Нора Робертс

Незабудки для тебя

Лесли Гелбман —

женщине, знавшей цену времени

Какими хрупкими и нежными бывают полевые цветы!

Долгие годы они растут где-то там, спрятанные в зарослях плюща и сорных трав. Быть может, даже цветут, но этого никто не видит, как и наши добрые дела.

Здорово, правда?

Нора Робертс

И Господь трубит

на пустынной горе,

И вечен полет времен

и планет,

И любви нежнее

сумерек свет,

И дороже надежды —

роса на заре.

Б. Йейтс[1]

Пролог

Смерть обитает в этих болотах во всей своей безжалостной красе. Повсюду здесь лежат глубокие тени. Шорох среди теней — в траве, или в кустах, или в ползучих зарослях кудзу — означает жизнь или быструю смерть. Желтые глаза смерти светятся в темноте, из пасти ее несет гнилью.

Река, по-змеиному бесшумная, изгибается здесь странной петлей: черная вода под пухлой бледной луной, а по берегам корни кипарисов торчат из земли, словно кости, прорвавшие кожу.

По глади воды, испещренной лунными бликами, проходит едва заметная рябь: скользит к берегу длинное узловатое тело аллигатора. Бросок, победный удар хвостом по воде — и вот неосторожная мускусная крыса исчезает в страшной пасти, и замирает над болотами ее краткий вскрик.

Вместе со своей добычей аллигатор бесшумно опускается на илистое дно.

Кто знает, что таят в себе эти молчаливые безжалостные воды? Воды, что даже в разгар изнурительной летней жары холодны как лед…

Много тайн хранят в себе эти болота, и в них никогда не бывает тишины. Ночью под высокой охотничьей луной смерть выходит на промысел. Москиты, ненасытные вампиры болот, алчной тучей вьются над водой, и монотонная песнь их аккомпанирует шорохам, всплескам и сдавленным воплям агонии.

В высоких ветвях древнего дуба, в тени листвы и мха сова выводит свое скорбное: «У-гу! У-гу!» Заслышав ее крик, болотный кролик пускается наутек.

Ветерок, легкий, словно вздох призрака, шелестит листвой — и исчезает.

Расправив крылья, сова бесшумно снимается с ветки.

На берегу реки, там, где сова опустилась на землю и встретился со смертью кролик, дремлет среди теней ветхий серый домишко у покосившегося причала. На другом берегу, возвышаясь над буйными зарослями, словно бессонный часовой, стоит в лунном свете строгий белоснежный особняк.

А между ними раскинулось болото. Прибежище жизни — сочной, зеленой, щебечущей, шуршащей в траве. И тайное святилище смерти.

1

Дом Мане, Луизиана

30 декабря 1899 года

Заплакала малышка. Во сне Абигайль услышала ее тихое, жалобное хныканье, еле слышный шорох младенческого тельца, беспокойно шевелящегося под пуховым одеяльцем. В животе заурчало от голода, как будто они с дочуркой все еще составляли одно целое. Еще не проснувшись, Абигайль ощутила, как из груди течет молоко.

Она поднялась быстро и бесшумно. Тяжесть в груди, переполненной молоком, доставляла ей неизъяснимое наслаждение. Ее малышка хочет кушать — и Абигайль спешит, чтобы насытить ее от избытка материнских даров.

Со спинки дивана Абигайль сняла белый ночной пеньюар, накинула на себя. Вдохнула запах оранжерейных лилий — любимых своих цветов — в хрустальной вазе, свадебном подарке Люсьена.

До того как Люсьен вошел в ее жизнь, цветы она обычно ставила в бутылки…

Будь Люсьен дома, он проснулся бы сейчас вместе с ней. А она погладила бы его по золоту шелковистых волос и сказала бы с улыбкой: спи, не надо, я сама. И все равно он непременно встал бы и пошел вслед за ней в детскую к Мари-Роз.

Но Люсьен далеко… При этой мысли Абигайль вновь ощутила болезненную пустоту внутри — иной голод, несхожий с недостатком пищи. Затягивая пояс пеньюара, она напомнила себе, что уже завтра муж вернется! Она начнет ждать его с самого утра: сядет у окна и будет смотреть на аллею столетних дубов, ожидая, когда послышится стук копыт его коня.

И тогда… О, тогда пусть думают, что хотят, говорят, что хотят, но она сбежит с крыльца и помчится ему навстречу! Он спрыгнет наземь, подхватит ее в объятия, поднимет высоко в воздух — и сердце ее, как всегда, сладко-сладко замрет.

А потом они будут танцевать на новогоднем балу…

Напевая себе под нос мелодию вальса, Абигайль зажгла свечу и, прикрывая пламя ладонью, вышла из спальни в коридор большого дома. Дома, в котором она совсем недавно была служанкой — а теперь стала… ну нет, конечно, не хозяйкой — но, во всяком случае, женой наследника!

Детская располагалась на третьем этаже жилого крыла. Из-за этой детской Абигайль вступила в битву с мадам Жозефиной — и проиграла. Мадам Жозефина всегда точно знает, что, где и как должно происходить в ее доме. Иногда кажется, думала Абигайль, бесшумно скользя мимо дверей спален, что мадам Жозефина знает все на свете и никогда ни в чем не сомневается! Например, она твердо уверена, что трехмесячная малютка должна спать в детской под присмотром няни, а не в колыбельке у постели своих родителей.

Пламя заколебалось, и свеча стала оплывать, когда Абигайль, достигнув лестницы, двинулась вверх по крутым ступеням. Что ж, хотя бы первые полтора месяца малышка спала с ней рядом. В семейной колыбельке, которую когда-то соорудил своими руками дед Абигайль, в которой спала ее мать, а семнадцать лет назад — и она сама…

И теперь в эту колыбельку Абигайль уложила свою новорожденную дочь. Первые дни счастливые родители от нее не отходили — а Мари-Роз спала в ней безмятежно, как ангел.

Ее малышка вырастет настоящей дочерью своего отца, достойной наследницей рода Мане. Но Абигайль хотела, чтобы Мари-Роз с детства впитала традиции и ее семьи — семьи своей матери.

Однако Жозефина не сдавалась — и в конце концов настояла на своем. Капля камень точит, сказал Люсьен. Такому упорству просто невозможно противостоять. И теперь Мари-Роз спала наверху в детской, в изящной французской колыбели, где уже на протяжении ста лет почивали отпрыски семейства Мане.

Что ж, утешала себя Абигайль, пусть это неудобно — надо привыкать. Ее дочь тоже отпрыск семейства Мане, ей надо расти как настоящей леди.

Кроме того, не уставала повторять мадам Жозефина, в соседних спальнях спят взрослые, и им не по душе просыпаться по ночам от детского плача. Бог знает, как обходятся с детьми там, на Болоте (слово «Болото» она произносила с гримасой отвращения, словно непристойное ругательство), — но здесь, в Доме Мане, младенцам положено спать в детской.

Ничего, говорила себе Абигайль. Пусть ее терпеть не может мадам Жозефина, пусть не замечает месье Анри, пусть даже Жюльен смотрит на нее совсем не так, как должен порядочный человек смотреть на жену брата…

Что ей до них всех? Ее любит Люсьен — и этого довольно.

И пусть Мари-Роз спит в детской! Будь она не на другом этаже, а на другом берегу океана — и тогда Абигайль чувствовала бы свое дитя, как самое себя. Связь между ними так крепка, так глубока, что ничто на свете не может ее разорвать.

Пусть мадам Жозефина выигрывает битву за битвой — победа в войне всегда останется за Абигайль. Потому что с ней Люсьен и малютка Мари-Роз.

В детской уютно мерцали свечи: Абигайль вспомнила, что Клодина не доверяет газовому освещению. Няня держала малютку на руках и старалась успокоить ее соской; но та выплевывала соску и кричала изо всех сил, сжимая крохотные кулачки.

— Ох, как мы сердимся! — Абигайль поставила свечу и, раскрыв объятия, подбежала к дочке.

— Должно быть, почуяла, что ты идешь. — Клодина, молодая женщина смешанных кровей с сонными карими глазами, погладила малышку по голове и передала матери. — До того вела себя тихо. А как ты там, внизу, догадалась, что она не спит?

— Сердцем услышала. Тише, тише, малышка, мама с тобой!

— У нее пеленка мокрая.

— А мы ее сейчас поменяем!

Абигайль с улыбкой погладила дочку по щеке. Клодина — ее выигранная битва. Абигайль радовалась, что няней ее дочери стала давняя подруга: рядом с ней она отдыхала душой от холодного недоброжелательства, которое источала семья Люсьена.

— Ложись спать. Я ее покормлю, и она спокойно проспит до утра.

— Ну что она за золотко! — Клодина взъерошила непослушные кудряшки Мари-Роз. — Знаешь, если я тебе здесь не нужна, пожалуй, схожу-ка на реку. Вдруг встречу Джаспера, — добавила она с лукавым огоньком в темных глазах. — Я ему сказала: может, мне удастся улизнуть, так что пусть подождет на берегу около полуночи.

— Надеюсь, он на тебе женится!

— Женится, конечно, куда денется! Так я схожу прогуляюсь часок-другой. Ты не против, Абби?

— Я-то не против — а вот ты смотри, на сырой травке с Джаспером не подхвати чего-нибудь посерьезнее простуды! — сказала Абигайль, доставая из комода чистые пеленки и детское белье.

— Не тревожься! И двух часов не пробьет, как я ворочусь. — В дверях она остановилась, оглянулась на Абигайль. — Слышь, Абби! Когда мы еще девчонками были, тебе небось и во сне не мерещилось, что в один прекрасный день ты станешь хозяйкой этого дома?

— Я здесь не хозяйка. — Она пощекотала пяточки Мари-Роз, и малышка довольно загулила. — А хозяйка еще всех нас переживет — мне назло!

— Да уж, с нее станется! И все-таки однажды ты станешь хозяйкой Дома Мане. Как же тебе повезло, Абби! Вот уж воистину счастье привалило — и по заслугам!

Дверь закрылась — мать и дитя остались вдвоем в комнате. Абигайль надела на дочь чистый подгузник, распашонку, пощекотала ей животик — и счастливо рассмеялась, когда малышка улыбнулась ей в ответ. Потом опустилась в кресло и приложила Мари-Роз к своей обнаженной груди. Крохотный жадный ротик, первые быстрые, решительные глотки — и неописуемое ответное движение в глубине ее существа. Абигайль вздохнула. В самом деле — до чего же ей повезло! Люсьен Мане, наследник Дома Мане, прекрасный принц из сказки, взглянул на нее — и полюбил с первого взгляда.

Склонив голову, она взглянула на дочь. Поглощая материнское молоко, Мари-Роз не отрывала глаз от ее лица; меж бровками у нее застыла крошечная морщинка сосредоточенности.

Хорошо бы глаза у нее остались голубыми, как у отца, думала Абигайль. Сейчас Мари-Роз соединяла в себе родительские черты: буйные, непослушные черные кудри, как у матери, отцовские глаза и молочно-белую кожу. Сама Абигайль о таком белоснежном личике могла только мечтать: ее кожа была смугло-золотистой, как у всех каджунов[2].

«Моя девочка возьмет самое лучшее от нас обоих, — думала она. — У нее все будет самым лучшим…»

Да, у нее будет все. Не только деньги, не только величественный особняк и положение в обществе — хотя теперь, узнав вкус богатства, Абигайль хотела того же для своих детей. Главное — в этом огромном доме Мари-Роз будет своей. Ее будут принимать и любить. И ее, и всех ее братьев и сестер. С раннего детства они будут читать и писать, будут правильно говорить по-английски и по-французски своими нежными голосами.

И никто никогда не взглянет на них свысока!

— Ты будешь настоящей леди! — прошептала Абигайль и погладила дочку по щеке. — Образованной богатой дамой, доброй, как твой папа, и рассудительной, как мама. Папа завтра вернется домой. Знаешь, завтра последний день столетия — значит, тебе предстоит жить уже в новом веке.

Тихий, певучий голос Абигайль убаюкивал и малютку, и ее саму.

— Рози, милая моя Рози! Как же хорошо жить на свете! Знаешь, завтра у нас будет чудесный бал. Я сшила себе новое платье — голубое, как твои глаза. Как глаза твоего папы. Я тебе не говорила, что прежде всего влюбилась в его глаза? У него такие лучистые, сияющие глаза! Он вернулся домой из университета — словно принц из дальних краев к себе в замок. Я взглянула на него — и ты не представляешь, Рози, как забилось мое сердце!

Она замолчала, задумчиво покачиваясь в кресле в зыбком свете свечей.

Абигайль думала о завтрашнем празднике. Как она будет танцевать с Люсьеном, как будет струиться и кружиться в вальсе пышная юбка ее нового голубого платья, как он будет гордиться ею.

И ей вспомнилось, как они танцевали вальс в самый первый раз.

Это было весной. Воздух был напоен ароматом цветов, а дом сиял огнями, словно королевский дворец. Она бросила работу и прокралась в сад, чтобы посмотреть на бал, увидеть, как сияет в ночи белое парадное крыльцо с черным кружевом балюстрады, увидеть, как светятся в темноте окна. Послушать музыку, доносящуюся из распахнутых окон и дверей галереи, куда выходили гости подышать свежим воздухом.

Абигайль представила, что она тоже там, в бальной зале, среди гостей, кружится, кружится в танце… Не удержавшись, она закружилась по садовой дорожке — и вдруг заметила, что в конце дорожки стоит Люсьен и смотрит на нее.

Так Абигайль оказалась в сказке. Прекрасный принц взял Золушку за руку и закружился с ней вместе. Не было ни хрустальной туфельки, ни кареты-тыквы — и все же эта ночь стала для нее волшебной.

Кажется, и сейчас она слышит, как музыка выплеснулась из распахнутых балконных дверей в сад.

— Бал окончен, гаснет день, тихо свечи догорают… — запела она вполголоса, прикладывая малютку к другой груди. — Музыка уж не играет, дом в покое затихает…

Как волшебно танцевали они тогда под звуки нежного и грустного вальса, в лунном свете, в бело-золотистом сиянии величественного особняка. Она — в простеньком платьице, он — в безупречном фраке и белых перчатках. В эти минуты, под звуки этого вальса, они полюбили друг друга — полюбили так, как случается лишь в сказках и в мечтах.

Нет, конечно, началось все еще раньше. Для нее — с первого взгляда: едва она увидела, как он скачет к дому верхом на статном буланом коне, возвращаясь из Нового Орлеана. Лучи солнца, пробиваясь сквозь листву и мох на стволах вековых дубов, окружали его каким-то ангельским сиянием. Рядом скакал его брат-близнец Жюльен, но она видела только Люсьена.

Тогда она служила в особняке всего лишь несколько недель: выполняла самую грязную работу и очень старалась угодить месье и мадам Мане, чтобы не потерять заработок.

Люсьен всегда с ней здоровался, перекидывался несколькими словами — вежливо, но равнодушно. Однако вскоре она все чаще чувствовала на себе его внимательный взгляд. Не такой, как у Жюльена — горящие глаза и ухмылка, кривящая губы. И все же… теперь Абигайль с замиранием сердца думала, что уже тогда он ее желал.

Прошло несколько недель. Они встречались в доме все чаще. Люсьен явно искал этих встреч. Тогда Абигайль могла лишь догадываться и мечтать, не веря своим догадкам, — теперь знала точно: он сам признался ей в этом в их первую брачную ночь.

Но по-настоящему началось все в тот праздничный вечер. После того как стихла музыка, он еще минуту — на несколько мгновений дольше, чем следует, — держал ее в объятиях, а затем склонился перед ней в поклоне, как джентльмен перед леди. И поцеловал ей руку.

В этот миг ей почудилось: все кончено, мечта рассеялась. Но нет! Люсьен подхватил ее под руку — ту самую, которую только что целовал, — и повел по благоуханным дорожкам сада.

Они гуляли допоздна и говорили обо всем на свете: о погоде, о цветах, о слугах в доме. Словно старые друзья, вспоминала Абигайль с улыбкой. Как будто для Люсьена Мане ничего не было естественнее, чем гулять по цветущему саду рука об руку с Абигайль Роуз.

Много вечеров провели они вместе в саду. В доме, где их могли увидеть, они вновь становились хозяином и служанкой. Но среди буйного цветения этой сказочной весны превращались в юных влюбленных, поверяющих друг другу свои радости, горести, надежды и мечты.

На семнадцатилетие он преподнес ей подарок — серебристый сверток, перевязанный голубой лентой. Часики-брошь: золотые крылья и хрупкий циферблат, висящий на почти невидимой цепочке. Часы, — сказал он, — это время, что мы провели с тобой вдвоем; крылья — радость, которую ты мне даришь.

А затем, опустившись на одно колено, он попросил ее руки.

Нет, это невозможно! Сквозь слезы она старалась его убедить, что об этом и думать не стоит. Куда ей до него! Он ведь такой… такой… он может жениться на ком пожелает.

Люсьен громко рассмеялся; прекрасное лицо его озарилось радостью. «Что значит „куда тебе до меня?“ — спросил он. — Что ни вечер, мы с тобой гуляем, держась за руки! А раз я могу жениться на ком пожелаю — я желаю жениться на тебе!»

— И вот теперь у него есть я, а у меня есть он, и у нас обоих есть ты, золотко, — прошептала Абигайль, перекладывая дремлющую малышку от груди к плечу. — Правда, его родные меня терпеть не могут, но что с того? Главное, что он со мной счастлив.

Она уткнулась лицом в теплое младенческое тельце.

— Я учусь говорить, как они, и одеваться, как они. Думать, как они, я никогда не смогу, но ради Люсьена буду вести себя, как они, по крайней мере на людях.

Так она качала и убаюкивала малышку, когда на лестнице послышались тяжелые неровные шаги.

Абигайль поспешно встала, прижав дочь к себе, словно готовясь ее защищать.

Еще не видя Жюльена, она поняла, что он опять напился. Догадаться было нетрудно: брат мужа всегда либо пьян, либо рыщет по дому в поисках выпивки.

Он переступил порог. Абигайль, не оборачиваясь, уложила Мари-Роз в колыбель: малышка беспокойно захныкала, и молодая женщина погладила ее по спине, успокаивая.

— А нянька где? — поинтересовался Жюльен.

— Я же просила тебя не заходить в детскую пьяным, — склонившись над колыбелью, проговорила Абигайль.

— Фу-ты ну-ты, кто это тут у нас распоряжается!

Пусть у Жюльена заплетался язык, да и на ногах он стоял нетвердо, но соображал ясно. Впрочем, выпивка только прочищала ему мозги. Во всяком случае, когда дело касалось этой аппетитной штучки с болот — жены его братца!

С детских лет, видя у брата новую игрушку, Жюльен требовал, чтобы ему подарили такую же. Если ему отказывали, отнимал ее у Люсьена или ломал. А женщина — разве не та же игрушка?

Абигайль была невысокой и стройной, даже хрупкой. Но ноги у нее сильные. Пламя камина освещало соблазнительные линии ее фигуры, которые не могла скрыть тонкая ткань ее пеньюара. Жюльен живо представил себе, как ее ножки обвиваются вокруг торса его брата. А почему бы ему не заменить Люсьена?

Грудь у нее высокая и полная: сейчас, когда Абигайль кормит младенца, она стала еще аппетитнее. Однажды Жюльен схватил ее за грудь — и получил в ответ пощечину. Проклятье, что эта девка о себе воображает?

Жюльен захлопнул дверь за своей спиной. Шлюха, с которой он провел сегодняшний вечер, лишь разожгла в нем аппетит. И сейчас красотка Абигайль его насытит.

— Так где вторая сучка с болот?

Рука Абигайль сжалась в кулак. Она медленно повернулась, закрывая собой колыбель. Люсьен и Жюльен были близнецами, но различались как небо и земля. Люсьен — сама мягкость и доброта. А Жюльен был грубым, наглым и жестоким.

Он припомнила, что рассказывала о близнецах ее бабушка. Когда в утробе матери два младенца, случается, что один из них берет себе все лучшее, а другой — все худшее. Неужели это правда?

Абигайль не спрашивала мужа, был ли Жюльен таким от рождения, но в том, что пьяный он опасен, Абигайль не сомневалась. Что ж, сегодня ему придется узнать, что она способна себя защитить.

— Клодина — моя подруга. Не смей так о ней говорить! И убирайся отсюда. У тебя нет никакого права врываться сюда и оскорблять меня! На этот раз Люсьен обо всем узнает!

Он скользнул взглядом по ее шее и груди — и Абигайль поспешно запахнула пеньюар, заметив его похотливый взгляд.

— До чего же ты мерзкий тип! Вломился в детскую и пялишься бесстыжими глазами на жену своего брата!

— Лучше сказать, на его шлюху! — Он чувствовал и ее гнев, и ее страх — и это ощущение кружило ему голову. — Родись я первым, ты бы раздвигала ноги для меня. Вот только я бы не попался на твою удочку, не то что этот слюнтяй, которого ты окрутила и украла его имя!

Абигайль вздернула голову:

— Для тебя? Да я на тебя никогда бы и не посмотрела! Кому ты нужен, когда есть Люсьен — ты, ничтожество, пропахшее виски и борделем!

Абигайль храбрилась, хотя от страха у нее подкашивались ноги. Жюльен пугал ее, вселял животный, первобытный страх. Но убежать она не могла — не оставлять же его наедине с малышкой.

— Я все скажу Люсьену! Он тебя из дома выгонит!

— Люсьен здесь не хозяин, и тебе это прекрасно известно. — Жюльен подошел ближе — уверенно и бесшумно, словно охотник, крадущийся за добычей. — Хозяйка в этом доме — моя мать. А я — ее любимчик. Хоть и родился на четверть часа позже твоего муженька.

— Люсьен заставит тебя уехать! — в отчаянии проговорила Абигайль, но она знала, что Жюльен, увы, прав. Домом единовластно правит Жозефина Мане.

— Знаешь, женившись на тебе, Люсьен оказал мне большую услугу. — Голос Жюльена звучал уверенно. Он понимал, что бежать его жертве некуда. — Мать вычеркнула его из завещания. Дом он получит, тут уж ничего не поделаешь, но денежки достанутся мне. А чего стоит этот дом без денег?

— Да забирай и деньги, и дом — все, что хочешь, и убирайся к дьяволу! — выкрикнула Абигайль.

— А он — просто слабак, мой святоша-братец. Все эти добренькие да благородные на самом деле просто слюнтяи!

— Он — настоящий мужчина, не то что ты!

Абби старалась разозлить Жюльена, надеясь, что он ударит ее, а затем в ярости покинет комнату. Но вместо этого он рассмеялся, тихо и зловеще, и двинулся к ней.

Поняв по глазам, чего он хочет, она открыла рот, чтобы закричать. Но Жюльен одной рукой схватил ее за волосы, спускавшиеся до пояса, а другой сжал горло, и ее крик превратился в сдавленный стон.

— Я всегда получаю то, что есть у Люсьена. И его деньги, и его шлюх!

Абигайль била его кулаками, ногами. В какой-то момент, когда ей удалось вдохнуть воздуха, закричала. Он рванул на ней пеньюар, схватил за грудь. В колыбели отчаянно заплакала малышка.

Крик дочери придал Абигайль сил: рванувшись, она высвободилась из рук насильника. Едва не упала, наступив на подол разорванного пеньюара. Рука ее нащупала кочергу — Абигайль размахнулась и изо всех сил ударила Жюльена в плечо.

Взвыв от боли, он рухнул перед камином, а она бросилась к колыбельке.

Бежать! Схватить малышку и бежать!

Он поймал ее за рукав; она завизжала, услышав треск материи. Едва она потянулась к дочери, Жюльен схватил ее сзади, оттащил от колыбели. Ударив тыльной стороной ладони по щеке, повалил на стол. Свеча упала на пол и погасла.

— Сука! Дрянь!

Он уже не понимал, что делает. Абигайль видела это по его перекошенному от ярости лицу, по опасному блеску глаз. В этот миг страх ее превратился в ужас.

— Он тебя убьет! Мой Люсьен тебя убьет!

Она попыталась встать на ноги. Он снова ее ударил — теперь кулаком и с такой силой, что голова, казалось, раскололась и боль ослепила ее. Во рту стало солоно и вязко. С трудом поднявшись на четвереньки, Абигайль поползла к колыбели.

«Малышка!.. Господи! Боже милосердный, пожалуйста, пусть он только не тронет малышку!»

Он навалился на нее сверху, и в ноздри Абигайль ударил мерзкий запах алкоголя и похоти. Она сопротивлялась, звала на помощь, крики ее смешивались с отчаянными воплями ребенка.

— Остановись, опомнись! Что ты делаешь?!

Но ни мольбы, ни сопротивление Абигайль уже не могли остановить разъяренного мужчину. Он осквернит ее, он втопчет ее в грязь — прямо здесь, у колыбели ее ребенка. Потому что она — жена его ненавистного брата.

— Ты же сама этого хочешь! — Он оседлал ее, ощущение собственной силы и власти ударило ему в голову, словно отравленное вино. Лицо Абигайль под ним было белым от ужаса, под глазом расплывался синяк — след его кулака. Она совершенно беспомощна, теперь ничто не помешает ему выместить на ней свою ярость. — Все вы только этого и хотите! Все вы шлюхи!

Он вошел в нее одним резким толчком. Ощущение корчащегося, содрогающегося в муке тела под ним пьянило и кружило голову; он насиловал ее яростно и грубо, шумно дыша сквозь стиснутые зубы.

Она больше не кричала — только судорожно всхлипывала, обессилив от рыданий. И все же… кричала. Откуда же еще эти пронзительные крики — крики, что вонзаются в его затуманенный мозг, распаляя в нем ревность, зависть, злобу?

Часы над камином начали отбивать полночь. Взбешенный этой какофонией звуков, Жюльен впился в ее шею:

— Заткнись, чтоб тебя!

Он сжимал ее горло все сильнее и сильнее, бил ее головой об пол. Но пронзительный крик все сильнее надрывал ему уши.

Абигайль тоже слышала этот крик. Где-то далеко, словно в тумане. Медленный, торжественный бой часов отмерял секунды ее гибели. Абигайль извивалась под Жюльеном, пыталась оттолкнуть его, но сопротивление ее становилось все слабее. Она задыхалась, перед глазами плыли черные круги. Тело ее больше ей не принадлежало — в него вторгся безжалостный ненавистный враг.

«Матерь Божья! Помоги мне! Помоги моей малышке!»

Взор ее затуманился. Она забилась в судорогах, выбивая пятками по полу отчаянную дробь.

Последнее, что слышала Абигайль, был отчаянный плач ее дочери. Последняя ее мысль: «Люсьен!»

Дверь детской распахнулась. На пороге стояла Жозефина Мане. В один миг она окинула холодным взором развернувшуюся перед ней сцену.

— Жюльен!

Не разжимая рук, он поднял голову — и увидел свою мать. В длинном халате, застегнутом доверху, седая коса туго уложена вокруг головы — как всегда, когда она отходила ко сну. Мать смотрела прямо на него. Если она и заметила в его глазах безумие, то не подала виду.

Абби смотрела в потолок широко открытыми, невидящими глазами. Лицо ее изуродовали синяки. Из уголка рта стекала струйка крови.

Жозефина Мане склонилась над истерзанной женщиной, пощупала пульс на горле.

— Мертва.

Она подошла к соседней двери, ведущей в комнату няни, заглянула туда. Комната была пуста. Жозефина заперла дверь.

Несколько секунд она стояла, прислонившись к двери, взявшись рукой за грудь и пытаясь решить, как действовать дальше. Что будет с ее сыном, что их теперь ждет. Суд, скандал, честь и доброе имя семьи опозорено навсегда…

— Я не хотел… — У Жюльена дрожали руки, его мутило. Выпитое виски снова ударило ему в голову, он чувствовал, что почти теряет сознание.

Абигайль смотрела на него широко распахнутыми глазами. Синяки на лице и на шее — несомненное доказательство его вины.

— Она меня соблазняла, набросилась на меня как кошка…

Жозефина пересекла комнату, каблучки ее домашних туфель процокали по деревянному полу. Приблизившись к сыну, она отвесила ему звонкую пощечину.

— Молчи! Я не отдам этой твари и второго своего сына. Отнеси ее вниз, к ней в спальню. Пройди через галерею и там подожди меня.

— Она сама виновата…

— Хватит скулить! Она сама виновата, и за это наказана. Ты слышишь меня, Жюльен? Отнеси ее вниз и поторапливайся!

— Но я… — Голос его дрожал, он был близок к истерике. — Меня же повесят! Мне надо бежать!

— Возьми себя в руки! — Жозефина прижала голову сына к груди, погладила по волосам, успокаивая убийцу над трупом его жертвы. — Тебя не повесят, сынок. А теперь делай, как я сказала, отнеси ее в спальню и жди меня. Все будет хорошо.

— Я не хочу ее трогать…

— Жюльен! — Теперь ее голос звучал непреклонно. — Делай, как я говорю! Быстро!

Жозефина отвернулась от сына и направилась к колыбели, где заходилась в плаче малышка. Отчаянный плач ребенка стих, сменившись обессиленным хныканьем. На миг… Жозефина уже занесла руку, чтобы накрыть ладонью нос и рот девчонки. Одно движение руки и… Это так же просто, как утопить котенка.

И все же… Жозефина помедлила. В этом ребенке — кровь ее сына, а значит, и ее. Да, эта девчонка ей ненавистна — и все же пусть живет.

— Спи, — приказала она. — Завтра решим, что с тобой делать,

Жюльен ушел, унеся с собой изнасилованную и убитую им женщину, а Жозефина принялась наводить порядок в детской. Поставила на стол свечу. Соскребла с пола следы воска, вернула на место кочергу, изорванным пеньюаром Абигайль стерла с нее и с пола следы крови. Все это она проделала быстро, запретив себе думать о том, что произошло в этой комнате всего несколько минут назад. Сейчас она думала лишь о том, как спасти сына.

Удостоверившись, что ничто в комнате не напоминает о случившемся, она вышла, оставив свою затихшую внучку в колыбели.

Наутро она уволит няньку, покинувшую свой пост. Подруга Абигайль уйдет из этого дома прежде, чем вернется Люсьен и обнаружит, что его жена исчезла.

Девка сама во всем виновата, думала Жозефина. Не зря говорится: всяк сверчок знай свой шесток. Существует же определенный порядок: одним положено властвовать, другим служить, так устроен мир. Когда человек из низов общества пытается пролезть наверх, добра не жди. Не приворожила бы она Люсьена (а какая-то ворожба тут замешана, это уж точно!) — осталась бы жива.

Каким скандалом обернулась эта история для семьи Мане! Что за пересуды начались среди соседей, когда старший сын и наследник сбежал из дома и обвенчался тайком с какой-то босоногой нищенкой, выросшей в лачуге на Болоте!

А потом молодые вернулись домой — и стало еще хуже. Пришлось притворяться, что мать смирилась с выбором сына. А как иначе? Что бы ни случилось, главное — держать лицо.

И разве не сделала она все для того, чтобы эта девчонка выглядела, как подобает члену семейства Мане? Изящные сумочки из Парижа, серьги… А что толку? Стоило ей открыть рот — и все понимали, кто она такая и откуда родом. Горничная… Боже правый!

Жозефина вошла в спальню и закрыла дверь. На кровати, на голубом покрывале лежала убитая жена Люсьена.

Что ж, сказала себе Жозефина. Что случилось, то случилось. Теперь Абигайль Роуз — помеха, от которой нужно поскорее избавиться.

В кресле, закрыв лицо руками, скорчился Жюльен.

— Кричит… — бормотал он. — Я слышу, как она кричит…

Решительным шагом Жозефина подошла к нему и, взяв за плечи, крепко встряхнула.

— Хочешь, чтобы за тобой пришли? — резко спросила она. — Чтобы тебя повесили, как насильника и убийцу? Хочешь навлечь позор на всю семью?

— Я не виноват! Она сама меня завлекала! А потом набросилась на меня! Смотри, смотри! — Он повернул голову. — Видишь, как она мне в лицо вцепилась?

— Вижу.

На миг — всего на миг — Жозефина дрогнула. Она была женщиной, в груди ее билось живое сердце, и сейчас оно содрогнулось при мысли о преступлении, которого страшатся все женщины.

Как бы там ни было, эта девушка любила Люсьена. И ее изнасиловали и убили у самой колыбели ее дочери.

Это Жюльен, ее другой сын, напал на нее, избил, осквернил ее тело. И задушил.

Пьяный, обезумевший от злобы — убил жену родного брата. Боже правый!

Но тут же она решительно отбросила эти мысли.

Девчонка мертва, ей уже не поможешь, а сын — жив.

— Ты сегодня был у проститутки… И нечего нос воротить! — прикрикнула она. — Я хорошо знаю, что делают мужчины в городе по ночам. Ты был со шлюхой?

— Да, — выдавил наконец Жюльен.

Она кивнула.

— Значит, если кто-нибудь тебя спросит, откуда у тебя царапины на лице, — отвечай, шлюха расцарапала. А в детскую ты сегодня не заходил. — Жозефина присела перед сыном, сжала его лицо в ладонях, чтобы он не мог отвести глаз, и проговорила медленно и властно: — Ты там вообще не был. Что тебе там делать? Поехал в город, чтобы выпить и развлечься, выпил, сходил к проститутке, вернулся домой и лег спать. Понятно?

— Но как мы объясним…

— Ничего объяснять не придется. Повтори, что ты делал сегодня вечером?

— П-поехал в город. — Жюльен облизнул губы. — Напился, отправился в бордель, вернулся домой и лег спать.

— Так. — Она потрепала сына по исцарапанной щеке. — Теперь соберем ее вещи: что-нибудь из одежды, из украшений. Не все. Так, чтобы было понятно, что собиралась она второпях. Уложила вещички и сбежала с тайным любовником. Быть может, с настоящим отцом ребенка, что сейчас спит наверху.

— С каким любовником?

Жозефина испустила тяжелый вздох. Жюльен был ее любимчиком, но насчет его сообразительности она не питала иллюзий.

— Неважно, Жюльен. Ты об этом ничего не знаешь. Так… — Она подошла к гардеробу, достала длинную черную бархатную накидку. — Заверни ее вот в это. Быстро! — приказала она таким голосом, что Жюльен мгновенно вскочил на ноги.

Дрожащими руками, еле сдерживая тошноту, он завернул труп в черную ткань. Мать его тем временем упаковывала вещи Абигайль в чемодан и в шляпную коробку.

В спешке она, не заметив, выронила брошь-часы, покрытую эмалью и увенчанную крохотными золотыми крыльями, — и задела ее ногой. Украшение откатилось в дальний угол.

— Бросим тело в болото. Идти придется быстро. В сарае в саду есть старые кирпичи — они понадобятся, чтобы она не всплыла.

«А рыбы и аллигаторы довершат дело», — мысленно закончила Жозефина.

— Даже если ее найдут — найдут далеко от нашего дома. Ее убил человек, с которым она сбежала. Вот и все. — Она достала из кармана батистовый носовой платок, отерла лицо, пригладила растрепавшиеся волосы. — Именно так и подумают, когда ее найдут. Нам нужно унести ее прочь от нашего дома. Скорее!

При всем своем самообладании сейчас Жозефина чувствовала, что у нее самой мутится ум. Все чувства ее обострились. Луна светила прямо в глаза. Как нагло пялится в окно луна — подглядывает она, что ли? За спиной шумно дышал Жюльен, впереди — непроглядная ночь с ее звуками и таинственными шорохами. Лягушки, насекомые, ночные птицы — все выводили свою нескончаемую мелодию.

Конец столетия, начало нового века. Что ж, эта постыдная страница жизни ее семьи останется в прошлом, и она войдет в новую эпоху как должно, гордой и сильной.

В воздухе висела промозглая сырость. Но, сгибаясь под тяжестью чемодана и мешка с кирпичами, Жозефина не ощущала холода. Тело ее горело, как в огне, мышцы рук и ног ныли от непривычной тяжести. Но она упорно продвигалась вперед, как солдат в строю.

Лишь один раз ощутила она легкое, почти невесомое прикосновение ветерка на своем лице. Как вздох призрака. Дух убитой юной женщины витал над нею, неся с собой вечный укор, вечное проклятие.

Но страх сделал Жозефину еще более решительной.

— Сюда. — Она остановилась, вглядываясь в черную гладь воды. — Положи ее.

Жюльен опустил свою ношу на траву и отвернулся, закрыв лицо руками.

— Я не могу! Не могу! Меня тошнит!

Рухнув на колени, он с рыданиями изверг из себя съеденное и выпитое за день.

«Что за никчемное существо, — с привычным раздражением подумала Жозефина. — Все мужчины таковы: чуть что — теряют голову. Чтобы справиться с бедой, нужен женский ум и женское хладнокровие».

Жозефина развернула накидку, обложила тело кирпичами. Пот лил по ее лицу, но она выполняла эту чудовищную работу хладнокровно и методично — как любую другую. Достала из шляпной коробки веревку и в несколько оборотов обвязала ею завернутое тело. Второй веревкой привязала к трупу коробку и чемодан.

Подняв глаза, увидела Жюльена: сын смотрел на нее, и лицо его было белым как мел.

— Тебе придется мне помочь. Она слишком тяжелая. Одна я ее в воду не сброшу.

— Я был пьян…

— Знаю, ты был пьян. Но сейчас ты уже протрезвел и можешь исправить что натворил. Помоги мне сбросить ее в воду.

На подгибающихся, словно у тряпичной куклы, ногах Жюльен приблизился к матери. Тело ушло в воду почти бесшумно. Легкий всплеск, затем странный звук вроде урчания — болото поглощало свою добычу, — и все стихло. Лишь круги расходились по воде, блестя в призрачном лунном свете.

— Вот она и ушла из нашей жизни, — проговорила Жозефина. — Исчезла, как эти круги на воде, словно и не было. Не забудь хорошенько вычистить сапоги, Жюльен. Чисти сам, не обращайся к слугам.

Она взяла сына под руку и улыбнулась спокойной, словно безумной, улыбкой.

— А теперь идем домой, надо отдохнуть. Завтра у нас будет беспокойный день.

2

Дом Мане, Луизиана

Январь 2002 года

М-да, мать, как всегда, оказалась права!

Сквозь забрызганное грязью ветровое стекло, сквозь потоки проливного ледяного дождя Деклан Фицджеральд угрюмо смотрел на дом, где ему отныне предстояло жить.

Хорошо, что матери нет рядом и никто не сможет ему сказать: «Я же тебе говорила!»

Впрочем, до таких слов Колин Салливан Фицджеральд не опускалась. Лишь приподнимала бровь — и все становилось ясно без слов.

Хотя в последнюю их встречу, когда Деклан заехал к ней по дороге из Бостона, мать ясно дала понять: по ее мнению, у сына не все в порядке с головой. «Ты еще будешь оплакивать этот день», — изрекла она. Да, буквально так и сказала.

Оплакивать Деклан пока что ничего не собирался, однако, глядя на дебри буйно разросшихся кустов, на покосившиеся галереи, облупившуюся краску, сломанные водосточные желоба старого особняка, всерьез усомнился в собственном здравомыслии.

С чего он взял, что сможет вернуть этим старым развалинам их былое величие? Если уж на то пошло — как такое вообще пришло ему в голову? Он же не строитель. Он адвокат — и не простой адвокат, а Фицджеральд, из тех самых бостонских Фицджеральдов. С клюшкой для гольфа ему обращаться куда привычнее, чем с молотком.

Одно дело — в свободное от работы время перестроить по собственному вкусу свой городской дом, и совсем другое — переселиться в Новый Орлеан и начать здесь новую жизнь в роли строительного подрядчика!

В прошлый раз, когда Деклан увидел этот дом впервые, он, кажется, выглядел получше. Когда же это было? Пять, шесть лет назад? Деклан запустил пальцы в густые русые волосы, вспоминая. Да нет, какое там пять-шесть — одиннадцать лет уже прошло! Ему было двадцать, он приехал в Новый Орлеан в гости к однокурснику, чтобы увидеть знаменитый карнавал Марди-Гра.

Выходит, уже одиннадцать лет Дом Мане занозой сидит у него в мозгу. Говорят, к местам иной раз привязываешься сильнее, чем к людям. Это уж точно: отношения с этим домом для Деклана оказались прочнее всех его любимых романов.

А теперь — к добру или к худу (что-то подсказывает ему, что к худу!) — этот дом принадлежит ему.

Глаза Деклана, серые, как дождь за окном, а сейчас и такие же мрачные, не отрывались от старого особняка. Две изящные арки, за ними — лестницы, ведущие на галерею второго этажа… Да, они-то и очаровали его в тот далекий февраль. Лестницы, галерея — и еще высокие стрельчатые окна, и причудливый балкончик на крыше, и изящные белые колонны, и причудливый орнамент балюстрады. Казалось, дух итальянского Возрождения витал над этим домом — таким роскошным, таким буржуазным… таким южным.

В нем словно воплотилось все, чего так не хватало Деклану в Новой Англии.

Дом Мане позвал его, и что-то в глубинах его души откликнулось на зов. Теперь Деклан понимал, что никогда — все эти одиннадцать лет — не забывал о нем. И в ту первую встречу, еще до того, как они с Реми забрались внутрь, он точно знал, что увидит в холле!

Или, быть может, то была иллюзия, порожденная неумеренной выпивкой?

Можно ли доверять ощущениям пьяного юнца? Не больше и не меньше, признал Деклан, чем душевным порывам зрелого и совершенно трезвого мужчины.

Едва Реми упомянул о том, что Дом Мане снова выставлен на продажу, Деклан уже звонил риелтору. Такие скоропалительные решения для него дело неслыханное, по крайней мере за последние лет пять. Он просто знал: этот дом должен принадлежать ему, как будто всю жизнь Деклан ждал возможности назвать его своим.

Цена оказалась вполне приемлемой, если не думать о том, сколько денег придется вложить в эту развалюху, чтобы в ней можно было жить. Впрочем, об этом Деклан и не думал. По крайней мере до сегодняшнего вечера.

Что ж, быть может, он свихнулся, но, так или иначе, теперь этот дом — его собственность. И вместо портфеля на сиденье рядом с ним лежит ящик с самыми необходимыми инструментами. Хоть это радует.

Деклан достал сотовый телефон и, не сводя глаз с дома, набрал рабочий номер Реми Пейна.

Ему ответила секретарша. Деклан представил себе, как Реми сидит за столом, заваленным папками и бумагами, и улыбнулся быстрой озорной улыбкой, смягчившей и преобразившей его суровое лицо с высокими скулами и сжатыми губами.

«Могло быть гораздо хуже, — сказал он себе. — За таким столом мог бы сидеть я».

— Привет-привет, Дек! — Неторопливый южный говорок Реми вплыл в салон «Мерседеса», словно туман над медленной рекой. — Ну, где ты, дружище?

— Сижу в машине и любуюсь на это чудище, которое имел глупость купить. Какого черта ты меня не отговорил или не вызвал санитаров?

— Ты уже здесь? Вот сукин сын! Я-то тебя ждал только завтра!

— А я решил не задерживаться. — Деклан почесал свежую щетину на подбородке. — Ехал большую часть прошлой ночи и сегодня двинулся в путь с самого утра. Скажи, Реми, о чем я только думал?

— А черт тебя знает! Вот что я скажу: дай мне пару часов, чтобы управиться с делами, и я к тебе приеду. Привезу чего-нибудь горячительного, и мы с тобой обмоем покупку.

— Отлично! Хорошая мысль.

— Ты уже вошел в дом?

— Нет. Смотрю снаружи, думаю, стоит ли вообще входить.

— Господи, Дек, заходи внутрь — ты же насквозь промокнешь!

— Ладно. Увидимся через пару часов.

— Я и закуску привезу. Ради бога, не пытайся сам что-нибудь приготовить. Не хватало еще сжечь дом, не успев в нем и ночи переночевать!

— Пошел ты!

В трубке раздался довольный басовитый хохот. Деклан выключил телефон.

Снова заведя мотор, он подъехал к дому, остановил машину у одной из лестниц, ведущих на галерею, точнее, у того, что от нее осталось. Достал из отделения для перчаток полученные по почте ключи.

Деклан вышел из машины — и с небес на него обрушился холодный душ. Пожалуй, вещи можно будет перенести и попозже. С этой мыслью он бегом бросился на крыльцо, несколько гнилых ступенек угрожающе прогнулись под его весом, и, оказавшись под крышей, отряхнулся, как мокрый пес.

С разных сторон от крыльца все еще росли незабудки. Эти колонны по углам крыльца когда-то оплетал вьюнок. Или не вьюнок… какое-то вьющееся растение, с такими красивыми синими цветами-чашечками, с листьями сердечком. Казалось, стоит ему сосредоточиться — и он увидит эти цветы…

Должно быть, он видел их где-то в другом месте и запомнил, решил Деклан и повернулся к дверям. Двойные двери с резьбой, застекленными проемами и полукруглым окошком наверху смотрелись величественно, даже угрожающе. Деклан провел пальцами по резному дереву и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Добро пожаловать домой, Дек! — проговорил он вслух и отпер дверь.

Холл остался именно таким, как ему и запомнилось. Сосновый пол, потемневший от времени потолок. Над головой — гипсовый медальон: двойной венок каких-то фантастических цветов. Должно быть, в былые дни в нем помещалась хрустальная люстра, а сейчас сиротливо свешивалась одинокая электрическая лампочка на длинном проводе. Впрочем, когда Деклан нащупал на стене выключатель, лампочка зажглась. Уже неплохо.

Главной в холле была широкая лестница. Она вела на второй этаж, где на площадке расходилась по сторонам — в правое и левое крыло дома.

На кой черт холостяку, не имеющему желания в ближайшее время обзаводиться семьей, покупать дом с двумя крыльями, Деклан объяснить не мог. Да и не хотел сейчас об этом думать.

Перила были покрыты слоем серой пыли; однако, смахнув пыль рукой, он обнаружил под ней гладкое дерево. Сколько рук касалось этих перил? Сколько ладоней отполировало их? Такие вопросы всегда завораживали Деклана.

Размышляя об этом, он двинулся вверх по лестнице — словно во сне, забыв и о вещах, оставшихся в машине, и о том, что сквозь распахнутую дверь в дом хлещет дождь.

Скорее всего, когда-то лестница была покрыта ковром, ковры, вероятно, украшали и холл. Деклан не сомневался, что были они винно-красными, с причудливым восточным узором. Полы, столешницы, перила — все дерево в холле было тогда отполировано до блеска и, словно драгоценный хрусталь, сияло в свете сотен свечей.

По этой лестнице поднимались и спускались изящные, уверенные в себе дамы в бальных платьях. А мужчины, должно быть, спешили в бильярдную — не столько сыграть партию, сколько невозбранно подымить сигарами и с умным видом потолковать о политике и финансах.

А между ними сновали слуги — вышколенные, молчаливые, незаметные. Разжигали камины, разносили бокалы, выполняли поручения.

Поднявшись на площадку, Деклан отодвинул в сторону стенную панель. За ней, в стене с выцветшими обоями и потускневшей обшивкой пряталась едва заметная дверца. Как Деклан узнал, что она здесь? Гм, он и сам не мог ответить на этот вопрос. Должно быть, услышал от кого-нибудь.

Он заглянул в темный сырой коридор. Похож на кроличью нору из «Алисы в Стране чудес». Вероятно, здесь находятся служебные и хозяйственные помещения дома, скрытые от глаз хозяев и гостей. Хозяевам незачем знать, как живут и работают слуги. Хороший слуга выполняет свои обязанности так, что его не видно и не слышно.

Стоп, а это откуда? Деклан нахмурился. Где он слышал эти слова? От матери? Вряд ли, хоть Колин Фицджеральд порой и проявляла снобизм, высокомерие было ей несвойственно.

Пожав плечами, Деклан прикрыл дверь. Эту часть дома он исследует позже, вооружившись фонариком и, пожалуй, запасом хлебных крошек.

Он двинулся дальше по коридору, заглядывая в дверные проемы. Пустые комнаты, пропахшие сыростью и пылью. За окнами — шум дождя. На некоторых стенах — выцветшие обои, другие ободраны и зияют облупившейся штукатуркой.

Гостиная, кабинет, ванная, а вот и бильярдная — он угадал верно. Даже бильярдный стол красного дерева сохранился.

Деклан обошел его кругом, погладил дерево. Наклонился, чтобы получше разглядеть работу.

Роман с деревом начался у него еще в школе и продолжался дольше, чем любой другой его роман. Тем летом, несмотря на неодобрение родителей, он стал работать в строительной компании. Мать считала, что физический труд не для потомка Фицджеральдов, а Деклан сказал, что скорее умрет, чем проторчит все лето клерком в душной адвокатской конторе. Он хотел работать на свежем воздухе, хотел своими руками создавать нечто реальное.

Это был один из тех редких случаев, когда отец в конце концов встал на его сторону, и они вдвоем переубедили мать.

Деклан уходил на работу на рассвете и возвращался на закате. Кожу его сожгло солнце, руки покрылись царапинами и мозолями. К вечеру он едва волочил ноги, с трудом разгибал спину и при этом был совершенно счастлив.

Тогда-то он и полюбил строительство. Точнее, не столько строительство нового, сколько восстановление старого. Мысль о воскрешении умершего дома, о придании ему прежнего величия и красоты наполняла его радостным волнением, которого не давало ничто на свете.

«Да у тебя, парень, дар божий к этому делу! — говорил ему подрядчик, крепкий упрямый ирландец. — Зоркие глаза, уверенные руки и мозги в придачу!»

То лето Деклан запомнил на всю жизнь, никогда еще он не был так счастлив.

Но, может быть, это счастье ему суждено узнать снова здесь, в Доме Мане. Может быть, он годится на что-то большее, чем изо дня в день делать то, чего от него ждут?

И он продолжал исследовать дом в каком-то радостном предвкушении чуда.

У дверей в бальную залу остановился, расплывшись в широкой улыбке:

— Ух ты! Вот это да!

Голос его, отразившись от стен, разорвал застоялую тишину дома. Деклан шагнул в залу. Пол здесь был неровен, исцарапан, покрыт пятнами. В некоторых местах на нем остались прямоугольные следы, как будто залу разгораживали на несколько комнат, а потом сломали перегородки. Но все это он исправит. Какой-то идиот закрасил лепнину на стенах щедрым слоем краски. И это мы тоже исправим…

Слава богу, потолок не трогали: чудные лепные вазы с цветами и фруктами остались в неприкосновенности. Конечно, им потребуется реставрация. Для этого нужен хороший мастер. Ничего, мастера он найдет.

Деклан распахнул двери, ведущие на галерею, и в залу ворвалось холодное дыхание дождя. Внизу раскинулся заброшенный сад: буйные заросли сорняков, жалкие остатки выложенных камнями дорожек. А когда-то, должно быть, сад был прекрасен. Надо будет нанять ландшафтного дизайнера. Впрочем, Деклан надеялся, что кое-что сможет сделать и сам.

Хозяйственные постройки практически лежали в руинах. Обломок трубы, оплетенная плющом стена сарая, щербатые кирпичи и черепичная крыша старой голубятни — в прежние времена креольские плантаторы разводили голубей.

Вместе с домом Деклан приобрел лишь три акра земли, так что вполне возможно, те строения, которые когда-то принадлежали хозяевам этого дома, сейчас вот так же разрушаются уже в чужих владениях.

А вот эти деревья принадлежат ему. И какие деревья! Аллея старых, поросших мхом виргинских дубов, сикаморы, ветви которых, мощные и длинные, были похожи на шеи бронтозавров.

Какое-то яркое пятно привлекло его внимание: Деклан вышел на галерею, под дождь. Так и есть — цветы! Ярко-алые цветы на ветвях какого-то куста. Что за чертовщина — какому безумному растению вздумалось цвести в январе? Надо будет спросить Реми, сказал он себе.

Прикрыв глаза, Деклан прислушался. Но в доме и вокруг него царила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Дождь стучал по крыше, шелестел в листьях и траве.

«Нет, все-таки я не свихнулся, — подумал Деклан, — я все сделал правильно. Это мой дом, я это чувствую. А если вдруг окажется, что я ошибся и дом мне не по душе — что ж, найду что-нибудь другое. Главное, теперь я знаю, к чему приложить свои силы».

Он вернулся в дом и, напевая себе под нос, прошел через бальную залу в коридор, чтобы осмотреть все пять спален.

Только войдя в первую спальню, он понял, что напевает:

Бал окончен, гаснет день,

Тихо свечи догорают,

Музыка уж не играет,

Дом в покое затихает…

Деклан замер. Оглянулся через плечо, словно ощутив на себе чей-то взгляд. «Откуда эта мелодия, что за слова? Я не мог знать ее раньше…»

Он тряхнул головой.

— Это, наверное, из-за бальной залы, — пробормотал он. — Оказался в ней, подумал про бал, вот и вспомнилась песенка про бал. Все нормально. — И, подумав, добавил: — Кстати, разговаривать с самим собой тоже совершенно нормальное, распространенное явление.

Дверь второй спальни, в отличие от первой, была закрыта. Не было ничего удивительного в том, что старые половицы в коридоре заскрипели под его ногами, но, когда раздался скрип, по спине у Деклана пробежал неприятный холодок.

Вслед за этим ощущением пришла растерянность. Деклан мог поклясться — он чувствовал нежный аромат цветов. Это был запах лилий, украшения свадеб и непременного атрибута похорон. Он словно видел их: в высокой хрустальной вазе, чистые, белоснежные, как наряд невесты, однако было в них что-то смутно зловещее…

Но тут же растерянность сменилась раздражением. Прежде чем переезжать в Новый Орлеан, Деклан отправил в свой новый дом кое-какую мебель, в том числе кровать. Четко объяснил, куда ее поставить: в хозяйскую спальню — ту, что с видом на сад, дубовую аллею и пруд вдалеке.

Но эти идиоты все перепутали — поставили мебель не в ту спальню! Придется ему либо двигать тяжеленную кровать самому, либо устраиваться на ночлег в этой комнате.

Он распахнул дверь — и в нос ему ударил головокружительный аромат. Потрясенный, Деклан понял, что в комнате стоит чужая мебель. Незнакомая кровать — двуспальная, застеленная синим покрывалом. Резная шифоньерка, высокий, черного дерева комод с множеством ящиков. Дерево блестело, и сквозь благоухание лилий пробивался запах воска. Ноги у Деклана подкосились, когда на изящном туалетном столике он заметил букет лилий в высокой хрустальной вазе. А рядом — изящный стульчик с голубой и розовой вышивкой на тканой спинке.

Серебряные гребни, брошь-часики, увенчанную золотыми крылышками. Синие кружевные шторы, мерцающий свет газовых ламп. На спинку стула небрежно брошен белый женский пеньюар. Свечи на камине, старинная фотография в серебряной рамке…

Все это он увидел в одно мгновение, словно при свете вспышки. Но, прежде чем успел осознать, что происходит и как такое возможно, комната уже была пуста и темна, а в окна хлестал дождь.

— Господи Иисусе! — Деклан покачнулся и схватился за дверной косяк. — Что за дела?

Он втянул в себя воздух. Пахло пылью и гнилью — и больше ничем.

Игра воображения, решил Деклан. На самом деле он ничего не видел, никаких запахов не чувствовал. Просто очень живо вообразил, как должна была выглядеть эта спальня сто лет назад. Поддался очарованию этого дома, вот и разыгралось воображение.

Однако переступать порог и входить в комнату ему почему-то не захотелось.

Деклан прикрыл дверь и направился в угловую спальню. Мебель его стояла здесь — все, как он заказывал; и при виде любимой чипендейловской кровати Деклан с облегчением перевел дух, вдруг осознав, что все это время задерживал дыхание.

Пожалуй, единственное, в чем они с матерью сходились, была любовь к антиквариату, к предметам старины, хранящим на себе следы прошлого.

Массивную односпальную кровать без всяких украшений Деклан купил вскоре после того, как они с Джессикой разорвали помолвку. Точнее, после того, как он разорвал помолвку, напомнил он себе, ощутив привычный укол вины. Тогда он решил начать жизнь с чистого листа и начал с новой мебели для спальни.

Холостяцкую кровать Деклан выбрал не только потому, что не собирался обзаводиться семьей, его с первого взгляда привлек ее стиль: массивность и строгость линий, резьба в изголовье и изножье, несколько секретных ящичков, изогнутые ножки. Рядом стенной шкаф с отделениями для телевизора и стереосистемы, по обеим сторонам кровати — две лампы в стиле ар-деко: Деклану нравилось смешение стилей.

И теперь, видя знакомые вещи в просторной спальне с внушительным камином из темно-зеленого камня, с высокими дверями на галерею, с выцветшими обоями и выщербленным от времени полом, он чувствовал, что снова становится самим собой.

К спальне примыкала гардеробная. «Не забыть купить смокинг и белые перчатки!» — усмехнулся Деклан. В ванной он поморщился: кто-то из предыдущих владельцев, видно, переоборудовал ее по моде семидесятых годов — выкрасил в ядовито-зеленый цвет. Что ж, главное, водопровод работает и есть горячая вода.

Сейчас он пройдется по третьему этажу, посмотрит, что там, а потом залезет в ванну цвета авокадо и как следует отмокнет после десяти часов в дороге.

Деклан поднялся наверх. Мелодия вальса снова зазвучала в голове, но Деклан не возражал: с музыкой становилось как-то веселее, как будто он не один в пустом доме. Нет, не то чтобы ему было не по себе, но…

«Отшумело, отмечталось, отболело, отцвело. Что же было, что осталось? Ничего…»

Лестница, ведущая на третий этаж, была узкая. На этом этаже, скорее всего, обитали дети и слуги: ни тем, ни другим роскошь не требовалась.

«В крыло слуг загляну попозже», — подумал Деклан и направился туда, где, по его представлению, должна быть детская, чуланы и выход на чердак.

Он протянул руку к медной дверной ручке, потускневшей со временем. И в этот миг леденящий холод пронесся по коридору. В изумлении Деклан увидел, как у него изо рта вылетает облачко пара.

Он взялся за ручку, но вдруг к горлу подступил приступ тошноты, такой сильный, что пришлось задержать дыхание. Голова закружилась, на лбу выступил холодный пот.

Страх сжал его сердце — такой страх, что Деклан уже готов был броситься прочь. Но, овладев собой, отступил на шаг, уперся спиной в стену. Ужас душил его.

«Не входи туда! Не входи!»

Деклан не знал, откуда возник этот голос в его голове, но был готов внять ему. Ему уже приходилось слышать, что в Доме Мане обитают привидения: что ж, против призраков в своих личных владениях он вообгце-то не возражал… По крайней мере до этой минуты.

В эту минуту он ясно осознал, что ни за что на свете не решится в одиночку открыть эту дверь и столкнуться с тем, что ждет его там, по ту сторону порога. Особенно на пустой желудок и после десяти часов за рулем.

— Что я вообще здесь делаю? — громко произнес он, пытаясь развеять страх звуком собственного голоса. — Надо спуститься вниз, разобрать вещи. Так, я иду вниз и разбираю вещи.

— С кем это ты разговариваешь, приятель?

Деклан подпрыгнул, словно баскетбольный мяч. В последний миг ему удалось замаскировать постыдный вскрик, готовый вырваться из глотки, куда более мужественным восклицанием:

— Черт бы тебя побрал, Реми! Ты меня до чертиков перепугал!

— Извини, что прервал твою беседу с дверью. Я, пока поднимался, окликнул тебя пару раз. Ты, похоже, не слышал.

— Да, наверное, не слышал.

Деклан привалился к стене, стараясь восстановить дыхание, и наконец поднял взгляд на своего друга.

За эти годы Реми Пейн почти не изменился: все та же озорная, почти мальчишеская красота, тот же вид «свободного художника». Однако теперь Деклан понимал, что его друг просто создан для работы адвокатом. Стройный, подвижный, с пронзительными голубыми глазами и выразительным ртом, сейчас он улыбался обезоруживающей улыбкой, от которой, должно быть, таяли даже суровые сердца служителей правосудия.

Реми и прежде был худощавым — и за десять лет почти не набрал вес, хотя аппетит у него всегда был волчий. В колледже он носил длинные волосы, сейчас его густые темно-каштановые волосы были коротко подстрижены.

— Ты вроде бы сказал, что будешь через пару часов.

— Ну да. А сколько прошло? Ах да, черт, два с половиной. Дек, у тебя тут все нормально? Что-то вид у тебя…

— Просто устал. Ох, как же я рад тебя видеть!

— Вовремя вспомнил! — И Реми заключил приятеля в объятия. — Ух ты, дружище, да ты накачался! Какие мышцы! Ну-ка покажи бицепсы!

— Да хватит тебе! — Деклан похлопал его по спине и высвободился из его объятий. — Скажи-ка лучше вот что… — Он обвел широким жестом все окружающее. — Как, по-твоему, я совсем рехнулся?

— Конечно! Да ты и всегда был не в себе. А теперь пойдем выпьем.

Они устроились на полу в бывшей курительной комнате с пиццей и бутылкой «Джима Бима».

Первый глоток бурбона согрел Деклана изнутри, разгоняя тревогу и страх. А огромный кусок пиццы с пепперони окончательно убедил в том, что все неожиданные волнения и страхи этого вечера вызваны лишь усталостью и голодом.

— Ты так и будешь жить на полу? Или привез с собой хотя бы пару стульев?

— Пара стульев мне не требуется. — Деклан взял у Реми бутылку, глотнул еще бурбона. — По крайней мере пока. Хочу пожить просто. Кровать и еще кое-что я привез. Ну, на кухню можно стол поставить. А со всем прочим подожду, пока не приведу дом в порядок.

— Учитывая состояние дома, — проговорил Реми, оглядываясь вокруг, — к тому времени, как ты закончишь ремонт, тебе понадобится кресло-каталка.

— Да ремонт-то здесь нужен в основном косметический. Насколько я знаю, самую серьезную работу предыдущие владельцы здесь провели. Хотели сделать из особняка отель в стиле ретро или что-то в этом роде. Почти полгода его ремонтировали, а потом вдруг продали и исчезли. Должно быть, средств не хватило.

Приподняв брови, Реми провел пальцем по слою пыли на полу.

— Жаль, пыль и грязь не пользуются спросом на рынке — иначе ты бы стал миллионером. Ах да, я и забыл, ты у нас и так миллионер. Кстати, как твои родные?

— Нормально.

— И наверное, думают: бедный наш мальчик, он сошел с ума! — Реми покрутил пальцем у виска. — Шарики за ролики заехали.

— Очень может быть. Может, они и правы. Но, черт побери, это мои шарики и мои ролики — имею право распоряжаться ими как хочу. Знаешь, я в какой-то момент понял: еще одно досудебное слушание — и утоплюсь в Бостонском заливе.

— Понимаю тебя. Корпоративное право хоть кого доведет до ручки. — Реми облизал пальцы. — Попробуй-ка заняться уголовным правом, как я! Каждый процесс — приключение. Только скажи, и мы тебе организуем контору в Новом Орлеане!

— Спасибо, я подумаю. А ты, я вижу, все так же любишь свою работу.

— Еще бы! Просто обожаю! Для меня каждый процесс — дуэль с системой, только не на шпагах, а мозговая. Знал бы ты, на какие уловки иной раз приходится пускаться… — Реми покачал головой и снова потянулся к бутылке. — А тебе, Дек, насколько я помню, никогда не нравилась юриспруденция, так ведь?

— Верно, никогда.

— Выбросил к чертям все годы, проведенные в Гарварде. Этим тебя попрекают родственнички?

— И этим тоже.

— Наплюй! Ты же знаешь, Дек, на самом деле ничего ты не выбросил. Наоборот, многое приобрел, так что расслабься и наслаждайся жизнью. Ты теперь в Новом Орлеане — по крайней мере, поблизости от Нового Орлеана, — а у нас принято смотреть на вещи легко. Эту угрюмость северян мы с тебя живо соскребем! Оглянуться не успеешь, как начнешь отплясывать тустеп и питаться красными бобами с рисом!

— Посмотрим…

— Как обустроишься, приезжай в город. Мы с Эффи сводим тебя куда-нибудь поужинать, хочу тебя с ней познакомить.

Реми сбросил пиджак, ослабил узел галстука, закатал рукава офисной синей рубашки. Если бы не короткая стрижка, он бы ничем не отличался от того паренька, вместе с которым Деклан поглощал пиццу и виски в Гарварде одиннадцать лет назад.

— Ты и в самом деле решил жениться?

Реми шумно вздохнул:

— Настанет двенадцатое мая — и прощай холостяцкая свобода! Да, Дек, решил остепениться, Эффи — это то, что мне нужно.

— Библиотекарша — с ума сойти! — покачал головой Деклан.

— Специалист по поиску информации, — строго поправил его Реми, но тут же прыснул: — Ну да, библиотекарша, книжный червь. Самый очаровательный на свете, красавица и умница. Я от нее без ума. Серьезно, Дек, я очень ее люблю.

— Рад за тебя.

— А ты все еще переживаешь из-за этой своей… как ее… Дженнифер?

— Джессики. — Деклан поморщился и торопливо глотнул виски, словно желая смыть с языка вкус ее имени. — Честно говоря, мне до сих пор не по себе — отменить свадьбу за три недели до венчания…

Реми пожал плечами:

— Учись во всем находить хорошие стороны. После венчания все было бы сложнее.

— Да уж, — пробормотал Деклан, мрачно уставившись на быстро пустеющую бутылку. — Но, знаешь, мне кажется, если бы мы обвенчались, а на другой день развелись — ей было бы легче. — Он поморщился. — По крайней мере, хуже бы не было, хуже просто не бывает. Кстати, теперь она встречается с моим кузеном Джеймсом.

— Джеймс… Джеймс… Это который с писклявым голоском или другой — с прической, как у Дракулы?

— Ни тот, ни другой. — Деклан невольно усмехнулся. Старый друг Реми ничуть не изменился! — Джеймс — идеальный жених! Пластический хирург, играет в поло и собирает марки.

— A-а, вспомнил! Такой низенький, без подбородка и с ужасным северным выговором!

— Ну да, только подбородок у него теперь волевой и решительный — Джеймс его исправил хирургическим путем. Если верить моей сестре, у него с Джессикой все серьезно. «Есть все-таки на свете справедливость!» — заявила мне сестрица.

— Знаешь, если она так переживает за эту Дженнифер и осуждает тебя, пусть радуется, что не ты станешь ее мужем.

— Джессику. Ну да, я ей так и сказал. — Деклан энергично взмахнул рукой с зажатой в ней бутылкой. — После этого она две недели со мной не разговаривала. И слава богу! Вообще-то я сейчас не самый большой любимчик в клане Фицджеральдов.

— Знаешь, Дек, что я тебе скажу? Не заморачивайся ты на этот счет, живи как хочешь!

Деклан рассмеялся и протянул Реми бутылку.

— Выпьем за легкое южное отношение к жизни!

Он достал из коробки еще кусок пиццы.

— И давай поговорим о чем-нибудь другом. Хочу тебя расспросить об этом доме, я навел о нем справки после того, как мы в первый раз сюда приехали.

— Хочешь сказать, когда два пьяных обормота вломились сюда среди ночи?

— Ну да. Кстати, если не хотим повторить ту ночную сцену, то с бурбоном пора завязывать. Итак, дом был построен в 1879 году, после того как старый особняк сгорел при пожаре. Причины пожара так и остались неизвестными: очень возможно, это было как-то связано с последствиями Гражданской войны.

— Войны против агрессоров-северян! — предостерегающе подняв палец, поправил его Реми. — Не забывай, проклятый янки, ты сейчас по другую сторону фронта!

— Хорошо-хорошо, извини. Так вот, согласно старым документам, Мане скупили задешево землю, оставшуюся без хозяев, и возвели на ней этот дом. Выращивали они в основном сахар и хлопок, сдавали земельные участки в аренду, жили богато и счастливо лет двадцать. У них было двое сыновей, оба умерли молодыми. Потом умер и старик. Дольше всех продержалась вдова, но в конце концов и ее хватил удар. Наследников у них не осталось. Упоминается внучка, но она была вычеркнута из завещания. Дом был продан с аукциона и с тех пор переходит из рук в руки, но по большей части пустует.

— Ну и…

Деклан наклонился к другу.

— Как ты считаешь, здесь могут быть привидения?

Реми извлек из коробки последний кусок пиццы.

— Так весь этот урок истории тебе понадобился для того, чтобы задать один-единственный вопрос? Дружище, из тебя получится отличный новоорлеанский адвокат! А привидения здесь, конечно, есть. — Он отправил пиццу в рот и принялся с наслаждением жевать. — Еще бы им не быть! В любом уважающем себя доме столетней давности непременно обитает фамильный призрак. Ты упомянул внучку, по матери она была Роуз — я об этом знаю, потому что прихожусь четвероюродным кузеном Симонам, а они как раз потомки Роузов. Так вот: мамаша ее, как говорят, сбежала с каким-то парнем, а девочку вырастила родня с материнской стороны. Что случилось с ее папашей, не помню, но можно выяснить. Зато точно помню, что Анри Мане, его жена Жозефина и один из сыновей — не знаю только который — умерли в этом самом доме. Еще бы им теперь не бродить здесь, звеня цепями!

— Как они умерли? Своей смертью?

Реми недоуменно нахмурился.

— Насколько я в курсе, да. А что?

— Не знаю. — Деклан вздрогнул. — Ощущения от дома какие-то… странные.

— Хочешь, подыщу тебе экзорциста? У нас в Новом Орлеане колдуны и экстрасенсы на каждом углу. Приглашу какую-нибудь хорошенькую колдунью, чтобы изгнала призраков и вызвала доброго духа тебе для компании…

— Нет уж, спасибо!

— Если передумаешь, дай мне знать, — подмигнул Реми. — Я с такими специалистами знаком!

К полуночи ни колдуны, ни призраки Деклана уже не интересовали. Все, чего он хотел — принять душ и завалиться спать. От «Джима Бима» приятно гудело в голове: распрощавшись с Реми, Деклан порылся в своем багаже, извлек белье и полотенца и перенес наверх все, что могло понадобиться ему с утра.

Постелив постель — скорее из чувства долга, чем из любви к порядку, — он минут десять постоял под душем, а затем нырнул под одеяло и закрыл глаза, вслушиваясь в нескончаемую колыбельную дождя.

Через минуту он уже крепко спал.

Наверху плакал ребенок.

Странно, но Деклана это совсем не удивило. Что тут такого? Младенцы часто плачут по ночам или когда им заблагорассудится. Вопли младенца не пугали его, скорее раздражали.

Хоть бы кто-нибудь взял его на руки и… что там положено делать с плачущими детьми? Накормил, покачал, сменил пеленки.

В детстве, когда Деклан просыпался от ночных кошмаров, мама или няня, а иногда и отец заходили к нему, гладили по голове, сидели с ним, пока его страх не рассеивался.

Но этот младенец не напуган, он просто хочет есть.

Деклан не понимал, откуда это знает. Просто знал — и совершенно этому не удивлялся.

До того мгновения, пока окончательно не проснулся — голый, весь в поту, стоя перед дверью, ведущей на третий этаж.

3

Он снова ходил во сне. Такого с Декланом не случалось с далекого детства.

Однако в смутном свете пасмурного зимнего дня нетрудно было объяснить, как и почему это произошло: долгий путь, усталость, жирная пицца, выпивка на ночь и болтовня о привидениях.

Труднее объяснить, почему, когда он вынырнул из сна и обнаружил себя перед дверью третьего этажа, его снова охватил невыразимый ужас. Словно ночное странствие вмиг обернулось кошмаром — кошмаром, в котором, казалось, еще звучали отголоски детского плача.

Ни за какие блага мира Деклан не согласился бы открыть эту дверь. Да что там — не открыл бы ее, даже если бы ему угрожали немедленной смертью!

И он бросился бежать. Пулей пронесся по лестнице, подгоняемый собственным страхом, и заперся в спальне. «Как ненормальный», — мрачно думал он сейчас над чашкой тепловатого растворимого кофе.

Слава богу, никто не видел его позора.

Однако, пожалуй, такая первая ночь в новом доме — дурное предзнаменование. Таинственные сквозняки, призрачный младенец, ночная прогулка… А ведь можно было бы сидеть сейчас в Бостоне, потягивать пиво и смотреть футбол!

Быть может, стоит поподробнее изучить историю дома? «Моего дома», — напомнил он себе, облокотившись на мокрую балюстраду галереи и выглядывая в сад.

Все, что он видит вокруг, принадлежит ему. Вот приведет он в порядок сад — и с этого балкона будет открываться прекрасный вид.

Дождь только что закончился: тяжелые капли влаги стекали с листьев и с глухим стуком шлепались на землю. Над землей стлался туман, и его затейливые клубы, как призрачные змеи, скользящие между деревьями, придавали их силуэтам романтическую загадочность.

Если бы из-за облаков выглянуло солнце, пейзаж заиграл и заблестел бы чудными красками. Но ни один солнечный луч не прорывался сквозь низкие облака.

Деклан видел пруд — маленький, почти сплошь затянутый ряской. По обе стороны от него поля, пожелтевшие или черные, уже вспаханные и засеянные, ждущие весенних всходов. Чуть дальше извивалась тонкая лента реки, прокладывая себе путь среди глубоких теней Болота.

Над рекой навис хлипкий на вид горбатый мостик: размытая дорога вела от него к одноэтажному домику, почти скрытому за деревьями. Деклан не видел, но ясно представлял себе, как из трубы над крышей домика поднимается дымок и смешивается с туманом.

Сам он сегодня уже поднимался на крышу и с удовлетворением обнаружил, что и черепица, и трубы в отличном состоянии. Видимо, их, как и галерею на втором этаже, привели в порядок предыдущие владельцы.

По всей видимости, они же начали работы и на задней галерее — собирались ее застеклить, но не довели дело до конца.

Что ж, хорошая мысль, возможно, он закончит начатое ими.

Неизвестно, что случилось с предыдущими хозяевами — не позволили финансы или пропала охота заниматься домом, — но Деклан был уверен, что с ним такого не произойдет.

Денег у него полно, охоты — тем более! Сейчас, глядя на неторопливо текущую реку, он чувствовал, что готов горы свернуть.

Деклан поднес чашку к губам и снова опустил, заметив на другом берегу реки между деревьями женщину. Она шла к реке, и рядом с ней бежал большой черный пес.

Лица он разглядеть не мог — женщина была слишком далеко. Видел только джинсы, рубашку в красную клетку, копну кудрявых темных волос. Интересно, молодая она или старая? Хорошенькая или так себе?

«Будем считать, что это молодая и хорошенькая девушка», — решил Деклан.

Она подкинула мяч в воздух. Пес подпрыгнул за ним, но незнакомка успела его поймать. Еще дважды она подбрасывала мяч, а пес прыгал и скакал вокруг нее, нетерпеливо ожидая развлечения. И вдруг она, словно питчер в бейсболе, резко развернулась и запустила мяч себе за спину — в пруд. Не раздумывая, пес бросился за ним, прыгнул в воду и поймал мяч зубами прежде, чем тот коснулся воды.

«Молодчина!» — подумал Деклан, с улыбкой наблюдая за тем, как девушка прыгает от восторга и хлопает в ладоши.

Жаль, что она так далеко и он не слышит ее голоса. Должно быть, она сейчас смеется мелодичным грудным смехом. Тем временем пес выбрался из воды, положил мяч к ногам хозяйки и отряхнулся, разбрызгивая кругом сверкающие капли.

Должно быть, он насквозь вымочил ей джинсы. Но девушка не отскочила, не принялась поспешно отряхиваться.

Она снова послала мяч в полет, и пес снова бросился за ним. Теперь Деклан наблюдал за ними, не отрывая глаз.

Он представлял себе: вот они с собакой переходят через мост. Видят его на балконе. Он машет девушке рукой и приглашает зайти на чашку мерзкого кофе… Почему бы и нет? Разве южане не славятся своим гостеприимством?

Нет, лучше так: он спускается к ним. Девушка играет с собакой и вдруг, поскользнувшись на мокрой траве, падает в пруд. А он протягивает ей руку и помогает выбраться. Нет, еще лучше: она не умеет плавать, он бросается за ней в воду и спасает ее.

А потом — слово за слово, они занимаются любовью на мокрой траве в призрачном свете пасмурного дня. Влажное гладкое тело ее вздымается над его телом. Он сжимает в ладонях ее полные груди, а его…

— М-да… — протянул себе под нос Деклан, глядя, как исчезают за деревьями незнакомка и ее пес.

Он сам не знал, смущение испытал или облегчение, обнаружив, что возбужден. За полгода, прошедшие после разрыва с Джессикой, он занимался сексом лишь один раз, и то скорее подчиняясь обстоятельствам, чем в силу желания.

