Робин Маккинли

КОРОНА ГЕРОЕВ

ЧАСТЬ I

1

Историю эту Аэрин знала всю свою жизнь, а впервые услышала так давно, что и не припомнить когда и от кого. Должно быть, кто-то однажды рассказал ей, но как это произошло — выветрилось из памяти напрочь. Слезы уже перестали жечь глаза, стоило вспомнить этот рассказ, но порой, чувствуя себя еще меньше и невзрачнее обычного в большом оживленном Городе высоко в Дамарских горах, она вновь начинала думать о нем. От размышлений ломило в висках, как и от сдерживаемых рыданий.

Стоило погрузиться в раздумья, взгляд ее устремлялся наружу, мимо широкого низкого подоконника, и вверх, в Горы, поскольку глянцевые плиты двора в полдень блестели слишком ярко, чтобы долго смотреть на них. Мысль бежала по проторенной колее: кто мог рассказать ей эту историю? Не отец, — когда Аэрин была маленькой, он редко произносил больше пяти слов подряд, обращаясь к ней. Его добрая улыбка, всегда появлявшаяся на лице чуть запоздало, и ореол занятости — вот самое яркое ее впечатление о нем. Она всегда знала, что отец ее любит, а это уже немало. Но внимание его ей удалось привлечь лишь недавно, да и то, как он сам признавался, весьма необычным образом. Только он имел полное право поведать ей историю ее рождения, но не стал бы этого делать.

И хафор, то есть домашние слуги, не могли — они всегда были вежливы с ней, в их опасливой манере, и сдержанны, и говорили только о бытовых мелочах. Они и до сих пор не забывают об осторожности, хотя уже давно стало ясно, что ее можно нисколько не опасаться. С королевскими детьми обычно следовало держать ухо востро, потому что их Дар зачастую проявлялся неожиданно и резко. Даже немного удивительно, что хафор по-прежнему дают себе труд обращаться с ней уважительно, хотя она ничем не могла бы подтвердить, что она дочь своего отца. Но все-таки, что бы о матери ни говорили, никто не осмеливался обвинить ее в супружеской неверности.

И она уж точно не стала бы бегать с жалобами на кого-то из хафор, не выразившего ей достаточно почтительности, как бегала Галанна — притом постоянно, хотя все обращались с ней с величайшим почтением. Дар Галанны, как сухо шутили при дворе, заключался в невозможности ей угодить. Но возможно, хафор просто не хотели рисковать, проверяя, так ли уж мало общего между Галанной и нею. И всякий, кто умудрялся удержаться на службе в доме, где обитает Галанна, несомненно, привыкал быть неизменно осторожным и почтительным ко всему, что движется. Она улыбнулась. Ветер шевелил верхушки деревьев, и горы под синим небом казались подернутыми рябью. Просочившийся в окно ветерок принес запах листвы.

Если на то пошло, историю могла рассказать и Галанна. Вполне в ее духе: Галанна всегда ее ненавидела и до сих пор ненавидит, хотя уже и выросла, и замуж вышла. За Перлита, между прочим, второго солу Дамара. Выше рангом только первый сола и король. Но Галанна-то рассчитывала заполучить Тора, первого солу. Когда-нибудь он станет королем. И неважно, что тот не взял бы Галанну, даже будь она единственной девицей королевских кровей в пределах досягаемости. «Лучше я удеру в горы и стану разбойником», — заявил он, когда был младше, своей еще более юной кузине, и та покатилась со смеху, представив первого солу в лохмотьях и синей головной повязке, отплясывающим на счастье под каждой четвертью луны. Тор, который в ту пору цепенел от ужаса при крайне решительных попытках Галанны окрутить его, расслабился достаточно, чтоб ухмыльнуться и заявить, что она не проявляет должного уважения и вообще шалунья бессовестная.

«Да, я такая», — ответила она без тени раскаяния.

По неизвестным причинам Тор держался подчеркнуто официально со всеми, кроме нее. Но участь первого солы при серьезном, дважды вдовом короле страны, на которой лежала тень угрозы, сделала бы сдержанным и куда более жизнерадостного молодого человека, чем Тор. Аэрин подозревала, что он благодарен судьбе, что у него есть она, Аэрин, так же как она сама благодарна, что у нее есть Тор. Одно из самых ранних ее воспоминаний: она трясется в детской сумке у него за спиной, а он гонит коня галопом через препятствия. Она визжит от восторга, вцепившись крохотными ручками в густые черные волосы кузена. Тека потом бушевала, но Тор только смеялся, хотя обычно, стоило кому-нибудь упрекнуть его в малейшем нарушении долга, замирал с каменным лицом и побелевшими губами.

Аэрин уже хотела остановиться на мысли, будто первой ее просветила Галанна, но обнаружила, что поверить в это никак не получается. Расписать все в черных красках из зависти и злобы — да, это Галанна могла. Но история была исполнена печального величия. Хотя, может, это только Аэрин так казалось, ведь речь шла о ее матери. Может, она, сама того не сознавая, переиначила услышанное, превратив кислую сплетню в высокую трагедию? С другой стороны, Галанна никогда не разговаривала с ней подолгу, она предпочитала по возможности рассеянно скользить взглядом поверх головы самой младшей из кузин, всем видом как бы говоря: «На подоконнике дохлая муха, почему хафор до сих пор ее не убрали?» Если Галанна вообще снисходила до разговора с ней, то, как правило, лишь для того, чтобы отомстить. История второй жены Арлбета не годилась для этого — слишком сложно. Значит, скорее всего, рассказчиком был кто-то из кузенов. Не Тор, разумеется. Кто-то другой.

Аэрин высунулась из окна и глянула вниз. Трудно различать людей по макушкам голов с высоты в несколько этажей. Кроме Тора — его она могла бы узнать и по локтю, торчащему на дюйм-другой из-за дверного косяка. А сейчас под ее окном вышагивал, по всей видимости, Перлит: самодовольная походка читалась даже с такой высоты — и трое хафор в нарядных уборах следовали за господином по пятам исключительно ради придания ему важности. Значит, точно не Тор — он при любой возможности ходил один. Первому соле, мрачно сетовал он, в силу его обязанностей и так приходится все время быть в обществе, и последнее, в чем он нуждается, — это неофициальная свита в промежутках между официальной. А Аэрин нравилось смотреть, как отец влечет за собой шлейф из разодетых в бархат лакеев, словно ребенок — игрушку на веревочке.

Голова Перлита переговорила с другой темной головой, хафор почтительно ждали на расстоянии. Тут из-за угла появился некто на лошади — Аэрин не различала голосов, но слышала стук копыт. Всадник носил эмблему гонца и, судя по форме седла, прибыл с запада. Обе головы повернулись к нему и запрокинулись, поэтому ей удалось разглядеть бледные пятна их лиц, пока они общались с гонцом. И вот всадник отъехал, причем конь его ступал так осторожно, словно боялся пересечь двор слишком быстро. И Перлит, и его собеседник, и свита исчезли из виду.

Аэрин не нужно было слышать, о чем они разговаривали, — она и так знала, что происходит. Но что хорошего в том, что она это знала? Один только стыд и горькое разочарование. Именно стыд, а может, разочарование загнали ее теперь в собственные покои, где она и сидела, запершись от всех.

Всю минувшую неделю она едва видела отца и Тора: они только и делали, что встречались с гонцами, пытаясь отдалить неизбежное до тех пор, пока они не придумают, что делать, когда оно-таки случится. Западные бароны — четвертые солы — строят козни. По слухам, весной некто с Севера — то ли настоящий человек, то ли лишь с виду — пронес через Границу семена демон-порчи и рассыпал на совете баронов. Нирлол председательствовал на том совете лишь потому, что ранее этот пост занимал его отец. Но отец был куда лучше и мудрее сына. Нирлол же прославился не умом, а вспыльчивым и буйным нравом: идеальная мишень для демон-порчи.

Отец Нирлола распознал бы беду, а Нирлол не понял ничего. Просто ему вдруг показалось чудесной идеей отделиться от Дамара, выйти из-под руки дамарского короля Арлбета и Тора-солы и назначить себя королем Нирлолом, обложить своих крестьян новым налогом в пользу нарождающейся армии и вскоре отобрать остальной Дамар у Арлбета с Тором, которые правят не так хорошо, как мог бы он. Ему удалось убедить нескольких своих товарищей-баронов (демон-порча, стоит ей заразить одного человека, распространяется как чума) в безупречности плана, и зло помутило их разум. Ходили еще слухи, более расплывчатые, будто Нирлол вместе с этой чудесной идеей внезапно обрел гипнотическую способность склонять на свою сторону любого, кто слышал его. И этот слух тревожил куда больше, ибо, если он правдив, демон-порча и впрямь очень сильна.

Арлбет предпочел не обращать на второй слух внимания или, скорее, уделить ему ровно столько внимания, чтобы сбросить со счетов. Так было нужно, чтобы никто не подумал, будто он отмел его из страха. Король объявил, что смута слишком серьезна, дело требует его личного вмешательства и с ним поедет Тор и существенная часть войска, и почти столь же существенная часть придворных, со всем их бархатом и драгоценностями для утонченно-пышной демонстрации учтивости. Вся эта роскошь нужна для маскировки идущих за свитой солдат. Но обе стороны будут знать, что платья платьями, а копья копьями. План был трудновыполнимый и рискованный, ведь Арлбет хотел предотвратить гражданскую войну, а не разжечь ее. Участников похода отбирали с великой тщательностью и осторожностью.

— Но вы же берете Перлита! — воскликнула Аэрин, случайно встретив Тора за амбарами — там они могли говорить свободно, не опасаясь чужих ушей.

Тор скривился:

— Я знаю, Перлит не самый приятный человек, но он действительно крайне полезен в подобных делах: во-первых, он отменный лжец, как тебе известно, а во-вторых, способен самым изящным образом преподносить самые отвратительные вещи.

Женщины в войске Арлбета не служили. Однако нескольким самым отважным женам дозволили отправиться вместе со своими мужьями. Чтобы поехать, дама должна доказать, что умеет ездить верхом и владеть кавалерийскими приемами, а еще ей можно доверить улыбаться Нирлолу (если переговоры пойдут соответствующим образом) и приседать перед ним в реверансе, как подобает его рангу четвертого солы, и даже танцевать с ним, если пригласит. Но ни одна жена не поехала бы, кроме как по просьбе мужа, а ни один муж не обратился бы к жене с подобной просьбой, не получив предварительно королевского позволения.

Галанна определенно не поехала бы, даже возьми Перлит на себя труд получить разрешение у Арлбета (которого тот, скорее всего, не дал бы). К счастью и покою всех заинтересованных лиц, сопровождать мужа Галанна желания не изъявила. Ничего из того, что сколько-нибудь напоминало трудности, ни в малейшей степени ее не интересовало, и, по ее глубокому убеждению, на варварском западе не было ничего такого, ради чего ей стоило бы тратить время и красоту.

А вот королевская дочь могла бы поехать: королевская дочь, при всей своей ничтожности все же доказавшая, что способна помалкивать и улыбаться по знаку, королевская дочь, которая по стечению обстоятельств оказалась единственным ребенком короля. Она понимала, что ей не позволят. Понимала, что Арлбет не посмел бы взять ее с собой даже при желании, а он вряд ли хочет этого. Нет, он не решится взять ведьмину дочь на битву с демоном-порчей. Народ ни за что не позволит ему так поступить, а он слишком отчаянно нуждается в доброй воле своего народа.

Но не спросить она не могла — как бедный глупый Нирлол не мог не сойти с ума, когда его поразил демон-порча. Она тщательно выбирала момент, но отец с Тором в последнее время были так заняты, что ей пришлось ждать и снова ждать, пока время почти не вышло. В последний вечер после ужина она наконец задала вопрос. А после поднялась сюда, к себе в покои, и больше не выходила.

— Отец… — Собственный голос показался ей писклявым, как всегда, когда ей бывало страшно.

Другие женщины и младшие придворные уже покинули длинный зал. Арлбет с Тором и несколько кузенов, в том числе Перлит, готовились к очередному утомительному совещанию по поводу Нирлоловой глупости. Они прервали беседу и все одновременно повернулись и посмотрели на нее. Ну почему их так много! Сначала, опасаясь, что Арлбет всего лишь ласково пожурит ее и не примет всерьез, она хотела спросить отца позже, в его собственных покоях, где наверняка застала бы его в одиночестве. Но передумала. Если ей предстоит опозориться, — а она убедила себя в неизбежности отказа, — по крайней мере, она спросит при всех: пусть отец поймет, как это важно для нее.

Арлбет повернулся к ней с присущей ему неторопливой улыбкой, но на сей раз улыбка проступала медленнее обычного и глаз его достигла меньшая ее часть. Он не бросил: «Давай быстрей, я занят», — а мог бы. «И был бы не так уж не прав», — с тоской подумала Аэрин.

— Ты скоро едешь на… запад? Пировать с Нирлолом? — Она чувствовала взгляд Тора, но сама упорно смотрела только на отца.

— Пировать? — переспросил отец. — Если мы поедем, то вместе с воинами, дабы они стали свидетелями пира. — Тень улыбки наконец коснулась его глаз. — Ты схватываешь придворный язык, милая. Да, мы едем «пировать» с Нирлолом.

— Мы питаем некоторую надежду снять порчу, — вступил Тор. Слово «демон» старались без нужды не произносить. — Собрать ее семена и отправить обратно туда, откуда их принесли. Надежа есть даже сейчас. Брожение это не остановит, но не позволит ему усугубиться. Если бы Нирлола не подстрекали и не подзуживали, он бы снова превратился в умного и обаятельного Нирлола, которого мы все знаем и уважаем. — Губы Тора изогнулись в невеселой улыбке.

Она взглянула на него, и уголки ее собственного рта дрогнули. Очень в Торовом духе — отвечать ей, словно она полноправная придворная дама, даже допущенная к официальным совещаниям, а не головная боль семьи. Тор мог бы даже позволить ей отправиться с ними. В отличие от Арлбета, он еще достаточно молод, чтобы не особенно тревожиться о том, что люди подумают. И кроме того, он упрям. Но решение принимал не Тор. Она снова повернулась к отцу.

— Когда вы отправитесь… можно ли мне с вами? — Голос ее прозвучал чуть громче комариного писка.

Вот бы поблизости оказалась стена или дверь, к которым можно прислониться, а не стоять посреди огромной пустоты обеденного зала на ногах, подламывающихся, точно у новорожденного жеребенка.

Тишина внезапно сгустилась, и лица стоявших перед ней мужчин сделались жесткими — или только у Арлбета и тех, кто был рядом, потому что Аэрин упорно не смотрела на Тора. Она боялась, что не вынесет, если единственный верный друг тоже отвергнет ее. И никогда не пыталась выяснять границы Торова упрямства. Тишину нарушил визгливый смех Перлита.

— Ну и чего вы ждали, предоставив ей заниматься чем вздумается в последние годы? Это замечательно, что она нашла себе занятие и не путается под ногами, вот только не обойдется ли это слишком дорого? На что вы рассчитывали, если наш достойный первый сола дает ей уроки фехтования и она носится по всей округе на трехногой кляче, словно крестьянский мальчишка с Гор, а эта старая хабалка, которая за ней ходит, слова ей поперек не скажет? Неужто вы думали, что она не напомнит о себе? Ей порка требовалась, а не поощрение много лет назад… да и сейчас не мешало бы выпороть, думается мне. Может, еще не слишком поздно.

— Довольно. — Голос Тора прозвучал точно рык.

Ноги дрожали так сильно, что приходилось переминаться на месте, чтобы колени не подломились. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу при словах Перлита, но не позволила им прогнать ее без ответа.

— Отец?

— Отец! — передразнил Перлит. — Истинно королевская дочь могла бы и пригодиться при встрече с тем, что послал нам Север. Королевская дочь, в чьих жилах течет истинно королевская кровь…

Арлбет, совсем не по-королевски выбросив руку, перехватил Тора, прежде чем кто-либо успел сообразить, чем могло закончиться внезапное движение первого солы в сторону Перлита.

— Перлит, твои слова недостойны второго солы.

— Он извинится, — произнес Тор сдавленным голосом, — или я преподам ему урок фехтования, который ему совсем не понравится.

— Тор, не вздумай… — начала она в ярости, но королевский голос прервал ее:

— Перлит, требование первого солы справедливо.

Последовала долгая пауза, и пока длилось молчание, она ненавидела всех одинаково. Тора — за то, что повел себя словно мальчишка-деревенщина, у которого обидели любимого цыпленка. Отца — за непоколебимую царственность. Перлита — за то, что он Перлит. Все обернулось даже хуже, чем она предвидела. Она была бы рада исчезнуть, но было слишком поздно.

Наконец Перлит произнес:

— Я приношу извинения, Аэрин-сол… За то, что сказал правду, — ядовито добавил он и, развернувшись на каблуках, широким шагом пересек зал. В дверях он обернулся, чтобы крикнуть: — Ступай убей дракона, леди! Леди Аэрин Драконобойца!

Тишина снова опустилась на них, и Аэрин больше не смела даже глаз поднять на отцовское лицо.

— Аэрин, — начал Арлбет.

Нежность в его голосе сказала ей все, что она хотела знать. Она развернулась и двинулась к другому концу зала, противоположному выбранной Перлитом двери. Так получится дольше, потому что Перлит выбрал более короткий путь, и она еще больше ненавидела его за это. Она сознавала, что все на нее смотрят, и что ноги у нее по-прежнему дрожат, и что ступает она вовсе не по прямой. Отец не позвал ее обратно. И Тор тоже. Когда она наконец добралась до двери, слова Перлита все еще звенели у нее в ушах: «Королевская дочь, в чьих жилах течет истинно королевская кровь… Леди Аэрин Драконобойца». Слова, словно охотничьи псы, преследовали ее и кусали за пятки.

2

Голова раскалывалась. Сцена до сих пор так живо стояла перед глазами, что Аэрин не слышала, как приоткрылась дверь в спальню. Она резко обернулась, но это оказалась всего лишь Тека с подносом в руках. Тека взглянула на ее мрачную физиономию и отвела взгляд. «Наверное, ее выбрали прислуживать мне за умение прятать глаза», — уныло подумала Аэрин. Но тут она заметила поднос, запах поднимавшегося от него пара и озабоченную морщинку у няни между бровей. Ее собственное лицо смягчилось.

— Нельзя ведь совсем не есть, — сказала Тека.

— Да я как-то о еде и думать забыла, — отозвалась Аэрин, только теперь сообразив, что это так.

— А нечего кукситься, — продолжала Тека, — и забывать про еду. — Она метнула острый взгляд на свою юную госпожу, и озабоченная складка сделалась глубже.

— Кукситься? — натянуто повторила Аэрин.

Тека вздохнула:

— Прятаться. Размышлять. Как тебе больше нравится. Это тебя до добра не доведет.

— Или тебя, — предположила Аэрин.

Улыбка тронула уголки рта няни, хотя губы по-прежнему остались тревожно поджаты.

— Или меня.

— Я постараюсь кукситься поменьше, если ты постараешься поменьше беспокоиться.

Тека поставила поднос на стол и принялась снимать салфетки с блюд.

— Талат скучал по тебе сегодня.

— Ну да, конечно. Это он тебе сам сказал?

Уж Аэрин-то прекрасно знала, как боится Тека любой скотины больше крошечного пони и как обходит из-за этого десятой дорогой конюшни и пастбища за ними.

— Я спущусь к нему, как стемнеет. — Она снова обернулась к окну.

В той части замкового двора, куда выходили ее окна, продолжалось движение. Она видела новых конных гонцов и двух скороходов в форме королевских войск с красным знаком подразделения на левом предплечье, означавшим принадлежность к обозной службе. Снаряжение королевского отряда для похода на запад происходило в темпе стремительном, плавно переходящем в панический. Обычно-то, когда жизнь шла своим чередом, Аэрин за день видела из окна спальни не больше одного случайного бездельника-придворного.

На подносе что-то резко загремело, и за спиной раздался вздох.

— Аэрин…

— Что бы ты ни собиралась сказать, я уже об этом подумала, — буркнула она, не оборачиваясь.

Молчание. Аэрин наконец оглянулась на Теку. Опустив плечи и повесив голову, та смотрела на поднос. Тарелки из толстого фаянса, красивые и изящные, но легко заменимые. Аэрин довольно часто ненароком била посуду, и у нее не было малого Дара, чтобы исправить содеянное.

Она уставилась на тарелки. Пока она была маленькой, все разбитое и сломанное ею чинил Тор, но гордость не позволяла ей просить его о подобной услуге теперь, давно уже выйдя из возраста, когда полагалось проявить умение соединять кусочки вместе и, посмотрев на них королевским одаренным взглядом, заставлять срастись обратно. Покоя душе и мягкости характеру Аэрин не добавляло и то, что она была необычайно крупным и неуклюжим ребенком, рядом с которым вещи, казалось, бились сами собой. Как будто судьба, отказав ей в том, что принадлежало ей по праву рождения, к тому же старалась ни на миг не позволять ей об этом забыть. Аэрин не отличалась чрезмерной неуклюжестью, но настолько уверилась в обратном, что по-прежнему то и дело била посуду просто от ужаса.

Тека еще несколько лет назад втихаря сменила тонкие королевские тарелки на эти фаянсовые, после того как Галанна обнаружила, что красно-золотые, предназначенные для использования только членами первого круга королевского дома, куда входила Аэрин, постепенно исчезают. По этому поводу Галанна закатила одну из своих пресловутых истерик, посеяв смятение среди хафор всех уровней, и выгнала трех самых новых служанок низшего ранга по подозрению в воровстве. А затем, когда переполох достиг такого размаха, что привлек всеобщее внимание, вдруг «обнаружила», что во всем виновата неловкость Аэрин.

— Ты отвратительный ребенок, — сказала она мятежной Аэрин. — Даже если ты не способна, — невыразимая злоба таилась за этим словом, — исправить испорченное самостоятельно, могла бы сохранить осколки и дать одному из нас сделать это за тебя.

— Да я лучше повешусь, — плюнула Аэрин, — а потому вернусь призраком и стану пугать тебя, пока ты не осунешься от ужаса и не потеряешь всю свою красоту, и люди станут показывать на тебя пальцами на улицах…

На этих словах Галанна отвесила ей пощечину, что было тактической ошибкой. Во-первых, Аэрин только того и ждала, чтобы прыгнуть на нее, покатиться с ней по полу, поставить фонарь под глазом и оборвать большую часть кружев с ее расфуфыренного дневного платья (почему-то присутствовавшие при этой сцене и придворные, и хафор недостаточно расторопно оттащили Аэрин от Галанны). А во-вторых, и пощечина, и ее результат напрочь разрушили созданный Галанной образ высокородной дамы, снизошедшей до ничтожной дурочки. По общему мнению (Галанну недолюбливали), этот раунд выиграла Аэрин. Из трех служанок одну приняли обратно, одна получила работу на конюшне, где ей понравилось гораздо больше, а третья, заявив, что не желает впредь иметь ничего общего с королевским домом, даже если за эти слова ее обезглавят как за измену, отправилась в родную деревню далеко от Города.

Аэрин вздохнула. Ей жилось куда проще, когда самой заветной ее мечтой было убить Галанну голыми руками. Разумеется, время от времени ей приходилось участвовать в придворных трапезах, а там еду подавали на тонком фарфоре. К счастью, в детстве ее редко заставляли присутствовать на них, поскольку она там не столько ела, сколько весь вечер сидела, прямая как палка, отчаянно следя за собой (змеиный взгляд Галанны с дальнего конца стола отнюдь не придавал ей уверенности). Зато посуда оставалась цела, а Теку всегда можно было уговорить принести поздний ужин в комнату. На фаянсовых тарелках.

Она подняла глаза на няню, по-прежнему неподвижно стоявшую над подносом.

— Тека, прости, я такая несносная. Ничего не могу с собой поделать. Похоже, это у меня в крови, как неуклюжесть. Зато того, что нужно, нет.

Она подошла и обняла старшую женщину, а Тека посмотрела на нее и чуть улыбнулась.

— Мне больно видеть, как ты… так со всем воюешь.

Взгляд Аэрин непроизвольно метнулся к простому старому мечу, висевшему в изголовье ее кровати с высоким пологом.

— Ты же знаешь, Перлит с Галанной так гадко себя ведут, потому что они сами гадкие…

— Да, — медленно отозвалась Аэрин. — И потому, что я единственная дочь ведьмы, колдовством женившей на себе короля, и легко выхожу из себя. Тека, — продолжала она, не дав няне вставить слово, — как думаешь, это Галанна первой рассказала мне ту историю? Я все пытаюсь вспомнить, когда впервые ее услышала.

— Историю? — подчеркнуто нейтральным тоном переспросила Тека. — Она всегда соблюдала подчеркнуто нейтральный тон в разговорах о матери Аэрин, и отчасти поэтому Аэрин продолжала спрашивать о ней.

— Да. Как моя мать приворожила отца, чтобы получить наследника, который впоследствии правил бы Дамаром, а когда обнаружила, что родила дочь, повернулась к стене и умерла от отчаяния, ведь всегда находится способ обойти девочек в вопросах престолонаследия.

Тека нетерпеливо помотала головой.

— Но она же умерла, — настаивала Аэрин.

— Женщины умирают в родах.

— Не ведьмы — часто.

— Она не была ведьмой.

Аэрин вздохнула и посмотрела на свои большие руки, покрытые жесткими мозолями и шрамами старых ссадин от меча и щита, от продирания сквозь бурелом в погоне за драконами — Драконобойца! — и от падений с верного Талата.

— Да уж, трудно поверить, что она была ведьмой, глядя на то, как продвигаются дела у ее дочери. Если бы у нее родился сын, но он был бы похож на меня, моей бедной матери пришлось бы не легче. — Она помедлила, разглядывая шрам от последнего ожога, там, где драконий огонь лизнул незащищенный мазью участок кожи. — Какой была мама?

Тека задумалась. Она тоже смотрела на меч и драконьи копья Аэрин, ибо не одобряла занятие первой сол.

— Она была очень похожа на тебя, но меньше — почти хрупкая. — Она пожала плечами. — Слишком хрупкая, чтоб выносить ребенка. И к тому же ее словно что-то глодало изнутри. Под бледной кожей неустанно пылал огонь. Думаю, она понимала, что времени у нее в обрез, и боролась, чтобы успеть выносить дитя.

Взгляд Теки вернулся из прошлого, снова сосредоточившись на обстановке, и она поспешно отвела глаза от драконьих копий.

— Ты с самого начала была прекрасным сильным ребенком.

— Как по-твоему, она правда приворожила отца?

Няня посмотрела на нее, нахмурившись:

— Почему ты задаешь такой глупый вопрос?

— Мне нравится слушать, как ты рассказываешь.

Тека невольно рассмеялась:

— Ладно. Нет, по-моему, она не привораживала твоего отца — во всяком случае, не так, как думают Галанна и ей подобные. Она полюбила его, а он ее. Вот тебе и вся ворожба.

Разговор происходил у них много раз с тех пор, когда Аэрин подросла достаточно, чтобы научиться говорить и спрашивать. Но с течением лет Тека порой роняла то лишнюю фразу, то новое прилагательное в ответ на одни и те же вопросы Аэрин, и Аэрин не отставала. Она не сомневалась, что здесь кроется тайна. Отец вообще не говорил с ней о матери, кроме того, что по-прежнему тоскует по ней, и Аэрин черпала в его словах скудную надежду. Но то ли правда, скрытая за тайной, была известна всем, кроме нее, то ли слишком ужасна, чтобы говорить о ней, особенно с порождением этой тайны, то ли никто на самом деле ничего не знал и потому все винили ее за непрестанное напоминание об этом — она так и не могла решить. В целом Аэрин склонялась к последнему, ибо не могла представить ничего столь кошмарного, чтобы Галанна не рискнула использовать против нее. А если все и впрямь настолько страшно, то уж Перлит-то не преминул бы потратить свое драгоценное время и просветить ее.

Тека отвернулась от подноса, налила горячий маллак в чашку и протянула Аэрин, которая уселась, скрестив ноги, на кровати. Висящие за спиной ножны едва задевали шею.

— Я и овсяные батончики принесла для Талата, так что тебе не придется спускаться в кухню, если не хочешь.

Аэрин рассмеялась:

— Ты слишком хорошо меня знаешь. Сначала я дуюсь, а потом, как стемнеет, прокрадываюсь в конюшни — желательно, когда все уснут, — и разговариваю со своим конем.

Тека улыбнулась и уселась на красно-синюю вышитую подушку (вышитую ею, а не Аэрин) на стуле рядом с кроватью своей подопечной.

— Ты же все эти годы росла у меня на руках.

— Очень долгие годы, — согласилась Аэрин, потянувшись за ножкой турпи. — Расскажи мне о маме.

Тека призадумалась.

— Однажды она пришла в Город. Пешком. У нее явно не было ничего, кроме длинного выцветшего одеяния. Но она была добра, и прекрасно управлялась с животными, и людям нравилась.

— Пока король не женился на ней.

Тека взяла кусок черного хлеба и разломила его пополам.

— Некоторые даже и тогда ее любили.

— И ты?

— Иначе король Арлбет никогда не выбрал бы меня в няньки ее дочери.

— Я правда настолько на нее похожа, как говорят?

Тека уставилась на нее, но Аэрин чувствовала, что та смотрит на ее мать.

— Ты, наверное, такая, какой твоя мама была бы, будь она здоровой и сильной и без внутренней боли. Она не была красавицей, но… притягивала взгляд. И ты тоже притягиваешь.

«Взгляд Тора, — подумала Аэрин, — за что Галанна только больше ненавидит меня. Она слишком глупа, чтобы понимать: любовь бывает разная. Друг, которому не выжить без друга, тоже любит его. И деревенский мальчишка любит своего цыпленка… Интересно, а за что меня ненавидит Перлит: за то, что его жена надеялась выйти за Тора, или по собственным мелочным причинам?»

— Это все из-за дурацких рыжих волос.

— Не рыжих. Огненных.

— Огонь рыжий.

— Ты безнадежна.

Аэрин улыбнулась, несмотря на полный рот хлеба.

— Да. И кроме того, лучше быть безнадежной, потому что… — Улыбка погасла.

Тека встревожилась:

— Солнышко, ну не верила же ты всерьез, что отец позволит тебе ехать вместе с войском. Очень немногие женщины так делают…

— И у них у всех есть мужья, и едут они только по особому разрешению короля и только если танцуют так же хорошо, как скачут верхом. И вообще, ни одна женщина не скакала бок о бок с королем с тех пор, как Аэринха, богиня чести и пламени, научила мужчин ковать мечи, — запальчиво возразила Аэрин. — Сдается мне, Аэринхе стоило быть поумнее. Обходись мы по-прежнему пращами и волшебными песнями, полагаю, до сих пор ездили бы все вместе. Чтобы песни действовали, требовались женские голоса…

— Это всего лишь красивая легенда, — твердо сказала Тека. — Если бы пение помогало, мы бы до сих пор так и делали.

— Почему? Может быть, оно ушло вместе с Короной Героев. Могли бы, по крайней мере, назвать меня Капкой, или Марли, или… или Галанной, или еще как. Хоть честно предупредили бы.

— Тебя назвали в честь матери.

— Тогда ей следовало быть дамарийкой, — возразила Аэрин. Это тоже был старый спор. — Аэринха была дамарийкой.

— Аэринха и есть дамарийка, — сказал Тека, — но Аэринха божество. Никто не знает, откуда она пришла изначально.

Повисла тишина. Аэрин прекратила жевать. Затем вспомнила, что ест, проглотила и взяла еще кусок хлеба и турпи.

— Да я и не надеялась, будто король позволит своей единственной, пусть и несколько необычной дочери ехать навстречу возможной битве, даже если она только и умеет, что худо-бедно управляться с мечом, — танцует-то хуже некуда. — Она фыркнула. — Тор хороший учитель. Он наставлял меня так терпеливо, словно для королевского отпрыска нормально заучивать каждый удар мечом наизусть, повторять каждый маневр, пока он не въестся в мышцы, поскольку в крови королевского дитяти ничего не просыпается, чтобы направить его. — Аэрин устремила горящий взгляд на Теку, снова припомнив слова Перлита, с которыми тот покинул зал вчера вечером. — Тека, драконов не так-то легко убить.

— Упаси меня боги от необходимости убивать хоть одного, — искренне ответила Тека, которая обихаживала ее и нянчила, грела ей молоко с пряностями и пришивала заплатки, подсмеивалась над ней и утешала и была ей другом, но не видела никакой красоты в хорошо сбалансированном мече и всегда носила длинные пышные юбки и передники.

Аэрин расхохоталась:

— Да уж куда тебе!

Тека примирительно улыбнулась.

Аэрин сама съела несколько овсяных батончиков, прежде чем сгустились сумерки. Когда стало смеркаться, она наконец смогла тайком выскользнуть из замка по узкой черной лестнице, которой никто больше не пользовался, и пробраться в самую большую из королевских конюшен, где держали лошадей первого круга. Ей нравилось притворяться, будто никто из ходивших за лошадьми слуг, софор, не замечал ее, когда она в неурочное время прокрадывалась навестить Талата. Любой другой человек королевской крови, когда хотел остаться неувиденным, мог не сомневаться, что его и не увидят. Аэрин же приходилось тихо, как мышка, красться на цыпочках, держась по возможности в тени. И при всем том она понимала, что слуги лишь делают вид, будто не замечают ее. Когда она приходила вот так, украдкой, софор понимали, что ей хочется побыть одной, и уважали ее желание. С Хорнмаром, личным конюхом короля, они дружили. Все софор знали, что она сделала для Талата, поэтому, когда они не замечали ее по доброте своей, ей было не так обидно, чем когда отсутствие первой сол точно так же не замечали в прочих местах королевского двора.

Талат почти два дня переживал, что с ней случилось, и Аэрин пришлось скормить ему последние три овсяных батончика, прежде чем он простил ее. А затем он обнюхал ее с головы до ног, чтоб убедиться, что она не припрятала больше ничего вкусного, а заодно в том, что она действительно к нему вернулась. Он печально потерся щекой о ее рукав и с упреком закатил глаза.

Талату сравнялось почти столько же, сколько ей. Когда Аэрин была маленькой, на нем ездил отец. Она помнила темно-серого коня с лоснящимися черными пятнами на плечах и боках и пылающими черными глазами. Особенно хорошо смотрелась на нем парадная королевская сбруя: красные поводья и щечные ремни, красная попона и широкий красный нагрудник с вышитым на нем золотым листом. Листом лианы сарки, королевской эмблемой. Только тот, в ком текла королевская кровь, мог прикоснуться к листьям сарки и не умереть от их сока.

Теперь конь стал почти белым. Со времен юности остались лишь несколько черных волосков в гриве и хвосте да черные кончики ушей.

— Даже не пытайся убедить меня, будто ты не прозябал тут в забвении. Тебя кормят и поят и выпускают поваляться в грязи каждый день, прихожу я или нет.

Она погладила его по спине. Один из подручных Хорнмара, разумеется, вычистил коня до блеска, но Талат любил, когда его обхаживали, поэтому она взяла щетку и вычистила его снова, а он вытягивал шею и корчил страшные рожи от удовольствия. Работа успокоила Аэрин, память о сцене в зале потускнела, а камень, давивший на душу последние два дня, сделался легче и начал таять, словно облака под ветром.

3

Маленькая Аэрин боготворила Талата, отцовского боевого коня с крутым норовом, изящной вскинутой головой и задранным хвостом. Ее очень впечатляло, когда Талат вставал на дыбы и лягал любого, кроме Хорнмара и ее отца. Вставал на дыбы с прижатыми ушами, так что его длинная клиновидная голова напоминала голову изготовившейся для удара змеи.

Но когда ей исполнилось двенадцать, отец уехал сражаться на Границу: небольшая орда северян проскользнула через Горы и подожгла дамарскую деревню. Подобное случалось нередко, и в те дни Арлбет или его брат Томар участвовали в подобных стычках, поспешно выезжая в надежде порубить несколько северян, слишком увлекшихся грабежом, чтобы сразу бежать обратно через Границу. Северяне знали о неизбежности и стремительности дамарских ответных ударов, однако всегда находилось несколько особенно жадных, имевших глупость задержаться. На этот раз ехать выпало Арлбету. А северян оказалось больше обычного. Убитыми потеряли трех человек и одного коня; ранены были два человек — и Талат.

Талата полоснули по правому боку северным мечом, но он благополучно пронес Арлбета через всю битву до конца. Король пришел в ужас, когда смог наконец спешиться и обработать рану. Рассечены были мышцы и сухожилия, от такого удара коню полагалось упасть и не подняться. Первой мыслью Арлбета было прекратить его страдания. Но затем они встретились взглядами. Любимый конь оскалил зубы и закатил глаза, словно подталкивая хозяина прикончить его, а хозяин не мог. «Если ему хватит упорства дойти до дому на трех ногах, — решил Арлбет, — то и мне хватит упрямства предоставить ему такую возможность».

Аэрин одной из первых выбежала из Города встречать возвращающийся отряд. Двигались они медленно, поскольку темп задавал Талат, и хотя Аэрин знала, что, случись ее отцом беда, вперед выслали бы гонца, все равно эта неспешность встревожила ее. Когда она увидела Талата, у нее от ужаса свело живот: конь свесил голову почти до колен и медленно переставлял три ноги одну за другой, подскакивая, вместо того чтобы ступить четвертой. Только потом она заметила отца, шагающего пешком по другую сторону животного.

Талат как-то умудрился одолеть последний подъем к замку и проковылять в собственное стойло. Там он судорожно вздохнул и медленно лег на солому — впервые с того момента, как его достали мечом.

— Сюда он добрался, — мрачно произнес Арлбет и послал за лекарями.

Но когда те пришли и хотели зажать Талата в угол в его деннике, тот вскинулся, угрожая им, а когда попытались влить ему в горло сонное питье, потребовалось четверо софор и намотанная на морду цепь, чтобы удержать его.

Ногу зашили, и она зажила. Однако конь охромел навсегда. Ему отвели отдельное пастбище с зеленой травой по грудь, дарящими прохладу деревьями, ручьем для питья и прудом для купания, полосой грязи на краю пруда, чтобы в ней валяться, и большим сухим навесом от дождя. И Хорнмар приносил ему зерно утром и вечером и разговаривал с ним.

Но Талат только худел и начал утрачивать свои черные пятна. Шерсть у него топорщилась, зерно он не ел и отворачивался от Хорнмара, ибо тот ходил теперь за новым боевым конем Арлбета.

Король надеялся, что Талат подарит ему жеребят, поскольку больше всего на свете Арлбету хотелось вновь скакать на Талате. Но больная нога у Талата была слишком слаба, он не мог взобраться на кобылу и поэтому кусал ее и бросался на конюхов, когда те пытались урезонить его. Талата с позором отослали обратно на его пастбище. Не будь он королевским любимцем, его бы давно пустили на колбасу.

Минуло больше двух лет после возвращения Талата из той последней битвы, когда Аэрин наелась листьев сарки. Ей самой тогда было пятнадцать. Пока от Талата пытались получить потомство, она огибала несуществующие углы, падала с лестниц, и ее преследовал лиловый дым, клубами вырывающийся из алых пещер.

Как и все беды Аэрин, все началось со ссоры с Галанной. Не считая Аэрин, Галанна была самой младшей в королевском семействе, ей как раз должно было исполниться семь, когда родилась Аэрин. Галанна привыкла к роли любимицы семьи, которую все нянчат и которой все можно. Она была очень красивым ребенком и охотно училась манипулировать теми, кто легче прочих мог ее испортить. Тор был всего на четыре года старше, но всегда старался показать, что он такой же взрослый, как старшие кузены, Перлит, Тарми и Гритом, родившиеся на шесть, семь и десять лет раньше его. Тор угрозы не представлял. Ближайшая же по возрасту кузина, бедняжка Катах, была на пятнадцать лет старше Галанны и к тому же простовата. (Вдобавок, почти сразу после рождения Аэрин ее выдали за одного из провинциальных баронов, где она, к вящему отвращению Галанны, расцвела и прославилась тем, что уладила земельный спор в семье ее супруга, тем самым покончив с кровной враждой, длившейся нескольких поколений.)

Рождение Аэрин Галанну вовсе не обрадовало. Не только потому, что Аэрин была первой сол, кем Галанне стать не светило, разве что ей удалось бы выйти за Тора. Но мать Аэрин умерла в родах, так что родня стала уделять ей все внимание, а Галанна хотела, чтобы семья продолжала вращаться вокруг ее собственной персоны.

Аэрин по натуре была из тех детей, которые сначала лезут на рожон, а потом думают, если вообще думают. Галанна же, на свой лад, была весьма умна. Именно Галанна подбила ее съесть листьев сарки. Она подначивала ее, говоря, что Аэрин побоится коснуться королевского дерева, потому что она на самом деле не королевской крови: она отпрыск ведьмовского рода ее матери, а Арлбет ее отец только по названию. Если она прикоснется к сарке, то умрет.

В пятнадцать лет Аэрин уже следовало бы проявить Дар, свойственный особам королевской крови. Обычно Дар начинал обнаруживать свое присутствие — чаще всего в виде необъяснимых разрушений — намного раньше. После того как приступы ярости по поводу рождения Аэрин не возымели особого успеха, Галанна в течение нескольких лет ухитрялась скрывать свою ненависть к младшей кузине. Но в последнее время до повзрослевшей Галанны дошло, что если Аэрин на самом деле выродок, подменыш, то у нее, Галанны, имеется идеальная причина насмехаться над ней и не любить малявку: ее существование оскорбляет королевскую честь.

Они стояли одни, лицом к лицу, в королевском саду и прожигали друг друга взглядом. Галанна к этому времени достигла расцвета своей красоты: ее иссиня-черные волосы, искусно уложенные под унизанную жемчугом золотую сеточку, спускались тяжкими волнами ниже бедер, щеки от ярости пылали роскошным румянцем, отчего сделались такими же красными, как губы, черные глаза были широко распахнуты. Ее длинные ресницы почти отросли с той ночи, когда Аэрин за ужином подсыпала ей сонного зелья в вино, а потом прокралась в ее спальню и обстригла их. Все сразу поняли, кто это сделал, да Аэрин, презиравшая ложь в любых видах, и не стала отпираться. Она заявила перед собравшимся двором — ибо Галанна, как обычно, настояла на публичном разбирательстве, — что Галанна заслужила, чтобы ее вообще обрили налысо: она храпела как свинья и не проснулась бы, даже если бы ее выкинули из окна собственной спальни. При этих словах Галанна впала в мощнейшую истерику, и ее пришлось вынести из зала (она надела вуаль, прикрывавшую лицо до губ, чтобы никто не видел ее изуродованных черт), а Аэрин на две недели запретили выходить из собственных покоев.

Галанна была округлой и миниатюрной, тогда как Аэрин росла долговязой и нескладной, и к этому дню они как раз сравнялись в росте. У Аэрин бледная кожа в гневе шла пятнами, а отчаянно вьющиеся волосы — только вода могла их распрямить, и после купания они были даже длиннее, чем у Галанны, — от ярости завивались еще сильнее, несмотря на все шпильки и заколки, пытавшиеся их удержать.

Они были в саду одни, и, что бы ни случилось, Галанна не опасалась, что Аэрин побежит ябедничать (это служило Галанне еще одной идеальной причиной презирать ее). Поэтому, когда Аэрин резко развернулась, ободрала с полветки сарки и запихала большую часть добычи в рот, Галанна только улыбнулась. Ее пухлые губы изгибались самым очаровательным образом, когда она улыбалась, а высокие скулы чуть выступали вперед.

Аэрин поперхнулась, принялась хватать ртом воздух, сменила несколько странных оттенков, остановившись на сером, и тяжело рухнула наземь. Галанна отметила, что соперница еще дышит, и поэтому выждала несколько минут, пока Аэрин корчило и трясло, а затем спокойно отправилась за помощью. По ее словам, она вышла прогуляться в сад и обнаружила там Аэрин. До этого момента все было правдой. Но на самом деле она нарочно подловила Аэрин в саду, чтобы побыть с ней наедине и сказать ей кое-что. Она обдумывала это кое-что все время, когда сидела у себя в покоях, дожидаясь, пока отрастут ресницы.

Аэрин проболела несколько недель. От съеденных листьев у нее начались жуткие галлюцинации — ей виделись люди с прозрачной голубой кожей, и шестиногие верховые животные, и бледное лицо, страшно похожее на ее собственное, с серым обручем на висках, склоняющееся над ней в клубах дыма, и пещера с пятью стенами, сверкавшими, словно рубиновые. Самые жуткие видения со временем прошли, и она снова начала различать стены собственной комнаты и склонявшееся над ней лицо Теки, полусердитое-полуиспуганное. Но ее по-прежнему мучили приступы головокружения и боли в животе, и конца этому не предвиделось. Она понимала, что с дочерью короля такого происходить не должно, в точности как сказала Галанна, и тоска и ужас, в которых она ни за что не призналась бы, еще больше замедляли выздоровление.

— Дура! — орал на нее Тор. — Дубина, тупица! Как ты могла такое натворить!

Он пытался напомнить ей истории про сарку, мол, не помнит ли она, случайно, что эта штука опасна даже для членов королевской семьи? Верно, но их она не убивает. Да, один ее лист дарует сверхчеловеческую силу и орлиную зоркость человеку королевских кровей или, если Дар достаточно силен, правдивые видения, хотя последнее случалось очень редко. Но когда спустя несколько часов или дней действие сарки кончается, наступает в лучшем случае смертельная усталость и помутнение зрения — порой навсегда. Разве она забыла историю короля Мерта Второго, который благодаря сарке продержался на поле боя две недели без отдыха, останавливаясь только пожевать листьев по мере надобности? Он выиграл битву, но умер в тот миг, когда провозглашал победу. Когда его хоронили, он выглядел старым-престарым, хотя и года не прошло, как ему исполнилось двадцать.

— Судя по ободранной ветке, ты едва не полдерева слопала. На двух, а то и трех Мертов хватило бы. Ты вправду решила себя убить?

Тут голос Тора почти сорвался, ему пришлось встать и затопать по комнате. При этом он опрокинул изящный стул, который тут же поднял, чтоб Тека не заметила и не выставила буяна из комнаты больной. Потом сел на край постели Аэрин и задумался.

— Это наверняка Галанна. Это всегда Галанна. Что она придумала в этот раз?

Аэрин замялась.

— Разумеется, это Галанна. Я отчаялась придумать отговорку, чтобы не присутствовать на ее свадьбе. До нее же всего три с хвостиком месяца осталось. Ничего лучше мне в голову не пришло.

Тор рассмеялся — ворчливо, но по-настоящему.

— Я тебя почти прощаю. — Он наклонился и взял ее за руку.

Аэрин мутило, когда он ерзал, сидя на постели, а стоило ему шевельнуться, приходилось заново сосредотачивать на нем взгляд, и от этого ее мутило еще больше. Но она не стала говорить ему об этом и молча стиснула его ладонь.

— Думаю, она подначила тебя съесть листья. Догадываюсь, что она заявила тебе, будто ты не королевской крови и не посмеешь коснуться их. — Он сурово посмотрел на Аэрин.

Та ответила ничего не выражающим взглядом. Тор слишком хорошо знал ее и знал, что она знает, но ничего не скажет. Поэтому он только вздохнул.

Отец время от времени навещал ее, но всегда предупреждал об этом заранее, и, как только ноги Аэрин перестали подкашиваться, стоило ей выбраться из постели, она начала принимать его в гостиной, сидя с прямой спиной в жестком кресле и сложив руки на коленях. На его расспросы она отвечала, что чувствует себя уже совсем хорошо, спасибо. Она усвоила, что никто не замечает, как трудно ей сосредоточить взгляд, если она сидит неподвижно и головокружение не отвлекает ее. Поэтому упорно удерживала взгляд на переливающихся, телесного цвета тенях, где, как она знала, находилось лицо отца. Он никогда не задерживался надолго, а поскольку она закрывала глаза, когда он подходил и наклонялся над ней, чтобы поцеловать в щеку или в лоб (движения других людей вызывали у нее почти такое же головокружение, как собственные), то не видела тревоги на его лице. И он не кричал на нее, как Тека или Тор.

Когда ей полегчало настолько, чтобы проковылять дальше, чем до кресла в гостиной, или когда она возненавидела постель настолько, что Тека уже не могла удерживать свою подопечную, Аэрин начала бродить по замку — по стеночке, потому что ни глазам, ни ногам доверять было нельзя. Ползая по залам и переходам, словно один из отставных ветеранов ее отца, удравший из почетных апартаментов в задней части замка, она чувствовала себя отнюдь не на высоте положения. И потому в этих походах Аэрин упорнее обычного сторонилась всех, за исключением Теки и до некоторой степени Тора, и вообще старалась не попадаться на пути никому из придворных.

Особенно избегала она сада в центре замка. Лиана сарки оплетала одну из высоких белых колонн возле главных ворот. Ее присутствие было чисто символическим — любой мог войти в ворота, не подвергаясь опасности коснуться листьев, к тому же в сад вело несколько других путей. Но Аэрин казалось, что сарка источает галлюцинации в самый воздух вокруг себя, злорадно поджидая, пока она их вдохнет, и шелестит на нее листьями, стоит ей приблизиться. Она слышала, как растение насмехается над ней, стоило ей выйти на один из балконов, смотревших на сад с высоты трех-четырех этажей. Затянувшееся недомогание подтверждало правоту Галанны. Как будто Аэрин мало было собственных сомнений в своем наследном праве, что бы там Тор ни говорил… Так что она старалась не напоминать себе об этом лишний раз.

Аэрин чувствовала себя в ловушке, ее снедало беспокойство. Именно эти ощущения привели ее на пастбище к Талату, который чувствовал себя точно так же. Они были вроде как родственные души. Она навещала его и прежде, все три года его страданий. Точнее, пыталась навещать, но он был с ней не более приветлив, чем с Хорнмаром, а Аэрин было так больно даже просто смотреть на него, что она из малодушия перестала ходить к нему. Теперь ей было все равно. Она не видела дальше двух шагов от собственного носа. Но чтобы просто выйти на одно из меньших пастбищ за королевскими конюшнями, потребовался целый план. Сначала надо было раздобыть трость, чтобы нащупывать дорогу перед собой. Заклятие, отпирающее замки, было столь же неподвластно ей, как склеивание тарелок, но Аэрин убедила Тора открыть для нее дверь в королевскую сокровищницу.

Она сказала Тору, что хочет на время взять трость, чтобы легче было подниматься и спускаться по лестницам. Тор, конечно, догадался, что она затеяла нечто большее, но все равно помог. Поскольку и осязание порой подводило ее, Аэрин выбрала трость с массивным набалдашником, лежавшим в руке приятной тяжестью.

Первым побуждением Талата было броситься на нее. Она не шелохнулась, просто смотрела на него, опираясь на трость и слегка покачиваясь.

— Если я попытаюсь убежать от тебя, земля подпрыгнет и стукнет меня по лбу. — Две слезы покатились по ее щекам. — Я даже ходить нормально не могу. Как ты.

Талат уронил голову и начал щипать траву — без особого аппетита, просто чтобы изобразить занятость, не выпуская гостью из виду.

Аэрин вернулась на следующий день. И на следующий. Физическая нагрузка и свежий воздух, а может, и то и другое, пошли ей на пользу. В глазах начало слегка проясняться. А на пастбище у Талата, куда никто не ходил, было тихо и спокойно, и она все более и более неохотно возвращалась в гудящий как пчелиный улей замок. Затем ее посетила мысль о королевской библиотеке. Это тоже было такое место, куда Галанна в жизни не сунется.

Первый раз Аэрин отправилась туда, просто чтобы сбежать из собственных покоев, которые уже начали ей казаться не больше обувной коробки, и повинуясь тому же чувству невнятного беспокойства, что вдохновило ее навестить Талата. Она бесцельно провела пальцами по корешкам выстроившихся на полках книг и вытащила одну с необычно выделанным переплетом. Еще более бесцельно она открыла ее и обнаружила, что ее измученный затуманенный взгляд прекрасно фокусируется на печатной странице, если держать ее не слишком далеко от носа, и что она может читать. На следующий день книжка отправилась вместе с ней к Талату на пастбище.

Нет, он не встретил ее приветственным ржанием, но большую часть времени провел на нетопком берегу пруда, где она сидела, прислонившись к удобной выемке в стволе дерева, и читала.

— Забавно, — сказала она, жуя травинку, — казалось бы, если я не могу ходить, то и читать не могу. Казалось бы, глаза так же трудно собрать в кучу, как ноги.

Она наклонилась в сторону и положила овсяный батончик на землю так далеко от себя, как смогла дотянуться, и снова села прямо, глядя строго перед собой. Задумчиво поправила большую книгу у себя на коленях и добавила:

— Даже таскать ее с собой полезно. Она как бы добавляет мне веса, и я меньше шатаюсь.

Она слышала глухой стук его копыт: топ-топ-топ-шарк.

— Может, для ходьбы надо сосредоточить мышцы, как глаза при чтении?

Стук копыт замер.

— Эх, если бы кто-нибудь подсказал мне, как это сделать…

Овсяный батончик исчез.

4

Тека раскусила ее очень скоро. Она не спускала глаз со своей непредсказуемой сол с тех пор, как та впервые выползла из постели после истории с саркой. Обнаружив подопечную под деревом в загоне у злобного боевого коня, она пришла в ужас. Но здравого смысла у Теки было куда больше, чем полагала Аэрин («Прекрати кудахтать надо мной, Тека! Оставь меня в покое, говорю тебе!»). Нянька с замиранием сердца осознала, что Талат не возражает против вторжения. Она видела, как он съел первый овсяный батончик, и когда они впоследствии начали исчезать из миски на подоконнике спальни Аэрин с неприличной быстротой, Тека только вздохнула и начала поставлять их в больших количествах.

Книга в занятном переплете оказалась историей Дамара. Аэрин приходилось учить историю в ходе ее королевского образования, но это было нечто другое. Уроки состояли из сухих ненужных вещей, фактов без смысла, поданных самым простым языком, как будто словами можно замаскировать правду или (что хуже) вызвать ее к жизни. Образование было одним из любимых коньков Арлбета. До него в течение многих поколений ни один король не испытывал такого влечения к книжной учености и не предъявлял столь высоких требований к уровню королевских наставников.

Книга выцвела от времени, и шрифт был непривычным, поэтому зачастую приходилось угадывать слова, среди них попадались устаревшие и незнакомые, и об их смысле тоже оставалось лишь догадываться. Но оно того стоило, ибо в книге рассказывались истории более захватывающие, чем она придумывала самой себе, перед тем как заснуть. И тогда-то, читая, она впервые узнала о древних драконах.

Драконы в Дамаре водились и теперь — мелкие, размером с собаку, злобные и коварные твари, вполне способные поджарить на ужин младенца и заглотить его в два счета, только дай, — но во времена Аэрин их загнали в густые леса и пустынную часть Гор. Они по-прежнему могли убивать случайного зазевавшегося охотника, поскольку не знали страха, а для расправы с жертвой, помимо огня, у них имелись еще зубы и когти, однако серьезной угрозы они уже не представляли. До Арлбета время от времени доходили вести об одном — или о семейке, ибо драконы чаще всего охотятся семьями, — третирующем деревню или отдаленную ферму. Когда такое случалось, отряд с копьями и стрелами — от мечей проку было мало, ибо оказаться достаточно близко для удара мечом означало оказаться достаточно близко, чтобы получить страшный ожог, — отправлялся из Города разбираться с ними. Воины всегда возвращались с новыми неприятными рассказами об изощренном коварстве драконов, нянча несколько поджаренных конечностей. Иногда приводили на одну лошадь или собаку меньше.

Но в охоте на драконов не было блеска. Это была тяжелая, трудная, мрачная работа, борьба с паразитами. Охотники, тофор, ходившие за королевскими псами и поставлявшие мясо ко двору, не желали иметь к драконам ни малейшего касательства, а собаки, которых хоть раз брали на дракона, считались непригодными больше ни к чему другому.

Еще помнились старые легенды о великих драконах, громадных чешуйчатых тварях, во много раз превосходящих размерами лошадь. Иногда даже говорили, что великие драконы летали, летали по воздуху, причем размах их крыльев застил солнце. У мелких драконов имелись зачаточные крылья, но никто никогда не видел и не слышал о драконе, способном с их помощью оторвать от земли свое толстое кургузое тело. Они били крыльями от ярости и при ухаживании, так же как поднимали гребень, но и только. Древние драконы были не более чем сказкой, как и летучие драконы.

Но книга рассказывала о древних драконах всерьез. В ней говорилось, что, хотя на протяжении многих лет людям встречаются лишь мелкие драконы, где-то в Горах скрываются один или два великих. И что однажды они вылетят из своих тайных укрытий и посеют хаос среди людей, ибо люди уже забудут, как справляться с ними. Великие драконы живут долго — они могут позволить себе дожидаться подобной забывчивости. Судя по оборонительному тону автора, уже в его дни великие драконы были легендой, сказкой, какие рассказывают в праздник изрядно сдобренными медом и вином. Но Аэрин они зачаровывали, как и его.

«С крайним тщанием собирал я сведения и, думаю, не погрешу против истины, сказав, что древние великие и мелкие, подлые твари наших дней суть одно племя. Стало быть, коли желаешь набраться мастерства для победы над великим, надлежит тебе выгнать елико возможно больше мелких из их зловонных гнезд и посмотреть, как они будут драться».

Далее автор описывал, как он собирал сведения, неустанно комментируя старые истории по части средств и методов изведения драконов. Хотя, подумалось Аэрин, если автор прав, то рассказчики, от которых он услышал истории, вполне могли приписывать древним великим драконам манеры нынешних. Но она продолжала читать.

У драконов короткие толстые ноги и массивные тела. Они не особенно быстро бегают на большие расстояния, но крайне проворны и с легкостью балансируют на одной ноге, чтобы драться остальными тремя, а также зазубренным хвостом. Шея у них длинная и гибкая, поэтому дракон может поливать пламенем вкруговую, и они часто скребут крыльями по земле, забрасывая землей и еще больше сбивая с толку противника. Или жертву.

«В наши дни принято охотиться на дракона с помощью стрел и метательных копий. Но коли снова явится один из великих, орудия сии не помогут. По мере умаления размера слабеет и броня. Умело брошенное копье способно пронзить мелкого дракона, куда бы ни попало. У великих же только два уязвимых места, на кои можно рассчитывать: у основания челюсти, где узкая голова переходит в длинную шею, и под лопаткой, откуда растут крылья. Драконы, как я уже говорил, проворны. Не стоит лелеять надежды, что у великого достанет глупости опустить голову или крылья, превратившись в легкую мишень. Только подлинный герой может убить Великого Дракона. Тот, чье мастерство и отвага позволят подобраться достаточно близко, чтобы нанести роковой удар.

К счастью всех, кто ходит по земле, великие размножаются очень редко, а человечество породило достаточно героев, чтобы уничтожить большинство из них. Но пишущий строки сии горячо верит, что по крайности еще одному герою придется встать за своих людей, дабы сразиться с последним из великих.

