить. А фамильные вещи наших с отцом семей я заново упакую. Большую часть деловых бумаг твоего отца можно сжечь. Нет никакой необходимости хранить их. По поводу картин дедушки… некоторые из них уже портятся.

— А некоторые из них просто ужасны, — улыбаясь, заметила Сьерра.

— Точно, — со смехом согласилась мать. — Живопись очень занимала дедушку. — Она остановилась у окна, задумчиво посмотрела на лужайку перед домом. — Здесь полно семейных бумаг, и у меня впереди целая зима, чтобы привести их в порядок для вас с Майком. — Мать повернулась и улыбнулась дочери. — Да, это трудная задачка, но думаю, это будет весело и интересно.

Мать снова села на кушетку с цветочным узором.

— Этот сундучок принадлежал Мэри Кэтрин Макмюррей — одной из твоих прародительниц. Она ехала сюда через прерии, это было в 1847 году. Когда ты вошла, я как раз просматривала ее дневник, — сказала мама, вытащив из сундука небольшую тетрадь в кожаном переплете, и провела по ней рукой. — Только-только начала. Очевидно, поначалу это была тетрадь для записей, а затем стала дневником.

Она положила дневник на кушетку. Сьерра взяла тетрадь, открыла и стала разбирать детские каракули на первой странице:

—*—

Мама говорит, что жызнь в глуши, еще не причина, чтобы быть неграмотной. Ее папа был абразованым человеком и ни хотел, чтобы в ево семье были дураки.

— Сундучок был частью имущества дедушки Клэнтона, — заметила мама. — Годами я не разбирала эти вещи. — Она вытащила небольшую, украшенную тонкой резьбой деревянную шкатулку. — О, я помню ее, — воскликнула она, улыбаясь.

Внутри был вышитый шелковый платок. Марианна осторожно развернула его и показала Сьерре старинную золотую цепочку и крестик, украшенный аметистами.

— Какая прелесть, — воскликнула Сьерра и, залюбовавшись, взяла крестик в руки.

— Бери, если хочешь.

— С радостью, — поспешно откликнулась Сьерра, щелкнула маленьким изящным замочком и надела цепочку с крестиком.

Мама достала ферротипию[4] в овальной рамке. Молодожены в свадебных нарядах, лица которых выражали скорее торжественную серьезность, нежели безмерное счастье. Жених, одетый в черный костюм и накрахмаленную рубашку, был красив, его темные волосы зачесаны назад, полностью открывая точеные черты лица и светлые внимательные глаза. Голубые, подумала Сьерра. Должно быть, голубые, раз они такие светлые на фотографии. Невеста юная и очень хорошенькая. На ней роскошное, в кружевах, свадебное платье викторианской эпохи. Она сидела, в то время как жених стоял, уверенно положив руку на ее плечо.

Сьерра достала другую коробку. Внутри, завернутая в тонкую бумагу, находилась небольшая плетеная и затейливо украшенная индейская корзинка. Верхняя ее часть по внешнему краю была отделана бусами и перепелиными перьями.

— Я думаю, это подарочная корзинка, мама. Она стоит больших денег. Почти такая же выставлена в индейском музее в форте Саттера.

— В коробке есть что-нибудь, что может сказать о ее происхождении?

Сьерра вынула из коробки все, что в ней было, и покачала головой.

— Ничего.

— Посмотри на эту старинную Библию, — рассеянно сказала Марианна. Когда она открыла книгу, несколько листов выскользнуло и упало на пол. Она подняла листы и положила на кушетку рядом с собой. Сьерра подняла один пожелтевший от времени листок и прочитала текст, написанный изящным почерком:

Дорогая Мэри Кэтрин,

я надеюсь, что ты изменила свое отношение к Богу. Он очень любит тебя, и Он хранит тебя. Я не знаю, с какими трудностями и потерями вам предстоит столкнуться на пути в Орегон, или что случится, когда вы достигнете цели. В чем я действительно уверена, так это в том, что Бог никогда не покинет и не отвергнет тебя.

С тобой моя любовь, я молюсь за тебя утром и вечером. Бетси и Кловис, а также дамы из швейного общества заверяют тебя в своей любви. Да благословит Господь ваш новый дом.

Тетя Марта.

Марианна перелистала черную, в потрескавшемся кожаном переплете Библию, затем взяла ту ее часть, что лежала отдельно.

— Посмотри, какие потрепанные страницы, — она улыбнулась. — Мэри Кэтрин любила читать Евангелие.

Мать взяла из рук Сьерры записку и прочла. Затем поместила ее между страницами книги, аккуратно положила Библию рядом с дневником Мэри Кэтрин Макмюррей.

Сьерра вытащила древнюю, полуразвалившуюся шляпную коробку. На крышке она обнаружила сделанную красивым каллиграфическим почерком надпись, которая гласила: «Сохранить для Джошуа Макмюррея». В коробке она нашла деревянные фигурки животных, каждая из которых была заботливо обернута в лоскутки цветастого ситца или клетчатой льняной ткани. Сьерра развернула по порядку всех зверей — свирепого волка; величавого бизона; свернувшуюся в клубок гремучую змею; луговую собачку, стоящую на задних лапах; потешного кролика; прекрасную лань; двух горных козлов, сцепившихся рогами в жестокой битве; и медведя гризли, стоящего на задних лапах и готового к нападению.

На дне коробки лежал большой бумажный сверток, перевязанный веревкой.

— Я не помню этого свертка, — сказала мама и сдвинула веревку, чтобы можно было заглянуть под обертку. — О, — изумленно воскликнула она, — я думаю, это лоскутное одеяло.

Она развернула его, протянула один конец Сьерре, затем встала и расправила одеяло так, чтобы его можно было полностью рассмотреть.

Одеяло действительно оказалось лоскутным, да еще и с картинками. Оно состояло из квадратиков, сшитых из сотен различных кусочков ткани. Каждый квадратик представлял собой картинку и был окаймлен коричневой тканью, как рамкой. Все квадратики были сшиты друг с другом алой нитью, и каждый прошит своим стежком: простым, крестиком, зигзагообразным, похожим на листья папоротника, оливковые веточки или звездочки, «елочкой», открытым критским, отделочным, тамбурным, колосковым, португальской канвой.

— Какая прелесть, — воскликнула Сьерра, которой страшно захотелось забрать одеяло себе.

— Если бы я знала, что оно здесь, я бы давно почистила и повесила его на стену в гостиной, — сказала мама.

Сьерра принялась разглядывать квадратики один за другим. На одном из них была картинка с изображением усадьбы, мужчины, женщины и троих детей. Два мальчика и девочка стояли на открытом месте между хижиной и коровником. Второй квадратик состоял из ярких язычков пламени. На третьем был изображен младенец в яслях, девушка, наблюдающая за ним, а вокруг них сгущалась темнота.

Внизу зазвонил телефон. Секундой позже зазвенел переносной аппарат. Мама передала Сьерре свой край одеяла и подошла к телефону, который лежал на коробке.

— Да, она здесь, Алекс.

Сердце Сьерры дрогнуло. Руки снова затряслись, она сложила одеяло и прислушалась к тому, что говорила мать.

— Да, она сказала мне. Да, но этого следовало ожидать, Алекс, — в тоне матери не было ни капельки осуждения или разочарования. Некоторое время она молча слушала. — Я знаю это, Алекс, — сказала Марианна очень мягко, слегка севшим от переполнявших ее эмоций голосом, — и я всегда была благодарна. Тебе не надо ничего объяснять. — Снова помолчала. — Так скоро, — упавшим голосом сказала мама. — Как твои родители отнеслись к этому? Ну, думаю, для них это тоже будет потрясением. — Улыбка едва тронула ее губы. — Конечно, Алекс. Ты знаешь, я буду. Дай мне знать после разговора с ними, и я позвоню.

Марианна прикрыла рукой трубку:

— Алекс хочет поговорить с тобой.

Сьерра хотела было сказать, что не желает говорить с ним, но поняла, что это поставило бы маму в неловкое положение. Она убрала одеяло обратно в коробку и подошла, чтобы взять трубку.

— Я сварю кофе, — сказала Марианна с мягкой улыбкой.

Сьерра проводила ее взглядом, прекрасно понимая, что мама предоставляет ей возможность наедине поговорить с Алексом. Самые разные эмоции нахлынули на нее — от облегчения до отчаяния. Мама не сказала ни одного неодобрительного слова по поводу решения Алекса. Почему?

— Да? — сказала Сьерра в трубку еле слышно. Голос был глухим. Ей хотелось накричать на него, но она едва дышала от боли в груди. В горле пересохло.

— Я беспокоился о тебе.

— Да? — С чего бы ему беспокоиться о Сьерре? Не потому ли, что он разрывает ее жизнь на части? Обида снова захлестнула ее, и глаза наполнились горячими слезами.

— Ты немногословна.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? Что я счастлива?

Он вздохнул:

— Полагаю, ожидать такого было бы слишком, учитывая, что мне представляется величайшая возможность сделать блестящую карьеру.

Она почувствовала легкий оттенок разочарования и гнева в его голосе. Какое он имеет право злиться на нее после того, как принял такое жизненно важное решение и даже не намекнул ей об этом?

— Я уверена, дети будут в ужасе, когда услышат, что их отрывают от друзей и семьи.

— Мы — их семья.

— А мама? А твои родители?

— Мы ведь переезжаем не в Нью-Йорк, Сьерра!

— Полагаю, ты припас этот сюрприз до следующего года.

Воцарилось молчание. Ее сердце бешено заколотилось. Она почти физически ощущала нарастающую в нем ярость.

«Остановись сейчас, — предостерег ее внутренний голос. — Остановись, пока ты не зашла слишком далеко…»

Но она не пожелала внять ему.

— Тебе нужно было хотя бы намекнуть, что происходит, Алекс, — произнесла Сьерра, лихорадочно сжимая трубку.

— Я сделал больше, чем намекнул. Я рассказал тебе об этой компании несколько недель назад. Вот уже четыре года я рассказываю тебе о том, что хочу делать. Проблема в том, что ты не слушаешь.

— Я слушаю.

— И никогда не слышишь.

— И слышу тоже!

— Тогда послушай это. Все десять лет мы жили по-твоему. Может, просто для разнообразия ты могла бы позволить мне что-то сделать по-своему?

Щелчок.

— Алекс?

Тишина. Сьерра вздрогнула от неожиданности. Она уставилась на трубку, словно та обернулась ядовитой змеей. Алекс никогда прежде не бросал трубку при разговоре с ней.

Сьерра спустилась вниз, сейчас она ощущала себя еще хуже, чем до приезда. Манящий аромат ее любимого свежесмолотого кофе наполнял кухню. Любимыми были и печенья. Мама поставила десертную тарелку с печеньем в солнечную нишу. Марианна явно хотела поднять настроение дочери. Но у нее не было ни малейшего шанса. Сьерра швырнула трубку на красивую, вышитую цветами скатерть, покрывавшую маленький столик, и плюхнулась в кресло.

— Алекс бросил трубку. — Мать налила ей кофе. — Он прежде никогда так не делал, — продолжала Сьерра. Когда она взглянула на маму, голос ее осекся. Алекс принял решение, которое, он знал, разрушит ее жизнь, и бросил трубку! — Он сказал, что я его не слушаю.

Марианна поставила кофейник на подставку в виде подсолнуха и села напротив.

— Иногда мы слышим лишь то, что хотим слышать.

Она взяла со стола кофейную чашку и задумчиво сделала глоток.

— Ты выглядишь уставшей, мама.

— Я не очень хорошо спала прошлой ночью. Все время думала о твоем отце. — Ее губ коснулась легкая улыбка, выражение лица смягчилось. — Иногда я представляю, как он сидит в кресле перед телевизором и смотрит программу новостей. В доме скрипнуло, и я проснулась — мне показалось, что я услышала шаги твоего отца. — Марианна печально улыбнулась, она не отрывала взгляда от своей чашки. — Мне его не хватает.

— Мне тоже его не хватает — возможно, он смог бы отговорить Алекса от переезда в Лос-Анджелес.

Марианна подняла голову и посмотрела на дочь с улыбкой.

— С твоим отцом тоже было нелегко, Сьерра, но он был достойным человеком.

— Если Алекс настоит на своем, я поеду, но не стану улыбаться и притворяться счастливой.

— Может, и не надо, но будет лучше, если ты внутренне примешь его решение. Обида и гнев разъедают любовь так же быстро, как ржавчина разъедает садовый металлический стул, там, на заднем дворе. Одна из величайших трагедий жизни — видеть гибель отношений из-за проблемы, которую можно было бы решить, обсудив ее в одном разумном, взрослом разговоре.

Слова матери больно ранили Сьерру.

— Один разговор не в состоянии изменить натуру Алекса.

— В таком случае, все зависит от того, чего ты сама на самом деле хочешь.

Сьерра заглянула полными слез глазами в ясные карие глаза матери.

— Что ты имеешь в виду?

Марианна потянулась к дочери и взяла ее за руку.

— Все просто, Сьерра. Тебе во что бы то ни стало нужно добиться своего? Или тебе нужен Алекс?

2

Подошло время забирать детей из школы, Сьерра попрощалась с матерью и поехала за ними в Виндзор. Дети забрались в машину и сразу же принялись рьяно соревноваться друг с другом за право владеть вниманием мамы. Сьерру всегда умиляли их забавные проделки. Но сегодня эта бьющая фонтаном энергия юности и тяга к соперничеству раздражали. Она ехала по Брукс-Роуд домой, и до ее поглощенного неспокойными мыслями сознания долетали лишь обрывки сумбурных рассказов детей о событиях дня. Сьерре очень хотелось остаться наконец одной, прийти в себя.

Сердце Сьерры тревожно забилось, когда возле дома она увидела «хонду» Алекса. Он никогда не приезжал домой раньше половины шестого.

— Папа дома! — воскликнула Каролина. Она выскочила из машины, забыв свой ранец на переднем сиденье.

Сьерра нажала на кнопку подъемного механизма гаражной двери и смотрела, как она медленно поднимается. Она въехала в гараж, переключила скорости, нажала на тормоза и выключила зажигание. В каждом ее движении ощущалось полное владение ситуацией и выверенная точность.

— Клэнтон, прихвати с собой, пожалуйста, вещи Каролины.

— Пускай сама вернется и заберет.

— Тебя ведь не слишком затруднит помочь сестре…

— Я не ее личная прислуга! К тому же, она совсем недавно заявила мне, что девчонки лучше мальчишек. Так пусть маленькая мисс Совершенство сама и несет свой ранец!

— Не спорь со мной. Я не в том настроении сегодня.

Клэнтон попытался было протестовать, но одного взгляда на мать оказалось достаточно, чтобы он прекратил спорить. Сьерра взяла свои вещи и пошла следом за сыном на кухню. Послышалось счастливое щебетанье Каролины и смех Алекса. Острая боль пронзила ее сердце, хотя была ли то боль или ярость, она, пожалуй, не знала наверняка. Возможно, и то, и другое. Как Алекс может смеяться в такую минуту? Неужели ему совершенно безразлично, что чувствует его жена?

— Почему ты так рано пришел сегодня, папа? — отчетливо донесся восторженный голос Клэнтона, тут же послышался глухой стук двух ранцев, сваленных на пол в гостиной. Алекс ответил слишком тихо, чтобы из кухни можно было расслышать его слова, и Сьерра плотно стиснула зубы. Когда она открыла кухонный шкафчик и достала с полки банку кофе, до ее слуха донеслись приглушенные голоса. Говорил ли он в эту минуту детям, что решил в корне поменять их образ жизни и место жительства, увезти прочь от родных и друзей? Как они отреагировали на это? Она знала, ей следовало находиться рядом, помочь им понять… но как она могла, если ей самой не мешало бы во всем разобраться? Рука ее слегка подрагивала, пока она брала ложечкой молотый кофе.

Как только она краем глаза уловила появление Алекса на кухне, в горле у нее моментально пересохло от напряжения. Она не смотрела на него. Просто не могла, если хотела сохранить хоть какую-то видимость самообладания. Она налила воду в кофеварку и затем принялась за сверток с курицей, которую оставила на столе размораживаться.

— Прости, я бросил трубку во время разговора, — тихо произнес Алекс своим глубоким низким голосом.

Глаза жгло. Она сдернула пластиковую обертку с курицы и открыла кран.

— Ты сказал им?

— Да.

Сьерра взяла один из куриных окорочков и принялась тщательнейшим образом промывать его.

— Ну и?

— Каролина уже бежит к дому Карен. Клэнтон же на велосипеде поехал к Дейвиду.

— Я никогда не позволяю им куда-либо выходить, пока они не сделают уроки.

— Но сегодня, я думаю, можно сделать исключение, согласна? — Голос Алекса звучал степенно и уверенно. И это особенно раздражало. — Я велел им быть дома к пяти. — Он прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. — Подумал, что неплохо отправить детей на прогулку, пока мы будем обсуждать дела.

— Обсуждать? — выдавила она натянуто. — Поздновато для «обсуждения», не считаешь? У меня создалось такое впечатление, что ты уже все решил.

— Прекрасно, — сухо сказал Алекс. — Как скажешь. Обсуждать не будем.

Оглянувшись, она увидела, как он направился обратно в гостиную. Сердце сильно заколотилось, желудок снова свело. Вот уже второй раз за сегодняшний день он несправедливо упрекал ее! Она шлепнула последний кусок промытой курицы на разделочную доску, вымыла руки и закрыла кран. Подхватила висевшее на дверце духовки полотенце, торопливо вытерла руки, швырнула на стол и пошла за Алексом. Все внутри нее кипело от гнева.

— Как скажешь, — повторила она, подражая интонации мужа. — Не ты ли позвонил и сообщил, что мы переезжаем? «Да, кстати, Сьерра, вечером придет агент из риелторской конторы, ему необходимо занести твой дом в список!»

— Наш дом, — поправил он, прищурив темные глаза.

— Да, и я так считала, пока ты не оглушил меня новостью!

— Я принял обдуманное решение.

— Ты только-только получил повышение и надбавку к зарплате. В то время как у большинства людей поджилки трясутся от мысли об увольнении, у тебя гарантированное рабочее место, медицинская страховка, пенсионные накопления. У нас чудесный дом. Наши дети счастливы…

— У большинства людей никогда не будет подобной перспективы, Сьерра.

— Какой перспективы? Работать в новой компании, которая через год может лопнуть как мыльный пузырь?

— Не думаю, что такое может случиться.

— Но знать с полной уверенностью ты не можешь.

— Нет, полной уверенности нет, — процедил он, теперь уже свирепея. — Я не гадалка. Но чутье подсказывает мне, в каком направлении будет развиваться компания, и поэтому мне очень хочется «вскочить в тот же поезд».

— Чутье? И ты еще можешь обвинять меня в том, что я всегда основываюсь на эмоциях?

— Тут другое, — проскрежетал он.

— Да? Ты видишь разницу? Ты так много труда вложил, чтобы обеспечить себе уверенность в завтрашнем дне…

— Уверенность — это еще не все.

Она пропустила мимо ушей его последнее замечание.

— И теперь, в силу какой-то прихоти, ты все это пускаешь на ветер.

— Я ничего не пускаю на ветер. Ты еще не понимаешь, да? Все, что я до сих пор делал, являлось для меня лишь подготовкой к такому вот благоприятному случаю. И я не собираюсь тратить всю оставшуюся жизнь на реализацию чьих-то идей, когда у меня есть свои собственные!

— Почему ты не можешь заняться реализацией своих идей здесь, в свободное время?

— Для этого у меня нет необходимого оборудования.

— А что если это не сработает, Алекс?

— Я справлюсь с проблемой, если таковая возникнет.

Дрожа всем телом, Сьерра рухнула на диван и, чтобы не заплакать, до боли сжала пальцы.

— Я не хочу переезжать.

— Думаешь, я не знаю этого? — грустно проговорил Алекс, чувства Сьерры были ему понятны. — Ты была бы просто счастлива, если б мы провели здесь всю оставшуюся жизнь.

Она заглянула в его глаза:

— Что плохого в нашей теперешней жизни?

— Мне хочется чего-то большего, чем перспектива тридцать лет выплачивать ипотечный долг за заурядный типовой дом.

Типовой? Заурядный? Неужели он так представляет себе их дом? Будто говорит о картонной коробке. Сьерра подумала о том времени, когда она своими руками красила стены, клеила обои, украшала задний дворик и палисадник так, чтобы он был похож на настоящий английский сад. Больно. Невыразимо больно. Она закрыла лицо руками и зарыдала.

Алекс едва слышно выругался и сел на диван рядом с женой.

— Моя маленькая «домоправительница», — сказал он нежным голосом, осторожно касаясь ее волос.

Сьерра резко отстранилась и попыталась подняться. Он схватил ее за руку и притянул обратно на диван.

— Ты никуда не уйдешь.

Она заплакала еще горше, и он крепко сжал ее в своих объятиях, снова пробормотав какое-то крепкое словцо.

— Я знаю, ты напугана, Сьерра. Всю свою жизнь ты прожила в Хилдсбурге. Что ты еще знаешь? Думаешь, этот дом и город — центр мироздания?

— Большинство людей в Лос-Анджелесе, окажись они в нашем уютном доме, вероятно, решили бы, что уже отдали Богу душу и вознеслись на небеса.

— Скорее всего, они все равно сюда не переехали бы. Мне следовало взять тебя с собой в Беркли. Тогда, возможно, ты была бы в состоянии представить, как живет большой город, как он заманчиво бурлит, разгоряченный идеями. Вот что я чувствую в обществе этих ребят. Энергию жизни.

Она не понимала, о чем он толкует ей, но почувствовала волну возбуждения, пробежавшую по его телу.

— Я окончил университет с отличием, Сьерра, и что я делаю с моими знаниями? — Он грустно усмехнулся. — Ничего.

Она высвободилась из его объятий.

— Как ты можешь так говорить? Ты проработал всего десять лет, и ты уже сумел достичь того, на что многим людям не хватает и целой жизни.

— А то, — цинично подхватил Алекс. — Три спальни да две ванные в доме, как две капли воды похожем на десятки других в квартале. Двое детей. Две машины. Чего нам недостает, чтобы полностью вписаться в американский портрет семьи среднего класса, так это собаки и кошки. Грандиозно! Какое достижение!

Глаза его загорелись неистовством.

У Сьерры же внутри все похолодело от столь неожиданного для нее описания их жизни.

Алекс пытливо всматривался в ее лицо.

— Не смотри так на меня, Сьерра, — смягчившись, сказал он и теплыми ладонями обхватил ее лицо. — Я не упрекаю тебя, и тем более не выражаю недовольство твоими усилиями по преобразованию этого жилища в дом. Я нисколько не желал обидеть тебя, принимая это решение. Я люблю тебя. — Он поцеловал ее. — Ты знаешь, я люблю тебя. Вплоть до сегодняшнего дня я делал все, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива, Алекс.

— Я знаю, — пугающе уверенно согласился он и развел руками. — Беда в том, что о себе я этого сказать не могу.

Произнесенные тихим бесстрастным голосом слова прозвучали для нее как раскат грома. Сьерру охватили страх и замешательство. Он сообщал о своем недовольстве ею, Сьеррой, о том, что ему чего-то не хватает.

— Мне нужно больше, Сьерра. Я еще не насытился. Я хочу исследовать новые горизонты в компьютерных технологиях. Мне нужно сделать что-то значимое. — Он криво усмехнулся. — И может, даже разбогатеть по ходу дела, претворяя свои идеи в жизнь.

Почти целый час Алекс увлеченно посвящал ее в детали своей новой работы, а она слушала его и молчала. Ни разу в жизни ей не доводилось видеть своего мужа таким поглощенным, таким одержимым некой идеей. Подавленная, Сьерра сказала, что ей нужно готовить обед.

— Я полечу в Лос-Анджелес в субботу, — продолжал Алекс, прислонившись к дверному косяку и наблюдая за ней. — Стив Силверман звонил риелтору, который ведает арендой в Северном Голливуде, и договорился о моей встрече с ним. Стив прекрасно осведомлен обо всех домах в этом районе.

«Какой молодец!» — раздраженно подумала Сьерра. Руки ее предательски дрожали, когда она чистила картофель.

— Как скоро мы переезжаем?

— Я поеду в начале месяца.

— Три недели? — Она буквально ощутила, как кровь отхлынула от ее лица. — Но за три недели невозможно продать дом, — произнесла она, запинаясь и лихорадочно подыскивая любую, подходящую для задержки осуществления его планов, причину.

— По всей видимости, так оно и есть, но это не страшно. Один из моих коллег не прочь взять наш дом в аренду.

Сьерра заморгала:

— Взять в аренду?

— Жена у него скоро родит, и они как раз подыскивали место попросторнее. — В гостиной зазвонил телефон. — Они снимают сейчас трехкомнатную квартиру, и, оказывается, мы платим за наш дом меньше, чем приходится платить им, — бросил он через плечо по пути к телефону.

Голос Алекса отчетливо доносился из соседней комнаты.

— Мы только что говорили об этом. Нет, но я и не ожидал от нее. Не беспокойся.

Долгая пауза.

Сьерра посмотрела в окно на кухне, и взгляд ее остановился на розовых кустах, которые она недавно посадила вдоль ограды на заднем дворе. Никогда она не увидит их первого цветения.

— Я прилетаю в Бербанк в десять пятнадцать. Нет, но спасибо за предложение, Стив. Думаю взять машину напрокат. Хочу немного поездить, почувствовать атмосферу города. — Он засмеялся. — Я прекрасно ориентируюсь.

Слезы потекли по щекам Сьерры, как только она управилась с обедом. Раньше ей всегда нравилось готовить. Но теперь один только вид пищи вызывал у нее тошноту.

Алекс все еще говорил по телефону. Обсуждал сроки. Голос его звучал довольно сухо, сдержанно, по-деловому.

Он шел намеченным путем. Все, что сказала она, не возымело на него никакого действия.

«О, Господи, — неистово, со всей страстью взмолилась она. — Если Ты действительно есть, не позволяй Алексу сделать это со мной. Положи непреодолимые препятствия на его пути. Открой ему глаза на то, чем он обладает здесь. Сделай так, чтобы он был доволен. Не дай продать дом. Измени ход его мыслей. Я не хочу уезжать! Боже! Я хочу остаться именно здесь, где я есть. О, Господи, пожалуйста, не допусти этого!»

Она в сердцах швырнула пучок салата на стол, вырезала сердцевину. Затем бросила в раковину, промыла и стала отделять листья.

С каждым движением она обреченно шептала: «О Боже, о Боже, о Боже, о Боже». Плечи ее подрагивали, она тихо всхлипывала и прислушивалась к тому, как Алекс разрушал своими планами ее жизнь.

Все сначала

II часть

3

Обессиленная и совершенно опустошенная, Сьерра припарковала свою «хонду» позади громадного грузовика, взятого Алексом напрокат для перевозки вещей, при этом его машина ехала на буксире. Клэнтон вышел из кабины со стороны пассажирского сиденья и посмотрел на большой белый жилой комплекс. Сьерра проследила за его взглядом.

Да, здание, безусловно, больше всего походило на крепость.

Она опустила стекло в машине, ей совсем не хотелось выходить под холодный проливной январский дождь. С двух пересекающихся автомагистралей, находящихся неподалеку, доносился рев машин.

— Это здесь?

— Внутри гораздо лучше. Пойдем. Я покажу тебе все.

Она перегнулась через сиденье и поцелуем разбудила Каролину.

— Мы приехали, солнышко.

Каролина обвела взглядом здание многоквартирного жилого комплекса.

— Какое уродство, — заключила она хмуро.

Сьерра не могла не согласиться.

Клэнтон уже проходил через массивные железные ворота во двор комплекса.

— Вот это да! Здесь бассейн! Можно мне поплавать, папа?

— Конечно, если сумеем отыскать твои плавки, — смеясь, сказал Алекс.

Как только Сьерра выбралась из машины и открыла дверцу заднего сиденья, где находилась Каролина, она сразу же отчетливо ощутила смог, несмотря на непрерывный поток льющегося ей на голову дождя. Она взяла сонную дочь за руку и пошла следом за Алексом. Внутренний дворик оказался каким-то неуютным, пустым, нагоняющим тоску. Серый цемент под ногами, белая штукатурка стен вокруг и черный блеск железных ворот. Трехэтажные блоки прижимались друг к другу, как ячейки складских ящиков. Чистая геометрия. Ультрамодерн. Холод. Ни намека на индивидуальность.

Никаких признаков жизни не было видно, пока, наконец, Сьерра не заметила в окне первого этажа смотревшую на нее женщину. Сьерра вымученно улыбнулась. Женщина резко отступила вглубь комнаты, и легкие прозрачные занавески мгновенно заняли свое обычное место.

«Добро пожаловать домой», — горько подумала Сьерра и последовала за Алексом.

— Мы на втором этаже, в квартире «Д», — сообщил он.

Клэнтон, желая поскорее увидеть свой новый дом, первым взлетел по лестнице.

Внутри квартира выглядела такой же белой, как и фасад здания. Только, пожалуй, светло-бежевый ковер слегка нарушал больничную блеклость. Гостиная оказалась довольно просторной, чего не скажешь о тесной спартанской кухне: в ней едва помещались стол и четыре стула. Сьерра прошла в прихожую. По левую сторону — комната для детей — Клэнтон и Каролина будут ее делить. Сюда как раз можно втиснуть две кровати и один комод для вещей. Всему остальному место явно в кладовой. Губы Сьерры плотно сжались. Детям, по всей видимости, дом успел понравиться, они снова дрались.

Заглянула в ванную комнату. Взору предстала стерильная белизна стен, кафельной плитки и унитаза. Далее в небольшой прихожей — дверь в их с Алексом спальню. Скорее всего, основная часть мебели разместится здесь, хотя гардероб Алекса тоже придется поставить в кладовую. Сьерра заметила свое отражение в зеркале на двери кладовой: лицо было очень недовольным. Отвернувшись, она подошла к широкому окну, чтобы отдернуть занавески, и обнаружила за окном вид на дворик и бассейн. Прямо как в гостинице.

Подавленная, Сьерра вернулась в гостиную.

Алекс повесил трубку телефона, который до их прибытия был любезно установлен благодаря хлопотам Стива Силвермана, нового начальника Алекса. Стив предложил Алексу позвонить ему сразу по прибытии, чтобы они с Мэттом помогли им разместиться.

— Они подъедут сюда минут через десять, — бросил он, улыбаясь. То ли действительно не замечая, то ли игнорируя ее настроение, Алекс обнял жену за плечи и поцеловал, прежде чем выйти.

* * *

Менее чем через два часа вся мебель была собрана и расставлена по местам, а коробки горой сложены у стены в гостиной. Стив заказал пиццу. Мэтт принес блок пива из шести бутылок и блок газировки. Клэнтон и Каролина с завидным усердием уминали пиццу, тогда как Сьерра сослалась на отсутствие аппетита и ретировалась в детскую, чтобы скрыть неутихающую тревогу. Она застелила кровати, повесила картины, выложила коврик для ванной и полотенца. Затем принялась за работу в своей спальне. С кухни доносился дружный мужской смех, который с каждой минутой раздражал ее все сильнее.

Клэнтон откопал свои купальные принадлежности. Ее первое «нет» вызвало у сына отчаянное сопротивление. Мать Сьерры всегда предрекала Клэнтону будущее хорошего юриста.

— Я сказала «нет», Клэнтон. Идет дождь и…

Сын последовал за ней в гостиную и обратился к отцу:

— Папа, можно мне пойти поплавать? Дождь мне не помеха, я не заболею.

— Конечно. Давай, — ответил Алекс, прервав свой разговор с Мэттом и Стивом, и одним махом поставил Сьерру в неловкое положение. Он заметил выражение ее лица слишком поздно.

— А что тут особенного? — успокаивающе заметил он, как только Клэнтон выскочил за дверь, не дав ей возможности оспорить решение мужа. — Так или иначе, он собирается промокнуть, а в бассейне воду подогревают.

— Прекрасно. Постой-ка тогда под дождем и проследи за ним, — с яростью, совершенно не оправданной в подобных обстоятельствах, бросила Сьерра. Резко развернувшись, она пошла снова в спальню и навзничь рухнула на кровать.

Через минуту вошел Алекс с плотно сжатыми губами.

— Мы выйдем ненадолго.

— Выйдете?

— На час-два. Поговорить о делах.

Нестерпимо захотелось кричать, она стиснула кулаки.

— А что, Клэнтон уже вернулся из бассейна? — ледяным тоном спросила Сьерра.

Алекс медленно прошествовал по комнате.

— Ты прекрасно можешь продолжать сидеть на месте, дуться и одновременно приглядывать за ним.

Слова Алекса задели Сьерру за живое. Она устало посмотрела на мужа:

— Как насчет продуктов, или нам достаточно пиццы на завтрак?

— Если ты выглянешь за главные ворота, то увидишь торец одного из самых больших супермаркетов Северного Голливуда. У тебя есть машина и чековая книжка. Купи все, что тебе нужно. — Он подошел к двери и остановился. Тихо выругался и ударил ребром сжатой в кулак кисти по дверному косяку. — Извини, — безразличным голосом произнес он.

Она часто заморгала и отвернулась, пытаясь скрыть слезы.

— Это временные трудности, Сьерра.

Замерев, она ничего не сказала.

— Я сейчас подключу телевизор.

— Замечательно. Это действительно великое облегчение, — пробормотала она, как только Алекс вышел из комнаты. Несколькими минутами позже она наблюдала, как он, Мэтт и Стив проходят под окнами спальни. Они были так увлечены разговором, что он даже не удостоил ее взглядом. О ней уже забыли.

* * *

Алекс вернулся, когда Клэнтон и Каролина уже спали.

— Час-два? — возмутилась Сьерра, как только он вошел в дверь.

Алекс снял пиджак и швырнул его на диван.

— Нам нужно было о многом поговорить.

Сьерра выключила телевизор. Она давно уже перестала понимать, какую передачу смотрит, настолько была обеспокоена отсутствием мужа в столь позднее время.

— Уже за полночь, Алекс. Я вся извелась от волнения. Мог бы и позвонить.

— Я бы позвонил, если б вспомнил номер телефона. А в справочнике нашего номера пока нет.

Объяснил, но не извинился.

— Я иду спать, — приглушенным голосом бросила она и оставила его стоять в гостиной.

Она почистила зубы, умылась, затем направилась в спальню переодеться. Алекс вошел, когда она надевала ночную сорочку.

— Долгий был день, — начал он.

— Самый долгий в моей жизни.

Сьерра легла в постель, натянула одеяло до самого подбородка и уставилась в темный потолок. Она прислушивалась к легкому шуршанию одежды, это Алекс раздевался. Кровать едва заметно качнулась, когда он присел на нее. Он не стал ничего говорить. Что он мог сказать? Он спокойно принялся заводить будильник, и она повернулась к нему спиной, глотая горячие слезы. Когда он лег, она услышала его вздох.

Рука мужа коснулась ее талии.

— Прости меня.

Его извинение спровоцировало бурю чувств и поток слез. Сьерра впилась пальцами в подушку, отчаянно стараясь подавить всхлипы. Алекс повернулся к ней. Притянул ее к себе, обнял, крепко удерживая, не давая ей вырваться. Провел рукой по длинным волосам жены и поцеловал ее в шею.

— Я люблю тебя.

Она заплакала еще горше. Алекс нежно развернул ее к себе.

— Доверься мне, — хрипло прошептал он и поцеловал ее, утешая только ему одному известным способом.

И теперь на какое-то время Сьерра была в состоянии забыть обо всем, кроме, пожалуй, того, что она безгранично, больше всего на свете, любит Алехандро Мадрида.

4

Вооруженная картой и адресом Сьерра выехала с детьми из дома, чтобы зачислить их в школу. Ненароком пропустила поворот и заблудилась. К тому времени, когда она нашла то, что искала, они успели посмотреть весь Северный Голливуд, несколько кварталов Студио-Сити, перекусить в «Макдоналдсе» и полюбоваться изрядной частью знаменитых районов Лос-Анджелеса — Шерман-Оукс и Сан-Фернандо Вэлли. Они подъехали к зданию школы и вошли в тот момент, когда прозвенел последний, возвестивший об окончании всех уроков, звонок.

Школьники высыпали из классов и заполонили коридор. Сразу же со всех сторон на Сьерру и детей обрушился беспорядочный, оглушительный шум — скрип теннисных туфель, выкрики, смех и топот ног спешащих на автобусы учеников. Каролина отчаянно прижималась к матери, пока они пробирались сквозь толпу вслед за Клэнтоном, который возглавил шествие, мужественно прокладывая путь к кабинету директора.

Их приветствовала секретарь. Вежливо, но без особого энтузиазма. Она явно устала, и ей очень хотелось поскорей оказаться дома.

— Заполните эту анкету, — коротко пояснила она и вошла в кабинет директора. По возвращении она сообщила Сьерре, что Клэнтон зачислен в четвертый класс мистера Кэннона, а Каролина будет учиться в третьем классе миссис Линдстром.

— Оба преподавателя назначили родительское собрание на сегодня, так что вам придется подождать и встретиться с ними. Уроки начинаются в 8.30. — Девушка взяла анкеты и просмотрела их. — Клинг-стрит, — заметила она. — Всего в нескольких кварталах отсюда.

Сьерра покраснела от унизительного разоблачения.

— Мы составили расписание, по которому родители, каждый в свою очередь, провожают детей в школу.

— Я сама буду их возить, — решительно заявила Сьерра, не желая доверять своих детей чужим людям. Клэнтон издал выразительный стон, но Сьерра строго взглянула на него.

Снова оказавшись в машине, она внимательнейшим образом изучила карту, прежде чем ехать. Вовсе не хотелось еще раз заблудиться и на этот раз оказаться где-нибудь в Уоттсе.

Алекс расхохотался, когда она рассказала ему об этом.

— А я никак не мог взять в толк, куда же ты подевалась, — признался он. — Я ведь звонил тебе дважды, и никакого ответа. Страшно перепугался, решив, что ты упаковала свои вещи и укатила в Виндзор.

Слова мужа не показались Сьерре забавными.

— Не переживай, — весело продолжал он, прислонившись бедром к столешнице. — В первый день пребывания в городе у меня была назначена встреча в Бербанке. Я въехал не на ту автостраду, которая была мне нужна, и так пропутешествовал до самого Агура. Здесь легко заблудиться.

Слова Алекса вряд ли могли утешить.

Вечером того же дня они обедали в доме Стива. Новый начальник Алекса организовал даже приход профессиональной няни, чтобы та присмотрела за детьми в отсутствие родителей. Няня пришла с полным комплектом документов об окончании курсов по оказанию первой помощи и целым пакетом рекомендаций из Нортриджа.

Алекс без труда нашел дорогу к дому в Шерман-Оукс. Стивен сам встретил гостей и проводил их в просторную, элегантно обставленную гостиную. Его жена Одра выглядела восхитительно и буквально источала учтивость, но Сьерра уловила в ней скрытое чувство превосходства и легкого презрения, что свело на нет все оказанное ими гостеприимство и радушие. Одра надела личину показной вежливости и дружелюбия, предоставив Сьерре теряться в догадках, что же скрыто под этой безупречной маской.

Алекс, казалось, легко общался с обоими супругами. Поэтому Сьерра начала было думать, что ее подозрения — всего лишь плод разыгравшегося воображения. Но в продолжение последующих десяти минут общения она уже была твердо убеждена, что с воображением у нее все в порядке. Как бы между прочим до сведения Сьерры было доведено, что Одра окончила частный университет в Южной Калифорнии, получила степень магистра по гуманитарным наукам и теперь является членом одной из самых престижных женских организаций при своей альма-матер.

Затем Одра обратила свой прекрасный, величавый взор на Сьерру и поинтересовалась у нее, в каком высшем учебном заведении она училась. Впервые в жизни Сьерру смутила необходимость признания, что она всего лишь окончила школу и несколько месяцев проучилась на курсах секретарей.

— О! — выдохнула Одра, всем своим видом выражая крайнее замешательство. После чего наступила короткая унизительная пауза, пока Стив не вмешался в разговор:

— Вы любите театр, Сьерра?

— Не скажу, что видела много спектаклей.

— Что вы видели? — спросила Одра, и глаза ее зажглись интересом.

— Смотрела спектакль «Иосиф и его удивительное разноцветное платье», — ответила Сьерра, не выдавая того, что спектакль был школьный. — Была на нескольких концертах, — добавила она, что являлось сущей правдой: за последние шесть месяцев она была на концерте западной кантри-музыки и слушала нескольких певцов с религиозным репертуаром, которые выступали в местных церквах Санта-Розы. Разумеется, Одра не нуждается в мелких деталях, решила Сьерра.

И все-таки, даже не посвященная в «мелкие детали», Одра рассмеялась.

— Так, нам необходимо исправить положение. Лос-Анджелес может предложить огромное разнообразие культурных развлечений.

Сьерра почувствовала себя сельской простушкой.

Пока мужчины говорили о делах, Одра коротко рассказала Сьерре о текущих событиях в культурной жизни города. Казалось, Одра посетила все мало-мальски значительные спектакли и концерты и имела свое особое мнение о каждом из них. Она также сделала краткий обзор всех театров города и всех заметных артистов. И все это время Сьерру мучил вопрос, обедает ли она с обычной женщиной или с некой чуждой ей, чересчур утонченной дамой из высшего общества, прямо-таки воплощением известных критиков Сискела и Эберта.

Обед был потрясающим. Любой знаток кулинарного искусства поднял бы рейтинг Одры до десяти звездочек. Она принимала комплименты с налетом легкой небрежности, как бы забавляясь, и умело перевела разговор на тему ресторанов. Одра знала все самые роскошные. Знала также, где покупать высококачественное мясо, отменные овощи и фрукты. Цен разговор не касался.

Сьерра взглянула на Алекса и заметила, что тот находится под сильнейшим впечатлением от всего происходящего и особенно от самой Одры. А что если теперь ему нужна такая жена? Подавленная, Сьерра ела суфле из шпината. Оно таяло у нее во рту, а ей казалось, что сердце падает вниз, в пустоту, куда-то в желудок. Что же она подаст этим людям на обед во время ответного визита? Она умела готовить только нехитрые блюда. Да, мясо с картофельным пюре, безусловно, «пойдет на ура»! Или, может, любимое блюдо Каролины и Клэнтона — запеканка из тунца? Нет, существует определенная пища, придуманная исключительно с целью поразить изысканный вкус высших слоев общества!

* * *

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказал Алекс по дороге домой.

Мысленно Сьерра представляла, как энергично упаковывает вещи и возвращается в Виндзор. Ей вовсе не понравилось вторжение мужа в ее мечты. Он, кажется, ничего не заметил.

— Одра старалась, чтобы тебе было уютно и комфортно.

— Думаешь, именно этого она добивалась? — спросила Сьерра, и сама удивилась холодности своего тона.

Сжав челюсти, Алекс смотрел прямо перед собой. Свет фар встречных машин то и дело освещал красивые черты его лица.

— Она предлагала взять тебя под свое крыло.

— Я не цыпленок.

— Прекрати, Сьерра. Она выросла здесь. И она легко может помочь тебе.

— Я запомню и отблагодарю ее достойным образом в следующий раз, но свою дорогу я найду сама, спасибо тебе огромное. Ты как-то дал мне карту, помнишь?

— Да, как оказалось, это весьма «полезная» вещица. В следующий раз попытайся хотя бы не заблудиться снова. Я не могу срываться в середине рабочего дня и искать тебя.

Больше они не сказали друг другу ни единого слова на протяжении всего пути. Вообще-то, и в течение следующей недели они едва ли перебросились парой слов. Алекс уходил рано, приходил домой поздно и всегда с дополнительной работой. Они обменивались обычными, ничего не значащими фразами: «Как прошел твой день?» — «Прекрасно. А твой?» — «Прекрасно». После чего Алекс устраивался перед телевизором и погружался в чтение газет, разложенных на кофейном столике, в то время как она мыла на кухне посуду, наполняла детям ванну, читала им книжки и укладывала их в постель.

Эту жизнь мог бы назвать чудесной только тот, кто обожает страдать.

Через десять дней и после четырех телефонных бесед с матерью Сьерра получила пакет по почте.

— Что это? — спросил Алекс, убирая с кофейного столика пухлую тетрадь в потертом кожаном переплете, чтобы разложить свои документы.

— Это дневник. Мама прислала его как подарок на новоселье.

Он передал его Сьерре.

— Выглядит старым.

— Так оно и есть, — с теплотой отозвалась она. — Он принадлежал одной из моих прародительниц — Мэри Кэт…

— М-м-м, — пробормотал он рассеянно, оборвав ее на полуслове, и сконцентрировался на работе. — Чудесно.

Его небрежный отказ от разговора больно задел ее. Сьерре следовало этого ожидать, ничего удивительного, что Алекс не слушает ее. Теперь он вообще редко слушает. Все, что действительно его интересует, так это его драгоценная работа.

Она вышла из комнаты в горьком молчании. В спальне даже не повернула выключатель. Сквозь оконное стекло проникало достаточно света. Кроме того, полумрак как нельзя лучше подходил к ее мрачному настроению. Она откинула покрывало на кровати и скользнула в прохладу простынь. Повернувшись на бок, Сьерра увидела положенный ею на прикроватную тумбочку дневник. Она протянула руку и, задумавшись, быстро пробежала пальцами по мягкому кожаному переплету.

Уж во всяком случае, Мэри Кэтрин не будет против провести с ней некоторое время.

—*—

Мама говорит, что жызнь в глуши, еще не причина, чтобы быть неграмотной. Ее папа был абразованым человеком и ни хотел, чтобы в ево семье были дураки. Пастор принес книги и титради, в каторых пишут, от тети Марты, и теперь, когда снегу намело до самых окон, у нас полно времени для их чтения. Папа сидит и покуривает у комина, а мама читает Библию.

Мэтт ни очень любит писать. Он рисует волков с бальшими клыками, из-за каторых мне снятся ночные кашмары. Однажды он нарисовал мои волосы. До сих пор рисунок висит над моей краватью. Я бы хотела, чтобы он рисовал птичик и цвиточки вместо волков. Всего-то одново волка он и видел за всю свою жызнь, и то мертвово. Ево ели черви.

Лукас и не рисует, и не пишет, и не читает. Он говорит, что папа не умеет, значит и ему никчиму. Папа повел его в деревянный сарай чтобы слушал маму, но он ни стал лучше, кагда вернулся назад. Тогда папа дал ему ружье и послал ево на охоту. Три дня он ни вазвращался. Мама думала что ево задрал медведь или еще что, но он вернулся, таща оленя. Папа рассмеялся и дал ему чашку рома. Мама была злая как оса, каторую выгнали из гнезда, но после этово она ни заставляла Лукаса читать или писать.

Дорогая Мэри Кэтрин,

пожалуйста, поупражняйся в написании следующих слов и затем напиши коротенький рассказ, употребляя их. Я люблю тебя и связываю с тобой большие надежды.

Мама.

Жизнь/Жить тетрадь образованный цветок пока возвращаться удовольствие необходимо

Если ты хочешь быть образованным, то у тебя нет выбора. Всю свою Жизнь до самой смерти тебе придешься писать и читать. Ты не можешь быть просто цветком или волком и Жить в свое удовольствие. Тебе все время необходимо возвращаться к своему столу и роботать в своей тетради, пока тваи пальцы ни свидет судорогой.

придется работать твои не сведет

придется работать твои не сведет

придется работать твои не сведет

придется работать твои не сведет

Упрямство не к лицу юной леди.

Упрямство не к лицу юной леди.

Упрямство не к лицу юной леди.

Упрямство не к лицу юной леди.

Упрямство не к лицу юной леди.

«ВЕСНА»

Весна — это время, когда тает снег и распускаются цветы. Папа и Мэттью вспахали землю, и мне пришлось пойти в лес и собирать цветы там. Я люблю собирать цветы в лису, но мама безпокоится, как бы меня не утащили иньдейцы. Однажды один заходил в дом и просил еды. Мама дала ему немного еды, и с тех пор я его не видела. Думаю, ему не очень-то понравилась мамина стрепня.

Весна — это еще когда Мэтт копается в земле в огороде, где мама выращивает овощи. Каждого выкопанного им червя я кладу в жестянку для рыбалки. Я люблю ловить рыбу, но ненавижу есть ее. Лукас рассказывал мне о мальчике, каторый подавился рыбьей костью и умер. Мама сказала, что он морочил мне голову, но с тех пор я рыбу не ем.

Папа говорит, что весна — время встреч и ухажываний. Я спросила его, что такое время ухажываний, и он сказал, что это когда у молодых мущщин играет кровь. Кагда я спросила, что он имеет в виду, мама строго посмотрела на него, и он ушел и не стал расказывать. Позже я спросила у Мэтта, но он покраснел и тоже не сказал ничего. Лукас сказал, что ухажывания — это кагда папа повел нашу корову к быку Грейсонов. Мэтт велел ему заткнуться, и Лукас ударил ево, а папа прибежал разнимать их, чтоб они не убили друг друга. Мне все сильнее хочется знать, что такое ухажывания.

Весна — это когда приходит пастор, встает на пень и призывает священный огонь на наши головы. Он кричит о БОГЕ, СПАСЕНИИ и ХРИСТОВОЙ КРОВИ. Люди приходят отовсюду, чтобы увидеть его. Он так распаляется, что делается красный как рак. Мама говорит, что ево снидает ревносьть по Господе. А папа говорит, что он просто ненормальный. Но каждый раз, кагда он приходит, мы ходим туда и смотрим со всеми вместе. Он самое лучшее развличение в нашей округе.

Пастор всегда заканчивает проповедь у реки. Он очещает людей от грехов и говорит, что они умерли и воскресли со Христом. Мама говорит аминь и плачет каждый раз, кагда ково-то окунают в воду и папа приходит из леса с запахом виски и табака.

Мама и я посодили кукурузу и тыкву и кормовую репу и немного моркови. Мама дала мне горсть семян и спросила меня, что я вижу, и я сказала семена. Она спросила, живыми ли они выглядят, и я сказала, что они выглядят как камушки. Она сказала, что я права, но кагда мы закопаем их в землю, они оживут, прорастут, а потом мы соберем урожай. Я сказала, что они станут тыквой. Она сказала, что когда мы посадим семена, Бог смягчит их и польет их и с Его помощью они прорастут. Она сказала, что так же и с людьми.

Прошлым летом умер старый Шмидт, и его тоже закопали в землю, но из нево почему-то ничего кроме сорняков не вырасло. Лукас сказал, что ево съели черви. Теперь я поняла, почему ничего не вырасло.

«КОЛОДЕЦ»

Колодец очень глубокий и очень темный. Поначалу, кагда спускаешься, там нимного прохладно, но если остаешься надолго, становится холодно. Стены влажные и скольские и можно слышать, как по ним стекает и капает вода. Кагда смотришь вверх, можно увидеть кусочек голубого неба, если только Лукас не накроет колодец крышкой. Тогда ты уже ничего не видишь. Ты только слышишь свой крик. Лукас снял крышку и прокричал мне вниз, что я трусливая курица. Я заголосила, что я не трусиха. Он сказал, докажи, и снова задвинул крышку. Я просидела на ведре весь день, так что он теперь будет знать.

Мэтт нашел меня, когда пришел за водой для отца. Он посмотрел вниз и спросил, что это, разрази меня гром, ты там делаешь.

Мама сходит с ума, ищет тебя повсюду. Думает, что тебя выкрали иньдейцы. Он прокричал, что нашел меня, и мама прибежала, решив, что я утонула. Мягким местом я намертво застряла в ведре и ничего не чувствовала. Было ужасно больно, когда папа вытаскивал меня из ведра. Лукас прислонился к стене дома и посмеивался. Я завопила, что никакая я не трусиха. Нет, ты просто дурочка, сказал он.

Папа повел ево в сарай, и мама заплакала и отвела меня домой. Она усадила меня в кадушку с горячей водой и заставила выпить виски. Ни понимаю, что в этом виски так нравится папе. Жжется пока пьешь, а потом лезет обратно из желудка.

Дорогая Мэри Кэтрин,

пожалуйста, тренируйся в написании этих слов на грифельной доске до тех пор, пока не будешь готова к контрольной работе. Используй восемь слов для написания рассказа. И больше никого не спрашивай о том, что такое ухаживания.

Я люблю тебя,

Мама.

лес / в лесу беспокоиться стряпня / стряпать индейцы который мужчины рассказывать его снедает развлечение ревность посадить / сад когда очищать / чистить скользкий / скользить выросло /рост /растить / выращивать

Бог любит тех, кого снедает ревность по Нем в лесу. Возможно, Он любит немного индейцев. Мама любит чистить посуду, стряпать и растить циплят.

Мэри Кэтрин Макмюррей,

Вы будете лишены ужина до тех пор, пока не напишете слово «цыплята» двадцать пять раз на своей грифельной доске и пятьдесят раз предложение «Раскаявшийся грешник — это смиренный грешник».

Мама.

5

— В какое время думаешь быть дома? — спросила Сьерра, крепко сжимая трубку телефона и стараясь сохранить спокойный тон.

— В полшестого или в шесть, — последовал спокойный ответ Алекса. Она даже слышала, как он стучит по клавиатуре — что-то набирает.

Неужели он не может не работать хотя бы несколько минут, пока говорит с ней?

— Чего бы ты хотел на ужин?

— Что-нибудь легкое. Я плотно перекусил со Стивом.

— Где вы обедали? — спросила Сьерра, желая растянуть их разговор.

— В «Ла Сэрр». Французский ресторан. Потрясающий.

— Дорогой?

— Жутко. — Алекс усмехнулся. — Приятно, когда начальник платит по счету.

Должно быть, очень приятно — хорошо пообедать в ресторане, а затем заказать на ужин дома что-то легкое. Сьерра посмотрела на посуду в раковине после завтрака. Она даже не полдничала. Распахнула дверцу холодильника с трубкой в руках. Может, ей стоит открыть банку с консервированными персиками и доесть деревенский сыр, который успел залежаться.

— Мы праздновали.

— Что? — спросила она, почувствовав обиду.

— «Стражники» вышли сегодня в производство, — заявил Алекс, откровенно гордясь придуманной им игрой. — Стив сказал, что где-то в середине следующей недели они разошлют в разные концы страны испытательные модели специалистам по тестированию игр.

— Что если им не понравится?

— Понравится. Ладно, любимая, мне нужно идти. Мне сейчас звонят, у меня очень важное дело. Поговорим вечером.

Он прервал разговор прежде, чем она успела что-либо сказать. Сьерра держала в руках трубку, ощущая себя опустошенной и обманутой. Почему это беспокоит ее? Алекс всегда был занят, и всегда чем-то важным. Во всяком случае, всегда более важным, чем она.

Праздновали. Он даже не потрудился поделиться новостью с ней. «Ла Сэрр». Потрясающий. Дорогой.

В ярости она вытащила заиндевевший бифштекс из морозилки и швырнула его на столешницу. Она снова приготовит спагетти. Легко, да и дети любят.

У Сьерры вошло в привычку — сначала отвезти детей в школу, потом постирать белье, а затем разложить чистые вещи по местам. Сортируя чистое белье, она смотрела сериал. По крайней мере, таким образом ей удавалось избавиться от чувства вины за просмотр мыльной оперы.

Сьерра поставила корзину с чистым бельем перед собой и включила телевизор. Она удобно устроилась на диване и, следя за разворачивающимися на экране событиями, принялась раскладывать тенниски, полотенца и нижнее белье. Раньше она презирала сериалы. Теперь они хоть как-то отвлекали ее. На целый час можно было забыться, разбираясь в запутанных судьбах героев фильма, и не думать, насколько жалкой и гнетущей была ее собственная жизнь. Их проблемы казались более сложными и серьезными, а переживания более волнующими. Кстати, сколько раз Эрика Кейн выходила замуж?

Все вещи были сложены аккуратными стопками задолго до начала третьего рекламного ролика, демонстрирующего новую гигиеническую продукцию для женщин. Отнеся полотенца и одежду на место, Сьерра снова уселась на диван, положила босые ноги на кофейный столик и облокотилась на подушки. Ей полагается что-то делать. Но что?

Вот уже три месяца они живут в этой квартире, а она все еще ничего не знает о своих соседях по лестничной площадке. Знает только, что у них есть дети. По узкой аллейке прямо под окнами гостиной каждый день, даже во время дождя, бегал маленький мальчик. На первом этаже живет та самая женщина, которая круглые сутки ведет неустанное наблюдение из окна, но тут же юркает за занавески и исчезает в глубине квартиры, как только ее замечают. У нее явно какие-то проблемы.

Но Сьерре не хотелось выяснять. Жилой комплекс состоял из двадцати квартир, и она не познакомилась ни с одной живой душой, обитающей в нем. Все ревностно охраняли свое и чужое право на личную жизнь. Возможно, где-то в ящике рабочего стола у некоторых из них припрятано оружие. Сьерра припомнила один телефонный разговор с матерью: «Поддерживай связь с людьми, Сьерра. Ты никогда не можешь знать, кого Бог направит к тебе в ожидании твоего простого „здравствуй“». Как-то Сьерра поздоровалась с одной женщиной в прачечной, а та даже не заметила эту попытку завязать знакомство. Женщина лишь затолкала полотенца в стиральную машину, залила жидкое мыло, включила машину и ушла.

Отвергнутая однажды, Сьерра больше не пыталась заводить разговор. Если Бог направит к ней кого-то, то пусть этот кто-то и делает первый шаг.

Пока шли титры, она продолжала сидеть на диване, и только когда они закончились, выключила телевизор и вышла из комнаты. Ее время прекрасно рассчитано. Если она выезжала сразу после фильма, то подруливала к школе Клэнтона и Каролины как раз в тот момент, когда другие ученики рассаживались по автобусам.

По дороге домой дети умоляли заехать в «Макдоналдс», и Сьерра уступила. Тем более, ей совсем не хотелось возиться со спагетти, а Алекс уже предупредил, что пообедал. Что-нибудь легкое. Прекрасно. Она остановится у овощного магазина и купит упакованные готовые салатики с приправами.

Сьерра стала приводить в порядок кухню, пока дети устраивались за столом, чтобы сделать уроки и поболтать о прошедшем дне в школе. По крайней мере, уж они-то свободно знакомились и заводили новых друзей.

Клэнтон нырнул в глубины своего рюкзака и извлек оттуда целую кипу школьных объявлений, подписных талончиков и домашних заданий.

— Мама, можно мне записаться в Малую лигу[5]?

— Об этом поговори с отцом, — посоветовала Сьерра, положив тарелки в посудомоечную машину.

— Думаешь, и в этом году папа будет тренировать?

— Не знаю, Клэнтон. Спроси у него.

Клэнтон так и сделал, как только Алекс переступил порог дома.

— Не в этом году, дружок, — ласково ответил отец, потрепав сына по волосам. — У меня совсем не будет времени.

Он наклонился и поцеловал Каролину.

Сьерра перебросила кухонное полотенце через плечо и подошла к мужу, который в тот момент пытался ослабить узел галстука.

— Удачный был день?

— Великолепный. — Он крепко поцеловал ее и стащил наконец галстук. По дороге в спальню он расстегивал воротник рубашки. — Я переоденусь и — на пробежку.

Еще одно новшество в жизни Алекса: бег трусцой. Стив и Мэтт занимались бегом и уверяли, что это лучший способ снятия стресса. Разумеется, Алекс последовал их примеру.

К тому времени, когда Алекс вернулся, Клэнтон и Каролина уже приняли ванну и переоделись ко сну. Сьерра почитала детям книжки на ночь. Алекс принял душ и переоделся в поношенные джинсы и свитер с эмблемой Калифорнийского университета. Когда она вернулась в гостиную прибраться, он пошел к детям пожелать доброй ночи. Сьерра подумала, что ей следует быть благодарной за те полчаса, которые он уделил общению с детьми.

— Прямо перед моим выходом из офиса позвонил Джек, — сообщил он, выйдя из детской.

Джек и его беременная жена взяли в аренду их дом в Виндзоре.

— Какие-то проблемы?

— Напротив. Он готов выплатить нам всю сумму первоначального взноса за дом.

— Они что, покупают его? — вдруг упавшим голосом пролепетала Сьерра. Пока дом в Виндзоре принадлежал им, в ней теплилась робкая надежда на возвращение. Слова Алекса выбили почву у нее из-под ног.

— На это они и рассчитывали с самого начала. Перед отъездом я сообщил ему о стоимости дома. Сегодня же он сказал, что родители решили дать ему часть наследства раньше. И теперь он заключил контракт со старым партнером твоего отца, который возьмет всю бумажную часть сделки на себя. У них не будет проблем с получением кредита. Наши деньги будут у нас на руках к концу мая.

Он нежно обнял Сьерру.

— Я знаю, как много значил для тебя этот милый домик.

Милый домик. Алекс сказал это так небрежно, будто говорил о какой-то лачуге или дырке в стене. Он никак не мог понять, что для нее значил этот «милый домик», иначе он так не торопился бы продать его.

— Мэтт порекомендовал мне хорошего риелтора. Мне бы хотелось, чтобы ты уже сейчас начала подыскивать для нас дом. Четыре спальни, три ванные комнаты и обязательно с бассейном. Поищите с Одрой. Она знает все лучшие кварталы города. Я хочу жить в хорошем окружении.

— У нас было замечательное окружение.

Он развел руками.

— А будет еще лучше. Стив повысил мне сегодня зарплату. Значительно. Настолько он уверен, что «Стражники» пойдут на ура.

Она увидела, как засверкали его глаза, выдавая честолюбие и грандиозность планов.

— Поэтому ты уделил детям целых тридцать минут?

Алекс не шелохнулся. Он лишь взглянул на жену так, что она похолодела.

«Язык — неудержимое зло, он исполнен смертоносного яда…»[6] — эхом отозвались в сердце слова матери, и Сьерру кольнуло чувство стыда. Но прежде, чем она успела извиниться, Алекс заговорил таким ледяным тоном, который не оставлял ни малейшей надежды на исправление ситуации.

— Им нравится, что у них будет собственный бассейн.

— А им нравится, что придется вновь поменять школу? — нанесла она ответный удар, тщетно пытаясь заглушить саркастические нотки в своем голосе.

— Одра посоветовала частную школу. Название школы я записал.

Ну, разумеется.

— А она предложила платить за нее?

Сдерживаемые чувства Алекса прорвались наружу.

— Что ты имеешь против нее? С первого дня ты невзлюбила Одру, которая старалась быть с тобой любезной.

— Ты так это называешь? Напомни поцеловать ей ноги при следующей встрече!

Сьерра вышла из комнаты, переполненная негодованием и чувством, что ее предали. Она пыталась как-то объяснить Алексу, каким образом Одра дала ей понять, какая она, Сьерра, необразованная, не имеющая никакого представления о культуре личность из низших слоев общества. Алекс же упрямо отстаивал версию разыгравшегося воображения, и она знала, делал он это намеренно.

Каждый раз в разговоре с Одрой ей приходилось так или иначе слышать упоминание о частном университете в Южной Калифорнии, что делало обладательницу диплома этого вуза непререкаемым экспертом в любой области. Сьерра, конечно, могла иметь свое собственное мнение, но мнение «несостоятельное».

— О! — воскликнула Одра буквально два дня тому назад в ответ на какое-то замечание Сьерры, выгнув дугой свои красивые тонкие брови. — И как вы пришли к такому мнению?

Они обсуждали тему абортов, и Сьерра высказалась против прерывания жизни ребенка в утробе матери. Бесспорно, то, чему мать учила Сьерру, не имело цены в глазах Одры.

— Похоже на речь какого-нибудь фундаменталиста, — бросила Одра и выразительно взглянула на собеседницу, всем видом выражая жалость и перечеркивая все те жизненные ценности, которые прививала Сьерре ее мать. Затем Одра пустилась в пространные рассуждения о «фактах», доказывающих, что эмбрион — это не человек.

— Почему вы не пошли учиться в колледж, Сьерра? — наконец выдала Одра. — В колледже учатся мыслить самостоятельно. Если ваши родители не могли себе этого позволить, можно было поступить в государственный колледж с двухгодичным курсом обучения и затем в университет.

Сказала она все это так мило, невзначай, будто искренне очень сожалела, что Сьерра упустила такую замечательную, ею же, Одрой, любезно предоставленную возможность.

— Проблем с деньгами не было, просто мне самой было неинтересно.

— Неинтересно? — И вновь взлет бровей. — Стив говорил, что Алекс окончил университет в Беркли с отличием.

— Так оно и есть.

— Вам следует подумать о поступлении на вечернее отделение, — подытожила она серьезно.

Сьерра ожидала продолжения, но оно не последовало. Одра явно решила, что высказалась достаточно ясно, да так оно и было на самом деле. Даже теперь, по прошествии нескольких дней, очевидный подтекст сказанного Одрой мучительно терзал Сьерру: Алекс потеряет к ней всякий интерес из-за пробелов в ее образовании. Сьерра глянула в окно на ряды припаркованных перед домом машин — два по правую сторону и два по левую. То, что она не получила высшего образования, еще не доказывает, что она не следит за происходящим в мире. Она читает газеты. Журналы. Смотрит телевизор, наконец!

И все же, несмотря ни на что, Сьерру не покидало чувство, будто под ногами у нее зыбучий песок.

Походы по магазинам были для нее еще более болезненными. Она приняла три таких приглашения Одры по настоятельному требованию Алекса. Каждый раз по приезде, в момент, когда Сьерра отвечала по домофону, Одра постукивала по двери акриловыми ноготками кораллового цвета и бряцала ключами от своего серебристого «мерседеса».

— Ну, мы готовы? — будто к упрямому ребенку, обращалась она к Сьерре.

Весело болтая, Одра подруливала к магазинам, цены в которых были, прямо сказать, не для «простых смертных».

— Разве вы не собираетесь что-нибудь купить, Сьерра? — промурлыкала она, легким росчерком выписав чек на восьмисотдолларовый наряд в один из таких походов. — В том голубом платье, которое вам приглянулось, вы бы смотрелись сногсшибательно.

— В платье за шестьсот пятьдесят долларов даже шимпанзе будет выглядеть сногсшибательно.

Одра рассмеялась на замечание, а Сьерра ощутила на себе всю силу полного враждебности взгляда элегантно одетой продавщицы. На Родео-Драйв такие вещи говорить просто не принято.

На самом деле, Сьерре еще многое хотелось сказать. Очень хотелось бросить в лицо этой дамочке, что если б у нее, Сьерры, были шесть или семь «завалявшихся» сотен, она, безусловно, не стала бы тратить их на себя!

Одра пригласила ее в ресторан «У Лоури» на ленч. Сьерра отклонила предложение. Ее учили, что необходимо делать ответные приглашения, и она очень сомневалась, что Одра расценит угощение в заведении «У Дэнни» как адекватное.

— Простите, но мне пора домой, Одра. У детей скоро закончатся занятия. — Для вящей убедительности она посмотрела на часы. — Я всегда их сама забираю.

— Вам следует записаться в родительский комитет и забирать детей по очереди, — заметила Одра, с легкостью опытного гонщика лавируя между машинами на дороге.

Эти вечные «следует» вконец замучили Сьерру.

— Сопровождать детей — одно из удовольствий материнства.

— Удовольствий? — расхохоталась Одра. Мастерски маневрируя между тремя рядами плотного потока машин, она аккуратно вписалась в нужный ей съезд с автострады. — Да… нечего сказать! — Глаза ее весело заблестели. — Нам нужно что-то придумать, чтобы вы получили истинное удовольствие.

И теперь, кажется, она придумала.

Принадлежала ли идея такой спешной покупки дома Алексу? Или Одра через Стива посоветовала заняться этим? Если они возьмут ипотечную ссуду, будет несравнимо труднее отказаться от работы в Лос-Анджелесе.

Сьерра отогнала прочь мысли об Одре и попыталась урезонить Алекса.

— Считаю, еще слишком рано думать о покупке дома, — начала она.

— Тебе нравится жить в тесной квартире?

Негодование из-за его сарказма захлестнуло Сьерру, но она сохранила видимость спокойствия.

— Ты не проработал и четырех месяцев на своей новой работе, Алекс. А что если она станет тебе ненавистна?

— Она мне очень нравится.

— Я говорю, если твое отношение изменится. В данный момент у тебя медовый месяц с «Миром будущего». Однако все может рухнуть как карточный домик.

— Спасибо за доверие.

— Я верю в тебя, Алекс, но я не доверяю им. Все происходит слишком стремительно. Все слишком легко. Нужно подождать как минимум год, Алекс. Так многое может еще поменяться…

— Запомни, Сьерра, я никогда не меняю своих решений. — Его глаза сверкнули. Лицо стало каменным, бледным от ярости. — Я уже начал уставать от тебя с твоим мрачным, безрадостным отношением ко всему. — Он взял кейс, подошел к компьютеру, включил его, достал дискету и вставил ее в дисковод. — Два варианта. Либо ты помогаешь мне и занимаешься поисками дома, либо я позабочусь об этом сам, — процедил он, садясь к ней спиной. — Выбор за тобой.

С приоритетами разобрались, подумала она и, едва переступив порог кухни, почувствовала, как из глаз брызнули слезы.

На следующее утро она позвонила риелтору и назначила встречу. Роберта Фоле обещала быть к десяти. У Сьерры было достаточно времени, чтобы забросить детей в школу и забежать в овощной магазин.

Роберта оказалась рыжеволосой, темноглазой, несколько полноватой дамой. На ней был элегантный зеленый костюм и золотистая шелковая блузка с изящной ниточкой жемчуга.

— Ваш супруг сообщил, что вы недавно переехали, и вам нелегко было освоиться здесь, — дружелюбно начала разговор Роберта, когда они ехали в ее сверкающем черном «ягуаре». — Он не сообщил, однако, где вы жили до этого.

— Мы оба выросли в Хилдсбурге, — ответила Сьерра, размышляя, что еще Алекс мог рассказать этой привлекательной незнакомке. — Приблизительно в семидесяти милях к северу от Сан-Франциско, в «стране винограда».

— Я знакома с теми местами, — понимающе улыбнулась Роберта. — Они божественны. Неудивительно, что вам было не по себе. «Культурный шок». Вероятно, этот город показался вам другой планетой.

Сьерра сразу же прониклась доверием к собеседнице, на душе потеплело, и она расслабилась. С этой минуты женщины болтали легко и непринужденно. У Роберты четверо детей, все уже взрослые, кто учится в колледже, а кто уже создал свою семью. Лицензию риелтора она получила в период бурного расцвета рынка недвижимости.

— Мне всегда нравилось разглядывать дома, — поделилась Роберта, ведя машину вдоль утопающих в тени раскидистых деревьев улиц с очаровательными особняками в сельском стиле. — Знаете, большинство из тех людей, с кем я поддерживаю знакомство, мечтают на пенсии поселиться в веселой «стране винограда» или еще дальше к северу, в местности, где растут знаменитые калифорнийские мамонтовые деревья. Сама я люблю Гарбервиль. Есть в нем что-то трогательно старомодное.

— У моего брата там земля. Он владеет двадцатью акрами близ Уайт-Торна по дороге к Шелтер-Коув. Ему нравится отдыхать там по выходным.

— Божественно. — Роберта вздохнула. — Ладно, посмотрим, не сможем ли мы найти подходящий, в стиле провинциального городка, уютный домик. Почему бы нам не взглянуть, ну, к примеру, на этот?

Роберта показала ей четыре дома. Все четыре соответствовали выбранным критериям: четыре спальни, три ванны, бассейн. От цен у Сьерры закружилась голова. Подумать только, в четыре раза дороже, чем их дом в Виндзоре! О чем Алекс думает? Сьерра поделилась своими опасениями с Робертой.

— Да, это шокирует, я знаю. Ваш муж сказал, сколько вы получите от продажи вашего дома в Виндзоре и сколько он зарабатывает сейчас. Туговато придется, но не думаю, что у вас возникнут проблемы с получением кредита. Тем более, если Стив Силверман готов подписать бумаги.

Сьерра почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Подписать?

— Это ускорит процесс получения вами нового дома. Стив просто выступает гарантом займа в банковских операциях.

— Значит, он будет совладельцем нашего дома?

— О, нет, но попади вы в финансовые трудности, что маловероятно, Стиву придется взять на себя ответственность по погашению кредита. Алекс говорил, что для него приоритетным является место, где будет располагаться дом, и он прав. Если через несколько лет вы решите продать вашу собственность, то в здешних местах любой дом купят с лету.

Сьерра очень встревожилась, однако точно определить источник беспокойства не сумела. Она попыталась тем же вечером поговорить с Алексом, но он решил, что жена подозревает Стива в нечистоплотности, и обиделся.

— Я вовсе не это говорила! — запротестовала огорченная Сьерра.

— А что же?

— Ты не слушаешь.

— Тогда старайся выражаться яснее. Попробуй сначала все продумать, а потом уже открывать рот.

— Ладно, забудем, — обиженно сказала Сьерра. Он считает ее дурочкой только потому, что она хочет знать все детали? — Просто забудем. Мы купим дом. В конце концов, деньги твои. Не так ли? Наш брак ведь не партнерство. А я просто глупая, необразованная, домашняя девочка, которой посчастливилось стать твоей женой!

— Я этого не говорил!

— Тебе и не нужно.

В течение следующей недели Сьерра и Алекс почти не разговаривали друг с другом.

—*—

К нам приехал жить Джеймс Фарр.

Иногда он разговаривает со мной, если Мэттью занят делами. Ему приходится лежать из-за сломанной ноги, и он очень грустит, потому что его отец с матерью погибли в результате страшной трагедии.

Я слышала, как он рассказывал Мэттью о том, что случилось. Джеймс, его мать и отец возвращались домой с богослужения, когда отец сказал, что он распродал все и что они едут на запад. Джеймс говорил, что мать разозлилась не на шутку. Она сказала, что устала переезжать и что пора осесть. И что если она куда и поедет, то только назад на восток, к своим родителям. На это отец возразил, что земля на западе лучше, а мать заголосила, что вовсе не из-за лучших земель он переезжает. Из-за ее плача и криков отца лошадь понесла. Она никак не останавливались. Колесо сломалось, и повозка перевернулась. Бог сжалился над Джеймсом, и тот упал на мягкую землю. Но голова отца раскололась как арбуз, а перевернувшаяся повозка раздавила мать.

Я очень сожалею, что его отец и мать погибли, но я не жалею, что Джеймс сейчас с нами. Надеюсь, он останется навсегда.

Когда я вырасту, я выйду за него замуж. Сегодня Джеймс позволил мне посидеть с ним. Он говорил со мной совсем немного, и я не знала, что сказать ему. Я прочитала ему из Исхода две главы о Моисее и о том, как его нашла дочь фараона. Джеймс сказал: «Спасибо тебе большое». Он взял мою руку и поцеловал ее.

Я больше никогда в жизни не стану мыть руки.

Бог говорит, что мы должны любить друг друга, но очень трудно любить Лукаса.

Лукас сказал маме, что он был в коровнике, когда я оказалась запертой в курятнике. Он лжец. Он всегда врет, а мама такая добрая, что не понимает, когда он врет. Я видела, как Лукас запирал дверь. Я слышала, как он задвинул засов. И я слышала, как он смеялся, когда я кричала ему, чтобы он меня выпустил. Он знает, что я ужасно боюсь куриц.

Мама спросила меня, зачем ему так поступать со своей маленькой милой сестричкой. Я сказала, что он сделал это, потому что он злой. Она сказала, что так говорить о своем родном брате очень плохо.

Иногда мама не хочет слышать правду, потому что тогда ей придется что-то сделать.

Мэттью точно сделал бы что-нибудь. Но Мэттью был в поле с отцом. Иногда мне хочется стать мальчишкой, чтобы вырасти и хорошенько врезать Лукасу, свалить его на землю, как это делает Мэттью. Лукаса нужно вздуть как следует.

Мама говорит, что если дьявол стучит в твою дверь, это не означает, что ты должна отворить ее.

Я думаю, что Лукас давно открыл свою дверь и пригласил дьявола войти.

Мы снова ходили на богослужение. На этот раз мне не очень понравилось. Пришла белокурая Салли Мэй Грейсон. Два года она не приходила, потому что жила у своей бабушки в Фивер-Ривер и ходила там в школу. Как бы я хотела, чтобы она там, в Фивер-Ривер и оставалась со своей бабушкой.

Даже Мэттью, который считает всех девчонок глупыми и пустоголовыми, смотрел на Салли Мэй как несмышленый теленок. Все мальчишки следовали за ней по пятам и мечтали поболтать с ней. Единственный, на кого она обратила внимание, был Джеймс. Они сидели вместе во время богослужения и ужинали вместе. Салли Мэй все время посматривала на меня и говорила, что у маленьких кувшинов большие ушки. Джеймс отправил меня за очередной кружкой сидра, а когда я вернулась, его уже не было. Как и Салли Мэй.

Я искала их, пока не нашла.

Теперь я знаю, что значит ухаживать.

Больше я не хочу ни говорить, ни слышать об ухаживаниях. Никто не будет за мной так ухаживать.

Мама нашла меня, когда я мыла руки. Она спросила, почему я плачу. Я рассказала. Я думала, что она пойдет и остановит их или хотя бы скажет мистеру Грейсону. Но она только усадила меня к себе на колени и долго-долго качала. Она сказала, что идолы всегда стоят на глиняных ногах.

Салли Мэй не собирается обратно в школу в Фивер-Ривер. Джеймс сказал Мэттью, что ее бабушка написала ее отцу, что болеет и не может принять ее. Она написала, что Салли Мэй пойдет на пользу пожить дома с отцом. Джеймс сказал, что школа ей не нужна. Он сказал, что Салли Мэй уже знает больше, чем следует.

Я скоро умру. Сердце мое болит так сильно, что я чувствую — я скоро буду лежать в могиле. Джеймс уезжает. И я больше никогда его не увижу. Одно утешение, что Салли Мэй тоже не получит его.

Он поблагодарил маму и папу за ужином и сказал, что никогда не сможет отплатить им за их доброту. Он сказал, что ему шестнадцать и что он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. Папа сказал, что Фивер-Ривер большой город. Джеймс сказал, что он хочет жить в большом городе. Он сказал, что, может, даже пойдет на восток. Он сказал, что хотел бы увидеть Бостон и Нью-Йорк. Сказал, что хотел бы побывать в Англии и, может, даже в Китае.

Они с Мэттью проговорили целую ночь перед отъездом. Я слышала, как он говорил Мэттью, что не любит Салли и что будет хорошо, если Мэттью тоже не будет любить ее. «Ты не такой, как я, — сказал Джеймс. — Она вырвет твое сердце и спляшет на нем».

Я прошла с ним до моста. Я не плакала. Я спросила его напрямую, что хорошего он хочет найти в Фивер-Ривер или в Китае. Он сказал, что ищет не лучшего, а необыкновенного.

Мама сказала, что он потерянный человек.

Я знаю, что я тоже.

6

— Потому что здесь дела ведутся так, — раздраженно сказал Алекс. — Когда ты прекратишь беспокоиться о деньгах? Я получил премиальные. Мы можем позволить себе пригласить профессионального декоратора.

— Вопрос не только в том, сможем ли мы себе позволить или нет, — уступила Сьерра, хотя деньги ее действительно волновали. Алекс тратил их с космическим размахом. Каждый день он обедал вне дома в самых изысканных ресторанах, он покупал роскошные костюмы в дорогих магазинах. Это тревожило. Почему он больше не прислушивался к ее словам? — Что, собственно, плохого в нашей обстановке? Нам уютно…

— Все плохо. Полная безвкусица. Посмотри вокруг себя, Сьерра. Разве дом Стива напоминает этот? А дом Мэтта? Большая часть того, что мы имеем, это подержанная мебель, как обноски, перешедшая к нам от родителей сразу после нашей свадьбы. Тот старый массивный шкаф в спальне, похожий на крышку люка стол в гостиной, а эти смехотворные медные лампы!

— Шкаф — это первое, что купили твои родители по приезде в Калифорнию.

— Ну и что?

— Он связан с семейной историей! Он значил так много для них.

— Для меня он означает бедность. И мне не нужно напоминание о ней.

— А этот, на твой взгляд, люкоообразный стол привезен на торговом корабле, который, обогнув мыс Горн, вошел в порт Сан-Франциско в 1910 году. Мой дядя отреставрировал его и подарил Нам на свадьбу. Медным лампам почти век.

— Именно на сто лет они и выглядят.

— Можно купить новые плафоны.

— Новые плафоны не помогут. Не понимаешь? Все, что у нас есть, это барахло. Если ты купишь что-нибудь на распродаже сегодня и будешь хранить сто лет, то это станет всего-навсего вековым барахлом, не более. Вот что мы имеем. Старинный хлам!

Сьерра стояла ошеломленная. Неужели он всегда так относился к их вещам? Она вспомнила, как мило все это смотрелось в их небольшом виндзорском доме. Вероятно, он полагает, что их обстановка просто неприемлема для ультрамодного, в стиле фермерской усадьбы, особняка площадью в 5000 кв. футов, владельцем которого является предприимчивый и преуспевающий молодой специалист.

— Послушай, Сьерра, — более мягким тоном уговаривал Алекс. — Существуют два подхода к оформлению интерьера — правильный и неправильный, и поверь мне, пригласить профессионала — это правильный подход.

— Кто сказал тебе эту ерунду? — не сдавалась Сьерра. Хотя спрашивать нужды не было.

В глубине его темных глаз блеснула ярость.

— Я сказал. Понятно? Так тебе будет легче? Меня тошнит в окружении хлама, который был выброшен за ненадобностью. Я зарабатываю хорошие деньги. Я приобрел этот замечательный дом для тебя.

Сьерра тяжело вздохнула и отвернулась.

— Я не хочу, чтобы дом выглядел так, будто его интерьером занимался хозяин блошиного рынка, — процедил он сквозь зубы.

Интересно, думала Сьерра, он хотя бы представляет, как больно ранят его слова? Интерьером их дома всегда занималась она. Ей всегда говорили, что у нее особое чутье, дар. Друзья вечно спрашивали совета, а один так даже предложил заплатить за оформление своего дома. Ей нравилось делать новую обивку на старинных кушетках и стульях, украшать дом замысловатыми рисунками, Плести венки. Да, она любит провинцию и сельский стиль!

Алекс открыл свой органайзер и добавил что-то к списку ежедневных покупок.

— Вот тебе имена и телефоны двоих декораторов. Тот, который с Беверли-Хиллс, самый лучший. В первую очередь позвони ему. Если в силу каких-то обстоятельств он откажется, позвони второму. — Оторвал лист и передал ей. — Сделай это сегодня, — заявил он тоном начальника, отдающего приказ подчиненному. Она сумела сдержаться и не отсалютовать ему, когда он направился в сторону двери.

Уже не первый раз за последнее время он забывал поцеловать ее утром перед уходом на работу. Сьерра последовала за мужем с клочком бумаги в руках и встала у входа в просторный, рассчитанный на три машины, гараж. Может, вспомнит?

— Хочу, чтобы это было решено как можно скорее, — бросил он, открывая дверцу своего нового «мерседеса». Машина была серебристой, салон обтянут черной кожей, имелся кассетник, CD-плейер, телефон. Бросив кейс на сиденье, Алекс скользнул внутрь и захлопнул дверцу. Включил подъемник гаражной двери, повернулся, закинул руку на спинку соседнего сиденья и стал мед ленно выезжать задним ходом.

Сьерра посмотрела на стоящий в гараже белый «БМВ». Подарок Алекса на прошедший день рождения. Он так гордился собой, когда прикатил этот автомобиль.

— Где моя «хонда»? — еле слышно спросила она.

— Продал в зачет новой машины, — широко улыбаясь и протягивая ей ключи, сказал он.

Алекс искренне ожидал слез радости Сьерры, когда она увидит подарок. И, само собой, ей ужасно хотелось плакать. «Хонду» им подарили на свадьбу ее родители. Алекс и Сьерра возили на ней детей. Эта машина была как старый друг семьи. «БМВ» же воспринимался Сьеррой как непрошенный гость.

Алекс никогда не тратил время на возню с «хондой». Сьерра сама пылесосила ее и мыла раз в месяц. Теперь же Алекс каждую субботу посвящал чистке машин: пылесосил, мыл и протирал их насухо собственноручно, сначала «мерседес», затем «БМВ». Он даже тщательно натирал дорогушей специальной жидкостью и без того сверкающую приборную панель. Подумать только, он использовал зубную щетку для чистки колесных колпаков!

Три дня назад Алекс предупредил ее, что времени для посещения бейсбольного матча Малой лиги, в котором принимал участие Клэнтон, у него нет, при этом целых два часа он провозился с машинами. И, разумеется, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз он уделял ей хотя бы восьмую часть этого времени и внимания.

Волной острой боли всколыхнулись в ней воспоминания о том, как менее чем год тому назад Алекс рвался поскорее прийти домой, поговорить с ней, поделиться новостями, разделить с ней радость и любовь. Она еще помнила те ощущения, когда они сидели рядом и шептались: мечтали, обсуждали планы на будущее… Помнила чудесное чувство растворения друг в друге после раздельно проведенного дня. Каким образом всего за шесть месяцев может так кардинально перевернуться жизнь? Как мог человек так резко измениться?

Она всегда знала Алекса решительным, полным творческих амбиций человеком. А вот что работа может стать для него движущей и всепоглощающей силой, абсолютным смыслом его жизни, она не сумела распознать в свое время. Алекс был буквально одержим своей карьерой, которая занимала все его мысли. Первый успех «Стражников» будто лишь раздразнил его аппетит, он снова с головой погрузился в работу над новыми проектами, которые могли стать еще более успешными и совершенными. Успех явно способствовал мощному выбросу адреналина в кровь, чего ни жена, ни дети дать не могли.

Сьерра с готовностью признала тот факт, что Алекс зарабатывал в четыре раза больше, чем в Санта-Розе. За последние два месяца в двух журналах появились статьи о нем и об ожидаемом блестящем будущем его игры «Стражники». По телевизору прокручивались рекламные ролики.

— Вас буквально выворачивает наизнанку от всего, что происходит в мире? — любезно спрашивал диктор. — Так станьте властью и законом!

Ведущие обозреватели рубрик предсказывали «Стражникам» будущее самой популярной игры за последние десять лет. В интервью для второй статьи Алекс сообщил, что их компания выпускает в следующем году новую 64-битную CD-систему, названную «Монолитом». Система появится на рынке с кодовым ключом, который позволит ее владельцам считывать любые имеющиеся на рынке CD-игры. «Монолит» адресован подросткам и взрослым и появится в комплекте со «Стражниками». Магазины уже обрывают провода компании «Мир будущего» и делают заказы еще до появления системы на рынке. А Алекс день и ночь корпит над второй ролевой игрой под названием «Хамелеон», которая позволит игрокам со всего мира играть вместе через Интернет.

Ни тени сомнения. «Мир будущего» находится на пике своего расцвета. Слоган компании «Изменим игровое пространство будущего!» подхватывался и передавался из уст в уста в заинтересованных кругах, Алекс же решительно вознамерился претворить его в жизнь.

Но Сьерра не разделяла всеобщую радость. Слишком много шума. Слишком быстро.

Правда, Стив оказался человеком слова. Он выполнил свои обещания. Премиальные, поступательный рост зарплаты, прибыль с процентов… Он даже нанял личного секретаря для Алекса и принял на работу в отдел маркетинга и распространения несколько новых работников. Рабочее место Алекса и его социальное положение были твердо гарантированы, ведь это ему был обязан своим невероятным успехом «Мир будущего». Он находился на верхней ступени профессиональной лестницы.

А Сьерра никогда в жизни не чувствовала себя менее защищенной, чем сейчас.

С Алексом они почти не разговаривали. Он либо работал в офисе, либо всецело погружался в свои проекты дома. Однажды вечером она попыталась поговорить с ним, но он захотел узнать конкретную тему, требующую обсуждения. И как только она сказала, что, в сущности, ничего особенного не имела в виду, он тут же переключил все внимание на экран монитора и с головой ушел в работу на весь долгий вечер.

Утром следующего дня Сьерра попробовала возобновить разговор.

— Ну, так в чем дело, говори же, — раздраженно откликнулся он. — Что там у тебя?

Алекс даже не потрудился оторваться от газеты «Уолл-Стрит Джорнал».

— Ничего особенного, — протянула она. Как вообще начать хорошую теплую беседу, когда тебе нужно поговорить об уже затянувшемся отсутствии самих этих теплых бесед?

— Налей мне еще чашечку кофе, будь добра, — попросил Алекс, заслонившись газетой.