Но раз у него встает из-за каких-то дурацких фантазий о женщине, которую он даже толком не разглядел, значит, о потенции можно не беспокоиться.

Деклан выплеснул остатки кофе в траву. Начинать день с эротических фантазий — одно удовольствие, а вот о растворимом кофе этого не скажешь. Значит, пора перейти к суровой прозе жизни.

Сунув в карман бумажник и ключи, Деклан отправился в город за покупками.

Поход по магазинам занял у него почти весь день. И не потому, что список покупок был обширным, — Деклан хотел получше познакомиться с городом, который собирался назвать своим.

Если Бостон — респектабельная дама, прячущая скелеты в шкафах, то Новый Орлеан можно сравнить с куртизанкой — жизнелюбивой, беззаботной, смеющейся над предрассудками и не стесняющейся своей репутации.

Начал Деклан с завтрака, обильного и настолько богатого холестерином, что любого приверженца здоровой пищи от одного вида его тарелки должен был хватить инфаркт.

Он купил зерновой кофе и кофемолку, к кофе — булочки и пирожные. Загрузил в багажник типично холостяцкие продукты: пиццу, кукурузные хлопья, разнообразную еду быстрого приготовления. В винном магазине закупил пиво, бурбон и несколько бутылок хорошего вина.

Затем вспомнил, что для еды нужна посуда, оставил машину на улице и отправился в пешую прогулку, глядя по сторонам и вдыхая ароматы южного города. Купил набор пластмассовых тарелок, вилок и ножей. Послушал уличного музыканта и вознаградил его первым за день долларом.

Избежал искушения заглянуть в антикварные лавки, победил соблазн углубиться во Французский квартал. Из-за дверей клубов доносилась легкая музыка, из дверей ресторанов плыли аппетитные запахи. Деклан купил себе на вынос муфулетту — башню из мяса и сыра на итальянской булочке, обильно политую оливковым маслом, — чтобы съесть ее дома.

Возвращаясь к машине, он разглядывал туристов, выходящих с туго набитыми сумками из «Кафе дю монд» и из сувенирных лавок на набережной, гадалок на Джексон-сквер, за десять долларов готовых рассказать твое прошлое, настоящее и будущее. Из переулков доносились омерзительные запахи переполненных мусорных баков, смешанные со сладковатым запашком марихуаны.

Над магазинчиком, торгующим эротическими свечами, он увидел заставленный цветами балкон, а на балконе — невероятных объемов негритянку, с наслаждением раскуривающую косячок.

«Теперь это мой город», — с ухмылкой подумал Деклан.

В магазине он купил подарок для Реми — большую свечу в виде обнаженной женщины с грудями-торпедами — и, улыбаясь во весь рот, направился к машине.

Домой Деклан вернулся воодушевленный. Выгрузил покупки из машины, распихал их куда придется и начал инспекцию первого этажа. На этот раз он переходил из комнаты в комнату с ручкой, блокнотом и рулеткой — измерял, делал пометки, составлял план работ, записывал их последовательность.

Начал он с кухни. Кое-какой опыт по этой части у него уже имелся: Деклан переоборудовал кухню в своей квартире в Бостоне и помог приятелям переоборудовать свои. Он хотя и не умел готовить что-то сложнее омлета или сэндвичей, но считал, что кухня — сердце любого дома.

Кухня Дома Мане хранила на себе следы заботы последних владельцев — было это, очевидно, в начале восьмидесятых: плитка на полу, сверкающая металлическая раковина, посередине — огромный серебристый, словно айсберг, кухонный стол.

Деклан мысленно отметил достоинства кухни: большие окна, старинный, но удобный каменный очаг, кессонный потолок. Понравилась ему и большая кладовка; впрочем, подумал Деклан, ее лучше переделать под кладовку для одежды. Пол он сделает как положено, дощатым, сдерет со стен слащавые обои с чайничками и чашками, а стол-айсберг заменит старинным деревянным столом под стать прочей обстановке.

Раньше Деклан считал, что интерьер квартиры — не самая сильная его сторона. Эту задачу он уступал Джессике, предпочитавшей классический стиль и пастельные тона.

Однако теперь у него было собственное видение и свои пожелания. Ему нравятся яркие краски, причудливые линии, необычные предметы. Да, он хочет, чтобы его дом выглядел необычно, и так и будет, потому что это, черт побери, его дом и только самому Деклану решать, каким он должен быть!

В старинных шкафах с застекленными дверцами он расставит, словно в музейных витринах, старинную посуду. Тарелки и блюда начала века, затейливые бутылки из цветного стекла, мейсоновские фарфоровые кувшины. Вразнобой, как бы в беспорядке. Потемневшие от времени, с паутиной трещинок — тем лучше!

Столешницы — только деревянные, раковины — только медные. В разводах, в темных пятнах — отлично: чем больше следов времени, тем более настоящими они выглядят.

Огромный холодильник, большая сушка для посуды. Все — с деревянной облицовкой. И дерево должно выглядеть так, как будто ему не меньше ста лет. На такой кухне и готовить приятно!

Деклан бродил по кухне с рулеткой, исписывал страницы в блокноте, вычеркивал и писал заново. Потом, переместившись из кухни в библиотеку, разложил на полу справочники и руководства. За чтением съел половину купленного сэндвича и выпил столько кофе, что у него начался звон в ушах.

Будущая библиотека виделась ему такой: книжные полки от пола до потолка, темно-зеленые стены, нежно-кремовый потолок и лепные карнизы, массивные серебряные подсвечники на каминной полке. Надо в первую очередь проверить все камины и трубы: Деклану не терпелось разжечь огонь в каминах и изгнать из комнат застарелый холод.

Везде, где сохранилась отделка, нужно будет привести ее в порядок — отчистить, подобрать нужный колор. А вот с раздвижными дверями в библиотеку, как и с массивной дверью, отделяющей курительную от дамской гостиной, ничего делать не надо — они в отличном состоянии.

Пол в библиотеке тоже в порядке — видно, о нем позаботился кто-то из прежних владельцев.

Деклан опустился на четвереньки, провел ладонями по гладкому дереву. Немного отшлифовать, покрыть лаком или парой слоев краски — и готово. Пол почти не пострадал от времени: видно, его сохранили толстые обюссоновские ковры, заказанные давным-давно Жозефиной Мане в Париже…

Деклан поднялся на ноги и почувствовал запах бренди, смешанный с запахом кожи, воска и роз. С затуманенным взглядом, словно всматриваясь во что-то далекое, он остановился у изразцового камина, провел большим пальцем по сколотой плитке в углу. Роспись на изразцах — явно ручная работа, из Италии, очень дорогая. А вот эта плитка закруглена — не подходит к остальным: видно, ее меняли.

Ах да, это Жюльен, в очередной раз напившись, в одном из своих приступов ярости сбросил с камина подсвечник и разбил изразец…

В кармане пронзительно зазвонил мобильник. Деклан, словно проснувшись ото сна, недоуменно оглянулся кругом. Что он сейчас делал? О чем думал? Взглянул на палец и обнаружил, что почти до крови стер его об отколотый угол изразца. Ничего не понимая, он вытащил телефон.

— Да! Алло!

— Наконец-то! Я уж думал, тебя аллигаторы съели! — раздался в трубке веселый голос Реми. Деклан все еще недоуменно смотрел на камин. Он думал об этих изразцах. Но что…

— Я… я здесь, хожу по комнатам, вымеряю расстояния, ну и все такое.

— А не хочешь ли выбраться в город? У меня вечером встреча, а после нее мы могли бы с тобой где-нибудь посидеть и выпить. Вместе с Эффи, если удастся и ее вытащить.

— А сколько сейчас времени? — Деклан повернул запястье, чтобы взглянуть на часы. — Полночь? Уже полночь?

— Нет, конечно! Ты что, напился?

— Я пил только кофе. — Он посмотрел на часы, потряс головой. — Должно быть, батарейка села.

— Еще и семи нет. Я освобожусь где-то к девяти. Давай выезжай! Встретимся в «Этруа» — это во Французском квартале, на улице Дофин, в квартале от Бурбона.

— Хорошо. — Деклан провел рукой по волосам, потрогал лоб, обнаружив на нем мелкие бисеринки пота. — Да, отлично. Приеду.

— Дорогу тебе объяснить, янки?

— Сам найду. — Он облизнул саднящий палец. — Реми!

— Да, папа с мамой так меня назвали.

Деклан тряхнул головой, сам себе удивляясь.

— Ничего, неважно. Увидимся.

Из дома Деклан выехал заранее — не потому, что так хотел выпить, а чтобы увидеть, как преображается Новый Орлеан с наступлением вечера. Улицы уже были расцвечены карнавальной россыпью огней и наполнились толпами людей, жаждущих веселья.

Однако, на взгляд Деклана, не туристы и не торговцы были главными героями на этой красочной сцене. Главным был сам город и его музыка.

Музыка звучала из всех дверей: терпкий джаз, жаркий рок-н-ролл, блюз, от которого тает сердце. Галереи ресторанчиков над тротуарами были полны посетителей, изгоняющих промозглый январский холод выпивкой и острой едой. У дверей стриптиз-клубов извивались соблазнительные танцовщицы, обещая всевозможные наслаждения; в магазинах бесперебойно звенели кассовые аппараты — толпы туристов спешили обзавестись футболками с праздничными логотипами и карнавальными масками. В барах приезжим подавали коктейль харрикейн, а тем, кого так легко не проведешь, — пиво и виски.

Но главное — музыка…

Он слушал ее не ушами — впитывал всем телом, проходя по улице Бурбон мимо распахнутых освещенных дверей и внезапных провалов в темные дворики.

Поравнялся с шумной компанией — сгрудившись на тротуаре, женщины стрекотали, как сороки. Уловил их запах — запах цветов и конфет — и ощутил типично мужской прилив паники пополам со стыдливым удовольствием, когда при виде его они разразились смехом.

— Какой красавчик! — громко проговорила одна.

Деклан сделал вид, что не слышал. Женщины, сбившиеся в стаю, для него были существами загадочными и даже пугающими.

Вдруг ему пришло в голову: предстоит знакомство с Эффи, она невеста его друга — надо бы преподнести ей какой-нибудь милый подарок. Деклан понятия не имел, что она любит, да и что она за человек, коль уж на то пошло. Однако выбирать подарки умел и любил.

Жаль только, что эта мысль пришла ему в голову так поздно. Без особой надежды Деклан заглянул в первый же попавшийся на его пути магазинчик. Здесь торговали сувенирами для туристов. Нет, скрученный винтом пластмассовый член — не лучший дар для первого знакомства. «Ладно, подарок подождет, — решил он. — В крайнем случае куплю какой-нибудь парфюмерный набор или что там обычно дарят девушкам…»

И тут он увидел серебряную лягушку. Она чуть приподнялась, готовясь к прыжку. На плутоватой лягушачьей морде сияла широкая улыбка, мгновенно напомнившая Деклану Реми.

Если уж Эффи влюбилась в его приятеля, значит, должна оценить хорошую шутку! И Деклан попросил завернуть ему лягушку и перевязать красной лентой.

До девяти было еще далеко, когда он свернул на улицу Дофин.

Сначала он собирался посидеть в баре где-нибудь в центре, может быть, выпить пивка, послушать музыку, словом, отдохнуть как следует. В ближайшие несколько недель ему предстоит трудиться без отдыха: дни его будут посвящены ремонту кухни, вечера — планам работы на следующий день. Предстоит нанимать рабочих, торговаться с ними, давать им задания и проверять, как они выполняются.

Но сегодняшний вечер он проведет с друзьями. А потом вернется домой и проспит свои законные восемь часов.

Вывеску «Этруа» он заметил сразу. Трудно было не заметить эти ярко-голубые буквы, весело пляшущие над истертой временем деревянной дверью здания.

Над вывеской нависала галерея — типичный новоорлеанский балкон с резной изящной решеткой. Однако весь он был заставлен горшками с ярко-розовой геранью, а саму решетку обвивали провода с крохотными белыми лампочками, мигающими и мерцающими каким-то сказочным светом. Картина получилась милая и какая-то очень женственная. На таком балкончике приятно сидеть, потягивая вино и глядя на снующих внизу прохожих.

Деклан отворил дверь. В уши ему ударила ритмичная танцевальная музыка, в нос — запах виски и чеснока.

На маленькой сцене играл маленький оркестр: скрипка, гитара, аккордеон и ударные. Свободное пространство перед сценой до отказа было забито вдохновенно отплясывающими парочками.

В баре полутемно, но Деклан сразу увидел, что свободных столиков нет. Он двинулся к бару. Почерневшая от времени деревянная стойка отполирована до блеска. Несколько высоких табуретов сдвинуты вместе, а свободен только один, крайний слева. Недолго думая, Деклан ринулся вперед, пока кто-нибудь не перехватил свободное место.

За барной стойкой перед зеркалом выстроилась батарея бутылок, а между ними — солонки и перечницы самых разнообразных размеров, форм и цветов. Чего здесь только не было: и элегантная пара в смокинге и вечернем платье, и две забавные собаки, и карнавальные маски, и феи с крылышками, и даже набор из двух роскошных женских грудей.

Деклан не мог отвести глаз от этой коллекции. Хотел бы он познакомиться с человеком, собирающим и выставляющим на всеобщее обозрение фей и женские бюсты! Кто бы он ни был, должно быть, он хорошо знает вкусы жителей Нового Орлеана.

Скрипачка на сцене вышла вперед и запела на местном диалекте. Голос ее был резким и визгливым, как ржавая пила, но при этом, как ни странно, брал за сердце. Отбивая ногой ритм, Деклан взглянул в дальний конец бара. Там быстро и умело, с почти балетной грацией, разливал напитки парень с дредами до пояса и лицом, словно высеченным из кофейного дерева.

Деклан хотел поднять руку, чтобы подозвать бармена, но тут дверь позади барной стойки распахнулась, и появилась ОНА.

Позже, когда к Деклану вернулся разум, он заключил, что ее появление поразило его, словно мощный удар под ребра. Однако сердце его не остановилось — напротив, забилось быстрее. Кровь яростно понеслась по жилам, и чресла, и мозг словно проснулись после долгого и безмятежного сна.

«Наконец-то! — словно прозвучало у него внутри. — Долго же ты спал!»

Стук собственного сердца грохотал у него в ушах, заглушая и музыку, и голоса. Все, кроме нее, пропало из поля зрения — как будто она стояла в лучах прожектора на темной сцене.

Она не была красивой ни в одном из общепринятых смыслов этого слова. Нет, она была потрясающей!

Волосы цвета южной полночной тьмы непослушными кудрями падали на плечи. Узкое лицо, тонкий аристократический нос, высокие скулы, заостренный подбородок, миндалевидные глаза под тяжелыми веками, крупный подвижный рот, сочные губы, ярко-алая помада.

«Удивительно, — подумал Деклан, когда к нему вернулась способность мыслить, — черты ее лица словно взяты от разных людей, казалось бы, они совсем не сочетаются, но в целом это совершенство, что-то невероятное».

Невысокая, стройная, почти хрупкая. Однако закатанные рукава ярко-оранжевой блузки открывают сильные руки с тонкими запястьями, а низко расстегнутый воротник не скрывает полной груди. В ложбинке меж грудями сверкает крошечный серебряный ключик на цепочке.

Кожа у нее смуглая, а глаза с таинственным блеском цвета горького шоколада.

С легкой лукавой улыбкой на алых губах она подошла к нему, наклонилась через стойку. Теперь, когда лица их почти соприкасались, он разглядел крохотную родинку над ее верхней губой. И ощутил запах жасмина, от которого у него закружилась голова.

— Чего пожелаешь, голубчик?

«О-о-о! — мысленно воскликнул Деклан. — У меня столько идей!»

Но вслух ему удалось выдавить только:

— М-м… э-э…

Склонив голову, она с интересом его рассматривала. Затем снова заговорила — мягким певучим голосом:

— Жажда замучила? Или голод?

— А… я… — До чего же ему хотелось коснуться этих алых губ, этой крохотной впадинки над верхней губой! — Мне «Корону».

Он смотрел, как она открывает бутылку, выжимает в стакан дольку лайма. Походка у нее словно у танцовщицы: что за танец — балет или стриптиз, — Деклан пока не определил.

— Меню посмотришь, красавчик?

— Э-э… — «Господи, Фицджеральд, да соберись ты!» — приказал себе Деклан. — Да, спасибо. А что он отпирает? — Она вопросительно подняла брови, протягивая ему бутылку. — Твой ключ.

— Этот? — Она провела по ключику пальцем — и от этого простого движения кровь застучала у него в висках. — Сердце мое, что же еще!

Он протянул ей руку. Быстрым отчаянным жестом, чувствуя, что, если не дотронется до нее сейчас же, просто рухнет без сил наземь.

— Я Деклан.

— Да неужто? — Она задержала его руку в своей. — Красивое имя, необычное.

— Да, ирландское.

— Надо же. — Она перевернула его руку ладонью вверх, словно решив погадать по руке. — Ну-ка, что у нас тут? В городе ты недавно, но надеешься остаться здесь надолго. Приехал с Севера — верно, Деклан?

— Верно. Должно быть, нетрудно догадаться.

Она подняла глаза — и сердце его ухнуло.

— Это еще не все, что я о тебе знаю. Ты богатый адвокат-янки из Бостона, купил Дом Мане.

— Мы знакомы? — Он сжал ее руку. Странное чувство охватило его — словно со щелчком вставало на место какое-то потерянное звено его судьбы. — Раньше встречались?

— Не в этой жизни, дорогой. — Она похлопала его по руке и двинулась дальше вдоль стойки, где ее ждали другие посетители.

Однако то и дело бросала быстрые взгляды в его сторону. По описанию Реми она ожидала увидеть совсем другого человека… А впрочем, бог его знает, чего она ожидала! Явно не этого, однако она любит сюрпризы. А этот мужчина с глазами цвета штормового неба, сидящий за барной стойкой, похоже, способен ее удивить.

Красивые у него глаза. И как он на нее смотрел! Она привыкла читать в глазах мужчин желание, но в его взгляде было нечто большее — настоящее потрясение. Что ж, это лестно.

Сильный мужчина, из тех, кому не грозят поражения, — и вдруг теряется и начинает запинаться, едва ты ему улыбнешься. Необычное ощущение — и очень, очень приятное.

Хоть к пиву он почти не притронулся, она сочла нужным вернуться к нему и легонько постучать пальцем по бутылке.

— Хочешь еще?

— Нет, спасибо. Может быть, присядешь? Чем тебя угостить: выпивкой, кофе, машиной, новым домом?

— Что это у тебя здесь?

Он перевел взгляд на сверток, перевязанный яркой лентой.

— Подарок. Я здесь жду кое-кого.

— И многим женщинам ты даришь подарки, Деклан?

— А это не женщина… то есть не моя женщина. У меня сейчас нет… гм… прошу прощения, обычно у меня выходит получше.

— Лучше выходит что?

— Любезничать с прекрасными дамами.

Она рассмеялась хрипловатым грудным смехом. Смехом из его фантазий.

— Почему бы тебе не передохнуть немного? Очистим себе столик и попробуем познакомиться заново.

— По-моему, и первый раз был неплох. А отдыхать мне некогда — я ведь здесь хозяйка.

— Это твое кафе?

— Ну да. — Рядом появилась официантка с подносом, и она повернулась к ней.

— Подожди. Подожди! — Он снова схватил ее за руку. — Я ведь даже не знаю твоего имени! Как тебя зовут?

— Анджелина, — ответила она. — Но все зовут меня Линой, потому что я совсем не ангел. — С этими словами она легонько провела пальцем по его щеке и исчезла в зале.

Чувствуя, что у него пересохло во рту, Деклан торопливо отхлебнул пива.

Он размышлял, как бы ему лучше привлечь ее внимание, когда Реми, подойдя сзади, хлопнул его по спине.

— Эй, а мы думали, ты нам столик займешь!

— Отсюда вид лучше.

Реми проследил за направлением его взгляда.

— О, один из лучших видов нашего города! Вижу, с моей кузиной Линой ты уже знаком.

— Она твоя кузина?

— Дальняя родственница. Четвероюродная или пятиюродная сестра. Анджелина Симон, гордость нашего города! А вот еще одна наша гордость — знакомься, Эффи Рено. Эффи, милая, это мой старый друг Деклан Фицджеральд.

— Привет, Деклан! — Протиснувшись между ним и Реми, она чмокнула Деклана в щеку. — Очень рада с вами познакомиться!

Личико сердечком, золотистый нимб белокурых волос, глаза цвета летнего неба, губки с очаровательно капризным вырезом покрыты ярко-розовой помадой — именно так выглядят умницы и красавицы, за которыми бегают все мальчишки в старших классах.

— Для этого парня ты слишком хороша! — театральным шепотом сообщил Деклан. — Не хочешь ли сбежать со мной?

— Интересная мысль! Когда самолет?

Расхохотавшись, Деклан соскочил с табурета и поцеловал ее в ответ.

— Реми, ты попал в яблочко!

— Это уж точно. Лучший выстрел в моей жизни. — Реми звучно чмокнул Эффи в золотистую макушку. — М-да, похоже, столик нам не светит. Придется устроиться за стойкой. Садись, дорогая. Хочешь вина?

— Мне домашнее белое, если можно.

— А тебе, Деклан?

— Я повторю пиво. И я плачу.

— Тогда угости мою невесту хорошим шардоне. А я возьму то же, что и ты.

— Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! — рядом неслышно возникла Лина с радужной улыбкой на устах. — Привет, Эффи! Что будете пить?

— Бокал шардоне для дамы, а для нас — еще две «Короны», — заказал Деклан. — А потом, пожалуйста, вызови девять один один. У меня что-то с сердцем: замирает всякий раз, как тебя вижу.

— Реми, какой у тебя галантный друг! — проговорила Лина, доставая из холодильника бутылку вина.

— Да уж, девчонки в Гарварде перед ним просто таяли!

— Ну а мы здесь, на Юге, привыкли к жаре и так легко не таем. — Она налила вино, быстрыми ловкими движениями нарезала к пиву дольки лайма.

— А я ведь тебя уже видел! — воскликнул вдруг Деклан. — Сегодня утром ты играла с собакой, такой здоровенный черный пес. Около пруда.

— Руфус? — Мысль о том, что он наблюдал за ней, почему-то ее смутила. — Да, это пес моей бабушки. Она живет на том берегу болота. Иногда я к ней захожу, когда она болеет или ей просто одиноко.

— В следующий раз, когда будешь у бабушки, заходи ко мне. Устрою тебе экскурсию по Дому Мане.

— Было бы неплохо. Внутри я никогда не была. — Она поставила на стойку вазочку с конфетами. — Есть что-нибудь будете?

— Мы об этом подумаем, — ответил Реми.

— Как надумаете, дайте знать. — С этими словами она развернулась и исчезла за дверью.

— Дек, закрой рот и подбери слюну! — драматическим шепотом проговорил Реми, кладя руку другу на плечо.

— Реми, не приставай к нему! Если мужчина не реагирует на нашу Лину, значит, ему чего-то сильно недостает!

— Определенно, тебе стоило бы со мной сбежать! — заключил Деклан. — Но, увы, этот прохвост меня опередил. Так что — мои поздравления! — и протянул ей свой сверток.

— Это мне? Спасибо!

Она развернула сверток с таким детским нетерпением, что Деклан невольно расплылся в улыбке. А увидев ухмыляющегося лягушонка, на мгновение замерла — а затем громко расхохоталась:

— Да это же Реми! Посмотри, милый, он улыбается совсем как ты!

— М-да? По-моему, совсем не похоже…

— А я считаю, что похоже, правда, Деклан? — Крутанувшись на табурете, она одарила Деклана солнечной улыбкой. — Знаешь, ты отличный парень. И это так здорово! Я хочу сказать, здорово, что не пришлось притворяться, что ты мне нравишься. Я этого чудика так сильно люблю, что заранее готова полюбить всех его друзей просто за то, что они его друзья, но ты мне нравишься и сам по себе!

— Эффи, Эффи, умоляю тебя, только не начинай опять проливать слезы! — торопливо проговорил Реми, доставая из кармана носовой платок. Действительно, Эффи уже хлюпала носом. — У нее привычка плакать от радости. Когда я сделал ей предложение, она разрыдалась и минут десять не могла ответить «да».

Он соскочил с табурета и протянул ей руку:

— Пойдем-ка потанцуем, милая. Заодно и просохнешь.

Деклан остался на месте: он потягивал пиво и смотрел, как Реми и Эффи кружатся по залу.

— Отличная пара, — проговорила Лина у него за спиной.

— Да. Прекрасно смотрятся. А как ты думаешь, какая пара получится из нас?

— А ты настойчивый. — Она глубоко вздохнула. — Так какую машину ты собрался мне купить?

— Машину?

— Ты мне предложил выпивку, кофе, машину или новый дом. За выпивку я плачу сама, за кофе тоже. Мой дом меня вполне устраивает. Машина у меня уже есть, но не помешает вторая. Так какую машину ты мне купишь?

— На твой выбор.

— Ладно, надумаю — дам знать, — с этими словами она скрылась за дверью.

4

Деклан работал три дня без передышки. Очистил кухню: вынес из нее все шкафы и шкафчики, выдрал с корнем стол-айсберг, отодрал обои и линолеум. Как говорится, ломать не строить. Но, как ни любил Деклан строить, именно разрушение будило в нем какую-то первобытную жилку и доставляло особое наслаждение.

Наконец кухня оголилась полностью. Только деревянные стены, потолок — и неисчислимые возможности.

По вечерам Деклан заклеивал пластырем свежие мозоли, разминал усталые мускулы и изучал разнообразные руководства по дизайну.

А каждое утро, начиная свой день с ритуальной чашки кофе на балконе, вглядывался в заросли на дальнем берегу пруда — не мелькнет ли среди них красавица с черным чудовищем по имени Руфус.

Он обзванивал строительные фирмы, нанимал рабочих, заказывал материалы. В порыве энтузиазма купил с аукциона, не торгуясь, большой пикап.

В первый вечер, когда ему удалось развести огонь в камине в гостиной первого этажа, Деклан поздравил себя и отметил успех бокалом мерло.

Во сне он больше не бродил, но сны видел каждую ночь. Сны, из которых вспоминал лишь смутные обрывки. Музыка — навязчивая мелодия вальса, засевшая, словно заноза, в мозгу, чьи-то голоса, крики.

А однажды ему приснились двое — мужчина и женщина. Тихие вздохи во тьме, сияние тел, желание, поднимающееся в нем горячей волной.

Проснулся он весь в поту и успел ощутить, как рассеивается в воздухе слабый запах лилий.

Увы, реальность Деклана была иной, но он знал, куда вложить нерастраченную энергию, и с новыми силами взялся за работу.

Лишь через три дня он дал себе передышку и, вооружившись букетиком белых маргариток и «собачьей косточкой», отправился знакомиться с соседями.

Одноэтажный бревенчатый домик выглядел скромно, но привлекательно. С трех сторон к его стенам подступала табачного цвета вода. Рядом, у покосившегося причала, покачивалась на волнах лодочка.

С четвертой стороны — там, где воды не было, — над крышей нависали ветви деревьев. Кипарисы, пеканы, виргинские дубы. С веток свисали бутылки, наполненные до середины дождевой водой. Меж узловатых корней старого дуба он увидел раскрашенную фигурку Пресвятой Девы. У ее ног цвели пурпурные фиалки.

Раскисшая тропинка подвела Деклана к невысокому крылечку, сплошь уставленному цветами в горшках. Здесь же стояло кресло-качалка. Ставни, выкрашенные в мшисто-зеленый цвет, были распахнуты, приоткрыта и дверь, и из-за нее доносилось мощное блюзовое контральто Этель Уотерс.

Послышался глухой предупреждающий лай. Однако, выскочив за дверь, Руфус все же застал Деклана врасплох — и скоростью своей, и размерами.

— О господи! — только и выдохнул Деклан. У него еще мелькнула мысль нырнуть обратно в пикап, но он не успел и с места сдвинуться: в следующий миг черная туша размером с пони оказалась прямо перед ним.

Оглушительный лай Руфус чередовал с рычанием, пусканием слюны и демонстрацией впечатляющих клыков. Сомневаясь, что сумеет отбиться от пса букетом маргариток, Деклан попробовал уладить дело миром:

— Хорошая, хорошая собачка… большая такая… очень большая… Здравствуй, Руфус…

Руфус обнюхал его ботинки, затем повел носом вверх по ноге и зарылся мордой в ширинку.

— О черт… Руфус, может, не надо так сразу? Мы еще не настолько близко знакомы.

Огромные зубы пса произвели на Деклана неизгладимое впечатление, решив, что лучше рискнуть рукой, чем каким-нибудь более нежным органом, он протянул руку и очень осторожно потрепал Руфуса по голове.

Пес поднял на него блестящие карие глаза — и вдруг одним плавным движением поднялся на задние лапы и положил огромные передние лапищи ему на плечи.

Язык его, шириной с Миссисипи, прошелся по лицу Деклана. Прижатый к борту пикапа, Деклан мог только надеяться, что Руфус облизывает его из дружеских чувств, а не… скажем так, из гастрономических.

— Да-да, приятель. Я тоже очень рад с тобой познакомиться.

— Руфус, оставь человека в покое!

Услышав этот мягкий, но недвусмысленный приказ, Руфус мгновенно сел и завилял хвостом.

Женщина, стоявшая в дверях, оказалась моложе, чем ожидал Деклан. Пожалуй, ей не было и семидесяти. Очень похожа на внучку: такая же маленькая и хрупкая, с такими же резкими чертами острого личика, и даже волосы такие же — буйные темные кудри; только у бабушки они были густо посеребрены сединой.

Одета она была по-домашнему: длинное платье, поверх него мешковатый красный свитер, грубые коричневые ботинки, теплые красные носки. На обеих руках позвякивали браслеты.

— Ваш запах и голос ему пришлись по душе, вот он и поцеловал вас в знак симпатии.

— А что бы он сделал, окажись я не в его вкусе?

Она улыбнулась, и лицо ее испещрили мелкие морщинки.

— А сами как думаете?

— Думаю, стоит порадоваться, что у него хороший вкус. Здравствуйте, миссис Симон. Я Деклан Фицджеральд, это я купил Дом Мане.

— Знаю, знаю. Заходите, присаживайтесь. — Она отступила назад, пропуская его, и придержала рассохшуюся дверь.

Деклан поднялся на крыльцо. Пес двигался за ним по пятам.

— Рад с вами познакомиться, миссис Симон.

Темные глаза ее смотрели на него откровенно оценивающим взглядом.

— Хм, а вы красавчик!

— Спасибо. — Он протянул ей цветы. — Вы тоже.

Взяв цветы, она покачала головой:

— Деклан Фицджеральд, неужто вы явились предложить мне руку и сердце?

— Посмотрим. Готовить умеете?

Хозяйка рассмеялась теплым грудным смехом, и Деклан вдруг почувствовал, что и вправду готов ее полюбить.

— Хороший вопрос. И очень вовремя спросили: у меня как раз испекся кукурузный хлеб.

Вслед за хозяйкой Деклан вошел в прихожую, круглую комнату, откуда открывались двери в другие помещения. Все двери были распахнуты. Он увидел гостиную, две спальни — в одной простая железная кровать и тускло блестящее распятие над изголовьем, еще одну комнату, должно быть, кабинет. Везде прибрано, безупречно чисто и очень уютно.

В доме пахло лавандой и полированным деревом, а с кухни доносился аппетитный аромат выпечки.

— Мэм, мне тридцать один, финансово обеспечен, без вредных привычек. Не курю, пью умеренно, в быту чистоплотен. На последнем медицинском осмотре получил вердикт: совершенно здоров. Выходите за меня замуж — не пожалеете!

Хозяйка, смеясь, покачала головой, затем махнула рукой в сторону кухонного стола.

— Садитесь-садитесь. Ноги спрячьте под стол, чтобы я о них не споткнулась, уж больно они у вас длинные. И, раз уж я покорила ваше сердце, можете звать меня мисс Одетта.

В центре стола уже стояло блюдо с поджаренными кукурузными хлебцами. Мисс Одетта сдернула с него тканую салфетку, достала из шкафа тарелки. Пока она резала хлеб, Деклан выглянул наружу, в приоткрытую заднюю дверь.

Перед ним расстилался пейзаж, словно вышедший из сновидений: бесконечная темная гладь болот, нависающие над ней узловатые кипарисы, чьи отражения тусклыми тенями маячили в черной воде. Красногрудая птичка, трепеща крыльями, промчалась над болотом и скрылась из виду.

— Ух ты! Как вы здесь живете? На вашем месте я бы ничего не делал, просто сидел и смотрел целыми днями!

— А я привычная. — Из дряхлого холодильника, ростом чуть повыше ее самой, мисс Одетта извлекла кувшин с чаем. — Наша семья уже полтораста лет здесь живет. Вот там, под дубами, во времена сухого закона мой дед поставил перегонный куб. Ищейки так ничего и не пронюхали.

Она поставила перед ним стакан с чаем и блюдечко.

— Кушайте на здоровье! А ваш дед чем занимался?

— Юриспруденцией. Оба моих деда — юристы.

— Уже умерли?

— В отставке.

— И вы, как я смотрю, тоже?

Он откусил от кукурузной лепешки, а мисс Одетта тем временем выставила на стол пузатую синюю бутыль.

— Вроде того. Как минимум в продолжительном отпуске. Мисс Одетта, хлеб просто потрясающий!

— Я от многих слышала, что выпечка мне удается. Люблю маргаритки, — добавила она, наливая в бутыль воду и ставя туда букетик, — такие милые, веселые цветы! А Руфусу вы отдадите кость или ждете, пока он скажет «пожалуйста»?

Руфус сидел у его ног, вывалив язык и положив ему на колено увесистую лапу; решив, что эта поза вполне равнозначна слову «пожалуйста», Деклан достал из сумки кость. Огромный пес удивительно осторожно взял ее у Деклана из рук, повилял хвостом и удалился в свой угол, где принялся ее шумно грызть.

Поставив цветы на середину стола, Одетта села рядом с Декланом.

— Итак, Деклан Фицджеральд, что же вы хотите сделать с этим старым особняком?

— Ну… в двух словах не опишешь. Наверное, сделать его таким же, как он изначально был, — насколько возможно.

— А дальше?

— Не знаю. Жить в нем.

Отломив кусочек кукурузного хлебца, Одетта внимательно его рассматривала. Этот янки ей нравился. Нравились его взъерошенные волосы, его глаза. Нравился жесткий северный выговор, нравилось, как он держится — безупречно вежливо, но открыто и радушно.

А вот что он за человек, ей еще предстоит выяснить.

— С чего бы вдруг?

— Сам не знаю. Просто, как только я в первый раз увидел Дом Мане, понял: он мой.

— А сам дом что о вас думает?

— По-моему, он еще не решил. Вы когда-нибудь были там, внутри?

— Хм… — Она кивнула, припоминая. — Да, была как-то раз. Очень большой дом. Слишком большой для холостяка. Вас девушка в Бостоне не ждет?

— Нет, мэм.

— Красивый парень, за тридцать… Вы, случаем, не из тех, кто предпочитает мужчин?

— Нет, мэм! — широко улыбнулся Деклан и поднял свой стакан. — Я люблю женщин. Просто пока не нашел ту, что мне подходит.

— Дайте-ка взглянуть на ваши руки! — Мисс Одетта взяла его руку в свою, перевернула ладонью вверх. — Городская рука — но это ненадолго, — пробормотала она, проводя пальцем по царапинам, заживающим волдырям, свежей мозоли. — Перед тем как уходить, напомните, я вам дам хорошую мазь. Да, руки у тебя сильные, Деклан. Руки человека, способного изменить свою судьбу, выйти на новую дорогу. А ее ты не любил, — добавила она вдруг.

— Кого?

— Ту женщину. — Одетта коснулась ногтем бугорка на ладони. — Ту, от которой уехал. Она — не для тебя.

Нахмурившись, он наклонился к ней, изумленно вгляделся в собственную ладонь.

— Вы здесь увидели Джессику? И… и что же, она выйдет за Джеймса?

— Не все ли тебе равно? Ведь ты ее не любишь.

— И правда, — с неловким смешком пробормотал Деклан.

— Ты на пороге большой любви. Любовь ворвется в твою жизнь и все в ней перевернет вверх дном. Но это будет к добру, а не к худу.

Задумчиво поглаживая большим пальцем его ладонь, она перевела взгляд на его лицо. Теперь она смотрела Деклану прямо в глаза — и взгляд ее был темен и бездонен, словно колодец.

— С Домом Мане тебя связывают тесные узы. Давние узы. Жизнь и смерть, слезы и кровь. Но, если сумеешь пройти сквозь слезы и кровь, обретешь великую радость. Ты сильный человек, Деклан, и неглупый. Думай, ищи, смотри вперед и назад, ищи себя. Ты не один в этом доме.

В горле у него вдруг пересохло, но он не потянулся за чаем. Даже не шевельнулся.

— В этом доме — призраки.

— Да. Поэтому он много лет простоял пустым. Прежние владельцы говорили: нет денег, нет времени, но на самом деле сам дом их отпугивал. Он ждал тебя.

Ледяной холодок пробежал у него по спине.

— Почему? Зачем ему я?

— Это тебе придется выяснить самому. — Дружески сжав его руку, она отпустила ее и снова взялась за свой чай.

Деклан сжал руку в кулак. Ладонь чуть покалывало.

— Вы что же, экстрасенс?

Усмехнувшись, она потянулась за кувшином.

— Просто порой вижу разные вещи. Маленькое домашнее волшебство, — ответила она, разливая чай по стаканам. — Я не ведьма какая-нибудь, нет, просто женщина. — Она заметила, что взгляд его скользнул к ее шее, к четкам с серебряным крестиком. — Думаешь, одно другому мешает? А как по-твоему, откуда исходит моя сила, как и все силы на свете?

— Гм, никогда об этом не думал.

— Не пользоваться дарами, которыми наделяет нас Господь, — значит, зарывать талант в землю. — Она наклонила голову, и Деклан разглядел у нее в ушах серьги — крупные голубые камни. — Слышала, ты звонил Джеку Трайпедо, толковал с ним насчет сантехники в Доме Мане?

— Э-э… — Внезапный переход от фантастики к делам земным застал Деклана врасплох. Ладонь все еще покалывало от запястья до кончиков пальцев. — Да, мне его порекомендовал Реми Пейн.

— Ах, Реми! — Лицо ее озарилось улыбкой, и ощущение волшебства вмиг исчезло: перед Декланом сидела обычная добрая бабушка. — Ох уж этот Реми — с ним не соскучишься! А Джека я знаю. Он двоюродный брат невестки моего деверя. Руки у него золотые. А если запросит лишнего, скажи ему: мисс Одетта обязательно спросит, за что он берет такие деньги!

— Спасибо. Кстати, не знаете ли вы хорошего штукатура? Такого, что мог бы восстановить лепнину?

— И штукатура подскажу. Хотя немало денег тебе потребуется, чтобы сделать этот дом таким, как он был.

— Денег у меня хватит. Заходите как-нибудь, покажу вам дом. Выпечки не обещаю, но чаем угощу.

— Сразу видно благовоспитанного джентльмена! Видно, твоя матушка поработала над тобой как следует.

— Правда? Пожалуйста, напишите это на бумаге и скрепите своей подписью, а я отошлю ей.

— Очень рада, что ты решил здесь обосноваться, — заключила мисс Одетта. — Заходи когда захочешь.

— Спасибо, мисс Одетта. — Поняв, что пора прощаться, Деклан поднялся из-за стола. — Я тоже рад соседству с вами.

Луч солнца упал на ее улыбающееся лицо — и блеск темных глаз, и лукавый изгиб губ вдруг до боли живо напомнили ему другое лицо в полумраке бара во Французском квартале.

— Как вы похожи на нее! — вырвалось у него.

— Верно. А ты, значит, уже положил глаз на мою Лину?

Сообразив, что произнес это вслух, Деклан смущенно улыбнулся.

— Ну, я же говорил, что люблю женщин, верно?

Мисс Одетта рассмеялась, вставая из-за стола.

— Деклан Фицджеральд, ты и вправду мне по душе!

Деклану его соседка тоже понравилась. Настолько, что он решил купить пару стульев, чтобы мисс Одетте, когда она зайдет в гости, было где присесть. Съездит за ними в субботу, пообещал он себе, возвращаясь к выравниванию стен. В субботу он договорился встретиться с Реми и Эффи — значит, надо будет выехать пораньше и зайти в мебельный магазин.

Потом они поужинают вместе, а затем он зайдет опрокинуть стаканчик в «Этруа».

А если окажется, что Лина по субботам не работает, выйдет на улицу и бросится под колеса первого же встречного автомобиля.

Работал он до позднего вечера, а затем разогрел замороженного цыпленка и порадовал себя банкой пива. Ужинал, сидя верхом на козлах и гордо озирая плоды своих трудов.

Кухня преобразилась. Стены очищены, ошкурены, подновлены и готовы к покраске. Карандашные пометки на них означают высоту и ширину шкафов, за работу над которыми Деклан примется с завтрашнего дня. Полуразвалившийся камин он сложил заново — и, кажется, получилось не так уж плохо. Сосновый пол тоже очищен и застелен брезентом. Отмечены на стенах места, где будут стойка и холодильник.

Вдоль длинной стены должен стоять китайский шкаф. Если не удастся найти подходящий, Деклан сделает его своими руками. Почему бы и нет? Сейчас он чувствовал себя почти всемогущим.

Он взял с собой наверх бутылку воды, постоял минут десять под душем — похоже, это уже становится традицией — и растянулся на кровати, обложившись книгами, блокнотами и чертежами. Размышляя над обустройством главной гостиной, он незаметно для себя задремал.

Из сна его вырвал плач младенца.

Холод и мрак. Деклан сел, дрожа и вглядываясь во тьму, сердце его гулко билось, в ушах еще звенели отголоски тоненького детского плача.

Где он, Деклан не понимал, чувствовал лишь, что сидит не в кровати, а на полу. Холод стоял лютый: он видел, как тают в чернильной тьме морозные облачка его дыхания.

Он перекатился, вскочил на ноги. Шаря руками в воздухе, словно слепой, сделал осторожный шаг вперед.

Лилии. В воздухе витал запах лилий — и по телу пробежала нервная дрожь. Деклан уже знал, где он. В комнате напротив — той самой, которую, как и комнаты на третьем этаже, он в последние несколько дней старательно избегал.

Но теперь, осторожно ступая в темноте, Деклан понимал: он снова здесь. И — хоть это и безумие — ясно чувствовал, что он здесь не один.

— Пугай сколько хочешь, — пробормотал он. — Тебе меня не запугать!

Пальцы его уперлись во что-то твердое. Со сдавленным вскриком Деклан отдернул руку, но тут же сообразил, что это всего лишь стена. Сделав пару глубоких вздохов, снова протянул руку, нащупал лепнину и стекло. Выход на галерею. Нашарив дверную ручку, он распахнул дверь.

Сырой воздух показался ему теплым в сравнении с потусторонним холодом, что царил за его спиной. Ночь была беззвездная, темная.

Когда глаза его привыкли к темноте, он обернулся и плотно прикрыл за собой дверь.

— Теперь это мой дом. — С этими словами Деклан вернулся по галерее к себе в спальню.

— Ходишь во сне? — переспросил его Реми, отправив в рот порцию риса.

— Ну да. Последний раз со мной такое было в одиннадцать лет. — И Деклан с показной небрежностью пожал плечами.

В сущности, он вообще не собирался об этом упоминать — разве что мимоходом. Ужин дома у Реми, в Садовом районе, был чудесным: вкусное угощение, отличная компания, однако, начав разговор о переустройстве Дома Мане, Деклан, сам того не заметив, перешел к своим ночным приключениям.

— Должно быть, это очень страшно, — проговорила Эффи. — Просыпаешься — и вдруг видишь, что ты непонятно где!

— М-да, приятного мало. И странно, что просыпаюсь как раз в тех местах, где наяву мне очень неуютно. Или, может быть, это как раз понятно — игра подсознания.

— Все бы ничего, пока ты гуляешь по дому, — вставил Реми. — Но не хотелось бы однажды услыхать, что во сне ты забрел прямиком в болото.

— О, отличная мысль! Спасибо, дружище.

— Реми! — предостерегающе похлопала его по руке Эффи. Затем повернулась к Деклану: — Мне кажется, тебе стоит сходить к врачу. Пусть пропишет что-нибудь, чтобы лучше спалось.

— Может быть… Ладно, пока это случилось всего дважды за неделю. Да и вряд ли транквилизаторы помогут от привидений.

— Какие там привидения! Просто сквозняки и атмосфера старого дома.

— Эффи у нас в привидения не верит, — улыбаясь во весь рот, пояснил Реми.

— Да, не верю! Ни в привидения, ни в карты Таро, ни в гадание на кофейной гуще и прочую подобную чушь! — вздернув подбородок, заявила Эффи.

— Меня угораздило влюбиться в приземленную натуру!

— Скорее в здравомыслящую, — парировала она. — Дек, ты живешь в огромном пустом доме совсем один — неудивительно, что тебе там что-то мерещится. Держу пари, и питаешься ты неправильно. Может быть, тебе стоит немного пожить с Реми?

— Смотри-ка, а мне никогда ничего такого не предлагала! — пожаловался Реми.

— Я начну с тобой жить, когда мы поженимся — и не раньше!

— Дорогая, до мая еще так далеко, а я так тоскую, когда тебя нет рядом! — И он страстно впился губами в ее руку.

— Эффи, у меня другое предложение. Не хочешь ли пожить пару дней у меня? Нет-нет, ничего такого, — ухмыльнулся Деклан, заметив, как сузились глаза Реми. — Спорим, пройдут две-три ночи — и ты изменишь свое мнение о привидениях?

— Извини, но сельская жизнь не для меня. Не представляю, чем ты там занимаешься, когда не работаешь, конечно.

— Читаю. Кстати, о чтении: надо бы мне заглянуть к тебе в библиотеку, порыться в источниках о Доме Мане. Иногда копаюсь в саду, гуляю. Был в гостях у мисс Одетты.

— Уже познакомился с мисс Одеттой? — переспросил Реми, приканчивая бобы с рисом. — Классная старушка, верно?

— Да, она мне очень понравилась. Но в основном занимаюсь домом, работы столько, что частенько заканчиваю часов в десять вечера. Поставил антенну, подключил телевизор, но еще ни разу его не включал. Хотя сегодня наконец купил себе стол, стулья… и кое-что еще.

«Сколько раз я себе говорил: держись подальше от антикварных лавок», — мысленно упрекнул себя Деклан.

— Мы не дадим тебе запереться в доме и изнурять себя работой! — решительно объявила Эффи. — С нынешнего дня, будь так добр, навещай нас в городе не реже раза в неделю. А ты, Реми, наведывайся к Деку по субботам и помогай ему. Он постоянно один, от этого-то все проблемы. — С этими словами она поднялась из-за стола. — Ну что, перейдем к пирогу?

«Может быть, Эффи права, — размышлял Деклан, подыскивая место для парковки. — А если и не права, то чертовски настойчива». В самом деле, ему стоит почаще выбираться на люди. Решено: раз или два в неделю будет ездить в город ужинать. Возможно, с Реми и Эффи.

Можно же, в конце концов, позволить себе хоть один вечер в неделю отдыхать!

«И это еще не все! — пообещал себе Деклан. Завтра… или послезавтра… ну, словом, на днях он соберется с духом и все-таки поднимется на третий этаж!»

Припарковаться удалось лишь квартала за полтора от «Этруа»; однако, войдя внутрь и увидев за стойкой Лину, он понял, что прогулялся не зря.

На сей раз свободных табуретов не было даже у стойки, с трудом Деклану удалось протиснуться сквозь толпу посетителей и оккупировать угол.

Гремела энергичная музыка, заглушаемая гулом голосов. За стойкой, помимо Лины и парня с дредами, работала белокурая девушка — и все трое ни секунды не сидели без дела.

Подставляя под кран пивную кружку, Лина бросила быстрый взгляд в его сторону.

— Тебе «Корону»?

— Лучше кока-колу.

Она была так же хороша, как в прошлый раз. Именно такая, какой он ее запомнил. Сегодня — в голубой блузке с закатанными рукавами и расстегнутым воротом. Такая же алая помада на губах, волосы зачесаны назад и прихвачены заколками. В ушах поблескивают серьги-колечки.

Она поставила перед ним высокий стакан.

— Где сидишь?

— Э-э… здесь.

— Да нет! — рассмеялась она своим чарующим грудным смехом. — Ты, я вижу, еще не научился говорить по-новоорлеански. «Где сидишь» — по-нашему значит «как поживаешь».

— A-а! Спасибо, отлично. А ты где сидишь?

— Ну вот, уже освоил! У меня тоже все хорошо. Работы много, как видишь. Захочешь чего-нибудь еще — дай знать.

Пришлось ему любоваться на нее молча. Лина работала как машина: отдавала распоряжения, готовила коктейли, исчезала на кухне и снова появлялась за стойкой; и все это — легко, уверенно, с таким видом, словно она делает все безо всякой спешки.

О том, чтобы уйти, Деклан и не помышлял. Едва освободился табурет, как он занял его и продолжал потягивать колу, по-прежнему не сводя с нее глаз.

«Смотрит как кот на мышь, — думала Лина. — Крупный, красивый, уверенный в себе хищник. Терпеливый… и опасный». Выпив колу, он попросил повторить — и сидел за стойкой, пока толпа не начала рассасываться.

Лина повернулась к нему:

— Ждешь чего-то, красавчик?

— Да, — ответил он, глядя ей в глаза. — Жду.

— Слышала, ты познакомился с моей бабушкой, — заметила Лина, протирая стойку.

— Да, пару дней назад. Ты очень на нее похожа.

— Не ты первый это говоришь. — Лина сунула салфетку в задний карман джинсов. — Значит, решил ее очаровать, чтобы она замолвила за тебя словечко?

— Было бы недурно, но зашел к ней я не поэтому. Просто потому, что она моя соседка. Поначалу я подумал: пожилая женщина, живет одна — может быть, ей нужно помочь по дому, да и вообще лучше, когда кто-то есть рядом. Но, увидев ее, убедился, что помощь ей не требуется.

— Хм… очень мило с твоей стороны, — проговорила Лина. — Ты прав, бабушка — очень сильный человек. Дюпри, милый! — позвала она, не сводя глаз с Деклана. — Закроешь заведение, ладно? Я — домой.

Она достала из-под стойки сумочку, закинула ее на плечо.

— Лина, можно мне проводить тебя до дома?

— Можно.

Она вышла из-за стойки. Улыбнулась, когда он распахнул перед ней дверь.

— Слышала, ты без передышки работаешь в Доме Мане?

— День и ночь, — подтвердил он. — Начал я с кухни. И уже многое успел сделать. А тебя в последнее время что-то не видать на берегу.

— Да, несколько дней я туда не заглядывала. — Она умолчала о том, что не заходила к бабушке намеренно — не хотела искать встречи с Декланом, предпочитала проверить, сделает ли он первый шаг.

Вместе они вышли на улицу.

— Познакомился с Руфусом. Он меня одобрил.

— Бабушка тоже.

— А ты?

— Меня они тоже одобряют.

Деклан рассмеялся. Лина повернула к высоким металлическим воротам, за ними оказался крошечный мощеный дворик, посреди которого стояли железный стол и два стула.

— Лина… — Он взял ее за руку.

— Вот здесь я и живу. — Она указала на лесенку, ведущую на галерею второго этажа, которой он так восхищался в прошлый раз.

— Ну вот! А я-то надеялся вскружить тебе голову своим обаянием и шармом в ходе долгой вечерней прогулки! Знаешь, раз так, почему бы нам…

— Нет. — Повернувшись, она уперлась ладонью ему в грудь. — Зайти я тебя не приглашаю. Во всяком случае, не сегодня. А дальше — поглядим.

С этими словами она приподнялась на цыпочки и, обхватив его за шею, прижалась губами к его губам.

Деклану показалось, что земля под ним закачалась и поплыла. Что за поцелуй! Он пробудил в нем совершенно неописуемые ощущения.

Сладостная нежность ее языка и губ, тепло податливого тела, одурманивающий запах духов…

Но едва он осознал, что происходит, как она отстранилась.

— А ты хорошо целуешься, — проговорила Лина, коснувшись кончиком пальца его губ. — Мне понравилось. Доброй ночи, Дек.

— Подожди минутку!

Хоть Деклан и был потрясен до глубины души, но не настолько, чтобы превратиться в паралитика! Он схватил ее за руку.

— У меня большая практика. — С этими словами он развернул ее лицом к себе.

Накрыв ее улыбающиеся губы своими, гладя ее по спине одной рукой, а другой зарывшись в ее волосы, он позволил себе полностью отдаться поцелую.

«Вот это да!» Эта мысль звенела у нее в голове, а больше Лина ни о чем думать не могла. Она просто таяла у него в руках. Губы его были нежными, но она чувствовала его сдерживаемое нетерпение и вспышки плотского голода. Сильные руки крепко сжимали ее в объятиях.

А вкус его поцелуя… казалось, было в нем что-то полузабытое и родное.

Слышно было, как распахнулась дверь бара, загремела музыка; дверь захлопнулась, музыка стихла. Мимо проехала машина — из ее распахнутых окон доносился энергичный рок-н-ролл.

Лина прижималась к Деклану всем телом, положив руки ему на плечи. От него исходил и окутывал ее пьянящий жар.

— Отлично целуешься, — повторила она и потерлась щекой о его щеку. Раз, другой. — Но сегодня я тебя не приглашаю. Мне нужно подумать. О тебе.

— Ладно. Но я еще вернусь.

— К Лине всегда возвращаются. — «Но ненадолго», — мысленно добавила она. — А теперь езжай домой, Деклан.

— Я подожду, пока ты войдешь в дом.

Она удивленно подняла брови.

— А ты настоящий джентльмен. — И, поцеловав его в щеку на прощание, двинулась вверх по лестнице.

Отперев дверь, она посмотрела вниз. Деклан стоял, устремив на нее взгляд.

— Сладких тебе снов!

— Хорошо бы — для разнообразия! — проворчал он, когда за ней закрылась дверь.

5

Дом Мане

2 января 1900 года

Все это ложь!

Холодная, жестокая, наглая ложь! Никогда, никогда он не поверит, что его милая Абби от него сбежала! Бросила его, бросила ребенка…

Люсьен, обхватив голову руками, сидел на кровати. Уже два дня — с тех пор, как вернулся домой и узнал, что жена исчезла, — он пребывал в смятении и отчаянии.

Сбежала с другим, так ему говорят, с любовником, с которым встречалась всякий раз, когда Люсьен уезжал по делам в Новый Орлеан.

Все ложь!

Он был у нее первым и единственным. В этом он убедился в первую брачную ночь. Его жена была невинна, чиста как ангел!

С ней что-то случилось. Люсьен разжал руки, невидящим взором уставился на лежащие перед ним брошь-часы — подарок Абби в день, когда он предложил ей руку и сердце. Случилось что-то ужасное, Люсьен чувствовал это.

Но что? Что могло заставить ее покинуть дом среди ночи?

Люсьен вскочил и снова начал мерить шагами комнату, взад — вперед, взад — вперед.

Может быть, заболел кто-то из ее родных? Но нет, дело не в этом. Разве не обегал он, как безумный, все болота? Разве не обошел всех ее родных и друзей, требуя, умоляя, заклиная рассказать, куда она могла скрыться?

Да и сейчас слуги прочесывают дорогу, болото, поля.

Но он знает: по обоим берегам реки уже летят слухи и злобные сплетни.

Словно наяву, ему слышится ядовитый шепоток за спиной: «А чего он еще ждал? От этой шлюхи, от дешевки с болот!»

Неправда! Это ложь — отвратительная, мерзкая ложь!

Дверь распахнулась. Жозефина никогда не утруждала себя стуком в дверь, пренебрегая воспитанием и хорошими манерами. Дом Мане принадлежит ей, отныне и навечно, она может входить куда и когда пожелает.

— Люсьен!

Он резко обернулся.

— Ее нашли?

Вернувшись с болот, он не переменил испачканную одежду, не снял сапог, даже не умылся. Лицо его, забрызганное грязью, озарилось безумной надеждой.

— Нет. — Жозефина решительно захлопнула дверь. — И не найдут. Она сбежала. Быть может, прямо сейчас смеется над тобой вместе со своим любовником.

Она столько раз повторяла эти слова, что уже сама почти в это поверила. Еще немного — и это станет правдой.

— Нет! Она не могла сбежать!

— Дурень! По-дурацки женился — и после свадьбы остался дураком! — Она подошла к гардеробу, распахнула дверцы. — Разве ты не заметил, что она взяла с собой кое-какую одежду? Горничная тебе не сказала?

Он видел лишь голубое бальное платье — пышное, словно свадебный торт, с оборками и розетками. Она так восхищалась этим платьем!

— Горничная ошиблась… — Но голос его дрогнул.

— Нет, это ты ошибаешься! А как насчет драгоценностей? — Жозефина сняла с полки обтянутую кожей шкатулку, откинула крышку. — Где жемчуга, что ты подарил ей на Рождество? А бриллиантовый браслет — твой подарок, когда ты узнал, что она беременна?

— Их кто-то украл.

Презрительно фыркнув, Жозефина вывалила содержимое шкатулки на диван.

— Взяла то, что ярче блестит. Таких девиц всегда привлекает внешний блеск. Обольстила тебя, втерлась в нашу семью, а теперь опозорила всех нас, покрыла стыдом наше имя!

— Нет! — крикнул Люсьен, сердце его рвалось на части. — Абби не могла меня бросить! Не могла бросить Мари-Роз!

— Быть может, к ребенку она и была привязана, но, как видно, они с любовником предпочли не обременять себя младенцем. И вообще, Люсьен, почему ты так уверен, что этот ребенок от тебя?

Щеки его запылали алыми пятнами гнева.

— Как ты можешь спрашивать? Ты целый год прожила с ней под одной крышей — и смеешь так о ней говорить?!

«Зерно сомнения посеяно, — сказала себе Жозефина. — Осталось его взрастить».

— Смею. Именно потому, что жила с ней под одной крышей — и при этом, в отличие от тебя, не была ни ослеплена похотью, ни околдована, уж не знаю чем там она тебя околдовала. Ты виноват не меньше ее. Если бы ты удовлетворял свои аппетиты как все прочие мужчины — дал бы ей денег, подарил пару побрякушек, — то не навлек бы на нас два скандала подряд!

— Платить ей? Как шлюхе? Как платит своим женщинам Жюльен? — Люсьен шагнул вперед, дрожа от ярости. — Моя жена — не шлюха!

— Она тебя просто использовала, — чеканя каждое слово, проговорила Жозефина. — Ты доверил ей честь нашей семьи, а она ее растоптала. Вошла в наш дом как служанка — сбежала как обманщица, как воровка в ночи, бросив плачущего ребенка.

Сжав плечи сына, она встряхнула его как куклу.

— Ты пытался изменить то, чего изменить нельзя. Ждал от нее слишком многого. Всем, кроме тебя, было ясно: не бывать ей хозяйкой Дома Мане!

«Потому что хозяйка здесь — я», — мысленно добавила Жозефина.

— По крайней мере, у нее хватило ума это понять. Что ж, ее здесь больше нет. А мы будем держаться с достоинством, и сплетни рано или поздно утихнут. Мы — Мане, мы и не такое переносили.

Она повернулась и пошла к дверям.

— А ты, будь добр, приведи себя в порядок и выходи к обеду. Хватит с нас потрясений, пора возвращаться к нормальной жизни.

Когда за матерью закрылась дверь, Люсьен рухнул на кровать и зарыдал, сжимая в руке брошь.

* * *

— Да, ты не терял времени даром, приятель, — проговорил Реми, оглядывая кухню. — Ну и бардак ты здесь устроил!

— Через пару недель ты эту кухню не узнаешь! — откликнулся Деклан из соседней комнаты — столовой, где оборудовал себе столярную мастерскую.

Эффи приподняла край брезента.

— Пол великолепен. Реми, ты ничего не понимаешь! — воскликнула она, обводя рукой развороченное помещение. — Эта кухня как холст: ее нужно очистить, чтобы написать прекрасную картину!

— Вот кто меня понимает! Эффи, бросай этого кретина и переезжай ко мне!

— Хватит соблазнять мою девушку! — С этими словами Реми подошел к дверям. Деклан стоял с бензопилой в руках: сбоку свисает пояс с инструментами, за ухом — плотницкий карандаш. И, похоже, дня три не брился.

«Надо признать, — подумал Реми, — образ сурового мастерового чертовски ему идет!»

— Ну что, берешь нас в дело? Или, может, просто рядом постоим, восхищаясь твоим мужественным видом?

— Ну нет! Мне как раз не хватало двух пар рабочих рук. — Пила с визгом вонзилась в доску, осыпав Деклана дождем стружки. — Готовы пролить семь потов?

— Само собой! — Реми обнял Эффи за плечи. — Не забудь поставить мне пиво!

Четыре часа спустя они сидели на галерее у дверей свежеокрашенной кухни. Эффи почти утонула в рабочей одежде — старой джинсовой куртке Деклана; на носу у нее блестело пятнышко краски. Из соседней комнаты доносились звуки хард-рока. Запотевшие, только что из холодильника бутылки пива довершали картину.

Извлекая из пальца занозу, Деклан подумал о том, что это и есть та жизнь, о которой он всегда мечтал.

— Что это за куст там цветет? — спросил он у Эффи, махнув рукой в сторону сада.

— Камелия, — ответила Эффи. — Дек, грешно оставлять сад в таком состоянии!

— Знаю. Я им займусь.

— Ты не можешь заниматься всем сразу. Лучше найми кого-нибудь, чтобы сад привели в порядок.

— Старину Фрэнка и крошку Фрэнки, — предложил Реми, отхлебнув пива. — Они как раз по этому делу. Отличные садовники.

— Семейное предприятие? — Семейному бизнесу Деклан привык доверять. — Отец и сын?

— Брат и сестра.

— Брат и сестра и обоих зовут Фрэнк?

— Ну да. Папаша их, Фрэнк Ксавье, больше всего на свете обожал собственную персону, вот и назвал в свою честь и сына, и дочь. Я тебе дам их телефон. Скажешь, от меня.

— Пойду умоюсь, — проговорила Эффи, бросив взгляд на свои перепачканные краской руки. — Не возражаешь, если я поброжу по дому?

— Дорогая, — ответствовал Деклан, поднося ее руку к губам, — мой дом — твой дом.

— Хорошо, что я ее встретил первым, — заметил Реми, когда Эффи вышла.

— Да уж, повезло тебе.

— А ты, кажется, тоже на кого-то глаз положил, судя по тому, как поглядываешь в сторону Болота!

— Соперничество из-за Эффи привело бы к тому, что мы с тобой скрестили бы шпаги, поэтому ради спасения нашей дружбы я переключился на мисс Одетту.

— Понятно, — рассмеялся Реми. — А наша Лина та еще штучка, верно? Только взглянешь на нее — и в штанах жарко становится!

— У тебя есть невеста.

— Но я же не ослеп оттого, что у меня появилась невеста! Шучу, шучу: меня интересует только Эффи. — Он удовлетворенно вздохнул. — И потом, у нас с Линой уже был случай познакомиться поближе.

— О чем это ты? — Деклан отставил пиво и воззрился на приятеля. — У вас с Линой?.. Ты… и Лина…

— Да, жаркое было лето, — подмигнул Реми. — Сколько бишь прошло? Да уж будет годков пятнадцать. А сердце до сих пор замирает! — И он картинно приложил руку к сердцу. — Мне было семнадцать, я только что окончил школу. А она на два года меня моложе — значит, пятнадцать. Ах, что за бурные вечера проводили мы на заднем сиденье моего старого «Шеви Камаро»!

Он заметил помрачневший взгляд Деклана.

— Извини, дружище, но ее я тоже встретил первым. И добрых полгода с ума сходил по этой девчонке. Думал, умру, если ее не заполучу. Сам знаешь, как это бывает в семнадцать лет.

— В тридцать один — ничуть не легче, — проворчал Деклан.

Реми расхохотался.

— Так вот: я за ней ходил хвостом, выплясывал вокруг нее разные пляски, только что стихов ей не писал. Водил ее в кино, катал на машине. Пригласил на свой выпускной бал. Что за девчонка была — просто картинка! И вот однажды, лунной июньской ночью, на заднем сиденье старины «Камаро» свершилось великое событие. Я у нее оказался первым. — Он бросил на Деклана быстрый взгляд. — Говорят, с первым своим мужчиной женщина сравнивает всех остальных. Так что тебе, дружище, придется потрудиться!

— Не беспокойся, справлюсь получше сопливого мальчишки. — Однако про себя Деклан не мог не признать: думая о Лине, он сам чувствует себя сопливым мальчишкой. — И что же было дальше?

— Дальше… да все как-то рассосалось. Я уехал учиться на север, она осталась здесь. Ушла любовь, угасла страсть — мы стали просто друзьями. Мы и сейчас друзья, Дек. Я ее очень люблю.

— Звучит как предостережение. Что, хочешь всех своих девушек сохранить при себе?

— Да нет. Просто, знаешь ли, чертовски не хочется, чтобы два человека, которые мне дороги, сделали друг другу больно. Ты у нас парень с прошлым, она тоже…

— Я свое прошлое держу взаперти.

— Может быть. Да и она, бог свидетель, свои скелеты не выпускает из шкафа. Видишь ли, ее мать…

Договорить ему не удалось — из дома раздался пронзительный крик Эффи.

Пиво выплеснулось на пол — опрокинув бутылку, Реми вскочил на ноги. Громко окликая Эффи, он бросился к лестнице. Деклан следовал за ним по пятам.

— Наверх! — Деклан свернул налево и, прыгая через две ступеньки, начал подниматься по черной лестнице. — Она наверху!

— Реми! Реми, скорее сюда!

Эффи сидела на полу, обхватив себя руками. Реми склонился над ней, и она бросилась к нему в объятия.

— Детка, что случилось? Что с тобой? Упала?

— Нет. Нет. Я видела… — Она уткнулась лицом ему в плечо. — Там. Там, на кровати!..

Деклан заглянул в приоткрытую дверь. Никакой кровати там не было, — если не считать той, что примерещилась и ему в первый вечер. Он осторожно толкнул дверь и замер на пороге. Пусто. В густом ковре пыли на полу — следы ног Эффи. Розовый предзакатный свет в окне освещал лишь деревянный пол да выцветшие обои.

— Эффи, что ты видела? — спросил Деклан.

— Там, на кровати… женщина… мертвая… ее лицо…

— Ну что ты, милая! — Гладя ее по голове, Реми заглянул в пустую комнату. — Там же ничего нет. Вот, посмотри сама. Нет ничего.

— Но я видела…

— Расскажи, что ты видела. — Деклан присел с ней рядом. — Что там было?

— Там была… — Эффи вздрогнула и плотно сжала губы. — Реми, помоги мне встать.

Лицо ее было белым, как стена, однако она поднялась на ноги и ступила за порог.

— Эффи, милая, ты вся дрожишь. Пойдем вниз.

— Нет. Нет, подожди! — Широко открыв глаза, вглядывалась она в комнату. — Верно, здесь ничего нет. И не могло быть. Пустая комната. Совсем пустая. Неужели мне все это показалось?

— Кровать с пологом? Синие шторы? Комод с выдвижными ящиками, бюро, туалетный столик, стул со спинкой, обтянутой тканью. Газовые лампы, свечи на каминной полке, фотография на стене…

— Откуда ты знаешь?

— Я видел то же самое. В первый день. И ощущал запах лилий.

— Белых лилий в высокой вазе, — договорила Эффи. По щеке ее скатилась слеза. — Лилии мне сразу бросились в глаза. Надо же, думаю, как мило — Деклан поставил здесь цветы. Но тут же мне пришло в голову: как ты сумел так красиво обставить комнату и почему нам ничего не сказал? Я вошла… и увидела ее. На кровати… Извините, мне надо на воздух.

Не говоря ни слова, Реми подхватил ее на руки.

— Мой герой, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.

— Ты чертовски меня напугала, милая, — проговорил Реми, спускаясь по лестнице. — Деклан, принеси моей девушке воды.

Мгновение Деклан стоял на пороге, вглядываясь в пустую комнату, а затем поспешил за ними.

Он налил в стакан воды и принес на галерею, где устроился Реми с Эффи на коленях.

— Ну, и что ты теперь думаешь о привидениях?

Эффи взяла стакан, отпила воду и подняла глаза на Деклана.

— Думаю, что это просто игра воображения.

— Белый пеньюар, брошенный на спинку кресла. Гребни, несколько золотых украшений, брошь, покрытая цветной эмалью.

— Да, часы с крыльями… — Она испустила долгий вздох. — Не знаю, что все это значит.

— Как выглядела та женщина?

— Ужасно! Все лицо в синяках, в кровоподтеках… О, Реми!

— Тише, тише. — Он крепче прижал девушку к себе, погладил по спине. — Не думай об этом. Деклан, хватит ее расстраивать.

— Ничего, Реми, все нормально. — Эффи положила голову на плечо Реми. Она смотрела Деклану в глаза. — Все это было так странно… и страшно. Похоже, она была совсем юной. Густые черные волосы, облако вьющихся волос, разорванная ночная рубашка, страшные кровоподтеки на шее, как будто… о боже, как будто ее душили. Я точно знала, что она мертва. Я закричала и бросилась из комнаты, но, наверное, у меня подкосились ноги.

— Нужно узнать, кто она, — проговорил Деклан. — Родственница хозяев, служанка, гостья… Должен быть какой-то след! Если в этом доме было совершено убийство, об этом должны были сохраниться какие-то сведения! Ведь наверняка должно было проводиться расследование.

— Я могу поинтересоваться, поищу в архивах. — Слабо улыбнувшись, Эффи отставила пустой стакан. — В конце концов, это моя работа.

— Если бы здесь когда-то произошло убийство, до нас дошли бы хоть какие-нибудь слухи, — покачал головой Реми. — Но я никогда ни о чем таком не слышал. Милая, я отвезу тебя домой.

— Хорошо. — Эффи наклонилась к Деклану, коснулась его руки. — Едем с нами. Не знаю, стоит ли тебе здесь оставаться.

— Я останусь. Я так хочу.

«Здесь — мое место», — сказал он себе, когда остался один. Он думал об этом, сколачивая кухонный шкаф, повторял эти слова в такт глухим «выстрелам» пневматического молотка.

Он не просто восстанавливает дом — он делает его своим. И, если здесь когда-то погибла какая-то девушка, теперь это его история.

Он должен знать, что здесь произошло, должен узнать ее имя, ее судьбу. Откуда она взялась? Кто она такая, была ли действительно убита, кто ее убил и почему? А может быть, судьба для того и направила его сюда, чтобы он раскрыл тайну этого дома?

Не случайно ведь странные образы, витающие в этом доме — те, что, похоже, и отпугнули прежних хозяев, — лишь укрепляют его решимость.

Жизнь в доме с привидениями его не пугала. Но он не сможет жить спокойно, пока не узнает, кто эти призраки и почему они так и не смогли обрести покой.

И все же, ложась спать, в эту ночь Деклан не стал выключать свет.

В следующие несколько дней Деклан и не вспоминал ни о призраках, ни о ночных прогулках, ни даже о поездках в город — он был слишком занят. В Дом Мане явились нанятые им электрик и сантехник, каждый — со своей командой, а от шума и многолюдья привидения, как известно, предпочитают держаться подальше.

Фрэнк и Фрэнки — брат и сестра — были похожи как две капли воды: оба высокие, широкоплечие, с всклокоченными шевелюрами неопределенного цвета — прошлись по саду, качая головами и издавая неясные звуки, которые с равным успехом могли выражать одобрение или порицание. После часового осмотра Фрэнки — как видно, главная в команде — представила Деклану черновик контракта на очистку сада от сорной травы и разросшегося кустарника. Судя по заявленной стоимости работ, получив свой гонорар, брат и сестра намерены были немедленно уйти на покой, однако Деклан доверял Реми и потому согласился на их условия.

На следующий день они вернулись, вооруженные лопатами, мотыгами, граблями и садовыми ножницами в милю длиной. В окно столовой, где Деклан сколачивал шкафы, долетали обрывки их разговора, сопровождаемые треском веток и глухими ударами.

К вечеру, выглянув в окно, Деклан увидел, что поросль сорняков основательно поредела.

Явился и мастер по восстановлению лепнины, рекомендованный мисс Одеттой, — высокий и тощий, как щепка, негр по имени Тибальд. Прадедушка его, как узнал Деклан через минуту после знакомства, батрачил на хлопковых полях семейства Мане.

Вместе они обошли дом. Тибальд осматривал и обстукивал стены и что-то записывал в пухлом потрепанном блокноте. Когда дошли до бальной залы, он с мечтательным видом уставился на потолок.

— Да-а… — проговорил он. — Все так, как мне и запомнилось. А то с годами стало казаться, что все это одна моя фантазия. Трудно поверить, что и вправду есть на свете такая красота.

— Вы бывали здесь раньше?

— Заходил разок. Рудикеры — это последние хозяева, те, у кого вы купили Дом Мане, — хотели нанять меня на штукатурную и лепную работу. Грандиозные планы были у этих Рудикеров, все хотели переделать да перестроить, да так дело ничем и кончилось. Сделали совсем немного, да и работали на них не местные, а из Саванны, так я слыхал.

— Почему?

— Видно, потому, что хотели все тут переделать по-своему. А местные рабочие, те, что всю жизнь здесь прожили, что сотню историй слыхали об этом доме, их грандиозных планов могли и не оценить. Думаю, в этом дело.

— Понимаю, вот поэтому я предпочитаю местных. Скажите, сможете ли вы восстановить лепнину здесь и сделать такую же в других комнатах?

— Я делал лепные карнизы во Дворце урожая на Ривер-роуд. В машине у меня лежит портфолио со снимками, можете взглянуть. Или, если хотите, можно сходить во Дворец урожая и посмотреть в натуре. Там сейчас проводят экскурсии и устраивают праздники. Другие мои новоорлеанские работы — в Батон-Руж и в Метери, могу дать адреса.

— Давайте взглянем на снимки.

С первого же взгляда снимки «до» и «после» — лепные карнизы, стены, медальоны — показали Деклану, что перед ним настоящий художник. Однако для проформы он попросил подготовить наброски и смету. Тибальд обещал все сделать к концу недели, и мужчины пожали друг другу руки.

— С огромным удовольствием, скажу я вам, приложу руки к этой работе! — проговорил Тибальд, обводя взглядом дом. — А на третьем этаже что-то делать будете?

— Со временем — да.

— Тогда, может, вам стоит поговорить с моей сестрой Люси. Она очищает дома.

— Боюсь, уборщица мне еще долго не понадобится!

Тибальд басовито рассмеялся, извлекая из кармана упаковку жевательной резинки «Биг Ред».

— Нет, сэр, это совсем другая чистка. — Он угостил жвачкой Деклана, а сам, сложив другую пополам, отправил ее себе в рот. — Люси изгоняет духов. А в этом доме сильные духи. — Он помолчал, энергично работая челюстями. — Особенно на третьем этаже.

— Откуда вы знаете?

— Чую. Этакий холодок по загривку. Да и вы чуете, верно? Когда Рудикеры ремонтировали дом, двое рабочих отсюда сбежали. Парни работали на третьем этаже, и вдруг побросали инструменты да так дунули, словно за ними сам дьявол гнался. И не вернулись. Так-то вот. Быть может, еще и поэтому Рудикеры старались привозить рабочих издалека. — Тибальд пожал плечами, не переставая жевать. — Может, поэтому так ничего и не вышло из их грандиозных планов.

— Вы не знаете, что там произошло? На третьем этаже?

— Понятия не имею. И даже не представляю, у кого спросить. Только знаю людей, которые ни за какие коврижки и шагу туда не сделают. Так что, захотите делать гипсовые потолки на третьем этаже, звякните сначала моей сестренке Люси.

Они одновременно повернулись, заслышав шум подъезжающей машины.

— Смотрите-ка, машина мисс Лины, и мисс Одетта с ней! — расплылся в улыбке Тибальд, увидев, как позади его грузовичка притормаживает допотопный «Эм-джи».

— Доброго дня вам, леди! — Тибальд подошел вразвалку к машине, открыл дверь для мисс Одетты. — Где сидите?

— У нас все отлично, Тибальд, а у тебя? Как здоровье, семья?

— Благодарю Бога, не на что пожаловаться.