Сколько же их оных великих есть — один, может, два? Может, однако, три или четыре — мне неведомо. Но об одном из великих надлежит сказать особо. Гортольд, убивший Кренденора и Разимтета, вышел и против Маура, Черного Дракона, и его он не убил. Гортольд, смертельно раненный, собрав последние силы, рек, что дракон умрет от ран, так же как он сам. Но достоверно об этом неизвестно. Известно лишь, что Маур исчез. Ни один человек не видел его, а если кто и видел, то не смог о том поведать — с тех пор и до сего дня».

В конце книги Аэрин обнаружила еще более древнюю рукопись: всего несколько страниц, почти непригодных для чтения от старости, тщательно пришитых к обложке. Там был записан рецепт мази под названием «кенет». Мазь эта защищала от драконьего огня, говорилось в рукописи.

Снадобье включало в себя множество очень странных ингредиентов, — Аэрин решила, что это травы. Ее знания древнего наречия хватило, лишь чтобы распознать отдельные слоги. Одно из слов переводилось как «краснокорень». Аэрин нахмурилась: какой-то красный корень упоминался в скучных пасторальных поэмах, но ей всегда казалось, что это типичная выдумка сочинителей, такая же, как нимфы или слоны. Про красный корень могла знать Тека: няня готовила неподражаемо мерзкие чаи или отвары от любой хвори, а стоило спросить, что это за очередная мерзость, выдавала скороговоркой череду названий, которых Аэрин в жизни не слыхала. Она склонялась к мысли, что няня придумывает эту чепуху на ходу, лишь бы отвязаться, но вдруг нет?

Мазь против драконьего пламени… Если все получится, один человек, всего один, сможет спокойно разобраться с драконом. Не с великим, конечно, — Черный Дракон, должно быть, издох от ран… но с мелкими, которые так досаждают. В настоящее время против них действовали так: атаковали стрелами и другим оружием с безопасного расстояния, причем людей требовалось достаточно много, чтобы окружить дракона или драконов. Если твари на кого-то бросятся, тот бежит во все лопатки прочь, а в это время с другой стороны кольца дракона утыкают стрелами. Бегали драконы недалеко, и обычно все семейство бросалось в одну сторону. Когда они вели себя иначе, гибли лошади.

Неделю за неделей Аэрин почти все вечера просиживала под уютным деревом рядом с Талатовым прудом, и вот однажды обнаружила рецепт драконового бальзама. Открытие ввергло ее в задумчивость, а в раздумье у нее имелась привычка расхаживать из стороны в сторону. Действие сарки понемногу отпускало, и хотя вышагивать как раньше она не могла, но медленно прогуливаться без трости вполне получалось. И она стала совершать прогулки вокруг водоема.

Талат следовал за ней. Стоило ей остановиться или ухватиться за ветку дерева для равновесия, он отступал на шаг-другой назад, опускал нос к земле и щипал, что находил. Когда она двигалась дальше, он поднимал голову и трогался следом. На третий вечер после обнаружения рецепта Аэрин по-прежнему расхаживала — не только потому, что медленно думала, но и потому, что ей стало интересно, как будет дальше вести себя четвероногая тень, подволакивавшая заднюю ногу. Только на четвертый день, когда Аэрин протянула руку, чтобы опереться на воздух, под вытянутые пальцы подсунулась лошадиная шея. Аэрин деликатно задержала руку на холке, глядя прямо перед собой, не обращая на Талата внимания. Но когда она сделала следующий шаг вперед, конь шагнул тоже.

Спустя два дня она принесла на Талатов луг скребницу и несколько щеток. Они принадлежали Кише, ее пони, но та вряд ли расстроилась из-за пропажи. Киша была идеальным верховым животным для юной сол — тонкокостная, изящная, очаровательней котенка. А кроме того, она была тщеславна, как Галанна, и ничто так не любила, как королевские выезды, когда коней первого круга убирали позолотой и кистями. Лошадям, принадлежащим сол, также вплетали ленты в гривы и хвосты, а хвост у Киши был особенно длинный и шелковистый. Пони, несомненно, возмутилась бы, доведись ей пропустить верховое приветствие на свадьбе Перлита и Галанны. Она никогда не пугалась развевающихся знамен и хлопающих бархатных попон, но если Аэрин пыталась выехать на ней за пределы Города, шарахалась от каждого листка, упорно норовя повернуть и умчаться домой. Они питали друг к другу глубокую неприязнь. Галанна ездила на Роке, родной сестре Киши. Аэрин была убеждена, что по ночам Рока и Киша сплетничают в конюшне о своих хозяйках.

У Киши имелась не одна дюжина щеток. Аэрин завернула несколько штук в лоскут кожи и спрятала в дупле «читального» дерева возле пруда.

Талата по-прежнему слишком снедало высокомерие, чтобы признать, как глубоко он наслаждается расчесыванием, но уши у него повисали, полуприкрытые глаза стекленели, а губы подергивались, когда Аэрин скребла его бока. Белые волоски разлетались метелью, ибо за годы, прошедшие с того момента, как он охромел, Талат стал совсем седой.

— Хорнмар, — сказала Аэрин спустя несколько дней старательно безразличным тоном, — как ты думаешь, нога у Талата все еще болит?

Хорнмар мягкой тряпочкой полировал Кестаса, молодого гнедого жеребца Арлбета. На конской шкуре и так не было ни пылинки. Аэрин смотрела на коня с неприязнью: он был здоровый, лоснящийся, веселый и при деле, а она любила Талата. Хорнмар задумчиво наблюдал за дочерью Арлбета. К тому времени уже все софор знали о тайной дружбе между ней и покалеченным боевым конем. Он радовался и за Талата, и за Аэрин, поскольку знал о том, как ей живется, больше, чем ей хотелось бы. Кроме того, в самой глубине души он немножко ей завидовал: Кестас был великолепной лошадью, но Талат в свое время был лучше. А теперь Талат отворачивался от старого друга, прижав уши.

— Думаю, больше не болит. Но он привык щадить эту ногу, и мышцы ослабели. Да и из-за шрама они зажаты, — ответил он спокойно и отполировал еще несколько дюймов Кестасова бока. — Талат хорошо выглядит последнее время. — Главный конюх бросил взгляд на Аэрин, увидел, как девушка краснеет, и отвернулся.

— Да, толстеет, — отозвалась она.

Кестас вздохнул и дернул хвостом: Хорнмар подвязал его, чтоб тот не бил его по лицу. Конюх обработал лошадиный круп и перешел на другую сторону. Аэрин по-прежнему наблюдала за ним, прислонившись к стенке денника.

— Талат мог бы еще немного приблизиться к прежней форме, — осторожно сказал наконец главный конюх. — Однако, скажем, для тяжелого всадника он больше не годится.

Аэрин в ответ неопределенно хмыкнула. У Кестаса имелось черное пятно на плече, она потерла его пальцем, он повернул голову и ткнул ее носом. Она коротко приласкала его и тихонько ускользнула.

На следующий день Аэрин ехала на своем покалеченном жеребце. Сначала она его расчесала, а закончив, свалила инструменты в кучу. Провела пальцем вдоль широкой щеки. Талат, ничего не имевший против лишнего внимания, уперся носом ей в живот, подставляя вторую щеку под другую руку. Потом она прошлась по его левой стороне, положила ладони на холку и на спину и оперлась на них. Он уступал ростом большинству королевских жеребцов, но все равно оказался слишком высок для нее, подтянуться самостоятельно не получалось. Он дернул в ее сторону ухом.

— Ладно.

Она положила одну руку ему на плечо, и он пошел за ней к валуну, выбранному ею для этой цели еще несколько дней назад. Девушка залезла на камень, а конь стоял тихо, пока она медленно закидывала ногу ему на спину.

И вот она сидит на нем верхом. И ничего страшного. «Хорошо, — сказала она самой себе сердито, — а чего я ждала? Его приучили к седлу, когда я еще под стол пешком ходила. Первый раз».

Талат прянул ушами назад и наклонил голову, словно вновь почувствовал удила во рту. Аэрин легонько сжала колени, и он пошел прочь от сажального камня: топ-топ-топ-шарк. Он оказался больше, чем она ожидала, и ноги, раздвинутые в попытке охватить широкую спину боевого коня, начинали болеть. Хотя Талат два года ничего не делал, только в поле стоял, под ее руками бугрились твердые мышцы.

С тех пор она ездила на нем каждый день. Поначалу разок обойти пастбище. Начиная и заканчивая у сажального камня. Затем два или три раза: топ-топ-топ-шарк, топ-топ-топ-шарк. Талат шел, когда Аэрин стискивала колени, и поворачивал вправо или влево, когда она двигала одной коленкой. После нескольких попыток конь усвоил, что, откидываясь назад, она хочет, чтобы он остановился. Каждый раз, спешившись, Аэрин гладила больную ногу: ни жара, ни припухлости, ни повышенной чувствительности. Однажды она стукнула по длинному уродливому шраму кулаком и сказала: «Прекрасно, надеюсь, он действительно больше не болит», — снова взобралась на коня и сжимала ногами до тех пор, пока Талат, удивленно подергивая на нее ушами, не перешел на шаркающую рысь. Он прохромал шесть шагов, и она позволила ему остановиться. Слезы жгли ей глаза, она молча скормила ему батончики и рано ушла в тот день.

Тем не менее на следующий вечер Аэрин вернулась, хотя и мрачная, и, расчесав коня, попыталась взяться за книгу. Но он подошел к сажальному камню и встал там, выжидательно глядя на нее. Аэрин вздохнула, снова взобралась на него и коленями послала вперед. Талат сразу перешел на шаркающую рысь и после шести шагов не споткнулся и не остановился, но пошел чуть более гордо: четверть пути вокруг пастбища, половина… Всадница откинулась назад, и он послушно перешел на шаг, однако его уши говорили: видишь? Именно в тот день в сердце Аэрин зародилась крохотная безумная надежда.

5

Все шло к тому, что Аэрин таки придется присутствовать на свадьбе Галанны. Действие сарки бесспорно сходило на нет.

— Оно тянулось так долго, нет бы продержаться еще чуть-чуть! — раздраженно сказала Аэрин Тору.

— Оно пыталось, я уверен, — отозвался Тор. — Просто не учло, что имеет дело с Галанной.

Галанна ухитрилась отложить великое событие еще на полгода — потому как она жеманно объяснила, что свадьба должна быть безупречна, а за оставшееся время невозможно собрать все необходимое для идеала. Тем временем Аэрин неохотно начала занимать прежнее место при отцовском дворе. Особой необходимости в ее присутствии не было, но отсутствие привлекало внимание, да и сарка в конце концов не убила ее.

— Может, мне удастся убедить Галанну, что я слишком неуравновешенная, чтобы держать фату и жезл или бросать цветы и петь? С меня вполне достаточно просто постоять возле отца с бледным и болезненным видом. Наверняка. Она, скорее всего, хочет моего присутствия не больше, чем я сама.

— Тогда ей следовало изначально поточнее рассчитывать сроки, когда она подбивала тебя съесть листья сарки.

Аэрин рассмеялась.

— Почти жалею, — уныло продолжал Тор, — что мне не хватило предусмотрительности самому слопать целое дерево.

Перлит попросил Тора стоять у него за спиной на церемонии. Первому дружке полагалось держать штандарт солы во время свадьбы. Но в данном конкретном случае имел место занятный политический нюанс. Перлит должен был по традиции просить короля и первого солу стоять рядом с ним на церемонии, а король и первый сола по традиции должны были принять приглашение. Место первого дружки являлось, согласно протоколу, самым важным, но также требовало наибольшей сосредоточенности. На жаргоне положение первого дружки описывалось как «возле тыла его солы». Просьба к Тору стать первым дружкой была знаком несравненного уважения к первому соле со стороны Перлита, ибо место это предназначалось для лучшего друга жениха. Но в то же время Перлит воспользовался редкой возможностью заставить первого солу прислуживать себе.

— А ты с грохотом урони штандарт в тот самый миг, когда в псалме пойдет речь о преданности семье и бесконечной благодати пребывать в ее лоне, — фыркнула Аэрин.

— Не искушай меня, — огрызнулся Тор.

К счастью, Галанна не обладала чувством юмора, присущим ее будущему мужу, поэтому с радостью избавила Аэрин от участия, сославшись на затяжное недомогание первой сол. Галанна не отличалась способностью планировать что-либо на год вперед и подстроила историю с саркой, вовсе не имея в виду собственную близкую свадьбу. Все, что она имела в виду, — это потерю своих ресниц в тот самый день, когда стало известно, что Перлит решил сделать ей предложение. Сватовство тогда пришлось отложить, пока ресницы отрастут достаточно, чтобы она могла взглянуть на него сквозь них. Галанна по малодушию даже заподозрила, не открылся ли у Аэрин Дар, ибо время та выбрала с поистине дьявольской точностью. Но потом до нее дошло, какой это удобный повод вовсе отстранить Аэрин от участия в церемонии, причем без публичного скандала (поскольку сарка не убила ее, чего Галанна, к ее чести, пусть и невеликой, и не добивалась). Галанна не хуже Перлита понимала, почему тот попросил Тора и почему Тор согласился на роль первого дружки. Но на Тора, при всей его отвратительной симпатии к самой младшей кузине, можно было положиться. Он верил в свое положение первого солы, так же как Аэрин ничуть не верила в свое положение первой сол. И если заставить Аэрин играть какую бы то ни было роль в церемонии, она так или иначе все испортит. А день бракосочетания Галанны не должно испортить ничто. Они с Аэрин очень хорошо друг друга поняли, когда первая сол с официальной улыбкой принесла свои извинения и сожаления, а Галанна с официальной же улыбкой их приняла.

Свадьба Галанны и Перлита стала первым событием государственного масштаба со дня празднования совершеннолетия Тора, когда тот занял место по правую руку от дяди. После смерти его собственного отца тогда и двух лет еще не прошло. Аэрин участвовала в той церемонии и была решительно настроена сыграть свою роль безупречно и с достоинством, чтобы на опозорить Тора перед всеми теми, кто отговаривал его привлекать ее, Аэрин. В результате из целого дня торжеств в памяти сохранилось очень мало. Она помнила, как лихорадочно прокручивала в голове свои реплики (которые заучила на всю жизнь). Когда священники закончили именовать триста десять владык, правивших до Арлбета (не то чтобы они все правили одной и той же страной, но звучное перечисление тех-кто-пришел-следом производило впечатление), она должна была назвать последних семерых из них (семерка считалась счастливым числом из-за Семерых Совершенных Божеств) и назвать поименно их Достопочтенных Супруг или королев (правящей королевы не бывало уже очень давно) и родных братьев и сестер, при наличии таковых. Концовка звучала так: «А теперь за ними пришел Тор, сын Томара, родного брата Арлбета. Тор пришел следом». И надо было не пищать, и не пищать трижды, поскольку ритуал повторялся трижды — на рассвете, в полдень и на закате. Также в ее обязанности входило держать его перевязь для меча, и к вечеру у нее уже вздулись пузыри на обеих ладонях, потому что она слишком сильно стискивала ремень. Но она все сделала как надо.

С тех пор Тор стал более занятым, а часто и вовсе отсутствовал в Городе, ведь горцы редко, а то и совсем никогда не бывали в столице, и он должен был показаться им, чтобы все они до единого знали в лицо и по голосу человека, который однажды станет их королем. К тому же вскоре после Торова совершеннолетия Аэрин как раз и наелась сарки. Пока отрава давила на нее, ей не особенно хотелось видеть Тора, даже когда он бывал дома. Однако он часто приходил посидеть с ней, пока она была слишком слаба, чтобы возражать, и даже, не говоря ей, отложил одну-две поездки, лишь бы побыть рядом. Но время шло, Аэрин пошла на поправку и смогла ворчать на свое нездоровье, а Тору все чаще приходилось уезжать. Тогда-то между ними начала расти преграда, и они сделались уже не столь дружны, как прежде. Аэрин привыкла, что они говорят почти каждый день, и теперь скучала по Тору, но никогда не признавала этого вслух. После того как сарка на три четверти подтвердила правоту Галанны касательно Аэрин, она убедила себя, что первый сола не должен осквернять себя слишком частым общением с ней. При встрече она старательно держалась бодро и небрежно.

Спустя несколько дней после того, как Талат прошел рысью половину круга по пастбищу с Аэрин на спине, она спросила Хорнмара, что сталось с его упряжью. У каждой придворной лошади имелась своя собственная сбруя, и Кестаса никогда бы не оскорбили, заставив носить снаряжение его предшественника, но она опасалась, что сбрую Талата могли уничтожить, когда раненая нога определила его судьбу. Хорнмар, видевший, как Талат рысит по лугу с прямой как палка Аэрин на спине, принес седло, подпругу и уздечку. В свое время он не нашел в себе сил избавиться от них, пусть и был уверен, что они никогда больше не пригодятся. Хотя Аэрин и заметила, что они свежевычищены и смазаны, но виду не подала, сказав только: «Спасибо».

Она отнесла Талатову сбрую к себе в комнату и спрятала в платяном шкафу — где Тека, обнаружив ее позже, обнаружила также, что сбруя оставила масляные пятна на лучшем придворном платье Аэрин. В тот же день Аэрин увидела в окно возвращающегося с очередного раунда политических переговоров Тора и решила, что настало время попасться ему на глаза.

— Аэрин! — радостно обнял он ее. — Я тебя несколько недель не видел. Тебе уже сшили платье к свадьбе века? Кто победил, Тека или ты?

Она скорчила рожу:

— Тека по большей части. Но я наотрез отказалась надевать желтое, поэтому оно хотя бы будет цвета зеленой листвы и кружев поменьше. Хотя все равно совершенно ужасное.

Тор веселился. Когда он выглядел таким веселым, она почти забывала о решении не дружить больше так тесно.

— Поужинай со мной, — сказал он. — Обедать мне придется в зале… А ты, наверное, до сих пор сказываешься больной и спокойно обедаешь с Текой? Но ужинать я могу один у себя в покоях. Придешь?

— Я правда сказываюсь больной, — подтвердила она. — Ты в самом деле хочешь, чтобы я в приступе головокружения уронила полный кубок вина на колени важному гостю справа от меня… или слева? В мое отсутствие вероятность гражданской войны значительно снизится.

— Очень удобная отговорка. Иногда я думаю, что, если мне и дальше придется выслушивать, как Галанна мурлычет про самые последние детали надвигающегося события, я швырну в нее целым бочонком. Послушать, как она заботится о важности рассаживания третьих кузенов баронов на двойном удалении, можно подумать, будто мы, демон ее забери, должны выказать независимость от тирана и убийцы собственного народа. Ты знаешь, что Катах вообще не хочет ехать? Ее муж говорит, возможно, придется накинуть ей мешок на голову и привязать к лошади. А Катах на это заявляет, что она знает Галанну, а он нет. Так ты придешь на ужин?

— Конечно, если ты примолкнешь на пару мгновений, чтобы я могла принять приглашение, — ухмыльнулась она.

Он взглянул на нее и ощутил укол удивления. В ее улыбке он впервые разглядел то, что очень скоро лишит его сна. Нечто совсем не похожее на дружбу, которой они наслаждались всю жизнь — до этой самой минуты. Нечто, от чего преграда между ними станет расти быстрее, чем от чего бы то ни было. Преграда, которую до сих пор видела только Аэрин.

— Что-то не так? — спросила она.

Прежняя близость еще отчасти действовала, и Аэрин заметила промелькнувшую на его лице тень, хотя понятия не имела, чем та вызвана.

— Ничего. Тогда до вечера.

Она рассмеялась, увидев накрытый к ужину стол: золото. Золотые кубки в виде стоящих на хвостах рыб, раскрывших рты в ожидании, когда туда зальют вино. Тарелки окаймляло рельефное изображение скачущих оленей, голова каждого склонялась над крупом скачущего впереди, а развевающиеся хвосты образовывали ажурный край. Ножи и ложки представляли собой золотых птиц с длинными хвостами в виде ручек.

— Да уж, в высшей степени ударопрочно. Однако я все равно могу пролить вино.

— Придется рискнуть.

— Где в Дамаре ты раздобыл такое?

По лицу Тора стал расползаться румянец.

— Четыре набора этого добра были одним из подарков на мое совершеннолетие. Из одного города на западе, славящегося своими мастерами по металлу. Я только сегодня привез его, из последней поездки.

На самом деле городской голова сказал, что подарок предназначен для его невесты.

Аэрин смотрела на Тора, пытаясь разобраться, покраснел он или нет: на бронзово-смуглом от загара лице не больно-то разглядишь.

— Должно быть, церемония была длинная и пышная и тебя покрыли славой, которой ты, по собственному ощущению, не заслужил.

— Почти так, — улыбнулся Тор.

В тот вечер она ничего не пролила, и они пересказывали друг другу самые щекотливые моменты детства, какие только могли припомнить, и хохотали. Свадьба Галанны и Перлита не поминалась вовсе.

— А помнишь, — говорила она, — когда я была совсем маленькая, еще почти младенец, а ты только начинал учиться обращению с мечом, как ты показывал мне, чему научился…

— Помню, — улыбался он, — как ты ходила за мной хвостом, и подлизывалась, и плакала, пока я не соглашался показывать.

— Подлизывалась, да, — подтверждала она. — Но плакать — никогда. И это ты первый начал. Я не просила сажать меня в заплечный мешок, когда ты брал препятствия на своем коне.

— Виноват, признаю.

А еще он помнил, хотя и не сказал об этом ни слова, как началась их дружба. Он жалел младшую кузину и сперва искал ее общества из отвращения к тем, кто стремился изгнать ее, особенно к Галанне, но вскоре стал делать это ради самой Аэрин: потому что она была насмешливая и увлекающаяся. И не напоминала ему, что он вырастет и станет королем. Он так и не научился до конца верить, что она стесняется в компании и что этой стеснительностью отчаянно пытается оправдать свое шаткое положение при дворе собственного отца, хотя в ее упрямой обороне не было особой необходимости.

Именно ради того, чтобы посмотреть, как она загорается воодушевлением, он сделал ей маленький деревянный меч и показал, как держать его. А потом научил ее ездить верхом и позволял сидеть на его высокой кобыле, когда первая из ее хорошеньких избалованных пони едва не заставила Аэрин навсегда забросить верховую езду. Он показал кузине, как держать лук и посылать стрелу или копье туда, куда ей надо, как свежевать кролика или ильника, и как лучше всего ловить рыбу в бегучих ручьях и тихих затонах. «Прямо как старший брат, не иначе», — думал он теперь — впервые с привкусом горечи.

— Я не разучилась охотиться и рыбачить и ездить верхом, — сказала она. — Но скучаю по фехтованию. Понимаю, теперь у тебя мало свободного времени. — Она замялась, высчитывая, какой подход с наибольшей вероятностью позволит ей получить желаемый ответ. — И знаю, что тому нет оснований, но… я уже достаточно большая, чтобы держать мальчишеский учебный меч. Ты не мог бы…

— Потренировать тебя? — подсказал Тор.

Он догадывался, что она задумала, хотя и пытался убедить себя, что в этом нет ничего особенно страшного, — учил же он Аэрин рыбачить. Он понимал, что подобное умение ничего хорошего ей не принесет. Не имеет значения, что она уже хорошая наездница и вдобавок умнее любой из придворных дам (что именно внутри или вне ее заставило Аэрин набраться ума — вопрос отдельный). После того как он научил ее стольким вещам, Тор почти не сомневался, что сумеет сделать из нее хорошего мечника. Но ради ее собственного блага не следует поощрять ее сейчас.

«Упаси ее боги просить меня о чем-либо, чего я не должен ей давать», — подумал он, а вслух сказал:

— Ладно.

Глаза их встретились, и Аэрин первой опустила взгляд.

Между занятиями то и дело случались большие перерывы, поскольку круг обязанностей первого солы все продолжал расти. Но Аэрин добилась своего: она училась и спустя несколько месяцев занятий уже могла заставить учителя запыхаться и вспотеть, когда они выплясывали друг вокруг друга. Ее уроки были всего лишь уроками пехотинца, о верховом бое и речи не шло, и ей хватало ума не настаивать на большем.

Она мрачно гордилась своими успехами на уроках Тора, и незачем ему было знать, что ради них ей приходилось по многу часов тренироваться, рубя листья и пылинки. Когда Тора отсылали куда-нибудь, Аэрин для приличия жаловалась на перерывы, но в душе радовалась им, ведь благодаря отлучкам наставника у нее появлялось лишнее время, чтобы вбить полученные навыки в свои медлительные, глупые, без-Дарные мышцы. Но она всегда с нетерпением ждала следующей встречи с первым солой, а он никогда не упоминал, что догадывается о ее тайных тренировках. Не говорил он и о том, что не сражался пешим с детства, когда постигал первые азы фехтования. Сола всегда ведет конницу. Аэрин прекрасно знала, что, будь ее обучение настоящим, в должное время ее посадили бы на лошадь. Но они молчали и об этом.

Кроме того, гордость не позволяла Аэрин говорить о том, что тренировки пошли ей на пользу: они требовали постоянно контролировать и направлять собственное тело, и упорные занятия в конце концов выгнали вместе с потом и остатки сарки из ее тела. С памятной встречи с Галанной в королевском саду к тому времени прошло два года.

Тор с Аэрин встречались на краю самой дальней из учебных площадок. Там они могли быть вместе, как были всегда, и напряжение, возникшее между ними в последнее время, не мешало им, не создавало неловкости и не заставляло запинаться.

Аэрин понимала, что Тор старается наносить удары не в полную силу, когда теснит ее. Но по мере того, как она набиралась опыта, ему приходилось двигаться все быстрее, чтобы отражать ее атаки. А сила, надеялась она, придет.

Аэрин росла как сорняк. Семнадцатилетие наступило и прошло с утомительной пышностью (все-таки день рождения королевской дочери!) и вымученной любезностью (все-таки королевская дочь-то неправильная). И вдруг оказалось, что расти дальше уже некуда. Ей нравилось возвышаться над Галанной. Нравилось смотреть сверху вниз — с высоты безупречный профиль Галанны казался чуть приплюснутым возле бровей, а глаза узковатыми. Кроме того, Аэрин питала надежду, что перерастет строптивую Кишу и ей подарят настоящую лошадь.

Настоящую лошадь. Аэрин очень старалась не упоминать о конях при Торе, но ей уже приходилось прикусывать язык, чтобы не нарушить собственный зарок. Именно в лошади сила всадника — или всадницы. Но если попросить Тора научить ее сражаться верхом, ему придется признать, что он с самого начала понял, как много значат для нее их занятия, что это непросто веселая секретная игра. А ведь ему и без того не по себе из-за их уроков. Он ни разу не спросил, зачем ей это нужно, и его молчание о многом сказало Аэрин. А Тор, как и раньше, читал ее мысли не хуже, чем она его.

6

Талат окреп и залоснился. Он все еще напрягал правую заднюю, когда она садилась верхом, но ему требовалось все меньше времени, чтобы расходиться. Аэрин неделями ездила на нем без всего, а седло и упряжь тем временем щедро умасливали ее гардероб и все его содержимое, ибо она обнаружила, что в глубине души не хочет седлать коня — как будто это что-то испортит и сбруя превратит их совместные прогулки в тягостную обязанность.

— Наверное, даже приятнейшее из выздоровлений должно однажды подойти к концу, — сказала она Талату однажды вечером и на следующий день принесла на пастбище всю его сбрую и свой детский меч.

Он обнюхал их — медленно, потом с воодушевлением — и приплясывал от нетерпения, пока она взнуздывала его. Пришлось стукнуть его кулаком по плечу и гаркнуть, чтоб вел себя нормально.

Он гордо отодвинулся, но после стал мгновенно повиноваться каждой команде. И все же Аэрин обнаружила, что позвякивание всяких деталей и пряжек раздражает, а поводья занимают руки и вдобавок отвлекают.

— Как люди управляются с мечом и этими треклятыми вожжами одновременно?! — восклицала она, обращаясь к маленьким белым ушам. — Должен же быть способ подвесить эту дрянь так, чтоб она не била по ногам. Если я возьму вожжи в зубы, то непременно случайно себя задушу ими, и к тому же с полным ртом сбруи я не смогу испускать леденящие кровь боевые кличи «Победа!» и «За Дамар!», дабы сеять ужас в сердцах врагов.

Пока они стояли, она вытащила меч из ножен и взмахнула им на пробу — ровно в тот момент, когда Талат повернул голову, чтобы сцапать муху у плеча. Клинок запутался в поводьях, и хотя Талат сумел все-таки снова выпрямить шею, голова его осталась чуть повернутой, темный глаз укоризненно смотрел на всадницу, а к щеке прильнуло затупленное лезвие.

— Черт. — Она выдернула меч.

Одна вожжа распалась. Талат замер, то ли ожидая указаний, то ли боясь шевельнуться. Короткий конец обрезанного повода свисал на несколько дюймов ниже его подбородка, он наклонил голову, ухватил его и принялся задумчиво жевать.

— Нам и без этого хорошо.

Аэрин сердито спешилась, сорвала узду и швырнула на землю, держа непослушный меч в другой руке, словно мародерствующий разбойник. Затем снова оседлала коня и стиснула его бока ногами — сильнее, чем намеревалась, ибо ей мешала попона. Талат в восторге пустился в свой первый со дня ранения галоп. И Аэрин обнаружила, что от их прогулок гораздо больше толку, чем ей казалось, ибо теперь у него хватало силы и стойкости проскакать изрядное расстояние.

Он несся по пастбищу, а Аэрин не могла собрать в кучу ни мысли, ни желудок, который, похоже, остался лежать на земле вместе с поводьями. А затем она обнаружила, что из-за седла она не может сдавить коня коленями с точно рассчитанной силой, как раньше. Кроме того, теперь, сколько бы она ни отклонялась назад, веля Талату остановиться, под твердым седлом он этого просто не замечает. Впереди замаячил забор.

— О нет… — простонала всадница, роняя меч и хватаясь обеими руками за гриву.

Они взмыли и преодолели преграду. Взлетели они не очень ровно, но приземление вышло мягким, и Аэрин обнаружила, что если ее бывший пациент по-прежнему не желает останавливаться, то хотя бы готов снова слушаться ее ног. И вскоре круги стали меньше, галоп превратился в рысь, и наконец, когда она откинулась назад, конь послушно перешел на шаг.

Но голова и хвост были по-прежнему высоко подняты, и внезапно Талат встал на дыбы, а Аэрин лихорадочно обхватила его за шею. Он заржал и выбросил вперед передние копыта. Аэрин видела, как он делает это, много лет назад, когда на нем ездил ее отец, ибо боевых коней обучали не только нести всадников в битву, но и сражаться. Она видела его и других на учебной площадке и отборочных испытаниях.

Но когда это проделывает одна лошадь, совсем другое дело.

— Ш-ш-ш, — выдохнула она. — Если кто-то нас заметит, будут неприятности.

Талат гарцанул на прямых ногах раз-другой, но повиновался.

— И как предлагаешь переправить тебя обратно на пастбище, дурачок?

Конь шевельнул ушами, прислушиваясь к ее словам.

— Ворота на глазах у всей конюшни, а в ней всегда кто-то есть.

Он снова прянул ушами.

— Нет, мы не станем прыгать обратно.

Аэрин вся дрожала, ноги безвольно колотились о бока Талата.

Она повернула его обратно к дальней стороне пастбища, мечтая только о том, чтоб их не увидели, и они проделали обратный путь к тому месту, где Талат совершил прыжок. Аэрин спешилась.

— Стой прямо здесь, а то я тебе остальные три ноги отрублю, — сказала она ему.

Конь замер, наблюдая за ней, а она осторожно взобралась по низкой каменной стене и деревянным брусьям над ней. Поозиралась пару минут, отыскала свой брошенный меч, вернулась обратно к забору и начала колотить рукоятью по концу верхнего бруса, пока тот не выскользнул неохотно из паза и не грянулся наземь. За первым последовал второй. Аэрин мрачно оглядела пузыри на ладонях и утерла пот с лица. Талат по-прежнему пристально наблюдал за ней, не трогаясь с места. Внезапно Аэрин улыбнулась:

— Твоя школа боевого коня — не шутка, а? Только лучший достоин нести короля.

Он сморщил нос в безмолвном фырканье.

— Или даже третьесортную первую сол время от времени.

Она отошла от забора.

— Давай. Иди сюда. — Она поманила его, словно одну из королевских борзых.

Он подобрался и перемахнул через низкие камни, только стремена по бокам звякнули. Аэрин вбила брусья обратно в пазы, подобрала меч и вместе со следующим за ней по пятам Талатом — на сегодня с нее верховой езды хватило — направилась к пруду и сажальному камню, где лежали узда и ножны.

На следующий день Талат сильно хромал, и Аэрин водила его в поводу, чтобы заставить идти рысью и выгнать болезненность, прежде чем снова садиться на него. Она вернулась к езде без седла или поводьев, но меч стала брать с собой и рубила нависающие ветки и паутину. Порой особенно блестящий удар лишал ее равновесия, и она падала. А порой Талат вставал на дыбы, и задача была в том, чтобы научиться держаться за него ногами. Они снова и снова рысили налево, чтобы укрепить слабую ногу, хотя в иные дни конь ни в какую не желал этого делать, и Аэрин приходилось орать и колотить его по бокам и плечам.

Однажды она как бы между прочим спросила Тора, какие команды для прыжков и бросков знают боевые кони. Тор не знал про Талата и испугался, не затеяла ли она чего-нибудь эдакого, однако все же рассказал ей. Конь едва не сбросил Аэрин, когда она впервые попросила его проделать эти вещи, и несколько дней не мог успокоиться, надеясь вновь услышать команду делать то, что любил больше всего, пускаясь в курбеты, когда она всего лишь просила его идти рысью.

Уздечка не вернулась в платяной шкаф, а перекочевала под кровать с глаз долой. (Тека, перебирая гардероб, дабы выделить пространство седельному маслу, удивилась, но одобрила такое решение — под кроватью придворных платьев не держат). Аэрин сняла с седла стремена, повыдергала прошивку из нижней части, вытащила большую часть набивки и снова сшила. Получившееся нечто она водрузила Талату на спину, уселась верхом, выругалась, сняла конструкцию, разобрала на кусочки полностью и начала старательно перекраивать, точно следуя контурам Талатовой спины и собственных ног. Несколько недель она только и делала, что водружала на коня очередное рукоделие, примерялась и слезала по полдюжины раз на дню, что начало уже раздражать Талата. Ей также пришлось одолжить кожевенный инструмент у Хорнмара. У нее были заготовлены ответы на вопросы, которые Хорнмар никогда ей не задавал, но все же мог однажды задать. Но он молча и охотно давал ей инструмент.

Наконец она закончила седло. Петли для нагрудника остались, и Талат мог по-прежнему носить королевскую эмблему. А когда она надела на него седло и нагрудник, то удивилась, как красиво все выглядит.

— На сей раз у меня неплохо вышло, — сказала Аэрин, глядя на творение своих рук, и покраснела, хотя никто, кроме Талата, ее не видел.

Тем временем долгожданная свадьба Галанны и Перлита наконец состоялась. Тор исполнял роль первого дружки Перлита с пустым и торжественным лицом, а Галанна едва не вознеслась от удовлетворенного тщеславия, ибо взгляды всей страны были направлены на нее. Она была прекрасна, как летняя заря, в розовом и бирюзовом с золотом, ее черные волосы убрали исключительно цветами, розовыми, белыми и бледно-голубыми. Но это необычное самоограничение она компенсировала, надев по кольцу на каждый палец, а на большие по два, и при каждом церемониальном жесте ее руки словно огнем вспыхивали, когда на драгоценные камни попадало солнце.

Вот тогда-то, на свадьбе, и зародился тревожный слух о королевской дочери. На сей раз Галанне с ее завистью и уязвленной гордостью не пришлось ничего делать, множество глаз видело то же, что и она, множество гостей сделали те же выводы.

Королевская дочь, Аэрин-сол, как полагается, стояла по левую руку от отца. Она надела длинное зеленое платье с юбками почти такими же пышными, как у Галанны, но только ради того, чтобы выказать должное уважение кузине. Скромное кружево на лифе, колец всего два — одно королевского дома и одно, подаренное ей отцом на двенадцатилетие. Волосы чопорно собраны в узел на затылке, а в руках лишь небольшой букетик из желтых и белых вьющихся цветов. Аэрин не желала затмевать Галанну, даже если бы могла, и препиралась с Текой из-за каждого стежка на платье и каждой пряди в прическе и пыталась вообще отбрыкаться от букета.

Король с дочерью стояли справа от новобрачных, а первые дружки — напротив них. И всем, кто присутствовал на свадьбе, было очевидно, что взгляд первого дружки Перлита прикован вовсе не к невесте. А к королевской дочери. Ирония заключалась в том, что не стой он на месте первого дружки, оказался бы по правую руку от короля, где при всем желании не мог бы смотреть на Аэрин-сол, и его тайна сохранилась бы чуточку дольше.

И уже на свадебном пиру люди стали судачить, что первый сола влюблен в королевскую дочь и что ведьмино отродье окрутит будущего короля Дамара, как ее мать окрутила нынешнего. Они принесли этот слух в свои дома, и легкое дыхание страха, усыпленное было много лет назад без-Дарностью Аэрин, вновь пробудилось и понеслось вслед за слухом.

Когда Галанна заметила, куда направлен взгляд первого дружки ее новоиспеченного супруга, это едва не испортило ее звездный час напрочь. Она-то надеялась заставить Тора в конце концов хоть немного пожалеть о том, что он на ней не женился. Но Галанна прикусила язык, решив оставить свой гнев при себе. И это того стоило.

Спустя несколько дней одна из ее самых глупых и притом благонамеренных фрейлин обеспокоенно упомянула, будто ей кто-то говорил, мол, Тор попал под чары ведьминой дочери, а значит, история грозит повториться.

— Я что-то не поняла, к чему это было сказано, — нахмурила лобик фрейлина. — Мать Аэрин-сол была королевой. Из них получилась бы весьма подходящая пара.

Галанна рассмеялась самым беспечным образом.

— Ты так юна, — ласково сказала она. — Когда Арлбет женился на матери Аэрин… О, то был ужасный скандал. Ты разве не знаешь, что мать Аэрин была с Севера?

Фрейлина, выросшая в маленьком городке на юге, не знала, и глаза у нее округлились. Она явно предвкушала, как вплетет в беседу свежую сплетню на ближайших посиделках с подружками.

— Нет, Арлбет, разумеется, на ней женился, — промурлыкала Галанна, — но королевой в точном смысле слова она не стала. — Она произнесла это так, будто поступок Арлбета извиняла лишь бездумная страсть, и, ослепленный этой страстью, он мог бы и вовсе не жениться.

Она осторожно выждала, пока крохотный разум фрейлины усвоит новость, и, увидев проступающее в глазах дамы понимание, нежно и ласково отослала ее, дабы понимание не расплескалось втуне.

Аэрин и на свадебной церемонии, и на пиру была занята лишь тем, что держала себя в руках. Это потребовало всех ее душевных сил, как молчание под пыткой. Она не заметила ни Торовых глаз, ни тем более Галанниной ярости — игнорировать Галанну давно вошло у нее в привычку. Двенадцать колец — это все, что осталось у нее в памяти от невесты, уж больно сложно было их пропустить. И уж подавно Аэрин не заметила, что придворные на сей раз что-то уж слишком натянуто-учтивы с ней.

Относительно Тора судачили разное. Одни считали, что он влюблен без памяти, а потому надо щадить его чувства, другие полагали его жертвой обмана и предлагали раскрыть ему глаза, и лишь немногие утверждали, что он способен сам решить свою судьбу. И только гораздо позже первый сола осознал, как выдал себя.

Аэрин же при первой возможности отбросила парадный наряд и манеры и рванула в конюшни, выкинув из головы всякие церемонии.

Незадолго до свадьбы она переключилась с кожевенных работ на эксперименты с огнеупорной мазью. Большинство составляющих отыскалось легко, ибо в них не было ничего необычного, а образование первой сол включало основы травничества, — Аэрин любила эти уроки, они были для нее глотком свежего воздуха после этикета и истории. Кое-что она выпросила у Хорнмара из его запаса конских снадобий, и старший конюх, полагая, что юная сол хочет испытать какую-то примочку на больной Талатовой ноге, снова не стал задавать вопросов, а просто предоставил ей полный доступ к своей аптечке, как некогда к сундуку с инструментами. Аэрин поразилась его щедрости и на сей раз не удержалась от слегка удивленного взгляда.

Хорнмар улыбнулся в ответ.

— Понимаешь, я тоже люблю Талата, — мягко сказал он. — Если я могу тебе помочь, только скажи.

С Текой и красным корнем было несколько сложнее.

— Тека, что такое красный корень? — спросила Аэрин как-то вечером.

Она как раз пришила кривую заплатку на нелюбимую юбку и теперь сердито смотрела на дело рук своих.

— Проводи ты хоть за шитьем четверть времени, которое потратила на то старое седло, одевалась бы лучше, чем Галанна, — строго отозвалась Тека. — Отпори и пришей снова.

Аэрин вздохнула и начала вынимать неровные стежки.

— Наверное, без толку напоминать, что я не хочу одеваться лучше Галанны. — Она улучила миг тишины и продолжила: — Если на то пошло, Галанна никогда не надевает ничего с заплатками или рваного.

Тека ухмыльнулась:

— Нет, она делает большой разрез и вставляет целый кусок другой ткани — и получается новое платье.

— Я бы сделала из этой штуки новую половую тряпку, — заметила Аэрин.

Тека забрала юбку у своей подопечной и, прищурившись, внимательно осмотрела ее.

— Цвет поблек, — объяснила она, — но ткань вполне ничего. Мы могли бы ее перекрасить.

Аэрин не проявила заметного воодушевления по поводу этого плана.

— В синий, может быть, или в красный, — продолжала няня. — О, только не надо плясать от радости, дитя. Ты всегда хочешь красное, несмотря на свои огненные волосы…

— Рыжие, — пробурчала Аэрин.

— Ты будешь отлично смотреться в этой юбке, если перекрасить ее в алый. И золотую тунику поверх… Аэрин!

— Ее все равно придется латать, — указала строптивая девица.

Тека тяжко вздохнула:

— Ты и Голотат из терпения выведешь. Если ты сделаешь что-нибудь полезное с рваной упряжью, которая провалялась у тебя под кроватью последние две недели, я перекрашу эту несчастную юбку и пришью заплатку так, что даже Галанна не заметит… как будто тебе не все равно.

Аэрин потянулась обнять Теку, та в ответ фыркнула. Аэрин кулем сползла с подоконника, на четвереньках ринулась к кровати и принялась шарить под ней. Обратно она вылезла лишь слегка запыленной, ибо хафор тщательно подметали полы.

Держа уздечку на вытянутой руке, Аэрин с отвращением воззрилась на нее:

— И что мне с ней делать?

— Надень на лошадь, — предложила Тека терпеливо.

Аэрин рассмеялась:

— Тека, я отрабатываю новый способ ездить верхом. Без поводьев.

Тека по-прежнему время от времени тайком приглядывала за Аэрин и ее белым жеребцом, дабы убедиться, что Талат не причинит вреда ее любимой девочке. Услышав такое заявление, няня содрогнулась. На ее счастье, она не видела, как Талат перемахнул через изгородь.

— И слышать об этом не хочу.

— Когда-нибудь, — продолжала Аэрин, величественно помавая свободной рукой, — обо мне станут слагать легенды… — Она осеклась, смущенная, что говорит такие вещи даже Теке.

Тека, поднеся юбку к свету и делая аккуратные невидимые стежки вокруг заплатки, тихо отозвалась:

— Я никогда в этом не сомневалась, дорогая моя.

Аэрин плюхнулась на край кровати с уздечкой на коленях и взглянула на бахрому полога — длинные золотые гривы вышитых конских голов на узкой кайме. Она снова подумала о матери, которая умерла в отчаянии, обнаружив, что родила дочь вместо сына.

— Что такое красный корень? — снова спросила Аэрин.

Тека нахмурилась:

— Красный корень? Это… Эмм… амарант. Красный корень — его старое название… раньше считалось, он помогает от всякого.

— От чего?

Тека взглянула на нее, и Аэрин закусила губу.

— А зачем тебе?

— Я… ну… я много читала старые книги в библиотеке, пока была… нездорова. Там было кое-что по травничеству и упоминался краснокорень.

Тека задумалась, прежде чем ответить, и мысли ее шли примерно тем же путем, что и мысли Тора, когда Аэрин попросилась учиться фехтованию. Тека никогда не ломала голову над тем, что определит судьбу ее подопечной: то, что представляет собой сама Аэрин, или то, как устроен Дамар, или что-нибудь еще. Няне было все равно. Она твердо знала одно: судьба этой девочки не будет похожа ни на чью судьбу. И еще она знала, знала даже лучше, чем любящий двоюродный брат, что Аэрин никогда не бывать придворной дамой. Ни такой, как красивая мегера Галанна, ни такой, как всеми любимая первая жена Арлбета, Татория. Ни одна из традиций Арлбетова двора не поможет королевской дочери понять свое предназначение. Но Тека, в отличие от самой Аэрин, верила, что человек должен сам сотворить свою судьбу. Она поколебалась, но в конце концов решила, что не может быть ничего опасного в краснокорне, который нынче считается совершенно бесполезным.

— Амарант здесь не растет, — сказала Тека, — это низкорослое травянистое растение предпочитает открытые луга. Распространяется, выбрасывая побеги, и где побег касается земли, вниз уходит длинный тонкий корень. Это и есть амарант. — Тека притворилась глубоко сосредоточенной на заплатке. — Я могу взять несколько дней и съездить в луга за Городом и в Горы. Ты напомнила, что мне нужны кое-какие травы, а я предпочитаю собирать их сама. Если хочешь поехать со мной, я покажу тебе амарант.

В той поездке Тека не задавала вопросов, когда Аэрин скатала собственный небольшой сверток с травами и привязала его к Кишиному седлу. Сверток, включавший несколько длинных нитевидных корней амаранта, и если кто-то посторонний и заметил (Тека никогда не покидала дворца без сопровождающих, ибо даже на своем медлительном, сонном, пожилом пони чувствовала себя гораздо безопаснее в окружении людей), то тоже ничего не сказал.

Рецепт мази, как обнаружила Аэрин, точностью не отличался. Она сделала одну смесь, намазала палец и сунула его в огонь свечи… и тут же с криком выдернула. Еще три варианта смеси стоили ей еще трех обожженных пальцев… и ужасной нотации от Теки, которой, разумеется, никто не объяснил, почему Аэрин так настойчиво норовит спалить себе пальцы. После этого юная травница мазала испытываемыми веществами кусочки дерева. Когда они дымились и обугливались, она понимала, что еще не достигла результата.

После первых нескольких попыток Аэрин вздохнула и начала аккуратно записывать, как был сделан каждый образец. Занятие было непривычное, и заполнив несколько листов пергамента крохотными аккуратными циферками — пергамент стоил дорого, даже для королевских дочерей, — она начала терять веру. «Если б эта пакость, — думала Аэрин, — действительно работала, все бы про нее знали. Ею бы пользовались для охоты на драконов, причем пользовались бы всю дорогу, и драконы больше не представляли бы опасности… и ту книгу изучали бы, а не оставили бы собирать пыль. Глупо полагать, будто я могу открыть нечто, что проглядели все другие до меня». Она склонила голову над обожженным сучком, и несколько горячих слезинок пробежали по ее лицу и капнули на страницу с расчетами.

7

В честь восемнадцатилетия первой сол задали пир, как она тому ни сопротивлялась. Галанна метала в ее сторону взгляды, как отравленные стрелы, и липла к Тору, что выглядело несколько странновато для свежеиспеченной супруги второго солы. Перлит отпускал по поводу Аэрин остроумные замечания, но его мягкий тенор всегда звучал ласково, что бы он ни говорил. Король, ее отец, чествовал дочь, и лица вдоль столов в большом зале блестели улыбками. Но Аэрин смотрела на них печально и видела только оскаленные зубы.

Тор наблюдал за ней. Она надела золотую тунику поверх длинной алой юбки. По подолу туники вились вышитые цветы, пышные рукава украшали многоцветные лепестки. И два кольца на руках, те же, что на Галанниной свадьбе. Огненные волосы заплели вокруг головы и перехватили золотым обручем, и надо лбом три золотые птицы держали в клювах зеленые камни. Он увидел, как она морщится от улыбок придворных, и нетерпеливо стряхнул с локтя Галанну, и с этого момента Галанна больше не притворялась, что улыбается.

Аэрин этого не заметила, потому что никогда не смотрела на Галанну, если могла этого избежать, а когда Галанна отиралась рядом с Тором, то и на Тора не смотрела. Но Арлбет заметил. Он понял, что открылось ему, но не знал, к добру это или к худу. А с королем не часто случалось, чтобы он не знал, как ему поступить. Но он не знал. То, что он читал в лице Тора, разрывало ему сердце, ибо самой заветной мечтой Арлбета было, чтобы эти двое могли пожениться. Однако он понимал, что люди никогда не любили дочь его второй жены, и боялся их недоверия, и имел причины его бояться. Аэрин почувствовала руку отца на плечах, обернулась и улыбнулась ему.

После пира она ушла к себе, уселась на подоконник и стала смотреть в темный замковый двор. Факелы по периметру оставляли омуты глубоких теней у замковых стен. В спальне у нее тоже было темно, и Тека еще не пришла проверить, повесила ли она свою парадную одежду как следует или оставила ее на полу, там, где скинула. В дверь легонько постучали. Она обернулась и удивленно сказала: «Войдите». Успей она подумать об этом, притаилась бы, и посетитель ушел бы, не найдя ее. После зала, полного еды, разговоров и ярких улыбок, ей хотелось побыть одной.

Это оказался Тор. Аэрин видела его силуэт на фоне света из коридора, она достаточно долго просидела в темноте, и глаза привыкли. Но он моргал и озирался, ибо ее фигура сливалась с тяжелыми занавесями, свисавшими вокруг глубокой оконной ниши. Аэрин шевельнулась, и Тор увидел отблеск ее красной юбки.

— Ты чего в темноте сидишь?

— В зале сегодня было слишком много света.

Тор промолчал. Она вздохнула и потянулась за свечой и кремнем. Пламя вспыхнуло, и, несмотря на всю рыжину ее волос, на краткий миг Тору показалось, будто неровные тени превратили Аэрин в старуху, чью-то бабушку. Тут она поставила свечу на маленький столик и улыбнулась ему, и ей снова стало восемнадцать.

Аэрин заметила нечто у него в руках: длинный узкий сверток темной ткани.

— Я принес тебе подарок на день рождения… тайком, поскольку мне показалось, тебе так больше понравится.

«И потому, что так мне не придется ничего объяснять», — мысленно добавил он.

Она сразу поняла, что это меч. С растущим восхищением она смотрела, как Тор разворачивает упаковку, а из нее, сияя, проступает меч, ее собственный меч. Аэрин нетерпеливо протянула руку и вынула клинок из ножен. Он был гладкий, только с небольшими насечками на рукояти, чтобы не выскальзывал из пальцев. Но она чувствовала, какой он легкий и настоящий и идеально ей по руке, и рука ее дрожала от гордости.

— Спасибо, — произнесла она, не отрывая глаз от меча и потому не замечая надежды и жалости, с которой Тор смотрел на нее.

— На рассвете испытаешь его, — сказал Тор, тон его голоса выдернул ее из грезы, и она подняла глаза на него. — Жду тебя на нашем обычном месте, — продолжал он, стараясь говорить так, словно им предстоит обычный урок, такой же, как любой другой.

И если ему это не удалось, то Аэрин все равно не поняла почему.

— Это в тысячу раз лучше, чем очередной халат, — легко произнесла она и с радостью увидела, что он улыбается.

— Это был очень красивый халат.

— Будь он не такой красивый, я бы не питала к нему такого отвращения. Ты был такой же вредный, как Тека, когда пытался заставить меня лежать в постели или всю жизнь бродить по моим покоям в халате.

— И это помогло тебе выздороветь, не говоря уже о том, что ты не могла стоять на ногах, чтобы либо не сомлеть, либо не рухнуть.

— Мне больше помогли твои уроки. Необходимость постоянно сосредотачиваться выгнала из меня остатки сарка, — возразила Аэрин, легонько помахав деньрожденным подарком у него под носом.

— Я тебе почти верю, — печально ответил он.

Так они и стояли, глядя друг на друга, с поднятым между ними обнаженным клинком, когда в открытую дверь позади них вошла Тека.

— Храни нас Голотат, — выдохнула бедная женщина и прикрыла за собой дверь.

— Разве мой подарок на день рождения не прекрасен? — воскликнула Аэрин и повертела клинком туда-сюда, так что он словно подмигнул стоявшей у двери ее старой нянюшке.

Тека взглянула на ее лицо, потом на лицо Тора, потом снова на лицо Аэрин и ничего не сказала.

— Пожелаю тебе доброй ночи, — сказал Тор, и поскольку здесь была Тека, он дерзнул сделать то, на что не решился бы наедине: положить руки на плечи Аэрин, пока она убирала меч в ножны, и поцеловать ее в щеку как брат.

Он поклонился Теке и вышел.

Возможно, дело было в том, что у нее появился собственный настоящий меч. Возможно, в том, что ей исполнилось восемнадцать, — или за восемнадцать лет упрямства она наконец натренировалась упрямиться как надо.

Аэрин по-прежнему спотыкалась об углы ковриков и натыкалась на дверные косяки, думая о своем, но больше не озиралась встревоженно по сторонам — не видел ли кто. Видели, не видели — ей было все равно. Ее занимали другие вещи. И эти другие вещи ее радовали.

Теперь она не заливалась краской, поймав на себе взгляд Перлита и зная, что с их прошлой встречи он наверняка выдумал новое оскорбление и что ей будет особенно тошно слышать все это из-за его полуулыбочки и полуприкрытых глаз. Она проходила по залам замка и улицам Города кратчайшим и прямым путем, больше не заботясь о том, чтобы выбрать дорогу, где встретится меньше людей. И она избегала сарки в королевском саду, но только для того, чтобы ей снова от нее не поплохело. Ее не корчило от мысли о его присутствии или от стыда, что ей вообще надо избегать этого растения. И дыхание сада больше не казалось ей дыханием Галанниной злобы.

Аэрин открыла-таки способ делать мазь от драконьего огня.

Она понимала, что занимается этим из чистого упрямства: это надо ведь, больше двух лет снова и снова смешивать снадобья, делая лишь крохотные изменения, учиться разыскивать и готовить все составляющие для этих смесей (нельзя же без конца грабить запасы Хорнмара и Теки), искать наиболее редкие зелья по аптечным лавочкам в Городе, которые тоже еще нужно было найти, выезжать на недовольной Кише за травами, растущими поблизости…

Поначалу она боялась, что кто-нибудь попытается ее остановить, и первое время при посещениях лавочников и выходах за городские ворота у нее живот сводило от ужаса.

Но аптекари обслуживали ее почтительно и даже охотно, и постепенно она поняла, что ничего ужасного в ее вылазках нет. Маскироваться не имело смысла. Она была единственной обладательницей рыжих волос в Городе, и любой дамарец, даже никогда не видевший ее живьем, сразу понимал, с кем имеет дело. Можно было повязать на голову шарф, но одного взгляда в зеркало хватило, чтобы осознать безнадежность затеи: волосы-то шарф, конечно, скрывал, но оставались еще рыжие брови. Галанна красила каким-то снадобьем ресницы, но Аэрин понятия не имела, как им завладеть. К тому же, подумалось ей, Тека только-только перестала возмущаться по поводу ее самой и ее странных отлучек, а если няня поймает свою царственную хозяйку, пробирающуюся закоулками со спрятанными волосами и крашеными бровями, она выйдет из себя — и пиши пропало.

Поскольку время шло, а никто ее так и не остановил, в Аэрин окрепла уверенность, и вскоре она уже вплывала в лавки, которые часто навещала, с гордо поднятой головой, как подобает первой сол, делала покупки и выплывала наружу.

Она казалась себе невероятно величественной, но лавочники и женщины находили ее очаровательно простой. Они-то привыкли к перлитам и галаннам, которые никогда не смотрели никому в глаза и всегда были недовольны (поговаривали, что женщина, поставлявшая Галанне краску для бровей, не зря получала такие баснословные деньги). Обычно у таких придворных деньги и покупки держали лакеи, пока хозяева теребили драгоценности и смотрели вдаль.

Арлбет порадовался бы, дойди до него свежая прядка городских сплетен про ведьмину дочь и про то, что у дочери (как и у матери, о чем некоторые теперь вспомнили) всегда находилась улыбка для каждого. Благодаря этим разговорам почти рассеялось и дыхание страха, порожденное слухом, что ведьмина дочь якобы привораживает первого солу. Некоторые из ее новых сторонников решили, что Тор как первый сола и будущий король вполне законно хочет тихой семейной жизни, а королевская дочь, пожалуй, единственная при дворе, с кем подобная жизнь возможна.

Были даже такие, особенно среди стариков, кто качал головой и говорил, что не следует держать юную первую сол запертой в замке, как это делается нынче. Лучше б ее выпускали общаться с ее народом. Услышь это Аэрин, ну и посмеялась бы она.

А вещи она покупала совершенно невинные, пусть временами и странные, к тому же за несколько месяцев скупила их изрядное количество. Ничего такого, что могло бы вызвать какую бы то ни было… беду. Хорнмар заметил, очень тихо и только одному-двум ближайшим друзьям, что первая сол совершила чудесное исцеление старого Талата. И каким-то образом эта история тут же разошлась, и как припомнили легкую улыбку ведьмы, так же некоторые начали вспоминать, как она умела ладить с животными.

За несколько месяцев до своего девятнадцатилетия Аэрин положила порцию желтоватой мази на свежий кусочек сухого дерева, взяла его железным пинцетом, сунула в огонек свечи на углу рабочего стола — и ничего не произошло. Она производила данный конкретный набор движений — отмерить, отметить, смешать, положить и смотреть, как горит дерево, — столько раз, что от долгой практики движения сделались скупыми и точными, даже если мыслями она была на следующем уроке фехтования с Тором. Или с Текой, которая через день-другой начнет приставать со штопкой чулок, ведь они все прохудились, так что на придворных мероприятиях в большом зале Аэрин последнее время щеголяла в ботинках, дабы не сверкать пятками. Она прикинула, что в зеленых чулках дырки вроде бы меньше, их даже почти можно зашить, а обедать сегодня придется в зале. С тех пор как Аэрин исполнилось восемнадцать, от нее ожидали регулярного участия в балах, а сегодня точно будут танцевать, поскольку обед дают в честь Торпеда и его сына, приехавших с юга. Одна из Торпедовых дочерей служила фрейлиной у Галанны. В ботинках танцевать трудно, придется как-то выкручиваться…

Тут Аэрин поняла, что рука устала… и что кусочек обмазанного желтым составом дерева спокойно игнорирует пылающее вокруг него пламя, а железные щипцы в руках нагрелись.