Ей захотелось опрокинуть ему на голову кофейник.

— Раньше мы разговаривали и обсуждали все на свете с той ми нуты, как ты заходил домой, и вплоть до момента, когда мы ложились спать.

— Мы и сейчас разговариваем.

— О твоих делах. Об играх, над которыми ты работаешь. О детях.

Наконец он опустил газету и посмотрел на жену. Создавалось ощущение, что он будто надевает доспехи, готовясь к бою. Он всегда был лучше вооружен для семейных баталий, чем она.

— К чему ты клонишь, Сьерра?

«Боже, что я говорю? Что я делаю?» — кричала она мысленно. Когда Алекс продемонстрировал холодную отстраненность, она поняла, что не в состоянии достучаться до него и что, по существу, так и складывались их отношения последнее время. Слезы отчаяния жгли глаза. Раньше он чувствовал, когда Сьерра нуждалась в его поддержке. Теперь, казалось, ему были совершенно безразличны ее чувства, переживания, мысли. Ей хотелось сказать, что она скучает по нему. Что очень одинока. Ей хотелось сказать, как она трепещет от страха, что они постепенно отдаляются друг от друга, и что Одра была совершенно права: она скучная, необразованная и… теряет его.

Сама эта мысль наполнила ее душу ужасом. Но несравнимо страшнее казалось произнести эти слова вслух и натолкнуться на его безразличие.

В ее глазах была мольба: «Только скажи, что все еще любишь меня, Алекс. Не заставляй меня спрашивать об этом».

Он молча сидел и наблюдал за ней. В напряженной позе, готовый к обороне. Глаза как щелочки.

Она откинулась назад в кресле, совершенно подавленная горечью неминуемого поражения.

— Нет, ни к чему, — выдавила она наконец, остро страдая от потери той связи, что всегда была между ними.

Как можно жить с человеком, которого ты так отчаянно любишь и с которым тебе так бесконечно одиноко?

Он уставился на нее, будто изучал весьма интересный экземпляр насекомого на оконном стекле. Пожал плечами.

— Думаю, мы давно никуда не выходили вместе, — заключил он. Сложил газету и швырнул на кофейный столик. Отвел от нее взгляд. С беспокойством посмотрел на часы и встал.

— Сегодня хочу приехать на работу пораньше. Многое надо успеть. — Он поставил чашку и направился в кухню. — Почему бы тебе не подумать, куда бы тебе хотелось пойти и, собственно, не заказать места?

Голос его прозвучал как-то обыденно, небрежно, в нем не было интереса… Сьерра медленно закрыла глаза, пытаясь заглушить нарастающую внутри боль. Алекс всегда сам придумывал, куда им пойти и чем заняться. Сколько раз он приятно удивлял ее, покупая билеты на шоу в Лютер-Центре в Бербанке. Бывало, он водил ее с детьми в кино с обязательным заходом в пиццерию. Однажды он даже договорился с ее матерью, чтобы та присмотрела за детьми, пока они проводили романтический уик-энд в Мендосино.

Теперь же складывалось такое впечатление, словно их совместный выход всего лишь очередная, бременем лежащая на его плечах обязанность.

Она предложила одно миленькое местечко.

— Слишком много жирного, сплошной холестерин.

С каких это пор его стало беспокоить количество холестерина в еде?

Сошлись на походе в кино, но в тот вечер Алекс позвонил и сказал, что возникла необходимость немного поработать. Она попросила перенести их выход на пятницу и пойти куда-нибудь поужинать с детьми, но и в пятницу в последнюю минуту он позвонил из офиса и сообщил, что должен присутствовать на очень важной встрече.

Больше она не пыталась планировать.

А теперь, как оказалось, он не считает Сьерру способной адекватно и со вкусом украсить дом.

Закрываясь, гаражная дверь издала протяжный скрежет. Взревел мотор «мерседеса», на котором Алекс умчался на работу. Звуки вернули Сьерру назад, из мира печальных мыслей, в реальность. Скоро нужно будить ребят, чтобы у них было достаточно времени, чтобы собраться в школу.

На этой неделе Каролина приглашена в гости на день рождения. Ее маленькая подружка Памела живет где-то в Студио-Сити.

Сьерра вернулась на кухню и добавила в список покупок еще и подарок.

Она взглянула на клочок бумаги, что дал Алекс: «Брюс Дейвис. Дизайнер по интерьеру». Сьерра небрежно вложила листок в записную книжку рядом с телефоном. Даже не попыталась набрать номер, пока после полудня Алекс не позвонил и не поинтересовался, связалась ли она с дизайнером.

Секретарь Брюса Дейвиса ответила глубоким бархатным голосом с сильным северо-восточным акцентом.

— Я звоню по просьбе мужа, чтобы пригласить декоратора, — бесцветным голосом сказала Сьерра.

Вежливо и энергично женщина намекнула, не давая никаких обещаний, что спрос на Брюса весьма велик и что он очень занят. Чересчур занят, понадеялась Сьерра.

— Подождите минутку.

Сьерра слушала мягкие музыкальные позывные режима ожидания. Секретарь вернулась на линию.

— Ваш муж работает на компанию «Мир будущего»?

— Да. — Неужели Алекс предварительно звонил?

— Еще минуточку, пожалуйста, — сказала секретарь, и Сьерра вновь услышала музыкальную заставку. Она вытащила карандаш из кухонного ящика и принялась машинально рисовать цветочные узоры в верхней части списка покупок. На противоположном конце линии снова заговорили.

— Простите, что пришлось подождать, миссис Мадрид. Мистер Дейвис с радостью готов поговорить с вами.

Прежде чем она успела воспротивиться, Брюс Дейвис уже приветствовал ее с фамильярностью старого доброго приятеля:

— Сьерра, я несказанно рад, что вы наконец-то позвонили. Я был уверен, что создание с таким очаровательным именем никогда не подведет мои ожидания. Разумеется, я надеялся услышать ваш звонок несколько дней тому назад, но это поправимо, да и на руку. Я только что завершил работу в одном сногсшибательном доме в нескольких кварталах от вашего. Готов сотворить нечто новое и волнующее! И поверьте, мои идеи вам понравятся!

После двухминутного разговора с Брюсом Сьерре показалось, что по ней проехался паровой каток. Он назначил встречу на послеобеденные часы в четверг и предупредил, что приедет со своим ассистентом. Он знал, кем работал Алекс, так как Одра Силверман отправила ему по факсу статью из популярного журнала, посвященного компьютерным играм.

— Оформлять дом разработчика компьютерных игр будет для меня истинным испытанием, — с жаром заявил он.

— Я не уверена, что Алекс захочет подключиться, мистер Дейвис.

— Но он должен, я настаиваю.

На удивление, Алекс никак не пытался увильнуть и даже заверил ее, что в четверг будет дома пораньше.

Брюс Дейвис оказался симпатичным мужчиной, давно разменявшим свой четвертый десяток. Богато и элегантно одетый, он буквально излучал энергию. Его помощник делал свою работу молча. Следуя из комнаты в комнату за Брюсом и Алексом, он старательно заносил какие-то пометки в блокнот.

Сразу же стало очевидно, что мнение Сьерры не станет решающим в обсуждении оформления дома. Сельский стиль, сообщил ей Брюс, достоин нашего дружного «фи», и даже нечто отдаленно напоминающее викторианский «никак не подойдет, дорогая». Брюса заинтересовала архитектура дома, он внес несколько предложений по изменениям и высказал множество идей по внутреннему обустройству. Алексу, как оказалось, тоже было что сказать, и Брюс слушал его так, словно каждое его слово было гениальным.

— Человек, который собирается перевернуть будущее игрового мира, должен иметь дом, отражающий его творческое начало, — заметил Брюс, глаза его искрились при осмотре прихожей.

К тому времени как Брюс и его ассистент ретировались, Сьерра со всей очевидностью поняла, что их дом будет полным воплощением идей Брюса Дейвиса, с незначительными вкраплениями вкусовых приоритетов Алехандро Мадрида и абсолютным отсутствием предпочтений самой Сьерры.

— Удовольствие не из дешевых, — проронил Алекс, не выказывая сколько-нибудь видимого беспокойства. — Но мы не прогадаем. Брюс заверил, что в течение недели у него уже будут готовы наброски, и затем можно принимать решение.

Сьерра знала, кто будет принимать это решение. На следующее утро Сьерра отвезла детей в частную школу, затем поехала в ближайший торговый центр поискать подходящий подарок для новой подруги Каролины. Ассортимент был широк, но цены слишком высокие.

Подавленная, она заказала капучино и присела понаблюдать за людской суетой в торговом центре. Женщины составляли большинство. Некоторые прогуливались неторопливо и отчасти праздно, а когда останавливались прицениться у витрин с товаром, выглядели одинокими и скучающими. Другие двигались деловито, чтобы весь мир мог видеть, что они-то уж точно знают, куда идти и что делать.

Сьерра отчаянно затосковала по дому. Ей так захотелось увидеть маму, излить ей душу и спросить совета. Хотя совсем недавно она довольно долго занималась этим по телефону. Прощальные слова матери во время их последнего разговора все еще звучали у нее в ушах: «Помни, деточка, око Господне смотрит на нас».

Если это правда, почему у нее на душе кошки скребут?

Тряхнув головой, она снова обратилась к насущной проблеме. Что же ей делать с этим подарком, будь он неладен!? Когда она была в возрасте Каролины, больше всего ей нравилось звать подруг на чердак и часами наряжаться в старые мамины и бабушкины платья, надевать туфли на высоких каблуках, примерять шляпки и бижутерию — все, чтобы представить себя Золушкой, или Белоснежкой, или еще какой-нибудь сказочной героиней.

Делают ли нынешние дети то же самое? Каролина наряжалась в дошкольном возрасте. Школа в Виндзоре предоставляла детям огромное количество нарядов на любой вкус: халат хирурга, халатики медсестер, костюмы и портфели, шлем пожарника, форма полицейского. Ничего фривольного или затейливого — все было направлено на решение главного вопроса жизни: кем ты собираешься стать, когда вырастешь? Сьерра до сих пор помнит неприятное чувство, когда однажды учительница озадачила Каролину и ее одноклассников этим серьезным вопросом. Было ли на самом деле так необходимо в возрасте четырех-пяти лет знать, чему тот или другая собираются посвятить всю свою жизнь? Кажется, это было так давно. Теперь ее одолевали сомнения.

Достаточно ли теперь быть всего лишь матерью и женой?

Раздраженная Сьерра допила свой кофе и поехала в крупнейший в их районе торговый комплекс «Кост Плас». Пробираясь между витринами, Сьерра нашла замысловатую резную шкатулку из Индии, очень красивую и недорогую. Она купила ее и поехала к магазину «Кей-Март», где приобрела три ниточки бус, очаровательный, под золото, браслет с изображением африканских животных и две блестящие хрустальные булавки. В придачу ко всему она купила длинный тоненький пестрый шарфик. Очень довольная своими покупками, Сьерра отправилась домой.

Во время просмотра очередной серии телевизионной мелодрамы, она занялась оформлением подарка. Концы пестрого шелкового шарфика старательно подвязала таким образом, чтобы на крышке шкатулки образовался большой пышный цветок. В рекламную паузу Сьерра отыскала в кладовке коробку с золотыми бумажными лентами. Отрезала длинный кусок ленты, украсила цветок и написала на ее концах: «С днем рождения, Памела. От Каролины». Вполне довольная результатом своего труда, Сьерра улыбнулась.

Затем, в субботу, она повезла Каролину на день рождения подруги.

Дом Памелы, с железными воротами на входе, находился почти на вершине холма. Ворота открыты, но охраняются одетым в форму охранником. Он спросил их имена и сверился со своим списком, прежде чем кивком головы разрешил войти. Другие машины уже стояли припаркованные: два «кадиллака», три «мерседеса» и одна маленькая красная спортивная машина, какую Сьерре еще ни разу не доводилось видеть. Отовсюду выпирало богатство.

Сьерра проводила Каролину к парадной двери, где их встретила горничная. Испанка по происхождению, она была одета в идеально отутюженное форменное платье черного цвета с белоснежным воротничком и фартуком.

Рука Каролины напряглась.

— Не уходи, мамочка, пожалуйста.

Сьерра взяла себя в руки и ободряюще улыбнулась. Но дочь не отпустила руки матери, пока они не вошли в громадных размеров холл с величественными кафедральными окнами в задней его части, и пока Каролина не заметила Памелу в группе таких же маленьких девочек. Сьерра увидела и их матерей.

Все они стояли у широченных окон, откуда открывался панорамный вид на Сан-Фернандо Вэлли. Каждая из дам выглядела так, словно сошла с глянцевой обложки модного журнала. У Сьерры все сжалось внутри, когда она попыталась представить, что они подумали о ней, в ее выцветшем зеленовато-голубом жакете, черных узких брюках и поношенных кроссовках. «О, Боже, — взмолилась она, — пожалуйста, сделай так, чтобы Каролине не стало стыдно за меня». Одна из женщин посмотрела в сторону Сьерры и Каролины. Улыбаясь, она сказала несколько слов собеседницам и отошла.

— Вы, должно быть, Сьерра и Каролина Мадрид, — произнесла она теплым радушным голосом. — Очень рада вашему приходу. — Слегка дотронулась до волос Каролины. — Памела только о тебе и говорит с той поры, как ты перешла в эту школу, Каролина. Она утверждает, что вы с ней родственные души, прямо как девочки из книги «Энн из Грин-Гейблс»[7].

Марша Бартон обладала той изысканностью и изяществом манер, что мгновенно помогли Каролине справиться со своей стеснительностью. С приветливой улыбкой маленькая гостья протянула подарок Марше.

— Какая прелесть, — сказала хозяйка дома.

— Моя мама сама упаковала его, — с гордостью сообщила Каролина, и Сьерру бросило в жар. Она успела окинуть взглядом подарки остальных гостей, сложенные на полированном красного дерева кофейном столике невдалеке от нее. Все, очевидно, куплены в дорогих магазинах и упакованы профессионально. Она с тоской подумала о деревянной коробочке и дешевом блеске ее содержимого. Как ей хотелось выхватить подарок и бежать отсюда без оглядки.

Как только Каролина присоединилась к группе сверстниц, Сьерра поблагодарила хозяйку за приглашение и извинилась за то, что не может остаться в их гостеприимном доме.

— О, оставайтесь, пожалуйста, — произнесла Марша таким то ном, будто и в самом деле хотела этого. — Памела говорила, что ваш сын играет в школьной бейсбольной команде, и сегодня, как мне известно, у них тренировка.

Она не ошиблась. Перед тем как привезти Каролину сюда, Сьерра отвезла Клэнтона в школу. А после занятий тренер пригласил всех мальчиков к себе домой на барбекю и просмотр фильма.

Лукаво улыбаясь и весело поблескивая своими голубыми глазами, Марша доверительно шепнула, что Памела безнадежно увлечена Клэнтоном.

— Она говорит, что он самый красивый мальчик в школе.

Сьерру не удивило, что Клэнтон вызывает трепет в сердцах девчонок. Чертами лица и цветом волос он пошел в отца, а от нее ему достались светло-зеленые глаза. Такое поразительное сочетание всегда привлекало всеобщее внимание.

— Мне в самом деле нужно идти, — еще раз сказала Сьерра.

— Побудьте еще немного, хотя бы познакомьтесь с другими мамами.

Как только Марша слегка коснулась ее локтя, Сьерра поняла, что приговорила себя к дальнейшему унижению.

Все дамы были исключительно вежливы. Лишь одна так смерила ее взглядом, словно Сьерра только что выбралась из ночлежки. Неизвестно, заметила ли это Марша, но, проявляя бесконечное тепло и дружелюбие ко всем, она осталась стоять возле Сьерры.

Не помогло. Сьерре не стало уютнее. Она вежливо, как ей показалось, дождалась паузы в напыщенном пустом разговоре, извинилась и ушла.

Дышать стало гораздо легче, после того как она выехала за ворота и по извилистой дороге направила машину прочь с холмов Студио-Сити в сторону потонувшей в смоге низины Северного Голливуда. Одно было ей доподлинно известно: она не переступит порога этого дома, когда приедет за Каролиной.

Вздыхая, Сьерра сосредоточилась на мыслях об Алексе. Сегодняшний день у него фактически был свободен, и они собирались провести его вместе. Когда он спросил ее, хочет ли она этого, слезы благодарности брызнули из ее глаз. Так давно они не были вместе, только вдвоем. А вдруг это поможет им навести мост над образовавшейся в их отношениях пропастью? Сьерра не была уверена, смогут ли они, но безумно хотела этого. О, как страстно она этого хотела!

Она открыла входную дверь и вошла в квартиру почти беззаботная и окрыленная.

— Алекс? Я дома, — позвала она. Ее встретила тишина.

— Алекс? — снова повторила она, направляясь на кухню. Никого. Но на столе лежит записка. Холод разочарования сковал ее сердце. Она подошла и взяла бумажку в руки.

Сьерра,

звонил Стив. Неожиданно в город приехал очень важный клиент, и мы пригласили его на обед. Дома буду, скорее всего, поздно.

Вот так. Я ушел. Меня не будет допоздна. Ни извинений. Ни сожалений по поводу невозможности провести время с ней.

В ярости Сьерра скомкала записку и швырнула ее в мусорное ведро. Она пропылесосила дом, вытерла пыль и приготовила обед на троих. Сначала решила переодеться, прежде чем отправиться за Каролиной, но почувствовала, как все в ней воспротивилось этой поездке. Она такая, какая есть. Кроме того, даже переодевшись, ей никак не вписаться в эту компанию.

Всячески подбадривая себя и пытаясь придать себе уверенный вид, Сьерра выехала в Студио-Сити. Как только она остановила машину перед роскошным домом Бартонов, мгновенно отметила, что все машины оставались в точности на том же месте, где они находились во время ее «побега» тремя часами ранее. Совершенно очевидно, все владельцы этих шикарных авто находились на празднике и в полном объеме получили удовольствие от изысканных закусок и обеда, увенчанного безукоризненно оформленным тортом, и даже насладились выступлением фокусника, которого пригласили для детей, чтобы они не скучали. В тот момент, когда Сьерра открывала дверцу машины, из дома вышло несколько женщин со своими маленькими дочками, каждая девочка торжественно несла в руке небольшой пакетик с подарком на память о празднике.

— Наши девочки играют в столовой, — сообщила Марша, поздоровавшись со Сьеррой.

— Прошу простить меня, если припозднилась.

— Вы нисколько не опоздали. Входите, пожалуйста. Может, чашечку кофе?

— Благодарю, но придется отказаться. Спешу. Мне скоро ехать за Клэнтоном.

В глазах Марши промелькнуло и понимание, и разочарование: это был всего лишь повод отказаться, и обе женщины знали это.

— Я провожу вас, — мягко сказала хозяйка. — Памеле очень понравились шарфик и шкатулка.

Вежливая до кончиков пальцев, с сарказмом подумала Сьерра и сразу же устыдилась своего критического замечания. «Мегера, — в порыве жесткой самокритики подумала она. — Марша была исключительно добра с тобой. Но ты, возможно, уже разучилась реагировать на доброту…»

Девочки льнули друг к дружке и шептались, как две маленькие заговорщицы. К удивлению и радости Сьерры, Памела надела подаренные шарфик и «драгоценности». Каролина счастливо засмеялась тому, что говорила ее подружка, и тут заметила Сьерру.

— Ой, мамочка, — пролепетала она, откровенно разочарованная. — Нельзя ли остаться еще немного? Пожалуйста?

— Нам необходимо ехать, Каролина.

— Клэнтон сейчас у…

— Немедленно, Каролина.

Каролина послушно встала. Помня о манерах, она поблагодарила Памелу и ее мать за чудесно проведенное время и за пакетик с сувениром и сладостями.

— Почему бы нам иногда не встречаться? — спросила Марша, когда они направились к лестнице.

— С большим удовольствием, — беспечно ответила Сьерра. Она была уверена, что «иногда» означает «никогда». Девочки вновь весело щебетали и шли впереди них, явно стараясь изыскать способ оттянуть неминуемое расставание.

— Вы свободны в понедельник? — продолжила Марша.

Пораженная, Сьерра посмотрела на нее.

— В понедельник?

— Давайте встретимся и выпьем по чашке кофе, — предложила Марша и улыбнулась. — Или чая. Или воды. Все равно. — Она улыбнулась изумленному выражению лица Сьерры, потом потянулась к ней и мягко сжала кисть ее руки. — Я действительно хочу познакомиться с вами поближе.

Марша говорила так искренне, что Сьерра перестала сомневаться. На глаза навернулись слезы, и она удивилась, что случайное простое приглашение на кофе так глубоко тронуло ее.

— Прекрасный день — понедельник.

—*—

Мистер Грейсон пришел сегодня злой, как гризли.

Он сказал, что Мэттью либо женится на Салли Мэй, либо он его убьет. Папа сказал, что ни один из его сыновей не женится на потаскушке. Мэттью сказал, что Салли Мэй не потаскушка и что они уже женаты в глазах Божьих.

Лукас расхохотался и назвал Мэттью придурком. Мэттью ударил его в челюсть и свалил на землю. Затем насел на него и продолжал лупить, пока папа не оттащил его.

Мама отчаянно рыдала целых два дня.

Папа сказал, что мистер Грейсон собирается сообщить всем во время богослужения, что его дочь выходит замуж за Мэттью Бенджамина Макмюррея. Папа сказал, что он очень гордится этим.

Мама сказала, что у некоторых людей ни стыда, ни совести.

Сегодня Мэттью женился на Салли Мэй. На ней было белое платье ее покойной матери. Я никогда не видела Мэттью таким счастливым, каким он был, надевая на палец невесты кольцо нашей мамы.

Салли Мэй чуть было не осталась без кольца. Папа не позволил Мэттью взять бабушкино фамильное кольцо. Я слышала, как Мэттью и папа кричали друг на друга в сарае. Мэттью сказал, что любит Салли Мэй. Папа сказал, что женщина вроде Салли Мэй никогда не наденет кольцо его матери. Он сказал, что сожалеет, что послушал нашу маму. Он сказал, что должен был давно увезти Мэттью в Фивер-Ривер, чтобы тот имел возможность поразмыслить над жизнью, подумать о женщинах и тогда, вероятно, не попался бы в сети одной из них.

Так мама дала Мэттью свое собственное обручальное кольцо. Папа с той поры не сказал ей ни слова.

Интересно, где сейчас Джеймс, может, все еще в Фивер-Ривер, и что он там делает?

У меня совсем нет времени писать в этой тетради, но это единственное место, где я могу рассказать о своих чувствах. И каких чувствах! Иногда мне кажется, что я не смогу их сдержать.

Мама болеет, очень болеет. Салли Мэй ничего не делает, чтобы помочь.

Они с Мэттом все бремя ругаются или, скорее, Салли все бремя нападает. Он лишь держит удар. Она говорит, что ей наскучила такая жизнь, и он тоже наскучил. Все, что он делает, это работает в поле с отцом и не веселится с ней. Иногда я ее ненавижу так сильно, что желаю ей смерти. Потом она плачет и говорит, что любит Мэттью и хочет быть хорошей женой, и я чувствую себя виноватой. Она просто не знает, как быть хорошей, потому что у нее не было такой мамы, как у меня, которая никогда бы не позволила ей сбиться с пути.

Мама кашляла кровью сегодня. Я не знаю, что делать. Папа не проводит с ней много времени, потому что он плачет всякий раз, когда приходит к ней. Он сказал, что не может видеть ее страданий. Сказал, что не знает, что будет делать без нее. Он не верит в Бога. Он ни во что не верит, но с этим он ничего не может сделать и не знает ничего, что помогло бы маме.

Мама сегодня сказала, что не боится смерти, и что я не должна бояться отпустить ее. Она улыбается, когда я сижу с ней. Она говорит, что с каждой минутой она становится ближе к Богу. Я сказала ей, что нам она нужнее, чем Богу, она же сказала, что уже на пути. «На пути к чему?» — спросила я. Но она стала кашлять так сильно и долго, что у нее не осталось сил ответить мне.

Сегодня мама умерла. Она сказала, что чувствует запах сирени из окна. Она хотела подержать в руках веточку сирени. Поэтому я вышла во двор, чтобы срезать для нее цветы. Когда я вернулась, она уже умерла.

Три дня я не отходила от нее, зная, что конец близок. Почему она выпроводила меня именно тогда?

Папа и Мэттью похоронили маму вчера утром. Мы не могли ждать еще один день, пока Лукас вернется с охоты. Иногда он уходит на целую неделю.

Солнце уже садится, а папа все еще сидит у могилы со своей кружкой.

Я не думаю о Салли Мэй как о хозяйке дома. Она не готовит. Не убирает. Она просто говорит мне, что делать. Мэтт говорит, что она старше и имеет право, потому что она его жена. Я сказала ему, что это не значит, что она моя мать. Он никогда прежде не шлепал меня. Я сказала ему, что лучше бы он этого больше не делал.

Папа проводит все время в поле и не знает, что происходит в его доме. Домой он приходит только поздно вечером. Потом он просто сидит у камина со своей кружкой виски и пьет до полной потери сознания.

Мэтт уехал на охоту с Лукасом. Я слышала, как Лукас разговаривал с Салли Мэй перед уходом. Он сказал, что, может, заберет своего брата в Фивер-Ривер и покажет ему город. Их не было пять дней. Салли Мэй почти не разговаривала. Папа вообще молчал. Иногда я чувствую себя одинокой и старой, никому не нужной совой, и эта тетрадь стала моим единственным собеседником.

Сегодня вернулись домой Мэтт с Лукасом. Они не принесли с собой ни единого куска мяса. Салли Мэй ничего не сказала. А я спросила Мэтта, были ли они в Фивер-Ривер. Он сказал, да. Я спросила его, видел ли он Джеймса, и он сказал, что нет. Я спросила его, как там было в Фивер-Ривер, и он ответил, что там слишком много людей. После этого он ничего не говорил. Лукас посмеивался над Салли Мэй. Он сказал, что они многому научились в Фивер-Ривер, но не стал говорить чему. Салли Мэй выглядела не очень здоровой. Сказала, что хочет на свежий воздух. Мэтт пошел с папой в поле.

Когда я вышла во двор умыться, то увидела Лукаса, болтавшего с Салли Мэй. Когда он стал смеяться над ней, она дала ему пощечину. Он ударил ее в ответ, и она убежала в слезах.

Папа послал Лукаса в Фивер-Ривер с кукурузой. На этот раз Мэтт не поехал с ним, потому что Салли Мэй не хотела его отпускать. Папа сказал, что денег у них хватит заплатить налоги, купить провизию и отложить немного на черный день.

У меня плохое предчувствие, но папа не слушает.

Лукас сегодня приехал из Фивер-Ривер, пока я работала в саду. Он и папа поговорили. Лукас сказал, что в этом году кукуруза продавалась плохо, что он заплатил налоги, но что на провизию не хватило. Папа сказал, что он врет. Он сказал, что Лукас, должно быть, потратил деньги на карты или на женщин. Лукас сказал, что очень плохо, когда отец не доверяет своему родному сыну.

Лукас ушел. Он взял лучшего папиного коня, ружье и уехал на рассвете. Я никогда не слышала таких ругательств, какие папа произнес, когда обнаружил, что сделал Лукас. Мэтт сказал, что вряд ли Лукас вернется на этот раз. Папа сказал, что убьет его, попадись он ему. После этого папа ничего не говорил. Он перестал завтракать, ужинать. Все, что он делал, это работал в поле и пил.

Я не очень-то буду скорбеть, если больше не увижу Лукаса. Сколько я помню, в нем всегда был какой-то порок, который папа никак не мог из него выбить. Мама пыталась по-хорошему, словом выправить его. Но не думаю, что он слышал хоть одно слово, сказанное ею. Мама верила, что мы должны поступать с другими так, как хотим, чтобы поступали с нами. Лукас говорил, что только дураки так думают. Он говорил, что нужно брать то, что хочется, или не будешь иметь ничего.

Так что, думаю, Лукас взял то, что захотел. Он взял деньги папы. Взял папиного коня. Взял папино ружье. Единственное, что он не взял — папину землю и папин дом. Он бы и это тоже забрал, если б мог уложить в переметную суму.

У Салли Мэй скоро будет ребеночек. Зимой. Мэтт счастлив. Так приятно снова слышать его смех.

Папа не очень много говорит на эту тему. В последнее время папа вообще мало говорит.

Сегодня день моего рождения. Мне исполнилось четырнадцать. Даже Мэтт ничего не сказал по этому поводу. Думаю, он просто забыл, как и папа.

7

Мощным ударом Сьерра послала теннисный мяч через сетку; тот со свистом пролетел мимо ожидающей его намного правее Марши и принес Сьерре победное очко.

— Ура! — закричала она и подпрыгнула, вскинув руки с ракеткой высоко вверх.

— Шальной, — весело сказала Марша. — Ну а поскольку ты выиграла, тебе перелезать за ним через сетку.

— И не надейся, — смеясь, отозвалась Сьерра. Она прошла к скамейке и взяла свое полотенце. Промокнув пот с лица, она улыбнулась подошедшей к кулеру Марше. — Может, теперь я стала твоей соперницей.

— Играешь все лучше с каждым разом, — загадочно произнесла Марша.

— Ты хороший учитель.

Сьерра нагнулась, чтобы сложить свой хлопчатобумажный свитер, оставленный на скамье. Она запихнула его в парусиновую сумку и сверху положила ракетку.

— Ладно, теперь я больше не учитель, — радостно ответила ей Марша.

Двое мужчин вышли на корт. Один постарше другого, оба одеты в белые теннисные шорты и футболки. Сразу было видно, что они очень богаты.

— Впервые вижу, что ты проиграла, Марша, — сказал тот, что моложе и симпатичнее.

— Она пожертвовала партию, — смеясь, заметила Сьерра.

— Маловероятно, — парировал молодой человек с улыбкой, которая делала его еще более привлекательным. — Марша всецело отдается тому, что делает. — Он подмигнул Марше и затем кивнул в сторону Сьерры. — Ты не собираешься нас представить?

Марша перекинула свое полотенце вокруг шеи.

— Сьерра, это Ронал Пейрозо, старинный друг семьи. Рон, это Сьерра Мадрид. Она замужем за Алексом Мадридом, разработчиком компьютерных игр, который работает в компании «Мир будущего».

— Очень рад, — сказал он, протягивая руку.

— Приятно познакомиться.

Сьерра почувствовала спокойную силу его пальцев, как только они крепко сомкнулись вокруг ее ладони. Его красивые голубые глаза, совсем как у Пола Ньюмана[8], задержались на ней, отчего Сьерра очень смутилась. Он представил ее своему партнеру, однако растерявшаяся Сьерра не запомнила его имени.

Пока они шли по тропинке в сторону ресторана, Марша посмеивалась над ней.

— Не позволяй себя смущать. Рон всегда производит такой эффект на женщин.

— Какой эффект?

Марша рассмеялась:

— Прекрасно. Будем играть по твоим правилам.

Когда Алекс на Рождество стал членом клуба «Лейксайд Кантри», Сьерра отказалась посещать этот клуб. Она даже не захотела записываться туда, пока в один прекрасный день Марша не пригласила ее на обед.

— Ты шутишь. Неужели ты туда не ходишь?

— Нет, не хожу.

— Ради всех святых, Сьерра. Что ты собираешься делать? Сидеть дома и смотреть мыльные оперы всю оставшуюся жизнь? Никогда еще не видела человека, так упорно не приемлющего успех и сопутствующих ему преимуществ.

Сдавшись, Сьерра составила Марше компанию в клубе. Она стала получать такое удовольствие от встреч с друзьями Марши, что общение с ними вошло в круг ее повседневных занятий. В зависимости от погоды Сьерра с Маршей выбирали игру в теннис, или гольф, или бадминтон. Они играли, потом принимали душ и отдыхали два-три часа. Иногда они посещали салон красоты и делали маникюр или педикюр. Но чаще присоединялись к другим женщинам, чтобы перекусить и выпить.

Как только они добрались до открытого дворика перед рестораном, Сьерра увидела Нэнси Берн и Эди Редмонд уже сидящими за столиком, который они обычно занимали. Считалось, что у окна с видом на площадку для игры в гольф — самые лучшие места, но, в конце концов, иметь все самое лучшее было в порядке вещей для этих женщин. Обе были замужем за высокопоставленными управленцами. Неподалеку от них сидела Эшли Уоррел, она недавно развелась со своим мужем, знаменитым и чрезвычайно богатым пластическим хирургом. Эшли мирно потягивала минеральную воду. Рядом с Эшли с мрачным видом восседала ее близкая подруга Лоррейн Шиди. Муж Лоррейн, известный юрист, заработал несметное богатство на бракоразводных процессах кинозвезд. Последняя из тех, кого Марша шутливо называла «крысиной стаей», была Мередит Шнайдер, пять раз выходившая замуж и четырежды разведенная богатая наследница.

Как только Сьерра заняла свое постоянное место рядом с пышно растущим папоротником, она поздоровалась с каждой женщиной из их небольшого кружка. К ним подошел Уайли, официант, который всегда их обслуживал. Он взял пустой бокал из-под мартини у Мередит, поменял салфетку и поставил перед ней еще одну порцию коктейля.

— Спасибо, Уайли, — протянула Мередит, и Сьерра тут же поняла, что это далеко не первы1й и даже не второй заказ. Мередит Щедро расточала улыбки. — Девочки, хотите чего-нибудь выпить? Я угощаю.

Марша посмотрела на часы.

— Даже не полдень, Мерри. Не слишком ли рано начала сегодня?

— Ты на час опоздала со своим предупреждением, дорогая. — Она взглянула на свои часы фирмы «Ролекс». — Одиннадцать сорок пять. Ну, если вы такие законницы и непременно хотите придерживаться правил, подождите минут пятнадцать. Потом заказывайте.

Марша заказала джин с тоником и долькой лайма. Нэнси и Эди заказали эспрессо. Эшли состроила изящную гримасу:

— Сколько раз мне нужно повторять вам, девочки, как вреден кофеин для кожи?

Сказала и тут же заказала ромовый пунш.

— А ром, видимо, полезен для кожи? — весело поинтересовалась Нэнси.

— Ром делают из сахарного тростника и патоки, оба ингредиента совершенно натуральные. Добавьте немного фруктового сока и получите питательный полуденный нектар.

— И кайф, — сухо заметила Эди.

Лоррейн спокойно заказала себе двойной шотландский виски со льдом. Все сидящие за столом с удивлением посмотрели на нее. Кроме белого сухого вина она никогда ничего не пила. Мередит положила в рот зеленую маслину, глаза ее заблестели лукавым интересом.

Сьерра заказала чай со льдом. Она давно поняла, что ей не нравится вкус алкоголя и его головокружительный эффект.

Они успели слегка коснуться повседневных дел, когда принесли напитки. Лоррейн прикончила свой виски в два глотка, поморщилась и поставила пустой стакан на стол прежде, чем Уайли успел сделать три шага.

— Полегчало? — спросила пораженная Марша.

— Уайли, — с твердой решимостью потребовала Лоррейн, — принеси еще один, пожалуйста.

— Да, мадам, — проронил он, и брови его от удивления поползли вверх.

— Сегодня у нас день для хорошей попойки, да? — проворковала Мередит.

Лоррейн безрадостно усмехнулась, в глазах полыхнуло пламя.

— У Фрэнка любовница.

Эшли с грохотом поставила свой пунш на стол и выругалась:

— Клянусь, все мужчины свиньи.

— Дорогая, — пропела Мередит, она была навеселе, и ее уже ничто не могло огорчить. — Ты на это смотришь неправильно. Разве не читала книгу «Мужчины — только на десерт»[9]? — Она заглянула глаза Лоррейн. — Он сам признался, голубка, или тебе пришлось щипцами вытягивать из него информацию?

— Я прямо спросила его. Он изворачивался, как уж на сковородке, пытался запутать меня своим юридическим жаргоном. И возможно, в здании суда он способен одурачить любого, но не меня, я всегда знаю, когда он врет.

— Ты подаешь на развод? — спросила Эшли, которая сама только что прошла финальный этап судебных разбирательств.

— Вообще-то, я подумывала о кастрации.

— Тогда, — восторженно выпалила Мередит, — нужно брать нож для масла.

Не обращая внимания на Мередит, Марша положила свою руку поверх кисти Лоррейн.

— Не принимай скоропалительного решения, Лорри. Тщательно обдумай все. Попробуй справиться с этим.

— Справиться с этим! — Темные глаза Лоррейн наполнились слезами. — Благодаря мне это ничтожество выучилось на юриста. Четыре года я работала на двух работах, только чтобы он окончил университет. Вы знаете, кто эта женщина? Та, не обремененная умом блондинка с пышной грудью, о которой я рассказывала вам, его последнее бракоразводное дело.

— Еще скажи спасибо, — уверила ее Мередит, — что речь не идет о ее муже.

Нэнси вдруг расхохоталась, однако быстро взяла себя в руки и извинилась.

— Прекрати свои шуточки, Мередит, — прошипела она. — Это не смешно.

— Еще как смешно. Веселье, да и только! — возразила Мередит. Она подняла свой бокал. — За брак — самую сногсшибательную шутку, какую мужчина может сыграть с женщиной. Кому как не мне знать. Я была в этой игре не раз.

Она одним махом осушила свой бокал.

— Во всяком случае, Эрик предан тебе, — горько заметила Лоррейн.

— Ну, само собой, дорогуша. Постольку, поскольку я даю ему все, что он хочет, он и ведет себя как дрессированный пес, хотя рискну заметить — у собак больше преданности. — Ее губы скривились в циничной улыбке. — Та маленькая спортивная машинка, на которой Эрик катается, обошлась мне в 157 000 долларов. — Она безрадостно усмехнулась. — В наши дни верность стоит дорого.

Сьерра заметила блеск от навернувшихся слез в глазах Мередит.

— Я бы покончила жизнь самоубийством, если бы Джон изменил мне, — проронила Эди.

— Да, очень мудрые, утешительные слова, — бросила Мередит, в голосе которой зазвенела откровенная насмешка. Она жестом показала Уайли принести еще один мартини. — Далеко не оригинальная идея. Убей себя, и твой неверный супруг будет навсегда сокрушен чувством вины. Я проходила через это со своим вторым мужем. Чарлз вызвал «скорую помощь», и они дочиста промыли мой желудок. Исключительно отвратительный опыт, скажу я вам. И, думаете, после этого он просил прощения и говорил, как сильно он любит меня и какую чудовищную ошибку он совершил? Ха! Как бы ни так! Он сбежал, пока меня терзали в больнице.

Ее лицо исказилось болью, как только она позволила себе обнажить эту старую, но, очевидно, никак не заживающую рану.

— Как-то давно я говорила Фрэнку: что хорошо для гуся, сгодится и для гусыни, — заявила Лоррейн, как только официант отошел от стола.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась Эди. — Что собираешься изменить ему?

— Почему бы и нет? — злобно выпалила Лоррейн со слезами на глазах. — Пусть и он почувствует, каково быть преданным.

— Вот это я понимаю! Это характер! — воскликнула Мередит и деланно рассмеялась. — И я как раз знаю такого замечательного парнишку, который вызовет ревность в любом муже. Джеймс! Подойди к нам сию же минуту, дорогой.

Зная, какой бессовестной может быть Мередит, когда выпьет лишнего, Лоррейн залилась румянцем, как только привлекательный молодой официант слегка повернулся в их сторону и посмотрел на них.

— Не смей, слышишь, Мередит! — прошипела она.

— Ну, разве не лакомый кусочек! — томно протянула Мередит, поигрывая своими сплошь унизанными кольцами пальчиками. — Роскошный, полный амбиций, вполовину моложе Фрэнка. И, заметь, в намного лучшей физической форме.

— Если он сделает хоть один шаг в нашу сторону, я уйду.

Мередит драматично пожала плечами и сказала молодому человеку:

— В другой раз, дорогой. Лоррейн передумала.

— Клянусь, Мередит. Ты неисправима, — добавила Лоррейн.

— Положение обязывает, — заверила Мередит, голубые глаза которой предательски потускнели. Она быстренько постаралась скрыть это и широко улыбнулась.

Эшли посмотрела на свои часы.

— Я собираюсь во что бы то ни стало добраться до спортивного зала.

— Ей срочно нужно протрезветь, — сухо заметила Мередит.

Каждое утро по часу Эшли занималась дома и затем еще час после полудня проводила в клубе с личным тренером, специалистом по коррекции фигуры. Тело ее восхищало своей безупречностью, но Эшли почему-то убедила себя, что пропусти она хотя бы день тренировок, то обязательно раздуется как воздушный шар. Иногда она вообще ничего не ела, кроме ничем не приправленного салата, тогда как в другой раз могла безудержно поглощать все перечисленные в меню сладости. Сьерра никогда не встречала человека настолько одержимого и своим телом, и некалорийной пищей.

— Неужели не можешь пропустить хотя бы один раз? — спросила раздраженно Лоррейн.

— А почему бы тебе не пойти со мной? Хорошая тренировка будет для тебя как нельзя кстати.

Мередит насмешливо улыбнулась:

— Великолепная это штука — беговая дорожка, не так ли? Она опускает интеллект нормального человека до уровня белки в колесе.

Эшли сердито взглянула на нее:

— Знаешь, лучше уж тренироваться, чем убиваться по Фрэнку или напиваться, как ты.

Мередит изогнула бровь:

— Котенок выпустил сегодня коготочки.

Не обращая на нее внимания, Эшли встала.

— Идешь со мной, Лорри?

— Нет. Сердце и так болит. Не хочу, чтобы все тело болело.

— Прекрасно.

Резко повернувшись, Эшли быстро прошла через зал к выходу в коридор.

— Эта девица способна превратить уголь в брильянты, — протянула Мередит, покачивая головой. — А давайте добавим алкоголь в ее минеральную воду. Может, тогда она станет чуточку больше наслаждаться жизнью.

Сьерра сделала глоток чая, задаваясь мысленно вопросом, получает ли удовольствие от жизни хоть одна из этих женщин. У них есть все, что мир считает важным, однако жизнь их никак не назовешь счастливой. Всем им чего-то не хватает. Все они истосковались по чему-то еще.

«Как и ты…» — эхом отозвалось в ее голове. Она нервно заерзала, зная, что это правда. Та же тоска иссушала и ее, порождала в ней чувство беспокойства и незащищенности.

Чего-то постоянно недоставало, но она не знала чего.

Марша коснулась руки Мередит.

— Что сегодня с тобой происходит?

Мередит коротко и мрачно усмехнулась.

— Ничего особенного, что отличало бы сегодняшний день от вереницы таких же дней в моей жизни. — Она широко улыбнулась официанту, когда тот поставил перед ней очередную порцию мартини. — Спасибо, Уайли. — Подняла бокал, кивая Марше. — За нас, голубка.

— Ты ходила к доктору Уорту? — не отставала Марша.

Теперь Мередит позволила себе насмешливую ухмылку.

— Я не нуждаюсь в психиатре.

Сьерру глубоко потряс тот факт, что самодостаточная, находящаяся в гармонии с собой Марша, как оказалось, ходит к психиатру, не говоря о том, что посещает она врача вот уже десять лет. Марша утверждала, что именно поэтому она чувствует себя в мире с собой. Доктор Уорт помог ей перенестись в прошлое, в котором она лицом к лицу столкнулась с причинами своих проблем в настоящем. Стало очевидным, что в прошлом ее родители сказали и сделали нечто, на первый взгляд и на тот момент пустяковое и незначительное, но что сейчас не давало ей возможности жить нормально.

— Как только мне открылось, кто виноват, я почувствовала, что свободно могу двигаться дальше, — рассказывала она как-то Сьерре с той самой умиротворенной улыбкой на лице.

Теперь, когда в ее браке или жизни возникали какие-либо трудности, Марша взяла за правило обращаться к своему «духовному наставнику» доктору Уорту. В его кабинете у нее повышалась самооценка, она получала оправдания и необходимые советы.

— Неужели ты не понимаешь, Мередит? — продолжала Марша. — Ты никогда не будешь действительно счастлива, пока…

— Не думаю, что соприкосновение с моим «внутренним ребенком» сможет что-либо серьезно изменить, — прерывая ее на полуслове, бесцветным голосом изрекла Мередит.

— Сможет. Вот увидишь. Я гарантирую. Мне чрезвычайно помогло.

— Разве? — Мередит невесело усмехнулась. — Если это так помогает, что же ты все ходишь и ходишь каждый месяц?

— Доктор Уорт помогает по-новому взглянуть на вещи.

— Дорогая, я могу засыпать тебя новыми идеями и при этом не брать с тебя 250 долларов в час.

Марша откинулась на стуле с невозмутимым спокойствием и медленно вздохнула, что являлось признаком внутренней работы над собой и призывом к терпению.

— Почему бы нам не заказать ленч?

— Ай-ай-ай. Уверена, любой уважающий себя психиатр, каким является доктор Уорт, скажет, что если человек в трудной жизненной ситуации начинает много есть — это говорит о том, что он старается подавить свои чувства. Негативные эмоции уходят в область подсознательного, а это вредит душевному здоровью.

— Я голодна, — блаженно улыбаясь, заверила Марша.

— Нет, дорогая. Ты не голодна. Ты сумасшедшая.

— Вовсе нет.

Несмотря на то, что Марша сидела в своей обычной элегантно непринужденной позе, Сьерра чувствовала исходившее от нее напряжение. Она и раньше замечала, что это происходило с Маршей всякий раз, как только той приходилось сталкиваться со сложной проблемой.

Мередит вызывающе усмехнулась:

— Ты начинаешь злиться.

— Думаю, тебе нравится выводить меня из себя, — с холодком в голосе ответила Марша, — но это не конструктивно.

— Не конструктивно? — Мередит рассмеялась. На ее миловидном лице с безупречным макияжем не отразилось ничего, что могло иметь отношение к поднимающемуся внутри нее смятению. — Мне всегда хотелось узнать глубину твоей безмятежности, Марша. Подозреваю, что ее не существует вовсе.

Марша изогнула бровь:

— О чем ты?

— Ты только с виду невозмутима. Я восхищаюсь твоим умением контролировать себя. Честно. Ты всегда такая уравновешенная и спокойная. Твой муж не гуляет на стороне. Твои дети чудесно воспитаны, истинные леди и джентльмен. На реке твоей жизни нет ни одной стремнины, ни одного порога, не так ли, дорогая? По крайней мере, никто этого не видит. — Мередит грациозно повертела в воздухе своей красивой, усыпанной кольцами ручкой утонченной аристократки и добавила язвительно: — И все потому, что ты объяла свет, слилась с космосом и живешь на более высокой ступени сознания, чем все мы, простые смертные. — Рука Мередит мягко легла на стол рядом с бокалом мартини, в глазах заиграло лукавство. — Скажи мне, дорогая, валиум[10] помогает?

На лице Марши проступили пятна.

— Я смело смотрю в лицо трудностям, Мередит.

— О, да, конечно. Борешься с ними, валишь их на землю и душишь простым усилием воли. Знаю, — заверила Мередит. — Я видела затравленный взгляд Тома. Представляю, если бедняга вдруг раскрепостится настолько, что наденет рубашку с открытым воротом, не исключено, что мы увидим следы укусов на его шее.

Марша сильно покраснела. На какое-то мгновение она застыла, затем медленно и с шумом выпустила воздух из легких — дыхательная техника йоги, тотчас догадалась Сьерра.

— Я предпочитаю общаться с трезвой Мередит, — с ледяным спокойствием отрезала она.

— И, конечно, с менее честной Мередит, да? — в голубых глазах Мередит мелькнуло презрение. — Реши свои проблемы, голубушка, прежде чем пытаться устраивать мои дела.

Марша поднялась с поистине царским достоинством и одарила сидящих за столом натянутой улыбкой.

— Почему бы нам всем не пообедать, дамы?

Эди — ненавистница всяческих конфликтов — мгновенно вскочила.

— Думаю, это великолепная идея.

— Мы будем рады, если ты присоединишься к нам, Мерри, — проронила Марша, забирая свою белую тенниску и парусиновую сумку с ракеткой.

— Лгунья, — небрежно бросила Мередит и глумливо подняла свой бокал. — Пью за тебя.

Сьерра последовала за Маршей в обеденный зал. Нэнси и Эди присоединились к ним. Лоррейн, предпочитая колкое остроумие богатой наследницы, осталась и заказала еще один бурбон.

— Клянусь, Мерри спивается, — заключила Нэнси, занимая свое место за столиком.

— Что, как вы думаете, будет делать Лоррейн? — вставила Эди, принимая меню от официанта.

— Будет долго мучиться и много плакать, — бросив сочувственный взгляд в сторону бара, произнесла Нэнси. — Развод — это всегда плохо, если к тому идет. Ну а если случилось так, что ты замужем за ведущим специалистом по бракоразводным процессам, то будь готова к тому, что можешь потерять все, включая детей.

— Если они нужны ему, — мягко заметила Марша. — Вы же слышали, Лорри довольно часто говорила, что со дня рождения детей Фрэнк не выказывал к ним никакого интереса.

Сьерра подумала о том, как мало внимания Алекс стал уделять детям. Когда он в последний раз играл в бейсбол с Клэнтоном или общался с Каролиной? Со времени их переезда в Лос-Анджелес она несла на своих плечах все бремя родительских забот. И если случались какие-то неприятности, например, если в табеле Клэнтона появлялись две тройки и двойка, Алекс теперь обвинял в этом только ее.

— А что вы скажете про Эшли? — спросила Эди. — Джерри потребовал совместной опеки, только чтобы досадить ей.

— Не думаю, что это правда, — высказалась Марша, закрыла меню и отложила его в сторону. — Джерри на самом деле беспокоится о детях, и правильно. Ведь Эшли откровенно одержима своей идеей похудания, а бедная маленькая Вероника как раз находится в «пухленьком» возрасте. Можете себе представить, каково десятилетней малышке, которую каждый день после школы тащат на занятия по аэробике? Вот, собственно, что происходило, пока Джерри не вмешался.

— Ну, час упражнений в день не может нанести ущерб здоровью, согласна? — спросила Эди, посматривая на Маршу в ожидании ответа. Ее собственные дети ходили на всевозможные спортивные занятия и упорно пытались от них отвертеться.

— Вред наносят не упражнения, Эди, — втолковывала Марша, словно объясняла принцип основного уравнения отстающей ученице, — а приобретение опыта насильственного выполнения того, чего она делать не хочет. Это может негативно отразиться на ее психике.

Сьерра представила повзрослевшую Веронику, которая дважды в неделю проводит по часу в кабинете доктора Уорта, исследуя мир своего «внутреннего ребенка». И все-таки, будет ли девочка вообще что-либо делать, если ее не заставлять? Разве сама Марша не требует от своих детей совершенствоваться, учиться на «отлично»? Где же разница?

— Ты вообще видела Веронику? — спросила Нэнси, грустно покачивая головой. — Единственное ее занятие — это сидение перед телевизором и неуемное поглощение кексов и всевозможных булочек вперемежку с чипсами. Она даже не умеет разговаривать как нормальные дети, просто ноет.

Сьерре стало неуютно, оттого что дружеская беседа приняла неприятный оборот, и уставилась в меню. Хотелось бы знать, обсуждают ли эти дамы и ее семейную жизнь в ее отсутствие?

Она заказала омара «термидор» и позволила течению беседы бурлить вокруг себя, не затягивая в свои глубины.

— Сегодня ты слишком молчалива, — заметила наконец Марша.

Последние полчаса Сьерра присутствовала при детальнейшем «исследовании» жизни Мередит, Лоррейн и Эшли. Собеседницы увлеченно обсуждали все мельчайшие ошибки, прошлые грехи и душевные терзания своих подружек и откровенно наслаждались процессом анализа больше, чем изысканной кухней клуба.

Сьерра взглянула в глаза невозмутимой Марши.

— Моя жизнь и так полна проблем, поэтому я думаю, что не вправе обсуждать чужие.

За столом наступило неловкое молчание, и Сьерра ощутила на себе пристальный взгляд трех женщин, обуреваемых смешанными чувствами.

Марша заморгала, глаза ее расширились от удивления.

— Думаешь, мы сплетничаем? — протянула она с осуждением в голосе.

Сьерра поочередно окинула взором всех сидящих за столом. Глаза Марши и Нэнси пылали праведным негодованием. Эди же, напротив, выглядела смущенной.

Сьерра почувствовала себя загнанной в угол. Да, иногда ее подружки вели себя как свора гончих. Конечно, все они были утонченными светскими дамами, но уже не раз обнажали свою первобытную, прорывающуюся изнутри, дикость. Они не пользуются зубами, чтобы разодрать человека на части. Им это не нужно. Эти элегантные женщины с нежными голосами ловко и с завидной регулярностью кромсают друг друга в клочья острыми словами. Неужели они не понимают, что творят?

— Думаю, вы проявляете слишком большое беспокойство, — вскользь заметила Сьерра, прикидывая, не скрывают ли они под маской внимания некие менее альтруистичные мотивы.

— Наше беспокойство совершенно естественно, — заверила Марша, — ведь мы любим Мередит.

— И Эшли, — добавила Нэнси.

— И Лоррейн, — поддакнула Эди. — Ты знаешь, что это так.

— Да, я знаю, — уступила Сьерра, в душе очень надеясь, что ее саму минует сия «чаша любви». — Просто подобными разговорами вряд ли можно чем-то помочь.

— Тогда чем можно? — поинтересовалась Нэнси.

— И мне бы хотелось знать.

Сьерра обвела их взглядом, не зная, что еще сказать. Она увидела их холодные глаза и воинственные позы и неожиданно осознала, что ей очень хочется быть похожей на свою мать. У мамы всегда имелись в запасе мудрые, ободряющие слова.

Общество этих женщин с самого начала знакомства оказывало на нее стимулирующее воздействие и требовало напряжения сил.

С ними она снова смеялась. Снова думала. Они открыли ей глаза на этот мир. Сьерра была уже не той наивной девочкой из маленького провинциального городка, которую год назад привез в Лос-Анджелес Алекс. За это она была им благодарна. Но иногда она ощущала, что за изысканностью, широкими познаниями и житейской мудростью, которыми они бравировали, в действительности ничего не стояло. Ничего существенного. Они ничего не знали. Ничего, что могло хоть что-то изменить. А если б знали, разве не отразилось бы это на их жизни?

«Начало мудрости, Сьерра, страх Господень»[11].

Она нахмурилась, вспомнив эти слова: частенько мама повторяла их. И снова посмотрела на сидящих за столом женщин. Нехорошо получилось, что по ее вине оборвался разговор. Нет, не стоит даже и пытаться говорить о Боге! Возможно, мама справилась бы, но Сьерра не была так уверена, что у Него можно найти ответы на все вопросы. А если и так, то, определенно, Он не очень-то стремился поделиться ими.

Не с ней, во всяком случае.

Она снова заерзала на стуле, не понимая, почему чувствует себя такой подавленной. Может, потому, что дискуссия разгорелась вокруг летящих под откос жизней трех женщин, которые очень нравились Сьерре, которыми она восхищалась. Может, потому, что так много людей вокруг нее умели больно ранить.

Может, потому, что ее собственная жизнь, казалось, вышла из-под контроля и зияла пугающей пустотой.

— Что тебя беспокоит? — тонко подметив ее настроение, спросила Марша. Нэнси и Эди тоже внимательно смотрели на нее.

Насколько искренней можно быть с этими женщинами? Она ли одна боролась с чувством безнадежности?

— Не знаю. Думаю, много чего. Не уверена даже, что сумею объяснить.

Ее собеседницы сидели в ожидании.

Сьерра решила рискнуть и высказать свои тайные тревоги.

— Я весь день так занята. И все же к концу дня я чувствую себя… опустошенной, будто не сделала ничего путного и важного, а время прошло.

— Чего ты от себя ждешь? — выпалила Нэнси. — Хочешь найти лекарство от рака?

— Нет, но что-нибудь…

— Самое лучшее, что мы можем сделать, — это быть счастливыми, — решительно внесла свою лепту Эди.

— Между нами, — с легким укором в голосе сказала Марша, — если мы не в состоянии управлять нашей собственной жизнью, можем ли мы полагать, что способны управлять нашими семьями?

Управлять. Слово какое-то неблагозвучное, слух режет. Сьерра представила себя президентом компании, отдающим приказы своим работникам. Слова Мередит снова всплыли в памяти. Жесткие и неприятные, но точные. Сьерра знала изнутри семью Марши. Наблюдать за тем, как Марша обращалась с Томом и детьми, все равно, что смотреть, как кукольник дергает за ниточки своих марионеток. Марша всегда в точности знала, что нужно сказать или сделать, чтобы заставить членов своей семьи делать именно то, чего она от них ожидает. Оба ее ребенка учились на «отлично», активно занимались спортом, не имели проблем в общении со сверстниками. Муж ее работал не покладая рук, зарабатывал солидные деньги, и каждый вечер приходил домой не позже половины шестого. Жизнь Марши, казалось, текла ровно и гладко.

Может, это и есть ключик к счастливой семье? Женщина, которая может всем управлять?

Если в этом дело, то она, Сьерра, просто обречена на неудачу.

Управлять Алексом? Смех, да и только! Они теперь не могут даже спокойно поговорить друг с другом. А если и говорят, то все беседы заканчиваются ссорой. У Алекса железная воля. За последний год этой самой волей он проехался по ней, как многотонный каток по мостовой.

Эди поменяла тему разговора. Она упомянула о просмотренном недавно спектакле, и Нэнси тут же подхватила, согласившись, что представление оказалось очень занимательным. Марша заговорила о своем намерении сопровождать Тома на деловую конференцию в Детройт. В ответ на вопрос Нэнси она признала, что большинство мужчин его компании поедут на совещание без своих супруг. Улыбаясь, она проронила, что Тому понравилась идея ускользнуть вдвоем и чудесно провести время.

— Вдвоем? — удивилась Нэнси. — С Томом, который большую часть дня будет просиживать на встречах? Что же ты собираешься делать?

— Буду отдыхать, читать, обедать с Томом. А еще, думаю, в промежутках между совещаниями обязательно отыщется свободное время, и я свожу его в парочку музеев.

— В Детройте есть музеи? — поинтересовалась Нэнси.

— Да, музей Генри Форда с его чудо-конвейером, — ответила Марша, весело рассмеявшись. Но Сьерра почему-то подумала, что истинная причина поездки ее подруги с мужем все-таки кроется в желании держать его под своим неусыпным наблюдением.

«Ладно, а если и так? — с вызовом задала себе вопрос Сьерра. — Такая ли это плохая идея во времена повсеместно разваливающихся браков?»

Рассеянно сражаясь со своим омаром «термидор», Сьерра вспомнила, как в прошлом году Алекс просил ее поехать с ним в Лас-Вегас на выставку бытовой электроники.

— А как же моя мать?

— Какое отношение выставка имеет к твоей матери?

— Она приезжает навестить нас. И ты знал об этом! Я говорила тебе несколько недель назад.

— Ты тоже знала о выставке! — Он выругался по-испански. — Я записал в твоем блокноте, в каких именно числах открывается выставка.

— Нет, ничего ты не записывал!

— Позвони матери и попроси отложить ее приезд на неделю.

— Значит, ей придется выкручиваться и менять весь свой график только для того, чтобы доставить тебе удовольствие?

— Она на пенсии. О каком графике может идти речь?

В итоге Сьерра не поехала в Лас-Вегас, хотя ей все же пришлось звонить матери и менять договоренность с ней. Она отправилась с детьми к родителям и провела в Хилдсбурге восемь дней. Мама выглядела уставшей и очень похудевшей, но крепкой духом и в хорошем настроении. Они подолгу сидели на пляже и с удовольствием предавались долгим беседам, наблюдая за плескавшимися в реке Рашн детьми. Сьерра вернулась в Северный Голливуд полная раскаяния и чуть ли не в страхе от предстоящей встречи с Алексом. Их телефонные разговоры, пока она находилась в Хилдсбурге, отличались холодностью и натянутостью. Она извинилась, и на какое-то время отношения между ними наладились.

Наладились, но не стали прежними.

Буквально на днях, во время званого обеда у Мэтта и Лоры, Одра упомянула о выставке. Стив подхватил тему, сказав, что в этом году с ними поедут еще несколько новых сотрудников. Алекс в это время преспокойно потягивал вино и даже не взглянул на жену, когда говорил о своей готовности ехать в Вегас.

Накалывая кусочек омара на вилку, Сьерра решила на этот раз в интересах брака поехать с Алексом.

— Тебе будет неинтересно, — проронил Алекс в ответ на начатый Сьеррой вечером того же дня разговор.

— Почему ты так уверен?

— Весь этот блеск, встречи, огромное количество незнакомых тебе людей. Ну а тех, с которыми мы знакомы, ты на дух не переносишь.

— Полагаю, ты намекаешь на то, что и Одра будет там.

— Да, Одра поедет. Она всецело поддерживает Стива.

Сьерра услышала то, чего он не произнес вслух: она, Сьерра, никогда его не поддерживала. Ярость, в последнее время всегда готовая вырваться наружу, разлилась по всему телу. Но по чьей вине? Алекс постоянно наседал на нее. Она его не поддерживает. Она плохая мать, иначе оценки у детей были бы выше. Она вообще ничего не делает, только тратит его деньги в клубе. А чья это была идея?

— В этом году мне бы хотелось поехать с тобой, — настойчиво повторила она.

Он как-то странно посмотрел на нее.

— Ты говорила, что ненавидишь Лас-Вегас.

Что действительно бесило ее, так это способность Алекса запоминать каждое оброненное в пылу ссоры слово и затем бросать ей в лицо. Сьерра задержала дыхание, чтобы не потерять самообладание.

— Я никогда не бывала в Лас-Вегасе, Алекс. Хотелось бы посмотреть, что это за город.

Он не стал спорить. Лишь посмотрел на нее. Интересно, почему ему так трудно принять решение, задавалась вопросом Сьерра. Разве не он предложил ей сопровождать его в прошлом году? Неужели он не хотел, чтобы она составила ему компанию на этот раз?

— Прекрасно, — бросил он, отводя взгляд в сторону, — но без детей. Выставка для меня — это работа, не игра. Тебе бы тоже не мешало понять это. У меня не будет возможности развлекать тебя.

Великодушный донельзя.

— Я попрошу Маршу оказать мне любезность и принять детей на выходные.

— Времени на экскурсии по городу у тебя не будет, — добавил он. — Нам придется посетить множество деловых обедов и организованных нашей фирмой приемов.

— Нужно ли мне обновить свой гардероб по случаю?

— Спроси у Одры.

—*—

Боже, разве Ты не слышишь, когда люди молятся?

Разве Тебя это не волнует? Мама говорила, что Ты заботишься о нас, но я не чувствую этого после той страшной беды, которая нас постигла. У меня даже появились сомнения, что Ты существуешь.

Иногда мне кажется, что хуже уже быть не может. Но это не так. Сначала отъезд Джеймса. Потом появление Салли Мэй в качестве жены Мэтта. Потом мамина смерть, а потом папа со своим виски. Как будто всего этого было мало, так Лукас уехал, прихватив с собой лучшего коня. Боже, что еще Ты собираешься отобрать?

Мама часто говорила, что все в Твоей власти. Так вот что хотелось бы узнать у Тебя: за что Ты посылаешь нам эту скорбь и печаль?

Салли Мэй почти все время болеет. Все время чего-то боится. Ничто ей не в радость. Она или плачет, когда Мэтт на работе, или орет на него, когда он дома. Говорит, что хочет домой к бабушке в Фивер-Ривер. Мэтт не повезет ее, а ее отец сказал, что умывает руки после ее свадьбы.

Папа весь день работает и пьет всю ночь, пока не засыпает. И при всей этой работе совсем не похоже, что год будет удачным.

Через месяц у нас совсем не будет мяса, а поскольку Лукас стащил папино ружье, то добыть его не будет никакой возможности.

Хуже быть уже не может.

Я была неправа.

Больше я не буду надеяться на Бога. Бога нет. Есть только ад на земле. Маме повезло. И Салли Мэй тоже, потому что она умерла.

Им не о чем беспокоиться. Нам же придется расхлебывать то, что они натворили. Мама уповала все время на небеса. А Салли Мэй знала, что ей уготовано место в аду.

Ума не приложу, что я буду делать с этим ребенком.

Мэтт поджег папино поле вчера. У него была серьезная причина. Салли Мэй сказала, что не он отец ребенка. Она знала, что умирает, и это напугало ее до безумия. Поэтому она рассказала страшную правду. «Ты думаешь, что ты отец, Мэттью? Тебе ведь тогда обязательно нужно было уехать с Лукасом в Фивер-Ривер, не так ли? Я знала, что ты будешь думать обо мне, когда вернешься. Я хотела сделать тебе больно прежде, чем ты сделаешь больно мне, и я сделала. О, да, я сделала. Я не собиралась тебе говорить, но я не могу умереть с этим грехом на душе. Я не хочу гореть в аду. Слышишь меня?» Мэтт спросил, что, мол, она такое несет. И Салли Мэй продолжила: «Ребенок не твой. Твой отец сделал его мне». Мэтт обозвал ее лгуньей, на что Салли сказала, пусть он сам спросит у отца. И он спросил.

Папа сказал, что он был пьян, когда она пришла и легла рядом с ним как жена. Он не знал, что он тогда делал. Мэтт обезумел. Он бил отца так сильно, что я подумала, он убьет его. Он три раза отшвыривал меня, прежде чем я смогла остановить его. А папа просто лежал в грязи, истекая кровью. Мэтт поджег поле. С тех пор я не видела его.

Салли Мэй жутко кричала. У меня волосы встали дыбом от ее крика. Ребенок пришел в этот мир вместе с огнем. Дыма было столько, что глаза жгло. Пожар не задел дом. Ветер изменил направление, и огонь стал распространяться от поля к лесу и реке. Если бы не это, то папа, Салли Мэй, ребенок и я уже были бы мертвыми.

Ребенок родился ночью, тогда же началось кровотечение. Никогда я не видела так много крови. Она просочилась через соломенный матрас и большой лужей собралась на полу под кроватью. Тогда Салли Мэй перестала кричать. Папа вошел в дом, когда я позвала, но лишь остановился в дверях. Я продолжала кричать и звать его на помощь. Он сказал, оставь это порочное дитя умирать со своей матерью. Он сказал, пусть они вместе катятся прямо к дьяволу.

Я не смогла их так оставить. Не могла позволить умереть этому ребенку. Мать его была вертихвосткой, а отцом ему приходится пьяный дурак. Так что же, он должен погибать из-за этого?

Папа сказал, что не позволит дьявольскому отродью Салли жить в его доме. Я сказала, что это не отродье и тем более не дьявольское, а его собственный сын. Он проклял меня. Сказал, что больше я ему не дочь. Сказал, что если я не уберусь из дома и не заберу ребенка, то он убьет нас обоих.

Я слышу, как отец копает могилу для нее. Не будет никакой церемонии или прощания. Он сжег все ее вещи и кровать, на которой они с Мэттью спали.

Ему следовало гореть вместе со всем этим.

Я решила назвать ребенка Джошуа. Это не семейное имя, как Мэттью и Лукас. Но почему кто-то непременно должен хотеть принадлежать к этой семье? Мне нравится, как звучит это имя. Я вычитала его в Библии. Мама, бывало, пела о Джошуа[12], который затрубил в трубы, и рухнули стены Иерихона.

Может, плач Джошуа разрушит стены, которые создал наш папа? И отец позволит нам вернуться и жить в доме, пока не ударили морозы?

Может, Джошуа не очень подходящее имя для этого ребенка. Он ведь не для того пришел в этот мир, чтобы вести свою семью в землю обетованную. Он вообще ничего, кроме проблем, не принес с собой со дня своего рождения.

Сегодня приходил пастор.

Он сказал, что одна дама, живущая по ту сторону реки, очень хочет ребенка. Я сказала ему, что ей следовало бы поговорить об этом со своим мужем, а не посылать ко мне пастора. А он сказал, что если я отдам ребенка, то отец, возможно, простит мне мои грехи и позволит вернуться в дом. Я спросила у пастора, что он знает о том, что случилось, и он сказал, что знает все, что ему следует, и я сказала ему, что он не очень-то много знает. Он весь раздулся как жаба и покраснел. Он сказал, что незамужняя девица с ребенком не должна говорить со старшими в таком тоне и что совсем неудивительно, что отец вышвырнул меня из дома. Он сказал, что папа поступил правильно. Он сказал, что в старые бремена меня бы забили камнями до смерти за то, что я сделала. Так я больше ничего не сказала, пока он не ушел. Никто не отберет у меня Джошуа.

Я попыталась поговорить сегодня с папой, но он прошел мимо так, словно меня вообще не было. Я последовала за ним на выгоревшее поле и стала умолять, но он притворялся, что ничего не слышит, пока Джошуа не заплакал. Тогда он обернулся и посмотрел на меня. Я никогда не видела такого выражения на его лице. Я вообще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так смотрел. Он сказал, чтобы мы убирались подальше или он убьет нас обоих. Я сказала, надвигается зима, папа. Ты хочешь, чтобы мы умерли?

Он сказал — да.

Сегодня выпал первый снег. У козы уже нет молока. Кажется, что я вовсе не уберегла ребенка от смерти. Только обрекла его на страдания.

Снова приходил пастор. Он сказал, что если я не отдам ребенка той женщине, то папа пошлет нас в Фивер-Ривер к сестре моей матери вместе с Райнхольцами, семьей переезжающих немцев. Пастор сказал, что месяц назад лихорадка унесла двоих детей Райнхольцев, и они не могут переждать даже зиму, так им бее здесь напоминает об их горе. Добрым, истинно христианским поступком будет отдать им этого ребенка. Я сказала, что если они сумели родить двоих детей, то смогут иметь еще, а я не собираюсь отдавать свою кровинку ни по какой причине. Он сказал, что я безжалостная и самонадеянная. Когда я промолчала, он спросил, знаю ли я, что означает самонадеянная. Я сказала, что это когда кто-либо думает, что уже знает все на свете, что нужно знать, но не знает ничего.

Он сказал, что я слишком упрямая. Может, так оно и есть. Но я знаю наверняка, что пастору будет труднее проглотить правду, чем ложь, которую он все продолжает пережевывать.

Я не собираюсь говорить ему, что случилось. Лучше пусть он думает, что Джошуа мой, чем знает, откуда он взялся на самом деле. Это очень плохо, что Бог знает и ничего не делает, чтобы все в округе узнали правду.

Богу безразлично.

Я не думала, что тетя Марта позволит мне переступить порог ее чудесного дома. Райнхольцы сказали мне переждать час, прежде чем войти в Фивер-Ривер. Теперь этот город называется Галена, после того как в окрестностях появились рудники[13]. Райнхольцы не хотели, чтобы кто-нибудь знал, что они имеют хоть какое-то отношение к девице с ребенком и без мужа, и даже не представляли, куда я направляюсь. Потому я сделала, как они просили, и прождала до ночи, а потом пошла в город. У первого же человека, которого встретила, я спросила, где живет Марта Вернер. Парень отвел меня прямо к дому. Я чуть не умерла, когда увидела этот дом. Он такой большой и стоит в конце идущей вверх улицы. Двухэтажный деревянный дом с лестницей.

На мой стук дверь открыла черная женщина. Я спросила Марту Вернер. Она позвала Кловиса. Прибежал черный мужчина и начал развязывать веревки вокруг моей талии. Я испугалась и сказала, что не позволю ему забрать мою козу. Мой ребенок нуждается в молоке, иначе умрет. Он сказал, что коза будет поблизости и что он проследит, чтобы ее накормили и напоили.

Тетя Марта — самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. На ней было желтое платье с белыми кружевами. Она сразу же узнала меня. Сказала, что я очень похожа на маму. Она взяла у меня Джошуа. Хорошо, что она так сделала, потому что я больше не могла его держать. Довольно долго пришлось идти от дома до Фивер-Ривер, или Галены, или как там его называют, этот город. Хуже, что пришлось наглотаться пыли с целый вагон. Я не хотела сидеть на ее мебели в своей грязной одежде, но черная женщина подняла меня с пола, на который я рухнула, и все равно усадила на диван.

Черную женщину зовут Бетси. Она потащила меня на кухню и усадила рядом с печью. Тетя Марта держала на руках Джошуа. Кловис сходил за водой к городскому колодцу, и Бетси разогрела ее в больших котлах. Я спросила о козе. Он сказал, что с козой все в порядке, что ее накормили, и вышел за следующим ведром воды. Бетси сняла с меня одежду и усадила меня в большую кадушку. Никогда еще не чувствовала такого удовольствия, как от этой теплой воды, льющейся на меня ласковой струей. Она искупала меня как ребенка, пока тетя Марта купала Джошуа и играла с ним. Бетси сказала: «Хватит переживать из-за этой козы. Мой муж Кловис очень хорошо позаботится о ней».

Когда Джошуа принялся шуметь, Бетси вышла и подоила козу. Тетя Марта села в кресло-качалку рядом с печкой, стала кормить Джошуа и напевать мамину песню. Я заплакала. Я не могла остановиться. Просто сидела в теплой воде, а слезы все бежали и бежали.

Тетя Марта выделила мне комнату и настоящую кровать. Джошуа спал со мной. Еще никогда он не спал в кровати. Вообще-то я никогда раньше ничего подобного не видела. Медная кровать вся сверкала как золото, в изголовье — кружевной навес. Тетя Марта сказала, что кровать принадлежала маме, до того как она убежала с папой. Она сказала, что их папа сделал заказ, и ее привезли на корабле аж из самого Нью-Йорка.

Интересно, удалось ли Джеймсу попасть в Нью-Йорк, как он хотел. Может, он даже в Китае сейчас.

Тетя Марта не задает мне много вопросов. И она не смотрит на меня так, как другие. Райнхольцы были в церкви сегодня и вообще не смотрели в мою сторону. По дороге домой я сказала тете Марте, что Джошуа — сын Салли Мэй. Это полуправда. Она заплакала и поцеловала меня. Она сказала, что любит меня, и что я могу оставаться у нее навсегда, если захочу. Она сказала: «Тебя не должно беспокоить, что говорят люди. Правда в конце концов всегда выплывает наружу».

Надеюсь, что только не эта правда.

Тетя Марта думает об образовании так же много, как мама. Она говорит, что у меня светлая голова, которую необходимо наполнить хорошими вещами. С этой целью она учит меня читать, писать, считать, а еще читает мне Библию. Она говорит, что единственный способ чего-то добиться в жизни — это знать Слово Божие. Мама знала Библию вдоль и поперек, но это не принесло ей ничего хорошего. Я не стала говорить тете Марте об этом. Я лучше стану грызть камни, чем сделаю ей больно. Жизнь и так делает это с легкостью.

8

Сьерра в одиночестве прогуливалась по заполненным людьми залам выставки бытовой электроники. Выставочный центр гудел как пчелиный улей. Все вокруг напоминало ей ярмарки штата с их праздничной атмосферой, правда, людей старше тридцати здесь почти не было, да и одеты все были в деловые костюмы.

Обширные выставочные стенды выстроились в ряд по обеим сторонам застеленного ковром прохода. На экранах демонстрировались свежие видеоигры. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, вспыхивали яркие неоновые разноцветные картинки, похожие на мультяшки. Все вертелось, мелькало перед глазами, дребезжало в ушах, словом, голова шла кругом. Сьерра увидела человека небольшого роста, одетого довольно вызывающе, в очках в блестящей оправе; он стоял в окружении нескольких мужчин выше его ростом. Судя по их почтительному обращению, он был достаточно важной персоной в этой индустрии.

Иногда ей удавалось вычислить важную фигуру, иногда нет.

Вечером позавчерашнего дня, на приеме, Алекс представил ее некоему мужчине. Выглядел тот довольно заурядно, но как только он отошел от них, Алекс сказал, что фирма, в которой работает этот человек, соорудила двухмиллионную студию в его собственном доме, чтобы тот мог записывать звуковые файлы для игр.

Кто-то налетел на Сьерру, бросил взгляд на ее бейджик, пробормотал извинения и побежал дальше. Все смотрели на бейджики. Алекс безошибочно, как гончая на охоте, мог вычислить торговых агентов и репортеров. Хотя прилагать особых усилий ему не приходилось. Репортерам из журналов «Гейм Информер», «Бластер» и «Некст Дженерэйшн» приходилось биться за возможность назначить с ним встречу.

Затерянная в лабиринте людей и стендов, Сьерра пыталась сориентироваться и найти путь обратно к выставочной площадке фирмы «Мир будущего». Было уже около пяти пополудни, и Алекс договорился с ней встретиться там. Им нужно было подняться в свой номер и переодеться для предстоящего делового обеда. Стенд «Мира будущего» находился вблизи центра с большими телевизионными экранами, показывающими новую игру Алекса — «Камуфляж».

Куда бы она ни повернулась, слышался профессиональный жаргон компьютерщиков.

«FMV у них лучший в индустрии», — взволнованно сообщил один из участников выставки, имея в виду видеофильм кинематографического качества. Алекс объяснял Сьерре, что для FMV все схватки воспроизводятся настоящими актерами, а затем весь цикл вводится в компьютер и таким образом достигается реалистичная графика. Фирмы затем используют простейшую операцию компьютерной верстки и вставляют FMV в свою игру. Она слышала разговоры о «наложении текстур» и «полигональной графике»[14] и не могла даже отдаленно представить, о чем, собственно, люди толкуют.

Во время обеда Сьерра слушала, как Алекс рассказывает о работе и своей новой игре. Он выглядел очень уверенным и деловым, когда отвечал на вопросы и посвящал окружающих в свои теории и планы. С легкостью удерживал восторженное внимание гостей, разжигая их дальнейший интерес. Она прежде никогда не знала мужа с этой стороны. Она гордилась им, его очевидными достижениями и способностью влиять на других. Правда, при этом она ощущала себя его милым, но абсолютно ненужным украшением. После представления и положенных по этикету приветствий она села и снова стала прислушиваться. Алекс давал интервью. И хотя Сьерра была рядом с ним, к ней очень редко обращались. Половину из услышанного она даже не поняла.

— Вы играете в игры, придуманные вашим мужем, Сьерра? — спросил ее один молодой человек, как только подали обед.

— Нет. Компьютерные игры меня не очень интересуют. Они слишком быстрые и слишком сложные для меня.

Алекс рассмеялся.

— Сьерра предпочитает «реальные» игры — теннис в загород ном клубе, маникюр и магазины.

Тот, другой, рассмеялся вместе с ним. Она тоже присоединилась к общему веселью, прикидываясь, что разделяет шутку, в то время как изо всех сил пыталась скрыть вызванное репликой мужа удивление и боль. Алекс сказал это легко и непринужденно. Она же ощутила себя униженной.

Такой он ее видит? Недалекой молодой женщиной, которой нечем заняться.

Всю ночь и большую часть дня мысль эта неотступно преследовала ее, изводила.

«Боже, теперь я уже не знаю, кто я».

Перед ней висел огромный экран с ярко раскрашенными воинами, в руках у которых было средневековое оружие. Один разрубил другого топором, и неоново-красная кровь хлынула рекой. Сьерра отвела полный отвращения взгляд и продолжила путь. По крайней мере, теперь она знала, где находится. Через два прохода направо замаячил нужный ей «Мир будущего».

Алекс разговаривал с двумя незнакомцами в деловых костюмах, а рядом стояла Элизабет Лонгфорд, коммерческий директор компании «Мир будущего», с планшетом для записей в руках. На молодой женщине был модельный костюм темно-зеленого цвета, идеально сидящий на ее точеной фигурке. Ни одной морщинки или неровности, даже после целого дня пребывания на выставочной площадке и переговоров с торговыми агентами. Длинные светлые волосы Элизабет прихотливыми завитками рассыпались по спине.

Сьерра всего несколько раз встречалась с Элизабет и считала ее холодной и неприветливой. Элизабет была очень привлекательной, честолюбивой и настоящим профессионалом в своем деле.

Сьерра подспудно ощущала неловкость в ее обществе, и ощущение это лишь усилилось, как только она увидела беззаботно болтающего с ней Алекса.

* * *

— Да, она молода, — подтвердила Одра в тот вечер на приеме. Сьерра стояла рядом с ней около столика с закусками и потягивала шампанское. — Несколько недель назад ей исполнилось двадцать шесть.

Алекс и Стив находились неподалеку, обсуждали деловые вопросы с парой торговых агентов, интересом которых, пожалуй, полностью завладела Элизабет в своем черном, переливающемся платье с глубоким вырезом. Простой элегантный покрой наряда свидетельствовал о вложенных в него деньгах. О больших деньгах.

— Она окончила колледж Уэллсли, — добавила Одра, отставив свой бокал с шампанским, чтобы намазать икру на маленький тон кий ломтик тоста. — Степень магистра по маркетингу она получила в Колумбийском университете.

Сьерра проводила взглядом молодую женщину, которая в тот момент выходила на танцевальную площадку с одним из агентов. Плавные, изящные движения Элизабет резко контрастировали с порывистыми, резкими вращениями ее партнера.

— Она очень хороша собой, — признала Сьерра, заметив, как Алекс и Стив поглядывают на нее.

— Именно, — протянула Одра таинственно. — Она знает, как преподнести себя. Элизабет окончила школу в Швейцарии. — Одра снова взяла свой бокал с шампанским. — Я спрашивала ее об этом, но она не придает особого значения таким вещам. Требование семьи. Понятно, конечно. — Одра аккуратно отправила в рот кусочек тоста. — Ее отец — потомок одного из первых поселенцев, прибывших на судне «Мейфлауэр». — Посмотрела на Сьерру. — Она в очень тесных деловых отношениях с Алексом.

Для Сьерры слова Одры прозвучали как предупреждение. Они вселили в нее сомнение и страх.

* * *

— Тебе нравится Элизабет? — позже, в гостиничном номере, спросила Сьерра у Алекса.

— Она прекрасный работник, — ответил Алекс, развязывая галстук.

Вешая пиджак от его костюма, Сьерра ожидала, что он добавит что-то еще. Когда продолжения не последовало, она повернулась и увидела, что он стоит у широких окон с видом на огни Лас-Вегаса. Он был так красив, что ее сердце прожгло острой болью. Какая женщина устоит перед его привлекательностью?

Сьерра чувствовала, как под ложечкой жгло и томило. Как давно их не соединяло страстное желание? Как давно он не обнимал ее, не целовал и не говорил нежных слов? Сьерра так сильно его любит. Она так нуждается в нем. Сейчас Алекс казался далеким, отсутствующим. В данный момент он думал о чем-то, что явно вызывало его беспокойство. Дела сегодня пошли не так гладко, как ожидалось? Или здесь было нечто другое?

В горле образовался комок. Сьерра хотела сказать что-нибудь, но не могла довериться собственному голосу. Слишком много ссор за последнее время, и чаще по пустякам. Она пребывала в полном неведении о том, что предпримет Алекс, обратись она к нему. Ей хотелось вновь чувствовать близость с ним, так, как бывало раньше, когда они могли говорить обо всем, могли быть рядом друг с другом, касаться друг друга, и это было безмерным счастьем. Теперь ей понадобилось призвать все свое мужество, чтобы просто пересечь комнату.

Мягко отклонив его руки, Сьерра сама стала расстегивать пуговицы на его рубашке.

— Я люблю тебя, Алекс. — Он не произнес ни слова. Не дотронулся до нее. Однако и не отвернулся. Расстегнув последнюю пуговицу, она заглянула ему в глаза. — Я никогда не перестану любить тебя.

Хмурясь, он пристально вглядывался в ее глаза.

Она не сумела понять выражение его лица. Страх неожиданно сковал ее, а она даже не сумела определить причину его появления.

Его взгляд смягчился.

— Ты всегда сводила меня с ума, Сьерра, — произнес он голосом глубоким и хрипловатым, как только его пальцы коснулись ее тела. Но выглядел он не очень счастливо.

— Те amo muchi'simo[15], — прошептала она.

Он стал расплетать ее французскую косу. Запустив пальцы в ее волосы, он поцеловал ее.

Вздохнув с облегчением, она позволила страсти завладеть собой. «Ничего не изменилось, на самом деле, ничего», — сказала она себе, отчаянно желая верить в это.

—*—

Прошло много бремени с моей последней записи в этой тетради.

В прошедшие месяцы я была слишком занята, чтобы делать что-либо сверх той работы, которую тетя Марта задавала мне. Я не жалуюсь. Она говорит, что связывает со мной большие надежды. Когда я делаю видимые успехи, она радуется больше, чем я. В то время как все в этом городе, кажется, смотрят на меня как на Марию Магдалину, все еще одолеваемую бесами, тетя Марта относится ко мне как к чистому ангелу. Почему — мне не дано понять. Я задаю много вопросов по поводу всего, чему она учит меня. Она слушает и не делает никаких замечаний, тогда как другие даже не стали бы слушать.

Тетя Марта говорит, что я для нее Божий подарок. Она никогда не была замужем, и поэтому у нее нет собственных детей. Теперь у нее двое: я и Джошуа.

Джошуа растет так быстро. Порой мне делается страшно. Я вижу в нем черты Салли Мэй. У него ее голубые глаза и золотые волосы.

Папины черты я тоже вижу. Но совсем другое беспокоит меня. У него папин взрывной темперамент, а от Салли Мэй ему досталась неуемная жажда жизни. Я так сильно люблю Джошуа. Но не могу не думать, кем он вырастет.

Все как один жители Галены считают его моим ребенком. Хорошо, что это так. Мною они мало интересуются, а вот к нему относятся с нежностью. Думаю, что они поступают так ради тети Марты. Она считается влиятельным лицом в здешнем обществе. Все любят и уважают ее. Она благороднейшая из дам и делает для людей только хорошее. Они и меня терпят ради нее. А Джошуа они любят самого по себе. Он прекрасен, как Салли Мэй, и такой же обаятельный, каким был когда-то папа. Тетя Марта сказала, что именно благодаря своему обаянию и стати отец покорил мамино сердце.

Мне не спится сегодня. Не могу понять почему. У меня какое-то очень странное чувство, будто что-то должно случиться. Хорошее ли, плохое — не знаю.

Томас Атвуд Хоутон — вот что должно было случиться. Старый добрый друг тети Марты приехал навестить ее. Все вокруг сразу возбужденно защебетали, когда он появился в церкви. Он хорошо известная личность, потому что у него есть деньги, земля, связи. Почему он здесь, не могу сказать наверняка. Он сообщил тете Марте, что приехал в Галену по делам. Но какого рода делам — неясно. Встреча со мной потрясла его. Он страннейшим образом посмотрел на меня, когда впервые увидел. «Как теленок», — заметила тетя Марта. Она убеждена, что он увлечен мною. Ей это очень приятно, но меня переполняет предчувствие дурного.

Томас так же добр, как тетя Марта. Джошуа обожает его. Все в Галене увлечены Томасом. Мне тоже нравится Томас, но он ясно дал понять, что думает о женитьбе. Он поговорил с тетей Мартой об этом, а она затем со мной. Почему он хочет жениться на мне, я не знаю. В этом городе нет ни одной незамужней женщины, которую бы не прельщала возможность стать женой Томаса Атвуда Хоутона. Он же, как назло, ухаживает за девушкой, которая совершенно им не интересуется.

Я набралась храбрости и спросила его без обиняков о том, что у него на уме. Он ответил, что хочет видеть рядом с собой не жеманную девицу, а человека, который имеет и высказывает свое собственное мнение. Я заметила, что тетя Марта тоже имеет свое мнение. И он согласился, что Марта его ближайший и лучший друг. Я сказала, что было бы очень разумно и мудро, если бы он женился на ней. Она больше подходит ему и ближе ему по возрасту. Он сказал, что речь идет о любви, а не о разумности.

Мне порой кажется, что чем больше я сопротивляюсь, тем тверже становится его намерение жениться на мне. Так что я собираюсь жеманничать и вздыхать. Может, это поколеблет его решимость.

Объявление о моей помолвке с Томасом полностью перевернуло мою жизнь. Люди теперь разговаривают со мной. Они даже вежливы со мной. Некоторые притворяются моими друзьями. Эльмира Стэндиш настоятельно приглашала меня на полуденный чай с дамами из Женского общества. Тетя Марта является членом этого общества. С тех пор как я появилась в ее жизни, она ни разу не посещала их посиделки, но вчера она ходила со мной. Я так благодарна ей за это.