Деклан открыл дверь Лине. Сегодня на ней были обтягивающие джинсы и ярко-синяя блузка, и выглядела она, как всегда, потрясающе.

— Бабушка решила нанести тебе ответный визит. — Она окинула взглядом количество машин возле дома. — Что это, Деклан? Ты нанял себе армию?

— Разве это армия? Так, батальон.

От нее исходил аромат жасмина. Аромат ночи… «Держи себя в руках, Деклан Фицджеральд, сосредоточься, а не то, того гляди, жвачку проглотишь!»

— Хочешь, устрою тебе экскурсию?

— Хм, неплохая мысль. Тибальд, передавай от меня привет Мэйзи, хорошо?

— Обязательно. Заезжай к нам, как будет время. А смету я вам завезу на днях, мистер Фицджеральд.

— Просто Деклан. Буду ждать. Здравствуйте, мисс Одетта!

Деклан протянул ей руку. Мисс Одетта выглядела точно так же, как и в прошлый раз: малиновое платье с разводами и сверху темно-зеленая теплая кофта, вязаные носки и крепкие ботинки. Запах лаванды, позвякивание браслетов и цепочек. Глядя на нее, Деклан поймал себя на том, что улыбается во весь рот.

— Добро пожаловать в Дом Мане. Вот он у меня какой!

Он галантно поцеловал Одетте руку, и та хитро подмигнула Лине.

— Обязательно заглянем внутрь, как только покончим со своим делом, — проговорила она, кивнув в сторону своей машины. — Слыхала, ты нанял старину Фрэнка и крошку Фрэнки. И как, хорошо работают?

— Работают отлично, хотя не могу понять, как им это удается. — Засунув большие пальцы за пояс с инструментами, он окинул взором расчищенную территорию. — Ни секунды не видел их за работой, однако несколько грузовиков сорной травы и всякого мусора словно корова языком слизала. Не хотите ли обойти дом вокруг?

— Непременно. Лина, дорогуша, принеси-ка из машины бутылки духов. Повесим их для начала вот на этих дубах.

— Бутылки… Какие бутылки?

— Они отгоняют злых духов, — пояснила Лина. Открыв багажник, она принялась извлекать оттуда бутылки, наполовину заполненные водой.

— А что, мне следует опасаться злых духов? — поинтересовался Деклан.

— Следует или нет, не знаю, а береженого Бог бережет. — С этими словами Одетта взяла две бутылки и направилась к деревьям.

— Бутылки духов, — повторил Деклан, взяв в руку одну. Он вспомнил, что точно такие же видел на дереве у дома Одетты. — И как это действует?

— Старые вудуистские штучки, — объяснила Лина. — Бутылки стукаются друг о друга, и этот звук отпугивает зло.

В виде эксперимента Деклан стукнул одной бутылкой о другую. Звук получился довольно приятный, но, по его мнению, совершенно не устрашающий.

— А ты веришь в вуду?

— Верю в то, что береженого действительно Бог бережет. — И легким пружинистым шагом она двинулась следом за своей бабушкой.

Деклан в вуду не верил, однако бутылки на ветвях ему понравились, как и их негромкий звон.

На то, чтобы обойти вокруг дома и наконец попасть внутрь, им потребовался целый час: все рабочие радостно здоровались с мисс Одеттой, и с каждым она заводила разговор о погоде, здоровье семьи и состоянии сада.

Наконец Деклан ввел дам в кухню. Уперев руки в бока, мисс Одетта осмотрела помещение и довольно кивнула.

— Отличный цвет ты выбрал для стен — цвет сдобного печенья. Очень аппетитно. Обычно мужчинам, кроме белого, ничего не приходит в голову. А этот цвет прекрасно сочетается с полами из сосновых досок.

— На следующей неделе поставлю здесь шкафы. — Он указал в сторону соседней столовой. — Там тоже сосновые полы. И окно во всю стену.

Поджав губы, Одетта вошла в столовую, провела рукой по дверце шкафа.

— Отличная работа, Деклан. У тебя просто талант.

— Спасибо.

— А главное, ты это дело, я вижу, любишь всей душой.

— Вот уж точно! Не хотите ли перейти в гостиную? Там есть стол, и мы сможем выпить чаю. — На верхнем этаже что-то звучно грохнуло об пол, и Деклан поднял глаза. — Прошу прощения за шум.

— Редко случается, чтобы работа шла в тишине. Если не возражаешь, мы с Линой сначала пройдемся немного по дому. Гостиную мы найдем, не волнуйся.

— Вы ее не пропустите: это единственная комната, в которой есть стол.

— Что за милый молодой человек, — проговорила мисс Одетта, когда они с Линой вышли из столовой.

— Да, правда.

— И настоящий красавчик, верно?

— Верно.

— И с тебя, дорогая, глаз не сводит!

Тут Лина, не выдержав, рассмеялась.

— И это правда.

— А ты?

— А я пока думаю. Боже, что за дом! — Лина провела рукой по стене. — Какие коридоры, какие двери — в них автомобиль проедет! Обидно думать, что все это великолепие ушло навсегда.

— Навсегда? Да нет, вряд ли. Оно еще вернется. Как это по-мужски, — проговорила она, когда они вошли в гостиную, — жить, обходясь одним столом и парой стульев! Могу спорить, он ни разу не ел нормально с тех пор, как сюда приехал.

Лина вздернула бровь.

— Хочешь меня разжалобить, чтобы я приготовила ему ужин? — Подойдя к окну, она восхищенно всплеснула руками. — Какая красота! А представь, какой вид открывался отсюда в лучшие годы этого дома! Когда по аллее подъезжали коляски, запряженные лошадьми, или старинные автомобили…

— Этот дом вернет себе былую красоту. Однако ему нужна женщина. Как и его хозяину.

Лина помолчала, поигрывая медальоном-ключиком на шее.

— Я же сказала: мне надо подумать. Холодно здесь, — добавила она. — Хорошо бы разжечь камин.

— Я разожгу! — послышался сзади голос Деклана: он входил в гостиную с чайником и тремя пластиковыми чашками на подносе.

6

Час за чаепитием под веселый треск огня в камине пролетел незаметно. Деклан наслаждался неторопливой беседой с двумя женщинами — первыми его друзьями здесь, не считая Реми и Эффи.

Он был искренне рад своим гостям. Две женщины, старая и молодая, как-то на удивление естественно смотрелись в этой почти пустой гостиной, освещенной мягким предвечерним светом, проникающим через окно.

— Обязательно загляну к тебе еще раз, — проговорила мисс Одетта, — когда закончишь кухню. Хочу посмотреть, что у тебя получится.

— Надеюсь, что не один раз! Я бы хотел показать вам и другие комнаты в доме.

— Лине покажешь. А мне пора домой.

— Бабуля, я тебя отвезу!

— Нет, дорогуша, тебе спешить незачем, — сказала мисс Одетта самым невинным тоном, при этом глаза ее лукаво блеснули. — Прогуляюсь пешком, мне это полезно. Пока дойду до дома, глядишь, и время ложиться спать подоспеет. — Она начала подниматься со стула: Деклан предложил ей руку, и она улыбнулась ему. — А ты настоящий джентльмен. Заходи ко мне как-нибудь, когда выдастся свободная минутка: накормлю тебя рагу с картошкой, пока ты совсем не отощал.

— Я провел сюда телефонную линию. — Порывшись в карманах, он извлек оттуда клочок бумаги и карандаш и написал номер. — Звоните, если вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо, очень мило с твоей стороны. — Она подставила ему щеку для поцелуя, а когда он наклонился к ней, сказала чуть слышно: — Вижу, между вами с Линой и вправду искра проскочила. Вот и хорошо. С тобой ей будет спокойно — о большинстве мужчин этого не скажешь.

— Мисс Одетта, хотите сказать, что с вами у меня нет ни единого шанса?

Рассмеявшись, она потрепала его по щеке.

— Будь я годков на тридцать моложе, ох, я бы тебя никому не уступила! Ну все, иди, покажи ей дом.

Несколько секунд он смотрел, как старая женщина идет прочь от дома под тихий перезвон волшебных бутылочек.

— Тебе нравится моя бабушка, — проговорила Лина, остановившись в дверях гостиной.

— Обожаю ее. Влюблен по уши! Послушай, путь до ее дома неблизкий. Может быть, тебе…

— Раз уж она сказала, что пойдет пешком, значит, пойдет пешком. Бабушка всегда стоит на своем. — Она подошла к входной двери, встала у него за спиной. — Смотри-ка, Руфус бежит ей навстречу! Нашел свою хозяйку! Локатор у этого пса встроен, что ли?

— Так и знал, что он появится. — Деклан повернулся к Лине. — Знаешь, а я на этой неделе два раза собирался к тебе съездить и каждый раз говорил себе: лучше не надо.

— Вот как? Почему же?

— Не хотел тебе надоедать. — Протянув к ней руку, он накрутил на палец тугую прядь ее волос. — Подумал: лучше подождать, пока ты сама ко мне приедешь.

— Знаешь, если я хочу, чтобы мужчина мне не надоедал, так ему и говорю.

— А мужчины всегда делают то, что ты им велишь?

Губы ее изогнулись в той самой кошачьей усмешке, что сводила Деклана с ума.

— Чаще всего да. Так что же, голубчик, покажешь мне свой огромный дом?

— Охотно. — Он взял ее за подбородок и поцеловал. — Сейчас-сейчас. Да, кстати, — добавил он, взяв ее за руку и ведя к лестнице на второй этаж, — мисс Одетта официально разрешила мне за тобой ухаживать. Сказала: очень хорошо, что между нами искра проскочила.

— По-моему, логичнее было бы спросить об этом меня.

— А тебе я намерен вскружить голову так, что ты забудешь о разрешении. Сказочная лестница, правда?

— Да, потрясающая. — Она провела алым ногтем по перилам. — Вообще весь дом просто сказка. И знаешь, Деклан, глядя на все это, я понимаю, что ты не просто успешный адвокат.

— Бывший адвокат. О чем ты говоришь?

— У тебя достаточно денег, чтобы отремонтировать этот дом, чтобы его содержать — ты ведь собираешься его содержать?

— Конечно.

— Значит, ты не просто богатый. Бери выше: ты сказочно богат! Теперь понял?

— Верно, деньги для меня не проблема. Но счастья за деньги не купишь.

Остановившись на площадке, Лина рассмеялась.

— А может, ты просто не знаешь, где оно продается?

— Так подскажи мне! Помоги потратить мои сказочные сокровища.

— Что ж, может быть. — Перегнувшись через перила, она взглянула вниз. — Рано или поздно тебе придется покупать мебель. Я подскажу пару мест.

— Дай угадаю… У тебя есть кузен-мебельщик?

— Целых три!

Из дальнего конца холла донесся какой-то грохот, а за ним — проклятия. Лина подняла брови.

— Водопроводчик, — объяснил Деклан. — Я его попросил начать с главной ванной комнаты. Предыдущие хозяева выкрасили ее в кошмарный зеленый цвет. Кстати, если знаешь кого-нибудь, кому нравятся монстры — чугунные ванны и раковины, — могу уступить по дешевке.

Он хотел увести ее прочь от двери той комнаты, что про себя называл «комнатой с привидением», но Лина потянулась к ней, повернула ручку. Деклан поймал себя на том, что следит за ней, затаив дыхание.

— Как здесь холодно! — Она обхватила руками плечи, но все же не могла сдержать дрожь. — Постарайся сохранить обои. Смотри, какой прелестный рисунок — фиалки и бутоны роз.

На полпути к дверям галереи она вдруг остановилась, вздрогнув всем телом, остро ощутив, как в душу по каплям сочится скорбь. Чужая скорбь.

— Какая печальная комната. В ней совсем нет света, нет жизни…

— Здесь является призрак. Женщина. Думаю, когда-то в этой комнате произошло убийство.

— Правда? — Лина обернулась к нему: лицо чуть побледнело, глаза расширены. — Но я не чувствую здесь насилия. Жестокость… нет! Только печаль. Пустота и бесконечная печаль.

Голос ее вдруг дрогнул. Деклан метнулся на середину комнаты — к ней.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто очень холодно.

Деклан потянулся к ней, чтобы растереть ей руки, но от прикосновения к Лине его словно ударило током.

Усмехнувшись, Лина отступила на шаг назад.

— Бабуля говорила, что между нами искра проскочила, но вряд ли она это имела в виду, как ты думаешь?

— Это все комната. В ней творится что-то странное.

— Я привидений не боюсь! — решительно объявила Лина. — Чего их бояться? Что они могут нам сделать! — И все же, спешно выходя из комнаты, она едва справилась с желанием выбежать вон.

Деклан показал ей и другие спальни: но нигде больше она не ощутила той скорби, того пронзительного холода одиночества, что так поразил ее в первой спальне.

У двери в комнату Деклана она улыбнулась.

— Какой интерьер! Дек, у тебя потрясающий вкус! — и повернула голову в сторону ванной, откуда доносились шум, грохот и изощренная ругань. — А вот о тех, кто ремонтирует ванную, этого не скажешь. Трайпедо, это ты там язык распускаешь? А твоя мать знает, что ты этим же ртом ешь?

Несколько минут Лина стояла в дверях ванной и болтала с водопроводчиками, а Деклан пялился на нее, как влюбленный мальчик.

«Опомнись! — тщетно уговаривал он себя. — Ты уже не сопливый юнец! Как тебя угораздило так по-щенячьи втрескаться?»

Однако стоило ей взглянуть на него через плечо — и словно молния пронзила его от макушки до пят.

— Хочешь посмотреть бальную залу? Пожалуй, самое интересное место в доме.

— С удовольствием. — Однако когда они вышли на площадку, Лина указала на лестницу, ведущую на третий этаж. — А там что?

— Пустые комнаты. Там, скорее всего, были кладовые, хозяйственные помещения и комнаты слуг.

— Можно взглянуть?

— Там нет ничего интересного. — Он хотел взять ее за руку, но Лина уже поднималась наверх.

— А на бельведер отсюда можно попасть? — поинтересовалась она. — Хочу посмотреть, какой оттуда вид!

— На бельведер проще через… Не трогай! — вдруг вскрикнул Деклан.

Рука Лины замерла на медной ручке двери.

— Что такое, Дек? Ты там держишь пленницу в цепях? Или хранишь свои страшные тайны?

— Нет, просто… — Он чувствовал, как его накрывает волна страха. — Третий этаж, понимаешь, там нечисто…

— Да у тебя по всему дому нечисто! — рассмеялась Лина и распахнула дверь.

В тот же миг ее словно ударило. То же чувство, но на этот раз неизмеримо сильнее. Тоска, скорбь, мучительное одиночество. Она видела перед собой пыльные стены, истертый пол, давно не мытые окна — все, что можно увидеть в заброшенном доме. Но сердце ее рвалось на части от сострадания и неизбывной тоски.

А в следующий миг — едва она раскрыла рот, чтобы заговорить, — ее словно сковал холод. Ледяной воздух обвевал ее, словно чье-то дыхание, невидимыми пальцами перебирал волосы на голове.

— Это здесь, — произнесла она, сама не понимая, о чем говорит или откуда это знает. — Здесь все и случилось. Ты тоже чувствуешь?

Деклан нерешительно остановился в дверях. Ухватился за дверной косяк, собираясь с духом. Страх — необъяснимый, непостижимый страх — накатывал на него волна за волной, ножом кромсал душу. «Это мой дом! — с яростью сказал себе Деклан. — Мой, черт его побери!»

Он сделал шаг вперед, еще шаг…

Стены закружились у него перед глазами. Послышался крик, всплыло встревоженное лицо Лины. Кажется, губы ее произнесли его имя. А потом мир погрузился во тьму, и перед глазами заплясали белые сполохи.

— Деклан! Деклан! Милый!

Кто-то гладил его по волосам, по лицу. Он чувствовал чье-то теплое дыхание. На миг Деклан открыл глаза и тут же снова закрыл.

— Нет-нет! — Дрожащими пальцами Лина похлопала его по щекам. Все случилось за какое-то мгновение: Деклан мертвенно побелел, словно из него выкачали всю кровь — никогда она не думала, что живой человек может быть таким бледным! — глаза его закатились, и он рухнул, словно подрубленное дерево. — Открой глаза!

— Какого черта? Что случилось?

— Ты упал в обморок.

Деклан открыл глаза, попытался удержать взгляд на ее лице. Помимо легкой тошноты он ощутил жгучий стыд.

— Я бы попросил! Мужчины в обморок не падают. Вырубиться или потерять сознание мы еще можем. Но в обморок — никогда!

Лина вздохнула с облегчением. Слава богу, с головой у него все в порядке!

— Извини, ты вырубился. И так приложился лбом об пол… — Теплые губы ее прикоснулись к ссадине на лбу. — Здесь будет шишка, малыш. Прости, не успела тебя поймать. Впрочем, если бы успела, мы бы грохнулись оба.

С трудом она перевернула его на спину, погладила побледневшие щеки.

— И часто ты вот так вырубаешься?

— Только когда напьюсь до умопомрачения. Да и то последний раз это со мной было еще в колледже. Послушай, я боюсь опозориться дважды за несколько минут, но мне нужно срочно убраться из этой комнаты!

— Хорошо, хорошо, конечно. Встать сможешь? Извини, но вынести тебя я не смогу.

— Да, сейчас…

Он поднялся на колени, пытаясь вздохнуть. Перед взором снова все поплыло — пришлось на секунду прикрыть глаза. Что-то давило на грудь, мешало дышать, и сердце колотилось, как безумное. Шатаясь и держась за стену, Деклан поднялся на ноги.

Лина обхватила его за талию, помогая удержаться на ногах.

— Давай… Шаг, еще шаг, сейчас спустимся вниз, и ты приляжешь.

— Все хорошо, все будет хорошо…

В ушах у него звенело. Дойдя до лестницы, он тяжело осел на пол.

— Господи Иисусе!

— Все нормально, милый. — Она погладила его по голове.

— Закрой дверь, ладно? И поскорее.

Лина бегом бросилась назад и захлопнула дверь.

— Отдышись, а потом пойдем вниз, ляжешь в кровать.

— С первой минуты, как тебя увидел, я мечтал услышать от тебя эти слова.

Лина улыбнулась — тревога ее отпустила.

— Это другое дело, вижу, передо мной прежний Деклан!

— Да, мне уже лучше. — Дышать стало легче, и тошнота прошла. — Придется теперь кого-нибудь избить или пристрелить мамонта, чтобы доказать, что я все-таки мужчина.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она заглянула ему в лицо. — Все еще бледный, но румянец уже возвращается. Похоже, бабуля права, ты неправильно питаешься. Что ты сегодня ел?

— Хлопья — завтрак чемпионов. — Он слабо улыбнулся. — Что, ответ неверный?

— Сделаю тебе бутерброд.

— Ушам своим не верю! — Деклан сразу приободрился. — Ты готова для меня готовить?

— Бутерброд — это не готовка.

— Для меня — очень даже готовка. Лина, в той комнате…

— Поговорим об этом позже. Когда ты что-нибудь съешь.

Один взгляд в недра старенького холодильника — и Лина, испустив тяжкий вздох, уставилась на Деклана, словно на безнадежно больного.

— Можно подумать, тебе двенадцать лет!

— Я ведь мужчина, — пожал плечами он. — А мужчины в вопросах питания никогда не взрослеют. Кстати, у меня не только джем, но и арахисовое масло есть… — Он обвел взглядом кухню. — Во всяком случае, где-то здесь было.

Кроме джема, в холодильнике обнаружился одинокий кусочек ветчины, два яйца, ломтик подсохшего сыра и упаковка салата, остатки молока в пакете.

— Похоже, мне все-таки придется для тебя готовить. Где у тебя печка?

— Вот. — Он постучал по крыше микроволновки.

— М-да… Ладно. Миска, ложки, вилки?

— М-м… Сейчас. — Порывшись в коробке с кухонной утварью, он извлек оттуда названные предметы.

— Радость моя, все это мрак и ужас. Присаживайся, мамочка Лина о тебе позаботится… Но только сегодня! — добавила она.

Устроившись на верстаке, Деклан смотрел, как Лина разбивает в миску яйца, режет туда же ветчину, сыр, выливает молоко.

— Специи у тебя есть? Какие-нибудь приправы?

— Есть соль и перец. А что? Это вполне себе приправы, — проворчал он, услышав ее выразительный вздох. — В былые времена целые войны начинались из-за соли.

— Видимо, в детстве тебя кормила кухарка.

— Ну да. А что?

— Что же ты ел, когда вырос и начал самостоятельную жизнь?

— Есть три достижения цивилизации: микроволновка, рестораны, заказы еды на дом. Пока они с нами, мужчина с голоду не умрет.

Лина поставила миску в микроволновку, включила и повернулась к нему:

— Этот дом довольно далеко от благ цивилизации. Может, тебе стоит снова нанять кухарку?

— Назови свою цену.

На щеках его уже играл румянец, глаза блестели, и Лина ощутила, как наконец исчезает тревога, не отпускавшая ее с того момента, как Деклан рухнул у нее на глазах.

— С таким чувством юмора — и ты одинок! Не понимаю, почему.

— Я не всегда был одинок. Просто однажды понял, что та женщина — не то, что мне нужно.

— А дальше? — Она открыла микроволновку, взбила омлет, снова закрыла ее и включила. — Что было дальше?

— Разве Реми тебе не рассказал?

— Он мне ничего не рассказывает.

— Я был помолвлен. И разорвал помолвку за три недели до свадьбы. Поступил как подлец — так принято говорить в таких случаях. Обесчестил девушку и сбежал, оставив за спиной опозоренную семью и рыдающих родственников.

Лина поняла: он снова пытается шутить. Только на этот раз вышло совсем не смешно.

— Поэтому ты и уехал из Бостона?

— Нет. Но благодаря этому я понял, что могу уехать.

— Ты ее не любил?

— Не любил.

— Мне кажется, тебе тяжело это говорить. — Она переложила готовый омлет на тарелку и положила вилку, заметив, что глаза его снова приобрели мрачный грозовой цвет, словно тучи, набухшие дождем. — А она тебя любила?

— Нет. Просто мы хорошо смотрелись вместе и привыкли друг к другу. Она считала, что я хочу того же, что и она.

— А на самом деле?

— На самом деле никогда не хотел. И чем ближе подходил день икс, тем отчетливее я ощущал, что меня затягивает в какую-то темную нору, где нечем дышать. Ни воздуха, ни света. Я вдруг понял, что к женитьбе на Джессике отношусь так же, как к корпоративному праву: терпеть можно, но, если в этом отныне будет состоять вся моя жизнь, лучше удавиться! Или бежать, пока ловушка не захлопнулась.

Она погладила его по голове, откинув волосы со лба.

— Бежать, пожалуй, потребовало больше мужества, чем удавиться.

— Может быть. Очень вкусно, — заметил он, попробовав омлет. — А ты почему одна?

Она вздернула голову:

— А кто тебе сказал, что я одна?

Прежде чем она отвернулась, он схватил ее за руку.

— У тебя кто-то есть? Мне нужно знать!

Она бросила взгляд на свою руку, сжатую в его руке.

— Это еще зачем?

— Затем, что я не могу не думать о тебе. Не могу выбросить тебя из головы — и из сердца. Всякий раз, когда я тебя вижу, оно прыгает у тебя в груди.

— Как приятно слушать такие волнующие комплименты!

Однако в глубине души Лина понимала: дело не в «волнующих комплиментах».

Все гораздо серьезнее. Если бы Деклан ее только «волновал», она бы смогла без долгих уговоров и ломания доставить удовольствие ему и себе, потом распрощалась бы с ним, а назавтра и не вспомнила.

Но сейчас все было иначе.

— Доедай яичницу скорее, а то остынет, — проговорила она поспешно, высвободив руку. — Скажи, если ты ешь арахисовое масло и в доме у тебя только одноразовые тарелки и приборы, почему ты начал с кухни?

— Тарелки у меня одноразовые, потому что я не собираюсь тратить время на мытье посуды. А кухня — это душа дома. Именно такая кухня в доме у моих родителей. Огромный прекрасный старинный дом, с высокими просторными комнатами. Да, готовила у нас кухарка — и все же именно на кухне все мы собирались в трудную минуту, или в радостную, или просто когда хотелось поболтать. Хочу, чтобы такая же кухня была и здесь.

— Понимаю. — Опершись о шкаф, она разглядывала Деклана. — Так что же, голубчик, хочешь лечь со мной в постель?

Сердце ухнуло, но он как ни в чем не бывало сумел залихватски спрыгнуть с верстака.

— Разумеется, вот только выгоню водопроводчиков!

Лина расхохоталась, и ее смех снял его напряжение.

— Ах, ты не имеешь в виду прямо сейчас! Просто проверяешь меня вроде детектора лжи: правда или ложь. Так, посмотрим… — Он положил пальцы на запястье, словно считая у себя пульс. — Я жив, значит, правда.

— Интересный ты человек, Деклан, и ты мне нравишься.

— Так… Погоди-ка секунду… — Оглянувшись вокруг в поисках подходящего предмета, он схватил с подоконника отвертку и торжественно протянул ей: — Прошу!

— Это зачем?

— Едва ты произнесешь слова: «Хочу, чтобы мы были друзьями», вонзи мне ее прямо в сердце.

— Держу пари, Джессика волосы на себе рвет от досады, что тебя упустила! Вообще-то да, я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями. — Задумчиво взвесив в руке отвертку, она отложила ее в сторону. — А вот хочу ли я, чтобы мы были не только друзьями, еще не знаю. Мне надо подумать.

— Ладно. — Он встал, положил руки ей на плечи. — Думай.

Она не пыталась отстраниться — напротив, сама подняла лицо навстречу его поцелую. И ощутила его губы и их обжигающее прикосновение, словно воспламенившее все ее существо.

Лина знала желание, и мужское, и свое собственное. Желание можно насытить торопливыми ласками и короткой близостью.

Сама она время от времени так и поступала.

Но сейчас все было по-другому. Жажда. Жажда, которую невозможно насытить в полной мере, которая даже после блаженного утомления оставляет по себе щемящую боль.

Где-то глубоко внутри ее словно раскрылись двери в неведомые ей самой пределы.

— Анджелина!

Прошептав ее имя, Деклан снова припал к ее губам. Тысячи предупреждающих сигналов зазвенели в ее голове — и все их она отвергла, забыв обо всем, отдаваясь этому безумному мигу, своему ненасытному желанию, своей жажде.

А затем внезапно отстранилась, вынырнув из океана потрясших ее ощущений.

— Сам видишь, мне есть о чем поразмыслить, — пытаясь справиться с возбуждением, глухо проговорила она.

Деклан попытался снова заключить ее в объятия, но она положила руку ему на грудь.

— На сегодня хватит. — Она улыбнулась ему медленной, будто сонной, улыбкой. — Считай, для одного дня ты меня достаточно озадачил.

— Я только начал!

— Верю. — Она глубоко вздохнула, откинула назад копну волос. — Мне пора, сегодня вечером я работаю в баре.

— Я с тобой! Я тебя провожу.

Голос его был обманчиво спокоен, но штормовые глаза метали молнии. «Несдобровать тому, над чьей головой разразится этот шторм!» — подумала Лина.

— Не надо.

— Лина, я хочу быть с тобой! Просто быть рядом!

— Хочешь быть рядом? Тогда пригласи меня на свидание.

— На свидание?

— Ну да. Зайди за мной и отвези куда-нибудь поужинать, — предложила она, проводя пальцем по его груди. — Потом потанцевать. Потом отвези домой и поцелуй на прощанье у дверей. Справишься?

— Когда за тобой заехать?

Улыбнувшись, она покачала головой:

— Сегодня я работаю. А вот в понедельник у меня выходной. Вечером в понедельник бар обычно пустует. Заезжай в восемь.

— Договорились — в понедельник, в восемь!

Он снова взял ее за плечи и притянул к себе.

На этот раз Лина целиком отдалась поцелую, забыв обо всем на свете.

«Вот такой головокружительный восторг испытываешь за миг до катастрофы», — мелькнуло в ее голове.

— Это — чтобы до понедельника ты почаще вспоминала обо мне, — объяснил Деклан.

«Скорее уж чтобы остерегалась, — мысленно добавила она. — Этот мужчина совсем не такой ручной, каким хочет выглядеть».

— Вспомню, и не раз. Увидимся, голубчик!

— Лина! Мы ведь не поговорили о том, что случилось наверху.

— Еще поговорим, — не оборачиваясь, откликнулась она.

Лина знала: выйдя из этого дома, она вздохнет с облегчением. И не потому, что ей непросто быть рядом с Декланом. О нет, совсем наоборот! Но он не из тех мужчин, которые ей хорошо знакомы. Его манеры, его вежливость и галантность — не маска, они настоящие. Но и внутренний жар, который она в нем ощущала, и непоколебимая решимость, они тоже были настоящими.

Деклан вызывал в ней восхищение и… уважение. Это было нечто новое, и в глубине души Лина даже испытала то ли смущение, то ли робость.

«Глупости! — сказала себе Лина, садясь в машину. — Он такой же мужчина, как и другие. Что-что, а обращаться с мужчинами я умею!»

И все же этот мужчина был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. И намного значительнее всех, до сих пор встречавшихся на ее пути.

Лина понимала, чтб видят мужчины, глядя на нее. Что ж, пусть тешат себя иллюзиями. Сама-то она знала: ее внешность обманчива, именно она и вводит мужчин в заблуждение.

У Лины был острый ум и сильная воля. И готовность применять и то и другое, чтобы добиваться своего. Она правила своей жизнью так же, как управляла баром: на первый взгляд в ней царит веселая неразбериха, но за этим ярким и шумным фасадом — твердый порядок.

Лина не отводила глаз от Дома Мане, что маячил в зеркале заднего вида, становясь все меньше и меньше. Ее мысли занимал этот чужак — Деклан Фицджеральд, северянин с глазами цвета грозового неба. Лина призналась себе, что он пошатнул установленный порядок ее жизни так основательно, как никто прежде.

А сможет ли она собрать свою жизнь из тех осколков, которые останутся после того, как он уйдет? До сегодняшнего дня у Лины не было причины усомниться в истинности утверждения: мужчины всегда уходят. Единственное средство избежать этого — уйти первой.

Деклан, засыпая, думал о Лине. Она снилась ему во сне. В тягучем, томительном эротическом сне. Их тела, слившиеся воедино, ее сладострастный шепот, ее влажная золотистая кожа, алые губы и глаза цвета темного шоколада.

Он явственно слышал ее прерывистое дыхание и стоны наслаждения, вдыхал ее запах — головокружительный запах жасмина, что наводил его на мысли о запретных, еще не изведанных им удовольствиях.

Потом сон его стал глубже. Он увидел, как Лина бежит по коридору с охапкой белья в руках. Ее роскошные густые волосы безжалостно закручены на затылке в тугой узел, губы крепко сжаты. Тело от шеи до лодыжек скрывает мешковатое серое платье.

Во сне он слышал ее мысли, словно свои собственные.

Надо спешить! Поскорее убрать выглаженное белье, чтобы не попасться на глаза хозяйке. Мадам Мане уже встала и ходит по дому, а она не любит, когда слуги маячат перед глазами.

Нет, нельзя, чтобы мадам Мане ее заметила! Кого не видно, того не уволят — так говорит мадемуазель Ларю, экономка, а она мудрая женщина.

А она не хочет, чтобы ее уволили! Ее семье очень нужны деньги, и потом, ей так нравится работать в Доме Мане! Никогда она не видела такого чудесного дома! И теперь счастлива и горда, что в этот дом вложена частичка и ее труда.

Сколько раз она издалека любовалась особняком! Мечтала хоть раз подобраться поближе к окнам, чтобы узнать, какова она, эта красота, изнутри…

А теперь она сама здесь, внутри, живет в этом чудесном доме и заботится о нем.

Даже самая тяжелая работа была ей в радость: она полировала деревянные панели, мыла полы, протирала стекла, пока они не начинали блестеть на солнце.

Деклан видел во сне, как девушка свернула из коридора на втором этаже в одну из потайных дверей. Он видел все, что видела она: обои на стенах, ковры, дерево, стекла, — видел будто ее глазами. Она проскользнула в гардеробную, убрала белье в шкаф. Хотела идти, но что-то за окном привлекло ее внимание, и она подбежала к окну.

Она — и он вместе с ней — увидела двух всадников, приближающихся к дому по широкой аллее в окружении могучих дубов. Взгляд ее был прикован к тому мужчине, что скакал впереди на мощном кауром жеребце. Сердце ее ускорило ход — и вместе с ним сильнее забилось сердце Деклана. Всадник сидел в седле прямо, как гордый воин: широкий серый плащ трепетал за его спиной, черные сапоги сверкали на солнце, золотистые волосы до плеч развевались на ветру.

Девушка поднесла руку ко рту. Деклан услышал ее мысль так ясно, словно она произнесла это вслух: «Он похож на принца, который возвращается к себе в замок!»

И вздохнула — так, как вздыхают очень юные и безоглядно влюбленные девушки.

Молодой всадник улыбнулся — прекрасное лицо его осветилось радостью. Можно было подумать, что он улыбнулся ей, но девушка знала — он не видит ее, он радуется тому, что вернулся в родной дом.

С бьющимся сердцем она выбежала из гардеробной и бросилась наверх, в свою комнатушку.

Молодой хозяин вернулся, думала она. Что-то будет дальше?

Словно подброшенный, Деклан вынырнул из сна. Он сидел на деревянном полу. Было холодно и темно, пахло сыростью и пылью.

— Что за чертовщина?

Морщась от неприятного запаха и пульсирующей головной боли, он протянул вперед руку и нащупал стену. Опираясь на нее, поднялся на ноги. Ощупью двинулся вдоль стены, рассчитывая обнаружить дверь. И с удивлением понял, что стена голая, без обоев.

На этот раз Деклан очнулся не в «комнате с привидением». Он стоял в одном из потайных коридоров для слуг — там же, где пробегала девушка из его сна.

Похоже, во сне он повторил ее путь.

Мысль о том, чтобы вернуться в темноте к себе в спальню, его не воодушевила. Но и идея провести здесь еще несколько часов до рассвета была не лучше.

Шаг за шагом Деклан продвигался вперед. К тому времени, когда наконец нащупал дверь, весь взмок от липкого пота.

Он навалился на дверь и мысленно вознес благодарение небу, когда глотнул свежего воздуха и увидел в тусклом предрассветном свете неясные очертания знакомого коридора.

В волосах у него запуталась паутина, руки и босые ноги были черны от грязи.

Если так и дальше будет продолжаться, сказал он себе, придется идти к врачу — пусть пропишет какие-нибудь пилюли. От души надеясь, что на сегодня его ночные приключения окончены, Деклан принял душ, выпил воды, чтобы смочить пересохшее горло. И перед тем, как снова лечь в постель, запер дверь своей спальни.

7

Деклан взял из рук Эффи стопку книг, чмокнул девушку в щеку.

— Не стоило тебе ради этого тащиться сюда! Я бы сам к тебе приехал.

— Мне самой захотелось тебя навестить. У меня отменилась встреча и выдалось несколько часов свободного времени. А кроме того… — Она глубоко вздохнула, словно собираясь с духом. — Знаешь, хотела доказать самой себе, что смогу войти в этот дом — и не брошусь бежать, сверкая пятками.

— Ну и как? Больше не боишься привидений?

— Не-а… — Эффи помолчала, словно прислушиваясь к себе, и решительно добавила: — Больше не боюсь! — Она внимательно вгляделась в его лицо, увидела темные круги под глазами. — А вот ты мне не нравишься. Вид у тебя какой-то измученный.

— Сплю плоховато. — Деклану не хотелось рассказывать ей ни о своих снах, ни о лунатизме, ни о звуках, что так часто пробуждали его от сна. — Пойдем-ка на кухню, я тебе кое-что покажу и угощу лимонадом. Он, правда, не из настоящих лимонов, зато холодный!

— Спасибо. — Эффи легко коснулась его руки и деликатно сменила тему: — Посижу у тебя немного, расскажу, что мне удалось выяснить. Есть и факты, и домыслы… Что это здесь у тебя?

Она заглянула в гостиную. В ней повсюду были разбросаны испещренные набросками листы бумаги, раскрытые журналы по интерьеру, тюбики красок и образцы материи.

— Следующий этап моего грандиозного замысла. Хочу, чтобы в доме была комната, где можно уютно посидеть с друзьями и поговорить. Так расскажи, что ты откопала?

— Кое-что о семействе Мане. На самом деле совсем немного, — сказала Эффи, следуя за Декланом на кухню. — Значит, так. Анри Мане женился на Жозефине Делакруа. Оба они — из известных и богатых креольских семей. Анри занимался политикой. По слухам, отец его разбогател на поставках в действующую армию во время войны Севера и Юга. В эпоху Реконструкции Мане оставались республиканцами. Опять-таки по слухам, свое богатство и влияние они использовали для того, чтобы покупать голоса и перетягивать на свою сторону политиков. О боже мой, Дек, какая прелесть!

Они вошли в кухню, и Эффи просияла при виде установленных здесь кухонных шкафчиков.

— Какие они милые!

Деклан остановился, сунув большие пальцы в задние карманы джинсов. На лице его играла плутоватая усмешка.

— Ты, кажется, удивлена?

— Ну да, и приятно удивлена, надо тебе сказать! Вот Реми не может даже гвоздь забить. — Она нежно погладила деревянную стенку шкафчика, открыла и закрыла дверцу. — Потрясающе! Ты можешь собой гордиться.

— По совести сказать, я и вправду собой доволен. Осталось поставить стойку. Еще я заказал — правда, сам не знаю зачем — огромный морозильник и посудомоечную машину. И еще надо будет стены обшить деревянными панелями.

Он положил стопку книг на фанерную крышу одного из шкафчиков.

— Налить тебе лимонада?

— С удовольствием. — Она заглянула в соседнюю столовую. Там стояли два уже законченных шкафа для посуды и еще один, над которым Деклан только начал трудиться. — Боже мой, да ты, похоже, работаешь не покладая рук!

— Это лучше, чем бродить во сне. — Ему вдруг стало не по себе. Чтобы скрыть внезапное беспокойство, он снова сунул руки в карманы. — Рассказывай дальше, Эффи.

— Так вот. — Подавив желание спросить, как он питается и не надо ли ему что-нибудь приготовить, раз уж она здесь, Эффи вернулась к своему рассказу: — Прежние владельцы поместья и дома — те, которые владели всем до семейства Мане, — потеряли большую часть своего состояния во время войны. Они продавали землю по кускам, сдавали в аренду — так и жили. К тому же они были политическими противниками Анри Мане. Однажды дом загорелся и сгорел дотла. После этого удара они так и не оправились. Мане выкупили у них землю и построили новый особняк, вот этот. У них было два сына-близнеца, Люсьен и Жюльен. Оба окончили Тулейн: Люсьен учился хорошо, а вот Жюльена больше интересовали женщины, вино и азартные игры. Наследником был Люсьен, предполагалось, что он со временем станет вести все семейные дела. Состояние Мане росло, к тому же Жозефина получила наследство после своих родителей. Но оба сына погибли, не дожив и до двадцати пяти лет. Жуткая история.

Деклан протянул Эффи стакан с лимонадом.

— Что же с ними случилось?

— Здесь мы вступаем на почву слухов и домыслов. — Эффи сделала глоток. — Существует версия, что братья убили друг друга во время ссоры. Причина ее так и осталась неизвестной. Вроде бы Люсьен по поручению матери отправился в Новый Орлеан, чтобы вытащить брата из борделя, куда тот, по обыкновению, завалился и пропал на несколько дней. Жюльен отказался возвращаться домой, возникла ссора. Один из братьев выхватил нож. Они начали драться, перехватывая нож друг у друга. Оба были ранены, Жюльен умер на месте, а Люсьен протянул еще неделю. Едва встав с кровати, он выбрался из дома и утопился в пруду.

«В этом пруду, на который я любуюсь из окна, — подумал Деклан. — В пруду, заросшем кувшинками, окутанном по утрам туманом…»

— М-да, представляю, что пришлось пережить родителям.

— Отец вскоре умер — не выдержало сердце. Жозефина прожила еще несколько лет, однако финансовые дела Мане шли все хуже и хуже. Дом и часть земель у нее остались, но денег не хватало уже ни на что. Опять-таки по скудным обрывкам оставшихся сведений, большую часть семейного состояния Жюльен проиграл в карты.

— Реми говорил, у них была внучка, дочь одного из братьев.

— Здесь тоже начинаются загадки. Согласно городским архивам, в 1898 году Люсьен Мане женился на Абигайль Роуз, и в следующем году у них родилась дочь. Однако записей о смерти Абигайль в архивах нет. После гибели Люсьена старшие Мане официально отказались от девочки. Вычеркнули ее из завещания. Скорее всего, ее вырастили Роузы. Об Абигайль Роуз мне не удалось найти ничего, кроме года ее рождения и даты свадьбы.

— Может быть, после смерти Люсьена они выгнали ее из дома вместе с ребенком?

— Возможно. Я рассказала об этом Реми. — Эффи подошла к окну, бросила взгляд на сад. — Он говорит, смутно помнит какую-то историю насчет того, что вроде бы жена Люсьена Мане сбежала от мужа с любовником.

Эффи повернулась к Деклану.

— Потомки тех Роузов в это не верят. По их мнению, Мане сыграли с девушкой и ее дочерью какую-то грязную шутку. И о ней самой, и о том, что произошло, ты сможешь узнать больше, если поговоришь с кем-нибудь из семьи Роуз или Симон.

— Больше узнаю о девушке, которая то ли умерла, то ли пропала без вести сто лет назад?

— Дорогой мой, ты ведь на Юге. Сто лет назад — это здесь как вчерашний день. Когда она вышла за Люсьена, ей было всего семнадцать лет. Выросла она на Болоте. Неравный брак, семья Мане наверняка его не одобряла. Вряд ли ее жизнь в этом доме была такой уж благополучной. Может быть, у нее кончилось терпение, вот она и сбежала. А с другой стороны… Я же видела что-то в той комнате наверху. Видела мертвую женщину. Конечно, я в такие глупости не верю. Точнее, не верила раньше. — Голос Эффи звучал взволнованно. — А теперь не знаю, что и думать, но хочу выяснить, что все это значит.

— Ладно, расспрошу мисс Одетту. И Лину. Кстати, с Линой у меня в понедельник свидание.

— Правда? — Эффи сразу повеселела. — Похоже, скоро у нас появятся новые поводы для слухов и домыслов! — Она поставила на стол пустой стакан. — Ладно, мне пора. Завтра пришлю сюда Реми, чтобы он помог тебе с гостиной и не путался у меня под ногами. Мне надо заказать платье и еще кое-что к свадьбе, а мужчины в этом деле лишние.

— Договорились, я его займу работой до позднего вечера.

— Почему бы тебе не вернуться в город вместе с ним? — спросила Эффи, уже направляясь к дверям. Ей вдруг отчаянно захотелось схватить Деклана за руку и вытащить из этого таинственного и зловещего места. — Поужинаем вместе, потом сходим в кино…

— Спасибо, Эффи, но, право, не стоит обо мне беспокоиться.

— Прости. Но как подумаю, что ты здесь совсем один, вдали от людей, в этом доме с той комнатой наверху… — Она опасливо покосилась в сторону лестницы. — От этого дрожь пробирает.

Деклан чмокнул ее в лоб.

— Выше нос! Призраки еще никогда никому не вредили. Они же мертвые!

Однако в эту ночь, лежа без сна, прислушиваясь к шуму дождя, завыванию ветра и монотонному позвякиванию магических бутылок за окном, Деклан уже не был уверен в том, что его призраки мертвы.

В воскресенье он устроил себе выходной. Спал до полудня, а после пробуждения еще часок повалялся в кровати, листая книги, принесенные Эффи.

Она отметила страницы, по ее мнению, представляющие для него особый интерес. Деклан с интересом рассматривал черно-белые фотографии старинных колониальных особняков. Холодок пробежал по его спине, когда на выцветшем снимке перед ним предстал Дом Мане — на рубеже веков, во всей своей славе и великолепии.

Парадная фотография Анри и Жозефины Мане такого трепета не вызвала. Однако разглядывал он ее с любопытством. Женщина, несомненно, была красива, и старинный наряд — расшитое цветным узором вечернее платье с глубоким вырезом, пышной юбкой, неправдоподобно тонкой талией и рукавами-фонариками, высокая прическа, подхваченная гребнями, — подчеркивал ее элегантную аристократическую красоту.

И все же было в ней что-то неприятное. Какая-то холодность, жесткость, и Деклан понимал, что связано это вовсе не с качеством снимка и не с застывшим лицом и позой, характерной для старинных фотографий. Даже аристократическая хрупкость не могла скрыть какую-то злую силу, заключенную в этой женщине. Деклан не удивился бы, если бы узнал, что у Жозефины Мане было недоброе сердце.

Через несколько страниц в книге он увидел портрет Люсьена Мане, и от волнения у Деклана перехватило дыхание.

Он уже видел его лицо! Во сне. Юный принц с развевающимися на ветру золотыми волосами — прошлой ночью он скакал по дубовой аллее на кауром жеребце, и солнце играло на его сапогах.

Может быть, сработала сила внушения? Он ожидал увидеть это лицо наяву — вот и спроецировал виденное во сне на фотографию этого Люсьена?

Так или иначе, сходство этого реально существовавшего человека и всадника из его сна поселило в Деклане нешуточное беспокойство.

Встав с постели, Деклан решил отправиться в город и пройтись по местным антикварным магазинам. Однако спустя час он уже входил в «Этруа».

В воскресенье бар был забит людьми до отказа. Были здесь и туристы, и местные: с тайным удовлетворением Деклан отметил, что уже научился отличать одних от других. Музыка на сей раз гремела из музыкального автомата: энергичная танцевальная мелодия вплеталась в гул голосов за столиками и у стойки бара.

Аромат жаркого напомнил Деклану, что сегодня он не завтракал. Увидев за стойкой хорошенькую блондинку, которую он запомнил с предыдущего визита сюда, Деклан подошел и улыбнулся ей.

— Привет! А Лина здесь?

— У себя в кабинете. Дверь справа от сцены.

— Спасибо.

— На здоровье, красавчик!

Он постучал в дверь, на которой висела табличка «Только для персонала», приоткрыл ее и просунул голову внутрь. Лина сидела за компьютером. Волосы ее сегодня были зачесаны назад, открывая стройную шею. И Деклану захотелось покрыть ее поцелуями.

— Привет! Где сидишь?

Она откинулась на спинку стула, с наслаждением потянулась.

— А ты быстро учишься. Что тебя сюда привело, голубчик?

— Гулял неподалеку, вот и решил: дай-ка загляну к тебе, спрошу, не хочешь ли со мной пообедать. В качестве прелюдии к завтрашнему ужину.

Со вчерашнего дня она вспоминала о нем куда чаще, чем хотелось бы. И вот, словно материализовавшись из ее мыслей, он возник на пороге во всей своей неотразимой мужественности.

— Не могу. Подвожу бухгалтерию.

— А я тебе помешал? Страшно жаль… — И все же он вошел и присел на край стола. — Я принес тебе подарок.

Только сейчас она заметила сверток у него в руке.

— Неужели ты засунул туда машину?

— Все в свое время. Будет и машина.

Задержав взгляд на его лице, она опустила глаза и взяла протянутый сверток. Золотистая бумага, белая лента, завязанная сложным бантом. Лина не спешила развернуть упаковку — она знала, что предвкушение радости бывает сильнее ее самой.

Она аккуратно развязала ленту, скатала ее и отложила в сторону. Затем развернула бумагу. Внутри оказалась коробочка. Отложив ее в сторону, Лина стала складывать золотую обертку, тщательно разглаживая уголки.

— Интересно, сколько времени у тебя уходит, чтобы развернуть все подарки на Рождество? — поинтересовался Деклан.

— А мне спешить некуда… Ох, какие лапочки! — воскликнула она, когда на свет из коробки появились солонка и перечница в виде двух раков.

— Вот и я так же подумал. Сперва хотел купить крокодилов, но у тех вид был больно свирепый.

— Это входит в твой коварный план обольщения?

— Само собой! Ну как, сработало?

— Сработало. — Она погладила пальцем рачью физиономию. — Еще как!

— Что ж, я помешал тебе работать, обольстил раками, так почему бы теперь мне не угостить тебя обедом? В благодарность за тот омлет.

Лина выпрямилась в кресле.

— И почему это всякий раз, как я тебя вижу, внутренний голос советует мне бежать от тебя как можно быстрее и как можно дальше?

— Попробуй. Я тебя догоню — ноги у меня гораздо длиннее. — Он наклонился над креслом… и удивленно поднял брови. Сегодня на Лине была юбка и черные чулки. Быть может, у Деклана ноги и были длиннее, но у нее точно гораздо красивее! — Куда это ты так нарядилась?

— Не куда, а откуда. Я была в церкви. Я ходила к мессе. — Она улыбнулась. — Кстати, парень с таким именем, как у тебя, просто обязан быть католиком!

— Так и есть.

— А ты, сын мой, был сегодня на мессе?

От подобных вопросов ему всегда становилось не по себе.

— Я… э-э… не слишком ревностный католик.

— Ну вот! — Она недовольно поджала губы. — Бабуля будет разочарована.

— Зато в детстве три года я был алтарником, может, это мне зачтется?

— А какое имя тебе дали при конфирмации?

— Скажу, если согласишься со мной пообедать. Ну же, Лина, соглашайся! Грешно в такой день заниматься бухгалтерией!

— Так и быть! — удивляясь себе, решительно произнесла Лина и поднялась на ноги. — Пойдем пообедаем, только быстро. — Наклонившись над столом, она сохранила файл и выключила компьютер.

— При конфирмации меня назвали Майклом, — сообщил он, протягивая ей руку. — Деклан Салливен Майкл Фицджеральд. Ирландец до мозга костей.

— А меня — Луиза. Анджелина Мари Луиза Симон.

— Как это по-французски!

— Само собой. А вот еду я предпочитаю итальянскую. — Она взяла его за руку. — Угостишь меня пастой?

По своим предыдущим поездкам в город Деклан убедился: нужно очень постараться, чтобы найти в Новом Орлеане место, где плохо кормят! Поэтому спокойно позволил Лине привести себя в маленький, ничем не примечательный на вид ресторанчик. Но стоило вдохнуть доносящийся из дверей аромат, чтобы понять: кухня здесь отменная!

Войдя, Лина помахала кому-то рукой и направилась к пустому столику в углу.

— Сегодня у нас не свидание, — сообщила она Деклану, едва они сели.

Деклан постарался сохранить самый серьезный вид.

— Да ну?

— Именно. — Лина откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. — Свидание — это когда мы заранее назначаем время и ты заезжаешь за мной домой. Так что первое свидание у нас завтра. А сегодня так, просто неожиданная встреча. Это на случай, если ты вспомнил о правиле трех свиданий.

— Кто бы мог подумать, что женщины столько о нас знают!

Губы ее изогнулись в усмешке.

— Мы о вас такое знаем, чего вы и сами о себе не подозреваете! — Не отрывая взгляда от его лица, она подняла руку и помахала темноволосому официанту, направившемуся к их столику. — Марко, привет!

— Лина! — Он поцеловал ей руку и протянул меню. — Рад тебя видеть!

— Это Деклан, однокурсник Реми из Бостона. Я привела его сюда, чтобы он попробовал лучшую во всем Вье-Карре итальянскую кухню.

— Лучшего выбора вы сделать не могли! — Марко пожал Деклану руку и протянул меню и ему. — Сегодня у нас готовит моя мама.

— Что ж, нам повезло, — улыбнулась Лина. — Марко, как твои?

Вроде бы ничего такого она не сделала — просто повернулась к официанту, обратила к нему лицо, озаренное улыбкой, но Деклан вдруг ощутил приступ жгучей ревности. Казалось, на миг Лина забыла обо всем и вся, кроме темноволосого итальянца. Но тут же он сказал себе: нечего ревновать — она такая: всем, с кем общается, хотя бы на миг дарит частичку себя.

— Спасибо! Софи в пятницу получила первый приз по чтению.

— Она у тебя просто маленький гений!

Еще с минуту они болтали, а Деклан наблюдал за тем, как меняется ее лицо. Как взлетают в радостном удивлении брови, как играет улыбка, подчеркивая впадинку над верхней губой.

Вот она повернулась к Деклану и что-то сказала.

— Это ты мне? Прошу прощения, я любовался тобой и, знаешь, как-то увлекся.

— Парни с Севера умеют говорить комплименты! — заметил Марко.

— Деклан славный, правда? — подхватила Лина.

— Как и ты. Итак, Лина заказала лингвини с морепродуктами. Вы будете то же, что и она, или предпочитаете подумать?

— Не бери то же самое! — Лина постучала пальцем по меню, в которое углубился Деклан. — Иначе мне будет неинтересно таскать всякие вкусности из твоей тарелки. Попробуй тарталетки с мясом. У мамы Марко они очень хорошо получаются.

— Тарталетки с мясом? Хорошо. — Деклан не сомневался, что сжует и проглотит полную тарелку бумаги, если ее порекомендует Лина. — Хочешь вина?

— Нет, ты за рулем, а я на работе.

— И верно. Тогда бутылку «Сан-Пеллегрино», обойдемся водой, — обратился Деклан к Марко.

— Сейчас принесу.

— Итак… — Когда Марко отошел, Лина устроилась поудобнее, поправила волосы. — Чем ты сегодня занят?

— Собираюсь пройтись по антикварным магазинам. Мне нужен для кухни буфет с застекленными дверцами и все, чем можно его набить. А на обратном пути хочу навестить твою бабушку. Что она любит? Я хотел бы сделать ей приятное.

— Совсем не обязательно покупать ей подарки.

— Но мне так хочется.

Лина пристально смотрела на него, барабаня пальцами по столу.

— Тогда привези ей бутылку вина. Хорошего красного. Скажи-ка мне честно, Дек, ты случайно не пытаешься использовать бабулю, чтобы добраться до меня?

Она заметила, как в глазах его вспыхнул гнев — темный и жаркий. Могла бы догадаться, мелькнуло у нее в голове, что за этими естественными для него хорошими манерами скрывается нечто иное — резкое, взрывное, к чему опасно прикасаться — обожжет. Но не меньше поразил Лину мгновенный переход от спокойствия к гневу и снова к спокойствию.

«Он умеет владеть собой, — отметила про себя Лина. — У этого парня железная выдержка. Впрочем, и не только выдержка…»

— Ты ошибаешься, — усмехнулся Деклан. — Это я тебя использую, чтобы добраться до мисс Одетты — девушки моей мечты.

— Ах вот как! А я и не подумала о таком варианте.

— Вот именно — не подумала.

Лина подождала, пока официант поставит на стол корзинку с хлебом и уйдет. От его ледяного тона у нее мурашки побежали по коже. Может, она и вправду обидела его своими словами? Да, надо признать, шутка получилась неудачная.

— Прости, если я была бестактна. Но хочу тебе кое в чем признаться, Деклан: привыкла говорить то, что думаю, я бываю резкой, даже грубой. И далеко не всегда об этом жалею. Я — не девочка-солнышко и не безупречная леди: могу сорваться, могу нахамить. Достоинств у меня немало, но и недостатков не меньше. Но я не собираюсь меняться в угоду кому бы то ни было.

Деклан наклонился над столом и, копируя ее тон, отчеканил:

— А я — упрямый, агрессивный и мрачный. По натуре грубиян. Правда, к счастью для человечества, научился сдерживать свой темперамент. В мелочах могу уступать, но, если действительно чего-то хочу, всегда нахожу способ это получить. Сейчас я хочу тебя. И я тебя получу!

Лина ошиблась: гнев его никуда не делся, а продолжал кипеть в нем. Его глаза метали молнии. И поскольку Лина всегда старалась быть честной с самой собой, не могла не признаться, что это ее заводит.

— Ты так говоришь, просто чтобы меня позлить!

— Нет, это побочная выгода. — Он откинулся на спинку стула, протянул ей корзинку с хлебом. — Ну что, продолжим ругаться?

Лина взяла булочку.

— Позже, может быть. Ссоры портят аппетит. — Пожав плечами, она откусила от булочки. — В любом случае к бабуле ты сегодня не попадешь. Она собиралась в гости к своей сестре.

— Ладно, заеду к ней на неделе. Знаешь, а я поставил на кухне стойку. Реми вчера протянул мне руку помощи — в самом прямом смысле! Еще пара недель, и кухня будет готова.

— Рада за тебя. — Лина все еще сердилась и по насмешливому огоньку в его глазах поняла, что он это прекрасно видит. — А на третий этаж ты больше не поднимался?

— Поднимался один раз. — Да, он это сделал, хоть перед этим ему и пришлось приободрить себя солидной порцией «Джима Бима». — На этот раз в обморок не упал. Но было чертовски страшно, хотя я вообще-то не из пугливых. Выяснил кое-что о семействе Мане, но пока картина не складывается, некоторых деталей недостает. Может быть, ты что-нибудь о них знаешь?

— Ты хочешь спросить об Абигайль Роуз?

— Верно. Что ты…

Он умолк — в эту минуту к столу подошел Марко с пастой и тарталетками, и Лина переключила внимание на него. Они затеяли разговор об итальянской кухне, и Деклан напомнил себе, что он на Юге, а время здесь течет медленнее, чем в Бостоне.

— Что ты о ней знаешь? — спросил он, когда они снова остались за столом одни.

Лина накрутила на вилку пасту и отправила в рот.

— Мамаша Реальдо — богиня кулинарии! Дайка возьму у тебя одну, — проговорила она, забирая тарталетку с его тарелки.

— Потрясающе! Лучший обед в моей жизни, конечно, не считая твоего омлета из микроволновки.

Лина улыбнулась ему — долгой, медленной улыбкой, от которой у него кругом шла голова. Некоторое время оба молча наслаждались едой.

— Об этой загадочной истории до сих пор говорят в нашем краю. Рассказы об Абигайль Роуз передаются в нашей семье из поколения в поколение. Это скорее легенды: никто не знает, что в них правда, а что вымысел. Она служила в особняке Мане горничной. Богатые белые семьи в то время часто нанимали местных служанок в дом на всякую работу: постирай-прибери, помой-почисти. Рассказывают, что Люсьен Мане, когда вернулся домой из Тулейна, влюбился в нее. Они сбежали и тайком обвенчались. Потому что ни его семья, ни ее не дали бы согласия на этот брак.

Лина говорила медленно, словно вспоминала давнюю историю, не сводя глаз с Деклана.

— Потом он все-таки привез ее в Дом Мане. Не сразу его родители смирились, а может быть, и не смирились вовсе. Люди вспоминали, что Жозефина Мане была неприятным человеком — высокомерная и бессердечная. У Люсьена и Абигайль родилась дочь. Через десять месяцев после свадьбы.

— Та комната наверху… Должно быть, это детская, там, наверное, спала малышка.

— Скорее всего. У девочки была няня, подруга Абигайль. Потом она вышла замуж за одного из братьев Роуз. Большая часть этой истории известна от нее. Однажды Люсьен уехал в Новый Орлеан, он часто отлучался по делам семьи. А когда вернулся домой, оказалось, что Абигайль бесследно исчезла. Просто пропала. Говорили, что сбежала с любовником — каким-то парнем с болот. Но вряд ли это было правдой. Няня… как же ее звали? Ах да, Клодина. Клодина была уверена, что Абигайль ни за что не бросила бы ни мужа, ни ребенка. Она до конца своих дней считала, что случилось что-то ужасное. И винила себя за то, что ее тогда не было в доме: она пошла к реке на свидание со своим парнем, и как раз в ту самую ночь и исчезла Абигайль.

— Ее искали?

— Ее родные искали повсюду. Говорят, Люсьен тоже не успокоился, пока везде не побывал — и на Болоте, и в городе, пытался отыскать хоть какой-то след. Но безрезультатно. Да он и сам после этого недолго прожил. Он умер, умер и его брат-близнец — любимчик матери, а мисс Жозефина отдала ребенка родителям Абигайль. Деклан, ты что-то неважно выглядишь, с тобой все в порядке?

— Да я и сам не пойму. Ладно, продолжай.

Лина отломила кусок булки, заботливо намазала его маслом и протянула Деклану. Бабуля была права: этого мужчину явно не мешает подкормить.

— Дочка Абигайль Роуз была моей прапрабабушкой. Мане от нее избавились — заявили, что она якобы рождена не от их сына, что в ней нет их крови. Сплавили ее Роузам в одной распашонке и с узелком погремушек. Единственное, что досталось ей из Дома Мане, — брошь ее матери. Эту брошь Люсьен Мане подарил Абигайль, ее сохранила Клодина и отдала девочке, когда та выросла.

Деклан схватил Лину за руку.

— Эта брошь сохранилась?

— У нас такие вещи передаются от матери к дочери. Бабушка подарила мне ее на шестнадцатилетие. А что?

— Это брошь-часы, покрытая эмалью, с золотыми крылышками?

Кровь отхлынула от лица Лины.

— Откуда ты знаешь?

— Я ее видел. — Голос Деклана звучал словно издалека. — Она лежала на столике в спальне. В ее спальне. В пустой комнате, — добавил он, — где не было ни столика, ни кровати — и все же они были. Мебель-призрак. И мертвая девушка на призрачной постели, которую видела Эффи. Ее убили, верно?

Сердце Лины словно провалилось в бездну, и не от того, что он сказал, а от того, каким голосом — холодным, мертвым — произнес эти страшные слова.

— Да, так говорили. Мои родные всегда так думали.

— В детской?

— Не знаю. Деклан, ты меня пугаешь!

— Прости. — Он потер рукой лицо. — Что ж, теперь, кажется, я знаю, кто мой призрак. Это бедняжка Абигайль бродит по Дому Мане и ждет, когда Люсьен вернется к ней.

— Но если она умерла в Доме Мане, кто же ее убил?

— Быть может, это я и должен выяснить? Чтобы она… ну, знаешь, обрела покой.

Лина заметила, что бледность его исчезла. Теперь лицо его посуровело, словно затвердело: в нем читалась непреклонная решимость.

— Но почему ты?

— А почему бы и нет? Очевидно, ее убил кто-то из Мане. Мать, отец или брат. А тело ее где-то закопали и объявили, что она сбежала. Мне нужно больше узнать обо всем этом.

— Понимаю, Деклан. Ведь этот дом теперь твой со всем его прошлым, со всеми тайнами. Посмотрел бы ты, какой у тебя сейчас упрямый и решительный вид! Знаешь, меня теперь это тоже занимает. Поговори с бабулей. Может быть, она знает больше или подскажет, кого тебе стоит расспросить.

Она отставила пустую тарелку.

— А теперь угости меня капучино.

— Хочешь десерт?

— Десерт в меня уже не влезет! — Открыв сумочку, она достала оттуда пачку сигарет.

— Не знал, что ты куришь.

— Выкуриваю пачку в месяц. — Она достала сигарету, любовно погладила ее двумя пальцами.

— Пачку в месяц? А какой в этом смысл?

Лина щелкнула маленькой серебряной зажигалкой. Втянула в себя дым — неторопливо, вся отдавшись наслаждению, точно так же она ела пасту.

— Смысл — в удовольствии. В пачке — двадцать сигарет, а в месяце — тридцать или тридцать один день. Кроме февраля, обожаю месяц февраль. Итак, можно выкурить всю пачку за один день — и оставшиеся двадцать девять дней сидеть без курева. А можно растягивать удовольствие, курить по одной сигарете, неторопливо и вдумчиво, помня, что до первого числа новой пачки не будет.

— И сколько же сигарет в месяц ты стреляешь тайком?

Глаза ее блеснули за облачком дыма.

— Стрелять — это жульничество, а я играю честно. Удовольствие, дорогой мой, ничего не стоит, если у тебя нет силы воли, чтобы оттягивать его до той минуты, когда оно обретет истинную сладость.

Лина медленно погладила его руку, а ногой — черт побери, ведь не показалось же это ему! — коснулась под столом его ноги!

— А как у тебя с силой воли? — невозмутимо поинтересовалась она.

— Скоро проверим!

Домой Деклан вернулся уже в сумерках, нагруженный сокровищами, приобретенными в антикварных лавках. Главную его находку — застекленный буфет — должны были доставить завтра. Деклан долго упрашивал продавца доставить шкаф за город и уговорил, заметно переплатив за транспортировку.

Вынув из багажника несколько свертков, Деклан внес их в холл, положил на пол и прикрыл за собой дверь. Дом встречал его настороженной тишиной.

— Абигайль!

Его голос гулким эхом пронесся по комнатам.

Деклан вопреки здравому смыслу ждал ответа. Но не услышал ни звука, ни шороха, ни скрипа рассохшихся петель, не почувствовал даже дуновения холодного ветерка.

И все же, стоя у подножия лестницы, Деклан каким-то непостижимым образом знал: он здесь не один.

8

Он проснулся от раскатов грома, но на этот раз хотя бы в собственной постели. Молнии, сверкая за окном, освещали спальню неестественно яркими вспышками.

Взгляд на электрические часы — без минуты полночь. Быть такого не может, подумал Деклан. Никогда он не ложился спать раньше часа ночи. Быть может, из-за грозы отключилось электричество? Он потянулся к выключателю лампы, стоявшей рядом на тумбочке.

Свет зажегся, едва не ослепив его.

— Черт! — Деклан потер глаза, затем взял бутылку воды, с вечера поставленную у кровати. Встал и вышел на галерею, чтобы посмотреть, что происходит за окном.

Да уж, зрелище того стоило! Хлестал дождь, сверкали молнии, и в кронах деревьев стонал и завывал ветер. Деклан слышал неумолчный звон магических бутылок, слышал яростные раскаты грома…

И детский плач.

Бутылка с водой выпала из его руки, окатив босые ноги фонтаном ледяных брызг.

«Я же не сплю!» — сказал он себе, схватившись за мокрые перила балюстрады. Нет, он не спит, не ходит во сне. Он помнит, кто он, понимает, где он, видит, что происходит вокруг.

И так же явственно слышит плач младенца.

Он знал, что должен пойти на звук, вернулся в спальню, торопливо натянул пижамные штаны, взял фонарик. Босиком, второпях покинул комнату и двинулся на третий этаж.

Он ждал приступа паники — холода в груди, оглушительного стука сердца, ждал, что закружится голова и перехватит дыхание. Но на этот раз этого не случилось. Ступени лестницы оставались ступенями, дверь — дверью с нечищеной медной ручкой.

Даже младенец умолк.

— Пока все хорошо, — пробормотал себе под нос Деклан.

Ладони его вспотели, но не от страха, от волнения. Он протянул руку, взялся за ручку двери, повернул ее. Дверь открылась, заскрипев петлями.

В камине догорали угли. Свет их, сливаясь с пламенем свечей, причудливо играл отблесками на голубых обоях. На окнах — темно-синие шторы и белые кружевные занавеси. Деревянный пол блестит как зеркало, на нем два ковра с двухцветным узором — персиковым и голубым.

Перед собой Деклан увидел колыбельку, а рядом с ней — женщину в кресле-качалке.

Она сидела, приложив к груди младенца, крохотная детская ручка, белая, как снег, легла на золотисто-смуглую женскую грудь. Распущенные волосы матери ниспадали на спинку кресла.

Губы женщины шевелились. Пела ли она дочери колыбельную или нашептывала нежные слова? Этого Деклан не знал: он не слышал ни звука. Но она не отрывала взгляда от ребенка, и лицо ее озаряла любовь.

— Нет, ты ее не бросила, — прошептал Деклан. — Ты не могла ее бросить!

Женщина вдруг обернулась и устремила взгляд на дверной проем, где стоял Деклан, — и на одно мгновение ему показалось, что она его услышала и сейчас с ним заговорит. Она улыбнулась, поманила рукой — и он сделал неуверенный шаг вперед.

А в следующий миг колени его подогнулись: через него — сквозь него — прошел молодой человек и бросился к ней.

Он был высок и строен, в халате винно-красного цвета. Волосы его отливали золотом. Он присел перед матерью и ребенком, осторожно и нежно погладил пальцем младенческую щечку, крошечную ручку, лежащую на материнской груди.

Женщина — Абигайль — накрыла его руку своей. Кресло покачивалось, малютка продолжала умиротворенно сосать материнское молоко, а молодые супруги замерли, любуясь дочерью.

— Нет. Ты не могла их бросить! Клянусь, я узнаю, что произошло, я узнаю, что с тобой сделали!

За спиной его с грохотом захлопнулась дверь.

Деклан вздрогнул и обернулся. Комната вдруг погрузилась во тьму, освещаемую лишь вспышками молний да лучом его фонарика. Знакомая тяжесть навалилась на грудь, стало трудно дышать. Детская опустела: теперь здесь гулял лишь холод — и страх.

Деклан схватился за ручку двери. Потные пальцы его то и дело соскальзывали, из груди рвались судорожные вздохи — лишь усилием воли он не позволял им превратиться в крики, вопли и мольбы.

Голова закружилась, и он опустился на колени. Открыв наконец дверь, он выполз в коридор и рухнул лицом вниз. Сердце его отчаянно колотилось, в такт ему вторили раскаты грома.

— Все хорошо, — шептал Деклан непослушными губами. — Все в порядке! Сейчас я спущусь вниз и лягу в постель.

«Впрочем, вряд ли я сейчас засну», — подумал он, спускаясь по лестнице.

Этой ночью Деклан сделал два открытия. Первое: если то, что он видел в детской, — не фантазия, порожденная рассказом Лины и его воображением, то Абигайль Роуз никогда не покинула бы Дом Мане по собственной воле.

И второе: призрак, обитающий в его доме, — не единственный.

* * *

Несомненно, она совершает ошибку, говорила себе Лина, натягивая платье. И в отношении Деклана Фицджеральда это происходит не в первый раз. И это ее злит: она редко совершает ошибки, когда дело касается мужчин.

По крайней мере одному ее мать научила — как надо обращаться с мужчинами. Научила от противного: когда доходит до отношений — смотри, что и как делает Лилибет, и поступай наоборот.

Благодаря этому нехитрому принципу вот уже больше двадцати лет сердце Лины остается в целости и сохранности. У нее нет ни желания, ни намерения целиком отдавать себя в руки мужчин. «Разумеется, не в прямом смысле», — усмехнулась она, крася губы перед зеркалом. В прямом смысле — сильные мужские руки ей очень даже по душе. Когда есть настроение.

На ее взгляд, женщина, которая не получает наслаждения от секса, никогда не сможет завести партнера. Истинная женщина выберет такого мужчину, который позаботится и о ее наслаждении, а не только о своем собственном. И тогда, удовлетворенная и счастливая, она покажет им, каким может быть секс! В этой игре выигрывают оба.

А у нее проблема: из-за этого чертова Деклана она теперь думает о сексе буквально каждую минуту! А Лина не желает, чтобы ее жизнью управляли гормоны.

Когда доходит до секса, самое мудрое и безопасное для женщины — полностью контролировать процесс. Самой решать, когда, где, с кем и как. А мужчины… что ж, они по натуре непостоянные. Нельзя их за это винить. Но и нельзя им уподобляться.

У Лины никогда не было сомнений в том, что женщины, уверяющие, что не хотят вызывать в мужчинах желание, либо фригидные, либо просто лгуньи. И, если бы она верила, что их с Декланом ждет легкая интрижка к взаимному удовольствию, она не колебалась бы ни минуты.

Но она была уверена: это не тот случай.

Во-первых, Деклан для нее — живая загадка, которую ей не терпится разгадать.

Во-вторых — и это смущало и тревожило куда сильнее, — нечто сложное и странное Лина ощущала в собственной реакции на него. Нечто новое, неизвестное ей прежде. Да, плотское желание, несомненно. Но, кроме этого, что-то еще. Нечто глубинное, мощное, таинственное.

Конечно, он ей очень нравится. Нравится его голос, его северный выговор. Он поразил ее в самое сердце, выказав искреннюю симпатию ее нежно любимой бабуле.

И не только в сердце — от его поцелуев у нее закипает кровь. Да, этот парень потрясающе целуется!

А еще — когда он думает, что на него не смотрят, в глазах его читается одиночество, а подчас и тоска. А Лина всегда считала своим долгом утешать тоскующих мужчин.

Разумнее всего не торопить события, решила она, нанося на запястья капельки духов. Двигаться медленно и неторопливо, наслаждаясь путешествием, и посмотреть, куда приведет ее этот путь.

Прикоснувшись пробочкой духов к ложбинке меж грудей, она представила себе, как этого потайного места касаются пальцы Деклана. Или его губы.

Она давно уже не желала мужчину так сильно. А поскольку время для спонтанного, стремительного секса уже упущено, самым разумным будет получше узнать Деклана, прежде чем ложиться с ним в постель.

— Как раз вовремя, — прошептала она, услышав стук в дверь. Бросила последний взгляд на свое отражение, послала себе воздушный поцелуй и направилась к дверям.

В костюме он выглядел просто классно! Стильный, уверенный в себе — настоящий джентльмен из высшего общества. Лина протянула руку, погладила его подбородок.

— О! Я смотрю, ты даже побрился?

— Я хотел начать с комплимента, но при виде тебя все слова выскочили у меня из головы, и ничего, кроме «Ух ты!», я выговорить не могу.

Лина бросила на него обжигающий взгляд из-под полуопущенных ресниц и закружилась перед ним на высоченных каблуках.

— Значит, я тебе нравлюсь?

Юбка ее взметнулась, обнажив стройные ноги, — и в тот же миг проснулось его мужское естество.

— Еще бы!

Она поманила его пальцем.

— Подойди-ка!

Взяв его под руку, она повернулась вместе с ним к старинному зеркалу в тяжелой раме.

— По-моему, мы отлично смотримся вместе, — проговорила она с улыбкой. — Куда ты меня поведешь, голубчик?

— Давай решим вместе. — Деклан развернул красную шаль и накинул ей на плечи. — Хочешь согреться?

— Надеюсь, что ты меня согреешь. — С этими словами она вышла на балкон, выглянула во двор и увидела там белоснежный лимузин.

Лина не помнила, чтобы когда-нибудь теряла дар речи. Но на этот раз ей понадобилось секунд десять, чтобы голос и неизменное остроумие вернулись к ней.

— Ты все-таки купил новую машину, милый?

— Нет, арендовал. Чтобы по дороге выпить с тобой шампанского в интимном полумраке.

«Эффектное начало!» — подумала Лина, спускаясь следом за Декланом вниз. И укрепилась в этой мысли, когда шофер в униформе с поклоном распахнул перед ней дверцу.

В лимузине стояли два серебряных ведерка: одно — с бутылкой шампанского, другое — с огромным букетом алых тюльпанов.

— Розы банальны, — объяснил Деклан, протягивая ей один цветок. — А ты — нет.

— Ты всем девушкам так говоришь? — усмехнулась она.

Деклан протянул ей бокал с шампанским.

— Нет никаких других девушек. Только ты.

— Не могу в это поверить. Деклан, ты мне льстишь!

— Это входит в мой план обольщения. — Он чокнулся с ней. — У меня, знаешь ли, страсть к созданию коварных планов.

Она откинулась на спинку сиденья, закинула ногу на ногу — неторопливым движением, которое, как она прекрасно знала, неизменно приковывает жадные мужские взгляды.

— А ты опасный человек. И знаешь, почему ты опасен? Потому что это невозможно понять, если только не приглядеться к тебе повнимательнее.

— Лина, я тебе ничего плохого не сделаю!

— Черта с два! — Она невольно рассмеялась. — Без опасности не бывает наслаждения, мой милый. И мне это по душе.

Они вышли из машины и направились в элегантный французский ресторан с приглушенным светом и официантами во фраках, сели за столик в дальнем углу, очень подходящем для общения.

Через несколько секунд появилась вторая бутылка шампанского: Лина догадалась, что Деклан заказал ее заранее. Интересно, какие еще сюрпризы он приготовил?

— Мне говорили, кухня здесь поражает воображение. А дом построен в начале двадцатого века, — проговорил он. — Георгианское колониальное возрождение. Принадлежал какому-то художнику. Еще лет тридцать назад здесь были частные апартаменты.

— Когда ты просто идешь поужинать в ресторан, ты всегда выясняешь его историю?

— Мне важна атмосфера, особенно здесь, в Новом Орлеане. И конечно, кухня со всеми ее местными особенностями.

— Вот ты их и оценишь! — Лина отложила в сторону меню. С Декланом было не просто приятно, не просто весело. С ним интересно. — На этот раз выбор за тобой.

Деклан сделал полный заказ, от аперитивов до шоколадного суфле на десерт, с уверенностью человека, привыкшего бывать в самых известных ресторанах.

— Ты знаешь французский? С меню ты справился отлично… А ты говоришь по-французски?