Она подскочила, смахнула свечку и выронила горячие щипцы. Намазанный кусочек дерева покатился по пыльному, усыпанному щепками полу, собирая на себя стружки и опилки, пока не стал походить на новую разновидность ароматического шарика. Мастерскую Аэрин себе устроила в заброшенном каменном сарае неподалеку от Талатова пастбища, где некогда хранилась растопка и всякие штуки вроде старых топорищ и кусков дерева для новых, да все не могла собраться подмести пол. Ее трясло так, что она снова выронила свечку, пытаясь ее поднять, и промахнулась, пытаясь затоптать струйку дыма, поднимавшуюся от пола в том месте, куда упал огарок.

Аэрин уселась на кучу топорищ и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, старательно думая о зеленых чулках. Затем встала, снова зажгла свечу и спокойно воткнула ее обратно в подсвечник. За долгие месяцы она научилась не растрачивать понапрасну время и аптекарские товары и делала только крохотные порции каждой смеси зараз. Мраморная чашка, в которой происходило окончательное растирание и смешивание перед экспериментом со свечным пламенем, была не больше яичной скорлупки. На дне чашечки мази осталось как раз на кончик пальца. Аэрин выбрала указательный палец левой руки, ибо именно его она обожгла в результате самой первой попытки приготовить мазь, — казалось, с тех пор прошли века. Она решительно сунула кончик пальца в огонь и стала наблюдать. Остроконечный желто-голубой овал пламени обтекал палец с двух сторон и соединялся над ним, отбрасывая тени на каменный потолок. Никаких ощущений. Аэрин вынула палец из огня и уставилась на него с благоговейным ужасом. Потрогала его другим пальцем — не теплее, чем обычно. И при этом он не был жирным, в отличие от деревяшек, которые оставались липкими. Кенет. Он существует.

Она проверила записи, дабы убедиться, что сумеет прочесть написанное ею же самой касательно пропорций данной конкретной попытки. Затем задула свечу и в полном ошалении отправилась штопать чулки.

Тека дважды переспросила ее, что с ней творится, когда помогала ей одеться к придворному пиру. Штопка у Аэрин получилась хуже, чем обычно, — а это о чем-то да говорило. Сама Тека сказала еще больше, когда увидела результат, но не столько потому, что рассердилась, сколько потому, что рассеянность Аэрин встревожила ее. Обычно, когда приближался прием, Аэрин делалась ужасно неуклюжей и отчаянно сосредотачивалась на том, что происходило с ней здесь и сейчас. В итоге Тека завязала подопечной вокруг обеих щиколоток ленты в расчете скрыть убогую попытку штопки, и еще больше перепугалась, когда Аэрин не стала возражать. В этом году ленты на щиколотках были последним писком моды среди юных высокородных дам. Когда это поветрие только возникло, Тека с большим трудом убедила Аэрин не удлинять все юбки на девять дюймов, чтобы они волочились по полу, отметая все вопросы насчет щиколоток. И няня ни секунды не сомневалась, что победила в том споре только потому, что Аэрин с ужасом поняла, как много для этого придется сидеть над шитьем.

К правой лодыжке Аэрин Тека прикрепила кисточку, изящно спадавшую на высокий подъем длинной ступни (наверняка сползет набок, Галанна и другие выработали особую кокетливую походку, чтобы кисточки у них падали вперед, как положено), а к левой приколола крохотную серебряную брошку с королевским гербом. Аэрин не шелохнулась, мечтательно глядя в пространство. Она даже слегка улыбалась. «Уж не влюбилась ли девочка? — гадала Тека. — Да в кого? В Торпедова сына… как бишь его? Точно нет. Он на полголовы ее ниже и тощий».

Тека вздохнула и поднялась.

— Аэрин… ты уверена, что не заболела?

Первая сол с видимым усилием пришла в себя и ответила:

— Милая Тека, со мной все в порядке. Правда. — Тут она глянула вниз, нахмурилась и повертела ступнями. — Гм.

— Ленты скроют твою, с позволения сказать, штопку, — сурово сказала Тека.

— Ну и ладно, — отозвалась Аэрин и снова улыбнулась, а Тека подумала: «Что томит девочку? Поищу-ка я сегодня Тора, уж по его-то лицу что-нибудь да соображу».

8

Глядя на сияющую Аэрин, Тор и хотел бы оказаться виновником ее восторга, однако не сомневался, что он здесь ни при чем. Когда, ведя ее сквозь фигуры танца, он набрался смелости сказать ей, что она красива, она рассмеялась ему в лицо.

«Она и вправду выросла, — подумал Тор. — Еще полгода назад она бы покраснела как рак и превратилась в деревяшку в моих руках».

— Это все ленты у меня на лодыжках, — сказала Аэрин. — Я нынче сама себя превзошла в уродливости штопки, и Тека сказала, что либо так, либо босиком.

— Я не на ноги твои смотрю, — возразил Тор, проваливаясь в ее зеленые глаза.

А она, не моргнув, ответила:

— А следовало бы, дорогой кузен, ибо ты никогда не видел меня столь расфуфыренной и вряд ли когда еще увидишь.

Тощий Торпедов сынок едва мог оторвать от нее взгляд. Он заметил отцу, какая Аэрин-сол восхитительно большая. Торпед только хмыкнул в ответ. Сам он предпочитал дам такого размера, чтобы закинуть на плечо и легко с этой ношей удрать — не то чтобы ему хоть раз представилась такая возможность, но идеал получался привлекательный. Галанна, хотя задохлик был совсем не в ее вкусе, бесилась из-за того, что кто-либо вообще теряет попусту время, глядя на Аэрин, и безжалостно липла к Перлиту. Она уже почти смирилась с замужеством: Тор был поистине безнадежен. Если бы только Перлит хоть чуточку подыгрывал ей — немного притворного отчаяния из-за того, что она всегда в центре внимания (ну, почти всегда), капелька ревности, когда красивые молодые люди писали ей стихи, что ей временами удавалось заставить их сделать… Но супруг доводил ее до исступления, всячески показывая, что это он своим тщательно продуманным предложением оказал ей услугу. А как иначе? В конце концов, она хорошая партия.

В этом был весь Перлит. Ни один из супругов ни на секунду об этом не забывал.

Аэрин плыла сквозь вечер. Как первой сол, ей никогда не грозило остаться без кавалера в танце. Она не отдавала себе отчета, что — супротив всяческого обыкновения — никому в тот вечер не наступила на ногу. Мыслями она витала так далеко, что не замечала нотки искренности в словах партнеров, когда те уверяли ее в несравненном удовольствии танцевать с нею. Она даже не отказалась пройти три фигуры танца с Торпедовым сынком (да как же его зовут-то?), хотя при иных обстоятельствах отсутствие у него подбородка могло бы ее покоробить. А вот против его малого роста Аэрин ничего не имела.

Танцуя с Перлитом, она заметила непривычную глубину злобы в его легких замечаниях, и мимоходом гадала, что ж его грызет: «Может, на фоне моего наряда его кожа кажется землистой?» Но Перлит тоже заметил восхищение Торпедова сынка единственной дочерью короля, и это бесило его почти так же, как и Галанну. Он прекрасно понимал: Галанна приняла его церемонные ухаживания лишь на безрыбье, когда поняла, что выше второго солы ей не прыгнуть. Но второй сола — важная персона, и Перлит хотел, чтобы все должным образом завидовали его победе, как того заслуживали его голубая кровь и сокрушительное обаяние — и, конечно, красота Галанны. Как смеет этот тупой недомерок восхищаться другой женщиной?

Верный себе, Перлит, естественно, все тщательно рассчитал. Он начала ухаживать за Галанной только тогда, когда та признала поражение в битве за будущую корону. Но он никогда не мог заставить себя флиртовать с Аэрин. Он имел такие же права на королевскую дочь, как любой другой, — какая жалость, что у нее рыжие волосы и огромные ноги. Принцесса она там или не принцесса, при ее-то матери-простолюдинке можно было бы неплохо поразвлечься, заставив ее влюбиться в него, а жениться при этом вовсе не обязательно. Перлит убедил себя, что сам отказался от этой затеи. Но как-то в минуту слабости до него дошло, что Аэрин вряд ли обрадовалась бы его ухаживаниям и даже пресловутый шарм не помог бы. Он тут же прогнал эту мысль, а натренированное самолюбование похоронило ее навек.

Перлит скрепя сердце признал, что сегодня она выглядит лучше обычного. Прежде она не носила модных лент, а теперь оказалось, что щиколотки у нее изящные и тонкие, несмотря на большие ступни. Впрочем, от этого Перлит не стал относиться к ней лучше.

Аэрин чувствовала его злобный взгляд, хотя со стороны казалось, что лицо его выражает лишь ленивое удовольствие. Но ей было достаточно глубокого отблеска в его глазах, томно прикрытых ресницами.

Воспользовавшись паузой в танце, Перлит извлек из воздуха несколько золотых крупинок, внезапно оказавшихся там, когда он за ними потянулся. Сомкнул над ними пригоршню, улыбнулся и снова раскрыл — между большим и указательным пальцем торчал букетик из желтых и белых вьюнков — тех самых, которые Аэрин держала на его свадьбе.

— Для прекраснейшей дамы сегодняшнего вечера, — с поклоном обратился он к королевской дочери.

Аэрин побелела и отпрянула, убрав руки за спину. При этом она наткнулась на соседнюю пару, ожидавшую, пока начнется музыка к следующей фигуре, и они в легком раздражении обернулись посмотреть, в чем дело.

Внезапно взгляды всего двора оказались прикованы к ней. Музыканты на галерее отложили инструменты, хотя им следовало бы уже взять первые ноты. Им больше ничего не пришло в голову.

Дар второго солы, особенно в те моменты, когда тот чувствовал себя отвергнутым, проявлялся с пугающей силой.

Вокруг Перлита и Аэрин образовалось небольшое пространство, и все внимание обширного зала сосредоточилось на букетике желтых и белых цветов. Тор что-то пробормотал и бросил руку партнерши, к вящему неудовольствию дамы (она потом еще несколько недель дулась на рыжую сол). Но он был слишком далеко, на другом конце зала, а присутствующие словно застыли на месте, и никто не изволил посторониться, пока он с трудом пробирался к месту происшествия.

Аэрин знала: стоит ей прикоснуться к волшебным цветам, как они превратятся в лягушек. Или хуже того, взорвутся, чтобы уж точно все заметили. Или, еще хуже, ее вырвет прямо под ноги Перлиту. Перлит тоже это знал. Ее тошнило от магии с раннего отрочества, когда Дару следовало бы уже проявиться, а он все медлил. После болезни она стала переносить все связанное с Даром еще тяжелее.

Она беспомощно стояла и не находила слов. Даже если попросить его превратить цветы обратно в пыль, отзвук магии вокруг его рук и лица останется и она не рискнет тут же возобновить с ним танец.

Перлит стоял, ласково ей улыбаясь, изящно вскинув руку с покоящимся в ладони букетиком. Глаза его сверкали очень ярко.

И тут цветы вырвались у него из пальцев, отрастили крылья, превратились в желтых и белых птиц и исчезли во тьме под потолком, нежно, словно золотые арфы, звеня: «Аэрин, Аэрин…» — а музыканты тем временем снова заиграли. И руки Тора обнимали ее, а Перлит остался в кругу танцующих. Аэрин несколько раз наступила Тору на ногу, пока он помогал ей выбраться из бального зала, поскольку запах магии душил ее. И хотя Тор сделал все издалека, на нем след магии тоже еще присутствовал. Он поддерживал ее на ногах, пока она не сказала чуть дрогнувшим голосом:

— Отпусти, кузен, ты мне пояс от юбки оторвешь.

Он тут же выпустил ее, она оперлась — на стул, а не на его протянутую руку. Он позволил руке упасть.

— Прости, пожалуйста. Я неловок сегодня.

— Ты не бываешь неловок, — с горечью отозвалась она.

Тор промолчал. Он хотел, чтобы она оперлась на него, а не на стул, и потому не заметил, что большая часть горечи относилась к Перлиту, задумавшему поставить ее в неловкое положение перед всем двором. И отчасти к самой Аэрин, а вовсе не к нему. Аэрин сказала, что он может оставить ее, с ней уже все в порядке. Два года назад он мог бы ответить: «Чепуха, ты еще бледная, никуда я от тебя не уйду».

Но сейчас было не два года назад, и он просто ответил:

— Как тебе будет угодно, — и оставил ее, дабы разыскать покинутую партнершу и принести извинения.

Перлит подошел к Аэрин, когда она сидела на стуле, на который до этого опиралась, и потягивала воду из кубка, принесенного ей хафор.

— Покорнейше прошу прощения, — произнес он, прикрывая глаза так, что они еле заметно поблескивали из-под длинных ресниц. — Я забыл, что тебе… э… не по душе такие… э… знаки внимания.

Аэрин спокойно смотрела на него.

— Я прекрасно поняла твою затею. И принимаю твои извинения ровно настолько, насколько они того стоят.

Перлит моргнул, столкнувшись с такой неожиданной непреклонностью, и на краткий миг лишился дара речи.

— Если ты принимаешь мои извинения настолько, насколько они того стоят, — подхватил он, — это значит, мне не стоит бояться, что ты затаишь на меня обиду за мою злополучную неосмотрительность.

Аэрин рассмеялась, удивившись этому не меньше, чем ее собеседник.

— Нет, кузен. Я не затаю на тебя обиды за сегодняшнее развлечение. Долгие годы братской любви вывели нас далеко за пределы обиды.

Она присела в торопливом реверансе и покинула зал, опасаясь, что он придумает какую-нибудь колкость в ответ. Перлит никогда не проигрывал в словесных пикировках, а ей хотелось как можно дольше сохранить необычайное ощущение победы.

Позже, в темноте спальни, Аэрин перебрала в памяти весь вечер и улыбнулась. Но улыбка получилась вымученная, и сон никак не шел. День выдался слишком длинный, она устала. У нее всегда кружилась голова от вечера, проведенного на всеобщем обозрении в большом зале, и сегодня, стоило ей отвлечься от Перлита с Тором и желтых птиц, мысли тут же обратились к мази от драконьего пламени.

Аэрин прикинула, не пробраться ли обратно в лабораторию, но кто-нибудь мог увидеть свет там, где полагалось находиться только топорищам. Она никому не говорила, что захватила старый сарай, но сомневалась, что кого-то это озаботит, главное — не зажигать свет в неурочные часы. А то как она объяснит свое пребывание там?

Наконец она устало выбралась из постели, закуталась в подаренный Тором халат и пробралась задними коридорами и редко используемыми лестницами на самый высокий балкон отцовского замка. Тот выходил на заднюю часть двора. Дальше располагались конюшни, за ними пастбища, а за всем этим резко вставали Горы. Прямо перед ней раскинулось широкое плато, отведенное под выгоны и тренировочные площадки. Но слева Горы подбирались вплотную к замковым стенам, так что комнаты на первом и втором этаже с той стороны получали очень мало света, а стены вырастали прямо из Гор.

Замок господствовал над Городом, хотя со двора стены не позволяли увидеть его сбегающие по склонам улицы. Но с балконов и из окон третьего и четвертого этажа на фасаде замка можно было разглядеть самые высокие крыши, серые, черные и тускло-красные, каменные, покрытые плитняком или тонкой черепицей, и вздымавшиеся надо всем трубы. Из окон пятого и шестого этажа открывался вид на королевскую дорогу от замковых ворот к городским почти до самого ее конца на утоптанной площадке с монолитами по углам сразу за городскими стенами.

Но из любой точки замка или Города, подняв голову, можно было увидеть обрамлявшие их Горы. Даже просвет в их зубчатых контурах, образованный городскими воротами, был слишком узок, чтобы с легкостью его распознать. Перевал между Вастом и Каром, двумя пиками среди более высоких Гор, окружавших лесистые холмы перед Городом и смыкавшихся по ту сторону замка, был вовсе неразличим. Аэрин любила Горы, зеленые летом и весной, ржавые и бурые и желтые осенью и белые зимой от снега, от которого они защищали Город. Они никогда не называли ее досадной помехой, разочарованием и полукровкой.

Она мерила шагами балкон, глядела на звезды и на стеклянистый отблеск луны на гладких плитах двора.

Каким-то образом пережитый вечер прогнал большую часть радости от утреннего открытия. Способность капли желтой мази защитить палец от пламени свечи ничего не говорила о ее защитных свойствах применительно к драконьему огню. Она слышала, как возвращавшиеся из рейда охотники говорили, что драконье пламя жжет, как никакое другое.

На третьем круге по балкону она обнаружила Тора, притаившегося в тени зубца.

— Ты ходишь очень тихо, — заметил он.

— Босиком, — коротко отозвалась она.

— Если Тека поймает тебя в таком виде да на холодном ночном воздухе, ругаться будет.

— Будет. Но Тека спит сном праведных, ведь уже далеко за полночь.

— И то верно. — Тор вздохнул и потер лоб рукой.

— Удивляюсь, что ты так рано сбежал. Танцы, бывает, до зари продолжаются.

Даже в слабом свете луны она увидела, как скривился Тор.

— Танцы, может, и длятся зачастую до зари, но я редко задерживаюсь и до середины… о чем ты знала бы, потрудись хоть раз остаться и составить мне компанию.

— Хмм.

— Трижды хмм. Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, Аэрин-сол, что я к тому же не особенно хороший танцор? И что нам с тобой, вероятно, лучше пореже танцевать в паре, а то мы всерьез рискуем друг друга покалечить? Никто, естественно, не дерзает упоминать об этом, ведь я первый сола…

— И славишься буйным нравом.

— Лесть никуда тебя не приведет. Но я покидаю бал, как только оттопчу ноги всем дамам, которые нуждаются в этом, чтобы не чувствовать себя обойденными.

Беспечность его казалась наигранной.

— Что не так? — спросила Аэрин.

Тор коротко хохотнул:

— Ну вот, выставил один из самых постыдных своих недостатков в надежде отвлечь тебя, а ты не отвлекаешься.

Аэрин ждала. Тор снова вздохнул, покинул тень и облокотился на парапет балкона. В лунном свете лицо его казалось бледным, профиль благородным и безмятежным, а черные волосы — сгустком абсолютной тьмы. Аэрин этот впечатляющий вид очень понравился, но кузен все испортил, запустив пятерню в волосы и опустив уголки рта, из-за чего снова сделался усталым, смущенным и человечным.

— Сегодня после ужина, перед балом, имела место встреча. — Он снова умолк, но Аэрин не шевелилась, ожидая большего. Он взглянул на нее и продолжил: — Торпед хотел поговорить о Короне Героев.

— Ого. — Аэрин присоединилась к нему, опершись локтями на парапет рядом, а он обнял ее одной рукой. Она успела озябнуть и теперь радовалась его теплу. — Что он хотел узнать о ней?

— А что все хотят знать? Он хотел узнать, где она находится.

— Как и мы все.

— Да. Извини. В смысле, он хочет знать, ищем ли мы ее сейчас, и если нет, то почему, а если да, то какими средствами и как далеко продвинулись в поисках. И понимаем ли мы, как это важно, и так далее и тому подобное…

— Вижу, ты провел не самый веселый вечер.

— А как мы вообще должны ее искать? Семь богов и кузня Аэринхи ему на голову! Да каждый камень в Дамаре перевернули минимум дважды, а еще пошло одно время поветрие выкапывать деревья и искать под ними. Да мы каждого ведуна, который хоть раз бился в припадке или сварил пустое приворотное зелье, заставляли пытаться вызвать для нас видение того места, где находится Корона.

«Включая мою мать?» — подумала Аэрин.

— И ничего. Только куча мертвых деревьев и перевернутых валунов.

Галанна как-то заявила ей, что Корона не пускала в Дамар зло и, носи ее Арлбет, когда встретил мать Аэрин, в жизни на ней не женился бы. И если Корона найдется, Галанне больше не придется отращивать стриженые ресницы. Как именно Корона несла свою стражу, красотка не описала. Также Аэрин знала, что наделенным особо сильным Даром членам королевской семьи полагалось хотя бы однажды пожевать лист сарка и попытаться направить сознание на поиски Короны. Тор наверняка тоже это проделал, но это было дело не из тех, о которых он стал бы ей рассказывать. А на уроках истории говорилось только, что нынешние властелины Дамара уже на протяжении многих поколений правят с непокрытой головой в честь давным-давно утраченной Короны.

— Я, разумеется, слышала о ней, — медленно проговорила Аэрин, — но не совсем понимаю, что такое Корона и на что она способна.

Повисло молчание.

— И я тоже, — сказал Тор. — Она утрачена… давно-предавно. Раньше я считал ее просто легендой, но старый советник Занк упомянул о ней недели три назад… тогда-то Арлбет и рассказал мне, что, когда он был маленьким, Корону искали под деревьями. Отец Занкова отца любил рассказывать историю этой утраты. Занк полагает, что увеличение приграничных набегов как-то связано с ее отсутствием. Мол, северное… зло… не беспокоило нас, пока Корона Героев находилась в Городе. И Торпед явно с ним согласен, хотя не говорит об этом так открыто.

Он пожал плечами и поудобнее пристроил Аэрин у себя под боком.

— Корона Героев заключает в себе большую часть того, что есть Дамар. Или, по крайней мере, того, что нужно королю для сплочения народа воедино и охраны его от зла. Говорят, ее выковала Аэринха. Тут мы вступаем в область легенд, так что эта часть тебе наверняка известна. Сила Дамара, или нечто присущее этой земле, что делает ее Дамаром, а нас дамарцами, якобы лучше, сильнее всего воплощалось в Короне, которую можно было передавать от властителя к властителю, поскольку некоторые правители сами по себе неизбежно лучше или мудрее, нежели другие. Разумеется, подобный обычай нес в себе опасность: Корона могла быть утрачена, а вместе с ней и сила. Так вскоре и случилось. Если верить Занкову рассказу, ее похитил черный маг и уехал на восток, а не на север, а то бы северяне уже давно на нас напали. Арлбет полагает… — Голос его стих.

— Да?

— Арлбет полагает, что Корона в итоге попала в лапы к северянам. — Он с минуту помолчал и медленно добавил: — Арлбет, по крайней мере, верит в ее существование. А следовательно, и я должен верить.

Больше Аэрин не спрашивала. Стояла самая глухая ночная пора, когда рассвет ближе, чем полночь, и небо, казалось, держало их в смыкающейся ладони. И тут внезапно, сквозь тяжесть неба и нового знания, она вспомнила о своей драконьей мази, и каким-то образом и пропавшая Корона, и Перлитова злоба, из-за которой она и забралась сюда поглядеть на небо среди ночи, перестали иметь такое уж большое значение. Ведь в конце концов, ни с Перлитом, ни с Короной она поделать ничего не могла, а рецепт кенета принадлежал ей. Если она не ляжет спать, то не сумеет завтра изготовить большую порцию смеси.

— Пора мне спать, — сказала она, выпрямляясь.

— И мне, — отозвался Тор. — Честь королевского дома весьма пострадает, если первый сола завтра свалится с лошади. Сударыня, на вас очень красивый халат.

— Да ну? Мне подарил его друг, отличающийся безупречным вкусом.

Она улыбнулась, а он, не думая, наклонился и поцеловал ее. Но она лишь рассеянно обняла его в ответ, потому что уже беспокоилась, хватит ли у нее кое-какой травы, ведь если с утра придется топать за ней в аптеку, ранние часы пропадут втуне и, обезумев от нетерпения, она в итоге запорет всю работу.

— Спокойных тебе снов, — сказала она.

— И тебе, — ответил Тор из темноты.

9

Травы, за которую она переживала, оказалось почти достаточно. Поколебавшись некоторое время и побормотав про себя, Аэрин решила не откладывать и сделать столько мази, на сколько хватит сырья, а завтра докупить. Работа была грязная, а мысли все время разбегались, и никак не удавалось сосредоточиться. Она своротила кучу топорищ, терпения сложить их обратно не хватало, и Аэрин несколько часов проработала, спотыкаясь о них, отбивая пальцы на ногах и используя слова, которых набралась, слушая софор и тофор, отличавшихся еще большей цветистостью речи. Она как раз прыгала на одной ноге и изрыгала проклятия, когда новая лавина деревяшек предательски атаковала ее сзади и окончательно вывела из равновесия. Первая сол упала и прикусила язык. Это отрезвило ее достаточно и позволило закончить дело без дальнейших происшествий.

Аэрин уставилась на неприятного вида жижу в неглубоком лотке и подумала: «Хорошо, и что теперь делать? Развести костер и прыгнуть в него?» Все камины подходящего размера помещались в самых людных комнатах замка. Может, идея с костром не так уж плоха. Но его придется разводить подальше от города, чтобы никто не явился выяснять, откуда дым.

Тем временем кенета получилось достаточно для защиты от огня обеих рук. Аэрин развела небольшой костерок на полу посреди сарая (подальше от сломанных топорищ), протянула обе слегка дрожащие руки в середину пламени… и ничего не случилось. На следующий день она отправилась покупать новую порцию трав.

Аэрин сразу решила, что для испытания костром надо уехать из Города. И так же быстро решила, что надо взять Талата. Киша в таком деле будет хуже чем обуза. Она по меньшей мере сочтет костер достаточным предлогом либо порвать узду либо сломать шею в демонстративной панической попытке умчаться обратно в Город.

Теке, однако, затея совершенно не понравилась. Няня охотно признавала мастерство Аэрин как наездницы и разрешала ей выезжать из Города одной на несколько часов верхом на пони. Но ехать одной, на ночь, на этом злобном жеребце — о подобном ужасе Тека и думать не хотела. Сначала она сказала, что Талат слишком хром для такого путешествия, а когда раздосадованная Аэрин попыталась убедить ее в обратном, Тека сменила тактику и заявила, что он опасен. Что будет, если юная сол не сможет с ним справиться? Аэрин едва не плакала от ярости, и спустя несколько недель подобных стычек (тем временем она готовила кенет в огромных количествах и едва не подожгла себе волосы, проверяя действенность зелья на различных участках тела) Теке пришлось признать, что это не просто каприз.

— Можешь ехать, если отец тебе разрешит, — мрачно буркнула она наконец. — Талат все-таки его конь, и он имеет право распоряжаться его будущим. Я… я думаю, он будет гордиться тем, что ты сделала со стариком.

Аэрин знала, чего стоили Теке эти слова, ярость схлынула, и ей стало стыдно.

— Сама поездка… не нравится мне она. Неправильно это. — И тут улыбка тронула уголки Текиного печального рта. — Но ты всегда будешь необычной, как твоя мать, а она путешествовала одна, куда хотела, да твой отец и не пытался ее удержать. Ты уже взрослая, и тебе больше не нужно согласие старой нянюшки на каждый твой шаг. Если отец разрешит тебе ехать — что ж, ладно.

Аэрин ушла и принялась ломать голову, как бы заполучить отцовское дозволение. На каком-то этапе неизбежно пришлось бы просить его, но она хотела сначала привлечь на свою сторону Теку. И напрасно: няня всегда боялась лошадей, а уж Талат казался ей особенно опасным, ведь он был боевым конем, пусть даже старым, увечным и добродушным. Сама-то Аэрин уже много лет относилась к Талату пристрастно.

Она размышляла еще несколько дней, после того как Тека отступила с поля боя. Но мысли ее занимали не только способы умаслить отца, но и то, зачем, собственно, она собралась ехать. Испытать огнеупорные свойства своего открытия. Чтобы убивать драконов. Она правда хочет убивать драконов? Да. Почему? Пауза. Что бы что-то делать. Чтобы делать что-то лучше, чем кто-либо другой.

Отца Аэрин изловила однажды за завтраком, вклинившись между министрами с тактическими проблемами и советниками со стратегическими. Лицо его просветлело, когда он увидел ее, и она смущенно пообещала себе навещать его почаще. Он был не из тех мужчин, кто может поучаствовать в детских играх, однако она могла бы и раньше заметить, с какой тоской отец на нее смотрит. Но только теперь Аэрин поняла, что эта тоска — от неловкости перед любимой дочерью, с которой он не знал, как разговаривать, а не от стыда за то, чем Аэрин была, что могла или не могла.

Она улыбнулась ему, и он подал ей чашку маллака и пододвинул поднос с булочками и саховым вареньем.

— Папа, — начала она с полным ртом. — Ты знаешь, что я ездила верхом на Талате?

Он задумчиво смотрел на нее. Хорнмар донес до него эти сведения несколько месяцев назад, прибавив, что Талат буквально чах и умирал, пока им не занялась Аэрин. Арлбет хотел, чтобы она сама рассказала ему эту историю. Страхи, присущие Теке, ему и в голову не приходили.

— Да, — сказал он. — И я бы рано или поздно догадался о происходящем, ведь ты перестала приставать ко мне с просьбами избавить тебя от Киши и подыскать настоящую лошадь.

У Аэрин хватило совести покраснеть.

— Это тянулось… довольно долго. Я поначалу и не думала, что делаю.

Арлбет улыбался.

— Я должен увидеть, как ты ездишь на нем.

Аэрин сглотнула:

— Ты… придешь?

— Приду.

— Э… скоро?

— Как тебе будет угодно, Аэрин-сол, — торжественно сказал он.

Она молча кивнула:

— Тогда завтра.

Она снова кивнула, взяла вторую булочку и уставилась на нее.

— Догадываюсь, ты присоединилась ко мне за завтраком не просто так, — произнес Арлбет, поскольку она не выказывала намерения прервать молчание. — Вряд ли ты хотела только рассказать о том, что происходило годами и не требовало моего вмешательства. Возможно, то, что у тебя на уме, тоже имеет отношение к Талату?

Она испуганно подняла на него глаза.

— У нас, у королей, вырабатывается определенная способность различать предметы у себя под носом. Ну?

— Мне бы хотелось выехать на Талате за Город. День на дорогу туда… переночевать снаружи. Вернуться на следующий день. — Теперь она жалела о булочке, от нее во рту пересохло.

— А… Советую отправиться на юго-восток — ты сможешь ехать вдоль Теа, он обеспечит тебя водой, а также не позволит заблудиться.

— Река? Да. Я подумала… я уже думала об этом. — Пальцы крошили остатки булочки в пыль.

— Вот и умница. Полагаю, ты планировала выдвигаться в скором времени?

— Я… да. В смысле, ты мне разрешаешь?

— Разрешаю? Конечно. В пределах одного дня пути от Города мало что может тебе повредить. — На миг лицо его посуровело. В былые времена, до утраты Короны, любой меч, выхваченный в ярости за много миль от Города, отскочил бы от невидимой преграды, вывернулся из руки и упал на землю. — Талат позаботится о тебе. Он отлично заботился обо мне.

— Да. Да, он позаботится. — Аэрин поднялась, взглянула на свинарник, который развела вокруг тарелки, и подняла глаза на отца. — Спасибо.

Он улыбнулся:

— Увидимся завтра в середине дня.

Она кивнула, одарила его потрясенной улыбкой и сбежала. Появился хафор, чтобы убрать ее тарелку и смести крошки.

На следующее утро Аэрин заявилась к Талату на пастбище чуть свет. Она расчесывала его, пока руки не заболели, а он наслаждался каждой минутой. Обхаживание он предпочитал даже еде.

Может, стоит навесить на него упряжь? Она починила перерезанный повод на старой узде накануне ночью и принесла ее с собой. Но когда она протянула Талату удила, он, который с такой готовностью схватил их два года назад, поняв, что на нем действительно снова будут ездить, — он взглянул на них, а затем на нее с таким явным изумлением, словно его оскорбили в лучших чувствах. Он вытерпел, пока она пихала ему планку в рот и натягивала ремни на уши, но стоял, повесив голову, с самым несчастным видом.

— Ладно, — сказала Аэрин, сорвала с него эту штуку и швырнула ее на землю.

Она взяла лоскут простеганной ткани, сходившей за седло, и шлепнула ему на спину. Талат вывернул голову и принялся жевать подол ее туники и пучить на нее глаз, пытаясь понять, сердится ли она на самом деле. Когда Аэрин не оттолкнула его морду, он приободрился и терпеливо ждал, пока хозяйка пристраивала и перепристраивала королевский нагрудник по своему вкусу.

Арлбет пришел раньше, чем его ждали. Талат почувствовал напряжение всадницы, как только она оседлала его, но вернул ей хорошее настроение, просто будучи самим собой. Они беззаботно трусили вокруг группы высоких молодых деревьев, когда Аэрин заметила Арлбета на дальней стороне пересекавшего луг ручья. Они перешли ручей вброд и остановились, а Арлбет отсалютовал им, как солдат своему командиру, и она покраснела.

Он кивком указал на голову Талата:

— Не уверен, как воспринял бы подобную идею другой конь, но этот… — Он умолк и задумался, а Аэрин затаила дыхание из страха, что он спросит ее, как все началось, ведь она еще не решила, сколько ему рассказывать.

Арлбет сказал только:

— Наверное, удобно, когда не надо возиться с поводьями. Но я не уверен, что даже лучшие из наших коней достигают такого уровня выучки. — Тут глаза его упали на ноги Аэрин. — Ездить, обхватив ногами его пузо, очень удобно, но первая же встречная стрела разом выбьет тебя из седла.

— Большую часть времени мы все-таки не в бою, — дерзко возразила Аэрин, — и можно соорудить отдельное боевое седло с высокой передней и задней лукой.

Арлбет рассмеялся, и Аэрин решила, что они прошли испытание.

— Вижу, новый способ ему нравится.

Аэрин улыбнулась:

— Возьми уздечку и покажи ему.

Король так и сделал, а Талат прижал уши и отвернулся. Но когда Арлбет бросил уздечку наземь, конь повернул голову обратно и ткнулся носом в грудь старому хозяину, а тот гладил его и бормотал что-то, чего Аэрин не расслышала.

Мазь Талату категорически не понравилась. Он гарцевал, и шарахался, и не давался в руки, и раздувал ноздри, и храпел, и раскатисто фыркал, когда Аэрин пыталась втереть ее в него.

— Она же травами пахнет! — воскликнула Аэрин вне себя. — И наверняка пойдет на пользу твоей шкуре. Это же как масло, которое тебе втирает Хорнмар, чтобы ты лоснился.

Талат продолжал уворачиваться, и Аэрин процедила сквозь стиснутые зубы:

— Не будешь слушаться — привяжу.

Но после нескольких дней игры в догонялки — шаг за шагом, увертка за уверткой по всему пастбищу — Талат решил, что хозяйка настроена серьезно. И в следующий раз, когда Аэрин загнала его к ограде, он не стал опять уклоняться, а стоял спокойно, позволяя свершиться неизбежному.

В свой ночной рейд они отправились через две недели после того, как Арлбет наблюдал их совместную работу. К этому времени Талат разрешал-таки Аэрин — порой даже с некоторым удовольствием — втирать желтую мазь во все свое тело. Аэрин надеялась, что ночь будет теплой, поскольку большая часть подвешенных к седлу якобы скатанных одеял представляла собой длинные мехи с кенетом.

Они выехали до того, как рассвет перешел в день, и Аэрин гнала Талата вперед довольно быстро, чтобы в запасе осталось несколько часов дневного света, когда придет время ставить лагерь. Возле речушки шла тропа, достаточно широкая для всадника, но слишком узкая для повозок. По ней-то они и направились. Река — это прежде всего много воды, что может пригодиться во время опыта, а кроме того, надежный ориентир.

Аэрин разбила лагерь вскоре после полудня. Раскатала сверток, с виду напоминавший подстилку, и сначала сняла с седла кожаную тунику и лосины, которые сшила и несколько последних недель вымачивала в неглубоком тазу с желтой мазью. Накануне она пыталась поджечь наряд, и пламя, сколь бы ярко ни пылал факел, гасло мгновенно при соприкосновении с намазанным рукавом. В носке костюм оказался не очень удобен. Он получился слишком свободный и липкий, и, убирая волосы в промазанный шлем, она с ужасом думала, как потом будет отмываться.

Аэрин развела большой костер, а затем размазала кенет по лицу и наконец натянула длинные перчатки. Она стояла возле огня, взвивавшегося уже выше ее, и слушала, как колотится сердце. Она входила в пламя неохотно, как пловец в холодную воду. Сначала протянула руку, потом поставила ногу. Затем глубоко вдохнула, понадеялась, что ресницы намазаны достаточно густо, и шагнула прямо в огонь.

Талат подошел к краю костра и тревожно всхрапнул. Огонь обволакивал приятным теплом — приятным! Он гладил Аэрин по лицу и рукам с дружелюбным весельем и приветливостью. Пламя бормотало и пощелкивало в ушах и обвивало ее языками, словно руки любовника.

Аэрин выскочила из огня, хватая ртом воздух.

Затем обернулась и посмотрела на костер. Да, это был настоящий огонь, он беззаботно пылал, хотя ее ноги в сапогах слегка разворошили ветки.

Талат озабоченно ткнулся ей носом в шею.

— Твоя очередь, — сказала она. — Много ты понимаешь.

Он действительно мало что понимал, и это беспокоило ее больше всего. Талат не собирался входить в огонь и стоять там, пока она не велит ему выйти. Аэрин уже прикидывала, что для будущей охоты на драконов, поскольку те весьма невелики, Талат сможет обойтись защитой груди, ног и брюха. Но она предпочла бы выяснить сейчас — и чтобы он тоже понял, — насколько важную роль желтое вещество, против которого он возражал, играет в этой затее.

Она потрогала ресницы и с облегчением обнаружила, что они по-прежнему на месте. Талат беспокойно дышал на нее, — Аэрин с легким головокружением осознала, что каким-то странным образом теперь пахнет пламенем. Когда она зачерпнула горсть кенета, конь откровенно шарахнулся от нее, и на одно мрачное мгновение ей подумалось, не придется ли топать домой пешком. Но в конце концов он позволил ей приблизиться и, после того как большая часть его шкуры сделалась желтоватой и лоснящейся, позволил отвести себя обратно к огню.

И стоял неподвижно, когда Аэрин взяла пылающую ветку и направилась к нему. И не шелохнулся, когда она поднесла опущенную ветку к его ногам и язычки пламени лизнули его колени.

Кенет действовал и на лошадей.

10

Домой они ехали весело. Время и мыло (к счастью, Аэрин додумалась захватить с собой большой кусок жесткого мыла для мытья полов), потраченные на извлечение желтого вещества из волос, не испортили Аэрин настроения, — а если и испортили, то не больше, чем холодная ночь под единственным тонким одеялом.

Даже очередной ужасный придворный прием с бесконечным дипломатическим обедом после не смогли полностью выветрить радость, и когда третий человек за полчаса спросил ее о новых духах — еле уловимый запах трав и гари еще держался, — она не смогла не рассмеяться вслух. Дама, пытавшаяся завязать беседу, натянуто улыбнулась и отошла, ибо терпеть не могла, когда над ней смеялись те, к кому полагалось проявлять жалость и доброту.

Аэрин вздохнула, ибо понимала натянутую улыбку и гадала, не светит ли ей благоухать травами и гарью — и немного чистыми полами — вечно.

Тем временем при дворе царило неестественное оживление. Торпед оказался только предвестником нарастающего потока официальных посетителей, каждый последующий был нервознее предыдущего, а некоторые даже проявляли воинственность.

Растущая активность на северной Границе Дамара беспокоила всех, кто знал достаточно или потрудился обратить на нее внимание. Никогда еще, сколько помнила Аэрин, между деревнями, городками и королевским Городом не сновало столько путешественников, и атмосфера придворных обедов, и так напряженная из-за протокола, теперь едва не звенела от чего-то очень похожего на страх.

Аэрин с того утра, когда отец дал ей разрешения выезжать на Талате в одиночку, начала время от времени навещать короля за завтраком, и он всегда радовался ей. Иногда и Тор трапезничал вместе с королем, и если Арлбет и заметил, что Тор чаще присоединяется к нему за завтраком теперь, когда появился шанс увидеть и Аэрин тоже, то ничего не сказал. Отлучки Тора из замка почти прекратились, ибо Арлбету требовалось его присутствие.

Аэрин упорно продолжала не замечать, как смотрит на нее Тор, но остро сознавала, что разговор между ними в эти дни у них не клеился. Казалось, с той ночи, когда Тор рассказал про Корону Героев, между ними возникло новое напряжение. Вдобавок Тор взмолился, чтобы они на время отложили уроки фехтования, и Аэрин решила, что ему неловко за это. Она прекрасно понимала, у него сейчас и впрямь хлопот полон рот. Так что за завтраками она старалась всеми силами дать ему понять, что не в обиде. Когда это не помогало, она переставала обращать на кузена внимание и говорила только с отцом. И что этот Тор вбил себе в голову? Она же не дурочка и прекрасно сознает, что такое жизнь первого солы! Но если ему охота вести себя натянуто и официально, сам виноват.

Поэтому однажды утром они втроем сидели над третьей чашкой маллака, когда явился первый за день проситель.

Ходок доложил о драконе, уничтожающем посевы и убивающем кур. Тварь также сильно обожгла ребенка, случайно обнаружившего ее логово, но, к счастью, малыша спасли, и жизнь его была вне опасности.

Арлбет вздохнул и потер лицо ладонью:

— Хорошо. Мы пошлем кого-нибудь разобраться с ним.

Человек поклонился и вышел.

— Теперь, со всей этой суетой на Границе, их станет больше, — заметил Тор. — Эти паразиты, похоже, плодятся быстрее при ветре с Севера.

— Боюсь, ты прав, — отозвался Арлбет. — А мы сейчас не можем отпустить практически никого.

— Я съезжу, — предложил Тор.

— Не глупи, — рявкнул король и тут же извинился: — Прости, тобой я могу рисковать в последнюю очередь… как тебе известно. Драконы нынче не так часто убивают людей, но драконобойцы редко возвращаются без пары-тройки неприятных ожогов.

— Когда-нибудь, — кисло улыбнулся Тор, — когда нам станет нечем заняться, надо придумать более толковый способ управляться с драконами. Их трудно воспринимать всерьез… но они представляют собой нешуточную помеху.

Аэрин сидела тихо, как мышь.

— Да, — нахмурился Арлбет, глядя в чашку. — Завтра затребую с полдюжины добровольцев съездить туда и разобраться. Молюсь, чтоб дракон оказался старый и медлительный.

Аэрин, выскальзывая из зала, тоже молилась, чтобы дракон оказался старый и медлительный. В запасе у нее оставался всего один день, поэтому выезжать надо было немедленно. К счастью, она как-то раз побывала в означенной деревне, когда сопровождала отца в официальной поездке, поэтому более-менее представляла, как туда попасть. Езды было всего несколько часов.

Когда Аэрин седлала Талата и привязывала к седлу тюки с драконозащитным костюмом, кенетом, мечом и копьем, руки у нее дрожали, ведь никто не учил ее обращаться с копьем, разве что Тор дал несколько уроков в ее восемь или десять лет. А требовалось еще проехать дорогу мимо конюшен, замка, дальше по королевской улице и за пределы Города так, чтобы никто ее не остановил. А меч и копье, несмотря на небрежно наброшенный на них длинный плащ, скрыть трудновато.

Удача — если это была удача — не подвела ее. Аэрин так переживала, что скажет, если ее остановят, что заработала головную боль. Но пока она ехала, все смотрели словно бы не совсем в ее сторону — как будто толком не видели ее, подумалось ей. От этого сделалось не по себе. Однако из Города они выехали беспрепятственно.

Странное чувство и головная боль пропали мгновенно, как только они с Талатом ступили в лес под Городом. Светило солнце, а птицы, казалось, пели для нее одной. Талат перешел на рысь, и она позволила ему бежать некоторое время. Ветер перебирал ей волосы, а древко копья, сдержанно похлопывающее по ноге, напоминало, что она на пути к совершению полезного дела.

Аэрин остановилась на небольшом расстоянии от третируемой драконом деревни, чтобы надеть костюм, уже не такой липкий. Материал достиг порога насыщения, наверное, а потом приспособился, как хорошо смазанные сапоги приспосабливаются к ногам хозяина. Костюм по-прежнему гасил факелы, но сделался мягким и податливым, как ткань, и носить его стало почти легко. Она втерла мазь в лицо, намазала коня и натянула длинные перчатки. Лоснясь на солнце и благоухая пряными травами, Аэрин въехала в деревню.

В Талате сразу признавали боевого коня, даже те, кто никогда их не видел, а рыжие волосы всадницы мгновенно выдавали в ней первую сол. Маленький мальчик встал на пороге дома и закричал:

— По дракона приехали!

И тут же на улицу высыпало две дюжины человек, и все смотрели на нее, а потом озадаченно искали взглядом еще пятерых или шестерых, которым полагалось сопровождать госпожу.

— Я одна, — сказала Аэрин.

На языке роились объяснения, мол, она здесь не то чтобы без отцовского ведома, и одна, ибо неуязвима для дракона (хочется верить!), и не нуждается ни в какой помощи. Но духу не хватило, и она промолчала. На деле же замешательство, принятое деревенскими за королевскую гордость, сработало прекрасно. Люди из кожи вон лезли, только бы не показать, что они не верят, будто первая сол (даже наполовину чужестранка) не способна справиться с драконом в одиночку (а мать-то у нее была ведьма, может, и есть какая-то польза в чужестранной крови, в конце концов). Несколько человек заговорили одновременно, предлагая показать путь к драконьему логову, однако им приходилось прилагать усилия, чтобы не глядеть на дорогу у нее за спиной.

Аэрин прикидывала, как бы поделикатнее донести до деревенских, чтобы они не болтались поблизости и не смотрели, поскольку вовсе не была уверена, достаточно ли изящной выйдет первая встреча с настоящим драконом и чем это закончится. Но ее провожатые вовсе не собирались близко подходить к полю битвы.

Загнанному в угол дракону безразлично, если струя его пламени ненароком попадет в зевак. Так что они показали дорогу и вернулись в деревню ждать, чем все кончится.

Аэрин повесила меч на пояс и пристроила копье на сгибе локтя. Талат ступал, насторожив уши, и когда он фыркнул, всадница тоже учуяла: огонь и что-то еще. Запах был новый и принадлежал существу, не склонному переживать насчет свежести потребляемого мяса и убирать за собой кости после трапезы. Так пах дракон.

Талат, предостерегающе всхрапнув, осторожно двинулся вперед. Вскоре они выехали на небольшую прогалину с кучей валунов на краю. В куче имелась дыра, верхний край которой покрывала жирная копоть. Остатки предыдущих драконьих трапез валялись разбросанные по некогда зеленой лужайке, и до Аэрин дошло, что твердым конским копытам тут ступить практически некуда, в отличие от мускулистых и когтистых драконьих лап.

Талат остановился. Аэрин уставилась на черную дыру в груде камней. Прошло минуты две, и она вдруг задумалась: а как вообще привлечь драконье внимание? Может, его надо разбудить? Заорать? Плеснуть в пещеру воды прямо на него?

Стоило кончику ее копья неуверенно покачнуться, как дракон вылетел из логова и понесся прямо на них. Он разинул пасть и пыхнул на них огнем… только вот Талат ни секунды не колебался и с готовностью отступил с линии огня, пока Аэрин возилась с копьем и цеплялась ему за гриву, чтоб не свалиться прямо дракону на спину. Зверь развернулся на месте — ростом он доходил Талату примерно до колен, великоват для дракона, и был ужасно шустрый, на коротких лапах с желтыми когтями — и снова обдал их пламенем. На сей раз, хотя Талат опять проворно уклонился, огонь лизнул ей руку. Аэрин видела, как пламя прошло по рукояти копья и слегка задело локоть. Мазь выполнила свое предназначение! Это придало Аэрин силы и прояснило мысли. Она выровняла копье и тронула Талата пяткой. Пока конь делал шаг в сторону, а дракон разворачивался, всадница метнула копье.

Для представителя тафор или для опытного охотника на драконов бросок вышел не очень, но цели достиг. Копье попало дракону в мягкое место между шеей и плечом, где чешуя была тонкая, и это замедлило его движения. Он корчился, бил хвостом и рычал, однако Аэрин знала, что рана не смертельна. Если дать ему уползти в логово, он вскоре оправится и вылезет снова, еще злее прежнего.

Тварь изогнулась, пытаясь достать раненое плечо и ухватить копье длинными, тонкими и острыми зубами, не особенно приспособленными для захвата таких гладких, твердых и узких предметов, как древко копья. Аэрин спешилась, вытащила меч и опасливо приблизилась к противнику. Дракон не обратил на нее внимания или сделал вид, что не обращает, пока она не подошла совсем близко. И тут тварь резко выбросила вперед длинную узкую голову и плюнула в человека огнем.

Поток огня ударил точно в цель. Драконье пламя оказалось вовсе не таким дружелюбным, как костер, сложенный на берегу реки. Оно облепило Аэрин, ища способ выжечь из нее жизнь. Языки огня цеплялись за ее бледное блестящее лицо и мягкую кожу одежды. Хотя жар пламени не причинил ей вреда, жар злобы ее достал. И когда пламя прокатилось по ней и исчезло, Аэрин застыла в шоке, глядя прямо перед собой.

Дракон не сомневался, что убил ее. Это был старый дракон, и ему довелось убить одно-два человеческих существа, и он знал, что этому досталось по полной. Он слегка удивился, что она не закричала, когда он обжег ей руку, не кричит теперь и не падает в корчах на землю. Но это не имело значения. Больше она его беспокоить не станет, можно заняться больным плечом.

Аэрин сделала с полдюжины неверных шагов вперед, ухватилась за конец копья, повергла дракона наземь, вскинула меч и опустила его, отрубив дракону голову.

Тут раздался гневный вопль Талата, и она резко развернулась. Жар свежепролитой крови мертвого дракона, поднимавшийся подобно пару, застил ей глаза. Но она различила драконье пламя и увидела, как Талат встал на дыбы и бьет передними ногами.

Она побежала к ним, а в голове билась мысль: «Помогите мне боги, самка! Я забыла, что их часто бывает двое». Аэрин рубанула второго дракона по хвосту и промахнулась. Зверь развернулся, выдыхая огонь, и она почувствовала его жар в горле, и тут Талат ударил снова. Тварь хлестнула человека хвостом, разворачиваясь обратно к коню, Аэрин запнулась и упала, и дракон тут же оказался на ней, скребя когтями по кожаной тунике и клацая зубами у горла. Дым из его ноздрей ел глаза. Аэрин отчаянно завопила и забилась под тяжестью дракона. Услышала, как что-то рвется, и поняла, что новая порция драконьего пламени обожжет ее.

Тут Талат ударил дракона в бок задними ногами, сила удара подбросила их обоих — поскольку драконьи когти запутались в кожаных завязках, — и они тяжело упали на землю. Дракон кашлянул, но огня не получилось. Вдобавок Аэрин упала прямо на зверя. Чудовище заскребло хвостом, и что-то еще порвалось. Зубы его щелкали в считанных дюймах от ее лица. Длина меча не позволяла занести его как следует, чтобы пырнуть противника, и плечо у нее устало. Аэрин бросила меч и попыталась добраться до голенища правого сапога, где у нее был короткий кинжал, но дракон перекатился, и она не смогла достать клинок.

Тут снова налетел Талат, и лягнул дракона в уязвимое место над маленьким красным глазом, где помещалось ушное отверстие. Дракон вывернул шею и плюнул в коня огнем, но был все еще оглушен падением, и из пасти вылетел только небольшой язык пламени. Талат сунул морду в струйку дыма, схватил дракона за ноздри и потянул, запрокидывая твари голову все дальше назад. Передние лапы и грудь чудовища оторвались от земли, и, пока оно корчилось, Аэрин высвободила ногу, вытащила из сапога кинжал и вонзила в лишенную чешуи драконью грудь. Дракон заверещал, хотя вышло не так уж громко — Талат все еще держал его за нос. Аэрин заковыляла прочь в поисках меча.

Талат размахивал умирающим драконом, словно пес тряпкой, поддавая передней ногой. К мокрой от пота напряженной шее жеребца прилипли хлопья пепла. Аэрин подняла меч и рассекла дракону брюхо. Он дернулся в последней судороге и издох. Талат отпустил тушу и стоял, дрожа и повесив голову. Тут Аэрин осознала, что она сделала, и как мало знала о том, во что ввязалась, и как близка была к поражению. Желудок взбунтовался, и остатки королевского завтрака покрыли дымящийся искалеченный труп второго дракона.

Юная сол отошла на несколько шагов, опираясь руками на ствол дерева, опустилась на землю и несколько минут сидела, свесив голову между колен. В голове начало проясняться, дыхание замедлилось. Подняв голову и рассеянно жмурясь на солнце, она услышала за спиной стук копыт Талата. Она протянула руку, в ладонь ей сунулся окровавленный нос, и так они пробыли еще несколько мгновений, а затем Аэрин вздохнула и поднялась.

— Даже драконам нужна вода. Пойдем поищем ручей.

Им снова повезло — ручей обнаружился неподалеку. Аэрин бережно омыла Талату морду и обнаружила, что большая часть крови принадлежала дракону, хотя челка у коня наполовину обгорела.

— Подумать только, я почти не озаботилась намазать тебе кенетом голову, — прошептала она. — Думала, все получится легко.

Она стянула с Талата седло, выкупала беднягу как следует, после чего он выбрался на берег, отыскал клочок взрыхленной земли, от души там повалялся и встал еще более чумазым, чем раньше.

— О боги, — вздохнула Аэрин.

Она поплескала водой на лицо и руки, затем резко стянула всю испачканную драконом одежду и нырнула. Вынырнув, когда перестало хватать воздуха, она загнала Талата обратно в воду, смыла с него грязь, а затем чесала и скребла его изо всех сил, высушила его хорошенько, а заодно и сама просохла.

Аэрин медленно и неохотно оделась, и они вернулись на поле боя. О чем еще следует помнить касательно драконов? Яйца? Ну, если яйца и есть, детеныши быстро погибнут — первые несколько месяцев жизни детеныши драконов не могут выжить без родителей… А если имеются подросшие детеныши? Они бы уже показались, да?

С еще большей неохотой Аэрин связала в пучок несколько сухих веток, запалила их от трутницы и приблизилась к темной, вонючей дыре в камнях. Чтобы войти в пещеру, пришлось сильно пригнуться, а факел зачадил и попытался погаснуть. Пещера оказалась неглубокой, с неровными земляными и каменными стенами и галечным полом. Аэрин затошнило от вони и сознания того, что она — в логове отвратительных тварей, которых только что прикончила. Аэрин выскочила обратно на солнечный свет, бросила факел и затоптала пламя. Вроде бы там не было ни яиц, ни драконьих детенышей. Хотелось верить, что не было.

«Надо забрать с собой их головы. Охотники всегда приносили головы — это служило доказательством без лишних слов, — подумала она. — Не могу представить, как стану об этом рассказывать». Она снова взяла меч и отсекла голову второму дракону, а затем вымыла оба клинка в ручье, убрала их в ножны и приторочила копье сзади к седлу. Теперь драконы, неподвижные и безголовые, выглядели маленькими, ничуть не опаснее кроликов. Их уродливые головы с длинными рылами и острыми зубами казались фальшивыми, словно детские маски чудовищ во время одного из Городских праздников, где часть веселья заключалась в том, чтобы пугаться — но не слишком сильно. Кого можно напугать драконом?

«Меня».

Она завернула голову в толстую материю, в которой возила свой кожаный костюм, оседлала Талата, и они медленно направились обратно в деревню.

Деревенские, вся сотня жителей, ждали, собравшись на краю поселения. Поля за домами опустели, а люди в рабочей одежде выглядели странно без дела. Все они стояли и смотрели на тропу, по которой всего час назад уехали Аэрин с Талатом. Когда передние ряды разглядели вернувшихся, поднялся шепоток, а Талат вскинул голову и изогнул шею, ибо помнил, как полагается возвращаться домой с победой. Люди подались вперед, и когда Талат выступил из-под деревьев, они окружили его, глядя снизу вверх на Аэрин. Всего одна девушка и ее прекрасный конь, они явно не встретились с драконом, раз вернулись целыми и невредимыми. Деревенские, стыдясь, все же рассчитывали увидеть первую сол обожженной, уж больно хотелось им покончить с драконом.

— Госпожа? — нерешительно обратился к ней один. — Вы нашли дракона?

Аэрин сообразила, что их молчание вызвано недоверием. Накатил страх: вдруг они не примут от ведьминой дочери даже убитого дракона? Но она нашла силы улыбнуться, и деревенские недоуменно улыбнулись ей в ответ.

— Да, я нашла вашего дракона. И его подругу.

Она протянула руку назад и вытащила сверток с головами. Головы упали на землю. Одна покатилась, и деревенские бросились от нее врассыпную, словно голова все еще могла причинить им вред. Затем чуть смущенно посмеялись над собой и дружно обернулись, когда мальчишка, объявивший о прибытии Аэрин, сказал:

— Смотрите!

В деревню, как час назад Аэрин, въезжали семеро всадников.

— Вам полагалось добраться сюда не раньше завтрашнего дня, — прошептала она, поскольку узнала Гебета, Мика и Орина, своих дальних кузенов и приближенных отца, а также четверых их людей.

Гебет и Орин уже много раз участвовали в охоте на драконов. Верные и надежные, они не считали охоту на драконов зазорной, ибо делали нужное дело, служа тем самым своему королю.

— Аэрин-сол, — произнес Гебет удивленно, и уважение в его голосе было уважением не к ней, но к ее отцу, а сквозь него пробивалось неодобрение. Он не станет отчитывать ее при деревенских, но позже наверняка представит Арлбету красочный отчет.

— Гебет, — отозвалась она.

Мысленно усмехаясь, она наблюдала, как предводитель отряда пытается придумать способ узнать, что она здесь делает. Затем Орин у него за спиной что-то произнес и указал на землю, где в пыли лежали маленькие драконьи головы. Гебет отвел взгляд от юной дочери своего сюзерена, одетой как поизносившийся мальчишка-солдат, понял, что лежит перед ним на земле, и снова вскинул глаза, недоверчиво уставившись на рыжую сол в рваном кожаном костюме.

— Я… э… я уже избавилась от драконов, если вы об этом, — пояснила Аэрин.

Гебет медленно спешился, медленно нагнулся и стал разглядывать ее трофеи. У одной головы в разинутой пасти виднелись острые зубы. Гебет не отличался живостью и оригинальностью мысли, поэтому еще долго сидел на корточках и таращился на жуткие головы, хотя ему оставалось только подтвердить, что они принадлежат драконам.

Так же медленно, как нагибался, он выпрямился и натянуто поклонился Аэрин со словами:

— Мое почтение, госпожа.

Его пальцы мелькнули в некоем ритуальном салюте, но Аэрин не разобрала, в качестве кого они ее приветствовали, и сомневалась, что он и сам понимал.

— Благодарю, — серьезно ответила она.

Гебет отвернулся и поймал взгляд одного из своих людей. Тот спешился и снова завернул головы в ткань. А затем, поскольку дальнейших подсказок от Гебета не последовало, заколебался и наконец подошел к Талату, чтобы прикрепить сверток за седлом Аэрин.

— Можем ли мы проводить вас домой, госпожа? — обратился к ней Гебет, уставившись на настороженные уши Талата, но старательно избегая лица Аэрин.

— Благодарю, — повторила она.