Несколько молодых особ, поскольку я теперь — девушка из «приличного общества», разговаривали со мной. Их мамаши наблюдали, но не отзывали их назад. У барышень накопилось много вопросов, не о Томасе, а об отце Джошуа. Я чувствовала, как к лицу приливает кровь. Одна, как оказалось, слышала, что отец ребенка был горцем, который перезимовал однажды в нашем доме. Другая слышала, что он был бродягой. Еще одна заявила, что ее мамочка очень огорчена, потому что я обворожила Томаса так же, как Салли Мэй бедного Ноя Карнеги. Я спросила об этом.

Здесь помнят Салли Мэй. Ее бедная бабушка умерла еще до того, как я попала сюда. Одна барышня сказала, что старая миссис Грейсон вознеслась на небеса только для того, чтобы не проходить через весь этот ад с Салли Мэй еще раз. Я спросила, что она имеет в виду, на что другая ответила, что Салли Мэй привораживала парней, которые были намного лучше ее. Она прямо смотрела на меня, и я прекрасно поняла, что она имеет в виду. Еще одна поведала, что последним увлечением Салли Мэй был Ной, сын одного из старейшин церкви. Он как-то признался бабушке Салли Мэй в том, что они делали во время воскресной прогулки. Другая барышня, сверкая глазами, сказала: «Ты знаешь, что такая девица может делать, чтобы заполучить приглянувшегося ей парня». А ее подружка заметила, что Ной был дураком и захотел жениться на Салли Мэй, чтобы все было по закону. Я подумала о Мэттью, который действовал законным путем. Но Ноя спасла бедная миссис Грейсон. Она приказала Салли Мэй паковать вещи. После этого миссис Грейсон больше не выходила из своего дома. Ее посетил доктор, и все вокруг с нетерпением ожидали, что он скажет. Но и так всем было ясно, несчастная женщина стала чахнуть от стыда за свою внучку. Что же касается бедняги Ноя, то он в конце концов образумился и понял, какого рода девица была Салли Мэй. Стыд и печаль так одолели его, что он раскаялся и признался во всех своих грехах прямо в церкви перед всеми прихожанами. Вот почему все в городе знают об этом.

Одна из барышень поинтересовалась, вернется ли Салли Мэй в Галену после того грандиозного скандала. Я прикусила язык. Меня переполняли чувства. Я чуть было не сболтнула, что Салли Мэй разрушила мою семью. Но если бы я сказала, они бы набросились на меня, как стая ворон, и клевали бы меня, выпытывая все детали, как да почему. И они растащили бы страшную правду по всему городу, как навоз по полю.

Так лучше для Джошуа, пусть все думают, что он мой, а не рожден Салли Мэй Грейсон.

Бедный Мэттью. Я плачу каждый раз, когда думаю о нем. Я тоскую по нему очень сильно. Так же, как по маме. Интересно, куда он ушел после того, как сжег папино поле? Увижу ли я его когда-нибудь снова? И если да, что он мне скажет по поводу Джошуа? Будет ли он меня ненавидеть, как папа? Думаю, что да. Но это не вынудит меня сожалеть о том, что я сделала и почему.

Тетя Марта говорит, что все во власти Божьей. Если это так, то Бог хорошенько все запутал. Тетя Марта говорит, что все происходит по Его благому замыслу. Она говорит, что Бог каждому предназначил свой путь. Мне хочется кричать, когда она говорит так. Мама умерла, захлебнувшись собственной кровью — это что? Божий замысел? Папа спился — это тоже Божий замысел? А когда Мэттью женился на Салли Мэй, которая всем приносила только горе? А когда папа стал отцом ребенка жены собственного сына? Добрый, любящий, верный Мэттью — что он сделал такого, чем заслужил все эти несчастья? Согласно какому благому замыслу произошли эти страшные вещи?

Тетя Марта не знает всего. Я буду последней, кто скажет ей. Она счастлива в своем неведении. Я надеюсь, тетя Марта останется незрячей. Я бы не хотела, чтобы она узнала обо всей грязи и низости жизни. Я бы скорее умерла, чем позволила ей узнать о том позоре, который папа навлек на всех нас. Иисус тети Марты исцеляет больных, воскрешает мертвых и может накормить пять тысяч голодных. Как и мамин Иисус. Пусть она верит в эту чудесную, замечательную сказку.

Иисус, которого я знаю, стоит в стороне и ничего не делает. Он никого не спас и не потушил пожара. С Него начались все несчастья. Может, Он такой, как эти обитающие на Олимпе боги, о которых я читала. Они тоже наслаждались, играя с людьми. Когда кто-то переставал быть им интересен, они бросали его. Может, именно это Бог и сделал. Ему наскучили мама, и Салли Мэй, и Мэттью, и папа. Может быть, Отче наш, сущий на небесах, похож на тех божков. Я не могу не думать, что было бы лучше, если бы Иисус просто сидел и смотрел спектакль, разворачивающийся у Его ног, а не принимал бы участие в нем, хорошее ли, плохое ли.

И потом, иногда я задаюсь вопросом, что если Иисус — просто персонаж из большой черной книги.

Больше я ничего не знаю. Не могу думать об этом много, слишком тяжело.

Когда я была маленькой девочкой и мы с мамой собирали цветы на лугу, я думала, что Бог с нами. Я любила Его и разговаривала с Ним, как учила меня мама. Я думала, Бог везде, даже внутри нас. Мама всегда говорила, что это так. И я верила ей. Я всегда верила всему, что говорила мама.

Теперь я ни во что не верю. Так меньше боли.

9

— Ты должна найти себе работу. — Выражение темных глаз Алекса было непреклонным.

— Работу? — пораженная, воскликнула Сьерра. Она не работала с тех пор, как вышла замуж. — Почему?

— Потому что за последние шесть месяцев накопилось много неоплаченных счетов, и я не вижу другого решения этого вопроса.

— Ты говорил, что денег у нас более чем достаточно.

— Это было до того, как начались твои ежедневные походы в клуб и обеды там. Только за последний месяц пришел счет на тысячу четыреста долларов!

Он швырнул листок на стол, за которым проверял их счета.

— Тысяча четыреста долларов? — слабеющим голосом проронила она, чувствуя, как от лица отхлынула кровь.

Алекс выругался на испанском.

— Неужели ты даже не утруждаешь себя взглянуть на чеки, которые подписываешь, или следить за своими тратами? — сказал он с отвращением.

Трясущимися руками она взяла со стола счет и посмотрела на него. Ведя пальцами вниз по колонке, она увидела, что не одна она была виновницей грандиозной суммы.

— Членские взносы и обеды в ресторанах составляют большую часть этого счета.

— Это деловые расходы! — с жаром выпалил он.

До конца года, пока не произведутся налоговые начисления, все расходы будут покрываться из их кармана. В прошлом году, по окончании всех итоговых перерасчетов, им пришлось заплатить довольно-таки много. Сумма оказалась шокирующей, притом что за десять лет они привыкли к ежегодным налоговым скидкам.

— Алекс, ведь именно ты настаивал на том, чтобы я выходила, встречалась с подругами…

— Но не каждый же из семи дней недели! Я думал, что походы в клуб подвигнут тебя на более конструктивное проведение времени. Все дни ты просиживала перед телевизором с бесконечными сериалами, читала бульварные романы и отчаянно жалела себя.

Счет из загородного клуба выпал из ее рук на стол. Он обвиняет ее во всех финансовых проблемах. Как удобно.

— Это не я предоставила полную свободу Брюсу Дэйвису и позволила содрать с нас восемьдесят шесть тысяч долларов за оформление интерьера. Вот когда начались проблемы.

Мускул дрогнул на его лице, глаза стали еще темнее.

— Проблемы начались тогда, когда ты решила забить до отказа весь свой платяной шкаф дорогой одеждой, чтобы не отставать от Марши Бартон и ее подружек с буржуазными замашками.

— Если у кого и есть буржуазные замашки, так это у нас.

Лицо Алекса окаменело.

— Именно ты требовал покупать одежду, — пролепетала она тихо.

— Дай мне свои кредитные карточки.

— Ты несправедлив ко мне! Ты всегда и во всем винишь меня! Ты обедаешь в дорогих ресторанах каждый день и оплачиваешь счет любого, кто оказался за одним с тобой столом. Только на прошлой неделе ты оплатил три сшитых на заказ костюма и приобрел дюжину рубашек. И потом ты заявляешь, что я трачу слишком много на одежду!

— Я зарабатываю на жизнь.

Сьерра похолодела от того презрения, которое буквально исходило от него.

Она тоже работала, но он никогда не замечал ее трудов. Она возила детей в школу и обратно, на спортивные занятия, в поликлинику на осмотр, к стоматологу. Она посещала родительские собрания. Она составляла меню, бегала по магазинам, готовила, хотя Алекс никогда не приходил домой к ужину. Кто, по его мнению, содержит дом в порядке и чистоте на протяжении всей недели?

Прислуга? Кто стирает и гладит их вещи и следит, чтобы его дорогие костюмы аккуратно висели в шкафу? Каждый день своей жалкой жизни она выполняет тысячу и одно его поручение, а он даже ни разу не удосужился сказать ей спасибо!

Жгучие слезы готовы были брызнуть из ее глаз.

— Прекрасно.

Нахлынула волна ярости и негодования, ее начало трясти. Она взяла свою сумочку, достала кошелек и вытащила четыре кредитные карточки. Швырнула все на стол.

— Что ты собираешься делать? — спросил Алекс. — Плакать? Это здорово нам поможет, верно?

— Нет, я собираюсь найти работу.

Алекс в замешательстве провел рукой по волосам.

— Оставь карточки у себя. Просто пока не пользуйся ими. И забудь о работе. Я не хочу, чтобы Стиву стало что-то известно о нашем разговоре. — Он саркастически рассмеялся. — Да и что ты сможешь найти? У тебя за плечами несколько месяцев учебы на курсах секретарей. Большое дело! За ту работу, на которую ты можешь рассчитывать, в любом случае будут платить гроши. — Он выругался. — Так что повремени чуток со своим клубом, пока я сумею как-то выкрутиться и оплатить некоторые из этих счетов.

Сьерра хранила молчание. Когда он ушел, она искромсала кредитные карточки и засунула их в коробку со счетами, где он непременно найдет их. Затем позвонила Марше.

— Знаешь кого-нибудь, кто мог бы предложить работу?

— Работу? — удивилась Марша.

— Я сыта по горло. Меня вынуждают чувствовать себя приживалкой. Не хочу, — дрожащим голосом выпалила она.

— У тебя с Алексом была очередная ссора?

— А Земля крутится?

— Извини, Сьерра.

— Я устала от всего этого, Марша. До смерти устала.

Сьерра замолчала. Она так крепко сжимала телефонную трубку, что рука заныла от боли.

— Рон Пейрозо вчера заходил и говорил Тому, что именно сейчас ему очень нужна секретарша. Джуди должна родить в конце месяца. Ты посещала какие-нибудь секретарские курсы?

— Да, еще до замужества, но не окончила их.

— Ладно, благотворительные организации для того и существуют, чтобы творить благо.

— Благотворительность? Разве не Рона Пейрозо ты представила мне несколько месяцев назад в клубе? — спросила Сьерра. Его внешность вовсе не вязалась с представлением о рядовом сотруднике подобной организации.

— Собственно говоря, да. Запамятовала. — Марша рассмеялась. — Я почти слышу, о чем ты думаешь. Нет, он не живет на благотворительные взносы. У него есть свои собственные деньги. Его дед умер и оставил ему огромное состояние в придачу с филантропическими наклонностями. Первое, что сделал Рон, подарил своей альма-матер несколько сотен тысяч долларов на выплаты стипендий нуждающимся студентам. Затем он открыл свой «Аутрич» — центр по оказанию помощи неимущим. Насколько я знаю Рона, он всегда принимал живейшее участие в подобных социальных программах. Очень щедрый человек и большой умница. Кроме того, его семейные связи помогли ему вступить в тесный контакт с несколькими самыми влиятельными и богатейшими людьми в стране. Благодаря своему обаянию, он умеет вытягивать деньги из самого отпетого скряги и при этом может заставить этого скрягу испытать удовольствие при подписании чека.

— Не думаю, что он заинтересуется такой, как я, — удрученно заключила Сьерра в полной уверенности, что не обладает достаточной квалификацией, чтобы работать у такого человека, как Рон Пейрозо.

— Чепуха. Он ищет человека, который бы вел дела в офисе. Я позвоню ему. Если вакансия еще не закрыта, дам тебе знать, и ты сможешь договориться с ним о встрече.

— Не знаю, Марша.

— Кто не рискует, тот ничего не добивается. Ты должна взять свою жизнь в свои руки.

Сьерра заехала в продуктовый магазин, затем забрала из химчистки два костюма Алекса. По дороге домой забежала на почту прикупить марок. Как раз последнюю она сегодня приклеила на конверт с письмом матери.

Зазвонил телефон, когда она вошла на кухню из гаража. Она положила костюмы на барную стойку, бросила пакет с продуктами рядом и ринулась к трубке, поскольку звонки не умолкали.

— Алло, — прерывисто выдохнула Сьерра, швырнув ключи на стол.

— Сьерра? Сьерра Мадрид?

— Да, — откликнулась она, слегка нахмурившись. Мужской голос казался отдаленно знакомым, но ей не удавалось вспомнить, кому он принадлежит. — Это я.

— Говорит Рон Пейрозо. Марша сообщила, что вас, возможно, заинтересует наша вакансия.

Ее бросило в жар.

— Да, — выдохнула она, сердце гулко забилось. — Я решила, что должна делать что-то более важное, чем играть в теннис и пить чай со льдом в клубе.

Он засмеялся:

— Все еще обыгрываете Маршу?

Она слегка успокоилась.

— Время от времени, когда она теряет бдительность.

— Удобно ли вам прийти в офис завтра утром на собеседование?

— Замечательно. В какое время?

— В девять, если это не слишком рано, ведь назначение встречи произошло весьма скоропалительно.

— Приеду в девять.

— Кратко охарактеризую предлагаемую вакансию. После этого вы сможете обдумать ваше решение работать у меня.

— Скорее всего, это вы, мистер Пейрозо, будете думать, брать меня на работу или нет. Что Марша рассказала вам обо мне?

— Только то, что вы ищете работу.

— Я ходила на курсы секретарей, но не окончила их. Фактически все эти годы я была матерью и женой. И этим все сказано.

Он усмехнулся:

— Как мне видится, это довольно-таки большая ответственность.

— И я так считала, — сухо подтвердила Сьерра. — Некоторые люди, однако, не согласны со мной.

— Хорошо, — медленно протянул он, размышляя над сказанным ею, — вы готовы много работать?

— Да.

— Желаете учиться?

— Да.

— Готовы выполнять распоряжения?

— Да.

— Печатать можете?

— Да.

— Стенографировать?

— Немного.

— Вы обладаете нужной мне квалификацией. Жду вас в девять.

В тот вечер Алекс позвонил в шесть.

— Буду поздно. — Удивил. Дети уже пообедали. — Мы со Стивом собираемся заказать новый рекламный ролик, — продолжил он, в ответ на ее молчание.

— Оставить для тебя еду на плите? — спросила она, бесконечно гордясь спокойствием своего голоса.

— Нет, спасибо. Мы что-нибудь закажем, и нам принесут сюда. В половине одиннадцатого она сдалась и перестала его ждать, легла спать. Проснулась в час ночи, когда услышала звук открывающейся гаражной двери. В ванной она оставила включенным свет, чтобы он мог сориентироваться в доме.

— Вы со Стивом все успели сделать? — сонным голосом спросила Сьерра, следя за мужем глазами, когда тот вошел в гардеробную и стал снимать одежду.

— Извини, — пробормотал он. — Не хотел тебя будить.

Сняв пиджак, Алекс кинул его на стул и направился в ванную. Она услышала, как он подвернул кран. Он так долго стоял под душем, что Сьерра вновь заснула и не просыпалась, пока не прозвенел будильник в пять тридцать утра.

— Разве ты не перезаводил будильник?

— Я встаю.

Она убрала с лица волосы.

— Ты работал до часа ночи, Алекс. Что, Стив теперь превратился в лютого рабовладельца?

Он сел и провел руками по волосам.

— Стив будет в офисе в шесть тридцать, — проговорил он, сидя к ней спиной.

Она почувствовала что-то неладное. Из-за вчерашней ссоры, может? Прошло достаточно времени, и она успела поразмыслить и успокоиться. Сьерра потянулась к мужу, ей так захотелось прикоснуться к его телу, но, прежде чем ей это удалось, Алекс поднялся и вышел из спальни. Откинув одеяло, она встала, набросила на плечи халатик и последовала за ним. Застала мужа на кухне, он внимательно наблюдал, как кофейная струйка сбегает в чашку и наполняет ее. Он заметил Сьерру, но даже не взглянул на нее. Взял чашку.

— Что случилось, Алекс?

— Ничего, — последовал короткий ответ, лицо его было напряженным.

— Если это из-за счетов, я…

— Слушай. Я устал. Я не выспался.

— Ты все еще злишься на меня, все еще считаешь меня виноватой?

Он поморщился:

— Я не хочу говорить об этом, Сьерра.

Она буквально ощутила, как он воздвиг между ними невидимую стену.

— Ты вообще ни о чем не хочешь говорить, так ведь?

Он посмотрел на нее. Глаза грустные, задумчивые.

— Не сейчас.

— Прекрасно. Может, это доставит тебе удовольствие. Сегодня утром у меня собеседование. Можешь пожелать мне удачи.

Она отвернулась и пошла в спальню, чтобы он не увидел слез в ее глазах.

Алекс выругался и со стуком поставил чашку с кофе на стол.

— Я говорил тебе, чтобы ты не смела этого делать!

Она хлопнула дверью спальни. Судорожно вдыхая воздух, сжала кулаки. Ей хотелось кричать и плакать одновременно. Что с ними происходит? Они и двух предложений не могут сказать друг другу спокойно, моментально вспыхивает ссора.

Алекс вошел в спальню с очень расстроенным видом.

— Тебе не нужно работать. Мы лишь немного урежем наши расходы, пока не покроем долги. Я хочу, чтобы ты оставалась дома.

— Для чего? Не для того ли, чтобы иметь удобного козла отпущения под рукой? Ты говорил, что я виновата в появлении долга и высоких сумм в счетах, Алекс. Ты говорил, что я слишком много трачу на одежду. Ты говорил мне, что когда я не трачу все твои деньги в клубе, развлекаясь с моими буржуазными подругами, то весь день сижу дома, смотрю глупые сериалы, читаю книжки про любовь и жалею себя!

Сьерра почти ничего не видела сквозь пелену горячих слез.

— Я просто вышел из себя, Сьерра. Наговорил кучу ерунды. Как, собственно, и ты!

— С меня достаточно. Я постоянно ощущаю себя нахлебницей! Тебе кажется, что я круглые сутки бездельничаю. Хорошо, но ведь тебя не бывает рядом, чтобы увидеть, чем я занята! Единственное, что теперь тебя волнует, так это сколько денег зарабатывает тот или иной человек. А я ни копейки не зарабатываю, не правда ли, Алекс? Поэтому в твоих глазах я стою меньше, чем ничто.

Он поморщился:

— Я не говорил этого.

— Ты говоришь это каждый день и всевозможными способами. — Голос ее дрогнул. Когда он сделал шаг в ее сторону, она на два шага отступила. — Тебя безумно беспокоило, что может подумать Стив, узнав о моей работе. Ладно, если удача улыбнется мне и я получу ее, можешь сообщить, что я работаю на благотворительную организацию. Есть вероятность, что он решит, будто я пошла работать не ради денег.

Она вошла в ванную и заперла дверь на замок.

Как это ни странно, но она надеялась, что он постучится и попросит ее выйти оттуда и продолжить разговор. Она надеялась, что он извинится за то, что обвинял ее в их финансовых трудностях. Надеялась, он сможет признать, что кое в чем виноват и сам.

Ничего подобного не произошло.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал он безучастно. Она услышала, как двери гардеробной открылись, и поняла, что он одевается, чтобы идти на работу.

Сьерра присела на крышку унитаза и беззвучно заплакала.

— Я позвоню тебе позже, — бросил через дверь Алекс.

Еще одно пустое обещание.

Когда Сьерра выплакала все слезы, она встала под душ и дольше, чем обычно, простояла там, решая, что надеть на собеседование с Роном Пейрозо. Неожиданно получение этой работы стало для нее важнее всего остального.

Клэнтон и Каролина почти не болтали во время завтрака. Сьерра прекрасно знала, они чувствуют что-то неладное в семье, но не хотят знать, что именно происходит. Она попыталась было приободрить их, но предательские слезы подступили слишком близко, и ярость тут как тут, готовая вырваться в любой момент. Сьерра подъехала к воротам частной школы, поцеловала каждого на прощанье и сказала обычное «до встречи».

Получасом позже она уже проходила через главный вход лос-анджелесской благотворительной организации «Аутрич». На ее часах стрелки показывали ровно девять. За столом приемной сидела средних лет женщина в платье с крупными цветами. Продолжая говорить по телефону, она подняла глаза и радушно улыбнулась. Как только она положила трубку, бодро и дружелюбно сказала:

— Доброе утро! Ах, какой на вас чудный костюм.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Сьерра, немного успокоенная теплым приемом. Выбрала она дорогой золотисто-коричневый костюм и шелковую кремовую блузку к нему. На отворот пиджака приколола золотую брошь с фигурками трех детишек, держащихся за руки. — Меня зовут Сьерра Мадрид. У меня назначена встреча с мистером Пейрозо.

— Да, мы вас ждали. — Женщина встала и протянула руку. — Меня зовут Арлин Уайтинг. Я провожу вас, миссис Мадрид.

Арлин провела Сьерру по коридору и постучала в дверь. Когда она отворила дверь, Сьерра увидела, как женщина в положении, моложе ее, встала с кресла рядом со столом Рона Пейрозо и радушно улыбнулась.

Сьерра мгновенно осознала, что одета она неподходяще, чересчур богато. Джуди была в простом свободного покроя хлопковом платье специально для женщины на сносях.

На Роне же были простые джинсы, легкий светлый пуловер и спортивная куртка цвета лазури.

— Рон, это Сьерра Мадрид, — сказала Арлин, пропуская Сьерру в помещение. — Сьерра, это Рон Пейрозо и его секретарь Джуди Франклин. — Все коротко обменялись приветствиями, после чего обе женщины вышли из комнаты, оставив Сьерру наедине с Роном.

— Точно в назначенный час, — заметил он, улыбаясь. — Мне нравится. Садитесь.

— Спасибо, — ответила Сьерра и заняла только что освободившееся место. Она аккуратно села, очень надеясь, что со стороны не заметна та нервозность, которую она все еще внутренне ощущала.

— Для начала позвольте мне рассказать немного об «Аутрич», — начал Рон.

Следующие полчаса он посвятил объяснению миссии организации, которую он основал менее пяти лет тому назад. Наиважнейшей задачей организации является обеспечение бездомных детей надежным жильем и дальнейшее содействие их становлению полезными для общества гражданами. Рон получает деньги и распределяет их в приюты и в семьи с приемными детьми. Кроме того, он сотрудничает с адвокатами, которые на добровольных началах выступают арбитрами в спорах между родителями и детьми-беглецами.

— Мы стараемся возвратить этих детей в семьи, когда это возможно. Бывает, на это уходит много времени. Иногда детям нужна защита.

Он также располагает списком огромного количества агентств, предоставляющих услуги для проблемных семей. Многие дети, которые обратились в лос-анджелесское отделение «Аутрич», были направлены на различные программы по реабилитации наркоманов, в медицинские учреждения на лечение или на психологическое консультирование в случаях инцеста, физического или эмоционального насилия и по поводу многих других серьезных проблем.

Некоторые крупные церкви различных конфессий участвовали в этих программах и присылали в «Аутрич» добровольцев-учителей.

— Нам сопутствует удача. Двадцать детей в прошлом году сдали государственные экзамены на аттестат средней школы. В четыре раза больше детей вернулись в начальные и средние школы для продолжения учебы на территории нашего округа. Шестеро в сентябре поступили в колледж. Двадцать семь человек получили работу в этом году. Цифры не очень внушительные, я знаю, но ценен каждый отдельный случай.

Любой ребенок, который пришел в «Аутрич», обязан проводить два часа ежедневно с понедельника по пятницу на общественных работах.

— В самом начале они жалуются, стонут и брюзжат, но сотрудничают. Через некоторое время понимают, что помощь другим дает им возможность чувствовать себя увереннее, значимее. Вот тогда меняется мотивация и появляется живой интерес.

Когда он говорил, глаза его светились. Несомненно, он любил свою работу и детей, которым так надеялся оказать своевременное содействие.

— Помощь церкви особенно эффективна в этой части программы. Эти детки ведь не собирают мусор где-то посреди улиц. Они подстригают газоны по просьбам пожилых людей, дежурят в детских садах или яслях, кормят лежачих больных, помогают выздоравливающим в больницах, то есть занимаются всевозможной деятельностью, связанной с общением с людьми. — Он улыбнулся. — Вы услышите в разговоре фразу «ходить в самоволку». Не обманитесь. Это означает, что они сами по собственному желанию участвуют в благотворительных акциях.

— Дети сами приходят с целью участвовать в программе?

— Не так чтобы часто. К сожалению. Если честно, с самого начала основная трудность для нас заключалась именно в том, чтобы отыскать таких детей. Обычно мы с другом ходили в центр города и беседовали с бездомными детьми. У некоторых из них не было никаких причин доверять взрослым, не говоря уже о том, чтобы слушать их. Сейчас, чем дольше мы этим занимаемся, тем лучше у нас получается. Мы приняли на работу шестерых подростков, которые прошли через нашу программу, и теперь они распространяют информацию о нас среди бездомных детей, рассказывают о том, что мы есть и что мы готовы помочь всем желающим. Дети охотнее прислушиваются к словам своих сверстников.

Рон подался вперед, в его голубых глазах отражались энергия и увлеченность своей работой.

— Вся идея программы состоит в привлечении огромного числа людей, которые могут помочь нам в работе с этими детьми, — убежденно сказал Рон. — В то же время мы стараемся не поднимать шумиху вокруг себя. Мне нужны люди, которых действительно волнуют эти проблемы, а не искатели славы. Это общение один на один. Личное. Мы рассылаем по почте рекламные листовки с просьбой о денежной помощи. Никакой рекламы на радио и телевидении. У нас нет знаменитостей, возглавляющих комитеты, или кинозвезд, выступающих представителями и выразителями наших идей. Мы не выставляем напоказ именные таблички с громким названием учреждения и благодарственные обращения населения. И мы не ходим по домам с просьбой пожертвовать деньги.

— Как же вы привлекаете деньги на финансирование всего этого?

— У нас работают специальные люди. Сотрудники, профессионально занимающиеся сбором денег. Это мастера слова, способные убеждать. Некоторые из моих друзей помогали мне в самом начале. Я, в свою очередь, встречаюсь с людьми из различных церковных общин и общественных организаций. Они распространяют информацию о нас. Нам не всегда удается составить удовлетворительный бюджет, но Бог всегда следит за тем, чтобы у нас появлялось достаточное для наших нужд количество денег.

Рон Пейрозо упомянул Бога так же легко и естественно, как мама, так, словно Всемогущий Сам вел его за руку по жизни, участвовал в его работе. Сьерра расслабилась.

Он медленно откинулся назад, улыбнулся.

— Вы наконец-то разжали пальцы.

Сьерра вспыхнула:

— Я надеялась, что вы не заметите.

— Я многое замечаю, — уклончиво произнес он, внимательно наблюдая за ней.

— Вы все еще не сказали, что мне нужно будет делать.

— Все просто, — заверил он, снова погруженный в работу, снова деловой. — Вы будете помогать мне во всем, что я делаю.

— Я уверена, что все не так просто, мистер Пейрозо.

— Зовите меня Роном. Я намерен называть вас Сьерра. Мы здесь не соблюдаем формальностей.

Она чувствовала, как волнение охватывало ее по ходу беседы. У него очень важная работа, и он хочет, чтобы она ему помогала. Сьерра не могла даже припомнить, когда в последний раз ей было так хорошо. Теперь она знала наверняка, ей понравится работать с Роном Пейрозо. Если он примет ее.

— У меня нет достаточной подготовки, — честно призналась Сьерра, желая подвести разговор к главному для нее вопросу. Возможно, будет не так тяжко, если сразу внести полную ясность.

Он улыбнулся, глазами излучая тепло.

— Мне показалось, мы уже решили этот вопрос. Вы можете печатать?

— Девяносто слов в минуту.

— А стенографировать?

— Да, но прошло десять лет с тех пор, как я применяла эти знания на практике.

— Не переживайте так, обычно я записываю на диктофон большую часть своих писем прямо в машине, когда попадаю в пятичасовую пробку. Кассета с записью каждое утро будет ожидать вас на рабочем столе.

Он говорил так, будто вопрос о приеме на работу уже решен.

Рон взял со стола карандаш и стал слегка постукивать им по столу. У него были сильные красивые руки. Сьерра заметила отсутствие обручального кольца.

— Оплата небольшая. Для начала будете получать четырнадцать сотен в месяц.

Как раз чтобы оплатить последний счет из клуба, подумала Сьерра, хотя Алекс едва ли оценит этот жест.

— Я могу считать, что принята на работу?

— Если не передумали.

Сьерра засмеялась:

— Когда я могу начать? Рон улыбнулся:

— Как насчет завтрашнего дня?

— Замечательно, — выдохнула она, окрыленная и умиротворенная. — В девять?

— Именно.

Рон тоже поднялся со стула, как только она встала.

— Спасибо, — сказала Сьерра и протянула руку Рону. Он крепко пожал ее руку, но не задержал рукопожатие, как тогда, в клубе. — Я бесконечно благодарна вам за то, что вы предоставляете мне такую возможность, Рон. Я надеюсь, что не разочарую вас.

— Вы не разочаруете, — произнес он с такой уверенностью, что Сьерра приободрилась.

Несколько минут она поболтала с Джуди и Арлин. Обе они, как ей показалось, искренне обрадовались, что она будет работать в «Аутрич».

— Рон просто потрясающий босс, — уверила ее Джуди.

Пока Сьерра шла к своему «БМВ», она поняла, чем ей так сильно понравился Рон Пейрозо. Он заставил ее почувствовать себя привлекательной женщиной. И не только. Он заставил ее почувствовать себя значимой, умной, способной работать.

Давным-давно она не чувствовала себя такой.

—*—

Джеймс Фарр сейчас в Галене.

Я сегодня увидела его в торговых рядах и чуть не потеряла сознание. Тетя Марта послала меня за белыми лентами. Томас и Джошуа были со мной. Томас любит гулять по городу со мной под руку. По крайней мере, он так говорит. Он зашел в магазин Купера и подвел Джошуа к прилавку, чтобы купить конфет. Я рассматривала образцы новых тканей.

И потом вдруг увидела Джеймса, стоящего в дверях. Сердце так отчаянно заколотилось. Он, должно быть, почувствовал, что я на него уставилась, так как стал оглядываться по сторонам и увидел меня. Улыбнулся. Прежде он никогда так не улыбался мне. У меня дыхание перехватило, когда он подошел поздороваться. Томас увидел его и тоже подошел и встал рядом со мной. Когда он поднял Джошуа и передал его мне, Джеймс дотронулся в знак приветствия до своей шляпы и вышел из магазина.

Думаю, он даже не вспомнил, кто я такая.

Сегодня приходил Джеймс. Тети Марты дома не было. Она ушла на рынок с Бетси. Их повез Кловис. Поэтому именно я открыла ему дверь. Джошуа подошел к нему так, словно это был старый друг семьи. Джеймс засмеялся и взял его на руки. «Я не узнал тебя тогда в магазине, — сказал он. — Маленькая Мэри Кэтрин Макмюррей успела вырасти и стать такой красивой, словно принцесса». Я сказала, что не могу пригласить его в дом, так как никого нет, а обрученной девушке нельзя оставаться наедине с мужчиной. «Он слишком старый для тебя, Мэри Кэтрин», — сказал он. «Все решено», — ответила я. «Кем решено?» — поинтересовался он. Я взяла у него Джошуа и сказала, что ему лучше зайти, когда тетя Марта будет дома. Он сказал, что так и сделает.

Сегодня Томас уехал домой. Ему нужно заняться делами. Он поцеловал меня перед отъездом. Это был первый поцелуй, очень целомудренный. Я чувствовала себя виноватой оттого, что не испытывала к нему никаких чувств. Томас мне небезразличен, но совсем не представляю, как мы будем жить, став мужем и женой. Он наказал тете Марте присмотреть за мной. Я ему сказала, чтобы он не беспокоился. Я сама могу о себе позаботиться.

Так удивительно, зачем он хочет взять меня в жены, если относится ко мне, как к ребенку?

Сегодня пришел Джеймс. Я представила его тете Марте. Целый час он сидел в гостях, болтая о нашем доме, о Мэттью и маме с папой. Он задал так много вопросов. На многие я не смогла ответить. Я только сообщала факты. Мама умерла от чахотки. Папа все еще скорбит. Салли Мэй и Мэттью поженились. Салли Мэй умерла при родах, а Мэттью ушел из дому. С тех пор я не видела своего брата. Джеймс не задал ни единого вопроса о появлении у меня Джошуа. Интересно, что он об этом думает?

Тетя Марта после его ухода долго молчала. Я спросила у нее, что случилось. Она мне ответила, что я должна остерегаться Джеймса. Я не спросила почему. Я знаю.

Одним лишь мимолетным взглядом он может заставить меня трепетать. Когда он приближается ко мне, сердце начинает гулко биться, и дыхание перехватывает. Томас Атвуд Хоутон любит меня, а я вообще ничего не чувствую.

Я в страшном затруднении. Не знаю, что делать.

Этим утром на душе было так неспокойно. Возможно, то было предчувствие. Что-то произойдет. Джошуа капризничал, а тете Марте нужно было отдохнуть. Поэтому я повела его гулять. Вокруг все в цвету. Я думаю, что весенний воздух ударил мне в голову. Я отошла далеко от дороги и позволила Джошуа играть на небольшом лугу.

Оказалось, что Джеймс следовал за мной. Сначала я решила, что мне все привиделось, когда заметила его на опушке леса, он наблюдал за мной. Последнее время я так много о нем думала. Не могу выбросить его из головы, как бы отчаянно ни старалась. Пытаюсь думать о Томасе и предстоящей свадьбе, но сердце мое предательски возвращает меня к мыслям о Джеймсе. Но Джеймс стоял реальный, Живой, совсем не воображаемый. Слишком живой, как оказалось.

Он подошел ко мне, уселся рядом на мягкой траве, посреди цветов. Поначалу он говорил о посторонних невинных вещах. Я все время думала, почему он так неожиданно объявился. Мне было так приятно видеть его. Приятно и страшно. Меня охватила дрожь, и сердце сильно забилось в груди. Я спросила о его поездках в Нью-Йорк, Каролину и Англию. И наслаждалась звуком его голоса и выражением его глаз, пока он рассказывал. Хотя в то же время мне было очень грустно. Я все гадала, как долго все это будет продолжаться, перед тем как он покинет меня и разобьет мое сердце, как тогда.

Джеймс взял меня за руку.

Я сказала, что не годится так поступать. Он сказал, что ему безразлично, что годится, а что нет. Он сказал, что я не могу выйти замуж за Томаса Атвуда Хоутона. «Он никогда не сделает тебя счастливой», — сказал он. Я объяснила, что Томас очень хороший и добрый человек. Джеймс сказал: «Это вполне возможно, но ты не любишь его, Мэри Кэтрин». Я сказала, что любовь придет через какое-то время. А он ответил, что зато нам с ним вовсе не нужно ждать. Я знаю, я должна была уйти именно тогда, но вместо этого я притворилась, что не понимаю, что он имеет в виду. Он прямо заявил мне, чтобы я не врала. Он сказал, что в тот момент, когда мы встретились в торговых рядах, мы оба все поняли. Он подчеркнул, что Томас тоже понял. Я выпалила, что я вообще не знаю, о чем он говорит, и тогда он сказал, что покажет мне.

Джеймс поцеловал меня. Это был не такой поцелуй, каким Томас целовал меня. Он не был ни целомудренным, ни кротким. Все внутри меня затрепетало, так что только одна мысль вертелась в голове — поскорее бежать, чтобы не сгореть в том всепоглощающем огне, который он зажег во мне. Я оттолкнула его и поднялась на ноги. Я сказала, что он не будет ухаживать за мной, как за Салли Мэй Грейсон.

Я побежала за Джошуа, но Джеймс поймал меня. Он сказал, что никогда не хотел жениться на Салли Мэй и ужасно сожалеет, что Мэттью совершил эту глупость. Я сказала ему, чтобы он отвязался от меня. Он твердо заявил, что ни за что не отпустит меня, пока жив. «Ты принадлежишь мне, Мэри Кэтрин Макмюррей, еще с тех пор, когда ты была ребенком, и ты знаешь это». Я сказала ему, что он не очень-то подходящая партия. А он возразил, что не такая уж и плохая, куда лучше, чем выходить замуж за нелюбимого человека. Мне нужно было бежать тогда. Но я осталась, и он поцеловал меня снова. Когда я смогла справиться с волнением, я попросила его уехать из Галены. Он сказал, что уедет только тогда, когда я буду готова уехать с ним, не раньше. Я сказала, что он сумасшедший. Он рассмеялся и согласился со мной. Сумасшедший от любви.

И теперь я сижу в тиши моей комнаты и пытаюсь разобраться б этой путанице.

Тетя Марта плакала весь вечер. Томас заходил сегодня утром, и я сообщила ему, что не могу выйти за него замуж, и объяснила почему. Он сказал, что даст мне немного времени одуматься. В ответ я выпалила, что мне вообще-то раньше надо было придерживаться здравого смысла и не соглашаться выходить за него замуж. Я сказала, что у меня и в мыслях не было обидеть его или причинить ему боль. Я восхищаюсь им и уважаю его как друга. Я сказала, что не люблю его. Он сказал, это совсем не любовь, то, что я чувствую к Джеймсу Фарру. Он сказал, что мне следует идти только с ним, Томасом, под венец и покончить с моими детскими фантазиями и страстями. Он сказал, что оставит меня одну, чтобы я могла подумать, от чего я отказываюсь.

Я ощущаю себя виноватой за то, что нарушила данное ему слово. Было бы хуже, если бы я стала женой Томаса и разбила сердце себе, и ему, и Джеймсу. Но Томас видит все не так, как я.

Я упала на колени перед тетей Мартой и попыталась все объяснить. Она сказала, что прекрасно понимает, что случилось. Она сказала: «Ты дочь своей матери, Мэри Кэтрин». Она сказала, что некоторые мужчины — как крепкое вино, которое сразу ударяет девчонкам в голову, и затем всю оставшуюся жизнь они расплачиваются за мимолетное удовольствие. «Если ты сделаешь этот шаг, Мэри Кэтрин, вся твоя жизнь будет тяжелым испытанием. Джеймс увезет тебя в дикие края, где все придется начинать с нуля». Она сказала, что очень надеялась на лучшую для меня долю, чем та, что выпала моей матери.

Мы с Джеймсом женаты вот уже семьдесят три дня, девять часов и пятнадцать минут, и ни одной секунды боли или печали! Я так с ним счастлива, что даже не могла писать. Я наслаждалась каждой минутой, проведенной с ним.

Мы вообще не собирались жениться. Только благодаря тете Марте пастор провел церемонию венчания. Он отказывался, но тетя Марта сказала, что мы с Джеймсом должны сочетаться законным браком перед лицом Господа нашего и что в противном случае пастор возьмет на себя грех за то, что молодые будут жить невенчанными. Так что он сделал свое дело как можно скорее.

Тетя Марта, Бетси и Кловис были там вместе с нами. Больше никто не пришел. Снова я изгой, но меня это не волнует. Мы живем в небольшом домике на краю города, рядом с мельницей, и, в любом случае, людей мне приходится видеть нечасто. Джеймс сказал, что мы переедем в Чикаго, как только у него будет достаточно денег для переезда.

Этот съемный домик просто чудо. Рядом с Джеймсом я счастлива каждую минуту моей жизни. Когда он обнимает меня, я забываю обо всем на свете, кроме того, как сильно я люблю его. Мне все равно, что там все болтают.

Джеймс пошел работать на лесопилку. Уходит он рано утром, а приходит домой на закате.

Делать особенно нечего в этом крохотном домике, и только Джошуа составляет мне компанию. Большую часть времени я провожу в мыслях о Джеймсе и в ожидании его прихода. Я разбила небольшой садик перед домом.

Джеймс привел тетю Марту. Он очень беспокоился обо мне, потому что в последнее время я болею. Тетя Марта заварила мне цветочный чай, и мы долго говорили о разных разностях. Она задавала мне вопросы. Некоторые из них меня удивили, настолько личными они были. Она поцеловала меня, как раньше, бывало, мама, и сказала, что мне не стоит беспокоиться. Что все прекрасно. Она позвала Джеймса. Когда он вошел, тетя Марта сказала нам, что со мной приключилось.

У меня будет ребенок, и я рожу этой зимой.

Или умру в родовых муках.

Я боюсь. Никогда еще так не боялась. Ни когда умерла мама, ни даже когда папа вышвырнул меня на улицу перед наступлением зимы. Мне не было так страшно, когда я помогала Салли Мэй б последние часы ее жизни на этой земле. Я верила, то, что случилось с ней, не должно случиться со мной. А теперь я уже не так уверена.

Салли Мэй позволяла своим страстям править собой, и оказывается, я тоже. Джеймс знает, как сделать меня счастливой. Он говорит, что так и должно быть между женщиной и мужчиной. Что и в Библии об этом сказано. Я спросила, где. Он не смог показать, но клянется, что это правда. Я не отваживаюсь спрашивать у пастора. Он считает меня Иезавелью[16] и относится ко мне соответствующим образом. Я попаду прямо в ад, если он что-нибудь расскажет об этом, а ведь он все время разговаривает с Богом.

Я не могу сказать Джеймсу о моих страхах. Джеймс узнает, что что-то не так, и только будет беспокоиться. Я давно поняла, что беспокоиться заранее не стоит.

Поговорила вчера с тетей Мартой. Но и ей не смогла открыться, так как мне было очень стыдно. Она согласилась взять к себе Джошуа, когда мое время подойдет. Она сказала, что присмотрит за ним, пока я не разберусь со своим малышом. Я знаю, теперь даже тетя Марта думает, что Джошуа мой. Она, должно быть, думает, что я лгала ей, говоря, что его мать Салли Мэй. Я заплакала. Не смогла удержаться. Она спросила меня, что случилось, но я ей не ответила. Очень больно, когда люди о тебе думают самое плохое. Я сказала ей, что если я умру, пусть Джошуа останется с ней навсегда. Она заверила, что я сильная и здоровая и что у меня не может быть никаких проблем. У меня чуть было не сорвалось с языка, что Салли Мэй тоже была здоровой и сильной. Тетя Марта сказала, что я должна положиться на Бога и довериться Ему. Она сказала: «Бог любит тебя, Мэри Кэтрин Фарр».

У меня нет никаких причин доверять Богу и слишком мало доказательств, что Он любит меня. Я не смогла этого сказать тете Марте. Она так сильно верит и обязательно начнет задавать вопросы. Даже если я скажу всю правду, она, скорее всего, не поверит мне. Вероятнее всего, она подумает, что я выдумала все, как и то, что не я мать Джошуа. Я сама иногда с трудом в это верю, когда вспоминаю папу и то, каким он был, пока мама была жива.

Я написала письмо Томасу Атвуду Хоутону и попросила у него прощения. Возможно, на душе станет легче, если он простит меня.

Я чувствую, как бесы забрались в меня и очень удобно устроились в моей душе. Уже прошел месяц, а Томас все еще не ответил на мое письмо. Вчера я отправилась в Галену с Джеймсом. Я просила его отвезти меня в церковь с тетей Мартой. Что он и сделал.

Только пастор говорил с нами. Самую малость. О погоде.

Думаю, Бог чувствует то же самое.

Листья на деревьях становятся желто-красными. Джошуа — мое утешение весь день, пока Джеймса нет дома.

Тетя Марта приходила вчера. Говорить много мне не хотелось.

Тетя Марта снова пришла этим утром. Она принесла с собой книги. Она сказала: «Несмотря на то, что ты замужем, ты должна развивать свои способности, должна учиться». Я всегда рада ее обществу. Пока я занимаюсь и делаю упражнения, она играет с Джошуа.

Генри Джеймс Фарр родился на рассвете 11 декабря. Он возвестил миру о своем рождении оглушительным криком.

Джеймс чуть не помер, пока на свет рождался его сын. Он растянулся на полу без всякой для меня пользы. Я умыла малыша Хэнка и завернула его в хлопчатобумажное одеяльце. Из меня все еще что-то выходило. Казалось, конца этому не будет. Никогда еще я не чувствовала себя такой слабой. К тому времени, как я сама умылась и поменяла ночную рубашку, у меня едва хватило сил доползти до кровати. Я заснула с малышом, а когда на следующее утро я проснулась, Джеймс уже был с нами обоими. Он лежал, обнимая нас.

Джошуа вернулся сегодня домой. Я ужасно скучала по нему. Он — мое дитя. Неважно, как он попал ко мне. Он, возможно, походит на своих родителей, но это не означает, что он будет такой же, как они. Малышу Хэнку уже неделя от роду, и он крепкий и красивый бутуз. Джошуа пытается влезть ко мне на колени, когда я кормлю Хэнка.

Я так счастлива этим вечером. Джеймс заснул на нашей кровати. Наш сын спит в люльке у камина. Джошуа спит рядом, завернутый в свои одеяльца. Он отверг свою кровать, потому что хочет быть рядом со своим братом. Порой мне кажется, что Джошуа охраняет его так, как Мэттью охранял меня. Все кругом дышит миром и покоем. Особенно я.

Тетя Марта принесла мне сегодня сверток с надписью «Мистеру Генри Джеймсу Фарру с любовью от Марты Вернер». В нем были чудесная серебряная ложка и маленькая чашка. И вот эта записка.

Дорогая Мэри Кэтрин, пусть благословение Божье всегда будет с тобой и твоей семьей. Всегда твой друг, Том.

Я плакала, когда читала это.

Чувства переполняют меня.

Сегодня Генри Джеймсу исполнилось четыре месяца. У него появится сестричка или братик поздней осенью. Джеймс доволен. Тетя Марта до смерти перепугалась. Она густо покраснела, когда я сообщила ей. Она сказала, что это слишком скоро. «А твое здоровье? И подумай, что скажут люди». Я сказала, что здоровьем я покрепче многих и что она может сказать людям, что, должно быть, на то воля Божья, чтобы мы с Джеймсом имели большое потомство и преумножили свой род.

Говоря по правде, радости в моей жизни мало, и потому нет никакого желания отклонять объятия Джеймса. Я передала ему слова тети Марты. Он рассмеялся. Я сказала, это не смешно. Он объяснил, что тетя невинна и скромна. Что касается остальных, так те просто завидуют. Он сказал, что все свыкнутся с мыслью, что каждый год у нас будут рождаться дети.

Марта Элизабет родилась в середине двадцатого дня ноября. Она здоровая и красивая. Тетя Марта присутствовала при ее появлении в этот мир.

Джеймс говорит, у Бет мои голубые глаза и рыжие волосы. У малыша Хэнка тоже были голубые глазки, когда он родился. Теперь цвет их темно-карий. Его светлые волосики все выпали через месяц после рождения. Я испугалась, что он останется лысым. Потом выросли новые, черные, как у папы.

Сегодня приходила Бетси. Она сказала, что вид у меня изможденный. С ее приходом я почувствовала себя лучше. Хорошая беседа может поднять дух и вернуть силы. Порой бывает очень одиноко, когда единственными твоими собеседниками являются пятилетний мальчик и два грудничка. Я их бесконечно люблю, но они, естественно, еще просто не могут поддержать разговор. А тетя Марта слишком поглощена своими добрыми делами, чтобы проводить время со мной. Когда же она приходит, внимание ее полностью обращается на малыша Хэнка и Бет. Бетси явилась для меня глотком свежего весеннего воздуха, хотя целый час, пока оставалась со мной, поучала меня.

Я знаю, я не должна жаловаться. Тетя Марта, как всегда, добра ко мне и моей семье. Я напоминаю себе, что я счастливее многих.

Я люблю Джеймса.

Он любит меня.

У меня трое прекрасных детей.

Я здорова.

У меня есть крыша над головой, которая протекает всего лишь в нескольких местах.

На моем столе всегда есть еда.

Все же порой мне кажется, что чего-то не хватает. Я впадаю в отчаяние. Я тоскую. Я не могу определить, почему именно я тоскую и отчего. Это просто боль внутри меня, которая никак не хочет оставить меня.

Может, я устала? Меня утомляет стирка пеленок. Я думаю об африканских женщинах из книжки, которую мне принесла тетя Марта. Они позволяют своим детям бегать голышом. Может, они поступают правильнее. Мне кажется, что так можно сэкономить время на другие занятия.

10

Арлин Уайтинг сообщила Сьерре по внутреннему телефону:

— Вас спрашивают по первой линии. Майкл Клэнтон.

— Мой брат, — удивилась Сьерра и нажала кнопку.

Майк никогда не звонил. Он не особенно жаловал телефоны и предоставлял Мелиссе, своей жене, поддерживать связь с родственниками. «Как там у вас в „городе ангелов“?» — всегда начинала Мелисса, чем вызывала улыбку у Сьерры.

Ничто, кроме чрезвычайного события, не могло заставить его позвонить.

— Что случилось, Майк?

— Мама больна.

— Больна? — встревожилась Сьерра.

— У нее рак.

Сьерра не могла в это поверить.

— Не может этого быть! Я видела ее всего лишь несколько месяцев назад. — Она заметила еще на Рождество, что мать выглядела исхудавшей. Даже спрашивала ее об этом. — Да, она немного потеряла в весе, но сказала, что чувствует себя прекрасно.

— Она не хотела тебе говорить. Сьерра сильнее сжала трубку.

— Ты уверен?

— Она давно уже знает об этом, — тихо ответил брат. — Просто она молчала до недавнего времени.

— Что значит «давно»? Когда она обнаружила?

Наступила короткая пауза.

— Ей поставили диагноз прямо перед вашим переездом в Лос-Анджелес.

— Что? — Сьерра почувствовала, как кровь стынет в ее жилах от потрясения. — Это было два года назад, Майк. — В памяти с ослепительной отчетливостью вспыхнули какие-то мелочи, указывающие, что что-то было не так. Она еще удивлялась тогда, почему мама вдруг решила прибраться на чердаке. Что она тогда сказала? Что не хочет перекладывать весь этот хаос на наши с Майком плечи? О, Боже. Слезы навернулись на глаза Сьерры. — Почему она ничего не сказала?

— Ты знаешь маму, Сьерра. Она не хотела никого беспокоить.

— Ее лечат?

— Когда врачи обнаружили опухоль и поставили диагноз, ей сразу же удалили молочную железу. И только после этого выяснилось, что у нее метастазы в костях.

— О, нет, — прошептала Сьерра. — И она не сообщила тебе?

— Она никому ничего не говорила вплоть до последнего времени. Сердце наполнилось тревогой.

— Что же случилось?

— Ее правая нога так сильно болела, что она не смогла сесть за руль. Она позвонила Брейди и попросила отвезти ее к врачу. — Майк снова помолчал несколько секунд. — Они повторно провели магнитно-резонансную томографию. Ответ неутешительный.

Сьерра закрыла глаза, ее начала охватывать паника. Мать была для нее той твердыней, на которую она всегда опиралась. Она не могла потерять ее! Ей всего шестьдесят пять лет. Сотни раз они шутили, обсуждая, как будут справлять ее столетие.

— Она собирается пройти курс химиотерапии?

— Нет.

— Что значит нет?

— Она сказала, что не хочет.

— Но…

— Ничего хорошего это не даст на данной стадии, Сьерра.

— Они должны сделать что-то. А как насчет облучения? Могут хотя бы попытаться?

— Когда диагностировали болезнь, метастазы уже были в костной ткани. Теперь они затронули печень.

Сьерра опустила голову и на мгновение прижала руку к губам, чтобы не дать себе расплакаться. Майк помолчал с минуту.

— Сейчас она проходит паллиативный[17], более мягкий курс лечения, — сказал он охрипшим от волнения голосом.

— Что это такое?

— Они облучают ее, чтобы умерить боль в правой ноге.

Слезы потекли по щекам Сьерры. Она сглотнула, пытаясь сохранить спокойствие в голосе.

— У нее сильные боли, Майк?

— Она не очень-то говорит об этом, — превозмогая себя, произнес Майк. — Ты ведь знаешь маму. — Он помолчал немного. — Думаю, уже месяц, как она на обезболивающих лекарствах. Мелисса на днях убирала посуду в шкафчик и нашла поставленную глубоко в уголочек аптечную склянку с приготовленной по рецепту микстурой. — Он выругался еле слышно, и она поняла, что он плачет. — Я перезвоню тебе через пару минут.

И тут же оборвал разговор.

Сьерра положила трубку и закрыла лицо руками. Она пыталась побороть нахлынувшие на нее чувства. Отчаяние, страх, желание в ту же секунду вскочить, сесть в машину и ринуться к матери. Ее всю трясло.

— Плохие новости? — спросил Рон, стоя в проеме двери, которая соединяла его просторный офис с ее небольшим кабинетом.

— Да, — проговорила она, не поднимая глаз. Казалось, произнеси она еще несколько слов, и уже ничто не поможет ей совладать с собой.

Раздался звонок. Она схватила трубку и мгновенно нажала на кнопку первой линии.

— Майк?

— Извини, — хрипло проговорил Майк.

— Не думай об этом, — крепко сжимая трубку, проронила Сьерра и прикрыла свободной рукой лицо, прячась от пристального взгляда Рона. Горло горело, она едва дышала. — Сколько у нас времени?

— Месяц, может, меньше.

Она судорожно сглотнула, взглянула на календарь, глаза застилали слезы. Если то была правда, мать не доживет до своего шестьдесят шестого дня рождения. Сьерра почувствовала боль в груди от тяжести навалившегося на нее страха.

— Она дома?

— Нет. Она в больнице. Пока не завершится курс. Пять-шесть дней. Потом вернется домой.

— В какой больнице?

— Муниципальной.

Он продиктовал номер телефона.

— Я перезвоню тебе вечером, Майк.

Рука дрожала, когда она вешала трубку. Рон все еще стоял на пороге. Он ничего не сказал, но она почувствовала, что он искренне беспокоится. За последние четыре месяца Сьерра узнана его как человека тонкого, проницательного и неравнодушного.

— У мамы рак.

Рон медленно выдохнул:

— Насколько все плохо?

— Уже задета печень, — сиплым голосом выдавила Сьерра, боясь, что если скажет больше, то расплачется.

Она почувствовала, как рука Рона скользнула по ее плечу и ласково сжала его в знак утешения.

— Мне очень жаль, Сьерра.

Она вспомнила, как ее мать выглядела шесть месяцев назад — исхудавшая с седеющими волосами. Сьерра тогда прямо спросила ее, все ли с ней в порядке, и мама, как ни в чем не бывало, ответила, что все чудесно. Чудесно? Как она могла держать в себе такое?

— Она ни словом не обмолвилась об этом, Рон.

— Что ты собираешься делать?

Руки ее стали холодными, словно ледышки.

— Хочу съездить домой.

— Так и сделай, — сказал он просто.

Она подумала о том хаосе, который оставит после себя, когда уедет. У нее очень много работы. А что будет с детьми? Кто позаботится о Клэнтоне и Каролине? Кто будет подбрасывать их в школу? Кто будет отвозить Клэнтона на занятия по бейсболу, а Каролину на музыку? Алекс уходит на работу в шесть тридцать и никогда не возвращается раньше семи вечера.

Может, ей следует забрать детей из школы и взять их с собой? Но как она может решиться на такое, если даже представить трудно, с чем она столкнется дома? Что они будут делать, пока она будет ухаживать за матерью?

— Я не знаю, что мне делать, — сказала она растерянно. — Даже не знаю, с чего начать.

В голове вновь тревожным набатом раздались слова Майка. Месяц. Может, меньше.

«О, Боже! Боже, где Ты?»

Ей захотелось быть рядом с матерью. Так отчаянно захотелось этого, что ее затрясло от страха — вдруг это окажется невозможным.

Рон присел на край ее стола.

— Позвони Алексу.

Она набрала номер «Мира будущего». Секретарь Алекса сообщила, что его нет на месте.

— У него была назначена встреча на час.

— Можете передать ему сообщение на пейджер?

— Он просил не…

— Это очень важно! Когда вы с ним свяжетесь, передайте, чтобы он позвонил мне на работу. Пожалуйста.

Сьерра повесила трубку. В последнее время его ни разу не оказывалось на месте, когда она ему звонила.

Дрожь не унималась. Сьерра начала перебирать бумаги на столе, задаваясь вопросом, как же ей рассортировать их и покончить со всем этим до конца рабочего дня. А завтрашний день? У нее составлен четкий график работы. Нужно многое отпечатать. Нужно сделать массу звонков. А еще написать письма. Ей никак не удавалось сконцентрироваться. Рука Рона остановила ее лихорадочные движения.

— Я позвоню Джуди. Она как-то говорила, что им с Максом необходимо накопить деньги на первоначальный взнос за дом. Уверен, она согласится подменить тебя на время.

— Это невозможно, Рон. Она кормит Джейсона.

— Пусть приносит ребенка с собой. Я не возражаю. Да и Арлин любит повозиться с малышом. Если станет уж очень туго, думаю, мы сможем найти двух ответственных подростков, которые помогут нам.

— Миранда, — мгновенно сообразила Сьерра, вспомнив о пятнадцатилетней беглянке, которая приняла участие в программе почти одновременно с началом трудовой деятельности Сьерры. — В детском саду говорят, что она замечательно управляется с малышами.

Рон улыбнулся и легонько коснулся ее щеки костяшками своих пальцев. Это был до странности интимный и нежный жест, который вогнал ее в краску.

— Мы справимся здесь со всем. Ты лучше поезжай к своей маме.

Он выпрямился.

Когда Алекс не позвонил до половины второго, она не стала дожидаться его и согласовывать с ним свои действия. Марша дала ей номер телефона профессиональной няни. Сьерра позвонила Долорес Гуэрто и объяснила ситуацию. Долорес согласилась встретиться с ней в четыре пополудни, чтобы они успели просмотреть расписание детей, договориться об обязанностях по дому и об оплате.

Сьерра упаковывала свои вещи, когда Алекс пришел домой. Он остановился как вкопанный прямо в дверях спальни и уставился на два чемодана, распахнутых на их двуспальной кровати.

— Что происходит? — спросил он с побледневшим лицом. — Что ты делаешь? Куда уезжаешь?

— Если б ты удосужился мне перезвонить этим утром, ты бы знал. — Она рывком открыла ящик комода. — Еду домой.

Он процедил бранное слово и вошел в комнату.

— Слушай. Давай поговорим о…

— Нам не о чем говорить, — оборвала она его на полуслове. — Моя мать в больнице. У нее рак.

Сьерра положила свитер на пару темно-серых брюк и судорожно сглотнула.

Алекс облегченно вздохнул.

— Я думал… — он тряхнул головой. — Я очень сожалею, — серьезно произнес он.

Она повернулась к нему лицом, глаза ее были наполнены болью и страданием.

— Сожалеешь о чем, Алекс? Что теперь тебя никогда нет рядом, когда ты мне нужен? Что у моей матери рак? Что все это не вписывается в твой драгоценный график?

Он промолчал. Оскорбленная, она с горечью посмотрела на него.

— Где ты был? Твоя секретарша сказала, что отправит тебе сообщение. Ты его получил?

— Да.

— Почему же ты не позвонил?

— Я был занят. — Он сделал еще несколько шагов. — Слушай. Я подумал, что если это действительно важно, то ты перезвонишь еще раз.

Она вновь повернулась к чемоданам в горькой обиде.

— Приятно узнать свое место в списке приоритетов.

— Ты хочешь поругаться перед отъездом? Может, именно этого ты и хочешь?

Сьерра вошла в гардеробную. Когда она вышла оттуда с еще одной парой брюк, Алекс стоял посреди комнаты, почесывая затылок. Вся дрожа, она положила одежду на постель.

— Ты так был нужен мне, Алекс. Где же ты был?

Повернувшись, он посмотрел на жену. Во взгляде его появилось нечто такое, что у нее подкосились ноги. Вина. И стыд. И не потому только, что он не связался с нею по телефону. Было нечто большее, нечто более весомое. Его глаза предательски моргнули, и выражение исчезло, спряталось.

— Чем я могу помочь? — бесцветно произнес он.

Ей хотелось крикнуть, что он может обнять ее. Может сказать, что любит ее. Что обещает звонить ей и говорить с ней каждый день. Уверить ее, что все будет хорошо с детьми, пока ее нет.

— Не знаю, — уязвленная, призналась она. — Может, молить о чуде?

«Для кого, Сьерра? — промелькнуло в голове. — Для твоей матери или… для вас с Алексом?»

Что завело их в этот тупик? Они не могут говорить друг с другом. Словно огромная, в четыре фута толщиной и сто футов высотой стена выросла между ними. Она устала пробиваться сквозь эту толщу.

Он снял пиджак и положил его на стул.

— Что собираешься делать с детьми?

Жгучая ярость волной накрыла ее, желудок свело от злости. Разве не он только что предлагал свою помощь? Смех, да и только. Все, о чем он волновался, так это о своем удобстве и спокойствии.

— Не беспокойся. Я уже наняла няню. Тебе не придется искать. Ее зовут Долорес Гуэрто. Она будет приходить к семи каждый день. Думаю, ты не будешь против, если придется задерживаться дома на лишние тридцать минут, пока она не придет. Долорес согласилась готовить, стирать и прибираться в доме. Она водит машину, а потому будет отвозить детей в школу и забирать их оттуда. Она также позаботится, чтобы Клэнтон посещал занятия по бейсболу, а Каролина брала уроки фортепиано. Я знала, что у тебя не найдется времени или настроения для детей. Я ей дала сто долларов для оплаты за газ. Она берет три сотни в неделю. В пятницу ты должен выдать ей деньги.

Сьерра посмотрела на мужа в ожидании ответа. Лицо его было неподвижно.

— Как долго, думаешь, тебя не будет?

Она прикусила губу, неистово борясь с навернувшимися слезами.

— Столько, сколько понадобится, — выдавила она с трудом и отвернулась. Никак не могла вспомнить, что она уже упаковала, а что еще осталось.

— Ты не можешь все это взять на себя, Сьерра.

Очень хотелось верить, что слова эти вызваны заботой о ней, но не получалось. Что в действительности его беспокоит?

— Майк сказал, что врачи дают ей месяц, может, меньше. Я хочу провести с ней каждую оставшуюся минуту.

— Ты думаешь, я не понимаю этого?

«Разве?» — чуть не вырвалось у нее. Если б на самом деле понимал, разве перевез бы семью в Южную Калифорнию? Иногда она спрашивала себя, любит ли он своих собственных отца и мать? Когда он звонил им в последний раз? Были еще те два коротких визита за весь год, которые, казалось, дались ему с большим трудом.

Совершенно очевидно, единственное, что он действительно любил, — это его работа. Ничто более, казалось, не интересовало его, и меньше всего — жена и дети. Не говоря уже о матери Сьерры, она просто не вписывалась в план его жизни.

— Ты не веришь мне, да? — буркнул он агрессивно, будто защищаясь.

— А следует? Надеюсь, ты позвонишь и поговоришь с ней, пока есть такая возможность. — Она посмотрела на него горящими глазами, обида и ярость закипали в ней, сменяя друг друга, вызывая желание мстить. — Люди нуждаются в любви, когда им больно.

Его взгляд стал холодным.

— Оставляю тебя одну, чтобы ты могла спокойно собраться.

И вышел из комнаты.

—*—

Сегодня приходил пастор поговорить со мной.

Кажется, в Галене он проповедует на рыночной площади. Первое, что он сделал, посмотрел на моих детей и мой округлившийся живот и спросил, как давно я замужем. Достаточно, ответила я. Он сообщил мне о смерти мистера Грейсона прошлой весной. Тот упал и порезался о нож струга, а через две недели скончался, весь скрюченный, как крендель, и с намертво сжатой челюстью. Я спросила, пришел ли он лишь для того, чтобы потолковать об этом. Он сказал, что мой отец болеет, и что дом скоро зарастет травой, и что я должна знать об этом, чтобы как-то помочь. Я сказала, что, по всей вероятности, папа не болен, а пьян. А он напомнил мне, что в библейские времена папа мог вывести меня на улицу и забить до смерти камнями. Я же сказала, что, насколько я понимаю, один только единственный раз Иисус вышел из Себя и разозлился, и это было из-за церковников, которые так были заняты поисками соринки в глазах других людей, что проглядели бревно в своих собственных. Он ушел очень удрученным.

Теперь нужно думать, что же мне делать. Даже будучи пьяным, папа никогда не относился небрежно к земле.

Я поживу у тети Марты, пока Джеймс съездит узнать, как там отец.

Я уже успела забыть, какое это приятное ощущение спать в большой кровати с кружевным пологом и под крышей, которая не протекает, ветер не свищет сквозь оконные щели, стены выкрашены белым, на стене — картина с гречанкой, наливающей воду из кувшина. Бет спит со мной на пуховой перине, а Джошуа с малышом Хэнком спят в маленькой комнатушке рядом. Я скучаю по Джеймсу.

Довольно часто в дом тети Марты приходят разные люди. Дверь у нее открыта для всех. Вчера она пригласила на ужин бродягу.

Вид у него был усталый, одежда вся в дырах, сквозь которые просвечивало голое тело. Когда он уходил, выглядел несравненно лучше. Она дала ему денег оплатить комнату в гостинице. Тетя Марта и три ее приятельницы весь день шили лоскутное одеяло. Она пригласила меня присоединиться к ним, что я и сделала. Бетси приняла на себя заботы о Джошуа и малышах. Они себя расчудесно чувствовали под ее теплым крылышком. Бетси испекла для Джошуа бисквитный торт и приготовила яблочное пюре для маленького Хэнка. Дамы с умилением наблюдали за возней малышей. Их собственные уже давно выросли и разъехались кто куда.

Не думала, что можно получать такое удовольствие от женского общества, хотя мне всегда нравилось бывать с тетей Мартой. Но она не такая, как большинство из тех, кого я встречала.

Эти женщины такие же, как она. Они шутили, смеялись разным разностям, но ни одного недоброго слова в адрес кого бы то ни было ни одна из них ни разу не произнесла.

Жизнь тяжела и жестока.

Джеймс и папа оба болеют, и нам нужно поехать к ним и ухаживать за ними. Я не рискнула спросить, смягчилось ли сердце папы ко мне. Довольно скоро я узнаю это сама.

По правде говоря, я рада, что еду домой, хотя и буду скучать по тете Марте, Бетси и Кловису.

11

Наверху, в родительской спальне, тихо жужжал металлический кислородный баллон. Мерное тиканье сигнализировало о поступлении воздуха через прозрачную трубку в легкие матери. Сьерра часто проверяла трубку, чтобы убедиться, что она на месте, у носа, и чистый кислород поступит в отекшие легкие матери. Отек легких вызывает затруднение дыхания. В последние несколько дней отек спал, и дыхание матери стало более легким и не таким частым. Улучшение наступило и с поступлением урины из мочевого пузыря через выводную трубку в пакет, прикрепленный к кровати. Медсестра из хосписа предупредила, что цвет содержимого пакета изменится перед наступлением смерти.

Сьерра встала с кресла рядом с кроватью и снова проверила трубку. Дотронулась до волос матери. Когда-то мягкие и темно-рыжие, теперь тронутые сединой, они стали необычайно жесткими на ощупь. Кожа сухая, словно опавший лист. Мать не спала.

— Может, принести супу, мама? — Сьерра отчаянно пыталась сделать что-то, хоть что-нибудь для ее удобства, так хотелось продлить ее жизнь.

— Ты можешь подвинуть кровать ближе к окну?

Арендованная больничная кровать была снабжена колесиками, но Сьерра знала, что любое, даже незначительное движение вызывает толчок и, как следствие, мучительную боль. Она колебалась.

— Пожалуйста, — прошептала мать.

Сьерра подчинилась желанию матери, переместила кровать к окну, до скрежета стискивая зубы при каждом очередном толчке. Мать не издала ни звука.

— Так хорошо, мама?

— М-м-м, — произнесла мать, постепенно выпуская подушку, в которую вцепилась своими тонкими худыми пальцами. Ее тело снова медленно расслабилось. — Можешь открыть окно?

— Сегодня прохладно.

— Пожалуйста.

Сьерра выполнила просьбу, но ею овладело беспокойство. Что если мама простудится? Одна только мысль об этом показалась ей абсурдной. Вчера медсестра сказала, что маме осталось недолго жить.

— Брейди подстригает свою лужайку за домом, — тихо сказала Марианна, и Сьерра заметила, что речь матери стала невнятной. Морфий делал свою работу. Она замечала и другие мелочи. Глаза матери цвета лесного ореха потеряли свой неповторимый блеск. Загар, неотъемлемый признак долгих часов, проведенных на воздухе в заботах о чудесном саде, бесследно исчез. «Я всегда хотела иметь белую как алебастр кожу», — шутила мать несколько дней назад. У Сьерры не получилось выдавить из себя смех.

Белый. Цвет безупречной чистоты, непорочности. Цвет смерти.

— Я всегда любила запах свежескошенной травы, — тихо проговорила Марианна. Она взяла дочь за руку. Сьерра почувствовала легкую дрожь слабости в пальцах матери. — Мое самое любимое время года. Вишневые деревья только-только начинают зацветать, появляются желтые головки нарциссов. Все кругом такое зеленое и радостное. — Она вздохнула, но не отголосок печали послышался в этом вздохе, а удовлетворение. — Как можно не заметить руку Господню во всем этом?

У Сьерры сдавило горло. Она посмотрела в окно на медленно плывущие по небесной сини облака. Маме не понравится, если она заплачет. Она должна быть сильной. Она должна быть мужественной. Но где-то глубоко внутри она ощущала, что распадается на мелкие кусочки.

— Каждый год Иисус показывает нам Воскресение, — проговорила Марианна и слегка сжала руку Сьерры.

— Чудесный день, — машинально сказала Сьерра, решив, что мама ожидает услышать от нее именно эти слова. Она не могла говорить о своих истинных чувствах. Как мама могла думать сейчас об Иисусе? Ей хотелось проклинать Бога, а не благодарить Его!

Сколько она себя помнит, мама всегда служила Господу, и вот ее награда? Медленно умирать в страшных мучениях? Мама видит рожью руку во всем. Где же Он сейчас?

— Можешь приподнять кровать?

— Думаю, да, — ответила Сьерра и подошла к пульту управления. Она нажала на кнопку, и кровать подалась вперед. Когда изголовье поднялось, Марианна смогла любоваться садом за окном.

— Как красиво, — довольная, сказала она.

Сьерра проверила кислородную трубку и поправила эластичные скобы, продетые за уши. Одна из них оставила вмятину на щеке матери.

— Нарвешь мне букет гиацинтов?

— Гиацинтов? — растерянно переспросила Сьерра.

— Я вижу несколько у тропинки рядом с клумбой. — Рука ее подрагивала, когда она попыталась указать на них пальцем. — Садовые ножницы в ведре под лестницей.

Сьерра поспешила вниз к задней двери, вышла на крыльцо. Она нашла ножницы точно в том месте, о котором говорила мама. Марианна всегда верила в то, что всему есть свое место и все необходимое должно быть под рукой.

Пробегая по мощеной камнем дорожке, Сьерра ужаснулась состоянию сада. Даже зимой мама всегда очищала его от сорняков, аккуратно прочесывала граблями и все содержала в исключительном порядке. А сейчас он был откровенно запущен.

В дальнем конце сада Сьерра нашла несколько голубых цветов. Она присела на корточки, выбрала два стебля с превосходными бутонами и срезала их. Когда она вернулась в родительскую спальню на верхнем этаже, то увидела, что мама держит в руках пульт управления. Она подняла изголовье своей кровати еще выше на фут, сделав свой обзор шире.

Что чувствует мама при виде жалкого, заброшенного сада внизу?

— Спасибо, родная. — Марианна слегка дотронулась до нежных лепестков кончиками пальцев. Беспокойно зашевелилась, лицо исказила боль. — Меня всегда занимало, как Бог сотворил сад и поместил туда человека, — с трудом, растягивая слова, проговорила она. — Все, что Он сотворил, от ила на дне морском и до небес, все Он создал для нас, для нашего удовольствия. Как гиацинты, вишневые деревья и солнечное сияние. Красоту, надежду, свет.

Надежда, подумала Сьерра. О какой надежде может идти речь, если раковые клетки неуклонно наступают, как армия озлобленных мстителей, и разрушают тело ее матери, подтачивают ее силы? Где же эта надежда, если смерть так близка и неминуема?

Сьерра поправила кислородную трубку.

— Так лучше? — спросила она, нежно касаясь лица матери.

— Замечательно, дорогая.

Ночами, лежа на раскладушке, которую она поставила рядом с кроватью матери, Сьерра прислушивалась к ее дыханию. И считала секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. На счете шесть ее собственное сердце замирало. Семь. Вот опять забилось быстрее. Восемь. Девять. Иногда десять. Наконец мама делала очередной драгоценный вдох, и Сьерра могла расслабиться на какое-то время, прежде чем начать все сначала.

— Весна наступает, — заговорила снова Марианна, не отрывая взгляд от окна. — Сад всегда такой красивый.

Все, что Сьерра могла увидеть, это сорняки да жиденькие побеги на нескольких необработанных розовых кустах. Опавшие осенью березовые листья не попали на этот раз под зубья грабель и лежали тяжелым черным одеялом поверх некошеной лужайки.

Все годы, проведенные их семьей в этом прекрасном доме, именно мама ухаживала за садом, обрезала розы, следила за формой кустов и деревьев. Именно мама была тем садовником, который рыхлил землю, подкармливал ее удобрениями, сажал семена и ухаживал за молодыми побегами. Именно мама так подбирала растения, чтобы они цвели круглый год и наполняли дворик обилием ярких красок.

Сьерра помнила часы, проведенные с матерью во дворе под лучами солнца, когда она играла со своим маленьким железным ведерком и лопаточкой, а мама в это время выпалывала сорняки и нездоровые ростки и отщипывала отжившие свой век головки цветов. Она помнила даже день, когда мама посадила вьющийся дикий виноград и осторожно подвязывала зеленые завитки усиков к решетке. Теперь растение разрослось и покрыло всю заднюю стену дома.

Без мамы здесь все одичает, зарастет, погибнет.

Облака надвинулись на солнце, отбрасывая тени на дворик.

— Надеюсь, дождя больше не будет, — тихо произнесла Сьерра.

— Солнечная погода не может стоять вечно, в противном случае цветы погибнут из-за недостатка влаги.

Даже сейчас, страдая от боли, находясь на смертном одре, мама во всем видела что-то хорошее. Сьерра почувствовала жжение в глазах, в горле запершило от сдерживаемых слез. Она приложила руку к груди в отчаянном желании снять тяжесть душевной скорби, которая все усиливалась и нести которую с каждым днем становилось все труднее. Она задыхалась. Если так невыносимо больно час за часом наблюдать угасание жизни мамы, как жить дальше, когда ее не станет?

— Сьерра, — тихо позвала Марианна.

Увидев беспомощное движение ослабевшей руки, Сьерра встрепенулась:

— Что, мама? Тебе неудобно? Может, принести что-нибудь?

— Сядь, родная, — попросила мама.

Сьерра повиновалась и попыталась улыбнуться, нежно взяла ее руку в свои ладони.

— Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала, — тихо продолжила мама.

— Что, мама? Что я могу сделать?

— Дай мне уйти.

У Сьерры перехватило дыхание. Ей пришлось плотно сомкнуть губы, чтобы не закричать. Она призвала всю свою волю, но глаза наполнились слезами.

— Я люблю тебя, — выдавила она судорожно.

Сьерра склонилась, положила голову на грудь матери и заплакала.

Марианна провела рукой по волосам дочери, и рука ее застыла, обессилев.

— Я тоже тебя люблю. Ты всегда была для меня Божьим благословением.

— Как бы мне хотелось вернуться назад в детство, я сидела бы во дворе в погожий солнечный денек, а ты в это время работала бы в саду.

Рука матери задрожала от слабости.

— Каждый период нашей жизни драгоценен, Сьерра. Даже этот. Дверь не захлопнется передо мной. Она открывается, и с каждым моим вздохом все шире.

— Но тебе же очень больно.

Мать снова погладила ее и ласково заговорила:

— Ш-ш-ш. Не плачь, родная. Я хочу, чтобы ты запомнила: все от Бога, и любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу[18].

Сьерра выучила эти слова еще в детстве, когда ходила в воскресную школу. Мама помогала ей заучивать их наизусть, пока они возились в саду. Но в этих словах не было никакого смысла. Что хорошего может быть в страдании? Разве не предполагается, что Бог должен исцелять тех, кто верует? Ее мать истинно верующая. Она никогда не сомневалась. Так где же Бог? Сьерре хотелось схватить мать за руку и просить, умолять ее бороться за жизнь, не сдаваться, но Сьерра знала, что не сможет произнести эти слова вслух, это лишь увеличило бы и без того тяжкий груз боли. Даже сама мысль о просьбе терпеть дольше была слишком эгоистичной.

Сердце ее наполнилось тоской. Что она будет делать без мамы? Потеря отца была очень тяжелой, но мама всегда была ее советчиком, наставницей. Сколько раз она прибегала к помощи матери? Сколько раз мама преодолевала вместе с ней всевозможные трудности? И сколько раз мягко и ненавязчиво указывала ей более высокие цели, выводила ее на правильную дорогу?

Сьерра прислушалась к биению материнского сердца. Никто в мире не знал ее так хорошо и не любил ее так сильно, как мать. Даже Алекс, ее супруг. Губы Сьерры сжались. Да Алекс даже не соизволил позвонить в течение трех последних дней, самых тяжелых дней в ее жизни.

— О, мама, мне будет так не хватать тебя, — еле выговаривая слова, прошептала Сьерра. Как же ей хотелось лечь рядом с матерью и умереть! Жизнь казалась просто невыносимой, а будущее таким безрадостным.

Мать медленно провела рукой по волосам Сьерры.

— Только Господь знает намерения, какие имеет о тебе, Сьерра, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать тебе будущность и надежду[19]. — Голос матери был таким слабым, таким усталым. — Ты помнишь эти слова?

— Да, — покорно сказала Сьерра. И эти слова мама сотни раз, без устали повторяла ей, но и в них Сьерра не видела смысла. Ее родители — вот кто заботился о ней. Потом Алекс. А Бог — никогда.

— Не забывай их, родная. Когда ты придешь к Богу, ты поймешь, что я всегда рядом с тобой, в твоем сердце.

Сьерра решила, что мать заснула. Она все так же слышала медленное, ровное биение ее сердца и все так же полулежала на кровати, склонив голову ей на грудь, находя успокоение в ее близости, тепле ее тела. Вконец обессиленная, Сьерра легла рядом с матерью, обняла ее и уснула.

Она проснулась, когда с работы пришел Майк. Он подошел к кровати.

— Дыхание у нее изменилось. — Выражение лица Майка было мрачным. — Руки совсем холодные.

Сьерра заметила еще кое-что. В пакете с выводной трубкой из мочевого пузыря уровень жидкости не менялся в течение многих часов. Зато изменился цвет кожи.

Она позвонила в хоспис, откуда тотчас прислали медсестру. Сьерра узнала ее, но не могла припомнить имени. Мама бы вспомнила. Мама всегда всех помнила по имени. Она многое знала о людях, интересовалась их семьями, работой. Разными мелочами. Очень личными, порой.

— Долго это не протянется, — сказала медсестра, и Сьерра поняла: мама уже не проснется. Сестра поправила одеяло и аккуратно убрала волосы с висков матери. Затем выпрямилась и посмотрела на Сьерру.

— Хотите, чтобы я осталась с вами?

Сьерра не смогла произвести ни звука. Она лишь покачала головой, продолжая неотрывно смотреть, как медленно поднималась и опускалась грудь матери, и отсчитывать секунды. Одна. Две. Три.

— Я позвоню Мелиссе, — сказал Майк и вышел из комнаты.

Вскоре после приезда Мелиссы подъехали Луис и Мария Мадрид. Мать Алекса обняла Сьерру и, не стесняясь, заплакала навзрыд. Его отец стоял у изголовья больничной кровати без слез, полный скорбного достоинства.

— Когда приедет Алекс? — спросил он.

— Не знаю, приедет ли, — как-то бесцветно ответила Сьерра стоя возле окна. — Он давно не звонил. — Она прислушивалась к легким щелчкам кислородного аппарата и считала.

Ей не хотелось сейчас думать об Алексе или о ком бы то ни было. Ей вообще ни о чем не хотелось думать.

Семь. Восемь.

Отец Алекса вышел из спальни.

Несколько минут спустя в комнату вошла Мелисса и встала рядом со Сьеррой. Она ничего не сказала. Лишь взяла ее за руку и держала в молчании.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Мелисса выпустила руку Сьерры и подошла к кровати. Тихонько дотронулась до руки Марианны Клэнтон и проверила пульс. Наклонилась и поцеловала в лоб.

— Прощай, мама.

Выпрямившись, медленно повернулась к Сьерре.

— Она в Божьей обители, — прошептала Мелисса, и по щекам ее струйками потекли слезы.

Сьерра перестала считать. Сердце в груди обратилось в холодный камень. Она ничего не сказала. Не смогла. Лишь повернулась и посмотрела на залитый лунным светом сад и ощутила, как неподвижное безмолвие обступает ее со всех сторон.

— Кончились ее мучения, Сьерра.

Почему людям всегда кажется, что они должны что-то сказать? Она знала, Мелисса хотела утешить ее, но слова-то бессильны. Она услышала еще один щелчок, когда выключился кислородный аппарат.

Наступила полная тишина. Все застыло, остановилось… Сьерра даже подумала, может, и ее сердце перестало биться. Если бы.

Она не могла думать. Она оцепенела. Настолько, что казалось, превращается в ту маленькую статуэтку Девы Марии, которую принесла свекровь и поставила на подоконник. Бескровная. Пустая.

Майк снова вошел в комнату. Не произнес ни единого слова. Хорошо, что хоть брат понимал. Он лишь стоял у изголовья больничной кровати и смотрел на мать. Она выглядела умиротворенной, тело ее полностью расслабилось. Он отвернулся, подошел к сестре и дотронулся до ее руки. Этого легкого касания руки оказалось достаточно, чтобы Сьерра осознала — она здесь, она живая.

Майк пересек комнату, сел в кресло, подавшись вперед. Кисти сцеплены, локти на коленях. Молится? Голова его была склонена. Если он и плакал, то очень тихо. Майк не ушел, не покинул мать, пока не приехали люди из морга.

Сьерра последовала за мужчинами вниз по лестнице, когда они выносили ее маму. Она стояла у главного входа и смотрела им вслед, пока дверцы катафалка не закрылись. Она бы так и стояла на крыльце, если б Мелисса не окликнула ее.

Еще два года назад мама, не говоря никому ни слова, сделала все приготовления. Никакой суеты. Никакого беспокойства. Все было просчитано до мелочей. Она будет кремирована завтра утром. Ничего не останется, лишь пепел.

Сьерра закрыла входную дверь и прислонилась лбом к прохладной, гладкой деревянной обшивке. Она так устала, голова гудела, как запущенный вхолостую мотор.

Зазвонил телефон. Она услышала, что трубку взял Луис. Он что-то горячо зашептал на испанском языке. С таким же успехом разговор мог идти на греческом. Сьерра ничего не поняла, но она знала, что Луис говорит с сыном.

Свекор вошел в гостиную, где она сидела.

— Это Алекс, — сказал он и протянул переносной телефон. — Он пытался дозвониться до тебя.

Ложь во спасение. Неубедительно. Она взяла трубку и поднесла ее к уху.

— Сьерра? Я искренне сочувствую. — Алекс замолчал в ожидании. Сьерра зажмурилась. Что он хочет ей сказать? Он думает, что одним звонком сможет заслужить прощение? Она так нуждалась в нем. — Я пытался позвонить тебе вчера, но линия была занята. — Она не могла говорить, только не сейчас, когда горе тяжким бременем легло на ее плечи. — Сьерра? — Еще одно слово, и она не выдержит. Хуже, она скажет слова, о которых будет потом жалеть.

— Я позабочусь о билетах, — наконец вымолвил он. Ничто в его голосе не выдавало его чувств. — Мы с детьми прилетим в Сан-Франциско завтра. Возьму напрокат машину. К вечеру мы уже будем в Хилдсбурге. — Алекс говорил так, будто обсуждал деловые вопросы. Снова замолчал. Пауза затянулась. — Ты в порядке? — Голос был почти нежным. Он наполнил ее бесконечной тоской воспоминаниями. — Сьерра?

Она прервала разговор и положила трубку на край стола.

—*—

Джеймс много работает, так же как и папа всю свою жизнь.

Он уходит на рассвете и возвращается к обеду. Затем он сноба уходит до сумерек. Я одна ухаживаю за папой.

Папа очень изменился за эти четыре года, пока меня не было. Он совершенно поседел и стал таким худым и слабым, что даже не может встать с постели. Я было подумала, что он ослеп, когда увидела его, но когда Джошуа подошел и встал в дверном проеме, поняла, что нет. Лицо его стало пунцовым и страшным. Он принялся так громко кричать, что, наверное, тетя Марта в Галене его услышала.

Он сказал: «Убери это сатанинское отродье подальше от меня, или, клянусь Богом, я убью его».

Джошуа убежал из дома. Если бы я не услышала его всхлипываний, то никогда бы не нашла его внутри полой части ствола обгоревшего дерева. Оно находится на краю поля, которое когда-то поджег Мэттью.

Когда я вернулась домой, Джеймс спросил, почему папа говорит такие жуткие вещи. Я сказала, что он сошел с ума.

Я знаю, что убивает папу. Ненависть. Она съедает его изнутри.

Иногда я хочу, чтобы папа умер, и тогда закончатся все его страдания. И мои.

Он такой слабый и больной, что ничего не может делать сам. И ничего из того, что я делаю для него, не помогает. Становится только хуже. Он не хочет ни смотреть на меня, ни говорить со мной. Он даже не брал бы еду из моих рук, если бы голод и необходимость не вынуждали его. Джеймс не требует объяснений. Он думает, что Джошуа мой ребенок, как и все. Я никогда его не разубеждала.

Джеймс переместил папу в маленькую комнатушку за кухней. Нам нужна большая кровать. Папа ничего не говорит, но я видела слезы в его глазах.

Мне странно спалось на кровати, которую папа делил с мамой, Джеймс хотел любить меня в первую же ночь, но я не смогла. Я лишь плакала. Он сказал, что понимает, но я не верю. Он решил, что я устала и опечалена. То, что я действительно чувствую, намного хуже.

Папа и мама зачали Лукаса, Мэттью и меня на кровати, в которой я и Джеймс спим сейчас. Папа и Салли Мэй зачали здесь Джошуа. Эта мысль все время крутилась у меня в голове. Я представляла, как она скользнула ночью в постель, когда папа лежал пьяный и ничего не соображал. Она поступила прямо как дочери Лота[20]. И вот что из всего этого получилось. Утешает меня только то, что Руфь была моавитянкой.

На душе муторно. Папино молчание и злоба оскорбляют меня. Но я тоже злая. И грустная. Интересно, что бы мама сказала обо всем этом. И обо мне. Интересно, где Мэттью и что он делает. Надеюсь, у него все хорошо и он счастлив, где бы он ни был. Но сомневаюсь. Мэттью все принимает близко к сердцу.

Мне кажется, папе следует ответить за боль, которую он причинил. Салли Мэй не сделала бы того, что сделала, без его участия. Да, он был пьян, но это не оправдывает его. Я не говорила этого папе. Ничего хорошего из этого не выйдет, кроме того, он свято верит, что я поступила плохо, сохранив жизнь Джошуа. Папа совсем не чувствует своей вины. Во всем виновата Салли Мэй. А когда она умерла, виноватым во всем оказался Джошуа. Ну, а раз я взяла к себе Джошуа, то виноватой стала я.

Так тому и быть. Я сильнее Джошуа и смогу выдержать приступы адской ненависти отца, которую он молча изливает на меня. Я чувствую ее каждый раз, стоит только переступить порог его комнаты. Ненависть довольно сильное чувство.