— Да, хотя местный диалект звучит для меня непривычно.

— Ты бывал в Париже?

— Да.

Лина наклонилась вперед, и весь мир перестал для него существовать.

— Он и вправду так прекрасен?

— Он еще лучше!

— Когда-нибудь я обязательно туда попаду! И в Париж, и во Флоренцию, и в Барселону, и в Афины! — Мечты о путешествиях, неотступные и страстные, будоражили ее воображение с детства. Само предвкушение того, что однажды они исполнятся, приносило ей наслаждение. — Счастливчик — ты там уже был!

— Кроме Афин. До Афин я пока не добрался. Моя мать любит путешествовать, так что, когда я был маленьким, мы почти каждое лето отправлялись в Европу. И в Ирландию. У нас там есть родственники.

— А где тебе больше всего понравилось? — Она поставила локти на стол, подбородком уперлась в сплетенные пальцы. — Из тех мест, где ты был.

— Трудно сказать. Западный берег Ирландии, холмы Тосканы, парижские кафе… А сейчас мне больше всего нравится здесь, рядом с тобой.

— Снова комплименты! Ну ладно, а теперь расскажи о Бостоне.

— Большой город в Новой Англии, имеющий историческое значение. — Лина прыснула и расхохоталась. Деклан, откинувшись на спинку кресла, с наслаждением слушал ее смех. — А ты хотела услышать что-то другое?

— Хорошо, тогда расскажи о своей семье. У тебя есть братья, сестры?

— Два брата и сестра.

— Большая семья!

— Шутишь? Мои родители, можно сказать, презрели родовой завет плодиться и размножаться. У мамы шестеро братьев и сестер, у отца — семеро. И у каждого из них по меньшей мере пятеро детей. Имя нам легион!

— Ты по ним скучаешь?

— Скучаю? Гм… да, может быть, — неохотно признал он. — С безопасного расстояния готов признать, что люблю своих родных.

— Они приедут тебя навестить, посмотреть, как ты здесь устроился?

— Может быть. Когда мать снова начнет со мной разговаривать. Мама у нас самая главная — не дай бог кому-нибудь что-нибудь сделать без ее позволения!

Принесли заказанный аперитив, и Лина поднесла бокал к губам. Деклан любовался ее руками, гадая о том, почему она не носит колец. Прекрасные руки — тонкие кисти, изящные пальцы. В вырезе платья поблескивал на загорелой коже серебряный ключик, в ушах — серебряные колечки. Но пальцы и запястья были без украшений. Быть может, это женская хитрость, чтобы заставить мужчину оценить ее длинные пальцы, узкие прекрасные кисти рук?

Во всяком случае, Деклан сумел оценить красоту ее рук.

— Думаешь, она до сих пор на тебя сердится? Твоя мама?

Несколько мгновений потребовалось Деклану, чтобы перестать любоваться руками Лины и сообразить, о чем она его спрашивает.

— Нет, не сердится. Она раздражена, огорчена, неприятно удивлена, пожалуй. Но, если бы она разозлилась по-настоящему, уверяю тебя, я бы сразу это почувствовал! На меня обрушился бы ураган, перед которым устоять невозможно.

— Она не хочет, чтобы ты был счастлив?

— Хочет, конечно, она ведь меня любит. И я ее тоже. Просто ее представление о моем счастье не совпадает с моим.

Лина склонила голову набок.

— Почему же ты не объяснишь ей, что тебе это неприятно?

— Что?

— Если она не узнает, что тебе это не нравится, как же она поймет, что не стоит вмешиваться в твою жизнь?

— Сама успокоится со временем. Надо просто переждать бурю.

— Нет, так нельзя! — нетерпеливо возразила Лина. — Неужели ты думаешь, твои родные не хотят, чтобы ты был счастлив? Чтобы не реализовал себя, женился на нелюбимой женщине, работал всю жизнь на нелюбимой работе?

— Да, — ответил он. — Или нет… Честно говоря, не знаю.

— Ну, может быть, стоит с ними откровенно поговорить?

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет. И сегодня мы говорим о тебе, меня оставим на другой раз. Ты нашел в антикварных лавках то, что искал?

— Да, кое-что нашел, — ответил Деклан, радуясь тому, что разговор переключился на безопасную тему.

Официант принес закуски, они приступили к еде, но разговор не прервался.

— Ты уже знаешь, что поставишь в ту или другую комнату? Ты заранее все продумал?

Он пожал плечами.

— Даже не знаю, что сказать. Просто знаю. Например, дэвенпортовскую кушетку я приберегу для гостиной. Ею займусь, как только закончу с кухней: там работы будет не так много, в основном стены и полы. На этом с интерьерами пока закончу, перейду к лестницам и галереям. Надеюсь, в апреле уже можно будет красить. Если повезет, закончим работу до наступления летней жары.

— Куда ты так торопишься? Дом никуда не убежит.

— Помнишь, я тебе говорил, что я упрям и никогда не бросаю начатое дело?

— Но это же не значит, что ты не имеешь права отдохнуть. Сколько часов в неделю ты работаешь?

— Понятия не имею. Обычно часов по десять-двенадцать в день. — Вдруг, улыбнувшись, он потянулся к ее руке. — Беспокоишься обо мне? Я готов отдыхать и больше, но только вместе с тобой.

— Я не настолько о тебе беспокоюсь. — Однако Лина не отняла руку, он сжал ее кисть в своей, и она ощутила его мозолистую, натруженную ладонь. — Скоро наш традиционный карнавал. Если и в эти дни ты запрешься дома, с тем же успехом мог бы оставаться в Бостоне.

В этот момент официант подал горячее, и Деклан не успел ей ответить, занявшись едой. Впрочем, Лина и не ждала ответа.

После ужина они отправились на танцы. Деклан привез Лину в клуб, где играли фокстроты и джазовые мелодии тридцатых годов, и снова поразил ее. Он не только сам самозабвенно отдался танцам, но воодушевил и Лину.

— Да ты полон сюрпризов! — едва переведя дыхание, проговорила она.

— Еще бы!

Деклан крепче сжал ее в объятиях, провел рукой по спине и бедрам, и кровь ее быстрее побежала по жилам. Быстрый танец сменился медленным, тесно прижавшись друг к другу, они покачивались в едином ритме под чувственный плач саксофона.

Снова быстрый танец. В какой-то миг Деклан, закружив Лину, откинул ее назад; она рассмеялась — и ощутила, как ускоряется биение сердца. Голова ее запрокинулась, взметнулся и упал водопад волос. Деклан склонился над ней, губы его скользнули по ее подбородку, задержались на нежной коже на шее, а в следующий миг он выпрямился и снова увлек ее за собой в танце, соблазняя и дразня.

Зал был освещен рассеянным голубым светом, а движения Деклана так медлительны и плавны, что казалось, он танцует под водой. Жгучая жажда, к которой Лина была не готова, почти лишала ее сил. Полуприкрыв глаза, она запустила руку ему в волосы, притянула его голову к себе, так что губы их почти соприкоснулись.

— Лина, ах, Лина! Разве мы с тобой не идеальная пара?

Она покачала головой, щека ее коснулась его щеки.

— Если ты занимаешься любовью хотя бы вполовину так хорошо, как танцуешь, девушки должны толпами за тобой бегать!

— Только дай знать, и я покажу тебе, как умею любить. — Деклан захватил губами мочку ее уха и почувствовал, как она вздрогнула. — Я хочу прикоснуться к тебе, хочу узнать, какова на ощупь твоя кожа. Такая ли, как в моих снах?

Лина зажмурилась, тряхнула головой, пытаясь совладать с желанием.

— Послушай, давай просто потанцуем! Я хочу танцевать!

В лимузине на обратной дороге она положила голову ему на плечо. В голове ее еще звучала музыка, а тело пребывало во власти чувственных ритмов, а этот вечер казался каким-то сказочным сном. Она понимала, что именно на такой эффект Деклан и рассчитывал, но от этого сказка ничего не потеряла. Напротив, стала еще прекраснее.

Этот мужчина продумывает все вплоть до мельчайших деталей. Так он подходит к работе — к дому, в котором собирается жить, так ведет себя с женщиной, которой хочет овладеть.

И Лина отдавала должное Деклану — он знал, как добиться своего.

— Дек, ты умеешь устроить девушке праздник!

— О, праздника ты еще не видела! Хочешь, покажу? Например, завтра вечером?

— Завтра вечером я работаю.

— Тогда в ближайший твой свободный вечер.

— Хорошо, я подумаю… Нет, Деклан, я не трушу. — Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Терпеть не могу трусов. Но одно дело — трусить, и совсем другое — поступать разумно. И что-то мне подсказывает, что это просто необходимо, когда я имею дело с тобой…

Лимузин повернул и остановился перед ее домом. Лина провела пальцем по щеке Деклана.

— А теперь проводи меня до дверей и поцелуй на прощание.

Деклан подхватил ведерко с тюльпанами. Поставил его на пороге дома, наклонился к Лине и обхватил ладонями ее лицо.

Она ждала обжигающего поцелуя, настойчивости, которой невозможно противостоять. Но поцелуй оказался легким и нежным, как дуновение ветерка. Деклан решил закончить вечер так же, как начал — романтично.

— Может быть, встретимся днем? — спросил он, целуя ее руку. — Отвезу тебя на пикник.

Лину это предложение застигло врасплох.

— На пикник? — удивленно переспросила она.

— Завтра обещали теплый день. Расстелим одеяло на берегу пруда. Вместо дуэньи можешь захватить с собой Руфуса — пусть побегает на природе.

— Уймись, Деклан! — замотала головой Лина. — Черт возьми! Возвращайся в машину! Быстро!

— Хорошо, хорошо. — Он погладил ее по волосам. — Только подожду, пока ты войдешь в дом.

— Сейчас же возвращайся в машину, — торопливо повторила она. — Расплатись с водителем и отправь. И обратно ко мне!

Деклан сжал ее запястья, ощутил биение ее пульса.

— Я сейчас, — выдохнул он. — Только не передумай! Две минуты — засекай время!

И он бросился по лестнице вниз. А Лина открыла дверь, внесла в дом цветы. «Я совершаю ошибку», — сказала она себе. Что ж, это не первая ее ошибка и, наверное, не последняя.

Лина зажгла свечи, поставила запись Билли Холлидея. Секс — это приятное развлечение, напомнила она себе. А если двое взрослых свободных людей помимо сексуального влечения чувствуют друг к другу… что?.. Хм… неравнодушны друг к другу — это же просто праздник!

Хорошо-хорошо, пусть Деклан ее соблазнял, но решение-то она приняла сама. И глупо тут же о нем жалеть!

Он постучал. «Хотя мог бы просто открыть дверь и войти!» — подумала Лина. Прекрасные манеры и горячая кровь — интересное сочетание и неотразимое. Она открыла дверь, чувственные стоны Билли Холлидея вырвались на площадку. На пороге стоял Деклан — руки в карманах пиджака. И улыбался.

— Привет!

— Еще раз привет, красавчик! — Протянув руку, Лина схватила его за галстук и потянула внутрь. — Входи!

Она собиралась вести его прямиком в спальню, но он, положив руки ей на бедра, привлек ее к себе.

— Мне нравится эта музыка. — Он повел ее по комнате в танце. — А когда смогу увидеть что-нибудь, кроме тебя, скажу, нравится ли мне твоя квартира.

— Ты специально учился говорить комплименты, которые валят девушек наповал?

— Это врожденное. — Он легонько поцеловал ее губы, провел языком по крошечной впадинке над губой. — Улицы Бостона усеяны жертвами моих побед, ни проехать, ни пройти. Поэтому городской совет и попросил меня убраться из города. — Он потерся щекой о ее щеку. — Я во сне чувствую твой запах, я просыпаюсь и каждое утро — снова и снова — понимаю, как хочу тебя.

Лине казалось, что сердце ее тает, как лед после долгой зимы.

— Как только я увидела тебя в моем баре, поняла: я попала в беду! — Деклан погладил ее по спине, и она выгнулась навстречу его руке. — Только еще не знала, что в такую серьезную беду.

— Серьезнее не бывает. — Он подхватил ее на руки, впился в ее губы и целовал, пока оба они не застонали. — Куда?

— Есть варианты…

Вся его кровь, казалось, жарко хлынула в чресла.

— Очень смешно. Я спросил, куда идти? Где спальня?

Рассмеявшись грудным смехом, Лина крепче прижалась к нему.

— Дверь налево.

Он понес ее через комнату, не видя ничего вокруг. Все сосредоточилось в женщине, которую он держал в руках. Деклан ощущал только тяжесть ее тела и ее запах. Он опустил ее с рук и поставил на пол у порога спальни.

— Как и ты, я предпочитаю никуда не спешить. — Деклан провел пальцем по вырезу ее платья, приоткрывающему холмики груди. — Это как не спеша разворачивать подарок, предвкушая радостное удивление, пытаясь совладать с нетерпением…

— М-м… не возражаю.

Она-то ожидала иного развития событий: быстрых рук, жадного рта — всепоглощающая жажда читалась в его глазах. Когда он взял ее за руки, сплетя пальцы с ее пальцами, и легко, неторопливо прикоснулся губами к ее губам, Лина оценила его самообладание.

Как видно, он умеет сдерживать не только гнев, но и иные страсти!

К романтике Лина оказалась не готова. Это Деклан понял, когда женщина увидела тюльпаны. В глазах ее в ту минуту он прочел не только удивление, но и настороженность. Как и сейчас — когда вместо бурного и стремительного натиска стал целовать ее медленно и нежно.

Деклан хотел получить от нее не только чувственное удовлетворение, утоление своих желаний. Он хотел завладеть ее сердцем и увидеть, как холодок настороженности, который был в ней, растает, сменившись безоглядным наслаждением.

В глазах ее холодок, но губы теплые, зовущие. Деклан дал себе волю и растворился в поцелуе, приник к ее губам, покачиваясь в едином неторопливом ритме.

Пальцы ее в его руке ослабли, и Деклан понял, что она тоже позволила отпустить себя.

Одним движением он расстегнул молнию ее платья, провел пальцами по обнажившейся спине. Она выгнулась ему навстречу, едва не замурлыкав от удовольствия.

— У тебя потрясающие руки, Дек. И очень сексуальные губы. — Глядя ему в глаза, Лина стала развязывать его галстук. — А теперь посмотрим на все остальное!

Есть какое-то особенное наслаждение в том, чтобы раздевать мужчину в костюме, подумала Лина. Немало времени требуется, чтобы снять все эти одежды и добраться наконец до его тела: это возбуждает любопытство, подгоняет желание. Она расстегивала его рубашку, а он тем временем стянул платье с ее плеч, так что теперь оно едва прикрывало грудь, и снова неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением, прильнул к ее губам.

Наконец она расстегнула его рубашку, с легким, будто удивленным, возгласом скользнула ладонями по его груди, ощутив под рукой гулкие удары его сердца.

— Для адвоката ты в хорошей спортивной форме.

— Для бывшего адвоката.

Тонкие пальцы с ярко-алыми ногтями скользили по его телу, и Деклану казалось, что он умирает. Но какая же это сладкая смерть! Вот она слегка ущипнула его за бицепс.

— И в самом деле, ты полон сюрпризов! Мне нравятся сильные мужчины.

Она постучала пальцами по пряжке его ремня, и в улыбке ее мелькнуло что-то хищное. И неотразимо женственное.

— Посмотрим, какие еще сюрпризы ты для меня приготовил!

И снова они начали танец — древнейший танец на свете, только теперь вела она. Деклан вздрогнул всем телом, когда она выдернула ремень из его брюк и, не глядя, отшвырнула за спину.

Он представил, как опрокидывает ее, бросает на постель, врывается в нее и жадно утоляет свою страсть. Он знал: она это примет.

Этого она и ждет.

Но вместо этого, не дав ей расстегнуть на себе брюки, поймал ее руки и поднес к губам. Не сводя глаз с ее лица, снова уловил в ее взгляде недоумение.

— Кажется, ты за мной не поспеваешь, — проговорил он, смеясь. — Весь вечер я гадаю о том, что скрывается под этим платьем. Хотелось бы узнать, насколько мои предчувствия близки к реальности?

Он прикоснулся губами к ее обнаженному плечу и потянул платье вниз. Оно легко соскользнуло и упало к ее ногам.

Кружевное белье Лины было черным.

Воплощенная мечта мужчины: загорелая кожа, непослушная копна волос, упругие налитые груди, рвущиеся из своей ажурной темницы. Тонкая талия, округлые бедра, перечеркнутые полоской черного шелка трусиков. Стройные ноги в черных чулках и убийственных шпильках.

— Да. — Воздух почти обжигал ему легкие. — Предчувствия меня не обманули. Ни капельки. А это что? — Он провел пальцем по крохотной татуировке на внутренней стороне ее бедра, чуть выше кружевного края ее чулка.

— Мой дракон. Охраняет священные врата. — Она дрожала, словно в лихорадке, сама изумляясь силе своей реакции. — Многие мужчины пытались пройти, но он испепелял их своим пламенем.

Палец его пополз вверх, вдоль подвязки чулка.

— Что ж, я готов с ним сразиться!

Деклан притянул ее к себе и припал губами к ее губам. А затем, словно этого было мало, повернул ее спиной к себе, пробежал поцелуями-укусами по шее и плечу, зарылся лицом в волосы. Руки его по-хозяйски прошлись по ее телу, обхватили стиснутую кружевом грудь.

Лина, закинув назад руки, обхватила его за плечи. Внезапный переход от романтики к бурной страсти поразил ее и пробудил в ней жгучее, нестерпимое желание. Теперь она не сомневалась — Деклан так же страстно жаждет ее, и одному богу известно, каких сил стоит ему удерживать себя.

Рука его скользнула вниз, меж ее ног. Лина была уже почти на вершине блаженства, когда он вдруг убрал руку и одним быстрым движением расстегнул крючок ее лифчика.

— О боже! — выдохнула Лина. Все тело ее напряглось, дыхание перехватило.

— Когда я войду в тебя, ты не сможешь думать ни о чем другом. — Он расстегнул еще один крючок. — Но сначала я хочу потрогать тебя — так же, как трогал во сне. — Он прильнул губами к ее плечу, губами стянул бретельку лифчика. — Анджелина!

Он развернул ее к себе лицом, запустил руку в волосы, откинул голову назад.

— Сегодня ты — моя!

— Я — своя собственная! — гневно воскликнула Лина; свободолюбие ее вырвалось из плена желания.

Он уложил ее на кровать.

— Теперь мы принадлежим друг другу.

Он накрыл ее губы своими — и Лина перестала не только говорить, но даже, кажется, и дышать. Она повернула голову, чтобы вздохнуть и хоть немного прийти в себя, но его губы уже скользили по ее груди, по кружеву, по обнаженной плоти. Долгие, влажные приливы желания ослабляли ее тело и лишали воли.

Она подчинялась им, утешая себя тем, что покоряется не Деклану — лишь собственному желанию.

Он почувствовал, что она поддается, смягчается. Услышал в ее низком горловом стоне призыв и готовность покориться.

И тогда он сделал то, о чем мечтал с первой минуты, когда увидел ее.

Тело ее было драгоценным сокровищем — благоуханная кожа, женственные линии и изгибы. Медленно, неторопливо наслаждался он его запахом и вкусом. Освободив грудь от лифчика, покрыл ее ласками и поцелуями. Кровь его полыхала, как огонь, но он намеренно длил эту сладостную муку.

Вот он стянул кружева с ее бедер — и она изогнулась, открылась ему навстречу. Он скользил пальцами по самым потаенным уголкам ее тела, не сводя глаз с ее лица; глаза закрыты, губы подрагивают в тихих стонах. Когда же его пальцы наконец проникли внутрь ее, в этот горячий и влажный бархат, она выгнулась ему навстречу, вскрикнула, и этот крик едва не довел его до безумия.

Прижавшись лицом к ее животу, он отправил ее в полет.

Тело ее, казалось, стало пристанищем наслаждения столь острого, что оно было близко к боли. Острые ощущения пронзали ее, словно вспышки света, взрывались в ней молниями; полностью отдавшись наслаждению, она лишь беспомощно стонала — и жаждала большего.

Она потянулась к нему, обхватила его мужское естество, ощущать его внутри себя ей было так же необходимо, как дышать.

— Скорее! Я хочу тебя! — Он приподнялся над ней, дрожь его была ответом, в его глазах Лина прочла такое же желание. — Войди в меня! Я так хочу!

Он все еще цеплялся за последний бастион своего самообладания; когда ноги ее обвились вокруг него, он скользнул в нее — но медленно, страшно медленно. Скользнул в самую глубину — и ощутил, как она устремилась ему навстречу. Вздох его словно замер в горле, мир вокруг перестал существовать.

Тяжело дыша, не отрывая глаз друг от друга, они начали двигаться — медленно, почти лениво, словно нежась в теплом бассейне. Губы их встретились, и он ощутил ее улыбку, прежде чем, подняв голову, увидел ее.

Плоть скользила по плоти — и этим древним как мир движениям аккомпанировали трагические стоны Билли Холлидея из гостиной, и случайные взрывы музыки и смеха за окном, и двойной ритм их учащенного дыхания.

Вот она напряглась под ним, запрокинула голову, выгнула шею. Мышцы ее сжались вокруг него, обхватили его плоть тугим кольцом, затрепетали. Деклан уронил голову, зарывшись лицом в ее волосы, и устремился к вершине.

Потом он лежал, наслаждаясь каждым мгновением, гладил ее по спине, смотрел, как играют на потолке отсветы горящих свечей.

— Ты разрешишь мне остаться? — спросил он. — Или мне вызвать такси?

— Останься, — проговорила она. Этот ее короткий ответ больше был похож на просьбу.

9

Проснулся Деклан на рассвете. Лина прижалась к нему во сне, свернувшись клубочком, но и во сне будто отгородилась от него приподнятым плечом. Сжатый кулачок лежал на ее груди, словно и во сне Лина охраняла свое сердце.

Деклану хотелось взять ее за руку, нежно разжать пальцы. Хотелось, чтобы она открыла свое сердце для него. Сам-то он свое сердце уже потерял, потерял безнадежно в тот самый миг, как впервые ее увидел.

Поначалу он сам себе не верил. Трудно признаться себе в таком, особенно для мужчины, который, как он думал, вообще не способен любить. Нет, конечно, родных и друзей он искренне любил. История с Джессикой, которую все, не исключая и саму Джессику, считали идеальной избранницей для него, убедила Деклана, что серьезные и долговременные отношения — это не его удел.

Нелегко ему было принять такую правду о себе, ведь он всегда верил в любовь, в семью, в крепость брачных уз. Должно быть, это разочарование и привело к тому, что последние несколько месяцев уныние следовало за ним по пятам, словно верный пес.

А теперь он смотрел на женщину, которая помогла ему найти ответ. И страшился, что она даже не захочет выслушать вопрос.

Что ж, он ее убедит, рано или поздно, так или иначе. Он так и сказал ей ночью — отныне они принадлежат друг другу.

Чертовски хотелось разбудить ее и сказать о том, как хорошо им вместе в постели. Можно ли вообразить себе лучшее начало дня, особенно сейчас, когда она лежит, прижавшись к нему, такая теплая и уютная?

Однако вряд ли стоит будить ее на рассвете, особенно учитывая, что заснули они далеко за полночь. Пусть отоспится! Ведь у нее рабочий день начинается гораздо позже, чем у него.

С немалым сожалением он выскользнул из постели. Лина вздохнула, заворочалась во сне и перекатилась на ту половину кровати, что была нагрета его телом.

Деклан взял с пола брюки и направился в душ.

Он всегда считал, что о человеке многое может сказать его ванная комната. Ванная в доме Лины блистала чистотой — и в то же время была очень уютной. С белой настенной вешалки свисали пушистые изумрудные полотенца, пол был выложен затейливой плиткой того же цвета.

Буйная зелень цвела на подоконнике, а в высокой бледно-зеленой бутылке стояли три нарцисса.

Было здесь и еще множество бутылочек и флакончиков самых разных цветов и форм — с гелями, душистыми маслами, солями для ванны. В изящной плетеной корзинке — с десяток кусков разноцветного душистого мыла.

Еще Деклан обнаружил, что горячая вода в доме у Лины льется более щедрым потоком и куда дольше, чем у него. Блаженно улыбаясь, добрых четверть часа простоял он под душем, от чего ванная наполнилась паром, словно турецкая баня.

Когда он вышел, Лина все еще спала, сладко раскинувшись на простынях, и по обнаженной спине ее скользили лучи утреннего солнца. В его голову пришла мысль забраться снова в постель, но Деклан мужественно ее отверг и занялся поисками кофе.

В жилых комнатах в доме Лины были высокие потолки и полы темного дерева. Стены были блекло-голубые цвета потертых джинсов. В гостиной был обустроен камин с выцветшей от солнца деревянной широкой полкой, которой Деклан немедленно позавидовал. Дерево потрескалось, краска облупилась и поблекла, но он понимал, почему Лина оставила полку как есть. В ней была история, было прошлое.

Джинсовые стены Лина украсила яркими постерами и плакатами. Рекламными постерами, понял Деклан. Элегантные дамы на них потягивали шампанское, а мужчины в смокингах раскуривали сигары.

Гостиную перегораживал диван темно-синего цвета с высокой спинкой, по необъяснимой женской традиции сплошь заваленный подушками.

Деклан оценил вкус Лины. Деревянные полы, необычного цвета стены, плакаты — редкое сочетание, однако все как нельзя лучше подходило друг к другу. Но особенно обрадовали его тюльпаны на кофейном столике.

Наконец он нашел кухню и, войдя, замер на месте. Стены кухни были увешаны большими черно-белыми фотографиями обнаженной натуры, как женской, так и мужской. Деклан не стал рассматривать их, предпочел заняться кофе.

Деклан закрыл раздвижную дверь, чтобы Лину не разбудил шум кофемолки. Пока варился кофе, он стоял у окна и любовался новоорлеанским утром.

За спиной у него послышался шум раздвигаемой двери. Лина в коротеньком ярком халатике сонно улыбнулась ему.

— Прости. Я надеялся, что кофемолку через дверь не слышно.

— Я ее и не слышала. — Она потянулась и глубоко вздохнула. — Зато почувствовала запах кофе. Ты готовишь завтрак, милый?

— Лучше всего у меня получаются тосты. Хочешь?

— Что у тебя получается лучше всего, я узнала ночью. — Улыбаясь, она подошла к нему, обвила его шею руками. — Хочу добавки! — тихо проговорила она и потянулась губами к его губам.

Проснувшись в одиночестве, Лина подумала, что Деклан ушел. Никогда прежде она не позволяла мужчине проводить ночь в своей постели. Проще дать мужчине уйти, пока она спит, отослать его прочь и спокойно заснуть. Лучше уж так, чем проснуться одной.

Но, оглянувшись, она увидела его рубашку, пиджак, ботинки и обрадовалась. Когда мужчина забирает над тобой такую власть, самое время сдать назад.

— Милый, почему же ты не разбудил меня?

— Я об этом подумал, но решил побороть искушение — ведь тебе сегодня на работу, надо было дать тебе выспаться. Однако теперь, раз ты все равно проснулась…

Рассмеявшись, она выскользнула из его рук.

— Да, я проснулась — и хочу кофе! — Она открыла буфет, бросила на Деклана взгляд через плечо. — Если хорошенько попросишь, может быть, приготовлю тебе завтрак.

— Мне встать на колени или сразу пасть ниц?

— Деклан, прекрати меня смешить! Так и быть, сделаю тебе тосты. Французские тосты, — добавила она, заметив, как вытянулось у него лицо. — У меня как раз осталась французская булка. — Лина протянула ему белую фаянсовую кружку, до краев наполненную черным кофе.

— Спасибо. Я так понимаю, когда мы поженимся и заведем шестерых детей, кухарку нам нанимать не придется.

— Шестерых?

— Надеюсь продолжить семейные традиции Салливанов и Фицджеральдов. Кстати, мне очень нравятся эти фотографии. Не так часто увидишь обнаженную натуру на кухне.

— Почему бы и нет? — ответила она, доставая сковороду с длинной ручкой. — Кулинария тоже искусство, и в ней тоже есть нечто чувственное, если умеешь готовить, конечно.

Она достала глубокую миску. Словно завороженный, Деклан следил за тем, как Лина каким-то неуловимым движением разбивала в нее яйцо.

— Да, понимаю, о чем ты! Сделай так еще раз!

Рассмеявшись, Лина разбила второе яйцо.

— Может быть, пока пойдешь в гостиную и включишь музыку? Я быстро управлюсь.

Завтракали они за столиком, который Лина пододвинула к окну в гостиной.

— У кого ты научилась готовить? — спросил ее Деклан.

— У бабули. Еще она пыталась научить меня шить, но шитье у меня как-то не пошло.

— Странно, что ты открыла бар, а не ресторан.

— Мне нравится готовить по настроению, когда захочется, а не по необходимости.

— Понимаю. А как вообще получилось, что у тебя собственный бар?

— Всегда хотела иметь свое дело. Когда работаешь на кого-то другого, тобой командуют: делай то, не делай это, иди сюда, пойди туда… Это не для меня. Так что для начала я записалась в бизнес-школу. А потом стала думать: а каким же бизнесом я хочу заняться? Торговать сувенирами? Или подарками? Ни за что. Может быть, одеждой? Нет, это мне тоже не по душе. Конечно, в Новом Орлеане торговля вообще идет неплохо, но что здесь продается лучше всего? Удовольствие. Час-другой отдыха и наслаждения, с легким ароматом порока, но порока веселого и безвредного — вот зачем люди приезжают в наш город. И вот я открыла «Этруа».

— Давно?

— Дай-ка подумать, — она отложила тост и задумалась. — Да, уже шесть лет.

— Ты открыла бар в двадцать три года?

— Так, а откуда ты знаешь, сколько мне лет?

— От Реми.

Лина возвела глаза к потолку.

— Ну, я ему за это устрою! Надо же додуматься — болтать о том, сколько женщине лет! А о чем еще он тебе протрепался?

Деклан счел за лучшее заняться завтраком.

— Потрясающе вкусно! Что ты туда положила кроме яиц?

Лина молчала добрых десять секунд.

— Понятно. Все вы таковы — не можете удержаться, чтобы не похвастаться своими постельными подвигами!

— Все было совсем не так, — возразил Деклан; ему было неловко и за друга, и за себя. — Он вспоминал о тебе с ностальгией и теплым чувством. Для него тогда все было очень серьезно. И сейчас он очень хорошо к тебе относится.

— Правда? Ну, я очень рада. Я тоже. А ты, Деклан, часто вспоминаешь девушку, с которой потерял невинность? И как, с теплым чувством?

— Шерри Бингем, очаровательная блондиночка. Я ее обожал почти весь первый год в старшей школе.

Ей понравилось, что Деклан мгновенно назвал имя. Даже если он эту Шерри просто выдумал.

— И что же дальше?

— А дальше она ушла от меня к футболисту. К левому полузащитнику. Представляешь — к футболисту с бычьей шеей и интеллектом червя! Однако вернемся к тебе — кстати, ты удивительно ловко уходишь от ответов на личные вопросы, но не забывай, я все-таки был адвокатом. Как же тебе удалось в двадцать три года завести свой бизнес и, главное, как он сумел выжить?

Лина откинулась на спинку стула.

— Твердо решил меня допросить? Не все ли тебе равно?

— Ладно. — Он пожал плечами и снова принялся за еду. — Примем за рабочую версию, что ты ограбила банк, наняла банду гангстеров, соблазнила владельца бара и заказала его после того, как он составил завещание в твою пользу. А зарабатываешь за счет подпольного игорного дома и борделя в задних комнатах.

— А, так вот почему мне приходится так много работать! Твоя версия мне нравится, но моя прозаичнее. Я подрабатывала вечерами после школы, работала на каникулах и копила денежки. У меня хорошо получается копить, когда надо. Потом устроилась на работу в бар, а вечерами ходила в бизнес-школу. А как раз перед тем как мне исполнилось двадцать два, умер дедушка. Упал с лестницы и сломал шею. — Глаза ее наполнились слезами. — Похоже, я до сих пор на него за это злюсь.

— Соболезную. — Деклан накрыл ее руку своей. — Вы с ним были близки?

— Я его любила так, как ни одного мужчину на свете. Пит Симон — великан с огромными лапищами и громовым хохотом. Он играл на скрипке, а на голове носил красную бандану. Всегда. По-моему, даже ночью не снимал. Ну вот… — Она сморгнула слезы. — Оказалось, что он застраховал свою жизнь на крупную сумму. Половину мне, половину бабуле. В конце концов бабуля заставила меня забрать все. Она у меня такая: если уж уперлась — ничем ее не сдвинешь. Так что я вложила деньги в собственное дело и год спустя открыла бар.

— У тебя отличный бар, Лина.

— Спасибо, я в курсе. — Она встала, собрала со стола тарелки. — А теперь одевайся, если хочешь прокатиться до дома на машине с водителем.

Он так и не уговорил ее зайти. Пришлось удовлетвориться последним сногсшибательным поцелуем, а затем Лина помахала ему рукой, села в машину и скрылась.

Увидев хозяина, идущего к крыльцу в девять утра и в сильно помятом костюме, старина Фрэнк, сгребавший в кучу сухие ветви для костра, расплылся в улыбке и подмигнул.

— Что, мистер Дек, похоже, вам крупно повезло сегодня ночью?

«Еще как!» — подумал Дек, входя в дом, где ждала его работа.

Лина не появилась ни этим вечером, ни следующим. Деклан довольствовался телефонными разговорами и чувствовал себя влюбленным мальчишкой, когда, бродя по дому с переносным телефоном, придумывал все новые темы для разговора и использовал любые уловки, чтобы она оставалась на линии.

Скоро карнавал, говорила Лина, а для ее бизнеса это время очень хлопотное. Отдыхать сейчас попросту некогда.

Он прекрасно понимал: она его проверяет и приручает. Что ж, ладно, пусть натягивает узду, он ведь и сам собирается ее приручить.

Как-то после обеда к нему заглянул Реми в костюме от Хьюго Босса и с золотой цепью на шее. Цепь он немедленно снял с себя и надел на Деклана, после чего поинтересовался:

— Когда собираешься в город?

— Думаю пуститься во все тяжкие на выходных.

— Сейчас же карнавал. У нас каждый вечер выходные!

— У вас, может, и так, но не здесь. Пойди-ка сюда, взгляни. — Он провел друга в гостиную, где Тибальд, опасно покачиваясь на верхушке стремянки, заканчивал лепной венок на потолке.

— Привет, Тибальд! — Реми сунул руки в карманы и задрал голову к потолку, едва не вывернув шею. — Ух ты! Отличная работа!

— Да уж, надеюсь. Как поживает Эффи?

— Эффи меня достала. Готовится к свадьбе, понимаешь ли. Вчера конструировала свадебный торт. Вопрос жизни и смерти: чем его украшать — желтыми розовыми бутончиками или уже распустившимися розами.

— Самое лучшее, что может сделать в такой ситуации мужчина, — кивать и соглашаться со всем, что она скажет.

— Ты бы раньше мне это посоветовал. До того, как я ей сказал, что, по-моему, розы лучше, а ей, оказывается, нравятся бутоны. — Он достал из кармана упаковку тайленола. — Дек, найдется у тебя что-нибудь запить? От этой разборки из-за торта у меня зверски разболелась голова.

Деклан протянул ему полупустую бутылку воды.

— Значит, ты здесь скрываешься?

— Пока она не остынет. — Проглотив таблетку и отхлебнув воды, Реми взглянул на стены. — Сам красил или нанял кого?

— Сам. — Гордый собой, Деклан провел ладонью по гладкой нежно-зеленой поверхности. — Не выходил из этой комнаты три дня. — «И ночи», — добавил он про себя. — Мне кажется, так лучше, чем обои с рисунком, к тому же больше подходит к лепному потолку.

— Да ты у нас прирожденный дизайнер! А за что дальше возьмешься?

— За библиотеку. Доделаю кое-что здесь и на кухне и на следующей неделе перехожу туда. После этого сделаю перерыв с домом и займусь садом. Дай-ка мне тоже пару таблеток.

— Держи. — Реми протянул ему упаковку и воду. — У тебя тоже проблемы? С работой или что-то личное?

— И то и другое. Пойдем на галерею, я покажу тебе, что сделали с садом Фрэнк и Фрэнки.

— Слышал, несколько дней назад вы с Линой разъезжали по городу в шикарном белом лимузине, — бросил на ходу Реми, пока они шли по дому. — Стильно!

— А я вообще стильный парень. — Он вернул Реми бутылку с водой и распахнул двери столовой.

— Если у тебя на уме ее обольстить, это отличный ход.

— У меня на уме гораздо больше, — проговорил Деклан. — Я хочу на ней жениться.

Реми только успел сделать глоток из бутылки и тут же поперхнулся водой.

— Дыши глубже, — буркнул Деклан. — Бутылку не урони.

— Господи, Дек! Боже мой! Вы с Линой собрались пожениться?

— Свадьбу я хочу устроить здесь. Осенью, например, в сентябре. — Деклан обвел взором галерею, сады. На миг подумал о том, что это за птица свиристит во все горло — он еще не успел ознакомиться с местной флорой и фауной. — Конечно, к сентябрю я дом вряд ли закончу, но это придаст свадьбе особое очарование. А если к осени уговорить Лину не удастся, отложим до весны.

— Быстро работаешь!

— Да нет, не сказал бы. Тут главное — не отступать… — Он улыбнулся, заметив непонимающее лицо Реми. — Ах, ты не о доме, ты о Лине. Видишь ли, я еще не делал ей предложения. Если заговорю об этом сейчас, только ее спугну… Смотри-ка, цветы! Нарциссы, тюльпаны, лилии — так говорят Фрэнк и Фрэнки. Оказывается, все эти годы они росли здесь, скрытые в зарослях плюща и сорных трав. Быть может, даже цвели, но этого никто не видел. Здорово, правда?

— Дек, сдается мне, тебе стоит принять что-нибудь покрепче тайленола!

— Да нет, я не свихнулся, я ее люблю. Знаешь, я даже думаю, что любил ее еще до того, как мы встретились. Вот почему никто другой мне был просто не нужен. Потому что она всегда была здесь, а я об этом еще не знал.

— А может, это мне стоит принять что-нибудь покрепче?

— На кухне есть бурбон, в холодильнике лед. Морозильную камеру привезут только завтра.

— Я налью нам обоим.

— Мне — немного, положи больше льда, — откликнулся Деклан. — Мне сегодня еще работать.

Реми вернулся с двумя стаканами в руках. Отпил из своего, не сводя глаз с лица друга.

— Деклан, ты знаешь, я тебя люблю как брата.

— Знаю.

— Так вот, хочу с тобой поговорить как с братом. То есть если бы он у меня был. Увы, у меня только орава сестер.

— Ты считаешь, что я сошел с ума?

— Нет. Видишь ли, иногда, да что там — чаще всего мужчина думает не головой, а головкой. И должно пройти какое-то время, прежде чем мыслительный процесс начнет происходить там, где надо — в мозгу, и ты начнешь понимать, что к чему.

— Спасибо за объяснение, папочка.

Реми только головой покачал и принялся нервно ходить по галерее.

— Лина — девушка очень сексуальная.

— Да, я заметил.

— От нее, видишь ли, исходят какие-то феромоны, или как они там называются… в общем, то, что добавляют в духи для привлечения мужиков. А у нее это есть от природы.

— Хочешь сказать, я потерял голову от страсти, но это скоро пройдет?

— Вот именно! — Реми дружески положил руку Деклану на плечо. — И ни один мужчина с горячей кровью тебя не осудит. Добавим к этому, сынок, что ты недавно пережил болезненный разрыв. А зная, что ты по любому поводу носишься с угрызением совести, словно с сундуком сокровищ, не сомневаюсь, что ты давненько не прочищал свои трубы с тех пор, как разошелся с Дженнифер…

— С Джессикой, осел. — Деклан оперся о балюстраду. — Нет, я не потерял голову от страсти. Я и сам так думал поначалу, но оказалось, что это совсем иное. Ты прав, я не думаю головой. Я думаю сердцем.

— Ох, братишка! — Реми сделал еще один глоток виски. — Дек, но ты же здесь еще и месяца не прожил!

— И что? Время здесь не имеет значения! — Не раз он говорил себе то же самое, поэтому и разозлился, услышав эти же слова от лучшего друга. — Не понимаю, в чем дело: закон такой, что ли, есть, что влюбляться можно только после определенного срока, в течение которого стороны обязуются лучше узнать друг друга и по возможности убедятся в сексуальной совместимости? Если есть такой закон и он работает, объясни, почему столько разводов!

— Знаешь, если мы с тобой сейчас затеем дискуссию о браках и разводах, не разойдемся до следующего вторника.

— Тогда вот что я тебе скажу. Никогда, никогда за всю мою жизнь я не чувствовал того, что чувствую сейчас. Думал, я вообще не способен на сильные чувства. Серьезно, мне казалось, что я просто не могу влюбиться.

— Дек, бога ради…

— Я не смог полюбить Джессику, — с горечью произнес Деклан. — Старался изо всех сил, но не смог. Черт побери, я уже почти готов был смириться с тем, что ничего, кроме уважения, симпатии и общего хозяйства с моей избранницей в моей личной жизни не будет. Но оказалось, что это не так. Реми, со мной такое в первый раз, — повторил он. — И это… не могу тебе описать, как это чудесно!

— Что ж, если тебе действительно нужна Лина, желаю удачи и порадуюсь за тебя. Однако имей в виду, Дек, что бы ты сам ни чувствовал, не факт, что она чувствует то же самое.

— Быть может, она разобьет мне сердце. Но лучше уж чувствовать слишком много, чем совсем ничего. — Это он повторял себе снова и снова с тех пор, как осознал, что ее любит. — Так или иначе, надо хотя бы попытаться!

Он умолк, задумчиво глядя в сад.

— Она пока не знает, что со мной делать, — пробормотал он. — Что ж, узнает!

В эту ночь он снова слышал плач. Но не детский. Теперь рыдал мужчина, хрипло, прерывисто — так, словно у него разрывалось сердце. И Деклан метался во сне, раздавленный его горем, не в силах ни стряхнуть эту тяжесть, ни утешить скорбящего — или себя.

Постепенно рыдания стихли, но скорбь осталась.

10

Болото Роузов

Март 1900 года

Он сам не знал, зачем приходит сюда, зачем подолгу смотрит на воду в густых зеленых тенях, пока день мало-помалу уступает место ночи.

Но приходил сюда снова и снова, часами бродил по болотам, словно надеялся, что она вдруг выйдет из-за деревьев ему навстречу.

И все станет как прежде…

Нет! Никогда ничего не будет как прежде.

Он боялся, что сходит с ума, что горе помрачило его рассудок. Как иначе объяснить, что по ночам ему слышится ее шепот? И что ему делать с этим, кроме как заткнуть уши, отгородиться, не слушать, не верить?

Из камышей неторопливо и бесшумно, словно призрак, взмыла вверх голубая цапля — изящный силуэт на фоне темнеющего неба. Пронеслась над темной водой и исчезла за лесом. Прочь от него, все от него бежит.

Так ушла и она. Его Абби упорхнула от него, как эта птица. Так говорят все: родные, друзья. Он слышал, как об этом перешептываются слуги.

О том, что Абигайль Роуз сбежала от мужа неизвестно с кем, оставив у него на руках зачатую от любовника дочь.

И хоть он продолжал искать и в Новом Орлеане, и в Батон-Руже, и в Лафайете, хотя, сам словно призрак, вновь и вновь обшаривал Болота, в самые темные и одинокие ночные часы он этому верил.

Она ушла. Бросила его и дочь.

И сам он как будто тоже исчез, лишь тело его осталось здесь. Люсьен брел по жизни, не включаясь в нее. Он не мог больше быть отцом для девочки, крохотной живой копии Абигайль, в глубине души стыдясь собственных мыслей, он сомневался, что в ней течет его кровь. Один лишь взгляд на ребенка повергал его в неизъяснимую скорбь.

Он даже не входил в детскую и ненавидел себя за малодушие. Даже поднимаясь по лестнице на третий этаж, он погружался в безбрежное море отчаяния.

Все говорят, что ребенок этот не его.

Нет! Люсьен застонал и закрыл лицо руками, словно солнечный свет обжег ему глаза. Нет, этому он никогда не поверит! Они зачали дочь в любви, в нежной страсти, в безоглядном доверии друг к другу!

Если и это была ложь…

Он опустил руки, шагнул к воде. Сейчас вода, должно быть, теплая, как улыбка Абигайль, как ее кожа. Даже цвет воды напоминал ему цвет ее глаз…

— Люсьен!

Он замер.

Абби! Она бежала к нему, продираясь сквозь заросли ивняка, ее прекрасные волосы рассыпались по плечам. Сердце его, омертвевшее от горя, гулко забилось и словно ожило в безумной надежде.

Но в следующий миг последний луч солнца упал на ее лицо — и сердце Люсьена снова умерло.

Клодина схватила его за руки, пальцы ее были холодны от страха. Один взгляд Люсьена — и она поняла, что он задумал, в глазах его прочла смерть.

— Люсьен! Вспомните о ней! Никогда она не пожелала бы, чтобы вы наложили на себя руки и погубили свою бессмертную душу!

— Она ушла от меня.

— Нет! Это неправда! Вас обманули, обманули, Люсьен. Она любила вас, вас и Мари-Роз она любила больше всех на свете.

— Тогда где она?! — Гнев, скрывавшийся под его скорбным оцепенением, вырвался наружу, Люсьен схватил Клодину за плечи и встряхнул. Какая-то темная необоримая сила овладела им. Если бы он мог стереть с лица Клодин всякое сходство с Абигайль, если бы мог заставить ее замолчать, уничтожив тем самым напоминание о его исчезнувшей жене! — Где?!

— Ее нет в живых! — выкрикнула Клодина, пронзительный крик ее как будто разбудил безмолвие Болота. — Ее убили! Только смерть могла разлучить ее с вами и с Рози!

Люсьен оттолкнул Клодину, пошатнулся, опершись спиной о старый дуб.

— Это безумие, этого не может быть! Она никому не причинила зла…

— Говорю вам, я знаю! Я чувствую! Мне снятся сны…

— Мне тоже. — Слезы щипали ему глаза, деревья, фигура Клодин теряли очертания и расплылись. — Мне тоже снятся сны.

— Люсьен, послушайте меня! Я была с малышкой той ночью. Абби поднялась в детскую покормить девочку. Я знаю всю ее жизнь. Никого она так не любила, как вас и Мари-Роз. Зачем, зачем я только ушла той ночью из Дома Мане?! — Клодина скрестила руки на груди, словно пыталась усмирить страдания своего измученного сердца. — Всю жизнь я буду молить ее о прощении за то, что оставила ее одну!

— Она забрала одежду, украшения… Нет, моя мать права. — Люсьен сжал губы, повторяя себе, что нужно быть сильным, не осознавая, что эта сила означает лишь слабость его веры. — Мне придется с этим смириться.

— Ваша мать ненавидела Абби! На другой же день она выкинула меня за порог. Боится держать меня в доме, боится, что я могу догадаться…

Люсьен резко повернулся к ней, лицо его было искажено такой яростью, что Клодина отступила на шаг.

— Хочешь меня убедить, что это моя мать убила мою жену? А потом скрыла это преступление, это злодейство, этот ужас, заставив всех поверить, что Абби сбежала?

— Я не знаю, что произошло. Знаю только, что Абби никогда бы вас не покинула. Знаете… мама Роуз ходила к Евангелине.

Люсьен взмахнул рукой.

— Пустые суеверия!

— У Евангелины дар провидения, это всем известно. Она сказала, что видит кровь, страх, слышит рыдания и крики. Грех, черный, как самая черная ночь. И смерть. Смерть и водную могилу. Еще сказала, что вторая твоя половина черна, как самые глубокие адские бездны.

— Что же, выходит, я ее убил? Я тайно вернулся ночью и убил свою жену?

— «Две половины из одного чрева» — так сказала она. Люсьен, это о вашем брате!

Мучительная дрожь молнией пронзила его тело: к горлу подступила тошнота, на языке он почувствовал отвратительный вкус желчи.

— Не желаю этого слушать! Возвращайся к себе домой, Клодина, и впредь держись подальше от Дома Мане!

Он вынул из кармана брошь — маленькие крылатые часы — и вложил ей в руку.

— Возьми это. Сохрани для… для девочки. — Имя ее он произнести не смог. — Пусть у нее останется хоть что-то на память о матери.

Он опустил взгляд на часы, остановившиеся навсегда.

— Люсьен, как вы можете ей не верить?! Это все равно что снова ее убить!

— Не подходи ко мне! Убирайся!

И он бросился прочь — к Дому Мане, назад в свой добровольно избранный ад.

— Ты же знаешь! — крикнула ему вслед Клодина. — Знаешь, что она была тебе верна!

Прижав к груди брошь, Клодина безмолвно поклялась передать их дочери Абигайль. Вместе с правдой о ее невинно погубленной матери.

Дом Мане

Февраль 2002 года

Деклан наблюдал с галереи за рождением нового дня. Небо на востоке нежно розовело, горизонт окрасился в сиреневые тона. Веял легкий ветерок. С каждым днем становилось теплее: весна была еще в пути, но зима уже уступала ей свои права.

К садам, еще месяц назад являвшим собой полнейшее запустение, потихоньку возвращалась былая красота. Вездесущие сорняки, змеящийся плющ, сухие сучья и обломки кирпичей — все это постепенно исчезало, открывая взору дорожки, клумбы, даже садовые цветы, стойко пережившие многолетнее небрежение.

Старую беседку густо оплела какая-то вьющаяся зелень, а рядом раскинулся островок азалий, на которых уже появились едва заметные бутоны.

Были здесь еще магнолии, индийская сирень, камелии, жасмин. Все эти названия Деклан узнал от Фрэнка и Фрэнки и записал в свой блокнот. Когда он сказал, что хотел бы оплести столбы крыльца вьюнком, Фрэнк произнес басом, растягивая слова:

— Сорт, который мне нужен, называется «Утреннее сияние». «Утреннее сияние» — прекрасное название для цветка.

Деклан в последнее время уже чувствовал себя разбитым от недосыпания — должно быть, его организм приспособился к пяти-шести часам зачастую беспокойного сна. А может быть, это нервное напряжение питало его энергию.

Что-то не давало ему успокоиться, гнало вперед, требовало как можно скорее преобразить дом, отныне ему принадлежащий. Впрочем, не ему одному.

Если здесь и вправду обитала Абигайль, надо признаться, она оказалась дамой на редкость непостоянной. Временами Деклан чувствовал себя здесь так спокойно и легко, что не представлял, как мог бы жить где-то еще. Но порой его словно охватывал пронизывающий холодок и сердце болезненно сжималось. В такие минуты у него было ощущение, что за ним наблюдают.

Что ж, такова женская природа, сказал он себе, размышляя об этом и потягивая утренний кофе. Сейчас она тебе улыбается, а через минуту мечет громы и молнии.

И едва об этом подумал, увидел, как из-за деревьев появились Лина и черный пес.

Деклан схватил кружку с кофе и сбежал по лестнице вниз.

Она увидела его гораздо раньше, чем он ее. Скрытая деревьями и утренним туманом, рассеянно гладя по голове Руфуса, она наблюдала за домом. И за Декланом.

«Что в этом доме — и в этом мужчине — так ее притягивает? — спрашивала она себя. — Разве мало старинных особняков на Речной дороге или в окрестностях Батон-Ружа?»

Да и симпатичных парней в Новом Орлеане, видит бог, предостаточно!

И все же именно этот дом всегда вызывал у нее интерес и возбуждал фантазию. А теперь, похоже, именно этот мужчина, что спускается сейчас по лестнице в линялой рубахе и заляпанных краской джинсах, с трехдневной щетиной на подбородке, испытывает то же самое.

Лина никогда не загадывала желания. Она была уверена: сильные желания только путают

планы и вообще мешают жить. А если уж речь идет о мужчине, страшно и подумать, куда может завести желание!

Свою жизнь Лина строила, как дом — кирпичик за кирпичиком. Гордилась тем, что удалось создать, и не стремилась ничего менять. А мужчина, даже самый белый и пушистый, изменит интерьер. Это в лучшем случае, а в худшем снесет построенное ею ко всем чертям.

Именно поэтому после той ночи с Декланом они не встречались. Хотела доказать самой себе, что не так-то он ей и нужен.

Вот и сейчас, когда пес, разрывая клочья утреннего тумана, ринулся Деклану навстречу, она не бросилась за ним.

Руфус, подпрыгнув, облизал Деклану лицо и перевернулся на спину, требуя, чтобы ему почесали живот. Так он выражал безусловную любовь.

«Даже собака от него без ума!» — подумала Лина, глядя, как Деклан наклоняется к псу и треплет ему загривок. Этот мужчина определенно слишком хорош. Во всяком случае, для нее.

— Руфус! — позвала она.

Пес вскочил, едва не опрокинув Деклана, и бросился к ней. Лина, смеясь, подбросила мяч высоко в воздух. Руфус, вывалив от восторга язык, запрыгал вокруг нее. Лина поймала мяч и забросила его в пруд. Руфус без колебаний прыгнул в воду и схватил мяч зубами.

— Вам с ним самое место в баскетбольной команде!

Пока пес плыл к берегу, Деклан подошел к Лине, обнял ее и приподнял в воздухе. В глазах ее мелькнуло изумление, а в следующий миг он уже целовал ее, не дав опомниться.

Она впилась в его рубашку, но не потому, что ее ноги болтались в нескольких дюймах над землей. Она хотела поскорее прикоснуться к Деклану, жаркому, сильному, желанному.

За ее спиной басовито гавкнул пес, а затем ее словно из душа окатило — это Руфус отряхивался. Лина не удивилась бы, если бы капли воды, попав на ее кожу сейчас, превратились в пар.

— Утро доброе! — проговорил Деклан, ставя ее на ноги. — Где сидишь?

— Ух ты! Тебя уже от местных не отличить! — Лина откинула волосы за спину. — А ты где сидишь? — Она погладила его колючую щеку. — Надо бы тебе побриться, милый!

— Знай я, что ты зайдешь меня навестить, непременно бы об этом позаботился.

— А я не к тебе пришла. — Она подняла мяч, брошенный Руфусом к ее ногам, и снова отправила его в полет, а пса — за ним. — Я просто гуляю с бабулиной собакой.

— Как мисс Одетта? Ты говорила, что остаешься у нее, когда она плохо себя чувствует.

— Все в порядке, слава богу. Просто иногда она хандрит.

Черт бы побрал этого Деклана! Неподдельное беспокойство в его голосе тронуло ее чуть ли не до слез.

— Скучает по деду. Она вышла за него в семнадцать лет, а когда он умер, ей было пятьдесят восемь. Больше сорока лет прожили вместе — это не шутка.

— Может быть, мне стоит к ней зайти попозже?

— Она тебе всегда рада. — Руфус нетерпеливо вилял хвостом, и Лина снова бросила мяч.

— Ты говорила, у нее есть сестра. А другие родственники?

— Две сестры и брат. Все живы.

— А дети?

Лицо Лины словно окаменело.

— Никого нет, кроме меня. Ты сегодня поедешь в город на праздник?

«Ага, вот, значит, в чем дело, — понял Деклан. — Ладно, пока оставим расспросы».

— Не сейчас. Может быть, вечером. Ты сегодня работаешь?

— До среды я работаю без выходных. Приближается пост, и люди спешат напиться впрок.

— Вид у тебя усталый. Поздно ложишься?

— Я и встаю поздно. Но бабуля — ранняя пташка, и, если уж она встала, никто в доме не спит. — Она подняла руки и с удовольствием потянулась. — А ты ведь тоже ранняя пташка?

— Теперь — да. Зайдешь в дом? Выпьем кофе, и я тебе покажу, чем занимался все это время, раз уж не мог заниматься тобой.

— Я была все дни очень занята.

— Да, ты говорила, — усмехнулся Деклан.

Брови ее поползли вверх.

— Это правда! — повысила голос Лина.

— А я и не говорю, что это неправда. Похоже, ты нервничаешь из-за меня. — Он подцепил пальцем прядь ее волос, отметив, как темнеет от гнева ее лицо. — Я хочу, чтобы ты знала: одной ночью для нас все не ограничится.

— Я буду спать с тобой, если захочу. И когда захочу, — с вызовом бросила она.

— А еще, — продолжал он невозмутимо, больно сжав при этом ее руку, — я не хочу, чтобы ты вообразила, что мне от тебя не нужно ничего, кроме возни под одеялом.

Она хлопнула его по руке.

— Я не разрешала себя трогать!

— А я не спрашивал разрешения. — Теперь не только в пальцах его, но и в голосе чувствовалась сталь. — Остынь, я не из тех, кто боится ссор. Ты нервничаешь и стараешься держать дистанцию — хорошо. Я терпеливый человек, Лина, но я не коврик у твоей двери, и ты сильно ошибаешься, если думаешь, что об меня можно вытирать ноги!

У Лины хватило ума понять, что ее резкий тон и гневные взгляды на него не действуют. Пожелай она ссоры, скорее всего, ей удалось бы пробиться сквозь броню его самообладания и устроить шумный скандал. Было бы, пожалуй, интересно увидеть реакцию Деклана. Вот только шансы у нее победить в этой схватке пятьдесят на пятьдесят.

Лина предпочла не рисковать и медленно погладила его по щеке.

— Да ладно тебе, Дек! — Голос ее словно превратился в мед. — Что ты так вскинулся? Я же не всерьез, просто сорвалась. Извини, с утра я всегда не в лучшей форме, а тут еще ты принялся со мной спорить. Я не хотела тебя обидеть.

Приподнявшись на цыпочки, она чмокнула его в щеку.

— А чего ты хочешь, Анджелина?

В том, как он проговорил это, как произнес ее полное имя, ей почудилась опасность, нет, скорее предупреждение.

— Деклан, радость моя, ты мне очень нравишься. Честное слово! А в ту ночь ты меня просто потряс! Но мне кажется, не стоит придавать этому слишком большое значение. Нам было хорошо, правда? На самом деле…

— А что было между нами на самом деле?

Она пожала плечами.

— Случайный эпизод, правда, приятный для нас обоих. Но теперь почему бы не оставить секс в покое и не стать снова друзьями?

— Можно и так… — проговорил Деклан словно в раздумье. — А можно и вот так!

Он рванул ее к себе так, что она едва удержалась на ногах, и впился губами в ее губы. На этот раз не было терпения, нежности, неги — лишь яростная, грубая страсть. Он целовал ее так, словно хотел навеки привязать к себе этим поцелуем.

Лина попыталась его оттолкнуть, и Руфус предупреждающе зарычал. Но Деклан этого даже не услышал. Запустив руку ей в волосы, он откинул ее голову назад и впился в ее губы с еще большей страстью, словно пытаясь поглотить ее, вобрать в себя, насытить свой неутолимый голод.

Лина была не в силах противиться ему. Буря чувств охватила ее, выпустив на волю желание, которое она всю неделю пыталась держать взаперти. Сдавленно простонав, она обвила его шею руками и с жаром ответила на поцелуй.

— Наша с тобой история еще не закончена, — проговорил Деклан, отрываясь от Лины и по-хозяйски кладя руки ей на плечи.

— Быть может.

— Я заеду вечером и, после того как бар закроется, провожу тебя домой. А в пятницу, когда кончится карнавал, приглашаю тебя к себе. На ужин.

— Поразишь меня своим кулинарным искусством? — выдавила она улыбку.

Деклан усмехнулся.

— Приготовлю для тебя сюрприз.

— Деклан Фицджеральд, полный сюрпризов! — проворчала Лина, когда он развернулся и двинулся прочь.

Лина злилась на себя. И не только за то, что проиграла в споре, — за трусость. Трусость, которая и побудила ее ввязаться в спор.

Она нетерпеливо пробиралась через подлесок. Руфус кружил вокруг, зарывался носом в траву в надежде спугнуть кролика.

Лина остановилась у речной излучины, что на памяти уже многих поколений носила название Болото Роузов. Это таинственное место, где река замедляла свое течение и ветви кипарисов отражались в темной воде, было ее миром, таким же, как и шумные многолюдные улицы Французского квартала в городе.

В этом мире она жила, когда была ребенком. Здесь научилась узнавать голоса птиц, различать трели жаворонка и малиновки, здесь научилась удить рыбу и отличать съедобные ягоды от ядовитых.

Французский квартал воплощал для нее настоящее и будущее, а Болото и леса вокруг него — прошлое. Сюда она возвращалась не только когда навещала бабушку, но и когда бывало грустно ей самой.

В темной глубине мелькнуло узловатое туловище аллигатора. В тихом омуте кто только не водится, подумала Лина. С виду все гладко, но, стоит забыть об осторожности, моргнуть не успеешь, как зубастая пасть утащит тебя на дно.

Вот и Деклан Фицджеральд — такой же тихий омут. Лучше бы ему быть заезжим туристом, избалованным богатеньким бездельником; тогда она бы развлеклась с ним, а когда бы он наскучил, избавилась от него, не испытывая ни угрызений совести, ни сожаления.

Однако от человека, которого воспринимаешь всерьез, которого уважаешь, избавиться куда сложнее. А Лина не просто уважала Деклана — она им восхищалась. Восхищалась его решительностью, целеустремленностью, его чувством юмора. Да что там, он ей очень нравится — как друг. А вот как любовник — чертовски беспокоит.

Слишком уж многого он хочет! Лина почти физически ощущала, как он поглощает ее, подчиняет себе. Но что особенно пугало ее — она не находила в себе сил этому противостоять.

Рассеянно поигрывая медальоном-ключиком, она направилась назад, к дому у болота. «Пусть все идет как идет, — в который раз сказала она себе. — Время нас рассудит».

Невольная улыбка осветила ее лицо, когда, подойдя к дому, она увидела, как бабуля в соломенной шляпе с необъятными полями возится в саду.

— Кажется, пахнет горячим хлебом! — объявила Лина.

— Верно. Сегодня хлеб черный. Можешь, если понравится, взять и себе.

Одетта выпрямилась, потерла поясницу.

— А еще занеси хлеб нашему соседу в Дом Мане. Мне кажется, он ест что ни попадя.

— По виду не скажешь, он выглядит вполне здоровым.

— И бодрым, а? — Бросив на внучку быстрый взгляд из-под полей шляпы, Одетта снова вернулась к своим цветам. — Он что, приставал к тебе сегодня утром? У тебя такой вид…

Лина присела на ступеньку крыльца.

— Какой еще вид?

— Вид женщины, с которой мужчина начал свое дело, но не довел его до конца.

— Это дело я и сама могу довести до конца, если только в этом проблема.

Одетта громко фыркнула. Отломила веточку розмарина, поднесла к носу, наслаждаясь запахом.

— Раз уж у тебя кое-где свербит, к чему самой себя чесать, когда можно попросить другого? Мне, быть может, уже и под семьдесят, и выгляжу я старуха старухой, но могу распознать мужчину, готового устроить тебе встряску!

— Бабуля, в моей жизни это — не главное.

— Разумеется, не главное. Это просто то, что украшает жизнь. — Она снова выпрямилась. — Ты ведь давно уже не цыпленок Лилибет.

Детское прозвище — Цыпленок — вызвало у Лины улыбку.

— Увы, это так.

— Так вот, ты же не собираешься всю жизнь прожить в одиночестве. Особенно если встретился хороший человек и между вами искра пробежала.

Лина взяла у бабушки веточку розмарина, приложила его к щеке.

— Искра? Скажи лучше, фейерверк! — Она оперлась на локти, откинула волосы со лба. — До сих пор я не сгорала от любви и прекрасно без этого обходилась. Зачем мне это?

— У тебя вечно все только черное или белое. Сплошные крайности, никакой золотой середины. Хоть ты и взрослая, но для меня всегда останешься малюткой, и вот что я тебе скажу: бывает, что женщина остается одна, коли у нее есть на то причины. Но страх не причина.

— А что, если меня угораздит без памяти в него втрескаться? — не успокаивалась Лина. — А ему надоест хлебать болотную водицу, и он укатит к себе в Бостон? Или ему надоем я, и он найдет себе другую?

Одетта сдвинула шляпу на затылок, лицо ее стало сердитым.

— А если вдруг случится наводнение и нас всех смоет в Миссисипи? Бога ради, Лина, прекрати запугивать себя неприятностями, которые еще не случились и, может, не случатся никогда!

— Я прекрасно жила, пока он здесь не появился, и дальше без него проживу! — Руфус положил голову ей на колени, и Лина рассеянно его погладила. — Посмотри на этот дом, бабуля, на Дом Мане, который он старается привести в порядок, вспомни его историю. Вот что случается, когда сходятся неподходящие друг другу люди. Я-то знаю — во мне течет ее кровь.

— Ничего ты не знаешь! — Одетта приподняла ее голову за подбородок, взглянула внучке в лицо. — Если бы Абби Роуз и Люсьен Мане не полюбили друг друга, если бы не зачали ребенка, не появились бы на свет ни я, ни ты.

— А если бы они вовремя расстались, она не умерла бы страшной смертью. И не бродила бы теперь призраком по этому дому.

— Что ты такое говоришь! — удивилась Одетта. — Призрак этого дома совсем не Абби Роуз.

— А кто же?

— Думаю, это и должен узнать наш новый сосед. И быть может, ты здесь, чтобы ему помочь. — Одетта умолкла и прислушалась. Электрическая печь в доме запищала, возвещая, что настало время ее выключить. — Так что же, занесешь хлеб в Дом Мане? — спросила Одетта.

Лина упрямо выпятила челюсть.

— Нет!

— Как хочешь. — Одетта поднялась на крыльцо. — Тогда я сама ему отнесу. — Обернувшись через плечо, она хитро улыбнулась. — И уведу парня у тебя из-под носа — ты и моргнуть не успеешь! Смотри — потом пожалеешь…

Все двери и окна на первом этаже были открыты. По дому и саду разносился звучный ритм-энд-блюз. Деклан, совершенно измученный, накладывал на отшкуренный и очищенный пол в гостиной первый слой лака.

Каждая мышца, каждая жилка в его теле болела. Деклан надеялся, что физическое напряжение и усталость усмирят его гнев, но он ошибался. Теперь он рассчитывал хотя бы отвлечься — лакировка пола требует внимания и сосредоточенности.

Кто бы мог подумать, что розовый рассвет станет прелюдией к такому поганому дню?

Этой женщине все-таки удалось его зацепить! Она им играет, и вполне сознательно. Бросилась в его объятия, страстно ему отдалась, а всю следующую неделю отказывалась с ним встречаться. Рычит на него, сверкает глазами, а в следующий миг воркует и ласкается.

А главное, хочет повернуть дело так, словно их ночь, их сказочная ночь, — обычный одноразовый секс!

Черт бы ее побрал!

— Что ты так вскинулся, Дек? — пробормотал он. — Ты, детка, еще не видела, как я вскидываюсь! Ничего, скоро увидишь!

— Кажется, ты сегодня не в духе?

Деклан вскочил, как подброшенный, расплескав лак. И едва не охнул вслух, увидев, что с порога ему улыбается мисс Одетта.

— Я не слышал, как вы вошли.

— Неудивительно. — Она по-хозяйски подошла к проигрывателю и убавила громкость. — Люблю Рая Кудера, но предпочитаю потише. Я принесла тебе свежий хлеб — испекла его утром. Но ты занят, так что не буду тебя отвлекать. Просто оставлю на кухне.

— Подождите минутку!

— Не нужно из-за меня бросать работу.

— Нет, пожалуйста! Пять минут. Проходите на кухню, располагайтесь, там в холодильнике не помню что, но что-то там есть, можно выпить…

— Ну раз так… Передохнуть мне не помешает: путь неблизкий, а по зимним дорогам пешком ходить нелегко. А ты не беспокойся и не спеши.

Когда он закончил лакировать участок пола и присоединился к ней, Одетта стояла у застекленного буфета, разглядывая выставленную в нем старинную утварь и посуду.

— Надо же, чугунная вафельница, совсем как была у моей матушки! А этот дуршлаг — такой же есть у меня! Не припомню, как называются вот такие тарелки?

— Фестивальные.

— Да-да. Неплохое название, праздничное. А вот эти мейсоновские кувшины, должно быть, стоили тебе огромных денег?

— Точно.

Она восхищенно поцокала языком.

— Красота, да и только! Завтра пороюсь у себя в чулане, может, найду что-нибудь интересное тебе в коллекцию. — Повернувшись к Деклану, она добавила: — Кухня выглядит отлично, Деклан. Прекрасная работа.

— Это что! Посмотрим, что вы скажете, когда я поставлю стойки и все здесь обошью деревянными панелями!

— Прекрасно, — повторила она. — И гостиная, где ты работаешь, уже выглядит очень мило.

— Для гостиной я уже купил кое-какую мебель… Господи, простите меня, Одетта, я даже не предложил вам присесть!

— Я на минутку. Принесла тебе кое-что такое, что ты, может быть, захочешь поставить на каминной полке здесь или в другой комнате.

Присев за стол, она достала из сумки большую, наклеенную на картон фотографию в потертой кожаной рамке.

— Это портрет Абигайль Роуз.

Деклан взял фотографию, вгляделся в лицо девушки из своих снов. Очень похожа на Лину, только намного моложе, сразу понял он. Моложе и нежнее. Лицо ее еще не стало лицом взрослой женщины, оно сохранило детскую пухлость, огромные глаза удивленно и застенчиво, с робким предвкушением радости смотрели на мир из-под пушистых ресниц.

Она выглядела совсем юной, невинной. Строгое платье с меховым воротником, высокий бархатный ток с перьями выглядели на ней нелепо, словно маскарадный костюм, и лишь подчеркивали ее невинность и смущение.

Быть может, такой была и Лина в семнадцать лет?

— Какая она милая, — проговорил Деклан. — И совсем девочка… Что за жуткая история!

— Бабушка говорила мне: когда все это случилось, ей было около восемнадцати. Успела ли она отпраздновать свой восемнадцатый день рождения, мы этого никогда не узнаем.

При этих словах где-то наверху, словно в гневе, хлопнула дверь. Одетта подняла глаза к потолку.

— Похоже, твой призрак тоже сегодня не в духе.

— Да, обычно он ведет себя тихо, но сейчас что-то разошелся. Пару часов назад сынишка сантехника решил заглянуть на третий этаж и вылетел оттуда пулей.

— Ну, ты-то, похоже, никуда бежать не собираешься.

— Нет.

Наверху хлопнула еще одна дверь. Деклан вгляделся в лицо Абигайль: она робко улыбалась с фотографии, и глаза ее были полны надежды.

— Я отсюда не убегу, — твердо сказал он.

11

В Новом Орлеане воцарился его величество Карнавал. Маски, грохот музыки, шумные толпы на улицах — в этом столпотворении детская радость праздника смешалась с грубой чувственностью. Едва ли туристы, наводнившие город в эти дни, понимают истинный смысл карнавала или задумываются о том, что за ним стоит стремление нагуляться впрок перед долгим строгим постом.

Деклан и сам на пару часов поддался общему настроению: бесцельно бродил по улицам вместе с толпами ликующих горожан, даже подбирал позолоченные бусины, рассыпанные кем-то с балкона. В ушах у него звенела музыка и разноголосый смех.

Юные девицы, без тени смущения задирающие футболки в ответ на привычный в эти дни оклик: «Эй, покажи сиськи!» — после нескольких порций спиртного уже не слишком его смущали.

Да что там — можно пережить даже такое: в темном переулке тебя вдруг хватают за грудки и смачно целуют, засовывая тебе язык чуть ли не в горло, щедро делясь с тобой вкусом множества коктейлей и пьяной похоти.

— Э-э… спасибо! — выдавил из себя Деклан, когда ему наконец удалось освободиться.

— Не за что, приходи еще! — был ответ страстной незнакомки в маске. — Laissez tes bon temps router[3]?

Но приятное времяпрепровождение Деклан представлял себе совсем иначе.

То ли для таких развлечений он уже староват, то ли Бостон оставил на нем свою печать, так или иначе, к концу второго часа он ясно понял, что на этом празднике жизни предпочитает оставаться зрителем.

Двери в «Этруа» были распахнуты настежь, и шум бара сливался с уличным шумом. Деклан с трудом пробился сквозь толпу гуляющих и протиснулся сквозь битком набитый зал к стойке.

В зале гремела музыка, стучали по деревянному полу каблуки танцоров. Скрипач выводил такие бешеные рулады, что Деклан не удивился бы, загорись у него в руках смычок.

Лина одной рукой готовила коктейль, другой наливала порцию бурбона. Два других бармена были заняты не меньше ее, а зал, насколько мог разглядеть Деклан, обслуживали четверо официантов.

Он заметил, что полку за спиной у Лины украшает его солонка в виде двух раков, и, как мальчишка, этому обрадовался.

— Ваш бурбон, ваш «Харрикейн»! — проговорила Лина, передавая стаканы в жаждущие руки. Заметив Деклана, приветственно подняла руку и двинулась к нему, обслужив по дороге еще троих клиентов.

— А ты чего бы хотел, красавчик? — поинтересовалась она.

— Тебя, — вполне предсказуемо ответил он. — Смотрю, у тебя сегодня полно народу — и здесь, и на тротуаре.

— На банкетке, — поправила она. — У нас здесь это называется банкетками. — Сегодня она зачесала волосы назад, вплела в них золотые и пурпурные бусы. На смуглой груди, рядом с серебряным ключиком, блестели капельки пота. — Голубчик, выпить я тебе принесу, но общаться у меня сейчас нет времени.

— Может, тебе помочь?

Она пригладила волосы.

— А что ты готов делать?

— Что скажешь.

Кто-то рядом, отпихнув его локтем, громогласно потребовал текилу и коктейль «Дикси». Лина потянулась за бутылкой.

— Вот что, стажер: убирать посуду со столов умеешь?

— Научусь.

— Рыжая официантка — Марсела. — Она кивнула в сторону зала. — Скажи ей, что сегодня ты у меня работаешь. Она тебе объяснит, что и как.

К полуночи Деклан не сомневался, что сгрузил в мойку уже несколько тонн грязной посуды; что же до опустошенных пепельниц — из их содержимого можно было сложить гору размером с Эверест.

А сколько раз его щипали и лапали! И с чего это у женщин такая страсть к мужским задницам? Видимо, этот вопрос стоит изучить сексопатологам.

Непристойным предложениям он и счет потерял, а о том, что какая-то толстуха пыталась усадить его к себе на колени, старался не вспоминать. Ощущение было такое, словно его придавила огромная подушка, насквозь пропитанная виски!

К двум часам ночи он сделал два открытия. Первое: вместимость человеческого желудка ограничена только толщиной кошелька. Второе: нет на свете труда тяжелее работы официанта!

Он получил шестьдесят три доллара восемьдесят пять центов чаевых, а одежду, которая была на нем, поклялся сжечь по возвращении домой.

Три часа ночи. Бар гудел по-прежнему. Теперь Деклан понимал: всю эту неделю Лина вовсе его не избегала, точнее, избегала, но по весьма уважительной причине.

— Когда ты закрываешься? — поинтересовался он, отвозя в кухню очередную нагруженную тележку.

— Работаем до последнего посетителя, — бросила она, разливая пиво из бутылки по стаканам.

— Последний посетитель? Неужто такое может случиться?

Лина рассеянно улыбнулась.

— В период карнавала они вымирают. Слушай, Дек, может, тебе лучше отправиться домой? Это еще на час, не меньше.

— Я останусь.

Он отвез грязные тарелки на кухню и вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как трое пьяных парней, а вернее, мальчишек пристают к Лине.

Она осторожно урезонивала их, но парни намеков не понимали.

— Ребята, если хотите дожить до Марди-Гра, вам стоит сбавить темп, — говорила она, ставя перед ними стаканы. — Надеюсь, никто из вас не за рулем?

— Еще чего! — Самый здоровый, в футболке с надписью «Университет Мичигана» и с целым километром бус на шее, придвинулся к ней вплотную. — М-мы в «Ройяле», тут через дорогу. Детка, п-пойдем с нами, а? У нас там джакузи есть…

— Спасибо, милый, очень соблазнительное предложение, но, сам видишь, у меня тут хлопот полон рот.

— А м-может, что другое в рот возьмешь? — И парень недвусмысленно взялся за молнию на ширинке. Его приятели заржали и заулюлюкали.

Деклан шагнул вперед, уверенным жестом положил руку Лине на плечо.

— Эй, парень, ты пристаешь к моей девушке.

Он почувствовал, как напряглось плечо Лины под его ладонью, а на физиономии бравого мичиганца пьяная похотливая улыбка сменилась злой ухмылкой.