Гебет вновь оседлал коня, повернул его обратно в сторону Города и подождал, пока Аэрин займет место в голове отряда. А Талат, который, как никакой другой конь, умел идти во главе кавалькады, двинулся вперед без малейшего намека со стороны всадницы.

Деревенские, не понявшие толком, чему стали свидетелями, нестройно загомонили, когда Талат сделал первый шаг. Мальчик, объявлявший о прибытиях, вдруг выбежал вперед и погладил Талата по плечу, а конь опустил морду в знак признания, не возражая против подобной фамильярности.

Девочка, всего несколькими годами старше мальчика, выступила вперед, привлекая внимание Аэрин, и ясно произнесла:

— Мы благодарим вас.

Аэрин улыбнулась и ответила:

— Это честь для меня.

Девочка выросла с воспоминанием об улыбке первой сол и о том, как та сидела на гордом белом коне.

11

Путь домой протекал в молчании и казался бесконечным. Когда они наконец вошли в Городские ворота, день еще не кончился, хотя Аэрин казалось, что прошла неделя с той минуты, как она услышала прошение деревни к отцу об уничтожении дракона. На улицах Города толпился народ, и хотя вид семерых королевских воинов в боевом снаряжении и с драконьими копьями удивления не вызывал, едущая среди них первая сол в самой замызганной одежде смотрелась необычно, и их небольшой отряд привлекал много любопытных взглядов. «Мое возвращение они видят прекрасно, — мрачно подумала Аэрин. — Какая бы тень ни укрывала меня при отъезде, хотелось бы знать, куда она подевалась».

Когда они прибыли на королевский двор, сам Хорнмар возник у ее локтя, чтобы отвести Талата в стойло. Ей показалось, что эскорт спешивается неуклюже, усиленно бряцая стременами и скрипя сбруей. Аэрин стянула с конской спины свертки и расправила плечи. Она с тоской проводила глазами безмятежного Талата, который охотно последовал за Хорнмаром в предвкушении двойной порции овса. Но застывший взгляд Гебета мгновенно отрезвил ее, и Аэрин направилась в замок впереди отряда.

Даже Арлбет был потрясен, когда они все предстали перед ним. Он сидел в одной из комнат, примыкавших к главному залу для приемов, окруженный бумагами, свитками, сургучом и разведчиками. На лице его читалась усталость. Аэрин и ее эскорт не обменялись ни словом с момента, как оставили деревню, но первая сол чувствовала, что ее ведут, и не пыталась улизнуть. Гебет доложил бы королю сразу по возвращении, значит, и ей следует поступить так же. Может, и хорошо, что у одной застенчивой овцы столько овчарок, ведь, вернись она одна, неизбежно возникло бы искушение отложить расплату.

— Сир, — произнесла Аэрин.

Арлбет взглянул на дочь, потом на Гебета и его застывшее лицо, потом снова на дочь.

— Вы хотите о чем-то мне сообщить? — произнес он, и доброта в его голосе предназначалась не только дочери, но и верному, пусть и возмущенному слуге.

Гебет по-прежнему ожесточенно отмалчивался, поэтому ответила Аэрин:

— Сегодня утром я в одиночку отправилась в деревню Кта, дабы… вступить в бой с их драконом. Или… гм… драконами.

Как же правильно докладывать об уничтожении дракона? Умей она думать хоть немного вперед, уделяла бы больше внимания таким вещам. Ее никогда особенно не занимало, что происходит после убийства драконов. Самого факта уничтожения казалось достаточно. Но теперь она чувствовала себя нашкодившим ребенком. По крайней мере, в глазах Гебета.

Аэрин развернула сверток, который держала под мышкой, и выложила потрепанные драконьи головы на пол перед отцовским столом. Арлбет поднялся, обошел вокруг стола и воззрился на них, причем выражение его лица не сильно отличалось от Гебетова, когда тот впервые осознал, что лежит в пыли у конских копыт.

— Мы прибыли в деревню… после, — произнес Гебет, который предпочел не смотреть на уродливые знаки победы Аэрин по второму разу, — и я предложил Аэрин-сол сопроводить ее в обратный путь.

При словах «сопроводить ее в обратный путь» по лицу Арлбета промелькнула улыбка, но ответил он очень серьезно:

— Я бы поговорил с Аэрин-сол наедине.

Все тут же исчезли, словно мыши в стенах, только двери за собой прикрыли. Гебет, по-прежнему пребывая в ярости, ничего не сказал, но все прочие, кто слышал, как Аэрин заявила королю, что только что убила двух драконов, только и ждали возможности поделиться новостью.

— Ну? — произнес Арлбет бесцветным тоном.

Аэрин испугалась. Вдруг, несмотря на улыбку, он ужасно сердит на нее? Она не знала, с чего начать рассказ. Оглядываясь на все последние годы и вспоминая, как он не препятствовал ее работе с Талатом, как доверял ее суждению, она почувствовала стыд за свою тайну.

Но ее первые слова были:

— Я думала, если сначала скажу тебе, ты меня не отпустишь.

Арлбет молчал долго.

— Вероятно, так оно и было бы, — сказал он наконец. — И ты можешь сказать мне, почему мне не следовало тебе препятствовать?

Аэрин длинно выдохнула:

— Ты читал Аститерову «Историю»?

Арлбет нахмурился, припоминая.

— Я… полагаю, читал, в детстве. Не очень хорошо ее помню. — Он пригвоздил дочь королевским взглядом, куда более пронзительным, чем у простых смертных. — Кажется, припоминаю: автор уделяет много места сведениям о драконах, причем больше легендам, нежели делам насущным.

— Да, — подхватила Аэрин. — Я читала эту книгу некоторое время назад, когда… болела. Там в конце есть нечто вроде рецепта мази под названием кенет, защищающей от драконьего пламени…

Брови Арлбета снова сошлись на переносице, да там и остались.

— Суеверная чушь.

— Нет, — твердо парировала Аэрин. — Это не чушь. Просто рецепт неточен. — Она позволила себе скривиться от выбранного преуменьшения. — Последние три года я провела, экспериментируя с этим недоделанным рецептом. Несколько месяцев назад наконец нашла то… что работает.

Брови Арлбета слегка разошлись, но он еще хмурился.

— Смотри.

Аэрин отстегнула висевшую на плече тяжелую скатку и вытащила мягкий кошель с мазью. Она намазала сначала одну руку, потом другую, заметив, что обе дрожат. Быстро, пока отец не успел ее остановить, она подошла к камину, выхватила из него горящее полено, вытянула руку и сунула вторую в пылавшее вокруг пламя.

Брови Арлбета вернулись на свои места.

— Убедила. А теперь положи полено обратно в очаг, потому что смотреть на это не очень-то приятно.

Он вернулся за стол и сел. Морщины усталости снова проступили на его лице.

Аэрин подошла к столу с другой стороны, вытирая испачканные пеплом руки о кожаные рейтузы.

— Сядь, — велел отец, глядя на нее снизу вверх.

Аэрин осторожно убрала какой-то свиток с ближайшего стула и села. На свитке остались черные следы закопченных пальцев. Отец внимательно посмотрел на нее, потом на рваные лохмотья ее туники.

— И что, легко убивать драконов, когда они не могут тебя обжечь?

Она сложила грязные руки на коленях и уставилась на них.

— Нет, — ответила она тихо. — Дальше огня я не думала. Нелегко.

Арлбет вздохнул:

— Тогда ты кое-чему научилась.

— Научилась. — Она подняла глаза на отца во внезапной надежде.

Арлбет фыркнул или хохотнул.

— Не смотри на меня так. У тебя умоляющий вид щенка, который надеется избежать заслуженной трепки. Как думаешь, заслужила трепку?

Аэрин промолчала.

— Это не просто риторический вопрос. Какое наказание ты считаешь для себя подходящим? Ты уже немного переросла то время, когда тебя можно было отослать в детскую без ужина, и, полагаю, я даровал тебе независимость от диктата Теки, когда позволил вам с Талатом выезжать одним. — Он помолчал. — Сдается мне, в тот день ты хотела убраться подальше от Города, чтобы развести достаточно большой костер и как следует проверить свое открытие.

Аэрин по-прежнему молчала.

— Я не могу запретить тебе брать Талата, ибо теперь он твой, и я слишком люблю его, чтобы отказать ему в общении с хозяйкой.

Он снова помолчал.

— Повинность твоя скорее воинская, но поскольку у тебя нет звания, я не могу лишить тебя его, а поскольку ты не носишь меча, полученного из рук короля, я не могу забрать его у тебя и ударить тебя им плашмя. — Арлбет на миг задержал взгляд на именинном подарке Аэрин, висевшем у нее на бедре, но промолчал.

На сей раз пауза вышла долгой.

— Ты научишь меня делать огнеупорную мазь, если попрошу?

Аэрин вскинула голову. Он мог приказать ей дать разъяснения и знал, что она это понимает.

— Я с радостью научу любого, кто… с радостью будет учиться.

И как она поняла, что он не приказывает ей, так и он понял, чего она недоговорила: «С радостью будет учиться у меня, дочери ведьмы». Арлбет знал, хотя ему этого никто никогда напрямую не говорил, как именно называли его вторую жену.

— Я готов учиться. — Он протянул руку к мешочку с мазью, оставленному Аэрин на столе, зачерпнул кончиками пальцев немного желтоватого вещества и растер между большим и указательным пальцем. Принюхался. — Полагаю, этим объясняются рассказы о внезапно участившихся визитах первой сол к аптекарям.

Аэрин сглотнула и кивнула:

— Я буду… я почту за честь показать вам изготовление кенета, повелитель.

Арлбет поднялся, подошел к дочери и обнял ее, а затем, придерживая ее левой рукой за плечи и не обращая внимания на лоснящийся мех своего рукава и состояние ее кожаной туники, продолжил:

— Послушай, дуреха ты моя маленькая. Я понимаю, почему ты так себя вела, и сочувствую тебе, а также невероятно горжусь тобой. Но будь добра, не шныряй больше по округе, рискуя жизнью, чтобы еще что-то доказать, хорошо? Сначала хотя бы поговори со мной. А теперь иди и позволь мне вернуться к моим делам. У меня еще впереди долгий рабочий день, а ты меня прервала.

Аэрин умчалась.

Спустя неделю она наконец снова осмелилась показаться на глаза отцу за завтраком, а значит сидеть за столом и рисковать нарваться на непростой разговор.

— Я уже начал чувствовать себя людоедом, — поддел ее Арлбет. — Рад, что ты выползла из своего укрытия.

Присутствовавший при этом Тор рассмеялся, и так Аэрин узнала, что и кузену известна ее история с драконом. Она вспыхнула, но первый приступ смущения отступил, и она напомнила себе, что к этому времени неосведомленных в Городе, скорее всего, не осталось.

Больше до конца завтрака неловких моментов не возникало, но когда Аэрин поднялась в надежде ускользнуть — она еще не настолько оправилась, чтобы появиться в зале приемов, и проводила свои дни за починкой костюма и ездой на Талате, — Арлбет сказал:

— Погоди минутку. Я кое-что припас для тебя, но мне надоело брать это с собой к завтраку понапрасну.

Тор встал и вышел из комнаты, а Арлбет демонстративно налил себе новую чашку маллака. Тор вернулся быстро, хотя эти секунды показались Аэрин бесконечными, и принес два копья и ее простой маленький меч, за которым, должно быть, сходил к ней в покои, где тот висел на крючке у кровати. Тор торжественно вручил их королю, опустившись на колено и наклонив корпус так, что вытянутые руки оказались на уровне головы, и Аэрин содрогнулась, ибо первый сола никому не должен оказывать такой чести. Арлбет же ее принял, ибо сказал:

— Довольно, Тор, мы уже знаем, что это для тебя означает.

И первый сола выпрямился с тенью улыбки на лице.

Арлбет встал и повернулся к дочери. Она тоже поднялась, округлив глаза.

— Первым я вручаю тебе твой меч. — Он протянул ей клинок рукоятью вперед. Аэрин подставила сложенные чашкой ладони, отец вложил в них меч и накрыл их своими.

— Итак, ты получаешь свой первый меч из рук короля, — произнес он и отпустил руки.

Аэрин медленно опустила руки, и меч оказался лежащим поперек бедер. Теперь она носила меч короля, и король может призвать ее, когда пожелает, приказать действовать или же запретить. Она покраснела, побледнела и сглотнула.

— А теперь, — весело сказал Арлбет, — когда ты получила свой меч официально из моих рук, я могу официально наказать тебя им. — Он вытянул меч за рукоять из ножен, которые тупо сжимала Аэрин, взмахнул им в воздухе — каким же маленьким показался ей подарок Тора в его руках — и остановил его кончик ровно у Аэрин перед носом.

— Вот, — сказал он и сильно хлопнул ее по щеке плоской стороной клинка, — и вот, — и он хлопнул ее по другой щеке.

Аэрин моргнула — от ударов у нее на глазах выступили слезы.

Арлбет подождал, пока взор ее не прояснился, и продолжил:

— Я отношусь к этому очень серьезно, дорогая, и если снова поймаю тебя на том, что ты уезжаешь, не сказавшись прежде мне, могу обойтись с тобой как с предателем.

Аэрин кивнула.

— Но поскольку теперь ты меченосец по праву и поскольку мы гордимся общим признанием твоего недавно продемонстрированного мастерства в драконобойстве, — продолжил он, обернулся и взял копья, которые все еще держал Тор, — это тебе.

Торопливо закинув на плечо ремень ножен, Аэрин протянула руки.

— Это со времен моей охоты на драконов, — сказал Арлбет. Дочь вскинула на него острый взгляд. — Да, я охотился на драконов, будучи чуть старше, чем ты сейчас, и в доказательство у меня есть несколько шрамов. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Но наследников трона быстро отучают от таких опасных и лишенных блеска занятий, как охота на драконов, поэтому мне удалось воспользоваться этими копьями всего несколько раз, прежде чем отложить навсегда. Я хранил их столько времени из чистого упрямства.

Аэрин улыбнулась, глядя на то, что держала в руках.

— По крайней мере, могу тебя заверить, они упругие и прочные и летят точно в цель. Также должен тебе сообщить, что нам доложили о новом драконе — вчера утром. Я обещал просителю ответить сегодня. Он придет на утренний прием. Ты съездишь с ним?

Аэрин с отцом смотрели друг на друга. Впервые она обрела официальное положение при его дворе. Если раньше ее терпели подле короля лишь потому, что она была его дочерью, то теперь она завоевала собственное место. Она носила меч короля и таким образом становилась, пусть и нерегулярным, воином его армии и его верным слугой, оставаясь дочерью. У нее есть собственное положение — и завоеванное, и дарованное. Аэрин прижала копья к груди, больно стукнувшись коленкой о ножны меча, и кивнула.

— Хорошо. Продолжай ты прятаться, я бы снова послал Гебета. Только подумай о чести, которую ты потеряла бы.

Аэрин, вместо этого потерявшая голос, снова кивнула.

— Очередной тебе урок, дорогая. Особе королевской крови прятаться непозволительно — по крайней мере, с тех пор, как она о себе заявила.

Дар речи отчасти вернулся к ней, и она сипло сказала:

— Я всю жизнь пряталась.

Нечто вроде улыбки замерцало в глазах Арлбета.

— А то я не знаю! Я уже начал ломать голову, что мне придется предпринять, если ты не выступишь по собственной воле. Но ты выступила — пусть и не совсем таким образом, каким я хотел, — и я не премину этим воспользоваться.

Второе уничтожение дракона прошло лучше, чем первое. Возможно, помогли отцовские копья, бившие в цель точнее, чем можно было ожидать при ее меткости и силе рук. Может, дело было в усердии Талата и в том, с какой быстротой он усвоил, что от него требуется. К тому же дракон попался одиночка.

Эта деревня находилась дальше от Города, чем первая, поэтому пришлось заночевать. Аэрин смыла драконью кровь с одежды и кожи — там, где она попала на кожу, оставались шелушащиеся красные пятнышки — в общинной бане, из которой всех повыгнали, дабы сол могла уединиться, а спать пришлось в доме старосты, тогда как староста с женой ночевали у второго старосты. Аэрин гадала, не получалось ли так, что второй староста спит у третьего и так далее и в конечном итоге кто-то ночует на конюшне или в огороде, но решила не смущать хозяев расспросами. Они и так пришли в изрядное замешательство, когда она отказалась выгонять старосту из его собственного дома.

— Это честь для нас, принимать дочь вашего отца и убийцу нашего демона, — сказал староста.

Ей не понравилось использование слова «демон». Она помнила, как Тор говорил, что усиление северного зла подстегнет возникновение мелких, но противных неприятностей типа драконов. Она также гадала: а может, староста вместе с беременной женой сам не хочет ночевать под одной крышей с ведьминой дочерью, и не вызовут ли они потом священника — деревенька была слишком мала, чтоб иметь собственного, — освятить дом после ее отъезда. Но спрашивать не стала и спала в доме старосты одна.

Пятый дракон стал первым, которому удалось ее достать. Юная сол проявила беспечность и поплатилась за это. Дракон оказался самый маленький из всех драконов на ее пути, но самый шустрый и, вероятно, самый смышленый. Ибо, когда она пригвоздила его к земле копьем и подошла отрубить голову, он не стал пыхать на нее огнем, как обычно делают драконы. Он уже много раз пробовал поливать ее пламенем без всякого толку. Когда драконобойца приблизилась к нему, он развернулся кругом, несмотря на копье, пригвоздившее его к земле, и вонзил зубы ей в руку.

Аэрин выронила меч и с шипением втянула воздух, ибо вдруг проснувшаяся гордость не позволила закричать. На то, чтобы сдержаться, ушли почти все силы, она, ослабев, стала падать на колени возле дракона, с ужасом глядя в его крохотный красный глаз. Неуклюже взяв меч другой рукой, она взмахнула им… Но дракон и так уже умирал, маленький глаз стекленел. Последние остатки ярости он потратил на то, чтобы сомкнуть челюсти на руке врага. У него не хватило сил уклониться даже от медленного и неловкого удара. Лезвие рассекло ему шею, он испустил дух, челюсти разжались, и дракон умер. А из руки Аэрин хлынула кровь и смешалась на земле с более темной и густой кровью дракона.

К счастью, та деревня оказалась достаточно большой и располагала собственным лекарем. Он перевязал гостье руку и предложил сонное зелье, которое она не решилась выпить, поскольку учуяла в лекаре немного настоящей магии и опасалась, не подмешал ли он чего в свои зелья. Хорошо еще, примочка на руке не причинила ей никакого вреда, хотя Аэрин и не смогла в ту ночь заснуть от острой боли в ране.

Дома гордость собственным положением и отцовское поощрение заставили ее посещать больше приемов и советов, управлявших страной, которой правил Арлбет.

— Пусть титул не вводит тебя в заблуждение, — говорил ей отец. — Король просто на виду. На самом деле я настолько на виду, что большую часть важной работы приходится делать другим людям.

— Ерунда, — возразил Тор.

Арлбет хохотнул:

— Твоя верность делает тебе честь, но ты и сам постепенно превращаешься в персону, которая слишком на виду, чтобы делать что-то полезное. И как тебе?

Самым важным из усвоенного Аэрин стало понимание, что королю нужны люди, которым он доверял бы и которые доверяли бы ему. И она опять-таки не унаследовала этого самого важного: она не могла доверять людям своего отца, потому что они не доверяли ей. Благодарности этот урок не вызывал. Но она вышла из укрытия, и так же как она не могла себе позволить закричать, когда дракон укусил ее, не могла она и вернуться к прежней жизни.

А доклады о драконах все прибывали, выезжать приходилось все чаще. Зато ей теперь с легкостью удавалось уклониться от королевских выходов — либо она была в отъезде, либо только вернулась и слишком измотана. Аэрин становилась все более быстрой и ловкой в уничтожении мелких опасных паразитов, и их коварство стоило ей не более чем случайного локона, выбившегося из-под пропитанного кенетом шлема. Маленькие деревни полюбили ее и прозвали Аэрин Огневолосая и были добры к ней, а не просто почтительны. И даже она, недоверчивая к любым проявлениям доброты, перестала думать, что старосты просят священников выгонять дух ведьминой дочери после ее отъезда.

Но убийство драконов не принесло ей славы при отцовском дворе. Мягкотелые министры, искусные лишь в словесных поединках, путешествовавшие в паланкинах и неспособные держать меч, по-прежнему не доверяли ей. Между собой они полагали весьма постыдным то обстоятельство, что сол, пусть даже она полукровка, воюет с драконами. Их растущий страх перед Севером только увеличивал недоверие к ней, чья мать пришла с Севера. Подумать только, она сражалась с драконами и оставалась невредимой, не считая того укуса, хотя более опытные охотники, бывало, гибли сами или оставались без лошадей… Это подлило масла в огонь суеверных страхов перед ней. На свет снова вытащили историю о безрассудной страсти первого солы, начавшую было угасать без новых подробностей, и досужие языки шептали, будто королевская дочь только выжидает. Они знали историю кенета, знали, что освоить секрет смеси мог любой желающий, но почему открытие сделала именно Аэрин-сол?

Никто, кроме Арлбета и Тора, не попросил ее научить их.

Однажды вечером, когда было выпито уже изрядное количество вина, Перлит стал развлекать общество исполнением новой баллады. Он заявил, будто услышал ее от женщины-менестреля на одном из самых мелких и грязных городских рынков. Собственно, и сама менестрель была мелковата и грязновата, добавил Перлит с улыбкой, путь ее в Город лежал через мелкие и грязные горные деревеньки, где она и услышала эту балладу.

Баллада воспевала Аэрин Огневолосую, чьи косы горят огнем ярче драконьего. Вот потому-то драконы и не могут причинить ей вреда, когда она выходит на бой с ними, — они теряются от стыда, завидев пламя ярче собственного. Второй сола обладал приятным чистым тенором, и баллада оказалась сложена не так уж плохо, а мелодия была старая и почтенная, ласкавшая слух многих поколений. Но Перлит за счет мельчайших модуляций и тончайших иронических намеков превратил песню в издевку, и у Аэрин побелели костяшки пальцев, сжимавших кубок с вином.

Когда Перлит закончил, Галанна звонко рассмеялась — уж она-то умела.

— Какая прелесть! Подумать только, мы живем рядом с легендой. Ты можешь представить, что кто-нибудь сложит песню о нас, по крайней мере при нашей жизни?

— Будем надеяться, песни, сложенные в нашу честь, окажутся не столь разоблачительны, — шелковым голоском отозвался Перлит, — как эта, где объясняется, почему наша Аэрин с такой легкостью убивает драконов.

Аэрин понимала, что виду подавать нельзя, но не стерпела и покинула зал, и Галаннин смех несся ей вслед по коридору.

Вести о Нирлоле дошли спустя неделю после исполнения Перлитом той баллады. В день прибытия гонца Аэрин уехала бить очередного дракона и вернулась в Город только на следующий день после обеда. На сей раз ей попалась не только пара взрослых драконов, но и выводок детенышей. Последний драконыш оказался почти неуловим. Мелкий размер позволял ему с легкостью прятаться, и, в отличие от братьев, ему хватило ума воспользоваться этим преимуществом. Но детеныши уже достигли возраста, позволяющего питаться самостоятельно, и Аэрин не посмела оставить в живых даже этого хитреца. Она бы и вовсе его не нашла, если бы драконья гордость не заставила малыша выпустить во врага язычок пламени. Мрачная неблагодарная работа — убивать такую мелочь. Детеныш даже не дорос еще обжигать человеческую кожу своими крохотными бледными огоньками. Но Аэрин сосредоточилась на мысли, что он вырастет в мерзкую тварь, способную поедать детей, выкопала его из норы и пристукнула.

Поселение, которое страдало от драконов, было достаточно крупным, и в честь Аэрин устроили праздник с жонглерами и менестрелями. Пришлось провести там вечер, и на следующее утро она проснулась поздно. Проезжая в тот день по Городу, она чувствовала нервное возбуждение, и Талат от этого беспокоился.

— Что случилось? — спросила она Хорнмара.

Тот покачал головой.

— Неприятности… Нирлол мутит воду.

— Нирлол, — повторила Аэрин.

Она знала про Нирлола и про его нрав, потому что присутствовала на заседаниях совета.

Шесть дней спустя Аэрин встретилась с отцом в большом зале, на боку у нее висел полученный из его рук меч, и просила позволения ехать с ним. И видела его лицо, когда он изо всех сил старался не обидеть ее. И видела, чего на самом деле стоит заработанное ею место при его дворе. Аэрин Драконобойца. Королевская дочь.

ЧАСТЬ II

12

Три дня спустя Тека принесла Аэрин записку от Тора. Кузен несколько раз пытался встретиться с ней, но она отказывалась разговаривать с ним. Теке не удавалось ее поколебать, а видя блеск в глазах подопечной, она не смела предложить Тору просто заявиться без доклада. Записка гласила: «Мы выезжаем завтра на рассвете. Проводишь нас?»

Хотелось сжечь записку, или порвать в клочки, или съесть, или разреветься. Ночь Аэрин провела в оконной нише, завернувшись в меховое покрывало. Порой она задремывала, а большую часть времени смотрела, как движутся по небу звезды. Ей не хотелось стоять на холодной серой заре и смотреть, как уходит войско, но придется. Аэрин понимала, как сильно ранила отцовское сердце необходимость отказать ей, ведь она слишком молода, слишком неопытна. Но он не мог позволить себе ни малейшего колебания веры в войске, уходящем навстречу Нирлолу, а ее присутствие неизбежно вызвало бы такое колебание. Потому что она приходилась дочерью женщине с Севера.

Но можно хоть расстаться по-хорошему. Жест вполне в духе Тора. Отец ее, при всей его доброте, слишком горд — или слишком король. И сама Аэрин слишком горда, или слишком уязвлена, или слишком юна.

И поэтому она стояла со слипающимися глазами во дворе замка, а командиры конницы и придворные садились на лошадей и ждали короля и первого солу. Войско собралось на широкой поляне за воротами Города. Аэрин казалось, будто она слышит топот копыт, позвякивание удил, видит длинные тени деревьев, лежащие на боках лошадей и лицах людей.

Из-за угла нависающей громады замка появился Хорнмар с Кестасом в поводу. Королевский конь ступал едва не на цыпочках, насторожив уши и высоко подняв хвост. Старший конюх увидел первую сол, без слов подвел Кестаса к ней и вложил поводья ей в руку. Конюший первого солы бесстрастно ждал, держа Дгету. Хорнмар отвернулся, чтобы сесть на собственного коня, ибо уезжал с войском. Но тем самым он передал дочери короля честь держать королевское стремя. Это была не мелочь: считалось, что тот, кто держит королевское стремя, дарует королю свою удачу, и в прежние времена нередко королева требовала этой чести для себя. Однако чаще король сам назначал того, кого считали удачливым, — победоносного военачальника, или старшего сына, или даже первого солу, — держать стремя для него, особенно когда уезжал на войну или в сложную дипломатическую поездку, способную внезапно обернуться войной.

Никто ничего не сказал, но Аэрин почувствовала, как по двору прошел холодок. Некоторые из всадников гадали, не принесет ли ведьмина дочь неудачу в походе, а сама она гадала, не оказал ли ей Хорнмар медвежью услугу. Если войско выступает в ожидании худшего, скорее всего, беда не заставит себя ждать.

Аэрин мрачно держала поводья Кестаса, но Кестаса подобные настроения не устраивали, поэтому он тыкал ее носом, пока она не улыбнулась невольно и не погладила его. Услышав королевские шаги, она подняла взгляд и, встретившись с отцом глазами, поняла, как он рад, что она откликнулась на просьбу Тора. Арлбет поцеловал дочь в лоб, взял ее лицо в ладони и долгое мгновение смотрел на нее. Затем он повернулся к Кестасу, и Аэрин схватила стремя и развернула его, чтобы отец мог продеть ногу.

В этот миг у ворот возникло небольшое оживление, и на гладкие плиты двора шагнул усталый конь со всадником на спине.

Конь остановился, раскачиваясь на широко расставленных ногах, слишком выдохшийся, чтобы уверенно ступать по гладкой поверхности. Его всадник спешился, уронил поводья и побежал к королю.

Арлбет, по-прежнему держа Аэрин за плечи, обернулся к вновь прибывшему.

— Повелитель… — выдохнул человек.

Арлбет склонил голову, словно находился в большом зале, а этот человек был всего лишь первым в длинной череде утренних просителей.

— Повелитель, — опять начал человек, словно не в силах припомнить весть, которую принес, или не смея ее рассказать.

Взгляд его метнулся к лицу Аэрин, которая по-прежнему держала стремя и с испугом увидела свет надежды в глазах человека.

— Черный Дракон пришел, — выдавил наконец пришелец. — Маур. Его не видели много поколений. Последний из великих драконов, огромный, как гора. Маур проснулся.

По лицу человека катился пот, конь его дышал неглубоко и с присвистом, чуть живой после бешеной скачки.

— Умоляю… о помощи. Моей деревни, возможно, уже нет. Остальные скоро разделят ее участь. — В голосе звенела паника. — Через год… через три месяца Дамар может весь почернеть от драконьего дыхания.

— Эта беда пришла из-за Гор, — сказал Тор, и Арлбет кивнул.

Король заговорил после долгой печальной и мрачной минуты молчания, и голос его был глух.

— Как сказал Тор, пробуждение Черного Дракона — беда, посланная нам, и посланная нарочно именно тогда, когда мы не можем на нее отвлекаться.

Плечи у гонца поникли, и он закрыл лицо руками.

Арлбет продолжал так тихо, что никто, кроме Аэрин с Тором и гонца, не слышал.

— Сейчас мы отправляемся навстречу беде еще более грозной, чем драконы, ибо то беда человеческая, дамарская и подстегиваемая злом. С драконом Дамар справится. Дамар, разбитый на куски, станет ничем, даже если дракон умрет.

Он снова повернулся к Кестасу, сунул ногу в стремя и сел верхом. Аэрин отступила, когда Кестас загарцевал, ибо коня не занимали драконы, зато ему очень хотелось нести короля во главе процессии.

— Мы вернемся так скоро, как сумеем, и сразимся с твоим Черным Драконом. Отдохни, возьми свежего коня и отправляйся домой. Все, кто хочет, могут прийти в Город и ждать нас под его защитой. — Арлбет вскинул руку, и отряд зашелестел, как листва на ветру, ожидая приказа выступать.

Один из софор отвел запаленного коня гонца в сторонку. Королевская процессия миновала замковые ворота и двинулась вниз по Королевской дороге и за стены Города, где их ожидало войско. Аэрин хотела забраться на самую высокую башню замка и провожать их взглядом, пока они не исчезнут под деревьями за Городом. Но вместо этого она ждала, стоя рядом с гонцом, все еще прятавшим лицо в ладонях.

Когда последний звук уходящего отряда стих, человек уронил руки, словно до этого момента надеялся на отсрочку приговора, и вздохнул.

— Я едва застал его, — прошептал он, глядя в пустоту. — И все без толку. Лучше б я вовсе опоздал и не загнал так бедного Лмота. — Он перевел взгляд на коня, на котором приехал.

— О Лмоте хорошо позаботятся в наших конюшнях, — сказала Аэрин, — а я сейчас отведу тебя туда, где для тебя найдется еда и постель.

Человек медленно поднял на нее глаза, и она снова увидела в них слабый проблеск надежды.

— Я должен вернуться как можно скорей, хотя бы с вестью о королевском приглашении для тех из моего народа, кто остался без крыши над головой или напуган.

— Сначала еда, — возразила Аэрин. — Ты проделал долгий и трудный путь.

Он кивнул, но продолжал смотреть на нее.

— Когда ты поскачешь домой, я поеду с тобой, — негромко сказала Аэрин, — но ведь ты уже это понял?

Отблеск надежды теперь отразился в улыбке, но улыбке столь слабой, что она и не заметила бы ее, если бы, со своей стороны, не надеялась увидеть.

— Благодарю тебя, Аэрин-сол, Драконобойца, — сказал он.

В тот же день после полудня они выехали. Талат был свеж и склонен поскакать. Его не волновали прицепленные к седлу драконьи копья, ведь он не сомневался, что знает о драконах все, что следует знать.

Путешествие выходило молчаливое. Они ехали так быстро, как смели гнать лошадей, — чуть медленнее, чем хотелось бы гонцу, но Аэрин понимала, что у них с Талатом впереди дракон, а Талат стар. И если он сам не желает об этом помнить, тем важнее, чтобы Аэрин помнила об этом за него.

Путь их лежал почти прямо на север, но в этом направлении горы вздымались круче всего, поэтому они свернули с дороги на более легкую тропу, где могли двигаться быстрее. На третий день впереди над горами повисло черное облако, хотя небо над головой оставалось чистым. К полудню в воздухе появился едкий привкус. Гонец при виде черной тучи втянул голову в плечи и больше уж не отрывал глаз от тропы.

Талат очень тщательно ступал след в след за другим конем. Он стал гораздо более покладистым с тех пор, как был молод и носил короля на битву. Тогда мысль о том, чтобы следовать за любой другой лошадью, сразу заставила бы его дуться и хандрить.

Аэрин положилась на коня, поскольку сама смотрела только на облако. Когда гонец свернул налево, хотя облако по-прежнему висело перед ними, она окликнула его:

— Погоди.

Человек остановился и потрясенно оглянулся, словно его окликнули с того света.

— Дракон впереди. В небе мы видим его флаг. Я еду туда.

Гонец взял себя в руки и открыл рот, чтобы что-то сказать, но сомкнул губы, не проронив ни слова.

— Ступай к своим людям и передай им королевское послание, — ласково подтолкнула его Аэрин. — Я приеду к вам позже… если смогу.

Человек кивнул, но продолжал сидеть, повернувшись в седле и глядя на королевскую дочь, пока та не протиснулась мимо него на Талате и не отправилась вниз по оставленной гонцом тропе прямо к облаку.

В тот вечер Аэрин разбила лагерь у почерневшего от пепла ручья. Прежде чем вскипятить воду для маллака, пришлось ее сначала дважды процедить через угол одеяла, поскольку подобных осложнений никто не предвидел.

— Надо было мне быть умнее, — сообщила она Талату, развешивая намокшую постель у огня на каркасе из веток в надежде просушить одеяла прежде, чем настанет пора в них заворачиваться.

Для Талата тоже пришлось процеживать воду — он отказывался пить пепельную жижу из бегущего ручья, фыркая, топча ее и оскорбленно вскидывая голову с прижатыми ушами.

Походный костер не принес уюта. От его резкого света болели глаза, а дымил он больше, чем полагалось маленькому костерку. Дым повисал низко над землей и не рассеивался, но оседал в горле и легких. Аэрин завернулась в по-прежнему влажное одеяло и попыталась заснуть, но просыпалась от собственных снов, ибо слышала драконье дыхание и не могла отделаться от ощущения, будто земля под ней пульсирует от стука драконьего сердца. Талат тоже не находил себе места, часто поворачивал голову, таращился в темноту и вздрагивал всей шкурой, словно чувствуя прикосновение хлопьев пепла.

Занялся рассвет. Аэрин лежала совершенно проснувшаяся, наблюдая, как ширится полоса света, и по-прежнему чувствуя, как дрожит земля от драконьего пульса. Свет так и не стал по-дневному ярким, а оставался серым, словно в сумерки. Она скатала одеяло и оставила его и кухонные принадлежности в выемке в скале. Натерла кенетом с ног до головы Талата, потом себя и натянула пропитанный мазью кожаный костюм. Затем намазала себя и коня повторно. Серый воздух и дрожащая земля даже Талата надоумили не протестовать против такого новшества. Аэрин натерла кенетом копья и проверила, на месте ли грубые замшевые петли. Затем проверила пряжку перевязи и положение кинжала в правом сапоге. В последнюю очередь она натянула перчатки — пальцы казались жесткими, словно когти.

Маур ждал их. Они провели ночь, отделенные от дракона всего лишь валуном чуть выше Талата. И именно в сторону лежащего дракона Талат так часто поглядывал в темные часы. А может, Маур подобрался к ним с того места, где лежал вчера, и это его тяжкую поступь Аэрин приняла за сердцебиение, лежа без сна у дымного костра.

Пожалуй, дракон был все же не так велик, как гора, но окутывавшее его плотное черное облако делало его больше горы, и когда он впервые увидал их и приподнял крылья, солнце пропало, а вокруг взвыл штормовой ветер. Затем он пригнул длинную шею к земле, повел носом, и полуприкрытые красные глаза уставились прямо на них.

Обойдя защитный выступ скалы, Талат остановился и вскинул голову. Аэрин приготовилась быстро спешиться, если Талата оставит его завидное мужество, — все-таки конь до предшествующей ночи наверняка думал, что они едут охотиться на обычного дракона. Но Талат стоял, словно вросший в землю, и смотрел на дракона.

Красные глаза Маура приоткрылись чуть больше, длинные челюсти раздвинулись в подобии улыбки, и между зубами длиной с Талатовы ноги начал сочиться дым. Ползущие по земле струйки завивались вокруг белых бабок Талата, а тот топал и вздрагивал, но не трогался с места, и дракон ухмыльнулся шире прежнего.

Они находились в небольшой чашеобразной долине, хотя дракон от нее мало что оставил. Некогда в самой долине и на крутых склонах вокруг нее росли деревья, но теперь они исчезли. Трудно было разглядеть хоть что-нибудь. Кругом поднимался дым, долина почернела. Когда в их сторону двинулся низкий каменистый бугор, Аэрин внезапно поняла, что это часть драконьего хвоста. Драконы порой оглушают жертву хвостом, когда им лень тратить силы на дыхание огнем или когда чувствуют, что добыча того не стоит.

Она отцепила копье и послала Талата вперед. Он откликнулся с едва заметным опозданием. Аэрин подняла копье и со всей силы метнула его в ближайший драконий глаз.

Маур рывком вскинул голову, и копье отскочило от рогатого гребня под глазом, не причинив вреда, а Талат увернулся от удара хвостом. Драконья голова змеей метнулась кругом, пока конь уходил от хвоста, но Талат снова уклонился, и струя пламени пропела у самого уха Аэрин. Такого огня ни Талат, ни Аэрин в жизни не видали, он походил на привычное пламя не больше, чем сам Маур — на мелких драконов. Пламя было почти белым, словно молния, и пахло горечью и металлом. Оно пахло, как пустыня в полдень, как лесной пожар, и окружавший его поток воздуха был жарче, чем в любой дамарской кузне.

Талат гневно косился через плечо на дракона. Маур теперь полуприпал к земле, но снова ухмылялся и не делал никаких движений в их сторону.

Аэрин колотило длинными судорожными волнами панической дрожи. Она отцепила второе копье и неохотно снова развернула Талата лицом к дракону. Ей отчаянно хотелось убежать и спрятаться, и если бы в горле не до такой степени пересохло от ужаса, она бы всхлипывала. Кода она поднимала копье, плечо у нее скрипнуло. Она послала Талата вперед, и он двинулся на прямых ногах, тревожно хлеща себя хвостом по бокам. Всадница послала коня рысью, словно намереваясь обойти дракона слева, и все это время с ужасом чувствовала на себе внимательный взгляд прищуренных глаз Маура.

От дыма она закашлялась и едва не выронила копье, но когда они уже почти миновали плечо дракона, коленями резко развернула Талата кругом, вильнув дракону под грудь и метнув копье в мягкое место под челюстью.

Маур шарахнулся от них куда быстрее, чем можно было ожидать от такого крупного существа. Воздушная волна от его движения сбила Талата с шага, и конь споткнулся. Маур вскинул голову с громоподобным рыком, и в небо ударила изжелта-белая струя пламени. Аэрин слабо цеплялась за гриву Талата, уворачиваясь от занесенной над ними передней лапы дракона, но копье разглядела. Оно попало в цель и теперь болталось под подбородком дракона, хрупкое, словно травинка. Это неправильно. Окажись ее удар верен, Маур уже бился бы в предсмертных корчах, а не метнул бы снова голову вниз к ним и не выплюнул бы длинную струю добела раскаленного пламени.

Талат снова увернулся, и их лишь обдало жаром. Маур яростно затряс головой, копье Аэрин вывалилось и улетело, словно лист в бурю. Теперь глаза у дракона широко распахнулись, дыхание с шипением вырывалось из ноздрей. Он снова пыхнул на них огнем, и конь в который раз отчаянно прянул в сторону. Шея у него сделалась скользкой от пены, шкура вокруг глаз потемнела от пота, а Аэрин могла только тупо цепляться за седло. Голова работать отказывалась. Копья кончились, а мечом тут ничего не сделаешь. Талат снова отпрыгнул, едва не сбросив ее. Трусливо съежившись в седле, она гадала, почему Талат не бежит прочь, а продолжает противостоять чудовищу, ожидая от всадницы каких-то… действий.

Ударил очередной сноп огня, Талат присел на задние ноги, отчаянно повернулся вправо, и на сей раз слабая нога подвела. Конь вскрикнул, от страха или от стыда, и упал. И Аэрин рухнула вместе с ним, ее впавшее в ступор тело не успело рефлекторно высвободиться. В падении она оказалась чуть выше Талата, и драконье пламя краем задело ее.

Одна рука взметнулась, когда она падала, и огонь мгновенно спалил пропитанную кенетом кожу рукава дотла и обжег плоть внутри. Шлем на голове почернел и свалился, большая часть волос исчезла, а намазанное кенетом лицо горело. К счастью, она раскрыла рот в крике, лишь когда уже почти миновала полосу огня, а не то скончалась бы на месте. Но все же она успела глотнуть огня с краю драконьего пламени, не жарче того, в каком закаливали королевские мечи. Огонь проскользнул сквозь ее губы в горло и легкие, и кричать стало нечем.

В следующий миг она оказалась ниже полосы огня на земле, Талат упал сверху, придавив ей ногу. Боль в обожженном горле и легких была так велика, что почти заставила позабыть о боли в руке и голове. Но несмотря на туман в голове, Аэрин успела удивиться надвигающейся и нависающей над ними громадной тени. Она до сих пор видела, причем обоими глазами. «Я все еще жива», — подумала она и моргнула. Необожженная щека прижалась к земле, холодной как лед. «Это дракон над нами наклонился. На сей раз он нас точно убьет». Перед глазами повисла красная пелена — может, от боли, а может — от дыма и пепла. Но видеть ясно она не могла. Наверное, открывающиеся драконьи челюсти ей просто мерещатся. Иначе откуда взялось время подумать спокойно и ясно: «Это я убила Талата, он не мог бежать прочь без команды, он боевой конь. Что ж, наверное, я тоже могу побежать вперед, а не назад, раз все равно слишком поздно».

Некогда было соображать, насколько сильно она пострадала, поэтому, когда дракон наклонил голову понюхать их и, возможно, заглотнуть, Аэрин подобралась и запрыгнула ему на нос. И слишком поздно обнаружила, что лодыжка сломана, а обглоданная пламенем левая рука не слушается. Но каким-то образом ей удалось ухватиться за Мауровы ноздри, и когда дракон вздернул голову, она мрачно вцепилась ему в морду одной рукой и, кажется, зубами, помогая себе здоровой ногой. «Это за Талата, — смутно подумала она. — Еще есть кинжал в сапоге, но рука только одна. Как же держаться и доставать его одновременно?»

Но, вскидывая голову, Маур стал стремительно подниматься на дыбы, и потоком воздуха ее на мгновение расплющило по его носу. Аэрин едва не рассмеялась, нащупала здоровой рукой край голенища и вытащила кинжал. Дракон выпрямился полностью и махнул передней лапой по носу. Но поскольку глаза у него располагались слишком низко и далеко от носа, он не видел, где распластался враг, а слишком толстая шкура не позволяла точно почувствовать его местоположение, и он промахнулся. «Всего несколько шагов, — думала Аэрин, — совсем чуть-чуть, забудь про сломанную лодыжку». И она привстала, пригнувшись, пробежала по драконьей голове, снова бросилась плашмя и вонзила нож в правый глаз Маура.

В удар она вложила весь свой вес, поскольку сил оставалось всего ничего, и под ее тяжестью нож ушел дракону глубоко в глаз, а потом и в мозг. Судорожно сжатые на рукояти кинжала пальцы в перчатке не успели разжаться, и рука погрузилась туда по плечо. Огненная кровь дракона ударила фонтаном, заливая ее, и Аэрин потеряла сознание.

13

Она очнулась от собственного крика. Вернее, она кричала бы, будь на то способна сожженная глотка. Дышать было больно. Она лежала на земле, недалеко от того места, где к склону горы привалился неподвижный дракон. «Похоже, я его все-таки убила», — подумала Аэрин, но мысль не принесла особой радости. Было слишком больно. Следующая мысль — вода. Где-то есть ручей… При воспоминании о воде раны запылали с новой силой, и она опять провалилась во тьму.

Каким-то образом за этот бесконечный день ей удалось доползти до ручья. Только в сумерках она наконец вытянула руку — правую, покрытую запекшейся драконьей кровью, — и почувствовала, как ее омывают прохладные струи. Аэрин боялась, что звук и запах проточной воды ей только мерещатся с отчаяния. Периоды беспамятства были полны видениями, в которых она ползла не в ту сторону. По обугленному лицу скатилась пара-тройка слезинок. Упрямая сол оперлась на правый локоть, подтянулась вперед и во весь рост плюхнулась в ручей. Она очутилась на мелководье и из последних сил привалилась к средних размеров валуну так, чтобы вода могла свободно омывать левую руку и левую половину лица и при этом позволяла дышать.

Остаток ночи Аэрин провела в прохладном ручье, поворачивая голову, только чтобы попить, а затем снова прижимаясь лицом к валуну. Время от времени приходя в себя и снова уплывая, она гадала, зачем вообще это все. Пришел рассвет. Второй рассвет с тех пор, как она затащила себя в воду. Или двенадцатый. Аэрин смотрела, как восходит солнце. Тут до нее дошло, что она вроде бы проводит больше времени в сознании, и она пожалела об этом. Куда проще в безвременье ночи убрести прочь, оставив искалеченное тело в холодной проточной воде, и не вернуться. Но вместо этого она жмурилась на солнечный свет, а потом таращилась на смутно знакомую белую громаду на берегу ручья. Талат.

— Талат, — прохрипело горло.

Оказывается, она не до конца лишилась голоса.

Конь поднял голову и посмотрел на нее. Он не признал в мокнущей в ручье головешке свою любимую Аэрин и заржал охотно, но неуверенно.

— Если ты все еще здесь, — прошептала Аэрин, — тогда, наверное, и мне лучше задержаться. — И мучительно приняла сидячее положение.

Талат отступил на пару шагов от странной штуки в воде, когда та поднялась ему навстречу, но она снова прохрипела «Талат», и он остановился. Голос звучал не так, как полагалось звучать голосу Аэрин, но он не сомневался, что происходящее имеет какое-то отношение к хозяйке, поэтому ждал. Сидячее положение отнимало слишком много и без того скудных сил, поэтому Аэрин снова легла, перекатилась на живот и медленно, толчками вытащила себя на берег ручья. Талат встревоженно опустил голову и фыркнул, и прикосновение его дыхания к лицу заставило Аэрин застонать от боли. Она выпростала правую руку из промокшей перчатки и протянула ладонь коню, а он взял ее пальцы губами и испустил глубокий вздох — облегчения, подумалось ей. Но от его теплого дыхания снова пришлось отвернуться. «Много ты понимаешь», — прошептала она. И все же впервые с того мгновения, когда они с конем упали перед носом у дракона, ей пришло в голову, что она, наверное, не умрет.

Стоило выбраться из воды, ожоги и сломанная лодыжка заболели с удвоенной силой. Вот бы всю оставшуюся жизнь провести, лежа в ручьях! «И вполне может оказаться, что лежать придется не так уж долго, — добавилась крохотная мыслишка. — По крайней мере, надо найти способ встать и снять с Талата седло, пока ему не натерло волдыри. Ну, в запасе еще одна рука и одна нога».

Задача оказалась непростой, и Талату не нравилось, как Аэрин подтягивалась по его левой передней ноге, пока не исхитрилась ухватиться за подпругу, упереться плечами в седло и таким образом встать. Но он стоял недвижно, как мертвый дракон, и только напряжение в шее и спине сказало ей, как он встревожен.

— Мне тоже не по себе, дружок, — прошептала она.

Ей удалось расстегнуть подпругу и дать седлу соскользнуть на землю. За лопаткой оказалось ярко-розовое пятно кожи, стертой почти до мяса, где слишком долго елозила мокрая от пота подпруга. Имелось также два длинных воспаленных красных рубца, один поперек крупа и один вдоль бока. Драконово пламя.

Аэрин сползла обратно на землю, плюхнувшись на седло, и уставилась на застежки, удерживавшие седельные сумки. Еда. «Где я оставила снаряжение? Это было где-то возле ручья. За скалой». Она огляделась, но в глазах все плыло, и ей не удавалось разобрать, где камни поменьше, а где седельные сумки. Рот и горло болели. «Скорее всего, ничего, кроме пюре, в глотку не пролезет», — подумала она и скривилась, но морщить лицо оказалось так больно, что она несколько минут ни о чем думать не могла.

Сумки нашел Талат. Он убрел от хозяйки, обнюхивая землю по краю ручья, остановился возле небольших смутных бугров и поддел их носом. По звуку Аэрин поняла, что это не камни. Конь снова отошел от них, задев копытом, и звук повторился — слабый шелест вместо удара копыта по камню.

Вся вторая половина дня ушла на то, чтобы перебраться к седельным сумкам, поскольку пришлось снова залезть в воду, дабы успокоить ожоги и пульсирующую лодыжку. Аэрин лежала, положив одну руку на гладкую котомку, когда ее осенило: костер. Если удастся разварить что-нибудь в кашу, может, и получится проглотить… Повозившись, она откинула крышку одной из сумок: там обнаружился черствый хлеб. Она взяла его в руку и держала под водой, пока не почувствовала, как хлеб начал разваливаться, затем медленно его съела.

Костер Аэрин таки развела. Она нашла способ заклинить огниво между камнями так, чтобы ударить по нему здоровой рукой, а топлива по берегам ручья, к счастью, хватало. Там по-прежнему росли деревья, хоть немного защищенные от драконовой долины длинным каменным выступом, скрывшим Маура от лагеря Аэрин. Обнаружились остатки прежнего костра, старые и выветрившиеся. И она снова задумалась над тем, сколько пролежала в ручье. Плоский камень сгодился вместо крышки, и началась долгая процедура вываривания сушеного мяса в котелке, пока оно не сделалось достаточно мягким. Аэрин не осмелилась развести слишком большой костер. За дровами далеко не пойдешь, да и жар быстро становился невыносимым.

Она часто засыпала или опять проваливалась в беспамятство, дрейфуя туда и обратно через границу сознания. Теперь периоды забытья несли не только отдых от боли, но и начало выздоровления. Как — то, очнувшись, она стянула ботинок с правой ноги, осторожно ощупала лодыжку и обмотала ее полосами ткани, сделанными из запасной одежды. Она вязала узлы одной рукой и зубами, уповая на то, чтобы ее усилия не оказались бесполезны. Бинты, даже если не приносили иной пользы, напоминали ей, что ногу следует держать в покое, и вскоре боль в ней поутихла.

На левую руку Аэрин взглянула только однажды, и от увиденного ее так замутило, что больше она смотреть не решалась. Но зрелище напомнило ей о том же, о чем и перевязка ноги. Ожоги болели чуть меньше, и раненая часто заползала обратно в ручей и мокла в нем. «Интересно, как скоро я простужусь?» — думала Аэрин, дрожа. Поскольку теперь ее тело, возобновив борьбу, вспомнило, что подолгу лежать в холодной воде, как правило, не очень полезно, неповрежденные части принялись мерзнуть. Аэрин чихнула, потом еще раз. «Докупалась», — мрачно подумала она, и взгляд ее снова упал на седельные сумки. Боль мешала думать. «Кенет, — вспомнила она. — Кенет. Попробовать-то можно».

Проснувшаяся надежда стиснула больное горло. Аэрин подползла к седельным сумкам и раскатала длинную котомку, в которой возила кенет. Вытянула вперед левую руку и погрузила ее в густую желтую мазь. И закрыла глаза, не решаясь поверить в удачу. Она боялась в скором времени сойти с ума от боли и не могла тратить силы на слишком большое разочарование. Но пока она воевала сама с собой, боль в руке уменьшилась, отступила и наконец ушла, оставив неопределенную муторную маяту. «Это мне кажется», — подумала Аэрин, старательно сохраняя неподвижность. Только бы не вспугнуть этот прекрасный мираж покоя. Она открыла глаза. Рука по-прежнему была черная и жуткая на вид. Аэрин очень-очень медленно легла, погрузив левую щеку в мазь от драконьего пламени, и мало-помалу лицо тоже стало болеть все меньше и меньше, пока вовсе не утихло. И тут она провалилась в сон, настоящий сон, какого не знала с того вечера, когда прочла записку Тора.

Ей снилось, будто она проснулась и лежит, закинув левую руку за голову, левой щекой прижавшись к земле. Она приподнялась на обоих локтях и заметила, не найдя в этом ничего примечательного, что обе руки целы и здоровы. Села, небрежно и лениво уронив руки на колени. Потерла ладони друг о друга и с тоской подумала, какой ей приснился ужасно неприятный сон про очень большого дракона… Наклонила голову, на лицо ей упали волосы, и тут заметила две вещи: во-первых, волосы едва доходили до подбородка. Это встревожило ее, ибо она в жизни не собиралась стричься, на этот счет Тека была тверже алмаза, а Аэрин втайне немного гордилась тем, что кудри у нее даже длиннее, чем у Галанны, в распущенном виде — почти до лодыжек, а кольца под собственным весом превращались в волны. Теперь же они сделались почти прямыми, а в детстве не отросшие еще вихры беспощадно вились. Но больше всего ее смутил неправильный цвет — по-прежнему рыжий, но более темного тона, словно пылающие угли, а не бледного оттенка пляшущего пламени. Ее охватила паника: она перестала быть собой. Умерла! Или, хуже того, она, Аэрин, все еще существовала, и сон о драконе — вовсе не сон, но реальность, и настоящая Аэрин по-прежнему валяется где-то с обожженным лицом, обугленной рукой и сломанной лодыжкой… А это здоровое, не испытывающее боли тело, где она в настоящее время обитает, принадлежит кому-то еще, и остаться в нем нельзя.

— Я помогу тебе, если сумею, — произнес голос.

Но она грезила и не могла сказать, произнесены ли слова вслух или звучат у нее в голове. Она подняла глаза, съежившись на земле. Рядом стоял высокий светловолосый человек. Вот он опустился рядом с ней на колени. Глаза у него синие, добрые и встревоженные.

— Аэрин-сол, — произнес он. — Запомни меня. Ты нуждаешься во мне, и я помогу тебе, если сумею. — В синих глазах что-то мелькнуло и пропало. — И ты снова поможешь Дамару — я научу тебя, как это сделать.

— Нет, — возразила она, ибо помнила Маура и знала, что Маур был на самом деле, пусть даже то, что происходит сейчас, ей снится. — Нет, я не могу. Не могу. Позволь мне остаться здесь, — взмолилась она. — Не отсылай обратно.

Между синими глазами наметилась складка. Он протянул к ней руку. Но заколебался и не коснулся ее.

— Это не в моей власти. Я едва удерживаю тебя здесь, в пространстве сна. Тебя уже сейчас тянет назад.

И правда. Ноздри снова заполнил запах кенета, а уши — шум бегущей воды.

— Но как я найду тебя? — отчаянно воззвала Аэрин и проснулась.

Она медленно открыла глаза и долго лежала не шевелясь.

Вскоре она снова начала ходить, тяжело опираясь на толстую ветку, старательно обтесанную до нужной длины. Передвигаться следовало очень неторопливо, не только ради лодыжки, но и чтобы не слишком растрясти левую руку. Да и дышалось по-прежнему с трудом. Даже неглубокий и медленный вдох причинял боль, а когда она кашляла, то кашляла кровью. Но лицо и рука заживали.

Опалившая щеку струя огня также лишила ее волос на левой стороне головы. Поэтому Аэрин вытащила свой кинжал, тот же несчастный клинок, которым обтесывала клюку, и отпилила остатки гривы. Все пряди стали не длинней пальца. От внезапной невесомости шея словно размягчилась, и казалось, ветер свистит в ушах и непривычно забирается за воротник. Аэрин, может, и поплакала бы немного по своей гриве, но чувствовала себя слишком старой, мрачной и измученной.

Главное — не представлять, как выглядит ее лицо под обрезанными волосами. Втирая кенет в щеку, одеваясь и перевязывая руку, она старательно размышляла о других вещах. И совсем не думала, захочется ли ей когда-нибудь видеть других людей, только мысленно шарахалась от самой идеи. Чуждая Галанниного тщеславия, она никогда не любила привлекать внимание, однако всегда была на виду. Еще бы — единственная бледнокожая и рыжеволосая бестия в стране смуглых брюнетов. Мысль о том, что теперь раны превратят ее еще и в урода, была невыносима. Чтобы иметь дело с людьми, требовались силы: сила признавать себя первой сол, сила играть публичную роль, от чего не убежишь, — а у нее не осталось лишних сил. Аэрин пыталась рассказать себе, что ее раны заслужены с честью, даже что ими следует гордиться, что она успешно совершила нечто героическое, — но покой не приходил. Инстинкт велел прятаться.

Мелькнула ужасная картина: деревенские, пославшие гонца к королю в то давнее утро, посылают другого гонца с целью установить судьбу дракона и рыжей сол. Ужас сменился облегчением: ничего подобного они делать не станут. Если сол убила дракона (что маловероятно), она бы, несомненно, пришла и заявила им об этом. Раз не вернулась, значит дракон ее прикончил, а тогда лучше оставаться как можно дальше от него.

Наконец ею овладело беспокойство.

— Наверное, нам пора домой, — сказала она Талату.

Аэрин гадала, что сталось с Арлбетом, Тором и войском. Может, уже все кончилось, или, наоборот, в Дамаре война, или… да все, что угодно. Она не знала, сколько пробыла в драконьей долине, и в ней пробудилось острое желание узнать, что творится за ее пределами. Но пока не хватало храбрости выбраться из черной могилы Маура… туда, где снова придется иметь дело с людьми.

Тем временем прогулки ее становились с каждым днем чуть длиннее, и однажды наконец она оставила берег ручья и проковыляла вокруг высокой скалы, отделявшей ручей от черной долины, где лежал Маур. Журчание воды стихло, Аэрин сосредоточенно смотрела себе под ноги. Одна в сапоге, другая обмотана изрядно подранными и грязными тряпками, и шаг одной короче, чем другой. Она наблюдала их неровное продвижение, ковыляя мимо скалы. Налетел легкий ветерок, обдавший щеку запахом гари. Затем звук шагов сменился на шварк-хрусть, шварк-хрусть, когда идешь по пеплу и углям. Аэрин подняла глаза.

