Сара Маккой

Дочь пекаря

THE BAKER’S DAUGHTER

by Sarah McCoy

Copyright © 2012 by Sarah McCoy

Книга издана с любезного согласия автора при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Ксения Букша, перевод, 2013

© «Фантом Пресс», оформление, 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Брайану Zahlen bitte, mein Schatz. Ich liebe Dich[1].

Человек подобен Луне – у него тоже есть темная сторона, которую он никогда никому не показывает[2].

Марк Твен. «По экватору»

Льет с неба чистый, белый свет

И не дробится на цвета,

И не кончается рассвет,

И на холмах трава густа,

И с ветром ангелы летят,

Смеясь – а ну, кто примет бой?

И, всю окрестность обводя,

Вдали, как тихий снег, прибой.

И вот с вершины так рекут:

Приди, душа, живи сполна;

Пришел существованья суд,

И им Земля помрачена.

И войско душ убитых – вновь

Стекается со всех сторон,

Им долгожданный слышен зов,

Порыв их будет воплощен!

Роберт Фрост. «Испытание существованием»[3]

Пролог

Гармиш, Германия

Июль 1945 года

Нижний этаж давно остыл, а верхний давно согрелся от спящих тел, укутанных в хлопковые простыни. Тогда она выскользнула из-под тонкого покрывала и тихо прокралась во тьму. Она не стала обуваться, чтобы не разбудить мужа шлепками тапок. Мгновение помедлила возле комнаты дочери, положила ладонь на ручку двери, прислушалась. Дочь тихо сопела во сне, и она стала дышать ей в такт. Остановить бы годы, забыть прошлое и настоящее, повернуть ручку и лечь, как когда-то, рядышком. Но она не могла забыть. Ее тайна повлекла ее прочь, вниз по скрипучим узким ступеням. Она шла на цыпочках, одной рукой держась за стену.

В кухне на столешнице выстроились крутые холмики теста, белые и округлые, как младенцы; от них воздух благоухал молоком и медом, обещал сытое завтра. Она зажгла спичку. Черная головка загорелась, лизнула фитиль свечи и изошла дымом. Языки свечного огня нравились ей больше, чем электрическая лампа с ее ярким, жужжащим, обличающим верхним светом. За дверями вооруженный патруль; незачем рисковать, дразнить любопытство, будить родных.

Она села на корточки подле хлебов, отодвинула обугленный горшок и в темноте нашарила щель в полу, где было спрятано вчерашнее письмо. Намозоленные скалкой ладони ощупывали половицу. Мелкие занозы впивались в кожу, но она не обращала внимания. Сердце колотилось в ушах, тепло пульсировало в ладони и пальцах. Хруст бумаги… Вот оно.

Письмо пришло дневной почтой, вместе с чеком от мельника и запоздалым номером «Сигнала» – обложка сорвана, страницы размыты, так что не прочесть, видна только древняя реклама «БМВ», алюминиевые велосипеды для «современных» велосипедистов. Рядом с ним письмо – изящный почерк, сургучная печать – сразу бросалось в глаза. Она выхватила его и сунула в карман широкой юбки, чтоб почтовики ничего не заподозрили. Дома муж спросил:

– Какие новости?

– Ничего нового. Покупай да плати. – Она протянула ему журнал и счет: – Покупай, покупай, покупай, никак мир не остановится. – И сунула руки в карманы, крепко сжала письмо.

Муж что-то пробурчал, швырнул распадающийся журнал в мусорное ведро, затем острым лезвием вскрыл конверт от мельника. Вытащил чек, внимательно рассмотрел, сложил числа и покивал.

– Пока мир стоит, люди по утрам будут просыпаться голодными. Слава богу. Иначе бы мы прогорели, так?

– Так, – отозвалась она. – Где дети?

– На дворе, по хозяйству, – ответил он.

Она кивнула и вернулась в пустую кухню – надо спрятать письмо, пока никто не видит.

Теперь, под серпом месяца, что рыбьей костью повис в небе, она поставила свечу на пол и присела рядом. Сургуч она сломала, когда мяла письмо в кармане. Обломки посыпались на плитку. Она аккуратно смела их в подсвечник, развернула бумагу, увидела знакомый почерк и принялась читать. Руки дрожали от каждого тяжкого слова, фразы сливались; дыхание участилось, пришлось сжать губы, чтобы успокоиться.

Пламя свечи изогнулось и вздрогнуло. Голубая жилка пульсировала в его сердцевине. Воздух изменился. Она напряглась: что-то слабо прошелестело у дальней стены. Хоть бы мышь, в страхе подумала она. Пусть это бродячая собака сопит у задней двери. Альпийский ветерок, бродячий призрак. Что угодно, лишь бы не человек. Нельзя ей, чтоб застали. Только не с этим письмом.

Она отпрянула дальше, под кухонный стол, скомкала письмо в подоле и схватилась за железную кастрюлю, из которой воняло вчерашним тушеным луком. Она пристально глядела на пламя, выжидая, когда оно выправится, пока в глазах не защипало. Тогда она зажмурилась, и перед ней явились сценки, как на старых фотографиях: девочки с аккуратными бантами в косичках сидят под фруктовым деревом; мальчик с ручками и ножками тоненькими, как речные камышинки; мужчина с затененным лицом глотает шоколад, вытекающий из дыры в груди; женщина танцует в костре и не горит; толпы детей пожирают горы хлеба.

Когда она открыла глаза, пламя уже погасло. Чернота ночи сменилась бархатной синевой. Она уснула в своем убежище. Но наступало утро, здесь теперь небезопасно. Она выползла из-под стола, треща и щелкая суставами.

Письмо она несла с собой, в легких складках ночной сорочки. Снова на цыпочках по ступенькам, мимо комнаты дочери, вот и дверь спальни. Она скользнула под покрывала; муж спал без сновидений. Медленно и очень осторожно она засунула письмо под матрац и положила руку на грудь.

Сердце глухо постукивало в груди, как чужое, церемонно билось в оцепеневшем теле. Часы тикали на столике у кровати – тик, тик, тик, без маятникового «така». Пульс понемногу выравнивался. Она мысленно читала письмо в ритме метронома. Затем будильник изверг поток лязгающих воплей. Молоточек снова и снова колотил по звонку.

Она даже не вздрогнула.

Муж перекатился с боку на бок, стянув с нее одеяло. Она все лежала как мертвая. Он выключил будильник, поцеловал ее в щеку и встал с постели. Она притворилась, что спит глубоким сном. Если взаправду так спать, можно заглянуть в вечность.

Сейчас она встанет, примется помогать мужу и промолчит о том, что знает, и как ни в чем не бывало обрадуется добела раскаленному солнцу. Она будет заботиться о детях, мыть посуду, заводить часы и подметать полы. Печь хлеб и смазывать булочки сахарной глазурью.

Один

Техас, Эль-Пасо,

Франклин-Ридж-драйв, 3168

5 ноября 2007 года

Реба звонила в «Немецкую пекарню Элси» каждый день уже целую неделю и никак не могла дозвониться. Каждый раз ее приветствовал гнусавый западнотехасский говор автоответчика. Перед звонком она отхлебнула апельсинового сока, чтобы голос звучал приветливей и слаще.

– Здравствуйте, это Реба Адамс из журнала «Сансити». Мне бы хотелось поговорить с Элси Радмори. Я оставила свой номер в двух предыдущих сообщениях, так что если вы перезвоните мне… это будет здорово. Спасибо. – Она нажала на отбой и бросила телефон на кушетку. – Постскриптум. Вытащи башку из печки и возьми, что ли, трубку для разнообразия!

– Может, просто съездить туда? – Рики надел куртку.

– Да, выбора уже нет. Через две недели статью сдавать, – пожаловалась Реба. – Я думала, там раз-два и готово. Час на телефоне, послать фотографа, он сделает пару снимков – и все. Простой оптимистический очерк. – Она подошла к холодильнику и поглядела на карамельный чизкейк, который Рики купил на вечер. – Рождество-шагает-по-планете с местным уклоном.

– Угу. – Рики позвенел ключами. – Если что, ты и без нее можешь обойтись. Техас есть, Мексика есть – чего тебе еще? – ухмыльнулся он.

Реба закатила глаза. Хоть бы он убрался поскорей. Сейчас ей не терпелось, чтобы он ушел, и она с печалью вспомнила, как когда-то он кружил ей голову, как она пьянела от него, словно от нескольких бокалов вина. Нахальные замечания казались на ковбойский манер искрометными, а экзотическое смуглое лицо и испанский акцент волновали неотразимой, огненной дерзостью.

Делая статью об иммиграции, она ходила с Рики по пограничной заставе и дрожащими руками за ним записывала; вибрации его голоса проходили по ее позвоночнику к кончикам пальцев, как по камертону.

Он провел ее по всей заставе, интервью было окончено; у выхода стали прощаться.

– Мы обычные парни, делаем свою работу, – сказал он и открыл ей дверь.

Она кивнула, но не ушла. Секунда длилась, ноги не слушались, взгляд его темных глаз притягивал Ребу.

– Мне может понадобиться дополнительная информация – я могу на вас рассчитывать? – спросила она, и он тут же продиктовал номер своего мобильного.

Несколькими неделями позже она лежала рядом с ним обнаженная, не понимая, что за девушка вселилась в ее тело. Это не Реба Адамс. Во всяком случае, не Реба Адамс из Ричмонда, штат Вирджиния. Та не легла бы в постель с незнакомцем. Ужас! Но эта девчонка как будто переродилась, стала совершенно другой, а Реба того и хотела. Так что она обвилась вокруг него и ткнулась подбородком в его загорелую грудь, прекрасно понимая, что в любой момент может встать и уйти. От этого было легко и радостно, и все же она не хотела уходить и не хотела, чтоб уходил он. Тогда и там ей хотелось, чтоб он остался. Он остался, и теперь она как перелетная птица, привязанная к голой скале.

Она нетерпеливо покачивала ногой. В животе урчало.

– Пока. – Рики поцеловал ее в затылок.

Она не обернулась.

Дверь открылась и захлопнулась, по голым лодыжкам потянуло ноябрьским холодком. Когда бело-зеленый пикап погранично-таможенной службы США проехал мимо окна, Реба вытащила торт. Чтобы не нарушать симметрию, отрезала по узкому тонкому ломтику от всех трех оставшихся кусков и облизала лезвие ножа.

В полдень Реба остановилась перед «Немецкой пекарней Элси» на Трейвуд-драйв. Магазинчик оказался меньше, чем она представляла. Над дверью деревянная резная вывеска: «Bäckerei»[4]. Несмотря на сильный ветер с гор Франклина, в воздухе витал аромат дрожжевого хлеба и медовой глазури. Реба застегнула воротник куртки до подбородка. Прохладный день для Эль-Пасо, градуса шестьдесят три[5].

Над дверью пекарни зазвенел колокольчик, и вышла темноволосая женщина за руку с мальчиком. Сынишка держал посыпанный солью брецель, уже наполовину сжеванный.

– А когда можно будет имбирный пряник?

– После обеда.

– А что на обед? – Пацан вгрызся в перекрестье брецеля.

– Менудо[6]. – Женщина покачала головой. – Только и на уме у тебя лопать да лопать. – И в облаке сладкой корицы и гвоздики протащила мальчика мимо.

Реба вошла в пекарню с твердым намерением доделать интервью. Звучал джаз. В углу мужчина за чашкой кофе с кексом читал газету. Стройная, но крепкая блондинка стряхивала хрустящие булочки с противня в корзину.

– Джейн! Я тебе сказала тмин, а ты семечки положила! – крикнули из-за занавеси, отделявшей кафе от кухни.

– Мам, у меня покупатель, – откликнулась Джейн, заложив за ухо седеющую прядь.

Реба узнала техасский акцент автоответчика.

– Что будете покупать? Вот свежайшая партия сегодняшних булочек, – Джейн кивнула на корзину.

– Спасибо, я… Меня зовут Реба Адамс. – Она сделала паузу, но Джейн не выказала ни проблеска узнавания. – Я оставила несколько сообщений на вашем автоответчике.

– Заказ торта?

– Нет. Я журналист из журнала «Сан-сити». Хотела взять интервью у Элси Радмори.

– Ой, извините. Я обычно проверяю сообщения по воскресеньям, но на прошлых выходных так и не добралась. – Блондинка повернулась к кухне: – Мам, тут к тебе пришли. – Потом побарабанила пальцами по кассе в такт джазовым трубам и повторила: – Мама!

– Я мешу тесто!

Грохот кастрюль.

Джейн виновато пожала плечами:

– Я сейчас. – И ушла за занавеску, туда, где виднелись стальные кастрюли и широкий дубовый пекарский стол.

Реба разглядывала золотистые батоны в корзинах на полках: роггенброт (белый ржаной), бауернброт (фермерский), доппельбек (дважды выпеченный), симонсброт (цельнозерновой), шварцвальдский торт и бротхен (пшеничные булочки), и булочки с маком, и брецели, и ржаной хлеб с луком. В стеклянной витрине рядами выстроились сласти: марципановые пирожные, печенье «амаретти», три вида тортов (вишневый чизкейк, торт с фундуком, кексы с корицей), миндально-медовые батончики, штрудели, и фруктовый кекс, и апельсиново-айвовый, и сырный с кремом, и Lebkuchen (имбирные пряники). На кассе объявление: «Праздничные торты на заказ».

У Ребы заурчало в животе. Она отвернулась от витрины и сосредоточилась на тонких веточках укропного дерева рядом с кассой. «Нельзя, нельзя», – напомнила она себе, порылась в сумке и сунула в рот фруктовую таблетку от изжоги. Вкус как у конфеты, радость как от конфеты.

Снова лязгнула кастрюля, послышалась отрывистая немецкая речь. Вернулась Джейн – руки и передник присыпаны мукой.

– Доделывает тарталетки. Кофе, пока ждете, мисс?

Реба помотала головой:

– Не надо. Я просто посижу.

Джейн двинулась к столикам, заметила, что пальцы в муке, встряхнула руками. Реба села, достала блокнот и диктофон. Она вытянет из Элси нужные цитаты и покончит с этим. Джейн протерла стекло витрины чем-то лавандовым и принялась за столики.

На стене над Ребой висела черно-белая фотография в рамке. На первый взгляд – Джейн с женщиной постарше, наверное, с Элси. Вот только одежда какая-то не такая. Младшая в длинной пелерине поверх белого платья, светлые волосы забраны вверх в пучок. Старшая – в дирндле[7] с узким лифом и вышитыми маргаритками. Старшая сложила руки и смотрела кротко, младшая выставила плечо и широко улыбалась; яркие глаза чуть насмешливо уставились на фотографа.

– Ома[8] и мама на Рождество 1944 года, – сказала Джейн.

Реба кивнула на фотографию:

– Заметно семейное сходство.

– Это Гармиш, конец войны. Она о детстве не распространяется. Вышла за папу несколько лет спустя, как только отменили запрет на братание с неприятелем. Он там стоял почти год с Военно-медицинским корпусом.

– Хорошая история, – сказала Реба. – Двое из совершенно разных миров, и вот так встретились.

Джейн взмахнула тряпкой.

– Да так всегда и бывает.

– Что?

– Любовь. – Она пожала плечами. – Сшибает – БАМ! – Она брызнула лавандой и вытерла стол.

Меньше всего Ребе хотелось говорить о любви, особенно с посторонними.

– Значит, ваш папа американец, а мама немка? – Она рисовала завитки в блокноте, надеясь, что Джейн просто ответит на ее вопросы, а сама больше ни о чем не спросит.

– Ага. Папа был техасец, родился тут и вырос. – При упоминании об отце глаза Джейн заблестели. – После войны подал заявление о переводе в Форт-Сэм-Хьюстон, а его отправили в Форт-Блисс. – Она рассмеялась. – Но папа всегда говорил, что любой уголок Техаса лучше Луизианы, Флориды или, боже упаси, проклятого Севера. – Она покачала головой и взглянула на Ребу: – У вас случайно нет родни в Нью-Йорке, Массачусетсе или где-нибудь там? Нынче по произношению не поймешь. Вы уж простите. У меня была стычка с производителем пиццы из Джерси. Такой гад оказался.

– Без обид, – сказала Реба.

Ее дальняя родственница поступила в университет Сиракуз и осталась в Нью-Йорке. Вся родня поражалась, как она выносит холодные зимы. Они считали, что люди от мороза портятся. Реба несколько раз бывала на Северо-Востоке, только летом. А так она любила тепло. Люди Юга всегда загорелые, улыбчивые, счастливые.

– Я с самого юга – из Вирджинии. Ричмонд, – сказала она.

– А сюда чего приехала?

– Потянуло на Дикий Запад, – пожала плечами Реба. – Приехала писать для «Сан-сити».

– Ты смотри-ка. Это они из такой дали людей нанимают? – Джейн повесила тряпку на плечо.

– Не совсем. Я думала, начну здесь и постепенно переберусь в Калифорнию – Лос-Анджелес, Санта-Барбара, Сан-Франциско. – Эта мечта до сих пор не давала ей покоя. Реба поерзала в кресле. – Два года прошло, а я еще тут. – Она откашлялась. Говорила все время она, а надо бы, чтоб заговорила Джейн.

– Понимаю, милая. – Джейн присела за столик и поставила лавандовый очиститель на пол. – Это, конечно, приграничный город, транзитный, переходный, но некоторые так никуда и не переходят. Зависают тут между «откуда» и «куда». Проходит несколько лет, и про «куда» никто уже не помнит. Так и остаются здесь.

– Это надо записать. – Реба постучала ручкой по блокноту. – Но вы-то здесь давно?

– Всю жизнь. Родилась в клинике «Бомон» в Форт-Блиссе.

– Тогда куда же вы направляетесь, если вы уже дома?

Джейн улыбнулась:

– Если где-то родились, это не значит, что вы дома. Иногда я вижу поезд – так бы и вскочила, уехала подальше. Вижу след от самолета – представляю: вот бы мне туда. Мама говорит, я мечтательница, фантазерка, выдумщица, – но как ни назови, лучше бы я такой не была. Ничего хорошего от этой мечтательности.

Два

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

20 декабря 1944 года

Дорогая Элси,

После новостей о том, что Эстония сдалась Красной армии, я пишу это письмо в растущей тревоге за наши доблестные немецкие войска и с печалью о наших потерях. Здесь, в Штайнхёринге, в нашем общежитии и в квартирах по соседству, окна занавесили черным. Многие девушки потеряли родных – отцов и братьев. Погибло и несколько участников Программы Лебенсборн, в том числе отец моих двойняшек. Бедный Кристоф. Я узнала его лишь раз, прошлой весной. Ему не было и двадцати двух, мальчик с персиковым пушком, такой юный, а погиб. Меня бесят эти новые жертвы, это кровопролитие. Я понимаю, что нет лучшей гибели, чем за нашу Родину, но проклинаю иноземных дьяволов, проливших арийскую кровь. Нас не растопчут. Пламя нашего факела разгорится ярче, Германия одержит победу! Фюрер сказал: «Германский народ всегда будет верить в своих воинов». И наша вера прочна.

Вместо того чтобы впадать в отчаяние, мы тут в Программе устраиваем самые потрясающие каникулы за все время. Я помогаю строить декорации для Праздника зимнего солнцестояния. Некоторые уважаемые офицеры уже приняли приглашение на наш праздник. Солдатам как никогда нужны поддержка и тепло. Мы берем у местных мясо и овощи, я испеку хороший хлеб, выпечка будет не хуже, чем у папы. Пока я не нашла пекаря, который пек бы так же вкусно. Здешние изделия трудно проглотить, они как комки засохшей грязи. Я так скучаю по дому и по всем вам.

С рождением двойняшек у меня не хватало времени на Юлиуса. Надеюсь уделять ему больше внимания теперь, когда малышей перевели в ясли Лебенсборна. Признаюсь только тебе, сестра: я беспокоюсь о них. Оба меньше, чем был новорожденный Юлиус. Надеюсь, это лишь из-за того, что им пришлось делить матку на двоих, и скоро они вырастут крепкими и здоровыми, как любое арийское дитя. Нельзя, чтобы меня заподозрили в производстве некачественного потомства. Я и так слишком долго не беременела во второй раз. Меня оставили в Программе только потому, что я показала себя верной дочерью Рейха.

Офицеры с удовольствием пользуются моим обществом. Впрочем, я не могу и не буду рассказывать даже тебе, на что приходится идти, чтобы оставаться в Программе и быть рядом с Юлиусом. Эти мужчины с виду приличные, а в постели крайне развратны. Ты девушка, Элси, ты всего этого не знаешь, и я каждый день молюсь о том, чтобы твоему будущему жениху хватило чуткости не спать с тобой до свадьбы. У нас с Петером был шанс. Я вспоминаю наше последнее Рождество вместе, когда он просил моей руки, подарил тогда нам кухонные часы с кукушкой, а кольцо надел птичке на голову. Кукушка выскочила, и кольцо появилось. Мама и папа так обрадовались. Какая же это была простая и счастливая жизнь.

Как идут приготовления к Рождеству? Я понимаю, что продуктов не хватает, но покупателей-то много? У одной нашей девочки родные в Берлине, и она говорит, что там не осталось даже крошек. Мол, берлинцы меняют золото и драгоценности на пресный хлеб и высохшую свиную кожу. Но я считаю, что все это слухи, которые распространяют шпионы, чтобы напугать честных граждан. У нас товары в дефиците, но сладкий кекс и кружку темного пива можно купить всегда. А как в Гармише? Как мама и папа? Я скоро им напишу. Передай им, что люблю их, и тебя тоже.

Хайль Гитлер.

Гейзель

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

21 декабря 1944 года

Милая сестренка,

С Днем святого Фомы тебя! В пекарне, как всегда под Рождество, полно народу. Нам втроем приходится месить тесто, топить печь, делать закупки и управляться с кассой, так что у меня нет ни минутки свободной, чтобы насладиться праздниками. Некоторые покупатели совершенно невыносимы. Например, фрау Раттельмюллер. Это просто чума! Все время жалуется и придирается, дескать, у меня волосы не причесаны и вообще я ленивая. Или спрашивает, вычистила ли я вчерашнюю грязь из-под ногтей. (Никакой грязи не было, я чищу ногти каждый вечер!) Устраивает бенц маме и папе, а ко мне относится как к сопливой девчонке.

А в последнее время фрау окончательно сбрендила. Раньше приходила утром, но в обычное время, когда и другие покупатели. Теперь в полшестого утра уже топчется у заднего крыльца, заглядывает в окна и долбит в дверь клюкой, хотя прекрасно знает, что лавка открывается в шесть. Похоже, старуха впала в слабоумие. Не говоря уж о том, что дюжина булок – это настоящее обжорство. Мука и молоко в дефиците, как она не понимает! Ты бы видела продукты для СС, которыми папе приходится пользоваться. Сухое молоко, а мука твердая как кирпич. Многие покупатели жаловались, что в булочке им попался камешек и они чуть не сломали себе зуб. Так что у меня теперь дополнительная обязанность – все просеивать. Фрау Раттельмюллер клянется, что если порежет себе десну и умрет от заражения, ее кровь будет на нашей совести. Но нет, мелкого камешка не хватит, чтоб уморить эту старую ведьму. Наверняка так и будет маячить до скончания века, жевать наш хлеб и тык-тык-тыкать дурацкой своей клюкой. Век нам от нее покоя не видать.

Сегодня утром меня это утомило до предела, так что я вылезла из-под одеяла пораньше, вместе с папой, хоть и было морозно. (Эта зима холоднее прошлой. Такая холодная, что даже снег на карнизах не леденеет. Помнишь, как в декабре мы ели сосульки в сахарной пудре? И ты мне рассказывала, что снежные эльфы ужинают ими каждый вечер, и я верила, потому что мне было приятно верить, хотя я знала, что эльфов не бывает.) Я стояла внизу с подносом горячих булок, а тут фрау – ковыляет по улице к нашей двери в своем длинном пальто и шапке.

Я распахнула дверь, не дожидаясь, пока старуха вдарит по ней клюкой. Говорю: «Доброе утро, фрау Раттельмюллер! – и улыбочку ей размером с озеро Айбзее. – Ваши булки уже вас ждут. Ах-ах, надеюсь, вы не замерзли. Как же это вы проспали? Вас, наверное, сонные гномики посетили. – И гляжу на часы с кукушкой: – Надо же, опоздали на целую минуту!»

У папы чуть припадок не случился. Он так хохотал, что все кастрюли грохотали, а фрау от злости аж позеленела. Купила вместо обычных двенадцати булок два батона с луком. Мама сказала, что папа просолил слезами целую партию пряников, но оно того стоило. Эх, жаль, тебя не было! Ты бы смеялась до слез, как в тот раз, помнишь, когда папа на Масленицу напялил шутовской колпак. Но мама нас не одобрила, сказала мне: нечего смеяться над старой женщиной. Она, говорит, висит на волоске. А я ей на это: между прочим, она первая начала. Ну и потом, война ведь. Мы все тут висим на волосках. Но мама, будучи мамой, тут же достала сушеную смородину и напекла для фрау булочек святого Фомы, чтоб та не обижалась. Вот сейчас как раз понесла ей эти булочки.

Что ты там делаешь, в этом Штайнхёринге? Я ужасно по тебе скучаю. Подумать только, тебя нет уже шестое Рождество подряд! Целая вечность, а война как будто еще дольше. Здесь ничего нового. На Цугшпитце скучно. Этой зимой никто не катается. Вот бы поехать снова к морю. Помнишь, как мы летом ездили в Югославию в детстве? Бродили по каменистому пляжу и грызли холодные огурцы. Такое было счастье! А кажется, что сто лет прошло. Туда уже не вернешься. Война, война, война. Она везде, меня от нее тошнит.

Теперь хорошие новости. Слыхала – нашего друга Йозефа Хуба повысили до подполковника и перевели в СС Гармиша. Ходят слухи, что он передает информацию от Горных войск рейхсфюреру Гиммлеру. Представляешь? Но он не такой, как все. Должность нисколько его не изменила. Он все так же приходит в пекарню и каждую субботу вместе с папой ест булочки с изюмом. Мама клянется, что у него самые голубые глаза в стране, но я сказала ей, что голубые глаза – не редкость. Просто он ей нравится – он ведь столько для нас сделал.

Как поживает Юлиус? Ты писала, его направили в специальный детский сад для будущих офицеров. Папа, когда я ему это прочитала, от гордости чуть не лопнул. Мы все гордимся вами обоими.

Не беспокойся о нас и о пекарне. Конечно, пайки СС маленькие и качество не очень, но у нас больше запасов, чем у других пекарей. Спасибо Йозефу, у них с папой договор: по воскресеньям днем гестапо привозит муку, сахар, масло и соль на заднее крыльцо, а в понедельник папа отвозит в их штаб тележку с хлебом. Очень выгодно. Знаю, я не должна жаловаться, что много работы, ведь многие граждане живут гораздо труднее.

Мама тебе говорила, что я иду в партийный штаб на рождественский бал? Йозеф сказал, что пора мне там появиться. Подарил красивейшее кремовое платье. Бирка срезана, но Йозеф говорит, оно из Парижа. Сначала я не хотела принимать такой подарок, но потом он подарил маме перламутровую пудреницу, а папе – трубку из палисандра. В общем, пусть это будут наши рождественские дары. Вообще-то все это очень необычно. У Йозефа нет своей семьи, вот он и балует маму и папу как собственных родителей, упокой Господь их души. Его общество для нас – большая удача, и я надеюсь, будут еще мешки с сахаром и подарками! Судя по платью, у него хороший вкус.

Попрошу папу сфотографировать меня перед вечеринкой. Хочу показать тебе платье. Напишу на Рождество. Надеюсь, письмо дойдет быстро. Почта сейчас ходит очень плохо.

Хайль Гитлер.

Твоя любящая сестра

Элси

Три

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

24 декабря 1944 года

– Элси, живей! – крикнула мама с первого этажа. – А то герру Хубу придется тебя ждать.

Элси сражалась с пуговицами на лайковых перчатках. Она надевала их лишь однажды, несколько лет назад, на первое святое причастие. В них все, что трогаешь, кажется мягким, как тесто. Во время причастия священник подал Элси потир, и она взяла гладкую чашу руками в перчатках. Чаша показалась ей поистине божественной, а вот вино – не совсем. Дар оказался таким терпким, что Элси инстинктивно поднесла руку ко рту – и на перчатке остался след. Мама сочла это святотатством и потом целый день вымачивала перчатки в растворе уксуса, но на указательном пальце все же не отошло пятнышко.

Элси еще немного помазала нижнюю губу помадой, сомкнула губы, проверила, не торчат ли в волосах шпильки, поморгала, чтобы блестели глаза. Готова. Первый раз она ехала на партийный праздник – ее первый выход в свет, – и выглядела она превосходно. Шелковое платье цвета слоновой кости, отделанное стеклярусом, сидело как влитое, бедра и грудь в нем казались пышнее. Элси надула губки перед зеркалом и подумала, что выглядит в точности как американская актриса Джин Харлоу в «Оклеветанной»[9].

Однажды они с Гейзель целое лето ходили на утренние сеансы контрабандных голливудских фильмов. «Оклеветанная» особенно нравилась владельцу кинотеатра, и он крутил ее по два раза в неделю. Элси как раз прошла краткий курс английского в школе и с удовольствием выдергивала из речи актеров знакомые слова. К началу занятий в школе она уже разыгрывала в спальне перед Гейзель целые сцены. Нарядившись в мамины шляпы с перьями и фальшивые жемчуга, Элси выдавала английские фразы так натурально, так музыкально, что Гейзель божилась, будто сестра сойдет за двойника американской звезды-блондинки. Это было еще до того, как Джин Харлоу умерла[10], а наци закрыли кинотеатр за показ американских фильмов. Владелец, как и многие, тихо исчез.

Вскоре в Союз немецких девушек стали принимать в обязательном порядке, и Элси с Гейзель однажды пришлось заклеивать афиши с Джин Харлоу и Уильямом Пауэллом суровыми фотографиями фюрера. То была инициатива их местной ячейки СНД, Элси она была не по душе. Честно говоря, она терпеть не могла СНД. Ей не давался ни один навык «жены, матери, хозяйки», кроме выпечки; а пуще всего она ненавидела групповую ритмическую гимнастику по субботам. Сестра Гейзель преуспевала и всем нравилась, а Элси душили униформа и жесткие правила поведения. Так что, чуть ей исполнилось одиннадцать, Элси упросила маму взять ее в пекарню помощницей. Папа как-то при ней ворчал, что придется платить помощнику, чтоб стоял за прилавком. Элси предложила себя. Ей – свобода от СНД, семье – подспорье. Папа согласился, но во имя национальной идеи заставил Элси пообещать, что она будет учиться доктрине Веры и Красоты гитлерюгенда у Гейзель. Поначалу Элси училась, но потом Гейзель объявила о помолвке, а замужних в СНД не оставляли. Затем выяснилось, что Гейзель беременна, и она отправилась в Штайнхёринг: материнства СНД тоже не признавал. Так что когда Элси доросла до практического воплощения принципов Веры и Красоты, учить ее стало некому. Ну а с началом войны Элси была занята в пекарне весь день. Что толку в «гармоническом развитии разума, тела и духа», если семья едва сводит концы с концами?

Теперь, за несколько часов до начала официальной вечеринки наци, Элси жалела, что в детстве манкировала уроками СНД. Это вроде как воображать вкус фрукта, который ты видела на картинах, но никогда не ела. Вот Гейзель могла бы дать ей хороший совет. Сама Элси ничего не знала об искусстве очаровывать – ну разве что вспоминала кинозвезду, скользящую по экрану. Сегодня она впервые пойдет на бал с мужчиной. Ошибка недопустима.

– Ты божественно танцуешь, – прошептала она зеркалу по-английски и представила себе, как Уильям танцует с Джин на серебристом мерцающем экране. – Элси! – крикнул папа.

Элси быстро натянула на плечи бордовый плащ, бросила последний взгляд в зеркало, кивнув утонченной даме, которая там отразилась, и направилась вниз.

На первом этаже мама в своем лучшем платье с эдельвейсами мела пол. Жесткий веник так и ходил по вычищенным половицам.

– Вряд ли Йозеф станет разглядывать хлебные крошки. Оставь мышкам на подарочек.

Мама, увидев Элси, перестала мести и подбоченилась:

– Ach ja, ты сегодня будешь блистать не хуже самых нарядных девиц.

– А то! – Папа вышел из кухни. – Йозеф будет счастлив. – Папа положил руку маме на плечо, мама прильнула к нему.

– Я обещала Гейзель фотографию, – сообщила Элси.

Папа пошел за фотоаппаратом. Мама расправила складки ее плаща.

– Непременно смейся его шуткам, – сказала она. – Мужчины это любят. И постарайся… постарайся быть сдержанной. Фюрер ценит в женщинах сдержанность.

– Знаю я, знаю, – простонала Элси. – Хватит меня опекать, мамочка.

– Пожалуйста, дорогая, постарайся.

Элси не ответила.

– Папа, ты нашел камеру? – крикнула она.

Мама гнула свое:

– И, умоляю, не будь непредсказуемой, как еврейки и цыганки. Ты же понимаешь, у тебя сестра в Программе. И пекарня, ты же понимаешь. А герр Хуб такой щедрый. – Она прокашлялась. – Как бы мы жили без него? Худо, как все. Вон герр Кауфманн. Пришли из гестапо средь бела дня – и поехал в лагерь. А всего-навсего отказался сына отпустить в юнгфольк. Одно слово поперек – и все, Элси.

Папа вернулся с камерой.

– Не уверен, что с пленкой порядок. – Он открыл затвор и взвел ручку. – Kein Thema[11].

Элси вздохнула. Мама слишком волнуется. Как большинство женщин в Германии, она хотела, чтобы ее дети были совершенны, брак – превосходен, хозяйство – образец приличия. Но, как ни старайся, Элси до совершенства недотягивала.

– Он будет с минуты на минуту, пап, скорей. – Элси встала рядом с мамой и попросила Боженьку, чтоб нынче все прошло хорошо. Только бы родители были счастливы.

– Смотри-ка, – сказал папа. – Две из трех прекраснейших женщин Германии. Ты будешь хорошей женой, Элси. Как говорит фюрер, – он сделал паузу и поднял жесткую ладонь, – твой мир – это твой муж, твоя семья, твои дети и твой дом. Мама и Гейзель – отличный пример.

Последние полгода отец только и твердил, что Элси – будущая жена, и при этом непременно цитировал фюрера. Это действовало Элси на нервы. Непонятно, зачем цитировать. Сама она старалась не цитировать никогда и никого. У нее и свои мысли есть.

– Хорошо. Ясно. Постараюсь вести себя на отлично. Снимай.

Папа посмотрел в линзу камеры:

– Луана, поближе к дочке.

Мама придвинулась, благоухая укропом и вареными можжевеловыми ягодами. Элси не хотелось тоже ими пропахнуть, и она расправила плечи, чтобы не прижиматься к маме.

– Готовы? – Папа занес палец над кнопкой.

Элси улыбнулась в объектив. Хоть бы Йозеф пришел поскорее. Ей не терпелось выпить свой первый бокал шампанского. Он обещал.

Шофер остановился перед банкетным залом на Гернакерштрассе.

– До чего же красиво, – сказала Элси.

Деревянный дом облепили балконы с резными сердечками; с разноцветных фресок глядели пастухи в кожаных штанах, разодетые баронессы и ангелы с распростертыми крылами. На каждом окне трепетали на альпийском ветру черно-красные флаги со свастикой. Каскады фонариков над снежной крышей подсвечивали ряд сосулек, будто на дом надели корону. Замерзшие карнизы – точно сахарные разводы на имбирном прянике. Сказочный пряничный домик из братьев Гримм.

– До чего же ты красива. – Йозеф положил ладонь ей на колено. Тепло его руки проникло сквозь габардиновый плащ и шифоновое платье.

Шофер распахнул дверь. На снегу лежала красная ковровая дорожка, чтобы гости не поскользнулись и не запачкали обувь. Йозеф помог Элси выбраться из автомобиля. Она поспешила выскочить, пряча ступни под расшитым кремовым подолом. Платье-то Йозеф ей купил, а вот подходящих туфель не нашлось. Пришлось занять у мамы ее лучшую пару – лодочки на ремешках. Элси полировала их полчаса, но они все равно выглядели ношеными.

Йозеф взял ее под руку.

– Не бойся, – успокоил он. – От твоего прекрасного немецкого личика все будут в восторге. Он тронул ее щеку пальцем в кожаной перчатке. У нее екнуло под ложечкой – так екало, когда брецелям было пора вон из печи. Но с брецелями она знала что делать: вынуть и поставить на окно остывать. А здесь не знала, хоть и оделась как кинозвезда. Элси глубоко вдохнула. Дымок сосновых дров наполнил ноздри. Глаза увлажнились. Огни слились, она сжала руку Йозефа, чтоб не упасть.

– Ничего, ничего, – он погладил ее руку. – Улыбнись.

Она улыбнулась.

Двери дома распахнулись, послышались скрипки. Швейцар взял у Элси плащ. В свете ламп стеклярус отбрасывал на Йозефа маленькие радуги.

– Хайль Гитлер, Йозеф! – приветствовал его коренастый мужчина с липкими объедками в жестких усах.

Сколько у него там еще дряни застряло, подумала Элси, скрывая отвращение.

– Кто это? – спросил мужчина.

– Позволь тебе представить фройляйн Элси Шмидт. – Йозеф щелкнул каблуками. – Майор полиции безопасности Гюнтер Кремер.

Элси кивнула:

– Очень приятно.

– Очаровательно. – Кремер повернулся к Йозефу и подмигнул.

– Мы с Гюнтером знаем друг друга много лет. Служил в моем отряде в Мюнхене. Фрау Кремер с тобой?

– Да, да. Где-то здесь. – Кремер махнул рукой через плечо. – Обсуждает свои оловянные ложки и тому подобный вздор. Выпьем?

Они пошли с Кремером по коридору: нацистские флаги, елки, засахаренные фрукты. Кремер разглагольствовал о вине, угощении, приглашенной элите. Элси не слушала, ее ошеломило окружающее великолепие. Все как в ее мечтах: роскошные бальные залы, праздничный вечер, точь-в-точь голливудский фильм из детства. Сердце колотилось. Ах этот желанный мир, куда ведет ее Йозеф, мир власти, престижа, эйфорического упоения! Люди и вещи – все пропитано роскошью, как клубничный торт – сиропом. Забыты доска и скалка, печь и зола; смыта с ладоней грязь монет и талонов на паек. Рядом с Йозефом Элси легко притвориться одной из них – принцессой Третьего рейха. Притвориться, что снаружи нет ни голода, ни страха.

Коридор вывел в огромный банкетный зал. Поперек зала стояли длинные белые столы, у каждого четвертого стула – серебряные канделябры. Струнный квартет на возвышении дружно водил смычками туда-сюда. Медленно, как детальки часового механизма, кружили танцующие пары. Мужчины в эсэсовской форме складывались в узор из черных мундиров и красных нарукавных повязок. Женщины дополняли пейзаж трепещущими тенями платьев, сливовых и персиковых, апельсиновых и огуречных – урожай юности и зрелости.

Сочная брюнетка в пурпурном плиссированном платье осмотрела Элси с головы до ног, задержавшись на носках туфель. Элси проследила за ее взглядом и поспешно спрятала мамину обувку под платье. Подошел официант с подносом светлых пузырящихся фужеров. Йозеф подал фужер Элси:

– Ну вот. Я держу слово. Только осторожнее. Как оно подействует, можно понять, только когда попробуешь.

Шампанское. Элси проглотила слюну. Кинозвездам на экране оно кружит голову с полглотка. Пусть и Элси вскружит, как в сказке. Любуясь, она взяла бокал. Никогда не знала, какого оно цвета, оказывается, светлое золото, точно зрелые колосья пшеницы. Наверное, сладкое, как мед, и сытное, как хлеб. Элси облизнула губы и отпила.

Рот больно щипануло колкими пузырьками. Сухой брют. Полон рот разведенных в воде дрожжей. Элси сглотнула, чтоб не выплюнуть напиток обратно в фужер, но не успела скрыть гримасу.

Йозеф засмеялся:

– Привыкнешь.

– Давай еще глоток, потом еще. Если не понравится и с третьего, я допью. – Кремер хмыкнул. На тучном брюхе затрещали пуговицы.

Против своей воли Элси вспомнила мамин совет и выдавила жалкий смешок. В конце концов, это товарищ Йозефа. Ей хотелось ему понравиться. Она последовала совету Кремера и принялась глотать, стараясь допить побыстрее.

– Прозит! Стойкая у тебя фройляйн, Йозеф, – сказал Кремер. – Давайте станцуем, а Йозеф тем времени добудет вам еще.

Элси поймала взгляд Йозефа.

– Я не очень хорошо танцую, – сказала она.

– Ничего. – Кремер взял ее под локоть и повел к танцполу. – Я медленно.

Он притиснул ее к себе, одну руку положил ей на талию, другой сжал пальцы в перчатке. Его жесткий мундир вминал стеклярус платья ей в кожу тысячей маленьких иголок.

Элси глянула на Йозефа через плечо. Тот улыбнулся, отсалютовал ей пустым бокалом. Когда он отвернулся, чтобы позвать официанта, рука Кремера скользнула по шифону ниже спины.

Элси отпрянула. Щеки вспыхнули.

– Герр Кремер!

Он схватил ее за руку и дернул к себе:

– Тихо! Это званый вечер. Не надо сцен, фройляйн. – Он оскалился и закружил ее в толпе. – Я хотел поговорить с вами приватно. Видите ли, некоторым кажется странным, что человек с положением Йозефа ухаживает за необразованной дочерью простого пекаря, в то время как есть девушки получше, включая вашу сестру.

Она поморщилась при намеке на ее школьные успехи. Гейзель окончила гимназию одной из лучших, Элси же ограничилась хауптшуле, да и там не доучилась: после восьмого класса уже работала в пекарне целыми днями. Хотя она видела майора Кремера впервые, он слишком осведомлен о ней и ее семье.

– В наши дни вокруг столько шпионов. Красивое новое личико всем подозрительно. – Он сунулся совсем близко и вгляделся ей в лицо, обдав горячим тухлым дыханием.

Элси резко отвернулась:

– Моя семья знакома с Йозефом много лет.

– Да, но откуда мне знать, сколько секретов ты успела передать врагу.

– Я не шпионка! – прошипела она. – Мой отец печет хлеб для штаба партии в Гармише. Моя сестра в Программе Лебенсборн.

– Мне неинтересно про твоего отца и сестру. Мне интересно про тебя. – Он цыкнул зубом.

Они кружились по танцполу. Женщина с павлиньими перьями в седых волосах наморщила нос, когда они столкнулись локтями. Элси нервно сглотнула. Голова шла кругом. Никакая она не шпионка, но чем это докажешь? Одними словами?

От мундира Кремера несло потом и табаком. Пузырьки шампанского подкатывали к горлу. Ей хотелось закатить майору пощечину, позвать Йозефа, но острые молнии на эсэсовской эмблеме напомнили, что тогда грозит ей и ее родным, и она проглотила горечь.

Песня окончилась. Квартет опустил смычки, музыканты встали и поклонились.

– Шампанское, дорогая.

С перепугу Элси выбила бокал из рук Йозефа; вино, шипя, пролилось на них.

– Ой, извини, пожалуйста. – Она стерла капли с лацканов его мундира. Крахмал не дал им впитаться. Ее платью повезло меньше: шампанское исполосовало кремовый подол.

– Это можно поправить. – Йозеф взял ее под локоть. – Я знаю место, там что угодно отчистят мылом и свиной щеткой. – Он поцеловал ей руку.

– Спасибо за танец. Это было восхитительно. – Кремер щелкнул каблуками и с усмешкой удалился. Руководитель квартета вышел на подиум:

– Дамы и господа, усаживайтесь, пожалуйста, поудобнее, и мы начнем наше рождественское представление.

Йозеф и Элси сели поближе к центру зала. В дальнем конце стола восседал Кремер с фрау Кремер, слабой тенью женщины, остроносой и осунувшейся. Она поймала взгляд Элси и сузила глаза.

Чтоб не смотреть на нее, Элси развернулась к Йозефу.

– Йозеф, – начала она. Голос дрогнул, она прокашлялась, чтобы звучать увереннее. – Мне надо поговорить с тобой о…

– Смотри, смотри! – перебил он и уставился на сцену. – Сейчас будет сюрприз. Ты любишь музыку? Вагнер, Хоттер, Клеменс Краус?[12]

Пальцы Элси онемели. Она расстегнула пуговицы на перчатках, стянула с рук замшу, мокрую от шампанского.

– Люблю, но я не бывала в опере.

– Тц-тц-тц! – Он сокрушенно нахмурился. – Я принесу тебе пластинки.

У Элси не было проигрывателя, но сейчас ей не хотелось об этом говорить. Она сняла перчатки и сразу почувствовала себя голой, тотчас замерзли ладони. Пытаясь успокоиться, она переплела пальцы. – Йозеф… – снова начала она.

– А теперь, – возвестил руководитель квартета, – короткое музыкальное представление, чтобы развлечь вас во время обеда! – Он опустил стойку микрофона, поставил перед ним скамеечку, уселся на место и взял скрипку.

Йозеф приложил палец к губам.

– Позже, – прошептал он.

Зрители с любопытством зашептались, а потом воцарилась тишина. Тучная женщина из вспомогательной эсэсовской дружины, с копной седых волос на макушке, вывела на сцену мальчика лет шести-семи. В простой белой рубашке, белых перчатках, черных брючках, на шее бант. Обычный нарядный мальчик, если бы не бритый череп и не землистое лицо, – не мальчик, а безликий призрак. Женщина велела ему встать на скамеечку, и он, опустив голову, встал. Затем поднял глаза, огромные и блестящие, как родниковая вода.

Скрипач взял высокую певучую ноту. Мальчик сжал кулачки, глубоко вдохнул, раскрыл рот и запел. Дискант отозвался в коридорах. Все затихло, все смотрели на сцену. Голос был чистый и мягкий, как свежее масло. У Элси захватило дух. Она много раз слышала рождественский гимн и сама его пела, но никогда прежде «Ночь тиха» не звучала так прекрасно.

– Ночь тиха, ночь нежна…

Скрипка стихла, но голос лился.

– Только фюрер наш не спит, день и ночь за нас стоит…

Мальчик все пел, а между тем начали подавать ужин. Официанты брякали фарфором на лакированных подносах, лили рубиновое вино в подставленные бокалы. Возобновилась беседа. Какая-то женщина слишком громко рассмеялась.

– Неусыпно нас хранит…

Элси закрыла глаза.

– Вино? – осведомился официант за ее плечом.

– Ночь тиха, ночь свята… – Голос мальчика не спотыкался, не сходил с безупречных своих вершин.

К горлу Элси подкатил комок. Чувства, которые она весь вечер старалась подавить, переполнили ее.

– Отличный голос, – сказал Йозеф.

Элси кивнула и моргнула. Глаза увлажнились.

– Откуда он?

– Он пел прибывшим арестантам в Дахау, – объяснил Йозеф. – Штурмшарфюрер Викер услышал и теперь возит его на званые вечера. Всем нравится. Уникальный голос, завораживает, если забыть, откуда он исходит.

– Да, уникальный. – Элси взяла себя в руки.

– Силу, благо нам несет. Дай же немцам власть над миром.

Пение окончилось.

К микрофону вышел скрипач:

– Процитирую фюрера: «Природа – это гигантская схватка между слабостью и силой и вечная победа силы над слабостью». – Он щелкнул каблуками и взмахнул смычком. – Приятного аппетита.

За столом вновь загомонили, застучали приборами. Скрипач заиграл другую песню, мальчик запел, но Элси еле различала его голос в обеденном шуме.

– Он еврей? – спросила она Йозефа.

– Его мать была еврейской певицей, отец – польским композитором. Музыка у него в крови. – Йозеф разрезал булочку, намазал маслом.

– Мой племянник Юлиус поет. Гейзель говорит, что неплохо.

– Надо бы его послушать. – Йозеф переложил половину булочки на тарелку Элси. – А у этого мальчонки сегодня последнее представление. Завтра его отошлют обратно в Дахау. В Арденнах такое творится… – Он откусил от булочки и нервно проглотил. – Прости. Это тема не рождественская.

Она впервые услышала о лагерях несколько лет назад, когда посреди ночи исчезла семья Грюн, торговавшая лучшим шампунем и мылом в округе. Элси заходила к ним в магазин не реже раза в месяц. Их сын Исаак, самый симпатичный парень в городе, был на два года старше нее. Однажды, когда она покупала медовое мыло, он ей подмигнул. Потом, лежа в теплой ванне, она втайне думала о нем, и пар окутывал ее ароматной вуалью. Теперь она этого стыдилась. В городе Грюнов любили, хоть они и евреи. А затем их магазин пометили желтой звездой и они исчезли.

Неделю спустя в очереди к мяснику она подслушала, как сапожникова жена шептала продавцу, что Грюнов отослали в Дахау, где людей моют как скот, распыляют на них щелок и поливают из шланга, а шампунь и вовсе не нужен, потому что всех бреют наголо. Тут Элси не выдержала и выскочила из лавки. Когда мама спросила, где барашек, Элси, хоть и видела в загоне с полдюжины ягнят, ответила, что у мясника баранины нет. Об услышанном она молчала и о Грюнах не спрашивала. Да и никто о них не говорил. И, хотя сапожникова жена никогда не сплетничала, Элси все же решила, что верить ей не стоит. Но вот перед ней обритая голова мальчика-певца, и от этого уже не отмахнешься.

Йозеф понюхал вино, отпил.

– Давай поговорим кое о чем поинтереснее. – Он сунул руку в карман и вынул коробочку. – Как увидел, сразу понял, что это знак. – Йозеф открыл крышку: золотое обручальное кольцо с рубинами и брильянтами. – Мы с тобой будем счастливы вместе. – И, не дожидаясь ответа, надел кольцо Элси на палец.

Официанты принесли блюда, расставили между канделябрами.

В Элси вперилось рыльце жареного поросенка с добела прожаренными глазными яблоками, с хрусткими, чуткими ушами. Поросенка обрамляли мягкие картофелины, а белые сосиски – будто хвост. Элси в жизни не видала столько еды сразу. Но все ее нутро сжалось от отвращения.

– Выйдешь за меня?

В ушах у Элси зазвенело. Йозеф почти вдвое старше, приятель отца, она любила его как доброго дядю, как старшего брата, но стать его женой?.. Взгляды партийцев справа и слева давили, как челюсти деревянного щелкунчика. Интересно, Йозеф давно собирался? А она по наивности не заметила?

Драгоценные камни в свете свечей мерцали кровью.

Элси уронила руки на колени.

– Это слишком, – сказала она.

Йозеф воткнул вилку поросенку в брюхо и положил себе и Элси по куску мяса.

– Понимаю. Кругом столько всего, а тут еще я со своим предложением. Но я не мог удержаться. – Он рассмеялся и поцеловал ее в щеку. – Рождественский пир удался!

Элси сосредоточилась на еде, чтобы не смотреть на руку с кольцом. Но поросенок оказался такой жирный, что его и жевать не пришлось; студенистая корочка скользнула по пищеводу; серая картошка разварилась, переваренная сосиска разбухла. Элси запила все это красным вином. Кислота обожгла горло, как на первом причастии. Хлеб. Она откусила от булки с маслом – знакомый, утешительный запах.

Пока ели, Элси не произнесла ни слова. С переменой блюд закончилось и пение. Оркестр вернулся на места. Пришло время десерта и танцев. Элси через головы сидящих видела, как конвоирша СС увела свою пленную певчую птичку за кулисы через служебный вход.

– Что будет с мальчиком? – Она повернулась к Йозефу: – Его отправят обратно?

Серебряные канделябры отразили объеденного поросенка и партийные мундиры на каждом втором стуле.

Ложка с картофельными клецками замерла на полдороге.

– Он еврей.

Йозеф отправил мучных червяков в рот, и официант забрал у него пустую тарелку.

Элси сказала как можно спокойнее:

– Он же еврей только наполовину… и у него такой голос. – Она пожала плечами. – Наверно, с ним не надо как с другими.

– Еврей есть еврей. – Йозеф взял ее за руку и потрогал кольцо. – Ты слишком чувствительная. Забудь, у нас сегодня праздник.

Жар волнами поднимался от свечей. В висках у Элси запульсировало. В голове нарастал вязкий шум.

– Йозеф, прости, пожалуйста… – Она отодвинула стул и встала.

– Все нормально?

– Да, ничего особенного. Я на минутку…

– А-а, – кивнул Йозеф. – Туалет по коридору и направо. Не потеряйся, а то пошлем гестапо на поиски, – засмеялся он.

Элси сглотнула и выдавила жалкую улыбку. Она неторопливо прошла по сияющему банкетному залу, но, как только выбралась в полутемный коридор, ускорила шаг и мимо двери с надписью «Туалет» заспешила к выходу в переулок.

Четыре

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

5 ноября 2007 года

У Ребы зазвонил мобильник.

– Извини. – Прочла сообщение: «у нас фургон с нелегалами. буду поздно». Вздохнула и засунула телефон в сумочку.

– Что-то не так? – спросила Джейн.

– Да нет, «Рудис-барбекю» рекламу шлет. Я у них постоянный клиент.

– Все ясно, дорогуша. – Джейн побарабанила пальцами по столу. – Бойфренд?

– Не совсем. – Реба поворошила предметы в сумочке и застегнула молнию.

– Да ладно. – Джейн показала, как запирает рот на замок. – Между нами, девочками.

Реба замешкалась. Джейн снова приблизилась – нет, перешагнула черту, отделяющую журналиста от интервьюируемого. Это непрофессионально – говорить о своих отношениях. Расспрашиваешь людей об их жизни, все записываешь, а потом это печатают в журнале для тысяч читателей. Реба славилась своими очерками. Кого бы ни поручила ей редактор, Реба вытаскивала всю подноготную; однако ее частная жизнь – другое дело, и нет причин менять подход. Эту женщину она видит первый раз. Абсолютно незнакомый человек. Совершенно недопустимо с ней откровенничать.

Но в этой Джейн было что-то необъяснимое, какая-то спокойная сила, надежность – или Ребе так казалось. По правде говоря, у Ребы почти не было друзей в Эль-Пасо. Людям она не доверяла. Слишком многие говорили одно, а делали другое. По сути – врали. Не то чтобы она их осуждала. Она тоже каждый день врала, по мелочи и по-крупному, даже себе. Убеждала себя, что дружба ей не нужна. Она – независимая, самодостаточная и свободная. Лишь Рики она решилась открыться, да и то не до конца. А в последнее время и с ним все прокисает. Подступала знакомая пустота, которая однажды чуть не поглотила ее целиком. Реба скучала по старшей сестре Диди и по маме. По семье. По тем самым людям, от которых уехала за тысячи миль.

В тихие ночи, когда Рики задерживался на работе, ей становилось одиноко, как в детстве, и она наливала себе бокал вина и открывала кухонное окно, чтобы ветер пустыни колыхал льняные занавески. Все это напоминало ей последнее августовское воскресенье в Ричмонде. Диди взяла две бутылки шато-морисетт. Они пили на свежеподстриженной лужайке, босиком, и к ногам липли срезанные травинки. Когда открыли вторую бутылку, в ночь лилось уже не только вино. Захмелевшие от призрачных мечтаний, девочки забыли детские слезы и рисовали картины идеального будущего. Они пировали, пока даже светляки не погасили свои фонарики. Впервые сестры поняли, зачем их папа пил бурбон как лимонад. Как это здорово – притворяться, что мир прекрасен; залить вином страхи, прогнать воспоминания, расслабиться и просто получать удовольствие, хотя бы несколько часов.

Реба потерла жилку на лбу.

– Это мой жених, – сдалась она.

– Да ты что! – Джейн выпрямилась в кресле. – А где кольцо?

Реба вытащила из-под рубашки цепочку. На цепочке болталось кольцо с бриллиантом.

– Брюлик, – сказала Джейн. – А почему не на пальце?

– Печатать неудобно. По-моему, оно мне мало. – Можно же растянуть.

Реба вынула диктофон и понажимала на кнопки. – А когда свадьба? – не отступала Джейн.

– Мы пока не назначили. Ужасно заняты оба. – А помолвка когда была?

– Э-э… – Реба мысленно полистала календарь. – В августе.

Джейн кивнула:

– Подготовьтесь заранее, чтобы все прошло как надо. Могу показать меню свадебных тортов. Будет тебе пища для ума.

Реба пожалела, что проболталась. Она прибегла к излюбленной, проверенной журналистской тактике: вернуть вопрос тому, кто его задал.

– А ты замужем?

Джейн сняла с плеча тряпицу и помахала ею, как гимнастка лентой.

– Ха. Я уже старушка. Моя весна давно отцвела. – Она облокотилась на стол. – Не говоря уж о том, что для мамы главное в мужике – погоны. Ну, она так прямо не высказывается, но я четко поняла: если замуж, то только за военного. Как мой отец. Армия США, люфтваффе и так далее. Но я по натуре не солдатка. Все эти ленты и мундиры – чокнуться можно. Пойми меня правильно: они делают нужное дело, служат родине, жертвуют собой, я их уважаю и ценю. Это классная профессия, и каждый раз, когда войска возвращаются в Форт-Блисс, я им привожу всю нашу выпечку, и, заметь, даром. Но я не хочу военных в постели и замуж за них не собираюсь.

Седая прядь упала ей на глаза, и она резко заложила ее за ухо.

– Я даже ни разу не приводила парней домой. Не видела смысла. – Джейн выпрямилась в кресле и склонила голову, глядя на Ребу в упор. – Но кое-кто у меня есть. Мы вместе много лет. Я была еще тощей веснушчатой девчонкой, когда мы познакомились. Никогда не предлагал пожениться. Пусть это прозвучит нехорошо, но, знаешь, очень трудно быть верным, когда не можешь навесить на человека табличку: «Мое». Ужасно трудно.

Джейн глянула на Ребину цепочку с кольцом.

Реба поерзала, пытаясь стряхнуть ее взгляд. Откашлялась.

– Кажется, мы с тобой из одной колоды. Я тоже не скачу галопом под венец.

– Славное колечко, – сказала Джейн.

Колокольчик на двери звякнул, и вошел мужчина в серой армейской фуфайке.

– Подсказать что-то? – спросила Джейн. Она встала, взяла лавандовый очиститель и вернулась за кассу.

– Да. – Он отчаянным взглядом рыскал по прилавку. – Жена хочет торт. У сына день рождения. Она попыталась испечь, а тесто не поднялось. Праздник после обеда, ну и я к вам. – Он сжал кулаки, потер костяшки. На запястье виднелся коготь наколотого орла. – Если поможете, было бы здорово. Она у меня из Германии. Приехали в Блисс месяц назад, она тут никого не знает, все друзья и родные в Штутгарте. Говорит, в Албертсоне нет ингредиентов, а замороженный торт, который я с утра купил, она выкинула. Хочет, чтобы торт вышел как домашний. – Голубые глаза с мольбою глянули на Джейн. – Ради счастья моей жены. Может, у вас завалялся где-нибудь лишний немецкий торт…

Джейн кивнула:

– Сейчас поговорю с мамой. Она умеет делать торты буквально из воздуха.

Она ушла за занавеску. Реба ждала воплей и лязга, но все было тихо. Через минуту Джейн вернулась.

– Два часа у вас есть?

Мужчина выдохнул и разжал кулаки.

– Праздник в три.

– Торт будет готов.

– Отлично! Спасибо вам огромнейшее! – И он двинулся к дверям, но Джейн окликнула:

– Как зовут вашего сына?

– Габриэль, Гейб.

– Напишем на торте.

– Ага, жене понравится, и ему тоже. Спасибо вам огромное еще раз, вы даже себе не представляете, до какой степени меня выручаете… – Ветер захлопнул за посетителем дверь.

– Вот она, любовь, – рассмеялась Джейн. – Человек выпрыгивает из штанов, чтобы помочь женушке устроить праздник для малыша. – Она записала имя на листке бумаги. – Никогда не покупалась на грандиозные романтические жесты. Любовь – это по чуть-чуть каждый день, это когда каждый день заботятся, греют и прощают.

Реба всегда считала, что любовь – это дикое, необузданное чувство. Настоящая любовь, полагала она, ярко горит и сгорает дотла. Пламя страсти не может мерцать кое-как, распыляясь в буднях и банальностях. Реба вспомнила, как сейчас у них с Рики: этот осторожный выбор слов, эта невыносимая вежливость – будто актеры с расписанными ролями. Реба засунула цепочку с кольцом за пазуху.

– Теперь с этим заказом я уже и не уверена, что мама сегодня даст интервью. Сможешь прийти еще раз?

Вообще-то Реба хотела покончить с интервью в один присест. Но теперь, просидев здесь час, она была уже не против вернуться. Как ни странно, ей даже нравилась эта мысль.

– Конечно. Заодно принесу фотоаппарат. Журнал пришлет фотографа, но мне хотелось бы самой поснимать, если вы не возражаете.

– Запросто! Знаешь что, – Джейн залезла в витрину, – ты столько прождала, возьми что-нибудь. Мама говорит, если с тобой есть штрудель, ты уже не одинока. – Она достала ломоть сочного штруделя с глазурью из творожного сыра.

– Спасибо, но мне нельзя, – мягко ответила Реба. – Я не ем молочных продуктов.

Джейн поставила штрудель на место.

– Бедняжка! Это не лечится?

Реба покачала головой:

– У меня нет непереносимости лактозы. Я могу есть молочное. Просто не хочу. В колледже я была в Обществе защиты прав животных. «Молоко – отстой» и тому подобное.

Джейн подняла брови:

– Молоко – отстой?

– Была у них такая кампания, – пояснила Реба.

– Ох. – Джейн сжала губы. – Ну ладно, тогда, может, лебкухен? Мамино коронное блюдо. Это просто пряник на миндальном масле. Без сливочного. Семейный секрет, обещай не разглашать.

Джейн явно не отпустит ее с пустыми руками, и Реба согласилась.

– Обещаю.

Вечером Реба сидела одна за кухонным столом, отщипывая кусочки от пряника. Миндальные лепестки на нем складывались в цветы. Такой красивый пряник даже есть жалко, но день был долгий, и у Ребы не осталось никакой воли. Патока и сухая корица застревали в горле, и она налила себе стакан обезжиренного молока. На поверхности плавали пузырьки. Стакан стал жемчужно-белым.

Не буду есть, сказала себе Реба, когда пришла домой, но пряник, конечно, не выкинула, а положила на кухонную стойку. Сладкий запах просочился из кухни на верхний этаж, где Реба расшифровывала свои записи в спальне. Наконец, когда солнце истаяло в пустыне и взошла осенняя луна, оранжевая, как ванильное печенье, Реба уступила своему одиночеству, спустилась и нашла утешение в сладком.

Надо бы оставить для Рики, но тогда он спросит, как прошел день, а у нее нет сил объяснять, почему она проболтала с Джейн целый час и ни слова не записала на диктофон. И он неизбежно поинтересуется, о чем они говорили, а открывать этот ящик Пандоры совсем не хочется. Но никак не выкинуть Джейн и пекарню из головы – и изо рта.

Реба обмакнула последний квадратик в молоко, сунула в рот, прожевала. С глаз долой – из сердца вон, хорошая поговорка? Она допила молоко и вымыла стакан, не оставляя следов.

Сначала это была просто маленькая ложь: притворяться, будто она не ест молочного. Теперь она врала уже так давно, что не могла остановиться.

Началось в колледже. Соседка Ребы, миниатюрная девочка Саша Роуз, дочь сингапурских экспатов, страстно обожала две вещи: веганство и искусство Италии. Саша не участвовала в ночных пирах с пиццей пепперони и куриными крылышками, где каждый лопал сколько влезет. Вместо этого Саша вкушала гладкие, как камешки, бобы эдамаме из изящной миски, грызла темно-красный натуральный инжир и изучала Тициана с Боттичелли.

На первом курсе в день посещений из-за океана прилетели Сашины родители. Мама, с проседью и британским произношением, была просто вылитая Саша.

– Как я по тебе скучала, моя лапушка, – проворковала она и так искренне и тепло прижала Сашу к себе, что у Ребы кольнуло в груди. Пришлось отвернуться.

Сашин папа, родом из Флориды, из Таллахасси, высокий и загорелый, веселый, заразительно улыбался. Его обаяние грело, как флоридское солнце. Саша и его бросилась обнимать, и Реба заметила, что миссис Роуз не обиделась и не заревновала, а, наоборот, просияла.

– Реба, пойдем с нами обедать! – предложил мистер Роуз и легонько приобнял ее за плечи. Ребу при этом так передернуло, что он добавил: – Если занята, мы не обидимся.

Нет, она не была занята, но ей стало неуютно, и она боялась, что за обедом это не пройдет.

– У меня в понедельник тест, – соврала она, и он догадался, что это ложь, – улыбка его смягчилась.

Мама Ребы и сестра Диди не приехали – были заняты. У мамы собрание Лиги[13], Диди готовилась к выпускным экзаменам. Приглашение было приятно Ребе, но при виде замечательных Сашиных родителей ее охватила тоска по родным – по маме, Диди, даже папе. Безнадежная тоска.

– Успехов в учебе, – сказал мистер Роуз. И удалился со своими женщинами под руку.

Закрывая за ними дверь, Реба глянула в зеркало и столь беспощадно сопоставила свое отражение с симпатичными Роузами, что тут же натянула на голову капюшон толстовки, бросилась на кровать и зарылась в одеяло, как мышь в нору.

Реба вечно депрессовала и комплексовала. Толстая там, где надо быть худой, плоскогрудая и слишком высокая, она не дружила с девчонками в классе – те были все как на подбор тусовщицы и чирлидеры, младшие сестрички друзей Диди. В шестнадцать, когда умер папа, Реба окончательно порвала с обществом и после школы торчала в кабинете журналистики над мирными газетными разворотами и безмолвными фотографиями.

В первом семестре Диди посоветовала ей чем-нибудь заняться: йогой, танцами, плаванием, рисованием. Начать новую жизнь. Вместо танцев Реба отправилась на бокс: пара перчаток и спарринги с тренером. В кампусе все знали ее по фотографиям в «Дейли кавальер»: выпяченные губы (под ними капа), всклокоченные волосы под банданой; в перчатках, наготове. Как будто и не из тех Адамсов. Вот Диди была выдающейся дебютанткой: дочь ветерана Вьетнама, правнучка владельца одного из крупнейших сталелитейных заводов Ричмонда, розовощекая, улыбчивая, живая и остроумная. Диди уже училась на юрфаке. А Реба… Все кропала в блокнот и одевалась как парень. Мама и сестра, наверное, разочарованы.

И вот, по странному выверту ума, она решила подражать Саше, учиться у нее и, может, перенять ее изысканность. Первый шаг: стать веганом. Она узнала все о стиле жизни и диете. Оказалось, что правила суровы: веган не должен есть животных, точка. Реба решила, что дело защиты животных того стоит, но совсем уж никого не есть – это слишком. И она выбрала коров. Никакого йогурта и сыра, масла и говядины. Каждым несъеденным мороженым она спасет корову. Так она и поступала недели три.

Потом пришел День святого Валентина, и Саша напомнила ей, что ради производства шоколада у телят отнимают молоко матери. Саша с бойфрендом пошла в Общество защиты прав животных на веганский банкет «Вегги Виагра», а Реба осталась дома.

Тоска в тот вечер стала почти невыносимой. Она просто глодала Ребу изнутри. Голодный волк, как выражался папа. Днем, говорил он, этот волк крадется за ним, прячась в тени, а ночью ка-ак выскочит – и все в клочки раздерет. Так он рассказывал девочкам, а глаза были мутные-мутные. Потом нальет себе еще стаканчик, отхлебнет, улыбнется и скажет шутливо: только маме ни словечка. Они обещали не говорить, а сами скрещивали пальцы за спиной: тогда обещание не действует. Впрочем, мама все равно отмахивалась:

– Сказки про злого буку. Он много чего болтает, когда на него находит. Идите спать, девочки, доброй ночи.

После смерти отца, разбирая его бумаги, Реба нашла медицинскую карту. Оказывается, он годами лечился от тяжелой депрессии электросудорожной терапией и каждый четверг посещал психиатра в медицинском колледже Вирджинии. Доктор Генри Фридель отмечал, что еще «в преморбидном периоде» ее отец страдал от хронической тоски, тревоги, безнадежности; часто объедался, а затем надолго терял аппетит; его мучили бессонница, неспособность принимать решения, чувство вины, сильные перепады настроения и измененное чувство реальности. Читая этот список, Реба напряглась: полный список ее симптомов. Далее доктор Фридель замечал, что все эти давние симптомы были скрыты от армейской медкомиссии и в боевых условиях обострились.

Там же лежала стопка записей с отцовских психотерапевтических сессий. Когда Реба складывала их в коробку, один листочек скользнул на пол. Любопытство победило, и Реба прочла:

28 февраля 1985 года

В дополнение к предыдущим жалобам пациента и вышеупомянутому лечению, мистер Адамс продолжает страдать бессонницей из-за ночных видений и флэшбэков, связанных с его участием во Вьетнамской войне. В разговоре он по-прежнему вспоминает женщину и ее несовершеннолетнюю дочь из Сон-Тинха, которых он, по его утверждению, изнасиловал под влиянием психотропных веществ, нелегально приобретенных у местных жителей. Мистер Адамс сообщает, что впоследствии наткнулся на черного волка, пожиравшего мертвые тела женщин. (Мне не удалось установить, существовал ли этот волк в реальности или, что вероятнее, олицетворяет подсознательную вину пациента.) Особенное внимание пациент обращает на эмблему своего батальона, вырезанную на обнаженных грудях жертв. Мистер Адамс не помнит, сам ли он так изуродовал трупы или это сделали его товарищи, а также сам ли он их убил. Так или иначе, этот эпизод остается главной темой наших бесед и подпитывает его тревогу, вину, резкие перепады настроения и, как следствие, страх одиночества. Пациент колеблется между рационализацией и самообвинением.