«Быть может, — пронеслось в голове у Деклана, пока он разглядывал своего противника, — в обычной жизни этот парень — миляга. Может, он застилает свою постель по утрам и переводит старушек через дорогу. Но сейчас он вдрызг пьян, и разгорячен, и готов на все».

Словно подтверждая это, мичиганец оскалился:

— А т-ты ва-аще отгребись отсюда! Или, может, п-п-пойдем выйдем, разберемся?

— Послушай, приятель, — широко улыбнувшись, проговорил Деклан, — с какой стати мне с тобой драться, когда ты просто проявил хороший вкус? Она потрясающая, правда? Богом клянусь, если бы ты не стал к ней приставать, я бы счел тебя слепым и глухим!

— Я не слепой, т-твою м-ма…

— Разумеется. И за это нужно выпить! Милая, эти три порции запиши на мой счет.

Ошарашенный мичиганец только глазами захлопал.

— Т-ты… т-ты чего эт-то…

— Кстати, — небрежно проговорил Деклан, выуживая конфету из вазочки на столе, — у меня в твоем университете на кафедре английского языка двоюродная сестра работает. Эйлин Бреннан. Не знаешь ее?

— П-профессор Бреннан? — Злость словно стерли с лица парня — теперь мичиганец смотрел на Деклана с радостным удивлением. — А как же, она меня ч-чуть не завалила в прошлом семестре!

— Но все-таки не завалила? Повезло тебе, приятель, Эйлин дама строгая, я сам ее побаиваюсь. Выпьем за твое везение!

Только в пятом часу утра они вместе с Линой поднялись в ее квартиру над баром.

— А ловко ты утихомирил этих студентиков. Так ловко, что я, пожалуй, готова простить тебе «мою девушку».

— А ты и есть моя девушка. Просто пока еще этого не осознала. А со студентиками ничего сложного. Моя кузина Эйлин в Мичиганском университете прославилась свирепостью на экзаменах. Я не сомневался, что они ее знают.

— Иные на твоем месте принялись бы надувать щеки и играть мускулами. — Лина положила на стол ключи. — Вывели бы этого юнца на улицу и долго катались бы с ним в пыли, выясняя, у кого писька длиннее. — Она начала расплетать волосы, не сводя с него глаз. — Должно быть, дело в том, что ты юрист и умеешь находить компромиссы.

— Этому мальчишке, должно быть, года двадцать два, не больше.

— В январе исполнилось двадцать один. Я проверила у них документы, иначе бы не налила.

— Тем более. Я не дерусь с детьми. И потом, когда тебя бьют кулаками по лицу, это, знаешь ли, больно. — Он приподнял голову Лины за подбородок, всмотрелся в ее осунувшееся лицо. — Долгий был сегодня день, верно?

— У меня начиная со среды один сплошной долгий день. Спасибо за помощь, Дек. Ты отлично справился.

И не просто справился, добавила она про себя. Деклан удивил ее тем, что работал с полной отдачей и сразу вписался в обстановку и ритм ее бара. Очаровывал женщин, мужественно терпел грубые шутки и приставания, а опасную ситуацию разрешил не демонстрацией силы, а улыбкой и добрым словом.

Чем дольше она его знает, думала Лина, тем лучше понимает, сколько еще ей предстоит узнать.

Она достала из кармана конверт.

— Что это?

— Твоя зарплата.

— Господи, Лина, зачем мне деньги?!

— Я халявой не пользуюсь, ты работал — я плачу. — Она сунула конверт ему в руки. — Обойдемся без расписки. В бухгалтерию занесу потом.

— Гм… ну хорошо. — Деклан не стал спорить и сунул конверт в карман. Ладно, купит ей что-нибудь на эти деньги.

— А теперь — премия! — Она обвила его шею руками, прижалась к нему, прикусила его нижнюю губу, требуя поцелуя.

Он скользнул руками по ее талии, задержался на бедрах, а затем подхватил ее и поднял.

— Дадим отдых твоим усталым ножкам.

— О да!

Покрывая быстрыми поцелуями ее лицо, он понес ее в постель.

— Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?

Лина ощутила слабый прилив желания — усталость брала над ней верх, и больше всего она радовалась самой возможности оказаться в постели.

— Кажется, догадываюсь!

Деклан уложил ее на кровать, и Лина едва не замурлыкала от удовольствия — наконец-то она могла вытянуться и оказаться в горизонтальном положении. Деклан снял с нее одну туфлю.

— Я дам тебе то, о чем мечтают все женщины! — патетически воскликнул он, снял вторую туфлю и устроился на кровати рядом с ней.

Как ни была измучена Лина, но не могла не ответить шуткой:

— Подарочный сертификат из «Сакса»?

— Еще лучше! — Он провел пальцем по ее босой ступне. — Сеанс массажа!

— Что-о?

Улыбнувшись, Деклан принялся разминать ее ступню, один палец за другим, и с удовлетворением отметил, что глаза ее затуманились от наслаждения.

— М-м… Деклан, до чего же у тебя умелые руки!

— Расслабься и получай удовольствие. Салон мануальной терапии Деклана Фицджеральда пользуется мировой известностью. Кстати, еще мы предлагаем массаж всего тела.

— Кто бы сомневался!

Она расслабилась, чувствуя, как понемногу уходит боль. Руки его неторопливо двинулись от ступней к лодыжкам, и натруженные мышцы благодарно отзывались в ответ.

— А после карнавала у тебя выходные будут?

Она вынырнула из полудремы, тряхнула головой, пытаясь сосредоточиться.

— М-м-м… выходной у меня во вторник.

— Ох, как не скоро! — Он запечатлел поцелуй на ее колене. — А теперь давай тебя разденем…

Он расстегнул джинсы. Лина чуть приподнялась, давая возможность их стянуть.

— Что еще ты мне помассируешь, красавчик?

«Едва ли сама она сознает, — подумал Деклан, — что с трудом выговаривает слова — язык у нее заплетается от усталости».

Он положил руки ей на грудь — и, к его радости, Лина ответила немедленно: запустила руки ему в волосы и потянулась к нему губами. Деклан расстегнул и снял с Лины блузку, за ней последовал лифчик. Начал целовать шею и грудь — она выгибалась ему навстречу.

Одним движением он перевернул ее на живот. Она выгнулась и застонала от наслаждения, когда он начал массировать ей шею.

— Вот здесь! — объявил он. — Как я и думал — мышцы напряжены, совсем как кое-где у меня… Тебе надо расслабиться.

— О, боже мой! — Если бы сейчас ей предложили загадать желание, она загадала бы только одно: пусть Деклан массирует ей шею и плечи как можно дольше! — Ты мог бы этим зарабатывать себе на жизнь!

— Да, это моя вторая профессия. Ох, какие у тебя тут узлы! Придется доктору Деку серьезно тобой заняться.

— Обожаю играть в доктора!

Она ожидала, что он сменит шутливый тон, что прикосновения его станут требовательными. Конечно, он просто душка, думала она, проваливаясь в сон, но все же он мужчина.

Что ж, она подремлет чуть-чуть, а потом он разбудит ее и…

Проснулась она от бьющих в окно солнечных лучей. Сонный взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Боже, двадцать минут одиннадцатого! Не может быть!

Она лежит в постели. Расстеленной так аккуратно, словно о ней позаботилась ее бабуля. Лежит раздетая, укрытая одеялом.

Одна.

Она перевернулась на спину, с наслаждением потянулась и зевнула. С легким удивлением поняла, что не ощущает никакой ноющей боли. Ни шея, ни спина, ни ноги не болели.

Доктор Дек поработал на славу, подумала она с улыбкой. А теперь, должно быть, дуется из-за того, что она ему не отплатила. И трудно его в этом винить: он вел себя как идеальный мужчина, а она в ответ что? Отключилась и заснула!

«Надо загладить свою вину», — сказала она себе, выползая из постели, чтобы выпить чашку кофе, а затем отправиться в душ.

Вышла на кухню и изумленно уставилась на полный кофейник и приклеенную к нему записку. Нахмурившись, она включила кофейник, взяла записку и прочитала:

«Сейчас 7.10. Мне пора — сегодня привезут стойку для кухни. Не знаю, когда ты вернешься к жизни, поэтому боюсь оставлять кофейник включенным. Кофе в нем свежий. Кстати, имей в виду, ты очень хорошенькая, когда спишь.

Позвоню позже.

Деклан».

— Что за человек! — пробормотала Лина, откладывая записку. — Просто удивительный!

Она заехала в бар проверить, не нужно ли пополнить запасы и сделать необходимые распоряжения. А затем, снедаемая любопытством, поспешила в Дом Мане.

Дверь была открыта. Интересно, подумала Лина, многие ли хозяева особняков оставляют двери нараспашку — мол, заходи кто хочет? Конечно, сельская простота и все такое, однако многие на его месте первым делом озаботились бы системой безопасности.

Откуда-то из глубины дома доносился стук молотков и голоса рабочих. Лина двинулась туда, но остановилась на полпути. Ее внимание привлекла гостиная. Лина замерла на пороге, нагнулась, потрогала рукой сверкающий пол. Лак уже высох и блестел так, что в него можно было смотреться как в зеркало.

Она изумленно покачала головой. Да, работать этот человек умеет! Ко всему, что делает, он подходит основательно, мелочей для него не существует. Он знает, что мелочи зачастую и создают общее впечатление. Цвет стен, дерево полов, изящный камин, сверкающие чистотой окна… Неужели он и окна мыл сам?!

И уж конечно, он сам с той же тщательностью и вниманием к деталям подобрал мебель.

Такого мужчину она еще не встречала. Такого заботливого, с неохотой признала она. Всю жизнь Лина полагала, что к мужчинам это определение неприменимо в принципе. А может, она просто выбирала не тех мужчин?

— О чем думаешь?

Она повернулась. Он стоял в дверях, как ожившая скульптура.

— Думаю, что этому дому очень с тобой повезло. Ты, похоже, с самого начала знал, каким он должен быть, и делаешь все, чтобы вернуть его к жизни.

— Спасибо. — Он перешагнул через порог и подошел к ней. — Я тронут. А у тебя уже не такой усталый вид.

— Вообще-то положено говорить: «Ты прекрасно выглядишь!»

— Ты всегда прекрасно выглядишь. А сейчас выглядишь еще и отдохнувшей.

— Вот так-то лучше! Спасибо.

Лина подошла к камину, взяла с каминной полки старинную фотографию в потертой рамке.

— Абигайль… — прошептала она. И в глубине ее души эхом откликнулась на это имя секундная боль.

— Мне подарила ее мисс Одетта. Знаешь, а ты на нее немного похожа.

— Нет. Такой по-детски трогательной и наивной я не была никогда. — И Лина задумчиво провела пальцем по юному, озаренному надеждой лицу своей прапрапрабабушки.

Она не раз видела эту фотографию, даже вглядывалась в нее, изучала в ту раннюю пору своей жизни, когда считала загадочную судьбу Абигайль романтичной. Теперь она понимала: трагедия и романтика — вещи несовместные.

— Как странно видеть ее в этом доме, — проговорила Лина. — Видеть ее здесь — будто видеть частичку себя здесь.

— Ее место — здесь. Как и твое.

Лина тряхнула головой, отгоняя грустные мысли. Обернувшись, окинула Деклана долгим задумчивым взглядом. Рабочая одежда, пояс с инструментами, легкая небритость. Ей сейчас трудно было представить его с портфелем или с папкой бумаг и в строгом деловом костюме с галстуком.

И еще труднее было представить свою жизнь без него.

— Почему ты сегодня так рано уехал?

— А ты не видела записку? Мне стойку привезли. — Он кивнул в сторону кухни, откуда доносились голоса и шум. — Я специально с ними договорился и заплатил, чтобы они поработали в субботу утром. Пришлось приехать.

— Я не об этом. Ты приехал в город, шесть часов убирал грязные тарелки у меня в баре, а потом делал мне массаж — уж, наверное, не потому, что в пятницу вечером тебе нечем больше было заняться! Ты приехал за сексом и уехал, не получив того, что хотел. Почему?

Деклан ощутил, как в нем закипает гнев.

— Лина, у тебя просто талант все усложнять!

— Мне, увы, хорошо известно, что простые вещи редко бывают так просты, как кажутся!

— Хорошо, давай все проясним. Я приехал в город, потому что хотел тебя увидеть. Убирал грязные тарелки, потому что хотел тебе помочь. Сделал тебе массаж, потому что понял, что ты часов двенадцать провела на ногах. А потом дал тебе поспать, потому что тебе нужно было выспаться. Тебе что, никто никогда не приходил на помощь, не оказывал услугу?

— Мужчины, как правило, не оказывают услуг, если не ждут за это награды. Чего ждешь ты, Деклан?

Он выждал несколько секунд, ожидая, пока пройдет первый приступ ярости.

— Знаешь, а это ведь оскорбительно. Ты, выходит, приехала, чтобы заплатить мне натурой? Ладно, могу выделить тебе двадцать минут, успеешь обслужить? Идем в спальню, трахаемся, и мы в расчете. Иначе — извини, у меня много дел.

— Я не хотела тебя оскорбить! — Сейчас она понимала, что именно это и сделала. — Я не вчера родилась и знаю, что любой мужчина, во всяком случае из тех, с кем я имела дело, а точнее, из тех, с кем я была близка, страшно разозлился бы из-за того, что ему так и не удалось заняться со мной любовью. Я и от тебя не ждала ничего другого. Я бы поняла.

— Неужели тебе так сложно поверить мне и понять, что, когда ты устала и хочешь выспаться, я готов отложить свое удовлетворение на потом?

— Ты прав, я вряд ли могу поверить в такого идеального мужчину.

— Что ж, пожалуй, это не оскорбительно, это скорее печально. — Щеки Лины залил густой румянец. Похоже, Деклан сумел смутить ее. — Знаешь, для меня не все в жизни сводится к сексу. Секс — отличная штука, но есть на свете и многое другое.

— Я просто хочу понять правила игры. Если не понимаешь, где ты находишься, то и не знаешь, куда идти.

— А я сбиваю твои настройки?

— Можно и так сказать.

— Понятно. Так вот, Лина: я человек мирный и уступчивый. Но не хочу быть «одним из тех мужчин, с которыми ты имела дело». Я — другой. И ты не «имеешь дело со мной». Скорее уж у нас обоих есть дело друг к другу. Очень серьезное дело, надо тебе сказать.

— Тебе просто хочется так думать!

— Нет. Так и есть, — ответил он так спокойно и решительно, что она поняла: в этом его не переубедить. — Ничто из того, что происходит между нами, не похоже и не может быть похоже на то, что было у каждого из нас раньше. Понимаю, тебе нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

— Ты всегда так добиваешься своего? — с усмешкой поинтересовалась она. — Этаким противным менторским тоном излагаешь свои правила!

— Не правила, а факты, — поправил он, не меняя тона. — А тон мой тебе кажется противным потому, что ты увереннее чувствуешь себя в ссоре. Кстати, из двадцати минут, выделенных на секс, мы истратили половину. Хорошая ссора, как и хороший секс, требует времени. Придется мне в следующий раз получать с тебя чеки на то и другое.

Она уставилась на него, пытаясь придумать что-нибудь уничтожающе-ядовитое в ответ. Ничего не придумала и сдалась:

— Ладно! Когда будешь обналичивать чеки, первой поставь ссору. А потом загладим ее сексом.

— Договорились. Начнем прямо сейчас или, может, подождешь? Дело в том, что я хотел попросить тебя помочь: мне привезли ковер, и нужно его расстелить. Сначала думал отправить на это дело рабочих, но они согласны только за дополнительную плату.

— Да ты скряга! А я-то думала, у тебя денег куры не клюют!

— Чтобы денег куры не клевали, надо уметь экономить. И потом, пока ты будешь возиться с ковром, я смогу тобой полюбоваться.

— Ловко придумал! — На самом деле, поняла Лина, она действительно хочет остаться — просто побыть с ним. — Ладно, помогу тебе с ковром, а потом пойду. Где он?

— В соседней комнате. — Деклан указал на дверь смежной гостиной. — Большая часть моих покупок пока что сложена там. Потихоньку выношу оттуда все, что требуется для гостиной. А следующая на очереди библиотека.

Лина открыла дверь и ахнула. Казалось, она попала в пещеру Аладдина, причем обставлял ее какой-то сумасшедший богач с весьма своеобразным вкусом. Столики, диваны, ковры, лампы и еще множество разных вещиц, которые ее бабуля именует финтифлюшками, все самых разнообразных стилей.

— Боже! Деклан, когда ты успел все это скупить?

— Каждый раз, когда выезжаю в город, что-то покупаю то тут, то там. Пытаюсь сказать себе «нет», но сам себя не слушаюсь. Что ж, — продолжал он, протискиваясь в узкий проход между своими сокровищами, — дом у меня большой. Всему найдется место. Поначалу я думал ограничиться девятнадцатым веком — когда дом был построен, но потом решил, что это скучно и есть лучшее решение — смешение стилей.

— Например, так? — И она водрузила на эпплуайтовский столик с гнутыми ножками латунного бегемота.

— Именно. А посмотри на эту лампу! — И он пробежал пальцами по абажуру от Тиффани, переливающемуся всеми цветами радуги. — К настольным лампам у меня слабость.

— Судя по тому, что я здесь вижу, у тебя слабость не только к настольным лампам!

— Но самая большая — к тебе. А вот и наш коврик. — Он похлопал ладонью по стоящему стоймя рулону высотой в два человеческих роста. — Давай-ка возьмем его за оба конца и вытащим отсюда. Конечно, стоило поставить его ближе к дверям, но я, когда привез его домой, еще не знал, где его расстелю, а теперь знаю.

Вдвоем они уложили ковер на пол и потащили волоком по узкому проходу между островами мебели. Деклан, пятясь, шел впереди. Один раз им пришлось остановиться, чтобы сдвинуть диван, другой раз — чтобы убрать с дороги столик.

— Знаешь, — проговорила Лина, когда оба они, запыхавшись, добрались до гостиной, — вообще-то через пару месяцев тебе придется его снова свернуть и убрать. Мы на лето всегда убираем ковры, у нас здесь для них слишком жарко.

— Об этом я побеспокоюсь в июне.

Лина присела на корточки, погладила его по щеке.

— Сдается мне, голубчик, ты начнешь готовиться к лету еще в апреле! Ладно… — Она закатала рукава. — Готов?

Они поползли вперед на четвереньках, разворачивая ковер, и, едва увидев рисунок и цвета, Лина поняла, почему Деклан решил расстелить его в этой комнате. На темно-зеленом фоне — нежная зелень листьев, под цвет стен, и бледное сияние едва распустившихся роз.

Наконец ковер был расстелен, Деклан еще возился на полу, поправляя углы, а Лина встала, отряхнула колени, полюбовалась плодом трудов.

— Настоящий розовый сад! Мне кажется, я чувствую их аромат.

— Здорово, правда? И посмотри, как он подходит к стенам! Еще я поставлю сюда два дивана в стиле американский ампир и, пожалуй, бидер-мейеровский стол. Начнем с этого, а там поглядим. — Он поднял глаза к лепному медальону на потолке. — Видел недавно роскошную люстру дутого стекла. Вот она бы сюда подошла.

— Может, перетащим сразу и диваны?

— Диваны? Да нет, они тяжелые. Реми на днях обещал ко мне заехать, с ним вместе и перенесем.

— Реми когда еще приедет, а я уже здесь.

— Лина, я не хочу, чтобы ты надрывалась, таская мебель!

В ответ она просто смерила его взглядом и решительно двинулась назад.

Едва они поставили в гостиную второй диван и Лина отступила на шаг, чтобы полюбоваться делом рук своих, как…

…Откуда-то сверху послышался детский плач.

— Что, кто-то из рабочих привез с собой малыша? — удивленно спросила Лина.

Деклан опустился на диван так резко, словно у него подкосились ноги.

— Так ты тоже его слышишь? Никто больше не слышит. Слышат, как хлопают двери наверху, слышат плеск воды в ванной, когда там никого нет. Но никто не слышит, как плачет ребенок.

Лина опасливо поежилась и покосилась в сторону холла.

— Откуда это слышится?

— Чаще всего из детской. Иногда из спальни на втором этаже, из комнаты Абигайль. Я подхожу к двери — плач смолкает. Дважды это случалось, когда здесь был Реми, но он ничего не слышал. А ты слышишь.

— Я не могу просто сидеть и слушать, как ребенок там надрывается! Надо посмотреть… — Лина вылетела в холл, взбежала вверх по лестнице… и остановилась.

На мгновение, казалось, весь дом затаил дыхание. Затем до слуха ее донеслись стук молотков на кухне, бормотание радио, голоса рабочих.

— Как странно! — проговорила Лина, сердце ее гулко колотилось. — Сейчас я думала: надо взять малышку на руки, приласкать, утешить. Теперь, правда, считают, что, когда плачет ребенок, надо дать ему выплакаться, а не кидаться к нему — что за ерунда! Ей же плохо! Может быть, ей страшно или у нее что-нибудь болит… И почему я подумала, что это девочка?

— В самом деле, странностей хватает. Ты хотела взять на руки и приласкать свою прапрапрабабушку. Это Мари-Роз. Я в этом не сомневаюсь. Ты ее услышала, должно быть, потому что в тебе течет ее кровь. Я слышу, потому что я хозяин этого дома. Я уже пытался связаться с предыдущими хозяевами, хотел спросить, слышали ли они что-нибудь, но мне не удалось до них дозвониться.

— Может, они и не скажут.

— Может быть, но спросить стоит. Тебя это напугало?

Лина мысленно задала себе тот же вопрос, прислушалась к себе.

— Наверное, я должна была испугаться, но… нет, не испугалась. Мне просто было очень жаль малышку, которая плачет там одна… — В этот миг наверху с грохотом захлопнулась дверь. — Так, а вот это уже не малышка! — И Лина побежала вверх по лестнице.

— Лина! — Но она уже скрылась за поворотом лестницы, и Деклан стремительно бросился за ней.

Она пробежала через холл, распахнула дверь. Из комнаты Абигайль потянуло лютым холодом, изо рта у Лины вырвалось облачко пара. Потрясенная, она обхватила руками плечи.

— Нет, это уже не малышка! — повторила она шепотом.

— Верно. Это что-то злое. — Он положил руки ей на плечи, чтобы привлечь к себе, согреть, и в этот момент дверь перед ними захлопнулась.

Лина вздрогнула от неожиданности и нервно рассмеялась.

— Не очень-то оно гостеприимное, твое привидение!

— Такое я вижу в первый раз. — Деклан недоуменно покачал головой. Он не хотел, чтобы Лина заметила его тревогу. — Не знаю, что это — или кто, — но, похоже, он чертовски зол!

— Это комната Абигайль. А мы, местные, славимся горячим нравом — столько в нас кровей понамешано.

— Нет, вряд ли так нас встретила девушка. Как-то не вяжется с ее ангельским личиком на фотографии.

— Много ты знаешь о девушках!

— Надеюсь, что да. У меня есть сестра, и в гневе она настоящая стерва! Но здесь что-то другое. Что-то грубое, жестокое.

— Если бы меня кто-нибудь убил и спрятал тело, я бы тоже стала грубым и жестоким привидением. — Лина не без страха взялась за ледяную ручку двери. — Не открывается.

Деклан накрыл ее руку своей, холод вмиг рассеялся, дверь легко открылась, и взорам их предстала пустая комната, полная солнечного света.

— Страшновато, правда? — Однако Лина переступила порог.

— Да, есть немного.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю?

— О чем?

— Думаю о том, кто живет в этом доме один, проводит здесь ночь за ночью, а потом едет в город и покупает для этого дома мебель, лампы, ковры… — Повернувшись, она обвила его руками. — О мужчине со стальными нервами… Впрочем, и не только нервами.

— Вот как? — Деклан самодовольно усмехнулся, склонил голову и поцеловал ее. — Хм, может, мне все-таки удастся выкроить обещанные двадцать минут для секса?

Рассмеявшись, она крепко обняла его.

— Извини, милый. Но мне пора. Приближается субботний вечер. Если вдруг окажешься поблизости — заезжай ко мне часа так в три-четыре утра, я наверняка буду еще на ногах и готова… — Она положила руку на молнию его джинсов. — Готова оценить твои выдающиеся мужские достоинства.

Деклан едва удержался от стона.

— В среду, — твердо сказал он. — В твой выходной.

Лина не спешила убирать руку.

— Значит, в среду?

— В твой выходной. — Он впился губами в ее губы, желая хоть отчасти вознаградить свое неудовлетворенное желание. — Ты приедешь ко мне, поужинаешь со мной, останешься на ночь, — жарко прошептал Деклан, прижав ее к стене. — На всю ночь. Заснешь и проснешься в моей постели. В среду. Скажи, что приедешь и останешься у меня.

— Хорошо, хорошо! — Лина вывернулась из его объятий. Еще пара минут — и она, пожалуй, не станет ждать среды! — А теперь мне пора, я и так опаздываю.

Выйдя из комнаты, она оглянулась вокруг.

— Не могу поверить: только что согласилась провести ночь в доме с привидениями! Когда мне приехать?

— Пораньше.

— Постараюсь. Не провожай меня, милый. — Она лукаво улыбнулась. — Что-то мне подсказывает, что тебе сейчас нелегко ходить. Ладно, если передумаешь, заходи в бар.

Она поднесла палец к губам, поцеловала, наставила пистолетом на Деклана и двинулась прочь.

«Красноречивый жест, — подумал Деклан. — Один взгляд на эту женщину разит наповал».

Что ж, осталось дотерпеть до среды, а тогда он нанесет ответный удар!

12

Дождь, начавшийся в ночь на субботу, зарядил на все выходные и запер Деклана дома — в одиночестве. Деклан включил стереосистему, подобрал диск и направился поработать в библиотеку.

Для начала разжег камин, чтобы согреться, и замечтался, сидя возле камина и водя пальцем по отбитому уголку облицовки. Пожалуй, стоит оставить как есть. Не все здесь должно быть совершенно. У этого дома — долгая история, происшествия, случавшиеся здесь много лет назад, оставили свой след на его облике.

Ему хотелось вернуть дом к жизни, но стоит ли восстанавливать его в первоначальном виде? Ведь и Деклан внес в проект восстановления дома некоторые изменения. Именно они и сделали дом его владением.

Если он заменит облицовку камина, что это будет означать для дома? Восстановление его былой красоты? Или уничтожение истории?

Этот дом не был счастливым.

Мысль эта, внезапная и пронзительная, как удар шпаги, заставила его вздрогнуть, несмотря на разгоревшееся в камине пламя.

Ледяной дом. Полный темных тайн, зависти, ненависти.

Дом смерти…

Она пришла сюда за книгой. Читать она обожала, склонившись над страницами и погрузившись в иной мир, испытывала ни с чем несравнимое наслаждение. И в библиотеку, с ее высокими полками и бесконечными рядами книг, входила с благоговением, словно в церковь.

Вот и сегодня, в хмурый дождливый день, пока Люсьен заперся с отцом и корпит над счетами, она решила развлечь себя интересной книгой.

В библиотеку Абигайль кралась почти на цыпочках — она еще не привыкла к мысли, что свободна делать что пожелает и распоряжаться своим временем, как сочтет нужным. Что не нужно больше гладить белье, мыть посуду, вытирать пыль со столов.

Что она уже не служанка, а жена.

Жена. Драгоценное слово, от которого словно исходит сияние. Снова и снова она повторяла его про себя и все не могла к нему привыкнуть. Совсем недавно она стала его женой. А теперь во чреве ее зреет новая жизнь: это она поняла лишь пару дней назад и еще не говорила даже Люсьену.

Надо подождать, думала она, вдруг она ошиблась, три дня задержки еще ничего не значат.

И тошнота, но мало ли от чего может подступать по утрам тошнота? Нет, она подождет до следующей недели, убедится наверняка, тогда и скажет мужу.

Ребенок — какое же это счастье! Она подарит Люсьену дитя… Абигайль шла мимо книжных полок, словно во сне, положив руку на живот и пытаясь представить себе, каким будет ее сын или дочь.

И может быть — только «может быть», — ребенок заставит смягчиться мать Люсъена. Быть может, он принесет в дом радость так же, как одна мысль о нем приносит радость в ее сердце.

Абигайль выбрала «Гордость и предубеждение» Остин. Если судить по названию, эта книга прямо про Дом Мане. Задумчиво прикусив губу, Абигайль перелистала страницы. Читает она медленно, Люсьен говорит — это и хорошо, так лучше понимаешь содержание и получаешь от прочитанного удовольствие.

Но сама Абигайль понимала: читатель она совсем неопытный, а точнее, начинающий. Всего несколько лет назад она научилась грамоте, а постоянно читать начала и того позже. Многие книжные слова и выражения ставят ее в тупик.

Но учится она быстро. Довольная собой, Абигайль повернулась и увидела Жюльена. Он раскинулся в красном плюшевом кресле с бокалом в руке. Рядом на столике стояла полупустая бутылка.

Он не сводил с нее глаз.

Жюлъен ей не нравился, он ее пугал. Но Абигайль напомнила себе: она больше не служанка, она жена его брата, и они с Жюлъеном должны стать друзьями.

— Здравствуй, Жюлъен. Я тебя не заметила.

Он плеснул в бокал еще бренди.

— Имей в виду, — проговорил он, — это не легкое чтение, в этой книге много длинных трудных слов.

— Я умею читать, — гордо выпрямившись, ответила Абигайль. — Умею и люблю.

— А что еще тебе нравится?

Он встал — она крепче прижала книгу к груди, но снова расслабилась, когда он подошел к камину, поставил ногу в сапоге на решетку, а локтем оперся о каминную полку.

— Я учусь ездить верхом, меня учит Люсьен. Пока получается еще не очень хорошо, но мне это так нравится! — Абигайль отчаянно хотела расположить Жюлъена к себе. Этому дому так не хватает смеха, тепла, любви!

Он рассмеялся хриплым пьяным смехом.

— Верхом, значит, ездишь? Ясно-ясно. Любишь седлать мужиков? Твои невинные глазки могли обмануть моего наивного братца, но я-то хорошо понимаю, что ты за птичка и на что нацелилась!

— Я — жена твоего брата. — Ради Люсьена, ради ребенка в ее чреве, напомнила себе Абигайль, она хотя бы попытается преодолеть его ненависть. Она шагнула к нему и протянула руку. — И хочу только, чтобы он был счастлив. Со мной он счастлив. А ты — его родной брат, Жюльен, в вас обоих течет кровь ваших родителей. Нехорошо нам с тобой ругаться, я хотела бы стать твоей сестрой, твоим другом.

Одним глотком он опрокинул в себя остатки бренди.

— Другом, значит?

— Да. Ради Люсьена мы должны…

— Ну, раз так, докажи мне свою дружбу! — И, шагнув к ней, Жюлъен грубо схватил ее за грудь.

В первый миг Абигайль остолбенела, затем ее охватила ярость. Пощечина, нанесенная ее рукой, была так сильна, что Жюлъен пошатнулся и едва не упал.

— Ублюдок! Скотина! Тронь меня еще раз — и, клянусь, я тебя убью! Я — жена Люсьена, твоего брата!

И она бросилась к дверям.

— Шлюха моего брата! — взревел он ей вслед. — Дешевка! Хочешь отнять то, что по праву принадлежит мне! Чтоб ты сдохла!

В ярости он ударил кулаком по каминной полке.

Тяжелый канделябр покачнулся и упал, при падении отбив угол плитки…

Деклан пришел в себя. Он по-прежнему сидел у камина спиной к огню, в окна все так же барабанил дождь.

Что это было? Видение? Транс? Галлюцинация?

Боль, словно копье, вонзилась в середину лба над переносицей. Деклан прижал ладонь ко лбу.

А может, нет здесь никаких призраков, нет и не было? А есть какая-нибудь распроклятая опухоль в мозгу? По крайней мере, такое возможно… Да все, что угодно, правдоподобнее, чем…

Хлопающие двери, внезапный холод, необычные сны и блуждания во сне — все это можно списать на атмосферу старого дома. Но то, что было сейчас, совсем другое. Он видел этих людей, не глазами, нет, но видел совершенно ясно, слышал их голоса, интонации и, более того, он чувствовал.

Деклан с трудом поднялся на ноги. Чтобы не упасть, ему пришлось схватиться за мраморную полку так крепко, что на какой-то миг ему показалось, что мрамор сейчас треснет и рассыплется под его рукой.

Что ж, если он болен телом или душой, с этим надо что-то делать. Фиццжеральды не из тех, кто, столкнувшись с чем-то непонятным и пугающим, прячут голову в песок.

Овладев собой, Деклан отправился на кухню поискать аспирин и проглотил разом четыре таблетки. Впрочем, он понимал, что это все равно что пытаться стаканом воды потушить лесной пожар. Запил таблетки водой, а остаток холодной воды вылил себе на голову.

Пожалуй, он слетает в Бостон и поговорит с дядей. Младший брат матери — кардиолог, наверняка у него есть знакомый врач-нейрохирург. Пара дней обследований и анализов — и настанет какая-то ясность: свихнулся ли он, болен или его и вправду преследуют призраки.

Он потянулся к телефону, но тут же остановил себя, тряхнув головой. Похоже, он действительно сходит с ума! Как можно было не сообразить, что стоит отправиться к дяде Мику — и слухи о его проблемах со здоровьем быстрее ветра разлетятся по всей близкой и дальней родне!

И вообще, зачем возвращаться непременно в Бостон? В Новом Орлеане тоже есть врачи. Можно сходить к врачу Реми. Конечно, не рассказывая другу, в чем дело, просто попросить Реми порекомендовать ему дантиста или кого-нибудь в этом роде, любого врача по самым заурядным болезням. А у того уже попросить порекомендовать хорошего специалиста. Просто, логично и эффективно.

Если уж призраки не выжили его из Дома Мане, не выживет и какая-то там опухоль, которой, может, и нет!

Когда он отставил стакан, на втором этаже громко хлопнула дверь. Деклан взглянул на потолок и мрачно усмехнулся:

— Да-да. Я сегодня тоже не в настроении.

К среде, однако, к нему вернулось доброе расположение духа. Должно быть, подняла настроение надежда увидеться с Линой и та работа, которой он занялся в последние дни перед постом. С врачом Реми он договорился о встрече на следующей неделе и, сделав этот шаг, отложил до этого срока беспокойство о своем здоровье.

Видений больше не было. Не было и тревожных снов — вероятно, сказывалась усталость после целого дня физической работы.

Циклон наконец-то сместился к востоку, теперь дожди поливали Флориду, а под окнами у Деклана, около садовой дорожки, робко распустились первые бледно-желтые нарциссы.

В утренних новостях сообщили, что в Бостоне сегодня прошел снегопад и глубина сугробов достигла десяти дюймов. Тут уж Деклан не отказал себе в удовольствии позвонить матери и сообщить, что у него уже весна.

Солнечный свет и теплый ветерок — в такие дни просто грех сидеть дома! Вот почему, отложив работу внутри дома, Деклан вышел на галерею второго этажа и занялся подгнившими столбиками на балюстраде. Слушал Рэя Чарлза и чувствовал себя как никогда здоровым и бодрым.

Цветы в его саду сажали Фрэнк и Фрэнки — у самого Деклана на это попросту не было времени. Но в следующем году, пообещал он себе, непременно займется садом сам!

Будущей весной, воскресными утрами, он будет выходить на галерею с чашечкой кофе с молоком, с пирожным… и с Линой. И вместе будут они любоваться аккуратными лужайками и цветущими клумбами. А еще через несколько лет увидят, как играют в саду их дети.

Он хотел иметь семью и с радостью сознавал в себе это желание. Никогда прежде он не чувствовал в себе такой потребности пустить корни, соединить через себя прошлое и настоящее с будущим.

Да, он хочет создать семью и именно с Линой. Деклан ясно ощущал: то, что он к ней чувствует, чего от нее и для нее хочет, отвечает каким-то всевластным, хотя, возможно, и невыразимым законам бытия. Он готов помогать ей в баре, когда Лине нужна помощь, но не готов класть ей под ноги свою жизнь. У его жизни собственные задачи.

Вытянув перед собой руки, он вгляделся в свои ладони, с гордостью рассматривая застарелые мозоли, царапины и шрамы, словно это были награды за доблесть.

Теперь он не сомневался в том, чем хочет заниматься в жизни. Этими натруженными руками, собственной силой и творческим духом он будет зарабатывать себе на хлеб. Ремонтировать, перестраивать, обновлять дома. Пройдет совсем немного времени — и в округе заговорят о строителе по имени Деклан Фицджеральд.

«Вы бы только видели, — будут говорить люди, — в какую картинку он превратил такие- то или сякие-то старые развалины! Да, Дек Фицджеральд — настоящий волшебник! Он возвращает умирающие дома к жизни…»

Улыбаясь своим мыслям, он взялся за следующую гнилую доску.

К четырем часам Деклан понял, что пора сделать перерыв: растянулся прямо на деревянном полу галереи и сладко уснул под голос Би Би Кинга, умоляющего Люсиль ответить ему любовью на любовь.

…Не просыпаясь, он поднялся на ноги, не просыпаясь, двинулся вниз по шатким ступеням, ведущим к центральной лужайке.

Густая трава щекотала ему ноги, яркий свет падал на лицо, и солнце пекло голову, хоть он и работал в кепке. Ему хотелось взглянуть на пруд, на лилии, хотелось посидеть с книгой в кружевной тени прибрежной ивы. Он любил птичье пение, да и против яркого солнца ничего не имел. Летнее солнце честно и открыто, а Дом Мане холоден и полон фальши. Этот дом, который он так любил, гниет изнутри: он пристанище зла и порока. Эта мысль разрывала ему сердце.

Он остановился у самого берега пруда, устремив невидящий взор на темно-зеленые листья кувшинок, на прекрасные белоснежные цветы. Мимо пронеслась стрекоза, голубые крылья ее сверкали на солнце, словно драгоценные камни. Плюхнулась в воду лягушка. В ветвях свиристели малиновки.

Он услышал свое имя, обернулся. По залитому солнцем лугу к нему шел человек, которого он любит больше всего на свете. Пока они вместе, пока любят друг друга, Дом Мане преодолеет все…

— Деклан! Деклан!

Встревоженная Лина подбежала к нему, схватила его за руки. Подъезжая к дому, она видела, как он спускался по опасным шатким ступеням, а затем направился прямо к пруду медленными, неверными шагами, так непохожими на его обычную легкую походку.

Глаза его были широко открыты и смотрели прямо на нее, и все же Лина сразу поняла, что Деклан ее не видит. Или, быть может, видит в ней кого-то другого.

— Деклан! — Она обхватила его лицо руками. — Посмотри на меня! Ты меня слышишь? Это я, Лина!

— Посидим под ивой… там нас никто не увидит…

Никакой ивы здесь не было уже лет пятьдесят — от нее остался лишь гнилой пень. Страх сжал горло Лины, но, отогнав испуг, она сделала то, что подсказала ей интуиция, — приподнялась на цыпочки и прильнула теплыми губами к его губам.

Он ответил на поцелуй медленно, словно во сне, как будто постепенно пробуждаясь к жизни, возвращаясь к ней. И вдруг очнулся: это она поняла мгновенно по тому, как напряглось его тело. Он пошатнулся, но она удержала его, не давая упасть.

— Держись, дорогой. Обопрись о меня.

— Извини. Мне надо сесть. — Он рухнул на траву и уткнулся головой в колени. — Ох!

— Все хорошо. Уже все в порядке. — Она присела рядом, откинула волосы с его лба, бормоча что-то успокаивающее на местном наречии — на языке своего детства. — Все нормально. Отдышись.

— Что произошло? Что со мной случилось? Я был на галерее, работал…

— Это последнее, что ты помнишь?

Он поднял голову, устремил взгляд на пруд.

— Как я очутился здесь?

— Спустился по лестнице оттуда, с правой стороны дома. Мне показалось, ты не понимал, где находишься и куда идешь. — Сердце у нее еще бешено колотилось при мысли о том, что могло случиться. — Деклан, ступеньки там совсем гнилые! Тебе надо их разобрать.

— Точно. — Он с силой потер лицо руками. — А еще лучше запереться в комнате со стенами, обитыми войлоком.

— О чем ты говоришь?! Ты же не сумасшедший.

— Я хожу во сне, теперь уже и днем, слышу голоса, вижу видения. Это, по-твоему, нормально?

— Сразу видно настоящего янки! У нас, на Юге, это обычное дело. Моя двоюродная бабушка Сисси до сих пор подолгу беседует со своим мужем Джо, умершим двенадцать лет назад. И ничего, никто не считает ее сумасшедшей.

— Хм… и о чем она с ним говорит?

— Да обо всем на свете. О домашних делах, о погоде, о соседях. О политике. Дедушка Джо при жизни был вечно недоволен правительством. Дек, тебе уже лучше?

— Не знаю. Что я делал? Что ты видела?

— Ты спустился по лестнице и пошел по траве прямо к пруду. И шел как-то странно, я сразу поняла: что-то с тобой не так.

— Что ты имеешь в виду?

— Походка у тебя легкая и энергичная, а ты шел медленно и как-то неуверенно. Потом остановился у пруда.

Она умолчала о том, что на какой-то страшный миг ей почудилось: сейчас он шагнет прямо в воду.

— Я громко звала тебя. Наконец ты повернулся и улыбнулся мне. — При этом воспоминании внутри у нее что-то сжалось. — То есть нет, не мне. Мне кажется, меня ты не видел. И сказал, что хочешь посидеть под ивой, где нас никто не увидит.

— Здесь же нет ивы!

— Сейчас нет. — Она указала на пень. — А раньше была. Деклан, может быть, у тебя дар видеть сны о прошлом?

— Пусть так, но что толку? — Он тряхнул головой. — Когда я просыпаюсь, то ничего не помню. Я начинаю думать, что мне надо на ночь привязывать себя к кровати.

— Хочешь, сегодня я этим займусь?

— Соблазняешь меня жестким сексом? Веревки, плети, кандалы?

— А что, тебя это возбуждает?

Он нахмурился, заметив серое пятно у нее на лбу.

— У тебя здесь грязь какая-то, дай сотру, — сказал он, но Лина поспешно отстранилась.

— Не трогай: это церковный пепел!

— Точно! — Мозг его определенно отправился на каникулы. — Пепельная Среда! Похоже, я забыл не только, где я, но и какой сегодня день.

Опасаясь, что он снова погрузится во тьму, Лина заметила с нарочитым упреком:

— Да, день сегодня святой, а ты небось и в церкви-то не был!

Он поморщился:

— Ты говоришь совсем как моя матушка. Да, забыл. Или что-то вроде того.

Она вздернула брови.

— По-моему, немного благодати тебе не помешает. — С этими словами Лина стерла пальцем немного пепла со своего лба и помазала лоб Деклану, вызвав у него улыбку.

— Быть может, это святотатство, но все равно спасибо. А сколько времени? — Он взглянул на часы и выругался. — Придется отнести их в ремонт. Все время останавливаются. Полдень уже прошел, а полночь явно еще не наступила.

— Сейчас около пяти. Ты велел мне приехать пораньше.

— Правильно. Может, посидим на заднем дворе, выпьем вина?

Пока Деклан доставал вино и извлекал из новенького буфета старинные бокалы, Лина не сводила с него глаз. Однако он был бодр и, судя по всему, вполне пришел в себя.

И все же он страшно ее напугал. В какую-то минуту она не сомневалась, что сейчас он шагнет в воду и найдет свою смерть в пруду среди кувшинок, как Люсьен Мане.

Как Люсьен Мане… В этот миг Лину озарила неожиданная мысль.

— Деклан…

— У меня есть стейки и гриль, — проговорил Деклан, разливая вино по бокалам. Сейчас ему необходимо было сосредоточиться на чем-то простом и обыденном. На том, что происходит здесь и сейчас. — Каждый настоящий мужчина умеет жарить стейки! А если вдруг окажется, что красного мяса ты не ешь, придется угостить тебя замороженной пиццей.

— Мясо я ем, и какая разница, какого оно цвета? Пойдем присядем. Мне в голову пришла одна мысль, хочу с тобой поделиться.

Они вышли в сад и сели на дубовую скамью.

— Что, если это не привидения? Или не только привидения? — начала она.

— О, ты меня сразу взбодрила. А кто еще здесь есть? Вампиры? Оборотни? Зомби-людоеды? Спасибо, чувствую, сегодня буду спать как младенец.

— А что ты думаешь о реинкарнации?

— О прошлых жизнях? Переселении душ? — Он пожал плечами. — Не знаю.

— Мне всегда казалось, что в этом что-то есть. Во всяком случае, я думаю, каждый из нас заслуживает второго шанса. Может быть, ты вспоминаешь то, что случилось с тобой в прошлой жизни? Что, если ты и есть Люсьен и приехал сюда в поисках своей Абигайль?

— Романтичная гипотеза. Что ж, я согласен быть Люсьеном, если ты будешь моей Абигайль.

— «Если» тут ни при чем. А будешь смеяться, ни слова больше не скажу!

— Хорошо-хорошо, не злись. — Он отпил вино, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Итак, ты считаешь, что я приехал сюда и здесь теперь творится все это, потому что в прошлой жизни я был Люсьеном Мане.

— Вполне возможно. В призраков ты сразу поверил, а это ничуть не более невероятно. Это объясняет, почему ты купил этот дом, почему влюбился в него с первого взгляда, почему трудишься день и ночь, чтобы вернуть ему прежнюю красоту. И почему ты так хорошо представляешь себе обстановку его спальни наверху.

— Реинкарнация, — задумчиво повторил он. — Что ж, это звучит лучше, чем опухоль мозга.

— Что?!

Он мотнул головой.

— Ничего.

— Думаешь, у тебя опухоль в мозгу? Деклан, что за чушь! — Голос ее зазвенел от волнения. — И с головой, и со всеми другими частями тела у тебя все в порядке!

— Надеюсь. Я просто размышлял вслух.

Но по его лицу она поняла: он думает об этом всерьез. И потому Лина подошла вплотную к нему и крепко обняла.

— Боишься, что у тебя что-то с головой, из-за того, что видишь то, чего нет?

— Не боюсь. Просто… Наверное, мне стоит пройти обследование. На всякий случай.

— Дек, ты вовсе не болен! — Она поцеловала его в щеку, потом в другую. Кажется, ни один мужчина до сих пор не вызывал в ней такой нежности, такого желания ласкать, утешать и беречь. — Клянусь тебе! Но, если заумным речам какого-нибудь эскулапа ты веришь больше, чем мне, конечно, сходи к врачу.

— Только ничего не говори Реми, — попросил Деклан. — У него свадьба на носу и без меня есть чем заняться.

— Так что же, ты собираешься идти в врачу в одиночку? У нас так не делается! Не хочешь, чтобы знал Реми, — хорошо! Скажи мне, когда отправишься на прием, и я пойду с тобой.

— Лина, я уже не маленький, справлюсь.

— Нет, один ты не пойдешь. Либо со мной, либо я все расскажу Реми, и мы вдвоем от тебя не отстанем.

— Ладно. Когда мне назначат день и время, обязательно тебе скажу, ты сходишь и подержишь меня за ручку. А пока, пожалуй, поставлю на реинкарнацию. Идея странная, что и говорить, но мне она как-то симпатичнее операции на мозге.

— Говорят, Люсьен Мане был настоящим красавцем. Юный бог с золотыми волосами. — Она провела рукой по встрепанной шевелюре Деклана. Волосы у него были темно-русые, густые, настоящая львиная грива, и Лина представила себе, что, выгорев под летним солнцем, эта грива будет еще неотразимее. Впрочем, они и сейчас действовали на Лину возбуждающе. — Но, по-моему, с тех пор ты изменился к лучшему.

— Правда? — Он обхватил ее за талию. — С этого места поподробнее, пожалуйста.

— Золотоволосый принц — это, на мой вкус, чересчур слащаво. — Она наклонила голову, словно приглашая его к поцелую. — А вот ты как раз в моем вкусе!

Деклан крепче прижал ее к себе.

— Лина, я тебя люблю.

— Если ты надеешься сладкими речами заманить меня в постель до ужина…

Он откинулся назад — и улыбка растаяла у нее на устах, когда она увидела его лицо.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Люблю. Прежде я не понимал, что значит это слово.

Лина попыталась высвободиться, но он ее не отпускал.

— По-моему, тебе лучше остановиться, — проговорила она.

— Да, пожалуй, только я о другом. Я долго брел по жизни, не зная, чего хочу. Пора остановиться. Здесь, с тобой. И неважно, встретились ли мы с тобой в первый раз или в пятидесятый, — ты и есть та, кого я ждал.

— Деклан, по-моему, ты преувеличиваешь мою роль в твоей жизни. — Голос ее дрожал, и внутри ее нарастал трепет. — Мы с тобой один раз вместе поужинали, потом легли в постель. Мы и виделись-то всего раз пять!

— Мне хватило одного взгляда.

«Взгляда, — подумала она. — Какой у него взгляд! Бездонный, завораживающий, словно озеро в полночь».

— Но ты меня совсем не знаешь!

Снова она попыталась отстраниться — и снова он силой удержал ее, напомнив этим, что под его внешней мягкостью скрывается сталь.

— Ошибаешься, я тебя знаю. Ты умна и сильна, почти из ничего ты сама сумела завоевать себе место под солнцем. Ты всегда платишь по счетам, ты знаешь, что такое верность, ты умеешь любить. Знаю, что кто-то причинил тебе боль — и немало времени и труда потребуется, чтобы ты смогла об этом забыть. И еще знаю, что сейчас ты меня боишься, потому что не готова услышать то, что я говорю.

— Прости, Деклан, я не ищу любви.

— Я тоже ее не искал до тех пор, пока не появилась ты. Не будем спешить. Я бы и не говорил тебе этого, если бы не был уверен, что должен сказать.

— Милый Дек, это обычная история — люди влюбляются, потом разлюбляют, снова влюбляются… Это просто игра гормонов!

— Он и вправду сильно тебя обидел!

Раздосадованная, Лина отошла от него, на этот раз он ее не удерживал.

— Ошибаешься! Не было в моей жизни ни неверного любовника, ни разбитого сердца! Я что, похожа на героиню дамского романа?

— Для меня ты похожа на весь мир.

— О господи! — Лина заставила себя подавить поднявшуюся бурю чувств и говорить спокойно. — Деклан, ты мне нравишься, мне нравится с тобой общаться, мне хорошо с тобой в постели. Но, если этого тебе недостаточно, лучше мне уйти и избавить нас обоих от массы проблем и разочарований.

— Ты всегда так злишься, когда тебе признаются в любви?

От неожиданности Лина едва не ответила правду: ей еще никто и никогда не признавался в любви. По крайней мере, всерьез.

— Мне не нравится, когда на меня давят. И чем сильнее давят, тем сильнее я упираюсь. Понятно?

— Не могу не восхититься силой твоего духа. Лина, ты мне тоже нравишься, мне нравится с тобой общаться, и мне хорошо с тобой в постели. Пока этого достаточно. А теперь, есть хочешь — стейки заждались!

Если эту сцену он спланировал специально, чтобы сбить ее с толку и вывести из равновесия, думала Лина, то определенно своего добился!

Этот человек — сплошная загадка, а его внезапные смены настроения и железное самообладание лишь укрепляют ее решимость эту загадку разгадать.

Готовил Деклан так, как готовят мужчины, не доверяющие своим кулинарным способностям: жареное мясо и картошка в мундире. Лину он уговорил сделать салат.

О любви не сказал больше ни слова.

Расспрашивал ее о работе, о том, много ли посетителей в дождливые дни. Включил негромкую музыку и разговаривал с ней через открытую кухонную дверь, пока она резала овощи, вдыхая аппетитный запах жаркого.

Легко было вообразить, что они старые добрые друзья… или любовники.

Ужинали они в уютной кухне при свете свечей. Даже дом держался паинькой: нигде не хлопали двери, не слышался детский плач. Однако, несмотря на это (или, может, именно благодаря этому), Лина места себе не находила.

Деклан достал из холодильника торт, но Лина со вздохом покачала головой:

— Нет-нет. Не могу.

— Тогда отложим на завтра.

— Отложить придется на сорок дней. Я очень люблю шоколад, — поэтому отказалась от него на все время Великого поста.

— Вот как? — Он убрал торт в холодильник. — Мне, наверное, придется отказаться от чего-нибудь другого.

— Например?

— Например, сорок дней не буду носить женское белье. Тяжело мне придется, но до Пасхи продержусь.

— Послушай, пост — это серьезно. Прекрати смеяться, а то сотру с тебя пепел!

Он выводит ее из равновесия — что ж? Лучшая защита — нападение: ей стоит вывести из равновесия его! Лина подошла к нему, обняла сзади, прижалась к нему всем телом.

— Нет, голубчик, отказываться надо от чего-то такого, что ты действительно очень любишь.

— Только не от тебя!

Он был смирен и послушен, когда Лина развернула его лицом к себе и прижала к холодильнику.

«Понимаю тебя, — отстраненно подумал Деклан, хотя кровь его кипела от прикосновения ее губ. — Понимаю: секс — твое оружие. Ты используешь его, чтобы держаться на шаг впереди меня. Точнее, на шаг позади».

Лина не понимает, что он способен ее любить так же сильно, как и хотеть. Что ж, его задача — убедить ее в этом. И показать.

— Ты что-то говорил про свою постель! — прошептала она, блуждая жадными губами по его лицу.

И потянула его к двери. Деклан едва не опрокинул ее прямо на новенькую стойку, но в следующий миг сообразил, что куда приятнее будет пройти вместе с ней долгий путь до спальни.

— Что ж, пойдем в постель! — С этими словами он жарко поцеловал ее в шею.

Он стащил с нее блузку через голову и, не глядя, бросил через плечо. Не отрываясь друг от друга, словно в танце, они двигались вдоль стены — теперь прижатым к стене оказался Деклан. Она нетерпеливо рванула на нем рубашку — пуговицы разлетелись в стороны.

На лестнице они продолжали срывать друг с друга одежду. Ботинки и туфли катились вниз. Лифчик Лины взлетел на перила, джинсы Деклана приземлились на третьей ступеньке.

Добравшись до площадки, оба шумно дышали.

Руки Деклана — мозолистые руки рабочего — блуждали по ее телу, пробуждая к жизни каждую клеточку.

— Скорее! — Она впилась зубами ему в плечо, в ней бушевало желание — жаркая страсть, сжигавшая в своем пламени все мысли об осторожности. — Боже мой, скорее!

Он едва не овладел ею прямо на месте, но вовремя остановил себя. Нет, не так. Он сделает это в постели. Так, чтобы она лежала под ним. Чтобы извивалась и выгибалась ему навстречу.

Жадно впившись губами в ее рот, он обхватил ее за талию и поднял в воздух. Что-то грубое, первобытное пронзило его при мысли, что теперь обратной дороги нет. Ни ему, ни ей не дано остановиться.

В коридоре второго этажа их окутали тени.

Из приоткрытой двери потянуло холодом, и Лина вздрогнула.

— Деклан!

— Это мы. Это наш дом. — В голосе его, словно в предостерегающем рычании сторожевого пса, слышалась угроза, руки, сжимающие Лину, были крепки, как сталь, — и холод отступил, уполз, скрылся среди теней.

Они рухнули на кровать — смятенное переплетение рук и ног. Он ворвался в нее, и она впилась ногтями ему в спину. Желание — темное, отчаянное — завладело без остатка всем ее существом, она сплеталась с ним в едином ритме, одержимая бешеной жаждой слиться с ним воедино.

Самообладание? О нем Лина и не вспоминала. Исчезло все, кроме всепоглощающей жажды брать, брать, брать, а с ней — еще более сильного желания отдать ему себя без остатка.

Казалось, целую вечность неслась она на волнах наслаждения, то вздымаясь к небесам, то срываясь в бездну.

Где-то вдалеке начали бить часы. Размеренные, гулкие удары — и двенадцатый удар принес им единение тел и душ.

Он попытался сдвинуться, но она обняла его крепче.

— Подожди. Не шевелись.

— Я слишком тяжелый, — прошептал он; нежной кожей на шее она скорее ощутила, чем услышала, как двигаются его губы.

— Вот и хорошо. Мне нравится. — Она запрокинула голову, чтобы ему удобнее было ее целовать. Во всем теле разлилась блаженная, умиротворяющая слабость — чудесное ощущение! — М-м, это даже лучше шоколадного торта!

Рассмеявшись, он перекатился на спину и увлек ее за собой, так что она распласталась у него на груди.

— Теперь можно не бояться, что я тебя раздавлю.

— Джентльмен до мозга костей. — Лина заворочалась, устраиваясь поудобнее. — Мне всегда нравились часы с боем, — проговорила она. — Только они у тебя спешат. До полуночи еще далеко.

— Знаю.

— Звон как у старинных дедушкиных часов. Где они у тебя? В гостиной?

— Нет, — ответил он, гладя ее по голове, по плечам. — У меня нет часов с боем.

— Милый, ты, конечно, сводишь меня с ума, но не настолько же! Я ясно слышала, как часы пробили двенадцать!

— Я тоже. Вот только таких часов у меня нет.

Она подняла голову. Глубоко вздохнула.

— Вот как? Понятно. А ты этого боишься?

— Нет.

— Тогда и я не боюсь. — И она с улыбкой положила голову ему на грудь.

13

Деклан Фицджеральд всегда полагал, что, когда на твоем пути встречается стена, нет смысла с разбегу биться об нее лбом. Столь прямолинейный подход неэффективен, да и опасен для головы. Куда разумнее исследовать стену, найти ее слабые места, а затем разобрать кирпичик по кирпичику. Шаг за шагом. Неторопливо, не упуская из виду конечную цель — и подбирать соответствующие ей средства. Будь то запутанный юридический вопрос, сделка или любовная интрига — вдумчивость и последовательность всегда себя оправдывают. Кроме того, в любой стратегии ключевую роль играет сбор информации.

Вот почему Деклан выяснил, в какую церковь ходят на мессу Лина и ее бабушка. И однажды воскресным утром, скромно проскользнув в церковные двери, получил долгий подозрительный взгляд от Лины — и заговорщическое подмигивание от мисс Одетты.

Деклан от души надеялся, что Господь войдет в его положение и не обидится на столь неблагочестивое использование храма божьего. Что же до матери — ей Деклан о своем внезапном «обращении» и его причинах не сказал ни слова, ибо знал по опыту, что матушка его, в отличие от Всевышнего, к пониманию и всепрощению не склонна.

После службы Деклан осыпал мисс Одетту комплиментами и пригласил обеих дам с ним позавтракать. В ресторане назвал официантке свое имя и получил еще один подозрительный взгляд от Лины, когда выяснилось, что у него уже заказан столик на три персоны.

— Не слишком ли ты уверен в себе, голубчик?

Невиннейший взгляд бывшего мальчика-алтарника был ей ответом.

— Просто предпочитаю все планировать заранее.

— Настоящий бойскаут всегда готов!

— У вас чрезвычайно циничная внучка, — сообщил Деклан, предлагая руку Одетте.

— Скорее просто не дура, — ответила Одетта, похлопав его по руке; браслеты на ее запястье зазвенели. — Когда перед тобой красивый мужчина, умеющий сладко петь и мягко стелить, тут ушами хлопать не приходится. А если уж ради того, чтобы за тобой поволочиться, он является на мессу, тут держи ухо востро!

— Я просто зашел помолиться, — с самым невинным видом сообщил Деклан.

— И о чем же молился?

— О том, чтобы вы согласились бежать со мной на Борнео.

Рассмеявшись, мисс Одетта опустилась в кресло, выдвинутое для нее Декланом.

— Да уж, такие, как ты, мне еще не попадались!

— Неудивительно, — ответил он, поднимая взгляд на Лину. — Я такой один.

Они заказали легкую закуску и по бокалу шампанского. Под негромкий джаз Деклан рассказывал женщинам о том, как продвигаются работы в доме.

— Пока держится хорошая погода, хочу поработать на свежем воздухе. Тибальд сейчас заканчивает потолки, а я ищу маляров, которые покрасят дом снаружи. Сам я этим заниматься не готов. Можно было бы пригласить того же парня, что покрасил гостиную, — продолжал Деклан, попробовав шампанское, — но он, начав заниматься библиотекой, через пару дней смылся, даже не взяв расчета. И, боюсь, не вернется. То же самое с плиточником: сделал половину ванной — и до свидания.

— Хочешь, поищу кого-нибудь для тебя? — предложила Одетта.

— Буду очень благодарен. Однако, боюсь, придется мне нанимать рабочих не из здешних мест или больше работать своими руками. В последнее время в Доме Мане становится как-то уж очень… оживленно.

— Неужто взрослые мужики удирают от того, что где-то в доме пару раз хлопнула дверь? — скривила губы Лина.

— Да нет, уже не только дверь. В пустых комнатах играет музыка. Бьют часы там, где нет никаких часов. Маляр, работая в библиотеке, увидел, как двери открываются и закрываются сами собой. А потом еще эта история с плиточником…

— А с ним что стряслось?

— Он работал в ванной, — начал рассказывать Деклан. — Услышал, как кто-то вошел в спальню, подумал, что это я. Продолжая класть плитку, заговорил со мной. Задавал какие-то вопросы. Слышал, как кто-то — он думал, что это я, — ходит по комнате, но ответов не слышал, поэтому встал и вышел в спальню. Там никого не было. Дальнейшие события он связно изложить не смог, но, насколько можно понять, дверь в ванную вдруг захлопнулась у него за спиной, вспыхнул сам собой огонь в камине, а потом, он клянется, кто-то невидимый положил руку ему на плечо. В общем, когда я услышал его вопли и поднялся в спальню, мне пришлось соскребать его с потолка.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросила Одетта.

— Похоже, чем дальше продвигаются мои труды, тем сильнее и ярче проявляется… паранормальная активность, назовем ее так. Особенно сильна она там, где я меняю изначальный вид дома.

Лина замерла с вилкой в руке.

— То есть?

— Возьмем, к примеру, потолок. Лепнину на потолке я стараюсь восстановить как была, и даже там, где ее раньше не было, сохраняю тот же стиль. И там, где работает Тибальд, все спокойно. А вот в ванных комнатах все переделываю — и там черт-те что творится. Уж не знаю, кто или что обитает в этом доме, но его, похоже, чертовски раздражает, когда я начинаю что-то делать по-своему.

— Да, здесь есть над чем подумать, — заметила Одетта.

— Я уже подумал. Главная подозреваемая — Жозефина Мане. — Даже здесь и сейчас, среди звуков джаза и пузырьков шампанского в бокале ему на миг почудилось, что, стоило произнести это имя, как за спиной повеяло ледяным ветром. — Хозяйка Дома. Достаточно взглянуть на ее фотографию — и понимаешь, что с этой женщиной лучше было не спорить. И вдруг появляюсь я и начинаю перестраивать ее владения по своему вкусу!

— И ты готов с ней жить? — спросила Одетта и увидела, как решительно сжались его губы и выдвинулся вперед подбородок.

— Я готов жить в Доме Мане. Жить так, как считаю нужным. А если какой-то сварливой покойнице это не по нраву, это ее проблемы.

— Бабуля, — поинтересовалась Лина, откидываясь на спинку стула, — как ты считаешь, Деклан храбр, как лев, или упрям, как осел?

— Пожалуй, есть в нем и то и другое. Хорошее сочетание.

— Спасибо, но я себя не считаю таким уж храбрецом. Просто этот дом — мой. Так уж вышло. А наемных рабочих, которых с этим домом ничто не связывает, не стану винить за то, что они оттуда бегут, сверкая пятками. И все же, мисс Одетта, что вы об этом думаете? Я действительно схлестнулся с Жозефиной?

— Я думаю, что в Доме Мане противостоят друг другу две силы. Одна из них привела тебя в этот дом, другая хочет тебя изгнать. Вопрос в том, кто сильнее.

Открыв сумочку, она достала оттуда муслиновый мешочек.

— Возьми. Это для тебя.

— Что это?

— Маленькое домашнее волшебство. Просто носи в кармане. Не знаю, поможет ли, но точно не повредит. — Она с улыбкой подняла бокал. — Подумать только — пью шампанское на завтрак!

— Бежим со мной на Борнео — там вы будете купаться в шампанском!

— Милый мой, если я выпью еще чуть-чуть, то поймаю тебя на слове!

— Тогда закажем еще!

На всем протяжении завтрака — а завтракали они не спеша — Деклан без устали флиртовал с мисс Одеттой. Лина с радостью заметила, что щеки ее бабушки раскраснелись от удовольствия. Приятно было видеть ее в прекрасном расположении духа. Но еще приятнее было знать, что Деклан действительно умеет заботиться о других. Он не только добр, но и внимателен и чуток — любит радовать людей и знает, как это делается.

Внимательный, добрый, умный, храбрый, решительный. Богатый!

И говорит, что любит ее.

Лина считала, что неплохо изучила Деклана и может сказать с уверенностью: он не стал бы говорить так, если бы на самом деле не испытывал к ней сильного чувства. И это ее чертовски беспокоило. Особенно если знать, что ко всем перечисленным достоинствам Деклана относятся еще и честность, и непоколебимое упрямство, если, конечно, его можно считать достоинством.

А ведь она тоже могла бы в него влюбиться. Да что там «могла бы» — со страшной скоростью она мчится именно в этом направлении, хотя и пытается упереться ногами и затормозить, но куда там! От этого стремительного скольжения в неизвестность кружится голова и замирает дух.

Но что случится в конце пути?

Ясно одно: дороги назад уже не будет. Это она знала точно. Легко разорвать отношения, когда они ничего не значат — или значат лишь день-другой.

Но серьезные отношения меняют всю жизнь.

Уже изменили, поправила она себя. Началось с этого странного чувства неутолимой жажды, которое она испытывала в его присутствии. А еще с ним оказалось так легко и спокойно, что ей легко представить себя рядом с ним и в будущем — день за днем, год за годом…

Но он ждет обещаний, а она боится их давать.

«Вот еще! — сердито оборвала она свои размышления. — Ничего она не боится! Еще чего не хватало! Просто… не хочет. Не хочет, и все!»

Но, взглянув на Деклана, который в этот момент, к огромному удовольствию мисс Одетты, целовал ее в щеку, Лина испугалась — да, уже не было смысла себя обманывать, именно испугалась, — что рано или поздно отдаст ему все, чего бы он ни попросил.

Итак, он за ней «волочился». Деклану нравилось это южное словечко, наводившее на мысли о фруктовом лимонаде и танцах под звуки скрипки, о сиянии луны и прощальных поцелуях на пороге дома.

На протяжении всего марта лишь два предмета занимали его мысли, его время, его планы: дом и Лина.

Анализы, назначенные невропатологом, показали, что Деклан совершенно здоров — это он решил отметить, проведя весь день в антикварных магазинах.

Как-то вдруг началась весна: расцвели цветы, горожане перешли на легкую одежду. На улицах, звонко стуча копытами по мостовой, проносились лошади, запряженные в экипажи, столь любимые туристами.

Скоро, совсем скоро на город опустится летняя жара и воздух превратится в текучую патоку. Эта мысль напомнила ему о том, что кондиционеры в Доме Мане установлены в начале восьмидесятых, с тех пор они не работали. Кстати, может быть, все-таки поставить в комнатах вентиляторы?

Он шел по магазинам, как обычно, покупая по вдохновению, и осчастливил уже нескольких торговцев антиквариатом, когда взгляд его упал на вывеску с простым названием «Вчерашний день».

Внутри оказался чуть ли не целый музей мебели, ламп, статуэток, украшений и разного рода винтажных аксессуаров, а также три кабинки, плотно занавешенные шторками, где посетителям гадали на картах Таро.

Сначала взгляд Деклана привлекло кольцо. Кроваво-красный рубин и снежно-белый бриллиант сошлись на платиновом ободке, образуя две соединившиеся половинки сердца.

Едва он взял это кольцо в руки, как понял, что хочет его купить. Для Лины.

Быть может, глупо покупать обручальное кольцо сейчас, когда до обручения еще очень далеко. И настоящее безумие — хвататься за первое, что подвернулось под руку, не посмотрев другие, подходящие этому событию. И все же именно это кольцо он хотел надеть ей на палец. Что ж, дом по собственному капризу он уже купил — почему бы так же не поступить с кольцом?

— Я его возьму.

— Красивая вещь, — одобрила продавщица. — Повезло вашей избраннице!

— Вот и я пытаюсь ее в этом убедить.

— У нас есть еще очень симпатичные серьги, которые к нему подойдут. Ее камень — рубин? — спросила продавщица, показывая ему пару серег — рубиновые и бриллиантовые сердечки, пляшущие на длинных цепочках.

— Не знаю. — Впрочем, день ее рождения он уже выяснил у мисс Одетты. — Она родилась в июле.

— Точно, рубин. Вы угадали.

— И верно, угадал.

Он снова взглянул на кольцо. Легкий, едва ощутимый холодок пробежал по сердцу, словно кто-то прошептал ему на ухо: «Да, это для нее». Как будто на долю секунды перед ним открылось окно в будущее.

Деклан поднял сережку, всмотрелся в нее. Да, и эти серьги он просто видит на Лине так же ясно, как продавщица видит у него на лбу надпись крупными буквами: «Куплю все, что ты мне подсунешь!»

Что ж, южане умеют впаривать, но и янки не дураки поторговаться. Облокотившись о прилавок, Деклан заговорил о цене.

Когда сияющая улыбка продавщицы померкла, он понял, что на предложенной им цифре можно остановиться.

— Не хотите ли еще что-нибудь посмотреть?

— Да пойду. Мне и так уже… — Он остановился, когда, взглянув на часы, обнаружил, что стрелки их снова застыли на двенадцати. — Хотя, знаете, я бы еще посмотрел часы, карманные часы. А то мои что-то барахлят. Я сейчас много плотничаю — должно быть, пару раз попал по ним чем-то тяжелым.

— О, у нас есть замечательные старинные карманные часы и цепочки. Гораздо интереснее, чем то, что делают сейчас!

Женщина подвела его к застекленному шкафчику, достала оттуда ящик с часами и поставила его на прилавок.

— Эти часы не просто показывают время, — начала она. — Они рассказывают историю. Вот эти, например…

— Не надо!

Зрение его заволоклось туманом, голоса в магазине слились в невнятный гул. Какая-то часть сознания понимала, что он ускользает от самого себя; он пытался остановиться, пытался вернуться, но не отрывал глаз от зажатых в руке золотых часов со свисающей петлей цепочки.

Голос продавщицы слышался где-то вдалеке, на краю сознания. Все мысли и чувства Деклана заполнил другой голос, пришедший неведомо откуда, вонзившийся в душу, словно удар ножа. Возбужденный, радостный голос юной женщины.

— …На день рождения моему мужу. Я хочу ему подарить что-то особенное. У него как раз сломались часы — а эти такие красивые! Вы сможете сделать надпись?

Он уже знал, какой будет эта надпись на крышке, — знал до того, как перевернул часы и прочитал:

«Люсьену от Абби.

Вместе на целую вечность.

4 апреля 1899 года».

— Мистер Фицджеральд! Мистер Фицджеральд, что с вами? Вы так побледнели! Может быть, воды?

— Что?

— Принести вам воды? Может быть, присядете?

— Нет. — Он сжал часы в руке, но видение уже ушло. — Нет, спасибо. Со мной все в порядке. Я их возьму.

Более чем потрясенный, Деклан направился на работу к Реми. Спокойная деловая атмосфера, рациональный мир юриспруденции, думал он, помогут ему прийти в себя.

И потом, сейчас ему очень хотелось провести несколько минут с другом, который, даже если сочтет его психом, не перестанет любить.

— Ты бы предупредил, что зайдешь, — начал Реми, прикрывая за ним дверь своего кабинета. — Я бы свалил работу на помощников, и мы с тобой сходили куда-нибудь пообедать.

— Я и сам не ожидал, что окажусь в этом районе.

— Ага, опять рыскал по магазинам! — Реми кивнул на его вместительную сумку. — Похоже, ты всерьез решил начать новую жизнь. Из Бостона вообще ничего с собой не захватил, что ли?

— Из Бостона ко мне кое-что приедет на следующей неделе. В основном книги, — рассеянно ответил Деклан, оглядывая кабинет. Взор его скользил по сборникам законов, юридическим справочникам, пухлым папкам с документами. Все это казалось ему теперь таким далеким. — И еще несколько вещичек из моего кабинета — поставлю их в библиотеку.

Он взял латунное пресс-папье, повертел в руках, поставил на место. Сунул руку в карман, побренчал мелочью.

— Ну что, так и будешь ходить, пока не протрешь дыру в паркете, или все-таки объяснишь, зачем пришел? — Реми — пиджак небрежно брошен на спинку кресла, узел галстука расслаблен, рукава рубашки закатаны — откинулся в кресле. — Я сгораю от любопытства! Давай рассказывай!

— Я ведь тебе уже говорил о том, что творится у меня в доме.

— Да я и сам убедился, когда заезжал к тебе в субботу. Фортепиано в дамской гостиной. Точнее, фортепиано нет, а музыка есть. Честное слово, лучше бы ты мне сказал, что забыл выключить радио!

— Я, наверное, куплю рояль и поставлю туда. Уверен, он и стоял там раньше. Я ведь в свое время играл на рояле и, если снова сяду за инструмент, может, вспомню, как это делается.

Реми внимательно посмотрел на друга.

— Ты об этом пришел мне рассказать?

— Сегодня я купил часы.

— И решил похвастаться? Хочешь, позвоню секретарше, она соберет наших ребят — всем покажешь?

— Это часы Люсьена Мане.

— Серьезно?! — Реми подпрыгнул в кресле. — Откуда ты знаешь? И где ты их раздобыл?

— В магазинчике во Французском квартале. — Он положил на стол коробочку с часами. — Взгляни!

Заинтересованный Реми открыл коробку.

— Что ж, элегантные. Разумеется, на вкус тех, кому нравится рыться в карманах каждый раз, когда нужно узнать, который час. — Он взвесил их в руке. — И тяжелые.

— Когда ты держишь их в руках, ты ничего не чувствуешь?

— А что я должен чувствовать?

— Реми, взгляни на крышку.

— Имена совпадают, даты тоже, — заключил Реми, прочитав надпись. — Удивительно, что тебе удалось случайно на них наткнуться.

— Случайно? Едва ли. Я захожу в магазин, покупаю кольцо для Лины, и вдруг…

— Погоди-ка, погоди! Кольцо для Лины?!

— Я же говорил, что хочу на ней жениться, — пожал плечами Деклан. — Вот, подобрал кольцо. Может, несколько преждевременно, но дело не в этом…

— А по-моему, именно в этом! Она сама-то в курсе?

— Я ей сказал, что к ней чувствую и чего хочу. И дал немного побушевать по этому поводу. А теперь давай вернемся к часам?

— Ну хорошо! Ты всегда был упрям, как мул! Ладно, продолжай.

— Так вот, я в магазине — и вдруг решаю, что надо купить часы, потому что мои барахлят. Решаю купить карманные часы, хотя никогда в жизни такими не пользовался и даже не думал об этом. Вижу эти… и вдруг понимаю все. Я знаю — просто знаю, — что это его часы, что это ее подарок ему на день рождения. Знаю, что на крышке есть надпись. И что там написано, знаю еще до того, как перевернул и прочел. Все это уже было у меня в голове.

— Не знаю, что и думать. — Реми запустил пальцы в волосы. — Может быть… знаешь, бывает такое, что человек прикасается к какой-то вещи и вдруг что-то о ней узнает? Ее историю, или видит какие-то картины из прошлого, понимаешь?

— Да, это называется психометрией. В последнее время я много читаю о паранормальных явлениях, — пояснил Деклан, встретив недоуменный взгляд Реми. — Но никогда прежде со мной такого не бывало. У Лины своя теория. Она говорит о переселении душ.

Поджав губы, Реми уложил часы обратно в коробку.

— По-моему, лучше уж говорить о переселении душ, чем о том, что мой друг спятил.

— Выходит, что дом, а теперь и часы пробуждают во мне воспоминания о прошлой жизни. Хм… Звучит как фраза из бульварного романа.

— А музыка из пустой гостиной — это, по-твоему, не бульварный роман?

— Ладно, допустим. Итак, если я — Люсьен, то Лина — Абигайль. Вопрос в том, что же мне теперь делать. Снова назвать ее своей женой и ввести в этот дом, чтобы исправить зло, причиненное ей в прошлом? Или держать подальше от дома и от себя, чтобы разорвать этот порочный круг?

Тем временем на Вье-Карре Лина собиралась спуститься из своей квартиры в бар. Открыла дверь и попала в порочный круг.

— Детка моя! — Издав этот театральный возглас, Лилибет Симон кинулась к ней и заключила в объятия.