Падальщики не сильно продвинулись в освоении мертвого дракона. Глаз уже не было, но толстая шкура твари оказалась не под силу обычным когтям и зубам. Хотя Маур показался ей меньше — поблекшим и усохшим — и толстая шкура более сморщенной. Аэрин медленно подхромала ближе, легкий ветерок погладил ее по здоровой щеке. В маленькой долине не пахло разлагающейся плотью, хотя солнце палило, и лицо, несмотря на слой кенета, заныло от жары. В долине воняло, но дымом и пеплом, мелкие черные хлопья все еще висели в воздухе. Ветер подул прямо в лицо, зола попала в горло, и Аэрин закашлялась. Она кашляла, перегнувшись через клюку, хватала ртом воздух и кашляла снова. И тут Талат, который не хотел идти за ней в драконью долину, но и терять ее из виду тоже не хотел, подул ей на голую шею сзади и ткнулся носом в плечо. Аэрин повернулась к нему, закинула правую руку на холку и прижалась здоровой щекой к его шее, дыша через тонкие волосы его гривы, пока кашель не отступил и она не смогла снова выпрямиться.

Змеиная шея дракона вытянулась на земле, а длинное черное рыло напоминало гребень скалы. Возле туши пепел лежал более толстым слоем, чем в остальной части маленькой долины, несмотря на ветер. Но вокруг дракона стояло поднятое ветром облако. Оно клубилось, и разрасталось, и уменьшалось, и не разберешь, где кончается Маур и начинается земля, — в точности как в их с Талатом первую встречу с Черным Драконом. На глазах у нее свежий ветерок прошел по туше дракона, продувая его вдоль от бугристого плеча до тяжелого хвоста. Следом поднялась большая черная волна пепла, вздыбилась гребнем и начала заволакивать остальную долину. Аэрин снова спрятала лицо в Талатовой гриве.

Потом она подняла глаза и уставилась на Маура, ожидая какой-то мысли, чувства при виде твари, которую она убила и которая едва не прикончила ее саму. Но в голове царила пустота, а в сердце не осталось ни ненависти, ни горечи, ни какого-либо ощущения победы — все сожгла боль. Маур был теперь всего лишь громадной уродливой черной кучей. Пока Аэрин таращилась на него, новый порыв ветра взбил смерч, крохотный пепельный вихрь прямо под кончиком драконьего носа. И там на земле блеснуло что-то красное.

Аэрин моргнула. Вихрь стих, и пепел лег новыми узорами, но ей показалось, что она по-прежнему различает маленький холмик в пепле, едва заметно просвечивающий красным. Она похромала туда, и Талат, неодобрительно прядая ушами, последовал за ней.

Стоя на одной ноге, Аэрин ковыряла клюкой в пепле и задела маленькую красную штуку. Та от удара вылетела из черных углей, прочертила в воздухе огненную дугу и снова упала на землю. Пепел, поднятый в воздух ее падением, побежал от нее кругами, как от брошенного в воду камня.

Наклоняться было трудно, но Талат, приспособившийся к новым медлительным повадкам своей госпожи, подошел и встал рядом, позволяя ей цепляться одной рукой за его переднюю ногу. Аэрин нагнулась и подняла красную штуку. Добыча оказалась твердой и мерцала глубоким полупрозрачным красным светом.

— Что ж… На сей раз я не могу забрать с собой в качестве трофея драконью голову. Возьму это, чем бы он ни было.

Она сунула находку за пазуху и подтянулась по Талатовой ноге обратно в вертикальное положение. Конь так наловчился быть спутником и поводырем калеки, что Аэрин могла прислонить к нему свою клюку, чтобы потом не нагибаться за ней к земле, и он не шевелился, пока она снова не брала ее в руку.

Через несколько дней после того, как она нашла красный драконий камень, Аэрин огляделась в поисках предмета достаточно высокого, чтобы ей удалось с его помощью забраться на спину Талата, и при этом достаточно низкого, чтобы она могла залезть на него с земли. Тут потребовались некоторые усилия. Наконец она убедила коня — тот охотно давал себя убедить, стоило ему сообразить, чего хочет от него хозяйка на этот раз, — встать в ручей, пока сама она, опасно балансируя в сидячем положении и придерживаясь одной рукой, боком двигалась по нависающей над ручьем длинной толстой ветви дерева. Наконец она доползла и как можно медленнее опустилась на голую спину Талата. Конь легонько фыркнул от удовольствия снова чувствовать ее верхом, и шаги его были гладкими как шелк, когда он понес ее. Сидела Аэрин чуть увереннее, чем стояла на ногах, и чувствовала себя чуть ближе к королевской дочери, чем все последнее время.

В тот день она проехалась на нем туда и обратно вдоль ручья, просто ради удовольствия двигаться, не чувствуя боли в правой лодыжке. На следующий день Аэрин оседлала Талата, неуклюже привязала остатки своих пожитков к седлу, и они навсегда покинули ручей и долину Маура. Красный камень слегка постукивал ее по ребрам, когда тело ее покачивалось в ритме длинной мягкой поступи коня.

14

Три дня добирался бережно ступавший Талат до перекрестка, где они расстались с проводником и отправились навстречу дракону. Три дня Аэрин не решалась спешиваться, пока не находила возле предполагаемого лагеря возвышение, откуда могла бы снова забраться на коня на следующее утро.

К вечеру она смертельно уставала. Лодыжка пульсировала от долгого пребывания в вертикальном положении. Аэрин понимала, насколько она слабее, чем казалось ей самой. Приходилось заставлять себя есть. Голода она не испытывала, есть было больно, но Аэрин честно ела, потому что есть надо. Гораздо больше ей нравилось смотреть, как пасется Талат. Тот слопал все съедобное по берегам их ручья, включая кору с деревьев, и теперь с огромным воодушевлением набрасывался на свежую траву возле каждой стоянки.

Нередко в течение дня Аэрин приходила в себя, озиралась и понимала, что опять теряла сознание. Иногда ей требовалась минута-другая, чтобы опознать деревья вокруг — обычные дамарские деревья, чья форма и узор листвы были знакомы ей с детства. Порой она просыпалась, припав к шее Талата. Но опытный боевой конь не дал бы ей упасть, и она не падала. Он нес ее равномерно и неуклонно, насторожив чуткие уши, и, казалось, не сомневался в выбранном направлении.

— Ну, дружище, ты свое дело знаешь, — прошептала она Талату, когда они наконец добрались до перекрестка, и он повернул к ней ухо. — Это не я нас сюда привела.

На следующее утро они покинули перекресток, и перед ними открылась дорога. Аэрин не помнила, чтобы узкая тропа превращалась в проселок так скоро. Но тогда у нее еще имелись волосы и все конечности слушались, а открытые пространства не пугали. Слева круто вздымались горы, а справа тянулись живые изгороди, отделявшие дорогу от засаженных полей. Хлеба переливались зеленью и золотом на солнце. Аэрин пыталась утешиться тем, что, не прикончи она Маура — пусть это стоило ей лица, — от хлебов к этому времени остался бы только пепел, а крестьяне пошли бы на корм дракону. Но утешение было слабое, она его не чувствовала — слишком ужасало то, что ждало впереди.

В тот день она снова то выныривала в реальность, то снова уплывала, обмотав правое запястье Талатовой гривой, чтобы не валиться вперед и не задевать обожженную руку. Вдруг Талат остановился и напрягся… и заржал. Звук вытряхнул Аэрин из дремы. Конь снова заржал и задрожал и, поняла она, поднялся бы на дыбы, как учили дамарских лошадей приветствовать и бросать вызов, но не сдержался ради нее, и она зажмурилась, смаргивая слезы усталости и жалости к себе.

Она не видела, кто приближается. Судя по поведению Талата, это не просто люди, но кто-то знакомый, а значит, неизбежно кто-то из Города. Но после падения сквозь драконий огонь зрение у нее так и не прояснилось и левый глаз болел и слезился, пока она щурилась, вглядываясь в дорогу. От усилия закружилась голова, дорога запрыгала и пошла волнами перед ее взором. И тут Аэрин поняла, что это не дорога колышется, но всадники, галопом несущиеся в ее сторону. И когда Талат снова заржал, ему ответили. Передний конь вскинул голову и заржал, и наконец она узнала его: Кестас. И Торова кобыла, Дгет, скакала рядом.

Аэрин сама в панике задрала голову, струпья на лице протестующе натянулись. Правая рука зашарила по вороту туники и натянула полу плаща вместо капюшона. Пальцы торопливо ощупали левую часть головы, где росла упрямая щетина.

Отец и кузен и сопровождавшие их всадники очутились рядом с ней почти мгновенно. Арлбет окликнул ее, но она не ответила — ее хриплый голос не расслышали бы в грохоте копыт. А потом Тор подъехал к ней и спросил встревоженно:

— Аэрин, это ты?

Но она медлила с ответом, пока он не схватил ее за левую руку. Кричать она не могла, но издала такой ужасный хриплый звук, что Тор выронил ее руку и произнес что-то, но она не расслышала, потому что закашлялась от крика и никак не могла остановиться. У нее снова пошла кровь, брызги попали Талату на шею, ее трясло, и плащ свалился на землю, и Тор с Арлбетом застыли в седлах, беспомощно глядя на нее.

Остаток пути запомнился плохо. Ей попытались соорудить гамак, дабы облегчить путешествие. Аэрин послушно легла, но так оказалось еще хуже, и на первой же остановке она выбралась из носилок и мрачно побрела к Талату, кружившему поблизости в недоумении, чего он такого натворил, что у него забрали хозяйку. Она обняла его за шею и спрятала лицо в гриве, не обращая внимания на царапающие левую щеку волоски. Тор тут же оказался рядом.

— Аэрин. — Голос его звенел от непролитых слез, и она стиснула пальцы на Талатовой гриве.

Милый веселый Талат не сомневался: пока хозяйка едет на нем верхом, все не так страшно.

Она проговорила в его шею:

— В носилках не легче. Я лучше верхом.

И она ехала верхом, и весь отряд приноравливался к самой бережной поступи Талата, и еще не скоро достигли они Города.

Когда каменный Город наконец вырос перед ними из леса, Аэрин нашарила плащ и потянула его вперед, чтобы снова прикрыть лицо. Ехавший рядом отец наблюдал за ней. Она взглянула на него, позволила плащу соскользнуть обратно и выпрямилась в седле. Аэрин вспомнила описание смерти Гортольда в Аститетовой «Истории»: как его внесли, истекающего кровью от множества смертельных ран, в Город, где весь народ приветствовал его как спасителя, и как он умер в замке короля, приходившегося ему кузеном. И весь Дамар скорбел по его кончине.

Мрачноватая улыбка тронула губы Арлбета.

— Ты въезжаешь в Город как герой. Весть о твоей победе обогнала тебя, и гонец, первым рассказавший о пробуждении Черного Дракона, здесь с большей частью своих соседей, и они соперничают меж собой в описании размеров и коварства Маура.

— Откуда они знают?

Арлбет вздохнул:

— Я не спрашивал. Некоторые из них встретили нас по пути к Городу, и мы не стали дожидаться подробностей. Смотри между ушей Талата. Он все знает о подобных вещах, тебе остается только сидеть прямо. Мы — просто твоя почетная гвардия.

— Но… — начала Аэрин, однако отец уже отвернулся.

На подъезде к воротам они с Тором действительно приотстали, а Талат притворился, будто гарцует, но только притворился, чтобы не растрясти всадницу. Она сделала, как велел отец: застыла в седле прямо и неподвижно и смотрела не между ушами Талата, где могла что-нибудь увидеть, но прямо на них и на его затылок, где рос раздуваемый легким ветром вихор. На улицах было тихо, но множество людей вышли их встречать. И краем глаза Аэрин видела, что многие прикладывают ко лбу ладонь и делают движение пальцами в дамарском приветствии повелителю. Но Арлбет ехал следом за дочерью. Меж всадниками плутал ветер и ерошил остатки волос первой сол, и солнце безжалостно освещало ее покрытое шрамами лицо. Но люди молчали и не двигались, если не считать вскинутых рук и шевелящихся пальцев.

В замковом дворе их встретило королевское войско, выстроившееся в трехстороннее каре. Воины оставили достаточно места для почетной гвардии, последовавшей за королевской дочерью, когда Талат остановился. Перед ними на плитах двора лежала голова Маура, а вокруг нее сыпался пепел и собирался в лужицы. Аэрин, моргая, глядела на трофей, доставленный кем-то домой за нее. Вокруг глазниц череп был очищен и отполирован. Он был черный. Медленно скользя взглядом по длинным носовым хрящам и выступающей челюсти, Аэрин сообразила, что видна в основном кость, остались только ошметки самой толстой шкуры, и ветерок, обдувавший череп, срывал чешуйки, и они оседали на землю пеплом. Полураскрытые черные челюсти злорадно ухмылялись ей.

Аэрин уцепилась правой рукой за гриву Талата и медленно сползла по его боку, сначала коснувшись земли левой ногой. Тут подоспел Арлбет, провел ее мимо ощерившегося черепа Маура, и солдаты расступились, как по беззвучному взмаху бича, исполнив строевой маневр, и пропустили короля и первую сол к замковой двери. Тут отец повернулся к дочери, подхватил на руки и понес по длинным коридорам и вверх по лестнице в ее комнату. К Теке.

После ее во множестве навещали лекари, но ни один из них не предложил от ожогов средства лучше, чем кенет, а лодыжка заживала сама собой. Только вот ни с кашлем, ни с затруднением дыхания они ничего поделать не могли. Аэрин проводила время в постели или в глубокой оконной нише, выходившей на заднюю часть двора, к конюшням. Хорнмар время от времени приводил Талата к ней под окно, и хотя она не могла окликнуть любимца, сам вид его утешал. Ради Теки Аэрин пыталась есть. Попутно выяснилось, что она не чувствует вкуса еды с тех пор, как вдохнула драконье пламя, просто раньше не замечала этого. А еще она вынула драконий камень из кармана, сделанного из завязанной в узел ткани, и положила на столик возле кровати. Ей казалось, будто он становится ярче, когда она смотрит на него, и глубоко внутри у него шевелится красный огонь.

Наконец Аэрин одолело то же беспокойство, что и тогда в драконьей долине. Она начала ползать по замку и навещать Талата в конюшнях. Ему отвели прежний денник, а Арлбетова юного Кестаса переселили в соседний, дабы отдать его предшественнику почетное место. Талат прекрасно сознавал заново обретенную привилегию. Хозяйка тщательно обследовала пальцами его круп. Рубцы от драконьего пламени исчезли, хотя она по-прежнему различала их, ибо шерсть на их месте росла в направлении, противоположном остальной.

У нее самой волосы отрастали споро, хотя и неравномерно. Тека однажды расчесала их ровно от темечка во все стороны и подстригла аккуратным полукругом вокруг лица, благо виться они перестали окончательно. Аэрин взглянула на себя в зеркало и рассмеялась.

— Я похожа на мальчишку.

— Нет, — возразила Тека, сметая обрезки. — Ты выглядишь как девочка с мальчишеской стрижкой.

Аэрин разглядывала себя. Она избегала зеркал так же, как людей, — кроме Тора с Текой и отца и посланных ими лекарей, от которых нельзя было избавиться. И теперь, когда у нее наконец хватило духу взглянуть в зеркало, увиденное ее удивило. Лоснящиеся шрамы через всю левую щеку — и несколько пятнышек, словно веснушки, на другой стороне лица, где на нее брызнула горячая драконья кровь — были заметны, но не уродовали ее. Кожа на левой стороне головы сохраняла повышенную чувствительность, поэтому расческой приходилось пользоваться осторожно. Но волосы отрастали столь же густыми, что и раньше, хотя на несколько оттенков темнее и почти прямые. Вот только лицо было осунувшееся и бледное, кроме двух пятен румянца на высоких скулах, и появились новые линии, а глаза казались старыми, как у Арлбета.

— Теперь я больше похожа на маму, правда?

Тека приостановилась, держа в руках тряпку, в которую собирала обрезки волос.

— Да.

В первое утро, когда она снова пришла позавтракать с отцом, Тор тоже оказался там и, не сдержавшись, вскочил со стула и обнял ее. Он так радовался, видя ее на ногах, с отросшими и гладко уложенными волосами, что ему почти удавалось не думать, какой маленькой и хрупкой показалась она ему в объятиях, как содрогалась от каждого вдоха, словно юный побег на ветру. Она улыбнулась ему, и он видел красные пятна у нее на скулах, но смотрел только на ее улыбку.

Она спросила про Нирлола. По рассказу Арлбета, тот повел себя смиренно — нет, запуганно, — и это королю не понравилось даже больше, чем обычное для Нирлола надменное хвастовство. Словно западные бароны никогда не собирались выйти из-под руки короля. Нирлол явно нервничал, слишком часто оглядывался через плечо, пугаясь звуков, которых никто, кроме него, не слышал. Он извинялся и сетовал, что плохо спит, что на его границы слишком много набегов, а он, мол, ничего не может с этим поделать. Арлбет при поддержке войска произвел надлежащий шум и после самого краткого, насколько допускала вежливость, визита отправился домой, оставив на месте часть войска для помощи в охране Границы возле Нирлоловой земли. Нирлол казался искренне благодарным, и от этого Арлбету стало еще сильнее не по себе, но сделать он больше ничего не мог.

— Не сомневаюсь, что нас выманили из Города именно в тот момент с определенной целью, — сказал Арлбет, — и лучшее, что я мог сделать тогда, — это вернуться так быстро, как могли бежать лошади. И почти забыл про Маура.

— Я не забыл, — прошептал Тор.

Взгляд его метнулся к лицу Аэрин, и она поняла: кузен сразу догадался, что она поедет с гонцом, чтобы сразиться с Черным Драконом в одиночку.

Арлбет нахмурился, глядя в свою чашку:

— Но если главная цель заключалась в том, чтобы натравить на нас Черного Дракона, почему тогда ощущение злой судьбы не покидает нас? А оно никуда не делось.

— Да, — согласился Тор.

Повисла пауза, и наконец король сказал:

— Мы можем только надеяться, что Аэрин-сол изрядно расстроила их планы, — под «ими» он подразумевал, как поняли его слушатели, северян, — и нам теперь хватит времени подготовиться и собрать достаточно войска.

Ни Арлбет, ни Тор не рассказывали ей, что они подумали, когда впервые увидели ее, согбенную и обожженную и кашляющую кровью на шею Талата, а Аэрин не спрашивала. Все прочее, сказанное по этому поводу, осуществилось в то же утро.

— Я обязан наказать тебя за ношение королевского меча без королевского соизволения, Аэрин-сол, — торжественно произнес отец.

Аэрин и сама уже некоторое время об этом раздумывала и кивнула:

— Жду ваших приказаний.

Тор издал какой-то звук, Арлбет махнул ему, и первый сола умолк.

— Наказание состоит в том, что ты остаешься заключенной в Городе и не носишь меча в течение полугода, не меньше. Маур позаботился об этом за меня.

Она склонила голову. А затем хафор принесли свежий маллак и горячие рулеты, все принялись передавать и наливать, и на том все и кончилось. Теперь она разбавляла маллак молоком, чтобы не приходилось ждать, пока он остынет сам собой, — долгий процесс в королевском замке, где напиток подавали в больших тяжелых глиняных кружках с широким толстым дном и узкими сходящимися краями. Вкус Аэрин теперь тоже не очень нравился — маллак должен быть терпким, а молоко смягчало его, — но ей доводилось идти и на худшие уступки.

Арлбет спросил ее, когда можно устроить пир в ее честь, и она тупо заморгала, думая: «До дня рождения же еще…»

— Маур, — мягко подсказал отец. — Мы хотим восславить тебя за то, что избавила нас от Черного Дракона.

Тор с Арлбетом понимали ее нежелание вспоминать о пережитом, но Аэрин мрачно сказала:

— Благодарю вас. Назовите день.

Молчание, накрывшее в тот вечер большой зал при ее появлении, оказалось даже хуже, чем Аэрин представлялось. Оно несильно отличалось от всегдашнего, ибо двор ее отца чувствовал себя натянуто в присутствии королевской дочери, но все равно ощущалось по-иному. В голове жужжало от тишины, перед глазами все расплывалось еще больше, чем прежде, так что люди вокруг казались размытыми кучами, завернутыми в яркие пятна придворных одежд. Первая сол надела коричневое платье в пол, с высоким воротом и длинными рукавами, почти полностью закрывавшими руки. Наряд украшала богатая вышивка, но нити были черные и темно-коричневые. Аэрин пришла с непокрытой головой и кольцо надела только одно, на правую руку. Она огляделась и заняла место рядом с отцом, пестрые кучи медленно отвернулись от нее. Разговор возобновился, но слов было не разобрать. Зато отчетливо чувствовался надломленный мерцающий страх, который слова были призваны скрыть, и Аэрин бесстрастно отметила: «Это меня они боятся».

Уродливый черный череп Маура повесили высоко на стене большого зала, где потолки вздымались на три этажа. Трофей поместили туда по чьему-то указанию, она к этому отношения не имела, а если бы ее спросили, то воспротивилась бы этой затее. Череп был огромен даже для такого обширного помещения. Аэрин смотрела на него — его-то она видела ясно, — и он злобно ухмылялся ей. Я воплощение их страха, как бы говорил он, ибо ты посмела убить меня.

«Я воплощение их страха», — произнесла тварь.

«Но после нашей встречи я превратилась в хромую калеку, — ответила Аэрин. — Я такой же человек, как они, просто очень тяжело ранена».

Тварь рассмеялась. Смех прошел как рябь по тяжкому молчанию, приглушившему неуверенные разговоры в зале. Но услышала его только Аэрин.

«Да, но ты-то выжила, и ты убила меня. Этого достаточно и более чем достаточно, ибо я был огромен, как гора, и мог бы в итоге проглотить весь Дамар. Крестьяне, видевшие меня до твоего прихода, — человек, который привел тебя ко мне, — все говорят, что, когда я вставал на дыбы, голова моя касалась звезд, и ни одно человеческое существо не могло выстоять против меня. Это говорили те, кто видел меня, с благоговейным ужасом и благодарностью за избавление. Но здесь так не пойдет».

Она улавливала ритм голосов вокруг. Рваный ритм слогов, различимый за словами, произносимыми вслух. Ведьма, говорили они. Ведьмина дочь.

«Но я же спасла их, — отчаянно зашептала Аэрин, — я спасла их».

Драконья голова взвыла.

«Лучше бы ты этого не делала! Лучше бы они теперь лежали у меня в животе!»

Видишь, как первый сола до сих пор смотрит на ведьмину дочь, хотя у нее все лицо в шрамах. Видишь, как он смотрит на нее, словно ни на что больше смотреть не хочет.

Словно ни на что больше смотреть не хочет.

И стариковский шепот: «Помните, как король смотрел на ведьму, как она заколдовала его, чтобы понести от него ребенка и возродиться с удвоенной силой, ибо в жилах ребенка потечет дамарская кровь вкупе с ведьминой злобой!»

Ведьмина дочь. Ни одно человеческое существо не могло бы убить Маура. Она проглотит Дамар, как никакой Черный Дракон не проглотил бы, мы отсиделись бы в глубоких пещерах, пока он снова не заснет.

Позволим ли мы ей приворожить первого солу?

Мы помним старые сказки про Маура. Мы помним.

Ведьмина дочь.

А вслух произносились другие слова: «Север. Налетчики с Севера появляются все чаще, и они все сильнее. Почему Нирлол боится собственной тени? Он, никогда не славившийся мудростью, никогда не отличался и недостатком мужества. Зло».

Ведьмина дочь.

«Лучше бы ты позволила мне съесть тебя!» — вопила тварь на стене.

«Это чистое везение, что я тебя убила! — кричала она в ответ. — Я решилась только потому, что думала, будто уже умерла!»

Тварь расхохоталась.

Ведьмина дочь.

«Чистое везение!»

«Правда? — возразила Маурова голова. — Правда?»

Аэрин резко поднялась:

— Прошу меня извинить. — Она повернулась и медленно, поскольку все еще прихрамывала, двинулась к зияющей двери, которая позволила бы ей покинуть зал.

Тор тут же оказался рядом:

— Аэрин?

— Оставь меня в покое! — крикнула она. — Иди разговаривай со своими гостями! Не подходи ко мне! — Она начала кашлять, и все равно, шатаясь, побежала от него и вон из зала, не заботясь, что хромает на глазах у всех.

15

Кашель не давал уснуть, и кровь пятнала ее подушку. Лихорадка накатывала и отступала и не оставляла ее в покое, даже когда ожоги зажили и волосы отросли. В эту ночь лихорадка вернулась, и в бреду Аэрин переживала сцену в зале заново и слышала, как смеется тварь на стене и как двор повторяет: «Ведьмина дочь».

Перед рассветом ей приснился высокий светловолосый человек. Она уже однажды видела его, когда спала в драконьей долине. Он не говорил с ней и, похоже, не знал, что она за ним наблюдает. «Возможно, он только сон», — подумало ее спящее «я». Но она смотрела на солнечные блики на его светлых ресницах, на веснушки на тыльных сторонах его ладоней, на то, как он держит чашку в ладонях, на пар, поднимавшийся от чашки. Он моргнул, когда пар попал ему в глаза.

«Где? — думало ее сонное „я“. — Если он существует, то где?»

Она проснулась от кашля.

Он обещал помочь ей. Но как? Он собирался рассказать ей, как помочь Дамару. Но Дамару ее помощь, похоже, не по нутру. Аэрин перевернулась на спину и потянулась, пока гортань и грудная клетка полностью не расправились, — иногда таким способом получалось унять кашель. Она прислушивалась к булькающему шороху собственного дыхания. Как бы неглубоко она ни вдыхала, воздух все равно шелестел в легких. «Этот кашель скоро меня убьет, — бесстрастно подумала она, — и в итоге Маур все равно меня прикончит».

Возможно, человек из сна сумеет вылечить ее от кашля.

Только бы его отыскать. Если он существует. Она так устала. Уже и не вспомнить, как это — не чувствовать усталости.

Аэрин заснула снова, слушая, как дыхание шелестит в груди, словно мертвые листья, и проснулась усталой. Несколько минут она таращилась на полог над головой, следя глазами за изящными вышитыми силуэтами мчащихся коней с их сверхъестественно длинными гривами и хвостами, гривами почти как крылья, а трава под ногами напоминала облака.

Лихорадка не отпускала. Вылезти из постели не удалось ни в тот день, ни на следующий. Приходил Тор, она не разговаривала с ним. Но он приходил снова и снова, и она вспоминала, что должна сказать ему одну вещь.

— Что случилось? — снова и снова спрашивал он ее.

Наконец она обронила:

— Голова закружилась, — но больше ничего не добавила.

И Тор умолк, держа ее руку в ладони, почти такой же горячей, как у нее.

«Мне просто повезло», — умоляла она Маура. «Правда?» — отвечала драконья голова.

— Аэрин. — Голос Тора.

Что же надо ему сказать?

— Ты… сними голову Маура со стены… и положи ее… куда-нибудь подальше… чтоб никто ее не видел.

— Конечно, — тревожно ответил он. — Конечно. Сделаю сегодня же.

После этого память начала отказывать. Над ней склонялись лица: Тека, Тор, отец и другие, в ком смутно узнавались лекари, от которых и прежде было не много проку. Аэрин не знала, сколько дней или недель провела таким образом. И вот однажды ночью она опять проснулась от особенно яркого сна о белокуром человеке.

«Глупая женщина… слезай со смертного одра, пока еще можешь, и иди ко мне».

Слова продолжали звенеть в ушах и наяву. Аэрин медленно села. Натянула рейтузы, сапоги и тунику. Забрала со стола у кровати красный камень и сунула его за пазуху. Взглянула на меч — королевский меч, висевший над кроватью, — и не стала его трогать. Нашарила плащ и завернулась в него. Пришлось снова сесть на край постели, переводя дух.

«Я должна сказать им, куда ухожу, — подумала она. — Но я не знаю куда».

Она снова встала и медленно побрела в гостиную, к письменному столу. Чернила высохли. Пришлось нести со столика у кровати в гостиную стакан, наполненный водой из стоявшего там же кувшина, чтобы их размочить. Рука дрожала, и большая часть воды пролилась на стол, чернила не размешивались, оставаясь бледными и неровными. Сойдет. Писать не на чем. Аэрин села за стол и уставилась на его пустую поверхность, словно бумага или пергамент появятся, если подождать. Никак не удавалось собраться с мыслями, но рука по собственной воле потянулась, пошарила в задней части маленького шкафчика и вытащила что-то… Давнюю записку Тора, где он просил ее проводить королевское войско на следующее утро.

Аэрин перевернула листок и взяла перо. Чернила оставляли на странице кляксы и потеки.

«Тор, — написала она. — Мне приснился некто способный мне помочь, и я ухожу искать его. Вернусь, как смогу».

Беглянка прокралась на нижний этаж и выбралась наружу. Во внутренних коридорах царила непроглядная тьма, но оказалось, что Аэрин прекрасно видит, куда идти. Вокруг нее разливался мягкий серебристый свет… «Это же от меня самой исходит сияние», — внезапно осознала она и впервые с тех пор, как с ней заговорила Маурова голова, ощутила проблеск надежды. Надежда немного согрела ее и придала твердости шагам.

Наверняка кто-то видел, как она пересекала открытый двор, особенно если она продолжала светиться, словно гнилушка в трухлявом пне, но никто не пришел. Аэрин стащила маленькое легкое Талатово седло с крючка напротив его денника, но сбрую от королевского нагрудника оставила на месте, как оставила меч. Бледная голова Талата свесилась через половинчатую дверь денника навстречу хозяйке. Он шевельнул ноздрями в беззвучном приветственном фырканье — конь научился понимать, когда надо действовать скрытно, еще когда участвовал в битвах. Аэрин с трудом удалось закинуть седло ему на спину. Она была слишком слаба, чтобы поднять попону, но наконец ей это удалось, и Талат вышел следом за своей госпожой, ступая мягко и осторожно, словно любовник, пробирающийся в покои возлюбленной.

Аэрин удивилась, обнаружив, что уже в разгаре лето, — в темнице своей болезни она утратила всякое чувство времени.

— Впрочем, для меня это удача, — прошептала она в настороженные уши Талата.

Она ела фрукты с деревьев, когда вспоминала о необходимости поесть, а по ночам спала, прислонившись к боку Талата, а он лежал, уткнувшись носом в свои колени. Иногда во сне конь дергал хвостом, отгоняя реальных или воображаемых мух, тогда Аэрин наполовину просыпалась — она вообще спала неглубоко — и чувствовала, как шелковистые волосы скользят по ее лицу, словно дождевые капли.

Сначала они ехали на запад, затем на север, оставляя Горы справа, а густые Эйрдтмарские леса слева — леса, никем никогда толком не исследованные, населенные существами, которым пока не дали имен. В мирные времена короли Дамара отправляли отряды на разведку вглубь чащи, потому что лес стоял на пути свободной торговли и переговоров между разными городами королевства. Но Эйрдтмар не отличался добротой к людям, стремившимся нанести его на карту и проложить через него дороги. Арлбет говорил, что любит его.

«Там тихо, а вежливому прохожему он вреда не причинит, у него свои дела, — говаривал король. — Если бы все части Дамарского королевства вели себя так же!»

Аэрин глазела на проплывавшие мимо деревья, но видела только черноту, глядящую на нее оттуда. Она изначально думала отправиться на запад, поскольку Эйрдтмар казался очевидным местом для поисков загадочного мага, посещавшего ее сны. Но когда они добрались до подножий Гор, Талат заартачился и повернул на север, и хозяйка наполовину позволила, наполовину согласилась с ним.

Тропинки для них не нашлось, но они снова углубились в предгорья, подальше от ровной дороги, по которой Арлбет с войском ходил к Нирлолу и которую любой народ, следующий по своим законным делам, выбирал с целью обогнуть восточный край Эйрдтмара. Аэрин не хотелось столкнуться с кем-либо, способным рассказать о ней в Городе, и уж тем более оказаться перехваченной поисковым отрядом.

Наконец они прибыли в закрытую долинку в горах, небольшую и ничем не примечательную, каких много, плотно заросшую густой лиловой травой лолор, которая в Городе не встречалась, и с разбросанными по ней немногочисленными деревьями. Они остановились на закате, и Аэрин, завидев валун, годный послужить сажальным камнем, сочла лощину подходящим местом для ночлега. Но она не попыталась спешиться, а Талат остался стоять, насторожив уши, не интересуясь роскошной лолор, хотя обычно предпочитал ее всему остальному. Пока солнце садилось, Аэрин казалось, будто свет не уходит до конца, но, может, это светилась ее лихорадка. Талат оглянулся через плечо на хозяйку, и колено Аэрин словно по собственной воле направило коня к Горам — снова на восток. И Талат мигом отыскал скрытую тропу, начинавшуюся на краю долины.

Вскоре путь резко пошел вверх, и Аэрин забеспокоилась о левой ноге Талата. Но стоило ей попытаться соскользнуть с его спины, чтобы пойти рядом с ним, конь принимался шарахаться, прижимаясь боком к тесно растущим вокруг них деревьям, и она сдалась. Он был прав. От крутого подъема она снова закашлялась. Талат шел медленно и все четыре ноги ставил на землю ровно, а Аэрин сосредоточенно цеплялась обеими руками за луку седла и старательно дышала. Последнее время для вдоха и выдоха требовалось сознательное усилие, ибо ее легкие предпочитали оставаться в неподвижности.

К рассвету она уже бредила от лихорадки, высоты и усталости. Недолгий сон мало помог, ведь тихо лежать на земле куда проще, чем цепляться за качающееся седло. А Талат все пробивался вперед, по плечам его катился пот, хотя в воздухе стояла прохлада. Аэрин отпустила седло и зарылась холодными пальцами в его гриву в надежде согреть их.

Внезапно земля выровнялась. Талат недоверчиво остановился, упершись всеми четырьмя ногами, затем двинулся вперед. Деревья расступились перед ними, тайная тропа, которой так преданно следовал Талат, стала явной, и в конце последнего короткого ее отрезка показался небольшой открытый двор, окруженный колоннами, и громадное здание серого камня. Талат вошел во двор и остановился. Аэрин выпутала руки из гривы и уставилась через его влажное плечо на землю, прикидывая, не спешиться ли. И тут рядом возник высокий светловолосый человек. Аэрин встревожилась было, ведь она не видела и не слышала его приближения. Но Талат оставался безмятежен, и она узнала лицо из своих снов.

Человек снял ее с седла, и, когда его руки приняли ее вес, по лицу его промелькнул страх:

— Да услышат меня все боги… от тебя ничего не осталось.

Он понес ее в каменный дом, а она положила голову ему на грудь и ни о чем не думала. В сапогах с мягкой подошвой он ступал бесшумно. Шелест ее дыхания отдавался в зале, словно стайка пичуг била крылышками. Хозяин усадил ее в кресло с высокой спинкой в дальнем конце зала и взял кубок с маленького стола. Пристально взглянул на него, пошептал над ним, сказал: «Должно хватить» — и дал ей.

Как во сне, Аэрин приняла кубок, но даже двумя руками не смогла бы его удержать и расплескала бы питье, если бы хозяин с приглушенным восклицанием не кинулся к ней на помощь, обхватив кубок поверх ее рук. Ладонь у него была теплая, как грива у Талата, а кубок прохладный.

— Кто ты? — спросила она, глядя в склонившееся над ней нахмуренное лицо.

— Я Лют, — ответил он. — Пей.

Она послушно отпила первый глоток, как пила Текины отвары, когда была маленькая и температурила. Второго глотка она не помнила.

Аэрин проснулась, придавленная одеялами, на узкой кровати без полога. Кровать оказалась одной из вереницы таких же, расставленных бок о бок в длинном узком коридоре. Изголовья упирались в стену, а из расположенных на большой высоте узких окон лился на изножья солнечный свет. За кроватями виднелся узкий проход и дальняя стена, выше той, что с окнами, потолок между ними был наклонным. Сонно моргая, Аэрин разглядывала дальнюю стену. Гладкий серый камень, как и в остальной части Лютова дома. Или не гладкий? Аэрин села, откинула одеяла и нахмурилась. В сером камне проступали еле заметные рельефные изображения, но она не могла решить, что там изображено: мужчины с рогами, женщины с крыльями, деревья с внимательными глазами. Она снова моргнула — доверять зрению не приходилось уже довольно долго.

Лихорадка прошла. Аэрин чувствовала себя такой же слабой, как тогда, когда впервые доползла до ручья после смерти Маура, но счастливой — бездумным всепроникающим счастьем маленького ребенка. Она весело сразилась с окутывавшими ее одеялами, поднялась на неверные ноги и двинулась вдоль ряда кроватей, цепляясь за спинку каждой по очереди. Все они пустовали, и все, кроме ее, были аккуратно застелены грубыми темными одеялами, а подушки обернуты в гладкую темную ткань. Аэрин подошла к дверному проему и выглянула. Толщина стены делала проем темным, но большой зал за ним заливал яркий дневной свет. Высоко в двух продольных стенах громадного покоя были прорезаны окна, а сами стены были достаточно высоки, чтобы окна выходили на крыши коридоров-спален. И однако потолок над ними терялся в темноте.

Лют увидел ее и нахмурился.

— Тебе надо было бы проспать дольше.

— Нет, не надо. Я проспала ровно столько, сколько нужно. И чувствую себя потрясающе… — тут ей не хватило воздуха, и она прислонилась к косяку, — голодной. Я давно не испытывала голода.

— Почту за утешение. Но очевидно, я так до сих пор и не научился как следует варить простые сонные зелья. Лили было бы стыдно за меня. Тогда иди сюда и поешь.

Он смотрел, как она плывет к нему. Путь от двери в спальню до стола перед очагом, где сидел хозяин, казался длинным. Сомкнув руки на высокой спинке стула, за которым он стоял, Лют смотрел на нее, но не предложил помощи. Наконец Аэрин ухватилась за стол. Маленький изящный столик легко выдержал, когда она оперлась обеими ладонями на столешницу, ведь она была чуть плотнее тени.

Она взглянула на Люта снизу вверх и улыбнулась: улыбкой возлюбленной, сладкой и сияющей, — но адресованной не ему. Глаза ее смотрели на что-то невидимое, непонятное ей самой, и, однако, сердце у Люта екнуло так, что ему не понравилось. Он улыбнулся в ответ, нахмурившись еще больше, и она хихикнула — тихий постукивающий звук, словно мышиными лапками по каменному полу.

— Я не слепая, сударь, хотя, кажется, вижу свет среди полной тьмы и странные картины на голой стене. И я совершенно точно вижу, как вы грозно на меня хмуритесь, словно учитель на упорствующего в непослушании ученика. Умоляю, скажите мне, что я натворила.

— Ты слишком долго ждала, прежде чем прийти сюда.

Улыбка ее погасла.

— У меня все путалось в голове… снилось много странных снов. — Она подумала о Мауровой голове, разговаривавшей с ней со стены отцовского замка. Черты ее исказила судорога, и она оторвала одну руку от стола, чтобы закрыть лицо. — Проще было, — проговорила она сквозь пальцы, — в них не верить.

Между ними повисло молчание. Аэрин шевельнулась и уронила руку, но лицо ее оставалось печальным.

— Талат? — спросила она.

— Лопает от пуза на лугу среди моего скота. За него можешь не бояться.

— Я и не боюсь. — И резко спросила: — Я умираю?

— Да.

— Ты можешь меня вылечить?

Лют вздохнул:

— Не уверен. Если бы не…

— Если бы я не слушала Маурову голову, давным-давно оказалась бы здесь, — мечтательно перебила Аэрин. — Не расскажи она мне, что мне не победить Черного Дракона, ибо его не победить никому, я, может, и поверила бы, что меня стоит лечить. Но я Драконобойца, последыш в семье, и если уж совершила нечто великое, то мне положено от этого умереть. — Слова ее плыли по воздуху, наполовину видимые, как паутинки.

— Ты не последыш, — яростно возразил Лют, — твоя мать стоила семи таких, как ее муж, и стойкость в тебе от нее, или она не родила б тебя, и ты не стояла бы здесь и сейчас после того, что сделал с тобой Маур… и до сих пор делает.

Аэрин уставилась на него:

— До сих пор делает?.. Его череп повесили в большом зале, и он говорил со мной. Некоторое время я держалась, пока не увидела его там и он не заговорил со мной.

— Заговорил?! Да как можно даже спустя сто поколений оглупеть настолько, чтобы приволочь голову Черного Дракона в качестве трофея в замок и повесить его на стену на потеху публике?! Наверняка…

— Я попросила убрать его… туда, где его никто никогда не увидит.

Прежде чем продолжать, Лют дважды обошел вокруг стола.

— Воистину Драконобойца. Они и не представляют, как им повезло, что у них была ты. Что ты у них вообще есть. А я, дурак, собираюсь вернуть тебя им.

«Ведьмина дочь», — подумала Аэрин.

— Но я сказала Тору, что вернусь, если смогу.

Лют устало опустился на стул.

— Я просидел здесь слишком долго. Так приятно не вмешиваться. Возможно, сотню поколений спустя получится и забыть.

— Ты знал мою мать?

— Да.

Ни сам ответ, ни тон не располагали к дальнейшим расспросам. Аэрин опустила глаза и заметила на столе, на который опиралась, хлеб и фрукты. Она взяла горсть ягод кора и начала их есть по одной.

— Она была как ты, только меньше, — сказал Лют, когда она прикончила последнюю ягоду и принялась за кусочек хлеба. — Ее бремя отличалось от твоего и подтачивало ее много лет. Когда я знал ее, она уже забыла радость, хотя, надеюсь, Арлбет вернул ее твоей матери хоть ненадолго.

Тихий хриплый голос Аэрин, казалось, исходил от высоких серых стен, а не от тонкой фигурки, склонившейся над столом.

— В Городе говорят, она умерла от отчаяния, когда обнаружила, что родила дочь, а не сына.

— Вероятно, это правда, — ровным тоном ответил Лют. — Ей хватало мужества, но не воображения. Или она не разучилась бы радоваться, какое бы бремя ни давило на нее, а оно было действительно тяжким.

— Бремя, которое с нее мог бы снять сын?

— Бремя, которое может снять любой человек ее крови и мужества. Проклятье! — повысил голос Лют. — Ты что, не в состоянии отличить истинное видение от драконьего яда?

— Очевидно, нет, — ответила Аэрин и взглянула прямо на собеседника, хотя по-прежнему опиралась на стол. — Если это настолько важно, а Черный Дракон даже в смерти настолько вероломен, почему ты не пришел и не забрал меня?

Повисла небольшая пауза, и Лют еле заметно улыбнулся:

— Не буду больше тебя ругать.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я не хочу на него отвечать.

Не в силах совладать с собой, она рассмеялась: уж больно хозяин дома походил в этот момент на надувшегося ребенка. И смех ее зазвенел, чистый и свободный, как не звучал с тех пор, как она впервые услышала имя Маура.

Лют смотрел на нее в недоумении.

— Да, думаю, я смогу тебя вылечить. Не верю, что мне позволят проиграть.

— Рада это слышать, — отозвалась она и удивилась, осознав, что говорит правду, и губы сложились в кривую улыбку. — Рада.

Лют, наблюдая за ней, понимал и правду ее слов, и вызванное ими удивление. Аэрин медленно обошла маленький стол и легко опустилась на свободное кресло. Не переставая улыбаться, она закрыла глаза и провалилась в легкую дрему безнадежного калеки, обмякнув на подлокотнике. И Лют стерег ее сон, как часто делал Тор, и мысли их были очень похожи. Но Люту приходилось выбирать, и выбор ему не нравился, и выбор этот предстояло сделать скоро. Еще только взвешивая варианты, он знал, что решение уже принято. Но будить Аэрин не торопился и делал то, что должен был делать.

16

Проснувшись, Аэрин не могла взять в толк, где очутилась. Она сидела в высоком деревянном кресле, неподалеку от вытянутых ног пылал в очаге огонь. Зал, где она находилась, был так огромен, что потолок не удавалось разглядеть толком. Только когда между нею и очагом прошел Лют, чтобы подложить в огонь очередное полено, Аэрин все вспомнила и вздохнула.

Хозяин тут же обернулся к ней, по-прежнему мрачный и хмурый.

— Талат? — произнесла она, ибо всегда первым делом думала о коне.

Лют возмутился:

— Если ты столь низкого мнения о моей способности присмотреть за одним жирным, старым, самовлюбленным жеребцом, что ж, я представлю тебе доказательства. — Он снова нагнулся над ней, поднял на руки и, широко шагая, вышел из огромного серого дома.

— Я умею ходить, — с достоинством произнесла Аэрин.

— Нет, не умеешь, — отрезал Лют поверх ее головы. — Хотя однажды в не самом отдаленном будущем у тебя появится возможность научиться этому заново.

Наконец он поставил ее на ноги на краю широкого неогороженного луга. Там паслись несколько бурых коров, а на самом дальнем краю она разглядела одного-двух оленей. Лесные жители подняли головы и взглянули на гостью, но ни капельки не встревожились.

Затем раздалось звонкое ржание Талата, и он галопом подскакал к ним, остановившись в последний момент (Лют пробормотал что-то вроде «выпендрежник») и забрызгав подол ее рубахи зеленым и лиловым.

— Ох уж эти лошади, — с отвращением произнес Лют.

Но Аэрин отпустила его поддерживающую руку, шагнула вперед и обхватила Талата за шею.

— Ну вот, — проворчал хозяин. — И от тебя какая-то польза. — Он подсадил свою подопечную на изрядно округлившуюся спину коня и двинулся прочь. — Сюда, — бросил он через плечо.

Талат наставил уши и послушно последовал за ним. Но длинные ноги Люта мерили землю неутомимо, и Талату пришлось подтянуться, чтобы не отстать, ибо перейти на рысь значило уронить свое достоинство, поэтому он развернул уши наполовину назад в знак неодобрения таких суровых нагрузок. Аэрин рассмеялась тихонечко, вполсилы, чтобы не закашляться.

Они очутились на краю широкого серебряного озера. Аэрин поморгала затуманенными глазами, не в силах различить, где кончается земля и начинается вода. Камни на берегу были такими же гладкими и блестящими, как вода, но чуть более темного оттенка серого. Талат остановился, когда под копытами захрустела галька. Для коня с непослушной ногой хуже поверхности не придумаешь. Лют дошел до самого края озера и встал, едва не замочив ног. Вода неожиданно громко булькнула и пошла рябью, маленький выпуклый пальчик воды дотянулся до носков его сапог и разбился о них. Лют пробормотал что-то вполголоса, а вода ответила, вздыбившись мелкими волнами, и несколько крохотных гребешков смиренно набежали на берег, но ни один не коснулся его ног.

— Сюда, — позвал Лют.

Аэрин соскользнула со спины Талата, но через два шага поняла правоту хозяина: она действительно не могла идти. Где стояла, там и осела. Талат прихрустел к ней и сунул нос в ладонь, тревожно прядая ушами: «Это все я виноват… на самом деле я ничего не имею против этих ломаных камушков… только, пожалуйста, встань обратно, и я понесу тебя».

Тут рядом с ней на колени опустился Лют и снова поднял ее на руки, рукава у него были по локоть мокрые. Он осторожно опустил ее у края озера, и вода снова подалась вперед мелкой рябью и бросилась на камни рядом с ней, словно любопытствуя, но не коснулась ее. Лют погрузил руки в воду и поднес к ее губам сложенные чашкой ладони.

— Пей.

— Очередное сонное зелье? — попыталась улыбнуться Аэрин, но он только взглянул на нее печально и мрачно.

— Нет. — Вода капнула ей на ногу, и прикосновение ее сквозь одежду было личным, утешающим, как рука друга.

Аэрин неловко отпила, мешал его большой палец. Вода казалась серебряной, почти белой, даже на фоне бледной кожи Люта. Еще она была чуть сладковатая, и холодная, и дикая — дикость, которой не подобрать имени, просто — дикая. Двигаясь будто бы по собственной воле, вода протекла по горлу и вспенилась в желудке. Аэрин подняла взгляд и встретила хмурые голубые глаза Люта, склонившегося над ней и собственными, сложенными чашкой ладонями.

— Что?.. — начала она. — Не вода.

А затем и Лют, и озеро, и вкус воды на языке исчезли. Но в последний миг перед тем, как ее сознание вихрем унеслось следом за ними, Аэрин почувствовала стиснувшие ее плечи руки. Мокрые руки, она ощущала влажность сквозь рукава, и эти руки подняли ее на ноги.

— Аэрин, — донесся голос из невероятного далека, а потом у нее не стало ни ног, ни ушей.

«Аэрин».

Легкие горели, как у пловца, слишком долго пробывшего под водой, и она рванулась к поверхности, на голос, по-прежнему звавший ее по имени. И казалось, лицо ее пробило поверхность воды, и долгое мгновение она лежала, хватая ртом воздух. Снова голос.

«Аэрин».

Она открыла глаза и оказалась не на берегу серебряного озера, хотя перед ней стоял высокий человек, называя ее по имени и протягивая ей кубок. «Пей», — сказал он.

Аэрин потянулась за кубком, потянулась левой рукой и с легким удивлением заметила, что рука без шрамов и слушается. «А, — рассудительно подумала она, — я опять сплю». Но уже не торопилась взять кубок и огляделась. Она находилась в просторном покое. С первого взгляда он показался ей круглым, пока она не сообразила, что стены прямые, но их там пять. Аэрин подняла голову, ощутила тяжесть заплетенных длинных волос, и это отвлекло ее, поэтому она не стала разглядывать корчившихся под потолком странных когтистых тварей, черных, желтых и красных. Она опустила голову, озадаченная, ибо никогда не бывала в этой комнате, и все же красные стены казались ей знакомыми.

«Пей, — снова сказал человек, и в голосе его сквозило нетерпение. — Пей». Кубок в его протянутой руке еле заметно дрожал, и она удивилась, с чего это ему так не терпится, чтобы она взяла чашу.

Она попыталась заглянуть ему в лицо, но мешал плащ с капюшоном. Красный плащ, такой яркий, что глазам больно, и капюшон такой глубокий, что лица под ним не разглядеть. «Пей», — повторил человек в плаще, полубезумный от нетерпения, и до нее наконец дошло, что перед ней не Лют. «Пей».

Тут она снова взглянула на свою левую руку и спокойно подумала: «Это не моя ладонь. Эта меньше и пальцы тоньше, чем даже у меня». Она подняла руку, коснулась прически, вытянула прядь волос и поднесла к глазам. Прядь оказалась такого же цвета, как у нее раньше, до того, как их сжег Маур, но волоски тоньше.

«Аэрин, — сказал красный человек, — ты должна взять это и выпить».

Голосом, который ей не принадлежал, она ответила: «Нет». Но в голосе сквозило отчаяние, и красный человек уловил это отчаяние и стал еще настойчивее совать ей в руки кубок, уверенный в успехе: «Пей».

Медленно, безнадежно ее левая рука снова потянулась вперед, взяла кубок и поднесла к губам. Но не успела она пригубить содержимое, как снова услышала собственное имя и остановилась.

«Аэрин».

Этот голос принадлежал не красному человеку, но кому-то другому, знакомому. «Аэрин». Это был голос Люта, и в нем звучало бешенство.

Красный человек его тоже услышал и резко обернулся. Алый плащ на плечах взметнулся, но лица она так и не увидела. «Лют! — крикнул он. — Ты ее не получишь!»

Голос Люта слабо рассмеялся: «Нет, не получу. Но я получу другую. Обе тебе не достанутся».

Тут вокруг нее поднялся рев, казалось, красные стены пятигранной комнаты превратились в гневные алые пасти. Затем красный угас до серого, но рев все продолжался. Внезапно серость оказалась серостью каменных стен, не бледных камней Лютова дома, но серым, и темно-серым, и тускло-красным, и черным камнем ее Города. Вот только перед его стенами лежала голая равнина, пустая и бесплодная, и три из четырех громадных валунов, отмечавших ворота Города, валялись плашмя, и нигде не было видно людей. Она открыла рот, чтобы закричать, но в горло хлынула серебряная вода.

Аэрин закашлялась и замолотила обеими руками… и почувствовала на лице солнечный свет. Следом она осознала, что у нее затекла шея, а потом обнаружила, что затекло все тело, от лежания на… камнях.

Все болело — и неудивительно. Сны отступили под натиском физического неудобства. Аэрин согнула локоть, хотела приподняться, но передумала и сначала открыла глаза. Деревья, синее небо. Камни. Все-таки приподнялась на локте. Камни, деревья, синее небо. Озеро. Лют.

Лют сел рядом с ней и, крякнув, осторожно потянулся. Он промок насквозь. Тут до Аэрин дошло, что она тоже насквозь мокрая, хотя они находились на некотором расстоянии от кромки воды… скорее, ближе к деревьям.

Тут за спиной послышались знакомый топот и фырканье. Аэрин, не глядя, протянула руку и погладила шелковую щеку Талата.

Лют поднимался на ноги. Похоже, у него тоже все затекло. Он с непроницаемым видом наблюдал, как она неуклюже встает рядом. Поверхность озера была гладкой, как стекло. Там, где они стояли, было до странности тихо. Аэрин не слышала ничего, кроме отдаленного чириканья птицы и время от времени взмаха Талатова хвоста.

Ничего.

— Я могу дышать, — прошептала она.

— Ага, — отозвался Лют. — Я надеялся на это.

И тут какофония снов нахлынула снова. Красную комнату она отбросила, а вот…

— Мой Город…

Но Лют упрямо хранил непроницаемое выражение лица, словно собирался прятаться за этой маской вечно.

— Потом.

— Потом?! Конец моей земли, моего Города, моего народа? Потом?!

«Моя земля, — насмешливо повторила отдаленная мысль. — Мой Город. Мой народ».

— Да, потом, — ворчливо ответил он. — Это еще не случилось, и твоя судьба не там.

Она словно приросла к земле, уставившись на него.

— Моя судьба не там, — произнесла она сдавленным голосом. — Моя судьба всегда была… не там.

Лицо его смягчилось.

— Да, это верно, но не совсем так, как тебе думается. Я расскажу тебе, что сумею… из того, что тебе нужно знать. Будем надеяться, этого хватит.

— Расскажи столько, чтобы точно хватило, — яростно сказала она.

Лют заглянул ей в глаза и увидел. Пламя сновидений сделало их золотыми. Что же он натворил!

— У меня не было выбора, — пробормотал он про себя, но Аэрин, все еще сердитая от страха, потребовала:

— Что ты говоришь? Я не слышу!

Лют покачал головой:

— Ничего интересного. Пойдем уже. То, что с тобой случилось, не так уж плохо.

17

Зрение у нее очистилось вместе с легкими. Аэрин улыбалась каждый раз, делая глубокий вдох, и точно так же ее завораживал вид простых вещей — листьев на деревьях, движения мышц под шкурой Талата, когда тот несся по лугу, подскакивая и брыкаясь, словно жеребенок. Она уходила в долгие бесцельные прогулки по лесам высокогорной Лютовой долины или бродила по берегам серебряного озера, наблюдая за отражением крохотных радуг в воде. Если она отсутствовала слишком долго, Лют приходил за ней. Казалось, он всегда способен без труда ее отыскать, как бы далеко она ни забрела. Иногда он отправлялся гулять вместе с ней.

Аэрин замерла, уставившись на дерево. Оно ничем не отличалось от других, но его листья махали ей: каждый крохотный, изящный, зубчатый зеленый овал вздрагивал от прикосновения ветра исключительно ради нее, поворачивался, чтобы она могла восхититься обеими его сторонами, миниатюрным кружевом зеленых прожилок, изящным креплением черешка к ветке и не менее безупречным присоединением ветки к стволу. Дерево обвивала зеленая лиана, и ее листья тоже трепетали на ветру.

Лют небрежно отломил от лианы веточку и протянул ее Аэрин. Она так же бездумно взяла ее и тут увидела, что это сарка. Все удовольствие разом пропало, дыхание застряло в груди, и пальцы онемели, не в силах бросить отраву.

— Держи! — рявкнул Лют. — Сожми ее, словно это крапива.

Обезумевшие пальцы сжались так, что черешок переломился и по ладони потек бледно-зеленый сок. На ощупь он был чуть теплый и щекотный, и Аэрин удивленно разжала ладонь. Большой мохнатый паук переполз ей на запястье, помахивая передней парой ног.

— Фу!

Запястье дернулось, паук упал на землю и медленно поковылял прочь. От сломанной веточки сарки не осталось и следа.

Лют фыркнул от смеха, попытался притвориться, что кашляет, неудачно вдохнул и закашлялся по-настоящему.

— Воистину, — выдохнул он наконец, — бедная сарка может оказаться полезным инструментом. Не надо винить ее за невзгоды твоего детства. Если попробуешь дышать водой, то не превратишься в рыбу, а утонешь. Но для питья вода годится все равно.

— Ха, — отозвалась Аэрин, все еще потрясенно ожидая тошноты, или головокружения, или еще чего-нибудь. Не так уж долго она его держала, но на какую-нибудь пакость хватит. — Вкус воды не убивает тех, в ком недостаточно королевской крови.

— Ммм… Сказать по правде, сок сарки тоже не убивает тех, в ком недостаточно королевской крови, хотя, если ее съесть, определенно сильно заболеешь, а байка о королевском растении весьма удачна. Это келар в твоей крови выявляет наиболее странные свойства сарки — хотя бедный старый Мерт вполне успешно себя им убил. И ты бы умерла, если б не материнская кровь в твоих жилах. И так тебе и надо за то, что настолько глупо вела себя с этой Галуни. Все могущественное опасно и достойно большего уважения, чем дурацкие детские шутки.

— С Галанной.

— Да без разницы. Весь свой Дар она использует исключительно для самовосхваления, приправленного толикой неуправляемой злобы. Тор не понимает, насколько близок он был к погибели. Обладай она чуть большей долей Дара, а он чуть меньшей — волей-неволей женился бы на ней и остаток дней своих гадал бы, почему ж он так несчастен. — По голосу Люта нельзя было сказать, что подобная перспектива его печалит. — Но у тебя нет оправдания попаданию в ее сети.

— Что такое келар?

Лют сорвал еще горсть листьев сарки и начал сплетать их вместе.

— В твоей семье его называют Даром. У них его осталось совсем немного, и говорить не о чем. Ты же им полна до краев, — тихо, я еще не закончил! — хотя и пыталась задавить его, наглотавшись сарки. — Он внимательно смотрел на нее. — Вероятно, из-за этого ты всегда будешь несколько чувствительна к Дару. Но я все равно верю в твою способность научиться его контролировать.

— Мне было пятнадцать, когда я наелась сарки и…

— Чем сильнее Дар, тем позже он проявляется. Только твое бестолковое семейство начисто позабыло об этом, поскольку очень долго не имело дела с действительно сильным Даром. Твоя мать опоздала. Как и твой дядя.

— Моя мать?

— Большая часть твоего келара — ее наследство.

— Моя мать была с Севера, — медленно проговорила Аэрин. — Выходит она была ведьмой… или демоном…

— Не была она демоном, — твердо ответил Лют. — Ведьмой? Ммм. Ведьмы — это ваши деревенские старушки, продающие примочки от бородавок.

— Она была человеком?

Лют ответил не сразу.

— Смотря что понимать под человеком.