Джошуа не хочет даже заходить на кухню, он знает, что папа в той маленькой задней комнате. Я рада этому. Думаю, папа убил бы его, подвернись ему такая возможность. А я не собираюсь предоставлять ему эту возможность. Но ночами я лежу, раздумывая, что же получится из всего этого.

Когда Джошуа вырастет, он захочет знать, кто его отец. Что я ему на это отвечу?

Я слышала как-то, что грехи отцов падают на головы их сыновей. Означает ли это, что Джошуа должен расплачиваться за содеянное папой?

Жизнь несправедлива.

Я поставила надгробный камень на могиле Салли Мэй.

Папе хуже. Он теряет рассудок. Сегодня, когда я заходила к нему поменять белье и умыть его, он принял меня за маму. Он сказал: «Где ты была, Кэти, любимая? Я так скучал по тебе».

Я взяла его за руку и сказала, что все эти годы я была с Иисусом.

И папа вдруг по-настоящему смягчился и со слезами на глазах сказал: «Замолви за меня доброе словечко».

Я расплакалась. Когда-то он был хорошим человеком, несмотря на все его пьянство и дикий нрав. А маму он любил больше жизни. Я услышала сегодня его слова и сразу вспомнила, каким он был при жизни мамы. Из-за этих воспоминаний я так заскучала по ней, что все тело заболело. Все во мне, одинокой, сжалось, заныло и затосковало.

Мне кажется, что когда Бог забрал нашу маму, дьявол, танцуя, весело впорхнул в дверь, поселился у нас и с тех пор так и живет в этом доме.

Папа слабеет. Он совсем не ест. Спит большую часть дня. Если не спит, то молчит. Он так поглядывает в угол своей комнаты, словно там кто-то стоит. Иногда он улыбается и бормочет что-то.

Я боюсь. Его проклятие все еще огромной тяжестью лежит на мне.

Папа умер этим утром.

Ночью он был беспокоен. Все ворочался и стонал. Я не знала, что делать, как облегчить его страдания. Ему было трудно дышать. Стало лучше, когда я приподняла его и села сзади, придерживая его руками. Я гладила его по волосам и говорила с ним, как я делаю это с детьми, когда их что-то беспокоит.

И потом ближе к рассвету в голове у меня возникла мысль, с такой силой и отчетливостью, будто некто говорил со мной. Я поняла, что было с папой и что ему было нужно. Я сопротивлялась, как могла, но словно невидимая рука сжала мое сердце. Я положила его обратно и встала на колени перед кроватью.

Я сказала: «Папа, я прощаю тебя. Ты слышишь меня, папа? Я прощаю тебя».

Его пальцы пошевелились. Слегка. Так я взяла его руку и поцеловала ее. Я сказала: «Я люблю тебя, папа». И это было так. В ту минуту я любила его. Я забыла, сколько раз он обижал меня, и увидела, как сильно он сам был обижен. «Иди с миром, папа», — сказала я. Ничего больше я сказать не могла.

Видимо, и он тоже. Он ничего не сказал. Ни одного слова. Лишь глубоко вздохнул и отошел в мир иной.

Мы похоронили папу в венчальном костюме Джеймса. Я завернула его тело в подаренное друзьями мамы на их свадьбу лоскутное одеяло. И поскольку мистера Грейсона нет в живых, ни одна живая душа не явилась посмотреть, как папа лежит рядом с мамой и детьми, которых они потеряли. У могилы стояли только я с Бет на руках и Джеймс с маленьким Хэнком и Джошуа. Я прочитала несколько строк из Библии. Маме бы это понравилось.

С тех пор льет непрекращающийся дождь. Подходящая к моему настроению погода.

Все время думаю о том, как было бы хорошо, если б папа хоть что-то сказал мне, прежде чем попасть в какой бы то ни было предназначенный ему мир. Произнеси он хотя бы мое имя, и то хорошо. Или посмотрел бы на меня. Может, тогда я не ощущала бы эту невыносимую боль внутри.

Папа не сказал мне ни одного слова. С того дня, как вышвырнул меня на улицу, и до самой своей смерти. Правда в конце, когда силы оставили его, думаю, он хотел. По крайней мере, надеюсь на это.

О, какие же глупые мы создания. Проклятая наша гордость! Проклятое наше упрямство!

Не мудрено, что Господь покинул нас.

12

В церкви Сьерра сидела на передней скамье, Алекс с одной стороны, Каролина и Клэнтон с другой. Майк сидел в боковом приделе рядом с Мелиссой и тремя детьми. Народу в церкви собралось очень много. Когда пастор произносил панегирик, Алекс взял Сьерру за руку. Он приехал три дня назад и еще ни разу к ней не прикоснулся. Она не заплакала, она прятала слезы от посторонних глаз.

В голове все время вертелась мысль о той маленькой полированной деревянной коробочке на могильной плите ее отца. Это и есть все, что остается от человека? Один маленький сосуд с пеплом, который весит меньше новорожденного ребенка? Пастор встретил их на кладбище, речь его была торжественной, но короткой. Присутствовали только члены семьи: она и Алекс, их дети, Майк с Мелиссой и детьми и Луис и Мария Мадрид. Всего-то. Слишком много.

Пепел ее матери будет соединен с останками отца, а по прошествии нескольких дней придет резчик по камню и добавит дату ее смерти на мраморной плите.

Теперь же, вполуха слушая проповедь, Сьерра размышляла, прорастут ли посаженные детьми семена незабудок вокруг камня.

«Марианна Клэнтон жила по законам Божьим, — сказал пастор, пользуясь возможностью проповедовать Евангелие. Со слезами на глазах он радовался за своего друга и прихожанку. — Нам будет очень не хватать Марианны, но мы можем утешиться, зная, что она в руках любимого ею Спасителя. И те из нас, кто разделяет ее веру, тоже обретут утешение в знании, что она не потеряна для нас. Мы встретимся с нею вновь».

Одна из прихожанок запела «Возьми меня отныне и впереди по жизненной долине, Господь, веди!»

Застывшая от горя Сьерра рассматривала фотографию матери, установленную на покрытом холстиной столике при входе в церковь. Она бы выбрала другой снимок. Возле фотографии стояли полные ярко-желтых нарциссов вазы. Впрочем, все святилище было заполнено цветами, не погребальными венками, а весенними букетами, яркими и праздничными.

— Таково было желание вашей матери, — пояснил пастор в ответ на вопрос Сьерры. — Она принесла мне эту фотографию несколько месяцев назад.

Вразрез с общепринятыми предпочтениями для подобных случаев, Марианна выбрала снимок, на котором она была запечатлена молодой, смеющейся. В одной руке она держала ведро с садовыми инструментами, а в другой секатор. А еще она оставила записку: «Радуйтесь со мной».

Пастор завершил свою проповедь и предоставил слово желающим. Один за другим поднимались друзья и говорили о Марианне Клэнтон и о том, что она значила в их жизни. Некоторые истории оказывались забавными и вызывали смех. Другие же, напротив, были грустными, от них на глазах выступали слезы. Когда все желающие высказались, вперед вышла Мелисса и от имени семьи произнесла короткую речь. Пели гимны. Любимые гимны Марианны. «О, благодать». «Аве Мария». «Ближе, Господь, к Тебе». И последний, вызывающий одновременно и улыбку, и слезы, — «Отец Авраам». Все поднялись на ноги, махали руками и раскачивались из стороны в сторону. Даже Сьерра сделала вид, что объята всеобщим духом радости.

— Радуйтесь всегда в Господе, — сказал пастор, благословляя. — И еще говорю: радуйтесь. Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко. — Сьерра почувствовала, что он посмотрел на нее и голос его смягчился. — Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом, и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе[21].

Поминки были организованы в муниципальном зале.

Сьерра взяла себя в руки, она улыбалась, благодарила каждого, кто подходил. Добрые слова не трогали ее. Она не могла позволить им задеть ее душу. Не сейчас. Не здесь, не перед всеми. Позже, наедине с собой, она выплачет море слез.

Алекс стоял рядом, но не касался ее. Он был похож на красивого иностранца в своем темном костюме — исключительно вежливый, сохраняющий определенную дистанцию, недоступный, но все-таки не равнодушный к всеобщему горю. Всех без исключения впечатлил его очевидный успех. Они не знали о цене, которую он заплатил за него.

Клэнтон и Каролина сидели со своими кузенами в противоположном конце зала, дружно болтали и поглощали разнообразные закуски.

Сьерра собиралась уйти пораньше. Она попросила Мелиссу присмотреть за Клэнтоном и Каролиной. Она знала, что детям хочется еще пообщаться друг с другом.

— Почему бы тебе не позволить им остаться у нас? — предложила Мелисса.

— Я не имела в виду…

Мелисса ласково дотронулась до руки Сьерры:

— Нам будет приятно. Мы так редко их видим, с тех пор как вы с Алексом переехали. — Сьерра заметила, что Мелисса сразу же пожалела о вылетевших ненароком словах. — Просто не беспокойся о них. Тебе нужно отдохнуть.

Алекс отвозил их на кладбище и в церковь на взятом напрокат «кадиллаке». Некоторое время она раздумывала, попросить ли Алекса отвезти ее домой, но решила отказаться от этой мысли. Алекс с головой ушел в серьезный разговор со своим отцом.

Наскоро попрощавшись с пастором, Сьерра незаметно выскользнула из боковой двери муниципального зала. Снаружи все цвело, благоухало красотой. Маме понравился бы такой денек.

Через три квартала ее нагнал Алекс.

— Почему ты не сказала мне, что уходишь?

В его тоне сквозила не забота о ней, а нетерпение, гнев. Он не спросил, как она себя чувствует.

— Ты был занят.

Он всегда слишком занят.

Алекс вышел из машины. Когда он коснулся ее, то сделал это мягко и нежно. Потом взял ее за локоть, выражение его лица было грустным.

— Садись в машину, Сьерра. Пожалуйста.

Она повиновалась. Откинула голову на кожаную спинку сиденья и закрыла глаза, остро ощущая невосполнимость утраты.

— Что люди скажут о нас, если ты так вот просто исчезаешь за дверью, не говоря мне ни слова?

Сьерра посмотрела на мужа. В этом все дело? Из-за этого он пустился вслед за ней?

— С каких это пор тебя стало интересовать, что скажут люди?

— Это должно заботить тебя. Эти люди — члены семьи и близкие друзья.

— Не волнуйся, Алекс. Я никому не скажу, что за прошедший месяц ты позвонил мне всего три раза.

Рон и то звонил ей чаще.

— Ты могла бы позвонить мне сама.

— Что я и делала. Но тебя постоянно не было дома.

Лицо его дрогнуло, но больше он ничего не сказал. Остановив машину на подъездной аллее к дому на Мэтсен-стрит, Алекс повернулся к жене:

— Прости, Сьерра, я…

— Оставь извинения, Алекс. — Она вышла из машины и направилась к лестнице парадного входа по вымощенной булыжником дорожке. Нащупав свой ключ, вставила его в замок и от крыла дверь.

Ее трясло, пока она шла по коридору на кухню. Возможно, чашечка кофе поможет ей хоть как-то собраться.

На кухне пахло лазаньей. Блюдо из термостойкого стекла все еще лежало на столе, куда она поставила его утром и забыла. Салли Эндикотт привезла лазанью, а еще — покрытую целлофаном пиалу нарезанного салата и шоколадный торт. Каждый день кто-либо из прихожан заезжал с приготовленной едой. Один раз принесли спагетти, на следующий день — индейку, с полагающимся к ней гарниром и клюквенным соусом. Кто-то приготовил ростбиф с пюре, тертую морковь и булочки. Еще были яблочный пирог и печенье домашней выпечки.

Все старались, чтобы она не беспокоилась о готовке. Все старались, чтобы она вообще ни о чем не беспокоилась.

Сьерра совершенно не ощущала голода. Решила сварить кофе. Когда она налила воды в кофеварку, то услышала шаги Алекса. Он с минуту молчал. Сьерра продолжала стоять к нему спиной, и тогда он подошел к окну. Она поняла, что Алекс смотрит на крыльцо заднего входа и сад.

— Дом кажется совсем другим без нее, правда? — тихо произнес он.

Сьерра с трудом сглотнула. Она никак не могла избавиться от мысли, что ее мать все еще наверху, а может, внизу в холле. И если она громко позовет, то мама непременно ответит.

Но это было не так. Ей приходилось напоминать себе, что мама мертва. Церемония на кладбище этим утром должна была бы убедить ее в этом. «…Ибо прах ты и в прах возвратишься»[22]. Несколько фунтов праха равняются целой человеческой жизни.

На какой-то миг внутри все окаменело. В следующий — она почувствовала всепоглощающую тоску и страх.

Сьерра изо всех сил старалась не думать.

— Как долго ты сможешь оставаться здесь? — спросила она Алекса в надежде, что он ответит: «Так долго, как это будет нужно тебе».

— Я заказал билеты на завтра.

Руки ее медленно опустились, душа наполнилась отчаянием. Алекс подарил ей три дня своего драгоценного времени. Ей полагалось быть благодарной за это.

— Дети сказали, что хотят остаться с тобой.

— Прекрасно, — надломленным голосом сказала Сьерра. Она достала из буфета чашку с блюдцем. — Хочешь кофе?

— Si[23].

Она обернулась и увидела, что он все еще всматривается в сад. Может, все-таки ее мать для него что-то значила? Она налила кофе в другую чашку и поставила обе на стол.

— Всего несколько недель назад, перед тем как мама совсем ослабела и уже не вставала с постели, мы с ней сидели за этим столом. — Чашки слегка звякнули, когда Сьерра ставила их. Она села. — Сегодня к пяти придет Рой Лаббек и зачитает мамино завещание.

Алекс сел напротив жены.

— Я задержусь на день или два, если ты хочешь, Сьерра.

Конечно, с горечью подумала Сьерра, он останется, но будет считать каждую минуту. Она покачала головой.

— Что ты собираешься делать с домом?

— Делать? — безучастно переспросила она.

— Тебе придется либо сдать его внаем, либо продать. Ты не можешь оставить его пустовать. Дом начнет разрушаться. Сад, вон, уже зарос.

Сьерра почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Я выросла в этом доме.

— Я знаю, как дорого это место для тебя, Сьерра, но ты даже не представляешь, каких денег стоит содержать подобный дом в порядке. Твоей матери приходилось все время работать.

— Я похоронила маму этим утром, и теперь ты хочешь, чтобы я потеряла и дом?

— Не говори таким тоном, словно я виноват в том, что твоя мать умерла от рака, — произнес он, сверкнув глазами.

— Я и не думала, но ты мог бы великодушно потерпеть несколько дней, прежде чем советовать мне смириться с продажей собственности моей матери!

— Bien, chiquita[24]. Все в твоей власти. Оставайся, сколько вздумается, хоть целый месяц! Не хочешь — не продавай! Делай, что считаешь нужным, мне безразлично! — Он откинулся на стуле. — Просто не рассчитывай, что я приму на себя расходы по содержанию дома и буду платить налоги!

Он оставил ее в одиночестве сидеть у стола.

Минуту спустя Сьерра услышала рев двигателя «кадиллака». Он нажал на газ, задним ходом выехал с подъездной аллеи, так что гравий разлетался из-под колес.

Отодвинув свою чашку, Сьерра уронила голову на руки и заплакала.

* * *

Часом позже на аллее припарковал свой фургон Майк. Каролина и Клэнтон с кузенами дружно высыпали из машины. Быстро чмокнув мать в знак приветствия, они прошли в гостиную смотреть телевизор. Мелисса слегка коснулась плеча Сьерры, затем вынула лазанью из холодильника и положила ее разогреваться в духовку.

— Алекс повез своих родителей домой, — сообщил Майк, наливая себе кофе. — Он сказал, что пробудет там некоторое время, но к пяти подъедет. Ты говорила ему о визите Роя?

— Да, — проговорила Сьерра, не отрывая своего взгляда от чашки с холодным кофе, — извини, что уехала так внезапно.

— Об этом не беспокойся. Все понимают.

Кроме Алекса.

Подошла Мелисса и села на стул, где еще недавно сидел Алекс.

— Ты выглядишь усталой, Сьерра. Почему бы тебе не поспать немного? Я разбужу тебя к обеду.

Сьерра кивнула и поднялась. Она почувствовала взгляд Майка, подумала, догадывается ли он, как плохи их с Алексом отношения. Если да, то он проявил достаточно чуткости, не спросив ни о чем.

Когда она поднялась по лестнице и шла по коридору, взгляд ее упал на узкий, ведущий к чердаку, проход. Она вспомнила, как обнаружила там маму в тот памятный день, когда Алекс перевернул всю их жизнь с ног на голову. И с той поры они так и живут.

Сьерра поднялась по ступенькам и открыла дверь. Стоя на пороге, она заглянула внутрь, пораженная переменами.

Чердак был убран и сверкал чистотой. Новые занавески из ноттингемского кружева висели на всех четырех небольших оконцах. Старинная кушетка была покрыта новым, темно-зеленым чехлом и украшена четырьмя подушечками, две из которых нарядно лучились ярко-желтым, а две другие были облачены в белые чехлы с веселыми подсолнухами и зелеными оборками по периметру. Кофейный столик сиял, заново отполированный. На нем лежало несколько старых фотоальбомов. Древний медный торшер, тоже начищенный до блеска, стоял между кушеткой и потертым кожаным креслом папы.

Стены окрашены бледно-желтой краской, балочный потолок сиял свежей белизной. Южная стена вся завешана картинами и фотографиями. Сьерра сняла одну из них. Не узнав человека на ней, она перевернула фото и увидела, что мама приклеила биографическую справку. Сьерра улыбнулась. Мама любила точность во всем.

В ранее забитом старыми документами отца книжном шкафу теперь хранились книги. Верхние три полки были заставлены книгами Майка: «Робинзон Крузо», «Остров сокровищ», «Избранное из Г. Уэллса», «Земля без людей» Джорджа Стюарта. На трех нижних полках стояли книги Сьерры. Она вытащила потрепанную книжку Луизы Мэй Олькотт «Маленькие женщины» и перелистала ее. Втиснула обратно на полку и пробежала пальцами по корешкам любимых книг: «Энн из Эвонли», «Длинноногий дядюшка», «Капитан из Кастилии», «Черная роза».

В дальнем восточном углу чердака, утопая в лучах солнца, стояло овальное зеркало в резной раме. Старинный плетеный ковер идеально вычищен, сундук с одеждой перекрашен в белый цвет и разрисован узорами из цветов и листьев. Сьерра открыла его и увидела, что все содержимое выстирано, выглажено и аккуратно сложено. Рядом находился небольшой шкафчик с детскими играми и книжками.

Когда Сьерра обернулась, она увидела у западной стены два больших пакета с ее и Майка детскими игрушками. Красный поезд брата аккуратно упакован вместе с другими воспоминаниями детства, любимыми книжками, старым потрепанным плюшевым мишкой, бейсбольной битой и перчаткой. Рядом громоздились красиво подписанные коробки: «Институтские конспекты», «Памятные подарки», «Юмористические книги», «Выпускные фотографии / Спортивный свитер».

Ее собственные вещи рассортированы, собраны вместе и тоже надписаны: «Одежда / Выпускное платье», «Куклы», «Черновики / Альбомы», «Чучела животных». В одном из свертков находилась надоевшая ей одежда, которую не хотелось выбрасывать. Сундучок Мэри Кэтрин Макмюррей стоял рядом с новыми белыми коробками. Сверху лежал конверт. На нем знакомым почерком матери было написано «Сьерре».

Сьерра осторожно вскрыла его и вытащила записку.

Моя дорогая Сьерра,

этот сундучок и все его содержимое предназначено для тебя. Я прочитала дневник, прежде чем отправить тебе, и, к сожалению, не могла не заметить, что у тебя и Мэри Кэтрин Макмюррей много общего. Лоскутное одеяло — ее послание тебе. Возможно, ты не разглядишь или не поймешь его сейчас, но в один прекрасный день прозрение снизойдет на тебя. Какой же это будет день!

Я люблю тебя.

Мама.

Сьерра опустилась на колени и погладила ровную деревянную поверхность и металлические скобы сундука. Она почувствовала запах льняного масла, которым мать смазала его. Расстегнув ремни, она открыла сундучок. Тонкий аромат тутового дерева хлынул на нее из саше и заполнил пространство вокруг. Чудесное старинное лоскутное одеяло, почищенное и аккуратно сложенное, лежало на самом верху. Сьерра подняла его и увидела под ним подарочные коробки. В одной из них находилась индейская сувенирная корзинка, а в другой — резные деревянные фигурки животных с запиской, в которой было сказано, что теперь эти игрушки принадлежат Джошуа. Синяя вельветовая коробка содержала полдюжины обручальных колец с бирками и указаниями на них, какому родственнику каждое из них принадлежало. В горле мгновенно образовался комок, когда она увидела два связанных друг с другом кольца с маленькой биркой и надписью: «Брайан Филипп Клэнтон и Марианна Ловелл Эджворт, обвенчаны в 1958 году, 21 декабря, в Сан-Франциско».

Сьерра положила все обратно в таком же порядке, как нашла. Она сложила записку и оставила ее на одеяле. Закрыла сундук и снова пробежала пальцами по его поверхности из дерева и металла. Затем прошла к маленькому окну и открыла его настежь. Легкий весенний ветерок тронул кружевные занавески на окне.

«Я всегда рядом с тобой, в твоем сердце».

Горе пронзило ее, и она снова вернулась к кушетке и села. Открыла лежавший сверху альбом. На первой же странице были две фотографии ее молодого отца. На одной из них он красовался с волосами до плеч, а с другой на нее смотрело лицо гладковыбритого с короткой стрижкой мужчины, одетого в полицейскую форму.

Ее позабавил контраст, и она улыбнулась. На следующей странице оказались фотографии матери. Одна из них запечатлела ее на лугу в танце. Руки широко раскинуты, голова запрокинута назад, длинные, до пояса волосы всколыхнулись веером. На другой фотографии она сидела на пляже и задумчиво смотрела на волны. Разные периоды жизни Майка замелькали перед глазами Сьерры: сонный укутанный малыш на плечах отца, ребенок, играющий в своем манежике, бутуз в песочнице на заднем дворе их дома. Дальше появились ее собственные фотографии: завернутая в одеяло на руках матери, сидящая на высоком стульчике с тарелкой каши или неуклюже делающая свои первые шаги по вымощенной камнем дорожке в саду на заднем дворе.

Каждый год зафиксирован в фотографиях. Растянувшись на кушетке, Сьерра перелистывала альбомы, разглядывала своих мать и отца в первые годы их брака. Она улыбалась застывшим кадрам из жизни Майка, начиная с нежного несмышленого возраста и вплоть до его свадьбы. Она просмотрела свой альбом, оживляя в памяти воспоминания: увидела себя в саду с матерью; резвящуюся с подружками на чердаке; плавающую в бассейне; играющую в бейсбол; одетую в спортивную форму группы поддержки. Затем наткнулась на фотографию Алекса в берете и плаще[25]. Она стояла рядом, и они смотрели друг на друга с нескрываемым обожанием. Юношеская любовь в самом ее расцвете. Сьерра забыла, что ее мать приходила на церемонию вручения аттестатов об окончании средней школы. Отец же проигнорировал приглашение. На другой странице она увидела себя в пору своей первой беременности. Следующая фотография запечатлела ее на больничной кровати, усталой и счастливой — с Клэнтоном на руках. По одну сторону кровати сидели Луис и Мария, а по другую — ее мать и отец. Надпись под фотографией гласила: «Примирение».

За окнами во дворе взволнованно чирикали птенцы. Сьерра отложила альбом и прислушалась. Можно было различить по щебету, когда птица-мать появлялась в гнезде, а когда покидала его. Закрыв глаза, Сьерра впала в забытье.

«Нельзя оставлять сад без присмотра, — улыбнулась ей мама; обе они, стоя на коленях, работали в саду. — Ты должна замечать все.

И каждый день смотреть, как они растут. Если ты опоздаешь на день или два, сорняки задушат цветы». Марианна откинулась назад сев на корточки, и смахнула упавшую на лицо прядь волос. Она снова выглядела молодой, здоровой и счастливой. «Так же происходит и в жизни, родная моя».

Сьерра резко встрепенулась, выходя из забытья, когда до нее кто-то дотронулся. Над ней стоял Алекс.

— Рой Лаббек внизу.

— О! — сонно протянула она.

Алекс закрыл альбом и положил его обратно на кофейный столик. Он слегка отстранился, в то время как она рывком вернула себя в сидячее положение и провела пятерней по волосам, зачесывая их назад. Сьерра почувствовала, что она неопрятно одета. Платье, в котором она была в церкви, помялось, на нем образовались складки.

— Мне нужно освежиться, прежде чем я спущусь вниз.

Она так устала. Как же ей хотелось снова лечь и уснуть, здесь, на чердаке, в окружении милых сердцу счастливых воспоминаний. Может, она вновь увидит свою маму во сне. Встреча с Роем Лаббеком в этом доме только подчеркнет тот факт, что матери больше нет.

Поглядывая в окно, Алекс засунул руки в карманы.

— Прости за то, что я наговорил тебе сегодня.

Сьерре не хотелось возвращаться к этой теме.

— Я пока не в состоянии принимать какие бы то ни было решения, Алекс.

— Понимаю.

— Я выросла здесь.

— Знаю.

Ответы его были чисто формальными. Невидимая стена все еще разделяла их. Первый камень в ее основание был положен, когда он принял приглашение на работу в Лос-Анджелесе. С той поры за два года было положено еще много камней, день за днем, месяц за месяцем. Она уже даже не понимала, кто из них усерднее «строил» эту стену.

— Я скучаю по тебе, — сказала она тихо, отрывисто. — Скучаю по тебе прежнему.

Алекс мрачно посмотрел на жену. Сьерра поняла, что его глубоко беспокоила некая проблема, что ему хотелось сказать ей что-то очень важное. Может, судьба их брака волновала его, так же как и ее?

— Я уезжаю завтра. Думаю, так будет лучше. У тебя появится возможность все как следует обдумать.

Что обдумать, задавалась вопросом Сьерра. Как поступить с домом? Или было что-то еще, чего он недоговаривал?

Он отошел от окна.

— Спущусь вниз, предупрежу всех, что ты скоро будешь.

— Алекс?

Она уже стояла, когда он обернулся. Собравшись с духом, она рискнула обнажить свои чувства.

— Ты не обнимешь меня, на минутку?

Он подошел к ней и сделал, как она его просила, но успокоения не наступило. Руки его касались ее, но сам он, сердце его были далеко.

Как он мог стоять здесь, обнимать ее и быть таким далеким?

Когда Сьерра спустилась в гостиную, она села в кресло около холодного камина. Алекс занял свое место рядом с ней. Он даже не положил своей руки ей на плечо. Майк и Мелисса сидели на диване, держась за руки.

Сьерра пыталась прислушиваться к словам Роя Лаббека. Он объяснял, что после смерти отца мать вложила все семейные средства в доверительную собственность, вступающую в силу при жизни ее учредителя, так что в случае ее смерти наследство не нужно заверять.

Дом мать записала на Майка и Сьерру два года назад. Налоги, составлявшие значительную сумму, были полностью выплачены за год. Она также открыла счет, денег на котором достаточно, чтобы покрывать любые мелкие расходы, связанные с содержанием дома, к примеру, ремонт водопровода, починку техники и тому подобное.

Сьерра вспомнила, что вскоре после смерти отца мать наняла кровельщика, чтобы перекрыть заново всю крышу. Она тогда сильно потратилась, так как пришлось отдирать и заново отстраивать карнизы и заднее крыльцо из-за обнаруженных там термитов. Далее Рой пояснил, что оставшаяся часть сбережений матери вложена в депозитные сертификаты и ценные бумаги, включая пятнадцать тысяч для каждого внука, которые они получат по достижении ими восемнадцатилетнего возраста.

Закрывая свой кейс, Рой откашлялся. Сначала он посмотрел на Майка, потом на Сьерру.

— Ваша мать была замечательной женщиной. Мне повезло, что я мог называть ее и вашего отца своими друзьями. — Он хотел было еще что-то сказать, но не смог. Встал, достал конверт из кармана пиджака и протянул его Алексу. — Марианна попросила передать его вам.

Встревоженный, Алекс взял конверт, сложил его пополам и затолкал в боковой карман брюк.

— Я провожу вас, — сказал он.

Сьерра слышала неясный гул их голосов. Через несколько мгновений входная дверь захлопнулась, однако Алекс не вернулся. Посмотрев на Майка и Мелиссу, она поднялась и вышла в коридор. Сквозь застекленную часть двери ей хорошо было видно все, что происходило снаружи. Алекс стоял на ступеньках, засунув руки в карманы. Как только автомобиль Роя Лаббека скрылся из виду, Алекс спустился со ступенек. Сердце Сьерры затрепетало от страха, но Алекс не пошел к своей машине, припаркованной рядом с домом. Он вышел на боковую дорожку и направился в сторону открытой площадки, где раньше летом часто устраивали концерты. Успокоенная, Сьерра на миг прислонила голову к двери и затем вернулась обратно в гостиную.

— Мы уже поели, — сообщила ей Мелисса. — Хочешь чего-нибудь?

Сьерра закрыла глаза, помотала головой. Ее всю передернуло от одной лишь мысли о еде.

* * *

— Постарайся хоть немного поспать, — посоветовала Мелисса, когда часы на камине пробили одиннадцать.

Сьерра поднялась в свою комнату. Забравшись в кровать с пологом, попыталась думать о более счастливых временах. В голове неотвязно вертелись мысли типа «а что если». Когда утром она проснулась, Алекса рядом с ней не оказалось.

Накинув халат, спустилась вниз на кухню и обнаружила там Мелиссу, занятую приготовлением вафельного печенья для детей.

— Алекса видели? — спросила Сьерра.

— Папа поехал в аэропорт, — беспечно заявила Каролина, наливая сироп на вафлю.

— Когда? — обомлела Сьерра. Неужели он и в самом деле уехал, даже не попрощавшись с ней?

— Думаю, с час назад. Он заходил, поговорил с Клэнтоном и со мной, мы как раз смотрели телевизор.

Отвернувшись, Сьерра старалась скрыть слезы.

Мелисса залила железную вафельную форму тестом.

— Он сказал, что не хочет будить тебя, — тихо проговорила она. — И что тебе лучше выспаться.

Когда Мелисса взглянула на нее, Сьерра поняла, что Алекс никого не ввел в заблуждение своей показной заботой. Сьерра невесело улыбнулась невестке, налила себе чашку кофе и присоединилась к детям.

—*—

Если этот ребенок вскоре не родится, я лопну, как перезрелый арбуз.

Джеймс жутко беспокоится. Он нервирует меня. Повивальной бабки нет, а я уже на сносях. Так что не могу рисковать и ехать в Галену в повозке или каким-то иным путем. Придется справляться самим. Я даже не могу наклониться, чтобы взять своих собственных детишек на руки, да и места посадить их на колени просто не осталось. Некоторое время этот малыш так пинался, что я задумалась, уж не двое ли там. Может, они воюют между собой, как Исав и Иаков[26].

Мэттью Лукас Фарр родился поутру пятого мая. Он такой же сильный, как его старший брат, и кричит так же громко. Дебора Энн пришла в этот мир сразу за ним. Они совсем не похожи друг на друга, но кричала она почти так же оглушительно, как ее братец.

Джеймс снова в поле. Он успокоился, как только понял, что не потерял меня. Особого терпения заниматься с малышами у него нет, однако ему пришлось повозиться со своим потомством целых три дня. Я смеялась до упаду, глядя на его лицо, на котором было написано отчаяние. Джошуа показал ему, как менять пеленки, но стирать грязные тряпки оказалось для него абсолютно непосильным делом. Он думает, мне это нравится?

Я начинаю ощущать родство с нашей бедной дойной коровой.

Два года уже прошло с тех пор, как я написала последнее слово в этой тетради. На что я потратила это время? Я только и делаю, что работаю на ферме. К тому времени как день подходит к концу, я так устаю, что мысли путаются в голове, не говоря уже о том, чтобы передать их на бумаге. Теперь я в гостях у тети Марты, и моя ноша стала легче. Она просто влюблена в двойняшек и в полном восторге оттого, что Джошуа, Генри и Бет вновь под ее крышей. Бетси и Кловис тоже довольны. Джошуа тенью ходит за Кловисом. Генри и Бет большую часть времени проводят на кухне вместе с Бетси. Ее стряпня их буквально завораживает. Тетя Марта соглашается отдать мне двойняшек только на время кормления.

Город Галена теперь сильно разросся, стал более крупным, чем был три года назад. Тетя Марта говорит, что здесь живет более одиннадцати тысяч душ. Думаю, у четырех тысяч из этого числа точно нет никакой души, по крайней мере, по моим наблюдениям. По реке то и дело снуют пароходы из Миссисипи. Ирландцы и немцы заполонили доки. Да еще и негры. Бетси говорит, что открылась новая Африканская епископальная методистская церковь. Они с Кловисом ходят туда молиться и поклоняться Иисусу. Здесь теперь так шумно, что не удается расслышать свои собственные мысли.

Тетя Марта обзавелась новым баком для хранения воды. Говорит, слишком много людей пользуется городским колодцем и слишком долго приходится ждать своей очереди.

Сегодня близ рынка мы с Джеймсом увидели, как мужчина волоком затащил на тротуар ящик. Он встал на него и стал говорить об Орегоне. Он говорил о «Законе о праве „первой заимки“ от 1841 года»[27], который гласил, что каждый семейный человек имеет право на сто шестьдесят акров земли в Орегоне.

Джеймс настоял на том, чтобы мы остановились и послушали его. Этот мужчина убеждал, что в Орегоне, расположенном на берегу Тихого океана, текут реки молока и меда. Он сказал, что пшеница там вырастает с человеческий рост. Он сказал, что жирные свиньи бегают там под дубами, увешанными желудями. Что эти свиньи уже зажарены, в них воткнуты вилки и ножи, остается лишь отрезать кусочек, когда захочется. Многие поверили в эту чепуху и готовы были поставить свою подпись и сразу уехать с ним в его фермерской повозке. Рада, что у Джеймса хватило ума не сделать так же.

Джеймс сегодня продал урожай кукурузы. Цены очень низкие. Последние годы он много работал, выплачивая папины долги и обустраивая ферму. Если б папа мог видеть землю теперь, он бы гордился Джеймсом.

Скоро мы поедем домой. Я буду очень скучать по тете Марте, Бетси и Кловису. Буду скучать по хорошей кухне, пуховой перине, пианино и дамам из швейного общества.

Несмотря на все это, никак не могу дождаться, когда снова буду дома.

Джеймс все-таки заразился идеей перебраться на Запад. Он больше ни о чем не может говорить, кроме как об Орегоне.

Что вообще с этими мужчинами делается, почему они всегда думают, что трава зеленее по другую сторону горы? Трава достаточно зелена и здесь. Я говорила Джеймсу, что за землю мы полностью расплатились, что у нас крепкий дом, коровник, две лошади, молочная корова, козы и полный курятник. Мы здоровы, с нами наши детки, и мы счастливы.

Он сказал: «Ты счастлива, Мэри Кэтрин. Если мы останемся в Иллинойсе, то так и будем жить бедно, денег нам будет хватать только на еду. В Орегоне же у нас будет шанс». Шанс для чего, хотела я узнать. «Шанс построить новую жизнь. И зимы там мягче».

Я говорила ему, если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, так это, вероятнее всего, мираж.

Но он сказал: «Свободная земля, Мэри Кэтрин, подумай об этом».

Я сказала: «Свободная земля, которая находится в двух тысячах миль отсюда. О которой мы ничего не знаем. У нас уже есть земля, здесь».

Он сказал: «Неплодородная земля, полная камней и корней и сердечной боли».

Иногда Джеймс похож на себя самого из прошлого, когда он болтал о переезде в Нью-Йорк, или Англию, или Китай.

Меня уже тошнит от этих разговоров про Орегон.

Капитуляция

III часть

13

Дом показался таким пустым, когда Сьерра отперла боковую дверь гаража. Каролина и Клэнтон последовали за ней внутрь, волоча свои чемоданы через кухню и по коридору в спальни. Сьерра оставила свои вещи на полу в гостиной и начала осматривать дом.

Что-то было не так. Сьерра никак не могла понять что, но странное предчувствие охватило ее. Поначалу ей показалось, будто дом обворовали, но ничего не пропало. Она распахнула шторы на окнах и впустила весеннее солнце в дом, что отнюдь не рассеяло мрачную атмосферу.

Сьерра подхватила чемоданы и по коридору прошла в спальню. Брови ее слегка приподнялись при виде тщательно застеленной кровати. За тринадцать лет их совместной жизни Алекс ни разу не убирал постель. Ковры явно недавно чистили. В ванной висят чистые полотенца. Она положила руку на металлический шар дверной ручки от гардеробной и в нерешительности замялась, охваченная необъяснимым страхом. Сделав глубокий вдох, она открыла дверь и с облегчением выдохнула, как только взгляд ее выхватил костюмы Алекса с правой стороны. Сзади на полках лежали сложенные аккуратной стопкой рубашки.

Она снова вернулась в спальню, где оставила свои дорожные чемоданы. Рывком подняла один из них на постель, расстегнула ремни и принялась распаковывать вещи. Пока она складывала одежду в платяной шкаф и возвращала на места свои туалетные принадлежности, ей никак не удавалось стряхнуть с себя эти холодящие душу сомнения и страхи, которые поселились в ней с тех пор, как Алекс покинул Хилдсбург.

И причиной того были дети.

В течение прошедших двух недель, пока пришлось оставаться в Хилдсбурге, чтобы обсудить с братом, что им делать с домом, Сьерра узнала кое-что из разговоров с детьми. Оказывается, за все то время, что Сьерра провела в Хилдсбурге без семьи, Долорес четыре раза оставалась с Клэнтоном и Каролиной на ночь, и один уик-энд они провели у Марши Бартон.

— Папочка! — вскрикнула Каролина, и Сьерра услышала, как Клэнтон уже увлеченно болтает с отцом, рано вернувшимся с работы. Сердце Сьерры бешено заколотилось. Она снова оглядела спальню и прикусила губу. Он нанимал уборщицу? Если так, то почему именно сейчас, ведь он никогда не делал этого раньше? Сьерра закрыла пустые чемоданы, стащила их с кровати, поставила у двери. Она уберет их в гараж позднее.

От напряжения все внутри у нее сжалось. Пытаясь успокоиться, Сьерра села в кресло у окна. Положила руки на подлокотники, стала ждать.

Казалось, прошел час, прежде чем Алекс появился в проеме двери.

— Рад, что вы благополучно добрались.

Тон и выражение его лица были ей непонятны.

— Спасибо. — При взгляде на мужа сердце Сьерры забилось сильнее, не как всегда, совсем по-новому. — Где Каролина и Клэнтон? — спросила она, сохраняя видимость спокойствия.

— Каролина висит на телефоне, болтает с Памелой, а Клэнтон с приятелями играет в футбол во дворе. Вернется до сумерек. — Глаза его слегка сузились. — А, собственно, в чем дело?

— Скажи мне, Алекс, — начала она без надрыва. Когда он промолчал, она медленно втянула воздух в легкие, сдерживая дрожь. — Слышала, что Долорес оставалась с детьми на ночь четыре раза, пока меня не было. — В его глазах запрыгали огоньки. — И они провели один уик-энд с Маршей.

Розовый оттенок с воротника рубашки как бы перетек на лицо Алекса.

Сьерра закрыла глаза.

Алекс вошел в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Прислонившись к ней, помолчал. Когда он снова заговорил, голос его был низким и густым.

— Я не хотел говорить об этом. Не в первый день твоего возвращения. — Он сел на кровать и подался вперед, напряженно сцепив руки у колен. — Наши отношения дали трещину.

Она открыла глаза и взглянула на него. Он скользнул по ней взглядом и отвел его в сторону.

— Ты не понимаешь, что для меня важно, — продолжил он.

— А что важно, Алекс?

На этот раз он холодно посмотрел на нее.

— Моя работа. Ты отвергала то, что я делаю, с самого начала.

— Можешь ты мне сказать, не покривив душой, что именно из-за работы в мое отсутствие тебя не было дома шесть ночей?

Маленькие морщинки в уголках его губ стали глубже, резче.

— Между нами нет ничего общего. Наш брак стал распадаться уже давно.

— У нас есть дети, — тихо напомнила она. — Мы женаты. Вот что между нами общего.

— Тогда лучше я скажу напрямик. Я больше не люблю тебя.

Сьерра не предполагала, как сильно могут ранить эти слова, сказанные ей Алексом прямо в глаза. Она вспомнила Мередит и ее высказывания о своих бывших мужьях. «Они всегда говорят, что ты не понимаешь их, что между вами нет ничего общего. Но обычно все сводится к одному. К другой женщине».

Сердце куда-то провалилось, будто в темную пустоту желудка.

— Прости, Сьерра. Я…

— Кто она, Алекс?

Он отвел взгляд в сторону, вздохнул. Встал, как-то беспокойно зашагал, наконец, остановился у туалетного столика.

— Какое это имеет значение?

— Я бы хотела узнать новость от тебя, прежде чем услышу ее от других.

Алекс засунул руки в карманы, напомнив ей о том вечере, когда Рой Лаббек передал ему письмо от ее матери. Потрудился ли он вообще прочитать его?

— Элизабет.

— Элизабет? — Сердце Сьерры бешено застучало. — Элизабет Лонгфорд? — слабеющим голосом произнесла она и вдруг с ужасающей ясностью поняла все. — Женщина из Коннектикута?

— Да.

— Та, которая окончила колледж Уэллсли?

— Да.

Алекс сказал, что она не понимает его. О, как же он ошибался, как ошибался! Она знала его лучше, чем он себя. В эту самую минуту она так хорошо понимала его, будто видела насквозь. Словно с него содрали телесную оболочку и оставили его душу обнаженной.

— Ты в конце концов поймал удачу за хвост, не так ли? Взял крутой подъем? — мягко произнесла Сьерра, ощущая такую невыносимую боль в душе, о какой она раньше и не подозревала.

Алекс медленно повернулся и посмотрел на нее. Сьерра увидела всю гамму промелькнувших в лице ее мужа чувств. Шок. Боль. Ярость. Она знала, что слова ее попали в точку. Он со всей очевидностью понял смысл сказанного ею. Сын бедного рабочего, который никогда не чувствовал себя достаточно прочно и уверенно, наконец получил ценный трофей. Красивая, хорошо образованная, изысканная Элизабет Лонгфорд. Возможно, он так и не понял, что она всегда знала об этой его незащищенности и любила его таким, несмотря ни на что. Безусловно, она никогда не предполагала, что сможет так вот швырнуть ему все это в лицо. Однако она никогда не ожидала и предательства с его стороны — измены.

— Bruja[28], — процедил он.

— А ты, Алекс, кто? Изменник и лгун.

Будь Алекс мужчиной другого склада, он непременно ударил бы ее. Она видела, как у него чешутся руки. И она почти хотела этого. Может, тогда ее оставила бы эта страшная боль. И, может даже, она порадовалась бы его уходу. Не страдала бы. Не было бы ощущения, что из ее груди заживо вырывают сердце. Заглядывая мужу в глаза, Сьерра не заметила и намека на чуткость или сожаление. Она увидела мужчину, решительно настроенного получить свободу, жаждущего уйти.

— Представление подошло к концу. Фарс под названием «брак» окончен! — злобно выпалил он.

Боль сковала тело Сьерры, она уже почти не могла дышать. Слишком хорошо она знала Алехандро Луиса Мадрида. Даже если она попытается извиниться, ничего не выйдет. Она уже совершила необдуманный поступок — выдала его секрет. Даже если она будет умолять его, это ни к чему не приведет. Никогда он ей не простит. Каждая капелька его горячей испанской крови будет отчаянно сопротивляться.

— Для меня ничего не кончено, Алекс. И никогда не кончится.

Он пересек комнату, открыл дверь.

— А это уже твои проблемы, — бросил он и вышел.

—*—

Сегодня вернулся Лукас.

Если бы я могла пожелать кому-нибудь смерти, то пожелала бы ему. Он был дурным семенем, насколько я помню, а вырос задиристым и вероломным.

Лукас подъехал прямо к дому на хорошей лошадке, одетый в хорошую одежду и заявил, что дом принадлежит ему. Я ответила, что он вор и врун. Он расхохотался и ответил, что это не имеет ровно никакого значения. А вот что важно, так это то, что он первенец отца, а я вообще лишена каких-либо прав на наследство. И у него есть письмо от Хайрама Райнхольца в доказательство.

И тут он нагло и без тени стыда заявил: «Но поскольку Джеймс так неплохо поработал на ферме, я буду великодушным и позволю вам остаться на правах дольщиков. А ежели тебе не нравится такое условие, Мэри Кэтрин, можешь катиться прямо в преисподнюю».

Джеймс сказал, что не будет воевать с Лукасом из-за земли. Неважно, что я говорила, он не слушал. Эта земля — мой дом. Я родилась в этом доме. Джеймс пролил на этой земле больше пота, чем Лукас. И теперь эта паршивая овца, мой братец, появляется после стольких лет и говорит, что ферма принадлежит ему. Без драки не отдам.

Джеймс говорит, нет. Он говорит, мы едем в Орегон.

Сегодня Лукас приехал в дом не один, с ним были женщина и мужчина. Все они сидели в повозке. Я встала на крыльце с ружьем, но Джеймс отобрал его у меня раньше, чем я смогла застрелить своего братца. Лукас привел этого мужчину прямо в мой дом. Этого тип теребил свою шляпу в руках и не мог смотреть мне в глаза.

Мне не стало легче оттого, что ему стыдно отбирать у меня дом. Лукас сказал, что у него договор с этим человеком. Этот мужчина будет работать на земле и делиться прибылью.

Я пишу это в коровнике при свете свечи, так как меня вытолкали из моего собственного дома и мой муж помог в этом. Я сплю на соломе с моими детками. Где спит Джеймс, я не знаю и не очень-то интересуюсь.

Тетя Марта приняла нас с распростертыми объятиями. Как и Бетси с Кловисом. Я не пролила ни единой слезинки, пока не увидела их, а теперь не могу остановиться.

Долгим же было путешествие сюда из дома на фермерской повозке. Не в милях дело. Дети всю дорогу мучили вопросами, когда же мы приедем в Галену. Джеймс нервничал. Если ему так тяжки были эти два дня пути, как же он собирается выдержать путешествие в две тысячи миль по прериям, где полно индейцев?

Он сказал: «Ты увидишь, что я прав, сразу же по приезде в Орегон, Мэри Кэтрин».

Я не ответила и даже не посмотрела на него.

Напрасно я надеялась, что к тому времени, как мы доберемся сюда, он выкинет эту мысль из головы. Я надеялась, он увидит, что я права, развернет повозку, и мы поедем обратно и отвоюем то, что принадлежит нам.

Но Джеймс упорно стоял на своем. Такой же упрямый, каким был папа. Он сразу понесся на рынок и продал нашу повозку, потратив часть выручки, чтобы купить билеты на пароход. Говорит, мы начнем наш путь по реке Миссисипи в конце этой недели и завершим водную часть пути на перевалочном пункте Индепенденс.

Я сказала: «Прощай, Джеймс Фарр. Было приятно познакомиться с тобой».

Он сказал: «Ты едешь со мной, даже если мне придется связать тебя по рукам и ногам и волочить на себе!» Я сказала ему, что именно это ему и придется сделать. Так что он ушел из дома и так напился, что Кловису пришлось сходить за ним. Бедный старый Кловис, он тащил домой Джеймса, который повис у него на плече, как мешок с зерном. Я сказала Кловису, что он может скинуть его в подпол и оставить его там вместе с картошкой. Я не хочу видеть его рядом с собой в постели.

Я надеюсь, что Кловис так и сделал.

Я почти и не вижу эту страницу из-за слез. Как это вообще возможно — ненавидеть мужчину, которого так любишь?

Тетя Марта говорит, что на все воля Божья. В таком случае мне есть о чем поспорить с Богом. Хотя вряд ли Он будет слушать. Да и вряд ли Он вообще когда-нибудь меня слушал.

Мы с тетей Мартой весь день сидели, говорили и плакали. Я спросила и ее, могу ли я с детьми остаться у нее жить, когда Джеймс поедет в Орегон. И она сказала, нет… Она сказала, что не может встать между мужчиной и его женой. Она сказала, что Господь соединил нас, и она не будет помогать разрушить этот союз. Так что мне никуда не деться от Джеймса Эддисона Фарра и его мечтаний об Орегоне.

Мне следовало выйти замуж за Томаса Атвуда Хоутона.

Тетя Марта купила мне сундук. Джеймс решил купить все необходимое прямо в Индепенденсе. Так что пока у меня есть только аптечка, в которую я положила хинин, настойку опия, виски, нашатырь от укусов змей и лимонную кислоту для лечения цинги, и еще книги, грифельные дощечки, мел и чернила в изобилии. Я не хочу, чтобы мои дети росли невеждами, как их отец. Дамы из швейного сообщества снабдили меня лоскутками всех расцветок и мыслимых узоров, так что в один прекрасный день я сама смогу сшить лоскутное одеяло. Я подобрала крепкие холщовые нитки, большие иглы, воск, пуговицы, целый лист с булавками и два наперстка и уложила все это в красивую коробочку из-под конфет, подаренных мне давным-давно Томасом.

Если бы я вышла замуж за Томаса, мне не пришлось бы ехать в Орегон.

Упаковать в три свертка:

1 полушерстяное платье

1 шерстяное платье

нижнее белье

4 пары шерстяных чулок

2 пары выходных туфель

1 хорошая шаль

1 капор, гребешок, щетка и две зубные щетки

Упаковать в два свертка:

2 фланелевые мужские сорочки

1 шерстяная фуфайка

2 пары плотных панталон

3 пары шерстяных носков

4 цветных платка

2 пары выходных туфель

1 пара ботинок

1 пончо

1 пальто, гребешок, щетка, две зубные щетки

сковородка

чайник

кофейник

форма для пирога

маслобойка

2 пилы

2 лопаты

2 топора

З ножа

1 точильный камень

1 ружье

1 пистолет

патроны

Джеймс говорит, что у него есть деньги, чтобы приобрести все, чего нам не хватает, по прибытии в Индепенденс. Думаю, что было бы дешевле прикупить все здесь, но он считает, что нам обойдется втридорога перевозка груза по реке. Так что нам придется довольствоваться тем малым, что у нас есть, а этого недостаточно.

Тетя Марта предложила деньги Джеймсу, но он не взял ни цента. На его месте я не была бы такой гордой.

Я попрощалась с тетей Мартой этим утром. У меня чуть сердце не разорвалось. И оно все еще болит, в то время как это жалкое, предназначенное для мелководья суденышко везет меня по Миссисипи прочь от нее, и Бетси, и Кловиса, и моего дома. Тетя Марта поцеловала меня, сняла с себя цепочку с крестиком и надела ее на меня. Крестик очень красивый, с аметистами, мне он понравился сразу, еще тогда, когда я впервые приехала в Галену после того, как папа вышвырнул меня из дома. Тетя носила крестик, не снимая с тех самых пор, как ее отец сделал ей подарок на четырнадцатилетие. Она сказала: «Я хочу, чтобы он был у тебя на память обо мне. Пусть он напоминает тебе о том, что я молюсь о тебе каждый день. Господь с тобой, Мэри Кэтрин Фарр, и никогда не забывай об этом».

Мне не стало легче.

Я никогда их больше не увижу. Она говорит, увижу, но имеет в виду небеса, а я туда не попаду. Я вообще не собираюсь туда, где Бог.

Я виню Бога и Джеймса Эддисона Фарра за всю эту сердечную боль.

Джошуа сегодня спросил у меня, почему я не хочу говорить с папой. Я сказала, нечего забивать сбою головку пустяками, но он все равно не унимался. Я сказала, что занята, что нужно проследить, чтобы Бет и Генри и двойняшки не свалились за борт. Но он не поверил, потому что Мэттью и Генри у папы, двойня спит, а Бет так боится воды, что ни за что не подойдет близко к краю.

Он сказал: «Ты увидишь, папа прав, когда мы доедем до Орегона». Я сказала, что если услышу эти слова еще раз, его папа окажется в илистой воде Миссисипи. А плавать он не умеет!

Мы прибыли в Индепенденс два дня назад. Было облачно и холодно. Джеймс нашел место, где хранились наши вещи, пока мы не обзавелись повозкой и не перенесли их туда. Хорошо, что нет дождя, так как мы разбили лагерь, не имея никакого навеса над головой.

Индепенденс — самое дикое место, какое я когда-либо видела. Тут полно людей самых разных мастей и профессий, с большинством из которых я бы не отважилась иметь дело. Все что-то покупают и что-то продают. Все спешат, все готовятся к отъезду в Орегон, или Калифорнию, или в Санта-Фе.

Уже наступили сумерки, а я все еще слышу несмолкаемый стук молотков, поскольку вовсю идет строительство повозок, раздается мычание волов и ржание лошадей. Невозможно даже на мгновение сомкнуть веки на этом перевалочном пункте.

Джеймс оставил детей со мной, а сам решил пошататься по городу, чтобы почуять, что собственно происходит, как он выразился. Я достаточно хорошо чую, что происходит вокруг, сидя здесь и наблюдая. Большинство людей, болтающихся тут, такие же ненормальные, как и он. Мужчины уж точно. Не видела ни одной счастливой женщины, с тех пор как сошла на берег.

Весь день Джеймс и мужчины, расположившиеся неподалеку от нас со своими женами и детьми, обсуждали вопрос о том, кого правильнее купить, мулов или волов. Он вернулся, выложил все, что узнал, и затем спросил: «Как ты думаешь, Мэри Кэтрин?»

Ему бы не понравилось, узнай он, что я думаю.

Он сказал: «Когда-нибудь ты должна заговорить со мной».

Не в этой жизни. Нет.

Сегодня Джеймс купил четыре упряжки волов по 25 долларов за голову! Животина хорошая, крепкая и спокойная, но не стоит заплаченных за нее денег. Ему нужно было лучше торговаться. Джеймс сказал, что в следующий раз он пошлет меня. Он сказал, что если дела в пути пойдут плохо, то мы сможем их съесть. Хотелось бы знать, как он собирается это сделать, если Бет уже полюбила этих бессловесных тварей.

Я познакомилась сегодня с Нелли Дуэйн. Она и ее муж Уэллс расположились лагерем рядом с нами. Она в то же время, что и я, ходила на ручей стирать. Я не единственная, кто обливается слезами из-за поездки в Орегон. Мы поплакали вместе, а потом немного посмеялись. У обеих появились расчудесные идеи, что сотворить с нашими мужьями. Она сказала, что нам придется справиться с тем, что нас ожидает. У нее трое детей, которые ждут не дождутся, когда отправятся в путь. Джошуа и ее сын Харлан уже сдружились, водой не разольешь.

Разные люди собираются вокруг нас. Взять хотя бы Верджила Буна. Он бондарь из Пенсильвании. Ему самое меньшее сорок. А еще судья Скиннер со своей женой. Он вроде постарше. Сорок три, говорит. Он решил, что в Орегоне будут нужны закон и порядок. Его жена не очень-то дружелюбна, так что имени ее я не знаю. Зато Ракелу Бакею из Кентукки всего пятнадцать. Я спросила его, что думает мать о его переезде в Орегон, и он ответил, что его мать дала добро на поиски лучшей жизни на Западе. Не могу представить себе мать, которая советует сыну уехать, зная, что никогда его больше не увидит. Должно быть, эта женщина — крепкий орешек.

Почти весь день шел дождь, и вся наша одежда отсырела. Настроение у меня самое скверное. Мне придется тащиться по вязкой жиже, чтобы добраться до рыночной площади. Джеймс сказал, на этот раз я должна вести все денежные расчеты, иначе у него не хватит денег на дорогу.

Он сказал: «Ты должна помочь мне, если не собираешься провести остаток своей жизни в этой глухомани, Мэри Кэтрин». Он не умеет ни читать, ни писать, а в этом городе водятся такие молодчики, которые обдерут тебя как липку, просто ради удовольствия. Он сказал, что у нас есть 854.22 доллара и ему потребовались годы тяжелой работы, чтобы скопить эту сумму. Тетя Марта дала мне 120 долларов, которые, для большей сохранности, я спрятала в своем сундучке на черный день. Я ничего не сказала ему об этом.

Сегодня Джеймс привел мистера Каванота к нашему огоньку. Я видела этого человека два дня назад на рынке. Или, скорее, он увидел меня. Он стоял у прилавка и покупал порох, свинец и дробь, когда я с детьми зашла в лавку. Он довольно крупный человек, и его трудно не заметить. Выглядит он диковато, как индеец в оленьих шкурах. Волосы у него длинные и темные и перетянуты обрезком кожаной тесьмы. А еще у него такие голубые глаза, каких я в жизни не видела, и этими глазами он таращился на меня с той минуты, как я перешагнула через порог.

Джошуа захотел поговорить с ним, но я приказала ему не отходить от меня и следить за Бет и Хэнком, чтобы те не убежали куда-нибудь. И стоило мне отвернуться, как Джошуа повел Хэнка и Бет прямо к нему. Мне следовало быть повнимательнее, но со мной моя двойня, да еще нужно было поторговаться с Макдональдом, с которым надо держать ухо востро, потому что он вор и мошенник. Словом, когда я обернулась, Джошуа уже задавал кучу всяческих вопросов этому странному человеку, а тот смотрел на меня во все глаза. Я отогнала детей от него, извинилась и поскорее ушла оттуда.

Я знала, что увижу его вновь. Как и когда — не представляла. Просто знала. Как Джеймс познакомился с ним, понятия не имею, и спрашивать не собираюсь. Я предложила мистеру Каваноту поужинать, и он согласился. Пока они ели, говорил в основном Джеймс. Я молчала. Я слушала и узнала, что мистер Каванот торгует с индейцами кау, пауни, сиу и чейеннами. Что он живет в племени чейеннов вот уже два года. Что он очень уважает индейцев и не очень жалует тех, кто устремился на Запад. Он сказал, что все они слишком плохо подготовлены к тому, что их ожидает.

Я сказала: «Вы имеете в виду нас, мистер Каванот?»

И он ответил: «Поживем — увидим».

Я спросила: «Увидим что?» Но он лишь посмотрел на меня и ничего не сказал.

Джеймс и Уэллс с дюжиной других мужчин собираются сегодня вечером на встречу с Джоном Маклеодом. Будет заключен и подписан договор и установлена плата за услуги Маклеода. Джеймс сказал, что Джон настоятельно рекомендует пригласить Каванота в качестве разведчика, но сомневается, что тот согласится. Каванот питает особую симпатию к индейцам и ни во что не ставит своих собратьев. Джеймс сказал, что Каванот согласился идти вместе с нами в Орегон. Он сказал, что Джон Маклеод очень удивился и обрадовался. Он сказал: «Каванот знает эту страну как свои пять пальцев».

Все дамы в восторге от мистера Каванота. Они считают, что он очень привлекательный и загадочный. Мужчины неустанно забрасывают его вопросами. Иногда я спрашиваю себя, неужели Джеймс и другие ни разу не подумали о безрассудстве этого похода на Запад.

Сегодня опять идет дождь и превращает наш привал в месиво. Прошлой ночью ветер надул уйму дождевой воды прямо в повозку, Слишком сыро, чтобы разжечь костер для приготовления пищи. Как бы мне хотелось оказаться дома у тети Марты с детьми, каждый в своей кроватке, а я в той большой, медной, с пологом.

Я спросила у Джеймса, что же мы будем делать, если детки заболеют. Он сказал, позовем доктора Мерфи. А если повозка сломается? Он сказал, что у нас есть запасные части, кроме того, колеса сделаны из хорошей, твердой древесины. А как насчет индейцев? Он ответил, Каванот знает, что делать с индейцами. Джеймс сказал, что я слишком беспокоюсь. Я же ответила ему: «Зато ты мало о чем беспокоишься».

Вечером на ужин у нас были холодные бобы и черствое печенье. Из головы не шли мысли о чудной стряпне Бетси и ее теплой кухне. Интересно, познаю ли я когда-нибудь вновь уют? К тому времени как мы доедем до Орегона, по всей вероятности, будет слишком поздно сажать что-либо. А весной нас всех ожидает голод.

Интересно, останется ли кто в живых из нас через год?

ЗАТРАТЫ

Рессорная коляска из белого дуба…………………$85.00

Хлопчатобумажные парусиновые покрывала…….100.00

Четыре упряжки волов………………………………200.00

Упряжь………………………………………….…….25.00

6 баррелей муки………………………………….…..25.00

600 фунтов бекона……………………………….…..30.00

500 фунтов говяжьей строганины……………….…..8.00

50 фунтов свиного жира………………………………2.50

100 фунтов сухофруктов……………………………..6.00

50 фунтов соли и перца………………………………3.00

100 фунтов кофе………………………………………9.00

200 фунтов бобов……………………………………..8.00

75 фунтов риса………………………………………..3.75

10 фунтов соды……………………………………….1.00

5 фунтов горчицы…………………………………….1.00

150 фунтов сахара…………………………………….7.00

порох, свинец, дробь………………………………..20.00

30 фунтов парусины для тента………………………5.00

Спички…………………………………………………1.00

50 фунтов свечей……………………………………..3.30

3 фунта кастильского мыла………………………….2.00

100 фунтов бечевы……………………………………4.00

45 фунтов постельного белья………………………22.50

Итого………………………………………………$572.05

Сбережения…………………………………………………….854.22

— 572.05 232.17

Доля предводителя/разведчика

Маклеод и Каванот………………………………..-44.00

Сбережения………………………………………..282.17

— 44.00

238.17

Переселенцы

Джон Маклеод — проводник до Орегона

Разведчик — мистер Каванот

Джеймс и Мэри Кэтрин Фарр — Иллинойс/фермер

дети: Джошуа, Генри, Бет, Мэтт и Дебора

Верджил Бун — Пенсильвания/бондарь

Судья Скиннер и его жена Мэри — Каролина/юрист

Риз Мерфи — Нью-Йорк/доктор

сестра: Сьюзан

Кэл Чеффи — Мэн/фермер

Мэри и Маркус Суши — Огайо/кузнец

Митти Кэтлоу — Иллинойс/фермер

сын: Кэлхаун

Фрэнклин и Парали Синнотт — Миссури/торговец

дети: Фрэнк и Патрисия

Вернер Хоффман — Нью-Йорк/фермер

сын: Герберт

Кайзер Вандерберт — Массачусетс/портной

Эрнест и Уинифред Хольц — Нью-Йорк/колесный мастер

дети: Эрнст, Луиза, Алисия, Готтлиб

Мелзена и Арбозена Пратт — Алабама/швеи

негр-слуга: Хомер

Уэллс и Нелли Дуэйн — Миссури/пекарь

дети: Роберт, Харлан, Лерой

Лот Уимкомби — Массачусетс/конторский служащий

Пол Колвайн — Делавэр/учитель

Бингер Сиддонс — Индиана/фермер

Орен и Эфи Маккензи — Виргиния/фермер

Данхем и Селия Бэнкс — Коннектикут/сапожник

дети: малышка Гортензия

Эй Джей Райт — Теннесси/мастер по упряжи

Ятт Коллинз — Вермонт/фермер

Кейдж Бейкер — Кентукки/фермер

Ракел Бакей — Огайо/охотник

Артемизия и Афина Хендершотт — Джорджия/перевозчицы

брат: Аполло

Стерн Янссен — Швеция/портной

Мэттью Оделл — Иллинойс/оружейник

Лесс Мур — Южная Каролина/игрок

Авансовый платеж Джону Маклеоду — $800.00

Авансовый платеж Богану Каваноту — $300.00

Наконец выглянуло солнце. Мы были заняты весь день, заново пакуя наш скарб согласно указаниям Джона Маклеода. Наша мука теперь находится в брезентовых мешках, а не в бочонках, по 100 фунтов в каждом. Бекон упаковали в ящики, по 100 фунтов в каждом. Мы обложили бекон отрубями. Дж. М. говорит, это предотвратит таяние сала и бекон от порчи.

Я слишком устала и не могу больше писать.

Снова идет дождь. Мы перебрались на место повыше. Все мы мокрые, замерзшие и взволнованные. Маклеод говорит, мы не сдвинемся с места, пока трава не вырастет на четыре дюйма в высоту. Прямо сейчас наш скот держится на подножном корме, а его не так много.

Нет ни одного счастливого среди нас, даже Джеймс, который носился с этой глупой идеей поехать в Орегон, затосковал.

Я скучаю по дому. Не могу думать о тете Марте, Бетси и Кловисе без слез.

Джеймс купил молочную корову за 20 долларов. Бет будет ухаживать за ней. Джошуа будет пасти скотину, которую члены сообщества приобрели в складчину.

Вот уже три дня как мы в пути. Мы покинули Котхаус-Скуэр на рассвете 12 мая. Наш обоз состоит из 28 повозок и 58 живых душ при них. Мы пересекли границу Миссури и покинули Соединенные Штаты Америки. Единственный закон, который мы должны соблюдать, это наша договоренность друг с другом. Мы проехали по грязным дорогам мимо большого сизого холма и затем пересекли речку Булл-Крик. Направляясь прямо на запад, мы наткнулись на знак с надписью: «Дорога на Орегон». Очень тяжело пришлось при переправе через Вермильон. Эй Джей Райт потерял колесо на спуске крутого берега.

Переправа через быстрые речушки всегда проблема. Неподалеку от миссии мне помогали индейцы племени шауни, тогда как Джеймс помогал Райту. Я и детки переправились довольно сносно, без происшествий, хотя весь день сердце сжималось от страха.

Фрэнклину Синнотту принадлежат две повозки, в одной из которых разместилась его семья и продовольствие, другая же набита товаром, который он собирается продать в Орегоне. Этой повозкой управляет он сам, а жена Парали управляет второй. Она ужасно боится и правильно делает. Не очень-то она умеет править, к тому же она такая хрупкая. Когда мы приблизились к Уакарусе, она съехала с дороги и стала ждать. Фрэнклин проорал какие-то жутко свирепые слова, но она и не подумала встать снова в линию и следовать за ним. Даже не двинулась с места. Ему пришлось возвращаться и переправлять повозку через реку самому. Он так взбесился, что заставил ее сойти и переходить реку вброд. Маленькая Патрисия всю дорогу через реку отчаянно звала свою мать. Парали переправилась на лодке с индейцем шауни.

Мы проехали Канзас и идем вдоль речки Литтл-Блу вот уже три дня. Джеймс разрешает Джошуа править, и я благодарна ему за это. Намного легче передвигаться на своих двоих.

В хвосте обоза появился незнакомый человек. Он тащил тележку следом за нами весь вчерашний и сегодняшний день. Маклеод предположил, что это мормон, и пошел посмотреть. Вдалеке виднелся дым его костра, разведенного на привале.

Артемизия и Афина Хендершотт пригласили Каванота поужинать с ними. Они очень красивые дамы. Возможно, одна из них приглянется ему. Аполло обрадуется замужеству одной из своих сестер.

Джон Маклеод только что вернулся и сообщил Джеймсу, что это не мормон, а женщина. Он сказал ей, что только дураки так рискуют и что ей следует вернуться обратно. Она же ответила, что это свободная страна и каждый волен идти, куда пожелает.

Интересно, кто она и почему так решительно настроена покинуть цивилизованный мир.

Джеймс сказал, что женщина, пристроившаяся к нашему обозу, француженка из Нового Орлеана, и я не должна иметь с ней никаких дел. Я спросила почему, но не получила ответа. Я сказала, что буду разговаривать с тем, с кем захочу, а он сказал, нет. Я поинтересовалась, откуда ему столько известно, и он указал на Каванота. Я напомнила ему, что его очередь выходить в ночной дозор и что пусть поторопится. Ракел Бакей и Аполло Хендершотт тоже в дозоре этой ночью. Каванот с самого начала предупредил нас, что индейцы не равнодушны к домашней скотине и что мужчинам следует во все глаза смотреть за своим добром. Джеймс сильно разозлился, так что ему не составит труда бодрствовать в продолжение всей ночи.

Мы добрались до Алков-Спрингс. Там было такое неимоверное количество повозок, что показалось, мы снова находимся в Индепенденсе. В путь тронемся завтра, чтобы найти нашей скотине лучший корм. Весь день я потратила на стирку одежды.

В ночной тиши раздается пиликанье скрипок. Джеймсу захотелось поплясать. Он и словом не обмолвился, но я догадалась, так как он все время отбивает такт носком ботинка. И неотрывно смотрит на меня в ожидании, что я скажу что-нибудь.

Мне бы хотелось сказать кое-что, но не думаю, что ему это понравится.

14

На столе Сьерры зазвонил местный телефон. Она сняла трубку.

— Да, Арлин?

— У вас вызов по второй линии.

— Спасибо. — Сьерра решила, что это, по всей видимости, школьный психолог, которого она пыталась разыскать. — Сьерра Мадрид слушает.

— Это Алекс.

Сердце ее болезненно сжалось, когда он перешел к главному.

— Дом принадлежит тебе. Мой адвокат говорит, что я совершаю ошибку, но я хочу, чтобы он был твоим. И уже переписал его на твое имя. То же и касательно твоего «БМВ». Документы получишь по почте через день-два.

Голос его был таким холодным, что Сьерра почувствовала, как ее пальцы примерзают к трубке.

— И что? Совесть твоя чиста и совершенно спокойна? Думаешь, оставил дом и машину, и все в порядке?

— Думаю, я поступаю более чем справедливо.

— Справедливо? — В горле у нее пересохло. — Никогда не предполагала, что прелюбодеяние и дезертирство могут стоять в одном ряду со справедливостью.

— Как только обзаведешься адвокатом, мы сможем урегулировать все детали развода. Чем быстрее мы разберемся с этим, тем легче будет для всех нас.

Как раз таки намерения облегчить ему жизнь у Сьерры не было. Ее охватила дрожь, она прикрыла глаза рукой.

— Я не дам тебе развода, Алекс. Я уже говорила тебе об этом. Он выругался по-испански.

— Я не вернусь, Сьерра. Лучше тебе принять это раз и навсегда. Я хочу уйти!

— Ты уже ушел. Тебе всего лишь не хватает юридических документов, чтобы законно подтвердить это. И их у тебя никогда не будет!

Она гневно швырнула трубку на рычаг.

Ее всю трясло, сердце невыносимо колотилось. Она до боли сжала пальцы в кулак, зажмурилась и попыталась успокоиться.

— У тебя все нормально? — спросил Рон, стоя в дверях.

Сьерра не ответила. Задержав дыхание, она загоняла свои чувства глубже и глубже, пока не ощутила ровное холодное спокойствие внутри. Даже перестала слышать свое сердцебиение.

— Да, — наконец произнесла она и отвела взгляд в поиске нужного ей места в расписании на следующую неделю, которое она печатала.

Рон подошел к ее столу и нажал селекторную кнопку.

— Арлин, у нас со Сьеррой совещание, прошу ни с кем не соединять. — Сняв палец с кнопки, он положил руки на спинку ее стула и откатил его на два фута от стола. — Давай поговорим о том, что происходит.

Она не шелохнулась. Будет лучше оставаться к нему спиной.

— Мне бы не хотелось.

— Если будешь продолжать держать все в себе, то скоро взорвешься.

— Я разговариваю об этом.

— С Маршей, — просто констатировал он. — Думаю, без особой пользы.

— И еще кое с кем.

— С Мередит?

— Я консультировалась у ее адвоката, — призналась Сьерра. — Алекс не получит развода без моего согласия, а я не собираюсь давать ему согласие.

— За последнее время ты очень похудела, Сьерра. Выглядишь так, словно совсем не спишь по ночам.

— Спасибо, Рон. Мне нужно было услышать это, — протянула она и отвернулась.

Каролина снова приходила к ней в спальню прошлой ночью. Почти каждую ночь девочку мучают кошмары, и она вся в слезах приходит к матери.

Сьерра почувствовала руку Рона на своем плече.

— Я беспокоюсь о тебе, Сьерра. Не могу смотреть, как ты изводишься.

Нежность в его голосе подтолкнула ее к откровенности.

— Ничего с этим не поделаешь.

— Я хочу помочь.

Возможно, ей действительно нужно поговорить с кем-то еще. Марша с готовностью забрасывала ее идеями по возвращению Алекса в лоно семьи. Сьерра же прекрасно осознавала бесполезность этих задумок, а претворение их в жизнь — пустой тратой времени. Никакое манипулирование, интриги с Алексом не пройдут.

Уже не первый раз Рон подставлял свое плечо, чтобы она могла поплакать. Она не решалась принять помощь, чтобы не вносить в рабочую атмосферу ничего личного. Но разве не это происходило в данный момент? Рон волновался о ней. Алекс же однозначно был равнодушен.

— Пойдем, — сказал он.

Медленно выпуская воздух из легких, она поднялась и прошла за ним в кабинет. Он прикрыл дверь.

— Утром тебе никто не звонил из школы? — Рон налил в кружку кофе и протянул ее Сьерре.

— Клэнтон опять подрался, — призналась она, принимая напиток.

Сьерра села в кресло, стоявшее у стола Рона. Он тоже налил себе кофе и облокотился на стол.

— Две драки на этой неделе, насколько мне известно?

— Школьный психолог знает, что происходит. Она говорит, что Клэнтон «выплескивает свой гнев».

— Алекс говорил с ним?

Сьерра как-то беспомощно улыбнулась:

— Даже если бы Алекс попытался, Клэнтон не стал бы с ним разговаривать.

— Почему?

Она покачала головой:

— Я сообщила детям, почему Алекс ушел. По телефону Клэнтон сказал отцу, что ненавидит его и не хочет с ним знаться. Алекс попросил позвать Каролину, но она так рыдала, что не могла выдавить ни слова. — Сьерра обеими руками сжимала кружку в надежде, что тепло кофе согреет тело и уймет дрожь. — Алекс обвинил меня, разумеется. — Она осторожно втянула воздух, стараясь контролировать эмоции. — Сказал, что я настроила детей против него.

— Что ты ответила?

— Он не дал мне возможности высказать что-либо. Повесил трубку. — Вообще-то он еще и выругался на своем родном языке. — Все, что я сделала, это сказала им правду. Что еще я могла ответить на их вопрос, почему папа вот уже три дня не приходит домой? Я сказала, что их отец решил жить с другой женщиной, факты таковы. Я сказала им, что это не значит, что он их не любит. Это значит, что он не любит меня. Хотелось бы мне знать, как еще я могла поделиться такой новостью с ними?

— Относись ко всему спокойнее, не усложняй ситуацию, — подбодрил Рон, участливо улыбаясь. — Я не критикую тебя.

— Прости, но я сыта по горло этими постоянными обвинениями со стороны Алекса. Он говорит, что во всех возникших теперь у детей проблемах виновата я. Он завел роман на стороне. Он бросил семью. А виноватой оказалась я.

— Это свойственно человеку — обвинять своего ближнего.

Алекс винит Сьерру. А сама Сьерра винит Алекса. На это Рон намекает? Она крепко сжала губы. Ну, хорошо, разве не Алекс виноват во всем этом? Не оставь он ее и детей и не уйди он к любовнице, все было бы прекрасно.

«Говори правду, Сьерра».

Лицо ее запылало, как только она вспомнила эти слова. Когда бы она или Майк ни пытались в детстве оправдать какой-либо свой проступок, мама всегда смотрела им прямо в глаза и произносила тихим голосом:

«Говори правду…»

Правда. Между ней и Алексом уже давно что-то не ладилось. Она знала это, но знала и то, что не была готова посмотреть этой правде в глаза. Сьерра поспешно отвлеклась от подобных мыслей и перевела разговор на детей.

— Не знаю, что делать с Клэнтоном. Уже четыре раза за последнюю неделю он побывал в кабинете директора, а его дневник в катастрофическом состоянии. Он бросил бейсбол, даже не сообщив мне об этом. Когда же я поинтересовалась, почему он так поступил, он заявил, что его это больше не волнует. Он очень любил бейсбол, Рон. Теперь же он дни напролет просиживает в своей комнате и играет в компьютерные игры.

— А что Каролина?

— Полная противоположность брату. Клэнтон каждый день уверяет, что у него нет домашнего задания, тогда как она часами сидит над уроками. Недавно она пропустила одно слово в тесте по правописанию, и это стало для нее целой трагедией.

— Ее все еще мучают ночные кошмары?

Сьерра кивнула.

— Этой ночью опять приснилось. Она влетела под утро в мою комнату и, рыдая, сказала, что видела меня погибшей в автомобильной катастрофе.

— Бедное дитя.

— Марша говорит, что это все из-за страха потерять обоих родителей. Алекс ушел, и теперь она боится, что со мной тоже может что-нибудь произойти.

— Марша уже стала экспертом в таких делах, — заключил Рон, на лице которого появилась легкая улыбка. — Слушай, думаю, вам всем нужна передышка. Почему бы тебе и детям не поехать со мной в субботу в Каталину?

Пораженная приглашением, Сьерра посмотрела на босса.

— В Каталину?

— Сейчас чудесная погода, как раз для морской прогулки.

— Морской прогулки?

— Именно. Не смотри так скептически. У меня хорошая подготовка. Я плавал на Фиджи, когда мне был двадцать один год.

— Не знала, — протянула она, только чтобы сказать что-нибудь.

Мысли лихорадочно путались. В душе появилось чувство странного дискомфорта, но едва ли она могла понять почему. Сьерра почувствовала, что краснеет под пристальным, изучающим взглядом Рона.

— Я ведь не предлагаю ничего неприличного, — искренне постарался заверить ее Рон.

Сьерру обдало жаром.

— О, я знаю, конечно, — поспешно воскликнула она, — но…

— Но что?

— Ты мой босс. Он сжал губы.

— Но я также и твой друг. — Он выпрямился, обошел стол и сел в свое крутящееся кресло. Ей стало интересно, почувствовал ли он, как ей сейчас необходима некая дистанция между ними, чтобы вновь вернуть легкость в общении. — Я приглашу Маршу с Томом и детьми, — сказал он. — Уже много раз они были со мной в Каталине. Памела и Рид стали отважными маленькими моряками. Они могут научить Клэнтона и Каролину справляться с канатами.

Сьерра неуверенно засмеялась.

— Получится неплохой отдых взамен круглосуточного самоистязания думами об Алексе и Элизабет Лонгфорд в продолжение всего уик-энда. — Как только прозвучали эти слова, она пожалела, что произнесла их. Соединив имена Алекса и его любовницы, Сьерра ощутила острую боль и невыносимое унижение. Она почувствовала, что вот-вот расплачется, и отвернулась в сторону. — Думаю, детям тоже очень понравится, — справившись с собой, заверила она.

— Чудесно. Я заеду за вами в субботу в пять.

— А это не слишком поздно? — спросила Сьерра, взяв его пустую кружку. Она сполоснет ее на кухоньке дальше по коридору. — Через пару часов начнет темнеть.

Он рассмеялся.

— В пять утра, Сьерра.

— Ты, должно быть, шутишь?

— Я бесконечно добр к тебе. Обычно я предпочитаю вставать раньше. Попрошу Маршу перезвонить тебе. Она расскажет, какую одежду лучше надеть.

—*—

Весь день шел дождь.

Эфи Маккензи родила мальчика в пути. Дорогу полностью развезло, и повозки вязли в грязи. Бедная женщина ужасно измучилась: повозка то и дело подпрыгивала, когда колеса попадали в яму. Эфи не может похвастать ни силой, ни здоровьем, так что роды были тяжелыми, и сейчас она в очень плохом состоянии. Дождь нещадно поливал нас, пока мы помогали ей. Доктор Мерфи сделал все, что мог, чтобы облегчить ее страдания. Орен передал ребенка Уинифред Хольц, чтобы та покормила его.

Нелли горячо молится за Эфи, но не думаю, что это хоть как-то поможет.

Целую неделю стояла хорошая погода. Никогда не представляла, что прерии могут быть такими бескрайними, такими прекрасными. Ни одного деревца не видно на всем пространстве. Зеленая гладь травы течет и переливается тяжелой волной до самого горизонта, и полевые цветы яркими пятнами вспыхивают то тут, то там. Эти невероятные просторы пугают меня. Кажется, нет им ни конца, ни края.

Перед нами река Платт. Я много слышала об этой знаменитой реке, которая бежит по прямой с востока на запад. Воды ее настолько темны, что создается впечатление, будто течет она «вверх дном». Островки в середине реки сплошь покрыты ивой и тополем. Джеймс и несколько других мужчин плавали на эти островки за дровами. Остальные обходятся тем, что есть. Вчера Вернер Хоффман сжег готический шкафчик для книг, который принадлежал его жене. Она все еще оплакивает эту потерю. И ее уж тем более не утешает то, что Кэл Чеффи разрубил свой секретер красного дерева, которым вот уже более века владела его семья. Его дедушка когда-то привез этот секретер из Англии на пароходе.

Бингер Сиддонс нашел пианино, брошенное кем-то на дороге. Афина Хендершотт попросила разрешения сыграть на нем, прежде чем мужчины взмахнут топорами. Под ее руками оно издавало небесной красоты звуки. Кэл Чеффи заиграл на своей губной гармонике. Я спела «Девочку-сиротку» и «Милую Шарлотту». Джеймс спросил, может ли она сыграть «Сходишь ли ты все еще по мне с ума, дорогая», и она сыграла. По мне, так ничего забавного в этом нет. Афина играла до заката, и затем мужчины расколотили пианино на доски. Кайзер Вандерверт обливался слезами, когда рубил его.

Мы расположились лагерем в новом форте Чайлдс. Он назван так в честь полковника Томаса Чайлдса. Некоторые считают, что его следовало назвать фортом Кирни в честь генерала Стивена Уотшса Кирни, как и тот форт, что был раньше на реке Тейбл-Крик. Меня не особенно волнует, в честь кого этот форт назван и где он находился раньше. Я рада, что старый форт Кирни переместился сюда с Тейбл-Крик и что мы теперь можем воспользоваться благами цивилизации, прежде чем отправимся в сторону Великой американской пустыни, навстречу Бог знает чему.

На середине течения реки Платт находится Гранд-Айленд, и более 170 военных усердно трудятся на строительстве форта. Несколько покрытых дерном убежищ уже почти полностью отстроены. Цены в фактории[29] очень высокие. Солдаты делают сырцовый кирпич, рубят лес и распиливают древесину.

Индейцев здесь очень много. Каванот сказал, что они приехали сюда по торговым делам. У них есть конусообразные дома из жердей и шкур, которые называются «типи». Каванот сказал, что они могут разобрать свои «типи» и тронуться в путь быстрее, чем Джеймс успеет запрячь своих волов. Он сказал, что индейцы живут так потому, что они всегда следуют за бизонами. Я сказала, здесь нет никаких бизонов, и он ответил, что уже совсем скоро они появятся в огромном количестве.

Джошуа очень интересовался индейцами. Каванот сказал, что мы перемещаемся по их землям, едим их дичь и ничего не оставляем взамен. Наступит день, когда они не будут столь гостеприимны.

Джеймс нашел резную кровать и разрубил ее, чтобы развести костер. Я все задаюсь вопросом, кто же спал на ней. На спинке кровати была вырезана виноградная лоза. Какой ужас, что приходится жечь такую дорогую вещь, но нам необходимо есть, и для этого нужен огонь, чтобы было на чем готовить.

Бет и моя маленькая милая Дебора принесли охапки цветов в лагерь. Мамина любовь к цветам передалась им обеим. Бет занялась плетением венков. Дети, кажется, считают, что мы выехали на долгий пикник! Я так устаю к тому бремени, как солнце садится, что и двух слов не могу связать. Джеймс сказал, что мы сегодня проделали путь в 18 миль. Ощущение было, что мы проехали целых 100! Но муж доволен. Он говорит, если сохраним темп, то доберемся в Орегон задолго до наступления зимы.

Мечтаю принять ванну. Неделю назад я вымокла до нитки, а моя юбка была сплошь заляпана грязью. Теперь кожа зудит от проникающей под одежду пыли. Обувь свою я почти сносила. Мечтаю о воскресенье, когда у нас будет денечек отдыха. Верджил Бун читал на днях проповедь. Я не согласна ни с одним произнесенным им словом, но все-таки хоть какое-то развлечение.

Прошлой ночью умерла бедняжка Эфи Маккензи. Орен убит горем.

Мужчины выкопали ей могилу на самой дороге, так что повозки будут проезжать прямо по ней. Каванот сказал, что в этом случае ни один волк не учует запаха, да и индейцы не увидят знаков погребения. Очень от этого делается горько на душе, ведь даже камня с ее именем не будет оставлено. Мне становится плохо при одной мысли, что волки могут раскопать ее и растерзать, или индейцы снимут с нее все, включая чудное подвенечное платье, в которое ее одели по настоянию Орена, чтобы она встретилась в нем со своим Создателем.

Орену всего девятнадцать. Джеймс говорит, что он оправится, но я боюсь за него. Он совсем не интересуется своим сыном. Я попросила Джеймса приглядывать за Ореном. Джеймс сказал, что с удовольствием готов делать это, пока я разговариваю с ним. Я сказала, что буду разговаривать хоть с самим дьяволом, если тот согласится уберечь мальчишку и не даст ему повеситься на первом попавшемся дереве.

Новорожденный, кажется, чувствует себя неплохо под опекой Уинифред. У нее полно молока. Может, она сама даст имя сыну Орена.

Последние две ночи я не видела костра француженки. Спросила Маклеода, что с ней случилось. Он сказал, что не знает. Надеюсь, ее не утащили индейцы.

Никогда не думала, что наступит день, когда мне придется готовить на костре из навоза. Ни одного бизона увидеть еще не довелось, но мы жжем бизоний навоз и благодарны, что хоть это у нас есть. Каванот говорит, что это прекрасное топливо, и он прав. Горит хорошо, и никакого запаха. Джошуа подстрелил двух кроликов. Я насадила их на вертел и зажарила. Из-за подпалин от выстрела вкус у них получился горьковатый.

Сегодня погиб Харлан Дуэйн. Случилось это прямо перед нашим обычным полуденным отдыхом. Стояла жара, он дремал. Свалился с высоких козел повозки и сломал себе шею. Никто и не знал ничего, пока не услышали крик Нелли.

Все, что я могла сделать, это держать Нелли и плакать с ней вместе. Не знала, как утешить ее. Если бы даже пришло на ум мудрое слово, я бы не смогла произнести его. Джошуа сидит у колеса повозки и молчит. Харлан был его лучшим другом.

На дороге смерть подкрадывается неожиданно и настигает внезапно.

Так боюсь потерять кого-то из своих.

Мы добрались до южной части реки Платт.

Каванот пересек ее первым и понатыкал длиннющих жердей, чтобы пометить дорогу для обоза. Ракел решил, что знает лучшее место для переправы, и чуть не потерял свою повозку, потому что в этом месте оказался плывун. Маклеод орал на него так, что его крик, должно быть, слышали в Галене — так он был взбешен. Сказал, что в следующий раз они лучше бросят его, чем будут рисковать жизнями из-за дурня, который не умеет слушать более опытных людей.

Каванот вернулся и перешел реку с нами. Он поручил Джеймсу напоить скотину, перед тем как ступить б воду. Предупредил, чтобы не позволяли животным останавливаться, иначе повозку затянет в песок. В некоторых местах Платт мелководная, но очень уж она коварная.

Переход через реку, к счастью, не принес никаких бедствий. И перебравшись на другой берег, Нелли возблагодарила Бога.

В полдень мы с Бет лечили одного из наших волов. Несчастному животному упряжь натерла страшную рану, в которой уже было полно личинок и яиц мух. Я промыла рану и положила на нее корку от бекона. Маклеод сказал, что корка не даст ране воспалиться, и упряжь больше не будет натирать кожу вола в этом месте. Бет не отходила от животины ни на шаг, пока мы не устроили привал. Вечером несчастному созданию заметно полегчало.

Жуткая гроза с громом и молнией разразилась прошлой ночью. Вся ребятня плакала и сидела на руках у матерей. Молния ударяла так близко, что можно было почуять запах самого ада.

А затем мы услышали звук, похожий на раскаты грома, только этот звук не прекращался. Земля начала содрогаться. Каванот на коне быстро поднял всех мужчин и приказал подготовить ружья. Ополоумевшее стадо бизонов летело прямо на нас.

Никогда еще в своей жизни я не видела столько животных. Их было так много — не счесть. Каванот с Джеймсом и шестью другими мужчинами отъехали от лагеря и стали палить из ружей, чтобы повернуть стадо в другую сторону. Началось это несколько часов назад, и все это время животные бежали мимо нас. Час назад наступил рассвет. Грохот от их копыт просто оглушающий. У меня дрожит рука из-за страшной тряски и немыслимого биения моего собственного сердца.

Джошуа хочет присоединиться к мужчинам, но я не позволяю. Он ужасно злится на меня. Я сказала, что он должен остаться. Он спросил зачем, я сказала, что нам нужна его поддержка. Но его это не убедило, потому что с нами был Маклеод.

Честно говоря, я просто боюсь, как бы он не расшибся насмерть. Мне вполне достаточно переживаний из-за Джеймса, не хватало еще волнений о сыне.

Весь день мужчины были заняты разделкой туш подстреленных бизонов. Они убили не много животных, поскольку по большей части стреляли в воздух для острастки. Я сказала Джошуа, что он может пойти помочь мужчинам, но он надулся и куда-то ушел. Каванот принес горб, язык и несколько сахарных косточек для нас. Мясо было очень вкусным и нежным. Он посоветовал мне запечь косточки, что я и сделала и обнаружила, что они просто восхитительны. Каванот очень добр к нам. Кажется, он заботится о нашей семье больше, чем о других. Джеймс любит его. А Джошуа считает его вторым после Всемогущего. Он всегда приглашает Каванота на ужин и засыпает его вопросами.

Каванот сказал, что индейцы ничего не выбрасывают. Они используют шкуры бизонов при постройке своих жилищ. Мясо съедают. Каванот разрезал шкуру на квадратики и показал Джеймсу, как обертывать ими копыта волов. Бет в восторге. Теперь у нашей скотинки есть обувь! Я могла бы и себе соорудить новую пару, но решила подождать, пока не доберемся до форта Ларами.

Перед тем как покинуть лагерь, Каванот отвел Джеймса подальше от костра на разговор. Они не хотели, чтобы я услышала, о чем они толкуют. Но я и так знаю, благодаря наблюдениям, что они удвоили охрану. Джеймс оседлал одну из лошадей и привязал ее к задней части повозки несколько минут тому назад.

Каванот ждет неприятностей.

Сегодня появились индейцы сиу. На головах двоих из них величественно возвышались внушительные боевые уборы. Я чуть не умерла от страха, когда увидела, что они подъезжают к нам. Маклеод дал боевую тревогу, и мы окружили повозки. Мужчины заняли оборонительную позицию, тогда как Каванот выехал к ним на переговоры. Я была уверена, что они собирались убить его, но он не выказал ни малейшего страха и проболтал с ними довольно долго. Джошуа сказал, что молодые воины очень опасны, так как обязаны вступить в бой с врагом и одержать победу, что обеспечит им соответствующее место в совете племена. Я спросила его, откуда он так много знает о них, и он ответил, что Каванот его просветил. Он ссылается на Каванота, как на Писание, во всех жизненных ситуациях. Джошуа сказал, что Каванот рассказывал ему, что индейцы прерий редко живут в мире со своими соседями. Это не дает мне покоя.

Каванот привел индейцев в лагерь. Мне никогда не доводилось видеть таких свирепых лиц. Каванот говорил, что мы вторглись на их землю и поедаем их бизонов.

Джошуа совершенно не обращает внимания на мою тревогу и предупреждения. Он не послушался меня и ушел с Каванотом. В довершение ко всему он еще пригласил сиу полакомиться требухой у нашего костра! Я боялась, что им не понравится моя стряпня. На еду они особого внимания не обратили. А вот мои рыжие волосы произвели на них сильное впечатление. Джошуа попросил меня снять капор и распустить волосы, чтобы они увидели их. Для чего, хотелось бы мне знать? Посмотреть, хороший ли получится скальп? Джеймс рассмеялся и сказал, что я женщина с норовом. Каванот перевел его слова индейцам, чтобы они не подумали, будто Джеймс смеется над ними. Я так взбесилась, что распустила свои волосы. Кажется, их цвет привел индейцев в восторг. После чего я отстригла шесть локонов и дала каждому воину по одному.

Каванот сказал им, что это сильнодействующее лекарство. Надеюсь, их удовлетворит то, что я дала им, и они не вернутся за оставшейся частью! Маклеод подарил им одеяла, сахар и табак из запасов, купленных на общие деньги специально для таких целей. Сиу, видимо, остались довольны подарками и ушли.

Джошуа только что просветил меня относительно перьев, красующихся на головных уборах индейцев — за каждого убитого врага индейцу полагается по одному перу. Хорошо, что он не сказал мне этого раньше!

Маклеод назначил дополнительную охрану для скота. Я внимательно слежу за детьми. Каждого из них держу в поле зрения и досягаемости. Слышала, что индейцы воруют детей быстрее, чем коней или мулов, а Бет и Дебора такие же рыжеволосые, как и я.

Сегодня вечером Каванот поведал мне самую тревожную новость. Он сказал, что один индеец интересовался, сколько коней Джеймс возьмет за меня. Я спросила его, что он им ответил. Достаточно, чтобы тот уже не предлагал, сказал он мне. Он также добавил, чтобы я не отходила далеко от лагеря.

Не уверена, насколько серьезно он говорил, но искушать судьбу я не собираюсь. Джеймс удивится, когда ночью я лягу спать рядом с ним. Впервые, с тех пор как мы покинули дом, я поступлю так.

Сегодня мы потеряли две повозки.

Мы медленно взбирались по Калифорнийской возвышенности на вершину плато. Каванот и Маклеод предупредили нас о предстоящем тяжелом спуске, но ни один из нас не ожидал, что он окажется таким крутым. Многочисленные стайки птиц взмывали ввысь и ныряли в воздушные потоки. Когда я увидела эту вершину, мне вдруг захотелось, чтобы у всех нас выросли крылья, и мы полетели вниз. Как и следовало ожидать, мужчины соорудили лебедку, чтобы спустить повозки одну за другой.

Пола Колвайна укусила змея еще до того, как была спущена первая повозка. Это несчастье стало предвестником других бед, которые не заставили себя долго ждать. Веревки не выдержали повозку Мэттью Оделла, и она со всем своим содержимым полетела вниз и превратилась в жалкое месиво. Шум вспугнул лошадей. И как назло, Лесс Мур был поставлен охранять их. Он лучше управляется с картами, чем с животными. Джошуа и четверо мужчин до сих пор ищут сбежавших лошадей.

Уже наступают сумерки. Мужчины спускают повозку Стерна Янссена. Она последняя. Все остальные устроились в низине, где растут ясени и протекает ручей с хорошей водой. Я приготовила ужин, постирала белье, повесила его сушиться на повозку. Ветра здесь почти нет, так что это первая передышка за последние несколько дней пути в прериях. Устала от пыли в глазах, на губах и под одеждой.

То была возвышенность, а нам предстоит перейти еще Скалистые горы.

Джошуа вернулся. Он сказал, что они нашли всех лошадей, кроме трех. Самых лучших. Арабского скакуна Синнотта не нашли. Он ужасно расстроится из-за потери. Две другие лошади были куплены переселенцами в складчину. Каванот сказал, арапахо обогатились чуток за счет нашей глупости.

Нашатырь, который доктор дал Полу, никакой пользы не принес. Так что Каванот сделал ему припарку из растения индиго. Он сказал, что индейцы используют его, чтобы вытягивать змеиный яд из раны. Может быть, слишком поздно. Пол совсем плох. Я дала ему виски, чтобы ослабить боль.

Мы похоронили Пола Колвайна на рассвете. Община проголосовала отдать его снаряжение Мэттью Оделлу.

15

Сьерра сидела на яхте Рона, свесив босые ноги за борт и весело болтая ими. Она наблюдала за Клэнтоном и Каролиной, которые плескались с Памелой и Ридом в небольшой бухточке среди скал. Было утро превосходного летнего дня, солнце стояло высоко над головой, в прозрачной синеве неба не было видно ни одного облачка. Если бы Сьерра оглянулась назад и посмотрела на материк, она могла бы заметить марево смога, нависшего над Лос-Анджелесом. Но здесь она вдыхала чистый морской воздух.

— Райский уголок, не правда ли? — проворковала Марша и удовлетворенно вздохнула, нежась в шезлонге под лучами солнца.

— М-м-м, — словно сквозь сон отозвалась Сьерра. Как давно она не слышала беззаботный смех Клэнтона и Каролины, не видела, чтобы они самозабвенно предавались своим детским забавам? Клэнтон из кожи вон лез, пытаясь поймать Рона. Всякий раз, как он подплывал ближе, Рон исчезал с поверхности водной глади и выныривал на безнадежно далеком расстоянии. Дружно согласовывая свои действия, все четверо ребятишек отчаянно барахтались, но любые попытки «запятнать» Рона пока оказывались тщетными.

— Все, что мне нужно сейчас — это еда, — добавила Марша. Сьерра повернула голову и, ухватившись за леер[30], стала подтягиваться, чтобы встать на ноги.

— Если присмотришь за детьми, я…

— Нет, нет, — решительно заявила Марша и встала, поправляя солнцезащитные очки. — Я сама позабочусь о ленче. Оставайся здесь. Двух людей камбуз не вместит. К тому же, на сей раз Рон практически обо всем позаботился. Он созванивался с фирмой по доставке провизии. Все, что мне остается сделать, — снять пластиковую оболочку с продуктов. Оставайся и наслаждайся солнцем. — Марша накинула легкий, едва прикрывающий ее бикини халатик. — Том поможет присмотреть за детьми. — С этими словами Марша смахнула кепку, которой ее муж прикрывал лицо. Тот поморщился от резкого солнечного света и мгновенно проснулся. — Я говорю, ты поможешь присмотреть за детьми, — повторила Марша, — а я спускаюсь вниз.

— Да-да, конечно, — пробубнил Том.

— Можешь еще поспать, Том, — рассмеялась Сьерра, — я справлюсь.

— Спасибо, — обрадовался он, вновь уютно устроился в шезлонге и накрыл лицо подобранной с палубы кепкой.

Рон подплыл к трапу, который был установлен на борту сразу после спуска якоря. Тряхнул головой, откидывая белокурые волосы назад, и стал подниматься. Сьерра не могла не заметить, как он прекрасно сложен. Она отвела взгляд и продолжила наблюдать за детьми.

— Так можно и сгореть на солнце, — сказал Рон, вытираясь махровым полотенцем в нескольких футах от Сьерры.

— Я намазала тело кремом от загара.

— Да его, вероятно, тут же смыло водой во время твоего мужественного двухминутного купания, — заулыбался Рон.

Этих двух минут в холодных водах Тихого океана оказалось достаточно, чтобы понять — она предпочитает жариться на палубе.

— Так не пойдет. Придется мне взяться за тебя. — Рон открыл флакон, оставленный Маршей у шезлонга. Выдавил немного крема на ладонь, растер его другой ладонью и присел на корточки. Как только он начал втирать крем в кожу, Сьерра уловила дразнящий аромат кокосового ореха и тропиков и ощутила, как в ней пробуждается чувственность.

— А где же твоя панама? — поинтересовался он, сильными пальцами массируя ее плечи.

— Думаю, оставила внизу.

— Непростительная халатность. — Он снял перекинутое вокруг шеи полотенце и накрыл им голову Сьерры. — Не хочу, чтобы ты получила солнечный удар в первую же морскую вылазку со мной.

Сьерра рассмеялась и откинула свесившийся на глаза край полотенца.

— Ты хуже любой матери, Рон.

Он перекинул ее французскую косу со спины на правое плечо и довершил втирание защитного крема.

— Надеюсь, тебе хорошо?

— Еще как.

На секунду Рон остановился. Сьерра почувствовала, как он прошелся подушечками больших пальцев вдоль позвоночника снизу вверх и обнял ее за плечи.

— Приятно видеть на твоем лице улыбку, — заметил он, разжимая объятия, и выпрямился.

Марша позвала Тома и стала подавать наверх еду. Появилось большое блюдо, до краев наполненное нарезанными овощами со сладким соусом, еще одно — с сэндвичами, миски с картофельным и фруктовым салатами, чипсы.

— А как насчет выпивки? — снова донесся снизу голос Марши. Том открыл контейнер со льдом, установленный на палубе перед отплытием.

— Можно использовать ведерки для охлаждения вина. Да у нас полно всего.

Рон залихватски свистнул, привлекая внимание четверки все еще плескавшихся в воде детей.

— Голодные среди вас есть?

Дети дружно закричали «да!» и быстро поплыли к яхте.

— Разбирайте поскорее сэндвичи, пока они не добрались сюда, — весело предупредила Марша. — Плавание в соленой воде неким мистическим образом способствует возбуждению аппетита.

Сьерра улыбнулась и встала с шезлонга. Рон не шелохнулся. Он кивнул ей в знак того, что она может не беспокоиться и идти к столу, а он присмотрит за ребятней, нагрянувшей как стая голодных барракуд.

Клэнтон взобрался на палубу первым. Дрожа всем телом, он наспех закутался в полотенце. Взял тарелку, бросил на нее два сэндвича и внушительную порцию картофельного салата, сунул под мышку бутылку содовой, схватил пакет с чипсами и пошел на нос яхты. Рид, Каролина и Памела поднялись на борт и тут же помчались к еде. Рон смеялся.

— Все равно, что наблюдать за разъяренными от голода акулами.

— Возьми немного овощей, Рид.

— Ну мама!

— Ты слышал меня.

Рид покраснел, взял парочку кружков моркови и несколько веточек сельдерея, положил их на тарелку и ретировался на нос судна.

Марша неодобрительно покачала головой, взглянула на дочь и заметила, что та уже собирается взять горсть чипсов.

— Памела, — усталым голосом протянула она, — ты прекрасно знаешь, что жирная пища делает с твоей фигурой. Возьми лучше немного фруктового салата.

От смущения щеки Памелы покрылись красными пятнами. Она положила тарелку на поднос и сбежала вниз.

— Ради всего святого! — воскликнула раздраженная Марша. — Просто не знаю, что на нее нашло в последнее время.

— Да уж, интересно. — Том плотно сжал губы, наклонился и достал еще одно ведерко со льдом.

Марша выгнула бровь.

— Ты уже выпил четыре порции, Том.

— Что ж, значит, это будет пятая. Он направился к шезлонгу.

Марша внимательно посмотрела мужу вслед. Многозначительно откашлялась, обернулась к Сьерре и Рону.

— Ладно, думаю, мне лучше сходить вниз и разузнать, что на этот раз расстроило Памелу. — Она умоляюще улыбнулась Рону и прошептала: — Будь добр, присмотри за Томом, ладно?

— Он взрослый человек, Марша.

— Да, но думаю, он уже достаточно выпил, согласен? Сьерра заметила, что как только Марша исчезла с палубы, Рид выбросил овощи в воду и тут же запустил руку в конфискованный у Клэнтона пакет с чипсами.

Предоставленные сами себе, Сьерра и Рон спокойно перекусили вдвоем, ведя тихую беседу о работе, о проблемах с детьми. Том заснул в шезлонге, мальчики в это время толкались на палубе возле водонепроницаемого ящика в поисках игр, которые там хранил Рон. Каролина в ожидании своей подружки сидела, свесив ноги за борт. Когда Памела появилась, на ее лице были видны следы слез.

— Мама говорит, что у нее раскалывается голова, — произнесла она будто назубок выученный текст. Затем взяла тарелку, покорно положила ложечку фруктового салата и присоединилась к Каролине.

Сьерра сошла вниз и обнаружила Маршу, которая раздраженно рылась в дорожной сумке.

— Я знаю, что взяла их, — в отчаянии сказала она. Вытряхнула содержимое сумки на встроенную в переборку судна койку и раскидала все вещи. Затем облегченно вздохнула, схватила маленькую аптечную склянку и открыла крышечку. Извлекла две капсулы, вернула крышку на место и бросила склянку на постель. Потом закинула капсулы в рот и направилась в сторону камбуза. Сьерра услышала шипение газированной минералки, наливаемой в стакан.

— Не знаю, что делать с этой девчонкой, — пожаловалась Марша из камбуза. До слуха Сьерры донесся глухой стук поставленного стакана. — Я пытаюсь всего лишь защитить ее. Дети нередко бывают такими беспощадными к полным и страдающим прыщами сверстникам. — Она вернулась в каюту и села на койку собирать разбросанные вещи обратно в сумку. — Памела понимает все мои слова шиворот-навыворот. Иногда мне кажется, что она намеренно делает это, пытаясь досадить мне. Или же она просто дурочка.

Марша уронила сумку на пол, подалась вперед, уперлась локтями в колени, потирая виски.

— И теперь эта невыносимая головная боль…

— Могу предложить холодный компресс, — сочувственно сказала Сьерра.

— Да, если можно, — согласилась Марша и вытянулась на постели.

Сьерра пошла в камбуз и намочила полотенце.

— Спасибо. — Марша накрыла прохладной тканью глаза и лоб. — Будь добра, передай Тому, что я неважно себя чувствую. По всей видимости, я получила тепловой удар.

— Скажи ей, пусть поспит, — ответил Том на переданное Сьеррой послание. Позевывая, он снова натянул на глаза кепку. Было совершенно очевидно, что он и не собирался спускаться вниз, что бы переброситься словечком с женой.

Поговорить с Маршей вместо него пошел Рон. Дети в это время снова отправились купаться. Сьерра, опираясь на леер, наблюдала за ними.

Рон вернулся и с виноватой улыбкой покачал головой:

— Прости, что оставил тебя.

В извинениях не было никакой нужды — Сьерра наслаждалась уединением. В какой-то момент у нее возникло чувство вины по отношению к Марше, проблемы которой дали толчок ощущениям, что ее собственные неудачи не так уж страшны. Ей всегда казалось, что у Марши замечательная семья. Разумеется, бывали и в ее доме напряженные денечки. Какая семья может похвастаться полным их отсутствием? Но события сегодняшнего дня со всей очевидностью доказывали, что в этом королевстве все не так уж гладко.

— Как она, ей стало легче?

— Она предпочла остаться внизу и отдыхать до самого конца путешествия. — Рон громко свистнул, чтобы привлечь внимание ребят. — Эй, там, за бортом, сворачивайте игры. Через полчаса поднимем якорь.

Четверка купальщиков выразительно застонала и с упоением продолжила игру в пятнашки.

Под руководством Рона и с помощью Тома дети прекрасно справились с парусами. Когда полотна раздулись на ветру, яхта быстро заскользила по воде в направлении пирса на Лонг-Бич. Ближе к берегу они спустили паруса, и Рон включил мотор для подхода к доку.

— Мы замечательно провели время, Рон, — заверила его Марша, целуя в щеку, пока дети собирали вещи. Том обменялся прощальным рукопожатием с Роном, а Марша обернулась к Сьерре и обняла ее. — Прости за неприятную сцену внизу, — попросила она, чмокнув подругу. — Завтра позвоню.

Сьерра заметила, что, прежде чем направиться на стоянку, Марта отобрала у Тома ключи от машины.

Рон пригласил Сьерру с детьми в дорогой ресторан с кухней из морепродуктов. А когда Клэнтон и Каролина заказали гамбургеры, от души расхохотался. За обедом он рассказывал о том, как путешествовал в южных морях и в течение двух лет исследовал острова, которые на карте отмечены лишь маленькими точками. Клэнтон был очарован и всецело покорен Роном, Каролина же сидела притихшая.

Уже поздно вечером Рон повез их домой. Сьерра немного загрустила, что такой отличный день подошел к концу. Дети крепко спали на заднем сиденье «мерседеса». Не прошло и пятнадцати минут после того, как они выбрались из ресторана и сели в машину, как детей сморил сон, и они предоставили возможность Сьерре и Рону поговорить спокойно. А уж поговорили они на славу. Рон живописал свои путешествия, Сьерра рассказала, как росла в тихом провинциальном городке, они обсудили даже вопросы расовых предрассудков, образования и важности семьи. Рон был единственным сыном греческого бизнесмена и шведской актрисы. Мать погибла в автомобильной аварии, когда ему было всего четырнадцать.

— Мой отец так и не смог оправиться после ее смерти, — тихо добавил он. — Теперь нет и его. Я и есть вся моя семья, то, что осталось от нее. И главное, я все время ловлю себя на том, что страстно мечтаю о семейных узах. — Он улыбнулся Сьерре в темноте. — На все воля Божья, — уверенно произнес Рон.

Сьерра никак не могла избавиться от чувства легкой зависти — женщина, на которой он женится, станет воистину счастливой. Сьерра не знала никого, кто был бы так заботлив по отношению к другим и так тонко чувствовал людей, как Рон Пейрозо.

Он выключил зажигание, затем оглянулся назад и усмехнулся:

— Если в твоем гараже вдруг завалялась какая-нибудь тележка, я, пожалуй, выгружу твоих деток.

Сьерра рассмеялась:

— Ловлю тебя на слове. — Она перегнулась через сиденье и рас тормошила детей. — Вставайте, сонные сурки. Мы дома.

Открывая входную дверь, она услышала, как дети благодарили Рона за этот чудесный морской вояж. Клэнтон спросил, поедут ли они еще раз.

— Разумеется, — последовал ответ Рона, обнимавшего его за плечи. — Я выхожу в море всегда, когда выдается такой вот славный денек, как сегодня.

Дети подхватили дорожные сумки и отправились в свою комнату. Рон снова обернулся к Сьерре. Наклонившись к ней, он нежно коснулся ее щеки рукой.

— Ты слегка загорела сегодня, тебе это очень идет.

Рон знал, что сказать, чтобы придать ей уверенности.

— Может, я наконец стану похожей на истинную жительницу Калифорнии, — улыбнулась Сьерра, польщенная его искренним комплиментом.

— Ты и такая, как есть, выглядишь потрясающе, Сьерра.

Он не мог сказать ничего более милого ее сердцу. Униженная, оскорбленная уходом Алекса, она считала себя полной неудачницей, несостоявшейся женой, матерью и женщиной. Но заглянув в глаза Рону, она увидела, что этот мужчина ценит ее. Сьерре хотелось поблагодарить его за все — за морскую прогулку, за его самоотдачу, за то, что всегда внимательно выслушивал ее, за заботу о ней. Она почувствовала, что он стал для нее близким и очень дорогим человеком.

Как только она осознала это, необъяснимая тревога мурашками пробежала по коже.

Его глаза заблестели, а ее вдруг обдало жаром.

Рон неохотно сделал шаг назад.

— Увидимся в понедельник утром, — проговорил он, улыбаясь как-то просто и нежно. Он вышел и закрыл за собой дверь.

Встревоженная, сбитая с толку, Сьерра нахмурилась. Что, собственно, сейчас произошло? Неужели ей так отчаянно хотелось вновь ощутить себя женщиной? Возможно, именно поэтому в ее воображении такой мужчина, как Рон Пейрозо, превратился в романтического рыцаря? Смешно! Бедняга просто по-дружески к ней относится и добр по натуре. Нет никакой причины искать во всем этом нечто большее.

Она шагнула к двери и открыла ее.

— Рон!

Он остановился на середине подъездной аллеи.

— Спасибо тебе, — улыбнулась Сьерра.

— Всегда рад.

Душевная тревога чуточку улеглась. Она стояла на пороге, пока Рон не сел в «мерседес». Он помахал ей рукой, как только развернулся.

Сьерра закрыла дверь. Прежде чем принять душ и лечь спать, она пошла к детям, чтобы пожелать им спокойной ночи, на ходу собирая раскиданные повсюду вещи.

—*—

Дебора вся горит и жалуется на боли в животе.

Я спросила ее, не съела ли она чего-нибудь по дороге, но получила отрицательный ответ. Если Дебора переест ягод, у нее всегда начинает болеть живот. Она говорит, боль, кажется, сильнее в правом боку. Я уложила Дебору в повозке, где не так пыльно, и теперь сижу рядышком, жду, пока у нее не спадет температура. Немного погодя снова заглянет Риз Мерфи.

Я так боюсь и не знаю, чего больше. Поначалу мне казалось, что мной движет лишь гнев. Ошибалась. Страх — вот что главное. Дома я всегда знала, с чем могу столкнуться. Я знала врага в лицо. Здесь же с каждым днем тебя подстерегает новая опасность, и ты не знаешь, откуда она появится. Возможно, просто свалишься с козел во сне или тебя укусит змея. Могут убить индейцы или болезнь. Или устанешь до смерти.

Я знаю, мужчины устали не меньше меня. Именно им приходится тягать повозки через реку. Именно они спускали эти самые повозки с той жуткой высоты. Именно им приходится копать могилы. Но именно мужчины и мечтают об Орегоне. Такое впечатление, будто сами небеса манят их, и мы все должны пройти через ад, чтобы достичь их.

Эфи Маккензи. Харлан Дуэйн. Пол Колвайн. Троих уже нет. Я все время думаю о дороге и о том, сколько еще повозок проедет по этим замечательным людям, и никто не будет знать о том, что они лежат в этой земле. Скольких еще нам придется похоронить, прежде чем мы доберемся до Орегона?

Я боюсь за своего ребенка.

Вчера ночью мне приснилась тетя Марта. Во сне мне казалось, что она рядом со мной. Мы разговаривали с ней, как бывало прежде. Проснулась я вся в слезах. Может, она умерла? Может, поэтому она приснилась мне? От мысли, что никогда ее не увижу, болит сердце и становится нечем дышать. Когда отец вышвырнул меня из дома, тетя Марта приняла меня и одарила своей любовью. Когда я бросила Томаса, она все равно меня любила. Даже когда я сказала, что больше не верю в Бога, она не стала меня бранить и не отвергла. Заплакала, но не выгнала. Она сказала, что любит меня несмотря ни на что. Я никогда не встречала таких людей, как она, — хороших, добрых, на которых всегда можно положиться.

Она сказала, что будет молиться за меня каждый день. И я знаю, она — человек слова. Я думаю о ней каждый день и чувствую, что между нами все еще есть связь, по крайней мере, духовная.

Как бы мне хотелось прямо сейчас попросить ее помолиться за мою маленькую Дебору. Бог услышал бы ее.

Наша ненаглядная малышка Дебора ушла из жизни. Доктор Мерфи ничего не смог поделать. Да и Каванот со всеми премудростями индейского знахарства оказался беспомощным. Надеюсь, в другой жизни ей будет лучше. Она покинула нас прошлым вечером, когда солнце садилось за макушки скал, которые были похожи на живописные руины города, некогда поразительно красивого. Я всегда буду представлять ее там играющей с ангелами.

Я не могу плакать. Не могу позволить себе расплакаться. Если я начну, то уже никогда не сумею остановиться.

16

На рабочем столе Сьерры зазвонил телефон. Перевернув страницу в блокноте, она взяла трубку.

— Лос-анджелесское отделение «Аутрич». Добрый день, — приветливо произнесла она, в душе надеясь на скорое возвращение Арлин, которая поехала на прием к дантисту. Телефон безостановочно звонил с тех пор, как Арлин ушла, а Рону срочно нужно было продиктовать ей письмо.

— Сьерра, это Одра.

Пораженная, Сьерра пробормотала ни к чему не обязывающее «здравствуйте» и сразу же ощутила прилив раздражения. Что, собственно, ей нужно?

— Как поживаете?

Как она поживает?

— Примерно так, как того следовало ожидать.

— Может, пообедаем где-нибудь вместе?

— Не думаю, — ответила Сьерра напряженно, недоумевая, как такое могло прийти Одре в голову. О чем они будут говорить? О магазинах? О благотворительной деятельности Одры или просмотренных ею спектаклях? О «Мире будущего»? Может, об Алексе с Элизабет Лонгфорд?

— Вы собираетесь когда-нибудь смириться со своим поражением? — спросила Одра.

Сьерра вспыхнула.

— Прошу прощения? — Ну и наглость!

— Я по поводу вашего брака. Может, наконец, дадите Алексу развод?

— Не думаю, что вас это хоть как-то касается.

— Стив просил меня позвонить.

— Меня это должно волновать?

— Вот и веди с вами хоть сколько-нибудь разумный разговор! — Столько искреннего гнева было в голосе Одры, что Сьерра сдержалась и не швырнула трубку. — Думаете, кто-нибудь из нас рад сложившейся ситуации? Меня выворачивает наизнанку от всего этого! Уж не говорю о Стиве и Мэтте! Самое худшее, что могло произойти в компании!

Так вот оно что!

— В чем же дело? Работа страдает?

— Можете считать и так. Все страдают.

— Думаю, вам нужно поговорить об этом с Элизабет.

— Проблема не в Элизабет.

— До свидания! — Сьерра бросила трубку на рычаг аппарата, дрожа от ярости. Менее чем через десять минут телефон зазвонил снова. Сьерра сделала глубокий вдох и усилием воли вернулась к спокойному деловому тону. — Лос-анджелесское отделение «Аутрич». Добрый день.

— Ведете себя как малое дитя, — не унималась Одра. — Хотя это единственное, в чем вы преуспели, не так ли, Сьерра?

Сердце Сьерры громыхало, как тамтамы древних воинов. Ей очень хотелось снова прервать разговор, но именно этого Одра и ожидала от нее. А Сьерра была не намерена оправдывать ожидания Одры. Приняв решение вытерпеть пытку до конца, она схватила со стола карандаш и стала постукивать им по блокноту, чтобы хоть немного успокоиться.

Одра вздохнула:

— Мне следовало догадаться, что слушать вы не будете и что говорить с вами бесполезно. Я предупреждала Стива. Вы были враждебно настроены с первой же секунды нашего знакомства. Любая моя попытка сдружиться воспринималась вами в штыки. Вы всегда вели себя так, словно я не заслуживала даже вашего презрения. Со дня своего приезда вы только и делали, что ругали меня и всех сотрудников «Мира будущего». И почему? Потому что хотели оставаться в своем маленьком уютном мирке! Три года я наблюдала, как вы просто упиваетесь жалостью к собственной персоне и с каким завидным постоянством тешите самое себя детскими капризами. И это нужно было видеть, Сьерра. Настоящее шоу! Я не могу даже припомнить, сколько раз мне хотелось как следует встряхнуть вас, чтобы вы наконец раскрыли свои глаза! Вы вынудили Алекса постоянно, по любому поводу чувствовать себя виноватым, особенно из-за его «преступного» желания проявить свои таланты. Боже упаси, чтобы он был счастлив на работе! Ни разу вы и не подумали поздравить его с успехами. Он покупает вам дом, машину. Были ли вы хоть раз благодарны, сказали ли хоть раз спасибо за что-нибудь? Заметили ли вы хоть раз, как он отчаянно старался угодить вам, сделать вас счастливой? Вы отвергали все, что он делал, особенно то, что не ставило вас в центр вселенной. Вы умудрились отвергнуть саму его сущность, его «я». И вы еще удивляетесь, что ваш муж ушел к другой женщине!

Сьерра похолодела, потрясенная обличительной речью Одры. Даже ни одного слова не смогла найти в свою защиту.

Одра перевела дыхание.

— Я поклялась, что буду держать себя в руках, но ничего не вышло. Что ж, так тому и быть. Я позвонила, чтобы дать вам один хороший совет, Сьерра. Слушайте. Повзрослейте, наконец!

Сьерра услышала щелчок. Оглушенная, она тихонечко положила трубку на рычаг. На пороге стоял Рон, лицо которого выражало искреннее сочувствие.

— Почему ты продолжаешь держаться за него? — спросил он мягко.

Она начала было объяснять ему, что звонил не Алекс, но он уже подошел к ее столу.

— Ты больше не любишь его, Сьерра.

Разве? Неужели она перестала любить Алекса? Эта мысль никак не укладывалась в ее голове. Она любила его всегда, сколько себя помнит.

Рон наклонился к ней и решительно положил свою руку поверх ее.

— Дай ему развод, Сьерра. Он не нужен тебе.

Глаза Рона выдавали волнение; его чувства обнажились, отчетливо зримые, настолько, что ошибиться она никак не могла.

— Я вернулась, — проворковала Арлин, стоя в проеме ведущей в коридор двери. Задорная улыбка ее тут же потухла при виде Рона, крепко сжимавшего руку Сьерры. На лице Арлин моментально появились смущение и растерянность, как только она взглянула на них обоих.

— Простите меня, — проговорила она, с недоумением в голосе и недвусмысленным вопросом в глазах, — я не хотела мешать…

— Вы и не помешали, — сказала Сьерра, высвободив руку и задвинув картотечный ящик. — У меня был очень неприятный звонок, — поспешно добавила она и схватилась за свою сумку.

— Сьерра, — попытался остановить ее Рон, в голосе которого отразилась вся гамма и глубина его чувств, — подожди минутку. Давай поговорим…

— Мне нужно бежать, — заторопилась Сьерра, осторожно обходя своего босса. Смотреть ему в глаза не было сил. Арлин отступила, и Сьерра смогла пройти в коридор.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Арлин, следуя за ней. — Думаю, вам не стоит садиться за руль в таком состоянии.

— Все будет хорошо. Обещаю.

Сьерра толкнула входную стеклянную дверь с отпечатанной на ней жирным черным шрифтом надписью «Лос-анджелесское отделение „Аутрич“». Теребя в руках ключи, торопливо пересекла парковочную площадку и подошла к своей машине. Подарок Алекса на день рождения. Слова Одры все еще гулко отдавались в ушах. Она нашла нужный ключ и открыла дверь. Скользнув на сиденье, захлопнула дверцу, включила зажигание, дала задний ход и затем выехала. Она так стремилась вырваться на простор, что даже и не огляделась перед выездом со стоянки. Кто-то угрожающе просигналил сзади.

Проехав на желтый свет, она свернула на главную оживленную улицу города и помчалась в сторону автострады. Ее «БМВ» пронзительно взревел, вылетая на трассу. Еще одна машина просигналила ей, но Сьерра так исступленно рыдала, что ничего не услышала. Она проскочила между двумя машинами, выехав на вторую полосу, потом рванула на третью, еще сильнее надавила на газ, перестраиваясь в скоростной ряд.

— О, Боже, — вскрикнула Сьерра, судорожно вцепившись в Руль. — О, Боже, Боже! Я вовсе не хотела все так запутать! — Задыхаясь от рыданий, она резко затормозила, чтобы не столкнуться с ехавшим впереди «мерседесом». Мгновенно подалась влево, обошла «мерседес» и вернулась обратно на скоростную полосу.

Куда она ехала?

Какое это имело значение?

Ей казалось, будто она летит вниз с отвесной скалы. Кстати, где находится ближайшая? На Малхолланд-Драйв? Может, каньоны по дороге в Малибу подойдут больше?

Сьерре захотелось увидеться с матерью, но ее тут же прожгла острая боль — мама умерла. Ей нужен Алекс. Нет, не Алекс. Его тоже уже нет.

— Господи, о Господи Иисусе, — она заплакала и, чтобы смахнуть слезы, зажмурилась. Ей страстно захотелось броситься к Его ногам и прекратить всякую борьбу. Но как ей сделать это? Какое право у нее есть сейчас просить Бога о помощи? — О Господи, что же мне делать?

Она услышала звук сирены, но не обратила на него никакого внимания, пока черно-белая патрульная машина с мигалкой не поравнялась с ее «БМВ». Сердце замерло, как только офицер приказал ей остановиться.

— Прекрасно! Только этого мне и не хватало!

Полицейский сбавил ход, держась позади нее. Движение на трассе становилось все менее интенсивным по мере того, как она перебиралась с одной полосы на другую, пока, наконец, не съехала на обочину. Сьерра поставила машину на ручной тормоз и выключила зажигание. Затем, обхватив руль, уткнулась в него лбом и разрыдалась.

Услышав стук полицейского, Сьерра опустила стекло. Оглушительный рев скоростной магистрали хлынул в машину. Только на ближайшей к обочине полосе движение было не таким стремительным, так что каждый проезжающий мимо мог как следует разглядеть Сьерру.

Может ли человек умереть от унижения?

Слегка наклонившись, офицер посмотрел на нее.

— Простите, я превысила скорость, — признала она, по щекам ее бежали слезы. Потом вдруг икнула, чем только усугубила свое положение. Полицейский, вероятно, решил, что остановил подвыпившую дамочку в припадке истерики.

— Водительские права и техпаспорт, пожалуйста.

Порывшись в сумочке, Сьерра нашла права. Техпаспорт находился в бардачке. Как только она передала документы полицейскому, он отступил на шаг и как бы случайно положил руку на кобуру. Он что — считает ее опасной?

— Выйдите из машины, миссис Мадрид.

— Я ни капельки не пила. Клянусь. И не везу наркотики или оружие…

— Выйдите из машины, миссис Мадрид.

Она подчинилась, пытаясь держать себя в руках. Однако остановить предательские слезы ей никак не удавалось. Когда офицер крепко взял ее за локоть и закрыл дверцу машины, она испугалась. Что, собственно, по его мнению, она собирается делать? Сбежать? Но куда? И что это там тянется вдоль автострады? Невозможно разглядеть сквозь пелену слез. Что-то зеленое, определенно.

Она смогла лишь представить заголовки газет: «Припадок истерики на голливудской автомагистрали».

Сьерра вообразила, как ее уводят в наручниках.

Заплакала еще горше.

Полицейский открыл заднюю дверцу своей машины и предложил Сьерре сесть. Совсем недавно она думала, что ничего хуже с ней уже не может произойти, и вот теперь ее арестовывают и забирают в участок за неосторожную езду! Ей пришло на ум, что было бы неплохо выбежать на трассу и покончить разом со всеми несчастьями. Пальцы офицера слегка напряглись, словно он прочел ее мысли и преисполнился решимости ни в коем случае не давать ей возможности так легко отделаться.

— Садитесь, мэм.

Как только она оказалась на заднем сиденье патрульной машины, мысли ее лихорадочно заметались. Кто внесет за нее залог? Рону позвонить она не могла. Кто позаботится о детях, пока она будет сидеть в тюрьме? Может, Алекс? О, только не Элизабет Лонгфорд!

Сьерра закрыла лицо руками, безостановочно всхлипывая и икая, в то время как полицейский сел на переднее сиденье и включил рацию. Он произнес ее имя, продиктовал несколько цифр и положил переговорное устройство обратно. В ожидании ответа он успел провести тест на наличие алкоголя.

— Счетчик показывает девяносто пять, — сообщил он, занося Результаты теста в свой блокнот.

— Простите меня, — судорожно всхлипывая, протянула Сьерра. — У меня был очень плохой день.

Офицер посмотрел на нее поверх солнцезащитных очков.

— Знаю, — простонала она. — Вы, наверное, слышали такое объяснение миллион раз, но это правда. — И тут ее прорвало. Она рассказала, как ухаживала за своей больной раком матерью в последние несколько недель ее жизни. Как скучает по ней. Об Алексе, который бросил ее ради другой женщины в тот день, когда она вернулась из отчего дома. О нескончаемых драках Клэнтона в школе и ополоумевшей из-за плохих оценок Каролине. О том, как позвонила Одра и обвинила ее во всех грехах.

— Рон стал последней каплей, — подытожила она, хлюпая носом. Офицер не заинтересовался личностью Рона. Он вообще не произнес ни единого слова. Он лишь смотрел на нее и слушал с тем особенным, так свойственным полицейским строгим выражением на лице.

Ну и что дальше? Офицер убедился, что миссис Мадрид не пьяна, но Сьерра сделала все, чтобы он принял ее за сумасшедшую.

Позвонит ли он в «скорую» и потребует ли увезти ее отсюда в смирительной рубашке? Где они заберут ее? В Беллвью? А где это? Из рации донеслось потрескивание. Полицейский взял переговорное устройство. Сьерра почувствовала некоторое облегчение, услышав передаваемую информацию. По крайней мере, он теперь знает, что до сего дня ее ни разу не задерживала полиция. Она не вооружена и не опасна, если, конечно, не считать основанием для ее задержания то море слез, которым она затопила патрульную машину.

Сьерра снова принялась рыться в сумочке в поисках платка, бормоча что-то невнятное. Из носа нещадно текло. Слезы лились, не переставая. Лицо опухло. В отчаянии она вытащила блокнот, вырвала листок и высморкалась в него.

Полицейский поморщился, достал из кармана чистый носовой платок и передал ей.

— Спасибо, — пролепетала она. Зажмурила глаза, прочистила нос еще раз и протянула было платок обратно.

Губы офицера скривились.

— Можете оставить его у себя.

Сьерра покраснела.

— Я постираю и верну его вам. — Может, ей придется работать в тюремной прачечной? Или делать номерные знаки? Какое?

Облегчение наступило, конечно, после того, как она выплеснула из себя все, что произошло с ней за последние несколько месяцев, но она очень сомневалась, что это хоть сколько-нибудь благотворно скажется на последствиях, связанных с превышением скорости на автостраде. Она вполне могла бы убить кого-нибудь, не говоря уж о том, чтобы погибнуть самой.

— Теперь можете меня забирать.

Он снова взглянул на нее поверх очков.

— Куда?

— В кутузку.

Его губы дернулись в усмешке.

— Я не собираюсь забирать вас в кутузку, миссис Мадрид. Я лишь подумал, что будет нелишним дать вам время успокоиться, прежде чем снова выпустить на скоростную трассу.

— Но вы ведь выписываете мне штрафной купон?

— Да, мэм. Выписываю. — Он протянул ей блокнот и ручку. Тяжело вздыхая, она подписалась в самом низу квитанции и вернула ее обратно. Он оторвал желтый лист копии и передал ей. — Простите, что добавил неприятностей.

Сьерра снова вздохнула.

— Мой первый штраф, — печально поглядывая на клочок бумаги, подытожила она. И немалый. Она сложила листок пополам и засунула в сумочку.

— Ну, как, теперь вам лучше?

Она вздохнула и улыбнулась:

— Да, в какой-то степени. Я поеду со скоростью 55 миль в час. Обещаю.

— Хорошо.

Еще некоторое время он пытливо всматривался в ее лицо и затем вышел из машины. Он сам открыл заднюю дверцу и галантно предложил ей руку.

Повесив сумку на плечо, Сьерра внимательно посмотрела на полицейского. Молодой. Возможно, не старше тридцати или тридцати пяти. И очень добрые глаза.

— Знаете, что я делала, когда вы подъехали и остановились рядом? Молилась. Вот оно — божественное вмешательство.

Она еще не успела включить зажигание, как полицейский снова подошел к окну ее «БМВ». Он протянул ей небольшой, сложенный вдвое листок белой бумаги.

— Мы с женой будем ждать вас у центрального входа без четверти десять. Возьмите с собой детей. И, пожалуйста, выезжайте на трассу осторожно, миссис Мадрид. Я включу сигнальные огни и освобожу для вас дорогу.

— Спасибо, — смутившись, проговорила Сьерра. Она провожала его взглядом, пока он шел к своей машине и садился в нее.

Развернув листок, она прочла название и адрес церкви.

—*—

Впереди явственно угадываются очертания огромной скалы.

Мы проезжали такую же днем раньше. Та напоминала здание суда с тюремными камерами. А скала, что маячит сейчас впереди, похожа на гигантскую воронку, опрокинутую широкой частью вниз на просторы прерий.

Целый день мы глотали пыль. Была наша очередь замыкать обоз. Завтра будем его возглавлять.

Вода и трава здесь в изобилии. Москитов тоже предостаточно.

Сегодня я потолковала с Ореном Маккензи. Он все говорит о своей Эфи и плачет при каждом слове. В какой-то момент мое терпение иссякло, и я сказала, что не он один потерял любимого человека. Что Эфи стало бы стыдно из-за его бесконечного нытья. Что она была хорошей разумной женщиной и обязательно рассердилась бы, узнай, что ее муж даже не потрудился дать имя их сыну! Он сказал, что я не понимаю, как ему тяжко, а я заявила, что ему не понимание нужно, а хороший подзатыльник.

Когда Орен отошел от нашего костра, Джеймс посмотрел на меня и сказал: «Забавно, Мэри Кэтрин, как здорово у тебя получается замечать грехи других и совсем не видеть своих собственных». Я спросила его, что он имеет в виду. И он ответил, что Орен скорбит о жене и плачет всего несколько недель, тогда как я вот уже несколько месяцев скорблю из-за того только, что живу не так, как мне хотелось бы. Он сказал «Ты видишь лишь малую толику его боли». Он сказал, что я закрываю уши, если мне что-то не нравится. Я ответила, что он ошибается. Тогда он сказал: «Ты заткнула свои уши еще прежде, чем слово об Орегоне вылетело из моих уст, и так и не услышала, почему нам следовало тронуться в путь». Он сказал: «Тебе даже ни разу не пришло в голову, что эта поездка для твоего же собственного блага!»

Я спросила, какое благо может быть в смерти Деборы. И добавила, что мы должны были остаться в Иллинойсе. Он сказал, что следовало оставить меня там. Что лучше слушать всхлипывания Орена, чем мое бесконечное брюзжание.

Прошлым вечером Орен назвал сына Дейвидом Александром Маккензи. Мне очень стыдно. Джеймс прав. Я призналась Орену, что вовсе не имела никакого права говорить с ним в таком тоне. Он же сказал, что рад этому. Что он никогда не держал на руках своего сына до сегодняшнего дня, и что это облегчает его боль и тоску по Эфи. Он сказал, что Дейвид очень похож на Эфи.

Мне ни разу не приходило в голову, что я могу лишиться Джеймса так же легко, как я потеряла свою дочь или Орен свою любимую жену. Жизнь такая непредсказуемая. Не знаю, куда запропастился Джеймс, где он провел ночь.

Когда он вернулся этим утром, я сказала ему, что была не права. Только это ничего не изменило. Стена, которую я возвела своими руками, по-прежнему разделяет нас.

Каванот заметил бизонов на другом берегу реки Платт, они двигались к северу. Джошуа выпросил разрешение пойти на охоту вместе с мужчинами. Он не обращает никакого внимания на мои предостережения. Через некоторое время он вернулся. Не произнеся ни единого слова, соскочил с коня, сделал пару шагов и упал лицом вниз на свою постель. Он был весь в крови, и я решила, что он ранен, стала раздевать его как младенца, чтоб осмотреть раны. Конечно, он не станет потом благодарить меня за это. Как раз в тот момент подъехал Каванот и, увидев, что я делаю, рассмеялся. Мне было не до смеха, и я сказала ему об этом. Он заверил меня, что Джошуа цел и невредим. И тогда я поинтересовалась, что же он сделал с моим сыном, который вернулся весь в крови. Каванот сказал, что заставил его освежевать убитое животное. Чтобы мальчишка знал: охота — это не только забава, это тяжелый труд.

Даже если я каждое воскресенье в течение месяца буду замачивать одежду Джошуа, мне все равно не вывести все пятна крови.

Сегодня мы немного продлили полуденный привал из-за жуткой жары. Земля, по которой проходит наш путь, родит в изобилии лишь камни да шалфей и ничего более. Некоторые наши волы болеют из-за жары.

Маклеод объявил, что через час мы трогаемся, будем ехать до сумерек. Нам крупно повезет, если пройдем пятнадцать миль.

Джошуа подстрелил двух кроликов. Я потушу их на ужин.

Кайзер Вандерверт напоил своих волов виски. Кажется, это помогло им, они оживились. Если бы у нас было виски, я бы тоже выпила, чтобы взбодриться.

Этим утром мы перешли через реку Ларами и разбили лагерь в форте. Неподалеку индейцы поставили свои типа. Каванот говорит, что они из племени чейеннов. Это очень приятные на вид люди, одетые в оленьи шкуры, как и Каванот. Они носят ожерелья из медвежьих когтей и орлиные перья. Вождь их весьма дружелюбный и очень симпатичной наружности человек. На Джошуа они произвели сильное впечатление. Каванот хорошо их знает и общается с ними на их языке. Он прихватил с собой Джошуа, когда встречался с ними. По возвращении Джошуа рассказал, что индейцы пришли сюда торговать шкурами и мехами в обмен на табак, сахар и одеяла. В запасе у нас совсем не осталось ни сахара, ни одеял.

Солдаты пригласили нас в форт на танцы этим вечером. Мужчины тянули жребий, кому остаться охранять общий скарб. Ракел Бакей, Уэллс Дуэйн, Орен Маккензи, Эрнест Хольц и Вернер Хоффман проиграли. Артемизия чувствует себя неважно, она тоже осталась. Нелли заявила, что ее ничто не остановит.

Джеймс отказался пойти. Он знает, как я люблю танцевать. Он просто решил наказать меня.

Джеймс снова разговаривает со мной. Я думала, он будет дуться на меня по крайней мере еще пятьсот миль пути. Ведь мне самой понадобилось гораздо больше времени, чтобы прийти в себя. Когда он сообщил прошлым вечером, что не хочет танцевать, я поняла, что он не хочет идти со мной. Я сказала, что все в порядке, и пошла одна. В дороге и так слишком мало радостей, чтобы упускать его величество случай из-за капризов мужчины. Позднее Джеймс все-таки пришел. Разумеется, со мной он не танцевал, так как все еще дулся на меня. Партнеров у меня было великое множество. И солдаты, и Маклеод, и некоторые из наших попутчиков. Я даже танцевала с Ореном Маккензи. Давно уже я так не веселилась, с тех пор как была обручена с Томасом Атвудом Хоутоном и считалась в Галене девушкой из «приличного общества». Джеймс вклинился, когда лейтенант Хейвуд пригласил меня на танец в третий раз. Он сказал, что я поступаю неосмотрительно, соглашаясь танцевать с ним вновь. Я ответила, что я так же осмотрительна, как и он, в четвертый раз выбирающий себе в партнерши Нелли. Он заявил, что Нелли хорошая и притом замужем. Я сказала, что и я неплохая и тоже замужем, хотя, кажется, мой муж не замечает этого. Он потащил меня на улицу.

Я сказала: «Что ты, собственно говоря, делаешь, Джеймс Фарр? Я не хочу уходить». Мне было весело.

Он сказал мне, чтобы я заткнулась, и поцеловал меня так, как раньше. Мы пошли в сторону растущих вдоль реки деревьев. Как я рада, что огонь любви еще не погас в нас. Я вся размякла и сказала: «Я рада, что ты простил меня, Джеймс Фарр».

На обратном пути Джеймс спросил: «Ты уже не тоскуешь по дому, не так ли, Мэри Кэтрин?» Я ответила, что солгала бы, если б сказала, что не скучаю по тете Марте и остальным. И солгала бы, если б сказала, что мне нравится то, что случилось на нашей ферме. Но я сказала, что смирилась с его решением и не буду больше БРЮЗЖАТЬ. Мы подождем и посмотрим, что там для нас припасено в Орегоне.

Джеймс ответил, что Орегон скажет все сам за себя, когда мы доберемся туда. И потом добавил тихим голосом: «Или, может, Калифорния». Я спросила его, что он имеет в виду, говоря о Калифорнии. Он сказал, что Орегон, как ему думается, через несколько лет, возможно, будет чрезвычайно перенаселен из-за такого колоссального наплыва людей, и что нам впредь следует думать о Калифорнии. У меня просто дыхание прервалось, а он быстренько продолжил, заметив, что и другие так думают. Я спросила: «Кто?» «Эрнест Хольц, Уэллс Дуэйн, Бингер Сиддонс и Стерн Янссен серьезно обсуждают эту идею», — последовал ответ. Интересно, знает ли Нелли, что у ее муженька на уме?

Джеймс сказал, что Каванот никогда не видел Тихого океана и очень хочет посмотреть на него. «О, да, потрясающе, — сказала я. — Если ты ни разу не был где-либо, то тебе просто необходимо туда съездить, не так ли? Просто едешь, едешь, пока не доберешься до края земли и не увидишь все! А как насчет Китая? В следующий раз он захочет увидеть Китай!»

Джеймс сказал: «Хватит болтать, Мэри Кэтрин». Но мне еще многое нужно было сказать ему. И тогда он поцеловал меня снова. Он целовал меня так страстно и так долго, что я забыла, из-за чего расстроилась, и не помнила вплоть до той поры, когда села писать в своей тетрадке. Вернувшись с танцев, мы уложили детей в палатке, а сами легли под повозкой вместе. Спали мы этой ночью как две ложки в буфетном ящике, как всегда раньше.

У меня нет дома, земли. Но у меня снова есть Джеймс и дети. Они и есть мой дом.

Мы все спустились к меловым скалам. Джеймс не умеет писать, так что я нацарапала его имя рядом с моим, а потом еще имена Генри, Бет и Мэттью под нашими. В конце я добавила имя Деборы и рядом крестик. Мы ее не забудем.

Джошуа проигнорировал мой запрет и полез высоко в гору, чтобы нацарапать свое имя. Я была уверена, что он упадет, но он не слушал меня и не спускался. Каванот говорит, что он скачет по горам легко и ловко, как горный козлик.

С Джошуа так трудно в последнее время. Он отдаляется от нас с Джеймсом и тянется к Каваноту. А Каванот только поощряет его.

Он как раз недавно рассказывал мне, что был немногим старше Джошуа, когда ушел из дома и отправился на запад. Я спросила его, почему он оставил родной дом. На то были свои причины, был его ответ.

Я не готова отпустить своего сына.

Джеймс не отходил от меня весь сегодняшний день. Пока Джошуа управлял повозкой, мы с Джеймсом шли рядом. Я соскучилась по разговорам с ним. Он полон мечтаний. Я никогда не верила, что хоть одна его мечта воплотится в жизнь, но вот эти о переезде на запад — уже почти осуществилась. Посмотрим, что будет с другими.

Пока у меня есть Джеймс, я в безопасности и счастлива.

Стоит невероятная жара. Пыль толстым слоем покрывает нас с головы до пят. Грунт песчаный, и скотине очень тяжело тянуть повозки. Бет больна. Мы соорудили для нее постель, и она сейчас спит. Я просила Нелли помолиться за нее.

Данхем Бэнкс был тяжело ранен сегодня. Гремучая змея напугала лошадей. Лошадь Данхема встала под ним на дыбы, и он, упав, сильно стукнулся головой о камень. Доктор Риз сказал, что шансы его невелики. Селия соорудила подобие люльки и с помощью двоих мужчин подвесила ее в своей повозке. Малышка Гортензия и Данхем вдвоем мирно покачивались в ней весь день. Селия — красивая сильная женщина, к тому же большая умница. В предстоящей долгой дороге ей очень пригодятся и сила, и разум.

Несчастья ходят за нами по пятам. Маленькая Патрисия Синнотт сегодня вечером ушла погулять, и до сих пор ее не могут найти. Парали сходит с ума от страха, она решила, что индейцы выкрали ее дочь. Фрэнк Синнотт, Джеймс и четверо других мужчин выехали из лагеря на поиски малышки Патти. Я собрала своих детей у костра, мне так спокойнее. Джошуа не нравится торчать здесь и присматривать за нами. Он сказал, что может поехать за Каванотом. Разведчик должен знать, что делать. Я сообщила ему, что Каванот и Ракел Бакей пошли на охоту, и нет никакой возможности узнать, какое направление они выбрали.

Каванот и Ракел вернулись и сразу же вышли с другими мужчинами на поиски. Они искали Патти весь день и не нашли ни единого следа. Маклеод сказал, что мы больше не можем задерживаться здесь. Парали заявила, что не тронется с места без своей маленькой девочки. Фрэнклин взвился и обвинил ее в случившемся. Он произнес очень грубые и жестокие слова, не очень-то отличающиеся от тех, которые я недавно позволила себе в разговоре с Джеймсом. Я вся съеживаюсь, как подумаю об этом. Дело в том, что сын Синнотта — от его первой жены, которая умерла. Парали — его вторая жена. За несколько ночей до этого она рассказала мне, что все унаследованные ею деньги он вложил в имущество, которое тащит в тех двух повозках. Два его вола уже сдохли от непосильной ноши. И мне кажется, Фрэнклин больше беспокоится о доставке своего добра в Орегон, чем о маленькой Патти, затерявшейся в этих дебрях.

Сегодня мы прошли двадцать миль. Парали не вышла из повозки даже во время полуденного привала. Все думали, что она скорбит в одиночестве. Никто не знал до вечернего привала, что Фрэнклин связал ее и заткнул ей рот тряпкой, чтобы она не могла кричать. Кого нужно связать, так это Маклеода, особенно теперь, когда он знает, на какие злодеяния может пуститься человек. Фрэнклин настаивает, что он поступил так ради ее же блага. Что иначе она бы сбежала на поиски Патти. Каванот вчера сообщил Фрэнклину и Парали, что их девочки у индейцев нет. Я забилась в дальний угол повозки и заплакала. О том, из-за чего я так расстроилась, он им не сказал. Маленькая Патрисия Синнотт мертва. Все, кроме Парали, знают об этом. Ночи здесь безжалостно холодные, а дни невыносимо жаркие и сухие. У ребенка не было ни одеяла, ни воды. А кругом койоты, пумы, гризли и волки. Ни один трехлетний ребенок не смог бы пережить ночь в прериях.

Нелли просила помолиться с ней за малышку Патти, за то, чтобы она поскорее попала домой, на небеса, и чтобы не мучилась долго. Я сказала, что не припомню ни одного раза, когда Господь услышал мои молитвы. Последняя моя попытка была связана с Деборой. И что же из этого вышло? Мои слова потрясли Нелли, и она сказала: «Бог любит тебя, Мэри Кэтрин, и ты просто обязана верить в это». Я сказала, что Бог любит тех, кого хочет любить, а я не принадлежу к этим избранным людям. И еще я сказала, что это меня устраивает, потому что я тоже Его не люблю.

Я вовсе не хотела, чтобы она заплакала.

Мы разбили лагерь возле огромной скалы, похожей на гигантскую черепаху. Почти все постарались оставить на ней свои имена. Даже я. Джошуа вместе с несколькими ребятами вскарабкались на ее вершину.

Каньон Дэвилс-Гейт совсем недалеко отсюда. Джошуа верхом на коне решил прогуляться туда, чтобы рассмотреть получше. Я же прекрасно вижу Дэвилс-Гейт прямо с того места, где сижу и делаю записи в своем дневнике. Этот каньон похож на гигантский топор, рассекший Скалистые горы, чтобы дать путь реке Свитуотер. Вода в этой реке и в самом деле кажется сладкой[31], особенно после мутной Платт. Будем держать путь бдоль этой реки на запад.

Вчера Джеймсу пришлось пристрелить одного из наших волов, чтоб не мучился. Бет убивается по нему. Она спросила, почему все живые существа должны умирать. У меня не нашлось подходящего ответа для нее. Нелли сидела с нами и сказала, что смерть для верующих — это лишь дверь, через которую они попадают прямо к Иисусу. Ее слова не порадовали ни Бет, ни меня. Почему ей так необходимо все бремя говорить об Иисусе? Ее слова лишь вызывают уйму вопросов и сердечную боль. Бет сказала, что старина Том был всего-навсего волом и как же он мог верить в Бога. Нелли поняла, что затронула болезненную тему. Бет сказала, что мир устроен совсем несправедливо, если люди после смерти попадают на небеса, а животные — нет. Потому что они, животные, намного лучше многих людей. Дитя нуждается хоть в какой-то надежде в этой жизни.

Я рассказала, как однажды тетя Марта читала мне про небеса, и я помню, что там говорилось о том, что лев будет лежать вместе с ягненком. Нелли сразу же поддержала меня. И тут же нашла это место в Библии. И еще, добавила я, тетя Марта читала, что Иисус сойдет на землю верхом на лошади. Нелли нашла и это. Я сказала Бет, что животные обязательно должны быть на небесах, в доказательство того, о чем мы говорили. Бет согласилась с тем, что львы, ягнята, лошади, возможно, и живут на небесах. Но ей хотелось узнать, увидит ли снова Вернер Хоффман свою собаку. Я сказала: «Вполне вероятно, если Вернер сам сподобится попасть туда».

Сегодня мы похоронили Данхема Бэнкса. Селия не хотела хоронить его на дороге. Мужчины старались копать как можно глубже, но земля здесь каменистая и твердая. Маклеод произнес речь над телом. Селия попросила Бет подержать малышку Гортензию, а сама принялась собирать камни и укладывать их на могилу бедняги Данхема. Я помогала ей до самого конца. И Нелли тоже.

Сейчас уже темно, а Селия все еще сидит у холма.

17

Сьерра сразу же узнала полицейского с автомагистрали, несмотря на то, что одет он был в воскресный костюм, а не в черную форму. Он ждал ее у центрального входа, как и обещал, а рядом с ним стояла женщина с ребенком. Увидев Сьерру, он улыбнулся.

— Будьте вежливыми, — наказала Сьерра своим детям, которые угрюмо переминались рядом с ней, раздосадованные тем, что их заставили пойти в церковь. Они с отцом посещали ее раза три за последние три года. В последний раз они были в церкви на заупокойной службе по бабушке.

— Добро пожаловать, миссис Мадрид, — приветствовал Сьерру офицер, протягивая ей руку. — Я допустил оплошность, не назвав вам своего имени в первую нашу встречу. Меня зовут Дэннис О'Мелли, это моя жена, Норин. А сверток у нее на руках — это наш сын Шон.

Пока Сьерра представляла себя и детей, людям приходилось обходить их, чтобы попасть в церковь. Прихожане тепло и дружелюбно улыбались им, несмотря на то что Сьерра с друзьями мешали им проходить.

После случая на автостраде внутри Сьерры нарастало… некое чувство. Вся эта чрезмерная боль и горькие слезы опустошили ее душу. Она оказалась на грани; у нее кончалось терпение, а силы, чтобы как-то справляться со всей той путаницей, в которую превратилась ее жизнь, просто иссякли. Однако, к своему большому удивлению, она не была подавлена или лишена надежд. У нее не было тех ощущений, которые можно предположить и ожидать при таком стечении обстоятельств. Напротив, она чувствовала себя… направляемой, будто чья-то нежная рука легла на ее плечо и ненавязчиво указывала ей путь. С любовью. Она поняла, чье прикосновение ощущает. Сьерра сотни раз слышала, как мама говорила о «Божьем присутствии», намного чаще, чем ей хотелось тогда слышать. Но теперь она стала понимать. Она не могла объяснить, что все это значило, но была готова принять Бога сердцем. Уже достаточно долго она ходила по кругу, пыталась уяснить все для себя, и вот что из этого вышло. Теперь ей были нужны ответы, настоящие ответы.

И почему-то она почувствовала уверенность, что именно здесь, в этом месте, она найдет их.

Семья О'Мелли провела Сьерру и детей в церковь; скамью выбрали ближе к выходу. Клэнтон, бормоча что-то вроде «Ну и скукотища!», сел по одну сторону от Сьерры, Каролина — по другую. Дэннис нашел место поближе к боковому проходу, тогда как Норин села на другом конце скамьи, рядом с Каролиной.

— На случай, если придется поспешно уйти, — улыбаясь, пояснила она. — Иногда Шон просыпается очень голодным. И хотя он еще маленький, пошуметь может на славу. — Ее голубые глаза излучали тепло. Заметив выражение лица Каролины, она улыбнулась. — Хочешь подержать его?

— А можно?

Люди с передней скамьи повернулись в их сторону. Дэннис представил их. Все были исключительно дружелюбны. Казалось, эти прихожане были счастливы видеть Сьерру и ее детей; у нее появилось чувство тесного, давнего родства с ними, словно она наконец-то вернулась домой. И чувство это только обострилось, когда началась служба. Все было таким знакомым, но вместе с тем другим. Дело не в том, что пастор сказал что-то такое, чего она не знала. Она не раз слышала эти слова от матери. Но только теперь, совершенно необъяснимым образом, все это обрело смысл, заполнило пустоты ее жизни. «О!» — вздохнула ее душа. Пастор говорил, и слова его жгли Сьерру. Она почувствовала, сдавило горло, но сердце ее было открыто. Томимая жаждой, блуждающая во мраке, она испила наконец живительной воды Слова.

— Почему ты плачешь? — зашептал Клэнтон, смущенный и обеспокоенный.

Она улыбнулась ему и пожала плечами. Не время было сейчас объяснять, что она ощущала. Единение. Сьерра стала частью чего-то грандиозного и приводящего в восторг. Частью какого-то целого. Она попыталась остановить поток слез, но они текли, как очищающий бальзам. Скорбь изливалась из нее, и душа наполнялась неодолимой тягой к Богу. В ней пробудились надежда и уверенность, что все будет хорошо.

«Прости меня, Отче, ибо я согрешила против Тебя. Меа culpa, mea culpa[32]. О, Боже! Боже!»

Как можно было ощущать такую волю к жизни сегодня, если всего два дня назад она страстно желала смерти?

Прихожане поднялись с мест, чтобы петь, и она встала вместе со всеми, неуверенно перебирая в памяти слова, тогда как чувства требовали молчания. Она не могла прочесть ни слова, не могла произнести ни звука, но все это не имело значения. Сердце пело. Каролина стояла рядом, толком ничего не осознающая и увлеченная маленьким Шоном, тогда как Клэнтон, по другую руку, переминался раздраженный и совершенно уверенный, что мать сходит с ума. Она нежно улыбнулась и обняла его.

— Я люблю тебя, — прошептала Сьерра.

— Давай уйдем, — зашипел сын в ответ.

— Нет, мы остаемся. Навсегда.

Дэннис, именно он, помог ей прийти к Богу. Она улыбнулась ему, вспомнив, что сказала ему тогда, на голливудской автостраде. «Знаете, что я делала, когда вы подъехали и остановились рядом? Молилась. Вот оно — божественное вмешательство».

Божьих рук дело, конечно. Воистину. Это Он привел ее к резкой, с взвизгом автомобильных покрышек, остановке на обочине лос-анджелесской магистрали, и это Он отвел ее от самоубийства. И сделал Он это потому, что любил ее и ни за что не позволил бы ей так уйти.

Сьерра чуть не рассмеялась, когда ее осенила догадка. Ведь он стояла тогда на священной земле и даже не подозревала об этом.

— Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренность моя — святое имя Его[33], — пела паства, и Сьерра пела со всеми и не могла вспомнить то время, когда была так счастлива, как сейчас.

— Наконец-то все закончилось, — вырвалось у Клэнтона по дороге домой.

— Тебе придется привыкать к этому. Мы еще вернемся.

— Здорово! — воскликнула Каролина.

И заслужила испепеляющий взгляд брата.

— Ты хочешь, чтобы мама опять разрыдалась?

Сьерра улыбнулась.

— Я попытаюсь держать себя в руках.

Той ночью Сьерра лежала в постели и думала, что ей необходимо внести в свою жизнь кое-какие изменения. Не терпящие отлагательств изменения. В первую очередь, ей нужно уволиться — работать с Роном она уже не может, не хочет делать вид, будто не знает, какие чувства он к ней испытывает. Да и сама она не могла разобраться в своих чувствах к нему. Сьерра всегда считала его необычайно привлекательным. Несколько раз она ловила себя на мысли о том, как было бы хорошо, если б она вышла замуж за Рона, а не за Алекса. Эти мысли насторожили ее.

Сейчас она была слишком уязвима, слишком взволнована, чтобы рассуждать спокойно. В отсутствие Алекса ей был так нужен кто-то, она так многого боялась. А Рон был таким сильным и уверенным. Слишком просто и легко было бы зализывать раны рядом с Роном. Поиски утешения могли бы завершиться любовными объятиями.

А ведь Сьерра все еще состоит в браке. Ей необходимо помнить об этом, несмотря на нынешние обстоятельства. Хорошо это или плохо, но Алекс оставался ее мужем. До смерти. Прямо сейчас, подумала она, Алекс, пожалуй, мечтает именно о такой развязке. Не то чтобы она ненавидела его. Но от чувств, которые они испытывают друг к другу, уже ничего не зависело.

Сейчас ей совсем не хотелось думать об Алексе. Она просто не могла; ее не покидало ощущение душевного покоя и уверенности, что она на правильном пути, которое она испытала этим утром. «Не заботьтесь о завтрашнем дне[34]», — прочитал сегодня пастор, и слова эти вновь наполнили ее благодатью. Она ничего не может поделать с Алексом и их браком. Но она может разобраться в себе и своей жизни.

* * *

Когда в понедельник утром Рон пришел на работу, вид у него был нездоровый. Под глазами появились темные круги.

— Мы можем поговорить? — спросила Сьерра, прежде чем он исчез в своем кабинете. Он остановился и посмотрел на нее, взгляд был унылый, безжизненный. Ей не пришлось ничего говорить. Он все понял.

— Ты решила уволиться.

Сьерра покраснела:

— Прости. Я задержусь, пока ты не найдешь мне замену.

— И будешь каждую минуту терзаться из-за неловкой ситуации, — мрачно добавил Рон.

Непостижимо. Как этот мужчина, знакомый с ней всего лишь несколько месяцев, сумел понять ее лучше, чем Алекс, который тринадцать лет прожил с ней в браке? Да, за исключением матери, Рон, пожалуй, знал ее лучше, чем кто-либо другой.

— С того момента, как ты ушла в пятницу, я уже знал, что это произойдет. Я поговорил с Джуди. Она может подменить тебя на некоторое время, пока я не найду постоянного работника. Что собираешься делать?

— Еще не знаю. Думаю, начну с продажи дома. — Эта мысль пришла ей в голову только что.

— Собираешься вернуться домой, в Хилдсбург?

— Нет, — снова удивляясь самой себе, ответила Сьерра. — Точно не знаю, что буду делать. Даже не думала об этом.

— Ты ведь и не подозревала о моих чувствах, правда?

— Если честно, догадывалась, но считала свои догадки глупостью.

— Мне следовало еще немного подождать.

Сьерра обратила на него полный сочувствия взгляд:

— Ничего бы не изменилось, Рон.

— Изменилось бы все на свете.

Заглянув в его голубые глаза, она поняла, что он прав. «Благодарю Тебя, Господи, — прошептало ее сердце. — Благодарю, что так получилось. Что Ты удержал меня и Рона от грубейшей ошибки. И прости меня. Все то время, что я бросала в Алекса камни, я сама низвергала себя в бездну».

— Я замужем, Рон.

— До той поры, пока Алекс не найдет способа уйти.

Слова его болью отозвались в ней. Она знала, Алекс всеми правдами и неправдами стремится получить свободу. Каждый раз, говоря с ней, Алекс пытался донести до нее два факта: он не вернется и он больше не любит ее.

Сожаление промелькнуло на лице Рона.

— Я вовсе не хотел тебя обидеть, Сьерра.

— Знаю, но мне больно.

— Я позвоню тебе, когда разберусь со своими проблемами.

Он вошел в свой кабинет и закрыл дверь. Сьерра собрала вещи и, попрощавшись с Арлин и оставив ей свой горшочек с плющом, покинула офис.

Вместо того чтобы ехать домой, она решила заскочить в торговый центр. Заказала капучино, села на скамью рядом с большим папоротником и стала наблюдать за суетливой беготней делающих покупки людей. Она считала, что у нее есть необходимая квалификация, чтобы работать секретарем, но разве этим ей хотелось заниматься? Раз в месяц Алекс высылал ей чек на расходы, и каждый раз, когда она вскрывала конверт, у нее подкашивались ноги при виде его четкой подписи. Каким-то образом, на уровне подсознания, Сьерра знала, что этот чек превращает ее в беспомощную домохозяйку.

Ни разу в жизни ей не приходилось самой зарабатывать себе на хлеб. «Отче, смогу ли я сделать это?» — взмолилась она, подавленная.

«Проси, дочь Моя, и ты получишь».

Сьерра почувствовала, как уверенность в собственных силах буквально наполняет ее, и уселась поудобнее, потягивая свой капучино. В разговоре с Роном она заикнулась о продаже дома. Она не знала, почему сказала об этом тогда, но сейчас, взвесив все обстоятельства, ей показалось, что это неплохая идея. Если она останется здесь, то совершенно очевидно, что ей не удастся самой справиться с финансовой стороной дела. Платежи за дом были достаточно весомы сами по себе, а если к ним добавить и выплаты за ее «БМВ», частную школу, то сумма оказывалась для нее непомерной, предающей любую зарплату, на которую она могла рассчитывать.

Сьерра представила, как она всю свою жизнь будет заглядывать в почтовый ящик в ожидании очередного подаяния от Алекса. Представила себе его негодование и возмущение. Он обожает своих детей и никаких денег не пожалеет для них, но каждый цент, выделяемый для Сьерры, будет восприниматься им совсем по-другому.

Она долго бродила по торговому центру и размышляла. Затем, когда подошло время, забрала детей из школы и повезла их в любимый ресторан быстрого обслуживания с незамысловатой кухней.

— Я решила продать дом, — сказала Сьерра. Она прекрасно понимала, что слишком резко и неожиданно сообщает новость, тем не менее, ей не удалось придумать другой, более мягкий способ поведать о своем решении.

— Мы едем домой в Виндзор? — спросил Клэнтон.

— Нет. Мы присмотрим домик в районе Сан-Фернандо Вэлли рядом с церковью. Можем поискать жилье в многоквартирном комплексе. Неподалеку отсюда, прямо на этой улице, есть один такой. Я видела бассейн и теннисные корты. Нам необходимо считаться с тем, что мы не все можем себе позволить.

— А мы сможем ходить в ту же школу? — подала голос Каролина.

— Нет, родная. Это слишком дорого. — Сьерра не хотела просить у Алекса больше того, что необходимо. — Намного разумнее ходить в школу в своем районе.

— Так я больше не увижу Памелу?

— Ты сможешь встречаться с ней иногда и вдоволь болтать по телефону.

Той ночью, напуганная быстротой перемен, происходящих в ее жизни, Сьерра молилась, а утром проснулась с верой в душе и позвонила Роберте Фоле. Призналась, что Алекс ушел от нее, переписав дом на ее имя. Роберта выразила сочувствие, но предупредила Сьерру, что рассчитывать на особо прибыльную сделку ей не стоит.

— Вы недостаточно долго прожили здесь и не успели погасить большую часть кредита за ваш дом, Сьерра.

— Зато мы вложили немалые деньги в интерьер. Возможно, это поможет.

— Вам здорово повезет, если обойдетесь без убытков. Кроме того, вам придется платить налог с полученного капитала, если в течение восемнадцати месяцев не вложите деньги во что-то равноценное, если не более значительное. Есть хоть малейшая надежда на возвращение Алекса?

— Нет.

— Если он продолжит платить за дом, вам лучше остаться на месте. Мне, разумеется, хочется получить свои комиссионные, но не за счет вашего благополучия. Почему бы вам не обдумать все как следует еще денька два, а потом перезвонить мне на следующей неделе?

Сьерра так и поступила. Думала несколько дней. Молилась. Советовалась с Дэннисом и Норин. Выслушала их мнение. Совет вполне разумный. Ей необходимо твердо встать на ноги, во всем полагаться на Бога, прекратить зависеть от Алекса. Она вновь позвонила Роберте.

Та подъехала на следующий же день в двенадцать часов.

— Вот это да! — воскликнула она, входя в дом. — Вы не говорили мне, что вашу гостиную оформлял Брюс Дейвис.

Реплика Роберты рассеяла последние, какие могли еще оставаться, сомнения Сьерры относительно способности Брюса Дейвиса оставлять отпечаток своего стиля на всем, что бы он ни делал.

— Не только гостиную, а весь дом.

— Весь дом?

— Да.

— Должно быть, это стоило вам немалых денег.

Роберта села на красивый, темно-коричневого цвета, кожаный диван и осторожно положила свой портфель на столешницу из толстого стекла.

Сьерра поморщилась, увидев, что Роберта с удивлением уставилась на картину, нарисованную на стене. Именно по этой причине она обычно избегала бывать в гостиной.

— Это одна из видеоигр Алекса, — объяснила Сьерра.

— Клянусь, такое впечатление, что кто-то здесь наблюдает за мной.

— Так оно и есть. Вообще-то, если вы будете смотреть достаточно долго, то сможете разглядеть шестерых мужчин и женщину, которые прячутся в джунглях. Это из игры под названием «Камуфляж». А если выключить свет, глаза их начинают отсвечивать красным.

— Как много вы вложили в оформление дома?

Сьерра назвала цифру.

— Мы добавим тысяч десять к этой сумме и посмотрим, что у нас получится.

* * *

Роберта позвонила в субботу утром:

— Не пропустите, пожалуйста, утренний выпуск «Лос-Анджелес Таймс». Есть на что посмотреть.

Сьерра совершенно забыла об этом и не вспоминала до тех пор, пока утром следующего дня, когда она сушила феном волосы, не появилась Каролина.

— Папа хочет поговорить с тобой, — сообщила дочь и протянула трубку.

Озадаченная, Сьерра выключила фен и взяла телефон, гадая, почему, собственно, он звонит ей в воскресенье.

— Да?

— Это наш дом на первой странице раздела по недвижимости?

Сьерра буквально кожей почувствовала жар его ярости. Разве что трубка в руках не расплавилась. Она приготовилась защищаться и чуть было не напомнила ему, что он переписал дом на нее и определение «наш» никак не подходит. Это ее дом. Но она справилась с собой и мягко сказала:

— Да.

— Что ты вообще делаешь?

— Я не могу оставаться здесь, Алекс. Очень…

— Ты не продашь этот дом.

— Я должна переехать, Алекс. Я уже долго думала об этом и…

— Куда ты должна переехать? — глумливо перебил он ее на полуслове. — В Хилдсбург, чтобы я никогда больше не увидел своих детей? Только через мой труп, Сьерра! Ты слышишь меня?

Он грязно выругался по-испански. Лицо Сьерры запылало.

— Я слышу тебя, Алекс, но я…

Он не дал ей возможности что-либо объяснить. Снова ругаясь, Алекс выдвинул против нее те же обвинения, что и Одра несколькими неделями ранее, только вдобавок перечислил все личные семейные претензии. Если Одра шокировала Сьерру своей критикой, то Алекс буквально исхлестал ее словами, оставив болезненные «синяки». Он намеревался уничтожить ее и успешно двигался к своей цели. Алекс перешел на испанский, и это еще больше усугубило ситуацию. Он никогда не обращался к помощи родного языка, если только чувства не переливались через край и он уже не мог справиться с ними. К величайшему сожалению Сьерры, она понимала каждое произнесенное им слово.

— Я позвонил адвокату, — произнес он вновь на чистом английском. — И собираюсь бороться с тобой, Сьерра. Неважно, во сколько это все мне обойдется, я не позволю тебе исчезнуть с моими детьми. Меня уже тошнит от всей этой ситуации. Меня тошнит от тебя! — Он сказал, что теперь ей конец, потому что скорее геенна огненная покроется льдом, чем он отправит ей хоть один цент. — Мало того, что Клэнтон отказывается разговаривать со мной, ты еще хочешь проложить расстояние в четыреста миль между мной и моей дочерью!

Он перевел дыхание, и в этот кратчайший промежуток времени Сьерра успела сказать с поразительным спокойствием:

— Мы не переезжаем домой на север, Алекс.

— Тогда куда? На восток? Может, в Нью-Йорк? Вместо четырехсот миль — на три тысячи миль дальше? Или на Гавайи? Да, скорее всего, на Гавайи! Точно. Чтобы целый океан разделял нас!

Ураган его ярости, казалось, был готов обрушиться на нее и сломать, как тростник.

— Я надеюсь купить квартиру в Нортридже.

Тишина.

Сьерра посмотрела на себя в зеркало и подумала, сколько же косметики потребуется, чтобы вернуть хороший цвет лица. Она отвела взгляд и сглотнула, прежде чем смогла еще хоть что-то добавить.

— Мне нужно идти, — тихо объяснила она. — Служба в церкви начинается менее чем через час. — Сделала глубокий вдох, подавляя готовый вырваться всхлип. Она уже достаточно выплакала слез за последние несколько лет. Реки слез. В основном, по самой себе. — Алекс, обещаю, ты всегда будешь знать все о наших передвижениях. Клэнтон и Каролина никогда не будут вне пределов досягаемости для тебя, обещаю.

Она прервала разговор и положила телефон на полку в ванной. Чувствуя тошноту, подумала было вернуться в спальню и накрыться с головой одеялом. Но что это даст?

«Три года я наблюдала, как вы просто упиваетесь жалостью к собственной персоне и с каким завидным постоянством тешите самое себя детскими капризами. И это нужно было видеть, Сьерра. Настоящее шоу!»

Вспомнив эти слова, Сьерра содрогнулась. Нет, лучше она будет думать о Дэннисе и Норин и других, которые были рады ей и приглашали ее с детьми каждое воскресенье. У нее был выбор. Она могла остаться дома и делать именно то, чего Алекс и Одра ожидали от нее, или собраться и пойти в церковь. Может научиться чему-нибудь и с Божьей помощью начать приводить свою жизнь в порядок.

Дом был продан в течение первой же недели. По той цене, которая была назначена.

* * *

Когда тридцатью днями позже Сьерра получила чек, сумма, указанная в нем, выглядела почти неприлично высокой. Деньги, конечно же, стали быстро таять, как только Сьерра выслала половину Алексу, внесла двадцать процентов от стоимости скромной трехкомнатной квартиры в Нортридже как первоначальный вклад и заплатила налоги с прибыли от оставшегося капитала. Если б не наследство, она бы не получила право на ссуду для покупки квартиры. То самое наследство, основные активы которого были связаны с домом на Мэтсен-стрит в Хилдсбурге.

Пока Сьерра упаковывала коробки на кухне, зазвонил телефон. Насколько это было возможно, она избегала отвечать на звонки. Алекс за прошедший месяц звонил уже несколько раз. К счастью, Каролина всегда первой подлетала к телефону, думая, что это отец. Клэнтон по той же самой причине никогда не брал трубку. Каролина проводила два воскресенья в месяц с Алексом, но никогда ничего не рассказывала о проведенном вместе с отцом дне. А Сьерра и не задавала никаких вопросов.

— Это папа, — произнесла Каролина, протягивая трубку матери. — Хочет поговорить с тобой.

Надежда, которая светилась в глазах дочери, едва не заставила Сьерру расплакаться.

— Спасибо, родная.

Сьерра взяла трубку, совершенно точно зная, почему он звонит. Она не говорила с мужем с того дня, когда он строго отчитал ее за то, что она выставила дом на продажу, и предстоящий разговор тоже не предвещал ничего приятного.

— Почему ты послала мне этот чек? — сразу вспылил Алекс.

Сердце Сьерры екнуло при звуке его голоса.

— Это твоя половина от стоимости дома.

— Я переписал дом на тебя. Помнишь? — с горечью в голосе произнес он.

— Помню, но не считаю себя вправе присвоить все деньги.

— Весьма удивительно. Прежде ты никогда не беспокоилась, тратя мои деньги. Почему вдруг такая перемена? И, к слову, почему на прошлой неделе ты отослала обратно мой чек, который я тебе выслал?

— Потому что ты пообещал не давать мне ни цента, и я решила помочь тебе сдержать слово.

С языка Алекса сорвалось грязное ругательство.

— И что ты собираешься делать, Сьерра? Кормить детей в благотворительной столовой при местной церкви?

— У меня есть работа.

— Да, конечно. У Рона Пейрозо в лос-анджелесском отделении «Аутрич». Не думаю, что там платят очень много.

— Я уже не работаю там.

— Уволили, наверное? Что ж, шесть месяцев, думаю, это довольно длительный для тебя срок, ты нигде не работала дольше.

Доведенная до предела его сарказмом и снисходительным высокомерием, она чуть было не сказала правду.

«Я уволилась потому, что Рон влюблен в меня и хочет, чтобы я забыла о тебе, забыла о том, как ты поступил со мной! Потому что он хочет быть со мной! Жениться на мне, Алекс. Он миллионер, и он хочет меня! Я уволилась потому, что это было правильным решением, а вовсе не по той причине, по которой ты думаешь!»

Сьерра сдержалась. Все равно он не поверит ей. Он настолько сильно ненавидит ее, что не может допустить и мысли о том, что она способна заинтересовать хоть какого-нибудь мужчину. А ей вовсе не хотелось унижаться, доказывая ему обратное.

«Чего требует от тебя Господь?»[35]

Сьерра услышала сейчас этот стих так же отчетливо, как и в воскресенье, когда пастор прочел его. И это моментально заставило ее остановиться. А чего требовал Господь? Справедливости, доброты, смирения… а она опять принялась за старое, вернувшись на свой излюбленный путь злобы, обиды и жалости к себе.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

«Господи, я обидела его. Знаю. Пожалуйста, прости меня. Я не могу просить у него прощения сейчас, он не будет слушать меня, но Ты знаешь, что я чувствую. Ты знаешь, как я поспособствовала началу этой войны. Но я больше не хочу сражаться».

— Так что ты собираешься делать? — резко спросил Алекс, не услышав ответа на свое оскорбительное замечание.

— Я буду работать секретарем в страховой компании.

— Продлится все это не более двух недель.

— Это оценка моих способностей? Или ты думаешь, что работать в страховой компании невыносимо скучно? — спросила Сьерра, стараясь, чтобы слова прозвучали шутливо.

— Угадай с первой попытки.

Яснее ясного, что он имел в виду.

— Я вышлю тебе другой чек, Сьерра. Постарайся сохранить его. Он тебе пригодится.

Страшная ярость накатила на нее мощной волной, заглушая боль и заставляя забыть о благоразумии.

— У меня есть идея получше, Алекс. Не высылай чек. Проглоти его!

Слова прозвучали раньше, чем она осознала, что они на подходе. Они слетели с языка, проделав путь от сердца, и зависли в воздухе, как стервятники, нацелив на нее свои клювы. Она бросила трубку в бессильной злобе скорее на самое себя, чем на презрительный смех Алекса.

Когда двумя днями позже по почте пришел чек, он был вложен в конверт с тисненым на нем обратным адресом и именами «Мадрид/Лонгфорд». Сьерра разорвала конверт вместе с чеком и спустила все в унитаз. Она скорее окажется на улице с табличкой «Бездомная и голодная», чем возьмет из рук Алехандро Луиса Мадрида хоть один цент.

У человека должно быть чувство собственного достоинства, не так ли? Что она слышала на последнем уроке по изучению Библии?

Кто не будет работать, тот не будет есть. Что ж, она будет работать. И так же будут поступать ее дети. Все посланные Алексом деньги будут потрачены на их образование.

Дэннис и несколько других прихожан помогли ей переехать в новую квартиру. Комплекс находился неподалеку от церкви, и Дэннис пригласил Клэнтона поиграть в бейсбол по окончании разгрузки пикапов.

— У нас есть команда, но не хватает аутфилдеров[36]. Может, поможешь нам?

— Конечно. Легко!

Сьерра уже давно не видела, чтобы Клэнтона так увлекала идея поиграть.

— Как только мы втащим весь скарб, отправимся прямо на площадку. Он сможет задержаться до девяти, мамочка? — спросил Дэннис, подмигнув ей из-за спинки дивана, который они несли.

— Сначала мне нужно его накормить.

— Можем сходить в «Макдоналдс».

— Здорово! — выпалил Клэнтон, прежде чем она успела ответить.

Он бросил коробку, которую тащил, на кофейный столик и тут же побежал за следующей.

— Мама! — вскричала Каролина, вбегая в комнату с порозовевшим от возбуждения лицом. — Сьюзан живет здесь. Сьюзан из Церкви! Она живет прямо под нами! Прямо здесь. Представляешь? Можно мне пойти погулять с ней? Пожалуйста!

Мать Сьюзан, Фрэнсис, поднялась к ним через час. Клэнтон ушел с мужчинами и оставил ее в окружении коробок. Фрэнсис обвела взглядом сваленные в беспорядке вещи.

— Почему бы вам не пообедать с нами?

Сьерра вытащила очередную тарелку и положила ее во встроенную посудомоечную машину. Поправила растрепавшиеся волосы и оглянулась на нераспакованные коробки, сундучок Мэри Кэтрин, на расставленную наспех мебель. Чтобы разобрать лишь половину, ей придется работать целую ночь.

— Поверьте мне, — рассмеялась Фрэнсис, — никуда это не денется. Закончите, когда вернетесь. Зато я и Сьюзан сможем помочь вам.

* * *

К тому времени как Сьерра справилась со своей порцией спагетти, Фрэнсис уговорила ее петь в хоре.

— Это отличная идея, — сказала Фрэнсис. — Встречаемся мы в тот же вечер, что и молодежная группа. Можем прийти туда с детьми, позаниматься и к девяти вернуться вместе с ребятами обратно.

— А что если я не смогу попасть в тон? — усмехнулась Сьерра.

— Тогда вы будете производить веселый шум!

Когда позднее тем же вечером она открыла входную дверь и включила свет, зазвонил телефон. Каролина помчалась на кухню и схватила трубку. По выражению лица дочери Сьерра догадалась, что звонил Алекс. Она наблюдала, как Каролина вскарабкалась на табурет и начала рассказывать отцу, что с ней приключилось в этот день. Голос у нее был взволнованный и счастливый.

— Представляешь, мама тоже записалась в хор. Она будет заниматься в то же время, что и мы со Сьюзан. Сьюзан? Мы с ней познакомились в церкви. Она живет ниже этажом. — Каролина помолчала немного. Радостное волнение ее поутихло. — Его здесь нет, папа. Он играет в бейсбол с мистером О'Мелли. Дэннис такой классный! Он руководит подростковой бейсбольной командой. Вообще-то он полицейский, из дорожного патруля. А познакомился он с мамой на одной из дорог, когда остановил ее за превышение скорости. Ты бы видел его сынишку! Шон такой лапочка, а в церкви Норин разрешает подержать его на руках.

Сьерра прошла в спальню Каролины. Вот и попробуй сохранить что-то в тайне, подумала она, доставая простыню из коробки. Она застелила постель Каролины, пошла в комнату Клэнтона и застелила его кровать. Каролина все еще болтала, когда Сьерра дошла до своей комнаты и принялась за собственную кровать, ту самую, на которой она спала все годы юности в Хилдсбурге. Она расправила одеяло и взбила подушки. Облокотилась на спинку кровати и окинула взглядом комнату.

Сьерре пришлось избавиться от огромной кровати, которую она делила с Алексом. После того как она измерила свою спальню, она поняла, что кровать войдет, но места для чего-либо еще останется слишком мало. Расставаться с ней было очень трудно. Сьерра упомянула об этом во время своего последнего разговора с Мелиссой, а спустя два дня позвонил брат и сказал, что переправляет морем ее девичью кровать с пологом.

Она коснулась пальцами кружева, искусно сплетенного для нее матерью. Ровно год она трудилась над ним. Сьерра вспомнила ту радость, которую она ощутила, когда открыла большую коробку рождественским утром и нашла аккуратно сложенный между листами тонкой бледно-лиловой бумаги кружевной полог. Ей тогда было шестнадцать, и она была по уши влюблена в Алекса.

Глаза ее наполнились слезами. Сколько бессонных ночей провела она в этой кровати, мечтая о том времени, когда выйдет замуж за Алехандро Луиса Мадрида, и рисуя в воображении картинки их совместной жизни!.. Он был ее сказочным принцем. На протяжении десяти лет она познавала, что значит быть любимой и жить с человеком, поглощенным страстью. Десять лет райской жизни, за которыми последовали три года низвержения в пучины ада.

Да простит ее Бог, она первая сделала шаг вниз.

Зазвенел звонок входной двери.

— Мама! Можешь открыть? — послышался голос Каролины, которой не хотелось прерывать разговор.

Когда Сьерра отворила дверь, она увидела Клэнтона, с головы до пят покрытого зелеными пятнами от травы, чумазого, но с улыбкой до ушей.

— Мама, я сделал такой классный удар! Эх, видела бы ты, как летел мяч!

Дэннис с довольным видом стоял позади него.

— Тебе бы не удалось так здорово сыграть, не споткнись я на ровном месте, — с напускной досадой вклинился Дэннис, — и не дай ты стрекача, как заяц.

— В субботу будем играть против команды из баптистской церкви, — выпалил Клэнтон, вбегая в гостиную и швыряя грязную перчатку на стопку чистого белья, еще не разложенного по местам, — я буду шортстопом[37].

— Ты хотел спросить разрешения у мамы, — напомнил Дэннис, щелчком сбивая с головы Клэнтона кепку. — Не забыл?

— Мама, можно? — заулыбался Клэнтон.

Сьерра рассмеялась.

— Да, можно.

Каролина соскользнула с кухонного табурета.

— Папа хочет поговорить с тобой, — сообщила она, протягивая брату трубку.

Выражение лица Клэнтона мгновенно изменилось. Он уставился на телефон с таким видом, будто то был таракан, которого ему следует раздавить.

— Скажи ему, что я в душе! — произнес он достаточно громко, чтобы Алекс смог услышать, и гордо зашагал по коридору. Он вошел в ванную комнату и хлопнул дверью. Сьерра услышала щелчок, когда он запирался.

Дэннис с горечью посмотрел на Сьерру.

— Вижу, предстоит еще немалая работа, — мягко заметил он и положил кепку Клэнтона на табурет.

— Весьма немалая.

— Мне лучше пойти домой, пока Норин не объявила меня в розыск.

Сьерра проводила его до двери и поблагодарила, что он включил Клэнтона во взрослую бейсбольную команду.

— Он талантливый парнишка, Сьерра.

— Он сердитый парнишка.

— У него есть на то причины. Очень часто не в нашей власти простить того, кто причинил нам боль. В этом случае лучше попросить помощи у Бога.

Над этими словами не помешало бы и ей самой подумать, решила она, закрывая дверь.

* * *

Сьерра попыталась побеседовать с Клэнтоном, когда тот лег в постель.

— Не соблаговолишь ли ты поговорить с отцом, когда он позвонит в следующий раз?

— С чего это вдруг?

— По крайней мере, это облегчит жизнь мне, — попыталась она сломить сопротивление сына. — Отец считает, что я настраиваю тебя против него.

— Я скажу ему, — выпалил Клэнтон в припадке такой же дикой ярости, как и Алекс, когда в последний раз говорил с ней, прежде чем уйти навсегда, — скажу ему, что он полный…

Сьерра мягко накрыла его рот своей рукой, чтобы остановить поток гневных слов.

— Пожалуйста, — зашептала она, — во всем этом есть и моя вина, Клэнтон. Попытайся понять. — Она прикусила губу, стараясь подыскать подходящие слова. Если она заплачет, это лишь усложнит ситуацию. Сьерра нежно погладила сына по щеке. — Твой отец бесконечно любит тебя.

— Если бы он любил меня, то никогда бы не ушел, — бросил он и повернулся на другой бок, чтобы мать не могла видеть его лицо. Он не хотел, чтобы она заметила, как ему плохо. Сердце в груди Сьерры, казалось, стало горячим клубком боли.

— Его уход не имеет никакого отношения к тебе, родной мой. Я долго злилась из-за нашего переезда и взвалила непомерный груз на плечи папы. Он просто устал от всего этого.

Клэнтон слегка повернул голову и взглянул на мать.

— Ты все еще любишь его?

Слезы все-таки навернулись на глаза, но она улыбнулась, гладя сына по волосам. Темным, как у Алекса.

— Он твой отец, Клэнтон. Как я могу не любить его? — Она взяла руку сына. — Он поступил нехорошо, родной мой, но и я не все делала правильно. Оглядываясь назад, я вижу, как много ошибок совершила.

— Ты никогда не делала ничего плохого.

— Представь себе, делала. Я упрямо хотела, чтобы все было по-моему. — Она погладила его по щеке. Сердце ее разрывалось при виде невыносимой муки в глазах сына. Ненависть и любовь всегда рядом. — Если ты не можешь простить его ради себя, родной мой, может, простишь его ради меня?

Клэнтон снова отвернулся. Он всегда был упрямым. Как и она. Как и Алекс. С болью в сердце она встала и поправила ему одеяло.

— Я люблю тебя, Клэнтон, — она нагнулась и поцеловала сына в висок, — и отец тебя тоже любит.

—*—

Мы уже на вершине Скалистых гор!

Мы даже не догадывались об этом, пока не увидели реку. Подъем был таким медленным, постепенным, и вдруг эта бескрайняя ширь перед тобой, так что начинаешь понимать — ты на вершине огромной гряды. Сейчас очень холодно, сухо и ветрено. Какой тяжелый и долгий день!

Каванот и Джошуа подстрелили трех антилоп. Это хорошая еда. Я так горжусь моим Джошуа!

Мы пересекли реку Биг-Сэнди и сделали привал, чтобы дать отдых скотине. Я затеяла стирку. Артемизия присоединилась ко мне на берегу реки. Когда наш поход только начался, она выглядела крепкой, здоровой женщиной. Теперь же она так исхудала, что легкий ветерок может ее просто сдуть. Говорит, что чувствует себя намного лучше. Но выглядит совсем больной.

Всю прошлую неделю нам пришлось несладко. Мы переходили через высокие горы, глубокие овраги и узкие ущелья. И через быстрые горные речки. А еще приходилось чинить повозки. Один из волов издох прошлой ночью, и до утра доносился непрекращающийся вой волков. Я почти не спала. Сегодня ночью дела обстоят не намного лучше из-за раздражающего писка москитов, да еще Генри и Мэттью мутузят друг друга. Пришлось сесть и начать писать, иначе бы я дала обоим по хорошей затрещине.

Бет снова чувствовала себя неважно сегодня. Температура то поднимается, то падает. Дала ей немного хинина и уложила спать.

У меня новые мокасины, которые мне очень нравятся. Туфли я сносила до дыр, а мои ботинки носит Генри. Каванот сторговался с индианкой из племени чейеннов и передал Джеймсу мокасины для меня. Джеймс предложил ему доллар, но он отказался. Сказал, что это плата за ужин, которым мы часто угощаем его.

Джеймс отправил детей спать. Тишина так чудесна. Сверчки поют. Все небо в звездах. Джеймс сегодня в дозоре.

Кэл Чеффи снова играет на губной гармонике. Сегодня его мелодия полна печали. Волкам особенно нравится. Тут же подхватывают.

Парали Синнотт сегодня выкинула номер, по-другому не скажешь.

Утром она плохо себя чувствовала, но Фрэнклин все равно заставил ее править повозкой. Два раза она съезжала с дороги. И к концу дня плелась в хвосте, глотая пыль. Мы уже разбили лагерь к тому времени, как она подъехала. Когда она появилась, Фрэнклин спросил ее о сыне, и Парали ответила, что застрелила его и оставила лежать на дороге. Фрэнклин Синнотт со всей резвостью, на какую был способен, вскочил на коня и помчался искать сына. Как только он исчез из виду, Парали спустилась с повозки, тихая такая, умиротворенная, и тут же подожгла ее со всем добром, которое они везли на продажу. Пламя так быстро распространилось, что мы лишь успели оттащить две ближайшие повозки подальше, чтобы и те не сгорели. Парали же стояла, скрестив руки, и смотрела, как все обращается в пепел.

Фрэнклин быстро вернулся, как только увидал дым. И когда он сообразил, что произошло, разъярился как дикарь, слез с коня и успел два раза ударить жену, прежде чем Маклеод врезал ему как следует. Фрэнклин лежал и плакал от боли, плакал о погибшем сыне, называя жену сумасшедшей.

В этот самый момент прискакал его сын, Фрэнк, с форелью, нанизанной на веревку, которая свисала с его седла. Он сказал, что Парали посылала его за рыбой.

Мы сделали привал в Сода-Спрингс и останемся здесь до воскресенья. Все пили воду из источников. Многим понравился ее вкус. Для меня же, пока я не добавила немного сахару, вода показалась неважной. Только с сахаром вкус ее стал терпимым.

Нам всем нужно отдохнуть. Очень тяжелым был переход через горы и бурные речки. Здесь у нас полно травы и дров. Каванот взял Джошуа на охоту. Джеймс злится. Он разыскивал Джошуа, чтобы починить повозку, но того и след простыл, пока мы не выяснили, что они ушли на охоту. Джошуа скорее подастся на охоту с Каванотом, чем будет чинить повозку. Так что помогают Мэттью и Хэнк.

Тут очень красиво. Я бы с радостью обосновалась здесь. Джеймс сказал, что мне понравится Калифорния.

Грусть переполняет меня. Послезавтра мы свернем на дорогу, которая ведет в Калифорнию. Большинство же направляется в Орегон. Я так благодарна Уэллсу и Нелли, что они едут с нами. Нелли для меня как сестра, она очень напоминает мне тетю Марту.

Орен Маккензи и Селия Бэнкс решили жить вместе. Это Селия подала идею Орену. И он согласился. У нее достаточно молока для новорожденного Дейвида и для ее малышки Гортензии, а ей нужен мужчина, который мог бы помочь обрабатывать землю, ту, что она собирается приобрести в Орегоне. Они не поженятся, пока не получат каждый свой участок. Как только они заявят о своих 160 акрах, они тут же обручатся и будут иметь 320 акров в общей сложности. Умная девочка.

Уинифред Хольц страшно огорчена. Она так любит нянчить маленького Дейвида, будто это ее ребенок. Селия плакала с ней вместе и пообещала не забирать у нее малыша, пока они не устроятся в Орегоне.

Этим утром Маклеод повел обоз на север, в сторону реки Снейк. Мы, Дуэйны, Стерн Янссен, Эрнест Хольц и Бингер Сиддонс повернули на юг. Нелли плакала весь день. Она все еще плачет, пока я сижу и пишу в своем дневнике. Уэллс без устали твердит ей, что будет легче добраться до Калифорнии, но судя по тому, что говорит Каванот, это не так. Роберт и Лерой рады, что им не пришлось разлучаться с Мэттью и Генри. Бет все грустит, что больше не увидит малышку Гортензию. Я чуть было не сказала, что у меня весной будет ребенок, но решила, что лучше пока не стоит. Чувствую я себя прескверно и могу потерять малыша. И прежде мне надо сказать об этом Джеймсу, чем кому бы то ни было.

Каванот едет с нами в Калифорнию. Я этому рада. Говорит, что никогда прежде не был в тех местах, но много слышал о них. Он предупредил, что предстоящие восемьсот миль будут намного тяжелее, чем все, что мы проехали до сих пор.

Джеймс говорит, зато меньше людей туда доедет.

Мы пересекли реку Рафт и дошли до самого Города Скал. Целый день провели здесь, отдыхая и набираясь сил. Бет и я играли, воображая, что видим разные предметы в уступах скал. Некоторые из этих скал очень высокие — в сотни футов. Мы разглядели в них очертания черепах и кроликов. Генри показал выступ, очень напоминающий орла.

Джошуа сказал, что не играет в детские игры, и ускакал. Сейчас я вижу, как он вскарабкался на одну из скал и колесной мазью выводит на ней свое имя для всеобщего обозрения.

С того момента как мы покинули этот перевалочный пункт, дорога стала невообразимо трудной Каванот говорит, что река Гумбольдт все еще в одном дне пути отсюда.

Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали в Орегон.

Мы отдыхаем по три часа после полудня, когда особенно жарко, а затем снова трогаемся в путь и едем вплоть до самого заката. Пыль нещадная. Мы смахиваем ее, но ветер старательно наметает ее вновь. Нелли тошнит от солончаковой пыли. А я так загорела, что похожа на индианку.

Дети продолжают спрашивать, сколько еще осталось до Калифорнии. Джеймс вышел из себя и сказал, что доедем тогда, когда доедем, и если они спросят еще раз, то он возьмется за ремень. У него совсем сдали нервы из-за этой жары и тяжкого труда. Дороги ужасные.

Думаю, и он жалеет, что не поехал в Орегон.

Сегодня мы подъехали к горным тропам и добрались по ним до Долины тысячи источников. Лагерь разбили у хорошей воды. Джошуа повел лошадей пастись в густой траве. Генри пошел с ним, чтобы накосить побольше травы для скота. Я слишком устала, чтобы писать.

Мы устроили привал у реки Гумбольдт. Задержимся здесь на один лишний день. Животным требуется отдых. Да и нам бы не помешало прийти в себя. Радует обилие травы и хорошей воды. Живописный уголок, да к тому же есть тень, в которой можно спрятаться от солнца.

Каванот не горит желанием сказать нам, что нас ожидает впереди. Его молчание тревожит меня, выбивает из колеи. Если бы дорога впереди была легкой, он бы так и сказал. Лето накрыло нас своей тяжелой жаркой рукой.

Джошуа спросил меня, кто его отец. Я сказала, Джеймс, но он не унимался и просил назвать имя настоящего отца. Я спросила его, зачем ему знать. Он ответил, что уже долгое время об этом думает. Сказал, что Кловис как-то обмолвился, будто он, Джошуа, уже был у меня, когда я пришла к тете Марте. Я сказала, что Джеймс его единственный отец. Ответ его не удовлетворил. Он заявил, что человек должен знать, где его корни. Мне пришлось рассказать, что мой брат Мэттью Макмюррей женился на Салли Мэй Грейсон, и он, Джошуа, их дитя. Он захотел узнать, что случилось с его матерью, и я рассказала, как она умерла при родах. Потом Джошуа захотел узнать, что сталось с его отцом. Я сказала, что и он умер. Он захотел знать, как умер его отец. А я ответила, что это не имеет значения. Он мертв. Джошуа взбесился и потребовал сказать ему, почему это мне так трудно говорить правду. Я заметила, что никогда в жизни не лгала ни ему, ни кому бы то ни было. Сказала, что мне очень трудно говорить о людях, которых я любила и которых уже нет. Я добавила, что прошлое все равно не имеет значения, потому что он такой же сын мне, как Мэттью и Генри. Он заявил, что нет. Я даже не подозревала, что слова могут так сильно ранить. Я объяснила ему, что люблю его с того момента, как помогла ему появиться на этот свет.

Он больше не расспрашивал меня после этого. Просто смотрел на меня, будто знал, что было за всем этим нечто большее, чем я говорю.

Джошуа поехал вперед. Я боюсь за него. Джеймс возразил, что у парня есть голова на плечах, да и Каванот присмотрит за ним. Я боюсь по другой причине.

Стерн Янссен сегодня потерял колесо. Деревянный обод так рассохся, что спицы выпали. Джеймс помогает ему. Они сняли все колеса и вымачивают их в водах реки Гумбольдт.

Джошуа не вернулся. Каванот сказал, что видел его. У него все в порядке, но он не готов вернуться.

У нас появилась традиция собираться и ужинать всем вместе. Нелли опять было плохо, и готовить пришлось мне. Мужчины дали мне все, что нужно из провизии для приготовления большого ужина.

Пока я готовила, Нелли читала из Библии, а мужская половина занялась ремонтом повозок. Дети слишком устали и ослабли, чтобы шалить.

Еще до того, как волов освободили от ярма, Джошуа убил двух гремучих змей. Каванот сказал, что змеи — хорошая еда. Я возразила, что он может пожарить их и съесть обеих с моими наилучшими пожеланиями. Он именно это и сделал, а Джошуа присоединился к нему.

Волы слишком устали, чтобы пугаться змей. Бет находится в повозке и, возможно, останется там до самой Калифорнии. Не исключаю, что и я скоро присоединюсь к ней. Мальчики с Джеймсом легли спать под повозку.

На ужин у нас была форель. Бингер наловил много рыбы, хватило всем.

Джошуа сегодня дежурит вместе с Уэллсом.

Сегодня мы проехали мимо мертвого вола. Используем полынь, чтобы разжечь огонь.

Каванот сказал, что впереди нас, милях в двенадцати или около того, движется еще один обоз. Приятно знать, что где-то едут другие люди, которые тоже выжили.

Сегодня проехали мимо двух мертвых волов.

Дорога песчаная, и нашей упряжке очень тяжело.

Уэллс застрял, и нам пришлось использовать нашу скотину, чтобы вытащить его. Травы здесь мало, зато воды хоть отбавляй. Небо покрывается облаками. Уже можно расслышать раскаты грома вдали.

Неплохо бы передохнуть от этой выжигающей все внутренности жары.

Наш вол учуял воду и как бешеный помчался к ней. Мы не сумели остановить его, и он выпил солончаковой воды. Мы с Джеймсом лечили его. Джеймс держал вола, пока я вливала жир ему б глотку. Бет наблюдает за ним сейчас и молится, чтобы он выжил.

У молочной коровы пропало молоко. Мы можем запрячь ее вместе с волом, если кто-то из животных околеет. Думаю, что так оно и будет, потому что за последние четыре дня мы видели на дороге множество останков издохшей скотины.

Сегодня мы проехали мимо могилы. Тобиас Уэнтворт. Бингер потерял еще одного вола.

Нелли сказала, что мы бродим, как израильтяне по пустыне. Земля сухая и твердая, жара просто испепеляющая. Выезжаем мы на рассвете с появлением первых лучей солнца и останавливаемся, когда оно уже в зените. Отдыхаем пару часиков в тени, какую нам удается отыскать, и потом идем дальше до самого заката. Но даже в это время мы продвигаемся медленно и мучительно, иногда мне хочется лечь и умереть, покончить со всем этим.

Возможно, мы и похожи на израильтян. Бог смотрел, как они умирают, идя в землю обетованную.

Река Гумбольдт полностью пересохла. Каванот только что поведал нам, что у нас впереди сорок миль пустыни. Я думаю, что мне это не по силам.

Повозка Стерна Янссена так глубоко увязла в песках, что ему пришлось распрячь животных. Мы вытащили трех волов из песка, но четвертый просто лег и испустил дух.

Нелли так плохо из-за жары, что она едет в повозке. Уэллс боится, что она умрет. Если эта пустыня не убьет нас всех, то нас убьют горы, которые виднеются вдали.

18

Сьерра замахнулась битой, ударила, почувствовав резкую отдачу мяча. Она выронила биту и побежала на первую базу.

— Давай! Давай! — подстегивал ее тренер.

— Беги, Сьерра! Беги! — послышались крики с трибун, когда она пересекала вторую базу.

— Вперед, мама! — загорланил Клэнтон, подпрыгивая и махая ей рукой на третьей. — Ты уже у цели! Вперед!

Она обежала третье поле и направилась «домой», на основную базу. Второй принимающий принял мяч от центрального игрока и разворачивался для мощного удара в направлении «дома». Она поняла, что ей никак не достичь цели быстрее, чем это сделает мяч.

— О, Господи, помоги мне! — вскрикнула она.

Клэнтон никогда не простит ей, если она пропустит этот мяч. Из последних сил Сьерра рванулась и в последнюю секунду навалилась на кетчера[38]. Сбила его с ног. И мяч отскочил от ее шлема.

— Есть! — прокричал арбитр посреди грянувшего хора возгласов, радостного смеха и аплодисментов.

— Вот как надо играть! — смеясь, подбежал к ней Дэннис. Сьерра и сбитый ею игрок наконец-то высвободились из объятий друг друга.

— Ты решила, что перед тобой Алехандро Мадрид? Или что ты на чемпионате США по бейсболу? Или, может, что ты профессиональный борец?

Перевернувшись, она поднялась на четвереньки.

— Прости, Гарри, с тобой все в порядке?

— Будет через минуту, — сказал он и распластался на спине, раскинув в стороны руки-ноги.

— Не беспокойся о Гарри. — Дэннис улыбнулся и подал Сьерре руку. — Он крепче, чем кажется. Он просто притворяется, чтобы его пожалели.

Гарри приподнял с земли голову и заворчал:

— Ведь это ты научил ее играть, не так ли, О'Мелли?

— Отец научил меня, — сообщила Сьерра, радуясь удаче. Вокруг нее уже собрались товарищи по команде и принялись стряхивать с нее пыль своими кепками и похлопывать ее по спине в знак одобрения.

Гарри поднялся на ноги и стянул с себя маску кетчера.

— Говорю тебе, должны же существовать какие-то правила, чтоб вот так вот, как кегли в боулинге, не швыряли и не катали по полю за здорово живешь старших по возрасту.

— Разойдись! — прокричал арбитр.

Когда Сьерра направилась к скамье, на которой сидели игроки из ее команды, она услышала голос Каролины.

— Мама! Мама!

Она повернулась и посмотрела на верхние трибуны, махая рукой. Сердце ее болезненно сжалось, как только она увидела Алекса, сидящего на трибуне рядом с Каролиной. Откуда он взялся?

Ее последняя подача в игре прошла как в тумане. Она следила за трибунами. Алекса она не видела шесть месяцев и уже два месяца не говорила с ним. Сердце ее лихорадочно билось. Ладони вспотели.

Ей стало стыдно. Неужели он не мог заскочить к ним домой? Нет же! Ему нужно было прийти на игру одетым с иголочки, будто только что сошедшим с глянцевой обложки дорогого мужского журнала, и увидеть ее в выцветших, заляпанных грязью и пятнами от травы джинсах. Лицо без макияжа. Волосы растрепаны. Под ногтями и в зубах грязь после такого «полета». Прекрасное выбрал времечко, нечего сказать. Сьерра смахнула прядь волос с глаз.

— Все нормально? — спросил Дэннис, взяв ее за руку.

— Алекс здесь.

— А я все гадал, кто же тот мужчина рядом с Каролиной.

— Ты не заметил случайно, когда он пришел?

— Примерно за две минуты до того, как ты вступила в игру.

— Великолепно, — пробормотала Сьерра, представляя, как она, должно быть, выглядела, когда протащила бедного Гарри по земле.

Дэннис посмотрел на трибуны.

— Клэнтон знал о том, что он придет?

— Даже я не знала. — Сьерра медленно втянула воздух в легкие и с шумом выпустила его сквозь плотно сжатые губы, пытаясь утихомирить дико скачущий пульс. — Пни меня, если я расплачусь, Дэннис. Пни меня как следует.

— Только посмей заплакать, и я отвезу тебя в кутузку.

Сьерра рассмеялась.

Команда собралась в круг для приветствия «Лютеран», с которыми они играли.

— Мы потеряли всего две пробежки, — возбужденно заговорил Клэнтон, когда Сьерра обняла его за плечи. — Мы обыграем их…

Она поняла, что Клэнтон заметил отца, потому что сын внезапно напрягся.

— Все хорошо, — мягко произнесла она.

Алекс шел к ним, держа Каролину за руку. Он смотрел вперед и только на сына. Сьерра не удостоилась и мимолетного взгляда.

Он похудел, как, впрочем, и она сама, за последние шесть месяцев, отметила про себя Сьерра. На пятнадцать фунтов, если быть точной. Хорошо еще, что только в «нужных» местах.

— Пойду помогу Дэннису завершить игру, — бросил Клэнтон и хотел было ретироваться.

Сьерра крепко держала его за плечи:

— Не пойдешь.

— Мне нечего ему сказать.

— Тогда послушаешь, что скажет он.

Подойдя ближе, Алекс не мог не заметить, что мать и сын разошлись во мнениях. Все же он посмотрел на нее. Глаза прищурены, взгляд подозрительный. О чем он сейчас думает? Он остановился перед ними, скользнул взглядом по ее всклокоченным волосам, пыльной футболке, перепачканным штанам, потрепанным кроссовкам. Лицо Сьерры запылало.

— Неплохой удар, — выдавил он.

— Спасибо, — сказала Сьерра. Ощущение было такое, будто ее только что уволили.

Отдав должное вежливости, Алекс посмотрел на сына:

— Ты хорошо играл, сынок.

Клэнтон промолчал. Сьерра увидела, как лицо Алекса передернулось. Но не от гнева, а от боли. Он выглядел уязвимым как никогда. Сьерра не знала его таким.

«Господи, пожалуйста, не дай Клэнтону произнести жестокие слова. Пожалуйста».

Клэнтон стоял рядом с ней, напряженный и безмолвный, — маленький защитник матери.

— Что скажешь, если я приглашу тебя пообедать со мной? — спросил Алекс.

Клэнтон издал короткий смешок и запальчиво посмотрел на отца.

— Команда в полном составе идет в пиццерию, — холодно сообщил он и отвел взгляд в сторону.

— Почему бы тебе, Алекс, не присоединиться к нам? — неожиданно для себя выпалила Сьерра.

Клэнтон метнул на мать такой взгляд, что, пожалуй, даже вековой дуб сморщился бы и зачах.

— Он не играет в бейсбол, — резко бросил Клэнтон. Снова посмотрел на Алекса. — Он лишь заигрывает с другими женщинами.

Лицо Алекса стало пунцовым.

Сьерра не знала, смущен ли он или вот-вот готов взорваться от ярости.

— Ты такой болван, Клэнтон! — рассердилась Каролина, губы ее задрожали.

— Заткнись! Что ты вообще знаешь?

— Уж точно больше тебя! — заверила Каролина, голубые глаза которой наполнились слезами. — Элизабет сказала… — Она запнулась, бледнея при виде изменившегося выражения лица брата.

— Предательница!

Сьерра почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица. Так вот куда Алекс водил дочь по субботам? На свидания с любовницей?

Клэнтон шагнул в сторону сестры:

— Почему бы тебе не переехать к ним, ты, маленькая…

— Достаточно, Клэнтон, — оборвал его Алекс, в голосе которого зазвучали металлические нотки. Он не смотрел на Сьерру, чему та была весьма рада. Меньше всего ей хотелось, чтобы Алекс увидел, как больно ей было слышать, что Каролина проводила время с Элизабет Лонгфорд. — Тебе пора научиться принимать жизнь такой, какая она есть.

— Я не обязан ничего принимать, и меньше всего тебя. Ты изменник и лжец, и я бы очень хотел, чтобы ты и твоя подружка умерли!

Клэнтон сорвался и побежал к Дэннису и остальным членам команды.

— Мама? — пролепетала Каролина, по ее щекам бежали слезы.

— Я пойду за ним, — тихо проговорила Сьерра, страстно желая убежать, пока не ляпнула какую-нибудь глупость или не сболтнула чего-то, о чем ей придется потом горько сожалеть. Она направилась в сторону своих товарищей по игре, глотая горькие слезы.

— Мама! — закричала Каролина. Она пошла было за Сьеррой, но Алекс держал ее. — Отпусти! — всхлипнула она, вырвала руку и побежала за матерью. — Ты сердишься на меня, мама? — рыдала девочка. — Ненавидишь меня?

— Нет, — с жаром отозвалась Сьерра. Опустившись на колени, она притянула дочь к себе и поцеловала в макушку. — Просто мне бы очень хотелось, чтобы все было по-другому.

— Я не хотела обижать тебя. Я лишь разочек говорила с ней. Я…

— Тише-тише, я тебя очень люблю, и ничто не изменит этого. — Сьерра слегка приподняла подбородок Каролины и неуверенно улыбнулась ей. — Ты иди к отцу, а я пока поговорю с Клэнтоном. Увидимся дома, — сказала Сьерра и поцеловала дочь.

— Клэнтон такой злой.

— Нет, родная. Он обижен. Люди часто говорят ужасные слова, когда они обижены. — Как и она сама. И Алекс. Бедный Клэнтон! Есть ли у него шанс стать лучше своих родителей? — Скажи папе, как сильно ты любишь его. Ему очень нужно услышать это. Иди.

— Сьерра, — позвал Алекс, — подожди минуту.

Этот тон был хорошо знаком ей, и ей захотелось просто молча уйти. Если б не те слова, которые она только что сказала Каролине, она бы побежала. Все внутри у нее дрожало, слезы жгли глаза.

Ей вовсе не хотелось слышать от Алекса о том, какая она плохая мать и какой плохой женой она была.

Алекс взглянул на нее, и она заметила нечто, блеснувшее в его глазах.

— В какую пиццерию идете? Увидимся там.

Никакой передышки для грешницы. Нет даже возможности уединиться, чтобы поплакать от души.

— Через три квартала в торговом центре, — протянула Сьерра, заставляя себя говорить спокойно. — Я сделаю все от меня зависящее, Алекс, но не могу обещать…

Она покачала головой и отвернулась, заведомо обрекая себя на полный душевной муки вечер.

* * *

По дороге в пиццерию у Дэнниса состоялся долгий и трудный разговор с Клэнтоном. Он знал, что чувствует парнишка, его собственный отец тоже покинул семью, когда он, Дэннис, был подростком.

— После его ухода я виделся с ним лишь однажды и сказал, что ненавижу его. Больше я его не видел. Он умер, когда мне было двадцать три.

Сьерра заметила, каких усилий стоило Дэннису это признание, а также впечатление, которое его слова произвели на ее сына.

— Он обидел мою мать, — принялся доказывать свою правоту Клэнтон. — Каждый раз, когда он звонит, он обижает ее.

Сьерра зажмурилась, стараясь скрыть слезы.

— Я тоже обидела его, Клэнтон.

— Не так, как он тебя.

Клэнтон пытался совладать со своими чувствами, сердце его разрывалось, ведь он любил и мать, и отца. Дэннис обнял мальчишку за плечи.

— Самый сильный удар отец нанес себе. Он лишился тебя и твоей сестры. Ты помнишь, о чем мы разговаривали прошлым вечером на собрании молодежной группы? Все люди грешники. Идеальных нет. И все грехи одинаково тяжки. Если ты веришь в Иисуса, ты признаешь свою вину и раскаиваешься, и Он дарует очищение. Он наставляет тебя на путь истинный. А что происходит, когда в душе твоей не горит эта животворящая вера? Ты лишаешь себя любви.

— Он не раскаивается, — стоял на своем Клэнтон.

— А ты?

Клэнтон еле сдержался, чтобы не заплакать.

— Он все еще живет со своей любовницей!

— А ты все еще носишь в себе свою злобу. Ты недавно пожелал ему смерти.

Клэнтон согнулся и разрыдался, лепеча бессвязные слова. Дэннис обнял мальчика и притянул к себе.

— Отдай все на суд Божий, Клэнтон. Не повторяй моей ошибки. Это до сих пор мучает меня.

Дэннис взглянул на Сьерру, в глазах его стояли слезы. Она поняла, что сыну нужно побыть наедине с этим Божьим человеком.

— Встретимся в кафе, — сказала она, выходя из машины. Сьерра знала, Клэнтон полнее раскроется перед Дэннисом в ее отсутствие.

Она заметила Алекса тотчас же при входе в пиццерию: его присутствие она по-прежнему могла почувствовать везде, где бы ни находилась. Он сидел с Каролиной за столиком в дальнем углу. Сьерра подумала было притвориться, что не увидела их, и пройти к остальным. Меньше всего ей сейчас хотелось говорить с Алексом или ломать голову над тем, как будут строиться отношения Каролины с будущей мачехой.

Алекс пристально всматривался в нее, и она знала, что навлечет на себя лишь еще одну вспышку ярости, если ничего не скажет ему о том, где сейчас Клэнтон.

Кто-то окликнул ее. Она посмотрела в сторону зовущего, принужденно улыбнулась и помахала рукой.

— Сейчас иду. — Сначала все самое важное. Ей необходимо было успокоить Алекса. Она приблизилась к столику и улыбнулась Каролине. — Ты уже заказала пиццу?

— Пепперони!

Каролина улыбнулась и отхлебнула газировки. Сьерра посмотрела на Алекса.

— Дэннис беседует с ним, скоро они будут здесь. — Глаза их встретились, и Сьерра остро ощутила его боль. В какой запутанный клубок они превратили свою жизнь и туда же втянули своих детей. — Если вы не сможете поговорить сегодня, Алекс, мы не отступим. Хорошо? Только не опускай, пожалуйста, руки.

И опять Сьерра заметила, как что-то промелькнуло в его глазах.

— Не сдамся, — уныло сказал Алекс.

Робко улыбнувшись, она покинула их столик и присоединилась к своей команде.

Когда подошел Клэнтон, Каролина оставила их, чтобы отец мог поговорить с сыном наедине. Она сразу же подбежала к Сьерре.

— Папа сказал, что поведет нас в кино, а потом в ресторан.

Она все болтала и болтала об отце, в то время как Сьерра незаметно наблюдала, как Дэннис и Клэнтон присели за столик к Алексу.

Дэннис улыбался и шутил, без сомнения, пытаясь как-то разрядить напряженную атмосферу. Алекс не остался безучастным. Сьерра увидела, как он заулыбался. Она почувствовала какую-то странную боль. Когда Дэннис покинул их столик, Алекс посмотрел прямо в глаза сыну и заговорил. Говорил он долго. Клэнтон сидел неподвижно, неотрывно глядя на пустой стакан. Потом Алекс замолк. Просто сидел и смотрел на сына. Скорбь и печаль оставили свой след, прорезав новые морщинки вокруг его глаз. Алекс сказал еще что-то, Клэнтон встал и вышел из-за стола. Алекс провел руками по волосам, отвел взгляд в сторону.

Впервые с тех пор, как муж бросил ее, Сьерра посочувствовала ему.

* * *

Каролина ушла вместе с отцом, Клэнтон же большую часть вечера провел с Дэннисом. Позже пришла Норин и подсела к Сьерре.

— Дети все видят в черно-белом цвете, — заметила она. — Все делят на правильное и неправильное. Они очень чувствительны к таким вещам. Чем старше мы становимся, тем больше оттенков начинаем различать.

— Не знаю, что делать, во всем этом огромная доля моей вины. Алекс хочет получить развод.

Норин ласково положила свою руку поверх руки Сьерры.

— Ты все еще любишь его?

Сьерра грустно улыбнулась:

— Сколько я себя помню, я всегда была влюблена в Алекса, И, по всей видимости, буду любить его, пока не умру. Но ведь это ничего не меняет, правда? Он сказал, что я ему надоела, что он любит другую. Пустился во все тяжкие, чтобы вынудить меня дать согласие на развод. В самом начале, думаю, я отказывала из-за желания насолить ему, обидеть, причинить боль, такую же, какую он причинил мне. Потом уже мною двигало глупое упрямство. А теперь? Не знаю. Просто не знаю.

Норин слегка сжала ее руку.

— Не знаю, поможет тебе это или нет, но мои родители беспрестанно ссорились, пока я росла, я, бывало, засыпала со слезами на глазах под их злобные вопли. Они говорили, что живут вместе из-за нас, меня и моего брата. Я же мечтала, чтобы они разошлись.

— Так они развелись?

— Нет. Они до сих пор вместе и все еще грызутся. Теперь у них другие оправдания, но они по-прежнему смущают всех, кто рискнул оказаться в радиусе десяти футов от них. Я стараюсь редко бывать дома.

Сьерра вспомнила их ссоры с Алексом. Они не кричали друг на друга, но холодная вражда между ними порой длилась месяцами. Во что это все обходилось детям, какую цену за все это приходилось платить им? Она была так поглощена своими собственными страданиями, что оставалась глуха к их переживаниям. И к переживаниям Алекса.

Она снова услышала слова Одры.

«Три года я наблюдала, как вы просто упиваетесь жалостью к собственной персоне и с каким завидным постоянством тешите самое себя детскими капризами. И это нужно было видеть, Сьерра. Настоящее шоу!»

Сьерра закрыла глаза.

«Господи, прости меня. Она права. Я поступала так плохо, Боже. Что я могу сделать? Как исправить это? Как найти правильный путь?»

И решение пришло, пронзив ее болью.

«Отпусти его».

Клэнтон пожаловался на боли в животе, и они решили уйти домой пораньше. Пока он принимал горячую ванну, она сидела в гостиной и молилась. Она уже знала, что ей необходимо делать.

Сьерра уложила сына в постель и смахнула прядь черных волос ему со лба.

— Я так сильно люблю тебя, прости, пожалуйста, что натворила столько глупостей, так все запутала.

— Вовсе нет.

— Ах, Клэнтон, ты еще многого не понимаешь. Я все время гнула свою линию, я так упорствовала, что ни разу не остановилась, не задумалась, что же нужно твоему отцу. Пожалуйста, не повторяй моих ошибок. Ты придешь к тому же, что и я, ты его потеряешь. Он нуждается в тебе, Клэнтон, дай ему возможность любить тебя. Ему так это нужно.

— А что же будет с тобой, мама?

— У меня есть ты и Каролина. У меня есть Майкл и его семья. У меня есть Бог. А что есть у твоего отца, Клэнтон? И часть вины за это лежит на мне. Я хочу, чтобы жизнь стала легче для каждого из нас.

Говорили они больше часа, и Клэнтон все-таки согласился подойти к телефону, когда отец позвонит в следующий раз. Умиротворенная, Сьерра долго стояла под душем, потом переоделась в черные лосины и длинную темно-зеленую тунику. Она расчесывала волосы, когда в дверь позвонили.

На пороге в свете лампы стоял Алекс и держал на руках спящую Каролину.

— Где ее комната?

— Вторая дверь по коридору направо, — сказала Сьерра и отступила назад. Она смотрела, как он несет Каролину в ее комнату, пошла за ним, включила свет, стянула плед с кровати.

Алекс осторожно, чтобы не разбудить, уложил дочь в постель, развязал ей кроссовки, снял их. Затем накрыл Каролину одеялом и поцеловал. Сьерра вышла. Сердце ее лихорадочно забилось, когда Алекс вошел в гостиную. Он огляделся:

— Ты ничего не взяла с собой из новой мебели.

Понять что-либо по его интонации она не сумела, но до нее вдруг дошло, что Алексу, возможно, хотелось бы иметь какие-то вещи, которые раньше были в их общем доме. Так она обнаружила еще одну вопиющую ошибку, еще одно проявление своего эгоизма.

— Роберта предложила продать дом как есть…

Сьерра смущенно помотала головой. Нет, ей не следует обвинять Роберту. Это было ее собственное решение, еще один акт непокорности.

— Прости, Алекс. Я ни разу не подумала спросить тебя, у меня даже не промелькнуло мысли, что тебе, может, хотелось бы иметь какие-то предметы мебели из того дома.

— Я не сказал, что мне что-то нужно, — прервал он резко. Отвел от нее взгляд и оглядел гостиную.

— Обстановка напоминает мне дом в Виндзоре.

Ей вспомнились его слова: «Существуют два подхода к оформлению интерьера — правильный и неправильный».

Сьерра огляделась вокруг. Ей вдруг захотелось посмотреть на все глазами Алекса. Она сохранила диван, который они купили в первый год их брака, обила его заново зеленым сукном в прошлом месяце. Подобрала диванные подушки ярких цветов на распродаже в магазине импортных товаров. У нее все еще сохранился тот самый столик с «люкообразной» крышкой. На нем стояла хрустальная вазочка с морскими камушками, которые были собраны детьми во время их последнего похода на пляж. Старинные медные лампы, которые Алекс назвал смехотворными, расположились на современных подставках и стояли по обе стороны дивана. Сьерра отполировала их до золотого блеска и купила новые плафоны. В углу, возле окна, рос высокий папоротник.

Все это было бесконечно далеко от стиля Брюса Дейвиса. Ничто не сочеталось друг с другом, но каким-то образом весь этот набор старинных предметов создавал такую уютную милую обстановку, что это чувствовал любой, кто приходил сюда. По крайней мере, так говорили. Двое даже попросили ее оформить их квартиры.

Но как Алекс чувствовал себя здесь?

— Хочешь, приготовлю тебе кофе? — спросила Сьерра.

— Несколько поздновато для кофе.

Для всего было поздновато. Уступая, она печально кивнула.

— Согласна. — Она взяла длинный белый конверт со стола на кухне. — Сегодня вечером, когда мы возвращались домой, у меня с Клэнтоном состоялся долгий разговор. Думаю, теперь он все понял.

— Что он понял? — уточнил Алекс, глаза его потемнели.

— Что наш брак развалился не только по твоей вине. В следующий раз, когда ты позвонишь, он будет разговаривать с тобой. — Переведя дыхание, она сделала несколько шагов к нему и протянула конверт.

Глаза его сузились. Но конверт он взял.

— Что это?

— Документы, которые ты дал мне на подпись. Я подписала их сегодня вечером. Ты теперь свободен, Алекс. Больше я не буду с тобой сражаться.

Сьерра не только не понимала силы этих слов, но и не ожидала увидеть выражение, появившееся в его глазах. В них не было облегчения. Пока он пристально вглядывался в ее лицо, ей понадобилось собрать всю свою волю, чтобы не дать слезам вырваться наружу, чтобы сохранить спокойствие.

«О, Боже, не оставляй меня. Ты мое спасение. Ты моя защита, моя единственная опора в трудные времена. А я даже не представляла себе, насколько это больно».

— Почему вдруг сейчас? — грубо спросил Алекс.

— Настало время. — Для всего. Для любви. Для понимания. Для прощения, наконец. Время идти дальше своей дорогой и дать Алексу жить своей жизнью. — Поверь, если бы я сразу согласилась, проще бы не стало. Кроме того, я ужасно злилась на тебя. Лелеяла надежду. Теперь я знаю, все это лишь усугубило наше положение.

Он посмотрел на нее долгим изумленным взглядом:

— Ты изменилась.

— Надеюсь.

Алекс вложил конверт во внутренний карман куртки. Сьерра никогда не видела его таким мрачным. Он начал было что-то говорить, но качнул головой, осекся. Подошел к двери, открыл ее и вышел, не произнеся ни единого слова. Сьерра тихо закрыла за ним дверь и прижалась к ней лбом.

«Я всегда буду уповать на Тебя, Господи, вне зависимости от того, насколько тяжела будет моя жизнь. Буду во всем полагаться на Тебя».

Когда Алекс позвонил в очередной раз, Клэнтон не отказался говорить с ним. Алекс заехал за сыном в субботу, и весь день, впервые со времени ухода отца из семьи, они провели вместе.

—*—

Мы и еще двадцать повозок разбили лагерь в Рэгтауне[39].

Главное, здесь есть вода и обильные пастбища для нашего скота. Джеймс оставляет на меня заботу о пополнении продуктовых запасов, пока он занят ремонтом нашей повозки. А мне еще необходимо управиться со стиркой. Местечко, видно, и название-то свое получило из-за неимоверного количества тряпья, развешенного на всех растущих в округе кустах. Вплоть до нижнего белья! Ну и видок! Стоит посмотреть!

Рэндольфы отправляются завтра вдоль реки Траки. Страстно мечтают поскорее добраться до форта Саттера. Они откликнулись на обращенный к переселенцам призыв Саттера осесть на этой земле. Мы повстречали здесь нескольких фермеров из Огайо. С ними был и кузнец, который починил обод колеса нашей повозки и продал нам несколько запасных болтов.

Я очень надеялась, что мы тронемся в путь вместе с Рэндольфами. Кажется, чем больше людей, тем меньше проблем, но Джеймс думает иначе. Он хочет чуток переждать и подкормить скот перед трудной дорогой через горные хребты. Остальные согласились с ним. Каванот не поддерживает ничью сторону. Думаю, он бы высказался, будь это плохая идея. Поэтому на душе у меня спокойно. Джошуа страшно злится. Очень ему хочется взглянуть, что там за горами. Полагаю, все-таки неплохо переждать денек-другой. Да и Нелли окрепнет к тому времени. Еще один день в той пустыне, и мы, возможно, уже похоронили бы ее. Нелли просила меня помолиться за нее. Все, что я могла сделать, это взять ее за руку и просить Бога о помощи. Кажется, ей этого было достаточно. Всю дорогу она пытается напоминать мне, что Бог помогает нам. А я продолжаю ей отвечать, что нам еще далеко до конца пути.

У наших волов здесь отличные пастбища. Джеймс косит траву и вяжет снопы, чтобы заготовить фураж. Хорошо, что он таким же образом позаботился о корме для скота еще тогда, когда мы были у реки Гумбольдт, иначе животные никогда бы не прошли последние сорок миль пути.

Смотрю я вверх на эти горы и думаю, пройдем ли мы этот путь до наступления зимы? Один из местных чинил повозку Рэндольфов, так вот он сказал нам ни в коем случае не задерживаться дольше, чем на одну неделю. И рассказал, что два года назад в здешних горах застрял такой же обоз из-за обильных снегопадов. Большинство людей погибло, а тем, кто выжил, пришлось питаться телами погибших. Как только я услышала эту историю, я тут же готова была паковать вещи и отправляться в путь.

Каванот поскакал вперед, чтобы найти лучшую дорогу.

Джошуа поехал с ним. Уже четыре дня, как они выехали. Боюсь, с ними что-то случилось. Джеймс сказал, что мы поедем следом по проложенному Рэндольфами пути, пока не узнаем о другом.

Продвигаться очень тяжело. Четырежды мы пересекали реку Траки, а теперь нам пришлось полностью разобрать повозку и тащить ее на себе в гору. У Бингера треснули два обода, когда разболталась лебедка, но повозку его мы не потеряли. Здесь полно дров. Воздух морозный по ночам, а дни становятся все короче. Джошуа снабжает нас едой. Он подстрелил оленя. Я нарезала мясо полосками и сушу его на крыше нашей повозки.

Прошлой ночью я слышала самый жуткий звук в своей жизни.

Каванот говорит, что это рычала пума. Я спросила у него, кто такая пума, и он ответил — большая дикая кошка. Этим утром Джеймс приметил медведя, пересекавшего луг. Я поняла по нервозности волов, что они учуяли что-то в воздухе. Каванот встал между повозками и медведем и схватился за ружье. Это могучее огромное животное поднялось на задние лапы и стало нюхать воздух. Я так благодарна Богу, что он не подошел ближе.

Каванот велел мне убрать сушившиеся полоски мяса, иначе медведь последует за нами. Я послушалась и спрятала мясо.

Джеймс сейчас в дозоре. Через два часа его сменит Стерн. Детей расположили под повозками, и они, кажется, угомонились и заснули. А я не могу сомкнуть глаз от страха, который нагнал на меня медведь.

Давно я уже не чувствовала себя в полной безопасности. В последний раз это было в бытность мою ребенком, когда мама была жива и здорова. Я никакого понятия не имела об окружавших меня опасностях, пока она была со мной. Она даже не особенно-то испугалась, когда началась кровопролитная война между индейцами племени сиу и фокс. Она всегда говорила, что Бог с нами. Помню, краем уха я слушала разговоры о Черном Ястребе[40], но мне нисколечко не было страшно. Я знала, что мама и папа позаботятся обо мне. И Бог тоже. Помню, я считала папу самым сильным на свете человеком. Все в одночасье изменилось после смерти мамы. Семья Макмюррей распалась.

Иногда я думаю о том, как же мама могла жить так далеко от Галены и от своей родной сестры. Она потеряла троих детей, потому что дом был далеко от города. Я была слишком маленькой, чтобы помнить, как они умерли и когда. Но я помню могильные камни. Мама почти ничего о них не говорила, только как-то упомянула, что однажды я обязательно повстречаюсь на небесах со своими двумя сестричками и братиком. Помню еще, как она упоминала тетю Марту, но ни разу и словом не обмолвилась о той жизни, какую она сама вела в Галене. И должно быть, то была счастливая жизнь с походами в церковь, посиделками за шитьем квилтов[41] и послеполуденным чаепитием. Она мало рассказывала о моих дедушке с бабушкой, говорила, что они оба верили в Иисуса и уже вознеслись на небеса и что я их тоже повстречаю там когда-нибудь. Тетя Марта поведала мне, что дед зарабатывал на жизнь плавкой металла, а бабушка была истинной христианкой. Она умерла от чахотки, как и мама, а дед умер от воспаления мозга.

Я и не подумала разузнать о них больше. Была такой юной и считала, что все это не имеет большого значения.

Теперь у меня накопилось множество вопросов, но я никогда не получу ответа даже на самый незначительный из них.

Холодает. Бет снова лежит с температурой. Мечтаю о докторе, который посоветовал бы мне, что делать. Не хочу потерять ее, как мою маленькую Дебору.

Бет, кажется, поправляется. Сегодня пошел снег. Он растаял, но тем не менее мы забеспокоились. Горы над нами белые-белые. Никогда еще не видела ничего более великолепного и одновременно вселяющего ужас. Каванот сказал, что нам следует поднапрячься и достичь вершины до схода снега.

Джеймс заболел горной лихорадкой. Я и Мэттью управляем повозкой, Хэнк заботится о том немногочисленном поголовье, которое у нас осталось, а Бет ухаживает за отцом. Нелли совсем ослабла от дизентерии.

Каванот отправил Джошуа вперед вместе с Бингером Сиддонсом и Эрнестом Хольцем. Без нас они могут продвигаться быстрее и приведут с собой помощь.

Я не смогла не заплакать, когда Джошуа скрылся из виду. С каждым днем он все больше отдаляется от меня, и я не знаю, как удержать его. Джеймс говорит, что я должна отпустить мальчика. Разумом я понимаю, но сердце мое говорит иное.

Я была в его возрасте, когда Салли Мэй произвела его на свет. Она умерла, даже не взглянув на него. Я всегда любила его. Странно, но он мне даже дороже, чем мои родные дети. Может, я люблю его так отчаянно, потому что мне пришлось бороться за его жизнь? Порой мне снится, как он лежит в крови своей матери и заходится в крике. Я приняла его тогда в свое сердце, и он останется там до конца моих дней. Джошуа рвался в этот мир, в то время как матери он был не нужен, а отец желал ему смерти. Теперь он с еще большей силой жаждет жить, а я боюсь отпустить его и дать ему возможность обрести ту жизнь, к которой он так стремится. Чего я боюсь больше всего, так это того, что он уедет, и я никогда его не увижу. Как своего брата Мэттью.

Каванот прикоснулся ко мне прошлым вечером. То было легкое прикосновение к моим волосам. Я сидела тогда у костра и беспокоилась о Джеймсе. Знаю, он не хотел, чтобы я почувствовала его прикосновение. Но я почувствовала. У меня были какие-то странные ощущения, даже не могу их описать.

Я не рискнула взглянуть на него из страха увидеть выражение его глаз и обнажить мои собственные чувства.

Я уже и раньше задумывалась об истинной причине его согласия сопровождать нас в этом пути и его решения отправиться в Калифорнию. Теперь я знаю. Может, я знала это уже в тот момент, когда он посмотрел на меня там, в Индепенденсе, и все это время просто обманывала себя.

И Джеймс, видимо, знает, иначе он не сказал бы, что я буду в надежных руках Каванота в случае его, Джеймса, смерти.

Джеймс стал лучше спать с тех пор, как жар спал, и я почувствовала немалое облегчение, хотя все еще волнуюсь за него. Он идет на поправку очень медленно. Бет выздоравливает быстрее, чем отец. Горный воздух, кажется, пошел ей на пользу. Сегодня она собрала цветы и сплела венок для меня. Она милое и чуткое дитя, всегда старается радовать нас. Она заботилась о Деборе. Теперь, видимо, заботится обо мне.

Мэттью любит рассказывать всякие байки. У него это хорошо получается. Он ужасно обрадуется, когда мы доберемся до наших земель, и я смогу открыть купленный для меня тетей Мартой сундучок, ведь там лежат книги.

Нелли позволяет мне читать по вечерам Библию. Люди шумят, перебивают друг друга — все хотят услышать свои любимые места из Библии. Бет больше всего нравится история Руфи. Нелли предпочитает послушать о Есфири. Мальчики же выбирают описание баталий царя Давида. Уэллс любит слушать историю Гедеона. Он говорит, это прекрасное свидетельство того, как Бог может обратить трусливого фермера в могучего воина, способного спасти целый народ от гибели. Джеймс говорит, что он просто любит слушать, как я читаю.

Великая долина простирается перед нами, земля выглядит плодородной и зеленой от обильных осенних дождей. Джошуа вернулся и сообщил, что мы в трех днях пути от форта Саттера.

Мы все благодарны судьбе, что путешествие подходит к концу.

Нас ожидало множество приятных сюрпризов по приезде в форт Саттера. Мы встретили там Верджила Буна и Ракела Бакея. Они повздорили с Маклеодом, и от форта Холл их пути разошлись. Вдоль русла реки Снейк они пошли на юг, потом до реки Гумбольдт тем же путем, что и мы, но через горы они перешли, следуя по течению реки Карсон. Они сказали, что прошли мимо озера — одного из самых чудесных творений Господа.

В форт они прибыли двумя днями ранее нас.

Уэллс и Нелли собираются осесть к северу от форта Саттера. Завтра они погрузятся на паром и переплывут через реку.

Мне тяжко и тоскливо. Я думала, мы будем соседствовать с Дуэйнами, которые стали нашими близкими друзьями. Но сегодня утром Джеймс сообщил мне, что мы поедем прямо к Тихому океану. Саттер купил форт Росс у русских и говорит, что земля там очень плодородная.

Если какое-нибудь морское судно окажется в порту, мой муж захочет взобраться на его борт и плыть прямо в Китай! И если он в самом деле поступит так, то поплывет туда один.

Сегодня утром мы попрощались с Дуэйнами. Я проплакала весь день. Джеймс отмалчивается. Он поступает мудро, храня молчание. Джошуа и Каванот уехали вперед, чтобы осмотреть земли.

Сегодня мы видели индейцев. Они из того же племени, что и те, которых мы повстречали в форте Саттера. Они собирали зерно и коренья на землях, затопленных водой.

Ветер и дождь обдают холодом. Мы перешли горную гряду и вышли к еще одной долине. Нам преградили путь мексиканцы и сообщили, что эта земля принадлежит Мариано Вальехо. Они сказали, что мы желанные гости, и он приглашает нас перезимовать на его ранчо. Джеймс уверил их, что мы лишь проезжаем мимо, и поблагодарил за приглашение. Он сказал им, что мы держим путь на север, к реке Рашн. Он спросил, как лучше добраться туда, и они объяснили ему. Саттер говорил нам, что река эта достаточно мелкая и ее можно легко пересечь, если мы успеем туда до обильных осенних дождей. Джошуа уехал вперед, на разведку, чтобы самому во всем убедиться.

Река Рашн оказалась широкой, но действительно не слишком глубокой, так что ее можно было перейти вброд. Через день после этого небеса разверзлись, и с тех пор дождь льет не переставая. Река так быстро вышла из берегов, что я с трудом верю своим глазам. Нелли бы сказала, что Бог был с нами и только поэтому мы и перешли ее.

Мэттью лихорадит. У меня самой поднялась температура.

С каждым днем становится все тяжелее.

Мы зимуем в долине к северо-западу от реки Рашн. Русский форт все еще в нескольких днях пути, но идти я больше не в силах. В тот день, когда было принято решение остаться здесь, я лежала больная в повозке. У меня начались колики, и я была уверена, что потеряю ребенка. Мы остановились в полдень, чтобы я передохнула. Когда на следующее утро мы пустились в путь, наша повозка дала трещину и опрокинулась, после чего от нее отвалились оба колеса.

Ось сломалась, потеряны оба болта. Джеймс и дети весь день провели в поисках болтов, но не смогли найти их, а ведь запасных у нас нет.

Я не сказала об этом вслух, но я рада, что мы не можем двигаться дальше. Если бы ось не сломалась, мы бы продолжали идти на запад. Джеймса будто охватила лихорадка. Он считает, что за следующей горой будет лучше, чем здесь. А земли тут и впрямь хороши, есть и лес для постройки дома, и вода. Что еще ему нужно?

Каванот уехал. Поссорился с Джеймсом. Они чуть было не подрались. Все началось из-за того, что Джеймс хотел идти до форта Росс. Он уже готов был оставить повозку и упаковывал вещи в дорогу, но Каванот не позволил ему. Он сказал: «Парень, Мэри Кэтрин шла с тобой так долго, как могла. Неужели у тебя нет глаз?» Джеймс покраснел и сказал, что все касающееся меня вообще не его дело. Каванот сказал, что так оно, должно быть, и есть, но настало время построить крышу над головой и переждать зиму. Джеймс обвинил его в преднамеренной порче повозки. На это Каванот ничего не ответил. Джеймс потребовал, чтобы он ушел. Что тот и сделал. Каванот оседлал коня и уехал, не попрощавшись.

Интересно, сделал ли он действительно то, в чем обвинил его Джеймс? Если да, то я ему очень благодарна. Этот малыш слишком тяжелый, ни одного ребенка я не вынашивала с таким трудом. Еще один день, и я, возможно, потеряла бы его и сама бы тоже умерла.

Джеймс говорит о строительстве небольшого деревянного дома. Предстоит тяжелая работа, но я страстно хочу снова обрести крышу над головой. Я не хочу рожать ребенка в крытой повозке.

Чувствую себя намного лучше — оседлая жизнь творит чудеса. Джеймс все еще разглагольствует о переезде после рождения ребенка. Надеюсь, он одумается.

Не устаю повторять ему, что земля здесь хорошая, тучная, сплошной чернозем, много дождевых червей и совсем мало камней. Лучшей земли мы не найдем, чтобы построить на ней дом.

Джеймс начал ломать нашу повозку. Он собирается смастерить из нее две тележки, как у мормонов. Сказал, что у нас все еще есть два больших колеса и не очень много поклажи. Думаю, мне опять придется идти пешком.

Мы никуда не едем. Кажется, мы все здесь помрем. Один за другим.

Джеймс умер.

Не знаю, что делать.

Ничего не понимаю. Не могу даже думать.

Боже, почему Ты так ненавидишь меня?

19

— Я жду здесь кое-кого, — сказала Сьерра официантке. — Стакан воды пока вполне меня устроит. — Может быть, Одра вообще не придет.

Сьерре понадобилось почти два дня, чтобы собрать все самообладание и позвонить Одре — пригласить ее на ленч. Сьерра ожидала услышать отказ или неприятные хлесткие слова. Одра лишь спросила:

— Где?

К такому ответу Сьерра почему-то не была готова.

— Где угодно.

— Тогда в клубе. В час дня, во вторник. Подойдет?

— Лучше в одиннадцать тридцать, Одра. У меня как раз перерыв на обед.

— Прекрасно, — быстро согласилась Одра. — Буду там.

Сьерра приехала рано и увидела в баре сидящую в одиночестве Мередит. Решила подсесть к ней. Поболтать о том о сем, вспомнить старое, поделиться новостями.

— Теперь в нашем полку прибыло. Уже трое, — уточнила Мередит, когда Сьерра сообщила о том, что рассталась с Алексом. — Эрик бросил меня ради молодой, к тому же более богатой модели, а Лоррейн развелась с Фрэнком. К счастью, она нашла себе первоклассного адвоката. И сейчас она в круизе на просторах Карибского моря. Догадываешься, кто за это платит?

— А как Эшли? — спросила Сьерра, удрученная столь внушительной порцией невеселых новостей.

— У Эшли булимия[42]. Недели две назад случился очередной приступ, и теперь она консультируется у психотерапевта. Выглядит как жертва холокоста.

За несколько минут до назначенного часа встречи с Одрой Сьерра записала Мередит свой новый адрес и номер телефона.

— Звони, пожалуйста. Буду очень рада, если придешь на обед. Самые удобные для меня дни — понедельник и пятница. Выбери день и дай мне знать.

Мередит изумленно посмотрела на нее и улыбнулась.

— А я возьму да и удивлю тебя — приму приглашение.

Сьерра наклонилась и поцеловала приятельницу в щеку.

Она как раз справлялась о забронированном столике, когда появилась Одра. Протягивая ей руку, Сьерра покраснела:

— Здравствуйте, Одра.

После секундного колебания Одра пожала руку Сьерры:

— Приятно встретиться с вами снова, Сьерра.

— Ваш столик готов, миссис Мадрид. Сюда, пожалуйста.

Они устроились в уютной нише, украшенной папоротником. Сьерра заранее попросила официанта накрыть столик в приватной обстановке и за услугу дала ему неплохие чаевые. Одра заказала белое вино. Сьерра попросила принести ей лимонно-лаймовый напиток. Может, он утихомирит ее желудок.

Вобрав в легкие побольше воздуха, Сьерра медленно выдохнула и подняла голову.

— В моем распоряжении были долгие дни и часы раздумий, Одра. Вы оказались правы во многом. И, разумеется, правы относительно моего к вам отношения. Хочу лично принести извинения.

Одра долго, пристально рассматривала Сьерру.

— Так, — протянула она. — Я пришла, готовая защищаться. Сотни раз в течение последних нескольких дней я отшлифовывала свой монолог. Одно слово упрека, и я бы пригвоздила вас к стене. А вы взяли и лишили меня этого удовольствия. — Она подняла свой бокал. — Мои поздравления.

Сьерра не знала, как реагировать на ее слова. Она предполагала, что разговор предстоит трудный. Напряженно сцепив руки, она приготовилась выслушать все, что Одра ей скажет. И сохранять молчание и внимать, даже если это убьет ее.

Одра коротко и без особой радости тихо рассмеялась.

— Я сноб, Сьерра. Я карьеристка. Единственное, чего я всегда хотела, — это соответствовать своему положению, но как оказалось, именно это мне не дано. И единственный человек в этом мире, кто искренне любит меня, — это Стивен. Бог знает, почему. Еще с тех пор как я была маленьким ребенком, я обладала только одним великим талантом: разобщать людей.

Одра вдруг стала рассеянно перебирать серебряные приборы на столе. И тут же, словно поймав себя за неприличным занятием, опустила руки на колени. Потом подняла голову и посмотрела прямо в глаза Сьерре, слегка вздернув подбородок.

— Иногда я замечала на вашем лице такое выражение, что внутри меня все невольно сжималось. Как, например, тогда, на Родео-Драйв, когда я выложила уйму денег за то безумно дорогое платье, да еще принялась подначивать вас, дескать, не отставайте, купите что-нибудь. Даже не знаю, почему я сделала это. Полагаю, чтобы указать вам ваше место. Но вы просто посмотрели на меня, и в тот самый миг я увидела себя вашими глазами. Ничего красивого. — Рука ее слегка подрагивала, когда она снова поднесла к губам бокал вина. — Так что имеет ли для вас это хоть какое-то значение или нет, но я тоже приношу вам свои извинения, Сьерра. Подпишем перемирие?

Сьерра неожиданно почувствовала симпатию к этой женщине, которую она всегда считала своим врагом. Промелькнувшее в глазах Одры выражение незащищенности и одиночества обезоружило Сьерру, вызвало в ней сострадание. Она подняла свой бокал и улыбнулась.

— Думаю, мы можем пойти дальше, Одра. Мы можем стать друзьями.

Когда Одра сообщила, что Алекс и Элизабет не очень-то ладят друг с другом, Сьерра попросила больше не касаться этой темы.

— Все кончено, Одра. Он не один. И мне очень больно говорить об этом.

— Не все потеряно, пока вы не развелись.

— Я подписала документы на прошлой неделе. Теперь это вопрос времени.

Странное выражение промелькнуло на лице Одры. В какой-то момент ей как будто безумно хотелось что-то посоветовать. Затем, проявляя несвойственную ей чуткость, она поменяла тему разговора.

Расстались они по-дружески. Одра пообещала, что следующий ленч за ней.

— Я поведу тебя в «Ла Сэрр».

— А вот и нет, — со смехом заявила Сьерра. — Больше всего я мучилась из-за того, что в ответ я не могу пригласить тебя в такой же дорогой ресторан. Так что в следующий раз можешь угостить меня, если хочешь, но мы пойдем в какое-нибудь местечко, которое может позволить себе простой смертный, и будем платить пополам. Иначе мы вообще никуда не пойдем.

— Ну, ладно, ладно, — сказала Одра с напускным недовольством.

Сьерра вернулась на работу окрыленная. На обед она шла с тяжелым сердцем, ожидая, что Одра будет с ней высокомерной и унизительно снисходительной. Но вопреки ее ожиданиям у нее появилась новая подруга, которую она могла обрести еще три года назад, если бы не была так поглощена собственной персоной.

Когда Сьерра вернулась домой, дети уже успели прийти из школы. Клэнтон корпел над математикой за кухонным столом, ну а Каролина болтала по телефону с Памелой.

— Мама, Марша передает тебе привет.

— Взаимно. И напомни ей, что в субботу мы идем с ней по магазинам.

Алекс снова хотел повести Клэнтона на «Волшебные горки». По пятницам же он всегда проводил весь вечер с Каролиной.

Кинув сумочку на стол, Сьерра уселась на одну из кухонных табуреток и принялась просматривать почту. Среди внушительной кипы рекламных проспектов она обнаружила учебную программу местного колледжа с двухлетним сроком обучения. Наскоро пробежала ее глазами и отметила несколько интересных бизнес-курсов, которые могли помочь ей в нынешней работе. Конечно, все предложения были заманчивы, но выглядели не так интригующе, как одно, гласящее: «Оформление интерьера в условиях ограниченного бюджета».

Довольная, Сьерра ухмыльнулась. Теперь она нашла курсы, которые как нельзя более подходят ей. Она, конечно, уже сделала ремонт, который могла себе позволить на данный момент, но осталось еще несколько проектов, покорно ждущих своей очереди. Старый облезлый шкаф, который принадлежал еще родителям Алекса, остро нуждается в полировке, а еще у нее есть интересная ткань для обивки кресел с подлокотниками. К тому же, она прикупила акриловые краски, чтобы украсить стены в спальне Каролины орнаментом из цветов и листьев.

Отбросив рекламный проспект в сторону, она взяла страховой счет за машину. Поскольку Сьерра поменяла свой «БМВ» на «сатурн»[43], выплаты значительно сократились.

Каролина повесила трубку, слезла с табуретки и открыла холодильник.

— Я проголодалась. Что у нас на обед?

Сьерра улыбнулась:

— Как насчет сосисок с макаронами и сыром для разнообразия?

— Ну, мам. А почему бы нам не заказать сегодня китайский обед?

— Не сегодня, родная, — сказала Сьерра, разворачивая письмо от родителей Алекса. Раз в неделю она получала от них письмо и писала ответ. Они приглашали ее с детьми на День благодарения. Мария тактично упомянула, что Алекс в этом году собирается провести праздники в другом месте. Написав ответное письмо, Сьерра оставила его на столе незапечатанным, с тем чтобы дети могли го прочитать.

Поездка в Хилдсбург займет довольно много времени, но ехать все же нужно. С того времени, как Сьерра похоронила мать, она ни разу не была дома.

Телефон снова зазвонил.

— Это тебя, мама.

Сьерра взяла трубку:

— Слушаю.

— Марша сообщила, что ты даешь Алексу развод.

Сердце ее сжалось, когда она услышала голос Рона.

— Новости распространяются молниеносно, — Сьерра старалась говорить спокойным тоном.

— Я узнал об этом в тот же день, что и Марша. Но я выжидал, чтобы ты успела свыкнуться с этой мыслью.

Соскользнув с табуретки, Сьерра поставила кипятить чайник. Одра утверждает, что нет ничего лучше чашечки травяного чая при расшатанных нервах. Рон поинтересовался детьми и ее новым домом. Ей не пришлось спрашивать, откуда у него номер ее телефона. Очевидно, Марша передала его тремя неделями ранее вместе с новостью о разводе.

— Ты часто видишься с Алексом?

— Когда он заезжает за детьми, — ответила Сьерра, чувствуя, как осторожен Рон в разговоре с ней. Он проявил чуткость и не спросил, планирует ли Алекс жениться на Элизабет Лонгфорд.

Рон сообщил, что малышка Джуди уже ползает на четвереньках и что Арлин побывала в двухнедельном отпуске.

— Она вернулась загорелая и чрезвычайно раскованная.

Сьерра засмеялась. Она уже успела подзабыть, как легко и непринужденно чувствовала себя, общаясь с Роном. Расслабилась, стала расспрашивать о некоторых подростках, с проблемами которых ей пришлось столкнуться, работая в «Аутрич». Он поведал, что один из них вернулся в школу, а другой переехал в Канзас к бабушке. Рассказал также о некоторых других ребятах, которые согласились принять участие в программе. Болтали они уже больше часа, когда Рон озадачил ее своим предложением.

— Мне бы хотелось пригласить тебя на ужин в пятницу вечером.

Этим он мгновенно лишил Сьерру возникшего у нее чувства легкости и безопасности.

— Не знаю, Рон. Не уверена, что я готова к этому.

— Я прошу тебя пообедать со мной, Сьерра. Я не прошу выйти за меня замуж.

— Знаю, но у меня ощущение, что одно может повлечь за собой другое.

Он кротко усмехнулся:

— Это было честно. Неужели я такой предсказуемый?

— Ты был открытым и искренним, Рон. Я же была слепой и глупой.

— Ты изо всех сил старалась сохранить свою жизнь целостной и осмысленной.

— До сих пор стараюсь.

— Добро пожаловать в человеческий мир, — заметил он. — Послушай, что если я пообещаю, что в течение шести месяцев не попытаюсь даже дотронуться до твоей руки? Разумеется, если ты сама не разрешишь мне сделать это.

Она рассмеялась:

— Да, такое будет облегчение, если не придется отбиваться от мужчин, — несколько принужденно пошутила Сьерра. На протяжении следующих пяти минут он поддразнивал ее, стараясь смягчить эффект, произведенный его приглашением. — Дай мне немного времени подумать, — наконец сказала она, вдруг обратив внимание на то, с каким выражением дети уставились на нее. Они ведь знали, что она разговаривала не с отцом.

— Я позвоню тебе в пятницу.

У нее осталось впечатление, что Рон был прекрасно осведомлен о встречах Алекса с детьми по пятницам и субботам, и что в это время она оставалась наедине с собой и раздумьями о жизни. Марша ведь знает об этом, а то, о чем знает Марша, по всей видимости, не остается секретом и для Рона.

— Кто это был? — спросил Клэнтон, когда она повесила трубку.

— Рон Пейрозо.

— Ого! Мы что, снова отправимся в морское путешествие?

Сьерра посмотрела на детей и поняла, что эта идея их нисколько не смущает.

— Возможно.

—*—

Мысленно я возвращаюсь к этому снова и снова.

Хочу понять, как это могло произойти. Джеймс сказал, что идет на речку, чтобы наловить рыбы на ужин. Когда затемно он еще не вернулся домой, я послала за ним Хэнка. Хэнк прибежал обратно и закричал, что папа в воде и не может выплыть. Он был уже мертв, когда я добралась до него.

Мы вдвоем с трудом смогли вытащить Джеймса на берег. Он был бледный и раздувшийся, а на лбу зияла рана. Должно быть, поскользнулся, упал и сильно ударился головой о камень. И, должно быть, потерял при этом сознание. Как еще иначе он мог утонуть в реке меньше фута глубиной?

Неприятности буквально преследуют меня. Не могу думать ни о чем другом, кроме той ужасной вещи, которую я сотворила с Джеймсом.

Чтобы подтащить тело Джеймса к дому, мне пришлось привязать его к лошади. Потом я умыла и одела его в чистую одежду для похорон. Так набегалась и устала к тому времени, когда закончила все приготовления, что уже ни на что не была способна до утра.

Джошуа выкопал могилу, но потребовалось участие всех, чтобы частично на руках, частично волоком подтащить тело к месту погребения. Я знала, что тяжкое зрелище погружения отца в могилу не для детских глаз, и не хотела, чтобы они смотрели. Хуже всего то, что я не смогла оставить одеяло на Джеймсе. Запасных ведь у нас нет, а на дворе зима. Так что я велела Джошуа увести детей к повозке.

Я сняла с Джеймса одеяло, и он упал в яму с ужасным глухим стуком. А потом я прокляла его. Так я взбесилась, что мне пришлось сделать это. Я прокляла его за то, что он умер и оставил нас. Я проклинала его и плакала, засыпая его тело землей.

И теперь я все время думаю о нем, лежащем там, в сырой и холодной земле.

Как ты мог оставить меня, Джеймс? Как ты мог провезти меня и детей две тысячи миль и умереть в конце пути? Я должна была послушаться тетю Марту и выйти замуж за Томаса Атвуда Хоутона. Я бы жила в милом уютном домике, в котором всегда полно еды. Дети мои были бы сыты, одеты и надежно защищены.

Ты даже не подумал построить хоть какую-нибудь хибару и оставил нас в этой глуши зябнуть в том, что осталось от нашей повозки. Ты не подумал о том, как мало провизии у нас осталось, и что зима на носу. Ты просто смотрел во все глаза на запад, правда, Джеймс? Тебя только распирало любопытство, а что там за той горой? Ты ни разу не задумался, что будет с нами, если с тобой что-нибудь случится! И что станется с нашими детьми, если я умру, нося этого ребенка, которого ты сделал мне?

Я ненавижу тебя, Джеймс Эддисон Фарр. Надеюсь, ты будешь гореть в аду за то, что ты сотворил с нами.

Я не хотела этого. Я так напугана, Джеймс. Что я буду делать без тебя? Куда мне идти за помощью? Как мы выживем в этой дикой, не тронутой цивилизацией глуши?

Как сможем вынести это жуткое безмолвие без тебя? Эту безумную боль внутри, что с каждым днем становится острее?

Лучше бы я умерла. Ты бы знал, что делать, как сохранить жизнь остальным.

Я использовала последний кусок просоленной свинины и всю оставшуюся муку этим утром. Дождь льет, не переставая. Холод пробирает до костей. Джошуа говорит, что нам следует идти в форт. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы тронуться в путь. Я велела ему взять детей и отправляться.

Вечером мы съели последние бобы. Джошуа утром отправляется в форт Росс. Хэнк, Мэттью и Бет остаются со мной. Джошуа сказал, что он поедет на запад до океана и затем только повернет на север. Он оседлал лошадь Джеймса и берет с собой свою для перевозки вещей. Я отдала ему все оставшиеся у нас деньги на продукты. Это было последнее из того, что дала мне тетя Марта.

Господи, пожалуйста, помоги ему найти дорогу туда и вернуться к нам.

Четыре дня как Джошуа покинул нас. У нас нет ни еды, ни дроби. Рыба не клюет.

Господи, я не буду просить Тебя помочь мне. Но, пожалуйста, помоги моим детям.

Ты, должно быть, хранил нас, Господи. По крайней мере, не могу придумать другого объяснения этому странному событию.

На нашу лужайку вышел гризли. Я подозвала детей, предупреждая об опасности. Мальчики быстро юркнули в повозку, а Бет буквально застыла. Я закричала, чтобы она бежала, но она так испугалась, что не могла сдвинуться с места при виде этой громадины, надвигающейся прямо на нее и издающей страшный, будто исходящий из самого ада рык. У меня не было ни минуты на раздумья. Я просто бросилась к ней и стала молиться. Господи, как же я молилась! Во весь голос. Я была в таком диком ужасе, что слова просто лились из меня. Так страстно я не молилась со времени болезни матери.

И Ты услышал меня! Ты подсказал мне спеть этому чудовищу, и я спела. Да, так я и сделала. Я думала, что, должно быть, схожу с ума от ужаса, но все равно продолжала петь. Теперь я вспоминаю, что Маклеод как-то советовал мужчинам петь животным во время грозы. А у нас как раз и была жуткая гроза, ливень, гром, молния и этот ужасный зверь, вышедший из леса. Я пела так громко, что Джеймс в могиле мог бы меня услышать. Я пела все, что приходило тогда в голову, в основном гимны, которые тетя Марта играла на фортепиано и которым учила меня мама. Я не пела этих гимнов уже многие годы. Но я вспомнила их. Зверь поднялся на задние лапы в двадцати футах от нас. Я решила, все, смерть наша пришла. Этот гризли был готов растерзать нас, а я стояла перед ним, заслоняя собой Бет, и пела гимны как полоумная.

Но медведь остановился! О, Господи, в самом деле, остановился! Он опустился на все четыре лапы, поднял голову и уставился на меня. Я не смотрела ему в глаза, а обратила взор к небесам и пела что есть сил. Зверь стал мотать головой из стороны в сторону. Я боялась, что у меня пропадет голос, но нет, не пропал. Слова продолжали литься из меня, я вспоминала один гимн за другим. Медведь стоял как вкопанный и слушал так долго, что я подумала, я поседею за это время! И потом он вдруг так неуклюже, мирно и, главное, тихо заковылял в сторону леса и исчез за деревьями.

Я рухнула на колени и смеялась и плакала, прижимая мою Бет к себе. Она сказала: «Мама, случилось чудо». И я могла ответить только одно: «Да, благословенное чудо».

Я чувствую перемены в себе. Что-то осветило меня, или открылось во мне, или что-то еще произошло со мной.

О, Господи, Ты есть! Мама, в конце концов, была права.

20

Сьерра всегда любила прогуливаться по Мэтсен-стрит в осеннюю пору. Деревья пылали золотым огнем, дул легкий ветерок, воздух был чист и прозрачен. Она повела детей в сторону торгового комплекса и, пока они бродили, заглядывая в витрины магазинов, купила им орешков в гастрономическом отделе.

Теперь же, поднимаясь по лестнице старого дома, она снова почувствовала прилив тоски. Когда прошлой ночью они подъезжали к крыльцу, она ожидала увидеть пустой холодный дом. Оказалось, чья-то заботливая рука затопила камин. Огонь весело горел в гостиной, каминный экран стоял на месте, дрова уютно устроились в корзине. На кухне лежало блюдо с теплыми кукурузными лепешками и рядом записка от матери Алекса:

Будем очень рады увидеть тебя и наших внуков завтра. Обед в три. С любовью, Мария и Луис.

Сьерра позвонила им, сообщила, что они доехали благополучно, и поблагодарила за заботу.

— Твой брат дал нам ключи, — сказала Мария, — мы оставили их под половичком на заднем крыльце.

Сьерра позвонила брату. Сообщила им с Мелиссой о своем приезде.

— Мы заедем завтра утром, — сказал Майк, — нам обязательно нужно поговорить. Это очень важно.

— В какое время?

— К одиннадцати. Нам еще предстоит съездить на обед с индейкой к родителям Мелиссы. Если в час выберемся от тебя, то успеем вовремя.

— В одиннадцать, так в одиннадцать.

Сьерра с детьми только-только успели снять пальто, как Майк открыл своим ключом дверь, и его семья дружно ввалилась в дом. Все, что можно было расслышать в первые несколько минут, были восторженные возгласы кузенов. Сьерра поцеловала свою племянницу и двух племянников и объявила детям, что купила для них орешков.

Майк тут же перешел к делу:

— Одна супружеская пара хочет купить дом и перестроить его под небольшую гостиницу.

Сьерра похолодела:

— Купить дом?

— Уже год, как они ищут подходящее местечко в этих краях. Дом очень им понравился. Оказывается, они здесь уже бывали, мама приглашала их на чашечку кофе. Показала им дом, но сказала, что пока не собирается его продавать. И предложила им повторить попытку через год, может, два. Они поймали ее на слове и приехали неделю назад. Узнали о смерти мамы и через нашего пастора сумели найти меня.

— Ты сказал им, что мы не хотим продавать дом? — спросила Сьерра.

Брат с женой переглянулись. Майк сел и подался вперед, положив руки на колени и крепко сцепив пальцы.

— Не сказал. Хотел сначала переговорить с тобой.

— Я думала, что ты привязан к дому и любишь его так же сильно, как я.

— Да, сестричка, конечно. Но у меня уже есть дом в Юкайа. У меня там бизнес. Если мне понадобится продать недвижимость и переехать, я бы предпочел север, Гарбервиль. Или, может, Орегон. А оставаться здесь из сентиментальных побуждений я не могу, к тому же, содержание дома стоит немалых денег.

Сьерра встала, подошла к камину. Провела рукой по пыльной каминной полке, посмотрела на старинные часы фирмы «Сет Томас». Завод кончился, наверное, несколько месяцев тому назад. Несмотря на огонь в камине, дом источал стойкий запах замшелости, заброшенности.

— Единственная альтернатива продаже — сдача дома в аренду, однако и к такому решению у меня не лежит душа. Я слышал много жутких историй от своих приятелей, которые имели горький опыт в подобном деле. Собственность свою они получали назад в плачевном состоянии. По существующему законодательству, со всеми его процессуальными проволочками, любой, кто въезжает в дом, имеет возможность чуть ли не до основания разрушить твое жилье еще до того, как ты успеешь выселить жильца.

Мелисса встала.

— Пожалуй, приготовлю кофе, — мягко сказала она и вышла из комнаты.

Сьерре стало ясно — ее невестка дала понять им обоим, что в принятии решения она не будет принимать никакого участия. Она не имеет отношения к вопросам, связанным с их отчим домом.

Вот уже более века их род живет в округе Сонома. Мэри Кэтрин Макмюррей была одной из тех, кто первым ступил на эту плодородную, теперь уже густо застроенную типовыми домами землю, и пустил здесь корни. Да, Мэри Кэтрин Макмюррей, которая приехала сюда с надеждами и радостью, какие она, Сьерра, не испытала, когда Алекс повез ее в Лос-Анджелес!

— Ты хочешь сохранить этот дом, сестричка?

«О, Господи, должна ли я сдаться и продать дом? Ты знаешь, как сильно я люблю этот старинный особняк. Как Ты хочешь, чтобы я поступила?»

И вновь ответ был однозначным: «Отдай этот дом».

— Сьерра?

Она прислонила голову к каминной полке. Есть ли у нее выбор?

— Неважно, насколько сильно я хочу сохранить дом, я вижу, что это невозможно. Из того, что я унаследовала, у меня осталось слишком мало денег, чтобы выкупить твою долю, помимо всего прочего, не следует забывать о налогах. — Сьерра опустила руки и обернулась. — К тому же, я только что купила квартиру. Если я попытаюсь продать ее сейчас при нынешних ценах на рынке, то непременно понесу серьезные убытки. Собственно, поэтому-то я и купила квартиру, из-за хорошей цены, в первую очередь. И даже если я продам ее, здесь у меня не будет работы.

— Ты хочешь его оставить? — повторил вопрос Майк.

Она знала, брат, даже ценой финансовых затруднений в своей семье, сделает все от себя зависящее, вывернется наизнанку, только чтобы хоть немного облегчить положение Сьерры, помочь ей.

— Я хочу, чтобы нам всем было хорошо от принятого решения.

— Как ты себе это представляешь?

Она выдавила из себя улыбку только ради него.

— Что это за люди, которые хотят купить дом?

Такое очевидное облегчение читалось на лице брата, что в один миг стало понятно, чего на самом деле хотел он. Майк будто скинул с плеч тяжелую ношу. Больше никаких забот. И разве она вправе винить его в этом? Именно она живет в Лос-Анджелесе, а значит, слишком далеко, чтобы внести свою лепту и содержать дом в надлежащем порядке. С тех пор как мамы не стало, все бремя забот легло на плечи Майка.

— Они милые люди. Им лет по сорок, в финансовом плане, как мне кажется, вполне устроены. Последние двадцать два года они жили в Сан-Хосе. У них двое детей, сын и дочь. Сын учится в библейском колледже на пастора. Дочь замужем, в ожидании первенца. Джек увлекается резьбой по дереву, а Рика любит садоводство.

Сьерра вспомнила о заднем дворике и разбитом там ее матерью саде, который уже давно одичал и зарос. Было бы очень неплохо, если бы какая-нибудь живая душа вдохнула в него свою любовь и подарила новую жизнь. Разве не мама пригласила этих людей сюда, угостила кофе и провела по дому, показав каждый уголок? Разве не она предложила им вернуться через год-два? Мама уже тогда знала, что ее скоро не станет. Полное осознание происшедшего ошеломило Сьерру, она едва не заплакала.

— Такое впечатление, будто мама сама продумала все до мелочей и предложила нам верное решение. Тебе не кажется? — с улыбкой обратилась Сьерра к брату.

— Да, пожалуй, — хрипловатым от нахлынувших чувств голосом согласился Майк.

— В таком случае, — произнесла она легко, — у тебя есть номер их телефона?

Он кивнул.

— Тогда не позвонить ли тебе и не спросить ли у них, смогут ли они подъехать в субботу и поговорить с нами по душам?

Глаза Майка заблестели от навернувшихся слез, он рассмеялся.

— Разумеется.

Сьерра все раздумывала, говорить ли завтра Марии и Луису о решении продать дом? Они и так переживали из-за их развалившегося брака с Алексом, а тут еще придется огорчить их известием, что они больше не увидят внуков. Одно слово о предстоящей продаже — и День благодарения будет совершенно испорчен для Марии, которая жила только ради детей и внуков.

По меньшей мере, с дюжину малышей носилось во дворе дома Луиса и Марии, когда Сьерра подъехала со своими детьми. Клэнтон и Каролина дружно выскочили из «сатурна» и мигом вступили в игру. Они перешли на испанский так быстро и так бойко затараторили, словно только на этом языке и общались дома.

Луис крепко обнял Сьерру, когда она вошла в дом, потом расцеловал ее в обе щеки. Она не видела его со дня ухода Алекса из семьи, и от такого теплого приема растрогалась до слез. Мария стояла позади него, плакала и быстро-быстро, будто строчила из пулемета, лопотала что-то по-испански.

Братья и сестры Алекса обращались со Сьеррой, как всегда, тепло и душевно. Его старший брат Мигель, работавший на одном из винных заводов округа Сонома, даже пофлиртовал с ней самым бессовестным образом. От сестры же, Альмы, позволившей себе сболтнуть лишнее, Сьерра узнала, что Алекс привозил Элизабет Лонгфорд домой для знакомства с семьей.

— Папа не позволил им жить в доме. Сказал, что Алекс может поселить ее в мотеле, так как он, дескать, не желает, чтобы они спали вместе под крышей его дома. Алекс снял номер в гостинице «Даблтри». Но она отказалась прийти к нам на следующий день. Алекс и папа крупно повздорили. С тех пор Алекс, конечно, звонит и разговаривает с мамой, но не думаю, что папа хоть раз подошел к телефону.

Дед. Отец. Сын.

Сьерра поменяла тему разговора, но имя Алекса все время звучало на протяжении вечера. А потом он позвонил. Поговорил с матерью. С Клэнтоном и Каролиной. Его отец в это время вышел из дома погулять. Когда он вернулся, Алекс уже давно повесил трубку. Весь оставшийся вечер Сьерра ощущала на себе взгляды Луиса. Мария тоже посматривала на нее.

«Боже, как много мы причиняем боли другим, даже не задумываясь об этом. Думаем, что можем принимать решения, не разрывая сердца ближних на части».

При первом же удобном случае Сьерра отозвала Клэнтона и Каролину в сторону.

— Как вы смотрите на то, чтобы летом приехать к дедушке с бабушкой недельки на две и провести с ними часть каникул?

Реакция детей была восторженной, и она поняла, что может обратиться с этой идеей к Луису и Марии. Когда на кухне она помогала Марии мыть и раскладывать по местам посуду, появилась прекрасная возможность поговорить.

— Вы с Луисом не будете против, если будущим летом Клэнтон и Каролина проведут две недельки с вами?

Мария прослезилась.

— Si, si, — всхлипнула она. — Конечно, пусть приезжают. И чем чаще, тем лучше. Может, и на Рождество?

Сьерра обняла ее.

— Мы не сможем приехать на Рождество, мама. Мы участвуем в театрализованном представлении в церкви. Мы приедем на Пасху, если вы не против.

— Si, приезжайте на Пасху.

* * *

Большинство родственников уже разъехались по домам. Кто в Санта-Розу, кто в Кловердейл или в Бей-Эриа. Клэнтон и Каролина были последними из молодого поколения, кто еще оставался в небольшом загородном доме на краю обширного виноградника.

— Семья разъезжается, — горько заметила Мария, у которой разрывалось сердце, пока она провожала каждого из них. — Алекс отправился в Коннектикут…

— Мария! — зашипел Луис и виновато взглянул на Сьерру.

— Все в порядке, папа, — ободряюще вставила Сьерра, пытаясь сгладить неловкую ситуацию, — я знаю об этом.

Дети докладывали ей обо всем, рассказывая даже то, чего ей совершенно не хотелось знать. Луис проводил ее к машине.

— Когда ты и ninos[44] уезжаете?

— В воскресенье утром. Очень рано. Предстоит долгая дорога.

— В шесть утра я буду на мессе.

Выглядел он постаревшим и измученным, и сердце Сьерры наполнилось пронзительным чувством любви к нему. Она поцеловала его в щеку.

— Там и увидимся.

Луис нежно погладил ее по плечу.

— Мой сын глупец.

В глазах Сьерры появились слезы.

— Нет, папа, это я была глупой.

—*—

Господи Иисусе, со дня встречи с тем медведем я все время думала о Тебе и о том, что случилось.

Я смотрела вокруг, и многое стала видеть другими глазами. Будто что-то внутри меня вдруг изменилось. Кажется, все кругом говорит о Твоем присутствии. Ты поставил Свою печать на каждую сотворенную Тобой вещь. Помню, как мама показывала на цветы, деревья, птиц, животных и говорила, какие это замечательные подарки от Тебя. Однажды она сказала мне, что от дна морского и до небес Ты украсил этот мир только для нас.

Может, я ошибаюсь, но не думаю, что Ты сотворил все это лишь для нашего удовольствия. Сейчас я считаю, что Ты поступил так для того, чтобы мы могли познать Тебя.

Теперь я вижу все в новом свете, Господи, и целыми днями сокрушаюсь о том, что наговорила о Тебе столько страшных слов.

Сегодня лил дождь, и я смотрела и думала, как он очищает все вокруг, дает напиться земле и делает ее плодородной. Тетя Марта так много говорила о Слове, которое острее меча обоюдоострого и которое открывает нам наши грехи, для того чтобы мы могли покаяться, испросить прощение и обрести Твою милость и благодать. Значение этих слов «для того чтобы» всегда ускользало от меня. Теперь, кажется, я слышу их денно и нощно.

Еще я думала о времени. Полагаю, для Тебя бремя не имеет значения, ведь Ты — Бог и Творец всего сущего. Но я рада, что у меня еще есть время.

Туман прошлой ночью напомнил мне, какой непроглядной пеленой был затянут мой разум, когда я думала о Тебе, Иисус. Я чувствую, насколько угнетена я была теми страхами, которые так долго преследовали меня, спутывая все мои мысли. Большую часть ночи я провела без сна в думах о самых разных вещах. А потом наступил рассвет, и все мои страхи рассеялись. Как я могла думать о своей смерти и смерти своих детей перед лицом такой красоты?

Добрый сон ночью дорогого стоит, Господи. Порой я так устаю, что изнываю от желания отдохнуть, утопая в чем-нибудь мягком и пушистом. Может, этой ночью я высплюсь как следует, раз я поведала Тебе о своих желаниях?

Думаю, если Ты слышал мои молитвы о том медведе, Господи, Ты можешь услышать и эту. Мы голодны, Господи. Мы уже съели ту рыбу, которую Хэнк поймал сегодня, и я благодарна Тебе за это. Но этого недостаточно, чтобы выжить. Так что я прошу Тебя вновь спасти нас от смерти. Пожалуйста, Господи, помоги нам опять, или мы погибнем, как те бедолаги, которые так и остались лежать в горах.

21

— Что случилось? — спросила Сьерра Клэнтона, когда тот отпер дверь и вошел в дом в три часа пополудни, ведь обычно Алекс привозил его к десяти вечера.

— Просто папа высадил меня по дороге, — ответил Клэнтон, швырнув свой рюкзачок на только что отремонтированное Сьеррой кресло.

— Ты что, поссорился с отцом?

— Не с ним.

Сьерра услышала вызов в словах сына, заметила припухлость под левым глазом, и ей сделалось дурно. Алекс ударил его?

— Ты что-то сказал Элизабет?

— Ну, в общем, да, можно и так выразиться. Но она первая начала.

— Что?

— Она хотела, чтобы я вынес мусор, — хмыкнул Клэнтон. — Будто я всю неделю прохлаждался у них, жил, питался. Ну, я и сказал ей, что она сама может справиться и вынести мусор. И что я не нанимался ей в прислуги. И тут она пустилась в пространные рассуждения о том, что у нее пропадает каждая суббота. Что ей приходится торчать дома одной. Что она лишается возможности провести этот день с Алексом, и все ради того, чтобы Алекс мог побыть со своим изнеженным сынком.

Сьерра ощутила жар обуявшей его злости и постаралась сохранить спокойствие.

— Именно так она и сказала?

Элизабет всю неделю работала бок о бок с Алексом. Каждую ночь спала в его постели. Он полностью принадлежал ей по воскресеньям. И она жаловалась из-за какого-то единственного дня, который он посвящал своим детям?

«А ты сама разве вела себя лучше?»

— Почти, — бросил Клэнтон и странно посмотрел на мать, когда та вздрогнула. — Она обозвала меня полукровкой. Ну, я и выложил ей, кто она такая.

— О, Господи, — пробормотала Сьерра и рухнула на диван. — Что ты ей наговорил?

— Ты знаешь. Я сказал это по-испански, но, думаю, она уловила смысл. Чего ты ожидала? Она начала наезжать на тебя. — Глаза его гневно засверкали. — Сказала, что отец бросил тебя потому, что ты нудная домашняя курица, безмозглая и необразованная. И все это она подала так, будто я такой же, как ты. Поэтому я сказал ей, что она всего-навсего обыкновенная охотница за мужчинами, которая просто неплохо зарабатывает. Она залепила мне пощечину и назвала меня «грязным неотесанным латиносом».

Глаза его потеряли злой блеск и наполнились болью.

— Я не знал, что отец стоял в дверях. Никогда не видел его таким расстроенным. Он потребовал, чтобы я собрал вещи, и отвез меня домой. А она просто стояла и самодовольно ухмылялась.

Сьерре стало больно. Она вспомнила, как Алекс посмотрел на нее тогда, в день своего ухода. Ей никогда не приходилось встречать человека, чьи глаза могли и обжигать, и обдавать холодом одновременно.

— Он сказал тебе что-нибудь по дороге домой?

— Ничего, — притихшим голосом, понуро произнес Клэнтон. Он отвел взгляд, но Сьерра успела заметить выступившие у него на глазах слезы. — Пойду к себе.

Сьерре захотелось позвонить Алексу и высказать все, что она думала по поводу этого безобразия. Ей неодолимо захотелось скрутить Элизабет Лонгфорд в узел, растереть ее в порошок.

Латинос?

«Чтоб ей пусто было, Господи! Прости мою ярость, Отче, но я бы с удовольствием придушила ее!»

Нет, если она ничего не предпримет, то просто лопнет от злости.

— Клэнтон? Я пойду пройдусь. Буду скоро.

Ее «пройдусь» обернулось пробежкой, и к тому моменту как она вернулась, с нее струйками стекал пот, сердце готово было вот-вот выскочить из груди. Она склонилась над кухонной раковиной, тяжело дыша, умыла разгоряченное лицо. С жадностью сделала несколько глотков воды. Зазвонил телефон.

Сьерра схватила висящее на ручке духовки кухонное полотенце, вытерла руки. Телефон не умолкал. Если это торговый агент, то он очень пожалеет, что не набрал другой номер. Получилось так, что она не успела и слова сказать, как Алекс потребовал:

— Дай мне Клэнтона.

«Боже, помоги мне! Если Ты в силах остудить меня, то сделай это прямо сейчас!»

— Зачем? — раздраженно спросила Сьерра. Она не была готова снова доверить своего сына Алексу. И еще долго не будет готова.

— Почему ты так тяжело дышишь?

— Я выходила на пробежку, понятно? У меня был выбор — либо заняться спортом, либо взять ружье и пристрелить вас обоих!

Она швырнула трубку на рычаг телефонного аппарата, который тут же снова заверещал.

Сьерра заскрежетала зубами. Повернувшись, бросила взгляд на собственное отражение в стеклянной поверхности стоящей на буфете микроволновой печи. Поразительно! Никакого пара из ушей! Но вид просто безумный, еще немного и она начнет исходить пеной.

Клэнтон вышел из своей комнаты:

— Ты не собираешься ответить на звонок, мама? Может, это папа.

— Он и есть. Если хочешь потолковать с ним, ты и бери трубку. Потому что я могу сорваться и сказать ему куда бы мне хотелось послать его и эту… эту женщину, с которой он живет.

С этими словами Сьерра вышла в коридор и скрылась в спальне.

Телефон перестал бесноваться. Она услышала голос сына, побежденного, напуганного, полностью подавленного Алексом. Клэнтон не произнес ничего, кроме «алло». Очевидно, Алекс решил высказаться за них обоих. Сьерра сжала кулак: и страстно борясь с желанием снять трубку параллельного аппарата и послушать, что говорится на другом конце линии. Она села на кровать стиснула зубы и стала молиться.

«Порази их молнией, Господи. Да разверзнется под ними земля и поглотит их».

Алекс и Клэнтон говорили недолго.

Сьерра вышла из спальни, ожидая, что увидит угнетенного, подавленного сына, она была готова броситься на помощь и утешать. Клэнтон стоял у открытого холодильника.

— Что он сказал? — спросила Сьерра, несколько ошарашенная видом проголодавшегося сына. После серьезной ссоры у нее самой аппетит всегда пропадал.

Клэнтон выпрямился с пакетом молока в одной руке и контейнером с домашними кукурузными лепешками в другой.

— Он сказал, что не сердится на меня, но ему, по всей видимости, нужны неделя или две, прежде чем он сможет увидеться со мной.

— И?

— И все.

Клэнтон пожал плечами, поставил молоко на стол и отправил в микроволновую печь контейнер со всеми лепешками.

* * *

Новость Сьерра узнала из разговора с Одрой, еще до того как Алекс позвонил в очередной раз.

— Он ушел от нее.

— Прости, что? — воскликнула пораженная Сьерра.

Одра выпалила новость, даже забыв представиться.

— Алекс ушел от Элизабет, — повторила Одра. — В прошлую субботу он собрал свои вещи и ушел от нее. По какому-то поводу у них разразился хорошенький такой скандальчик с шумом и треском, и все это после того извержения Везувия, которое произошло в Коннектикуте.

Что, собственно, случилось в Коннектикуте? У Сьерры не было возможности спросить, поскольку Одра торопливо продолжала:

— Вернулся Алекс в понедельник грозный и мрачный как туча и предложил Стиву назначить ему в помощники кого-нибудь другого. Заявил, что не желает видеть Элизабет в радиусе десяти футов от себя. Она пришла на работу часом позже. Стив коротко поговорил с ней. Кроме того, что она подала заявление и ушла, больше Стив мне ничего не сказал.

— И где сейчас живет Алекс?

— В одном из отелей на Беверли-Хиллс, думаю. Хочешь, узнаю номер его телефона?

Сьерра задумалась на мгновение.

— Нет. Он позвонит сам, когда будет готов к разговору. Он пообещал Клэнтону связаться с ним и с Каролиной через недельку-другую.

— Ты не хочешь переброситься с ним парой слов?

— Я уже достаточно много наговорила. Как всегда.

* * *

Алекс не позвонил, он заехал. Не вечером в пятницу, а в субботу, под проливным дождем. Она услышала звонок в дверь, потом голоса детей, разговаривающих с кем-то. Они никогда бы не пустили чужих людей на порог, а значит, предположила Сьерра, то был один из друзей или ее соседка, Фрэнсис, с очередной вкуснятиной, готовить которую она научилась на кулинарных курсах.

— Красиво.

Сердце Сьерры болезненно сжалось при звуке его голоса. К счастью, она прочно стояла на стремянке, золотой акриловой краской увлеченно делая последние мазки в композиции с подсолнухами, которой она украшала стену своей спальни. За последние две недели она успела расписать полстены.

Сьерра посмотрела через плечо и увидела наблюдающего за ней Алекса, прислонившегося к дверному косяку.

— Я не ждала тебя. — Удивительно, до чего спокойно прозвучал ее голос.

— Знаю, — сказал он.

Сьерра сделала глубокий вдох и отвела взгляд. Ей вовсе не хотелось чувствовать на себе его снисходительное презрение. Почему он всегда приходит в тот момент, когда она выглядит как замухрышка, только что вынырнувшая из мешка с залежалым товаром? Она смахнула упавшую на глаза прядь волос, подумав, сколько же краски успела наляпать на лицо. Как минимум с дюжину крупных пятен красовались на ее робе для малярных работ, а обрезанные джинсы следовало выкинуть еще несколько лет тому назад. Под правым задним карманом зияла такая большая дыра, что он преспокойно мог разглядеть ее хлопчатобумажные трусики в цветочек.

— Ты увозишь детей на прогулку? — с напускным безразличием спросила Сьерра. Возможно, настанет день, когда ее сердце перестанет подскакивать прямо к горлу при одном его виде.

Поскольку Алекс ничего не ответил, она обернулась и увидела, что он сосредоточенно разглядывает ее кровать с пологом. Щеки ее вмиг запылали, когда он вновь посмотрел на нее.

— Что случилось с нашей постелью?

— Я продала ее.

Он вздрогнул или ей только показалось? Алекс обвел глазами комнату.

— Полагаю, она бы все равно не поместилась здесь.

Взгляд его остановился на старинном комоде, который Сьерра уже успела отреставрировать. Алекс еще тогда, когда отдал дом на откуп Брюсу Дейвису, затолкал этот комод в гараж, намереваясь в дальнейшем отправить на помойку. Но ушел он из дома раньше, чем успел претворить в жизнь задуманное.

Что-то промелькнуло в его лице, когда он вновь посмотрел на Сьерру.

— Мне нужно поговорить с тобой, — мрачно произнес он и вышел из комнаты.

Она закрыла на секунду глаза, затем собрала свои кисти и спустилась со стремянки. Прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Бросив взгляд в зеркало, увидела, что волосы растрепались и торчат в разные стороны. Одна щека измазана зеленым, на носу коричневое пятно. Сьерра принялась отмывать лицо от краски. Подумала, что неплохо было бы переодеться в чистую одежду, но тут же отказалась от этой затеи. Расчесав волосы, быстро заплела свою любимую французскую косу.

Войдя в гостиную, она заметила Алекса, разглядывающего лоскутное одеяло Мэри Кэтрин, которое висело на стене. Несколько недель назад Одра водила Сьерру в музей, где та увидела лоскутное одеяло, оформленное подобным образом. Очарованная увиденным, она решила, что и ее квилт может смотреться не хуже. Одра была просто потрясена результатом ее трудов. И к удовольствию Сьерры, они почти час провели в разговорах об этом квилте и обо всем, что было с ним связано.

— Это лоскутное одеяло принадлежало Мэри Кэтрин Макмюррей, — сказала Сьерра Алексу. — Она одна из моих предков, из тех переселенцев, что ехали сюда через прерии. В 1848 году она поселилась в округе Сонома. А это ее сундучок. — На нем теперь стояли старинные медные лампы, так ненавистные Алексу, и Сьерра недовольно поморщилась, поняв, что привлекла его внимание к предметам, которые всегда вызывали его раздражение.

Алекс не сказал ни слова. Сьерре показалось, что в квартире как-то подозрительно тихо. Внезапно она поняла, в чем дело.

— А где дети?

— Я попросил их не мешать нам и найти себе какое-нибудь занятие. Клэнтон сказал, что пойдет поиграть в бильярд в клубе, а Каролина уверила меня, что ты не против ее визита к Сьюзан.

Сьерру мгновенно охватило беспокойство. Зачем он отослал детей, он что, собирается сообщить ей что-то неприятное? Что он задумал?

О, Господи, дети!

— Не смотри на меня так, Сьерра.

— Как?

— Как олень, которого ослепили фары автомобиля. Я не собираюсь давить тебя.

Она отвернулась и направилась в кухню.

— Не хочешь кофе?

Мысли ее лихорадочно забегали. Сознание даже не зафиксировало, ответил он «да» или «нет». Нужно было прочитать бракоразводные документы более внимательно. Что там было сказано насчет опеки над детьми?

— Я больше не живу с Элизабет.

— Одра просветила меня на этот счет. — Не глядя, она нащупала в шкафчике кофе и фильтры.

— Одра? Я даже предположить не мог, что ты можешь общаться с ней.

— Мы встречаемся с ней и обедаем вместе раз в две-три недели.

— С каких пор? — удивленно поинтересовался он. Сьерра насыпала кофе.

— С того дня, как я пригласила ее на ленч и извинилась. Алекс подошел и сел на табуретку с противоположной стороны кухонного стола. Она чувствовала, как он смотрит на нее. Словно на жука под стеклом. Она налила воду в кофеварку. Не обернулась, не взглянула на него.

— О чем же вы с Одрой обычно беседуете? — подбирая слова, осторожно спросил он.

— Мы не обсуждаем тебя, Алекс. Это было главным моим требованием. — Сьерра пожала плечами. — Однако на прошлой неделе Одра нарушила его.

— Она рассказала тебе, что случилось?

— Она сказала, что Элизабет уволилась и уехала из города.

— Я переехал от нее после небольшой перебранки с Клэнтоном.

— Можем ли мы поговорить о чем-нибудь другом, пожалуйста? — ощущая дискомфорт, попросила Сьерра.

Ей совсем не хотелось слушать историю его любовных перипетий с Элизабет Лонгфорд. И уж вовсе не хотелось слушать о его разбитом сердце. Чего ей действительно хотелось, так это чтобы он высказался по существу и ушел, и чтобы она могла снова нормально дышать.

— Я хочу больше времени проводить с детьми.

«Вот оно, то самое, по существу», — подумала Сьерра.

— Тебя всю трясет, — тихо заметил он.

— Я не собираюсь передавать тебе опеку, Алекс. Что бы там ни говорилось в подписанных мною и отданных тебе бумагах, я не…

Он поднял руки:

— Успокойся. Я не за этим. Да и не стал бы я требовать от тебя такого. Они счастливы с тобой. Я лишь хочу… — голос его осекся, он тихо выругался, проведя рукой по волосам. Снова взглянул на нее, она заметила глубокие складки вокруг его губ и обнаженную, нескрываемую боль в глазах. — Я лишь хочу иметь возможность снова быть частью вашей жизни. Каких-то несколько часов по пятницам с Каролиной и столько же по субботам с Клэнтоном — этого недостаточно.

Она чуть было не напомнила ему, что до того как он оставил ее и переехал к Элизабет, он проводил с детьми намного меньше времени.

«Господи, не дай мне сказать подобное. Смягчи мои слова. Помоги мне более отчетливо и с большим сочувствием, чем раньше, видеть вещи его глазами. Дай мне Твое зрение, Отче».

Пока Сьерра молчала, Алекс внимательно всматривался в ее лицо. Она повернулась к нему спиной, взяла две кружки из буфета и наполнила их кофе. Она не пригласила его снова в гостиную. Ее устраивало, что за кухонным столом между ними оставалось некоторое расстояние.

— Спасибо, — бесцветно произнес он и ухватил кружку обеими руками, словно пытаясь согреться. Ей еще не приходилось видеть его в таком состоянии.

— Можешь видеться с детьми когда и сколько тебе угодно, Алекс. С тем только условием, что это не будет мешать им в учебе и других занятиях.

— Каких, например? — спросил он, слегка прищурившись.

— По вечерам в среду они оба посещают молодежную группу при церкви.

— Какой церкви?

Ни один из них никогда не придавал особого значения вопросам религии. Теперь же для нее эти вопросы стали едва ли не самыми важными в жизни.

— Церковь, на территории которой мы играли в бейсбол.

Он с минуту в замешательстве обдумывал ее слова.

— Мама сказала, что ты была на мессе с моим отцом.

— В Виндзоре дети ходили изучать катехизис.

— Знаю. Они все еще ходят?

«О, Господи, помоги мне. Не хочу снова воевать с Алексом, но хочу, чтобы мои дети могли общаться с Тобой. Чтобы они могли обращаться непосредственно к Тебе, а не через священника, и чтобы души их не были отягощены чувством вины или сожаления».

— Нет, — выдавила она, тоже, как и он, зажав свою кружку в ладонях. — Мы счастливы в этой церкви, Алекс.

— Ты, надеюсь, не считаешь, что в Католической церкви нет Бога?

Сьерра ощутила всю значимость традиций семьи Мадрид за подобной постановкой вопроса. Речь ведь шла о его детях.

— Мне кажется, Алекс, Бог там, где Он Сам выбирает быть. Католичество, протестантство — это не имеет значения. Когда я нахожусь рядом с твоей матерью и отцом, я знаю, что они любят Христа так же сильно, как и я. И они любят Его дольше и глубже. Но в этой церкви я нашла свой путь домой, Алекс. Здесь дети познают азы Христовой любви. Люди здесь не просто друзья. Они как одна семья. Взять хотя бы Дэнниса. Если бы не он, меня уже не было бы в живых, а Клэнтон так и не заговорил бы с тобой.

Алекс нахмурился и мрачно уставился на нее.

— Что ты имеешь в виду, говоря «не было бы в живых»?

Она улыбнулась воспоминаниям и покачала головой.

— Давай скажем так: один раз я ехала слишком быстро, и Дэннис остановил меня. Он работает в дорожном патруле. Он выписал мне первый и, надеюсь, последний штрафной купон за превышение скорости.

Он заглянул ей в глаза, взгляд был сосредоточенным, внимательным.

— Прости меня, Сьерра.

Она знала, что он извинялся за все.

— Не надо, не извиняйся. Это было самое лучшее, что случилось со мной в жизни.

Не дойди она до предела, разве сумела бы она осознать, насколько сильно нуждается в Боге? Разве стала бы она той податливой плодородной почвой для семян мудрости, которые на протяжении всей ее жизни сеяли многие и очень разные люди? Разве сумела бы она понять и принять спасительную любовь Иисуса?

Алекс встал и вышел из кухни. Она наблюдала за его передвижениями в гостиной. В задумчивости он снова остановился перед квилтом, потирая шею. Алекс всегда делал так, когда был очень подавлен чем-то. На заре их совместной жизни она гладила его по голове и говорила, как сильно она любит его. Очень часто после этого они оказывались вместе в постели, забыв обо всем на свете, и наслаждались той радостью, которую дарили друг другу.

При воспоминании об этом ее бросило в жар.

Лучше вообще не думать о тех временах.

— Как ты посмотришь на то, если я сниму квартиру в этом комплексе?

Сердце ее остановилось.

— Что, прости? — невнятно пробормотала она.

Алекс обернулся и посмотрел на нее.

— Я спросил, как ты отнесешься к моему соседству?

Сьерра узнала этот взгляд. Твердая решимость заряженной и направленной в цель двустволки.

— Ты хочешь жить в многоквартирном комплексе?

Ей даже не верилось, что он произнес это. Он ведь отказывался жениться, пока не подыскал небольшой, сдаваемый в аренду домик. «Не хочу делить жилье с кем-то еще», — заявил он тогда. Она же была готова жить хоть в хибаре, если речь шла о совместной с ним жизни.

Алекс неотрывно глядел на нее с той минуты, как задал вопрос.

— Здесь есть подходящая для меня квартира. И мне бы хотелось обговорить это с тобой, прежде чем подписать бумаги.

— Ты клялся, что никогда больше не будешь жить в многоквартирном комплексе.

Алекс окинул гостиную взглядом:

— Площадь больше, чем я ожидал. И потом, я сегодня ни разу не слышал никакого шума, пока находился здесь.

— Соседи на работе.

Но и будучи дома, они не шумели.

— Значит, ты против.

— Я не говорила этого. Я…

Она запнулась, решив, что лучше все-таки подумать, прежде чем продолжать. Почувствовала, что начинает паниковать. Каждый раз она ощущала боль при виде Алекса. Неужели она должна будет видеть его каждый день? И что если он найдет себе новую женщину, которая переедет к нему жить? Или он начнет встречаться с одной из многих живущих в доме привлекательных и одиноких женщин? Или…

Сотни версий полезли ей в голову, каждая из которых рассыпалась мириадами болезненных осколков. Что если… что если… что если?..

Алекс снова сел на табурет, положив руки на столешницу.

— Я снова хочу разделять с тобой ответственность за детей. Они могут оставаться у меня, если тебе понадобится выйти.

— Выйти?

Как на свидание? Он что, надеялся отделаться от нее, выдав замуж? Рон страшно обрадовался бы, узнай он об этом.

— Клэнтон говорил, что ты хочешь поступить в колледж, но не можешь оставлять их дома одних дольше того, на что уже пришлось пойти из-за работы. Если бы я жил поблизости от тебя, ты могла бы оставлять детей со мной.

— Тот курс оказался дневным, а я работаю в это время.

— Можешь не работать. Тебе работать не обязательно.

— Нет, я должна.

Глаза его потемнели.

— Нет, если начнешь принимать деньги, которые я тебе посылал, вместо того чтобы делать с чеками то, что ты делала.

— Жить на алименты — ты имеешь в виду? Нет, спасибо. Каждый раз, когда я буду получать чек, я буду разрывать его на мелкие кусочки, а потом спускать в унитаз!

— Почему тебе так необходимо проявлять свое ослиное упрямство?

— Кто бы говорил. — Сьерра постаралась успокоиться. — Алекс, я видела, что делает с другими женщинами необходимость жить на алименты. Некоторые просто не могут существовать без них. Или же им начинает казаться, что они заслуживают большего. Жизнь дорожает. К тому же, всегда живо желание отомстить. Ты хочешь, чтобы я всю жизнь висела на твоей шее, как жернов? Алименты так же развращают человека, как и многочисленные пособия. А я хочу уважать себя и с достоинством выйти из всей этой неразберихи. Может, я и не живу в респектабельном районе, в каком мы жили раньше, но зато все это принадлежит мне, и выкручиваюсь я самостоятельно. Я счастлива здесь, и я сама оплачиваю свои счета.

— Мне положено помогать тебе. Мы женаты тринадцать лет.

— Мы были женаты, и ты можешь считать свой долг прощенным.

Он начал было говорить что-то, но осекся. Прошелся пятерней по волосам.

— Послушай, я знаю, все это из-за тех слов, что я наговорил тогда по телефону, когда увидел твою квартиру. Я обидел тебя. Dios[45], ты думаешь, я не знаю?

— Возможно, поначалу причина заключалась именно в этом, — честно призналась Сьерра, — но не теперь. — Она прикрыла лицо руками, вздохнула и медленно выпустила воздух из легких в попытке обуздать эмоции. Опустила руки на колени и посмотрела ему прямо в глаза. — Любое твое упоминание о деньгах для меня, как красная тряпка для быка. Это одна из тех кнопочек, на которую ты постоянно давил.

— У меня тоже есть несколько подобных кнопочек, — выпалил Алекс с горящими глазами. — Хотя бы то, что ты не желаешь принимать от меня никакой помощи. Раньше ты полностью зависела от меня, Сьерра.

— Да, это так. И посмотри, куда нас это завело, — чувствуя пощипывание в глазах, не сдавалась она. Сглотнула и крепко сжала губы. Стала подыскивать слова насколько возможно мягкие, но достаточно весомые, отражающие ее твердую позицию. — Ты никогда не скупился на детей, всегда был безукоризненно щедр, Алекс, и я благодарна тебе за это. Пусть так будет и впредь.

— Ты хоть используешь эти деньги? — с горечью в голосе спросил он.

Сьерру бросило в жар. Он обвиняет ее в неразумной трате денег?

— Я кладу их на личный для каждого из детей сберегательный счет, — гневно бросила до глубины души задетая Сьерра. — Часть суммы я трачу на одежду. И я веду отчет о каждом центе, выданном тобой.

— Не сомневаюсь, но как насчет частной школы? Почему они туда больше не ходят?

— Потому что они возненавидели ее! Потому что Клэнтон дважды был отстранен от занятий, а Каролина чуть не заработала себе язву, стремясь получать только пятерки.

— Почему же ты мне ничего не говорила?

— Ну, предположим, я бы сказала. Что бы ты сделал?

— Попытался бы помочь!

Сьерра внимательно всматривалась в его глаза, стараясь понять, правду ли он говорит.

— Что, ты думаешь, я бы стал делать, Сьерра?

Она прикусила губу, ничего не сказав. Слишком была уверена: он обвинит ее в том, что она плохая мать, как когда-то обвинил в том, что она плохая жена. Поэтому она боялась и очень стыдилась признаться, что не может самостоятельно справиться с проблемами.

— Скажи мне, Сьерра.

— Теперь это не имеет значения. Тогда же ты был занят.

Цвет его лица изменился, в глазах появилось затравленное выражение.

— Теперь я не занят. И собираюсь тратить на работу в офисе гораздо меньше времени. Я уже обговорил свои планы со Стивом. Он вкладывает деньги в оборудование. Оно даже уже заказано. Все, что требуется от меня, — найти место для техники.

Почему он не сделал этого год назад? Это могло бы спасти их брак.

Она резко остановила такой ход мыслей. Если осуждать его, то тогда следует начать с себя. Все умны задним числом. С болью в сердце Сьерра отчетливо видела все свои ошибки.

— Я поставлю вопрос проще, Сьерра. Просто «да» или «нет». «Да» — и я подписываю аренду, «нет» — я не подписываю.

Ей хотелось сказать «нет». Хотелось избежать боли. Не видеть его с другими женщинами. Вообще не видеть его. Но избежать всего этого, она знала, невозможно. И если она произнесет это «нет», что почувствуют дети, когда узнают? Гнев? Что их предали? Они любят его. И хотят видеть своего отца так часто, насколько это возможно. Как она может быть такой эгоистичной и отказать им в праве больше общаться с собственным отцом? Кроме того, они нуждаются в нем.

— Я ничего не говорил детям, — тихо продолжил Алекс, — и не скажу, в случае твоего отказа.

Ее тронула чуткость Алекса. Именно это его качество прежде всего и послужило основой ее любви. А также его ярко выраженное мужское начало, как однажды заметил ее отец.

— Подписывай бумаги.

Его черные глаза блеснули знакомым огнем, перед тем как он отвел взгляд в сторону.

— Могу я воспользоваться твоим телефоном?

Она слегка нахмурилась и с некоторым усилием выдавила:

— Он там.

Алекс вытащил из кармана рубашки визитку и с удивительной расторопностью набрал номер телефона.

— Роберту Фолс, пожалуйста. Роберта? Алекс Мадрид. Ответ положительный. Как скоро вы со всем управитесь? Хорошо. — Он взглянул на часы. — Я буду там приблизительно через тридцать минут.

Осторожно положив трубку на рычаг, он обернулся к Сьерре и улыбнулся. Она почувствовала, как сердце ее замерло совсем как тогда, когда она в первый раз увидела его.

— Gracias, — сказал он. — Las cosas seran mas faciles[46].

Она выдавила в ответ улыбку, подумала, как же сильно он ошибается. Проще не станет. По крайней мере, для нее.

— Детям я позвоню позже, вечером. А пока ты можешь сообщить им, что я перееду в сто шестнадцатую квартиру рано утром в среду.

Когда он ушел, она громко застонала и схватилась руками за голову.

«О, Господи, это, оказывается, в сто раз хуже, чем я думала».

Алекс будет жить совсем рядом — через три двери от нее.

—*—

Вот уж не думала никогда, что Ты пошлешь дикаря в ответ на мою мольбу.

Но я поняла, что Ты творишь чудеса по Своему усмотрению.

Сегодня на краю нашего луга объявился индеец. Его увидела Бет и решила, что это исключительно странного вида олень. Ну, так вот, я разглядела, что это никакой не олень, а одетый в оленью шкуру человек, с престранным, похожим на оленьи рога сооружением на голове. У него был лук со стрелами, он стоял как вкопанный и пристально наблюдал за нами. Хэнк готов был схватиться за ружье, но я предложила подождать и посмотреть, что пришелец будет делать. Кроме того, какая польза от ружья, если стрелять все равно нечем?

Я вспомнила слова Каванота о том, что земля эта принадлежит индейцам и что нам следует давать им что-то в обмен за право путешествовать по ней. Да, но мы-то никуда не собирались трогаться, Господи. Так что я все гадала, что же этот индеец думает, стоя на краю луга и наблюдая за нами. Может, он гневается из-за того, что мы поселились на его прекрасных угодьях, не спросив разрешения. Поэтому я приказала детям оставаться у повозки, а сама решила пойти и попробовать с ним мирно договориться. Я запомнила несколько знаков приветствия, когда наблюдала за Каванотом.

Предложить гостю еду я никак не могла, поскольку у нас самих ничегошеньки не было. Индеец оказался довольно миниатюрного сложения, но жилистым, с темными глазами и волосами. Он не понял ничего из того, о чем я ему толковала, усердно размахивая руками, так что мне пришлось протянуть ему единственную драгоценную вещицу — чудесный крестик, подаренный мне тетей Мартой в день отъезда из Галены. Он очень обрадовался подарку, но никак не мог справиться с замочком. Я помогла ему. Он мгновенно исчез в лесу, и я было решила, что на этом и закончилась эта история. Оказалось, нет.

Позднее, к вечеру, он вернулся с только что убитым небольшим оленем на плечах. Он положил его к моим ногам и явственно дал понять, что это подарок. Я расплакалась, когда стала благодарить его. Перед тем как уйти, он сумел объяснить, как его зовут. Коксэнис. Благодаря жестам и мимике я поняла, что это означает Приносящий Мясо.

Снова у меня текут слезы. Я такая недостойная, а Ты посылаешь мне и моей семье пищу. И мы не умрем голодной смертью. В эту самую минуту мои детки уснули сытыми впервые за много-много дней, а у меня есть Ты и есть кого благодарить — Тебя. Ты послал Коксэниса.

Я потеряла всякую надежду, но она вновь ожила во мне.

Сегодня вернулся Джошуа с бобами и свининой, мукой и кофе, с порохом, дробью и свинцом. Мы живем в полном изобилии. Я рассказала ему о Коксэнисе. Ему страшно захотелось познакомиться с этим индейцем. Я спросила его, видел ли он Каванота. Джошуа сказал, нет. Один человек поведал, что Каванот направился на север в Орегон.

Сегодня снова пришел Коксэнис. Мне было приятно увидеть его. Он остановился на опушке, пока мы не помахали ему руками в знак приглашения подойти к нам. Думаю, он очень стеснительный. Джошуа показал жестами, что мы с радостью разделим с ним ужин. Он едва дотронулся до нашей еды и отказался даже от маленького кусочка оленины, которую он же и принес для нас. Когда мы поели, он жестом указал нам следовать за ним. Прошел он не более ста футов от костра, достал принесенное с собой некое орудие, похожее на лопату, и с его помощью выкопал корни растения, которые можно употреблять в пищу. Потом он смущенно улыбнулся и снова юркнул в лес.

Все это время мы голодали, а еда — вот она, рядом, росла у нас под носом.

Господи, беда прямо с этим Джошуа. Он, кажется, что-то задумал! Непрестанно толкует о Коксэнисе, о том, что хочет найти его или пуститься в путь в сторону форта Саттера или дальше, в Монтерей. Он хочет идти своей дорогой. Он уже не мальчик, каким я его знала, но еще и не мужчина, каким, я думаю, он может стать. Он просто сплошная головная боль. Я так беспокоюсь за него.

Все это навело меня на мысль, что я сама была для Тебя большущей головной болью.

Я искренне сожалею, Господи.

Помню, как Ты был разгневан на тех израильтян, которых Ты вывел из Египта. Они все время хныкали, жаловались и суетились, как Джошуа сейчас. И как я вплоть до того самого Дня Медведя. А еще я помню, как Ты хотел стереть всех их с лица земли, но Моисей умолил Тебя не делать этого.

Так вот, Господи, я знаю, что Ты чувствовал, потому что сегодня я захотела стереть с лица земли моего Джошуа. Он меня так взбесил, что я вся тряслась от злости. Я наговорила ему кучу всякой всячины, которой и произносить-то не следовало. Хотя, возможно, это лучше, чем то, что я хотела с ним сделать. Господи, ведь будь у меня розга, я бы отлупила его. А он, к слову сказать, не очень-то был счастлив со мной.

Как можно любить кого-то так сильно и так же сильно ненавидеть, чтобы буквально хотеть убить? Четырнадцать лет назад я спасла ему жизнь. А сегодня я была в таком состоянии, что могла лишить его этой жизни.

Господи Иисусе, Джошуа не больно-то и помогает нам. Он предпочитает торчать днями напролет в индейском поселении с Коксэнисом и изучать премудрости их языка и быта, а не оставаться с нами и помогать.

Господи Иисусе, не сделаешь ли Ты что-нибудь с ним, пожалуйста?

Я отдаю его в Твои руки, иначе, клянусь, этот юноша не доживет до весны.

Сегодня вернулся Коксэнис. Очень интересовался повозкой. Хотелось бы знать, какое у него жилище. Я показала ему изнутри наше бедное самодельное обиталище. Затем предложила ему тушеную рыбу, хлеб и кофе. И сказала детям, что неплохо бы посмотреть, где и как он живет. Джошуа вызвался пойти с ним.

Я ответила, что если Коксэнис пригласит его, то я не против.

Джошуа знаками объяснился с ним, и они ушли вместе.

Их не было весь день, но я нисколечко не опасалась, что с Джошуа может приключиться беда. Ты послал нам Коксэниса, который оказался очень добрым и щедрым другом. Думаю, Джошуа по возвращении будет взахлеб рассказывать нам интересные истории.

Джошуа сказал, что Коксэнис живет в небольшой деревушке в нескольких милях к юго-западу от нас. Все в деревушке переполошились, когда они появились там, и говорили с Коксэнисом очень резко из-за того, что он привел Джошуа. Полагаю, на то есть веская причина. Когда я думаю, как обращались с индейцами в форте Саттера, меня бросает в дрожь. Там беднягам давали еду в кормушках, как скотине, и использовали их как рабов.

Джошуа поведал, что у Коксэниса есть жена и двое маленьких ребятишек, бегающих голышом где им вздумается. Что домишко его сделан из коры, плетеного камыша и глины. И что кров этот очень теплый внутри и стойко выдерживает все перепады температуры. Жена его готовит желудевую кашу в корзине, положив туда горячие камни! У вождя племени есть хранилище для еды, и он щедро раздает пищу людям.

Коксэнис показал другие съедобные растения, что произрастают вокруг нас. Джошуа пообещал научить Хэнка, Мэттью и Бет, как отыскивать эту годную в пищу зелень.

Джошуа и Хэнк весь день копались в земле. Джошуа говорит, что люди из племени Коксэниса выкапывают в земле яму глубиной в два фута и сооружают поверх нее купол. Он может построить такой дом в течение нескольких дней, тогда как на постройку деревянного сруба уйдет несколько недель. Наша парусиновая крыша вся истрепалась и нещадно протекает. Нам необходим кров, который защищал бы от холодных калифорнийских дождей.

Джошуа обставил яму шестами и покрывает их пластами древесной коры и камышом. Бет и мальчики месят для него глину. К счастью, вот уже два дня как погода немного успокоилась. Туман покрывалом лег на землю.

Теперь мы живем в хижине, такой же, как у Коксэниса и его соплеменников. Интересно, что бы подумала обо мне тетя Марта, узнай она, что мы живем как первобытные дикари? Однако, должна признать, жить в таком домике несравнимо лучше, чем в повозке. Мы перебрались туда, как только снова пошли дожди, и теперь нам сухо и тепло.

Спасибо Тебе, Господи, за то, что снова подарил нам крышу над головой.

* * *

Дети докладывали Сьерре абсолютно все, вне зависимости от того, хотела она слушать или нет.

— Папа взял в кредит кое-какую мебель, — сообщил Клэнтон после первого же посещения квартиры отца. — У него новый диван и пара кресел-качалок. А еще он купил домашний кинотеатр: телевизор с огромным экраном, колонки со стереозвучанием… И ты бы видела его компьютеры!

Каролину больше впечатлили белые крысята, которых отец купил для нее.

— Они такие миленькие, мама. Я назвала одного из них Великолепный, а другого — Творожок. Поскольку крысята мужского пола — детенышей не предвидится.

— Да, замечательно.

— А еще у него есть аквариум. Такой маленький, рассчитанный на несколько золотых рыбок.

Приманки.

Клэнтон и Каролина стали все больше и больше времени проводить с Алексом. Прибегали со школы, наспех проглатывали бутерброды и сообщали новости, быстро делали уроки и тотчас убегали к отцу. Сьерра начала уже сожалеть, что не сказала «нет». Она соскучилась по их голосам, даже по тем резким до хрипоты крикам, что раздавались во время их ссор. Иногда она возмущалась, видя их страстное желание быть с отцом, но потом ужасно раскаивалась. Иногда же ее одолевало тоскливое одиночество, и она страдала.

«Грех ли это, Господи? Тебя одного должно быть довольно для человека. Я люблю Тебя. Всей душой. Помоги мне принять эти перемены и не ревновать детей к Алексу. Помоги понять сердцем, что вполне довольно того, что Ты со мной. Помоги мне найти отдохновение в Тебе».

Очень помогали занятия в хоре. В субботу вечером Сьерра и дети шли вместе в церковь, затем отправлялись в семейное кафе, где заказывали десерт. Воскресные дни стали для нее истинно драгоценными, поскольку дети полностью принадлежали ей. Уходили они в церковь рано утром и не возвращались до часу дня. После обеда дети опять отправлялись в церковь, чтобы принять участие в молодежных мероприятиях, а она в это время посещала вечернюю воскресную школу.

Постепенно чувство одиночества перестало мучить ее. Она использовала время отсутствия детей для учебы и завершения всех маленьких, запланированных ею когда-то проектов, на которые вечно не хватало времени. Она могла включить приемник и слушать христианскую радиостанцию, по которой передавали современный рок, и могла подпевать, зная, что ее никто, кроме Господа, не слышит.

Наступало Рождество. Но вместо предвкушения праздника Сьерру не покидало чувство подавленности. Все покупки уже сделаны, подарки упакованы и спрятаны в ее спальне — в платяном шкафу и под кроватью. Детям вовсе не нужно было обыскивать ее комнату: после Дня благодарения они прекрасно знали, где что лежит. В первую же неделю декабря она начала подписывать поздравительные рождественские открытки и писать письма. Она всегда так делала. Это было единственное время в году, когда она могла наверстать упущенное и узнать все новости от друзей и родственников.

Снова позвонил Рон.

— Ты чем-то расстроена?

— Занимаюсь написанием рождественских писем. Убивает необходимость повторять снова и снова: «мама умерла от рака», «мы с Алексом развелись».

— Поможет ли мое предложение развеселить тебя?

Уголки ее губ дрогнули.

— Смотря какое.

— Исключительно пристойное, уверяю тебя. В отеле «Хайятт Редженси» мы организуем рождественский благотворительный вечер, и я отчаянно нуждаюсь в прекрасной хозяйке.

— Нужно подавать напитки и закуски?

— Нет. Стоять рядом со мной и приветствовать гостей, гостей такого ранга, которые обладают великим множеством денег и неодолимым желанием расстаться с ними ради хороших дел, таких, которыми занимается лос-анджелесское отделение «Аутрич».

— И кинозвезды будут? — спросила она, поддразнивая.

— Несколько.

— Шутишь!

— Думаю, тебе будет интересно.

Она сделала вид, что колеблется.

— Ну, не знаю. А Мэл Гибсон появится?

— Нет.

— Тогда я не…

— Умоляю.

Сьерра расхохоталась:

— Я с радостью поддержу тебя. И ты знаешь это. Форма одежды парадная?

— Конечно. Я буду во фраке.

Рон посвятил ее в детали. Заберет он ее рано. Званый вечер включает в себя полноценный ужин и танцы.

— Мероприятие затянется до глубокой ночи, — предупредил он. В ту минуту, когда она положила трубку, Клэнтон уже выходил за дверь.

— Милый, не скажешь ли отцу, что мне надо поговорить с ним? Это важно.

Через несколько минут зазвонил телефон.

— Что случилось? — спросил Алекс.

— Могут дети переночевать у тебя 21 декабря?

— Переночевать? Где же будешь ты?

— На благотворительной акции с Роном. Он сказал, что я приеду домой поздно.

— У меня нет лишних спальных мест.

Голос его был холоден.

— Возможно, я смогу дать пару спальных мешков. — А вдруг у него другие планы, планы, о которых ей вовсе не хотелось слышать? — Ладно, забудь. Мне следовало продумать все основательно, прежде чем беспокоить тебя, Алекс. Каролина уже давно просилась остаться на ночь у Сьюзан, а Клэнтон всегда может пойти…

— Я побуду с ними у тебя, — не допуская каких-либо возражений, заявил он. — Мы придумаем, как развлечься вечером, и потом я задержусь до твоего прихода.

— Может, меня не будет очень долго, Алекс.

— У тебя очень удобный диван.

— Ты уверен? — Голос ее звучал не очень радостно.

— Да, уверен.

Вздохнув полной грудью, Сьерра позвонила Одре и сообщила ей, что приглашена на официальное мероприятие в роли хозяйки.

— Мне необходимо найти подходящее платье.

— Сколько ты можешь потратить?

— Даже не смей думать о Родео-Драйв.

— Какой у тебя размер?

Когда Сьерра ответила на вопрос, та решительно произнесла:

— Великолепно. Я могу одолжить тебе один из моих нарядов. Когда подъедешь ко мне?

К тому времени как Сьерра подъехала, Одра подобрала платье, которое, по ее мнению, будет безупречно смотреться на приятельнице. Сьерра осмотрела весь гардероб и не могла не признать, что выбранный Одрой наряд был лучше всех. Платье было из темно-красного бархата и превосходно сидело на ней.

— Я приобрела его для рождественской вечеринки четыре года назад и ни разу не надевала, — любовалась Одра подругой в роскошном платье. — Мой размер ноги чуть больше твоего, но я точно знаю, где ты можешь отыскать подходящие атласные «лодочки», — проворковала она и взяла роскошное сверкающее ожерелье.

— Бриллианты, надеюсь, не настоящие? — поглаживая камни пальцами, уточнила Сьерра.

— Цирконий. Перестань трястись.

Одра отыскала подходящие серьги, а потом помогла с браслетом. Отступив на шаг, она оценивающе осмотрела Сьерру.

— Великолепно. На тебе оно смотрится лучше, чем на мне.

Одра прошла в гардеробную и вышла оттуда с шубой.

— Ни за что на свете! — воскликнула Сьерра, пятясь назад. — Исключено, Одра. Если я как-то испорчу ее или, того хуже, потеряю, я просто застрелюсь.

— Я уж подумала, что ты собираешься толковать о тех маленьких зверьках, что лишились жизни из-за этой вещицы.

— Ну, и это тоже, — пробормотала Сьерра. Да, на такую роскошь потребовалось огромное количество чудных смышленых норок.

— Именно это я сказала Стиву, но мужчины просто не задумываются о таких вещах, когда стараются поразить мир своим успехом. — Одра понесла шубу обратно в шкаф. — Разок-другой я надевала ее, когда ходила в оперу, и то лишь для того, чтобы не очень огорчать Стива. Там с обличительными речами никто не выступает. О, отлично! Я знала, что купила нечто подходящее к этому платью. — Она вышла из гардеробной с красной бархатной накидкой, отороченной атласом. Она накинула ее на плечи Сьерры и отступила на шаг. — Взгляни на себя.

Сьерра посмотрела в зеркало и оторопела. Она выглядела как сказочная принцесса.

— Вспомнилось чувство восторга маленькой девочки, которая наряжалась во взрослую одежду со своими подружками на чердаке. — Смеясь, она бросила взгляд на Одру. — Ну, что скажешь?

— Скажу, выглядишь сногсшибательно. Алекс знает, что ты идешь на это мероприятие с Роном Пейрозо?

— Он сегодня в роли няни.

* * *

В вечер благотворительного собрания Алекс пришел рано. Сьерра сообщила, что Рон заедет за ней в пять, Алекс появился в четыре.

— Мам, папа уже здесь.

— Спроси, не хочет ли он содовой, родная. Я скоро буду.

Возбужденная, Сьерра заплетала волосы в свою излюбленную, не слишком тугую французскую косу, успев предварительно принять душ. Чуть-чуть косметики, любимые духи «Шалимар», и затем только — вечернее платье. Нырнула в красные атласные «лодочки» и надела украшения. За полчаса до приезда Рона она уже была полностью готова.

— Мама, какая ты красивая! — воскликнула Каролина при появлении Сьерры в гостиной.

Польщенная, Сьерра признательно улыбнулась, по крайней мере, один человек в комнате заметил происшедшую в ней перемену. Алекс лишь безмолвно уставился на нее. Ни единого слова. На что она надеялась? Что у него отвалится челюсть и он высунет язык от изумления? Она аккуратно повесила на спинку стула красную накидку.

— Где Клэнтон? — спросила она, положив перчатки и обшитую красным бисером сумочку поверх накидки.

— Дома у Брейди, — ответила Каролина. Это был друг Клэнтона, с которым тот познакомился в церкви и который, как оказалось, жил в том же многоквартирном комплексе. — Он сказал, что будет дома через несколько минут. Зашел одолжить видеоигру. Мама, это бриллианты?

— Нет, родная. Я бы и шагу не ступила за порог, будь на мне настоящие бриллианты.

Каролина посмотрела на отца:

— Пап, что скажешь? Мама сегодня такая красивая, правда?

Вспыхнув, Сьерра отвела взгляд.

— Si, su mama esta muy bermosa[47], — тихо произнес он.

Сердце Сьерры болезненно сжалось, когда она взглянула на него. Она всмотрелась в глаза Алекса и поняла, что под каждым сказанным им словом он с готовностью подпишется.

Каролина подхватила рюкзачок и направилась в свою комнату. Взволнованная и напряженная, Сьерра обратилась к дочери:

— Куда ты, милая?

Каролина посмотрела на отца:

— Мне нужно сделать кое-какие домашние задания.

— Сегодня вечером?

— Ну, у меня сейчас есть немного времени. Папа обещал повезти нас с Клэнтоном на «Волшебные Горки». А еще, думаю, мне надо принять душ.

Сьерра оглянулась и заметила, как горечь тенью легла в уголках губ Алекса.

— Несколько дней назад она смотрела фильм «Ловушка для родителей».

Сьерра прижала руки к животу.

— Прекрасно, — бесцветно проговорила она.

Алекс заметил движение ее рук:

— Ты нервничаешь?

— Самую малость.

В меньшей степени из-за похода с Роном на званый вечер. Куда больше на нее подействовало выражение глаз Алекса. Она медленно выдохнула и подошла к креслу, чтобы сесть. Их разделял тот самый стол с «люкообразной» столешницей. Ей было спокойнее, когда между ними что-нибудь находилось.

Глаза Алекса слегка сузились.

— Насколько сильно тебе нравится этот парень?

Этот парень?

— Рон один из моих лучших друзей.

— А как он относится к тебе?

Сьерра вспыхнула:

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты уволилась из его компании. Любопытно узнать, почему.

Она чуть было не сказала ему, что это его абсолютно не касается.

Учитывая его собственное поведение, надо было быть воистину непробиваемо толстокожим, чтобы вообще задавать вопросы. Вместо этого она обуздала свою злость и решила быть честной.

— Ушла потому, что поняла: если останусь, между нами может завязаться роман.

Глаза Алекса потемнели. От боли, не от гнева.

— Так же, как случилось у меня.

— Мне совсем не хочется говорить о твоих с Элизабет «почему» да «как», Алекс.

— Мне тоже. Я хочу поговорить о тебе.

— Обо мне?

— Ты… Ты вся просто светишься, — с трудом проговорил он. — Ты влюблена в него?

Ну, вот, опять этот тон. Он что, дразнит ее?

— Я была влюблена в тебя, Алекс, — выпалила она раньше, чем успела как следует все обдумать. Замолкла. Сделала глубокий вдох, чтобы обуздать чувства. Просто невероятная ситуация! — Не думаю, что когда-либо смогу испытывать подобное чувство к кому бы то ни было. А если это все-таки произойдет, я буду бежать от всего этого без оглядки и так быстро, как только смогу.

— Так же, как ты сбежала от Рона Пейрозо?

Она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и постаралась скрыть их.

— Ты намеренно пытаешься испортить мне вечер, Алекс? Мне нравится Рон. Он добрый и веселый. Уверена, что вечер будет чудесным. Я никогда не ходила на подобные мероприятия. Мне просто хочется получить удовольствие. Имею я на это право? Как ты думаешь, Алекс?

— Не плачь, — нежно сказал он. — Вопросы я задавал не для того, чтобы расстроить тебя и испортить тебе настроение, Сьерра.

— Тогда почему?

— Потому что не хочу, чтобы тебе причинили боль.

Сьерра как-то безрадостно хохотнула. Никогда в жизни ей не приходилось слышать такое неуклюжее оправдание. И уж тем более от него.

— Ты причиняешь мне боль, Алекс. Рон никогда не обладал та кой властью надо мной.

Он подался к ней. Взгляд был пытливый, полный решимости.

— Не ходи с ним сегодня.

Всматриваясь в бездонную глубину его темных глаз, она вспомнила прошлое. И поняла, почему он предупреждал ее. Когда они были молоды и по уши влюблены друг в друга, когда ее чувства переливались через край, в период какого-либо кризиса, реального или надуманного, именно Алекс вовремя успевал погасить конфликт.

— Не надо обо мне заботиться, Алекс. Вот уже восемь месяцев как я обхожусь без этого. — Почему после этих слов в его глазах появилась боль? Она почувствовала необходимость успокоить его и нежно улыбнулась. — Один человек пожелал мне повзрослеть, что я и сделала.

Тренькнул дверной звонок.

Желваки ходуном заходили на скулах Алекса, он поднялся.

— Я скажу ему, что тебе нездоровится.

Она тоже поднялась.

— Нет, не скажешь. — По правде говоря, Сьерра на самом деле неважно себя чувствовала, но ей вовсе не хотелось подставлять Рона. — Со мной все в порядке, Алекс.

— Ты бледна. — Он резко повернул голову, как только дверь отворилась. — Что такое? Ты дала ему ключи?

— Эй, мам! — ворвался с криком Клэнтон. — Вы собираетесь открыть Рону дверь? — И замер, уставившись на мать. — Вот это да!

— Можешь еще раз повторить эти слова, — произнес Рон из-за его спины. Он даже не заметил Алекса. Глаза Рона откровенно и открыто источали восторг, причина которого очень долго доходила до сознания Сьерры, зато когда она наконец все поняла, уверенность начала возвращаться к ней. Клэнтон промчался мимо нее в свою комнату, впопыхах избавляясь от футбольного снаряжения.

— У меня даже дыхание перехватило, Сьерра, — признался Рон и наклонился, чтобы поцеловать ее в щечку. Сьерра почувствовала легкую грусть; комплимент Рона не имел и доли той силы воздействия, которую имели слова Алекса. Когда Рон выпрямился, она уловила едва заметную перемену в его лице и поняла, что он увидел ее экс-мужа. Она намеренно взяла Рона под руку.

— Рон, это Алекс. Алекс, рада представить тебе Рона Пейрозо, очень дорогого мне друга.

Рон протянул руку. На долю секунды Алекс замялся, перед тем как ответить рукопожатием. Ни один из них ничего не сказал. Слишком были поглощены друг другом, прикидывая, чьи достоинства лучше. Сьерра знала, при иных обстоятельствах они смогли бы хорошо поладить друг с другом. Возможно даже, они могли бы сдружиться. А сейчас общим интересом у них была только она, и интерес этот никак не способствовал их сближению.

Сьерра оставила руку Рона и подхватила перчатки и сумочку. Рон взял накидку и подал ее Сьерре. Он нежно обнял Сьерру за плечи и притянул к себе на несколько дюймов ближе.

— Готова?

Алекс понял язык жестов и резко положил руки в карманы.

— Желаю хорошо повеселиться.

Сьерра и Рон направились к выходу. Рон кивнул Алексу, открыл перед Сьеррой дверь.

— Приятно было познакомиться с вами, Алекс.

— Взаимно.

Она не обернулась. Не посмела.

22

Ни Рон, ни Сьерра не говорили об Алексе. На протяжении всего пути в центр города Рон посвящал ее в детали проектов лос-анджелесского отделения «Аутрич».

— Гости будут задавать вопросы, — пояснил он и рассказал все новости, дабы быть уверенным, что она знает все, что происходит в настоящее время.

По прибытии на званый вечер Сьерра заняла свое место рядом с Роном и приступила к выполнению обязанностей хозяйки. Приветствуя гостей, она обратила внимание на то, что узнает многие лица и имена. Некоторые задерживали ее руку в своей и забрасывали комплиментами без счета. Рон поддразнил ее позднее, во время ужина:

— Мне следовало прихватить кнут, чтобы сдерживать всех этих дикарей.

Сьерра очень гордилась Роном и находилась под глубоким впечатлением от того, как он стоял на подиуме, как легко и непринужденно приветствовал высокое собрание, как без единой запинки произнес вступительную речь и открыл вечер. Он с такой же легкостью и простотой держался перед целым легионом сильных мира сего, с какой он обычно вел себя с детьми, найденными им в гетто и под эстакадами. Она знала, что внимающие Рону представители элиты непременно пожелают помочь ему. Он был искренним, пылким и всегда доводил дело до конца. Юноши и девушки, которые участвовали в его программах, обслуживали званый вечер.

— Поговорите с ними, и они вам расскажут, что «Аутрич» изменил в их жизни. Господь благословил нас, и у нас есть возможность благословлять других…

Когда заиграл оркестр, Рон повел Сьерру на танцевальную площадку.

— Уже несколько человек подошли ко мне и пообещали внести сумму, которая покроет наши расходы за несколько месяцев, — сказал Рон, прижимая ее к себе. Она чувствовала тепло его руки на своей талии. Танцевал он прекрасно, все движения были плавными и грациозными. В его надежных руках она чувствовала себя защищенной. После первого танца у нее мигом появились другие партнеры, и всем было интересно услышать подробности о лос-анджелесском отделении «Аутрич» и Роне Пейрозо. Несколько человек проявили любопытство по поводу ее с ним отношений. Некоторые просто захотели сблизиться настолько, чтобы поболтать на более интимные темы. Сьерра была польщена, но интереса в ней все это не вызвало.

Рон танцевал с ней еще несколько раз и нещадно подкалывал ее.

— Я думаю, ты уже успела поддаться очарованию того актера, — сказал он, указав головой на кинозвезду, который танцевал с ней несколько раз.

— Ты шутишь?

— Я видел, как ты чуть не лишилась чувств, когда он взял тебя за руку.

— Это было до того, как я провела с ним пять минут. Этот парень не лучше, чем соседский приставала. Он предложил мне провести с ним уик-энд на Гавайских островах. Можешь в это поверить?

— Конечно, могу. У меня самого было несколько распутных мыслей на твой счет сегодня. Могу предложить небольшое морское путешествие.

— Отвали, Пейрозо.

Он рассмеялся.

— Видишь того мужчину, который разговаривает с Арлин? Он только что спрашивал у меня, занята ли ты?

— Скажи ему «да».

— Я уже сказал.

Наклонившись к ней, он поцеловал ее в шею. Алекс тоже всегда целовал ее в шею. И его поцелуй всегда отзывался в ней обжигающим жаром, который растекался по всему телу и от которого слабели колени. С Роном она не почувствовала ничего, кроме тепла его губ.

За вечер она поговорила с таким количеством людей, что потеряла счет. Танцевала до боли в ногах и получила удовольствие от каждой минуты, проведенной на этом мероприятии. Когда они возвращались обратно в Нортридж, Рон рассказал о денежных вкладах, которых они добились и как все это повлияет на нынешние программы. За этот вечер они собрали довольно-таки крупную сумму, которая покроет все их расходы на следующий год.

Он въехал на свободное место на стоянке и выключил мотор своего «мерседеса». Повернувшись к ней, улыбнулся.

— Ты хорошо сегодня провела время?

— Чудесно, — сонно ответила Сьерра. Она никогда не ложилась спать позже одиннадцати тридцати, а сейчас уже было почти два часа ночи. Сьерра почувствовала легкое касание его пальцев и посмотрела ему в глаза. Взгляд открыто лучился теплом и желанием. В какой-то момент она задумалась, каково это — быть любимой Роном. — Лучше я пойду домой, — сказала она тихо.

Внимательный и чуткий Рон слегка коснулся ее щеки и вышел из машины. Обошел ее, открыл дверь и подал Сьерре руку. Они не произнесли ни слова, пока шли по дороге в сторону дома. На крыльце горел свет. Ей стало интересно, спит ли Алекс на диване? Повернувшись к Рону, она поблагодарила его за чудесный вечер.

— К твоим услугам в любое время, — сказал он, наклонился и поцеловал ее в щеку. Поблагодарив его снова, она достала ключи из расшитой бисером сумочки и открыла дверь. Оглянувшись назад, улыбнулась.

— Доброй ночи, — произнес Рон и направился к машине.

Не заглядывая в гостиную, Сьерра тихо закрыла дверь.

— Ну, как все прошло? — спросил Алекс, захлопывая дневник Мэри Кэтрин и небрежно бросая его на столик.

Она вздрогнула от звука его голоса и глухого стука тетради.

— Великолепно, — заявила она и повернулась к нему. — А как прошел твой вечер?

— Bueno[48]. — Он поднялся. Усталым он не выглядел. Глаза были ясными и внимательными. — Мы выходили поесть в ресторан, а потом взяли напрокат парочку фильмов.

— Ну и отлично. — желудок ее стало сводить от напряжения, когда она посмотрела на Алекса. Он был в ярости, хотя из-за чего — она не понимала. И у нее не было никакого желания спрашивать. — Ладно, спасибо тебе за то, что посидел с детьми ради меня. Я ценю это.

— Разумеется.

— Прости, что так поздно.

— Ты предупреждала об этом. — Он пересек гостиную и остановился напротив нее. В то время как он вглядывался в ее лицо, небольшая морщинка на секунду легла над бровью и сделала его угрюмым. — Думаю, мне пора.

— Да, — с трудом дыша, выдавила Сьерра. — Думаю, тебе действительно пора. — Она осмотрелась. — Ты прихватил с собой куртку?

— Нет. — Его губы тронула улыбка, которая сразу же заставила ее вспомнить себя в шестнадцать лет. Алекс все еще имел над ней власть. — Беспокоишься, как бы я не замерз по дороге между твоей и моей квартирой? Я живу всего лишь в трех шагах от тебя.

— Уверена, ты достаточно тепло одет. — Она открыла дверь. — Спокойной ночи, Алекс.

Он постоял немного на пороге и обернулся к ней.

— Он поцеловал тебя на прощание?

Она вспыхнула:

— На самом деле это тебя не касается, но я отвечу: он не поцеловал меня.

Алекс шагнул обратно в квартиру и резко притянул Сьерру к себе. Прежде чем она сумела собраться с мыслями, он наклонился и крепко прижался к ее губам в страстном, горячем поцелуе. Затем отпустил ее так же неожиданно, как и обнял, язвительно улыбаясь.

— Мне показалось, что тебе этого хочется, — хрипло сказал он.

Сьерра отступила на шаг, стук сердца отдавался в ушах.

Его глаза потемнели, когда он смотрел на нее. Он сделал еще один шаг к ней.

— Ты все еще хочешь меня.

— Не смей, — прошептала она отчаянно.

Но Алекс не слушал ее. Захлопнув дверь ногой, он обнял ее и притянул к своей груди. И снова поцеловал, потом еще и еще, с той потрясающей силой и страстью, которые она впервые ощутила на крыльце дома на Мэтсен-стрит много лет тому назад. Он целовал ее так, будто вообще не намеревался отпускать…

Какое-то время она пыталась сопротивляться. Он гладил ее волосы до тех пор, пока они не распустились и не разметались по плечам и спине. И целовал ее до тех пор, пока все внутри нее не стало плавиться и дрожать.

Ее любовь, долгие месяцы воздержания и одиночества работали против нее. Голод по физической ласке отдавался в каждой клеточке ее тела. Нахлынули томные воспоминания.

«О Боже! О Боже, вот что по Твоему замыслу должно происходить между мужем и женой!»

Муж.

Жена.

Уже нет.

Среди вихря чудесных ощущений на Сьерру вдруг нахлынули сомнения и ужасные вопросы, которые с невероятной разрушительной силой пронеслись в ее разгоряченном мозгу.

Обнимал ли он так же Элизабет Лонгфорд? Нашептывал ли он ей непонятные слова по-испански, когда дотрагивался до нее, и ласкал ли так же, как ласкал теперь ее, Сьерру? Была ли Сьерра просто доступной заменой? Неким «заместителем» Элизабет? И как удобно. Всего в трех шагах.

— Не плачь, Сьерра, — сказал Алекс хрипло. — Рог favor[49], не плачь.

Но она не могла остановиться. Ее тело пульсировало желанием, а душа рыдала от отчаяния. Сьерра оттолкнула Алекса, насколько могла, руки ее были сжаты в кулаки. Она почувствовала, что он ослабил объятия, и заплакала еще сильнее. Когда он отступил назад, она закрыла лицо руками и отвернулась, бесконечно униженная.

Если до сих пор он не знал, насколько сильно она любила его, теперь у него осталось мало сомнений на этот счет. Теперь он получил огромное удовлетворение, видя, насколько легко взять ее крепость.

«Господи, какая я дура!»

— Сьерра, прости, — сказал он мрачно, — я вовсе не хотел тебя обидеть…

Когда он положил руки ей на плечи и попытался снова притянуть к себе, она отстранилась от него.

— Просто уходи, Алекс, — пролепетала она, всхлипывая. — Уходи из моей жизни.

Дверь бесшумно открылась и закрылась.

Сьерра поднялась по лестнице и сняла платье. Аккуратно повесила его, слезы все еще текли по ее щекам. Сняла украшения и положила обратно в бархатную коробочку. Стянула красные атласные туфельки, затем полностью разделась, включила душ. Встала под сильную струю воды и уже не сдерживала слез.

* * *

Все еще рыдая, Сьерра прошла в спальню. Свернувшись калачиком, накрыла голову подушкой. Только начала засыпать, как зазвонил телефон. Часы показывали три часа сорок пять минут. Ей хотелось проигнорировать звонок, но она побоялась, что проснутся дети.

Это был Алекс, и голос у него был странный. Он что — пил?

— Я не хочу говорить с тобой, — еле выговорила она и снова заплакала.

Он не слушал. Он говорил на испанском, молол какую-то чепуху. Обычно она понимала его, но он тараторил так быстро, а она была такой уставшей, что слова сливались в нечто невнятное. Все-таки она разобрала пару знакомых слов. Одно из которых было «esposa» — жена.

Ну и нахал же он.

— Ты развелся со мной, Алекс. Помнишь? Оставь меня в покое.

Сьерра повесила трубку. Когда телефон зазвонил снова, она выдернула шнур из розетки. Накрывшись с головой, она плакала, пока не уснула.

—*—

В прошлом месяце Джошуа побывал в индейской деревушке шесть раз.

Коксэнис все бремя приглашает его. Во время своего последнего визита Джошуа увидел приготовления Коксэниса перед очередной охотой. Этот индеец не живет вместе со своей женой и даже не смотрит на нее, большую часть времени проводя в своем типи, где натирает костным мозгом лани лук и стрелы. Джошуа рассказал, что Коксэнис разговаривал со своим оружием. Он также пил какую-то жутко пахнущую смесь, от которой ему стало плохо. Возможно, это была некая церемония очищения. После того как болезненные ощущения прошли, он натер тело и копье дягилем и другими травами. Джошуа ходил за Коксэнисом и наблюдал. Он рассказал, что тот так здорово изображает оленей, что в сумерках вполне может сойти за своего среди пасущегося на лугу стада. Животные даже и не подозревали, что он находится среди них, пока он не убил одного. Перед тем как освежевать оленя, Коксэнис встал на колени и нежно гладил его, разговаривая с ним. Когда мясо было приготовлено, он даже не прикоснулся к нему.

Джошуа почерпнул много ценных сведений от Коксэниса и его соплеменников. Он научил Хэнка плести сеть, чтобы ловить рыбу, а Мэттью ставить ловушки для кроликов. Он перекрыл наш ручеек и бросил корягу в воду. Это оглушило рыбу, так что она всплыла на поверхность. Мы подкоптили достаточное количество в одной из бочек, так что нам хватит на несколько недель.

Джошуа также научил Хэнка и Мэттью делать метательное оружие индейцев «бола», используя боковые прожилки листьев дикого ириса и привязывая кости к каждому концу. Джошуа говорит, что индейцы используют это простое оружие, чтобы ловить перепелок, кроликов и белочек. Мальчики усердно тренировались. Джошуа говорил, что индейцы не очень-то привередничают в еде, как это делаем мы, они могут пообедать древесной крысой, змеями, ящерицами и личинками. Он сам все попробовал и сказал, что это довольно-таки вкусная пища. Я не такая рисковая.

Бет с корнем вырывает рогозу и очищает ее. Стебли вполне годятся в пищу. Здесь много другой съедобной зелени. Весной у нас будут ягоды. Они растут в изобилии вокруг нас. Господи, Ты сотворил эту землю такой щедрой, такой плодородной, как в Эдеме. Нам даже не приходится вспахивать ее. Нам будет здесь хорошо.

23

— Он болен, мама, — сообщила Каролина.

«Скорее всего, голова болит с похмелья», — подумала Сьерра, но не стала высказывать свои мысли вслух. Ее голова раскалывалась от недосыпания.

— Он не откликнулся на звонок, и я сама вошла, — докладывала Каролина. — Он все еще в постели, мама. Папа никогда не лежит в постели так долго.

Клэнтон решил вмешаться:

— Может, пойдешь и посмотришь, что с ним?

— Прошлой ночью он был у нас, помнишь? Ему просто необходимо выспаться.

— Ты же вот встала, — заметил Клэнтон.

— Не могла бы ты просто пойти и посмотреть, все ли с ним в порядке, мама? — молила обеспокоенная Каролина.

— И что я буду делать?

— Вызови врача или сделай что-то еще, — предложил Клэнтон.

Конечно, она вполне могла бы сделать что-то еще, но с прошлой ночи она боялась подходить к нему ближе чем на двадцать шагов.

— Пожалуйста, — повторила Каролина.

Сьерра посмотрела на детей и поняла, что если она ничего не предпримет, дети решат, что она бессердечная, бездушная ханжа, лицемерно исповедующая христианскую веру. Разве не полагается любить своего врага?

— Я отнесу ему куриный бульон, — решила она и достала из холодильника пластиковый контейнер. Недавно Фрэнсис принесла ей этот бульон и поклялась, что это отличное средство чуть ли не от любой хвори.

Может, ей самой выпить немного и вылечиться навсегда от любви к Алехандро Луису Мадриду?

Клэнтон передал ей ключи от квартиры Алекса. Сердце ее бешено забилось, когда она отпирала дверь и входила. Квартира в точности повторяла планировку ее собственной, но интерьер был абсолютно другим. В гостиной вальяжно раскинулся огромный диван, обитый черной кожей, рядом сверкал стеклянной поверхностью журнальный столик. В комнате стояли торшеры в стиле модерн. Одна стена целиком заставлена электронной техникой: домашний кинотеатр, видеомагнитофон, радио, CD-записывающее устройство и кассетный магнитофон, игровые системы и четыре маленьких, но, без всякого сомнения, очень мощных динамика, расположенных почти под потолком. Кухня выглядела по-спартански, разве что кофеварка рядом с раковиной и крысы в клетках на краю стойки для завтрака придавали ей некоторую живость. Посуды было не много, лишь несколько сковородок и кастрюлек в нижних шкафчиках. Плита и микроволновая печь блестели такой первозданной чистотой, что сразу же стало понятно: Алекс никогда не использовал их. Она открыла пластиковый контейнер с бульоном и отлила порцию в большую кружку, добавила немного воды и поставила в микроволновку. Из любопытства заглянула под раковину. Под ней была мусорная корзина, забитая доверху одноразовой посудой из-под мексиканской пищи.

«Я вовсе не собираюсь брать вину на себя и жалеть его!»

Сьерра поднялась по лестнице в спальню и обнаружила там распластавшегося на спине Алекса, небрежно прикрытого ярким, в стиле графики ацтеков, одеялом. Мускулы, бронзовая кожа, черные волосы — все, что она увидела, заставило ее сердце бешено колотиться. Она отвернулась и увидела рубашку, в которой Алекс был прошлой ночью. Вывернутая наизнанку, та валялась на полу. Неподалеку, тоже вывернутые, лежали его джинсы. Ботинки стояли в дальнем углу комнаты, на стене прямо над ними красовались два темных пятна.

Сьерра поставила кружку с бульоном на столик возле кровати, взяла пустую бутылку из-под виски. За все прожитые с Алексом годы она ни разу не видела, чтобы он выпил более одной порции какого бы то ни было алкогольного напитка. Он ведь любил держать все под контролем. Сьерра прошла в ванную и выбросила бутыль в мусорное ведро.

Затем вернулась, подняла с пола рубашку, вывернула ее, отряхнула и повесила на спинку стула. То же проделала с джинсами, но предварительно вытащила ремень и, свернув его кольцом, положила на столик.

Взяв себя в руки, она повернулась и посмотрела на Алекса. Дрожь пробежала по телу, как только она подошла к его кровати и глянула на него сверху вниз. Такой потрясающе красивый, так великолепно сложен! На груди золотой крестик, подаренный его матерью. Сердце сжалось от сострадания и нежности к нему. И тут же брови ее сердито сдвинулись. Алекс повесил что-то еще на золотую цепочку, что-то, что она вернула ему вместе с бракоразводными бумагами, отданными ей на подпись.

Почему он носил на груди ее обручальное кольцо?

— Алекс?

Послышался стон. Изменив положение тела, он пробормотал что-то невразумительное по-испански и открыл покрасневшие глаза. Уставился на нее с таким выражением, будто не верил в реальность происходящего.

— Дети думают, что ты умираешь, — сухо сказала она, пересиливая страстное желание убрать с его лба прядь темных волос.

Передернувшись, он с трудом сел в кровати.

— Судя по ощущениям, я близок к тому, — проскрежетал он и снова уставился на нее.

Сьерра старалась не смотреть ему в глаза.

— Я принесла тебе куриный бульон, — протянула она, кивнув в сторону столика рядом с кроватью, и отошла от него.

— Я вовсе не хотел обидеть тебя прошлой ночью, Сьерра. Клянусь…

— Знаю. Давай просто забудем об этом.

Ему вовсе не нужно было что-то придумывать, чтобы заставить ее страдать. Болью отдавался каждый брошенный на него взгляд. Так всегда происходит, когда любишь, даже если тебя предали.

Когда Сьерра направилась к двери, Алекс откинул одеяло.

— Не уходи. — И застонал от нестерпимой боли, как только попытался сесть. Обхватив голову обеими руками, он прошептал по-испански:

— Мне нужно поговорить с тобой. Дай мне только пять минут на то, чтобы принять душ.

— Можем поговорить в другой раз. — Ее губы тронула слабая улыбка. — Когда будешь чувствовать себя лучше.

Руки его безвольно повисли, взгляд поник.

— Я не буду чувствовать себя лучше, пока не поговорю с тобой.

Сьерра думала, что со слезами покончено, но нет, она снова готова была разрыдаться.

— Может, я не желаю слышать того, что ты мне будешь говорить.

— Пусть так, — согласился он, — но я прошу выслушать меня в любом случае. Por favor.

Когда он встал, она затрепетала. Сьерра уже позабыла, что спит он обычно в коротких шортах. Она позабыла множество вещей, стремительно всплывших сейчас в памяти.

— Ладно.

В этот момент она согласилась бы на что угодно, лишь бы убраться поскорее из спальни, подальше от него и тех чувств, которые он все еще был в состоянии вызывать в ней без всяких усилий.

— Подожди здесь.

— Я буду внизу.

На кухне ей пришлось изрядно повозиться с многочисленными ящичками в поисках кофе. Руки нещадно тряслись, пока она готовила напиток. Почему-то Сьерра рассчитывала на большее время, однако уже через несколько минут, заглаживая назад мокрые волосы, спустился Алекс, весь в капельках воды. Безумно красив, даже с похмелья. Сьерра смотрела на него и вдруг затосковала. Она никогда не избавится от него. Никогда.

— Gracias, — поблагодарил он, когда Сьерра поставила перед ним кружку с горячим кофе. Ей было жизненно необходимо иметь некую преграду между собой и Алексом, нечто, чем можно занять руки, занять саму себя. Алекс сделал глоток. У Сьерры создалось впечатление, что он изо всех сил пытается взять себя в руки. И только после того, как допил весь кофе, он посмотрел на нее.

— Ты все еще моя жена.

Сьерра почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица, когда она заглянула в его глаза. Ее охватила паника.

— Нет. Я сделала все, о чем ты просил. Подписала бумаги. Передала их тебе, так что твой адвокат…

— Мы все еще женаты, Сьерра.

— Возможно. Но лишь на некоторое время, пока развод не получит законное основание.

— Ничего не кончено, и не кончится. Развода не будет, если ты сама не подашь на меня в суд.

— Ровным счетом ничего не понимаю, — недоумевала Сьерра. Разве не он бесчисленное множество раз повторял ей, как жаждет этого развода? — Но ты же сам требовал, грозился.

— Да, но я передумал. И не передал документы адвокату. Пропустил их через офисный уничтожитель бумаг.

— Что? — слабеющим голосом пробормотала Сьерра.

— Искромсал все бумаги на мельчайшие кусочки.

— Я поняла с первого раза. Хочу узнать зачем. Только для того, чтобы пройти через все это унижение еще раз?

— Не знаю, зачем я тогда это затеял, но все ведь неплохо обернулось.

— Неплохо обернулось? — Он что, думал, что сможет в любой момент вернуться в ее жизнь, подобрать ее там, где бросил? Или оставить ее в состоянии ожидания, пока сам будет наслаждаться жизнью? Нестерпимо захотелось плеснуть ему в лицо горячим кофе. Вместо этого она со стуком поставила кружку и направилась к двери.

Алекс настиг ее в гостиной и развернул к себе.

— Я никогда не любил Элизабет так, как тебя, Сьерра. Я знал, что добром это не кончится, как только в первый раз прикоснулся к ней.

Сьерра со всей силы ударила его. Заехала прямо в челюсть, так что он отпрянул назад на два фута. Бешенство и обида переполняли ее. Она полностью потеряла над собой контроль и снова накинулась на него. Налетела и стала молотить его кулаками в грудь, пока вдруг не осознала, что он безмолвно принимает удары. Всхлипнула и ожесточенно толкнула его на диван. Хватаясь в падении руками за ее свитер, он увлек ее за собой. Они свалились, запутались ногами и руками, скатились на пол.

— Мерзавец!

Сьерра вскочила на ноги и снова пошла к двери. Алекс оказался проворнее. Перепрыгнул через диван и преградил ей путь. Раскинул руки:

— Давай. Лупи меня снова. Я заслуживаю этого.

— Уйди прочь с моей дороги!

— Я еще не все сказал.

— А я все!

— Ты все еще любишь меня, Сьерра.

— Я справлюсь с этим!

— Нет, не сможешь. И я не смогу. Никогда.

Сьерра с тяжким всхлипом втянула в себя воздух:

— Ты думаешь, мне стало легче, когда ты сказал, что не любил ее? Думаешь, меня может вдохновить сознание того, что ты разрушил наш брак в угоду мимолетного увлечения, блажи?

— Это не было увлечением.

— Ничего не хочу слышать об этом, Алекс. Не нужно никаких мерзопакостных подробностей. Просто уйди прочь с моей дороги!

— Сьерра…

— Дай мне уйти!

Он схватил ее за плечи:

— Мои отношения с Элизабет развивались в основном по причине, о которой ты тогда говорила. Я просто захотел почувствовать, что покорил настоящую вершину. Образование не помогло мне ощутить этого. То же и с деньгами. Помнишь, как ты назвала ее? Трофеем, который я мог бы показывать миру, чтобы все видели — Алехандро Луис Мадрид не просто сын какого-то «латиноса»! — В его влажных глазах появилось выражение нестерпимой муки. — Ты знала меня лучше, чем я себя, Сьерра. До Коннектикута. Там я увидел себя со стороны, и мне захотелось блевать.

— Не смей называть своего отца «латиносом»!

Алекс мгновенно сник.

— Те amo. — Он попытался обнять ее. — Те amo muchi'simo[50].

На этот раз она изо всех сил ударила его коленом. Оттолкнула и подошла к двери.

— Я больше не буду любить тебя, Алекс, — всхлипывая, заявила она. — Слишком много боли!

Настежь распахнула входную дверь и скрылась.

—*—

Скоро подойдет время рожать. Совсем скоро.

Ребенок сильно давит на низ живота. Насколько смогла, я приготовила все необходимое и объяснила Бет, что ей нужно делать, чтобы помочь мне. Ей меньше лет, чем было мне тогда, когда родился Джошуа, но она спокойная добрая девочка, она — великое для меня утешение. Надеюсь, она не растеряется, что бы ни случилось.

Господи, я боюсь за детей. Пожалуйста, помоги мне дать жизнь этому малышу и не потерять свою собственную.

Я знаю, это Ты послал мне Каванота, Господи, и он, послушный Тебе, вовремя подоспел сюда. Уверена, не будь его, я бы умерла. Джошуа отправился на поиски Коксэниса, чтобы попросить его жену помочь. В ту минуту, когда я отчаянно молилась о благополучном разрешении от бремени, кто-то откинул сплетенную из камыша циновку, закрывающую вход. Никогда, ни одному живому существу не радовалась я так, как Каваноту! Он подержал свой нож над огнем и полоснул им мою плоть. Потом приподнял меня, чтобы я могла присесть на корточки. После этого ребенок легко и быстро выскользнул из меня. К тому времени, когда появились Коксэнис, его жена и Джошуа, мы с новорожденной дочкой крепко спали.

Сегодня Каванот сказал мне, что больше не покинет меня, пока я сама не попрошу его уйти. Он был краток, однако смысл сказанного был вполне понятен. Думаю, я всегда, с того самого дня в Индепенденсе, когда он взглянул на меня, знала, что он неравнодушен ко мне.

Я назвала дочь Америка Фарр. Бет обожает малышку и очень помогает мне. Иду я на поправку медленно и все еще чувствую слабость. Каванот очень добр и нежен со мной, но при этом с достаточной твердостью, уверенно и без излишней суеты справляется с детьми. Они не особенно-то и сопротивляются.

Они всегда испытывали к нему благоговейный трепет.

В особенности Джошуа, хотя сейчас я чувствую, как между ними нарастает напряжение.

Каванот строит для нас дом. Он занял мальчишек поисками камней для фундамента, тогда как сам заготавливает балки для стен. Джошуа не очень-то разговорчив. Что-то гложет его, но он не говорит, что именно. Зато у Хэнка, Мэттью и Бет рот не закрывается — все время болтают.

Вот уже неделю непрестанно льет дождь, но Каванот и мальчики продолжают работать. Каменное основание завершено, и заложены опорные поперечные брусья. Сейчас Каванот и Джошуа делают зарубки и выемки на бревнах для возведения стен.

Сегодня вечером мы все сидим в нашей хижине у огня. Хэнк, Мэттью и Бет заняты уроками, ну а Каванот стругает. Он будет учить мальчиков своим хитростям, когда они покончат с чтением и упражнениями. Я очень рада, что мальчики не сопротивляются учебе, как когда-то мои братья. Должно быть, они пошли в мою маму. Уже сейчас они читают и пишут лучше, чем мои братья и отец, но они слишком далеки от того, что по меркам тети Марты считается образованностью. Как же я теперь жалею, что тогда была такой неразумной и отказалась от Библии.

Каванот и Джошуа повздорили. Джошуа налетел на Каванота со всей яростью, на какую только был способен, но тот лишь спокойно отражал удары. Я без умолку кричала, требовала прекратить эту возню, но Джошуа не слушал. Каванот сбил его с ног и держал, стараясь вразумить. Но Джошуа не внимал голосу разума. Когда Каванот отпустил его, он вскочил на ноги и плюнул в него. Я представить себе не могла, что он может позволить себе такую выходку, и была уверена, что Каванот убьет его. Но Джошуа так быстро вскочил на коня и ускакал, что предпринять что-либо у Каванота не было никакой возможности. Я побежала за ним, спрашивая, что случилось, но никакого ответа не получила. Он плакал и выкрикнул, что не вернется, пока Каванот находится здесь.

Три дня как Джошуа нет. Сердце болит так, что я даже не могу есть. Мне хватило и пяти минут, чтобы разобраться в причине, приведшей его в такое неистовство. Каванот хочет жениться на мне. Он испрашивал у Джошуа разрешения, поскольку думал, что он мой первенец. Джошуа выпалил, что теперь-то ему все ясно, и обвинил Каванота в том, что тот использовал их дружбу ради возможности быть ближе ко мне.

У нас с Каванотом было много времени поговорить обо всем. Я думала, что останусь с Джеймсом навсегда. Никогда не предполагала, что могу потерять его. Однако сейчас и здесь я вполне отдаю себе отчет в том, что не смогу самостоятельно управляться. Женщина с младенцем на руках не в состоянии без посторонней помощи построить дом и вырастить урожай. А возвращаться обратно в Иллинойс просто немыслимо.

Знаю также, что Джошуа не задержится с нами надолго. Его внезапный побег на самом деле не связан напрямую с Каванотом, виной всему его натура, хотя он может быть таким упрямым и заносчивым, что вполне способен использовать Каванота как повод. С каждым разом отлучки Джошуа становятся все продолжительнее. Его разъедает такое же неодолимое желание увидеть мир, какое было у Джеймса. Боюсь, этот голод он не утолит никогда и вечно будет бродить по свету, пока не откроет для себя Всемогущего и не найдет самого себя. Меня очень печалит мысль, что Джеймс не успел прийти к Богу. Должно быть, это в крови у Фарров и Макмюрреев — все время воевать со Всевышним и со всем остальным в этом мире. Одно из двух: мы либо видим свет, либо умираем в поисках его.

Душа моя теперь обрела мир и покой, и я часто и недоуменно спрашиваю себя, что же я так страстно сопротивлялась этому? Однако то, что я вижу свет, вовсе не означает, что мне легко смотреть, как Джошуа бродит в потемках. И говорить ему о Тебе я не могу, поскольку вряд ли он готов внимать. Думаю, у меня даже слов таких нет, чтобы убедить его. Мама и тетя Марта потратили великое множество слов, но я так и не увидела истину в сказанном ими.

За последние несколько дней я лучше узнала Каванота. Его полное имя — Гамлет Боган Каванот. Ему двадцать восемь лет, он умеет читать и писать. Он родился в Бостоне от отца-аристократа и матери-актрисы, которая решила, что, назвав своего сына в честь шекспировского героя, она тем самым облагородит свое чадо. Имя ему не особенно нравится. Несмотря на то, что мать так и не вышла замуж, она сделала все, чтобы отец заплатил за его образование. Согласившись оплачивать учителей, отец выдвинул ей ответное условие — навсегда уйти из его жизни. Она выполнила свою часть договора. Фамилия у Каванота от матери. Она умерла, когда ему было тринадцать лет от роду. Он пошел к своему отцу, который дал ему пятьдесят долларов и потребовал уехать из Бостона и больше никогда не переступать порог его дома. Так Каванот и поступил.

Я сказала Каваноту, что ему совсем не обязательно рассказывать слишком уж интимные подробности своей жизни, но он решил, что прежде чем мы поженимся, и у нас появятся наши общие дети, я должна узнать темную сторону его рождения. Когда он произнес эти слова, я забеспокоилась. Кажется, он уже давно решил для себя, как будут развиваться отношения между нами. Я спросила его, что бы он стал делать, если б не тот злополучный четверг, унесший жизнь Джеймса. Он спокойно ответил, что ждал бы, сколько нужно. Тогда я поинтересовалась у него, сколько же детей он собирается иметь. Он рассмеялся, сказал, что по одному за один раз, и бросил на меня такой взгляд, который прожег меня до кончиков пальцев на ногах.

Теперь его нет и я, наконец, могу свободно вздохнуть без дикого сердцебиения. Я отправила его подальше, чтобы обдумать все в спокойном состоянии. Меня удивил тот факт, что он не пытался помешать моему уединению. Он сильный человек, сильнее Джеймса во многом. Но его сила вовсе не в жесткости, которую я в нем ожидала увидеть. Джеймс порой тиранил мою душу. Была в нем какая-то необузданность, первобытная дикость, его невозможно было «приручить». Сейчас вот я думаю об этом, и все кажется таким странным. Джеймс, будучи фермером, обладал неукротимым характером, тогда как Каванот, житель гор, такой внутренне спокойный, организованный. Несмотря на все эти оленьи шкуры и длинные волосы, он джентльмен.

Не хочу, чтобы он находился здесь, когда Джошуа вернется домой. Мой сын и я должны решить кое-какие вопросы между собой, прежде чем я отвечу согласием Каваноту.

Ты вовсе не стараешься облегчить мне жизнь, не так ли, Господи?

Джошуа ушел, а я сижу здесь и думаю, увижу ли я его когда-нибудь вновь. Сердце изболелось, хотя я знала, что этот день настанет. На протяжении двух тысяч миль я сражалась с этим, и теперь вижу, что все усилия совершенно напрасны. Он мужчина и решил идти своим путем. По крайней мере, теперь он не думает, что Каванот использовал его, чтобы быть ближе ко мне. Каванот любит Джошуа и понимает его неукротимый нрав. Может, зная это, он когда-нибудь вернется. Он не связал себя никакими обещаниями.

Сказал лишь, что собирается обратно в форт Саттера, а оттуда направится на север, в Орегон, посмотреть, что это за место. А вот что он будет делать и куда поедет после, не имеет никакого представления.

Я плакала, когда он уехал. Из головы не шла мысль о тех израильтянах, которые странствовали сорок лет по пустыне и умирали на расстоянии одного взгляда от земли обетованной, потому что были такими недоверчивыми и упрямыми. Если б только они доверились Господу, жили бы они на прекрасной земле и катались бы как сыр в масле.

Очень надеюсь, что Джошуа не понадобится так много времени, как мне, чтобы пройти сквозь потемки и прийти к Тебе.

Последнее время я так много думаю о тете Марте. Порой возникает чувство, будто наши души соприкасаются друг с другом, несмотря на расстояние. Вчера я написала ей длинное-предлинное письмо, но не знаю, когда у меня появится возможность отправить его.

Кажется, Каванот передумал жениться на вдове с четырьмя детьми. Двадцать три дня прошло с тех пор, как он уехал.

Я начала вспахивать землю. Хэнк и Мэттью помогают мне, а Бет заботится об Америке. Вместе мы сумеем засеять небольшой участок.

Это ужасный, тяжелый труд, но думаю, вместе с детьми я все-таки справлюсь. У нас достаточно еды. Есть дом, в стенах и под крышей которого мы чувствуем себя защищенными от дождей и других напастей. Вокруг прекрасная земля, а у нас есть семена для посева. И, главное, у нас есть Ты, Иисус. Тетя Марта говорила мне, что все возможно верующему. Так вот, я прошу Тебя помочь нам в этом великом предприятии. Мы пришли сюда, в эту землю, Господи. Помоги нам сделать все, что в наших силах.

24

Сьерра не видела Алекса на следующий день, и он не звонил детям. Она подумала, что это из-за случившегося накануне, пока Каролина не просветила ее:

— Я сказала папе, что мы будем вечером на театрализованном представлении в церкви. Он же собирался идти по магазинам за подарками к Рождеству.

Потом Клэнтон огорошил ее вопросом:

— Можно, папа проведет с нами Рождество?

Сьерра взбунтовалась:

— Нет, он не может праздновать с нами Рождество.

— Он будет совсем один, — заключила Каролина и ужасно расстроилась. — В одиночестве. Неужели мы не можем позвать его? Пожалуйста?

— Поговорим об этом позже, — решила Сьерра, надеясь тем временем, что Алекса переедет какой-нибудь грузовик или его похитят террористы. — Прямо сейчас нам следует переодеться в костюмы и идти в церковь.

В течение последующих нескольких часов Сьерра наслаждалась охватившим ее трепетом и волнением перед выходом на сцену. Как только она надела костюм, члены хора собрались вместе и помолились за то, чтобы их театральное действо было воспринято не только как развлечение. Чтобы оно открыло сердца тех, кто будет слушать музыку и смотреть воссоздание событий в момент рождения Мессии.

Представление началось, и нервозность улетучилась. Сьерра так много репетировала, что сразу вспомнила роль, как только ступила на сцену, построенную прихожанами для расширения хоров. Она полностью отдалась музыке, пела от всего сердца, радуясь рождественской истории и сознавая ее значение для всего мира.

Иосиф прибыл из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называвшийся Вифлеем (его изобразили в углу сцены), где записал себя и свою молодую жену Марию, поскольку Квириний, правитель Сирии, проводил перепись населения по приказу римского императора.

— Когда же они были там, наступило время родить Ей; и родила Сына Своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице[51].

Клэнтон, исполнявший роль одного из молодых пастухов, встал на колени перед архангелом Гавриилом и спел сольную партию, возвещая о великой радости:

— Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь[52]…

Взрослый хор вступил, как только забрезжили тонкие лучики света на потолке, и затем новая ярчайшая звезда зажглась на «небе».

— Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение![53]

К Гавриилу присоединилась стайка детей в белом, с крыльями и нимбами вокруг маленьких головок, и голоса их растворились в сладчайшей гармонии. Среди них была и Каролина. Музыка стала громче, как только хор взрослых слился с детскими голосами. Сьерра слушала, как нарастает сила музыкального звучания, наполняя все пространство церкви, и звенят голоса, восхваляющие рождение Царя, и ее сердце забилось быстрее. Она ликовала!

«О, Иисус, Иисус, как бы я хотела чувствовать этот восторг каждый день!»

Любовь и радость наполнили каждую клеточку ее тела живительной силой и теплотой. Она забыла обо всем на свете, особенно о том, чего Господь ждал от нее.

Пастор прочитал молитву по окончании торжественной инсценировки, затем в холле подали закуски. В последнюю очередь Сьерра ожидала увидеть здесь Алекса. Когда она обнаружила его стоящим в дальнем конце помещения, такого красивого, в черных брюках, в дорогой шелковой серой рубашке и черной спортивной куртке, сердце Сьерры болезненно сжалось. Он беседовал с Дэннисом, и разговор этот явно не был легким.

— Эгей, папа здесь! — воскликнул Клэнтон, который все еще держал в руке пастушеский посох.

— Вижу.

Покидая Сьерру, Клэнтон выставил перед собой посох и, рассекая волны хористов и гостей, направился к отцу. Каролина чуть погодя тоже увидела Алекса и побежала к нему.

Маленькие предатели.

Сьерра все еще не могла успокоиться после сказанных Алексом слов вчера в его квартире.

«Я никогда не любил Элизабет так, как тебя».

Да, конечно! Если он так сильно любил ее, почему же он ушел? Почему он сказал, что презирает ее и ждет с нетерпением развода? Почему он смотрел на нее так, словно ненавидел ее?

«Так же, как ты сейчас смотришь на него, возлюбленная Моя?»

Она отвернулась и взяла печенье с большого блюда. Шоколадное, ее любимое. Сейчас его вкус показался Сьерре отвратительным. Весь тот восторг, который наполнял ее во время хвалебного песнопения Господу всего полчаса назад, внезапно испарился, выкипел, подогретый жаром возмущения и ярости.

«Он портит мне все Рождество, Господи. Разве Ты не можешь избавить меня от этой мучительной боли, которую я чувствую при одном только взгляде на него? Он изменил мне! Самое меньшее, что Ты можешь сделать, — это наслать на него какую-нибудь страшную болезнь».

— Папа сказал, что он завтра вылетает в Сан-Франциско, — сообщил Клэнтон. — Он проведет Рождество с abuelo у abuela[54].

Горькая досада наполнила Сьерру. Ему даже не хватает чуткости и душевной тонкости, чтобы остаться на праздники дома и пострадать в одиночестве! Нет. Он должен ехать в Хилдсбург и насладиться рождественскими каникулами в обществе Луиса и Марии.

Разумеется, она оставила без должного внимания тот факт, что они приглашали на праздники и ее.

Каролина многозначительно вздохнула:

— Как бы мне хотелось поехать!

Душой Сьерра была на стороне дочери, но даже и не подумала признаться в этом.

— Мы поедем к дедушке и бабушке на Пасху.

Лететь в Сан-Франциско втроем слишком накладно. К тому же, она должна будет на протяжении всего праздничного обеда смотреть на Алекса и в придачу ко всему чувствовать на себе робкие, полные надежд, взгляды Луиса и Марии. А еще у нее нет никакой возможности взять выходные за свой счет.

В любом случае, Сьерра ничего уже не могла изменить: билеты на все рейсы наверняка давно раскуплены.

В голове вертелись мириады вариантов вежливого отказа, пока она ждала, что Алекс подойдет поговорить с ней. Она мигом представила себе, как он будет стоять на коленях и просить ее провести эти дни с ним. Но Алекс не приблизился к ней даже на расстояние двадцати футов. Вместо этого он незаметно и тихо удалился.

Когда она заметила его уход, то решила для себя, что ее это нисколечко не заботит. И все-таки желчь разъедала ее изнутри.

* * *

Как только Сьерра переступила порог дома, зазвонил телефон.

— Еще не успокоилась?

— А с чего мне злиться?

— Ты мне скажи.

Она швырнула трубку, надеясь, что у него лопнут барабанные перепонки. Снова раздалась трель телефона. Схватив трубку, Сьерра выпалила:

— Не имею никакого желания говорить с тобой. Не желаю ничего слышать о тебе. Хочу только одного: забыть, что ты живешь на одной планете со мной.

— И тебя с Рождеством Христовым! — смеясь, поздравил Сьерру Рон.

Ее бросило в жар. Она закрыла лицо руками и рухнула на табурет рядом с кухонным столом.

— Прости. Я думала…

— Что это был Алекс. Я так понимаю, вы уже разговариваете друг с другом.

Она как-то совсем уж неженственно фыркнула.

— Если это так можно назвать.

В дверь позвонили. Открывать побежала Каролина. Ну, и кто бы вы думали там стоял, нагруженный профессионально упакованными рождественскими подарками? Разумеется, такая лакейская работа не для него. Упаковкой подарков всегда занималась она, Сьерра, а заодно и рассылкой рождественских открыток, и походами по магазинам.

Сьерра втянула воздух в легкие и тихо сказала:

— Я должна идти, Рон. Мне срочно нужно найти какую-нибудь тараканью морилку.

Надолго Алекс не задержался. Всего один раз коротко взглянул на нее и полностью сосредоточился на детях.

— Вернусь 28-го декабря, — целуя Каролину, сообщил он. — Не проводишь меня? — обратился он к сыну.

— Конечно.

Когда за Алексом и Клэнтоном закрылась дверь, Каролина обернулась к матери и посмотрела на нее.

— Это Рождество будет самым ужасным в моей жизни!

Девочка заплакала и выбежала из гостиной.

У Сьерры появилось предчувствие, что и для нее этот праздник окажется не самым веселым.

И она не ошиблась.

На протяжении прошлых лет индейку в их семье всегда готовил Алекс. Готовить это блюдо его научил отец Сьерры. «В семье Клэнтон есть такая традиция: на День благодарения и на Рождество эту птицу готовят мужчины». В этом году Сьерре самой пришлось повозиться у плиты, в результате чего индейка получилась пересушенной и твердой, как камень. Подливка чуть исправила положение, но ненамного. Клэнтон и Каролина не высказали ни единого слова жалобы, но было видно, что они предпочли бы «Макдоналдс» всем ее праздничным изыскам. Только поджаристая кожица оказалась действительно вкусной.

Как только Сьерра расставила посуду по отделениям посудомоечной машины, дети принялись рассматривать подарки. Больше всего Клэнтону и Каролине понравились подарки Алекса. Кто может винить их за это? Его покупки были из разряда роскошных излишеств, а она могла позволить себе покупать лишь практичные вещи.

Сьерра решила послушать рождественские мелодии по радио, но музыка казалась какой-то назойливой и угнетающей. Лишенная возможности буйствовать и выплескивать ярость, она с большей остротой ощутила одиночество; душа ее изнывала от боли и тоски, когда она представляла себе улыбающегося Алекса, беззаботно справляющего праздник в кругу семьи: матери, отца, сестер и братьев, племянников и племянниц, двоюродных и троюродных братьев и сестер. Что уж говорить, даже соседи, наверное, присоединятся к их веселью!

Весь вечер она перебирала в памяти прошлые рождественские праздники. Дети играли, она сидела перед телевизором. Шел мультфильм по мотивам «Рождественских сказок» Диккенса. Она вдруг почувствовала, что очень похожа на героя мультяшки — Скруджа. Затем, чтобы как-то развеселить себя, она решила посмотреть фильм «Эта замечательная жизнь»[55]. Сьерра выключила телевизор лишь тогда, когда Джордж Бейли спрыгнул с моста.

«Господи, я новообращенная христианка, и это самое худшее Рождество в моей жизни!»

«Как ты называешь Меня, возлюбленная Моя?»

«Господь. Ты Господь».

«Тогда покорись Мне».

— Мама, у тебя болит голова? — спросила Каролина, которая только что спустилась в гостиную и увидела, как Сьерра потирает виски.

Да, у нее болит голова, болит сердце, болит душа.

Воскресную проповедь о прощении Сьерре вовсе не хотелось слушать. Отречение Петра. Иисус знал о слабостях Своих учеников. Он предупреждал Петра.

— Дух бодр, плоть же немощна[56]. — Он знал также, что Петр будет раскаиваться.

Как и Алекс, сказавший, что очень сожалеет о случившемся и по-прежнему любит ее.

«Не могу, Господи. Не могу простить его и заново пройти через все это!»

Но слова, доносившиеся с кафедры, продолжали стучаться в воздвигнутую вокруг ее сердца стену.

— Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди… Любовь долготерпит, милосердствует… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит[57].

Сьерра не могла забыть выражение лица Алекса, когда она призналась ему, что больше не хочет любить его. Нестерпимая боль. Да, жгучая боль, но это не имело никакого значения. Она любила его вне зависимости от того, хотела она этого или нет. Но что же это за любовь, которая приносит страдания и разрывает сердце на части?

Ничто больше не имело для нее никакого смысла. И меньше всего — яростная борьба чувств внутри нее. За все это время Сьерра пришла к выводу, что нет ни единого шанса для примирения. Она считала, что Алекс ненавидит ее. Она окончательно поняла свою роль в разрушении брака. Осознала свою вину.

Теперь она нуждалась в прощении и… в отмщении.

Неспокойная совесть мучила ее, терзала душу. Сьерра крепко зажмурила глаза.

«Я не такая, как Ты, Иисус».

— Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе[58], — произнес пастор.

«Не чувствую я себя сильной, Господи. Злость и обида — вот единственное, что я ощущаю. Как мне забыть, что он сделал со мной? Как перестать думать о его отношениях с другой женщиной? Как я могу доверять ему после всего этого?»

— …Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте[59].

«Так, как поступал он, Господи?»

«А как поступаешь ты, возлюбленная Моя?»

Ей захотелось сбежать из церкви. Не слышать слов, которые открывали глаза на ее собственные грехи. Ей так хотелось увидеть перст, указующий на грехи Алекса. Она пришла сюда за вдохновением, обновлением, просветлением, наконец. А вовсе не за тем, чтобы быть осужденной.

«Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди. Как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга»[60].

Ей захотелось крикнуть: «Господи, неужели это обязательно — все время тревожить открытую рану? Неужели Ты должен обильно посыпать ее солью?»

— Итак, едите ли, пьете ли или иное что делаете, все делайте в славу Божию[61], — продолжал пастор свою проповедь.

Сьерра вздрогнула. Что она творит?

Как вообще могла она так долго злиться на Алекса и при этом называться христианкой? Как могла она надеяться ощутить радость и мир в душе, если сама носилась с прошлыми обидами и боялась в будущем испытать боль? Именно это ожидание страдания парализовало ее. Была ли у нее гарантия благополучного исхода?

«Я не принадлежу Твоему Царству, Господи. Я не такая, как все эти добрые люди вокруг меня».

Что бы они подумали, узнай они, что она не однажды, а много раз колотила его чем попало? А потом даже ударила его коленом. Но не надо заботиться о том, что подумают люди. Бог видел все!

Она покраснела, почувствовав себя униженной.

«О, Господи, я потеряла рассудок. Я могла думать только о том, что он ушел к другой женщине. Он сказал, что я ему надоела и его тошнит от меня. Что он хочет свободы. Мне было тяжело, но я отпустила его. Отдала нужные ему бумаги. Дэннис, да и многие другие говорили, что неверующего человека лучше освободить от брачных уз. А теперь Алекс сообщает мне, что никогда не любил ту, другую, как любил меня. Как я могу верить ему? Разве могу я ему доверять? Я не настолько сильная, чтобы пройти снова через эту нестерпимую боль.

Я знаю, Ты не пошлешь мне больше страданий, чем я могу вынести. Почему же это знание не приносит мне облегчения, Иисус?» Сьерра вернулась домой с детьми и приготовила им на ленч сэндвичи с копченой колбасой и томатный суп. Алекс приедет через несколько дней. В голове Сьерры вертелись противоречивые мысли. Хотелось простить и забыть, но она боялась и холодела, думая о том, какую же цену ей придется заплатить и за то, и за другое.

— Может, папа позвонит? — предположила Каролина.

— Он никогда не звонит по воскресеньям, — напомнил Клэнтон, кусая сэндвич.

Сьерра знала, что сегодня он будет со своими родителями на мессе. Но когда он был здесь, что он делал?

И почему она позволяла себе снова думать об этой змеюке?

Во второй половине дня она с детьми опять вернулась в церковь и на вечернем разборе Библии выслушала еще одну проповедь, которая тронула ее до глубины души. Предметом разговора, на сей раз, было самодовольство, стремление человека полагаться только на себя. Слово Божье есть меч обоюдоострый, и Сьерра скользила прямо по его лезвию.

«Не мог бы Ты чуть меньше давить на меня, Господи? Неужели Ты обязательно должен пользоваться молотом?»

Сьерра ушла из класса до окончания урока и уединилась в дальней комнате, отведенной для кормящих матерей. Усевшись в кресло-качалку и наслаждаясь тишиной, она предавалась печальным мыслям, пока не закончились занятия молодежной группы и не подошло время встречать Клэнтона и Каролину.

* * *

Когда Сьерра и дети возвращались из церкви, они увидели Алекса, который шел к их дому.

— Папа! — закричала Каролина и побежала к нему, а за ней и Клэнтон. Алекс и дети радостно затараторили. Все трое подошли к Сьерре. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

— Вы ели уже? — спросил Алекс.

— Нет еще, — ответил Клэнтон, — умираю с голоду.

— Почему бы мне не отвезти всех вас в пиццерию?

— И маму? — спросила Каролина, обрадованная предложением отца.

— Разумеется, — ответил Алекс, поглядывая на нее.

Сьерра знала, что он поймет, если она откажется. Не будет спорить, уговаривать. Знала, что и дети все поймут. В этом-то и заключалась проблема. Она чувствовала себя незащищенной и растерянной. Они так надеялись. А она?

— Будет очень кстати, — заключила она и опустила глаза. Она сделает это ради детей.

Алекс все еще ездил на «мерседесе». Он открыл перед ней переднюю дверь, пока Клэнтон и Каролина карабкались на заднее сиденье. Когда они приехали в пиццерию, Алекс пошел заказывать пиццу и соки, а Сьерра и дети в это время заняли столик. Присоединившись к ним, Алекс отсыпал детям целую горсть монет для игровых автоматов, выстроенных по всей длине задней стены. Как только дети сорвались с места, он уселся напротив Сьерры.

— Наконец-то мы одни, — проговорил он с едва заметной горькой улыбкой. В зале было полно собравшихся на поздний обед людей.

Она улыбнулась в ответ, тогда как душа терзалась болью. Почему так легко удерживать свой гнев, когда между ними существует дистанция? Сейчас вот она сидит напротив него и не может справиться с волнением. Несмотря на ее решимость не поддаваться эмоциям, спокойствие таяло, оставляя чувство уязвимости, которое пугало ее больше чего бы то ни было.

— Я думала, что до 28-го тебя не будет.

— Я не мог ждать.

Она не стала уточнять чего.

— Разве у тебя не наладились отношения с родителями?

— Папа уже разговаривает со мной. У нас состоялась долгая беседа. Ты подготовила для этого почву. — Глаза его потемнели. — То, что я говорил в прошлый раз, истинная правда, Сьерра. Те amo. Я хочу, чтобы мы снова были вместе.

— Не воспринимай мое согласие как нечто само собой разумеющееся.

— Нет, что ты. Неужели ты думаешь…

— Не хочется говорить здесь, Алекс, — пробормотала она, отводя в сторону глаза, полные слез, — не могу.

— Yo comprendo[62], — приглушенно произнес Алекс. — Мы поедим, потом отвезем детей домой. Как только они угомонятся и лягут спать, мы вернемся в мою квартиру.

— Ни в коем случае. Не хочу оставаться с тобой наедине.

— Ты не доверяешь мне?

Он полагал, что своим вопросом сделает их разговор легким, создаст атмосферу флирта, но она злобно впилась взглядом ему в лицо.

— А следует? — Она заметила, что колкость больно хлестнула его, и сразу же ощутила стыд. Прощайте друг друга, говорит Господь, а она только что полоснула Алекса острым лезвием. Сьерра посмотрела на свои руки, и ей показалось, что на них действительно кровь. Ей снова захотелось плакать. Единственный способ исправить все — это оставаться честной. — Я знаю, куда это нас заведет, Алекс, но секс никак не поможет нам решить наши проблемы.

— Тебе ведь тяжело, — сказал он хрипловатым голосом.

— Да, ну и что?

— Секс мог бы снять напряжение между нами.

— И полностью заслонить суть проблемы. — Она вдруг со всей очевидностью поняла, как часто они использовали секс, чтобы обойти вопросы, которые являлись причиной появляющихся в их отношениях трещин. Вместо того чтобы сделать шаг назад, разобраться, выслушать друг друга, исправить что-то и жить дальше вместе. — Если мы идем к примирению, мы должны построить прочное основание на этот раз.

— На этот раз? Разве любви недостаточно?

— Если это истинная любовь.

Слова явно задели его, но малодушничать она не имела права. Когда он буравил ее взглядом, она почувствовала, что он ищет в ней слабое место.

«Господи, помоги мне выстоять. Укажи мне, что делать. Я люблю Алекса, но не хочу отдавать ему свою душу».

Смешавшись, Алекс нахмурился.

— Хорошо, — тихо согласился он, — мы останемся у тебя.

— Нет. Мы начнем с разговоров по телефону.

Ей необходимо пространство между ними. Слишком много решений она приняла в свое время, полностью основываясь на чувствах, и вот куда это завело!

Господь наказал обновлять свой разум, и она намерена воплотить это в жизнь. Ну, а когда их будет разделять расстояние, она сумеет сохранить голову ясной, будет способна думать.

Одно она знала наверняка. Сам Всевышний смотрит на них, только Он может вернуть их друг другу и объединить в новый, теперь уже гармоничный, союз.

—*—

Каванот вернулся.

Я облегченно вздохнула и успокоилась, когда увидела, как он пересекает поле. Он отсутствовал так долго, что я решила, он передумал. Он сказал, что вовсе не менял своих решений, просто хотел дать мне время привыкнуть к мысли о новом муже. Он ездил в Йерба-Буэну и Монтерей. Купил там обручальное кольцо у мексиканского ювелира, по пути на север встретил других переселенцев. Земли к востоку от реки Рашн принадлежат пяти семьям. Пока Каванот находился там и знакомился с поселенцами, из форта Саттера приехал человек и сказал, что ходит слух, будто на мельнице, что на реке Американ, обнаружены мельчайшие частицы золота. Двое молодых людей из этих семей решили поехать туда и выяснить, правда ли это. Еще Каванот сказал, что один из мужчин в новом поселении пообещал устроить свадебную церемонию для нас. У него есть служебник Англиканской церкви, и обряд бракосочетания представлен в нем полностью.

Каванот и я поженились. Лестер и Шарлотта Беррелль организовали для нас вечеринку после церемонии. Всего собралось 27 человек, все совершенно незнакомые и чужие друг другу люди, но все очень скоро нашли общие интересы и сдружились. У нас была музыка! Один человек играл на скрипке, а у другого была губная гармоника. Я танцевала до упаду. Люди эти очень хорошие, гостеприимные, они очень обрадовались возможности организовать для нас настоящую свадьбу. Впервые с того времени, как я пересекла горы Сьерры-Невады, я почувствовала себя в Калифорнии как дома.

Я решила сшить для нас с Каванотом лоскутное одеяло, чтобы не укрываться одеялом Джеймса. Так что я пошла к своему сундучку и достала лоскутки материи, которые подарили мне дамы из кружка по шитью квилтов. Под тряпицами лежал тонкий деревянный поднос, а под ним чудесный сюрприз. Тетя Марта положила туда свое красивое желтое платье и белую кружевную шаль. Когда я достала их, то обнаружила в складках Библию тети Марты.

Я долго плакала над ней, поглаживая черный кожаный переплет. Он хранит тепло ее любящих рук, и когда я дотрагиваюсь до него, мне кажется, что я становлюсь ближе к тете. Помню, как много времени она проводила за чтением Библии. Когда же я открыла книгу, то нашла еще одну весточку от нее.

Вечером того же дня я впервые читала Библию тети Марты. Начала с Книги Бытие и буду идти дальше до самого конца. После того как я прочитала историю сотворения мира, мы все долго обсуждали ее.

Сейчас дети спят, а Каванот вышел во двор проверить скотину и искупаться в ручье перед тем, как лечь спать. Я же перелистала Библию тети Марты. Я так явственно чувствовала ее присутствие, когда держала Библию в руках. На полях записаны ее молитвы и кое-какие заметки. Любимые строки подчеркнуты. А еще в книге, как оказалось, таились сюрпризы — цветы, заложенные между страницами и напомнившие мне о весне, о маме, о прошедших в Галене днях.

Господи, благослови тетю Марту и храни ее всегда.

Примирение

IV часть

25

Алекс звонил каждый вечер в начале одиннадцатого. Каролина к девяти уже находилась в постели, Клэнтон же обычно возился до десяти. Но один разговор с отцом заставил его изменить свои привычки.

Каждый вечер телефон звонил, и сердце Сьерры болезненно сжималось. Делая глубокий вдох, она отвечала на звонок, плавно опускаясь на стул. В основном говорил Алекс, она же в это время чертила что-то в блокноте, чтобы как-то снять нервное напряжение.

Поскольку Сьерра не давала воли своим чувствам, у Алекса появилась возможность раскрыться. Его полные признаний монологи мучили и терзали ее. Последнее, о чем она хотела бы узнать, это о его отношениях с Элизабет. Но Алексу очень нужно было снять эту тяжесть с души.

— Элизабет уехала с Восточного побережья, чтобы бороться за собственную независимость, — рассказывал он ей. — Во мне ее привлекло то, что я был полной противоположностью тем мужчинам, которых ее отец прочил ей в мужья. Хотя вовсе не брак занимал ее мысли.

Перед Сьеррой развернулась картина всего происшедшего. Работа свела их вместе. В обязанности Элизабет входило работать в паре с Алексом. Алекс же обладал сильной харизмой, был полон огня, полон идей. Пока Сьерра воевала с ним дома, Элизабет ожидала его на работе, в офисе, готовая утешить, посочувствовать, готовая восхищаться и помогать, а не разрывать его на части и давить на него. Постепенно он начал проводить больше времени на работе. Они выходили вместе на ленч, потом и на обед. Несколько порций алкоголя завели их еще дальше. Затем появилось чувство вины, а единственным способом успокоить совесть является нападение, обвинение другого. И Сьерра поняла, что в силу объективных причин она стала превосходной мишенью. Своей инфантильностью она уже подготовила почву для падения задолго до появления Элизабет Лонгфорд. Если бы не было Элизабет, была бы какая-нибудь другая женщина.

— Что случилось, когда вы поехали к ее родным?

— Что ты имеешь в виду?

— Одра что-то говорила по поводу раздора в Коннектикуте.

— Можно сказать и так. Мы с ее отцом поспорили. У нас был такой же серьезный разговор, как с твоим отцом когда-то. Помнишь, что тогда случилось?

— Да. Но в конце концов вы стали лучшими друзьями.

Правда, понадобилось несколько лет, но Алекс и ее отец все-таки подружились. Отец Сьерры стал самым близким Алексу человеком после нее и Луиса.

— Нет, — сказал Алекс. — Я не это имел в виду. Ты помнишь, что сделала ты? Ты спустилась вниз и встала рядом со мной. Ты сказала, что любишь меня. Ты заявила об этом громко и во всеуслышание. Ты была готова бороться за нас, вне зависимости от того, какую цену придется заплатить за это. Тебе даже грозил разрыв с родителями. — Он иронично усмехнулся. — Элизабет бросила меня на растерзание стае волков, стала в сторону и наблюдала, кто победит.

Вместо того чтобы почувствовать удовлетворение, Сьерра задумалась над его словами; могло ли все обернуться иначе, будь Элизабет чуточку мудрее и люби она Алекса чуточку сильнее?

— Не молчи, Сьерра. Я стараюсь объяснить тебе, как я увидел, какая она на самом деле. Мне пришлось поехать в Коннектикут, чтобы понять, что она замышляла. Она не любила меня, и я не любил ее. Мы просто использовали друг друга. Я был нужен ей как орудие против отца, она же мне — для борьбы с тобой.

— Если ты все это знал, почему ты не оставил ее раньше?

Некоторое время он молчал.

— Из-за гордыни.

— Будь честным, Алекс. — Сьерра устала чувствовать себя между молотом и наковальней: разрываться между сожалением о вчерашнем дне и страхом перед будущим. От него ей нужна была только правда, какой бы горькой она ни была. Построить новые отношения меньшей ценой не удастся. — Обещаю, я не буду злиться, что бы ты ни сказал.

— Ладно, — тяжело вздохнув, ответил он, явно не горя желанием выложить все начистоту. — Я не был уверен, хочу ли я вернуться к тебе.

Так, по крайней мере, она поняла, что он откровенен с ней до конца. Проглотив обиду, она спросила:

— Когда же ты передумал?

— Когда ты сказала, что никогда не увезешь от меня детей. Это охладило меня. Я почему-то ожидал, что ты будешь вести грязную игру, бороться со мной всеми доступными средствами.

И почему бы ему так не думать? Из-за обычного переезда в другой город она бесконечно жаловалась, придиралась по любому поводу и не спускала ему ни одной мелочи. И после трех лет такого поведения разве мог он ожидать честного отношения при разводе?

— В конце концов, я понял, что именно я вел грязную игру, — признался он. — А потом был тот день, когда я увидел, как ты играешь в бейсбол. — Он негромко засмеялся. — К тому моменту как игра закончилась, я поймал себя на том, что все время недоумевал, как мне вообще могла прийти в голову мысль бросить тебя.

— И все из-за того удачного броска? — спросила она, печально улыбаясь и продолжая вычерчивать узоры на бумаге.

— Нет, из-за того, что уже в течение многих месяцев я не видел тебя смеющейся. Ты снова выглядела такой же молодой и счастливой, как тогда, когда мы только познакомились. У меня перехватило дыхание. Я сидел там, смотрел на тебя и вспоминал наши лучшие времена. Мне стало тошно при мысли о том, что случилось с нами.

Так и пошло. Алекс звонил, Сьерра слушала. Она понимала себя и его все лучше и лучше. Через какое-то время она отказалась от стула и перебралась на диван. Удобно устраивалась на нем, кладя ноги на старинный «люкообразный» столик.

— Если мы все-таки начнем жить вместе, что ты собираешься делать со всей той аппаратурой, которая находится в твоей гостиной? И особенно с тем жутким черным диваном? — поинтересовалась она.

— Что дает тебе повод думать, что мы будем жить именно в твоей квартире?

Она задумалась. Где они будут жить? Как решат бытовые вопросы? Сьерра начинала понимать, как мало общего у них на самом деле.

«Господи, как же нам построить наши отношения?»

Она провела много времени за чтением Библии, обдумывая все снова и снова. И вновь постигала истину: не заботьтесь ни о чем. Будьте благодарны. Справляйтесь с трудностями в своей жизни шаг за шагом, перед лицом Бога. Ей следовало все время опираться на Иисуса, чтобы подняться над всем этим во Христе, чтобы старые обиды, страхи и боль не довлели над ней.

Алекс говорил, и чувства ее постепенно менялись. Куда-то подевалась злоба, а ее место заняло сочувствие, и не только к Алексу, но и к Элизабет Лонгфорд. Одра поведала ей, что Элизабет переехала в Коннектикут. После разрыва с Алексом в ее жизни наступила черная полоса. Ее борьба за независимость обернулась против нее.

— Элизабет позвонила и сказала, что выходит замуж, — сообщила Одра.

Сьерра рассказала новость Алексу, желая проверить свои предположения по поводу его реакции, и лучше было узнать это сейчас, чем позднее, если он вдруг передумает и захочет сойти с выбранного теперь пути.

— Я слышал, — отклик его прозвучал тихо, нейтрально.

— Одра сказала?

— Нет. На прошлой неделе, когда я был в офисе, позвонила Элизабет. Она и сказала.

Сердце Сьерры дрогнуло. Она даже не предполагала, что он до сих пор может поддерживать связь с бывшей любовницей.

— С тех пор как она уехала, это был наш единственный разговор, — сказал Алекс, казалось, прочитав мысли Сьерры. — Я знаком с человеком, за которого она выходит замуж, еще со времен поездки в Коннектикут, — продолжал он. — Она однажды уже была обручена с ним, но передумала. Он выпускник Гарварда, юрист. Очень богат. Происхождение семьи уходит вглубь веков, к отцам-основателям. Это был выбор ее отца. — Алекс самокритично усмехнулся. — Мне он понравился. Когда я посмотрел на него объективно, я увидел, что он довольно-таки приличный человек.

Сьерра набралась мужества:

— Может, Элизабет позвонила тебе в надежде, что ты передумаешь.

— Эта мысль приходила мне в голову, — ответил он мягко. — Вот почему я рассказал ей, что делаю все возможное, чтобы помириться с женой.

Сьерра закрыла глаза, представила, какую, по всей видимости, боль причинили бы ей эти слова, будь она на месте Элизабет.

— И что она на это сказала, Алекс?

— Сказала, что очень сожалеет.

Сьерре стало жаль Элизабет. Она последовала совету Дэнниса и несколько минут в своей ежедневной молитве посвящала Элизабет Лонгфорд. Таким образом она избавилась от враждебности к ней. Она и сейчас молилась во время паузы в разговоре со своим отлученным от семьи мужем.

— Сьерра, поговори со мной. Крикни на меня. Скажи что-нибудь.

— Мы никогда не осознаем, как много людей страдает из-за наших поступков, не так ли, Алекс? Понимаешь, одно следует из другого. Я ужасно злилась на тебя, когда мы переехали сюда. Я отказывалась прислушиваться к тому, чего хотел ты или в чем ты нуждался. Думала только о себе. Я так сильно обижала тебя. Я обидела и Элизабет.

— К ней ты не имеешь никакого отношения.

— Имею. Если бы я была такой женой, какой мне следовало быть, ты никогда бы не обратил на нее внимания. Так что я тоже, как и ты, несу ответственность за ее боль.

Он сказал что-то по-испански.

— Ты напоминаешь мне твою мать.

Она прослезилась, услышав эти слова. Лучшего комплимента он не мог ей сделать.

— Я все еще скучаю по ней. Иной раз увижу что-нибудь или прочитаю о чем-то, что могло бы рассмешить ее, и иду к телефону звонить, набираю первые цифры номера, прежде чем вспоминаю, что ее нет в живых.

— Мне следовало быть с тобой, — сказал он хрипло.

Вместо этого он был с Элизабет. Сьерра смахнула слезы и ничего не сказала. Пройдет ли эта боль когда-нибудь?

— Я пытался найти способ уйти… — тихо сказал Алекс.

— Из нашей семьи.

— Нет, от того, что происходило у меня с Элизабет. Чувство вины съедало меня заживо. Я знал, что ты нуждаешься во мне, но не мог с этим справиться и не мог смотреть тебе в глаза. Не мог смотреть в глаза твоей матери. Я был абсолютно уверен, что в ту минуту, как она посмотрит на меня, она сразу все поймет. А тут папа со своей отповедью по телефону. Я, конечно, понимал, что он прав, но я терпеть не могу, когда меня отчитывают и указывают мне, что делать. Так случилось, что к тому времени, когда я приехал туда, я уже был на взводе и настроен воинственно. У меня были наготове тысячи оправданий и аргументов. После панихиды мы с папой крупно поссорились. Он заявил, что ему стыдно за то, как я обращаюсь с тобой. А письмо твоей матери стало последней каплей. Это было невыносимо.

— Что же было в письме?

— Она написала, что всегда знала, с того момента, как увидела нас вместе, что я тот человек, который тебе нужен. — Он помолчал и затем добавил сдавленным голосом: — Она написала, что всегда любила меня и гордилась мною как сыном.

Они проболтали за полночь, из-за чего утром у Сьерры были воспаленные глаза. После обычного рабочего дня она пришла домой, приготовила обед для детей и прилегла на диван почитать Библию. Когда она очнулась, разбуженная Клэнтоном и Каролиной, было уже десять часов вечера.

— Мы идем спать, — сказал Клэнтон.

Сьерра попыталась вернуть себе ясность мыслей и рывком поднялась с дивана.

— Я вовсе не собиралась спать. Который час?

— Недавно звонил папа, — сообщила Каролина. — Он будет звонить тебе в десять тридцать.

Они оба поцеловали мать перед сном и поднялись наверх.

Сидя в ожидании телефонного звонка, Сьерра принялась разглядывать лоскутное одеяло Мэри Кэтрин. Ее вдруг осенило, что не только чувства ее подверглись изменениям, но и то, как она смотрела на мир и происшедшие события. Она вспомнила экстаз первых месяцев после обращения в христианство. С ранних лет ей много рассказывали об Иисусе, и только теперь она поняла, Кто Он есть. Творец, Спаситель, Всемогущий, Царь царей, Господь господствующих. Это озарило ее сознание, как вспышка звезды на небе. Жаркий белый свет ослепил ее на некоторое время. Ее так поразило неожиданное просветление в мыслях, а душа так сильно тянулась ко Христу, что все остальное она была не в состоянии видеть отчетливо и ясно. Сьерра даже и не пыталась увидеть. Она знала только одно: Иисус любит ее. Алекс не любит, а вот Бог — да. После долгих месяцев скорби и полного хаоса она тогда почувствовала себя счастливой. Полной надежд. И в придачу ко всему защищенной.

А потом Алекс вернулся в ее жизнь, вновь расшатывая с таким трудом построенный фундамент. Она уже успела привыкнуть к жизни без него. Рон находился здесь же, рядом, окрыленный любовью, готовый в любую минуту выйти на сцену и сыграть главную роль. Она работала, несла свою ношу и свою долю ответственности. Дети были устроены в новую школу, с удовольствием ходили в церковь. Клэнтон перестал драться. Каролина успокоилась по поводу оценок.

«Почему сейчас, Боже?» — кричала она тогда. Почему все не может оставаться как есть? Почему Алекс не может уйти из моей жизни навсегда, как он того хотел?

Но тогда ее глаза только-только начинали привыкать к свету. Казалось, с каждым днем она видит жизнь — себя — все яснее благодаря Писанию, молитвам и ежедневному общению с Иисусом. Она смогла заглянуть в самые отдаленные, пыльные, грязные уголки своей души. Христос осветил их все.

С болью, очень ясно и отчетливо она увидела свою роль в разыгравшейся драме.

Ее душа наполнилась горечью, когда она осознала прошлые и настоящие грехи, которые совершала по привычке, и те, которые ей не хотелось признавать. Алекс не единственный, кто виноват. Сьерра словно стояла перед зеркалом полностью обнаженная и видела, какой она была инфантильной, эгоистичной, преисполненной жалости к самой себе, обвиняющей, вечно недовольной.

«Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливою женою в пространном доме»[63].

Ей было стыдно и тяжело, но, как это ни странно, после того как она заглянула в себя, она ощутила неожиданное умиротворение. Ей припомнился чердак, мать, открытое окно и свежий воздух, льющийся в помещение, пока мать вытирала пыль, прибиралась и отделяла зерна от плевел.

«О, Господи Иисусе, сделай это для меня. Пожалуйста. Ты знаешь меня лучше, чем я себя. Открой все тайники моей души и позволь Духу Святому наполнить меня. В моем доме Тебя всегда ждут. Приходи ко мне, в мою кухню и гостиную. Броди сколько хочешь по всему дому. Будь со мной в спальне и в ванной. Пройди через все чуланы. Пройди везде, начиная с подвала и кончая чердаком. Я принадлежу Тебе, Отец. Оставайся со мной навсегда. Иисус, пожалуйста, уничтожь все внутри меня, что не служит во славу Тебе. Сделай меня Своим чадом.

О, Господь, Ты — мой Бог. Я ищу Тебя. Душа моя зовет и жаждет Тебя. Мое тело так же страстно желает Тебя, как иссохшая земля дождя. Твоя любовь лучше жизни».

— Может, ты снова влюбилась? — тихо спросил Алекс той ночью, после того как они проговорили почти целых два часа.

Сьерра откинулась на диванную подушку и, не открывая глаз, улыбнулась:

— Да.

Но не в Алекса. Она никогда не переставала любить его. Она любила Иисуса.

—*—

Мы нашли нашего дорогого Коксэниса мертвым на берегу реки. Господи, кто мог убить такого кроткого человека, который не делал людям ничего, кроме добра? Каванот думает, что Коксэнис был смертельно ранен и пытался добраться сюда за помощью. Мысль о его страданиях наполняет меня скорбью.

О Боже, хоть бы мы нашли его раньше. Каванот сказал, что рана была смертельная, и мы все равно не спасли бы его. Но мы, по крайней мере, смогли бы облегчить его страдания в последние несколько часов на этой земле. Мы бы могли обнять его и молиться за него.

Каванот принес Коксэниса к дому. Мы обмыли его, завернули в одеяло и похоронили рядом с Джеймсом.

Господи, какое горе. Пожалуйста, не вини Коксэниса из-за того, что я не сумела рассказать ему о Тебе. Каждый раз, когда он приходил к нам, я искренне пыталась сделать это, но язык жестов оставляет так много недосказанного. Он не понимал меня, а я не знала, как ему объяснить. И теперь он потерян навсегда.

Отец, позволь мне говорить от его имени. Коксэнис был добрым, щедрым и послушным Твоей воле. Он услышал Твой голос в тот день, когда мы совсем обессилели от голода. Он пришел к нам и дал нам мяса. Показал пищу, которую Ты взрастил вокруг нас. Он научил Джошуа, как построить для нас хижину, чтобы нам было тепло и сухо и чтобы мы выжили в холодные зимние месяцы. Он был нашим первым и самим дорогим другом, и хотя он не ведал ничего о Тебе, Господи, я всем сердцем верю, что он воистину был Твоим чадом. Никогда еще не встречала я человека более скромного и любящего.

Пожалуйста, Господи, будь милосердным и возьми Коксэниса в Твое Царство.

Сегодня мы с Бет собрали цветы и отнесли их, чтобы возложить на небольшой холмик, где лежат Джеймс и Коксэнис. Но когда мы пришли туда, то обнаружили могилу Коксэниса пустой. Крест, который мы сделали для него, лежал на свежевскопанной земле, а на нем индейская подарочная корзинка. Это самая красивая вещь, какую я когда-либо видела, она украшена вплетенными в нее красными, желтыми, зелеными перьями и маленькими бусинками. А по краям отделана крохотными пучками черных перьев перепелки.

Я поставила корзиночку на каминную полку и, смотря на нее, буду всегда вспоминать нашего любимого друга и его соплеменников.

Вчера Каванот принес провизию из поселения на реке. Бет и я прогулялись в сторону деревушки, где жил Коксэнис, чтобы отнести яблочный пирог его жене и детям, но когда мы достигли деревушки, там никого не оказалось. Ни один костер не горел, ни один ребенок не играл, ни над одной крышей не курился дымок. И ни одна женщина не сидела с каменной ступкой и не измельчала желуди. Деревушка была покинута и пустынна.

Каванот сказал, что индейцы переехали туда, где есть пища. Он считает, что эту деревушку они используют как зимнее пристанище, тогда как весну и лето должны проводить в каком-нибудь другом месте. Монисто, которыми индейцы украшают себя, сделаны из ракушек. Так что я полагаю, они каждый год проводят лето рядом с океаном, и возможно, они сейчас там.

Джошуа сообщил нам, что племя Коксэниса употребляет в пищу рыбу, желуди, перец, конский каштан и смесь из жареных семечек и зерна, размолотых в каменной ступе и просеянных через сито. Они называли это пиноли. Теперь, когда наступила весна, все вокруг цветет и зеленеет. Здесь, должно быть, растут сотни различных растений, которые можно употреблять в пищу, но мы пока не открыли их для себя. А с наступлением лета созреют ягоды и яблоки. Они, наверное, намного вкуснее, чем те высушенные, которые я предварительно вымачивала, чтобы испечь пирог.

Я надеюсь, мы снова увидим племя Коксэниса с наступлением осени, но сердце мое почему-то подсказывает мне, что этому не суждено случиться.

Господи, пожалуйста, будь с ними, защити их от зла и сохрани их.

26

— Мама, красные розы! — зазвенел голос Каролины у входной двери. — Иди сюда, посмотри!

Сьерра спустилась по лестнице, и у нее перехватило дыхание, когда она увидела это великолепие.

— На стол в гостиной, мэм? — спросил курьер, молодой человек в спортивной футболке, с черными длинными волосами и с серьгой в ухе.

— Да, туда.

Парень поставил цветочную композицию на стол, развязно ухмыльнулся:

— Либо кое-кто воспылал страстью, либо он в большой беде.

Сьерра рассмеялась. «Воспылал» — старинное слово, произнесенное молодым человеком, прозвучало очень забавно.

— Задержитесь на минутку, — сказала она и дала ему на чай десятидолларовую купюру. Между ветками папоротника и гипсофилы она нашла открытку с посланием: «С Днем святого Валентина. Я люблю тебя. Алекс».

Двадцать четыре алые розы в хрустальной вазе.

Она позвонила ему:

— Спасибо за розы.

— Что скажешь, если мы вечерком пойдем с детьми погулять? Обед и кино?

Она улыбнулась:

— С удовольствием.

— А как насчет того, чтобы посадить их в первый ряд, а самим устроиться в уголке сзади и пообниматься, как в былые времена?

Она рассмеялась:

— А как насчет того, чтобы мы сели в середину и все вместе?

Вечер прошел замечательно. Разумеется, Клэнтон и Каролина умоляли позволить им сесть поближе к первым рядам, но Сьерра и Алекс сели в середину. Сначала Алекс не касался ее. Они сидели рядышком, уставившись на большой экран с диснеевскими озорными персонажами, оба взволнованные, как на первом свидании. В какой-то момент фильма Алекс взял ее руку. И поскольку Сьерра не отдернула ее, он наконец расслабился.

— Разве ты не собираешься пригласить его к нам? — зашептала Каролина, когда они подошли к дому.

— Я хочу показать ему свою новую игру, — тут же подхватил Клэнтон.

Сьерра посмотрела на них обоих, зная, на что дети надеялись. Как ей объяснить, что она еще не готова?

— В другой раз, — выручил Алекс. И отступил назад.

— Мама, — заныла Каролина с мольбой в глазах.

— Все нормально, Алекс, — проронила Сьерра, — заходи. Я приготовлю горячий глинтвейн для нас, а ты пока взглянешь на новую игру Клэнтона.

Она находилась на кухне и как раз бросала щепотку корицы в кружки с дымящимся глинтвейном, когда Алекс вернулся.

— Дети собираются спускаться вниз? — спросила она, кивнув в направлении лестницы.

— Они увлечены видеоигрой.

— Каролина? — Сьерра удивилась. Прежде дочь никогда не проявляла интереса к компьютерным играм.

Алекс пожал плечами:

— Ты немного напряжена.

— Да, есть такое, — призналась она, смущенно рассмеявшись. — Почему бы нам не пройти в гостиную?

Она вручила ему кружку горячего вина, сама взяла другую и прошла вперед к дивану, которому недавно подарила новую обивку. Уселась в дальнем уголке, уютно поджав ноги.

Ни один из них не знал что сказать, чтобы нарушить напряженное молчание. Она вспомнила другие вечера на этом диване. Пауза затянулась, Сьерра нервничала.

— Мы все время думаем об этом, не так ли? — с трудом проговорил Алекс.

— Что ты сказал?

— Я страстно хочу тебя. А ты хочешь меня.

Он смотрел на нее открыто, не таясь.

Сердце Сьерры гулко забилось. Алекс поставил кружку с горячим глинтвейном на «люкообразный» столик и встал. Она взглянула на него, испугавшись, что он поцелует ее, и произойдет то, чего она никак не могла ему позволить. Или хуже, он уйдет.

Выражение его лица смягчилось.

— Каким бы сильным ни было мое желание, я не собираюсь на тебя давить.

— Я не стараюсь специально все усложнить, Алекс.

— Yo se[64]. Тебе нужно снова научиться доверять мне.

Сьерра посмотрела в свою кружку.

— Как много всего случилось со мной на протяжении последнего года. Многое во мне изменилась так, что, думаю, ты не сможешь понять. — Она снова взглянула на него. — Господь сейчас в центре моей жизни. Мне нет пути назад…

— У нас с Дэннисом был разговор об этом.

Сьерра удивилась:

— Да? Правда?

Она знала, Дэннис не отступится и будет делать все, что в его силах, чтобы помочь им.

— Я хожу в церковь, Сьерра. Каждое воскресенье, с тех пор как переехал сюда. — Алекс отвел взгляд в сторону, почесал в затылке. — Я решил, что настало время покаяния и расплаты. Дэннис говорит о прощении, но нужно отдать должное и справедливости.

Она поставила кружку на столик и встала.

— Я прощаю тебя, Алекс.

Он посмотрел на нее, в глазах его стояли слезы.

— Я знал это уже тогда, когда ты согласилась говорить со мной. Но я не могу так просто освободиться от этого. Я дал клятву, querida[65]. Неважно, что клятву я произнес в Рино, а не в церкви, я мог бы даже произнести ее на автомобильной стоянке, но и в этом случае я сознавал бы, что говорю перед Богом. Последнее, чего я мог ожидать от себя, это нарушение супружеской верности. И все-таки я сделал это. Я никогда не думал, что способен причинить тебе боль. И все-таки причинил. Намеренно. Используя все возможности.

Она захотела обнять его, но он отступил, сохраняя дистанцию между ними. Алекса давило чувство вины. Оно пожирало его. Сьерре был знаком этот взгляд. Она также почувствовала, что он хотел сказать ей что-то такое, что ей, скорее всего, не понравится. Она сильно встревожилась.

«Больше не надо, Господи. Пожалуйста, больше не надо».

— Отец О'Ши спросил меня, сдал ли я тест на СПИД.

Сьерра почувствовала, как все внутри нее похолодело. Она моргнула.

— Да на тебе лица нет, как я и думал, — угрюмо сказал он. — Я никогда не задумывался об этом. До тех пор пока священник не спросил меня. Я позвонил Элизабет и задал ей несколько прямых вопросов. Она не очень-то обрадовалась моему звонку, но постаралась быть честной. Я знал, что не первый у нее. Но я не знал, как много их было до меня. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? Понимаешь?

— Да.

— У нее было пять мужчин, один из которых — в старших классах школы, двое — в колледже, еще один после колледжа и последним был тот парень, за которого она сейчас выходит замуж. Она с большим сомнением отнеслась к тому, что кто-то из них может быть ВИЧ-положительным, но наверняка она знать не может, так ведь? Не могу перестать думать об этом. — В глазах Алекса блеснули слезы. — Ты была девственницей. Ты никогда даже не целовалась с другим парнем до меня.

— Ты хочешь сказать, что ты?.. — Она не сумела закончить вопрос.

— Нет. Я сдавал анализы четыре раза за последние несколько месяцев. Все тесты отрицательные, но кто знает. Разве нам все известно об этой болезни? — Он подошел к ней, нежно обнял ее. Когда он погладил ее по щеке, его глаза наполнились слезами и пронзительной болью. — Как вообще я буду прикасаться к тебе, думая при этом, что убиваю тебя?

— О, Алекс, — прошептала Сьерра, кладя руку ему на грудь. Почувствовала, как его сердце забилось быстрее, а с ним и ее собственное.

Он взял ее руку и мягко отстранил от себя.

— Я чуть было не промолчал об этом, — произнес он хриплым голосом, — но ты имеешь право знать. Вот и появилось еще кое-что, о чем тебе необходимо подумать, прежде чем принять какое-либо решение, не так ли?

Он вышел из комнаты.

Сьерра поняла, что он направился к двери.

— Алекс…

— Я позвоню тебе, — сказал он.

Не оглядываясь, открыл дверь и вышел.

—*—

Прошло три года с тех пор, как я в последний раз писала в этой тетрадке.

Каждый вечер мы проводили за чтением Библии тети Марты. Я узнала, кто убил нашего любимого Коксэниса, и это чуть не разбило мне сердце. Я могла бы вообще никогда не узнать об этом, не заметь я украшенный аметистами крестик на Шарлотте Беррелль во время празднования Рождества. Сердце мое остановилось, когда я увидела его у нее на груди. Я так сильно разволновалась, что, казалось, вот-вот задохнусь, и не могла вымолвить ни слова. Меня охватила такая ярость, что я чуть было не сорвала с нее этот крестик. Но Ты удержал меня от этого. Она спросила, все ли со мной в порядке. Как только она задала вопрос, я поняла, что могу говорить.

Я не стала ничего спрашивать о крестике. Вместо этого я сделала то, что Ты подсказал мне. Я рассказала ей о нашей первой зиме в Калифорнии. И как мы все погибли бы голодной смертью, не приди нам на выручку и не прояви к нам великодушия индеец из племени помо, которого звали Коксэнис. Лестер присоединился к нам, когда я рассказывала Шарлотте о нашем дорогом друге.

О том, как он дал нам мяса и научил находить съедобные растения. О том, как он принял Джошуа в собственном доме на собственной территории и научил его плести сети для ловли рыбы и помог построить хижину, которая спасала нас от дождя и холода в продолжение долгих зимних месяцев. Что он был самым ярким примером Божьей любви и милости, который я когда-либо видела в жизни, истинным ответом на мою отчаянную молитву. Я сказала им, что единственным подарком, какой я могла сделать ему, был крестик с аметистами на золотой цепочке, точно такой же, какой сейчас на Шарлотте.

Лестер изменился в лице. Он побледнел и покрылся пятнами. Я даже подумала, что он умрет прямо на месте. Он сказал, что ему очень жаль. Что когда он увидел индейца с луком и стрелами, то подумал, что тот представляет опасность, и выстрелил в него. А крестик он взял, решив, что индеец, по всей видимости, убил белого поселенца и украл приглянувшуюся вещицу. Шарлотта молчала от стыда. Она вернула мне крестик и не смогла произнести ни единого слова.

Теперь я больше переживаю за Лестера и Шарлотту, чем за Коксэниса. Долгие годы они будут жить с этой тяжестью на сердце. Я сказала им, что прощаю их, и что Ты тоже прощаешь их. Но не думаю, что они почувствовали особое облегчение после того, как узнали, что лишили жизни невинного человека.

О Господи, как много я натворила, не думая, во что это обходится другим.

Теперь у нас с Хэмом есть наш сын. Я никогда еще не видела человека, так очарованного ребенком. Он сидит у детской кроватки и наблюдает за Михой часами. Когда Миха просыпается по ночам, Хэм приносит его в нашу кровать и наблюдает, как я кормлю его, иногда это раздражает. Прошлой ночью он заявил, что женщина благословенное существо, и в ответ на мой вопрос почему, сказал, что только женщина может чувствовать, как ребенок растет внутри нее, а когда дитя появляется на свет, она питает его своим собственным телом. Ни одному мужчине этого не дано.

За всю свою жизнь Джеймс ни разу не говорил таких вещей.

Что за человека Ты дал мне, Господи?

Никогда не думала, что буду любить мужчину так сильно, что сердце мое останавливается каждый раз, когда я смотрю на него. Но так оно и есть. Я влюбилась в Джеймса с первого взгляда, но не он, а именно этот грозный и грубоватый мужчина стал мне по-настоящему близким и родным. Позднее я часто об этом задумывалась. Думаю, это потому, что Джеймс так и не открылся мне до конца, в отличие от Каванота. Джеймс всегда ожидал от меня большего, чем я могла дать. Каванот же настолько переполнен любовью, что она буквально изливается на меня и детей. Джеймс подверг риску все, чтобы осуществить свою мечту, Каванот же готов умереть за нас. Джеймс касался меня, и меня охватывал жар; когда Каванот прикасается ко мне, мне кажется, что я попадаю в рай.

Господи, пусть я буду хорошей женой для него. Он заслуживает лучшего.

Урожай выдался на славу. Как и все остальное. Я сказала Хэму, что снова беременна. Поначалу он огорчился и спросил, не отразятся ли на моем здоровье еще одни роды. Я рассмеялась. Чуток поздновато беспокоиться о таких вещах.

Господи, я так благодарна Тебе. И если Ты не против, на этот раз мне бы хотелось девочку.

Господи, иногда мое сердце так переполняется любовью к Тебе, что все внутри сжимается от боли. Я знаю, это чувство не такое, как у моих детей. И я не такая, как мама или тетя Марта.

Мама, бывало, произносила благодарственную молитву Тебе на лугу и пела для Тебя. Она говорила, что все вокруг нас на земле поет хвалебные гимны Тебе и как же приятно присоединиться к этому хору. Но поскольку я не очень-то хорошо пою, я, надеюсь, что Ты поймешь: я очень благодарна Тебе за многое.

За слезы, бальзам утешения и очищения. За достаток и печаль. За холод, который заставляет ценить тепло. За навоз, хотя не знаю, понравится ли Тебе то, что я говорю. Но, Господи, если покрыть им разрыхленную землю, в которую посажены новые семена, урожай будет обильным. Таким же обильным, как и печали в моей жизни, Господи. Именно несчастья и огорчения привели меня к Тебе, и теперь я ни за что не покину Тебя.

Я благодарна за те кусочки материи, которые подарили мне дамы из швейного общества, те самые лоскутки, вышитые и украшенные подобно тому, как Ты соткал и украсил меня в утробе моей матери. Как Ты сотворил моих детей. Я благодарна за наш новый камин и тепло, которое он дает, и свет, собирающий нас вместе.

И за пыль! Мельчайшие частички ее танцуют в лучах света. Вот бы мне танцевать, как они, для Тебя, средь бела дня, вместо того чтобы прятаться в лесу. В последний раз, когда я делала это, дети мои подумали, что я лишилась рассудка.

Я благодарна за свечи, ведь их свет дает мне возможность писать. Ты, Господь, — моя лампа, освещающая мой путь в потемках. Я благодарна Тебе за самородки золота, которые Каванот принес домой вчера, они такие чистые! Моему сердцу следует быть таким же чистым. Господи, да будет так.

Спасибо Тебе за хорошую воду, которая у нас есть. Она утоляет жажду моего тела и напоминает мне, что Ты — живительная вода для моей души.

Я благодарна Тебе за воздух, которым я дышу, Иисус. Я не могу видеть его, но он существует, и он необходим мне, чтобы жить. Как и Ты. Еще благодарю Тебя за цветы. Никогда не видела столько чудесных красок, разбрызганных на горных склонах. Даже серые небеса замечательный подарок от Тебя, потому что они заставляют меня жаждать солнца. А семена указывают мне на смерть и воскресение.

Я не знаю, одобряешь ли Ты все то, что я говорю сейчас, Господи, но я благодарна за те чувства, которые пробуждает во мне Каванот. С Джеймсом я никогда не ощущала такого взрыва огня и света внутри себя, похожего на звездный дождь.

Неужели все это лишь намек на то, какой будет жизнь в единении с Тобой, Иисус? Может, Ты показываешь нам часть, чтобы мы жаждали и стремились к целому? Помню, как тетя Марта читала однажды, что один только взгляд на лик Божий приносит смерть. И все же иногда всеми фибрами своей души я жажду быть с Тобой на небесах, хотя при этом я хочу быть и здесь, жить долго-долго и превратиться в бабушку, которую окружают ее многочисленные дети и внуки. Я не понимаю всего того, что происходит внутри меня.

Сьерра бережно держала в руках потрепанную тетрадь, слезы ручьем лились по ее щекам. Чудесное письмо Мэри Кэтрин к Богу было последней записью в ее дневнике. Когда Сьерра перевернула этот лист, она нашла маленький конверт, аккуратно приклеенный к внутренней стороне обложки. В конверте находился единственный лист бумаги, она узнала четкий, аккуратный почерк своей матери.

Дорогая Сьерра,

в семье Макмюррей не нашлось больше никаких других записей Мэри Кэтрин. Если таковые были, безумно жаль, что они потеряны или находятся у других родственников, с которыми у нас нет никакой связи. И все-таки из некоторых документов, хранящихся в семейном архиве, мы узнали, что Мэри Кэтрин и Гамлет Боган Каванот родили восемь детей и дожили до глубокой старости. Записи, которые дошли до нас, сохранились благодаря предкам по линии твоего отца, и в частности благодаря Америке Фарр, которая была последним ребенком Мэри Кэтрин от Джеймса Эддисона Фарра. Джеймс был твоим пра-пра-пра-прадедушкой.

Все семейные документы находятся у Майка, если ты заинтересуешься подробностями.

Я люблю тебя.

Мама.

P. S. Я внимательно просмотрела все бумаги, какие у нас есть, но не смогла найти ни одного упоминания о Джошуа.

27

Сьерра сидела, разглядывая лоскутное одеяло Мэри Кэтрин. Несколько дней от Алекса не было звонков. Она знала, что он дает ей время переварить сказанное. Тогда она взяла пару отгулов, чтобы остаться наедине с собой и хорошенько все обдумать. Пока дети находились в школе, Сьерра бродила по торговому центру, заходила в кофейню, сидела там, размышляла. Позже садилась в укромном уголке, залитом струящимися из окна солнечными лучами, читала Библию и молилась. Но решение не приходило.

«Как бы мне хотелось, чтобы Ты написал ответ неоновыми буквами, Господи. Что же мне теперь делать?»

Сегодня она решила лечь в постель пораньше, но не смогла заснуть, поэтому перебралась на диван и рассматривала лоскутное одеяло Мэри Кэтрин Макмюррей.

«Что бы сделала ты, Мэри Кэтрин? Застрелила бы его? Простила бы и приняла обратно?»

Жизнь Сьерры очень изменилась. Она была рада переменам, они ее устраивали, а Алекс лишь снова перевернул бы ее жизнь с ног на голову, не говоря уже обо всех подводных камнях и опасностях, которые несла с собой попытка сохранить их брак. Информация о ВИЧ беспокоила ее не так сильно, как Алекса. Она больше переживала из-за своих чувств — она боялась довериться ему снова, боялась начать все сначала, как когда-то. Алекс всегда был центром ее вселенной.

«Иисус, теперь Ты в центре моей жизни. Будет ли Алекс счастлив со мной после всех этих перемен во мне?»

Во время их долгих вечерних бесед они почти не касались тем религии и веры. Говоря по правде, Сьерра просто боялась обсуждать с ним этот вопрос. Кроме посещения богослужений по особым случаям, поход в церковь никогда не входил в список их ежедневных дел. Понимал ли Алекс, насколько важным стал для Сьерры Иисус, что она теперь нуждается в Господе больше, чем в муже? Она хотела Алекса, хотела разделить с ним свою жизнь. Но если она знала, что Христос не занимает никакого места в его жизни, как она могла примириться с ним, без того чтобы пойти на компромисс с собственной совестью?

«Господи, я прожила с ним тринадцать лет и не знаю, во что он верит. Честно говоря, я даже не очень-то представляю, что происходит в его душе. Только мой внутренний мир имел для меня значение.

О Господи, почему мы такие гордые и глупые? Мы не слушаем Тебя до тех пор, пока не столкнемся с несчастьем, катастрофой или горем, и только тогда в слезах мы прибегаем домой, к Тебе, с мольбой наладить нашу жизнь, помочь нам! Я люблю его, Отче, но разве такой любви достаточно, чтобы сохранить наш брак? Между нами так мало общего. До сих пор я этого не понимала. Мы из разных культур, из разных социальных слоев, и вера у нас тоже разная. Он талантлив, я — нет. Он окончил университет с отличием, а у меня за плечами только средняя школа и курсы секретарей. Он любит ультрамодерн, а я старинные антикварные вещи, подсолнухи и кружева. Господи, ему нравится музыка семидесятых, а меня до смертных судорог воротит от нее. Когда я думаю обо всем этом, у меня кружится голова. Интересно, как мы вообще умудрились столько лет прожить вместе? Замечательный секс. И это все? Неужели страсть друг к другу — то единственное, что удерживало нас вместе, Господи?»

Неожиданно ее бросило в жар. Прилично ли говорить с Иисусом о подобных вещах? Если нет, то она искренне надеялась, что Он простит ей. Ведь у нее нет никого, к кому она могла бы пойти с этим, кто понял бы, что творится в ее душе. Кто еще, если не Тот, Кто сотворил ее, может сделать это?

В молитве и разговорах с Богом она пыталась найти ответы на все вопросы. Она ли виновата в том, что случилось? Произошло ли это из-за того, что она жила в своем выдуманном мире, не желая видеть, каков Алекс на самом деле? Поэтому ли их брак просуществовал столько времени?

«Так ли это, Господи? Меня до сих пор пронзает боль, когда я вижу его. Теперь я христианка, а душа моя все еще болит о нем. Я люблю Тебя, Иисус. Все изменилось, и я в не меньшей степени. Но я все еще люблю Алекса.

Господи, что же я делаю? Что же со мной будет?»

Сьерра откинула голову на спинку дивана и посмотрела на лоскутное одеяло.

И вдруг ее озарило. Прозрение пришло не откуда-то извне, а из глубин ее собственной души. И она услышала тихий любящий голос Бога.

«Успокойся, возлюбленная Моя, и знай, что Я Господь».

Она заморгала, удивленная, потрясенная. Истина все время находилась прямо перед ее глазами, только она была слепа. То, о чем говорила ей когда-то мать, наконец-то открылось ей. Медленно подавшись вперед, Сьерра стала изучать лоскутное одеяло — и поняла.

«В один прекрасный день прозрение снизойдет на тебя. Какой же это будет день!»

Сьерра встала, подошла к квилту, изумленно улыбаясь, и провела пальцами по алой нити, которая соединяла все лоскутки воедино и благодаря которой вся композиция становилась целостным, невероятно красивым произведением искусства.

— О Боже, — прерывающимся голосом прошептала она. Как она могла быть такой слепой?

«Кто Я, возлюбленная?»

— Ты Господь. Бог Вседержитель.

Глаза Сьерры наполнились слезами восторга, когда свет истины озарил ее. Поддавшись внезапному порыву, она позвонила Алексу.

— Сьерра, — произнес он хрипло, — что случилось, querida?

Она, видимо, разбудила его. Бросив взгляд на кухонные часы, поморщилась. О времени она вообще не подумала.

— Ничего. С детьми все хорошо. Со мной тоже.

— Что-то случилось. Что?

Может, лучше попросить его не беспокоиться и идти спать? Сердце ее неистово забилось, душа пела хвалу Господу.

— Можешь зайти ко мне?

— Si.

Он даже не спросил, который час. Сьерра положила трубку и провела руками по волосам. Час пятнадцать ночи! Что же он, должно быть, подумал? Смущенная, она позвонила ему снова, чтобы извиниться и сообщить, что ее открытие сможет подождать до завтрашнего утра.

Возможно, стоило потерпеть и как следует все обдумать. Поймет ли он, если она сейчас, в лихорадочном возбуждении из-за своего открытия, попытается ему все объяснить? У нее появились сомнения. Может, она слишком остро реагирует, может, ее захватили чувства? Может, это всего лишь плод ее разыгравшегося воображения?

«О Господи, о Господи».

Никто не подошел к телефону. Не успела она положить трубку, как в дверь тихо постучали.

Сьерра сделала глубокий вдох и открыла. Сердце ее дрогнуло, как только она увидела своего мужа. На нем был старый спортивный костюм и тапочки на босу ногу, темные волосы всклокочены. Он выглядел обеспокоенным.

— Прости, Алекс. Я даже не взглянула на часы, чтобы справиться о времени.

— Я уже проснулся, — сказал он, заходя в квартиру.

— Ты, наверное, подумал, что я сошла с ума, но я хочу рассказать тебе кое-что.

«О Господи, дай ему увидеть. Дай ему понять. Помоги нам! Будь тем звеном, которое соединит нас».

Алекс последовал за женой в гостиную, осмотрелся в поисках чего-то экстраординарного. Нет, землетрясения здесь не произошло. Потолок не обрушился на нее. Ничего особенного. Он озадаченно посмотрел на Сьерру.

Она подняла глаза на квилт.

— Вопрос никогда не стоял быть ли, вопрос был когда, — произнесла она, скорее для себя, чем для него.

— Когда что?

Она улыбнулась ему:

— В Писании говорится, что пред именем Иисуса преклонится всякое колено, и всякий язык исповедует Его Господом[66]. Вопрос, следовательно, в том, отдадим ли мы все Богу или вынудим Его спустить с нас семь шкур, пока, наконец, не уразумеем, что Он вершит наши судьбы.

Алекс покачал головой.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, querida.

— Сядь со мной, пожалуйста, Алекс. Я должна спросить у тебя нечто важное. — Она повернулась к нему лицом. — Это самый важный вопрос, какой я когда-либо задавала тебе. Кто для тебя Иисус?

Несколько огорошенный, он пристально всмотрелся в ее глаза.

— Божий Сын, Творец, Отец, Спаситель.

Глаза ее наполнились благодарными слезами.

— Так, значит, ты веруешь.

— Si, amor mio[67]. Еще с той поры, когда я был маленьким ребенком. Я никогда не хотел делать это предметом разговора с тобой. Твоя семья… Моя… Невозможно… Yo comprendo[68]. И потом, когда я ушел от тебя, я счел, что отказался и от Него тоже. Я не думал, что Он простит меня, что Он может…

Голос Алекса дрогнул, и Сьерре стало больно, когда она увидела глубину отчаяния мужа. Глаза их встретились.

— Но Он простил, querida. Дэннис помог мне понять это. Бог простил меня, Он вернул меня Себе. Вот почему я никогда не сдамся и буду бороться за нас. Если Он может простить нас, то Он может помочь и нам простить друг друга.

Сьерра почувствовала облегчение и радость. Она посмотрела на лоскутное одеяло.

«Бог Вседержитель, Творец, Владыка. Он есть Альфа и Омега. Мэри Кэтрин Макмюррей поняла это, и она сшила этот квилт для того, чтобы другие тоже смогли увидеть истину. Я была так слепа».

Чудо. Истинное чудо.

Алекс дотронулся до нее, то было легкое касание пальцев, чутких, нежных.

— Почему ты плачешь?

— Потому что Он — Владыка, Алекс. Наверное, я просто не понимала, что это значит. Я все время пыталась смотреть на вещи с разных сторон, училась самостоятельно принимать решения, хотела наладить жизнь. Думала, как правильно поступить, как все направить, чтобы работало так, как должно работать. А сегодня вечером, когда я смотрела на квилт, я поняла, что от меня вообще ничего не зависит, я ничем не управляю. Господь есть первопричина всего. И всегда был. Он есть Бог Вседержитель.

Она снова взглянула на лоскутное одеяло на стене.

— Мэри Кэтрин знала об этом, Алекс. Конечно, прежде чем глаза ее наконец открылись, ей пришлось преодолеть множество жизненных трудностей, испытать душевную боль. Но все-таки, в конце концов, она узнала об этом. И она вложила свое знание в этот кусок ткани, чтобы имеющие глаза увидели.

«Я так похожа на нее, Господи. Упрямая, заносчивая, и Ты, несмотря ни на что, любил меня. Спасибо Тебе за Твое терпение».

Алекс посмотрел на лоскутное одеяло, нахмурился. Когда он обернулся и вновь взглянул на Сьерру, она увидела в его глазах недоумение: не спятила ли она? Сьерра встала и подошла к квилту.

— Алую нить я заметила еще в тот раз, когда мы с мамой достали это одеяло из старого сундучка на чердаке и стали разглядывать его. Я никак не могла взять в толк, вплоть до сегодняшнего дня, почему Мэри Кэтрин выбрала именно этот цвет. Ты видишь, как она выделяется? Ты видишь, как эта нить соединяет все кусочки воедино, Алекс? Мэри Кэтрин шила каждый квадрат по отдельности на протяжении многих лет. Каждый из них отражает нечто очень важное, что произошло с ней: трагедии, рождение детей, изменения в жизни, потрясения. А вот здесь, в конце, видишь, каменная стена с этой алой нитью, свисающей из открытого окна. Я никогда не понимала этого.

Сьерра стояла, разглядывая кусочек квилта, украшенный вышитыми виноградными листьями. Кивнув, она повернулась и посмотрела на Алекса, сердце ее было переполнено любовью.

— Я прочитала ее дневник, весь, от начала до конца несколько раз. И никак не могла понять, почему она сделала этот квадратик со стеной последним во всей композиции. Она ни разу не упоминала в своем дневнике ни о какой стене. Сегодня вечером я прозрела. Эта стена Раав.

— Раав?

— Раав. Блудница, которая спрятала посланных в Иерихон израильтян. Моисей умер, и израильтяне вошли в Ханаан, чтобы завладеть землей обетованной. Иисус Навин послал соглядатаев в Иерихон, и Раав приняла их в своем доме. Она была блудницей, которая жила в грехе и непослушании. Но в тот раз она рисковала своей жизнью, защищая этих мужчин и пряча их от тех, кто их искал, потому что верила в их Бога. Она верила и действовала в согласии со своей верой. Соглядатаи велели ей свесить из окна красную веревку — все в Иерихоне будут преданы мечу, но ни одна живая душа не пострадает в ее доме. И они сдержали свое слово. Она вышла замуж за Салмона, и ее имя вписано в родословную Иисуса Христа.

Сьерра снова посмотрела на лоскутное одеяло.

— Но тут скрыто нечто большее. Алый — цвет Иисуса и Его смерти на кресте. Алый — цвет Его крови, которую Он пролил за нас во искупление наших грехов. С самого начала Он был с нами. Вера есть ключ ко всему.

— Алый — цвет ее веры, ты имеешь в виду?

— Нет, не ее веры. Мэри Кэтрин спорила с Богом. В самом начале дневника она злилась на Него и отрицала Его. И она почти не упоминала о Нем на протяжении долгого периода времени, вплоть до последних страниц. Она вообще в Него не верила. В каком-то смысле она была похожа на Раав. Ее дом и ее земля значили для нее больше, чем что бы то ни было. Потом муж и дети занимали все ее мысли. Она теряла их и страдала от утрат, а Бог всегда был с ней, но она этого не понимала до самого конца. Вот что означает алая нить. Вот почему стена — конечный этап ее работы. Окно открыто, алая нить свисает из него и, поднимаясь наверх, связывает все квадраты воедино. Бог был с ней на протяжении всей ее жизни. Он вел ее.

Сьерра тихо засмеялась, умиротворенная, радостная:

— Посмотри на эти стежки, Алекс. Сколько во всем этом мастерства и красоты. Когда она шила это лоскутное одеяло, ее переполняла страстная любовь к своему Спасителю. Она поняла, что все, что произошло с ней, было по воле Божьей. Она наконец сдалась. Поверила. И поскольку она поверила, Бог открыл ей глаза, и она сумела оглянуться назад и увидеть, что Бог вел ее по жизни Своей рукой. Смерть. Рождение. Пожар. Лишение наследства. Любовь. Предательство. Утрата. Бог позволил ей пройти через все это, чтобы она пришла к Нему. И как только она это сделала, она прозрела.

Сьерра вернулась к дивану и снова села рядом с Алексом.

— Все, что происходит в нашей жизни, происходит с Его ведома, потому что Бог хочет вернуть нас Себе. Мы принимаем решения, делаем что-то, думая, что мы управляем нашей жизнью, что мы сами вершим свою судьбу. На самом деле это не так. Бог все решает. Наши невежество и гордыня заставляют нас думать, что мы контролируем нашу жизнь. Это всего лишь иллюзия. Мы вообще не в состоянии чем-либо управлять. Бог ведает всем.

Она положила свою руку на его колено:

— Я всегда думала, что моя жизнь в твоих руках, Алекс. Когда ты повез меня в Южную Калифорнию, я чувствовала себя такой беспомощной. Я была зла и напугана. Я бунтовала. Я и не думала обращаться к Богу. Я обратилась к друзьям, но они сами запутались в своей жизни. Я обратилась к матери, но ее забрали у меня. Я хотела обратиться к тебе, но и ты ушел. Бог, наконец, вошел в мою жизнь на голливудской автостраде. — Она засмеялась сквозь слезы. — Землей обетованной для меня оказался клочок грунтовой дороги на обочине лос-анджелесской трассы.

Он нежно смахнул слезы с ее щеки, с пониманием всматриваясь в ее глаза. Но Сьерра ждала от него не просто понимания, а большего, много большего.

— О, Алекс, неужели ты не видишь, я бы никогда не поняла, что нуждаюсь в Иисусе, если бы имела хоть какую-то власть над своей жизнью. Все что произошло — всю ту боль — Он обратил во благо. Все подчинялось Его замыслу. И привело меня к Нему.

Темные глаза Алекса потеплели.

— Я вижу, как ты изменилась. — Он нежно обнял ее. — Каким же я был глупцом, что ушел от тебя.

Сьерра накрыла его руку своей:

— Если бы ты меня не оставил, Алекс, со мной никогда бы не произошла эта перемена. Я благодарна Богу за все. Я благодарна Ему каждой клеточкой моего существа, Алекс. Вся эта боль была благословением. Я не случайно полюбила тебя. То был Божий замысел. Теперь я знаю, Он призывает нас к Себе. В течение всей нашей жизни. Некоторые из нас такие упрямые, что им требуется очень много времени, чтобы увидеть Его волю в действии.

«А некоторые так и не приходят к Тебе, не так ли, Господи?»

Она держала его руку в своих и заглядывала ему в глаза.

— Теперь Иисус живет во мне, Алекс, и мне нет пути назад.

— Я не буду просить тебя отказываться от Него, querida. Я лишь прошу тебя принять меня.

Сердце Сьерры растаяло. Бог не случайно дал ей этого мужчину. Она вышла замуж за Алекса неопытной, невинной девочкой, по уши влюбленной в него. И она до сих пор была замужем за ним и до сих пор любила его. Разница лишь в одном, что теперь она невеста Христа. А с Богом все возможно.

— В действительности у нас почти нет ничего общего, не так ли? — сказала она тихо. — Кроме Иисуса. Он объединяет нас, Алекс. Он соединил нас, и Он сохранит нас вместе, если мы сделаем Его основой нашей жизни. Мне больше не нужно беспокоиться об этих «что, если». Мне больше не нужно искать ответа на все вопросы. Мне больше не нужно пытаться все понять, прежде чем начать что-либо делать. И тебе также, любимый мой. Мы просто должны подойти ближе к Иисусу. Нам нужно верить в Его замысел. Нам нужно учиться у Него. И все делать с верой.

Она нежно коснулась его щеки, чувствуя твердую линию его подбородка.

— О, любовь моя, если мы сделаем нашей целью стремление к Иисусу, неужели мы не сумеем воссоединиться друг с другом?

Алекс склонил голову и поцеловал ее ладонь.

— Mi querida, te amo muchisimo. Ты так прекрасна, mi amor. — В его глазах стояли слезы. — Прости меня за ту боль, которую я тебе причинил.

— А я — тебе, Алехандро.

«Господи, прости меня за ту боль, которую я причинила Тебе своим упрямством. Я люблю Тебя, Иисус».

Сьерра обняла Алекса, положив голову ему на грудь. Она слышала быстрый стук его сердца.

— Нам предстоит сделать еще так много.

— Я избавлюсь от этого черного дивана.

Она рассмеялась и вдохнула любимый запах его тела, знакомый и такой пьянящий.

«Беги, возлюбленный мой; будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических. Я пробудилась[69]. Будь с нами, Господи. Пусть это будет любовный треугольник, священный. И пусть это длится вечно».

Алекс слегка отклонился назад.

— Начнем с главного.

Отпустив Сьерру, он снял с себя золотую цепочку с подаренным матерью крестиком и с ее, Сьерры, обручальным кольцом. Открыв замочек, стряхнул обе вещицы на ладонь и вопросительно посмотрел на жену.

Улыбаясь, Сьерра протянула левую руку.

— Dios, te doy mi gracias у mi vida[70], — прошептал Алекс с облегчением и благодарностью. Напряжение исчезло, и радость озарила его темные глаза — он снова надел золотое обручальное кольцо ей на палец. Взяв ее за руку, он встал.

Четырнадцать лет назад, как и сейчас, они стояли лицом к лицу, а перед ними их будущее. Алехандро Луис Мадрид поцеловал Сьерру Клэнтон Мадрид почтительно, как перед лицом Господа.

— Пусть никто не сможет разлучить то, что соединил Бог, — прошептал он.

Сьерра обняла его и поцеловала в ответ.

«О, Отец Небесный, мы радуемся о Тебе. Мы славим имя Твое! Преобрази нас, чтобы мы стали подобны Тебе».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Орегонская тропа — дорога, сыгравшая важную роль в освоении свободных земель на западе США. В 1803 г. началось освоение Тихоокеанского побережья, куда переселенцы шли по тропам: Орегонской, Калифорнийской и Санта-Фе. Орегонская тропа (около 3,2 тыс. км) начиналась в г. Индепенденс на р. Миссури и вела вверх по течению рек Миссури и Платт через Скалистые горы и по р. Колумбия на Тихоокеанский северо-запад в форт Ванкувер. Впервые по части ее маршрута прошла экспедиция Льюиса и Кларка (1805 г.). — Здесь и далее все подстрочные примечания принадлежат редактору русского издания

2

Малышка (исп.).

3

Я люблю тебя, Алехандро Луис Мадрид. Всем сердцем и душой (исп.).

4

Ферротипия — один из способов получения фотографического изображения на жестяных пластинках, покрытых асфальтом и коллодием; разработан в XIX в., использовался до середины 50-х гг. XX в.

5

Малая лига — бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8—12 лет.

6

См.: Иак. 3:8.

7

Роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942), написан в 1905 г., был первым из серии книг о судьбе девочки Энн. Пользовался огромной популярностью среди юных читательниц

8

Популярный голливудский актер-красавец.

9

Популярная книга Сони Фридмен — доктора медицинских наук, ведущей канала CNN. Книга содержит «советы» женщинам — как стать независимой от мужчины, самой управлять своей жизнью и проч.

10

Транквилизатор, лекарство, подавляющее нервное напряжение.

11

См.: Пс. 110:10.

12

Джошуа — библ. Иисус. Имеется в виду Иисус Навин (см.: Нав. 6).

13

Название города (Galena) в переводе с англ. означает «галенит — минерал, сульфид свинца; основная свинцовая руда».

14

Самая распространенная разновидность Зd-графики.

15

Я очень тебя люблю (исп.).

16

Иезавель — 1) жена израильского царя Ахава, поощряла поклонение Ваалу, пыталась истребить пророков Господа (см.: 3 Цар.); 2) пророчица, известная своей безнравственностью и идолопоклонством (см.: Откр. 2:20).

17

Паллиативное лечение — метод лечения, не избавляющий от болезни, а приводящий только к уменьшению опухолевого поражения или снижению степени злокачественности опухолевых клеток.

18

См.: Рим. 8:28.

19

См.: Иер. 29:11.

20

См.: БЫТ. 19:30–38. Сын Лота и его старшей дочери, Моав, считается Родоначальником моавитян. Руфь, женщина из Моава, вера и любовь которой привели ее к народу Божьему (см. Книгу Руфь); ее имя вписано в родословную Иисуса Христа.

21

Флп. 4:4–7.

22

Быт. 3:19.

23

Да (исп.).

24

Хорошо, малышка (исп.).

25

Берет и плащ — форменная одежда студентов.

26

См.: Быт. 25:20–26.

27

По закону о заимке от 4 сентября 1841 г. захват участка и его обработка давали преимущественное право на его покупку

28

Ведьма (исп.).

29

Фактория — торговая контора и поселение, организуемые купцами в колониальных странах или отдаленных районах.

30

Леер — плетеная капроновая веревка, закрепленная по всей длине борта судна, за которую необходимо держаться при движении.

31

Название реки (Sweetwater) переводится с английского как «сладкая вода».

32

Моя вина (лат.).

33

Пс. 102:1.

34

Мф. 6:34.

35

См.: Втор. 10:12–13.

36

Аутфилдеры — в бейсболе игроки обороняющейся команды, патрулирующие внешнее поле: правый полевой, центральный и левый игроки.

37

Шортстоп — в бейсболе игрок, помогающий трем защитникам (располагается между первым и вторым защитником).

38

Кетчер — в бейсболе игрок, который «сторожит» домашнюю базу своей команды и принимает броски питчера (подающего).

39

Рэгтаун (Ragtown) переводится с английского как «лоскутный (или тряпичный) городок».

40

Легендарный индейский вождь.

41

Квилты — лоскутные одеяла.

42

Булимия — психическое расстройство, для которого характерны эпизоды неконтролируемого поглощения пищи с последующими компенсаторными действиями.

43

Марка автомобиля американской компании Saturn Corporation, которая была организована в 1984 г. для производства недорогих компактных автомобилей.

44

Дети (исп.).

45

Боже (исп.).

46

Спасибо. Так будет лучше (исп.).

47

Да, твоя мама очень красивая (исп.).

48

Хорошо (исп.).

49

Пожалуйста (исп.)

50

Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя (исп.).

51

Лк. 2:6–7.

52

Лк. 2:11.

53

Лк. 2:14.

54

С дедушкой и бабушкой (исп.).

55

Картина 1946 года, премия «Золотой Глобус» за лучшую режиссуру. Герой фильма Джордж Бейли — честный, отзывчивый, любящий муж и отец, подавлен свалившимися на него невзгодами и подумывает о самоубийстве. Однако на помощь ему приходят небесные силы.

56

Мф. 26:41

57

См.: Ин. 14:15; 1 Кор. 13:4,7.

58

Флп. 4:13.

59

Флп. 4:8.

60

См.: Ин. 14:15; 13:34.

61

1 Кор. 10:31.

62

Я понимаю (исп.).

63

Притч. 21:9.

64

Я знаю (исп.).

65

Любимая (исп.).

66

См.: Рим. 14:11.

67

Да, любовь моя (исп.).

68

Я понимаю (исп.)

69

Песн. 8:14.

70

Господи, благодарю Тебя и отдаю Тебе свою жизнь (исп.).

Content

Франсин Риверс
Алая нить

Благодарность

Зов I часть

1

2

Все сначала II часть

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Капитуляция III часть

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примирение IV часть

25

26

27

Примечания