Пойманная врасплох, Лина не успела увернуться: руки матери обвили ее, как плети лианы. Костлявое тело прильнуло к ней, словно вампир к своей жертве. Ноздри Лины атаковал густой аромат дешевого парфюма, резкий запах лака для волос, застарелая вонь сигаретного дыма.

— Сначала я зашла в бар, но тот парень за стойкой — такой красавчик! — сказал, что ты еще наверху. Я так рада, так рада, что тебя застала! — Пронзительный голос матери резал слух Лины. — Ну-ка, ну-ка, дай на тебя посмотреть! Боже мой! Ты все хорошеешь и хорошеешь! Сладкая моя, дай-ка я присяду, дух переведу! Я так рада тебя видеть, так рада, что едва на ногах стою от радости!

Говорит слишком быстро и возбужденно, отметила про себя Лина, глядя, как мать — в босоножках на высоченных каблуках и ярко-розовых лосинах — пробирается к креслу. Явно под кайфом. Интересно, что она сейчас принимает?

— Ну-ка, посмотрим, что ты сделала со своей миленькой квартиркой! — Лилибет опустилась в кресло, поставила рядом дорожную сумку в цветочек. Огляделась кругом, по-детски всплеснула руками — глухо стукнули друг о друга пластмассовые браслеты на костлявых запястьях. — О-ча-ро-ва-тельно! И как тебе подходит, детка! Просто потрясающе, как тебе подходит!

А ведь когда-то она была хорошенькой, думала Лина, глядя на мать. Очень давно… на старых фотографиях.

Уже сейчас, в ее сорок четыре года, на лице Лилибет оставили след годы непутевой жизни: выпивка, наркотики, мужчины.

Лина не стала закрывать дверь и продолжала стоять на пороге. Уличный шум и запах свежего хлеба из соседней пекарни были ей сейчас необходимы — они напоминали, что совсем рядом продолжается нормальная жизнь.

— Что тебе нужно?

— Как что? Посмотреть на мою детку, что же еще! — И Лилибет разразилась пронзительным смехом, словно острым ногтем провела по стеклу. — Как ты можешь спрашивать?! Я так по тебе соскучилась! Конечно, говорю я себе, моя Лина страшно занята, но, может, выкроит хоть часок для своей мамочки? Ну и вот, села на автобус и приехала. Да садись же, милая, что ты стоишь в дверях, — садись и давай все-все мне про себя рассказывай!

Лина сжалась от отвращения и ухватилась за него, словно за спасательный круг. Уж лучше приступ отвращения, чем бесконечное отчаяние.

— Мне надо на работу.

— Ну неужели ты не посидишь немного с мамочкой? В конце концов, это твой бар. У меня ведь такая взрослая умная детка, у нее свое дело, кучу денег зарабатываешь, как я погляжу, — добавила она, оглядывая комнату алчным взглядом.

При виде жадного огонька в ее глазах Лина выпрямилась, словно наконец набравшись решимости.

— В прошлый раз я тебе сказала: это в последний раз. Больше ты от меня ничего не получишь.

— Ну зачем, зачем ты меня так обижаешь? — Лилибет широко раскрыла глаза, и они тут же наполнились слезами. — Я просто хочу провести пару дней со своей малышкой…

— Я давно уже не малышка, — сухо ответила Лина. — И уж тем более не твоя!

— Миленькая моя, ну почему ты так грубишь? Я так долго ехала, чтобы тебя увидеть! Знаю, дорогая, я не была тебе хорошей мамой, но теперь я все исправлю, клянусь, я все заглажу!

Она вскочила, прижав руку к сердцу. Лина заметила очень длинный, слегка загибающийся ноготь на мизинце. Теперь понятно, на чем она сейчас сидит, спокойно отметила она про себя. Кокаин.

— Да, милая, знаю, в моей жизни было много ошибок, — продолжала Лилибет трагически дрожащим голосом. — Но пойми: когда появилась ты, я была так молода, совсем еще девчонка!

— Это я уже слышала.

Порывшись в сумочке, Лилибет извлекла оттуда скомканный носовой платок.

— Детка моя, зачем ты так обижаешь свою мамочку? Зачем так больно ранишь мое сердце?

— У тебя нет сердца. И ты мне не мамочка.

— А кто же? Разве я не носила тебя девять месяцев? — Горестное отчаяние Лилибет мгновенно, словно повернули рубильник, сменилось гневом. Теперь голос ее звенел от ярости. — Девять месяцев сидела с пузом как привязанная в этом чертовом болоте! А потом как мучилась, когда тебя рожала!

— И бросила, когда мне и недели не исполнилось. Кошка подзаборная — и та дольше выкармливает своих котят.

— Но мне было всего шестнадцать лет!

Это была правда — и именно поэтому Лина снова и снова впускала ее в свое сердце. Пока оно не окаменело от бесконечных ударов и ран.

— Тебе давно уже не шестнадцать. Как и мне. Тратить время на спор с тобой я не собираюсь. Мне пора на работу, а тебе пора домой.

— Но, детка моя! — Запаниковав, Лилибет мгновенно перешла на жалобный тон со слезами и дрожью в голосе. — Пожалуйста, дай мне еще один шанс! Я найду работу! Обязательно найду, вот увидишь! А хочешь, поработаю у тебя? Вот будет здорово! И поработаю у тебя, и поживу — всего пару недель, пока не найду квартиру! Мы с тобой будем как две подружки…

— Нет, ты не будешь у меня работать, и жить здесь тоже не будешь. Эту ошибку я совершила четыре года назад. А потом, когда я узнала, что ты снова принялась за свои штучки, помнишь, что ты сделала?! Ты обокрала меня и сбежала! Больше это не повторится.

— Я тогда… гм… болела. Но сейчас, детка моя, я завязала полностью, вот как перед Богом клянусь, аб-со-лют-но! Не можешь же ты меня выгнать! — Она умоляюще протянула руки к дочери. — Куда же я пойду? Я ведь на мели. Билли забрал все деньги и сбежал.

«Значит, последнего ее приятеля зовут Билли», — отметила про себя Лина.

— Да ты и сейчас под кайфом! Ты думаешь, я слепая или просто дура?

— Да нет же! Клянусь тебе! Просто… ну, приняла немного, самую чуточку, потому что страшно нервничала перед встречей с тобой. Я знала, ты будешь на меня сердиться. — По щекам ее, прокладывая себе путь в слое тонального крема, заструились слезы. — Лина, милая, пожалуйста, дай мне шанс! Я изменилась! Теперь по-настоящему изменилась! Вот увидишь!

— Это я тоже слышала. — Со вздохом обреченной Лина взяла с комода сумку и достала пятидесятидолларовую бумажку. — Вот. — Она сунула купюру в руку Лилибет. — Бери, садись на автобус и катись отсюда куда подальше. И больше не возвращайся. В моей жизни тебе места нет. И не будет!

— Детка моя, почему ты так груба со мной? Не можешь же ты в самом деле быть такой жестокой!

— Еще как могу. — Лина подхватила сумку матери и выставила ее за порог. — Это у меня наследственное. Больше ты от меня ничего не получишь. А теперь убирайся, или, клянусь, я тебя сама вышвырну!

Гневно выпрямившись, Лилибет промаршировала к дверям — живое воплощение оскорбленных материнских чувств. Деньги, впрочем, незаметно исчезли у нее в сумочке.

С порога она бросила на Лину злобный взгляд.

— Я никогда тебя не хотела!

— Если так, то мы в расчете — я тоже никогда не хотела иметь такую мать!

Лина захлопнула дверь, едва мать переступила через порог, и заперла ее на ключ. Медленно опустилась на пол, обхватила себя руками и беззвучно зарыдала.

Сначала Лина собралась отменить сегодняшний ужин с Декланом в Доме Мане, но, поразмыслив, решила этого не делать. Это значило бы признать, что мать по-прежнему властна над ее жизнью, что она до сих пор может причинять ей боль.

Нет, ей надо отвлечься. А если она останется одна в квартире и будет страдать, то уж точно ей не удастся отвлечься от горьких мыслей. Надо как-то пережить эту ночь, а наутро Лилибет исчезнет и из ее мыслей, и из жизни.

Дом Мане снова ее удивил. Трудно было сказать, что изменилось в нем на этот раз, но определенно он выглядел каким-то… более реальным, что ли. На него приятно было смотреть и приятно думать, что порой случаются и перемены к лучшему.

За долгие годы она привыкла воспринимать Дом Мане как особняк-призрак, как что-то навсегда похороненное в прошлом.

Но сейчас, когда новые, свежеокрашенные ступени чередовались с облупившимися старыми, когда одни окна еще томились под слоем пыли, а в других мягко отражался свет, дом стал совсем другим — в нем пробуждалась жизнь.

Новый хозяин возвращал его к жизни.

В саду, пусть все еще запущенном, цвели цветы, а на галерею Деклан водрузил огромный глиняный горшок, в котором росли бегонии.

Должно быть, Деклан сам их посадил, думала Лина, направляясь к двери. Он из тех, кто любит все делать своими руками. Особенно когда трудится для себя.

Любопытно, пришло ей на ум, а ее он тоже считает «своей работой», над которой трудится не покладая рук? Очень может быть! Непонятно только, злит ее это или забавляет.

Вошла она без стука, рассудив, что они с Декланом уже достигли той близости, когда формальности становятся излишни.

Вошла… и остановилась, пораженная благоуханием цветущих лилий. Огляделась вокруг. Со времени ее последнего визита Деклан поставил в холле симпатичный старинный столик, пару кресел с прямыми спинками, и — тут она невольно заулыбалась — огромную керамическую корову!

На чей-то вкус глупо, на чей-то очень мило, подумалось ей. Во всяком случае, этот дом больше не выглядит ни мрачным, ни пустынным!

— Деклан!

Она заглянула в гостиную, отметив и здесь кое-что новое. Но Деклана там не было. Зашла в библиотеку и остановилась перед каминной полкой с тяжелыми подсвечниками…

Почему у нее вдруг задрожали руки? И почему старинные, потемневшие от времени подсвечники кажутся ей такими знакомыми?

Ничего особенного в них нет. Дорогие, наверное, но, на ее вкус, слишком уж вычурные. И все же… Она осторожно дотронулась сначала до одного, затем до другого. И все же есть в них что-то, и здесь они очень на своем месте. Как будто они всегда стояли здесь. Глядя на них, Лина видела язычки пламени, колеблющиеся от дуновения воздуха, ощущала запах тающего воска…

Лина сбросила наваждение, резко тряхнув головой, и поспешно вышла из комнаты.

Еще раз громко позвав Деклана, она начала подниматься по лестнице. На площадке первого этажа в стене вдруг распахнулась неприметная дверь, и Деклан вылетел ей навстречу. Оба вскрикнули от неожиданности.

Схватившись за сердце, Лина смотрела на него. Весь перемазан грязью, в волосах паутина. В дрожащей руке его прыгал фонарик.

— Господи! В следующий раз лучше пристрели меня из милосердия!

— То же самое и я хотел сказать. — Он шумно выдохнул, провел рукой по взъерошенным волосам. — Ты у меня пять лет жизни отняла.

— Я тебя позвала несколько раз, ты не откликался, и я пошла тебя искать. — Лина заглянула через его плечо. — Что это у тебя там? Потайные ходы?

— Да нет, совсем не так романтично — помещение для слуг. На каждом этаже есть такие двери. Вот я и решил взглянуть. Любопытно, но грязь там жуткая. — Он окинул критическим взором свои перепачканные руки. — Вот что: может быть, пойдешь нальешь себе чего-нибудь выпить? А я пока умоюсь.

— Если хорошенько попросишь, налью выпить нам обоим. Ты что предпочитаешь?

— Пиво подойдет. — Он вгляделся в ее лицо. — Лина, что случилось?

— Ничего. Ты меня до полусмерти напугал, вот и все.

— Я же вижу, ты чем-то расстроена.

Она выдавила беспечную улыбку.

— Может быть, просто дуюсь оттого, что ты не поцеловал меня при встрече!

— А может быть, все еще мне не доверяешь. Думаешь, ты мне нужна только для развлечения. — Одним пальцем Деклан приподнял за подбородок ее голову, пристально вгляделся в глаза. — Ошибаешься. Я люблю тебя. — Он подождал ответа. Лина молчала, но он удовлетворенно кивнул. — Буду через минуту.

Лина двинулась вниз по лестнице. На середине остановилась, проговорила, не оборачиваясь:

— Деклан, я не считаю, что нужна тебе только для развлечения. Но не знаю, есть ли во мне то, что ты ищешь.

— Анджелина, ты и есть то, что я искал всю жизнь.

Он не собирался на нее давить. Не хочется делиться своими проблемами — что ж, ее право. Когда сгустились сумерки, рука об руку они вышли в сад позади дома.

— Подумать только, столько лет стоит этот дом! Люди приходят, уходят… ну, чаще уходят, конечно. И вот явился ты — и за несколько месяцев изменил здесь больше, чем за все годы, что я помню!

Она оглянулась, чтобы посмотреть на дом. Конечно, еще много работы предстоит, чтобы привести его в божеский вид. Заменить подгнившие доски, покрасить, сделать новые ставни. Но главное свершилось — в дом вернулась жизнь. Ведь до тех пор, пока сюда не приехал Деклан, поняла она вдруг, Дом Мане был не просто покинутым — он был мертвым.

— Ты не просто вложил в него деньги и свой труд — ты вернул его к жизни!

— А ты сможешь здесь жить?

Быстрый взгляд ее — изумленный, даже испуганный — встретился с его спокойным и твердым взглядом.

— У меня есть своя квартира.

— Я не об этом. Я спрашиваю, сможешь ли ты здесь жить. Будет ли тебе здесь уютно, не пугает ли тебя соседство… призраков, видений прошлого, как их ни назови.

— Если бы я боялась привидений, не приехала бы к тебе на ужин. Кстати, голубчик, чем ты собираешься меня кормить?

— В сегодняшнем меню — тунец на гриле. Секундочку… — И он достал из кармана старинные часы. — Будет готов через пять минут!

Словно завороженная, Лина не отрывала взгляда от часов. Внутри у нее что-то затрепетало, как чуть раньше в библиотеке, когда она увидела подсвечники.

— Откуда они у тебя?

— Купил сегодня в антикварной лавке. — Почувствовав в ее голосе тревогу, он протянул часы ей. — Что такое? Они тебе кажутся знакомыми?

— Немногие в наше время пользуются карманными часами.

— Я понял, что они мои, как только их увидел. Это ты мне их подарила, — продолжал он и, когда она изумленно вздернула голову, добавил: — Только было это давным-давно. — И перевернул часы, чтобы она прочла надпись на крышке.

— Часы Люсьена! — Победив страх, она заставила себя дотронуться до выгравированной надписи. — Как странно! В самом деле, Деклан, все это очень странно. Значит, ты считаешь, я Абигайль?

— Именно так.

Она покачала головой:

— А тебе не кажется, что все как-то слишком удачно сошлось?

— Убийство, отчаяние, самоубийство, души, не знающие покоя? — Пожав плечами, он убрал часы в карман. — Да нет, я бы не сказал, что все прямо так уж удачно сошлось. Но вот что я думаю, Лина: быть может, судьба дает нам шанс исправить страшную ошибку, совершенную сто лет назад.

— Боже мой, ты такой… такой… ты потрясающий! И почему это, черт возьми, в нашей паре я должна сохранять здравый рассудок? Деклан, милый! Мне с тобой очень хорошо.

Говоря это, она в рассеянности играла серебряным ключиком на шее. «Привычка, — подумал Деклан. — Она сама этого не сознает».

— Ты мне очень нравишься. Мне нравится с тобой разговаривать, очень-очень нравится заниматься с тобой любовью. Но пока это все. Не больше.

— Что ж, — ответил он, кладя руки ей на плечи, — меня это пока устраивает.

14

Сонно вздохнув, Лина переместилась с одной подушки на другую. Где-то вдалеке звучный мужской голос напевал старинную песенку. Она пробежала рукой по простыням рядом с собой.

Его половина кровати была пуста, но еще хранила его тепло.

Лина открыла глаза, поморгала, вглядываясь в туманное утро за окном. Она не собиралась оставаться здесь на ночь, но почему-то с Декланом ей было чертовски сложно настоять на своем. Слишком часто она подчиняется его желаниям… нет, не совсем так: слишком часто его желания вдруг оказываются ее собственными.

Что за человек, думала она, зевнув и поглубже зарывшись в подушку. Почти не давит, никогда не теряет самообладания — и всегда добивается своего!

Черт возьми, до чего же ей это в нем нравится!

Вот и сейчас, хоть она и предпочла бы проснуться в собственной постели, не могла не радоваться тому, что осталась. Приехала она вчера расстроенная и мрачная — неизменное следствие ее встреч с матерью. Но в следующие несколько часов совершенно забыла о Лилибет и наслаждалась близостью с Декланом.

Этого достаточно и должно быть достаточно для них обоих до тех пор, пока им суждено оставаться вместе. Появление Лилибет стало для Лины суровым напоминанием о клятвах, данных самой себе.

Добиваться успеха только на собственных условиях. Жить, повинуясь только собственным желаниям. И никогда, никогда, НИКОГДА не отдавать свои надежды, желания, мечты в чужие руки.

Рано или поздно Деклан уйдет из ее жизни, все они уходят. Но этот человек действительно ей очень, очень нравится, и она постарается, чтобы они остались друзьями.

Вот почему ни в коем случае нельзя в него влюбляться! Так же как и ранить его чувства, ведь он-то искренне верит, что в нее влюблен…

Лина нахмурилась, в первый раз внимательно прислушавшись к пению, доносящемуся из ванной. Звучный голос Деклана перекрывал шум воды.

— Бал окончен, гаснет день. С каждым днем мой путь короче, руки опустил на плечи призрака минувшей ночи…

«Странный выбор», — подумала Лина и в следующий миг обнаружила, что мысленно повторяет вместе с ним припев: «Отшумело, отмечталось, отболело, отцвело…»

Откуда эти слова? Лина поднялась с кровати и направилась к ванной. Разве она их знает? Да, знает — и слова, и мелодию, но не понимает откуда. Холодные, грустные слова о неумолимом ходе времени, о крушении надежд, слитые с романтической мелодией вальса…

И почему так бьется сердце?

…Стояла ночь, освещенная луной, и пара танцевала в саду. Девушка в простеньком муслиновом платьице, юноша в элегантном смокинге.

В воздухе разливался запах сирени, томительный и сладкий. От аромата цветов кружилась голова. От благоухания, от кружения в вальсе, от любви…

Покачнувшись, Лина схватилась за ручку двери. Но дверь открылась внутрь, и Лина едва не рухнула в душевую, жаркую и полную клубов пара.

— Эй! — Деклан, мокрый после душа, успел ее поймать, подхватил на руки и понес обратно в постель.

— Со мной все в порядке. Просто потеряла равновесие.

— Милая моя, да ты белая как простыня! — Он откинул ее волосы с лица, сжал дрожащую руку в своих ладонях. — Что случилось?

— Ничего. — Смущенная, недоумевающая, она отстранила его и села на кровати. — Слишком резко встала с кровати, только и всего. А потом потеряла равновесие, когда облокотилась о дверь, а она вдруг открылась. Дек, уверяю тебя, со мной все в порядке. Просто для меня еще очень рано.

— Принесу тебе воды.

— Солнышко, не поднимай шума из-за такой ерунды! Симоны не из тех, кто падает в обморок! — Она провела пальцем по его подбородку. Вальс, запах лилий, головокружение — все стремительно уходило, таяло во мраке подсознания, уступая место земной реальности. — Хотя, признаюсь, один взгляд в эти глаза — и я готова рухнуть к твоим ногам! Горячая вода для меня осталась?

— Боюсь, что нет. — Он присел с ней рядом. — Похоже, нагреватель мне придется менять. Следующая порция согреется где-то через полчаса.

— М-м-м… чем же нам заняться в эти полчаса? — И она со смехом потянула его в кровать.

«Вот так-то лучше», — сказала себе Лина полчаса спустя. Отличный способ начать новый день! Она сидела на галерее за маленьким столиком, который вынес Деклан, склонившись над утренней чашкой кофе. Перебрав скудные припасы Деклана, она остановилась на кукурузных хлопьях и теперь с некоторым ужасом наблюдала, как он щедро посыпает свою порцию сахаром.

— Не понимаю, почему бы тебе не завтракать плиткой шоколада?

— Потому что у меня нет плитки шоколада.

Он широко ей улыбнулся — и, черт возьми, глядя в эти глаза, она и вправду едва не рухнула к его ногам!

— Отличное у тебя здесь местечко, — заметила она. — Самое подходящее для начала нового дня.

— Станет еще лучше, когда я заменю несколько досок и все здесь покрашу. А пока здесь слишком голо. — Он окинул галерею взглядом. — Обязательно нужны цветы в горшках, вьющиеся растения и все такое. А внизу я поставлю качели.

Лина зачерпнула ложкой кукурузу.

— Да ты настоящий гений домашнего очага, а!

— Ты мне льстишь. — Но видно было, что такое сравнение его порадовало.

— И какие же у нашего доброго гения планы на сегодня?

— Хочу закончить нижний пролет внешней лестницы. Если хорошая погода продержится до выходных, займусь фасадом. Завтра приедут рабочие отделывать бальные залы, а сегодня я собираюсь пройтись по магазинам. Хочешь со мной?

— Первый раз вижу мужчину, одержимого шопингом!

Лина невольно улыбнулась, представив себе, как они вместе с Декланом охотятся за сокровищами. Быть может, она даже поможет ему выбрать что-нибудь для дома…

И сделать еще один шаг на пути к их превращению в пару. Хотя они всего-навсего мужчина и женщина, вместе наслаждающиеся одной из глав в книге жизни. Приятной главой, но, скорее всего, недолгой.

Так что она с сожалением отвергла эту возможность.

— Я люблю покупать только туфли и серьги, так что придется тебе, милый, погулять одному.

— Между двумя мебельными магазинами можно зайти и в обувной, а что касается серег, подожди-ка минутку…

Он вскочил и исчез в доме, а Лина откинулась на спинку стула и устремила задумчивый взгляд на зеленую гладь пруда.

Ей удалось его отвлечь, думала она. Он забыл или, по крайней мере, притворился, что забыл о том, как она едва не рухнула без чувств. Первый раз в жизни, между прочим.

Похоже, что-то в этом доме действует на нее так же, как на Деклана. Одной рукой притягивает, другой отталкивает… Но она твердо намерена устоять.

Что, если он все-таки прав? Неужели все и вправду так совпало? Он в прошлой жизни был Люсьеном, а она — несчастной Абигайль?

И они танцевали при луне под звуки печального старинного вальса?

А если так, что это означает для них теперь, в нынешней жизни?

Глубоко задумавшись, она не сразу заметила, как вернулся Деклан и положил на стол бархатную коробочку.

— Опять подарок?! Дек, что же ты подаришь мне на день рождения? Он, между прочим, приближается!

— Придумаю что-нибудь.

— По-моему, твои солонку и перечницу ничто не превзойдет, но посмотрим… — Она открыла коробочку, ожидая увидеть забавное украшение.

И застыла в изумлении, глядя на пару сердечек с рубинами и бриллиантами.

— Как только я их увидел, понял: это твои.

— Но ты… ты… почему… — В первый раз на его памяти Лина не могла подобрать нужные слова. — Нет, я не могу их принять! Не могу брать у тебя такие подарки! Это же настоящие камни! Ты что, думаешь, я бриллиант от стекляшки не отличу?

— Отличишь, конечно. — Кажется, перед ним редкое явление: девушка, негодующая на то, что ей подарили бриллианты. — Я подумал, что они тебе очень пойдут.

— Мне нет дела до твоих денег! — Она гневно захлопнула коробочку. — Меня не интересует, сколько у тебя акций, ценных бумаг и всего остального! Не смей дарить мне драгоценности! Если захочу носить рубины и бриллианты, пойду и сама себе куплю! Я с тобой сплю не за деньги и не за побрякушки!

— Понятно.

В гневе она вскочила на ноги, возвышаясь над ним, а он невозмутимо покачивался на стуле, спокойно встречая ее рассерженный взгляд.

— Значит, будь это стекляшки, все было бы по-другому? Ладно, давай установим правила. Сколько должны стоить вещи, которые я тебе дарю? Не больше сотни? Или полутора? Каковы твои расценки?

— Не надо мне вообще ничего покупать! Я не нищая!

— Лина, бога ради! Будь ты нищей, я бы тебе хлеба принес. Эти серьги мне понравились и напомнили о тебе. Вот и все. И смотри. — Он поднял коробку, провел по ней рукой. — Ценника на ней нет. Никаких цепей, никаких обязательств.

— Серьги ценой в приличную подержанную машину — это по определению какие-то обязательства!

— Ошибаешься. Деньги ничего особенного не значат. У меня их много, вот и покупаю, что хочу. Тебе серьги не понравились? Ладно, подарю их кому-нибудь еще.

— Кому-нибудь еще?! — Глаза ее сузились.

— Ты считаешь, что принимать такие подарки безнравственно или уж не знаю, что еще. И что им теперь, пропадать?

— Ты со мной разговариваешь как с идиоткой!

— Нет, моя милая, это ты ведешь себя как идиотка. А я просто тебе подыгрываю. Я хочу подарить тебе эти серьги, но не хочу, чтобы ты на них смотрела как на плату за оказанные услуги. Это оскорбительно и для меня, и для тебя, Лина, — продолжал он, удовлетворенно наблюдая за тем, как она понемногу успокаивается. — Сама подумай: ты говоришь, что не хочешь получать плату за секс — выходит, что я хочу тебя купить? Лина, это же просто камни!

— И очень красивые. — Черт, черт, черт! Ну как ему удается так легко выводить ее из себя? И почему он сам, черт побери, при этом остается таким невозмутимым?!

Лина глубоко вдохнула и шумно выпустила воздух из груди. Деклан наблюдал за ней терпеливо, с легкой усмешкой в глазах.

— Прости, я тебе нагрубила совершенно несправедливо. Устроила тут истерику… Просто не привыкла, чтобы за завтраком мне вот так запросто дарили бриллианты.

— Хочешь, я их сейчас спрячу и торжественно вручу тебе за ужином?

Лина хмыкнула и нервно откинула волосы со лба.

— Ты слишком хорош для меня!

— А это еще что значит? — требовательно спросил он.

Но Лина предпочла сделать вид, что его не слышит. Вместо ответа открыла коробку, полюбовалась серьгами, сверкающими на черном бархатном ложе, а затем достала их и надела.

— Ну как?

— Само совершенство!

Она наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо тебе! Я просто испугалась немного… от неожиданности. Но теперь уже все позади.

— Вот и хорошо.

— С ними надо будет зачесывать волосы назад, чтобы все видели… Нет, так нельзя! — вскричала она вдруг, бросаясь к двери. — Я умру, если на себя немедленно не посмотрю! — Она остановилась перед зеркалом, подняла вверх волосы. — О боже мой! Просто сказка! Никогда в жизни я не носила ничего подобного! Деклан, какой же ты милый! Ненормальный, упрямый и такой милый!

— А вот когда выйдешь за меня замуж, — проговорил он, стоя в дверях, — я каждую неделю буду дарить тебе на завтрак бриллианты!

— Прекрати!

— Ладно, просто имей в виду.

— Мне пора. Хочу еще зайти к бабуле, прежде чем ехать в город.

— Не подвезешь меня? У меня и для нее кое-что есть.

Взгляды их в зеркале встретились, на лице Лины отразилась легкая досада.

— Ты и для нее что-то припас?

— Только не начинай! — предупредил он, входя в комнату с тарелками в руках.

— Милый, зачем ты все время что-то покупаешь?

Он слегка передернул плечами. Лина уже знала: этот жест означает, что ему неловко, поэтому смягчила свой вопрос, быстро поцеловав его в щеку.

— Деньги у меня есть, — ответил он. — И мне нравятся разные вещи. Куда приятнее покупать то, что тебе нравится, чем любоваться стопками зеленых бумажек.

— Ну, не знаю. На мой вкус, и бумажки недурны. Но… — Она задумчиво дотронулась до сережки. — Чувствую, я их очень полюблю. Ладно, бери то, что ты приготовил для бабули, и поедем. Что бы это ни было, она будет счастлива, потому что от тебя.

— Ты думаешь?

— Она тебя просто обожает!

— Вот и отлично. — Он повернулся и обнял ее за талию. — А ты? Как ты ко мне относишься?

Мягкое тепло пробежало по ее телу, и Лина едва удержалась от вздоха.

— К тебе невозможно относиться плохо.

— Уже лучше! — И он легко коснулся губами ее губ.

В машину к ней он сел, держа в руках красивую подарочную коробку. Вот что еще в нем трогало Лину — внимание к мелочам. Не просто купить подарок, что при его деньгах несложно, но и подумать о том, как его преподнести. Красивая коробка или пакет, яркая обертка, ленты — то, о чем большинство мужчин (по крайней мере, мужчин, знакомых Лине) в жизни не подумают.

Любая известная ей женщина все на свете бы отдала, чтобы заполучить Деклана Фицджеральда! И этот идеальный мужчина хочет ее.

— Хочу тебя кое о чем спросить, — осторожно начала она, когда они тронулись с места.

— «Да» или «нет»? Или выбор из нескольких вариантов?

— Скорее вопрос, требующий развернутого ответа.

Деклан откинулся на спинку сиденья и постарался, насколько возможно, вытянуть ноги. Экзамены он всегда сдавал на «отлично».

— Спрашивай.

— В Бостоне ты монахом не жил, да и у нас в Новом Орлеане симпатичных женщин хватает. Как же получилось, что ты остановился на мне?

— Видишь ли, когда я смотрел на них, сердце мое не замирало и не пускалось вскачь. Такое у меня только с тобой. Ни с одной из них я не хотел бы быть и через десять, и через двадцать лет, и всю жизнь. А с тобой я хочу быть всегда, до самой смерти, хочу больше всего на свете.

Лина не поднимала глаз — не осмеливалась. Знала: стоит поднять взгляд — и все, чем до краев полно ее сердце, выплеснется наружу.

— Хороший ответ, — выдавила она наконец.

— Главное, честный. — Он взял ее напряженно сжатую руку, лежащую на руле, поднес к губам и поцеловал. — Истинный, как перед Богом.

— Да, наверное. Но, Деклан, я не знаю, что с этим делать. Знаешь, ты первый мужчина, который поставил меня в тупик, и я не знаю, что с этим делать. Ты мне очень, очень… нравишься. Даже слишком.

— А я знаю, что делать! Забудем все тревоги и бежим в Лас-Вегас!

— Ну конечно! Твои бостонские Фицджеральды просто счастливы будут, когда узнают, что ты сбежал в Лас-Вегас вместе с барменшей с Болота! Умрут от радости!

— Да уж, разговоров хватит на два десятка лет. Хотя моей матери ты понравишься, — добавил он задумчиво, словно разговаривал сам с собой. — А ей не так-то легко угодить. Но ей понравится, что ты сильная, самостоятельная, не покупаешься на всякую ерунду. Что ведешь собственное дело и помогаешь бабушке. Это наверняка вызовет у нее и уважение, и симпатию. А потом она тебя полюбит, потому что тебя люблю я. Что до отца — один взгляд на тебя, и он станет твоим рабом.

Лина рассмеялась, с облегчением чувствуя, как уходит напряжение.

— Неужто все мужчины Фицджеральды так влюбчивы?

— Мы не влюбчивы. Просто у нас у всех отличный вкус.

Затормозив возле дома Одетты, она наконец обернулась и взглянула на него.

— Кто-нибудь из них приедет на свадьбу Реми и Эффи?

— Приедут мои родители.

— Ну что ж, тогда и поглядим, верно?

С этими словами Лина выпрыгнула из машины и побежала к дверям.

— Бабуля! — крикнула она, распахивая дверь. — Я твоего кавалера привезла!

Из кухни, вытирая руки большой клетчатой салфеткой, показалась Одетта. Запахи кофе и свежевыпеченного хлеба следовали за ней по пятам. Как обычно, на ней были грубые ботинки и множество браслетов, звенящих при каждом движении, но Деклан заметил и кое-что новое — напряжение в улыбке и во взгляде.

— Кавалерам я всегда рада. Здравствуй, малышка! — ответила она, целуя Лину в щеку.

— Бабуля, что случилось? — И от внимания Лины не ускользнула озабоченность Одетты.

— Сегодня я испекла черный хлеб, — проговорила Одетта, словно не слыша вопроса Лины. — Пойдемте-ка все на кухню. — Обняв внучку за талию, она подтолкнула ее вперед. — А что у тебя в этой красивой коробочке, парень?

— Да так, ерунда, но надеюсь, вам понравится. — Войдя в кухню, Деклан положил коробку на стол. — Пахнет просто сказочно! Может, и мне поучиться печь хлеб?

Одетта улыбнулась в ответ на его улыбку, но в глазах ее по-прежнему читалась тревога.

— С радостью тебя научу. Нет ничего приятнее, чем месить тесто. Да это и полезно — помогает отвлечься от забот, успокоиться и подумать.

Она принялась неторопливо развязывать ленты на коробке.

— Лина, клянусь тебе, если ты быстренько не захомутаешь этого парня, я его у тебя уведу! — С этими словами она открыла коробку — и лицо ее смягчилось.

На ладонь ее легла шкатулка в форме сердца, расписанная вручную: на крышке ее, в саду под деревом, сидели влюбленные в старинных костюмах. Одетта открыла шкатулку — и послышалась мелодия.

— Вот уже несколько недель в голове у меня звучит эта музыка, — пояснил Деклан. — Поэтому, услышав эту мелодию, я купил шкатулку не раздумывая.

— «Бал окончен, гаснет день», — проговорила Одетта. — Старинный вальс, нежный и грустный… — Она подняла на него глаза. — Кстати, не найдется ли у тебя на примете симпатичного овдовевшего дядюшки?

— Есть один, дядя Деннис. Правда, вам с ним нелегко придется.

— Если он хоть немного похож на тебя, я согласна!

— Ох, какая трогательная семейная сцена!

При звуке этого пронзительного голоса Лина застыла, словно к виску ее приставили револьвер. Деклан заметил, что они с Одеттой обменялись быстрыми взглядами: Лина была поражена, Одетта растеряна.

Обернулись они одновременно.

К дверному косяку привалилась Лилибет. На ней был короткий красный халат, волосы растрепаны, но лицо в полной боевой раскраске: алые, под цвет халата, губы и густо подведенные черным глаза.

— А это у нас кто? — поинтересовалась она, откидывая волосы за спину и улыбаясь Деклану призывной улыбкой.

— Что она здесь делает? — воскликнула Лина. — Какого черта она делает в этом доме?!

— Это не только твой дом, но и мой! — огрызнулась Лилибет. — У некоторых, в отличие от тебя, есть родственные чувства!

— Я же сказала, чтобы ты села на автобус и валила отсюда!

— А я не принимаю приказов от собственной дочери. — Лилибет отвалилась от косяка и нетвердыми шагами двинулась к плите. — Мама, кофе готов?

— Как ты могла? — вскричала Лина, обращаясь к Одетте. — Как ты могла снова ее впустить?

— Лина! — Одетта умоляюще протянула к ней руку. — Она — мое дитя!

— Она, а не я? — Ярость ее вырвалась наружу, во рту стало горько от обиды. — Значит, ты снова решила дать ей шанс. Теперь она будет жить у тебя, тянуть из тебя жилы, приведет сюда какого-нибудь наркошу, которого подцепит на панели, потом они снова стащат у тебя все сбережения и сбегут… Теперь она сидит на кокаине. Неужели ты не видишь? А с кокаина так просто не слезть!

— Говорю же тебе, я завязала! — Лилибет со стуком поставила чашку на стол.

— Врешь! И всегда врала.

Лилибет рванулась вперед, но Деклан встал между ними.

— Не стоит, — проговорил он негромко и спокойно, однако в голосе его звучала твердая решимость.

— Только тронь ее, Лилибет, только пальцем тронь, и я тебя выставлю! — Одетта шагнула к плите, дрожащими руками взялась за кофейник. — Я серьезно!

— А как она смеет так со мной разговаривать?! — с видом оскорбленной невинности вопросила Лилибет. — Да еще при чужом человеке!

— Деклан Фицджеральд. Друг Лины и мисс Одетты. Мисс Одетта, присядьте. Вот ваш кофе.

— Деклан, это семейное дело. — Лина не сводила гневного взгляда с матери. Об унижении, испытанном на глазах у Деклана, она подумает позже — сейчас все прочие мысли и чувства оттеснила ярость. — Убирайся отсюда!

— Минуточку. — Он налил кофе и протянул чашку Одетте. Сам сел напротив. — Знаете, я ведь ирландец, — невозмутимо проговорил он. — И по отцу, и по матери. А ирландцы — лучшие в мире специалисты по семейным ссорам. Так что, если я вам понадоблюсь, просто позовите.

Он сжал ее руку, затем выпрямился и повернулся к Лине:

— К тебе это тоже относится.

— Я здесь не останусь, — проговорила Лина. — Я отвезу тебя домой. — Она судорожно вздохнула, готовясь к тому, что собиралась сказать. — Бабушка, ты знаешь, как я тебя люблю. Но, пока она в этом доме, меня здесь не будет. Прости, мне очень жаль, но больше это не повторится. Дай мне знать, когда она съедет. А ты… — она повернулась к Лилибет, — слушай меня внимательно. Если ты хоть чем-то ее обидишь, если стащишь у нее хоть доллар, если притащишь сюда какого-нибудь своего дружка, я тебя под землей найду! Богом клянусь, найду где угодно и вышибу из тебя дух!

И она решительно зашагала к выходу. Лилибет бросилась за ней.

— Лина, детка моя! Я уже не та, что была! Я все заглажу! Дай мне последний шанс…

Выскочив на крыльцо, Лина резко развернулась.

— Я уже давала тебе последний шанс, помнишь? Не приближайся ко мне! Близко не подходи к моему дому. Ты для меня умерла, слышишь?

Она хлопнула дверцей машины, завела мотор и рванула с места, оставляя за спиной в клубах дыма мать и дом, где она выросла.

— Ну, как тебе семейная сцена? — поинтересовалась она, выжимая газ до упора. — Лилибет Симон — наркоманка, лгунья, шлюха и воровка! Твои родные будут в восторге от такой новой родственницы!

— Лина, не вини свою бабушку.

— Ее я не виню. Нет, не виню. — Голос ее прервался, комом в горле стояли невыплаканные слезы. — Но и участвовать во всем этом не буду. Больше — никогда! — Перед Домом Мане она резко затормозила. — Теперь мне пора. — И, увидев, что он не торопится покидать машину, добавила сдавленным голосом: — Все, все, давай выходи.

— Нет. Я никуда не пойду. — Другие мужчины уходили, догадался вдруг Деклан. Убегали сломя голову. Отсюда — эта боль, это недоверие. — Хочешь поговорить об этом здесь или в доме?

— Я нигде не буду об этом говорить!

— Будешь! Выбирай место.

— Все, что тебе нужно знать, я уже сказала. Моя мать — наркоманка. Деньги на выпивку и зелье зарабатывает на панели или промышляет воровством. И начинает врать, как только открывает рот.

— Но она здесь больше не живет?

— Понятия не имею, где она живет. Она нигде надолго не задерживается. Вчера явилась ко мне. Под кайфом. С обычными сладкими песнями: мол, она изменилась, она исправилась и хочет, чтобы мы с ней стали подружками. Думала, я снова ее приму. Ну нет, никогда больше. — Лина устало откинула голову на спинку сиденья. — Дала ей полсотни, чтобы купила билет на автобус и катила отсюда куда подальше. И напрасно! Похоже, эти деньги уже ушли на кокаин.

— Пойдем прогуляемся.

— Деклан, ни прогулка, ни поцелуй в щечку здесь не помогут. Мне пора домой.

— В таком состоянии, как сейчас, тебе за руль садиться не стоит. Пойдем прогуляемся.

Желая удостовериться, что она не рванет с места, он вынул ключи из зажигания, сунул к себе в карман. Затем вышел из машины, обошел ее, открыл дверцу со стороны Лины и протянул ей руку.

У нее не было сил спорить. Но и руку его она не приняла — вышла из машины, засунув обе руки глубоко в карманы.

Ладно, раз ему так неймется, прогуляемся, поговорим. И на этом все закончится.

Быть может, он думает, буйство красок и нежные ароматы цветущего сада ее успокоят. Деклан всегда старается успокоить, утешить — так уж он создан. Может быть, начнет искать решение.

Но с Лилибет это бесполезно.

— Порой тяжелее всего нам приходится в собственной семье, верно?

Лина обожгла его яростным взглядом.

— Она мне не семья.

— Понимаю. И все же это проблема семейная. Что такое семейные проблемы, мне хорошо известно, быть может, потому, что Фицджеральдов так много на свете.

— И что же у вас за проблемы? Не хватило пирожных на званом вечере или две тетушки явились на банкет в одинаковых платьях?

Деклан на секунду задумался о том, пропускать ли это обидное замечание мимо ушей. В конце концов, она сейчас очень расстроена, можно сказать, не в себе. Но нет, молча глотать такое нельзя.

— Думаешь, за деньги можно купить счастье? Тугой кошелек спасает от боли, от трагедий? Это цинично, Лина.

— А я вообще циничная. Это у меня наследственное, ты же видел.

— Глупости. Понимаю, тебе сейчас очень тяжело. Но деньги не помогли моей кузине Энджи, когда она, беременная, узнала, что от ее мужа ждет ребенка еще одна женщина. А другую мою кузину деньги не спасли от гибели в автокатастрофе в день ее восемнадцатилетия. От такого никакой счет в банке не защитит.

Лина остановилась, благоразумие боролось в ней с яростью.

— Прости! Я сейчас не слишком-то приятный собеседник.

— А я не болтать с тобой собираюсь. — Прежде чем она успела отстраниться, Деклан обнял ее. — Я тебя люблю.

— Деклан, прекрати!

— Не могу.

— Зачем я тебе? От меня одни проблемы!

— В этом все дело, да? Вот почему…

— Да.

Он погладил серебряный ключик у нее на груди.

— Не мужчина, а женщина разбила тебе сердце. И теперь ты хочешь запереть свое сердце, навеки его закрыть — не любить и не принимать любовь. Не позволяешь себе брать, чтобы не приходилось отдавать — так безопаснее. Но, Лина, это ведь трусость.

— И что, если так? — Она оттолкнула его руку. — Это моя жизнь. Живу так, как считаю нужным, и прекрасно себя чувствую. А ты, голубчик, просто романтик. При всем твоем бостонском здравом смысле ты мечтатель, а я не верю в мечту. Для меня важно то, что есть. Однажды ты очнешься, окинешь взглядом этот огромный старый дом бог весть в какой глуши и спросишь себя: что это я здесь делаю? А потом стремглав бросишься в Бостон, к своей юриспруденции, женишься на какой-нибудь светской даме по имени Александра, заведешь с ней двоих-троих очаровательных и благовоспитанных детишек…

— И пару золотистых ретриверов, — подсказал Деклан.

— О, черт! — Она бессильно всплеснула руками.

— Да нет, ты все правильно описала, правда, единственная известная мне дама по имени Александра лицом чрезвычайно напоминает старую лошадь. Я ее боюсь. А еще — и это намного важнее — я, Анджелина, твердо намерен прожить остаток жизни здесь, в этом огромном старом доме бог весть в какой глуши. С тобой. И вырастить здесь наших детей. Золотистых ретриверов обсудим отдельно.

— Оттого, что ты снова и снова это повторяешь, это не сбудется!

Деклан улыбнулся широкой белозубой улыбкой.

— Спорим?

В такие минуты он ее зачаровывал и немного пугал. Впервые в жизни она встречала такую непоколебимую решимость, такую спокойную и безграничную уверенность в своей правоте.

— Мне пора на работу. Не звони мне и не приезжай, слышишь? Я сейчас не в настроении с тобой общаться.

Деклан не стал спорить, пусть идет. На сегодня довольно и того, что гнев осушил блестевшие в ее глазах слезы.

15

Новый Орлеан

1900 год

Жюльен был пьян и чертовски этим доволен. На коленях у него сидела шлюха; одной рукой он сжимал ее тяжелую грудь. Старый негр наигрывал на расстроенном фортепиано какой-то спотыкающийся мотивчик, и звуки музыки сливались в затуманенном сознании Жюльена с визгливым женским смехом.

Табачный дым ел глаза, пробуждая острое желание закурить. Однако денег ему сейчас не хватит даже на сигару, не говоря уж о том, чтобы заплатить за шлюху и уволочь ее наверх.

Да, Жюльен опять проигрался в пух и прах. Но не слишком переживал по этому поводу. В этом борделе он постоянный клиент и до сих пор как- то ухитрялся платить по счетам. Так что в этот раз можно рассчитывать на кредит.

Сегодня он выбрал крупную рыхлую блондинку, белокожую, с пустыми водянистыми глазами. Обильные телеса и полное отсутствие мозгов. Быть может, когда он навалится на нее в полутьме, перед ним не будет маячить лицо Абигайль…

Хотя бы на этот раз.

Сделав большой глоток бурбона, он ущипнул проститутку за сосок. Та взвизгнула и игриво шлепнула его по руке. Жюльен ухмылялся во весь рот…

Когда он увидел своего брата, его веселье как рукой сняло.

— Кого я вижу! — пробормотал он заплетающимся языком. — А этот святоша что здесь забыл?

Люсьен остановился в дверях — стройный, бледный, золотоволосый. «Ни дать ни взять святой в вертепе порока», — с ненавистью подумал Жюльен. Проститутка повисла у него на руке, но он, покачав головой, отстранил ее и начал медленно пробираться через толпу сквозь дымный чад, гул музыки и шум голосов. Женщина последовала за ним.

Не с такой ли убийственной ненавистью смотрел на брата Авеля Каин?

Люсьен тем временем оглядывал залу. Вот взгляды их — взгляды двух пар похожих глаз — встретились, и Жюльен почти услышал звон, с каким скрещиваются дуэльные шпаги.

— Что такое? — протянул он, направляясь к брату. — Решил опуститься до нас, простых смертных? Эй, вина моему брату — вина и женщину для него! Может, наконец научится обращаться с тем и с другим!

— Жюльен, ты позоришь себя и нашу семью. Меня прислали найти тебя и привезти домой.

— Что позорного в том, чтобы платить за шлюх? — громко произнес Жюльен, прижимая к себе пухлую блондинку. — Вот если бы я женился на шлюхе, тогда другое дело! Но в этом ты, братец, как и во всем остальном, меня обскакал!

Люсьен побелел.

— Не смей так говорить о ней!

— Представляешь, мой братец женился на потаскушке с болот, — с усмешкой сообщил Жюльен своей подруге. Та попыталась ретироваться, но Жюльен ее удержал. Он чувствовал, как бьется сердце женщины — разгоравшаяся между братьями ссора ее пугала.

И этот страх возбуждал его сильнее, чем все сладкие словечки, что шептала она ему пару минут назад.

— Люсьен, гордость семьи Мане, приволок в дом какую-то потаскуху, а теперь стонет и плачет, потому что она от него сбежала, повесив ему на шею своего ублюдка!

Ему нужно в это поверить! Океан бурбона выпил он за эту зиму, пытаясь забыть ее широко раскрытые умоляющие глаза. Забыть мерзкий чавкающий звук, с каким погружалось в воду ее тело.

Надо в это поверить, иначе он сойдет с ума.

— Уйдите! — приказал Люсьен блондинке.

— А я говорю, пусть остается! — взревел Жюльен, больно хватая женщину за плечо.

Ни один из них не заметил, что разговоры и смех затихли, музыка смолкла, и в зале воцарилась тишина. Люсьен схватил Жюльена за руку. Блондинка, воспользовавшись моментом, вырвалась и бросилась бежать, словно испуганный кролик.

— Джентльмены! — Перед ними выросла хозяйка заведения. За спиной ее маячил здоровяк во фрачной паре. — Нам здесь неприятности не нужны! Месье Жюльен! — проворковала она, ласково погладив его по щеке, но глаза ее были холодны как лед. — Идите с братом, наш дом не место для семейных скандалов.

— Разумеется, приношу свои извинения. — Он галантно поцеловал ей руку, а в следующий миг бросился на брата.

С грохотом рухнул стол, осколки лампы полетели в разные стороны. Под пронзительный женский визг братья катались по полу, рыча, как звери, вкладывая в удары кулаков всю застарелую ненависть друг к другу.

Вышибала сгреб Жюльена за воротник, дотащил до дверей и пинком отправил наружу. Люсьен успел подняться на четвереньки и в следующий миг отправился следом за братом.

Визг и брань летели ему вслед. Люсьен поднялся на ноги, тряхнул головой. Гнев его сменился острым стыдом.

Он взглянул на распростертого на земле брата — свою живую копию, — и стыд стал почти невыносимым.

— До чего мы с тобой дожили! — проговорил он обреченно. — Таскаемся по борделям, деремся на потеху толпе… Жюльен, почему хотя бы с тобой я не могу жить в мире?

И протянул руку, чтобы помочь брату подняться на ноги.

Жюльен в этот миг тоже стыдился себя, но его стыд был черным как ночь.

Спиртное, злоба, чувство вины лишили его рассудка. Не помня себя, он выхватил из сапога нож и бросился на брата.

Острие вошло в тело брата легко, словно в масло. Запах свежей крови ударил Жюльену в голову — и остатки разума его покинули.

Теперь братья сражались не на жизнь, а на смерть: Люсьен, потрясенный, в ужасе, защищал свою жизнь — Жюльен нападал. Черная пелена застилала глаза, нож выскальзывал из потной руки.

В какой-то миг он ощутил, что обезоружен, а в следующую секунду с леденящей ясностью увидел, как расплывается у него на груди кровавое пятно.

— О Господи! — пробормотал он слабеющим голосом. — Ты убил меня!

Дом Мане

2002 год

С юга на болота пришла жара. Сам воздух, казалось Деклану, пропитан потом. Утром и вечером, когда жара была еще терпимой, он работал на улице — днем же искал спасения в самых прохладных уголках дома.

Работа продвигалась не быстро — легко ли работать, когда приходится постоянно переносить инструменты в дом и из дома?

Лине он не звонил — решил дать ей остыть и успокоиться. Но думал о ней все время.

Думал о ней, забивая каждый гвоздь, устанавливая каждый вентилятор, выбирая краску.

О ней он вспомнил сразу же, когда проснулся среди ночи, свернувшись на траве на берегу пруда, сжимая в руке Люсьеновы часы, — и лицо его было залито слезами.

О том, что по-прежнему ходит во сне, днем он старался не думать. Но о Лине не думать не мог.

Ничего, еще денек потерпим, уговаривал он себя, утирая пот со лба. А потом он отправится в город, появится у нее на пороге. Если понадобится, загонит в угол, чтобы с ней поговорить!

Приближался день свадьбы Реми, на которой Деклан будет шафером у своего лучшего друга. На свадьбу были приглашены и родители Деклана.

Останавливаться у сына они решительно отказались. Этому Деклан был даже рад. Куда лучше будет для всех, если папочка с мамочкой поселятся в какой-нибудь уютной гостинице!

А пока он должен доделать галереи и одну из гостевых спален. Пусть родители поразятся красоте его дома и пусть видят, что место для гостей в нем все-таки есть! Деклан не сомневался, что мать непременно захочет в этом лично убедиться.

Спустившись вниз по лестнице, он взял термос, отпил холодной воды, остаток с наслаждением вылил себе на голову. Освеженный, отступил от дома на несколько шагов, чтобы окинуть его взором.

Хоть он и обливался потом, но при взгляде на дело рук своих ощутил, что по лицу его расплывается широкая улыбка.

— Неплохо! — проговорил он вслух. — Для дилетанта-янки — совсем неплохо!

Большая лестница была уже закончена. Два симметричных лестничных пролета словно приглашали взбежать на галерею второго этажа. Их изящество искупало и ссадины, и мозоли на руках Деклана, и дни тяжелого труда.

Этот фасад станет его радостью и гордостью — в этом Деклан был уверен уже сейчас.

Осталось лишь найти безумных маляров, готовых красить лестницу в такую жару, или молиться о похолодании.

Так или иначе, он начнет красить фасад, не дожидаясь завершения работ с другой стороны дома. Дом Мане — его дом — должен вновь обрести непорочную белизну, белизну первого снега или платья невесты.

Поддавшись неодолимому желанию, он медленно, наслаждаясь каждым шагом поднялся на галерею по правой лестнице и спустился по левой. А потом — еще раз!

А потом достал из ящика с инструментами телефон и набрал номер Лины.

Он просто не мог не поделиться с ней своей радостью! Ничего страшного, если он нарушит расписание, которое сам же себе и установил…

В трубке послышался первый гудок, и в этот миг Деклан краем глаза заметил, что по лужайке прямиком к его дому вышагивает Лилибет. Он сбросил звонок и встал, положив телефон обратно в ящик с инструментами.

— Господи боже, ну и жара! Я сейчас расплавлюсь!

И она приветственно помахала ему рукой, улыбаясь во весь рот. Деклан заметил, что на руках у нее браслеты Одетты.

— А ведь еще и двенадцати нет! Вы только посмотрите на себя! — Лилибет приблизилась, подошла вплотную к Деклану и провела пальцем по его обнаженной груди. — Весь мокрый!

— Я принял импровизированный холодный душ. — Машинально, повинуясь инстинкту самосохранения, Деклан отступил на шаг. — Чем могу служить, мисс Симон?

— Для начала называйте меня Лилибет. К чему условности? Ведь вы добрый друг моей мамочки и моей доченьки, верно?

Отступив на шаг, она окинула взглядом дом, и глаза ее расширились.

— Поверить не могу! Что вы сделали с этой старой развалюхой?! Просто преобразили! Деклан, у вас настоящий талант! Мне ведь можно называть вас Декланом? — добавила она игриво.

— Конечно. А талант здесь необязателен, достаточно свободного времени.

«И денег, — добавила про себя Лилибет. — Целой кучи денег!»

— Ну-ну, не скромничайте! Вы здесь просто чудо сотворили! А можно посмотреть, как он теперь выглядит внутри? Я ведь вас не отвлекаю от дел? Да, я с удовольствием выпью чего-нибудь холодненького — вроде и прошла всего ничего, но этой жары у меня совсем в горле пересохло!

Он не хотел впускать ее в дом. Сам не понимая почему. Появление Лилибет не только вызвало в нем раздражение, но и пробудило смутный иррациональный страх. Однако, как бы там ни было, она мать Лины, а он с детства привык проявлять вежливость к старшим.

— Разумеется. У меня есть холодный чай.

— Холодный чай? О, по-тря-са-юще!

Деклан открыл ей дверь. Лилибет с ужимкой проскользнула мимо, как бы случайно коснувшись его плечом, вошла в холл и восхищенно ахнула.

Притворяться ей не пришлось — изумление и восхищение были неподдельными.

Ей уже случалось здесь бывать: немало подвыпивших подростков забирались по ночам в старинный особняк. Но Дом Мане никогда ей не нравился. Мрак, пыль, паутина, напоминание о былой роскоши… от всего этого у нее мурашки по коже бегали.

Но теперь все здесь блистало и сверкало. Свежевыкрашенные стены, сияющий пол, старинная мебель. Не то чтобы Лилибет любила антиквариат, но она хорошо знала, что антикварные вещи стоят бешеных денег.

Почему, интересно, богачи обожают всякое старье? Этого Лилибет никогда не могла взять в толк. Кому нужны скрипучие старые столы и диваны, когда можно купить что-нибудь новенькое, яркое, эффектное?!

— Боже ты мой! Да у вас тут как в музее! Ну просто музей! — повторяла она, проходя через холл и входя в гостиную.

Сама Лилибет предпочла бы поселиться в городе, где всегда можно развлечься. Но она понимала: в таком доме женщина может жить как королева! А если достаточно «зелени», любые развлечения можно заказать на дом!

— Бож-ж-же мой! Я сказала, что у вас талант? Нет-нет, вы просто гений! Потрясающе красиво! — Она повернулась к нему. — Должно быть, вы страшно гордитесь собой!

— Не без того. На кухню — сюда. Посмотрим, что здесь найдется холодненького.

— Хорошо-хорошо, только сначала дайте мне все как следует посмотреть! — Собственническим жестом она положила руку ему на локоть. Вместе они вышли в холл. — Просто невероятно! Как вам это удалось? Мама говорит, вы начали всего несколько месяцев назад!

— Это не так уж сложно, если составить план и идти строго по расписанию.

Сейчас, увы, в его расписание вторгся прием незваной гостьи, и, подавив желание отправить ее восвояси, Деклан повел Лилибет в библиотеку. Пока она, ахая и всплескивая руками, рассматривала стены и камин, он незаметно рассматривал ее.

Лина на мать совсем не похожа, решил он. Пожалуй, некоторое сходство все же имеется, только у Лины тело здоровое, крепкое, гибкое, а Лилибет худа, как скелет, и разболтана, словно кукла на шарнирах. Алые шорты и туго облегающий топик подчеркивали ее худобу и вызывали не влечение, а жалость. Невольно Деклан ощутил сострадание к женщине, так отчаянно пытающейся привлечь внимание к своему изможденному, увядшему телу.

Лицо ее скрывалось под густым слоем косметики. Жара оказалась не слишком добра к макияжу — он «поплыл», и физиономия Лилибет выглядела неприятной и словно фальшивой. В угольно-черных волосах, источающих запах лака, просвечивали седеющие корни.

Когда они добрались до кухни, Деклан уже не чувствовал перед Лилибет никакого смущения — только жалость.

— Присядьте, — проговорил он. — Я налью вам чаю.

Но мягкий тон его голоса она явно приняла за одобрение.

— О, ну и кухня… — Она скользнула за стойку и откинула голову, подставляя лицо свежему ветерку из окна, но при этом постаралась не спускать глаз с Деклана. — Дорогуша, только не говорите, что вы еще и готовить умеете! Тогда я, пожалуй, украду вас у Лины и выйду за вас сама!

Упоминание о Лине снова заставило Деклана напрячься. Но он повернулся к Лилибет спиной, и она не видела его лица.

— Сожалею, но я не готовлю.

— Ну, это я вам готова простить… — Жадным взглядом она обвела его сильную, мускулистую спину. Еще и фигура отличная! А у нее, между прочим, уже две недели не было мужика.

— Дорогуша, а не найдется ли у вас чего-нибудь покрепче чая?

— Может быть, пива?

Она предпочла бы виски, но согласно кивнула.

— Просто замечательно! А вы сами?

— Ограничусь чаем. Мне сегодня еще работать.

— Как можно работать в такую жару! — Она потянулась, бросив на него томный взгляд из-под ресниц. — По-моему, такие дни надо проводить в холодной ванне или в спальне с вентилятором! — Она взяла у него из рук стакан с пивом. — А вы как боретесь с жарой?

— Обливаюсь холодной водой. Как поживает мисс Одетта?

Лилибет поджала губы:

— Да что ей сделается! Сегодня опять вскочила чуть свет и начала печь хлеб — в доме не продохнуть от жары! Экономит, видите ли. Я стараюсь ей помогать, бог свидетель, стараюсь как могу, но у меня самой сейчас такое нелегкое время.

Она провела пальцем по запотевшему краю стакана, сделала большой глоток.

— Знаете, я хотела извиниться за тот скандал в прошлый раз. Мы с Линой… ну, понимаете, не всегда ладим. Да-да, не спорю, я дурно поступила с ней, когда она была совсем крошкой, но ведь с тех пор все эти годы только и делаю, что стараюсь загладить свою вину!

Она широко открыла глаза, и они послушно наполнились слезами.

— Я изменилась. Клянусь, я изменилась! С годами начинаешь понимать, что действительно важно. Нет ничего важнее семьи! Вы ведь это знаете — у вас есть семья!

— Да, есть.

— Вот сейчас вы здесь, далеко от родных, и скучаете по ним, а они по вам. Что бы там ни случалось между вами, в трудную минуту вы забываете обо всем и поддерживаете друг друга. Правда?

— Правда.

Она осторожно промокнула глаза платочком.

— Хоть бы Лина поняла: ничего я от нее не хочу — только бы видеть ее, только бы быть с ней рядом! Она мне не доверяет, и ее нельзя за это винить. Но я тут подумала: может быть, вы сумеете ее уговорить, чтобы она дала мне шанс? — Она наклонилась к нему, накрыла его руку своей. — Ах, как бы я была вам благодарна! Вы не представляете моего положения — я ведь одна, совершенно одна! А женщине в моем положении так нужен друг! Сильный мужчина на ее стороне. Если бы, если бы я только знала, что вы на моей стороне!

— Если здесь есть какие-то «стороны», то я на стороне Лины. В любом случае вмешиваться в ее семейные дела я не стану, а если и попробую сделать такую глупость, она не станет меня слушать.

— Хм! Вот как? Может, вы не так уж близки, как мне показалось?

— Всегда рискованно полагаться на предположения, — невозмутимо отозвался Деклан.

Лилибет глотнула пиво.

— Но вы же с ней спите, так?

— На такие вопросы я не отвечаю.

— Это еще почему? — Лилибет со смешком приложила холодный стакан к груди, едва прикрытой топиком. — Стесняешься, дорогуша? Ну-ну, нечего меня стесняться, ведь мы с тобой можем стать друзьями! — Она обогнула стол и встала у него за спиной. — Очень, очень близкими друзьями, — проворковала она ему в ухо, обнимая его сзади, как лоза оплетает дуб.

— Мисс Симон, вы ставите меня в неловкое положение — я вынужден просить, чтобы вы убрали руки.

— Ну точно, стесняется! — Хохотнув и обдав Деклана запахом пива, она потянулась к его ширинке.

Деклан перехватил ее руки и отбросил от себя. Высвободившись из ее цепких объятий, встал и развернулся к ней лицом.

— Вы позорите себя, но это ваше дело, меня это не касается. Другое дело — то, что вы используете меня, чтобы добраться до Лины!

Лилибет побагровела от гнева.

— Что, дорогуша, воображаешь, ты для меня слишком хорош?

— Не воображаю — это так и есть. А теперь я с вами попрощаюсь, и мы забудем о том, что произошло.

Лилибет хотела наорать на этого самодовольного типа или дать ему оплеуху. Но понимала: этого делать не стоит. Стакан пива не затуманил ей мозги, да и той скудной порции кокаина, что она вынюхала, отправляясь в гости к Деклану, для этого было явно недостаточно. Соображала Лилибет недурно и потому, все взвесив, плюхнулась на табурет и горько зарыдала.

— Я совсем запуталась! Я совершенно одна! Я так боюсь! Куда мне податься? Я просто… просто подумала, если я буду к вам подобрее, вы мне поможете! Я просто не знаю, что делать!

Она подняла голову. По нарумяненным щекам прокладывали свой путь две медленные слезы.

— У меня такая беда! Такая беда!

Он подошел к раковине, пустил холодную воду, налил в стакан.

— Что за беда?

— Я… я… на мне долг. Должна целую кучу денег. Поэтому и уехала из Хьюстона. Страшно боюсь, что они меня найдут, что-нибудь сделают со мной, может быть, даже с Линой… О боже, они сделают что-нибудь страшное с моей дорогой деткой!

Деклан поставил перед ней стакан воды.

— Сколько денег вы должны?

Лилибет быстро опустила глаза, но Деклан успел заметить, как сверкнул в них алчный огонек удовлетворения.

— Пять тысяч. Но я не виновата! Клянусь вам, не виновата! Это все он! Я доверилась одному негодяю. — Горечь в ее голосе, похоже, стала непритворной. — А он сбежал со всеми моими деньгами. И теперь я должна расплатиться! А если не расплачусь, они меня выследят, приедут сюда и сделают что-нибудь страшное с мамой и с Линой!

Деклан сел напротив, пристально взглянул ей в лицо.

— Врете! Просто хотите выжать из меня пять штук, чтобы купить наркотики и удрать из города. Вы сочли меня легкой добычей, но вы ошиблись. Если бы не Лина, я бы дал вам пару сотен и выставил за дверь. Но видите ли, Лилибет, есть еще Лина. И ей это не понравится.

Взвизгнув, она плеснула водой ему в лицо. Деклан даже не моргнул.

— Сукин ты сын! Да имела я тебя…

— Ну нет, этого уж точно не будет.

— Думаешь, ты тут самый умный, да? Сидишь на деньгах, фу-ты ну-ты, что за важная птица! — Она вскочила на ноги. — Примерный мальчик из хорошей семьи! Да-да, Деклан Фицджеральд, я все про тебя разузнала! А вот интересно, что скажет твоя а-ри-сто-кратическая семейка, когда узнает, что тебе греет постель каджунская шлюха с болот?

От этих слов Деклан сжался, как от удара хлыста. Перед глазами поплыл багровый туман, и в этом тумане лицо Лилибет на миг показалось ему старше, жестче, злее…

Лицо Жозефины.

— Убирайся! — проговорил он, вцепившись в край стола, сам не зная, к кому обращается — к живой женщине или к призраку. Руки его дрожали.

— Интересно, что скажут все эти бостонские доктора, банкиры и адвокаты, когда услышат, что их золотой мальчик связался с какой-то болотной безотцовщиной? — со злобным наслаждением повторила Лилибет. — Ни денег, ни родословной. Обслуживает туристов во второсортной забегаловке, а ее бабка шитьем зарабатывает себе на хлеб! Спорю на что угодно, тебя живо вычеркнут из завещания! Будешь сидеть в этой развалюхе на мели и без гроша! А что, если я им скажу, что ты переспал и с ее матерью, а?

— Вон из моего дома, иначе я за себя не ручаюсь! — выкрикнул Деклан. Он не помнил себя от ярости.

— Ну нет, такой, как ты, не станет бить женщину! Уж я-то знаю! — Она тряхнула головой, кокаин придал ей наглости. — Вот что, дорогуша: хочешь и дальше трахать мою дочку так, чтобы твоя семейка об этом не пронюхала, — садись и выписывай мне чек. И теперь я с тебя возьму не пять, а десять штук — за мои оскорбленные чувства.

— Твои чувства, Лилибет, и десяти центов не стоят.

— Вот как? А если я поболтаю с твоей мамочкой, а?

— Моя мать тебя без соли съест. — Он открыл ящик буфета, достал оттуда блокнот, написал на странице телефонный номер. — Вот ее телефон. Звони. Можешь прямо отсюда, я с удовольствием послушаю. Даже любопытно, что за блюдо она из тебя приготовит.

— Но мне нужны деньги! — взвизгнула Лилибет.

— Здесь ты их не получишь. — Потеряв терпение, он схватил ее за плечо и потащил к дверям. — Поверь мне, я тебе могу навредить гораздо больше, чем ты мне. Проверять не советую. — С этими словами он вытолкнул Лилибет на крыльцо и захлопнул дверь.

А потом с трудом доплелся до табуретки и рухнул без сил, почти в обмороке. Ему было плохо — физически плохо, словно Лилибет высосала из него энергию. В тот миг, когда она орала мерзости о Лине, что-то произошло… ее лицо вдруг стало другим. Превратилось в то, что преследовало его во снах.

Лицо, принадлежащее этому дому. Той его части, что хлопает дверьми и дышит лютым холодом. Что хочет выжить его отсюда.

Хочет ему зла…

«Что ж, — сказал он себе, — мать Лины теперь точно желает мне зла — в этом сомневаться не приходится».

Он встал и подошел к телефону. Во всем можно найти хорошие стороны: знакомство с Лилибет открыло Деклану глаза на то, как ему сказочно повезло с матерью.

Он набрал номер матери и почувствовал, как отступают слабость и тошнота, когда услышал в трубке ее энергичный голос.

— Привет, мам!

— Деклан? Что это ты звонишь среди дня? Что-нибудь случилось?

— Нет, я…

— Так я и знала! Какой-нибудь несчастный случай! Возишься с этими кошмарными инструментами, наверное, повредил себе руку или ногу?

— Мама, у меня по-прежнему две руки, две ноги и все прочие части тела в полном порядке. Я просто звоню сказать, что люблю тебя.

Наступило долгое молчание.

— Та-а-ак! Ты смертельно болен и жить тебе осталось полгода?

Деклан невольно рассмеялся:

— Угадала! Звоню предупредить, чтобы вы начинали готовить крутые ирландские поминки!

— Хочешь, приглашу дядюшку Джимми с его губной гармоникой?

— Нет, спасибо. Предпочту покоиться в мире.

— Договорились. А теперь, Деклан, объясни, в чем дело?

— Хочу рассказать тебе о женщине, которую я люблю и на которой хочу жениться.

Снова молчание — еще дольше предыдущего.

— Ты шутишь?

— И не думаю. Найдется у тебя пара минут?

— Для любимого сына как-нибудь выкрою.

— Ладно. — Он прошелся по кухне, поднес к губам чашку с холодным чаем. Лед давно растаял, но Деклан сделал большой глоток. — Ее зовут Анджелина Симон. Она сказочно красивая, отважная, гордая и упрямая. Иногда абсолютно невыносимая, но всегда совершенная. Она само совершенство, мам.

— И когда я ее увижу?

— На свадьбе у Реми. Есть только одна проблема, впрочем, нет, две. Вторая та, что она еще не согласилась стать моей женой.

— Не сомневаюсь, это препятствие ты преодолеешь. А что за первая проблема?

Он сел за стол и рассказал матери о Лилибет.

Через несколько минут он, широко улыбаясь, закончил разговор. Поднялся наверх, чтобы вымыться и переодеться — после разговора с Лилибет он чувствовал себя будто запачканным грязью. А затем снова взялся за телефон. Пожалуй, он все-таки встретится с Линой, не дожидаясь завтрашнего дня.

16

По дороге в «Этруа» Деклан завернул в офис к Реми. День свадьбы друга приближался, а в обязанности шафера, как известно, входит организация мальчишника. Общую идею (стриптиз-клуб и море выпивки) Деклан себе представлял, но хотел обговорить с женихом кое-какие детали.

Секретарша набрала номер Реми, и из динамика послышался панический вопль:

— Да-да, пусть войдет! Скорее!

Едва войдя в кабинет, Деклан понял, отчего в голосе друга звучала такая паника.

В одном из кресел, предназначенных для посетителей, сидела Эффи и горько рыдала. Вокруг нее хлопотал Реми, судя по выражению его лица, можно было предположить, что он и сам вот-вот заплачет.

Деклан подавил в себе желание немедленно развернуться и бежать прочь. Нет, нельзя бросать друга в беде. Он прикрыл дверь, подошел к Эффи, погладил ее по плечу.

— Дорогая, неужели ты все-таки ему призналась, что мы с тобой бежим в Вегас?

Эффи подняла на него глаза, а потом закрыла лицо руками и заревела еще пуще.

— Извини, неудачная шутка. — Деклан вытер вдруг вспотевшие руки о джинсы. — Что стряслось?

— Видишь ли, у нас проблема со свадебным банкетом… — начал Реми.

Эффи испустила горестный всхлип.

— Не будет у нас никакого банкета! — простонала она, зарываясь лицом в протянутый Реми носовой платок. — Банкетный зал сгорел! То есть не сгорел, но там на кухне что-то загорелось, и приехали пожарные, и… и…

— И пожар перерос в локальное наводнение, — мрачно объяснил Реми. — Теперь зданию требуется ремонт. К нашей свадьбе точно не успеют.

— Это я во всем виновата!

Деклан склонился над ней с другой стороны.

— Правда? Зачем же ты устроила пожар?

На этот раз Эффи слабо улыбнулась.

— Это я хотела непременно выйти замуж в старинном особняке! Реми говорил, давай снимем зал в гостинице, а я отвечала: нет, хочу романтики… Во что бы то ни стало решила настоять на своем! И что же — до свадьбы меньше трех недель, и… и… и никакой свадьбы не будет!

— Что ты, солнышко, обязательно будет! Найдем другое место, ничуть не хуже. — Реми чмокнул ее в кончик носа. — В конце концов, можем просто расписаться, а свадьбу отложить.

— Но где же нам теперь жениться? В мэрии?

— Милая, мне совершенно неважно, где жениться. — Реми поцеловал ее пальцы. — Главное — на ком!

Эффи шумно вздохнула, шмыгнула носом, прижалась к нему.

— И верно, прости, милый. Я веду себя ужасно глупо. В самом деле, так ли важно, где и как выходить замуж?

— Очень даже важно!

При этих словах оба обернулись к Деклану: Эффи — с глазами, блестящими от слез, Реми — с явным недоумением и досадой.

— Нельзя, чтобы какой-то дурацкий пожар испортил вам праздник! — продолжал Деклан. — Почему бы вам не отпраздновать свадьбу у меня?

— Что значит «у тебя»? — не понял Реми.

— У меня, в Доме Мане. А что? Места там хватит, это уж точно. Бальную залу надо доделать, но время еще есть. В крайнем случае найму бригаду маляров. Фасад я сегодня утром закончил. Кухня, библиотека, гостиные — готовы. Сады в порядке. Конечно, есть еще над чем поработать, но мелких огрехов гости не заметят. Они увидят дом, сад, послушают истории о привидениях и еще много лет будут об этом вспоминать!

Прежде чем Реми успел ответить, Эффи схватила Деклана за обе руки.

— Ты серьезно?!

— Вполне. Почему бы и нет?

— Дек… — начал Реми, но тут Эффи вскочила и, оттолкнув жениха, бросилась Деклану на шею.

— Я тебя обожаю! — С этими словами она расцеловала его в обе щеки. — Ты лучше всех на свете! — Новый звучный поцелуй. — Ты ангел! Ты святой!

Деклан ухмыльнулся.

— Если не возражаешь, мы с твоей невестой хотели бы остаться вдвоем, — проговорил он, повернувшись к Реми.

Эффи, смеясь, закружилась по кабинету.

— Боже мой! Так у меня все-таки будет свадьба в старинном особняке! Ох, Деклан, мне бы не стоило соглашаться, ведь теперь к тебе явится толпа незнакомых людей, будут бродить по дому, вытопчут все лужайки… И все-таки соглашусь, потому что я так об этом мечтала! Но обещаю, обещаю, тебе ничего не придется делать! Всю подготовку я возьму на себя! И буду у тебя в долгу до самой смерти!

— Ладно, договорились, принесешь мне в жертву первенца, и мы квиты.

Реми, присев на край стола, изумленно покачал головой.

— Я сказал, что готов жениться на тебе где угодно и когда угодно, а он всего лишь предложил какие-то древние развалины — какого же черта ты целуешься с ним, а не со мной?

— А твоя награда, милый, еще впереди! — Однако, вспомнив о женихе, Эффи обняла его, положила голову ему на плечо. — Реми, я хочу, чтобы свадьба у нас была прекрасной, как в сказке! Или как во сне. Я так об этом мечтала!

— Понимаю, солнышко. И я хочу того же самого. Так что забацаем крутую вечеринку, идет?

— Идет! — Сжав его в объятиях в последний раз, она снова закружилась по комнате, от недавних слез не осталось и следа. — Можно мне съездить к тебе прямо сейчас? — спросила она Деклана. — Захвачу с собой маму и сестру, мы посмотрим дом и все распланируем.

— Конечно.

— Спасибо! — Она снова чмокнула его в щеку. — Спасибо! — И в другую. — Спасибо! — А теперь в губы. — Реми, и ты приезжай, как только освободишься. Да, Дек, — добавила она, уже направляясь к дверям и доставая на ходу мобильный телефон, — свадьба у меня будет в голубых и розовых тонах. Не возражаешь, если мы выкрасим дом в голубой и розовый?

У Дека отвисла челюсть. Ответить он не успел — за Эффи уже захлопнулась дверь.

— Она… она ведь шутит, правда?

— Будем надеяться. — Реми испустил глубокий вздох. — Мой верный друг, ты не представляешь, во что ввязался. Ты очень нас выручил, и я тебе благодарен, но хочу предупредить сразу: впереди тебя ждет пара недель чистого безумия.

— Я просто не мог смотреть, как Эффи плачет. И вообще, почему бы и нет? Что в этом такого?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда познакомишься с ее матушкой!

— А какая у Эффи матушка?

— Жуткая женщина!

— Ну, — улыбнулся Деклан, — опыт общения с жуткими матерями у меня, увы, есть.

Добрые дела улучшают настроение — вот почему Деклан входил в «Этруа», улыбаясь до ушей. Нет, если честно, конечно, не только поэтому. Еще и потому, что предвкушал встречу с Линой.

Она стояла за стойкой — готовила коктейль и болтала с кем-то из постоянных посетителей. При появлении Деклана взгляд ее рассеянно скользнул к дверям, остановился на нем и замер. И, пока он пробирался между столиками к стойке, Лина не сводила с него глаз.