Аэрин уставилась на него, и все сказки детства наполнили ее глаза тенями.

Лют снова принял непроницаемый вид, хотя смотрел только на венок из сарки.

— Как тебе известно, во время оно по земле ходило изрядное количество не совсем людей. И это было не так давно. Однако «совсем людям» это не нравилось, и они игнорировали тех не-людей, кого встречали. Теперь же они… — Непроницаемый вид исчез, маг поднял глаза от рук к деревьям, и Аэрин вспомнила существ на стенах спального зала.

— Не очень-то я гожусь, — осторожно продолжал он, — для ответов на вопросы о таких вещах, как человечность. Я и сам не совсем человек. — Он взглянул на нее. — Тебя опять пора кормить.

Она помотала головой, но желудок с ней не согласился. Аэрин испытывала почти непрестанный голод с тех пор, как искупалась в серебряном озере. Лют, казалось, получал занятное, приправленное иронией удовольствие от впихивания в нее еды. Он оказался прекрасным поваром, но к кулинарной гордости его энтузиазм отношения не имел. Дело было в другом. Занятия магией нечасто включают в себя присмотр за выздоравливающими, и скромная роль должна была казаться ему унизительной, однако он чувствовал совсем обратное и немного стеснялся этого.

— Аэрин.

Она подняла глаза, но тени детства так и не покинули ее глаз. Он улыбнулся так, словно ему было от этого больно, и сказал:

— Не обращай внимания, — и бросил в нее венок из сарки.

Венок лег ей на плечи, спустился длинными серебряными складками до земли и, когда она шевельнулась, замерцал звездным светом.

— Ты похожа на королеву, — сказал Лют.

— Не надо, — горько возразила Аэрин, пытаясь отыскать пряжку и расстегнуть яркий плащ. — Пожалуйста, не надо.

— Прости, — вздохнул Лют.

Плащ упал, а в руках у нее остался только серебряный пепел. Она уронила руки, и ей стало стыдно.

— И ты меня прости.

— Это ничего не значит.

Но Аэрин протянула руку и нерешительно положила ему на плечо, и он накрыл ее своей ладонью.

— Может, и существовал лучший способ спасти тебе жизнь, чем Милдтар. Но это единственный известный мне путь, а ты не оставила мне времени… Врачевание — не самая сильная моя сторона. — Он закрыл глаза, но руки не убрал. — Все маги обычно не сильны в целительстве. Наверное, потому, что оно не приносит славы, а мы очень тщеславный народ. — Он открыл глаза и попытался улыбнуться. — Милдтар — это Вода Видения, и ее источник впадает в здешнее озеро, озеро Грез. Мы живем — здесь — очень близко к источнику Милдтара, но озеро касается и других берегов и впивает другие ручьи — я не знаю всех их названий. Я говорил тебе, я не целитель… и… когда ты наконец добралась сюда, ты почти просвечивала. Если бы не Талат, я б принял тебя за привидение. Милдтар предложил дать тебе попробовать воды из озера, — сама Вода Видения могла просто оторвать твой дух от остатков тела. Но озеро… даже я не понимаю всего, что в нем происходит. — Он умолк и уронил ладонь с ее руки, но дыхание его коснулось волос, падавших ей на лоб. Наконец он сказал: — Боюсь, ты больше не совсем… смертная.

Она уставилась на него, и тени детства постепенно уступили место теням множества неведомых будущих.

— Если тебя это хоть как-то утешит, я тоже не совсем смертный. К этому приспосабливаешься, но очень скоро обнаруживаешь тягу к уединенным долинам или горным вершинам. Я пробыл здесь…

— Достаточно долго, чтобы помнить Черного Дракона.

— Да. Достаточно долго, чтобы помнить Черного Дракона.

— Ты уверен? — прошептала она.

— Никто никогда ни в чем не уверен, — рявкнул маг, но Аэрин уже усвоила, что его гнев направлен не на нее, но на собственные страхи, и выжидала.

Лют зажмурился, думая: «Она терпелива со мной. Боги, что со мной творится?! Я мастер-маг с тех пор, как старый Гориоло отметил меня, а он едва ли не помнил, как луну впервые подвесили в небе. А это рыжеволосое дитя только глянуло на меня своими лихорадочными дымчатыми глазами, и я запаниковал и макнул ее в озеро. Да что со мной такое?»

Он снова открыл глаза и взглянул на нее сверху вниз. Глаза ее по-прежнему были дымчатые, зеленые и ореховые, в них по-прежнему время от времени вспыхивало янтарное пламя, но лихорадка ушла, и их спокойствие потрясло его теперь так же сильно, как прежде умирающее мерцание.

— Понимаешь, я последовал за тобой. Когда ты ушла под воду. Я… мне пришлось заключить весьма невыгодную сделку, дабы приволочь тебя обратно. Не ожидал, что придется на это пойти. — Он помолчал. — Да, я все-таки уверен.

Аэрин отвела глаза и опустила их. Взглянула на собственную руку, продетую под локоть Люта, и присоединила к ней вторую. Нежно, словно утешение могло ей понравиться не больше, чем его дар, он обнял ее второй рукой. Она медленно подалась вперед и положила ему голову на плечо.

— Прости меня, — сказал он.

Она тихонько рассмеялась:

— Я пока не была готова умереть. Что ж, проживу дольше, чем мечтала.

Аэрин пошевелилась, отстранилась от него и опустила руки. Но когда он взял ее ладонь в свои, она не попыталась ее отнять. В листве прошелестел ветерок.

— Ты обещал мне еду, — беспечно сказала Аэрин.

— Обещал. Пойдем.

Тропа обратно к дому Люта была узкой, и, поскольку маг не отпустил руки Аэрин, им пришлось идти очень близко друг к другу. Аэрин обрадовалась, увидев взметнувшийся впереди серый камень стен, и на краю маленького двора отстранилась от своего спутника и взбежала по низким ступеням в громадное, высокое помещение. И к тому времени, когда он присоединился к ней, она деловито изображала, будто увлеченно греет руки у камина. Но тепло огня ей не требовалось, ибо кровь ее странно бродила, и румянец на щеках объяснялся не только отсветом красного пламени.

За ужином Аэрин сказала:

— Я ни от кого больше не слышала, чтобы это называли «келар». Только Дар или королевская кровь.

Лют, благодарный за прерванное молчание, быстро ответил:

— Да, это довольно верно, хотя твоя семья получила королевскую власть благодаря его силе, а не наоборот. Изначально он пришел с Севера. — Улыбнувшись ее потрясению, маг продолжил: — Да, это так. У вас и у демонов общий предок, и оба ваших народа пронесли келар через множество поколений. Общий предок вам необходим, без нематериальной силы, даруемой келаром, вы не могли бы сражаться с демонами, и Дамара бы не стало.

Она снова рассмеялась своим шепчущим смехом и заметила:

— Камень в огород тех, кто любил попрекать меня тем, что я полукровка.

— Именно, — согласился Лют, и на лице его промелькнуло раздражение, которое она привыкла видеть, когда бы ни заходила речь о дворе ее отца. — Их невежество столь велико, что один-единственный намек на правду приводит их в ужас. И этот намек — ты.

— Ты явно переоцениваешь меня, — возразила Аэрин. — Может, теперь я и есть все то, что ты про меня говоришь, но прежде я была ничем — не более чем досадной помехой. Особенно досадной потому, что мне хватило бестактности родиться у короля, из-за чего меня не получалось игнорировать, как я того заслуживала.

— Игнорировать! — воскликнул Лют. — Ты должна стать королевой после своего отца. Серьезный, ответственный Тор не более чем узурпатор.

— Нет, — возразила Аэрин уязвленно. — Тор серьезный и ответственный, и из него получится куда лучший король, чем из меня королева. Да какая разница, если он им станет, а я нет.

— Почему нет? — не понял Лют. — Это же ты дитя Арлбета.

— От второго брака, — пояснила Аэрин. — Если бы у королевы Татории родился ребенок, разумеется, после Арлбета правил бы он… то есть, разумеется, правил бы, будь он мальчиком. Но Татория умерла бездетной. Королям, вообще-то, не полагается жениться повторно, однако при крайней необходимости можно, например в случае бездетного вдовства. Но они не могут жениться на неведомых чужестранках сомнительного происхождения. Уверена, все заинтересованные лица испытали большое облегчение, когда беременность неведомой чужестранки разрешилась девочкой, — даже перворожденных дев безупречного происхождения обычно удается обойти наследованием, поэтому отпихнуть меня в сторону было так же легко, как поклясться Семью Совершенными Богами.

Галанна предпочитает считать меня незаконнорожденной, но я видела книгу записей, и я там числюсь как законная дочь — однако не как законная наследница. Священники называют второй брак моего отца морганатическим — моей матери даже не разрешили стать Достопочтенной Супругой. Просто на случай, если у нее родится мальчик.

Со дня встречи с Мауром чувство времени у Аэрин разладилось. И хотя здоровье ее в горной долине у Люта возвращалось, ей все равно с трудом верилось, будто дни и недели имеют какое-то значение. Когда до нее дошло, что одно время года сменилось другим, да и то другое уже проходит, и что такие вещи следует замечать, она отшатнулась от этого знания. Ведь именно тогда Лют сообщил ей о цене, заплаченной ею за возвращение к жизни. Бессмертие оказалось куда более ужасной расплатой, чем любая другая, какую она могла себе вообразить.

Воздух становился холоднее, трава на лугу побурела или приобрела тускло-фиолетовый оттенок, цветы перестали цвести, а Аэрин все прикидывалась, будто замечает эти вещи только порознь. Лют наблюдал за ней и знал большую часть того, о чем она думала, но не находил слов утешения. Он мог предложить ей только знание — о магии, об истории, о Дамаре, о мирах, где странствовал, и о привезенных оттуда чудесах. Он охотно учил ее, а она охотно училась. Каждый из них отвлекал другого от чего-то, с чем этот другой был пока не готов встретиться. Выпал снег, и Талат проводил дни вместе с остальными животными в низком открытом хлеву на краю луга. Порой к ним присоединялись несколько оленей поесть их сена и овса. Но олени приходили в основном ради компании — и овса, конечно, — потому что зима никогда не бывала суровой там, где обитал Лют, и лед никогда не сковывал берегов озера Грез.

Порой новообретенное знание пугало Аэрин, или, может, пугала сама возможность узнавать подобные вещи от мага. И однажды, почти невольно, Аэрин спросила:

— Почему ты мне… столько рассказываешь?

Лют задумался.

— Я рассказываю тебе… Кое-что тебе нужно знать, кое-что ты заслужила право знать, а кое-что тебе знать не повредит. — Он остановился.

— А кое-что?

Он вскинул руки и брови и еле заметно улыбнулся. Бледное зимнее солнце блестело на его желтых волосах и отражалось в голубых глазах. Морщины не бороздили его лицо, а узкие плечи были прямы и сильны. Но все равно он казался ей старым, старым, как горы, старше, чем большой серый дом, в котором он обитал, а тот выглядел так, будто стоял тут с тех пор, как солнечный луч впервые упал на поверхность серебряного озера.

— А кое-что я рассказываю тебе только потому, что мне хочется тебе об этом рассказать.

Уроки становились все длиннее, ибо разум Аэрин набирался сил вместе с телом. И она полюбила учение ради него самого, а не просто потому, что в крови у нее бродит келар и королевскому дому Дамара не должно быть стыдно принять ее. Она сделалась ненасытна в учении.

— Мне скоро придется дать тебе печать мага, — однажды пасмурным вечером сказал, улыбаясь, Лют, когда снаружи мягко падал снег.

Аэрин встала и принялась беспокойно расхаживать, дважды прошла зал из конца в конец — до открытой двери и обратно к столу у очага, где сидел Лют. Зал как нельзя лучше подходил для расхаживания, ведь даже у отъявленного непоседы уходило несколько минут, чтобы добраться от одного конца до другого и обратно. Дверь была нараспашку круглый год, ибо холод сам собой оставался снаружи и сквозняки несли лишь теплые потоки воздуха от очага. Аэрин с минуту таращилась на мерцающий белый двор, а потом вернулась к Люту за стол у огня.

— Я пришла сюда в первую очередь за исцелением, а во вторую за знанием, — но, клянусь богами и их преисподними, я не знаю, под силу ли мне выдержать и то и другое. Впрочем, выбора у меня нет. И я даже не знаю, какие знания мне нужны.

Лют поднялся и подошел ближе к огню.

— Я рассказываю тебе все, что можно.

— Можно! — вскипела Аэрин. — Что ты можешь рассказать мне такого, чего нельзя? Что я такое теперь, когда я больше не принадлежу ни к людям — к которым, как оказалось, не принадлежала никогда, — ни к смертным, каковой все-таки была? Почему ты меня вылечил? Почему ты вообще меня сюда позвал? Почему ты учишь меня такому количеству вещей и грозишь мне печатью мага, чтобы любой с первого взгляда видел, что меня надо бояться? То-то дома веселья будет — я и так уже очень популярна. Почему? Почему ты не прогоняешь меня? — Она осеклась и уставилась на свои ноги. — Почему я не могу просто уйти?

Лют вздохнул:

— Прости меня. В который раз. Я думал, может, тебе будет легче, если ты сначала получишь некоторое представление о собственной силе.

Она по-прежнему изучала свои туфли, он шагнул к ней и нерешительно коснулся плеча. Плечо дернулось, и лицо отвернулось от него. Волосы у нее отросли уже почти до плеч и упали, словно занавес. Лют хотел объяснить ей, почему она обязана остаться. Он мог назвать ей много хороших, честных дамарских причин, которые она поняла бы и признала, причин, достойных королевской дочери, пусть даже люди и сделали ее изгоем. Причин, которые ему все равно придется скоро ей изложить. Но он хотел…

— Ты правда так отчаянно хочешь уйти? — спросил он почти с тоской.

— Это неважно, — произнес тихий голос за занавесом. — Никто по мне не скучает.

— Тор, — мрачно сказал Лют.

— О, Тор, — произнес голос и неожиданно хихикнул.

Затем руки поднялись и раздвинули занавес, при этом торопливо потирая щеки ладонями. Глаза все еще подозрительно блестели.

— Да, и Тор, и Арлбет. И мне очень неудобно перед Текой. Но думаю, они живы и надеются увидеть меня снова. Я не против остаться здесь… чуть дольше. Все равно неохота путешествовать зимой.

— Спасибо, — сухо отозвался Лют. — К весне я буду готов… отправить тебя в путь.

— И что это будет за путь? — беспечно спросила Аэрин.

— К Агсдеду, — ответил Лют. — К тому, в чьих руках будущее Дамара.

— Агсдед? — повторила Аэрин. — Мне это имя незнакомо.

— Это он посылает зло через ваши границы. Это он подстрекал Нирлола к восстанию достаточно долго, чтобы отвлечь и обеспокоить Арлбета. И это он разбудил Маура. Сейчас тревожит Город с помощью своих слуг, а весной они двинут на юг свои армии. Агсдед, хотя никто теперь не помнит его имени, и северные генералы уверены, что это ненависть к Дамару объединила их, а вовсе не случайный порыв.

Агсдед — чародей, мастер магии, мастер из мастеров. Печать на нем столь яркая, что простых людей ослепит, если они взглянут на нее, хотя и не поймут увиденного. Агсдеда я знал давным-давно — он тоже учился у Гориоло. Он был лучшим из нас и знал это. Но даже Гориоло не видел, как глубоко простиралась его гордость… У Гориоло был еще один ученик из семьи Агсдеда — его сестра. Она боялась брата. Она всегда боялась его. Именно страх перед тем, как далеко может завести его гордыня, и заставил ее прийти к Гориоло вслед за братом, но принял ее Гориоло ради нее самой.

А я… я должен снова послать тебя в драконье логово, едва исцелив тебя, и такой дорогой ценой, от твоей встречи с Черным Драконом. Агсдед по сравнению с Мауром то же, что Маур по сравнению с твоими мелкими драконами. Я учу тебя, чему можно, потому что это единственный щит, который я смею… который я способен дать тебе. Я не могу сразиться с Агсдедом сам… не могу. Клянусь богами и преисподними, о которых ты никогда не слышала, — вспыхнул Лют, — думаешь, мне нравится посылать ребенка навстречу судьбе, которой я не могу противостоять сам? Да еще после жалких месяцев обучения азам магии?

Я знаю, что мне его не победить, тут все дело в моей крови. Хотя она позволяла мне сдерживать его долгие годы, чтобы избранный герой, герой его рода, мог вырасти и сразиться с ним. Ибо его может одолеть только тот, кто одной с ним крови. — Лют закрыл глаза.

— Это правда, что твоя мать хотела сына. Она верила, что Агсдеда способен одолеть лишь тот, кто не только одной с ним крови, но и одного пола. Так она объясняла собственное поражение. Убедила себя, будто не смогла убить собственного брата, потому что она женщина.

— Брата? — прошептала Аэрин.

Лют открыл глаза.

— Попытайся она, могла бы и проиграть, — продолжал он, словно не слыша Аэрин, — но у нее и на попытку духу не хватило. А тем временем Агсдед пытался подчинить ее своей воле или уничтожить. Он ведь, как и она, узнал о пророчестве задолго до того, как стало ясно, к чему оно.

Подчинить твою мать ему не удалось, зато почти удалось уничтожить. Он дал ей яд, который в конце концов и погубил ее. — Лют взглянул на Аэрин, и она вспомнила чужую руку, державшую кубок, и не принадлежавший Люту голос, говорящий: «Пей». — Но прежде она бежала на юг и нашла мужчину с келаром в крови и понесла от него ребенка. Сил у нее оставалось, только чтобы выносить ребенка, прежде чем умереть.

Лют умолк, а Аэрин никакие слова на ум не шли. В мозгу билось имя Агсдеда. Миг назад она сказала Люту, что не знает этого имени, но теперь готова была поклясться, что оно таилось в каждой тени еще до ее рождения. Что мать шептала его ей, пока она, Аэрин, была еще в утробе. Что отчаяние, от которого мать умерла, осталось привкусом этого имени у нее на языке. Агсдед, который по сравнению с Мауром, как Маур по сравнению с ее первым драконом. И первый дракон мог убить ее… а Маур убил ее, и жизнь, которую ей вернули, ей не принадлежит. Агсдед, ее родич. Брат ее матери.

Аэрин оцепенела. Даже новые чувства, пробудившиеся после погружения в озеро Грез и начала Лютова обучения, все отказались служить ей, и она застыла, подвешенная в великой пустоте, заключенная туда именем Агсдеда.

После долгого молчания Лют заговорил снова, будто сам с собой:

— Не думал, что твой келар станет так прятаться от тебя. Вероятно, это из-за вреда, который ты причинила себе и своему Дару, наевшись сарки. Наверное, твоя мать оказалась не в состоянии полностью защитить вынашиваемое дитя от столь близкой смерти. Я полагал, тебе известна хотя бы часть правды… полагал, пока не увидел, как ты вышла навстречу Мауру, вооруженная против Черного Дракона всего лишь простым человеческим мужеством и дурацкой верой в действенность третьеразрядного зелья вроде кенета. И тогда я не только понял, как ошибался на твой счет, но и осознал, что слишком поздно спасать тебя от боли, которую причинит тебе твоя простота. Я боялся, что без келара ты не переживешь той встречи. И оказался ужасно близок к правде.

Я был сильно занят, пока ты росла, а я считаю годы иначе, чем вы. И я не присматривал за тобой так, как следовало бы. Как я обещал твоей матери. И опять прошу прощения. Я часто чувствовал себя виноватым перед тобой и ничего не могу с этим поделать.

Я надеялся, ты вырастешь, зная о своем предназначении. Думал, то, что течет в твоих жилах, не оставит тебя в неведении. Полагал, ты распознаешь вещие сны, которые я посылал. Я многое представлял неправильно.

— Келар, может, и пытался мне что-то сказать, — бесцветным тоном произнесла Аэрин, — но как-то неразборчиво. Я, конечно, не сомневалась, что мне не суждено прожить жизнь, какую полагается прожить дочери Арлбета, но это и слепому было видно.

Лют взглянул на нее и увидел дядино имя, словно огненное клеймо, на лице подопечной.

— Если хочешь, — легко сказал он, — я лично отправлюсь с тобой в Город и столкну лбами Перлита и Галуни.

Аэрин попыталась улыбнуться:

— Я запомню это предложение.

— Пожалуйста. И запомни также, что я никогда не покидаю свою гору, поэтому представь, насколько виноватым я себя чувствую, раз предлагаю подобное.

Улыбка Аэрин исчезла.

— Я правда такая, какой была моя мама? — спросила она, как спрашивала Теку давным-давно.

Лют снова на нее посмотрел, и снова на языке теснилось множество возможных ответов.

— Ты очень похожа на нее, — произнес он наконец. — Но ты лучше.

18

Зима для Аэрин пролетела в один миг, несмотря на кошмары о человеке с глазами ярче драконьих, одетом в красный плащ. Снег растаял слишком быстро, и слишком быстро набухли на деревьях первые тугие почки, и первые бойкие лиловые ростки раздвинули сухую прошлогоднюю траву. В воздухе висел плотный, насыщенный аромат, и Аэрин продолжала видеть всякое в тенях краем глаза и слышать высокий смех, не зная, мерещится ей или нет. Порой, слыша или видя нечто подобное, она резко оборачивалась к Люту, который в этот момент нередко таращился в пустоту перед собой с рассеянной и глупой улыбкой на лице.

— Ты ведь на самом деле вовсе не одинок здесь наверху? — сказала она как-то раз и удивилась, ощутив нечто, подозрительно напомнившее ревность.

Лют перестал таращиться в пустоту и серьезно взглянул на ученицу:

— Нет. Но мои… друзья… очень застенчивы. Еще хуже, чем я.

— Все равно я скоро уеду, — сказала Аэрин. — И тогда они вернутся к тебе. Осталось недолго.

Лют ответил не сразу:

— Да. Не так уж долго.

Аэрин вытащила Талатово седло и прочее снаряжение, начистила все и смазала кожу маслом. По ее просьбе Лют выдал ей кусок плотного холста и узкие полоски кожи, и она соорудила простой нагрудник, ибо шейного ремня не хватало, чтобы надежно удерживать седло в прямом положении. А еще она сшила кожаный кошелек для драконьего камня, хранившегося у нее под уголком матраса, и повесила его на шею на шнурке. Она часами терла Талата скребницей, и зимняя шерсть поднималась вокруг них облаками, а Талат корчил ужасные рожи от наслаждения и благодарности.

Однажды в вечерних сумерках Аэрин вошла в серый зал, оставляя мокрые следы, поскольку перед этим смыла с себя изрядное количество белой шерсти и пыли в купальной. В зале был Лют, он разворачивал сверток с мечом. Ткань была черная и ветхая, словно от непомерной старости, но ножны сияли белым серебром, а вставленный в рукоять большой драгоценный камень пылал огнем.

— О-о-о, — выдохнула Аэрин, подходя сзади.

Лют обернулся и улыбнулся ей и, держа ножны лоскутом рваной черной ткани, протянул ей рукоять. Аэрин ухватила ее без колебаний и почувствовала, как гладкая, будто стекло, рукоять легла ей в руку, точно влитая. Она вытянула клинок из ножен, и тот на мгновение вспыхнул, пронзив светом самые дальние тени во всегда сумрачном Лютовом зале, и послышалось эхо громового раската, оглушившего и рыжую женщину, и высокого белокурого мужчину. Однако ни та ни другой ничего не слышали. А затем в руках у нее снова был просто меч, слегка поблескивающий в свете очага, с большим синим камнем в навершии рукояти.

— Да, как я и думал, он для тебя, — сказал Лют. — Гориоло обещал, что я пойму, когда придет время. Забавно, ведь я не вспоминал о нем раньше. Лучшего союзника против Агсдеда не найти.

— Что… кто он такой? — спросила Аэрин, держа меч кончиком кверху, отблески пламени сбегали как вода по всей длине клинка.

— Его зовут Гонтуран, — ответил Лют. — Я… э-э… нашел его очень давно в своих странствиях… на востоке. До того как поселился здесь. Хотя, думаю, это скорее он меня позвал. Ни с того ни с сего меня вдруг охватило непреодолимое желание срочно отправиться в путешествие на восток. А я никогда не любил странствовать.

— Позвал тебя? — Аэрин готова была поверить, что этот меч способен выкинуть еще и не такой фокус — скажем, прыгнуть выше луны, превратиться в колесницу, разговаривать пророческими загадками…

— Это долгая история, — попытался уклониться Лют.

Аэрин на миг прекратила рассматривать меч, чтобы метнуть на мага раздраженный взгляд.

— Когда-нибудь я тебе всю ее расскажу, — произнес Лют, но убедительности в его голосе недоставало.

— Я уезжаю в следующее новолуние, — негромко сказала Аэрин.

— Да, — отозвался Лют так тихо, что она не услышала его, а лишь догадалась о его согласии.

И Гонтуран, как шелк, скользнул в свои ножны. Повисло молчание, оба прятали глаза.

Наконец Аэрин весело сказала:

— Как же хорошо иметь меч. Свой-то я оставила в Городе, ибо он присягал королю и королевскому делу. Хотя, знай Арлбет про Агсдеда, ему пришлось бы признать, что Агсдед — королевское дело.

— Пришлось бы, — отозвался Лют. — Но он никогда бы не признал его твоим делом, даже если б знал историю с начала и до конца. Арлбет достойный человек, но… гм… традиционный. Ничего, зато с тобой отправляется Гонтуран, а Гонтуран лучше целого отряда дамарской конницы.

— И прокормить проще, — заметила Аэрин.

— Тебе надо на север, — сказал Лют. — На север и на восток. Думаю, дорогу ты найдешь.

Талат стоял неподвижно, пока Аэрин привязывала сзади к седлу последние свертки, но уши его трепетали в нетерпении. Приятно было пожить у вас, как бы говорили они, и мы с удовольствием когда-нибудь вернемся, но сейчас пора в путь.

Аэрин в последний раз подтянула подпругу и повернулась к Люту. Маг стоял у одной из колонн, окружавших двор перед домом. Аэрин старательно смотрела на открытый ворот его туники, лишь бы не видеть, как танцует в его волосах юное весеннее солнце. Но обнаружила, что следит за торопливо пульсирующей жилкой в ямке над ключицей, поэтому переместила внимание на левое плечо.

— До свидания, — сказала Аэрин. — Спасибо. Вот.

Пока она цеплялась взглядом за его плечо, он протянул руку и ухватил ее за подбородок. Слишком занятая стараниями ни о чем не думать, Аэрин не успела отпрянуть. Рука надавила вверх, ее шея неохотно отклонилась назад, но глаза отказывались подниматься выше такого близкого подбородка.

— Ау, — позвал Лют. — Это я, забыла? И пока ты не покинешь мою гору, не смей притворяться, будто меня не существует.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, синие глаза улыбались дымчато-зеленым.

Он уронил руку и легко сказал:

— Что ж, будь по-твоему. Меня не существует.

Она уже отвернулась, но на этих словах повернулась обратно, и руки его сомкнулись вокруг нее, и так они стояли, а солнце освещало две неподвижные человеческие фигуры и одного нетерпеливого жеребца.

Наконец Аэрин высвободилась, плюхнулась животом поперек седла и торопливо закинула назад ногу, попутно подтыкая носком сапога скатку. Талат всхрапнул.

— Возвращайся ко мне, — произнес у нее за спиной Лют.

— Вернусь, — ответила она Талатовым ушам, и в следующий миг конь уже торопливо трусил вниз по тропинке.

В последний раз мелькнул случайный синий отблеск от рукояти меча и пропал.

Казалось, весна идет по земле вместе с ними; куда бы они ни пришли, природа просыпалась, словно маленькие круглые Талатовы копыта высекали зелень прямо из земли. Будто последние белые волоски его зимней шерсти, падая на землю, творили вокруг волшебство. На ночь они останавливались под деревьями, окутанными дымкой едва проклюнувшейся листвы, а по утрам их встречали развернувшиеся и напоенные соком листья. Даже трава, на которой лежала Аэрин, за ночь становилась гуще. Талат, казалось, молодел с каждым днем, сверкая на солнце свежей белизной, и неутомимо трусил милю за милей. А за ними следовали птицы, листья раскрывались для них, а цветы источали свои ароматы. Аэрин не могла надивиться и не верила своим глазам. А потом снова верила. Но, судя по солнцу, они неуклонно двигались на север, а твердая сталь Гонтурана под рукой напоминала, почему они движутся туда.

Сначала, покинув Люта, они спустились на лесистую равнину и повернули направо, то есть на север, в предгорья. И здесь трава доходила Талату до колен, и он двигался по зеленому шелестящему морю, словно корабль. Перед ними трава была тоньше, а за ними, когда Аэрин оборачивалась посмотреть, оказывалась гуще всего именно там, где прошел конь, и зеленые волны расходились от его следа широкими плавными валами. Аэрин рассмеялась:

— Полагаю, мы все-таки путешествуем не одни, хотя наши спутники предпочитают хранить молчание.

Талат наставил уши назад и прислушался.

Но вскоре они снова начали подниматься в горы, и здесь весне стало труднее следовать за ними, хотя она не оставляла попыток. Аэрин не направляла Талата сознательно — не больше, чем когда искала Люта. Они оба знали, куда лежит их путь, цель сама влекла их вперед. А сзади подгоняла весна. Они забирались все выше, солнце вставало прямо над ними и садилось почти за спиной, мягкая почва под ногами сменилась камнем, и копыта Талата звенели, ударяясь о него.

Первые шаги Талата по каменистой земле исторгли из нее жесткий предостерегающий звук. В них слышался грохот судьбы, утраты и поражения, и Талат шарахался от собственных ног.

— Чушь, — сказала Аэрин и спешилась, прихватив Гонтурана.

Она занесла меч над головой и обрушила вниз, вонзив его в тропу перед собой, и та оказалась вовсе не камнем, но землей. И когда Аэрин снова вытащила клинок там проросли крохотные стрелки травы. Она опустилась на колени и собрала горсть почвы и камушков с крохотного пятачка рассеченной земли и запустила собранное как можно дальше. Рассыпаясь, кусочки земли мерцали. Следом за первой полетела вторая горсть. Когда Аэрин подбросила ее в воздух, запахло смятыми листьями сарки, и, глянув вперед, она увидела стройный серый побег с длинными листьями, — и как только она не заметила его раньше? На его верхних ветвях сидела птица и пела. А вокруг подножия деревца обвилась набухшая почками лоза сарки, которая и источала густой пряный запах.

— Что за приятное местечко, — сухо заметила Аэрин, и слова, словно подхваченные кем-то, стремительно отлетели от нее и отдались эхом в каком-то тесном месте, вовсе не там, где она стояла.

Рука ее на рукояти Гонтурана чуть напряглась. Но Аэрин вскинула подбородок, как будто кто-то мог ее видеть, и снова оседлала Талата. Теперь его копыта цокали весело, словно по мощеным улицам Города, и между камнями росла трава, а в трещинах скал у них над головами там и сям лепились ростки диких цветов.

Ощущение, что за ними наблюдают, росло по мере продвижения, хотя они никого не видели. Разве что по ночам шорохов раздавалось больше, чем когда они еще ехали внизу по равнине, и больше виднелось во тьме странных отблесков, похожих на глаза.

На пятую ночь после того, как она воткнула Гонтурана в землю, и на двенадцатую с тех пор, как она покинула Люта, Аэрин поднялась от костра и сказала во тьму:

— Выходите уже и скажите мне, чего вы хотите.

Собственные слова напугали ее: они прозвучали так, будто она знает, что будет делать потом, хотя она совершенно этого не представляла. И когда спустя несколько мгновений нечто действительно пришло и мягко прижалось к ее ногам сзади выше колен, Аэрин пошатнулась и едва не упала. Она замерла. И увидела перед собой мерцание множества приближающихся пар глаз. Ростом их обладатели примерно такие же, как и существо, которое подошло сзади. Скрещенные на груди руки заныли. Она с бесконечной неохотой разогнула правый локоть, позволила руке повиснуть за спиной и почувствовала дыхание существа. Аэрин закрыла глаза, а потом открыла их, невольно вскрикнув, когда по тыльной стороне ладони кто-то провел очень шершавым языком. Вес, прижатый к ее ногам, сместился, и в ладонь уперлась круглая голова.

Она с ужасом посмотрела через плечо, и громадная кошка из диких горных фолстца, способная унести целого барана или свалить лошадь, принялась урчать.

— Приятно с вами познакомиться, — нетвердо произнесла Аэрин. — Наверное.

Глаза привыкли к темноте, и в тенях она различила других фолстца, десять, дюжину, шестнадцать, двадцать… Приближаясь, они беспокойно рыскали в подлеске: кошки есть кошки, какого бы размера они ни были, они никогда не желают признаваться, что идут к человеку. Все, кроме той, что согревала правую ногу Аэрин, урча так, что дрожь передавалась девушке. Наконец фолстца расселись перед человеком полукругом, моргая зелеными, желтыми или карими глазами или глядя в пространство, словно не в силах сообразить, как это они здесь оказались. Некоторые сидели аккуратно, обернув лапы хвостами, другие растянулись, как котята. Одна или две повернулись спиной. Они были всех размеров и возрастов, от молодняка, чьи лапы и уши казались не по размеру велики, до старейшин с поседевшими от возраста мордами.

— Ну, — сказала Аэрин. — Уверена, я… э-э… благодарна за ваше общество. Если Агсдед беспокоит и вас, думаю, вы сможете пригодиться при нашей… э-э… встрече.

Словно это послужило им сигналом, коты поднялись и неторопливо направились к костерку, где прижимал уши и закатывал глаза Талат.

— Нет, — задумчиво сказала ему Аэрин, — по-моему, это скорее друзья, — и опустила взгляд на тварь, которая теперь заплелась ей в ноги (для этого фолстца пришлось немного поджаться) и ласково терлась головой о бедро.

Этот зверь был самый крупный из всех. Остальные устроились вокруг огня, одни кучками, другие отдельными клубками или завитушками. Тот, что теперь сидел и смотрел на Аэрин, был черный, с желтыми глазами и короткими острыми ушами с длинными шелковистыми кисточками. На шее и на спине у него виднелись размытые серые пятна, спускавшиеся по плечам и задним лапам. Аэрин заметила промелькнувшую в его глазах искру и подобралась как раз вовремя, когда он вскочил на задние лапы и положил передние ей на плечи. Дыхание его мягко касалось ее лица, а кончики усов щекотали щеку. Кот был слегка разочарован, когда она устояла на ногах и уставилась в ответ. Затем он снова опустился на все четыре и бесшумно направился к ее постели, раскатанной возле огня, подвигал ее лапой, пока не переустроил на свой вкус, растянулся на одеяле во всю длину и улыбнулся Аэрин.

Аэрин посмотрела на него. Посмотрела вокруг: остальные коты пристально наблюдали за ними, прищурившись, при всей их расслабленности. Ни один больше не поворачивался к ней спиной. Она взглянула на Талата — бедняга отступал, пока не уперся крупом и поджатым хвостом в дерево, и до сих пор прижимал уши. Она бросила тоскливый взгляд на Гонтурана, висящего на дереве по другую сторону костра, куда она сама поместила его, когда разбивала лагерь. Гонтуран мерцал в свете пламени, но Аэрин почудилось, что меч дразнит ее так же, как и большой кот, и поняла, что отсюда помощи ждать не приходится.

— Даже союзники должны знать свое место, — произнесла Аэрин вслух и опять испугалась, как решительно прозвучал ее голос.

Она твердым шагом подошла к одеялу с лежащим на нем котом, ухватилась за край и дернула. Фолстца перекувырнулся и испуганно вскочил, но Аэрин не остановилась посмотреть. Она закуталась в одеяло, взяла служившую ей подушкой скатку и заново устроилась спать у подножия дерева на другой стороне костра, с рукоятью Гонтуран поблизости. Улеглась спиной к огню и круглыми глазами уставилась на переплетение корней перед носом.

Ничего не происходило.

Тишину нарушало только потрескивание костра, и даже он наконец потух, и пала настоящая темнота. «Надо бы поддерживать огонь, — подумала Аэрин, — мало ли что еще поджидает там, в темноте. Кто знает…» Но собственные кошмары одолели ее, и она заснула. И снова она висела в пустоте, но пустоту освещал дымчатый красный свет, и голос выкликал ее имя. Или не ее имя, а «брат мой».

Она проснулась на рассвете, с затекшим боком, потому что на животе у нее лежала тяжелая, покрытая черным мехом голова. Стоило Аэрин пошевелиться, башка принялась урчать. Аэрин все равно села и сердито воззрилась на кота.

— Ты ужасен, — заявила она, а фолстца улыбнулся ей так же сонно, как при попытке узурпировать ее лежанку.

Талат беспокойно дремал, по-прежнему прислонясь к дереву, и все еще дулся, когда она подошла к нему с седлом. Хотя, возможно, его пугала четвероногая тень с серыми разводами, которую она привела с собой. Аэрин покинула лагерь, не оглядываясь, но чувствовала, пусть и не слышала, текучее движение за спиной, а черный кот рысил рядом, время от времени вспрыгивая на скалы над ними, когда тропа сужалась. Однажды он пролетел со скалы у них над головами на сосну на другой стороне, обдав их дождем из мелкой острой хвои и семян. И когда он присоединился к ним снова, Талат резко развернулся и клацнул на него зубами, но тот лишь утек с дороги. И снова заулыбался.

— Не позволяй ему тебя дразнить, — прошептала Аэрин.

Весь день Талат держал уши назад и слегка припадал на больную ногу, не в силах расслабиться.

На следующий день после того, как к ним присоединились фолстца, явились йериги — мохнатые дикие собаки с пышными воротниками, шелковой бахромой на лапах и длинными хвостами. Их приход встревожил Аэрин чуть меньше, чем появление фолстца, и то лишь потому, что она с детства привыкла к королевским охотничьим псам ростом в половину йеригов. Коты, ловившие в королевских амбарах мышей, были раз в десять меньше фолстца.

У предводительницы йеригов был один глаз и рваное ухо. Она нежно коснулась колена Аэрин носом и подняла голову, напряженно уставившись ей в лицо.

— Приветствую тебя, — сказала ей Аэрин.

Собаки расположились по одну сторону костра, тогда как коты, делая вид, будто собак не существует, каким-то образом оказались на противоположной. В ту ночь Аэрин спалось очень тепло, ведь с одной стороны от нее пристроился кот, а с другой собака.

Все дальше на северо-восток продвигались они, и солнце по-прежнему вставало впереди и садилось у них за спиной, но Аэрин, возглавлявшей тихое воинство, казалось, что с каждым днем светило поднимается чуть более неохотно и садится быстрее. И хотя деревья по-прежнему приветствовали ее шелестом юной листвы, их попадалось все меньше, и одинокий стук Талатовых копыт становился все глуше. Порой она с тоской вспоминала озеро Грез и серый каменный дом возле него. Но выкидывала эти мысли из головы, как только ловила себя на них.

И однажды пришел день, когда с рассветом сумрак лишь чуть посветлел, а облака нависли так низко, что лишь усилием воли получалось сидеть прямо и не сгибаться под их тяжестью.

— Скоро, — сказала Аэрин следовавшим за ней, и «скоро» вернулось к ней рокотом множества глоток.

Талат в то утро ступал так, словно у него болели все суставы, да и Аэрин не хотела двигаться быстрее. На краю сознания неразборчиво тараторили хныкающие и ворчащие голоса, взор застилала красная дымка, словно пустота, обитавшая в ее снах, настигла ее наяву. Аэрин прошептала слово, которому научил ее Лют, и голоса прекратились, и дымка рассеялась. Но недолго довелось наслаждаться этой маленькой победой, потому что теперь одинокий голос что-то нашептывал ей, и его шепот напоминал о северной крови, крови демона…

— Нет! — крикнула Аэрин и вжалась лицом в гриву Талата и тут почувствовала давление тяжелой лапы на плече, усы защекотали ее щеку.

Она открыла глаза и увидела два желтых глаза на черной морде без улыбки, и Талат замер, склонив голову, потому что второй лапой черный кот оперся ему на холку.

Аэрин снова выпрямилась, а ее защитник опустился на землю. Талат повернул голову и взглянул на кота, а фолстца повернул голову и посмотрел на него. Конь слегка расслабил отведенные назад уши, одно нехотя обратилось вперед и наставилось на кота, а тот подошел и поднял нос. Второе ухо Талата повернулось вперед и насторожилось, он опустил голову, и оба зверя мягко подышали друг другу в морду. Затем все тронулись дальше.

Горы внезапно расступились, открыв уродливое неровное плато, покрытое россыпью мелких камней и скрытых трещинок, ногу некуда поставить. Деревья пропали совсем. Войско Аэрин выступило, скользя и шаркая, из-под сени скал и последней листвы и сгрудилось вокруг нее, словно они с Талатом были ступицей колеса. Все озирались.

— Мы больше не в Дамаре, — спокойно сказала она, и Талат шумно вздохнул.

Аэрин отстегнула от седла Гонтурана и взяла меч в руку — просто для спокойствия, поскольку клинку нечего было делать в раскинувшемся перед ними обширном, тусклом, унылом пространстве, куда не приходила весна.

Тишина обрушилась на нее, снова послышались бормочущие голоса, но на сей раз по-другому, словно из-за запертой двери, чья прочность не вызывала сомнений.

— Что ж, вперед, — сказала Аэрин, и Талат двинулся дальше.

Йериги и фолстца расступились, а затем последовали за ними.

Кроме тяжелого серого неба и унылого серого ландшафта, смотреть было не на что. Горы, должно быть, снова начинались на дальней стороне этого плоского серого пространства, но их окружали облака, и горизонт отсутствовал. Звери следовали за Аэрин, потому что она вела их, но они не видели, к чему она их ведет.

Она тоже не видела никаких примет, но мерзкие тихие голоса, казалось, звучали более назойливо с одной стороны головы, чем с другой, и она направилась им навстречу.

Внезапно перед ними встала черная гора, или утес, или башня, но в виде нависшего утеса невозможной формы, готового рассыпаться лавиной при ближайшей сильной буре. И все же при всей невероятности это было рукотворное сооружение — разве не окна блестят наверху? Но рука, что возвела его, принадлежала безумцу. Вокруг башни вилась толстая лиана сарки, и у Аэрин тоскливо засосало под ложечкой. Бормочущие голоса расхохотались.

Аэрин спешилась и медленно двинулась вперед. Она подняла Гонтурана, и Гонтуран вспыхнул синим, а черная башня внезапно засветилась красным, огненно-красным. Вершина ее поднялась и повернулась к пришельцам. Блеск окон казался красными глазами дракона, а черная тень, наклонившаяся к Аэрин, — черной драконьей головой. Голова разинула пасть и дохнула пламенем. Левая рука внезапно отказалась служить, и тут же боль от старых ожогов вгрызлась в нее, новая и свежая. Аэрин ощутила запах собственной горящей плоти.

— Нет! — вскричала она, выронила Гонтурана и вскинула правую руку, защищаясь от пламени, левая безвольно повисла вдоль тела.

Она повернулась бежать, но что-то заступило ей дорогу. Что-то гладкое и черное бросилось под ноги, Аэрин споткнулась, ударилась лицом о бок Талата, и в голове прояснилось. Запах обугленной плоти исчез. Она со страхом повернулась назад, поскольку левая рука еще болела от воспоминаний, но ни огня, ни дракона не было. Только чудовищная черная громада, обвитая листьями.

Аэрин нагнулась и подобрала меч, но синий огонь погас, и клинок сделался таким же серым, как равнина вокруг. Она снова взглянула туда, где, как ей показалось, блестели окна, ибо знала теперь, что нашла искомое. Агсдед здесь. И знала, что пути внутрь нет, ибо путь, который мог проложить Гонтуран, теперь для нее потерян.

Аэрин медленно обошла башню — дверей не обнаружилось. Теперь крепость выглядела настоящей горой, где в принципе не бывает дверей, глупо предполагать иное. Значит, поход ее кончился провалом, ведь если не здесь, то где? Аэрин перебралась через камни ниже лиан, опутывавших черный утес, поскольку старалась по возможности не прикасаться к сарке — особенно к этой, на которую падал взгляд Агсдеда и которой касалось его дыхание. Она пошла одна, Талат и фолстца с йеригами ждали ее там, где она бросила вызов башне пламенем Гонтурана и проиграла.

Аэрин обошла полный круг и признала себя побежденной. Вернулась к Талату, обняла его за шею и спрятала лицо в его гриве, как столько раз делала из-за мелких бед и огорчений. И теперь в этой большой беде у нее не осталось иного прибежища. Он ткнул ее головой в плечо, но это не принесло утешения, и она снова отошла от него… а он бросился вперед, встал на дыбы и заржал — боевой конь, идущий на битву. Аэрин во все глаза уставилась на него, рукоять погасшего меча упиралась ей в локоть.

Талат вскарабкался на каменную россыпь, снова заржал и бросился в заросли сарки, преграждавшие ему путь. Аэрин смотрела и буквально чувствовала, как листья изо всех сил цепляются за него и замедляют его продвижение, но конь ломился сквозь них, не позволяя себя остановить. Он снова заржал, добравшись до подножия гладких стен башни. Он был уже над лианами, и бока его потемнели от потеков сока. Талат тряхнул головой, снова поднялся на дыбы и ударил в стену передними ногами. Посыпались искры, запахло паленым, словно горела какая-то пакость. Конь опустился на все четыре, снова вскинулся и снова ударил. Тут фолстца и йериги хлынули через скалы и сквозь цепляющиеся лианы сарки к нему на помощь, а предводительница диких псов бросилась на высокий торчащий выступ скалы и принялась его царапать.

— Это не поможет, — прошептала Аэрин, но Талат снова поднялся и ударил.

Запах гари усилился.

Фолстца отрывали большие куски лианы от основания утеса и сбрасывали их вниз, и башня словно колыхалась у Аэрин перед глазами. Острый скальный выступ, за который цеплялась предводительница йеригов, вдруг поддался, сбросив собаку к ногам Талата. Но на месте выступа в черной стене образовалась трещина, и когда Талат ударил туда, каменная пыль посыпалась дождем.

Оторванные лозы корчились на серой песчаной земле, словно живые. Аэрин тронула один темный лист, и тот обернулся полосатой змейкой со злобными глазками, но она все равно подобрала его, словно обычный лист. Она стояла и смотрела, как ее войско ищет лучшую точку приложения сил на черной поверхности скалы, слышала отдаленный стук каменных осколков. Аэрин подобрала еще один лист и продела в него черенок первого и еще один, а потом еще, и когда внезапно раздался треск и грохот и она подняла голову, в руках у нее покоился тяжелый зеленый венок из сарки, а ладони были липкие от сока.

Громадный кусок утеса отвалился, и внутри Аэрин увидела уходящую винтом вглубь черной горы лестницу, красную в свете факелов. Ее войско обернулось к ней, тяжело дыша, из множества пастей капала темная пена, и многие лапы кровоточили от ссадин. Талат посерел от пота. С венком в руках и безжизненно хлопающим по боку Гонтураном, Аэрин осторожно перебралась через каменную осыпь, прошла сквозь ряды своего войска — многие легонько касались ее носами, когда она проходила мимо, — и поставила ногу на первую ступеньку.

19

Лестница уходила все выше и выше длинной пологой спиралью, и Аэрин шагала, поворачивая и поворачивая, пока ей не стало казаться, что она лезет вверх по небесному колодцу, чтобы с последней ступени шагнуть прямо на холодную поверхность луны и глянуть вниз, из далекого далека, на зеленую землю. Еще некоторое время она слышала своих друзей, беспокойно ждавших ее у подножия лестницы, однажды даже различила еле уловимое ржание, но и все. Никто не пытался следовать за ней. А потом не осталось ничего, кроме ее собственных негромких шагов и время от времени — бормотания умирающего пламени. Ноги болели от подъема, спина — от напряжения, шея — оттого, что она держала голову чуть запрокинутой, глядя на бесконечную лестницу, а душа болела от мыслей, которые Аэрин тщательно от себя гнала.

Дневной свет давно исчез, ушел вместе с последними отзвуками голосов ее зверей. Только красное марево в глазах. Краем глаза она различала зияющие черные двери; куда они вели — и думать не хотелось, не то что повернуться и заглянуть. Порой негромкий звук ее шагов отдавался странным эхом там, где двери стояли распахнутыми. Тишина давила. Воздух становился все тяжелее с каждым шагом вверх. Она узнала эту тяжесть, хотя никогда прежде не ощущала ее таким образом: зло. Дыхание Маура смердело злом, а слова его оставили следы зла в ее душе. Но с Мауром она сражалась на земле и под открытым небом, а не в бесконечной, темной, лишенной воздуха башне. Аэрин упорно шла вперед, с каждым шагом чувствуя, как сотрясаются от ударов об пол кости ног, как трутся о коленные чашечки сухожилия, как извиваются и сокращаются натруженные бедренные мышцы. Правая лодыжка начала болеть.

Она по-прежнему несла венок из сарки и при мысли о Мауре вспомнила о красном камне, вынутом из его пепла, — он ведь и сейчас при ней. Аэрин обдало ледяным ужасом при мысли, не несет ли она собственную погибель в логово Агсдеда, но она сунула руку за пазуху и вытащила мягкий мешочек, где лежал камень. Когда она вытряхнула его на ладонь из кошелька, камень на ощупь оказался горячим и стал словно бы извиваться у нее в пальцах. Аэрин едва не выронила его, но подумала о пауках и листьях сарки и удержала. Потом стряхнула его обратно в мешочек и стиснула в ладони.

Она продолжала подъем, но уже не чувствовала себя одинокой. Зло сопровождало ее. Красное зло светилось в ее глазах, ехало на плечах, наступало на пятки, поджидало в темных дверных проемах, куда она не смела заглянуть, осыпалось пеплом и поднималось дымом от факелов. Зло было повсюду вокруг и наблюдало за ней, безглазое, следило, когда же она первый раз споткнется. А ступеньки все не кончались, и усталые ноги все несли ее вверх. Аэрин гадала, сколько дней она уже карабкается и разбежалось ли уже ее войско, и беспокоилась о нерасседланном Талате. Следовало снять с него все снаряжение, прежде чем лезть в темную башню.

Красный свет пульсировал в такт биению ее сердца. Аэрин тяжело дышала в ритме, заданном его колебаниями. Глаза заливал жгучий красный пот. Появился и новый повод для беспокойства: там, где она, потянув за шнурок, на котором висел кошелек с драконьим камнем, коснулась нежной кожи шеи липкими от сарки пальцами, возникло жжение. Но эта боль не имела ничего общего с башней. Она пульсировала злобно и самостоятельно, и Аэрин отстранение подумала: «Как это похоже на меня — идя навстречу неведомой и жуткой судьбе, подцепить сыпь». Но давление зла от этого слегка уменьшилось — не очень заметно, просто она продолжила свой тяжкий путь с чуть более легким сердцем. Аэрин машинально потянула край воротника и приложила его к сыпи от сарки, но это совсем не помогло.

Вверх. И вверх. Болело все. Уже стерлось различие между судорогами в ногах и головной болью. Только сыпь от сарки между ключиц сохраняла индивидуальность и все усиливалась. Вверх. Она поднималась вечность и будет подниматься еще вечность. Она станет новым божеством — Богом, Карабкающимся Вверх. А что? Есть же, например, Бог, Которого Нет (более известный как Бог, Который Следует За, или Бог, Который Идет Перед), божество полуденной тени. Сыпь к тому же начала чесаться, и Аэрин пришлось сжать испачканные соком пальцы в кулаки, чтоб не скрести слишком чувствительную кожу на шее и груди. А подъем все продолжался. Жар красного камня теперь обжигал ладонь даже сквозь мешочек, а пересохшие листья сарки кололи пальцы другой руки.

Когда она добралась до вершины, то просто не поверила и остолбенела, тупо глядя в черный коридор перед собой, открывавшийся за таким же черным дверным проемом, как и все другие, которые она миновала во время бесконечного подъема по спирали. Но здесь лестница кончилась, и теперь надо переступить порог или повернуть вспять и отправиться в обратный путь. В коридоре факелов не было. Последний потрескивал на дюжину ступеней ниже. Внезапно отбрасываемые им тени заметались, хотя сквозняка не было, — Аэрин поняла, что на ступенях за спиной что-то есть, и бросилась вперед, во тьму.

Она бежала — откуда только силы взялись? — и Гонтуран больно колотил по лодыжке, хотя ноги онемели от подъема. Коридор оказался очень коротким, чернота впереди обернулась дверьми, чью раму очерчивала тончайшая линия красного света. Аэрин резко остановилась в нескольких шагах от преграды, мышцы дрожали, колени подгибались. Казалось, еще немного — и она рухнет лицом прямо в дверь, и в таком-то виде тварь, которая поднимается по лестнице, ее и сцапает.

Аэрин вжалась спиной в угол между створкой двери и стеной. В горле свистело. «Спасибо Люту, что вылечил меня на совесть», — подумала она, чувствуя, как густой воздух проникает в грудную клетку, выталкивается обратно и сменяется новой порцией. От тяжелого дыхания сыпь на груди вспыхнула с новым воодушевлением, Аэрин невольно задышала мельче и быстрее.

Лют. Аэрин не думала о нем, не произносила его имени в самых потаенных, самых личных уголках души, с тех пор как покинула его. Она обещала вернуться к нему. И теперь, стоило вспомнить о нем, дышать стало легче. Даже злой воздух, казалось, стал не таким противным на вкус. Лют. Она взглянула назад по коридору, но оттуда ничего не надвигалось. Возможно, это Ничто, подумалось ей. Возможно, именно оно следует за ней. Аэрин взглянула на свои руки. Даже если двери можно открыть, просто толкнув или потянув, для этого нужно освободить хотя бы одну руку. Она опустилась на колени, отпихнув ногой острие Гонтурана в сторону. Меч уперся в угол и больно ткнул ее под мышку навершием рукояти. Аэрин положила спрятанный камень и зеленый венок на пол, затем медленно перевернула кожаный мешочек. Горячий красный камень выкатился из него, пылая внутренним огнем, и длинные красные языки этого света зазмеились по полу и стенам коридора. У Аэрин закружилась голова. Она расковыряла венок, сделала небольшое углубление в переплетенных черешках, торопливо подобрала камень, попытавшийся обжечь ей пальцы, и уронила его туда. Камень засвистел и зашипел, но сарка стиснула его, и красный свет сделался не таким ярким. Аэрин прикрыла камень листьями, встряхнула венок, дабы убедиться, что камень не вывалится, и поднялась.

«Клянусь крыльями матери всех лошадей, эта сыпь скоро сведет меня с ума».

Аэрин беспомощно потерла ее тыльной стороной ладони об изнанку рубашки, и сыпь злорадно вспыхнула с удвоенной силой. Но, уронив руку и пытаясь свести плечи так, чтобы рубашка и туника не прикасались к раздраженной коже, Аэрин забыла и думать о том, что могло красться за ней по ступеням. Сутулиться тоже не помогало. Она раздраженно обернулась к двери, прижав свободную руку к груди, и толкнула створки той, в которой держала сарку. Листья с шорохом коснулись внутреннего края дверей, и двери…

…взорвались.

Рев ударил такой, словно все громовые боги спустились со своей горы и одновременно взвыли у нее в ушах. Смерчи бесконечными винтовыми лестницами вились вокруг и задевали ее краями. Перед глазами мелькала рваная краснота, раздираемая чернотой, исполосованная белым и желтым. Казалось, глаза выдавливает из орбит. Аэрин неуверенно шагнула вперед, все еще сжимая венок в вытянутой руке. Они не видела ни пола, ни стен, ни потолка — ничего. Только осколки цвета, словно безумные рваные тряпки, неслись мимо. Вторая ладонь упала на рукоять Гонтурана, хотя и не надеялась успеть вытащить меч в этом вихре бури. Однако ощущение рукояти в стиснутой руке успокаивало.

Ветер на миг оторвал Аэрин от пола и бросил снова. Она споткнулась и едва не упала, ветер опять подхватил ее и бросил в сторону, и она только по чистому везению приземлилась на ноги. «Так не пойдет, — решила Аэрин и взяла себя в руки. — Возможно, я потеряю его…» — и безумным рывком выдернула Гонтуран из ножен.

Синее пламя вспыхнуло и объяло ее вихрем, и ветры и громы отступили. Аэрин на пробу взмахнула Гонтураном, и клинок запел одной пронзительной мрачной нотой. В тот же миг осколки красного и черного и полосы желтого и белого растворились в тенях, превратившись в пол, пять красных стен и потолок над головой, разрисованный всякими тварями — мерзкими красно-черными тварями с белыми клыками и желтыми когтями.

В дальнем конце комнаты стоял одетый в белое человек с красным мечом в притороченных к поясу ножнах. Аэрин сразу же узнала его, ибо достаточно часто видела это лицо в зеркале.

Она открыла рот, но слова не шли. Человек в белом рассмеялся ее собственным смехом, но мощнее, глубже, с ужасным эхом, породившим спутанные гармоники, и эти гармоники находили в ее душе то потаенное и пугающее, о чем она старалась не думать и надеялась, что оно никогда не напомнит о себе. Воздух прокатывался через нее плотными волнами, и синее пламя Гонтурана потускнело и замерцало в дрогнувшей руке.

— Добрая встреча, дочь сестры, — произнес хозяин башни.

Голос его прозвучал негромко, мягко и вежливо. Задумчивый, философский, мудрый и добрый голос. Голос, которому доверился бы любой. Голос, ничуть не похожий на собственный голос Аэрин.

— Нет, не добрая, — наконец произнесла Аэрин натянутым тоном.

Ее собственный голос прорезал уродливые дыры в потоках воздуха между ними, разрушал гармоники, все еще гудевшие у нее в голове. И при его звуках она словно утратила нечто драгоценное и прекрасное, что могло бы вечно принадлежать ей.

— Не добрая. Ты убил мою мать и уничтожил бы мой народ и мою страну.

Агсдед пожал плечами, его белое одеяние пошло волнами и пало длинными изысканными складками, мягко мерцавшими, словно лепестки весенних цветов. Его ореховые глаза ласково смотрели на нее — ее собственные глаза, но больше и сидящие глубже под более высоким лбом.

— И почему тебя это должно волновать, милая? Ты никогда не видела своей матери и не можешь по ней скучать. Может, я услугу тебе оказал — многие дочери с радостью избежали бы нежной опеки их матерей.

И когда это твоя страна заботилась о тебе? — Голос его упал еще ниже, мурлыча, и он улыбнулся собственной улыбкой Аэрин. — Они зовут тебя ведьминой дочерью — ты и есть Ведьмина дочь, и даже больше, ибо твоя мать могла бы получить печать мага, не сбеги она так поспешно, — и тебя чтили бы за это. Но в своей мелкой злобе они предпочли поносить тебя.

Твой отец добр — почему бы ему не быть добрым? Ты никогда не доставляла хлопот — не требовала места, принадлежащего тебе по праву как его дочери и единственному ребенку, а в последнее время даже приносила скромную пользу, убивая драконов, так что ему не приходилось посылать своих ценных людей на столь бесславное дело. Ты держалась в тени, а он позволял тебе оставаться там и не сделал ничего, чтобы заткнуть рты своим людям, когда они шипели «ведьмина дочь».

А Тор? — Он хохотнул. — Честный Тор. Он любит тебя. Ты это знаешь. И все знают. Все говорят, что ты дочь своей матери, — думаю, даже достойный Арлбет порой нет-нет да и задумывается, — а твоя мать была ведьма, не забывай об этом. Тор сам по себе, разумеется, не в том положении, чтобы много об этом думать. А поскольку ты таки дочь своей матери, даже когда забываешь об этом… — Он снова улыбнулся ей ее собственной улыбкой, только гораздо более зубастой.

— Нет, — сказала Аэрин, почти крикнула.

В руке шелохнулся Гонтуран.

— Да. И подумай, кто сопровождал тебя на эту судьбоносную встречу. Ты приехала с лучшими всадниками твоего отца? Или хотя бы с отрядом благонамеренных, пусть и неопытных людей? Нет — ты пришла одна, тебя не сопровождал ни даже последний из дамарских пехотинцев, ни оборванный деревенский сопляк, годный только начищать тебе сапоги. Ты вообще пришла только потому, что сбежала, как из тюрьмы, из Города, которым должна повелевать. Ты явилась замарашкой, в обществе диких горных зверей, верхом на старом хромом коне, которого следовало еще много лет назад прикончить из милосердия. — Казалось, он испытал некоторое затруднение при произнесении слова «милосердие» — словно зубы мешали.

Аэрин отупело трясла головой. Его слова жужжали в ушах, словно готовые ужалить насекомые, а ужасные гармоники его смеха вгрызались глубже с каждым ее движением. Если бы только грудь так не чесалась… Зуд не давал сосредоточиться. Это было даже хуже головной боли. Агсдед говорил про Талата, бедного терпеливого Талата, который ждет ее под седлом, а оно натирает ему спину… У серых лошадей часто бывает чувствительная кожа. Родись Аэрин лошадью, она наверняка оказалась бы серой. На груди, по ощущениям, вовсе не осталось кожи. Возможно, ее сорвали те красно-черные когтистые твари.

Тихий, бормочущий, жужжащий голос продолжал:

— И Лют. — Он примолк на миг. — Когда-то я знал Люта очень хорошо. — Даже сквозь нежную изысканную мелодию колдовской речи Аэрин расслышала злобу, когда он произнес имя Люта.

Она чутко улавливала малейшее зло сейчас, когда оно пыталось прогрызть ей дыру в груди. Более того, его голос ведь был ее собственным, только красивее, и когда он зазвучал грубее, она знала, откуда идет эта грубость.

— Лют, не смеющий более оставить свою гору. Маленький Лют, никогда не входивший в число любимых учеников Гориоло, ибо он всегда был несколько медлителен — хотя порой маскировал это весьма ловко, должен признать, своим уникальным упрямством.

«Думаешь, мне нравится посылать ребенка навстречу судьбе, которой я не могу противостоять сам?» Она словно впервые услышала эти слова, так оглушительно громыхнули они у нее в ушах. Голос Люта не отличался сладкозвучием, как у ее рыжеволосого дядюшки. Его слова жгли и саднили, как пятно у нее на груди.

— Ох уж этот Лют с его детскими играми — ведь на большее он не способен…

— А вот это, — перебила Аэрин ясно и спокойно, — чушь. Если тебя хватает только на дешевые обзывательства, то пророчество тебе явно льстит. Пожалуй, расскажу Люту, что он мог и сам с тобой встретиться.

— Пророчество! — взвыл Агсдед и принялся расти, пока не навис над ней.

Его одеяния развевались, волосы пылали огнем, и Аэрин смутно подумалось: «До того как Маур сжег большую часть моих волос, у меня они были такого же цвета. А теперь я не такая».

Агсдед потянулся за мечом, и Аэрин снова вскинула Гонтурана и потрясла им. Синее пламя побежало вниз по клинку, по ладони и запястью и дальше до самого пола. Там, где оно коснулось плит, появились трещины и разлетелись крохотными лучиками во все стороны.

— Может, ты сказал правду про Тора и моего отца, — продолжала Аэрин будничным тоном. — Возможно, правда и то, что ты сказал про меня саму. Однако насчет Люта ты ошибаешься.

Красный меч вылетел из ножен и метнулся к ней, но Гонтуран сверкнул и остановил его, и там, где сшиблись клинки, капало и расплескивалось еще больше синего огня и по полу побежали новые трещины.

— Дурак, — гремел голос Агсдеда, бархатные обертона в нем исчезли. — Дурак… В пророчестве говорится, что со мной может сразиться лишь тот, в ком течет моя кровь. И вот ты притащилась в такую даль. Но твоя дамарская кровь не выстоит против того, кто носит Корону Героев.

Аэрин вскинула глаза и увидела у него на лбу, где раньше ничего не было, надвинутый почти до бровей тускло-серый обруч — величайшую ценность и сокровище Дамара. Неодолимая дрожь пронзила ее насквозь, ибо Агсдед был прав.

«Лют, — подумала она, — зря ты не пошел со мной, ты послужил бы недамарской половиной».

Красный меч снова рванулся к ней, и снова Гонтуран вовремя дернул ее руку, чтобы отбить атаку. Однако даже теперь, глядя в разверстую алую пасть смерти, подобравшейся совсем близко, Аэрин не могла сосредоточиться ни на чем, кроме отчаянного желания избавиться от зуда в груди. «А вдруг зуд не прекращается даже после смерти?» — подумала Аэрин, и рука ее дернулась снова — Гонтуран парировал очередной выпад. Но красный меч едва не пробил ее защиту, и рука внезапно ослабела. Аэрин не знала, вызвано ли это присутствием Короны на челе врага или только ее знанием об этом, и взгляд ее снова потянуло к его лбу. Но она не могла долго смотреть в это лицо, ее собственное лицо с расширенными безумными зелеными глазами и волосами, красными, как огонь… «У меня теперь волосы другого цвета, — сказала она себе, — и глаза мои — не его глаза, и я — не стоящий передо мной человек. Я не он. Моя мать бежала от него, как я теперь сражаюсь с ним, из-за того, чем является он и чем не являемся мы». И все же хорошо, что некогда заглядывать в это не свое лицо: приходилось следить за мельканием красного меча.

— Кто учил тебя фехтовать? — прогремел Агсдед. — Ни один смертный не в силах одолеть меня.

И вновь устремившийся к ней красный меч показался семью мечами. Однако Гонтуран в ответ тоже стал семью клинками и отбил их все.

«Боюсь, ты теперь не совсем смертная».

«Смертная», — подумала Аэрин.

Она рассмеялась, и красный клинок дрогнул от ее смеха. Возможно, смех дочери его сестры отдавался в ушах Агсдеда так же ужасно, как его собственный в ушах Аэрин. И пока красный клинок колебался, Гонтуран ужалил Агсдеда в плечо. Нечеловеческий вопль рванулся вверх, и Аэрин не разобрала, кто его издал — красный маг или синий меч. А затем красный меч снова атаковал ее, и Аэрин даже уследить не смогла, как два клинка сшиблись и снова разошлись.

— Моя дамарская кровь, дядя, — тяжело дыша, проговорила она, — не такая уж проклятая, как ты думаешь. Ибо я плавала в озере Грез и я… теперь… не… совсем… смертная.

— Это ничего тебе не даст!

Агсдед отпрянул, вскинул руки, и вокруг него плотным кольцом взмыл к потолку огонь. Огонь. Настоящий, красный и оранжевый, с горячим густым дымом, и его ужасные яркие руки потянулись к ней. Аэрин пошатнулась, и не оказалось рядом ни черного кота, ни белого коня, чтобы поддержать ее. Этот огонь не был магической иллюзией. Она чуяла его запах, и жар его бил ей в лицо. И снова синее пламя Гонтурана замерцало и потускнело в ее руке.

Агсдед рассмеялся, стоя в кольце огня, сунул меч обратно за пояс и скрестил руки.

— Ну? Огонь все равно обжигает тех, кто теперь-не-совсем-смертный.

Он снова расхохотался, и Аэрин поморщилась от звука его голоса, так же как от пляшущего пламени. Серая Корона отливала красным в свете огня.

«Когда-нибудь, — устало подумала Аэрин, — мне придется научиться идти вперед по собственной воле. Если бы только этот ужасный зуд дал мне внятно подумать».

Она вскинула Гонтурана, и каскад синего пламени обдал ее лицо прохладой. Аэрин закрыла глаза — «Глупо закрывать глаза…» — и прыгнула в пламя.

Огонь шипел и ревел вокруг, но она пробежала вперед и открыла глаза, и ее дядя всего на долю мгновения опоздал выхватить меч. Гонтуран взлетел, рассекая ему шею, — в прошлый раз она промахнулась. На сей раз клинок ударил в цель четко под прямым углом.

И отскочил с уродливым резким звуком и щербиной на кромке. Отдача была такая, что Гонтуран вывернулся из ладони Аэрин и упал на пылающий пол, и Аэрин упала вместе с ним.

— Я тоже не совсем смертный, — прогремел Агсдед и снова ухмыльнулся.

Глядя снизу вверх на готовый пронзить ее красный меч, Аэрин подумала: «Сдается мне, я окажусь достаточно смертной, когда мне пронзят сердце. Интересно, что за магический фокус его защитил… или это Корона?»

И поскольку больше ей ничего не оставалось, а венок она по-прежнему держала в руке, она швырнула его в Агсдеда.

Враг завизжал. И этот визг пронизал все чувства — и зрение, и осязание, и вкус, и обоняние — так же, как слух. Это был визг острее любого меча и горше ненависти, яростней фолстца на охоте и безжалостней зимы. Аэрин лишь смутно помнила, как венок из сарки коснулся лица Агсдеда, скользнул через голову и охватил кольцом его плечи. Драконий камень сверкал таким же рубиново-красным светом, как прежде меч Агсдеда, а тот теперь приобрел тускло-ржавый оттенок запекшейся крови. Меньшее кольцо пламени, внутри устроенного Агсдедом, поднималось вокруг мага все выше и выше, пока он не пропал из виду, а пламя, брошенное им между собой и Аэрин, опало, потемнело и угасло. А визг все длился. Аэрин с трудом поднялась на ноги и обнаружила, что сжимает Гонтурана обеими руками. Одна ладонь была мокрая от ее собственной крови, поскольку она неосторожно схватила Гонтурана за лезвие. Руки и предплечья у нее светились синим. Когда она нагнулась, волосы упали ей на лицо — оказалось, они тоже отливали кобальтом. Посмотрела вниз — вокруг сапфировых сапог расползалось пятно синевы. Ей вторили тонюсенькие трещины: они расширялись и ветвились прямо на глазах, а в ушах все бился визг Агсдеда.

Потом визг мага и отрывистый резкий треск камня слились в беспорядочный рев, и плиты пола под ногами у Аэрин подались. Падая, она успела заметить, как на нее валятся стены.

«Вот теперь самое время потерять сознание», — подумала она, но не потеряла, а продолжала стискивать Гонтурана, только переместив окровавленную руку на рукоять.

«Приземляясь, я перекувырнусь и разрублю себя пополам собственным мечом, если только падение не убьет меня раньше».

Грохот рушащейся башни-горы сделался таким оглушительным, что в голове не осталось места для мыслей. Чернота неслась мимо нее, и тяжелые фрагменты этой черноты падали вместе с ней, но не задевали ее, и Аэрин уже прикидывала, не предстоит ли ей вечное падение, как прежде подъем, и не станет ли она таким образом Богом, Который Падает или, может, Богом, Который Поднимается и Падает.

Затем последовал удар, только непонятно, по ногам, по черепу или только по разуму. То, по чему пришелся удар, закачалось, Аэрин очнулась и обнаружила, что трясет все-таки головой. Она проморгалась, взглянула вверх и осознала, что смотрит на солнечный свет, просачивающийся сквозь трещины развалин древнего здания. В то же время, пока сбитые с толку зрение и разум привыкали к солнечному свету, пришло понимание, что ноги на что-то опираются, что она не разрубила себя пополам, приземлившись на Гонтурана, и что падение кончилось.

Аэрин неуверенно шагнула, не доверяя пока зрению, и мелкие камушки под ногой захрустели и посыпались. Куча обломков шаталась и грозила снова увлечь ее в бездонную черноту. «Только не рассчитывай, что тебе всегда будет так везти», — строго сказала себе Аэрин, убрала Гонтурана в ножны, машинально потерла грудь и замерла, моргая, пока глаза ее не начали привыкать к простым вещам — солнечному свету и растрескавшимся каменным стенам.

20

Она стояла на плоской верхушке груды битого камня, вокруг поднимались стены. С правой стороны, у подножия кучи, виднелась брешь, достаточно широкая, чтобы ей удалось протиснуться. Аэрин медленно и осторожно двинулась по склону к пролому в стене, но россыпь под ногами смещалась и ползла, поэтому к подножию она приехала, сидя на корточках и подняв здоровой рукой Гонтурана в ножнах над головой, чтобы не скрести им по камням. Аэрин встала, направилась к щели и действительно ухитрилась в нее пролезть, хотя и с трудом. И тут солнечный свет ослепил ее, измученные ноги резко превратились в студень, и она быстро села и свесила голову между колен.

Глядя в землю, она подумала: «Интересно, когда я в последний раз ела?»

Еда поможет. От этой приземленной мысли она сразу почувствовала себя лучше, но и втрое голоднее. Аэрин подняла голову, затем неуверенно и с трудом встала, по-свойски опершись на Гонтурана. Колени дрожали, но она почти радостно списала это на голод.

Она огляделась. «Где я?»

Раньше черная башня вздымалась над голой равниной. Теперь вокруг теснилась непроходимая чаща: деревья, оплетенные густыми лозами (хотя сарки среди них не было видно), под деревьями — густой подлесок. Солнечный свет падал на полуразрушенную башню и небольшую, усыпанную осколками камней прогалину вокруг, но дальше свет не проникал из-за густой листвы. Гм. Не очень-то приятно будет выбираться отсюда. И где искать Талата? Аэрин решила обойти то, что осталось от башни.

Ничего, кроме каменного крошева и наступающего леса. Ничего больше. Непохоже, чтобы здесь вообще когда-то было по-другому… Но где она? А разрушенная башня, которую она сейчас, спотыкаясь, обходит, — та же, которую она штурмовала вместе с Талатом и дикими зверями, или нет? Аэрин запрокинула голову, изучая остатки стен. Нет, на ту громадину это совсем непохоже. Обрушившихся плит явно не хватило бы, чтобы построить черную башню, отпечатавшуюся в памяти. Аэрин вздохнула, потерла лицо рукой… и отдернула ее, вспомнив о порезе. Но порез уже зажил. На ладони остался лишь тонкий белый шрам. Она уставилась на него, не понимая. Но не понимала она многое, и среди этого многого были вещи поважнее.

Так, и что теперь? Она одна… где-то… голодная, а солнце садится. Ночевать в одиночку в таком месте как-то не хотелось… хотя вряд ли нечто достаточно крупное, чтобы побеспокоить ее, сумеет пробраться сквозь такую чащу. Правда, всегда остаются, ну, например, пауки… При мысли о пауках до нее дошло, что грудь всего лишь слегка зудит, почти незаметно, словно раз уж начала, так и останавливаться как-то неловко, хотя продолжать вроде уже и незачем.

«Что-то в этом есть», — подумала Аэрин и снова взглянула на шрам на ладони.

Она уселась, закрыла глаза, организовала одну-две простые вещи, которым научил ее Лют, и подумала о воздухе. Она следовала за невидимыми волнами и крохотными течениями, набегавшими на нее и утекавшими обратно в чащу деревьев. Вскоре она вычленила из них одно, влажное на ощупь, и последовала за ним, пока оно не нырнуло в землю, и там она обнаружила родник. Выглядел он вполне нормально, вода как вода.

Аэрин открыла глаза и встала. Родник, когда она до него добралась, по-прежнему выглядел как вода и пах водой. Она вздохнула — все равно выбора нет, — наклонила голову, откинула назад мокрые волосы и как следует напилась. Затем села на корточки и хмуро глянула в подлесок. Крохотный родничок находился всего в нескольких шагах от края прогалины, и однако ей потребовалось немало времени и сил, чтобы прорубиться к нему. И как отсюда выбираться?

Так, все по порядку. Припомнив еще кое-что из уроков Люта, она собрала кучку из сухих веточек и листьев и подожгла их взглядом, хотя от усилия у нее страшно разболелась голова и еще долго не удавалось сфокусировать взгляд, а огонек получился тусклый и упорно дымил. Аэрин побродила вокруг, собирая еще веточки, причем каждая веточка представлялась ей в виде как минимум двух одинаковых, как и тянущиеся к ним руки, и она постоянно промахивалась, путая, какая рука и какая ветка настоящие. Однако все-таки собрала достаточно, чтобы поддерживать костер всю ночь. По крайней мере, хотелось в это верить. И огонь запылал веселее.

На ужин она вскипятила себе воды, наполнив кошель, в котором жил драконий камень, и подвесив его над огнем, — кожаный мешочек почти не протекал. С едой она разберется завтра. Голод вымотал ее, да и все остальное тоже, а солнце село, и сумерки скоро превратятся в темноту. Аэрин легла, приспособив в качестве неудобного изголовья камень и подложив свернутую тунику, чтоб не намять ухо. Она лежала неподвижно, как камни под ней, сил не хватало даже перебраться на место получше. Но мысли по-прежнему возвращались к развалинам черной горы, цепляясь за битый камень. Что-то из этого, вероятно, мог бы объяснить Лют — но глупо было бы увидеть его сейчас снова и расспросить.

Лес — вот что сейчас ее тревожило. Как найти дорогу сквозь него? И откуда он взялся? Эти вопросы были отнюдь не пустыми, как и многие другие, — например, почему рядом никого нет. Где Талат? Аэрин еще могла бы поверить, что прочие ее союзники растворились так же, как пришли. Они вообще непонятно почему присоединились к ней. Но Талат не оставил бы ее. По крайней мере, если бы имел выбор.

И тут до нее наконец дошло самое худшее. Агсдед исчез. Ну, вроде бы исчез. Но она все равно проиграла, ибо вместе с ним исчезла и Корона Героев.

Аэрин перекатилась на спину и уставилась в небо. Луны не было, но звезды сияли ярко-ярко. Внезапно она осознала, что сам Агсдед никогда не был для нее совсем настоящим. Настоящим был ее ужас и тошнотворный страх при виде его лица. Идя на битву, она знала, что шансов на победу у нее меньше, чем в сражении с Мауром. А держала ее, влекла вперед мечта — Корона Героев. И ни ее кровь, ни право рождения как дочери ее матери, ни личная месть тут ни при чем. Она мечтала принести Корону в Город и вручить ее Арлбету и Тору. В ней жила уверенность, хотя Аэрин никогда не задумывалась об этом, что пропавшая Корона связана с Агсдедом так же, как и судьба Дамара. Про Агсдеда никто не знал. Никто не поверил бы ей, даже расскажи она все. Да и о чем рассказывать: о пророчестве, о родстве, о том, что только она могла его победить? Что она могла сказать о своем дяде?

Но неважно, кто такой Агсдед, или важно только для нее. Все дело в Короне и в том, как преподнести ее историю: первая сол вырвала драгоценность из рук узурпатора, чтобы вернуть в Город и сложить к ногам короля. Но на пока что она, получается, не сделала ничего, и неважно, как трудно ей пришлось. Отправиться в Город сейчас — если вообще соваться домой — значило уподобиться сбежавшей собаке, вползающей в дом с поджатым хвостом, уповая лишь на хозяйское милосердие.

Глаза закрылись, и Аэрин провалилась в оцепенелую дрему побежденного, но вскоре после полуночи что-то разбудило ее. Казалось, земля дрогнула, издалека донесся рокот падающих камней, но, может, это был только сон? «Да, я точно сплю — таких лиц наяву не увидишь…»

У пруда сидела печальная девочка. Белые стены вокруг нее вздымались так высоко, что казалось, облака покоятся на их вершинах. Пологие ступени у нее за спиной вели к открытой двери и в комнату за ней. Остальные стены были гладкие, а плоскую землю вокруг пруда покрывали квадраты белого камня. Длинные черные пряди, выбиваясь из прически, падали девочке на лоб, но она, не замечая этого, смотрела в спокойную воду и становилась все печальнее. Затем Аэрин перенеслась в другой огороженный сад, но здесь вода играла в фонтане, а стены покрывала синяя мозаика. В саду стояла высокая молодая женщина с желтыми волосами, на ладонь выше самой Аэрин, а рядом с ней застыл зеленоглазый фолстца. Следом она увидела трех человек на склоне горы, на маленьком каменном карнизе, заглядывающих в трещину в склоне. Крепко сбитый мужчина с редеющими черными волосами стоял у расселины с застывшим на лице упрямым выражением, а его светловолосый товарищ говорил ему: «Не глупи, Томми. Послушай меня». Третий, молодой, смуглый и худощавый, явно веселился, приговаривая: «Лео, пора бы уже усвоить — спорить с ним бесполезно».

Голоса их почти разбудили Аэрин. Сны сделались более путаными, в них мелькали полузнакомые лица, и наконец она снова ощутила под собой каменистое ложе. Казалось, земля давила неравномерно — плечо, бедро, потом провал, и камешек, которого накануне вечером здесь точно не было, больно впивался в поясницу. Однако стряхнуть сон до конца никак не удавалось… и тут она, ахнув, открыла глаза и села. Стояло утро, костер погас, и не просто погас, а рассыпался, словно кто-то с огнеупорными руками взял его и разбросал. Или земля под ним вспучилась.

И лес пропал.

Аэрин поморгала, но деревья и кусты не вернулись. Она сидела посреди плато, которое привело ее к черной башне. Земля мягко, но отчетливо понижалась к горам вдалеке, хотя Аэрин с ее войском добиралась к Агсдедову утесу по ровной местности. Стоял прекрасный ясный день, небо было высокое и безоблачное, и плато просматривалось во все стороны. Дамарские горы виднелись чуть дальше, чем безымянные северные пики с другой стороны. Охваченная внезапным ужасом, она вскочила на ноги, обернулась, и…

Но нет, черная гора по-прежнему лежала в руинах. Не придется снова ни подниматься по всем этим ступеням, ни встречаться с магом, носившим ее собственное лицо.

Не успела Аэрин сделать десяток шагов, как длинная приземистая черная тень врезалась в нее и сбила с ног. Уже отчаянно нашаривая Гонтурана, она узнала нападавшего: черный кот-вожак пребывал в полном восторге от встречи с ней. Он обхватил ее передними лапами за плечи и стал тереться усато-бархатной мордой о ее лицо, а уж мурчал так громко, что на них грозили обрушиться остатки башни.

Вскоре фолстца позволил ей сесть, хотя по-прежнему наматывался на нее. Аэрин аккуратно ощупала места, на которые упала, и сурово взглянула на кота.

— У меня и без тебя синяков хватало, — произнесла она вслух, и в награду услышала пронзительное ржание Талата.

Следом из-за башни появился сам Талат. Он притрусил к хозяйке и принялся тыкаться в нее носом, а она погладила его по груди, стряхнула с колен кота и наконец встала. При этом у коня вырвался вздох облегчения: когда он в прошлый раз отыскал ее после битвы, встреча получилась не самая радостная. От его шумного дыхания рубашка на ней надувалась, как под ветром, Аэрин теребила коня за уши, а черный кот путался в ногах у них обоих.

— Хоть какой-то прок от моего отсутствия: вы двое подружились.

При этих словах кот мгновенно отстал и с гордым видом удалился. Аэрин рассмеялась.

Они с Талатом двинулись за котом и вскоре пришли туда, где собрались остальные большие кошки и дикие собаки. И хотя оба лагеря по-прежнему держались обособленно, Аэрин отчетливо почувствовала, что между ними царит если и не настоящая дружба, то надежный мир.

Фолстца и йериги свернулись клубками среди груд камней под сенью последних устоявших стен. Однако Аэрин точно помнила, как накануне обошла остатки черной горы и не увидела ни следа своих друзей. Она поднялась по склону к ним, и предводительница собак подошла к ней, еле заметно вильнув длинным хвостом. Аэрин нерешительно протянула ей руку, старшая йериг так же нерешительно взяла ее зубами. Аэрин стояла совершенно неподвижно, единственный голубой глаз смотрел на нее снизу вверх, а она смотрела в ответ. Хвост вильнул снова, а затем собака отпустила ладонь Аэрин и потрусила прочь, отдав безмолвную команду своему народу, ибо все они последовали за ней. Псы обогнули край горы битого камня и пропали.

Аэрин почувствовала себя покинутой. Может, они просто хотели посмотреть, кто победил? А если бы узнали, что Агсдед убил ее, побежали бы разносить злые вести своим сородичам, а может, и всем диким тварям в горных лесах? С самого начала она не могла взять в толк, почему звери пошли с ней, но она слишком много знала о неправильной разновидности одиночества, порадовалась их компании… И была просто счастлива обнаружить их здесь снова, после того как прошлой ночью заснула одна и без утешения. Она скучала по своим друзьям, и вот они вернулись. К тому же коты явно не собирались уходить. И всегда есть Талат.

Аэрин стянула с коня седло и порадовалась, не увидев волдырей под ним. Затем с воодушевлением открыла седельные сумки и сжевала немного жесткого сушеного мяса из дорожных запасов. Желудок отозвался благодарным урчанием и потребовал еще. Она снова огляделась, привалившись к Талатову плечу, такому реальному и надежному. Голые земли выглядели как прежде. Взгляд ее упал на разбросанные остатки костра. До самой зеленой кромки Дамарских гор вокруг не осталось ничего деревянного. Исключение составляло лишь то, к чему прошлой ночью прикасались ее руки.

— Что ж, — вслух обратилась она к тому, кто мог ее слышать. — По крайней мере, теперь видно, в какую сторону возвращаться.

При этих словах из-за башни выбежали четверо псов. Аэрин попыталась проглотить комок счастья, застрявший в горле при виде их возвращения, но тут в поле зрения появилась предводительница йеригов и тут же замотала головой, привлекая внимание Аэрин, и Аэрин не могла не улыбнуться. Предводительница что-то держала в пасти, и молодой бурый пес рядом с ней тоже что-то нес. Предводительница чуть приотстала, и ее спутник добежал до Аэрин первым. У него был роскошный пышный воротник и медного цвета глаза и куда меньше достоинства, чем у старшей собаки, ибо он изо всех сил вилял хвостом и прижимал уши, приближаясь к человеку. Он уронил к ногам Аэрин свою ношу: обугленный венок из листьев сарки. Венок был такой черный и покореженный, что она не узнала бы его, если бы не красный отблеск: драконий камень, по-прежнему надежно вплетенный в стебли. Аэрин нагнулась за ним, и тут одноглазая предводительница положила перед ней то, что несла сама, — Корону Героев.

21

Пока солнце не поднялось слишком высоко, они тронулись в обратный путь к горам. Аэрин по привычке закопала костер, хотя гореть вокруг уж точно было нечему, почтительно завернула венок из сарки вместе с камнем и Короной в ткань и убрала их в одну из седельных сумок. Больше здесь дел не осталось.

Свита ее потянулась за ней, коты с одного боку, собаки с другого. Только однажды Аэрин оглянулась, когда они уже пересекли изрядную часть плато и солнце начало склоняться к вечеру.

Дорога уходила от темной горы вниз — пусть лес и исчез, будто морок, но рельеф-то изменился на самом деле.

Если это худшая из перемен, подумалось ей, то они очень дешево отделались.

Развалины черной башни издалека выглядели маленькими и, казалось, зловеще ухмылялись ей, но ухмылка выходила жалкая, противная и бесполезная — как у тирана на виселице, когда ему накидывают петлю на шею. Эта равнина еще долгие годы останется нездоровым и непривлекательным местом, но и опасным быть перестанет. У Аэрин отлегло от сердца, и она продолжила путь.

Ей хотелось достичь края любимых Дамарских гор к ночи, чтобы разбить лагерь под их сенью и пить из их чистых вод, поэтому ехала до сумерек. Она едва не запела, когда первое дыхание вечернего бриза принесло ласковый аромат листвы. Но голос у нее никогда не был послушным настолько, чтобы не сфальшивить, поэтому она не стала. Ее войско было радо оказаться снова под знакомыми кронами. Собаки виляли хвостами и игриво покусывали друг друга, а коты лупили друг друга лапами, не выпуская когтей, и катались по земле.

Талат гарцевал. Так, в веселье, добрались они до поворота тропы, не обращая внимания ни на что, кроме собственного удовольствия. И тут Аэрин вдруг уловила струйку дыма от маленького костерка и запах стряпни. Она резко откинулась назад, но Талат повернул к ней уши, мол, зачем здесь останавливаться? — и прошел дальше. Перед ними в излучине тропы открылся маленький костерок на небольшой полянке и огибающий ее с другой стороны ручей.

— Доброго тебе дня, — сказал Лют.

Талат приветственно заржал. Аэрин соскользнула с коня, и тот поспешил вперед один, чтобы ткнуться мордой Люту в ладони и зарыться ему в волосы.

— Я думала, ты никогда не покидаешь свой дом и озеро, — произнесла Аэрин.

— Редко, — отозвался Лют. — На самом деле чем дальше, тем реже. Но исключительные события способны меня к этому побудить.

Аэрин чуть улыбнулась:

— А уж их выбор у тебя в последнее время был богатый.

— Да.

— Могу я спросить, какое именно обстоятельство оказалось в данном случае достаточно исключительным?

— Аэрин… — Лют помедлил, затем к нему вернулся добродушно-поддразнивающий тон. — Мне показалась удачной мысль выдернуть тебя обратно в реальность, дабы ты успела вовремя вручить Тору его Корону и покончить с осадой. И разумеется, теперь не то что несколько сотен лет назад — нет чащи, сквозь которую ты была бы обречена прорубаться. Ты бы, вне всяких сомнений, справилась с этой задачей, но процесс изрядно подпортил бы тебе настроение, и ко времени возвращения на озеро Грез ты была бы совсем не в духе… если допустить, что у тебя хватило бы здравого смысла направиться именно туда, на что в твоем случае рассчитывать не приходится. Тебе понадобилась бы моя помощь, чтобы догнать собственное время… если уж от разжигания одного-единственного крохотного костерка у тебя в глазах двоилось, то блуждания во времени без помощи ослепили бы тебя навеки… и чем дольше ты пробыла бы там, тем труднее было бы тебя вернуть. Поэтому я пришел тебя встретить.

Аэрин уставилась в огонь, потому что, глядя на Люта, она вообще не могла думать.

— Выходит, я действительно поднималась почти вечность, — заметила она.

— Да, — отозвался Лют. — Почти.

— И почти вечность падала.

— И почти вечность падала.

Аэрин больше ничего не говорила, пока снимала с Талата седло и укладывала его у костра, растирала коню спину насухо и осматривала копыта на предмет застрявших в них мелких камушков.

— Тогда, полагаю, мне пора простить тебя за то, что сделал меня не совсем смертной, — сказала она наконец.

— Пора. Мне будет приятно. — Он вздохнул. — Славно было бы заявить, мол, я с самого начала знал, что так и будет, что ты сумеешь вернуть Корону, если сделаешь так, как сделал я. Но нет. Боюсь, тут мы имеем чистое слепое везение.

Он передал ей чашку маллака, с пылу с жару, и она ее жадно выпила. За маллаком последовало рагу на тонкой металлической тарелке, которое Аэрин проглотила так быстро, что оно не успело обжечь ей пальцы, а потом вторая и третья порция. Когда Аэрин наконец наелась, Лют отдал остатки вожаку котов и предводительнице собак, тщательно поделив пополам, на разных тарелках.

Аэрин услышала его шаги, когда он возвращался, и сказала:

— Спасибо.

Шаги смолкли у нее за спиной. Он склонился над ней, и его руки легли ей на плечи. Она потянула его руки вниз, и он опустился у нее за спиной на колени и наклонил голову, прижавшись щекой к ее щеке.

Она повернулась у него в объятиях, обвила руками его шею и поцеловала.

Они засиделись далеко за полночь, подкармливая костер веточками. Звери давным-давно заснули, и даже Талат расслабился настолько, чтобы прилечь и задремать. Лют растянулся на спине, положив голову Аэрин на колени, а она перебирала его волосы, наблюдая, как тугие локоны завиваются вокруг ее пальцев, растягиваются в полную длину, а потом скручиваются обратно.

— Это так забавно? — спросил Лют.

— Ага, — отозвалась Аэрин, — хотя мне бы понравилось не меньше, будь они прямые и зеленые или будь ты лысым как яйцо и крась голову серебром.

Она не особенно распространялась о своей встрече с дядей и не расспрашивала Люта о нем. Неизвестно, сколь о многом он догадывался… или знал, так же как знал о том, как она разжигала костер… И поэтому она охотно слушала, когда он заговорил об Агсдеде и об их школьных днях.

Лед ненависти к человеку с ее собственным лицом начал подтаивать, пока она слушала, и таял все быстрее при виде обращенной к ней улыбки Люта.

Наконец она, запинаясь, поведала ему кое-какие подробности встречи с дядей.

Лют с ироничным видом примолк на некоторое время, и они услышали тихое довольное поскуливание потянувшейся во сне собаки.

— Агсдед не так уж ошибался на мой счет, — сказал он наконец. — Я был упрям и, честно говоря, не входил в число самых блестящих и многообещающих учеников Гориоло. Но я выжил за счет этого упрямства и оставался с учителем достаточно долго, чтобы усвоить больше, чем те, кто изначально был одарен сильнее, а потом ушел и погиб или подался в пастухи, ибо жизнь мага сурова и неблагодарна.

И у меня всегда получалось хуже всего, когда рядом был Агсдед, ибо он был из тех сверкающих звезд, каждый жест которых выглядит чудом, а каждое слово звучит новой философией. Ты и сама немного такая, как бы отчаянно ни пыталась это скрыть.

Но я не думал, что мы с ним в итоге окажемся такими разными, ведь ошибки делали оба — я по невежеству или упрямству, а он из гордости…

— Ты не спросил меня, как я… как он проиграл, а я победила, — сказала Аэрин после очередной паузы.

— И не собираюсь. Сама решай, рассказывать или не рассказывать, сейчас или потом.

— По крайней мере, хочу кое-что у тебя спросить.

— Спрашивай же.

— Для этого тебе придется подвинуться, мне надо дотянуться до седельных сумок.

Лют застонал:

— А оно того стоит?

Аэрин невольно засмеялась, а Лют томно улыбнулся, но сел и освободил ее.

— Вот. — Она протянула ему обугленный венок с красным камнем.

— Боги плакали! — произнес Лют, и сонливости как не бывало. — Мне следовало догадаться, что у тебя может оказаться подобное. Я самый беспечный учитель на свете! Гориоло бы мне голову оторвал, окажись он поблизости.

Маг развел сухие лозы и вытряхнул камень на ладонь. Тот сиял в свете костра. Лют нежно покатал его в пальцах.

— По сравнению с этим твоя Корона Героев просто дешевая фамильная безделушка.

— Что это? — нервно спросила Аэрин.

— Кровь-камень Маура. Последняя капля крови из его сердца, смертельная, — ответил Лют. — Все драконы, умирающие от кровотечения, проливают ее в конце концов. Но чтобы найти последнюю свернувшуюся каплю крови мелкого дракона, надо обладать ястребиным зрением, потому ты их и не видела.

Аэрин содрогнулась.

— Тогда пусть будет у тебя, — сказала она. — Я благодарна за его магопобеждательные свойства, и если мне когда-нибудь не повезет настолько, что придется побеждать еще одного волшебника, я одолжу его у тебя. Но держать его при себе не хочу.

Лют задумчиво смотрел на нее, баюкая камень в ладони.

— Если ты вставишь его в твою дамарскую Корону, тот, кто наденет ее, сделается неуязвимым.

Аэрин бешено замотала головой:

— И быть вечно в долгу у Маура? Дамар обойдется.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Кровь-камень дракона не для зла и не для добра, он просто есть. И это вещь великой силы, ибо он и есть драконья смерть — в отличие от его черепа, с которым твой народ обращается как с безобидным охотничьим трофеем. Кровь-камень — вот настоящий трофей, вот награда, которую стоит завоевать, завоевать почти любой ценой. Ты позволяешь собственному опыту влиять на твои суждения.

— Да я позволяю собственному опыту влиять на мои суждения, ибо именно для этого опыт и нужен. Может, с твоей точки зрения наблюдателя, камень из сердца дракона не добрый и не злой, но я родилась простой смертной не так давно и помню гораздо больше о точке зрения простого смертного, чем ты, возможно, вообще когда-либо знал. Кровь-камень — небезопасный символ для передачи любому из нас… из них… даже королевскому роду Дамара. — Она поморщилась, вспомнив Перлита. — Или даже только правителям Дамара. При самом мудром использовании его не удастся должным образом защитить, ибо останутся другие вроде тебя, кому ведома природа камня… другие, кого меньше заботят добро и зло, чем дамарских королей. Посмотри, сколько вреда причинил Агсдед с одной лишь Короной.

Она помолчала и медленно добавила:

— Я даже тебе не до конца верю в том, что его мощь не злая и не добрая. Согласно нашим легендам, драконы пришли с Севера. Почти все зло, когда-либо тревожившее нашу землю, приходило оттуда, и нечасто случалось, чтобы нечто пришедшее оттуда не оказалось злом. Ты как-то сказал, что дамарская знать — любой из нас, обладающий Даром, келаром, — имеет общего предка с северянами. Так почему же они и их страна пошли по своему пути, а мы по своему? Нет. Я не возьму эту штуку с собой. Ты будешь хранить ее, или я закопаю ее здесь, прежде чем мы уедем.

Лют несколько раз моргнул.

— Я привык быть правым — по большей части. Всегда быть правым в спорах с теми, кто не так давно родился простым смертным. Думаю… наверное… в данном случае права ты. Как неожиданно. — Он задумчиво улыбнулся. — Хорошо. Я согласен его хранить. А ты будешь знать, где найти его, если он тебе когда-нибудь понадобится.

— Буду, — отозвалась Аэрин. — Но боги упаси меня от того, чтоб это знание мне когда-либо опять пригодилось.

Лют смотрел на нее, на лбу обозначилась морщинка.

— Это не та клятва, которую стоит произносить, особенно вслух, там, где могут слушать.

Аэрин вздохнула:

— Ты действительно ужасно беспечный учитель. И про клятвы ты меня тоже никогда не предупреждал.

Морщинка разгладилась, и Лют рассмеялся, но смех на полдороге перешел в зевок.

— Аэрин, я до смерти устал тащить тебя обратно через века за пятку. Мне необходимо поспать, однако покой мой будет полнее, если я буду держать тебя в руках и знать, что все получилось.

— Да, — ответила Аэрин. — Пока ты меня тащил, я не очень-то приятно проводила время, так что я буду только рада, если сегодня мне не придется ночевать в одиночестве.

Утром, пока седлала Талата, Аэрин вдруг спросила:

— Слушай… а как ты путешествуешь? Плывешь вместе с туманом и переносишься на крыльях ветра?

— Для начала мне тогда пришлось бы заказать себе ветер, который нес бы меня в правильном направлении. Нет, родная, я хожу пешком. Это на удивление эффективно.

— Ты пришел сюда со своей горы пешком?!

— Пришел, — ответил Лют, вскидывая мешок на плечо. — А теперь пойду обратно. Однако буду признателен, если ты составишь мне компанию до подножия моей горы. Дотуда нам по пути.

Аэрин непонимающе уставилась на него.

— Я могу двигаться так же быстро, как и это древнее животное, на котором предпочитаешь передвигаться ты, — раздраженно сказал он. — Для начала, у меня ноги длиннее, хоть их и меньше, а во-вторых, я несу куда меньше поклажи. И прекрати на меня так таращиться.

— Мм, — отозвалась девушка и взлетела в седло.

Однако Лют оказался прав. Они покрыли такое же расстояние, что и Аэрин на Талате со своим воинством за то же время… хотя совместным их путешествие можно было назвать с большой натяжкой. Лют передвигался пешком немного медленнее, чем Талат рысью, но гораздо быстрее, чем тот же Талат шагом, и они весь день играли в догонялки: Лют выкрикивал указания более прямого и быстрого пути, когда мимо проплывал круп Талата, а Талат поворачивал уши назад и фыркал, когда Лют имел дерзость обогнать их.

Фолстца и йериги в тот день мало попадались им на глаза, но вечером, при устройстве лагеря, четвероногое войско Аэрин снова собралось вокруг них.

— Знаете, друзья, — обратилась она к рядам светящихся глаз, — я направляюсь на юг… гораздо дальше на юг, чем ваши дома и охотничьи угодья. Возможно, вам захочется обдумать это, прежде чем вы проделаете многодневный путь вместе со мной.

Хвост одноглазой предводительницы сместился на четверть дюйма. Черный вожак проигнорировал ее слова полностью.

— Никогда не повредит иметь несколько лишних друзей за спиной, — заметил Лют, пристраивая котелок над огнем.

— Они остаются исключительно ради твоей стряпни, — парировала Аэрин, которой обычная дамарская дорожная еда успела изрядно надоесть еще по пути на север.

Лют взглянул на нее из-под полуприкрытых век.

— Я пользуюсь преимуществом при любом удобном случае, — мягко сказал он.

Аэрин обвила его руками, и его ладонь поползла вокруг ее талии.

— Можешь сразу бросать готовку и красить лысую голову серебром, — сказала она.

— Мм, — отозвался он. — Любовь моя, мне кажется, будет только честно предупредить тебя, что нынче вечером я чувствую себя исключительно бодрым и сильным, и если ты решишь снова спать со мной, то спать тебе не придется вовсе.

— Тогда мне не терпится вовсе не спать, — довольным тоном произнесла Аэрин, и Лют рассмеялся и выронил ложку.

Следующие несколько дней пролетели слишком быстро. Аэрин пришлось напомнить себе, что они с Талатом потратили на дорогу от озера Грез до серого плато Агсдеда две недели, поскольку путь домой казался гораздо короче. На пятую ночь она вытащила Гонтуран и показала Люту лезвие с крохотной острой щербиной на нем. Вид покалеченного меча удручал ее почти так же, как некогда вид хромого Талата, бессмысленно стоящего на пастбище.

Видимо, переживания слишком явно отразились у нее на лице, потому что Лют сказал:

— Не смотри так убито. Я с этим разберусь. Хорошо еще, на этот раз мне не придется беспокоиться о том, чтобы сохранить пациента смертным.

Аэрин нерешительно улыбнулась, и Лют коснулся пальцами ее щеки. Она помогала ему, точно выполняя его указания, и на следующее утро в ножны скользнул безупречный сияющий клинок. Но следующие две ночи после этого они с Лютом спали глубоко и долго.

В землях, через которые они проезжали, весна уже полностью вступила в свои права. Трава повсюду стояла роскошная, и летние плоды уже начинали проклевываться сквозь последние лепестки на кустах и деревьях. И Лют с Аэрин видели во всем друзей, а фолстца и йериги были так же вежливы с магом, как и с ней.

Но оба знали, не говоря об этом, когда пришла их последняя ночь, и Аэрин была благодарна ей за безлунность, потому что могла плакать так, чтобы Лют не видел. Наконец он заснул, свернувшись клубком возле нее, одну руку она подсунула под него, а вторую перекинула через его бок, а он прижал ее ладонь к груди и баюкал обеими руками. Аэрин не спала, прислушиваясь к дыханию любимого и звуку вращавшегося над головой небосвода. И когда перед рассветом Лют вздохнул и пошевелился, она нежно вытянула руку из его ладоней и выбралась из-под одеяла. Походила туда-сюда, остановилась возле пепла вчерашнего костра и стала смотреть на Люта в растущем свете.

Одеяло соскользнуло, обнажив его почти до пояса, одна длинная рука лежит на отлете. Кожа его там, где ее никогда не касалось солнце, была белая, почти голубая, как снятое молоко, хотя лицо покраснело и загрубело от солнца и ветра. Аэрин взглянула на собственные руки — по сравнению с ним она казалась розово-золотой, хотя рядом с полнокровными дамарцами выглядела бесцветной, как воск. Откуда же Лют родом? Узнает ли она об этом когда-нибудь? Что он ответит, если спросить? Нет, в это утро — их последнее утро — она не станет спрашивать. А за последние несколько дней, когда вполне можно было спросить, ей и в голову не пришло это сделать. И тут Аэрин ощутила первый осознанный укол расставания.

Она также знала, что пройдут годы, прежде чем они встретятся снова, и потому вглядывалась в него изо всех сил, запечатлевая в памяти, чтобы на протяжении этих лет в любой момент иметь возможность вызвать перед глазами его образ. А потом с легким содроганием вспомнила, что она теперь не совсем смертная. Вздрогнуть ее заставило не знание, но порожденная им радость — первая радость, которую оно ей принесло, — от мысли, что она может надеяться когда-нибудь снова увидеть Люта. Но эта радость и пугала — ведь она дочь короля Дамара и несет Корону Героев домой королю и первому соле, который станет королем после ее отца и за которого она выйдет замуж.

Аэрин гадала, действительно ли она не подозревала раньше о любви Тора или просто всегда боялась любить его в ответ. Теперь страх покинул ее, но по иронии судьбы именно Лют научил ее не бояться, и именно любовь к Люту заставила ее признать любовь к Тору. Она убила Черного Дракона, носила заколдованный меч, а теперь везла Корону Героев обратно в утратившую ее страну, отвоевав сокровище в честном бою у того, кто применял его против нее самой и против Дамара. Теперь она могла с чистым сердцем сказать, что больше не боится — ни собственного наследия, ни своего места в королевском доме Дамара, ни народа своего отца. И теперь она может выйти замуж за Тора, ибо таков ее долг перед страной, нравится это стране или нет. А Тор обрадуется ее возвращению. Она написала ему письмо в ту ночь, когда могла умереть. Почти все прочее подернулось дымкой в памяти, но она помнила о Торе и помнила, что ему нужно оставить письмо с обещанием вернуться.

Люту она тоже однажды дала такое обещание. Аэрин присела рядом с еще спящим магом и все глядела на белую-белую кожу и синеватые впадины и думала: «Говорят, во сне все выглядят юными, как дети, которыми они когда-то были. А Лют выглядит просто как Лют, только спящий». И глаза ее наполнились слезами. Она моргнула, и когда взор прояснился, Лют смотрел на нее. Он поднял руку, притянул ее к себе и поцеловал. И, отводя голову в миг после поцелуя, она увидела, как из уголков его прикрытых в упоении глаз к вискам скатились две слезы, мерцая в утреннем свете.

В то утро оба были сосредоточенны, ибо впервые с момента встречи на краю Агсдедовой равнины каждому предстояло упаковать только собственные вещи. Говорили мало. Даже Талат, вместо того чтобы изображать ежеутреннюю пантомиму боевого коня, учуявшего врага за ближайшим холмом, притих, встревоженно поглядывая через плечо на хозяйку, когда та прилаживала седло.

Она не стала сразу садиться в седло, но повернулась обратно к Люту. Маг раскинул руки, и она бросилась в них. Он вздохнул, и ее грудь вздымалась и опадала, прижатая к его.

— Я и раньше сажал тебя на коня — на этого самого коня — и смотрел, как ты уезжаешь от меня. Думал, никогда не оправлюсь от того первого раза. Наверное, из-за этого я и пошел за тобой. Не из какого-то там благородного желания помочь тебе спасти Дамар — только чтобы собрать ошметки, которые Агсдед мог бы от тебя оставить… Но я знаю, что на сей раз не пойду следом за тобой. Если ты когда-нибудь проделаешь это в третий раз, то просто меня убьешь. — Аэрин попыталась улыбнуться, но Лют остановил ее поцелуем. — Езжай. По мне, быстрая смерть лучше.

— Тебе меня не запугать, — сказала Аэрин, и голос у нее почти не дрожал. — Ты давным-давно сказал мне, что не смертен.

— Я никогда не утверждал, будто меня нельзя убить, — ответил Лют. — Если тебе охота потягаться со мной в логике, любовь моя бесценная, ты должна быть уверена в своих исходных посылках.

— Я буду тренировать их… пока… буду тренировать эти самые посылки, чтобы они ослепили тебя при следующей встрече.

Повисла небольшая пауза, и Лют сказал:

— Тебе нет нужды пытаться меня ослепить.

— Мне пора, — безнадежно сказала Аэрин и взлетела на спину Талата, как уже проделала некогда. — Я увижу тебя снова.

Лют кивнул.

Следующие слова дались ей с трудом:

— Но это будет очень не скоро… очень-очень.

Лют снова кивнул.

— Но мы встретимся.

Лют кивнул в третий раз.

— Боги всех миров, скажи что-нибудь, — вскрикнула она, и Талат под ней вздрогнул.

— Я люблю тебя, — сказал Лют. — Я буду любить тебя, пока звезды не осыплются с небес, а в моих устах это не столь большое преувеличение, как у смертного влюбленного. Езжай быстро, ибо я действительно не в состоянии это выносить.

Она бешено стиснула бока нервного Талата, и тот с места рванул в галоп. Аэрин уже давно исчезла из виду, а Лют все лежал, вытянувшись во весь рост на земле и прижав к ней ухо, и слушал стук копыт Талата, уносившего Аэрин все дальше и дальше от него.

22

Она ехала, полуослепнув от горя, не сознавая присутствия фолстца и йеригов, теснившихся вокруг Талатовых ног и встревоженно заглядывавших ей в лицо. Машинально остановилась, когда стемнело. Будь она на своих двоих, шагала бы, пока не упала, но она была верхом, поэтому с наступлением ночи остановилась, расседлала коня и протерла его сухой тканью. Талату слегка намяло спину, внезапный галоп в самом начале долгого дня не пошел на пользу его больной ноге. Аэрин распаковала согревающую мазь и энергично втерла ее и даже чуть улыбнулась привычным гримасам удовольствия, которые корчил Талат.

Она улеглась у огня, но тут же вскочила и принялась расхаживать. Ее мутило от усталости, она отупела от горя, а впереди ее неизвестно что ждало в Городе. И, вспомнив об этом, она вспомнила и вспышки, виденные в глубине озера Грез. Но воспоминание привело обратно к Люту, и из глаз хлынули слезы. Стоя у костра, Аэрин спрятала лицо в ладонях и всхлипывала.

Так не пойдет. У нее Корона, она носит заговоренный меч. Она возвращается домой воином-победителем — и достойной уважения первой сол. А чувствовала она себя мертвым листом: сухой, коричневой и ломкой, хотя листья, наверное, не бывают так несчастны. Их просто хоронит под снегом, сжигает солнце и сечет дождь, пока они мирно не растворятся в земле… Она поймала себя на том, что таращится на землю под ногами. Надо поспать.

Аэрин не надеясь, что ей удастся заснуть, повернулась обратно к одеялу и обнаружила, что оно уже занято двумя пушистыми телами. Предводительница собак улыбнулась ей и сдвинула лохматый хвост минимум на дюйм. Вожак котов прижал уши и прикрыл глаза. Ни та ни другой не обращали друг на друга ни малейшего внимания.

Она хрипло рассмеялась, почти закашлялась.

— Спасибо вам, — сказала она. — Может, я наконец засну.

Она пристроила голову на кошачий бок, собачья голова легла ей на живот, а собачий хвост прикрыл ноги. Аэрин заснула мгновенно и крепко. Утром она проснулась, обнимая собаку за шею и зарывшись носом в ее воротник, и на морде у большой йериг читались великое терпение и снисходительность, несомненно выработанные многочисленными поколениями щенков.

Аэрин проснулась к тому же с ощущением неотложности. Неотложности столь великой, что та пробилась сквозь оцепенение.

— Скоро, — громко сказала она Талату, а тот наставил на нее ухо и лишь фыркнул, возмущаясь туго затянутой подпругой. — Мы скоро им понадобимся.

Нога его в то утро тоже плохо слушалась, но Аэрин помнила об этом и была осторожна, и вскоре он расходился. Прежде чем ночь настигла их второй раз, они почти миновали Эйрдтмар, а на третий вечер Аэрин различила в цепочке горных вершин выемку, представлявшую собой проход на лесистую равнину перед Городом. Дорога домой коротка, когда знаешь, куда едешь. Возможно, завтра они заночуют на перевале.

Друзья ее снова спали с ней в ту ночь, но не так спокойно, ибо ей снились дурные сны, полные битвы, и криков, и стонов раненых, и мерзких звуков языка северян. Она часто просыпалась в поту, со стиснутыми кулаками и расходившимися нервами. В последнем сне прямо перед рассветом она услышала голос Арлбета, усталый и безнадежный: «Если бы только у нас была Корона. Мы бы еще могли…»

«Будь у нас Корона, — другой голос, выше тембром: Перлит, — будь у нас Корона, мы не ошиблись бы так жестоко».

«По крайней мере, — произнесла Галанна так тихо, что Арлбет ее не расслышал, — хоть наш талисманчик неудачи под ногами не путается. Спасибо богам хоть за это».

Спасибо богам… Спасибо богам, что ее здесь нет… здесь нет… Корона, боги, нам нужна Корона, ее здесь нет…

Аэрин проснулась. Заря еще только взбиралась к вершинам гор. Она еще не хотела бодрствовать, ибо сегодня ей предстояло увидеть Город, и она боялась того, что может там обнаружить. Боялась, что пришла слишком поздно. Боялась, что даже Корона не спасет. Боялась, что они не примут Корону из ее рук. Боялась, что они прочтут в ее лице, у кого она эту Корону отвоевала.

Боялась, не прочтут ли они в ее лице, что она теперь не принадлежит Дамару. Она будет любить его всю жизнь, и эта жизнь, скорее всего, будет долгой. У нее есть долг перед ним, который она до определенной степени может исполнить, если приложит все усилия.

Она велела себе не думать о Люте.

Войско ее текло по бокам от нее. Море мохнатых спин, черных, серых, полосатых, золотистых и красноватых. Игривость их пропала. Уши наставлены вперед, хвосты опущены. Аэрин распаковала Корону и сначала везла перед собой, пристроив на луке седла, потом подумала, не убрать ли ее обратно, но ей хотелось иметь ее под рукой, где она сможет прикасаться к сокровищу, а оно к ней. Наконец она продела в Корону руку и повесила ее на плечо, и обруч согревался, пока, потрогав его в очередной раз пальцами, Аэрин не убедилась, что он такой же температуры, как ее кожа.

Они въезжали в утро, и ветер пел у нее в ушах, но в его песне звучали странные голоса, и нес он странные запахи. Беспокойство Талата наконец сказало ей, что происходит: то были голоса и запахи битвы.

Они поднимались по широкой ровной тропе, уходившей между Вастом и Каром к низким лесистым холмам перед Городом. Достигнув вершины перевала, Талат всхрапнул и шарахнулся, а Аэрин приросла к седлу, не веря своим глазам: увиденная внизу картина не укладывалась в голове. Она мрачно развернула коня кругом, и он неохотно послушался, но все норовил отпрянуть, развернуться и умчаться. Даже Маур был не так ужасен, как то, что лежало перед ними.

Деревья исчезли. Казалось, даже мягкие холмы стали более плоскими, а там, где некогда переливалась зеленью, бронзой и глубокими синими тенями листва, теперь царила жуткая мешанина битвы. Там, между ее Городом и нею, были северяне. Она различала отчаянно сражающиеся небольшие группы людей, самую большую — у ворот Города. Но противник превосходил их числом, и надежды у них не осталось вовсе, они не сдавались лишь из гордости да еще из страха попасть живыми в плен к северянам. И северяне это знали.

Аэрин оцепенело взирала на рваный перепаханный ландшафт и слушала ужасные крики и тяжелые звуки ударов. Дым битвы царапал горло и заставлял слезиться глаза. Словно леса, который она ежедневно видела с высочайших башен отцовского замка, никогда не существовало. Словно Лют, вытаскивая ее обратно в ее собственное время, ошибся в расчетах, и она оказалась какой-то другой Аэрин в каком-то другом мире. Аэрин ждала, когда ее охватит паника. Талат затих и стоял, насторожив уши, напряженный, но ожидающий ее приказов. И ее войско окружило ее и образовало у нее за спиной громадное озеро, плескавшееся прибоем у каменных стен прохода.

— Что ж, — произнесла она громко, и спокойствие собственного голоса испугало ее. — Может, в том, что я теперь не совсем смертная, не так много проку.

Она плотнее надвинула Корону на плечо и вытащила из ножен Гонтурана, по лезвию побежали синие сполохи. Синева пошла волнами и устремилась вверх по рукояти, заливая руку Аэрин. Прикосновение синего мерцания рождало чуть заметное покалывание, странное, но приятное. Аэрин списала его на разыгравшиеся нервы.

— Надеюсь, друзья, вы поможете мне теперь: проводите меня… туда, — сказала она и указала мечом вперед и вниз.

С острия Гонтурана сорвалась синяя искра и с шипением упала на землю, и вожак котов подошел, чтобы с серьезным видом изучить место, куда она упала.

И тут Аэрин подумала: может, в конце концов, дело и не в нервах.

Она тряхнула мечом, и синее сияние стало разгораться, пока не пропитало воздух вокруг нее. Провал впереди замерцал, и глаза кота-вожака сверкнули кобальтом, когда он посмотрел на нее. И в этом свете обострилось зрение, ибо ровно за тем местом, куда указывало острие Гонтурана, она совершенно ясно увидела Кестаса с Арлбетом на спине. И похоже, синий свет окутал и его, через такое расстояние по истерзанной земле. Он очертил и Тора, недалеко от короля, и она гадала, где знаменосец, поскольку именно его отсутствие заставляло ее сомневаться, что она действительно видит отца. Но теперь у нее не осталось времени об этом думать.

— Слушайте, — сказала Аэрин, и множество пар ярких глаз повернулось к ней. — Корона должна попасть только в руки Арлбета или Тора. Больше ни к кому. Я передам ее одному из них, если смогу. — Она сглотнула. — А если у меня не получится, тогда это должны сделать вы. А если никто не выйдет из этой битвы живым, тогда вы унесете ее далеко отсюда, далеко от Дамара, так далеко, как смогут вас унести ваши ноги.

Голос ее отдавался странным эхом, словно синий свет отражал, или фокусировал его, или собирал вместе. Внезапно она поняла, что не сомневается в своем войске, и на нее нахлынуло громадное облегчение, почти радость.

— Идемте же, — сказала она. — Я бы вправду предпочла доставить его лично.

Она вскинула Гонтурана, и Талат прянул вперед, а йериги и фолстца развернулись вокруг нее веером. И первый северянин, отведавший зубов войска Аэрин, пал перед предводительницей собак, второго обезглавил Гонтуран, а третьего стащил с коня большой черный кот.

Северяне не оставили разведчиков, чтобы следить за Горами за спиной, ибо не ждали атаки оттуда. Лучшие силы Дамара они заперли в Городе перед собой, а те немногие, что остались в маленьких городках и горных деревнях, были достаточно запуганы бандами северных мародеров и наверняка сидели по домам, трясясь от страха. Кроме того, северные вожди умели слышать своих врагов издалека и узнавать, откуда те появятся, так же как Перлит мог превратить горсть пустоты в букет цветов на придворном балу.

Или раньше умели. О приближении Аэрин они не ведали, а северяне, не будучи трусами, знали о магии много, а о келаре и побольше, чем дамарцы. И неожиданность этого удара напугала их куда больше, чем само появление Аэрин. И поэтому они не бросили на нее все силы немедленно, а напрасно: тогда, возможно, им удалось бы зарубить ее и выиграть себе день, а Дамар завоевать навсегда. Но они этого не сделали. Они поворачивали своих скакунов — некоторые из них были почти лошадьми, но большинство не имели с конями ничего общего — и больше пытались убраться с ее дороги, нежели вступить в бой и помериться с ней силой.

Простые солдаты-северяне перепугались еще больше. Они видели, что вождям не нравится это синее пламя: оно слепило северян и, если подходило слишком близко, отделяло их суставчатые конечности от толстых тел. Поэтому они разбегались от этой штуки подальше, не задумываясь о ее природе. А синий свет расходился кругами все дальше и дальше от источника и распространялся повсюду. Часто он впивался им в горло, и их буро-лиловая кровь придавала эфирной синеве более темный оттенок. Порой обрушивался сверху, словно разящие копыта боевого коня, и собственные предсмертные крики звенели у них в ушах вместе с высокой певучей нотой, какой они никогда прежде не слышали, хотя в ней звучали также резкий рык диких горных котов и грозный лай стаи йеригов и пронзительное ржание дерущегося жеребца.

Синева слепила и Аэрин, но это была полезная слепота, она превращала неуклюжие движения северян в дуги, по изгибу которых всадница могла точно судить, куда опустить Гонтурана, дабы пресечь их бегство. Она не считала убитых или покалеченных. Она воспринимала их просто как препятствия, то, что надо преодолеть, чтобы воссоединиться со своими. Просто позволить им расступаться перед топчущими копытами Талата было недостаточно, ибо затем они могли сомкнуться у нее за спиной. И поэтому Гонтуран падал и взлетал и снова падал, а подсвеченные синевой глаза Аэрин наблюдали и следили и смотрели вперед, где дамарцы держали последнюю оборону. Ориентиром ей служил один из высоких стоячих камней, отмечавших последний отрезок Королевской дороги в Город, единственный из четырех, что еще стоял. Но Тора и Арлбета она больше не видела. Хотя она нечасто осмеливалась поднять глаза и посмотреть — у нее имелись противники, и хотя они старались убраться с ее дороги, но все равно поблескивали металлом и могли вспороть брюхо Талату или бросить в спину отравленный метательный нож… Словом, отвлекаться не стоило.

Ее войско не отставало. Широкая полоса, которую они оставляли за собой, рассекала ряды северян. Время от времени Аэрин уголком глаза видела, как кошечье тело или поджарый собачий силуэт бросается на перекрученный шлем или искореженное тело северянина, но у Гонтурана тут же появлялась новая цель для удара. В ушах стоял высокий гул, хотя она по-прежнему слышала хриплые крики врагов и резкие, уродливые слова их языка в этих криках.

А на другом краю поля битвы, возле Города, осажденные дамарцы высматривали причину внезапного замешательства в рядах своих врагов. Они тянули шеи и напрягали зрение, ибо видели они лишь синюю волну, несущуюся к ним, и белый гребень на ее вздыбленном острие. Но рябь на синей поверхности больше напоминала меховые спины, чем воду, а вздыбленный белый гребень превращался в боевого коня, и сверкал синевой меч в руке всадника. У всадника не было ни щита, ни доспехов, но, казалось, он не нуждался в них, ибо северяне бежали перед ним, и только стремительность его меча умеряла их бегство и убивала их, искавших спасения.

Белый конь ржал в боевой ярости, йериги лаяли, а фолстца испускали пронзительные охотничьи кличи. Все ближе и ближе накатывалось стремительное синее войско. И некоторых дамарцев обуял страх перед этим нежданным союзником, и они гадали, что принесет им белый всадник, когда прорубится сюда. Ибо он, несомненно, приближался, словно целью его были ворота их Города. И не было сомнений, что он до них доберется.

Но тут раздалось приглушенное восклицание Тора:

— Ко мне! Быстро! — Он послал усталую Дгет вперед, и его возбуждение придало ей новых сил. — За мной! Это Аэрин!

Лишь немногие последовали за ним, и никто уж теперь не скажет, что было тому виной — усталость, или глухота, или страх перед синей молнией, или страх, что эта синяя молния окажется или не окажется Аэрин-сол. Но в числе прочих скакал по пятам за Дгет тот гонец, что некогда принес королю весть об ужасном пробуждении Маура.

Аэрин чувствовала, как устала рука, но это не имело значения. Гонтуран сам находил шеи и потроха северян и просто вел ее за собой. Затем Аэрин услышала, как ее окликают по имени, и затрясла головой, заподозрив, что бредит. Но призыв повторился, и до нее дошло, что голос похож на Торов и что, возможно, ей не кажется. Она подняла глаза и действительно увидела Тора. Их еще разделяли плотные ряды северян, и ровно в тот миг, когда их глаза встретились, верховое животное, пятнисто-желтое, с раздвоенными копытами и кошачьими ушами, встало между ними на дыбы, и Аэрин увидела свисающую с его горла одноглазую предводительницу, а двое ее подданных прыгнули, метя ему в бока. Животное рухнуло, беспомощно брыкаясь, предводительница стащила всадника наземь, а дальше Аэрин смотреть не стала. Тут Талат прянул в сторону, и у Гонтурана снова появилась работа. На миг она потеряла Тора.

На сей раз она выкрикнула его имя и наконец услышала ответ. Он теперь находился сбоку от нее, но когда она развернула Талата в ту сторону, битва отнесла их еще дальше друг от друга. И тут Корона, все это время цеплявшаяся за ее плечо, словно по собственной воле, соскочила, съехала вниз по руке и со звоном ударилась о гарду Гонтурана.

— Тор! — крикнула Аэрин снова и, как только он повернулся к ней, послала Корону через гарду вверх по лезвию до кончика клинка, взмахнула мечом вверх и… бросила Корону Героев через бурлившее между ними море зла.

Гонтуран, когда Корона скользнула по нему, вспыхнул, как падающая звезда, а сама Корона, взметнувшись в воздух, в свою очередь, загорелась огнем, красным, как солнце в полдень, красным, как волосы мага. Тор, не понимая, поднял собственный меч, словно в приветствии, Корона зацепилась за его край, с шипением крутанулась на острие и упала, охватив запястье. В тот миг любой северянин мог убить первого солу, ибо тот выронил щит, вытянул неподвижно руку с мечом и уставился на сияющий красный обруч. Но северяне тоже боялись. Они уже повидали достаточно странных огней и знали, что синий смертелен. А белый всадник бросил эту штуку со злого Синего Меча.

Аэрин завопила:

— Это Корона, не видишь, что ли? НАДЕНЬ ЕЕ!

Тор снова поднял глаза. Аэрин была уже совсем близко. В следующий миг она оказалась рядом, больно стукнувшись голенью о его стремя, ибо Талат гарцевал, чтобы показать, насколько он выше ростом. Она дернула руку Тора вниз, разжала сомкнутые на рукояти меча пальцы, стряхнула обруч, пригнула голову кузена к себе и натянула ему Корону по самые уши.

23

После этого день принадлежал дамарцам, ибо между Белым и Алым всадником надежды для северян не осталось. Но все равно это был долгий и горький день для победителей, ибо, прежде чем он закончился, они потеряли еще многих и многих, включая простых людей, которые никогда не держали в руках оружия, но предпочли смертельный риск битвы ужасу ожидания роковых новостей.

Северяне тоже не торопились признавать поражение, даже когда поняли, что шансов на победу не осталось. В этой войне пленных не брали, ибо пленный демон опасен для пленившего. Только с приближением вечера, когда Талат от усталости уже тяжело хромал, а Аэрин свободной рукой держалась за седло, остатки дамарцев смогли собраться у начала королевской дороги перед Городскими воротами, сложить оружие и подумать об отдыхе. Северяне наконец бежали, улепетывая изо всех сил, на трех ногах, на четырех, на пяти, а некоторые и ползком. Те дамарцы, у кого еще оставались силы, преследовали самых медлительных и добивали их, но с наступлением темноты они оставили своих коварных врагов теням и столпились у костра, сооруженного у последнего устоявшего монолита.

Веселья не было — все до смерти устали. Еще с утра у них оставалось так мало надежды, что теперь, вечером, у них не получалось по-настоящему поверить в победу. Надо было позаботиться о раненых. И все, кто стоял на ногах, помогали обиходить их, потому что работы хватало. В основном ранеными занимались дети, ведь под конец даже целители взяли кто меч, кто нож и пошли в бой. Малыши и те делали, что могли: подавали бинты, собирали хворост для костра и таскали маленькие кожаные ведра с водой, чтобы наполнить большой котел, висевший над огнем. Не осталось ребенка, который не потерял бы отца, или мать, или старшего брата, или сестру, а измученные оставшиеся дамарцы могли дать им в утешение лишь работу.

Аэрин и Тор были среди уцелевших и помогали, чем могли. В то время никто не обратил на это внимания, но впоследствии вспоминали, что большинство из тех, кто ощутил прикосновение первой сол, на поясе у которой по-прежнему висел синий меч, или первого солы в Короне Героев, чей серый металл не утратил красного отблеска, выздоровели, как бы тяжелы ни были их раны. Однако все, кому повезло ощутить прикосновение этих рук, сразу почувствовали, что боль уходит, а в тот миг они не могли думать и мечтать ни о чем другом.

Перлит пал на поле брани. Последние бесконечные недели он без устали водил свой конный отряд в бой, и его люди следовали за ним преданно, если не из любви, то из уважения, ибо доверяли его хладнокровию в битве и научились доверять его мужеству. И потому еще, что, даже уставший и осунувшийся от бесконечной осады, Перлит не терял остроты языка. Он погиб в самый последний день, пройдя невредимым до последнего мига. Конь его вернулся без седока уже в темноте, и седло на его спине пропиталось кровью.

Галанна держала чашу с водой для целителя, когда вернулся конь Перлита и кто-то шепотом донес новость туда, где она стояла на коленях. Она взглянула на вестника, у которого уже не осталось сил на деликатность, и сказала только: «Спасибо, что известили меня». Она снова опустила глаза на порозовевшую воду и не двигалась. Целитель, хорошо знавший ее в лучшие времена, с тревогой посмотрел на Галанну, но она не проявляла признаков подавленности или истерики, а целитель сам устал до предела и потому сразу забыл о ней.

Галанна думала о том, что надо бы помыть волосы, да и наряд у нее разорван и испачкан… И руки у нее дрожали бы, не будь миска такой тяжелой, ведь кто-то только что сообщил ей, что Перлит мертв, что его конь вернулся с окровавленным седлом. Она пыталась думать об этом, но мысли упорно возвращались к волосам, ибо голова чесалась. А потом она подумала: «Я больше не увижу мужа, неважно, чистые у меня волосы или нет. Какая теперь разница, удастся ли мне их когда-нибудь вымыть». И сухими глазами уставилась в миску у себя в руках.

Но второй сола был не самой страшной из их потерь. Кестас тоже пал в битве, и все на время потеряли из виду Арлбета — как раз в тот миг, когда Аэрин и Тор наконец встретились и Аэрин силой надела Корону Героев Тору на голову. Они вдвоем в тревоге искали короля, и именно Аэрин нашла отца, сражавшегося пешим, с развороченным бедром, из-за чего он не мог толком двигаться, но только встречать тех, кто нападал на него. Однако меч его поднимался и падал, словно двигала им машина, не знающая боли и усталости.

— Давай ко мне за спину, — сказала Аэрин, — я отвезу тебя к воротам, там найдешь себе другого коня.

Но Арлбет покачал головой.

— Давай же, — лихорадочно повторила Аэрин.

— Не могу, — ответил отец и повернулся так, чтобы дочь видела кровь, пропитавшую его тунику и штаны справа. — Мне не забраться к тебе за спину с одной ногой — у тебя седло без стремян.

— Боги, — выдохнула Аэрин, спрыгнула с коня и упала на колени рядом с отцом. — Поднимайся.

Арлбет ужасно медленно вскарабкался к Аэрин на плечи, а она закусила губу под его неуклюжей тяжестью. Фолстца и йериги держали для них небольшое пространство. Она закинула отца на седло, и тот обмяк на шее своего старого коня.

— Боги, — повторила Аэрин и осеклась. — Ну же, вперед, — велела она Талату, — отвези его домой.

Но Талат лишь стоял в полной растерянности, и дрожал. Она стукнула его по боку кулаком:

— Вперед! Сколько они смогут еще удерживать их? Пошел!

Но Талат только шарахнулся от нее, вернулся и не уходил, а Арлбет сползал все ниже и ниже.

— Помогите, — прошептала Аэрин, но некому было ее услышать.

Тор и остальные выдерживали тяжелый натиск и были слишком далеко. Поэтому она снова вскинула Гонтурана, ринулась вперед и пронзила первого же северянина за маленьким кольцом диких псов и котов. И Талат пошел за ней, скромно неся свой груз и держась вплотную за хозяйкой. И так они привезли Арлбета к воротам его Города, и двое стариков, слишком изможденных, чтобы сражаться, помогли его дочери стянуть его с Талатова седла. Он чуть пришел в себя в этот миг и улыбнулся Аэрин.

— Сможешь пройти немножко? — спросила она сквозь текшие по лицу слезы.

— Немножко, — шепнул он.

Она закинула его руку себе на плечи и, шатаясь, повела его, а два старика ковыляли перед ней и кричали, чтобы принесли одеяла. Из тени выступили трое детей и смотрели на своего окровавленного короля и его дочь круглыми от ужаса глазами. Но они принесли одеяла и плащи, и Арлбета уложили на них под сенью одного из поваленных монолитов у ворот его Города.

— Иди, — пробормотал Арлбет. — Мне ты ничем помочь не можешь.

Но Аэрин оставалась рядом, плача, и держала его ладони в своих. И благодаря ее прикосновению немного тепла проникло в холодные руки короля и дальше, в душу. Он открыл глаза чуть шире. Он что-то прошептал, она не расслышала и наклонилась ближе.

Отец отнял руки и сказал:

— Не трать его на меня. Я слишком стар и слишком устал. Спасай Дамар для себя и для Тора. Спасай Дамар.

Глаза его закрылись, и Аэрин крикнула:

— Отец! Папа… я привезла Корону Героев.

Арлбет чуть улыбнулся, как ей показалось, но глаз больше не открывал.

Аэрин встала и помчалась вниз, где ждал ее Талат, вскарабкалась на него и ринулась обратно в бой. Жар битвы наконец захлестнул ее, и ей не нужно было больше думать, а только служить продолжением синего меча в руке. Что она и делала, пока бой не кончился.

Когда она вернулась, Арлбет уже умер. Тор опередил ее и сидел на корточках возле него. Слезы оставляли светлые дорожки на перепачканном лице первого солы. И здесь, встретившись над телом короля, они немного поговорили — впервые с того момента, как Аэрин ускакала в ночь искать Люта и свою жизнь.

— Нас осаждали всего-то месяц, — рассказывал Тор, — а казалось, будто сотни лет. Но мы сражались… все время отступая, всегда возвращаясь в Город, с каждый разом вылазки становились все короче. Всегда приводили еще несколько уцелевших из сожженных деревень, чтобы дать им убежище здесь… всегда сражались, почти год. Это началось… вскоре после твоего ухода.

Аэрин вздрогнула.

Тор продолжал, и голос его звучал растерянно.

— Но даже если так, это длилось не так уж долго. Войны тянулись годами, поколениями. Но на сей раз мы почему-то чувствовали себя побежденными еще до начала. Нас преследовали усталость и уныние, мы ни разу не выехали в надежде увидеть победу. — Он примолк и уставился на безмятежное лицо короля. — На самом деле в последние недели стало чуть полегче. Или мы просто наконец приспособились к отчаянию.

Потом они говорили урывками, обихаживая лошадей и помогая везде, где требовалась помощь. Аэрин, оцепеневшая от потрясения и горя, не думала о последних обращенных к ней словах отца и не думала, что в ее руках или в руках того, кто носил Корону Героев, может таиться особая целительная сила. Об этом Лют тоже забыл ей рассказать. Поэтому они просто шли туда, где остро требовалась лишняя пара рук. Но каким-то образом они с Тором ухитрялись оставаться рядом, и каждому присутствие другого служило утешением.

Аэрин, подтыкая одеяла, думала о падающей черной башне и, прикалывая повязки, о том, что Корона Героев больше не украшает голову того, кто причинил Дамару зло. А присев на минутку у большого костра, отбрасывавшего безумные тени на стены ее Города, она подумала о словах, произнесенных у другого огня: «Как можно быть таким идиотом, чтобы приволочь голову Черного Дракона в качестве трофея и повесить на стену на потеху публике?!»

Резко обернувшись к Тору, она спросила:

— Где голова Маура?

Тор уставился на нее. Он, как и она, отупел от горя и усталости и не сразу вспомнил, кто такой Маур.

— Прежде чем уехать, я просила, чтобы голову Маура убрали куда-нибудь, где она не попадалась бы на глаза. Ты знаешь, куда ее убрали? — В ее вопросе внезапно появилась настойчивость, хотя она не знала почему.

Но настойчивость проникла в затуманенный усталостью разум Тора.

— В… в сокровищнице, полагаю, — неуверенно ответил он. — Точно не знаю.

Аэрин попыталась встать, и тут же у нее под рукой оказалась черная бархатная голова, подталкивая ее вверх.

— Мне нужно туда.

— Сейчас? — печально спросил Тор, озираясь. — Тогда я тоже пойду… нам придется идти пешком, свежих лошадей нет во всем Городе.

Это был мучительно долгий путь, почти все время в гору, ведь королевский замок стоял на самой высокой точке Города, плоском отроге чуть пониже окружающих Гор. Кое-кто из войска Аэрин отправился с ними, самые высокие молча поддерживали Тора, а он удивленно гладил головы и спины, оказывавшиеся под его пальцами.

— Долгую же историю придется тебе мне рассказать, — заметил он, и это не был вопрос.

Аэрин улыбнулась, насколько ей позволила усталость:

— Очень долгую.

Она слишком устала, чтобы плакать, но вздохнула, и, наверное, Тор расслышал что-то в этом вздохе, потому что оттеснил с дороги йерига, обнял ее одной рукой, и они двинулись дальше вместе, опираясь друг на друга.

В замке было пусто. Завтра сюда принесут множество раненых и больных. Эту ночь им придется провести у огня в начале Королевской дороги, ведь даже у целых и невредимых не осталось сил, а в последние дни битвы все ушли из Города вниз и помогали, чем умели.

Тор нашел свечи, и кремень каким-то чудом оказался при нем. Тихий, безлюдный и темный замок выглядел жутковато, и усталость Аэрин рисовала пляшущие узоры на краю зрения и стягивала тени ближе к пламени свечей. Она обнаружила, что вынуждена следовать за Тором вслепую. Почти всю жизнь провела она в этих залах, и вот за несколько жалких месяцев позабыла их и не смогла бы найти дорогу сама. И тут Аэрин с ужасом припомнила, как сутками карабкалась по ступеням в очень похожей темноте. Ее начала бить крупная дрожь, воздух с шипением выходил сквозь стиснутые зубы. Тор оглянулся на нее и протянул свободную руку. Она с благодарностью приняла ее, ведь на той, другой лестнице была совершенно одна.

— Вроде бы пришли, — сказал Тор.

Он отнял руку, чтобы заняться замком: это был один из мелких магических трюков, которые она так и не освоила. Первый сола пошептал, коснулся двери в пяти местах, и та распахнулась.

Порыв горя, детских смертей, уродующих болезней, мгновенно отнимающих красоту, но отдаляющих смерть, неразделенной любви, любви утраченной или извращенной и переросшей в ненависть, благородных подвигов, оказавшихся бесполезными, разбивших сердца совершивших их, беспричинного предательства, вины без искупления — всех человеческих когда-либо случившихся несчастий, обрушился на них, словно дыхание бойни, словно удар убийцы. Тор упал на колени и закрыл лицо руками, звери с воем отпрянули. Аэрин вцепилась ослабевшей рукой в дверной косяк. Именно этого она и боялась и отчасти ждала. Однако на деле все оказалось гораздо хуже, чем то, к чему ее мог подготовить ее усталый разум.

«Приветствую, — произнесла голова Маура. — Не думал, что мне выпадет удовольствие лицезреть тебя снова».

«Это все ты», — отозвалась Аэрин.

Она открыла рот для вдоха, и отчаяние хлынуло внутрь, горькое, как полынь. Глаза наполнились слезами, но она оттолкнулась от косяка и медленно и осторожно наклонилась за свечой, оставленной Тором на полу. Она тряхнула головой, зрение прояснилось, и, несмотря на безмолвное причитание в воздухе, держа свечу над головой, шагнула внутрь высокого помещения со сводчатым потолком.

«Мне ведомо отчаяние. Тебе больше нечего мне показать».

«Да ну?»

Причитание сменило тембр, в нем проступило безумие, оно касалось ее кожи, трепыхалось в волосах, словно крылья летучей мыши. Аэрин пригнулась, свеча заморгала и едва не погасла. Маур рассмеялся. Она помнила этот безмолвный гулкий смех.

— Нечего, — яростно рявкнула она.

— Аэрин, — раздался у нее за спиной хриплый голос. Тор. — Посвети мне… я… тебя… не вижу. — Он выдавливал слова с таким же трудом, как поднимался на ноги. — Вот… почему… мы так… уставали… всю дорогу.

— Да уж.

Последний звук наполнил тишину змеиным шипением, но ярость Аэрин образовала вокруг нее небольшое чистое пространство. Звери жались к ее ногам и благодарно вдыхали его, а Тор, шатаясь, пошел к ней, словно узник, идущий по узкому мосту к свободе, и снова обнял ее, но на сей раз для собственного утешения.

— Тор, — спокойно сказала она, — мы должны избавиться от Мауровой головы. Убрать ее из Города.

Тор медленно помотал головой — не отрицая, но сомневаясь.

— Как? Она слишком большая. Нам ее не поднять. Надо подождать…

«Ждите-ждите», — хихикнула Маурова голова.

— Нет! — Аэрин дико заозиралась.

Привкус отчаяния еще щекотал ей ноздри и мозг, и ярость начала отступать. Надо подумать. Как?

— Мы можем ее катить, — сказала она наконец. — Она округлая. Мы скатим ее по ступеням, потом вниз по холму — и через Городские ворота. — Она сунула кузену свечу. — Подержи.

Затем решительно подошла к низкому постаменту, на котором лежал череп Маура. Тени в глазницах мерцали. Звери не отставали, шли по пятам. За ними следовал Тор, соображения у него хватало, только чтобы держать свечу повыше и наблюдать за Аэрин.

Она подсунула плечо под одну из ребристых выемок в основании черепа и толкнула. Ничего не случилось, только Маур засмеялся громче. Его смех грохотал в ее голове, как гром, глаза застила красная пелена. Тут Тор нашел нишу для свечи и поспешил на помощь. Они толкали и толкали, а массивный череп едва качался на своей опоре. Подключились звери, они царапали и кусали жуткие кости, гнев их госпожи и собственный страх приводили их в исступление, и череп сотрясался, но сдвинуть его с места не получалось. Наконец Аэрин крикнула: «Остановитесь!» — и положила руки на своих верных друзей. Они успокоились под ее прикосновением и сели, но дышали тяжело, даже коты, и скалили белые клыки, поблескивавшие в слабом свете. Свеча почти догорела.

— Бесполезно, — уронил Тор.

Он все еще опирался на череп, прижавшись к нему лбом так, словно ему нравилось его прикосновение.

Аэрин схватила его за плечо и отдернула, Тор пошатнулся. Он заморгал на нее, и взгляд его стал чуть больше похож на взгляд прежнего Тора. Он почти улыбнулся и утер рукавом то место на лице, которым прикладывался к черепу.

«Вы еще не закончили?» — поинтересовалась Маурова голова.

«Нет», — огрызнулась Аэрин.

«Я рад. Это самое лучшее развлечение с тех пор, как ты бежала из пиршественного зала. Спасибо, что открыла дверь, кстати. Теперь народ у Городских ворот чувствует меня беспрепятственно».

«Тебе не запугать меня снова!» — воскликнула Аэрин и, почти не соображая, что делает, выхватила Гонтуран из ножен и плашмя ударила по основанию Маурова черепа, где некогда он соединялся с хребтом. Острые языки вспыхнувшего синего пламени осветили всю сокровищницу с множеством полок, сундуков, ниш и дверей в другие кладовые. Цвет пламени был призрачный и нездоровый, но череп завопил, раздался треск, словно расселась гора, и череп свалился со своего постамента на пол.

Пока он еще двигался, Аэрин бросилась на него, и он неохотно перекатился еще на пол-оборота. В момент падения давившее на них отчаяние вдруг ослабло, и Тор со зверями, обретя тень надежды, тоже стали толкать. Череп сделал еще пол-оборота.

Луна поднялась уже высоко, когда они выбрались во двор, потому что самый прямой путь выбрать не получилось — размер черепа исключал все коридоры, кроме самых широких. Ночной ветер показался ледяным, ведь они взмокли от напряжения. Луна двоилась в глазах у Аэрин. Тор нашел веревку, и они попытались тащить злые кости, но так получалось еще хуже. Пришлось вернуться к прежнему способу. Форма черепа и близко не напоминала шар, поэтом за один раз удавалось перевернуть его лишь на пол-оборота, и от каждого переката мышцы у Тора и Аэрин болезненно ныли. А они еще до начала устали до смерти.

— Надо отдохнуть, — пробормотал Тор.

— Еды, — выдохнула Аэрин.

Первый сола выпрямился:

— Принесу. Погоди.

Он нашел слегка заплесневевший черствый хлеб и отнюдь не слегка заплесневевший сыр. Еда придала им даже больше сил, чем они смели надеяться.

— Второе дыхание, — произнес Тор, поднимаясь и с хрустом потягиваясь.

— Четвертое или пятое, — мрачно отозвалась Аэрин, скармливая остатки сыра своим зверям, — и сила паники.

— Да, — согласился Тор, и они снова впряглись в работу, а мрачное эхо ударов кости о камни жутковато отдавалось в темном пустом Городе.

Тоска все еще глодала их, но странным образом изнеможение обернулось преимуществом: можно было притвориться, что это всего лишь обычная подавленность, которая всегда приходит вместе с усталостью. После удара Гонтурана Маур утратил власть, и хотя череп по-прежнему вонял, теперь, под открытым небом, смрад вполне можно было терпеть — подумаешь, слабый запах тления.

Когда они достигли Королевской дороги, стало легче. Каждый толчок требовал чуть меньше усилий, каждый перекат совершался чуть быстрее, а грохот с каждым разом становился чуть громче. Потом череп почти покатился, Тору с Аэрин оставалось только подталкивать его. У Аэрин оба плеча под туникой едва не отваливались, а на подбородке, там, где один из ушных шипов дракона задел ее, краснела длинная неглубокая царапина да смутно дергал старый порез на ладони от лезвия Гонтурана.

А у самых Городских ворот громадная голова вдруг стремительно покатилась вперед, так что нечего было и думать догнать ее. И причиной тому был не уклон, лишь чуть более крутой, чем прежде, — настал последний миг Черного Дракона. Он понесся вниз по дороге, и Аэрин услыхала его прощальный крик, исполненный злобного ликования.

— Разойдись! — крикнула она одновременно с Тором, который заорал: — Берегись!

Еще когда только распахнулась дверь сокровищницы, дурное дыхание Маура накрыло собравшихся перед воротами, и большинство припало к земле там, где их застал ужасный ветер. С тех пор ветер утих, но измученные люди так и не смогли стряхнуть с себя навеянную черепом тоску, которая придавила их к земле, лишив сил двигаться. И лишь отчаянная настойчивость в голосах Тора и Аэрин заставила их пошевелиться и оглянуться.

Череп дракона вкатился прямо в костер, дымящиеся ветки полетели во все стороны, а угли расплескались, как вода. Несколько человек вскрикнули от внезапной боли, но серьезно никто не пострадал, — к счастью, костер почти угас, у раздавленных смрадом из сокровищницы людей не было сил его поддерживать. Голова прокатилась дальше, врезалась в один из упавших монолитов, расколов его, а затем черный череп с грохотом исчез в ночи. Грохот породил эхо, словно где-то в горах сошла лавина, и вытряхнутые из оцепенения дамарцы в страхе озирались, не понимая, куда бежать. Но Горы не падали, а грохот все нарастал, пока люди не зажали уши руками. Тор с Аэрин, обнявшись, упали на колени посреди дороги. Грохот перерос в рев, с поля битвы налетел внезапный шквал и принес дыхание смерти. Но запах тления улетучился, и его место занял горячий, сухой, резкий аромат, неведомый в зеленых холмах восточного Дамара.

Тор поднял голову с плеча Аэрин и удивленно произнес:

— Пустыня. Так пахнет в западной пустыне.

И ветер принес мелкие колючие частицы, похожие на песок.

Шквал пронесся, все стихло, и люди начали перешептываться. Однако даже сиявший на небе месяц не сумел разогнать густые тени, висевшие над полем боя. Снова развели костер, небольшой — почему-то никому не хотелось уходить далеко в поисках топлива. Обработали друг другу ожоги, тяжелых не оказалось. Согнали обратно лошадей, слишком усталых, чтобы удрать далеко, даже в панике.

Аэрин с Тором медленно поднялись и подошли к огню. Их с радостью приветствовало изрядно поредевшее после боя пушистое войско Аэрин.

Она, прищурившись, оглядела Тора и спросила:

— Куда ты дел Корону?

Тот сначала не понял, а потом смущенно ответил:

— Оставил в сокровищнице. Не такое уж плохое место. Все равно ей в основном предстоит лежать там.

Аэрин ощутила странную щекотку в горле. И с удивлением поняла, что смеется.

24

Аэрин проснулась спустя два дня в отцовском замке — теперь замке Тора. Разбудила ее попытка перевернуться. Боль в натруженных и истерзанных мышцах наконец победила усталость, и первая сол со стоном открыла глаза. По ту сторону полога тут же что-то зашуршало, складки раздвинулись, и внутрь хлынул дневной свет. Аэрин с минуту не могла сообразить, где находится. Первым делом она подумала о возможной опасности и машинально принялась нашаривать рукоять Гонтурана. Вместо этого пальцы погрузились в густой меховой воротник, и длинный язык лизнул ее руку.

Аэрин попыталась сесть, и голос, прилагавшийся к рукам, только что раздвинувшим занавеси, судорожно выдохнул:

— Ох, госпожа…

Аэрин сначала узнала Теку, потом сообразила, где находится, и тут Тека наклонилась, зарылась лицом в постель и всхлипнула.

— Тека! — воскликнула Аэрин, напуганная слезами нянюшки.

— Госпожа моя, я думала, никогда больше тебя не увижу, — пробормотала та, не поднимая лица. Но когда Аэрин бережно погладила ее по плечу и по блестящим черным с проседью волосам, Тека села на корточки, шмыгнула носом и сказала: — Ну, я вижу тебя снова и видела тебя снова вот уже два с половиной дня, и мне очень стыдно за свою глупость. А теперь тебе нужны еда и ванна.

— Два с половиной дня? — переспросила Аэрин.

— Два с половиной дня. Тор-сола еще не проснулся.

Аэрин улыбнулась:

— И разумеется, ты все это время просидела в том кресле. — Она кивком указала на деревянное кресло с высокой спинкой и подушками под спину и шею и мягкой скамеечкой для ног и столик с аккуратно разложенными на нем швейными принадлежностями.

Тека сердито округлила глаза — она всегда так делала, когда заставала маленькую Аэрин за какой-нибудь шалостью, и Аэрин эта ее гримаса в те дни ужасно пугала.

— Разумеется. Что сначала, есть или мыться?

Аэрин задумалась. Больно было даже шевелить языком, открывать и закрывать рот во время разговора и улыбаться.

— Сначала очень горячий маллак и очень горячая ванна, а потом еда. — За спиной у нее завозились, и через плечо сунулась длинная узкая морда. — И ей тоже еды. Ванну она может пропустить. А где остальные?

Тека нахмурилась:

— Лежат, где им вздумается. Мне удалось загнать их всех в твои покои и задний коридор. Они перепугали всех слуг и большую часть придворных. Но уходить не желают… и, ну, я, конечно, признаю, что мы у них в долгу и преданность достойна восхищения даже в бессловесных тварях, но, — добавила она со сдержанным гневом, — я не одобряю, когда животные делят постель со своей сол.

Предводительница йеригов широко зевнула, и тут из еще затененного пологом угла постели поднялась черная тень, потянулась и стекла с кровати на пол. Кот потерся сзади о ноги Теки и заурчал, и, к восторгу Аэрин, шею и лицо Теки залил румянец.

— Рада, что не все в замке отца боятся моих друзей, — улыбнулась Аэрин.

— Не все, госпожа, — негромко ответила няня.

Кошачий вождь высунул голову из-за Теки и тайком улыбнулся Аэрин, а та сказала:

— Знаете, мои дикие друзья, если вы решили перебраться ко мне насовсем, вам придется обзавестись именами. Если вы живете в доме, значит вы домашние, а если вы домашние, значит вам положено имя.

Предводительница йеригов лизнула ее в ухо.

Аэрин принялась выбираться из постели, дело шло медленно и мучительно. Казалось, она уже никогда не сможет двигаться свободно.

— Я помогу тебе, госпожа, — охнула Тека, когда Аэрин коснулась пятками пола и невольно зашипела.

Тека похудела с тех пор, как Аэрин последний раз видела ее, и когда няня протянула ей руку, первая сол заметила длинную повязку на предплечье под рукавом. Она резко подняла глаза и снова посмотрела Теке в лицо.

— Разве обязательно звать меня госпожой? — спросила она недовольно. — Ты никогда так не делала.

Тека странно посмотрела на нее.

— Я это прекрасно знаю, — ответила она. — Если ты встала, пойду займусь твоей ванной.

Горячая вода прогнала глубинную боль, но от воды едва не полопались волдыри и Аэрин вместе с ними. Она выстлала ванну двумя или тремя полотенцами, чтобы хоть лежать было мягко, и только после трех чашек очень крепкого маллака осмелилась вылезти из воды. Тека уложила ее на мягкую скамью и выгнала еще некоторое количество болезненности с помощью массажа и какой-то вязкой мази (которая, разумеется, сильно пахла травами), действовавшей на волдыри еще хуже, чем кипяток. Аэрин вскрикнула.

— Тихо! — безжалостно прикрикнула няня.

Под конец она нанесла шелковистый бледный бальзам, и он почти исправил то, что натворила мазь, о чем Аэрин тут же и сообщила.

— Твои приключения не сделали тебя более вежливой, Аэрин-сол.

— Ну, на это ты вряд ли надеялась, — отозвалась она, влезая в сорочку, разложенную для нее няней.

— Да уж, — признала Тека и поджала губы, пряча улыбку.

Аэрин повернулась за туникой.

— Ну зачем полностью одеваться к завтраку? — поморщилась она.

Туника была незнакомая, синяя и тяжелая, с множеством вплетенных в нее золотых нитей.

— Уже хорошо за полдень, — пресекла споры Тека. — Тор-сола просил тебя оказать ему честь и разделить с ним ранний ужин.

Аэрин, кряхтя, влезла в тунику… и снова крякнула.

— Значит, он проснулся.

— Надо понимать, да. А с волосами твоими ничего не поделать.

Аэрин ухмыльнулась и тряхнула головой, так что отросшие почти до плеч волосы хлестнули ее кончиками по щекам.

— Вообще ничего. Похоже, они не хотят расти.

Тор выглядел в точности так, как чувствовала себя Аэрин: изможденным, но отдохнувшим. Она решила показать, что признает торжественность случая, и взяла с собой Гонтурана, но перевязь с излишней настойчивостью напомнила ей об отдельных волдырях, и она с радостью повесила ее на высокую спинку кресла. Тор тут же подошел к Аэрин и обнял, и они долго стояли, прижавшись друг к другу.

Затем он отодвинулся от нее лишь на длину руки и окинул взглядом.

— Я… — Он осекся и уронил руки, обошел комнату, вернулся с видом человека, набравшегося мужества для отчаянного шага, и произнес: — Завтра меня делают королем. Понимаешь, вроде как считается, что я уже, но существует церемония. — Голос его затих.

— Да, я знаю, — мягко сказала Аэрин. — Разумеется, ты король. Именно этого хотел мой… этого хотел Арлбет. Мы оба это знаем. И, — произнести это оказалось лишь чуточку труднее, — этого хочет народ.

Тор яростно на нее уставился:

— Королевой должна быть ты. Мы оба это знаем. Ты возвратила Корону. Тем самым ты завоевала право ее носить. Теперь они не могут в тебе сомневаться. Арлбет согласился бы. Ты выиграла войну за них.

Аэрин покачала головой.

— Боги, даруйте мне терпение! — воскликнул Тор. — Ты правда выиграла войну. Прекрати упираться.

— Тор… успокойся. Да, я помогла прогнать северян от нашего порога. Но это не имеет особого значения. Коли на то пошло, я бы предпочла, чтобы королем стал ты.

Тор помотал головой.

— Это правда, — печально улыбнулась Аэрин.

— Так неправильно!

Аэрин пожала плечами:

— Мне казалось, ты пригласил меня поужинать. Я слишком проголодалась, чтобы торчать тут и спорить.

— Выходи за меня, — брякнул Тор. — И будь королевой.

Аэрин испуганно подняла глаза — она оказалась не готова к такому.

— В смысле, я женюсь на тебе как на королеве, а не стану делать тебя какой-то там Достопочтенной Супругой. Пожалуйста, я… ты нужна мне. — Он смотрел на нее, закусив губу. — И не делай вид, будто не догадывалась, что я попрошу. Я знал это долгие годы. И Арлбет знал. Он надеялся на это.

Так проще всего, — продолжал он с надеждой и болью во взоре. — Я бы сделал тебе предложение, даже если бы ты не привезла обратно Корону… поверь. Если б ты в жизни не убила ни одного дракона, если бы переколотила всю посуду в замке, если б родилась дочерью фермера… Я полюбил тебя… Я понял, что люблю тебя, в день твоего восемнадцатилетия, но, наверное, я любил тебя всю жизнь. Если ты не пойдешь за меня, я вообще не женюсь.

Аэрин сглотнула жесткий комок.

— Да, конечно, — произнесла она.

Остальные слова застряли в горле.

Обратно в Город, к Тору, ее привели не только судьба и долг. Она любила Дамар и его нового короля, и часть ее, не принадлежавшая больше никому и ничему, принадлежала Тору. И несколько дней назад, когда скакала в Город, торопясь вложить Корону в королевские руки, она неверно поняла, где на самом деле ее судьба. Да, она оставила то, что любила, чтобы идти туда, куда должна, но ее судьба, как и ее любовь, ее наследие, была двойственной. И поэтому выбор в итоге оказался легким, ибо Тор не мог ждать, а другая ее часть — не-совсем-смертная, не связанная верностью стране ее отца — способна мирно спать долгие годы. Аэрин улыбнулась.

— «Да, конечно» что? — отчаянно взмолился Тор.

— Да, конечно, я выйду за тебя, — ответила Аэрин и, когда он подхватил ее на руки и принялся целовать, даже не заметила пронзительной боли от лопнувших волдырей.

После этого она рассказала ему длинную историю, хотя о многом умолчала. Хотя Тор, вероятно, догадался о некоторых наиболее страшных вещах. Он задал ей множество вопросов, однако ни одного из тех, на которые она не могла бы ответить, — например, он не спросил, чье лицо было у Агсдеда и чего ей стоило второе расставание с Лютом.

Они ели долго и много, и их уединение лишь изредка нарушали мягко ступающие хафор с очередным блюдом еды. И к концу трапезы тени на полу, особенно вокруг кресла Аэрин, волшебным образом сделались необычайно густыми, и у некоторых выросли уши и хвосты.

Тор задумчиво разглядывал предводительницу йеригов, а та задумчиво разглядывала его.

— Что-то надо делать для твоего войска… или с ним, Аэрин.

— Знаю, — смутилась та. — Тека последние два дня кормила их только хлебом и молоком, поскольку — это ее слова — не желает работать в покоях, где пахнет лавкой мясника. Хорошо еще, там есть заброшенная черная лестница — я по ней тайком бегала к Талату. Но я с самого начала не понимаю, почему они пришли ко мне, и поэтому не знаю, как долго они намерены пробыть здесь или… как избавиться от них. — Она сглотнула и обнаружила, что смотрит в два спокойных желтых глаза. Хвост кошачьего вождя подергивался. — Нет, правда, я не хочу от них избавляться, хотя и понимаю, что им здесь не особенно рады. Мне будет одиноко без них.

Она припомнила, как они утешали ее в первую ночь после расставания с Лютом, и резко осеклась. Желтые глаза медленно моргнули, а Тор вдруг сделался очень занят, наполняя кубки заново. Аэрин взяла свой и заглянула в него, но увидела не Люта, а долгие годы в отчем доме, где ей не были особенно рады. И тут идея наполнить замок не самыми желанными гостями, чья многочисленность и хищная природа не позволяли бы их не замечать, показалась ей не лишенной привлекательности.

— Они останутся здесь столько, сколько пожелают, — объявил Тор. — Дамар должен тебе любую награду, какую тебе вздумается попросить, и, — сухо добавил он, — по-моему, было бы неплохо, если бы вы с войском кое-кого здесь припугнули.

Аэрин ухмыльнулась.

Потом он рассказал, что происходило в ее отсутствие. Большую часть Аэрин уже знала или догадывалась. Нирлол окончательно восстал вскоре после ее отъезда в Лютовы горы, и местные солы и окрестные деревни тут же присоединились к нему, а те деревни, что не согласились, подверглись разорению. Войско, оставленное Арлбетом для помощи в охране границ, попало в ловушку северян, к королю вернулось меньше половины. Арлбет в спешке выехал туда, оставив Тора в Городе для подготовки к надвигавшейся беде. И беда пришла. Она пришла даже раньше: когда Арлбет встретил Нирлола в бою, лицо у того застыло от страха, но от страха перед тем, что за спиной, а не впереди. И когда Арлбет убил мятежника, его последний вздох был вздохом долгожданного облегчения.

— Впрочем, Арлбет не удивился, — заметил Тор. — С момента пробуждения Маура мы знали, что сражаемся в проигранной войне.

— Я не знала, — заметила Аэрин.

— Арлбет не видел причин говорить тебе. Мы… мы оба знали, что ты умираешь. — Он сглотнул и побарабанил пальцами по столу. — Я думал, ты вряд ли доживешь до нашего поражения, так стоило ли еще больше омрачать оставшиеся тебе дни?

Когда ты уехала, в моем сердце впервые шевельнулась надежда. Записка, оставленная тобой… даже не слова, а само ощущение от этого клочка бумаги в руках… Я часто вынимал ее, просто чтобы коснуться, и каждый раз надежда вспыхивала с новой силой. — Он слабо улыбнулся. — Я заразил надеждой и Теку с Арлбетом. — Он помолчал, вздохнул и продолжил: — Я даже сжевал лист сарки и попросил, чтоб ты мне приснилась. И увидел тебя на берегу большого серебряного озера, рядом с тобой стоял высокий светловолосый человек, и ты улыбалась поверх водной глади и выглядела здоровой и сильной. — Он поднял на нее взгляд. — Никакая цена не казалась чрезмерной за радость снова видеть тебя здесь, исцеленной от того, что иначе давным-давно убило бы тебя. Никакая… Пусть ни Арлбет, ни Тека не разделяли моей уверенности. Я знал, что ты вернешься.

— Надеюсь, хотя бы Корона стала сюрпризом, — сказала Аэрин.

Тор рассмеялся:

— Корона стала сюрпризом.

Злые чары Маура рассеялись, битва была выиграна, и Город вздохнул спокойно. Однако еще оставалось вылечить многих и многих, и праздновать было некогда. Арлбета похоронили тихо и торжественно. Тор и Аэрин на похоронах стояли рядом, как почти все время с того мгновения, когда Аэрин пересекла поле боя и вручила Тору Корону. Эти двое раньше никогда не появлялись на публике вместе, но теперь, после битвы, народ, казалось, принял это и просто отдавал Аэрин ту же молчаливую дань уважения, что и первому соле. Словно их не отделяли друг от друга.

Все по-прежнему чувствовали себя несколько подавленно, и, возможно, после северян ведьмина дочь, к которой они за двадцать с лишним лет кряду успели привыкнуть, казалась мелочью, не стоящей беспокойства. В конце концов, она была и дочерью их короля, а по Арлбету люди искренне скорбели и читали в ее лице такую же скорбь. Она стояла рядом с Тором, когда с ревом вспыхнул погребальный костер Арлбета, в который бросили благовония и пряности, и слезы катились по ее лицу. И эти слезы больше смягчили сердца ее народа, чем Корона, ибо немногие из них понимали истинное значение королевского талисмана. Но Аэрин оплакивала не только Арлбета, но и собственное роковое невежество, и невежество Тора. Рана, убившая короля, была бы не смертельной, останься у него хоть капля сил. Сильнее всего Маур давил на повелителя страны, которую угнетал, а король не молодел.

Длинная дамарская церемония официального возведения на престол завершилась тем, что король впервые на памяти многих поколений надел корону, Корону Героев, ибо традиционно короли ходили с непокрытой головой в память о Короне, утраченном символе дамарской силы и единства. После церемонии реликвию бережно поместили обратно в сокровищницу.

Через три дня после того, как они выкатили череп Маура из города, Аэрин с Тором отправились взглянуть на Корону и обнаружили ее на широком низком постаменте, где прежде лежала голова Черного Дракона. Они посмотрели на сокровище, потом друг на друга и оставили его там, где оно лежало. Вроде бессмысленно оставлять небольшой, плоский, тускло-серый обруч на платформе чуть выше колена и достаточно широкой, чтобы на ней могли уместиться несколько лошадей. Но они оставили. Когда хранитель сокровищницы, гордившийся утонченностью собственного художественного вкуса, попытался поднять вопрос о более подходящем месте хранения, Аэрин запротестовала еще до того, как слова слетели у придворного с языка, хотя обращался он к Тору.

Тор просто запретил переносить Корону, на том дело и кончилось. Обиженный хранитель низко поклонился обоим по очереди и ушел. Он не хотел проявлять такое почтение к ведьминой дочери — придворные, в отличие от простолюдинов, смотрели на вещи более узко. Высокородные дамарцы предпочитали не вспоминать, как яростно сражалась Аэрин-сол в последней битве против северян. Разумеется, у нее оставалось больше сил — она ведь заявилась только в последний день! Однако любой недостаток учтивости сходил на нет под мрачным взором четвероногой свиты невесты их нового короля. Дальше суровых взглядов дело не шло, но за визитом хранителя сокровищницы с интересом наблюдали девять очень больших мохнатых зверей, расположившихся у ног Аэрин и по углам зала для аудиенций.

25

Тор хотел приурочить свадьбу к празднованию его коронации и, не откладывая, сделать Аэрин признанной королевой, коль скоро он стал признанным королем. Но его невеста настояла на отсрочке.

— Можно вообще подумать, ты не хочешь становиться королевой, — мрачно заметил Тор.

— Ты почти угадал. Но мне скорее хочется избежать пересудов. Мол, ведьмина дочь зашла с черного хода, решила, что все будут заняты тобой и никто не заметит, как ее под шумок объявят полноправной королевой.

— Мм, — задумался Тор.

— Именно Арлбет некогда объяснил мне, что персона королевской крови, раз заявив о себе, не может вернуться обратно в тень.

Тор медленно кивнул:

— Хорошо. Но я думаю, ты несправедлива к собственному народу.

— Ха, — отозвалась Аэрин.

Однако Тор оказался прав, хотя и по несколько иным причинам, не имевшим отношения к участию его невесты в последней битве и к возвращению Короны. Спустя тринадцать недель после битвы Маура, как ее окрестила непостижимая молва, большинство дамарцев (кроме нескольких твердолобых придворных) позабыли, что когда-то питали к дочери покойного короля столь живую неприязнь. К тому времени, когда затребованная Аэрин трехмесячная отсрочка истекла и бракосочетание наконец состоялось, народ уже любовно называл ее Огневолосой и Драконобойцей. Казалось, людям даже нравится видеть Аэрин своей новой королевой. Свадьба прошла куда оживленнее, нежели коронация Тора, и когда Тор объявил Аэрин своей королевой, толпа разразилась приветственными криками, перепугав новобрачных. Многое из случившегося до появления в Городе Мауровой головы потускнело в людской памяти, и на свадьбе люди спокойно обсуждали, что мать первой сол была простолюдинкой из какой-то чужедальней деревни на севере и что Аэрин-сол всегда была странноватым ребенком. Но она выросла вполне достойной своего ранга и определенно помогла одолеть северян с этим своим забавным чужестранным мечом и дикими зверями, которые ее так любят. Ведь есть заклятия и похуже тех, что делают диких животных ручными.

Кроме того, пока Тор упорно оставался холостяком, все сол его поколения уже вышли замуж, а невеста, при всех ее недостатках, была первой сол.

Когда Аэрин наконец поняла, что произошло, она рассмеялась. «Стало быть, Маур в конце концов оказал мне услугу, — подумала она. — И это лучшая из всех побед».

Возможно, битву назвали битвой Маура потому, что она происходила на равнине, известной теперь под именем Мауровой равнины. Многое другое из того, что происходило прежде, чем голова Черного Дракона воцарилась в сокровищнице замка, стерлось или потускнело в памяти людей. Но все прекрасно помнили, что сразу после битвы полоса земли у начала Королевской дороги, где некогда шумели леса, была завалена телами людей, зверей, полулюдей и полузверей, и обломки оружия и доспехов мешались с истерзанной землей. Люди не забыли, как несся на них череп Маура, — хотя и рассказывали, будто он пылал, словно живой дракон, извергая пламя из разверстых челюстей, — и, кувыркаясь, пролетел мимо них во тьму.

А поутру вместо изуродованных войной низких холмов взорам изумленных горожан предстала равнина, плоская, как стол. Она протянулась от догоревшего костра, возле которого спали вповалку уцелевшие, до подножия Васта и Кара, до того самого перевала, где Аэрин остановилась, увидела, что ее ждет, и собрала воедино свое войско. Равнина так и осталась пустыней, где ничего не росло, кроме низких колючих кустов. Пустынные твари пришли туда жить, и была выведена новая порода зорких охотничьих псов, и горожане со временем полюбили сладкое пение бритти, пустынного жаворонка. Первые годы люди с опаской поглядывали на новый ландшафт, но со временем привыкли к его необычности. На равнине стали устраивать скачки, а потом всевозможные соревнования, потешные бои и поединки, и она стала куда лучшей тренировочной площадкой, нежели прежнее тесное пространство за замком и королевскими конюшнями. Здесь оказалось удобно тренировать наездников, и Тор уделял много внимания перестройке своего конного войска, ибо, в отличие от большинства, он, как и его жена, очень ясно помнил месяцы, предшествовавшие битве Маура. Размах и значение Лапрунских игр росли, и это было только к лучшему. Куда меньше радовала растущая популярность чуракак, поединков чести, вошедших в моду среди тех, кто слишком гордился своей воинской доблестью.

Урожай в первый после битвы год собрали скудный, но у Арлбета на подобный случай имелся запас зерна. А поскольку кормить пришлось меньше дамарцев, чем рассчитывал покойный король, когда строил амбары, зиму прожили не тяжелее, чем после хорошего урожая, хотя к весне всех уже тошнило от каши.

Но весна пришла, и люди зашевелились. Многие почувствовали себя почти прежними и с легким сердцем отправились возделывать землю, приводить в порядок лавки и присматривать за своими запасами и владениями.

Те, кто оставался в Городе на зиму, чтобы залечить раны и восстановить силы, разошлись по домам. Начали оживать деревни, везде слышались песни и смех. Тор с Аэрин рассылали помощь, куда могли, и кое-где новые поселения выходили красивее (и благоустроеннее), чем старые.

Именно в первую зиму Аэрин, забредя однажды в замковый сад, почувствовала, что у ворот, в которые она вошла, чего-то не хватает. Она хмурилась, пока не вспомнила: большая глянцевитая лиана сарки исчезла. Королева оглядела ворота со всех сторон, дабы убедиться, что не ошиблась, затем разыскала Тора и спросила, что сталось с растением.

Тор покачал головой:

— Сарки больше нет. Нигде. Однажды… недели за две, наверное, до битвы Маура все лианы исчезли. Я видел, как это случилось. Из ниоткуда возник дым, и когда он рассеялся, от сарки остался обугленный скелет. История вышла странная, а все так устали от странностей, приносивших лишь новые беды, что остатки просто выкорчевали и захоронили.

Арлбет счел знамение слишком ясным, пусть и непостижимым для нас, поэтому королевское знамя в последние дни осады не выносили. — Он нахмурился. — Кажется, и про сарку уже никто особенно не помнит. Да и не хочется напоминать людям о ней. Наверное, без нее лучше. И больше никаких Мертов. — Он улыбнулся жене.

— И никаких Аэрин, — с чувством закончила королева.

Те, кто потерял слишком многое, остались в Городе и с приходом весны. Катах похоронила мужа и попросила разрешения остаться с шестью детьми в королевском замке, где выросла. Тор с Аэрин с радостью согласились, ибо в замке сделалось пустовато. Погиб не только Перлит — не вернулись Тернил, Гебет, Орин и многие другие. А надежная и практичная Катах оказалась бесценной помощницей Аэрин в разбирательствах с прошениями и жалобами: по каким выносить свое королевское суждение, а какие игнорировать.

Однако тоска по мужу так и не оставляла вдову.

— Я нашла свое призвание, — сказала бедная Катах. — Я рождена королевским секретарем.

— Ты рождена быть властью за троном, — сказала Аэрин. — Я окутаю тебя бархатной драпировкой, и ты сможешь подсказывать мне, что говорить просителям.

Катах рассмеялась, на что и был расчет.

Она была не единственной, кого время не лечило. Галанна наполовину поседела в первую зиму, а ко второй после битвы весне волосы ее побелели полностью. Она стала тише и медлительней и, хотя без особой любви взирала на новую королеву Дамара, не причиняла и не хотела причинять неприятностей.

Поскольку Катах трудилась не за страх, а за совесть, королеве удавалось выкроить время для охоты на драконов, чья численность резко снизилась после поражения северян. Вдобавок немало молодых людей вдруг возжелали поучиться у нее этому делу. Среди прочего Аэрин в который раз убедилась, что у нее исключительный конь. Ни одной лошади не нравился кенет на шкуре, и большинство из них вели себя в этом отношении куда хуже, чем в свое время Талат. К тому же Аэрин понятия не имела, как обращаться с поводьями, когда пытаешься заколоть дракона копьем. Так или иначе, уроки охоты на драконов постепенно дополнились уроками верховой езды, и Аэрин учила своих подопечных сначала ездить без стремян, а потом без поводьев. После многих проб и ошибок удалось заставить несколько молодых лошадей ходить, как ходил под ней Талат. Тем самым она доказала себе и другим, что и прочие кони способны освоить подобную премудрость. Попутно Аэрин научилась на глаз отличать коней, которых можно научить тому, чему она хочет, от тех, кто безнадежен. Вскоре королева Дамара обрела славу непревзойденного знатока конских статей, и к ней стали нередко обращаться, желая узнать мнение по поводу молодого жеребца или кобылки.

Хорнмара тяжело ранили в бок, а он был старше короля, которому служил. Едва ли не сильнее раны подкосила его смерть Арлбета. Главе софор пришлось уйти в отставку, но он по-прежнему жил в замке, и по его просьбе ему дозволили ухаживать за его старым другом Талатом. Аэрин была поневоле благодарна Хорнмару за это и в то же время завидовала, поскольку новые обязанности не позволяли ей навещать Талата так часто, как она привыкла. Ей не хотелось доверять любимого коня простому конюху, пусть и самому умелому и достойному.

Сам Талат после нескольких недель отдыха обрел прежнее тщеславие и беспечность, а его страсть к овсяным батончикам вернулась еще раньше. Однако возраст брал свое, и в те дни, когда у королевы не хватало времени на верховую прогулку, Аэрин или Хорнмару приходилось гонять старика палкой, чтобы заставить разминать больную ногу. Но когда ему осторожно представили на его собственном пастбище несколько кобыл, нога не подвела и желаемые результаты появились на свет спустя одиннадцать месяцев. Все его жеребята получились ясноглазыми и прыгучими с первого вздоха, и Хорнмар с Аэрин очень тщательно отбирали для них конюхов. Все потомки Талата привыкли ходить без поводьев, как их отец, и многие унаследовали его мужество.

Королевские псарни расширили, и тем йериги и фолстца, кто пожелал остаться рядом со своей госпожой, выделили собственные квартиры, хотя дверь на черную лестницу, что вела в старые покои Аэрин, всегда стояла открытой. Псари-тофор поначалу не решались проводить умышленное скрещивание, но некоторые из королевских сук приносили более крупных и мохнатых щенков, чем можно было ожидать, исходя из официальных королевских родословных. Именно от них вскоре произошли длинноногие пустынные собаки. А спустя несколько поколений котят фолстца начали признавать и других хозяев-людей, помимо Аэрин, и охотиться по команде, пусть не все и не всегда. Даже ручные коты себе на уме.

Наличие собственного роскошного жилища не соблазнило предводительницу йеригов, теперь известную как Калу, и свой первый в Городе выводок она принесла на постели Аэрин и Тора.

— Боги, — выдохнула королева, обнаружив сюрприз: пять прекрасных щенков и очень гордую Калу. — Тека с тебя заживо шкуру сдерет.

Тека, крайне далекая от того, чтобы заживо сдирать шкуру с кого бы то ни было, взяла одного из щенков и назвала его Уршей в честь маленького розового полевого цветка. Малыш вырос в здоровенного зверя, больше матери, на редкость злобного вида, а по характеру нежного, как пуховая перина.

Тор не пробыл королем и трех лет, когда получил прозвище Справедливый за беспристрастность и мудрость. Рассудительность его никогда не грешила холодностью и казалась странной для человека, которому не исполнилось еще сорока. Аэрин знала, откуда эта мудрость не по летам. Впервые она увидела ее в тот вечер, когда Тор попросил ее стать его королевой. В тот самый вечер, когда он не спросил про Люта.

Аэрин всегда старалась щадить чувства Тора, ведь всю жизнь он оставался ее лучшим, а порой и единственным другом. Возможно, Маурово отчаяние затуманило и ее память, ибо все чаще серебряное озеро и высокий светловолосый человек на его берегу казались ей порождением сна. Ее не-совсем-смертная часть крепко спала, чтобы она могла любить свою страну и своего мужа.

Content

Робин Маккинли
КОРОНА ГЕРОЕВ

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ II

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25