Сегодня мистер Адамс вновь подробно описал, как выполнял приказ атаковать деревушку и «зачистить» всех вьетконговцев. На вопрос о том, как он себя чувствовал, убивая гражданское население, женщин, детей и стариков, мистер Адамс ответил: «Нам говорили, что мы должны их прикончить. Мы выполняли приказ. Я старался быть хорошим солдатом. Я не хотел там быть. Я хотел быть дома со своей семьей». На вопрос о том, было ли ему приказано насиловать женщин, мистер Адамс отреагировал бурей эмоций и неуравновешенным поведением, затем попросил ввести ему анксиолитик внутримышечно. Сессия закончилась раньше времени. Я назначил ему лоразепам и запланировал дополнительную консультацию на вторник, 5 марта.

Реба вставила страничку обратно. Хотелось повернуть время вспять, поднять листок с пола не читая. Реба не желала знать секретов отца. Ей хватало и собственных грустных воспоминаний. Она упрятала папки подальше в коробку и заклеила крест-накрест липкой лентой, понадеявшись, что запечатала прошлое и похоронила папиного волка навсегда.

Но в тот Валентинов день, одна в комнате, Реба услышала одинокий, унылый волчий вой, от которого ее пробрала дрожь, и кинулась в магазинчик кампуса, где все было залито светом, купила пинту молока и самую большую коробку вишен в шоколаде.

– Вот ему повезло, – заметил студент-кассир.

Реба кивнула и улыбнулась:

– Ага.

Кассир вообразил, будто ей есть с кем поделиться, думала она дома, поедая вишни ряд за рядом. Молоко выпила прямо из упаковки. Сладкое, как всякий запретный плод.

Потом, когда остатки молока на упаковке начали киснуть в мусорном ведре, Саша спросила, что это за запах.

– Соевое молоко, – ответила Реба. – Наверное, бобы некачественные.

Саша взглянула на нее и пожала плечами:

– Я тоже однажды купила плохие. В следующий раз бери органические. Они всегда хорошего качества.

Вот так все и началось. Поначалу незаметно. Но прошло десять с лишним лет, а Реба продолжала врать. Ложь уже не помещалась в упаковку молока. Вранье прорастало, как плесень, там и сям и портило весь урожай.

Выдумать себе новую жизнь – простой способ стать другой, казалось Ребе. Забыть семью и детство: отца, то истерически взбалмошного, то унылого; запах виски у него изо рта во время вечерних молитв; и как она пряталась в чулане, уткнувшись в кружева на подолах воскресных платьев; и как папа лежал распростертый на полу с веревкой на побагровевшей шее; и вопль сирены, и мамины слезы, и злость над его могилой, потому что он выбрал легкий путь, оставил их одних; и угрызения за эту злость.

Она не хотела быть той Ребой. Стоит только выдумать другую историю, и ее семья станет идеальной, такой, какую мама всем показывала. Отец – герой Вьетнама, а не измученный страхом человек, что надевал улыбку, как цветной галстук, пока его не удушила петля.

Реба не понимала смысла маминых уверток. Если б мама честно призналась дочерям, что папа болен, может быть, они вместе смогли бы помочь ему, спасти от самоубийства. Может, втроем своей любовью удержали бы его. Но, ища виноватых, Реба всегда вспоминала рычание отца за стеной, вскрики матери, разбитые стаканы и запах оладушков с орехами пекан, которые мама обязательно пекла наутро после скандалов. Их аромат перебивал дух пролитого на пол виски. Стараясь порадовать маму, Реба и Диди съедали такую гору оладий, словно это был их последний завтрак. Мама притворялась по тем же причинам, что и Реба, – приятно верить лжи. Реба знала одно: мама любила папу, а от любви закрываешь глаза на что угодно. Мамина беспомощность Ребу ужасала.

Теперь Реба, уже взрослая, еще сильнее хотела сбежать из своей жизни. Иногда в аэропорту или на вокзале, среди людей, которых больше не встретишь, Реба делала вид, что она – не она, и, что больше всего пугало, сама верила своим фантазиям.

Однажды в поезде из Ричмонда в Вашингтон она разговорилась с неким предпринимателем. Наврала, что занимается конькобежным спортом, участвует в Олимпийских играх и едет на встречу с товарищами по команде. Бизнесмен заплатил за обед – приятно же пообедать со спортсменкой такого калибра. Когда они расстались, Ребу так замучила совесть, что даже живот заболел. Она выблевала стейк в унитаз и помолилась Богу о вменяемости, душевном здоровье, без раздвоения личности, психозов и маниакальных состояний, как у отца.

Решила переехать на запад, начать с чистого листа. Стать кем захочет. Стать собой. Но штука в том, что Реба не знала точно, кто она есть. Ее первый секс с Рики был не в ее характере, скорее, очередной попыткой сыграть роль – нахальной журналистки, которая прыгнула в постель после пары свиданий и заявила, что верит в любовь с первого взгляда. На деле она лишь хотела поверить. Надеялась, что если скажет о любви вслух, то это исцелит сердечную боль. Когда исцеления не произошло, она заподозрила, что любви маловато.

Вот почему она не носила кольцо. Если выйти замуж за Рики, придется сделать выбор: или вечно лгать – или предъявить настоящую себя и рискнуть потерять его. Жаль, что о прошлом нельзя умолчать. Прежде чем выходить замуж, ей нужно отделить правду от лжи.

Фары обшарили кухню, и через минуту входная дверь открылась.

– Реба? – позвал Рики.

– Я здесь.

Он вошел и включил свет.

– Что в темноте сидишь?

Свет обжег ей глаза.

– Я не в темноте. В плите свет горит.

– Ну почти в темноте. – Он выскреб из кармана мелочь и бумажки от жвачек и бросил в пустую вазу для фруктов на столе. – Смотри вампиром не стань. – Он поцеловал ее в макушку, снял форменную куртку и сел.

– Трудный день был? – Она заметила тени под глазами.

– Нашли семейку, жили в машине, на парковке у «Уолмарта». Печальная история. Завтра отправим обратно в Мексику. Младший совсем малыш. Сидел в грязных подгузниках бог знает сколько. – Он поскреб щеку. – Берет за живое. Отец просто искал место, где можно жить нормально.

Ребу ставили в тупик эти ежедневные истории о нелегальных иммигрантах. Она не понимала, кому тут сочувствовать. Рики раньше был на стороне США, но с недавних пор все больше симпатизировал мексиканцам. Реба не знала, чего он ждет от нее, и взгромоздилась на позиции защитника закона:

– Не надо себя винить. Сам же говоришь: есть правила, им надо подчиняться. А иначе будут последствия. – Она проглотила пропитанную молоком крошку теста, застрявшую в зубе, и сменила тему: – Есть будешь? Я заехала в «Рудис-барбекю» после интервью. Если ты голодный, там кое-что осталось.

– И как оно?

– В «Рудис»? – Об интервью говорить не хотелось. – Очень вкусная копченая индейка. – Она встала и подошла к холодильнику.

– Да нет, интервью твое, мисс Сан-сити.

– Прекрасно. Но придется еще раз зайти. Так что насчет индейки? – Она достала с полки бумажный пакет.

– Я ел. А зачем еще раз? Она что, и при личной встрече трубку не снимает?

Реба пожала плечами:

– Надо выяснить все, что нужно для статьи. Но сейчас я хочу… – Она взяла его руку, положила себе на талию. – Перестать болтать. Я бол-бол-болтала целый день.

Реба умела сменить тему. Рики встал и прижал ее к себе:

– Как скажешь, босс.

Она вздохнула с облегчением и повела его наверх. Что-что, а секс у них был искренний, и Реба надеялась, что Рики в нем чувствует всю правду целиком.

Пять

Партийный рождественский бал

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

24 декабря 1944 года

Начался снег. Тысячи переливающихся снежных веретенец тускло кренились к земле. Элси прислонилась спиной к стене. Мохнатые хлопья падали на лицо. От холода в голове прояснилось, и Элси, хоть и мерзла, все стояла в тишине переулка и смотрела, как мир превращается в сказочный маскарад. Грязные улицы запорошило белым. Темные деревья окаймил иней. Машины под сугробами – точно сахарные холмики. Она любила первый снег. Он все менял.

Ветер задувал под платье, ноги коченели, по спине бегали мурашки. Она обхватила себя руками. Кольцо леденило палец. Она сняла его и потерла, согревая в ладонях. Красивое кольцо, подаренное хорошим человеком, важный момент – а она почти ничего не чувствует. Элси крутила и крутила кольцо: рубины и бриллианты, красное и белое. Вот было бы оно просто подарком на Рождество, как платье и шампанское.

Она хотела было снова надеть кольцо и тут заметила внутри царапину – нет, не царапину, слишком четкая и ровная. Элси поднесла кольцо к свету из окна и прочитала надпись. Посвящение, почти стертое: «Ани ле-доди ве-доди ли». Иврит.

Волна жара прошла по телу. Грудь покрылась испариной. Она знала, что гестапо конфискует еврейские ценности, но никогда не думала о том, куда они деваются. Они просто исчезали вместе с владельцами.

Снег пошел сильнее. Хлопья отяжелели и кололи кожу ледяными иголками. Ветер жалил глаза. Она сморгнула слезы и пригляделась к кольцу. Чье-то обручальное кольцо. Ощущает ли неведомый палец его утрату?

Элси схватилась за накрытый одеялом деревянный ящик под балконом и вдыхала морозный воздух, пока сердце не успокоилось.

– Ты что здесь делаешь?

На заднем крыльце стоял Кремер.

Элси надела кольцо.

– Там такая жара. Мне, кажется, стало дурно от шампанского. Сейчас лучше. – Она потянулась к двери, но Кремер заступил дорогу.

– Посмотри на себя, ты трясешься. Сколько ты здесь проторчала? – Его жесткие пальцы поскребли ей плечо.

– Мне нужно внутрь, – сказала Элси.

– Кто-то должен тебя согреть. – Она не успела отпрянуть: Кремер притянул ее к себе, под пальто. Изо рта у него воняло сосисками и красным вином.

– Майор Кремер, пожалуйста, не надо… – Элси попыталась освободить руки, но они закоченели и плохо слушались.

– Ты пахнешь как булочникова дочка. – Он склонился ближе. – А на вкус ты тоже булочникова дочка? – Он поцеловал ее в шею.

– Пусти! Хватит!

Кремер закрыл ей рот рукой.

– Цыц! – приказал он. – Ни звука мне, – прохрипел он прямо ей в ухо и расстегнул кобуру. – Если шпионка пытается соблазнить офицера, то за ее расстрел – награда. – Крепко держа ее одной рукой, другой он задрал ей юбку и облапал бедро.

– Грязная свинья! Не смей! – Она пнула его и вырвалась. – Я не шпионка! – Она плюнула ему в лицо.

Он влепил ей пощечину, так что она крутанулась на месте.

– Такая прелестная фройляйн и такая злая. – Он толкнул ее на ящик и заломил руки. – Не хочу делать больно. – Он нащупал пряжку ремня.

– Скотина! – закричала Элси. – Все расскажу Йозефу!

Кремер улыбнулся:

– Думаешь, он тебя захочет, когда узнает, что ты меня соблазнила? – Он задрал ей шифон и расстегнул штаны. – Да еще и в такую святую ночь?

– Пожалуйста… – Элси запаниковала. – Я никогда…

Он прижался к ней горячими, шершавыми бедрами; жесткая ткань мундира терлась о блестки шифона, царапая кожу.

– Кому они поверят? Распутной шлюхе или офицеру Третьего рейха?

– Умоляю вас! – завопила она.

Кремер еще сильнее скрутил ей руки и поудобнее утвердился на земле.

И вдруг что-то пронзительно заверещало – сирена, что ли? Кремер выпустил Элси. Та упала. Грязные следы Кремера испещрило нежными снежинками. Дикий вопль продолжался.

Кремер застегнул штаны и вынул пистолет. Тыкал дулом туда-сюда, пока не нашел источник звука – деревянный ящик. Кремер сдернул одеяло.

В ящике сидел еврейский мальчик, завернувшись в одеяло с головой, как рождественская статуэтка. Это он кричал.

– Тихо! – приказал Кремер и постучал железной рукоятью пистолета по доскам.

Голос мальчика не дрогнул.

– Дьявол жидовский. – Кремер взвел курок.

Элси поползла к двери и наткнулась на сапоги Йозефа.

– Элси! – Он поднял ее на ноги. – Что происходит?

Кремер вытянул руку. Блестящий ствол уперся мальчику в голову.

Элси ткнулась лицом в жесткое плечо Йозефа. – Гюнтер, убери пистолет! – рявкнул Йозеф. Мальчик замолчал.

– Он жид. Отвозить его в лагерь – только время зря терять. – Палец Кремера шевельнулся на спусковом крючке.

Йозеф выбил у него пистолет, и пуля унеслась в темный снегопад.

– Это не в твоих полномочиях, – прорычал Йозеф.

Элси никогда не видела Йозефа таким. Ее тело сотрясалось от его ярости.

Йозеф поднял пистолет с запорошенной земли и опустошил обойму. Пули беззвучно выпали в сугроб. Йозеф направил пистолет Кремеру в лоб. Все молчали. Мокрый шифон затвердел и ледяной паутиной примерз к телу Элси. Во рту был вкус железа. Она пощупала – на пальце осталась кровь. Губа разбита изнутри. Элси пососала ранку.

Одеяло свалилось с головы мальчика, открыв бледный череп и залитые слезами щеки. Подбородок у него дрожал. Элси вспомнила племянника Юлиуса, которого видела всего раз в жизни. Когда Юлиус родился, они приехали к Гейзель в Штайнхёринг. Юлиус лежал в колыбели и требовал молока. Такой маленький, такой хрупкий – и огромные слезы. Еврейский мальчик был похож на Юлиуса. И Элси так же захотелось взять его и покачать.

– Йозеф, дружище, – сказал Кремер.

Йозеф прижал дуло к его лбу.

– И вызовет она всех на свой суд, всех властителей, что ныне попирают справедливость и закон… – Он ткнул Кремера сильнее и заговорил мерно, гипнотически: – Тех, что ввергли народ в нищету и разруху, а сами посреди бедствий отчизны дорожат не общественным благом, но лишь своей персоной. – Он убрал пистолет.

Дуло оставило на лбу Кремера круглый след.

Йозеф овладел собой.

– Тебе пора понять, в чем наши цели.

Он подал разряженный пистолет Кремеру, прокашлялся и поправил складки мундира.

– Там уже десерт подали. – Йозеф взял Элси под руку и распахнул дверь; в переулке послышались веселые скрипочки. – Идем, Гюнтер.

Кремер послушно поплелся следом.

Мальчик в клетке молчал. Элси хотела обернуться через плечо, в последний раз его увидеть, но побоялась, что превратится в соляной столп.

Шесть

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

10 ноября 2007 года

Всю неделю в пекарне кипела работа – выполняли пятничный свадебный заказ, так что Реба пришла в субботу, твердо намереваясь получить наконец и цитаты, и добавку пряников.

Звякнул колокольчик над дверью, и Джейн оторвалась от полки с горячими булками и караваями.

– Смотрите, кто пришел. Вот здорово! – Она обошла кассу и обняла Ребу.

Реба напряглась от неожиданности, но потом объятие Джейн ее расслабило. Медово-сандаловый аромат духов напомнил Ребе летний пляж в детстве. Они с Диди целыми днями сосали сладкие стебельки цветов и строили замки в дюнах из плавника.

– Привет. – Реба качнулась назад на пятках, желая стряхнуть боль ностальгии.

С тех пор как Рики сделал ей предложение, она не ответила ни на один звонок Диди. Каждый раз, когда Диди звонила, Реба убеждала себя, что еще не время; она занята и не может говорить; перезвонит попозже – и не перезванивала. Шли недели, и постепенно столько всего успело случиться, что неясно, как звонить: за один разговор всего не расскажешь. Завтра письмо напишу, пообещала себе Реба.

– Занята? – спросила она Джейн.

– Ага. Девчонка одна замуж выходит за лесоруба в Крусесе. Знаем ее с пеленок. Мы печем прекрасные свадебные торты. – Джейн подмигнула. – Скажи, когда свадьба – соорудим тебе торт.

– Он зачерствеет, пока у меня руки дойдут, – сказала Реба.

– А мы помадки подбавим. Отлично герметизирует. Начинка остается легкой как перышко. Честно. Одна наша невеста хранила кусок торта в холодильнике до третьей годовщины – говорит, такой же вкусный, как в день свадьбы! Без дураков.

Реба рассмеялась, и этот звук ей понравился.

– Небось у них в ту ночь жутко болел живот.

– Может, и болел, зато легли не на голодный желудок. Мам! – крикнула Джейн в кухню. – Реба из «Сан-сити» пришла брать интервью.

За столиком сидел мексиканец с тягучей шоколадной плетенкой и кофе со сливками.

– Это Серхио, – представила его Джейн. – Наш постоянный покупатель.

Серхио кивнул.

– Еще подсластить, мой сладкий?

– Боюсь, еще чуть-чуть – и слипнется. – Он говорил с мелодичным испанским акцентом.

Реба почувствовала некий сквознячок, как зимой, когда ходишь по ковру в одних носках.

– Давно он здесь бывает? – спросила она Джейн, садясь.

– Хм-м… Серхио, ты сколько уже ешь мои булочки?

– С тех пор, как ты считаешь мамины монетки. – Он обмакнул ломтик в кофе.

Джейн рассмеялась.

– Это была проверка, и он удачно выкрутился. Реба слегка поежилась.

– Мне девятнадцать было, – уточнила Джейн. – Помню, как он пришел впервые. По-английски ни бельмеса, по-немецки тем более. Ткнул пальцем в булочку, дал мне мелочь, причем половина в песо. – Она хлопнула себя по бедру.

– Как давно. Я только своих родных знаю так долго, – сказала Реба.

– Время летит незаметно. Ты молодая, еще увидишь. – Она перевела взгляд на Серхио, потом снова на Ребу. – Мама сейчас придет.

По дороге на кухню Джейн остановилась и протянула Серхио салфетку. Он не просил, но с улыбкой взял и вытер губы, испачканные в шоколаде.

Реба вынула блокнот, ручку, диктофон. Фотографии шестьдесят лет; какой-то теперь стала та девочка?

Из кухни вышла Элси. Белоснежные волосы коротко подстрижены, на висках подняты коричневыми шпильками. Уютно округлые бедра, узкая талия, современные брюки цвета хаки и кремовая блуза с закатанными рукавами. В свои семьдесят девять она выглядела стильно и двигалась уверенно. Поставила на стол блюдце с двумя ломтиками коричного хлеба с изюмом.

– Привет, – она сунула Ребе ладонь, – я Элси Радмори.

Реба пожала ей руку:

– Реба Адамс.

Пожатие Элси было твердым, но теплым.

– Приятно познакомиться. Простите, что в прошлый раз не смогла с вами побеседовать. – Она говорила внятно, хоть и с твердыми окончаниями на немецкий лад.

Элси села и подвинула блюдце к Ребе:

– Джейн говорит, вы не едите молочного, так что это без молока. Угощайтесь.

Реба решила не портить знакомство.

– Спасибо. – Взяла кусок. – Да, очень вкусно, – произнесла она с набитым ртом. На этот раз не соврала.

– Гут, – одобрила Элси, тоже отломила хлеба и сунула в рот. – Значит, вы хотите поговорить со мной о старости.

Реба поспешно сглотнула, слегка поперхнувшись.

– Нет-нет. Я пишу рождественскую историю. – Она собралась с духом. – О том, как разные люди в нашем городе празднуют Рождество.

– Немцы празднуют, как и все прочие. В сочельник мы едим и пьем. На Рождество снова пьем и едим. Как мексиканцы и американцы. – Элси с вызовом подняла бровь.

Реба постучала ручкой по блокноту. Такое не процитируешь. По крайней мере, в статье, которую она собиралась написать.

– Вы не против, я включу диктофон? – Она положила палец на кнопку.

Элси пожала плечами:

– Если обещаете, что не будете вывешивать в Интернете. Я хоть и старая, но сразу поняла, что там за конюшня. Сплошные сиськи голые и мат. Я искала нежные пышки, а на экране появилось такое…

Реба закашлялась.

– Сколько живу, никогда не видела подобного.

– Мам, – сказала Джейн из-за стойки, – Ребе про это неинтересно.

– Не говоря уж о том, что вывалилось на меня, когда я ввела «желе шоколадное в рулетиках».

Реба прикрылась блокнотом, пряча улыбку.

– Мама!

– Я просто рассказываю миссус Адамс, что я такого не потерплю.

Реба прокашлялась.

– Обещаю. Никакого Интернета. И называйте меня, пожалуйста, просто Реба.

Она нажала кнопку записи. Настало время получать ответы.

– Значит, вы из Гармиша, так? Джейн рассказала мне кое-что об этой фотографии. Это сочельник. Элси отломила кусок от хлебца с изюмом.

– Старая. И как только не выцвела совсем. Может, оно бы и к лучшему. Сто лет уже прошло.

Вскоре я уехала из Германии.

– Вы там бывали с тех пор? Не скучали по дому? Элси не отвела взгляда.

– Люди часто скучают по тому, чего нет, что было и прошло. Где бы я ни была, я скучаю по дому, потому что его больше нет.

– А США для вас разве не дом?

– Нет, конечно. В Техасе я живу, дочь моя живет, мой муж похоронен. Но это не дом. На этой планете у меня больше нет дома. Такие дела.

Реба глубоко вдохнула и сжала губы. Надо найти подход. Это давалось непросто.

– Расскажите о типичном Рождестве в Германии. – Идти напролом, сухо, кратко, выжать информацию.

– Не выйдет. – Элси отломила еще, прожевала. – Я росла в войну, типичного Рождества не было ни разу.

– Ладно. – Реба нарисовала в блокноте кружок – яблочко, в которое надо попасть. – Вот, допустим, это Рождество, – она кивнула на фото, – расскажите о том Рождестве?

Элси перевела взгляд на чуть покосившееся фото.

Семь

Партийный рождественский бал

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

24 декабря 1944 года

Они вернулись к столу. Элси дрожала.

– Съешь горячего, поможет, – посоветовал Йозеф.

Принесли рисовую кашу с корицей. Элси она нравилась, но дымящееся варево не лезло в горло. Каша только обожгла язык, Элси не почувствовала вкуса и не смогла согреться.

Слава богу, Йозеф не спросил про Кремера. Она не смогла бы говорить, хотя ее подмывало встать, ткнуть пальцем, опозорить обидчика. Но он офицер гестапо, а она – дочь пекаря. Гейзель в Лебенсборне, жизнь семьи зависит от покровительства партии. Ответственность за них превыше ее личной чести. Ее молчание защищает всех. Пока.

Официанты убрали десертные тарелки. Музыканты заиграли джаз, пары потянулись на танцпол.

– Можно я поеду домой? – прошептала Элси. Взяла перчатки со спинки стула, натянула. Кольцо с бриллиантами и рубинами некрасиво встопорщило гладкую лайку.

Йозеф мягко взял ее за подбородок и вгляделся в лицо. Она отвела взгляд. Он взял ее руку, поцеловал костяшки.

– Конечно, фройляйн Шмидт.

Спустя несколько минут он вывел ее из банкетного зала по серебристому коридору на улицу, где их, тихо урча мотором, ждала черная машина.

Автомобиль промчался по улицам и остановился у пекарни. В окне верхнего этажа горел свет. Мама, конечно, еще не ложилась.

С тех пор как вышли из-за стола, Элси и Йозеф не сказали друг другу ни слова. Потрясенная злобной клеветой Кремера, Элси боялась, что Йозеф рассердится, упрекнет ее за то, что плохо себя вела с его сослуживцем. Элси теребила пуговицы на перчатках.

– Извини, что пришлось рано уехать. – Вот и все, что она могла сказать, не паникуя.

Спокойствие. Если чересчур разволноваться, он подумает, что Кремер прав, что она и впрямь шпионка.

– Я и сам не люблю оставаться допоздна, – сказал Йозеф, отвернулся и посмотрел в окно. – Прошу прощения за то, что случилось. Надеюсь, ты не пострадала.

Элси потрогала губу. Больше не кровоточит, но уже распухает.

– Нет. – Она сглотнула комок в горле.

Йозеф вздохнул с облегчением, но на нее все равно не посмотрел.

– Кремер – хороший офицер. Он сегодня выпил лишнего. Неприемлемое поведение. – Он прокашлялся. – Кремер женат по расчету, а не по любви. Вот и ищет любовь там, где не надо.

Элси кивнула. Тело задеревенело, как у игрушечного солдатика.

Йозеф глубоко вдохнул и повернулся к ней:

– Ты не ответила мне, Элси.

Теперь пришел ее черед смотреть в сторону, на дверь пекарни; хотелось поскорее оказаться внутри, среди сонно поднимающихся дрожжевых булочек. Надо ему объяснить. Она не мама. Ей недостаточно быть просто хорошей женой, она против брака по расчету, как у Кремера. Ей нужно много больше. Когда в фильме «Оклеветанная» Мирна Лой предлагала Уильяму Пауэллу на ней жениться, сердце у Элси искрило. «На луну», – сказал Пауэлл и поцеловал Лой. Элси хотелось на луну.

Выпотрошенные снеговые тучи стелились низко, заслоняя гору Цугшпитце и звезды над ней. Долина – точно стеклянный снежный шар с вечной зимой внутри.

– Я… – Элси заставила себя взглянуть Йозефу в глаза. – Я не могу… – начала она, но Йозеф перебил:

– Понимаю. Первая вечеринка в партийном кругу, Рождество, предложение и… – Он одним пальцем погладил ее по руке. – Слишком много для одного вечера.

Палец был теплый, и Элси пожалела, что эта рука не может согреть все ее тело, растопить его в сахарную патоку.

Йозеф распахнул дверь, и мороз пробрался внутрь.

– Я приду пожелать вашей семье счастливого Рождества.

Она задрожала. Он прав: на сегодня довольно страданий. В сочельник все заслужили немного покоя. Они еще успеют поговорить. Элси пожелала ему доброй ночи и шагнула в снег.

– Элси. – Йозеф потянул ее обратно.

Она медленно обернулась, трепеща при мысли о том, какой вопрос Йозеф ей задаст. Вместо этого он ее поцеловал. Не так, как Кремер, который губами обслюнявил ей шею и исцарапал острыми зубами. Губы Йозефа была мягкими и упругими, как фруктовое желе на печенье. Она не смела дышать, боясь разрушить след этого поцелуя.

– Увидимся завтра.

– Завтра, – прошептала Элси.

Она вышла из машины. Сношенные туфли скользили по свежему снегу. Ручка двери замерзла – пришлось подергать, прежде чем повернулась. Тень Йозефа в темном окне машины ждала и наблюдала, пока Элси не исчезла в доме. Потом автомобиль уехал.

Элси затворила дверь. Металлический щелчок – и все спокойно. Ни скрипок, ни еврейского дисканта, ни порывов ветра и воплей, ничего – только мирное тиканье стенных часов. Элси положила сумочку и сняла мамины туфли. Половицы были теплее, чем ее ступни.

– Элси, – тихо позвала мама. – Это ты?

Элси плотнее закуталась в плащ и подошла к лестнице. Мама стояла наверху в ночной рубашке, со свечой в руке. Пламя отбрасывало на ступеньки свет и тени.

– Папа спит, а я не смогла уснуть. Тебе понравился бал? – не по-ночному бодро спросила она.

Элси захотелось упасть к маминым ногам и рыдать до икоты, но она была взрослая девочка, и бремя взрослости удержало ее.

– Ты все сделала, как я говорила? Вела себя как следует? Йозеф доволен?

Затаив дыхание, мама ждала ответа.

– Да. – У Элси перехватило горло. Сглотнула – не помогло.

Мама улыбнулась:

– Тебе повезло. Йозеф такой симпатичный.

Элси кивнула.

– Ложись, мам. А то простудишься.

– Да, доброй ночи. С Рождеством, детка.

Мамина свеча потускнела и исчезла. Элси пошла на кухню, затопила печь, поставила чайник. На деревянном столе, посыпанном мукой, лежали пять глазированных имбирных сердечек с точками и завитками застывшей глазури: Макс, Луана, Гейзель, Элси, Юлиус. Папа, по семейному обыкновению, встанет раньше всех и повесит сердечки на елку, на самые толстые ветки.

Чайник вскипел. Она расстегнула перчатки, потянула. Кольцо зацепилось за лайку. Она освободила ткань и осмотрела дыру. Даже мама не сможет заштопать. Кольцо мерцало при свете огня из печи. Элси сняла кольцо и поднесла к глазам. Ивритских букв не видно, но она знала, что они там. Элси положила кольцо на стол, потерла след на пальце. Она подумает об этом завтра. Вечер и так уже затянулся. В висках пульсировало, глаза жгло. Хотелось одного – выпить горячего и лечь в постель.

Пар от чайника злым призраком вздымался в темноте. Элси сняла чайник с огня и заварила ромашку из маминого гербария. В спину дунуло холодом. Задняя дверь закрыта на цепочку, но приотворена. За ней лежал в коробке со льдом карп – небольшой, с ладонь. По традиции в сочельник за дверь выставляли карпа. Одни считали, это чтобы святой Николай благословил, другие – что рыба вкуснее, если полежит на альпийском ветру. В последние годы традиция забылась, народ на все махнул рукой. Тут и шкурку-то свиную псу не оставишь – сразу стащит кто-нибудь голодный. Папа, наверное, продал немало хлеба на черном рынке, чтобы заполучить эту рыбешку. Только мама все держалась обычая и оставляла щель; вроде бы глупость из прошлых счастливых времен, но Элси не могла упрекнуть маму за то, что та упорно поступала по-своему. В воздухе пахло горящими сосновыми дровами. Она глубоко вдохнула.

Игольчатые сосульки наросли на железных звеньях дверной цепочки. Элси отломала их и выбросила за дверь. Едва они коснулись снега, что-то шевельнулось в темноте. Элси замерла. Дыхание перехватило. – Кто здесь?

Снег падал. Скрипели на ветру закоченевшие деревья.

Видимо, снег шутки шутит. Элси почти ничего не ела, да еще впервые в жизни выпила шампанского; удивительно, что ей не мерещатся лиловые полярные медведи. Она потрогала щеку. Отвар ромашки еще не выпит, но щека горит, Элси лихорадит. Немедленно в постель, вот что.

– Впустите, пожалуйста. – Из темноты появилось худое бледное личико.

Элси вскочила, смахнув сухую ромашку на пол. – Впустите, пожалуйста, – повторили за дверью. Затем в щель просунулась рука. – Спасите.

Элси отпрянула. Под ногами зашуршали сухие лепестки.

– Уйди, – сдавленно прошептала она. – Ты… ты призрак. Уходи. – Она подняла кипящий чайник.

Он убрал руку.

– Я бежал за вашей машиной.

– Что? – Сердце у Элси заколотилось. Рука с чайником задрожала.

– Они меня убьют. – Он просунул в щель голову, посмотрел на Элси.

И тут она его узнала. Тот мальчик-певец, еврей.

– Что ты здесь делаешь?

– Он сломал клетку, и я убежал.

– Убежал? – Она поставила чайник. – О господи. – Она потерла виски, унимая боль. – Если тебя найдут, нас всех арестуют. Уходи! – Она шуганула его от двери. – Убирайся!

– Я вам помог. Спасите меня, пожалуйста.

Он прижался к косяку, тяжело дыша, от холода весь синий. Всего лишь мальчик, одних лет с Юлиусом, не вреднее и не опаснее любого другого ребенка – еврейского, немецкого. Его убьет мороз или прикончат люди. Она может спасти его, если снимет цепочку.

Ветер дунул ему в лицо, и на ресницах повисли снежные хлопья.

Элси припомнила вздорные обвинения Кремера. Люди явно болтают про нее и ее семью. Если мальчик умрет у них на пороге, гестапо решит, что это она помогла ему сбежать. Она закрыла глаза. В голове бухал молот. Всего лишь ребенок, никакой угрозы, неважное дело. Завтра его можно выставить, завести по тропинке куда-нибудь в лес, на Экбауэр, и там оставить, как Гензеля и Гретель. Ну и что? Всего лишь мальчик. Всего лишь еврей. Хорошо бы он просто исчез, и все.

Снаружи, на тихой улице, послышались голоса, затрещал лед, заскулили собаки. Идут сюда. Элси сбросила цепочку, втащила замерзшего ребенка в кухню и затворила дверь. Он был меньше, чем казался на сцене. Запястья тоненькие, как миндальные печенья, пальчики – как стручки ванили.

– Быстро, – велела она. – Надо спрятаться. Снаружи уже кричали. Псы залаяли.

Элси огляделась. Деться некуда. Единственный тайник – наверху, ниша в стене ее спальни, но они не успеют туда добежать. Оставалось одно. Элси открыла печь, еще теплую от дневной выпечки. Подняла мальчика, легкого, как двойная порция теста для брецелей.

– Лезь, там не найдут.

Тощие пальчики сжали ее запястья. Свет ударил в узкое кухонное окно. Надо спешить.

Она посмотрела ему в глаза:

– Сам говоришь, что мне помог. Лезь давай.

Он отпустил ее и залез поглубже в закопченную кирпичную пасть.

– Держи. – Элси сняла габардиновый плащ. – Накройся.

Он взял плащ и сделал, как она велела.

Неверными руками Элси закрыла заслонку. На верхней губе выступил пот. Пробило полночь, две деревянные фигурки выскочили из часов, станцевали и снова удалились. Яркий луч ударил в окна, заколотили в дверь. Наступило Рождество.

Восемь

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

10 ноября 2007 года

– Дерьмовое было Рождество, – сказала Элси.

Реба постучала ручкой по столу:

– Почему?

– Холод собачий. Я заболела. Воспаление легких, что ли. Лекарств не достать. Война. Люди умирали… а вкусный получился хлеб. – Она доела свой ломтик, крошки осыпали блузу. – Внесу его в меню. Джейн, – она повернулась к дочери, – сделай еще такого хлебца. Назовем его «Реба». – И Ребе: – Понравился, ja?

Реба кивнула и попыталась вернуться к делу:

– Но на фотографии вы в нарядном платье. Куда-то собирались?

Элси выковыряла из зубов кожицу от изюминки. Реба послушала, как шуршит диктофонная лента. – На вечеринку НСДАП, – сказала Элси.

Рука Ребы зависла над страницей. Все еще интереснее, чем она предполагала.

– Вы были в партии? – как можно спокойнее переспросила она.

– Я была немкой, – ответила Элси.

– И поддерживали нацистов?

– Я была немкой, – повторила Элси. – Нацист – это политическая позиция, а не национальность. Быть нацистом и быть немцем – разные вещи. – Но на этот вечер вы пошли?

– Один офицер пригласил меня на Weihnachten, на рождественский бал. Я пошла.

Реба кивнула и воззрилась на Элси весьма задумчиво.

Зазвенел таймер духовки. Джейн ушла в кухню.

– Все как здесь, – продолжала Элси. – Можно любить и поддерживать сына, брата, мужа, отца – своих солдат – и не поддерживать того, за что они воюют. Я каждый день это вижу в Форт-Блиссе. – Она откинулась на спинку кресла.

Реба прокашлялась.

– Как можно сравнивать Гитлера и войну в Ираке? Это совершенно разные вещи.

Элси не смутилась.

– А мы точно знаем, что там происходит? Нет. Вот и тогда мы не знали. Догадывались, что не все чисто, но боялись своих догадок и еще сильней боялись убедиться, что они правильные. У нас был дом, наши мужчины, наша Германия. Мы поддерживали наш народ. Конечно, сейчас, со стороны, легко осуждать и нас, и наше прошлое. Так что – да, я пошла на нацистский бал с нацистским офицером. Не все они были монстрами. Не сплошь Гитлер и доктор Менгеле. Были обычные люди, некоторые даже неплохие. – Она вздохнула. – Мы старались выжить, что было само по себе непросто.

– Вы когда-нибудь видели, как евреев… как с евреями жестоко обращались? – Реба запнулась. Как вообще задавать такие вопросы?

Элси сузила глаза:

– Да и нет. Какая разница? Правды вы никогда не узнаете. Если я скажу «нет», я хороший человек? Не виновата во всем, что вы знаете о Холокосте и нацистской Германии? А если я скажу «да»? Значит, плохая? И это бросает тень на всю мою жизнь? – Она пожала плечами и смела крошку со стола на пол. – Мы все немножко врем о себе, о своем прошлом и настоящем. Мы думаем, что есть ложь маленькая и незначительная, а есть большая и обличающая. А лжи все одинаковые. Только Бог знает, как все было, пусть он и судит. – Взгляд оливковых глаз проникал насквозь. – Я вам рассказала один свой секрет. Теперь ваша очередь.

Сердце у Ребы заколотилось быстрее.

– Моя очередь? – Она нервно рассмеялась. – Нет-нет. Это же я беру у вас интервью.

– Так нечестно. – Элси скрестила руки на груди. – Не ответите на мой вопрос – я тоже больше ничего не расскажу.

Реба взвесила за и против. Так с ней еще никто не поступал. Журналист спрашивает, интервьюируемый отвечает. Все. Роли не меняются. Однако статью пора сдавать. В недотрогу играть некогда.

– Хорошо. Спрашивайте, – уступила она.

– Джейн говорит, вы помолвлены. Как зовут вашего жениха?

Реба вздохнула. – Рики.

– Хороший человек?

– Хороший. Обыкновенный.

– Где работает, чем занимается?

– Пограничник.

– Пограничник! – Элси рассмеялась. – Много у него работы.

Серхио допил кофе:

– Приятного дня, дамы.

Он отнес пустую тарелку и чашку на кассу, протянул Джейн, их руки соприкоснулись, на миг вместе замерли.

– Увидимся mañana[14], – сказала Джейн.

Направляясь к выходу, Серхио нежно погладил живот:

– Ваша сдоба сведет меня в могилу, миссис Радмори.

– Ты это который год говоришь, – откликнулась Элси.

Джейн рассмеялась:

– Зато помрешь, набив живот сластями и улыбаясь!

Серхио кивнул ей и приподнял воображаемую шляпу. Дверь звякнула, закрываясь за ним.

– Кажется, хороший покупатель, – заметила Реба.

– Хороший. Обыкновенный, – парировала Элси. – Ну так объясни. Почему вы с этим Рики не назначили свадьбу?

Реба бросила сердитый взгляд на Джейн.

Джейн пожала плечами:

– Извини, ты же не сказала, что это секрет.

Реба расправила плечи.

– Просто я не готова.

– Не готова! Ты его любишь? – спросила Элси.

Эта прямота застала Ребу врасплох. Она затеребила ручку.

– Люблю, конечно. Не любила бы – не сказала бы «да».

Элси наклонилась вперед:

– Тогда вот тебе мой совет. Судьба не часто сводит нас с хорошим мужчиной. Факт. Все эти фильмы и телешоу, в которых люди говорят «я влюблен», все эти холостяки обоих полов, которые выбирают себе пару, как печенье в коробке, – тьфу! Ерунда. Это не любовь. Это слюни с потом пополам. А настоящая любовь… – Элси покачала головой. – Она не ко всякому приходит. Вот вечером в новостях: половина всех браков кончаются разводами. И диктор говорит: «Ах, как ужасно. Вы представляете?» – и я говорю: ja, еще как представляю, потому что все эти люди врали себе и друг другу, будто любовь – это хиханьки и сахарные сердечки. А на самом деле у каждого есть темная сторона. Если видишь его темную сторону и прощаешь, а он видит и прощает твою, тогда это что-то значит. – Она указала на кольцо у Ребы на груди: – Или надень, или верни. Вот тебе мой совет.

Пекарня была пуста. Наступило затишье между завтраком и обеденными толпами.

– Можно я вас прерву? – Джейн подошла к столу с миской глазури. – Мам, попробуй крем. Странный привкус какой-то.

Элси сунула палец в глазурь, лизнула.

– Выкинь, – сказала она. – Плохие белки.

– А в миске хорошо выглядели. – Джейн топнула ботинком. – Черт, мне сегодня юбилейный торт глазировать.

– Тут никто не виноват. Иногда не поймешь, пока не попробуешь, – сказала Элси.

Девять

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

25 декабря 1944 года

Мама и папа наверху заворочались. Элси замела лепестки ромашки под стол, а те, что остались, положила в кружку и залила горячей водой. Как ни странно, рука не дрожала. На столе в муке лежало кольцо Йозефа.

Опять застучали в дверь, заорали.

– Что случилось? – послышался папин голос с лестницы. – Иду, иду. – И он включил свет.

Элси зажала кольцо в кулаке, и тут в кухню вбежала мама:

– Элси, что такое?

– Не знаю. Я заварила ромашку, и тут… – Она отвернулась и уронила кольцо в чашку, стараясь не смотреть на печь.

Вошли четыре вооруженных гестаповца. Двое обступили папу с флангов.

– Ищите что хотите, – сказал он. – Нам прятать нечего. Ради всего святого, сочельник на дворе.

– Мои извинения, герр Шмидт, но у нас приказ, – сказал коренастый солдат с дубовыми листьями на воротничке.

– А что случилось? – Мама, дрожа, босиком стояла на плитке.

– Еврей сбежал, – ответил гестаповец.

– Тут нет евреев, штандартенфюрер, – сказал папа и хлопнул по печке: – Тут хлеб да булочки.

Элси пробрала дрожь. Волоски на руках встали дыбом.

– Ходили куда-то? – Солдат покосился на платье Элси.

– На ваш праздник, – ответил папа. – Куда ее пригласил подполковник Йозеф Хуб.

– До этого момента вечер был прекрасный, – сухо добавила Элси.

– Извините за беспокойство. Это не займет много времени, – сказал штандартенфюрер. – Разрешите? – Он ткнул дубинкой в сторону лестницы.

– Да, конечно, идите и ищите, что вам надо, – сказал папа.

Двое отправились наверх, бухая сапогами по старым половицам. Двое остались в кухне.

Мама шумно вздохнула.

– Мой корсет лежит на виду, – прошептала она.

Элси закатила глаза. Гейзель пишет, что эсэсовцы дарят ей кружевные лифчики, так что солдаты наверняка видали галантерею и посексуальнее.

– Очень им нужно смотреть на твое застиранное белье, мам.

– Цыц, – оборвал папа.

Элси отодвинула чашку от края стола и скрестила руки. Мама стиснула сорочку на груди. Один солдат прокашлялся и вышел поискать снаружи. Другой обошел кухню, остановился у печи и повернулся к папе.

– Ваши лебкухен – мои любимые. Вы их прямо сейчас не печете?

– На Рождество мы не работаем.

Солдат кивнул.

– А тогда печь почему теплая? – Он потрогал заслонку.

Сердце Элси загрохотало, как грузовик. Мышцы свело.

– Кирпичная печка за ночь не остывает. – Папа зевнул и почесал шею.

Солдат подхватил зевок, снял фуражку и вытер лоб. В свете лампы Элси увидела, что он совсем мальчишка. Пятнадцать, не больше.

– Вот. – Папа откинул полотенце с подноса – там лежали ломаные имбирные пряники. – Бери сколько хочешь. Они некрасивые, но вкусные.

– Спасибо, герр Шмидт. – Поколебавшись долю секунды, он подошел к папе и набил печеньем карман. Но тут как раз вернулись его товарищи.

– Чисто, – сказал штандартенфюрер. – Пошли дальше. Gutenacht[15].

Солдаты вышли, а мальчик немного задержался.

– С Рождеством, – сказал он. Глаза у него блестели от юности и недосыпа.

– Счастливого Рождества вам и вашей семье, – сказал папа.

Солдатик неловко усмехнулся и побежал за своими.

Папа запер за ними дверь.

– Ну это ж надо? – Мама побарабанила пальцами по столу. – Еврей сбежал! На самое Рождество Спасителя. Невероятно.

Стены заплясали у Элси перед глазами. Она глотнула чуть теплого, слабого, горьковатого отвара. На дне блеснуло кольцо. Она поставила чашку рядом с горшком, в котором, накрытое полотенцем, поднималось кислое, жирное тесто для рождественского пирога. Утром папа испечет его на завтрак. Хоть бы родители поскорее улеглись. Тогда можно будет выставить этого ребенка.

– Я открывала дверь. – Мама взялась за дверную цепочку. – Из-за карпа. – Она, склонив голову набок, повернулась к Элси.

– Пошли спать, – позвал с лестницы отец.

У Элси закоченели пальцы.

– Мне было холодно.

Шаги отца протопали выше, выше и выше.

Некоторое время Элси и мама смотрели друг на друга. По груди Элси пробежала тонкая струйка пота. – Прости, – сказала она как можно спокойнее.

Мама приоткрыла дверь, снова накинула цепочку и оглядела кухню.

– Ты устала, – подытожила она.

Ледяной ветер раздул ее ночную рубашку, и она обхватила себя руками.

– Допивай чай и иди в постель.

У лестницы она еще раз остановилась и огляделась, потом начала медленно подниматься.

Только теперь у Элси задрожали руки. Она вылила чай и достала кольцо. Не зная, куда его положить, надела на палец. Дом затих. Ей хотелось, чтобы там, в печи, ничего не было, кроме золы и головешек. Хотелось забраться под одеяло и притвориться, что вся эта ночь – не более чем приснившийся кошмар.

В кухонном окошке отражалась измученная седая старуха. Элси оглянулась. Старуха тоже. Тогда Элси узнала себя, вздохнула и запустила руку в волосы. Гестапо скоро найдет его и отправит обратно. Элси представила этого тощего, несчастного ребенка в концлагере, и ее передернуло. Но если его найдут в пекарне, семья потеряет все. У нее закружилась голова, и она ухватилась за печную заслонку. Зря она впустила мальчика. Надо было захлопнуть дверь, и все дела. Она не захлопнула. Что теперь?

Элси осторожно открыла заслонку. Из черноты, как луна из-за тучи, выглянуло бледное лицо.

– Как тебя зовут? – спросила Элси.

– Тобиас, – прошептал он.

– Иди ко мне. – И она протянула руки.

Десять

Мюнхен, Германия

Альбертгассе, 12

Хрустальная ночь

9 ноября 1938 года

Лейтенант второго ранга Йозеф Хуб стоял на крыльце с молотком и пистолетом. Три товарища ждали его команды, чтобы выполнить приказ гестапо. Но двадцатитрехлетний лейтенант медлил, сомневаясь, имеет ли право колотить в эту дверь. Желтая звезда не давала подсказки. На двери висел медный молоток, на нем отпечаталась буква U из написанного на двери Juden, но стучать молотком казалось как-то неуместно.

– Может, окна разобьем? – спросил Петер Абенд, девятнадцатилетний парень, только что из гитлерюгенда. Пруд пруди таких солдат. Мальчики из провинции, только-только из кожаных шортиков вылезли. Рейху преданы безусловно. Башка набита наивными историями о воинской славе. В руках винтовка. Манят новые возможности, охота вознестись над полями и коровниками. Никто из них не учился в университете. У них на всех – одна теория, и практика на всех одна.

– Нет, – ответил Йозеф и стукнул молотком. – Откройте!

Нет ответа.

– Откройте, иначе выломаем дверь.

Тишина.

Время пришло. Ему дан четкий приказ. Он надел форму, прошел обучение, стал частью армии, маршировал на параде перед фюрером. Пора соответствовать званию – безоговорочно, невзирая на личные убеждения. «Индивид должен прийти к тому, что его личность ничего не значит в сравнении с существованием нации». Таковы слова Гитлера. Единство нации. Чистая Германия.

Йозеф неохотно свистнул, и три молодых штурмовика принялись ломать знакомую дверь. Дубовые доски треснули, рама сломалась. Внутри завизжала женщина.

– Именем Третьего рейха. Мы пришли за герром Хохшильдом, – сказал Йозеф.

Семья столпилась в темной прихожей. Фрау Хохшильд, рядом муж, четверо детей позади. Три девочки кричали «папа», а младший, четырехлетний мальчик, храбро держал отца за руку.

Герр Хохшильд выступил вперед:

– Я ни в чем не виноват.

– Ты еврей. Преступна сама твоя природа, – сказал Петер.

– Тихо, – сказал Йозеф.

Петер заткнулся, но взвел курок. Два его товарища сделали то же.

Йозеф сделал шаг, заслоняя собой пистолеты.

– Герр Хохшильд, пройдите с нами, и мы не причиним вреда вашей семье. Честное слово.

Он умел исполнять приказы без варварства. Он офицер Третьего рейха, он читал «Майн кампф». Он понимал, что слово действует лучше силы и на отдельного человека, и на толпу. Однако новоиспеченные солдаты под его началом не знали ничего, кроме стрельбы по мишеням и военных игр.

– Избавим детей, герр. Пройдемте. – Он указал на дверь.

Герр Хохшильд вышел на свет.

– Йозеф? – спросил он. – Это ты?

Йозеф наклонил голову, пряча глаза под козырьком фуражки.

– Да ты, ты. Не прикидывайся, что не узнал.

Как не узнать. Герр Хохшильд преподавал литературу. Вел курс в Мюнхенском университете, где Йозеф семестр отучился. Еще до того, как еврейских профессоров поувольняли, еще до СС.

В те годы он приходил в этот дом ужинать, и его встречала веселая фрау Хохшильд с миндалевидными глазами; всегда ношу изумруды, говорила она, это красиво, когда волосы темные. Теперь никаких изумрудов. Все еврейские драгоценности изъяты в целях финансирования Нового Порядка. Но некоторые Йозеф видел и в ушах генеральских жен.

Девочки в ту пору были еще маленькие, и за ними смотрела строгая няня-австрийка, не одобрявшая сластей. Когда Йозеф приносил буйной девчачьей орде пакетики с разноцветными мармеладными мишками, няня выхватывала их и уносила. Теперь девчонки глазели на него из прихожей, совсем исхудавшие.

Дом в те давние времена тоже был другим, его озаряли электрические лампы, и цветы на обоях росли будто прямо из стен. Походило на мамин сад летом. Теперь обои драные, вокруг проводов опалены. В прихожей пахнет дымом и плесенью. Когда-то это был чудесный дом, и Йозеф вздрагивал теперь, слыша знакомый голос герра Хохшильда. Тот же голос, что в былые годы говорил о Гете и Брехте, читал Новалиса и Карла Мая за терпким вином у огня. Закрыть бы глаза и вернуться в те дни.

– Я не могу оставить семью, – сказал Хохшильд и шагнул к Йозефу.

– Ближе не подходить, – предупредил Петер. – Вы должны подчиниться, – сказал Йозеф.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась фрау Хохшильд.

– У нас приказ.

Два штурмовика окружили Хохшильда, уткнули стволы ему в бока.

– Он же твой друг, скотина! – закричала фрау Хохшильд. – Предатель! – И она бросилась к Йозефу, замахнулась.

Петер выстрелил. Пуля попала в грудь фрау Хохшильд и отбросила ее на руки детям. Йозеф поймал ее последний взгляд.

– Будь ты проклят! – заорал герр Хохшильд и рванулся к жене, но его повалили. Лица детей застыли в немом вопле. Солдаты выволокли их отца из дома.

Когда они ушли, Йозеф повернулся к Петеру, глубоко вдохнул, выдохнул и вмазал молотком ему по руке. Пистолет полетел на дощатый пол. Петер упал на колени, сжимая раздробленную ладонь. Йозеф схватил его за горло.

– Они же… евреи… – прохрипел Петер.

Йозеф сжал сильнее, перчатки заскрипели. Двое штурмовиков не успели вернуться и остановить его: Петер был мертв. Дети, потрясенные смертью матери, смотрели на это молча. С улицы доносились крики, выстрелы и звон разбитого стекла.

Йозеф разжал пальцы. Руки тряслись и ныли. – Предатель, – прошептал мальчик.

Йозеф перешагнул через труп Петера. Его чуть не вырвало. Морозная ноябрьская ночь умерила тошноту. В полицейском фургоне рыдал герр Хохшильд.

– Детей берем? – спросил один штурмовик.

– Оставьте их, – сказал Йозеф.

– А где Петер?

– Следующий дом. Поехали, – скомандовал Йозеф и протянул молодому штурмовику молоток. – Один народ, одна империя, один вождь.

Одиннадцать

Пограничная застава

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

10 ноября 2007 года

– Я тебя пытался вызвать по радиосвязи, – сказал агент Берт Мозли, ковыряя во рту зубочисткой.

Рики сбросил в мусорку остатки утреннего буррито из «Тако кабано».

– Прости, не было связи, пока ехал. Что случилось?

– Звонила женщина, живет тут рядом. Говорит, видела за домом двоих мексиканских детишек, совсем маленьких. Неподалеку два рыдвана, похоже, там они и живут с родителями. Дама по-испански не говорит, просила кого-нибудь подъехать, проверить их. Я подумал – раз ты все равно едешь… – объяснил Берт и дал Рики бумажку с адресом.

– Ну, сейчас-то я уже приехал. – Рики прочел адрес. – Юго-Запад?

Берт кивнул.

– Ладно. Но с тебя причитается. – Он взял ключи от машины. – Пока буду ездить, приберись в камере. Тот парень из Толентино уехал в Чиуауа совсем больной.

– Да у него какая-то мексиканская чума. Видел болячки на руках? Думал, мы ему позволим всех тут перезаражать своей лихорадкой Эбола.

– Это опоясывающий лишай, – возразил Рики. – Ох, простите, доктор Чавес, – усмехнулся Берт.

– Короче, он был болен. Надо там проветрить хорошенько.

– Зови меня Марта Стюарт[16]. Непременно поглажу белье и расставлю тюльпаны.

– Ты – праздный англосакс, – пошутил Рики. Они с Бертом проработали вместе три года, и им давно хватало десятка отточенных хохмочек.

– Не-ет, лентяй – это у нас ты, а я – жирный невежа. Надо держаться за свои роли, иначе все развалится. – Берт рассмеялся, Рики ухмыльнулся.

По радио в машине пела Шакира. Песня напомнила о Ребе. Он всегда говорил, что Реба ее копия, только брюнетка. Особенно по утрам, когда нечесаные волосы волнами лежат на подушке. Как раз в таком роскошном беспорядке он и оставил ее утром. Иногда приходилось собирать все силы, чтобы подавить искушение залезть к ней в постель и зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть сонные ароматы. Но он знал, что Реба тотчас проснется и прогонит его. Их было две, абсолютно разные женщины, – Реба, которую он видел, и Реба, которая видела его. Пусть, решил он, у него будет хоть одна. Это лучше, чем ни одной.

Он выключил музыку и проверил адрес. Район смутно знаком. Новенькие дома, раскрашенные, как пасхальные яйца, стояли вдоль улиц с благополучными названиями типа Виа-дель-Эстрелла и Виа-дель-Оро[17]. За обширными кварталами тянулась оросительная канава, а вдали текла река, мутная и ржавая, как пенни. Рядом вилась и змеилась бетонная дорожка для пробежек; от нее поднимался чистый жаркий воздух. Плакат агентства по недвижимости хвастливо именовал район «ЭЛИТНЫМ ЖИЛЬЕМ НА БЕРЕГУ РИО-ГРАНДЕ!». Пару лет назад тут и за деньги никто бы не поселился. Жесткая трава, грязь, сусличьи норы – и так до самого горизонта. Теперь под солнцем пустыни блистали большие окна и подстриженные дворы. Неестественно, зато красиво. Рики подъехал к дому, из которого звонили. Двухэтажный розовый дворец с балкончиками из кованых прутьев, похожий на торт к празднику Quinceañera[18].

Рики еще не выключил мотор, а к нему уже подскочила миниатюрная женщина в наутюженных брючках цвета хаки. Рики вылез из машины.

– Они здесь уже неделю, – зачастила женщина. – Муж говорит, пусть живут, да и пусть, конечно, но там же дети, им же это просто вредно, они все время на улице и купаются в этой грязной реке, как зверюшки! И я сказала мужу, что вызываю вас, ради их же блага, ради детей. Им нужен нормальный уход. Она же мать, постыдилась бы. – Женщина запустила руку в стриженые волосы. В ушах у нее мерцали бриллиантовые серьги. – Она тоже постоянно крутится у реки. Каждое утро моет посуду – посуду! – в этой говнотечке. Лично я считаю, если уж ты скачешь вот так вот через границы, хоть веди себя понезаметнее, что ли. Ну честное слово. Каждый день любуюсь на этот девятнадцатый век. – Она поманила Рики в дом. – Вот вчера девочка, годика два, смотрю – ползает в грязи, никто за ней не приглядывает. А если змея или койот? Вот погибнет ребенок у меня на заднем дворе, а я, получается, ни при чем? Мне-то каково?

В доме на ботинки Рики с визгом бросился цвергшнауцер. Воздух благоухал новой краской и ванильными свечами – Реба зажигала такие, принимая ванну.

– Малыш, нельзя! – Женщина ногой отодвинула псину. – Надеюсь, вы не боитесь собак.

– Нет, мэм.

– Кстати, я – Линда Колхаун. – Она протянула руку.

– Агент Рики Чавес. – Ее мягкие, ухоженные пальцы выскользнули из его ладони.

– Мы из Северной Каролины. Мой муж работает на железной дороге, на Тихоокеанской. Переехали пару месяцев назад. Я еще не привыкла… ко всему этому, – она помахала рукой, как будто отгоняя мух, и провела Рики к задней двери. – Машины там. – Из прохлады дома она указала на берег.

Ниже по Рио он углядел потрепанный «додж»-четырехдверку у бетонной дорожки. Другой машины не было видно.

– Они сейчас там?

– Ну, наверное, – сказала Линда. – Где им еще быть?

– Пойду поговорю. – Он надел бейсболку и зашагал вдоль каменной стены, отделявшей газон Колхаунов от западнотехасской песчаной грязи.

В четверти мили вниз по течению зеленые лужайки и саманные домики обрывались и начинался выгон, а за ним – несколько трейлеров на шлакоблоках. Рядом с «доджем» Рики заметил еще один след – к трейлеру на висячем замке, с окнами, закрытыми гипсокартоном. Он вытащил рацию.

– Эль-Пасо, прием.

Послышался треск и скрипучий визг.

– 10-4[19].

– Берт, я на месте, – сказал Рики.

Он еще раз оглядел трейлер и повернулся к «доджу». Окна были завешены одеялами и темными рубашками. Края подолов и рукавов торчали наружу и трепетали на ветру.

– 10–20?[20] – спросил Берт.

– За Донифаном, на канале Рио, от дороги где-то миля. Конская ферма и несколько жилых трейлеров. Канава у меня за спиной.

Рики встал на колени на спекшуюся грязь и сунул палец во второй след. Глубже, чем след «доджа». Похоже на фургон.

– Эй, Берт, тут в кустах у дороги где-нибудь есть сейсмоприемники?

– Наверно, а что?

Рики прошел по колее вдоль реки до фургона и жесткого кустарника, тянувшегося до самого горизонта.

– Ну чтоб хоть какое наблюдение было. Тут кто-то прячется, похоже.

– Понял. Помощь нужна?

– 10–23[21]. Трейлер сейчас пустой. Информатор говорит, дети появляются уже с неделю, и я чувствую, что их тут оставили. Присылайте буксир и 10–29[22].

Может, тут «койот»[23] промышляет.

Радио трещало и повизгивало.

– 10-4. Рик, ты там поосторожнее, без геройства. – Понял. Без геройства.

Рики расстегнул кобуру. Берт прав. Рисковать незачем. Месяц назад один пограничник получил ожоги третьей степени и попал в реанимацию: нелегальный мигрант скомкал футболку, облил керосином, поджег и бросил в него. Оставил чувака гореть в кустах чаппараля, а сам сбежал. В итоге мигрант, скорее всего, уже на полпути к Нью-Йорку, а пограничнику второй раз пересаживают кожу на руках, груди и лице. Жена в палате храбрилась, когда их пятилетний сынишка не узнал отца и испугался, а в коридоре расплакалась.

Рики постучал в окно водителя и посторонился: – Эй, есть кто?

Он подергал ручку. Заперто. У переднего колеса сидит кукла в разноцветном ребозо[24]. В пыли следы маленьких ног. Линда Колхаун говорила о матери и детях. Он снова постучал:

– Сеньора?

Одеяло на окне чуть шевельнулось.

– Я не причиню зла. Я хочу помочь. Откройте, – твердо сказал он и затем повторил по-испански.

Дверь щелкнула и медленно открылась. На него тревожно воззрилась заплаканная загорелая мексиканка.

– Por favor, – взмолилась она. – Mis niños[25].

Две маленькие головки выглянули с заднего сиденья.

– У вас есть бумаги? Гражданство или виза?

– Нет, виза нет.

– Вы не можете здесь оставаться без гражданства и без визы. Откуда вы?

– Para mis niños[26], – повторила она.

– Вы – нелегальный мигрант. Я знаю, что вы это понимаете. Вы одна или с кем-то? Вы с группой приехали? Вас кто-то привез?

Мексиканка закрыла лицо и расплакалась.

Он вздохнул. Женщина, скорее всего, отдала «койоту» все до последнего песо. Тот перевез их через границу и бросил или посадил в машину и велел подождать. В любом случае, последние две недели они явно жили в аду: пустыня, грязь и жара, голод и страх. А теперь разбиваются все мечты о нормальной жизни для нее и ее детей. Она предпочла бы остаться в машине и умереть на американской земле, лишь бы обратно не отправили. Он это видел уже сто раз: отчаяние оправдывает самые невероятные вещи.

– Сеньора, – попытался успокоить Рики, – здесь, – он показал на машину, – не место для детей. Это неподходящий путь. – Он распахнул дверь. – Выходите.

Женщина взяла его за руку:

– Не надо депортация. Por favor, señor.

Он сглотнул. И вот так каждый раз – с комом в горле.

– Простите, но есть закон. Вы его нарушаете.

Рики родился в Эль-Пасо – уже американцем. Его мать и отец родились в миле отсюда, в мексиканском Хуаресе, два года дожидались визы, семь лет – гражданства. Система работала плохо, и американцами становились только богачи или очень терпеливые люди. Его родители – из терпеливых. Рики понимал отчаяние этой женщины, но он также понимал долг и справедливость. Его семья соблюдала законы своей новой родины, какими бы они ни были, и Рики считал, что другие тоже должны их соблюдать. Если уж ценишь то, что дала жизнь, правила этой жизни будь добр уважай. Нет правил – получается, можно воровать у соседа и подтираться Библией. И все же сострадание пересиливало: выдворяя как преступников женщину с двумя детьми, Рики чувствовал себя прескверно.

Линда Колхаун со своей собачкой стояла на пороге своего дома вдали. Ее бриллиантовые серьги сверкали, как языки костра.

Рики вызвал Берта. Женщина собрала вещи.

– Задерживаю женщину с двумя детьми. Совершенно точно мексиканцы. Больше никого не видел. – 10-4.

Во дворе соседнего дома на ржавом трехколесном велике сидел малыш в шортах и шлепанцах. На пограничников он не глядел – глядел на запертую дверь соседнего трейлера.

– Отправляюсь на станцию, – сказал Рики и засунул рацию в нагрудный карман. Стряхнул с ботинка ком грязи.

Мексиканка велела детям собираться. Старший мальчик сунул в вещмешок заношенную рубаху и джинсы. Девочка пробралась между передними сиденьями, перелезла через мамины колени и уселась на землю у переднего колеса, прижимая к груди куклу и посасывая большой палец. Красивые черные глаза не мигая следили за Рики. Вот такой может получиться наша дочка, подумал Рики, только нос будет крупнее и кожа светлее, как у Ребы.

Мальчик на велосипеде повернулся к ним.

– Пока! – сказал он и помахал ручонкой. – Пока-пока!

Из-за двери трейлера высунулась его мать.

– ¡Vete aquí![27] – позвала она. – Обедать!

Широко улыбаясь, мальчик бросил велосипед и побежал в трейлер. Закрывая дверь, женщина сердито зыркнула на Рики. А девочка все сидела у его ног, обхватив колени руками, и не сводила с него взгляда. В ее темных глазах отражалась его бейсболка.

Двенадцать

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

25 декабря 1944 года

С Рождеством, Гейзель!

Пишу тебе с ледяными ступнями и горчичником на груди. Ночью почти не спала. За полночь пришли гестаповцы – обыскивали весь город, искали беглого еврея. Заставили папу с мамой стоять в кухне в ночных рубашках, и это – в сочельник! В какие ужасные времена мы живем.

Мама говорит, у меня лихорадка. Может, надо было на банкете больше есть. Там был молочный поросенок, картофельное пюре, свиные сосиски, на десерт рисовая каша, но все невкусное. Шампанское мне тоже не понравилось. Из-за этих пузырьков еда во рту какая-то не такая. Как будто ее уже пожевали. У меня от него изжога. А что касается платья, о котором я тебе писала, то на шифон, конечно, приятно смотреть, но в мороз в нем неуютно. И к тому же я его испортила. Посадила пятен на юбку, а стеклярус оторвался и висит на ниточках.

Рождество мы, конечно, отпраздновали, но настроение у всех было никудышное. Мама сделала маленького карпа. Папа испек Christstollen. Я поела у огня, пока от жара вокруг не запорхали бабушкины резные птички, а потом снова легла в постель. Нос забит, глаза красные, сама бледная, как вареная рыба. В общем, и на вид, и по ощущениям – полная чума. Несколько минут назад приходил Йозеф. Я сказала маме, чтоб она его отправила. Я должна тебе признаться. Столько всего случилось… Йозеф подарил мне кольцо на помолвку. Я спрятала его под матрац. Еще не решила, что делать. Гейзель, я его не люблю, но он лучше всех, кого я знаю. Он нас защищает и хорошо относится к маме с папой. Они говорят, что это для нас прекрасная партия. А мама – что жене любить необязательно, хватит терпения и рецепта хорошей выпечки. Но ты же любила Петера, правда?

Ох, Гейзель, я бы тебе еще много рассказала, но нет сил и храбрости написать. Ты когда-нибудь вернешься? Я соскучилась. Ты всегда знаешь, что делать. Жалко, что я не такая. Пожалуйста, напиши как можно скорее. Поздравь от меня Юлиуса с Рождеством. Хайль Гитлер. Твоя любящая сестра Элси.

P. S. Программа читает наши письма?

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

27 декабря 1944 года

Дорогая Элси,

Сегодня я получила твое письмо от 21 декабря и хохотала над историей про фрау Раттельмюллер. Она всегда была странная. Но вспомни, какая у нее была жизнь. Если бы у меня дети и муж сгорели в пожаре, я бы тоже рехнулась. Я тогда была совсем маленькая, но помню, как она рыдала на могилах. Говорят, в каждом гробу лежало по горстке пепла. Четыре живых человека превратились в горстки пепла, представляешь? Зря родители взяли меня на похороны. Ненавижу это вспоминать. Иногда хочется стереть воспоминания – стереть прошлое.

Прости, что мы с Юлиусом в этом году опять не приехали. Пока идут бои за Арденны, Программа запретила женщинам и детям выезжать. Как я по тебе скучаю, и по маме, и по папе. Ты права. Давно мы не виделись. Гармиш полон призраков прошлого, но обещаю привезти Юлиуса весной, на мой день рождения, если на фронте будут успехи.

Я писала, что мы собирались отметить зимнее солнцестояние прекрасным банкетом. Так и получилось. Офицеров пришло еще больше, чем мы думали, и все были очень рады! Один из них, Гюнтер, запросил лично меня, чем вызвал среди девочек настоящий переполох, потому что он всегда очень тщательно отбирал партнерш. Его арийское происхождение – одно из самых чистых в Германии. И это заметно. Мать у него из семьи Штерн – той, которая варит пиво. Он очень заинтересовался нашей пекарней и подробно меня расспрашивал. Между ячменными и хлебными дрожжами много общего. Мы здорово провели время. Надеюсь, он придет еще.

Есть и другие хорошие новости. Я наконец получила почетную карточку. Я напрасно переживала из-за близнецов. Программа дает эти карточки только лучшим девушкам, – видимо, они довольны развитием детей. Девочка здоровая и сильная. Всю церемонию эсэсовского крещения проплакала, а когда над ней занесли кинжал, дотронулась до лезвия! Все говорят, что у нее душа настоящего викинга. Мальчик слегка недотягивает, но я тоже вначале была такой.

Почетная карточка означает, что я меньше плачу за комнату, еще она дает привилегии при покупках. Я целый год не покупала атласные ленты, шнурки и оловянные пуговицы для платья. Конечно, все должно идти на благо нации. Но признаюсь, что я чуть не запрыгала от радости, когда узнала, что смогу купить лучшую ткань, нитки и крючки, какие захочу. Прямо второе Рождество для меня наступило.

В сочельник видела Юлиуса. Дети пели рождественскую песнь. Очень красиво. Я слышала голос Юлиуса, он чище и выше всех. Я знаю, что это постыдное материнское замечание. Говорят, наш хор мальчиков лучше венского. Мы надеемся взрастить самых блестящих вокалистов в мире, но признаем, что над этим еще работать и работать. Природные способности присутствуют, но нет блеска. Может быть, Ханс Хоттер приедет давать им уроки.

После представления нам дали провести с детьми час. Дед Мороз принес ломти Weihnachtsstollen[28] в сахарной пудре, у детей губы и ладошки были в сахаре, так что и у нас юбки, руки и щеки тоже побелели.

Давно уже я не была так головокружительно счастлива. Юлиус, кажется, справляется неплохо. Говорит, что ему нравится учеба и что он научился щелкать каблуками, как положено. У него получается, и ему нравится этот звук. Потом он выбрасывает руку и кричит: «Хайль Гитлер!» Поразительно, как быстро он стал маленьким солдатом.

Опять спрашивал о своем отце. Я все никак не решусь ему сказать – ответила, что он служит в люфтваффе, водит грузовик где-то в Югославии и не может найти почтальона, чтобы отправить письмо. Юлиус обрадовался и немедленно попросил игрушечный грузовик. Я дала ему еще пирога, а сама есть не стала. Пытаюсь сбросить вес, который набрала с двойней.

Итак, ты была на своей первой вечеринке СС? Сестренка, ты совсем взрослая. Тебе же понравилось? Мой первый гитлерюгендовский бал с Петером был восхитителен. Кстати, Йозеф не женат? Не помню, говорила ли ты. Я тебе желаю, чтоб он был холост. Но если нет, не расстраивайся. Может, тебя возьмут в Лебенсборн. Мне бы с тобой было так здорово. А то здесь иногда бывает одиноко. Знаю, это сентиментальные глупости, но мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь спал рядом и дышал во сне. Наверное, потому, что так много лет спала с тобой в одной комнате.

Я теперь сплю мало. Воображаю Юлиуса, как он спит на своей опрятной коечке, среди товарищей, и посапывает: вдох, выдох. Помогает. Благодаря моей жертве он вырастет настоящим мужчиной и немцем. Скоро ты сама станешь женой и мамой и поймешь меня.

Я часто думаю о тебе, Элси, и люблю тебя очень сильно.

Хайль Гитлер.

Гейзель

Тринадцать

Эль-Пасо, Техас

Франклин-Ридж-драйв, 3168

10 ноября 2007 года

Интервью в тот день Ребу не порадовало. Дома села расшифровывать запись – может, были яркие фразы, а она не записала в блокнот? Но не нашла ни одного доброго слова ни про Германию, ни про Рождество. И как же написать оптимистичную статью на таком материале? А до сдачи меньше недели. Редактор из «Сансити» уже два раза побеседовала с ее автоответчиком.

Перечитав расшифровку, Реба скисла. Элси говорила совсем не то, но виновата не только Элси. Похоже, на сей раз Ребе изменил профессионализм. Свадьбы, женихи, любовь. Господи, о чем она думала? Фашистская Германия. Вот что сбило ее с толку – совсем заплутала. Забыла, что пишет рождественскую, праздничную статью, углубилась в драмы и преступления Второй мировой, замечталась об эсэсовских секретах Элси. Вот вам и последствия.

Реба включила диктофон:

– Ты, Реба Адамс, села в лужу.

Выключила и бросила в сумку.

Усталая и недовольная, она вырубила ноутбук. Горячая ванна, вот что ей нужно. Реба крутанула горячий кран на максимум, наполнила ванну почти кипятком и зажгла свечи. Спичечный дым напомнил ей дом, летние костры на заднем дворе, крекеры с зефиром «еще-штучку», от которых пахло сосновыми дровами.

Когда папа бывал на подъеме, мир становился прекрасным «некоторым царством, некоторым государством», и кончалось это быстро, как все сказки. И отец, и Реба больше всего любили лето. Ей было светло, день длился долго, и все ее воспоминания сочились медом и солнцем. Но потом в одну из ночей мама накрывала ее вторым одеялом, и Ребу бросало в дрожь, и она чувствовала, что сердце засыпает и каменеет, как клены в Вирджинии.

– Деревья притворились мертвыми, – сказал однажды отец, когда вез ее на спине по снежному лесу за домом. – Небось, если пощекотать, покойнички мигом оживут. – Он обветренными пальцами поскреб кору, приложил ухо и вздохнул: – Даже не хихикают. Тихо, как в церкви.

Он так и не узнал, что Реба потом часами щекотала деревья во дворе и вслушивалась.

В Эль-Пасо выдавалась от силы одна морозная ночь в году. Рики шутил, что в этом городе три времени года: весна, лето и ад. Горькая правда. Но такой климат Реба предпочитала иным. Ад для Ребы – не кипяток, а морозильник.

Пока ванна наполнялась, Реба надела толстовку с капюшоном, которую носила в колледже. По пути домой она съела салат из «Макдоналдса», и во рту до сих пор чувствовалась заправка «Ранчо». Вино освежит небо. Она спустилась, нашла открытую бутылку шардоне, налила и выпила, стараясь не замечать кислого привкуса перестоявшего вина. Поздний вечер, над горами Франклина взошла полная луна. Реба любила пить при лунном свете. Вино казалось волшебным, даже в стакане для воды. Рики еще не приехал – обычное дело. Но сегодня ей хотелось поговорить. Хотелось рассказать про Элси и нацистский бал и посмотреть на реакцию.

Чтобы заесть вино, Реба полезла в буфет за сладким. Банка тунца, упаковка макарон, полпакета чипсов, коробка сухих завтраков – осталась горсточка. Маловато. В глубине обнаружился пакет карамельных драже. Реба зачерпнула пригоршню. Она уже и забыла, когда ходила за продуктами или хоть собиралась сходить. Они с Рики ели порознь – может, отчасти в этом и проблема.

Реба выросла в просторной кухне в южном стиле. Кухня – сердце дома, там уютно и безопасно, вдали от пьяного бара в отцовском кабинете и от темноты спален. Мама, в халате и шлепанцах, встречала там утра среди печенья и сырных омлетов, а днем круглый год распивала мятные чаи. Это была мамина вотчина, островок стабильности и комфорта, и Ребу против воли тянуло туда.

Папу можно было застать на кухне только в хорошие вечера. Он созывал дочерей к холодильнику погрызть перед сном остатки жареного цыпленка и холодной мамалыги. Мама не верила в еду после восьми и притворялась, что не слышит их смеха и не видит обглоданных косточек в мусорном ведре. Реба вспоминала детство как монетку: две стороны, легко переворачивается – папа веселый, папа грустный.

Ей было девять, в тот год Диди отправилась учиться в школу-интернат, и дом вдруг словно саваном накрыло. Реба тосковала, целыми днями не вылезала из постели, как мама ни старалась развеселиться и развеселить дочь. Однажды вечером Реба услышала ужасный крик и кинулась в мамину ванную. Мама промокала окровавленный нос.

– Что случилось?

– Ничего, – ответила мама, – ударилась об дверь. Время подходило к полуночи, отца не было.

Мама скомкала салфетку и приложила к лицу другую.

– Папа пошел прогуляться. Иди-ка ты в постель, да и спи. Он сегодня не в настроении.

Она попыталась улыбнуться, но салфетка на носу скрыла улыбку. Реба увидела только глаза. А в глазах был страх.

Реба послушалась, отправилась в постель и лежала, хрустя костяшками и ожидая щелчка входной двери. Когда наконец дверь открылась, Реба, затаив дыхание, послушала, как папа поднимается к себе. Полчаса тишины – только после этого Реба разрешила себе уснуть, но чутким сном, просыпаясь при каждом шорохе или сквозняке.

Наутро пришла мама. Она уже успела накраситься.

– Проснись и пой, – сказала она. – Оладушки с пеканом, а потом посмотрим киношку! Суббота только для девочек, а папа все проспит.

Несмотря на густой макияж, под глазами у нее проступали синяки.

– Чуешь запах печеных орехов? Пойду их вытащу, а то сгорят. – И мама убежала.

Когда Диди приехала домой на день Колумба, Реба затащила ее в чулан, где они всегда прятались, и в слезах рассказала, что случилось несколько недель тому назад. Папа впервые ударил маму. Дочерей он, правда, пальцем не трогал, но Реба боялась, что тронет. Диди опустила глаза.

– Я иногда плохо засыпаю, – сказала она. – И мне кажется, что в постель заползла змея. Тогда я говорю: «Змея, я в тебя не верю, тебя нет, так что уползай-ка отсюда». Она и уползает. В следующий раз попробуй так, ладно?

Ребе стало больно. Старшая сестра не поднялась на защиту мамы, на ее защиту.

– Он ударил ее, – настаивала Реба, но уже и сама сомневалась.

Дело было поздно вечером, а ведь фантазия у нее яркая, может подсунуть что-нибудь и выдать за реальность. Вдруг и в тот раз выдала?

Диди только кивнула.

– В общем, попробуй мой способ. А если не сработает, тогда мы… – И она, не договорив, поцеловала Ребу в щеку и оставила в обществе лакированных туфель, лодочек и кед.

Долгие годы Реба задавала себе вопрос: «Тогда мы – что?» Но больше не напоминала сестре о той ночи, даже когда папа умер, и, несмотря на их близость, с тех пор следила за речью. Например, умолчала о медкарте и записи разговора с психиатром – отчасти потому, что боялась, как бы сестра не принялась ее разубеждать.

Реба надкусила шарик с солодовым молоком. А может, удивить Рики, приготовить жареного цыпленка, как мама готовит, подумала она и закинула в рот еще одно драже. Но любит ли Рики жареных цыплят, как мама готовит? Неизвестно. И неизвестно, что входит в рецепт помимо очевидного цыпленка. Ну а кроме того, нельзя же просто засунуть его в микроволновку. Реба глотнула вина и закрыла буфет. Нет, невкусный ужин только все усугубит.

Она поднялась, стянула с себя одежду и улеглась в ванну. Горячая вода смыла с ладоней голубую и розовую сахарную пудру. Груди закачались и стали как будто больше, но и бедра, и живот тоже зрительно увеличились. Реба решила, что это справедливо. Она поставила бокал на край ванны и окунулась поглубже, одни глаза над водой. На поверхности призраком заплясал пар. Цепочка искрилась в воде. Реба покачала кольцо, как маятник гипнотизера.

– Не сиди под яблоней[29], – промурлыкала она себе под нос.

Она вообразила Элси, разодетую для нацистского рождественского бала. Среди наци, сказала Элси, встречались «неплохие люди». Неплохие нацисты? Это не оксюморон?

– Похоже, у некоторых был хороший денек, – сказал Рики, заглядывая в ванную.

Кольцо с плеском упало в воду. Реба подтянула колени к груди.

– А я и не слышала, как ты вошел.

Он сел на край ванны.

– Приятно видеть тебя…

– Еще бы не приятно. Все парни любят голых телочек.

Она обхватила колени руками. Рики поправил мокрую прядь волос, прилипшую к ее щеке.

– Это, конечно, правда, но я хотел сказать «счастливой». Рад видеть тебя счастливой.

Он принес с собой металлический ноябрьский холод. Кожа у Ребы покрылась мурашками. Она подвинула ноги к горячей струе из-под крана. Пальцы защипало. Реба протянула Рики бокал:

– Вот, балуюсь тут стариком шардоне.

– Я пас. Трудный денек выдался. – Он зевнул. – Арестовал молодую мамочку с двумя детьми. Нашел их на Юго-Западе. Звонила местная – какая-то дама из Северной Каролины.

– У них хорошая свинина. Ты когда-нибудь ел тамошнее барбекю? Вообще не похоже на техасское. Больше соуса, меньше дыма, – сказала Реба, пытаясь сменить тему. Рики каждый день приходил с новой душещипательной историей, а ей не хотелось грузиться на ночь глядя.

– Дети так испугались, – продолжал Рики. – Она ведь все отдала, чтоб ее перебросили. – Он покачал головой. – Ей-богу, дико жаль, что пришлось их отправить обратно.

Реба дотронулась ногой до крана.

– Это твоя работа. Для блага нашей страны. – Он ей сам сто раз это говорил.

– Знаю. Но в последнее время… – Он потер жилку на переносице. – Сейчас не то что два года назад. Раньше приезжали мужики, делали деньги – и обратно. А теперь семьи. Женщины с детьми. Они правда такие же, как я и ты. Просто родились не на той стороне реки.

– Ничего они не такие же. – Она села чересчур поспешно, и вода плеснула через край. – Ты американец, окончил колледж. Они – нелегалы, нарушили закон. Почему это ты – такой же? Тебе надо как-то… я не знаю… эмоционально дистанцироваться. Как я – от тех, кого интервьюирую. Я работать не смогу, если буду за всех переживать. – Соски на холоде затвердели, и Реба снова погрузилась в воду.

Из крана капало. Она глотнула вина.

Когда-то она писала статью об иммиграционном законодательстве. Тогда она, между прочим, и встретила Рики; и разве не его голос на диктофоне сообщал, что закон ни для кого не делает исключений? Он всегда видел мир черно-белым, и в этом была приятная надежность. А теперь Рики вдруг различает оттенки серого. Это неуютно.

– Надо немножко отстраниться. Нельзя все так близко к сердцу, – продолжала она. – В конечном счете тебе же оказывается хуже. По моему опыту – точно. – Она налила жидкого мыла на розовую губку. – Потри спинку.

Он взял губку.

– Это наивно, если не сказать бездушно, а?

Она развела руками айсберги пузырей.

– Но это правда.

– Да ну? – Он кругами потер ей плечи. – А мне кажется, это страх. Когда отгораживаешься от людей заборами, выходит больше вреда, чем пользы. Каждому из нас кто-то нужен, Реба.

– Строишь благородного ковбоя. – Она повернулась, чтоб ему было удобнее тереть. – Конечно, каждому кто-то нужен, но это не значит, что их героем должен быть ты. – Она сглотнула комок в горле.

В глубине души она хотела, чтобы все было просто, как в финале вестерна: верхом, навстречу закату, без страха и разочарования, – но она давным-давно выучила, что доверие штука хрупкая. На фоне заката – герой. А при свете лампы в гостиной все тускнеет.

– Я бы, может, и хотел. – Рики обмакнул мочалку в воду и выжал Ребе на спину.

– Тогда ты выбрал не ту профессию. – Реба сделала глубокий выдох и забрала губку. Ей не хотелось разжевывать. Не было сил. Сменим тему. – Сегодня брала интервью у той немецкой дамы в пекарне. – Реба потерла лодыжки. – Она мне рассказала, что во время войны гуляла с нацистом.

Рики подался назад:

– Она нацистка?

– Сейчас точно нет. Насчет тогда – не уверена. – Ты или расист или не расист, середины тут нет. Вот таким она его знала.

– Середины нет, – повторила она, но прозвучало как вопрос.

Рики повернул ее лицом к себе и твердо сказал:

– Нет.

– Ну да, согласна, – кивнула она. В голове клубилось тепло. – Но своих ведь всегда ценишь выше чужих?

– Но мы все – люди.

– Люди предают друг друга.

Кольцо с бриллиантом сверкнуло в воде. Рики продел палец сквозь цепочку.

– На пальце оно бы смотрелось лучше.

Реба отпрянула, и кольцо упало в мыльную пену.

– Ты опять начинаешь?

– Да я только хотел сказать…

– Я знаю, что ты хотел сказать. – Она поскребла мочалкой небритые ноги.

– Реба, я очень терпеливый. – Он встал. – Но приходит время, как ты говоришь, сделать выбор. Реба плюхнула ногой по воде.

– Я и сделала. Вот! Я здесь. Зачем ты на меня давишь?

Она терла колени, пока они не покраснели. Дыхание участилось.

– Мы четыре месяца не можем назначить дату свадьбы, мы об этом вообще не говорили. Елки-палки, ты небось даже семье ничего не сказала.

Она все терла, не глядя на него. Вода выплескивалась на пол.

– Реба, поговори со мной.

Она перестала тереть. А что она может сказать? Она любит его, но что за жизнь их ждет? Он предлагает не городить заборов, а сам именно что городит. Привязал ее к этому пограничному городку, держит в своем загончике с колючей проволокой. С той минуты, как она приняла его предложение, ей хочется сбежать, причем как можно быстрее. Та прежняя Реба из Вирджинии куда-то делась, но и новая тоже какая-то не такая. Джейн удачно выразилась: зависла между тем и этим, между Западом и Востоком, между той Ребой, которая была, и той, которой хочет стать. И на границе ее удерживают только Рики и кольцо на шее.

– Надо таблетку выпить от головы, – сказала она и потерла виски.

Рики вздохнул:

– Реши уже что-нибудь. Хватит тянуть резину.

Реба, тяжелая, как камень, считала пузырьки на воде.

Четырнадцать

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

1 января 1945 года

Милая Элси,

Предложение от офицера! Конечно, соглашайся. Элси, я так рада за тебя. И, честно говоря, завидую. Знаю, что все для блага нации, но это же не предательство – хотеть встретить мужчину (любого возраста!), который готов жениться. Мне твердят, что мы занимаемся воспроизводством немцев, а не любовью. Но по любви я скучаю, и если бы Петер был жив, то все сложилось бы иначе. Я часто об этом думаю. Я была бы как ты – невеста эсэсовца. Конечно, если б я знала, что беременна Юлиусом, я настояла бы на свадьбе перед его отъездом в Мюнхен. Но что проку в этих размышлениях. Петера нет. От судьбы не уйдешь. Все, что ни делается, – к лучшему. Священник всегда так говорил, верно?

Я давно не была в церкви. Программа не поощряет религиозность, но я все-таки ношу свой оловянный крестик. Помнишь, папа подарил нам их на ту Пасху, когда герр Вайс случайно опрокинул тещин стол в пасхальный костер. Хотя мы знали, что он это сделал нарочно, за то, что она не разрешала ему курить трубку в доме! Мне и сейчас смешно вспоминать ее лицо.

Тогда я и Петера встретила – на весеннем празднике. Он был такой красивый в форме гитлерюгенда и так гордо показывал всем девчонкам медаль лучшего стрелка в классе. Волк в овечьей шкуре! В гимназии он был тихим мальчиком и пах апельсинами, которые мама давала ему на завтрак. А потом гитлерюгенд его так… изменил. Мужчина, завоеватель. Живешь с человеком, живешь… и вдруг его лицо озаряет молния, и видишь то, чего раньше не замечала, и, как ни старайся, уже невозможно перестать видеть. Ну это я просто болтаю… Да, я любила Петера, но одной любви недостаточно. По моему опыту это так. Здорово, что Йозеф и папа дружат. Мама права. Это хороший жених, Элси.

Сегодня купила красивую ткань для нового платья. Моя подруга Овидия работает в магазине тканей – говорит, это ручное тканье из шерсти итальянского барашка. Я послала отрез маме, она сошьет юбку. Она так хорошо вышивает. Я еще не решила, красные маки или белые эдельвейсы. Ты как думаешь? Или пусть выберет мама, но она всегда говорит, что мне идет красный. А я тем временем шью коричневый лиф, он подойдет к любому цвету. Надеюсь, к нашему весеннему приезду я успею. Мама способна сшить платье за неделю, но у меня нет ни ее сноровки, ни твоей сметки. К тому же я еще не похудела после рождения двойняшек, а хочется, чтобы платье сидело как надо. В Программе детей отлучают от груди быстро, так что я должна похудеть.

Девочка замечательная, розовенькая и крепенькая, как херувимчик. А вот мальчик что-то не выправляется. Он не дотягивает до стандартных размеров, зато очень смирный. Никогда не плачет и не беспокоится, как сестренка. Нянечки говорят, он целыми днями лежит в колыбельке и молчит, иногда они вообще про него забывают. Во время кормлений девочка высасывает все молоко, а мальчик только спит у груди. Они такие разные. Трудно поверить, что жили в одном животе. Доктора о мальчике беспокоятся. Хотя я знаю, что он не мой, а дитя Родины, меня все-таки тянет защитить его. Когда я держу его, все косточки прощупываются. Я зову его Фридхельм, а когда выправится, ему дадут новое имя.

Как грустно, что еврей испортил вам Рождество. Удивляюсь, зачем его вообще привезли. Почему не взяли немецкого мальчика? У нас многие ребята поют как жаворонки. Наверное, не хотели возить их по стране в такое время.

Из Арденн пишут о новых жертвах среди отцов Лебенсборна. Многие дома в Программе закрыли, а детей перевезли к нам. Теперь я живу в одной комнате с матерью из Люксембурга по имени Ката и еще с одной женщиной из Штутгарта, которую зовут Бригитта. Ката в Программе недавно, а Бригитта – со времени основания.

В прошлом году за свою цветущую плодовитость Бригитта получила Серебряный крест матери, и с ней общаются многие офицеры СС. У нее семь отличных детей, она называет их по номерам – то ли потому, что вспоминать имена слишком больно, то ли ее преданность нации такова, что имена не имеют значения. Раньше она жила одна в самой большой комнате, но теперь там детская для привезенных ребятишек.

Мы не дружим. Отношения у нас натянутые с праздника зимнего солнцестояния, когда майор Гюнтер предпочел ей меня. Раньше он был одним из ее постоянных партнеров. Так что я стараюсь бодриться. Держусь подальше от Бригитты и делаю все, чтобы Кате было полегче первое время. Она легкомысленная девочка, говорит что думает, даже когда не надо. Бригитта говорит, Ката болтает как сорока. Но если Ката – сорока, то Бригитта – настоящая гарпия.

Надеюсь на скорую победу наших воинов, чтобы поскорее начался немецкий Новый Порядок. Тогда, может, я вернусь домой насовсем, выйду за респектабельного офицера и мы будем вместе растить Родине наших детей. Вот о чем я мечтаю, Элси.

Передавай привет маме и папе. Счастья в новом 1945 году.

Хайль Гитлер. Гейзель.

P. S. Всю почту в Программе проверяют, наугад выбирают письма и вскрывают, но из твоих ни одно не вскрывали, печати целые. Я посылаю по почте Штайнхёринга или передаю Овидии, чтоб она отослала. Кроме нас, сестренка, это никто не прочтет.

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 января 1945 года

Милая Гейзель,

Уже несколько недель от тебя ни словечка. Бои приближаются, и я понимаю, что почта ходит плохо. Стараюсь быть терпеливой, но это трудно. Мама беспокоится о тебе и Юлиусе. Враг еще никогда не подходил так близко. Молюсь за тебя. Ужасно по тебе скучаю.

Я все еще поправляюсь. Мама усердно ставила горчичники, но они не помогли. В конце концов папа позвал доктора Йоахима, который дал мне ложку Доверова порошка[30] и велел маме заваривать анисовый чай. Лекарств у него нет, все отправляется на фронт. Слава богу, не грипп! Говорят, в Гамбурге и Берлине эпидемия, люди мрут. Надеюсь, до Штайнхёринга она не добралась!

Я выпила семь чашек, и, когда проснулась, судно было наполнено до краев, но кашель утих. Ангел-хранитель спас меня. В канун 1945 года я была еще слаба, но уже поправлялась. Новогоднюю ночь проспала. Как-то странно, когда пропускаешь такие важные моменты, – как будто у тебя украли что-то ценное, а вора нет, винить некого. Может быть, поэтому 1945-й кажется таким необычным.

Накануне Нового года фрау Раттельмюллер пришла погадать нам на растопленном свинце. Вы там у себя в Программе гадаете? И если да, что тебе вылилось? Папе – перо, изменения в хозяйстве. Он считает, что, значит, наши победят и дела пойдут в гору. Маме – корова, излечение от болезни. Теперь она только и делает, что поит меня травяными отварами. За меня тоже налили расплавленного свинца в воду. Вышло кольцо. Мама, конечно, сразу решила, что это к моей свадьбе с Йозефом, но фрау Раттельмюллер ей напомнила: кольцо – к приключениям. Получается, ведьма предсказала мне недоброе. Может, наложила проклятие за то, что я дразнила ее тогда с булочками.

Ночью приснилось, что Йозефа связали, как молочного поросенка, и засунули в нашу печку вместе с ржаным хлебом. Я пыталась спасти его, но не смогла открыть заслонку и проснулась, обливаясь потом. В другом сне ты стояла на заднем крыльце с ружьем и велела мне бежать. Я спросила куда, а ты не ответила. Просто сказала «беги», и я побежала по пустым улицам, а потом на гору Крамер, и так пока не прибежала к хижине святого Мартина. Там остановилась и посмотрела вниз на Гармиш, а Гармиша не было, только черная дыра в долине. Ты всегда говорила: сны что-то значат. Ты в это еще веришь? Если да, то что это значит? Я бы лучше забыла все кошмары, думать об этом слишком страшно. Мама говорит, все это демоны, так что я стираю пыль с Библии и молюсь, молюсь, молюсь.

Я приняла предложение Йозефа. Мама и папа в восторге, их счастье придает мне храбрости, но я все-таки не уверена, что этого достаточно.

Хорошо бы ты приехала весной. Твое мнение будет решающим. Была бы ты сейчас с нами, все было бы проще. Я хочу признаться: у меня есть тайна. Не хватает храбрости об этом писать, но я смогу рассказать только тебе, и чем скорее, тем лучше. В голове только это, покоя нет. Боюсь, что я совершила ужасную ошибку. Надеюсь, тебе, маме и папе от этой ошибки не будет плохо. Пожалуйста, напиши поскорее. Перерывы между письмами тянутся так долго!

Хайль Гитлер.

Твоя любящая сестра

Элси

Половицы заскрипели: мама идет. Элси глянула на щель: стенная панель на месте.

– Тебе лучше? – спросила мама, входя с тарелкой пастернакового супа. – Проснулась? Это хорошо.

Элси кивнула на письмо:

– Я Гейзель писала.

Мама поставила поднос.

– Сходить на почту отправить?

– Не срочно. – Элси схватила письмо. Мама не любопытна, но незачем рисковать. – Сама отнесу, когда поправлюсь. Я когда хожу на почту, как будто с ней говорю. – Она потрогала бумажный уголок. – Скучаю по ней.

Мама получше ее укрыла.

– Хорошо, что хоть тебе она пишет. Нам с папой больше месяца ничего не приходило. Она занята, а кроме того, война… – Она пощупала Элси лоб. – Лихорадки нет, прекрасно. Йозеф, наверное, ждет не дождется тебя увидеть. – Мама похлопала Элси по руке. Рубины слабо мерцали в тусклом свете. – Ты уж выздоравливай. Слава богу, что не инфекция. Доктор Йоахим говорит, ни грамма лекарств не найти, даже на черном рынке. – Она покачала головой: – Надеюсь, в Штайнхёринге получше.

Элси ладонью накрыла ее руку:

– Гейзель передает вам с папой привет. Пишет бодро – вроде ей там неплохо живется.

Нечего маме волноваться.

Мама помассировала ей кончики пальцев, чтобы кровь бежала быстрее.

– Замечательно. Ты меня успокоила. Напиши, что мы все ее любим. Ладно, надо идти к папе, сейчас снова народ набежит. Ешь, пока теплый. – И она направилась к двери.

– Мам, а не найдется лишней пары булочек?

Мама кивнула:

– Аппетит. Отличный знак.

Элси прислушалась. Заскрипели ступеньки – диминуэндо, затем крещендо. Снова открылась дверь.

– Две булочки, прямо из печки. И горшочек масла из ледника. – Мама поставила тарелку на поднос. – Я сказала папе, что по утрам хлеба нужно больше.

Фрау Раттельмюллер купила дюжину еще до открытия!

– Она так делает уже который месяц, – сказала Элси. – Свихнулась, я же говорю.

– Лишь бы деньги платила, – подмигнула мама и ушла.

Элси глотнула супа. Грудь наполнил ароматный пар. Мамин суп с папиным хлебом – ничего нет на свете лучше. Она придвинула тарелку ближе, едва не обжигаясь.

Внизу мама приветствовала покупателей и принимала заказы.

Элси глянула на дверь, послушала, не идет ли кто, вылезла из теплой постели и взяла ключ. Пол оказался теплее, чем воздух, он приятно грел ступни. Поворот ключа в замке.

– Тобиас? – прошептала она.

Широкая стенная панель в дальней стене сдвинулась, и получилась щель.

– Пастернаковый суп, – сказала Элси.

Из щели вылез Тобиас в толстом вязаном свитере, висевшем на нем, как платье. Папа уже не носил этот свитер – папин живот давно его перерос. Свитер валялся в гардеробе, и папа не заметил пропажи. В верхних комнатах было холодно – не хватало еще, чтобы Тобиас подхватил простуду, расчихался и выдал себя.

Она убрала с тарелки хлеб, налила супа, разломила пополам булочку и намазала маслом:

– Бери.

– Это для тебя? – прошептал Тобиас.

– Для тебя, – покачала головой Элси.

Глаза у него засверкали.

До сего дня Элси не могла есть ничего, кроме чая, бульона и брецелей, которые приходилось рассасывать, и Тобиас питался так же. Но если Элси на такой диете худела, то щеки Тобиаса неожиданно округлились, порозовели, да и тело тоже – теперь он больше походил на мальчика, чем на привидение. Хотя он почти не говорил, Элси к нему привязалась, как в детстве к воображаемым эльфам в сараях и платяных шкафах.

– Ешь у себя, там безопаснее, – велела она.

Тобиас кивнул, на цыпочках прокрался к стене и шмыгнул внутрь, захватив с собой тарелку.

Так повелось у них с Рождества. Сначала Элси паниковала всякий раз, как родители заходили измерить ей температуру; сердце колотилось, и она обливалась потом с головы до пят, отчего болезнь казалась еще серьезнее. Когда приехал доктор Йоахим, она от ужаса чуть не потеряла сознание. Но Тобиасу словно Бог помогал. Даже Элси о нем забывала. Только когда ее мучил кашель и становилось тяжело дышать, Тобиас выходил, давал ей попить и напевал вполголоса, утоляя боль. Она старалась забыть, что он еврей. Так проще. Но как же она посмела его спрятать?

В лихорадочном бреду ей мерещилось, что она вызывает гестапо, рассказывает, что обнаружила мальчика у себя в стене, и спасает себя и всю семью, и власти ее награждают. Но она просыпалась от тихого пения Тобиаса и ужасалась страшным мыслям. Нет, теперь она не может его сдать. Все изменилось. Теперь они друг другу не чужие.

Она делила с ним хлеб и показывала интересные штуки, которые хранила в нише. Ему больше всего понравилась реклама техасских печеных бобов: ковбой едет по полю, заросшему подсолнухами. Тобиас писал пальцем на его улыбающемся лице: С-Ш-А. Еще у нее была булавка с эдельвейсом, афиши с Джин Харлоу, Мирной Лой и Уильямом Пауэллом; «Воля мальчика» с оторванной обложкой; банка гальки с югославского пляжа; пузырек розового шампуня и нераспечатанная плитка шоколада «Риттер спорт». Боясь, как бы Тобиас его не съел, Элси предупредила, что у пекарей на шоколад особый нюх и мальчика тотчас обнаружат. Но за первую неделю Элси убедилась, что мальчик не прожорлив.

Через несколько минут он протянул ей из укрытия пустую тарелку. Элси вылезла из-под одеяла и забрала ее. Кольцо под лампой отбрасывало на стену пятнышки красного света. Элси так и не привыкла к рубиновому сиянию. Принять предложение пришлось внезапно.

Назавтра после Рождества гестаповцы вернулись. Тобиаса не нашли, и им приказали все обыскать при свете дня. Топот сапог на лестнице вывел Элси из беспамятства.

– Она больна! – кричал папа.

Солдаты вошли в спальню с ружьями наперевес. Свет резал Элси глаза, казалось, в комнате видны все тайные углы. Элси натянула на себя одеяло, в бреду и ужасе захныкала.

Один солдат топал по углам, стучал по стенам прикладом. Другой заглянул под кровать, в гардероб, вывалил на пол платья и свитера.

– Ну довольно… – попросила мама.

– Мы должны везде проверить, – ответил солдат и направился к дальней стене.

– Нет! – проговорила Элси, стараясь не раскашляться. – Я невеста подполковника Йозефа Хуба. Если вы сию же минуту не уйдете, вас накажут за неуважение к нашей семье.

Солдат посмотрел на штандартенфюрера, тот махнул рукой, и гестаповцы вышли вон.

Мама и папа потеряли дар речи.

– Невеста? – переспросил папа.

Так и было принято решение.

Золотое кольцо с рубинами впечатлило родителей. Ничего подобного у них в доме не водилось. Мама предположила, что Йозеф купил кольцо в Париже, но Элси-то знала правду.

И вот теперь она опустилась на колени у стены:

– Тобиас?

Стенная панель чуть сдвинулась.

– Ты умеешь читать на иврите? – Она сняла кольцо. – Что здесь написано?

Из щели вылезла рука. Тобиас взял кольцо, повернул к пыльному свету.

– Ну? – спросила Элси.

Молчание.

– Слишком потертое?

– Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне[31]. – Голос ясный, певучий. – Песнь Песней.

Пятнадцать

Вокзал Гармиша

Германия

6 января 1940 года

Капитан Йозеф Хуб получил субботнюю увольнительную и ранним поездом отправился в Гармиш. Он подружился с секретаршей партийного архива, жуткой сладкоежкой, чему доказательством цветущие прыщи. Несколько месяцев флирта, крепелей[32] в сахарной пудре и осторожных намеков – и он уломал ее показать ему личное дело Петера Абенда. Там он нашел адрес.

Он вгляделся в пеструю карту города на вокзальной стене. Четыре года назад, в 1936-м, он стоял на этом самом месте. Шли зимние Олимпийские игры, вокзал кишел народом. Развевались флаги, раздавались хвалы новому гитлеровскому стадиону, бесновались толпы болельщиков, норовивших поглядеть на спортивных кумиров. Теперь станция пустовала – горстка пассажиров, и только.

Поезд скрежетал и щелкал, словно его поразило артритом. Йозеф с облегчением вышел на платформу и вынул бумажку с адресом: герр и фрау Абенд. Сдают комнаты лыжникам и отдыхающим парам. Владельцы маленькой гостиницы, гласило личное дело Петера. Простые трудолюбивые провинциалы. Двое детей, Петер и Труди. Петер старший.

– Багаж, офицер? – спросил носильщик.

– Нет. – Йозеф убрал бумажку. – Когда последний поезд на Мюнхен?

– В девять.

Осталось двенадцать часов, но хорошо бы управиться пораньше.

– Как попасть на Шницшульштрассе?

– Прямо вперед, – указал тот. – Найти вам такси?

Йозеф поправил фуражку.

– Пройдусь, это полезно.

Носильщик пожал плечами и объяснил, как идти.

На самом деле Йозефу нужно было время. Подготовиться. Целый год он ждал и боялся этого дня, день пришел, и он был совсем не такой, как представлялось Йозефу. Слишком теплое, солнечное для января утро. Йозеф воображал холод, уныние – под стать своему настроению. Вместо этого субботний город полнился торговой суматохой, запахом свежего хлеба и печного дыма. На булыжной мостовой гонялись друг за другом ребятишки, звенели колокольчики у дверей лавок, дамы на каблуках и в шляпках с перьями сновали туда-сюда. Две девушки улыбнулись ему и между собой захихикали. Мясник вылил в сточную канаву ведро розовой воды.

– Доброе утро, хауптштурмфюрер.

– Доброе утро. – Йозеф остановился и посмотрел, как называется улица.

– Вам помочь?

– Я ищу Шницшульштрассе, трактир Абендов.

– За углом. Фрау Абенд готовит восхитительный суп из барашка. Мясо берет у меня. Вам понравится, я вас уверяю.

Йозеф кивнул. Обедать он не собирался.

Той ноябрьской ночью он не смог побороть ярость. Потом устыдился за свою недальновидность и отсутствие выдержки. Петер был прав. Они всего лишь евреи. Но несмотря на все, что Йозеф слышал, читал и проповедовал сам, несмотря на партийный догмат, гласивший, что евреи – проклятая раса, Хохшильды были его друзьями и учителями, добрыми и хорошими людьми. Он не мог отринуть это, как не мог отрицать и смерть Петера. И то и другое подлинно, хотя Йозеф в этом никогда бы не признался. Теперь он армейский капитан и делает быструю карьеру. Петер ослушался старшего по званию. Дисциплина и вера – вот догматы, на которых все стояло.

Но как ни ищи оправданий, ему было не по себе. Уже год его терзали мигрени. От жгучей боли в глазах все дрожало и сжималось в темный туннель. Часами он лежал в оцепенении, чуть дыша; вот что, наверное, чувствовал Петер под его руками и фрау Хохшильд в своей могиле. Он молился Богу о смерти во сне, но с рассветом вставал, надевал форму и шел служить дальше. Старший офицер обратил внимание на его худобу и бледность и отправил к эсэсовскому врачу, который прописал инъекции метамфетамина и велел обращаться, если замучает тревога или усталость. Мигрени прекратились, но от бессонницы наркотик не помог. Ночами Йозеф бодрствовал, шагая взад-вперед по комнате, вновь и вновь перечитывая «Майн кампф». Тогда доктор прописал еще и снотворное. Эта комбинация, казалось, сотворила чудо – Йозефу снова полегчало. Но вот кошмары… Он слышал шепот сына герра Хохшильда, снова чувствовал, как замирает пульс Петера под пальцами. Очухивался в поту и содрогался, понимая, что этот сон – реальность.

Может, визит к Абендам заглушит ропот призраков, снимет бремя Петеровой смерти. Вина влекла Йозефа, как огонь – мотылька.

Он постучался в дверь.

– Да? – Ему открыла девочка-подросток. Видимо, Труди.

– Я ищу герра Абенда.

– Вы приехали кататься? – Рука на бедре, а бедро – вперед; скороспелая женственность.

– Нет.

Она оглядела его мундир:

– Папы нет дома, но мама сдаст вам комнату.

– Можно с ней поговорить?

Труди распахнула дверь:

– Заходите.

Йозеф пошел за ней. В узком коридоре на крепком гвозде висело фото: девочка с бантами на тоненьких хвостиках и Петер в мундире, подле родителей.

– Мама, у нас гость. – Труди провела Йозефа в гостиную, где сидела за штопкой седовласая фрау Абенд.

Увидев его, она задвинула корзину с нитками под диван.

– Гость? Садитесь, – кивнула она. – Мы берем за ночь, включая завтрак и обед. Вам скидка, потому что вы офицер. Мой сын был офицером.

Йозеф сел.

– Нет, комната мне не нужна. Я пришел поговорить с вами и вашим мужем.

Труди повернулась:

– Вы же сказали…

– Тсс, – велела фрау Абенд. Труди замолчала и поковыряла заусенец. – Герр Абенд вернется не скоро. О чем вы хотели поговорить с нами, капитан?..

– Хуб, – представился Йозеф. – Йозеф Хуб – Йозеф. – Он сглотнул. – Я знал вашего сына.

– Петера? – спросила Труди.

Фрау Абенд взглянула на дочь, и та снова занялась ногтями.

– Так. И что?

– Я был его командиром. – У Йозефа задергался глаз. – В ночь, когда он погиб. Я был с ним. – Он помедлил. Он пришел оправдываться, но не понимал, сколько правды должен выдать. – Я знал его. Преданный солдат. – В гостиной Абендов было жарко, его прошиб пот. Форменный воротничок душил. – Я был рядом с ним, когда его убили. И я пришел рассказать вам… то есть хотел сказать…

Фрау Абенд уронила подбородок на грудь. Пустая чайная чашка на столе, в чашке вялая апельсиновая кожура.

– Мой Петер, – прошептала она, и губы ее запрыгали. – Сыночек мой единственный…

Перед поездкой Йозеф сделал укол, но сейчас комната затряслась, в углах потемнело. Он втянул воздух. Если начнется мигрень, отступать будет некуда.

– Он был отличным солдатом. – Йозеф прокашлялся. – Его смерть – огромная утрата. Трагедия. Фрау Абенд шмыгнула носом и взяла себя в руки.

– Спасибо, – безжизненно произнесла она. – Друзья-то не заходят. Мы получили телеграмму. Тело нам не отдали. Сказали, что… – Голос пресекся.

– Сгорел, – прошептала Труди.

Йозеф вспомнил, как штурмовики гитлерюгенда куда попало швыряли факелы, какое адское пламя охватило улицу.

– Мы устроили похороны. Зарыли его вещи на нашем участке на кладбище Святого Себастьяна.

Йозеф кивнул.

– Вы были в гитлерюгенде? Вы, наверное, знаете его невесту Гейзель, – сказала Труди.

Йозеф поморщился.

– Он был помолвлен?

– И у него сын, – добавила девочка.

– Труди, вымой посуду и отдай хлебные корки собаке, – велела фрау Абенд. Когда дочь ушла, она продолжила: – Петер был помолвлен с Гейзель Шмидт, дочерью пекаря Макса Шмидта. Прелестная девушка. – Она вздохнула. – Внебрачный ребенок арийского происхождения. Его взяли в Штайнхёринг, в Программу Лебенсборн. И хорошо, что так.

– Я не знал, – сказал Йозеф.

В очаге треснуло сосновое полено. Жара в комнате вдруг стала невыносимой.

– Что ж. – Он поднялся. – Мне пора назад в Мюнхен.

Она кивнула.

– Если приедете еще, заходите, у нас дешево. На Олимпийские игры было много народу, а теперь никого.

Она проводила его до дверей. Он зажмурился на свету, но холодный горный воздух умерил головную боль.

– Буду за вас молиться, капитан Хуб, – сказала фрау Абенд и закрыла дверь.

Поблагодарить ее он не успел.

Мимо прошел мужчина с огромным круглым караваем, завернутым в бумагу. У Йозефа забурчало в животе. Он не позавтракал, и хлебный аромат терзал ноздри, как мигрень – голову. Он направился туда, откуда шел мужчина, мимо переулка, где два мальчика дрались на прутиках и голуби клевали крошки. Женщина в меховой накидке вышла на улицу с коробкой пирожных. Над дверью вывеска: «Пекарня Шмидта».

Внутри была очередь. Мужчина в тонких проволочных очках стоял за высохшей фрау, опиравшейся на клюку.

– Мне нужен хороший плотный хлеб. Без сладкого воздуха внутри. От него портятся зубы, – сказала фрау.

Девушка за прилавком предложила ей усыпанную зернами черную буханку.

– Подходит, – кивнула фрау, придирчиво рассмотрев хлеб. Она высыпала на прилавок монеты, взяла пакет с хлебом и заковыляла к выходу. Колокольчик на двери зазвенел.

– На здоровье, фрау Раттельмюллер, – сказала девушка за прилавком, фыркнула, почесала затылок и поправила голубой шарфик.

Это что, дочка пекаря, невеста Петера Гейзель? На вид совсем девочка: кожа гладкая и розовая, ручки и шея тоненькие, цыплячьи. Неужели она и впрямь родила Петеру сына? Чем старше Йозеф, тем моложе все вокруг. Он думал, секретарша архива взрослая, лет тридцати, – а ей, оказывается, на десять лет меньше.

Очкарик купил аккуратные плетенки с маком и заплатил за них эсэсовскими талонами. Когда продавщица нагнулась над корзиной, пряди пшеничных волос упали ей на лицо. Она заправила их в косу под голубым шарфиком. Хорошенькая.

– Что для вас? – Глаза – как сосновая хвоя.

Он еще не успел посмотреть ни в меню, ни на хлеб.

– Что свежее?

– Все, – ответила она уверенно.

– Все? – улыбнулся он. – Что, правда?

– У нас хлеб не залеживается. Люди хотят есть. Кругом война. Или вы не заметили? – Она покосилась на его мундир. Он закашлялся, чтобы не рассмеяться. Задорная девчонка, но совсем не похожа на рано созревшую Труди Абенд. Была в ней какая-то бесстрашная дерзость, и Йозефу это понравилось.

– Ну, тогда дайте, пожалуйста, булочку с маслом. Съем здесь, если это вас не затруднит.

Она пожала плечами и повернулась к корзинам с хлебом.

– Мы вас кормим. Вы платите деньги. Какие тут затруднения? – Она говорила, повернувшись к нему спиной. Ее худенькая талия сгибалась легко, еще не обремененная женственностью. Он мог бы обхватить эту девчонку одной рукой. – Масло за отдельную плату. – Она достала булочку, вынула масло. – Тридцать рейхспфеннигов или эквивалент в талонах.

Хуб выложил монеты на прилавок и перехватил ее руку:

– Гейзель?

Девушка нахмурилась и сгребла монеты.

– Я капитан Хуб. Служил с Петером Абендом, – объяснил он и посмотрел на нее.

Она и бровью не повела. Спокойно высыпала монеты в кассу и задвинула ящичек.

– Я Элси. Сестра Гейзель.

Он кивнул. Ну конечно. Если у Гейзель такая же светлая кожа и волосы, неудивительно, что ее взяли в Лебенсборн. Строение лица, скулы и нос – явно образцовое нордическое происхождение. Йозеф старательно изучал научные доказательства арийского превосходства, чтоб уверить себя, что недаром носит свастику и выполняет приказы.

Он взял тарелку.

– Я был сейчас у Абендов и выразил соболезнования его семье. Они сказали, что Петер был помолвлен с Гейзель.

Элси принялась перекладывать коричные улитки с металлического подноса на витрину.

– Вы за этим пришли? – поинтересовалась она.

– За этим? – Он поглядел на булочку. Пекарь разделил ее сверху на четвертинки, чтоб удобнее было ломать.

Элси выложила улитки и стерла с пальцев сахарную пудру.

– Да, они были помолвлены. Он умер, и она уехала в Штайнхёринг с их сыном Юлиусом. – Она начисто облизала палец, поджала губы и оглядела Йозефа с погон до ботинок. – Если у вас есть вопросы, поговорите с отцом. Я не обсуждаю семейные дела с незнакомыми людьми. Будь вы нацистский офицер или Уинстон Черчилль, я вас не знаю. – Она закинула косичку за спину и унесла поднос на кухню.

Смелая девушка. Союз немецких девушек считал, что храбрость для девушки полезна, но в меру. Хорошо это или плохо, не знаю, но по крайней мере не скучно, подумал Йозеф.

– Вообще-то я пришел позавтракать, – пожал плечами он. Головная боль отступала.

Он сел за столик и разломил булочку. Мякоть нежная, мягкая, слегка вязкая в сердцевине.

В магазин вошла женщина с мальчиком; сын выпрашивал сдобный рулет, мать отстаивала сырный крендель. Если будешь есть одни сласти, станешь жирным поросенком, уговаривала она; сама при этом смахивала на круглое и мягкое печеное яблоко. Раздосадованная спорами и хождением по холоду, она подтолкнула мальчика к прилавку и прохрипела:

– Выбери что-нибудь полезное! Может, ватрушку с луком?

Мальчик прижался носом к витрине, оставив на стекле жирное пятно.

Его мать изогнула шею, пытаясь заглянуть в кухню.

– Элси! – закричала она. – Макс! Луана! Вы там что, отдыхаете?

Едва она отвернулась, сын тайком показал ей язык.

Йозеф захрустел корочкой. Вредный мальчишка позабавил его. Йозеф с нетерпением ждал, когда снова появится Элси.

Та вернулась, отряхивая с рук муку.

– Мы здесь, фрау Раймерс.

Вслед за ней вышел седеющий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти.

– Доброго денечка, Яна! И герр Арен. Как поживают наши лучшие покупатели?

– Хорошо, – отрезала фрау Раймерс. – Мне, пожалуйста, буханку фермерского, а Арен… – Она посмотрела на сына: – Ну? Скажи герру Шмидту, что ты будешь?

– Коричную улитку, – решительно заявил тот.

Дама вздохнула и поправила шляпу.

– Конечно, самое дорогое выбрал. Хорошо, но помни, что в юнгфольк толстяков не берут.

– А я и не хочу в юнгфольк, – парировал сынок. Мать шлепнула его по щеке:

– Болван. Посмотри, – она ткнула пальцем в Йозефа, – каждый настоящий немец хочет стать офицером. Но для этого надо, чтобы форма на тебя налезла.

Йозеф жевал, не поддакивая. Мальчик слишком мал для юнгфолька, да, впрочем, и для булочного ожирения.

– Ой, Яна, оставь ты ребенка в покое. Посмотри на меня! Я вырос на мучном и сладком, а доктор утверждает, что я здоров как бык.

– Одну коричную улитку? – переспросила Элси. Дама пожала плечами:

– Ну да, наверное. Но, Макс, как у вас подорожало…

– Сахар трудно найти. Продукты не те, что раньше.

– И вот мне божье наказание – ребенок, который лопает один сахар да масло!

Элси завернула хлеб и положила выпечку в коробку, а пекарь между тем сменил тему и заговорил о влиянии холода на укроп, который он посадил на подоконнике.

– Кушай, Арен, – прошептала мальчику Элси. – Я тоже их обожаю. – Она подмигнула, а он живо улыбнулся в ответ.

– Прекрасно! – Фрау Раймерс заглянула в сумку. – Макс, ты лучший пекарь страны. – Она вытащила из бархатного кошелька несколько новеньких монеток и звякнула ими о прилавок. – Арен, пойдем!

Мальчик вышел вслед за ней. В пекарне сразу стало гораздо тише. Герр Шмидт направился к Йозефу.

– Здравствуйте, офицер, – сказал он. – Дочка сказала, вы интересуетесь Гейзель и Петером Абендом, упокой Господь его душу.

Йозеф почтительно привстал и смахнул крошки с губ.

– Это правда лишь отчасти. Я приехал проведать Абендов и зашел позавтракать.

– Ну, очень рад, что зашли. – Герр Шмидт крепко пожал ему руку. – Абенды хорошие люди. Смерть Петера – трагедия для всех нас. – Он сел и усадил Йозефа. – Элси, завари нам черного чаю.

– Есть только цикорий, – ответила она.

– Хорошо, давай цикорий.

– Но, папа, его осталось совсем чуть-чуть, и…

– Заваривай, дочка, – распорядился герр Шмидт. – Не каждый день к нам приходят офицеры и притом друзья семьи.

Элси пошла на кухню.

– Скучает по сестре, – объяснил герр Шмидт. – Она еще маленькая и мало что смыслит в политике, войне, патриотизме… Но мы все гордимся нашей Гейзель.

Йозеф проглотил последний кусок булки, который держал за щекой.

– А вы откуда будете? – спросил герр Шмидт.

– Из Мюнхена, – ответил Йозеф.

Герр Шмидт откинулся в кресле.

– А, столица нашего движения.

Йозеф с улыбкой кивнул и отодвинул тарелку с недоеденным сладким маслом.

Шестнадцать

Пограничная застава

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

10 ноября 2007 года

– Кэрол варит на ужин спагетти с фрикадельками. Ты точно не хочешь? – спросил Берт, надевая куртку.

– Спасибо, я закупился в «Тако кабана», – Рики показал на большой пакет на холодильнике. – И детишек угощу.

– Не знаю, как ты можешь это есть! – сказал Берт. – Я пробовал питаться в «Тако кабане» и набрал шесть фунтов за неделю. Это ж почти фунт в день!

– Генетика. – Рики согнул руку, напряг мускулы. – Телу нравится пища предков.

– Или, что вероятнее, с Кэрол и детьми мне достается только полтарелки. – Берт засмеялся. – Слишком много всего происходит. – Он с улыбкой пожал плечами и постучал костяшками по стенду с расписанием: – Завтра отправляешь их обратно?

– Прямо с утра.

Берт кашлянул и выудил ключи из кармана.

– Поговорил с Ребой?

Рики закинул ноги на стол.

– Может, позвоню попозже.

– Могу заехать, проверить, как она там. Одна ведь сидит.

Он потер щетинистый подбородок большим квадратным ключом. Тактично с его стороны, но Берт не знал ту Ребу, которую знал Рики.

– Ей нравится сидеть одной.

– Ну да. – Берт помолчал. – Можно ведь и не ночевать на работе. Поживешь у нас с Кэрол, пока жилье не найдешь.

– Спасибо, Берт, я подумаю.

Берт дотронулся до края кепки и отбыл.

Служащие сновали туда-сюда, но на станции все равно слишком тихо. Рики включил радио на столе. На волнах закачалась популярная мелодия. Он подпевал вполголоса, бродя по Интернету. Так он путешествовал. Посетил виноградники Северной Калифорнии, дельты Луизианы, побывал на ловле лобстеров в штате Мэн, увидел Белый дом и мемориал Линкольна, Голубой хребет и оба океана; он двигался с места на место одним щелчком, сидя в удобном кресле.

Рики любил родной штат и никогда не выезжал севернее Санта-Фе и восточнее Сан-Антонио. Отчасти тем и привлекла его Реба, что была «издалека». Она вошла в его жизнь и принесла весь мир, через нее он надеялся увидеть все, о чем мечтал, не ступая за дверь. Не то чтобы он боялся уезжать, просто это же естественно – оставаться там, где родился, где ты на месте, среди своих.

Так его воспитали родители. Они смело пересекли Рио-Гранде и получили американское гражданство, но всегда напоминали Рики, что он сын иммигрантов из Мексики, человек иной культуры, иных традиций, расы и религии.

Даже когда отец умирал, когда туберкулез подточил его тело и подорвал дух, он включал Си-эн-эн и смотрел, как ведущие, политики и простые люди вели дебаты об иммиграционном законодательстве.

– Они воруют рабочие места у настоящих американцев, – говорил в камеру один протестующий. – Валите к себе домой! – орал другой.

– Смотри, mi hijo[33], смотри, – наставлял отец между приступами кашля. – Будь осторожен. Доверяй только своим.

Рики было больно осознавать, что даже на смертном одре отец считал себя и свою семью пришельцами на чужой земле. Рики думал иначе – оттого и пошел работать в пограничную службу. Он покажет папе, что действует как настоящий американец, защищает своих сограждан, и никто в этом не усомнится, хоть его предки и жили в Мексике. Он преданный гражданин США, законопослушный житель города Эль-Пасо, штат Техас, и собирается здесь остаться – по крайней мере, так он думал. Но к концу третьего года службы на погранзаставе начал понимать, что за блестящим карнавальным шоу стоят бессердечные кукловоды. Дело не в границах, не в американцах и мексиканцах. Дело в том, что люди из Мексики – рядом, а политики и конгресс – далеко, за много миль.

Он перечитал путеводители по Вашингтону и его «предместью», Вирджинии, но что поймешь по путеводителю? Реба о родных местах рассказывала очень мало. Однажды, когда неожиданная буря заметала Эль-Пасо волнами злого дождя, Реба посмотрела в окно и на миг перенеслась в далекую даль:

– Вот такая погода в Вирджинии. То ясное солнышко, то гром и молнии. Когда шел дождь, я плакала. – Она обняла себя руками, и он ясно увидел ее ребенком.

– Здесь такое бывает редко, – успокоил он.

– Хоть и редко, но все равно бывает.

И он впервые ощутил эту хрупкость, эту дистанцию. Он встревожился. Он любил Ребу. Пытаясь доказать, что он надежный и с ним она будет в безопасности, он сделал предложение. Но надвигающаяся свадьба лишь увеличила дистанцию. Дом походил на воздушный шар – и места нет, и лопнет того гляди. Ему хотелось провести с Ребой всю жизнь, но она не привязывалась, а обижалась, и он обижался тоже. Рики снова представил ее в горячей ванне, с раскрасневшимися щеками, сосками: она пила вино, будто выиграла в лотерею, и кольцо болталось в мыльной пене.

С экрана компьютера смотрела улыбчивая блондинистая семья в саду среди тюльпанов, а над ними красовалась надпись: «Вирджиния для влюбленных». Он цыкнул зубом.

– Сеньор, – позвал его женский голос из камеры. Постучали.

– Да? – Рики открыл дверь. – Чем могу быть полезен?

– ¿Puedo tener una manta mas para mi hija?[34] – сказала женщина.

Еще раньше он поставил в камере маленький телевизор. Дети смотрели «Симпсонов». Девочка сидела, прижавшись к брату, но, заслышав голос Рики, отпрянула и потащила на себя зеленое одеяло. Брат завыл и дернул одеяло к себе. Сестренка в ответ молча лягнула его в спину.

– ¡Ay! Mamá, ella me pateó[35].

Женщина шикнула на детей.

– Losiento, señor[36].

– Все нормально, – сказал Рики. – Пойду принесу еще одно.

Он порылся в стопках вещей в кладовой и добыл мягкую розовую фланель. Когда вернулся, дети гонялись друг за другом по комнате. Девочка волочила за собой зеленое одеяло, а мальчик бегал за ней, рыча и ворча, как дикий кабан. Поймал, уткнулся лицом ей в живот, сестра завизжала и захихикала. Женщина тихо сидела на койке. Лицо страдальческое.

– Вот. – Рики положил рядом с ней розовое одеяло.

– Gracias[37]. – Она погладила фланель.

Девочка попросила брата опять поиграть в кабана, и они унеслись.

– Niños paren[38], – велела женщина.

– Пусть играют, – сказал Рики.

Хорошо, что они немного приободрились. Поначалу молчали и стеснялись, но они же дети, а не преступники.

Рики сел рядом с женщиной; койка прогнулась под его весом.

– Откуда вы? ¿Qué pueblo?

– Barreales, Juárez, – ответила она, по-прежнему глядя в пол.

Рики кивнул. Он знал этот бедный район на восточном краю города.

– У вас там семья?

– Están muertos[39]. – Она поерзала.

– Простите. – Он потер шею. – Мои родители тоже умерли.

Она дышала тяжело, как древняя старуха.

– ¿Usted tiene niños?[40] – спросила она и подняла на него глаза, большие, как кофейные чашки.

– Нет. – Он не мог заставить Ребу даже надеть кольцо, не то что родить ему детей. – Я не женат. – Слова обожгли кончик языка.

Девчурка, хихикая, подбежала к маме и зарылась лицом ей в колени. Мальчик хрюкал и порыкивал, но затих, увидев Рики.

– ¡Ay, caramba! – закричал в телевизоре Барт Симпсон.

– Есть хотите? – спросил Рики.

Мальчик выглянул из-за маминого плеча и сузил глаза.

Они уже проглотили свой фасованный обед: индейка и американские сэндвичи с белым хлебом и сыром, «Доритос» и шоколадное печенье. Типичный американский «завтрак из пакета». Ни крошки не оставили. Но уже пора ужинать, и им бы не помешало горячее.

– У меня есть «Тако кабана». Не домашняя еда, но другой нет. Такос? – спросил он детей.

Мальчик пожал плечами.

– За мной. – Рики поманил их из камеры, но они не вышли, хотя решетки не было.

С тех пор как их привезли, они не выходили из камеры. По сравнению с ржавым «доджем» это был «Ритц-Карлтон»: чистая ванная, постель, телевизор. Но никакой комфорт не заменит свободы. Рики видел в этой камере многих сидельцев и все понимал. Он ненавидел отправлять, как скотину, собратьев-мексиканцев обратно в гетто Хуареса, где нет ни надежды, ни перспектив. Но таковы правила, а в правила Рики верил. Смирись, делай что велят, не задавай вопросов и будешь вознагражден. Даже папа следовал этому закону. Однако душа знает: сочувствие иногда сильнее слепого послушания.

– Venga[41], – позвал он.

Мальчик придержал сестру за плечи. Он не доверял Рики и подозревал худое.

– Все будет хорошо, честное слово, – сказал Рики, но мальчик не отпускал сестру. Рики нехотя двинулся в кабинет. – Ладно, принесу еду сюда. Боже мой, парень, иногда людям можно доверять, – вздохнул он.

– С чего бы вдруг? – отрезал пацан.

Рики резко обернулся:

– Ты говоришь по-английски?

Тот обнял сестру, защищая. Девочка крутила головой: то на Рики глянет, то на брата.

– Ага.

– Тогда ты понимаешь, – сказал Рики. – Это не уловка и не проверка. Можешь выйти. Это не опасно. Если хочешь горячей еды, хватит на всю семью.

– ¿Qué? ¿Qué él dijo?[42] – встрепенулась мать, но сын не обратил на нее внимания.

– Папа предупреждал про тебя. Военные скажут: доверяй им, иди за ними. Дадут поесть, а потом подвал, крысы y los serpientes[43].

Рики обвел рукой светлую комнату с кондиционером:

– Ты тут видел хоть одну крысу или змею? – Он картинно огляделся.

Мальчик закусил верхнюю губу и помотал головой.

– Прекрасно. Значит, мне ты не веришь, а в змей веришь?

Девчушка вырывалась. Мать сидела скрестив руки и хмурясь оттого, что не могла говорить сама.

После минутного колебания мальчик перестал кусать губу.

– А какие там у тебя такос, если не врешь?

Рики с трудом подавил смех.

– Два с телятиной, три куриные трубочки, два фахитас, на гарнир – рис и бобы.

Мальчик поднял брови:

– Да ну?

Рики кивнул и показал в кабинет:

– Прямо здесь.

Мальчик медленно отпустил сестру. Она уже давно поняла слова «такос» и «фахитас» и кинулась к двери. Ее не надо было уговаривать.

– Похоже, она их любит, – сказал Рики. – Я тоже.

Мать поцеловала сына в макушку и пошла за девочкой; мальчик порылся в карманах и протянул Рики засаленную монетку:

– Gracias.

– Нет, – отмахнулся Рики, – я угощаю.

Но мальчик упорно совал ему пенни, пока Рики не раскрыл ладонь.

– Другому человеку тоже пришлось заплатить, – сказал мальчик.

– Какому другому?

– Карлосу. – Мальчик вытер нос запястьем. Недоверие сменилось злостью. – Мама плакала из-за него. – Нижняя губа у него задрожала. Он ее закусил и расправил плечи. – Посадил нас в машину и оставил, потому что у нас не хватило денег.

– Карлос, – повторил Рики.

Мальчик кивнул.

– Сколько человек было в группе?

– Много, – пожал плечами мальчик.

– Ты знаешь, где они сейчас?

Девочка в кабинете взвизгнула от восторга.

– Espera[44], – осадила ее мама.

Мальчик замялся на пороге.

– В США, – сказал он и вышел.

Рики вынул мобильник только в холле. Потертый пенни лежал на ладони. Рики вздохнул. Чтобы поймать этого Карлоса, придется выцепить всех, кого он привез: мужчин, женщин, детей, старых и молодых – из Мексики, Сальвадора, Колумбии; простых, трудолюбивых людей, которые платят «койотам» за перевозку в США, жертвуют всем и подвергаются всяческим унижениям ради слабого шанса – даже не гарантии – нормальной жизни. Разрушать мечты противно, но такова его работа.

Он положил монетку в карман и набрал номер Берта.

– Извини, что отрываю от ужина, но мы, похоже, вышли на «койота».

Семнадцать

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг

Германия

4 января 1945 года

Дорогие папа и мама,

Хайль Гитлер и доброго вам дня. Мне трудно писать. Вы знаете, что цель Программы – производство качественных немцев, граждан нашей Родины. Я приехала сюда исполнить свой долг и тем почтить нашу семью и память Петера, и я верю, что хорошо служила Родине.

Я писала, что два месяца назад родила двойню. Девочка получилась хорошая. А вот ее брат слабый и болезненный. Руководители Программы решили, что, несмотря на наши усилия, он не сможет выправиться. Они просят меня подписать бумагу, по которой он будет исключен из Программы. Я просила их написать вам, чтобы вы могли его воспитывать, но они отказали. Я очень тревожусь за его судьбу. Хотя он и признан негодным, у него шмидтовский нос, светлые волосы и изгиб губ, как у мамы. Они не пускают меня к нему – боятся, что я расчувствуюсь и нарушу распорядок. Но разве сейчас важен распорядок? Докторам и нянечкам, похоже, наплевать на немецких детей. Помните, я тоже была болезненной в детстве? Но я же поправилась! Надо уговорить их подождать. Они увидят, что у него сильный дух. Я точно знаю. Знала, еще когда он жил у меня в животе. Папа, мама, как мне больно, как я хочу если не спасти его, то хотя бы попрощаться. Когда погиб Петер, мне было так же больно. Во сне Петер зовет меня, и я боюсь, что сыночек тоже будет звать. Я знаю, что это всего лишь моя слабость. Привидений не бывает. Солнце встает и садится, времена года приходят и уходят, жизнь начинается и кончается. Такова природа, как говорит фюрер. Но есть нечто большее. Иногда я верю – есть.

Я была предана Родине во всем, я пожертвовала ради нее собой, но это чересчур, я так не могу. Мне вас так не хватает сейчас.

Хайль Гитлер.

Гейзель

P. S. Женщина, рыночная торговка, отправила это письмо от моего имени, рискуя собой. Она понимает мою боль. Прошлой весной она родила дауна и была исключена из Программы. Ребенка сразу после рождения забрали эсэсовцы, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Ее зовут Овидия. Она мой друг. Молюсь о том, чтобы письмо дошло до вас.

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

6 января 1945 года

Милая Элси,

Вчера Фридхельма исключили из Программы. Я всю ночь не спала, но мне приходится сдерживать слезы перед соседками по комнате, Катой и Бригиттой. Они ябедничают, я так и знала! Бригитта наушничала оберфюреру. Шпионила за мной, как будто я предательница, хотя я никогда не изменяла. Я виновата только в том, что люблю своих малышей! Программа не одобряет матерей, которые присваивают себе детей Родины, но я не могу совладать со своими чувствами. Они девять месяцев прожили у меня в животе, у меня, а не у фюрера. Фридхельм – плоть от плоти и кровь от крови моей. И я должна спокойно с ним расстаться? Это все равно что указом фюрера отменить наступление весны. Невозможно! Они что, не понимают, это же природа! Со вчерашнего дня я сомневаюсь, что должна служить Программе. Моя вера в наши цели подорвана. Я хочу знать, где мой сын! Я не могу жить так, будто его не было! Тогда что я за мать? Что за женщина? Помолись за меня, Элси. Мир потемнел, в нем не осталось надежды. Послушаться их и успокоиться – значит приказать сердцу не биться. Я молилась об этом всю ночь, но рассвет все же наступил. Я не виню Господа в том, что Он не услышал меня. Я уже и так предала Его, когда пришла в Программу после смерти Петера. Теперь я не заслуживаю Его милости.

Понимаю, что это изменнические разговоры, и если это письмо попадет в руки властей, то меня пошлют в лагерь с другими врагами Рейха или пристрелят на месте. Но я не могу молчать. Бремя тоски слишком тяжело. Я могу только написать тебе, что чувствую. Знаю, ты меня не выдашь.

Соседки следят каждую секунду, поэтому отдаю письмо Овидии. Надеюсь, оно дойдет. Когда прочитаешь, пожалуйста, порви его и сожги в папиной печке. Не для моей безопасности, а для вашей.

Люблю тебя.

Гейзель

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

8 января 1945 года

Элси, мою злобу и отчаяние не искупит никакая надежда. Я живу с демонами, а значит, я уже в аду. Моя соседка Ката недавно родила Программе здорового сына, и ей разрешили его кормить. В палате для новорожденных она видела мою дочь, пухленькую и беленькую, как ангелочек, и подслушала разговор нянек, обсуждавших Фридхельма. Одна сказала, что доктор Эбнер разочарован Фридхельмом, который не получился, невзирая на таблетки по улучшению фертильности и режим пренатальной витаминизации. Нянечка сказала, если у мамы есть скрытый дефект, он обязательно передастся хотя бы одному отпрыску, а то и всем. Так что, сказала Ката, мою дочь тестируют – хотят проверить на мутации и отклонения. Невообразимо! Что касается мальчика, то Бригитта сказала, будто группенфюрер, напившись вина, признался ей в постели, что всех неподходящих младенцев Программы отравили и сожгли, а пепел зарыли в одной яме с трупами евреев из лагерей. О, Элси! Если это правда, все они будут гореть в аду, и я вместе с ними. Хоть бы скорее пришли американцы и русские. Пусть приходят, и надеюсь, что мы все сгорим дотла за содеянное. Мне нет больше покоя. Сейчас почти рассвет, пора отдать письмо Овидии, пока не открылся рынок. Я очень тебя люблю, больше всех, Элси. Что бы ни случилось, помни об этом.

Гейзель

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

12 января 1945 года

Милая Гейзель,

Последнее письмо от тебя – 27 декабря. Я спросила почтмейстера Хофленера, ходят ли письма, раз на севере бои. Он уверил меня, что да, почтовая служба Рейха работает по высочайшим стандартам немецкой эффективности, разве что чуть снизив пунктуальность. В доказательство отдал мне письмо папе от герра Майера. Я сказала, что одна ласточка весны не делает. Герр Майер живет в Партенкирхене. Мне на велосипеде туда и обратно быстрее, чем это письмо добралось до почтамта Гармиша.

Очень беспокоюсь. Каждую ночь ты снишься мне, и я просыпаюсь. Мама говорит, если что-то не дает покоя, это знак. Но что за знак – не объясняет. Стараюсь ничего тревожного ей не рассказывать. Ее легко расстроить, и она не понимает, в какое время мы живем. Мир сейчас не тот, что в дни ее молодости. Поэтому я держу свои мысли и страшные сны при себе. Я только с тобой могу поговорить, Гейзель. Понимаю, в письмах надо быть осторожными. Может, раньше я что-нибудь лишнее написала. Надеюсь, причина твоего молчания не в том, что эти письма попали в недобрые руки! Я не думала, что подвергаю тебя опасности, – думала только о себе, хотелось так много тебе рассказать. Пожалуйста, прости меня, считай это все легкомысленными каракулями глупой девчонки. Мне семнадцать лет, а как будто сто – как такое возможно?

Помнишь, мама рассказывала, как у фрау Грюнвальд волосы враз поседели – были рыжие, как земляника, стали белые, как снег, – когда трех ее сыновей французы повесили в конюшне в конце первой войны? И до сих пор старенькая мама герра Грюнвальда как будто моложе его жены. Жуткая трагедия. Но теперь я, кажется, понимаю. Меня придавила эта война. Я вижу это бремя на лицах мамы и папы. Мы все слишком быстро старимся. Я с трудом нас узнаю. Иногда забываю твое лицо и так пугаюсь, что беру твою фотографию и таращусь, пока не запомню хорошенько.

Как бы я хотела, чтобы ты была дома, Гейзель. Я скучаю по тебе, сестра. Хоть бы ты была здесь. Хоть бы, хоть бы. Молюсь за твое здоровье и безопасность, за здоровье и безопасность твоих детей.

Хайль Гитлер.

Твоя любящая сестра Элси

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

13 января 1945 года

Элси, обещай, что позаботишься о Юлиусе. Только он и остался от счастливой жизни, о которой я мечтала. Я знаю что делаю, здесь жить я больше не могу. Элси, я надеюсь, ты поймешь, почему я так поступила. Я люблю своих детей, всех. Но они не заслужили такой матери, я не смогла любить их как надо. Верю, что Бог есть и Он простит. Постарайся объяснить маме с папой. Люблю вас, буду скучать по тебе, милая сестра, сильней всего.

Вечно ваша

Гейзель

Восемнадцать

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

19 января 1945 года

Когда поздним утром в пекарню вошел Йозеф, Элси чуть не уронила поднос со сладкими медовыми коврижками. Йозеф на три недели уезжал из Гармиша по делам. Элси видела его впервые с сочельника. Одно дело – стать невестой, чтобы спасти семью от гестапо, другое – выйти замуж за человека, которого не любишь. Она носила кольцо, хотя и стыдилась его блеска. Сказать наконец правду, иначе придется лгать всю жизнь. Но семья в безопасности, только пока Йозеф рядом. В комнате спрятан Тобиас, и признаваться, что она чувствует на самом деле, опасно. – Ты вернулся! – сказала она.

– Только вчера вечером, – кивнул он и поцеловал ей руку.

– Папа, Йозеф пришел, – крикнула Элси через плечо, сняла с головы платок и пригладила волосы. – Рада тебя видеть, Йозеф, но что так рано? – Прежде он никогда не приходил раньше полудня.

– Твой отец утром прислал телеграмму. – Лицо напряженное.

У Элси вспотели ладони. Телеграмма – это серьезно. То, что Элси про нее не сказали, – еще серьезней.

Йозеф взглянул на рубины у нее на пальце. Она нервно усмехнулась. Его не было три недели, и Элси не понимала, как теперь себя вести.

Они узнали про Тобиаса, мелькнула мысль; а может, Йозеф этими «делами» и занимался в отъезде. Могли Тобиаса увидеть через окно спальни? Он такой маленький, а она всегда запирала дверь и тщательно задвигала шторы, оставалась только маленькая щелка наверху. Лишь птицы да облака могли заглянуть в комнату. Может, самолеты люфтваффе летали над домом и следили… она слышала, что есть способы. Днем родители наверх не заходили, а Тобиаса она предупредила, что надо молчать как привидение, иначе его обнаружат и убьют. Фантазии множились, пульс ускорялся.

– Папа? – позвала она. Хотя температура давно упала, щеки горели.

Папа вышел, насухо вытирая руки.

– Йозеф, зятек, рад тебя видеть. Быстро пришел. – Он похлопал Йозефа по спине. Отец тоже был хмур.

Элси ругала себя: так рисковать семьей. Конечно, она за это ответит. Голова шла кругом.

Они уселись в дальнем углу. Папа взял Элси под локоток и прошептал:

– Не хочу пока, чтобы мама узнала.

Элси неловко устроилась на деревянном стуле и взялась за край столика, чтобы не дрожали руки. Йозеф сел поближе к ней. Еще раз оглянувшись через плечо, папа вынул письмо из кармана передника.

Невысказанная тревога раскачивала комнату, как палубу корабля. Элси пришло на ум, что гестапо могло перехватить ее письма к Гейзель и ту обвиняют за ее, Элси, опрометчивые слова. Она пыталась вспомнить, что писала, и не могла. Мысли прыгали туда-сюда, от писем к комнате, от комнаты к кольцу с надписью на иврите, от кольца к рукаву мундира подле ее локтя.

Что бы там ни было, она возьмет вину на себя. Скажет, что родители не знали ни о письмах, ни о Тобиасе. Виновата она одна.

Мама просунула голову в дверь:

– Макс, мне поставить ржаной хлеб? – Руки были в тесте, и она держала их на весу.

– Да-да, ржаной, конечно, поставь. – Он подождал, пока она скроется в кухне, и развернул письмо. Элси узнала почерк Гейзель.

– Получил вчера – слава богу, попало ко мне, а не к Луане. – Он припечатал письмо ладонями, будто хотел раскатать его в тонкую лепешку. – Гейзель в беде. Она… не совсем в своем уме. – Пальцы, перепачканные специями, темнели на белой бумаге. – Гейзель – верная дочь Рейха, несмотря на все, что она здесь пишет. Пожалуйста, Йозеф, скажи, я могу рассчитывать, что все останется между нами? – Он судорожно вздохнул и продолжил поспешно: – Она одна из лучших девушек Германии. Сейчас ей нелегко. Нам надо бы съездить в Штайнхёринг, привести ее в чувство.

И лишь затем он дал им прочесть письмо.

У Элси засосало под ложечкой. Отец прав. Гейзель в большой опасности. Сестра никогда в жизни не говорила с таким отчаянием и злобой, так не ругала власть. Если бы письмо попало в руки гестапо, Гейзель арестовали бы или сделали что похуже. И что там с младенцем? Неужели у нее правда могут отнять родного сына?

Элси сжала кулаки. Страх за себя сменился ужасом за сестру.

– Папа, этого не может быть. Они не могут отнять дитя у матери. – Она посмотрела на Йозефа, но тот не сводил глаз с письма.

Ярость вспыхнула в ней. Не в силах сдержаться, она выпалила:

– Это варварство!

Голова Йозефа вздернулась, как у марионетки.

Элси прикрыла рот рукой, но глаза у нее горели. Вошел покупатель; резко скрипнула дверь.

– Здравствуйте! – произнесла незнакомая женщина и, не видя хозяев, постучала перчаткой по стеклянной витрине.

– Элси! – крикнула мама из кухни. – У меня руки в тесте! У нас покупатель.

Папа приподнялся и поклонился женщине:

– Простите, фрау, я мигом.

Женщина шмыгнула носом от холода и загляделась на блюдо с марципанами.

– Хорошо.

Йозеф прокашлялся.

– Ночью ехать невозможно. Если хотите добраться до Штайнхёринга, придется выехать очень рано.

Вам понадобится сопровождение.

Папа решительно кивнул.

Йозеф выпрямился и поскреб подбородок.

– Предупреждаю, ехать будет непросто. И долго отсутствовать вам нельзя. Это подозрительно. Однако… – Он повернулся к Элси, и его лицо смягчилось. – Гейзель много значит для нас.

Элси кивнула. На глазах у нее выступили слезы.

– Завтра на рассвете, – сказал Йозеф папе.

– Да, на рассвете.

Женщина у прилавка поцокала языком.

– Я выбрала.

– Иди, Элси, – сказал папа.

Не хотелось прерывать разговор, но не время перечить. Элси подошла:

– Что для вас?

– Фермерский, пожалуйста.

Доставая буханку из корзины, Элси прислушивалась к разговору папы и Йозефа – они обсуждали маршрут. Хорошо, что я не успела отказать Йозефу, подумала она. Нужно помочь Гейзель. Любой ценой.

Женщина расплатилась талонами и вышла. Папа позвал маму.

– Ну что еще? – Руки у нее были в эсэсовской муке, которая походила на цемент и так же быстро затвердевала.

– Луана. – Папа вздохнул. – Нам нужно в Штайнхёринг.

Мама прижала руки к груди. Серые хлопья теста упали на пол.

– Что-то с Гейзель? С Юлиусом?

Папа взял ее за плечи:

– Умойся и собирай сумки. Гейзель… (У мамы задрожала нижняя губа.) Она больна, – закончил он.

– Больна? – переспросила мама. На юбке белели мучные пятна. – Там эпидемия лихорадки? (Йозеф отвел взгляд.) Когда мне гадали, вышла корова, – прошептала она. – Доверов порошок и чай ей помогут. – Она сморгнула слезу. – Кто останется в пекарне?

– Элси тут без нас управится, – объяснил папа. – Но на дорогах опасно. Я слышала сводки…

Папа погладил ее по щеке:

– Мы нужны Гейзель.

– Я еду с вами, фрау Шмидт, – сказал Йозеф. – Я буду вас защищать.

Девятнадцать

Кладбище Св. Себастьяна

Гармиш, Германия

23 мая 1942 года

Йозеф пришел на кладбище к вечеру. Дикие маки цвели между плитами и гранитными крестами. Закатное солнце удлинило тени, цветы казались выше и ярче. Они колыхались от каждого ветерка, радужными лепестками словно тянулись в небеса к незримому.

Йозеф провел день с герром Шмидтом за ваттеном[45] и кексом с изюмом и, возвращаясь обратно, вдруг увидел указатель: «Кладбище Св. Себастьяна». Смерть Петера все еще омрачала его сны, призрак часто мучил его, но он привык. Помогали метамфетамины и выходные в Гармише. Город стал ему знакомым, почти родным, но прийти на кладбище он покуда не осмеливался. Да и зачем, ведь пепел Петера развеян западным ветром и, скорее всего, смешался с землей где-нибудь в мюнхенском Хофгартене, и растут на нем теперь гвоздика и болиголов. Йозеф представлял себе, как люди гуляют по траве, не подозревая, что топчут прах человека по имени Петер Абенд.

Он и сам не знал, что привело его сюда. Но вот перед ним скромная плита: «Петер Клаус Абенд, любимый. 1919–1938».

Вокруг дат – сухой венок из маргариток. Наверное, Труди повесила. У Йозефа не было ни братьев, ни сестер. Отец погиб в автокатастрофе, Йозеф по малости лет его не запомнил. Мать, овдовев, ожесточилась и стала суровой поборницей дисциплины. Она верила, что тяжкий труд и прилежание помогут им снова найти счастье; поощряла Йозефа, когда он вступил в юнгфольк, и дожила до его присяги. Умерла через два года после его переезда на восток, в Мюнхен. Ее нашла подруга, соседка, – окоченевшее тело залито кровью от шеи до живота. Доктора сказали: острый туберкулез. Йозеф давно не был дома и редко говорил с матерью, так что и не помнил, кашляла она или нет. Она отменно вышивала цветы, и Йозеф, заплатив немалые деньги, украсил ее гроб всеми цветами, какие вспомнил. Решил, что ей бы понравилось.

Ярко-красный мак трепетал над плитой. Кто будет горевать, когда умрет Йозеф? У него нет сестры, чтобы сплести венок из маргариток, нет братьев, чтобы продолжить род. Друзей много, но если его не станет, они не так уж огорчатся. В меркнущем свете дня, стоя над могилой Петера, он попытался вообразить собственные похороны. Хозяйка квартиры в Мюнхене, конечно, придет из уважения и чувства долга. Может быть, парочка девиц, за которыми он ухаживал. Фрау Бауманн будет плакать, но не придет: все знают, что она проститутка, на похоронах мужчины ей не место. Во всяком случае, она будет горевать, может быть, больше других; это согрело его. Может быть, придут Шмидты. Он сблизился с герром и фрау Шмидт и наблюдал, как Элси из неуклюжей девочки расцвела в юную женщину. Они люди настоящие, чувствуют искренне. Да, они придут. Он представил себе, как Элси стоит с букетом васильков и утирает слезы платочком. Прекрасна даже в скорби.

– Ты умнее, чем я думал, – сказал он вслух, потряс головой и рассмеялся – как странно говорить с мертвецом, которого к тому же нет в могиле. Но в мыслях-то есть.

По слухам он знал, что Гейзель еще очаровательнее сестры, и репутация щедрой любовницы шла ее красоте. Он хотел приехать в Лебенсборн в Штайнхёринге – не для того, чтобы стать компаньоном, но надеясь чем-то помочь Гейзель и сыну Петера. Его прошение отклонили: недостаточно здоров. Женщины Лебенсборна охранялись так надежно, что и сотня крепелей не склонила секретаршу архива выдать ему личное дело Гейзель. В общем, Йозеф бросил добиваться свидания. Его мигрени не отступали, дозы увеличивались.

Он не спал ночами, подсчитывая, сколько боли причинил: невеста, овдовевшая до свадьбы; две семьи – Шмидты и Абенды; изгнание дочери; сын без отца, да и любовь к Хохшильдам не вполне ушла из его сердца. На верности Рейху все это, впрочем, не сказывалось. Он вновь и вновь прокручивал ту сцену в Хрустальную ночь, оправдывая себя, и приходил к выводу, что хоть Хохшильды и были евреями, Петер поступил безрассудно. Йозеф не жалел о своей ярости – лишь о том, что не сдержался. Смерть Петера была ошибкой, этого он не мог отрицать и не мог себе простить. «Очень вредно отрицать факты, которые существуют»[46] – так написано в «Майн кампф».

Вина мучила Йозефа и после того, как он два года назад навестил фрау Абенд. Позже он снова заходил к ней, но Труди заявила, что мамы нет дома, не смущаясь тем, что мамин голос доносился из гостиной. Значит, решил Йозеф, его прошлый приход скорей разбередил горе, чем утешил. Но где же найти искупление? В сильном расстройстве он вновь забрел в пекарню. Шмидты встретили его как блудного сына. Только они были связаны с Петером, и через них он надеялся что-то исправить.

Он наклонился к могильной плите и сорвал цветок. Запах – как у рулета с маком.

Двадцать

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

16 ноября 2007 года

Реба вошла в пекарню за четверть часа до закрытия. Гостеприимно и знакомо зазвенел жестяной колокольчик. Из-за кухонной занавески выглянула Джейн: – О, привет, подруга.

Она обняла Ребу, и та лишь слегка напряглась. Даже чуть приобняла Джейн в ответ и сама удивилась, до чего это приятно.

– Ты как? – спросила Джейн.

– Жива.

– Ой, это не ответ. Плесень на корке тоже жива. Надеюсь, ты еще не заплесневела. Если ты к маме, ее сегодня нет, пошла к врачу. Шлеп-скреб.

– Что-что?

Джейн рассмеялась.

– Мы так называем гинекологический осмотр. Мы к тесту лучше относимся, чем врачи – к женским органам. Сначала жмакают сиськи, как глину бесчувственную, потом эти палочки, бумажные подкладки, чтобы не только больно, но и стыдно. Я четыре года на нее наседала, чтоб она проверилась. Ненавидит врачей, хоть папа и был врач. – Она почесала в затылке. – Ну, может, это только гинекологи такие. В общем, я ее уговорила. Ты еще молодая, не знаешь, а как стукнет сколько-то лет, сразу везде растут какие-то шишки, блямбы, засыпаешь – нет ничего, просыпаешься – а у тебя на заднице грейпфрут. Страшно. – Она перекинула полотенце через плечо. – Ну ладно, не грузись. Какую пользу тебе нанести?

Реба и сама не знала точно, зачем пришла. Выходя из дома, твердо вознамерилась поговорить о немецком Рождестве, но за этим можно было залезть и в Интернет. По дороге сказала себе, что надо сфотографировать пекарню – вдруг фотограф сделал мало кадров, но фотоаппарат забыла. На парковке она вдруг поняла, что на завтрак съела лишь пару разогретых сосисок в тесте, так что, может, это желудок сработал быстрее мозга. Но теперь она уже и не знала, что сказать.

– Я… я… – Реба ущипнула переносицу и вздохнула.

Рики официально съехал от нее неделю назад. Сказал, что дает ей возможность выбрать, чего же она хочет. Пара дней легкости и благодарности за дарованную свободу – а потом на опустевших полках обосновалась застарелая тоска.

Реба позвонила редактору, обсудила количество знаков, выносы и заголовки; на часок стало повеселее, но затем пустота зазияла опять. Рики позвонил вечером в воскресенье – она как раз выскочила в кулинарию за готовым обедом. Оставил сообщение: у меня все хорошо. Фоном смеялись дети. Она прослушала сообщение раз десять, выскребая из пластикового контейнера жирный салат с курицей, который, впрочем, голода не утолил.

Наверное, он у Берта, решила она. У Рики не было родни в городе. Родители умерли, похоронены по ту сторону границы, в Хуаресе. Он звал ее съездить с ним на их могилу на el Dia de Los Muertos[47], но она отговорилась работой над статьей и отсиделась в редакционной комнате, пока народ веселился с сахарными черепами и масками. Дня мертвецов она боялась. Ей казалось неестественным, отвратительным и слишком интимным это гулянье на костях ушедших любимых людей. Реба не ездила на могилу отца и не собиралась. Рики говорил, что в День поминовения усопшие приходят повидать живых, – Реба надеялась, что этот религиозный предрассудок – чистый вымысел. Потому что увидь она отца – выплеснулось бы кипящее горе. Реба высказала бы все: ты трус и подлец, ты оставил нас; ты нас не любил и не боролся за нас и за себя; ты – так себе человечишка. И еще бы добавила: из-за тебя я ни с кем не буду близка. Потому что не хочу снова такой боли.

Джейн посмотрела на нее:

– Ты насчет статьи или…

Реба прикусила щеку изнутри. Все время быть начеку – это выматывает. Может, Рики прав. Может, надо с кем-то разделить это бремя.

– Я, – вздохнула Реба, – проголодалась.

– Wunderbar![48] – Джейн зашла за витрину. – Ну-ка, что у нас тут. Мама только что испекла Schaumkussen.

Она вытащила поднос, на котором выстроились в ровные ряды шоколадные шарики.

– Трюфели? – У Ребы потекли слюнки.

Мать Ребы каждое Рождество лепила трюфели с вишней и белым шоколадом. Рецепт достался ей от бабушки – та получила первый приз за трюфели на ярмарке выпечки штата Вирджиния. В кухне висела в рамке медаль на голубой ленточке. Потом, говорила мама, бабушка в кулинарных конкурсах не участвовала – мол, это нечестно по отношению к поварам-любителям. Мама Ребы передала рецепт обеим дочерям, но когда Реба принялась отстаивать права коров, семейная традиция захирела. Правда, если никто не видел, она могла съесть парочку. Забравшись в кладовку, Реба набивала рот шоколадом с вишнями, хотя есть их в одиночку было не так вкусно.

– Нет, менее шикарно. «Воздушные поцелуи». Похоже на «Малломар»[49], – объяснила Джейн. – Только мама делает оболочку из анисового печенья, а начинку как меренги, и все это окунает в молочный шоколад. Рай во рту! – Она хлопнула себя по бедру. – Обожаю, но мы их делаем, только когда холодно. А то меренги и шоколад от жары тают.

– Можно попробовать? – спросила Реба и полезла в кошелек за долларом.

– Милая, да я бы с тебя и гроша не взяла, только вот… – Джейн наклонила голову и поджала губы. – Там молочный шоколад. Это же против твоих правил?

Реба постучала ногтем по стеклу витрины. Пожалуй, хватит врать. Нельзя ли просто быть? Стоя перед витриной разноцветных сластей, она увидела все масляные, сырные, кремовые вкусности, которые публично отвергала, а потом жевала в одиночку, угрызаясь совестью. На нее глянуло ее отражение. Высокая, крепкая девушка с решительным лицом, бледно-персиковым, несмотря на палящее солнце. Волосы темными волнами спадали на спину – в сырой Вирджинии они так не лежали. Она уже не была незаметным сорванцом из колледжа и маленькой напуганной девочкой с кривенькими хвостиками. Она выросла и стала человеком. Ребой Адамс. Не пора ли перестать притворяться кем-то другим?

– Я передумала, – пожала плечами она.

– Легко и просто! – Джейн щелкнула пальцами. – Вот и поздравляю. Я знала, что ты образумишься. Бог не просто так дал нам тварей земных. Не верю я в эту индийскую чепуху, реинкарнацию и омовение лица в коровьей моче. – Она вытерла руки о фартук. – Мама будет так рада. Сможешь попробовать все ее крепели с творогом, сдобные булки, шварцвальдский торт… ух, батюшки-светы! Мир открыт перед тобой.

Реба вздрогнула, словно ложь раскрылась, хотя никто и не знал, что она врала. Джейн дала ей «воздушный поцелуй» и сама взяла другой.

– Их не надо ам – и все, как всякие шоколадные фигнюшки из упаковки. Они особенные. Сначала надкусываешь сбоку. – Она аккуратно надкусила. – И… ты чувствуешь… как шоколад прилипает к зубам, а начинка вытекает. И в конце концов, – с набитым ртом продолжала она, – оболочка с хрустом ломается. – Она закрыла глаза и проглотила. – М-м-м… Иисус сладчайший.

Реба поступила по инструкции: надкусила, вытекло, хрустнуло.

– Ух ты, как вкусно.

– Ну что, готова съесть их, как настоящий немец? – подмигнула Джейн, надрезала булочку сбоку, выковыряла мякиш, положила внутрь «воздушный поцелуй» и разрезала все это пополам. – Мы называем это Matschbrötchen – пирожки с грязью. – Они чокнулись половинками, как бокалами шампанского, и одновременно вгрызлись в теплые, вязкие булочки. Реба и не помнила, когда в последний раз ела такую подлинную еду.

На следующий день пекарня была переполнена. Серхио сидел где всегда. Две женщины болтали, угощаясь ломтиками вишневого кекса; трое их детей играли в куклы и машинки под соседним столиком. Старик в очереди щурился на названия сластей, а школьница в футболке с надписью «Латины делают это лучше» писала кому-то эсэмэски.

– Мам, Реба пришла! – крикнула Джейн в кухню. – Ты вовремя, мама как раз ставит хлеб. Теперь у нее свободный час и она не отвертится. Жаль, не могу посидеть с вами, но, как видишь, у нас аншлаг.

– Нет проблем. Ничего особенно нового я не скажу, – ответила Реба.

Накануне вечером они с Джейн просидели три часа, хотя пекарня давно закрылась. Реба вернулась домой разомлевшая от смеха и сластей и даже не тосковала по Рики. Она наконец собралась с силами и до поздней ночи переписывала резюме для калифорнийских журналов. Когда улеглась, темнота показалась ей другом, а не врагом. Неужели другие люди всегда так живут? Если так, она им завидует.

– У вас есть шарики Моцарта? – спросил старик. – В Зальцбурге я попробовал вкуснейшие шарики Моцарта с фисташками. Вы, девушки, оттуда?

– Увы, – ответила Джейн, – мама из Германии, а не из Австрии. Мы не делаем Mozartkugel, но их наверняка можно заказать в Интернете.

– Ну ладно, тогда я, наверное, возьму брецель, – уступил он. – Но, девочки, вы поразмыслите над шариками Моцарта, в них большие деньги.

– Я передам главному пекарю. – Джейн ухватила щипцами брецель и отправила в бумажный пакет.

– Дан-кэ-шо-ун, – проговорил мужчина на полпути к дверям.

Реба ухмыльнулась:

– Вот бы Моцарт порадовался, что он, оказывается, немец.

– Большинство не видит разницы. Я тебе говорю, мы, американцы, – это что-то с чем-то, – рассмеялась Джейн. – Я видела по телевизору девчонку, звезду эту, Келли, как ее там, – она не знала, что Франция – это страна. Ты прикинь! Да ее надо носом к глобусу приклеить.

Мисс «Латины делают это лучше» убрала телефон и повернулась к прилавку.

– Кто знает, что Германия находится в Европе, получают высший балл за старания. Помочь выбрать? – спросила Джейн у девочки.

– Хм, да, дайте, пожалуйста, сырный хлеб. – Она лопнула жвачный пузырь. – Пожалуйста, с собой.

– Запросто. – Джейн выхватила щипцы на манер револьвера.

Реба села за свободный столик напротив Серхио. Ее тянуло сказать «привет», но она так и сидела спиной к нему, избегая неловкого контакта.

– Снова к нам пожаловала. – Голос Элси раздался на всю пекарню. Даже детишки под столом прервали игру и глянули на Элси, а потом уж вернулись к своим куклам и машинкам.

Элси была в коричневой юбке с бахромой и яркой кобальтовой блузке с треугольным вырезом; волосы убраны назад, под полосатый платок. Ей идет кобальтовый, подумала Реба.

– Джейн сказала, ты приходила вчера. – Элси уселась. Влажные руки пахли цветочным мылом. – Я была у врача – ничего особенного.

– Шлеп-скреб? – произнесла Реба, и щеки ее вспыхнули.

– Точно! – рассмеялась Элси.

Реба огляделась: дети и мамы их не слышат. Дамы болтали и жестикулировали, дети елозили на коленях по плитке.

– Но говорить ты пришла не про пироги, которые вы с Джейн сожрали? – Элси подняла бровь.

– Они были отличные, – улыбнулась Реба. – Я пришла за историей.

Срок сдачи уже прошел, и редактор ждала статью к утру, иначе к праздничному номеру не успеть. Реба сосредоточилась на этой задаче, даже о Рики на время позабыла. Нужна хоть одна звонкая цитата о Рождестве и Германии, что-то вроде: «Рождество – замечательный праздник; есть много немецких традиций, которым мы следуем, где бы ни оказались». И все! Одна недвусмысленная цитата, в которой нет нацистов. Она взяла блокнот и ручку.

– В прошлый раз я не доделала свою работу, – объяснила она. – Не задала нужных вопросов. Хочу спросить про Рождество и как вы его отмечали.

Элси наклонила голову и сощурилась на Ребу. Мамочки рядом спорили, чем вызывается гиперактивность – синдромом дефицита внимания или кока-колой с шоколадом. Реба занесла ручку.

– Честно говоря, я не помню, что мы делали до войны. Когда пришел фюрер, я была еще маленькая, а когда ушел, началась совсем другая Германия. Надо было заново придумывать и самих себя, и семью, и традиции. Все переменилось. Я же говорю, те годы были… болезненными. – Элси пожала плечами. – Даже счастье – пополам с болью. Так что, понимаешь, я не могу рассказывать, как мы праздновали с семьей и друзьями, без вранья.

Реба помотала головой:

– В смысле – без вранья?

– Если я буду говорить то, что ты хочешь услышать, это будет вранье. Ах, мы пели и танцевали, умца-ца, чокались кружками с пивом, праздновали Рождество Христово, ждали, когда наши заснеженные альпийские домики посетит добрый Санта-Клаус. Вы этого ждете?

Да, да, этого она и ждала. Реба пальцами сжала переносицу. Элси дернула плечом:

– Извини. Таких воспоминаний у меня нет.

– А какие есть? Расскажите мне правду, – взмолилась Реба.

Элси облизнула верхнюю губу.

– Я помню, – проговорила она, – Рождества, когда недоставало еды. Помню, как отцовская пекарня держалась на стакане сахара в неделю. Холодные Рождества. Можно было замерзнуть насмерть. Пьяных солдат в шерстяных мундирах. Грязные следы сапог на снегу. Родственников, которые не могут повидать друг друга, и секреты, совсем не волшебные, такие, что и Санта-Клаус не поможет…

Двадцать один

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

24 января 1945 года

– Просыпайся, Тобиас, просыпайся. – Элси легонько, но настойчиво постучала в стенку.

Тобиас отодвинул доску, выполз наружу, зевая, и растянулся во весь рост на полу. В тайнике хватало места, чтобы маленький мальчик помещался сидя и лежа, согнув ноги, но Элси понимала, как приятно вытянуться. Поэтому в безопасные минуты она выпускала Тобиаса в комнату.

Родители уехали в Штайнхёринг пять дней назад, и Элси этим пользовалась. Какое-то время можно было не бояться каждого стука и скрипа. В воскресенье она так осмелела, что пристроила Тобиаса помогать ей в пекарне. Он на удивление умело делал брецели, скатывая и скручивая тесто именно так, как надо.

Пока Элси фыркала и шмыгала от утреннего холода, Тобиас влез в старые шерстяные чулки, доходившие ему до середины бедра. На голову он надел фетровый ночной колпак, как Элси в детстве на Масленицу. Виски с утра болели, но Элси улыбнулась.

– Пошли, малыш. – Она погладила его по колпаку. – Я уже растопила печь. Булочки кончились, вчерашних не осталось, так что придется печь свежие, а брецели на тебе.

Ей, младшей в семье, прежде не доводилось самой отвечать за всю пекарню. Теперь она одна на хозяйстве, смотрит за Тобиасом, и ей нравилось взрослеть и мудреть.

– Я знаю, что сейчас безбожно рано, но такова жизнь пекаря и его близких. – Она вздохнула. – Может, станешь поющим пекарем, когда вырастешь. – Она подмигнула ему. – Тебе будут платить вдвое больше – за сладкую булочку и за песенку.

Тобиас улыбнулся:

– Буду печь бабки с корицей.

– Отлично, – сказала Элси. – Великий Тобиас, пекарня «Поющая бабка». Это будет твой титул.

На вершине лестницы Элси проверила, скрывает ли ее тень Тобиаса. Каждую ночь она спускала шторы, но все равно боялась слежки гестапо. В кухне она придумала целую систему. Тобиас сидел на пекарском столе, под стол Элси поставила гигантский чугунный горшок для супов. Почуяв неладное, Элси свистела, и Тобиас прыгал в горшок и задвигал крышку. Помогал он ей только утром. За полчаса до открытия пекарни Тобиас возвращался в тайник и Элси накрепко запирала комнату.

По городу пошли слухи, что родители Элси уехали в Штайнхёринг с личным сопровождением. Никто не осмеливался спросить, что случилось. Слишком многие уже уехали из города в неизвестном направлении – удобнее не знать, куда и зачем. Люди, как обычно, покупали хлеб, не задавая лишних вопросов, несли его домой и уж там шептались вволю.

Элси стала закрывать пекарню на обед, чего папа никогда не делал. Никто не жаловался, что магазин закрыт с полудня до половины первого. В это время Элси сбивала поднявшийся дрожжевой хлеб и проведывала Тобиаса.

Хотя тот прятался у нее в комнате уже месяц, разговаривать они стали лишь в последние дни. Впервые он сказал ей несколько слов как-то вечером, когда она предложила ему братвурст[50].

– Нам нельзя свинину, – сказал он и отвернулся от тарелки.

Но у Элси не было другого мяса. Ни баранины, ни говядины, ни курицы, ни рыбы. Зима и война. Он что, забыл, что он тут спрятан? Это вам не отель «Романтика». Кабы не Тобиасовы локоточки, Элси съела бы сосиску сама. Но они так выпирали из любой одежды. Кое-где Тобиас чуть пополнел с Рождества, но в целом оставался очень тощ.

В последнюю неделю Тобиас стал похрипывать. Когда хрип прекращался, Элси пугалась, что холод наконец пробрался под тонкую кожицу и окончательно заморозил ребенка. Тобиасу надо окрепнуть, а разве окрепнешь на хлебе и зимних овощах? Она выросла рядом с евреями и понимала, как трудно ему согласиться, но ее раздражало, просто бесило, что даже сейчас, среди смерти и кровопролития, еврейские обычаи брали верх над его жизнью.

– Ешь. Бог учтет, в каком мы положении, – сказала она.

Он скрестил худые ручонки.

– Пожалуйста.

– Не могу.

Элси возмутилась и хотела уже затолкать мясо ему в рот, но заставлять его силой – нет, ни за что.

– Тобиас, если ты будешь есть одну репку, ты… – она потерла пульсирующие виски и посмотрела ему в лицо, – умрешь. А я не хочу, чтобы ты умер. Ты мой друг. Мне не все равно, что с тобой будет. Пожалуйста, съешь это. Хоть ради меня.

Тобиас сглотнул и прижал подбородок к груди.

Элси взяла вилкой кусочек сосиски.

– Пожалуйста.

Он прошептал молитву на иврите. Певуче, как Элси читала Фроста.

– Бог насытит меня, – сказал он.

Может, и насытит, подумала Элси, но человеческое тело – материя непрочная, оно готово предать наши искреннейшие стремления к бессмертию. Элси знала, что Бог прощает больше, чем религии, и любит сильнее законов. Еще бы Тобиаса убедить.

Он рассматривал разрезанную сосиску на тарелке.

– Мама однажды за обедом порезалась, нарезая мне эсик флейш[51], – сказал он. – Кровь пошла, остался шрам. Вот здесь, – он потер указательный палец. – Я стал ее жалеть, а она сказала, что отметины на нашей жизни – как ноты на странице. Они поют песню.

Элси положила вилку. Он впервые ей что-то рассказал, и выходит, он не просто мальчик Тобиас – у него есть народ, мать. Йозеф рассказывал ей о родителях Тобиаса, но те были какими-то призрачными. Как и Тобиас – до поры до времени.

– Где твоя семья? – спросила Элси.

Он пожал плечами:

– Где родители, не знаю. Сестра в лагере.

Она подумала о Гейзель, и в сердце кольнуло.

– Как зовут твою сестру?

– Циля.

– Старшая или младшая?

– Младшая. Ей пять лет, она любит голубые ленточки. Она плакала, когда их сняли.

– Кто снял?

– Солдаты. – Глаза стали как пыльные серебряные монеты. – Когда мы сошли с поезда. Сорвали с волос. Она плакала. Солдат ее ударил, и она упала на рельсы. – Его ладошки, как хрупкие птичьи гнезда, дрожали на коленях. – Я пытался пробиться к ней, хотел помочь. Толпа, крики, паровоз громко гудел. Она не слышала, как я зову.

– Тобиас, какой кошмар. – У Элси перехватило горло.

Он повернулся к ней, и его лицо немного смягчилось.

– Женщина отнесла ее в лагерь. Она там. Я один раз ее видел, когда пел. Она пришивает пуговицы. Но вообще-то любит ленты. – Он тускло улыбнулся. – Когда-нибудь я куплю ей новые.

Элси представила себе его сестру: кудрявые каштановые хвостики и голубые ленточки, как у них с Гейзель в детстве.

– Они ей обязательно понравятся. – Ей трудно было дышать. Она сглотнула. – У меня тоже есть сестра. Гейзель. Она старше меня, у нее трое детей.

Один – твоего возраста. Юлиус.

Глаза мальчика расширились от любопытства.

– Вы с ним похожи, – продолжала Элси. – Он тоже любит петь.

Тобиас посмотрел в сторону и охватил тонкими пальчиками бритую голову, на которой уже кое-где пробивались темные пряди.

– Мне больше нельзя петь, – прошептал он. – Когда я пою, людям плохо.

Элси вспомнила, что говорил Йозеф: Тобиас пел для новоприбывших заключенных в лагере.

– Ты пел мне и спас меня, – напомнила она. Тобиас не поднял глаз.

Она взяла его ручонку в свою. Кожа у него была тонкая, как корочка хлеба.

– Когда-нибудь ты споешь для большой толпы. Люди будут аплодировать тебе стоя и бросать розы к твоим ногам.

В свете ночника глаза Тобиаса вспыхнули кроткой надеждой.

– Обещаешь? – сказала Элси.

– Как я могу обещать, если не знаю, что будет? – Я в тебя верю. Все будет, как ты скажешь.

Ему нужно верить во что-то. Ей тоже.

Он глубоко задумался. Затем посмотрел на нее решительно: – Обещаю.

– Спасибо. – Бояться времени не было: она наклонилась и поцеловала его в лоб.

Затем спустилась в кухню и аккуратно соскребла плесень с творожного сыра. Мама сберегала папин любимый сыр ему на завтрак, но родители уехали, и неизвестно, когда вернутся. Поэтому Элси сняла плесень и густо намазала сыр на булочку для Тобиаса. Съела холодную сосиску, которая улеглась в желудке тяжестью, словно камень на дне пруда.

Вдали залился трелью лесной жаворонок. Тобиас помог выгрести тесто на доску.

– Сделаем две партии, – сказала она. – Завтра побрызжем водой остаток и разогреем в печи. Никто не почувствует разницы. Я булочками займусь.

Она запустила руки в бархатистое пшеничное тесто. Густая масса облепила пальцы, забилась между драгоценностями кольца. На мамином золотом обручальном кольце нет щелей. У нее подходящее кольцо для пекаря. У Элси – нет. Оно сработано для кого-то другого – для певицы или жены банкира. Маникюр, запястья, надушенные лавандой. А у Элси руки сухие и потрескавшиеся, а с тех пор, как закрылся магазин Грюнов, пахнут только дрожжами. Элси скучала по цветочному мылу, французской туалетной воде, лимонным одеколонам. Пузырек розового шампуня, хранившийся в тайнике, не хотелось тратить на повседневное мытье; она подносила бутылочку к носу и воображала, как запах окутывает ее.

В кухне стало теплей. В печи горели терпкие дрова, и Элси принялась в знакомом, умиротворяющем ритме лепить булочки величиной с ладонь. Когда слепила дюжину, за окнами полутемной кухни засинело: близился рассвет. Только тогда она заметила, что в корзине для дров осталось лишь два небольших полешка. Она совсем позабыла о печке. Дрова мокли во дворе под снегом – чтобы ими топить, надо сначала просушить их на кухне. И если сейчас не принести дров, печь погаснет. А у Элси все руки в тесте. Тобиас поставил на печь воду для брецелей и как раз закатывал рукава свитера. Дрова прямо у заднего крыльца. Тобиас мог бы принести пару охапок. Еще ведь не рассвело. В такой час весь город спит.

– Тобиас, нам нужны дрова. – И она показала на дверь.

Он воззрился на нее.

Она подбодрила его улыбкой:

– Приоткрой сначала дверь на всякий случай. Он кивнул, приоткрыл дверь и посмотрел в щелку.

– Никого, – прошептал он.

Сердце Элси забилось чаще.

– Надень мои ботинки и – быстренько. – Она говорила уверенно, чтобы скрыть, как недостает ей уверенности.

Тобиас влез в ботинки, осторожно снял цепочку.

Помедлил.

– Быстрей!

Его дыхание паром растаяло в морозном воздухе, и он исчез, только снежок взвился.

Элси слишком сильно придавила тесто, сплющив его в лепешку. Посчитала булочки на противне: одна, две, три… шесть, семь, восемь… десять, одиннадцать, двенадцать. Посмотрела на дверь. Она принесла бы охапку секунд за десять. Элси попыталась продолжить счет, но сбилась и сунула булочки в печку. Угли вспыхнули ярко-оранжевым. Она подровняла булочки на противне и закрыла печку. Щеки и лоб горели. Тобиаса нет.

– Надо было пойти самой, – пробормотала она. Клейкие кусочки теста пристали к пальцам. Она не стала мыть руки и побежала к задней двери.

Тобиас встретил ее на пороге.

– Хватит? – Его руки дрожали под тяжестью пяти поленьев.

Элси ввела его в дом, и он свалил дрова у печки. Она вздохнула с облегчением. И тут раздался стук. Задняя дверь распахнулась. На пороге стояла фрау Раттельмюллер.

Двадцать два

Пограничная застава Эль-Пасо

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

26 ноября 2007 года

Полдюжины машин пограничной службы и полиции Эль-Пасо тряслись по берегу Рио-Гранде, по бетонной дорожке для велосипедистов, бегунов и гуляющих семей. Дорожка была пуста, только утки, заслышав автомобили, перебрались на тенистые берега канавы, да белая цапля перелетела в гнездо, укрытое в прибрежных зарослях.

Поступило сообщение от местного жителя: в запертом трейлере завелись обитатели. Обычно контрабандисты держали новеньких в убежищах день, два или три, а потом в сумерках отвозили в пустыню. Те проходили много миль, минуя в темноте погранпосты на шоссе. Контрабандисты подбирали выживших за шоссе и везли дальше на север.

Времени было мало. Или пограничники сейчас всех переловят, или упустят всю группу. Задерживать помогала полиция Эль-Пасо.

Автоколонну возглавляли Рики и Берт. Берт на пассажирском сиденье проверил оружие – стандартный немецкий полуавтоматический «H&K P2000». Потом сунул его в кобуру на поясе.

Рики заерзал. Хоть это и была стандартная оперативная процедура, от вида заряженного пистолета ему становилось не по себе. Он навидался людей, которые чуть что дергались и хватались за ствол, будто в них вселился дух легендарного шерифа Уайетта Эрпа[52]. Однако те, в кого они палили, – не гангстеры и бандиты, а фермеры и строители.

– Нам эти резиновые пули когда-нибудь выдадут? – поинтересовался Рики.

Резиновые пули оглушали жертву сильным ударом, но не ранили. Клиенты погранслужбы – не злоумышленники, цель – не убивать их, а в США не пропускать.

– А смысл? – пожал плечами Берт. – Если чувак на меня попрет, я его застрелю. Что мне, ждать, пока он швырнет мне подожженную майку в лицо? – Он подтянул ремни бронежилета. – Кэрол моя рожа нравится, – он усмехнулся, – и я к ней тоже привык.

Рики, руля одной рукой, поскреб щетину.

– Сейчас стало много женщин и детей. С ними пистолет не помощник, он их только пугает.

Берт ухмыльнулся:

– В том-то и дело! Напугать их так, чтобы другой раз не лезли. Не распускай сопли, Рик. Прямо не Америка, а кружок слезоточивых. Все всхлипывают: ах, права человека, права человека. А как насчет прав законопослушного человека? А? Им там хорошо философствовать, сидят в своем Нью-Хэмпшире и кушают рогалики с творогом. А нас тут… Блин! – Он подался вперед.

На дорожке у трейлеров, обнаруженных Рики две недели назад, стоял латиноамериканец. Берт включил мигалку. Парень побежал. Рики дал по тормозам возле прицепа. Из-под колес полетели фонтанчики песка.

– Да у нас тут бегун. – Берт выскочил наружу. – 10–33![53] – сказал он в рацию. – Уходит на юг по Рио. Легко найдете. Латиноамериканец в зеленой куртке.

– 10-4, это шеф Гарца. Посылаю за ним тачку. Мимо пронеслась патрульная машина.

– Вас понял, – сказал Берт. – Пошли глянем, что там у них.

Рики неохотно вынул пистолет из кобуры.

У трейлера стоял серый фургон без окон. Сам дом на замке, но с обоих окошек снят гипсокартон.

– Ай да Рик. – Берт надвинул кепку на лоб и вытащил стальную дубинку. – Тут, похоже, целое крысиное гнездо.

Пограничники и полицейские окружили трейлер. – В фургоне пусто, – крикнул один.

Берт и Рики направились к двери, за ними по пятам – остальные.

Рики постучал кулаком:

– Открывай! Abierto!

Не дожидаясь ответа, Берт рукояткой дубинки снес замок со ржавой двери. Шеф Гарца прикладом выломал дверь. Миг спустя они были внутри. Люди жались к стенам и толпились по углам.

– Abajo, abajo![54] – скомандовал Рики, указывая на грязные матрацы.

Иммигранты повиновались и улеглись ничком, как сардины в банке.

– Руки вверх! – Берт стукнул дубинкой по стене. – Вверх, мать вашу!

– Ponga sus manos, – перевел Рики.

Женщины взмахнули руками, как летучие супермены. Мужчины заложили руки за головы.

Агенты и офицеры согнали людей из соседней комнаты в большую.

– Еще кто есть? – спросил Берт.

– По-моему, все, – ответил шеф Гарца.

– Сколько их? – Рики окинул комнату, битком набитую народом, так что стало еще жарче. Он вспотел, форма липла к спине, как горячий воск.

– Двадцать пять. Может, тридцать. Не поймешь, – сказал Берт. – Чертова уйма. – Он сложил дубинку и сунул за пояс. – Как они сами-то выдерживают. – Он промокнул потный нос. – Нужник один, еды нет, тараканов куча, везде паутина «черных вдов». И ради чего? Отправим их обратно, там и то лучше. – Он вытащил рацию: – Эль-Пасо, как слышно? Нам тут автобус целый нужен!

Молодой человек в футболке осмелился поднять голову с матраца.

– Говоришь по-английски? – спросил Рики.

– Да.

– Откуда ты?

– Из Мексики, – быстро ответил тот.

Рики кивнул. Его родиной может быть Гватемала, Гондурас, да хоть Китай, – но все говорят, что из Мексики, надеются, что их отвезут и оставят в миле от границы. Рики знал эту игру.

– Сколько лет?

– Семнадцать.

– А семья где?

Юноша пожал плечами.

Девушка справа от него заплакала, и Рики заметил, что глаз у нее распух и заплыл.

Он опустился рядом:

– Что случилось, сеньорита?

Она всхлипнула и отвернулась.

– Берт, – сказал Рики через плечо, – нужна аптечка. Девчонке, кажется…

Парень в футболке неожиданно вскочил и выхватил нож. Дал Рики ногой в челюсть, рассек бронежилет агента справа и рванул к двери.

Стены закружились и с влажным треском разошлись. Рики привалился к гофрированной металлической стенке. Пришло детское воспоминание: как он ел теплый арбуз на заднем сиденье папиного пикапа. Родители собирали фрукты на полях Канутилло и продавали на обочинах Ай-10. Местный фермер за работу пустил их жить на своей земле и платил процент с продаж. Теперь Рики снова почувствовал арбузную сладость на языке, а за спиной была гофра трейлера. Он сплюнул. Семечки повисли в воздухе, поплыли черными пятнышками в розовом море.

Комната взорвалась криками.

– Ложись! – закричал парню Берт. – Брось нож, а то стреляю!

Девушка завизжала.

Раздался выстрел. Затопали ботинки.

Среди семечек возникло лицо Берта.

– Рик, живой? Кивни, если слышишь.

Рики кивнул. С трудом проморгался. Розовый туман рассеялся, и он понял, что лежит на спине и смотрит в рябой потолок.

– «Скорая» уже едет, – сказал голос.

– Мне… мне «скорая»… не нужна. – Рики попытался встать, но не смог; комната катилась, как арбуз с горки.

– Приедет минут через пять, – сказал тот же голос.

– Я говорю, – Рики привстал и схватил Берта за рукав, – я в порядке.

Берт похлопал его по дрожащей руке:

– Ты-то в порядке, а вот он нет.

Девушка рыдала.

– Lo siento. Tuvimos que hacerlo para nuestra familia. Mi hermano. Por favor. Señor, señor, señor[55], – закричала она и попыталась уцепиться за Рики.

Пограничник заломил ей руку за спину, поставил на ноги и увел.

– У пацана в штанах триста граммов кокаина, – сказал Берт. – Сообразил, что его по-любому повинтят. Чуть было… – Он вытер пот с шеи. – Я его в ногу, остановить хотел. «Скорая» уже едет.

Рики провел рукой по лицу. Кровь. Берт помог ему сесть.

– Он тебе в лицо заехал. – Кадык у Берта дрогнул.

– Адски больно. – Рики судорожно вздохнул. Между глазниц и в затылке пульсировала жгучая боль.

Полицейские и пограничники выводили людей.

– Агент Мозли, – позвал шеф Гарца. – Парень с сестричкой, похоже, наркокурьеры. «Койот» говорит, что не знал. Когда выяснил, дал ей в глаз.

– Его поймали?

– Угу. Зовут Карл Бауэр. Что смешно, даже не латинос. Из Небраски. Приводы уже были. Приехал в Мексику наживаться на переброске. Один чумазый сказал, тут каждый по четыре штуки баксов забашлял за попытку.

– А тот парень на Рио?

– Не-а, – ответил Гарца. – Местный. Проверили. Легальный.

– Черт, – Берт покачал головой, – вылитый мексиканец. А чего ж побежал-то?

– Потому что мы за ним погнались, – сказал Рики.

– Карл прятался в соседнем трейлере. Сказал там женщине с ребенком, что даст десять тысяч, если не будут рыпаться. Пацан так перепугался, аж в штаны написал. Только он за дверь, мать вызвала 911, – пояснил Гарца.

– Вот тупица, – сказал Берт. – Это ж она нам то укрытие сдала.

Рики вспомнил хмурую женщину и ее сынишку на трехколесном велосипеде: «Пока! Пока-пока!» Она ведь тоже мексиканка. Может, тоже считает, что законы нужны, даже если не очень понятно зачем. Лучше быть на стороне властей, чем против них.

И все же, когда приехала «скорая» и стала светить на его лоб фонариками, Рики подумал, что можно бы и по-другому – без ненужных страданий и нелепых смертей. Чтоб и родине служить, и совесть не мучила.

– У вас приличная ссадина и сотрясение, – сказал врач. Жвачка во рту только усугубляла его испанский акцент. – Еще повезло. Говорят, он вам чуть шею не сломал. Голову с плеч мог снести. – Он протянул Рики две таблетки тайленола. – Отдыхайте и постарайтесь недельку не биться головой. Дома есть кому за вами приглядеть?

Рики не ответил. Проглотил таблетки не запивая. Они царапнули горло.

Он винил во всем Ребу. А может, дело не в ней. Может, в нем. Он требует принять решение, а сам? Чтоб быть честным с ней, надо сначала перестать врать себе.

Двадцать три

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

24 января 1945 года

– Вот так сюрприз, – сказала фрау Раттельмюллер и откашлялась, прикрывшись рукавом пальто. В кухню дохнуло морозом.

– Я увидела дым из трубы. – Она постучала клюкой по косяку. – Ты рано затопила печь, я подумала – булочки уже готовы.

Элси сглотнула и заслонила собой Тобиаса.

– Приходите в шесть. Мы не открываемся раньше, вы же знаете. Родители в отъезде, и у меня нет времени для специальных заказов. Простите, но вам придется ждать, как всем.

Фрау Раттельмюллер заглянула ей за спину.

– А у тебя помощник. – Она клюкой указала на Тобиаса: – Маленький эльф.

Элси окаменела.

– Уходите, прошу вас.

Она двинулась к двери. Накинуть цепочку, проводить Тобиаса в тайник, сделать вид, что все это страшный сон. О последствиях и думать невыносимо. Теперь даже Йозеф ее не спасет.

Тобиас съежился у печи. В топке трещали и шипели дрова.

– Он еврей? – не сдавалась фрау Раттельмюллер.

Колени у Элси подогнулись. Старуху не выгонишь – пойдет отсюда прямиком в гестапо.

– Еврей? – Она выдавила неловкий смешок. – Нет, это…

– Потому что он очень похож на еврейского мальчика, которого гестапо искало в сочельник. – Фрау шагнула в кухню и закрыла дверь. – Ко мне тоже приходили, бедная Матильда аж в шаровую молнию превратилась.

Фрау села, морщинистым подбородком оперлась на клюку.

– Вы ошибаетесь, – сказала Элси. Щеки у нее пылали, как угли в печи. В ушах стоял пронзительный звон. Вдохнуть не удавалось.

– Иди сюда, мальчик, – сказала фрау Раттельмюллер.

Элси взяла его за руку:

– Это мой племянник Юлиус. Сын Гейзель.

Фрау Раттельмюллер прищурилась:

– Тогда скажи-ка мне, с каких пор немецких мальчиков метят, как евреев в лагере?

Тобиас закатал рукава до локтей. На левой руке татуировка: десять цифр. Тобиас одернул рукав.

Фрау Раттельмюллер фыркнула и ударила клюкой в пол:

– Не лги мне, дитя. Я слишком хорошо знаю твою семью. Это не в твоей крови – обманывать.

Она ухмыльнулась, оскалив желтые зубы. Элси вспомнила детскую пластинку, давний папин подарок, «Петя и волк». В голове запели французский рожок волка, Петины скрипичные рулады.

Солнце поднималось, но в комнате темнело, по углам сгущались тени. Элси вонзила ногти в ладони, постаралась успокоиться. Надо сообразить, объясниться, но в голову ничего не приходило – только дрова стонали и повизгивали в печке.

– Ты прячешь этого ребенка уже сколько? Месяц? Ничего себе. Родители знают?

Пути назад не было, но Элси не станет втягивать семью. – Нет.

– Хорошо, – кивнула фрау Раттельмюллер. – Тогда позволь дать тебе совет. – Она приблизилась, чтобы шепот был слышен. – Здесь ему не место. Ты не понимаешь, что творишь. Если его найдут, всю семью ждет расплата. И герра Хуба тоже.

В груди кольнуло, боль забилась внутри, как Петина утка в волчьем желудке. Во рту пересохло, пальцы онемели. Тобиас, дрожа, отодвинулся.

Лицо фрау Раттельмюллер смягчилось.

– Не бойся, мальчик, – сказала она и протянула ему иссохшую руку.

Тобиас съежился и спрятал лицо за краем стола.

Элси обняла его за плечи и прижала к себе.

– Его убьют, если найдут.

– Это точно, – сказала фрау Раттельмюллер.

Элси закрыла глаза. Лучше он, чем мама с папой, так? Может, и лучше, в помрачении ответила себе она. Не вечно же держать Тобиаса в стене. Но если выдать, его кровь на ней. Сможет ли она тогда жить?

– Есть и другие. – Голос фрау был тих, как хруст хлебных крошек под ногами.

– Другие? – Элси тоже перешла на шепот.

– А зачем, как ты полагаешь, я покупаю столько хлеба? – Глаза ее были чисты и ясны. Она пожала плечами: – Кошке да старухе столько не съесть.

Элси вдруг отпустило: щелк – и нет ловушки. Она глубоко вдохнула, почуяла аромат булочек.

– У меня друзья в Швейцарии. Хочу переправить их туда. – Фрау повернулась к Тобиасу: – Как его зовут?

Элси крепко сжала его руку. Она уже не знала, кому верить.

– Он талантливый музыкант, как его мама и папа, и хорошо делает брецели. Его зовут Тобиас.

Для начала посмотрим, сумеет ли фрау сохранить этот секрет.

Тобиас посмотрел на Элси простодушно и благодарно, и ей стало совестно. В мире все иллюзия, все не так, как следует, но ей на ум вдруг пришла до дрожи простая мысль: она теперь отвечает за Тобиаса и должна его спасти.

Двадцать четыре

Эль-Пасо, Техас

Франклин-Ридж-драйв, 3168

4 декабря 2007 года

Дневной почтой пришел декабрьский праздничный выпуск «Сан-сити». Реба сидела за кухонным столом и смотрела на свою статью. Редактор получила не то, что заказывала. Рождественский рассказ вышел интереснее новостей и познавательных комментариев. Редактору так понравилось, что она даже в последний момент вынесла статью на обложку. Реба погладила глянец. Молодой солдат в пустынном камуфляже, с красным бантом на винтовке, держит истрепанную прадедушкину фотографию со Второй мировой. «Гимны военного Рождества», – гласил заголовок. Это Реба придумала.

История сложилась сама собой после телефонного звонка в Форт-Блисс и встреч с Элси. Реба гордилась: статья получилась честная, без слащавых сантиментов. Женщины и мужчины вдали от близких, среди страха и одиночества, в точности как шестьдесят лет назад. Разные культуры, разные поколения и одна горькая правда: Санта со своими оленями не всегда приземляется на твоей крыше, а война отнимает и надежду.

Реба и Рики уже три недели не созванивались. Они не разговаривали с самого его переезда. Он увез вещи, пока Реба была на работе, и накорябал записку: «Реба, я все забрал. Снял однокомнатную квартиру в центре. Если что понадобится, звони. Рики».

Редакция находилась на Стэнтон-стрит, напротив Центральной площади. По дороге на работу Реба нарочно припарковалась у театра и прошлась пешком по Старому городу: вдруг Рики выглянет из окна и увидит. Это бы, конечно, ничего не изменило, но вообразить приятно. Она все еще носила кольцо на цепочке.

Накануне Джейн спросила, почему не снять кольцо. Реба часто приходила в пекарню. Она подружилась с Джейн и Элси. Они были как семья – ближе, чем мать и сестра.

– Не знаю, – пожала плечами Реба и потрогала цепочку.

– Потому что он значит для тебя больше, чем ты думала, – подытожила Элси из-за стойки.

Реба не могла сказать ни да, ни нет и просто набила рот имбирным пряником.

На центральном развороте красовались две фотографии Элси с рождественскими пирогами, ореховыми батончиками и имбирными сердечками. «Во время войны подарки не под елкой, а в сердце». Эту звездную цитату Реба вытащила из Элси клещами.

Она гадала, видел ли Рики журнал – в очереди, в ресторане, еще где. Она инстинктивно набрала номер его мобильного. На последней цифре сердце ушло в пятки, и она дала отбой. Телефон в руке – будто радиоактивный. Реба его отложила, но кончики пальцев горели все равно. Интересно, Рики думает о ней? Может, тоже набрал ее номер и нажал на отбой? Часы на кухне показывали без четверти пять. Нет, наверное. Занят на работе.

Она хотела было позвонить Джейн, рассказать, что журнал вышел, но время к закрытию – вряд ли кто ответит. После четырех Элси игнорировала все средства коммуникации: еще закажут торт в последнюю минуту. Лучше прийти к ней завтра. Тогда можно и журнал занести. Реба положила телефон на зарядное устройство, и он тут же засверкал и запел «Динь-динь-бом, динь-динь-бом».

Надеясь развеселиться, первого декабря Реба поставила себе рождественский рингтон. «Вам звонят: Диди Адамс».

Реба слала Диди короткие письма и оставляла голосовые сообщения в часы, когда та была на работе. Никаких долгих томительных разговоров, а совесть спокойна. Адвокат по профессии, Диди, как и Реба, умела выведывать чужие тайны, не делясь при этом своими. Вот Джейн и Элси – те сами решали, когда и как разглашать свои секреты. Это и сблизило с ними Ребу: они умели принимать и не выпытывать. А в семье все иначе. Случись, например, землетрясение во время обеда, мама как ни в чем не бывало попросит: «Передайте соль». Мама избегала семейных конфликтов и дочерей склоняла к тому же. Может быть, Диди и выбрала себе такое занятие – раскапывать чужие правды, – потому что много лет прожила в лучезарном отрицании.

Телефонные бубенцы заливались на весь пустой дом. Реба погрызла заусенец. Пора ответить Диди. Сестра есть сестра. Хоть она и причинила боль, Реба любила ее больше всех на свете. На последнем звонке, не успел включиться автоответчик, она взяла трубку: – Алло.

– Привет, блудная сестра! – Теплый голос Диди пузырился, как яблочный сидр в голландской печи.

– Привет, Диди. – Реба села за стол и открыла журнал на своей статье.

– Мама! Я говорю с Ребой, – крикнула Диди. На заднем плане весело болтали. – Да, прямо сейчас! По мобильнику! Мама говорит, позвони ей. Она бы ответила, но мы на дне рождения дяди Вэнса, и у нее рот набит копченым лососем. Ты ешь копченого лосося?

Он не угрожает правам рыбы?

Реба вздохнула.

– Да, ем. Нет, не угрожает.

– Я так и думала. А свинину? Дядя Вэнс купил этот новый аппарат, в котором свинья поджаривается целиком меньше чем за два часа. Мы тут все в ожидании какого-то невообразимого барбекю. Но лично я, – Диди понизила голос, – и десяти центов не дала бы за эту дурацкую хреновину. Он купил его на «эБэе», господи помилуй. А хвастается так, будто колесо изобрел. Между тем, чтоб ты знала, два часа уже прошло, а свинья розовая, как младенческая жопка. Хорошо хоть тетя Гвен сделала пунш, вкусный как всегда. Спасла, можно сказать, праздник всем нам. Кстати, дядя Вэнс уже на глубине четырех стакашек мятного джулепа, сам себе поет «С днем рожденья тебя». Ну а мама, ты знаешь, ее напрягает, когда нажираются, так что она пихает в рот закуски и хохочет, будто мы в цирке, хотя, конечно, в каком-то смысле это натуральный цирк. – Она нервно хихикнула. Реба знала этот смешок. – Жаль, что тебя нет. Я спросила у мамы, говорила ли она с тобой в последнее время. Мама ответила, что нет. Если вдуматься, никто с тобой не говорил. Так что я взяла телефон и тебя набрала. Вообще-то думала, опять придется оставить сообщение, а ты – вот она! – Она замолчала – то ли переводила дыхание, то ли отпивала.

На заднем плане играл «Сель и синий горизонт»[56]. Диск мама ставила на всех семейных праздниках – утверждала, что это «хорошая фоновая музыка». Реба затосковала по дому. Пощупала кольцо.

– Нельзя так долго не звонить. Я понимаю, работа, часовые пояса, все трудно, но, милая, есть же люди, которые о тебе беспокоятся, – сказала Диди.

– Знаю. Прости меня.

– Я скучаю по своей сестренке.

– Я по тебе тоже скучаю. – Реба откинулась на спинку стула, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ее переполняло, но она не могла дать себе волю. Не сейчас.

– Ты там как?

– Хорошо, хорошо.

– Угу, голос такой, будто аж прыгаешь от радости.

– Устала.

– Так устрой себе каникулы! Приезжай домой пораньше. Я тебе затем и звоню. Ты когда приедешь на Рождество?

– Я… ну…

На прошлое Рождество она не поехала, отговорившись новой работой, но на самом деле просто не смогла бы смотреть на папин чулок для подарков рядом с их чулками и на маму, которая изо всех сил веселится. Она в то время как раз начала встречаться с Рики и предвкушала романтический сочельник. Вдвоем. Без традиций, без ожиданий. Чистый лист. Мама и Диди покивали, хоть и расстроились, но вряд ли отговорка снова сработает.

– И даже не пытайся сказать, что не приедешь. Закачу истерику – клянусь Святым семейством!

– Диди, пожалуйста. – Реба надела кольцо на большой палец, покрутила.

– Не надо мне дидикать! Даже слушать не хочу! – Она фыркнула. – Я же не могу затащить тебя в самолет.

Реба слегка расслабилась. И впрямь не может.

– Так что придется мне слетать в Эль-Пасо.

– Что? – Реба вскочила и уронила журнал.

– Ты небось опять хотела пропасть без вести, так что я заранее купила билет. Прилетаю на неделю между Рождеством и Новым годом.

– Ты с ума сошла. У меня работа, у тебя работа, и…

– Ты меня что, в дом не пустишь? Реба, я прилетаю. Говорить тут не о чем. Так что подбери с пола трусы и смирись.

Двадцать пять

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 февраля 1945 года

Элси отпраздновала свой семнадцатый день рождения полночным пикником на полу спальни. Тобиас насыпал в ржаное тесто анисовых семян и слепил корону. Из печи она вышла темной и ароматной, как лакричная конфета. В центр они поставили свечку. Праздник получился маленький, ни пира, ни родных, как в предыдущие дни рождения, но Элси многого ждала от своего восемнадцатого года, и ей было хорошо с Тобиасом. Едва прокуковало полночь, Элси задула свечу и комната погрузилась во тьму.

Три дня спустя папа, мама и Йозеф вернулись с мальчиком, которого Элси в жизни бы не узнала, не войди он в пекарню со словами:

– Я Юлиус. Мне тут не место.

Он так не походил на своих родителей ни внешностью, ни характером, что Элси готова была с ним согласиться. Впрочем, вслух она ответила:

– Очень приятно. Хотела бы познакомиться получше. Я твоя тетя.

– Да знаю я, – сказал он и задвигал носом, как поросенок. – А чем это воняет?

Она только что разделалась с партией луковых хлебцев и не стала обращать внимания на его грубость.

– Где Гейзель? – спросила она.

Папа протянул маме свой чемодан:

– Отнеси наверх, Луана. – И повернулся к Йозефу: – Спасибо еще раз за все, что ты сделал для нас.

Мужчины обменялись тяжелыми, многозначительными кивками.

– Что? – спросила Элси одного, потом другого. – Что?

Папа властно поднял руку:

– Позже. День был тяжелый, Элси. – Он мягко тронул Юлиуса за плечо: – Пойдем. Поешь чего-нибудь перед сном.

Йозеф остался с ней наедине.

– Выкладывай, – потребовала она.

Он поглубже натянул фуражку.

– Гейзель ушла из Программы.

– Ушла? И куда поехала? Она приедет сюда? – Лучше пусть тебе все объяснят родители, чем я.

Она поняла, что спрашивать больше не надо. Неделю назад гестапо расстреляло садовода Ахима Тальберга. Его преступление состояло в том, что он сообщил в пивной новость об отступлении немецкой армии в Словении. За соседним столиком сидели гестаповцы. Обменявшись парой слов, они вытащили пистолеты, и через полминуты бедняга Ахим уже лежал мертвый, а холодная пивная пена растекалась по столу.

Фрау Раттельмюллер продолжала покупать булочки по утрам и делиться новостями. Элси еще не вполне доверяла фрау, но выслушивала ее как преданный союзник. Пока родителей не было, Элси снабжала фрау дополнительными булочками и сдобой. Конечно, так, чтобы папа не заметил, когда приедет. Тобиас был тощий, но, видимо, настало время всем худеть. На ней самой висели платья. На черном рынке и то не было мяса, даже костлявого кролика не найти. Леса опустели, зверье подъели начисто. Элси спрятала немного картошки за поленницей в кухне и молилась о ранней весне. Если весна запоздает, они тут в скелеты превратятся.

Элси потеребила обшлаг. Йозеф взял ее за руку, пальцем погладил кольцо. Элси носила его как талисман. Что-то надвигалось. Уже который день зловещей бурей накатывал страх.

– Прости, я не могу остаться, – сказал Йозеф. – Меня срочно вызвали в Дахау.

– Ты уезжаешь? Надолго?

– Пока наши войска не оттеснят союзников.

Волна тошноты захлестнула ее. Кто теперь их защитит? По слухам, Красная армия оказалась сильнее, чем все полагали, и скоро войдет в Берлин. Элси очень боялась врага, но при мысли о том, что могут сделать с ней сограждане, поднималась жгучая паника. Семья Грюнов исчезла ночью, но, как доказал случай с Ахимом Тальбергом, солдаты становились все бесстыднее и немедля разделывались с каждым, кто откроет рот. Йозеф ее союзник, однако он уезжает, Гейзель исчезла, у них на руках остался Юлиус, в спальне прячется Тобиас, а Германия проигрывает войну. Все это разом накатило на нее, и руки стали липкими, а на лбу выступила испарина.

Йозеф решил, что она беспокоится за него.

– Со мной все будет в порядке, – заверил он. – Вот увидишь. Все будет хорошо.

Он нагнулся поцеловать ее. Элси инстинктивно уклонилась и увидела боль и досаду в его глазах. Добрый Йозеф хотел лишь одного – уберечь ее и защитить, и все-таки она его не любила.

Он кашлянул.

– Я буду тебе писать.

Она кивнула и даже не обернулась, когда он ушел. Теперь они могли надеяться только на себя.

Элси поднялась в мамину спальню и постучалась:

– Мам?

– Да, милая, входи.

Мама распаковывала чемоданы и убирала вещи в шкаф. Лицо застывшее, под глазами чернеют тени.

– Юлиус поужинал? Мы купили ветчину, но ему не понравилось. Подтухла, наверное, но что поделаешь? Папу я заставила поесть. Пускай протухшая, а все ветчина. Иначе откуда силы-то появятся? Он уже не молод. – Мама говорила и говорила, снова и снова расправляя складки на папином свитере. – Мы уехали в такой спешке. Но папа не зря мне твердит, что вы, девочки, выросли, можете сами о себе позаботиться. Я уже раз десять вам показывала, как делать гуляш. Вы уже большие, я не могу вас непрерывно кормить, одевать и следить, куда вы ходите. – Она перевела дыхание. – Вы уже не дети, а у меня нет времени с этой пекарней и покупателями и с этим домом, где всюду сквозняки, а теперь еще и за Юлиусом присматривать. Он, конечно, не младенец, как двойняшки… – Она зачем-то подняла толстый вязаный свитер и встряхнула. – Но ему нужна мать. Тебе придется больше помогать отцу. Я не смогу все время торчать на кухне, потому что здесь теперь Юлиус, и…

– Мама, пожалуйста… Где Гейзель?

Мама уронила руки.

– Гейзель? – Она сморгнула. – Мы не знаем.

Нам только сказали, что она ушла.

– Кто сказал?

– Нам так сказали в Программе. Ее соседки. Сказали, что она ушла на рынок и не вернулась. Просто ушла.

Сбитая с толку, напуганная мама прикусила верхнюю губу. Она и сама в это не верила.

Нет, сбежать – это непохоже на Гейзель, она, по крайней мере, написала бы им. Первым делом написала бы ей, Элси. Хоть почтмейстер Хофленер и уверял, что почта ходит как всегда, письма из-за пределов Гармиш-Партенкирхен не приходили неделями. Последним доставили письмо папе от 4 января. А если она писала, но письма перехвачены? Если она прячется, как Тобиас, и не может с ними связаться? Но тогда она взяла бы с собой Юлиуса. Гейзель не оставила бы детей просто так – только не будь другого выбора. Кожа на голове у Элси горела, будто она слишком туго заплела косы.

– А где двойняшки?

У мамы на переносице появилась морщина.

– Они принадлежат Родине.

– Юлиус тоже, но ведь его вам отдали.

– Юлиус – сын Гейзель и Петера.

– А остальные дети – они разве не кровь твоей дочери? Это что, не считается? – Элси повысила голос.

– Тише, – зашипела мама.

Ее тон оледенил Элси до костей. Она никогда не слышала, чтобы мама так разговаривала.

– Всегда помни свое место. Мы женщины. Надо говорить и поступать мудро. Ты понимаешь? – Она посмотрела дочери в глаза, потом вытащила из чемодана мятую блузу, разгладила на кровати. – Йозеф помог нам вызволить Юлиуса, очень помог. Мы уж думали, придется его оставить. Йозеф знает женщину в партийном архиве. Она дает ему информацию. Мы найдем Гейзель. Мы найдем моих внуков. – Она кивнула на открытый чемодан: – Положи, пожалуйста, мою расческу и шпильки на место.

Элси положила тоненькие шпильки и щетку для волос на туалетный столик.

– Плоть от плоти. Кровь от крови, – прошептала мама.

– В каком смысле? – спросила Элси.

– Фюрер так сказал в Нюрнберге – это из Библии. То, что нельзя забывать. Германия прежде нас, Германия в нас, Германия после нас. – Она расправила прозрачную блузу.

Элси посмотрела, как в зеркале затрепетало кружево возле выреза.

– Германия изменилась, – прошептала она.

Мама вздохнула; по щеке скатилась слезинка, и мама смахнула ее пальцем.

– Иди помоги папе закрыть пекарню на ночь, – сказала она и повесила блузу на плечики. В тени шкафа Элси не разглядела ее лица.

Двадцать шесть

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

27 декабря 2007 года

Пекарню украсили от пола до потолка: синтетические гирлянды, серебристая мишура, разноцветные рождественские картинки, искусственный пенный снег в витринах.

– Веселого Рождества! – крикнула Джейн, к которой стояла длинная очередь покупателей. Хотя праздник уже прошел, торговала она в колпаке Санты с белым помпоном. С каждым заказом помпон подпрыгивал.

– Веселого Рождества, – ответила Реба.

В пекарне не протолкнуться. В школах каникулы, и румяные детишки выстроились в очередь, болтая и тыкая пальцами в витрину со сластями в шоколадной и сахарной глазури. Звенели рождественские песни, покупатели рассеянно им подпевали, и в целом получалось волшебно. Даже колокольчик над дверями звенел веселее обычного.

Ребе нравилась эта шумиха и неразбериха. Накануне приехала Диди, они провели сутки в маленькой квартире, и теперь Реба жаждала развеяться. Уклониться, не дать сестре начать расспросы. А то утром уже началось.

В кухонном ящике, куда Реба редко заглядывала, Диди нашла фотографию Рики и Ребы в ущелье Мунди в горах Франклина.

– С кем это ты? – спросила Диди.

Реба не стала отпираться:

– Рики Чавес. Из погранслужбы.

Диди кивнула, положила фото обратно и продолжила поиски кофейных фильтров, но Реба занервничала. Она не готова говорить о Рики. Сестра ее пришибет, узнав, что Реба скрыла помолвку, хоть помолвка и отменилась. Как сказал Рики, у них перерыв, они размышляют. Реба по-прежнему носила кольцо. Все очень непросто, а значит, нечего зря мусолить. При одной мысли об этом у нее трещала голова.

Когда Диди принялась искать в ванных туалетную бумагу, Реба поняла, что этого ей не вынести. Вдруг Рики что-нибудь там забыл? Заблудшее лезвие, мужской дезодорант, завалившийся в угол презерватив.

– Пойдем обедать? – позвала Реба сверху самым что ни на есть натуральным тоном. – Тут немецкая пекарня. Моих друзей. У них лучший хлеб для сэндвичей во всем городе.

Диди завтракала засохшими кукурузными колечками, так что предложение пришлось кстати. Колечки – единственное, что обнаружилось в шкафу и не требовало консервного ножа. Перед приездом сестры Реба выкинула все просроченные полуфабрикаты, но не удосужилась набить шкаф новыми. В довершение всего Диди пришлось хрустеть сухим завтраком без молока – Реба допила его накануне.

– Это кто? – спросила Диди, кивая на кассу.

– Это Джейн. Ее мама Элси – хозяйка. Бодрая как огурчик. Семьдесят девять, а работает каждый день.

Диди расширила глаза и покачала головой:

– Да, это круто.

Они сели и выложили на стол бумажные пакеты с нарезанной индейкой из кулинарии и швейцарским сыром.

– Когда мне будет семьдесят девять, – сказала Диди, – я буду спать до полудня, ходить в шелковой пижаме и питаться пончиками. И плевать на моду и фигуру. Буду сумасшедшей бабкой и радоваться жизни.

Реба засмеялась. Несмотря ни на что, она обожала сестру. Умеет Диди заглянуть в счастливое будущее.

– Весь хлеб пекли утром, – сказала Реба. – А еще у них очень вкусные сласти. Попросим Джейн, пусть посоветует нам десерт.

– Она же занята.

– Сейчас народу поубавится. – Реба взглянула на наручные часы: – Эта толпа пришла обедать.

– Часто здесь бываешь?

Реба пожала плечами:

– Пару раз в неделю. Джейн и Элси для меня – почти семья.

– Правда? – Диди воздела бровь. – Я про них от тебя не слышала, но ты ведь не звонишь, не пишешь, так что неудивительно. Я знаю, что ты большая девочка, но мама беспокоится.

– Я была дико занята. Работа, работа, работа, – Реба махнула рукой. – Да и о чем тут беспокоиться: тусуюсь в пекарне с женщинами вдвое и втрое старше меня. Ладно тебе. – И она слишком громко засмеялась.

Диди с сомнением усмехнулась и повернулась к корзинам с хлебом:

– А ржаной они пекут? Я уже много лет не ела вкусного ржаного. Магазинный на вкус как картон. Реба глубоко вздохнула. Слава богу.

Они сошлись на буханочке ржаного хлеба, подождали, пока народ схлынет, и подошли к кассе.

– Привет, дамы! – сказала Джейн. – Простите, ни минутки не было. А вы, значит, мисс Диди?

Диди улыбнулась:

– Я и есть.

Джейн с энтузиазмом пожала ей руку:

– Приятно познакомиться. Реба про вас талдычит уже две недели. Мне всегда интересно, откуда вышли мои друзья. Какая у человека семья – это о многом говорит. – Она ткнула в сторону кухни: – Уж не знаю, о чем говорит моя семья… – Она рассмеялась, и помпон на шапке запрыгал. – Так чем вас порадовать?

– Мы принесли мясо и сыр, хотим сделать бутерброды. Возьмем, пожалуй, ржаного.

Джейн достала с полки толстый черный каравай.

– Всегда правильный выбор. Этот мама испекла сегодня. Подождите, я нарежу покрасивее.

Она ушла. Заиграла «В зимней стране чудес»[57].

– Твоя любимая, – сказала Диди, толкнула Ребу локтем и промурлыкала: – «Он спросит: ты замужем? – хмм-хмм, ни за кем…»

Песня была действительно любимая, но Реба только скривилась. Вот они, экстрасенсорные способности семейки Адамс.

Джейн вернулась с нарезанным хлебом.

– Так вы тоже из Вирджинии?

– Оттуда. У нас почти все там живут. Реба вот только уехала. – Диди склонилась к Ребе. – Мы по ней скучаем.

– Могу себе представить. – Джейн протянула Ребе хлеб. – Мама оставила семью в Германии. Бабушка и дед умерли, когда я была еще в пеленках, но, наверное, у меня там остались какие-то кузины. Я понимаю, почему мама переехала в Штаты, но иногда жаль, что я не знаю свою родню. Они точно по ней скучали.

– Наплачь мне озеро, – сказала Элси с порога кухни и хлопнула руками, подняв мучное облако.

– Нет, мама, реку[58], – поправила Джейн. Элси и бровью не повела.

– Моя жизнь – это вам не сентиментальный сериал. Знаете, как на этом дурацком канале «Лайфтайм»[59]. Не смотрите? Рыдающие, умирающие и беременные пятнадцатилетние девочки. – Она взмахнула рукой. – И это называется развлечением! (Диди кашлянула, чтоб не рассмеяться.) В наше время были Богарт, и Хейуорт, и фильмы поинтереснее, чем сопливый платочек. А вы, должно быть, сестра Ребы Диди.

– А вы, должно быть, подруга Ребы Элси.

– Старая подруга. – Элси указала на хлеб: – Папин рецепт. В войну он часто его пек. Рожь было легче достать, чем пшеничную муку. Вы знаете, что такое pumpernickel? Ржаной хлеб, а еще?

– Мама, – начала Джейн.

– Пуканье дьявола, – сказала Элси.

Диди засмеялась. Она хихикала все громче и громче. Ребе тоже стало смешно.

Джейн закатила глаза:

– Простите, мама иногда такое ляпнет…

– Не надо за меня извиняться, – сказала Элси. – Вряд ли родственников Ребы легко шокировать.

– Я совершенно не шокирована! – заверила Диди. – И я понимаю, почему Реба часто к вам ходит.

– Верно. Дело не в выпечке. Ей нравится мое вульгарное общество. – Элси подмигнула Ребе.

– Точно. Вы меня раскусили, – сказала Реба. – Вы уже обедали? У нас с собой много чего есть.

– Спасибо, я перекусила, – сказала Джейн. В пекарню вошел покупатель. – Чем вас угостить?

Элси пристроилась между Диди и Ребой и взяла их под руки.

– Булочки пекутся двадцать минут. А сыр какой? – Швейцарский.

– Аck, ja! – сказала Элси. – У меня есть очень хорошие друзья в Швейцарии. Очень хорошие.

Втроем они сделали бутерброды. Реба раскладывала хлеб, Диди – индейку, а Элси – сыр.

– Ой, – сказала Диди, глядя на три бутерброда, – Ребе сыр не класть.

Элси отмахнулась:

– Глупости! Девочка наконец-то пришла в чувство. А кроме того, к ржаному хлебу полагается сыр. Подслащивает горький кусок.

Диди воззрилась на Ребу. Та быстро-быстро покивала, положила сыр обратно и раздала бутерброды:

– Готово!

– Реба теперь – как это называется? – млечная ди-ва. – Элси сплющила свой сэндвич – мясо и сыр слиплись.

Диди скрестила руки на груди:

– Правда?

– Я умираю от голода! – Реба затолкала сэндвич в рот.

Элси кивнула:

– Молочные продукты – это сила. Говорят, они меняют гормональный фон. Я видела по телевизору. – Она откусила кусок и продолжала: – Медицинское исследование доказало, что если женщины с предменструальным синдромом едят молочное, то у них меньше истерик, депрессий, перепадов настроения и вообще они спокойней. Это врачи говорят, они все исследовали. – Она проглотила. – А я верю в науку. Реба – типичный случай. Начала есть молочное – в голове просветлело, и с женихом все стало ясно.

Реба зажмурилась.

– Um Gottes willen![60] И самое время. – Элси вгрызлась в ржаную корку.

– Невероятно! Я слышу о помолвке младшей сестренки от семидесятидевятилетней немецкой дамы, с которой знакома десять минут! – Диди мерила шагами кухню Ребы.

Реба сидела на столе, смотрела, как луна вылезает из-за горных вершин, и горячо желала оказаться на ней.

– Это он, так? – Диди указала на ящик, где нашла фотографию. – Почему ты не сказала, что он твой жених?

– Бывший, – уточнила Реба.

– Хоть бы и бывший. Ты согласилась выйти замуж – и даже не потрудилась сообщить семье! Мне! – Она драматически ткнула себя в грудь. – Родной сестре!

Реба выковыривала из-под ногтя темную ржаную крошку.

Диди вздохнула:

– Ты беременна?

Реба вскинула голову:

– Господи, нет. Диди, это не «Джерри Спрингер»[61].

– Я пытаюсь понять, почему ты так поступила. – Диди потерла виски и сузила глаза.

– Знала, что ты не поймешь, – проворчала Реба. – Поэтому ничего и не рассказываю.

Диди села рядом, кулаком подперла щеку.

– А что тут понимать? Сказала бы просто: я влюбилась! Уж я бы как-нибудь сообразила. Но ты же не сказала ни слова! – Она с надеждой посмотрела на Ребу: – Ты любишь его?

Реба уткнула нос в ладони. Ладони пахли швейцарским сыром. Она не знала, что ответить. Все сложно. Она любила Рики, но, может, недостаточно. Это как чизкейк. Она думала, что любит чизкейк, но, возможно, только потому, что ела его втайне. Теперь можно не прятаться, но ведь хочется попробовать все остальное: рулеты с чеддером, пирожные с кремом, гамбургеры и говяжий сатэй, масляные блины с рубленой телятиной, и все это со взбитыми сливками. Весь мир на вкусовых сосочках. Неужели снова чизкейк, пусть она когда-то жаждала его, пусть даже он был самым любимым ее лакомством? И как объяснить это Диди?

Она закрыла лицо и прошептала сквозь пальцы:

– Он чизкейк.

– Что? Чизкейк?! – вскинула брови Диди. – И, кстати. Я думала, что ты все это не ешь. Ты меня заставила усыновить теленка, господи прости!

Реба застонала. Как все сразу навалилось. Она сложила руки и зарылась в них головой, как на переменках в первом классе.

– Поговори со мной. – Диди погладила ее по спине.

Ребе было очень уютно в своем убежище. Лежишь, слушаешь собственное дыхание.

– Я теперь ем молочное. – Нужно с чего-то начать.

– Здорово. Мама будет рада. Она ужасно переживала, что ты не ешь ее сырные шарики. Во всех ее призовых рецептах либо крем, либо сыр, либо кусок говядины. – Голос Диди смягчился. – Как ты встретила Рики?

Реба положила подбородок на локоть.

– Писала статью об иммиграции в приграничных областях. Брала у него интервью на заставе, он там работает. Он был так непохож на вирджинских мальчиков. В ковбойских сапогах и стетсоне, и не потому, что так нарисовано в свежем каталоге «Дж. Крю»[62].

Сапоги в настоящей грязи и конском навозе.

Диди засмеялась, и Реба с ней.

– Считал, что я… утонченная – с Восточного побережья, мир повидала. Не верил, что можно сесть за руль и через два часа выехать к морю. Ему понравились мои фото с пляжа Сэндбридж – кому еще понравится этот престарелый Сэндбридж? Но Рики торчит здесь всю жизнь. Заперт в пустыне. Океана в глаза не видел. Представляешь?

Диди покачала головой.

– А главное, он так меня любил. Меня никогда так не любили. Так сильно, понимаешь?

– Не понимаю. Я даже не буду рассказывать, со сколькими кошмарными мужиками я встречалась. К твоему сведению, на свете куча идиотов, которым только и надо, что симпатичную мордашку и порезвиться. – Диди раздраженно передернула плечами. – Честно говоря, я завидую.

Реба выпрямилась:

– Не надо завидовать! Это совершенно ужасно.

– Очень жаль. Я уже от зависти позеленела. Я же видела фотку. Чувак просто супер. – Диди ухмыльнулась. – Убей бог, не пойму, почему ты мне не рассказала про предложение. Застеснялась?

– Да нет. – Реба уставилась на полную луну над скалистой вершиной горы. – Засомневалась. Не хотела никому говорить, пока сама не почувствую.

Пока не полюблю так же сильно.

Реба вытащила кольцо на цепочке.

– Красивое, – сказала Диди.

– Я его не ношу.

– Почему? Если б у меня был такой брюлик, его бы увидел весь город.

– Как-то неловко, – объяснила Реба.

Диди кивнула:

– И поэтому ты отказала?

– Наверное. Формально отказа не было. Просто поссорились, и он съехал. И вот уже больше месяца не общаемся. – У нее перехватило горло. Глаза обожгло.

– Так проще, верно? – сказала Диди.

Реба отвернулась, чтобы спрятать слезы. Сдержаться не удалось.

– Ты ему звонила?

Реба пожала плечами. Сколько раз она набирала номер – весь, кроме последней цифры? Вот кабы он сам позвонил, но он не звонил – и она не звонила, и безмолвные дни превращались в безмолвные недели. Она тосковала по нему на удивление сильно.

Диди взяла Ребу за руку и помассировала пальцы.

– Помнишь, как мама говорила, когда мы были маленькие? Если любишь человека по-настоящему, пойдешь за ним на край света; пожертвуешь всем, что есть, и жизнью тоже. Но это вовсе не значит, что надо резать вены из-за какого-то Санчо-с-ранчо только потому, что у тебя при нем сердце сильней стучит. – Она умолкла.

Реба знала, что они подумали об одном: мама так и поступила. Не в буквальном смысле, конечно, но всю жизнь они смотрели, как она умирает по чуть-чуть день за днем, пытаясь сохранить репутацию семьи снаружи и видимость нормальной жизни внутри. Мама даже себя умудрялась обманывать, но они-то знали. Они всегда знали.

– Когда выходишь замуж, надо понимать, во что ввязываешься.

Вот она, старая заноза, вышла на поверхность. Реба устала от нее. Хотелось вытащить, к добру или к худу.

– Думаешь, мама знала, во что ввязывается с папой?

Диди сморгнула. И снова. Угол рта дернулся. Тема болезненна для обеих.

– Папа был слишком мягкосердечный. Война разбила ему сердце, и никто, ни мы, ни мама, склеить его не могли. – Она вздохнула. – Иногда приходится и такое принять: что любимый от тебя уходит. Телом или душой. Смерть является в разных обличьях.

– Голодный волк, – прошептала Реба.

Диди взъерошила челку и продолжала:

– Я ни минуты не сомневалась, что мама его любит. Уж тут-то они были честны.

Реба тоже не сомневалась, что любовь была. Реба помнила эту любовь. Помнила папины хорошие дни. Как они с мамой гуляли в лесу за домом: мама обмахивается кленовым листом, огромным, как медвежья лапа, а папа держит ее за талию. Как мама смотрела на него за столом, будто его смех – музыка. И ее улыбку, когда он принес домой букет подсолнухов. Когда Реба приехала в Эль-Пасо, изумилась: подсолнухи растут сами по себе, по краям люцерновых полей. Сорняки. Возможно, в иных краях такую же двойную жизнь ведут розы.

– Пожалуй, но и другого было очень много. Мама заслуживает «Оскара». – Реба прикусила губу, чтоб не дрожала. – Что в нашем детстве правда, что нет? Крыша едет. Вот так и у папы, наверное.

– Папа… у него бывали черные полосы.

– Черные полосы? – рассмеялась Реба. – Боже, Диди, ты бы еще сказала – «неудачные дни»! – Годы обиды лежали в ней штабелем дров, и Диди поднесла спичку. – Ты всегда так к этому и относилась. Уехала учиться с легким сердцем, будто в доме все высший класс. А все было совершенно не так. У папы была серьезная депрессия. Я нашла его медкарту. Ему делали электросудорожную терапию. Ты понимаешь, что это такое? – Она ткнула пальцем в висок. – Разряды тока прямо в мозг. Я, конечно, не знаю, но, по-моему, это куда круче, чем просто «черные полосы». А еще он делал разные вещи во Вьетнаме. Ужасные вещи. Я читала запись его сессии с психиатром – там он другой человек, мы такого вообще не знали. – Мысли обгоняли речь. – Помнишь… помнишь, как я сказала тебе, что он ударил маму? Ты ответила, что мне это приснилось. Приснилось! Это ты спала, а не я! Притворялась, что все у нас в порядке, а папе нужна была помощь, и он нашел себе помощника – бутылку виски! Но нет, всех это устраивало – либо притворяться, либо сбежать. Я рада за тебя. Ты уехала в свою школу, стала там Мисс Крутейшей Особой, а дома – кошмар, и у тебя хватало мозгов догадаться. Ты знала. Я точно знаю, что ты знала! – Ее лицо пылало. – Он убил себя, Диди! – Она подавила рыдания. – Мама уже перерезала веревку, когда я пришла из школы. Она звонила в полицию. Тебя не было. Ты не видела. А хуже всего, что он даже не выглядел мертвым. Как будто просто напился и уснул!

Она никогда не говорила о той ночи. Костер разгорелся до небес.

– Когда приехала «скорая», когда они сказали, что он мертв, – она закрыла глаза рукой, – я вздохнула с облегчением. С облегчением, Диди! Я так его любила, но я его боялась. Как это может быть – невозможно ведь любить то, чего боишься?

Слезы струились по щекам Диди, но Реба не могла плакать. Слишком сильно жгло внутри.

– Мы никогда об этом не говорили, – продолжала она. – А меня это пугает до сих пор. Во мне очень много от отца.

– Ох, Реба. – Диди взяла ее за руки. – Прости меня.

Взгляды сестер встретились. Костер уже не полыхал – просто горел.

– Я не хотела тебя оставлять. – Лицо Диди сморщилось. – Но я должна была вырваться оттуда. Я хотела освободиться от тоски. Я так боялась, все было так безнадежно.

Реба понимала сестру.

– А со мной почему не поделилась?

– Ты была маленькой. – Диди хлюпнула носом. – Хотела тебя защитить. Когда папа говорил о своих страхах, о демонах, ты так огорчалась. И я не хотела тебя пугать. Хотела, наоборот, успокоить, но было уже поздно. Я должна была уехать – чтоб самой не свихнуться. И еще я не хотела, чтобы ты переживала за меня.

– А мама? Она страдала.

– Мама понимала папу гораздо лучше, чем мы с тобой. – Диди пальцами вытерла потекшую тушь. – Юриспруденция научила меня: мы можем знать факты и не знать правды. Время, разные характеры, человеческие переживания – это все усложняет. – Правда есть правда, – прошептала Реба.

– И да и нет, – возразила Диди. – Я каждый день вхожу в зал суда со своей правдой, и меня не перестает удивлять то, что прокурор делает то же самое. Кто прав? – Она пожала плечами. – Спасибо, что я не судья.

– Значит, анархия? Опустить руки и жить в самообмане, прятаться от правды? Папу мы этим не спасли.

– Нет, – сказала Диди. – Это значит, что пусть судит Бог, а мне и тебе эта работа не по плечу. Хватит бояться теней, пора понять, что мир сделан из оттенков серого, из света и тьмы. Одного без другого не бывает. – Она сжала руки Ребы. – Папа был не прав, когда казнил себя за прошлое и этим лишал себя настоящего. Мы ничем не могли помочь – только любить. Невозможно заставить другого поверить в твою правду, невозможно заставить простить. Мы можем отвечать только за себя. – Диди прижала Ребу к груди. – Прости, что я тогда не была с тобой. Прости, что мы так долго не говорили о папиной смерти.

Реба привалилась к ней.

– И ты меня прости. – Впервые за долгую вечность между ними не было вранья. Мир снизошел в душу Ребы – мир, которого она ждала всю жизнь. – Диди. – Ее голова покоилась на груди сестры. – Я не хочу быть как папа.

Диди прижалась подбородком к ее макушке.

– Его самая большая ошибка в том, что он не видел, как сильно мы его любили.

Реба подумала о Рики, и у нее что-то сжалось в груди.

– Рики – настоящий мужчина, я таких больше не знаю… и я люблю чизкейк.

– А, – прошептала Диди. – Чизкейк. – Она кивнула. – Ну, может, он не чизкейк. Может, он молочник.

Они тихо захихикали, обнимая друг друга.

– И чего ты не ела молочного? Это тебе не шло. – Диди поцеловала Ребу в лоб.

– Я пыталась стать тем, чем не была, – сказала Реба и улыбнулась. Ложь испарялась. А правда живительна, как воздух.

Двадцать семь

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

23 марта 1945 года

Солнечный свет процеживался сквозь облака, слабый, как одуванчиковый чай, который мама заварила из ранних цветов, собранных поутру. На рассвете пронеслась буря, и головки одуванчиков поникли, как у унылых школьников. Теперь дул сырой ветер и пахло дождевыми червяками, ползавшими под спящими клубничными усами. Каменный холод проникал за шиворот, сколько шарфов ни надевай и как споро ни работай. Обычная толпа уже выстроилась в очередь. Голоса и желудки бурчали о предстоящем рабочем дне. Пахло хлебом. Шептались о скором поражении Германии.

Элси бросала черствые булки и буханки в тряпичные сумки и бумажные свертки, принимая взамен монеты, вещи и просто обещания. Хлеб уже был на исходе. Корзина почти опустела, а фрау Раттельмюллер сегодня не пришла.

– Я заплатил за три, – сказал мужчина в жесткой фетровой шляпе. – Вы дали мне две. – Он ткнул пальцем в пакет с булками.

– Простите. – Элси протянула ему еще одну, и он отошел, что-то бормоча и потуже оборачивая шарфом горло.

Подошел другой покупатель, но фрау Раттельмюллер не пришла, и привычные дела не клеились. Элси было не по себе; она мысленно прослеживала путь от двери пекарни до двери фрау, гадая, что могло ту задержать.

Пахло переменами, и дело было не только в весне. Гестаповцы днем и ночью патрулировали улицы с винтовками за плечами; просачивались слухи, что войска союзников уже на Рейне и со дня на день его перейдут; по радио говорили, что американцы, англичане и русские будут насиловать и убивать, но Элси не верила, что они хуже родных немецких солдат. Со дня убийства Ахима Тальберга многих арестовали или просто расстреляли. Узнают про Тобиаса – убьют всю семью. Под ногами все время путался Юлиус, и хранить тайну стало намного труднее.

Сначала мама предлагала Юлиусу поселиться в комнате Элси, но парень закатил истерику – и продолжал их закатывать регулярно. Он отказывался спать в одной комнате с людьми противоположного пола и злился, когда папа Элси целовал маму в щеку, брал ее за руку и вообще нежничал. Это было непостижимо: Гейзель ведь такая ласковая. Мама оправдывала Юлиуса: «Его воспитали в высокой морали Рейха. Возможно, всем нам нужен урок приличий». Папа кивал, но морщился.

Чтобы ублажить Юлиуса, мама сшила матрац из старой скатерти и соломы и очистила кладовку от оставшихся продуктов. Там и устроили ему спальню. Юлиус не обрадовался, но смирился: других пустых комнат не было. Он не мог привыкнуть к дому, его все раздражало, и большую часть дня он угрюмо выстраивал своих солдатиков на половицах. Никто не мог утолить его печали, и он скисал, как молоко.

Элси не винила его. Он их не знал. Гейзель переехала в Штайнхёринг беременной, и они приезжали только раз, когда Юлиус только родился. Его семьей стала Программа. Он твердил о своих педагогах, о нацистских обычаях, о том, как ненавидит инородцев. Спорить никто не осмеливался, но от жестоких слов в устах семилетнего ребенка становилось неуютно. Юлиус все знал о власти и дисциплине, и ничего – о семье и сочувствии.

Одного возраста, оба красивые мальчики, Юлиус и Тобиас были различны, как ночь и день. Юлиус не проявлял чувств, даже когда мама показывала ему фотографии своей дочери Гейзель и гладила по щеке. Ни проблеска благодарности, ни капли симпатии. Отказывался носить свитера, которые вязала мама: дескать, шерсть воняет овечьими какашками, как и его матрац. Вот поесть он любил, хоть и критиковал приготовленное; он брезговал овощами и крутил носом над клецками – мол, на вкус как шнурки, хотя делали их из муки его любимого СС и взбитых яиц. Все было не так, все плохо.

Мама Элси в нем души не чаяла, папа относился прохладнее. Элси отца понимала. Тот не одобрял, что мальчик так заносится и презирает их пекарню. В конце концов, Юлиус – сын его дочери, его кровь. В первую неделю он пытался приставить мальчика к работе. Юлиус жаловался и хныкал над каждой порцией булок и сластей. С ним на кухне появилась горечь, и все опасались, не передастся ли она хлебу. Спустя неделю мама попросила папу освободить ребенка от кухонных обязанностей, и с тех пор Юлиус только и делал, что играл в солдатиков на полу в кладовой.

Перед рассветом, пока папа растапливал печь, а мама обслуживала Юлиуса, Элси ненадолго оставалась наедине с Тобиасом и они разговаривали.

Прежде она рассказывала ему о Юлиусе, и теперь, когда тот приехал, Тобиасу было любопытно. Однажды утром, к удивлению Элси, он сказал:

– Я пытался услышать, как он поет.

Элси держала в руках шерстяные носки, которые мама связала для Юлиуса, а тот бросил на пол, заявив, что они кусаются. Носить он их не будет, а мама, если узнает, снова огорчится, что ее дар отвергнут. Элси воспользовалась случаем и отнесла их Тобиасу.

– Я приложил ухо к полу, но ничего не услышал. Только кастрюли звенят и покупатели разговаривают, – продолжал Тобиас, пока она натягивала ему носки повыше. – Какие песни он тебе поет?

– Поет? Кто поет?

– Юлиус. Ты говорила, он поет. Я сам больше не пою, хотел его послушать. – Длинные ресницы затрепетали.

Элси отдала ему завтрак, который мама принесла ей: кривой брецель в муслиновой салфетке.

– Ему пока не хочется, – сказала она и натянула ему ночной колпак на уши, чтоб не простудился. – Ешь давай.

Тобиас кивнул:

– Я тоже давно не пел по-настоящему. Офицеры заставляли, но их песни не такие красивые. Они не похожи на папины. Мы пели папины песни с мамой и Цилей. – Он бережно расстелил платочек на коленях. – Иногда я боюсь, что их забыл. Я вообще забыл, как я пою. Может, уже разучился.

Элси вздрогнула и потрепала его по волосам:

– Я никогда не забуду твой голос. И ты не забудешь. Он внутри тебя и всегда там будет. Честное слово.

Он кивнул и снова забрался в свое убежище, где лежали одеяла и вещицы из тайника Элси. «Воля мальчика» была открыта на стихотворении «Испытание существованием».

– Хорошие стихи, – сказала Элси. – «И мчится ум, и сердце поет, и приветствует крик того, кто смел», – процитировала она по памяти.

– «Но всегда Господь говорит в конце», – прошептал в ответ Тобиас, когда Элси понадежнее задвинула стенную панель.

Папа посчитал, что Элси без него неплохо справилась, и доверил ей многие семейные рецепты. Элси нравились новые кухонные хлопоты, и она привыкла к ранним приходам фрау Раттельмюллер. Та приходила уже давно, и родители ничего особенного в том не видели. Каждый день она заказывала двенадцать булок. Дюжина булок – как пароль: все нормально. Сегодняшнее отсутствие фрау знаменовало беду.

Очередь уменьшилась. Элси была рада. Папин хлеб на опаре подоспеет через полчаса, не раньше.

Из кладовой вышел Юлиус. Он только что умылся, волосы расчесаны. Мама отглаживала ему штаны и рубашку, как он привык в Программе.

– Прекрасно выглядишь, – сказала мама, взяла его за руку и легонько потрясла. – Поздоровайся с тетей Элси.

Он посмотрел сквозь нее.

– На завтрак я буду есть имбирный пряник.

– Послушай, на завтрак не едят сласти. Вам же не давали такое на завтрак в Штайнхёринге, правда?

– Нет. – Юлиус закатил глаза. – Мы там ели яйца всмятку, сосиски, белый хлеб со свежим маслом, абрикосовый джем и фрукты со всех уголков Германской империи. Но ведь тут этого нет. – Он выдернул ладонь из бабушкиных пальцев, сложил руки на груди.

– Конечно, нет, – кивнула мама. – Элси, дай Юлиусу пряник и стакан молока.

У Элси не было времени обслуживать избалованного племянника. Она взяла последний имбирный пряник, большой пряничный домик, который с Рождества украшал стеллаж, разломила пополам и протянула маме.

– Элси! – отчеканила мама.

– Ржаной хлеб с изюмом есть? – спросила следующая покупательница, удерживая одной рукой запеленатого ребенка. Дитя спало, прильнув щекой к маминой груди и открыв ротик.

– Есть ржаной, но без изюма, – ответила Элси.

Женщина порылась в кармане и вынула золотой крестик:

– Больше ничего нет.

Элси помедлила. Заметила выпирающие скулы и запекшиеся губы молодой матери.

– Оставьте себе. – Она похлопала ее по руке и достала черную буханку.

Глаза женщины наполнились слезами, и она поцеловала спящего ребенка.

– Спасибо вам огромное.

– Элси, молоко? – напомнила мама.

Элси с шумом выдохнула.

– Прости, мам, налей ему сама. Я занята.

Ледяной взгляд Юлиуса уперся ей в затылок. Мама увела его – вероятно, за молоком, но Элси знала, что молока они не найдут. Молока не было уже много недель. Папа разбавлял водой сливки и выменивал на хлеб сыворотку у сыровара.

– Следующий? – сказала Элси.

– Можно тебя на пару слов?

Сначала Элси не узнала эту фигуру в длинном, до лодыжек, тренче и черной шляпе с кружевами. Фрау Раттельмюллер подняла вуаль – лицо сосредоточенное, запавшие глаза. Очередь нетерпеливо зароптала.

– Через две минуты у поленницы на заднем дворе, – прошептала Элси, завернула в бумагу тонкий кусок пирога и протянула через стойку: – Спасибо.

Фрау Раттельмюллер вышла.

– Мама, – позвала Элси. – Постоишь минуточку? Я забыла принести дров.

Не совсем даже и соврала. Дров оставалось мало.

Мама встала за прилавок и кивнула следующему покупателю:

– Здравствуйте, герр Баумхоер.

Элси пересекла кухню, где папа месил тесто для черного хлеба, а Юлиус на стуле лениво жевал ведьминский хрупкий пряник. Надела ботинки, набросила шаль. За порогом был промозглый мартовский день.

Фрау Раттельмюллер ждала ее за поленницей. Элси специально шла уверенно и легко, на случай, если за ней следят. Если фрау все-таки решила ее сдать, надо напустить на себя невинный вид: может, бедной дочке пекаря дадут послабление. Но если раскрыли саму фрау Раттельмюллер, тогда это свидание выдавало в Элси соучастницу. Она замедлила шаги и остановилась. Их с фрау разделяла поленница.

– Да? – очень холодно спросила Элси. – Что вам нужно?

Фрау Раттельмюллер почуяла враждебность.

– Я пришла одна, без подвоха, – уверила она. – И не пришла бы, да выбора нет. – Она тяжело оперлась на клюку. – Я знаю людей в Дахау. Они говорят, что нацисты планируют выселение евреев. Русские и американцы близко. Скоро евреев погонят к Тегернзее пешком.

– Сейчас? – Мартовский дождь острыми ледяными иглами колол лицо. – Они же замерзнут насмерть.

– Охрана этого и хочет. Пули нужны для солдат в Берлине.

– Но Йозеф, – сердце у Элси заколотилось, – он в Дахау.

– Да. – Фрау Раттельмюллер отвернулась. – Он тоже выполняет это поручение.

– Ему поручили убить кучу людей?

Йозеф никогда не обсуждал с ней своих дел. Она полагала, что его служба связана с горной командой, а не с еврейскими лагерями. Слухи о жестокостях и массовых смертях в Дахау ходили уже несколько лет. Слишком страшно, проще не верить. Таковы ее сограждане. Элси не верила, что Йозеф способен на это зверство. Колкий дождь обжигал щеки.

Фрау Раттельмюллер склонилась ближе:

– Наш человек может подкупить охранника. Тот притворится, что не заметит побега. Там две девочки, родственницы моего…

Хрустнула ветка. Фрау обернулась. С ветки взлетел воробьишка. Она шепотом продолжала:

– Как только они придут, я переправлю их в Швейцарию. К друзьям.

– Вы тоже поедете?

– Я слишком стара. Только замедлю дело. – Пауза. – Я пришла, потому что мне нужна помощь со взяткой. Я отдала все, что могла, но этого не хватит.

Элси попятилась. Так вот в чем загвоздка. Старуха требует денег. Может, так она и покупала хлеб каждый день – выманивала у людей монеты? Элси вгляделась в фрау Раттельмюллер. Вуаль по краям истрепалась; подол обвис; чулок нет, несмотря на погоду; костлявые руки покраснели. Непохоже, чтоб она поглощала булки и сласти.

Но у Элси ничего не было. В кассе денег мало, папа сразу заметит. Она потерла замерзший лоб и вдруг под снегом и дождем увидела красные отблески рубинов. Как легко она забыла слово, данное Йозефу, который уехал и не писал обещанных писем.

– Вот. – Она сняла кольцо. – Этого должно хватить.

– Кольцо с твоей помолвки? – Фрау взяла его, но нахмурилась. – А что ты скажешь родителям и Йозефу?

Элси потерла вдруг потеплевшие пальцы.

– Скажу, что отдала его для спасения Родины. Фрау кивнула:

– Твоя сестра Гейзель была храброй, но у тебя сердце пророка Даниила.

Элси поморщилась на это «была». Отвернулась, покачала головой:

– Это чужое кольцо.

Фрау Раттельмюллер сжала ее руку:

– Есть еще люди, которые помнят, что Божьи законы превыше человеческих. – Ее голос пресекся. – Только на них все и держится. Я давно поняла, что мертвые не спасут живых. Только мы. Пока есть жизнь, есть надежда. – Она собралась уходить.

Элси задержала ее. Может, попробовать?

– Я тоже хочу вас попросить. – Элси вдохнула, и льдистый воздух сдавил ей горло. Сучья хрустели под ледяной крупой. Каждый шепот опасен, каждое движение подозрительно, но Тобиас теперь – близкий человек. Каждый лишний час в укрытии – на час ближе к разоблачению и гибели. Если есть возможность спасти его, надо ее использовать. – Помните, вы сказали тогда, что можете отправить Тобиаса с другими. А сейчас? Сможете вывезти его из Германии?

Фрау Раттельмюллер сжала клюку и тихо пробормотала:

– Элси, теперь слишком опасно. Его переезд ко мне всех нас сведет в могилу.

Ветер носил смерчи мокрого снега.

– И он слишком мал и слаб для такой погоды. – Фрау покачала головой.

Элси представила себе острые коленки и локти Тобиаса, его маленькие мочки, выглядывающие из-под колпака. Фрау права. Он слишком слаб. Может не пережить непогоды.

– Прости меня, – сказала фрау Раттельмюллер. – Поверь, если б не так опасно, я бы попробовала. А сейчас вокруг пекарни день и ночь гестапо бродит. Может, это Йозеф их приставил, не знаю, но они следят. Не могу я друзей подвести.

Элси кивнула. По ночам она видела фары на улице, но думала, что патрулируется весь Гармиш. Оказывается, это не везде, а только вокруг пекарни. Колени у Элси подогнулись.

– Я помогу тебе, как смогу, – продолжала фрау Раттельмюллер, – но тут – никак.

Элси не вправе винить старуху за благоразумие. Лишних предосторожностей не бывает. Если дергаться, погибнут люди. Тобиас останется у нее. И тут она вспомнила:

– У него сестренка в лагере. Циля. Работает со швеями. Спасите ее, пожалуйста? – Сделать для Тобиаса хоть что-нибудь.

– Хорошо. – Фрау Раттельмюллер стукнула клюкой по заледеневшему булыжнику. – Если она там, мы возьмем ее в Швейцарию.

Элси кивнула:

– Скажите ей, что ее брат жив и говорит о ней с большой любовью. Обещает ее найти. – Она выдохнула столб пара. – Он будет ждать ее с голубыми лентами.

– С голубыми лентами?

Элси слегка улыбнулась:

– Она поймет.

Залаяла собака, и женщины вздрогнули.

– Иди. – Фрау повернулась и поковыляла по скользкой дорожке.

Потрясенная Элси набрала охапку дров; занозы кололи ей руки. Юлиус на кухне уже расправился с пряником и принялся за булку с последним маслом и вареньем. Элси свалила дрова у печи и прокашлялась, чтобы говорить с племянником решительно. Она знала натуру Юлиуса: лучше лишний раз не раскрываться.

– А бабушка поела? – спросила она.

Мальчик хрустнул булкой и помотал головой.

– Тогда оставь ей, ты же не один.

Папа отвлекся от пористых черных хлебов и глянул на Юлиуса. Тот продолжал жевать.

– Ты слышал тетю Элси, сынок? – спросил папа.

Юлиус проглотил булку.

– Я тебе не сынок.

Папа стиснул скалку.

– Элси. – Его голос прогремел в кухне, отозвавшись во всех кастрюлях и сковородках. – Отнеси маме завтрак. Я хочу поговорить со своим внуком.

Мама открыла для Юлиуса последнюю банку вишневого варенья. Элси зачерпнула его чайной ложкой, положила на тарелку, взяла горячую булочку с полки и отправилась к маме, радуясь, что племянник наконец отведает настоящей отцовской дисциплины.

Утренняя суета пошла на спад. Мама раскладывала печенья на подносе, чтоб их скудость не так бросалась в глаза.

– Ach ja, как красиво, – нежно пробормотала она.

Элси показала ей тарелку:

– Принесла тебе поесть.

Мама отмахнулась:

– Положи в корзину к остальным. Нам нужны лишние деньги. Я не голодна.

Элси поставила тарелку за кассой:

– Ешь. Ничего хорошего, если ты заболеешь и сляжешь.

Мама взяла булочку, но не надкусила.

– Вишневое. Твое любимое. – Элси протянула ей нож. С возвращения из Штайнхёринга мама ела мало.

Элси беспокоилась.

Мама полюбовалась на драгоценный шматочек варенья.

– Каждый раз, когда ем его, вспоминаю вишню в бабушкином саду.

– Я помню. Мы с Гейзель летом играли, как будто там волшебный замок и заколдованные плоды. Ели вишни и загадывали желания. Я взаправду верила, что все они сбудутся. Некоторые сбылись. Однажды Гейзель загадала пузырек лавандовых духов, а я – розовый шампунь, и когда мы приехали к бабушке на следующую неделю, нам их подарили. – Элси улыбнулась, вспомнив запах своего секретного флакончика.

– Бабушка была хорошей мамой, – сказала мама. – Я в последнее время так по ней скучаю. – Она вытерла уголок глаза. – Какая я дура. Сама уже старушка, а говорю как ребенок.

– Нет, – возразила Элси, – ты женщина и говоришь как дочь.

Мама погладила пальцем ее щеку:

– Ты выросла такая хорошая. Красивая, мудрая. Это божьи дары, милая.

Элси ладонью накрыла ее руку и почувствовала, как в груди у нее что-то расцветает. Мама никогда ее так не хвалила.

– Надо поесть. – Элси снова подвинула к ней тарелку. – Пожалуйста.

Мама разломила булочку.

– Бабушка говорила, что лучший хлеб – тот, который делишь. – Она намазала разломы вареньем. – Ты тоже поешь.

Элси отдала свой брецель Тобиасу, и теперь нутро сжималось от голода.

Мама протянула ей полбулочки и облизала нож. Элси ела и думала о волшебных плодах, которые делила с мамой, бабушкой, сестрой. Об их мечтах. То была скудная еда, и все же лучшая за много месяцев.

Она наполняла не только желудок.

Двадцать восемь

Эль-Пасо, Техас

Франклин-Ридж-драйв, 3168

– Original Message —

От: Leigh.goldman@sanfranmonthly.com

Дата: 3 января 2008 8:52

Кому: reba.adams@hotmail.com

Тема: «Ежемесячник Сан-Франциско» – позиция редактора

Уважаемая мисс Адамс,

Мы с директором рассмотрели ваше резюме и образцы публикаций. Нам особенно понравилась ваша недавняя статья «Гимны военного Рождества». Наш редактор в феврале переезжает в Нью-Йорк, и мы подыскиваем замену. Мы бы хотели предложить эту позицию вам и назначить на следующую неделю собеседование по телефону. Если мы договоримся, с переездом в Сан-Франциско поможем. Пожалуйста, свяжитесь со мной по телефону или по почте, как только сможете. С нетерпением жду ответа.

С уважением, Лея Голдман, главный редактор

«Ежемесячник Сан-Франциско»

Сан-Франциско, Калифорния 94111

Валлейо-стрит, 122

– Original Message – От: reba.adams@hotmail.com

Дата: 3 января 2008 19:08

Кому: deedee.adams@gmail.com

Тема: FW: «Ежемесячник Сан-Франциско» – позиция редактора.

Диди,

Посмотри, какое мне письмо пришло! Сегодня мы созванивались с Леей Голдман. Да, с той самой Леей Голдман из того самого «Ежемесячника Сан-Франциско». Да, сама знаю, и когда открыла письмо, чуть не вырубилась. Диди, они меня хотят. Ты прикинь? Сан-Франциско, Калифорния!

Помнишь, когда мы были маленькие, крутили папины старые пластинки, одевались в шелковые мамины ночнушки и пели «Сан-Франциско (Не забудь цветы в волосы вплести)»?[63] И папа так радовался. Сейчас ее напеваю.

Я правда дико рада, Ди. Именно то, к чему я стремилась, уезжая из дома. Нельзя упускать такой случай.

Мы так и не созвонились с Рики. Прошло уже столько времени, а тут еще это письмо. Теперь я даже не знаю, что сказать, даже если позвоню. «Привет, я уезжаю». Я скучаю по нему, но это предложение – знак. Надо двигаться вперед.

Люблю,

Реба

– Original Message – От: deedee.adams@gmail.com

Дата: 4 января 2008 11:11

Кому: reba.adams@hotmail.com

Тема: Re: FW: «Ежемесячник Сан-Франциско» – позиция редактора

Реба, я тебя поздравляю! Это лучшая новость за последние месяцы. Пришли мне посмотреть контракт, прежде чем подписывать.

Громко смеялась, вспоминая, как мы пели и наряжались. Так здорово было! Верный способ заставить папу улыбнуться. Будь счастлива, Реба. Обещай, что позволишь себе быть счастливой. Я тобой горжусь. Скажу маме, она будет горда.

Кстати, о маме: я долго думала и решила – надо с ней поговорить о папиной смерти и о том, что было в его медкарте. Надо все обсудить, всей семьей. Уже больше десяти лет прошло. Мы не маленькие. Прошлое не может нам навредить. Папин волк – это грустный, старый, беззубый кабысдох. Мама по тебе скучает, и я тоже. Приезжай поскорее домой погостить.

Очень рада, что ты мчишься вперед, но спроси себя, не страх ли тебя подгоняет. Тогда это побег, только красиво замаскированный. Ты мне поверь, я знаю. Если «молочник» не звонит, может, тебя дожидаются калифорнийские сыры. Я слышала, чеддер у них вкуснейший.

Я тебя тоже люблю. Диди

Двадцать девять

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

29 апреля 1945 года

На улицах царила зловещая тишина. Птицы парами сидели на черепице, щебетали и чирикали о весне, но весна казалась пустой и немой. Щебет эхом отзывался в булыжных улицах и деревянных рамах.

После отъезда Йозефа гестапо больше не приносило муку, и припасы понемногу вышли. К первой неделе апреля кончился сахар. Элси принялась растапливать марципаны. Их хватило ненадолго, и теперь уже не было ничего – ни меда, ни патоки. В мешке осталось лишь несколько чашек муки. Мельницы не работали. Папа посылал Юлиуса собирать в лесу прошлогоднюю лещину и каштаны, что внук и делал с большой неохотой и только за шоколад, который по чуть-чуть скармливала ему Элси. Папа молол орехи и подсыпал порошок в муку для булочек. Руки у него загрубели и покрылись коричневыми пятнами, но каждое утро он растапливал печь и умудрялся выдавать тот же золотистый, пышный хлеб, что и раньше.

Однако дальше так продолжаться не могло. Скоро им придется закрыться. Касса пуста. Уже много недель покупатели вместо денег несут вещи.

Когда Элси пошла к мяснику и попросила обрезков в обмен на булочки, тот ответил:

– Мы питаемся вареными крысами и гнилой репой. Мы-то не хлебные короли.

Хлебные короли? Ха-ха. Конечно, соседу всегда лучше, чем тебе. Ночами ей снилась равнина с журнальной рекламы: ТЕХАС, США; земля вся из пышных батонов, украшенных фруктами; крутоны в сытном бараньем супе; сладкие булочки, покрытые сахарной пудрой; имбирное печенье и куски шоколадного торта, пропитанного вишневым ликером. Во сне у нее текли слюнки, застывали на подбородке.

Несмотря на нехватку припасов, чудом сохранился один шварцвальдский торт: сладко-горькая шоколадная стружка, пьяные вишни. Он был слишком дорогой, и никто его не купил. Все сласти уже были распроданы, а он стоял, нетронутый и безупречный, на витрине, и Элси ловила себя на том, что завороженно любуется им, и тогда отступает даже голод. Она знала каждую ямочку на вишнях и каждую шоколадную завитушку. Торт напоминал ей обо всем, что было, и обещал, что все еще будет. Где-то в мире есть масло и сахар, яйца и мука, улыбающиеся люди с блестящими монетками в карманах. Скоро папа возьмет нож, разрежет торт и скормит его голодным покупателям и родным.

Апрельский луч блеснул в окне и позолотил вишенки на торте. Да, подумала Элси, солнце снова сияет. Мама и папа вышли из кухни в воскресных шляпах и перчатках.

– Юлиус с нами не идет, – объявил папа.

Они собирались в кирху. Элси притворилась, что у нее болит голова, и сказала, что не пойдет, так как боится совсем разболеться. Бог прощает ложь во благо других, решила она. Ей хотелось остаться дома с Тобиасом. Волосы у него отросли, и она обещала вымыть их теплой водой.

– Настоящей теплой водой? – переспросил Тобиас.

Он никогда не мылся в теплой ванне. В гетто была только дождевая вода, в лагере их поливали из шланга. Ей больно было слышать о Дахау, ведь Тобиаса там мучили, а Йозеф был к этому причастен. Теплая ванна – маленькая радость. Если согреть чайник, на шею и голову малыша хватит. Надо было сделать это раньше, и теперь она решила использовать остатки розового шампуня, чтоб хоть что-то в его жизни восполнить.

Элси не сказала Тобиасу о фрау Раттельмюллер и Циле, и сейчас не собиралась. Вдруг у фрау не выйдет. Лучше не обнадеживать. Она слишком хорошо знала: хуже всего, когда ждешь – и не сбывается. Иногда она думала: лучше б точно узнать о смерти Гейзель, а не умирать без конца, гадая, жива она или нет. От этих мыслей ей становилось так стыдно, что начинала болеть голова и трудно было успокоиться.

– Он тоже чувствует себя не очень. Чай из боярышника и таволги. Заварю, когда вернусь.

Юлиус изредка ходил в кирху. В первый раз он всю службу жаловался на холод и говорил, что они сведут его в могилу, как папу… и маму. Хотел их уколоть, и у него получилось, но потом папа заметил:

– Лучше умереть праведно, чем жить бездушно. Так считает твоя мама. На этом основано человеческое общество.

Услышав это, Юлиус заткнулся. В Программе он быстро выучился не перечить нацистским догмам, а теперь понял, что и с дедом спорить не стоит. Он перестал попрекать их матерью, но кирха стала настоящим полем брани. Его бабушка сдалась пару недель назад, когда Юлиус потребовал свой мундир, хотя снаружи было еще слишком холодно для кожаных штанов. Однако он одержал победу и с тех пор сидел дома, играя в солдатиков у себя в чулане.

В то воскресенье Элси надеялась, что папа заставит мальчишку пойти в нормальных штанах. Однако ей не повезло.

– Но, папа… – начала она.

Он отмахнулся.

– Орехов на неделю не хватит. Пусть Юлиус к нашему приходу наберет хотя бы пару дюжин.

– Если он заболевает, ему не стоит выходить, – возразила мама.

Папа шумно выдохнул и надел шляпу.

– Пойдем, Луана, а то опоздаем. Закрой двери и окна, – велел он Элси через плечо. – На западе грозовая туча.

Элси взглянула на небо. Небо было ясное, солнце сияло. Она вернулась на кухню, чтобы поторопить Юлиуса. Может, пока он будет собирать орехи, ей удастся вымыть Тобиаса.

Юлиус неуклюже растянулся на ковре, оловянные солдатики перед ним выстроились в стройные ряды. – Да, – сказал он, не поднимая головы.

– Разве дедушка не велел тебе собрать орехи? – Велел.

– Может пойти дождь. Надо сейчас, – сказала Элси.

Юлиус бросил взгляд на залитые солнцем окна и перекатился на спину.

– Орехи нужны для хлеба, – уговаривала Элси. Он зевнул:

– Все равно больше никто не приходит. Чего трудиться?

Элси топнула ногой, опрокинув шеренгу солдатиков:

– А ты сам-то не хочешь есть?

Он посмотрел ей в глаза:

– Пойду, когда мне захочется, а сейчас мне не хочется, так что выйди из моей комнаты.

Он пнул ногой дверь кладовки, и она стукнула Элси по лбу.

Чаша переполнилась. Он жил с ними уже три месяца, и она устала от того, что все перед ним плясали, а он всех презирал – и бабушку с дедушкой, и мать. Она в ярости ворвалась в кладовку, схватила Юлиуса за шкирку и рванула на себя – шмидтовский нос к шмидтовскому носу.

– Послушай-ка, малый, – прорычала она, – твоя мать, моя сестра, быстро прекратила бы это свинское тупоумие! А твой отец, упокой Господь его душу, взял бы тебя сейчас и как следует выпорол. Ты мне поверь, я его хорошо знала. Он нахальства не терпел. А что касается твоей драгоценной Программы… – Она покачала головой. – Выгляни из своего чуланчика! Ты слышал, что Вену и Берлин бомбили? Придурок ты мелкий! Третий рейх скоро падет. Он будет стерт с лица земли, а твои приятели и учителя получат от русских пулю в брюхо.

Его глаза округлились и стали размером с яйца.

– Программе. Пришел. Конец. Программе пришел конец, а я устала голодать. Я устала смотреть, как страдают мама с папой. Я устала от того, что унижают добропорядочных граждан, и почему? – Она встряхнула его. – Потому что у них, видите ли, недостаточно чистая родословная! Ну что ж, ты – сын простой дочери пекаря, и у тебя столько же прав на хорошую жизнь, как и у… у Исаака Грюна!

И у Тобиаса. Ее раздирало изнутри. Руки дрожали от его тяжести.

– Я устала от этой ненависти, страха и уродства, а главное, я устала от малолетних хамов и эгоистов, которые не понимают, что вокруг все умирают ради них и из-за них! Я устала!

Нижняя губа у Юлиуса задрожала; шея под льняным воротничком покраснела.

Она отпустила его. Он скорчился у ее ног. Она спрятала лицо в ладони; в голове стучало.

Юлиус всхлипнул, и она вдруг увидела перед собой не противного ребенка, а свою сестру Гейзель. Как Элси скучала по ней. Писем нет уже несколько месяцев, поневоле будешь думать самое плохое. Юлиус – сын Гейзель, он ее племянник, перепуганный маленький мальчик. Она запустила пальцы в его мягкие светлые волосы.

– Прости меня, Юлиус.

Он отпрянул. Злые слезы текли по его щекам.

– Я тебя ненавижу! – взвизгнул он. – Я ненавижу вас всех! – Потом схватил свою коричневую курточку с нашивками гитлерюгенда и выскочил на задний двор.

Руки Элси онемели, в глазах все дрожало. Голова заболела еще сильнее. Шатаясь, она вышла из кухни, поднялась по лестнице и упала в постель, чтобы не свалиться прямо на пол.

Коснувшись виском подушки, она сдавленно вскрикнула.

– Элси? – прошептал Тобиас из-за стены. – Элси, что случилось?

В глазах вспыхивали черно-серые точки.

– Мне нехорошо, – простонала она из последних сил.

Стенная панель отворилась, и по комнате прошелестели шаги. Как на Рождество, во время болезни, Тобиас лег рядом и замурлыкал тихую песню ей в ухо. Приятная мелодия облегчила острую боль. Он сладко пах шерстью ягненка и брецелями.

– Спасибо, Тобиас. – Она прильнула к нему щекой. На мгновение ей захотелось забыть все: Юлиуса, Гейзель, Петера, фрау Раттельмюллер, Цилю, Йозефа, маму и папу, даже себя. Пусть останется только Тобиас и его чудесный голос в темноте.

– Я знал, что ты изменница!

Элси проснулась от топота сапог. Она едва уснула, но успела забыть, что происходит, и растерялась. Кто-то схватил ее за волосы и выволок из постели, из комнаты, вниз по лестнице, в общество вооруженных гестаповцев.

– Изменница! – пророкотал голос позади нее.

Над головой протопали сапоги, разбилась лампа, загрохотала мебель; от ударов пыль вздымалась с пола.

Тобиас, подумала она. Они нашли Тобиаса! Сердце билось, как ястреб в западне. Дыхание перехватывало.

Конвоир, державший Элси за волосы, развернул ее, и она увидела своего врага.

– Кремер! – выдохнула она.

– Фройляйн, – грязно ухмыльнулся тот.

Конвоир выпустил ее, и она упала на четвереньки к ногам Кремера.

– Йозеф расстроится, что его маленькая булочница оказалась иудой. – Он пожал плечами: – Но я-то знал. Я знал.

Он снял кожаные перчатки, палец за пальцем, и бросил на пекарский стол. Конвоир держал Элси на прицеле. Он стоял так близко, что она видела нагар в стволе.

Кремер покрутил тонкий ус.

– У нас есть полномочия расстреливать изменников на месте, но я безоговорочно верю в силу зрелища. Ты согласна? Те, кто предал свою страну, должны служить примером. Ты что выбираешь? Пулю или веревку? Ты немка, так что можешь выбрать.

О себе она не думала. Она ненавидела этого человека, и если он прольет ее кровь, она успеет помолиться о Божьей каре для него. Но что они сделали с Тобиасом? Замучили? И помыслить невыносимо.

– Он же просто ребенок! – крикнула она.

– Это не меняет дела: ты – изменница, – сказал Кремер. – Вот жалость-то. Герр Шмидт – лучший пекарь в Баварии.

Папа и мама? Только бы их не впутать.

На столе стояла миска с лесными орехами и щипцы. Кремер сжал орешек металлическими рычажками. Скорлупки упали на пол. Кремер бросил ядрышко в рот.

– Пожалуйста, пощадите мою семью. Они невиновны. – Она стиснула складки подола. – Я дам вам все, чего вы хотите. Все что угодно.

Он усмехнулся и выплюнул орех в миску:

– Червивый.

Со второго этажа донесся крик, и конвоир поднял голову.

Кремер кивнул ему:

– Иди. – Он вынул пистолет из кобуры и наставил на Элси. – Только ты и я, фройляйн.

Конвоир послушался и вышел. Они остались вдвоем.

– Пожалуйста, майор Кремер, – молила Элси, – просто один еврей. Какая уже разница? – Ее голос дрогнул.

Войне почти конец. Все это понимали. Гитлера загнали в берлинский бункер, он вот-вот сдастся. Зачем проливать кровь? Даже такой человек может сообразить, что жестокость уже бессмысленна. В раю и аду нет ни расы, ни вероисповедания. Смерть придет и за ним, и за ней, и за Тобиасом. Но его теперешний выбор определит, что будет потом – ад или рай.

Кремер повернулся к ней, и его глаза были как два дьявольских огня:

– Еврей?

– Ради всего святого, я умоляю вас…

– Приведите мальчика! – крикнул Кремер солдатам. – «Народы, которые развращают сами себя или дают другим себя развратить, грешат против воли вечного Провидения»[64]. Так говорит наш фюрер. – Он подмигнул ей: – Это единственный бог, в которого я верю.

– Отпустите меня! Я донес вам все, что она сказала, – она изменница! – Юлиус извивался и бился в руках гестаповца.

Кремер оглядел его и фыркнул, как лошадь.

– Забавно. Иногда так трудно распознать. На грызуна совсем не похож. – Он взял мальчика за подбородок. – Может быть, зубы. Уклончивость взгляда, пожалуй.

– Я? Я не еврей! – завопил Юлиус.

Кремер поднял пистолет. Солдат убрался с дороги.

– Нет! – Элси вскочила, заслонила Юлиуса. – Он сын моей сестры Гейзель и вашего товарища Петера Абенда. Он чистый ариец из Программы Лебенсборн!

Кремер направил на них пистолет:

– Это не я назвал его евреем. Это ты. – Свободной рукой он выковырял из зуба ореховую кожуру.

– Лгунья! – Юлиус ткнул Элси кулаком в поясницу. – Изменница!

Она поморщилась и сложилась пополам.

Кремер тихо засмеялся.

– Я верю тебе, мальчик. Низшая раса не проявляет такой доблести.

Гестаповцы вернулись из спальни Элси:

– Ничего, герр майор.

Элси подняла глаза. Тобиас спасен? Кремер поймал ее взгляд. Посмотрел на потолок и щелкнул языком.

– А я полагаю, там что-то есть. – Он улыбнулся Элси: – Мышь на чердаке?

Сердце Элси сбилось с такта, замерло и вновь пошло. Она покачала головой. Солдаты развернулись, чтобы еще раз подняться на второй этаж.

– Стоп! – остановил их Кремер. Показал на Элси: – Ты приведешь к нам еврея.

– Здесь никого нет, кроме меня и моего племянника. Родители в кирхе.

– Действительно, лгунья и изменница. – Кремер толкнул ее на пол, схватил Юлиуса, закрыл ему рот ладонью и приставил пистолет к виску.

– Он немец! – закричала Элси.

Гестаповцы беспокойно переминались.

– Быстрей! – поторопил ее Кремер. – Это ублюдок, сын шлюхи. Хотя и неплохой шлюхи. Мне самому она нравилась, но порочность не нужна нашей расе. – Он пожал плечами: – Лучше избавить дитя от страданий, чем дать ему воспитание в семье изменников и шлюх.

Глаза Юлиуса покраснели от слез, выпучились от напряжения и паники; одеревеневшие руки были вытянуты по швам; перед замшевых штанов потемнел и намок.

– Какой же ты сын Отчизны. Даже к горшку не приучен, – заржал Кремер. Он склонился к уху Юлиуса: – Возможно, задержка в развитии. Ты знаешь, что делают в Программе с такими детьми? Цианистый калий в утреннем молоке или… – он подтолкнул его дулом пистолета, – пуля в голову.

Как твоему братику.

Слезы полились по щекам Юлиуса.

Элси держалась за холодный пол, чтоб успокоиться. Мир катастрофически сузился.

– Вот что, – Кремер выпустил Юлиуса и бросил его на пол рядом с Элси, – ты выдашь мне еврея, а я дарую жизнь ублюдку. Конечно, не тебе, фройляйн, но обещаю, что твоя смерть будет быстрой.

Юлиус лежал тяжелой, неподвижной куклой. Стоит ли его жизнь жизни Тобиаса? Ее жизни? Тобиас не сделал ничего, он лишь верил ей и ее любил. Разменять его жизнь – за что? Но как обречь на смерть семью? Она не сможет ни жить, ни умереть, совершив такое. Элси верила в жизнь после смерти и не хотела брать на душу ни то ни другое зло.

Она закрыла глаза; под веками вспыхивали звездочки. Кошмар был так близок к концу. Говорят, русские и американцы уже встали лагерем в долине за городом. Лучше умереть от их рук, чем делать такой выбор.

– Ну так как? – спросил Кремер.

Мысли метались, как маятник, расщепляя мозг. Решение не приходило. Логика утратила силу. Элси помолилась Богу: может, он подскажет, что делать. Она медленно встала.

– Я его приведу. – Ее голос срывался, как у охрипшего зяблика. – Но я пойду одна. Он иначе не выйдет.

Конвоиры посмотрели на Кремера.

Тот цыкнул зубом.

– У тебя пять минут, потом я застрелю племянника, сам найду еврея и пристрелю его. Тебя последней, чтоб ты насладилась зрелищем.

Тридцать

Тегернзее – Гармиш

Германия

29 апреля 1945 года

Йозеф Хуб стал бледной тенью прежнего офицера. Переход из Дахау к Тегернзее не давался ни эсэсовцам, ни их узникам. При свете бела дня Йозеф видел такое, от чего душа его содрогалась и обострялась мигрень. Дня через три после начала похода он перестал есть и спать, вместо этого он то и дело колол себе метамфетамин. У Перхи снял со старого немца-пастуха шерстяное пальто. Оно висело на его костлявом теле, как огромная медвежья шкура, и Йозеф чувствовал себя диким зверем. Несколько недель он не брился и не мылся. Рыжевато-русая борода скрыла его лицо. Люди отворачивались от его запавших глаз и тиков, и Йозеф даже радовался, что деградирует: это освобождало его от самого себя.

Горстка беженцев, шедших навстречу, заметив его, перешла на другую сторону дороги. Как будто знают, что я сделал, подумал он. Большинство беженцев – арийцы. Они шли целыми семьями, женщины несли младенцев, дети в шерстяных носках – марлевые узелки на палочках, у мужчин грабли и косы для защиты. Вот чем стала Германия: страной бродяг!

Куда бы ни направились эти люди, они остаются немцами. Он навсегда немец. Так куда идти, если дом не защищает – если весь мир утратил смысл? Когда решаешь, уйти или остаться?

Йозеф решил, когда увидел молодую еврейку, которая целую милю несла на себе умершую мать. Ноги старухи, синие и окоченевшие, оставляли борозды в грязи, точно лыжню. Когда конвоир приказал дочери бросить тело, та отказалась, и он застрелил ее на месте; кровь густо забрызгала заиндевевшие щеки матери.

И тогда Йозеф повернул коня, оставил евреев и свой пост и, рискуя тем, что его снимут выстрелом в спину, поскакал прочь. Он молился о том, чтобы кто-нибудь и впрямь выстрелил. Он загнал лошадь на полпути к Гармишу, оставил ее умирать на обочине и пошел пешком. За спиной ему мерещились шаги евреев-узников. Он пошел быстрее, и шаги стали громче. Он пустился бежать, но они догоняли. «Убийца, предатель!» Они колотили ему в спину. Он упал, споткнувшись о костлявый труп стервятника; лысая птичья голова лежала, скрученная набок, в грязи.

Йозеф вытащил из медвежьей шкуры пистолет и выстрелил в воздух.

– Уходите! – крикнул он.

Но никого не было. Длинная пустая дорога до самого горизонта. Лишь резкий ветер свистел в ушах. Зяблик трепыхался, летя против ветра, поймал восходящий поток и поднялся в пестрое небо. Головная боль пригвоздила Йозефа к земле. Он лежал рядом с трупом птицы, глядя на копошение личинок, обоняя тление и снова видя огромную общую могилу концентрационного лагеря Дахау.

Служа в СС, он не отнял жизнь своими руками ни у кого, кроме Петера Абенда, но он был там. Он видел смерть и посылал убивать, оправдываясь долгом. Он был больше виноват в пролитой крови, чем солдат, который стрелял. Он закрыл глаза, но лишь отчетливее увидел перед собой гору трупов.

Здесь, на немецкой земле, он приговорен видеть призраки мщения. Надо уехать, чтобы освободиться от них и от ужаса войны. Гюнтер Кремер и его товарищи в Гармише продумали план бегства. Корабль, направляющийся в Венесуэлу, ждет их в Брунсбюттеле. Надо добраться туда. Но ему нужны деньги. В Гармише, у него в квартире, спрятаны драгоценности и золото. Он возьмет их и Элси. Они начнут заново в Южной Америке. Она поможет ему обрести счастье. Верная и преданная, она поможет ему избавиться от мук совести.

Он стиснул зубы и выбрался из грязи. Далекие трубы Гармиша плевались серым пеплом. Одна из них – над пекарней Шмидта.

Тридцать один

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

29 апреля 1945 года

Элси медленно, нога за ногу, поднималась по ступенькам, и каждая казалась ей крутой горой. Таким был путь на Голгофу, думала она. Она молилась о спасении, но у нее не было божественной силы Христа – ей не удастся попрать ад. Через три дня после смерти она будет вонять, гнить и кишеть червями.

Она не оглядывалась; взгляд Кремера жег ей спину. Дверь спальни была приоткрыта, за ней что-то упало. Путь загораживала перевернутая тумбочка. Элси протиснулась внутрь, подошла к стене и провела ладонью по длинной доске.

– Тобиас, – позвала она.

Внутри не слышно было ни малейшего шороха, но она чувствовала тепло его дыхания, как пламя единственной свечи в келье.

Она прильнула щекой к шершавому дереву.

– Тебе придется выйти.

Тобиас тоже прижался к панели, и между ними была лишь тонкая доска.

Доска слегка отодвинулась:

– Они ушли?

Из разгромленной комнаты улетучилось тепло, и мороз пробрал Элси. Ее всю трясло.

Тобиас выполз из укрытия:

– Чего они хотели?

Элси прижала его к груди.

– Послушай, Тобиас, – прошептала она, – там люди. Они хотят тебя забрать. (Он вздрогнул.) Прости. – Ее колени затряслись, и она закачалась.

Тобиас сильнее прижался к ней, руками обхватил ее спину.

– Не грусти, – сказал он. – Я увижу своих родных.

– Прости меня, – молила Элси. – Пожалуйста, прости меня.

Она сняла с него колпак и поцеловала в макушку. Не успела она надеть его снова, как дверь рывком распахнулась; тумбочка треснула; сапоги затопали по полу. Она закрыла глаза и не открыла, когда Тобиаса выдернули у нее из рук.

– И вновь придется выбирать, но и в последний раз – все то ж[65], – процитировала она. Ее ладони еще хранили тепло его тела. Она стиснула их, приложила к груди. – И взял Господь златой цветок, разбил его… – Она прислонилась лбом к стене, прикованная к Тобиасову убежищу.

Шаги пробухали по лестнице вниз, затем вверх.

– Мы разделаемся с евреем, – сказал Кремер позади нее. – Ты и твоя семья под домашним арестом.

Она повернулась:

– Но вы сказали…

Кремер крепко держал красного, зареванного Юлиуса.

– Крыса в гнезде не бывает одна. – Кремер подошел ближе и поправил ей выбившийся локон. – А кроме того, я не уверен, что готов тебя убить. Твоя сестра была красивее и больше умела по части этого самого, зато у тебя здоровый германский дух. В сочельник нас прервали. – Он взял ее за загривок и повалил на кровать. – А я привык заканчивать то, что начал. Юлиус тихонько заблеял и съежился в углу.

Кремер прижал ей шею толстой горячей рукой. Элси разглядывала хлопковую простыню – ниточку за ниточкой. Ее тело онемело, как прямые сосны за окнами. Подол платья, бережного маминого шитья, задрался до ушей. Кожа Кремера грубо терлась о ее бедра. Все это происходило будто не с ней. Ее душа реяла у порога. Слез не было. Плачут живые, а ей – только мрак.

Потом раздался выстрел, и тут же – еще два, следом треск пулеметов.

– Майор! – В комнату ворвался солдат. – Он сбежал!

Ноздри Кремера раздулись.

– Что?! – заорал он, мигом застегнул штаны и влепил солдату пощечину. – Сопляк? От четырех полицейских?

Конвоир при виде растерзанной Элси опустил голову и густо покраснел.

– Он укусил лейтенанта Лорингховена и убежал. – Солдат смотрел в пол. – Мы за ним, но потом я увидел – точно не знаю, но как будто он исчез, герр майор. – Исчез?

– Исчез. – Молодой конвоир явно был потрясен и пощечиной, и тем, чему стал свидетелем. – Вдруг туман, буря, и какой-то звук, я такого не слыхал никогда в жизни… и… он пропал. – Он перевел дух. – Привидение, – прошептал он.

– Я ничего не слышал. Куда он побежал? – Кремер взвел курок.

– На восток. В лес, к горе Крамер.

– Идиоты! Братья Гримм хреновы! – Кремер сбежал вниз по лестнице, за ним конвоир.

Шли минуты. С улицы доносились крики; Юлиус в углу хлюпал носом; где-то далеко прогудел поезд; начался и закончился дождь – снаружи продолжалась жизнь.

Заболели ноги. Элси увидела, что железный край кровати оцарапал ей оба колена. Простыни запятнаны кровью.

– Элси! Юлиус! – позвали снизу папа и мама.

Юлиус кинулся к ним.

Родители вбежали в комнату и ахнули.

– О, Элси… Элси! – всхлипывала мама. – Что они сделали с тобой, девочка? – Она простерла руки над окровавленной простыней, как священник над причастием. – Нет, девочка моя…

Папа с Юлиусом отвернулись. Мама обхватила Элси руками, покачала.

– Я во всем виновата. Я предала всех нас, – сказала Элси. В маминых крепких объятиях она снова стала ребенком, под защитой и в безопасности.

– Ш-ш – я здесь. – Мама качала Элси и стирала пот с ее лба. – Мы пришли домой, как только услышали новости. Все бегут из города.

Папа поднял разбитую полку тумбочки, осмотрел, положил обратно. Юлиус прятался в полах его пальто, закрыв лицо и стеная.

– Это конец света, – сказала мама. – Американцы взяли Дахау. Вот-вот будут здесь.

Йозеф, подумала Элси и зарылась в мамины сладкие объятия.

– Всем эсэсовцам приказано покинуть пост и встретить врага в пути, – добавил папа.

– Они нас бросают, – сказала мама.

Только теперь в глазах у Элси защипало.

– Не плачь, милая, – успокаивала мама.

– Господи, спасибо, – прошептала Элси.

Мама замерла.

– Мы спасены! – сказала Элси, не в силах больше сдерживать слезы. – Все мы! Все позади.

Папа сурово оглядел ее.

– Господь не в ответе за гибель Отчизны. Это сделали люди. – Его глаза были темны от скорби.

– Что посеет человек, то и пожнет[66], – процитировала Элси.

Папа неодобрительно поднял подбородок.

– Она в шоке, Макс, – напомнила мама.

– Кто это с тобой сделал? – спросил папа.

Соотечественник; нацист; офицер; товарищ Йозефа; человек, повинный в зверствах, о которых она не могла рассказать отцу – потому что она скрывала еврейское дитя, потому что не верила в человека, которого папа цитировал, потому что ей не по пути с этой страной. Элси не знала, как начать и стоит ли начинать. Она прижала колени к груди и отвернулась.

– Мы тоже уедем? – спросила мама.

Папа тяжело вздохнул:

– Это наша пекарня, наш дом. Я не оставлю его на разруху и разграбление. Запрем двери и будем молиться о милосердии Господнем.

Мама нервно сжала руку Элси:

– Я принесу воды. Промоем твои раны. – Она повернулась к папе: – Печь остыла. Разожги огонь, Макс. – Идем, Юлиус, – сказал папа.

Юлиус поднял голову, поглядел на Элси, на ее мать, на окровавленные простыни. Штаны еще влажные от мочи, глаза красные, как пьяная вишня. Он ссутулился от стыда. Папа обнял его за плечи и тихонько увел. Может, Юлиус и выдаст ее тайну, но не сегодня. Сегодня он наконец увидел, что мир сложнее того бреда, который вбили ему в голову. Сегодня он поумнел, а детство закончилось.

Всю ночь и весь следующий день лило как из ведра. Потоки воды текли по булыжным улицам, как по дну реки, и вымыли их начисто. Первого мая весь город пах сырой грязью и мокрыми сосновыми иглами, которые нанесло в долину с тающих горных вершин.

Элси прочесала все окрестные улицы и переулки, но нигде не было ни следа Тобиаса. Как и сказал солдат, мальчик просто исчез. В утренней дымке, когда пробужденным призраком по улицам бродил туман, она почти убедила себя, что так все и было – Тобиас вознесся на небеса на огненных лошадях, как Илья-пророк.

Из окна пекарни она видела, как в город входили американские танки. Как на параде – все в ярких звездочках, леденцовых полосках; вот только гигантские гусеничные колеса рычали и скрежетали по булыжнику, сметая все, что попадалось им на пути. Она не могла остановить их, не могла найти Тобиаса, оставалось только молиться, но не о покое и понимании – она знала, что их можно найти лишь в лучшем мире, – а о помиловании.

Гитлер был мертв. Эта весть за полдня облетела все уголки Германской империи. Застрелился из «вальтера». Поражение неизбежно, власть нацистов повержена, но мнения горожан разделились. Полгорода горевали о Гитлере и считали его кончину благородной. Другие называли его трусом и дезертиром: в конце концов, они-то остались лицом к лицу с его противником. Но, хотя американцы вошли в город с заряженными ружьями и угрюмыми лицами, Элси быстро поняла, что они куда менее страшны, чем малевала их нацистская пропаганда, и гораздо менее ужасны, чем родимое гестапо.

Накануне горстка американских солдат взяла пекарню штурмом и обчистила полки. Мама с Юлиусом закрылись в спальне, но Элси было уже не напугать иностранным говором и ружьем. Она предпочла встретить врага лицом к лицу. Эти люди были совсем не похожи на янки из пропагандистских страшилок, они добродушно шутили, обнаруживая легкость и счастливый характер, как в фильмах из детства.

Один молодой солдат не удержался от улыбки, найдя в витрине папин шварцвальдский торт, давно зачерствевший и осевший. Несмотря на почтенный возраст и потрескавшиеся бока торта, лицо солдата озарилось, на щеках показались ямочки. Элси невольно улыбнулась в ответ. А потом случилось вот что: его товарищи увидели, как они оба улыбаются, и тоже разулыбались, и сказали что-то другому солдату, и тот засмеялся, и хорошее настроение растеклось, как масло по горячей булочке. И вскоре все солдаты, будто рождественским утром, делили торт и заворачивали черствые ломти в оберточную бумагу. Элси это понравилось. Давно не случалось в ее жизни эдакого общего веселья, пусть краткого, и она была отчасти довольна судьбой торта.

Папа во время вторжения пребывал в мрачном негодовании.

– Надеюсь, они им отравятся, – тихо пробормотал он. Это был его торт, его хлеб, его собственность, расхищенная вражескими солдатами.

Мама, боясь конфискации, закопала обручальное кольцо в укропной рассаде на окне. Однако солдаты ограничились тортом, вреда почти не причинили и семейных драгоценностей не тронули. По пути к двери солдат, нашедший торт, кивнул и сказал: «Danke schoön». Элси, само собой, ответила: «Bitte schön».

Как только они ушли, папа прочел Элси мораль. Это инородцы, сказал он, сейчас они улыбаются и едят наши сласти, а в другой раз изнасилуют и убьют. Но она уже видела, как этим занимались ее сограждане. Она стояла на пороге смерти, пережила бесчестье. Папа не представлял себе, что с ней случилось, а скажи она – не поверил бы. Улыбка пришлых людей – меньшее зло. Папа немолод, у людей его поколения не осталось сил. Теперь Гитлер умер, нацизм пал, Германия под контролем союзников. Если их семья хочет выжить, придется подружиться с этими новыми лицами – этими иностранцами. Элси одна это понимала и была готова действовать.

Сегодня в пекарне пусто и тихо. У папы хватило орехов и сухого пайка, чтобы испечь булки, но никто не пришел. Горожане сидели по домам, страшась танков, солдат и неопределенности.

– Что с нами сделают? – спросила мама в пространство.

Они вчетвером собрались в пустой пекарне, сквозь витрину глядели на неузнаваемые улицы – обломки, мусор, иноплеменные лица. Все это напоминало Элси веселую процессию на традиционных масленичных гуляниях, только они сейчас не веселились, а наблюдали.

– Макс? – не отставала мама.

Папа читал Мёллера, «Год братства»[67].

– Они и сами не знают, что с нами делать. – Он даже не поднял глаз от страницы.

Мама пробормотала молитву и глотнула холодного чаю из ромашки. Юлиус прятался за укропной рассадой и целился в прохожих указательным пальцем. Элси в дверях наблюдала пеструю уличную сценку.

Американские солдаты собрались возле фонтанчика с питьевой водой и делились сигаретами. Их жизнерадостные, бодрые голоса просачивались в приоткрытые окна. Черноволосый солдат стукнул пачкой о запястье, и сигарета оказалась у него во рту. Жест напомнил Элси Уильяма Пауэлла, да она так и смотрела на них – как на актеров в кино. Захватывающе, пленительно.

Солдат перехватил ее взгляд. В груди у нее вспыхнул жар, щеки загорелись. Элси отвернулась. С Пауэллом такого не случалось.

Солдат снаружи засмеялся:

– У нас есть зрители!

Элси уставилась в пол, чтобы мама и папа не заметили, как она вспыхнула. Под дверью лежал клочок белой бумаги, незаметный и грязный, вот только края ровные – значит, не мусор. Она подняла его, развернула и сразу узнала почерк Йозефа.

– Что там? – спросила мама.

– Ничего. Мусор занесло под дверь. – Элси скомкала бумагу в кулаке. – Если больше никто не собирается есть наш хлеб, тогда я сама поем. Папа?

Он что-то пробормотал над книгой, и Элси ушла в кухню. Там, в углу у печи, она развернула записку.

Элси,

У нас есть друзья, они отвезут нас туда, где климат благоприятнее. Не бойся. Мы вместе начнем новую жизнь. Знаю, тебе нелегко оставить семью, но они не состояли в партии, потому их не тронут. Что касается нас, то мы должны покинуть Германию как можно быстрее. Жду тебя в шесть на вокзале. Возьми с собой только самое необходимое. Впереди долгое путешествие.

Твой муж Йозеф

Твой муж? Она сжала записку в кулаке. Еще чего. Она его почти не знает. Подполковник Хуб, поручения в Дахау. Сколько человек он убил? Сколько женщин и детей? Может, он и организовал поиски Тобиаса в сочельник? Может, он дал добро на зверства Кремера? В горло поднялась кислятина. Элси порвала записку в клочки и бросила в печную золу. Нет, она не пойдет на вокзал и не уедет с Йозефом. Она останется. Несмотря на все, что ее родители видели и не предотвратили, несмотря на то, каким бесчувственным воспитали племянника, несмотря на то, чем пожертвовала ее сестра, все они – ее семья. А Йозеф нет. И хоть она носила его кольцо, сердце ее никогда ему не принадлежало. Элси стало стыдно за всю свою ложь, большую и маленькую, и она опустила голову. Она устала притворяться, что верит в то, во что не верила, и быть тем, чем не была.

На подносе лежали, сияя румяными корочками, полдюжины булочек. Элси разломила одну и вгрызлась в сладкий горячий мякиш. Завтра они с папой найдут настоящее молоко, муку и яйца. Они затопят печь и напекут хлеба.

Тридцать два

Эль-Пасо, Техас

Франклин-Ридж-драйв, 3168

7 января 2008 года

«Джейн Радмори» на экране телефона. Реба удивилась. Она давно дала Джейн свой номер, но та ни разу не звонила.

Реба выключила звук в телевизоре. Четверть девятого вечера. Энтони Бордейн[68] примеривался съесть жареную свиную кишку в Намибии. Реба весь вечер смотрела реалити-шоу, пытаясь как-то занять мозг. Утром она сорок пять минут проговорила с Леей Голдман, и все шло хорошо, пока Лея не сказала, что рассматривает еще одного кандидата. Неизвестный конкурент сильно взволновал Ребу. Лея обещала сообщить, что решила, в течение суток. Реба от ожидания вся извертелась, как щенок, выпрашивающий мозговую косточку.

– Джейн! – сказала она в трубку, радуясь новому поводу отвлечься.

– Реба, прости, что так поздно, – сдержанно сказала Джейн. – У меня неприятности. Я подумала, вдруг ты поможешь.

Реба села на кушетке.

– Что-то с Элси? – Ее сердце забилось чаще.

– Нет, мама в порядке. Я не хочу, чтоб она об этом знала. Серхио. – Ее голос дрогнул. – Его арестовали.

– Арестовали? За что? – Трудно вообразить, кому и чем мог навредить Серхио – разве что масло на булку намазывал слишком медленно.

– Он нелегал. У него была виза, уже много лет как просрочена, и он ее не продлевал – денег не было. А теперь его переправят через границу и еще десять лет не впустят!

Наступило молчание. Реба решила, что пропала связь, хотела что-то сказать, но Джейн добавила:

– Это про него я тебе говорила. Тот самый человек рядом со мной. Он любит меня и мог бы сделать предложение, чтобы стать гражданином, но не сделал. Как это выглядеть-то будет – столько народу женится ради грин-карты. Старался, чтоб я была счастлива и без свадьбы. Но я проклятая старая дура. Нужно было самой предложить. – Ее голос пресекся. – Реба, я жить без него не могу.

Реба кусала заусенцы. Что ответить? Что делать?

– Где он?

– В том-то и дело. Его держат на погранзаставе.

Реба укусила слишком сильно, и вокруг ногтя выступила кровь.

– Я вспомнила, что ты рассказывала про своего бывшего – пограничника. И я подумала – может быть…

– Попробую. – Реба облизала кровь и проглотила слюну. На вкус как металл. – Держись.

Она повесила трубку. На экране лицо Энтони Бордейна изобразило тошноту. Ребу тоже затошнило.

Она набрала номер Рики.

Тот ответил после второго гудка:

– Алло?

От его голоса у нее захватило дух.

– Алло? – повторил он. – Реба?

– Ага. Это я. Привет – извини. – Она собралась. Сейчас чувства в сторону, нужны факты. – Рики, у меня есть приятель, и он в беде. Его зовут Серхио Родригес. Его арестовали пограничники. Он нелегал, но живет здесь десятки лет.

Последовала долгая пауза. Реба плотно прижала телефон к уху, слушая шелест его дыхания. Господи, как она соскучилась.

– Мы его задержали, – наконец сказал Рики. – Есть ли какой-нибудь способ его освободить? Ему просто нужна новая виза. – Ее пальцы тряслись, и она переплела их. – Нельзя позволить, чтобы его просто выкинули из страны навсегда.

– Реба, у нас существует процесс, и ты лучше других знаешь, что я не могу обойти закон. Даже для тебя. Я… – начал он и запнулся, закашлявшись.

Ребе тяжело было его слышать, и она вдруг осознала, что ему не легче.

– Рики, я не позвонила бы, но я доверяю только тебе. Я надеялась, ты сможешь помочь.

– А что в нем такого особенного?

Резкий тон царапнул Ребу. Она пала духом.

– Моя подруга Джейн любит его. – Она снова слизнула кровь с пальца. Жгло.

– Вообще-то нас за такое наказывают, – вздохнул Рики. – Но у нас и раньше бывали ошибки с документами. Хорошо, но учти, это даст ему всего несколько дней.

– Хоть так, – сказала Реба.

– Через час он будет стоять снаружи у входа. Реба прильнула щекой к нагревшемуся телефону. Ей хотелось, чтобы Рики был рядом – без проводов и гудков.

– Спасибо.

Снова пустое молчание.

– Ну, я, пожалуй… – начал Рики.

– Я скучаю по тебе. – Реба сама не знала, откуда взялись эти слова. Она прикрыла рот и прислушалась к помехам в трубке.

– Ага, – сказал он.

– Я была не права. – Реба сглотнула. – Во многом не права. Я просто… боялась.

На заднем плане что-то щелкнуло. Ручка, наверное.

– Я тоже был не прав, – выдохнул Рики. – Я просил о том, чего сам не мог дать. Я должен измениться.

Ребе показалось, что сейчас она вдохнет весь воздух мира, а потом ее грудь взорвется от радости, облегчения и любви. На телеэкране мерцала реклама турфирмы: «Калифорния. Для счастья не хватает только вас!»

Наутро спозаранку Реба и Рики оказались в канцелярии округа Эль-Пасо. Джейн и Серхио нужны были два свидетеля. Реба – понятно, а со вторым сложно: времени было мало. Джейн не пожелала звать Элси. Объяснять ей все на рассвете – не лучший способ познакомить с новоиспеченным зятем. Реба снова позвонила Рики. Тот согласился прийти – это подтвердит статус Серхио. Реба надеялась, что Рики пришел не только за этим.

Джейн была в прозрачной белой блузе и широкой юбке с васильками по подолу. Волосы она убрала в аккуратный узел, что подчеркивало русые волосы и скрадывало седые. Румяная от смущения, она невероятно походила на молодую Элси с черно-белой фотографии.

За сорок два доллара секретарь округа провела краткую, но торжественную церемонию и выдала им свидетельство о браке:

– Объявляю вас мужем и женой.

Реба проглотила комок в горле. От Рики ощутимо исходил жар напряжения.

– Ну, я уж и не думала, что этот день настанет. – Джейн поцеловала Серхио.

– Поздравляю, – сказала Реба.

– Спасибо тебе большое-пребольшое за все, что ты сделала. – Серхио пожал руку ей и Рики с такой искренностью, что Реба покраснела. Она просто позвонила по телефону. Благодарности заслужил один Рики.

– Теперь пошли праздновать! – объявила Джейн. – Отрежу жирный кусок торта и вылижу все до последней шоколадной крошки. – Она вдруг остановилась и потерла лоб. – Конечно, сначала я расскажу маме.

Помоги нам Бог.

Серхио обнял ее за плечи:

– Поставим ее перед фактом. (Джейн прильнула к нему.) Реба, Рики, вы идете?

– Я на заставу. А то Берт убьет кого-нибудь за то, что Серхио выпустили. Надо подкрутить гайки, – сказал Рики.

Реба замялась. Она так давно его не видела, и так приятно было стоять с ним рядом, близко. Она не хотела, чтобы он уходил.

– Пожалуйста, останься, – попросила Джейн. – Поешь у нас шварцвальдского торта. Я настаиваю. Хочу тебя отблагодарить. Прямо не верится, что мы только что встретились, – я тебя как будто уже век знаю. Потому что Реба все уши прожужжала, наверное. Реба поймала его взгляд.

– Я могу зайти ненадолго. – Он погладил себя по животу. – Я не позавтракал, а у вас, говорят, лучшие сласти в городе.

Джейн подмигнула:

– Не в бровь, а в глаз.

Уже паркуясь рядом с пекарней, они заметили: что-то неладно. Четверть десятого утра, а табличка на двери все еще гласила «Закрыто», хотя внутри горел свет.

Какой-то покупатель, борясь с ветром, возвращался к машине.

– Сегодня не работают, – крикнул он.

Джейн звякнула ключами у входной двери и вошла. – Мама!

– Ты где была? – донесся голос Элси из-за кухонной занавески.

Все четверо дружно вздохнули с облегчением.

– Я уже не девочка. Я не могу одновременно печь, взбивать, делать глазурь и стоять у прилавка. Когда-то могла, ja, но сейчас – нет. – Грохнула кастрюля. – Просыпаюсь, а ты куда-то запропастилась. Я думала, ты поехала пораньше сделать брецели, приезжаю – на кухне никого. Тесто поднялось как ненормальное! – Грохот кастрюль. – Покупатели все утро стучатся в дверь! Я спешу, но… Проклятье! Руки старые! Печки новые! Печь невозможно на этом газу… – Она выскочила из кухни с двумя буханками в руках, лицо белое, как ее ладони, перепачканные мукой. – А, так ты с друзьями гуляла. Какая чуткость! – Она бросила буханки на полку и поправила седые пряди.

– Случился форс-мажор, мама, – объяснила Джейн.

– Форс-мажор? Вот оно что. Такой мажор, что ты даже мутти не потрудилась разбудить? – Ее лицо вдруг перекосилось, и она закрыла рот рукой.

– Прости, мамочка. – Джейн подошла к ней и прижала к себе. – Я же уже пришла.

Реба первый раз видела, чтоб Элси выглядела на свои годы – на все изнурительные недели, ночи и дни. Ребе пришлось отвернуться и посмотреть в пол, на свои ботинки, на ботинки Рики. Она вспомнила собственную мать и все, что та пережила.

Элси быстро оправилась, стряхнула злобных призраков и вздернула подбородок.

– Простите. Очень трудное утро. Потом расскажете. – Она откашлялась и снова захлопотала: – Machschnell![69] Реба, переверни, пожалуйста, табличку. Мы открылись. Джейн, принеси Серхио его… – Она повернулась к Рики: – А с вами мы, кажется, не знакомы.

– Рики Чавес.

Он протянул руку. Элси воздела бровь:

– Рики, который с Ребой?

Рики переступил с ноги на ногу.

– Да, – сказала Реба.

Рики вопросительно покосился на нее, потом кивнул Элси.

– Наконец-то мы встретились. Простите, руки в муке. Раскатываю тесто. – Элси вытерла руки о фартук и пригладила волосы. – Первый раз у нас, попробуйте что-нибудь эдакое. Может, лебкухен? Это имбирный пряник, с утра испекла.

Рики кивнул:

– Это, наверное, вкусно, но вот Джейн говорила что-то о праздничном торте.

– Торт? У вас сегодня день рождения?

– Нет, хм… – Рики посмотрел на Ребу, потом на Джейн.

– Вот об этом я и толкую, – сказала Джейн. – Форс-мажор, мам. – Она сжала кулаки и выпрямилась. – Мы с Серхио сегодня утром поженились. Вчера его арестовали, потому что он не продлевал визу, а Реба и Рики его вытащили. После стольких лет романтических свиданий я решила, что самое время перестать разбрасываться подарками судьбы. В конце концов, мне уже сорок пять. – Она протянула Серхио руку и глубоко вздохнула.

Элси остолбенела. Реба забеспокоилась о ее здоровье.

– Миссус Радмори. – Серхио застал их всех врасплох. Он выступил вперед. – Знаю, что я не тот, кого бы вы хотели видеть мужем своей дочери, но я вас очень сильно уважаю. Вы были добры ко мне с первого кусочка хлеба, и я буду счастлив стать с вами одной семьей. Я люблю Джейн. Мы просим вашего благословения.

Джейн закусила губу. Реба сглотнула. Никто не решался прервать неловкую паузу. Все ждали, что скажет Элси. Она медленно опустила голову и шмыгнула носом.

– Мама, – прошептала Джейн.

Элси подняла голову и широко улыбнулась:

– Слава тебе Господи Иисусе! А я думала, ты лесбиянка.

– Что?! – ахнула Джейн.

Элси смахнула слезы.

– Ну ты же сама говоришь: сорок пять, не замужем, все время играла с мальчишками, никогда никакой женственности, а тут мисс Реба.

– Чего? – удивилась Реба. – Я?

– Она такая эмансипированная, – продолжала Элси, – и совсем не думает о… ну, вы понимаете.

Я в курсе, такое всегда в мире бывало. Посмотрите на Марлен Дитрих. – Она обхватила Серхио и расцеловала в обе щеки. – Благословляю, благословляю.

– Ха! – вырвалось у Рики.

Джейн поморщилась:

– Мам, ты серьезно? Я все эти годы ломала голову, кого бы найти, чтоб тебе по душе.

– Тот, кто был мне по душе, уже умер, – пожала плечами Элси. – Была бы ты с женщинами, я бы тоже не возражала – счастлива, и ладно. Но ты не выглядела счастливой, и потом, я хочу внуков!

– О господи, о боже мой… – Лицо Джейн пошло пятнами.

– А о возрасте ты не беспокойся. Я в компьютере читала про женщину, которая родила в шестьдесят. Ты по сравнению с ней – как это называется? – еще цыпочка! – Элси нагнулась и вынула из витрины высокий черно-белый торт: – Ack ja, праздник! – Она зубчатым ножом взрезала ванильную глазурь и шоколадную стружку. На каждом куске красовалась вишенка. Потом разложила ломти по блюдцам. – Садитесь.

– Лесбиянка, ну надо же! – возмутилась Джейн. – Мама, тебе пора вылезти из Интернета.

– Стоило только вытащить голову из грязи, куда ты ее засунула много лет назад, а я хоть слово тебе говорила?

– Из песка, мам.

– Что из песка?

– Голову вытащить. Из песка.

– Вот именно! – кивнула Элси. – Я всегда считала, что вы с Серхио прекрасная пара. Он так тебе улыбался. – И она погладила дочь по щеке.

Джейн сердито усмехнулась, взяла свой кусок торта, села рядом с Серхио и принялась кормить его с рук.

– Один тебе. – Элси протянула кусок Рики и стала отрезать другой для Ребы, но та ее остановила:

– Рики со мной поделится. – А ему сообщила: – Я теперь ем молочное.

– Да ты что? – изумился он. – А что еще изменилось, пока меня не было?

– Многое пришлось переменить, – ответила она.

Рики взял у Элси вилку и показал на столик, приглашая Ребу сесть.

– Расскажешь?

Расправившись с тортом, Джейн поставила Серхио за кассу, а сама отправилась в кухню помогать матери. Рики и Реба сидели еще долго, смаковали торт до последней шоколадной крошки, а пекарня между тем понемногу заполнялась покупателями.

Тридцать три

Гармиш, Германия

1 мая 1945 года

Шестичасовой поезд пришел и ушел без Элси и Йозефа. Йозеф забеспокоился, что Элси не получила записку, и переулками поплелся обратно в пекарню. Постучался в заднюю дверь. Никто не ответил. За домом слышались голоса. Йозеф пошел на них, обогнул дом и увидел у входа горстку янки. Враги. Йозеф спрятался в удлинявшихся закатных тенях.

– Спасибище вам огромное, мисс, – сказал толстый солдат с крупной пулей, вмурованной в каску. – Мы неделями живем на галетах, сигаретах и шоколаде. Свежего хоть поели. – Он сунул в рот рулет, оторвал зубами кусок и принялся жевать. – Надо вас познакомить с нашим поваром. Научите его паре новых трюков, – проговорил он с набитым ртом. – Эй, Робби! (Темноволосый мужчина с сигаретой во рту повернулся к нему.) Научись печь такие рулеты. Приготовишь что-то приличное для разнообразия.

– Дай мне то, из чего их пекут, и я сделаю, – парировал Робби.

– Симпатичный у вас городок, – сказал стройный янки с мягким говором, вылитый ариец. – Климат как у нас. Я из Гэйлорда, штат Мичиган, – слыхали о таком? Это к северу от Детройта.

– Заткнись, Сэм. Нам нельзя брататься с местными и вообще разговаривать. И она ж все равно ни слова не понимает, – сказал его товарищ.

Йозеф вытянул шею за угол: о ком это они? У входа с корзиной на бедре стояла Элси.

– Девушка угостила нас едой, не выковырянной из холодной жестянки. Ей за это хотя бы спасибо полагается, – буркнул Сэм и поправил винтовку на спине. – И вообще, кто не слышал о Детройте?

– Немцы не только о Детройте не слышали – они по-английски «здрасьте» от «пока» не отличают, не говоря уж о Нью-Йорке и Голливуде. – Толстый солдат поковырялся в зубах грязным ногтем и откусил еще.

– Голливуд, – сказала Элси. – Джин Харлоу? – Она уперла руку в бок, вздернула подбородок и процитировала почти без акцента: – Не представляешь, что я терплю. Когда мы познакомились, я ждала его два часа! А почему? Потому что какая-то женщина в Джерси родила четверню! Так оно с тех пор и идет. Повисла пауза, а потом солдаты расхохотались.

Йозеф привалился к холодной стене. Череп пронзила острая боль. Зачем Элси дает им хлеб? Разговаривает с ними – на иностранном языке! Может, у него опять галлюцинации?

– Ошибочка вышла, Поттер, – сказал Робби. Он затушил сигарету о булыжник и заложил окурок за ухо. – Говоришь, немки по-английски ни бум-бум?.. Точно, Джин Харлоу, – кивнул он Элси. – Но как по мне, ты больше смахиваешь на Лану Тернер[70].

Кто-то присвистнул. Поттер надулся и захлопал ресницами. Мужчины засмеялись. Засмеялась и Элси. Йозеф нашарил за спиной каменную стену, вцепился, чтоб не упасть в обморок. В голове пульсировало.

– «Оклеветанная»? – спросила Элси.

– Вот и я говорю, – подмигнул Робби.

Элси улыбнулась и протянула ему рулет.

– За такое панибратство я могу кончить как Бенедикт Арнольд[71], ну и черт с ним. Спасибо. Danke schön.

– Bitte schön, – ответила она.

– Вот девка зажигалка. Не то что другие немочки, – сказал Поттер.

– Дев-ка-за-жи-гал-ка? – повторила Элси.

– Ха! – Поттер хлопнул Сэма по спине, и тот выронил хлеб. – Быстро схватывает!

Сэм подобрал хлеб и обтер рукавом.

– Надо что-нибудь ей дать, наверное. Заплатить за еду?

– Правильно мыслишь. – Робби порылся в ранце на боку и вынул прямоугольный батончик. – Раз она пекарь, наверняка любит шоколад. – И он протянул шоколадку Элси.

Та повертела батончик, разорвала упаковку. Глаза у нее загорелись.

– Schokolade! – Она откусила. – Ist gut!

– Вот это другой разговор, – сказал Робби. – Что у вас еще есть, парни?

– Пачка сигарет, – сказал Сэм.

Робби предложил ей сигарету:

– Куришь?

Она взяла тоненькую палочку. Кто-то бросил Робби зажигалку, и он дал Элси прикурить. Та затянулась и выпустила клуб дыма с легкостью и изяществом кинозвезды.

Йозеф не верил глазам. Совершенно другая женщина. Смелая поза, уверенные жесты – не узнать нежную девочку, которая цеплялась за него на рождественском балу.

Она вдруг зашлась мелким кашлем, и мужчины окружили ее.

– Ты о’кей? – спросил Сэм.

Элси отдышалась.

– O’кей, о’кей? – передразнила она противным голосом голубой сойки и сунула сигарету Робби: – Nein. – Снова откусила от шоколадного батончика, завернула его и положила в корзинку. – Спасибо. Солдаты снова засмеялись.

– Артистка! – Поттер поскреб пузо и поправил ружье на плече.

– Wie ist тебя зовут? – спросил Робби.

– Элси Шмидт, – ответила Элси. – Und sie?

– Сержант Робби Ли, – поклонился он.

– Первоклассный повар, – добавил Поттер. – Надо признать, учитывая ситуацию и пайки, этот парень умеет готовить неплохое барбекю.

– Все потому, что я из Северной Каролины. – Робби затянулся от сигареты Элси. – Это в крови. Мама, когда меня носила, питалась одним барбекю.

А вот не пеку я уже давно.

Элси вытащила из корзины булочку:

– Пшеничная.

Их взгляды встретились, и даже из своего укрытия Йозеф уловил искру. Его пронзила боль. Элси не носит кольца. Он столько для нее сделал, а она так скоро его предала – и его, и свою страну. Предатель, подумал он и вдруг услышал голос, от которого его мозг раздвоился. Голос сына герра Хохшильда. Все тело свело, дыхание прервалось. Боль в голове стала нестерпимой, поле зрения сузилось. Йозеф закрыл глаза.

Тридцать четыре

Центр отдыха и оздоровления

Вооруженных сил США

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

26 июня 1945 года

– Добавь в сливки вишневый ликер, – инструктировала Элси по-английски, – и взбивай, пока не затвердеет.

Робби кивнул:

– Ясно. – И стал взбивать.

– Бодрей, бодрей! – Она жестом показала, как именно – бодрей.

Робби подхватил ритм. Бицепс под хаки двигался кругами в лад со сладкой начинкой в миске. Элси, стараясь не замечать и не представлять себе эту плоть, занялась шоколадной стружкой.

Она тысячу раз делала шварцвальдский вишневый торт, но никогда еще просеивание муки и выковыривание косточек из вишен не было так сексуально. Даже странно как-то: обычная кухня с печкой, горшками и сковородками, ничего особенно пленительного и рискованного, вот только кухня американская, и повар в ней – Робби Ли.

– Ну как? – Робби поднял венчик. Сливки застыли в миске завитком.

Элси окунула палец в верхушку завитка и лизнула.

– Gut. Попробуй.

Робби не стал пробовать – обнял Элси за шею и поцеловал в липкие губы.

– Да, очень, – сказал он.

Элси отпихнула его локтем обратно к миске.

– Надо испечь торт, – сказала она ему по-немецки.

– Ein kuchen. Jawohl, fräulein[72], – засмеялся Робби и отдал честь.

Элси приходила в американский Центр отдыха и оздоровления со дня открытия. За какую-нибудь неделю американцы превратили резиденцию нацистов, куда Элси ходила на рождественский бал, в дом отдыха для уставших от войны союзников. Солдаты со всей Европы приезжали сюда в отпуск – покататься на лыжах, поиграть в карты, погулять по горам и поесть вкусной горячей еды. Городок переполнился улыбчивыми мужчинами, которым хотелось на денек-другой вылезти из окопа.

Когда война кончилась, вся семья поначалу надеялась, что Гейзель найдется. Элси ждала, что вот откроется дверь пекарни и войдет сестра. Но время шло, а она все не входила, и с каждым днем они все острее чувствовали сердцем то, что отказывался постигать ум. Ходили слухи о мужчинах, женщинах, целых семьях, убитых союзниками или своими. Программа Лебенсборн исчезла в один миг вместе со всеми участниками. Даже те, кто раньше с уважением говорил о Гейзель, теперь только головами качали да плечами пожимали. Это очередное предательство бесило Элси. Когда папа заговаривал о Йозефе, она помалкивала.

– Нет ли новостей? Ты была на почте? – спрашивал он каждый день, как будто ничего не изменилось и письма ходили как обычно. – Может, Йозеф написал.

Но писем от Йозефа не приходило – тот клочок под дверью был последним. Наверное, думала Элси, он теперь далеко, где-нибудь в Аргентине или Бразилии. Он не смог бы выполнить обещание и найти Гейзель. Он теперь бессилен. Немецкой власти больше нет. Берлин уничтожен. Архивы превратились в кучи пепла.

От фрау Раттельмюллер тоже не было вестей с того морозного дня, когда они шептались за поленницей, перед появлением союзников. Американцы конфисковали ее дом и расквартировали там офицеров. Сначала Элси боялась за нее и ее тайных подопечных, но, в отличие от пекарни, дом фрау гестаповцы не обыскивали. Элси заглядывала в окна. На полу ни крошки, ни кошачьей шерстинки. Подушки на кушетке в гостиной лежат на обычных местах; фарфоровые статуэтки детишек выстроились в ряд. Дом был покинут, но нетронут.

Элси надеялась, что фрау Раттельмюллер ушла с евреями вместе и сумела спасти Цилю. Тобиаса это бы тоже порадовало. Элси очень тосковала по мальчику. Из комнаты как будто вынули сердце, тихое биение, которое сделалось ее естественным ритмом. Утешало лишь то, что как ни прочесывали американцы город и окрестные леса, но тела маленького мальчика не находили. Он скрылся. В этом она не сомневалась и только надеялась, что когда-нибудь получит от него весточку.

Юлиус не заговаривал ни о Тобиасе, ни о Кремере. Вообще не упоминал о тех мрачных апрельских днях. Что-то в нем переменилось. Он оставался угрюмым ребенком, но все же понемногу менялся. Теперь он слушался и не перечил, и у него обнаружилась склонность к числам. Он помогал считать деньги в кассе и отлично делил тесто для булочек на двенадцать частей. Все радовались, что у Юлиуса появились новые интересы; позаброшенные игрушечные солдатики валялись в молочном бидоне.

Чтобы вернуть Юлиуса к нормальной жизни, мама отправила его в начальную школу, как только она снова открылась, но школа не походила на Лебенсборн. Юлиус два дня дулся, когда его посадили рядом с девочкой с красным родимым пятном на руке. Папа объяснил ему, что характер человека не зависит от цвета кожи; впрочем, урок оказался напрасным, потому что папа и сам отказался обслужить двух чернокожих американцев, зашедших в пекарню.

А Элси считала, что от любой денежки отказываться глупо. Полная касса – это полные желудки клиентов и домашних. Без гестаповского покровительства пекарне приходилось несладко. После прихода американцев ни новые, ни старые покупатели не заходили неделями. Папа ни разу не пожаловался, но Элси видела, как он мрачен, и понимала, что кто-то должен пойти на уступки. Гибкости хватало только ей, и потому она спросила Робби, не нужен ли им в Центре квалифицированный пекарь.

Военные правила были строги, всех немцев подозревали. Командир Робби сказал, что не может рисковать: еще окажется шпионкой и всех отравит. Но Робби убедил его, что Элси не опасна и что с ней отдых станет чуточку отдохновеннее. Ей семнадцать, она хорошенькая как картинка и не может не нравиться, хотя командир и предупреждал Робби, чтоб тот не слишком с ней сближался. Военные законы ограничивали общение с местными. Любой солдат, уличенный в неформальном общении с немцами, подлежал наказанию за панибратство. К счастью, военный департамент США находился за океаном. Робби подмигнул командиру, Робби командиру кивнул, и через три дня Элси разрешили работать официанткой.

Она работала в обеденную смену, а родителям сказала, что поступила судомойкой в ресторан фон Штойбена. Папа поворчал, конечно: все знали, что этот ресторан быстро снискал популярность среди американских солдат, заходивших туда на кружку эля, тарелку жареных колбасок и заводную музыку. Ему не нравилось, что Элси вертится в таком обществе, но потом он махнул рукой: зарплата неплохая, а дочь, в конце концов, всего лишь посуду моет. Еще труднее ему было бы принять правду, а сейчас у Элси не было сил с ним спорить. Им нужны деньги, она их зарабатывает. Со временем она отцу признается. Впрочем, она надеялась, что он не задавался вопросом, почему руки у нее не в цыпках и не красные и почему от нее вечно пахнет томатами, луком и черной патокой. Барбекю Робби было главным блюдом недели.

Она не любила принимать заказы и таскать подносы с гамбургерами, жареной картошкой, макаронами с сыром и прочей ерундой, называвшейся «ужин по-домашнему», но на кухне ей нравилось. После работы она училась у Робби английскому, так что теперь могла общаться не только цитатами из «Оклеветанной». Он научил ее готовить американскую еду, она его – немецкую.

Первым уроком Робби был американский яблочный пирог, который весьма походил на папин versunkener Apfelkuchen, пару ингредиентов туда-сюда. Она показала ему, как делать Bienenstich, то есть медовый торт «Пчелиное жало». Он сказал, что вкусней ничего в жизни не ел, и Элси была в восторге. За этим последовало печенье «Колокольня». Робби утверждал, что оно не совсем то самое, потому что шоколад из пайка не заменит его любимого «Нестле». Ничего особенного, по мнению Элси, в этих печеньях не было. Сахарная масса, в которой там и сям разбросаны куски шоколада. На ее вкус – слишком приторно.

Так вот и шли дни: рассветы в пекарне и длинные ночи в кухне Центра. Элси любила бывать с Робби. А когда все готово – невозможно удержаться и не попробовать.

Пеклись и остывали шоколадные торты. Элси разрезала каждый по диаметру. Теперь Kirschwasser. Элси стала пропитывать полумесяцы: в каждый – по ложечке.

– Немецкая святая вода. – Робби обнял ее за талию и поцеловал в затылок.

Ее руки и колени ослабели, из бутылки плеснуло прямо в мягкое нутро.

До войны лютеранская церковь утверждала: секс без брака – грех. И в жизни, и в сказках прославлялась девственность, особ с запятнанной репутацией высмеивали и стыдили, дети, рожденные вне брака, назывались незаконнорожденными. Но все изменилось. Гейзель считалась нацистской самкой-производительницей, когда-то ее хвалили и уважали, теперь забыли. Помнить неприятно, лучше уж так – было и прошло. Конечно, всем в Германии было о чем сожалеть, – о поступках, которые не оправдает человек и не простит священник. Благочестие вышло из моды, и Элси быстро поняла: либо кто-то возьмет ее юность, ее красоту, либо она отдаст сама. Но бессильной она больше не будет. То, что она делала с Робби, – это не для него; это для нее самой.

Она поставила бутылку с вишневым ликером.

– Смотри торт не испорти, – предупредила она, взяла Робби за плечи и притянула к себе.

– Следующий шаг? – прошептал он в ее объятиях.

– Наполнить формы кремом, – велела Элси и кивнула на миску со взбитыми белками.

– А потом? – Он пробежался пальцами по ее ключицам.

Щеки горели, в платье стало тесно.

– Глазурь.

– А потом? – Он расстегнул пуговицы на лифе.

В расстегнутом платье дышалось намного легче, прохладный воздух освежал голую кожу. Горели уже не только щеки, жар растопил ее тело, как плавит шоколад, смывая границы, утоляя голод.

– Schokolade und…

Он снова поцеловал ее в ключицу. Кожа покрылась мурашками.

– И вишни…

Она отодвинула миску и торты. Робби посадил ее на стол.

Тридцать пять

«Немецкая пекарня Элси»

Эль-Пасо, Техас

Трейвуд-драйв, 2032

30 января 2008 года

– С днем рождения, Элси, с днем рожденья тебя! – пропели они.

Элси сидела за столиком в кафе, лицо озаряли свечи на торте. Джейн умудрилась испечь его втайне, и все же он был очень большой.

Реба и Рики пришли вместе. После свадьбы Джейн они помирились, но решили не спешить. Он жил все там же, в своей квартире в центре, но Ребе уже не приходилось гадать, где именно. Она часто бывала там, приносила домашнюю еду, и они наконец-то ели вместе.

Джейн и Элси преподавали ей краткий курс выпечки для начинающих. Особенно Ребе удавались сахарно-коричные крепели. Рики говорил, что они напоминают churros, которые папа покупал ему на улицах Хуареса. А вот фермерский хлеб у Ребы не получился. Тесто не поднялось, и из печи вышло что-то твердо-картонное. Рики похвалил за труд и сказал, что можно выдать этот хлеб за большую прямоугольную тортилью. Они посмеялись и съели фермерский картон с домашней сальсой и свежим сыром. Ребе было легко.

Элси задула свечи, и в комнате стало темно.

– Большое счастье – доскрипеть до таких лет.

Серхио зажег свет, а Джейн нарезала торт большими квадратами.

– Твой любимый, мам. «Пряные крошки».

– «Пряные крошки»? – переспросила Реба. – Моя бабушка его пекла. А он что, немецкий?

– Нет. – Элси раздала им вилки. – Приятель поделился рецептом. Повар из Северной Каролины. Размещался в Гармише после войны.

– Ты не рассказывала, – заметила Джейн. – Я-то думала, ты его из Германии вывезла.

– Да, представляешь, в моем возрасте у меня еще сохранились тайны. – Элси положила в рот ложку карамельной глазури, вдумчиво прожевала и проглотила. – Превосходно. У меня и то не так вкусно выходит. – Она подмигнула Джейн и зачерпнула еще. Джейн улыбнулась. Серхио поцеловал ее в щеку.

– Немецкие рецепты у вас есть, американские есть, а по мексиканским не пробовали печь? Здесь вы будете иметь успех, – сказал Рики.

Серхио закивал.

Джейн подняла палец:

– Флан или Tres leches[73] в этом городе продается на любом углу, настоящего немецкого хлеба ни у кого нет. В этом наша уникальность. Мы заняли нишу.

– А вообще-то я бы хотела научиться, – сказала Элси.

Кусок торта обвалился у Джейн с вилки.

Элси пожала плечами:

– А что? Учиться никогда не поздно. Может, до Марии Санчес по соседству и недотяну, но я же не собираюсь открывать мексиканскую пекарню. – Она повернулась к Рики: – Вы умеете печь?

Рики сглотнул.

– Не то чтобы очень. У меня есть один рецепт, pan de muertos. Хлеб мертвецов. Помогал маме печь на el Día de Los Muertos.

– Хлеб мертвецов, – просмаковала Элси. – Звучит неплохо! – Она засмеялась, но остальные ее не поддержали.

– Чего тут смешного-то, – сказала Джейн.

– Ach was! Мне стукнуло восемьдесят. В мои годы смерть всерьез не принимаешь. У нас в Германии говорят: alles grau in grau malen. Не красьте все черной краской. Мы просто не имеем права унывать: у других все намного хуже.

Реба сочувственно улыбнулась Джейн.

– Этот хлеб – он на самом деле празднует жизнь, – объяснил Рики. – Для мексиканцев смерть не то, что для людей европейской культуры. Для нас смерть и жизнь всегда рядом. Она даже романтична. Как прекрасная дама.

– Катрина – Госпожа Мертвых, – заговорил Серхио. – Красивая бесплотная дама с цветами на шляпе. – Он усмехнулся. К нижней губе прилип коричный сахар, и Джейн смахнула его пальцем.

– Да уж, весьма духоподъемно.

Элси не обратила внимания.

– Я люблю цветы на шляпе. Когда кончилась война, я поехала в Мюнхен на Strassenfest в шляпе с красной геранью. Давненько я о том лете не вспоминала. – Она похлопала Рики по руке: – Эта Госпожа Мертвых – похоже, дама в моем вкусе. Покажешь мне, как печь хлеб мертвецов. Это будет твой подарок мне на день рождения. Джейн и Реба тоже поучатся.

– Мы? – Джейн и Реба переглянулись.

Элси кивнула:

– Детей-то надо учить культуре предков. Немецкой и мексиканской. Тебя, Реба, это тоже касается.

Реба чуть не подавилась тортом.

Рики улыбнулся:

– Заметано.

– Prost! – Элси подняла стакан с Apfelsaftschorle – яблочный сок пополам с минеральной водой. – За новых друзей и за семью! И, дай боже, еще годик в этом безумном мире.

По радио играла медленная музыка. Реба и Рики подъехали к дому Ребы на Франклин-Ридж. Пора рассказать Рики о Сан-Франциско, нельзя больше откладывать.

Пока Реба праздновала бракосочетание Серхио и Джейн, Лея оставила сообщение: Реба получила работу. Услышав новости, Реба остолбенела. Слишком много счастья в один день: встреча с Рики, свадьба Джейн и Серхио, а теперь – работа ее мечты. Все желания сбывались. Почему же ей до сих пор не по себе, будто солнце затмилось? Она вспомнила слова Диди: «Будь счастлива, Реба. Обещай, что позволишь себе быть счастливой».

Реба перезвонила Лее, приняла предложение, спросила, сколько у нее времени до выхода на работу. Лея особой гибкости не проявила.

– Первый понедельник февраля, – ответила она.

Реба уведомила редакцию «Сан-сити», что уходит, обратилась к риелтору и выставила дом на продажу. Упаковала все, что могла, остальное раздала соседям, заплатила за квартиру, отменила подписку на «Эль-Пасо таймс» и съела остатки провизии. Она рассказала о предстоящем отъезде всем, кроме Рики. Им было так хорошо. Она не хотела разрушать иллюзию.

Вписывая дату на открытке для Элси, она вдруг поняла, что должна выехать в Калифорнию на выходных. Объявить ему новость в день рождения Элси – не самое удачное решение; однако и теперь как-то неловко. Это ее шанс стать настоящим большим журналистом. Надо, чтоб он понял, и она уже собралась с духом, но тут Рики сделал радио потише и сказал:

– Интересно, как это, когда тебе восемьдесят? – Он поскреб щетину на подбородке. – Она столько перевидала.

Реба кивнула, соображая, как бы ей переключить разговор на Сан-Франциско. И наконец нашлась:

– Она любит приключения. Не боится неизведанного.

Рики кивнул.

– В смысле… она всегда, всю жизнь, чего-то добивалась. Чем бы это «что-то» ни было.

Реба теряла нить, нужно было за что-то ухватиться.

– Это вдохновляет. Тоже хочется… ну, взять быка за рога, понимаешь?

Он склонил голову набок.

– Рики, – наконец выпалила Реба, – мне предложили редакторскую позицию в «Ежемесячнике Сан-Франциско». Это очень крутой журнал. Работа моей мечты. Начать надо со следующей недели. – Она уставилась на неоновые цифры радиостанции: 93.1. Звучала какая-то дурацкая песенка. Машина громко тарахтела вхолостую. Реба не смела взглянуть на Рики.

– Ты едешь? – спросил он.

– Я всегда этого хотела.

– Ага. – Печка в машине посвистывала и пощелкивала. – Сан-Франциско. Будешь там у моря.

Реба кивнула:

– Залив. Хочешь, поедем вместе. – Вышло неубедительно, но Ребе было нужно, чтобы он понял: ей не хочется с ним расставаться.

Он вдохнул и задержал дыхание.

– Моя жизнь – здесь. Я не могу просто собраться и уехать. – Он выдохнул. – Я рад за тебя, Реба. Правда рад. – Он накрыл ее руку ладонью.

И она увидела, что он не лжет. Глаза ужасно честные, грустные, и легче Ребе не стало – печаль наполнила ее.

Тридцать шесть

Народные гуляния

Мюнхен, Германия

Швабинг, Леопольдштрассе

28 июля 1945 года

– У них тут брецели с горчицей! – закричал Робби, перекрикивая развеселый оркестр.

Он вилял и нырял в толпе и тянул Элси за руку. Сэм и Поттер мчались за ним с высокими кружками пенного «пильзнера».

При одной мысли о горчице у Элси началась изжога. Элси недомогала уже две недели. К концу ночной смены, измотанная, помашет Робби с пищеблока – и из последних сил крутит педали домой. С рассвета до заката усталость не отпускала. Вдобавок ей не хотелось есть. Американцы хорошо снабжали мясника, и мама купила длинную связку свиных колбасок, которые Элси всегда любила, а теперь не смогла съесть ни кусочка – тошнило от одного запаха. Мама списывала это на то, что Элси, как и все они, «слишком перетрудилась», но когда после стольких полуголодных месяцев не хочется любимой еды – это странно.

Ей нужен был выходной. Кухня Центра отдыха и оздоровления закрылась на субботу – меняли водопроводную трубу. Элси выпросила у папы выходной и в пекарне. Робби с парой друзей поехали в Мюнхен на карнавал. Нацисты запрещали непартийные праздники, так что все эти годы карнавалов не было. Где-то в глубине души папа тоже скучал по старым обычаям. Он разрешил Элси поехать с подругой из ресторана фон Штойбена, хотя на самом деле никакой подруги не существовало.

Перед праздником Элси выспалась, и это помогло. Проснулась бодрой, вроде бы отдохнула, даже съела на завтрак тарелку вареной ветчины, хоть и показалось, что ветчина с душком.

У мамы был для нее сюрприз – новое платье, вышитое маками и с красной отделкой. Ткань когда-то прислала Гейзель.

– Вот тебе обновка для праздника. – Мама бережно разгладила швы. – Красный цвет больше любила твоя сестра, я знаю, но ей бы понравилось, что ты его носишь. У тебя такие глаза, что любой цвет к лицу.

Впервые мама сравнила Элси с Гейзель в пользу младшей, и Элси осознала: мама не верит, что Гейзель вернется.

– Возьми, дорогая. Пока я его мукой не засыпала, – сказала мама, хотя еще не начинала печь. – Покажись мне в нем перед отъездом. – И закрыла за собой дверь спальни.

Элси разложила платье на кровати: широкая юбка – как петушиный хвост. Гейзель была бы в нем прелестна. Поразительное одеяние. Мама словно вплела нить своей души в каждую строчку и в каждую кромку. Элси не одевалась так нарядно со времен Йозефова платья на сочельник, но это было драгоценнее всех шифонов Парижа, всех шелков Шанхая, всей кастильской шерсти – из-за всего, что оно пережило, – из-за всего, что они пережили. Элси выскользнула из муслинового халата и расстегнула пуговицы на талии. Между медными пуговицами и тонкой комбинацией проскочил электрический разряд.

Элси полюбовалась на себя в зеркало: к ее изумлению, платье, сделанное по мерке Гейзель, сидит на ней как влитое. За последние месяцы ее тело расцвело. Несмотря на то что не было аппетита, грудь и бедра округлились. Она застегнула платье, помазала запястья розовым шампунем, взяла из чулана шляпку и бросила последний взгляд в зеркало. Она готова. Почти.

Наряд требовал чего-то эдакого. Должна быть искра, как у американских девушек с плакатов в Центре отдыха и оздоровления. Всполох красного трепетал в ящике за окном. Красные герани под летним ветерком. Элси сорвала самый крупный цветок и прикрепила к шляпке.

А в карнавальной толпе ее шляпку задели, цветок выпал, и его тут же затоптали. Элси снова надела шляпку, когда они добрались до палатки с выпечкой Йоханса. Аккуратно разложенные брецели выглядели, по ее мнению, так, будто недолежали в содовой воде и перегрелись на солнце.

– Два. – Робби показал знак победы.

– Я не буду, – возразила Элси.

– Тебе надо поесть, – нахмурился Робби. – А то пьяная будешь.

Она выпила целую кружку пива. Солод волшебным образом успокоил ее желудок. Хотелось выпить еще, но она знала, что это неразумно. Голова стала блаженно легкой. Папа говорил, что темное пиво действует как горький шоколад.

– У них есть жареные крепели. Съешь штучку? – напирал Робби.

Сладкие пончики плавали на кусочках оберточной бумаги, отбрасывая жидкую тень.

Рот наполнился слюной.

– Давай.

Робби купил один крепель и один брецель. Сэм и Портер ограничились пивом и отвлеклись на двух грудастых девушек с оборками вокруг декольте.

Пончик в ладони Элси был теплым. Она надкусила – брр, приторно. Элси сморщилась и протянула Робби надкушенный пончик:

– Возьми.

– Не шмидтовское качество? – поддразнил он.

– Шмидт? – встряла женщина в очереди, с круглым животом и таким же беременным прыщом на кончике носа. – Гейзель Шмидт?

Элси попыталась не смотреть на прыщ.

– Моя сестра, – пояснила она.

– О! Так вы, наверное, знакомы с Йозефом Хубом?

Пончик едва не вышел обратно. Элси попятилась, но женщина не отставала:

– Он искал твою сестру. Нашел? Он был командиром роты ее жениха. Петера Абенда.

Элси повернулась спиной к Робби. Женщина тоже. Она продолжала:

– Я была партий… была секретарем архива в Мюнхене. Никогда не забываю имена. – Она погладила себя по животу. – Мы с Йозефом приятельствовали до того, как я познакомилась с мужем. – Она показала через плечо на тучного человека в очереди. – Йозеф просил личное дело Гейзель Шмидт, я не дала и не могла дать – это же секретная информация по тем временам. – Она выпрямилась, как бы защищаясь. – Мы больше не встречались. Я все гадала, нашел он ее или нет.

– Когда это было? – Сердце у Элси забилось, надежда ожила.

– Хм-м… – Женщина постучала пальцами по огромному животу. – Сорок первый, сорок второй. Не помню точно. Целая вечность прошла, да?

Да уж. Элси вспомнила, как Йозеф впервые вошел в их пекарню – высокий, благородный; как на экране в темном кинотеатре – только фигура, по краям размытая.

– Под конец войны такое творилось. Я уже много месяцев о нем не слышала, – сказала Элси.

– Так вы его знали. Хороший был человек. – Женщина прокашлялась. – Такая жалость.

Летнее солнце палило, несмотря на шляпку.

– Какая жалость?

– А вы не слышали?

Элси покачала головой. Уши горели.

Женщина глянула на мужа и сунулась ближе:

– Его и группу офицеров СС нашли на корабле. На приколе стоял в Брунсбюттеле. Все с собой покончили.

Элси зажмурилась и снова открыла глаза.

– Застрелились. Море крови. Один только не застрелился – Йозеф. Говорят, вколол себе смертельную дозу, – прошептала женщина.

Элси глотнула воздуха, но это не помогло. В горле вскипела кислота. Отвернуться Элси не успела, ее вырвало прямо на деревянные сабо секретарши из архива СС.

К ней бросился Робби:

– Элси?

Она упала на четвереньки, вцепилась в траву.

– Извините. Она выпила, – объяснил женщине Робби. – Ей всю неделю нездоровится. Толком не ест.

Женщина стряхнула с башмака кусок вязкого жареного теста.

– Ничего страшного. Со мной тоже недавно такое было. Ужас как тошнило в начале беременности.

Элси вперилась в ярко-желтый одуванчик. Голова еще кружилась, но гул толпы затих. Она положила руку на живот. Да быть такого не может.

Тридцать семь

Пограничная застава Эль-Пасо

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

– Original Message – От: reba.adams@hotmail.com

Дата: 14 февраля 2008 18:52

Кому: ricardo.m.chavez@cbp.dhs.gov Тема: Думаю о тебе

14 февраля 2008 года

С Днем святого Валентина, Рики!

Я тебе звонила, но ты, наверное, был еще занят на погранзаставе. Жаль, что я не могу перенестись к тебе и посмотреть, как солнце красит небо во все цвета нашего любимого мороженого. Сколько мы насчитали оттенков – тридцать три? На два больше, чем в «Баскин-Роббинсе». Мое любимое – маракуйя с ананасом. Та ложечка, что прямо над Санленд-парком в Нью-Мексико. Если увидишь сегодня, передавай привет от меня.

В Заливе закат совсем другой. По-моему, слегка размытый. Но квартира красивая. Лея, мой редактор, помогла найти и обставить. В доме на квартиры большая очередь, но по одному

Леиному слову меня переставили из хвоста в начало. Тебе понравится. С балкона видно море. Лея в редакции – настоящая яйцерезка. Напоминает Элси: натуральная пища, местное вино, на столе все строго калифорнийское. Ну, я пока новобранец, освоюсь – будет проще.

Первую статью пишу о новом тренде: рестораны скрещиваются с ночными клубами. Интересно. Лея требует разведать, как оно там в городе, и при этом говорит, что главная работа мне предстоит в редакции. Гадаю, что бы это могло значить.

Сан-Франциско гораздо больше Эль-Пасо, это уж точно. И намного больше Ричмонда. Вчера гуляла по центру. Решила освоить местные кулинарные достопримечательности: шоколадная фабрика Жирарделли, Рыбачья пристань, «Пекарня Бодин». Купила булочку-черепаху. Серьезно, точная копия. На вкус – как водичка в пруду. Передай Элси, что с ее булочками ничто не сравнится, даже знаменитые пекарни Сан-Франциско.

Ты у них, кстати, бываешь? Я несколько раз звонила, но (что неудивительно) напарывалась на автоответчик. Скажи Элси, пусть сделает себе е-мейл. Со спам-фильтрами на порно и рекламу виагры. Посоветуй ей.

Люблю, скучаю. Реба

Тридцать восемь

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 августа 1945 года

Элси поднялась переодеться к ночной смене. Центр отдыха и оздоровления готовился принять целую толпу: в отпуск на неделю прибудет эскадрилья летчиков. Все подразделение приедет на автобусах из Фритцлара. Элси, как всегда, разносила еду, да вдобавок Робби попросил помочь на кухне; она согласилась неохотно. Ее пугала предстоящая рабочая ночь. Она и так уже немало потрудилась в пекарне. Папа уехал в Партенкирхен, где вновь открылась мельница, и оставил Элси главным пекарем на весь день. Она устала как собака, и у нее остался только час, чтобы переодеться и доехать на велосипеде до Центра отдыха.

Сразу после карнавала Элси засела за календарь. Может, она и впрямь беременна. Месячных давно нет, но она думала, это из-за недоедания и стоячей работы. Во время войны цикл прерывался часто – обычное дело. Не время сейчас беременеть, сказала она себе, когда наступил понедельник. Днем Элси месила, раскатывала, носила солдатам еду. А по ночам не могла уснуть: вдруг и правда беременна?

С недосыпа и от усталости лестница на второй этаж давалась ей нелегко. Вот и теперь она остановилась на середине и прислонилась к стене, борясь с желанием повалиться назад. Взявшись за стену и за перила, Элси удержалась и пошла дальше.

В комнате она легла на кровать прямо в одежде – если минутку вздремнуть, может, тело решит, что это отдых, – но горячая подушка жгла ухо. Элси села, потерла лоб и попросила сил, хоть и считала, что не заслужила.

– Ты плохо выглядишь. – В дверях стояла мама. – И рвет тебя все время. – Она кивнула на тазик.

Элси тщательно отмывала его после каждого приступа рвоты и полагала, что мама за делами и Юлиусом не заметит.

– Я что-то подхватила, – объяснила она.

– Да уж. – Мама вошла в комнату и закрыла за собой дверь. – Подхватила.

Волосы у Элси на руках встали дыбом.

– Юлиус дома? – уклонилась она.

– К однокласснику в гости попросился. Рори Шнайдер. Старшенький Битси Шнайдер.

Элси их помнила. Битси и Гейзель дружили в школе. Семья Битси была бедней их, и девочка вышла замуж за кузнеца Генриха Шнайдера, друга своего отца, старше ее на двадцать лет. В то время все жалели Битси: ее муж слишком стар для гитлерюгенда или СС. А теперь у нее трое детей, четвертый на подходе, муж дома, целый и невредимый, семья процветает, и многие ей завидуют.

Ступни у Элси заледенели.

– Хорошо, что он с кем-то дружит.

– Да, я дала ему имбирь и ягоды шиповника для Битси. Она говорит, ребенок ночи напролет пихает ее под ребра. Я сказала, это значит, что мальчик родится сильным. Такое счастье в наши трудные времена.

Элси быстро закивала.

Мама села рядом.

– Жаль, что ты так страдаешь. Но в начале это нормально.

Ноги и руки у Элси ослабели.

– Я не понимаю, о чем ты. Я просто съела несвежий сыр.

Мама положила ладонь на живот Элси:

– Боюсь, все куда серьезнее.

Элси не могла ни встать, ни пошевельнуться, ни вымолвить слова.

– Ты ждешь ребенка.

От простоты этих слов Элси оцепенела. Она сама подозревала это уже не первую неделю, но одно дело – подозревать, другое – услышать. Проблема стала реальностью. Но нет, как же так? Она не могла забеременеть, она не хотела, не сейчас, не так. Плечи, грудь, все тело притянуло к полу – она сползла с постели и застыла. Она не могла даже плакать. Не было сил лить слезы, всхлипывать, бить себя в грудь.

Только лежать без движения.

– Господи, спаси меня, – прошептала она.

Мама опустилась на пол и ее обняла:

– Ты не хочешь ребенка?

– Прости, мама. – Элси закрыла глаза.

Она знала, что не хотеть ребенка – грех против Господа, против всего природного и священного. Она подумала о Гейзель – о том, как та гордилась своими детьми, о ярости и боли ее последних писем. Они пришли неделю назад. Овидия не могла отправить их раньше. Элси прочла все, что смогла разобрать сквозь грязные пятна, сдавленно рыдала в темноте ночи и гадала, где же Гейзель. Как поверить, что сестра мертва? Горе было слишком жгучим, свежим, как открытая рана. Если бы она продолжала кровоточить, Элси рассыпалась бы. Она не покажет этих писем маме и папе. Это было единственное обещание Гейзель, которое она сдержала. В остальном Элси казалось, что она всех предала: и сестру, и Тобиаса, и вот теперь – собственное дитя.

– Ш-ш. Тут нет твоей вины, – сказала мама, утирая ей слезы. – Умер Йозеф или сбежал, но он в прошлом. Он не смог тебя защитить от… – Она прокашлялась. – Ты такая молодая. Зачем портить себе жизнь.

Элси опустила голову. Она знала, что надо сказать маме о Робби, но не посмела.

Мама смотрела ей в глаза:

– Срок – месяца три. Мы вовремя спохватились.

Элси слышала о женщинах, которые чуть не умерли, засовывая во влагалище пестики для льда, лезвия, прикрепленные к сигаретным мундштукам, и вязальные спицы. Она поморщилась.

– Я знаю специальный чай. – Мамины глаза были распахнуты, взгляд неподвижен. – Отвар клопогона и болотной мяты. Шесть чашек в день в течение пяти дней. На шестой день идет кровь. Как обычно.

Элси сглотнула. Чай? Так прозаично и милостиво.

– Ты пробовала?

Мама поджала губы.

– Я рассказывала твоей сестре. Мужчины и война не меняются. Случается то, над чем мы не властны. Но это не значит, что у нас нет власти. – Она нервно теребила передник. – Твой отец не был моим первым мужчиной. Со мной случилось то же самое. В первую войну пришли русские солдаты. До них я была девочкой. Ничего не поделаешь. Папе я об этом не говорила. Только тебе и Гейзель. Когда Петер умер и Гейзель узнала, что беременна Юлиусом, у нее был выбор. Но ее ребенок – плод любви. А твой и мой… – Ее голос прервался. – Ну почему я не пришла раньше! Я поклялась, что мои дети не узнают этой муки.

Элси дрожала всем телом. Прошло тридцать лет, а мама все еще стыдилась. И она сама будет так же стыдиться?

– Ты сделала все, что могла, – заверила Элси и обняла мамин живот.

Мама хлюпнула носом и промокнула глаза передником.

– Сейчас лето. Мята как раз в цвету. – Она поцеловала Элси в макушку. – Не будем больше об этом. Никто не должен знать. Будем уповать на милосердие Господне. Больше ничего не остается.

Элси прильнула к маминой руке. От нее сладко пахло сухими травами, медом и молоком. Элси захотелось вобрать в себя этот запах, омыться им. Она медленно кивнула.

Тридцать девять

Пограничная застава Эль-Пасо

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

5 марта 2008 года

Рики приехал на заставу ранним утром. Спал плохо, под глазами мешки. Сны. И простыни гладкие, и матрас мягкий, а спится плохо, беспокойно. В этой квартире он не дома. Что-то снилось, а что? Рики не запоминал. Едва просыпался, видения испарялись сквозь оштукатуренные стены.

Мать говорила ему, что во снах духи разговаривают с живыми. В детстве он верил, но однажды ему приснилось, что мать погибла в авиакатастрофе. Из этого можно было сделать три вывода: 1) эти духи – отъявленные вруны; 2) их не существует; 3) сны – чистый продукт подсознания. Третий вывод был самый практичный: мама ни разу не летала на самолете. Она умерла десять лет спустя от туберкулеза, а за ней и отец. После их смерти он жалел, что больше не верит в духов. Хорошо бы хоть во сне увидеть мать и отца.

Кроме того, он скучал по Ребе. Рики не привык лгать себе. Ребы ему не хватало. Не хватало ее сонного тела и спутанных волос – с ними рядом спать было так уютно, и снов не снилось. Он пытался вообразить, что она лежит рядом, и этим фокусом приманить спокойствие, но постель оставалась пустой и холодной.

Рики нарочно не отвечал на Ребины письма и звонки. Он понадеялся, что после свадьбы Джейн они начали сначала, а теперь кристально ясно, что Реба не хочет с ним быть. Он не станет принуждать ее – зачем? Но ум не ладил с сердцем. Работа слегка отвлекала, но и она опротивела.

Он встал в пять утра, съел тарелку кукурузных мюсли, принял душ, побрился и поехал на заставу. Берт уже сидел за столом с большой чашкой кофе. – Ты получил сообщение? – спросил Берт.

Рики тяжело погрузился в кресло. Сил не было.

– Сообщение? – Он включил компьютер и отвернулся от мерцающей заставки. В глазах жгло.

– Угу. – Берт отхлебнул. – Мне в одиннадцать вечера звонили. Тебе нет?

Рики выключал телефон. Поставил заряжаться на ночь, а утром забыл включить.

– Нет. Телефон заряжался.

Берт потянулся к факсу:

– На связи надо быть круглосуточно. Без дураков. Телефон и рация – это, в общем, государственная собственность. Я понимаю, что телефоны садятся, но… – Он сердито фыркнул и бросил Рики на стол распечатку из факса.

– Что это? – Рики потер глаза.

– Застрелили пацана из Хуареса, – ответил Берт.

На первой странице – репортаж.

– «Эль-Пасо таймс» хотели цитату для утренней газеты, – объяснил Берт. – Журналюги мигом пронюхали. Кровь течет, а информацию – сливают. – Он зевнул и почесал шею. – Я им сказал: без комментариев, пока мексиканцы не дадут свою версию. Сразу просекли, что это тот самый мальчик, которого мы в ноябре депортировали. Кто-то пальнул, а мы с тобой в дерьме. – Он достал из стола флакон антацида, вытряхнул пару таблеток на ладонь. – Свободная пресса, ага. Они не знают слова «нелегал»? Это английское слово. Мы их защищаем, а они… – Он бросил таблетки в рот.

Рики взял распечатку.

ЭЛЬ-ПАСО, Техас. Граждане США и Мексики сегодня оплакивают невинную жертву. По сообщению представителей местных властей, девятилетний мальчик пал жертвой перестрелки между патрулем таможенной и пограничной службы и группой мексиканцев, пытавшихся нелегально перейти границу.

Адриан Родригес, инспектор по спецоперациям, сообщил, что в понедельник в семь часов вечера, неподалеку от моста Пасо-дель-Норте, агентов пограничной службы на мотоциклах забросали камнями мексиканцы, которые пытались нелегально перейти в США.

«Они швыряли камни в представителей погранслужбы США, – заявил Родригес. – Мы обучаем наших людей самообороне».

Пограничник сделал несколько выстрелов, и группа мексиканцев остановилась, но одна пуля пересекла границу и убила девятилетнего Виктора Гарсиа, который наблюдал за происходящим с мексиканского берега.

«Мы используем огонь для устрашения, – объяснила специальный агент Марша Дженкинс из ФБР Эль-Пасо. – Это на редкость несчастный случай».

Пограничный патруль не сообщает, кто именно совершил злополучный выстрел. Родригес утверждает, что этот агент отправлен в оплачиваемый отпуск.

Государственный секретарь Мексики сегодня выразил возмущение в связи со смертью ребенка. Представители мексиканской стороны заявили, что США должны провести полное расследование событий, приведших к стрельбе.

Мексиканские власти назвали использование огнестрельного оружия в ответ на камни «превышением пределов необходимой самообороны».

Мать Гарсиа, Кармен, жительница округа Барреалес, была депортирована из США в ноябре 2007 года. Пока не удалось получить ее комментариев о случившемся. Отец погибшего, Фелипе Гарсиа, отбывает заключение в тюрьме Хуареса по обвинению, связанному с наркотиками.

Таможенная и пограничная служба сообщает о 398 смертях на границе в 2007 году. Гибель Виктора Гарсиа войдет в печальные итоги уже нового, 2008 года. Приграничная война продолжается.

Рики уперся пальцем в строчки: Кармен и Виктор Гарсиа; округ Барреалес. Сердце забилось чаще. Он открыл файлы депортированных в ноябре. Вот они.

Кармен, Виктор и Оливия Гарсиа. Депортированы 12 ноября 2007 года. Закружилась голова, затошнило. Когда Рики попытался встать и добрести до туалета, колени подогнулись.

– Рик, ты здоров? – осведомился Берт.

Тот потряс головой. Если бы он повел себя иначе, думал он. Если бы. Это тебе не облава, винить некого. Нет ни нападения, ни обороны. Ни хороших, ни плохих. Есть только черно-белые факты на экране: Виктор погиб, и один из виновников – Рики. Невозможно; невероятно; быть не может. Он закрыл лицо руками. Это не его вина, и все же он виноват.

Сорок

Кондоминиум «Эль-Камино»

Сан-Франциско, Калифорния

Эль-Камино-Реал, 2048

– Original Message – От: reba.adams@hotmail.com

Дата: 12 апреля 2008 12:18

Кому: deedee.adams@gmail.com Тема: Здесь дождь… ОПЯТЬ

Диди,

Когда мы прыгали-скакали под пластинку «Мам и пап», я и представить себе не могла, что если тут «цветы в волосы вплести», то дождь их смоет на раз. Филлипс, наверное, когда писал, курил что-то цветочное: на самом деле в здешнем климате не очень-то оттянешься.

Я уже написала тебе о работе. Ну, работа как работа. От этих статей я зеваю. Прочитаешь кучу отзывов на новейшее бордо недели, и хочется убиться бутылкой. СКУКА. Вот если бы рестораны присылали мне образцы продукции – но их, похоже, выпивают репортеры. Быть редактором и писать очерки – большая разница. Ты бы видела мой стол – бумажное наводнение, и потопу нет конца. На дворе погода такая же, и на сердце у меня тоже.

Конечно же, я не забыла, я прилечу, как только будет случай, но пока что-то нет его. Отпуска мне толком не полагается, а перелет займет почти целый день. Хорошо бы слетать в конце мая, захватить праздники, но меня уже назначили ответственным редактором по Дню поминовения. Можно, наверное, на 4 июля, но ты говорила, мама едет с Лигой смотреть фейерверки в Вашингтоне. Дай мне знать, чтобы я тут пороха зря не тратила.

У Рики, видимо, все хорошо. На той неделе звонила, но он был на заставе и весь в делах. Судя по всему, очень занят. Не знаю, что с ним – или с нами – происходит весь этот месяц. Но он от меня… отдалился. Ди, я что, все неправильно сделала? Задаю себе этот вопрос каждый день на завтрак, обед и ужин.

Вот такой грязноватый вид на этой неделе с нашего побережья. А на Атлантическом как?

Люблю, скучаю, Реба

В сумерках Реба смотрела, как корабль входит в гавань. Клубящиеся тучи отступили, снаружи потеплело, можно посидеть на балконе; но омерзительный туман поднимался все выше и выше, скрывал солнце и месяц.

Ребе не хватало солнца впервые с Вирджинии, где ей хотелось плакать с января по апрель. В колледже Саша спрашивала, не страдает ли она расстройством под названием ВОДА – весенне-осенний депрессивный аффект. Реба думала, что она шутит, но когда начался курс психологии, профессор посвятил целую лекцию симптомам и способам лечения этого расстройства. Все это слишком сильно напоминало папины депрессии, от которых она всячески открещивалась, так что когда Саша была рядом, Реба держала слезы в берегах. А в Эль-Пасо солнце светило 302 дня в году – это влияло на Ребу благотворно.

Теперь у Ребы снова началась ВОДА, и притом помноженная на десять. Губы тряслись, глаза щипало, тяжкая грусть вот-вот перельется через край, как дождевая вода в пустых цветочных горшках на балконе. И виной тому не только погода. Тоска не оставляла Ребу, даже когда залив сверкал калифорнийским солнцем, а небо над Крисси-Филд ярко голубело. Тоска даже усиливалась, и пара слезинок все-таки пробивалась наружу.

Внизу корабль входил в гавань; сверху он казался игрушечной лодочкой, в кильватере темная полоска. На пустой палубе стоял человек, оловянный солдатик, и лишь тонкая щепочка отделяла его от океанских глубин. Такой маленький, далекий, что Реба и себя почувствовала мизерной.

Журнал оказался больше, чем она предполагала. Столько заголовков, сроков, тысяч знаков, и у кофейного автомата все время разные люди – трудно подружиться. В отличие от «Сан-сити», в «Ежемесячнике Сан-Франциско» требовали работать в офисе. Реба засиживалась в своем закутке до глубокой ночи, поглощая креветки гунбао, и лишь кислый чесночный запах оживлял серые стены. Офисное одиночество было сродни домашнему. Дома она смотрела «Секс в большом городе» – недвусмысленное напоминание о том, что в ее городе не было ни секса, ни гламурной жизни с мартини и славой колумнистки. Трагедия в том, что всего этого ей не так уж и хотелось. Реба скучала по Рики, Элси и Джейн. С Джейн она немножко поговорила по телефону пару недель назад. На заднем плане грохотали кастрюли, и Ребе ужасно захотелось домой.

Рики разговаривал с ней по телефону все неохотнее. На письма не отвечал. С марта они отдалялись друг от друга, хоть Ребе это и не нравилось. Ее подмывало спросить, не появилась ли у Рики другая девушка, но она боялась ответа. Казалось, все живут и меняются, кроме нее. Злая ирония: приехала наконец в большой город – и будто бы уменьшилась сама.

Корабль длинно, печально прогудел. Ребе хотелось вторить этому звуку, и она чуть не поддалась искушению, но вдруг кто-то завизжал и заскулил на соседском балконе. Черный чихуахуа, привязанный к кованому кофейному столику.

– Слышу, голубчик, слышу, – сказала Реба.

Собака навострила треугольные уши. Реба подошла ближе, и собака рванулась к ней. Поводок натянулся, лай стал придушенным.

– Тише, тише. Я тебя не обижу.

Когда они с Рики съехались, он принес домой потеряшку-чихуахуа. Назвал его Нюхом и купил ему мини-сомбреро. Песик остался бы с ними, но через неделю за ним приехали хозяева. У Ребы горела статья, и ее раздражали оба: и Рики, и скачущий по кухне питомец. Но Рики все равно хотел вместе с Ребой завести домашнего зверя. Реба вспомнила его и улыбнулась – не без сожаления.

Она сходила в комнату за остатками китайской еды из ресторана.

– Любишь креветки? – Она взяла одну за изогнутый хвостик.

Собака села и склонила голову набок.

– Хороший мальчик. – Реба бросила креветку через невысокую оградку, разделявшую балконы. Пес поймал креветку в воздухе.

Реба кинула в рот другую.

– Знаешь, – проговорила она с набитым ртом, – я недавно из твоей глуши. Бывал когда-нибудь в Чиуауа?

Тут до нее дошло, что она болтает с собакой, и она перегнулась через перила посмотреть, не смеются ли над ней соседи снизу. Свет не горел, дверь заперта. Песик встал на задние лапы и скрестил передние. Ага, воспитанный.

– Отлично! – Реба бросила ему еще креветку, и пес живо ее слопал. – Имя-то есть? – Бирки на ошейнике не обнаружилось. – Ну и ладно. А кличка? – Она взяла еще креветку. Пес не был похож на Рекса или Бродягу. Он снова встал на задние лапы, стуча хвостиком-карандашиком по дощатому полу. – Еще будешь? Вот креветка.

Он восторженно заскреб лапами, словно золото искал.

– Ха, так и запишем. Что скажешь, Креветка? – Имя вышло подходящее. Она кинула ему креветочный хвостик и слизала с пальцев соус.

Корабль снова прогудел, входя в док, но звук отозвался уже слабей. Матроса на палубе не было.

– Любишь крепели? – спросила Реба. – Это такие пончики. Некоторые говорят, что они похожи на churros. Может, как-нибудь нам приготовлю.

Креветка облизнулся и вывалил язык в широкой собачьей улыбке.

– Original Message – От: deedee.adams@gmail.com

Дата: 14 апреля 2008 17:43

Кому: reba.adams@hotmail.com

Тема: Re: Здесь дождь… ОПЯТЬ

Реба,

Ладно цветы, ты сама как утопленный котенок! Не нравится мне твоя тоска-кручина. Это нездорово. Вытащи голову из лужи. Вспомни, что я говорила: подними голову, киса, а то пропустишь радугу! Погляди на себя хоть секунду моими глазами – и увидишь ту Ребу, которую вижу я. Ты – боец, сильный и целеустремленный человек. Я всегда этим восхищалась. Не давай себе рассыпаться изнутри.

Да, мама едет в Вашингтон с ричмондской Лигой на День независимости. Дамы почтят ветеранов Вьетнама гирляндами из красно-сине-белых поношенных шмоток. (Подробностей не знаю, но месяц назад был какой-то массовый «сбор материала» для «наших храбрецов в форме». С тех пор дожидаются благословения Бетси Росс[74].) Так что приезжать незачем, у нее все разговоры о яблочных пирогах и Джоне Филипе Сузе[75]. Может, летом, но

в другое время? Или осенью – на День труда или на День Колумба? Реба, постарайся. Пожалуйста.

Жаль, что у вас с Рики опять все непросто. Любовь на расстоянии – это трудно. Не то чтобы я знала об этом сама, просто ни одной моей подруге такое не удалось. Но я на этого Рики надеюсь. Если у вас все получится, знакомь нас с ним скорей. Тоже повод сесть в самолет. Это тебе говорит твоя старшая сестра. И нечего отбрыкиваться. Привози Рики. Вам надо развеяться вместе. Прямо будут не выходные, а терапевтическая сессия.;) Улыбнись, сестренка. Океаны разные – вода одна.

Люблю,

Диди

Сорок один

Центр отдыха и оздоровления

Вооруженных сил США

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

7 августа 1945 года

Элси составила на поднос тяжелые тарелки с мясным рулетом. После отъезда Девятой эскадрильи в Центре стало значительно тише. Робби решил, что поварам нужно передохнуть, и объявил гвоздем меню «Мясной рулет по-домашнему». Накануне они допоздна месили фарш, а потом испекли и заморозили штук двадцать мясных кирпичиков. Гигантский таз говяжьего фарша чуть не вызвал рвоту, но Элси не решилась выблевать мамин чай.

Всю прошлую неделю мама каждое утро заваривала травы, а вечерние порции складывала в марлевые саше, которые Элси брала на работу. Лиловые пучки болотной мяты и листья клопогона сушились в кухне на окне. Папа чуть не заварил себе мяту, перепутав ее с лавандой, так что маме пришлось обвязать мяту красными нитками.

Элси пила чай пятый, последний день. Пока ничего не происходило, разве что лицо пожелтело и все время хотелось писать.

– Второй столик! – выкрикнул повар.

Элси взяла тарелку с кетчупом и маринованным луком и поставила поднос на плечо.

Пятеро солдат пили за столиком пенное пиво. Голодные глаза оживились, завидев Элси. Но не успела она подойти, что-то сжалось у нее в животе и ее резко скрутило. Она согнулась пополам. Тарелки грохнулись на пол.

Встать она не смогла, и ее подняли два солдата. Третий счистил с передника овощи и томатный соус, еще двое собрали осколки. Их лица двигались, губы шевелились, но Элси ничего не слышала. Внутри скручивало все сильнее. Она схватилась за живот и закрыла глаза. Когда открыла, Робби держал ее подбородок и спрашивал, что болит, но она не отвечала. Робби обернулся, что-то кому-то сказал, и все завертелось, как сливки, когда их взбивают. Элси чуть не вырвало, но она вспомнила про отвар и откинула голову назад. Вскоре она поняла, что это не комната вертится, а ее несут из зала через кухню в кладовую для скатертей и салфеток.

Робби сделал из скатертей постель, а из салфеток – подушку. Элси скорчилась и попросила расстегнуть ей платье. Робби выгнал мужчин и выполнил ее просьбу.

– Элси, надо позвать врача.

Она схватила его за руку, впилась ногтями в запястье. Врач скажет ему, что она беременна.

– Nein.

Она понимала, что происходит. Жаль только, что рядом не было мамы, чтобы подтвердить симптомы.

– Мама… – прошептала она, но вспомнила, что наплела родителям о своей работе. Они ведь не знают, что она официантка у американцев. – Ладно.

Ее скрутил новый приступ. Она знала, что это ребенок корчится внутри.

Робби положил руку ей на живот:

– Здесь болит?

Тяжесть его ладони немного умерила боль – может, ребенок чувствует пульс Робби сквозь тонкую кожу. Защипало глаза, выступили слезы, Элси мысленно взмолилась о прощении.

– С новым набором приехал один человек. Играл с нами в футбол. Сказал, что врач. Я могу его позвать. Никто ничего не узнает, – сказал Робби.

Она не успела отказаться: он уже убежал, она осталась одна. С потолка свисала на проводе лампочка. Большой мотылек летал вокруг, то касался белого раскаленного стекла, то вновь упархивал прочь. Крылышки в пыльце трепетали и бились о круглое стекло. Элси захотелось поймать его в ладони и выпустить наружу, в настоящий лунный свет. Минуты шли, спазмы утихали.

Постучали в дверь. Не дожидаясь приглашения, вошел высокий мужчина – рыжие волосы падали на лоб. Стрижка не как у солдат, лицо старше, но мягче.

– Это док Радмори. Я ему сказал, что тебе несколько недель нездоровится. Сейчас он тебя починит, – сказал Робби.

– Фройляйн Шмидт, – кивнул доктор Радмори, опустился на колени и расстегнул рюкзак с красным крестом.

– Nein. – Она отодвинулась, хотела встать, но боль вернулась.

Он пощупал ей лоб. Его пальцы были так нежны и осторожны, что она немедленно легла снова.

– Есть небольшая температура. – Он повернулся к Робби: – Будьте добры выйти ненадолго, пока я ее осмотрю.

Робби помялся. – Элси?

Она кивнула, и он вышел.

– Скажите мне, где болит.

Произношение какое-то необычное. Док Радмори говорил, слегка растягивая английские слова, и они сочились, словно мед из сот.

– Женские дела.

Она надеялась, что он кивнет и уйдет. Но он сильно нажал ладонью ей на живот внизу. Она резко вдохнула – внутри как будто что-то развязалось. По бедрам потекла кровь.

– Ага. – Он растянул пальцами ее веки и вгляделся в глаз. – Смотрите на меня.

Она посмотрела.

Элси не припоминала, когда в последний раз так близко смотрела человеку в глаза. Да, она встречалась взглядом с собеседниками и иногда запоминала, что глаза светлые или темные, но кое-чего она не замечала – до того как посмотрела в глаза доктору Радмори. Его глаза были не то чтобы совсем карие; в них сияли золотистые крапинки, по краям – желтизна и зелень. Зрачки тоже были не просто темные; в центре блестел свет, отражая мир совсем другим. Ей захотелось улететь в его глаза. Сердце забилось быстрее.

– Сержант Ли сказал, что у вас постоянная рвота, нет аппетита и усталость.

Элси кивнула.

– Когда у вас последний раз была менструация? – Он уже не смотрел на нее, и она поняла, что он знает.

Она прикусила губу и подавила слезы. Он подвинулся к ее ногам.

– Простите, мисс Шмидт, вы позволите?.. – Он указал на ее юбку.

Она закрыла глаза и подняла юбку до колен. Через несколько мгновений он опустил подол обратно.

– У вас выкидыш. Вы сделали аборт? – Он говорил мягко. – Я спрашиваю только затем, чтобы знать, есть ли колотая рана. Вы можете умереть от инфекции или потери крови.

– Я пила отвар, – сказала Элси.

Он нахмурился.

– Болотная мята и клопогон. – Ее голос прервался. Снова начались спазмы, и она подтянула колени к подбородку.

– Подождите. – Он вышел и вернулся с ломтем хлеба и двумя стаканами воды – мутной и чистой. – Сначала это. – Он подал ей мутную воду.

Элси глотнула и выплюнула воду обратно в стакан. В воде плавал песок, она пахла обугленными поленьями.

– Что это?

– Уголь. Честное слово, он не причинит вреда. Невкусно, но надо выпить все. Болотной мятой можно отравиться, если переборщить. Уголь поможет вывести яд из тела.

– Яд? – Элси выпила горькую воду. – А я думала, что потеряла ребенка.

– Так и есть. – Он кивнул на остатки угля в стакане. Элси с трудом допила. Угольная крошка скрипнула на зубах, по спине побежали мурашки. – Травы отравили вас обоих. – Он забрал у нее стакан. – Я ничего не могу сделать для ребенка, но вам помочь могу. – Он отставил стакан в сторонку и вынул из рюкзака таблетки. – Это лекарство смягчит боль и спазмы. – Он протянул ей белую таблетку и стакан с чистой водой.

Она съела таблетку и запила. Вода показалась очень вкусной.

– Теперь надо заесть, а то в желудке будет дырка. – Он дал ей ломоть хлеба.

Хлеб растаял во рту, знакомый вкус успокоил.

– Скоро пройдет, но кровить будет еще несколько дней. – Он присел на пол и задумчиво поглядел на нее. – Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Ха. – Он почесал в затылке. – Совсем ребенок.

– Нет, не ребенок, – возразила она и выпрямилась.

Доктор Радмори запустил руку в кудри – словно ветер всколыхнул листья яблони.

– Я в семнадцать чистил стойла в папином коровнике, у меня еще молоко на губах не обсохло. Маловаты вы и для войны, и для этих парней.

Тут Элси вспомнила, что снаружи ждет Робби. По груди потекла струйка пота.

– Доктор, при всем уважении к вам, со мной столько всякого было. Спасибо за помощь, и хочу попросить еще: не говорите ему, пожалуйста. – Она посмотрела на дверь.

Доктор Радмори тоже посмотрел.

– А. Ясно.

– Никто не должен знать.

Их взгляды встретились. Мотылек все трепыхался у лампочки. Доктор Радмори сочувственно улыбнулся, и Элси поняла, что он ее не выдаст.

– Наверное, ему не терпится узнать, как вы. – Доктор встал.

Элси пожала ему руку. Оба удивились.

– Спасибо.

Ей не хотелось отпускать его, а он не убирал ладонь. Его пальцы словно стали ее продолжением. Она выпустила их, боясь, что не сможет оторваться от ровного биения его пульса.

Доктор Радмори открыл дверь.

– Жива-здорова, – объявил он.

Робби вошел, утирая пот с висков.

– Что с ней?

Элси не дрогнула. Доку можно доверять.

– Юной леди надо отдохнуть и хорошо покушать. Вам, парни, придется недельку обойтись без ее прекрасных очей, – сказал доктор Радмори.

Робби похлопал его по плечу:

– Спасибо, док. Побегу приготовлю куриной лапши. И, гм… – Он повернулся так, чтоб Элси их не видела: – Командование может не понять, и… ну, в общем, надеюсь, это останется между нами. Клятва Гиппократа и прочее.

Доктор Радмори закинул рюкзак на плечо.

– Сержант, с клятвой Гиппократа я знаком. – И обратился к Элси: – Полежите, пока не утихнут спазмы. Сегодня и завтра – отдых. Когда кухня закроется, отвезите ее домой, – сказал он Робби. – Если понадоблюсь, зовите.

От блеска его глаз у нее перехватило дыхание. Ей хотелось пойти с ним. Неважно куда. Но ей было стыдно за мокрую юбку и боль в животе.

Сорок два

Кондоминиум «Эль-Камино»

Сан-Франциско, Калифорния

Эль-Камино-Реал, 2048

5 мая 2008 года

Понедельник – день тяжелый. Вечером Реба засела на балконе с полным бокалом дешевого белого вина, банкой тунца и двумя слоеными печеньями, которые испекла вчера. Рецепт назывался «Муха-кыш». Диди вырезала его из очередного маминого кулинарного журнала и отправила Ребе с такими словами:

В этой старой песенке много мудрости. Когда ем, всегда улыбаюсь. Подумала, что надо с тобой поде литься. Прыг к моей Лу[76], дорогуша.

Реба готова была хвататься за что угодно. Грустные апрельские чертики к маю выросли в полномасштабных мрачных демонов. Она глотнула вина.

– Фрилансеры должны понимать, что существует срок сдачи номера, – распространялась она вслух. – И если они опаздывают на денек-другой, мне приходится упихивать всю свою работу в одну неделю перед отправкой в печать, а при этом огрехи просто неизбежны. – Она сняла со слоеного печенья хрустящую верхушку и бросила Креветке через балконную оградку. – Я не сверхчеловек! И что себе думает Лея? Она же главный редактор, ей и флаг в руки. Нет-нет, она слишком занята, у нее встречи, обеды в «Ше-Панис». А я, значит, редактируй все эти безграмотные ути-пуси про звездные диеты, модные тапки и рестораны с натуральным маслом! Где реальные истории про настоящих людей? – Она впилась зубами в печенье. – Хм-м-м-м… Жестковато, как думаешь?

Креветка уже сожрал кусок и теперь обнюхивал пол в поисках крошек.

– Конечно, тебе нравится. Ты и яйца свои оближешь. – Она отломила еще кусочек и бросила собаке. – Так о чем бишь я?

Это был уже четвертый бокал. Денек выдался трудный. Лея устроила ей разнос на глазах у всей редакции за то, что в майском номере неправильно напечатали имя знаменитого шеф-повара. Рики не отвечал на звонки уже неделю. Диди написала, что встретила адвоката по фамилии Дейвисон, и хотя не верит в любовь с первого взгляда, но это именно она. Ну а в довершение ко всему, потекла кухонная раковина и на полу стояла лужа глубиною в дюйм. Реба решила, что звезды сегодня против нее, прописала себе, любимой, бутылочку вина и спаслась с ней на балконе.

– Заруби себе на носу, дружочек: работа – отстой, любовь – отстой, жизнь – отстой. Сидела бы себе в Эль-Пасо. – Она поставила стакан и подцепила тунца из банки. – Кстати, а где твои хозяева? Ты один тут живешь? Вроде не один, кто-то ведь за тобой убирает. А кормлю я, видит бог. – Она запила тунца вином. – Господи, надеюсь, меня не засудят за кормление соседской собаки. Эй, ты бы побегал, что ли, по балкону. А то потолстеешь от этого печенья. Нельзя, чтоб ты потолстел, а то будет как с тем чуваком, который засудил «Макдоналдс» за то, что его раскормили. А я – не «Макдоналдс». Да уж.

Рыжее ночное небо подсвечено огнями города. Белые, желтые, оранжевые созвездия по берегам Залива. А в Эль-Пасо луна и вообще… Реба соскучилась.

– Хватай. – Реба бросила Креветке остатки печенья и услышала хруст и чавканье в темноте. – Рада, что хоть кому-то нравится. Не знаю, что я сделала не так. То ли слишком сильно взбила, то ли слишком слабо. Поди разбери.

Креветка вдруг вскочил, навострил уши и антенной задрал хвост. Стеклянная балконная дверь отъехала, и из темной квартиры вышел мужчина. Креветка засуетился, засновал у него под ногами.

– Привет, Джерри, а ты вроде уже поужинал. – Мужчина принес миску с сухим кормом, но пес обнаружил огрызок печенья, и с восторгом на него набросился.

– Е-мое, – прошептала Реба и допила вино. – Гм, привет, – сказала она, поднимаясь со своего шаткого шезлонга. – Я Реба. Только что въехала. Вообще-то в феврале, так что нельзя сказать «только что». Но раз мы как-то умудрялись не встречаться, получается, что я могла бы въехать и только что. С вашим песиком мы старые приятели. Мне как бы показалось, что ему тоже одиноко, и я подумала, что нам с ним будет приятно составить друг другу компанию. Короче… – глубокий вдох, – привет, сосед! – И она протянула руку через оградку. Получился не дружеский жест, а дрожащий выпад мясника.

Мужчина рассмеялся, поставил корм на пол и включил свет на своем балконе.

– Реба, говорите? – Он пожал ей руку. – Джез Делюка.

Однофамилец гастрономов «Дин энд Делюка»? Она чуть не спросила, но мозг еще был отчасти трезв и начеку.

Джез как будто сошел с обложки «Джи-Кью». Примерно ровесник Ребы, может, чуть старше. Рубашка и строгие брюки чистые и выглаженные, несмотря на поздний час; рукава закатаны, руки загорелые и бицепсы выпуклые; светлая рыжеватая шевелюра уложена в небрежное совершенство. Он был высок и учтив, как звезда экрана. Полубог заглянул на огонек!

Реба покачнулась: так небось в обморок и падают. Может, Джейн и Диди правы и любовь приходит как удар молнии: БАМ! – привет, любовь.

– Я и сам тут недавно. Мы, наверное, одновременно переехали. – Джез поднял Креветку одной рукой. – Это Джерри Гарсиа[77]. Но вы, очевидно, уже встречались.

Она чуть не рассмеялась вслух. Чихуахуа по имени Джерри Гарсиа?

– Джерри, для краткости.

– Ой! Вы простите, это я его, э-э, угостила. – Она сглотнула комок в горле.

Джез поднял Джерри к лицу и посмотрел в глаза-бусины:

– Так вот почему ты уже которую неделю непрерывно пукаешь, а? – Он повернулся к Ребе: – Теперь вы мой должник.

– Извините меня, пожалуйста! – Ее бросило в пот, и она почуяла свой перегар. – Все что хотите – ну, раз у него из-за меня живот болит…

– Освежитель воздуха, – улыбнулся Джез.

Реба стерла пот с губы.

– Вам спрей или тот, что надо в розетку вставлять?

– Вставлять? Представляю себе, – засмеялся Джез. – Знаете что, я передумал. У меня был адский денек. Вы мне наливаете стаканчик чего вы там пьете, и мы квиты. – Он опустил Джерри на пол.

– Эм-м… – Реба постеснялась признаться, что выпила целую бутылку. – У меня есть еще в холодильнике. Хочешь – перелезай ко мне?

Она напрочь забыла о своей сантехнической проблеме. Глянула сквозь дверь балкона на кухню, а там вода стоит. Может, сказать – пусть галоши наденет? Или это будет разврат? Голова кружилась Не надо бы ей больше пить, но ведь она – его должник. Чисто по-соседски. Ну и потом, от него такие приятные мурашки по спине. Первая радость за несколько месяцев. Пусть продлится хоть немножко.

Джез запустил руку в волосы.

– Я бы с удовольствием, но у меня заказана пицца из «Норт-Бич», – объяснил он. – Ты ела?

У кресла осталась банка тунца и остатки слоеного печенья, твердого, как хоккейная шайба.

– Ну… не то чтобы очень.

– Я заказал «Койт-Тауэр»: грибы, сосиски, салями и пепперони. Надеюсь, ты не веган, не сыроед и не типичная калифорнийская девушка на диете?

– Что?! Только не я. Нет-нет-нет. – Она помахала пальчиком на манер кокетливой школьной учительницы. – Я ем все, что не прибито. Без сахара и укропа… я имею в виду – без страха и упрека. – Она потерла веки, собрав глазки в кучку.

– Прекрасно. Тогда хватай вино и дуй ко мне. – Джез открыл балконную дверь, и Джерри нацелился внутрь. Хозяин отпихнул его ногой: – Ты же знаешь, тебе сюда нельзя.

Собака заскулила.

Реба спросила себя, зачем нужен освежитель воздуха на свежем воздухе, но тут Джез сказал:

– Через пять минут?

– Cinco minutos, – отозвалась она. Джерри бегал туда-сюда по балкону.

Утром Реба проснулась в квартире Джеза. Тот уже ушел. На часах без четверти полдень. В панике и диком похмелье она трясущимися руками набрала номер Леи.

– Я заболела, – сообщила Реба – и не соврала.

Повесив трубку, она проковыляла в туалет Джеза и выблевала сыр и салями. Когда полоскала рот, от вида рыжих волос в раковине ее чуть не вырвало снова.

– Честное слово, Господи, – поклялась она, – больше никогда.

Дрожа от макушки до пяток, зажимая рот полотенцем, она осторожно обошла спальню Джеза.

На ней одно белье – от этого тоже было тошно. Голова тикала, как часовой механизм. Что маячило в конце обратного отсчета, лучше и не думать. Реба нашла свои брюки в скомканной простыне; рубашку – на кресле; розовую вьетнамку с фламинго (одну) – посреди комнаты. Похватав вещички быстро, но плавно, чтоб опять не стошнило, Реба напялила рубашку и решилась на бесштанный марш-бросок домой.

Она скрипнула дверью спальни. Джеза, конечно, нет, но утро ее обличало, и она старалась поскорее скрыться. В колледже ей не приходилось переживать «постыдного бегства» – она всегда удивлялась, глядя на таких непутевых девушек. И вот теперь, спустя десяток лет, она сама кралась на цыпочках по коридору, чтоб не засекли.

Снаружи на балконе лежал, головой на лапы, Джерри и грезил о чем-то своем, собачьем. Он не заметил Ребу: стекло двери отражало свет. На столике красного дерева стояла пустая винная бутылка, рядом – коробка из-под пиццы с последним куском засохшего сыра и мясными кубиками. Чтоб не вырвало, Реба отвернулась и представила, что нюхает мяту. Вторая вьетнамка валялась под столом. Нужно забрать, а то у Джеза будет повод для визита. А ей не хочется давать ему такой повод. Хотя тут уж по любому поводу будет неловко.

Стараясь двигаться тихо, чтоб не заметил Джерри, Реба залезла под стол, ухватила вьетнамку двумя пальцами и исполнила плавный пируэт назад, чуть не врезавшись в книжный шкаф: биография Бобби Кеннеди, истрепанный томик «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», синяя ваза с прутиками искусственных вишневых цветов и фотография Джеза с двумя девочками на руках. Фотография слишком мала для рамки четыре на шесть, Джез и девочки явно вырезаны. Реба всмотрелась повнимательней. На левой руке у Джеза блестело кольцо. Реба поморщилась: девочки радостно улыбались, на светлых локонах пышные банты. Девочки походили на Джеза – и на детей из каталогов «Мэйсис». Муж. Отец. Она чуть не сблевала.

– О боже, – прошептала она и поставила фото обратно.

Эпизодами вспоминалась ночь: Джез приглашает ее на пиццу; она достает из холодильника бутылку пино гриджио; смех над запотевшими бокалами; запах свежего хлеба и сыра; вкус дерзких поцелуев; его руки на ее голой спине; смятые простыни в ногах.

– О боже, боже, боже. – Комкая в руках брюки, Реба села на кофейный столик, сбросив пустую бутылку на джутовый коврик. Бутылка со стуком скатилась на пол. Джерри вскочил и яростно залаял на раздвижную балконную дверь.

Столик, липкий от пролитого вина, приклеился к бедрам. К горлу подкатила тошнота, и Реба уткнулась лицом в мятые складки брюк. Они пахли домом, «весенним» отбеливателем – Рики покупал такой. Она по нему скучала. Даже в разгар измены ей хотелось, чтобы Рики был здесь, услышать, что он все равно ее любит, несмотря на все ошибки прошлого и будущего.

– Рики, – прошептала она. – Прости. – Она инстинктивно потянулась к кольцу на груди, но кольца не было. Накануне она сняла его и оставила в жидкости для очистки украшений. Теперь оно, конечно, будет сиять как звездочка. Реба стиснула кулак без кольца и прижала к груди. Входная дверь распахнулась.

– Ой, привет, а я думал, ты уже… – Джез глянул на часы и глубоко вздохнул: – Что, до работы не добралась? – Он нервно хихикнул. – Я и сам-то еле-еле. Вот, зашел домой в обед, кой-чего тут забыл, спешил очень утром. Ну и ночка, х-хех! – Он прочистил горло и позвенел ключами.

Под рукой у нее были только шмотки да коробка с остатками пиццы, и ей уж точно не хотелось тратить на Джеза вьетнамки от «Томми Хилфиджер». Так что она метнула пиццу – как сумела. Коробка нехотя вспорхнула и выгрузила пиццу аккурат на Джезовы ботинки, сыром вниз. Реба возликовала. Кипя, она вскочила. Того, что между ними случилось, не отменишь, но этот миг она урвала. Торжествуя, она прошествовала к дверям.

– По… погоди минутку! – Он поднял ладони, но Ребу не трогал. – Послушай, ничего же не было. Ты вырубилась напрочь, прежде чем… – Он ухмыльнулся.

Она подняла подбородок:

– Ты – пафосный мудозвон.

Он поправил прическу.

– Подруга, уж если называть вещи своими именами, то ты – каждой затычке бочка.

Типа, шутка. Не смешно! Реба пихнула его кулаком в брюхо. Он согнулся.

– Стыд, – она ткнула в фото с детьми, – и позор! Признавайся, твои? Ты женат?

– Сложно объяснить, – не разгибаясь, прокашлял он.

– Сложно об… Что-что?! – Она выронила одежду и обоими кулаками замолотила его в грудь. – Объясни себя в жопу! Да или нет?

– Мы разводимся. – Он схватил Ребу за руки. – Я потому сюда и переехал.

– Может, я жалкая пьяница, дерьмовая подруга, бессердечная сестра и второсортная дочь, – она вырвалась, – и, хрен с ним, пускай я даже плохая соседка, но я точно знаю, кто я такая! Я, мать твою, Реба Адамс! – Слова обожгли ей губы. – И мне тут не место. – Глаза наполнились слезами. – Ты… ты… – она снова ткнула в фотографию, – меня не заслужил.

Джез поморщился.

– Знавала мужиков получше тебя! – Она присела на корточки и, шмыгая носом и сдерживая подступившие слезы, собрала брюки и тапки. Джерри стоял, подняв уши, на задних лапах, положив передние на стекло. – И Креветку ты не заслужил! Нельзя держать его там взаперти просто потому, что тебе так проще. Это жестоко!

Она распахнула балкон. Джерри кубарем влетел в комнату, проскакал по ковру и заскользил по деревянному полу.

– Эй, это моя собака!

– Что-то не похоже!

Она оставила Джеза гоняться за Джерри и захлопнула за собой дверь своей квартиры. Сквозь стенку доносилась отборная брань, грохот мебели. Реба включила Джеймса Тейлора, залезла под душ и постояла там, громко подпевая песне «Огонь и дождь»[78].

Слегка оклемавшись, она снова повесила кольцо Рики на шею, влезла в пару потертых джинсов и поношенную майку с символикой ричмондских бейсболистов. Вытерла лужу на кухне, прибралась в квартире и позвонила управдому насчет ремонта. Ей стало получше. Внутри царили чистота и порядок. На балконе притулилась банка из-под тунца и черствое слоеное печенье. Реба не стала их выкидывать.

– «Муха, ешь», – прошептала она, закинула в рот пару таблеток от похмелья и устроилась на кушетке со стаканом рассола и фильмом «Унесенные ветром» по телику.

Как только Скарлетт бросила в Ретта вазу, в сумочке зазвонил мобильник. Порывшись в мелочи и мятных пастилках, помадах и карандашах, старых визитках и рассыпанных таблетках, Реба наконец вытащила звенящий прямоугольник. Неотвеченный звонок от Джейн Радмори. Реба выключила звук телевизора и перезвонила.

На третьем гудке Джейн отозвалась:

– Реба?

Реба все утро ничего не ела, и от голоса Джейн у нее закружилась голова. Реба снова легла на кушетку.

– Джейн, я так рада, что ты звонишь. – Она потерла лоб, пытаясь припомнить, сколько дней и недель они не разговаривали, но не смогла. – Я скучала, я так по тебе скучала.

– Мама в коме.

Реба застыла, как под током.

– Она в больнице, – продолжала Джейн. – Я хотела отвезти ее еще в пятницу, когда у нее руки затряслись, но она отказалась ехать до Cinco de Mayo[79], хотела Серхио порадовать, сделать conchas[80]. Упрямица.

Реба прислушалась, как Джейн дышит в трубку, и позабыла дышать сама.

– А утром раскатывала тесто и упала. Взяла и упала. Я прибежала, а она как кукла тряпичная и бормочет по-немецки. Я перепугалась страшно, закрыла пекарню и повезла ее в больницу. Врачи говорят, инсульт.

Реба повернулась на бок и зарылась лицом в подушки.

– Надо было сразу ее отвезти, как только я увидела руки. Надо было ее заставить, – причитала Джейн.

– Ты не виновата. Если человек не хочет, невозможно его заставить, даже если знаешь, как лучше. – У нее перехватило дыхание. – Ты хорошая дочь. Ты ее любишь. Это главное.

Реба имела в виду и себя.

– Тут Серхио и Рики, – сказала Джейн. – Доктор говорит, мама вряд ли…

Господи, ну почему она не с ними, зачем от них уехала? Когда они с Джейн договорили, Реба не выпустила телефон из рук. Перебирая номера, отыскала мамин и набрала.

– Алло? – послышался мамин напевный голос. Как же Реба скучала по ней, несмотря ни на что. Она выдохнула в трубку. Так много хотелось сказать, но слова не шли.

– Реба, золотко, это ты?

Реба кивнула, прижала телефон к щеке, и над страной протянулась ниточка любви.

– Original Message – От: reba.adams@hotmail.com

Дата: 6 мая 2008 23:50

Кому: deedee.adams@gmail.com Тема: Улетаю в Эль-Пасо

Диди,

У Элси инсульт. Она в коме, доктора не обнадеживают. Очень сожалею, что я так далеко. Рики сейчас с Джейн, я за это еще сильней его люблю. Я ни о чем таком не просила, а он всегда рядом и помогает. Даже когда мне кажется, что он далеко. Ты права, невозможно заставить человека увидеть твою правду. Я думала, что ты говорила о папе, но на самом деле это мне нужно было открыть глаза. Я совершила столько ошибок. Не надо было уезжать. Я позвонила маме. Она посоветовала мне лететь в Эль-Пасо первым рейсом.

Вылет через шесть часов, но мне не уснуть. Сумки упакованы, осматриваю квартиру и вижу, что могу уехать навсегда и скучать не буду. Думала, Сан-Франциско – город мечты, но это мой ум лгал сердцу. Я знаю, где должна быть и с кем. Мама говорит, любовь умеет все прощать. Верю или по крайней мере хочу верить. Для начала.

Ди, я знаю, что ты молишься. Помолись за Элси. И за меня тоже.

Люблю,

Реба

Сорок три

Центр отдыха и оздоровления

Вооруженных сил США

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

13 августа 1945 года

В первую ночь после болезни Элси не стала помогать Робби печь моравские булочки. Хотя она совсем поправилась, настроения не было. И потом, его рецепты все такие сдобные. Каждый день такое печь не будешь. В общем, она сказала, что пока отдыхает по предписанию врача, и отчасти это было правдой.

Летняя ночь была ясная, каждая звездочка Млечного Пути вспыхивала, словно искра огромного костра. Серебряный звездный хвост, вздымаясь, освещал небо, и Элси гадала, видит ли кто-нибудь еще этот небесный полет. Она шла и смотрела вверх, на летучие созвездия, и впервые за несколько месяцев ей было легко, а не больно. Ей хотелось подняться на невидимых крыльях вверх, к ангелам. Вот было бы здорово, думала она и жалела, что мало оставалось таких дней до возвращения зимы. Она замедлила шаг, наслаждаясь теплом.

Ее велосипед стоял на парковке для работников кухни, рядом с кучей размокших ящиков из-под молока. Элси стала его выводить и вдруг натолкнулась колесом на доктора Радмори.

– Ой! Извините. – Она вспыхнула.

– Ничего, сам виноват. Нечего было подкрадываться. – Он был в гражданском: белая рубашка с открытым воротом и широкие брюки со стрелками. Элси никогда в жизни не видела такого красивого мужчины. – Я гулял. Хорошая ночь. Лунная.

Луна, полная и яркая, висела над ними, как серебряная монета.

– Раз уж я здесь оказался… Зашел посмотреть, как вы тут. Сержант Ли сказал, что вы вышли на работу.

Элси еще раз кивнула. Впервые в жизни она робела не от страха.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше.

– Больше проблем не было? Кровотечение прекратилось?

Элси кивнула и отвернулась; ей стало неловко, и тело еще помнило выкидыш.

– Рад слышать. – Он шагнул ближе.

Сердце Элси застучало.

– Выглядите вы значительно лучше. Не в смысле того, что в прошлый раз вы не были красивы. – Его кадык дрогнул. – Вы домой? – Он кивнул на ее велосипед. – Ja.

– Я как врач пока не могу разрешить вам таких упражнений.

– Это совсем рядом.

– Все равно нельзя. Давайте я вас подвезу? Вон медицинский джип, и у меня есть ключи. – В кармане звякнуло. – А велосипед в багажник.

Джип стоял на гостевой стоянке Центра отдыха и оздоровления, перед фасадом. Пока они дошли и убрали велосипед в багажник, Элси успела бы доехать до дома, но это неважно. Зато отдых ногам, и потом, доктор Радмори такой симпатичный, добрый. Он пах чистотой, мятной жвачкой и крахмальными рубашками – хорошей жизнью. Когда он взялся за велосипедный руль, их пальцы встретились. Элси улыбнулась.

– Ну-с, – сказал доктор Радмори, погружая велосипед в багажник, – и как вы познакомились с сержантом Ли?

Элси поправила волосы.

– Когда пришли америкосы… американцы. Сержант Ли стоял с другими солдатами у пекарни, а у нас был хлеб, который все равно бы зачерствел. – Она пожала плечами. – И я их накормила.

– Очень великодушно. – Он открыл ей дверцу. – Большинство здешних жителей скорее накормили бы хлебом свиней, чем американцев.

– Мы не держим свиней, – парировала Элси. Доктор Радмори обошел машину и сел за руль.

– Тоже правильно. – Он подмигнул и повернул зажигание. – Значит, вы – дочь пекаря?

– Я и сама пекарь, – сказала она.

Машина тронулась.

– Надо попробовать вашу выпечку. Там, откуда я родом, едят главным образом маисовые лепешки.

Элси о таких не слышала, но решила, что просто не знает этого слова.

– А откуда вы родом?

– Из маленького штата под названием Техас.

Словно молния сверкнула у Элси в груди.

– Техасские печеные бобы?

– Точно. А вы откуда знаете?

Прибираясь в тайнике Тобиаса, она нашла у стены все свои сокровища. Любимые вещицы из детства приобрели новый смысл: их хранил, рядом с ними спал, их рассматривал Тобиас. Элси сложила всё, включая рекламу бобов, в ржавую жестянку из-под какао и убрала под кровать. Не хватало только книги Роберта Фроста. Она обшарила всю нишу, каждый уголок, но книги не было. Бог – поэт, как сказал однажды Тобиас, и она в это верила.

– «Сделано в США», – процитировала она. – Вы, наверное, техасский ковбой.

– А то как же, – сказал он и так громко, искренне расхохотался, что ей тоже стало смешно.

Они поехали быстрее. Ветер бил им в лицо, пах жимолостью и талой водой. Доктор свернул не туда, но Элси промолчала. В конце концов они все равно доберутся. А ей с ним было хорошо. С ним Элси вырастала больше себя самой, больше Германии, Америки, войны.

Наконец они прибыли, и Элси показала ему дверь пекарни.

– Доктор Радмори… – начала она.

– Элберт. Эл, – поправил он.

– Эл. – Имя – как музыкальная нота. – Я так вам благодарна…

– Мне очень приятно, – ответил он, выгружая ее велосипед.

– Не только за поездку. – Элси опустила глаза. – Спасибо вам за все.

– Элси. – Он впервые назвал ее по имени – тягуче, мелодично. – Вы и… э-э… сержант Ли. Он ваш… То есть вы с ним… – Он замолк и потрогал шину велосипеда. – Ай, ладно.

Элси посмотрела ему в лицо. Его глаза блестели в лунном свете.

– Нет, – по-английски ответила она. Иностранное слово повисло в воздухе вопросом. – Раньше – да, но… – Она покачала головой: – Трудно объяснить.

Робби – это независимость: молодой, веселый, иностранец. Но с ним ей за несколько месяцев ни разу не бывало так, как в первые же пять минут – с доктором Радмори. С Элом было свободно, раньше она такого не испытывала.

Ленивый ветерок качнул вывеску пекарни. Цепочка заскрипела, и оба глянули вверх.

– Ничего, если я зайду завтра – куплю поесть и заодно вас навещу?

Она понимала, что папе не понравится этот темноглазый американец, но она нисколько об этом не беспокоилась. Теперь – только правда. Больше не надо прятаться.

Звездное небо, симпатичное искреннее лицо Эла.

– Было бы здорово, – сказала Элси и решила: сделаю ему булочки с семенами подсолнуха. Они как раз созрели.

Сорок четыре

Эль-Пасо, Техас

Форт-Блисс

10 февраля 1947 года

Милая мама,

Техас – странное место. Совсем не похоже на Гармиш. Голубое небо, под ним – горные вершины, а когда солнце садится, на небе все известные краски и еще много-много неизвестных. Здесь никогда не бывает темно и холодно. Даже ночью луна яркая, как лицо Господне. Мне здесь нравится, хоть я и отчаянно скучаю по тебе и папе.

Мы живем в гарнизоне. Называется – Форт-Блисс. Судя по названию, люди в нем счастливые, – надеюсь, что так. По крайней мере, дружелюбные – точно: помогают как могут. В городе нет ни мясной лавки, ни пекарни. Первые две недели я каждый вечер разогревала консервированные бобы, но не может же человек жить на одних бобах! Моя соседка, она из Минисоты, говорит, что женщины покупают мясо и другую еду в «Военторге». Завтра она возьмет меня с собой – куплю муку, масло и дрожжи. И напеку наконец булочек! Как подумаю о них, так в желудке урчит.

Вчера ходила в лавку хозтоваров, купила деревянные миски, ложки и противень, а то у нас ничего не было. Когда расплачивалась, продавец сказал: «Спасибо, миссис Радмори», и я на секундочку забыла, что это я. Миссис Радмори. Море радости. Такое пожелание. Оно звенит новизной, и я жду не дождусь, когда смогу так представиться.

Как там дома? От Гейзель, наверное, по-прежнему ни слова. Неделю назад мы с Элом были в магазине тканей, выбирали материал на занавески, и вдруг, честное слово, я слышу за тканями голос Гейзель. Бросилась туда, но, конечно, это была не она. Я так расстроилась, что вся затряслась, извинилась перед женщиной и выскочила вместе с Элом из магазина. Все еще надеюсь, что мы когда-нибудь встретимся.

Как папа? Я ужасно сожалею о том, как мы расстались. Молюсь, чтобы он понял и простил нас. Скучаю по нему и хочу, чтоб он увидел, как изменился мир и Германия. Человек не бывает хорошим или плохим от рождения, национальности или религии. Мы все одновременно – и господа, и слуги; и богатые, и бедные; и чистые, и испорченные. Я знаю, что это так, и он тоже знает. Мы любим вопреки себе. У нас ум с сердцем не в ладу. Эл хороший, и я люблю его, мама. Это дар, которым я дорожу.

Буду писать тебе как можно чаще. Надеюсь, ты ответишь, а если нет – я зла не держу. Я понимаю. Но ты же моя мамочка. Я тебя люблю, поэтому буду и дальше водить ручкой по бумаге.

Вечно твоя

Элси

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

27 февраля 1947 года

Милая Элси,

Прикладываю к письму нашу фотографию. Папа проявил старую пленку. Велел мне выбросить это фото – все еще сердится, – но я не смогла. Ты моя дочь, а я не хочу потерять обеих дочерей. Жизнь так коротка. Так что посылаю ее тебе.

Какое было счастье получить от тебя письмо из Техаса. В тот же день мы получили письмо от подруги Гейзель – Овидии. Она пишет, что дочь Гейзель забрали в мюнхенский приют. Назвали Лилиан. Мы с папой едем туда в субботу, уж не знаю, отдадут нам ее или нет. Что случилось с мальчиком и с Гейзель, по-прежнему неизвестно.

Милая, я понимаю, что из-за любви идут на такое, чего не объяснить и не оправдать. Поэтому я пишу и надеюсь, что ты когда-нибудь к нам вернешься. Часто думаю о Гейзель и о тебе, вспоминаю, как вы шептались и играли в переодевания у себя в комнате. Слишком быстро прошли те деньки. Только в раю мы вновь будем вместе. Уж там – наверняка. Сильно люблю тебя,

мама

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

8 марта 1947 года

Милая Элси,

Мы забрали Лилиан, дочь Гейзель, из приюта. Вылитая ты и Гейзель в детстве. Так странно – снова у нас в доме двое детишек. Лилиан меня очень радует. Даже папа повеселел. Она замечательный ребенок, здоровый, веселого нрава.

Мы решили не говорить Лилиан о ее отце, так как не смогли узнать, кто он. Хотя отец Юлиуса – Петер Абенд, в Программе Лебенсборн мальчик проходил под фамилией Гейзель. В общем, оба ребенка будут Шмидтами. Юлиус все помнит, но Лилиан, надеюсь, никогда не узнает. Сделанного не исправишь, вытаскивать правду на свет незачем. Тысячелетний рейх оказался фантазией, и твой отец все еще за нее цепляется. А я все поняла, и мне стыдно за прежнюю глупость. Но и папа согласен, что они – не дети Отечества. Они наши. Люблю тебя очень сильно,

мама

Сорок пять

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

23 декабря 1955 года

Лилиан сидела за «Братством кольца» Толкиена. Книгу ей подарил зимой летчик из Англии. Он сам прочел ее дважды, а теперь возвращался домой в Лондон, и ему не хватало места в рюкзаке. Лилиан читала запоем и попросила книгу в подарок на Рождество. Дедушка согласился в образовательных целях – чтобы Лилиан учила английский. Она одна в семье могла говорить с англичанами и американцами, наводнявшими пекарню.

– Лилиан, отложи книжку и помоги дедушке закончить дела, – велела бабушка. – Руки у тебя сильные, молодые, ему сейчас очень их не хватает.

Лилиан вздохнула и закрыла книгу. Фродо и его товарищи как раз отбыли в Ривенделл. Ей не хотелось отвлекаться от грандиозных приключений и возвращаться в приземленный мир дрожжевого теста и вчерашнего хлеба.

Бабушка накрыла марципановые леденцы тонкими полосками пергамента, чтобы к утру в них не увязли мошки. Дедушка в кухне работал при свече; абажур измазан воском, и свет еще тусклее. На потолке висела лампочка, и Лилиан нащупала на стене выключатель, но потом передумала.

Она смотрела из тени, как дедушка раскатывает на доске тесто с черной патокой в гладкую, тонкую пленку. Потом берет форму-сердечко, кладет на тесто, нажимает.

Для последних покупателей сочельника у них уже была наготове дюжина пряников, расписанных глазурью, с рождественскими поздравлениями. Но эти пряники не для тех, кто платит. Это специальные сердечки с глазурными именами всех членов семьи.

Дедушка мурлыкал «Ночь тиха», вырезал и выкладывал пряники на противень. Все родные: Макс, Луана, Юлиус, Лилиан, Гейзель, Петер, Элси и Элберт. Он всегда выпекал восемь пряников, но четыре оставались висеть на елке. Их никто не ел, они черствели и становились как черепица.

Ее родители, Гейзель и Петер, погибли во время войны. Так говорила бабушка. Но дети чутки к слухам, тем более в Гармише, где все всех знают. Лилиан еще под стол пешком ходила, а подружки уже шептались про ее родителей. Ее одноклассница Рихель Шпрекельс, дочка Труди Абенд Шпрекельс, когда Лилиан осалила ее, играя в пятнашки, завопила:

– Так нечестно! Тебя тут вообще нет! Никто даже не знает, кто твой папа!

Дети примолкли. Догонялки сразу закончились.

– Мой папа – Петер, а мама – Гейзель! – защищалась Лилиан.

– Может, твоя мама и Гейзель, но моя мама сказала, что Петер Абенд – не твой папа! Она точно знает. Она его сестра! – С этими словами Рихель зачерпнула грязи и бросила в Лилиан, запачкав ей розовое платьице со сборками. Дети захихикали.

Лилиан пришла домой вся замаранная, и как бабушка ни отстирывала платье, пятна остались.

– Кто это сделал и почему? – спрашивала бабушка, но Лилиан не отвечала. Она не хотела говорить бабушке, что та солгала, и боялась услышать правду. Истина уколола ее глубоко, как может только истина, но она не хотела верить, пока не узнает точно.

Однако с того дня слова Рихель остались в ней: «Тебя тут вообще нет». А где она тогда должна быть и кто она такая? Значит, надо найти. Лилиан почти не дружила с одноклассниками, водилась только с дедушкой и бабушкой, с приветливыми покупателями в пекарне, с героями книг да письмами тети Элси.

Элси и Элберт жили в США, в чудесном штате Техас, где ковбои скакали на белых кобылах, а индейцы вязали цветные шали и красили их соками ягод. Так писала Элси. Письма ее были полны событий и красок: солнце пустыни раскаленным шаром валится за горизонт; блестящие зеленые ящерицы отдыхают в тени колючих кактусов; Рио-Гранде змеится в песчаных дюнах и кишит рептилиями и водоплавающими птицами, которые слетаются на водопой за много миль. Маленькая Лилиан просила бабушку почитать ей письма на ночь. Под шепот этих историй она мечтала об Элси и удивлялась, как это их маленькая ванильная рогулька может быть тем самым огромным месяцем в техасских небесах.

Все, что Элси описывала, было огромно, чудесно, не то что в Германии. Иногда Лилиан приходила в дикий восторг: Элси писала, как несется на коне галопом по прериям, а позади нагоняет песчаная буря и грохочет гром. Она взвизгивала под одеялом, а бабушка шикала: деда разбудишь! Она сразу наказала Лилиан никому не говорить об этих письмах.

– Это секрет, – объяснила она, и Лилиан согласилась. Она дорожила бабушкиным доверием.

Дедушка об Элси никогда не упоминал, а братец Юлиус, уезжая учиться в Мюнхен, сказал Лилиан, что Элси вряд ли вернется в Германию. Лилиан побаивалась перечить этому суровому молодому человеку. Он редко их навещал, и Лилиан не скучала по нему, хотя вслух никогда бы в этом не призналась. А вот по Элси скучала, хотя никогда ее не видела. Она сказала бабушке, что молится на ночь, чтобы Элси когда-нибудь вошла в двери пекарни. Бабушка ответила, что тоже об этом молится.

Когда в пекарню входила незнакомка, сердце Лилиан билось чаще и она с трудом принимала заказ, а покупательницы улыбались ее рассеянности, платили и уходили. Знать бы, как Элси выглядит, чтоб не разочаровываться каждый раз. В доме была лишь одна фотография матери и тети – две девочки под вишней. Лилиан так внимательно ее изучила, что знала точно, сколько веснушек на щеке у мамы и сколько зубов обнажила в улыбке Элси. В остальном она полагалась на письма.

В письмах Элси была добрая, ласковая и бесстрашная; и про маму Лилиан она знала больше всех на свете. Она писала о фотографии с вишней, рассказывала, о чем Гейзель мечтала и почему; и как Гейзель любила музыку и нарядные платья; и что она была самой красивой женщиной в Гармише и самой преданной сестрой. Лилиан хотелось, чтобы у нее тоже была сестра, и она часто играла, как будто кукла Тони, которую Элси прислала ей из Америки, – ее младшая сестренка. Бабушка сказала ей: зато у тебя есть брат Юлиус. Есть, конечно, да вот была бы в нем хоть капля братской любви. Лилиан цеплялась за то, что знала в точности: она наполовину Шмидт – и в этом нет сомнений.

Дедушка накрыл вырезанные сердца марлей и отодвинул противень. Про Элси и Элберта дед не говорил, но их имена каждый год появлялись на еловых ветках. Значит, они все – семья.

Дедушка обернулся:

– А, Лилиан! Ты меня напугала.

– Прости, дедуль. Бабушка велела тебе помочь.

– Doch![81] – Он хлопнул в ладоши. – Уже закончил. Надо только убрать обрезки. – Он смял остатки теста в ком. – Иди помоги мне.

Лилиан подошла. Дедушка пах корицей, имбирем и кардамоном, и она придвинулась ближе: запах Рождества.

– На, попробуй. – Он отщипнул кусочек теста и положил ей в рот.

Тесто было сладким и острым. Лилиан подержала его на языке и проглотила.

– Вкусно.

Дедушка поцеловал ее в лоб.

– Только бабушке не говори. Она меня наругает за то, что я тебя кормлю перед сном.

Лилиан улыбнулась. Она умела хранить тайны.

Вечером бабушка сидела в комнате Лилиан и штопала ее шерстяные школьные чулки. Ноги у Лилиан замерзли под одеялом, а кроме того, она хотела поговорить.

– Полежи со мной, бабуль, – попросила она. – Мне что-то не спится.

Она понимала, что уже выросла из сказок на ночь, но надеялась, что бабушка согласится.

Бабушка вздохнула, отложила иголку и чулки и легла рядом. Лилиан просунула ножки между ее ног.

– Да ты замерзла, детка! – Бабушка подоткнула одеяло.

– Ты рада, что Рождество? – спросила Лилиан. – Рада, – ответила бабушка. – А ты?

Лилиан подтянула одеяло под подбородок и кивнула.

– Как думаешь, тетя Элси нам напишет?

Бабушка обняла Лилиан.

– Она всегда пишет на Рождество.

Лилиан это знала, но хотела лишний раз убедиться.

– Я сегодня купила карпа. Толстый, как огромная шишка. Видела?

Лилиан помотала головой.

– Зато я видела, как дедушка пек имбирные сердечки. – Она хихикнула и уткнулась в бабушку.

– Вот оно как. – Бабушка глубоко вздохнула.

– Как думаешь, Юлиус не обидится, если я съем его пряник? Он ведь в этом году не приедет на Рождество?

– Надо у дедушки спросить, – ответила бабушка. – Ну, ты согрелась. Пора спать.

Она привстала, но Лилиан потянула ее к себе:

– Побудь еще, пожалуйста. Почитаешь мне? То письмо, где тетя Элси помогала дяде Элберту в больнице? Когда она дала мальчику со сломанной рукой леденец в полосочку.

– Да нет, это в Америке нянечек-добровольцев так называют, «леденцы в полосочку». У них кофточки такие – бело-красные. Они не только помогают доктору, но и подбадривают больных, – объяснила бабушка. Потом сунула руку под кровать, где хранились письма. – Это от какого числа?

– Летнее, – сказала Лилиан. – Она писала, что прошел первый летний ураган и с неба летели огненные сосульки. – У нее даже сердце забилось при этих словах. – Мальчик так испугался, что упал со стула и сломал руку.

– Ack ja, – вспомнила бабушка. – Это, наверное, август. – Она перебрала конверты и нашла нужный. – Третье августа. – Страницы зашуршали под ее пальцами. – «Милые мама и Лилиан», – начала она.

Лилиан закрыла глаза, свернулась калачиком, и воображение унесло ее за океан.

Сорок шесть

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

5 октября 1967 года

Дорогая тетя Элси,

Еще раз спасибо вам за выкройку платья из журнала «Макколлз» и за пластинку «Битлз». У нас появилась новая радиостанция. Называется Бибиси. Вы ее слушаете в Америке? Там ставят классную музыку, даже Джима Моррисона. А сегодня Тони Блэкберн (ведущий) рассказывал, что там у вас происходит. Это правда, что в Америке толпы народу вышли на улицы протестовать? Просто не верится, но бабушка говорит, что так и до войны недалеко. Она за вас беспокоится. Я ей объяснила, что стреляют во Вьетнаме, а это от Техаса далеко. Но она все равно велела передать, чтоб вы с дядей Элбертом и маленькой Джейн сидели дома и закрыли все окна и двери.

Она бы вам тоже написала, но сейчас она уже спит. Последние два месяца она стала больше спать. Раньше она мне запрещала про это писать, грешила на сезонную аллергию и пила всякие чаи для того и для другого, но сейчас давно уже осень, а она устает все больше. Я ей говорю, что в наши дни от всего есть таблетки, но она не хочет их пить и отказывается идти к врачу. Поговорите с ней, пожалуйста. Спросите дядю Элберта, что это может быть.

В остальном у нас тут порядок. Дедушка чувствует себя нормально. Он все еще делает первую партию хлеба сам, хоть мы и наняли двух пекарей и одного кондитера. Гуго из них лучший, пришел к нам совсем недавно. Он был учеником шефкондитера при епископе Льежском в Бельгии, и теперь у нас в меню есть вафли. С тех пор как он приехал, я набрала пять фунтов и наслаждаюсь каждым куском! Прислала бы вам вафлю, если б могла, чтобы вы тоже насладились. Наш оборот вырос на 20 %, и дедушка души не чает в Гуго. Любит его как сына, которого у него не было.

Рядом открылся магазинчик, где торгуют мороженым, – американские туристы и военные по нему с ума сходят, – и дедушка с Гуго собираются продавать им вафельные рожки. В общем, наша лавочка процветает, и все мы этому очень рады.

Я попросила дедушку, если закончим год с хорошей прибылью, отпустить меня весной поступать в университет. Хочу изучать историю или литературу. Еще не решила. В любом случае, я уже и так слишком долго откладывала. Конечно, лучше бы в США. Там столько замечательных университетов. Но я не смогла бы оставить бабушку и дедушку. Наверное, буду поступать в Мюнхенский. Дедушка согласен. Теперь главное – поступить. Помолитесь за меня. Это мое самое сильное желание на свете.

Ну, мне пора. Надо подмести кухню перед сном. Теперь подметать не скучно, можно включить радио!

Люблю вас, Джейн и дядю Элберта.

Лилиан

P. S. Чуть не забыла! Юлиус наконец женился! На писал нам месяц назад. Ее зовут Клара, и она из Любека. Ее папа – банкир, они переехали в Гамбург, Юлиус будет управлять гамбургским банком. Подробностей не написал. Сами знаете, какой он.

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

19 октября 1967 года

Дорогая тетя Элси,

Столько всего случилось и так быстро, не знаю, с чего начать. Дедушка не разрешает отправить вам телеграмму или позвонить по межгороду, пишу письмо и молюсь, чтоб вы его получили быстро как только возможно. Мы только что из больницы. Бабушке хуже. Она уже три дня лежит в постели, ничего не ест и не пьет. Я так испугалась, что вызвала «скорую».

Сказали, что у нее рак. Ох, тетя Элси, мне бы на пару месяцев раньше спохватиться! Начали бы лечить, и, может… но сейчас уже слишком поздно. Ее отправили домой, и мы с дедушкой сидим с ней неотлучно.

Мне очень плохо, и я бы не попросила, если бы все не было так ужасно. Врач сказал, ей остались считанные недели, а то и дни. Дедушка отказывается в это верить. Я думаю, он просто не может себе представить, как будет жить без нее, не хочет об этом думать. Для меня и для него это будет страшный удар. Одна я не справлюсь. Приезжайте.

Искренне

Лилиан

Сорок семь

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 ноября 1967 года

Элси приехала на два часа раньше, взяла на вокзале такси и поехала на Людвигштрассе. Она тут двадцать лет не была. Ноги инстинктивно вспомнили ритм каблуков, стучащих по булыжнику. Осенний воздух был свеж и чист, как хвоя, и она вдыхала его полной грудью. Пятна толстых серых туч укрыли Цугшпитце. На щеку упала первая капля. Скоро хляби разверзнутся – Элси порадовалась, что выехала из Мюнхена пораньше.

Из пекарни вышла молодая пара с пышным ржаным хлебом в оберточной бумаге. Знакомая вывеска, «Пекарня Шмидта», тихо покачивалась над дверью на альпийском ветру.

– Guten Abend[82]. – Таксист вытащил сумки из багажника.

– Guten Abend, – ответила Элси.

Язык ворочался неуклюже, слова звучали непривычно. Она давно не говорила по-немецки – только пела колыбельные Джейн.

Дверь пекарни отворилась, колокольчик прозвенел, но еще за порогом ее окутало уютное, добротное дрожжевое одеяло. Папины булочки. Сытный, успокоительный дух пекарни. Она долгие годы старалась, чтоб у нее пахло так же, но никогда не получалось: слишком густы корица и ваниль в воздухе.

Прошло много лет, кое-что переменилось, но в основном пекарня Шмидта осталась прежней. Тот же укроп на окне – теперь он сидел в большом горшке. Корзины с хлебом выстроились на полке точно так, как она сама их ставила. Вместо деревянных столиков – пара пластиковых, но в прежнем тесном уголке. Все – как в сбывшемся сне, но не совсем.

– Вам подсказать? – спросил молодой человек на кассе.

Элси стало неловко, будто она здесь чужая. Синяя блуза в маргаритках и модные локоны здесь как-то неуместны. Элси Шмидт вспоминала каждую деталь с нежностью и скорбью, но та девочка – точно персонаж из книжки братьев Гримм. Теперь она Элси Радмори, у нее есть любимый муж, прелестная маленькая дочь, собственная пекарня в солнечном Западном Техасе на краю пустыни. Здесь больше не ее дом, и, как ни странно, от этой мысли ей стало легче и бодрей. – Вы Гуго?

– Не, я Мориц. Гуго на кухне. – Он переложил сласти на поднос. Элси узнала Mandelkekse, миндальное печенье.

– А Лилиан дома?

Мориц помедлил и поставил поднос в стеклянную витрину.

– Вы ее подруга?

У Элси внутри кольнуло.

– Я Элси. Дочь Макса и Луаны.

Глаза Морица выросли с конфеты на прилавке.

– Ack ja! Как вы рано! Пожалуйста, проходите. – Он вышел из-за кассы. – Я Мориц Шнайдер.

– Шнайдер? – Элси пожала ему руку и улыбнулась. – Вы не родственник Битси Шнайдер?

– Это моя мама! – Он ткнул себя в грудь. – Младший сын.

– Мы были знакомы, – сказала Элси. – Помнится, внутри мамы вы сильно пихались. – Она погладила себя по животу, и Мориц рассмеялся:

– Фрау Шмидт рассказывала. – Улыбка сошла с его лица. – Хорошо, что вы приехали.

Сердце Элси запнулось под ребрами.

– Идите. – Он взял у нее сумки. – Они там, с ней.

Он подвел ее к двери, которой она не узнала; новая стена отделяла пекарню от кухни и лестницы в жилые комнаты. Второй этаж тоже отремонтировали. Стену, в которой она прятала Тобиаса, снесли, места стало больше, и туда поставили огромный телевизор. Родительская спальня осталась как была, но второй этаж достроили, за деревянной лесенкой – еще две комнаты. Там, видимо, спальни Юлиуса и Лилиан.

В телевизоре мелькали черно-белые картинки. Вот здесь я спала и играла с Гейзель в переодевания, подумала Элси. Шаг вперед: а здесь мы с Тобиасом праздновали мой семнадцатый день рождения. Еще шаг: а здесь стоял майор Кремер. И еще: а здесь мама рассказала мне свою тайну. Столько незабываемых мгновений хранило это место, но теперь все здесь переменилось.

Мориц поставил сумки у дивана, подошел к двери родительской спальни, постучал:

– Лилиан? (Дверь отворилась.) Она здесь, – сказал Мориц.

– Тетя Элси? – прошептала Лилиан и выглянула. – Тетя! – Она обняла Элси, как будто они всю жизнь прожили вместе. Ее плечи тряслись. – Как я вам благодарна, что вы приехали!

– Ну, ну, – успокоила ее Элси. – Как она?

– Все так же. Вы приехали вовремя. – Лилиан утерла слезы.

Лилиан посылала ей свои фотографии, но Элси впервые видела племянницу вживую. Она была так невероятно похожа на Гейзель, что на сердце у Элси разошлись старые швы. Глаза защипало: перед ней была ее сестра в юности.

– Как ты похожа на маму. – Она потрогала Лилиан: настоящая, не призрак.

Лилиан опустила голову:

– Бледная копия.

– Нет, – возразила Элси. – Ты взяла от нее лучшее. – И она обняла Лилиан, пряча слезы.

– Идем. Они ждут, – позвала Лилиан.

В маминой комнате занавески были опущены. Маленькая лампа на тумбочке озаряла постель розовым.

– Элси приехала, – объявила Лилиан.

Тонкие мамины пальцы шевельнулись на пододеяльнике, расшитом эдельвейсами.

– Элси?

Колени у Элси подгибались, ноги не держали. Она присела у маминой постели.

– Милая, дай на тебя поглядеть. – Мама ладонями подперла подбородок и придвинулась к свету.

Губы ее были желты, лицо исхудало, а провалившиеся, измученные глаза так потемнели, были полны такой усталости, что Элси больно было смотреть; но мамино прикосновение осталось нежным, и кожа пахла так же сладко.

– Моя прекрасная дочь, – сказала она.

Элси поцеловала ее ладонь.

– Правда, Макс?

Папа сидел на том краю постели, склонив голову.

– Ja, Луана. Мои девочки… самые красивые в Германии. – Он сглотнул и сцепил пальцы.

– Как моя внучка? – спросила мама.

– Хорошо. – Голос Элси прервался.

– Крепкая, здоровая?

Элси кивнула:

– Имбирные пряники так и метет.

Мама удовлетворенно хмыкнула и сказала:

– Прости, что оторвала тебя от дочки и Элберта.

– Все нормально. Я и сама хотела приехать. И Эл хотел, но мы боялись, что… – Она прикусила губу и посмотрела на папу.

Тот прокашлялся и встал. Он был куда ниже ростом, чем его помнила Элси.

– Пойду супу принесу. Лилиан, пожалуйста, помоги.

Лилиан вышла с ним.

Мама погладила Элси по волосам.

– Мне нравится, когда они распущены. Как когда я расчесывала тебя и Гейзель перед сном. Помнишь?

– Приходится их утюжить, чтоб так лежали. – Элси шмыгнула носом. – Иначе вьются. Вот у Гейзель волосы были шелковистые, гладкие.

– У тебя папины волосы. Если уж решили с утра встать торчком, их до вечера не уложишь. Буйные, – усмехнулась мама. – У Гейзель – как у меня, а погляди-ка, что с ними стало. – Она коснулась виска. – Висят как сосульки. Приходится косичку заплетать, чтобы не было видно, где повылезли.

Элси пыталась держаться, но тут начала судорожно всхлипывать.

– Ну, ну, я неудачно пошутила, – подбодрила мама и приподняла край одеяла: – Иди сюда, залезай ко мне.

Элси сбросила синие лодочки и легла рядом. Мама была костлявая, тоненькая как тростинка, шерстяное одеяло не грело ее. Элси прижалась к матери и ногами в чулках потерла мамины босые ступни.

– Как я скучала по своим девочкам, – прошептала мама и поцеловала Элси в лоб.

Элси слушала, как стучит мамино сердце, и считала удары. Хоть бы они продолжались еще, еще и еще.

Горе выплескивалось наружу.

– Прости, что я так долго не приезжала.

– Тсс, маленькая. Я тебя никогда винила, раз ты считала, что так лучше. Ты умеешь поступать по-своему, и я всегда считала, что это здорово. Мне бы хоть немножко твоей храбрости. Может быть, жизнь у нас сложилась бы по-другому.

– Сильней тебя женщин не бывает.

– Doch, погляди в зеркало и увидишь, кто самый сильный из Шмидтов. – Она приблизила губы к уху Элси: – Это твой отец так сказал.

Элси обняла ее крепко-крепко. Пусть это мгновение длится вечность.

– Перед тем, как я уйду, – сказала мама, – я должна тебе сказать. – Она коснулась подбородка дочери и заглянула в глаза. – Твой отец очень любит тебя. Помирись с ним. Он понял, что был не прав насчет Элберта и войны. Из гордости не признается, но он все понимает.

Печаль наполнила грудь Элси и выплеснулась наружу.

– Мама, я тоже была не права. Я лгала, думала, что защищаю тебя. Я столько должна была тебе рассказать… столько…

– Прошлое – штука темная и тяжкая. Ему только дай, оно задушит. Примирись с ним и двигайся вперед. Обещаешь?

Элси кивнула.

– Во-вторых… – Мама глубоко вздохнула, и Элси ощутила под руками ее ребра. – Ты должна знать, что твоя сестра Гейзель умерла. И ее сын Фридхельм тоже.

– Это точно?

– Ну, в душе-то мы с тобой обе знали, правда? – грустно улыбнулась она. – Я связалась с Овидией. Она искала своего пропавшего сына и обнаружила журнал регистрации рождений и смертей Программы Лебенсборн. – Мама судорожно вздохнула, схватившись за незримое больное место, и продолжала: – Брат-близнец Лилиан. Он был в списках неполноценных детей на операцию Т4. – Она заморгала. – Это программа эвтаназии. Видимо, обычная была практика.

По комнате прошел сквозняк. Элси растирала мамины ступни своими.

– Там был и список умерших матерей.

Свет лампы потускнел. По крыше забарабанил ливень. Снизу послышались мужские голоса.

– Как? – спросила Элси.

– Самоубийство, – прошептала мама.

– О, Гейзель. – Элси крепко зажмурилась.

– Папе я никогда не говорила. У каждого свои скелеты в шкафу. Пускай умрут с нами. Пользы от них никакой. – Она сжала руку Элси. – На нашем участке на кладбище Сан-Себастьян есть камень без надписи. Напишешь на нем имя Гейзель?

Элси кивнула.

– Скоро я с ней встречусь. Это меня утешает. Господь справедлив и милосерден во всем.

Элси горячо надеялась, что мама права. Ей, Элси, по многим причинам нужна была справедливость. И еще больше она нуждалась в милосердии.

– И последняя тайна, – сказала мама. – Стыдно признаться, что я тебе не сказала, ведь этот секрет – не мой.

У обеих были секреты, не всеми они делились; неизвестно, чью тайну мама собиралась раскрыть. – Загляни под кровать, – велела мама.

Элси нащупала связку потрепанных бумаг. На свету она узнала свой почерк.

– Это же мои письма?

– Кроме последних двух, – ответила мама.

Элси взяла их. Тонкая, ломкая бумага, не похожая на остальные письма. Она осторожно развернула их одно за другим и наконец прочла слова фрау Раттельмюллер:

Элси, я услышала, что у вас в доме гестаповцы, и пошла посмотреть своими глазами.

По Божьему провидению я оказалась рядом с пекарней, когда солдаты выбежали за Тобиасом. Мальчик увидел меня и закричал громче трубы архангела Гавриила. Лил дождь, на улицах была паника, и я смогла незаметно провести его к себе. Он у меня. Я упаковала вещи, и мы уйдем поздним вечером со всеми беженцами. Пожалуй, я смогу выдавать его за немца, пока не доберемся до границы. Я стара, но сдюжу. Обещала сделать для тебя все, что смогу, и выполняю это обещание. Знай, мальчик в безопасности. Не беспокойся. Буду защищать его, даже если самой придется умереть. Надеюсь, это письмо тебе не повредит. Оставляю его у задней двери в надежде на то, что ты первая переступишь порог. Господь да сохранит тебя и твою семью, милая Элси. Я постараюсь связаться с тобой снова, когда это будет безопасно.

Фрау Р.

Откуда: Цюрих, Швейцария

Платтенштрассе, 30

Штемпель: 25 июня 1945 года

Элси, надеюсь, это письмо попадет в твои добрые руки. Мы с Тобиасом в Цюрихе среди друзей. Новость о том, что Гармиш занят союзниками, сладка и горька. Да, мы немцы, но наша Родина превратилась в ад. Еврейские семьи, которых я прятала больше года, Майлеры и Цукерманны, потеряли почти всю родню. Твое кольцо помогло подкупить надзирателей и до марша вывести из Дахау Нанетт Майлер, ее подругу и племянницу Цукерманна Табиту. К сожалению, сестра Тобиаса Циля не перенесла лагеря. Она умерла в середине января. Я рассказала Тобиасу, и мне очень жаль, что мы не смогли помочь ей и многим другим.

Майлеры и Цукерманны решили уехать из Европы. Майлеры собираются в Израиль, Цукерманны в США. Я для таких странствий стара. В Люцерне живет моя невестка, я поеду к ней, могу и Тобиаса взять, если захочет. Но он очень подружился с Цукерманнами, которые потеряли в Дахау девятилетнего сына. Они сердечно привязались к Тобиасу и зовут его с собой в Америку. Услышав это, он улыбнулся впервые после того, как узнал о смерти Цили, так что, думаю, он поедет с ними. У Цукерманнов ему будет хорошо. Это прекрасные люди, мне посчастливилось их узнать. Они любят Тобиаса и будут заботиться о нем всю его жизнь. Он еще ребенок, так что жизни остается много. Надеюсь, зная об этом, ты будешь спокойна.

Мы с Тобиасом будем жить по этому адресу до середины июля, а потом уедем из Цюриха. Тобиас рвется сам написать тебе, но пока мы не удостоверились, что ты получаешь эти письма, безопаснее, если вести переписку буду я. Каждый день молюсь за вашу безопасность – твою и твоей семьи.

Фрау Р.

Слезы навернулись на глаза Элси. Тобиас выжил! Она спасла его. Элси вбирала в себя строчки, как изголодавшийся узник, прижимала их к губам, оставляя на пожелтевших страницах розовые пятна помады. Тобиас тоже в Америке. Она могла пройти мимо него и не узнать. Цукерманны… не попадалась ли ей фамилия? Не попадалась, но радость переполняла ее, как легкий газ, и Элси едва не взлетала над постелью.

Но мама по-прежнему глядела сумрачно и печально.

– Прости, что не показала тебе эти письма раньше. – Она заломила руки. Обручальное кольцо соскользнуло с пальца. – Я боялась. Я нашла первое письмо у заднего крыльца ночью, после того как гестапо… – Она осеклась. – Я не хотела, чтоб они вернулись и снова тебя мучили. И не хотела, чтоб они убили фрау Раттельмюллер. Когда пришло второе письмо, американцы уже заняли город, но я все равно боялась за нас. Ты осталась у меня одна, я не могла рисковать. – Она погладила Элси по щеке исхудавшей рукой. – Я спрятала письма и молилась, чтобы фрау Раттельмюллер перестала тебе писать. Думала, лучше уж нам забыть тяжелое время. Что ты там делала, в чем была замешана – я знать не желала. – Ее пальцы покрылись липким потом. – Мне нужно было двигаться вперед. Вот ты и двигалась, хоть и не туда, куда хотелось бы нам с папой. – На лбу у нее замерцала испарина. – Он так сердился на тебя за то, что ты вышла за американца, что уж было подливать масла в огонь. Я спрятала их, а ты уехала. Годы шли, мне стало казаться, что эти письма уже неважны, наша жизнь тут ни при чем. – Ее рука упала на постель. – Но я ошибалась. Зря я не отдала тебе эти письма, зря боялась. Надо было не бояться, а гордиться. – И, собрав все свое мужество и самообладание, она закончила: – Я горжусь тем, что ты сделала для этого еврейского мальчика. Я горжусь всем, что ты сделала в жизни. – Ей едва хватило сил договорить.

На лестнице послышались шаги. Луч света упал на пол спальни, запахло луком и тмином.

– Schwarzbrotsuppe, – сказал папа.

За ним вошла Лилиан; оба несли по две тарелки. Элси все держала письма. Мама взяла ее за руки.

– Это твое и всегда было твоим, – прошептала она.

– Хлебный суп греет душу, – сказала Лилиан. – Дедушка так мне говорит.

Мама погладила его по руке:

– Мой Макс. О лучшем муже и мечтать невозможно. Спасибо.

Папа дважды прокашлялся, но произнести ничего не смог.

– Кушай, Элси, – велела мама. – Ты долго добиралась. И расскажи о Джейн, Элберте и о пекарне. Макс, ты представляешь? Наша дочка – пекарь, деловой человек. Вот они какие, современные девочки! – Она улыбнулась Элси и подмигнула Лилиан: – Мир к ним так щедр.

Папа посмотрел на них и расправил плечи в знак согласия.

Они сидели у постели, звякали ложками в тарелках, смеялись и слушали рассказы Элси о доме. Но мама не притронулась к еде. Ее суп так и стыл в тарелке на тумбочке.

Сорок восемь

Ритуальный зал «Закат»

Эль-Пасо, Техас

Норт-Луп, 9400

11 мая 2008 года

Ритуальный зал был переполнен, воздух душен, народ толпился. В центре стояла каменная урна с прахом Элси, рядом – золотая табличка с витиеватыми буквами: «Светлой памяти Элси Радмори, любимой жены и матери, настоящего друга и пекаря. 30 января 1928 – 7 мая 2008». Пышность таблички контрастировала с простотой урны. Видимо, табличку предоставил ритуальный зал: очень уж она подходила к парчовым покрывалам и золотым занавесям.

Реба вылетела в Эль-Пасо первым же рейсом, но все равно опоздала. Когда в окне самолета показались горы Франклина, Элси уже умерла.

Пока Джейн устраивала кремацию и похороны, Реба написала и разослала некролог во все техасские газеты. Она понимала, что смерть Элси – событие городского масштаба, но почему-то казалось, что этого недостаточно, хотелось сделать хоть что-то еще.

Теперь делать было совершенно нечего. Она слонялась между урной и мемориальной стеной, сталкиваясь с людьми локтями и заводя неловкие разговоры.

Завидев Рики на бордовом диванчике, она направилась прямиком к нему.

– Ты как, держишься? – спросил он.

– Столько народу. Я никого не знаю. – Она уселась на подушки.

На столике рядом стояла миска с ирисками. Она перегнулась через Рики, чтобы достать ириску, и уловила запах его дезодоранта. Сердце подпрыгнуло в груди. Она скучала по этому запаху.

Он обозрел толпу:

– Они все – клиенты?

– Наверное. – Она развернула янтарную конфету и положила в рот. – Вроде хлеб – простая вещь, а столько значит для людей. Здорово.

Подошла светловолосая женщина:

– Здравствуйте, можно я к вам подсяду?

– Конечно, – ответила Реба.

Женщина вытащила из сумочки программу. Ритуальный зал великодушно напечатал дюжину программ по-немецки, а остальные по-английски. У их соседки был немецкий вариант.

– Вы – знакомая Элси? – спросил Рики, чтоб не молчать.

– Я ее племянница, Лилиан.

– Племянница? – Реба раскусила ириску и проглотила куски. – А я думала, Элси была единственным ребенком.

– Нет, – ответила Лилиан. Моя mutter – ее сестра Гейзель – погибла в войну. Тетя Элси была мне в каком-то смысле вместо мамы.

– Вы приехали прямо из Германии? – спросил Рики.

– Нет, из Фич-иты.

– Вичита, штат Канзас? – переспросила Реба. Она рассмеялась:

– Ja, немецкая фройляйн в сердце Америки. Я приехала в США учиться в университете, работала над диссертацией о Программе Лебенсборн и встретила здесь мужа. Он преподает историю Германии. Я приехала в Америку благодаря тете Элси. Дедушка умер через девять месяцев после бабушки, наша пекарня перешла к Элси, но она сказала мне: продавай и приезжай учиться. Если бы не Элси, я бы не смогла приехать, не встретила бы мужа и не родила детей. Она помогла мне стать той, кто я есть.

– Понимаю, – сказала Реба.

Вошел пожилой мужчина с супругой. Они оглядели зал и двинулись к Лилиан.

– Простите, – сказал мужчина. – Я ищу мисс Радмори, дочь Элси. Это случайно не вы?

– К сожалению, нет, – ответила Лилиан.

– Это ее племянница, – объяснила Реба.

– Семейное сходство очень заметно.

В толпе мелькнуло лицо Джейн.

– Вон дочь Элси, – показала Реба, и пришедшие направились к ней.

Лилиан улыбнулась:

– Лучший комплимент для меня. – Она поднялась. – Простите. Пойду почтить память Элси.

– Конечно, – сказала Реба. – Рады были познакомиться. Элси и Джейн были мне как родные, а теперь и вы тоже. Мы обязательно еще встретимся.

Лилиан благодарно кивнула и отошла. Реба прильнула к плечу Рики и оглядела толпу. Люди смеялись и улыбались, говорили об Элси и вспоминали ее не просто как друга – как члена семьи.

– Я была на похоронах только раз, на папиных. Там все было по-другому. Как в запертом чулане горящего дома. Здесь совсем не так. – Она пожала плечами. – Здесь… хорошо.

Рики взял ее за руку.

– Ей бы это понравилось. Она украшала жизнь людей.

Реба кивнула, вытащила из-за пазухи цепочку и расстегнула замочек.

– Однажды Элси велела мне или надеть кольцо, или вернуть. – Она сняла кольцо с цепочки.

Рики поморщился и протянул руку, но Реба не отдала кольца.

– Она сразу меня раскусила. Просто мысли прочитала. – В горле встал комок. Она опустила голову. – Рики, я так ошиблась. Простишь ли ты меня, не знаю, но я очень хочу, чтобы ты простил. – Она торопилась признаться во всем, пока хватало смелости. – В Сан-Франциско было ужасно. Я была так одинока, а потом этот чувак. Полный дебил, полнейший. – Она потрясла головой. – Но я не вернусь. Я точно знаю, чего хочу. Теперь я ясно вижу, куда идти.

Джейн свистнула.

– Народ, послушайте сюда! Маме бы не понравилось, что все стоят и рыдают над ее могилой, так что приглашаю всех в пекарню. Помянем маму как следует, с полным ртом еды! – Она рассмеялась, вытерла глаза и взяла урну с прахом Элси.

Зал быстро опустел. Рики и Реба остались одни.

– Я знаю, что это чересчур, но я хотела бы попробовать еще раз. – Реба, закусив губу, крутила кольцо в руках. – Первый раз прощается, второй раз запрещается, а на третий раз?..

Рики мягко забрал у нее кольцо.

– Я ушел с работы. – Он накрыл ее руку своей. – Все было ошибкой.

Легкие сжались – не вдохнуть. Реба понимала, что он может и не простить ее – что он оставил ее позади.

– Ошибкой, – повторила она, расправив плечи. Она не знала, что будет делать, если он ей откажет.

– Я тоже ясно вижу, куда идти, и понял, что хочу по-другому. По-честному. – Он сжал ее руку.

– О’кей. И… – Ее обдало жаром. – По-честному – это как? Я понимаю, что, наверное, то, что я рассказала про Сан-Франциско, – это кошмар. Но я тебя люблю и хочу быть с тобой. Если только ты сам хочешь. Если нет, тогда… – Голос дал петуха.

Пришлось замолчать, чтоб не заплакать.

Его взгляд смягчился.

– Я не имел в виду, что ты – ошибка. Я говорил о своей работе.

– Ох… – Реба внезапно обнаружила, что ломает руки. Она положила ладони на колени. – Прости. Я запуталась.

– Реба, мы оба совершили поступки, за которые нам стыдно. Ты наделала ошибок? Я тоже наделал. По моей вине страдают люди. Мне тяжело с этим жить.

Она понимала. Ее отец нес то же бремя. Но на этот раз она не станет делать вид, что все нормально. Они могут найти прощение вместе. От этой мысли на сердце стало легче.

– Ты не передумал жениться на мне? Потому что я хочу за тебя замуж, – решительно заявила она.

Он посмотрел ей в лицо, заправил ей за ухо волнистый локон и надел кольцо ей на палец.

– Если ты согласна выйти за безработного мексиканского иммигранта.

Просто камень с души. Реба прильнула к его груди, уткнувшись лицом в ямочку над ключицей и вдыхая знакомый аромат.

– Да, – прошептала она и прижалась еще крепче. – На сто процентов да.

Рики нежно развернул ее лицом к себе:

– У нас обоих все было непросто. У меня тоже. – Расскажи, – кивнула Реба.

Он достал из кармана потертую медную монетку.

– Мне ее дал Виктор, мексиканский мальчик. Он был из семьи, которую мы арестовали и депортировали в Хуарес. – Рики потер переносицу. – Его застрелили. Мы его застрелили. Он умер, потому что оказался не в том месте не в то время. Он умер, потому что жестокости кругом море, а на него всем было наплевать. И я ничего не сделал – плыл по течению.

И Рики рассказал, как все было. Рассказал то, чего не знали остальные, чего они не хотели знать. Он говорил, и пальцы Ребы сплетались с его пальцами. Белый бриллиант на кольце превращал белый свет в радугу на стене.

Сорок девять

Кладбище Св. Себастьяна

Гармиш, Германия

6 ноября 1967 года

Опавшие листья укрыли кладбище пестрым коричневым одеялом. Спящие могилы, ненадолго потревоженные ударами лопат и плачем горюющих, вновь обрели покой, опустели окрестности, и час за часом, дюйм за дюймом подрастал новый слой земли, а жизнь все спешила дальше и продолжает спешить.

На похоронах Элси взяла папу за руку. Их ладони, намозоленные скалками, встретились.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

Он дрожащими руками обнял ее и поцеловал в висок.

– Элси, девочка моя. Прости меня.

Она только кивнула и расплакалась. Годы непрощения и раскаяния постепенно таяли в его объятиях.

– Мы с дедушкой пойдем домой, – сказала Лилиан после похорон, – а вы оставайтесь сколько хотите.

И Элси осталась, и пробыла на кладбище несколько часов; даже священник уже вернулся в храм погреть красные обветренные руки.

Колокол пробил пять. Солнце клонилось к закату, исчезая за кромкой Шварцвальда. Минут через сорок стемнеет, надо будет прощаться, а там и ночь пройдет, а завтра Элси сядет в самолет, облетит земной шар, и ее встретит улыбка дочери, поцелуй мужа, за завтрашним днем наступит послезавтрашний, а этот миг и все, что в нем, останется далеко позади.

И она все длила его, все перечитывала надпись на граните, запечатлевая ее в душе, стараясь почувствовать и пережить как должно. Луана Шмидт, любимая жена и мать, 1897–1967. Луана Шмидт, любимая жена и мать. Луана Шмидт, любимая. Луана Шмидт. Луана. Мамочка.

Скромная эпитафия. Маме бы понравилась. Но такая маленькая по сравнению с жизнью, о которой она повествовала. Весной вырастет трава, зацветут полевые цветы, не ведая, чья жизнь дала им силы расти. И те, кому суждено жить и умереть в будущие годы, не узнают, не почувствуют, что за бездны любви лежат у них под ногами.

Справа, вдалеке, могила Петера Абенда, на надгробии – гирлянда ягод остролиста. Ох, Петер, подумала Элси, как много ты пропустил.

Рядом с мамой – камень Гейзель. Папа согласился выгравировать ее имя, ни о чем не спрашивая и не требуя объяснений, и у Элси отлегло от сердца. ГЕЙЗЕЛЬ ШМИДТ, ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА. Элси не обозначила дат: день смерти неизвестен, да и незачем напрасно ранить папу.

Элси сжала руки в перчатках. Смерть надо чтить как-то иначе, заметнее. Мама, Гейзель, Фридхельм, Петер, рожденные и не рожденные. Они были любимы и заслуживали большего. Не просто имена на камне писать, а помнить их, праздновать; пусть бы небеса на мгновение открылись для всех, кто жил и умер.

Зяблик взлетел с дерева неподалеку, напевая «чиип, чиип, чиип». Бог справедлив и милосерден, сказала мама. Птичка взлетала все выше, и песенка таяла на ветру.

Длился желтоватый сумеречный свет. Могильные камни отбрасывали длинные тени. Пора уходить. Элси повернулась и увидела маленький камень поодаль от семейных надгробий. Она прочла имя и остановилась.

ЙОЗЕФ ХУБ. И ни дат, ни посвящений.

Элси подошла, сняла перчатки и погладила надпись. Йозеф. Она вздохнула. Он тоже заслуживал воспоминаний. Его жизнь сплелась с ее жизнью. У нее не было цветов, и она вынула голубую ленточку из волос и обвязала вокруг надгробия.

Она попыталась вспомнить Йозефа не в мундире эсэсовца, но она не знала этого человека, не знала его тайного бремени. Она помолилась за его душу: пусть он обретет любовь и прощение. Человека можно спасти и после смерти – она верила в это, потому что как же не верить?

Пятьдесят

Кладбище Пантеон-сан-Рафаэль

Хуарес, Мексика

2 ноября 2008 года

Реба придерживала шляпу; Рики вез ее засыпанными пеплом улицами Хуареса к кладбищу Пантеон-сан-Рафаэль. Она надела его стетсон и прикрепила к полям самые красные герани, какие смогла купить. El Día de Los Muertos.

Утренний туман поднимался над лачугами, от границы несло серой и медной плавкой американского завода «АСАРКО». Во дворе ветхого саманного домика горел костер из обломков досок, вокруг бегали собачки, за ними гонялись полуодетые дети. И до самого горизонта со дворов хижин, лепившихся к подножию песчаных гор, поднимались к небу столбы серого дыма.

– Это те самые костры на День поминовения? – спросила Реба.

Рики оглядел задымленное небо.

– Не-а. Это жители Хуареса жгут мусор для обогрева.

Реба слышала об этом, но никогда не видела своими глазами. Мрачное утро, и праздник мрачный.

Минуя городские кварталы, они въехали в южные предместья, где простиралось кладбище. Ряд за рядом аккуратно нарезанные участки – как поля, распаханные к севу. Во рвах между надгробиями – семьи родственников, белые кресты, свечи, цветы и угощения. Ряды могил уходили далеко в бугристую пустыню. – Как их много, – прошептала Реба.

– Пришли побыть с родными, помянуть прошлое, – сказал Рики.

Но Реба имела в виду не живых, а мертвых. Пантеон-сан-Рафаэль открылся в 1995 году. Сравнительно новое кладбище, но в его священной земле уже лежали десятки тысяч людей.

Рики вел ее мимо плачущих людей и гробниц, мимо старушек пред образами Девы Марии, женщин помоложе, певших колыбельные, детей, украшавших плиты цветами. Они шли дальше, мимо свежих могил, туда, где курганы уже заметно осели, а их обитатели укоренились в земле.

Рики остановился у простого надгробия. Бето Чавес, 1933–1998. Наталия Чавес, 1936–1998. Всегда верные и преданные. Его родители. Реба обняла Рики за талию – чтоб подбодрить его, а не себя.

Она согласилась приехать, хотя не вполне понимала зачем. Но здесь, на могиле, ее саму удивила нежность к этим людям, которых она не знала. Она подумала о папином огромном надгробии из черного мрамора, сверкающем и зловещем, посреди ухоженного баптистского кладбища в Ричмонде. Она ненавидела это надгробие, боялась его, не хотела видеть мрачных друзей и родных, собравшихся посмотреть, как ее отец уходит во тьму. Тут все было иначе. Надгробия из песчаника ярко выбелены, солнце окружало их золотым ореолом, цветы и украшения превращали курганы в праздничное разноцветье.

Рики развернул радужное шерстяное ребозо и положил на могилу. Вынул из заднего кармана платок и смахнул песок с имен на плите.

– Мама, папа, – прошептал он, – это Реба. – И глянул на нее.

Реба встала коленями на ребозо и вынула из сумки свечу с витражом Мадонны и коробочку с домашними churros по рецепту Джейн – почти так Элси пекла свои крепели.

– Приятно познакомиться, – сказала Реба. – Я не очень хорошо пеку, но я старалась. Умею немного, получается не всегда, но эти удались лучше всего. – Она поставила коробку на могильную плиту и открыла, в воздухе повеяло корицей и жареным тестом. – Рики говорит, это ваши любимые.

Он улыбнулся и обнял ее. Они часок посидели рядом с надгробием, как на пикнике; Рики рассказывал истории о родителях, о детстве, о жизни. Солнце поднималось выше и выше, приходили новые люди с венками и гитарами, едой в корзинках, они смеялись, и кладбище полнилось песнями и вкусными запахами. Красивейший праздник из всех, что Ребе доводилось видеть: празднование смерти, торжество жизни. Может, ангелы и впрямь простирают крыла над ними. Ей нравилось так думать.

В полпервого дня они собрались в обратный путь, оставив свои дары и два цветка герани со шляпы Ребы. По дороге к машине Рики вдруг встал как вкопанный. Перед ними была могила ребенка: оранжевые бархатцы, потертый футбольный мяч, пластмассовый самолет, плюшевый полосатый тигр. Вчера был День невинных, день поминовения умерших детей. Рики выпустил руку Ребы. На белом деревянном кресте было нанесено по трафарету: «Виктор Гарсиа».

Тот самый мальчик, поняла Реба, и покрепче взяла Рики за руку. Она хотела, чтоб он знал: она с ним в радости и горе.

Несмотря на воскресный день, Джейн открыла пекарню с двух до пяти – для желающих почтить память Элси. Без четверти два Рики и Реба постучались в дверь. Джейн радостно отворила, колокольчик зазвенел.

– Маме понравится! – Она показала на герани на шляпе Ребы и впустила их. – Мы с Серхио не такие нарядные, но тоже на свой лад постарались.

У кассы остывал большой поднос булочек со скрещенными костями.

– Пекли всю ночь. – Она протянула булочку Рики: – Ты у нас будешь эксперт. Не церемонься. Скажи прямо, держат ли они марку.

Рики взял «хлеб мертвых» и покрутил в руках.

– Выглядят точно как мамины. – Откусил. – И на вкус такие же, – проговорил он с набитым ртом.

Реба подмигнула ему и погладила по спине. На могилу Виктора на кладбище Пантеон-сан-Рафаэль они наткнулись неожиданно. Рики признался, что хочет как-то загладить вину перед семьей Гарсиа. Конечно, уже ничего не поправишь. Но, быть может, если вместе погоревать о потере, это будет целительно для всех. Реба тоже так думала. Теперь она понимала, что прошлое – пестрая мозаика правильных поступков и ошибок. Надо понимать и помнить свое место в этих событиях. Если пытаться забыть, убежать от своих страхов, сожалений и проступков, они догонят тебя и поглотят твою жизнь, как волк поглотил отцовскую жизнь. Реба сильнее отца, и она встретила людей, показавших ей, как прощать и быть прощенным. Хорошо, что она оказалась рядом с Рики на могиле Виктора. Он бы сделал для нее то же.

– Хорошо! – Джейн хлопнула в ладоши. – Этого я и добивалась.

Перед витриной со сластями устроили алтарь. В центре – фотография Элси и юной Джейн, поразительно похожая на черно-белое фото на стене. С ней соседствовал портрет доктора Элберта Радмори в военном мундире. Вокруг разместились сахарные черепа, свечи, белая роза, письма, связанные шпагатом для выпечки, булавка с эдельвейсом, картинка с ковбоем, потрепанная книга и два имбирных пряничных сердечка.

– Сколько здесь всего, – сказала Реба.

– Все, что она любила. – Джейн тронула деревянную рамку отцовской фотографии. – Отец, конечно, и то, что я нашла в старой жестянке у мамы в шкафу. Булавка, реклама печеных бобов и письма – главным образом, от бабушки и Лилиан, но есть и другие.

Реба кивнула:

– Ну, пряники вопросов не вызывают. Коронное блюдо вашей семьи.

– Попробовала бы я их не испечь. Мама тогда восстала бы из мертвых и сняла с меня скальп, – улыбнулась Джейн.

– А это что? – Реба взяла книгу с оторванной обложкой и с трудом разобрала название на потрепанной странице. – «Воля мальчика». Фрост? Я читала в университете.

– Мне ее Лилиан отдала на похоронах, – объяснила Джейн. – Сказала, что с год назад какой-то Тобиас Цукерманн прислал ее на имя Элси в пекарню Шмидта в Гармиш. Мамы, конечно, там не было. Новый владелец переслал книгу Лилиан, в Вичиту, – других адресов у него не было. Лилиан все хотела прислать нам, но не успела – мама умерла. Принесла книжку на похороны. И тут начинается самое прекрасное. Оказывается, вместе с книгой он прислал маме письмо. Этот человек – еврей, бывший узник Дахау. Выясняется, что мама и одна ее соседка спасли его от гестапо. Мама прятала его в стене спальни, а потом они как-то переправили его из Германии. Ты представляешь? Мама мне ни слова не говорила. – Джейн опустила голову. – Наверное, она читала ему эти стихи. Он отметил свои любимые.

Реба открыла книгу на завернутом уголке. «Испытание существованием».

И храбро павшие в бою

Не смогут удивленья скрыть,

Узрев, что мужество в раю

Должно, как на земле, царить.

Она бережно прижала к груди ветхую книгу, ощущая тяжесть лет, надежд и страха, пропитавшую тонкие страницы.

– Тобиас написал, что уехал в Калифорнию, женился, обзавелся детьми. Даже назвал одну дочь в честь мамы. Все это есть в письме, – она показала на пачку, перевязанную шпагатом. – Я подумала, что, может быть, сегодня ей захочется проверить почту.

– Поразительно. – Реба не сводила с писем глаз. Ее пожирало любопытство.

– Потом можешь прочитать, если хочешь, – сказала Джейн. – Мама не обидится. Из этой истории сразу ясно, какая она была женщина. Единственная в своем роде.

– Это точно, – согласилась Реба.

– Джейн, Реба, – позвал Серхио. – Давайте выпьем?

– Да, праздничный тост! Неси выпивку, а мы принесем еду. – Джейн щелкнула щипцами.

Рики широко улыбнулся и вслед за Серхио ушел в кухню.

– Рики в хорошем настроении, – заметила Джейн. – Нашел себя в Службе гражданства и иммиграции, а?

Реба кивнула. Рики и впрямь там нравилось.

– Да, работа хорошая. Шурин Берта Мозли сейчас замдиректора. Они прямо-таки ухватились за Рики – еще бы, столько проработал на заставе. А он и рад: теперь не вышибает людей из страны, а принимает. – Она потрогала мягкий книжный обрез. – За год столько всего изменилось. Иногда смотрю в зеркало и не верится, до чего все хорошо. Мы с Рики хотим съездить в гости к моим на День благодарения. Наконец-то!

– Правильно, давно пора. – Джейн осторожно отклеила булку от подноса. – «Сан-сити» не возражает? Ты вернулась-то когда? Пять месяцев назад? – Она сложила «хлеб мертвых» на оловянную тарелку.

– У должности ответственного редактора есть плюсы. Не то чтобы совсем новая для меня работа. Скорее, новая шляпа на старой голове. К тому же я уезжаю всего на неделю. – Реба обмакнула палец в сахарную пудру на подносе, облизала. – Надолго уезжать не хочу. Рики строит планы всяких дальних путешествий, а мне бы домой поскорей, свить гнездо и начать настоящую жизнь.

– Да у тебя новая голова в старой шляпе, по-моему. – Джейн одобрительно пощелкала щипцами. – Я тебя поняла, дорогуша. Ветер переменился. Я тоже перестала смотреть на самолеты и поезда. Наверное, когда ты счастлив на своем месте, не кажется, что хорошо только там, где нас нет. Может, там и правда ничего особенного. – Она с улыбкой пожала плечами. – Вы полетите или поедете?

– Поедем на машине. – Реба нарисовала в сахарной пудре США. – Вверх по нашему «полуострову», – она прошлась пальцами по подносу, – через Нэшвилл и в Вирджинию. – Она слизала сахар. – Я давно не была дома, хочу с родными кое о чем поговорить. Хочу, чтобы Рики был рядом. Важно, чтоб он знал обо мне всю правду. – Она подвинула поднос к Джейн. – Конечная остановка – Вирджиния-Бич. Рики никогда не видел океана.

– Ему понравится, – подмигнула Джейн. – Каждая капелька. – Она пристроила на тарелку последнюю булочку и поставила все это на скатерть с черепами.

Серхио и Рики вернулись с бутылками пива «Битбургер». У алтаря Элси Рики вынул из кармана пенни – ту самую монетку, что дал ему Виктор. Положил ее к красно-сине-белому сахарному черепу. Реба села с рядом с Рики.

– Вроде все в сборе, – сказала Джейн и подняла бутылку. – За тебя, мама. И за всех, кто смотрит на нас с небес.

Огоньки свечей на алтаре плясали и вибрировали.

Реба отхлебнула пива. Оно было как свежее тесто в жаркой печи.

Пятьдесят один

Эскондидо, Калифорния

Иден-Вэлли-лейн, 124

8 мая 2007 года

Милая Элси,

Я много лет не мог себя заставить тебе написать. Сначала боялся навредить тебе и твоей семье. Но время шло, и, признаюсь, потом я не писал уже из эгоизма. Те последние дни в Германии слишком ярко запомнились мне. Иногда я просыпаюсь в темноте и мне кажется, что я – маленький мальчик и прячусь в стене твоей спальни. Мне слышатся выстрелы гестаповцев. Я до сих пор пугаюсь, когда лопается воздушный шарик, или бейсбольная бита ударяет по мячу, или трещит фейерверк, – это детские развлечения, а мое сердце застывает в груди, и я снова в Гармише и вновь молюсь о чуде. Но я вижу, как мои дети играют с моими внуками, как им улыбается моя жена, и понимаю, что это и есть то чудо, которое подарил мне Бог. И я говорю не только о том весеннем дне 1945 года. Нет, Господь заботится о нас обоих всю нашу жизнь. Кроме тяжелых воспоминаний у меня есть ты, Элси. Каждый раз, проходя мимо булочной, в кафе аэропорта, да и просто на свою кухню, где пахнет дочкиным печеньем, я замираю и с трудом сдерживаю слезы. То слезы не горя, а радости и благодарности. Я читаю биркат ха-гомел – благодарственное славословие тебе, мой ангел-хранитель. Ты мой первый настоящий, верный друг на пути к спасению. Ты была первой. Затем – фрау Раттельмюллер и Цукерманны.

Фрау умерла вскоре после прибытия в Люцерн, и я так и не узнал, дошли ли до тебя ее письма. В те последние дни войны было столько потерь – и живых, и мертвых. Я сбежал от гестаповцев, фрау Раттельмюллер спрятала меня под плащом, и мы переулками добрались до ее дома, где она быстро собралась, накормила меня хлебом, одела в брюки и шерстяное пальтишко и сказала, что я должен сойти за арийского ребенка. В тот же час мы вышли. Добирались то пешком, то на крестьянских телегах. Мы не спали до самой швейцарской границы, где друзья фрау встретили нас, сообщили радостные новости о безоговорочной капитуляции Германии и отправили в Цюрих. Война закончилась, но мы не осмеливались вернуться. Мы провели в Цюрихе два месяца.

В июле 1945 года Цукерманны решили перебраться в Соединенные Штаты, и я поехал с ними. Эта еврейская семья несколько тяжких лет пряталась на чердаке у фрау Раттельмюллер; их сын Йохан погиб в Дахау, там же, где мои родители и сестренка Циля. Мне было семь лет, и я думал, что моя жизнь кончена, но теперь я знаю, что тогда она только началась. В Америке Цукерманны стали мне новой семьей. Мы горевали о своих утратах и вместе радовались каждому вдоху. Я окончил школу, поступил в университет Сан-Диего, стал профессором композиции, начал преподавать. Я дал тебе слово – и сдержал его. Я пел. Потом стал сочинять свои песни, оркестровать их.

Сегодня моя внучка Жаклин попросила меня написать песню для «Джонас Бразерс»[83]. Она играет их на синтезаторе. Я сказал, что они напоминают мне группу «Манкиз»[84]. Она недоверчиво посмотрела на меня и сказала: «Не знала, что в твое время, дедушка, водились поющие обезьяны». Я посмеялся – вот, оказывается, каким старым я кажусь нынешней поросли и как мало они знают о мировой истории. Но может, им лучше такими и оставаться – невинными, наивными. Может, нам стоит притупить зазубрины памяти, чтобы не уколоть ими юные сердца? Они, без сомнения, однажды и сами встретятся с трагедиями. Предупреждать ли наших детей, что мир бывает жесток, а люди – злы? Предупреждать затем, чтобы они заботились друг о друге, защищали друг друга, находили в себе сострадание? Я теперь много об этом думаю. А пока я думаю, Жаклин держит свой айпод как микрофон и поет мне какую-то попсу. Я не могу сдержать улыбки. Молодежь способна сдвинуть с места даже такого старика, как я. Я сказал Жаклин, что лучше напишу песню для нее, а не для Джонасов. Вот уже пять лет я не сочиняю и не занимаюсь профессиональным преподаванием; я на пенсии, наслаждаюсь обществом своей жены, детей и внуков.

В 1970 году я женился на Келли, пианистке из Сан-Диего, первый из наших четверых детей родился в 1971-м. Дочь Элси, названная в твою честь, месяц назад родила мне восьмого внука. Он уже выказывает недюжинное чувство ритма: когда ему читают «Сказки Матушки Гусыни», сучит ножками и таращит глазенки. Его назвали Робертом в честь нашего любимого поэта. Эта книга шестьдесят лет простояла у меня на полке. Я читал ее, когда ты в последний раз постучалась в мой тайник. Я засунул ее под шнурок штанов, не зная, что произойдет. Книга жила со мной все эти годы, доказывая, что ты была реальным человеком, а не духом, родившимся в моей голове. Она очень успокаивала и вдохновляла меня.

Теперь, в годовщину окончания войны, я считаю, что пора вернуть книгу ее законному владельцу. Спасибо, Элси. Не сомневайся: ты спасла меня. Не сомневайся: ты сделала все и даже больше. Я не знаю, можно ли найти тебя в Гармише, в Германии, вообще в этом мире, но мне хочется думать, что, где бы ты ни была, ты услышишь мой голос.

С великой любовью и самой искренней благодарностью, Тобиас

Эпилог

Эль-Пасо, Техас

Декабрь 2008

Реба,

В честь того, что вы с Рики наконец-то назначили день свадьбы, посылаю тебе дюжину маминых рецептов. Шмидты хранили их и передавали из поколения в поколение, но, я думаю, мама разрешила бы мне с тобой поделиться. Вы с Рики уже практически семья. Ей бы понравилось, что ее наследство живет на вашей кухне.

Уверена, она улыбается на небесах, когда видит, что ты наконец сделала решительный шаг, а мне не терпится испечь самый огромный, самый сладкий свадебный торт, на какой я только способна!

Guten appetit!

Джейн

Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори

Хлеб для Ребы (без молока)

В честь мисс Ребы Адамс (которая вскоре станет миссис Ребой Адамс Чавес!).

1 чашка теплой воды

1 упаковка сухих дрожжей (быстрорастворимых)

3 столовые ложки сахара

1/2 чайной ложки соли

1 чайная ложка корицы

2 столовые ложки подсолнечного масла

3 чашки муки

3/4 чашки изюма

Высыпь дрожжи в теплую воду. В отдельной миске смешай сахар, соль, корицу и масло. Смешай с дрожжами, разведенными в воде. Вбей 280 грамм муки. Добавь изюм. Вмешай оставшуюся муку. Вымеси на присыпанной мукой доске, пока тесто не перестанет прилипать к рукам (минут 10).

Слепи тесто в колобок и положи в кастрюлю, смазанную маслом. Повращай колобок, чтобы он промаслился. Укрой полотенцем, поставь в теплое место и подожди, пока вырастет вдвое. Теперь снова сбей его и слепи батон. Положи на смазанный маслом противень. Снова укрой и оставь на 30 минут, затем 30 минут выпекай при температуре 200 °С, пока хлеб не покроется золотистой корочкой. Теперь можешь остудить и нарезать.

Примечание. Теперь, Реба, ты ешь молочное, так что предлагаю намазать теплый хлеб маслом. Тогда прямо ничего другого и не захочется!

Плюшки имени святого Фомы

Мама всегда говорила, что эти булочки превращают врагов в друзей, и наоборот.

На каждый День св. Фомы я на этих булочках набираю пять фунтов, так что они мои дружелюбные враги. Такие вкусные, что «съесть штучку» просто нереально.

Тесто

2 чашки муки

1/2 чайной ложки соли

1/2 чашки сливочного масла

1/2 чашки белого или коричневого сахара

2 чайные ложки пекарского порошка

1/2 чашки молока

Начинка

3 чайные ложки топленого масла

1 чашка мелких сушеных ягод (изюм, смородина, клюква…

или что подвернется)

1/4 чашки сахара

Глазурь

3 столовые ложки топленого масла

Несколько капель ванильного экстракта

2 чашки сахарной пудры

Смешай все ингредиенты для теста. Очень тонко (до 3 мм) раскатай тесто на доске, посыпанной мукой.

Смешай начинку: масло, сухие ягоды и сахар. Посыпь тесто этой смесью.

Закрути тесто в рулет, нарежь этот рулет ломтями толщиной примерно в 2 1/2 см. Серединку у каждого ломтя слегка вытащи – получится плюшка.

Положи на смазанный маслом противень и выпекай в печке, разогретой до 175 °С, пока они чуть-чуть не подрумянятся. (Примерно 12 минут в жаркий день или 15 минут в холодный.)

Для глазури: смешай масло, ванильный экстракт и сахарную пудру.

Вынь булочки из печки, намажь глазурью и дай остыть.

Лебкухен (имбирные пряники)

Их можно хранить в холодильнике несколько месяцев, и останутся райски вкусными! Ш-ш-ш – покупателям не рассказывай.

1/2 чашки меда

1/2 чашки темной патоки

3/4 чашки коричневого тростникового сахара

3 столовые ложки миндального масла

1 большое яйцо

330 г муки

2 чайные ложки молотой корицы

1 чайная ложка пекарского порошка

1/2 чайной ложки соды

1/2 чайной ложки соли

1/2 чайной ложки кардамона

1/2 чайной ложки молотого имбиря

Вскипяти в кастрюле мед и патоку. Остуди, добавь сахар, миндальное масло и яйцо. В другой посудине смешай муку, корицу, пекарский порошок, соду, соль, кардамон и имбирь. Вылей мед с патокой и прочим в муку. Хорошенько вымеси. (Можно добавить тертый миндаль или лесные орехи, но мама все делала постарому, по-простому.) Накрой тесто и поставь на ночь в холодильник.

Утром раскатай тесто и вырежи сердечки или раздели тесто на квадратики прямо на противне. Пеки, пока поверхность не станет пружинить. Осторожно, не обожгись! Обычно пряники пекутся 15 минут при температуре 175 °С. Смажь пряники глазурью (рецепт ниже). Остужай, пока не перестанет стекать. Если делаешь квадратики, нарежь тесто и укрась пряники лепестками миндаля, цветной посыпкой и вообще чем вздумается.

Глазурь для пряников

1 чашка белого сахара

1/2 чашки воды

1/2 чашки сахарной пудры

Кипяти сахар с водой 5 минут, пока не растворится. Сними с огня и смешай с сахарной пудрой. Нанеси глазурь на теплые пряники.

Булочки

Это самый что ни на есть немецкий рецепт.

Коронный рецепт настоящих пекарей Шмидтов.

Вкуснее всего есть их с пылу с жару, с маслом или вишневым вареньем. Мама их так и ела.

Я потом тебе заодно и про бабушкино вишневое варенье расскажу.

2 1/2—3 чашки муки

1 упаковка сухих дрожжей (быстрорастворимых)

1 чайная ложка сахара

1 чашка теплой воды

1 столовая ложка подсолнечного масла

1 чайная ложка соли

1 яичный белок

Высыпь 300 г муки в большую миску и сделай в середине ямочку. Положи туда дрожжи, сахар и налей две столовые ложки теплой воды. Смешай это все в ямочке, но саму муку не трогай. Накрой миску полотенцем и поставь на 15 минут в теплое место, чтоб дрожжи взялись. Потом добавь остальную воду, масло, всыпь соль и хорошенько перемешай. Вымеси тесто на посыпанной мукой доске. Понемногу добавляй муку, пока тесто не перестанет прилипать. Положи тесто в смазанную маслом миску, укрой и подожди, пока вырастет вдвое (примерно час в теплом месте).

Сбей тесто и раздели на 12 частей. Слепи булочки и положи на смазанный маслом и посыпанный мукой противень на расстоянии примерно 8 см друг от друга. Укрой и дай еще раз подняться вдвое.

На каждой булочке вырежи крест. Взбей яичный белок и 1 чайную ложку воды вилкой до пены и смажь булочки. (Ой, забыла – духовку к этому времени уже надо было нагреть до 230 °С.) Выпекай 15–20 минут, пока не подрумянятся.

Бабушкино вишневое варенье

Мама считала, что варенье надо обязательно есть с булочками, чтобы сладость и кислота нейтрализовали друг друга. Иначе, говорила она, зубы испортятся. Но я, когда была маленькая, частенько зачерпывала прямо ложкой из банки, и ничего – зубов полон рот.

6 чашек вишен без косточек порезать или оставить целыми, по желанию.

5 чашек сахара 1/2 чайной ложки масла немного вишневого ликера (немецкий Kirschwasser – очень вкусный!)

NB: в некоторых рецептах указан лимонный сок, но бабушке редко попадались лимоны. Можно обойтись и без масла и ликера, все равно получится вкусно.

Положи вишни в большую тяжелую кастрюлю. Всыпь сахар, все время помешивая. Оставь на 2–4 часа. Потом добавь масло (если хочешь). Доведи до кипения, хорошенько помешивай, пока варенье не начнет застывать на ложке. Затем сними варенье с огня и собери пенки. Добавь вишневый ликер. Выложи варенье в стерилизованные банки и плотно закрути крышки. Дай пять минут постоять крышкой вниз, потом переверни. Хранится сколько хочешь.

Плюшки с корицей

(Липкие Немецкие Улитки)

Этот рецепт похож на булочки имени святого Фомы, но ингредиенты дороже и грязи больше.

Эти плюшки вызывают грешную страсть.

Их просто жрешь, теряя человеческий облик! Мама на то и рассчитывала.

Тесто

3 1/3 чашки несоленого масла

1/3 чашки хлебной муки

3 столовые ложки сахара

1/2 чашки молока плюс еще 2 столовые ложки

2 яйца

1/2 чайной ложки соли

ок. 7 г быстрых дрожжей или 1 столовая ложка свежих дрожжей

Сироп

1/2 чашки несоленого масла плюс 1 столовая ложка

2 столовые ложки белого сахара 1/2 чашки кленового сиропа

1 чашка орехов (грецких, пекан – какие есть)

Глазурь

1 яйцо

2 столовые ложки молока

1 столовая ложка корицы

Начинка

3 столовые ложки белого сахара

1/2 чашки коричневого сахара

Смажь маслом противень 30×20 см. Смешай муку, сахар, соль и дрожжи в большой миске. Подержи на очень маленьком огне масло (120 грамм) в молоке, пока не растает. Вбей туда яйца. Вылей смесь масла и молока в сухие ингредиенты и замеси тесто. Меси 10 минут. Когда оно станет упругим, скатай колобок и положи в смазанную маслом миску. Покатай в миске колобок, чтоб покрылся маслом. Накрой и оставь в теплом месте на час, чтобы тесто выросло вдвое.

Пока оно растет, сделай сироп. Взбей масло до консистенции сливок, добавь сахар и влей кленовый сироп, а потом вылей эту липкую и сладкую массу в противень. Насыпь орехи.

Между тем тесто поднялось. Немного сбей его, затем раскатай в длинный прямоугольник (длинной стороной к себе).

Теперь глазурь. Взбей яйцо, добавь туда молоко. Кисточкой или пальцами размажь глазурь по раскатанному тесту. Смешай сахар и корицу и посыпь тесто.

Сделай из теста улитку (начиная с длинной стороны), туго закатывая его от себя. Разрежь на 12 одинаковых кусков и положи закрученной стороной вверх на противень с сиропом и орехами. Дай плюшкам подняться в течение 20 минут, а в это время разогрей печку до 175 градусов. Поставь плюшки в горячую печь. Выпекай 20–25 минут, снаружи они должны подрумяниться, а внутри будут мягкие. (Забыла одну тонкость: мама всегда подставляла снизу еще один противень, чтобы сахар капал туда. Жженый сахар замучаешься потом отскребать.)

Вытащи плюшки и дай им 5—10 минут остыть. Теперь возьми противень или большое блюдо, вывали туда плюшки и выгреби на них сироп с орехами.

Съешь их, как только перестанут обжигать пальцы. Дольше вряд ли вытерпишь!

«Пирожки с грязью»

Проверено. Очень вкусно.

1 «Малломар» или «воздушный поцелуй».

1 булочка

Разрежь булочку пополам. Между половинками помести «воздушный поцелуй». Сожми и немедленно съешь. Лучше – поделись с другом.

Шварцвальдский вишневый торт («Черный лес»)

Мама любила есть этот торт с чашкой крепкого кофе. Она говорила, что от кофе шоколад еще вкуснее.

По-моему, вкусно и с кофе, и без него!

Торт

1 2/3 чашки муки

2/3 чашки несладкого какао-порошка

1 1/2 чайной ложки соды

1 чайная ложка соли

1 1/2 чашки белого сахара

1/2 чашки растительного масла

2 яйца

1 чайная ложка ванили

1 1/2 чашки пахты или обычного молока (что есть под рукой)

1/2 чашки вишневого ликера

Начинка

1 чашка густых сливок

1/2 чайной ложки ванили

1 столовая ложка вишневого ликера (в этом рецепте – обязательно!)

1 чашка сахарной пудры щепотка соли

1 чашка порезанных вишен без косточек

Посыпка

Горький шоколад или шоколадные крошки

10 целых вишен (можно мараскиновые вишенки)

Предварительно разогрей (я не забыла!) печку до 175 °С. Смажь маслом и посыпь мукой две круглые сковородки диаметром 20 см. Просей вместе муку, какао, соду и соль. Поставь в сторонку.

Взбей масло с сахаром до образования пены. Добавь яйца и продолжай взбивать. Добавь ваниль. Добавляй попеременно мучную смесь и молоко, пока все не смешается.

Разлей все в сковородки. Выпекай 35–40 минут, проткни зубочисткой – тесто не должно к ней липнуть. Полностью остуди (очень важно!). Каждый слой разрежь горизонтально напополам – получится четыре коржа. Обильно пропитай их вишневым ликером.

В отдельной миске взбей сливки. Вмешай 1/2 чайной ложки ванили и 1 столовую ложку вишневого ликера. Добавь сахарную пудру и щепотку соли. Снова взбей. (Кстати, этот рецепт помогает отрастить мускулы.) На первый корж положи треть начинки и треть порезанных вишен. Повтори то же самое с оставшимися коржами.

Укрась торт по бокам и сверху остатками сливок и шоколадной стружкой. Я обычно скоблю шоколадную плитку ножиком для чистки картошки или использую оставшиеся шоколадные крошки. Как следует посыпь ими торт. Сверху положи десять вишенок – они помогут разметить куски, когда будешь делить.

Булочки с семечками

Эти булочки особенно любил папа, так что и я их обожаю. В этом городе с семечками у мамы проблем не было, не будет и у тебя.

2 1/2 чашки пшеничной муки

1 1/2 чашки ржаной муки

1 1/2 чайной ложки соленых быстрых сухих дрожжей

1 упаковка экстракта опары (необязательно)

1 2/3 чашки чуть теплой воды, частями

1/2 чашки очищенных поджаренных семечек подсолнуха плюс немножко для украшения

Смешай белую муку, ржаную муку и соль. Раствори дрожжи в 60 мл воды. Добавь дрожжи с водой, экстракт опары (если используешь) и остатки воды в мучную смесь. Мешай, пока тесто не превратится в колобок. Вымеси 5 минут на посыпанной мукой доске. Тесто должно быть упругим и слегка тянуться.

Вмеси семечки, слепи колобок, положи в смазанную маслом посуду, накрой и оставь подниматься в теплом месте на час.

Когда тесто вырастет вдвое, сбей его, помеси еще минуту и слепи 12 булочек. Смажь верхушки водой (если ты все еще не ешь молочного) или молоком (теперь-то можно!) и щедро посыпь семечками сверху. Поставь булочки на смазанный маслом противень и дай еще раз вырасти почти вдвое.

Разогрей печь до 260 °С. (Угу, вот прямо сразу – в такой жар, но поверь маме, так получается самая лучшая корочка.) На дно печи поставь старую сковороду – пускай тоже разогреется. Когда печка нагреется до нужной температуры, надрежь верхушки булочек ножом, влей в старую сковороду чашку воды, а над ней поставь противень с булочками. Теперь живенько-живенько закрой печку и убавь температуру до 205 градусов. Выпекай 15–20 минут, пока не станут золотыми, как техасские подсолнухи по осени.

Торт «Пряные крошки»

Мамин любимый рецепт.

Вся компания будет счастлива!

Этот торт делается пошагово.

Шаг 1

1 чашка белого сахара

1 чашка коричневого сахара

3 чашки муки

1 чашка размягченного масла

1 чайная ложка корицы

1/4 – 1/2 чайной ложки соли

Все ингредиенты хорошенько смешай руками. Отставь в сторонку 200 г – этим будешь посыпать торт сверху.

Шаг 2

1 чайная ложка ванильного экстракта

2 хорошо взбитых яйца

1 чашка пахты, куда добавлена 1 чайная ложка соды

Все это добавь в ингредиенты шага 1 (минус 200 г). Как следует смешай и вылей в смазанный маслом противень или в форму для выпекания. Я использую противень 23×30 см.

Шаг 3

Посыпь торт оставшимися 200 г смеси и 60 граммами толченых лесных орехов.

Печь около 40 минут при температуре 160 градусов.

Просто, как раз-два-три!

Хлеб мертвых. За рецепт спасибо маме Рики Чавеса

1/2 чашки хорошего сливочного масла

1/2 чашки молока

1/2 чашки воды

1 1/2 чашки муки

1/2 чашки сахара

1 чайная ложка соли

2 пакета быстрых сухих дрожжей

1 чайная ложка аниса

4 яйца

4 1/2 чашки муки (дополнительно)

В кастрюле на среднем огне нагрей масло, молоко и воду, но не до кипения. Пока они там греются, смешай 180 г муки с сахаром, солью, дрожжами и анисом. Жидкую смесь сними с огня и вливай в сухую смесь, пока не получится однородная масса. Добавь яйца. Добавь еще 120 г муки (из дополнительных). Смешай. Продолжай добавлять муку, пока тесто не станет мягким, но не липким. Вымеси тесто 10 минут на посыпанной мукой доске.

Смажь маслом большую миску, положи туда тесто, накрой и оставь подниматься в теплом месте часа на полтора. Затем сбей его и слепи круглые булочки. Скатай маленькие колбаски и слепи из них косточки. Положи скрещенные кости на каждую булочку и снова оставь булочки подниматься на час.

Разогрей печь до 175 °С и пеки 40 минут. Вынь и сразу покрой глазурью, рецепт которой – вот:

Глазурь для хлеба мертвых

1/2 чашки сливочного масла

1 чашки воды

1/2 чашки сахара

1/3 чашки свежего апельсинового сока

2 столовые ложки тертой апельсиновой цедры

Все довести до кипения, кипятить 2 минуты, потом смазать булочки.

Я еще совершенствую этот рецепт. Но, как мама говорила, надо учиться рецептам наших народов, чтобы потом передать их детям.

Чуррос (Крепели)

Это то же самое, что мамины крепели с корицей, только другой формы. Страны разные – ингредиенты те же.

Растительное масло для жарки

1/4 чайной ложки соли

1/2 чашки сахара

1 чашка просеянной муки

3 яйца

1/4 чайной ложки корицы

Внимание! Здесь тебе понадобится пищевой термометр.

Нагрей минимум 5 см растительного масла до 190 °С (проверь пищевым термометром).

Поставь в кастрюле сливочное масло с водой и дай закипеть на медленном огне. Добавь соль и 1 столовую ложку сахара. Мешай, пока соль не растворится. Доведи до кипения. Всыпь муку и сильно перемешай, чтоб она хорошо разошлась. Продолжай мешать примерно минуту, пока смесь не превратится в густой комок, но с огня надо снять уже через 30 секунд, иначе оно не поднимется как надо (я испортила две порции, пока наловчилась).

По одному добавь яйца, после каждого – размешивай. Удостоверься, что они хорошо разошлись и тесто получилось как надо. Минут 5 его остужай.

Смешай оставшиеся сахар и корицу в бумажном пакете и отставь в сторону.

Дальше будет сложно, так что терпение и еще раз терпение! Ложкой выложи тесто в полиэтиленовый пакетик и сгони его в один уголок. Обрежь этот уголок. А теперь выдавливай в горячее масло 10-сантиметровые полоски. Не жарь одновременно больше 3–4 полосок, иначе они смешаются в липкую гадость. 2 минуты жарки во фритюре – переверни – и еще 2 минуты, чтобы подрумянились и стали хрусткими. Выуди их вилкой на бумажное полотенце. Пусть подсохнут несколько минут, а потом быстренько отправь их в бумажный пакет с сахаром и корицей. Они должны быть еще горячими, чтобы сахар прилип. Говорят, их надо есть теплыми, но я как-то ела вчерашние, и все равно очень вкусно.

Благодарности

Огромнейшее спасибо моему редактору Кейт Кеннеди – благодаря ее редакторскому мастерству, ее безграничной поддержке и дружбе мое творчество развилось, а книга расцвела. Спасибо моему прессагенту Норе О’Мэлли, которая непрерывно скакала и била в барабаны. Моей королевской семье нет равных!

Спасибо моим агентам Доре Майклс и Делии Берриган Факиз – им с самого начала понравился мой роман, и они дали его почитать родственникам в Германии, пережившим тягостные годы нацизма. Их одобрение для меня – верный знак, что книга удалась. Я также благодарю Поля Чироне и Молли Фридрих за дружбу и мудрые советы. Не устаю изумляться вашей щедрости.

Спасибо работникам «Немецкой пекарни Марины» в Эль-Пасо и Немецкому общинному центру в Форт-Блисс за то, что позволили прийти, во все потыкать пальцем и позадавать вопросы. Я очень обязана авторам бесчисленных сайтов о Второй мировой. Я просыпалась ночами потрясенная и завороженная; забыть все это просто невозможно. Спасибо ветеранам той войны за мужество жить дальше. Благодарю их детей, внуков и правнуков за то, что им хватало храбрости делиться историями. Я также глубоко признательна моим студентам в Эль-Пасо за рассказы о том, каково быть иммигрантом. Я услышала вас.

Моему «персонажу» Кристи Фор: невозможно выразить словами, как я ценю твою дружбу. Спасибо, что прочла эту книгу, что читаешь все написанное мной. Твоя проницательность, твоя способность деликатно поправлять меня, помешанную на деталях, – это просто бальзам галаадский на мою душу.

Мне страшно повезло с семьей, и я очень ей признательна. Вы светочи моего мира. Спасибо моим родителям Элиане и Кертису, младшим братьям Джейсону и Эндрю, всем Норатам и всем Маккоям и всем, кто и тот, и другой. Ваша бесконечная любовь, поддержка, молитвы, умение рассмешить меня до упаду придает моей жизни радостное равновесие, которое мне так необходимо. Спасибо, что провели меня сквозь хорошие и плохие времена. Мама и папа, вы напоминаете мне, что у меня есть дом, – спасибо вам.

И наконец, что важнее всего: спасибо, Господи, за моего мужа Брайана Уотермана. Немецкий город Гармиш сыграл большую роль и в моей, и в его жизни, детской и взрослой. Ты – мой всегдашний защитник, переводчик с немецкого, ты напоминаешь, что порой надо и отдыхать (лучше всего – в Германии); ты помог мне взобраться к Хижине святого Мартина, хотя я боялась такой высоты; ты терпеливо подбадривал меня на каменистых альпийских тропах, а покорив вершину, распивал со мной праздничные напитки. Ты всякий день со мной и всегда прекрасен. Давай состаримся вместе и каждое утро будем говорить друг другу: «Guten Morgen, кофе пьем?»

Примечания

1

С тебя, дорогой, причитается. Я тебя люблю (нем.).

2

Пер. Э. Березиной, Н. Банниковой, Н. Емельяниковой.

3

«Испытание существованием» (The Trial by Existence) – стихотворение, вошедшее в первый сборник стихов американского поэта Роберта Ли Фроста (1874–1963) «Воля мальчика» (A Boy's Will, 1913).

4

«Булочная» (нем.).

5

17 °С. – Здесь и далее примеч. перев.

6

Блюдо мексиканской кухни, суп из бычьего желудка с красным перцем.

7

Национальное немецкое широкое платье.

8

Бабушка (нем.).

9

«Оклеветанная» (Libeled Lady, 1936) – эксцентрическая комедия американского кинорежиссера Джека Конуэя с Джин Харлоу, Уильямом Пауэллом, Мирной Лой и Спенсером Трейси. Джин Харлоу играет невесту персонажа Трейси, но к финалу фильма влюбляется в персонажа Пауэлла.

10

Американская киноактриса, секс-символ 1930-х Джин Харлоу (1911–1937) умерла в возрасте 26 лет от отека мозга как следствия острой почечной недостаточности, под конец съемок романтической комедии «Саратога» (Saratoga, 1937) Джека Конуэя, в которой ее экранным партнером был Кларк Гейбл.

11

Все нормально (нем.).

12

Ханс Хоттер (1909–2003) – немецкий певец, бас-баритон, известен исполнением ролей в операх Вагнера и немецких песен. Клеменс Краус (1893–1954) – австрийский дирижер, в 1937–1944 гг. художественный руководитель Баварской государственной оперы.

13

Ассоциация «Младшая лига» – сеть благотворительных обществ в США и Канаде, члены которых, главным образом женщины, занимаются волонтерством и учатся работать в команде.

14

Завтра, утром (исп.).

15

Доброй ночи (нем.).

16

Марта Стюарт (р. 1941) – американская телеведущая и писательница, знаменитая на всю страну своими советами по домоводству.

17

Звездная… Золотая (исп.).

18

В Мексике – праздник пятнадцатилетия девочки.

19

Здесь и далее пограничники пользуются десятичным кодом, разработанным для ускорения передачи информации по радио. «10-4» означает «Вас понял».

20

Где ты находишься?

21

Будь на связи.

22

Конец связи.

23

«Койотами» называют тех, кто делает бизнес на нелегальных перевозках людей.

24

Мексиканская традиционная женская одежда – длинный кусок ткани, который используют как шарф, накидку, покрывало.

25

Прошу вас… У меня дети (исп.).

26

Ради моих детей (исп.).

27

Иди сюда! (исп.)

28

Рождественский кекс с изюмом, посыпанный сахарной пудрой.

29

«Не сиди под яблоней (ни с кем, кроме меня)» (Don't Sit Under the Apple Tree [With Anyone Else but Me], 1939) – песня Сэма Х. Степта на стихи Лью Брауна и Чарлза Тобиаса, прославившаяся в исполнении сестер Эндрюс и оркестра Гленна Миллера.

30

Старинное, ныне вышедшее из употребления лекарство от кашля, в котором смешивались опий и рвотный корень. Названо по имени изобретателя – врача Томаса Довера.

31

Песн., 6:3.

32

Жареные пончики.

33

Сынок (исп.).

34

Можно моему сыну еще одно одеяло? (исп.)

35

Ай, мама, она лягается! (исп.)

36

Извините (исп.).

37

Спасибо (исп.).

38

Дети, хватит (исп.).

39

Все умерли (исп.).

40

У вас есть дети? (исп.)

41

Пойдем (исп.).

42

Что? Что он говорит? (исп.)

43

И змеи (исп.).

44

Погоди (исп.).

45

Баварская карточная игра.

46

«Майн кампф», часть 1, гл. 5, пер. К. Радека.

47

День поминовения усопших, отмечается в Мексике, Сальвадоре, Гондурасе, Гватемале 1 и 2 ноября.

48

Чудесно! (нем.)

49

Зефир в шоколаде на крекере, производства американской кондитерской компании «Набиско».

50

Свиную сардельку (нем.).

51

Говядина или баранина в кисло-сладком соусе (идиш).

52

Уайетт Берри Стэпп Эрп (1848–1929) – американский страж правопорядка с очень богатой и полной событий биографией; более всего известен благодаря участию в полуминутной перестрелке в Тумстоуне, Территория Аризоны. В перестрелке Уайетт Эрп и его братья убили трех ковбоев, и из всех участников только Уайетт Эрп не был ранен. За перестрелкой последовала месть ковбоев, гибель братьев Эрпа и его ответная вендетта.

53

Сообщаю о ЧП.

54

На пол, на пол! (исп.)

55

Зд.: Простите нас. Мы же ради семьи. Мой брат. Умоляю вас. Господи, господи, господи (исп.).

56

«Сель и синий горизонт» (Mud Slide Slim and the Blue Horizon, 1971) – альбом американского фолк– и рок-певца, гитариста и автора песен Джеймса Тейлора (р. 1948).

57

«В зимней стране чудес» (Winter Wonderland, 1934) – рождественская песня Феликса Бернарда на стихи Ричарда Б. Смита, исполнялась десятками певцов, в том числе Бингом Кросби, Аретой Франклин, Эллой Фицджералд, Элвисом Пресли, Барри Мэнилоу, Джеймсом Тейлором и др.

58

«Наплачь мне реку» (Cry me a River, 1953) – джазовая баллада Артура Хэмилтона, ставшая известной в 1955 г. в исполнении американской певицы Джули Ландон.

59

«Лайфтайм» – американский кабельный канал, по которому показывают фильмы и сериалы для женской аудитории.

60

Боже мой! (нем.)

61

«Джерри Спрингер» – американское скандальное шоу, в котором гости обсуждают свою личную жизнь, ругаются и дерутся. Завоевало огромную популярность, названо «худшей программой всех времен и народов».

62

J. Crew – крупная американская сеть магазинов одежды.

63

«Сан-Франциско (Не забудь цветы в волосы вплести)» (San Francisco [Be Sure To Wear Flowers In Your Hair], 1967) – песня из репертуара американского певца Скотта Маккензи (1939–2012), написанная лидером группы The Mamas and the Papas Джоном Филлипсом в поддержку Монтерейского рок-фестиваля.

64

«Майн кампф», часть 1, гл. 11.

65

Здесь и далее Элси цитирует «Испытание существованием» Роберта Фроста.

66

Гал., 6:7.

67

Эберхард Вольфганг Мёллер (1906–1972) – немецкий драматург и сценарист, член НСДАП с 1931 года. «Год братства» (1943) – книга его стихов.

68

Энтони Бордейн (р. 1956) – американский шеф-повар, автор множества книг о кулинарии, ведущий телепередачи о кухнях разных стран.

69

Живей! (нем.)

70

Лана Тернер (1921–1995) – американская киноактриса; к 1945 г. прославилась в амплуа «королевы крика» благодаря фильму ужасов «Доктор Джекилл и мистер Хайд» (1941) Виктора Флеминга.

71

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал-майор, участник Войны за независимость США; позднее перешел на сторону Англии. Его наградили и презирали как предателя по обе стороны океана.

72

Торт. Так точно, фройляйн (нем.).

73

«Три молока» (исп.) – испанский торт, вымоченный в трех видах молока: сгущенном, концентрированном (сгущенном без сахара) и обычном.

74

Бетси Росс (1752–1836) – филадельфийская швея, которая, по преданию, сшила первый американский флаг.

75

Джон Филип Суза (1854–1932) – американский композитор, автор The Stars And Stripes Forever, национального марша США.

76

«Прыг к моей Лу» (Skip to My Lou) – американская народная песня времен Фронтира, а также танец-игра, в котором молодежь обменивалась партнерами. «Муха-кыш» – строчка из этой песенки: «Муха в пахте, кыш, муха, кыш!»

77

Джерри Гарсиа (Джером Джон Гарсиа, 1942–1995) – американский музыкант, гитарист рок-группы Grateful Dead, один из основоположников психоделик-рока; жил в Сан-Франциско.

78

«Огонь и дождь» (Fire and Rain) – фолк-композиция Джеймса Тейлора с его второго альбома Sweet Baby James (1970), грустная, философская песня, в которой речь идет, по разным версиям автора, о его пребывании в психбольнице, о самоубийстве его подруги, о его непростой дороге к славе.

79

Cinco de Mayo – Пятое мая, праздник в штате Пуэбла (Мексика) и штате Калифорния (США). Мексиканцы празднуют победу над французами в битве при Пуэбла 5 мая 1862 года. В Америке праздник дополнительно осмыслен как день славы и гордости Мексики, демократии первых лет после Гражданской войны и день всех мексиканцев, живущих в США.

80

Мексиканская выпечка, сладкие плюшки.

81

Зд.: Не надо! (нем.)

82

Доброго вечера (нем.).

83

«Джонас бразерс» (Jonas Brothers, с 2005) – американская подростковая поп-рок-группа, в которой играют три брата Джонас – Кевин, Джо и Ник.

84

«Манкиз» (The Monkees, 1966–1971) – американский попрок-квартет, возникший из одноименного ситкома (1966–1968) о четырех рок-музыкантах, которые хотят стать вторыми The Beatles. Как и The Beatles, The Monkees – слегка модифицированное название животных, в их случае – обезьян.

Content

Сара Маккой
Дочь пекаря

Пролог

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Эпилог

Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори

Хлеб для Ребы (без молока)

Плюшки имени святого Фомы

Лебкухен (имбирные пряники)

Булочки

Бабушкино вишневое варенье

Плюшки с корицей (Липкие Немецкие Улитки)

«Пирожки с грязью»

Шварцвальдский вишневый торт («Черный лес»)

Булочки с семечками

Торт «Пряные крошки»

Хлеб мертвых. За рецепт спасибо маме Рики Чавеса

Чуррос (Крепели)

Благодарности

Примечания