Впрочем, она еще успела налить и вручить жаждущему чашку кофе, прежде чем он заключил ее в объятия и, оторвав от земли, впился в ее губы поцелуем под аплодисменты и приветственные крики завсегдатаев и туристов.

— Я скучал по тебе, — широко улыбнулся он, оторвавшись от ее губ.

— Да уж, вижу, что соскучился! — Озорно улыбнувшись, она потрепала его по щеке. — А теперь верни меня на землю. Я на работе.

— Найди себе замену.

— Милый, я действительно занята. Присядь, сейчас принесу тебе пива.

Но вместо этого он взметнул ее в воздух, подхватил другой рукой под коленками, толкнул локтем дверь на кухню. Там открывал пакет сока бармен с дредами.

— Эй, приятель! — окликнул его Деклан. — Лину нужно подменить на полчасика. Не возражаешь? — и кивнул в сторону бара.

— Само собой!

— Деклан! — прошипела Лина. Она не сопротивлялась — видимо, понимала, что это разочарует зрителей. — Это же мой бизнес!

— Вот именно. Спасибо, — кивнул он парню, устремившемуся за стойку. — Это твой бизнес, и ты его отлично организовала, так что полчаса он вполне проживет без тебя.

Великодушный бармен поспешил вперед и открыл ему дверь. Деклан вынес Лину на улицу, провожаемый взглядами прохожих, свернул во дворик.

— Голубчик, я терпеть не могу, когда на меня давят!

— Разве я на тебя давлю? Я тебя несу. Где запасной ключ? — поинтересовался он, поднимаясь на второй этаж. Лина молчала, и он пожал плечами. — Ладно. Если я сделаю с тобой то, что хочу, прямо на галерее, нас арестуют за оскорбление общественной нравственности, но на такую жертву я готов пойти.

— Под цветочным горшком. Второй горшок слева.

— Отлично!

К изумлению Лины, он не поставил ее на ноги, а перекинул через плечо и, нагнувшись, достал ключ из-под горшка. Как видно, она недооценила его силу и свою реакцию на нее.

— Между прочим, ты скинула пару фунтов, — заметил он, вставляя ключ в замок.

— Прошу прощения? — отозвалась Лина холодно, стараясь выдержать тон неприступной южной красавицы, что было не так-то легко, когда висишь на плече у мужчины.

— Тосковала по мне, должно быть? — Он протиснулся внутрь и захлопнул дверь ногой.

— Не могу описать, как я польщена тем, что ты оторвался от своих занятий и заехал поиметь меня по-быстрому, но…

— О, кстати, отличная мысль! Правда, в моей программе это был не первый пункт, но почему бы и нет? — И, перехватив ее поудобнее, он направился в спальню.

— Деклан, вот сейчас я начинаю по-настоящему злиться! Немедленно отпусти меня или…

Договорить ей не удалось — Деклан бросил ее на кровать. Глаза ее из-под спутанных волос сверкали гневом. Но не только. Что за картина! Именно то, что ему сейчас нужно!

— Какого черта на тебя нашло?! Врываешься ко мне в бар, словно ты здесь хозяин. Перекидываешь меня через плечо и уносишь, как военный трофей. Думаешь, я обязана тебя обслуживать в любое время дня и ночи? Поищи себе постельную грелку в другом месте!

Деклан только ухмыльнулся в ответ и принялся снимать ботинки.

— Я серьезно. Убирайся немедленно!

Деклан снял второй ботинок, затем рубашку.

В ответ раздался залп отборных местных ругательств, из которого он понял едва ли треть.

— Дорогая, помедленнее! — взмолился он, расстегивая джинсы. — Можно еще раз: я свинья и должен жариться в аду или я должен отправиться в ад и угоститься там жареной свининой?

Тут она вскочила и бросилась на него. Но к этому Деклан был готов — в сущности, этого он и ждал. Настало время для борьбы в партере, для яростной и жаркой возни, и то, что Лина не стеснялась пускать в ход ногти и зубы, делало эту борьбу только слаще.

Она вопила, молотила его кулаками, пинала ногами, брыкалась, как молодая кобылка, но он подмял ее под себя и впился в ее губы жарким поцелуем.

— Не ждала такого? — Задыхаясь, он разорвал на ней блузку. — А мне, знаешь ли, надоело соответствовать всем твоим ожиданиям!

— Прекрати! Перестань сейчас же! — Сердце ее под его жадными руками билось, как сумасшедшее. Да, такого она совершенно не ждала и тем более не ждала, что его внезапная грубость и властность породит в ней такое возбуждение.

— Посмотри на меня! — Он схватил ее за обе руки. — Скажи, глядя мне в глаза, что ты этого не хочешь, что не хочешь меня. Скажи — и я тут же уйду.

— Отпусти меня! — Взгляд ее оставался твердым, но голос предательски дрожал. — Немедленно отпусти!

Он отпустил одну ее руку.

— Говори же. — Она чувствовала, как содрогается его мощное тело. — Хочешь — или нет?

Запустив руку ему в волосы, Лина притянула его к себе.

— J'ai besoin!

«Я хочу…» Нет, не так. Эти слова означали: «Ты мне нужен».

Она обвила его ногами, словно цепями. Прильнула к губам, больно укусив за нижнюю губу и не заметив этого.

— Возьми меня! — потребовала она. — Быстро, грубо! Я так хочу!

Он скользнул рукой под мини-юбку, сдернул влажные трусики. Мокрые от пота тела слились воедино.

— Ну, держись! — проговорил он и ворвался в нее.

Она громко вскрикнула, что-то ослепительное взорвалось в ней и мгновенно распространилось по всему телу, охватив его жарким пламенем вожделения. Деклан снова вонзился в нее — глубже, сильнее, и крик повторился. Он заполнял ее целиком, он утолял ее жажду и вновь ее разжигал. Не помня себя, Лина впилась ногтями ему в спину.

«Еще, еще!» — кричал ее разум. «Еще, еще!» — требовала плоть.

Тело Деклана горело, как в огне — легкие, сердце, чресла. Свирепый жар несказанного наслаждения туманил зрение, заставлял забыть обо всем на свете.

Все исчезло — остались лишь бьющие в окно солнечные лучи, далекие гудки автомобилей и ритмичные движения двух влажных тел, слившихся воедино.

И глаза ее — темные, бездонные и блестящие, как оникс, не отрывающиеся от его глаз.

Люблю тебя! Бесконечно люблю!

Он не знал, произнес ли эти слова вслух или они возникли лишь в его мозгу. Но глаза ее изменились — на миг словно ослепли, затуманенные почти невыносимым наслаждением.

Она коротко всхлипнула, забилась под ним. Беспомощный, полубезумный, он содрогнулся всем телом и излил в нее свое семя.

Задыхаясь, он рухнул на нее. Она все дрожала и извивалась под ним; казалось, это длилось бесконечно, но вот содрогания ее стали слабее, реже, и вот она затихла.

— Не могу пошевелиться, — пробормотал Деклан. Сейчас он чувствовал себя опустошенным, бессильным — таким невесомым, что, казалось, его может унести легчайший ветерок.

— И не надо, — прошептала она, касаясь губами его шеи.

Это прикосновение поразило его трогательной нежностью, словно едва различимая радуга поднялась на небе после грозы.

— Веришь, что я пришел просто с тобой поговорить?

— Не верю.

— И напрасно. Хотел сначала поговорить, а потом заняться любовью. Пришлось скорректировать планы. Теперь я должен тебе блузку и, кажется, что-то из нижнего белья.

— Считай, мы в расчете.

Собравшись с силами, он смог приподняться на локтях и взглянуть на нее. Щеки ее пылали. Влажные завитки волос прилипли к вискам, рассыпались по смятой простыне.

Ему захотелось погладить ее, как пушистого милого котенка.

— Знаешь, ссора, оказывается, чертовски возбуждает, — проговорил он.

— Меня тоже. Странно — я ведь хотела с тобой расстаться.

— Правда?

— Правда. — Она погладила его по щеке, удивленная нахлынувшей на нее нежностью. — Твердо решила: вместе нам не бывать. И тут ты врываешься в бар, весь такой сильный и сексуальный, хватаешь меня в охапку, куда-то тащишь — и решимости как не бывало. Милый, что ты делаешь с моим разумом? И зачем?

— Затем, что ты для меня дороже всего на свете.

— Вот нашел сокровище! — Она легонько толкнула его в плечо. — Ладно, слезай. Ты весь мокрый, и я тоже.

— Сейчас примем душ, а потом поговорим. Да, поговорим, — повторил он, заметив, что она вздернула бровь. — Слово скаута! — И он поднял два пальца вверх.

— Мне надо на работу.

— Анджелина!

— Ладно, ладно! — Она махнула рукой, понимая, что спорить с ним бесполезно. Он упрям, но, как ни странно, это ее почему-то заводит! — Иди в душ, а я позвоню в бар и попрошу, чтобы меня подменили еще на час… Или на два?

Едва он вышел из душа, Лина тут же проскользнула в ванную. Должно быть, специально, чтобы оттянуть разговор. Деклан не стал ее торопить: пошел на кухню, нашел там, как и ожидал, кувшин холодного чая, наполнил два стакана.

Когда появилась Лина все в той же соблазнительной мини-юбочке и свежей блузке, он протянул ей стакан.

За последние дни она почти покорилась неизбежному, хотя внутренняя борьба не прекращалась в ней ни на минуту: Лина страшно тосковала по Деклану и ругала себя за это, называя слезливой дурой. И все же, просыпаясь по ночам, Лина безотчетно тянулась к нему и лишь мгновение спустя вспоминала, что его нет рядом. А стоя за барной стойкой, вскидывала глаза на каждого входившего посетителя в тайной надежде, что это Деклан.

И вот, когда в сотый раз она посмотрела на дверь, это действительно оказался Деклан. И Лина испытала такую всепоглощающую радость, такое безграничное облегчение, что даже разозлилась на него за это еще прежде, чем он, как долгожданную добычу, перекинул ее через плечо и поволок в спальню.

— Деклан, — начала Лина. — В ту нашу последнюю встречу я была к тебе несправедлива. Честно говоря, мне было не до справедливости.

— Если хочешь извиниться — не надо. Я нарочно тебя разозлил. Лучше злиться, чем грустить, а она тебя не только разозлила, но и сильно расстроила.

— Еще бы! Ты не представляешь, как мне мерзко знать, что она сейчас у бабули, и знать, чем это кончится. И я ничего не могу сделать, ничего не могу исправить. Но тебя это не касается, и мне не следовало тебя в это втягивать.

— А ты меня и не втягивала, просто так вышло. — Он наклонил голову. — Поправь меня, если ошибаюсь: кажется, у тебя создалось впечатление, что я в силу своего происхождения и воспитания не готов иметь дело с темными и грязными сторонами жизни. Особенно твоей.

— Дек, я вовсе не считаю тебя каким-то тепличным цветочком! Но эта сторона жизни — моей жизни — действительно не для тебя. Такого человека, как моя мать, ты просто не встречал в своей жизни.

— Ну почему же не встречал?! Вот, например, сегодня она заходила меня навестить.

От раскрасневшихся щек Лины отхлынула кровь.

— К-как?

— Сегодня около полудня Лилибет нанесла мне визит. Я думал о том, стоит ли тебе об этом рассказывать, но решил, что не стану ничего от тебя скрывать. И лгать не стану, даже чтобы пощадить твои чувства. Она явилась, напросилась на чашку чая. Потом попыталась меня соблазнить.

— Мне очень жаль, — едва выговорила Лина. В горле у нее першило, а губы стали холодными как лед. — Больше такое не повторится, я за этим прослежу.

— Помолчи. Неужели я похож на того, кто нуждается в твоей защите? И ярость свою прибереги, пока я не закончу, — добавил он. — Когда она потянулась к моей ширинке, я ей посоветовал не позориться и убрать руки. Тогда она плюхнулась на стул и зарыдала.

Он присел на подлокотник софы, невольно подумав о том, как неуместно звучит этот рассказ в теплой, уютной гостиной — в мире Лины.

— Рыдала она весьма выразительно, много слез выдавить не удалось, но она очень старалась. Легенда была такая: за ней гонятся какие-то злодеи и непременно убьют и ее, и тебя, и мисс Одетту, если она не заплатит им пять тысяч долларов. Что же ей, бедной, делать, куда податься?

Щеки и скулы Лины снова окрасились румянцем, теперь румянцем гнева и стыда.

— И ты дал ей денег?! Как ты мог поверить…

— Думаешь, я не только тепличный цветочек, но и безмозглый болван? — Деклан театрально вздохнул. — Ты, милая, испытываешь мое терпение. Разумеется, я ни цента ей не дал и ясно дал понять, что здесь ей ловить нечего. Тогда она взбесилась и перешла к угрозам — заявила, что отправится к моим родителям и все им расскажет. Как видно, она расспрашивала обо мне и кое-что выяснила. Она решила, что мои родственники будут в ярости, если узнают, что их белокурый мальчик подпал под твои чары. Ну а чтобы закрепить эффект, пообещала сообщить, что я переспал и с ней.

— Она может! — проговорила Лина непослушными губами. — Ты не знаешь, на что она способна, Деклан! Она…

— Я ведь просил не перебивать, пока не закончу, — невозмутимо заметил Деклан. В голосе его не было ни гнева, ни раздражения — лишь спокойствие и уверенность. — Перейдя к шантажу, она взвинтила сумму вдвое — до десяти тысяч. Боюсь, мой ответ ей не понравился — я просто взял ее за шкирку и выкинул за дверь. Вот так. Теперь можешь злиться, если хочешь… Не плачь! — строго сказал он, заметив, что глаза ее наполнились слезами. — Она ни одной слезинки твоей не стоит.

— Неужели ты не понимаешь, что я сейчас чувствую?!

— Понимаю. Оба мы взрослые люди, оба знаем, что к тебе все это не имеет никакого отношения. И все же тебе больно и стыдно. И мне жаль, что пришлось причинить тебе новую боль.

— Ты здесь вообще ни при чем! Дело во мне! — Она сердито смахнула с ресниц слезы. — Я пыталась тебе объяснить с самого начала…

— Но ведь и ты здесь ни при чем, Лина. Я вглядывался в нее. Очень внимательно ее рассмотрел. И, знаешь, не увидел ничего общего с тобой. Абсолютно ничего. Наследственность — лотерея: никогда не знаешь, что выпадет. И важно не то, что мы получаем от родителей при рождении, а то, какими делаем себя сами благодаря родительским генам или вопреки им.

— Но я никогда от нее не избавлюсь! Никогда! Что бы я ни делала!

— Это верно.

— Прости… Нет, я все-таки это скажу! — воскликнула она, увидев, как он напрягся. — Я прошу прощения за то, что она явилась к тебе домой. Что марала своим грязным языком твою семью. И хочу попросить, чтобы ты не рассказывал об этом бабуле.

— Не буду, конечно.

Лина встала, обвела взглядом комнату. Она любила свой дом, в котором все, до самой последней мелочи, носило на себе отпечаток ее собственного «я». Ценила свою жизнь по той же причине. А этот мужчина страстно стремился стать частью ее жизни, и поскольку его она тоже ценила, то чувствовала, что должна все ему объяснить.

— Она меня бросила, когда мне и двух недель не исполнилось, — начала Лина. — Просто однажды утром села за руль бабушкиной машины и укатила. Машину бросила по дороге. Вернулась, когда мне было уже три года.

— А твой отец?

Лина пожала плечами.

— Отец — по настроению. Один раз она мне рассказала, что у нее с этим парнем была великая любовь, но его родители были против и услали его куда-то за тридевять земель. В другой раз — что ее изнасиловали по дороге из школы. В третий — про миллионера-соблазнителя, который когда-нибудь вернется и увезет нас с собой на Багамы.

Она повернулась к Деклану, чувствуя, что сейчас должна смотреть ему в лицо.

— А правду сказала, когда мне было уже восемнадцать. Вот тут я поняла, что на этот раз она не врет. Она была под кайфом, не особо думала, что говорит, к тому же ей хотелось меня задеть. — «Да откуда мне знать, кто твой чертов папаша? — сказала она. — Знаешь, сколько их у меня было? И все одинаковые. Не все ли равно, кто из них твой отец?»

— Она была шлюхой, Деклан. Все об этом знали, все об этом судачили. Маленькой я не понимала этих разговоров, потом начала понимать. Когда она забеременела, вернулась под крылышко к родителям. Делать аборт побоялась: думала, что умрет и попадет в ад или что-то в этом роде. Вот и родила меня. Родила и бросила. И за то, и за другое спасибо. Но только за это.

Тяжело вздохнув, Лина снова села.

— В общем, вернулась она, когда мне было три года. В первый раз исполнила свою обычную арию: мол, она получила суровый урок, стала другим человеком, раскаивается, хочет загладить… Продержалась несколько дней — и опять исчезла. Потом это повторялось снова и снова. Иногда она появляется вся в синяках, избитая каким-нибудь ублюдком, с которым связалась на этот раз, или больная, или просто обдолбанная. Но Лилибет всегда возвращается.

— И каждый раз причиняет тебе боль, — тихо закончил Деклан. — И тебе, и мисс Одетте.

— Она всем причиняет боль, это ее единственный талант. На мое тринадцатилетние она пришла под кайфом. Мы устроили домашнюю вечеринку, пригласили всю родню, моих школьных друзей с родителями. А она явилась в обнимку с каким- то забулдыгой, оба упоротые в хлам. Устроила омерзительную сцену. Трое моих дядьев их просто выкинули оттуда… Извини, мне надо закурить. — И она быстро вышла из комнаты.

Минуту спустя Лина вернулась с сигаретой.

— В следующий раз она объявилась, когда мне было шестнадцать. В то время я встречалась с одним мальчиком, была в него влюблена без памяти. Она его напоила, угостила таблетками и затащила в постель. Его трудно винить — он был ненамного меня старше; а она решила, что это будет прикольно — отбить парня у дочери. Расположилась с ним в кустах возле дома так, чтобы я непременно на них наткнулась. И так хохотала! У меня до сих пор в ушах звенит ее смех. А в следующий раз появилась, когда я купила эту квартиру. Тогда я пустила ее к себе. Подумала: уж лучше я, чем бабуля. И надеялась, что, может быть, хотя бы в этот раз…

Но прошла неделя — и она снова взялась за свое. Выпивка, наркота, мужики. Приводила их сюда и кувыркалась с ними в моей постели. А потом обокрала меня и сбежала. И тогда я решила — с меня хватит. Все! С ней покончено. Но это никогда не кончится, Деклан. Что бы я ни делала, она не перестанет быть моей матерью.

— А что бы ни делала она, ты не перестанешь быть той, кто ты есть. Радостью и гордостью тех, кто тебя вырастил. Хозяйкой собственной жизни. За это она тебя и ненавидит.

Лина отвечала ему долгим изумленным взглядом.

— Ненавидит… — Прошептала она. — Никогда прежде я не могла этого выговорить, не могла даже подумать… Что за страшные слова: моя мать меня ненавидит! Почему же сейчас, когда ты это сказал, мне стало намного легче?

— Хотел бы я пообещать, что никогда больше не позволю ей сделать тебе больно. Но не буду бросаться пустыми обещаниями. Она и дальше будет причинять тебе боль, Лина, но, быть может, теперь тебе будет не так больно, как было прежде.

— Определенно я тебя недооценивала, — проговорила Лина, задумчиво вертя в пальцах сигарету.

— Точно, я полон сюрпризов. Кстати, раз уж я взялся тебя удивлять: оказывается, Лилибет как-то связана с Домом Мане.

— О чем ты говоришь?

— Сам толком не понимаю. Трудно объяснить, но точно знаю: как-то связана. И знаешь, может быть, к лучшему, что она пришла и сказала мне все, что сказала. Как будто еще один кусочек мозаики встал на место. А еще что-то подсказывает мне, что больше она туда не придет. Позвони бабушке, Лина. Не позволяй этой женщине становиться между вами.

— Об этом я уже думала. Да, наверное, позвоню. Деклан!.. — Она взяла стакан, нерешительно повертела его в руках, поставила на место. Деклан вопросительно поднял брови. — Знаешь, я ведь хотела с тобой порвать.

— У тебя необычный способ прощаться с любовниками.

— Нет, я серьезно. Может быть, в самом деле нам лучше вернуться на шаг назад и остаться… ну, просто друзьями или кем-то в этом роде?

— Друзьями? Отличная мысль. Говорят, крепче всего те семьи, где муж и жена — не только партнеры, но и друзья.

Лина только руками развела:

— О боже мой! Ладно, теперь мне уже точно пора на работу.

— Хорошо. Да, кстати, раз уж зашла речь о семье — у Реми и Эффи возникли некоторые проблемы, так что они отпразднуют свадьбу в Доме Мане.

Лина потерла висок, сбитая с толку внезапной переменой темы.

— В недоделанном доме? Среди инструментов, стружек, банок с краской и…

— Ну-ну, к чему такой пессимизм? От тебя я жду более позитивного подхода, тем более что как раз хочу попросить у тебя помощи. Как насчет вместе покрасить стены?

— Деклан Фиццжеральд, всеобщий спаситель! — вздохнула Лина.

— Ну нет. Я спасаю лишь тех, кого люблю.

Деклан не мог знать, что в то время, когда он подъезжал к офису Реми, Лилибет нанесла ему новый визит.

На этот раз она не планировала застать хозяина. Новая порция «кокса» придала ей отваги. Теперь она вознамерилась отплатить этому сукину сыну, не желающему поделиться с бедной женщиной малой толикой своего состояния. Не дал денег по доброй воле — пусть пеняет на себя, она сама возьмет!

Пройдясь по дому в первый раз, она внимательно все осмотрела и запомнила и теперь, войдя внутрь через черный ход, устремилась прямиком в библиотеку, к письменному столу с откидной крышкой.

По опыту Лилибет знала, что богачи всегда держат под рукой наличность. Она открыла все ящики один за другим и взвизгнула от радости, обнаружив в одном из ящиков пачку пятидесятидолларовьгх банкнот.

Сунув деньги в карман, Лилибет окинула взглядом полки и коробки на полу. Многие книги старинные, должно быть, стоят кучу денег… Но, поразмыслив, книги она решила не брать: они тяжелые, да и продать их будет нелегко. Лучше пошарить наверху — не найдется ли там еще денег или дорогих безделушек.

Лилибет взбежала вверх по лестнице. Мысль о том, что хозяин может вернуться в любую минуту, лишь придавала ей азарта.

Вдруг наверху хлопнула дверь, и Лилибет замерла в испуге. Сердце ее подпрыгнуло и забилось где-то в горле. «Это, должно быть, сквозняк», — успокоила она себя. Старый дом, полный сквозняков. И действительно, в следующий миг она ощутила резкое дуновение холодного воздуха.

Поднялась на второй этаж, дотронулась до дверной ручки и отдернула руку. Потускневшая медь была холодна как лед.

Ладно, неважно. В любом случае ей не сюда. Спальня этого наглого ублюдка дальше по коридору. Лилибет совсем не такая дура, какой все ее считают: вот уже несколько дней она наблюдала за домом и много раз видела, как он выходит на галерею из угловой комнаты.

Дальняя дверь была приоткрыта. Злорадно рассмеявшись — смех ее гулко разнесся по дому, — Лилибет бросилась туда. Выдвинула верхний ящик комода — и точно! Прямо на нее смотрела старинная резная шкатулка.

Золотые запонки — по крайней мере, Лилибет надеялась, что это настоящее золото. Еще одни, серебряные, с какими-то синими камешками. Золотые часы. А еще коробочка, и в ней кольцо — два переплетенных сердечка, рубиновое и бриллиантовое.

Лилибет вытащила шкатулку, открыла другие ящики, порылась и в них. В нижнем обнаружила еще одну пачку наличных.

«Ну, сукин ты сын, теперь ты мне за все заплатишь!»

Деньги она сунула в шкатулку, а шкатулку — под мышку.

Шумно, возбужденно дыша, она с торжеством оглядывалась вокруг. Может, все тут разгромить для полноты картины? Хотя нет, такие развлечения — для сопливых малолеток. А она, Лилибет Симон, давно уже не малолетка, она женщина многоопытная и умеет рассуждать практически.

Не случайно к Дому Мане она пришла кружным путем, чтобы никто, даже мать, ее не выследил.

Сбыть краденое, пополнить запас кокаина, смыться из города — на все это требуется время. А она и так уже слишком долго здесь проторчала. Незачем задерживаться и не стоит оставлять лишних следов.

Однако, выйдя на лестничную площадку, она вдруг остановилась и устремила взгляд вверх.

Интересно, а что у него на третьем этаже? А вдруг там-то он и прячет самое интересное? Что-нибудь такое, чего ей хватит на долгие месяцы, может, и на годы безбедной жизни?

Словно зачарованная, Лилибет медленно двинулась вверх по ступенькам. Руки ее были холодны как лед, дыхание со свистом вырывалось из груди. Какое-то непреодолимое влечение гнало ее вперед. Чего ей бояться? В конце концов, она в доме совершенно одна, как будто она здесь хозяйка…

Хозяйка этого дома.

Шаг. Еще шаг. Леденящий холод, внезапная сухость в горле, дрожь во всем теле, но ничего этого Лилибет будто и не замечала.

Голоса? Откуда — здесь же никого нет?! Словно проснувшись, она резко остановилась. Нет, лучше ей уйти, что-то не так в этом доме, что-то очень сильно не так…

Но она продолжала медленно идти вперед, словно чьи-то невидимые руки толкали ее в спину. Вот остановилась перед дверью, трясущейся рукой взялась за ручку…

Она хотела осторожно приоткрыть дверь — просто взглянуть, что там внутри, — но от ее прикосновения дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену.

Лилибет услышала отчаянный плач младенца. Увидела женщину, распростертую на полу, и навалившегося на нее мужчину. Невидящими, мертвыми глазами женщина смотрела прямо на нее.

Мужчина — золотистые волосы его блестели в тусклом свете — повернул к ней голову. Лилибет хотела закричать, но не могла.

А в следующий миг что-то ворвалось в нее и на мгновение стало ею. На долю секунды она ощутила себя кем-то — или чем-то — иным. Чудовищем, не человеком.

Затем это ощущение исчезло. Иное — чем бы оно ни было — пронеслось сквозь нее. Лилибет увидела, как на пороге комнаты материализуется из воздуха новая фигура — фигура высокой статной женщины в халате до пола.

— Ж-Ю-ЛЬ-Е-Н!

В невыразимом ужасе Лилибет бросилась бежать.

17

Двадцать четыре часа назад Деклан ломал голову над тем, где найти дополнительные руки, а теперь не понимал, чем занять эту орду добровольных помощников. Похоже, на свадьбу к Реми и Эффи собралась вся Луизиана, и каждый будущий гость спешил предложить руку помощи.

Кого здесь только не было: маляры, плотники, сантехники, не говоря уж о неквалифицированной рабочей силе! Деклану невольно думалось: если бы все они приложили руки к ремонту того банкетного зала, что пострадал при пожаре, управились бы за один день!

Но вслух он этого, конечно, не сказал.

Он был искренне благодарен за помощь, хоть порой и хмурился при мысли о том, что в его драгоценном доме хозяйничает толпа чужих людей.

Например, затянуть сеткой галерею второго этажа с задней стороны дома он определенно предпочел бы сам. Впрочем, утешал себя Деклан, один хороший ураган — и такая возможность ему представится.

Пол в бальной зале он тоже хотел отполировать самостоятельно, но не беда, в доме еще множество полов, требующих его внимания!

А против того, чтобы фасад красили посторонние, он и вовсе не возражал. Работа тяжелая и нудная, к тому же на жаре, а он, скинув с себя эту задачу, может заняться чем-нибудь поинтереснее, например, привести в порядок будуар на первом этаже, или повесить в холле люстру, или закончить прихожую.

Да мало ли чем можно заняться в Доме Мане!

Кроме того, ему нравилось смотреть, как по дому с озабоченным видом носится Эффи. Хотя, когда здесь появилась ее мать, радость Деклана несколько поблекла. Миссис Рено, внушительного вида дама, обладала орлиным глазом и командирским голосом, Деклан сразу понял, почему Реми назвал ее «жуткой женщиной».

Откровенно говоря, ей на глаза Деклан старался не попадаться.

На второй день кампании Деклан вышел на заднюю галерею посмотреть, как продвигается работа. Сам он только что закончил укладывать плитку и был весь в керамической пыли.

Шум в доме стоял страшный — гул голосов, радио, стук инструментов. Хоть Деклан и любил общество, сейчас многое отдал бы за час уединения.

— Джим Риди, я тебе что говорила насчет стекол? — послышалось мощное контральто миссис Рено. — А ну-ка, три хорошенько! Ты же не хочешь, чтобы на свадебных фотографиях было заметно, что окна в разводах!

Услышав этот голос, Деклан развернулся, решительно повернул в противоположную сторону и едва не наткнулся на Одетту.

— Ох, прошу прощения! Я вас не ушиб? Простите, я вас не заметил — так спешил сбежать отсюда.

— Я смотрю, у тебя полон дом народу!

— Это точно. Генеральша Рено собрала ополчение и ведет его в бой, а если ко дню свадьбы дом будет не готов, нас всех расстреляют. — Повинуясь инстинкту самосохранения, он подхватил мисс Одетту под локоток, увлек в библиотеку и плотно прикрыл за собой дверь. — Вот думаю, не переехать ли мне к вам?

Она улыбнулась в ответ, но улыбка не коснулась ее глаз.

— Какой же ты хороший человек, Деклан! На все готов, чтобы помочь друзьям.

— Не такая уж великая жертва — впустить к себе в дом кучу бесплатных работников, а самому уйти с дороги и не отсвечивать.

— Но я-то вижу: с куда большей радостью ты отослал бы их по домам и продолжал трудиться над домом сам.

— Да, пожалуй. — Он пожал плечами, пригладил пыльные волосы пыльной рукой. — Но я без работы не останусь. На втором этаже отделана только одна комната, а в помещения для слуг или на третий этаж я еще и вовсе не заглядывал. Мисс Одетта, скажите мне, что случилось?

— Подожди. Не так сразу. — Поставив принесенную с собой сумку, она огляделась вокруг. На полках уже стояли книги, но большая их часть еще лежала в коробках у стен. Целые горы книг, старых и новых, — миры, заключенные в разноцветные переплеты.

— Ты умеешь смотреть вперед, — проговорила она после долгого молчания. — Видишь то, что должно быть, и делаешь это реальностью. Это редкий дар.

— А иные называют это узколобостью и упрямством.

— Ну нет! Ты умеешь смотреть вглубь и видеть суть вещей. А то, что всегда выполняешь задуманное, — это не упрямство, а внутренняя сила. Ты мне очень по душе, Деклан.

— Как и вы мне. Мисс Одетта, присядьте, пожалуйста. У вас усталый вид. — И не просто усталый — измученный. — Может быть, принести вам чего-нибудь холодного?

— Не надо, а то еще наткнешься на Сару-Джейн Рено. Вот уж кто действительно упрям, но ее я за это не виню.

— Она мне велела сходить в парикмахерскую, — пожаловался Деклан, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Причем до воскресенья, чтобы не было заметно, что я подстригся к свадьбе. А накануне свадьбы она заедет сюда, развесит по всем ванным комнатам собственные полотенца и разложит душистое мыло. Чтобы я стал мыться душистым мылом? Да ни в жизнь! И еще распорядилась привести сюда побольше комнатных растений, чтобы они освежали атмосферу.

— Дорогой мой, она просто нервничает. И неудивительно, ведь Эффи — ее младшая, любимая дочка. — Одетта решительно сжала губы. — Деклан, мне стыдно говорить то, что я сейчас скажу. Не удивлюсь, если после этого разговора ты попросишь меня больше сюда не приходить.

Эти слова не на шутку его встревожили, а еще сильнее встревожила боль, которую он увидел в ее глазах.

— Мисс Одетта! Не представляю, что может сделать вас нежеланной гостьей в этом доме. Что случилось? Кто вас обидел?

— О господи! Если это разрушит ваш с Линой роман, никогда себе не прощу! — вздохнула Одетта. — Моя дочь обворовала тебя. Забралась к тебе в дом и украла твои вещи.

Поникнув головой, она достала из сумки резную шкатулку.

— Вот это я нашла у нее в комнате. Сразу поняла, что это твое, еще до того, как заглянула внутрь и увидела там запонки с твоими инициалами. Не знаю, все ли на месте. Если чего-то не хватает…

— Давайте поглядим. И присядьте, мисс Одетта. Пожалуйста.

Кивнув, она тяжело опустилась в кресло.

Подавив гнев, Деклан поставил шкатулку на стол и открыл. Кольцо было на месте — едва он это заметил, как ярость его сменилась облегчением.

— Отбой! — выдохнул он с облегчением. — Самое дорогое — на месте! — Сколько он мог судить, на месте было и все остальное, кроме пары тысяч долларов, скрепленных старинным зажимом для денег, принадлежавшим его прадедушке. — Ничего не пропало.

— Не верю, — со вздохом отозвалась мисс Одетта.

— Ну, пропало несколько баксов. Велика ли беда?

— Скажи мне сколько, я отдам.

— Неужели вы думаете, что я возьму у вас деньги? — Сдерживаемый гнев его вырвался наружу. Старая женщина вздрогнула. — Посмотрите на меня! Вы что, серьезно думаете, что я способен взять у вас деньги — сейчас или когда-нибудь в будущем?

Губы Одетты задрожали, и она плотно сжала их.

— Я в ответе за то, что случилось.

— Вот уж нет! И пожалуйста, больше ни слова о том, что вы мне возместите ущерб, иначе мы с вами больше не друзья!

Хоть Одетта и клялась себе не плакать на глазах у Деклана, по щеке ее покатились слезы.

— Насчет Лилибет я себя не обманываю. Никогда ей не стать такой, как я хотела. Никогда у нее не будет той судьбы, какую я желала для нее. То, о чем я мечтала с той минуты, как ощутила в себе новую жизнь, не сбудется. И все же она подарила мне Лину.

Одетта достала носовой платок, аккуратно вытерла щеки. Больше слез не будет.

— Обокради она меня и сбеги, я бы не удивилась. К этому я была готова. Но и в голову мне не приходило, что она залезет к вам. О таком я не подумала. Простите меня!

— Мисс Одетта, прошу вас, посмотрите на меня и скажите, виню я вас в случившемся или нет?

— Знаю, знаю, что не винишь. Ты хороший человек, Деклан Фицджеральд. Как бы я хотела, чтобы у вас с моей Линой все сложилось! Господи, о чем я только думаю: моя дочь обворовала человека, а я сижу и сватаю его за свою внучку!

— Не переживайте. Я ведь тоже очень хочу, чтобы у нас с Линой все сложилось. — Он протянул ей коробочку с кольцом. — Вот это я купил для нее. Вы уж замолвите за меня словечко, чтобы она не отказалась от этого подарка.

Посмотрев на кольцо, Одетта глубоко вздохнула.

— Очень подходит ей. Видит бог, подходит! Сердце у моей Лины щедрое и благородное, но все в шрамах. Она сильная, моя девочка. Очень сильная. Умеет держать удар и стойко переносить боль. Но, быть может, пора ей вспомнить о том, что жизнь — не только борьба, что каждому из нас порой нужно снимать доспехи и откладывать оружие. Да, я непременно ей об этом скажу.

— Вот и хорошо.

— А ты заранее подумай, чем ее удержать, ведь, услышав, что ты задумал, она рванется прочь, словно птица из силка. Я знаю свою девочку — так оно и будет.

— Об этом не беспокойтесь. А где сейчас Лилибет?

— Уехала. С позавчерашнего дня она почти не заглядывала домой. А сегодня утром я нашла это у нее в комнате. Сразу перепрятала туда, где она не найдет, а когда она вернулась, у нас с ней вышел нелегкий разговор. Она собрала вещички и была такова. Но рано или поздно вернется, — добавила она тем же тоном мрачного смирения, какой Деклан уже слышал в словах от Лины. — Через год, может, через два. И все повторится сначала.

— Что ж, тогда и подумаем, что с этим делать. — Наклонившись, он поцеловал старушку в морщинистую щеку. — Не грустите, мисс Одетта. Все образуется. — Глаза ее снова наполнились слезами, и он сжал ее руку. — Что бы там Лина об этом ни думала, но мы уже одна семья. Я вас люблю как родную. И на меня вы всегда можете рассчитывать.

— Когда познакомлюсь с твоей матерью, — улыбнулась сквозь слезы Одетта, — непременно поблагодарю ее за такого сына!

— Она наверняка будет рада услышать ваши слова. А теперь давайте пройдемся по дому, посмотрим, что здесь творится. И если навстречу нам попадется мадам Рено, я спрячусь за вашей юбкой!

Он знал, что продолжение последует очень скоро, и не ошибся. К вечеру того же дня, когда волонтеры один за другим покидали дом, а Эффи с матерью, усыпив бдительность Деклана, поймали его в саду позади дома, с чувством огромного облегчения увидел он краем глаза, как из-за угла выходит Лина и направляется прямиком к нему.

Быть может, хотя бы появление Лины спасет его от дизайнерского рвения двух энергичных дам?

— Перила лестницы и балюстраду галереи завесим тюлем и кружевами.

— Угу.

— И повсюду расставим белые корзины с цветами. С белыми.

— Обязательно.

— Флористы начнут работу в день свадьбы с утра. Вы, Деклан, пожалуйста, откройте им дверь, проследите, чтобы у них был доступ во все комнаты, которые я отметила на плане, а сами постарайтесь не путаться у них под ногами — больше от вас ничего не нужно.

— Хорошо-хорошо… Лина, как я рад тебя видеть! — За ее руку он схватился, словно утопающий за соломинку. — А мы тут обсуждаем оформление дома к свадьбе.

— Что за свадьба без цветов! — громогласно провозгласила миссис Рено и отметила что-то в блокноте, который всегда держала под рукой. — Здравствуй, Лина, как поживаешь?

— Отлично, мисс Сара-Джейн. А этот дом, по-моему, идеальное место для торжества. Деклан, прекрасная идея! Эффи, ты, наверное, с ума сходишь от нетерпения?

— Уже сошла! — радостно сообщила Эффи.

— Не волнуйся! Вот увидишь, все пройдет как нельзя лучше! — Лина беспечно болтала и улыбалась, но темные глаза ее метали молнии. — Эти рододендроны на свадьбе будут выглядеть просто сказочно!

— Да, сады здесь очень живописные, — согласилась миссис Рено и снова сверилась со своим блокнотом. — Жаль только, не успеем поставить перед домом беседку и высадить душистый горошек! — И она бросила на Деклана укоризненный взгляд поверх очков.

— Ну… гм… может, Фрэнк и Фрэнки что-нибудь придумают? А теперь прошу меня извинить, я собирался кое-что показать Лине…

И, подхватив Лину под руку, он почти бегом бросился на галерею второго этажа — подальше от мадам Рено и остатков ее сегодняшнего ополчения.

— Прямо как муравьи, — бормотал он на ходу. — Не успеешь оглянуться — расползаются повсюду.

— О ком ты?

— О людях. Они везде. Разве что… может быть, спрячемся в бальной зале?

— Что, уже жалеешь, что ввязался в эту историю?

— Не то чтобы жалею, но подумываю после этой свадьбы взять отпуск и сбежать на атолл Мауи. А еще я начал восхищаться женщинами.

— Правда? — Она бросила взгляд вниз: разбросанные в беспорядке инструменты, доски, брезент, и среди всего этого хаоса — мать и дочь сосредоточенно обсуждают тюль и кружева. — С чего бы это?

— Вот посмотри на себя. Ты сейчас кипишь от ярости и при этом мило улыбаешься и поддерживаешь беседу о рододендронах. — Он осторожно заглянул в бальную залу и испустил вздох облегчения. — Все чисто. Так вот, когда у мужика все внутри кипит, пар обычно вырывается наружу. А женщина… — Он перешагнул через порог. — Ну как тебе?

Свет люстры отражался в начищенном до блеска полу, бросал золотистый отсвет на бледно-розовые стены.

— Как здесь просторно!

— Свободное место нам не помешает: мадам Рено собирается пригласить не меньше сотни гостей. А в обычные дни можно использовать вот эту ширму и превращать залу в две гостиные. Теперь посмотри сюда…

Он пересек залу, открыл одну створку резных деревянных дверей.

— Как тебе эта резьба? Ручная работа! Этим дверям больше ста лет. А теперь внимательно посмотри на потолок — видишь? Узор медальонов на потолке повторяет резьбу! Это Тибальд постарался — руки у него просто золотые!

Хоть после разговора с бабушкой у Лины и вправду кипело все внутри, при виде неподдельной радости и гордости Деклана она ощутила, что злость ее рассеивается.

— Ты действительно влюблен в этот дом. Не всякий мужчина так на женщину смотрит, как ты на эту дверь.

— Неужто на дверь я смотрю нежнее, чем на тебя?

— Деклан, на тебя невозможно сердиться! Но объясни мне, почему не сердишься ты? После того, что она натворила, ты должен быть чертовски зол!

— Я и есть чертовски зол. И при следующей нашей встрече Лилибет непременно в этом убедится.

— Но ты не пошел в полицию?!

— Подумал и решил не ходить. Да, может быть, удалось бы вернуть какую-то часть денег, но ценой стыда и позора для мисс Одетты.

— Она и так стыдится.

— Знаю. Так зачем взваливать на нее лишний груз? Все, что мне было дорого, ко мне вернулось.

— Господи, Деклан, она влезла к тебе в дом, рылась в твоих вещах! Украла твои деньги! — гневно выкрикнула Лина.

Он вздернул бровь:

— Что такое? Пар все-таки рвется наружу?

— Черт побери, Деклан! Она вломилась в твой дом. Это совсем не то, что украсть у меня или у бабули… Много она взяла?

— Пару тысяч.

Лицо ее затвердело.

— Я выпишу тебе чек.

— Ты прекрасно знаешь, что я его порву. Оставь, Лина. Можно считать, я дешево отделался. Живя в глуши, не стоит уходить надолго и оставлять дверь незапертой, особенно если держишь дома наличность и ценные вещи.

— Если б ты запер дверь, она бы влезла в окно.

— Да, в самом деле. Пожалуй, стоит завести собаку. Или двух. В большом загородном доме обязательно должна быть пара собак. Пожалуй, после свадьбы зайду в собачий приют. Хочешь со мной?

Лина изумленно покачала головой:

— Эта чертова наркоманка стащила у тебя две тысячи долларов — держу пари, на самом деле там было больше, а ты говоришь: что ж, хороший повод завести собаку?

— Ну, как говорится, лучше уж смеяться, чем плакать. Кстати, серьезно приглашаю тебя сходить вместе. Ведь мои собаки очень скоро станут и твоими.

— Деклан, прекрати!

Он удовлетворенно ухмыльнулся.

— Как насчет пары щенков-дворняжек? Отточим на них свои педагогические навыки, прежде чем заводить детей!

Против собственной воли Лина улыбнулась в ответ.

— Сам заводи дворняжек и нянчись с ними, когда они начнут грызть твой антиквариат и писать на ковры!

— Ну, может, Руфус их научит хорошим манерам. А ты, я смотрю, носишь мои сережки, — заметил он, приобняв Лину, словно готовясь закружить ее в танце.

— Теперь они мои.

— Но ты их надеваешь и вспоминаешь обо мне.

— А потом смотрю на себя в зеркало и сразу забываю обо всем!

— Что ж, поищу другие способы напомнить о себе.

— Как насчет ожерелья? — Она провела пальцем по своей шее. — Или пары браслетов?

— А как ты относишься к пирсингу? Я, честно говоря, подумывал о колечке в нос!

Лина рассмеялась и прижалась к нему щека к щеке. Вместе они закружились под неслышимую музыку вальса, ту самую, что напевал Деклан при ней бессчетное множество раз, что и сейчас звучала у нее в голове. Сейчас от него исходил запах работяги — запах пота и пыли — и едва уловимый аромат мыла, напоминающий об утреннем душе. Щека слегка кололась — видно, сегодня Деклан забыл побриться.

«Если бы остановить мгновение! — думала Лина. — Кружиться с ним в вальсе вечно — на сверкающем полу, в сиянии сотен свечей, в мягком свете предзакатного солнца, в аромате цветов, под прекрасную и печальную музыку, властно звучащую в сердце…»

— Не знаю, как быть, — прошептала она. — Того, что я чувствую к тебе, я не испытывала никогда и ни с кем. Да и не хотела этого. Что мне делать со своим глупым сердцем?

— Отдай мне, — ответил он, уткнувшись лицом в ее пушистые волосы. — Я о нем позабочусь.

Только тут она сообразила, что выдала себя, произнеся заветную мысль вслух! Лина хотела отстраниться, но Деклан привлек ее к себе еще теснее, прижал еще крепче, так, что она едва могла вдохнуть.

У нее кружилась голова. Музыка в голове звучала все громче — стала почти оглушительной. Неведомо откуда плыл одуряюще-сладкий аромат лилий.

— Слышишь? — Руки его, лежащие на ее плечах, дрогнули. — Скрипки…

— Не могу… — Голос его звучал словно издалека, лицо растекалось перед глазами — казалось, на него наплывает какое-то другое лицо. — Голова кружится.

— Давай присядем. — Все еще сжимая ее в объятиях, он опустился вместе с ней на пол. — Ты слышала музыку? Ты тоже это почувствовала?

— Подожди. Подожди! — Лина несколько раз глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Да нет, что за чепуха! Комната пуста. Ни свечей, ни цветущих лилий. Ни музыки. Но ведь она все это видела, слышала, ощущала! — Вот уж не думала, что галлюцинации заразны!

— Это не галлюцинация. Это воспоминание. Чье-то воспоминание. Хотя нет, мы знаем чье. Люсьен и Абигайль танцевали здесь, как мы. Любили друг друга, как мы. — Лина упрямо замотала головой, и Деклан тихо чертыхнулся. — Хорошо, хорошо, он любил ее так же, как я тебя. И каким-то невероятным образом их чувства дожили до сего дня. Их история не завершена. Может быть, мы здесь для того, чтобы ее закончить?

— Насчет тебя не знаю, но я — это я, и жить чужой жизнью я не хочу!

— Но не обязательно так…

— Именно так. Разве ты не почувствовал? На какой-то миг мы стали ими. Но жить чужой жизнью — значит и умереть чужой смертью. Помнишь, что с ними стало? Он утопился в пруду, а она…

— Умерла в этом доме.

Лина сделала еще один глубокий вдох.

— Зависит от того, чьей истории верить.

— Я не верю — я знаю. Это случилось наверху, в детской. Но что там произошло, мне неизвестно. И Люсьен так и не узнал. Поэтому и умер от горя. Я должен выяснить истину ради него. И мне нужна твоя помощь.

— Что же я могу сделать?

— Подняться в детскую вместе со мной. Мы все ближе и ближе к ним: может быть, на этот раз ты вспомнишь…

— Деклан! — Она сжала в ладонях его лицо. — Мне нечего вспоминать.

— Кто повесил у меня под окном магические бутылки? Кто первый заговорил о переселении душ? А теперь ты идешь на попятный?

— Нет, Деклан, ты не понял. Мне вспоминать нечего, потому что я — не Абигайль. Абигайль — это ты.

С тем же успехом она могла бы врезать ему между глаз! Деклан едва не рухнул.

— Ч-ч-что?! Как?! Я… Быть не может!

— Почему?

— Потому что… — Он вскочил, совершенно ошарашенный. Первый раз Лина видела Деклана в таком смятении чувств. — Что за ерунда! Как я могу быть… быть женщиной?

— А что тебя так потрясло? Знаешь ли, многие из нас женщины, и ничего, как-то с этим живут.

— Нет! Только не я! Это… это просто невозможно!

— Вполне возможно. И, если так, все сходится.

— Что сходится? Что?!

— Все. Ты снова и снова слышишь плач младенца. Кто может слышать плач ребенка, если не мать? Тебя тянет наверх — туда, где остался ее ребенок. Эта комната пугает тебя, но ты снова и снова туда возвращаешься. Бродишь во сне по коридорам для слуг, прекрасно в них ориентируешься. Абигайль знала, где там и что, а Люсьену откуда было об этом знать?

— Но он же вырос в этом доме!

Однако и сам Деклан сейчас вспомнил, как во сне выглядывал из окна и видел на аллее двух всадников. Если в прошлой жизни он был Люсьеном, как, черт возьми, умудрился увидеть самого себя?

— Это еще не все, — продолжала Лина. — Помнишь, я пришла однажды и застала тебя в каком-то трансе? Ты шел к пруду. Меня тогда поразило, что шел ты как-то очень странно, но я не могла понять, в чем дело, а теперь сообразила! Деклан, у тебя была походка женщины на сносях! — Деклан уставился на нее почти с ужасом. — Точно-точно! Ты шел такими маленькими, осторожными шажками, слегка переваливаясь, и рукой держался за поясницу, как будто нес тяжелый груз…

— Что же, получается, я был не просто женщиной, но еще и беременной?!

— Господи боже, да что ты так нервничаешь? Мог бы и пуделем родиться! Не понимаю, что такого ужасного в беременности?

— В беременности, может, и ничего, но дальше-то придется рожать!

Лина невольно рассмеялась, глядя на его растерянную физиономию.

— Не бойся, в этой жизни рожать тебе точно не придется! И все же, попробуй взглянуть на загадку Дома Мане с этой точки зрения. Мне кажется, многое прояснится.

Деклан в последний момент отдернул руку от ширинки, куда машинально потянулся проверить, все ли у него на месте.

— Э-э… может, лучше не пробовать?

— Узколобость — большой порок, Дек. А теперь мне пора на работу.

— Погоди, погоди! Ошарашила меня этой гипотезой — и сбегаешь?

— Извини, милый, но некоторым из нас приходится зарабатывать себе на хлеб.

— Тогда… тогда приезжай ко мне, когда закроешь бар. И оставайся на ночь.

— Сегодня я ночую у бабули. И завтра тоже. А может, и послезавтра, пока она не придет в себя.

— Что ж, ладно. Тогда поступим так…

Он сжал ее в объятиях и впился в ее губы жарким страстным поцелуем.

— Ну как? — поинтересовался он, наконец оторвавшись от нее. — Нет ощущения, что целуешься с женщиной?

— Хм… — Лина облизнула верхнюю губу, делая вид, что раздумывает над этим вопросом. — Нет, могу засвидетельствовать, что в этой жизни ты мужчина до мозга костей! А теперь — пока. И не ломай голову над столетними тайнами — думай лучше о свадьбе Реми! Загадка Дома Мане ждала сто лет, так что еще неделю сможет подождать.

— Приезжай ко мне, как только мисс Одетте станет лучше!

— Ладно.

— И помни, Лина, я тебя люблю!

«Похоже, так оно и есть, — мысленно ответила она. — И если бы ты знал, как это меня пугает!»

В этот вечер Лина постаралась закрыть бар пораньше, и все же, когда она остановилась у крыльца покосившего дома, стояла уже глубокая ночь. Тусклая лампочка в сетке освещала крыльцо, вокруг нее вилась мошкара. Лина выключила мотор и откинулась на спинку сиденья, не спеша выходить, прислушиваясь к неумолчному хору лягушек и песне ночных птиц.

Здесь прошло ее детство. И, хоть она и выбрала для себя городскую жизнь, болота навсегда остались ее домом. Сюда она возвращалась в минуты радости и огорчений, здесь погружалась в размышления, когда перед ней вставал трудный выбор, сюда приходила помечтать.

Да, когда-то она позволяла себе мечтать о том же, о чем, должно быть, мечтают все девушки: любовь до гроба, уютный дом, дети, утреннее пробуждение рядом с любимым…

Когда же этому пришел конец?

В тот жаркий летний полдень, призналась она себе, когда под безжалостным солнцем среди одуряющей влажной жары она застала здесь парня, которого любила со всем пылом наивной юности.

Застала со своей матерью.

В кустах, на какой-то рваной подстилке. В судорогах животной похоти.

Теперь она понимала: в тот день оборвалась ее прежняя жизнь и началась новая. Надежды, мечты о счастье — все осталось там, за поворотом. А в новой жизни — только гордость, и целеустремленность, и стальная решимость никогда и никому больше не верить.

Дело не в том мальчишке, нет! Сейчас она уже не помнила его лица. И даже не в матери. Дело в предательстве.

Если бы не это, как сложилась бы ее жизнь? Скорее всего, с этим юношей она бы рассталась, но расставание могло бы пройти совсем иначе и оставить ей на память сладкие воспоминания первой любви.

Но грязная измена нанесла ей незаживающую рану. В один миг она поняла то, на что могли бы уйти годы: всего разумнее и безопаснее для женщины не полагаться ни на кого, кроме себя самой. Мужчины приходят и уходят, развлекаться с ними — пожалуйста, но любить их — самоубийство.

Самоубийство? Лина тряхнула головой и распахнула дверцу машины. Не слишком ли драматично сказано? В конце концов, от разбитого сердца еще никто не умирал!

А Люсьен?

Это имя прозвучало у нее в голове так отчетливо, словно кто-то произнес его вслух. Да, Люсьен Мане погиб не от ножа, и не вода в пруду стала причиной его смерти. Он умер от разбитого сердца.

Лина поднялась на крыльцо, толкнула входную дверь. Из спальни Одетты пробивалась полоска света, заслышав шаги Лины, Руфус в спальне приветственно заколотил по полу хвостом.

Лина вошла в спальню. Одетта сидела в кровати с раскрытой книгой в руках, верный пес охранял хозяйку у дверей.

— Уже поздно. Почему ты не спишь?

— Жду тебя, милая. Думала, ты появишься только через час-полтора.

— Сегодня посетителей было немного, мне удалось закрыться пораньше.

Одетта похлопала по кровати рядом с собой, приглашая Лину сесть.

— Ты ушла раньше, потому что беспокоилась обо мне. И напрасно!

— Помнишь, как ты мне говорила: «Беспокоиться — моя работа»? — Лина бросилась на кровать, свернулась калачиком рядом с бабушкой, положила голову ей на плечо. — А теперь твоя работа перешла ко мне. Мне очень жаль, что Лилибет так тебя расстроила.

— Девочка моя, работа Лилибет в том, чтобы расстраивать людей, и, видит Бог, с этим она справляется на «отлично»! — Одетта погладила Лину по голове. — Но все это пустяки, пока у меня есть моя ненаглядная внучка. Есть ты!

— Знаешь, я часто думаю о том, каково вам с дедушкой было растить ребенка, брошенного матерью?

— Милая, для нас это было счастье.

— Похоже на историю твоей прабабушки — и ее Мане бросили, когда она была еще младенцем. Ты ведь ее помнишь?

— Прекрасно помню. Ты ведь знаешь, что очень на нее похожа, — вспомни, сколько раз ты смотрела старые фотографии.

— Скажи, она никогда не говорила о том, что Дом Мане должен был бы достаться ей?

— Ни разу от нее такого не слышала. Твоя прапрабабушка, Лина, прожила жизнь долгую и очень счастливую. Вряд ли она была бы счастливее, если бы осталась в Доме Мане. Как она умела печь хлеб! Всему, что я знаю о выпечке, научила меня она. А какие сказки рассказывала — заслушаешься! Бывало, я девчонкой прибегала к ней на кухню, а она принималась рассказывать истории, такие длинные и интересные, да так живо и ярко, что, казалось, все, о чем она говорит, я вижу наяву! Думаю, она могла бы и книги писать, если бы захотела.

— Но, как бы ни была счастлива Мари-Роз, не могла же она не вспоминать о своих родителях, не гадать о том, что с ними произошло.

— Конечно. Каждый год, в день своего рождения, она приходила с цветами на отцовскую могилу.

— Правда? Ты никогда мне об этом не рассказывала.

— Она всегда повторяла, что обязана Люсьену Мане жизнью — и своей, и детей своих, и внуков. Носила она цветы и на могилы Анри и Жозефины Мане, но никогда над ними не молилась. А еще каждый год в день своего рождения, вплоть до самой своей смерти, она приходила на берег реки, бросала цветы в воду и читала молитву.

— В память о матери?

— Она не говорила. Но думаю, что так.

— Значит, Абигайль там? На дне реки?

— Так говорят.

Лина вскинула голову:

— Я не спрашиваю, кто что говорит! Бабуля, что ты об этом знаешь?

— Знаю лишь одно: порой на берегу реки на меня накатывает такая печаль, что слезы сами льются из глаз. Немало горя было у меня в жизни, но эти слезы — не мои, не по моему горю. И еще знаю: случается иногда, что души умерших не могут упокоиться в мире и ищут себе новую жизнь. Ищут долгие годы, даже столетия, пока не найдут. А ты, девочка моя? Чего ищешь ты?

Лина снова положила голову ей на плечо, закрыла глаза.

— Я думала, что все уже нашла. А теперь… теперь не уверена. Бабуля, он меня любит.

— Знаю.

— Но если я тоже его полюблю — все переменится. Навсегда.

Одетта улыбнулась и, протянув руку, выключила свет.

— Так оно и будет, девочка моя, — прошептала она, снова гладя Лину по голове. — Так и будет.

18

В число обязанностей шафера, полагал Деклан, входит не только организовать мальчишник, но и оставаться на нем до самого печального конца.

Печальный конец настиг их с Реми в какой-то дыре на задворках Французского квартала, где спиртное прожигало дыры в желудке, а стриптизерши приближались к пенсионному возрасту. Но это уже никого не смущало.

Движимый великодушием, Деклан засунул последний доллар за бретельку потного лифчика какой-то толстухи, а затем повернулся к Реми и потянул его за руку.

— Вставай, п-приятель. Нам пора.

Реми смотрел на него совершенно остекленевшими глазами.

— А? Что? Уже утро?

— П-почти.

Крепко держась за руки — не столько из дружеских чувств, сколько из чувства самосохранения, — они выбрались наружу. Реми завертел головой, словно кукла на шарнирах.

— А г-г-где все?

— Да как-то незаметно разбрелись, наверное…

Реми растянул губы в улыбке.

— Ух ты, Дек, поздравляю — только мы дошли до финиша!

— Финиш еще впереди. Последняя часть дистанции — самая трудная… и опасная! — Он схватил Реми за плечо, и очень вовремя — тот как раз собрался рухнуть в лужу. — Мне кажется, или земное тяготение и вправду усилилось раза в три?

— Я хочу еще! Пошли еще посмотрим на голых баб!

— Хватит с тебя голых баб, поехали домой!

— Через три дня я женюсь. Или не три… раз, два… — И Реми принялся считать по пальцам. На пальцах почему-то получилось четыре. — И все — не гулять мне больше по девочкам! Ни-ко-гда! — Он скорбно оглядел предутренний пейзаж, мягко подсвеченный фонарями и затуманенный моросящим дождем. — Дек, дружище, давай найдем девочек, а?

— Каких еще девочек? Домой пора.

— Ох, и правда, какие девочки, я же через три дня женюсь! Женюсь на моей Эффи, лучшей в мире… Где она? Эффи! — Пьяный вопль его гулко разнесся по тихим улочкам.

— «Лесси, к ноге!» — подхватил Деклан и, сраженный собственным остроумием, плюхнулся наземь. — А что, может, не надо домой? Может, прямо здесь поспим?

— Нет, я хочу к Эффи! Буду любить мою золотую девочку, пока…

— «Любить»? Да у тебя сейчас и гидравлической помпой не поднимешь!

— Спорим? — И Реми потянулся к ширинке, но тут у Деклана хватило ума его остановить.

— Хватит, хватит, а то нас сейчас арестуют за экс… эксги… как это называется?

— Пусть попробуют! Мы же адвокаты!

— Говори за себя. Вот что: такси! Нам надо найти такси!

— На такси — к Эффи! Где моя невеста?

— Дома в кровати, как любая нормальная женщина в… — Схватив Реми за запястье, он развернул его руку с часами и попытался установить точное время, но не установил. — В такой час Лина, наверное, тоже спит. А знаешь, Лина думает, что я женщина.

— Чего? Она что, застукала тебя перед зеркалом в своем лифчике?

— Ну ты козел! Напомни мне завтра, я тебя за это вздую! Да нет, она считает, что в прошлой жизни я был Аби…

Но Реми его уже не слышал — неверными шагами он двинулся на край тротуара, согнулся, упершись руками в колени. Затем медленно выпрямился.

— Ложная тревога… на этот раз.

— Это хорошо. Эй, такси! — Заметив такси, Деклан замахал обеими руками. — Слава богу! Ты первый. — И он практически впихнул Реми в машину, а сам сел следом.

— А где я живу? — осоловело вопросил Реми. — Странно, всегда знал, где я живу! А сейчас вдруг забыл! Давай позвоним Эффи и спросим!

К счастью, Деклан ухитрился вспомнить его адрес. Реми задремал у него на плече, а Деклан старался не заснуть, помня, что должен исполнить последнюю обязанность шафера на сегодняшний день: доставить жениха домой живым и невредимым.

Едва такси остановилось у дверей, он выпихнул Реми из машины и вылез следом. Тот остановился на краю тротуара, с трудом держась на ногах и протирая глаза.

— Где это я? Ой, да это же мой дом!

— Вот именно. Дальше сам доберешься? — уточнил Деклан.

— И унесу в себе все шесть галлонов выпивки… — Реми повернулся к Деклану и наградил его смачным поцелуем в губы. — Спасибо, дружище! А жаль, что ты не Абигайль — тогда бы ты тоже мог мне показать сись…

— Иди, иди! — поторопил его Деклан.

— Ты самый лучший шафер на свете! И мальчишник у меня получился лучший из всех мальчишников в истории человечества! А теперь пойду поблюю и лягу спать…

— Давай-давай. Спокойной ночи. Подождем, пока он войдет, — попросил Деклан таксиста и не без удивления наблюдал за тем, как раздвоившийся Реми нетвердым шагом входит в раздвоившуюся дверь.

— Ладно. Дальше он сам. Знаете, где старый Дом Мане?

Таксист удивленно воззрился на него.

— Вроде бы знаю…

— Я там живу. Отвезите меня домой.

— Это неблизко. — Водитель развернулся и обозрел Деклана с головы до ног внимательным взглядом. — У вас найдется чем заплатить?

— Да у меня денег полно! Я же… миллионер! — Деклан сунул руку в карман, вытащил оттуда пачку купюр. Широкий жест — и зеленые бумажки разлетелись по салону. — Вот сколько!

— Ясно, — покачал головой таксист, выруливая на дорогу. — Похоже, неслабо оторвались сегодня?

— Это уж точно! — подтвердил Деклан и рухнул на сиденье лицом вниз.

Когда Деклан очнулся, он по-прежнему лежал лицом вниз. В голове у него гремел оркестр с сильным преобладанием ударных, во рту, похоже, расположился целый песчаный пляж, а язык, вопреки всем законам биологии, был покрыт шерстью.

Кроме того, какой-то мучитель воткнул ему под веки раскаленные иглы.

— Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешников…

— Молитвы тебя не спасут. Повернись-ка на спину — медленно, осторожно, глаза пока не открывай.

— Я умираю! Позови священника!

— Тихо, тихо! Лина о тебе позаботится. — Едва удерживаясь от смеха, она помогла ему перевернуться на спину, поддержала его голову. — Открой-ка рот и выпей лекарство.

Деклан ощутил во рту какую-то тошнотворную дрянь. Мерзейшее на вкус снадобье проложило себе путь по шерстяному языку, между песчаных дюн в горле и обожгло желудок. Деклан замотал головой, отпихивая ложку, и открыл глаза.

И на смертном одре он будет отрицать, что звук, вырвавшийся из его глотки в эту секунду, постыдно напоминал девчоночий визг!

Лина сочувственно поцокала языком.

— Я же сказала: глаза пока не открывай!

— Глаза? Какие глаза?! Они у меня еще есть?!

— Давай-ка, глотай остальное.

— Ни за что! Изыди, ведьма, вместе со своей отравой!

— Ай-яй-яй! Кто же так разговаривает с ангелом-спасителем, прилетевшим поднять тебя с одра смерти?

Деклан со стоном повернулся на бок, закрыл лицо подушкой.

— Как ты узнала, что я умираю? — невнятно пробормотал он.

— Мне позвонила Эффи.

— A-а. А когда похороны Реми?

— Реми очень повезло — он женится на девушке терпеливой, понимающей и с чувством юмора. Сколько стриптиз-клубов вы вчера обошли?

— Все. В штате.

— Теперь понятно, откуда у тебя на щеке сердечко из фольги!

— Неправда! — Однако, заерзав под подушкой, он понял, что Лина права. — Боже мой! Прикончите меня кто-нибудь!

— Пожалуйста! — Лина слегка прижала подушку к его лицу и от души расхохоталась, глядя, как Деклан судорожно замахал руками.

— Эй, это не смешно! — рявкнул он, гневно уставившись на нее налитыми кровью глазами.

— Вот тут ты ошибаешься, дорогой! — еле выговорила Лина. Деклан сейчас и вправду был уморителен — в измятой, залитой вином рубашке, всклокоченный, со свирепой опухшей физиономией, да еще и с розовым сердечком на щеке!

— Ничего, сейчас тебе станет получше. Не то чтобы совсем хорошо, но встать сможешь. Прими душ, поешь чего-нибудь и через два-три часа будешь в норме.

Мучительно сглотнув, Деклан вдруг обнаружил, что шерсть на языке исчезла. Впрочем, пока было непонятно, к лучшему это или наоборот.

— Чем ты меня напоила?

— Лучше тебе не знать. Но я туда добавила четыре аспиринки, так что больше аспирин не пей. А я пойду вниз, сделаю тебе омлет и поджарю тосты.

— С чего это ты так обо мне хлопочешь?

— Уж очень вид у тебя несчастный. Прямо хочется обнять и пожалеть. — Она нагнулась, чтобы его поцеловать, но тут же отпрянула, замахав рукой перед носом. — Фу! Сначала почисти зубы, изо рта у тебя несет, как…

— Да кто тебя просил?

— И не только изо рта. Вымойся как следует и переоденься в чистое. — Она поднялась на ноги. — Кстати, почему в доме никого нет?

— Потому что я предчувствовал, чем закончится этот чертов мальчишник. И всех предупредил: кто явится раньше трех — расстреляю без суда и следствия.

Лина взглянула на часы.

— Что ж, пара часов у тебя в запасе есть.

— Кстати, тебя это тоже касается. Вот дай только вылезти из кровати и разыскать пистолет…

Лина вздернула бровь.

— Жду тебя на кухне, голубчик. Приходи вместе со своим пистолетом… если, конечно, ты еще не разучился им пользоваться.

— Ты на что это намекаешь?! — крикнул Деклан ей вслед и тут же пожалел о том, что повысил голос. Взявшись обеими руками за голову, он со стоном сполз с кровати.

Спускаясь по лестнице, Лина невольно хихикала. Громко расхохоталась, когда где-то у нее над головой хлопнула дверь. «Держу пари, он тут же об этом пожалел!» — подумала она, но в следующую минуту дверь хлопнула еще дважды. Со всей силы.

Ах вот оно что! Да, привидений угрозой расстрела не вразумишь.

— Бушуйте сколько влезет, — громко проговорила она, направляясь на кухню. — Меня не испугаете!

Когда она проходила мимо библиотеки, запертая дверь ее задрожала, словно кто-то по ту сторону двери ломился на свободу. Лина пожала плечами и прошла мимо. Если уж Деклан с похмелья ей нестрашен, что говорить о каких-то скандальных призраках!

«И все-таки он очень милый, — думала она, разыскивая кофе. — Даже сейчас. Нет, особенно сейчас — такой весь несчастный, страдающий… и с розовым сердечком на щеке!»

При виде женщины в неглиже мужчины по- чему-то стремительно теряют рассудок. А поставь перед мужиком целый взвод женщин, готовых раздеться под музыку, — и он за пять минут превратится в одноклеточное!

Лина смолола кофе, засыпала его в кофеварку, начала взбивать яйца… и в этот момент ей вдруг пришло в голову: впервые в жизни она готовит завтрак для мужчины, с которым накануне не спала.

Ну и ну!

Мало того, хлопочет на кухне ради похмельного мужика, который только что на нее нагавкал. «Совсем на меня не похоже. Лина, что с тобой?»

Всего час назад, слушая, как Эффи хлопочет над страждущим Реми, она с усмешкой думала: похоже, от любви люди и вправду теряют рассудок. И вот теперь, и часа не прошло, — сама делает для Деклана то же самое!

Она выглянула в окно. Лишь несколько месяцев назад здесь царило неприглядное запустение, а теперь сад радовал взор буйной зеленью и пряно пахнущими цветами.

Не то же ли случилось с ее душой?

Как ни запиралась она, Деклан умудрился миновать все замки и засовы и прочно обосновался в ее сердце.

Она его любит, хоть и совсем этому не рада: это чувство порождает в ней смертельный страх.

Он разбудил в ней грезы юности, которые она считала навсегда и безвозвратно погибшими. Мечты, окрашенные любовью, надеждой, верой. Вот они стоят перед ней — сверкают так, что на них больно смотреть, ослепляют взор, отвыкший от ярких красок.

Манят к себе, неодолимо влекут. И пугают так, как ничто и никогда не пугало.

Он хочет, чтобы они стали мужем и женой. Но Лина давно не верит клятвам и обетам. Разве лишь тем, что скрепляются кровью…

Но как на это отважиться?

— Хотела бы я решиться, — прошептала она. — Хотела бы победить страх ради него…

В этот миг дверца буфета распахнулась. Большая голубая кружка слетела с полки и грохнулась об пол у самых ее ног.

Лину осыпало дождем осколков. Она отпрыгнула, сердце молотом билось в груди. Словно завороженная, смотрела она, как на ноге набухает капелька крови.

— A-а! Тебе, значит, это не по душе? — тихо проговорила она, оглядываясь вокруг себя. — Не хочешь, чтобы мы были вместе? Что ж, посмотрим, кто победит! Посмотрим! Я не боюсь! Я решилась!

Подняв с пола острый осколок, резким движением она взрезала себе подушечку большого пальца, подняла руку вверх, глядя на стекающую на пол кровь.

— Люсьен был слаб, но я буду сильнее! Если я полюблю и поклянусь в верности, то сдержу свою клятву!

Вдруг, словно пробудив ее от сна, издали донесся перезвон колокольчиков. Звуки вальса — первые ноты той самой мелодии, что и для Деклана, и для нее неразрывно связана с этим домом! Лина замерла, объятая изумлением и трепетом.

— О черт, да открой же эту проклятую дверь! — послышался сверху страдальческий вопль Деклана. — И пристукни того идиота, который там раззвонился!

Дверь? Лина растерянно оглянулась. Так это дверной звонок? Деклан поставил звонок с мелодией вальса? Очень в его духе!

— Еще раз на меня заорешь, — крикнула она, направляясь в холл, — и похмелье тебе раем покажется!

— Не хочешь, чтобы на тебя орали, убирайся и дай мне умереть спокойно!

— За мной не заржавеет! — в полный голос пообещала Лина. — Сейчас поднимусь и устрою тебе эвтаназию с особым цинизмом. А после этого как следует надеру задницу!

На последней угрозе она распахнула дверь… и застыла, изумленно глядя на элегантную немолодую пару, чьи лица, никогда прежде не виденные, были ей тем не менее определенно знакомы. Особенно глаза изящной светловолосой дамы, с любопытством глядящие прямо на нее, — темно-серые, грозовые глаза.

— Добрый день! Я Колин Фицджеральд. — Дама протянула Лине ухоженную руку. Улыбка у нее оказалась неожиданно симпатичная. — А вы? Если не ошибаюсь, вы хотите надрать задницу моему сыну; если так, хотелось бы прежде узнать ваше имя.

— Мама?! — На верхней лестничной площадке показался Деклан — мокрый после душа, в одних трусах. — Мама! Папа! — Забыв о похмелье, он пулей слетел вниз и заключил обоих в медвежьи объятия. — Я думал, вы прилетите завтра!

— У нас изменились планы. Ты что, только встал? — поинтересовалась Колин. — Вообще-то уже час дня.

— У нас вчера был мальчишник. Море выпивки, девчонки… ну, сама понимаешь.

— Девчонки? — И Колин перевела взгляд на Лину.

— Нет-нет, это совсем другое! Это Лина. Мой ангел-хранитель. Примчалась спасать меня от похмелья. Познакомьтесь: Колин и Патрик Фицджеральд, Анджелина Симон.

— Рад познакомиться. — Патрик Фицджеральд, статный и темноволосый, с благородной сединой на висках и проницательным взором голубых глаз, с искренней улыбкой пожал Лине руку.

А в следующий миг прищурился, заметив ее кровоточащий палец.

— Вы порезались?

— Ерунда.

— Как ерунда? Господи, Лина, у тебя же кровь течет! — В панике Деклан схватил ее за руку и практически силой уволок на кухню.

— Это просто царапина! Деклан, прекрати! Не позорь меня перед своими родителями! Отпусти немедленно! — шипела она.

— Помолчи! Дай я посмотрю, насколько глубоко!

Патрик обернулся к жене.

— Это и есть та девушка, на которой он собрался жениться?

— По всей видимости, да. — Поджав губы, Колин переступила через порог, огляделась. — Что ж, посмотрим, как он здесь живет.

— Хм, выглядит впечатляюще, ты не находишь?

— Патрик, у меня есть глаза, дай мне получше рассмотреть.

И эти самые глаза, пока Колин неторопливо шла по дому, подсказывали ей, что сын проделал здесь огромную работу.

Нет, в его хорошем вкусе она не сомневалась. Но, судя по всему, что слышала Колин о Доме Мане, он много лет простоял пустым и заброшенным, фактически превратился в развалины. Однако то, что видела она здесь — отполированное дерево, начищенные до блеска полы, сияющие чистотой окна, старинная мебель, продуманные детали, создающие ощущение тепла и уюта, — на развалины совсем не походило.

Наконец Фицджеральды добрались до кухни, где обнаружили своего сына, хлопочущего над пораненным пальцем девушки, очень красивой и, кажется, чертовски недовольной. Судя по выражению лица, она была вполне готова выполнить ту угрозу, которую они слышали, стоя в дверях.

— Прошу прощения. — Лина отодвинула Деклана локтем и вежливо улыбнулась его родителям. — Я разбила чашку, только и всего. Очень рада с вами познакомиться.

— Надо смазать йодом и перевязать! — сообщил Деклан, роясь в буфете.

— Ради бога, не суетись! Можно подумать, я себе руку отрезала. И смотри себе под ноги, не то наступишь на осколок и сам начнешь истекать кровью! Мне очень жаль, что не даю вам как следует поздороваться с сыном после долгой разлуки, — обратилась она к его родителям. — Сейчас подмету осколки и пойду.

— Куда это ты пойдешь? — поинтересовался Деклан. — Ты же обещала мне завтрак!

Лина заскрипела зубами — одна надежда, что родители Деклана этого не услышали.

— То, что в миске, вылей на противень и поставь в духовку — вот тебе и завтрак. — Она открыла дверь чулана. — И, может быть, предложишь своим родителям кофе или еще чего-нибудь после долгой дороги? Мне-то казалось, они привили тебе хорошие манеры.

— Мне тоже, — подтвердила Колин.

— Прошу прощения. Когда вижу, как любимая женщина истекает кровью, это меня немного отвлекает.

— Деклан! — негромко, но с явной угрозой в голосе проговорила Лина.

— Кофе — отличная мысль! — весело проговорил Патрик. — Мы прямо из аэропорта. Нам не терпелось увидеть твой дом — и тебя, Деклан, — добавил он, подмигнув.

— А где ваш багаж?

— Отправили в гостиницу. Сынок, дом просто огромный! Не слишком ли велик для тебя одного?

— Мы с Линой планируем четверых детей.

С грохотом выбросив осколки в мусорное ведро, Лина резко обернулась к нему.

— Ладно, ладно, троих, — поспешно проговорил Деклан. — Но это последнее предложение.

— Так, с меня хватит! — Она сунула ему в руки метелку и совок. — Остальное соберешь сам! Надеюсь, вам понравится в наших краях, — сухо проговорила она, обращаясь к Колин и Патрику. — А теперь прошу извинить, я опаздываю на работу.

И вылетела на улицу через заднюю дверь, с трудом подавив искушение что есть силы захлопнуть ее за собой.

— Ну разве она не прелесть? — улыбаясь во весь рот, поинтересовался Деклан. — Просто чудо, правда?

— Ты поставил ее в неловкое положение, — упрекнула его Колин. — И по-моему, сильно разозлил.

— Вот и отлично. Я заметил, когда она на меня злится, это укрепляет наши отношения. А теперь присаживайтесь, налью вам кофе, а потом устрою экскурсию по дому.

Час спустя Деклан с матерью сидели на галерее позади дома, а Патрик, проигравший спор, готовил на всех бутерброды.

Похмелье быстро рассеивалось — видимо, благодарить за это следовало Лину с ее таинственным снадобьем. И еще радость от приезда родителей.

Как же ему их не хватало! Только сейчас, увидев отца и мать, Деклан понял, как скучал по ним все эти месяцы.

— Ну что, — спросил он мать после долгого молчания, — скажешь наконец, что ты обо всем этом думаешь?

— Конечно. — Но Колин все молчала, покачиваясь в кресле и глядя куда-то вдаль, в густую зелень сада. — Как у тебя здесь тепло! А ведь еще весна.

— Вообще-то сегодня довольно прохладный день. Вам надо было приехать пару дней назад — на асфальте в городе можно было яичницу жарить!

В голосе его она расслышала нотку гордости.

— Да, ты никогда не любил холод. Даже когда мы ездили кататься на лыжах, ты предпочитал проводить целые дни в гостинице, поближе к камину.

— Лыжи — изобретение снобов, притворяющихся, что им нравится снег.

— Что ж, тогда в этот сезон я тебя в Вермонт не приглашаю. — Она накрыла его руку своей. — Прекрасный дом, Деклан. Даже то, к чему ты еще не успел приложить руки, по-своему прекрасно. Я привыкла думать, что твоя любовь к строительству просто хобби, безобидное увлечение. Честно говоря, так думать было мне проще. Пока ты оставался юристом, была надежда, что ты останешься в Бостоне, с нами. А я не хотела тебя отпускать и не стыжусь этого: ведь ты мое дитя, — добавила она с гордостью, и Деклан вдруг ощутил, как эти слова тронули его до глубины души.

— Не обязательно жить в Бостоне, чтобы вас любить.

Она покачала головой:

— Теперь ты не сможешь заскочить к нам невзначай перед обедом, мы не сможем случайно встретиться — в ресторане, на приеме или в театре. Что это для меня значит, ты поймешь, когда обзаведешься своими тремя или четырьмя детьми.

— Мама, я не хочу тебя огорчать.

— А я не могу не огорчаться, глупенький, я ведь тебя люблю, верно?

— Тебе виднее, — с улыбкой отозвался он.

Она взглянула на него — глаза в глаза.

— К счастью для нас обоих, я действительно тебя люблю. Достаточно сильно, чтобы отпустить. Ты нашел свое место в жизни, и оно здесь. Я бы предпочла, чтобы сложилось иначе, но что есть, то есть. Рада за тебя и, хоть мне и больно, не стану тебе мешать.

— Спасибо. — Он наклонился к матери и поцеловал.

— А что касается этой женщины…

— Ее зовут Лина.

— Деклан, я знаю, как ее зовут, — сухо ответила Колин. — Но, как будущей свекрови, мне положено называть невестку «этой женщиной», пока не познакомлюсь с ней получше. Так вот, что касается этой женщины: совсем не так я представляла себе твою будущую жену. Но я и жизнь твою представляла совсем иначе. Мне думалось, что ты сделаешь карьеру в юриспруденции, купишь себе дом в пригороде, недалеко от загородного клуба. В такой сценарий отлично вписывалась Джессика. Она очень неплохо играет в теннис и в бридж, вполне могла бы руководить каким-нибудь благотворительным обществом…

— Мама, может, тебе ее удочерить?

— Не перебивай меня, Деклан, — отозвалась Колин, и в мягком голосе ее прозвучала сталь. Будь здесь Лина, этот тон она узнала бы сразу. — Я еще не закончила. Итак, Джессика идеально подходила мне, но, увы, совершенно не подходила тебе. Ты не был с ней счастлив. Я заметила это еще до вашего разрыва. Старалась об этом не думать, но меня это беспокоило. И, когда ты разорвал помолвку, хоть я и пыталась себя убедить, что это обычное предсвадебное волнение, в глубине души я понимала, что дело куда серьезнее.

— Вот как? А мне не могла об этом сказать? Хотя бы намекнуть?

— Может, и могла, но не решалась. Видишь ли, мне было страшно.

— Страшно? Тебе?!

— Не кричите на мать, молодой человек. Особенно сейчас, когда мать в чувствительном настроении. Да, мне было страшно — за тебя. Ты всегда был таким энергичным, жизнерадостным, живым, острым на язык, и это меня радовало. В тебе был, я бы сказала, какой-то внутренний свет. И вдруг я увидела, что этот свет меркнет. Потом ты уехал, а сейчас, я вижу, этот свет к тебе вернулся. Я вижу его в твоих глазах, когда ты смотришь на Лину.

— Ага, ты все-таки назвала ее Линой! — Он взял руку Колин, прижался к ней щекой.

— Случайно. Насчет нее у меня пока нет определенного мнения. И, уверяю тебя, у нее насчет меня и твоего отца тоже мнение пока не сложилось. Так что советую тебе не суетиться и дать нам время получше узнать друг друга.

Колин вытянула ноги, откинулась на спинку кресла.

— Патрик! Куда ты пропал — сидишь в засаде и караулишь мясо?

Деклан, рассмеявшись, поцеловал ее руку.

— Как же я люблю вас обоих!

— А мы — тебя. — Мать сжала его руку. — Сами не знаем почему.

В эту ночь ему приснилась буря. И боль — смертная боль, предвестница рождения.

Ветер и ливень рвались в окна. Боль разрывала его тело изнутри, и он плакал и кричал, не стыдясь ни крика, ни слез.

Слезы, смешанные с потом, текли по его лицу… ее лицу. Ибо тело его было телом женщины, но он ощущал ее боль как свою.

Золотистый газовый свет заливал спальню. В камине трещали поленья. Ветер разъяренным зверем бился в окно, а во чреве у нее — у него? — нетерпеливо, торопясь наружу, билась новая жизнь.

Новая судорога боли скрутила ее тело. Глядя перед собой невидящими глазами, она содрогалась на кровати и вопила, как раненый зверь, яростным первобытным воплем.

— Тужься, Абби, тужься! Уже почти…

Как же она устала! Сколько можно терпеть эту боль? Но Абигайль стиснула зубы. Все силы ее, все ее обезумевшее существо сосредоточилось на одной чудесной задаче.

Ребенок. Их с Люсьеном ребенок должен явиться в этот мир. Она собрала все оставшиеся силы. Жизнь их ребенка зависит от нее.

— Головка! Головка показалась! Вижу волосики! Давай еще, Абби! Постарайся, милая!

Теперь она уже не кричала — она смеялась, хоть и истерическим смехом. Приподнявшись на локтях, откинула голову. Новая волна несказанной боли прокатилась по телу.

Сейчас, понимала она, сейчас. Еще мгновение — и она принесет этому миру величайший дар, на какой способна лишь женщина. Через нее явится во вселенную новый человек, чудесное дитя, которому предстоит долгая счастливая жизнь.

И — сквозь боль, сквозь гром, сквозь сверкание молний — она напрягалась и тужилась, пока ребенок не отделился от ее тела.

— Это девочка! Какая красавица!

В одно мгновение боль была забыта. Долгие часы страданий забылись, вытесненные вспышкой радости. Плача от счастья, Абигайль протянула руки и приняла крошечную малышку, победным криком заявившую, что она пришла в этот мир.

— Мой цветочек! Моя милая Мари-Роз! Скажите Люсьену! Скорее, скорее позовите его сюда!

Улыбаясь нетерпению матери и сердитым крикам малютки, повитуха и служанки сперва умыли мать и ребенка.

Наконец в спальню вошел Люсьен. В глазах его стояли слезы. Дрожащей рукой сжал он слабую руку жены, перевел взгляд на дочь — и на лице его отразился благоговейный трепет.

Тогда-то Абигайль произнесла ту клятву, что родилась у нее в сердце, едва она взяла на руки малютку Мари-Роз.

— Люсьен, это наша дочь. Что бы ни случилось с нами, ее мы сбережем. Она будет жить долго и счастливо. Обещай мне, что всегда будешь ее любить, всегда будешь заботиться о ней!

— Конечно! Как она прекрасна, Абби. Две мои любимые женщины, как же я люблю вас обеих!

— Скажи это, пожалуйста. Мне нужно услышать от тебя эти слова.

Сжимая руку жены, другой рукой Люсьен осторожно коснулся теплой младенческой щечки.

— Я буду любить ее всегда. Любить и беречь. Что бы ни случилось. Клянусь.

19

Рука об руку чета Фицджеральд неторопливо шла по Французскому кварталу. Пунктом назначения был бар «Этруа», задачей — продолжение знакомства с Анджелиной Симон.

— Сдается мне, Колин, — помолчав, заметил Патрик, — то, что ты затеяла, очень похоже на вторжение в чужую жизнь. Явиться к этой девушке на работу, подглядывать за ней…

— Ты так говоришь, как будто в этом есть нечто недостойное. Я вполне благопристойная особа и ничего дурного себе не позволяю.

Патрик невольно рассмеялся. Почти сорок лет в браке, но, как и в первые дни, он способен оценить юмор своей жены. Может, в этом отчасти секрет их счастливого брака.

— А если ее там не окажется? Владелец бара не обязан торчать на работе с утра до вечера каждый божий день.

— Значит, посмотрим на место, где она работает, выпьем по рюмочке и уйдем. В конце концов, мы туристы и знакомимся с городом. Не понимаю, чем ты недоволен, дорогой?

— Дорогая, я всем доволен.

Этот ответ прозвучал так саркастически, что Колин не знала, вознаградить ли мужа тычком в бок или рассмеяться в ответ, поэтому сделала и то и другое.

Новый Орлеан, многолюдный, шумный, разноцветный, полный какого-то порочного очарования, ей не нравился. Колин Фицджеральд определенно предпочитала Бостон — его старомодную сдержанность и респектабельность.

Разумеется, и у ее родного города есть свои темные стороны, но Бостон не выставляет их напоказ и уж точно ими не гордится. Нет, Колин, разумеется, не ханжа, она не против откровенных и смелых развлечений, однако она считала, что таким развлечениям следует предаваться вдвоем и за закрытой дверью.

И тем не менее плачущий саксофон уличного музыканта задевал какие-то струны в ее сердце.

Что ж, если сын решил сделать этот город своим домом, она готова с этим смириться. Быть может, смирится и с женщиной, которую он выбрал в жены. Но, конечно, не раньше, чем составит о ней исчерпывающее представление.

— Дождались бы свадьбы — там сможешь ее разглядывать сколько захочешь! — проворчал Патрик.

Колин только вздохнула. До чего же простодушные существа эти мужчины! Самого очевидного не понимают. Как можно составить мнение о будущей невестке, не посмотрев на нее, так сказать, в естественной среде обитания?

Подходя к бару, она зорким глазом оценила его расположение, соседние дома, дорожное движение и пришла к выводу, что заведение расположено с умом. Кроме того, у Лины определенно хороший вкус — фасад оформлен в общем стиле квартала, не бросается в глаза, но привлекает к себе внимание.

Понравилась ей и галерея на втором этаже — яркие цветы в светло-коричневых горшках. Выбор цветовой гаммы, несомненно, был сделан со вкусом. Похоже, у этой девушки есть чувство стиля и понимание атмосферы.

От Деклана Колин знала, что Лина живет прямо над баром. «Может быть, зайти? — спросила она себя. — Взглянуть на ее квартиру? Впрочем, это еще успеется».

Войдя в «Этруа», Колин окинула зал острым взглядом, не упускающим ни одной детали.

В зале чисто — она одобрительно кивнула. Посетителей довольно много, но не слишком — снова удовлетворенный кивок: для обеда сейчас слишком поздно, для вечернего наплыва посетителей слишком рано. Значит, и в «тихий час» бар пользуется популярностью.

Из динамиков лилась непривычная музыка — должно быть, местные мелодии. Музыка Колин тоже понравилась: живая, бодрая, однако не слишком громкая — нет нужды перекрикивать, если хочешь поговорить.

За стойкой готовил коктейли темнокожий юноша в ярко-красной рубашке. Хорошее умное лицо, отметила Колин, и работает быстро и ловко. Между столиками скользила с подносом блондинка-официантка в туго облегающих джинсах.

Компанию за одним из столиков Колин, по фотоаппаратам и вместительным рюкзакам, определила как туристов, остальные, по всей видимости, были местными.

В воздухе витал пряный аромат незнакомых южных блюд.

Из кухни появилась Лина. Фицджеральдов она заметила мгновенно и сразу узнала. Колин кивнула ей, сложив губы в вежливую улыбку, и двинулась к стойке, Патрик шел следом.

— Добрый день, миссис Фицджеральд, мистер Фицджеральд, — с такой же вежливой улыбкой поздоровалась Лина. — Гуляете по городу? — Она перевела взгляд на сумки в руках у Патрика.

— Оказавшись в новом месте, моя жена первым делом отправляется в магазины.

— Так вот откуда у Деклана страсть к покупкам! Дать вам меню?

— Благодарю, мы уже пообедали. — Колин села на высокий табурет у барной стойки. — Я бы выпила мартини. Будьте добры, «Столи», очень холодный и сухой, и с тремя оливками.

— А для вас, мистер Фицджеральд?

— Мне то же самое. И пожалуйста, называйте меня Патриком. — Он сел за стойку рядом с женой. — У вас здесь очень симпатично. И живая музыка есть? — кивнул он на сцену с динамиком и микрофонами.

— Каждый вечер, с девяти. — Смешивая мартини, она одарила его новой улыбкой, на сей раз искренней. — По вечерам у нас бывает весело. Захотите потанцевать — приходите! Как вам наш город?

— Мы с нетерпением ждем свадьбы, — ушла от ответа Колин. — Реми нам как родной. И очень приятно видеть, что у Деклана так успешно продвигается работа над домом.

— Он здесь счастлив.

— Мы заметили.

Лина достала два заранее охлажденных бокала.

— Но вам было бы легче, будь он счастлив в Бостоне с той девушкой, на которой собирался жениться?

— Вы правы. Да и странно было бы ожидать иного. Но мы не можем решать за других, как им жить, даже если эти другие — наши собственные дети. Тем более невозможно решать за других, кого им любить. А вы, Лина, любите моего сына?

Недрогнувшей рукой Лина разлила мартини по бокалам.

— Об этом я поговорю с ним, когда буду готова к такому разговору. — Она опустила в каждый бокал по три оливки. — Прошу. Надеюсь, вам понравится.

— Благодарю вас. — Колин отпила мартини и вздернула безукоризненно ровную бровь. — Прекрасно. Просто прекрасно! Мне всегда казалось, что готовить мартини своего рода искусство; я часто бываю удивлена и разочарована, когда сталкиваюсь с тем, что в барах, клубах, ресторанах мартини оставляет желать лучшего.

— Чем делать плохо, по-моему, лучше совсем не делать.

— Вот именно. На мой взгляд, это вопрос самоуважения. Работать спустя рукава — значит наплевательски относиться и к работе своей, и к жизни, и к самому себе. Конечно, ошибки и промахи неизбежны, мы все живые люди. Ошибаться даже полезно — ошибки учат нас смирению. Но работать вполсилы — значит демонстрировать неуважение и к клиентам, и к себе.

— Не вижу смысла заниматься тем, во что не вкладываешь душу, — согласилась Лина, ставя перед ними тарелку с печеньем. — Если я не умею правильно смешивать мартини, значит, буду учиться, пока не научусь делать это хорошо. А если мне это неинтересно, значит, надо заняться чем-то другим. А халтурить — по-моему, значит позорить себя и разочаровывать тех, кто на тебя полагается.

— Мне нравятся ваши принципы, — проговорила Колин, подцепляя оливку. — Позволяя себе снижать стандарты, мы и сами не живем в полную силу, и близких своих принуждаем довольствоваться меньшим, чем они заслуживают.

— Близких у меня не так уж много, но для тех, кто мне небезразличен, я желаю самого лучшего. Даже если сами они готовы удовлетвориться меньшим, я на это не соглашусь.

В это время Патрик пододвинулся к жене и заглянул в ее бокал.

— Что ты там высматриваешь? — нахмурилась Колин.

— Пытаюсь понять, что настроило тебя на философский лад.

Лина невольно рассмеялась — и в развороте плеч, как и во всей позе ее, отразилось облегчение.

— Деклан очень похож на вас обоих. Глаза у него материнские, и смотрит так же проницательно, как будто видит тебя насквозь. Он очень вас любит, а любовь такого человека дорогого стоит. Поэтому не буду ходить вокруг да около — поговорю с вами откровенно. — Лина тряхнула головой и решительно продолжила: — Я из простой семьи. Мои предки — люди честные и мужественные, зарабатывали на жизнь тяжелым трудом. Но моя мать — паршивая овца в семье. К ней я не чувствую ничего, кроме отвращения, и говорить о ней не хочу. Дед мой, который меня вырастил, был человеком достойным. И бабушка — она жива — не хуже других, а пожалуй, и получше многих прочих. У меня свое дело — этот бар. Это то, что у меня хорошо получается, и то, что мне нравится, а тратить жизнь на то, что тебе не по душе, по-моему, не имеет смысла.

Она убрала волосы со лба, глядя Колин прямо в глаза.

— Еще я эгоистка, к тому же упряма, как мул, но не вижу в этом ничего плохого. При всем уважении к вам должна сказать, что ни положение ваше, ни состояние меня не интересуют, — и на этом закончим тему. Меня интересует Деклан. Он — лучший из всех, кого я знаю. Но я недостаточно хороша для него. Это не кокетство, черт возьми, мне прекрасно известно, что я достаточно хороша почти для любого, но он особенный. За его мягкостью и прекрасными манерами скрывается такая железная воля, рядом с которой мое упрямство ничего не стоит. Что со всем этим делать, я пока не решила. Когда решу, он узнает об этом первым. И, надеюсь, не станет держать вас в неведении.

Произнося этот монолог, она в рассеянности теребила золотой ключик на груди.

— Вот так. А теперь, может быть, хотите еще выпить?

— Благодарю, одной порции нам хватит, — ответила Колин.

— Тогда прошу извинить, мне нужно отдать кое-какие распоряжения. — И, выйдя из-за стойки, она направилась к официантке с пустым подносом.

— По-моему, дорогая, тебя только что аккуратно, но твердо поставили на место, — усмехнулся Патрик.

— Вот именно, — неторопливо отпивая мартини, признала Колин. — Знаешь, пожалуй, эта девушка — достойная пара для нашего сына.

— Я не боюсь… я не боюсь…

Бледный как полотно Реми стоял посреди библиотеки, а Деклан прикалывал ему на лацкан смокинга бутоньерку с цветами лилии.

— Еще раз двадцать это повтори — может, хоть сам поверишь. Черт подери, Реми, стой спокойно!

— Я спокоен… я совершенно спокоен…

— И перестань трястись!

— Я хочу жениться на Эффи. Хочу прожить с ней всю оставшуюся жизнь. Долгие месяцы мы с ней ждали этого дня…

— Вот именно. И сегодня, — торжественно добавил Деклан, — первый день твоей оставшейся жизни!

— Дек, мне что-то нехорошо.

— Если что, сортир вон там, — охотно подсказал шафер. — Держись, дружище, ты почти у финиша! Хочешь, позову твоего старика?

— Ох, не надо, ради бога! Против папы ничего не имею, но он и мамочку с собой приведет! Так сколько, говоришь, народу собралось?

— Сотни две, не меньше. И все время приезжают новые.

— Боже мой. Боже мой! Какого черта мы не сбежали в Лас-Вегас? Как можно принимать самое важное в жизни решение на глазах у двухсот человек?

— Это старинная традиция, охраняющая права невесты. Если жених вздумает сбежать, толпа догонит его и линчует.

— Спасибо, друг, ты меня успокоил. А сейчас плесни в стакан виски на два пальца, мне нужно выпить.

Деклан молча распахнул дверцу бара.

— Я так и подумал, что выпивка тебе сегодня не помешает. — Вместе с бутылкой виски он достал коробочку «тик-така». — И закуси вот этим, чтобы не дышать на невесту перегаром, а то, чего доброго, она от тебя сбежит!

Деклан начал наливать виски, но в этот миг раздался деликатный стук в дверь, а затем на пороге показалась его мать. Деклан поспешно спрятал за спиной бутылку и стакан.

— Ох, какие же вы оба красавцы! Деклан, не наливай Реми больше одной порции того виски, что прячешь за спиной. И проследи, чтобы после выпивки он хорошенько прополоскал рот.

— Я его угощу «тик-таком».

— Вот и отлично! — Улыбаясь ласковой улыбкой, она подошла к Реми, поправила ему галстук. — Неудивительно, что ты нервничаешь: ведь сегодня самый важный день в твоей жизни! Не переживай, как только увидишь Эффи, все пройдет. Она такая красавица!

Колин сжала лицо Реми в ладонях.

— Как и ты, сынок. Я тобой горжусь.

— Эй, а мной? — напомнил о себе Деклан. — Это же я подумал о «тик-таке»!

— Тебе я еще успею наговорить комплиментов. Сегодня, — продолжила она, обращаясь к Реми, — ты женишься на девушке, которую любишь всем сердцем. Вокруг — твои родные и друзья, и все они желают вам счастья. Твой лучший друг, твой названый брат отдал в ваше распоряжение свой дом, чтобы этот день стал для вас поистине сказочным. Так что выпей для храбрости, сделай глубокий вдох… и вперед, к алтарю!

— Слушаюсь, мэм! Мисс Колин, я вас просто обожаю!

— Знаю. Я тебя тоже. Нет-нет, целоваться не будем — сотрется помада. Деклан, ты отвечаешь за жениха: проследи, чтобы больше одной порции он не пил!

Чуть позже Деклан обнаружил, что мать его, как всегда, была права. Едва Эффи в белоснежных кружевах сошла с галереи в сад, Реми перестал дрожать и расплылся в восхищенной улыбке.

Деклан услышал, как его друг, его названый брат шепчет: «Девочка моя!»

Взгляд Деклана невольно скользнул по толпе гостей, отыскивая Лину. Она была здесь — взгляды их встретились. «А ты — моя, — мысленно проговорил он. — Никто и ничто нас не разлучит».

Так стоял он в весеннем саду, среди зеленеющих деревьев и цветов, и смотрел, как друзья его навеки соединяют руки, сердца и судьбы.

Когда священник провозгласил: «Объявляю вас мужем и женой!» — и влюбленные слились в поцелуе, вместо чопорных аплодисментов, к которым привык Деклан в Бостоне, над лужайкой взлетело многоголосье приветственных возгласов и радостных криков. Губы Деклана расплылись в невольной улыбке.

Почти сразу же загремела музыка — скрипки, аккордеоны. Пока фотограф вился вокруг молодых, выискивая удачные ракурсы, Деклан оставил свое место по правую руку от жениха и двинулся в толпу — к Лине.

Сегодня на ней было красное платье — яркое, как огонь, очень открытое, с обнаженной спиной в паутине тонких шнурочков. На груди, над сердцем — брошь-часы с золотыми крыльями, подарок Люсьена Абигайль.

— Я уж думал, ты никогда ее не наденешь.

— Эта вещь особенная, — объяснила Лина, — так что я ее берегла для особого случая. Чудесная свадьба, Деклан! И какой ты молодец, что устроил свадьбу в Доме Мане! Ты настоящий друг!

— Да, у меня вообще много достоинств, тебе со мной повезло. Лина, в последние дни я страшно скучал по тебе.

— Мы оба были заняты.

— Оставайся у меня сегодня. — Догадавшись по глазам, что она готова отказаться, он взял ее за руку. — Анджелина, прошу тебя, останься!

— Посмотрим. Ладно, иди, развлекай гостей.

— Гости прекрасно развлекают себя сами. А где мисс Одетта?

— Твоя мать увела ее куда-то, — нахмурилась Лина.

— Хочешь, я их разыщу и спасу мисс Одетту?

Лина гордо выпрямилась, и в голосе ее прозвучал холод:

— Не беспокойся за бабулю, она умеет за себя постоять.

— Вот как? — прищурился Деклан. — Если у них дойдет до драки, я бы поставил на маму — у нее такой удар левой! Может быть, нальем себе шампанского и пойдем их поищем? Интересно, о чем они там секретничают?

— Если она обидит бабулю…

Вмиг посерьезнев, Деклан обнял Лину за плечи, слегка встряхнул.

— Лина, о чем ты? За кого ты принимаешь мою мать? Она хочет поговорить с мисс Одеттой наедине, чтобы познакомиться с ней поближе — только и всего.

— А ко мне в бар твои родители явились тоже для того, чтобы познакомиться со мной поближе?

— Они приходили к тебе в бар?

— Ну да. — Чтобы скрыть волнение, Лина торопливо взяла с подноса у официанта бокал шампанского. — Твоя мама устроила настоящую инспекцию моему заведению, да и мне заодно. Все осмотрела, попробовала мой мартини. А потом мы с ней поговорили начистоту.

Деклан вздрогнул: при мысли о том, что две самые важные женщины в его жизни «говорили начистоту» — и, скорее всего, о нем, — его охватила паника.

— То есть?

— Я сказала то, что нужно было сказать, вот и все. И мы с ней друг друга поняли.

— Может, и мне сообщишь, что ты такого сказала? А то, похоже, я один не в курсе!

— Сейчас не время и не место.

— А когда будет время и место?

Услышав в его голосе раздражение, она улыбнулась и провела пальцем по его щеке.

— Не кипятись, дорогой. Ведь сегодня праздник! Успеем еще поругаться.

— Ладно, уговорила — отложим ссору на потом! — И Деклан прижался губами к ее губам.

Праздник переместился в бальную залу, а оттуда — в галереи и сад. Впервые за многие десятилетия дом наполнился оживленными голосами, музыкой и смехом. С визгом гонялись друг за другом дети, плакали младенцы, флиртовали влюбленные, сплетничали кумушки за столами в саду под белоснежными тентами.

Деклану нравилось думать, что светлая энергия праздника пропитывает дом от подвала до чердака, проникает даже в самые темные уголки тех комнат, что он предпочитал держать на замке.

— Деклан! — Эффи положила руку ему на плечо. — Можно пригласить тебя на танец?

— А что случилось с Реми? Почему он оставил тебя без присмотра? — Деклан вывел новобрачную на середину зала, поцеловал ей руку и закружил в танце. — Будь ты моей новоиспеченной женой, я бы глаз с тебя не сводил и ни на шаг от себя не отпускал!

— Ах, Деклан! — Она потерлась щекой о его щеку. — Не будь я уже безумно влюблена в собственного мужа, непременно влюбилась бы в тебя!

— Если он тебе надоест, сразу дай мне знать!

— Деклан, — посерьезнела Эффи, — хочу поблагодарить тебя за этот чудесный праздник. Мы с мамой и сестрой, должно быть, страшно тебе надоели за последнюю пару недель…

— Всего-то пару недель? — рассмеялся Деклан. — Да ради сегодняшнего дня я бы согласился еще год прятаться от вас под кроватью!

— Я так счастлива! И так тебя люблю! То есть я сейчас всех люблю, — рассмеялась она, — я готова обнять весь мир, но больше всех — после Реми, конечно, — тебя! И так хочу, чтобы у тебя все было хорошо!

— У меня все хорошо.

— Боюсь, не совсем. — Понизив голос, она прошептала ему на ухо: — Деклан, с этим домом что-то не так. Как будто что-то здесь осталось незаконченным. Никогда бы не подумала, что могу поверить в такие вещи, но я это чувствую. Просто чувствую каждый раз, когда прихожу сюда. Даже сегодня, даже сейчас.

Он ощутил, что по телу ее прошла дрожь, и успокаивающе погладил ее по спине.

— Не думай об этом сейчас, не тревожься.

— Не могу. Мне страшно за тебя. Что-то то ли случилось, то ли должно случиться — что-то тяжелое, страшное… и… в этом есть и моя вина.

— Твоя вина? О чем ты?

— Хотела бы я знать! Не могу объяснить, но чувствую. Я сделала что-то не так — или чего-то не сделала для тебя. Звучит как полная бессмыслица, знаю, но не могу от этого отделаться. Я подвела тебя, бросила, оставила одного, когда ты больше всего нуждался во мне. Случилось что-то плохое, очень плохое, и я боюсь, что это может повториться. И знаешь, Деклан, понимаю, это звучит глупо, но я виновата перед тобой, и я хочу попросить у тебя прощения, хоть и сама не знаю за что.

— Все хорошо. — Он поцеловал ее в лоб. — Не знаю, о чем ты говоришь, но точно знаю одно: если ты и бросила меня в беде, то не по собственной воле. Ты ни в чем передо мной не виновата. Не думай больше об этом, солнышко, сейчас не время горевать о прошлом. Сегодня надо смотреть в будущее.

— Наверное, ты прав. Просто… просто будь осторожен, — быстро проговорила она, заметив, что к ним приближается Реми.

— Эй, друг, верни мне жену! У тебя своя девушка есть!

— В самом деле, пойду-ка поищу ее.

Лину он обнаружил в кружке женщин: ее алое платье притягивало взор, словно язык пламени.

Должно быть, его мгновенная реакция на нее передалась ей: повернув голову, она встретилась с ним взглядом, и лицо ее озарилось довольной улыбкой.

Но в последний миг Деклан свернул к мисс Одетте и предложил ей руку.

— Мисс Одетта, потанцуете со мной?

— Не было еще дня, когда я отказалась бы потанцевать с завидным кавалером!

— Отлично выглядите, — сказал он, когда они вышли на середину залы.

— На свадьбе всегда чувствуешь себя моложе. Я познакомилась с твоей мамой, — добавила она.

— М-м… вот как?

— Хочешь спросить, о чем мы говорили! — угадала Одетта. — Знаешь, мы с ней отлично поладили. Я сказала, что с первой же встречи разглядела в тебе хорошее воспитание, и ей это, кажется, польстило. Она вернула мне комплимент, сказав то же самое о Лине. А потом мы болтали о том, о чем обычно болтают женщины на свадьбах. Тебе это вряд ли будет интересно — кроме одного: мы сошлись на том, что ты настоящий красавец и что такому видному мужчине стоит чаще выходить на люди в смокинге.

— О профессии метрдотеля я уже думал. Но там требуется знание французского — боюсь, не потяну.

— Значит, чтобы снова увидеть тебя при полном параде, придется нам дождаться твоей собственной свадьбы.

— Точно. — И Деклан покосился в сторону Лины. — А праздник удался, верно? Ночью я боялся, что буря поломает кусты и цветы в саду, но все обошлось.

— Буря? О чем ты? Сегодня ночью не было никакой бури.

— Как не было? Гроза, ливень, ветер… Неужто вы все проспали?

— Я не ложилась до полуночи, — проговорила Одетта, пристально вглядываясь в его лицо. — Пришивала оборки к этому платью. Потом проснулась и вышла около четырех — Руфус начал проситься на двор. В Доме Мане горел свет. Я еще подумала: странно, что ты не спишь. Деклан, ночь была тихая и ясная, как сон младенца.

— Я… гм… должно быть, эта буря мне приснилась. Знаете, усталость, напряжение перед свадьбой… — пробормотал Деклан.

Он совершенно точно знал, что не вставал около четырех утра. Да и вообще не вставал этой ночью, после того как около полуночи лег в постель, перед этим пройдя по всему дому и везде погасив свет.

Значит, все это ему приснилось? Вой ветра, сверкание молний, дождь, стучащий в окно. Золотистые языки пламени в камине. Боль, пот, жажда. Кровь.

Женские руки, женские голоса — успокаивающие, ободряющие; один из них очень похож на голос Эффи…

И вдруг он вспомнил все — и замер посреди танца как вкопанный.

Он рожал. Рожал ребенка.

О господи!

— Деклан! — Одетта подхватила его под руку и мягко повела прочь из зала. — Выйдем на улицу. Похоже, тебе нужно глотнуть свежего воздуха.

— Да… как и тогда… я тоже задыхался, и они успокаивали меня, как вы сейчас…

— Что?

— Ничего. Неважно, — пробормотал Деклан, до глубины души потрясенный тем, что пережил во сне. Нет, не просто во сне — теперь он понимал, что много-много лет назад пережил это в реальности. В иной жизни, в ином теле.

— Возвращайтесь в дом, — попросил он Одетту. — А я пройдусь здесь.

— Что ты такое вспомнил?

— Чудо, — пробормотал он. — Бедная моя мама! Не понимаю, как женщины один раз через это проходят — а у нее четверо детей! Потрясающе! — шептал он, сбегая по лестнице вниз. — Просто потрясающе!

Он обошел вокруг дома, затем направился к себе в спальню, чтобы выпить холодной воды. Заодно проглотил три таблетки аспирина: с той секунды, как он вспомнил свой сон, его не оставляла мучительная головная боль.

Из бальной залы доносилась музыка и слышался стук каблуков — веселье продолжалось. Надо было возвращаться к гостям, исполнять обязанности шафера и хозяина дома… Хотя единственное, чего сейчас хотелось Деклану, — это рухнуть на кровать лицом вниз и погрузиться в забытье.

— Деклан! — С галереи в спальню вошла Лина, прикрыла за собой дверь. — Что с тобой?

— Ничего. Просто голова разболелась.

— Тебя нет уже почти час. Люди спрашивают, где ты.

— Сейчас иду. — Но вместо этого он тяжело опустился на кровать. — Еще минуту.

Она пересекла комнату, подошла к нему.

— Так сильно болит?

— Бывало и хуже.

— Может, тебе прилечь на несколько минут?

— Ну нет, отлеживаться в постели на свадьбе лучшего друга я не собираюсь! Разве что ты составишь мне компанию.

— Мысль соблазнительная. Когда вижу мужчину в смокинге, всегда хочется его раздеть.

— Должно быть, метрдотели тебя обожают.

— Ну вот, начал отпускать дурацкие шутки — значит, тебе уже полегче.

— Я бы сказал, мне просто прекрасно. Учитывая, что еще и суток не прошло, как я рожал.

Лина поджала губы.

— Дорогой, скажи, пожалуйста, сколько ты выпил сегодня?

— Гораздо меньше, чем хотелось бы. Лина, помнишь твою теорию, что в прошлой жизни я был Абигайль Мане? Так вот, послушай, что мне сегодня приснилось. Я был в спальне — в той самой спальне, первой по коридору. Лежал в кровати, которую видел там несколько раз, хотя ее там нет, — в кровати Абигайль. Бушевала гроза, лил дождь. Абигайль рожала. И я не со стороны на это смотрел, Лина — нет, я был ею, я чувствовал то же, что и она: и, должен тебе сказать, роды — это не прогулка при луне! Те женщины, что в наше время рожают без обезболивающих, должно быть, сумасшедшие! Клянусь тебе, перед этим меркнут все пытки инквизиции, и…

— Значит, тебе приснилось, что ты Абигайль?

— Не просто приснилось, Лина. Похоже, я действительно там был. Не знаю, что это — воспоминание или галлюцинация, но все происходило так ясно, так ярко, как наяву! Я помню бурю, помню, как мне было страшно, помню, как я думала об одном и желала одного — чтобы мой ребенок благополучно появился на свет… — Он резко остановился. — Господи, что я несу! Безумие какое-то!

Она села с ним рядом.

— Нет. Нет, это совсем не безумие. Продолжай.

— Я слышала… слышал голоса. Там были другие женщины, они помогали мне. Одна из них — моя ровесница, то есть ровесница Абигайль. И сейчас чувствую, как по лицу у меня стекают струйки пота. И усталость — страшное изнеможение. А потом это невероятное, ни на что не похожее чувство, когда тебя словно разрывает пополам, и в следующий миг — огромное облегчение. Проходит боль, проходит все. Ты знаешь: все позади. Свершилось чудо: новая жизнь пришла в мир. Как это описать? Это благоговение, это прилив радости и гордости, когда впервые берешь на руки свое дитя…

Он взглянул вниз, на свои руки. Лина не сводила с него глаз.

— Я и сейчас словно вижу ее, — прошептал он. — Вижу свою малышку. Такая смешная — красная, сморщенная, кричит сердито, наморщив носик. У нее темные волосики и синие глаза. Ротик, как розовый бутон, крохотные пальчики. Я смотрю на нее и думаю: десять пальчиков на руках, десять на ногах. Она — само совершенство. Мой цветочек, моя прекрасная роза.

Он поднял взгляд на Лину.

— Мари-Роз, твоя прапрабабушка, — проговорил он медленно и раздельно. — Мари-Роз, наша с тобой дочь.

20

Наша дочь.

Лина знала: это правда. Знала сердцем, которое сейчас содрогалось от неизбывного горя, вроде бы беспричинного, но такого знакомого. Но говорить об этом не могла, только не сейчас, когда ум ее в смятении, а душа полна скорби.

И она бросилась назад — в грохот музыки, в вихрь танца, в ликующую толпу. В настоящее — тот единственный миг, что имеет значение.

Она жива! Жива — кожу ее ласкает теплый весенний ветерок, цветущий сад озарен бледным светом луны, и этот запах повсюду, запах цветов — розы, жасмин, вербена, гелиотропы.

…И, конечно, лилии — ее любимые цветы. Букет свежих лилий всегда стоит на столике у них в спальне. И прежде, когда Абигайль была простой служанкой, она не упускала случая сорвать тайком лилию в теплице и поставить у себя, в каморке под самой крышей.

А в детской всегда стоят розы — нежные розовые бутоны для их цветочка, для драгоценной малютки Мари-Роз…

Потрясенная и испуганная этими мыслями, этими нахлынувшими образами, Лина вцепилась в первого же попавшегося кавалера и увлекла его за собой в вихревом танце.

К чему ей прошлое? С ним давно покончено. К чему будущее? Оно непредсказуемо — и слишком часто жестоко. Да здравствует настоящее — лишь оно нам подвластно, так будем же жить настоящей минутой!

Вот почему, когда отец Деклана протянул ей руку, она ответила ослепительной улыбкой.

— Это каджунский тустеп. Справитесь?

— Давайте проверим!

И они согласно задвигались в быстром танце среди других танцующих пар. Лина невольно рассмеялась, любуясь мастерством своего кавалера.

— Патрик, где вы этому научились? Вы точно янки?

— До мозга костей. Все дело в том, что я ирландец, а у ирландцев степ в крови. Видели бы вы, как бьет чечетку моя матушка, даже до сих пор, после доброй пинты пива!

— А сколько ей?

— Восемьдесят шесть! — Лихо развернув партнершу, он двинулся в обратную сторону. — У Фицджеральдов принято жить долго. И наслаждаться жизнью до самого конца. А вы, я вижу, чем-то расстроены?

Лина поспешно растянула губы в улыбке.

— О чем можно грустить в такой чудесный вечер?

— Вот и мне интересно, о чем. Может быть, выпьем шампанского и вы поведаете мне об этом?

Он крепко держал ее за руку, и Лина поняла: увильнуть не удастся. Отец и сын вполне друг друга стоят! В баре он взял два бокала шампанского, для нее и для себя, а затем вывел ее на улицу.

— Что за чудесная ночь! — проговорила Лина, полной грудью вдыхая свежий ночной воздух. — Взгляните на сад! Трудно поверить, что всего несколько месяцев назад на этом месте рос бурьян. Деклан уже рассказал вам о Фрэнке и Фрэнки?

— И о них, и о Тибальде. И об Эффи, и о мисс Одетте. И о призраках.

— Мне кажется, он наслаждается каждым прожитым мгновением.

Опершись о балюстраду и задумчиво потягивая шампанское, Лина бросила взгляд вниз, на залитую лунным светом лужайку. Здесь танцевали пары, за столом, накрытым белоснежной скатертью, сидели женщины с детьми, спящими у них на руках.

— В Бостоне было совсем не так. Та жизнь его тяготила.

Заинтересованная, Лина отвела взгляд от этой идиллической картины и обернулась к Патрику.

— Тяготила?

— Он скучал, томился, изнывал. Работа, невеста, повседневная жизнь — все нагоняло на него тоску. Его увлечение, ремонт и перестройка своими руками старых домов — вот единственное, что его интересовало. Я боялся, что он с этим смирится. Женится на женщине, которую не любит, продолжит работу, которая ему не по душе, будет жить словно по обязанности, со скукой и тяжестью на сердце. Но теперь вижу, что боялся зря.

Прислонившись к балюстраде, он устремил взгляд сквозь распахнутые двери в бальную залу.

— Ни ум его, ни сердце никогда не успокоились бы на том пути, что выбрали для него мы с матерью. Мы просто очень долго этого не замечали, точнее, не желали замечать.

— Вы просто хотели для него самого лучшего. Людям свойственно думать: что хорошо для них, хорошо и для тех, кто им дорог.

— Верно. А Деклан всегда старается сделать счастливыми тех, кого любит, — такова его суть. И сейчас он любит вас.

Лина не ответила. Патрик повернулся к ней:

— Вы назвали его упрямым. Но Деклан не просто упрям. Он умеет видеть цель и идти к цели. И на этом пути никто и ничто его не остановит — никакие препятствия, никакие возражения. Лина, если вы его не любите, если не хотите прожить с ним жизнь — скажите ему об этом сразу. Скажите прямо и определенно. Оттолкните его — и уходите.

— Я не хочу его отталкивать. В том-то и дело.

— Раньше он думал, что вообще не способен полюбить. В этом он признался мне после разрыва с Джессикой. Сказал: должно быть, в нем не заложена способность влюбляться. Теперь он, по крайней мере, знает: это не так. Вы уже внесли в его жизнь нечто новое и очень важное. Но теперь вам нужно либо ответить любовью на любовь, либо уйти из его жизни. Топтаться на месте, держать его в неизвестности было бы жестоко, а вы, надеюсь, не жестоки.

Лина машинально дотронулась до золотого ключика на груди. Оттуда рука ее нервно переместилась на брошь-часы.

— Но я… я ничего такого не ждала от жизни. Я вовсе не собиралась…

Ласково улыбнувшись, Патрик потрепал ее по руке.

— Что ж, как говорится, жизнь полна сюрпризов, в том числе и самых неожиданных. — Он наклонился и поцеловал ее в щеку. — Еще увидимся, — с этими словами он скрылся в толпе, оставив ее в глубокой задумчивости.

Была уже глубокая ночь, когда новобрачные отчалили, осыпанные дождем конфетти (это конфетти, подозревал Деклан, он еще добрых полгода будет сметать с лужайки, вытрясать из складок собственной одежды, а может быть, и выуживать из тарелок). Однако в отсутствие молодоженов праздник пошел только веселее.

Почти до самого рассвета гремела музыка и раздавались тосты. Ближе к утру гости начали разъезжаться по домам. Некоторых — и не только детей — к машинам пришлось нести.

Деклан стоял на ступенях парадного крыльца, глядя, как отъезжают последние автомобили. Небо на востоке побледнело. Вдали на небе, у самого горизонта, одна за другой меркли звезды.

Близился новый день.

— Ты, наверное, устал, — проговорила Лина. Она стояла на галерее, у него над головой.

— Да нет, — по-прежнему глядя в небо, отозвался Деклан. — Даже странно, но, кажется, совсем не устал.

— Теперь будешь целую неделю убираться!

— А вот и нет. Завтра здесь появится мадам Рено со своим ополчением и произведет генеральную уборку. Мне приказано не путаться под ногами, и ни один приказ я не выполню так охотно, как этот! Не ожидал, что ты останешься.

— Я тоже не ожидала.

Он повернулся к ней, глядя на нее снизу вверх. «Ну, чем не сцена из „Ромео и Джульетты“, — подумал Деклан. — Что ж, остается только надеяться на более оптимистичный финал».

— Почему же осталась?

— Сама не знаю. Деклан, я не понимаю, как мне с тобой быть. Богом клянусь, не понимаю! Такое со мной впервые. Ни разу в жизни мужчина не становился для меня проблемой. Вот я бывала проблемой для мужчин, но это другое дело, — улыбнувшись, добавила она. — А ты — первый человек, с которым у меня такое…

— Потому что никто из них тебя не любил. — И он начал подниматься по лестнице.

— Верно. Никто из них меня не любил. Меня хотели, желали, но это ведь совсем другое. И это намного проще. Мало ли кто чего хочет! В желании нет ничего серьезного, это просто игра, и, скажу тебе честно, Деклан, иногда… да нет, чаще всего именно это мне и нравилось! Я просто наслаждалась этой игрой. Не только сексом — всем вместе. Шутки, острые словечки, обмен взглядами, как бы случайные прикосновения, и все это — без причин и без последствий, как в игре или в танце. А когда умолкает музыка или когда кончается партия, можно пожать друг другу руки и разойтись. Никому не больно, никаких сердечных ран. Самое страшное — синяки или царапины, а чаще и их нет.

— Но то, что происходит между нами, — не игра.

— И я могу ранить тебя. Уже ранила.

— Пока это только синяки и царапины, Лина. — Он остановился перед ней лицом к лицу. — Синяки и царапины. Не больше.

— Когда ты смотришь на меня, как сейчас, что ты видишь? Кого-то… или что-то из прошлого? Кого ты любишь — меня или… или мертвеца?

— Я вижу тебя, Лина. И люблю тебя. Но и в тебе, и во мне есть нечто иное — и нельзя ни забывать об этом, ни делать вид, что этого не существует. Быть может, нам необходимо завершить ту историю, прежде чем начать свою.

Он достал из кармана часы Люсьена.

— Эти часы — мой подарок тебе сто лет назад. Настало время их вернуть.

Лина отшатнулась — все в ней похолодело от этих слов.

— Как ты не понимаешь?! В тот раз все закончилось трагедией — ужасом, отчаянием, смертью. Мы не властны изменить прошлое. Зачем же его воскрешать?

— Затем, что к этому мы призваны. Для этого мы здесь. — Он вложил часы в ее ледяную ладонь, сжал ее руку. — На этот раз мы сильнее, чем тогда. Если сейчас не положить этому конец, это никогда не закончится.

— Хорошо, пусть будет так. — Она убрала часы в карман жакета, накинутого поверх открытого платья. Затем отколола с груди брошь-часы. — А это — мой подарок тебе. Возьми его.

Он положил на ладонь брошь — и в тот же миг из распахнутых дверей Дома Мане долетел до них размеренный бой старинных часов, часов, которых здесь не было уже столетие.

— Полночь, — проговорил Деклан. — Они пробьют двенадцать раз. — С этими словами он опустил взгляд на брошь, затем показал ее Лине. — И здесь полночь. Взгляни.

Дрожащей рукой она взяла у него часы, вгляделась в циферблат.

— Господи! — прошептала она, увидев, что обе стрелки сошли на цифре 12. — Но почему?

— Вот это нам и предстоит выяснить. Что-то произошло здесь ровно в полночь столетие назад…. Мне пора в дом, — проговорил он вдруг изменившимся голосом, глядя вверх, на темные окна третьего этажа. — Надо заглянуть в детскую. Моя малышка…

В этот миг оба они ясно услышали жалобный детский плач.

— Деклан, давай уйдем! Ради бога! Просто сядем в машину и уедем отсюда!

Но Деклан уже шел к дверям.

— Малышка плачет, — проговорил он все тем же странным, чужим голосом. Лина заметила, что в речи его появился певучий местный выговор. — Мой цветочек хочет кушать. Ей нужна я. Родители Люсьена уже легли. Я тоже, когда его нет, всегда ложусь рано. Терпеть не могу сидеть с ними в гостиной после ужина. Мадам Жозефина каждым словом своим, каждым взглядом показывает, как я ей противна.

— Деклан!

— Клодина ее покачает, сменит ей пеленки. Но сейчас моей маленькой Рози нужна мама. Напрасно я согласилась сделать детскую наверху, — бормотал Деклан, быстрым шагом идя по коридору. — Но мадам Жозефина всегда добивается своего. Хотя нет, не всегда, — проговорил он, и голос его повеселел. — Если бы она всегда получала то, что хочет, сейчас я кормила бы аллигаторов в болоте, а не спала в одной постели с Люсьеном! Когда же вернется Люсьен? Я так по нему скучаю!

На лестнице он замедлил шаг. Лина слышала его тяжелое дыхание.

— Я должен туда подняться, — проговорил он своим обычным голосом, сдавленным, словно в смертной муке. — Должен войти. И увидеть…

Собрав все свое мужество, Лина сжала его руку.

— Мы войдем туда вместе.

Рука его дрожала. Холод, сгустившийся в воздухе, пробирал до костей. Тошнота заворочалась в желудке и подступила к горлу. Но, сдержав позыв, Деклан распахнул дверь.

И, зашатавшись, рухнул на колени, хоть Лина и пыталась его удержать.

— Входит Жюльен. Опять пьяный. Не хочу, чтобы он приходил сюда, но как его выгонишь? Все говорят, они с Люсьеном на одно лицо, но, должно быть, люди не заглядывают Жюльену в глаза. Хоть бы он ушел! Зачем только я отпустила Клодину на свидание с Джаспером? Не хочу оставаться одна с Жюльеном, я его боюсь. Только бы он не догадался, как я его боюсь!

Глаза его остекленели — словно две линзы из затемненного стекла на бледном как смерть лице.

— Деклан! О господи! Деклан, вернись ко мне! — Лина до боли сжала его руку. Но он ничего не замечал.

— Он хватает меня. Я вырываюсь, хочу бежать. — Сейчас он полулежал, скорчившись на полу — крепкий мужчина с выгоревшими на солнце волосами, в смокинге и сбившейся набок бабочке. Мужчина с женскими воспоминаниями, с женским ужасом, бушующим в мужском сознании.

— Но нельзя, нельзя бросать малышку! Я выхватываю кочергу из камина, если придется, я его убью! Клянусь, убью, если он тронет меня или малышку! Боже, помоги мне!

Ноги под Линой подкосились, она опустилась на пол рядом с Декланом, попыталась его обнять.

— Но он сильнее меня. Я кричу, кричу, но никто не идет на помощь. Он пьян, он безумен, он не понимает, что творит. Швыряет меня на пол, рвет на мне одежду. Я не могу вырваться. Малышка плачет, но я не могу подойти к ней, не могу его остановить.

— Нет! Нет! — шептала Лина, обвив Деклана обеими руками, едва ли понимая, что происходит.

— Он насилует меня. — Деклан скорчился на полу. В нем бушевала боль, какой он не ощущал никогда в жизни, боль, которую не может ощутить мужчина. И страх — господи, что за страх! — Я кричу. Зову на помощь, зову тебя, но тебя нет.

Голос его словно сломался.

— Тебя нет. Нет сейчас, когда ты так мне нужен!

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — стонала Лина.

— Мне так больно! Но я сопротивляюсь. Борюсь с ним. Не могу его остановить. Он сильнее. И даже в этой боли, в этом ужасе понимаю: он делает это со мной не потому, что меня хочет, а потому, что ненавидит тебя.

Деклан повернул голову к Лине, лицо его было искажено, глаза потемнели от боли.

— Он тебя ненавидит. И хочет отнять меня у тебя. Так же как отнимал и ломал твои игрушки, когда вы были детьми. Я кричу, молю его остановиться — он не останавливается. Хочет, чтобы я замолчала. Но я не могу. Он хватает меня за горло. Стискивает…

Деклан согнулся вдвое, обхватив обеими руками шею.

— Я задыхаюсь! Не могу дышать! Люсьен, он убивает меня! Наша малышка плачет в колыбели, а твой брат убивает меня — он все еще во мне, и он убивает меня, потому что я твоя жена, и он хочет сломать меня, как ломал твои игрушки…

Деклан поднял голову, взглянул Лине в лицо. И когда заговорил снова — в голосе его звучала такая скорбь и мука, что Лина не понимала, как он еще жив, как оба они еще живы.

— Ты не пришел. Я звала тебя — но ты не пришел.

— Прости. Прости меня!

— Потом входит мадам Жозефина. — Медленно, с трудом Деклан поднялся на ноги. — Входит и видит, что он со мной сделал. Смотрит на меня с омерзением. Как на кучу мусора, которую нужно поскорее вымести, пока никто ее не заметил.

Теперь глаза его были сухими. Внизу, на втором этаже, громко хлопнула дверь — и Деклан зло сощурился:

— Это же ее дом, ее сыновья — и вдруг явилась какая-то девка с болот и все испортила! Я видела, как она на меня смотрит. Странно: я видела и ее, и себя, точно во сне. Потом она сказала, чтобы он отнес меня в спальню, а она пока приберется здесь — смоет кровь, уберет осколки. Он унес мое тело — а я осталась. Видела, как она подошла к колыбели, долго смотрела на малышку. Слышала, что она думает: может, придушить ее и дело с концом? Но я была там, совсем рядом, — и я бы не дала ей убить мою дочь, клянусь, у меня оставалось еще достаточно сил, чтобы поразить ее, словно ударом молнии!

Нетвердым шагом, словно во сне, Деклан двинулся назад, к дверям.

— Она думала, со мной легко справиться. Но ошиблась. Убить меня они смогли — но только убить. Не уничтожить.

— Деклан, хватит!

— Нет, нет. Еще не все. — Он спустился на второй этаж, отворил первую дверь по коридору — дверь спальни Абигайль. — Жюльен положил меня сюда, на кровать. А сам рухнул в кресло и зарыдал. Не обо мне — о себе, о том, что с ним теперь будет. Он осквернил мое тело, он убил меня голыми руками, но думал он только о себе. Как и сейчас. Ведь оба они все еще здесь, в доме — и он, и Жозефина. Бродят и ждут. Чего они ждут, какого извинения? Они же вечно будут пребывать в аду…

Он подошел к стене, открыл дверцу невидимого гардероба.

— Они взяли несколько моих платьев. Здесь висел мой праздничный наряд для новогоднего бала. Это платье я сшила сама и очень им гордилась, хотела быть самой красивой на балу. Ради тебя — чтобы ты гордился мной. Вот здесь она уронила мои часы и не заметила. Жозефина знала, что делать. Они набили чемодан моими вещами. Потом Жозефина приказала Жюльену завернуть меня в простыню и вынести из дома. Сама она вышла следом с чемоданом в руках. И еще они взяли с собой кирпичи.

Тяжела была моя ноша. Ночь была ясная, ярко светила луна, но они, хотя и нескоро, добрались до болота. Жюльен стенал и ругался, мать его успокаивала. У нее созрел план: говорить всем, что я сбежала с любовником. Распустить слух, что я уже давно тебя обманывала, что наш ребенок на самом деле не твой.

Он обернулся к Лине.

— И ты поверил!

— Нет! — простонала Лина. По щекам ее текли слезы, она сама не знала, кого оплакивает, Абигайль? Люсьена? Себя? — Нет!

— Поначалу — нет. Ты думал, со мной что-то случилось. Искал меня повсюду, места себе не находил. Я пыталась до тебя достучаться, но ты меня не впускал. Не позволял себе меня услышать. Потому что какая-то часть твоего сердца уже верила их лжи. Но я любила тебя, Люсьен! Любила больше всего на свете! Я никогда бы не покинула тебя!

— Я ничего не мог сделать, — еле слышно прошептала Лина. — Меня не было дома в ту ночь. Я не мог его остановить.

— Да, тебя не было в ту ночь. Ты ушел — и так по-настоящему и не вернулся. Ни ко мне, ни к нашей дочери. Ты нарушил свое обещание — ту клятву, что дал мне в ночь ее рождения. Вот почему мы с тобой не можем обрести покой. Не смерть стала тому причиной, не злодеяние — неисполненная клятва.

— Как я нарушил клятву?

— Ты поклялся любить нашу малышку и заботиться о ней. Всегда. Что бы ни случилось. Люсьен, знай, я всегда была тебе верна!

— Знаю. — Сжимая в руке часы Люсьена, Лина ощущала себя им — чувствовала, как сгибаются плечи под невыносимой тяжестью скорби, вины, раскаяния.

— Почему же ты ее оставил? Как мог от нее отвернуться? Ведь у нее никого и ничего не было, кроме тебя! Ты поклялся!

— Не знаю. Наверное, я был слаб. Ты оказалась и преданнее, и мужественнее меня. Быть может, именно ты была моей опорой — и, когда тебя не стало, для меня все рухнуло.

— Но у тебя оставалась Мари-Роз!

— Должно быть, тебя я любил слишком сильно, а ее еще не успел полюбить. Прости меня! Прости и за сделанное, и за несделанное. Я не могу вернуться в прошлое и повернуть все вспять. — Она разжала руку. Часы лежали на ладони циферблатом вверх. — То время ушло, оно не вернется. Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас, никогда бы вас не покинул. Ни тебя, ни ее. Я увез бы вас прочь из этого дома. Сделал бы все, что угодно, чтобы тебя спасти.

— Я любила тебя. И с той минуты, как нас разлучили, сердце мое не знает покоя. Сперва я надеялась, но скоро поняла, что надежды нет. Люсьен, ты выбрал смерть вместо жизни. Даже сейчас ты выбираешь одиночество вместо любви. Как могу я простить, когда ты сам себя не прощаешь? Пока ты не выберешь жизнь, мы не сможем победить их. Дом, который должен быть нашим, останется в их власти, а мы с тобой никогда не освободимся, пока ты не сделаешь правильный выбор.

Резко развернувшись, Деклан вышел на галерею.

За спиной у нее оглушительно хлопнула дверь. В этом звуке Лине послышался злобный, издевательский смех. Не оглядываясь, она решительно шагнула вслед за Декланом, глубоко вздохнула:

— Деклан!

Он стоял к ней спиной, опершись о балюстраду, глядя в небо, где неторопливо разгоралась заря.

— Да, знаю все, что ты хочешь сказать. Мне пора к психиатру. Или к экзорцисту. Или сниматься в ремейке фильма «Три лица Евы». — Он передернул плечами. — А может, просто напиться?

Лина осторожно подошла, остановилась в шаге от него.

— Хочешь, схожу налью выпить нам обоим? — Она хотела положить руку ему на плечо, но он отстранился, избегая ее прикосновения, и рука ее повисла в воздухе.

— Только не надо меня гладить и утешать! Чуть попозже, ладно? Не сразу после того, как меня изнасиловали и убили! — Засунув руки глубоко в карманы, он двинулся вниз по лестнице.

Лина постояла на галерее с минуту, восстанавливая самообладание, а затем пошла за ним. Нашла она его уже на кухне.

— Давай я налью. Я все-таки профессионал.

— Черт возьми, я способен сам налить себе выпить!

Он выхватил бутылку у нее из рук. Это поразило ее, словно удар по лицу.

— Ладно, как хочешь. Сам себе наливай, сам себя утешай, сам с собой живи!

И она повернулась, чтобы уйти. Он схватил ее за плечо, Лина развернулась — и с размаху ударила его по щеке.

В тот же миг ледяной холод пробрал ее до костей. На сухой треск пощечины, словно эхо, отозвался бой невидимых часов, и снова захлопали двери.

— Тебя когда-нибудь насиловали?

Лина высвободила руку.

— Нет.

— И вряд ли душили до смерти, верно? — Забыв об условностях, он поднес бутылку ко рту, сделал большой глоток прямо из горлышка. — Так вот, к твоему сведению: ощущения от этого — не сахар.

Взгляды их встретились — и гнев ее мгновенно растаял, сменившись состраданием и страхом.

— Не надо так пить, тебе будет плохо.

— Мне уже плохо. Мне нужно помыться.

— Хорошая мысль! Сходи в душ, хорошенько отмокни, тебе станет лучше. А я тем временем заварю чай. Нет, пожалуйста, не возражай! Нам обоим сейчас нужно прийти в себя и успокоиться.

— Ладно, как хочешь. — И он двинулся по лестнице вверх, волоча ноги и сгорбившись, словно на плечах его лежал тяжелый груз.

А Лина опустилась на табурет и сидела минут пять, не доверяя своим ногам. Достала из кармана часы Люсьена, вгляделась в циферблат. Секундная стрелка бойко бежала по кругу, но минутная и часовая застыли на двенадцати.

Бесконечная полночь, неизменная полночь. Полночь навсегда?

Вздохнув, Лина принялась заваривать чай.

К чаю добавила тосты — треугольнички подсушенного белого хлеба. Такое угощение делала для нее бабуля в детстве, когда Лина болела. И приносила на подносе в спальню.

Деклан уже сидел здесь, на краю кровати — в одних трусах, с мокрыми волосами, с красными полосами на влажном теле: как видно, он свирепо тер и скреб себя мочалкой. Лина поставила поднос, присела рядом.

— Если хочешь, я уйду.

— Не уходи.

Деклан взял в руки чашку, надеясь согреться ее жаром. Десять минут он простоял в клубах пара, под обжигающими струями воды, но не смог изгнать ледяной холод ни из тела, ни из души.

— Я не просто это видел, — заговорил он негромко. — Не просто вспоминал. Я это физически чувствовал. Страх, боль, насилие. Унижение. И при этом я оставался самим собой. Какая-то часть меня продолжала помнить и ощущать себя мужчиной — Декланом Фицджеральдом. Здоровым, сильным мужиком, запертым в сознании женщины, которую насилуют и убивают. Беспомощным. Не знаю, как это объяснить…

— И не надо. Я тоже это чувствовала, хоть и не так ясно и ярко, как ты. Когда ты поднял на меня взгляд, когда она смотрела на меня твоими глазами, я вдруг ощутила такую боль, такое раскаяние, такую неизбывную вину. Пей чай, милый.

Он послушно поднес чашку к губам.

— Спасибо. Вкусно.

— Пей, тебе станет лучше. — Забравшись на кровать с ним рядом, она принялась массировать его плечи. — Абигайль была сильнее. Не вина Люсьена, что он оказался слабым — его так воспитывали. Но, Деклан, он ее любил. В этом у меня сомнений нет. Даже не догадываясь, что с ней произошло, даже поверив лжи, которую ему о ней рассказали, он винил себя. Винил за то, что не оказался рядом, когда был ей нужен, что чем-то ее оттолкнул, чего-то ей не дал…

— Но он бросил свою дочь, — неумолимо откликнулся Деклан.

— Верно, бросил, — повторила Лина. — Он нарушил клятву. Но, знаешь, ведь именно благодаря этому Мари-Роз выросла счастливой. Ее вырастили в любви и ласке люди, чтившие память ее матери. Ничего этого не было бы у нее, останься она в Доме Мане.

— Но этот дом должен был достаться ей, Люсьен лишил ее наследства.

Лина прижалась щекой к его макушке.

— Все еще не можешь его простить?

— Не могу понять.

— Да, такой человек, как ты, едва ли поймет такого, как он. Но, быть может, я пойму. Мне кажется, я понимаю, почему он сбежал с Абигайль и обвенчался тайком вместо того, чтобы объясниться с родителями. Понимаю, почему не решился начать новую, самостоятельную жизнь, а вернулся с ней в этот темный дом, полный зависти и злобы. Понимаю, почему выбрал смерть. Почему не смог жить вопреки своему горю — жить и растить свое дитя, даря ему любовь и нежность, в которой было отказано ему самому. Он хотел быть сильнее — и с ней, быть может, стал бы сильнее, но без нее не смог. Не презирай его, Деклан, лучше пожалей.

— Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. Не сейчас, когда во мне еще так свежа ее боль. — И не только ее: сам он уже не понимал, где кончается боль Абигайль и начинается его собственная.

— Может быть, поспишь?

— Вряд ли получится.

— И все же попробуй. А я пойду переоденусь. — Она отставила поднос и соскользнула с кровати. — Ложись и постарайся заснуть. Я скоро вернусь.

Деклан не стал спорить. Когда Лина исчезла за дверью, он растянулся на кровати и устремил невидящий взор в потолок. За окном уже заводили свою песнь птицы.

Как жить дальше после того, что пережил он сегодня? Как продолжать жить с этой болью, с этим ужасом, с этой скорбью и гневом? Этого Деклан не знал.

Должно быть, ему все-таки удалось задремать: когда он снова открыл глаза, солнце стояло уже высоко. Еще утро, понял Деклан, но скоро в дом ворвутся бойцы командирши Рено со щетками, тряпками и бог знает с чем еще.

И в самом деле, Дому Мане не помешает генеральная уборка. Давно пора вытрясти из него пыль былого, вымести грязь, сто лет скрывавшуюся в темных углах. И начать здесь новую жизнь.

Потому что Деклан не откажется от этого дома, принадлежащего ему по праву. Что бы здесь ни произошло, что бы ни обитало теперь в этом доме с ним вместе, Деклан его не покинет.

Так же как — бог свидетель! — он не откажется от Лины.

Деклан решительно сел и сразу увидел ее. В джинсах и футболке, она сидела в другом конце комнаты, и на коленях у нее лежали три букетика полевых цветов.

— Хочешь прокатиться? — спросила она.

— Не против.

— Тогда надевай рубашку. Да и ботинки не помешают.

— Куда поедем?

— По дороге скажу.

Несколько минут спустя они были уже в пути. Лина сидела за рулем, цветы теперь лежали на коленях у Деклана.

— Первый букет — для Мари-Роз. — «От ее отца», — мысленно добавила Лина. — Мне подумалось, что ты тоже захочешь побывать на ее могиле.

Он промолчал.

— Бабуля рассказала мне, — продолжала Лина, — что раз в год, в день своего рождения, Мари-Роз всегда ходила на кладбище. Приносила цветы своему отцу. Сегодня, когда я забежала к ней переодеться, бабуля объяснила, как найти его могилу, а цветы мы вместе нарвали на болоте. Второй букет я отнесу Люсьену.

— Из сострадания? — откликнулся Деклан.

— Это все, что мы можем для него сделать.

— А третий?

— Каждый год в день своего рождения Мари-Роз дарила цветы не только отцу, но и матери. Приходила на берег реки и бросала незабудки в воду. Бабуля показала мне где. Откуда она знала? Должно быть, сердцем чувствовала.

Автомобиль мчался вперед, но, свернув к кладбищу, Лина замедлила ход.

— Знаю, ты все еще зол на него — и на меня. Если хочешь, подожди меня в машине. Я не стану тебя винить.

— Зачем тебе это?

— Люсьен — часть меня. Мой кровный предок… и не только. И от этого никуда не уйти. Если я смогла примириться с тем, что за женщина меня родила, если смогла с этим жить, значит, смогу принять и это. И жить с этим.

Она остановила машину, взяла два букетика.

— Отсюда недалеко. Тебе не придется долго ждать.

— Я с тобой.

Он вышел из машины, но не стал брать ее за руку, а Лина уже привыкла к этому жесту близости. Вместе они шли по тропинкам между могилами, мимо кружевного литья решеток, мраморных ангелов, теней, отбрасываемых высокими крестами.

У одной ограды Лина остановилась, толкнула калитку. Могил здесь было много — ровные холмики, простые надгробия. Здесь покоились ее дед и еще множество людей, знакомых и незнакомых, но оставивших свой след в ее плоти и крови. Но сегодня она пришла лишь к одной.

Сжимая в руке букет, она прочла надпись на памятнике: «Мари-Роз. Плоть от плоти моей, кровь от крови».

— Бабуля говорила мне, что Мари-Роз была счастлива. Что она прожила долгую и хорошую жизнь. Быть может, этого недостаточно, чтобы загладить несправедливость, но, сложись иначе… Сложись все иначе, мы с тобой не стояли бы здесь сегодня.

Она хотела положить букет на могилу, но Деклан накрыл ее руку своей. Этот букет — приношение предку и потомку, младенцу и старухе — они положили вместе.

— Люсьен не здесь. Там, дальше, — с трудом выговорила Лина. Голос ее вдруг охрип, и перед глазами встала пелена слез.

В молчании двинулись они в глубину кладбища, из яркого солнечного света — в тень старинных склепов.

Склеп Мане был величествен, как башня средневекового замка, — с резным портиком и тяжелой дверью, с суровым ангелом, вздымающим арфу, как воин вздымает меч.

— Что-то не наводит на мысли о вечном покое, — невесело усмехнулся Деклан.

Перед самым склепом возвышался могильный холм, а на нем простая, выщербленная временем прямоугольная плита с надписью: «Люсьен Мане, 1877–1900».

— А он почему не в склепе?

— Его так и не простили, — объяснила Лина. — Ни за брак, ни за ребенка, ни за позорную смерть. Родители твердили, что он утонул случайно, но все понимали, что это самоубийство. Вот почему Жозефина не хотела, чтобы он лежал в семейном склепе. Но все же похоронила его в освященной земле — иначе было нельзя, вышел бы новый скандал.

Деклан перевел взгляд на склеп.

— Что за бездушная тварь!

— У Люсьена не было, как у меня, любящих дедушки и бабушки. Никто не смягчал удары, нанесенные ему матерью. Был брат-близнец, но он ненавидел Люсьена уже за то, что тот живет на свете. Люсьен был богат, образован, хорош собой, но никто и никогда его не любил, пока не появилась Абигайль. Но Абигайль у него отняли.

Наклонившись, она положила цветы на могилу.

— Он делал все что мог. Не его вина, что этого оказалось недостаточно.

— Ты — сильнее его. Упорнее, мужественнее.

— Надеюсь, что так. И надеюсь, что скоро он обретет покой. На таком жарком солнце цветы долго не продержатся, но каждый из нас делает то, что может.

Сжав крепко губы, она двинулась прочь. Деклан замешкался у могилы: несколько секунд он смотрел на цветы, а затем, словно повинуясь внезапному порыву, извлек из букета один цветок и положил его у самого надгробия.

Лина поспешно надела темные очки — не от солнца, а чтобы скрыть слезы.

— Спасибо тебе.

— Каждый из нас делает то, что может.

Теперь он взял ее за руку, и вместе они пошли к машине.

На обратном пути никто из них не проронил ни слова. Когда автомобиль остановился у дверей хижины, ни Одетта, ни Руфус не показались на крыльце. Все было тихо. В молчании Лина и Деклан вышли из машины, молча она повела его по тропе через болота. С каждым шагом Деклан все яснее вспоминал тот ночной путь: дыхание ветра, крики сов, безжизненный свет луны, тяжелое дыхание убийцы и его сообщницы.

— Может быть, тебе вернуться? Ты бледный как смерть.

— Нет. — Пот заливал его спину, но внутри, под кожей, царил ледяной холод. — Я должен там побывать.

— Уже недалеко.

По сторонам извилистой тропки росли неприметные болотные цветы. Деклан сосредоточился на них, стараясь не думать ни о чем, кроме их неброской красоты. Однако, когда они остановились на берегу реки, он задыхался и перед глазами его все плыло.

— Это было здесь. Прямо здесь.

— Знаю. Мари-Роз приходила сюда, на это самое место. Она чувствовала. — Теперь Лина протянула букет ему, а сама достала из него один цветок.

Деклан бросил букет — и грязно-коричневая вода неспешно понесла нежную прелесть цветов прочь, вниз по течению.

— Не каждому дано положить цветы на собственную могилу.

Лина не могла больше сдерживаться — по щекам ее заструились слезы.

— Прости меня! — Она рухнула на колени, бросила в воду свой единственный цветок, потянулась к руке Деклана. — Прости! Прости за все!

— Не надо! — Он поднял ее на ноги, крепко обнял. — Все хорошо.

— Абби любила его всем сердцем, но он не смог ей поверить. Как и я. Так много горя — и так мало доверия! И тогда, и сейчас.

— Хватит оплакивать прошлое. — Взяв Лину за подбородок, он поднял к себе ее лицо — и сказал то, что, верилось ему, хотел сказать (хотела сказать Абигайль?) с той минуты, когда они положили цветы на могилу Мари-Роз. — Я тебя прощаю.

— Ты — добрее, чем она.

— А ты — сильнее, чем он. Может быть, поэтому нам дан шанс исправить случившееся и начать сначала.

— Или повторить те же ошибки?.. Знаешь, я хочу подарить тебе кое-что еще. Но лучше не здесь. В Доме Мане. Так будет правильнее.

— Хорошо. — Он поцеловал ее руку. — Все будет хорошо.

— Едем туда. Тем более мне нужно забрать свои вещи.

— Хорошая мысль.

— Хочу попросить тебя кое о чем, — сказала она, когда они ехали обратно. — Я хотела бы поставить у пруда три памятника. В память о Люсьене, Абби и Мари-Роз. Мне кажется, они должны быть рядом.

— Думается мне, они и так уже вместе. — «Или почти вместе», — мысленно добавил Деклан. Там, на берегу реки, он снова ощутил в сердце легкость — легкость, которая, как он уже думал, ему недоступна. — Но твоя мысль мне по душе. Давай вместе выберем место, поставим памятники, посадим там что-нибудь.

Она кивнула.

— Может быть, иву?

— Как ту, что так любила Абигайль? — Он согласно кивнул. — Порой люди пытаются вернуть прошлое, порой — его изменить. Мы сделаем и то и другое. Под этой ивой будут сидеть наши дети, и мы расскажем им эту историю. — Выждав минуту, Деклан добавил: — Что-то на этот раз ты не возражаешь насчет детей!

— У меня сейчас просто нет сил на споры. Смотри-ка, командирша Рено со своей армией уже здесь!

В самом деле, у крыльца Дома Мане выстроился ряд автомобилей. Деклан поморщился.

— Знаешь что? Давай как-нибудь незаметно проскользнем в дом и запремся в спальне! По-моему, я могу проспать целую неделю.

— Мысль о спальне мне нравится, но у меня всего час, потом надо на работу.

— Тогда я знаю, как этот час использовать! — Приложив палец к губам, он повел ее вверх по ступеням. — Ты когда-нибудь занималась любовью, когда за дверью трудится армия уборщиц?

— Нет, и на сегодня у меня другие планы.

— А ты измени планы!

— Деклан! Нет, не закрывай дверь! Постой…

— Стою. — Несмотря на ее сопротивление, он крепко сжал ее в объятиях. — Боже мой, боже мой, как же мне тебя не хватало!

Деклан сам не знал, кто произносит эти слова — он, или Абби, или оба они вместе.

«Круг почти замкнулся, — думал он. — И на этот раз ничто его не разорвет».

Жозефина проиграла. Не быть ей больше хозяйкой в этом доме!

— Деклан, послушай! Мне нужно кое-что тебе сказать…

— А я устал от разговоров! — Он закрыл ее рот поцелуем. — Приляг со мной, Лина. Пожалуйста, просто полежи рядом. Я так давно не обнимал тебя!

— Нет, то, что я хочу сказать, надо говорить стоя. — Она выскользнула из его рук и встала у окна, освещенная ярким солнцем. — До сих пор я жила так, как сама считала нужным, и была этим вполне довольна. Пока не появился ты. Ты все запутал, Деклан. Ты смущал меня, злил, пугал, сбивал с толку, ты перевернул всю мою жизнь вверх дном, заставил задуматься о том, что было, что есть, что может быть… Знаешь, я никогда особенно не интересовалась тем, что может быть…

— А как насчет того, что будет обязательно?

— До чего же ты упрямый! И мне это нравится. Мне столько всего в тебе нравится, Деклан, что я и счет потеряла. Нечего сказать, попала в переделку — меня угораздило влюбиться в янки, да еще и упрямого, как осел!

Что-то внутри его вспыхнуло и засияло, как солнце, при этих словах.

— Анджелина!

— Нет-нет, дай мне договорить! — Она несколько раз вздохнула, успокаиваясь, чтобы не дрожал голос. — У меня много друзей, все они отличные ребята и любят меня как подругу. У меня был дедушка — замечательный человек, и для него я была единственным светом в окошке. Есть бабуля. Но никто и никогда не любил меня так, как ты. И — черт побери! — я тоже никогда и никого не любила так, как тебя. Так что…

Подняв руки, она расстегнула цепочку у себя на шее и протянула ему золотой ключик.

— Теперь он — твой. И давно уже был твоим. Ты — мой ключ к счастью, милый. Ключ к жизни.

Он взял у нее ключ и, к ее радостному удивлению, надел его себе на шею.

— Я сделаю тебя счастливой. Обещаю.

— Да уж, постарайся! Так что, мы поженимся или как?

— Спрашиваешь! — Он подхватил ее на руки и закружил по спальне. — Ты чувствуешь? Чувствуешь?

— Что? Кружится голова, кроме этого, ничего не чувствую.

— Наш дом — снова наш! Только наш! — Он опустил ее на пол. — Призраки растаяли. Теперь здесь живем только мы — и наша жизнь только начинается!

Лина прильнула губами к его губам.

— Добро пожаловать домой, любимый!

Что-то заставило ее потянуться к карману, где все еще лежали часы Люсьена. Лина вытащила их, вгляделась в циферблат.

Часы снова шли. Стремительно описывала круг секундная стрелка, и вслед за ней почти незаметно двигалась минутная.

Жизнь продолжалась.

Примечания

1

Пер. Г. Кружкова.

2

Каджуны (фр. Cadiens) — своеобразная по культуре и происхождению субэтническая группа в населении современных США. По происхождению — франкоканадцы, живут в штате Луизиана.

3

Приятно проведем время! (фр.)

Content

Нора Робертс
Незабудки для тебя

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания