Сигрун Слапгард

Сигрид Унсет. Королева слова

Посвящается Турстейну

Предисловие

Сигрид Унсет не любила, когда перед ней заискивали. Не жаловала она и сентиментальных восхвалений. Поэтому, будучи ее биографом, я чувствовала на себе ее критический и взыскующий истины взгляд и старалась не подводить. «Наверно, я хочу слишком многого, но почему бы хоть раз не попробовать обойтись без сентиментальности и просто не рассказать правду», — заявила она журналисту Роберту ван Гельдеру по приезде в США в 1940 году[2].

Предлагаемая вниманию читателя версия событий опирается на данные источников. Я не стала строить догадок, которым не нашла никакого документального подтверждения. Все же хотелось бы сказать несколько слов о самом упорном слухе, связанном с жизнью Сигрид Унсет.

«У Сигрид была одна тайна», — как-то прозвучало в беседе с ее близкими родственниками. К такому же заключению пришла незадолго до смерти исследователь жизни и творчества писательницы Эллисив Стеен. По мнению многих, эта тайна заключалась в рождении незаконного ребенка или аборте в годы юности. Авторы подобных спекуляций обычно апеллируют к роману «Йенни», где героиня втайне рожает незаконного ребенка, умирающего прежде, чем его успевают отдать на воспитание чужим людям.

В ответ на вопрос о предполагаемой дате этого события принято ссылаться на загадочные перерывы в переписке Унсет и ее шведской подруги Деи. Дело в том, что по настоянию самой Унсет значительная часть ее переписки с Деей была сожжена. Все же у подруги оставалось около пятидесяти писем[3]. Они в свое время были переданы Университетской библиотеке. В этом собрании не хватает писем за определенный период времени, а именно с 1904-го (года помолвки Деи) до 1907-го (года рождения первенца Деи). Нам известно, что сестра Сигрид Сигне сожгла четыре письма из переписки с Деей и отослала одно ее семье в Швецию, потому что в них речь шла в основном о Деиных личных неурядицах. Мы знаем также, что первые три были написаны во время пребывания в Риме, или «в период помолвки», по выражению Сигне, то есть в 1909–1910 годы, когда Сигрид Унсет познакомилась с Андерсом Кастусом Сварстадом и их отношения еще держались втайне. Последнее письмо было написано в Лиллехаммере. В нем, по словам сестры, «Сигрид рассказывает о полном крахе своего брака»[4].

Когда вопрос, в чем же заключалась ее так называемая «тайна», задают родственникам Унсет, они высказывают предположение, что речь идет о тайной помолвке со Сварстадом и беременности Унсет на момент заключения брака. Этому можно найти подтверждение и в бумагах Сигне.

Однако остается проблема загадочного пробела в переписке за 1904–1907 годы. Судя по всему, Сигрид сама попросила подругу сжечь письма за указанный период.

В то время Унсет днем работала секретаршей, а по ночам писала. Неужели она могла при этом успеть забеременеть, родить ребенка или сделать аборт и сохранить все в тайне? Вообще в биографии Сигрид Унсет очень мало белых пятен, если только не предположить, что даты писем и документов были намеренно фальсифицированы. Трудно представить себе, чтобы ей удалось скрыть от всех рождение ребенка. Хотя биограф никогда не может быть на сто процентов уверен, что знает абсолютно все о своем подопечном, в одном я твердо убеждена: Сигрид Унсет описывает роды сына Андерса в письмах Дее и домашним, как женщина, рожавшая впервые. В частности, это явствует из письма, где она говорит о родах: «очень неприятная вещь»[5].

Усилия биографа раскрыть тайны и воспрепятствовать распространению слухов больше всего напоминают борьбу с ветряными мельницами. Поэтому для себя я приняла решение — как можно меньше времени и места отводить на истории, не имеющие документального подтверждения. Тем более что хватало и открытий, содержавшихся в источниках.

Унсет недолюбливала журналистов и частенько упрекала их в недобросовестности. Поэтому я как журналистка не без трепета пустилась по следам великой писательницы, приступив к исследованию необъятных гор дошедших до нас документов. Так и вижу ее наблюдающей за моими раскопками со скептической улыбкой на лице. Но временами видится мне, как она задумчиво кивает, даже одобрительно хмыкает, а иногда испытывает желание и самой еще разок взяться за перо.

Насколько это было в моих силах, я старалась открыть правду о ее личных победах и поражениях, но, как и все люди, Сигрид Унсет унесла свои загадки с собой.

Сигрун Слапгард

Скобю, август 2007 года

ОДЕРЖИМАЯ

На пути к мечте

Самсё, Копенгаген, Берлин, Бамберг, Флоренция.

Красивая пышноволосая женщина в элегантной шляпке. Она пристально вглядывается в себя и в окружающий мир. Такой предстает нам Сигрид Унсет в купе поезда, мчащегося мимо «излизанных прибоем берегов», где «с подветренной стороны галечных наносов» она столько раз искала убежища. Поезд везет ее прочь из проникновенно описанной ею любимой Дании[6]. Здесь, в Калуннборге, стоял дедовский дом, который она любила не меньше, чем сам приморский городок: «Я люблю тихий городок, и дедушкин особняк с длинным фасадом, прячущийся в тени величественных лип, и маленькую площадь напротив, где сквозь камни мостовой пробивается трава»[7].

И дело было не только в позолоченных временем воспоминаниях детства — здесь она научилась быть женщиной. Здесь она поняла, как мало общего мимолетная влюбленность имеет с настоящей любовью, и главное — что привязанность совсем не то же самое, что страсть. Здесь она слушала датские народные баллады, и их герои оживали перед ней. А в балладах говорилось о любви — страстной, всеобъемлющей и навязчивой, почти как безумие. Тогда маленькая Сигрид рисовала и вырезала из картона фигурки средневековых персонажей.

Сейчас она только что сказала последнее прости любимому человеку. Вот и закончилось лето, чье дыхание она впервые ощутила на борту корабля по пути к курортному острову Самсё и буквально опьянела — от морского бриза, блеска волн, от вида белеющих вдалеке дюн. Но все оказалось не так, как ей мечталось. В конце июня 1909 года Унсет, прихватив с собой неоконченную рукопись, поселилась в пансионате А. Сюллинг. Номер был заказан на несколько недель. Это лето она хотела прожить по-настоящему. Так она решила, когда в конце мая бросила свою секретарскую работу. Помимо желания писать с творческим отпуском связывались и надежды иного рода — у Сигрид был в Копенгагене поклонник по имени Виктор[8]. На острове проходили их тайные встречи под открытым небом. Он был женат и вдвое старше ее, но зато нежен и заботлив и, в отличие от большинства ее ровесников, не нагонял на Сигрид скуки. Поначалу ей казалось, что «ничто в мире не может быть прекраснее, нежнее и утонченнее», чем ее чувства к Виктору. Но ни дюны, ни излизанные прибоем берега не могли сделать отношения такими, как ей хотелось. Разочарованная, она распрощалась и с мужчиной, и с мечтами.

Здесь же, в Дании, четыре года назад она впервые осмелилась заявить о себе как о писателе. В течение многих лет она коротала ночи за написанием книги «Оге, сын Нильса из Ульвхольма» в надежде, что исторический роман о Дании XIII века поможет ей избавиться от необходимости работать в конторе. Сигрид мечтала целиком посвятить себя литературе и жить как свободный художник. И вот в один прекрасный день она надела свое лучшее платье и, собравшись с духом, понесла толстую рукопись самому Петеру Нансену, директору датского отделения издательства «Гюльдендал». Он принял Унсет очень любезно, но, как ей показалось, посчитал моложе ее двадцати трех лет. Когда он зажег сигарету, то сказал: «Вам не предлагаю, ваша мама наверняка запрещает вам курить»[9].

Сигрид вернулась в Кристианию{1}, где ее ждало очередное лето, заполненное нескончаемой конторской работой. Но никогда еще стенография не казалась ей таким бессмысленным занятием, как несколько недель спустя, когда из издательства пришло любезное письмо. Сестра Сигне, посвященная во все обстоятельства дела, получила подробный отчет. «Могу тебе сообщить, что Петер Нансен вернул мне рукопись, сопроводив ее письмом. Он не может рекомендовать ее к печати, для этого она недостаточно хороша. Тем не менее он признает за мной талант: „есть места, поражающие силой и тонкостью описания“, однако композиционно текст оставляет впечатление рыхлого и незаконченного, так что временами, по его мнению, „Оге“ просто разваливается. Кое с чем я могу согласиться, но далеко не со всем», — писала Унсет сестре[10].

Да, это был отказ, но в то же время и похвала. Нансен, вне всякого сомнения, принял молодую секретаршу всерьез. «Под конец он выразил пожелание, чтобы я опробовала себя на ниве современности и избегала переодевания, то есть исторической формы. В общем, это было очень милое письмо, но, к сожалению, меня оно не очень порадовало. Как бы то ни было, я готова сделать еще одну попытку, хоть и без прежнего энтузиазма. Теперь-то я вижу, какое это непростое дело»[11].

Сигрид осознала, что ей придется нелегко, но отказ не сломил ее. Как ей казалось, Петер Нансен не вполне понял книгу и поэтому нуждался в разъяснениях. В письме, помимо нескрываемого разочарования, слышится и гордость, и упорство: «Не могла устоять перед искушением объясниться с Вами», — заключает она, а потом с головой окунается в работу над «современной темой». Через год рукопись, озаглавленная «Фру Марта Оули», закончена. На этот раз Унсет обратилась в издательство «Аскехауг». И здесь писательница поначалу получила отказ, однако после заступничества влиятельного писателя в 1907 году книга наконец увидела свет. Она была обречена на успех. Чего стоило одно только первое предложение: «Я была неверна своему мужу»{2}. Оно звучало как пощечина общественному вкусу. Год спустя Унсет издала сборник рассказов под ироническим заголовком «Счастливый возраст» — и опять успех. «Сага о Вигдис и Вига-Льоте», которую она готовилась отдать в печать, должна была стать своего рода пощечиной — или последним «прости» — Петеру Нансену. Писательница хотела доказать ему, что он ошибся: она вполне способна справиться с исторической тематикой.

Месть и сведение прошлых счетов занимали важное место в мыслях Сигрид Унсет. Мотив отмщения представлял для нее не меньший интерес, чем мотив страсти. Месть, считала она, может быть столь же требовательной и всепоглощающей, как и самая страстная любовь. В основе сюжетной линии отвергнутого романа была запоздавшая, но безжалостная в своей неотвратимости месть. Еще более страшная отсроченная месть стала главной темой ее нового романа о Средневековье, что готовился к печати. Корректуру должны были выслать в дорогу.

Копенгагенский поезд несся на юг, а в душе молодой женщины печаль от былых поражений боролась с радостью при мысли о новой книге, что вот-вот увидит свет. Вдвойне приятно было, что удалось так ловко отомстить Нансену. Но как перестать думать о своей собственной ошибке, подняться с колен и продолжать путь с гордо поднятой головой, как вернуть веру в любовь? «Ты знаешь, не в моем обычае переоценивать чувства, которые я вызываю у мужчин. Кем-кем, а уж легковерной меня не назовешь, так что вряд ли стоит ожидать повторения истории», — писала она сестре Сигне[12] и признавалась, что для нее все свелось к поцелуям украдкой и бессонным ночам. В столице они могли встречаться только тайком и очень ненадолго — чтобы не узнала жена Виктора. Теперь Сигрид ясно осознавала, что ее сумасшедшее летнее счастье на Самсё было только самообманом. Все, что казалось ей таким прекрасным и утонченным, предстало в совершенно ином свете. Она не главная в его жизни. И пусть он продолжал нежно любить ее — ей было все труднее отвечать на его чувства. То, что Виктор и сам несчастен, для нее ничего не меняло, как и то, что он побуждал ее писать, — даже там, во время их прогулок на Самсё.

Она начала было сожалеть о случившемся, потом, спохватившись, раскаялась и в сожалениях. «Когда мы расстались друг с другом, нам не в чем было раскаиваться», — писала она Сигне в новом письме[13], более всего раскаиваясь, вероятно, в том, что вообще поведала об этом сестре. «Я, естественно, сожалею, что рассказала тебе о моей глупости», — признавалась Сигрид. Однако настаивала: хотя сейчас ей очень больно и горько, об их отношениях с Виктором у нее осталась «самая добрая память». Это, утверждала она, гораздо лучше, чем «ничего не пережить».

Поезд уносил ее все дальше от города, свидетеля ее поражения, а она без особых надежд размышляла о возможности встретить в новых местах новую любовь. Вряд ли ей удастся «влюбиться опять так быстро — пройдет немало времени, пока все это забудется, но стоит только снова приняться за работу, и мне обязательно полегчает»[14].

Сигрид хотела двигаться вперед. Расти и как художник, и как личность. Но откуда у нее такая уверенность в оправданности ее желания посвятить жизнь искусству? После того как она жестоко ошиблась, приняв за любовь совсем не то? Первой остановкой — в самом начале долгого путешествия — стал Фредриксверк на севере острова Зеландия, где Унсет посетила старшего коллегу Нильса Коллетта Фогта. Фогт встретил ее радушно, но с некоторой тревогой. Ранее он прислал ей отклик на «Счастливый возраст» — там писательница высказывалась от лица разочарованного поколения. Увидев, какой подавленной она выглядит, Фогт еще больше забеспокоился. Как мог, он старался поднять ей настроение. Читал свои стихи, вытягивал из нее истории, пытался пробудить творческий пыл. Он ничего не знал о личных проблемах Сигрид, но чувствовал, как она нуждается в поддержке опытного коллеги — особенно теперь, когда перед ней открываются новые горизонты.

На протяжении двух лет, что прошли с ее дебюта, Нильс Коллетт Фогт оставался преданным другом Унсет, все время поддерживая и подбадривая ее. Вот и теперь он взял с нее обещание, что она не откажется от своих планов — и относительно путешествия, и относительно писательской карьеры. Он был слишком тактичен для прямых расспросов, но, видимо, интуитивно почувствовал, что она совершила серьезную ошибку, поколебавшую ее уверенность в себе, что ее мучает одиночество, верный спутник несчастной любви, что она так и не нашла бескомпромиссной страсти, к которой так стремилась. Друг постарался сделать все, чтобы только вернуть ей волю к жизни.

И она продолжила свой путь.

Сигрид Унсет решилась на это путешествие, потому что хотела изменить свою жизнь. Ей было необходимо вырваться на свободу, отказаться от спутывавшей ее по рукам и ногам работы в конторе и материальной ответственности за мать и сестер. Она ощущала сильный внутренний порыв стать новым человеком, освободиться от собственных и чужих представлений о том, какой должна быть Сигрид Унсет как писательница и как молодая женщина. Ее слова недвусмысленно свидетельствуют о стремлении к переменам: «В путешествии человек не только коллекционирует новые впечатления, но и сам обновляется, — во всяком случае, должен. Путешествуя по старым добрым романтическим краям, знакомым с детства по картинам, я счищала с себя старые впечатления слой за слоем, и глаза молодели и жадно вбирали в себя все, а фантазия вновь оживала, как в те времена, когда, еще всеядная, она с аппетитом питалась как хорошими, так и негодными приключенческими книжками, картинами, Ингеманном и романами о графинях из приложения к „Семейному журналу“»[15].

Рукопись, которую Сигрид взяла с собой, повествовала о временах, которые она так хорошо знала, — о раннем Средневековье. Действие происходило в X веке, когда христианство еще только пришло в Норвегию. «Я только что закончила книгу о периоде правления Улава Трюггвасона. Сколько себя помню, мои мысли и фантазии постоянно вращались вокруг этого времени, пока мне не начало казаться, что я знаю о той жизни все»[16]. С одной стороны, Унсет была уверена, что понимает эпоху и людей, которые жили тогда. С другой — эпоха давала писательнице большую творческую свободу, ведь исторических фактов было известно не так уж много. В качестве источников Унсет использовала прежде всего исландские саги, а уж их она знала назубок. Сюжет она почерпнула из народных баллад — это была история влюбленных, которые могли соединиться только в смерти. Имена обоих восходили к старинному слову «vig», обозначавшему «убийство», — Вига-Льот и Вигдис[17]. Еще в одиннадцать лет Сигрид прочитала «Сагу о Ньяле», и с тех пор эта эпоха покорила ее. Суровая и безыскусная, как сама жизнь. Безжалостная и роковая, загадочная и прекрасная. Здесь люди представали без прикрас, со всеми своими порывами и заблуждениями, здесь каждый поступок влек за собой неумолимые последствия и никто не пытался уйти от судьбы. Средневековье занимало Сигрид с детства. По ее мнению, исландские саги запечатлели неизменность человеческой натуры. Динамичный сюжет и простой, энергичный язык саг затрагивали потайные струнки в душе Сигрид. Для нее саги были не далеким прошлым, а самым что ни на есть настоящим[18]. Именно это она хотела доказать Петеру Нансену. Он предостерегал ее против «переодевания», но она и не пыталась изображать современных людей в костюмах их предков. Напротив, Унсет стремилась показать вечное в человеческой душе, каким оно представало в эпоху Средневековья.

Прежде Сигрид с нетерпением ожидала часа, когда «свободная, как ветер», она отправится на юг, ей хотелось путешествовать «весело и беззаботно, не обремененной даже багажом»[19]. Как же все изменилось с тех пор! Вот уже более десяти лет Сигрид Унсет поверяла все свои тайны подруге по переписке из Швеции Дее. Дее лучше всех было известно, насколько тяжело Сигрид дался разрыв с любимым. Всего дважды подруги встречались лично, в последний раз — когда Сигрид остановилась в Мальмё на пути в Данию, откуда потом направилась в Германию и Италию. Как никто другой, Дея знала волевую и страстную натуру подруги и хорошо представляла себе, насколько сильным было ее желание творить. И если обычно Сигрид Унсет считали молчаливой и замкнутой, в письмах, что непрерывным потоком шли от нее к Дее, она открывалась совсем с другой стороны. Она делилась с подругой самыми заветными секретами. Дея с самого начала знала, что подруга мечтает о писательской карьере, ей поверялись сюжеты новых романов и воззрения Сигрид на любовь и мужчин. Она давно знала о планах Унсет отправиться в путешествие. Лучше всех представляла, что для Сигрид значит Флоренция, как высоко она ценит Боттичелли. Как было объяснить ей, именно ей, самой близкой подруге, что у Сигрид теперь нет ни сил, ни желания осматривать достопримечательности, которые она давно мечтала увидеть.

Можно сказать, что писательницу настигла ее же собственная тоска, от которой она пыталась убежать. Нильс Коллетт Фогт убедил Унсет продолжить поездку. Она сама выбрала жизнь — и путешествие. За эти тяжелые недели во Флоренции она не написала ни единого письма. Унсет погрузилась в себя. Только потом ей стало ясно, что в ее душе происходила своего рода метаморфоза. Ей было не до осмотра достопримечательностей.

Сигрид Унсет достигла цели своего раскрепощающего путешествия. Возможно, именно сюда ее так тянуло. Теперь, чтобы двигаться вперед, ей придется взглянуть в лицо прошлому. Может быть, здесь, в любимом городе отца, она задала себе главный вопрос — кто я и зачем я здесь?

Необычный ребенок

Калуннборг, Кристиания.

Сигрид Унсет родилась в доме семьи Гют, здесь же она провела первый год своей жизни. Здесь ей было хорошо, «как змейке на солнышке», по ее выражению. Имение принадлежало деду писательницы, советнику Петеру Андреасу Гюту. Большой, серьезный, своей старшей внучке Сигрид он напоминал медведя — особенно ворчанием. Он рано овдовел, и поэтому огромным домом в стиле ампир уже много лет заправляла невестка — или тетя Сигне, как ее звали восемь детей, которым она заменила мать. Мать Сигрид, Шарлотта (полное имя Анна Мария Николина Шарлотта Гют), будучи дочерью одного из самых влиятельных людей Калуннборга, имела возможность получить лучшее образование — она изучала языки в Копенгагене. Там она познакомилась с талантливым уроженцем Трёнделага Ингвальдом Унсетом. Ингвальд с детства мечтал стать ученым. Честолюбивый норвежец, никогда не расстававшийся с книгой, производил впечатление серьезного молодого человека, хотя и не лишенного чувства юмора. Его научные интересы были по большей части обращены в прошлое — он изучал дохристианскую культуру, не забывая, впрочем, о традициях родного Трёнделага. В 1875 году молодому ученому предложили место ассистента при кристианийском Собрании древностей, а год спустя он отправился в свою первую большую заграничную поездку и встретил в Копенгагене Шарлотту Гют. На юную лингвистку огромное впечатление произвели его увлеченность и горячий интерес к датским могильникам, курганам и краеведческим музеям: его занимало абсолютно все, что могло пролить свет на древние языческие времена.

Гюты благосклонно отнеслись к их помолвке, заключенной в 1876 году. В жилах Шарлотты также текла норвежская кровь, к тому же, по мнению советника, будущий жених производил впечатление «очень приятного человека, наделенного большим талантом и работоспособностью»[20]. Семья Гют происходила из Шотландии: когда-то их предки переселились в Нурланн и только позднее перебрались в Данию.

Предки Ингвальда Унсета и по линии отца, и по линии матери были родом из Эстердала, сам же он вырос в Тронхейме. Отец, капрал Халвор Халворсен, принял девичью фамилию своей матери Унсет, когда переселился в город и женился на Кристине Дал из Эллегорда. Его отличала строгая религиозность, чего требовала и работа — он занимал должность управляющего исправительным учреждением для женщин. И для норвежских бабушки и дедушки Сигрид Унсет стала первой внучкой. Родители Ингвальда были небогаты, но делали все возможное, чтобы дать образование увлеченному историей сыну. Одаренный студент окончил курс в рекордные сроки и с блестящими оценками. Незадолго до свадьбы он защитил докторскую диссертацию, озаглавленную «Начало железного века в Северной Европе». Работа была тут же переведена на немецкий и удостоилась широкого международного признания.

Родители Сигрид Унсет обвенчались в калуннборгской церкви Пресвятой Богородицы в 1881 году на день Успения Святого Улава (29 июля). Ему было 28 лет, ей 26. Красивая пара: она — стройная и элегантная, с высокой прической; он — крупный, крепкий, с властным взглядом. После свадьбы они направились в Рим, рассчитывая прожить за границей несколько лет. Однако им пришлось вернуться домой раньше, чем планировалось, а Сигрид Унсет суждено было родиться в Дании. Позднее друг семьи описал это так: «Беда не заставила себя долго ждать. Др. Унсет свалился с малярией, и похоже было, что единственным спасением для него могла стать только срочная „перемена климата“, как тогда выражались. Фру Унсет с мужем, чья жизнь висела на волоске, поспешила на север»[21].

Мучимый приступами лихорадки мужчина и женщина на последнем сроке беременности покинули Рим, отчаянно нуждаясь в медицинской помощи. Пока отец поправлялся, 20 мая 1882 года родилась Сигрид. Она была здоровым и желанным ребенком — первенцем счастливых родителей, первой внучкой с материнской и отцовской стороны; радости родственников не было границ. Но отныне болезнь Ингвальда тенью легла на жизнь семейства.

Гордый отец сообщал, что аист принес «отлично сложенную крепенькую девочку, пухленького бутуза с длинными темными волосами»[22]. Молодая семья поселилась в крыле особняка Гютов, и вскоре малютку Сигрид окрестили в церкви, чьи пять башен смотрели на площадь перед особняком, — той самой церкви Пресвятой Богородицы, где год назад венчались ее родители. Имя Сигрид девочке дали в честь одной из прабабок по отцовской линии, которую звали Сири, вот только свои первые слова малышка произнесла по-датски. Отец отправился в очередную длительную поездку, а Сигрид осталась на попечении тети Сигне, та ухаживала за ней и пела колыбельные, — как когда-то ее матери. Девочка росла крепкой и активной. Гордая мать писала мужу, что первые слова — «мама» и «папа» — дочь проговорила в возрасте десяти месяцев и уже узнает всех членов большой семьи. К двум годам, когда девочка обзавелась более обширным словарным запасом, о маленьком вундеркинде в семье стали ходить истории. Например, о приходском священнике, который проходил мимо и увидел на крыльце дома малышку, играющую со своими любимыми куклами — миниатюрными фигурками Тассо и Петрарки. На вопрос «Смотри-ка, и чем это тебе дали поиграть?» девочка отвечала: «Как, разве вы не узнаете Тассо и Петрарку?»[23]

Первое воспоминание Сигрид о матери имеет совершенно точную дату. В тот апрельский день 1884 года увидела свет сестренка Рагнхильд. Голенький красный младенец лежит на голубом переднике и болтает ножками, а мать, опершись на локоть, смотрит на него из кровати и смеется. Первое воспоминание об отце — они вместе стоят на палубе корабля, который отвезет их в Норвегию.

В июле 1884 года семья переехала в Кристианию, где после перерыва, вызванного научными экспедициями и работой в Датском королевском архиве, отец вновь получил место в Собрании древностей. В Норвегии Сигрид ждали новые незнакомые родственники, и ей не терпелось показать им, сколько всего она умеет, даже знает, что такое «тесловидный топор». Но здесь слова нередко производили на людей совсем другой эффект, нежели в Дании. Девочка сызмала привыкла слушать разные истории от взрослых, которые потом любила пересказывать сама. В этом ей служили примером увлеченные стариной родители, оба отличные рассказчики, не говоря уж о тете Сигне, которая была настоящим кладезем народных песен, баллад и сказок. В таких условиях маленькая Сигрид и сама начала выступать перед взрослыми. В возрасте двух лет она, ничуть не стесняясь, декламировала наизусть стихи — к восторгу близких. Но когда она принялась читать датские стихи в кругу своих норвежских родственников, чаще всего раздавался смех. Один из дядюшек со стороны отца, бывало, смеялся прямо-таки до слез.

Зато папа никогда над ней не смеялся. Он принимал ее всерьез, когда она мучилась с особо трудными словами, с пониманием относился к ее желанию потрогать ценные исторические реликвии. И никогда не сердился, когда что-нибудь разбивалось. Отец принимал ее такой, какая она есть, и вводил в мир своих исторических исследований и пристрастий.

Он свозил ее в Тронхейм, чтобы показать Нидаросский собор, очаровавший его еще мальчишкой. Маленький Ингвальд жил в двух шагах от руин собора, и именно эта встреча со Средневековьем зажгла в нем интерес к истории, позднее превратившийся в настоящую страсть.

Унсеты поселились на окраине Кристиании в бывшей крестьянской усадьбе. Рядом паслись коровы, а до ближайшей, только что построенной железнодорожной станции было далеко. Сигрид, которой исполнилось три, а потом и четыре года, росла среди полей и лесов. Отец часто водил дочь на прогулки в лес — он нуждался в свежем воздухе по состоянию здоровья, в 1884 году ему пришлось даже лечь в санаторий Грефсен. Так в жизнь малышки Сигрид вошла новая любовь — любовь к пейзажам пригорода Кристиании, Нурмарки, которая потом переросла в любовь к природе вообще. Однако любопытную исследовательницу ждало важное открытие: не все так красиво и гладко, природа, как и жизнь вообще, может таить в себе опасность. Ее внимание привлекли красивые блестящие пчелы. Взрослые сказали, что трогать их нельзя, от укуса пчелы можно умереть. Но девочке так хотелось подержать их в руках! Искушение оказалось слишком велико — она нарушила запрет, и пчела ужалила ее.

Опасность подстерегала не только на природе, но и в семье: здоровье отца все время ухудшалось. Когда Сигрид исполнилось пять лет, ни о каких совместных прогулках в лесу речи уже не шло. Возможно, именно поэтому впоследствии она будет лелеять каждое воспоминание об отце как драгоценную жемчужину? Осенью 1886 года семейству пришлось перебраться поближе к центру. Ноги отца больше не выдерживали долгой дороги на работу — от района Вестре Акер до Нурабаккена, а потом на конке до улицы Карла Юхана, где находился университет. Отныне адрес Унсетов был: улица Людера Сагена, дом десять, или попросту «Людерсаген». Им повезло с соседями — семьей Винтер-Йельмов, чьи одиннадцать детей с радостью приняли в свою дружную компанию двух новеньких, Сигрид и Рагнхильд. Особенно девочки подружились с Кларой, которая охотно участвовала во всех их затеях, играх и театральных представлениях.

У Сигрид появились товарищи по играм. Она открыла для себя сладость секретов и тайных сокровищ — когда есть другие, от которых их можно скрывать. Здесь «стены домов не были крепостными валами, защищавшими твою жизнь от враждебного мира»[24]. И «Людерсаген», и окрестности Хаугена были для детей «домашней местностью». Она простиралась до района Нурабаккен на юге и перекрестка улиц Пилестредет и Киркевейен на севере. Еще дальше находился холм Блосен, куда детям не разрешалось ходить без сопровождения взрослых, зато оттуда открывался вид на фьорд. Не меньший интерес у маленьких авантюристов вызывала конечная станция конки Нурабаккен, где можно было посидеть на скамейке, как будто ждешь трамвая.

Через полгода после переезда в «Людерсаген» родилась младшая сестренка Сигне. Девочкам взяли няню, которая с воодушевлением помогала пятилетней Сигрид сочинять истории. Когда тем летом в Кристиании разразилась эпидемия дифтерии, сестер «эвакуировали» в Калуннборг, где место главной сказочницы заняла тетя Сигне, ничем не уступавшая няне. Каждый вечер она появлялась в спальне с вопросом: «Ну, мои улиточки, что будем слушать сегодня?» Сам по себе Калуннборг казался маленькой Сигрид сказкой, где не было места опасностям. Но, хотя об этом и не говорилось вслух, угрожающая тень болезни отца все больше нависала над жизнью счастливого семейства. Сам он, наверно, уже осознал, что поправиться ему не удастся. Возможно, это понимала и мать.

Но вот вспышка дифтерии, а вместе с ней и калуннборгская сказка для детей закончились, и на «Людерсаген» настали будни. Для Сигрид это означало начало домашнего обучения. Так решили родители — отчасти потому, что путь в школу был неблизкий, а сопровождать ее было некому: у отца больные ноги, мать все еще кормит грудью Сигне. Но быть может, решающим аргументом стало желание обоих приспособить образовательную программу к потребностям такой не по годам развитой старшей дочери, ее пробудившемуся интересу к окружающему миру во всей сложности его взаимосвязей. Поэтому сразу после азбуки наступил черед учебников по истории. Отцу девочка отвечала уроки по «Истории Норвегии» Сигварта Петерсена. Для начала просто читала по слогам пятнадцать-двадцать строк, потом выписывала отрывок в тетрадь, а отец задавал ей диктант по пройденному материалу, и наконец дело доходило до свободного пересказа. Мать считала, что для урожденной датчанки одной «Истории Норвегии» недостаточно, поэтому на ее уроках изучалась и история Дании по учебнику Н. К. Рома. Плюсом этой книги было то, что она предназначалась для начальной школы, в отличие от «Истории Норвегии», написанной для гимназистов. Датским королям отводилась всего пара строк, в то время как с норвежскими приходилось попотеть. Харальд Хен и его реформа правосудия уложились в десять строк, столько же места заняла печальная история Улафа Голода. Зато с Улавом Трюггвасоном маленькая Сигрид мучилась гораздо дольше.

Младшая сестра Рагнхильд всегда могла догадаться, что в данный момент читает старшая. В свободное время Сигрид «руководила театром» и придумывала темы и костюмы для «постановок». Сначала это был кукольный театр, позднее превратившийся в театр в спичечном коробке. Когда Сигрид читала Ингеманна, на сцене царила атмосфера Средневековья и монастырских тайн, совершались паломничества. А когда заинтересовалась Италией, появилась пьеса «Итальянская монахиня» с самой Сигрид в главной роли. А в другой раз она перенеслась через Атлантический океан, чтобы в качестве «Белой Лани» пожить жизнью индейцев[25].

То лето навсегда осталось в ее памяти как «лучик света перед наступлением тьмы». Семья впервые отправилась «подышать сельским воздухом» — они сняли на лето дачу в городке Дрёбак. Здесь под роскошными кронами деревьев прятались чистенькие белые домики, а через дорогу среди ветвей поблескивало море. Пляж, куда они ходили купаться, был окружен грядами красноватых округлых скал, кое-где росли кустики травы, темно-фиолетовых гераней и светло-розового шиповника. Сияло ослепительно белое солнце, дул мягкий бриз, одна только хорошая погода и полное счастье — таким Сигрид запомнилось то лето.

Вопреки кабинкам для переодевания и ненавистным вязаным купальным костюмам, которые набухали в воде, Сигрид полюбила море: к своему удивлению, она смогла расслабиться в воде и поплыла. А еще именно тогда ей было суждено пережить первую влюбленность. Поистине удивительное, сказочное лето! В ее истории Он получил имя Улаф — потому что уже все имена на У ассоциировались с красным цветом. Улаф был самым красивым и благовоспитанным мальчиком, которого Сигрид доводилось встречать. Он даже согласился поиграть с ней на скалах, где она устроила диванчик из мха. Он был совершенно непохож на мальчиков из «Людерсагена» — возможно, поэтому ей все время хотелось его потрогать.

«„Смотри, как я вспотела“, — говорила она, и он прикасался рукой к ее щеке»[26]. Улаф всегда вежливо здоровался с ней и бережно следил за тем, чтобы об их секрете — их игре — никто не узнал. Все лето они вели свою маленькую двойную жизнь и едва ли приметили наступление осени, даже когда он начал приходить в теплом свитере и с яблочным пирогом для нее в руках. Но вот наступил тот самый понедельник. Первый учебный день.

Для нее это означало сразу две беды. Во-первых, переезд и, во-вторых, необходимость идти в школу. Ради отца семье пришлось искать дом поближе к Собранию древностей. Да и по лестницам отец подниматься уже не мог — ноги все хуже его слушались. Новым адресом Унсетов стала Кейсерс-гате, 5, где они заняли первый этаж. Отсюда было рукой подать и до университета, и до школы Рагны Нильсен, куда Сигрид записали сразу в третий класс.

Но «домом» на Кейсерс-гате не пахло. Затхлый кухонный запах: смесь сбежавшего молока, щей, кольраби и соленой рыбы — во всяком случае, так определяла его Сигрид — распространялся по всей квартире. И дело было не только в запахе. От пола шел холод, в кухне тянуло из кладовки. Здесь негде было проветрить постель, а отцовские книги в кожаных переплетах пришлось расставить по всем комнатам, что отнюдь не улучшило атмосферу. Когда открывали окна, внутрь летела пыль с улицы. Новая квартира казалась Сигрид мрачной и унылой, соседние многоэтажки загораживали солнце. А когда матери удавалось отправить дочь погулять, незнакомые улицы только пугали ее. Когда Сигрид забредала в торговый квартал поблизости, то видела афиши, зазывающие в увеселительные заведения. Она не знала, что это за заведения, но догадывалась, что речь идет о чем-то запретном, о чем с детьми не говорят, и интуитивно связывала их с рассказами няни о девушках, «попавших в беду».

Позднее писательница Сигрид Унсет пришла к выводу, что именно там и тогда она приучилась искать убежища в меланхолии, предаваться грустным размышлениям и придумывать страшные истории, которые вызывали у нее дрожь. На самом деле она просто погрузилась в мир книг. Ведь теперь книги, не помещавшиеся в отцовском кабинете, оказались в столовой. Девочка с жадностью проглотила «Лопарские сказки» Квигстада. Обнаружила, что комедии были далеко не единственным творением «отца театра» Хольберга. А когда оставалась дома одна, то увлеченно изучала исследования Эйлерта Сундта «О состоянии морали в Норвегии», «О соблюдении гигиены» и «О бродягах». Так юная Сигрид, не спрашивая разрешения у взрослых, могла, например, узнать, что в родном городе ее отца Тронхейме каждый второй ребенок рождается вне брака, но и это еще цветочки по сравнению с тем, что творится в северной части долины Гудбрандсдал. Там аморальность вообще не знала границ — только треть детей были законными![27] В остальное время мать строго следила за тем, что читают дети. Отмечала крестиком пассажи, которые няня должна была пропускать при чтении вслух, отправляла обратно школьные учебники Сигрид, если те не соответствовали ее требованиям. Из детской литературы только книгам Диккен Цвильгмейер об Ингер-Юханне и «Сказаниям» Пера Сивле удалось проскочить через цензуру матери. Отец предпочитал другой метод: он пообещал Сигрид целых две кроны, если она отложит в сторону все остальное и одолеет шеститомную «Всемирную историю» До и Дролсума, которая тоже стояла в столовой. На то, чтобы заработать две кроны, у дочери ушло два года.

Родители определили Сигрид в школу фру Рагны Нильсен, известной «левыми» убеждениями. Здесь впервые стали практиковать совместное обучение мальчиков и девочек, и администрация ратовала за выход Норвегии из унии со Швецией — на флагштоке развевался норвежский флаг. Под высокой крышей школы «разведенки» фру Рагны Нильсен хватало места для детей как богатых с западной части города, так и бедных с восточной. Шарлотте и Ингвальду, подобно многим другим «левым», пришлись по душе и политика, и педагогические методы школы.

Что до восьмилетней Сигрид, то Рагна Нильсен произвела на нее неизгладимое впечатление. Но уже первый урок, география, показал, что программа, по которой обучалась Сигрид, коренным образом отличалась от школьной. Обычно они с отцом «путешествовали» по карте, и он рассказывал ей о разных удаленных частях света, не обращаясь к учебникам. Сигрид и так с самого начала чувствовала себя непохожей на остальных, да тут еще масла в огонь подлило материнское свободомыслие в отношении одежды и причесок. В частности, мать считала, что волосы вредно закалывать. Как следствие, пышные волосы Сигрид все время падали на лицо, когда она склонялась над партой. Учительница указала матери на это, но та лишь отмахнулась. Что касалось одежды, мать была поборницей практичности: свитеров, которые никто больше не носил, теплых мальчишечьих панталон вместо холодных кружевных, что полагались девочкам. Когда это открылось, Сигрид стала всеобщим посмешищем, но и тут единственной реакцией матери было лишь презрение. А в Сигрид как будто поселилось некое неуклюжее упрямство — как она впоследствии вспоминала.

Летом семья отправилась в Трёнделаг, навестить деда. Ощущение чего-то гнетущего, запретного в ее памяти навсегда осталось связанным с его болезнью, с окружавшей его строгой протестантской атмосферой, подавляющей непосвященных. Сигрид пряталась в саду, прихватив с собой «Сагу о Ньяле», которую дружелюбный секретарь снял для нее с пыльной полки. Сбегала от взрослых в мир книги, в мир «Саги о Ньяле».

В том времени она чувствовала себя как дома. «Залогом вечной актуальности исландских саг является их вневременной гуманизм, мощное и достоверное изображение жизни такой, какая она есть, во всей ее красоте и трагичности». В этих взрослых словах она позднее выразила свои детские впечатления[28]. А тогда ее сердечко трепетало от ужаса и возбуждения. Похожий трепет вызывали у нее рассказы отца и датские народные баллады в исполнении тети Сигне. Саги и баллады также сходились в описании любви — любовь таила в себе смертельную опасность.

Может быть, чувство нависшей над семьей неясной угрозы и побудило девочку искать убежище в своем собственном мире, куда не было доступа посторонним?

Наступил тот день, когда матери впервые не удалось скрыть перед дочерью свое отчаяние. Это случилось после встречи со старой подругой — вроде бы радостный повод. И радость в конце концов взяла верх, хотя красные заплаканные глаза матери навсегда отпечатались в памяти Сигрид. Подруга из Дании предложила Унсетам провести лето в Витстене. Перед глазами Сигрид тут же мелькнули прекрасные летние деньки в Дрёбаке. Она опять видела себя играющей на красноватых валунах, ныряющей в прозрачные воды Кристиания-фьорда, наслаждающейся свободой, лежа на воде, отдавшись на волю волн.

В Кристиании жизнь текла совсем по-иному. Дело было не только в правилах, обязанностях, необходимости на всем экономить — там наступало новое время, полное оптимизма, который семья не всегда могла разделить. Новое время несло с собой электричество, бесчисленные изобретения и веру в прогресс. Электрические лампы, заменившие парафиновые, для Унсетов имели вполне конкретную цену — счета за электроэнергию надо было оплачивать. Жизнь в городах била ключом, строились новые фабрики, на сцену вышли новые политики, которые завели разговоры об охране труда и социальной защите — и даже о пособии по болезни. Но отец не мог рассчитывать на какое бы то ни было пособие, Унсеты могли только надеяться, что Собрание древностей сохранит за ним минимальную заработную плату.

Той осенью Сигрид часто читала больному отцу вслух. Ей исполнилось одиннадцать, и она уже хорошо разбиралась в исландских сагах. Обычно их она и выбирала для чтения. Случалось, увлекшись чтением, девочка и не замечала, каким слабым и отсутствующим становится взгляд отца. Его рабочий стол перенесли в столовую, но тот целыми днями стоял нетронутый, а доктор Унсет все чаще оставался в постели.

Наступил декабрь. Сигрид читала отцу датский перевод «Саги о Хаварде с Ледового Фьорда». Как всегда, она глубоко прониклась старинной историей. Но почему отец не задавал привычных вопросов? Почему не просил сверить с изданием на древнеисландском? И как это она не заметила, что он совсем затих?

На следующий день перед ней как будто разверзлась бездна. Мать рыдала не скрываясь, прямо на глазах потрясенной Сигрид. Случилось непоправимое. Отец умер. Третье декабря навсегда осталось датой, черными чернилами вписанной в ее сознание.

Потом, когда она смотрела на него, неподвижного и холодного, как возложенные к телу цветы, то впервые обратила внимание на его длинные ресницы и подумала, что в сорок лет мужчина не так уж стар[29]. Так она вспоминала позднее. Все, что было потом, виделось ей как отражение в разбитом зеркале. Похороны запомнились тем, что она изо всех сил сдерживала слезы, а под конец все-таки разрыдалась. В дни после похорон она ходила на кладбище и наблюдала, как вянут цветы, которыми был засыпан могильный холм. Из всех размокших на дожде венков выделялся один. Это был венок из настоящего лавра, увитый красно-сине-белой лентой, что пришел из Дании на следующий день после похорон. От лучшего друга отца. На ленте были написаны хорошо знакомые Сигрид слова: «Немногие среди рожденных лучше, чем он»{3}.

Третье декабря 1893 года. Переломный момент в жизни Сигрид Унсет. Теперь ей предстояло преодолеть еще один переломный момент. Она приехала во Флоренцию, любимый город отца. И 3 декабря 1909 года заново переживала свою утрату. И так каждый раз 3 декабря старая боль возвращалась к ней, и она на время опять становилась одиннадцатилетней девочкой, у которой умер отец.

Здесь, в его любимом городе, она как будто снова встретилась с отцом. Она теперь взрослая, двадцатисемилетняя женщина, ее обязанность — оценить слезы одиннадцатилетней девочки новым взрослым взглядом. Но 3 декабря 1909 года старое горе, судя по всему, опять взяло верх. Чувства девочки оказались сильнее воли взрослой женщины?

Во всей истории было немало странного, о чем Сигрид Унсет не могла не задумываться. Как это отец внезапно так сильно разболелся, он ведь продолжал путешествовать и после ее рождения, значит, был достаточно здоров? Как вообще развивалась его болезнь? Дома ведь об этом почти не говорилось. Ему становилось все хуже и хуже, но мать помогала ему в работе и иллюстрировала его труды своими рисунками, так что с виду они продолжали вести нормальную жизнь[30]. Сигрид до последнего путешествовала с ним по миру саг. Когда он успел оказать на нее такое сильное влияние? Почему она всегда его, и только его считала своим учителем? Ведь он умер, когда ей было всего одиннадцать лет.

Если хорошенько задуматься, становилось ясно, что ее домашним образованием в основном занималась мать, она читала ей вслух. И характером Сигрид пошла именно в мать — так же, как она, не выносила скучной работы, а еще им обеим была свойственна ясность и некоторая безапелляционность в выражении своих симпатий и антипатий. Это матери принадлежал книжный шкаф с произведениями классиков, которые она доставала одно за другим и знакомила с ними детей, и это мать всегда следила за тем, чтобы на Рождество читались «Рождественские повести» Диккенса. Она же обучала рукоделию. Сигрид пошла в школу фру Нильсен восьми с лишним лет, а до того большую часть времени, скорее всего, проводила с матерью — притом с необыкновенно образованной и свободомыслящей матерью. Тем не менее, обращая взгляд в прошлое, чаще всего именно отца Сигрид Унсет называла своим учителем и вдохновителем. И в путешествие она отправилась по его стопам.

Кто знает, может быть, в тот день 3 декабря во Флоренции она произнесла своего рода запоздалую надгробную речь в его честь? Как он, наверное, удивился бы, узнав, что дочь окончила торговое училище и десять лет проработала секретаршей! Что написала роман о современной жизни со скандальным первым предложением. Что чувствует себя как никогда одинокой и лишенной иллюзий, а всему виной тайная любовная история. И теперь она, получив писательскую стипендию, пустилась по следам его путешествий. Столько всего произошло со времени его ухода, и все равно она была уверена — это отец сделал ее такой, какая она есть, это он привел ее во Флоренцию — так же как «привел» в Средневековье.

Теперь она яснее осознавала, что всегда так сильно привлекало ее в «Саге о Ньяле»: конфликт между человеческой совестью и средой, к которому Унсет не раз будет обращаться и в собственных произведениях. Как бы она сама описала свою жизнь после смерти отца? Целых шестнадцать лет без него. Возможно, ей хотелось по-новому взглянуть на свою собственную историю, и этим была вызвана пауза на пару мрачных декабрьских дней, которую она взяла у жизни — тогда, во Флоренции.

Одна молодая девушка

Кристиания, Флоренция.

Зима после смерти отца запомнилась Сигрид как одна нескончаемая катастрофа. Казалось бы, они привыкли к переездам, но последний был равнозначен землетрясению. Пришлось продать мебель из столовой и даже книги, которые ученый и коллекционер Ингвальд Унсет собирал всю жизнь. Большая часть его собрания ценных экспонатов разошлась по антикварным магазинам и частным коллекциям.

Семья вздохнула с облегчением, переехав в новую квартиру на втором этаже дома номер пять по улице Стенсгатен. Сигрид сразу же поняла, что ей здесь понравится. Она помнила этот квартал еще со времен «Людерсагена» — он находился на границе старого «игрового пространства», да и до школы было недалеко. Это был пятый дом Унсетов в Кристиании с тех пор, как они приехали сюда десять лет назад. Сигрид вот-вот должно было исполниться двенадцать, и для нее взрослая жизнь уже началась. Пока другие присматривали за младшими, она помогала матери привести маленькую квартирку в порядок. В своей новой спальне она поставила взрослую кровать для себя рядом с детскими кроватками сестер, которым исполнилось девять и пять лет. В комнатке было не повернуться. Из окна открывался вид на холм Блосен. Вдруг ее охватил прилив счастья, тут же вызвавший угрызения совести. Но ничего не поделаешь — вопреки бедам она почувствовала радость и огромное облегчение оттого, что вырвалась с Обсерваториегатен, «где все служило для поддержания ложного фасада — за внешним блеском и благосостоянием прятались безнадежность и слухи»[31]. Здесь, на Стенсгатен, дома хотя и выглядели победнее, зато без фальши — можно было свободно вздохнуть. Можно было начать новую жизнь — без замалчиваний и печальных тайн.

Как ни странно, но жить действительно стало легче. И мать успокоилась, стала уделять больше времени дочерям. Эта маленькая хрупкая женщина ухаживала за больным мужем до последнего часа, переносила его крупное тело из инвалидной коляски в кровать и обратно, мыла и прибирала за ним. Временами она роптала против несправедливости судьбы, наславшей эту болезнь. Сигрид лежала и прислушивалась к вспышкам материнского гнева, к голосу отца, убеждавшего ее смириться с судьбой. Любовь матери к отцу не знала границ. Сигрид всегда об этом догадывалась, а теперь, когда его больше не было с ними, ясно увидела: для матери не было горшей муки, чем смотреть, как ее муж, ее любимый превращается в беспомощную развалину. А ведь ей всегда было интереснее проводить время с ним, чем заниматься домом. И она помогала ему в его исследованиях, рисовала иллюстрации. Но со временем и это превратилось в тяжкое бремя.

Теперь все было позади. Сигрид приметила, что мать опять начала покупать красивые цветы. Позднее Сигрид стала считать это их общей тайной, о которой они никогда не говорили: смерть человека, которого они обе так любили, принесла не только горе, но и облегчение.

Поначалу им помогал дедушка-советник, он даже предложил переехать к нему в Калуннборг. Но Шарлотта хотела, чтобы ее дети выросли норвежцами, как отец. Иногда ей удавалось найти кое-какую работу, однако лишь на время. Только через два года вдове выделили своего рода почетную пенсию в размере 800 крон. И Сигрид поняла, что 800 крон в год, поделенные на пять человек, — арифметическая задачка, не имеющая решения, даже принимая во внимание бесплатное обучение для девочек. Без служанки они никак не могли обойтись, мать этого и представить себе не могла. Так что она дала понять старшей дочери, что отныне одной отличной учебы в школе мало и с восемнадцати лет та должна начать зарабатывать себе на хлеб. У Сигрид сложилось впечатление, что материнская нелюбовь к математике имеет прямое отношение к ее неспособности вести семейный бюджет. Потому-то нередко на столе были лишь каша и моченый хлеб, а одежда для детей без конца штопалась и перешивалась. К облегчению и тайной радости Сигрид, все три дочери получили новые полосатые платья в знак траура по отцу. И до того, как ей исполнится восемнадцать, было еще так далеко![32]

На Кейсерс-гате Сигрид заводила знакомства с самыми разными людьми и продолжила эту традицию и на Стенсгатен. Здесь по соседству жила девушка по прозвищу Сеньора. Поговаривали, что она родила ребенка, когда еще ходила в школу. Кумушки истрепали языки, на все лады обсуждая несчастную. Но мать ясно дала понять Сигрид, что подобные разговоры не заслуживают того, чтобы их повторять. А если при тебе это делают другие, полагается молчать. Такой была мать: всегда на стороне слабых и никогда — в роли судьи. Всякий раз, когда Сигрид приходила к ней с тем, что мать называла «сплетнями», то слышала ироничное: «Неужели?»

Впрочем, мать не хотела, чтобы Сигрид совсем уж далеко заходила в своем радении о ближних. Когда старшая дочь привела домой грязного ребенка, которого нашла играющим в одиночестве у них во дворе, для Шарлотты это было уже слишком. На ее взгляд, если уж мать ребенка не переживает, значит, не стоит переживать и Сигрид. И действительно — через какое-то время, как ни в чем не бывало, появилась довольная мать облагодетельствованного Сигрид ребенка, ничуть не обеспокоенная его состоянием. Сигрид считала, что именно тогда она пришла к мнению: пусть так называемые «добропорядочные» женщины клеймят других «легкомысленными» — ей «легкомысленные» обычно казались куда более интересными. Праведный гнев и осуждение грешников для нее были лишь проявлением двойной морали. Да, то, что Сигрид удалось выяснить о людях и жизни, родители обычно стараются скрывать от детей.

Между Калуннборгом и Стенсгатен велась оживленная переписка. Сигрид была уверена, что они поедут на лето в Данию, особенно матери не мешало побаловать себя. Но в один весенний день Шарлотта заявила, что ни о какой поездке в Данию пусть не мечтают. Пусть и не рассчитывают на Калуннборг, это им не по средствам. Что-то тут было не так, подумала Сигрид, тетя ведь собиралась прислать денег на дорогу? Но Шарлотта стояла на своем.

Только в начале лета мать с сияющей улыбкой объявила, что они все-таки отправятся в Калуннборг. Сигрид долго размышляла о причинах такой резкой перемены материнского настроения, но правду узнала только много лет спустя. Дедушка и тетя считали, что Шарлотта должна оставить старших дочерей в Дании, потому что на свою пенсию она едва могла прокормить одну младшую. Последовал раздраженный обмен мнениями, и в результате Шарлотта решила остаться на лето в Кристиании. Все что угодно, только не разлука с детьми. Под конец датские родственники поняли, что «отнять детей у этой тигрицы» у них не получится[33].

Каждое лето на площади давали представления. Бродячий театр неизменно находил приют в особом «театральном» крыле дома советника. Тетя Сигне рассказывала захватывающие истории или пела трагические датские народные баллады, на эти сюжеты дети сочиняли свои спектакли. В особняке было навалом старой одежды для костюмов, хватило бы на сотню пьес. Сигрид знала огромное количество исторических персонажей, и датских, и норвежских, и отлично представляла, как они должны выглядеть и во что одеваться. Иногда она их рисовала, в другой раз изображала их сама вместе с сестрами. И если «Сага о Ньяле», будь она хоть тысячу раз исландской, для нее всегда ассоциировалась с Трёнделагом, среди датских историй девочка отдавала предпочтение «Бегству оленя». Она живо представляла красочные фигуры персонажей — вот благородный Странге Нильсен, вот прекрасная дева Эллен, волшебница и дочь языческого бога Свантевита. В фантазиях к ней являлись рыцари, король и королева. Она рисовала и вырезала из бумаги миниатюрные изображения персонажей, и получалась целая труппа для ее театра в спичечном коробке. С ней Сигрид выступала перед сестрами и родственниками.

А еще на скамейке в тени трухлявой бузины она рассказывала сестрам захватывающие и страшные истории. Брала за основу любой сюжет — от «Бегства оленя» до тетиных сказок — и давала волю фантазии. В одном из закоулков театрального крыла она повстречала мальчика, которому в своих воспоминаниях дала имя Эрик. Они говорили о всяческих предметах, которые находили на берегу моря, — Эрик знал о них такое, чего не знали другие. Но больше всего ей нравилось просто тихо сидеть рядом, потому что самым приятным лучше наслаждаться в тишине. Рядом с ним она чувствовала себя почти взрослой. Позднее она вспоминала, что у Эрика было загорелое лицо, смуглые руки, торчащие из слишком коротких рукавов свитера, и голые колени с коричневыми следами заживающих ссадин. Вид этих содранных мальчишечьих коленок почему-то вызывал у нее щекочущую сладкую дрожь по всему телу.

Эрик ни в коем случае не должен был стать свидетелем буйных пантомим, ролевых игр и переодеваний сестер Унсет и бесконечных затей Сигрид. Она придумывала все более и более лихо закрученные сюжеты, вводила персонажей из «Бегства оленя» — Странге Нильсена и Фольмера Сангера. А когда кого-либо настигала трагическая смерть, извещала, подражая лаконической манере тети Сигне: «И они обрели вечный покой».

Когда тетушки выражали восхищение ее драматическим талантом, Сигрид отвечала, что и сама подумывает стать актрисой. Или, может быть, художницей? Общество предоставляло женщинам не так уж много интересных ролей. Если она станет актрисой, то хотела бы играть роли рыцарей или юных героев.

Наступило новое лето, а вдова Унсет снова не знала, куда им податься. По счастливой случайности как-то раз она встретила фру Теодор Киттельсен, и та сообщила, что по соседству от их собственной дачи в Витстене сдается дом. Жена моряка брала за него всего десять крон. Столько Унсеты могли себе позволить.

Так Сигрид опять оказалась летом в Витстене. Их соседом был сам Теодор Киттельсен, чьим талантом она восхищалась! Наряду с Эриком Вереншёллом и Кристианом Крогом он был одним из ее любимых норвежских художников. Сигрид взяла с собой этюдник и рисовала, делала наброски природы, позднее описанной ею в таких словах: «Такие голубые, пронизанные жарким солнцем деньки, небосвод прочерчен перистыми облаками, а на горизонте кое-где появляются кучевые; они постепенно растут и принимают облик гор и свинцово-синих долин, сквозь которые пробивается красноватое сияние»[34].

С собой Сигрид прихватила и театр в спичечном коробке вместе со всей труппой бумажных рыцарей и принцесс и ставила пьесы вместе с пятилетней дочкой Киттельсена. А потом сделала для малышки королевский замок из бумаги. Когда Киттельсен похвалил замок, она осмелилась показать ему свои рисунки.

— Да, бедняжка, таланта тебе не занимать, — сказал Киттельсен, а затем принялся красочно расписывать тяжелую жизнь художника. И закончил предостережением: — На самом деле талант — это никакой не дар, талант — это проклятие[35].

Наконец-то Сигрид встретила ровесницу, которая могла разделить ее увлечения. Четырнадцати лет она поступила в пятый класс средней школы и познакомилась с Эммой Мюнстер. Их, как самых активных собирательниц гербария, свела учительница биологии. Сигрид обожала ботанику — здесь находили применение и ее страсть к исследованию, и талант художницы. Наступила новая эпоха в ее жизни. Единомышленницы отправлялись на дальние прогулки, исследовали Нурмарку, собирали и зарисовывали свои находки, разговаривали о книгах и мечтах. Эмма также происходила из интеллектуальной семьи, где приветствовались учеба и чтение. Ее отец, Томас Георг Мюнстер, горный инженер и по совместительству энтомолог, научил девочек прилично ходить на лыжах. В те времена женщина в спортивном костюме еще была крайне редким зрелищем, а что уж говорить о женщине на лыжах. Подруги принялись обдумывать совместные планы новых затей.

Для начала они решили организовать классную газету. Сигрид уже дебютировала на литературном поприще — все знали, что она сочиняет стихи для классных ежегодников, — но теперь ей предстояло стать соредактором газеты, получившей название «Четырехлистник». Помимо стихов нужно было писать и репортажи. В газете освещались такие новости, как «распустившиеся фиалки на полуострове Бюгдё» и детское шествие на Тюлинлёккен 17 мая.

Но больше всего Сигрид Унсет увлекалась сочинением трагических любовных историй, причем источником вдохновения ей служили как дешевые женские романы, так и народные баллады о роковой любви. Она начала многосерийную эпопею о прекрасной юной дочери врача по имени Анна, невинной и избалованной девушке. Однажды некий красивый, но несколько пресыщенный жизнью незнакомец приезжает навестить ее отца. Между молодыми людьми вспыхивает страстная любовь. Но Анна не единственная, кто попадается в его сети… Когда она узнает об этом, ее ревности и страданиям нет границ. Серия осталась незаконченной. В то же время Сигрид пишет роман, озаглавленный на латыни «Ora pro nobis! Virgo Maria!»{4}. Сюжет немного напоминал историю Элоизы и Абеляра[36]. Молодые влюбленные однажды обнаруживают, что они брат и сестра. Девушка уходит в монастырь, а молодой человек пришпоривает коня и отправляется куда глаза глядят. Через много лет монахиня исповедуется некоему святому отцу и признается, что по-прежнему сохранила любовь в своем сердце. В ответ священник скидывает капюшон, и она видит лицо своего брата. Она бросается в его объятия и вновь клянется в вечной любви, а потом умирает от разрыва сердца. Мужчина покидает монастырь.

Начались каникулы, и редакции стало не до «Четырехлистника». Теперь подруги виделись реже. Осенью Эмма продолжила обучение в школе Рагны Нильсен, Сигрид же приняла решение, изменившее ее жизнь. На вопрос Рагны Нильсен, хочет ли фрекен Унсет пойти в гимназию — она ведь так явно демонстрирует свою незаинтересованность, а желающих получить бесплатное место много, — Сигрид не задумываясь выпалила: «Нет, спасибо».

Позднее, вспоминая этот разговор в пустом классе, Унсет опасалась, что повела себя как «неблагодарный поросенок». Тем не менее, по ее словам, это было одно из немногих решений в жизни, о которых она никогда потом не жалела[37]. Возможно, пятнадцатилетняя девушка всерьез рассчитывала заняться творчеством? Или думала: все что угодно, только не еще один год на школьной скамье, потраченный на глазение в окно? Однако мать быстро положила конец мечтаниям дочери о карьере художницы. Сначала она должна овладеть профессией, которая обеспечивала бы хлеб насущный, потребовала Шарлотта, а потом уж, если хочет, пусть учится живописи. Сигрид проглотила пилюлю и поступила в Торговое училище.

Если даже у Рагны Нильсен она умирала от скуки, в особенности на уроках математики, то что говорить о бухучете в Торговом училище! Но должна же она выучиться чему-то полезному; давно было решено, что Сигрид, когда подрастет, начнет помогать матери содержать семью. Втайне она продолжала мечтать о творчестве, вот только закончит училище и курсы секретарей, а тогда можно будет подумать, как выучиться на художника. В свободное время девушка рисовала как одержимая, вырезала новые фигурки для театра в спичечном коробке или работала над иллюстрациями к книгам-миниатюрам, обычно озаглавленным на французский манер «L’illustration fevrier 1897»{5} и «Noël L’illustration 1897»{6}. Отрабатывала перспективу, которой ее обучил историк Хенрик Матисен, старый друг отца из Трёнделага и автор многочисленных иллюстраций к книгам Ингвальда Унсета. Но все-таки больше всего ей нравилось изображать деревья и цветы. Время от времени ее звали в кружок вышивания, но там она только вызывала раздражение других женщин тем, что пыталась в точности копировать цветы, какими их создала природа, — и это едва научившись стежкам! Ветви «золотого дождя» и анемоны нельзя вышивать рядом, поучала она, и что за глупый обычай изображать цветы и плоды на одной ветке — такого не бывает в природе! Женщины только смеялись.

Сигрид всегда ощущала себя непохожей на других. Собственное отражение завораживало ее с тех пор, как она себя помнила. Одно из первых детских воспоминаний — она пытается ухватить отражение в зеркале на стене одной из столовых дедушкиного особняка. Позднее она с неизменным интересом разглядывала свои фотографии, удивляясь мимолетности запечатленных на бумаге выражений лица. Иногда фотографии льстили оригиналу, в другой раз оставалось только скорбеть от их несправедливости. Сигрид рано начала размышлять над тем, как добиться желаемого выражения, и изучала собственные черты с той же педантичностью, с какой зарисовывала растения в альбом. В шестнадцать лет ее очень удручало, что она не может позволить себе обновить гардероб. Гордостью и утешением для юной девушки служили волосы, пышной густой волной ниспадавшие до бедер. Она всячески их демонстрировала. Случалось, специально просила фотографа — а фотографироваться она любила — снять ее сзади, чтобы волосы были видны во всей своей красе.

Юная Сигрид Унсет отлично осознавала, что «красива». Так ее охарактеризовала подруга по переписке, получившая от нее один из самых удачных фотографических портретов, над которым Сигрид немало потрудилась:

«По-твоему, я красива — и это действительно так, — ведь тот портрет, который я тебе послала, мне отнюдь не льстит. Мне он нравится, потому что передает характерное выражение — так по большей части выглядит то мое лицо, которое обращено к тебе в письмах, но я могу быть намного красивее. Я высокого роста, с пышной фигурой, у меня изящные руки, роскошные светло-каштановые волосы, довольно красивые глаза, а рот — рот настолько прекрасен, что я сама, бывает, восхищаюсь, когда вижу в зеркале свое отражение. Я также отлично знаю и все свои недостатки. Слишком круглое лицо и слишком густые волосы, не поддающиеся как следует укладке. Я немного косолаплю при ходьбе. Но когда я двигаюсь медленно, то могу выглядеть грациозной, и улыбка у меня красивая, а вот смеха своего я стесняюсь и совершенно не умею танцевать, кокетничать или там стрелять глазками — это мне совершенно не идет, я бы выглядела смешно, отвратительно. И поскольку я ненавижу все некрасивое и смешное, значит, по мнению мамы, я от природы настроена против танцев, смеха и молодости. Далее: мне не идет современная повседневная одежда. Гладкое черное платье, старомодный накрахмаленный воротничок, отделанный кружевами, высокие манжеты, серебряная булавка в волосах, приколотая к груди роза — вот это мне идет»[38].

Унсет точно знала, как она выглядит со стороны. После расставания с Эммой ей не хватало подруги, и она откликнулась на объявление, где искали друзей по переписке. Послала и фотографию, на которой была изображена с обвивающей голову косой. А в письме заявляла: «По характеру я самоуверенна и тщеславна, когда-то думала, что у меня неплохая голова, в школе считали даже слишком умной, но могу подтвердить, что в Торговом училище, где я теперь учусь, это не так»[39]. Благодаря объявлению в газете «Урд» Сигрид начала переписываться с ровесницей из Мальмё Андреей Хедберг, которая называла себя Дея. Сигрид словно бы нашла идеальную подругу, какую всегда искала. Не просто заполнила пустоту, оставшуюся после разлуки с Эммой, нет, это было куда больше, теперь у нее был кто-то, кому можно писать, полностью довериться. «Вообще-то я должна была учиться, но не захотела, так что меня засунули сюда (то есть в Торговое училище), где я умираю от тоски», — откровенно сообщала она[40]. Сигрид не упоминала о своих мечтах стать художницей, зато охотно показывала Дее свою «писанину». Возможно, в душе уже зрело ощущение, что литература подходит ей гораздо больше, чем живопись или театр. Выяснилось, что с новой подругой вполне можно обсуждать прочитанное. В своем первом письме Дея призналась, что провела детство среди книг: отец — заведующий книжным магазином при издательстве, мать — дочь книготорговца.

Через какое-то время Сигрид взбрело в голову, что подруга непременно должна получить представление о ее волосах. Сказано — сделано: во время поездки в Калуннборг она зашла в фотоателье и сделала несколько снимков пышных распущенных волос — спереди, сзади и сбоку. Дее она отправила фотографию с изображением в профиль, волосы струятся до бедер. В письме давался и шутливый комментарий: «Глядя на эту красоту, ты, верно, решишь, что со времени моего последнего письма я успела поступить во второсортный театр или дебютировать в опере». Ну, до этого пока не дошло, просто взбрело в голову сфотографировать «предмет моей тщеславной гордости — пусть хоть что-то останется мне в утешение, когда облысею»[41].

Тянулись серые будни. Куда ни глянь — сплошные обязанности, включая и учебу в ненавистном училище. В очередной раз семья была вынуждена переехать, Сигрид сообщает свой новый адрес — Вибес-гате, 20. В письмах к Дее она находила отдушину. Как это было здорово — общаться с далеким адресатом! Можно было позволить себе быть злой и насмешливой, открыть душу или дать волю фантазии — совсем не так, как с домашними. У подруги по переписке неоткуда было взяться заранее сложившемуся мнению относительно этой Сигрид Унсет из Кристиании. На Сигрид это действовало раскрепощающе.

Уже в самом первом письме Сигрид успела в двух чертах дать исчерпывающую характеристику сестрам. Рагнхильд, четырнадцати лет, — всеобщая любимица, но дома умеет показать коготки, «исключительно умная и непоседливая», лучшая ученица в классе, обожает танцы и поездки, играет в комедиях и не прочь быть примадонной. Младшая, одиннадцатилетняя Сигне, — необыкновенно «красивая и утонченная», но в то же время застенчивая и неловкая, у нее нет подруг, и она предпочитает одиночество. Сама же Сигрид, по собственному признанию, балы недолюбливала, зато превозносила «вечера», где собираются знакомые, чтобы приятно провести время. Она часто посещает выставки, а вот концерты — не очень, потому что считает себя «неописуемо немузыкальной»[42].

Далее Сигрид перебирает шведских писателей, которых читала, и интересуется мнением Деи — что та думает о «Тангейзере» Лундегорда? Из числа любимых шведских художников особо выделяет Карла Ларссона — с его «просто ужасно красивыми иллюстрациями». Зато манера Нильса Крейгера ее совсем не прельщает. Новая подруга признается Дее, что и сама пишет всякую всячину, только вот комедии ей никак не даются: «всё неизменно заканчивается очень печально; видимо, чувство комического у меня напрочь отсутствует»[43].

По письмам у Деи должно было сложиться представление о мечтательной девушке с богатой фантазией. Высокая и стройная барышня, вслед которой устремлялись взгляды прохожих на улице Карла Юхана. Еще не закончилось время широкополых шляпок, узких корсетов и платьев до пят. Противоречивый дух рубежа веков накладывал свой отпечаток и на характер людей, юная Сигрид Унсет не была здесь исключением. Романтичная и современная. Консервативная, но желающая быть откровенной. Как и у большинства, у нее вызвало шок — может быть, не без доли уважения — свободное поведение и стиль жизни Оды Крог. Что до увлечений, то она обожает актрису Юханну Дюбвад — с которой ей даже удалось познакомиться, так что теперь они здороваются при встрече, а вот влюбляться ей «на всем своем веку не доводилось». Очевидно, детские истории с Улафом и Эриком в счет не шли. Только Дее могла она поведать все это и тут же закончить письмо развеселыми стишками: «Свет моей души, поскорее напиши, ну а если позабудешь, то последней бякой будешь».

На дворе стоял 1899 год. Настроение Сигрид во многом отвечало духу «конца века», владевшему в ту пору умами европейцев. Вера в будущее смешивалась с меланхолической ностальгией. Повод для радости был: ее мучения в Торговом училище подошли к концу. Теперь предстояли поиски работы — начиналась новая жизнь. Что-то с ней будет? Удастся ли ей когда-нибудь воплотить в жизнь свои тайные планы? В письме к Дее Сигрид признается, что не питает иллюзий на счет своего времени, политики все коррумпированы, от веры в Бога она излечилась еще до конфирмации{7}. С самой смерти отца она придерживается пессимистических взглядов на человеческую натуру. Человеку нельзя размышлять, это только вгоняет в меланхолию, вздыхает она, словно умудренный опытом старец. Зато ее охватывает радость, когда она видит, что маленькие луковички, которые она посадила своими руками, превратились в благоухающие крокусы. Если б человек был способен просто наслаждаться изменениями в природе, уже нашлось бы более чем достаточно поводов для радости. Все лучше, чем сидеть и предаваться меланхолии, мечтая о великой любви. Дея предъявляет к любви высокие требования, и Сигрид с ней согласна: «Да, я тоже хочу когда-нибудь влюбиться. Возможно, мой идеал не столь возвышен; я просто хочу любить и быть любимой, как это бывает у нас, грешных детей земли; пусть он будет мужественным, гордым и верным — и я стерплю даже, если он поднимет на меня руку. Но он должен любить меня вечно»[44]. Она находит ужасной идею, что в мире ином возможна только братская или сестринская любовь. И признается невзначай, что часто об этом размышляет, но никак не может прийти к окончательному выводу. Впрочем, Дея небось уже решила, что Сигрид слишком аффектированная и «довольно жеманная» особа[45]. Пусть искренне сообщит свое мнение — и почему бы ей не прислать что-нибудь собственного сочинения?

В феврале 1899 года Сигрид Унсет поступила на должность секретаря в фирму «Инженер Кр. Висбек», представлявшей немецкий концерн AEG (Общегерманский электрический концерн). Благодаря длинным светлым косам, ниспадающим на спину, она показалась новым коллегам еще младше своих шестнадцати лет[46]. Отныне ее ждали девятичасовой рабочий день, двухнедельный летний отпуск — и столь необходимые тридцать крон в месяц. Каждое утро она выходила из дома на Вибес-гате и шла через Дворцовый парк до Стуртингсгатен, 4. Теперь ее дневная жизнь протекала в конторе, выходящей окнами во двор, где она сидела, обложенная горами счетов, занятая составлением бесчисленных деловых писем о прокладке электричества, проводах и генераторах. Настоящую жизнь — и настоящие дела — приходилось откладывать до наступления сумерек. Но день постепенно становился длиннее, что облегчало ночной труд.

По ночам она жила жизнью, о которой всегда мечтала: сидела за письменным столом и творила, а не писала письма под диктовку или заполняла счета. На бумаге возникали новые миры. Сигрид вновь обратилась к эпохе, притягивавшей ее с тех самых пор, как она научилась читать, — Средним векам. Хотя с тех пор она отлично изучила историю, вплоть до новейшей, наиболее яркое представление у нее сложилось именно о людях Средневековья. Сколько народных баллад и историй ей довелось наслушаться о них, особенно в Дании! Свен Унгерсвен, главный герой ее нового романа, тоже жил в Дании, в XIV веке. Однако его образ никак не давался начинающей писательнице, и она нещадно жгла исписанные листы. Когда писать не получалось, Сигрид Унсет часами гуляла по проселочным дорогам, фантазировала о своих персонажах и тайком выкуривала первые сигареты.

Так прошел год. Настроение у нее хуже не придумаешь, признавалась она Дее: «При одной мысли о конторе хочется умереть». А все потому, что она — творческая натура[47]. Горькая и печальная истина, принимая во внимание ее презрение к художникам-неудачникам, которые «ничего не способны создать, но считают себя художниками». В голове роятся всевозможные истории, «буйная фантазия уносит меня на своих крыльях, и я мечтаю, забывая о времени. Мечтательность — вот мой самый страшный грех, и я предаюсь ему все чаще»[48]. Она рассказывает, как часами гуляет по лесу, погруженная в мечты, — только там она и бывает счастлива. Тогда ей хочется полностью предаться своим ощущениям — и раствориться в природе. «В этом и состоит счастье мечтателя — для него и солнце жарче, и летние краски ярче»[49].

В том же письме Сигрид сообщает подруге, что задумала написать книгу. Она ясно представляет себе сюжет и характеры персонажей, но порой сомневается в успехе предприятия — столько раз она начинала и бросала все написанное в печь. Роман должен называться «Свен Унгерсвен» или «Свен Трёст», в нем писательница твердо намерена придерживаться исторических фактов, не будет ни единой романтической сцены в утешение читателю. Сюжетной основой станет история Свена Трёста и йомфру{8} Агнеты, чей несчастный брак довел обоих до безумия.

На работе ее повысили. Оказалось, что начальник, которого Сигрид прозвала «Обезьяной-ревуном», не так уж плох. Конечно, у заведующего конторой Бруна были ужасающие манеры, но зато «доброе сердце, а его смешные и по большей части непроизвольные ужимки делают его почти что милым», — писала Сигрид Дее[50]. Он также умел оценить исполнительность, хорошую память и быструю реакцию своей новой секретарши. С другой стороны, Сигрид увлекала открывшаяся перед ней возможность изучить новую для себя среду. Так, она с любопытством выяснила, что кассирша, которую в городе считали дамой из хорошего общества, «весьма свободно обращается с грамматикой — боже сохрани от ее предлогов и местоимений»[51]. Другая коллега, маленькая барышня из Нурланна, позволяла инженерам обнимать ее за талию, а потом принималась визжать и протестовать.

Работая в конторе, Унсет познакомилась с представительницами многочисленной армии одиноких женщин, населявшими пансионаты города. Оказалось, не ее одну мучает проблема, как одеваться элегантно при зарплате в тридцать крон в месяц. Те начальники, что предъявляли высокие требования к одежде соискательниц, скорее всего, нанимали только женщин, «имеющих дополнительные источники дохода», — как выразилась Сигрид в письме к Дее[52]. Ей же приходилось делить свой заработок с домашними. Зато она больше не чувствовала себя непохожей на всех. Теперь Сигрид Унсет принадлежала к числу молодых женщин, что в поте лица зарабатывают себе на хлеб. И она действительно чувствовала себя одной из них. Несмотря на то что по ночам писала о Средневековье.

Одна Сигрид Унсет, ночная, погружалась в глубины истории, а другая, дневная, — с энтузиазмом входила в XX век. Работавшие у них немецкие инженеры с горящими глазами и непоколебимой верой в прогресс обсуждали возможность использования норвежских водопадов в качестве источника электроэнергии. Она как будто приобщалась к чуду грядущего освещения сельской Норвегии — скоро в каждой, даже самой маленькой избушке загорится электричество. Разрабатывались разнообразнейшие электрические аппараты и приспособления, жизнь в конторе била ключом. Концерн AEG, казалось, символизировал само современное общество. Размышляя об этом новом обществе, частью которого она была и в развитие которого даже вносила свой посильный вклад, Сигрид, случалось, забывала о своей меланхолии и испускала ликующий клич, как в письме Дее: «Жизнь — это чудо! Только посмотри на свое платье и туфли и представь все эти бесчисленные швейные машины, ткацкие и дубильные станки, каждый из них — совершенный механизм со всеми своими колесиками, шестеренками, малюсенькими запатентованными деталями, каждый из них — сумма сконцентрированной энергии тысяч человек. Сколько мысли, труда и энергии вложено в каждую из вещей, что окружают нас!» В такие мгновения она чувствовала себя героиней грандиозного приключения.

Сигрид Унсет, обожавшая природу, с воодушевлением писала о своем любимом водопаде Шершёйен в Нурмарке, низвергающемся между влажных скал, «так что пена забрызгивает бороды елям и вот уже тысячи лет продолжает кипеть на этой горной кухне». Но ничуть не меньшее воодушевление у нее вызывала идея, что этот водопад можно заставить вертеть турбины, чтобы потом от него по кабелям «через тихие лесные владения троллей» потекло электричество, освещающее дома в городах и селах. Мысль б этом чуде ошеломляла и в то же время приводила в восторг; вечером после работы Сигрид шла домой и разглядывала уличные фонари, что «подобно белым жемчужинам сияли на фоне золотистого предзакатного неба», и у нее «сердце было готово разорваться», когда она думала о делах рук человеческих[53]. Вообще-то для нее подобные настроения в новинку, объясняет она Дее, — и появились только в этом году. Обычно кроме книг, картин и фантазий ее ничто не привлекает. Сигрид даже осмеливается сравнить локомотив с розой и берется утверждать, что фабричный дым на фоне зимнего неба столь же красив, как и сонеты Шекспира.

Но, конечно же, сильнее всего на нее действовали слова. Что могло сравниться с перепиской Элоизы и Абеляра? Она учила латынь и греческий, чтобы лучше понять Средневековье и «очарование католической церкви»[54]. Когда Дея рассказала, что собирается в Дрезден учить языки, Сигрид немного свысока отозвалась: «Да уж, немцы — народ особенный, ничуть не похожий на нас. Нравятся они тебе или не нравятся, но поучиться у них стоит»[55]. Из своих новостей она могла сообщить об очередном переезде — на сей раз на Пилестредет, дом 49, второй этаж. Здесь у нее наконец-то появилась своя комната, которую она могла обустроить по собственному вкусу. Стены были выкрашены в красный цвет, а на них полагающееся ему место занял ее «кумир» Сандро Боттичелли: копию его картины, изображающей Мадонну с младенцем в пещере и ангела, она купила в день зарплаты, пожертвовав «юбкой за 6 крон — не столь красивой и тем более не вечной»[56]. Еще она приобрела картину молодого норвежского художника Андерса Кастуса Сварстада.

Прежде собственная комната была недосягаемой мечтой. А ведь с тех пор, как они покинули дом на Халсебаккен, где посреди лесов и полей счастливо текли первые годы ее детства, Сигрид старалась находить преимущества в каждом переезде. И хотя каждая новая квартира была все теснее, а вещей становилось все меньше, зато у нее появлялась возможность исследовать новые места и новых людей — так было на Кейсерс-гате, и на Стенсгатен, и на Обсерваториегатен, и на Вибес-гате. Но теперь, когда у нее была собственная комната, окрестности Пилестредет ее вообще не волновали. Наконец-то можно было по-настоящему взяться за «Свена Трёста». Сигрид сидела запершись, пила крепкий кофе и курила. Мать не могла ей этого запретить, не могла и помешать проводить ночи за сочинительством. Теперь у дочери есть собственная комната, на работе ее повысили до секретарши заведующего, и она основной добытчик в семье.

Однако с сочинительством что-то не клеилось. Унсет презирала художников, неспособных сотворить нечто стоящее, а сама мучилась с романом, который ей упрямо не давался. Вот уже полтора года она безуспешно работала над своей рукописью. Имена Свен и Агнета поразили ее своей музыкальностью еще в детстве, когда она впервые узнала их историю из Ингеманна. Сама повесть — о молодом сообразительном слуге Свене Трёсте, завоевавшем дочь благородного маршала Стига Агнету, напоминала сказку о нищем младшем сыне, что получает принцессу и полкоролевства в придачу. Но как Сигрид ни пыталась направить историю по задуманному ею пути — к катастрофе, венчающей несчастный брак, — ничего не выходило. Герои просто сопротивлялись ее желаниям: «Сейчас я и сама не пойму, какими им лучше быть — хорошими или плохими. В любом случае восхищаться нечем». Кроме того, молодая писательница разрывается между опасениями сделать своих средневековых героев слишком высокопарными и напыщенными и страхом, что они «выйдут похожими на современных людей, нервными и рефлексирующими, в то время как их нервы должны работать в полумраке инстинктов — такими были люди в 1340 году от Рождества Христова»[57]. И мелко исписанные страницы снова отправлялись в печь.

Зато в письмах к Дее ее перо не знает удержу. И хотя ей нравится думать о себе как об «уставшем от жизни книжном черве» и вздыхать, что-де она слишком много читала и слишком мало жила, заметно[58], что ее прямо-таки переполняет желание писать. Она рассказывает о своих пристрастиях в живописи: что до художников, то Рафаэль ей не по душе, ее «кумир» — Боттичелли. Потом наступает очередь сестер.

Сигрид, например, раздражает, что Рагнхильд все время употребляет слово «уютный»: «По-моему, отвратительное слово — на ум сразу же приходят слишком мягкие кресла в душной комнате, баварское пиво и бутерброды»[59]. Сигрид признает, что отлично осознает — ее безапелляционные суждения нередко отталкивают людей: «я, как это по-норвежски говорится, чересчур остра на язык»[60]. Удобство и комфорт, путь наименьшего сопротивления и примирение с реальностью явно не входили в жизненные планы Сигрид Унсет.

В конце концов ей пришлось отложить «Свена Трёста» в сторону. Он так и остался неоконченным. Все же она была совершенно уверена в одном: она хочет творить. Больше ей ничего не надо. «Хочу и буду», — провозглашала она. И не затем, чтобы казаться интересной, чтобы о ней писали рецензии, обсуждали, бранили, распускали слухи, и даже не ради привилегий, которые давал статус художника: возможности эксцентрично одеваться, быть выше буржуазных норм поведения, путешествовать… Нет, она хотела создавать настоящее искусство. Если бы она хотела стать очередной пописывающей дамочкой, с таким же успехом можно было оставаться в конторе. Она же стремилась к художественному письму — но не чужими красками. Женщины-писательницы, идущие путем наименьшего сопротивления и к тому же копирующие своих коллег-мужчин, не вызывали у нее ничего, кроме презрения. К счастью, есть еще «ваша восхитительная» Сельма Лагерлёф и Амалия Скрам, вот с кого не грех брать пример[61]. Унсет снова повторяла: «Я хочу!» Еще она обещала, что не поддастся унынию и деструктивным мыслям. И упрямо взялась за новую историю. Снова часами просиживала в прокуренной комнате. Случалось, за работой так глубоко уходила в свои мысли, что по рассеянности макала перо вместо чернильницы в чашку с чаем.

Но вот наступило лето — и Сигрид Унсет решила внести в свою жизнь небольшую перемену. Ей как раз исполнилось двадцать лет. Она сняла на три месяца номер в недорогом пансионате в Нурстранне — естественно, на свои деньги. Теперь но возвращении с работы она могла посвятить все свободное время творчеству. Тогда-то и наступил долгожданный прорыв. И на этот раз действие романа происходило в Средние века, но на сто лет раньше истории Свена Трёста — в XIII веке. Автор оставалась верной и остальным своим предпочтениям, только любовь должна была стать еще сильнее, а вина — глубже. Но прежде всего — реализм.

В новом романе тоже не приветствовались романтика, широкие жесты и красивые слова. Нет, писательница задумала длинную и мрачную историю. Название было дано по имени главного героя — Оге, сын Нильса из Ульвхольма. На сей раз персонажи чувствовали себя в ее фантазиях как дома и согласились сойти на бумагу. Оге, сирота, взятый на воспитание богатым землевладельцем, влюбляется в его дочь. Алхед, мечтающая о любви, отдается Оге — ей только четырнадцать лет. Ее безрадостное детство омрачено мучениями отца, замышляющего месть человеку, что когда-то опозорил его жену. Но ее детская любовь Оге совершает убийство и бежит из страны, объявленный вне закона. Когда же он наконец возвращается, то застает Алхед беременной от другого мужчины. Оге убивает этого человека, но тайно, и признает ребенка Алхед, Эрика, своим сыном. Всю жизнь Оге приходится бороться с ненавистью к сыну, причем его собственные сыновья от Алхед умирают во младенчестве, выживает одна дочь. Жизнь тяжела и безрадостна.

Месть, убийство, неизменная любовь, наказание и жертва — вот чем заполняла Сигрид Унсет летние дни в Нурстранне. В конце Оге, сын Нильса, умирает, оставшись без детей и без друзей. Алхед, больная и парализованная, «смиренно склоняется перед волей Бога, так сурово покаравшего ее за легкомыслие одной ночи»[62]. Двадцатилетняя писательница и ведать не ведала, что герой ее первого законченного романа не собирается ее отпускать так легко и через двадцать лет снова появится на страницах книги под именем Улава, сына Аудуна. Пока же ее просто переполняло счастье от того, что она наконец-то начала по-настоящему писать.

Интересовалась ли Дея, почему все всегда так трагично? Почему великая любовь обязательно должна закончиться плохо? Почему Сигрид Унсет до такой степени захватывала эта тема — слабость и несовершенство человеческой натуры в столкновении с сильными чувствами? Повинны ли тут саги и народные баллады или она черпала свое вдохновение где-то еще? Сколько во всем этом было от реальной жизни вокруг нее — той жизни, зоркой наблюдательницей которой — но не участницей — она была? Дея получает подробнейшее описание длинного и запутанного сюжета, правда, под конец Сигрид извиняется, если надоела.

Подруга тоже не лишена литературных амбиций и посылает на суд Сигрид свои стихи и рассказы. Но если Сигрид как писательница и строга к себе, то к подруге она просто безжалостна: «Ради Бога, Дея, дважды, трижды, десять раз подумай, прежде чем писать», — так она отреагировала на стихотворные опыты Деи. «Не пиши ничего — ни слова, ни строчки, ни запятой, которые могут оказаться лишними, пока не обдумаешь, не взвесишь и не установишь их полную необходимость»[63]. Возможно, ее критические предостережения были в той же мере обращены и к себе самой — потом она шутливо признается, каким самоистязаниям подвергает себя на пути к овладению писательским мастерством: «А еще надо постоянно, утром и вечером, спрягать глаголы желания и долженствования на всех языках, какие знаешь. Во всех смыслах полезное упражнение»[64]. Сама Сигрид знала английский и французский — мать поощряла чтение в оригинале, — ну а немецким овладела в совершенстве благодаря работе.

Общий интерес к творчеству облегчал им обмен литературными идеями и обсуждение источников вдохновения. Дея, вне всякого сомнения, могла проследить значительную часть романной тематики Сигрид начиная с ее «Книги Книг» — собрания баллад Грундтвига, из которого подруга любила цитировать стих за стихом: о простом парне, мечтающем о благородной красавице, о парне, который не может забыть свою «малышку Кристин», и балладу «Напрасно лебедь плачет». Сигрид считала это «изумительнейшей лирикой», а персонажей — более живыми и законченными, чем во всей перелопаченной ею литературе, включая романы, драмы и рассказы[65]. На фоне вялых немецких и банальных английских датские баллады поражали ее своей искренностью и мощью. Выросшей на них Сигрид было легко представить описываемые события как реальные, а героев — как живых людей из плоти и крови, — что потом отразилось на страницах ее первых романных набросков.

Посреди работы над романом семье опять пришлось переехать — на улицу Эйлерта Сундта, 52. Несмотря на заработок старшей дочери, мать по-прежнему с трудом сводила концы с концами. Снова Сигрид осталась без собственной комнаты.

Работа забуксовала: чтобы писать в присутствии других, требовалось сделать над собой усилие. Все же теперь желание побросать все написанное в огонь возникало у нее гораздо реже. Она билась над тем, чтобы ее описания соответствовали эпохе, в том числе и по стилю. Характеры персонажей нуждались в реалистической мотивировке, особенно она следила за их речью и старалась использовать исключительно слова датского происхождения. Впервые начинающая писательница осмелилась прочитать отрывки матери — и хотя, на вкус Шарлотты, история и была «нецивилизованной», все же она горячо поддержала дочь в ее начинании. Рукопись росла, и Сигрид уже начала ощущать себя писательницей, когда на зимнем костюмированном балу ее пригласил на танец писатель Петер Эгге. Эгге был сбит с толку: красивая молодая женщина, немного неуклюжая и совершенно неприступная — не то что ее любезная и общительная младшая сестра. Удивлялась себе и Сигрид — почему-то ей и слова не удалось выдавить о своем романе. Возможно, потому, что она чувствовала себя самой неуклюжей дамой на балу, да к тому же тощей и усталой? Такой неописуемо немузыкальной и замкнутой, совсем не умеющей флиртовать — не то что сестра Рагнхильд. Позднее она сожалела, что не открылась Петеру Эгге. В душе она уже чувствовала себя его коллегой — настолько была уверена, что роман получится. После стольких лет, потраченных на безуспешные попытки придать форму «Свену Трёсту», Сигрид Унсет ясно видела, что «Оге» был куда более глубокой и реалистичной трагедией. Но еще какое-то время ей предстояло писать в стол, а ее будущим коллегам по цеху — оставаться в неведении относительно ее существования. Посвятив в тайну мать, Сигрид перестала чувствовать себя такой одинокой, да и желание продолжить работу получило столь необходимое подкрепление. Тем летом, пока в квартире клеили обои, семья сняла дачу в Стрёммене — а Сигрид опять получила возможность исследовать новое место. Недалеко от них находился сталелитейный завод, и по ночам окрестности озарялись красноватыми сполохами от раскаленного чугуна и отблесками расплавленной стали. Это зрелище завораживало Сигрид. В бледном лунном свете заводской пустырь горел серебром, а от раскаленных чугунных форм «над красной фабрикой разливалось восхитительное инфернальное сияние»[66]. Еще один знак наступления новых времен. Сигрид много гуляла. И по Стрёммену, и но «полуобразованной столице», как она называла Кристианию. Она терпеть не могла Драмменсвейен, излюбленное место прогулок добропорядочных горожан — здесь можно было увидеть самые изысканные шляпки и самые тонкие талии в корсетах. Для Сигрид эта улица, куда люди приходили себя показать, была «страшнее чумы»[67]. Куда приятнее изучать другие места: «Какая же она все-таки красивая, ненавистная мне Кристиания. Пусть центр города, деловые и жилые кварталы выглядят по-идиотски и невыразительно, зато окраины — восхитительны». Мало кто из ее среды бывал в восточной части города, а она частенько заглядывала туда — осматривала городские пейзажи, изучала жизнь людей, нередко зарисовывая понравившиеся сценки или занося наблюдения в записную книжку.

Время от времени Сигрид делилась некоторыми из этих наблюдений с Деей. В одном из посланий она описала свои прогулки: «и вот идешь по берегу реки вверх по течению, минуя мосты, вдоль заводских стен, где из подвальных окон тянет холодом и гнилью, по улицам, застроенным пятиэтажными домами, кишащими детьми, как вдруг упираешься в луг. Там под яркими лучами солнца валяются кирпичи, кучи известки и желтая постельная солома, а запах бедных кварталов смешивается с резким, свежим запахом травы. Зеленые склоны холмов сбегают к реке, что шумит внизу, а по другую ее сторону выступает грязная темно-серая масса домов района Грюнерлёккен, перерезанная узкими улочками. Вдоль берега виднеются красные фабрики и остатки старых садов, между кронами нет-нет да мелькнет крыша хутора, и везде, насколько хватает глаз, тянутся низкие лесистые пригорки»[68].

По происхождению Сигрид Унсет относилась к высшей прослойке среднего класса. Однако другой слой общества вызывал у нее куда больший интерес. Она присматривалась к работницам, заходила в дома по другую сторону реки Акерсэльва — в общем, наблюдала рабочий класс, вступающий в новую индустриальную эпоху.

Сигрид не жалела красок для описания восточной части города. Кроме того, как она признавалась Дее, ей нравилось шокировать других своим знакомством с кварталами, куда не ступала нога благопристойных людей.

— Неужели вы не бывали в Пипервикен? — невинно интересовалась она у своих знакомых, любительниц фланировать по Драмменсвейен, и наслаждалась выражением шока на лице собеседниц.

Унсет хотела видеть всё и с разных углов зрения, изучить все слои общества. Нередко она зарисовывала понравившуюся сценку в альбом. Ее фотографическая память запечатлевала и людей, и пейзажи. Величественное здание Восточного вокзала было построено в год ее рождения, и ей нравилась улица Карла Юхана, прямой стрелой идущая от вокзала к дворцу. Город был совсем еще молод и менялся на глазах.

Сигрид скоро должен был исполниться двадцать один год, и она уже чувствовала себя автором большого романа, когда наконец решилась встретиться с Деей. Их переписка велась уже почти пять лет, и в письмах была вся жизнь Сигрид — ее литературные опыты, будничные злоключения, поэтические и не очень поэтические моменты. Она писала о нервных срывах и битье стекол в припадках ярости, о желании родиться сто лет назад — тогда бы ее уже выдали замуж, — не было почти ничего, чем она не осмелилась бы поделиться с Деей. Личная встреча таила в себе угрозу этой раскрепощающей доверительности. И они так ни разу и не виделись — хотя Дея и жила в Мальмё, а Сигрид частенько наезжала в Калуннборг. Но вот в 1903 году они все же собрались с духом — и ни одна не была разочарована. На Сигрид встреча произвела огромное впечатление, она даже написала несколько стихотворений, когда ехала на корабле домой, — потому что Дея предпочитала стихи. После личной встречи письма обрели живого адресата, и если раньше можно было позволить себе большую свободу, то теперь Сигрид стала с большим интересом читать ответные письма. Она заново перечитала все письма Деи и ясно определила себе их сквозную тему: кто же ты такая, Сигрид, и что за жизнь ожидает тебя? После встречи обсуждать это стало гораздо легче, возможно, потому что Дея недвусмысленно дала понять — на ее взгляд, Сигрид куда более зрелый писатель и поэт, нежели она сама.

Сигрид написала Дее, что далеко не всегда так уж уверена в себе, как могло показаться подруге: «Я действительно не уверена в себе, неуклюжа и застенчива. Но мама ошибается, думая, что я не гожусь для жизни. Больше всего на свете я хочу жить. Но только не той жизнью, которую презираю»[69]. Кем же она была и кем собиралась стать? Матери старшая дочь по-прежнему казалась тихой и застенчивой мечтательницей, не годящейся для реальной жизни. Младшие сестры знали ее как изобретательную рассказчицу, которая постоянно развлекала их театральными представлениями и играми. Дее она признавалась, что иногда подумывает о самоубийстве, и нередко заводила «иеремиады» о своей печальной одинокой жизни. Но постепенно она обретает веру в то, что у нее все получится, что ей удастся направить свою жизнь в желанное русло: «Я твердо и неукоснительно верю, что жизнь может быть богаче, чем в самых прекрасных мечтах»[70].

«Такое впечатление, что мне нет места в жизни», — снова писала Сигрид Дее[71], и только Дее было известно, как часто она засыпала в слезах, как копалась в себе, выясняя, что же делает ее недостойной любви. В такие минуты приходили мысли о самоубийстве. Днем было легче держаться данного себе слова: она будет жить с гордо поднятой головой и не убьет ни себя, ни свой талант[72].

Время от времени ее тянуло дать отповедь всем тем, кто с таким презрением высказывается о чужих несчастьях, в которых толком не разбирается. По какому праву, например, так называемые добропорядочные люди осуждают девушек, «попавших в беду»? Это ведь были девушки вроде нее самой. Будь у нее побольше энергии и поменьше застенчивости, она бы могла стать политиком, хотя бы чтоб излечить «матушку Норвегию от политики псалмов и свирепствующей у нас хронической мозговой диареи»[73]. Но можно же оформить свои выпады в виде статьи и напечатать — анонимно.

Так она и сделала, после того как отшлифовала удар в письмах к Дее. Статью, напечатанную в «Афтенпостен» за 12 мая 1904 года за подписью «Одна молодая девушка», Сигрид написала однажды ранним утром, перед тем как отправиться в контору. Ее язвительная ирония и разящее остроумие были направлены против состоятельных граждан, а полемический задор сочетается с красочностью стиля, — не так-то легко навесить на автора какой бы то ни было ярлык. Отправной точкой послужил горячо обсуждаемый в то время закон о наследстве, в особенности право наследования для незаконнорожденных детей. Конторская служащая, «одна молодая девушка», обращается к состоятельным гражданам с вопросом: могут ли проявить понимание к требованиям феминисток всем довольные домохозяйки, живущие как кошка из пословицы? (Унсет имеет в виду пословицу «„Хорошо мы устроились“, — сказала кошка, усевшись на куске сала».) Может показаться, что «дамы» заволновались, замечает автор, далее называющая этих «дам» поборницами «вопроса жен» (в противовес феминисткам и их «женскому вопросу»). И продолжает наносить удары налево и направо, попутно защищая право недовольных на недовольство: «Недовольство вообще сопутствует развитию — как известно, в раю единственным недовольным был змей, и благодаря ему, можно сказать, началась история развития рода человеческого».

Унсет подчеркивает, что женщин нельзя заставить принять ту или иную сторону в споре. Трудно себе представить, чтобы пожилая незамужняя поборница «женского вопроса» смогла «убедить красивую молодую девушку, созданную для роли жены и матери, придерживаться целибата. Вряд ли та питает к „старой деве“ настолько большое уважение». А что до законных жен, то сколько из них прежде всего любит только себя — ведь женщине, которая никого не любит, никто и ничто не мешает стать женой и матерью. И с какой стати мы все непременно требуем счастья? Работа — вот источник радости и утешения, и об этом хорошо известно многим женщинам, заключает «одна молодая девушка». Эта фраза перекликается с ее письмом Дее два года назад: «Я буду жить! Буду жить с гордо поднятой головой, я не сломаюсь. И не покончу с собой»[74]. Тот же борцовский дух звучит и в ее теперешнем обращении к сестрам по несчастью: «Страдания человек должен выносить молча и с гордо поднятой головой. Или остается только повеситься»[75].

В письме к Дее Сигрид отмечала, что дебаты о правах незаконнорожденных «весьма расплывчаты»; кроме того, они продемонстрировали «крайне упрощенное и незрелое мышление участников с обеих сторон»[76]. С одной стороны — сентиментальные представления о незамужних матерях как чуть ли не о мадоннах, с другой — «гневный глас узколобой добродетели» жен и матерей семейства, почувствовавших угрозу своему статусу. Сигрид имела вполне четкое представление о «супружеском счастье» бедняков: «Насколько я могу судить об условиях жизни рабочего класса, то здесь положение незамужней матери можно считать куда более завидным, чем положение замужней: помимо прочего, незамужняя не обязана рожать без конца»[77].

Сигрид исполнилось двадцать три года. Единственную свою надежду она возлагала на писательскую карьеру. Потратив еще год на окончательную отделку рукописи, она наконец сочла, что может показать стопку плотно исписанных листов издателю. На покупку шляпки и шелковых чулок ушел почти целый недельный заработок, и еще столько же — на билет до Копенгагена и обратно. И вот она уже стоит перед директором издательства «Гюльдендал» Петером Нансеном — прямая, высокая и серьезная, с рукописью в руках. Откуда ему было знать, какова ее жизнь и что она поставила на кон? Она представилась как дочь известного норвежского ученого и датчанка по рождению, имеющая влиятельных родственников в Калуннборге. И в то же время — как конторская служащая в Кристиании, без приличного образования за плечами. По ее стоическому спокойствию и непроницаемому взгляду едва ли можно было догадаться, что за бурный темперамент и могучая воля скрываются в начинающей писательнице. Он обошелся с ней любезно, как с любой молодой девушкой на ее месте.

Присланное некоторое время спустя письмо свидетельствовало о том, что он принял ее всерьез. Все же недостатки романа были слишком существенны, чтобы рекомендовать его к печати. Сидя над письмом, вконец измученная ночными бдениями, с темными кругами под глазами, с нервно бьющимся сердцем — сказывались кофе и сигареты, — она была вынуждена признать: время еще не пришло. После всех этих лет, бессонных ночей, книг, сожженных страниц. Неужели она откажется от мечты стать писательницей? Совсем потеряет лицо в глазах матери, сестер и Деи, обречет себя на работу в конторе до конца жизни?

Но Сигрид Унсет была не из тех, кто легко сдается. Раз уж Нансен так настаивает, она напишет роман на современную тему. Остается только опять собрать свою волю в кулак, а уж воли ей не занимать.

Наконец-то писатель

Кристиания, Самсё, Флоренция.

То был год всенародного ликования — норвежцы праздновали выход из унии со Швецией. И хотя, как правило, Сигрид Унсет чувствовала себя чужой среди фланирующей по Драмменсвейен и улице Карла Юхана молодежи, но тогда, летним вечером 7 июня 1905 года, настроение толпы захватило и ее. В кои-то веки и Кристиания казалась прекрасной, и Сигрид ощущала причастность ко всеобщему торжеству. «Боже правый, свершилось, свершилось, старый норвежский тролль поднялся и взял судьбу в свои руки»[78], — ликовала она.

Менее чем за год, в порыве какого-то яростного вдохновения Унсет пишет новую книгу, взяв за основу старый набросок. Роман, где она продемонстрировала все свое знание и понимание человеческой природы. Роман, в котором смело озвучила свои воззрения на различия между брачными и внебрачными связями. Название — «Фру Марта Оули» — не вызывало подозрений, зато первая фраза звучала откровенно дерзко: «Я была неверна своему мужу». Так с самого начала Унсет наметила характерную для нового времени тему разрушения моральных устоев — тему супружеской измены. Рассказ Марты Оули о своем грехопадении начинается с ее признания. С той роковой минуты путь назад для нее отрезан, а возмездие за один неверный шаг оказывается столь же неминуемым, как и в сагах.

Исповедь Марты Оули в жанре дневника за 1902–1903 годы выдержана в реалистическом ключе. Марта и Отто поженились по любви, но через некоторое время молодая жена начинает скучать и придираться ко всем недостаткам мужа или просто к особенностям его характера. Тут рядом с ней оказывается другой мужчина, который выказывает ей свое восхищение и любовь. Это приключение скрашивает будничную жизнь Марты и укрепляет ее веру в себя. Но потом она понимает, что ее любовная авантюра — супружеская измена — оказалась еще более пресной, чем сам брак, но уже поздно. Неверная жена очутилась в безвыходном положении и ничем не может искупить свою вину.

Близкие молодой писательницы еще могли догадаться, откуда взялась эта тема. Запретная любовь с ее роковыми последствиями — неизменный сюжет народных баллад и прочей столь занимавшей Сигрид литературы. Большинство восприняло роман как смелое повествование из современной жизни, как откровенный рассказ о внутреннем мире женщины, написанный на основе собственного опыта. Только те, кто близко знал Сигрид Унсет, понимали, что роман от первого лица не автобиографический. Просто она таким образом выступила против характерного заблуждения современности — неправильно понятого стремления к свободе. Рассказ Марты призван был не столько шокировать общественность, сколько вызвать дискомфорт. Ведь и раньше писательница демонстрировала свою склонность тормошить добропорядочных людей, этих «кошек, усевшихся на куске сала».

На сей раз она понесла рукопись в «Аскехауг». С Петером Нансеном и его «Гюльдендалом» было покончено. Но и тут ее не встретили с распростертыми объятиями. Рукопись возвратили автору с рецензией, свидетельствующей о смешанных чувствах рецензента: «В тоне повествования нередко проскальзывают циничные нотки. При этом нет ни одной сцены, которую можно было бы назвать слишком откровенной, и ни при каких обстоятельствах автор не переходит границы приличий. Тем не менее по своей природе и тема, и сюжет таковы, что определенной части публики книга может показаться пикантной»[79].

Рецензент признает Сигрид Унсет «хорошим психологом», однако ее книга, «несмотря на то что умно написана, несколько суховата». Он приходит к выводу, что вряд ли за описанными событиями стоит личный опыт автора; на его взгляд, роман чересчур обременен деталями: «Повествование по большей части держится на описании мелочей, затеняющих более существенные моменты. <…> Повседневные банальности всегда остаются только банальностями». Поэтому, пожелав писательнице дальнейших успехов, рецензент все же не счел возможным рекомендовать книгу к печати. Основных причин было три. Во-первых, роман принадлежит к весьма распространенному жанру; во-вторых, автору явно не хватает личного опыта, чтобы убедительно раскрыть выбранную тему; и наконец, психологическим мотивировкам недостает глубины.

Значит, опять она зря недосыпала. Опять ее книгу не приняли. Сигрид совсем уже была готова впасть в отчаяние, хотя близкие и уговаривали ее не сдаваться. Может, это рецензент ошибся, может, он просто не понял всей глубины книги? Сигрид ведь в свое время сама говорила, что Петер Нансен не увидел главного в «Оге, сыне Нильса из Ульвхольма». Меньше всего ее задевал упрек в чрезмерном внимании к повседневным банальностям. Она как раз намеревалась обнажить изнанку повседневности. Близкие поддерживали ее и убеждали продолжать борьбу. Но она изнемогала от усталости. И тогда вмешалась младшая сестра Сигне. Она решила обратиться за советом к специалисту по современным романам, с которым как раз недавно познакомилась на одном из своих культурных вечеров. Это был не кто иной, как Гуннар Хейберг, популярный писатель, находившийся тогда в зените славы. Те, кто хоть немного разбирался в современной литературе, с легкостью признавали Хейберга своим верховным арбитром[80].

Время тянулось ужасающе медленно. И все-таки — свершилось! По настоянию Хейберга издательство «Аскехауг» передумало и решилось-таки напечатать книгу. Осенний сезон уже прошел, зимний тоже, а публиковать дебютное произведение весной было слишком рискованно. 14 февраля 1907 года Сигрид Унсет пишет Вильяму Нюгору письмо, в котором почтеннейше благодарит издателя и соглашается на публикацию своего первого романа осенью 1907 года. «Уточняю для контракта — я фрёкен», — добавляет она[81].

Она — писательница. Наконец-то. Странное это было ощущение — видеть собственное имя напечатанным на обложке книги в магазине. В октябре 1907 года роман поступил в продажу. В честь дебюта мать подарила Сигрид свой любимый стихотворный цикл «Перелетные птицы» датчанина Стена Стенсена Бликера с таким посвящением: «Бери пример с Бликера, будь такой же безукоризненно честной, так же бесстрашно смотри в глаза жизни и правдиво описывай то, что видишь»[82]. И подарок, и посвящение были совершенно в духе несентиментальной Шарлотты и свидетельствовали о том, что она отлично знает свою дочь. Хотя, возможно, ее и шокировали быстрота, с которой Сигрид написала свой дебютный роман, и смелость выбранной темы — по сравнению с более обстоятельной и глубоко разработанной первой книгой. Но «кристианийский реализм» дочери наверняка понравился матери. На свой первый гонорар Сигрид купила книги, которые мать в свое время была вынуждена продать, и, конечно же, обзавелась собственным экземпляром «Книги Книг» — «Датскими балладами» Грундтвига, а также собранием сочинений Шекспира.

Дебюту сопутствовал успех. Роман широко обсуждался в прессе и принес молодой писательнице почти единодушное признание. Она же чувствовала себя усталой, да и нервы давали о себе знать. Дея уже была в курсе, о чем сейчас больше всего мечтает подруга: уехать на какое-то время за границу, в Италию или же на юг Германии. Но вряд ли это удастся осуществить так скоро. Может быть, в следующем году? Нужно накопить достаточно денег, возможно, написать еще одну книгу, добиться государственной стипендии. Идей у нее хватает. Новообретенный статус придал ей уверенности. Писательница вполне могла позволить себе путешествовать в одиночку — например, отправиться в горы, в этом не было ничего странного. Так она нашла себе новое место для отпуска — сетер{9} Лаургорд в Хёврингене.

Лучше всего там было в конце лета — начале осени, когда почти не оставалось туристов. Можно было поваляться на травке с книгой в руке, покуривая сигарету. Или забросить на спину рюкзак и отправиться бродить по горам. «Так что я гуляла в одиночестве по горам, вечерами играла в карты со здешними девчонками и их парнями, приходившими из деревни навестить их, или сидела одна у очага, курила и била баклуши»[83]. Сигрид занимали также и образ жизни людей на сетере, местные старинные обычаи. Она научилась доить корову, сбивать масло, рыбачила на озере Смюкшёен.

Здесь, в Хёврингене, она встретила родственную душу — шведа Йосту аф Гейерстама, сына писателя Густава аф Гейерстама. Йоста круглый год жил в Гудбрандсдале и совершенно онорвежился. Будучи на шесть лет младше Сигрид, он любил поддразнивать ее, называя «тетей». Рисовал он даже лучше ее, а вот в осуществлении своих литературных амбиций ему еще не удалось продвинуться так далеко. Их дружба началась с походов по Рондским горам и долгих дискуссий о литературе и жизни художника. Так Сигрид обнаружила, что помимо просто «мужчин» встречаются и братья по духу, с которыми ей интересно проводить время. К тому же Поста был симпатичным молодым человеком, высоким, хорошо сложенным, на которого было приятно посмотреть. Он ничуть не уступал ей по красоте. С Йостой она чувствовала себя свободно, он поддразнивал ее, умел рассмешить. С ним можно было говорить на философские темы, попыхивая сигаретой, или просто сидеть рядом и молчать, наслаждаясь видом. Они вместе веселились, слушая цветистые повествования, на которые местный люд был мастак, а по вечерам наслаждались страшными историями о привидениях и скрытом народце.

Сигрид обожала мистику и утверждала, что кто-то «коснулся» ее, когда она приняла вызов Йосты и согласилась пересечь пастбище одна в непроглядную ночь: «Внезапно что-то холодное и бесформенное толкнуло меня по руке. Я развернулась; бежать я не смела, но прибавила ходу насколько возможно, и с каждым шагом меня все больше охватывал страх. На спину мне легла бесплотная тяжесть, это был страх, он был тяжелее воздуха, невидимой стужей он обволок мне лицо. Чем дальше, тем хуже — спотыкаясь и заплетаясь, я изо всех сил спешила вперед, а по телу струился холодный пот»[84]. При воспоминании об этом происшествии у нее мурашки бегали по коже — прямо как когда она слушала страшные истории, что рассказывали няня или отец!

Сигрид лежала на траве с дешевым изданием Байрона в руке и курила. Она отдохнула, набралась сил. Пришла пора возвращаться в контору. Книга продавалась неплохо, количество рецензий било все рекорды. Критики по большей части отнеслись к ней благосклонно, признавали роман вполне зрелым дебютом, а особой похвалы она удостоилась за свою для женщины-писателя «довольно нехарактерную честность». Было так странно видеть свое имя в прессе с титулом «писательница», превратиться в известную широкой публике «фрёкен Сигрид Унсет, молодую даму двадцати пяти лет, дочь покойного Унсета, известного археолога, стипендиата университета, и фру Унсет, урожденной Гют, из Калуннборга». Кое-какие замечания задели Сигрид за живое. В частности, некоторые критики порицали ее за употребление выражений из подросткового жаргона, а сам роман, по их мнению, был лишь одним в ряду дамских романов, результатов труда целой школы женщин-писательниц.

Среди немногих негативных отзывов была и статья анонимного рецензента в газете «Социал-демократ». Он утверждал: книга свидетельствует о том, что женщины неспособны понять сущность любви: «Фру Марта понимает эротику, но не любовь, что характерно для большинства женщин, и автор романа здесь не исключение»[85]. Подобная критика могла вызвать у нее только улыбку. Но еще больше ее рассмешила статья датского обозревателя из «Даннеброг», где он не скупился на похвалы, правда несколько по ложному адресу: «…ему присущи некая обаятельная дерзость, проникновение в суть явлений. Временами его стиль кажется грубоватым, но в любом случае оставляет впечатление истинно норвежской свежести»[86]. Ее приняли за мужчину. Должно быть, Сигрид смеялась до слез.

Для первого произведения книга расходилась весьма неплохо, за год было продано 513 экземпляров. Гонорар Унсет составил 600 крон — на сто крон больше, чем все ее годовое жалование секретарши. Сигрид оказалась единственной женщиной в компании трех успешных дебютантов: Юхана Фалкбергета, Улава Дуна и Хермана Вильденвея. Правда, первая книга Фалкбергета вышла еще в 1902 году в Рёросе, но в столице официально признавали только напечатанное в столице. Унсет приняли в Союз писателей, и там она снова повстречалась с Петером Эгге, тем самым, кому так и не осмелилась довериться, когда мучилась над «Оге, сыном Нильса из Ульвхольма».

Юхан Фалкбергет, дальний родственник Сигрид, приветствовал ее вступление в ряды «собратьев по перу и предупреждал, что каждый начинающий писатель должен быть готов к жестокой борьбе за существование»[87].

Совершенно неожиданно для себя она оказалась в центре внимания и осознала, что является весьма заметной женщиной. Ее дебютная книга удостоилась похвалы за серьезность подхода к актуальной теме современности, да и мало кто мог похвастаться столь же запоминающейся начальной фразой. Появление Сигрид Унсет в писательской среде вызвало настоящую бурю. Мужчины-писатели толпились вокруг новой красивой коллеги. Вот какой увидел ее Херман Вильденвей, тоже дебютант того года, но гораздо более известный и искушенный литератор. Дело было 4 декабря 1907 года на писательском обеде в кафе «Энгебрет»: «За столом сидела статная женщина лет двадцати пяти, крупная, с роскошной фигурой, и курила тонкие сигареты. Первое, что мне пришло в голову, — передо мной прогрессивная молодая дама, сама воплощенная независимость. Ее большие темные глаза изучали лица присутствующих. Складывалось впечатление, будто она делает про себя критические заметки, оставаясь при этом равнодушной ко всему происходящему вокруг. „Это Сигрид Унсет, — сказала мне Барбра Ринг, — ее ожидает большое будущее“. „Аскехауг“ напечатал ее первый роман по рекомендации Гуннара Хейберга»[88].

В то время Унсет размышляла сразу над тремя литературными проектами одновременно. «Вообще-то теперь мне бы следовало отдохнуть, — пишет она Дее, усталая, но довольная поднятой шумихой, — однако боюсь, что времени осталось не так уж много. Во всяком случае, в моей голове еще по крайней мере три книги, рвущиеся на бумагу, и временами начинает казаться, что нужно поторопиться. А еще врач говорит, что сердце у меня не в порядке и вряд ли станет крепче, если не откажусь от спорта и табака. Ну а я, знаешь ли, неспособна отказаться ни от того, ни от другого»[89].

Очевидно, что Сигрид очень даже по душе и ее новообретенный писательский имидж, и забота врача о ее здоровье. Возможно, она слегка бравировала? Она, так много прочитавшая и еще такая юная? Ведь по большому счету она продолжала жить размеренной и скромной жизнью секретарши, дни проводила в конторе, вечера коротала в кругу семьи. Единственным доступным ей излишеством оставалась только работа над книгами по ночам. Веселые писательские посиделки были скорее исключением в череде серых будней. До следующего отпуска в горах надо было ждать почти год. Тем чаще в письмах к Дее она напускала на себя эдакую небрежность, принимая позу свободного художника, что гуляет по окрестностям, курит и пишет по ночам. Ей куда больше нравилось рассказывать об этом, чем о другой стороне своей жизни — монашеской: незамужняя сестра шьет для младшей приданое. Рагнхильд обручилась с почтмейстером из Швеции Эйнаром Вибергом, с которым познакомилась, навещая Сигрид и Йосту в горах. А еще Сигрид вышивала детский воротничок — Дея уже давно вышла замуж за своего Леонарда Форсберга, а теперь у нее родилась девочка. Пока Сигрид радовалась своему первому роману, подруга радовалась первенцу. Так что счастливая писательница сидела и вышивала для женщин, добившихся победы на других фронтах.

Ее не оставляло чувство «усталости и перенапряжения», казалось бы, успех должен был придать ей новые силы, но она их в себе не ощущала. Зато чаще, чем когда-либо раньше, бывала на людях. Теперь ее «непохожесть» из недостатка превратилась в достоинство, привлекающее, а не отталкивающее других, и она с радостью откликалась на приглашения в писательские дома или на прогулку по Нурмарке в компании ровесников. Конечно, ничто не могло сравниться с Хёврингеном, но он был далеко, так что Нурмарка с успехом заменяла его в течение года. Закончилось время ее одиноких прогулок; она стала более открытой и начала делиться своими впечатлениями с другими. «Прекраснейшее место, которое я когда-либо видела, — это буковая рощица на склоне горы Шеннугсосен», — писала она своему новому другу и коллеге по цеху Нильсу Коллетту Фогту[90]. Их дружба началась с того, что этот знаменитый писатель прислал ей письмо со словами похвалы — чего она никак не могла ожидать. Возможно, отчасти благодаря таким нечаянным радостям, плодам ее нового статуса, Сигрид и стала более открытой, перестала держать все в себе. Кто бы мог себе представить еще несколько лет назад, что такой известный писатель, мужчина намного старше ее, станет ей близким другом?

А почему бы ей не написать о жене, верной своему мужу, спросила как-то Дея. С этим можно подождать. Для начала Сигрид напишет сборник рассказов. Рассказов о молоденьких девушках в поисках настоящего чувства, их мечтах о счастье, стремлении обрести истинные ценности, в том числе в любви. Мир чувств и мир эроса. Она уже давно изучала его, и не только по народным балладам, книгам и пьесам. Она живо помнила все, даже свои самые ранние встречи с этими опасными чувствами.

«Во сне я знала обо всем», — писала она в посвященном эросу рассказе «Сон» из сборника «Счастливый возраст». Наверняка не все здесь взято из жизни самой писательницы, как могло бы показаться, — возможно, она вплела сюда фрагменты историй «попавших в беду» девушек. Однако большинство читателей ощутили в рассказе «тревожащую ясность чувств, какую дает только личный опыт»[91]. Повествование ведется от первого лица, двенадцатилетней героине снится сон. Она идет, ожидая кого-то, но не знает кого. И вот он появляется: «Он подходит сзади, кладет руки мне на плечи и притягивает к себе. <…> Помню, как всю меня захлестнуло небывало яркое чувство собственного существования». В следующем сне ей уже шестнадцать, действие опять происходит в «маленьком датском городке», и на этот раз она отлично знает, кого ждет. У него лицо как у прокаженного из ее детских страхов. Узкий рот, напоминающий кровавую щель. Он поднимает руку, ловит птиц и раздавливает их, так что слышен хруст птичьих косточек. Она видит кровь, текущую по худой белой руке. Он беззвучно смеется. И она знает, что его так развеселило — «та же рука расплющила бы меня, как только что раздавила испуганных воробьев». Обдумывая потом этот страшный сон, героиня объясняет его себе так: она увидела лицо, «которое я назвала лицом смерти, и лицом любви, и лицом жизни». Не впервые Унсет пишет об обоюдоострой природе любви — о лице смерти, которое эрос показывает бессильному против его власти человеку. Тема одного из ее стихотворений — горе, повсюду следующее за счастьем. Горе обращается к невесте:

Этой ночью приду я к тебе, как жених,

Чтоб с тобой разделить твое ложе{10}.

Сигрид часто признавалась Дее, что тоскует по иной жизни, непохожей на ее теперешнюю «монашескую» — как она называла совместное существование с матерью и сестрами. Она мечтала влюбиться, мечтала, чтобы ее захватил ураган чувств и она сдалась бы без боя. Но какого рода любовь, помимо «плотского желания», могла предложить ей жизнь? А есть ли они на самом деле, эти чувства, что были превыше всех законов, чувства, описанные в книгах и прославленные в песнях? Вот какую любовь она искала, объясняя Дее: «Таков эрос. Мощное желание. Неудовлетворенное, оно делает жизнь невыносимой, а разделенное — составляет для двоих все счастье на земле. Доброта и нежность — или свирепая буря, оставляющая за собой пустыню»[92]. Судя по всему, она знала также, что к источнику этих чувств не бывает легких путей. Когда ей стало ясно, что мимолетные встречи в гостиничном номере не имеют ничего общего с великими чувствами, какими она их себе представляла? Мир интрижек не являлся для нее загадкой, она слишком хорошо была знакома с опытом других молодых девушек, чтобы попасться в эту ловушку. Хотя иногда ей и хотелось быть более искушенной в светской жизни, уметь вести забавные разговоры, но ее никогда не оставляла тоска по чему-то большему, чему-то совсем иному, нежели простой «опыт». Чему-то, что способно потрясти ее до глубины души. Временами ей казалось, что виной всему излишнее увлечение рыцарскими романами. А из пьес она чаще всего перечитывала шекспировских «Ромео и Джульетту», хотя любила и «Юлия Цезаря». Нередко Сигрид шутила, что лучше бы ей родиться сто лет назад — тогда бы ее уже выдали за «набожного и работящего парня, порядочного человека и уважаемого гражданина, который честно выполняет свой долг, а по воскресеньям гуляет в лесу в знак поклонения Руссо»[93]. С другой стороны, ей вовсе не хотелось пасть жертвой коварного женского недуга под названием «мечтательное ожидание принца», пока она тут сидит и вышивает.

Возможно, шуткой она пыталась скрыть свои подозрения, что исполнение желаний влечет за собой кару. И откуда у нее такая уверенность, что за одну ночь, за легкомысленную прихоть одной ночи можно расплачиваться всю жизнь? На этой идее она строит свои ранние «средневековые» романы. Да и «Фру Марте Оули» тоже — роковая ошибка; измена, которую ничем не искупишь; утраченное доверие вернуть невозможно. Правда, адюльтер писательница изобразила столь же пресным и банальным, как и сам брак. Таким образом, первый роман Унсет далек от идеализации любви. А сама она — могла бы согласиться на нечто меньшее, нежели «великая любовь»?

В ее записных книжках есть неопубликованное ироничное стихотворение под названием «Вечная любовь». Девушка, рыдая, приходит к хранителю райских врат Святому Петру в поисках возлюбленного, но оказывается, что тот попал в ад: «Нет, царство небесное не для тех, / кто на земле друг друга любил». Судя по всему, они неустанно мучили и терзали друг друга, но последняя строфа стихотворения поражает своей бесшабашной жизненной мудростью: «И она потянулась друга обнять: / „Ну что ж, к жару нам с тобой не привыкать“.

Неизвестно, чем навеяны эти строки — книгами, которые она читала со свойственной ей способностью вживаться в мир за печатной страницей, или же это был некий личный опыт, во всяком случае такой, что мог стать источником вдохновения. Об этом может свидетельствовать и еще одно неопубликованное стихотворение из записной книжки — „О любви“, где Унсет пишет: „Четырнадцатой была я, и я молчала“. Автор потешается над болтовней подруг о „своей пылкой любви“. Однако ее лирическая героиня молчит, потому что „он поцелуем запечатал мне рот“.

„Чересчур смелый“ — так сама Унсет отзывалась о своем сборнике рассказов. По ее мнению, „Счастливый возраст“ „по тематике намного интереснее „Фру Марты“; наверно, хотя нельзя сказать, что он лучше написан, зато сюжеты здесь намного занимательнее“[94].

Все же по ее воле у рассказа „Чужак“ счастливая концовка, тем самым она позволяет надеяться, что и в браке возможна настоящая любовь. Правда, для этого потребовалась попытка самоубийства. Только перед лицом смерти главной героине Эдель Хаммер удалось узнать, что она на самом деле любима. Тема самоубийства как выхода из невыносимой ситуации красной нитью проходит через весь сборник, словно в насмешку над его оптимистичным названием. Возможно, юной Сигрид Унсет казалось, что уж лучше самоубийство, чем „едва тлеющая любовь“.

Уже много лет назад Сигрид писала Дее, что она не доверяет институту брака: „Вступить в брак — плохо, не вступать — тоже плохо, и даже радуясь детям, нельзя не признать, что жизнь — в высшей степени сомнительный дар, и дети рано или поздно это поймут. Любовь успевает наскучить задолго до того, как человек вкусит ее, ведь вечно ее ищут, описывают, изображают и обсуждают“[95].

Возможно, в не меньшей мере она опасалась образа жизни свободной художницы — с ним как раз и ассоциировался столь презираемый ею современный, так называемый свободный, брачный союз, в котором он и она равноправны. Она не верила в эту „невообразимую чепуху про полное, абсолютное взаимопонимание. Не дай Боже, чтобы мужчина и женщина знали друг друга как облупленных. Знать другого настолько, чтобы видеть в его недостатках продолжение его достоинств, — вот идеал, причем для многих недостижимый. Чрезмерная близость только портит дело. Мне кажется, большинство браков терпят неудачу как раз потому, что люди хотят узнать друг друга раз и навсегда, хотят добиться абсолютной искренности, а по мере узнавания умирает любовь: <…> юбки и трусы, корсеты и пояса для чулок, весь этот ужас, эта проза жизни, которую люди, к сожалению, привыкли называть реальностью“[96].

Возможно, она боялась близости, вторжения другого человека в свою повседневную жизнь? Предостерегая Дею, она заходит настолько далеко, что умоляет подругу не выходить замуж — „разве только любишь так сильно, что лучше останешься в аду с любимым, чем будешь одна в раю“. Сигрид, очевидно, верила, что за счастье в браке, если оно вообще существует, человек расплачивается самым дорогим, что у него есть. Вообще же она признавалась: ей еще не доводилось видеть по-настоящему счастливый брак. Возможно, за исключением брака родителей, но тогда она была слишком мала и неспособна анализировать, как она умеет, будучи взрослой. По мнению Сигрид Унсет, брак оглупляет большинство женщин: „или они почти совсем перестают предъявлять какие-либо требования к жизни, себе и мужу, так что их и людьми-то больше назвать нельзя, или делаются непонятыми, неприятными, грубыми или несчастными“. Откуда у нее этот пессимизм?

„Любовь, что заставила их презреть все остальное, не может найти себе места в браке“, — так объясняла она отношения между Свеном Трёстом и Агнетой[97], героями первого романного наброска. Эти двое любят друг друга, но не могут жить вместе, как не могут и друг без друга. Пожертвовав всем, гордая йомфру превращается в покорную жену. Вопреки молодости и собственной неопытности в делах любовных, Сигрид Унсет довольно много пишет о том, как любовь со временем истощается, — это видно на примере Оге, сына Нильса, и Алхед. К тому же Бог беспощадно карает их за легкомыслие одной ночи. Судя по книгам Унсет, любовь видится ей деструктивным фактором в человеческой жизни; рано или поздно любовь приводит всех к пропасти — женщин делает покорными и униженными, мужчин толкает на убийство и насилие. Но в письмах молодой женщины, которая так уничижительно отзывается в своих книгах о силе любви, — другая интонация: Унсет тоскует по всем этим невзгодам. Для себя она просит бури.

Модные в то время в обществе идеи, например горячо обсуждаемая эмансипация женщин, ее совсем не привлекали: „Нет ничего хуже, чем соглашаться со, всеми“», — заявляла она[98]. Повторение «правильных» общепринятых истин всегда заставляло ее выпустить иголки. Это касалось и появившегося тогда мнения о необходимости сексуального раскрепощения женщин. Сигрид Унсет видела в нем только проявление глупости и двойной морали. Потому-то она и приводит Марту Оули к краху, в то время как Эдель Хаммер спасает настоящая любовь. Героиня рассказа «Счастливый возраст», во многом напоминающая саму писательницу, уходит одна в лес и кончает там жизнь самоубийством.

Неужели она совсем не верила в существование брака без двойной морали? Возможны ли вообще такие отношения, при которых и женщина может рассчитывать на уважение? Или женщина «создана только для того, чтобы быть матерью и женой»? Неужели Унсет неспособна описать счастливую любовь? Разве опыт родителей, пусть и недолгий, не подсказывал ей, что счастливые браки возможны, и любовь — это не только безумие чувств, когда человек в полном забвении готов все поставить на кон? Да и Дея тоже запросила чего-то более поучительного. Но к этому Сигрид Унсет была еще не готова: «Ты просила меня написать о жене, оставшейся верной своему мужу, — есть у меня и такая задумка, но сначала я закончу два романа о Средних веках и один современный, он будет называться „Вне брака“. Для разнообразия я обратилась к истории мужчины, который не находит понимания у жены и ищет утешения у другой женщины. В итоге все заканчивается тем, что он убивает любовницу, а потом стреляется сам. И опять же для разнообразия я выбрала для роли супруги тип женщины, который с превеликим удовольствием собираюсь изничтожить. Это так называемая „честная“ женщина, бесчувственная и бессердечная, всё, чем она может похвастаться, — это эгоизм и тщеславие»[99].

Ее по-прежнему переполняют творческие идеи, из-под пера выходят все новые работы. В это время появилась чрезвычайно обрадовавшая ее большая и глубокая статья, посвященная ее творчеству. Автор статьи — один из самых уважаемых критиков литературного журнала «Самтиден»{11} Андерс Крогвиг — писал, что Унсет зарекомендовала себя как отличный знаток Кристиании и современной молодежи, а также острый аналитик нищеты и серых будней. Он сравнивал ее с одним из лучших художников Кристиании, Андерсом Кастусом Сварстадом. Для нее, несколько лет назад купившей картину Сварстада, это сравнение было ценнее любой похвалы. Дее Унсет написала, что Крогвиг, «молодой и очень строгий критик», провозгласил ее «самым значительным и оригинальным явлением литературной сцены последних лет»[100]. Еще раньше она напечатала в «Самтиден» три стихотворения: «Кредо», «Майский вечер» и «Примета осени». Тогда же была написана одноактная пьеса «Перед рассветом». Писательница отправила ее в Национальный театр, но никакого ответа не получила. В пьесе опять звучит тема супружеской измены со всеми вытекающими последствиями. Устами своих героев Лидии и Като Бринкманнов Сигрид Унсет призывает отказаться от легких решений. Она старается примирить супругов у постели больного ребенка, где они встречаются впервые после многолетнего разрыва. Решительнее всего писательница выступает против столь модного требования свободной любви. В литературном универсуме Сигрид Унсет неверность и предательство непременно наказуемы. Человек обязан нести ответственность за свои поступки. Эта же идея еще более отчетливо звучала в новой драме, которая лежала в тот момент на рабочем столе писательницы. Действие ее разворачивается в раннее Средневековье в Кристианийской долине и частично в Исландии.

Как-то раз Дея спросила, почему Унсет так интересуют проблемы брака. Сигрид ответила, что ее интересуют люди, а люди, и особенно женщины, в большинстве своем имеют склонность рано или поздно вступать в брак. Ей бы и в голову не пришло идеализировать «современный брак», как это делают некоторые молодые шведские писатели.

Когда пришло извещение о том, что она получила стипендию на поездку за границу, Сигрид поняла, что в ее жизни наступил переломный момент. Не менее важным, чем деньги, для нее было признание коллег-писателей. Благодаря дружбе с Йостой аф Гейерстамом и Нильсом Коллеттом Фогтом она обрела уверенность в себе, готова была порвать с прежней жизнью и посвятить все время творчеству. «Спасибо Вам за письмо. Я получила его как раз в тот момент, когда паковала чемоданы, готовясь отправиться навстречу миру», — писала она Нильсу Коллетту Фогту[101]. Это был ее последний день на работе, «Обезьяна-ревун» прославлял Унсет на все лады, но даже обещание повысить зарплату не помогло. Прошло десять лет, и теперь она начинала новую жизнь. Первые дни непривычной свободы Сигрид провела, бесцельно блуждая по городу. Это не значило, что у нее нет планов, напротив. Сначала она закончит рукопись, потом наконец-то осуществит свою мечту — отправится в путешествие по Южной Европе. На свою последнюю зарплату — тридцать с небольшим крон — она купила билет на пароход, номер в пансионате на Самсё был заказан заранее. За него она рассчитывала расплатиться, когда прибудет стипендия — 1800 крон. Этих денег ей должно хватить на целый год жизни за границей, к тому же ей обещали гонорар за новую книгу.

Сигрид Унсет распрощалась с прежней жизнью. Когда она взошла на трап маленького парохода до Самсё, ее охватило чувство небывалой радости — что-то ее ждет впереди? И найдет ли она то, что искала? Первый этап удался как нельзя лучше. Ее дебют оказался очень успешным, трудная вторая книга тоже была встречена благосклонно, она напечатала три стихотворения в «Самтиден», приняла участие в общественных дебатах, выступив со статьей о женском вопросе, ей выделили стипендию, а в писательской среде считали красивой и интересной женщиной. Все, о чем она мечтала на протяжении долгих лет, и даже больше. Не хватало только одного: она так и не пережила бури, не почувствовала на себе власть могущественных сил, о которых так любила читать и которые сама описывала.

«Нет лекарства от печали, печаль надо перерасти, она проходит сама по себе, когда человек меняется»[102], — уверяла себя она, когда тоска по отцу снова нахлынула на нее. Но тогда она горевала не только по отцу, но и оттого, что ее жизнь не совсем удалась. Давнее, бесконечное отчаяние от того, что «живешь и в то же время не живешь, стоишь в углу и наблюдаешь, как жизнь проходит мимо, и не можешь принять в ней участие»[103]. Стоило ей наконец-то совершить прыжок в новую жизнь, как откуда ни возьмись выплыли старые призраки минувших печалей и разочарований. Где же выход, если и творчество не спасает? Неужели «остается только повеситься»?

Тем летом ее корабль потерпел кораблекрушение, причем в самом начале путешествия во Флоренцию и Рим. Отправившись на Самсё, она чего-то ждала, она нуждалась в чем-то большем, нежели прекрасные морские пейзажи. То, что мужчина, с которым она встречалась, был шестидесяти лет и к тому же женат, не было препятствием, когда они гуляли по дюнам. Но не успела она отправиться дальше, как опьянение прошло.

Она сидела во Флоренции совсем одна, никому не писала и вглядывалась в свое прошлое. Как будто застыла. Только позднее нашла она слова, чтобы описать, что произошло: «Мне он был дорог, очень дорог, но любить его я не могла, и он это видел»[104]. Может быть, то, что она снова заглянула в свое прошлое и напомнила себе, кто она и кем хочет стать, помогло ей описать разочарование и горечь несбывшихся надежд, что охватили ее тогда на Самсё.

В который раз она взывала к воле. Воля нужна была, чтобы идти вперед. Снова устремиться за мечтой. Возможно, в этой мечте ей виделся также и мужчина — каким она немного в шутку описала его несколько лет назад: «Все, что я требую от мужчины, — это капелька ума, остроумия и обаяния — и пусть он даже страшен, как смертный грех, мой любимый Джентиле делла Луна тоже не красавец»[105]. Но прежде всего она мечтала жить и творить. Снова ее переполняла прежняя жажда творчества: «Я хочу творить. Это единственное мое желание»[106]. Может быть, ради искусства она готова пойти на большие жертвы, нежели ради любви? И сколько бы она ни думала о самоубийстве, это определенно был не ее выбор.

Совсем немного оставалось до Рождества. И вот она снова стоит на вокзале:

— A Roma, per favore{12}!

Красивая женщина в элегантной шляпке. Она пристально вглядывается в себя и в окружающий мир. Опять Унсет смотрит в окно поезда, что теперь уносит ее прочь из Флоренции. Здесь она отгоревала, распрощалась с несбывшимися мечтами и укрепилась в желании следовать мечте настоящей. И пусть она потерпела поражение в любви. Она полна решимости до конца пройти тот путь, по которому уже сделала первые шаги, — стать писателем. Поезд нес ее в город ее мечты. Может быть, именно там она увидит лик любви — лик жизни и смерти.

ЖАДНАЯ РАДОСТЬ

Город мечты

Рим, Париж.

«…Подумать только, какие перспективы здесь открываются воображению человека, наделенного чувством истории…» В ушах Сигрид как будто звучат слова отца, ей кажется, что он удивительно точно описал расстилающийся перед ней город — Рим. С возвышенностей, окружающих город, хорошо видны округлые римские холмы, спускающиеся к Тибру, и все городские башни и шпили. Когда Сигрид вышла из поезда на вокзале Стационе Термини, ее, как когда-то и отца, охватили удивление и восторг, — она в буквальном смысле слова ступала по античным развалинам. «Среди всех других городов Рим занимает уникальное положение — у него особое место в мировой истории, и его красота завораживает», — писал отец Сигрид в своем девятисотстраничном культурном путеводителе по Европе[107]. «Здесь камни могут многое рассказать, и история оживает на глазах», — утверждал он[108].

Заговорят ли камни и с ней? Вскоре по приезде она пишет Дее: «Наконец-то я немного успокоилась и чувствую себя хорошо». Она сочиняет письмо, сидя на своей террасе на Виа Фраттина, откуда видны площадь Пьяцца Мартири и статуя Пречистой Девы Марии в звездном венце, а вдали возвышается вершина Монте Пинчо. Вид отсюда в точности соответствовал описанию отца: сказочные закаты, мягкий красноватый свет, небесно-голубой купол собора Святого Петра, «что как будто бы висит над землей римской Кампаньи»[109].

Тем утром Сигрид устроилась на диване в одной ночной сорочке и с наслаждением пила чай, любуясь открывающейся перед ней панорамой старинных римских крыш и террас. После двух недель в пансионате ей наконец удалось снять эту маленькую мансарду: «вверх по лестнице в мой „курятник“ в любое время дня и ночи взбираются мои новые друзья и подруги <…> к несчастью, у меня появилась дурная привычка по ночам кутить в кабаках — однажды мы вернулись домой только к завтраку. Правда, до этого мы успели еще сходить на утреннюю мессу и понаблюдать восход солнца над Монте Пинчо»[110].

Теперь Унсет собирается приступить к написанию новой книги и с удовлетворением может сообщить подруге, что, судя по всему, роман о Вига-Льоте оказался самым успешным ее творением: «Я должна взять себя в руки и радоваться. Но мне всегда страшно приступать к новой работе — потому что я хочу, чтобы она была лучше предыдущей»[111]. До сих пор Сигрид Унсет это удавалось — но насколько хватит такого везения? Во всяком случае, клянется она, отныне она будет еще внимательнее относиться к каждому написанному слову. Дело в том, что она получила и сейчас читает газетные вырезки с рецензиями на свою последнюю книгу — все немногие критические замечания касаются языка и стиля. Встречаются упреки в странной орфографии и, за редкими исключениями, почти полном игнорировании новых правил правописания. Некоторые критики находили в тексте и стилистические огрехи — например, вкрапления современной лексики в общий возвышенный, «саговый» стиль. Так, некий С. М. из газеты «Эстлендинг» пишет о Вига-Льоте: «Подобно Скарпхедину и Эгилю, предстает он перед нами, приводя нас в трепет своими деяниями»; но в то же время рецензент критикует язык романа: «саговый слог, воплощенный в норвежско-датском риксмоле, — блеклый, бескровный и неестественный».

Однако важнее всего была радостная весть из издательства: книга пользовалась огромным успехом у читателей. Накануне Рождества «Аскехауг» выпустило сообщение для прессы и большой анонс. Там, помимо прочего, говорилось: «Люди наконец-то осознали, что роман представляет собой <…> не только одну из интереснейших новинок с чисто литературной точки зрения, но и необыкновенно увлекательную историю». В сообщении для прессы также упоминается о дополнительном тираже в 2000 книг, изготовленном в спешке, за 24 часа[112]. Первый опубликованный исторический роман Унсет удостоился многих похвал. Как знать — ей, возможно, приходило в голову, что Петер Нансен, так энергично возражавший против «переодевания», должен теперь раскаиваться. Ведь отвергнутую им писательницу прославляли как одного из оригинальнейших авторов этого рождественского сезона, а ее произведение называли не иначе как «потрясающим» и «выдающимся». В следующем анонсе на книгу (твердый переплет, стоимость 3,50 кроны) хвалебных слов было еще больше. Центральное место занимала цитата из статьи рецензента «Моргенбладет» Карла Юакима Хамбру: «Это произведение стоит особняком в нашей литературе и находится совершенно вне привычных нам художественных течений. Складывается впечатление, будто фрёкен Унсет много лет прожила бок о бок со своими героями… Книга словно вышла готовой из подсознания писательницы»[113]. Только самой Унсет было известно, насколько проницательным оказался критик — и что есть и другие исторические персонажи, с которыми она провела многие годы своей жизни. Но пора показать их публике еще не пришла. Пока же она могла вздохнуть с облегчением: благодаря успеху книги о деньгах на какое-то время можно забыть — а то стипендия таяла на глазах.

Упреки в том, что она, известная как автор злободневных произведений, вдруг решила обратиться к истории и эпохе саг, она могла перенести. Для одного рецензента то, что она пала перед «искушением такого рода», осталось полнейшей загадкой, но были и другие, увидевшие в Вига-Льоте и Вигдис «в сущности, современных людей, перенесенных в далекую историческую эпоху саг». Улыбалась ли она в ответ на попытки критиков найти общие черты у ее исторического и современных романов — вроде того, что местом действия стала Кристианийская долина? Журнал «Урд» попросил ее рассказать, что подвигло ее на создание исторического романа. На такой вопрос всегда трудно ответить, сказала она, но как бы то ни было, мотив мести широко распространен в народных балладах, и ее давно снедало желание сделать его основной темой своей книги. «Я была уверена в том, что понимаю эпоху раннего Средневековья. Человеческая натура в то время представала в своем чистом и неизменном виде», — говорилось в ее статье в «Урд». И в заключение она обронила фразу, которая многих должна была заставить задуматься: «В конце концов, можно писать только о своем времени»[114].

«Сигрид Унсет принадлежит к тем литературным счастливчикам, которые заслужили свое счастье»[115], — считает Минда Кинк. Фернанда Ниссен высказывается еще определеннее: «С растущим нетерпением ждем дальнейшего развития таланта Сигрид Унсет»[116]. А Сигрид Унсет уже решила, что в благодарность за стипендию напишет что-нибудь еще более современное, чем предыдущие ее романы.

Однако в тоне письма чувствуется и некоторая горечь — что ее успехи по сравнению со счастьем подруги, которая опять готовится «исполнить высшее предназначение женщины»: Дея ожидала второго ребенка. «Ах, в конце концов, именно об этом мы все и мечтаем», — вздыхает писательница. Счастливица Дея будет украшать рождественскую елку для своей маленькой дочурки, в то время как несчастная Сигрид «впервые в жизни будет отмечать Рождество на чужбине». В конце письма она просит не забывать о ней, оказавшейся на чужбине в эти праздничные дни[117], ведь она чувствует себя такой одинокой в Риме.

По правде сказать, такой уж одинокой Сигрид Унсет в Риме не была — к этому времени ей уже удалось обзавестись веселой компанией. Не была она там и единственной «раненой душой» — ей даже казалось, что и все остальные приехали сюда, «чтобы забыть о чем-то»[118]. Благодаря своему другу Нильсу Коллетту Фогту Сигрид познакомилась с Китти Камструп, которая содержала в Риме пансионат, а Китти в свой черед представила ее Хелене Фагстад. «Даже римский кабачок может показаться унылым местом, если за одним из столиков не возвышается ее блистательная фигура в сиянии яркого пурпура», — так описала Унсет Китти Камструп[119]. Прежде чем осесть в Риме, Китти успела взойти на египетские пирамиды и пожить в шатре среди бедуинов ливийской пустыни. Новые подруги, в особенности Хелена Фагстад, вдохновляли Сигрид на создание женских характеров в задуманном ею новом романе. Сюжет его пока еще не сложился, однако она присматривалась к окружающей ее среде и делала заметки — о ночных пирушках, спонтанных посещениях церквей, посиделках в кафе и вылазках на Монте Пинчо и Авентинский холм.

На Рождество Рим припас Сигрид встречу с особенным человеком. В первый же день Рождества она заметила на соседнем балконе человека с необычным профилем, напомнившим ей ее любимого «Джентиле делла Луна» — бюст, полюбоваться которым она частенько ходила в Национальную галерею. «Единственная любовь моего сердца» — так говорила она матери о бюсте[120]. Однако этот обладатель профиля, которому она кивнула в ответ на приветствие, — норвежец и больше похож на представителя богемы, чем на благородного господина. Это, конечно же, художник Андерс Кастус Сварстад. Она уже слышала, что он снял соседнюю квартиру на Виа Фраттина, также принадлежащую синьоре Леманн-Лукронези, и вот-вот должен был въехать. До этого он жил и работал в Неаполе. Как замечательно, подумала она, ведь одной из первых картин, которую она купила в своей жизни, было именно его полотно.

Сварстад прежде всего был певцом Кристиании и добился такого мастерства в изображении всех нюансов серых рабочих кварталов и реки Акерсэльвы, что, глядя на его картины, можно было ощутить запах задних дворов и фабрик. Кстати сказать, когда год назад критика сравнила стиль самой Унсет со стилем Сварстада, писательница восприняла это как большой комплимент. «Не вызывает сомнений, — писал Андерс Крогвиг из „Самтиден“, — что оба чувствуют себя в современном метрополисе как рыба в воде»[121]. О Сварстаде говорили, что он открыл для живописи урбанистический мир, а полотно, написанное к церемонии открытия Народного дома{13}, называли «гимном городу, новому миру, сотворенному руками человека». Сигрид Унсет читала в «Самтиден» язвительные статьи Сварстада, и ей пришелся по душе его саркастический тон. В его изображении современный большой город во многом походил на ее описания бедных кварталов Кристиании: «мокрые грязные улицы с разбитыми тротуарами, дома с малюсенькими квартирками и крохотными магазинчиками»[122].

К тому времени Сварстаду уже перевалило за сорок и он был известным художником. Она поглядывала на его резкий профиль, затененный полями белой шляпы. Сварстаду не нужно было объяснять, что это за молодая писательница, — как же, та самая, прославившаяся дерзкой первой фразой. Он внимательно посмотрел на нее, стоящую на террасе в ярком солнечном свете. И кивнул. Возможно, ей пришло в голову, что он выглядит таким же сдержанным и серьезным, как и она.

Если она хотела познакомиться с ним, надо было брать инициативу в свои руки. И, прихватив с собой свою веселую новую подругу Хелену Фагстад, Сигрид постучалась в дверь соседа. Ей сразу бросились в глаза беспорядок в квартире и его неловкость, если не сказать полное неумение принимать гостей. Все же, признавалась она младшей сестре, Андерс Кастус Сварстад ей «ужасно понравился»[123]. Вопреки всем страхам, первое Рождество за границей протекло без тени грусти. Напротив, как будто снова повторялась история ее дебюта, когда она удостоилась восторженного приема со стороны коллег-писателей. Сигрид Унсет наслаждалась поклонением, которое вызывала у окружающих ее красота. И замечала в письме сестре: один шведский скульптор просто вне себя и не устает восхищаться ее совершенными формами и роскошными волосами. Все дело в том, что на новогоднюю вечеринку в Скандинавском обществе, к вящему удовольствию участников, она нарядилась Дантовой Беатриче. Время и усилия, потраченные на костюм, окупились с лихвой. «Праздник прошел довольно весело, и, должна признаться, я была весьма очаровательна. <…> К сожалению, Сварстад не пришел», — писала она сестре. Но в любом случае его глаз художника не мог ее не оценить, и она наверняка отдавала себе в этом отчет. В письмах домой меланхолия сменилась кокетливыми замечаниями вроде: «одному Богу известно, почему в Риме так легко облениться» и «но ты можешь не сомневаться: я наслаждаюсь своей свободой и вообще жизнью тут»[124].

Тем не менее писательница не забывала и о своих «деловых интересах» и напоминала сестре: надо проверить, напечатали ли в «Урд» ее статью. Унсет планировала принять участие в общественных дебатах о воспитании детей и родительской ответственности, в связи с чем просила Сигне прислать копию предыдущей ее статьи о праве наследования. Оттуда ей нужна была цитата: «Какое право имеют родители запрещать своим детям читать вредные книги».

Ее вообще интересовало все, что связано с детьми, и она любила наблюдать за ними. Сама она была странным ребенком — а может быть, лучше бы ей было расти в Италии? И тогда бы ей разрешали свободно резвиться, декламировать собственные стихи и рассказывать сочиненные ею истории — как это позволялось детям здесь, даже в Божьем храме. Она вновь шла по следам отца. Ингвальд Унсет тоже приехал в Рим под Рождество. Для дочери Сигрид самым ярким его воспоминанием оказался рассказ о детях в храме Санта-Мария-ин-Арачели. А теперь она и сама пришла на Рождество посмотреть на этот Алтарь неба, храм Святой Марии на Капитолии. Поэтому в путевых заметках самой Сигрид мы встречаем эхо и повторение истории Ингвальда Унсета, но не только. Она не довольствуется простым описанием. Она рассказывает о том, как раскрываются способности детей, когда они получают возможность временно занять место священника[125]. Вот дети толпой окружили ясли с младенцем Иисусом, каждый из них должен был сказать речь в его честь; пришли все — от малышей, «едва научившихся ходить, до подростков; старшие сестры, сами еще невелички, с трудом удерживали в руках мяукающие свертки-братьев и сестренок». Девочка, выступающая с речью, «распростерла руки, потом прижала их к груди и склонила голову. А потом, упав на колени, с распростертыми руками попросила у младенца Иисуса благословить маму и папу, брата и сестру. <…> „Браво!“ — восклицала восхищенная публика»[126].

Это живая картина резко контрастирует с представлениями норвежских дам о правильном воспитании. Унсет попутно описывает двух норвежских туристок, которые комментируют происходящее: «Фу, что за пафосные дети». Это служит ей отправной точкой для высмеивания норвежских обычаев — всех этих собраний матерей; она жалеет «несчастных норвежских детей, которым дарят на Рождество правильные детские книги» и чьи матери всеми путями стремятся добиться от сына или дочери абсолютной искренности. Сигрид Унсет не верит в абсолютную искренность.

«У каждого человека есть мысли, которыми он ни с кем не хочет делиться. А ребенок — это маленький человек», — пишет она, защищая «потайные тропинки юного разума» от вторжений взрослых. По ее мнению, задача родителей — научить ребенка манерам и правилам поведения в обществе. То, что начиналось как путевые заметки, превратилось в резкий комментарий к дебатам о воспитании детей. Пыталась ли она намеренно вызвать раздражение у защитников протестантского мировоззрения в Норвегии, описывая католическую церковь с такой явной симпатией? Например, она замечает: «Священники с полным спокойствием взирают на эти гимнастические упражнения перед алтарем»[127].

Фольклорный, игровой характер религиозной практики произвел на Сигрид сильное впечатление, возможно, и потому, что она столкнулась с этим именно здесь, на Капитолийском холме, символе языческого Рима, где язычеству в конце концов пришлось уступить под натиском нового христианского учения. Храм Юпитера был разрушен, а на его месте воздвигли церковь: поворотный пункт, с которого начался отсчет нового времени. Даже скептически относившийся к религии отец Сигрид не остался равнодушным к этому факту: «Даже неверующий не может не признать, что христианство во всем своем блеске и мощи представляет собой совершенно особый этап в развитии человечества. Нигде не ощущаешь это с такой ясностью, как в Риме, где ты окружен памятниками христианства, от его первых шагов до периода расцвета, когда оно стало самой влиятельной религией мира»[128].

Однако, хотя Сигрид Унсет и посетила большинство римских церквей и могла, особого настроения ради, после ночного кутежа пойти прямо на утреннюю мессу, в душе она была слишком большим скептиком, чтобы назвать себя по-настоящему набожной. «Мне как иностранке, к тому же не знающей язык, трудно сказать что-то определенное о католичестве — кроме того, что все очень красиво», — писала она сестре Сигне[129].

Мужчина, получивший второе имя Кастус в честь христианского мученика, тоже не отличался особой религиозностью, что не мешало ему столь же сильно, как и Сигрид, восхищаться Микеланджело. Сварстад и остальные за столиком в кафе были поражены, когда Унсет в подробностях рассказала историю Святого Кастуса. Сколько она знала историй — и о святых, и о рыцарях Круглого стола, и о других средневековых героях. Тогда Андерс Кастус Сварстад молча слушал и внимательно ее разглядывал. Он уже попросил разрешения написать ее портрет, были готовы и первые наброски Сигрид на террасе. Может быть, он показывал ей каталог с прекрасным портретом художницы Туры Холмстрём его кисти?

Сигрид все ближе узнавала этого необычного замкнутого человека с внешностью аскета и замедленной речью. Он был молчалив, а если и открывал рот, то чтобы сказать нечто остроумное и язвительное. А еще у него был удивительно пронзительный взгляд. Возможно, он поделился с Сигрид, к какому выводу он пришел уже давно: люди не ангелы. И судя по тому материалу, из которого сделаны, вряд ли когда-нибудь ангелами станут[130]. Возможно, он поведал ей о том, как надрывался на фабрике в Америке, как бродил по дорогам Германии в надежде, что кому-нибудь нужен маляр? Тогда-то он и успел составить отличное представление об «обществе и взаимоотношениях между людьми, что в горизонтальной, что в вертикальной плоскости»[131]. А потом вернулся в Норвегию — с большой шляпой художника и массой фантазий. Должно быть, ироническая дистанция, с которой он повествовал о своих приключениях, вызывала у Сигрид смех — ведь и самой ей было свойственно отношение к миру как к объекту исследований. Чувствовала ли она, что нашла в Сварстаде родственную душу? И если ей не было равных в том, что касалось саг и житий святых, он отлично знал Ибсена и мог цитировать на память длинные пассажи из «Борьбы за престол», «Бранда» и «Пера Гюнта». Подобно ей он увлекался чтением исторической литературы — что позволяло лучше понять свое время. Сварстад производил бы впечатление задумчивого философа — если бы не руки. Не исключено, что Сигрид с таким же интересом разглядывала его огромные крестьянские ладони, с каким он изучал ее тонкие, длинные, изящные пальчики.

Сварстад родился на хуторе Рёйсе в Рингерике. Отец разорился, когда Андерс был еще ребенком. Семье пришлось переехать, земли у них осталось совсем немного. Чтобы подзаработать, отец красил дома соседей, а сын помогал ему. Позднее Андерс выучился на художника-декоратора под руководством своего дяди из Лиллестрёма. А с девяти лет тайком от всех рисовал. Если Сигрид Унсет начала свою взрослую жизнь с торгового училища и конторской работы, то Андерс К. Сварстад считался художником-ремесленником. Потом он отправился повидать свет, зарабатывал себе на жизнь, крася дома, и параллельно брал уроки живописи, а также посещал все музеи и галереи, какие только мог. Сварстад побывал в США, Париже, Копенгагене, Брюгге, Шарлеруа, Лондоне, Риме, Дрездене, Мюнхене и Неаполе. По его собственному выражению, его творческий путь «не был устлан розами». С самых первых шагов он столкнулся с непониманием и уничижительной критикой. Еще когда он учился в художественной школе, ему приходилось выслушивать советы держаться своих декораций и не лезть не в свое дело, да и потом его манеру письма постоянно упрекали в излишней плотности мазка. Но Сварстад не сдавался. Подобно Сигрид Унсет, он решил, что с талантом или без, но станет художником, хотя бы на одной силе воли. Картины давались ему нелегко, в особенности портреты, — каждый раз приходилось немало потрудиться, чтобы человеческие фигуры на холсте ожили.

Сильными сторонами Сварстада были композиция и цветовое решение. Это если не говорить об упорстве и яростной воле к самовыражению, придававшей его полотнам самобытность. Не исключено, что именно эта скрытая энергетика и привлекла внимание Унсет, эта воля, стремление стать художником, упрямство, толкающее вырваться из рамок, налагаемых жизненными условиями, заставляющее желать большего. Теперь же весь его вид как бы говорил о том, что ему удалось добиться успеха и в то же время сохранить целеустремленность и волю жить ради высокого искусства. Этой воли у бывших секретарши и маляра, ныне писательницы и художника, было с избытком.

Сигрид Унсет отлично знала, с какого момента Сварстад мог отсчитывать свой успех. В 1902 году на Государственной художественной выставке художник представил работу «Эскиз из Экеберга». Многих, в том числе и ее саму, очаровала необычная цветовая гамма художника. Возможно, в отличие от него Сигрид гораздо больше любила природу и сельские виды, но, будучи современной городской девушкой, не могла не восхищаться мастерством индустриальных и городских пейзажей Сварстада, его видением современного мира.

«Имейте хоть каплю уважения к тем, кто отказывается преклонить колена пред лицом торжествующего коллективизма!» — писал Андерс К. Сварстад в своей статье «Натурализм — искусство и художественная критика»[132]. В Норвегии ему пришлось столкнуться с активным неприятием, и признание его таланта со стороны коллег и критиков впервые пришло к нему за границей.

При всей его молчаливости Сварстаду удавалось создавать вокруг себя ауру энергичной непреклонности, той непреклонности, что возникает у людей, преследующих свою цель и закаленных в борьбе с препятствиями. Возможно, по сравнению с Сигрид он был еще более одиноким волком. Возможно, он интуитивно понимал, что ему удалось подняться с самого дна. Пришедший к нему семь лет назад успех не заставил его изменить своим привычкам — он по-прежнему избегал избитых путей, отказывался идти в ногу с большинством художников. Подчас он выбирал для своих пейзажей совершенно нетрадиционные места. Например, шахтерский городок Шарлеруа, «уродство», средоточие неприкрытой нищеты и изнурительного труда. Сварстад на своем опыте представлял, что такое муки туберкулеза, да и голод был ему знаком не понаслышке.

Они с Сигрид оба были современными людьми, жителями большого города. И друг друга они обрели посреди оживленно бурлящего большого города.

Сигрид Унсет писала домой, что никогда ей еще не было так хорошо. Она подумывает о том, чтобы остаться за границей до осени — настолько прекрасной ей кажется жизнь здесь: «В путешествиях ужасно легко превращаешься в богемную личность — приучаешься проводить бессонные ночи, спать днем и делать только то, что хочется»[133]. После десяти лет «настоящей конторской работы» это вносило в жизнь восхитительное разнообразие.

Но о главной перемене в своей жизни она пока ничего не сообщала — о том, что ей хочется упасть на землю и целовать ее от счастья и благодарности, а причина такому настроению особая и совершенно конкретная: она стала возлюбленной Сварстада.

Для нее это была долгожданная amour passion, о которой она столько писала и мечтала, но до сих пор не испытала. Благодаря Андерсу Кастусу Сварстаду ей удалось ощутить то, что она раньше считала для себя невозможным: «И десятка жизней не хватит, чтобы отплатить за такое счастье, казалось мне, — я и представить себе не могла, что человек может быть настолько счастлив. Точнее — представлять-то представляла. Но не думала, что это относится и ко мне», — писала она Нильсу Коллетту Фогту, единственному из друзей в Норвегии, кому в тот момент осмелилась довериться[134]. Нет, это были не обманчивые чары эротического влечения, описанные и оплаканные ею ранее; это было оно, то самое, настоящее.

«Черт знает, как время в Риме умудряется лететь так быстро», — пишет Сигрид Сигне в следующем письме[135]; «не успеешь оглянуться, как уже прижился здесь и чувствуешь себя как дома». Она рассуждает о том, что уже прожила в Риме столько же времени, сколько когда-то мать: «то есть не так уж много времени». Повествует о походах по Кампанье, о солнце и вине: «ох уж это местное вино <…> Боже мой, как же мне хорошо». О том, что она нашла счастье со Сварстадом, Сигрид пока не рассказывает, замечая лишь: «Я веду самый что ни на есть богемный образ жизни, до четырех-пяти утра развлекаюсь, а потом весь день отсыпаюсь». Однако в настоящее время они с Хеленой собираются перебраться на новую квартиру и тогда по вечерам чаще будут оставаться «а casa»{14}.

В письмах Сигрид предстает веселой и оживленной, так и горит желанием поделиться всеми забавными мелочами своей жизни. Например, она пробует свои силы в итальянском и французском, но ей далеко до Сварстада и его друзей, настоящих парижских ветеранов. Она убежденно заявляет, что счастлива — в основном потому, что молода, здорова и занята любимой работой, «к тому же такое удовольствие быть красивой и иметь много поклонников». Проведенная в развлечениях зима «пошла мне на пользу», считает она. Италия — изумительное место, хотя памятники искусства и оказали на нее не такое сильное впечатление, как этого можно было ожидать. За исключением Сикстинской капеллы, «что одна стоит всех денег»; Сигрид часами наслаждалась великолепными фресками, от которых мурашки бежали по коже. А еще итальянские художники «не знают себе равных в изображении красоты и мощи плотской любви»[136].

«Весенние цветы поникли, захваченные врасплох морозом, — лепестки слиплись от воды, словно мокрые ресницы на заплаканных глазах. Не то чтобы цветы под мокрым снегом и впрямь походили на заплаканные глаза, скорее напоминали о них»[137]. Сигрид пыталась описать на бумаге самую необычную весну в своей жизни. Она набрасывала идеи для будущих путевых заметок во время их со Сварстадом совместных вылазок в Кампанью; она гуляла, он делал эскизы. Они побывали в Витербо, Орвието и Сиене. Она описывала древнюю землю этрусков — и любимые маршруты отца. Циминийский лес, возвышающийся над озером Браччано, напомнил ей места вокруг озера Фурушёен около Мюсусетер. Проливные дожди сменялись мокрым снегом, как в Норвегии, и ей на память пришли разливающиеся по весне ручьи вдоль речки Гаустадбеккен. Но вообще-то эта весна напоминала норвежскую только в горах по пути к Витербо.

Каждый раз во время таких вылазок их ждала какая-нибудь маленькая радость. Однажды недалеко от Сиены ей захотелось пить, и она попросила крестьянина продать ей полбутылки вина. «Нет, ответил крестьянин, они вином не торгуют, но если мне так хочется пить, милости просим в дом, они напоят меня». Сигрид с любопытством вошла в дом. На первом этаже помещался хлев, большая каменная лестница вела на второй этаж. Там она увидела жену крестьянина за швейной машинкой, рядом сидели еще две женщины — его сестры — и пряли. Дальше располагалась большая общая комната с полом, мощенным серым камнем, по стенам которой висели копченые окорока и медные котлы, а за мраморным столом близ величественного очага сидела бабушка, грела свои старые кости и качала младенца. Гостье предложили кружку великолепного красного вина. Все впечатления она вбирала в себя как губка, чтобы потом в красках, словно картину, описать сестре[138].

В Орвието Сигрид приболела, но за ней трогательно ухаживал персонал маленькой гостиницы, где она остановилась. Горничная принесла ей горячие камни в постель и настаивала на том, чтобы самой кормить постоялицу, не уставая напоминать, что Мадонна ей обязательно поможет. Еще Сигрид самоуверенно объясняла домашним, что знаменитое жульничество итальянцев сильно преувеличено. Может быть, все дело в том, что они не умеют считать. Им было совершенно все равно, недоплатила она или переплатила за обед[139].

Теперь-то все было как надо, в отличие от прошлого раза с Виктором, ей не было стыдно за себя. Но она опасалась реакции со стороны других, когда имя ее избранника станет известно. Сестра Сигне еще не догадывалась о подлинных причинах вырвавшегося у Сигрид вздоха: «Нередко мне изменяет мужество — при мысли о будущем, потому что мои мечты и мои представления о счастье не совпадают с твоими и мамиными»[140]. Прочитав первый роман Нини Ролл Анкер «Бенедикта Стендаль», Сигрид написала ей из Рима. Возможно, на это решение как-то повлиял ставший теперь ей таким близким Андерс К. Сварстад, добрый друг Нини?

Работа над портретом Унсет у Сварстада заметно продвинулась — он дошел до прекрасного кораллового ожерелья. Модель собирала материал для нового романа и делала карандашные наброски пейзажей к путевым заметкам. Почерк был четким и стремительным. Она все же решилась показать возлюбленному-художнику свой старый альбом с этюдами — и не слишком обиделась, заметив, что он куда больше заинтересовался ее юношескими стихами, вложенными между листами. Кстати, особое его внимание привлекли совсем не те три стихотворения, которые были опубликованы в «Самтиден». Возможно, Сварстад рассказал ей, что тот проницательный критик, чьей похвалы они оба удостоились в «Самтиден», приходился ему свояком?

Андерс Крогвиг был женат на сестре Рагны, жены Сварстада. Еще до того как породниться, оба приятеля проживали в пансионате на площади Сеестедспласс, что служил домом для многих исполненных надежд молодых провинциалов. Держала его мачеха сестер Му. Там же, в столовой пансионата, друзья и познакомились с сестрами Огот и Рагной. Крогвиг обручился с Огот, а Сварстад — с Рагной. С тех пор прошло почти семь лет, в семье подрастали трое детей. Вряд ли для Сигрид Унсет явилось неожиданностью, что Сварстад, старше ее на тринадцать лет, был отцом семейства.

Весна была на исходе, и дела звали Сварстада в Париж. Сигрид Унсет с подругой Хеленой Фагстад ждало мирное существование в новой квартире на улице Урсулинок. Никаких больше ночных вылазок, решила Сигрид, только творчество. Летом она вместе с Хеленой собиралась посетить пещеру Феррата. Своим товарищам по прогулкам по Нурмарке она писала: «Теперь я живу на улице Урсулинок, прямо напротив старого монастыря, и веду совершенно монашескую жизнь — работаю и пью чай, вместо того чтобы пить вино в трактире, слушая любовные песни под аккомпанемент гитары и мандолин»[141].

Вскоре Унсет пришло приглашение из Парижа. И когда в последние дни весны в Риме появилась Нини Ролл Анкер, то не нашла там ни своего старого товарища Сварстада, ни новую подругу по переписке. Оба уехали, не оставив адреса. Возможно, им пока не хотелось быть «найденными». Сигрид Унсет отказалась от путешествия к пещере Феррата с подругой ради еще одного «медового месяца» в столице искусств, в Париже. Июнь в Париже. Он и она. Выбор сделан. Да, конечно, в Италии у них были совместные вылазки и ночевки в дешевых гостиницах, но теперь в Париже они стали открыто показываться как пара. Отсюда, из Парижа, она выступила со своей первой атакой на феминисток в статье, под которой поставила свою подпись. С тех пор как в «Афтенпостен» опубликовали письмо «Одной молодой девушки», прошло шесть лет. В том письме от Унсет досталось как феминисткам, так и их противницам. Теперь же она снова рвалась на баррикады, уже в новой своей ипостаси известной писательницы и под полным именем. В ее жизнь недавно вошла настоящая любовь, и более чем когда-либо она была уверена, что женщина должна подчиняться — так повелела природа. Она резко критиковала новомодную точку зрения о равноправии полов. Поводом послужила недавняя инициатива норвежских феминисток, которые выступили с предложением убрать из брачной церемонии слова о подчинении женщины мужчине.

По мнению Унсет, от этого будет хуже в первую очередь самим женщинам, они первые поймут, что это противоестественно: «Ибо в словах брачной церемонии заключается естественная правда жизни, можно сказать — закон природы: женщина выходит замуж за того мужчину, которого может назвать своим господином».

В Париже она ходила на кладбище, чтобы поклониться могиле своих старых идолов, знаменитых любовников из XII века Элоизы и Абеляра. Об этом она также пишет в своих парижских письмах. Она прославляет умную и образованную Элоизу, что «гордо покорилась» мужчине своей жизни Абеляру. А потом вспоминает и жившую на несколько веков позднее датчанку Элеонору Кристину Ульфельдт, которая, проведя двадцать два года в крепости Блоторнет, написала книгу «Память скорби» и никогда и ни в чем не отступилась от своего мужа, обвиненного в предательстве. По мнению Сигрид Унсет, Элеонора Ульфельдт являлась еще одним примером «безоговорочной и нерушимой женской верности»: «Возможно, умные и образованные женщины яснее понимают, что мужчина является естественным центром женского существования. Трудно поменять центр существования без того, чтобы вся жизнь не разлетелась вдребезги»[142].

Странно было слышать эти слова из уст писательницы, чья первая книга начиналась фразой: «Я была неверна своему мужу»! Настоящий шок для читателей «Моргенбладет»? Вряд ли, если они внимательно прочитали «Фру Марту Оули» со всеми ее печальными размышлениями вплоть до трагического конца. Однако не исключено, что некоторые из товарищей Сигрид по пирушкам были немало смущены — ведь у них на глазах женатый отец троих детей и красивая одинокая женщина вступили в отношения, которые в обществе заклеймили бы не иначе как греховной связью. Немногие посвященные, должно быть, удивлялись, как это ей удавалось игнорировать тот факт, что чья-то «жизнь разлетелась вдребезги по ее вине». Непохоже было, что Унсет примеряла публично отстаиваемые ею воззрения на брак к своей собственной жизненной ситуации.

Сигрид быстро освоилась в Париже и сообщала: «Хотя в Риме мне нравится больше, однако оба города похожи тем, что в них почти сразу начинаешь чувствовать себя как дома». Перо в ее руках будто ненадолго превращается в кисть урбаниста Сварстада, когда она берется описывать краски города: «Нарядные домики, выкрашенные в нежный оттенок серого, который изумительно контрастирует с зеленью листвы <…>. И Сена чертовски хороша — прозрачная вода, собирающаяся в водовороты под мостами, а по вечерам в реке отражаются горящие на мостах белые и красные огни»[143].

Они остановились в «Отель дю Сенат», где жили «почти одни художники» и где Андерс К. Сварстад был частым гостем. В Париже он учился и потом неоднократно приезжал работать. Сварстада хорошо знали в местной норвежской артистической среде, и когда той весной художники провожали гроб с телом Бьёрнстьерне Бьёрнсона домой, на место последнего упокоения, в число свиты, естественно, входил и Сварстад[144]. Теперь он решил познакомить свою подругу, известную писательницу, с не менее известным Анри Руссо, также добрым другом. Вероятно, Сварстад первым открыл для норвежской публики этого своеобразного художника-наивиста. Он же организовал первую выставку Руссо в Норвегии. Перед тем как войти в разукрашенную арку ворот дома номер два по улице Перрель, Сварстад предупредил свою возлюбленную: «Не пугайся, если он вынет из стакана вставные челюсти, а потом нальет тебе туда красного вина!»[145] А еще Сигрид сообразила — и это не могло ей не понравиться, — Сварстад изо всех сил старается избежать общества Оды Крог, несмотря на всю поддержку и признание его таланта со стороны Кристиана Крога.

Сварстад забавлял Унсет своими ироническими комментариями и меткими описаниями парижских злачных мест и нравов артистической богемы. И рисовал. В набросках, сделанных в его разоблачающей манере, очаровательный город художников нередко представал с совершенно неожиданной стороны. Сварстад умел подмечать детали и показать, как обклеенные плакатами общественные туалеты оживляют симметрию парижских улиц, какая величественная панорама открывается с высоты колокольни собора Парижской Богоматери.

Во втором письме из Парижа Унсет пишет именно об этой панораме. Дома она карабкалась на вершины, чтобы получше рассмотреть окружающий горный пейзаж, здесь — чтобы окинуть взором крыши домов, сориентироваться в паутине улиц. И один опыт накладывается на другой. С колокольни Нотр-Дама перед ней как будто бы снова предстают родные места, ей видятся пики Вестронд и Рондеслотт. Поклонница городского пейзажа, она и природу вплетает в свою картину «огромного прекрасного города, где человеческие жизни скапливаются в огромные сгустки». Возможно, для своих словесных описаний Парижа она черпает вдохновение в работах Сварстада. Город, творение людей, представляется ей естественным порождением человеческой натуры. Однако в своих воззрениях на природу она остается непоколебимой: «Сама по себе она бездушна, разве только мы не разглядим в ней отражение собственной души». Натуралист Сигрид Унсет не верит в существование души природы, ее описания всегда отличаются точностью и реалистичностью.

Судя по ее письмам сестре, она наслаждается жизнью. Рассказывает о художественных выставках, восхваляет Моне, зато старые знаменитые художники рококо кажутся ей чуть ли не обычными декораторами. А что сестра скажет о ее покупках? «Во-первых, кимоно, я ношу его утром и вечером и выгляжу в нем очень миленькой»[146]. Кимоно это, рассказывает она дальше, из настоящего японского хлопка и обошлось ей в восемь франков. «Потом настоящая большая панама, которая, по общему мнению, мне чрезвычайно идет». Сигрид подробно рассказывает обо всех своих приобретениях, от белья до аксессуаров, и описывает хорошенькие вещички, что купила сестрам в подарок на Рождество.

Время, когда Унсет со Сварстадом гуляли по Парижу, могло показаться временем поистине безграничных возможностей. На их глазах наклеивают афиши, оповещающие о выступлении «Русского балета» с премьерой «Жар-птицы» Стравинского. Может быть, Сварстад описывал ей свою встречу с Максимом Горьким в Неаполе, а она рассказывала о дебюте норвежского писателя Оскара Бротена, также певца рабочих кварталов Осло. При них в Париже открывается «Гомон Палас», крупнейший в то время кинотеатр в мире, рассчитанный на пять тысяч мест. Однако их все это никак не затрагивает. Оба художника находятся на пороге одного из важнейших событий в своей жизни. Сварстад по-прежнему пишет нежные и заботливые письма Рагне и детям. Унсет по-прежнему ничего не рассказывает близким о своем спутнике. Но оба понимают: никаких компромиссных решений быть не может.

Украдкой добиваться своего

Кристиания.

Сигрид и радовалась возвращению, и боялась его. И как рассказать обо всем близким? Как объяснить им, что ее жизнь больше не будет такой, как прежде, что она встретила такого мужчину, какого почти отчаялась было найти, и бросила вызов условностям? Сигне, правда, подозревала, что происходит «что-то из ряда вон выходящее», однако вряд ли догадывалась о тайном предсвадебном «медовом месяце» в Париже. И пусть ей было не привыкать к насмешкам старшей сестры над «вечными помолвками», решение Сигрид стать законной женой Андерса Кастуса Сварстада наверняка вызвало у младшей шок.

Сигрид собиралась держать помолвку в тайне от всех, за исключением самых близких, пока Сварстад не уладит свои семейные проблемы. Она нуждалась в совете сестры: как добиться поддержки матери? Сигрид не заблуждалась насчет матери — та ни за что бы не позволила дочери жить дома и при этом тайком встречаться с любовником: «Пока не говори ничего маме. Когда я приеду, то не смогу жить дома — впрочем, я уже раньше решила съехать, а теперь только еще больше укрепилась в своем решении»[147].

Финансовые проблемы тоже не давали покоя: путешествия и гостиницы изрядно истощили ее кошелек, а она даже еще не начала толком писать новую книгу. Что-то обещали заплатить за статьи, но пока о гонорарах ни слуху ни духу. Унсет подала прошение о новой стипендии, но получила отказ — что ее, впрочем, не очень огорчило. Сестре она писала, что расстраивалась «не дольше часа. Я вполне могу справиться и без посторонней помощи». Она попросила Сигне выслать ей 3000 крон и сообщить, сколько денег осталось на счету. И сколько ей должна «Моргенбладет». Может быть, ее могут взять на работу в эту газету? Или попытать счастья в «Урд»? Она все-таки надеется по возможности побыстрее опубликовать новую книгу; пока же она послала в «Аскехауг» «всего-навсего» свои юношеские стихи. Когда напечатают книгу, Сигрид собиралась отправиться в горы, в Сель: «пожить некоторое время на природе — мне так этого не хватало за границей». Из этого Сигне уже давным-давно должна была понять, что у вечно занятой делом, пишущей в каждый свободный час, трудолюбивейшей старшей сестры на свете нашлись веские причины временно забросить работу над романом.

Заканчивалось письмо поручением позаботиться о вещах, которые Сигрид должна была получить по наследству от недавно скончавшегося датского дедушки. Сигрид очень хотела заполучить дедушкин письменный стол — если бы ей его уступили за десять крон. А еще она положила глаз на зеленые винные бокалы. Неудивительно, что ее интересовали мебель и посуда — если уж она собралась зажить своим домом.

Еще перед возвращением домой Сигрид согласилась временно замещать Сигне в конторе: сестры всегда старались помогать друг другу. Сигрид с нетерпением предвкушала, как они отправятся вдвоем на долгую прогулку по Нурмарке и она подробно расскажет младшей обо всем. «Писать я об этом не могу — но когда приеду, у меня найдется что тебе рассказать»[148]. Пока же она возлагала надежды на сестру — что та поможет ей пережить надвигающийся период ожидания. «Думаю, скорее всего, зиму я проведу дома. Способности человека воспринимать новые впечатления ограниченны, и я уже достаточно постранствовала, да и при постоянной смене места жительства трудно сосредоточиться на работе»[149]. Со временем она собиралась устроить все так, чтобы они со Сварстадом могли встречаться, пока она будет работать над рукописью, а он — улаживать свои семейные проблемы.

Для Сигрид важнее всего было убедить Сигне, что ее, Сигрид, решение является единственно правильным, что она как никогда полна сил и уверенности в будущем. «Не сомневайся, я приеду домой совсем другим человеком — никогда еще я не чувствовала себя такой здоровой и счастливой». Немногим было известно, в какие глубины депрессии она погружалась, но теперь, как она считала, былое отчаяние навсегда осталось в прошлом: «Я думаю, что навсегда избавилась от пресыщенности жизнью и болезненного увлечения мыслями о самоубийстве. Какие бы испытания ни ожидали меня в будущем, мало что способно лишить меня мужества»[150].

Она изменилась, но в то же время осталась прежней Сигрид. Ее домом по-прежнему была квартира на улице Эйлерта Сундта — во всяком случае на осень. Она опять превратилась в секретаршу — правда, на сей раз замещая сестру. «Когда, черт побери, они собираются начать топить?»[151] — писала она Сигне. На дворе стоял сентябрь, и Сигрид сильно мерзла в конторе. Сигне отдыхала в Дании. Шокирующие новости она восприняла с завидным спокойствием возможно, ее воодушевили перемены, произошедшие со старшей сестрой: та так и светилась от счастья. Обе разделяли сомнения относительно реакции, которую столь скандальный союз может вызвать в семье, особенно с датской стороны. Приехала Китти Камструп, рассказывала Сигрид, и благодаря этому долгожданное свидание со Сварстадом стало возможным — «не таясь»: все трое отправились вместе на прогулку.

Впервые она показывала своему избраннику свои любимые места. На дворе стояла золотая осень, и все равно Сигрид мучили опасения, что Сварстаду экскурсия не понравится: «Я боялась, что Сварстаду прогулка по Нурмарке покажется напрасной тратой времени. Ведь один из его любимых постулатов гласит, что за городом все выглядит унылым и неживописным»[152]. Для нее же Нурмарка была неотъемлемой частью жизни: здесь она сносила не одну пару походных ботинок, здесь она находила вдохновение для лучших своих литературных пейзажей, по ней с детских лет изучала жестокие законы природы. А что если «мужчина, которого она называет своим господином», не поймет? «Но он был в восторге», — пишет она. Им приходилось скрывать свои чувства от Китти Камструп — как они скрывали их от общественного мнения Кристиании. В какую бы глушь они ни забрели, всегда оставалась опасность наткнуться на кого-нибудь из знакомых. Неутомимая путешественница Сигрид слишком хорошо была известна в этих краях. Сварстад получил четкие указания: «по моему настоянию он держался как можно более незаметно»[153].

Сигне получает от сестры очередное «деловое поручение»: раз уж она находится в Копенгагене, почему бы ей не поискать следы статьи «Мать или избиратель», которую Сигрид в свое время послала из Флоренции в газету «Копенгаген». Эту статью она написала как ответ на высказывания Харальду Нильсену и тем самым внесла свой вклад в общественные дебаты об избирательном праве для женщин. Сигне, изумленная тем, насколько изменилось поведение старшей сестры, послушно выполняет указания. Желание принять участие в общественных дебатах под своим именем — это что-то новое. Ранее на младшую сестру произвело сильное впечатление мужество Сигрид, вступившей в тайную связь со Сварстадом. Но не меньшего уважения заслуживало ее стремление и готовность открыто защищать свои воззрения. Тихая и замкнутая Унсет превратилась в полемистку, известную своей разящей иронией.

Однако внешне ее жизнь была пугающе похожа на прежнюю. Та же комната, выходящая на задний двор, каждое утро ее опять ждала работа в конторе, потом возвращение домой, подогретый обед в шесть часов и по вечерам — посиделки с матерью за шитьем. Если, конечно, она не находила повод выбраться в город. И это было что-то новенькое. Ей постоянно надо было в город, встречаться с какими-то подругами. А ведь раньше у нее почти не было подруг. Мать наверняка недоумевала, что бы все это значило.

А Сигрид все лгала, и если даже и сомневалась иногда, верит ли ей мать, ни разу не попыталась объясниться. Лгала той, что призывала ее: «Будь <…> безукоризненно честной, <…> бесстрашно смотри в глаза жизни и правдиво описывай то, что видишь»[154]. Но на этот раз речь шла не о творчестве, а о самой жизни.

Осенью вышел сборник стихов «Юность». Хотя Унсет ранее и опубликовала несколько стихотворений в «Самтиден», она никогда особо не верила в свой поэтический дар. Куда ей было тягаться с Херманом Вильденвеем и его прославленным сборником «Костры»! Или с Улафом Бюллем, что год назад выпустил оригинальнейший сборник «Стихотворения». Не говоря уже о Нильсе Коллетте Фогте. Однако именно Фогт первый одобрил ее стихи. А осуществление проекта нового дерзкого романа затянулось. Поэтому она все же поддалась искушению опубликовать свои юношеские стихи. В конце концов, с момента своего дебюта она выпускала по книге в год, и каждая неизменно удостаивалась самой благосклонной критики. Даже если на этот раз она и рисковала встретить более суровый прием, оставалось утешение, что ее книга привлечет всеобщее внимание, а ругать ее будут самые уважаемые рецензенты в стране.

Тут же последовал разнос от Карла Юакима Хамбру из той самой «Моргенбладет», для которой Унсет писала из Италии: «Некоторые книги берешь в руки с нетерпением, потому что видишь на обложке знакомое имя и вправе ожидать от автора чего-то интересного. Но, к сожалению, факт остается фактом: при всем заслуженном уважении, которым Сигрид Унсет пользуется благодаря предыдущим книгам, ей не стоило украшать своим именем эти стихи. Ибо трудно найти более незрелые ученические опыты, на которые впустую потрачены красивая бумага и типографская краска».

Возможно, в глубине души Унсет и сама соглашалась с этим? Во всяком случае, она отлично понимала, что стихи принадлежат, так сказать, другой эпохе: они создавались, когда ей было от шестнадцати до двадцати лет. В них действительно можно найти весь набор юношеских страданий, как, например, в этих строках: «Быть может, я дрожу от холода, / что в сердце у себя ношу?» Но было здесь и лукавое описание болтовни подружек, рассказывающих о своей любви, что привлекло внимание Сварстада в Риме: «Лишь я молчу, и, верно, он тому виной, / он, поцелуем запечатавший мой рот». Завершалось это стихотворение дерзкими строчками о строгом платье с высоким воротником, которое «скрывает / отметки, что зубы его оставляют».

В тот год Сигрид частенько употребляла слово «ужасно». Она ужасно много развлекается, она встретила человека, который ей ужасно понравился, ей ужасно интересно и ужасно весело. Теперь же она ужасно много пишет, а что еще оставалось? Ибо на все требовалось время. В особенности когда речь шла не только о них двоих, но и о судьбе третьего человека и троих маленьких детей. На это потребовалось куда больше времени, чем она предполагала.

Когда Унсет со Сварстадом жили вместе в Париже, все казалось таким естественным. Они писали, занимались живописью, любили, разговаривали обо всем на свете. Вместе просыпались, вместе ложились спать. Иногда встречались с друзьями. Не так-то просто было снова вернуться к старому порядку вещей, снова подлаживаться под правила, установленные другими. Главной проблемой оставались обязанности Сварстада по отношению к жене и детям, младшему из которых на момент знакомства Унсет с художником не исполнилось и двух лет. Малыш, теперь почти трех лет от роду, был не вполне здоров, и старших девочек пяти и семи лет постоянно отдавали под чужую опеку, потому что мать не справлялась. И чем Сварстад мог оправдать свое предательство? Его жене было всего девятнадцать, когда они поженились. Она всей душой поддерживала его творческие устремления, безропотно переносила его длительные отлучки, в одиночку заботилась о детях, пока он жил за границей, разделяла его отчаяние, когда подводили легкие и мучили проблемы со здоровьем. Это ей, женщине с пышными рыжими волосами, он писал такие неизменно ласковые письма, многие из которых начинались обращением: «Милый мой Зубастик!» «Я всегда знал, что неспособен содержать семью», — жаловался Сварстад несколько лет назад[155]. Каждый раз, когда ему удавалось продать картину и наскрести таким образом денег на хозяйство, он был счастлив.

Наконец в октябре Сварстад добился соглашения о раздельном проживании. Однако многие проблемы по-прежнему оставались нерешенными. Например, на что будет жить Рагна, когда он покинет семью и отправится путешествовать со своей новой спутницей жизни? И как быть с детьми? Даже после разрыва Рагна продолжала беспокоиться о муже и его здоровье, посылала ему шерстяные носки и свитера.

Между двумя художниками существовала договоренность, что, соединившись, они отправятся в новые путешествия. Их союз задумывался как источник взаимного вдохновения. Они хотели не лишить друг друга свободы, а, наоборот, помочь друг другу раскрыться. Так и не иначе. Сигрид Унсет писала Нильсу Коллетту Фогту: «Мне совершенно необходимо всегда быть рядом с моим другом. Сейчас нам предстоит разлучиться на несколько месяцев, пока он не освободится от других своих обязательств, — и все это время наши отношения должны оставаться в тайне. Но мы надеемся, что потом сможем соединиться навсегда»[156]. А пока ей оставалось приготовиться к годовому ожиданию — таков был срок раздельного проживания супругов — и редким тайным свиданиям.

Унсет не поделилась с другом и доверенным лицом своими мыслями о судьбе Рагны Му — так звали жену Сварстада, когда она, как и Сигрид, ходила в школу Рагны Нильсен. Возможно, Сигрид и не представляла ее себе взрослой. Однако Рагну-школьницу она помнила хорошо, и не случайно: та была одной из девочек, слишком хорошо одетых для того, чтобы им позволили играть с обычными «девочками в передниках», к которым принадлежала и Сигрид[157].

Нини Ролл Анкер как никто другой могла понять стремление Сварстада освободиться от сковывавшего его брака. Она сама расторгла брак, в котором, как она чувствовала, задыхается. Вернувшись в августе из заграничного путешествия, фру Анкер позвала Сварстада к себе в Лиллехауген на обед и сразу заметила, что он изменился: «Он выглядит куда лучше, чем раньше. У него такой красивый лоб, красивая голова — и совершенно необыкновенные глаза. Он рассказал, что разводится с женой; насколько я поняла, ей очень больно. Да — это боль — и совершенно ненужная. У него трое детей, он не хочет ей их оставлять — спросил меня, знаю ли я, куда можно отдать на воспитание таких детей. Не знаю — приют Евгении? Он говорил о живописи и искусстве. Восхищался всем, что имеет отношение к работе»[158].

Только несколько месяцев спустя Нини Ролл Анкер узнала истинную причину развода Сварстада. Посвятив ее в свою тайну, влюбленные ожидали от нее помощи. Прежде всего, Нини могла предоставить Сигрид алиби в отчетах перед матерью. На Новый 1911 год Сварстад представил Сигрид Унсет своим друзьям из Лиллехаугена и Аскера. Нини Ролл Анкер записала в своем дневнике, что Сигрид несколько смахивает на датчанку и что у нее круглая голова на массивной шее. Постепенно Сигрид освоилась, и в итоге обе писательницы нашли общий язык. За тем первым совместным обедом Нини Ролл Анкер поняла, что Сварстад влюблен в Сигрид. В этом благородном семействе Сварстада почитали как выдающегося художника, фру Анкер восхищалась его творчеством и всячески поддерживала. В дневнике она пишет, что ей очень нравится «его продуманная, осмысленная живопись — эти его изумительные оттенки серого, что так успокаивающе действуют на меня»[159]. Однако, как и многие другие, она тревожилась за него: у него несговорчивый характер, он склонен к одиночеству и очень много работает. В ближайшее время Сварстад планировал устроить две выставки, одну в Норвегии, другую в Швеции. Ролл Анкер купила мужу на Рождество картину работы Сварстада — вечерний итальянский пейзаж, за который заплатила 1000 крон. Она видела, что художник изнуряет себя работой. После очередной встречи она записала: «Сварстад совершенно не думает о здоровье». И далее: «враждебно настроен по отношению к правящей художественной элите — она к нему немилосердна».

Оба — и Сварстад, и Унсет — той долгой зимой с головой ушли в работу. Сварстад закончил несколько лучших своих полотен и приступил к новым. Унсет и ее герои осваивали неизведанные области опасных искушений и обретали горький жизненный опыт. Нини Ролл Анкер она писала, что трудится над «неприличной книгой», и добавляла: «Только бы она получилась!»[160] Сварстад назвал новый роман жутким, но хорошим. «Первое — истинная правда, дай-то Бог, чтобы он не ошибся и во втором!» — комментирует Сигрид Унсет из пансионата в Свартскуге, куда она отправилась в добровольное творческое изгнание. Там она жила в деревянной избушке безо всяких удобств, а на обед каждый день ела поленту{15} с кислой подливкой. Между обедом и кофе она отставляла в сторону книгу и шила все необходимое для будущего хозяйства[161]. Они со Сварстадом втайне от всех приобрели кое-какую мебель. Сама она мечтала о старинном бельевом сундучке, но пришлось удовольствоваться комодом из березы.

От матери отношения по-прежнему держались в тайне. Однако Сигрид пригласила в гости и представила домашним Нини Ролл Анкер, что так часто покрывала влюбленных, а иногда и предоставляла им для свиданий свой дом. Фру Анкер сразу нашла с Шарлоттой общий язык и отозвалась о ней как о «яркой личности», к тому же весьма образованной. Кроме того, как она замечает в дневнике, редко встретишь дом, где царит столь «свободная, несентиментальная и в то же время строгая атмосфера»[162]. Все же не столь свободная и несентиментальная, чтобы открыто примириться с выбором дочери.

Настало лето. Вылазки в Аскер позволяли передохнуть от творчества, от дел, связанных с разводом, и тайных маневров. По мнению Нини Ролл Анкер, Сигрид Унсет выглядела как никогда красивой: «Она теперь такая прекрасная — как разгар лета»[163].

Сигрид Унсет призналась подруге, что они со Сварстадом собираются пожениться. Нини она напоминала сомнамбулу, но в то же время ей оставалось только восхищаться подобной уверенностью в себе: «Чтобы найти и полюбить такого человека, как С., необходим изрядный характер. Она рассказала мне историю своей жизни — и жизни Сварстада». В конце июня Нини записала в дневнике: «Да, самые удивительные вещи происходят не в книгах — а в жизни». Несмотря ни на что, на ее взгляд, «он и С. У. — редкая пара…»[164]

Пока Сигрид ждет воссоединения с возлюбленным, роман о художнице Йенни Винге постепенно обретает форму. Сварстад навещает Унсет при любой возможности. Она переживает полное опасностей, но восхитительное время и стремится передать свои эмоции в книге. Благодаря роману Сигрид вновь возвращается в Рим, город мечты. Ее герой Хельге Грамм, прибывая в город, говорит о нем словами, в которых слышится отголосок строк Ингвальда Унсета: «Это зрелище превосходило его самые фантастические мечты»[165]. Почему же не сбывается мечта Йенни, тогда как ее создательница столь твердо и непреложно верит в свою? Она, конечно же, пишет не о себе. Она описывает реальность, какой ее видит, и, как обычно, берет характеры из жизни — характеры знакомых ей людей, чтобы с разных сторон осветить собственные воззрения на индивидуализм своего времени. Она ясно видит перед собой этих людей, всю ее римскую компанию. Вот Хелена, почти что Йенни, а вот Сварстад — и такой похожий на него Гуннар Хегген. Иногда она видит себя в разных героях — во всяком случае, насколько она позволяет себе их увидеть. Погруженной глубоко в себя писательнице ее герои, вероятно, представали в совершенно особом свете. Результат этих наблюдений на бумаге оказывался необычным и ошеломляющим. Мечтала ли ее Йенни пережить такую же великую любовь, о какой мечтала и сама Сигрид — и о чем знала теперь гораздо больше? Во всяком случае, автор делает героиню свободной творческой личностью и поселяет в Риме, подальше от буржуазной Кристиании[166] с ее моралистическими ограничениями. Йенни, как и ее создательница, с иронией относится к светским кумушкам.

Единственная картина Йенни, описанная в романе, представляет собой большой холст, «на котором видна уходящая влево улица с изображенными в перспективе домами, конторами и мастерскими, в серо-зеленых или кирпично-красных тонах <…>. Улица кишела тележками, грузовыми повозками и рабочим людом». Своему жениху Хельге Грамму Йенни объясняет, что, когда она весной шла по улице в печальном ожидании, внезапно обратила внимание «на великолепное весеннее небо, что возвышалось над всеми этими черными крышами, трубами, проводами, — и мне захотелось написать его — нежные проблески весенней голубизны на фоне грязного, черного города». Пейзаж как будто сошел с картины Сварстада. Сварстада легко узнать и в Гуннаре Хеггене, авторе статей, в которых он протестует против того, чтобы «нашим национальным символом сделалась расписанная цветами плошка с вырезанными по краям завитушками». А коралловое ожерелье, что покупает Франческа, можно увидеть на портрете Сигрид работы Сварстада: «толстое ожерелье с золотым замочком и с толстыми золотыми серьгами, вот такими длинными <…> из больших темно-красных шлифованных кораллов»[167]. Ей доставляло удовольствие вплетать эти детали в свое повествование.

В ожидании того, кого она смогла бы назвать своим «господином», Йенни отказывается от легкомысленных увлечений. Однако не так-то легко хранить верность идеалу любви в условиях, когда все ожидают от тебя более современного поведения. С характерной для самой Сигрид Унсет иронией Йенни замечает: «Я, слава богу, художница. Да от нас только того и ждут, чтобы мы ввязались в какую-нибудь скандальную историю»[168].

Унсет вкладывает в уста Йенни признание о сокровенной мечте всех женщин: вот придет мужчина и подарит счастье, «чтобы нам не пришлось бороться за него самим». Тем не менее Йенни изменяет своей мечте. Любовь, которую она находит, превращается в настоящий кошмар. В то же время Унсет представила Йенни свободной и цельной личностью. Она не подавляет свои сексуальные инстинкты, хотя и сбивается с правильного пути: «Любовь, которую она искала на кривых дорожках, куда завели ее болезненная страсть и горячее беспокойство»[169]. По воле Сигрид Унсет Йенни гибнет. Что тому виной — обстоятельства или нереальные требования героини к любви?

Поддавшись минутному «ленивому равнодушию», Йенни завязывает отношения с Хельге Граммом, мужчиной, который ей всего лишь немного нравится. Тем самым она обрекает себя на притворство и самообман, хуже того, это приводит ее к еще большим несчастьям: разорвав помолвку, она вступает в интимную связь с отцом Хельге, Гертом Граммом.

Их роман влюбленная Сигрид описывает почти что в карикатурном виде. В результате Йенни беременеет. Рожденного в тайне ребенка она собирается отдать на усыновление, но он умирает. По возвращении в Рим совершенно неожиданно для себя она сталкивается с бывшим возлюбленным Хельге Граммом и в итоге отдается и ему, брату своего умершего ребенка. А потом кончает жизнь самоубийством. Истинный герой и настоящий ее друг, что мог бы стать Мужчиной ее жизни, признается ей в любви слишком поздно. По воле рока и автора, в конце романа Йенни слышит шаги на лестнице, но не Гуннара Хеггена, а Хельге Грамма.

В заключение Унсет приводит Гуннара Хеггена на кладбище — то самое, где похоронены Шелли и Ките, и мы слышим его признание в любви.

На удивление мрачный роман, принимая во внимание, что ее собственная мечта о «настоящей» любви сбывалась на глазах. Или эта мрачность продиктована знанием человеческой натуры и деструктивных сил, ею владеющих? Сексуальность Йенни, с точки зрения Унсет, природная, в основном разрушительная сила. Возможно, изображая отношения героини с Гертом Граммом, опытным мужчиной намного старше ее, писательница опиралась на собственный неудачный опыт с Виктором? И автор, и ее герои испытывают потребность во что-то верить. Очевидно, что Йенни недостаточно одной веры в себя.

Унсет с волнением ждала выхода книги, назначенного на конец осени. Она писала Нини Ролл Анкер[170], что в издательстве также ожидали «судного дня»: «хотя сам сэр Вильям и высказался в том духе, что книга хороша и берет за душу». Он вроде бы еще назвал ее «памятником бесплодной женщине». Нини Ролл Анкер читала роман со смешанными чувствами. В целом она способна понять книгу, но есть там вещи, которые «вызывают у меня отвращение — слишком циничные — и по-моему, совершенно излишние». В то же время она восхищается продемонстрированным Унсет глубоким пониманием человеческой души и готова признать «Йенни» истинным произведением искусства. «Я бы не хотела написать такую книгу — но склоняюсь перед той, которая это сделала»[171]. Тем не менее даже у бесстрашной и чуждой условностям Нини Ролл Анкер роман вызывал настолько противоречивые эмоции, что она еще два дня по прочтении колеблется: «Пребываю в сомнениях, посылать С. У. письмо о книге — хвалебное — или нет. Она меня одновременно привлекает и отталкивает». Ей, близко знакомой с римскими любовниками, параллели с действительностью кажутся очевидными: «Йенни — это С. У., Хегген — Сварстад»[172].

Не одна Нини Ролл Анкер читала между строк. Мать Сигрид ночами не спала от отчаяния, и вряд ли только потому, что опасалась скандала, который может вызвать книга. Судя по всему, Шарлотта знала и подозревала о тайной жизни дочери куда больше, чем та готова была признать. За обедом в Лиллехаугене, куда были приглашены римские приятели Сварстад, Китти Камструп и Унсет, эта тема не обсуждалась. Должно быть, хозяйке стало не по себе, когда Унсет, чуть ли не смакуя подробности, принялась рассказывать, что ее мать не спит по ночам из-за книги. Мама, которая так любит читать! Посвященному в курс дела собеседнику не могло не показаться странным, что столь проницательной писательнице, кажется, невдомек, как ее обман может отразиться на близких. Во всяком случае, после того обеда Нини Ролл Анкер решила не писать рецензию на книгу, несмотря на то что Вильям Нюгор лично просил ее об этом. «Была у Нюгора и сказала, что не могу писать о „Йенни“, но попрошу Томмассена, чтобы он поскорей напечатал в „Тиденс тейн“ хорошую рецензию»[173]. От издательства узнала об этом и Сигрид Унсет, потому что позднее она послала подруге письмо, освобождавшее ту от обязанности писать рецензию на «Йенни» в случае, если у нее есть хотя бы малейшие колебания на сей счет. Это письмо удостоилось иронического комментария Анкер: «Elle est bien gentille»[174]{16}.

«Неприличная книга» сразу же привлекла к себе внимание. Самые проницательные критики говорили, что она страдает некоторой узостью перспективы, что Унсет слишком уж усердно старалась вставить в роман все впечатления от первой поездки за рубеж.

Рецензент свободомыслящей «Дагбладет» Габриэль Скотт назвал писательницу честной до жестокости, однако сам сюжет показался ему историей болезненной страсти, представляющей «странное сочетание робости и животной течки, силы и изящества»[175]. Стиль же, напротив, вызывал в памяти перегруженный пассажирами и товаром пароход, тяжело и обстоятельно обходящий один норвежский фьорд за другим: «Йенни в высшей степени не хватает ограничений <…>. Весь этот банальный артистический жаргон кажется совершенно неуместным. Более того, писательница с завидным рвением стремится засвидетельствовать нам свое пребывание в Риме описанием всех кафе, где она явно была завсегдатаем, любовно подобранные итальянские имена и названия буквально захлестывают читателя». Таким образом, раздражение Габриэля Скотта вызвала не столько аморальность книги, сколько беспорядочный стиль: «Пегасу Сигрид Унсет прежде всего необходима дрессура и культура»[176].

Обратила ли она внимание на этот совет — или все заглушил шум, поднятый из-за нравственного аспекта книги? И что за мораль пропагандирует Сигрид Унсет, какой она представляет читателю современную женщину? Ведущие критики, вроде Фернанды Ниссен, еще по поводу прошлой книги писательницы задавались вопросом, почему мир Сигрид Унсет «всегда такой бедный»: «Атмосфера „Счастливого возраста“ казалась на редкость удушающей, так как все молодые героини сборника были лишены душевного тепла и способности любить, которые могли бы изменить к лучшему их убогие квартиры и жизни. Новая книга дает нам ответ на вопрос, во что на самом деле верит Сигрид Унсет». Критик отмечает, что главная героиня является «абсолютно новым образом в нашей литературе». В отношении Сигрид Унсет к своим персонажам нередко сквозит веселая насмешка, но по отношению к Йенни места для иронии не нашлось: «Многие персонажи прямо-таки вянут под изучающим взглядом Сигрид Унсет и остаются стоять бледными фигурами в разреженном воздухе повествования». По мнению Фернанды Ниссен, писательница вновь обращается к судьбам женщин, ведущих безрадостную жизнь, и сравнивает их трагедию с трагедией древнегреческого образца: по воле безжалостного рока они родились лишенными способности любить. Тем не менее критик утверждает, что «с этой книгой Сигрид Унсет окончательно заняла особое и самостоятельное место в норвежской литературе. Ее суровый и бесстрашный талант никого не может оставить равнодушным»[177].

Унсет провозгласили новой Амалией Скрам, она-де писала с той же «мужественной силой», Йенни Винге называли современной Вигдис, находя в ее образе очевидное сходство со средневековой героиней. Говорили, что Сигрид Унсет свойствен безжалостный реализм: ее женщины «пьют и курят, кутят и ругаются столь же много, сколь и работают». Как и следовало ожидать, Теодор Каспари высказывал надежду, что она со временем выберется из этого «литературного тупика»; он сравнивал «Йенни» с «Усталыми мужами» Арне Гарборга и заявлял, что книгу стоило по аналогии назвать «Усталые женщины».

Скандал разрастался. Пришлось успокаивать домашних. Близилось еще одно Рождество, а положение Унсет по-прежнему оставалось неясным. Под Новый год писательница, вызвавшая столько кривотолков, снова была приглашена в Лиллехауген. Однако на сей раз она пришла одна и покинула общество сразу после обеда, чтобы встретиться со Сварстадом. Алиби опять предоставила верная Нини.

Сигрид Унсет сохранила некоторые из газетных вырезок о себе в память о том бурном времени. В частности, в ее архиве можно найти заметку из «Норвежского семейного журнала» от 10 декабря 1911 года, где ее просят объяснить, как следует читать «Йенни»: «В то же время мне кажется, что я не смогла бы принять ваше любезное предложение и выступить с разъяснениями относительно того, как следует толковать мою книгу». В очередной раз ей задают вопрос, почему она пишет: «По-моему, я начала писать исключительно под влиянием ощущения, что мы живем в прекрасное и опасное время. Все эти ограничения, что накладывали на индивида принятые в обществе обычаи, унаследованные от предков религиозные представления и официальные нормы, свелись к необходимому минимуму. <…> В наше время человек несет ответственность за свою жизнь, за свою честь или позор в гораздо большей мере, чем это было свойственно предыдущим поколениям»[178].

Возможно, роман выражал неодобрительное отношение Унсет к вошедшей в моду пропаганде свободной любви? Это ли был путь ибсеновской Норы в ее трактовке? И пусть роман «Йенни» и не отличался особым оптимизмом, а описывал полный крах личности как итог сексуального раскрепощения, автору он принес громкий успех. Скандальный, что и говорить, но ничто так не способствует продажам, как хороший скандал. С этого по-настоящему началась популярность Сигрид Унсет.

Талант Сварстада тоже раскрылся в полную силу. Все его проблемы со здоровьем исчезли без следа — правда, на их место пришли новые заботы. Художник работал на редкость плодотворно и писал одну картину за другой. Он закончил портрет Сигрид в чепце. Портреты всегда были его слабым местом. Даже Нини Ролл Анкер считала, что ему не вполне удалось передать черты Сигрид Унсет; на портрете она выглядела чопорной, а недовольная складочка возле губ — еще более резкой, чем на самом деле. Но сам Сварстад превратился в совершенно другого человека, и случилось это в рекордные сроки. С тех пор как он в последний раз был на лечении в санатории Глиттре, прошло всего два года. Тогда он не верил, что вообще когда-либо сможет снова работать. Он чувствовал себя выдохшимся, его мучили больные легкие. В отчаянии он писал Рагне: «Я не могу работать, не могу даже читать книгу или газету, мозг больше не способен ничего воспринимать — да и я не верю, что есть какой-то смысл в дальнейших усилиях. Мысль о том, что я утратил мой „талант“, израсходовал его, нередко предстает передо мной с ужасающей ясностью. Хотя с какой стати я вообразил, что вообще когда-либо им обладал?»[179] Всего лишь два года назад он был готов бросить все и размышлял о самоубийстве.

Теперь же заказчики выстраивались в очередь. Он продавал одну картину за другой. Начиная с зимы 1910 года он как будто обрел второе дыхание. Дни, когда он брал в руки ведро и кисть и отправлялся красить чужие дома, потому что семье не хватало денег, чтобы заплатить за еду или квартиру, остались в прошлом. Настало время представить Сварстада Шарлотте Унсет.

У Шарлотты Гют Унсет были живые, переменчивые серые глаза и тонкие черты лица. «До чего же она восхитительна — маленькая темпераментная маркиза!» — сказал о ней как-то Нильс Коллетт Фогт[180]. Любой гость сразу понимал, кто в доме является естественным центром притяжения. Не восходящая знаменитость Сигрид, не красавица Рагнхильд и не очаровательная младшенькая, Сигне, — нет, это была хрупкая Шарлотта с ее острым как бритва умом. Ее вид и речи свидетельствовали о том, что она — особа крайне своевольная. Мать гордилась своей знаменитой дочерью, но при этом головы не теряла[181]. Ее скепсис находил выражение в датском словечке, которое так часто можно было услышать из ее уст: «Неужели?»

Шарлотта Гют Унсет привыкла «распоряжаться», приказывать и управлять прислугой. Со временем она также привыкла находить выход из денежных затруднений, даже если сама не могла обеспечить себе заработок. Когда нужда совсем уж прижимала, она продавала книги и мебель, она научила дочерей самих зарабатывать себе на хлеб. Сущность ее личностных проблем, возможно, лучше всего продемонстрировала неудача с переводческими заказами: Шарлотта Унсет не способна была подчиняться порядку, заведенному другими. Зато она вполне справилась с задачей дать дочерям строгое воспитание и внушить им уважение к образованию. И умела всегда поддерживать в доме чистоту, порядок и свежий воздух. И если в литературных творениях ее дочери часто встречаются грязные, душные, провонявшие кухонным смрадом комнаты и коридоры, то всегда по контрасту с другими — чистыми и уставленными цветами. Таким был дом Шарлотты, да и сама она — с окружающей «банальностью».

Шарлотте также следует приписать заслугу в том, что ее взрослая дочь в каждую свободную минуту шьет и вышивает. В ее доме было не принято беседовать за кофе с праздными руками. И с той же увлеченностью, с какой Шарлотта воспитывала детей и наводила порядок, она относилась и к книгам. Книги были настоящей ее страстью. Правда, литература XVII века нравилась ей больше современной. Роман «Пенни» ей, разумеется, не понравился. Как сказала Нини Ролл Анкер Сигрид: «Кому хочется видеть своих детей в самой гуще жизненных сражений?»[182]

Возмущение, которое вызвала в обществе «Пенни», не только не стихало, но и продолжало расти. В 1912 году Нини Ролл Анкер попросили сказать вступительное слово на дискуссионном собрании под эгидой «Женского клуба за избирательное право». Она отказалась. 17 февраля, в помещении для совещаний за Рококо-залом отеля «Гранд», скандальное собрание все-таки открылось. Пришло около трехсот женщин. Вступительное слово «в остроумной и артистической манере» произнесла Барбра Ринг. Но сразу после этого разверзся ад. Со всех сторон градом сыпались нападки на Сигрид Унсет, а также мужчин, эротику и литературу[183]. В защиту Сигрид Унсет выступили Фернанда Ниссен и Нини Ролл Анкер, однако самой язвительной оказалась реакция Регины Нурманн: она-то радовалась, что пришла на собрание умнейших женских голов Кристиании, и что же услышала? Одну грубость, насмешки и поверхностные размышления! По мнению Регины Нурманн, рабочие женщины, соберись они на дебаты по столь важной теме, никогда бы себе такого не позволили.

Сигрид Унсет же «только и делала, что заливалась смехом», записала тем вечером в дневнике Нини Ролл Анкер. Она спросила Сигрид, не расстроил ли ее весь этот шум. «Нет, я и не ожидаю от собраний женщин ничего, кроме глупостей, — отвечала она[184]. — Это было такое смешное зрелище, все, что мне оставалось, — это смотреть и слушать… Мне казалось, дамочки вот-вот начнут лупить друг друга сумочками по голове, но, к сожалению, до этого так и не дошло»[185].

Ей было легко улыбаться. Успех очень скоро заглушил скандал, ее провозгласили представителем нового поколения писателей. Унсет совершенно не волновало, что такой человек, как Вильям Нюгор, не позволил бы своим юным дочерям читать «Йенни». Сигрид Унсет не тревожили соображения приличий. План был ясен, воля, как всегда, тверда. Она верила, что два фронта, на которых проявляется ее стремление созидать, вскоре соединятся в одно страстное целое семьи и искусства, и этот творческий проект занимал все ее мысли.

Ожидания

Копенгаген, Лондон, Париж.

Наконец то, чего она так ждала, свершилось. Хотя ждать можно по-разному. Подтверждением тому была ее новая тайна. Но наконец можно было перестать притворяться. Она во многих отношениях воплощала в жизнь миф о презирающем условности богемном художнике, хотя вряд ли намеревалась доказать свою принадлежность к творческим натурам подобным образом. Жить с женатым мужчиной, отцом троих детей, послужить причиной того, что двоих из них отдали в детский дом, ибо отец их бросил… Неприятные факты, и от них было никуда не деться, даже если иногда в эйфории она и забывала о них. Как будто черная тень следовала по пятам за ее грешным счастьем — и пока писала «Йенни» в пансионате в Хёлене, и позднее, когда работала над сборником рассказов, который собиралась назвать «Обездоленные». Теперь, по крайней мере, у нее было хоть что-то: Андерс Кастус Сварстад официально получил развод. Более того, в скором времени они должны были пожениться. Она нашла ту любовь, которая одна могла ее удовлетворить, — любовь, стоящую выше всех законов. А теперь они готовились ее узаконить.

Сварстад собирался присоединиться к ней в Копенгагене. Унсет остановилась в гостинице «Отель Конг Фредрик» на улице Вестерволдсгаде, деньги у нее были — благодаря новой стипендии, которую дал фонд Хенриксена. В ожидании возлюбленного Унсет пишет Дее, уговаривая ту выбраться в гости, благо от Мальмё до Копенгагена совсем недалеко. Теперь все будет иначе, чем в последний раз, теперь они смогут встретиться почти на равных, делится Сигрид своей великой тайной. «Я в городе проездом — можно даже сказать, в свадебном путешествии, но пока в одиночку, — писала она. — Мой любимый обещал приехать, как только освободится. Отсюда мы поедем в Антверпен, и там, по предварительной договоренности, нас обвенчают в норвежском консульстве. Ну а потом направимся в Лондон, а дальше — по свету, пока хватит денег. По нашим расчетам, путешествие займет как минимум год». Сигрид заклинала Дею навестить ее, объясняя, что сама она не сможет покинуть город. Во-первых, потому что точная дата приезда Сварстада неизвестна; во-вторых, ей нездоровится: «то и дело меня тошнит и т. д.». В такой ситуации ей не хотелось бы разъезжать по гостям, писала она. Таким образом, Дея первая узнала о ее «обстоятельствах»[186].

Сигрид еще раньше призналась подруге, что состоит в тайной интимной связи со Сварстадом, и заявила, что не собирается затягивать с рождением детей, — она рассчитывала вернуться домой спустя год после свадьбы, и тогда наверняка у нее уже будет ребенок. Когда же выяснилось, что в жизни все складывается не совсем по плану, она не расстроилась: «Ну а так, я здорова — и счастлива, очень счастлива. Мне не хватает моего жениха, но я знаю, что без меня он надолго в Кристиании не задержится». Может ли Дея представить, каково это — более двух лет такой жизни? Каково было возлюбленным, которые жить не могут друг без друга, все это время «добиваться всего украдкой, лгать, подолгу разлучаться, когда больше всего на свете нам хотелось быть вместе». Прямо не верится, ликовала Сигрид, что вскоре все изменится раз и навсегда, что «больше нам не придется расставаться даже на час, разве мы только сами этого не захотим».

Еще она могла сообщить, что наконец-то ей удалось пробиться на шведский книжный рынок. И хотя гонорар оказался ничтожно маленьким, все равно она была рада, что «Счастливый возраст» выйдет и на шведском. Кстати, известно ли Дее, что выставка ее любимого имела большой успех в Стокгольме? Томясь в Копенгагене в ожидании нареченного, Сигрид написала также и Сигне. Она вскользь упоминает о том, что их датская тетя Кирса выразила свое неодобрение «партией»: «в основной из-за его материальной несостоятельности и из-за бедняжек детей»[187], а затем излагает сестре (которую тоже около года держала в неведении о своих отношениях со Сварстадом) только что придуманную официальную версию событий. Согласно этой версии, «все знали», что Сварстад собирался развестись задолго до того, как встретил ее, Сигрид. Так она решила приукрасить правду. Из переписки Сварстада и Рагны явствует, что речь о разводе зашла спустя год после того, как Сигрид Унсет вошла в жизнь Сварстада. Когда они познакомились, младшему сыну Сварстада было полтора года. Даже сестре, которой Сигрид обычно поверяла все тайны, она не смогла признаться в том, как все обстояло на самом деле.

Далее Сигрид рассказывает о реакции на брачные планы Сварстада его грозной матери Марен Малер. Мать сухо обронила, что теперь-то Сварстаду «не занимать опыта по части женитьб». Во всяком случае, приятно, что на сей раз он выбрал жену «с красивыми, гладко причесанными волосами, а не лохматую, как заросли ивняка». Сигрид Унсет это немало позабавило.

Наконец-то приехала Дея и прихватила с собой детей. Жаль было только, что Сварстад еще не приехал, — ведь Сигрид так хотелось покрасоваться с ним именно перед Деей, похвастать своим счастьем. Все равно было гораздо приятнее познакомиться с Деиными «двумя очаровательными детишками» сейчас, когда сама она была «в счастливом ожидании». Дея привезла с собой и первый подарок для будущего хозяйства подруги — сшитую своими руками маленькую скатерть.

На Балканах было неспокойно, многие страны активно вооружались, и Сигрид не вполне представляла себе, куда отправиться. Поскольку с Англией все пока выглядит очень туманно, возможно, они какое-то время пробудут в Бельгии, писала она сестре. При помощи недавно проведенной телефонной линии, благодаря которой теперь из Кристиании легко можно было связаться что с Будё, что с Копенгагеном, она узнала, что Андерс Кастус Сварстад отправился в путь. Приведя в порядок дела с жильем и попрощавшись с детьми, он наконец-то прибыл в Копенгаген, где должен был предстать перед высокородной датской ветвью семьи.

Как и следовало ожидать, родственники Унсет прохладно встретили крестьянского сына, неотесанного, с грубоватыми манерами. А ведь они еще не знали, что покой для работы — не единственная причина, по которой «прославленная писательница» предпочитает жить в гостинице: ее сильно тошнило. Тем не менее «известного норвежского художника» приняли по всем правилам этикета. Сигрид не стала рассказывать сестре о насмешливом комментарии дяди Леопольда, который, не удержавшись, отвел племянницу в сторонку и сказал: «Но, Сигрид, у него же грязные ногти!»[188]

Позднее Сигрид писала Дее, что ее датской тете Сварстад долго не нравился — пока та не узнала, что он продал портрет Сигрид одной бергенской галерее за 2000 крон: «Это обстоятельство в корне переменило ее отношение, так что она немедленно — а дело было, кстати, в привокзальном женском туалете — выразила свое горячее восхищение моим женихом»[189].

Венчание и свадебное путешествие сопровождались нескончаемым июньским дождем и столь же нескончаемой тошнотой. 30 июня 1912 года, ровно в 17 часов, их провозгласили мужем и женой. Распрощавшись с юным вице-консулом, супруги устроили себе «очаровательное маленькое торжество — с шампанским и здравицами в честь рожденных и нерожденных членов семьи». Сварстад подарил ей старинное кольцо, с которым она собиралась не расставаться до смерти. Он носил его всю свою взрослую жизнь. До того дня. Теперь оно принадлежало ей и было лучше любого обручального перстня. Новоиспеченная фру Сварстад в порыве веселья посылает домой открытку с хулиганистым «Писающим мальчиком»: дождь льет как из ведра, и Брюссель представляет собой унылое зрелище.

Свадебное путешествие в целом оказалось менее удачным, «чем прочие наши свадебные путешествия, — писала она. — Дождь шел не переставая, гостиницы были кошмарными, а меня тошнило». Однако ей пришлись по душе очаровательные фламандские городки, в особенности город художников Брюгге, где она разгуливала по местам, увековеченным в пейзажах ее мужа. В частности, и по овощному рынку на берегу канала, воссозданному сразу в нескольких вариантах. Именно об этих работах Кристиан Крог говорил, что они написаны необыкновенно живо: «Будто сам прожил в этом городе много лет — если не родился там». Пейзажи из Брюгге принесли Сварстаду удачу на многих выставках — неудивительно, что он захотел показать это место Сигрид.

Тогда и зародилась любовь Сигрид Унсет к Бельгии. Они проводят там несколько «чарующих вечеров», прежде чем отправиться на корабле в Англию, — еще одну страну, где он почерпнул свои излюбленные мотивы. Фру Сигрид Унсет Сварстад вполне могла разделить любовь ко всему английскому: «Англичане — приятнейшие люди, а Англия — сказочно прекрасная страна».

Приехав в Хаммерсмит и поселившись в номере 16 отеля «Гроув», они почувствовали себя как дома. Ведь это и был их первый общий дом. Номер состоял из двух больших комнат, Сварстад занял ту, что с видом на «уютную миленькую улочку с кукольными особнячками и маленькими деревцами туи и такими, знаешь, крохотными английскими палисадничками со стол величиной, посреди которых торчит урна с геранями»[190]. Мало того, что у него на столе будто ураган прошелся, он еще и разбросал свои тюбики с красками, веревки и бумаги по всему полу. Окно комнаты Сигрид обращено на большой задний двор, где растут персиковые деревья, а вдалеке виднеются железная дорога и фабричные трубы. У нее есть свой собственный письменный стол, а каминная полка уставлена книгами.

Хаммерсмит — интересный город, пишет Сигрид Нини Ролл Анкер в Норвегию, каждый вечер на улицах народ собирается поглазеть на «сальвационистов{17} и анархистов, социалистов и антисоциалистов, католических миссионеров, и так далее, и тому подобное». А на местном Бродвее можно послушать музыку, сходить в бар, кино, театр, «где мы шикуем в партере за два шиллинга и смотрим чудеснейшие мелодрамы с непременными рабами, грабежами почтовых карет, пистолетными выстрелами и пороховым дымом»[191].

В пяти минутах ходьбы от гостиницы была Темза, где можно найти самые живописные мотивы: Сварстад видит здесь фабрики и строительные пустыри, Унсет — склоняющиеся над рекой ивы и прибрежную флору. Мост Хаммерсмит-бридж весь покрыт зеленым мхом, а по берегам буйствует цветущая природа. У берега стоят речные суденышки, а на набережной полно кабачков, где фру Сварстад может посидеть с книгой, пока муж-художник стоит за мольбертом. По утрам он пишет эскизы для своего большого хаммерсмитского полотна. Оно должно стать самой большой его картиной за всю карьеру, и он работает как одержимый. В особенности его вдохновляет необычное освещение, возникающее благодаря туману и речным испарениям: то, что надо для его грубых серых фабричных зданий и портовых сооружений. «Здесь мое место», — писал Сварстад своей первой жене из шахтерского городка Шарлеруа[192]. Он называл это уродством, но его призвание как художника — не приукрашивать мир, а изображать его таким, какой он есть. Сигрид Унсет тоже привлекает такой натурализм. Обоих интересовали судьбы обездоленных. Только она стремится раскрыть не столько материальную нищету, сколько духовную, что не зависит от классовой принадлежности. Ее критика направлена не на общество, а на конкретного индивида. Случается, самые беспомощные из ее персонажей высказывают надежду на то, что Бог все-таки существует, но это скорее еще больше подчеркивает их отчаяние.

Унсет и Сварстад обсуждали работы друг друга. Действие ее рассказов разворачивалось в том районе Кристиании, который он хорошо знал — и который изобразил на картинах «Механическая мастерская Мюрена» и «Акерсэльва». Ей в особенности нравились картины с «ее» рекой, Акерсэльвой, с которой и она в свое время сделала много эскизов. Сваре гад не просто писал саму реку и ее унылые окрестности, он еще и показывал, как там живут люди: лодки, ни одна из которых не похожа на другую, белье, сушащееся на окне. Он будто хотел заставить зрителя ощутить, каково это — пить эту грязную воду, вдыхать этот грязный воздух и выращивать овощи на клочке земли, чтобы спастись от голода[193]. Тема социальной несправедливости занимала и Унсет, и Сварстада; он рисовал фабричные трубы и дома пролетариев, она писала «Обездоленных», посвятив сборник своему любимому мужу, пролетарскому художнику.

Теперь Сигрид чувствовала себя значительно лучше и вернулась к прежней привычке бродить по окрестностям. Она могла гулять часами, заглядывая в садики с цветущими хризантемами, георгинами и зарослями лаванды. И радовалась жизни, отлично понимая, какое редкое счастье ей выпало: «Честно говоря, пока я могу наслаждаться всеми благами замужнего состояния, при этом не вкусив еще невзгод и обязанностей, которые оно налагает. Никакого хозяйства <…>»[194]. Критики давно обратили внимание на то, что она обладает даром ясновидения. Временами и в самых доверительных письмах проскальзывает зловещее предчувствие того, что ее счастье недолговечно, — и осознанное нежелание давать волю неприятным размышлениям. Возможно, она думала, что всему свое время. А пока она наслаждается завоеванным счастьем: «Нам подают еду в отдельный маленький кабинет на первом этаже. И мой супруг и господин еще не начал требовать, чтобы я пришивала ему пуговицы и штопала носки <…>. Самое замечательное, что он остался все тем же милым любящим мальчиком и в наших отношениях ничего не изменилось за те несколько лет, что прошли со времен Италии и Парижа».

Время от времени они выбирались на совместные экскурсии с друзьями — например, на лодке по Темзе с писателем Петером Эгге и его женой. Сварстаду нравилось сидеть на веслах и править лодкой посреди воскресной суматохи. На набережной «многочисленные влюбленные парочки подставляли солнышку свое счастье»[195]. Сигрид Унсет Сваре гад была здесь в своей стихии: ее компаньонам она казалась юной и сияющей, кокетливой и самоуверенной. На лодке она ложилась на спину, сознательно и ненавязчиво демонстрируя свое «красивое тело и изящнейшие ножки в мире», и явно не имела ничего против восхищенных взглядов. Влюбленная женщина, которая с успехом «Йенни» стала еще увереннее в своих силах, встречала еще большее поклонение со стороны коллег-писателей. Лето не скупилось на солнце и краски. Но еще ярче светилась фру Унсет Сварстад — светилась от счастья и уверенности в себе. Планы на будущее — конечно, что может быть проще: она собирается осесть на земле, завести дом, сад, собаку и кур, но прежде всего — детей[196]. В особенности ее радовала мысль, что скоро они отправятся в Рим, город, которому она откроет свою великую тайну.

В сияющем лице и глазах мужа она видела прежде всего такую же любовь, какую сама к нему испытывала, а в его работах — отражение таланта. Для нее он был известным норвежским художником, чьей кисти принадлежала первая купленная ею картина и кого она встретила волею судеб в Риме. Она преклонялась перед ним, она им восхищалась. Этому мужчине она хотела подчинить свою судьбу и верила, что им удастся воплотить в жизнь ее мечту о творческом союзе, в котором они будут жить ради искусства и вдохновлять друг друга. Возможно, она просто не в состоянии была заметить то, что бросилось в глаза Петеру Эгге: Сварстад выглядел усталым, ведь путь наверх ему дорого стоил. Он был родом из бедной крестьянской семьи и гораздо дольше шел к своему успеху, нежели Унсет; возможно, он уже достиг своей вершины. Последние три года с момента встречи с Сигрид Унсет оказались самыми лучшими в его карьере. Теперь ему исполнилось сорок три, и удача сопутствовала ему как никогда прежде. Те же, кто был близко знаком с необычной парой, ясно видели, что энергия, излучаемая тридцатилетней писательницей, совсем другого типа. Унсет переполняла почти что животная сила — как хищника, собравшегося перед прыжком и намеревающегося захватить немалую добычу.

По утрам она часто позировала мужу. Беспорядок в комнате Сварстада казался ей «ужасно симпатичным», и когда не работала, она часто проводила там время. «Это будет, наверное, только погрудный портрет, и он не выглядит особо многообещающим. Меня, знаешь ли, трудно рисовать», — кокетливо сообщает она Рагнхильд[197]. Однако не одно только позирование отвлекало Унсет и мешало ей закончить книгу. Она с головой погрузилась в восхитительный мир средневековой английской литературы: накупила старинных рыцарских романов. Особый восторг у нее вызывали приключения Ланселота в изложении Томаса Мэлори, 1485 года издания. «Воодушевление, вызываемое у меня пафосом, безрассудствами и бушующими страстями, опасно и отвлекает от работы», — пишет она Нини[198].

Она чувствовала себя прекрасно, тошнота прошла. Лондонский врач мисс Корторн превозносила ее совершенное тело. Сигрид Унсет нравилось быть беременной. И если прославившая ее книга о Йенни и была, по выражению Вильяма Нюгора, «памятником бесплодной женщине», ей самой бесплодие не грозило. Ни словом не обмолвившись о своем «положении», она пишет домой письма, дышащие радостью и удовлетворением. «Здесь просто восхитительно», — сообщает она, хотя на дворе уже стоит осень.

Писательница снова принялась за Шекспира. Любимый автор стоял на каминной полке рядом с пополняющимся собранием классиков и немногочисленными произведениями современников. Однако наибольший интерес у нее вызывали старые драматурги, предшественники, современники и последователи Шекспира, их она и читала в первую очередь. Осмотрела она и хранящиеся в Лондоне сокровища искусства и была потрясена. «Боже, какая красота, какое богатство», — писала она Дее.

Унсет была беременна, и не только собственным ребенком. Сборник рассказов тоже обретал форму. Собственный растущий живот заставлял ее все чаще думать о детях. Детские воспоминания всегда занимали важное место в ее сознании, а критические взгляды на женский вопрос и так называемое современное общество вывели ее на новую тему: место ребенка в современном обществе. Хотя она и не считала эти мысли новыми, появившимися под влиянием того, что и сама она ждала ребенка. Нет, пожалуй, это было дальнейшее развитие идей, которые она высказывала и ранее. Например, свои воззрения о натуре ребенка она выражала еще в статье «Дети у Алтаря неба»[199], а также в новеллах. Если она и думала о детях Сварстада, отправленных в детский дом, на ее творчестве это пока никак не отразилось. Писательница высказывала свою точку зрения на женский вопрос, причем решающее место отводила необходимости «увидеть» истинные потребности детей и их положение в обществе. Хотя она и нашла «мужчину, которого может назвать своим господином», ее пытливый ум по-прежнему искал ответы на волновавшие ее вопросы.

Как мотыльки к огню, стремятся они друг к другу, две души, помыслившие, что нашли что-то, отличное от собственного одиночества. И находят те единственные мимолетные мгновения, когда одиночество человека в мире забывается.

Как-то раз в книжном магазине на глаза Унсет попалось дорогое издание в красивой обложке, с заманчивым названием «Вся правда о мужчинах глазами старой девы». Недолго думая, писательница купила его. Как раз то, что надо для забавного полемического вступления к эссе, над которым она тогда работала. Эссе было посвящено воззрениям на женский вопрос американской писательницы Перкинс Гилман. «Старая дева» — незамужняя дама — только вскользь касается вопросов, которые поднимает серьезная феминистка миссис Гилман, зато после «двадцати шести любовных авантюр» она может похвастаться куда более внушительным жизненным опытом. Бывшую секретаршу Сигрид Унсет, должно быть, это веселило не меньше, чем в свое время откровения опытных коллег и подруг «о том, каковы на самом деле мужчины». Уже тогда она находила подобного рода «опыт» довольно удручающим и по меньшей мере столь же мало вдохновляющим, сколь и «приключения» представителей другого лагеря — ее знакомых мужчин. Новоиспеченная жена, благополучно оставившая за плечами прошлое любовницы, на основании своего собственного жизненного опыта писала в «Самтиден», ничуть не боясь показаться высокомерной: «Проходной двор не удовлетворяет вкусу людей утонченных»[200]. Мишенью ее атаки, как и два года назад в Париже, стала борьба за неправильно понятые, как ей казалось, права женщин.

Позиция «старой девы», хотя и старающейся честно передать свои наблюдения и высказывающей пару-другую смелых истин, представляется Сигрид Унсет (сохранившей для печати девичью фамилию) однобокой. Ладно бы одна «старая дева» видела в мужчине только угнетателя женщин. Хуже, что и серьезная поборница прав женщин из Америки тоже не видит дальше собственного носа и демонстрирует «столь же слабые познания относительно мира и людей как таковых». И с этого Сигрид Унсет начинает свою атаку на феминисток «дома и за границей». Феминистки, заявляет она, «все это время, на словах ли, в печати ли, кормят нас полной чепухой — очаровательным детским лепетом и безвкусными глупостями». Вызывают ее критику и английские поборницы права голоса для женщин — за то, что им обязательно необходимо право голоса в вопросах, о которых они не имеют ни малейшего представления: «Под таким сладким соусом гораздо легче продавать грубую реальность политических программ по-детски наивным душам». Она упрекает женщин в том, что они недостаточно серьезно относятся к своим общественным обязанностям и берутся судить о важных вопросах, не обладая достаточными знаниями: «Не будем забывать о том, как часто эти активистки добровольно подвергали себя мукам, страшнее которых нет для женщин, а именно осмеянию».

Писательница Сигрид Унсет не имеет ни малейшего желания участвовать в нападках на мужчину как такового. На ее взгляд, исследования, доказывающие «тысячелетнюю тиранию мужчины», являются исторически ошибочными и противоречат установленным природой законам. Миссис Перкинс Гилман, обращаясь в поисках аргументов к царству животных, тем самым еще больше подрывает свою позицию, считает Унсет. По логике вещей матриархат относится к периоду истории, когда наши предки еще не слезли с деревьев. Но, наверное, стадия обезьяночеловека все-таки не является для нас пределом мечтаний? Унсет указывает на то, что индустриализация привела к исчезновению естественного разделения обязанностей между полами и «вынуждает женщин добиваться влияния над факторами, определяющими эти [индустриальные] отношения». Она упрекает свою американскую коллегу за то, что та не смогла увидеть: «Инстинкт самосохранения у женщин проявляется не только в стремлении выйти замуж, дабы таким образом „обеспечить“ себе безбедное существование. Гилман, очевидно, никогда не встречала женщин, вынужденных зарабатывать на хлеб себе и близким, а только таких, что работают в собственное удовольствие». Все это очень хорошо, считает фру Унсет Сварстад, однако выражает опасения, что «как это ни печально, но большинство так или иначе выберет менее заслуживающую уважения форму роскоши, нежели труд». Кроме того, она критикует точку зрения Гилман на инстинкт борца как исключительно мужскую черту.

В это эссе Унсет вложила всю себя — и нелегкое прошлое секретарши, и свою страстную волю интеллектуалки, опыт влюбленной женщины, готовящейся стать матерью, — и тот факт, что ее собственное замужество вряд ли могло обеспечить ее материально. Чтобы жить своей жизнью, она зарабатывала писательским трудом: «Я, во всяком случае, предпочла бы любую другую судьбу браку и материнству — в качестве источника дохода»[201].

В это же время Сигрид посылает матери открытку, на обороте которой нацарапала пару строк: «Мы живем тихо и мирно и много работаем. <…> Сегодня я осталась соломенной вдовой, ибо Андерс исчез из дома, когда еще не было восьми, — ушел рисовать и до ужина не вернется»[202]. Она не собирается рассказывать матери о действительном положении вещей — пока не родится ребенок. В случае необходимости Сигрид ищет совета у Деи, в специальной литературе и у своего английского врача. Возможно, сомнения в том, что стремление стать матерью является чертой, присущей каждой женщине, посеяла в ней еще мать Шарлотта. Потому что далее в своем эссе Унсет принимается высмеивать представления о врожденном материнском инстинкте: «Давайте выясним, что же миссис Перкинс Гилман считает истинно женской особенностью. Разумеется, материнство. И еще нечто, что она называет материнским инстинктом, — а это целый набор прекрасных и ценных душевных и интеллектуальных качеств».

В продолжении эссе «Несколько замечаний о женском вопросе» Унсет в резко полемическом стиле анализирует эти качества, якобы в естественном порядке присущие матери; на ее взгляд, они не имеют ничего общего с фактом физического материнства. Писательница утверждает, что нередко встречала проявления истинно материнского поведения у бездетных женщин, добровольно взявших на себя заботу о чужих детях, — и не менее часто проявления двойной морали у тех, кому посчастливилось самим родить детей. Ведь она пишет о «реальном, несовершенном мире», который знает. Ее собственная мать растила ее, оставляя за ней свободу выбора, прививала широту взглядов, правдивость, жажду истины и критический настрой. Теперь Сигрид использовала все это для борьбы с фальшивыми приличиями, из-за которых хозяйка выгоняет несчастную служанку, сделавшую аборт. «Такая добропорядочная женщина и мать заслуживает по меньшей мере порки», — пишет Сигрид Унсет. Она считает также, что закон обязан радеть и о внебрачных детях. Но главное: «Даже самая одинокая, выбивающаяся из сил на своей работе труженица — будь то за печатной или за швейной машинкой, за учительской кафедрой или на фабрике — имеет право надеяться, ждать и мечтать о счастье стать любовницей, женой и матерью. О счастье, которое неизмеримо прекраснее и богаче того, что могут себе представить женщины, удовлетворившиеся радостью рожать детей, зачатых в безразличных или отвратительных им объятиях случайного мужчины». Так писала беременная писательница, по-прежнему чувствующая прочную связь с классом, к которому совсем недавно принадлежала. И в художественном творчестве, и в публицистике она неизменно выступала от имени своих бывших коллег-секретарш и работающих женщин вообще и отстаивала их права.

Наверняка Унсет мучило то, что она не может открыться даже собственным сестрам. Но домой она шлет только радостные письма. В них, помимо прочего, она рассказывает о других «родах» — наконец-то работа над «Обездоленными» подошла к концу, и писательница, довольная, читала корректуру. В особенности ей нравилась новелла «Симонсен»[203]. Сигрид делится с домашними будничными мелочами — в доме дует изо всех щелей, но зато у них есть камин, который «сильно греет, а еще на нем можно поджаривать хлеб». Без всякой сентиментальности она высказывается о судьбе одной своей коллеги-секретарши, которая, что называется, «попала в беду». По мнению Сигрид, «она заслуживает только уважения за решительность и эффективность, с какими сумела обеспечить независимое существование себе и ребенку». Унсет терпеть не могла сплетен, однако всегда с интересом расспрашивала в письмах сестер о важных новостях из жизни ее бывших коллег и общих знакомых.

К выходу «Обездоленных», полагала Унсет, мать не нужно готовить заранее — книга не была откровенно скандальной. На ее взгляд, публика должна проглотить ее, не поморщившись. «Не думаю, чтобы что-то из этого могло бы шокировать маму, — писала она Сигне, — на сей раз все сравнительно мирно и вполне невинно». Писательница признавалась сестре, что на самом деле у книги есть скрытый подтекст и адресат: «В действительности я здесь изображаю самую низкую низость, какую когда-либо описывало мое перо <…> но читатели увидят в этом только рассуждения приличного, уважаемого человека…»[204] Помимо «низости» в этой книге мы найдем и личные переживания. Сборник открывается новеллой «Первая встреча», которая основывается на собственном детском воспоминании автора. Рассказ не только запечатлел первую встречу писательницы с бедностью, но является и своего рода ключом ко всему сборнику. Унсет пишет: «Но самое ужасное увидела я, с пророческим инстинктом ребенка, в тот день, когда я чувствовала себя маленькой преступницей, когда жена сапожника из Балкебю взяла и спрятала от меня куклу Герду, я увидела тогда то унижение, которым мир грозит беднякам»{18}. В Хаммерсмите в соседней комнате работал мужчина, которому тоже был не чужд «пророческий инстинкт», во всяком случае в том, что касалось бедняков. Насколько он разделял прочие ее убеждения и прозрения, например относительно детей, осталось неизвестным.

Размолвки случались редко. Например, когда их приглашали на пирушки к коллегам Сигрид по цеху, куда Сварстада совершенно не тянуло. Зато его молодой жене очень даже хотелось выйти в люди, «прогулять свою известность»[205]. Или когда Сварстад заявил: «К черту эту гадость!» — и принялся высмеивать ее восхищение классическим портретом Шелли. Он написал «Черт побери» и в одном каталоге напротив описания работ Пикассо. Впрочем, тут их с женой вкусы совпадали. Сигрид рассказывает в письме Нини о посещении выставки модернистов: «Сначала мы смотрели работы постимпрессионистов на холсте маслом — Матисса, Пикассо и их последователей. И пусть меня повесят, но я неспособна увидеть в этом ничего, кроме мошенничества, да, откровеннейшего и наглого мошенничества. На фоне восхитительной работы Сезанна и очаровательной картины Руссо в подлинно наивном стиле — с тропическим лесом изумительных тонов и львом, пожирающим негра, — все остальное казалось убожеством. Я чуть не лопнула от смеха — как и мой муж и господин». Возможно, на нее повлиял художественный вкус ее «мужа и господина»? Ведь еще несколько лет назад он в своем интервью «Афтенпостен» недвусмысленно назвал творчество Пикассо «грубейшим и совершенно сознательным мошенничеством», да и вообще, на его взгляд, «в современной живописи обман — весьма частое явление»[206].

Что до Сварстада, то он был полностью погружен в работу над своей картиной «Фабрики на берегу Темзы». Он писал и делал эскизы. Домой возвращался поздно, приходилось подогревать ему еду. Поев, он снова принимался за работу. Делал черно-белые гравюры того же мотива. Нередко в ее обществе. Вместо голубого неба на его картине изображены облака густого сизого дыма, единственной деталью природы остается река, да и то лишь в роли транспортной артерии, людей не видно, одна только промышленная техника и здания, сотворенные людьми. Он пишет ад из клубов пара, дыма и грязной воды[207]. Она замечает, как тщательно он обдумывает композицию, структурирует картину, вводит перспективу. Сколько труда он вкладывает в каждую деталь, сколь бережно выписывает каждый оттенок серого, какой удивительной наблюдательностью обладает и как это непросто — воссоздать увиденное. Вдалеке за фабричными трубами проглядывают церковные шпили.

Пока Сварстад заканчивает свое большое полотно, Унсет размышляет над дальнейшей судьбой людей, которых создала сама и над чьими характерами продолжала работать, — о персонажах своих будущих книг. Она хочет писать свои книги по крайней мере не хуже, чем он пишет на холсте. А холсты Сварстада написаны так, что ей почти что слышатся звонкие удары молота и гудки сирен. Грандиозная картина.

Когда Унсет завершила рукопись и отослала ее в издательство, стояла уже поздняя осень. Можно сказать, работа затянулась, но, в конце концов, у писательницы было много других занятий. Само творчество отнимало, по ее мнению, не больше сил, чем обычно, и она с радостным нетерпением ожидала, когда наконец сможет «перейти к выполнению других обязанностей»[208]. Потому что, когда они переберутся в ноябре в Италию, она планировала начать вести свое хозяйство и готовить еду. «Пришли мне все-таки свои кухонные книги, — пишет Сигрид Дее. — Бог свидетель, мне они могут понадобиться!»[209]

Вся в радостных хлопотах, Унсет собирала вещи — наконец-то она возвращается в Италию. Она везла с собой почти все, что имело для нее значение. Пережитые дома трудности, казалось, остались далеко, в безвозвратном прошлом. Она упаковала томики Шекспира и других любимых писателей, свои книги по женскому вопросу и заметки для новых работ. Сверху положила добротные льняные простыни, белье, которое вышивала, и маленькие вещички для будущего члена семьи.

На ее изящном пальце красовалось его старинное кольцо. Стоило ли удивляться, что ее переполняли надежды?

Исполнение желаний

Париж, Рим.

Париж встретил их холодным осенним солнцем. Приятное разнообразие после вечного лондонского дождя и тумана. «К торжеству Сварстада, в первое же утро в Париже, проснувшись в лучах яркого солнца без малейшего признака тумана, я была вынуждена признать, что не видела ничего подобного все эти месяцы в Англии», — писала Сигрид Дее[210]. В «Отель дю Сенат» ее ждал толстый коричневый конверт: это прислали столь ожидаемые рецензии. Сама она была убеждена в том, что в последней книге содержатся лучшие из написанных ею вещей. Да что там, мать Шарлотта считала новеллу «Симонсен» лучшей во всем творчестве дочери.

Но и в этой последней книге «настоящей» любовью не пахло — Унсет в целом продолжала линию, намеченную в остальных своих современных романах и рассказах. Здесь мы встречаем Сельму Брётен, что сплетает вокруг снисходительно проявленного к ней интереса ложь своей жизни, и фрёкен Смит-Эллефсен, пышущую чувственностью и душевным теплом, но вынужденную изливать свою любовь на чужих детей. Здесь нашли свое развитие темы, намеченные в ее статьях в «Самтиден» и «Моргенбладет», — и в то же время она подвергла более глубокому анализу предпосылки возникновения любви. Унсет сравнивает полученное из личного опыта знание человеческой природы с тем, что она читала об этом в романах, народных балладах, книгах по средневековой истории и сагах. Или, точнее, противопоставляет свою точку зрения той, что можно встретить у Шекспира или Линнея. Изучив глубины человеческого сердца, она приходит к парадоксальному в ее обстоятельствах выводу: современность лишена предпосылок для возникновения великой любви, той самой настоящей amour passion. Это занимает ее не меньше, чем все свидетельства прошлых времен о существовании такой великой, страстной, бросающей вызов законам любви. Считала ли она себя исключением из этого печального правила?

Теперь Унсет просматривала рецензии, узнавая, какие «оценки» ей поставили критики. Одним из ярлыков, каким ее удостоили, был «буднично-серый, унылый, безрадостный реализм». Возможно, ее удивляло, почему у критиков не вызвали усмешки ее язвительные пассажи. Пришлось примириться и с тем, что «Обездоленных» рецензируют вместе с вышедшими примерно в то же время «В тот раз» Регины Нурманн и «Безоружными» Нини Ролл Анкер. Карл Нэруп в особенности выделяет Сигрид Унсет и Нини Ролл Анкер. «Две наши выдающиеся молодые писательницы, — пишет он и добавляет: — Сами названия <…> проникнуты сочувствием. Авторы описывают судьбы скромных, безответных людей. <…> Тематика обеих книг на редкость похожа: это изображение самых безоружных и нищих из людей, которыми, по мнению обеих писательниц, являются незамужние женщины средних лет, чьей любовью пренебрегают»[211].

При этом, по мнению критика, перед нами два совершенно разных автора: тон повествования у Нини Ролл Анкер более мягкий, материнский, «в то время как у Сигрид Унсет, вопреки всей сдержанности, проскальзывает что-то неистовое. Ожесточенность, юношеское беспокойство, потуги на юмор выглядят довольно дилетантски». Таким образом, к ее увлечению горькой сатирой отнеслись довольно безжалостно. Снова посыпались упреки в преувеличенной любви к деталям: «Автор порой слишком увлекается своими наблюдениями и ощущениями, [описывая] этих материально и духовно обездоленных людей, за которыми будто тянется шлейф из кухонного смрада, табачного дыма и запаха несвежего белья». Несмотря на отдельные критические замечания, в целом книга подтвердила статус Унсет как одной из самых значительных норвежских писательниц, и снова зазвучали сравнения с Камиллой Коллетт.

Никакое самое объемное пальто не могло скрыть высокий выступающий живот Сигрид. И если раньше ее походка наводила на мысль о сомнамбуле, то теперь она шествовала по артистическим кварталам Парижа и вызывала в памяти фигуру на носу галеона, рассекающего морскую гладь. Дома по-прежнему ничего не знают. И пусть о ее положении отлично осведомлены все знакомые из норвежской диаспоры в Париже, для Кристиании оно все еще тайна. До сих пор Сигрид открылась одной лишь Дее.

Даже с Нини она не поделилась предстоящей радостью. Зато написала ей длинное письмо, в котором распространялась о своих ощущениях: ее причислили к «официальным и полномочным замужним дамам», сперва в Лондоне — и теперь в Париже: «Уф, это было немного disgusting{19}»[212]. Пришлось терпеть обычную глупую болтовню о «старых девах» и о неполноценности одинокой жизни — о том, что в браке ли, вне брака, «важно обзавестись определенным опытом». Во что Сигрид Унсет, будь то в ипостаси писательницы или фру Сварстад, не верила. Несмотря на то, что у нее самой как раз был опыт отношений с женатыми мужчинами. Но этот опыт она использовала только для того, чтобы лишний раз подтвердить свое мнение, которое постоянно высказывала: ложный блеск чувственного влечения сам по себе не имеет ценности, даже для старой девы. Есть вещи и похуже, чем высохнуть в одиночестве, — например, «лежать рядом с посторонним человеком и ощущать, как гибнет все прекрасное в тебе»[213].

Сигрид Унсет гораздо больше сочувствовала хорошо знакомым ей несчастным одиноким женщинам, чем классу жен, под чью гребенку ее причесывают теперь. Она бунтовала против своего официального статуса, в чем и признавалась Нини Ролл Анкер: «Никогда я не смогу чувствовать себя как настоящая фру, замужняя дама, сколь часто ни называй меня так. Скорее я принадлежу к числу одиноких фрёкен, вовсе обделенных — или наделенных незаконным счастьем, а мое теперешнее законное воспринимаю как украденное у судьбы, как некую аномалию, которую мне удалось сотворить из моей жизни благодаря везению и выносливости».

Даже на волне ее собственного счастья безжалостная честность и способность к самоанализу не изменяли Сигрид Унсет. Но это никак не способствовало более трезвому отношению к собственным мечтам. Она не хотела задерживаться в Париже. Да и Сварстад, похоже, с нетерпением ждал, когда сможет разложить кисти и краски на старой доброй римской террасе, где все начиналось, в том числе и творческий подъем, который он переживал до сих пор. Их путь в Рим лежал через промозглый Милан, но Флоренция встретила теплом — как будто в знак того, что на сей раз они двигаются правильным курсом. Вместе они заново разглядывали творения любимых мастеров в ярких лучах осеннего солнца. Возможно, Сигрид рассказывала о той черной осени, что пережила три года назад, — казалось, с тех пор прошла целая вечность. Как, должно быть, забавлял теперь Сигрид Унсет Сварстад собственный ответ, который она дала на вопрос чопорной дамы, в каком жанре она пишет. «В неприличном», — ответила тогда писательница.

Раньше ей не с кем было поделиться этой шуткой, как и самым сокровенным, теперь же у нее был Андерс. Он сделал ей самый лестный комплимент, о котором она могла только мечтать. «Только с тобой я могу разговаривать по-человечески, — сказал он ей. — Ты — мой единственный настоящий друг»[214]. Их по-прежнему связывала пылкая страсть. Сигрид считала Андерса «красивее всех на свете»; даже здесь, во Флоренции, Сварстад с его «тысячей живых, молниеносно сменяющих друг друга выражений лица» казался ей улучшенным воплощением ее старой любви, скульптуры флорентийца. При этом она знала, что большинству Сварстад кажется «ужасно некрасивым», как она писала Дее[215]. Знакомство с Сигрид Унсет изменило Андерса К. Сварстада: все чаще его обычно скептическое выражение лица сменялось широкой чарующей улыбкой, а глаза прятались в смеющихся морщинках. Все его старые знакомые, будь то в Кристиании, Брюгге, Лондоне или Париже, замечали, как сильно изменился этот обычно замкнутый, измученный чахоткой человек. Казалось, будто при виде необычной пары, выходящей из вокзала Стационе Термини, весь Рим озарился солнечной улыбкой.

Пригревает солнце, на деревьях качаются апельсины, терраса увита цветущими розами. Зацвели даже ромашки, обманутые непривычным для декабря теплом. Но в пансионате мест не оказалось. Их старая хозяйка была растрогана и обрадована. Синьоре Леманн-Лукронези, вне всякого сомнения, тоже было приятно узнать, что они стали мужем и женой; по ее подсчетам, они были уже четвертой парой, «обручившейся» на ее террасе. Но, к сожалению, все комнаты были заняты. Все, что она могла им предложить, — это крохотную холодную квартирку в полуподвале. Близилось Рождество. Сигрид со вздохом пишет верной Дее: «Должно быть, это здорово — наряжать елку для малышей. У меня сегодня настроение не очень-то рождественское. Пока что мы сидим в неуютном гостиничном номере — три дня как приехали — и нас чрезвычайно занимает вопрос, удастся ли найти к Рождеству другие комнаты. Если да, тогда все в порядке. Речь идет о том самом доме, где мы с мужем впервые встретились три года назад — в первый день Рождества»[216]. Если бы им удалось перебраться туда вовремя, чтобы она успела украсить комнаты свечами и цветами, «и если солнце будет светить по-прежнему, тогда мы отпразднуем наше первое — и, надеюсь, последнее — Рождество вдвоем как полагается».

Хозяйке в конце концов удалось-таки выставить «старую английскую мисс», и они получили свои старые комнаты, которые теперь могли объединить в одну квартиру, и целую террасу в совместное пользование. Рождественским вечером они могли наблюдать почти все торжественно звонящие колокольни Рима и любоваться знакомым видом коричнево-серых крыш, церковных куполов, башен и шпилей, и «кипарисов и пиний на далеких холмах, чернеющих на фоне чистого неба, чью голубизну не портил ни единый столбик дыма»[217]. Праздники они провели вдвоем, хотя Рим, как всегда, был «битком набит» знакомыми норвежцами. И не столько потому, что лестница на шестой этаж превратилась в препятствие для Сигрид. Влюбленные, например, взбирались на Монте Пинчо и гуляли там среди фонтанов и каменных дубов. Сигрид принадлежала к тем редким счастливицам, что легко переносят беременность; она практически не ощущала «тягот, которые обычно сопровождают процесс вынашивания ребенка»[218]. И все же веселые кутежи пока утратили для нее былую привлекательность. Сварстаду это подходило как нельзя лучше, он уже вовсю работал над новыми римскими мотивами.

Зажигать керосинку практически не было нужды, даже по вечерам. Обычно Сварстад стоял на террасе за мольбертом, а Сигрид читала или шила в полумраке. Пока она не собиралась ничего писать, только размышляла над своей старой задумкой. Еще до того как начать работу над «Обездоленными», Унсет вынашивала план написать свою версию истории о рыцаре Ланселоте и королеве Гиневре. Будучи в Англии, она собрала довольно много материала. Но стопки книг пока лежали нетронутыми, она не торопилась приступать к работе. Сейчас все ее внимание было обращено к их с мужем общему творению — будущему человеку. Да и материальное положение позволяло расслабиться и просто наслаждаться жизнью. Сидя на своем любимом диванчике на террасе, попивая чай, она с удовлетворением писала Дее: «Моя книга расходится на ура — напечатали уже третье издание. И это замечательно — ведь в следующем году мне, конечно, будет не до писательства»[219].

Она мечтала о том, как будет сидеть «на благословенной террасе, где мы с любимым познакомились, и ребенок будет целыми днями наслаждаться солнцем». За несколько недель до родов она наконец решилась сообщить о своей новости Нини. Она писала, что надеется — у нее будет мальчик, девочку она себе не простит. «Мне так нравится ее веселый остроумный тон», — записала Нини в дневнике[220].

Первое Рождество с Андерсом, последнее — без детей. Как никогда Унсет радовалась при виде рождественских яслей, заполонивших Рим, и восторженному настроению детей в ожидании праздника. Как никогда оно совпадало с ее собственным. К Рождеству Сварстады накупили себе удивительных подарков: не ясли, но корзинку для младенца, мягких фланелевых пеленок, малюсеньких рубашечек.

Матери и сестрам были посланы заботливо выбранные в Париже и Лондоне подарки, а также поздравления, но ни слова о предстоящем великом событии. По письмам также нельзя было понять, что она думает о тех, других детях, оставленных в Норвегии. Однако любимый Андерс не мог не вспоминать о них, и она это замечала. В своем рождественском письме Дее Сигрид делится с подругой тем, о чем ей трудно завести разговор с мужем: «У него ведь остались трое маленьких детей, которых он по-прежнему страстно любит и о которых переживает, тем более что остались они не в любящих руках. Бедняжки, они родились при несчастливых обстоятельствах — и ведь это сводные сестры и брат нашего малыша. Мне вообще кажется таким странным, что у моего ребенка есть сестры и брат в Норвегии, — Бог знает, как все сложится потом»[221]. И все-таки письмо заканчивается «большим приветом от меня, невероятной счастливицы».

Только когда доктор предупредил, что до предполагаемых родов осталось менее двух недель, Сигрид решилась оповестить своего главного союзника в семье. «Дорогая Сигне, уж и не знаю, удивишься ли ты этому письму. В нашей воспитанной семье ведь не принято показывать друг другу, что мы узнали от других о касающихся нас „новостях“. Так что вполне возможно, что ты уже давно все знаешь. Как бы то ни было, на всякий случай хочу лично тебя подготовить к тому, что где-то в начале февраля Андерс пришлет тебе телеграмму с сообщением, что у нас родился сын[222] (надеюсь, это будет сын)».

Унсет опасается, что сестра состроит ту же мину, что и два года назад при известии, что Сигрид влюбилась в художника Сварстада и что они «собираются соединить свои судьбы». Но страхи страхами, а инструкции по обращению с матерью она дает довольно уверенно: «Теперь у тебя есть время подготовиться к тому, как это подать маме! Конечно, после того, как все закончится». И с привычной язвительностью комментирует предполагаемую реакцию матери: «Она, бедняжка, будет рыдать в три ручья. И так-то не очень любит малышню — ну а я к тому же поторопилась, что и говорить». Сигрид припоминает, что мать поначалу не одобряла ни Сварстада, ни «Пенни», ни новый комод из березы, однако со временем научилась ценить ее «приобретения»… Еще она пишет, что все это время была совершенно здорова, только под самый конец слегка заболело горло, и что она в полной мере наслаждается своим положением.

Унсет уже договорилась с акушеркой-немкой и волновалась только из-за погоды. Если похолодает, придется зажигать керосинку, а от нее в комнатах спертый воздух. Но пока что новый год радует теплом, и вдоль Испанской лестницы уже расцвели миндальные деревья. В конце письма она все же признается, что рожать в чужой стране — не большое удовольствие, и она, естественно, испытывает смешанные чувства, будучи в такой момент оторванной от родных. С другой стороны, она постеснялась бы показаться на людях с матерью и сестрами в своем теперешнем положении. Жаль, конечно, что они еще не скоро увидят новорожденного, ведь она вряд ли покинет Италию прежде, чем ребенку исполнится хотя бы полгода. Да и работы полно.

Сигрид излагает свой план, который, по ее мнению, должен прийтись по душе Шарлотте: почему бы той не посетить Рим — через тридцать два года после ее собственного медового месяца? Сигрид с удовольствием приняла бы ее. Разве сестре не кажется, что «мама может приехать сюда сама»? В постскриптуме Сигрид подчеркивает, что непременно хочет сына. Сестра должна согласиться: «Хорошо ведь, если в семье появится мужчина — хотя бы для разнообразия?»[223]

Сын Сигрид Унсет появился на свет 24 января. «Очень неприятная вещь», — написала она Дее о родах шесть дней спустя. Тогда она все еще лежала в постели в доме своей немецко-итальянской акушерки. Мальчик весил пять килограммов, и счастливая мать не могла удержаться от похвальбы: «Все, кто его видел, в один голос утверждают, что никогда не встречали такого красивого, здорового и крепкого новорожденного. Стало быть, это не только мне одной так кажется». Они назвали его в честь Деи, пишет она, и объясняет, как это вышло. Конечно, мальчик должен был получить имя Андерс, в честь отца. «В первый же день, когда я узнала о его существовании, решила: будет мальчик — назову его Андерс в честь отца». Но пришлось записать его как Андреа, ибо местные власти ни за что не соглашались на Андерса. Так теперь и стояло в документах: Андреа Кастус Сварстад[224].

Таким образом, первый внук в семье Унсет стал Андерсом, а не Ингвальдом. И с этим Шарлотте пришлось примириться, как и с прочими решениями дочери, которые она так часто принимала в последние годы, не спросив совета у матери.

Никогда ей еще не было так хорошо, писала Сигрид из Рима три года назад. Но теперь-то она знала: тогда это был просто первый лучик солнца, пробившийся сквозь тучи ее жизни. После долгих лет, заполненных работой в конторе, ночами за письменным столом, мыслями о самоубийстве, лет, проведенных в обществе одних только матери и сестер, после вялой влюбленности. При первом же намеке на что-то, отличное от засасывающей ее рутины, Сигрид ожила и расцвела. Три года назад в Риме она проводила дни и ночи в беспечных удовольствиях и чувствовала себя такой счастливой, что готова была целовать землю. Потом она обрела свою великую любовь, любовь без страха и упрека, свою страсть, исцеление, подлинную реальность. Теперь же, глядя на круглые щечки, прижимающиеся к ее пышной груди, она понимала, что счастье — это гораздо больше, чем одна только любовь, преступающая все законы. Никогда еще Сигрид не была такой сильной — и такой ранимой, как сейчас. Сейчас она твердо знает, что такое истинная любовь.

Впервые Сигрид Унсет ощутила всю полноту жизни. Ей было тридцать лет — как ей казалось, тридцать долгих лет. Но по сравнению с этим чудом все ее муки, вся ее борьба выглядели такими пустяковыми.

Безоблачное счастье. В этот момент она склоняет голову перед самым важным событием, которое ей удалось пережить, — чудом творения.

Бог знает, что будет потом.

ЛЮДИ НЕ АНГЕЛЫ

Будни

Рим, Кристиания, Ши.

Вся семья собралась на террасе. Мать закутала круглощекого малыша в ворох белых кружев, протянула драгоценный сверток любимому и велела ему стать в профиль в своей белой шляпе — таким она увидела его когда-то. Сигрид Унсет собирается сфотографировать своих Андерсов. Она нажимает на кнопку, и вот резкий профиль и круглые щечки увековечены. Это случилось в один из ясных февральских деньков. Все прежние ее желания исполнились, пришло время двигаться вперед. Только бы солнце грело так же, как в декабре.

Супруги и забыли, как холодно здесь бывает, в особенности в продуваемой всеми ветрами мансарде, а ведь за теплой водой надо бегать с шестого на первый этаж. Не одна только лестница мучила Сигрид после родов. Она боялась, что у нее недостаточно молока для ребенка, ведь малыш терял в весе. Она то и дело расстегивала блузку и давала ему грудь.

Сварстад все время простаивал за мольбертом. Но по мере того как маленький Андерс расходился, сохранять рабочее настроение становилось все трудней. Под вопли мальчика даже излюбленный мотив больше не вдохновлял. На начатой картине мы видим колыбель и няню в ярко-красном плаще. Сварстад обожал красный цвет! В который раз Сигрид Унсет Сварстад восхитилась мастерством, с которым ему удавалось при помощи пронзительного красного цвета выделить нюансы остальных оттенков. На картине он изобразил ее и себя спокойно стоящими на заднем плане и опирающимися на перила. На деле же мансардная идиллия потихоньку сменялась легкой паникой.

Отчаяние матери росло с каждым новым визитом к немецкому врачу, которого ей порекомендовали. Врач подтвердил то, о чем она сама уже догадывалась: ребенок терял в весе. Все же она не могла поверить, что природа может быть настолько коварной, и вопреки совету врача не стала отлучать ребенка от груди. Вместо того чтобы успокоить молодую мать, врач порекомендовал ей перейти на детское питание «Нестле» и каждую неделю взвешивать мальчика. Однако Сигрид Унсет со свойственной ей основательностью засела за литературу об уходе за ребенком, а там в один голос утверждалось, что до шести месяцев давать детское питание не следует. Возможно, она усомнилась в точности приблизительной оценки веса новорожденного, что произвела акушерка, поэтому и не совсем поддалась панике при известии, что он весит четыре с половиной килограмма. А это на полкило меньше, чем при рождении! Она была в отчаянии; в довершение всего мальчик плакал не переставая.

Ей казалось, что перед ней разверзлась пропасть. За считанные недели фру Унсет Сварстад превратилась в несчастную беспомощную женщину, отчаянно тоскующую по дому. Помимо беспокойства о ребенке, оставались еще бесконечная стирка, постоянная беготня вверх-вниз по шести крутым лестничным пролетам, холодный ветер, выдувавший из мансарды тепло от керосинки и двух спиртовок. Готовить она не умела — в ее доме всегда была прислуга, и она привыкла приходить к уже накрытому столу. Она с радостью ожидала возможности попробовать творческие силы и в кулинарии, однако, к своему разочарованию, обнаружила, что времени хватает только на блюда на скорую руку. Вроде свиных котлет, бифштекса, яичницы и макарон с ветчиной и артишоками. А в этом, как она жаловалась Нини Ролл Анкер, ничего «увлекательного» нет[225]. Служанка, обещавшая помочь со стиркой и уборкой, через две недели испарилась. Когда оказалось, что и пеленки не успевают высохнуть и не во что перепеленать ребенка, у Сигрид Унсет опустились руки.

Насколько она хорошо себя чувствовала во время беременности, настолько теперь ей было плохо. Ей легче было взбираться по этой крутой лестнице на последнем месяце беременности, чем сейчас. В марте Сигрид снова просит Сигне приехать к ней в Италию, да что просит — умоляет, обещая даже оплатить билет. Однако, по правде сказать, и с финансами дела у молодоженов обстояли вовсе не блестяще. «Обездоленные» продавались хуже, чем «Йенни», — впрочем, на другое Унсет и не рассчитывала, и вообще, согласно первоначальному плану, она собиралась сделать паузу в работе, пока будет кормить ребенка грудью, а зарабатывать в это время должен был Сварстад. Принимая во внимание две успешные выставки, множество заказов и отличный рабочий темп, показанный в прошлом году, у него были все основания предполагать, что он сможет обеспечивать всю маленькую семью. Однако для работы он нуждался в покое, а покоя как раз и не было. Редко когда и Сигрид удавалось записать какую-нибудь мысль для будущих эссе или романов. Редко какое внешнее событие нарушало замкнутый круг, по которому двигались супруги, и отвлекало их от личной драмы, разыгрывающейся на террасе.

Таким исключением было, например, известие о трагической судьбе экспедиции Скотта на Южный полюс. На Сигрид большое впечатление произвели мужество и сплоченность, с какими Скотт и его люди встретили свою судьбу. Она отметила это в своей записной книжке как пример истинно цивилизованного поведения, что составляет самую основу человеческой культуры, и при первой же возможности вернулась к нему.

Мальчик привык к тому, что издерганная мать берет его на руки при малейшем писке. И он кричал, заставляя укачивать себя день и ночь. И с каждым днем худел. В глазах матери застыла тревога. Она снова обратилась за советом к повитухе. Та посоветовала взять кормилицу. Но на это Сигрид Унсет Сварстад пойти не могла. Она написала автору книги «Первый возраст ребенка — от нуля до шести». Доктор Эйнар Рандерс посоветовал ей вернуться домой как можно скорее, пока не наступила жара. Что еще мог посоветовать известной — и столь встревоженной — писательнице добросовестный врач? Дома, куда можно было бы вернуться, у нее не было, пришлось опять просить приюта у матери. Унсет обратилась в «Аскехауг» за деньгами на билет, и ей тут же перевели 500 крон.

Три года назад она писала Нильсу Коллетту Фогту, что от счастья и благодарности готова целовать землю. В теперешнем письме она сообщала другу, что чувствует себя несчастнейшей из женщин. Но все равно добавляла, что дорожит любым приобретенным опытом. Прежде существование казалось ей тоскливым, теперь же она изо всех сил боролась за новую жизнь. В конце апреля она садится на поезд, не почтив цветущую итальянскую весну ни единым взглядом; ее внимание целиком поглощено хнычущим малышом. Отец ребенка остался наверстывать упущенное — только сейчас у него дошли руки до большого лондонского холста.

Шарлотта Гют Унсет, встречая измученных путников на вокзале, наверняка вспоминала свое собственное бегство из Рима в 1882 году, когда на последнем месяце беременности и с больным мужем на руках вернулась домой. Теперь, тридцать один год спустя, она разворачивала сверток с тощим и сморщенным внуком Ингвальда Унсета. Должно быть, у Шарлотты мелькнуло в голове, что Рим не всегда приносит счастье. Но тут, вопреки печальным мыслям двух женщин, малыш Лидере ожил, одарил их слабой улыбкой и тут же целиком завладел их вниманием. Доктор Рандерс нашел, что мальчик совершенно здоров. Скоро щечки у малыша вновь округлились, и счастливая мать могла гордо демонстрировать его друзьям и знакомым. По собственному выражению, она «как сыр в масле каталась».

Сварстад, надеясь, что его любимая модель скоро вернется к своим модельным формам, купил ей черное шелковое платье. Но после родов счастливая мать так поправилась, что влезть в римское платье больше не представлялось возможным. Поэтому платье было отдано стройной Сигне — будет в чем ходить по вечеринкам, а фру Унсет Сварстад потихоньку принялась обдумывать устройство семейного гнездышка для своих мужчин.

Писательница Сигрид Унсет тоже не сидела сложа руки. На столе снова появилась записная книжка, практически заброшенная со времен Хаммерсмита. Унсет собиралась с мыслями для собственного, полемического толкования четвертой заповеди «Почитай отца твоего и мать твою»{20}. Мишенью она снова выбрала современное общество, слишком поверхностно толковавшее понятие свободы. Нини Ролл Анкер Сигрид объяснила, что, по ее мнению, заповедь «обязывает родителей вести себя таким образом, чтобы дети действительно испытывали почтение к матери и отцу»[226]. О том, обсуждала ли она эту тему со Сварстадом, она ничего не сказала подруге. Однако по возвращении домой сознание того, что у ее маленького сына есть сводные сестры и брат, которые тоже ждут отца, вернулось к ней с новой ясностью. Было что обдумать и над чем поработать. Не хватало только необходимого для работы покоя. Сначала она должна была создать домашний очаг, который, как ей казалось, обеспечит необходимую платформу для дальнейшего труда.

В отсутствие Сварстада она находит маленький домик в Ши, и сейчас трудно сказать, насколько это было исключительно ее собственным решением или, может быть, они обговорили что-то заранее. В любом случае Сварстаду требовалась мастерская в городе, а Сигрид пока занялась обустройством двух комнат их будущего совместного жилища. Жилище это представляло собой первый этаж маленького домика, спрятавшегося в еловом лесу, плюс заросшая зеленью веранда, с печным отоплением и без водопровода. Одна комната отводилась под спальню, другая служила столовой и одновременно рабочим кабинетом Сигрид: там в углу она поставила свой письменный стол. Перевезла в дом комод из березы и прочие предметы обстановки, которые давно тайком собирала, подновила некоторые старые вещи. Нини она не без кокетства жаловалась, что «ужасно боится предстоящего дебюта в роли домохозяйки»[227].

Лето проходило в атмосфере радостного созидания — новый дом обретал форму на глазах, а еще больше радости доставлял бойкий малыш, по чьей милости у матери было так мало необходимого для работы покоя. Из издательства интересовались, действительно ли она решила отказаться от писательской карьеры в пользу обязанностей жены и хозяйки дома? «Фрёкен Ф. убеждала меня, что никакой брак не стоит таланта», — признавалась она Нини Ролл Анкер[228]. Со всех сторон Сигрид Унсет получала подтверждения своей принадлежности к литературным кругам. Ей пришло уже второе по счету письмо от ведущего датского критика и исследователя литературы Георга Брандеса. Когда-то в ранней молодости она читала его работу о Шекспире, а теперь маститый критик сообщал ей, что внимательно изучил всё ею написанное. Правда, он делает пару замечаний относительно опечаток и не очень высокого мнения о стихах: «Хуже всего Вам удались стихи — не очень мелодичные, да и технически несовершенные». Зато после прочтения «Счастливого возраста», что по настоянию Унсет послал ему директор ее издательства Вильям Нюгор, Брандес делает вывод: ей хорошо знакомы темные стороны жизни. По его подсчетам, молодая писательница целых три раза обратилась к теме самоубийства[229].

Как она отреагировала на это письмо? Возможно, ей пришло в голову, как сильно борьба за жизнь изменила ее, насколько далека от нее теперь мысль о самоубийстве? Уже в первом письме Брандес выражал удивление некоторыми особенностями ее творчества, например известной грубостью языка персонажей из кристианийской среды. В ответном письме Унсет объясняла, что с детства отлично осознавала разницу между языком образованного слоя, которым говорили у нее в семье, и тем, какой она слышала на улице — и какому пыталась подражать. Она признавалась критику, что очень страдала из-за того, что так сильно отличается от других детей, и по этой причине ее «дразнили и высмеивали. С тех самых пор я сохранила привязанность ко всему естественному, будничному, обыденному — вульгарному, если хотите»[230]. На ее взгляд, то, что она в детстве и юности сменила столько адресов в Кристиании и близко познакомилась с представителями самых разных слоев, являлось одним из главных ее преимуществ. Мало кому из писателей удалось настолько хорошо изучить жизнь мелкой буржуазии, полагала она.

В следующем письме Брандесу Сигрид Унсет оправдывает свои «языковые особенности» так: «Когда я пишу, я думаю только о тех, о ком пишу, и естественно, я стараюсь делать это хорошо»[231]. Будут ли ее читать в Дании — этот вопрос не слишком ее занимал, в первую очередь ее интересовала читающая публика Норвегии.

Сварстад приехал в Кристианию только через три месяца. Еще час на поезде, потом двадцать минут пешком от железнодорожной станции до Сулванга — и гордая Сигрид Унсет могла продемонстрировать любимому их новый дом. Стоял прекрасный летний вечер. Был ли Сварстад потрясен тем, как много ей удалось сделать? Изумлен при виде того, как вырос и окреп Андерс-младший, каким он стал шустрым и требовательным в свои шесть месяцев? А природной силе его жены, кормящей матери, действительно оставалось только изумляться: ее молоко было таким густым, что врач даже посоветовал разбавлять его спитым чаем.

Сварстад показал законченную «Римскую террасу», картину, в которой нашла выражение его тоска по своей маленькой римской семье. На этом полотне при помощи необычной перспективы ему удалось передать любимый вид Сигрид на башни церкви Санта-Тринита-деи-Монти, к которой ведет знаменитая Испанская лестница. Няня вдобавок к красной блузе получила желтую шаль и фиолетовый передник. Корзинка с ребенком, цветы в горшках и соседские куры ярким контрастом выделялись на фоне так хорошо знакомого Сигрид, окутанного дымкой серого пейзажа. Возможно, при взгляде на две фигуры у перил — мужчину в светлом летнем костюме и соломенной шляпе, женщину в темном платье с коротким рукавом и белой шали — у нее вырвался вздох.

Лето в Ши подарило им несколько чудесных деньков — таких, какие она с детства любила. «Такие голубые, пронизанные жарким солнцем деньки, небосвод прочерчен перистыми облаками, а на горизонте кое-где появляются кучевые, что постепенно растут и принимают облик гор и свинцово-синих долин, сквозь которые пробивается красноватое сияние»[232]. Возможно, скинув одежду под «кустом, где черт освежевал козу»[233]{21}, она ныряла в воду, а Сварстад, в одной лишь шляпе и с трубкой в руках, наблюдал за тем, как она плещется? И если она и вспоминала о своих детских мечтах стать художницей и водила его с собой в дом Киттельсена, то не могла не восхищаться своим мужем, который действительно осуществил эту мечту. Картины, которые он привез из Рима, принадлежали к числу лучших его работ.

Сварстад снял мастерскую в Хаммерсборге, и началась повседневная жизнь. Повседневная или творческая? Судя по всему, Сигрид Унсет Сварстад твердо решила, что для нее одинаково важно и то и другое, и с таким же самообладанием, с каким она отдавалась творчеству, принялась созидать семейные будни. Она усердно варила варенье и закатывала его в банки, а параллельно с головой окунулась в дебаты о морали, контрацепции и нежелательной беременности, которые велись в то время на страницах газет.

Свою резкую статью она начинает с обсуждения дела об изнасиловании, о котором недавно читала. Будь у нее дочь, заявляет писательница, она предпочла бы для нее самую ужасную смерть изнасилованию. Мужчина, покусившийся на «мою честь или честь моих близких, должен умереть»[234]. Сигрид Унсет пишет, что женская чистота является бесценным сокровищем как для общества, так и для индивида и должна защищаться всеми возможными средствами. На ее взгляд, мужчины, обесчестившие девушек, отделываются слишком легким наказанием. Далее она обращается к теме, которую уже разрабатывала и в публицистике, и в художественной прозе, — а именно об отсутствии прямой связи между материнством и браком. Мать, считала Сигрид Унсет, всегда остается матерью, будь то в браке или вне брака. Главное, чтобы она была хорошей матерью. Если матери-одиночке не удается как следует позаботиться о своих детях, это еще можно понять и простить. Но для женщин, живущих в браке, которым грех жаловаться на материальные условия и которые при этом отдают детей на попечение других, — для таких женщин никакого прощения быть не может. Она подчеркивает, что в бедах матерей-одиночек во многом виновато общество. То, что оно уделяет больше внимания эмбриону, чем ребенку, уже появившемуся на свет, кажется писательнице очевидным проявлением двойной морали. Руководствуясь подобной логикой, Унсет не стесняется выступить в защиту абортов и контрацепции для слабо защищенных членов общества, с той оговоркой, что, конечно, гораздо лучше, если бы любого ребенка общество считало священным и неприкосновенным.

Нет, Сигрид Унсет не верит в святость материнства. Но она верит в собственную волю и серьезное отношение к материнскому призванию. Эбба, Гунхильд и Тронд, сводные сестры и брат ее малыша, все больше времени проводят в ее доме. Приходя на воскресный обед, они часто остаются на несколько дней. По всей видимости, Сигрид все больше мучает мысль о том, в каком трудном положении оказалась Рагна, родная мать детей. Согласно договору о разводе Сварстад брал на себя ответственность за «содержание и образование» старших девочек, в то время как Рагне давался двухлетний испытательный срок с тем, чтобы она доказала право на опекунство над младшим сыном Трондом. Как это формулировал договор от 11 октября 1910 года[235], «если она будет в состоянии взять на себя расходы по содержанию и образованию ребенка». Пока Сварстад и Унсет путешествовали, девочек отправили в пансионат, Рагна же почти все время нуждалась в помощи, чтобы прокормить себя и Тронда. Она работала продавщицей в газетном киоске на улице Карла Юхана, но плохо переносила типографскую краску и часто болела.

Согласно договору между бывшими супругами «по истечении третьего года фру Сварстад лишается прав на финансовую помощь». В то же время было очевидно, что Рагна менее, чем когда-либо, в состоянии самостоятельно заботиться о детях. Будущее всех четверых малышей находилось в руках семейства из Ши. Эббе исполнилось уже десять лет, и она с удовольствием помогала присматривать за Андерсом. Восьмилетняя Гунхильд, судя по всему, тоже обрадовалась новому маленькому братцу. Куда более проблематичным был четырехлетний Тронд. Новой фру Сварстад не оставалось ничего другого, как организовать быт большой семьи.

Она предъявляла высокие требования, и не только к себе, но и к другим. Ни одна служанка ее не устраивала. Ни одна из претенденток не годилась ни для помощи по хозяйству, ни для ухода за детьми. Наконец с четвертой попытки она-таки наняла фрёкен Ларсен, которой, по крайней мере, сразу же удалось поладить с малышом Андерсом. Однако еду фру Сварстад часто приходилось готовить самой. А когда все было готово, оставалось только дожидаться Сварстада, который мог и не появиться.

Он усиленно трудился сразу над несколькими полотнами — на носу была большая персональная выставка в Союзе художников. И для него время летело незаметно — случалось, он просто не успевал на поезд. Как она коротала часы ожидания, уложив спать маленького Андерса? Сидела и злилась на мужа или делала наброски к роману, что собиралась издать в следующем году? Впервые со времен дебюта она не выпустила осенью книги. Странное это было ощущение. Но ее все равно не забывали. Предложили место в Комитете по распределению стипендий при Союзе писателей.

Она согласилась, и поэтому раз в неделю ей приходилось ездить в город. Можно было даже устроить свидание с любимым мужем и переночевать у него, оставив дом на попечение надежной фрёкен Ларсен. Это были долгожданные передышки от хлопот по хозяйству и всевозможных мелких проблем, поглощавших все свободное время. Не говоря уже о том, что и ночи сделались слишком короткими для серьезной работы над книгой.

Сигрид, очевидно, было не до писания — она не писала даже Дее, хотя стольким хотелось поделиться! Столкнувшись в Союзе писателей с другом Нильсом Коллеттом Фогтом, Унсет с долей иронии охарактеризовала свое новое положение: «В душе я добропорядочная буржуазная домохозяйка, только вот практической сноровки и знаний явно не хватает»[236]. Потому-то пока и не доходят руки до всех тех идей, что ей хотелось бы воплотить на бумаге. «Ужасная штука», оказывается, этот законный брак: Сварстад зачастую просто молча, с легкой полуулыбкой наблюдает за ее хлопотами, а если все-таки им удается завести беседу, то не успеет она принять более-менее интересный оборот, как чем-то прерывается. Возможно, ему было трудно понять, зачем жена срывается поливать ревень и свежепосаженные овощи посреди разговора о совершенно других вещах? С головой бросается в домашние хлопоты вместо того, чтобы провести свободное время с ним? Но уж такой она была, с радостью занималась своим маленьким огородом, с радостью держала в голове тысячу разных мелочей — радовалась и когда лицо мужа изредка озарялось широкой улыбкой, и когда его взгляд задумчиво устремлялся вдаль.

Дом, который создала Сигрид, не мог похвастаться богатой обстановкой, зато «каждый предмет мебели был красивым и почти каждый — старинным»[237]. С особенным удовольствием Унсет играла роль хозяйки за накрытым белой скатертью столом в уютной, обшитой березой столовой. Она щедро угощала шарманщиков и весело болтала с соседями. Ее опять переполняли жизненные силы и вера в себя и свои творческие способности. С наступлением осени она насчитала во рту сына новые зубки. С радостным нетерпением Сигрид ожидала Рождества. Со Сварстадом теперь удавалось увидеться только по воскресеньям: с Нового года открывалась его выставка, и к тому времени следовало все подготовить.

Рождество стало для них откровением. Если их первое семейное Рождество прошло под знаком ожидания, то второе олицетворяло собой сбывшиеся мечты, и даже несколько больше. Мало того, что Сигрид наконец могла позвать мать и сестер, — их маленькая семья удвоилась. Дети Сварстада были приглашены праздновать Рождество с ними. Сигрид твердо решила считать троих детей от первого брака мужа желанными и полноценными членами своего семейства. Старших она описывала как «умненьких, красивых и милых девочек»[238], но их младший брат Тронд, бессмысленно отрицать, был «во всех отношениях слабо одаренным ребенком», хотя и он хороший мальчик. Вопреки первоначальному договору, по которому Тронд оставался с Рагной, он вот уже три недели подряд жил с новой семьей отца. Что до девочек, то их они собирались взять к себе навсегда. Новоиспеченная мачеха фру Унсет Сварстад и слышать не желала увещеваний более искушенной мачехи Нини Ролл Анкер. А ведь Анкер по своему опыту знала, что отец всегда сохраняет привязанность к детям и насколько мачехе, при всем желании, бывает трудно заменить родную мать. Все время, пока Сварстад не покладая рук работал для выставки, его дочери жили у соломенной вдовы Сигрид Унсет Сварстад. Целый год прошел с тех пор, как она сама создала что-то, приносящее доход. Зато благодаря хорошим отзывам критики ей дали новую стипендию.

Выставка в Союзе художников имела успех, что оказалось как нельзя кстати. Сварстад снова был на коне. Рецензент «Верденс ганг» писал, что выставка Сварстада «стала лучшим свидетельством мастерства этого независимого художника и показала, что он идет своим путем, не поддаваясь никаким посторонним влияниям»[239]. А консервативная «Моргенбладет» заявляла даже, что «Сварстад принадлежит к числу тех, кого впоследствии назовут великими, а на этой выставке представлены, возможно, лучшие его работы»[240]. Сигрид Унсет Сварстад так отозвалась о выставке в письме к Нини Ролл Анкер: «Да — выставка Андерса удалась на славу — даже самые консервативные газеты были вынуждены отдать ему должное <…>. Ну а молодые критики и не скрывали своих восторгов»[241]. Многие рецензенты обратили внимание на «Фабрики на берегу Темзы» и «Канал в Шарантоне»; в целом выставка стала итогом разных свадебных путешествий Сварстада и Унсет. Не обошлось и без любимой реки Акерсэльвы. Тем не менее, когда Сварстад пригласил ее поехать вместе в Париж — можно ведь оставить малыша Андерса на бабушку? — Унсет не смогла, даже на время, переложить свои новые обязанности на других.

Уже в феврале, со стипендией в кармане, Сварстад отправился в Париж. Сигрид же намеревалась приняться за дальнейшую разработку намеченной еще в Лондоне темы. Когда Студенческое общество обратилось к ней с предложением подготовить традиционный весенний доклад, она сразу решила, о чем будет говорить: о детях. Рабочее название доклада гласило: «Четвертая заповедь, или „Почитай отца твоего и мать твою“». Но если они ожидали услышать кроткую проповедь, то жестоко ошибались. Унсет собиралась отстаивать права ребенка, развивая аспекты, затронутые в полемическом окончании путевых заметок «Дети у Алтаря неба». Тема детства начала интересовать Сигрид с того самого момента, как сама она осознала конфликт, существующий между миром фантазий ребенка и миром взрослых. Возможно, в свое время она ощущала этот конфликт как духовное изнасилование, поэтому теперь ей хотелось выступить против неуместных попыток современных воспитателей совершить насилие над умом ребенка. В итоге получилась обширная рукопись, слишком длинная для доклада. Секретарь, извиняясь за, «к моему величайшему сожалению, неблагоприятный отзыв о Вашем докладе», пишет, что «доклад нуждается в сокращении и переработке». Его возражения изложены по пунктам, некоторые звучат почти как мольба, например, пункт 4: «Нельзя ли быть помягче с молодежью?» В других пунктах попросту предлагаются сокращения, замаскированные фразами типа «забавно, но не по существу» и «лишнее». Последовала раздраженная переписка, и наконец доклад был принят. Последними словами секретаря были: «Вот мое новое предложение. Безо всякого удовольствия жду Вашего ответа». Выступление назначили на 29 марта 1914 года[242].

После ее участия в так называемых дебатах о морали с именем Сигрид Унсет связывались определенные ожидания. Она была первой женщиной, выступавший с трибуны Студенческого общества, ранее безоговорочно принадлежавшей мужчинам. Всего год назад женщины получили право голоса на выборах в стуртинг{22}, а до этого, в 1910 году, — на выборах в органы местного самоуправления. Теперь еще один бастион мужского владычества готовился пасть. А виновницей должна была стать скандальная знаменитость, словно рожденная для ведения словесных баталий!

Зал был битком набит людьми и окутан клубами сигаретного дыма, когда в тот мартовский день 1914 года Сигрид Унсет взошла на ораторскую трибуну. Публике, особенно в задних рядах, пришлось напрячь слух, чтобы услышать каждое слово длинного и обстоятельного доклада. Остроумному газетному полемисту, Унсет явно не хватало столь необходимых опытному оратору хорошо поставленного голоса и четкости изложения. Вопреки ожиданиям многих, блестящего выступления не получилось.

Необычный доклад удостоился довольно сдержанной реакции в прессе. Самые доброжелательные рецензенты все же подчеркивали дарование автора: «Вчера на трибуну Студенческого общества впервые взошла женщина <…>. Конечно, ее нельзя назвать оратором в строгом смысле этого слова. Ее голос был едва слышен в прокуренном зале, и поэтому многие перлы так и не достигли ушей слушателей, однако и услышанного было довольно, чтобы понять: перед нами необычная личность, не просто умеющая мыслить, но и достаточно смелая, чтобы изложить эти мысли вслух. Ее доклад был настоящим фейерверком гениальных изречений»[243].

Более критически настроенные рецензенты были безжалостны: «Скучное блуждание по пустыне общих фраз и дефиниций, почерпнутых из словаря прописных истин, часть которых к тому же недопоняты и постоянно противоречат друг другу. <…> Столько логических вывертов — и все для того, чтобы в конце прийти к банальной воинствующей точке зрения. Редкий доклад, что и говорить»[244].

На следующий день Унсет повторила свой доклад перед женской аудиторией в «Хьемменес Вель»{23}. Газета «Нидарос» с комической серьезностью советует женщинам принять к сведению призыв писательницы проявить сочувствие и не закалывать шляпки такими длинными булавками, появляясь на столь многолюдных собраниях. Только везением, а отнюдь не здравым смыслом публики можно было объяснить то, что никто никого не покалечил в тот вечер[245].

Доклад Унсет получил широкий резонанс в газетах, а «Тиденс тейн» даже перепечатала его целиком. Если во время дискуссии о морали писательница больше всего нападала на институты церкви и образования, то доклад о четвертой заповеди в значительной степени являлся ответом коллеге по цеху Кнуту Гамсуну. Культ молодости и, соответственно, презрение к старости, свойственные произведениям и публичным высказываниям Гамсуна, давно уже вызывали у нее раздражение — с дебютного для нее 1907 года, когда Гамсун в Студенческом обществе выступил с докладом «Почитай детей твоих». Сигрид Унсет высказывает прямо противоположную мысль: родители не должны нянчиться с молодым поколением или тем более почитать его, но обязаны жить так, чтобы молодое поколение могло уважать и почитать их.

Свой доклад она начинает с истории Скотта и его спутников — то, как достойно они встретили свою судьбу, произвело на нее неизгладимое впечатление в тяжелое время, когда сама она боролась за жизнь своего ребенка. Их мужественное достоинство, по Унсет, является признаком истинной цивилизации — как «Кантика брата Солнца» Франциска Ассизского является признаком культуры: «Благодарю Господа за сестру нашу телесную смерть. Да будут благословенны те, кто следует воле Всевышнего и кому не страшна другая смерть». Сигрид Унсет считает, что эту молитву каждый должен носить в своем сердце, и далее пишет: «Целью культуры является сделать человека подобным Богу, научить различать добро и зло».

Она не стесняется в выражениях, нападая на современных «варваров», не умеющих распоряжаться культурным наследием; категорически не приемлет распространившееся заблуждение, что эротике или сексуальности можно обучить в школе: «Человеческая чувственность, то, как человек реагирует на проявления инстинкта размножения, в значительной степени обусловлено детством. <…> Мальчик, ни к кому не чувствовавший любви и доверия — будь то к матери, братьям и сестрам, другу или учителю <…>, превратившись во взрослого мужчину, неспособен любить жену и доверять ей». То же самое относится и к развитию женской сексуальности: «Девочка, незнакомая с физическим ощущением счастья, никогда не станет любовницей, вне зависимости от того, скольким мужчинам будет принадлежать». Вывод Унсет гласит: «Только то, что мы узнали в детстве, входит в плоть и кровь». Она приводит в пример Брута, «прекраснейший образ» Шекспира, и провозглашает целомудрие интеллектуальной добродетелью, неверность же, на ее взгляд, является одним из самых отвратительных грехов. В то же время разум заставляет ее признать, что жизнь, не запачканная неверностью, «к сожалению, явление малореальное». Она призывает родителей «воспитывать и наставлять», только так они способны завоевать уважение детей. Однако было бы ошибкой назвать Сигрид Унсет строгой пуританкой: «Люди, считающие, что эротика занимает чересчур большое место в современной литературе, глубоко заблуждаются — она занимает опасно мало места».

Вместе с тем Унсет твердо убеждена, что детям не следует читать подобные книги, — своим детям она запретила бы читать большую часть ею написанного, потому что в этих книгах «описываются отношения, пока недоступные пониманию ребенка, — точно так же я запретила бы им кофе, табак и алкоголь…». В то же время она выступает против слащавых детских книжек — «тюри», по ее выражению. Мысль, что такой должна быть литература для детей, является не меньшим заблуждением, чем идея о введении в школах сексуального воспитания.

От фальшивой буржуазной морали проку примерно столько же, сколько от канализационного люка: грех открытый или скрытый пахнет одинаково дурно, люк только облегчает жизнь окружающим. Развитие у ребенка врожденного инстинкта, помогающего распознавать добро и зло, возможно лишь при условии, если родители сами практикуют проповедуемую ими мораль, утверждает Сигрид Унсет. Думала ли она над тем, какой урок морали преподал Сварстад своим детям? Возможно, неприятные факты собственной биографии, сознание того, что она сама отчасти побудила мужа изменить жене, а отца — предать троих детей, способствовали заострению содержания доклада? А может быть, и нет. Может быть, перед нами просто пример неординарной способности мыслить принципиально и провокативно.

Сигрид Унсет предъявляет к себе немилосердно высокие требования как к матери, но не более снисходительна она и к сыну, чья жизнь всего год назад висела на ниточке: «Лучше уж мне увидеть своего сына лежащим мертвым и растерзанным на земле, что принадлежала его народу, когда он пал, чем живущим и борющимся в покоренной стране». Сын, отвернувшийся от своей матери и от своей родины, заслуживает проклятия, «другой смерти», выражаясь словами Святого Франциска Ассизского. Но, согласно той же безжалостной логике Унсет, «мать и отец, потерявшие право на уважение своих детей, заслуживают только их ненависти». Под конец доклада Унсет снова напоминает, что важно завоевать доверие ребенка, а не добиваться от него абсолютной искренности. Редко кому удается сохранить достоинство в старости, но: «Это лучшее, что человек может сделать для своих детей».

Ей не пришлось долго ждать ответа на свой вызов. Уже через день после выступления в Студенческом обществе в тронхеймской «Адрессеависен» появилось письмо районного врача Т. Херлофсена. Хотя ему и не удалось расслышать весь доклад как следует, потому что Сигрид Унсет — плохой оратор, все же он считает нужным возразить против ее нападок на сексуальное воспитание в школах. Местное врачебное общество недавно подняло вопрос о предупреждении опасностей и болезней, связанных с половой жизнью подростков.

Газетная полемика предоставила Сигрид Унсет счастливую возможность снова взяться за меч и подробнее разъяснить свою точку зрения. По ее твердому убеждению, сексуальное воспитание, лишающее половую жизнь «мистического очарования», является «насилием над детским целомудрием»: «как раз потому, что мистическое не является естественной характеристикой половых отношений, мы и создали эту тайну из всей земной грязи и вознесли ее выше звезд»[246]. На ее взгляд, неведение вряд ли становится причиной катастрофы: «К сожалению, мне известно о довольно многих жизнях, разрушенных чувственностью, но ни в одном случае причиной тому, прямо или косвенно, не было неведение относительно опасностей, что таит в себе сексуальность».

Дискуссией заинтересовались и газеты в Осло. 24 апреля 1914 года «Тиденс тейн» опубликовала последний ответ Унсет доктору Херлофсену под заголовком «Насилие над детским целомудрием», где писательница вновь обращается к своему личному опыту: «Я лично была знакома с физически развитыми восемнадцатилетними девушками, которые имели весьма слабое представление о сексе, — и детьми одиннадцати-двенадцати лет, обладавшими болезненной чувственностью и, судя по всему, безнадежно развращенными с точки зрения морали»[247].

Разделавшись с противниками, Сигрид Унсет решила заняться двумя важными для нее задачами. Во-первых, вспомнить о личной жизни, что в последнее время ушла в тень, и провести весну со Сварстадом в Париже и, во-вторых, вернуться к творчеству. Рукопись нового романа росла и обещала превзойти в размерах все до сих пор написанное. Писательница собиралась назвать книгу «Весна» — прекрасное слово для любых начинаний и особенно значимое для ее нового повествования.

А в ее жизни, казалось, все только начиналось. «Я ужасно скучаю по мужу», — писала она своим торопливым почерком, и эта тоска выдает, что без него ей и весна не весна. Он уже три месяца в отъезде[248].

Наконец-то она собралась написать Дее. Прошло больше года с тех пор, как она отправила последнее письмо подруге. Тогда она наметила планы на будущее: переселиться за город, завести дом, сад, собаку и кур, и прежде всего — ребенка. Можно сказать, что ей удалось осуществить свою программу в рекордные сроки. Однако новая жизнь оказалась исполненной противоречий, а они возникали все чаще. «Ах — никогда не думала, что замужество такая трудная штука! Хозяйство, уход за ребенком, к тому же надо присматривать за падчерицами и пасынком — и еще я выступала весной с докладом (и получила массу удовольствия), а потом участвовала в бурной газетной полемике»[249].

Как раз той весной Сигрид Унсет обнаружила, что две ее главные привязанности находятся в неразрешимом конфликте: любовь заставляла ее стремиться к мужу, в то время как материнский долг повелевал оставаться с ребенком. Она сама была поражена, когда поняла, что разрывается между мужем и сыном. Дее она рассказывает, что уже три месяца как в разлуке с любимым, но: «Конечно же, я не могу надолго оставить малыша Андерса одного». Без мужа тоже тяжело: «Через две недели я поеду за ним»[250]. Сигрид планировала передать сына на попечение матери и пожить несколько недель со Сварстадом, но заранее переживала вынужденную разлуку с маленьким: «Как жаль, что приходится выбирать между одним и другим». Возможно ли было повторить их со Сварстадом первую, запретную, весну в Париже?

Казалось, супругов снедало беспокойство. Потому что вскоре они направились прямиком домой, намного раньше, чем планировали, и даже не стали встречаться с Деей в Копенгагене, как изначально предполагала Сигрид. Дома же малыш Андерс выказал матери свое недовольство — какое-то время отказывался ее замечать. Но потом он снова превратился в «избалованного маменькиного сыночка», яростно защищавшего свои права на мать от конкурентов, будь то Сварстад или сестры: «Он набрасывается на них со своими маленькими кулачками и кричит: „Мама — мое, мама — мое!“»[251]

Времени на работу над рукописью катастрофически не хватало. Писательница задумывала широкую панораму событий и характеров, и вновь вела своих героев к полному краху. Допустит ли она на сей раз, чтобы любовь одержала победу? Простые отношения, всепоглощающая страсть. Снова любовь грозит опасностями. Помимо знания о судьбоносной amour passion, теперь она обладала и новым опытом, который нельзя было приобрести из книг. Это был опыт чувства сильнее страсти и сильнее чувства долга, чувства, что, например, заставляет человека покинуть любовное гнездышко в Париже.

«Родители были настолько поглощены своими страстями, что им было не до детей, не до семейного очага, который они сами когда-то создали»[252]{24}, — писала она о родителях Торкильда и Акселя, в то время как сама она не сомневалась, что уж у нее-то все будет по-другому. Ее ребенок для нее важнее тоски по мужу. Это было последнее открытие, которое она сделала в Париже. В «Весне», используя различных персонажей и разные углы зрения, писательница вновь возвращается к характерным для своего творчества темам: самоубийству, катастрофическим супружеским изменам, рождению нежеланного и мертвого ребенка.

Унсет карает главного героя, Торкильда, венерической болезнью — за то что он следует своим инстинктам. Не избегает наказания и другая главная героиня, Роза Вегнер, — за неспособность к любви, за неспособность следовать своим инстинктам. «И он понял, что и та, которую он страстно любит, ее красота, доброта, свежесть, были такими же реальными и земными, как и все невзгоды в его собственной жизни»[253]{25}. Мрачную и пессимистическую атмосферу нарушают лишь столь любимые Сигрид Унсет описания природы, переносящие читателя на берега речки Гаустадбеккен, во всю ту красоту, что в свое время разбудила ее собственное эстетическое чувство: «На одном из уступов холма он бросился на землю, зарылся лицом в белый ковер фиалок и прижался губами к пахучей благоухающей земле. Он никогда не догадывался раньше, что вся красота, существующая в мире, заключена в телесном, в ощущениях, которые нужно завоевывать»[254]{26}. И с тем же безошибочным инстинктом, позволяющим ей описать радость человеческой плоти, тянущейся к солнцу, она показывает обнаженного Торкильда, медленно плывущего к скалам. Этим романом Унсет хотела закрепить свою репутацию писателя, умеющего воссоздавать чувственные ощущения.

Дома ее положительных героев всегда полны света и цветов — судя по всему, эстетика в оформлении домашнего очага столь же важна для Унсет-литератора, сколь и для Унсет — «буржуазной домохозяйки» из Ши. В определенном смысле такую идеальную фигуру автор создает в образе матери Розы, фру Вегнер: «И все, что было в ее доме, несло отпечаток роскоши и аристократичности, блеска, проистекающего от ее духовного богатства, блистательной фантазии и потрясающей силы воли»[255]{27}. Фру Вегнер — женщина, последовательная в решениях и поступках: «Этот мужчина, ставший отцом ее ребенка, и остался для нее единственным, потому что их отношения, в результате которых явилось на свет ее дитя, были для нее, не могли не быть единственно значимыми»[256]{28}. Однако в ее характере есть черты, не позволяющие ей превратиться в скучное воплощение всех добродетелей, — в чем-то она сродни женщине, что не так давно выступала с трибуны Студенческого общества: в своих воззрениях фру Вегнер «строго консервативна и головокружительно радикальна»{29}.

Работа над книгой протекала в очень сложной домашней обстановке. Писательница Унсет неизбежно вступала в конфликт с Унсет — методичной домохозяйкой и матерью. «Я не хочу вести богемное существование — хотя бы ради детей», — писала она другу Нильсу Коллетту Фогту[257]. Но в то же время признавалась, что все — начиная со стирки и заканчивая приготовлением обеда — «чертовски мне мешает». Конечно, ей было не привыкать работать по ночам, но в теперешних условиях единственным решением оказалось отправить маленького Андерса к матери, а самой устроиться в каком-нибудь пансионате с готовым питанием.

На сей раз ее выбор пал на пансионат Анне Куре на Воксен-холлене. Оттуда можно было добраться до города на трамвае и погулять с ребенком в парке, что она и делала пару раз в неделю. Сигрид признается Дее, насколько болезненно для нее такое положение вещей: «Когда я появляюсь в дверях, он кричит от радости, а каждый раз, когда собираюсь уходить, плачет так, что у меня сердце разрывается»[258]. Она также пишет, что на протяжении целого года «работала, ухаживала за малышом, по большому счету готовила всю еду, шила и штопала на двоих маленьких детей — мой пасынок жил со мной почти все время»[259]. Конечно, у нее была прислуга, но теперь оказывается, что прислуга никуда не годится. Сигрид говорит, что хотела бы привести нервы немного в порядок, и в общем-то не сгущает краски, описывая свое тяжелое положение. По старой дружбе она просит Дею об одной услуге: не могла бы она срочно проверить правильность кое-каких выражений на шведском в новой рукописи? О том же, куда девались трое остальных детей, пока она была в отъезде и теперь, когда жила в пансионате, в письме ни слова.

Приятное разнообразие внесло появление коллеги Нини Ролл Анкер — ее бездетная подруга тоже решила ненадолго составить ей компанию в пансионате. Они встречались за едой и по вечерам. По утрам же две известнейшие писательницы Норвегии работали — каждая над своей рукописью.

Перед Рождеством книга Унсет с помпой появилась на прилавках, к радости большой постоянной аудитории писательницы. Хотя роман и стал самым значительным произведением осеннего сезона, по мнению въедливого Карла Нэрупа, не все персонажи получились у Сигрид Унсет убедительными. Да и название «Весна» он посчитал ироническим, наподобие «Счастливого возраста». Критик задается вопросом, здесь ли читателю предлагают искать альтернативу «Йенни»[260]. Другие рецензенты отмечают, что теперь Сигрид Унсет «оправдала надежды друзей: она отнюдь не собиралась становиться чьим-то эпигоном и бытописателем нравов богемы. <…> Остались в прошлом бурные эмоции — „Весна“ написана в значительно более спокойном тоне»[261].

Кое-кто упрекает писательницу за фрагментарность композиции, но зато ее описания Кристиании пришлись по душе всем. Снова она доказала, что как никто другой знает город и горожан. Рецензент «Дагбладет» Эйнар Скавлан иронизирует над литературным развитием Унсет: «Когда-то Сигрид Унсет писала маленькие, тоненькие книжки. Стройные, что твои юные девушки, — и такие же очаровательные и беспомощные одновременно, полные юношеской горечи и беспокойства, мечтательной тоски и отчаяния, но в то же время с ноткой протеста, призыва к бунту». По мнению Скавлана, увеличение объема не стало признаком зрелости таланта — все равно как если бы одну из ранних новелл Унсет положили в воду, и она разбухла до размеров толстого романа: «Содержание не стало богаче, скорее беднее, потому что важные моменты разбавили ненужной болтовней»[262]. Возможно, негативная критика отчасти объясняется раздражением, которое Сигрид Унсет вызвала у культуррадикалов своей неполиткорректностью. Например, в уста героини романа Розы Вегнер она вкладывает фразу: «Ты принадлежишь ему, как кольцо на его пальце, он может взять тебя и носить повсюду с собой или отложить в сторону. И все это будет неважно, главное — ты принадлежишь ему…»[263]{30}. Эти слова были только отголоском мыслей, которые она высказывала еще после первой поездки с любимым в Париж. Слова, верность которым она подтвердила, надев на палец его кольцо, и которым старалась соответствовать в жизни и творчестве. Теперь она уже знала, что «там, где в супружестве царит Великий Эрос, великая страсть, она приносит не меньше вреда здоровью и счастью, чем венерические болезни»{31}, — так говорит в романе «Весна» умный доктор[264].

Из своего собственного опыта она извлекла еще одну новую мудрость: невозможно жить своей жизнью, не вмешиваясь в жизнь других. Под этим новым углом зрения и ее «украденное у судьбы счастье» представало в новом свете. А ведь у Сигрид Унсет Сварстад все еще было только впереди.

Желать всего

Ши, Синсен.

Можно ли создать в доме атмосферу вечного праздника? В новой книге она позволила любви победить. После напряженного труда Сигрид Унсет Сварстад была как выжатый лимон. Зато книга опять принесла неплохой заработок.

До конца года Сварстад успел принять участие еще в одной выставке и тоже был доволен результатами. Правда, основную долю внимания перетянули на себя молодые художники, зато его работы удостоились хвалебных отзывов. Особенно удачными оказались римский пейзаж «Виа Бокка ди Леоне» и римский же портрет Сигрид Унсет, а также «Овощной рынок в Брюгге» и Темза с ее фабриками. Его дети все больше времени проводили в Ши, сам же он по-прежнему разрывался между Ши и мастерской в городе. Зимой начало казаться, что домик в Сулванге как будто съежился и уменьшился в размерах. В мире свирепствовала страшная война, о поездках пришлось надолго забыть.

Где-то в начале 1915 года Сигрид Унсет ощутила в себе движение новой жизни. Теперь надо было и быт семьи планировать по-новому. Как устроить его так, чтобы оба родителя могли работать и при этом обеспечить всем детям надлежащий уход? Потому что если оба не будут работать, никакого дома не получится — денег не хватит. Что думал Сварстад — был ли с ней согласен? Разделял ли ее амбициозные и бескомпромиссные планы по отношению к дому и семье?

Беременная Унсет была в боевом настроении, и на сей раз ей под руку попался Кнут Гамсун. Свое полемическое выступление в газете она начинает с заявления: «Заранее разрешаю г-ну Гамсуну отнестись ко мне без понимания»[265]. Ее письмо направлено в защиту детоубийцы. Незадолго до этого Кнут Гамсун опубликовал статью под названием «Дитя», в которой выступал за строгое наказание для детоубийц. Его возмутило, что юную мать-виновницу осудили всего лишь на восемь месяцев лишения свободы, он требовал смертной казни для обоих родителей: «Повесьте их! Повесьте их обоих! Очистите от них человечество!»[266] Но что знал Гамсун о женщинах, неспособных содержать своих детей? Сигрид Унсет считала, что может понять отчаяние, заставляющее мать лишить жизни своего ребенка; по ее мнению, оно диктовалось материнским инстинктом, столь же сильным, как и у тех, что «как львицы готовы сражаться за свое потомство». Она описывает «живое беспокойное счастье», что чувствует уже второй раз в жизни и что порой будит ее посреди ночи. И призывает тех, кому посчастливилось приложить ребенка к груди, к пониманию. Кто может взять на себя право осудить женщину, вынужденную «зарабатывать на пропитание себе и ребенку» и поэтому неспособную ухаживать за ним самой? С жестоким реализмом Унсет описывает муки тайных родов, муки несчастной женщины, что не видит для себя ни малейшей надежды и в отчаянии может убить ребенка, как «делали женщины всех народов и во все времена».

Об отцах детей, оставляющих женщин с детьми на произвол судьбы, она предпочитает молчать: «Пусть мужчинами занимается их собрат-мужчина г-н Гамсун». Неужели ей не приходило в голову, что ее сарказм может задеть и Сварстада? Ведь если судить по этой статье, ее симпатии скорее на стороне необеспеченных женщин вроде Рагны Му Сварстад, которая практически была не в состоянии позаботиться о своих детях, чем на стороне бросившего жену с тремя детьми Сварстада. Задумывалась ли над этим Сигрид Унсет Сварстад?

Неделю спустя она публикует новую статью, подлиннее, где обсуждает предложенные недавно законопроекты, гарантирующие право наследования незаконнорожденным детям. Писательница всецело поддерживает такие законы, однако у нее есть что сказать по этому поводу. Она опять напоминает, что «никакой закон не в состоянии внушить чувство родительской ответственности мужчине — или женщине, — которые его лишены. <…> Никакой закон не в состоянии обеспечить ребенку отцовскую любовь». Проницательная реалистка, Унсет не поддавалась иллюзиям — всегда найдутся желающие злоупотребить удобным законом, но самое важное будет соблюдено: «Сказано, что ребенок не должен расплачиваться за грехи своих родителей. Тем не менее в том-то все и дело. Дети всегда расплачиваются за все грехи и глупости, что совершают родители. Именно дети страдают больше всех»[267].

В марте появилась ответная атака Гамсуна: «Да как она смеет строить из себя бог знает кого! По-моему, воззрения фру Унсет вовсе не являются такими уж нестандартными и непостижимыми — если взять на себя труд извлечь их из-под покрова ее напыщенных речей»[268]. Гамсун полагал, что «фру Унсет» заблуждается в своем анализе поведения детоубийц: «Перспектива приличного срока может основательно их прищучить, не говоря уж о перспективе веревки — веревка прищучит самым решительным образом». И отмахивается от ее аргумента, что все без исключения детоубийцы исправляются, отбыв положенный им срок: по мнению Гамсуна, если уж женщина родила, то тем самым взяла на себя материнские обязанности. Хотя он и подверг Унсет самому обидному осмеянию и как писательницу, и как женщину в своем открытом письме, многие читатели были склонны согласиться с ней. А она в продолжение дискуссии замечала, что Гамсун не хочет понимать причины подобных трагедий, коренящиеся в общественном неравенстве.

И по-прежнему утверждала, что расплачиваться за все приходится прежде всего детям. Этой закономерности не удавалось избежать ни одному родителю. Включая ее саму. Такими были ее публичные заявления, а наедине со Сварстадом она продолжала настаивать, что они обязаны взять на себя воспитание всех его детей. Возникали ли между ними из-за этого трения? Во всяком случае, в сохранившихся письмах близким она эту тему почти не затрагивает. Однако по некоторым намекам можно понять, что Сварстад был не в восторге от ее идеи большой семьи. В соглашении о разводе черным по белому написано: с Рагной остается младший сын Тронд, в то время как отец берет на себя опеку над дочерьми. Обычно он отправлял их в какой-нибудь дешевый пансионат или в приют Евгении. Как бы то ни было, Сварстад соглашался с тем, что им стоит найти дом побольше и поближе к центру. Тогда можно будет вести нормальную семейную жизнь, почаще обедать вместе, а ему не придется больше ночевать в Союзе художников.

Словно чтобы призвать силы, переполнявшие ее, молодую новобрачную в Лондоне, Сигрид достает книги, которые собирала тогда, чтобы написать историю о рыцаре Ланселоте и королеве Гиневре. И с той же радостью, какую она испытывала при виде своего растущего живота, Унсет погрузилась в средневековые повести. Ей предложили переложить эти британские саги на норвежский язык. А она их любила больше всего, если не считать старинных скандинавских баллад.

Коллеги-писатели, встречая ее, беспокоились, что она всегда стремится успеть переделать дела, требующие как минимум двух дней, за одни-единственные сутки. Как-то столкнувшись с волочащей тяжелые сумки, задыхающейся Унсет, Нини Ролл Анкер увидела, что скрывается за позой спокойной, исполненной собственного достоинства хозяйки, всегда радушно принимающей гостей. Фру Унсет Сварстад шла по направлению к Восточному вокзалу «с сумками и пакетами всех форм и размеров в обеих руках, напоминая лошадь, на которую взвалили непосильную тяжесть». И все равно ей казалось, что она могла бы сделать и больше. Под конец ей пришлось признать, что беременность берет свое и что она вот-вот свалится с ног от изнеможения, да и «нервы по вечерам напоминают сгнившие шелковые нити»[269]. Она снова отправила маленького Андерса на две недели к матери. Однако теперь мальчик достаточно вырос, чтобы больнее наказывать ее за отсутствие. Когда его наконец вернули, он не хотел выпускать ее из вида и то хныкал, то вопил и делал все, что было в его силах, чтобы только отвлечь мать от короля Артура и рыцарей Круглого стола. Она прерывала работу в надежде, что сможет развлечь активного малыша, занимаясь практическими делами, однако надежда эта оказалась тщетной. Ему требовалось все ее внимание, и он не собирался делить его со швейными принадлежностями, вареньем или рукописью.

Нини Ролл Анкер выбрали заместителем председателя Союза писателей, и она рассчитывала на помощь своей известной коллеги Сигрид Унсет. Год назад председателем стал Петер Эгге, однако вскоре стало ясно, что он не прочь переложить ношу на остальных членов правления. В правление взяли Барбру Ринг, ровесницу Ролл Анкер и давнюю претендентку на роль королевы Союза писателей, где подавляющее большинство составляли мужчины. И Ролл Анкер, и Ринг были состоятельными дамами из чиновного сословия и активно помогали менее обеспеченным писателям. Однако когда было принято решение привлечь и значительно более молодую Сигрид Унсет, Барбра Ринг почуяла в ней новую конкурентку. Спустя некоторое время Унсет согласилась присоединиться к Экспертному совету Союза писателей (позднее переименованному в Литературный совет). Пока же у нее едва хватало времени посещать неформальные писательские вечеринки у Нини Ролл Анкер, где она прониклась симпатией к Регине Нурманн, четвертой известной женщине-писательнице.

Времени читать газеты у Унсет было мало, но прочитанного хватало на то, чтобы подтвердились все ее худшие опасения относительно вооружения Германии. Год назад выстрелами в Сараево Европа была втянута в ужасную войну. Норвежские моряки уже заплатили за это своими жизнями во время нападений немцев на корабли нейтральных стран, сухопутные и морские войска провели мобилизацию. С тревогой писательница читала сводки с Западного фронта, а опустошение Бельгии вызвало в ее душе взрыв возмущения. Похоже, что они решили сравнять несчастную страну с землей, что-то станется с любимым Брюгге, вопрошали Унсет и Сварстад. Она ни секунды не сомневалась в достоверности слухов о том, что немцы пустили в ход отравляющие газы.

Своими тревогами она нередко делилась с соседкой-докторшей по имени Каллик Эгер, в прошлом подругой по детским играм с улицы Людера Сагена. Фру Эгер была куда более опытной матерью четверых детей[270], и с ней можно было обсудить практические хозяйственные вопросы, посоветоваться, но также и поговорить о тревожных вестях с фронта, о том, что «однажды, возможно, и нам придется послать под пули детей, в чьих жилах течет наша кровь, ради которых мы мучились и надрывались»[271]. Летом отяжелевшей Унсет пришлось прекратить поездки в город, и тем драгоценнее для нее стали часы общения с женой доктора. Она перешила яблочно-зеленый наряд, заказанный когда-то в Риме, чтобы произвести впечатление на Сварстада, на курточку и штанишки для маленького Андерса. А на ее письменном столе радость и любовь искрились столь же ярко, как и мечи в руках рыцарей Круглого стола. К концу августа книга об артуровском цикле была практически готова. А писательнице пришла пора готовиться к родам.

Из Бельгии поступали известия одно страшнее другого, подавленные происходящим бельгийские знакомые присылали фотографии разрушенных культурных памятников. В порыве гневного отчаяния Сварстад принялся за картину, призванную олицетворять разоренную войной Бельгию. Он собирался изобразить закованную в цепи женщину, «La Belgique»{32}, и хотел, чтобы моделью стала его жена. Однако она едва могла урвать пару часов, чтобы посидеть спокойно, пока муж делал свои наброски.

Пришедшую в гости Шарлотту Сигрид заставила спеть старинные датские песни-проклятия о немцах. И завела собственный архив из отчетов и фотографий, посвященный немецким злодеяниям. В отдельную папку она поместила фотографии немецких солдат, стоящих перед разрушенной и сожженной ими католической церковью, туда же сложила проспекты и прочие памятки времен их со Сварстадом свадебного путешествия. Постепенно она собрала коллекцию статей на тему «Почему Германии была нужна война» и об ультиматуме Бельгии. Места, на которые теперь падали немецкие бомбы, вдохновили Сварстада на лучшие его картины, да и сама Унсет всей душой полюбила культуру и искусство этой страны. И по мере того как она погружалась в историю католической церкви, это чувство только крепло.

Работа над книгой об артуровском цикле подвигла ее на дальнейшие исследования. В процессе изучения средневековой истории и культуры она чувствовала растущую потребность изучить и понять учение католической церкви.

К тому же в этом году вышло много новых книг, посвященных проблемам католицизма и протестантизма. Кое-что из прочитанного заставляло ее «чуть ли не благодарить Бога, что я выросла настоящей язычницей»[272]. Весной 1915 года Нини Ролл Анкер тоже уловила первые признаки того, какое направление принимают мысли Сигрид Унсет. Молельные дома ее, Унсет, совершенно не вдохновляли, а «церковь я воспринимала исключительно в виде живописных руин, тут и там оживляющих пейзаж, — писала Сигрид подруге, — но впоследствии я начала внимательнее к ней приглядываться, читать то, что писали святые отцы, и т. д.»[273]. Оказывается, она читала и современных католических писателей старшего поколения и сделала свои выводы: «Во всяком случае, обряды римско-католической церкви не раздражают разумного человека, в отличие от изобретений всех этих бесчисленных „протестантских“ сект». То, что немцы сотворили с христианством, она сравнивает с «неудавшимся, разваливающимся омлетом». Если подобные религиозные воззрения Унсет были ее подруге из Аскера в новинку, то в ненависти к немцам ничего нового не было — разве что она достигла новых высот: «Они — немцы — бесспорно не знают себе равных в использовании современной науки в варварских и бесчеловечных целях, все их военные изобретения — начиная с таблеток с сибирской язвой и заканчивая Большой Бертой{33} — отмечены печатью гения, — но „das Volk der Dichter und Denker“{34} мыслит и сочиняет чертовски плохо»[274].

Источником вдохновения для ее книги о короле Артуре, помимо классической «Смерти Артура» Томаса Мэлори 1485 года, послужили произведения Йоханнеса Йоргенсена. Рецензент «Церкви и культуры» не питал ни малейших сомнений насчет религиозного послания, с которым писательница обращалась к читателям в своем переложении древней легенды: «Мы ступаем по земле снов, освещенной светом крепости короля Артура, овеянной благословенными тайнами Святого Грааля и словом Христовым…»

Другие полагали, что ее версия «Историй о короле Артуре и рыцарях Круглого стола» перенасыщена описаниями страстей и эротикой, что делает ее малопригодной «в качестве подарка конфирмантам». Влиятельные рецензенты удостоили книгу самых хвалебных отзывов. «Никогда еще ее фантазия не была прекраснее», — писал Фредрик Поске в «Тиденс тейн»[275]. Карл Юаким Хамбру из «Моргенбладет», комментируя отпечатанный в рекордные сроки новый тираж, советовал автору не теряя времени взяться за книгу о Тристане и Изольде; «лучшая книга Унсет до сих пор»[276], — был его вердикт. Теперь всем критикам стало очевидно, что эта писательница способна на большее, чем реалистическое описание современности.

Возможно, читая слова Хульды Гарборг, зажав сигарету в уголке рта, Унсет одобрительно усмехалась: «За короткими холодными словами скрывается неудержимая тоска по великим временам и великим людям, по жизни богаче и краскам ярче, нежели нам привычные»[277].

Писательница завязала полезные знакомства, как среди постоянных рецензентов, так и среди людей пишущих. Но Сигрид Унсет была не из тех, кто способен по тактическим соображениям удержаться от прямого выражения своего мнения. «По-моему, ты чересчур легкомысленно отнеслась к фактам», — как-то написала она Барбре Ринг. Ответ не заставил себя ждать: «Дорогая Сигрид Унсет — как любезно с твоей стороны уделить толику своего драгоценного времени на то, чтобы указать на пробелы в моем образовании, — а ведь я даже не просила тебя об этом! Отвечая любезностью на любезность, могу сообщить, что скромная Барбра Ринг изучала эти вещи со своим отцом, когда великая Сигрид Унсет еще лежала в колыбели. Мне и в голову не приходило, что кто-то может этого не знать»[278].

Писательницы были знакомы еще по встречам в кружке Нини Ролл Анкер, обе в своем творчестве много занимались женскими судьбами. Каждая на свой лад пользовалась успехом среди коллег-мужчин — Барбра Ринг за то, что владела искусством быть душой компании и нередко организовывала большие обеды. Высокая статная Сигрид Унсет, младше ее на двенадцать лет, поневоле привлекала внимание и завораживала своей серьезностью и некоторой загадочностью. В прошлом году конкурентки на место самой значимой писательницы Норвегии вместе с Нини Ролл Анкер приняли участие в анкете «Моргенбладет», посвященной «современной женщине». Им предложили написать о жительницах столицы: Барбре Ринг досталась «кристианийская дама», а Сигрид Унсет — «кристианийская женщина». С живым юмором и иронией Сигрид Унсет описывает свое становление как женщины: «Спрятавшись за баррикадой из жаргона, степень приличности которого совершенно справедливо казалась спорной, мы жили в постоянном страхе показаться сентиментальными или — о ужас! — наивными».

И бросает шутливый взгляд на собственное прошлое: «Мне вспоминается один вечер на веранде летнего пансионата. Мы собрались там девичьей компанией, пили смородиновое вино, курили сигареты и болтали всякую чепуху, давая несомненный повод для раздражения любителям раздражаться. Настала ночь, языки у нас совсем развязались, и одна маленькая продавщица высказала то, что лежало на сердце каждой из нас, — конечно, любая скорее откусила бы себе язык, чем употребила такое высокопарное слово, как „мечта“ или „идеал“. А та девушка сказала следующее: „Если бы я узнала, что никогда в жизни не смогу менять пеленки своему собственному младенцу, то тогда, черт возьми, лучше пуститься во все тяжкие, а потом в омут головой и покончить с этой грязью“. Теперь мы, можно сказать, наполовину покончили с тем, что она называла „этой грязью“, и кто-то пустился во все тяжкие, а кто-то упокоился под землей».

Сигрид Унсет снова прославляет «обездоленных»: женщин, которые не сдаются и на скромные средства создают красивые уютные дома. Она заставляет обратить внимание на женщин-тружениц, которых так хорошо знала и о которых столько писала: «По всей Кристиании в бедных домиках среднего класса можно найти женщин с безрадостной, бездомной и неприкаянной юностью за плечами, счастливых тем, что теперь могут жить своей жизнью и исполнять свое предназначение, как и полагается женщине, если мы вообще хотим, чтобы этот далеко не во всем замечательный мир продолжал свое существование»[279].

Устами Розы из «Весны» Унсет заявляла, что «мы, женщины, становимся такими, какими нас делают мужчины»[280]{35}. Сама она хотела рожать только сыновей. И не только потому, что мечтала сказать «мои сыновья». Уже в первой своей статье, написанной во время дискуссии по «женскому вопросу», Сигрид Унсет признавалась, что не хочет дочерей. Слишком уж тяжела доля дочери и женщины вообще, аргументировала она[281].

И вот в конце октября у нее родилась дочь. Естественно, она была рада, что может приложить к груди еще одного ребенка. Нини Ролл Анкер она писала: «Конечно, я люблю мою девочку такой, какая она есть, и мне ее очень жалко, потому что она девочка»[282]. Но в тот момент при всем своем ясновидении Сигрид Унсет даже не догадывалась, насколько малышка Марен Шарлотта, названная так в честь обеих бабушек, изменит ее жизнь. Пока что будни и весь дом были озарены рождественскими приготовлениями, а в центре внимания находились роженица и новорожденная.

Любовь — дело серьезное, серьезное и опасное, утверждала героиня «Весны» Роза. В книге о короле Артуре страсть и чувственное влечение изображаются как судьбоносные силы, яростно вторгающиеся в человеческую жизнь. А заканчивает Унсет эту историю, возможно, самой искренней фразой во всем своем творчестве — во всяком случае, она в это твердо верила и об этом писала: «Проходит время, и меняются обычаи рода людского, появляются другие верования, и почти обо всем начинают люди мыслить иначе. Не меняется лишь сердце человеческое, и в прошлом, и ныне, и во веки веков»[283].

Таким оставалось ее кредо и в личной жизни, вопреки всем переменам, которые происходили вокруг них со Сварстадом. Говоря о человеческом сердце, она ведь имела в виду не только страсти и столь восхищавшую ее amour passion — не в меньшей степени это касалось и убожества человеческой натуры, о котором она тоже была прекрасно осведомлена. Но насколько ей удавалось быть искренней по отношению к самой себе? Замечала ли она свое собственное убожество, свои недостатки? Когда она наконец разглядела недостатки Сварстада? Когда все то, что ранее казалось очаровательными особенностями, превратилось в нежелательные свойства характера? Не вызвало ли раскола в ее душе решение — ее воля — заставить себя и его пойти по пути, относительно которого у них не было единства? Воля, которую она, как ни крути, не в состоянии была подчинить воле мужа?

На Новый 1916 год Нини Ролл Анкер нанесла визит семье в Ши. Ей сразу стало ясно, что теснота и многочисленные родственники, приехавшие на Рождество, — не единственные проблемы, мучающие мужа и жену Сварстадов. У нее сложилось впечатление, что они слишком охотно «заводят друг друга» и что «все им не так и не эдак»[284]. Вопреки благоразумным предостережениям подруги, Сигрид Унсет Сварстад оставалась непоколебимой в своем решении: все дети должны жить вместе одной семьей. Просто нужно найти дом побольше. Ни Ролл Анкер, ни прочим подругам не удалось ее переубедить. Даже тот факт, что младший сын Сварстада Тронд явно отставал в развитии и нуждался в особом уходе. Напротив, казалось, это только подстегивало ее заботиться о нем.

Весной 1916 года Сварстадам наконец подвернулось подходящее предложение: второй этаж большой деревянной виллы на Синсене, со своим садом. Новый дом по адресу: улица Синсенвейен, 33, был всего в двадцати минутах ходьбы от трамвая, идущего до города. Так и ей и Сварстаду будет проще ездить по своим делам, думала Сигрид. Несколько лет назад ее избрали членом Экспертного совета при Союзе писателей. А теперь, когда председателем стал Нильс Коллетт Фогт, а заместителем Петер Эгге, заседания обещали стать особенно заманчивыми. Переезд, как всегда, отнял много сил, но с наступлением лета все наконец было в порядке. Как и в прошлый раз, она решила, что в тот год, пока кормит ребенка грудью, новой книги писать не будет, хотя время от времени дополняла кое-что в начатых новеллах.

В начале осени к ним переселились и трое детей Сварстада: тринадцатилетняя Эбба, одиннадцатилетняя Гунхильд и восьмилетний Тронд. Присутствие троих школьников резко изменило быт семьи. К счастью, Рагна Нильсен великодушно предложила Эббе и Гунхильд бесплатное место в ее школе, как в свое время поступила и с сестрами Унсет, Тронда же отправили в начальную школу по соседству. Сигрид Унсет написала Рагне Нильсен письмо, в котором благодарила пожилую наставницу за ее безграничную доброту: «В настоящее время я работаю над книгой, мне не дает покоя издатель, не дают покоя дети, а каждую оставшуюся свободную минутку занимает ведение хозяйства, — оправдывается она за то, что не пришла поблагодарить лично. — Вы и представить себе не можете, как обрадовало меня Ваше любезное предложение. И оно оказалось как нельзя кстати. Ужасно трудно быть мачехой большим детям, в особенности когда их мать жива и они, все время с ней встречаясь, попадают под ее влияние»[285]. Но если с девочками, судя по всему, ей удавалось справиться, с маленьким Трондом все шло не так гладко. Ему надо было помогать готовить уроки и сопровождать его в школу. Вместо чтения и работы над книгой вечера и ночи проводились за шитьем и штопкой.

«Я становлюсь все более консервативной», — признавалась Сигрид Унсет Нини Ролл Анкер после дискуссии о морали. Однако в тот год она в основном проявляла свой характер на домашнем фронте. Если не считать одной дискуссии в начале 1916 года, когда Унсет высказалась в защиту христианства, не несущего ответственности за, по ее выражению, «отдельных недостойных священников», ее бойцовские силы были направлены на решение исключительно бытовых задач. Единственная статья за ее подписью появилась в «Тиденс тейн» и носила примечательное название «Служанки и хозяйки»[286].

«Помимо моих прочих занятий, я еще и домохозяйка», — писала она, на своем горьком опыте осознавшая, насколько важно с детских лет учиться ведению хозяйства. Она как будто даже прославляет домашние хлопоты: «Вряд ли кто-то возьмется отрицать, что нормальная здоровая женщина легче вынесет пятнадцать лет брака с двенадцатью детьми, чем те же пятнадцать лет брака бездетного?» Но при этом важно овладеть всеми необходимыми навыками еще до замужества. Так и представляется, как тяжело вздыхает пишущая эти строки Сигрид Унсет, заваленная всевозможными хозяйственными делами, — тридцати четырех лет от роду и без столь необходимой домашней подготовки. Она признает, что хозяйке нелегко добиться взаимопонимания с прислугой: «Не знаю, читал ли кто-то из моих служанок мои книги, но помню, как первая из них заявила: „Я так понимаю, госпожа ничегошеньки не смыслит в хозяйстве“».

Зато у Сигрид Унсет был большой опыт работы вне дома, и она умела предъявлять высокие требования к работе других, а также категорически отказывалась говорить о нормированном рабочем времени для прислуги. «Я работала секретаршей десять лет, три месяца и три дня», — напоминает она. «И где сказано, что Бог велел ужинать ровно в восемь часов? Странно ожидать от домашнего хозяйства, чтобы оно функционировало строго по часам, такого не бывает и на работе, и любой хорошо воспитанной служанке это тоже известно», — уверена Унсет[287].

Ей самой теперь помогает расторопная служанка Аста Вестбю, она умеет и готовить, и ухаживать за детьми. Но если хозяйка ставит невыполнимые задачи, никакой служанке рук не хватит. Кто еще, как не сама хозяйка, решил, что на Рождество надо испечь печенья из тридцати яиц и разделать полпоросенка?

«Сегодня мы с Астой приготовили колбаски из девяти килограммов мяса и сала! — с чувством глубокого удовлетворения хвасталась она Нини Ролл Анкер. — Аста просто сокровище!»[288] И потом: «Служанка испекла безе из пятнадцати белков, поставила тесто для перечного печенья, а также заготовила две банки консервов».

Похоже, обуздать свои амбиции ей было не под силу. И когда же она собиралась писать, то есть зарабатывать деньги на все эти кулинарные изыски — не говоря уж о творчестве? Что думал Сварстад о ее планах вести дом на широкую ногу? «Я просто валюсь с ног от усталости», — писала она подруге в Аскер, да и все время начиная с последних родов действительно выглядела так, будто вот-вот упадет. Осенью Нини Ролл Анкер собрала у себя в Лиллехаугене женское общество. Барбра Ринг и Сигрид Унсет к тому времени уже заключили перемирие. Присутствовали также Хульда Гарборг и Фернанда Ниссен, неоднократно положительно отзывавшиеся о книгах Унсет. Приехала и подруга Унсет по веселым римским денькам Китти Камструп.

Увидев, какая Сигрид бледная, хозяйка сильно встревожилась. Гипсовая бледность в сочетании с непроницаемостью и выражением стоического спокойствия делали ее похожей на статую Будды. Но когда зашла речь о женском вопросе и планировании семьи, у нее, как всегда, в запасе нашлось острое словцо. «Есть вещи и похуже, чем убивать плод, например убивать время», — сухо заметила она[289]. Она не жалела слов, чтобы как можно яснее дать понять: место матери семейства — дома. Не в последнюю очередь она замечала это по своим приемным детям. Коллегам Унсет заявила, что почти уже готова основать собственный журнал. Она назвала бы его «Между кухней и детской» и использовала бы для того, чтобы спорить с поборницами прав женщин, желающих отправить матерей работать.

Интересно, как на это отреагировали остальные — переглянулись и решили, что она шутит?

Возможно, Унсет и не все говорила на полном серьезе, но порой Нини Ролл Анкер начинало раздражать, что она с таким же энтузиазмом рассуждает о своей служанке в Ши, как и о героинях Джейн Остин. А еще Сигрид Унсет обнаружила, что ее близкие отнюдь не одобряют ее самоотверженной заботы о приемных детях. Мать Шарлотта полагала, что эти дети не имеют к ней никакого отношения, так что у Сигрид Унсет возникли трудности: кто же теперь будет сидеть с детьми, когда она нуждается в покое для работы или должна отлучиться на какое-нибудь собрание. Писала она теперь по утрам, пока малышка Марен Шарлотта спала, а служанка Аста присматривала за Андерсом-младшим.

С тех пор как была опубликована книга о короле Артуре, прошло два года. В начале 1917 года Унсет пишет эссе, посвященное столетию со дня выхода в свет романа Джейн Остин «Эмма», где указывает на сходство героини Остин с ибсеновской Геддой Габлер. Обе принадлежат к распространенному типу женщин — разве что в изображении Остин куда больше юмора. Зато Ибсену образ Гедды Габлер совсем не удался: он, конечно, старый мудрец, но, «как и большинство мужчин, оказался недостаточно стар и мудр для того, чтобы суметь взглянуть на женщин непредвзято. Впрочем, его предрассудок весьма галантен — Ибсен относился к ним слишком серьезно»[290]. По мнению Сигрид Унсет, Джейн Остин, напротив, обладала сразу гремя преимуществами: она не только отличалась «язвительным умом», но к тому же была молода и красива: «Последнее для писательницы является неоценимым преимуществом — красивая женщина может говорить о женщинах что угодно, не рискуя, что ее обвинят в клевете из зависти, как непременно случилось бы с женщиной некрасивой».

Сигрид Унсет также написала для «Самтиден» статью о сестрах Бронте. В этих трех англичанках она видела родственные души, и эссе в равной степени можно считать и литературоведческим анализом, и очередным полемическим выступлением о женском вопросе. Унсет превозносит свойственную XIX веку идеализацию верности и целомудрия и критикует современное легкомысленное представление о том, что, «если брак не удался, можно начать все сначала». По ее мнению, это далеко не так: «Только немногие люди в состоянии жить после развода так, будто брака не было и в помине». Унсет также полагает, что жизнь важнее искусства, в особенности для женщин: «Для женщин искусство кратко, а жизнь длинна — и чем больше женщина узнает об искусстве, тем больше в этом убеждается». Если женщина обращает свою страсть на служение искусству, это означает, что в ее жизни чего-то не хватает, рассуждает Унсет, ведь ни одна женщина не способна предпочесть искусство материнству. Эмилия и Шарлотта Бронте — гениальны, и гениальны именно как женщины, поэтому «вместо писания книг им следовало бы растить мужчин и женщин». Подобный анализ полностью соответствовал ее собственным предпочтениям в то время. Рассказы, над которыми она работала, были отодвинуты на второй план и дожидались редких минут покоя.

Сигрид Унсет умела управлять и распоряжаться в своем доме: награждала детей за то, что к девяти часам уже легли в постель, чтением на ночь; умела накрывать на стол, чинить одежду, помогать с уроками. Но с Трондом у нее ничего не получалось — казалось, он застыл в своем развитии и постоянно нуждался в помощи. Гораздо страшнее была другая проблема — речь шла о ее собственной дочери.

Марен Шарлотта превратилась в красивую маленькую девочку, по общему мнению, похожую на мать. Но что-то с ней было не так. Что-то непонятное, временами сводившее маленькое тельце в судорогах, искажавшее хорошенькое личико, превращая его в маску боли и страха. А ведь возраст колик давно остался позади. Малышке исполнилось почти полтора годика, а она еще не начала говорить. Судороги приводили мать в отчаяние. Как-то раз Нини Ролл Анкер заглянула в Синсен и была потрясена увиденным. Ее подруга — волосы и одежда в полном беспорядке — скорчилась, сжимая в объятиях своего маленького ребенка и пытаясь остановить бившие девочку судороги. В расширенных глазах Сигрид Унсет застыл ужас, Сварстад беспомощно стоял рядом, не зная, куда девать свои большие руки. Четверо детей сидели за столом не шелохнувшись, глядя на эту пугающую картину.

С каждой неделей становилось все очевиднее, что девочка, которую домашние ласково прозвали Моссе, никогда не станет такой, как все. Сразу после ее рождения мать, которой хотелось иметь сыновей, сказала, что ей жаль ребенка, «потому что она девочка». Теперь это заявление казалось абсурдным. Только бы у нее это прошло с возрастом! Но ребенок не ходил, не говорил, только счастливо улыбался при виде разноцветных вещей и доверчиво прижимался к матери, когда наступали судороги.

Как бы то ни было, малыш Андерс и другие дети должны были жить нормальной жизнью. Это-то было в ее силах. И Сигрид Унсет решила показать им места, которые в детстве и юности доставили столько радости ей самой. Она взяла всех детей с собой в Нурмарку на хутор Лёренсетер. Там мать и детей ждали поросшие цветами луга, зеленые горные склоны, где паслись коровы и телята, и веселые игры на свежем воздухе. Ни эта экспедиция, ни следующая, которую она запланировала, не представляли для Сварстада ни малейшего интереса. А она решила в августе-месяце, который в юности традиционно посвящала горам, — поехать на сетер Лаургорд. На сей раз она прихватила с собой только собственных детей, Андерса и Моссе.

Погода в Лаургорде радовала августовским теплом. Вдруг Сигрид увидела, как по двору мчится ее старинный приятель Поста аф Гейерстам. В последние годы они почти не общались. Она помнила его совсем еще мальчишкой — так ей казалось. Теперь же он стал отцом семейства. Он представил Сигрид свою жену-норвежку Астри и двоих сыновей, младший из которых родился совсем недавно. Старые знакомые с хутора помогали ей приглядывать за детьми, а жена Йосты могла одолжить пеленки, если с Моссе случалась неприятность. А главное, можно было понежиться у камелька в приятной компании, послушать истории о путешествиях под звуки Йостиной гармоники. Больше всего ей хотелось сидеть целыми днями на крылечке и вязать, что вполне могли себе позволить остальные женщины в пансионате. Но она приехала сюда не отдыхать: к осени издательство требовало новую книгу. О хозяйственных хлопотах можно не думать, еду подавали три раза в день, — но что толку просиживать за столом, если вдохновение не желает приходить? «Жалкие наброски», — писала Унсет Нини Ролл Анкер[291] о том, что ей удалось сочинить.

Она хотела развить историю Уни Йельде из сборника «Счастливый возраст» — теперь уже под названием «Фру Йельде» и продолжить сюжетную линию в повести «Фру Воге». Примерно та же тематика занимала ее десять лет назад, когда здесь же, в Лаургорде, она писала «Фру Марту Оули». Обе повести были о современном браке и сопутствующих ему супружеских неверностях, упущенных возможностях и сломанных судьбах. Но прошедшие десять лет существенно изменили взгляд автора на проблему и углубили этическую рефлексию. Общее название было уже придумано — «Осколки волшебного зеркала». С помощью этого образа, взятого из сказки Андерсена «Снежная королева», Унсет хотела описать такой способ мышления, при котором человек все оценивает со своей колокольни. Она задается вопросом, насколько отдельная личность в состоянии определить, что есть добро, а что — зло[292].

Серьезность тематики, судя по всему, угнетала ее, и она то и дело отвлекалась на чтение. Увлечение английской литературой продолжалось — на сей раз пришла очередь Уильяма Теккерея, к изучению творчества которого Унсет приступила со свойственной ей основательностью. Надежно укрытая от действительности деревянными стенами Лаургорда, она наслаждалась чтением, отлично осознавая, что дома за это придется заплатить работой по ночам, если она хочет-таки выпустить книгу осенью. Тем дело и закончилось: днем обычные семейные будни на Синсене, а потом бессонные ночи на кофе и табаке, лишь бы успеть.

Критики ждали очередного шедевра, и поначалу книгу встретили с удивлением. Рецензенты вопрошали, задумывались ли две повести в качестве антитезы друг другу, и если так, с какой целью — чтобы высветлить точку зрения автора? Однако Теодор Каспари, рецензент христианского толка, был готов изменить свое ранее столь негативное мнение о писательнице в лучшую сторону. На его взгляд, этой своей работой Сигрид Унсет продемонстрировала, что «человек нуждается в общем моральном знаменателе, имя которому Бог»[293]. Кристофер Уппдал именует ее достойной наследницей Камиллы Коллетт и Амалии Скрам: «ни одна еще писательница не вступала в мир норвежской литературы так уверенно». От своих традиционно доброжелательных критиков ей пришлось вытерпеть немало упреков. Например, Кристиан Эльстер нашел «Фру Воге» «довольно неинтересной»[294], а Фернанда Ниссен, сравнивая автора с Сельмой Лагерлёф, замечает, что если Лагерлёф слишком приукрашивает жизнь, то «Сигрид Унсет приукрашивает ее слишком мало»[295]. Интересно, задело ли писательницу последнее замечание. Возможно, она тогда уже мечтала о более крупных форматах?

Судьбы главных героинь ее повестей как бы дополняют друг друга — Уни Йельде оставляет творческую карьеру, предпочтя ей мужа и домашние хлопоты, в то время как Харриет Воге, после развода и потери ребенка, без каких-либо иллюзий и надежд вступает во второй брак. Именно она выражает потребность «в общем моральном знаменателе, имя которому Бог».

Никому из критиков не пришло в голову толковать этих героинь как альтер эго самой писательницы и искать детали, на которые ее вдохновила личная жизнь, однако те, кто знал ее поближе, увидели в Уни Йельде многие черты Сигрид Унсет. Конфликт между мечтой о творчестве и требованиями реальности и размышления о самоубийстве как о возможном пути выхода напомнили Сигне о юности сестры. Вообще близкие считали, что и в характере Уни Йельде, и в изображении окружающей ее среды больше автобиографических черт, чем во всем, когда-либо написанном Сигрид. Все понимали, что Сигрид Унсет приобрела новый опыт, на который опирается при создании новых произведений. Устами Уни Йельде она выражает теперь столь хорошо известную ей истину — случается, на мужа не хватает ни сил, ни желания, «особенно когда одновременно надо укладывать спать всех детей»[296]. И хотя ты по-прежнему любишь его, и только его, конфликт между долгом и удовольствием может серьезно нарушить отношения. Героиня Унсет фру Йельде вздыхает: «Какие уж там чувства, времени остается только на жизнь».

Сигрид Унсет не преминула также вставить в повествование эпизоды, связанные с пребыванием в горах, в Селе. А от фру Унсет Сварстад в повестях — опыт болезненных кризисов в совместной жизни. Их вызывают «невольно вырвавшиеся из глубины потрясенной души слова, что, однажды сказав, не вернуть». В последнее время между супругами так часто вспыхивали ссоры, что, казалось, Унсет и Сварстад попали в порочный круг. И если в «Весне» она все же приводит Торкильда и Розу к примирению, а роман тем самым — к счастливому концу, то Уни Йельде остается с мужем и детьми больше из чувства долга и любви к детям, чем потому, что нашла счастье в совместной жизни. Что касается Харриет Воге, то у нее счастья, похоже, вообще не предвидится, ни в первом, ни во втором браке, — разве что в возвышении до общего морального знаменателя, то есть Бога. В повести мы встречаем излюбленный тезис Унсет, который она вкладывает в уста врача Алисы Фальк: «Наше время делает невозможным появление Тристана и Изольды. Не явится к нам дьявол и не предложит на выбор: победить его и испытать удовлетворение, свойственное всему живому при виде поверженного противника, или выбрать счастье обладания чем-то более ценным, чем райские кущи»[297]. В очередной раз Сигрид Унсет выступает с критикой легких решений, присущих современности, в очередной раз выражает недоверие по отношению к любви, что заставляет мать или отца бросить свою семью и детей.

Пока до работы над более крупными произведениями руки просто не доходили. Моссе все чаще билась в судорогах, а Сигрид каждый раз почти что теряла разум от страха. Той осенью главной книгой для читающей Норвегии стал роман «Плоды земли» Кнута Гамсуна. Героиня романа Ингер убивает своего ребенка, родившегося с заячьей губой, — в этой сюжетной линии легко заметить продолжение дискуссии, которую Гамсун вел с Унсет несколько лет назад в прессе. Аргументы Унсет Гамсун без особых изменений вкладывает в уста прокурора[298]. Однако точка зрения самого автора стала гораздо сложнее. Он с сочувствием описывает героиню, пошедшую на «убийство из милосердия». И дает возможность Ингер, после заслуженного наказания, вернуться к нормальной жизни. Возможно, он все-таки прислушался к страстной речи Сигрид Унсет в защиту слабых?

Таким образом, самым продаваемым автором на это Рождество стал Кнут Гамсун. Первое издание «Плодов земли» разошлось с рекордной скоростью. Сигрид Унсет пока и не думала браться за масштабную работу. Той зимой она была полностью поглощена историей не фиктивной, а реальной. В этой истории фигурировал ее собственный ребенок, рожденный, как она теперь понимала, «не таким, как все».

Начало 1918 года прошло под знаком медицинских обследований и страха перед неизвестностью. Может быть, это эпилепсия. Может быть, что-то похуже — ведь Марен Шарлотта так и не начала говорить. Но как бы то ни было, Сигрид Унсет выбрала для себя писательскую стезю и не собиралась возвращаться на работу в контору. Поэтому и в этот страшный год надо было продолжать писать — пусть хотя бы урывками. У нее не было средств на передышку, особенно сейчас, когда столько денег уходило на врачей и обследования. Нужно было писать новую книгу. Она решает на время отказаться от больших амбиций и выбрать форму, с которой всегда может справиться, — сборник рассказов. На сей раз она заимствует название из Библии, из одной из Иисусовых притч{36}, — «Мудрые девы». В притче мудрыми оказались девы, которые, отправившись встречать женихов, взяли с собой не только светильники, но и масло для них. В новых рассказах Унсет, никогда не верившая в «святость материнства», развивает свою старую тему — невозможности сочетать заботу о детях и самоотверженную любовь к мужчине. Поэтому бездетная нянька часто оказывается лучшей матерью ребенку, чем родная мать. Писательница воскрешает в памяти места своих детских игр: в новеллах встречаются и Дрёбак, и улица Кейсерс-гате. В новелле «Гунвальд и Эмма» она обращается к теме, навеянной книгой о короле Артуре: как «порочной» соблазнительнице удается вызвать в сердце мужчины страстную любовь невиданной силы, какую никогда не вызвать добродетельной девушке.

Несмотря на мастерство, с каким писательница проникла в глубину страстей и пороков человеческой души, книгу ждал холодный прием. Один рецензент называет ее творческой неудачей Унсет и утверждает, что автор обрушивает на читателя «сырой материал прямо с улицы, не подвергнув его ни малейшему отбору. Сигрид Унсет просто записывает все, что видела и слышала, страницу за страницей, даже не пытаясь что-нибудь сократить или вырезать. Где же тут искусство? И этот жаргоноподобный язык, никаким законам, кроме прихотей разговорной речи, не подчиняющийся, — а таким языком и написаны ее наспех сколоченные истории, — тоже не имеет ничего общего с искусством»[299]. Критики не преминули отметить и мрачный тон повествования и вопрошали, действительно ли она готова осудить всех представителей мужского пола без разбора? Нильс Коллетт Фогт был вынужден признать, что временами писательница испытывает терпение читателя: «Если уж Сигрид Унсет решает заняться каким-нибудь мотивом, раскрыть человеческую судьбу, то мы, ее читатели, можем своими собственными глазами увидеть, как она медленно, шаг за шагом продвигается к решающей сцене книги, в которой и заключается сама суть»[300]. Тем не менее Фогт, которому по Экспертному совету было известно, с какой основательностью Унсет работает, полагает, что «в следующий раз она покорит Норвежское королевство».

Заместитель председателя Экспертного совета Петер Эгге был не так в этом уверен. Эгге недавно столкнулся с Унсет на улице Карла Юхана. И когда до него дошло, что она хотела пройти мимо не поздоровавшись, было уже поздно. Он уже остановил ее. С искренним состраданием он смотрел на женщину, исхудавшую до того, что одежда висела на ней мешком, и видел по ее глазам, что и она это тоже понимает. Казалось, у нее нет ничего общего с той Сигрид Унсет, что когда-то лучилась счастьем в Хаммерсмите. У Эгге тоже был больной ребенок, так что им нашлось о чем поговорить. Но потом Эгге будет терзаться оттого, что она на самом деле хотела избежать встречи с ним. В конце концов, он принадлежал к тем немногим, кому довелось увидеть ее во всем блеске красоты, когда ее переполняли силы и вера в себя[301].

Хотя Первая мировая война закончилась, настроение в доме Сварстадов отнюдь нельзя было назвать приподнятым. Сварстада мучил кашель, фру Унсет Сварстад изнемогала от усталости. Она выглядела так ужасно, что Нини Ролл Анкер заставила ее пойти к врачу. В том году испанка унесла много жизней в Норвегии, в том числе и молодых людей. Сигрид получила страшное известие из Западной Норвегии — в возрасте тридцати шести лет умерла подруга ее детства Эмма Мюнстер. Причиной смерти, скорее всего, стало воспаление легких, возникшее как осложнение после испанки.

А Сигрид Унсет Сварстад, тоже тридцати шести лет от роду, легла в оздоровительную клинику Мёникена на Холменколлене. Опасения Нини Ролл Анкер относительно новой вспышки туберкулеза в семье Сварстадов, к счастью, не подтвердились, однако силы Сигрид Унсет действительно были на исходе. Медицинский диагноз гласил: истощение.

Однако списывать ее со счетов пока еще не стоило. Она много читала, следила за происходящим вокруг и перед Рождеством опять позволила втянуть себя в бурную газетную полемику. Она выступила в «Дагбладет»[302] с критикой книги профессора Самсона Эйтрема «Боги и герои» — переложения древнегреческих мифов. По мнению Унсет, его перевод сродни акту вандализма — все равно как пить чай или кофе из старинных серебряных кубков: «Бог свидетель, так писать не годится. <…> Возможно, профессор будет утверждать, что перевел все дословно. Но в том-то и дело, что слова он нашел неправильные — потому как напрочь лишен таланта рассказчика». В своем ответе профессор Эйтрем взял на вооружение метод Гамсуна — он постарался высмеять Унсет, заявив, что попытки ее, явно несведущей в древнегреческих мифах, поучать специалиста выглядят просто комично. На страницах той же «Дагбладет»[303] Унсет наносит ответный удар: от того, что Эйтрем ссылается на ее невежество, его перевод лучше не становится. Она же по-прежнему придерживается мнения, что стиль его повествования на редкость сухой, лишен и проблеска таланта и не способен передать прелести мифа. И это ее последнее слово. Через день появился ответ профессора Эйтрема: он попросту повторил, что Унсет выставила сама себя на посмешище. Однако другой специалист, доцент Эмиль Смит, полностью поддержал дочь Ингвальда Унсета. Она доказала свою компетентность подлинно исторической книгой о Вига-Льоте, заявлял он в своем письме в газету. Тем самым был дан сигнал к началу обстоятельной научной перепалки. Потом этот вопрос еще долго служил предметом обсуждения в университетских кругах.

Подразнив в свое удовольствие столь почтенных дебютантов, Сигрид Унсет успокаиваться не собиралась. Пора было напомнить о себе и участникам дебатов по женскому вопросу. Особенной радостью для нее было бросать вызов социально обеспеченным женщинам. На сей раз мишенью ее атаки стала Катти Анкер Мёллер, одна из ведущих феминисток того времени, недавно выпустившая брошюру «Планирование семьи женщиной», где выступала за жалованье для матерей и за бесплатные аборты. На страницах «Тиденс тейн»[304], озаглавив свою едкую язвительную статью «Путаница в понятиях», Сигрид Унсет бросается в атаку. «Характерным заблуждением нашего времени является путаница в понятиях», — так начинает она свой ответ и далее ссылается на свойственную людям вообще неспособность взглянуть на свое время с точки зрения исторической перспективы. Писательница напоминает, что наши представления о воздействии на человека инстинкта размножения сформировались под влиянием средневековой литературы.

По Унсет, существует три типа любовных историй: «трагическая история о том, как страсть сметает со своего пути все препятствия и в итоге сжигает того, кто ею одержим, — в качестве типичного примера можно привести историю о Тристане и Изольде. Потом история комическая — о том, как в попытке сорвать запретный плод мы перелезаем через забор в чужой сад, испачкавшись и в клочья разорвав одежду, — и как потом хитро или неловко пытаемся скрыть наши вылазки. Наконец, буржуазная история с моралью — об Эспене Аскеладде{37}, энергичном и предприимчивом, что в награду получает принцессу и полкоролевства. Здесь инстинкт служит мотором для продвижения в обществе».

Унсет иронизирует над научным прогрессом: может ли микроскоп заменить крест? Что можно сказать о тех, кто отверг церковь, не удосужившись разобраться в ее учении, и обратился к «бездуховному материализму»? Она приводит параллель с одной старинной францисканской притчей о проповеднике, который на самом деле не понимает смысла своей проповеди. По мнению Унсет, Катти Анкер Мёллер являет собой великолепный современный пример такой неосведомленности. Ее брошюра выдает «такую духовную дезориентацию, какую даже в наши дни еще поискать»; «паноптикум популярных заблуждений», — не жалеет иронии Сигрид Унсет. Взгляды Катти Анкер Мёллер на семью в корне ошибочны, считает она: «По госпоже Мёллер получается, что „семья“ — это что-то вроде промышленного предприятия…» Особенное негодование у Унсет вызывает пренебрежительное отношение к роли женщины в семье: «Приковать себя к „семье“, чтобы стать машиной по рождению и воспитанию детей мужчины, — самая убогая доля, какую может выбрать женщина»[305].

Недооценка роли матери приводит Сигрид Унсет в бешенство. Выделенным шрифтом она утверждает: «Быть матерью — это не работа». Конечно, материнство предполагает и чувство долга, и труд, но «материнство — это вся жизнь».

Когда Катти Анкер Мёллер ссылается на депутата немецкого рейхстага, предложившего считать материнство работой и платить за него жалованье, Сигрид Унсет выходит из себя: «Да, недаром говорят — чего только дикий немец не сделает ради денег». Слова жалят и разят. Здесь трезвый рассудок явно уступил место бушующим эмоциям. Защищая своих детей и роль матери, Сигрид Унсет ведет себя не как мать-берегиня, но как воинственный рыцарь. Она презрительно отметает потребность открыто обсуждать меры контрацепции — ведь устраивались же как-то люди без того, чтобы кричать об этом на всех углах. И все знают, что «использование женщиной заложенных природой возможностей получения удовольствия — в народе именуют развратом». Неужели Катти Анкер Мёллер ничего не известно о «духовном аспекте половых отношений», вопрошает Сигрид Унсет. Важнейшая задача женщины состоит в том, чтобы уметь различать добро и зло, «ей полагается узнавать дьявола, как только он появится, — заключает Унсет, — она сможет спасти себя и других, только вовремя отказавшись от помощи дьявола»[306].

Получала ли она удовольствие от этих выпадов? Возможно, они оживляли и разнообразили утомительные будни? Во всяком случае, она не собиралась складывать оружие. Сразу после того, как в прессе появился отклик на эту атаку, она снова бросается в бой со статьей «Путаница в понятиях продолжается»[307]. Там она подчеркивает, что остается при своем мнении, и снова приводит свои основные аргументы. В конце концов, само название «Планирование семьи женщиной» звучит, мягко говоря, парадоксально: можно подумать, что мужчины к рождению детей непричастны. Она вновь повторяет свое утверждение о том, что оплата государством материнского труда стала бы вмешательством в частную жизнь женщины, и заходит еще дальше: «По-моему, самое возвышенное воззрение на призвание женщины-матери заключается в общепринятом христианском представлении о браке».

Кстати, в этом обращении Сигрид Унсет слышится и косвенная критика ее собственного поведения в молодости. Она напоминает, что единственным способом женщины выказать уважение к своему полу является «принять его как своего рода обязательство — например, обязательство соответствовать некоему образцу морали или поведения». А ведь сама она, прежде чем вступить в брак, разрушила другой брак, она крушила препятствия на своем пути и отдавалась страстям. Унсет заканчивает свое обращение шокирующим признанием: она пришла к выводу, что участие женщин в общественной жизни, «которое я в молодости, естественно, считала желательным и даже необходимым, — в конечном счете является пагубным и для женщин, и для всего человечества». Но сама она следовать собственным выводам, похоже, не собиралась.

Договор о найме дома на Синсене был расторгнут. По инициативе Сварстада они купили новый дом в Кампене, но вселиться туда пока еще не могли. А Сигрид снова почувствовала: под сердцем зарождается новая жизнь — значит ли это, что в Кампене она будет матерью уже шестерых детей?

Десять лет назад Унсет была готова на все ради этого мужчины. Ровно девять лет прошло с тех пор, как она, находясь в неофициальном «свадебном путешествии» в Париже, выступила в прессе с протестом против того, чтобы из брачной церемонии в Норвегии убрали слова о подчинении женщины мужчине. «Ибо в словах брачной церемонии заключается естественная правда жизни, можно сказать, закон природы: женщина выходит замуж за того мужчину, которого может назвать своим господином», — писала она тогда. Три года пришлось ей ждать, пока он надел ей кольцо на палец. С тех пор как родился их первенец, прошло шесть лет, за которые она сделала много неприятных открытий. А теперь она ждала третьего ребенка. Снова садясь в поезд, вспоминала ли Унсет мучительное возвращение из Рима, свое отчаяние? Или думала о любви? О том, что одной только великой любви, всепоглощающей страсти, нарушающей все законы, все-таки было недостаточно?

Она пожила в свое удовольствие. И еще как. Одних только свадебных путешествий в ее жизни было несколько. И что? Где теперь ее вера в эти могущественные силы? А может быть, не давало покоя зародившееся сознание того, что даже Сварстад, любовь ее жизни, не является исключением из выведенного ею же самой правила: нельзя верить в любовь, которая отрывает мужчину от дома и семьи. И попытки заново воссоздать дом и воссоединить всех детей в другой семье ничего не дают. Все равно настоящей семьи не получается — искусственная конструкция трещит по всем швам, а любовь между мужчиной и женщиной тает на глазах.

Все это, должно быть, вертелось в голове у Сигрид Унсет, когда она села на поезд, едущий в Лиллехаммер, один ребенок в животе, двое других держат ее за руки. Троих приемных она оставила со Сварстадом.

Во что верила она теперь?

Распутье

Лиллехаммер.

Высокая статная красавица приняла решение. Путешествие на поезде в Лиллехаммер в корне отличалось от прочих ее путешествий. Какие из пейзажей, проносившихся за окном, привлекали ее внимание? На этот раз она двигалась в глубь страны, к ее историческим истокам, — такое же направление должно было принять и ее творчество. Позади остался Эйдсволл, колыбель норвежской конституции, а поезд шел все дальше, навстречу старинному, традиционному норвежскому миру. Уезжая, Унсет порывала со своим недавним прошлым. Разрыв, пожалуй, самый решительный до сих пор. Целый этап жизни остался позади. Целью этой поездки на самом деле была попытка найти точку опоры, в себе и в своем творчестве.

Едва ли Унсет удавалось сосредоточиться на прекрасных видах, мелькавших за окном, слишком отвлекала реальность в ее купе. А реальность эту для нее составляли бойкий шестилетний мальчик и до странности спокойная трехлетняя девочка. И еще один малыш, шевелящийся под сердцем. Пол был заставлен багажом. Поезд прибывал в Лиллехаммер около пяти вечера, стало быть, поездка заняла весь день. О чем она думала? О том, что распрощалась со Сварстадом как раз накануне его пятидесятилетия? Или о троих оставленных детях?

Близкие знали, что Сигрид покинула мужа. Недавно она призналась Нини Ролл Анкер: «Все катится к чертям»[308]. Она хотела вырваться из дома, который называла «тюрьмой за колючей проволокой», от Сварстада, который «ничего не понимал»[309]. Однако по официальной версии, Сигрид Унсет с двумя детьми просто решила отдохнуть летом в Лиллехаммере. Она заказала номер в отеле «Брейсет».

Почувствовала ли она себя как дома, когда наконец перевела дух в своем номере? Она и раньше бывала в Лиллехаммере — в гостях у зажиточной семьи Флагстадов на улице Стургатен, кроме того, с Лиллехаммера обычно начинались ее вылазки в горы.

Здесь жили художники Альф Лундебю и Ларе Юре, ее друзья по римским временам. Картины, которыми были увешаны стены отеля, создавали уютную домашнюю атмосферу. Первое время Сигрид просто наслаждалась тем, что можно спускаться к уже накрытому столу, и с удовольствием ходила в гости к друзьям в их просторные дома.

Возможно, постепенно сомнения уступали место уверенности: она ни за что больше не вернется в Кристианию к Сварстаду. Во всяком случае, не в ее положении — на седьмом месяце беременности. Вскоре она принялась прочесывать объявления на предмет сдающихся в Лиллехаммере домов. Возможно, она не раз вспоминала слова мужа: «За городом все выглядит унылым и неживописным»[310]. Вряд ли она предполагала, что известный городской пейзажист Андерс Кастус Сварстад в одночасье превратится в певца Лиллехаммера.

Какие чувства всколыхнулись в ее душе при встрече с Хеленой, счастливой новобрачной? Ее бойкая римская подруга, послужившая прототипом для Франчески в «Йенни», наконец-то остепенилась. В начале мая она вышла замуж за земляка из Лиллехаммера, редактора Фрёйса Фрёйсланна, который недавно вернулся домой, проработав пять лет специальным корреспондентом газеты «Афтенпостен» в Париже. По Хелене было видно, что она действительно нашла свое счастье. Какими казались подругам десять прошедших лет — длинными ли, короткими, или и тем и другим одновременно? Вспоминали ли Сигрид и Хелена свои разговоры тогда, в Риме, о жертвенной любви, дивились ли неожиданным поворотам судьбы?

В июне в Лиллехаммер приехал Сварстад и ненадолго присоединился к ним в «Брейсете». Сначала Сигрид только злилась — давали о себе знать три года кошмарной жизни в Синсене, — но потом растаяла и вздыхала в письме к Нини Ролл Анкер: «Боже, это ведь совсем другая жизнь — только мы двое и наши дети»[311]. Но временная семейная идиллия не поколебала ее решения. Она больше не собиралась брать на себя ответственность за детей Сварстада: «Я больше не могу с ними жить. <…> Я просто не хочу, не хочу ради них пренебрегать своими детьми и своем работой»[312].

К тому времени, как мать решила перебраться поближе к подруге, в маленький пансионат в северной части города, Андерс и Моссе уже совсем освоились в «Брейсете». В пансионате она смогла расслабиться. Обратный адрес на конвертах ее писем к Нини Ролл Анкер гласил: «Лёккебаккен, северный район».

В одном из таких писем она и поделилась счастливой вестью: художник Сверре Юрт сдает пятикомнатный деревянный дом на год, и она уже подписала договор: «2500 крон за 15 месяцев. По местным меркам совсем недорого. Это старинный хутор, обжитой и с современной обстановкой; на первом этаже есть кухня, маленькая столовая и прекрасная гостиная, на втором — одна большая и две маленькие спальни. Домик очень уютный, а вокруг открываются восхитительные виды — недалеко отсюда Юре и Лундебю написали лучшие свои пейзажи»[313]. Кроме того, она договорилась со шведской сестрой милосердия, что та будет помогать ей с детьми. «Прямо не верится, что мне так везет! — с воодушевлением писала она. — Теперь остается только найти служанку, и тогда какое-то время можно будет жить и наслаждаться жизнью»[314].

Однако не все было так просто, поиски прислуги затянулись, и к концу лета для беременной Унсет наступили тяжелые дни. Возможно, она еще яснее осознала, какую ношу взвалила на себя в Синсене, когда ко всем теперешним проблемам прибавлялись еще трое приемных детей. Близким подругам тоже стало ясно: Сигрид Унсет на пороге важного решения, ее самопожертвованию пришел конец. Отныне главное место в ее жизни займут свои, а не чужие дети — и творчество.

В ожидании родов она с удовольствием готовит к печати сборник ранее опубликованных статей по женскому вопросу, озаглавленный «Точка зрения женщины». Уже был готов и лозунг, которым она намеревалась подразнить поборников современной семейной политики. Не больше и не меньше чем цитата из старинной баллады, пришедшая ей в голову, когда они с Йостой решили освежить в памяти народное творчество: «Как на земле расти траве, когда сын матери не верит». В письме Нини Ролл Анкер Унсет насмешливо замечает, что «молодому человеку, должно быть, приятно узнать, что он является продуктом планирования семьи»[315]. Она находит поддержку и у такого свободомыслящего мужчины, как ее друг Нильс Коллетт Фогт, заметившего как-то, что, когда речь идет о собственной матери, «как-то приятнее верить, что она зачала от Святого духа».

Унсет, по собственному признанию, не особенно наслаждается прогулками по Лиллехаммеру «в своем теперешнем шарообразном состоянии», однако вполне способна написать послесловие к сборнику, «и уж свое мнение менять я не собираюсь»[316]. Однако удовольствие от предстоящей стычки с защитниками современной идеологии омрачалось дилеммой, с которой ей доводилось сталкиваться уже не раз. Как успевать шить детям одежду, присматривать за ними, руководить засолкой и приготовлением варенья и вдобавок выкроить достаточно времени на то, чтобы написать внятное и искрометное послесловие? Книга во что бы то ни стало должна появиться на прилавках, но детей и прислугу, да и себя тоже, придется держать в ежовых рукавицах.

Когда к ней на пару дней приехал Сварстад, оба чувствовали себя так, будто вырвались на свободу из тюрьмы за колючей проволокой, — раны по-прежнему кровоточили. Никому не хотелось больше воевать, однако слишком многое разделяло их, о чем было невмоготу говорить. Он не мог оставить своих старших детей. Как решить эту проблему, когда она больше не желает жить с ними одной семьей? Если бы речь шла только о них двоих и их общих детях, то они, верно, придумали бы что-нибудь, писала Сигрид Нини Ролл Анкер[317]. К тому же, хотя ее боевой задор с годами не уменьшился и она с удовольствием готова была схлестнуться с самозваными апологетами прогресса — феминистками, новые критические идеи Сварстада не нашли у нее поддержки.

Год назад Сварстад опубликовал в журнале «Самтиден» статью «Месть евреев», в которой во всех бедах, начиная с русской революции и кончая трагедией Бельгии во время Первой мировой войны, винил именно евреев. Он выступает с предвзятым, явно отдающим антисемитизмом описанием еврейского народа, этих лавочников, какими он запомнил евреев еще в бытность свою в Рингерике. Сварстад протестовал против модернизма в живописи, он был поклонником классического искусства, и тут их с Сигрид мнения полностью совпадали. Однако в своей статье он опускается до примитивной ненависти к евреям. Сигрид Унсет отнюдь не чуралась полемики и могла быть довольно язвительной в своих выпадах — к примеру, против Катти Анкер Мёллер, — но что она думала о таких заявлениях Сварстада, остается неизвестным. Возможно, считала их проявлением свойственной ему нетерпимости. Во всяком случае, его взгляды на евреев она не разделяла.

За то недолгое время, что Сварстад пробыл в Лиллехаммере, примирения достичь не удалось. Сложно сказать, о чем он думал, помогая установить на втором этаже их голубую кровать с балдахином. Кровать в свое время сделал плотник из Ши по эскизу самого Сварстада. Комод из березы, втайне приобретенный ими в 1911 году и заменивший Сигрид Унсет сундучок с приданым, занял свое место в гостиной. После свадьбы Сварстад нарисовал на светлом комоде двух вздыбленных Пегасов. Теперь Унсет собиралась служить своему Пегасу в одиночку. Унаследованный от отца зеленый письменный стол писательница поставила у окна, выходящего на огороженный лужок, где паслись коровы.

Августовский день был свеж и чист, как обычно бывает в августе в Лиллехаммере, когда у Сигрид Унсет Сварстад, ослабевшей и усталой, начались схватки. 27 августа в деревянном доме, залитом солнечным светом, она наконец с полным на то правом могла сказать: мои сыновья. Ее третий ребенок и второй сын, едва появившись на свет, тут же продемонстрировал здоровый аппетит. По сравнению с первыми двумя, эти роды прошли относительно безболезненно. Удовлетворенная, она могла откинуться на подушки и предоставить себя заботам других. Здесь она уже чувствовала себя практически как дома. Помочь приехала и ее мать.

Сразу же после родов, еще дрожащей рукой, Сигрид пишет Нини Ролл Анкер, спеша поделиться своим материнским счастьем. Она хвастается прекрасным аппетитом новорожденного, тем, как очарованы старшие дети новым членом семьи, с каким нетерпением ожидают, когда он подрастет и станет им товарищем по играм.

В послесловии к сборнику «Точка зрения женщины» Сигрид Унсет подтвердила верность почти всем высказанным прежде идеям, начиная с достопамятной лондонской статьи, в которой счастливая новобрачная издевалась над миссис Перкинс Гилман и ее представлениями о мире, функционирующем по мужским правилам. А также идеям, изложенным в докладе для Студенческого общества, где порицала неправильное толкование четвертой заповеди. Однако писательница отмечала, что в корне изменила отношение к двум проблемам, которые тоже затрагивались в ее творчестве, — а именно к детоубийству и аборту. Она пришла к выводу, что суть не в том, насколько эффективным или неэффективным является страх перед наказанием. Просто ребенок на самом деле не принадлежит родителям — он принадлежит Богу и лишь временно передан на попечение родителей. Унсет признается, что ее воззрения на христианство со времен написания доклада о четвертой заповеди также претерпели изменения. «В наше время, когда со всех сторон раздаются вопли о тщетности любых попыток изменить путь развития человечества, меня все более привлекает мировоззрение, проповедующее мысль о том, что человечество на самом деле устремляется либо к Раю, либо к Аду. И выбирая одну из этих конечных целей, каждый человек сам определяет и собственную судьбу, и судьбы людей, на которых он имеет хоть какое-то влияние».

Тем самым Сигрид Унсет соглашалась с христианскими догмами и отрекалась от былых убеждений: «Когда-то я свято веровала в то, что мы, люди, сами сотворили Бога, как идеальное представление о себе». В конце она делает заключение, что независимо от того, во что человек верит, на каждый день, на все случаи жизни, включая воспитание детей, ему пригодится древняя мудрость: «Soli Deo Gloria»{38}.

Пятнадцать лет назад Унсет опубликовала первую статью в газете за подписью «Одна молодая девушка». За эти годы ей удалось осуществить свою мечту — стать писателем; после нескольких лет тайной двойной жизни она исполнила и другой свой завет: «женщина должна выйти замуж за того, кого может назвать своим господином». И подчинилась этому мужчине — чтобы потом покинуть его. Но продолжала с прежней горячностью вменять в обязанность «любому мужчине защищать женщину, которую он выбрал для совместной жизни и детей которой может назвать своими». Судя по всему, ее поступки противоречили ее собственным воззрениям на отношения между женщиной и мужчиной.

Можно ли объяснить ее разрыв со Сварстадом попросту тем, что муж разочаровал ее? Равно как и эпоха, в которую она жила, ведь до сих пор все ее творчество было проникнуто критикой современности. Не случайно послесловие к «Точке зрения женщины», где в качестве заключительного аккорда прозвучало «Soli Deo Gloria», появилось в 1919 году — то есть в год разрыва. По-видимому, писательница не просто расставалась с прежними иллюзиями. На распутье, куда ее привела жизнь, у нее зарождались новые надежды.

Сигрид Унсет созвала гостей на крестины только 12 декабря. У отца ребенка совета при выборе имени не спросили. Его третьего сына назвали Ханс Бенедикт Хью Сварстад. Ханс — в честь Святого Иоанна, Бенедикт — в честь основателя ордена бенедиктинцев, Хью — в честь английского католического писателя Роберта Хью Бенсона. Выбирая имя, Сигрид Унсет, очевидно, хотела показать окружающим, по какому пути собирается направиться. На крестины собралось много друзей по римским временам. Помимо Хелены Фрёйсланн, которая должна была нести ребенка до купели, пришли Альф Лундебю и Сис Рибер-Мон. Конфирмантке Эббе поручили перед церемонией снять с младенца крестильную шапочку. Но Сварстад торопился — он снова готовил новую выставку. Вскоре он с дочерьми вернулся домой в Кампен.

Сигрид тоже не терпелось приняться за работу. Уже прошлым летом в Лаургорде она делала кое-какие наброски, и теперь они постепенно складывались в нечто цельное. В какой-то степени и этот ее проект возник как реакция на разрушительное влияние современности на личность. Она задумала создать масштабное повествование, в котором сумеет показать глубинные законы, управляющие человеческой жизнью. Наше отношение к любви и судьбе, наши маленькие земные жизни в столкновении с гораздо более могущественными силами. Такие мысли занимали писательницу на протяжении всего ее творческого пути. Однако только теперь, пожалуй, ее персонажи по-настоящему обретали облик. С годами она начала представлять их себе все более отчетливо. В ее ранних работах они напоминали символические фигурки, вырезанные из бумаги и раскрашенные в яркие цвета, которые она создавала, проникнувшись особенно понравившейся ей историей. Так она поступала в детстве, когда мастерила кукол для кукольного театра, и потом, когда перенесла театр на бумагу. В те времена рыцарь был рыцарем, а дева — девой. Теперь же она использовала в произведении и свои огромные знания о том периоде, который собиралась описать, и собственный жизненный опыт, и знание людской природы. Устроившись в уютном деревянном домике, она писала и писала, на страницах появлялись живые люди, и всех она заставляла пройти испытания судьбы.

Оправившись после родов, Унсет стала совершать долгие прогулки к усадьбе Бьёрнстад в Майхаугене{39}, и там ее персонажи представали перед ней с особой ясностью. Вскоре она снова принялась писать по ночам. Разрозненные страницы со схемами и историческими обзорами уступили место связному повествованию, которое зажило своей жизнью. По мере развития сюжета Кристин выросла в своевольную упрямицу, Лавранс превратился в образцового отца, Эрленду же достался сложный характер. Наконец-то Сигрид Унсет творила мир, в котором с детства чувствовала себя как дома, — север долины Гудбрандсдал в эпоху Средневековья.

Она читала и перечитывала, дописывала и переписывала свою средневековую историю, при этом ее ничуть не занимала реакция прессы на «Точку зрения женщины». Как будто Унсет и впрямь поставила точку в дискуссии. Так что повторения весенней перепалки с Катти Анкер Мёллер не последовало. Сборник статей удостоился нескольких сдержанных комментариев в прессе — наподобие того, что, по-видимому, Сигрид Унсет временно решила перейти от художественной литературы к журналистике. Другие критики обнаруживали связь «Точки зрения» с «Йенни», а в образе Йенни находили много общего с самой Сигрид Унсет. Но она никак на это не отреагировала, будучи поглощенной работой над характером и судьбой Кристин.

Мало кто догадывался, что Сигрид Унсет стоит на пороге кардинальных изменений в жизни и мировоззрении. Ранее писательница относилась к христианству скорее отрицательно, теперь же готова была превратиться из своего рода агностика в христианского философа, это-то и ускользнуло от внимания критиков. Даже христианин Рональд Фанген заявил, что не в состоянии понять, что «имела в виду госпожа Унсет, отсылая читателя к старинной мудрости „Soli Deo Gloria“»[318].

Она создавала два мира одновременно. Один, литературный, был ее мечтой с тех самых пор, как она начала писать, и вот теперь он постепенно обретал форму. В то же время она обустраивала свою реальную жизнь так, как ей хотелось. Здесь не надо было думать о Сварстаде, никого не приходилось ждать на обед, никто не был вправе помешать ей работать по вечерам. И никаких взрослых падчериц и пасынков, способных нарушить планы самым непредсказуемым образом. Своих собственных малышей она решительно выпроваживала во время работы, старшие могли даже нарваться на оплеуху, маленький Ханс Бенедикт пока бóльшую часть времени спал. Возможно, и двух нанятых служанок устраивала работа в условиях ее строгой творческой дисциплины. Возможно, порядок в доме и полная кладовка радовали глаз. В определенные часы в доме царила тишина, шума не терпели. Один только Ханс Бенедикт в первый год своей жизни обладал привилегией нарушать покой матери, когда та погружалась в свой литературный мир.

Она сидела в собственной гостиной, подобно Джейн Остин, окруженная детьми, прислугой и старой отцовской мебелью. Принадлежавшие когда-то Ингвальду Унсету полки с перегородками из плетеных ивовых прутьев она заполнила любимыми энциклопедиями и милыми сердцу фотографиями. На верхней полке стояла фотография матери, сделанная в год рождения Сигрид.

Из окна ей была видна река Логен вплоть до горы Вингромсосен по другую сторону долины. В эту долину ее привозил в детстве отец, чтобы провести по следам исторического героя своего детства — Святого Улава, оказавшего столь сильное влияние на Ингвальда Унсета в Нидаросском соборе. А следы судьбоносного похода святого короля в долине Гудбрандсдал можно было найти повсюду. В возрасте семи лет Сигрид предприняла свое первое в жизни путешествие — тогда они вместе с отцом поднялись из Лиллехаммера в Лаургорд. В ее памяти оживали рассказы отца об исторических событиях. Так совпало, что в том году исполнилось сто лет со времен «Большого Офсена», наводнения, уничтожившего много хозяйств и унесшего жизнь семидесяти людей. На маленькую Сигрид огромное впечатление произвел рассказ о богатом хуторе Йорюндстад, который смыло целиком — он стоял на берегу реки.

Теперь, живя в доме с видом на могучий Логен, она дала хутору, где жили герои ее романа, имя Йорюндсгорд. Одной ей было известно, какие изменения претерпели средневековые персонажи, которых она носила в своем сердце на протяжении всего творческого пути. Знаменитая заключительная фраза из книги о короле Артуре — о том, что сердца человеческие не меняются, — могла внушить читателю обманчивое представление, что для нее они остались такими же, какими она их увидела, когда впервые с головой погрузилась в Средние века. Однако много воды утекло со времен йомфру Агнеты и Свена Трёста, со времен встречи Оге и Алхед. Писательница прошла долгий путь с тех пор, как одиннадцатилетней девочкой читала «Сагу о Ньяле», и с тех пор, как двадцатишестилетней девушкой писала о Вига-Льоте и Вигдис, влюбленных, соединить которых могла только смерть. Многое изменилось даже со времени, когда она писала об артуровском цикле, будучи уже более искушенной женщиной и матерью двоих детей. В течение многих лет она пыталась доказать свои юношеские гипотезы и сердцем и рассудком. Забираясь так далеко в прошлое, она стремилась обнажить глубинные механизмы, управляющие жизнью, безжалостные силы судьбы, сущность человеческого характера. Страсти и заблуждения в чистом виде. Во времена, когда бегство в безответственный индивидуализм было невозможным. Ей нравились эти времена — тогда не существовало ни малейшего сомнения в том, что человеку не удастся избежать последствий своих поступков.

А как насчет ее собственной жизни? Как насчет последствий ее поступков? За что ей придется отвечать? Что из того, что она сделала, привело к такой печальной развязке? При мысли о падчерицах ее мучила совесть. Девочкам не нравилась экономка, которую нашел Сварстад. Помимо того, что Эббе и Гунхильд не хватало мачехи, они скучали и по Андерсу. В течение шести первых лет его жизни все трое росли вместе и сильно привязались друг к другу. Возможно, особенно крепкой эта привязанность стала, когда Сигрид начала уделять все больше внимания больной Моссе. Тронд со временем также выпал из их компании — его поместили в специальную школу. Но девочки и Андерс скучали друг по другу, вызывая у родителей угрызения совести.

Андерс-младший к тому же достаточно подрос, чтобы делать собственные выводы. Он беспокоился, как бы такая жизнь на два дома не закончилась чем-то похуже, чем просто раздельное существование. Однажды, когда Сигрид Унсет отдала свое обручальное кольцо в починку, старший сын как настоящий оруженосец своего отца потребовал у нее ответа — почему она не носит кольцо? Уж не собирается ли разводиться? Больно было также наблюдать, как обрадовалась Моссе при виде Сварстада, наконец приехавшего их навестить.

— Папа! — закричала она, протягивая ручки к отцу. Это было одно из немногих слов, которые она научилась выговаривать. Редко дети видели Сварстада таким растроганным: он обнял младшую дочь, а та беспомощно прижалась к нему[319].

Сигрид Унсет Сварстад хорошо знала, что и второму художнику в их семье годы в Синсене принесли мало хорошего. Сварстад бился над каждой картиной — пожалуй, синсенский период вплоть до 1919 года был самым малопродуктивным во всем его творчестве. Этой зимой в Кампене он написал свою первую картину с зимними мотивами и назвал ее «Слякоть». При одном взгляде на нее хотелось закутаться потеплее. Теперь же Сварстад получил стипендию Мора и собирался съездить в Альпы. А по дороге намеревался остановиться в Париже и провести там пару весенних месяцев. На сей раз он даже не пытался уговорить мать своих младших детей присоединиться к нему в городе, где когда-то расцвела их любовь. Возможно, ему вообще не хотелось ни о чем ее просить, после того как она так решительно оставила его?

А она — понимала ли она, от чего бежала? От него или от невыносимой ситуации? Во всяком случае, одно Сигрид Унсет Сварстад знала твердо: сочетать писательскую карьеру с воспитанием шестерых детей невозможно. Три года в Синсене и периоды, когда надо было наладить быт семьи с пятью детьми, не лучшим образом сказались и на ее отношениях со Сварстадом. Возможно, он все больше раздражал ее; она злилась на него за частые отлучки, но и будучи дома он не всегда мог ей угодить. В особенности ее выводило из себя его равнодушие к бытовым проблемам. В тридцать семь лет Унсет прекрасно знала, что такое полное физическое изнеможение. А еще ей не понаслышке была знакома кочевая жизнь — она сама так выросла и хотела для своих детей лучшей доли. Чтобы они, пока маленькие, успели пустить корни. По-видимому, как только Ханс Бенедикт появился на свет, она уже твердо решила: о возвращении в Кампен не может быть и речи. Она не возьмет на себя заботу о большой семье Сварстадов. Но какими были ее чувства к мужу? Неужели его взгляд искоса, широкая улыбка и большие руки совсем утратили для нее былое очарование? Многое свидетельствует о том, что решение покинуть Сварстада было принято после мучительной внутренней борьбы и что она долго еще не хотела признавать неминуемого последствия такого шага, каким должен был стать развод.

На Новый год Сварстад приехал в гости, он вел себя дружелюбно, но почти все время молчал. В письме Нини Ролл Анкер Сигрид самокритично замечала, что не следовало ей надевать ему на шею такое ярмо, как «тщательно организованный буржуазный быт». Возможно, она слегка кривила душой, не решаясь на полную искренность — все-таки Нини Ролл Анкер изначально была подругой Сварстада и в свое время немало сделала для тайных любовников. Теперь же Сигрид Унсет сообщала Ролл Анкер, что Сварстад дал ей то, в чем она больше всего нуждалась, — детей.

Нини Ролл Анкер и сама прошла через развод, но по другой причине. Она сделала это прежде всего потому, что выбрала любовь. Сигрид Унсет, напротив, собиралась отказаться от любви, которая подвела ее — или просто изменилась со временем. Возможно, она боялась, что Нини Ролл Анкер не сумеет ее понять и не захочет поддержать.

Одно было ясно: если Сигрид Унсет собиралась сохранить за собой усадьбу, у нее не было другого выхода, кроме как писать. Она нуждалась в деньгах. «Точка зрения женщины» едва ли могла считаться подходящей книгой для рождественского сезона подарков, однако за нее удалось получить приличный гонорар. Теперь же Унсет занимал проект совершенно иного рода, при этом главной движущей силой все-таки были творческие, а не экономические потребности.

Любовь, попирающая все законы, могущественные гудбрандсдалцы и трёндеры, детали повседневной жизни на хуторе Йорюндсгорд. Под пером писательницы Средневековье оживает в виде красочных картин, время от времени она отрывает взгляд от бумаги и любуется буйным течением Логена или линией холмов, сливающихся с горизонтом за Вингромом. В разгар собственной личной драмы она создает образы Эрленда и Кристин. И хотя они, безусловно, в родстве с Агнетой и Свеном, плодами ее юношеского воображения, в них куда больше реального. Теперь Унсет обладала необходимым знанием жизни и психологии. Не говоря уж об исключительной осведомленности относительно деталей средневекового быта — домах, людях, лошадях, скоте, одежде, оружии, конской упряжи. Она рисовала карты и набрасывала планы исторических событий. Изучала старинные законы. Уточняла даты, связанные с историей ее фиктивных персонажей. Припоминала места, куда в детстве возил ее отец, чтобы снова осмотреть их. Действие романа разворачивалось не только в долине Гудбрандсдал, но также в старом Осло и на родине ее отца — в Трёнделаге. Вдохновленная материалом, она и не замечала, сколько кофе и сигарет идет на то, чтобы побороть усталость, — а ведь это наверняка не лучшим образом сказывалось на материнском молоке. Случалось ей тогда выпить и бокал вина? Возможно, закончив «ночную смену» и отложив карандаш, она с удовлетворением наблюдала, как светлеет небо над горой Вингромсосен? По воле автора Кристин родилась на хуторе Скуг близ Фолдена, к юго-востоку от Кристиании, — там же, где находился пансионат в Свартскуге, в котором ее создательница написала «Йенни». Как далеко ей удалось завести Кристин этой ночью? В лесах рядом с Гердарудом, где Кристин отдалась Эрленду, Сигрид Унсет бродила летними ночами со Сварстадом по возвращении из Рима. Так она ткала свое художественное полотно, одновременно пытаясь заглянуть далеко в будущее Кристин.

А как насчет ее собственного будущего? Под силу ли ей творить его в одиночку? Этот вопрос вновь встал перед ней, когда в марте вернулся Сварстад. Он хотел попрощаться, прежде чем продолжить свое путешествие в Париж. Как всегда, он был молчалив. Изменился он мало — такой же худой, сухопарый, с пронзительным взглядом. Разве что черты лица еще больше заострились. А она была снова цветущая пышнотелая мать. Его медлительность вошла в легенду, он умел держать в разговоре долгие паузы, заставляя гостей и знакомых мучиться от нетерпения, а потом разряжал обстановку саркастическим и язвительным замечанием. Ранее эти его особенности нравились ей и даже приводили в восхищение, но теперь молчание становилось тягостным. Возможно, и остроумных замечаний с его стороны стало меньше. Ей давно было известно, что он презирает сборища болтливых писателей, но уж с ней-то он мог поговорить?

Похоже, они мыслили и реагировали на все по-разному: он с годами становился все более молчаливым, неуверенным и замкнутым, в то время как ее мозг работал все быстрее, по мере того как она взваливала на себя все больше различных обязанностей. Теперь Сварстад уезжал за границу на целых восемь месяцев. Казалось, со времен счастливых лондонских деньков, когда она сидела с книгой, а он стоял за мольбертом и они вместе смеялись над каламбурами Оскара Уайльда, прошла целая вечность. Вспоминала ли Унсет, как они тогда издевались над модернистами? И как, к ее вящему восторгу, он записал под картиной Дерена «печная сажа и уличная грязь»? Каждый из них на свой лад был художником Кристиании, каждому на свой лад удалось занять свое место в европейской живописи и литературе соответственно. Упрямые и независимые, они нашли друг друга. Какие у них теперь были общие интеллектуальные увлечения? Сигрид опять перечитывала английскую литературу, многие из этих книг она приобрела еще во время свадебного путешествия в 1912 году. Теперь они украшали ее новые книжные полки: Томас Мор, Чосер, Диккенс и, надо полагать, Роберт Хью Бенсон. Но мировоззрение ее претерпело коренные изменения, жизнь двинулась новым курсом, и теперь ей нечего было обсуждать с «мужчиной, которого она могла назвать своим господином».

«Ни до какого семейного совета дело так и не дошло, и Сварстад уехал, ни единого словечка не сказав о будущем», — жаловалась она Нини Ролл Анкер после отъезда Сварстада в Париж.

Судя по всему, Сигрид Унсет не приходило в голову, что ее семейные проблемы вполне укладываются в общую статистику. Она не сделала никаких выводов из того факта, что большинство женщин — ее коллег по Союзу писателей разведены. Зато не упускала возможности подчеркнуть, что место женщины — дома. На предложение Нильса Коллетта Фогта войти в состав недавно организованного Комитета по защите риксмола{40} она ответила согласием, при условии, что не будет занимать какой-либо должности. И напомнила другу: женщинам не пристало занимать официальные должности, поскольку это может отразиться на исполнении домашних обязанностей. Начав новую жизнь в Лиллехаммере, вряд ли она теперь будет писать как раньше, но читать читает. Вероятно, у друга возникли некоторые сомнения насчет того, насколько реальная Сигрид Унсет, какой он знал ее по усердной работе в Экспертном совете, соответствует этому «идеалу». Всем, кто как-то соприкасался с ней, сразу же бросались в глаза ее мощный интеллект и невероятная работоспособность. Невозможно было представить себе, чтобы такая женщина пожертвовала страстной увлеченностью своими и чужими книгами ради занятий домашними делами и воспитания детей. Да ей это и не удалось.

Унсет продлила срок аренды дома и стала именовать его Бьеркебек{41} — так звучало более по-норвежски. Это был шутливый намек датским друзьям, что отныне писательница намеревается культивировать все самое что ни на есть норвежское. В доме царил идеальный порядок и цветов было не меньше, чем у самых положительных персонажей из ее романов. Да и сама она считала буйный рост комнатных растений добрым знаком. Но душевного равновесия Унсет так и не обрела — ее по-прежнему снедало беспокойство и мучили сомнения. В письме Нини Ролл Анкер Сигрид Унсет признавалась, что ищет точку опоры: «Мне отчаянно не хватает старой церкви, которая никогда не учила: вот это хорошо, потому что старое или — потому что новое, но имела к причастию вино, что чем старше, тем лучше, и хлеб, который лучше всего вкушать свежим»[320]. Внешне же душевные метания Унсет были незаметны. С годами она выработала в себе стойкость и казалась стороннему наблюдателю скорее замкнутой, нежели беспокойно-энергичной. На большинство людей она производила внушительное впечатление. Детьми и домом с его бесконечными хозяйственными хлопотами писательница управляла властной рукой.

Прислугу Сигрид Унсет держала на дистанции и даже с главной экономкой, датчанкой Астрид Андерсен, доверительных бесед не вела. В повседневной жизни она играла одновременно две роли — старозаветной хозяйки и современной работающей женщины. Время от времени замечала, что хорошо бы и ей в свободную минутку посидеть с вязанием, как это было принято у других хозяек, не говоря уже о крестьянках. Однако в ее устах иначе, чем милым кокетством, такие признания не назовешь.

Напротив, когда летом 1920 года, в День Святого Удава, она стояла на лестнице усадьбы Бьёрнстад в Майхаугене и рассказывала о великом святом, то чувствовала себя в своей стихии. Величественная и уверенная в себе, несмотря на тихий голос, возвышалась она над многочисленными собравшимися, которым приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Сигрид Унсет быстро успела подружиться с коллекционером Андерсом Сандвигом, и когда он пригласил ее выступить в качестве почетного гостя, тут же согласилась. В особенности на этой старой лестнице и в день этого святого. Со временем история Святого Улава превратилась в любимую тему, которую она неустанно разрабатывала. Сага об Улаве украсила ее коллекцию историй о святых. А библиотека с годами пополнилась красивыми старинными томами в кожаных переплетах. Здесь были не только любимые отцовские энциклопедии, которые ей удалось выкупить, но и многочисленные издания, составляющие объемную литературу о крестителе Норвегии. Версия Снорри казалась ей не совсем убедительной. Об обращении Гудбранда из Долин она рассказала так, как не удавалось никому до нее.

Сигрид Унсет обладала определенными задатками драматурга и режиссера. При виде первых солнечных лучей, озаривших очертания гор, Улав в ее повествовании говорит: «Посмотри же вверх и на восток. И увидишь нашего Господа в сиянии великого света». Что думали лиллехаммерцы, глядя на нее, возвышающуюся на ступеньках старинной каменной лестницы, и слушая ее монотонный голос, с легким датским акцентом почти выпевающий слова? Возможно, они были разочарованы — после всех-то сплетен о развеселой богемной жизни в Риме, о странном браке, в котором муж и жена живут по разным адресам! Не показалась ли она на их вкус чересчур набожной? А она все говорила и говорила, углубляясь во всякие диковинные детали.

Жития святых очаровали ее. Первое собственное переложение — о жизни, смерти и чудесах Святого Халварда[321] — она опубликовала еще той весной. Там она напоминала, что не только древняя языческая вера в рок «укрепляла дух и расширяла границы сознания». Еще в 1043 году Халвард был готов рискнуть жизнью во имя христианской идеи справедливости. Свободно толкуя легенду, Унсет набрасывает картину цветущего мая — гибкие ивы, окруженные стайками желтых гусят, толкущихся вдоль берега каждого ручья, — и образ «светловолосого паренька, что во имя Господа пошел ко дну с мельничным жерновом на шее, ибо защищал одного из малых сих от несправедливости».

За несколько недель до появления в печати ее первого «жития», «Афтенпостен» в двух номерах напечатала в выделенном «подвале» примечательное сочинение, озаглавленное «Гимнадения»[322], — опять-таки за подписью «Сигрид Унсет». Продолжение этой современной истории о жизни и духовном развитии Пауля Селмера выйдет в свет только девять лет спустя. Таким образом, параллельно с работой над историей Кристин, дочери Лавранса, она занималась не одними только короткими повестями о святых и газетными статьями, но и делала наброски еще к одному большому роману. Вопрос о том, какого мнения она тогда была о Пауле Селмере и его обращении, остается открытым, но, во всяком случае, первые строки в более или менее неизменном виде вошли в окончательную редакцию.

Святой Улав проезжал через долину Гудбрандсдал за триста лет до условного «рождения» Кристин, дочери Лавранса. Если бы Святой Улав не побывал там, история Кристин была бы совсем другой. Складывается впечатление, что всё, над чем теперь работает Сигрид Унсет, является звеньями одной цепи, что она наконец нашла ту связующую красную нить, что проходит через всю ее жизнь. Но позволив Кристин пойти до конца в запретной любви к Эрленду, писательница неизбежно должна была вернуться к вопросу: что же сталось с ее собственной любовью? Разве не взяла она на себя обязательство жить вместе со Сварстадом? Падчерицы из Кампена постоянно жаловались на то, как им тяжело. Возможно, ей стоит умерить свои требования. Возможно, они могли бы найти какой-то компромисс. Если Сварстад продаст дом в Кампене, они могли бы вместе присмотреть что-нибудь поближе к Кристиании. Может быть, надо поговорить с ним об этом, когда он вернется из-за границы.

Такие мысли обуревали Сигрид Унсет к моменту завершения работы над рукописью. Нини Ролл Анкер она пишет, что проглотила свои обиды и «с помощью Бога и Святого Улава» решила «сделать все, что в моих силах».

Роман стал настоящей сенсацией. Накануне Рождества, когда она приехала в Кристианию, на всех книжных прилавках штабелями лежали свежеотпечатанные экземпляры «Кристин, дочери Лавранса». Судя по всему, «Венцу» была уготована судьба рождественского бестселлера этого года. Единодушие рецензентов могло нагнать скуку. На сей раз общий восторг захватил и Рональда Фангена, — и хотя все написанное после «Йенни» он считал шагом назад — и не одним, — последний роман, несомненно, оказался долгожданным прорывом. «Кристин, дочь Лавранса» стала бестселлером не только в Норвегии, но и во всей Скандинавии.

Никогда еще писательница не была так довольна своим детищем. Но радоваться в полную силу не могла. Ее тревожила неопределенность их отношений со Сварстадом, из-за всего, что осталось невысказанным между ними. И по мере приближения Рождества, по мере того как множились похвалы ее успеху, росло и беспокойство. Устами Осхильд Сигрид Унсет замечает: «Лучшие дни — те дорого обходятся»{42}, но сколь дорого придется заплатить лично ей?[323] В письме от 3 декабря 1920 года она писала Нини Ролл Анкер, что все еще готова подчиниться: людям, которые пережили вместе много хорошего, все-таки надо держаться друг друга, считала она. Но особой радости при мысли, что придется возвращаться «в свои окопы», она не испытывает. Решив сделать последнюю попытку, она навещает Сварстада в его мастерской.

За четыре дня до наступления Рождества Сигрид Унсет садится на поезд до Лиллехаммера. Рождественского настроения у нее нет и в помине. Она чувствовала себя не как писательница, добившаяся невероятного успеха, но как женщина с нерешенными семейными проблемами. Как женщина, потерпевшая поражение. Рождество она праздновала одна со своими детьми в Бьеркебеке.

Брат Эдвин в «Венце» говорит: «Я хотел, чтобы ты пришла к Богу с девическим венцом, Кристин!»[324]{43}. Не впервые Сигрид Унсет пишет о том, как чудовищна власть Эроса. Теперь она только укрепилась в этом мнении.

И уже решила, как назовет первую часть второго тома: «Плод греха».

Два творения

Лиллехаммер, Вадстена.

Жизнь Сигрид Унсет проходила в повседневных хлопотах — тут и малыши, болеющие коклюшем, и стертые от работы пальцы, одежда, которую приходилось постоянно покупать и латать. Дети, просыпающиеся, когда сама она ложилась спать после напряженной писательской смены. Трое детей, за каждого из них она по разным причинам тревожилась. Иногда она так уставала, что засыпала, едва успев приложить младшего к груди. Тревожилась она и за приемных детей, хотя тут тревоги были иного рода. Все время, за исключением того, что они проводили в гостях в Бьеркебеке, она мучилась тревогой и угрызениями совести. Все это были реалии ее жизни. Но только с одной стороны. А с другой — она была целиком погружена в мир Кристин, захвачена ее судьбой.

Вокруг были разбросаны словари, книги по истории, источники, блокноты с заметками и множество карандашей. Только самой писательнице и ее близким было известно, как часто она вынуждена «выключаться» из собственной жизни. Время наедине с персонажами и исторической литературой летит быстро.

А ведь оставалось еще столько деталей, которые надо было проверить. Ошибок быть не должно. Попадались и вопросы, ответов на которые в своих словарях она не находила. И тогда она писала человеку, который в свое время предложил ей выступить с трибуны Студенческого общества, — историку, литератору и специалисту по средним векам Фредрику Поске. Они познакомились на встрече писателей вскоре после выхода в свет первой книги Унсет. Поске тогда был молодым студентом-филологом и превосходил знаниями большинство своих однокашников. Знакомство вышло довольно необычным, позднее Поске даже написал воспоминания об этом. Унсет задала вопрос о Вальтере фон дер Фогельвейде, и Поске, по счастью, знал кое-какие стихи этого немецкого поэта, творившего семьсот лет назад. А как насчет Освальда фон Волькенштейна? К своему стыду, студент Поске был вынужден признать, что не слышал о таком. «Потом мы продолжили прочесывать Средневековье. Сигрид Унсет говорила о шотландских балладах, „Эдде“, исландских сагах, а мне оставалось только внимательно следи ть за разговором и поддакивать в нужных местах»[325]. После этого Поске рискнул задать вопрос, почему Сигрид Унсет не пишет на средневековую тему — когда ее любовь к Средним векам видна невооруженным глазом? «Тема может быть какой угодно, все зависит от исполнения», — отвечала она. С тех пор Поске превратился в известного специалиста по Средним векам, а в 1914 году защитил докторскую диссертацию на тему «Христианство и средневековая поэзия». В отличие от Унсет, он снискал уважение в академических кругах. В 1920 году была опубликована его книга «Король Сверре», после которой он получил звание профессора.

Поске написал в «Тиденс тейн» хвалебную рецензию на «Венец». Там он помимо прочего заявлял, что Унсет этой книгой опровергала свое высказывание. Совершенно очевидно, что именно материал, тема позволили в полной мере раскрыться ее таланту. Здесь она нашла свою среду, свое время, «получила гораздо большую свободу для своего богатого воображения», считал Поске[326]. В начале 1921 года, когда Фредрик Поске получил письмо Сигрид Унсет, его работа над второй книгой о Снорре была в самом разгаре. В этой связи он даже попросил писательницу прислать свой доклад о Святом Улаве. Она, со своей стороны, нуждалась в подробных ответах на вопросы, связанные с продолжением истории Кристин.

Она дает краткий пересказ предполагаемых событий. Следующий том должен стать последним. Но еще в прошлом году ей пришлось изрядно помучиться с разбухшим материалом, и в итоге роман стал значительно длиннее, чем она предполагала. Судя по всему, в первоначальном плане Эрленду выпадала довольно неприглядная роль[327]. «Меня очень порадовала Ваша рецензия. Вы правы: никогда еще я не получала такого удовольствия от работы над книгой, не чувствовала такого понимания и симпатии по отношению к ее героям». Она собиралась отправить Эрленда на 1327–1328 годы королевским военачальником на Вардёйхюс, «потому что он больше не в состоянии выносить жизнь дома с женой. Кристин <…> стала до того набожной, что он просто не знает, куда деваться. Каждый год она рожает ему по сыну, а в остальном он с таким же успехом мог бы жить и в монастыре»[328]. Унсет планирует приурочить помилование Эрленда к королевскому собору 1337 года в Осло, и относительно этого момента ей не хватает исторических данных. Сохранилась ли переписка Бергенского епископа? Где можно выяснить, какому чиновнику по должности полагается взять Эрленда под стражу? Еще дело против Кристин — в чьем ведении оно состоит? Подробные вопросы занимают целых пять страниц, но в письме находится и место для похвалы книге Поске. Она всегда считала «глупым» толковать слова Сверре в том смысле, что «биркебейнеры просто подлизывались к церкви, будучи по большому счету к ней равнодушными». В целом Унсет весьма раздражают «попытки современных историков очистить средневекового человека от „суеверий“». Она добавляет еще, что получила огромное удовольствие от книги Поске «Христианство и средневековая поэзия», и заканчивает письмо извинениями за такое количество вопросов и подписью: «Преданная Вам Сигрид Унсет Сварстад».

Получив обстоятельный ответ по всем вопросам и массу конкретных советов, Унсет снова пишет Поске. На сей раз она даже смущена — ей не хватает некоторых деталей: «Как Вам, должно быть, надоели все мои воображаемые личности! Да и сама я, признаться, готова впасть в отчаяние от бесконечных сложностей, что они создают для себя и других. Когда же наступит тот счастливый день, когда я наконец положу Кристин в гроб в монастыре Рейнсклостер{44} и хор пропоет заупокойную по ее непутевой жизни?»[329]

Изучение истории стало частью жизни Сигрид Унсет еще с тех пор, когда она декламировала сестрам рыцарские баллады и писала первые рассказы для школьной газеты «Четырехлистник». При работе над «Кристин» она снова обращается к любимым народным балладам. В «Венце» Эрленд говорит Кристин: «Вы будете танцевать со мной сегодня вечером, Кристин?»{45} Эта чувственная фраза на самом деле является прямой аллюзией на ее любимые баллады, в которых речь чаще всего шла о соблазнении девушки. Среди них была и баллада о Малютке Кристин. Еще в 1901 году в письме Дее Сигрид упоминала балладу о Кристин и приводила цитату из своей «Книги Книг», сборника народных баллад Грундтвига: «Скажите мне, милая матушка, как же я могу забыть Малышку Кристин»[330]. В том же письме она объясняет подруге: «Таков эрос. Мощное желание, что, неудовлетворенное, делает жизнь невыносимой…» А когда мать Кристин Рагнфрид делится с мужем опасениями насчет того, что Кристин с Эрлендом не дождались свадьбы, Лавранс отвечает прямой ссылкой на баллады: «Э! Об этом люди сочиняют песни»[331]{46}. Лето, проведенное три года назад в Лаургорде, также помогло оживить в памяти старинные песни, которые они пели под гармонику Йосты. И хотя особого голоса у Сигрид не было, зато она единственная помнила все куплеты — будто учила их наизусть, — а подчас могла воспроизвести несколько версий одной и той же баллады.

Теперь, в разгар работы над своим большим эпическим произведением, Унсет написала обширное эссе «Некоторые размышления о скандинавских средневековых балладах» и отослала его в журнал «Эдда». В датских балладах, объясняла Сигрид Унсет, бушуют роковые страсти, они отличаются «торжеством жестоких и неукротимых эмоций». Она вспоминает, что в детстве ей запрещали читать Грундтвига, разрешали только Ландстада — так она сразу же поняла, чьи баллады должны быть лучше и интереснее. Далее следует мягкий упрек в адрес Хульды Гарборг, которая занималась народными танцами и норвежской фольклорной традицией и, по мнению Сигрид Унсет, «допускала небрежности в работе». Сама Унсет подошла к анализу фольклора со всей свойственной ей основательностью и научной эрудицией. Для подтверждения гипотезы о том, что баллады являлись «стилизованными картинами повседневной жизни», она обращается к источникам. Норвежские баллады, считает она, свидетельствуют о существовании в Норвегии скромного и образованного зажиточного крестьянства, чье возникновение обусловлено особым развитием страны в Средние века. Далее, по мнению Сигрид Унсет, в те времена церковные иерархи Норвегии держались на редкость достойно, были способными юристами и администраторами. В подкрепление такого тезиса она могла привести специально изученные ею письма того периода. Эмоциональная жизнь средневековых норвежцев была ничуть не менее бурной, чем у их соседей. Сердце человеческое остается неизменным, идет ли речь о разладе в отношениях между мужчиной и женщиной или о других разрушительных эмоциях. Как замечает Унсет: «Что в прошлом, что в наши дни, труд является единственным средством, спасающим человека от разрушительных страстей в его интимной жизни». Хорошим примером тому является образ Улава Святого в балладах: «Такой же норвежский в своей стойкости, как норвежские леса, и такой же боговдохновенный, как деревянные церкви». Она подчеркивает материнскую роль католической церкви, которая радела «как о постах, так и о праздниках для своих детей» и к тому же научила народ петь. «С чистой совестью признаюсь, что значительная часть древненорвежской воспитательной литературы и по сей день кажется мне вполне пригодной для воспитания», — пишет она, замечая, что большинство воскресных колонок в газетах можно без ущерба заменить цитатами из древненорвежской «Книги проповедей» и тому подобной литературы. И сразу же обрушивается с критикой на современное церковное сообщество. По мнению Сигрид Унсет, именно лютеранство повинно в том, что «песенный источник в душе народов Северных стран постепенно иссякает», а больше всех от Реформации пострадала, конечно, Норвегия.

Трон архиепископа, а также изрядную часть монастырского и церковного имущества перевезли в Данию, что имело только негативные последствия: «Мощи Святой Суннивы и ее сподвижников, а также мощи Святого Улава и Святого Халварда преданы земле, никто не знает где. Потревожены и могилы норвежских королей, так что теперь от них не осталось и следа, и куда делся их прах, тоже неизвестно».

Это было открытое нападение на главенствующую в Норвегии в то время историческую традицию. Признавая достоинства статьи, профессор Фредрик Поске, естественно, не мог разделить подобную точку зрения на Реформацию[332]. Он не соглашайся, что Реформация принесла одни несчастья, не говоря уж о том, что она уничтожила культурную жизнь скандинавских стран. Однако он отдает должное глубоким познаниям Унсет, не в последнюю очередь ее гипотезе, разграничивающей норвежские и датские баллады.

С тех пор как Унсет переселилась в Лиллехаммер, прошло почти два года. Здесь в полной мере раскрылся ее писательский талант, возможно за счет остальных сторон жизни. В творчестве Унсет искала решение, и не только проблем в отношениях со Сварстадом, но и проблем внутренних. В начале 1921 года искания и упорная борьба Кристин целиком завладели вниманием писательницы. Но когда весна только-только возвестила о себе набухшими почками, Сигрид Унсет нашла предлог, чтобы сделать паузу в работе. Ее сестру Рагнхильд, жившую в Стокгольме, преследовали болезни и семейные неурядицы. Сигрид никогда не была особенно близка с сестрой, поэтому ей раньше не приходило в голову навестить ее в Стокгольме. Теперь же повод нашелся. И в марте Сигрид Унсет впервые за семь лет, что прошли с последней поездки в Париж, отправилась за границу. Детей она оставила под присмотром служанок, предупредив, что вернется только после Пасхи. Проведя несколько дней в гостинице в Стокгольме, она проследовала к действительной цели своего путешествия — монастырю Вадстена. Там писательница намеревалась в тишине и покое провести пасхальные праздники, наедине со своими мыслями и недавно приобретенными «Божественными откровениями Святой Биргитты».

Легенды и чудеса, связанные с католическими святыми, все больше завладевали душой и воображением Сигрид Унсет. История шведской Святой Биргитты была ей давно известна. И хотя после Пасхи писательница продолжила активно работать над «Хозяйкой», не забывала она и о Святом Улаве. В «Афтенпостен» появился ее вариант истории святого короля в форме большой статьи, поделенной на три части. Серия публиковалась на первой странице под заголовком «Святой Улав»[333].

Непостижимым образом жизнь и работа Унсет складывались в одно целое. Вот она направила Кристин, сокрушенную грехом, каяться перед алтарем Святого Улава в Нидаросский собор. Путь паломницы Кристин пролегал через те самые горы, по которым так любила бродить в свое время ее создательница. Все пережитое и прочитанное превращалось в целостную мозаику. Порой Унсет не знала, где заканчиваются духовные искания героини и начинаются ее собственные. Когда она глубже погружалась в себя? У алтаря Святой Биргитты в Вадстене? Или с карандашом в руке, описывая коленопреклоненную Кристин под триумфальной аркой Нидаросского собора, взирающую снизу вверх на распятие? Во всяком случае, ее мысли обретают абсолютное созвучие с мыслями, например, Честертона, Хью Бенсона или Фомы Аквинского, чьи собрания сочинений она в ту пору активно изучает.

«А сама она, пав на колени, держит здесь в объятиях плод своего греха! Кристин крепко прижала ребенка к груди — он свеж и здоров, словно яблочко, красен и бел, словно роза… Ребенок теперь не спал и лежал, глядя на мать своими ясными, милыми глазками»{47}, — писала Сигрид Унсет. Как далеко Кристин до той счастливой новобрачной, уверенной в своих силах, какой была восемь лет назад фру Сигрид Унсет Сварстад, когда родила свое «зачатое в грехе» дитя! Но далеко ли? Как долго, скажем, крутились в голове Унсет такие безжалостные мысли, прежде чем она записала их на бумагу? «Зачатый в грехе. Выношенный под ее жестоким, злым сердцем. Извлеченный из ее зараженной грехом плоти таким светлым, таким здоровым, таким несказанно восхитительным, свежим и чистым. Незаслуженная милость разрывала ей сердце; подавленная раскаянием, стояла она на коленях, и слезы лились потоком из ее души, как кровь из смертельной раны». Сокрушаясь над ребенком, Кристин напоминает себе: «Бог взыскивает грехи родителей с детей»{48}. А что думает ее создательница о собственной жизни? Насколько Сигрид Унсет в состоянии дистанцироваться от своих персонажей?

В письмах близким она в основном рассказывает о детских болезнях, утомительных хлопотах, характерных для семьи с маленькими детьми, о том, что Ханс наконец-то превратился в красивого и здорового, но «ужасно назойливого и избалованного» мальчугана[334]. Гораздо меньше упоминаний о других ее занятиях, которым она посвящает немало сил: работе над историей Святого Улава, народными балладами и изучении католического учения, что постепенно становится ей все ближе. Вполне вероятно, что большую часть времени писательница была поглощена именно подобного рода занятиями, отрываясь на завтрак, обед и ужин — которые подавали на стол — и на вопросы, которые дети и прислуга не могли решить самостоятельно. Вечером она немного читала детям на сон грядущий, а потом, когда в доме все стихало, садилась за книгу. Какое впечатление о себе и своей жизни ей хотелось создать у родственников и друзей? Возможно, она сознательно скрывала, как мало времени на самом деле уделяет детям? Ее постоянно мучила совесть, особенно при мысли о падчерицах. Она покинула большую семью Сварстадов, которая и создана-то была по ее настоянию, и вынуждена признать, что с ее переселением в Лиллехаммер на плечи Эббы легло непосильное бремя. В свои семнадцать лет девушке пришлось взять на себя управление хозяйством, причем средств частенько не хватало. Сигрид Унсет не заблуждалась относительно способности Сварстада понимать, сколько денег необходимо на еду и содержание дома и одежды в порядке. А родная мать детей сама едва сводила концы с концами. Поэтому, управляя мастерской и домом, Эббе частенько приходилось импровизировать и далеко не каждый день удавалось наскрести денег на обед. В такой ситуации особенно драгоценной была тайная помощь мачехи Сигрид Унсет — приходившая только на имя Эббы и всегда подписанная «Мама».

Однажды, забыв на мгновение о работе над книгой, детских болезнях и домашних обязанностях, Унсет обратила взгляд в окно и поняла, что весна вот-вот закончится. Ее любимое время года проходит мимо нее стороной! Ее обычно обостренные чувства на сей раз сыграли с ней злую шутку и остались в состоянии зимней спячки. Ковер из лесных анемонов под ольхой почти уже увял. Настолько она была поглощена детьми, и своими, и Кристин. Во всяком случае, старинный уклад в Хюсабю она представляла себе лучше, чем происходящее за окном. Не впервой ей приходилось пропустить весну, пока она разрывалась между детьми и письменным столом. Она даже написала рассказ об этом для прошлогоднего рождественского выпуска одного журнала и озаглавила его «Весенние облака». В «Весенних облаках» говорится о тоске по ушедшим желаниям: «Где-то в глубине души какая-то струнка отзывалась болью на воспоминания, что мелькали в голове»[335]. Героиня рассказа — мать троих детей, что по вечерам, измученная повседневными хлопотами, засыпает с ребенком у груди: «В сознании матери, привыкшей спать урывками, сны незаметно переходили в явь, и наоборот»[336]. Сигрид Унсет описывала тоску по ушедшим юношеским надеждам. Возможно, ей самой этого не хватало? Юность, эта прекрасная пора любого творения Господнего, воплощенная в ее любимой картине Боттичелли «Весна»: «Быть юным и одиноким, греться в солнечных лучах и чувствовать себя ростком, который еще только собирается расцвести»[337]. Измотанная молодая мать все время спорит с собой: «Но я ведь только этого и хотела. Удивительно, что человек способен так тосковать по своим желаниям». Подавленные телесные порывы писательница представляет в виде гнедого длинноногого жеребенка, скачущего вокруг своей матери. Героиня наблюдает за ним, вдыхает его резкий запах и ощущает в своей крови «плотское желание, такое сильное, каким бывает, например, голод». Все же в итоге эротическое томление уступает место материнским чувствам и размышлениям о будущем ребенка, пока молодая женщина смотрит на головку прижавшегося к ней малыша: «Скоро, скоро и твою маленькую волю начнут раздирать противоречивые желания».

Лето 1917 года, проведенное на сетере Лаургорд, обеспечило Унсет материалом для описания крестьянского уклада в «Венце». Теперь, отправив Кристин жить в Хюсабю в Трёнделаге, писательница наметила для себя посещение хутора Хюсбюрейна, служившего домом для учителей и звонарей, который находился на старых землях поместья Хюсабю. Ханса она уже давно отлучила от груди, к Моссе была приставлена няня, и Унсет могла со спокойной совестью оставить младших детей на попечение фрёкен Сульхейм и фрёкен Сёренсен. Правда, она всегда тяжело переносила разлуку с детьми, особенно с Моссе. Конечно, малышка жила в собственном мире, нуждалась в помощи, чтобы справиться с элементарными вещами, не говоря уже о припадках. Но зато никто не умел так заразительно радоваться, как она, — будь то цветку, красивому платью, или когда поднимали флаг, или когда мать появлялась за обеденным столом. Больше всего Сигрид не хватало сияющей улыбки дочери, которой та награждала мать каждый вечер после традиционного «Спокойной ночи». Для Сигрид Унсет Моссе была редким сокровищем, и вся жизнь в Бьеркебеке была организована с целью беречь и охранять ее.

Это не значило, что старший сын не нуждался в материнской заботе, но, занятая малышами, в последнее время Унсет уделяла ему гораздо меньше времени. Чтобы как-то исправить дело, она решила взять семилетнего Андерса с собой в Хюсбюрейну, где уже договорилась о ночлеге и столе с семьей Рюг. Как нельзя кстати оказалась и тринадцатилетняя дочь Рюгов Сигрид, которая могла поиграть и присмотреть за буйным отпрыском писательницы, пока та описывала замужнюю жизнь Кристин. Рано поутру Унсет приносили большой термос с кофе. Когда она спускалась к завтраку, то оставляла за собой пустой термос и полную пепельницу. За завтраком и обедом она расспрашивала хозяев обо всем, что ее интересовало, — начиная с рецептов варенья и заканчивая тем, как в старые времена ставили стога. Писательница обсуждала хозяйственные дела и собирала сведения о деревенских обычаях и ремеслах, как старинных, так и современных. Однажды, к легкому недоумению присутствующих, Сигрид Унсет призналась, что больше всего любит готовить варенье из шиповника.

— Работа вроде чистки шиповника дает время и возможность спокойно поразмыслить, — объяснила она[338].

Время летело незаметно, Сигрид Унсет наслаждалась жизнью в Хюсбюрейне, где творчество и летний отдых слились воедино. Ничто не отрывало ее от работы над рукописью, кроме запланированных пауз на еду и прогулки. Во время прогулок она обычно забиралась на вершину холма рядом с хутором и любовалась видом на деревню.

Осенью Унсет опять ожидали деловые писательские будни. И хотя, как приметили хозяева хутора, свет в ее окне нередко горел допоздна, в Лиллехаммер она возвращалась с таким чувством, будто провела лето на курорте. В сумке лежала изрядно потолстевшая рукопись. А еще она приняла решение: она покупает Бьеркебек. А потом посмотрит, какой договоренности удастся достичь со Сварстадом.

Незаметно летели осенние дни, занятые отделкой рукописи, подготовкой переизданий и деловой перепиской. Издательство «Аскехауг» опубликовало все ее «современные» романы в пяти томах, под общим названием «Романы и рассказы о нашем времени», а в журнале «Урд» в очередной раз вспыхнули дебаты по женскому вопросу. Близились выборы в стуртинг, и Сигрид Унсет снова подвергали критике за то, что она неоднократно повторяла: женщинам нечего делать в политике. «Попытаюсь еще раз объяснить мою точку зрения, — немного устало, но не без вызова начала писательница речь в свою защиту. — Я боюсь, что женщины-политики очень скоро превратятся в сборище сварливых теток, переливающих из пустого в порожнее»[339]. В прошлый раз больше всех досталось Катти Анкер Мёллер — по выражению Унсет, не виноватой в том, что у нее не было возможности развить мыслительные способности, в такой уж среде выросла. Теперь писательница обрушилась на Марту Флуер, бывшую одноклассницу из школы Рагны Нильсен. Но Марта была из тех, кто за словом в карман не полезет, и ответ не заставил себя ждать: «Eine grausame Salbe! Die ganze Armee auf einmal ruinert!{49} Кто бы мог подумать, что на то, чтобы разнести в клочья мою маленькую шутливую статью, потребуется тяжелая артиллерия? Я рассчитывала вызвать у читателя улыбку, а для этого совершенно необязательна широкая историческая перспектива. Чувство истории — это замечательно, но и чувство юмора бывает нелишним»[340].

Сигрид Унсет опять удалось разозлить целую армию талантливых женщин — очевидно, что и стиль, и содержание ее последнего заявления многим пришлись не по вкусу. «К чему все эти ученые фразы и сложные витиеватые периоды — только для подкрепления довольно жалкого тезиса о непригодности женщин к государственной службе, для того чтобы лишний раз указать нам: мы не имеем права соваться в общественные дела?» — задавалась вопросом Юханна Фогт-Ли. Следующий ее аргумент, по идее, должен был быть близок и Сигрид Унсет: «По-моему, все довольно просто, если не сказать примитивно: одаренным женщинам хватает времени на все, в том числе и на службу государству; менее одаренные тратят свое время на пустую болтовню, и к ним государство обращаться не будет»[341]. Уж с этим-то Унсет могла согласиться — она умела организовать свое время как никто другой. Но нет, она продолжала настаивать: все, что отвлекает женщину от домашних хлопот, будь то работа, политика, участие в общественной жизни, достойно лишь осуждения. Другая возмущенная читательница заявляла, что Сигрид Унсет едва ли присущи нормальные женские качества, которые позволили бы ей выступать от лица жен и матерей, и зря она считает себя образованным человеком: скорее ее можно назвать холодным существом «с безжизненными сухими зародышами идей». «Конгсберг Дагблад» привела следующее загадочное объяснение писательницы: «За свою непохожесть человек вынужден расплачиваться правом на самоопределение и свободой — за свои свободы»[342]. Читатель, хотя бы немного знакомый с семейной ситуацией Унсет, должен был недоумевать — что же она хотела этим сказать? Разве она сама не понимала, что ее жизнь полностью противоречит столь активно пропагандируемым ею жизненным принципам? Жизнь, выстроенная таким образом, чтобы ничто не мешало ей работать и зарабатывать на хлеб, в то время как о ее собственных детях заботились другие. Она бросила мужа, чьей воле когда-то обещала всегда и во всем подчиняться, она активно участвовала в работе Союза писателей и в общественных дебатах. Но даже если бы ей и задали такой вопрос, она со свойственной ей язвительностью наверняка бы не преминула ответить, что пара-другая исключений не принципиальны и не отменяют общего правила. Свой случай она определенно считала исключением из правил.

Страстная творческая натура и большой талант не давали ей жить той жизнью, которую она считала правильной, — не давали быть прежде всего женщиной-матерью, хранительницей домашнего очага. Вероятно, тяжелое время в Ши и особенно в Синсене заставило ее признать очевидное: невозможно одновременно развивать свой талант и исполнять традиционную роль женщины в семье. Даже работая сутки напролет, она была не в состоянии потянуть такую двойную ношу. И хотя она постоянно жаловалась в письмах друзьям, что больше всего на свете хотела бы сидеть на крылечке с вязанием и не думать ни о чем, кроме детей и хозяйственных хлопот, ее адресаты знали, что не стоит толковать эти жалобы буквально. Скорее просто сказывалась усталость писательницы, настоятельная потребность в отдыхе от всепоглощающей одержимости, охватывавшей ее во время работы над книгой. Здесь, в Бьеркебеке, Унсет устроила свою жизнь так, что ей было удобно. Здесь она принимала решения и распоряжалась хозяйством и детьми, а две нанятые служанки исполняли ее волю.

«Размышление — спорт для людей не робкого десятка»[343], — писала она Нини Ролл Анкер, когда в очередной раз готовилась наброситься на феминисток. Но Нини Ролл Анкер, которая принадлежала к числу феминисток, хватило дипломатического такта не указывать на очевидный парадокс в жизни самой Унсет.

То, какой вид последняя кампания Унсет приобрела в прессе, вызвало негодование обеих подруг, но по разным причинам. Сигрид Унсет старалась избегать назойливых журналистов, охотящихся за знаменитостями — в том числе и за ней. Ничего, кроме презрения по отношению к таким охотникам и их недалеким статейкам, она не испытывала. Все же она согласилась пойти навстречу журналисту из лиллехаммерского «Гудбрандсдёлена» — тот буквально умолял ее дать интервью. Статья увидела свет 1 сентября 1921 года, и Сигрид Унсет осталась очень недовольна. Нини Ролл Анкер она позднее писала, что дала свое согласие только потому, что журналист неважно выглядел. Она сварила для него кофе, угостила свежими пирожками и даже переписала за него интервью[344]. Но журналист явно отдал в печать первоначальный вариант, да еще без своей подписи. Так что все получили возможность увидеть слова Сигрид Унсет как есть, без прикрас.

«— Что вы думаете об участии женщин в политике?

— На мой взгляд, им там нечего делать, но то же можно сказать и о как минимум половине мужчин-политиков <…>.

— Почему все больше женщин приходит в политику и экономику?

— В этом повинны мужчины. Из норвежцев не получается ни галантных кавалеров, ни интересных мужей, зато у них есть отвратительная привычка выражать свое презрение к слабому полу, важно расхаживая в халатах и тапочках. Неудивительно, что женщины, бедняжки, пришли к выводу, что наклеивать марки, продавать трамвайные билеты — и даже сидеть в стуртинге — это великое дело».

Сигрид Унсет приводит довольно любопытное обоснование своей идеи, что женщинам нечего делать в стуртинге. Политический талант женщины лучше всего раскрывается в том случае, если она остается за кулисами. Хотя бы даже опыт революций свидетельствует о том, что женщины прежде всего великие мастера интриги. Одна женщина легко может справиться с тем, что бывает не под силу целой организации. Поэтому женские объединения приносят больше вреда, чем пользы.

Неудивительно, что, увидев такое в печати, Сигрид Унсет испытала желание свалить всю вину на журналиста — особенно когда поняла, как воспримут ее издевательские высказывания Нини Ролл Анкер и прочие женщины из Союза писателей. Потом эту статью перепечатала «Афтенпостен», и на Сигрид Унсет опять обрушилась волна критики со стороны читательниц. Никаких больше интервью она не дает, писала она Нини Ролл Анкер, даже если сам Лазарь покинет лоно Авраамово и придет просить о нем. Но как бы писательница ни ругала журналиста за ту разговорную форму, в какой было напечатано ее интервью, от своего мнения она отступаться не собиралась, о чем свидетельствовала и ее новая статья в «Урд». Там она в который раз заявляла, что женщинам нечего делать в политике.

Книги Унсет продавались хорошо, что позволило обеспечить ближайшее будущее детей и решить большинство проблем с домом и хозяйством. Она купила страховку для Моссе и привела в порядок участок. После выхода в свет «Хозяйки» — то есть в конце осени — писательница стала счастливой обладательницей дома, начала строить планы относительно увеличения жилой площади, а также готовиться к организации большого семейного Рождества. Она пригласила Сварстада с его детьми и мать Шарлотту. Возможно, это была последняя возможность Сварстада увидеть их старую общую кровать, потому что Сигрид Унсет намеревалась переоборудовать одну из хозяйственных построек под домик для гостей. Не в последнюю очередь для того, чтобы Сварстаду было где жить, когда он соберется навестить ее в следующий раз, при этом не вторгаясь в ее покои. Самая светлая комната отводилась ему под мастерскую.

Унсет старалась как можно эффективнее организовать свои творческие будни. Она заказала новые книжные полки, посылала длинные списки заказов в книжные и букинистические магазины. Подписалась на услуги агентств, собиравших вырезки из газет. Внимательно следила за последними новинками в норвежской литературе и рецензиями на собственные произведения. Второй том своей трилогии о Кристин Унсет посвятила отцу. По мнению некоторых критиков, в этой части книги писательница и впрямь слишком увлеклась фактографическим историческим материалом в ущерб чисто литературным достоинствам. С особенным любопытством «Хозяйку» читал профессор Фредрик Поске — в конце концов, он потратил немало времени, подробно отвечая на все вопросы Сигрид Унсет. И был разочарован, обнаружив, что его вклад в окончательную редакцию книги оказался весьма невелик. На вопрос, зачем Унсет нужно было знать столько деталей, раз уж она не собиралась включать их в повествование, писательница отвечала: «Неточности могли бы вызвать раздражение читателей, хорошо знакомых с каноническим правом»[345].

Той весной Унсет опубликовала большую статью еще об одном историке, оказавшем на нее значительное влияние, — речь идет о лучшем друге и коллеге ее отца Хенрике Матисене, или «историографе Трёнделага», как она его называла[346]. Писательница помнила его еще с детства — он бывал у них в гостях по всем часто меняющимся адресам, он же научил ее строить перспективу в рисунке. Будучи уже взрослой, Унсет обращалась к другу отца за помощью, когда ей были нужны исторические факты, в особенности во время работы над «Хозяйкой». Матисен восхищался Нидаросским собором, и это напомнило писательнице собственные детские впечатления от первой встречи с этим величественным зданием: «Мне было девять лет, когда я впервые увидела кафедральный собор в Нидаросе. <…> Мы спускались вниз по крутым улочкам Бакланнет, по сторонам пестрели деревянные дома с пеларгониями и фиалками в окнах, — как вдруг в просвете между домами показалась широкая, блестящая серебристая лента реки, и на противоположном берегу, за низкими строениями парка „Маринен“ и кронами деревьев, — серая масса собора. Он выглядел тяжелым, мощным и законченным, несмотря на деревянную крышу над средней башней». Руины собора, первое увлечение ее отца, оставались для Унсет одним из заветных туманных воспоминаний детства: «Серая каменная стена со слепыми арками, осененная зеленоватым светом, пробивающимся сквозь могучие кроны деревьев». То, что память Святого Улава, «самого замечательного норвежца за всю историю Норвегии», продолжают чтить на родине, на взгляд Унсет, является прежде всего заслугой Хенрика Матисена. Именно благодаря его неустанным усилиям в стране снова стали отмечать День Святого Улава.

Сигрид Унсет превратилась в писательницу с весьма приличными доходами. Благодаря деньгам от публикации «Кристин, дочери Лавранса» и собрания сочинений о материальных проблемах на какое-то время можно было забыть. Приставив к Моссе няню и поручив хозяйственные дела служанке, Унсет могла целиком посвятить себя творчеству. Она уже приступила к последней книге трилогии «Крест», когда из стуртинга пришло уведомление, что ей назначили писательское пособие в размере 1600 крон в год. В полном недоумении она обратилась за разъяснениями к коллегам из Союза писателей — она же в свое время поддержала предложение выделить постоянное пособие таким писателям, как Нильс Коллетт Фогт, Улав Дун, Гуннар Хейберг и Ханс Онруд. Два года назад стуртинг принял решение заменить постоянное пособие стипендиями. А теперь Комитет по делам университетского и профессионального образования, заместителем председателя которого являлся Карл Юаким Хамбру, вернулся к прежнему порядку и решил передать пособие, что получал ныне покойный композитор Турвальд Ламмер, в пользу Сигрид Унсет. Такое предложение внес Хамбру, неоднократно хваливший писательницу в своих рецензиях. Сама она даже не просила о пособии и никоим образом не могла повлиять на позицию Союза писателей. Присуждение пособия Унсет вызвало бурную реакцию в прессе. Газеты пестрели карикатурами, на которых писательница была изображена принимающей мешки с деньгами. Подпись под одной из карикатур гласила: «Поскольку вы, госпожа, продемонстрировали блестящий талант зарабатывать деньги, вы, как никто другой, заслуживаете денежной помощи от государства»[347].

Хамбру хотел отдать должное выдающемуся таланту писательницы, и он никак не мог предполагать, что в связи с назначением пособия у нее возникнут неприятности. Однако Унсет чувствовала себя очень неловко, в особенности потому, что сама долгое время участвовала в работе Экспертного совета, утверждала кандидатуры коллег. А по отношению к Гуннару Хейбергу, можно сказать, была в неоплатном долгу — в конце концов, без его горячей рекомендации до публикации ее первой книги дело бы так и не дошло. Сигрид Унсет написала в Союз писателей с просьбой найти подходящую формулировку для отказа — такую, в которой бы отдавалась дань стремлению стуртинга оказать поддержку писателям. В ответном письме Экспертный комитет посоветовал ей принять предложение и одновременно направить просьбу о присуждении такого же пособия остальным четверым кандидатам. Копии обоих писем передали прессе, что вызвало бурную реакцию общественности. Ответ Хамбру не заставил себя долго ждать — в язвительной статье, озаглавленной «Цеховая организация и свободомыслие», он изображает Сигрид Унсет слабой женщиной, не выдержавшей давления левых социалистов в своем «профсоюзе». Хамбру утверждал, что «клики» и «группировки» внутри Союза писателей не могут диктовать свою волю стуртингу[348].

После этого в газетах стали выходить статьи под воинственными заголовками, вроде такого в «Верденс ганг»: «Парламентарий Хамбру нападает на Сигрид Унсет, писательница наносит ответный удар»[349]. «Хамбру щедро сыплет своими патентованными сарказмами, как бы заранее предупреждая образованного читателя: надо десять раз подумать, прежде чем пускаться с ним в полемику». Унсет же демонстрирует «совершенно иной, но не менее действенный способ защиты». Отчитывая Хамбру, она не скупится на отточенные фразы: «Я обнаружила, что комитету не хватает последовательности в его прошлых и настоящих решениях. <…> К. Ю. Хамбру зачем-то решил возродить миф о могущественных и внушающих трепет „кликах“ и „группировках“, которые, как ему хочется думать, пытаются управлять нашей духовной жизнью при помощи „террора меньшинства“. В представлении Хамбру, и я стала жертвой этих мифических творений, которым каким-то образом удалось запугать меня до потери сознания. Мне же кажется, что Хамбру в данном случае просто-напросто поддался довольно распространенному суеверию».

Сложно сказать, в какой мере Унсет можно считать жертвой, к тому же запуганной до потери сознания, но одно точно: она показала себя по-настоящему лояльной по отношению к коллегам. И параллельно получила урок о механизмах, управляющих общественными скандалами. Помимо прочего, узнала, что еще одна из ее преуспевающих коллег по Союзу писателей, Барбра Ринг, позаботилась о том, чтобы ее газета «Нашунен» вышла с самыми кричащими заголовками. «Нашунен» в пух и прах раскритиковала решение стуртинга назначить творческое пособие конкурентке Ринг Сигрид Унсет. Барбра Ринг тоже состояла в Экспертном совете и была отлично осведомлена о позиции Унсет. В пылу разбирательств вокруг скандального пособия Сигрид Унсет издевательски именовали то «уважаемой госпожой», то «товарищем Унсет». На страницах газет мелькали карикатуры, на которых писательница изображалась несущей Вильяму Нюгору и «Аскехауг» денежные мешки. Но никакие внутренние конфликты в Союзе писателей или в стуртинге не могли поколебать позицию Сигрид Унсет. И вопреки карикатурам, никто не мог обвинить ее в корыстолюбии. Когда на ее банковский счет наконец начала ежегодно поступать определенная стуртингом сумма, количество тех, кому она помогала, тоже выросло.

Работа над «Крестом» поглощала все ночи, и только неимоверное количество кофе и сигарет помогало еще как-то держаться. Даже по мнению самой Унсет, она уже успела растратить значительную часть отпущенных ей восьмидесяти-девяноста лет жизни. Нини Ролл Анкер она писала, что нередко работает до двух-трех ночи, а в шесть-семь утра ее будят дети. Это не совсем соответствовало истине, хотя прислуга могла подтвердить, что малыши и впрямь просыпаются довольно рано. Ведь после утренней инспекции «госпожа» чаще всего передавала детей как раз на попечение прислуги с предупреждением не тревожить ее до полудня или до часа дня. Иногда и до двух[350]. Иначе она просто не справилась бы.

В ноябре Сигрид Унсет повезла в Кристианию новую пятисотстраничную рукопись. С собой она взяла Моссе, но на сей раз радости от маленькой пассажирки было немного. Накануне девочка обварилась кипятком и теперь хныкала не переставая. Мать страшно переживала из-за несчастья и опасалась возможных последствий. Неужели придется отдать Моссе под присмотр врачей? Что с ней все-таки такое? По мере того как она становилась старше, она доставляла матери все больше хлопот. Хансу было трудно понять, что старшая сестра не отвечает за свои странные припадки и ничего не может поделать и с истериками, которые с ней время от времени случаются. Возможно, еще тяжелее писательнице было выносить муки совести при виде восторженной преданности, с какой Моссе всегда встречала вечерние посещения своей занятой матери. Тогда малышка прямо светилась от счастья — как и во время праздников или когда ее брали с собой на прогулку. В этот раз Сигрид Унсет везла ее на обследование в клинику доктора Фрёлика.

Профессор Монрад Крон мог сообщить радостную весть, что эпилепсии у Моссе нет. Он же предложил поместить девочку в клинику Келлера, что находилась в местечке Брейнинг, рядом с Вейле, в датской провинции Ютландия. По мнению Крона, это учреждение могло обеспечить наилучший уход за душевнобольными детьми. Сигрид Унсет не была в этом так уверена. Она предпочла отложить принятие решения до будущего года, когда съездит в Данию и посмотрит на клинику своими глазами. А пока обратила свою энергию на ближайшие цели — публикацию новой книги и подготовку к новому семейному Рождеству. Посетив Сварстада в его промозглой мастерской и наслушавшись, как он кашляет — Сварстад считал, что отопление помещения с пятиметровым потолком встанет ему слишком дорого, и предпочитал выносить холод, — Сигрид ощутила угрызения совести и снова пригласила всех на Рождество в Бьеркебек. Теперь со Сварстадом постоянно жила только Гунхильд и время от времени Тронд. Эбба осенью получила место в датской народной школе, тем самым на год освободившись от ведения домашнего хозяйства.

В первой половине 1923 года писательница не собиралась начинать новую книгу — вместо этого она планировала заняться переводом некоторых саг, а весной — съездить в Данию. В Дании она навестила Эббу и вместе с ней отправилась смотреть клинику Келлера. Хотя то, что она там увидела, только укрепило ее подозрения — она бы ни за что на свете не могла оставить свою малышку Моссе в каком-то учреждении. Зрелище такого количества несчастных детей, собранных в одном месте, вызывало ощущение горечи и бессилия. Решив свою дилемму, Сигрид с легким сердцем могла наслаждаться поездкой по старой доброй Дании, которую всегда любила и где в последние годы завязала новые контакты благодаря своей писательской карьере. Она также посетила Виборг, где ее прадед Вильгельм Адольф Ворсё с 1802 по 1828 год исполнял обязанности священника прихода Лоструп, — писательница всегда с увлечением изучала историю своей семьи. А на день битвы при Дюббеле она приехала туда, чтобы отметить эту героическую страницу борьбы датчан с немцами. В памяти оживали рассказы матери о том, как она ребенком прикладывала ухо к земле, чтобы услышать глухой грохот прусских пушек в Дюббеле в 1864 году.

Погостив еще несколько дней в Копенгагене у друзей-художников Агнес и Харальда Слот-Мёллеров, Сигрид Унсет вернулась домой, где ее ожидали хлопотливые будни. Этим летом помимо собственных детей она взялась присматривать за детьми сестры Рагнхильд, которая была прикована к постели с серьезным воспалением почек. Сигне хватало забот со своей семьей и матерью. «Шведские дети», четырех лет и шести лет от роду, делали все от них зависящее, чтобы хозяйка Бьеркебека и две ее служанки не скучали.

Она все чаще подписывает личные письма «Сигрид Унсет». А ведь ее обычной подписью, будь то в деловой корреспонденции или в переписке с друзьями, с 1912 года было «Сигрид Унсет Сварстад», хотя она и сохранила «Сигрид Унсет» в качестве литературного имени. Когда она наконец решила возобновить контакт со старым приятелем Йостой аф Гейерстамом, то была уже только «Сигрид Унсет». Конечно, с тех пор как они последний раз виделись в Лаургорде в 1917 году, Унсет опубликовала несколько рецензий на его книги, но, будучи поглощенной Кристин, за все эти годы так и не смогла найти время, чтобы поддерживать знакомство, как собиралась. Теперь она написала ему с предложением купить его рисунки. Годы пролетели незаметно, как можно понять по письму: «Мои дети уже большие — Андерс, не знаю, помните ли Вы его, превратился в ладного паренька, а вот больная малышка так и не поправилась — и не поправится. Не помню, говорила ли Вам, что три с лишним года назад у меня родился еще один сын — он, слава Богу, здоров и красив, только неимоверно избалован»[351].

Сигрид делится со старым товарищем по горным походам и родственной писательской душой своей радостью — рассказывает о строительстве в Бьеркебеке: «Пока я обзавелась собственным домом — невероятно старомодным и непрактичным, но он меня устраивает, хотя и требует невероятных затрат — к вящему негодованию людей практичных. Естественно, я обожаю свой дом». Она знала, что и ее желание разбить сад и огород Йоста тоже поймет: тот сам много лет вел хозяйство на хуторе в Сунн-фьорде, не переставая параллельно писать книги и рисовать.

«Этим летом я велела вскопать расчищенный к настоящему времени участок земли и засадила его картофелем. И Бог благословил мою первую попытку заняться земледелием». С юмором Унсет рассказывает об обильном урожае, который, к несчастью, некуда девать: «картошка в подарок никому не нужна» и «мы едим, сколько можем, — ибо я категорически не согласна выбрасывать выращенный мной же картофель»[352]. Весной она собиралась посадить фруктовые деревья и кустарники: «Будем надеяться, что к тому времени, когда я больше не смогу писать хорошо, у меня достанет самокритичности это заметить, да и деревья тогда подрастут настолько, что я буду иметь возможность по средам и субботам сидеть на лиллехаммерском рынке и торговать фруктами и овощами. Эта картина радует мне сердце!»[353]

Довольная и оживленная, Сигрид Унсет явно ощущала прилив новых сил и рассылала письма старым и новым друзьям. Она могла гордиться собой: работа над самым масштабным и успешным ее романом подошла к концу. Со своей старейшей подругой по переписке Деей Сигрид все это время поддерживала спорадические контакты — в последний раз написала ей, приступая к работе над «Крестом»: видимо, в знак благодарности за отзывы на ее книги, которые Дея публиковала в шведской прессе. Кроме того, Дея хотела получить фотографию и биографические сведения, необходимые для статьи о писательнице. Сигрид просила подругу избегать «подробностей о моей личной жизни», поскольку сплетен о ее со Сварстадом отношениях и так хватает. «Чаще всего люди не хотят больше жить вместе потому, что он или она встретили кого-то третьего — а в нашем случае третьего не найдешь, сколько ни ищи — каждый из нас живет замкнуто, как в монастыре, и от этого сплетни только разрастаются»[354]. Тон письма заметно веселеет, когда она принимается рассказывать о землекопах, электриках, малярах и перепачканных детях — жизнь в ее владениях бьет ключом, а самым бойким обитателем является, конечно, Андерс, взрослый и независимый, который возвращается домой из своих диких вылазок «с окровавленным лбом и разбитыми коленками». Приятели Ханса «без смущения заглядывают» к ней в кабинет и, как повелось, свободно устраиваются за обеденным столом. «Как ты понимаешь, я живу на селе»[355], — пишет Сигрид. Далее она дает строгие инструкции относительно использования фотографии, которую посылает: Дея должна проследить, чтобы ни одно издание не могло ее перепечатать. Сигрид Унсет категорически против публикации частных фотографий, к тому же, по ее мнению, можно ожидать «неприятностей» от мужа в случае, если какая-нибудь фотография с их детьми появится в прессе. «Правда, Ханс очень милый?» — спрашивает она у подруги и подписывается «твоя Сигрид».

Унсет благодарит Дею за присланные в подарок вышивки и вздыхает, что когда-то и она была неплохой рукодельницей, но теперь времени хватает только на вязание за чтением. В следующем письме Дея спрашивает, когда подруге пришла в голову идея написать историю о Кристин, дочери Лавранса. Сигрид не знает — «это случилось так давно». Притом она не работала над историческими источниками специально для книги — просто всегда любила средневековые тексты, «интересовалась историей права в Скандинавии и читала древние законы и средневековую теологию по той простой причине, что это мировоззрение и понимание общества были мне близки. Я вообще не верю в „развитие“ человечества на протяжении истории. В разное время люди видели мир по-разному, и средневековое мышление мне потому близко, что его законы созданы для людей, какие они есть, а религия — для людей, какими они должны быть»[356]. На многие вопросы старинной подруги, которой в свое время доверялось все, Унсет, по всей видимости, вообще не желает отвечать, во всяком случае подробно. Так, она заявляет, что не собирается заниматься журналистикой и выступать с докладами, «разве только на это появятся особые причины», и что «помимо работы и дома» у нее нет других интересов. На вопрос о ее любимых писателях она не знает, что и ответить, — упоминает Сельму Лагерлёф и еще несколько фамилий, однако не забывает сказать о Святой Биргитте, чьи откровения в настоящий момент читает. Со временем именно их она назовет своими любимыми произведениями.

Почему Унсет так сдержанна со старой подругой? Может быть, потому что та ведет себя как журналистка, а не как подруга? И даже то, что Дея оказалась полезной союзницей в деле популяризации ее творчества в Швеции, не могло смягчить Сигрид Унсет: она не собиралась впускать в свою жизнь прессу. Неважно, что на этот раз в роли журналистки, задающей вопросы, выступила Дея Форсберг. Потому-то ничего не было сказано ни о взглядах Сигрид на искусство, ни об интересе к цветам, ни о усердных наблюдениях за птицами. Может быть, именно этот момент стал началом конца старой дружбы? Сигрид Унсет вновь умоляет не трогать ее частную жизнь: «Я не хочу, чтобы посторонние знали о моей жизни с детьми»[357].

Хотя Сигрид Унсет четко разделяла работу и частную жизнь, это не мешало ей оказывать активную помощь коллегам-писателям, как частным образом, так и при посредничестве Союза писателей, где она пользовалась заслуженной славой внимательного читателя книг своих собратьев по перу. Унсет присутствовала на каждом заседании Экспертного совета, нередко именно по ее предложению нуждающемуся коллеге выделяли стипендию или оказывали внимание каким-либо иным способом. По мере поступления прибыли от «Кристин, дочери Лавранса» Унсет начала переводить все больше денег в фонд помощи писателям, предупреждая отвечающего за распределение Арнульфа Эверланна, что хочет остаться анонимной. «Только это должно остаться строго между нами», — писала она, намекая, что, возможно, Хельге Крогу или, например, Кристоферу Уппдалу не помешает денежная помощь[358]. Суммы, которые она переводила, в четыре раза превышали ее годовой заработок секретарши. К тому же Сигрид Унсет завязала близкое знакомство с самыми респектабельными рецензентами и время от времени просила их замолвить словечко за кого-нибудь из ее коллег. В Лиллехаммере она поближе познакомилась с Туре Эрьясэтером и просто влюбилась в его изящный нюнорск{50}. Когда одна из его книг не удостоилась внимания столичной прессы, Унсет обратилась с просьбой к своему другу профессору Поске написать рецензию. Книга Эрьясэтера, на ее взгляд, выгодно отличалась от прочих творений энтузиастов нюнорска, которым была свойственна одна фатальная ошибка: они «не могут отделить зерна от плевел и называют эту смесь превосходной»[359]. Поске было отказался, но Унсет продолжала настаивать и в конце концов добилась своего — рецензия появилась. В других случаях — как, например, с книгами Йосты аф Гейерстама — она писала рецензии сама. Таким образом, Сигрид Унсет сознательно использовала свое влияние, чтобы привлечь внимание к некоторым малоизвестным писателям.

В том году стуртинг «по собственной инициативе отменил собственное решение», как это формулировалось в госбюджете, и принял постановление, которое она могла записать на счет личных побед. Постановление о выплате постоянных пособий писателям. Толчком к этому послужила ее перепалка с Хамбру. Теперь ее коллегам были обеспечены равные условия труда. Среди тех, кому выделили пособия, оказались и старый друг Унсет Нильс Коллетт Фогт, и Гуннар Хейберг, человек, которому она была обязана выходом в свет своей первой книги. Таким образом, на двух фронтах она одержала победу. Однако на третьем вынуждена была признать поражение — от надежды на то, чтобы хоть каким-то образом организовать совместную жизнь с Андерсом Кастусом Сварстадом, пришлось отказаться.

Тот образ, который Сигрид Унсет хотела показать миру, лучше всего иллюстрирует фраза из автобиографической справки, составленной ею для справочника «Писатели XX века»: «Я писала книги, вела хозяйство и растила детей»[360]. В этом контексте было бы, конечно, неинтересно упоминать о заслугах каких-то там фрёкен Сульхейм и фрёкен Андерсен, садовника, плотника или шофера. Однако она не скрывает своих семейных трудностей: «Я вышла замуж за норвежского художника, у которого было трое детей от первого брака, а со временем у нас появилось еще трое. На заработок художника в Норвегии едва ли можно содержать семью из восьми человек, тем более что двое детей, мой пасынок и моя дочь, оказались душевнобольными»[361]. Эти слова не могли не задеть Сварстада. Особенно в свете ее теперешнего экономического процветания, строительства и новых приобретений. Какого он был мнения о деятельной натуре своей жены, не дававшей ей покоя, пока она не построит красивый просторный дом? Возможно, он презирал это как высшее проявление буржуазности? В свое время их сблизили общие эстетические идеалы, оба высоко ценили классическое искусство и отвергали модернизм с его разрушением формы и цвета. Но тот величественный творческий проект, что Сигрид теперь взялась воплощать в Бьеркебеке, был плодом устремлений совсем другого толка. Здесь оказалась замешанной не только воля к созданию произведений искусства, но и желание придать форму жизни других людей. Возможно, Сварстад недоуменно размышлял, какое место во всем этом Сигрид отводила ему, и удивлялся скорости, с какой она умудрялась воплощать свои желания в действительность. Как будто одной репутации блестящего творца литературных миров было мало — в рекордные сроки она продемонстрировала столь же блестящие способности в области обустройства и управления миром реальным.

Дом и роман — два внушительных творения за эти несколько лет. Но ее брак погиб, семья распалась — и разве не было тут и ее вины? Она не скрывала, что Сварстад не оправдал ее ожиданий, — но ведь она хотела слишком многого, только неизвестно, насколько была в состоянии это признать. Помнила ли Сигрид Унсет о том, что взять всех детей в семью не было идеей Сварстада? Разве не понимала она в глубине души, что он по характеру совсем не подходил для той роли ответственного отца семейства, которую она ему отводила? В созданном ею литературном мире Кристин мы встречаем несколько интересных мужских образов. Отец Кристин воплощает в себе абсолютный идеал, и нетрудно заметить сходство между ним и собственным отцом Сигрид, героем ее детства. Безусловной удачей можно признать также изображение супружеской любви между родителями Кристин. Или образ Симона Дарре. В начале романа он кажется только скучным, хотя и более благородным антиподом Эрленда, но по мере развития сюжета становится все более привлекательным и интересным. Сигрид Унсет сама признавалась, что этот персонаж преподнес ей сюрприз. В первый и последний раз за время работы над романом она отклонилась от своего первоначального плана, и все из-за неожиданного развития отношений писательницы с героем. Отвечая на письмо шведско-финского писателя Ярла Хеммера, которого особенно восхищала сцена смерти Симона, она признавалась: «В итоге я предоставила Симону Дарре куда более значительное место в романе, нежели предполагала, — потому что влюбилась в него, пока писала»[362]. Что до упомянутой сцены, то она была плодом одной вдохновенной ночи: «Однажды ночью я проснулась, села за стол и написала целую главу, не поменяв потом ни единой запятой. Это моя любимая глава во всей книге»[363].

Вряд ли она могла ожидать, что Андерс Кастус Сварстад будет похож на Лавранса или Симона Дарре, — в конце концов, она бы не покорилась мужчине вроде Лавранса или Симона Дарре, как она покорилась Сварстаду в Риме, Париже, Бельгии, Лондоне, наконец, в Ши. Но потом, в особенности когда они переселились в Синсен и зажили большой семьей, вероятно, ей захотелось, чтобы он больше напоминал ее положительных персонажей и меньше — Эрленда в его худших проявлениях? Признание, которое Унсет обронила в письме коллеге-писателю Туре Эрьясэтеру несколько лет спустя, позволяет предположить, что она осознала собственную несправедливость по отношению к Сварстаду. Она писала: «Я, видимо, ранее не говорила, что когда-то была невероятно влюблена в него — но моя любовь была чисто эгоистической, потому что на самом деле я любила не его, какой он есть, а мое представление о нем. И вся та ненависть и нетерпимость, какую я испытывала по отношению к нему во время нашей совместной жизни, происходили от того, что я упорно требовала от него соответствовать алтарю, на который сама же его и усадила, чтобы почитать»[364].

Похоже, что прозорливая писательница начала замечать противоречия и в своем собственном характере. Однако дело даже не в том, что она стала реалистичнее относиться к себе. В душе Сигрид Унсет заговорил иной голос, побудивший ее увидеть себя и мир в совершенно ином свете. В последние годы ее интеллектуальные поиски концентрировались вокруг средневековой культуры, а это означало глубокое погружение в учение католической церкви и особенно житийную литературу. Однако не интеллектуальные прозрения породили коренные перемены в мировоззрении скептика и реалиста Сигрид Унсет.

Будучи по натуре исследовательницей, она всему искала рациональное объяснение, но теперь ей случилось пережить откровение, заставившее ее увидеть все со сверхъестественной ясностью, состояние некой необъяснимой благодати. Описывая это сверхъестественное ощущение, она назвала его «голосом, который живет в нас». Под его влиянием она начала сомневаться в правомерности своего субъективного высокомерия, того самого, что ранее довольно часто побуждало ее отрицать чужие субъективные мнения, исходя при этом исключительно из своих, не менее субъективных резонов. Этот голос и новое мироощущение заставили Унсет поверить в то, что между людьми существует некая иная общность, хотя она пока и не способна понять, на чем эта общность основывается. Тем не менее голос ясно и недвусмысленно говорил ей: человек, который чувствует себя выше других (как нередко случалось с Сигрид Унсет), предает эту общность[365].

Но чем было это иное человеческое братство, которое она искала, в чем состояли его законы? С первых шагов ее писательской карьеры Унсет занимали сломанные судьбы и тема грехопадения. Теперь же она постепенно открывала то, что могло объединить людей и высшую инстанцию, способную даровать прощение за грехопадение и стать основой человеческой солидарности. «Господь нашел меня — как и многих мне подобных — и призвал в свое стадо из темного леса, где я блуждала», — впоследствии объясняла она[366].

Истоками обращения писательницы к Богу стали ее обширные исторические познания и любовь к средневековой культуре: «Средневековое мышление мне потому близко, что его законы созданы для людей, какие они есть, а религия — для людей, какими они должны быть»[367]. И теперь, когда она собиралась выбрать близкое по духу религиозное братство, оказалось, что лучше всего она знакома именно с католическим учением. И церковью, отвечавшей ее внутреннему голосу, оказалась именно католическая церковь. Естественный выбор, учитывая в корне критическое отношение писательницы к протестантству. Так постепенно она приходит к идее личного Бога, являющего себя человеку, как это случилось и с ней самой: «голоса, который живет в нас».

Изменение мировоззрения писателя-реалиста Сигрид Унсет шокировало многих из ее окружения. С некоторыми близкими друзьями, критически настроенными по отношению к религии, подобно Нини Ролл Анкер, она почти не обсуждала процесс своего внутреннего перерождения и следила за тем, чтобы сохранять ироническую дистанцию, когда речь заходила о католической литературе. С другими она постепенно — но только мельком — начинала делиться горькими мыслями — о собственном грехопадении, о неизбежных его последствиях. Возможно, Унсет утешало то, что она могла объяснить свои ошибки и заблуждения общим грехопадением?

Со стороны казалось, Унсет успешна во всем — она создала прекрасный дом, великолепную литературу. Но если во всем этом нет высшего смысла — что толку? Писательница искала совета у других близких ей по духу людей, и помощь пришла с неожиданной стороны.

Сигрид Унсет получила письмо из Стокгольма от старшей коллеги, шведской писательницы Хелены Нюблум. Нюблум была католичкой. Прочитав «Кристин, дочь Лавранса», она захотела поближе познакомиться с ее автором. Это письмо побудило Унсет написать длинный ответ и стало началом необычайно активной переписки.

Сигрид сразу же признается в своем открытии: «Каждый раз, когда жизнь сталкивает меня с чем-то непонятным или на первый взгляд бессмысленным, мне неизменно приходит в голову, что только католическая церковь, и она одна, в состоянии ответить на все вопросы. Эти ответы могут показаться как приятными, так и неприятными, но как бы то ни было, только они способны удовлетворить требованиям моей логики»[368]. Сигрид Унсет открывает душу этой незнакомой женщине старше ее на сорок лет, рассказывает ей о попытках разобраться в самой себе. Окидывая взглядом прошлое, писательница признает, что еще будучи юной секретаршей критически относилась к той «свободе», которую позволяли себе другие девушки, ее коллеги, живя в «сомнительных пансионатах» города, гарантировавшего анонимность. Но в те времена ее тревожило, что ее интересы не совпадают с интересами большинства, что она тайком читает средневековую литературу: «Я стыдилась своих романтических слабостей». Далее в витиеватых оборотах она развивает идею о фальсификации истории протестантами, но наконец, будто переведя дух, решается на прямое обращение: «Дорогая госпожа <…> Вы, конечно, понимаете, что на самом деле я пишу, дабы спросить у Вас совета. Я бы хотела стать настоящей христианкой». Пока еще Сигрид Унсет не считает себя по-настоящему верующей[369]. Она просит порекомендовать ей католического священника в Кристиании, у которого она могла бы получить наставление в католической вере.

Гостей, приезжавших в Бьеркебек, встречала величественная сорокалетняя дама, по которой не скажешь, что она переживает духовный кризис. В моменты, когда она отрывалась от своего заваленного книгами и бумагами письменного стола, ее можно было застать в саду. Умелые руки с любовью ухаживали за цветами, чеканные черты красивого лица озарялись улыбкой при виде птиц и Моссе. Лишь немногие видели, как она дает оплеуху докучливому Хансу или строго прикрикивает на Моссе, не дошедшую до туалета.

Сигрид Унсет придерживалась строгих взглядов на воспитание детей: дети должны твердо знать, что от них ожидается и каких правил надо придерживаться. С восьмилетней Моссе часто приходилось нелегко. Обычно она цеплялась к матери и просилась посидеть у нее на коленях. Однако в плохом настроении могла оттолкнуть даже мать, на все сердилась, отказывалась есть и гулять и швырялась в окружающих чем попало. И все равно мать считала ее благословенным ребенком, невинным и свободным от первородного греха, как библейские блаженные духом.

«В настоящее время у меня в доме почти столько же детей, сколько у Вас», — пишет Сигрид Унсет Йосте аф Гейерстаму и довольным тоном жалуется на отсутствие покоя для работы[370]. У нее в тот момент жили двое детей Рагнхильд, пока сама сестра поправлялась, и периодически заглядывал в гости кто-нибудь из приемных. А она продолжала строить планы на дальнейшее расширение хозяйства. В Нурдре-Далсегге, что в Сёр-Фроне, Сигрид Унсет купила старый деревянный дом, который перевезли и пристроили к ее дому. Она давно мечтала об уединении, и наконец ее мечта осуществилась. Теперь она могла спокойно работать, не боясь помех, в окружении старых деревянных стен и своих любимых вещей. Один камин в новой гостиной — размером со среднюю комнату, сообщала она летом 1924 года Нини Ролл Анкер. В это время Сигрид Унсет уже несколько раз встретилась с отцом Хьельструпом, однако в письмах сообщает в основном о внешней стороне жизни — в частности, о приобретении рояля и о том, сколько роз любимого сорта «Луиз Одье» и прочих цветов расцвело в ее роскошном саду. Больше всего она радуется тому, что отныне сможет работать не отвлекаясь. «Только представь себе — сидеть и работать в своей избушке по вечерам и слышать только голоса и шаги сыновей наверху — и никого больше!»

Всем этим: своей любовью к цветам и растениям, желанием создать красивый дом, жить ради творчества и писать книги, тревогой за падчериц и пасынка — она делилась с Нини Ролл Анкер. Писательницы оставались близкими подругами несмотря на то, что были конкурентками. Обе в своем творчестве предпочитали исследовать женские судьбы, обе были признаны ведущими авторами среди современниц. И даже после публикации шедевра Унсет, который вывел ее на первое место, их дружба и сотрудничество в Союзе писателей продолжались.

Нини Ролл Анкер полностью признавала величие таланта подруги. «Подобно Доврским горам возвышается она над всеми нами», — записала она в дневнике[371]. Нини навещала Сигрид в Бьеркебеке, они ездили в Тронхейм за покупками и развлечениями, часто встречались в Кристиании и вели активную переписку. Правда, Сигрид, случалось, страдала многословием, и ее красноречие часто сосредотачивалось на себе, но подруга не возражала. Только об одном Сигрид Унсет молчала — скептик Нини Ролл Анкер почти ничего не знала о ее религиозных исканиях. Когда же все-таки Унсет позволяет себе вскользь упомянуть о чем-то связанном с католичеством, так ее занимавшим, то переходит на тон, исполненный самоиронии: «А вообще я сделалась заядлой реакционеркой, дорогая Нини. Накупила целую гору католической догматики и апологетики»[372].

Сигрид Унсет раскритиковала пьесу Ролл Анкер «Церковь», назвав ее фальшивой и наивной, хотя и догадывалась: подруге может показаться, что она, Унсет, «все глубже и глубже погружается в тьму суеверия». Нини Ролл Анкер хватило ума сохранить свои комментарии для дневника. Там она писала, что ничего другого по поводу «Церкви» от Сигрид Унсет и не ожидала — в конце концов, та бывает весьма кровожадной в своих высказываниях, однажды дошла до того, что предложила уничтожить всех немецких младенцев, чтобы от этого народа не осталось и следа. В один прекрасный день подруге еще отольется ее «чрезмерная заносчивость», полагала Нини Ролл Анкер[373]. Но несмотря на расхождения во взглядах на религию, писательницы продолжали дружить и держались единым фронтом в Союзе писателей. Возможно, со временем они научились попросту избегать тем, что могли бы повредить их сотрудничеству, столь выгодному обеим.

Зато своей стокгольмской подруге по переписке Хелене Нюблум Сигрид Унсет пишет о приготовлениях к «вступлению в Церковь» и о том, что возобновила некоторые из своих римских привычек, когда теперь посещает празднества в столице: «Вчера, после вечеринки в честь этой актрисы, где вино лилось рекой, я отправилась прямо на утреннюю мессу. <…> И никогда еще я с такой ясностью не понимала, что из этого — реальность, а что — иллюзия»[374]. Она все тверже уверяется в том, что «все дороги ведут в Рим, и я не могу больше ждать — я хочу идти»[375]. Брак придется аннулировать: «Было бы нечестно притворяться, что это для меня великая жертва». Она также не скрывает, что ее, и уже давно, мучает совесть по отношению к приемным детям: «Старшая падчерица — молодая девушка, ей двадцать один. Я ее очень люблю, а она — меня. Со средней мы всегда были не в ладах, младшему мальчику семнадцать, он умственно недоразвит и, пожалуй, не сможет сам о себе позаботиться, но его отец не хочет или не может это признать»[376].

После того как Сигрид Унсет съездила в Стокгольм навестить Хелену Нюблум, прикованную к постели, тон писем становится еще теплее. По возвращении домой она подробно описывает свои хлопотливые будни и прием все новых и новых гостей, а также нетерпение, с каким ожидает вступления в католическую церковь. «К сожалению, мой муж, судя по всему, добровольно не согласится с моим решением. С другой стороны, я сама во всем виновата, и мне остается только отвечать за последствия поступков, которые я когда-то совершила»[377]. После того как летом она побывала на освящении часовни Святого Торфинна, ожидание становится невыносимым. Если верить Сигрид Унсет, младший сын Ханс столь же нетерпелив. Ему очень хочется вместе с матерью присоединиться к церкви.

Два больших творческих проекта удались на славу. Однако то, что ей виделось общим основанием для творчества обоих супругов — брак, — лежало в руинах. Понимала ли она, готовясь порвать со Сварстадом, что в этом фиаско есть и ее вина? Можно сказать, что ее жизнь состоялась — у нее есть ее писательская карьера и карьера домохозяйки с детьми, цветами, домом и служанками. Но ей чего-то не хватает. Писательница Унсет сказала это еще в 1919 году, завершив свою «Точку зрения женщины» словами: «Soli Deo Gloria». Именно тогда она впервые обнаружила: она более не уверена в том, что человеку принадлежит честь сотворения Бога, что Бог — это идеальное представление человека о самом себе. Теперь же она сделала еще более важное открытие. Она услышала голос Бога и ощутила благодать. И захотела преклонить колена перед Господом.

НА РАСПУТЬЕ

Милость Божья

Лиллехаммер, Хамар.

Окончательное вступление в лоно католической церкви произошло довольно скоро. После того как Сварстад наконец подписал бумаги о раздельном проживании супругов, Унсет попросила сделать для нее исключение — ей не хотелось ждать развода. Принять католичество она могла только тогда, когда ее брак со Сварстадом будет признан епископом недействительным. Ответ пришел быстрее, чем она ожидала, и уже через два дня после того, как она получила разрешение, она могла, наконец, подчинить свою волю «Единственной Истинной Церкви». В День всех святых, осенью 1924 года, она направилась к своему «Камню». Soli Deo Gloria. Одному Господу слава.

Возможно, впервые в жизни Унсет по-настоящему почувствовала смирение. В знак этого она преклонила колена и прочла клятву новообращенной:

«Я, Сигрид Унсет, перед Святым Евангелием, возложив на него руку, признаю, что не может быть спасен человек без той веры, которой следует, которую проповедует и которой учит Католическая церковь. Мне больно оттого, что в своем заблуждении я грешила против нее, поскольку, будучи рожденной вне лона Католической церкви, почитала то и верила тому, что противоречит ее учению».

В ту субботу, 1 ноября 1924 года, она стоит на коленях перед алтарем часовни Святого Торфинна и держит в руках Евангелие от Матфея, открытое на словах: «Ты — Петр [Камень], и на сем камне Я создам Церковь Мою»{51}. Унсет провозглашает, что верит в чистилище, Судный день и вечную жизнь. Слова идут из глубины души: «Я поклоняюсь святым и благоговею перед иконами». Она принимает строгое учение ватиканской церкви и объявляет «с открытым сердцем и с искренней верой», что отрекается от «любого заблуждения, ереси или сектантства, противостоящего Святой Католической и Апостольской Римской церкви». Тихим монотонным голосом — как будто бы она говорит сама с собой — она заканчивает: «И пусть мне поможет Господь и Святое Евангелие, которое я держу в руках своих».

Утром того же дня пожилой католичке из Эйера, Матее Бодстё, удалось разглядеть, что же скрывалось в душе величественной и часто надменной Сигрид Унсет. Матею Бодстё вызвали для того, чтобы поддержать новообращенную и стать ее крестной матерью. Она увидела робкую, дрожащую Сигрид Унсет. Наверное, писательнице необходимо было пережить те же чувства, что и ее героине Кристин, чтобы со всей достоверностью наделить ими портрет, над которым она работала.

«Незаслуженная милость разрывала ей сердце; подавленная раскаянием, стояла она на коленях, и слезы лились потоком из ее души, как кровь из смертельной раны»{52}. Такой Унсет изобразила Кристин, распростершуюся на каменных плитах Нидаросского собора. Точно так же и Улав, сын Аудуна, будет искать место, где сможет обрести благодать, место, где можно найти утешение в самых горьких и тяжелых страданиях, выпавших на его долю. Так Унсет воплощала в своем творчестве самые сокровенные мысли и персонажей, которые были с ней, сколько себя помнила. Она снова и снова возвращалась к своим старым рукописям и вписывала в них новые страницы, так же как и пыталась соединить в себе старое и совершенно новое.

Сигрид Унсет чувствовала, что вера досталась ей в дар. Но не просто так. Своим друзьям она объясняла, что вера не появляется из ниоткуда — она много молилась, чтобы получить дар милости Божьей. Ярл Хеммер, финско-шведский писатель, с которым она вела переписку с тех пор, как начала работать над «Кристин, дочерью Лавранса», попросил в одном из писем совета — он сам хотел обрести веру. «Сказать Вам, что я думаю? — писала она ему в ответ. — Я думаю, что нельзя получить дар веры без долгой и смиренной молитвы — без этого сверхъестественного дара все будет неправдой»[378].

Она позволила Кристин найти утешение, но нашла ли утешение сама Сигрид Унсет? Те, кто видел ее в те дни, скажут: да. Но многие близкие ей люди ответят: нет, даже после принятия католичества. Нини Ролл Анкер она объясняет свое решение чисто рациональными причинами: «Во всяком случае, обряды Римско-католической церкви не раздражают разумного человека, в отличие от изобретений всех этих бесчисленных „протестантских“ сект»[379].

День спустя, когда Сигрид Унсет впервые в своей жизни должна была причаститься, свидетелями ее волнения стали и двое детей.

У алтаря, преклонив колена, стоят трое. Две маленькие фигурки около рослой новообращенной — Хетти и Кристиан Хенриксен, одиннадцати и девяти лет. Они прихожане католической общины Хамара, их мать — француженка, и им предстоит стать частью новой семейной общины Сигрид Унсет. Для детей событие торжественное и эпохальное, поскольку это тоже их первое причастие, и впоследствии Хетти будет чувствовать особую привязанность к женщине, преклонившей колена бок о бок с ней[380].

Позади осталась сумасшедшая осень: Ханс снова лежал в горячечном бреду, Моссе начинала капризничать, как только видела мать, Андерс беспокоился только о том, как бы провести побольше времени с друзьями — подальше от домашних обязанностей в Бьеркебеке. А ей самой хотелось только одного — отправиться в горы, признавалась она своему давнему товарищу по походам Йосте после довольно суматошного лета, когда так много народу проездом побывало в усадьбе. Она жаловалась на гостей, «относящихся к моему дому как к ямской станции, где я, как служанка, без конца подаю кофе, чай, ужин с вином и без… и могу работать лишь по ночам»[381]. Еще она рассказывала, что разбила сад и построила новый дом: «красивый, настоящая гудбрандсдалская изба, — а крестьяне из долины приходили посмотреть на него — и вздыхали над собственной глупостью — над тем, что у них было и что они собственноручно разрушили». Нини Ролл Анкер она написала сразу после принятия католичества; как следовало ожидать — ни слова о торжественной церемонии, но о новом доме, который так красив, что превзошел все ее ожидания. Лучше всего была «светелка», которая должна была стать ее кабинетом. Торжествуя, она писала подруге: «Гостиная и комнатка внизу как нельзя лучше отвечают моему вкусу»[382].

В новой истории ее жизни Сварстаду не было места. А он сам сидел в своей мастерской и писал совершенно нехарактерную для него картину. Это был интерьер одной особенной церкви. Он обратился к Средневековью, и вдохновила его старинная каменная часовня в Бёнснесе, где он бывал ребенком. На переднем плане картины необычная фигура Мадонны XIII века. Мазок за мазком Мадонна Сварстада приобретала все больше сходства с молодой Сигрид Унсет. Но то уважение и понимание ее выбора, о котором свидетельствует ее картина, нельзя передать мазками кисти. Когда он, таким образом, делал шаг в ее мир, исторический и духовный, он, должно быть, много размышлял и сильно тосковал. Изображая юную красивую мать с ребенком на коленях, Сварстад придавал ей черты другой, теперь недоступной для него женщины. Он почти не виделся с младшим сыном. О ребенке он, наверное, и думал, когда изображал младенца Иисуса на коленях у Марии, немного скованной фигуры Мадонны из часовни Бёнснеса.

Сигрид Унсет, видимо, по-прежнему имела большое влияние на художника Сварстада. Как еще объяснить то, что художник, всегда писавший на современные темы, начал интересоваться средневековыми церквами и развалинами монастырей? Ведь в то время как Сигрид Унсет погружалась в католичество и историю жизни Улава, сына Аудуна, Сварстад бродил среди развалин старинного монастыря на острове Хуведэйен и делал наброски для будущих картин. Сварстад еще в меньшей степени, чем сама Унсет, комментировал обстоятельства их разрыва. Только самые близкие ему люди могли видеть, каким позором было для него крушение брака с Сигрид[383]. Второй брак, для заключения которого он стольким пожертвовал, в результате просто признали недействительным. Ему было сложно принять этот факт. Возможно, именно потому, что и раньше, и теперь его мучили угрызения совести за судьбу первой жены, Рагны Му Сварстад. Он чувствовал ответственность за то, что она так и не смогла стать настоящей матерью своим детям, ведь она была не в состоянии позаботиться даже о самом младшем. В результате сильнейшей аллергии у Рагны развилась астма, а Тронду требовался серьезный уход. Сейчас Сварстад оплачивал его проживание в интернате, пока две дочери, которым пришлось учиться относиться к Сигрид как к матери, после ее отъезда в Лиллехаммер были предоставлены самим себе, как, впрочем, и он сам. Старшие дети видели, как он страдал, хотя они и не знали, как упорно он сопротивлялся разводу. Но он ни разу не сказал худого слова о мачехе, которую они привыкли называть мамой. Каждый раз, когда речь заходила о Сигрид Унсет, в его взгляде сквозила нежность. Что же это было, если не любовь?[384]

Несмотря на то что скоропалительный развод стал неожиданностью для Сварстада, переход Унсет в католичество его не удивил. Когда он встретил ее впервые в Риме пятнадцать лет назад, она выразила свои впечатления так: католическая церковь — мать всем церквам. Позже Сварстад наблюдал ее растущий интерес к житиям святых и новейшей католической литературе. Во время медового месяца в Англии в 1912 году она приобретала книги современных католических мыслителей. Унсет писала не только о норвежских святых, но и о шведской Святой Биргитте. Еще за год до обращения в католичество она дебютировала в католическом издании, заголовок гласил: «Из молитвенника вадстенской монахини»[385]. Сварстада не могло удивить, что именно Сигрид Унсет, критикующая современное общество, разочарованная, обратилась к житиям святых и к религии. «Единственными людьми, несущими здоровое начало в нашей цивилизации, кажется мне, были эти удивительные мужчины и женщины, которых Католическая церковь называет святыми», — вот ее собственные слова[386]. Несмотря на то что Сварстад не был таким же религиозным, как она, он во многом разделял ее критическое отношение к обществу.

Унсет писала, что еще в молодые годы в ее душе созрел протест против государственной церкви и насаждаемого религиозного образования. «Первым свидетельством консервативного мировоззрения того времени, кроме прочего, был священник, готовивший нас к конфирмации. На меня все это подействовало крайне отталкивающе. <…> Я помню, что особое возмущение я почувствовала, когда мы изучали шестую заповедь. Он говорил с нами так, будто мы были девчонками из народной школы, предупреждал о том, что не надо принимать угощения от мужчин, „пристававших“ к девушкам по вечерам, — и рассказал трагическую историю юной девушки, которую навещал в больнице: ее жизнь была разрушена „из-за одного-единственного поцелуя“. А я с возмущением думала, что девушка ведь не сделала ничего греховного — парень же напротив! <…> Я знала, что Лютер писал о девственности, и этого хватило, чтобы стать антилютеранкой. Не зря же я ходила в школу Рагны Нильсен»[387].

Унсет снова и снова отстаивает взгляды, с которыми выступала в общественных дебатах и раньше. А теперь ей, как новоиспеченной католичке, пришлось участвовать и в новых битвах. Ведь многие читатели стали смотреть на ее книги совсем другими глазами.

Со всех сторон Сигрид Унсет критиковали за изображение греховной любви между Кристин и Эрлендом. Как христианский писатель может позволить себе откровенно описывать подобные отношения? Но Сигрид Унсет решительно отвергала критику. Грех Кристин не в ее добрачных отношениях с Эрлендом, ведь они узаконили их, раз за разом объясняет Сигрид Унсет. Грех Кристин — ее предательство отца и рода, ее высокомерие. Паломничеством в Нидаросский собор она хотела искупить свою вину в смерти Элины, дочери Орма. На Сигрид Унсет обрушивались горы писем с вопросами о грехопадении Кристин. В своей же собственной жизни Унсет навела порядок, приняв точку зрения католической церкви на брак с разведенным мужчиной: он был недействителен, пока Рагна Му Сварстад была жива. Но реалист Унсет прекрасно понимала разницу между недействительным и непроизошедшим: «Только немногие люди в состоянии жить после развода так, будто брака не было и в помине», — писала она в свое время[388].

Мы не знаем, на каком этапе Унсет, всей душой стремившаяся «безропотно» принимать дары Божьи, задалась вопросом, не должна ли она была сохранить брак ради детей[389]. Но какие бы муки она ни испытывала, строгие правила католической церкви решали за нее: брак со Сварстадом был недействительным. Унсет пришлось дорого заплатить за обращение в веру, но ради этого она готова терпеть горе и страдания. Возможно, она беспокоилась за судьбу детей, и сильнее всего за судьбу приемных детей. Ведь это по ее вине им пришлось расстаться со своей матерью. Утешением служило лишь то, что она в любом случае могла оказывать им материальную поддержку. Сигрид Унсет старалась помогать своим приемным детям, насколько это было в ее силах, и следила за тем, чтобы сводные братья и сестры общались.

Да, Унсет навела в своей жизни порядок. Стало ли ей от этого легче? По крайней мере, ее готовность к смирению, как и переход в католичество в целом, способствовали более честному отношению к себе и окружающим. Ведь у Сварстада были свои жизненные ценности, и вероятно, ее решения ставили его в безвыходную ситуацию. Унсет признала: «У него есть полное право считать, что я невыносимая супруга, своенравная и требовательная, все это сосуществует с моей материальной непритязательностью и готовностью пожертвовать всем, кроме моих собственных идей о том, каким должен быть человек — в общем и в частностях»[390].

«Род следует судьбе рода», — звучит строчка любимого Унсет с детства рождественского псалма. Теперь, когда она чувствовала на себе ответственность за две разрушенные семьи, она находила утешение и оправдание в церковных догмах. Не меньше ее интересовал и первородный грех; она рассматривала себя и свою собственную судьбу в свете этого понятия. «Из-за первородного греха мы все сидим в прискорбной долговой яме», — объясняла она в письме к Туре Эрьясэтеру[391]. И все же Унсет часто поддавалась искушению демонизировать фигуру Сварстада, возможно, особенно перед своей семьей. Ее мать считала, что дочь взвалила на себя неподъемную ношу, но это не мешало ей восхищаться острым умом Сварстада. Не так просто было смириться с тем, что дочь просто-напросто ушла от мужа, несмотря на то что Шарлотта никогда не была особо воодушевлена приемными детьми и критически относилась к роли, которую взяла на себя Унсет во время проживания в Синсене. Как бы то ни было, и мать, и сестра Сигне продолжали общаться со Сварстадом.

Поэтому Сигрид Унсет часто приходилось выслушивать от ближайших родственников, а особенно от матери и сестер, то, как много черт Сварстада она вложила в Эрленда. В таких случаях она возмущалась, ведь Эрленд был, по ее мнению, мерзавцем. Так она однажды решительно заявила в письме к одному восхищенному почитателю Эрленда. Но сестра Сигне, не скрывая удовольствия, доказывала, что Эрленд был изображен не таким уж несимпатичным, как утверждала Сигрид в семейных спорах. Он наверняка был похож на Сварстада лучших времен, поддразнивала младшая сестра: рыцарь, джентльмен — это-то не могло Сигрид не нравиться![392] Тогда Унсет метала громы и молнии. Особым благочестием новообращенная себя не утруждала. Во всяком случае, в кругу близких и во время острых дискуссий с матерью и сестрой.

В связи с выходом «Кристин, дочери Лавранса» не раз возникал вопрос о присуждении Сигрид Унсет Нобелевской премии по литературе. К. Ю. Хамбру еще в 1921 году составил свое двухстраничное заключение о «Хозяйке» в газете «Моргенбладет», предложив Сигрид Унсет в качестве номинанта на Нобелевскую премию. Еще больший энтузиазм вызвала его статья обо всей трилогии, вышедшая год спустя. Фритьоф Нансен был так восхищен, что купил 10 экземпляров «Моргенбладет»[393]. Но со временем появились и не столь положительные отзывы. С родины Нобелевской премии, Швеции, ей прислали в этот год разгромную рецензию: редактор доктор Эрик Хедéн в ежегоднике «Наше время» назвал книгу «литературной дешевкой, грязной книжицей в сентиментальном жанре, годящейся разве что для домохозяек»[394]. В Дании тоже разгорелись споры о «Кристин, дочери Лавранса». Возможно, у Сигрид Унсет были причины для беспокойства из-за отрицательной реакции прессы на ее обращение в католичество, поскольку это могло повлиять на оценку ее литературного творчества и уменьшить шансы на получение Нобелевской премии. Однако в целом дискуссия взбодрила ее. Ее забавляли возмущенные рецензии в датской прессе о том, что трилогия «Кристин, дочь Лавранса» — «аморальное, чувственное, разрушительное» произведение. Все началось с того, что пробст{53} Нурдентофт дал роману положительную оценку. После этого он подвергся нападкам П. Лауритцена, который утверждал: рецензия пробста свидетельствует о том, что литературная критика «потеряла способность давать этическую оценку». Лауритцен считал, что «Кристин, дочь Лавранса» — «весьма непристойная книга», приводя в пример сцены насилия, разврата, «бесконечные описания эротических забав Кристин и Эрленда» в «Венце» — первой части трилогии и бесстыдное отношение Эрленда к Сунниве. Все это «вызывает лишь нечистые фантазии в молодых умах», — считает Лауритцен. Писатель демонстрирует психологический надлом и этическую неправду. Любовь в книге малодуховна, и об этом наиболее ярко свидетельствует заключительная сцена, «когда мать Кристин признается мужу в своих изменах; это одна из самых отвратительных сцен в скандинавской литературе»[395].

Рецензия вызвала острые дебаты. Кто-то считал, что в Кристин можно увидеть лишь «гаремную сущность, порабощенную душу», в то время как другие считали эту критику «пощечиной, данной ледяной рукой пиетиста»[396].

Пробст Нурдентофт отмечает в своем новом выступлении как раз этические ценности в книге «Кристин, дочь Лавранса»: «При внимательном прочтении это позитивная и жизнеутверждающая книга». Критик П. Лауритцен все же стоит на своем и говорит, что пробст игнорирует важнейшие идеалы христианской этики и веры, «а под верой я понимаю совсем не ту карикатуру, что предстает перед нами в фигуре Кристин, дочери Лавранса. Это всего лишь пародия, в ней недостает настоящей души».

То, что для женских образов Сигрид Унсет характерны сильные чувственные желания, очевидно, вызывало раздражение и у женской интеллектуальной элиты. Одна из ведущих шведских писательниц и критиков Марика Стьернстед, с творчеством которой Унсет была знакома и восхищалась им, выступила против Кристин и других женских персонажей Унсет: «Женские недостатки, слабости вплоть до нечистоплотности в интимной жизни проходят через все творчество Сигрид Унсет. <…> Я была близким другом для сотен проституток, но в похоти Кристин, дочь Лавранса, превосходит их всех».

Христианская норвежская газета «Даген» также выступила с критикой: не хотела бы Сигрид Унсет отступиться по меньшей мере от «Йенни» теперь, когда она приняла католичество? «Любого мужчину просто стошнит от некоторых описаний интимной жизни в ее книгах», — читаем мы в «Открытом письме писательнице фру Сигрид Унсет»[397]. Автор письма пытается вразумить писательницу: «С тех пор Вы пережили духовный кризис, Вы стали христианкой. <…> И сейчас я нижайше прошу Вас остановиться, оглянуться и посмотреть, какие идеи несут Ваши книги норвежской молодежи. Нет никакого сомнения, что некоторые Ваши книги имеют в высшей степени пагубное воздействие на юных и морально нестойких читателей, например книга „Пенни“. Думали ли Вы, каким ядом стала эта книга для норвежских девушек? Если нет, я прошу Вас подумать над этим. И если сейчас Вы всерьез решили стать христианкой, вот мой вопрос: не считаете ли Вы правильным отозвать часть Ваших книг?» Письмо было подписано неким учителем Герх. Холанном, и он достаточно быстро получает категоричный «Ответ Сигрид Унсет» — так гласил заголовок газетной статьи: «Господин Герх. Холанн из Бергена, в отношении Вашего открытого письма ко мне я должна ответить: нет, я не могу угодить Вам и отозвать хоть что-то из того, что я написала». Далее она говорит, что никогда не верила в «современное Евангелие» и также никогда «не разделяла восторга по поводу „освобождения женщин“, когда общественные отношения принуждают молодых, слабых и незрелых девушек уходить из дома и бороться с дьяволом, миром и своей собственной плотью в одиночестве, рассчитывая только на себя. <…> Христианство дало мне ответ — почему такие тенденции, как современные „свободомыслие“ и „прогресс“, обещающие всеобщее счастье и улучшение общества, приводят к совершенно противоположному»[398].

Сигрид Унсет утверждает: «В случае, если человек больше верит своим глазам, нежели ушам, даже язычник, кем я и была раньше, может обнаружить, что такие явления, как, например, отмена родительских прав и обязанностей, сексуальная эмансипация, не учитывающая интересы никого, кроме тех самых двоих, современные трудовые отношения <…> — эти факторы ведут к несчастью и разрушению как для отдельных людей, так и для всего народа».

Несмотря на то что Унсет отвечала на прямые выпады в прессе и, возможно, эта полемика даже забавляла ее, она отказывалась комментировать различные рецензии, которые получала, и особенно датский спор, даже когда пробст Нурдентофт попросил ее об этом в своем письме. «До сего дня я ни разу не высказалась по поводу хоть одной рецензии», — написала она ему в ответном письме[399]. Однако лично Нурдентофту она поверяет некоторые свои мысли по поводу романа и, кроме прочего, объясняет, как она смотрит на грехи Эрленда: «Эрленд не только сексуально озабоченный мерзавец, но и мальчишка, который так и не научится уважать имя отца»[400]. В норвежско-датском споре приняли участие многие влиятельные общественные деятели. Альф Ларсен, например, со всей определенностью утверждал, что история Кристин повествует о борьбе человека со своими представлениями о Боге — драма, берущая за живое сильнее, чем «метания Йенни в туманах Кристиании».

За пределами Норвегии Сигрид Унсет тоже становится знаменитостью. И в США, и в Англии роман приняли хорошо. Уже в 1923 году газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала большую рецензию, а за год до этого молодой успешный американский издатель Альфред Кнопф подписал контракт с писательницей. В Англии поначалу думали, что Сигрид Унсет — мужчина, что немало позабавило норвежскую прессу. Другие норвежские писательницы, наверное, обиделись бы, если бы их приняли за мужчину, комментировали ситуацию журналисты, намекая на «неженские» бойцовские качества Унсет.

— Является ли Сигрид Унсет величайшей писательницей в мире? — спрашивала газета «Нурланнс авис».

Все газетные статьи пересылались в Бьеркебек, где Унсет сортировала их по темам и раскладывала по конвертам.

Внимание общественности и споры вокруг перехода Унсет в католичество мало что изменили в ее писательской жизни. Хотя теперь она больше времени уделяла своим религиозным обязанностям, она по-прежнему ездила в Кристианию и принимала участие как в официальных встречах с коллегами, так и в вечеринках. Наконец-то она возобновила дружбу с Йостой аф Гейерстамом. Во время одной из поездок в столицу она даже устроила так, что Йоста с супругой Астри смогли присоединиться к представителям творческой элиты на празднике в «Континентале». Зная, что друзьям нелегко добиться выплаты гонораров за работу, Сигрид Унсет попросила разрешения купить оригиналы иллюстраций к его последней книге «Змееныш, Руал и я». Она также договорилась о бесплатном ночлеге для супругов в студенческом общежитии. Счастливая и воспрянувшая духом Сигрид Унсет встретила их на вокзале, а после был большой прием[401]. Она, кроме прочих, пригласила Туре Эрьясэтера, профессора Поске, Петера Эгге, Хелену и Фрёйса Фрёйсланнов. Профессор Поске произнес восхитительную речь в ее честь, а сама она получила возможность прорекламировать своего друга Йосту, который приехал издалека, чтобы попасть сюда.

— Это добрый друг моей юности, друг с тех времен, когда мы мечтали о том, что кто-нибудь когда-нибудь захочет нас читать! Да, как здорово было беспечно бродить в горах! Любовь Гейерстама к дикой и величественной норвежской природе не знает границ[402].

Удивлялись ли те, кто видел радостную и бойкую Сигрид Унсет в праздничном настроении в этот вечер? Такое разительное отличие от мрачного впечатления, которое она производила, если судить по статьям в прессе и по ее манере держаться в более официальных случаях. Этой праздничной ночью она только похмыкивала и улыбалась. «Сигрид не смеется, только раздувает ноздри», — сказал ее друг Йоста потом[403]. Впоследствии Сигрид Унсет заботилась о том, чтобы Йоста аф Гейерстам получал заказы на иллюстрации к произведениям известных писателей, например Юхана Фалкбергета. Но у Гейерстама были и литературные амбиции, и он попросил своего покровителя и хорошего друга прочесть рукопись. Тогда Сигрид Унсет была так же безжалостно строга, как она могла быть безгранично великодушна и щедра в личных взаимоотношениях: она раскритиковала Йосту за то, что он пишет в стиле Гамсуна. За то, что некоторые описания персонажей напоминают «самое отвратительное в гамсуновской манере — сочувствие свысока, которым он награждает своих героев, позируя на фоне своих собственных творений»[404]. Но, несмотря на разрушительную критику, она и дальше помогает своему другу и рекомендует его «дядюшке Мёллеру» в издательстве «Аскехауг», где позже и выйдет его книга «Ингер».

Йосту тоже сравнивали с Эрлендом. Могла ли Сигрид Унсет взять какие-то черты Эрленда у своего старого друга по походам в горы? Услышав об этом, Йоста обиделся: «Это мало походит на комплимент». Когда качества Эрленда обсуждались среди друзей, Сигрид Унсет всегда приговаривала: «Эрленд — осел, но чертовски милый осел»[405].

Сразу после обращения в католичество дружбе с Йостой предстояло небольшое испытание. Один журналист пронюхал о церемонии в часовне Святого Торфинна и задал Гейерстаму несколько вопросов о старой подруге Сигрид Унсет. Сам Йоста считал, что не сказал ничего такого, но журналисту удалось раздуть целую историю. Поста написал Унсет, что очень огорчен. Но писательница только гневно фыркнула в ответ: «Ты ведь должен понимать, что я не такая наивная, чтобы верить тому, что написано в интервью. Несмотря на все старания, мне самой не всегда удавалось избегать таких ситуаций, и я знаю, что человек не обязательно говорил то, что ему приписывают»[406]. Немногим позже у нее появилась более веская причина бояться журналистов. В этот раз дружеские отношения дали серьезную трещину.

Холодным декабрьским вечером Нини Ролл Анкер и Сигрид Унсет решили как следует «согреться» в гостиной на втором этаже «Континенталя». Унсет не жалела средств, когда выбиралась в город, чтобы приятно провести время. Настроение было хорошим, и она как раз разразилась очередной тирадой, когда ее прервала Нини Ролл Анкер, чтобы представить молодого друга и коллегу Нурдаля Грига. Многообещающий поэт, как сказала она. Сам же он представился как корреспондент «Осло Афтенавис». Очаровательный высокий молодой человек прекрасно вписался в атмосферу дружеских посиделок и, скорее всего, поощрял язвительные замечания со стороны Сигрид Унсет. Велико же было ее удивление, когда несколькими днями позже она обнаружила интервью с ней и Нини Ролл Анкер на первой полосе газеты. Унсет обрушила на подругу потоки ярости и гнева. Несмотря на то что в основном автор цитировал ее, у нее появилось подозрение, что между Нини Ролл Анкер и журналистом существовала договоренность.

Статья начиналась описанием двух удивительных женщин. Нини Ролл Анкер со спокойными благородными чертами лица, красивая, с веселым и бодрым нравом. Внешний вид Сигрид Унсет, напротив, мало что говорил о ней самой. Только молодые яркие губы были как беспокойный огонек на ее тяжелом лице. Глаза иногда лукаво сияли и выдавали потаенную игру ума и эмоций. Он был захвачен ритмом движений ее прекрасных тонких рук, которые казались такими невероятно слабыми и бессильными по сравнению с теми жестокими строками, которые они выводили на бумаге.

Григ передает беседу о книгах и критике. «Критики — это люди, которые не могут писать сами», — цитирует он слова Сигрид Унсет. Потом речь зашла о ее собственном книжном собрании, которое было застраховано на 60 000 крон. Одной из самых забавных книг в своей коллекции она назвала иллюстрации Кранаха к тексту Лютера, нечто совершенно неприличное, по ее мнению. Потом беседа перешла на католичество. Сигрид Унсет рассуждает как достаточно здравая католичка. О Лютере она говорит только одно:

— В нем нет ни капли религиозности!

Унсет сравнивает Лютера и Стриндберга и признается, что с радостью написала бы трактат об этой парочке. Нини Ролл Анкер говорит, что, если бы она стала католичкой, она бы чувствовала себя отрезанной от солнца, будто в комнате с красивой лампой.

— Но я не теряю солнца! — мгновенно парирует Сигрид Унсет, по словам журналиста. Она характеризует свои религиозные убеждения как интеллектуальные:

— Либо Христос был сумасшедшим, либо он был Богом. Но сумасшедший человек не смог бы изменить мир. Таким образом, он — Бог. И если человек это осознает, у него есть только один путь.

Она тепло и нежно отзывается о своем учителе Карле Хьельструпе и высказывает безграничное восхищение покорными, благочестивыми и учеными сестрами монастыря биргиттинок, который она посещала в Стокгольме. Полагает ли она, что Норвегия примет католичество, спрашивает Нурдаль Григ напоследок:

— Это произойдет уже не в мое время[407].

В интервью не было ничего компрометирующего. Но Унсет чувствовала себя обманутой. Двумя днями позже «Осло Афтенавис» напечатала ее ответ. Писательница подчеркивает, что в виде интервью опубликована беседа, которую она считала частной. Ей хотелось бы поправить лишь одно высказывание: она не говорила, что Лютеру не хватало религиозности. Это Реформация была не столько религиозным движением, сколько борьбой творческой личности за самовыражение. Нурдаль Григ элегантно защищался. Он утверждал, что из-за «рассеянности, свойственной великой писательнице» она не заметила, что у нее берут интервью, и что ее новое высказывание о Лютере также объясняется «некоторой рассеянностью». Так скоро Сигрид Унсет не могла изменить свое мнение о великом реформаторе. Но поскольку беседа воспринималась ею как приватная, он не считал себя более вправе комментировать эту публикацию.

Нини Ролл Анкер отрицала, что участвовала в «обмане» подруги. Она не знала заранее об интервью, но полагала, что Нурдаль Григ представился корреспондентом газеты не просто так. То, что подруга отчасти встала на сторону журналиста, еще более возмутило Сигрид Унсет. Она не могла простить, что ее доверием злоупотребили, хотя потом и признала, что статья получилась не такой уж и плохой. Впоследствии она объясняла инцидент тем, что людей, которым она действительно доверяла, было очень мало и Нини Ролл Анкер была одной из этих немногих. Но, может быть, между старыми подругами еще до этого пробежала кошка?

Некоторое время спустя Сигрид Унсет пишет своему другу Йосте аф Гейерстаму: «Дорогой Йоста, <…> я приехала вчера из города домой, кипя от раздражения, поскольку совершила ужасную глупость — говорила с молодым репортером, веря в то, что раз он не сказал, что собирается взять у меня интервью, — он его и не опубликует. Кристиан Эльстер высмеял меня, ведь я должна понимать, что журналистам верить нельзя и т. п. и что я не могу ожидать, что буду вкушать сладкие плоды славы и в то же время оставаться в тени, подобно стыдливой фиалке (удачный образ!)»[408]. Все так изменилось со времен великих мужей прошлого, каким был ее отец, — известность сопровождала его, но не тревожила и не беспокоила. Унсет говорит, что рада иметь таких друзей, как Йоста и Астри, но ей остается только удивляться, «как наши дети смогут удержаться на плаву в этом варварском водовороте?»[409].

В этот год новая книга так и не вышла. С нее хватило забот с разводом, обращением и строительством. На Рождество Унсет с гордостью пригласила свою мать в «самый красивый дом Норвегии». Предыдущие издания принесли немалый доход, и писательница могла сорить деньгами, покупая подарки и сладости к Рождеству. Много воды утекло с тех пор, как секретарша с зарплатой чуть более 400 крон в год проходила мимо витрин, разглядывая красивые вещи, на покупку которых у нее никогда не хватало денег. Теперь Сигрид Унсет — постоянный клиент антикварного магазина Тв. Гросета, где на свой первый гонорар от «Кристин» она приобрела большой английский шкаф. Но даже когда дом был полностью меблирован, она часто заходила сюда, чтобы полюбоваться красивой старой мебелью.

Не собирается ли она купить еще что-нибудь, поинтересовался как-то антиквар.

— Нет, — весело ответила она, — не могу же я начать обставлять мебелью курятник[410].

Переводы и статьи — вот что Сигрид Унсет издавала в то время. Она перевела три исландские саги на норвежский язык: «Сагу о Глуме», «Сагу о Кормаке» и «Сагу о Союзниках». Труд немалый. Особенно сложными были висы в «Саге о Кормаке», и Унсет неоднократно советовалась с профессором Поске. Он считал, что у нее были все причины быть довольной — никто никогда не переводил сагу о Кормаке лучше. В то время она не говорила, что эта большая переводческая работа была частью подготовки к написанию романа «Улав, сын Аудуна».

Весну Унсет собиралась встретить в Италии. Андерс должен был увидеть страну, где родился, а ее мать — снова посетить свой любимый город-мечту, Рим. Поездка стала ее подарком Шарлотте Унсет на семидесятилетие. Сама же писательница ехала в Рим не из-за ностальгии. Она хотела совершить паломничество. Всю пасхальную неделю она планировала провести в монастыре Святого Бенедикта Монте-Кассино неподалеку от Рима. В начале марта, навестив родственников в Дании, они должны были отправиться в Южную Европу. Ханс и Моссе остались под надежной опекой в Бьеркебеке. Так она решила, хотя Ханс, которому было пять с половиной лет, с возмущением протестовал против того, что в поездку взяли старшего брата, а его — нет. Обещание отправить его на неделю к католическим сестрам в монастырь Хамара было слабым утешением, ведь старший брат увидит большой мир. Когда они садились на поезд в Лиллехаммере, двенадцатилетний Андерс, которого обычно больше занимали прыжки с трамплина и прочие виды спорта, проникся торжественностью момента. Но это длилось недолго — как только Андерс освоился в купе, он стал носиться по всему поезду и выскакивать чуть ли не на каждой станции. Когда они вышли в Мюнхене, оказалось, что мать и сын забыли в поезде ночную рубашку и пижаму. Тогда Сигрид Унсет начала понимать, что эта поездка будет не совсем такой, как она себе представляла. Она ведь не привыкла проводить с ребенком все время. Чем ближе они подъезжали к итальянской границе, тем яснее становилось Унсет, что и с матерью придется нелегко — та не путешествовала за границей с 1882 года. Правда, с тех пор Шарлотта Унсет стала пожилой разумной дамой, но ее настроение по-прежнему было весьма переменчивым.

И Рим был уже не таков, каким Унсет его помнила. За двенадцать прошедших лет улицы заполонили машины. Когда она водила мать и сына по старым местам, которые так много для нее значили, движение то и дело сбивало ее с толку. Лишь изредка ей удавалось уединиться в своих любимых храмах. Но как бы то ни было, открытки и письма домой были посланы, и настроение было по большей части безупречным, чего и следует ожидать от ознакомительной поездки в Вечный город. Своему верному другу Ноете она все же могла признаться в своих разочарованиях: «Поездка несколько омрачена мешаниной из паломничества и работы сиделкой (маме стало плохо из-за климата и еды), аудиенций, визитов, контрвизитов, обедов и чаепитий, гроз и града с дождем. Но все равно, как же здесь хорошо!»[411]

Сигрид Унсет никому не писала, что она думала о разнице между женщиной, которая испытала любовь всей своей жизни здесь, в Риме, и той, которая вернулась, чтобы вновь приблизиться к Алтарю неба. Что она думала об отце своего сына, когда мысленно встретилась с ним в «их» старом городе? Мать и дочь — каждая в свое время ездила в свадебное путешествие в Рим, но матери она едва ли могла открыть, что ее свадебное путешествие было своего рода авансом, ведь она путешествовала с женатым мужчиной за три года до того, как они сочетались браком. А ту радостную весну решающего 1910 года, когда ей хотелось целовать землю от радости, она, возможно, видела совсем в другом свете теперь, когда собралась праздновать Пасху и вести монашеский образ жизни.

В бенедиктинском монастыре Монте-Кассино Унсет продолжила работу над своей книгой об Улаве. Фабулу во многом она позаимствовала из «Оге, сына Нильса из Ульвхольма» — ее первой попытки написать роман. И в этот раз речь шла о человеке, который несет через всю свою жизнь чувство вины, о человеке, который не может легко относиться к требованиям жизни. Снова она писала о первой любви, но в этот раз осторожно, как в акварельном рисунке. И всю свою жизнь Улав и Ингунн будут платить за любовь и грехи молодости. При работе над книгой она учла весь опыт, полученный ею во время и после создания «Кристин, дочери Лавранса». Названия мест и персонажи были тщательно выписаны, а действие — точно датировано: все должно было произойти примерно за поколение до Кристин. Ее очень забавляло, что юный Лавранс встречается с героем ее нового романа.

«Пришел к своим, и свои Его не приняли»{54} — библейская цитата, которую Святой Бенедикт взялся опровергнуть, оказывая всем безграничное гостеприимство. Сигрид Унсет позволила монахиням окружить себя заботой, наслаждалась видом на Абруцци, простой постной едой и красным вином по вечерам, смотрела на толпы паломников, собиравшихся с окрестных горных деревень на мессу. Как и пятнадцать лет назад, она отмечала особое отношение итальянцев к Мадонне. Очевидно, самое сильное впечатление на них производило то, что младенец, только появившийся на свет, действительно был Богом. После длительного пребывания в Монте-Кассино было приятно снова вернуться в Рим. Андерс изучал устройство трамвайных линий, а сама она посещала различные церкви, чтобы молиться и изучать изображения Мадонны.

Когда началась сильнейшая жара, они снова отправились на север. Прошло три месяца. Сигрид Унсет вернулась домой. Там все было в порядке, только на письменном столе ее ждала груда писем и предложений работы. Она вернулась к детям, которые после ее долгого отсутствия льнули к ней, как никогда раньше. Особенно Ханс боролся за ее внимание. Маленький мальчик, которому скоро должно было исполниться шесть лет, старался не слишком жаловаться на пребывание у сестер в Хамаре, хотя и полагал, что они были очень суровыми. А домработницы в Бьеркебеке рассказывали, что как-то маленький Ханс попросился в церковь, но когда они взяли его на обычное богослужение, мальчик был разочарован. Ему показалось, что священник говорит слишком много. История так понравилась писательнице, что она включила ее в свой доклад о культе Девы Марии. Она рассказала о мальчике-католике шести лет, которому в течение двух месяцев пришлось пропускать католические мессы, поскольку его мать находилась за границей, а ближайшая церковь была в соседнем городе. Няня пожалела его и взяла на службу в лютеранскую церковь: «„Священник все время читал проповедь, так что мне ни секунды не удалось помолиться Богу“, — жаловался мальчуган <…>. А потом, каждый раз, как они с матерью проходили мимо церкви, спрашивал: „Мама, что это за церковь? Там идут службы или только проповеди?“»[412] Возможно, ей показалось, что три месяца вдали от сына — довольно долгий срок, раз в своем пропагандистском выступлении она сократила его до двух. Но Сигрид Унсет указала еще раз на важный для нее самой и для ее взглядов на идеальную церковь аспект: католическая церковь дает возможность человеку проявить свою религиозность более активно, нежели лютеранская.

Унсет пришлось срочно восстанавливать домашнюю дисциплину. Детям не позволялось беспокоить ее до ужина, до этого следовало обращаться к домработницам. Когда она спускалась к трапезе, она требовала дисциплины и за столом. Но после ужина она с удовольствием проводила время с детьми, часто с вязанием в руках. Тогда она читала, или пересказывала сказки, или же доставала со своих богатых книжных полок классическую детскую литературу. Ханс любил такие вечера. Андерс же был мастером выдумывать предлоги, чтобы сбежать и присоединиться к товарищам по играм. Ханс с удовольствием ездил с ней на мессы в Хамар, охотно вставал в шесть утра, чтобы успеть на утренний поезд, ведь тогда он мог пообщаться с мамой целых два с половиной часа, пока шел поезд. Сын крепко держал ее за руку и рьяно преклонял колена у алтаря рядом с ней. Иногда Ханс превосходил сам себя в полной фантазии молитве, возможно, от радости побыть рядом с матерью. Как-то она сделала ему выговор, призвала его не играть с Богом, когда он молится: «Ханс посмотрел на меня очень серьезно, вздохнул и говорит: „Ой, ведь у него, наверное, и вправду совсем нет времени на игры — сейчас я поскорее закончу молитву, чтобы больше его не тревожить“»[413].

Как-то раз Ханс поехал с матерью в столицу. Представилась редкая возможность навестить отца в его мастерской, которая теперь находилась на улице Габельс-гате. Они настолько редко встречались, что Ханс не узнал Сварстада. Мать достаточно сурово тянула его за собой вверх по лестнице, и у него возникло предчувствие, что сейчас произойдет что-то неприятное. Но Ханс увидел только мужчину в белом халате, писавшего «ню» и ругавшегося с матерью.

— Все обнаженное гадость! — сурово сказал маленький мальчик незнакомому мужчине в халате.

Визит был коротким, и, когда они с матерью вышли на лестницу, мальчик спросил, почему они пошли к зубному врачу вместо того, чтобы навестить папу, как собирались.

— Этот идиот в халате и есть твой отец, — ответила Сигрид Унсет.

Об этом эпизоде Ханс позже расскажет своим сводным сестрам[414].

Мать была занята важными вещами, у нее не было времени. С тех пор как она переехала в Лиллехаммер шесть лет назад, она боролась за то, чтобы празднованию Дня Святого Улава вернули его изначальное содержание: жизнеописание святого в разных форматах Сигрид Унсет излагала почти что ежегодно. Но нашлись и другие сторонники празднования этого дня, хотя скорее в качестве нападок на саму Сигрид Унсет. Под заголовком «День Святого Улава — 1925» вышла статья профессора Карла Волла, в которой он осуждает «тенденцию к католицизации» как одну из причин желания возобновить празднование этого дня. Он выступает за евангелистское празднование и утверждает, что норвежское христианство никогда не было римско-католическим или «папским», а всегда испытывало на себе влияние греко-российского православия из-за давних торговых связей с югом и востоком[415]. Несколько дней спустя Сигрид Унсет ответила на статью: она извинялась, что не знает греческого и поэтому не смогла обнаружить какого-либо языкового влияния греческого на древненорвежский: «Но многих наверняка интересует сей факт, не могли бы Вы, господин профессор, рассказать немного подробнее об этом». После этой колкости она продолжила: «Должно быть, Харальд Суровый Правитель ориентировался на восток во время своих конфликтов с архиепископом Бременским? Было бы интересно доказать, что норвежские священники в раннем Средневековье были неплохо знакомы с греческим языком. <…> Утверждение г-на профессора Волла о том, что Норвегия никогда не была папской или римско-католической страной, по моему мнению, тоже удивительно». Она также попросила предоставить источники и заявила, что протестантская версия истории одна из самых пристрастных среди всех существующих. Хотя она не хотела осуждать всех лютеранских священников, она утверждала, что «священники последнего столетия <…> были корыстолюбивыми, склочными людьми и не имели ни малейшего понятия о жизни простого народа, которому должны были служить»[416].

Профессор так и не ответил прямо, но позже в газете «Кристели Укеблад»{55} появилась неподписанная статья, в которой приводилось два источника, указывающих на контакты между норвежской средневековой церковью и Византией. Тогда в газете «Хамар Стифтсиденде» вышла новая статья Сигрид Унсет, которая отрицала оба источника: один был туманным и не выдерживал критики, а второй — «Книгу об исландцах» Ари Мудрого — она знала очень хорошо и могла утверждать, что этот источник уж никак не поддерживает теорию Волла. В этой полемике она показала себя как воин, который готов поднять меч за свою религию и за своего Улава.

Это лето прошло под знаком Улава. По мнению Сигрид Унсет, впервые День Святого Улава был отпразднован так, как должно: католичка славила главного святого Норвегии. Свои письма к Поске она иногда подписывала «С. Улава Унсет», в них она обсуждала сюжет будущего большого романа. Если ее новая встреча с Римом была пронизана чувством раскаяния, то мысленное возвращение в места ее детства было совсем другим — летние дни, проведенные в Витстене и Дрёбаке, засияли новым светом, когда она поселила Улава, сына Аудуна, в бухте Эммерстад. Его хутор Хествикен находился на берегу моря к югу от Витстена. Среди этих гладких прибрежных скал, что Унсет так любила в детстве, она играла с тем, кому позже даст имя Улав и назовет своей первой любовью[417]. Писательница полностью погрузилась в работу над «Улавом». Она отправила его в Лондон, что дало ей повод более тщательно изучить жизнь в Англии, и особенно в Лондоне, в то время. Книга захватила ее. Не успела она подвести черту под первым томом, как уже углубилась во второй.

В конце осени 1925 года на витринах книжных магазинов появились два первых тома «Улава, сына Аудуна из Хествикена». Люди жаждали приобрести новинку известного автора нашумевшей «Кристин, дочери Лавранса». В первый же день в магазины отправили 20 000 экземпляров книги. Сигрид Унсет уже отослала один экземпляр своему хорошему другу и советчику Фредрику Поске; наверное, он лучше всех знал, как она использовала атмосферу Средневековья, чтобы показать самую суть жизненной борьбы; как она не только стремилась к исторической достоверности, но и хотела обнажить основы человеческого бытия. На этот раз ей удалось взволновать историка и литератора, как никогда раньше. «Я упомяну только одно: Улав в недостроенной церкви, перед распятием. Я и не думаю „стыдиться“, я плакал, безмолвно, в полном одиночестве. Абсолютно все исчезло, все, кроме одной-единственной правды. Я думаю, ты поняла христианство еще глубже, чем в „Кристин“. Так оно и есть. Все это правда. И любой мог бы стать героем собственного романа. Как это и бывает со всеми нами в действительности»[418].

И в этот раз рецензенты расточали похвалы: Сигрид Унсет возвышается над всеми, подобно королеве, она поэт среди историков, она одержала еще одну победу. Когда у Ибсена должна была выйти новая книга, люди приходили в книжные магазины и с нетерпением спрашивали: «Книга вышла?» Так же было и с Унсет. Кристиан Эльстер писал: «Слог ее полон жизни, он заключает в себе все ее страдания и все ее счастье — страхи, чувство одиночества и тоски по жизни, боль и неудачи»[419]. «С тех пор как я прочел „Дикую утку“, ничто не трогало меня так, как „Улав, сын Аудуна“», — писал директор школы Эфтестёль. «Она прославляет фактически только одно: Человека», — писал Рольф Тесен. «Она ведет нас по гористому ландшафту, но мы не должны забывать, что на этой земле множество вершин, купающихся в солнце и обдуваемых ветрами». «Сигрид Унсет ставит множество зеркал друг напротив друга. Мы сидим перед ними, а наш взгляд скользит от одного вглубь другого»[420].

Однако Хельге Крог из газеты «Дагбладет» был далеко не в восторге: «Обстоятельность повествования иногда просто убийственна». Крог пишет, что вся история похожа на «дом, огромный, но с окнами на северную сторону. В комнаты никогда не попадает свет, <…> пыль в гостиной никогда не кружится в лучах солнца, но оседает толстым серым слоем на старой мебели и замшелых душах». Он также видел родство между Унсет и Улавом: «Улав — дух от ее духа, душа от ее души, <…> обоим недостает чувства юмора, улыбки. Нет бодрости, радости, легкости духа. Поэтому они оба кажутся такими серыми, поэтому и роман стал таким серым»[421].

Те, кого раньше возмущали эротические описания в романах Сигрид Унсет, нашли еще больше поводов для раздражения. Шведский критик Б. Му-Юхансен припомнил об известном предложении, с которого начинался роман «Фру Марта Оули»: «Я была неверна своему мужу», — и написал, что по сути писательница верна этому девизу: «И вот перед нами „новая Унсет“. И нас вновь встречает тошнотворная вонь постели и распутства, которая опозорила как ее первый исторический роман, так и все ее дальнейшее творчество». Критик выразил мнение, что это «откровенно скучный и многословный дамский роман. <…> Этот роман дурно пахнет. <…> Больной дух и больные мысли». Он не нашел в противоположность доктору Поске «никакого спасения души — только мерзость, уродство и истерию». Более известный шведский критик Фредрик Бёк, напротив, считал, что «она вырубает свои творения в сером граните», и выразил надежду, что новая книга от Сигрид Унсет уже на подходе. Он получил поддержку и от профессора Поульсена из Дании, который в своей положительной рецензии упомянул, что уже два раза выдвигал кандидатуру писательницы на Нобелевскую премию. Ему вторили влиятельные критики Норвегии. К. Ю. Хамбру подчеркивал, что последняя книга Сигрид Унсет только укрепила ее позиции, «Улав, сын Аудуна» был «редчайшим даром народу, о котором и для которого он был написан»[422]. В США рецензии были по большей части положительными, газета «Нью-Йорк таймс» писала о том, что «„Улав, сын Аудуна из Хествикена“ возвышает Сигрид Унсет над другими писательницами современности и почти над всеми — за небольшим исключением — писателями».

В кабинете в Бьеркебеке у Сигрид Унсет появилась любимая картина, которую ей подарил ее добрый друг Йоста. Нежеланный младенец, которого оставляли в лесу на смерть и призрак которого, по народным поверьям, искал свою семью. Любимая тема старых друзей. Во время походов по горам в окрестностях Лаургорда в Хёврингене они слышали об этом множество преданий. Йоста аф Гейерстам написал жутковатую картину, изображающую ночь и следы призрака, который добрел до двери и теперь стучался в нее. Сигрид Унсет придумала подкидышу имя: «умертвыш». «„Умертвыша“, как ты знаешь, я особенно люблю, это мой старый знакомый»[423]. Она считала картину Йосты необыкновенно красивой и полной настроения. Постепенно Унсет собрала целую коллекцию работ Гейерстама, но, несмотря на повторяющиеся приглашения, друг до сих пор не навестил ее в Бьеркебеке; только когда книга про Улава уже была издана, Йоста наконец приехал. С тех пор дружба стала еще крепче. Возможно, это было связано с той прохладцей, которая возникла между Унсет и Нини Ролл Анкер. Со старым другом Йостой, с которым она в свое время слушала народные предания и сказки на сетере, она могла позволить себе обойтись без иронической дистанции по отношению к своему обращению в католичество. Йоста был глубоко тронут историей об Улаве, он сам был женат на женщине, которая полностью уповала на Господа, только на протестантского. Не согласится ли Йоста сопровождать ее в Селью? Сигрид Унсет задала ему этот вопрос в ответ на его приглашение в гости. Она хотела посетить остров Святой Суннивы.

После отъезда Йосты она сидела ночи напролет в одиночестве в своей «светелке» и вела с другом «задушевные беседы» в длинных веселых письмах. Она несколько иронично писала о своих поездках в Кристианию и посещении доминиканок в «Доме Святой Катарины»{56}, где она отведала «спартанский и праведный завтрак». Побывав в церкви, «мы, две папистки, сидели на кухне, пили кофе, ели сухари, мерзли и смеялись. В итоге после этих утренних развлечений я вчера не смогла пойти на дружескую попойку. И не потому, что я в принципе против попоек — совсем нет, — но я бы с удовольствием их избегала. И мне это удавалось, пока мне не позвонила Агнес Мувинкель, и ты можешь себе представить, что было дальше…»[424] Когда у Йосты аф Гейерстама вышла книга «Райские деньки в Стуревике», которую Кристиан Эльстер назвал «завораживающей идиллией», желание Сигрид Унсет увидеть хутор друга на берегу Сунн-фьорда и дачу в Стуревике возросло.

Дом из Рёссума и изба из Далсегга стали единым целым. В новой кладовке под бревенчатой избой Унсет могла хранить яблоки и луковицы цветов. И хотя она жаловалась на то, что ее отвлекают и домашние, и гости, в своей семейной жизни она никогда не ощущала сильнее, чем сейчас, уединение и покой. Моссе и прислуга по-прежнему спали в старом доме, детей она слышала лишь иногда, когда они играли в спальне над ее «светелкой». Но чаще всего это было приятным аккомпанементом к работе. Из другого дома она никогда не слышала ни звука, как будто бы никто и не шумел на кухне, а Моссе не кричала. Распорядок дня менялся только, когда она приглашала различных священников пожить в Бьеркебеке, и в доме собирались все католики Лиллехаммера. В Бьеркебеке проводятся ежедневные службы, а «после устраиваются скромные завтраки для католиков города. Всего их пятеро, и еще один приезжает из долины»[425].

На этих встречах постоянным гостем «из долины» была Матея Бодстё. Дама из Эйера, католичка со стажем, стала крестной матерью Сигрид. Бодстё старше Унсет на шестнадцать лет. Она приняла католическую веру во время своей работы медсестрой в госпитале Пресвятой Девы Марии, жила одно время в Америке и была талантливым фотографом. Самостоятельная женщина, непрестанно пекущаяся о благе жителей Эйера. Сигрид Унсет было несложно найти общий язык с такой неортодоксальной крестной. Теперь они вместе затеяли благотворительную акцию: незамужняя Матея Бодстё тратила свое время, а Сигрид Унсет — деньги. Дом писательницы постепенно становился все более респектабельным, Подруга Хелена Фрёйсланн получила задание во время одной из своих многочисленных поездок в Париж купить новый сервиз — все должно быть по первому классу, когда Сигрид Унсет приглашает на католическую мессу и затем на завтрак.

Но ее гостеприимство имело и оборотную сторону: ей хотелось бросить все и уехать. В конце концов она решилась осуществить планы о поездке в Западную Норвегию к Йосте. Ханс должен был отправиться вместе с ней. В начале июня началось их путешествие через горы Стрюнефьелль. Поездом, автомобилем, автобусом, лошадьми и под конец на старом рыболовецком боте они добирались в глубь фьорда, в Дале. Сигрид Унсет наслаждалась долгой поездкой, а Ханс глазел по сторонам и запоминал. Бумага и ручка оставались лежать нетронутыми. В Дале их сердечно встретили пятеро детей и их чрезвычайно гостеприимные родители. У Ханса появились товарищи по играм, а у Сигрид Унсет — публика, внимательно слушающая ее истории. Там, под старой рябиной, она сидела и пересказывала историю о Бендике и Оролилии до тех пор, пока самая младшая девочка не заплакала. Тогда она перешла на «Песнь о сновидении» и веселые народные сказки.

Для Сигрид Унсет работа в крестьянском хозяйстве была настоящим отдыхом. Она ухаживала за двумя коровами и демонстрировала свои почти забытые навыки доения — доить она научилась, когда они с Йостой проводили летние каникулы на сетере Лаургорд. Она всем сердцем отдавалась романтике сельского труда. Сами хозяева, с трудом сводившие концы с концами, вероятно, не всегда могли разделить ее радость. Прошло много времени с тех пор, как Сигрид Унсет должна была задумываться над тем, позволяют ли ей средства положить лишнюю ложку кофе, чтобы он получился таким крепким, как она любит. Когда Поста спрашивал, достаточно ли одной меры кофейных зерен, она мягко отвечала:

— Знаешь, две все-таки лучше[426].

Однако всегда внимательная Сигрид Унсет заметила, насколько экономной была жизнь семьи, и, наслаждаясь своим положением гостьи, она не забывала оказывать и помощь по хозяйству. А после того как детей укладывали спать, она обсуждала дальнейшую судьбу Улава с Йостой. Ей очень хотелось оставить героя в Англии, признавалась она другу. Она подумывала сделать его членом ордена, который выкупал христиан из плена сарацинов. А что если Улав предложит себя в обмен на пленника?

— Но я ведь ни разу не была в Африке, а как было бы забавно писать о шейхах и тому подобном. Нет, пусть уж продолжает заниматься своими глупостями в Хествикене, — посмеивалась Унсет[427].

Писательница так увлекалась, что приготовленный для нее крепкий кофе остывал. Роман об Улаве был простым и актуальным, как и вся средневековая история. Ведь в те времена люди воспринимали требования Господа всерьез, а Господь не был ни добрым, ни покладистым; несмотря на то что Улав пробует сторговаться с ним, у него ничего не получается.

— За все свои страдания он должен благодарить только себя — как и все мы, — подытожила Сигрид Унсет перед тем, как провести остаток ночи за новыми страницами следующего тома.

«Меня не было дома уже почти шесть недель, это мой первый настоящий отпуск с тех пор, как я вышла замуж, — обычно, когда я путешествую, я всегда должна заботиться обо всем и думать за всех», — написала она потом Дее и перечеркнула тем самым другие свои путешествия, например поездку в Италию год назад. Хотя ее и огорчило, что Дея приезжала в Лиллехаммер в ее отсутствие, Унсет переполняла радость: «В этот раз я была гостем у друга счастливой юности, когда я отправлялась в горы только с зубной щеткой, сменой одежды, толстой книгой и сигаретами. Сейчас у него очаровательная молодая жена и пятеро детей в возрасте от четырех до десяти лет. <…> Мы рыбачили, работали на сенокосе, доили коров, купались с детьми и великолепно проводили время»[428]. Но Дея едва ли могла воспринять это как прямое приглашение повторить поездку в Лиллехаммер, поскольку дальше Сигрид Унсет писала о навалившихся на нее обязанностях: «горы почты, куча визитов, гостей и никакого покоя».

После благодатных каникул писательнице предстояло совершить финишный рывок. И она понимала, что простым он не будет. Все надежды бедного Улава шли прахом. «По сравнению с ним Кристин была настоящим бойцом, — писала Унсет Йосте, — она всегда добивалась, чего хотела, чертовка!»[429] Осень, как обычно, заявила о себе огромным количеством работы. «Рождественские журналы придумал сам дьявол, я в этом абсолютно уверена», — делилась она своими сокровенными мыслями с другом[430].

Также шел сбор средств в пользу католической общины, и теперь жители Осло были поражены тем, что именитая писательница приглашала всех на лотерею в «Бристоле». Событие получило масштабную огласку; газеты с иронией писали, что для ее читателей-протестантов будет настоящим сюрпризом видеть Сигрид Унсет за таким занятием. Правда, она выставила на лотерею не свои рукоделия, а неопубликованную рукопись третьего тома «Улава, сына Аудуна» и копию своего знаменитого фотопортрета, где была изображена с толстыми косами вокруг головы.

— Его сделали двадцать один год назад, — задумчиво сказала фру Унсет одному журналисту. — Я терпеть не могу смотреть на свои фотографии, но те, которые у меня есть, такие старые, что это уже не играет никакой роли.

Лотерея превзошла все ожидания. Масса любопытных, собравшихся поглазеть на знаменитость, посчитали своим долгом купить лотерейный билет.

В эссе «Летние дни на острове Святой Суннивы», опубликованном в рождественском журнале «Звон колоколов», Сигрид Унсет рассказала о главном событии лета — паломничестве в Селью. Там она бродила меж древних руин бенедиктинского монастыря, поднимаясь по каменистому склону, где Улав Трюггвасон повелел возвести стены обители, которую «Книга с Плоского острова» называла «лучшим творением рук человеческих». Мыслями она уносилась в далекое прошлое: «С площадки перед руинами небольшой церкви открывается вид прямо на море. Внизу глухо рокочет прибой. <…> Здесь так пусто». Что же правда, а что миф? Была ли Суннива здесь хоть раз? И не потому ли люди теряют свою веру, что Бог кажется таким суровым, что верить в него тяжело?[431] «Ничтожность и скоротечность человеческой жизни ощущаются здесь сильнее, потому что, хоть человек и знает о световом годе, расстояниях во вселенной и тому подобном, существует такое, что человеческая фантазия все же не может покорить. Это ощущение переполняет человека, когда он сидит на скале Святой Суннивы и смотрит на море или бродит по ущельям Рондских гор»[432].

На Рождество Сигрид Унсет предстояло попробовать себя в l’art d’être grand-mère{57}, как она шутливо называла приезд старшей дочери Сварстада Гунхильд с маленькой двухлетней Брит. Ее забавляло, что ее сыновья вдруг стали вести себя как взрослые дяди, и радовало, что в доме вновь воцарился смех. Так было в светлые минуты. Как она была счастлива, когда ее Моссе, ее enfant de Dieu{58}, шумно радовалась рождественской елке и когда не надо было раздавать оплеухи Хансу. И все же ей часто приходилось искать утешения, а возможно и искупления, в своих одиноких молитвах.

Раскаяние — главное в обращении в веру, не раз говорила Сигрид Унсет, а подчинить волю — важнее всего. Теперь, когда переживания в связи с разводом остались позади и она примирилась с состоянием Моссе, Унсет понимала лучше, чем до принятия католичества: человеку необходима милость Божья.

Битва на мечах

Лиллехаммер, Осло, Стокгольм.

Установка телефона облегчила жизнь. Правда, сама Унсет ненавидела разговаривать с трубкой, но теперь за нее могли отвечать домработницы:

— Нет, фру Унсет не будет до двух часов. Ей что-то передать? Нет, боюсь, она не сможет перезвонить.

Теперь писательница могла спокойно работать, к тому же у нее появился собственный адвокат. Одним из ее ближайших соседей был член Верховного суда Эйлиф Му, и когда они стали хорошими друзьями, поскольку дети их были одного возраста, она могла обсуждать с ним административные вопросы. В конце концов Му во многом взял на себя хлопоты о ее «литературном предприятии» и домашнем хозяйстве. Вместе с адвокатом Хоконом Таллаугом он основал «Литературное бюро». Все больше коробок с письмами передавалось непосредственно Му, он пунктуально отвечал на письма и также взял на себя часть деловых контактов с иностранными издательствами, кроме прочего, с Альфредом Кнопфом, который с 1921 года был готов издавать все ее книги. После «Кристин, дочери Лавранса» дел стало невпроворот. Правда, ее американский издатель вел четкий учет тиражей и контрактов с переводчиками. Кроме того, и он, и его жена Бланш охотно писали ей напрямую, оба увлекались ее творчеством и уделяли много времени и сил поддержанию контактов со своими известными зарубежными авторами. С тех пор как вышел «Венец», Сигрид Унсет стала одним из основных авторов в издательстве Кнопфа. На личные письма от господина и госпожи Кнопф она отвечала сама, но отвечать на те, что касались книг, она предоставляла Му.

Сын адвоката Му, Уле Хенрик, и Ханс стали лучшими друзьями и все время проводили вместе, даже в школе. Лучший друг зачастую был шокирован тем, как строго обращались с Хансом дома: тот запросто мог схлопотать пощечину, если беспокоил мать во внеурочное время. К Уле Хенрику она относилась совершенно по-другому, терпеливо, особенно когда он проявлял интерес к устроенному за домом альпинарию с горными цветами и приносил новые цветы, что случалось нередко. Тогда у занятой писательницы появлялось время. Два друга сходились во мнении, что им следовало бы обменяться матерями, потому что Луиза, мама Уле Хенрика, была гораздо более любезна с Хансом, чем его собственная мать. Возможно, и взрослые считали идею детей забавной[433].

Сигрид Унсет всегда воспитывала детей в строгости. Ее недовольство норвежской школой будет иметь последствия для младшего сына, который так и не освоился в частной школе Гудрун Эрнс на Киркегатен. Андерс тоже ходил в эту школу, которая следовала обычной норвежской учебной программе и в которой христианство преподавали традиционно. Андерс учился неплохо, хотя и был немного неотесанным и малообщительным. Наверное, он не считал большим плюсом наличие такой знаменитой матери. Практически абсолютное отсутствие отца было трагедией для Андерса, который вырос в окружении сводных сестер, брата и обоих родителей. Но Андерс, в противоположность младшему брату Хансу, рано познал радости спорта на свежем воздухе. Он катался на лыжах и участвовал в разных спортивных состязаниях. Так у него постепенно появилась своя жизнь, не зависящая от уклада в Бьеркебеке.

Сигрид Унсет считала, что школа должна требовать от младшего сына большего. Почему Андерс и Ханс развивались настолько по-разному, она, возможно, не задумывалась. В целом школа отвечала интересу Андерса к прикладным наукам, например к механике. Но если Андерс был скаутом и спортсменом, Ханс был сделан из другого теста. Андерс только изредка отпускал спокойные и рассудительные замечания, а маленький Ханс болтал без умолку, в его голове роились творческие идеи. Эти двое не очень ладили. Тринадцатилетний Андерс часто убегал по своим делам и отказывался сопровождать мать во время ее религиозных вылазок в Хамар. Ханс, напротив, пользовался любой возможностью побыть вместе с матерью. Тогда он становился маленьким художником, прелестным набожным созданием.

Порой Унсет теряла терпение. «Ханс проводит каникулы, повсюду таскаясь за мной хвостиком», — жаловалась она подруге Ингеборг Мёллер[434]. Кроме того, Ханс был необычайно неуклюж, считала мать. Он даже не мог как следует завязывать шнурки, но вскоре научился играть на своей неловкости. И если мать и домоправительницу Матею Мортенстюен он раздражал, то другие члены семьи скорее тревожились за этого очевидно одаренного мальчика, который был так беспомощен. Позднее Ханс полюбил дурачиться, например, когда стоял на горнолыжном склоне в шляпе и фраке или выдумывал другие проказы. Андерса дразнили из-за его брата-затейника. Ханс был действительно намного младше, но отличался от брата-спортсмена цепкой памятью и острым языком. Он точно знал, как спровоцировать Андерса на его знаменитые «приступы ярости». Во время драк в комнате мальчиков сотрясался даже письменный стол в кабинете этажом ниже.

— Подумай только, каково это — иметь троих детей, да еще таких разных, — со вздохом делилась заботами Унсет со своей старой римской подругой Хеленой Фрёйсланн.

Иногда после обеда писательнице хотелось отвлечься от всех проблем. Тогда на стол ставились два стакана портвейна, а Ханса предупреждали, чтобы он держался подальше. За закрытой дверью дети все же могли различить смех и веселую беседу. Они слышали, как Хелена садилась за фортепьяно, а Сигрид Унсет, наверное, зажигала очередную сигарету и наливала еще вина. Дети любили эти редкие вечера, когда их собственная беготня, игры, шум и гам смешивались с женскими голосами, звуками фортепьяно и звоном бокалов внутри закрытой гостиной[435].

В начале 1927 года Сигрид Унсет отвезла семилетнего Ханса в Осло и записала в Институт Святого Иосифа и школу Святой Суннивы. Хотя он и бывал раньше в монастыре Хамара, здесь все было по-другому. Теперь ему придется жить в монастырской школе. Мальчик старался не терять мужества, когда прощался с мамой; она пообещала приезжать на выходные. И вот его передали на попечение матушки Зу, «бодрой и решительной французской дамы», как охарактеризовала ее Сигрид Унсет в письме Йосте аф Гейерстаму[436]. Хансу необходимо было уехать. Он постоянно тащил нуждающихся в помощи друзей в дом, рассказывала она. Очевидно, Унсет считала, что ему нужно было научиться дисциплине. «Матерям, которые поручают заботу о своих детях другим, нет прощения», — когда-то давно писала она и повторила перед рождением Ханса в сборнике статей «Точка зрения женщины», но это было еще до того, как она перешла в католическую веру. Сейчас, вероятно, она видела выход в том, чтобы отослать его от себя и дать ему католическое воспитание. К тому же это должно было обеспечить ей покой для работы. Когда Унсет впоследствии называла эти годы «счастливыми днями» и рассказывала о «маленьком мужчине Хансе», который всегда охотно сопровождал ее на богослужения, это было явной идеализацией постоянно досаждавшего ей ребенка[437].

И вот в рабочей «светелке» Сигрид Унсет настали тихие вечера. На смену громким ссорам между братьями пришло потрескивание камина. Она шла дальше по извилистому пути Улава и постоянно писала газетные статьи, нападая на протестантов и защищая католиков. Так она продолжала свою борьбу за католичество на двух уровнях: в художественной литературе и в прессе, где в роли агрессивного полемиста вела общественные дебаты. Быть католиком в Норвегии было сложно само по себе. Об этом свидетельствовало дело Ларса Эскеланна, который перешел в католичество через год после нее и из-за этого вынужден был оставить работу ректора в народной школе в Воссе. Стуртинг в 1925 году воспротивился отмене конституционного запрета на въезд иезуитов в страну. То, что такая знаменитая писательница, как Сигрид Унсет, приняла католичество, стало триумфом для Рима и для ее единоверцев по всей стране. Итальянские газеты писали о «La riconquista cattolica Norvegia»{59} на первой полосе.

Все эти статьи Сигрид Унсет вырезала и хранила, часто с другими вырезками, например о том, как «датский пастор был отлучен „от облачения и воротничка“ за то, что вел аморальный образ жизни и соблазнил конфирмантку». Ему присудили три месяца тюрьмы за «оскорбление нравственности в отношении служанки в доме священника и за непристойное обращение с конфирманткой». Так писательница собирала аргументацию и примеры для своего крестового похода против протестантов.

Сигрид Унсет вела дебаты с Йенсом Г. Гледичем, епископом в Нидаросе, и готовила ответный удар, когда приходский священник Сигурд Нурманн вызвал ее на дуэль своим докладом «Что католики думают о Лютере». Нурманн был активным представителем лютеранского ренессанса в межвоенное время в Норвегии[438]. Он, скорее всего, не обращался к ней напрямую, но она могла сообщить, что была, наверное, единственным католиком на докладе в церкви Пресвятой Девы Марии и что потом приобрела все 67 томов Лютера на немецком, чтобы ответить ему. В марте Унсет опубликовала в «Афтенпостен» статью, в которой недоумевала, как Нурманн мог считать дело Лютера «самой великой эпохой в духовной истории <…> со времен Иисуса Христа и апостолов». По ее мнению, Лютер — типичный представитель своего времени, он обращается к миру, но не к Богу. Он разрушил то, что создала церковь, его учение построено «на обломках». Она также критиковала точку зрения Лютера на сексуальность: Лютер поощрял не только браки, но и разврат.

Лютер не понимал, что для соблюдения требований моногамии и целибата необходима милость Божья. Со времен грехопадения естественной была так называемая двойная мораль. Сигрид Унсет считала дурным знаком, что женщине дается та же свобода, что и мужчине. И почему приходский священник ничего не говорит о застольных речах Лютера? В них духовные и поэтические высказывания встречаются вперемежку с непристойностями и глупостями. Далее она указывает, что лютеранство спасает только протекция государства. Если бы государство расторгло контракт, лютеранское учение отошло бы в прошлое максимум за полвека, считает Сигрид Унсет.

На этот выпад приходский священник Нурманн ответил, что ее оценка Лютера однобока, что его нужно оценивать с позиций его времени. Неправильно обвинять Лютера в материализме, который появился позже. Со своей стороны, Нурманн не беспокоился о том, что лютеранство или государственная церковь утратят свою силу. Но Сигрид Унсет не сдавалась. Конечно, Лютера надо рассматривать в контексте его времени, но она также считала, что манера Лютера изъясняться коренится в его принадлежности к низам среднего класса и формируется под влиянием народного театра, в котором, кроме прочего, считалось, что кишечная деятельность весьма забавна. Она обратилась к гротескным иллюстрациям Кранаха, «на которых изображена не имеющая себе равных в литературе жестокость; иначе как порнографией это не назовешь».

Нет, она не хотела давать Лютеру односторонних оценок. Но все приведенные ею примеры свидетельствуют о его «холерическом, нездоровом духе»[439].

— А как же быть со всеми плохими папами? — спрашивает приходской священник Нурманн в ответ. Он считает, что при сравнении двух вероисповеданий католичество выглядит куда хуже. «Иннокентий III имел множество детей, Александр VI печально известен своей недостойной жизнью. А как быть с преследованиями представителей другой веры? Сколько миллионов людей истребила церковь?» Лютер же, напротив, был светлой и чистой фигурой. Поношение Лютера католиками явно не случайно.

В своем длинном и обстоятельном ответе Сигрид Унсет напоминает о том, что профессор Поске и архиепископ Сёдерблум признали, что у Лютера были симптомы маниакально-депрессивного психоза. И она не отрицала, что в трудах Лютера есть красивые и правильные мысли. Но он противоречит сам себе. Писательница ответила нападкой на нападку: здесь, в Норвегии, преследовали и сжигали людей с «папистскими» взглядами. Сигрид Унсет считала, что протестанты в общем-то мало знают о католичестве и что они по большей части ограничиваются сплетнями. Католики же не просто так отрицают протестантизм. В качестве аргументов она обратилась к различным судьбам католиков во Франции и Англии. Когда приходский священник выступил со своей последней статьей, она сопровождалась иллюстрацией, на которой сжигалась протестантская Библия; в статье он подчеркивал, что инквизиция существует и по сей день. В конце длинной речи приходской священник подытоживает, что римская церковь была и остается средневековой церковью и что это было его последним встречным доводом против нападок и очернения Унсет «всей нашей лютеранской церкви и христианства».

Хотя дуэль между Нурманном и Унсет закончилась, дебаты продолжались. Писатель и литературный критик Теодор Каспари, который восторженно принял ее «Кристин, дочь Лавранса» и первую часть «Улава, сына Аудуна», отзывается о Лютере как о «гениальном религиозном человеке Ренессанса», а священник Бьённес-Якобсен сравнивает Лютера со Святым Улавом. Оба автора статей с иронией цитируют Сигрид Унсет. Каспари называет ее Жанной Д’Арк католицизма. Эти новые нападки оставить без ответа писательница не могла: поскольку полемику развязала не она, ей пришлось выступить с некоторыми поправками. О сравнении между Лютером и Святым Улавом она могла сказать, что вся жизнь Лютера была нестабильной, в то время как у Святого Улава прослеживается развитие от своенравия к самообладанию. Унсет снова принимает участие в спорах о сексуальной этике и целибате и развивает свою точку зрения. Как католичка, она ужасается тому, что лютеране открыто обсуждают развод и повторный брак, аборт и средства предохранения, она считает, что происходящее сейчас — это все усиливающийся культ тела. Эта последняя статья получила послесловие редакции: «Дискуссия должна быть прекращена».

Однако редактор журнала «Наш мир» Рональд Фанген пригласил Сигрид Унсет написать о будущем католичества в Норвегии. Активно участвуя во всех этих дебатах, она работала над большой статьей о своем отношении к католичеству. Писательница назвала статью «Католическая пропаганда», это был в некотором роде манифест. Она вполне могла рассчитывать на шумиху, и особенно с одним человеком она хотела скрестить мечи — с Мартой Стейнсвик. В ее ближайшем окружении заметили, как сверкали ее глаза и как менялось ее настроение каждый раз, когда заходила речь об этой женщине. Пару лет назад Марта Стейнсвик начала активную антикатолическую кампанию. Для Унсет это время совпало с периодом попыток государственной церкви сделать День Святого Улава протестантским праздником, что сильно задело ее, ведь ни один католический праздник не был так важен для нее, как День Святого Улава. «Католическая пропаганда» должна была рассматриваться и как ее ответ Марте Стейнсвик, и как вызов скандинавскому духовному сословию лютеранской государственной церкви.

Когда статья вышла в печать, один из критиков заявил, что читать ее — все равно что находиться на ведьминской кухне, где «одновременно кипит от жара сотня котлов, и, конечно, неизбежно, что в каких-то котлах вода переливается через край». Сигрид Унсет также вступает в полемику со шведским архиепископом Натаном Сёдерблумом, утверждающим, что царство Божие победило только в Новое время, когда преподавание христианства стало основываться на Новом Завете, проповедях Иисуса и принципе любви к ближнему. «Кроме прочего, я считаю, сложно знать, что делать, если не знаешь, во что веришь», — утверждала Сигрид Унсет[440]. Единственным авторитетом, который она признавала, был авторитет самого Господа. Сигрид Унсет писала, что книга архиепископа Сёдерблума напоминает ей анекдоты о моланах{60}. Дискуссия во время стокгольмской встречи походила на историю о том, как они пытались развести рыбу в своем пруду. Они выпустили туда две копченые селедки, чтобы те размножились. И если бы они схватили врага, который беспрестанно строил козни против царства Божьего, они бы, вероятно, поступили как молане с угрем — поехали бы на фьорд, чтобы его утопить.

Из-за таких выпадов и ее главного утверждения, что рано или поздно в Норвегии не останется других христиан, кроме католиков, ей следовало ожидать новых столкновений. В мае опубликовали ответ Сёдерблума. Он писал, что такой энергичный и умный исследователь источников, как Сигрид Унсет, не может настаивать на таком беспочвенном утверждении. В один прекрасный день она прочтет Лютера совсем другими глазами. В конце он выражал надежду на то, что «обязанность пропагандировать католичество и апологетская энергия» не повредят литературному дару, которым наделил ее Господь. Возможно, когда-нибудь она обнаружит, что на свете есть верующие и молящиеся люди, которые не верят в Рим, Петра или Папу Римского, но верят в Бога. Также он считал, что она будет тосковать по строгим евангелическим богослужениям, когда будет принимать участие в римско-католических мессах.

Но Сигрид Унсет была непоколебима. В новом ответе она объявила, что Сёдерблум окончательно прояснил для нее то, что католикам и протестантам сложно прийти к согласию. Каким образом архиепископ может предполагать, что новообращенная будет скучать по проповедям в евангелистской церкви? Сама она чувствовала себя дома в любой точке мира, если там была католическая церковь. Также Сигрид Унсет повторила свои обвинения против Лютера. Если бы он был больше известен в Скандинавии, он никогда не стал бы таким популярным. Например, для Лютера было естественным требовать от женщин покорности во всем, также он отнюдь не по-рыцарски высказывался о старых девах. То, что непорочность сейчас рассматривается как нечто невозможное среди протестантов, является в первую очередь результатом того, что они считали целибат нездоровым. Она повторила свою точку зрения, что моногамия — такая же неестественная вещь, как и целибат. В обоих случаях человеку нужна помощь свыше, чтобы соблюдать их[441]. Именно в этом взгляд на природу человека и восприятие веры в католичестве отличается от лютеранского сосредоточения на «одной вере». Для Сигрид Унсет одной веры недостаточно. На примере Улава, сына Аудуна, она показывает: важнее веры была воля излечиться, измениться благодаря милости Божьей. Она писала: «Для католика милость — это росток лекарственного растения, лечебное средство, которое грешник должен безостановочно вбирать в себя, чтобы оно правильно взошло — стало святым».

Летом 1927 года раздался звон мечей во время совершенно особенного поединка: женщина, с которой она просто жаждала скрестить мечи, Марта Стейнсвик, заехала в Лиллехаммер во время своего агитационного путешествия по стране. Во время дебатов в стуртинге о снятии запрета на въезд иезуитов она выступила с серьезными заявлениями в поддержку расширения запрета: «Вышлите всех норвежских большевиков в Россию, закройте страну для евреев и держите подальше иезуитов». Марта Стейнсвик тоже училась в школе Рагны Нильсен, но была на пять лет старше Сигрид Унсет. Она принадлежала к элите Аскера, как и Хульда Гарборг, но не относилась к ближайшему окружению Нини Ролл Анкер. Марта Стейнсвик стала известным антропософом и вот уже несколько лет как вышла на тропу войны с католичеством. И вот две яркие личности, бывшие ученицы школы Рагны Нильсен, столкнулись. Сигрид Унсет кипела; Марта Стейнсвик обладала не менее острым языком, недаром против нее уже давно велись судебные процессы. Сигрид Унсет была среди подписавших протест против критики католичества Мартой Стейнсвик, а сейчас Марта прибыла в Лиллехаммер, чтобы выступить с лекцией. «В объятиях матери-церкви», так назывался доклад, в котором она излагала свои взгляды на католическую мораль. Сигрид Унсет присутствовала на докладе с двумя стенографистами, чтобы зафиксировать каждое слово.

Марта Стейнсвик задела Сигрид Унсет за живое, поскольку взгляды писательницы на личность Святого Улава и норвежское Средневековье были своего рода фундаментом ее католической веры. Их точки зрения совпадали только в одном: «Когда народ за одно поколение изменяется, превращаясь из дикого и воинственного в христианский и законопослушный, это заслуга культа Святого Улава», — сказала Марта Стейнсвик. Но в остальном мнения женщин расходятся. Марта Стейнсвик утверждала, что на культ Улава большое влияние оказала ирландская церковь, поскольку именно она взрастила Улава. А когда католическая церковь объявила Святого Улава римско-католическим святым, это «было не чем иным, как невероятной заведомой ложью, хитрой уловкой, присвоением». Норвежская церковь по своему устройству близка ирландской, с более поздним греко-католическим влиянием и она, к примеру, и знать не хотела о целибате. Пришел ли упадок культуры с Реформацией, как любила это представлять Сигрид Унсет? Нет, считала Марта Стейнсвик:

— К началу Реформации католическая церковь так придушила крестьян, что не больше 50 % из них владели своей землей.

В отличие от Сигрид Унсет, она считала, что католичество препятствовало просвещению Норвегии.

— Никогда еще до этого норвежский народ не имел такого низкого культурного и социального положения, как в католическо-римский период с середины XIV века. И то, что Норвегия потеряла свою независимость, не было виной Реформации, — полагала Марта Стейнсвик.

Она оценивала роль и наследие Святого Улава в норвежской церкви иначе, чем Сигрид Унсет:

— Католикам не удалось оскорбить память о Святом Улаве и сделать из него жалкого католического святого, ведь у него нет никакой, даже самой отдаленной связи ни с римским папством, ни с тем, что сейчас принято описывать понятием «католичество», <…> от этого Святой Улав отвернулся бы с отвращением и гадливостью.

Марта Стейнсвик подняла дрожащий указательный палец, словно, обращалась непосредственно к Сигрид Унсет — та сидела в самом конце зала:

— Да, это неслыханная наглость со стороны католиков утверждать, что <…> они выиграют битву и обратят норвежский народ в старую веру, веру в Улава. Пусть радуются, что короля Улава нет в живых и он не может покарать их за дерзость.

Сигрид Унсет не задело то, что ее укорили в дерзости. Возможно, она не считала Марту Стейнсвик достойным противником, потому что, отпустив несколько саркастических комментариев, она открыла стрельбу по другим мишеням. Газеты писали, что писательница выслушала доклад, но в дискуссию не вступила. На вопрос, почему католики не стали возражать, фру Унсет ответила, что они не хотели выглядеть «нелюбезными». Наиболее полный отчет о происшедшем можно было прочесть в газете «Гудбрандсдёлен»[442]: «Я была там только для того, чтобы сделать стенографический реферат. На докладе присутствовали два самых способных стенографиста в городе». Она обещает заняться этим делом после завершения судебного процесса. Ее спрашивают: а что же будет дальше?

«Писательница от души смеется:

— Могу только сказать, что протестанты повсюду будут кричать про нашу нелюбезность, бессовестную наглость и дерзость.

Случается, люди иногда задумываются над тем, что норвежцам подошло бы христианство, которое не было бы таким старушечьим, как протестантство».

По мнению Унсет, тем вечером люди могли понять, почему женщины вроде Марты Стейнсвик выбирают протестантство, а мужчины типа Ларса Эскеланна — католичество. Ее высказывание оппоненты впоследствии назовут «гнусным». Сигрид Унсет в числе многих подписалась под статьей, озаглавленной «Протест», которая заканчивается так: «Непостижимо, как г-же Стейнсвик и ее сторонникам совесть позволяет применять подобные методы борьбы против нашей церкви». Пока Стейнсвик продолжала свое турне, коллекция вырезок Сигрид Унсет пополнялась. Отовсюду ей присылали газеты, часто с сопроводительными записками и просьбой написать статью. Стейнсвик выступала с докладами и в Швеции, где она подчеркивала, что в католических странах по-прежнему продаются индульгенции. «Ответьте же что-нибудь», — написал на вырезке из газеты человек, который прислал ее в Бьеркебек. Унсет также заказала брошюру с «избранными отрывками» из книги Марты Стейнсвик «Ключи Святого Петра от небесных врат», смахивавшую на внутреннюю инструкцию для исповедальни. Например, на суд публики были вынесены такие вопросы, как «Всегда ли являются смертным грехом оральные ласки?». «В Норвегии мы прекрасно можем обойтись без так называемой католической „морали“, <…> честно говоря, мы ее не терпим и сделаем все, что в наших силах, для того чтобы <…> как можно скорее покончить с „моральной теологией“». Ее доклад о католической церкви и Улаве был достаточно сдержанным по сравнению с тем, что было напечатано в книге объемом более 500 страниц.

Ханс Хейберг написал острую статью-комментарий к тому, что он назвал «Избранные ругательства». Когда статья попала к Сигрид Унсет, она подчеркнула красным карандашом несколько предложений: «Книга вызвала особый переполох, потому что ее большая часть посвящена описанию произведений католиков, которые были настолько грубы и непристойны, что даже фру Стейнсвик краснела…»[443]

Атмосфера накалилась. Дебаты и судебные процессы — против Марты Стейнсвик — вызвали волнение и за пределами страны, даже в Ватикане. Шведские газеты пестрели заголовками «Культурная война в Норвегии». В суде Марта Стейнсвик проиграла, суд счел ее обвинения против католической церкви беспочвенными, но все-таки не признал их заведомой ложью. А Сигрид Унсет собирала доводы для нового целенаправленного удара.

Она метала громы и молнии по телефону и яростно печатала на машинке отзывы о труде Марты Стейнсвик. Все это затронуло даже близких Унсет. Вернувшись после посещения Бьеркебека, племянницы Сигрид и Шарлотта получили извещение об отлучении от государственной церкви[444].

И как это она выкраивала время на «Улава, сына Аудуна» в разгар этой полемики? А ведь Улава ждала непростая судьба. Те, кто заглядывал в ее «светелку», все же могли видеть растущую стопку страниц с характерным почерком. Осенью 1927 года писательница собиралась отправить Улава домой. Она, правда, пока еще не знала как. Она часто задерживала Улава среди своих любимых пейзажей: и у Осло-фьорда, и в Англии. Несчастья и тьма нависали над персонажами. Она заставила Улава чувствовать себя «обнаженным калекой» без своей слабой Ингунн, потому что он не нашел своего пути к Богу. Сигрид Унсет была тверда и безжалостна со своими персонажами, она впивалась в них своим зорким взглядом и без пощады описывала то, что видела. Хуже всех приходилось Эйрику: ветреный и лживый ублюдок, осужденный стать обузой для отца до конца жизни. Писательница без конца возвращалась к теме первородного греха. Возможно, она и сама удивлялась, что перипетии судьбы в конце концов привели его в монастырь. Несмотря на то что перед ней, как всегда, была хронология эпохи и родословная, набросок сюжета и его фон, роман развивался в ином ключе, нежели «Кристин, дочь Лавранса». Унсет часто покидает своего главного героя и выводит на первый план скорее мир человеческих мыслей, нежели драму судьбы и жизни Улава.

Кристин боролась с двумя главными силами в жизни: чувственными желаниями и стремлением подчиниться воле рода и Бога. История об Улаве сложнее, но оба главных героя абсолютно уверены в своей исключительности. И Кристин, и Улав одареннее других, и оба чувствуют, что должны брать ответственность не только за себя, но и за остальных. Кристин борется за плотскую любовь, за земную жизнь, которые отдаляют ее от Господа. Борьба Улава — это более глубокий и абстрактный конфликт. Сигрид Унсет заставляет Улава бороться со своей собственной душой, и эта битва важнее, чем та, которую Унсет с радостью позволила ему выиграть у Акерсборга. Как у настоящего военного корреспондента, сообщение с места сражения занимает не одну страницу. Герой поднимал секиру Эттарфюльгья{61}, и «сердце Улава смеялось от счастья в груди». И здесь битва шла за род: «Я никогда не слышал, чтобы подобное оружие звенело, если дело не касается рода[445]»{62}. Звенит оно и во имя Господа.

Потребность в самоутверждении мешает Улаву и его Богу. Так же как и его создательница, Улав борется со своим высокомерием. Велика его мистическая тоска по Богу, но он не в состоянии принять дар милости. Не раньше, чем он признает, что он обычный человек, уступивший своей природе. Улаву приходится пройти долгий и трудный путь, прежде чем на него снизойдет откровение и он увидит свое солнце, своего Господа.

Осень Сигрид Унсет провела на сетере Крекке. После того как она отказалась от идеи отправить Улава к сарацинам, чтобы там он обменял свою свободу на свободу пленного крестоносца, она нащупала наконец путь, по которому он будет идти. Количество страниц, которые она отсылала «дядюшке Мёллеру» в «Аскехауг», постоянно росло. Похоже, два последних тома будут для читателей тяжелыми, даже по весу. Вскоре на станцию Треттен пришла посылка с корректурой. Отправив сыновей в школу — Ханса к монахиням в столицу, а Андерса в среднюю школу в Лиллехаммере, она осталась на сетере Крекке, чтобы спокойно поработать. В сентябре писательница наслаждалась видом ранней снежной бури, которая вступила в битву с осенними красками, и сочиняла новые фразы, мысленно возвращаясь к своим излюбленным пейзажам Осло-фьорда: «На крутом, скалистом, поросшем лесом берегу пестрели кроны деревьев, ветер срывал с берез первые желтые листья. Прибой окантовал белой пеной каждую шхеру, а на островках между серыми голыми скалами виднелась сухая, выжженная солнцем трава»{63}. Такой Упав увидел окружающую природу, приехав к Турхильд[446]. Унсет тщательно выписывала цвета и запахи, подбирала слова, которыми пользовались люди той эпохи. Она создавала образ человека, будто попавшего в плен и искавшего теперь то, от чего бежал. Это большое полотно требовало от нее полной концентрации. Бьеркебек она с полной уверенностью могла оставить на домработниц и водителя. Иногда ей привозили почту. На просьбы вернуться к горячим дебатам, в которых она участвовала ранее, она отвечала резким отказом, как, например, когда получила просьбу от «Общества рабочих Осло» прочитать доклад. Тогда она написала в ответ, что вряд ли когда-либо еще будет выступать с докладами.

Однако Сигрид Унсет понимала, что этой осенью ей придется сделать исключение. Немецкая писательница Юлиана фон Штокхаузен, путешествуя по Скандинавии, попросила о помощи и личной встрече в связи со своей работой над книгой «О скандинавской душе». Эйлиф Му советовал ей обязательно уделить этому время, поскольку число ее немецких читателей непрерывно растет. И Сигрид Унсет решила ненадолго забыть о своей нелюбви к немцам. Но она не хотела возвращаться ради этого в Бьеркебек, пусть гостья сама поднимется к ней в горы. И Юлиана фон Штокхаузен приехала. Знала ли Сигрид Унсет, насколько популярна она в Германии? Фон Штокхаузен могла передать привет от сотен почитателей.

— Известность меня никогда не привлекала, и меньше всего моя собственная, — холодно отвечала Сигрид Унсет.

Но разве она не испытывает благодарности за то, что ее описание «скандинавской души» читают? Нет, Сигрид Унсет признавала, что испытывает, и все же для нее важнее следовать высоким ценностям, взять крест и нести его. Примером для подражания была Святая Тереза Авильская, один из самых острых умов, которым Бог наделил женщину.

И все же избежать конфронтации не удалось: Сигрид Унсет, очевидно, хотела подчеркнуть свою точку зрения на немецкий милитаризм, когда рассказывала о том, как она дала своему старшему сыну книгу Ремарка «На Западном фронте без перемен». Это задело Юлиану фон Штокхаузен. Разве Сигрид Унсет не знает о том, что немецкая молодежь вынуждена была противостоять французской армии и союзным войскам и что эта книга совершенно неправильно представляет отважную борьбу Германии? После долгих монологов немецкой гостьи «die Königin der Berge»{64} больше всего хотелось вернуться к работе. Впоследствии фон Штокхаузен утверждала, что «королева горы» согласилась с ней, что Германия должна была защищать свою честь[447]. Но для тех, кто знал отношение Унсет к «немецкой сущности», было очевидным то, как ей все это было неприятно. Она наверняка сожалела о том, что позволила внешнему миру, и особенно представительнице Германии, нарушить свое уединение с Улавом.

Когда Сигрид Унсет закончила свой труд, то обнаружила, что написала почти 600 страниц — огромный роман о замкнутом и хмуром человеке, ведущем борьбу с собой, своим окружением и Богом. Человеке, который искал света: «Теперь каждая возносимая молитва была словно прохладная вода из источника, к которому путник припал, чтоб утолить жажду. <…> Теперь же словно отворилась дверь, и в его душу заструились свет и прохлада»[448]{65}. Волновалась ли она о том, как будет воспринят роман после всех религиозных дебатов, в которых она участвовала? Она заставила Улава почувствовать так же сильно, как это чувствовала сама: «Когда Бог сам сошел в мир людей и остался там, как муж среди мужей, то должен был принести меч, а не мир»{66}. Она ссылалась на слова Иисуса Христа из Евангелия от Матфея: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч»[449]{67}. Ждала ли она очередного удара меча?

Не вызывает сомнений, что все это противоречит ее собственному восприятию Реформации, — так истолковал книги про Улава священник Эйвинд Бергграв. Он считал роман криком души, тоской по освобождающему слову, которое принесла Реформация. Но, возможно, описывая душевные муки Улава и его трудный путь к благодати, Унсет просто искала истину, даже когда противоречила самой себе? Бергграв не единственный, кто отметил: Улав служит убедительным примером того, что добрые дела, труд и молитва — это не обязательно путь к милости Божьей. Писательницу, вероятно, раздражало, что образ Улава можно было интерпретировать как иллюстрацию основного пункта теории Лютера: «вглядеться в Бога», обрести милость Божью можно независимо от остальных занятий.

В литературном приложении к газете «Нью-Йорк таймс» Альфред Кнопф восхищался этим гласом истины из «царства дикой природы»[450]. Читателей поражало ее знание истории. Специалисты сомневались только в одном: насколько правдоподобно то, что Улав и Кристин были до такой степени католиками? Права ли писательница, уделявшая так мало внимания дохристианским традициям? Писатель Ханс Е. Кинк и историк Эдвард Бюлль считали, что она недооценивала влияние языческой культуры, но Сигрид Унсет получила поддержку от своего хорошего друга Фредрика Поске и от историка Халвдана Кута — оба считали, что в средневековой Норвегии католическая церковь была главной этической и религиозной силой[451]. Вторая половина XIII века, когда жил Улав, и первая половина XIV века, когда жила Кристин, были мало исследованы. Сигрид Унсет могла чувствовать себя достаточно уверенно, когда писала о среднем классе — о нем сохранились свидетельства источников и писем. Ни Кристин, ни Улав не принадлежали к низшим слоям общества, о которых почти ничего не было известно. И все же ее взгляды на историю критиковали — хотя теперь ее это мало задевало. То, что «Улав, сын Аудуна» продавался хуже, чем «Кристин, дочь Лавранса», вероятно, было вызвано нежеланием писательницы участвовать в дебатах; кроме того, критика указывала на многие слабые стороны романа: слишком обстоятельные описания, медленное развитие событий, многочисленные отступления от основного сюжета, и самое главное — роман был слишком мрачным. Однако сомнений не возникало: это выдающаяся книга.

Торжественное открытие часовни Святого Доминика в октябре в Осло стало для Унсет и своего рода праздником по случаю завершения книги об Улаве. В подарок она преподнесла церкви прекрасную люстру. На церемонию писательница взяла с собой Ханса и свою мать Шарлотту, которая, как это ни удивительно, как раз изучала католическое учение. То, что у свободомыслящей матери появилась потребность, подобно дочери, смиренно преклонить колена, поражало Сигрид Унсет больше, чем кого-либо другого в их семье. Вернувшись после долгого творческого уединения в горах, писательница заметила и другие изменения в своих близких: ее бывший муж Андерс К. Сварстад снова присутствовал в их жизни и встречался не только с Хансом, с которым наконец познакомился. Отец часто забирал сына из школы Святой Суннивы и брал его с собой в мастерскую на улице Габельс-гате, 7. Пока сама Унсет творила на сетере Крекке, восьмилетний сын проводил все выходные с отцом, включая обязательный воскресный обед у тети Сигне, у которой жила бабушка Шарлотта. Общение Сварстада с другими членами семьи никогда не прекращалось, но сейчас стало более тесным, чем раньше. В первую очередь из-за Ханса. Мальчику, оставленному на попечение монахинь, было нелегко следовать строгой дисциплине католической школы.

Сигрид Унсет не могла не заметить, что Ханс восхищается отцом. Он тоже хотел стать художником, а отец считал, что у него есть талант. Мальчик гордо показывал, как уже научился рисовать поражавшие сходством с оригиналом маленькие портреты, не отрывая карандаша от бумаги: кошку, лису, монахиню. Отец подарил ему масляные краски, холст и палитру. И Сигрид Унсет, придававшая такое большое значение семье в своем творчестве, вынуждена была признать, как важно снова пригласить Сварстада на Рождество в Бьеркебек.

1928 год должен стать вехой, решила писательница. Уже в январе она заказала пишущую машинку. В этом году Унсет не будет писать толстых романов, она возьмется за перевод книги Роберта X. Бенсона «Дружба Христа»; кроме того, она готовилась стать доминиканкой. Сигрид Унсет собиралась вести более строгий, спартанский образ жизни. Того, что на подушечке, которой она пользовалась во время молитв, уже отпечатались следы ее колен, было недостаточно. Вступив в доминиканский орден, она взяла имя Удава и нашла новых друзей и собеседников в монастыре Святого Доминика на улице Нойбергатен. Ее будни не изменились, за исключением того, что она должна была произносить те же молитвы, что и в монастыре, утром, днем и вечером. Идеала бедности Унсет пыталась достичь, отдавая все, что только возможно, другим. Вдобавок она принимала активное участие в жизни церковной общины Хамара и состояла в комитете по подготовке празднования девятисотлетия битвы при Стиклестаде. К юбилею планировалось возвести католическую часовню. Свои украшения Унсет отдавала с радостью, а вот бороться с гордыней было нелегко. Она часто говорила, что чувствует, как «сам дьявол» следует за ней по пятам. В письмах Йосте аф Гейерстаму и исповедникам Унсет признавалась, что ее «одолевают „черти“». Судя по ее опыту, для того чтобы заслужить милость Божью, нужно было многое сделать. Ее щедрость и набожность производили сильное впечатление на тех, кто был ей близок. Приемная дочь Эбба, которая была особенно привязана к ней, собиралась принять католичество. Сигрид Унсет поощрила ее поездкой в Англию. Там писательница присоединилась к ней, закупила подарки к предстоящей торжественной церемонии, а главное — снова увидела свой любимый Лондон. Как и во времена своего медового месяца, она поехала на пароходе в Бельгию и потом на поезде в Париж. Но на этот раз — чтобы посетить святые места. Она знала, что ее снова выдвинули на Нобелевскую премию, но в списке кандидатов также был ее любимый писатель Г. К. Честертон. После нападок на протестантов как в Швеции, так и в Норвегии, она ни на что не рассчитывала. Еще в начале года она выразила недовольство по поводу того, что все иностранные гости, приехавшие на юбилей Ибсена, стремились почтительно поцеловать руку кандидату на Нобелевскую премию. Сигрид Унсет продала 275 000 экземпляров своих книг только в Норвегии. Одна «Кристин, дочь Лавранса» вышла тиражом 250 000 экземпляров в Германии и полным ходом продавалась в остальных странах Европы и в США. Немаловажным для международной репутации было и то, что этим летом миссис Бланш Кнопф, бойкая супруга ее американского издателя Альфреда Кнопфа, устроила званый чай в Лондоне в честь Сигрид Унсет. Слухи о Нобелевской премии множились, но Сигрид Унсет решительно их отвергала.

— Я, привыкшая играть роль морского чудовища в газетах, не верю в Нобелевскую премию[452].

Но среди писателей слухи продолжали циркулировать, и осенью Сигрид Унсет была награждена недавно учрежденным «орденом Пегаса» и назначена «Конюшим ордена Пегаса», вместе с Петером Эгге и Херманом Вильденвеем. Впрочем, речи Вильденвея аплодировали сильнее, чем ее монотонному чтению главы из «Гимнадении»[453].

Сигрид Унсет по-прежнему была для своих друзей верным другом, несмотря на то что приобрела такую известность и к тому же стала ярой католичкой. Она крепко держалась своих друзей из Лиллехаммера, хотя теперь у нее было много обязательств и в новой общине. Вместе с семьей адвоката Му она с удовольствием устраивала кукольные представления, и не только из-за детей. Для постановки в этом году Унсет написала сценарий по народной сказке «Три принцессы, попавшие в гору». Она по-прежнему изредка выпивала бокал вина с Хеленой. Было ли это влиянием подруги или нет, но Хелена также собиралась изучать католическое учение. Однако Сигрид Унсет так же часто, как и раньше, забывалась и начинала сыпать проклятиями. Когда она получила письмо от своего верного друга Фредрика Поске с сообщением о том, что он женится на Стине, она пожелала ему счастья и предупредила о том, что им будет нелегко. На оборотной стороне конверта с письмом, полным материнских увещеваний, кто-то, скорее всего сам получатель, написал карандашом: «Сигрид Гордая!»{68}

Сварстад сидел в гостиной, как обычно молча и прищурившись, когда зазвонил телефон. Во вторник 13 ноября 1928 года он был в Бьеркебеке и стал, таким образом, первым человеком после самой Сигрид Унсет, который узнал о том, что она получила Нобелевскую премию по литературе. Тогда бывший муж наконец произнес:

— В доме есть шерри?

Прошло совсем немного времени, и в доме появился не только шерри; потоком шли поздравления, и охапками дарились букеты. Что думала сама Сигрид Унсет? Как быть с новыми обязанностями доминиканки и идеалом бедности? Сумма была головокружительной — 156 000 крон. Думала ли писательница, что может просто отдать деньги нуждающимся и близким? Как только Сигрид Унсет поблагодарила Господа за награду, она написала Йосте аф Гейерстаму: теперь она могла осуществить свои планы об учреждении фонда в помощь родителям детей-инвалидов. Но признание было лучше всего. Только две женщины получили Нобелевскую премию до нее — шведка Сельма Лагерлёф и итальянка Грация Деледда, и только Редьярд Киплинг был моложе ее, когда получил премию. В свои сорок шесть лет Сигрид Унсет Стала лауреатом самой главной литературной премии в мире… От ее американского издателя пришла ликующая телеграмма практически одновременно с телеграммой от Вильяма Нюгора.

Репортерам «Норвежского телеграфного бюро» сложно было из нее что-то вытянуть.

— Скажите, что я приятно удивлена, — говорила Унсет, тут же чувствуя, как ее охватывает страх перед интервью. Она придумывала отговорки, например, что ей надо уложить детей. Поскольку Унсет избегала журналистов, те быстро разыскали и расспросили ее родственников, даже в Дании. В «Афтенпостен» было напечатано интервью ее матери. Шарлотта Унсет изложила свою точку зрения на творчество дочери: она всегда чувствовала себя чужой в современных романах Сигрид Унсет, но, напротив, как дома в средневековых романах. На вопрос, разве она не счастлива и не горда за дочь, она ответила: «Ну да, только мой опыт подсказывает, что никто ничего в этой жизни просто так не получает. Жизнь не сказка. И когда получаешь что-то, приходится всегда платить за это»[454].

Многое изменилось в жизни Сигрид Унсет с тех пор, как она закончила свою самую первую рукопись. Тогда она снялась в только что купленной шляпке. В молодости она любила наряжаться, делать прически, менять шляпки и банты, вертеться перед зеркалом, фотографироваться. Сейчас фотографии ей не нравились, впрочем, как и интервью. Но писательнице пришлось отправиться к фотографу. Издательства требовали новых фотографий. Пока они обходились фотопортретом, сделанным Оге Ремфельдтом в том же году. С задумчивым выражением лица, подперев подбородок рукой, нобелевская лауреатка отправилась в путешествие по миру. Скоро ее сфотографируют в новой шляпке и меховой шубке. А потом она потеряет счет фотографиям. Но ни на одной фотографии нет и тени ликования, ни тени улыбки на лице серьезной и неуклюжей лауреатки.

Эта новая действительность потребовала приобретения входного звонка и благодарственных карточек. Адвокат Эйлиф Му взял на себя большую часть работы и распределение средств на благотворительность. Сразу же был учрежден «Фонд Марен Шарлотты Унсет Сварстад» в помощь родителям, желающим содержать детей-инвалидов дома. Крупная сумма отправилась в фонд поддержки писателей, а потом Унсет учредила фонд, средства из которого шли на обучение детей из необеспеченных семей в католических школах.

В декабре Сигрид Унсет пришлось забыть о своей нелюбви к многолюдным собраниям, нарушить свое обещание никогда больше не выступать с докладами и терпеть суету вокруг своей персоны. А ведь с незнакомыми людьми она всегда чувствовала себя скованно. Сначала ее пригласили в качестве почетного гостя на тридцатипятилетие Союза писателей Норвегии, в зал Рококо «Гранд-отеля» в Осло, где, кроме прочих, премьер-министр Мувинкель и председатель стуртинга К. Ю. Хамбру оказывали ей всякие почести. Возможно, Унсет немного оттаяла после слов своей старой подруги Нини Ролл Анкер, с которой она поссорилась несколько лет назад. Теперь Нини, сама лидер по натуре, в своей речи назвала Сигрид Унсет национальным героем, прославившим свою родину.

Когда писательница вставала на защиту своих идеалов, она забывала про свое глубочайшее нежелание быть объектом всеобщего внимания. Тогда она могла так же упиваться битвой, как и Улав, когда он заносил секиру Эттарфюльгья для удара. Очередной бой Сигрид Унсет дала в актовом зале Университета Осло 8 декабря, где выступила с докладом по приглашению Студенческого общества. По ее мнению, в качестве прелюдии к торжествам в Стокгольме великолепно подходила тема былых горячих дискуссий: смена веры в Норвегии. Пора было раз и навсегда поставить Марту Стейнсвик и ее сторонников на место. Этой осенью она уже выступила в газетах с критикой церковного сословия. «Война за Господа в наши дни имеет много общего с другими партизанскими войнами: она увлекательна и интересна, а кроме того, она всерьез!»[455] Обмен мнениями с пастором Эйнаром Эдвином продолжался весь ноябрь, и, кроме прочего, речь шла о> взглядах на целибат. Пастор считал, что ей следовало бы подождать с теологическими выпадами и лучше перечитать Новый Завет перед тем, как высказываться. Но пастор Эдвин испытал и то, что уже знали многие другие: невозможно было заставить Сигрид Унсет отступить, указав на недостаточность ее знаний. Напротив, она расценивала это как приглашение показать всю их глубину, которую она и продемонстрировала в своем почти двухчасовом докладе, правда, не лишенном полемических высказываний. Однако в более сдержанной форме, чем в статьях. И в этот раз нобелевского лауреата прославляли все газеты, несмотря на то что, по их мнению, доклад был слишком «духовным», чтобы его можно было кратко пересказать. Речь перво-наперво шла о распространении католицизма в Норвегии и в меньшей степени о неудачах Лютера и Реформации, о чем она так много говорила раньше.

Сигрид Унсет утверждала, что, будучи католичкой, лучше могла читать между строк тексты Снорри или Одда Мунка, чем историки, незнакомые с католической церковью. Она признавала, что, прежде чем сама стала католичкой, толковала народные песни неправильно.

В своем докладе Сигрид Унсет дала публике понять, какой путь ей пришлось пройти, указала своих наставников и то, в какого именно Христа она верила: в того, у которого в руках меч. В Христа, что был рыцарем, спасавшим сбившихся с истинного пути. Такие убеждения легли в основу ее истории о Кристин и изображения борьбы между старыми и новыми взглядами как внутренней борьбы в самом человеке в «Улаве, сыне Аудуна». Она подвергла критике такие модные идеи, как, например, чистоту расы. Они ведут только к кровавым конфликтам, полагала она. Речь давалась ей сложно, и в этот раз она должна была терпеть замечания, что ее голос лучше подходит для небольших собраний; на просьбы говорить громче она отвечала ледяным взглядом. А несколькими днями позже ей предстояло вновь подняться на трибуну, чтобы держать благодарственную речь за Нобелевскую премию в Стокгольме.

Сигрид Унсет признавала, что ей проще было писать, нежели говорить, и что самым сложным для нее было говорить о самой себе. Она передала привет Швеции от председателя стуртинга и всех своих коллег-писателей, с которыми она отпраздновала получение премии:

— У нас общие реки и леса, наши дома походят друг на друга. Нам повезло, что больших городов у нас немного и мы живем близко к природе. Но из всех городов самым красивым норвежцы считают Стокгольм, — сказала Сигрид Унсет своим невнятным голосом. Короткая речь, которая тем не менее произвела на собравшихся впечатление[456].

Большинством на церемонии вручения были мужчины. В новом шелковом платье с миниатюрным орденом Святого Улава на груди, Сигрид Унсет восседала среди них, как королева. Старая подруга по переписке Дея не приехала, несмотря на то что Сигрид отправила ей приглашение еще в ноябре. Она еще раз извинилась перед подругой за то, что, когда Дея неожиданно приехала в Лиллехаммер, она была в отъезде. Но все же это важное событие ее жизни прошло без участия подруги. Сестра Рагнхильд, с которой у Сигрид Унсет не было доверительных отношений, и Му были единственными представителями семьи и близких, когда король Густав вручал ей литературную премию.

«Мой отец родом из Эстердала» — так писательница начала краткую автобиографию, изданную по случаю получения Нобелевской премии. Она просто рассказала о своих корнях, о прадедах, о рано оборвавшейся карьере отца. Когда ее отдали в школу Рагны Нильсен, все думали, что она продолжит его дело.

«Школа была очень важна для моего становления как личности — там зародилось мое недоверие к радостям прогресса и программам развития. Так случилось не потому, что я не любила фру Нильсен или не понимала того, насколько она была умна и искренна. Просто ее идеи вызывали у меня безграничный скептицизм». Она вспоминает, как фру Нильсен воспринимала отсутствие интереса к занятиям. Фактически большую часть своего повествования Сигрид Унсет посвящает школьным годам.

Она также рассказывает о плюсах торгового училища: там от нее не ожидали, что какие-то предметы будут ей нравиться. Работала она хорошо, но работа ей совсем не нравилась. Она была как свернувшийся еж: своенравная девочка, которая не хотела идти по стопам своего отца. И ни слова о том, за что, собственно говоря, она получила Нобелевскую премию. Как сказал профессор Йоста Форссель на церемонии вручения, ее исторические произведения — «Илиада» Севера. Сама же писательница просто ограничилась перечислением названий и годов издания своих книг. Рассказ о ее взрослой жизни еще более немногословен: «В 1912 году в Бельгии я вышла замуж за норвежского художника А. К. Сварстада. Когда в 1924 году была принята в лоно Католической церкви, брак пришлось расторгнуть, поскольку Сварстад ранее развелся с женщиной, которая была по-прежнему жива. У нас трое детей. С 1919 года я живу в Лиллехаммере».

В качестве девиза она приводила слова Святого Августина, обращенные к лидеру еретиков Донатусу: «Securus judicat orbis terrarum»{69}. Свою страсть и силу, и в жизни, и в творчестве, она определила словами Святого Фомы: «Nihil est in intellectu quod non prius fuerit in sensu»[457]{70}. Такой ключ к своей жизни и творчеству она дала своим читателям. Однако всех, несомненно, заинтересовало, что в краткой автобиографии, написанной по столь торжественному поводу, она сделала упор на неудачах в школьные годы и тяготах работы в конторе.

Может быть, Сигрид Унсет по-прежнему отождествляла себя с секретаршами, с которыми проработала более десяти лет? Может быть, она по-прежнему думала, как когда-то давно: «Я из тех женщин, что одиноки, несчастны и вынуждены украдкой добывать себе счастье»? Так она писала Нини Ролл Анкер из Лондона в 1912 году после бракосочетания с Андерсом Сварстадом. Чувствовала ли она себя так и последние восемь лет, с головой окунувшись в Средневековье и католическую веру? Во всяком случае, Унсет не отступилась от своих взглядов на женский вопрос, что подтверждает и ее американский издатель: «Она считает, что женщины сейчас в более рабском положении, работая в конторах, магазинах и чайных, чем они были во времена Средневековья, живя и работая в собственных домах»[458].

Сигрид Унсет удивила элегантную публику, присутствовавшую на Нобелевской церемонии, и журналистов, выпытывающих ее мнение. Что же ей особенно не нравилось в ее работе в конторе?

— Являться по первому вызову чужого господина — это не по мне, — резко, как могла отвечать журналистам только Сигрид Унсет, проговорила она. И добавила: — Женщинам нужно не равноправие, а защита.

В беседах со шведскими журналистами писательница с удовольствием высказывала взгляды, которые, как ей, видимо, казалось, должны разозлить шведок — борцов за равноправие женщин. Она утверждала, что вести домашнее хозяйство — приятная обязанность, а норвежские писательницы — хорошие хозяйки и любят готовить. Откровенной ложью это, конечно, не было, если подумать о самой Унсет или о Нини Ролл Анкер и забыть о домработницах. О своих творческих планах Сигрид Унсет говорила, что сейчас целиком и полностью занята переводами, но у нее готовы планы трех исторических романов — так что дел хватает.

Видимо, ее забавляли и такие заголовки норвежских газет, как «Для Лиллехаммера она в первую очередь домохозяйка и мать»[459]. Это разнило ее с предыдущим лауреатом Нобелевской премии, жившим в тех местах. Величественного и статного Бьёрнстьерне Бьёрнсона тоже можно было встретить на улицах Лиллехаммера. Но, в отличие от него, Сигрид Унсет выглядела как обычная домохозяйка: она ходила за покупками, держа за руку ребенка. В той же статье написано то, что ей, наверное, казалось правдивее остального: «В сущности, Сигрид Унсет и Лиллехаммер не знают друг друга».

О чем думала лауреатка премии этой праздничной ночью, когда вместо того, чтобы идти спать, смотрела на ночное небо Стокгольма? Этот день она хотела разделить с человеком, который был с ней с самого начала — с самой первой литературной попытки. Подруга по переписке Дея, как никто другой, знала о пережитых страданиях, мыслях о самоубийстве, упорной внутренней борьбе с искушениями, стремлении к независимости. Она лучше всех знала о ранимости и суровости Сигрид, о ее страстном желании творить. «По сути, каждое наше письмо было выяснением отношений с самой собой», — сказала она как-то об их когда-то активной переписке[460].

Но Дея не приехала.

Унсет решила написать Нильсу Коллетту Фогту. Он вошел в ее жизнь как искренний друг, когда она еще только пробовала свое перо. Сейчас она достигла того, ради чего решила бороться, она — звезда, награжденная высшей литературной премией. Но почему она не чувствовала себя победительницей? Своему коллеге она не раз писала об ощущении родства с рабочим классом — «потому что я с двенадцати лет жила в рабочем квартале, играла с их детьми»[461] — и с бедными женщинами в «голубых передниках», труженицами многочисленных контор, единственным выходом для которых было отдаться «пузатому начальнику». Но она решила идти собственным путем и победила[462]. И все же в ее письме не ощущалось торжества победы. Неужели там, под звездами Стокгольма, Унсет по-прежнему чувствовала себя «одинокой несчастной женщиной»?

Одна. Наедине со своим пером — была ли это победа? Она скомкала письмо и выбросила его.

Католическая истина

Лиллехаммер, Стиклестад, Осло.

По приезде на родину Сигрид Унсет тоже чествовали. Никогда раньше Союз писателей Норвегии не организовывал более стильного и красивого мероприятия, чем в этот праздничный вечер 13 декабря 1928 года. Стол на званом ужине в зале Рококо порадовал и любителей цветов, и гурманов. Хвалебным речам конца не было. Председатель Рональд Фанген поблагодарил ее и как писателя, и как историка:

— Она не идеализирует своих персонажей, поскольку знает, что постижение правды о самом себе облагораживает дух. <…> Мастерство невозможно без таланта, но истинное мастерство всегда больше, чем талант. И дело тут в человечности. Этим мастерством фру Унсет владеет сполна. Именно поэтому ее книги можно проживать так же, как и другие испытанные временем книги.

Писательнице вручили лавровый венок. Не тот, о котором она думала накануне, сидя в одиночестве в гостиничном номере. В отличие от тяжелого венка, что именитые писатели получали в конце жизненного пути, ее был легким и маленьким; его можно было взять с собой в дальнейший путь[463]. Нини Ролл Анкер она призналась в том, что такой прием в Стокгольме и Осло ее порадовал.

Пора было забрать Ханса и отправиться в Лиллехаммер готовиться к Рождеству. Когда поезд приближался к станции, удивлению не было предела: ее встречало море огней, будто в ту декабрьскую ночь все до единого жители города вышли с горящими факелами. Все ликовали, тишина наступила, лишь когда Стиан Кристенсен выступил с небольшой речью; как только он закончил, всеобщее ликование продолжилось. Сигрид Унсет и сыновей отвезли домой в Бьеркебек на санях.

— С такими деньгами вас ждет веселая жизнь, — так поздравил пятнадцатилетнего Андерса его учитель.

— Самые крупные деньги, которые я видел, — 25 эре{71}, — ответил Андерс[464].

Девятилетний Ханс радовался праздничной суматохе, но тоже не заметил особой разницы. Дети привыкли, что в доме много гостей, особенно на Рождество. Вероятно, то, что она раздавала свою Нобелевскую премию другим, большее впечатление произвело на остальных. Близкие же люди, привычные к тому, что она многим оказывала финансовую помощь, совсем не удивились. Но ее мать Шарлотта считала обидным, что платой за щедрость стали новые письма с просьбами о деньгах, — премия не должна была повлечь за собой столько расходов. Сама Шарлотта купила себе «шикарное коричневое шелковое платье от Паулссона», чтобы у Сигрид была самая красивая мама на свете. Она напомнила дочери, что тридцать пять лет назад Ингвальд лежал на смертном одре и все «перевернулось»: «Я по-прежнему вижу перед собой две маленькие худенькие фигурки в синих свитерах с каштановыми волосами ниже плеч и могу слышать, как Рагнхильд кричит: „Сигрид, наш отец умер!“»[465]

Для матери с тремя дочерьми, которая отважно боролась за выживание, но так и не смогла справиться самостоятельно и рано начала получать помощь от секретаря Сигрид Унсет, все это было еще более невообразимым, чем для дочери, выигравшей тяжелую битву и давно переставшей быть бедной. «А теперь будем веселиться! — воскликнула Шарлотта. — Да, жизнь прекрасна!» Правда заключалась в том, что она уже в течение многих лет неплохо жила на прямые выплаты от издательства «Аскехауг» со счета дочери, 125 крон каждый месяц. Уже много лет хозяйка Бьеркебека ни в чем не отказывала членам своей большой семьи.

Сыновья Унсет говорили, что подарки раздавались в больших количествах и самым разным людям. Наверное, мать думала о том, что дочери следовало бы отложить некоторую сумму на черный день, а не отдавать все. Кто знает, вдруг все снова «перевернется»? Но Сигрид Унсет, похоже, считала, что к советам от человека, живущего на ее средства, не стоит прислушиваться. Кроме денег от «Аскехауг» писательницу ждали гонорары от датского издательства «Гюльдендал», которое в то время распространяло книги норвежских авторов за границей. Первый чек после вручения Нобелевской премии был на сумму 2546,65 крон. Примерно в это же время Унсет напрямую пришел чек от ее американского издателя Альфреда Кнопфа на 994 доллара. И это было лишь началом — позже продажи в Америке только возрастали[466]. Следующий чек в этом году был выписан уже на 2861 доллар! И еще один на 1000 долларов. Если так пойдут дела, Сигрид Унсет вполне могла раздать всю Нобелевскую премию и даже больше. Из Швеции, Дании, Финляндии, Германии и большинства стран Восточной Европы деньги текли рекой.

Хотя Сигрид Унсет иногда казалось, что она похожа на тяжело груженные баржи, которые проплывали мимо по озеру Мьёса, именно забота о других наполняла жизнь смыслом. Несколько лет назад на Рождество она купила концертный рояль «Грёндал» за 500–600 крон и радовалась как ребенок, когда дарила его. Мать Шарлотта наслаждалась щедростью дочери, например во время поездки первым классом в Рим, ведь она не видела счетов общей суммой более 15 000 крон.

Сигрид Унсет с радостью дарила подарки своим близким, но могла холодно отказать тем, кто просил у нее денег. Ее щедрость была широко известна, а количество писем с просьбами о деньгах только возрастало. Как она заметила Нини Ролл Анкер, круг ее общения сузился до «нуждающихся мелких крестьян и женщин без вязальной машинки»[467] и сейчас она окончательно уверилась в том, что на Луне нет жизни, поскольку писем она не получала разве только оттуда. Эйлиф Му делал все что мог, чтобы притормозить выплаты «достойным» нуждающимся. Тогда Сигрид Унсет приходилось объяснять, почему они были «достойны»[468]. Сильнее, чем раньше, она видела оборотную сторону славы. Например, когда с ней связался датский журналист и попросил прокомментировать заявление, процитированное в газетах, о том, что она собирается раздать всю Нобелевскую премию: «Как Вы, будучи журналистом, — злорадно ответила фру Унсет, — можете верить тому, что написано в газетах?».

«Премию за вежливость ей бы не присудили» — такой заголовок выбрал для своей статьи немало смущенный журналист[469].

Нет, Унсет не могла ожидать того, что, купаясь в лучах славы, ей удастся остаться в тени, подобно стыдливой фиалке, — об этом несколько лет назад ей напомнил ее друг, Кристиан Эльстер. Когда к Рождеству все уже было готово, у нее появилось желание вспомнить о прошлом и довериться кому-то. Однажды поздним вечером она взялась за новое письмо Нильсу Коллетту Фогту: «После церемонии в Стокгольме я села писать Вам, но порвала письмо — мне казалось, что было нелепо выбирать Вас для своей исповеди. Кстати говоря, в том письме речь шла о желании попрощаться с миром»[470]. Не потому, что она была недовольна, — совсем нет — просто она чувствовала, что эти празднования, по сути, ее не касались. Унсет напомнила ему, что в свое время он учил ее быть честолюбивой. И хотя она сама утверждала, что нельзя совершать поступки только из тщеславия, она считала себя не лишенной честолюбия. Унсет признавала: то, о чем она так отчаянно мечтала тогда, «в той или иной степени» она получила. У нее есть сыновья. «Все же тогда я не знала, что могло успокоить мое сердце». Учитывая скептицизм, с которым она смотрела на норвежскую церковную жизнь, она и не надеялась, что обретет веру. Теперь она смотрела на жизнь совсем другими глазами: «Я оцениваю все происходящее только с одной точки зрения — помогает или мешает это человеку молиться Господу». Последнее предложение письма она дописывала уже глубокой ночью: «Вот теперь я все-таки исповедовалась Вам — и только Господь знает, что Вы об этом подумаете»[471].

В одиночестве Сигрид Унсет отправилась в свою спальню, молиться.

— И чтобы спасти нас от грехов наших, пришел Он… Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Стояла глубокая ночь, дом спал. Она, как обычно, легла и долго не могла уснуть.

«Суета сует! — вздыхала Сигрид Унсет после Рождества, утопая в горах писем. — Я так тоскую по покою и возможности спокойно работать»[472]. На Рождество приезжал Сварстад с детьми и внуками, «и так мы праздновали Рождество — отец, мать, шестеро детей, зять и милая девчушка. Идиллию слегка нарушило то, что мы в разводе, а у троих детей есть другая мать»[473]. На второй день Рождества пожаловали остальные члены семьи и оккупировали весь дом. Незадолго до отъезда Сварстада у Сигрид случилась одна из вулканических вспышек ярости: «Я взорвалась — это со мной бывает крайне редко, но если уж случается… — Эбба и Гунхильд забились в уголок и плакали там». Она не нашла в себе сил покаяться в этом, когда заезжал отец Хьельструп, ведь он проповедовал любовь и терпение.

Хорошо, что теперь она могла запереться в своей «светелке» и писать до боли в пальцах. Она писала о Святом Магнусе и попросила друга Йосту проиллюстрировать текст. При подготовке к юбилею битвы при Стиклестаде ей в голову пришла идея, что Йоста мог бы написать запрестольный образ для новой часовни. Кроме того, она редактировала свои ранние статьи. «Аскехауг» планировало переиздать ее собрание сочинений. Она все больше замечала, что становится просто популярным «товаром». Ее почтовый ящик не пустовал никогда, так много писем к ней поступало.

В связи с получением Нобелевской премии всплывали все новые истории о непростом пути Сигрид Унсет к успеху. В частности, о ее первой встрече с издательским миром. Ее собственный рассказ можно было найти в газетах под заголовком «Когда Сигрид Унсет получила отказ»: «Я постаралась выглядеть как можно лучше, — рассказывает сама писательница. — Большая летняя шляпка с цветами, светлое платье и шелковые чулки. Ни до, ни после у меня не было шелковых чулок! И вот я пришла в издательство „Гюльдендал“, дрожа от страха, к самому Петеру Нансену со своей рукописью. Аудиенция длилась недолго: „Приходите через месяц“, — сказал он»[474]. Члены ее семьи охотно дополняли рассказ деталями. Ее двоюродная сестра из Дании Клара Мёллер, урожденная Гют-Унсет, могла рассказать, что Нансен предложил ей сигарету с ироничным комментарием:

— Ваша мама наверняка запрещает вам курить.

Как будто бы вся семья считала своим долгом отомстить за этот первый, позорный отказ. Когда сама Унсет рассказывала об отказе, она драматическим тоном цитировала Петера Нансена:

— Не пытайтесь больше писать исторические романы. Вы не умеете.

Теперь эта история стала еще интереснее. Петер Нансен умер в 1918 году и не мог опротестовать ее драматизированную и не совсем правдивую версию, а она охотно рассказывала ее литературоведам[475]. Так, вероятно, больше походило на историю Золушки? Или же было реваншем секретарши? Но это подчеркивало и то, какую профессиональную ошибку допустил Нансен, ведь отвергнутый им роман позднее превратился в «Улава, сына Аудуна» — роман, удостоенный Нобелевской премии! На самом деле Нансен, скорее всего, не зря раскритиковал изначальную версию про Оге и Алхед. Сигрид Унсет хранила письмо, полученное ею от Нансена. Только Сигне — сестра Унсет — знала правду о вежливом отказе, полученном в июле 1905 года: «Могу тебе сообщить, что Петер Нансен вернул мне рукопись, сопроводив ее письмом. Он не может рекомендовать ее к печати, для этого она недостаточно хороша. Тем не менее он признает за мной талант: „есть места, поражающие силой и тонкостью описания“, однако композиционно текст оставляет впечатление рыхлого и незаконченного, так что временами, по его мнению, „Оге“ просто разваливается. Кое с чем я могу согласиться, но далеко не со всем. Под конец он выразил пожелание, чтобы я опробовала себя на ниве современности и избегала переодевания, т. е. исторической формы. В общем, это было очень милое письмо, но, к сожалению, меня оно не очень порадовало»[476].

Правда состояла в том, что, несмотря на отказ, письмо от Петера Нансена ее ободрило. И потом, когда это было, чтобы роман секретарши принимали в печать с первого раза? «Теперь-то я вижу, какое это непростое дело», — написала она Сигне. Отказ дал Унсет стимул более дисциплинированно заниматься творчеством. Теперь она вполне понимала это, хотя по-прежнему с удовольствием рассказывала версию о непростительной ошибке Петера Нансена и издательства «Гюльдендал».

Сигрид Унсет сидела за новенькой пишущей машинкой и пыталась понять, каково ей сейчас. После первого поражения прошло двадцать четыре года. Все было совсем иначе, чем она представляла себе, и по многим параметрам намного лучше того, о чем она мечтала. Особенно когда ей не напоминали о крахе семейной жизни и дом не гудел от званых и незваных гостей.

Будни же проходили по раз и навсегда заведенному ею порядку. Она редко спускалась на первый этаж раньше часа дня, чаще всего около двух, выпив много кофе за чтением в постели. В три часа был обед, после которого она садилась писать. Она всегда следила за тем, когда Моссе ложилась спать, чтобы посидеть на краю ее кровати. Ханс был в школе-интернате, Андерс чаще всего занимался своими делами и не отвлекал ее. Весь дом спал, и никто не слышал, как она уже после полуночи шла к угловому шкафу в гостиной, чтобы наполнить свой стакан, неизменно стоящий рядом с бутылкой.

Жизнь в Бьеркебеке изменилась. Дети повзрослели, любимая няня Моссе, Мэри Андерсен, влюбилась, вышла замуж и стала фермершей Стендал в Брёттуме. Сигрид Унсет позаботилась о свадьбе, а потом устроила так, чтобы Мэри Стендал стала няней Тронда. И для Сварстада, и для нее самой стало облегчением, что Тронд жил теперь в семье. Стало вдвойне приятнее навещать Мэри и Тронда. Сигрид Унсет возмещала расходы на одежду, а содержание ребенка оплачивалось из благотворительных средств.

Матея Мортенстюен вернулась домой после пребывания в городе. Она прошла обучение на кухне отеля «Континенталь». Католичество она приняла, когда еще помогала по хозяйству в Бьеркебеке. Сигрид Унсет была ее крестной матерью. Тея, как ее называли дети, могла иногда быть достаточно суровой, но умение отлично готовить сочеталось в ней с административной жилкой, так что Сигрид Унсет могла спокойно оставить дом на нее. На то, что Тея в конечном итоге предпочитала католическим мессам организацию завтраков, Унсет смотрела сквозь пальцы.

Пересказы, переводы, переиздания, безустанное изучение исторических источников — стол был завален различными материалами. Когда Сигрид Унсет собиралась пересказывать одну из классических рождественских историй, она всегда использовала несколько источников. Вновь она писала о Рождестве в разные журналы и снова признавалась в том, как любит пересказывать. «Дорога утомила их», — писала Унсет, на этот раз об Иисусе и учениках — их пути домой, в Карфаген. Она вживалась в повествование: «А если мы попробуем представить все то, что Евангелие не описывает: долгие странствия по длинным римским дорогам, — от них можно устать так, что каменистая горная тропка покажется настоящим отдыхом»[477].

Пересказы и переводы были для нее отдохновением, так писательница собиралась с силами для своего собственного творчества. Ее сравнивали с Ибсеном и Бьёрнсоном. А она была закрыта для внешнего мира — почти в гамсуновском духе. Сейчас, когда она снова писала о «современности», отдельные главы из нового романа, «Гимнадении», были уже опубликованы, и книгу ожидали с нетерпением. А она с нетерпением ждала весны. Почти десять лет Унсет жила в Бьеркебеке. В этом году зима тянулась долго. Снег все еще не сошел, но она знала, что лед на Осло-фьорде уже треснул. Иногда Унсет, наверное, думала, что скоро такая жизнь станет ей не по силам, ведь она немолода. Но она понимала, что слишком любит сад и дом, чтобы переехать[478].

Особым событием этой весны для Унсет стала свадьба в королевской семье: 21 марта 1929 года принц Улав женился на своей Марте. Писательница познакомилась со шведской королевской семьей годом раньше, и принцесса Марта присутствовала на церемонии вручения Нобелевской премии. Для Сигрид Унсет, написавшей столько о Святом Улаве, для королевы слова, венчавшей свое творчество историей об Улаве, сыне Аудуна, это так много значило, и радости ее не было предела. Кронпринц Улав был ее принцем! И вот он взял в жены свою принцессу, которая станет его единственной королевой. Для Сигрид Унсет, назубок знавшей династии королевских семей Дании, Швеции и Норвегии, эта свадьба с более чем шестьюстами гостями во дворце была живой историей. Она придерживалась монархических взглядов и обожала Улава. И не только потому, что наблюдала за его взрослением в летние каникулы, которые он проводил в доме Нини Ролл Анкер. Кронпринц был частью норвежской истории. И Матея из Эйера поднимала бокал и произносила тосты в честь молодоженов с таким же энтузиазмом, как и Сигрид Унсет.

В апреле вышел сборник «Этапы». В нем были изданы путевые заметки, например «Первый раз за границей», программное эссе «Мелеющий поток», эссе о сестрах Бронте и послесловие к сборнику «Точка зрения женщины», написанному ею сразу после переезда в Лиллехаммер. Читателя должно было удивить, насколько явственно в ее ранних эссе прочитывается то, что с ней должно было случиться: переход в католичество и ее радикальный консерватизм. А те, кто впервые увидел ее эссе «Мелеющий поток», которое выходило четырьмя годами ранее в книге Рикарда Берге о норвежском эпическом искусстве, восхитились и ее юмористическим стилем повествования, и твердостью ее взглядов на воспитание. Эссе было написано как вступление к пяти сказкам, также включенным в сборник, и давало представление о детстве Унсет. Наверное, в основном все обратили внимание на ее кредо в воспитании детей: «Я могу только посочувствовать маленьким бедняжкам, которых воспитывают при полном отсутствии моральных ценностей». Преимущество строгого воспитания, как воспитывали и ее, состоит в том, что не нужно вести себя очень плохо, чтобы «почувствовать сладость запретного плода»[479].

Сигрид Унсет высказала все, что думает о современном либеральном воспитании. Статья была написана в защиту культурного наследия — эта идея звучала во всех ее рассказах, сказках и висах: «мелеющий поток родовых и домашних традиций», с трудом пробивающий себе путь «до порога и образующий маленькие лужицы там, перед тем как высохнуть»[480]. Писательница вспоминала детские песенки и считалки, пересказывала сказочные истории няни Каролины. Но то, что Сигрид Унсет рассказывала обо всем с улыбкой, мало кто заметил.

«Во многих отношениях это реакционная книга», — писали о сборнике, но ведь Сигрид Унсет и не отрицала своих реакционных взглядов. Однажды ее назвали самым радикальным голосом Скандинавии, а теперь она выступала как явный консерватор, отмечалось в литературной хронике газеты «Нация»[481] под заголовком: «От оппозиции к реакции», но ей отдали должное за ее взгляды «без предрассудков на все то, что с консервативной точки зрения неприлично и предосудительно». Ей пришлось вытерпеть критику и в адрес своего стиля: «Возникает ощущение, будто пробираешься по непроходимой местности, но зачастую, только когда преодолеешь такой путь, взору открываются прекрасные и необозримые виды».

Другие считали, что ее категоричность воспринималась бы лучше, если бы она была приправлена щепоткой юмора. Вообще-то достаточно сложно увидеть улыбку в творчестве Сигрид Унсет, резюмировали критики. Может, они все же не читали «Мелеющий поток»?

Вызывала ли такая критика улыбку у Сигрид Унсет? Что заставило ее оглянуться назад, издать сборник? Возможно, она пыталась сделать из воспоминаний о детстве и взрослении что-то большее? В предисловии вечно занятая королева слова говорит: «Наверняка сейчас появились новые материалы, освещающие жизнь сестер Бронте», — ноу нее не было возможности пополнить свои знания, поэтому текст отправился в печать без изменений. Она была достаточно уверена в себе, чтобы не бояться оглядываться — «это пройденные мной этапы», — и она собиралась идти дальше. После Улава объектом ее исследования стал еще один мужчина, на сей раз современник. Путь Пауля к познанию, путь к любви и обретению Бога. «Дядюшка Мёллер» рвал на себе волосы из-за названия книги, но об издании «Гимнадении» было уже заявлено — писательница настояла на своем. «Гимнадения. История юности Пауля Сельмера» — вот заголовки двух статей, напечатанных в газете «Афтенпостен» девять лет назад. Имя возлюбленной Пауля Унсет заимствовала из романа Шарлотты Бронте «Городок» — Люси.

Когда пришла осень, Сигрид Унсет снова уединилась на сетере Крекке. Там было тихо и спокойно. Она могла писать письма Йосте, завернувшись в шкуры, и наслаждаться видом «сияющего солнца и заснеженных вершин Рондских гор, далеко-далеко отсюда, и искрящимися ледниками Йотунхейма»[482]. У нее даже находилось время на «соседские посиделки» в Хёгтиндене, где она любила поболтать с хозяйкой хутора Янной. Она наслаждалась прогулками под луной и северным сиянием. Пока Унсет гуляла в горах, где природа действовала на нее умиротворяюще и способствовала плавному течению мыслей, она воссоздавала пейзажи других известных мест: конечной станции трамвая в Ши, Кейсерс-гате, холма Блосен, леса в Нурмарке. Она использует и свой собственный опыт. Пауль родом из неполной семьи: мать Юлия в разводе и немало походит и на Шарлотту Унсет, и на Нини Ролл Анкер. Юлия прежде всего исповедует веру в науку и прогресс, веру, не разделяемую Паулем. Видимо, изображая мать Пауля, писательница заимствовала черты и у своей бывшей учительницы Рагны Нильсен.

Как и сама Унсет, Пауль радостно приветствует расторжение унии со Швецией 7 июня в 1905 году. Как и его создательница, Пауль примет католичество. На создание образа Пауля ее вдохновил писатель Хилер Беллок, поскольку Пауль является «дистрибутистом», последователем политического направления, желающего распределять блага поровну. Лидером этого направления и был как раз Беллок[483]. Мысли о Моссе воплощаются и в судьбе Пауля — у него тоже появится enfant de Dieu. Так же бесстрашно, как и всегда, она освещает эротические мотивы и «темные стороны» жизни. Люси описана как женщина-лилия, мечта любого мужчины. Ее обволакивает аромат влажной земли сада, ее сравнивают с кувшинкой и ландышем[484]. Да и работает она в цветочном магазине. Тем не менее Унсет не боится сравнивать выражение лица Люси со взглядом «буренки, увязшей в болоте». Сигрид Унсет может быть весьма язвительной и циничной.

Ближайшее окружение живо обсуждало выход книги. Сестра Сигне сказала, что Унсет поставила новый рекорд. Если «Улав, сын Аудуна» был книгой, которую можно было прожить, то здесь писательница вмешивалась в ход повествования своими знаменитыми выпадами против протестантизма и превратно истолкованного феминизма. Хотя и было забавно узнавать события 7 июня и многие из тех мест, где прошло их детство, семья посчитала книгу своеобразным испытанием на выносливость для читателя. Ее наверняка встретят не так благосклонно, как и католические пассажи. Так считала и новообращенная мать Унсет. Именно она всегда читала свежеизданные книги первой[485].

Критика в Осло приняла роман довольно прохладно. Многие ломали голову над названием книги. Наверняка упоминание невзрачного цветка орхидеи — мать принесла его Паулю, и он был в нем разочарован — было очень символичным, но что значила эта сцена?

Некий рецензент высказал предположение, что блеклый цветок должен был символизировать католическую церковь, но это не совсем соответствовало истине: цветок не был таким уж незаметным. «Gymna» — греческий корень, означающий обнаженность, указал другой критик: «Эта книга должна обнажать устаревшие идеалы». Ее старый друг и коллега Кристиан Эльстер рецензировал книгу для «Афтенпостен» и считал, что невозможно понять, что же означает заголовок книги. Возможно, это станет ясно в последнем томе? Он критикует безобразные полемические выпады против протестантизма. «Фру Унсет язвительна и насмешлива, это чистая пропаганда, и она вредит книге. <…> Я не понимаю, как фру Унсет могла принести в жертву свое искусство, свое глубокое, неповторимое описание человека на алтарь пропаганды»[486].

Другие считали, что Унсет стала более уверенной и зрелой и что среди многих привлекательных персонажей Люси была самой живой и нежной, хотя и изображена со значительной долей иронии. Некоторые толковали книгу как историю о протестантской юности Сигрид Унсет. Рецензии на «Гимнадению» были напечатаны во многих газетах. Но большинство ведущих критиков разделяло точку зрения Эдварда Бейера и Кристиана Эльстера: к последней книге Сигрид Унсет слишком много претензий. Бейер полагал: «К посредственному писателю нужно быть снисходительным, к великому же — немилосердно суровым».

Восхищенных отзывов практически не нашлось. Сигрид Унсет всегда была непримиримым борцом за истину, неужели она предала своих читателей? Поэзию правды подменили католической пропагандой? Многие из ее старых почитателей отказывались принимать ее новую «правду». Они не покупали ее книгу. Впервые у Сигрид Унсет вышел роман, не занявший первого места по продажам. В июле 1929 года книга Юхана Бойера «Люди у моря» вышла тиражом 20 000 экземпляров против 15 000 экземпляров книги Унсет.

Можно ли объяснить негативные отзывы на книгу агрессивным отношением к католичеству? И как скандал с епископом привел к тому, что некоторые читатели повернулись спиной к писательнице-католичке? Наверняка многие стали показывать пальцем в ее сторону, когда всплыла история с фрёкен Рамстад и епископом Смитом. Он пообещал жениться на девушке, все кончилось тем, что его понизили в сане до священника. «Где же наша главная католичка Сигрид Унсет? — писали в газеты. — Она в первую очередь женщина или все-таки католик?» Снова писательница была вынуждена прояснить свою точку зрения на целибат под заголовком: «Без милости Божьей невозможно практиковать моногамию». Подзаголовок: «Автор „Гимнадении“ не может ни в чем упрекнуть католическую церковь». Но в кругу близких друзей Унсет метала молнии по поводу католического епископа и его безграничной глупости: «После болезни самой безнадежной вещью является глупость, причина убогости; глупость из всех грехов лечится хуже всего, но у нас ничего не делается, чтобы ограничить ее распространение»[487].

Иногда писательница чувствовала, что ее преследуют или подозревают. «Меня временами ужасно раздражает человеческая глупость и подлость, ведь, даже живя в полной изоляции, прекрасно понимаешь, что все эти глупые люди говорят за спиной»[488]. Она помнила, каково быть подозреваемой без причины, когда несколькими годами раньше, во время поездки в Селью, хотела приобрести участок земли, чтобы построить там летний домик. Земля, которую она присмотрела, принадлежала церкви; ей отказали, испугавшись, что место станет центром католической пропаганды. Эйлиф Му и Йоста аф Гейерстам пытались переубедить владельцев, но тщетно.

Нелестные слухи достигали ее и дома, в Хамаре муссировали очередные сплетни. Дело приняло настолько скверный оборот, что Унсет вынуждена была передать дело Эйлифу Му, который озвучил следующую информацию из Хамара: «Слух заключается в том, что фру Унсет такая чувственная, что влюбляется в одного за другим, даже в молодых мужчин, и пытается во что бы то ни стало заполучить их. Последним был архитектор Фишер». И раньше ей приходилось терпеть слухи о предстоящей свадьбе с Фредриком Поске, но те глупые слухи испарились после его женитьбы. Слухи о Фишере распространяла женщина, связанная с католической общиной Хамара. Фишер и Унсет живо интересовались историей собора в Хамаре и изучали руины. Там их можно было встретить довольно часто. Фишер занимался архитектурой Средневековья, а его жена была подругой Сигне — сестры Унсет. Чета Фишеров стала близкими друзьями семьи. Унсет хотела добиться извинений от сплетницы из Хамара; когда она передавала дело Эйлифу Му, она была в ярости:

— Я прекрасно понимаю, что люди неизбежно будут обсуждать мою личную жизнь и придумывать слухи тем активнее, чем сильнее я буду избегать их общества[489].

Самое неприятное было то, что слухи зарождались в ее ближайшем окружении. От другого католика, Ларса Эскеланна, она получила предупреждение о «предательнице» из Хамара. «Берегитесь! — писал он Сигрид Унсет. — Она — гадюка»[490]. Многим сплетникам не давал покоя вопрос: как могло получиться так, что такая великолепная женщина не нашла себе нового мужа после развода со Сварстадом? Это было загадкой для тех, кто хорошо знал ее интерес к чувственной стороне жизни как в творчестве, так и в действительности.

Той же осенью с Унсет произошла и другая неприятность. Она отправила пьесу, написанную по мотивам народной сказки «К востоку от Солнца, к западу от Луны» для постановки в Новом театре Осло. Сама она расценивала это как милую дружескую услугу кукольному театру семьи Му. Она любила сказки и умела их рассказывать, поэтому кукольный театр был ее радостью и слабостью.

Если для театра Му она сама изготовила вручную весь театр в спичечном коробке, то теперь ее друзья-художники создали яркие декорации и кукол. У нее не было театральных амбиций, во всяком случае с тех пор, как еще в юности она отправила пьесу «Перед рассветом» в Национальный театр, но ту не приняли. Унсет знала, что не была драматургом. Однако со специально написанной музыкой постановка сказки имела большой успех в Лиллехаммере, но как отнесется к ней столичная публика? Даже имя не спасло ее от фиаско. Критика писала: «За пределами дружеского круга драматургические поделки Унсет не представляют ни малейшего интереса».

Сигрид Унсет все чаще приходилось ездить в Осло на официальные встречи и заседания. Несмотря на неоднозначное отношение к ней со стороны общества, она оставалась королевой среди писателей. Унсет снова вошла в состав Экспертного комитета, переименованного теперь в Литературный совет. Там ее ценили и уважали. И так было не только потому, что она щедро раздавала коллегам Нобелевскую премию. Она уже давно расплатилась за те стипендии, которые вывели ее из душного мирка конторы в большой мир. Но не противоречило ли идеалам Нобеля то, что деньги из его фонда тратятся на «подрывные работы папистов», то есть на подрыв позиций государственной церкви и в Швеции, и в Норвегии? Вопрос был поднят Фредриком Стангом Конради в газете «Моргенбладет»[491], и эта дискуссия продолжалась в Швеции. Правильно ли то, что Сигрид Унсет отдала часть денег на католические нужды — вот в чем вопрос.

Ее близкие коллеги по Союзу писателей знали, что Сигрид Унсет соединяет в себе две совершенно разные личности. Она могла быть отстраненной, холодной и строгой, или, как говорили некоторые, высокомерной и надменной. Но в кругу друзей Сигрид Унсет оттаивала, и тогда она блистала остроумием и могла обогнать любого мужчину по количеству выпитого за ночь виски с содовой. Во время официальной церемонии на юбилее Ибсена весной 1928 года она сначала показала себя со своей первой стороны, а потом на вечеринке присутствующим открылась совершенно другая Унсет. Иностранные гости были весьма удивлены, когда на следующий день увидели, как «снежная королева» от души веселится в окружении коллег за завтраком. Как позже рассказывала Эли Крог, Рональд Фанген сидел, прижавшись к ее груди, а Хельге Крог отдыхал у ее ног, положив голову ей на колени[492]. Про нее сочиняли анекдоты, и с годами их не становилось меньше. Среди коллег ходила история о том, как подвыпивший Матти Айкио признался, что давно мечтает о любовной интрижке с великой писательницей. Со свойственной ей невозмутимостью Сигрид Унсет ответила: «Ну что, начнем прямо здесь и сейчас?» А одно из писательских застолий она покинула под утро со вздохом:

— Ну ладно, я пошла к своему любовнику[493].

Коллеги обожали ее за изысканный сарказм и, наверное, еще сильнее за то, что она всегда держала дистанцию. Что же поделаешь, если ее «любовником» была утренняя молитва в часовне Святого Доминика? Но вопрос оставался вопросом: что же случилось с ней — женщиной, которая почти все свое творчество посвятила описанию страсти и неудержимого зова плоти? Она что же, раз и навсегда закрыла для себя путь к этому животворящему источнику? Как она могла жить с этим? Когда Унсет порвала со Сварстадом, ей было немногим за сорок, она была в самом расцвете сил. Ничто не указывает на то, что после развода эти двое устраивали свидания, равно как и на то, что она вступала в любовные отношения с другими мужчинами. В ее насыщенной событиями жизни мужчины играли роль друзей и единомышленников. Даже в самых доверительных письмах она ни словом не упоминает, чего ей стоил такой выбор. Но в последовательности ей не откажешь. Очевидно, что решение полностью совпадало с ее взглядами на целибат у католических священников. Если Унсет хотела получить прощение за отношения со Сварстадом, она должна была закрыть для себя тему незаконной любви. Но только не в своих книгах. Писательница постоянно дополняет галерею персонажей людьми, ставшими жертвой «темных сил инстинктов».

Страстная натура Сигрид Унсет нашла применение, в частности, в благотворительности. Прежде всего писательница всеми силами старалась помочь своим собратьям по перу, всегда следя за тем, чтобы чек был от анонимного отправителя. Всем оставалось только гадать, кто же оплачивал, например, пребывание в психиатрической лечебнице в Гаустаде и расходы на врачей Кристоферу Уппдалу. Только немногие в издательстве «Аскехауг» знали, что она снимала крупные суммы со своего счета. Задолго до получения Нобелевской премии она переводила значительные средства на благотворительность и настаивала, чтобы деньги выплачивались анонимно.

В эти годы в Союзе писателей Норвегии между радикалами и консерваторами разгорелась нешуточная борьба. По разные стороны баррикад оказались две коллеги Сигрид Унсет, вот уже двадцать лет бывшие ее соратницами. Нини Ролл Анкер, несмотря на свою личную дружбу с королевской семьей, придерживалась радикальных взглядов — ее даже называли «придворным коммунистом». Лагерь консерваторов возглавила Барбра Ринг. Обе боролись за лидирующие позиции, хотя было очевидно, что Сигрид Унсет с ее отстраненностью от разных течений в Союзе писателей считалась истинной королевой слова[494]. Она была выше политики двух лагерей, но все-таки с большей симпатией относилась к Нини Ролл Анкер. Унсет считала Барбру Ринг карьеристкой, готовой на все ради получения власти. Но поскольку тесная дружба с Нини Ролл Анкер постепенно сходила на нет, их альянс тоже ослабевал.

После празднования Рождества с большим наплывом гостей новый 1930 год Унсет встретила, ощущая бесконечную усталость и «греховное желание поднять мятеж против Господа или лечь и завыть»[495]. Она сделала все, что могла, чтобы соблюсти рождественские традиции, ей казалось это очень важным. Она развесила кормушки для птиц, читала вслух Диккенса, следила за тем, чтобы столы ломились от яств, а тарелки с орешками для детей не пустовали. Но внутренний конфликт, всегда проявлявшийся, когда речь шла о Сварстаде и его детях, был неразрешим. «Я не имею ни малейшего представления о том, что чувствуют мои приемные дети. Они по-своему любят меня. Хорошо и то, что у них нет склонности к доверительным отношениям, они ведут себя хорошо и вежливо. Но я не знаю, переживают ли все дети — кроме Моссе и Ханса — из-за наших странных отношений с их отцом так же, как и я»[496].

Однако Унсет снова должна была отложить домашние заботы в сторону, запереться в «светелке» и заняться делами. Летом ожидалось празднование юбилея битвы при Стиклестаде: с тех пор как ее любимый Святой Улав пал в битве, прошло девятьсот лет. Она с самого начала участвовала в работе организационного комитета, но скромный бюджет не позволял осуществить все то, о чем мечтала писательница. Например, на запрестольный образ, написанный Йостой аф Гейерстамом, денег не хватало, но небольшую часовню собирались построить. Ей нравилось заниматься делом, в котором находили применение ее интерес к истории и католическая вера. Она вела активную переписку и рассылала специальные конверты с памятной маркой: на ней была изображена часовня Святого Улава и красовалась надпись «Стиклестад, 1030–1930». Унсет написала праздничную речь, более подробную и выдержанную в другом стиле, нежели все ее другие, ранние эссе и доклады об Улаве. Теперь это было настоящее житие, в котором подчеркивалось, какой выдающейся личностью был святой. «X век — это заря христианской истории. Распространение ислама остановлено», — так начала она свою речь[497]. Описывая исторические события, предшествовавшие времени Улава Харальдссона, и эпоху христианизации Норвегии, она ссылалась на такие источники, как «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного и «Славянская хроника» священника Гельмольда.

Писательница сравнивала разные версии того, как конунг получил имя Улав, а потом излагала свои взгляды на личность и деяния святого. Так она вступила в научную дискуссию: каким должен быть рассказ о Святом Улаве и о каких его чертах мы можем говорить с уверенностью? Отдельные утверждения писательницы целиком расходились с мнениями многих других исследователей. Некоторые из критиков полагали, что ей все же не совсем удалось создать его портрет. По-прежнему оставался открытым вопрос: что за человек скрывается за всеми мифами о нем? Судя по описанию Снорри, Улав был уродливым коротышкой и очень любил молоденьких девушек. Некоторые историки ставили под сомнение христианские добродетели Улава, ведь они были несовместимы с его вероломным обращением с женщинами. Однако Пауль Йесдал, в частности, писал: «Но разве психологическая литература и наш собственный опыт не подсказывают, что эти вещи зачастую довольно легко совмещаются?» Он считал, что Сигрид Унсет наделяет Улава чертами святого в гораздо большей мере, чем Снорри, а историю про Ингегерд, женщину, которую Улав так и не получил в жены, она явно недооценила, потому что «наша великая писательница <…> стоит перед Улавом на коленях»[498]. Правда, письмо от Халвдана Кута немного ободрило ее. К нему он приложил свою статью об Улаве, в которой подчеркивал социальную роль католической церкви. На полях была заметка: «Протестантам было бы неплохо прислушаться. (Я не католик, но мне никогда не нравились категоричные обвинения протестантов в адрес католической церкви)»[499].

Этот год тоже не начался без сложностей и болезней: «Вряд ли сам дьявол устраивает мне неприятности, но странно, что все наваливается именно тогда, когда мне так необходима каждая минута рабочего времени. Во всяком случае, у меня есть ощущение, что какой-то чертенок следует за мной по пятам и записывает все мои самые сокровенные мысли, каждый раз, когда близкие друзья или родственники приезжают в гости», — писала она доверительно отцу Тойвесу[500]. Унсет пришлось, по ее собственному выражению, «оттаскать себя за волосы» и сесть за назидательные книги, чтобы напомнить себе, что сам Господь не критиковал души, которые хотел спасти. Однако назидательной литературой она не ограничилась. Писательница испрашивает позволения епископа на прочтение «еретических статей, необходимых для моей научной работы». Ее замечание целиком и полностью в духе Унсет: она испытывает «чертовское почтение» к разрешению епископа. Так же характерна и ее издевка над этими так называемыми «еретическими текстами»: «Я полагаю, что психоанализ тоже относится к таким текстам; я попробовала почитать Фрейда, но не справилась с этой задачей».

Умозаключения Фрейда были не во вкусе Сигрид Унсет: «Мне хватило первой главы. Ученые мужи не рассказывают такого публике…» Она считала, что автора можно сравнить с гадалкой, и оставила страницы книги неразрезанными. Но если Унсет и продолжала выражать свои безапелляционные мнения в частной переписке, она пока больше не публиковала язвительных статей против протестантизма и протестантского типа мышления. Ее близкие могли вздохнуть с облегчением, ведь они уже забыли, когда последний раз без замирания сердца читали заголовки первой полосы газет.

Предыдущий год закончился биржевым крахом. Сейчас, в 1930 году, его последствия сказались на Норвегии в полной мере. Кризис экспорта, простой торгового флота, повсеместная безработица. Поток отчаянных писем с просьбой о помощи «Лауреату Нобелевской премии, Сигрид Унсет, в Бьеркебек» не иссякает. Дебаты о правомерности использования премии на поддержание католической церкви и нападках писательницы на протестантизм постепенно улеглись. Теперь культурную элиту больше занимала роль королевы слова на Скандинавском конгрессе писателей, состоявшемся в Осло летом 1930 года, и ее миссии в Литературном совете, который присуждал стипендии. В ходе дискуссий именитые члены Союза писателей Норвегии не скупились на «лестные» отзывы друг о друге. Ей пришлось смириться с тем, что карикатуристы изображали ее то бродячей проповедницей с Библией в руках, то хранителем мешков с деньгами. «Я побывала на писательском конгрессе в Осло — забавно, особенно потому, что я уезжала оттуда, чувствуя себя агнцем, искусно убранным к закланию, меня это здорово позабавило», — писала она отцу Тойвесу[501].

Унсет, очевидно, понимала, что во время встречи с коллегами должна была держать себя в руках. В то же время это было нелегко, ведь ее воспринимали как глашатая католицизма, хотя газетные споры и улеглись. Теперь свои мысли она выражала в творчестве. «Издатели боятся католической пропаганды — мой дрожит при мысли о том, что я могу придумать в этом году», — писала она впоследствии своему духовному отцу[502]. Жития святых занимали ее все больше и больше, не только потому, что «святые открывают нам путь на небеса»[503]. Жития свидетельствовали об «извечном стремлении человека»[504] к словесному творчеству. Писательница считала, что они многое могут поведать о том времени, когда люди говорили о святых как о своих соседях, и тем не менее к житиям как историческим источникам она относилась весьма критически и нередко находила в них и чистые выдумки. Например, знаменитое описание солнечного затмения во время битвы при Стиклестаде в исландской саге{72}, написанной сто лет спустя.

Любимой темой Унсет стали и образы женщин-святых. После скандинавских Биргитты и Суннивы ее внимание привлекли Тереза Авильская и английская Марджери Кемп из Кингс-линна. Последняя восхитила Сигрид Унсет своей двойственной натурой — она была смешением «добросердечности и эгоистичности, смирения и гордыни, любви к ближнему и жесткости, таланта и истеричности»[505]. Также Унсет постоянно возвращалась к произведениям Джулианы из Нориджа. В жизни святых ее привлекала не только мистика, но и то, как эти ученые женщины шли своим путем и какими самостоятельными мыслителями они были. Образцом для нее стала и Святая Екатерина, которая считала смирение самой сутью верующей души. Сигрид Унсет старалась жить, следуя католическим идеалам. Люди, просто и искренне верящие в Бога, всегда производили на нее впечатление. В их числе — фру Хенриксен в общине Лиллехаммера. Она была больна и вверила свою судьбу в руки Бога. «Я всегда завидовала людям, которые относятся к вере как к чему-то само собой разумеющемуся», — написала Сигрид Унсет после одного из визитов к больной[506]. Ей самой не всегда было легко впустить Бога в свою жизнь. Ей приходилось бороться со своей гордыней, первейшим из семи смертных грехов. На пути к праведности стояла и ее гневливость, но гордыню победить было сложнее. Из секретаря в королеву слова Унсет превратила прежде всего ее воля. Она же и была главным препятствием в борьбе с гордыней. Писательница усердно молилась, но, как черт из табакерки, гордыня возникала снова. И тогда Унсет ранила словом, острым как бритва[507].

«Я, кроме всего прочего, слишком люблю досаждать людям, которых не люблю, устраивать споры и раздражаться из-за чужой глупости», — писала она отцу Тойвесу. Она была «легкой жертвой для чертей, которые подначивают бедную душу злиться и лелеять злобу»[508]. И особенно сильно это проявлялось, когда она чувствовала себя уставшей — ее обычное состояние, — тогда ей было сложно показать себя с хорошей стороны и оставалось только молиться.

В гостиной стоял алтарь, двенадцать молельных стульев были привезены из Парижа, в кабинете хранилась итальянская шкатулка эпохи Ренессанса со всем необходимым для службы. Поскольку Бьеркебек был единственным местом, где можно было собраться на католическое богослужение в Лиллехаммере, она часто приглашала и на завтрак, и на службу. Тогда отец Бешо или отец Лутц могли приехать днем раньше и переночевать в доме, который называли священническим. Среди молодежи, принимавшей участие в мессах, была и шестнадцатилетняя Хетти Хенриксен, одноклассница Андерса. Она приходила со своей матерью-француженкой. Хетти чувствовала глубокую привязанность к Сигрид Унсет с тех пор, как шесть лет назад они обе приняли крещение в часовне Святого Торфинна. Девушка испытывала ни с чем не сравнимое благоговение, когда исповедовалась в «светелке» Сигрид Унсет. После того как все побывали на исповеди, хозяйка спускалась из спальни, чтобы преклонить колена во время молитвы и мессы.

Потом Унсет сердечно приветствовала всех членов маленькой общины и приглашала на изумительно сервированный завтрак. Ханс с удовольствием принимал в этом участие и задавал забавные вопросы гостившим у них священникам. Например, однажды он спросил о змее в раю:

— А он ползал на животе или у него были маленькие ножки?[509]

Андерс отстранился от религии, не конфирмовался и вышел из государственной церкви в пятнадцать лет. «Не принадлежит ни к одной из церковных общин» — гласила запись в графе «Вера» приходской книги. С тех пор как Андерс в принудительном порядке присутствовал на освящении часовни Святого Торфинна, он категорически отказывался ездить в Хамар. Статный семнадцатилетний молодой человек все больше походил на своего отца и требовал уважения от матери. Нехотя ей пришлось принять его позицию, и, наверное, ее задевало, когда он говорил, что католическая церковь чересчур снисходительно относилась к грешникам. «Думайте о нем иногда и молитесь за то, чтобы он образумился и пришел к вере, — писала она отцу Тойвесу, — он видит будущее мира и этой страны в черном цвете, хочет, чтобы разводы карались смертной казнью, школы были аннулированы, а психоаналитики сожжены, <…> к сожалению, он не стал католиком. Мне кажется, он полагает, что мы недостаточно строги»[510]. Андерс считал к тому же чепухой проводить воскресенье в церкви, когда можно было кататься на лыжах или рыбачить. Он не мог согласиться с тем, что религиозные обязательства важнее его занятий спортом.

Дружба с семьей Гейерстамов укрепилась. Не только потому, что Поста принял католичество, но и потому, что Унсет во многом помогала семье деньгами. Взамен они постоянно приглашали Унсет с детьми в гости. У нее самой было не так много времени. Семнадцатилетний Андерс же, напротив, проводил у них длинные каникулы. Взамен сын Гейерстамов Пелле поступил в гимназию в Лиллехаммере. Его родители были недовольны школой, в которую он ходил, и теперь Сигрид Унсет могла пообещать, что он будет учиться в «приличной школе». Жизнь в Бьеркебеке стала для него испытанием на стойкость и мужество. Пелле испытания не выдержал. Что именно спровоцировало откровенный гнев Сигрид Унсет — неизвестно, но близкие говорили, что в основном она была недовольна обращением Пелле с Моссе. Едва ли что-то другое могло бы спровоцировать Сигрид Унсет больше, чем неуважительное отношение к ее enfant de Dieu.

Однако об этом Унсет родителям Пелле напрямую не сообщила, лишь указала на его недисциплинированность. В письме она не стесняясь обвиняла родителей в плохом воспитании сына. Мальчика отослали домой после первого семестра. Она сетовала по поводу того, что он как будто бы «никогда не слышал, что людей, занятых работой, отвлекать нельзя», и напомнила о том, насколько строго ей приходилось воспитывать своих детей: «Когда я приехала в Лиллехаммер двенадцать лет назад, незадолго до рождения Ханса, речь шла о жизни и смерти. Если бы я тогда не справилась, Туллу{73} пришлось бы отправить в эту помойку, лечебницу для душевнобольных в Торкеруде. <…> О том, чтобы баловать детей, не могло быть и речи. Туллу я вынуждена была даже бить, как бы жестоко это ни выглядело. Приходилось силой приучать ее к чистоплотности, иначе бы она стала совсем животным. Андерса тоже надо было держать в ежовых рукавицах, чтобы из него вышел толк на случай, если он останется без меня и попадет к чужим людям. Как мне было тяжело, знает один Господь Бог»[511].

Не впервые Йоста и Астри аф Гейерстам получили от нее бесцеремонное письмо. Унсет могла быть не только безоговорочно строгой и честной, но и авторитарной. Когда Астри ждала последнего ребенка, Унсет отправила ей весьма жесткое послание. Астри, урожденная Смит, сестра приходского священника, была убежденной протестанткой, верной прихожанкой Норвежской церкви. Но Сигрид Унсет настаивала не только на католическом обряде крещения, но и на имени Суннива для ребенка, а также на том, чтобы она сама стала ей крестной матерью. «Ты должна принять мое предложение, Астри», — требовала она[512]. Письма четырнадцатилетнего Пелле свидетельствуют о том, что в Бьеркебеке друг с другом не церемонились и Матея могла перещеголять свою хозяйку в ловкости употребления бранных слов. Например, «идиот». «Не завидуй мне, что я тут, в Бьеркебеке», — писал Пелле своему брату.

Сигрид Унсет никогда не сомневалась, что должным образом воспитывает собственных детей. Не колеблясь, она отослала Ханса к сестрам в Осло, оставила Моссе дома и позволила Андерсу идти своим путем. Лишь в одном она все время терзалась сомнениями: как дела у детей приемных? Как они относятся к ней на самом деле? В последнее время она постоянно посылала чеки и щедрые подарки и Эббе, и Гунхильд. Этой осенью Эбба жила в Бьеркебеке, но болела. Врачи опасались туберкулеза, и ее положили в санаторий Меснали. И хотя болезнь оказалась совсем не тяжелой, забота о приемной дочери целиком легла на плечи Сигрид Унсет. Ей пришлось отменить поездку с сыновьями в Рим, поездку, которой она так ждала. В первый раз за всю историю Бьеркебека Рождество отпраздновали тихо: единственным гостем была Эбба. Почти все свое время Унсет посвящала работе над второй частью истории Пауля — «Неопалимой купиной». И большинство книг, которыми она окружила себя, читал по вечерам и ее герой, в частности Джулиану из Нориджа.

Записки матери Джулианы XIV–XV веков неоднократно переиздавались. У самой Сигрид Унсет было пять разных изданий ее книги, автора которой она считала выдающимся католическим мыслителем и мистиком. Она собирала книги многих других английских мистиков: Ричарда Ролла де Хэмпола XIII века и современных Хилера Беллока и Роберта Хью Бенсона. У нее было большинство книг Честертона, которые переводила либо она сама, либо Эбба. Но как она пыталась показать в истории о Пауле, главное испытание заключается в обычной повседневной жизни. Для Пауля это в первую очередь совместная жизнь с Бьёрг. О чем она думала, когда вынуждала Пауля смириться, в то время как сама поступила совсем по-другому? Возможно, для нее это не имело значения.

«Неопалимая купина» была принята немногим лучше «Гимнадении». «Последняя Нобелевская премия недешево обошлась норвежской литературе. Она отняла у нас выдающуюся писательницу и вместо этого дала нам католического пропагандиста»[513]. «Если в „Гимнадении“ католическая пропаганда была интенсивной и назойливой, то в „Неопалимой купине“ она уже громогласна и раздражает», — считал критик Пауль Йесдал. Он полагал, что Унсет пишет плохую литературу. «Первые 150 страниц нового большого романа невероятно серы и скучны». Но он отдает ей должное: Унсет мастерски описывает борьбу человека за веру и «показывает, что лоно церкви — это не подушка под голову, но средоточие бесконечной борьбы, которая не заканчивается со смертью. <…> Нельзя не восхищаться благочестивой и бескомпромиссной борьбой Пауля Дон Кихота против ветряных мельниц порока»[514]. Унсет снова почувствовала, что взошедший на Парнас должен научиться сносить удары меча: «Жалко Сигрид Унсет. Снова и снова те же самые ошибки, которых легко избежать, если быть самокритичной и прислушаться к мнению других. Но, похоже, ей не избежать судьбы всех примадонн»[515].

Как восприняла Сигрид Унсет эту критику? Откуда она черпала творческое вдохновение? Писательница постоянно жаловалась на усталость и часто думала о смерти. Наверное, это было вызвано тихой смертью фру Хенриксен. Иногда Унсет охватывало желание исчезнуть, но она хорошо знала, что не могла этого сделать, пока Моссе в ней нуждалась, пока не встал на ноги Ханс: «Я часто думаю — хотя, вероятно, это глупо и легкомысленно, — что я хотела бы умереть, когда мои дети вырастут и не будут больше во мне нуждаться. И особенно если моя маленькая больная девочка умрет до меня. До этого я уходить не имею права. Конечно, я ужасно плохо подготовлена к смерти и вести такие речи неразумно»[516].

Только поздней ночью в своей «светелке» Унсет могла предаваться таким мыслям, равно как и «беседовать» с немногими друзьями в письмах. На несколько коротких часов ее толстый панцирь трескался и показывал женщину, которая пряталась за суровой оболочкой.

«И здесь живут люди!»

Готланд, Исландия, Вадстена, Северная Норвегия.

Сигрид Унсет жила в двух мирах. В одном мире ее жизнью были цветы, красивейший дом Норвегии, Матея, гремящая сковородками на кухне, птицы за окном, Моссе, любившая слушать граммофон, и сыновья, ставшие уже слишком взрослыми, чтобы неожиданно вбегать и отвлекать ее. Вторым миром была ее «светелка». Там к ней, окруженной любимыми книгами и текстами, приходили все ее персонажи. Некоторые из персонажей жили бок о бок с ней в течение многих лет, ездили с ней отдыхать летом, бродили по горам осенью. Кристин, Упав, Пауль… Даже Святой Улав являлся ей, когда она писала новые версии его жизни и пыталась представить его себе.

Унсет обладала способностью идентифицировать себя со своими персонажами, радикально отличающимися от нее, вживаться в их роль, ясно их видеть[517]. Она заимствовала некоторые черты у членов семьи или знакомых, но у нее почти никогда не было потребности в живой модели. Возможно, потому что это бы ограничивало ее. Когда она создавала своих персонажей, она употребляла весь спектр человеческих типов, темные и светлые стороны души, выражала их сокровенные желания и мысли.

Унсет переживала момент истины, когда ей вдруг открывалось, каким путем пойдут дальше Кристин или Улав, или когда она бросала Эйрика в объятья Элдрид. Как много общего было с ней у Пауля на пути обретения веры, она, наверное, и сама не сознавала. Сейчас ее занимал новый персонаж: Ида Элизабет никак не хотела появляться на свет, не хотела становиться такой, какой ее задумала писательница. Ее романы на современные темы и новеллы о жителях Кристиании давались ей проще, как и произведения о Средневековье, историей которого она так много занималась. Теперь все было не так. Персонажи противились ее воле. Не утратила ли она способность перевоплощаться в своих персонажей? Не только Ида Элизабет не принимала внятных очертаний, Унсет была переполнена другими идеями, которые не хотели принимать форму. Поэтому она часто брала паузу и переводила или пересказывала. Ей также было необходимо постоянно укреплять свою веру, черпать силу и вдохновение, чтобы следовать католическим идеалам. «Чтобы увидеть свой дом, лучше всего остаться дома; но если это не удастся, обойдите весь свет и вернитесь домой»{74}, — писала Унсет, но это были не ее слова. Высказывание принадлежало Честертону[518]. Многое из того, что он написал, а она перевела, она воспринимала как свое собственное.

Католичество — это возвращение домой; Унсет все чаще обращалась к «дому» своего детства и юности. Точно так же она постоянно возвращалась к образу Святого Улава, вглядываясь в историю и открывая новые черты — новые взаимосвязи. Возможно, процесс самопознания занимал теперь больше места, чем раньше? Ее вымышленным персонажам иногда приходилось подолгу ждать за дверью.

В рождественском письме юбилейного года битвы при Стиклестаде (1930) Нини Ролл Анкер спросила, не могут ли они попытаться возродить дружеские отношения. Шесть лет прошло с «истории Нурдаля Грига», а Сигрид Унсет утверждала, что ей все еще сложно преодолеть обиду и злость[519]. Нини Ролл Анкер не раз доказывала, как глубоко уважает ее, не в последнюю очередь в своей речи на торжестве по случаю получения Нобелевской премии. Они встречались на собраниях Союза писателей Норвегии, но восстановить прежний доверительный и непринужденный тон общения было нелегко. С необычной для себя горечью Сигрид Унсет ответила на просьбу Нини Ролл Анкер: «За всю свою жизнь я любила очень немногих. Ты одна из немногих, с кем я говорила, зная, что ты поймешь всегда, — тебе я доверилась сознательно, я принимала от тебя помощь, поддержку и хотела отвечать тем же»[520].

Нини Ролл Анкер, очевидно, сложно было понять, что женщина, которую часто сравнивали с Доврскими горами, до сих пор могла чувствовать себя уязвленной из-за давней пустяковой истории.

Возможно, все объяснялось не только злосчастной статьей в прессе, но и тем, что, обратившись в католичество, Унсет отдалилась от подруги. Нини Ролл Анкер считала, что для норвежской королевы слова это было шагом назад. Ее надменность раздражала. Нини поделилась своими мыслями с их общим другом — Нильсом Коллеттом Фогтом, который тоже был огорчен, но по-прежнему восхищался Унсет: «Ее глаза излучают дух и волю — ее чарующий взгляд невозможно забыть. И если она не обрела мужчины, она обрела своего Спасителя и Бога. Разве этого недостаточно?»[521]

Нельзя сказать, что Сигрид Унсет отличалась кротостью в общении с другими писателями. Тем не менее старым подругам было приятно разрядить атмосферу, им стало проще встречаться, они возобновили старую традицию пить вместе кофе, когда Сигрид Унсет приезжала в Осло, а делала она это все чаще.

Зимой 1930/1931 года Унсет с удовольствием работала над переводом «Вечного человека» своего любимого писателя — Г. К. Честертона. То, что Честертон был журналистом, ни в коей мере не настроило ее против него, не оттолкнуло, напротив. Свое предисловие она открыла цитатой одного епископа, который говорил, что, если бы Святой Павел жил в наши дни, он был бы журналистом. У Честертона она нашла юмор и остроты, пришедшиеся ей по вкусу. Много времени прошло с тех пор, как Унсет прочла его «Ортодоксию». «Биографией души» назвала она эту книгу, разъяснившую ей смешение понятий, которое, как она считала, царило в мире перед Первой мировой войной. Эхом ее собственных мыслей были высказывания Честертона о том, что в наше время, век эгоизма, было роскошью защищать «какие-либо из главных добродетелей»[522]. Отношение Честертона к шуткам абсолютно соотносилось с ее собственным, часто таким резким юмором: «На какие же темы шутить, если не на самые серьезные?»[523] Когда книга вышла, не все в церковной среде были согласны с Унсет. «Норвежская христианская газета» утверждала, что Честертон — суетливый журналист, им он и останется, ему не хватает глубины мысли. Ее старый друг, критик из газеты «Дагбладет» Эмиль Смит, не мог удержаться от иронии: «наша великая писательница» производит впечатление «застенчивой и скромной гувернантки» по сравнению с Честертоном, ей не хватает его «мужского кокетства и безответственности». Но в ее серьезности сомневаться не приходилось; в некоторых рецензиях ее называли «Святой Сигрид». Ей удалось убедить «Аскехауг» издать книгу, хотя «дядюшка Мёллер» был недоволен тем, что ему придется печатать произведение ее любимого католического писателя вместо ее собственной книги.

Звук и запах талой воды вторгались в комнату, а Унсет сидела, склонившись над своими бумагами и книгами. Ручей, текущий через поместье Бьеркебек, снова пробудился к жизни. С раннего утра он наполнял воздух своим весенним журчанием. И сама она как будто очнулась от зимней спячки и решила осуществить две старые мечты: съездить в Швецию на остров Готланд и в Исландию. Приглашение в Исландию приходилось на конец лета, поэтому сначала, ранней весной, она решила поехать на Готланд. Унсет написала Янне Холе на хутор Крекке и впервые за много лет отменила привычную поездку на сетер. Ей не хватало ощущения свободы: «так много времени прошло с тех пор, как я в последний раз была свободна и могла побыть одна какое-то время», — писала она[524]. Исследование исторических мест было для нее крайне важно, а на Готланде она могла как раз побыть одна и насладиться природой, одновременно путешествуя в историю. Кроме того, она снова отправлялась по следам Святого Улава.

Готландцы со времен Средневековья утверждали, что сам Удав крестил остров, когда причалил к нему на корабле во время бегства из Норвегии. Они почитали его как святого заступника. Сигрид Унсет хотела навестить и других исторических знакомых: «Когда я узнала, что Ангантюр погребен на Готланде, я, конечно, решила посетить его могилу. Ангантюр и Орвар-Одд… я знала их, еще будучи маленькой девочкой»[525].

В конце концов Унсет нашла курган бронзового века. Под порывами свежего весеннего ветра она наслаждалась великолепным видом: «Море было тихим и сверкало солнечными бликами. По небу плыли обрамленные солнцем облачка, а вокруг кургана рос терновник, усыпанный белыми цветами. Весь луг был покрыт орхидеями — Orchis militarist{75}, самые красивые из всех северных орхидей, в Норвегии они не растут»[526]. Она следовала по стопам своего старого знакомого Линнея и снова вспомнила об увлечении юности — ботанике. Она пила из святых источников и чувствовала, как линии ее жизни сходятся здесь, как будто бы она всю свою жизнь хотела попасть на Готланд. И она вспоминала, как, будучи молодой и неверующей, увидела чудо источника во время путешествия по лесу.

Остров показал себя с лучшей стороны, был «намного красивее, чем я могла себе представить раньше». Когда Унсет добралась до руин старинной церкви Бара, одной из 91 каменной церкви на острове, закат окрасил в золото облака над лесом. Руины призрачно мерцали на лугу, который уже весь погрузился в сумерки, а верхушки сосен чернели на фоне неба. Она подумала, что воздух, приправленный прохладными запахами ночного леса, был свеж, как вода из источника[527]. В знак своей старой дружбы с Карлом фон Линнеем она взяла с собой редкую орхидею «Весенний Адонис», которой он дал имя почти 200 лет назад. Линии сошлись: история, природа и святость.

Летом 1931 года Сигрид Унсет была признана одной из «десяти величайших женщин современности» американской организацией «Церковь содружества». В списке, напечатанном во многих крупных американских газетах, она фигурировала наравне с мадам Кюри. Американская пресса утверждала, что Сигрид Унсет была любимой писательницей Кэтрин Хепбёрн, а книгу «Кристин, дочь Лавранса» необходимо прочесть всем. Многие хвалебные статьи вышли благодаря связям Альфреда Кнопфа в Нью-Йорке и Вашингтоне. Сигрид Унсет была одним из самых продаваемых писателей во многих странах. Ее переписка с заграницей только ширилась. Часто она писала ответы на письма на английском, немецком и французском языках. Например, когда она обнаружила ужасный перевод «Гимнадении»: «Изобилие раздражающих и абсурдных ошибок и недоразумений меня огорчает». Она была в ярости. Переводчик, очевидно, не знал ни слова по-норвежски, он пользовался плохим немецким переводом, считала Сигрид Унсет[528].

Унсет, насколько могла, следила за делами своего успешного «литературного предприятия», хотя Эйлиф Му вел переписку и расчеты со всеми иностранными издательствами. В Германии, где у нее была самая большая аудитория, вышло собрание ее новейших статей «Встречи и расставания. Эссе о христианстве и германском духе». Туда вошли прошлогодняя юбилейная статья о Святом Удаве, «Католическая пропаганда» (1927) и «Ответ приходскому священнику» (1929) с новым предисловием. Его она написала с особой радостью. Она считала, что было важно спровоцировать немецких читателей. Она выступила с точно сформулированными мнениями о лютеранском учении. Несмотря на то что ни «Гимнадения», ни «Неопалимая купина» не стали бестселлерами, первый гонорар не превысил 18 000 крон, остальные ее книги продавались хорошо, как в Норвегии, так и за границей, обеспечивая постоянный доход и ей, и издательству.

Из-за финансового упадка во всем мире она решила увеличить долю отчислений матери. Теперь «Аскехауг» стал выплачивать ей 200 крон ежемесячно, несмотря на убытки Унсет. По меркам Лилле хам мера ее доход можно было сравнить с доходом небольшого предприятия — в 1930 году он составил 123 460 крон, в переводе на современные деньги почти 3,4 миллиона[529]. Сигрид Унсет поддерживала порядок и управляла Бьеркебеком как дотошный секретарь, каким она и была когда-то. Правда, вести дела ей помогали домработницы и Эйлиф Му.

Все чаще Унсет просила Матею заказать машину, и все чаще у ворот появлялся один и тот же водитель. Его звали Фредрик Бё, и он с удовольствием возил ее и на длинные, и на короткие расстояния. Она не экономила, поскольку обожала ездить на машине. Задачи были разными: поехать смотреть на цветение калужницы болотной в Гаусдале или отвезти ее на встречу писателей в столицу. Моссе радовалась поездкам на машине, такое случалось только в особых случаях, например на 17 мая.

После поездки на Готланд Унсет некоторое время чувствовала себя возрожденной и обновленной, но это длилось недолго. Настроение и ритм жизни в доме заметно изменились, когда домой вернулся Ханс. Снова в комнате над ее кабинетом было неспокойно, братья часто ссорились до позднего вечера. Ханс закончил школу Святой Суннивы, осенью он должен был начать учебу в средней школе в Крингшё, Андерсу оставался один год гимназии. Она думала: с образовательной точки зрения неплохо взять с собой двенадцатилетнего Ханса и восемнадцатилетнего Андерса в Исландию — в путешествие по острову саг. Еще в 1928 году ей вручили исландский орден Сокола, и с тех пор ее неоднократно приглашали посетить страну. Моссе она могла спокойно оставить на Матею. В поездке не обошлось без приключений: у Андерса образовался нарыв, ему пришлось обратиться к врачу, и они застряли на Фарерских островах. Там мальчики забыли про все свои ссоры. Во время вынужденной остановки в Торсхавне Сигрид Унсет написала своей верной помощнице Матее, что город просто чудо — помесь норвежского рыбацкого поселка и сетера Крекке. По приезде в Исландию ее приняли, как подобает встречать женщину-скальда — где, как не на острове саг, королеве слова Сигрид Унсет мог быть присвоен титул женщины-скальда?

В Исландии она была самым читаемым писателем, ее радостно приветствовали.

«Здесь мы стали кем-то средним между узниками крепости и высокими гостями. Правительство присылает за нами машину <…>. Моему восхищению нет предела: страна гораздо прекраснее, чем можно было представить, люди невероятно гостеприимны и милы», — написала она Матее[530].

Унсет выросла, читая саги, она, без сомнения, могла говорить на исландском языке, и те памятные места, что ей показывали, были ей уже давно знакомы.

Во время поездки мальчики были все время заняты и как губка впитывали в себя новые впечатления — словом, все прошло лучше, чем она могла предположить. И все же домой она вернулась уставшей. Как всегда, у нее было много работы и много переписки на ее любимую тему — саги. Она поздравила себя с тем, что своим отъездом избежала всех летних гостей в Бьеркебеке, но когда вернулась домой к осени, на нее обрушилась жестокая реальность, как экономическая, так и политическая.

В Норвегии разгорались мировоззренческие споры между представителями разных политических и духовных течений. Как в Союзе писателей, так и в университетской среде настала эпоха великих идеологий. Упадок в экономике обострил классовые противоречия, это было заметно и в мещанском Лиллехаммере, и в деревнях вокруг. От жителей Хамара Сигрид Унсет узнала, что многие опасаются нищеты и там, где уже образовались профсоюзы, дело доходило до открытых конфликтов рабочих с крестьянами и буржуазией.

В этот год министр обороны Видкун Квислинг отправил солдат на подавление демонстрации в Менстаде. Бывший секретарь Сигрид Унсет на деле доказала, что она по-прежнему симпатизирует «обездоленным», но в то же время считает, что другая борьба — борьба за духовные ценности — намного важнее.

Как нельзя кстати Унсет попросили написать о пути в католичество. Одна из статей получила название «Если два плюс два равно пять», где писательница признавалась: думать, что два плюс два всегда должно равняться четырем, невыносимо. Ей необходимо было найти авторитет, который не следовал бы моде. Она не могла смириться с тем, что каждый волен создавать себе собственное представление о Боге, и снова возвращалась к тому, как конфирмационное обучение отдалило ее от лютеранской церкви.

Как обычно, на осень пришлось самое напряженное время. Несмотря на то что в основном Сигрид Унсет занималась переводом, она написала и несколько больших статей, например «Святая Анджела Меричи. Борец за права женщин» и «Молебен Святому Иакову». Многочисленные рождественские журналы хотели получить свое. После напряженных трудов последовал приступ ревматизма, а руки покрылись сыпью. Врач посоветовал Унсет лечение в санатории, но, как она сказала, «пост и воздержание очень полезны, однако не в обществе пациентов, обсуждающих диету и методы оздоровления»[531].

Когда Унсет открыла двери Бьеркебека для многолюдного празднования Рождества, ее гостеприимство, видимо, было не совсем чистосердечным. «У меня ощущение, что минимум сотня людей наполняет весь дом с утра и до вечера», — написала она подруге, вздыхая, что она «устала, как никогда раньше»[532]. Унсет часто рассуждала о лояльности, но лояльно ли было описывать свою сестру Рагнхильд как назойливого гостя? После Нового года она призналась отцу Тойвесу: «Я чувствую, что моя черная душа нуждается в очищении, <…> какая же я себялюбивая, как мало любви я на самом деле испытываю к людям, которые утомляют или раздражают меня. <…> Она [Рагнхильд] такая энтузиастка, всегда высказывает категоричные суждения, много говорит об искусстве и литературе, хотя ничего в этом не понимает». Сигрид Унсет считала, что теперь ей открылось, какой недоброй она была «от природы», и она порицает себя: «Утром, в обед и вечером я выворачиваю совесть наизнанку: какая ты нетерпеливая, как мало по-настоящему христианских добродетелей есть в тебе, раз ты не можешь управлять собой». Она думала, что все Рождество было «свидетельством моей нелюбезности — свидетельством для меня самой»[533].

За эти грехи Унсет наложила на себя епитимью — ежедневные прогулки. Ей требовалось прийти в лучшую форму. В самом начале подъема на Нурдсетер она уже задыхалась и с трудом заканчивала свои длинные тирады в разговоре с Луизой Му. Не говоря уж о том, что она не помещалась в свои платья, сшитые по случаю получения Нобелевской премии. Только лодыжки и руки были по-прежнему худыми и изящными. Ходила она теперь семенящими шажками, но по-прежнему была такой же статной и высокой — 180 см. Волосы чуть тронуло сединой, разве только глаза выдавали, что ей вот-вот должно было исполниться пятьдесят. Это подтверждал и почтовый ящик — целый поток обращений и просьб об интервью в честь пятидесятилетия.

Некоторые представители прессы получили аудиенцию. Но Сигрид Унсет не была бы собой, если бы не стала провоцировать журналистов, в том числе и из радикальной «Дагбладет».

— Люди в наше время совсем не понимают, что такое радикализм, <…> быть радикалом значит просто вернуться к истокам, — настаивала она.

По ее мнению, стране необходима более сильная система обороны. Сигрид Унсет уже давно волновало распространение политической идеологии тоталитаризма и развитие тоталитарных режимов в Европе. Как она написала в «Ответе приходскому священнику», «скоро в Европе останется лишь горстка христиан». Ту же тему она подняла в «Неопалимой купине»; она считала, что ценности, которые люди обрели благодаря христианству, — на грани уничтожения.

— Вы же не думаете о вторжении из Азии? — спросил один сбитый с толку журналист. Ответ последовал незамедлительно:

— Почитайте историю Европы. Ничего и не было, кроме вторжений из Азии: татары, ислам. Сейчас как раз исполняется двести лет с момента изгнания татар из Вены[534].

— Что же с женским вопросом? — хотел знать журналист. — Не изменила ли с годами юбиляр точку зрения?

Напротив! В ответ последовала резкая отповедь:

— Истинная причина возникновения «женского вопроса» в том, что мужчины не хотят обеспечивать женщин, — ответила Сигрид Унсет.

Она по-прежнему считала, что Хенрика Ибсена незаслуженно хвалили за освещение «женского вопроса» — Гедда есть и останется курицей, пустой женщиной. Сходство между Геддой Ибсена и Эммой Джейн Остин поразительно, но последняя обращается с Эммой менее возвышенно. Ибсен слишком уважает своих дам, несмотря на то что видит их насквозь.

Но верила ли Сигрид Унсет в любовь?

— Да, когда люди все время вместе и все равно могут любить друг друга, — ответила она. Взгляд стал загадочным. Журналист посчитал, что ее глаза и крупный выразительный рот «свидетельствуют о ее сильной чувственной натуре»[535].

Но согласие на интервью получили немногие. Когда журнал «Норвежские женщины» обратился к Сигрид Унсет, она ответила, что можно напечатать ее слова восемнадцатилетней давности: «Женщина сейчас такая же, как и раньше, во времена наших предков. <…> Наше время здоровым назвать нельзя, в любом случае оно не способствует гармоничному физическому и духовному развитию. Хуже всего то, что общественные отношения на всех уровнях препятствуют естественной способности женщины — материнству»[536]. Этого, как она считала, должно хватить для выражения ее мнения о развитии общества и положении женщины.

Юбилейный год Сигрид Унсет начался с издания «Аскехаугом» собрания ее средневековых романов. Это было очень кстати, учитывая, что за предыдущий год новой книги она не написала. Перевод Честертона не принес ей дохода, она была в долгу у издательства. Унсет понимала, что должна закончить историю об Иде Элизабет, но тем не менее решила отложить это и снова обратилась к образу Святой Биргитты. Она поехала в Эребру и отпраздновала свое пятидесятилетие 20 мая 1932 года одна, на коленях перед алтарем в часовне Святого Эскильда, освященной в честь Святой Биргитты. Для Сигрид Унсет было очень важно материнство, она считала, что женщина должна быть окружена детьми, но на этом отрезке жизни она выбрала абсолютное одиночество.

Унсет вернулась в дом, полный цветов и поздравлений. Несмотря на то что она напечатала благодарственные карточки, многих она благодарила лично. Ее журнал почтовых отправлений, который она аккуратно вела, показывает, что до наступления лета из Бьеркебека было отправлено по меньшей мере 500 писем.

Андерс отпраздновал окончание гимназии и собирался навсегда покинуть дом. Он был призван в армию. Андерс хорошо сдал экзамены и хотел получить техническое образование. С Хансом все шло не так гладко — ему пришлось сдавать дополнительные экзамены, чтобы продолжить обучение в средней школе. Ему мало помогало то, что он мог пересказывать саги и жития святых и память его могла соперничать с маминой. Он не справлялся со школьным распорядком и дисциплиной. Тринадцатилетний Ханс по-прежнему использовал любую возможность для того, чтобы побыть с матерью. Когда Унсет решила, что хочет уехать на лето, чтобы, как в прошлом году, избежать потенциальных гостей, Ханс захотел присоединиться к ней. Они поехали в Швецию, на лечебные воды Люкорна, где Ханс мог купаться в море, а сама она получала целительный уход и принимала грязевые ванны. К пятидесяти годам она особенно остро почувствовала необходимость следить за своим здоровьем.

Оттуда Унсет написала Матее, чтобы удостовериться, что с Моссе все хорошо. Матея, все время проводившая с Моссе с тех пор, как переехала в Бьеркебек, успокоила мать — все было в полном порядке.

«Теплые летние вечера у моря прекрасны», — писала Сигрид Унсет. Она наслаждалась купанием в море и чувствовала себя так же легко, как в молодые годы, когда плавала в Осло-фьорде. Ханс купался с новыми друзьями и, как она рассказывала Матее, «для Ханса вел себя вполне прилично». Но неприятное письмо нарушило летнюю идиллию: «сообщение из школы о том, что Ханс не справился с контрольной работой. <…> Ханс прорыдал большую часть ночи, бедняжка, и отказывался от еды…»[537] Мать пообещала замолвить за него словечко у ректора, возможно, он все же мог бы получить новый шанс. Но последние две недели отпуска были испорчены. В августе, перед началом нового учебного года, Унсет приложила максимум усилий, чтобы поместить Ханса под надежную опеку, ведь ей был так необходим покой для творчества. Ее искусство убеждения помогло: Хансу разрешили продолжить обучение.

Последний этап работы над «Идой Элизабет» был очень трудным, как она и боялась. Унсет писала толстый роман о современной жизни, в котором главной темой были отношения: мать — дети — безответственный отец. Унсет, безусловно, идеализировала главную героиню как пример того, сколько человек может испытать разочарований и какую ношу вынести, все равно находя радость в самопожертвовании ради других. Она также прошлась по идеям социальной гигиены, которые как раз начинали распространяться в Германии: в уста любезного врача со связями в Германии писательница вложила слова о том, как неэкономично для общества заботиться о непродуктивных людях. От Сигрид Унсет ничего нового не ожидали — было написано в одной датской статье, — тема книги та же, что и в ее средневековых романах: краткосрочные эротические отношения, за которые приходится расплачиваться в течение многих лет, противопоставленные жертвенной любви. Кристиан Эльстер также был строг к ней и считал, что через некоторые «пассажи, да, впрочем, и целые страницы, читатель пробирается с трудом»[538]. Диалоги воспринимались как затянутые монологи, необходимые писательнице для выражения своих хорошо известных всем мыслей. К. Ю. Хамбру, который в свое время активно содействовал тому, чтобы она получила стипендию и Нобелевскую премию, похоже, был разочарован творчеством Сигрид Унсет. Конечно, это «спокойная и тактичная проповедь, — писал он, — но имеет ли она отношение к художественной литературе? Во время чтения „Иды Элизабет“ на первый план выходят другие вопросы: педагогические, моральные, религиозные, но никак не художественные»[539].

Этот «гимн матери» получил признание в христианских кругах, в той же мере, в какой образ героя романа вызвал раздражение у сторонниц эмансипации. Возможно, Фритьоф был современной параллелью образам «содержанок» прошлого. Никто из тех, кто знал Сварстада, не мог представить себе его прототипом Фритьофа, однако среди близких Унсет снова вспыхнули споры.

Что она имела в виду под этим грубым изображением глупого и бесполезного мужчины? Они нередко слышали ее обвинения в адрес Сварстада: он-де как обычно заставлял ее тянуть весь воз на себе. Но что она хотела сказать этой пародией на мужчину? Несмотря на то что мать Шарлотту и друзей забавляло ее безжалостное отношение к героям, ее сестра Сигне считала, что в книге есть нечто тягостное и угнетающее. Она считала, что Сигрид лучше всего удавались персонажи, которых она изображала с любовью, тогда они были ясными и глубокими. Когда же старшая сестра шла на поводу у своего высокомерного презрения и отвращения к людям, ничего хорошего не получалось[540]. Сама же Унсет оправдывалась тем, что наблюдала в действительности во множестве семей: «Иногда я думаю, что „Ида Элизабет“ была достаточно жестокой книгой, хотя семья Бротё — это образ многих семей, что я знала»[541]. Роман «спасало» разве что ее требование заботы о самых слабых в обществе, этакая шпилька в сторону мнений о чистоте расы, которые распространялись уже и по Норвегии. И все же Сигне считала, что это самый слабый роман Унсет. Нини Ролл Анкер придерживалась того же мнения, но Нильс Коллетт Фогт полагал, что первые сто пятьдесят страниц незабываемы и образ Фритьофа по сути «сродни Ялмару Экдалу»{76}. По разоблачающей силе роман можно сравнить с лучшими произведениями Ибсена: «Как сильно Сигрид Унсет, должно быть, страдает от презрения к людям!» Он сообщал, что в Швеции книгу встретили как шедевр. «Она чертовски хороша! Каким глубоким, разоблачающим, опасным знанием человеческой натуры она [Унсет] обладает! Что за пугающе пронизывающий взгляд у нее»![542]

В Германии Гитлер попытался прийти к власти, осенью 1932-го он отказался стать заместителем премьер-министра Франца фон Папена. Сигрид Унсет все время была одним из самых читаемых писателей в Германии и сейчас по заказу писала предисловие к немецкой книге о норвежской природе. Она вспоминала о визите двух турок на ее родину в самом начале XX века: «Я тогда была молоденькой секретаршей в одной немецкой компании. Мой работодатель мог сам общаться с Хасан-пашой, потому что Хасан говорил по-немецки. Тевик-паша, напротив, кроме турецкого знал только французский, а мой работодатель французского как раз и не знал. Я не хочу утверждать, что я хорошо понимала французский Тевик-паши, но болтала я весело и бодро. Меня выбрали переводчиком. Пока турки ожидали машину, которая должна была отвезти их на станцию, наш директор развлекал их светской беседой:

— Что на вас, Тевик-паша, оказало самое большое впечатление во время вашей поездки в нашу страну?

Тевик-паша посмотрел темно-карими глазами в окно конторы, по которому струйками стекал дождь. Февральский ветер ударялся о стекло, трепал листья росшей на углу березы, свистел между досок, сложенных во внутреннем дворе фабрики, и мерзко завывал, раскачивая цепи крана и теребя железную рухлядь. Турок ответил не сразу, и его голос выдавал его чувства больше, чем, как мне тогда казалось, было хорошим тоном у восточных людей:

— И здесь живут люди!»[543]

Предисловие стало свидетельством таланта Унсет-рассказчицы; ее пером управляла большая любовь к стране и народу, который в ней живет.

Она приглашает читателя в путешествие по родине штормов и снежных бурь — по побережью, где взору открываются «серо-зеленое море, волны, пенный прибой, непригодные для жизни острова, шхеры и открытые ветрам голые скалы, облака и туман, поднимающиеся от моря к небу.

По берегам теснятся маленькие городишки, умытые штормами и ливнями, крохотные участки неплодородной земли и жалкие лачужки…

„И здесь живут люди!“

Да, несмотря ни на что, люди живут здесь не одну тысячу лет. Они добывают пропитание в море, горах и лесах, возделывают клочки каменистой почвы у голых скал. Жизнь, полная тяжкого труда и лишений»[544].

А потом писательница переносит продрогшего читателя в лето:

«Тихий и влажный летний воздух окутывает горы голубой вуалью, и они красуются в зеленом убранстве из листвы деревьев и трав, пестреют яркими цветами, пробивающимися то тут, то там из разогретых солнцем трещин. Над фьордами нависают каменистые выступы, а дальше, насколько хватает глаз, гора вздымается за горой, и где-то вдалеке из глубин сияющего на солнце серебристого ледника поднимается пар. По крутым склонам, поблескивая зеленоватой прозрачной водой, сбегают ручьи, а по их берегам кустятся заросли ольшаника. Свежевыкрашенные белые дома и посеревшие от старости хутора стоят доверчиво и смиренно в зарослях кустарника или в тени высоких раскидистых деревьев. Тот, кто побывал в нашей стране в это время года, и не догадывается, каково здесь зимой».

В кратком очерке истории Унсет не удержалась от шпилек в адрес Реформации, но подчеркнула, что люди выжили здесь и духовно развивались только благодаря уважению к физическому труду. Основа норвежской культуры — близость к земле, а не герои оперы Вагнера. Таким образом она выразила свои взгляды на ложные представления немцев о великом германском наследии.

Предисловие заканчивается так: «Поля окружают валы, сложенные из огромных камней, от которых крестьяне киркой и плугом на протяжении веков очищали пахотную землю и луга. Тот, кто хоть раз видел новый надел на норвежском горном хуторе, возможно, догадается, какую бесценную жертву люди из поколения в поколение приносили своей родной земле. Каменные межи — это памятник крестьянскому труду. И мы гордимся им, как и любым другим памятником нашей истории»[545].

Сигрид Унсет всегда старалась окружить себя книгами. С годами ее книжное царство росло и превратилось в собрание редких и ценных экземпляров. С 1926 года составлять каталог писательнице помогал библиотекарь Альберт Хьер. Она радовалась редким и красивым книгам так же, как и своей коллекции растений. Унсет была весьма разборчивым коллекционером и избавлялась от экземпляров, которые ей присылали как члену Литературного совета. Их она отправляла в больницы и санатории. Так же как и отец, она украшала стены книжными полками, наполнявшими дом запахом кожаных переплетов. Страсть к обладанию книгами она унаследовала и из родного дома матери в Калуннборге. Она помнила чувство, когда дедушка подарил ей иллюстрированную историю Дании А. К. Фабрициуса. Унсет заботилась о том, чтобы у родных и приемных детей, а потом и детей Гунхильд были собственные экземпляры любимых ею с детства книг. Их она дарила с надписью «от Матери». Да и племянникам тетя Сигрид не только дарила книги, но и помогала выбрать книгу по душе. Сама она по-прежнему как ребенок радовалась, когда дотрагивалась до красивого издания, его кожаного переплета и бумаги, открывала для себя новые сказки и истории. Те, кто видел, как она берет с полки свои любимые книги, рассказывали, что она с наслаждением разглядывает страницы, закрывает глаза, чтобы все хорошенько запомнить, и листает дальше. В переписке Унсет часто обсуждала книги, которые читала в данный момент. События в Германии занимали ее все больше и больше, она читала произведения многих немецких писателей, чтобы быть в курсе событий. Отец Тойвес прислал ей книги католической писательницы Гертруды фон ле Форт, и она почти нехотя признала, что местами это было «необыкновенным» чтением, но она по-прежнему утверждала: «В то, что немцы наши ближайшие родственники, я просто не могу поверить»[546].

Еще во время своей первой поездки в Германию в 1909 году Унсет обратила внимание на немецкую идею о превосходстве германской расы. Тогда она встречалась с немецким коллегой своего отца; тот утверждал, что французские черепа примитивны по сравнению с немецкими, но историческое развитие, к счастью, ведет к господству Германии[547]. Использование антропологии с целью доказать превосходство одной расы над другими она решительно отвергала. Книги Честертона помогли ей понять, что свастика символизировала самую экстремальную форму современного индивидуализма и эгоцентризма. «Задолго до того, как кто-то придумал, что свастика будет знаком народа, который назвал себя избранным и арийским, <…> Честертон возненавидел этот знак», — напишет она в связи с кончиной Честертона несколько лет спустя[548].

Сигрид Унсет следила за развитием фашизма в Италии с тех пор, как Бенито Муссолини пришел к власти в 1922 году. Несмотря на то что она наблюдала последствия его антидемократической политики во время своей поездки в Рим в 1925 году, она еще не высказалась публично о своем отношении к итальянскому фашизму. Со все возрастающим беспокойством она наблюдала, что Муссолини, похоже, действовал заодно с Гитлером. Унсет, должно быть, удивляло, почему ее друзья-католики в Ватикане молчат. Честертон высказал то, что думала сама Унсет: нацизм предлагал новую форму язычества в пугающих масштабах. Речь шла о борьбе добра и зла. Сама мысль сохранять хорошие наследственные качества и избавляться от плохих была ей отвратительна. Если бы Моссе родилась в Германии, ее бы тоже уничтожили?

Из Берлина поступили страшные известия. В январе 1933 года человек со свастикой стал рейхсканцлером Германии. Однажды Сигрид Унсет получила газеты с пугающим заголовком на первой странице: здание рейхстага пылает. В последующие дни она узнала об охоте на евреев и всех противников Адольфа Гитлера. Видкун Квислинг, «прославившийся» разгоном демонстрации в Менстаде, создал в Норвегии партию «Нашунал самлинг»{77}. На это его явно вдохновили успехи Адольфа Гитлера. Сигрид Унсет приобрела книгу «Майн кампф» и прочла ее. Все перевернулось в ней, когда она услышала отголоски этих идей у Квислинга.

От этих мыслей писательницу отвлек Арнульф Эверланн, выступивший с настоящей кампанией против христианства. «Десятая беда народа» — называл он христианство в статьях и своем докладе «К всеобщему негодованию». Блистая остроумием и не задумываясь о доказательствах, Эверланн ополчился на профессора теологического факультета Уле Халлесбю и его книгу «Этика». Халлесбю подал на Эверланна в суд за богохульство, но тот был потом оправдан шестью голосами против четырех. Сигрид Унсет, привыкшая к тому, что она сама была самым непопулярным критиком протестантизма, защищала Арнульфа Эверланна. Позже она также написала статью «Долг и протест. По поводу нападок Арнульфа Эверланна на христианство»[549].

Унсет не нашла ни единой причины для негодования: «Я должна сказать, что я не могла понять жуткого возмущения по поводу доклада Эверланна. Он напомнил мне мою маленькую племянницу. Разозлившись, она делала все, чтобы привести меня в ярость. И поскольку у нее никак не получалось вывести меня из себя, она решила оскорбить мои религиозные чувства: „Тетя Сигрид, а знаешь, что я сейчас посмею сказать? Я посмею сказать: Бог сдох“»[550].

Она считала, что Эверланн хорошо описал, какой шокирующий образ Бога ему навязывался в детстве. Это дало ей повод снова вспомнить о своей подготовке к конфирмации у «старика Арнесена», пастора, не оставившего в ее душе ничего, кроме безграничного раздражения. «И даже такое религиозное обучение не превратило меня в ярого врага христианства — но я всем сердцем возненавидела версию христианства, принадлежавшую Арнесену»[551]. Реакция на то, что Сигрид Унсет выставила «старика Арнесена» на всеобщее осмеяние, не заставила себя долго ждать. Под заголовком «Католический фанатизм» в газете «Кристели укеблад» опубликовали письмо читателя, который считал «такие нападки на давно почившего и к тому же, высоко уважаемого приходского священника Арнесена из общины Ураниенборга» неслыханными. Автором был священник. Он утверждал, что тот же самый Арнесен много значил для встречи других с Богом, а от того, что «в сознании Сигрид Унсет он стал козлом отпущения, ничего не изменилось. В обращении в другую веру есть свои соблазны»[552].

И в этот год у Сигрид Унсет не вышла новая художественная книга. Наверное, так случилось потому, что вокруг нее происходило очень много разных событий, на которые она считала своим долгом отвечать публично. Поздней осенью 1933 года Унсет выпустила новый сборник эссе «Этапы. Новые вехи». Сборник как свидетельство ее духовной борьбы и как свой ответ приходскому священнику она считала важным вкладом в общественные дебаты.

Подзаголовок статьи о Святой Анджеле Меричи гласил: «Борец за права женщин». Унсет пишет, что предрассудки сторонниц эмансипации мешают им перенимать опыт у выдающихся католичек. «Самое простое дело на свете — собрать гигантский компендиум женоненавистнических высказываний из староцерковных и средневековых теологических трудов. По ним, женщина — это низший пол: женщина — существо ненадежное, похотливое, неспокойное, недуховное и со времен Евы заставляет мужчин грешить.

Так же просто собрать высказывания, прославляющие женщину — храбрую и сильную, насмерть стоящую за свою веру, женщину добродетельную, которая по-матерински заботится о бедных и по-сестрински помогает больным, невесту Христа в служении убогим».

Она считала, что можно читать тексты, как черт читает Библию, и постоянно упускать главное: «Короче говоря, можно найти самые различные мнения об отношениях между мужчинами и женщинами — за исключением того, что разницы между мужчинами и женщинами нет никакой». Глубокое уважение к особому положению женщины, признание различий между полами, коренящееся в предназначении женщины стать матерью, — вот основополагающая мысль католического учения.

Читатели, да и критики, встретили сборник не очень радушно. Почему бы Унсет не назвать сборник эссе так же, как и свой памфлет несколько лет назад — «Католическая пропаганда», — спрашивали они. Продажи не улучшились и в этом году, и ее долг издательству «Аскехауг» возрастал. Но Унсет отказывалась внять советам управляющего Эйлифа Му — всегда был кто-то, нуждавшийся в помощи: члены общины в Хамаре, Йоста аф Гейерстам, у которого было слишком мало заказов, или ее коллеги-писатели. Несмотря ни на что, она не хотела сокращать выплаты ни матери, ни Эббе. При любой возможности она с радостью посылала пятьсот крон одной из сестер со словами:

— Порадуй себя!

Унсет не хотела отказывать себе в этом удовольствии, даже если придется влезть в долги. Однако она прекрасно понимала, что ей нужен бестселлер. Книга мемуаров Нильса Коллетта Фогта «Не мальчик, но муж» (1932) прекрасно продавалась. Автобиография, подготовленная в связи с получением Нобелевской премии, и эссе «Мелеющий поток» навели ее на мысль, не написать ли и ей воспоминания о детстве. И вот Ингвильд, у которой так много общего с маленькой Сигрид, уже взбирается на холм Блосен. Вскоре в шведском «Литературном журнале Бонниера» (BLM) вышла первая глава детских воспоминаний, и читатели встретили ее с большим интересом. Рассказ под названием «У истока» стал и началом работы, полностью захватившей писательницу.

В 1934 году Сигрид Унсет впервые в своей жизни должна была выступать на радио. Ее эта перспектива не вдохновляла. Всю свою жизнь писательница была против радиовещания. Она граммофон-то купила только для того, чтобы порадовать Моссе. Болтовня по радио раздражала ее. В ее «светелке» должна была царить тишина. Договор с Норвежским государственным радиовещанием Союз писателей заключил десять лет назад, и Унсет поставила на документе свою подпись, уступив уговорам ратовавшего за него тогдашнего председателя Арнульфа Эверланна. Но прежде она написала Эверланну и спросила, будет ли это соглашение касаться писателя, который «питает искреннее отвращение к радиовещанию, <…> еще большее, нежели к фильмам (если это возможно). Но если соглашение является крайней необходимостью, я, конечно, подпишу»[553].

Теперь дошло до того, что Унсет самой пришлось выступать от лица Союза писателей в субботнем эфире 18 апреля 1934 года. Ведущим программы был Юхан Бойер. Когда она неохотно, раздосадованная, села за микрофон и начала говорить, случилось нечто необычайное. Оказалось, что ее монотонный, будто немного простуженный голос заворожил слушателей, заставив поближе подвинуться к радиоприемникам и затихнуть. Этому не мешал даже ее датский акцент.

Сигрид Унсет возглавила Литературный совет. Все чаще ей приходилось совершать вылазки в это «осиное гнездо», в столицу. Оскара Бротена на посту председателя Союза писателей сменил Юхан Бойер, однако группа несогласных в 1933 году организовала Союз революционных писателей. Среди них были Нурдаль Григ и Нильс Юхан Рюд. После многих треволнений Нини Ролл Анкер осталась в Союзе писателей и призывала других к тому же. Сигрид Унсет по-прежнему придерживалась нейтралитета в политических спорах. Представители всех лагерей уважали ее за добросовестный отбор кандидатов на стипендии и поддержку, которую она оказывала своим коллегам. По-прежнему она была главной «звездой» издательства «Аскехауг», точно так же, как Кнут Гамсун — «Гюльдендала». Поскольку партию Квислинга «Национальное собрание» поддерживали такие писатели, как Кнут Гамсун, Юхан Бойер, Барбра Ринг и Ингеборг Мёллер, стало очевидно, что не все толковали события в Германии как сигнал опасности. Но Сигрид Унсет понимала, что при сложившейся политической обстановке необходим новый подход к деятельности Союза писателей, даже в Литературном совете дела приобрели политический окрас. Так же бесстрашно, как она защищала Арнульфа Эверланна, она отстаивала право Акселя Сандемусе на стипендию.

Унсет чувствовала, что круговерть событий засасывает ее. Поэтому летом она решила сделать небольшую передышку и снова отправиться в историческую экспедицию, а заодно встретиться со своим старым другом Йостой аф Гейерстамом. Северная Норвегия уже давно была в списке мест, которые ей хотелось посетить. Тем более что Йоста вот уже несколько недель как расписывал католическую церковь в Трумсё. В конце июня 1934 года писательница поехала сначала в Тронхейм, а потом в Хельгеланн и Альстадхауг. Сюда предки ее матери переехали когда-то из Шотландии. Их потомки, ее дальние родственники, до сих пор жили здесь. Они решили, что Сигрид должна унаследовать, наверное, самую экзотическую вещь, оставшуюся от ее прапрадеда: ей торжественно вручили муфту из фламинго, хранящуюся в семье с рубежа XVIII и XIX веков. Для Сигрид Унсет, изучавшей историю рода, это было очень важно. Еще один эпизод из семейной хроники, и его документальное подтверждение — пропахшая нафталином муфта, которую прапрадед приказал сделать из пойманного им в 1760–1770 годах фламинго.

В ее предках числился Петтер Дасс, поэтому Унсет хотела осмотреть его церковь. После пребывания в Альстадхауге и Люнгене она отправилась в Харстад, намереваясь затем посетить и средневековую церковь в Тронденесе. Когда она добралась до Трумсё, июль уже был в самом разгаре. Унсет остановилась в недорогой гостинице, и вскоре продавец лавочки по соседству увидел из окна неторопливо шедшую по улице даму в длинном темном плаще. Зайдя в магазин, она поинтересовалась:

— У вас есть крестьянское масло и настоящий козий сыр?

Получив желаемое, полбатона хлеба и пару других мелочей, она попросила доставить товары в гостиницу. Не подскажет ли он, где находится церковь Тронденеса? Ей хочется осмотреть окрестности, сказала величественная незнакомка. Продавец помог ей найти надежного шофера. Местная пресса еще не знала, какая знаменитость посетила их город. Сигрид Унсет любила путешествовать инкогнито. Она часто пользовалась другим именем, когда селилась в гостиницах.

Унсет отправилась навестить своего друга Йосту аф Гейерстама. Он уже два месяца работал над запрестольным образом в местной католической церкви и за это время успел исследовать красоты долины Трумсдал и завести много новых друзей. Теперь он активно делился своими впечатлениями со старой подругой по походам в горы. Вместе они совершали автомобильные прогулки по Трумсдалу. «Я пробыл с Сигрид в Трумсдале почти весь день. Мы и прогулялись, и поговорили. Сигрид была свежа и мила, как в прежние дни», — написал Йоста домой своей Астри[554].

Когда Унсет вернулась в Бьеркебек, в ее голове роилось множество творческих планов. Муфта из фламинго стала ярким украшением ветвистого генеалогического древа ее рода. Еще со времен поездки в Данию десять лет назад, когда писательница многое выяснила о происхождении семьи, ее не оставляла мысль сделать историю своего рода основой нового романа. Чем больше она собирала сведений, тем более интересными представлялись ей ее предки, особенно поколение, жившее в XVIII веке. Раньше Сигрид никогда не разделяла восхищения матери XVIII веком, теперь же она поняла, что ей есть о чем побеседовать с Шарлоттой. У матери также была фантастическая память на все истории о родственниках, которые передавались устно из поколения в поколение. Кое-что из того, что Сигрид Унсет слышала в детстве от тети Сигне, предстало в новом свете. Писательница обратилась к своему детству. Рабочим названием книги стало «Одиннадцать лет».

Поглощенная своим «возвращением в прошлое», Сигрид Унсет уединялась в каминной и «светелке». Царивший в Бьеркебеке распорядок был таков: ее нельзя было беспокоить до трех дня и также когда она была занята работой в послеобеденное время. Но когда приходили гости, хозяйка могла прерваться. И все же этой осенью она отказалась принять многих, несмотря на то что Хансу, наверное, нужна была компания во время осенних каникул. Ни племянников, ни приемных детей она пригласить не могла. Ее раздражали Гунхильд и Эбба, которым казалось странным, что они не могут приезжать в свой второй дом, когда им заблагорассудится: «Люди просто не понимают, что теперь я так стара, что не могу, как раньше, открыть двери своего дома для всех и к тому же всячески помогать материально», — жаловалась она сестре Сигне[555]. Ей необходимо написать книгу, которая будет продаваться, тем более что доходы из других стран тоже сократились: «Для меня становится все сложнее и сложнее получать деньги из-за границы, а число тех, кто ждет от меня поддержки, не уменьшается»[556]. Ее американский издатель Альфред Кнопф хотел, чтобы она написала предисловие к однотомному изданию «Улава, сына Аудуна», но она решительно отказалась: ей вряд ли удастся сказать что-то стоящее о старой книге:

— Они становятся крайне далеки от меня, как только я заканчиваю их и берусь за что-то новое.

Сейчас у писательницы дел хватает — она работает над книгой «Одиннадцать лет», рассказывала она. Это что-то вроде автобиографии, «от написания которой она получает колоссальное удовольствие»[557]. Когда наступили осенние каникулы, Ханс и соседский мальчик Уле Хенрик Му, к счастью, увлеклись сбором грибов и держались подальше от дома сутки напролет, писала довольная Унсет своей сестре. Хозяйка дала Матее все полномочия, чтобы та держала Ханса подальше от гостиной, от библиотеки и в особенности от ее пишущей машинки.

Свое альтер эго Унсет назвала Ингвильд, в честь отца Ингвальда. Все другие персонажи книги получили фиктивные имена, но описания Кристиании и Калуннборга были вполне реальны. К концу осени книга «Одиннадцать лет» вышла, и читатели восприняли ее как подлинно автобиографическую. И, возможно, это был умнейший ход, который замкнутая и не общающаяся с журналистами Унсет только могла сделать: апеллировать к человеческому любопытству, ведь личная жизнь Сигрид Унсет интересовала всех. Она пригласила читателей к себе домой, пригласила понаблюдать за своей семьей и взрослением! Люди увидели совсем другую Сигрид Унсет — суровая спорщица, к которой все привыкли, лишь исподволь, да и то с юмором, позволяла себе садиться на своего любимого конька.

— Ну-ну, я надеюсь, что людям будет интересно почитать об этой девчонке, чтобы мы могли привести финансы в Бьеркебеке в порядок, — сказала она домработнице Сигрид Бё, когда распечатывала коробку с книгами из издательства[558].

Реакция прессы, вероятно, разочаровала королеву слова. Внимание журналистов привлекли всяческие мелочи: «Сигрид Унсет не очень хорошо шила и вышивала», «нашей всемирно известной писательнице с трудом давалась азбука»[559]. Однако читатели были зачарованы совершенно другой динамикой повествования, нежели в ранних книгах Унсет. Она сумела вдохнуть жизнь в старые улочки Кристиании, такими явственными стали запахи, звуки и цвета в тесных двориках и разные времена года, сменявшиеся в лесах, окружавших город. Она воссоздавала картины своего детства, словно подтверждая слова, выбранные девизом: «Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах».

Она помнила почти все. Но было ли все это правдой?

Как обычно, самой горячей дискуссия была дома у сестры Сигне. Мать была оскорблена, но не сказала ни слова. Сигне считала, что автор позволила себе много вольностей и была слишком строга с матерью, выведя ее в образе Анины. Что имела в виду Сигрид, изображая себя жертвой, этаким «котенком во время грозы», страдающим от ужасного темперамента матери? Сигрид протестовала: образ матери позитивный, она же написала, что Ингвильд любила свою мать, и сильнее всего — когда буря стихала. И разве она не изобразила либерализм матери как благо? Наверное, нет, считала Сигне, особенно если принять во внимание ее критику школы Рагны Нильсен. И почему фру Вильстер (в действительности их соседка Винтер-Йельм) стала антиподом ее собственной матери? Именно фру Вильстер, а не Анина изображена как образец хорошей матери, считала Сигне. Она утверждала, что это было несправедливо, потому что ситуации в семьях были различными. Дискуссия между двумя сестрами бурлила, а мать отказывалась выходить из комнаты[560]. Интересно и то, с какой симпатией Сигрид Унсет описывала героиню немецкого происхождения. Кроме членов семьи, никто не обвинял автора «Одиннадцати лет» в недостоверной передаче фактов, характерной для многих мемуаров. Книгу приняли очень положительно и с нетерпением ждали следующего тома, потому что ключ к творчеству Сигрид Унсет, казалось, лежал в следующих десяти годах ее жизни.

Хорошие рецензии и восторженные отзывы читателей снова вывели ее на вершины продаж.

В связи с пятидесятилетним юбилеем Сигрид Унсет раскрыла один из секретов своего творчества: она вживалась в своих персонажей до такой степени, что будто покидала свое тело и становилась другим человеком. Сильнее всего она прочувствовала это, когда создавала образ Кристин, дочери Лавранса.

— Никто не значил для меня столько, сколько значила она.

Несмотря ни на что, Кристин всегда оставалась сама собой, и это придавало ей особенный шарм.

— Когда бушующие волны житейского океана, казалось, вот-вот поглотят ее, мне становилось страшно — неужели она сдастся?[561]

Иногда персонажи противились воле автора, и писательница ощущала творческое бессилие. Тогда она обращалась к своему прошлому, находила прибежище в истории. Но, вероятно, она сбегала в свое детство не только поэтому. Ее постоянно беспокоило то, как складываются ее отношения с родными и приемными детьми. В письмах отцу Тойвесу, Нини Ролл Анкер, Йосте аф Гейерстаму Унсет вновь и вновь задавала одни и те же вопросы: каково же было на самом деле всем этим детям, за судьбу которых она взяла на себя ответственность? Больше всего беспокойства — и радости — доставляла ей Моссе. Унсет позаботилась о том, чтобы за Моссе хорошо следили, и та никак не могла помешать работе своей матери. Двое здоровых сыновей подвергали ее испытаниям совсем другого рода: Андерс выбрал свой путь и хотел стать инженером. Он добился уважения и к своим воззрениям на религию, и к решению получить техническое образование. А что с Хансом? Он оставался для нее загадкой — однажды, когда ему было пятнадцать, он доехал на велосипеде аж до Тронхейма только для того, чтобы встретить мать из поездки на север. Конечно, ей это понравилось. Но откуда взялась такая потребность находиться все время рядом с матерью?

Унсет была противницей «умилительного доверия» в семье[562]. Она старалась быть твердой. Любое другое отношение — медвежья услуга. Она видела, что Ханс искал ласки, но у нее не было привычки сюсюкать с детьми.

Сигрид Унсет старалась делать все правильно: она построила красивый дом, стала кормилицей семьи, делилась с детьми своими книжными радостями, строго, но справедливо, как считала она сама, воспитывала их.

Когда она смотрела на Андерса и Ханса, ей не давал покоя один вопрос: как дорого обошелся детям ее развод с мужем? Семья и род всегда много значили для нее. Не меньше всегда значила для нее и правда, поэтому она искала ответ в себе: не живет ли она на самом деле по законам «века эгоизма», который критиковала. Она ведь аннулировала брак, приняла решение обратиться в католичество, заявила о своем суверенном праве запереться в своем писательском кабинете.

Было ли у нее право забирать у детей отца? Не в этом ли величайший парадокс ее жизни, противоречащий ее идеалам? Противоречащий ее собственной тоске по рано ушедшему отцу. Будучи исследователем человеческой души, писательница не могла не задавать себе этих основополагающих вопросов. Она признавала, что, как и Оскар Уайльд, любит парадоксы. Теперь ценой за такую любовь стали ее отношения с собственными детьми, особенно с Хансом. Такую цену платить было нелегко.

Ни один автор современности не мог так, как Унсет, вжиться в историю о Марии и младенце, никто не мог, как она, описать эти символичные отношения матери и ребенка. Начало начал, квинтэссенция отстаиваемых ею взглядов на Бога, человека и общество. Всю свою нежность вложила она в описание Мадонны и младенца: «Покрытая мягким пушком головка ребенка крупновата, тельце крохотное, ножки и ручки тоненькие. Младенец засунул пальчик в рот и задумчиво сосет его, суча ножками с розовыми пяточками. Бедный малыш лежит на холодном земляном полу, и лишь изредка ему подложат пук соломы или кусок холста».

Для Унсет это был реализм в его лучшем проявлении, что она подчеркивает небольшим юмористическим отступлением: «Хочется, подобно пастухам в старинной мистерии, дать молодой матери дельные советы о правильном уходе за ребенком»[563].

Ее собственная реальность сейчас была далека от покрытых легким пушком детских головок. На Ханса уже не действовали затрещины. Где бы он ни был, возникали проблемы. Он стал долговязым подростком, который то поучал, то веселил своих друзей. По будням он, правда, старался держать честную компанию подальше от Бьеркебека, чему в немалой степени способствовала и Тея.

Унсет все больше убеждалась, что проблем с приемными детьми избежать невозможно. Времена, когда она писала о теплом отношении Кристин к сыну Эрленда Орму, прошли. С тех пор она набралась опыта. Теперь, когда подруга рассказывает Иде Элизабет о том, что собирается выйти замуж за вдовца и стать приемной матерью его детей, та восклицает, что это «практически хуже самоубийства». Пример Нини Ролл Анкер говорил сам за себя: приемные дети ненавидели ее, и она постоянно страдала из-за этого. Унсет жаловалась подруге, что Сварстад даже не думает освободить ее от ответственности за своих детей. Другим она тоже жаловалась, например на Эббу, которой из всех приемных детей она помогала больше всего: падчерице уже под тридцать, а она так и не научилась сама обеспечивать себя. Унсет признавала, что приемные дети доставляют ей «в основном заботы и хлопоты», хотя и радости тоже были[564]. Она больше не сомневалась: приемные дети — это всегда проблема. Поэтому ее Ида Элизабет принимает решение: у ее детей не будет приемного отца.

Мачеха Сигрид считала, что проблемы с приемными детьми влекут за собой другие и это сказывается на ее собственных сыновьях. Может быть, она считала, что должна быть строже как раз со своими детьми? На себе это ощутил в первую очередь Ханс, который снова вынужден был соблюдать режим Бьеркебека. Друзья семьи и гости часто ощущали неловкость, когда видели, как строга она с Хансом. Например, когда предыдущей осенью Сигрид Унсет навестила четырехлетняя крестница Суннива. Родителями Йостой и Астри аф Гейерстам малышке было привито благоговение перед «тетей Сигрид», наверное даже излишнее, потому что, когда они приехали в Бьеркебек, Суннива не хотела отпускать маму. Она и рыдала, и цеплялась за мать, так что крестная Сигрид в конце концов вспылила:

— Нужно быть более твердой, Астри. Что за кривляние!

На четырехлетнюю девочку пребывание в гостях произвело неизгладимое впечатление. На следующий день, когда Ханс ворвался в дом и хотел о чем-то спросить, «тетя Сигрид только взглянула на него, дала ему пощечину и продолжила заниматься своими делами»[565]. Долговязый подросток выбежал с пылающей щекой.

Иногда порядки в Бьеркебеке были такими строгими и мрачными, что младший сын мог процитировать того самого турка:

— И здесь живут люди!

ВОИТЕЛЬНИЦА

Королева Союза писателей

Лиллехаммер, Монтебелло, Хельсинки, Шотландия, Оркнейские острова, Копенгаген.

Мороз разукрасил окна ледовыми розами. И хотя печь из мыльного камня долго хранила тепло, Сигрид Унсет приходилось то и дело кутаться в шерстяную шаль. Этой зимой ее бренная плоть вновь напомнила о себе — замучил ревматизм, или подагра, как выражалась Матея. Болезнь, казалось, жила своей собственной, независимой от организма жизнью; вдруг, откуда ни возьмись, появлялись кровоподтеки и сыпь. Правда, к столу всегда подавали свежие салаты, но здоровая еда вряд ли могла спасти положение. Ведь писательница по-прежнему вела привычный образ жизни: закуривала одну сигарету за другой, без конца поглощала крепкий кофе, а на сон грядущий пропускала стаканчик-другой марсалы. Когда, измученная холодом и болями, Унсет наконец ложилась спать, она мечтала о переезде. В те считанные часы до рассвета, когда гору Вингромсосен окутывало оранжево-розовое сияние, она грезила о весне и теплых прибрежных шхерах. Ощутить легкость во всем теле, качаясь на волнах, заплыть подальше, лечь на спину и смотреть на берег и облака… Может быть, ей удастся найти дом в Аскере или недалеко от Тёнсберга? Помечтав, она снова склонялась над книгами и бумагами.

Унсет чувствовала себя усталой, одинокой и чужой — и своим детям, и своим персонажам, но от мира, который преклонялся перед ней, ей все равно некуда было спрятаться. Газета «Вашингтон пост» давно включила ее в список самых прославленных писателей мира, вместе с ее любимыми Диккенсом и Лоуренсом. Знаменитый критик Уильям Лайон Фелпс счел необходимым внести в этот список также Толстого, Достоевского, Тургенева, Драйзера, Моэма, Кейбла, Вассерманна и Глазгоу[566]. Но только ее, Сигрид Унсет, назвали «the literary lion of the world»{78}. И только ее считали одной из «величайших женщин современности»[567].

Здесь, в Норвегии, к ней относились не столь восторженно, хотя Союз писателей всегда с удовольствием приглашал ее на разные праздники. Казалось, духовные искания Сигрид Унсет пришлись не ко времени, ведь теперь от литературы требовали радикальных идей. Георг Брокманн заявлял, например, что и Гамсун, и Унсет пишут хорошие книги, но не такие, которые берут за душу. Даже «старина» Джек Лондон был, по его мнению, куда более вызывающим, чем эта пара «благонадежных» писателей. Брокманн считал, что читателю нужна более политизированная литература.

Зато за границей Унсет почитали как «одну из величайших современных писательниц»[568]. Ее книги были переведены на четырнадцать языков. Мифы о ее частной жизни кочевали из газеты в газету, чему она и сама немало способствовала: «Ее дни проходят в заботах о доме, о саде и о детях. Она пишет по ночам, когда вокруг царит тишина». Согласно рапорту, составленному секретарем Альфреда Кнопфа после краткосрочного пребывания в Бьеркебеке, на столе Сигрид Унсет стояла только одна фотография — портрет американской писательницы Уиллы Кэсер[569].

«В феврале буду дома», — телеграфировала она Альфреду А. Кнопфу, когда он сообщил ей, что намерен приехать в Норвегию. Раньше она встречалась с женой издателя Бланш, энергичной красивой независимой женщиной, которая успешно справлялась со своими обязанностями в издательстве. Сигрид Унсет радовалась встрече со ставшим теперь таким знаменитым издателем из Америки. Издательство Кнопфа специализировалось на переводе и публикации книг европейских писателей в США, а сам он слыл настоящим эстетом по части искусства оформления книг и книгопечатания вообще. Из всех современных книг, которые видела Сигрид Унсет, издания Кнопфа ей нравились больше всего.

В Норвегии он появился только в начале марта. Газета «Гудбрандсдёлен» не преминула взять интервью у «одного из крупнейших издателей Нью-Йорка» в новой каминной отеля «Виктория» в Лиллехаммере, где он дожидался шести часов, чтобы отправиться в Бьеркебек. Альфред Кнопф сказал, что приехал в Норвегию с единственной целью — «увидеть миссис Унсет»[570].

Он поведал журналисту: у Сигрид Унсет настолько прочные позиции в Америке, что читатели буквально бросаются на каждую ее книгу. Кнопф объяснял такой безоговорочный успех тем, что она не заигрывает с публикой.

— Неужели американцам хватает времени, чтобы читать ее книги? — спросил журналист.

— Да, они находят время, — ответил Кнопф и сослался на цифры: «Венец» разошелся тиражом более чем 130 000 экземпляров. Он сообщил также, что в списках выданных в библиотеках США книг ее произведения неизменно занимали первые места.

— А сейчас я очень рад тому, что смогу повидаться с ней лично, — подытожил Кнопф и решительно встал.

Ему предстояло преодолеть крутой склон, чтобы попасть в Бьеркебек.

Сигрид Унсет знала, что ее ждет встреча с человеком особого уровня и склада. Кстати, они уже перешли на непринужденный тон в переписке. Когда статный, одетый с иголочки сорокатрехлетний мужчина проходил мимо отеля «Брейсет», она уже позаботилась о том, чтобы подбросить в горящий камин самые увесистые поленья. Писательница курила, время шло к ночи. Кнопф, сын нью-йоркского богача, получил прекрасное образование и имел возможность заняться любым делом, но выбрал поприще издателя. Они беседовали в основном о силе художественного слова, но в не меньшей степени их одолевала тревога за судьбы мира. Издатель, еврей по национальности, очень переживал из-за преследований в Германии, о которых был, кстати, весьма хорошо осведомлен; Кнопф уже помог многим беженцам. И все же он считал, что самое главное для Сигрид Унсет — ее творчество.

— Когда выйдет ваша следующая книга? — спросил он.

Она пробормотала что-то невнятное про роман из жизни XVIII века, но добавила, что точнее пока ничего сказать не может.

Унсет показала ему дом и провела на второй этаж, где висело большое полотно с изображением генерала Роберта Ли — эту картину Кнопф подарил ей несколько лет назад, когда Андерс и Сигрид Унсет изучали американскую историю. Старший сын интересовался историей именно этого периода и прочел множество книг об американской Гражданской войне, индейцах и Диком Западе. Унсет и сама не прочь была узнать побольше об отцах-основателях нации, если бы издатель помог подобрать ей нужную литературу.

— Когда вы к нам приедете? — поинтересовался Кнопф.

Но Сигрид Унсет в ответ только покачала головой, а Кнопф и сам знал причину, хотя и не видел ее дочь: Моссе, как обычно, держали подальше от любопытных взоров гостей. Издатель понимал, что ни о какой долгосрочной поездке не может быть и речи, пока жива ее дочь, которая не может обойтись без помощи близких.

Кнопф очень высоко отозвался о книге «Одиннадцать лет». А как считает сама Унсет?

— Ну конечно, все решили, что это автобиография, — иронично улыбнулась писательница.

Но ведь она и сама этого не скрывала. Во всяком случае, книга хорошо продавалась. Но Унсет все равно не могла обещать, что напишет продолжение. В свойственной ей обычной суховатой манере она сообщила, что здоровье оставляет желать лучшего.

А какую книгу Сигрид Унсет считает самой яркой из новейших норвежских изданий? Не медля ни секунды, она назвала книгу Акселя Сандемусе «Беглец пересекает свои следы». Но Кнопфу хвалили «Моряк сходит на берег», не следует ли ему обратиться к этой книге?

— «Беглец» откровенно лучше, — молниеносно возразила Сигрид Унсет, совершенно убежденная в своей правоте. И потом, почему бы ему не обратить свое внимание на творчество Магнхильд Холке? Американскому книжному клубу следовало бы признать ее последнюю книгу «книгой месяца», считала Сигрид Унсет. Попасть в списки клуба, в которых нередко оказывались книги и самой Унсет, означало гарантированно солидные доходы.

Она также убедила Кнопфа в том, что ему не следует уезжать, не совершив поездки по красивейшей долине Норвегии — Гудбрандсдалу. Она считала, что он должен пройти по старым паломническим тропам, причем именно весной, когда так ярко светит солнце, полюбоваться горами, стеной окружающими долину. Почему бы ему не остановиться в старинной респектабельной гостинице «Фефор»? Сейчас, когда февраль уже позади и его сменил март, у него есть шанс увидеть и Йотунхейм, и Рондские горы.

Альфред А. Кнопф отправился дальше с фотоаппаратом фирмы «Bell & Howell» на животе и томиком Сандемусе на немецком в сумке. Позже он написал ей и поблагодарил: «Фефор» действительно оказался «превосходен», но Сандемусе, наверное, все же немного специфичен для американской публики.

Но Сигрид Унсет не могла смириться с отказом. Если Кнопф опубликовал книгу Магнхильд Холке и та в итоге стала книгой месяца, то почему бы ему не дать шанс и Сандемусе? Она признавала, что Сандемусе, возможно, немного эксцентричен, но, без сомнения, он гениальный писатель: «Я редко читала что-нибудь более гениальное, его проза исполнена непостижимой силы», — подытожила она. К тому же Сандемусе был просто до неприличия беден, и публикации в США позволили бы ему вырваться из нищеты.

Унсет рассказывала, что убедилась в его гениальности при личной встрече. Сандемусе неожиданно заехал в Бьеркебек, чтобы познакомиться с ней. Они встречались и раньше, но тогда он был слишком пьян, чтобы запомнить ее, признался он. Унсет уверяла, что он принадлежит к числу тех мужчин, с кем можно говорить до бесконечности, и с ним никогда не бывает скучно. «Он буквально очаровал меня», — написала она Кнопфу[571].

Но Кнопф не позволил себя переубедить. Он прочитал роман «Беглец пересекает свои следы» в немецком переводе, но по-прежнему считал его слишком специфическим для американской публики. Того же мнения Кнопф придерживался о Тарьее Весосе и Юхане Фалкбергете, когда Эйлиф Му представил ему произведения этих писателей. В качестве ответной меры Му отклонил некоторых американских писателей, рекомендованных Альфредом А. Кнопфом. Конечно, предварительно посовещавшись с Сигрид Унсет. Спор о Сандемусе все же закончился тем, что Кнопф решился издать книгу «Беглец пересекает свои следы», но с одним условием: Сигрид Унсет должна написать предисловие, в котором убедительно аргументирует, почему эта книга так важна для американской публики. Что она и сделала позже с превеликим удовольствием.

Зазвенела капель, и лед почти уже оттаял на окнах Бьеркебека. Унсет наблюдала за парой дятлов, сновавших между ветвей березы. Вскоре она открыла окна, чтобы насладиться симфонией ручья. Унсет погружалась в свои книги о птицах и занималась цветами, которые пора было высаживать в открытый грунт. Всякий раз, когда она пыталась заставить себя приступить к роману о современной жизни, в центре ее внимания неизменно оказывались другие темы. Например, жития святых, о которых она находила все больше материалов. Но чаще всего писательница просто сидела и смотрела на картины и корешки книг. Или же наблюдала за большими пестрыми дятлами и суетливыми воробьями, открывала окно, чтобы спугнуть сороку. Тогда Уилла Кэсер с портрета перехватывала ее взгляд. Кнопф считал, что именно с ней у Унсет больше всего общего, именно он преподнес ей портрет, стоящий на письменном столе. Прочитав большинство ее книг, Сигрид Унсет пришла к выводу, что Уилла Кэсер — одна из крупнейших писательниц Америки, ничуть не хуже ее любимой датской писательницы Марии Брегендаль. Редко кому удалось так показать конфликт старой и новой Америк, как Кэсер. Но этой весной даже Кэсер не могла вдохновить Унсет и вызвать у нее желание писать.

Унсет больше не считала, что пишет хорошие книги. Она бросала в горящий камин лист за листом. Роман у нее, во всяком случае, никак не клеился. Она жаловалась, что ее все время что-то отвлекает: «Взяться за дело — это всегда самое сложное, как ты знаешь»[572]. Ей никак не удавалось преодолеть творческий кризис. Статьи выходили из-под ее пера одна за другой, но охота писать книги пропала.

Возможно, писательница подолгу рассматривала фотографию на стене слева. Неужели фотография лжет? Четверо детей, казалось, счастливы в Бьеркебеке. Они сидят на каменных ступеньках и улыбаются. Андерс, Гунхильд, Ханс и Эбба. Крепкие и веселые ребятишки из усадьбы в долине Гудбрандсдал. Впереди у них — счастливое будущее, подумал бы незнакомец, зашедший в этот богатый красивый дом. Но мать ощущала лишь пронзительную тревогу. За двоих младших, которых не было на фотографии, Моссе и Тронда, она переживала меньше. Тронд попал в хорошие руки — о нем заботилась Мэри в Брёттуме, а Моссе была под надежной опекой Матеи в соседнем доме. Андерс окончил военное училище, но ему так и не удалось поступить в Норвежский технический институт в Тронхейме. Он приобрел мотоцикл, еще раз доказав свою потребность в свободе, и теперь собирался получить инженерное образование в Англии. Там и его сводная сестра Гунхильд с семьей была бы поблизости.

Эти двое, Андерс и Гунхильд, оказались наиболее самостоятельными из детей, это следовало признать: они сами строили свою жизнь и держались подальше от религиозных исканий матери — в противоположность двум другим детям, Хансу и Эббе, которые всегда пользовались случаем побыть с ней, с удовольствием ходили в церковь и посещали мессы. Но как бы Унсет ни любила Эббу и как бы Эбба ни старалась угодить своей приемной матери, та не могла не понимать, что к тридцати годам падчерица так и не научилась жить самостоятельно. Маленькая девочка с лучезарной улыбкой не смогла привести свою жизнь в соответствие с тем, что, возможно, обещала фотография. Плутоватая улыбка Ханса казалась обманчивой; он любил играть разные роли, а у Эббы были иные недостатки, иной характер, порой даже казалось, что в ней соседствуют две разные личности. Как бы то ни было, но тревога за этих двоих детей, которым она дала католическое воспитание, никогда не покидала Сигрид Унсет. Ханс, похоже, так и не сможет окончить среднюю школу, несмотря на частные уроки лектора Эспа. Он постоянно опаздывал на занятия и отвечал на все замечания и упреки, вскидывая голову и произнося лишь одну фразу:

— Как это бездарно![573]

Чтобы избежать конфронтации с матерью, он держался подальше от ее комнат, не торопился прийти вовремя к обеду и ужину, за что ему часто доставалось от Матеи.

Жизнь Сварстада Унсет тоже не могла контролировать. Она знала, что и приемные дети, и ее сыновья иногда посещают его, что он часто приглашает их в дом в Нурстранне. Там жила вдова Волер, с которой у Сварстада были близкие отношения, настолько близкие, что у нее на стене висело ню в его исполнении. Элиза Волер принадлежала к дружескому кругу ныне покойного бывшего шурина Сварстада, Андерса Крогвига, и его жены и была доброй знакомой сестер бывшей жены Сварстада Рагны. В этом доме тепло принимали Эббу и Гунхильд. Кстати, Сварстад временами бывал очень общительным, но Сигрид Унсет обычно изображала своего бывшего мужа совершенно иначе.

Впрочем, иногда Унсет забывала о своей тяжкой участи. Например, когда она и Ингеборг Мёллер встречались в созданном ими в 1935 году «Клубе Золотого века». Ингеборг Мёллер была на пять лет старше и обладала талантом рассказчицы, который мог превзойти даже красноречие самой Сигрид Унсет. Ее дедушкой был историк П. А. Мунк, а отец — личностью, вдохновлявшей и Бьёрнсона, и Ибсена. И хотя Ингеборг Мёллер была антропософом и одной из самых активных последовательниц Рудольфа Штейнера в Норвегии, это не помешало их дружбе с католичкой Сигрид Унсет. Ингеборг Мёллер собирала скандинавские легенды о Богоматери, писала к ним комментарии и была увлечена кельтскими сказаниями. Вместе они основали «Клуб Золотого века», где по очереди играли роли то председателя, то участников. «Ах, хотелось бы мне оказаться мухой на стене, когда две ученые подруги вспоминают золотые времена», — вздохнул однажды юный член Союза писателей Йенс Бьёрнебу.

Они не только увлекались поэзией и чтением вслух, но и забавлялись, заказывая, например, оливковое масло и прочие экстравагантные товары для укрепления здоровья прямо из Франции. Но ни Ингеборг Мёллер, ни Хелена Фрёйсланн, которая тоже часто принимала участие в их совместных увеселениях, не могли заставить Сигрид Унсет встать на путь здорового образа жизни. Со всеми треволнениями и заботами по поводу Ханса она за ночь выкуривала больше сигарет и выпивала больше стаканов горячительного, чем мог вынести ее организм. Весна не способствовала ее хорошему самочувствию. Писательница была фактически на грани нервного срыва, когда согласилась отправиться в Монтебелло, на датский курорт. Она чувствовала себя не на высоте — физически и душевно. После ванн и массажа обнаружилось, что в течение очень долгого времени ее сковывало напряжение, которое и привело к серьезным проблемам. «Голова и шея просто опутаны нервными узлами», — написала она Матее. Между процедурами она подолгу спала. «Никогда не думала, что можно так много спать. Мне снится Моссе. <…> Хотела бы я знать, скучает ли Моссе по мне? — интересовалась она. — Я думаю, что вообще-то достаточно странно, что я лежу тут и позволяю за собой ухаживать, но, пожалуй, это действительно своевременно…»[574] Компанию ей составил Нильс Коллетт Фогт, тоже приехавший на курорт. «Мы гуляем вдвоем перед завтраком, — поделился Нильс Коллетт Фогт с Нини Ролл Анкер, — а Сигрид Унсет настолько популярна в Дании, что курорт осаждают толпы журналистов»[575].

Впрочем, отвлечься от отдыха было ей только на пользу. По крайней мере, это свидетельствовало о том, что она нужна там, в реальном мире. В 1935 году Союз писателей планировал отправить небольшую делегацию на съезд скандинавских писателей в Хельсинки, где она должна была сыграть ключевую роль. Сигрид Унсет не раздумывая прервала свое долгое пребывание в Монтебелло. Она перечитала карело-финский национальный эпос «Калевала», отдельные фрагменты которого знала наизусть.

Встреча писателей была призвана сыграть важную роль, а именно: обозначить стремление Финляндии стать частью скандинавской общности. Хотя страна в 1932 году подписала с Советским Союзом пакт о ненападении, отношения с большим коммунистическим соседом оставались напряженными. Газеты муссировали слухи о предстоящей войне, которая приобретала реальные очертания на фоне зловещих фигур Сталина, Гитлера и Муссолини. С удивлением Сигрид Унсет прочитала о том, с каким воодушевлением итальянская молодежь отправилась воевать в Эфиопию. И это — в ее Италии? А какая участь уготована Скандинавии? Она очень хотела встретиться с финско-шведским писателем Ярлом Хеммером, с которым переписывалась в течение долгих лет и который разделял ее озабоченность по поводу сложившейся ситуации.

В Хельсинки поехали многие ее хорошие друзья: Петер и Анна Эгге, Кристиан Эльстер, Арнульф Эверланн и даже Нини Ролл Анкер. Эта поездка взбодрила Сигрид Унсет, она жаждала праздника и общения с коллегами после «духовного голодания» в Монтебелло. По пути она заехала в Копенгаген и пополнила гардероб красивой шляпкой с загнутыми полями, украшенной цветами. Никто не сомневался в том, кто здесь был настоящей звездой, в том числе и представители финской прессы, постоянно окружавшие ее. «Ее чествовали, брали интервью, фотографировали и ухаживали за ней — словом, всячески пытались поднять ей настроение», — записала Нини Ролл Анкер в дневнике[576]. На прощальном вечере хозяева с восторгом приняли подарок от норвежской делегации: роскошное издание книги «Кристин, дочь Лавранса». Сигрид Унсет благодарила за пребывание и произнесла «великолепную речь, во время которой зал просто замер от восторга и восхищения»[577]. Кстати, она процитировала некоторые фрагменты из «Калевалы» — жемчужины карело-финского эпоса. Унсет рассказала, что впервые прочитала эти стихи в раннем детстве, будучи маленькой девочкой. Тогда они еще не были так известны, но для нее самой это стало памятным событием:

— Они полностью захватили меня. Волшебная музыка уникальных имен, чарующий и бурлящий <…> поток гипнотических повторений… Словно бурная многоводная река в разгар весеннего половодья, такое впечатление произвел на меня эпос «Калевала», монотонный и грандиозный, и им невозможно насытиться[578].

Этот поэтический шедевр она воспринимала так же, как и саму Финляндию, одновременно близкую и далекую. Для Сигрид Унсет эпос «Калевала» стоял в том же ряду, что и народные песни Грундтвига, и собрание сказок Асбьёрнсена и Му, к которым она питала интерес с ранней юности.

Перечитав «Калевалу», она вдохновилась и написала эссе о том, как висы, руны и эпические истории путешествуют во времени, в веках. И о том, что особость финского эпоса заключена и в Вяйнямёйнене, карело-финском мифическом герое, и в самом мифе о творении мира, где «главный герой, сын Ильматар, дочери воздуха, и основоположник финской культуры, погружается в море и предает свою судьбу на волю волн и ветра»[579].

— Я просто не знаю, как благодарить вас, — заключила свою речь Сигрид Унсет.

Побродив по Хельсинки, прогулявшись по городской площади с видом на залив, она перестала считать Стокгольм самым красивым городом Скандинавии. Его место в ее сердце заняла столица Финляндии. Именно здесь она отметила, как велика схожесть жителей Севера, привычных к холодным и темным зимам:

— Я помню, каково было идти в школу зимой поутру. Все финские дети испытали это, так же как и их норвежские, и шведские, и датские сверстники. <…> Я не сомневаюсь в том, что именно это обстоятельство и сделало из нас индивидуалистов, и, очевидно, неисправимых индивидуалистов. Никто не может чувствовать себя более одиноким, чем ребенок, который отправляется в школу темным зимним утром. Мы все прошли через это. Но благодаря этому мы все и научились у нашей северной природы любить весну и солнце, дневной свет и белые ночи[580].

Точнее и пронзительнее Унсет и не смогла бы выразиться: Финляндия не должна была чувствовать себя одинокой. Так дипломатично и метафорично на этой четвертой встрече скандинавских писателей она напомнила о культурной общности северных народов.

С точки зрения Нини Ролл Анкер, впервые за много лет Сигрид Унсет была в хорошем настроении и полна энергии. Они прогуливались, смеялись, покупали красивые вещи, как в старые добрые времена. Ее оптимизм и бодрость духа порадовали и шведского журналиста, которому она посоветовала следующий заголовок для статьи: «Сигрид Унсет не одобряет, когда женщины вторгаются на мужскую территорию. Слухи о том, что лауреат Нобелевской премии страдает от интервью, сильно преувеличены»[581].

Снова она развлекалась и забавлялась, провоцируя и журналистов, и шведских феминисток:

— Женщина может делать все то, что и мужчина, но мужчины не могут того, что могут женщины. Поэтому так досадно, да и, откровенно говоря, до слез обидно, что женщины тратят свои силы на то, что могут сделать мужчины, но оставляют несделанным то, что могут сделать только они сами.

— А разве сама Унсет не выполняет и мужскую, и женскую работу?

— Нет, это абсолютно исключено. Откровенно говоря, меня коробит даже мысль о том, что моим детям придется пройти через те же испытания, которые выпали на мою долю. Ведь мать не просто постоянно заботится и думает о своих детях. Дети — неотъемлемая часть ее бытия[582].

В Швеции в это время полным ходом организовывали детские сады. Эта идея категорически претила Сигрид Унсет, хотя сама она выросла под опекой нянек, а Ханса поместила в школу-интернат. Она сделала исключение только ради того, чтобы выкроить время для работы, но ее ужасала мысль о том, что ее собственным детям пришлось бы вырасти в детских садах. Она была уверена, что святой долг матери — находиться рядом с детьми, а перекладывать заботы о своих детях на чужие плечи — это ли не признак распада общества?

— Мир понесет невосполнимую потерю, — заявила она журналисту, который затем отметил: «Эти слова продиктованы мощным темпераментом писательницы». Но зря он пытался выведать о ее писательских планах:

— Вы можете задавать мне вопросы, но не получите ответа. Какой смысл делиться своими творческими планами?[583]

После встречи в Хельсинки она вернулась в Монтебелло, чтобы продолжить лечебные процедуры. На протяжении почти трех месяцев она позволяла ухаживать за собой. С большим удовольствием она роптала на сложности, с которыми было сопряжено лечение: «Я перешила на одежде все пуговицы и петли»[584]. А когда она велела Матее сохранять марки от всех ее писем и сложить «весь этот хлам в шкатулку, Вы знаете, в кабинете», Матея поняла, что фру Унсет возвращается к своей обычной властной манере общения.

После пребывания в Монтебелло ревматизм и нервные боли отступили, но в Бьеркебек она возвращалась неохотно. Она чувствовала, как и зачастую раньше, когда лето было в разгаре, что ей следует уехать, чтобы передохнуть от работы. В августе приехали и Сварстад, и Гунхильд, и остальные дети. Она испытала некоторое облегчение после того, как ей удалось пристроить Ханса в школу-интернат Хартманна в Аскере. Ее частые отлучки привели, однако, к тому, что в прессе начали циркулировать упорные слухи о ее отъезде из Лиллехаммера. В этом же месяце газета «Тиденс тейн» опубликовала большую статью «Переедет ли С. У. в Осло?» с подзаголовком «Ходят слухи, что она намерена покинуть Лиллехаммер»[585].

В статье, кроме прочего, утверждалось, что в Лиллехаммере она жила очень замкнуто и общалась в основном со своей близкой подругой Хеленой Фрёйсланн. Автор статьи высказывал предположение, что после возвращения домой из Дании Сигрид Унсет начнет паковать вещи. Многие газеты опубликовали статьи типа «Жизнь и труды в Бьеркебеке накануне отъезда в Осло». Одна из таких статей дошла до нее из бюро газетных вырезок и подлила масла в огонь — она вообще перестала доверять журналистам. Хотя по-настоящему ее волновали газетные статьи совершенно иного характера — тревожные сообщения из Германии.

В самый разгар лета приехала погостить Нини Ролл Анкер, воодушевленная приятным общением в Хельсинки. Сигрид Унсет ей очень обрадовалась. На этот раз подруга отметила, что Унсет еще глубже, чем раньше, погружена в мир книг, она буквально жила книгами: «Вообще-то, с тех пор как мы были детьми, она совсем не изменилась; ее мир — это книги»[586]. Но в отношениях с детьми что-то изменилось, считала Нини Ролл Анкер: складывалось такое впечатление, что Унсет дистанцировалась, отдалилась от реальности. Она избегала говорить со своими детьми о практических вещах. Она даже попросила подругу выведать у Андерса, куда и когда он собирается уехать. А увидев изумленное лицо Нини, объяснила, что не может говорить со своими мальчиками на подобные темы.

Между тем сообщения в норвежских и зарубежных газетах становились все тревожнее, Сигрид Унсет также получала вести из первых рук — от своих еврейских друзей о том, что происходит в Германии. После конференции в Лиллехаммере, посвященной преследованиям евреев в Германии, она пригласила двоих участников к себе домой, в Бьеркебек. Это были беженец из Германии и дочь писательницы Софии Ауберт Линдбек, которую она часто встречала в Союзе писателей.

Они подарили ей свою книгу с дарственной надписью. Под ней по-детски размашистая подпись Лисе Линдбек и убористая — Макса Ходанна. «Евреи возвращаются домой» — эту книгу они написали по следам поездки в Палестину в этом году. Они были довольно скандальной парой, поскольку состояли в гражданском браке и позволяли себе резкие выступления. Много раз во время выступлений они становились объектом нападок «Норвежского фронта»{79}, а на них самих повесили ярлык «еврейских большевиков». Лисе Линдбек, журналистка и писательница, придерживалась откровенно левых взглядов и стиля жизни, неприемлемого для Унсет: она колесила по бурлящей Европе с маленькой дочерью. А доктор Макс Ходанн, которого сам Гитлер заклеймил евреем и врагом, сексолог, бывший главный врач Берлина, был хорошо известен в Норвегии, потому что ратовал за сексуальное образование и искусственный контроль над рождаемостью. А именно это Сигрид Унсет ненавидела больше всего.

Тогда почему же Сигрид Унсет пригласила эту неортодоксальную пару к себе домой? А потому, что она считала: Германии следует дать отпор. Для нее это теперь была задача номер один. И пусть ее взгляды несовместимы с идеями Макса Ходанна, наставника Карла Эванга, но он стал одной из самых первых жертв Гитлера — и для нее это оказалось решающим фактором. Доктора Ходанна сняли с должности и отправили в концентрационный лагерь за то, что в нем текла четвертушка еврейской крови. Затем, став беженцем, он встретил журналистку Лисе Линдбек, в то время находившуюся в Женеве. Вместе они отправились в Палестину, чтобы на месте разобраться, есть ли там какие-нибудь перспективы для евреев. И вот они написали книгу «Евреи возвращаются домой». Экспансионистские устремления Германии угрожали судьбе не только немецких евреев, но и евреев в других странах. Линдбек и Ходанн в своих репортажах упоминали о конфликтах с арабским населением и описывали грандиозный проект по переселению, вызванный беспрецедентным общеевропейским кризисом. Из самых разных уголков земли евреи устремились в Палестину.

Сигрид Унсет сильно тревожили идеи расовой гигиены, которые приобретали экстремистскую форму. Она внимала двум красноречивым гостям, особенно юной темноволосой женщине, которая так же легко переходила на датский, как и сама Унсет. У Лисе Линдбек отец был датчанин, а ее мать Софию Ауберт Унсет часто встречала в гостях у Нини Ролл Анкер. Лисе рассказывала о том, как горел Рейхстаг, она видела пожар своими глазами и напоследок поделилась своими впечатлениями о преследованиях. О мужчинах в униформе СС, которые третировали юных девиц, осмелившихся вступить в близкие отношения с евреями, о том, какие таблички им приходилось на себя надевать: «Я — бесстыжая женщина, отдалась еврею». А возлюбленных этих несчастных женщин бросали в концентрационные лагеря с плакатом: «Я — еврейская свинья, посягнул на арийскую женщину»[587].

— Скоро немцы оккупируют наши столицы, но ни норвежцы, ни датчане никак не реагируют, не говоря уже о шведах, — заявила Лисе Линдбек, энергично тряхнув густой копной темных волос.

Молодая пара собиралась отправиться на новый фронт — в Испанию, на борьбу с фашизмом.

Датская речь Лисе Линдбек отозвалась в сердце Сигрид Унсет страхом и трепетом: а что если немцы действительно уже на подходе, — конечно, вообще-то в это трудно поверить, но нынче все может случиться, даже самое неправдоподобное. А ведь основная ее читательская аудитория находится именно в Германии. И что ей нужно предпринять, чтобы заставить своих читателей пробудиться и прозреть? Между прочим, по мнению норвежской прессы, репутация Сигрид Унсет в Германии пошатнулась и произошло это потому, что ее книги отныне считали чересчур католическими. Это не могло не раздражать ее, и ей хотелось напрямую обратиться к своей немецкой публике. Но в не меньшей степени ее раздражал норвежец по имени Кнут Гамсун и позиция, которую он занял в отношении Германии. Речь шла о деле Осецкого.

Немецкий писатель и пацифист Карл фон Осецкий был впервые арестован уже по окончании Первой мировой войны за критику прусской военщины, а в день, когда горел Рейхстаг, его снова арестовали и бросили в концлагерь. Сейчас его кандидатура была выдвинута на Нобелевскую премию мира. В октябре 1935 года Кнут Гамсун в газетах «Афтенпостен» и «Тиденс тейн» в пух и прах раскритиковал Осецкого за то, что тот хотел отдать Германию на милость Франции и Англии. Человек, жаждущий краха собственной страны, недостоин Нобелевской премии мира, считал Гамсун. Нурдаль Григ отозвался всего лишь одной фразой, пристыдив Гамсуна: «Видимо, мы никогда не сможем этого забыть — прославленная мировая знаменитость задает вопрос, на который узник в тюремной робе не сможет ответить».

А другая мировая знаменитость из Союза писателей Норвегии оказалась на одной линии огня со своим прежним «недругом» Нурдалем Григом. Унсет бы и сама не смогла ответить Гамсуну лучше, чем это сделал Григ. В ней вспыхнула давняя жажда битвы — она готова была скрестить мечи с теми из собратьев по перу, кто не разделяет ее позицию. Многие писатели, которые сначала продолжали публиковаться на прибыльном немецком рынке и даже открыто защищали Германию, как, например, ее собратья по перу Улав Дун и Петер Эгге, подписались под воззванием в поддержку Осецкого в середине декабря 1935 года[588]. Немалую роль в этой ситуации сыграл, конечно, бесспорный авторитет Сигрид Унсет, все обиды и конфликты были забыты или, по крайней мере, до поры до времени отложены, и ведущие писатели объединились под воззванием, направленным против Кнута Гамсуна: «Мы сожалеем, что Гамсун счел уместным выступить против одинокого безответного узника и тем самым оказал услугу тоталитарной политической системе, которая вынудила собратьев Гамсуна по перу, лучших немецких писателей, эмигрировать, или, точнее говоря, стать изгнанниками»[589]{80}.

Сигрид Унсет никак не могла смириться: мир не должен считать, что все норвежские писатели разделяют прогерманскую позицию Гамсуна. Но воззвание привело к драматическим последствиям. Писатель Эйвинд Меле считал, что если три члена правления Союза писателей — а именно Сигрид Унсет, Кристиан Эльстер и Пауль Йесдал — подписали воззвание, то эту акцию следует толковать как политическую инициативу Союза писателей. Три члена правления заявили о готовности уйти в отставку и потребовали провести перевыборы. Позицию Сигрид Унсет поддержало большинство.

Если вначале Союз писателей был своего рода элитарным клубом, то теперь обрел огромное влияние и авторитет. Из-за возникших в 1930-е годы серьезных разногласий Союзу понадобился новый глава. Нини Ролл Анкер и Сигрид Унсет попытались убедить Сигурда Кристиансена занять этот пост. Сигрид Унсет даже посетила его в Драммене, но напрасно: Кристиансен продолжал днем работать на почте, а вечерами писать. Когда затем Петер Эгге в свои шестьдесят шесть лет с неохотой занял этот пост во второй раз, он обратил внимание на проблемы Союза. Политические распри и чрезмерный индивидуализм развели писателей по разные стороны баррикад. Эгге не смог проработать дольше года и считал, что Союзу писателей нужен волевой и авторитетный председатель, чтобы положить конец политическим конфликтам. Он написал письма каждому члену Союза писателей, убеждая, что именно Сигрид Унсет следует выбрать главой. И на ежегодной встрече в декабре 1935 года она получила 33 голоса[590].

— Это еще один гвоздь в мой гроб, но так уж и быть, — пожаловалась она Нини Ролл Анкер. Ей пришлось смириться с выбором своих коллег. К тому же один из писателей сказал ей, что она будет первым настоящим мужчиной на этом посту за долгое время[591].

После встречи в Союзе писателей отмечали Рождество. За столом собрались многие из тех, кто искренне хотел бы выпить за здоровье Сигрид Унсет. Немало было среди них и тех, кто впоследствии на протяжении долгих лет пожинал плоды ее трудов. Она всегда уделяла особое внимание условиям жизни писателей: выступала за создание фонда материальной поддержки писателей, отстаивала законы о стипендиях, ратовала за приобретение книг библиотеками, за освобождение от уплаты налогов с иностранных гонораров, требовала более весомых отчислений от Государственного радиовещания. Кроме того, она и сама часто жертвовала как небольшие, так и довольно солидные суммы на поддержку писателей, причем делала это анонимно.

Участвуя во всех делах Союза писателей, Сигрид Унсет неизменно старалась соблюдать принцип справедливости. Никто, кроме нее, не мог так явно продемонстрировать, что ей, например, не нравится какая-то ситуация или отдельные личности, но когда речь заходила о писательских делах, личные эмоции отходили на второй план. Сигрид Унсет хранила верность Союзу писателей на протяжении без малого тридцати лет. Она была верна и своему издательству, своему «сэру Вильяму» и своему «дядюшке Мёллеру». Она отклоняла другие заманчивые предложения от издательств и оставалась с «Аскехаугом» и Вильямом Нюгором. Эта верность роднила ее с писателями, которые поддерживали ее: с Нильсом Коллеттом Фогтом и Кристианом Эльстером. Хотя кое-кому Сигрид Унсет и могла показаться угрюмой и высокомерной, заняв пост председателя Союза писателей, она обзавелась множеством новых друзей.

Она безоговорочно разделяла идею общескандинавского сотрудничества писателей. С самого начала на новом посту она отстаивала принцип унификации стандартов и считала, что во всех скандинавских странах должны уважать права писателей и соблюдать их материальные интересы. Многие ее шведские, датские или финские коллеги, которые встречались с ней по этому или другому поводу, замечали, как она буквально светилась от счастья, когда рассказывала о сыне Андерсе, который находился в Англии, чтобы получить техническое образование.

Тогда никто и не сомневался в том, что старший сын станет для нее опорой и самой большой радостью в жизни. И все же жизнь ее была омрачена, на лице ее внезапно появлялась грусть и тревога, тогда она извинялась и спешила уехать домой: она не очень любила находиться вдалеке от Моссе. О своем младшем сыне она рассказывала не слишком охотно. Ее коллега — шведская писательница Алиса Лютткенс — сразу же отметила, что Сигрид Унсет мало того что дистанцируется от людей, но «глаза ее полны печали и тоски»[592]. Позже они будут с радостью проводить время вместе, ехидничать и перемывать косточки общим знакомым. «Но откуда взялась эта вечная печаль, эта тоска, — удивлялась Алиса Лютткенс, — у нее, такой преуспевающей и именитой писательницы? Все ее существо пронизано грустью, и этот тихий голос, и тяжелый, обращенный внутрь взгляд».

В тягостной тишине, окутанная облаком сигаретного дыма, она могла внезапно спросить:

— А что вы думаете о Гитлере?

Алисе Лютткенс она объясняла, что просто немцы чересчур кроткие и сентиментальные и им нужна униформа, чтобы держать себя в тонусе, так же как омару нужен его панцирь.

— Это относится ко всем немцам? — поинтересовалась Алиса Лютткенс.

— К евреям это не относится, — ответила Сигрид Унсет[593].

Когда выяснилось, что они не только придерживаются единой точки зрения на немцев, но что у Алисы Лютткенс мать тоже родом из Дании, Сигрид Унсет молниеносно спросила:

— Она, конечно, женщина с замашками дивы?

Они заговорили о своих изнеженных матерях-датчанках. И в глазах Сигрид Унсет, всегда таких печальных, вспыхнул огонек. Юмор и ирония всегда сквозили и в ее прозе. Позже шведская писательница призналась, что ей многое стало понятно, когда она прочитала «Одиннадцать лет», о том, как маленькая Сигрид страдала от «несправедливостей со стороны матери и разочарований своего детства»[594].

А Ханс по-прежнему находился в школе-интернате Хартманна в Аскере. По воскресеньям Нини Ролл Анкер забирала его в Лиллехауген. И все же матери было трудно поверить в то, что шестнадцатилетний юноша окончательно встал на путь исправления. Прошло немало времени с тех пор, как Сигрид Унсет позволяла ему переубеждать себя, при этом лицо его выражало смирение и участие. А встречались они теперь довольно редко. Но время шло, и появлялись новые проблемы. И не только ситуация в Европе тяготила ее.

После пары небольших стычек она снова бросилась к пишущей машинке, словно у нее зудели кончики пальцев. Она назвала статью «Богохульство», но, в отличие от Арнульфа Эверланна, богохульством она считала современный спиритизм и другие предосудительные варианты христианства. Сигрид Унсет считала наивным, материалистичным и обывательским стремление принимать желаемое за действительное. В центре ее внимания оказались книги профессора Уле Халлесбю о христианском учении и морали. «Что имеет в виду Халлесбю под „просветленным состоянием?“ — вопрошала она. И относится ли эта теория, например, к животным: — Могут ли тигры стать настолько просветленными, что они перестанут быть тиграми? <…> Станут ли мои почти домашние синицы по-прежнему пожирать тлю, а мой приятель вертишейка — муравьев? И вообще, может ли случиться так, что тля и другие вошки станут настолько просветленными, что будут не досаждать нам, а лишь забавлять нас?» И все же, писала она, если бы ей пришлось выбирать между спиритизмом и Халлесбю, она бы выбрала последнего. Она считала спиритическую теорию и откровения о том, что все умершие продолжают жить, просто невыносимыми. «Сейчас, конечно, нет никаких веских аргументов против истинности спиритизма, но мысль о том, что мы можем жить после смерти, просто кощунственна», — признавалась она, хотя и не отрицала своего сверхъестественного опыта.

Самой Сигрид Унсет доводилось видеть духа-двойника и сталкиваться с необъяснимыми явлениями, но она отвергала спиритизм как религиозную идею. «Когда спиритизм провозглашает, что готов „реабилитировать христианство“, — это богохульство. <…> Бог становится всего лишь эдаким рогом изобилия, украшающим сверху слоеный пирог из небесных сфер»[595]. Она считала, что современная охота за альтернативной верой часто бывает поверхностной, как, например, популярная «Оксфордская группа»{81}. Ее поражал наивный оптимизм этого движения, и, наверное, особенно ее расстраивало то, с каким энтузиазмом Рональд Фанген утверждал, что благодаря благочестию и доброте можно изменить мир. Когда сторонницу спиритизма фру Кёбер арестовали, Сигрид Унсет с ироничной улыбкой заявила Нини Ролл Анкер: как жаль, что моя статья в «Самтиден» привела к подобному исходу. Впрочем, и сама Нини Ролл Анкер позволила в своем дневнике не менее ехидный комментарий, когда цитировала «кроткую Унсет».

Мировоззренческие дебаты 1930-х годов казались Сигрид Унсет лишь пустяковыми стычками. Ее удивляло то, что лишь немногих тревожили гораздо более драматические события и перспективы. Что касается идеологических конфликтов, то они разворачивались на более серьезном уровне, но и эти разногласия со стороны могли показаться просто столкновением двух писателей, имеющих мировую славу, самых читаемых и самых востребованных, — Унсет и Гамсуна. При каждом удобном случае она атаковала сторонника нацистской идеологии. Гамсун открыто поддержал Видкуна Квислинга. Его воззвание не просто было опубликовано на первой полосе газеты «Фритт фолк»[596], но его озвучивали из машин, оснащенных громкоговорителями: «Было бы у меня десять голосов, он бы получил их. Именно сейчас нам жизненно необходимы его твердый характер и несгибаемая воля. Кнут Гамсун»[597].

Насколько Унсет ненавидела Германию, настолько Кнут Гамсун презирал Англию. Гамсун отрицал все британское: индустриализацию, демократию, либерализм и утверждал, что всю жизнь придерживался антибританских взглядов. Антигерманская позиция Унсет имела долгую предысторию: мать-датчанка рассказывала ей, как она еще в детстве прикладывала ухо к земле, чтобы услышать грохот немецких пушек у Дюббеля. Германия ассоциировалась у писательницы с экстремальной формой индустриализма, ведь Унсет долгие годы проработала секретарем как раз в немецкой фирме. Позже ненависть получала подпитку с разных сторон. Например, ей не нравились немецкие католические священники. И она постоянно публично критиковала Лютера. Гамсун высоко ценил культурное наследие Германии, Сигрид Унсет любила все англосаксонское и боготворила английскую литературу, начиная с легенд о рыцарях Круглого стола.

«Нашунал самлинг» опубликовала статью под заголовком «Трагедия Сигрид Унсет. Как оборотистые евреи-марксисты и большевики от культуры манипулируют ее католической верой». В статье, кстати, утверждалось, что если оглянуться на ее творчество, то становится понятно: по большей части Унсет тяготеет к изображению героев, страдающих от внутреннего разлада и упадочнических настроений. В этот разряд зачислили даже Эрленда. Она уже не может создать ничего поистине нового, она измотана и подавлена, она нуждается в опеке. Поэтому ее «предательство» заключается в том, что марксисты успешно манипулируют ею, апеллируя к ее католическому вероисповеданию. Статья заканчивалась фразой: «Бедняжка Сигрид Унсет!»[598]

Союз писателей раскололся на два непримиримых лагеря — на тех, кто по-прежнему поддерживал связи с Германией, и тех, кто разорвал контакты. Первых Сигрид Унсет презирала. Презрение распространялось и на бывшую соперницу Барбру Ринг. В письме к Андерсу она язвительно описывала, как ее конкурентка, которая старше ее и не столь удачлива, пытается ухватиться за свой последний шанс: «Барбру почитали в Германии как самую великую и истинно норвежскую писательницу, а теперь она с восторгом и триумфом марширует в рядах гитлерюгенда»[599].

Сама Сигрид Унсет постоянно получала извещения о том, что с ее книгами в Германии дела обстоят все хуже и хуже. Ее немецкий переводчик в письмах Му объяснял, что ситуация осложнилась, а протест против «die Königin des Bergs»{82} продиктован тем, что «ее идеи диссонируют с идеями, популярными в сегодняшней Германии»[600]. С 1933 года она попала в черный список, книги Сигрид Унсет были запрещены в Германии. Что ж, она осталась вполне довольна этим обстоятельством, хотя для нее это был весьма ощутимый финансовый удар.

Два радостных события свершились в ее жизни. Писательница всегда воспевала любовь, и любовь напомнила о себе. Между Матеей и водителем, Фредриком Бё, которого фру Унсет постоянно вызывала, возникло нечто большее, чем просто симпатия. Вряд ли ясновидящая Сигрид Унсет этого не заметила, даже несмотря на то, что они всячески скрывали свои чувства. Матея стала более добросердечной и работала еще усерднее, и фру Унсет согласилась, когда та предложила нанять сестру Фредрика Бё, если им понадобится еще одна домработница. Так Сигрид Бё попала в Бьеркебек; ее юность и энергия заряжали оптимизмом весь дом, включая и «светелку» хозяйки. Пока Матея хранила верность Моссе, Унсет поощряла это тайное обручение.

Другое событие относилось непосредственно к семье Сигрид Унсет и несказанно обрадовало ее: Андерс, ее любимец, который всегда будил в ней самые теплые чувства, нашел себе невесту, которая сразу пришлась ей по нраву. Гунвор была не просто юная красавица, но держалась спокойно и с достоинством. Ее ничуть не смутило то обстоятельство, что мать ее избранника — писательница с мировым именем. Когда она впервые приехала в Бьеркебек, она уделяла больше внимания собакам, чем этой обаятельной женщине, которая, как планировал Андерс, должна была стать ее свекровью. Фотография запечатлела улыбающуюся Сигрид Унсет, еще шире улыбающегося Андерса и Гунвор, поглаживающую одну из собак. Возможно, Андерс заранее посоветовал Гунвор, как лучше себя вести: его мать терпеть не может людей, которые стараются ей понравиться, льстят, поддакивают или втираются в доверие. Гунвор немедленно угодила в короткий список избранников и избранниц, которым Унсет привозила эксклюзивные подарки из заграничных поездок. Письма, которые она писала будущей невестке, были выдержаны в непривычно теплой и доверительной манере.

Правда, когда речь шла о Хансе, все было не так радужно. Он не подчинялся дисциплине даже в специальной школе в Аскере. Сигрид Унсет изливала свою душу в письмах к Андерсу в Англию: «После моего последнего письма к тебе с Хансом произошла катастрофа — Хартманн грозился отказаться от него и советовал показать неврологу». Она признавалась, что и сама подумывала — без помощи психолога не обойтись, но боялась только усугубить его проблемы. Ей не хотелось, чтобы на него повесили ярлык недоумка. Но сейчас школа оказывала на нее давление — Ханса следует показать «неврологу, которого считают лучшим в Осло». Диагноз оказался неутешительным. Возможно, болезнь и была причиной всех неприятностей, в которые попадал Ханс, — и сын постоянно нуждался во внимании и поддержке. Сигрид Унсет откровенничала в письмах к старшему сыну: «Его физическое здоровье оставляет желать лучшего, ему велели следить за желудком, почаще бывать на воздухе, выровнять осанку, тренировать мышцы — конечно, мы и сами все это видели, но не могли заставить мальчика что-то предпринять»[601].

Из этих писем явствует, что Ханс сопротивлялся, когда ему проводили все эти «забавные и несерьезные тесты на интеллектуальную состоятельность». Он, например, шокировал невропатолога тем, что использовал в своей речи массу иностранных слов. Должно быть, в кабинете врача разворачивалась самая настоящая словесная баталия, которая наверняка напоминала Сигрид Унсет о том, что многие черты мальчиком унаследованы, причем не только со стороны отца. Она запечатала конверт в надежде, что эти сложности носят возрастной характер и со временем с ними удастся справиться. Вопреки своим принципам, она все же поделилась этими проблемами со старшим сыном, что, собственно говоря, свидетельствовало о ее недостаточной лояльности по отношению к младшему. Более того, она просила скрывать эту ситуацию от отца: «Только не проболтайся, если будешь писать отцу, — я ему ничего не рассказывала»[602].

Между тем она как глава своей большой католической «семьи» следила за воспитанием крестницы — Суннивы. Ее волновали разные мелочи, например то, что девочка никак не могла расстаться с вредной привычкой — сосать большой палец. Унсет послала ей куклу и всячески уговаривала покончить с этими глупостями, но когда узнала, что подарок не возымел действия, не на шутку разгневалась. В полном согласии со своими строгими взглядами на спартанское воспитание детей Сигрид Унсет отправила матери Суннивы письмо, в котором требовала, чтобы куклу заперли в шкафу, пока девочка «не перестанет заниматься этой чепухой». В конце письма она передавала приветы крестной дочери: «Поверь, я желаю тебе только добра, но и ты должна научиться держать слово, иначе никто не будет тебе верить»[603].

Суннива позже признается, что мало кому удастся построить свою жизнь в соответствии с идеалами Сигрид Унсет. Да и ее отцу, старому другу Сигрид Унсет Йосте аф Гейерстаму, не удалось оправдать ее ожиданий. В письмах к Андерсу Унсет не могла удержаться от снисходительных усмешек в адрес старого друга. «До чего же он ленив» и «когда-то он славился своими черно-белыми полотнами, а сейчас его картины просто из рук вон плохи»[604]. Она иронизировала над ним еще и потому, что однажды он прислал ей корзину цветов, но по каким-то причинам не оплатил доставку. Ее язвительность порой не щадила никого — ни друзей, ни детей.

Но вот другому старому другу понадобилась срочная помощь и поддержка.

В экстремальных ситуациях Сигрид Унсет всегда спешила на помощь к своим друзьям и особенно коллегам. Нильс Коллетт Фогт серьезно заболел, одна нога у него была парализована, он слег в больницу в Стокгольме. Не медля ни секунды, она помчалась к нему за счет Союза писателей. Навестив его, она поняла всю серьезность положения и позаботилась о том, чтобы его перевезли в Норвегию, и также оплатила этот переезд из бюджета Союза писателей. Его поместили в больницу Красного Креста в Лиллехаммере. Они оба понимали, что дни его сочтены. Там, в Лиллехаммере, она хотела проводить его в последний путь. Цветы и еда из Бьеркебека постоянно доставлялись к нему в палату. Однажды она прислала ему шесть жареных куропаток, после того как он признался, что это его любимая еда. Он сам сообщил об этом Нини Ролл Анкер. «А еще мы говорим о книгах и о людях — я возбужденно, она уравновешенно, с ясной головой и пронзительным взглядом. Мы никогда не говорим о религии, хотя она, конечно, любит подчеркнуть, что она католичка. <…> Можно подумать, что ее религиозные убеждения продиктованы вполне рациональными соображениями. Смешно сказать, но меня волнует ее финансовое положение. Она наверняка тратит денег больше, чем может себе позволить…»[605]

Наконец-то она закончила «Верную жену». В этом романе она откровенно высмеивает вдохновленных Ибсеном «освобожденных» матерей, которым некогда готовить вкусную еду, а также мужчин, которые под влиянием идей того же Ибсена и Бьёрнсона устремлялись в лоно государственной церкви, когда им это было выгодно, и в то же время носились со своим свободомыслием. Она критикует и тех, кто считает «верность» по отношению к своим близким «понятием растяжимым». Она язвительно клеймит норвежский вариант национал-социализма в образе Асмунда Нургора — одного из второстепенных персонажей, в то время как брат Сигурд отстаивает иные — христианские, католические ценности[606]. Сигурд Хель в рецензии, вполне доброжелательной, отмечал: судя по заголовку, можно подумать, что действие романа происходит в Средневековье. И как всегда, повествовательная манера Сигрид Унсет отмечена «глубиной и рефлексивностью»[607].

Все это время она отдавала себе отчет в том, что ее уже не так занимают эти вымышленные персонажи да и весь роман в целом, как бывало раньше, когда она находилась в своей лучшей писательской форме. Ей казалось, будто она все время бродит по знакомому ландшафту идей и живописных сцен. Идею романа она почерпнула из повседневности, а главная героиня Натали возвышалась над прозой жизни, как и Ида Элизабет. Религиозная тема не была главенствующей, как в «Гимнадении», где герой романа Пауль переходит в католичество. Но и в «Иде Элизабет», и в «Верной жене» она подчеркивала: важно не изменить своему мировоззрению, несмотря на динамичную и расплывчатую современность. В обоих этих романах она протестует, хотя и косвенно, против той поверхностности, которая составляет основу разных версий современной эротической романтики, против так называемой эмансипации. Она также выступает против современного тоталитарного мышления, и против теорий «социальной гигиены», и против национал-социализма, в то время как большинство предпочитало и вовсе не затрагивать эти темы. Правда, при этом она испытывала долготерпение своих читателей, от которых требовалось преодолеть массу страниц с описанием будничной жизни. У благосклонного читателя могли возникнуть ассоциации с «Германом и Доротеей» Гёте[608], но и это был скорее почтительный кивок в сторону классика. И все же достичь уровня продаж книги «Одиннадцать лет», которая по-прежнему охотно раскупалась, этому роману о современной жизни так и не удалось.

Написав два последних романа о современности, она вдруг обнаружила, что уже не испытывает той радости и азарта от самого процесса творчества, как раньше. Возможно, дело именно в самой современности, и если она вновь окунется в историю, то к ней вернутся прежнее вдохновение и поэтическая мощь? Она жаловалась Андерсу, что работа у нее спорится не так, как раньше. Может, ей следует перенять модель Петера Эгге, шутила она, который пишет через два дня на третий? Но, к сожалению, у нее, в отличие от Петера Эгге, нет жены, которая могла бы заботиться о семье и держать оборону[609]. «Я проболела весь год и не в состоянии была делать ничего, только работала над книгой», — написала она Астри аф Гейерстам. Впрочем, она немного лукавила: ведь в качестве главы Союза писателей ей пришлось 13 или 14 раз съездить в Осло и один раз в Стокгольм.

Проблемы со здоровьем стали очевиднее и донимали ее все больше: «У меня жуткие боли, врач говорит, что это из-за сбоя вегето-сосудистой системы, из-за переутомления, и кровь сочится из кожи без видимых причин, это ужасно и очень неприятно»[610]. Однако она не изменяла прежнему стилю жизни. В газетах она часто мелькала в рекламе одного из своих главных стимуляторов — сигарет. Под заголовком «Женщины нашего времени о „Тидеманне“»{83} изображалась Сигрид Унсет, которая с наслаждением затягивалась сигаретой, сидя за письменным столом. К рекламе прилагалась цитата: «„Медина“ — незаменимая помощь в работе. Сигрид Унсет». На встречах руководства Союза писателей она больше курила, чем говорила. Нини Ролл Анкер переживала: пребывание на курорте Монтебелло помогло, но лишь ненадолго, теперь Унсет снова выглядела больной и измученной, и подруга опасалась очередного нервного срыва.

Унсет приняла решение: ей следует уехать. Сейчас весна, и она совершит путешествие на Британские острова. Сначала в Эдинбург, а потом на поезде через всю Шотландию. Она отсутствовала два месяца и даже неделю гостила у своей приемной дочери Гунхильд в Ньюкасле. Она воодушевилась и в письмах домой отмечала, что Эдинбург — один из красивейших городов, какие ей доводилось видеть в Европе, со старинным замком, возвышающимся на скале. Древние серые каменные дома, «деревушки ютятся между грядами холмов, низины превращены в парки». И хотя все вокруг казалось серым и закопченным, здания из натурального камня окружены деревьями в убранстве «пышной весенней листвы, „золотым дождем“{84} и боярышником».

Унсет отправилась дальше, в Абердин с белыми гранитными домами, в Инвернесс с домами из красного песчаника. «Тут такая красота», — написала она Матее[611]. Здесь Унсет вновь обратилась к своему генеалогическому древу: от прадедовой муфты на родине Петтера Дасса нити вели в Шотландию, именно эти края покинули ее предки, прежде чем осесть в Северной Норвегии. Все это очень вдохновило ее — неужели на подходе новый исторический роман?

Путь ее пролегал через Оркнейские острова. Там все было иначе, не так, как она себе представляла: низкие бурые холмы, поросшие вереском, широкие поля и луга, разделенные каменными оградами. Поскольку она не хотела лететь, дорога домой на поезде и корабле заняла чуть больше недели. Писательница ничего не имела против этого.

Унсет вернулась в Лиллехаммер. В этот год выдался на редкость холодный июнь. Лето заставляло себя ждать, в комнатах царил холод, она еще ходила в шерстяном платье и куталась в шаль, когда приблизился Иванов день{85}. У писательницы было настолько отвратительное настроение, что, когда Барри, пес Хелены Фрёйсланн, напал на Нери, да так, что бедную собаку пришлось усыпить, Унсет донесла на свою давнюю подругу и добрую соседку в полицию. Чуть позже, впрочем, хорошее и даже праздничное настроение вернулось. Когда в середине лета праздновали 75-летний юбилей Сандвига, писательница выступила по радио для Америки. «Надеемся, что наши соотечественники, норвежские американцы, слушают наш отчет о празднествах за утренним кофе».

Не раз ездила Унсет и в Осло, чтобы принять участие в торжествах. Ей, кроме всего прочего, предстояло произнести речь в честь обожаемой актрисы Юханны Дюбвад, которая готовилась отметить юбилей. «Я возьму девочек с собой», — сказала она, будучи в гостях у сестры, и привезла им новые бархатные платья от Молстада. Она даже потащила ошеломленных племянниц Шарлотту и Сигрид с собой на сцену, чтобы поприветствовать знаменитую фру Дюбвад.

— Помнит ли юбилярша длинноногую девчонку, которая всегда болталась у служебного входа в Национальный театр?

— Ах, так это были вы, — сказала фру Дюбвад[612].

И, как обычно, на этом дело не закончилось. В письме к Андерсу она делилась своими впечатлениями о празднике: «За столом находился также Франсис Бюлль. Мы оба готовились произнести речь, так что обменивались иногда любезностями, но большую часть времени мы просидели, уткнувшись в свои листочки. <…> Он милый и очаровательный — and all that{86} — и все-таки он всегда немного меня утомляет». Не удостоился милости и Гарри Фетт, сидевший по другую сторону от нее, от него она «всегда быстро уставала». Все это показалось ей «отвратительно скучным», наверное, по той причине, что юбилей отмечался в воскресенье и крепких напитков не подавали. «Ни одного стакана виски с содовой, — жаловалась она. — Шампанское лилось рекой, но я не переношу шампанского, и для меня этот юбилей стал самым настоящим торжеством сухого закона»[613].

На позднюю осень намечалась очередная встреча скандинавских писателей. В этот раз в старом добром Копенгагене. Даже ноябрь не стал помехой — Унсет была счастлива, что вновь увидит любимый город и любимых друзей. Она очень хотела встретить Марию Брегендаль, писательницу, творчеством которой восхищалась. Как и она сама, Мария тяготела к психологизму, когда писала о датской крестьянской культуре. «Ваши книги как розы посреди поля, — писала ей Сигрид Унсет, — сейчас так мало книг, вдохновленных жизнью, и Вы очень выделяетесь среди других писателей»[614]. Она порекомендовала датскую писательницу и Кнопфу, и Американскому книжному клубу в качестве «книги месяца».

Хотя она, как правило, не давала аудиенций журналистам, ей пришлось смириться с несколькими крупными публикациями. Несмотря ни на что, она все же встречалась с писательской братией. Вице-президент Союза писателей Дании Кнуд Брун-Расмуссен написал, что она, несомненно, некоронованная королева Норвегии. И вот в каком плане: «Как можно с ней сблизиться, если она сама не перейдет на обычный непринужденный тон? Ведь нельзя же сказать „Добрый день, добрый день“ памятнику. Нельзя подсесть к башне. И кто посмеет предложить сигарету горной вершине? Тут уж ничего не попишешь, бессмысленно прикидываться, будто она и все, кто ее встречает на своем пути, одинаковые величины»[615]. Однако с Марией Брегендаль Сигрид Унсет нашла общий язык и даже была приглашена к ней домой в Амагер, прежде чем вернуться обратно в Бьеркебек.

До Рождества Унсет работала над норвежским изданием своей книги о святых. Работа продвигалась медленно, и об этом она тоже писала своему сыну в Англию. Третий год подряд он вынужден был отмечать Рождество вдалеке от дома. Моссе часто болела, временами ужасно капризничала, но по-прежнему радовала материнское сердце. Ханс окончил школу Хартманна в Аскере и наконец сдал экзамен за среднюю школу, а потом поступил в гимназию в Лиллехаммере. И все же она по-прежнему переживала за судьбу младшего сына.

В декабре в семье Гейерстамов приключилось несчастье: сын Сванте, который был чуть моложе Андерса, утонул. Унсет глубоко сочувствовала Астри и написала ей, в частности: «Даже не знаю, как тебя утешить. Когда у матери отнимают взрослого сына, да еще так внезапно <…> никто не сможет понять и разделить эту скорбь, если не испытал подобного сам». Но даже в такой трагической ситуации она не удержалась от неуместного и бестактного комментария: «Да еще и Сванте — единственный из детей, кто, казалось, имел хоть какую-то хватку!» Далее последовало колкое замечание в адрес Пелле, который только и делает, что торчит дома и «бездельничает»[616].

Что же заставляло ее пренебрегать здравым смыслом, когда она позволяла себе такие резкие суждения в адрес ближайших друзей и родных? Разве она не понимала, какие чувства испытывают Астри или Андерс, когда она так жестко делит сыновей — своих и чужих — на плохих и хороших? Не говоря уже о том, что, с ее точки зрения, ни Пелле, ни Ханс не выдерживали никакой критики. Может быть, она просто не сдержалась, потому что устала или выпила лишнего, и позволила себе бестактность? В таком случае почему она отослала письмо? Ведь многие подобные послания оканчивали свою жизнь в камине.

Нередко те, кого Сигрид Унсет брала под свое крыло, становились жертвой ее жестокосердия. Например, когда крестной дочери Сунниве исполнилось девять лет и она готовилась к обряду первого причастия, «тетя Сигрид» заявила, что ее следует оградить от протестантского влияния, так что пусть она поселится в Бьеркебеке, пока не получит образование. Суннива плакала и умоляла оставить ее дома, но родители настаивали — они согласились с крестной матерью.

Однако на сей раз девочка увидела в «тете Сигрид» воплощение самой доброты, тетя просто наслаждалась обществом девочки, рассказывала ей все свои истории и делилась замыслами. Кровать поставили рядом с большой голубой кроватью с балдахином, и «тетя Сигрид» взяла ее на прогулку в Майхауген и поведала ей о своем мире Средневековья. «Эта сцена тронула мое старое сердце», — признавалась Сигрид Унсет потом, когда маленькую Сунниву провели к алтарю в часовне Святого Торфинна[617].

Снова наступило тихое Рождество. Год Сигрид Унсет решила завершить, дав свой ответ на все споры о спиритизме. Она написала статью «Немного о духах-двойниках, о предсказаниях и прочем», где делилась своим опытом пережитых «необъяснимых явлений».

Сама она пару раз видела людей, идущих по дороге к ее дому, задолго до того, как они действительно там появлялись. Унсет подобные необъяснимые явления не казались сверхъестественными, они были частью реалистического восприятия мира.

«Мне никогда не приходило в голову связать те непонятные явления, которые мне довелось пережить самой, — предсказания, ясновидение, визуальные и слуховые феномены, которые попадают под определение „потустороннего“, — с чем-то сверхъестественным, а уж тем более — с религией»[618].

Ее порадовало то, что книга «Норвежские святые» пришлась по вкусу избранной публике. «Книга пробуждает», — написал Фредрик Поске[619], он считал, что толкование Унсет норвежской истории отличается мудростью и прозорливостью.

В канун Рождества умер Нильс Коллетт Фогт. Унсет теперь довольно часто навещала его могилу. Она приносила ему цветы, которые распускались в разные времена года в ее саду. Таким образом она благодарила его за поддержку, которую он оказывал ей на протяжении всего писательского пути.

1938 год прошел под знаком Союза писателей. Она развернула публичную кампанию за увеличение доходов писателей. Сигрид Унсет выступила со свойственным ей полемическим задором и потребовала более адекватного отношения к писательскому труду: «Если кому-то до сих пор кажется, что художникам в целом и писателям в частности больше всего нравится жить цыганской жизнью, что экономическая нестабильность и отсутствие строгих рамок повседневного существования стимулируют творческий дух, то спешу категорически опровергнуть подобные недоразумения…» Довольная, она написала Андерсу, что теперь она пишет попрошайнические письма от имени Союза писателей: «Не буду отрицать, что мое имя тоже играет определенную роль. А в целом я нахожу достаточно забавным, что теперь пришел и мой черед просить милостыню»[620].

Впрочем, действительно, ее собственное финансовое благополучие тоже весьма пошатнулось. Ее счет в издательстве «Аскехауг» обнулился, хотя и «Одиннадцать лет», и собрание ее сочинений продавались неплохо и приносили приличные доходы. Единственным светлым пятном оказалось то обстоятельство, что благодаря усилиям Кнопфа за короткое время в США удалось продать почти 20 000 экземпляров «Верной жены».

Гонорар, полученный в долларах, очень порадовал ее и по той причине, что она давно в глаза не видела немецких марок. Бланш и Альфред А. Кнопфы поддерживали с нею тесные контакты и не переставали тешить себя надеждой, что она все-таки приедет когда-нибудь в США. Более того, они рассчитывали, что она решится написать новый роман. Сама же Сигрид Унсет не хотела ничего ни говорить, ни тем более связывать себя обещаниями, но Кнопф знал, что она намерена написать роман из жизни XVIII века. Бланш Кнопф очень хотела навестить ее в этом году, но получила ответ от Эйлифа Му: Сигрид Унсет снова так вымотана, что ей придется провести еще одно лето в Монтебелло. Но настойчивая издательница не смирилась с отказом. «А не сможем ли мы повидаться в Дании?» Бланш взяла напрокат автомобиль и приехала в санаторий. Она уговорила измученную писательницу отправиться на прогулку по датской природе. Весь день они провели вместе, пили чай и вели долгие беседы о литературе.

Бланш Кнопф была рада встрече, но снова поделилась своим беспокойством с Эйлифом Му: «Мы должны объединить наши усилия, чтобы подтолкнуть ее к продолжению работы над новым романом. Она тратит слишком много сил и времени на второстепенные задачи»[621]. А что мог сказать о ее планах ее норвежский адвокат? Он подтвердил, что Сигрид Унсет намерена приехать в США. «Она действительно этого хочет?»[622] Кнопф, хорошо осведомленный об экономических трудностях Сигрид Унсет и о немецком бойкоте, не скупился на авансы. Он считал, что в ее интересах дать разрешение на постановку или экранизацию. Но здесь Кнопф наткнулся на категорический отпор. Му пришлось извиниться и написать, что Сигрид Унсет «ни за что на свете не даст разрешения» ни на экранизацию, ни на постановку своих произведений[623].

Современные фильмы все чаще становились объектом внимания прессы, но Сигрид Унсет была непреклонна: ее книги не годятся для кино. В кои-то веки два великих норвежских писателя пришли к согласию. «Кнут Гамсун ничего не смыслит в кино, а Сигрид Унсет считает большинство фильмов скучными», — писала газета «Тиденс тейн»[624]. Газета попыталась вовлечь обоих в дискуссию о современном кинематографе и о зрительской аудитории. Но от Гамсуна журналисты так и ничего и не добились: «Прошу прощения, я ничего не смыслю в кино и лежу в постели с простудой».

Хозяйка Бьеркебека высказалась более обстоятельно: «Большинство фильмов, которые мне доводилось видеть, просто скучны. Самые забавные — фильмы о животных, еще мне нравятся фильмы о первобытных народах и массовые сцены. Особенно когда они свободны от примеси „драматического действия“ и профессиональных актеров. Самые ужасные — так называемые исторические фильмы. Хотя Ширли Темпл и того хуже»[625].

Поскольку новый роман пока так и не был написан, то и «Аскехауг», и Кнопф решил издать сборник ее статей последних лет. Книга с названием «Автопортреты и пейзажи» вышла в свет в начале лета. Она включала одну из самых резких статей — «Богохульство», отдельные фрагменты «Норвежских святых», а также поэтическое эссе «Лето на Готланде». На английском языке книга получила название «Men, women and places»{87}. Писательница получила аванс — 500 долларов.

Всю эту весну у нее жил мальчик, который доводился ей внуком. Маленький Кнут — сын ее приемной дочери Гунхильд — был болезненным и истощенным. Но благодаря уходу Матеи он постепенно ожил и окреп. И хотя Сигрид Унсет не любила, когда ее отвлекали, теперь ей уже больше не нравилось, когда в доме царила полная тишина. Она с удовольствием прислушивалась — детские игры во дворе и в самом доме действовали на нее умиротворяюще. Снова она могла рассказывать свои истории или достать свою потрепанную «Норвежскую иллюстрированную книгу для детей». Ей не нужно было даже открывать ее, чтобы рассказать сказку по всем правилам: «Едем, едем, едем, завтра мы поедем, далеко-далёко, в долину Гудбрандсдал», — напевала она. Мальчик смеялся, когда писательница изображала тролля: «Не видел ли ты мою старуху? Далеко-далеко на севере?» Это была первая книга, подаренная ей отцом, когда сама Унсет была еще маленькой девочкой.

Зато Сигрид Унсет не могла скрыть раздражения по поводу того, что ее мать считала: она может приезжать в гости в Бьеркебек, когда ей вздумается. Шарлотта никогда не понимала ни ее, ни сестер, которые вечно были чем-то заняты: «Бабушка, кстати, здоровее нас троих вместе взятых. <…> По ней заметно, что детство и юность у нее были долгими и безоблачными и от нее никто ничего не требовал, просто ей следовало быть красивой и забавной. Да и потом на ее долю выпали долгие счастливые мирные годы»[626]. Но мать старела, и с годами Сигрид Унсет все отчетливее замечала разницу в их стиле жизни. Она считала, что, за исключением нескольких «вдовьих» лет, мать жила «в роскоши и богатстве, да и делала всегда только то, что хотела»[627]. Сыну Андерсу она рассказывала, что бабушка могла «не на шутку распалиться, если еду накрывали на стол с опозданием или если, например, прислуге приходило в голову подать вчерашнюю еду, ту, что осталась после приема гостей»[628].

Унсет сетовала в письмах к сыну, словно прося прощения за свою постоянную занятость и усталость: «Я боюсь, что моя занятость не пошла на пользу моим детям, ведь мой рабочий день длился слишком долго и до того, как они появились на свет»[629]. И хотя она, как правило, не роптала на усталость, но порой позволяла себе вскользь пожаловаться на свою участь, ведь теперь ей приходилось присматривать за приемным внуком Кнутом: «С тех пор как мне исполнилось семнадцать лет, я всегда должна была прежде всего заботиться о других и помогать им. И так продолжается вот уже с третьим поколением»[630].

Силы ее были на исходе. Когда Кнут уехал, она снова отправилась на юг, чтобы привести в порядок здоровье. Она устала и была измучена, по ночам ей снилась Моссе. После массажа боли усиливались, и ей прописали обезболивающее. «Как бы мне хотелось оказаться дома или в горах вместо того, чтобы находиться в этом скорбном месте, где половина обитателей либо на костылях, либо прикована к коляскам», — написала она Матее[631]. На сей раз ей не удалось так быстро похудеть. Ханс гостил у датских родственников и жил припеваючи. Наступил сентябрь, и она снова поехала на север.

«Мы стонем, мы плачем — услышьте, услышьте!»

Лиллехаммер, Осло, Стокгольм.

«Elle est très fatiguée»{88}, — так всегда говорили о сестре Улаве монахини «Дома Святой Катарины». Ее комната всегда была наготове, хотя теперь она чаще выбирала «Буннехеймен»{89}, когда приезжала в столицу на писательские встречи. К тому же случалось, что приемная дочь Эбба жила в ее комнате, и она находила обременительным, что ее belle-fille{90} вынуждена переселяться в библиотеку, когда приезжает приемная мать. И хотя Сигрид Унсет была измотана как никогда и ей приходилось назначать массу встреч на довольно позднее время, она при каждом удобном случае приходила на Майорстюен, чтобы попасть на утреннюю мессу к своим франкоязычным сестрам. Ее французский звучал немного коряво и немузыкально, зато она обладала большим словарным запасом.

После утренней мессы они завтракали, обычно в веселой и непринужденной атмосфере, — «праведные» завтраки, как она называла их. По мнению Сигрид Унсет, мало кто был наделен таким чувством юмора, как эти вечно занятые и ученые монахини в «Доме Святой Катарины». Здесь она чувствовала себя как дома. Она могла слушать звон колоколов и молитвенное пение, трижды в день доносившиеся из часовни в подвале, прогуливаться по столовой, где висели изображения Святой Суннивы, принадлежащие кисти ее друга Йосты, обсуждать с монахинями жития святых, узнавать новости о борьбе за власть в католической церкви.

Дом сестер-доминиканок казался островком покоя на оживленной Майорстюен. По лестнице можно было неспешно спуститься прямо к магазинам или пересечь Бугставейен и оказаться на Стенсгатен, улице детства, и пройти дальше — до холма Блосен. Иногда случалось так, что мать Шарлотта тоже приезжала в «Дом Святой Катарины», но, как правило, на ужин и вечернюю молитву. Ее французский звучал лучше и естественно вливался в оживленную беседу с доминиканками. В последнее время визиты стали более редкими, мать начала плохо слышать, почти ослепла и меньше всего желала выходить из своей комнаты. Во время хлопотных поездок в Осло Сигрид Унсет все чаще лишь наведывалась из «Буннехеймена» в церковь Святого Улава, у нее почти не оставалось времени на то, чтобы навещать свой оазис в Осло — «Дом Святой Катарины».

Сигрид Унсет согласилась занять пост главы Союза писателей с условием, что одной поездки в Осло в месяц будет достаточно. Однако нередко ей приходилось ездить чаще. Текущими делами занимался секретарь Хокон Болстад. Никто, впрочем, и не рассчитывал, что Сигрид Унсет будет заниматься рутинной работой. Так что вице-председателям, сначала Кристиану Эльстеру, а затем Георгу Брокманну, зачастую приходилось брать на себя часть обязанностей председателя. Но когда речь шла о неотложных и серьезных вещах, никто не мог сравниться с Сигрид Унсет, настолько велик был ее авторитет. Если она считала, что это могло принести пользу работе Союза, она никогда не отказывалась от участия во встречах или конференциях[632]. Нильс Юхан Рюд — один из членов правления — очень высоко ценил ее за «трезвый ум и интуицию». «Я никогда еще не встречал человека с таким колоссальным личным обаянием, как у Сигрид Унсет», — сказал он о ней[633]. Но вице-председатели все же роптали на то, что у них слишком много обязанностей. Авторы написанной позже истории Союза писателей сочли, что Сигрид Унсет вряд ли оставила после себя значительный след. Так что, скорее всего, она не думала о том, чтобы кто-то зафиксировал в протоколах ее победы в шумных баталиях, пока она упорно воевала за авторские права и солидные гонорары.

Немало сил и времени Сигрид Унсет уделяла и тому, чтобы литература заняла подобающее место в современном обществе. По ее инициативе Норвежское радио включило в ежедневную программу «Стихи дня». И никто в Союзе писателей уже не сомневался в том, что она — связующее и объединяющее звено. Иногда ей приходилось оказывать давление на других, она могла откровенно третировать некоторых своих собратьев по перу. Казалось непривычным, что она, кстати, нисколько не заботилась о том, чтобы очаровать своих коллег. Позже Унсет стала героиней многих карикатурных иллюстраций к истории норвежской литературы. Улаф Гульбранссон изображал ее в самых разных вариациях, но всегда, как правило, с кислой миной. Возможно, она и сама понимала, что за ней недаром закрепилось прозвище Сигрид Гордая, и мужчины часто обращались к ней в средневековой куртуазной манере, так же как и симпатизировавшие ей журналисты, называя ее «фру Сигрид» или «хозяйка Бьеркебека».

Далеко не всем нравились ее колкие язвительные реплики. Например, когда Оскар Бротен пожаловался, что Советский Союз не выплачивает ему гонорар, Сигрид Унсет сослалась на свой опыт общения с венгерскими издателями, которые предлагали выдать гонорар товарами, но почему-то не винными бочками:

— Издательство намеревалось расплатиться со мной лошадью, — сообщила председатель[634].

С юмором она попыталась развеять иллюзии того же Бротена, когда он заметил, что русские все же с большим уважением относятся к авторам.

Председатель Союза писателей славилась также своим «многозначительным молчанием»[635], хотя часто позволяла себе и вполне недвусмысленные высказывания по тому или иному поводу. После каждой встречи писателей о ней рассказывали все новые и новые анекдоты. Потом она с пониманием кивала и смеялась над некоторыми из них, а другие были далеко не лестными. Будучи председателем, она позволяла себе выказывать суверенное презрение к традициям и этикету, чем вызывала у некоторых немалое раздражение. Даже когда она пригласила писателей к себе домой в Бьеркебек, молва не стала к ней снисходительнее. Она сама сожалела о том, что, пригласив эту по большей части мужскую компанию «с женами, секретарями и т. п.», не обеспечила того уровня комфорта, которого ожидали ее коллеги: «Плохо то, что по такому случаю я не позаботилась об удобных стульях»[636]. Вместо благодарности за оказанное гостеприимство ей пришлось выслушивать придирчивые реплики о том, до чего же у нее жесткие лавки, да и обо всем прочем. Сама она, как всегда, восседала с гордой прямой осанкой и не нуждалась в стуле со спинкой, но ее столовая не производила впечатления места, где обычно собирается богема, хотя дорогие напитки лились рекой. На заседаниях царил порядок, даже если застолье накануне вечером затягивалось допоздна. «Мы трудились каждый день — с 10 до 18 с двухчасовым перерывом на обед, в крошечной комнатке, мгновенно наполнявшейся сигаретным дымом, потом все окна открывали, комната проветривалась, потом окна снова закрывали, и мы продолжали курить. Каждый вечер у нас было застолье. Так что к концу работы я устала и простудилась»[637].

Ежегодный съезд скандинавских писателей, на этот раз проходивший в Осло, оказался под угрозой срыва, поскольку совпал с забастовкой служащих отелей. Писателям пришлось импровизировать: поездом они доехали до Лиллехаммера и остановились в доме у главы Союза писателей. Но досадное впечатление от забастовки померкло от другого потрясения, которое буквально сразило наповал участников съезда, когда они узнали, что накануне, в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, по всей Германии прокатилась волна еврейских погромов — жилые дома, магазины и синагоги были сожжены, разорены и разрушены. Многих евреев убили, многих ранили и покалечили. Долгие годы систематической дискриминации и пропаганды ненависти увенчались акциями насилия, жестокости и террора. Эта ночь кромешного ада и позора вошла в историю под названием «Хрустальная ночь».

Раньше она слушала рассказы о личных впечатлениях Макса Ходанна, теперь она уже знала, что в Германии преследуют не просто отдельных личностей, но евреев в целом. Чем закончится этот организованный террор? Черная тень этого ужаса лежала на двухдневной встрече в Лиллехаммере, во время которой было решено укреплять скандинавское сотрудничество и запланированы общие вечера-чтения.

В конце осени в Союзе писателей разразился скандал, и Унсет пришлось вмешаться. Речь шла об Акселе Сандемусе и его романе двухлетней давности «Мы украшаем себя рогами». Карл Юаким Хамбру в отзыве на роман не поскупился на очень резкие и негативные характеристики, используя такие выражения, как «эксгибиционистское похмелье» и «сексуальные галлюцинации». Хамбру считал, что роман отражает «феномен душевного и сексуального расстройства, типичного для периода после 1918 года»[638]. Сандемусе счел себя оскорбленным и подал в суд. Он просил Сигрид Унсет и Нини Ролл Анкер выступить в его защиту. Сигрид Унсет полагала, что Хамбру просто не дано понять эту книгу, сама же она считала книгу «очень хорошей» и правдивой. По ее мнению, эротические сцены нельзя вырывать из контекста. И вообще большинство «книжек для девочек-подростков» гораздо более аморальны, чем произведение Сандемусе. Сигрид Унсет и К. Ю. Хамбру схлестнулись во второй раз. Казалось, оба получали удовольствие от словесных перепалок. Нини Ролл Анкер считала книгу «оригинальной и ценной», а выпады Хамбру против автора — оскорбительными и необъективными.

Несмотря на активное вмешательство авторитетных представительниц Союза писателей, Хамбру оправдали. Сандемусе пришлось смириться с решением суда, который посчитал, что, хотя книга Сандемусе и получила крайне субъективную оценку, критик никак не задел лично самого автора. Сигрид Унсет высоко ценила творчество Сандемусе и рекомендовала его произведения Кнопфу. Правда, пока ей не удалось убедить Кнопфа опубликовать последний роман Сандемусе, но «Беглец пересекает свой след» был издан по ее инициативе в 1936 году. Она, как и обещала, написала предисловие к англоязычной версии. Сигрид Унсет считала, что Сандемусе очень точно и откровенно изобразил, «почему нам не хватает сил, чтобы преодолеть беды нашего времени»[639], особенно ему удалось описание городка Янте{91} и рассказ о детстве, она считала их «гениальными».

Сигрид Унсет неустанно предлагала Кнопфу все новых скандинавских и норвежских писателей. Особенно она ратовала за финского писателя Франса Эмиля Силланпя, считая его достойным номинантом на Нобелевскую премию по литературе, хвалила она также и Муа Мартинсон. Творчество Ивара Лу-Юханссона тоже, как она считала, достойно внимания Альфреда А. Кнопфа. В письме к чете издателей, отправленном накануне Рождества, она прокомментировала решение Нобелевского комитета присудить премию Перл С. Бак: «Мы все были очень удивлены. Книги Перл С. Бак, безусловно, „all right“, но вряд ли заслуживают Нобелевской премии… Я надеялась, что в этот раз премию получат Силланпя, Уилла Кэсер или Улав Дун».

Ее по-прежнему волновали события «Хрустальной ночи». «Ситуация в Германии не позволяет сосредоточиться на работе», — писала она[640], фактически оправдываясь, что не издала ни одной книги в этом году. Но повторяла, что чрезвычайно довольна названием последнего сборника статей — «Men, women and places».

И в этом году Сигрид Унсет не написала новую книгу. Правда, она почти закончила три главы своего труда для «Истории культуры Норвегии». Глава «Приходская церковь» публиковалась под названием «Пасторская жизнь и целибат в средневековой Норвегии» в нескольких газетах. Две другие главы — «Жизнь в монастыре» и «Путями паломников» были написаны по следам исторических хроник. Она щедро и остроумно делилась своими обширными познаниями, ее безраздельно захватили судьбы реальных персонажей, которые странствовали по миру в разные времена. Такие, как, например, Рагнхильд из Бергена. «Она прибегла к колдовству, чтобы разлучить своего любовника с женой, но, на ее счастье, она жила в те времена, когда процессы над ведьмами еще проводились в рамках здравого смысла и закона. Священник Аудфинн не позволил светским властям утопить девушку и отправил ее в паломничество как кающуюся грешницу»[641]. Собственные статьи и обстоятельная критика творчества других писателей доказывают, что Унсет по-прежнему много читает. Ее высказывания о книге Петера Шиндлера «Суть монашества эпохи викингов в Англии, Ирландии и Франции» цитировали многие издания. Она занималась этой кропотливой работой и неподатливой рукописью, и при этом умудрялась исполнять функции председателя Союза писателей, хотя порой ее можно было упрекнуть в чрезмерной субъективности и властности.

Случалось, что Сигрид Унсет отказывалась подходить к «телефонному монстру». Иногда звонил, например, секретарь Союза писателей Хокон Болстад, чтобы срочно посоветоваться по какому-нибудь важному делу. Но писательница была неумолима: несмотря ни на что, она зависела от доходов и не могла прерывать работу.

— Я же должна издавать каждый год по книге — мне ведь приходится всех содержать! — так без экивоков объясняла она свое поведение окружающим. Даже домработницам порой казалось, что она нарушает все правила этикета, когда отказывается подходить к телефону или принимать гостей, стоящих уже у дверей[642]. Даже самым дорогим гостям она порой оказывала весьма недружелюбный холодный прием. Взять хотя бы ее любимых племянниц, которые иногда жили у нее. Шарлотта, одна из дочерей-близнецов Сигне, жила у Унсет какое-то время, когда подумывала получить образование по части книжного или издательского дела. Тетя Сигрид от всей души поддерживала ее и помогла устроиться на работу в книжный магазин Лиллехаммера. Она с энтузиазмом давала советы — начиная с того, как нужно упаковывать книги, и кончая тем, какие книги племяннице следует читать. Несмотря на такую сердечную заботу, любимая племянница не отваживалась постучать в дверь ее кабинета без уважительной причины или обратиться к ней не во время трапезы. То же самое касалось ее сестры Сигрид, которая помогала наводить порядок в библиотеке. Иногда из кабинета Унсет доносилось приглушенное «Войдите!», но вошедшего она встречала отсутствующим взглядом, не отвечала на вопросы. И непрошеный гость вынужден был ретироваться. Так или иначе, Сигрид Унсет жила своей жизнью, другим не позволялось вторгаться на ее территорию[643].

Три дочери Сигне — две близняшки и их младшая сестра Сигне привыкли, что тетя Сигрид попеременно то баловала их, то вела себя властно и высокомерно. Они потеряли счет всем рождественским праздникам и каникулам, которые они провели в Бьеркебеке, они чувствовали себя скорее родными, нежели двоюродными сестрами Андерса, Моссе и Ханса. Тетя всегда отличалась щедростью. И даже героиня ее романа Йенни говорит: «Лучше терпеть недостаток в самом необходимом, чем никогда в жизни не позволить себе маленькой роскоши»[644]. Таково было и кредо бабушки Шарлотты, она тоже полагала, что лучше лишний раз пойти в театр или приобрести какие-то забавные книжки, а потом вполне можно перебиться и кашей. Когда они гостили у тети, та требовала от них беспрекословного подчинения и дисциплины, зато по праздникам тетя Сигрид могла купить пять сотен сигарет себе и неограниченное количество лимонада детям, гостившим в Бьеркебеке. Перед выпускными экзаменами она велела сестре Сигне посадить близняшек в поезд до Лиллехаммера:

— Пришли их сюда, я их приодену!

Девочек нарядили — роскошно и элегантно. Особенно тетю радовало то, что и Шарлотта, и Сигрид проявляли интерес к миру ее книг, словно это были ее собственные дети.

Когда шведская писательница Алиса Лютткенс прислала письмо, в котором благодарила за гостеприимство в Бьеркебеке, оно заканчивалось восторженным возгласом: «Ты как горячий источник!»[645] Унсет щедро дарила радость своим племянницам и никогда не обходилась с ними как с Хансом, которому везло далеко не всегда. Зато племянницы могли вмешаться, когда мать с сыном ссорились, а Ханс чувствовал себя как дома у них в Осло — так же как племянницы в Бьеркебеке. Тетя Сигрид была настоящим источником вдохновения, она находила интересные и редкие книги и помогала составить список обязательной литературы, когда в конце концов Шарлотта решила заняться археологией, а Сигрид — английским языком.

Между тем ситуация в Европе накалялась. Сигрид Унсет из последних сил пыталась достучаться до общества, ей хотелось коллективного «вмешательства и пробуждения». Она написала об одной из немногих книг, предостерегавших об опасности нацизма, а именно о книге Рагнара Волла «Человек в поисках точки опоры». Она, правда, роптала, что книге не хватает эпической мощи: «Волл начал писать свою книгу давно, а закончил после великого семейного примирения режимов Гитлера и Сталина»[646]. И все же она считала, что Воллу удалось изобразить «мир, в котором любой отдельный человек — ноль, а ноль плюс ноль будет ноль; и в итоге получится ноль, как ни старайся его складывать или умножать на миллионы»[647].

Унсет волновало и будущее Финляндии, и судьбы евреев. Она снова написала своему коллеге и другу Ярлу Хеммеру в Хельсинки. Она сообщила, что получает постоянные сводки от «евреев из стран, где преследования обретают все более трагический оборот, особенно в Венгрии. Хуже всего дела обстоят с евреями-католиками, а таких много, немало католических священников и монахинь являются евреями по крови. <…> Среди них как раз можно найти лучших священников из всех тех, кого я знала, <…> им присуще смирение, они готовы страдать — за свою национальность и за свою веру»[648]. Она с горечью признавала, что не может помочь всем, кому хотелось бы.

А что еще она могла сделать? Ведь она так ненавидела публичные выступления. Конечно, в конце концов Унсет решила, что ей следует использовать свой авторитет, чтобы выразить протест против надвигающейся угрозы. В отчаянии она отправляет Андерсу письмо, в котором предостерегает об опасности «немецкой чумы». Особенность «характера среднестатистических немцев» заключается в том, объясняла Унсет, что они позволили одержимым жаждой власти и ограниченным личностям силой захватить власть. «Потому что у них нет понятия чести, потому что они лживы, они эмоциональные эксгибиционисты».

Для нее нацизм воплощал жажду среднего класса возвыситься, «потому что иначе их заставили бы мыслить, а не жить в воображаемом мире. <…> Немцы походят на раков, им необходимы панцирь и организация, потому что отдельные индивиды бесхребетны, они покрыты мерзкой сентиментальной слизью индивидуализма»[649]. Она считала, что Муссолини, несмотря ни на что, «гораздо более здравомыслящий человек, чем Гитлер, и он понял — „the odds are against us“{92}»[650].

Что касается ее самой, то она жаловалась на самочувствие, на то, что здоровье не становится лучше, на отсутствие сил: «если уж человек измотан, он измотан».

Рождество было необычным — спокойным и беспокойным одновременно. Привычное течение праздника нарушило то, что Матея слегла с люмбаго. Когда в канун Нового года у Моссе случился припадок, жених Матеи, Фредрик Бё, отнес ее наверх. К счастью, домработница Мари Муэн тоже оказывала посильную помощь. Но Моссе больше не встала.

Эти первые январские дни 1939 года резко изменили жизнь Сигрид Унсет. Как бы то ни было, эта миловидная физически развитая девушка всегда оставалась для нее маленькой enfant de Dieu, была ей очень дорога. Она всегда понимала, что вряд ли Моссе суждено прожить долгую жизнь, — и, наверное, даже надеялась на это. Сама Сигрид Унсет боялась умереть раньше своей дочери, которая всегда нуждалась в поддержке и уходе. И поэтому в глубине души даже хотела, чтобы дочь умерла раньше. Но представить себе жизнь без своей Моссе в Бьеркебеке? Нет, это невозможно.

Унсет смотрела на нее во время ночных бдений, и сама мысль о том, что близится конец, казалась ей невероятной. «Она лежала притихшая, с приоткрытыми глазами, но без сознания, и дышала часто и прерывисто. <…> Я вообще не отходила от нее, и все равно я не знаю точно, когда она сделала свой последний вдох, так тихо все это произошло»[651].

Лишь часом позже, когда Унсет вместе с Мари Муэн прибирала и омывала свою дочь, ей показалось, что печать болезни исчезла с ее лица; смерть почти выпрямила искривленную, скрюченную спину, кожа стала гладкой и белой, как алебастр. Красиво очерченные губы словно застыли в легкой улыбке. Ей казалось, что Моссе в первый раз выглядела как взрослая девушка, высокая, изящная и прекрасная.

«Когда мы положили ее в гроб, наряженную невестой, усыпанную цветами, в миртовом венке, с вуалью, она казалась просто красавицей, как икона», — написала она старшему сыну Андерсу в Англию[652]. Хансу тоже так казалось. Его старшая сестра, из-за которой он часто переживал — особенно ему не хотелось, чтобы его друзья видели, как она бьется в приступах, — превратилась в маленькую прекрасную принцессу. «Он навещал ее много раз — и после обеда, и ночью. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже смог попрощаться с ней, но я устроила так, что ее отвезут в часовню Меснали уже в пятницу — больше всего я хочу, чтобы, когда я увижу ее в последний раз, она выглядела такой же красавицей, какой она была короткое время после смерти», — объясняла она сыну, который не успевал приехать домой на похороны[653].

Сигрид Унсет приобрела два места на кладбище у часовни Меснали. Сюда она вместе со своей Моссе так часто совершала прогулки на машине, она знала, что белые ветреницы будут цвести здесь уже через несколько месяцев. Здесь же со временем найдется место и для нее. Январская тьма легла на деревушку, когда они пробирались через «невообразимое количество снега» по узким тропинкам. После утомительной поездки Фредрику Бё пришлось идти впереди со светильником, потому что в часовне не было электрического освещения и отапливалась она дровами. «Можно сказать, что все оказалось не так мрачно, как можно было предположить. Вокруг было белым-бело от свежего снега. Дорогу расчищали, но никто не проходил по ней с тех пор, как выпал снег, так что пробираться было все равно нелегко. Небольшой каменный свод под церковным клиросом, под которым поставили гроб, выглядел не так зловеще, как обычно в подобных часовнях. Словно в целом мире остались только эта церковь и лес за ней, а кругом тишина и белый снег»[654].

Сварстад пришел на отпевание — Сигрид Унсет показалось, что он выглядел «беспомощным и потерянным», когда сказал, что не хочет присутствовать на самих похоронах: «Я подумала, что он не хочет присутствовать на католических похоронах, так что не стала ничего говорить. Моссе собирались хоронить по погребальному обряду для невинных детей, то есть без печали и скорби, а это могло быть очень болезненно для того, кто не разделяет нашу веру в то, что она сейчас пребывает в раю»[655]. Она также написала первой няне Моссе — Мэри (Андерсен) Стендал и рассказала о том, что Моссе мирно отошла в мир иной. Ни Мэри, ни прикованная к постели Матея не смогли проводить Моссе в последний путь.

Но Сварстад все же пришел на похороны. Колокола звенели как на свадьбу, часовня была украшена огромным количеством цветов, а снег все шел и шел. «Никого почти не было, только отец, Ханс, я, Эйлиф и Луиза», когда они прощались с той, которая «следует за Агнцем, куда бы Он ни пошел»[656]{93}. Унсет всегда знала, что «всего лишь ненадолго одолжила ее у Господа».

Теперь, после ухода Моссе, все изменилось. Сигрид Унсет не могла не отметить, что раньше весь уклад жизни в Бьеркебеке основывался на том, чтобы Моссе было удобно. А теперь никто, кроме самых близких, не знал, что она умерла. Сигрид Унсет не хотела никаких некрологов в газетах, никаких публичных упоминаний о смерти дочери вообще. Она лично написала всем, кому сочла необходимым сообщить, например Регине Нурманн, своей крестной матери, и монахиням «Дома Святой Катарины»: «И все же я рада, что она ушла раньше меня, и благодарна Господу нашему, что он позволил ей пробыть со мной так долго и в конце концов забрал ее к себе»[657].

Унсет словно готовилась к новому этапу жизни. «Когда и ты, и Тулла сможете справиться без меня», — писала она Андерсу, объясняя, что теперь все изменится[658]. Она рассчитывала, что Андерс вернется домой в этом году, чтобы жениться на своей Гунвор. Возможно, в глубине души она и не рассчитывала, что ее мать переживет этот год. После удара ей понадобился уход. Престарелая Шарлотта Унсет все чаще не могла различить грань между явью и сном. Всю жизнь ее мучили жестокие кошмары, но сейчас она кричала так, будто оказалась в Дантовом Аду. Иногда только отец Ваннёвиль мог успокоить ее и немного облегчить ношу Сигне. Сторонние сиделки вызывали у матери только приступы ярости и крик.

Сигрид Унсет знала, что очень скоро ей удастся сбросить с себя весь этот груз ответственности. Наконец-то она освободится от всех домашних забот. Снова она вернулась к мысли о поездке в Америку. Она ощущала прямо-таки «чемоданное настроение».

В рамках расширяющегося сотрудничества писателей Скандинавии было решено проводить общие чтения. Шведская писательница Алиса Лютткенс, с которой Сигрид Унсет успела подружиться, загорелась этой идеей и вскоре после визита в Бьеркебек пригласила коллег к себе в Стокгольм на вечер норвежской литературы. Вместе с Унсет поехали Юхан Фалкбергет, Арнульф Эверланн, Херман Вильденвей и Туре Эрьясэтер.

Мы стонем, мы плачем — услышьте, услышьте! —

кричал Арнульф Эверланн со сцены в переполненный Концертный зал.

Кричу я во мраке — услышьте, услышьте!

Пока вы свободны, спешите, друзья!

Скорей поднимайтесь все на защиту —

Пылает Европа! Медлить нельзя!

В этих стихах Эверланн выразил отчаяние, которое испытывала и сама Унсет: в Норвегии наступило зловещее затишье. Конечно, не в Бьеркебеке и не в доме Эверланна, но в жизни большинства тех, кого Рабочая партия пыталась объединить под лозунгом «Весь народ — на работу». Но как же это случилось, почему никто не забил тревогу, ведь беда вплотную приблизилась к порогу? Возможно, потому, что всем казалось — их минует чаша сия, к ним это не имеет никакого отношения. А судьбы евреев или гонимых писателей — это частные случаи.

Несмотря на раздражавшую писательницу всеобщую апатию, характерную и для Швеции, и для Дании, Сигрид Унсет забавляло внимание шведских журналистов. И на сей раз она запасла для них пару колкостей:

— Я всегда плохо думала о мужчинах!

Вокруг все умолкли.

— Да, потому что они всегда находились в подчинении, за ними всегда кто-то приглядывал, так мне кажется. Женским вопросом озадачены лишь единицы, но среднестатистический мужчина, как я вижу, самое беззащитное из всех домашних животных…[659]

К этому моменту вышла статья: «Сигрид Унсет пишет детектив? Откровенные признания для стокгольмской газеты»[660]. Автор статьи никак не мог поверить, что Сигрид Унсет решила обратиться к криминальному жанру: «Честно говоря, невероятно! Сигрид Унсет и гангстеры! Сигрид Унсет и детектив!» Но ведь Сигрид Унсет никогда не говорила заранее о своих творческих планах, так что она, вероятно, просто «улыбнулась хитрой загадочной улыбкой». Однако эти слухи о детективах циркулировали и по многим норвежским газетам; кстати, авторы статей даже позволили себе пофантазировать, каким будет сюжет: труп будет найден в горах, и любопытно, не пасынок ли с хутора будет убийцей. Всего будет семь глав.

А на самом деле писательница в одной из шведских газет просто положительно отозвалась о жанре детектива:

— Детективы — прекрасный отдых, если они хороши, — считает Сигрид Унсет. — И не должно быть очень много пальбы, один-два выстрела я могу вытерпеть, но они не должны сливаться в непрерывную канонаду[661].

Однако настоящий сюрприз ждал читателей и журналистов очень скоро, через неделю-другую. 27 февраля 1939 года в «Литературном журнале Бонниера» была опубликована первая глава из романа о жизни XVIII века под заголовком «Мадам Дортея» за подписью Сигрид Унсет. Но, как обычно, писательница не озвучивала свои планы и предоставила журналистам размышлять, будет ли это началом новой романной эпопеи. Она продолжила свой лекционный тур, и всюду ее ждали переполненные аудитории — и в Гётеборге, и в Боросе. Ее забавляло, что удалось направить стокгольмских журналистов по ложному следу.

Несмотря на вечную суматоху и суету, которую сулила должность главы Союза писателей, Унсет согласилась на переизбрание, которое прошло единогласно: «Конечно, я слишком устала для того, чтобы продолжать трудиться на этом изнурительном поприще. И все же мне придется согласиться снова занять пост председателя Союза норвежских писателей, раз уж меня переизбрали. Нельзя отрицать тот факт, что я использую весь свой авторитет на благо Союза», — писала она Андерсу накануне выборов[662].

Ее воодушевляла идея объединения и сотрудничества скандинавских писателей. Уже в марте Сигрид Унсет настояла на том, чтобы шведские писатели нанесли в Норвегию ответный визит. Карин Бойе, Юханнес Эдфельд, Ивар Лу-Юханссон, Бертиль Мальмберг и Вильхельм Муберг выступили с докладами в актовом зале университета. Сама Сигрид Унсет выступила с приветственной речью под девизом «Культурное наследие в опасности». Ее доклад прозвучал так же откровенно и с таким же эмоциональным накалом, как стихи, которые Эверланн читал в Стокгольме. Она подчеркнула, что сейчас больше, чем когда-либо, всем северным странам важно объединиться и держаться вместе, только так можно противостоять варварству и тирании — «единым скандинавским гуманитарным фронтом».

Объединение «Скандинавия» организовывало по всей стране встречи со шведскими писателями. Карин Бойе встречалась с читателями в Лиллехаммере. Сигрид Унсет давно была заочно знакома с ее творчеством, а теперь познакомилась и с самим автором. Карин Бойе произвела сильнейшее впечатление на хозяйку Бьеркебека.

К Сигрид Унсет постоянно обращались с просьбами и мольбами о помощи. «Я получаю письма почти каждый день — от беженцев и от тех несчастных, кто оказался в оккупированных странах. И как им объяснить, что мое слово — не закон в моей стране, что я не могу получить для них разрешения на въезд. Я просто в отчаянии»[663]. Она, конечно, тяготилась тем, что ее возможности столь ограниченны.

Хотя Унсет устала, а зима казалась бесконечно длинной, ее постоянно мучило ощущение того, что она сделала не все, что могла. Иногда она позволяла себе пожаловаться старшему сыну: «Стареть больно, <…> но я бесконечно счастлива, потому что врачи говорят, у меня нет причин для опасений, я проживу еще очень-очень долго и стану намного старше, чем сейчас»[664]. Хотя сама она не слишком-то верила в то, что проживет очень долго. Моссе ушла, скоро и она последует за ней. А Андерсу, кстати говоря, следует почаще вспоминать о своем отце, считала она.

Ледяные розы на оконном стекле никак не хотели таять. «Девять месяцев зимы и три месяца холодов», — так описывала Унсет скандинавский стиль жизни, выступая перед шведскими писателями[665]. Она также призналась, что жизнь научила ее «всегда давать отпор, если кто-то задевает ее интересы. Норвежцы всегда так поступают». На письменном столе медленно росла стопка рукописных листов; так начинал свою жизнь роман «Мадам Дортея». И все же весна 1939 года чересчур запаздывала. Только цветы на окнах «немного ожили, а синица начала распевать весенние трели»[666].

Сигрид Унсет позволяла себе отвлечься от жизни XVIII века и спускалась в подвал за цветами, которым так не хватало весеннего солнца. Она пересаживала кактусы и другие растения, пока руки отдыхали от пишущей машинки.

«Сигрид Унсет переехала в Нутодден», — утверждала одна из газет в Шеене 1 апреля. Здесь же размещалось некое воображаемое интервью, в котором Сигрид Унсет упрекали в том, что она капризничает и избегает общаться с прессой. Статья так развеселила ее, что Унсет положила ее в свой коричневый конверт для газетных вырезок. Теперь она все чаще думала не о переезде, но о путешествии. Возможно, ее даже радовала мысль о том, что Гунвор и Андерс скоро полностью освоятся в Бьеркебеке.

Унсет часто получала письма от американского издателя, и в конце концов ей захотелось пересечь Атлантический океан. Круг ее читателей в США постоянно расширялся. Кнопф следил за тем, чтобы ее статьи и эссе публиковались в американских журналах. Он сообщил, что ее статья о Марджери Кемп будет опубликована в журнале «Америкен Мантли». Кнопф попросил разрешения сократить статью для журнала, она согласилась, но с условием, что в книгу будет включена полная версия[667]. Она написала это произведение по следам недавно обнаруженного манускрипта с мемуарами загадочной Марджери Кемп, знаменитой затворницы и паломницы. Сигрид Унсет с большим воодушевлением писала о судьбе этой неординарной женщины XVI века. «Вот ведь какая незадача — после Реформации, да и во всем пространстве за пределами католических культурных традиций, люди попросту забыли, что во всей католической Западной Европе никто никогда не считал, что писать книги — более „неженское“ дело, чем печь хлеб. Напротив, никого тогда не смущало, что женщины занимали ученые должности и умели обращаться с пером и чернилами»[668].

В этом эссе Сигрид Унсет откровенно восхищается учеными женщинами-«подвижницами»: «Но Марджери Кемп не была святой, во всяком случае в тот период своей жизни, о котором повествуют ее мемуары. Она ясно видела свои пороки и немощь и мужественно преодолевала их»[669]. Написав это эссе, Сигрид Унсет обрела новых друзей и почитателей. Она стояла на пороге нового этапа своей жизни и была готова отправиться в путешествие.

Они оба родились в мае. Она — 20-го, он — 22-го, с разницей в 13 лет. Скоро Сварстаду исполнится 70 лет. Сама она не стала отмечать свое пятидесятилетие. А сейчас и Сварстад решил избежать торжеств. 11 апреля он взошел на борт шведского судна «Вингаланд», чтобы совершить круиз по Средиземному морю. Он намеревался вернуться домой уже после своего дня рождения. Сигрид Унсет считала, что ее экс-муж «переживает из-за возраста сильнее, чем большинство женщин»[670]. У Сварстада явно были деньги и силы, чтобы посетить их любимую Италию, пересечь ее и добраться до Касабланки. После этого сесть на верблюда и созерцать знаменитые египетские пирамиды. Конечно, интерес и внимание к юбилею Сварстада были не так велики, как к пятидесятилетию Сигрид Унсет. Но судьба распорядилась так, что его картины снова неплохо продавались. Беседуя со своей сестрой Сигне, Унсет не смогла удержаться от колкостей в его адрес. Теперь он тратит массу денег на свои развлечения, уж не решил ли он переложить все материальные заботы о детях на ее плечи? Сестра была согласна с тем, что, возможно, Сварстад легко отделался при разводе. И все же Сигне считала своим долгом гасить эти часто повторяющиеся вспышки раздражения. В письмах коллегам и друзьям Сигрид Унсет называла это «брать на себя чужую ношу»[671]. Она ни от кого не скрывала, что она, как ей казалось, возложила на себя слишком большую ответственность — за общих и приемных детей, за дом и доходы. Ей пришлось многое тащить на себе, гораздо больше, чем она могла выдержать: «Это несложно, пока ты молода, но однажды замечаешь: ты слишком рано постарела, просто потому что все время пытаешься сделать за год работу, которая рассчитана на два года. Потому и стареешь разом на два года, а не на год»[672].

В число тех, кого Сигрид Унсет считала нахлебниками и приживалами, она включила и собственную мать. Ее раздражало, что мать тянет все жилы из сестры. Тем не менее писательница была искренне огорчена, когда приехала в Осло навестить прикованную к постели мать, которая была уже почти без сознания. Ее сестра Сигне буквально валилась с ног от усталости, на ней лица не было. А ведь еще совсем недавно день рождения матери отмечали шампанским и цветами. Но сейчас, когда мать больше не узнавала ее, Сигрид Унсет решила, что это конец. Она поехала в «Дом Святой Катарины», чтобы сообщить об этом Эббе, которая по-прежнему жила там почти постоянно. Через несколько дней, 26 августа, Шарлотта Унсет умерла.

До начала новой войны она не дожила каких-то несколько дней. Узнав о войне, Сигрид Унсет, как истинная дочь своей матери, сказала сестре: «Слава Богу, наша мать не дожила до этого дня!» Ведь Шарлотта до конца жизни рассказывала, как она еще маленькой девятилетней девочкой ложилась на землю, чтобы услышать отзвуки пушечной канонады у Дюббеля в 1864 году, когда немцы напали на Данию[673].

Если Бьеркебек опустел без Моссе, то теперь, после смерти матери, и Осло стал другим. Приезжая в Осло, она всегда навещала свою мать, которая очень радовалась конфетам и цветам. И сама Сигрид Унсет, и окружающие часто называли ее дочерью своего отца. Возможно, потому что как автор исторических романов Сигрид отдала дань уважения профессии отца — Ингвальда Унсета. Но она не отрицала, что и с матерью у них было немало общего[674]. Часто в героинях ее новелл и романов угадываются черты ее матери. Овдовев, Шарлотта вызывала восхищение, поскольку умудрялась, несмотря на скромный достаток, всегда содержать дом в порядке и чистоте. Такова и героиня романа «Весна» — Роза Вегнер. «Тебе, скорее всего, понравится эта книга, мама», — эти слова она адресовала матери, подарив ей авторский экземпляр первого издания.

Позже, осенью того же года, умер собрат по перу, которого она ценила выше всех: Улав Дун. Они дебютировали почти одновременно, в один год. И на протяжении многих лет она не уставала повторять, что он достойный претендент на Нобелевскую премию. Всякий раз, как они с матерью беседовали о литературе, она называла его величайшим писателем Норвегии.

— Ты не можешь говорить так, Сигрид, пока жив Гамсун! — возражала ее больная мать.

— Вот именно что могу, — парировала дочь.

Сигрид Унсет нисколько не сомневалась, что Улаву Дуну давно следовало бы присудить Нобелевскую премию по литературе. Дун был очень популярен в Германии, но занял достойную уважения позицию — по отношению и к нацизму, и к делу Осецкого. Возможно, Дуну даже в каком-то смысле повезло — ему не довелось пережить времена, когда все, что он любил и перед чем благоговел, было «осквернено и разлетелось вдребезги от ударов кнута, свист которого снова разносится над миром». Таков был пафос ее речи на церемонии прощания с «певцом Трёнделага».

— Как горько сознавать, что он умолк, что он — такой великий гений, оставил нас, несчастных сирот, на этой земле. В наши жестокие времена его творчество призывало к милосердию и сочувствию, утешало сердца человеческие…

Потом она опустила на гроб венок с надписью «Величайшему писателю Норвегии».

В этом году Сигрид Унсет ждала еще одна утрата. Регина Нурманн тоже покинула ее: «В своем искусстве она воплотила весь Нурланн — северян, уединенно живущих в бедных рыбацких поселках и в больших усадьбах у моря, приморских и горных саамов. Она радушно принимала их у себя — и живых, и мертвых: отцов, похороненных на кладбище и сгинувших в море, драугов, троллей, привидений, ангелов и святых, Петтера Дасса и Мейска{94}, животных, обитавших на суше и в море, березу с зеленого склона, дикий горошек, растущий на песчаном склоне».

Регина жила на улице Стенсгатен, и Сигрид Унсет, навещая свою гостеприимную подругу, всегда с удовольствием прогуливалась по улице своего детства.

«Она щедро делилась с нами дружелюбием, остроумием и добрым юмором. Сидя за ее столом, вкушая пищу из ее рук и вино из ее кубка, мы согревались, и радовались, и понимали, что она сполна испытала, насколько опасно человеку обитать там, где не хватает доброты и радости»[675].

Все лето Унсет провела за чтением рукописи и корректур «Мадам Дортеи». «Да, я снова принялась за роман, который начала несколько лет назад, — делилась она с Кнопфом. — Но многое отвлекало меня, например поездка в Швецию». Впрочем, это даже пошло на пользу — готовясь к лекциям, она перечитала многое из того, что написала со времен поездки в Северную Норвегию, и первые черновики семейного романа о жизни XVIII века: «Однажды я не знала, что бы такое почитать. И тогда я вытащила старые рукописи, перечитала их и начала переписывать. И внезапно я почувствовала, что начала писать новую книгу»[676]. Она признавалась, что надеется завершить роман до Рождества. Конечно, смерть Моссе и матери потребовала от нее колоссальных эмоциональных затрат. К тому же она очень переживала за судьбы Европы: «Будущее кажется все более и более угрожающим»[677].

К осени главы романа уже приобрели вполне конкретную форму. Основой книги должны были стать биографии ее предков, «но персонажи романа вели себя по-своему, а вовсе не так, как их прототипы»[678].

Все началось с того, что ее старая тетя Сигне рассказала о своем отце и прадеде, портрет которого висел в раме под стеклом в старой усадьбе в Калуннборге. Портреты Вильгельма Адольфа Ворсё и Леопольдины Шарлотты Ворсё маленькая Сигрид использовала в качестве моделей для фигурок своего кукольного театра, а теперь они стали прототипами героев ее нового романа. Вильгельм Адольф вырос в Норвегии, его отец был управляющим на чугунолитейном заводе неподалеку от Ларвика. А сам он стал приходским священником в Ютландии — этот приход в районе Виборга она посетила во время одной из своих поездок в Данию более пятнадцати лет назад.

Унсет пыталась восстановить историю жизни нурланнских родственников и во время поездки в Шотландию. А роман она начала с описания детства своего прадеда близ Ларвика. Затем пути персонажей разошлись. Сейчас ей казалось, что она вернулась в старые добрые времена. Она часто избегала встреч с кем бы то ни было, никому не дозволялось отвлекать ее от работы.

В издательстве с нетерпением ждали окончания работы над рукописью. Вильям Нюгор с огромным энтузиазмом прочитал рукопись и заявил, что со времен трилогии о Кристин «Мадам Дортея» — самая гениальная книга Унсет. Главный редактор издательства Бюгге взялся за редактуру — ему предстоял нелегкий труд, поскольку он так и не осмелился потревожить небожительницу. Он обратился за помощью к адвокату Му, предварительно составив список своих замечаний, суть которых в основном сводилась к правописанию. В романе не использовалась ни норма 1917 года, ни более поздние правила. В ответ ему было сказано, что писательница намеренно «употребляла некоторые датские слова и выражения, чтобы сохранить колорит эпохи»[679].

— Вообще-то я намеревалась написать роман из истории нашей семьи, — объясняла она своим датским родственникам, — но когда я начала писать, все изменилось, без изменения остались разве что пара имен.

Пожилая тетушка Сигне Доротея Ворсё обладала исключительным талантом рассказывать сказки и истории, и память о ней Сигрид Унсет увековечила в романе «Мадам Дортея».

Газеты писали, что «роман — начало огромной эпопеи». Почему-то они не сомневались, что книгой «Мадам Дортея» Сигрид Унсет открыла новый цикл исторических романов. Вдова управляющего стекольным заводом неподалеку от Гаусдала, по имени которой названа книга, после смерти мужа вынуждена уехать и начать новую жизнь. И книга, конечно же, будет иметь продолжение, поскольку действие романа заканчивается накануне аукциона, на котором будет решена судьба имения.

В целом книгу приняли очень хорошо. Хотя и на сей раз не обошлось без обычных упреков по поводу стиля Сигрид Унсет. Кое-кому показалось, что действие романа чересчур затянуто и местами автор грешит канцеляризмами. Конечно же, и в этом романе писательница не изменила своим католическим воззрениям. Герой романа, немецкий стеклодув Шарлах, — католик, опора семьи. И не исключено, что маленький Бертель в одном из следующих томов станет монахом или католическим священником. Эта тема волновала многих.

«Книга сама по себе занятная, но старомодная», — писал Андреас Эриксен в газете «Арбейдерквиннен»[680].

«Судя по этой книге, Сигрид Унсет явно замахнулась на перспективу создания нескольких томов. И держит читателя в напряжении», — отозвалась ее бывшая подруга Барбра Ринг, попавшая к ней в немилость[681]. «Очарованию этого романа невозможно противиться», — признавался Винснес[682]. Книга раскупалась неплохо, но, увы, эпоха настоящего коммерческого успеха, похоже, осталась в прошлом. С годами и в Швеции, и в Дании ее творчество уже не вызывало былого интереса. Даже вполне доброжелательные отзывы критиков о «Мадам Дортее» не могли спасти положение. Со времен «Улава, сына Аудуна» тиражи сократились, только книга «Одиннадцать лет» еще пользовалась спросом. В Швеции годом раньше издательство «Нурстедс» отказалось переводить «Автопортреты и пейзажи», но сейчас «Мадам Дортея» вышла в шведском переводе. В Дании продавали норвежское издание. Чтобы компенсировать потери за утраченный немецкий книжный рынок, Эйлиф Му попробовал найти других иностранных издателей, которые могли бы заинтересоваться последним романом Сигрид Унсет, писательницы с мировым именем. Он уговорил Кристиана Эльстера написать увлекательную мини-биографию — «Некоторые стороны жизни Сигрид Унсет», основанную на письмах.

Сама Сигрид Унсет продолжала переписку с Альфредом А. Кнопфом и обращала его внимание на новые скандинавские книги по мере их выхода. «Мама выходит замуж» — отличная книга, very fine, так она отзывалась о новом романе Муа Мартинсон. Унсет также очень высоко ценила творчество Ивара Лу-Юханссона[683]. Часто ей удавалось убедить Кнопфа включить в издательские планы произведения тех или иных скандинавских писателей.

Эта осень в Бьеркебеке прошла под знаком творчества и покоя. Ханс, к ее удивлению, сдал экзамены и поступил в университет Осло. Ее сестра Сигне общалась с ним чаще, чем она сама. Андерс в августе вернулся домой, получив диплом инженера. Она надеялась на скорую свадьбу, но для начала ему пришлось подыскать постоянную работу. Он нашел временную работу на одном из автозаводов в Осло и снял комнату в столице, так что редко заглядывал в Бьеркебек. В свободное время он подрабатывал инструктором по стрельбе. Конечно, она не могла нарадоваться, что Андерс вернулся домой. Но откуда взяться предрождественскому настроению, когда в мире происходят такие события?

В ноябре Унсет получила вести из Финляндии. Неожиданно обнаружилось, что в переписке с финскими писателями они больше обсуждали, как выжить, а вовсе не судьбы литературы. Супружеская чета, писатели Ярл и Сага Хеммер, которых она знала еще с первой встречи скандинавских писателей, горячо благодарили за ее посылки, которые оказались как нельзя кстати. Только настоящая мать семейства, которая заботится о своих домочадцах и о доме, могла проявить такую предусмотрительность, с восторгом писали они. Но Сигрид Унсет по-прежнему считала свою помощь не слишком весомой.

Хадсон Строд, американский писатель, с которым она наладила контакты благодаря Кнопфу, приехал в Бьеркебек прямо из Финляндии. Все, что он поведал о советских жестокостях, очень расстроило и взволновало ее. Она хотела как-то помочь, внести свой вклад в судьбу Финляндии. Но что она могла сделать? В первую очередь она продала на аукционе свою Нобелевскую медаль и всю сумму — 25 000 крон — передала в фонд помощи Финляндии. После Рождества, которое показалось ей таким непривычным без Моссе и матери, она устроила так, что смогла принять нескольких финских детей в рамках программы помощи Финляндии.

В феврале на пороге ее дома стояли трое непоседливых и истощенных малышей. Они привезли с собой прошение от Комиссии по делам финских беженцев. Она подписала эту бумагу и пообещала позаботиться об Элми, Тойми и Эйри Койвула. Они были погодки, старшему из них исполнилось четыре года. Теперь у Матеи снова появилось много хлопот, а Сигрид Унсет могла с наслаждением прислушиваться к детским голосам и смеху из сада. Вместе они изучали финское произношение и осваивали самый необходимый для общения лексикон. У Сигрид Унсет появился еще один довод в пользу поездки в Америку. Она получила третье приглашение от Университета Дюка. Возможно, своей поездкой она могла бы хоть как-то помочь Финляндии? Правда, в беседе с Фредриком Поске, обсуждая свои планы, писательница обронила: «Бог знает, я совсем не хочу уезжать из дома сейчас, когда все так нестабильно, больше всего я хочу быть вблизи от своего дома и своих ребятишек»[684].

И Скандинавское общество, и литературный агент Кнопфа Кэрол Хилл начали планировать ее грандиозное турне. К марту 1940 года многое уже прояснилось, и ее просили в лекциях и выступлениях сконцентрироваться на трех ключевых темах: влияние войны на скандинавские страны, мировая политика и литература, роль женщин в искусстве и культуре. Поске одобрил планы, хотя Унсет и не была уверена, что ее голос будет услышан: «Конечно, я понимаю, что мне будет безумно сложно сделать что-то в Америке. <…> И все же я обязана, я должна попытаться…»[685] Нини Ролл Анкер она заявила, что постарается «всячески использовать свой престиж за границей»[686]. Унсет ненавидела публичность, но послала подробные автобиографические сведения в редакцию энциклопедии «Писатели XX века», когда ее об этом попросили. Нини Ролл Анкер получила разрешение использовать их частную переписку в качестве основы для биографической книги о ней. «Пусть мир узнает, что я никогда не верила в „святой эгоизм“ — ни у художников, ни у других людей»[687], — считала Унсет.

Американские газеты также проявляли интерес к ее возможному визиту. Многие из них опубликовали репортажи из Бьеркебека годичной давности, когда Эмили Рут Сквайре вместе с Хадсоном Стродом навещали Сигрид Унсет.

— Нет, у нее нет секретаря. А что может делать секретарь — только подписывать конверты? Да, она работает над новой книгой.

— Нет, она не слышала пения Кирстен Флагстад, нет, она терпеть не может Вагнера, она предпочитает Бетховена, нет, она не любит жить в отелях, да, она разрешила сфотографировать ее[688].

Бруклинская газета «Нурдиск тиденде» от 28 марта 1940 года сообщала, что в конце сентября ожидается визит Сигрид Унсет, которая начнет свое лекционное турне в начале ноября. Кнопф был воодушевлен и уже грезил вторым томом «Мадам Дортеи», на сей раз он предложил ей 20 % от суммы роялти. Эйлиф Му в ответном письме подтвердил, что, очевидно, второй том на подходе. Посол Америки в Норвегии, миссис Флоренс Борден Гарриман, тоже делала все, чтобы поездка была организована наилучшим образом. Третьего апреля 1940-го Сигрид Унсет заключила контракт. Ей предстояло совершить турне по всей Америке, и график поездки оказался очень напряженным.

В этом году писательница снова вернулась к теме, которая давно ее волновала: женский вопрос и сексуальная мораль. Вряд ли кто-либо из норвежских писателей создавал такие прочувственные эротические сцены, как Сигрид Унсет. Мало кто настолько углубился в изучение истинного характера наших инстинктов.

В статье «Христианство и половая мораль» она снова выступила против сексуального раскрепощения. Теперь, когда стало возможным предохраняться и избегать нежелательной беременности, интимная жизнь обесценилась, и Сигрид Унсет считала, что в этой ситуации проиграли прежде всего женщины. «И все-таки это „равноправие“ в высшей степени иллюзорно. Даже если мужчина признает женщину равноправным интимным партнером, им все же не удается жить полноценной сексуальной жизнью, ведь им приходится препятствовать своим детородным органам в выполнении их естественной задачи. Многие молодые девушки и женщины так и остаются старыми девами, поскольку не рожают»[689].

Эти «полудевственницы» обладают рядом дурных качеств, считала Сигрид Унсет. Это прежде всего склонность к сплетням, стремление вмешиваться в чужие дела, удовлетворение своих желаний обходными путями. «Они постоянно находятся в состоянии сексуального возбуждения. Они никак не могут понять, что женские органы не могут нормально развиваться, ведь раз в месяц организм готовится к продолжению жизни, недаром эти дни так сильно действуют на тело и душу всех женщин от переходного возраста до климакса».

Так резко и язвительно могла выступить только Сигрид Унсет: «Естественно, мужчины думают, что единственное, чего не хватало старым девам, так это составить себе впечатление о них как о любовниках».

Унсет спровоцировала общественные дебаты. Она вполне откровенно высказывалась о многих сторонах интимной жизни, эти вопросы вообще недостаточно освещались. «Вовсе не обязательно, что первые эротические переживания детства связаны с существом противоположного пола, и дружба между юношами часто окрашена в эротические тона. Вряд ли кто-либо рискнет с этим поспорить». Ее пространная и дерзкая статья вызвала бурю эмоций — и среди сторонников Лютера, и среди светских «эмансипе». Правда, чопорные католики так и не вышли на тропу войны. Унсет, кстати, не отрицала: у разных индивидов разная степень сексуальности. При этом она никого не осуждала — ни фривольных домработниц, ни гомосексуалистов. Но вывод сделала однозначный: семья — базовая ячейка общества.

Мир был объят пожаром войны. И война неумолимо приближалась к пределам Скандинавии.

Унсет поехала на встречу писателей в Осло, так называемую Финскую встречу, где и она, и Рональд Фанген выступили в поддержку отважной маленькой Финляндии, которая стала жертвой советской агрессии. Она перечислила гонорар, причитающийся за перевод «Мадам Дортеи», в Фонд помощи Финляндии. Впрочем, в субботу 6 апреля и сам Рональд Фанген стал для нее мишенью. Когда Унсет читала лекцию в Студенческом обществе, она подробно остановилась на эссе «Христианство и наше время» и книге «Христианская мировая революция» и увлечении Фангена идеологией «Оксфордской группы». Грузная, в красном платье почти до пят, она буквально покорила весь зал своей логикой и силой убеждения[690].

«Она похожа на героиню из саги, она начисто лишена жеманности», — так отозвался о председательнице Союза писателей один из студентов. Кстати, эта встреча была последним значительным культурным событием в свободной Норвегии[691].

На следующий день, в воскресенье, она ужинала у сестры Сигне со своими сыновьями. Они оба приехали прямо с добровольных военных сборов. Речь зашла о том, что война неизбежна.

Понедельник выдался очень хлопотным, Унсет ночевала в «Буннехеймене», все ворочалась и никак не могла уснуть. Во вторник, 9 апреля, ее разбудил вой сирен{95}. Это была воздушная тревога, немцы приближались к Осло. Из листовок стало ясно, что на аэродромы Хьеллер и Форнебю уже сброшены бомбы. Сигрид Унсет срочно отправилась на утреннюю мессу в церковь Святого Улава, туда пришло немного народу. Шум самолетов и грохот пулеметов казались звуковым сопровождением к какому-то абсурдному спектаклю. Истребители люфтваффе кружили над всей страной. Андерс и Ханс встретили ее у отеля, Андерс обзавелся оружием и рюкзаком. Ханс должен был поехать вместе с ней на поезде в Лиллехаммер, чтобы записаться там в отряд добровольцев. При этом оба ее сына знали наверняка, что встретят немцев как положено, но только Андерс решил пойти на военную службу и сразу же узнал, куда ему следует обратиться.

Унсет сидела на чемодане в переполненном поезде. Они миновали Эйдсволл и уже ехали вдоль озера Мьёса. Началась бомбежка, и поезд стало трясти, стекла в окнах вагонов задрожали, но уцелели. В конце концов после многочисленных остановок они добрались до Лиллехаммера.

Что теперь будет с ее двумя сыновьями и тремя финскими детьми? Немецкие самолеты бороздили небо над домом. Сигрид Унсет взяла троих малышей в гостиную, самого младшего она посадила на колени, чтобы немного успокоить. Андерс зашел на пару часов, чтобы поспать, а малыши мирно сопели в гостиной. На следующее утро сияло яркое апрельское солнце, и от этого все казалось еще более нереальным. Ханс вместе с Уле Хенриком Му записался в медицинский батальон, сама она подрядилась на секретарскую работу, ее назначили почтовым цензором. Она попросила сестру, чтобы та через Алису Лютткенс разместила финских малышей у Ингеборг Мёллер — в Гаусдале будет безопаснее. В Бьеркебеке приютили спасавшегося бегством немецкого священника, но она не слишком баловала своим общением человека, который олицетворял для нее все немецкое. Вечера Унсет проводила в одиночестве и тревоге, она писала лаконичные письма: «Дорогая Рагнхильд, ты, конечно, понимаешь, что я не могу писать тебе обстоятельных писем отсюда, но все же в нескольких словах хочу тебе сообщить, что у нас все хорошо. Сейчас мы с Теей дома одни, это значит, что Тея почти все дни проводит одна, потому что я устроилась на работу, на полный рабочий день, на почту, служу отечеству. Сейчас очень важно быть крайне занятой»[692].

Она просила сестру сообщить Алисе Лютткенс, что финские дети размещены у Ингеборг Мёллер. Многие могли бы пожелать пропустить этот отрезок мировой истории, думала она, такие мысли часто приходили ей в голову на похоронах близких. Однажды, когда немецкий транспортный самолет резко начал снижаться, ей, немецкому священнику и Матее пришлось срочно ретироваться вниз, в подвал Бьеркебека. С грохотом самолет упал прямо на лужайку перед ее домом. Командир экипажа застрелился, а весь экипаж захватили в плен. Но радость дозорных в Сместадмуене была недолгой.

Уже 20 апреля пришло известие, что немцы приближаются к Лиллехаммеру. Немецкого священника уже перевезли в Швецию, теперь следовало эвакуировать и саму Сигрид Унсет — самую ярую в стране антифашистку. Вся ночь прошла в спешных сборах, она лихорадочно сжигала письма и бумаги, а наутро ее отвезли в Хундорп. Там ректор высшей народной школы Лисе Стаури оказала ей очень сердечный прием. Они были уже знакомы, их объединяла любовь к народным танцам.

— Боже мой, да это же сама Сигрид Унсет! Ей нужно налить крепкого кофе! — увидев ее, воскликнула Лисе Стаури[693].

Здесь в старой усадьбе Гудбрандсдала ее ждал Фредрик Поске вместе с семьей и еще с одним знакомым — доктором Андерсом Вюллером. Им предстояло всем вместе отправиться на север, чтобы пересечь границу со Швецией. Карл Юаким Хамбру уже находился там, в Швеции, его пламенные радиовыступления призывали людей оказывать сопротивление немцам. Сигрид Унсет и Фредрику Поске на следующий день тоже предстояло обратиться по радио к своим соотечественникам из импровизированной студии в Отте.

Эта измученная компания в Хундорпе больше, чем самих немцев, презирала только одного человека — Кнута Гамсуна. Буквально накануне он выпустил листовку, в которой обратился к своей стране, оккупированной врагом. Он откровенно насмехался над Хамбру, «этим сыном „иммигранта“» (читай — еврея) и снова источал свою давнюю «ненависть к Англии». Сигрид Унсет перед своим собственным выступлением распалилась до крайности. На кухне начальника станции в Отте техник из Государственного радиовещания Гуннар Нюгор налаживал оборудование. Выступление записывали на грампластинки. Сигрид Унсет стояла у кухонного стола и говорила в микрофон[694]. Она пыталась подбирать простые слова, речь ее была резкой и очень эмоциональной. Она читала с листа — эти записи она сделала в Бьеркебеке перед тем, как покинуть свой кабинет:

— Старый лев на гербе Норвегии, вероятно, может казаться ручным и миролюбивым зверем. Но если люди, которых мы со стыдом и негодованием вынуждены называть норвежцами, считают, что могут предать норвежского льва на волю сторожевой собаки диктатора, то пусть знают, какую непростительную, какую постыдную ошибку они совершают[695].

Буквально на следующий день немцы отреагировали на ее слова: все книги Сигрид Унсет должны быть немедленно изъяты из обихода. Она значилась в черных списках с 1933 года, ее книги сжигались на кострах. Но теперь она удостоилась особого приказа самого Йозефа Геббельса. Имя Сигрид Унсет также не должно появляться в немецкой прессе. Геббельс записал в своем дневнике: «Сигрид Унсет резко выступила против Рейха. Поэтому я запрещаю ее книги»[696].

Записанные пластинки пересылали через Швецию в Лондон и Вашингтон. Через пару дней речь транслировали в Норвегии на коротких волнах. Среди тех, к кому обращалась Сигрид Унсет, был и ее собственный сын Андерс, именно его она и хотела воодушевить на борьбу с оккупантами. Наверное, думала она, он лежит сейчас где-нибудь в укрытии и слушает радио. Она передавала прощальный привет ему и всем его сверстникам. Она знала, что Андерс хочет попасть на передовую, она также знала, что уже вся долина близ ее родных мест объята огнем войны. Сама она повторила то, что когда-то было сказано ею с кафедры Студенческого общества в Тронхейме в 1914 году, когда она выступала там как первая женщина-лектор и новоиспеченная мать:

— Лучше уж мне увидеть своего сына лежащим мертвым и растерзанным на земле, что принадлежала его народу, когда он пал, чем живущим и борющимся в покоренной стране.

Она гордилась Андерсом, да и Хансом тоже гордилась, ведь Ханс теперь стремился попасть добровольцем в санитарный батальон. Ее очень порадовала реакция Йозефа Геббельса, человека, которому Кнут Гамсун преподнес в дар свою Нобелевскую медаль.

После очередного собрания в Хундорпе и краткого ночного отдыха беженцы продолжили свой путь к Довре. Лисе Стаури договорилась со своим другом, приходским священником Ингвальдом Скоре, чтобы там их приняли. Они узнали, что немецкие войска уже вошли в Треттен. Немцы каждый день совершали налеты на север долины. В семье Поске было двое детей — восьми и десяти лет. Маленькую Эву потрясло то, что им внезапно пришлось искать убежища в подвале прачечной Отты, но гораздо большее впечатление производило то, как неспешно Сигрид Унсет спускалась с лестницы с зажженной сигаретой. Когда они уже находились в Довре, писательнице поручили следить за тем, чтобы дети каждый раз спускались в убежище, как только начинали выть сирены и раздавался шум самолетов. Днем они укрывались рядом с домом, на поросшем травой склоне.

— Дети! Прячьтесь! — строго скомандовала Сигрид Унсет, когда они дошли до хутора Марит Ховде. Впервые с девятилетней девочкой так сурово обращались. Впрочем, эта странная «тетя» не только ругалась, частенько она придумывала для детей всевозможные забавы и игры.

Немцы в основном бомбили железные и шоссейные дороги, но случалось и так, что они палили из ручного пулемета по всему, что двигалось. Однажды все увидели, что даже грузная Сигрид Унсет может бегать, и довольно резво, когда раздались пулеметные очереди и ей пришлось срочно переместиться из дома священника к безопасному каменному хлеву. Впрочем, когда в тот же день снова объявили воздушную тревогу, она отказалась прятаться.

— Нет, если они прилетят еще раз, я не на шутку разозлюсь! — сказала она и не сдвинулась с места[697].

Однажды Фредрик Поске и Сигрид Унсет искали укрытия в яме в снегу. Он слышал, что она что-то пробормотала, но не расслышал из-за шума самолетов, что именно.

— Что ты сказала? — громко переспросил он.

— Черт бы побрал Гитлера, сказала я! — прокричала она ему[698].

А вокруг была такая красота, апрель в разгаре, и все очень похоже на ее самые удачные описания долины Гудбрандсдал. Автор «Кристин, дочери Лавранса» сразила Фредрика Поске наповал, когда сказала, что никогда прежде эти маленькие серые избушки, рассыпанные по долине, не казались ей такими живописными. Позже в своих антифашистских выступлениях она повторит это высказывание: «Долина блаженно нежилась в потоках весеннего солнца, люди томились от вынужденного безделья, коровы стояли в хлевах, истомленные долгой зимой, лошади бродили по долине сами по себе. Овцы и ягнята, а также козы и маленькие игривые козлята резвились вокруг хлевов и сараев, пытаясь щипать прошлогоднюю траву. Именно это вынужденное безделье угнетало крестьян гораздо больше, нежели воздушные налеты, которые методично осуществлялись немецкой авиацией через весьма короткие промежутки времени и нарушали атмосферу обычного воскресного дня»[699]{96}.

Впрочем, им пора было двигаться дальше. Маленькая Эва Поске не поверила собственным глазам, когда однажды утром ее послали к «тете Сигрид». Она застала Унсет с распущенными длинными волосами. Та читала молитву и перебирала четки. И как всегда, держала в руках зажженную сигарету. Девочка выдавила из себя несколько слов, что они вот-вот должны ехать дальше. По изрытой колдобинами дороге они миновали заводы в Леша и увидели Ондалснес, объятый пламенем. Им нужно было безотлагательно переправиться через фьорд из Офарнеса в Молде. Но и над этим городом клубились столбы дыма. Самое главное было найти лодку[700].

По ночам маленькие и большие лодки и шхуны перевозили беженцев на север. После того как сражения за Южную Норвегию были проиграны, на север устремились потоки людей там еще страна была свободна. Некоторые рыбацкие шхуны плыли к берегам Англии. Андерс Вюллер тоже направлялся туда. Скоро Сигрид Унсет стояла на борту вместе с семьями Шефлу и Поске. По ночам один из солдат любезно одалживал ей спальный мешок, в котором ей удавалось поспать на палубе. Когда они ранним весенним утром приплыли к берегу Нурланна, она долго стояла у парапета, прислушиваясь к своим ощущениям, и обронила несколько слов стоящему рядом Фредрику Поске:

— Как хорошо уехать от всей этой дьявольской техники и оказаться рядом с творениями Божьими![701]

Несмотря на то что уже наступил май, Сигрид Унсет по-прежнему не знала, какую цену пришлось заплатить после поражения в битве за Южную Норвегию. Последний отрезок пути к свободе пролегал сквозь лес и горы. Все, кто смог, встали на лыжи, но Сигрид Унсет позволила себя уговорить, ее усадили на те же сани, на которых лежал сраженный приступом ревматизма редактор газеты «Арбейдербладет» Улав Шефлу. Шестеро молодых людей тянули их вверх, в гору. Случалось, что она отказывалась спускаться в убежище, когда остальные разбегались от рыка самолетов. Как только они пересекли горную гряду, она решительно поднялась, и они отправились в путь вместе с юной дочерью редактора Дагмар, которая настоятельно уговаривала писательницу позволить ей нести ее багаж. Сигрид Унсет слишком устала, чтобы протестовать, и хрупкая барышня потащила ее саквояж. Впрочем, в пути Сигрид Унсет держалась молодцом, ведь в юности она много путешествовала пешком. И когда они наконец пришли к домику лесника, к ней вернулись самообладание и высокомерие.

— Я так замерзла, что наверняка простужусь, — сказала Дагмар, дрожа от холода.

— Вовсе нет, люди заболевают не от холода, а от бактерий, — парировала Сигрид Унсет[702].

Чуть погодя ей понадобились носовые платки. В маленьком шведском магазине оказались только носовые платки с черной траурной каймой.

— Долой суеверия, я куплю их, — сказала она, хотя поначалу и отказывалась[703].

В Стокгольме ее пригласили к себе Алиса и Ингве Лютткенсы. Она не скрывала, что ей это удобнее, чем жить у сестры Рагнхильд. Они встретили ее на Центральном вокзале. Сигрид Унсет выглядела неважно после утомительного путешествия, во время которого нечасто удавалось переодеться. Сейчас Сигрид Унсет надеялась узнать о своих сыновьях от Красного Креста, который располагался неподалеку от дома Лютткенсов. Она приняла ванну и наконец-то как следует выспалась. А наутро ее шведская подруга решилась сказать ей то, что ей сообщили накануне по телефону.

Алиса взяла ее за руку, когда они завтракали и пили кофе:

— Сигрид, произошла трагедия…

Унсет подняла глаза и выдохнула:

— Что-то с Андерсом?

Алиса Лютткенс кивнула. Когда она рассказала, что немецкая пуля оборвала жизнь ее старшего сына, ее любимого мальчика, Сигрид Унсет до боли сжала ей руку. Как раненый зверь, она стонала, зажав голову руками, но через какое-то время решительно взяла себя в руки: она гордилась тем, что Андерс погиб за родину. И добавила:

— В отличие от датчан, которые сдали свою страну без боя[704].

Возможно, все случилось как раз тогда, когда она под бомбами покидала Думбос.

«Пожар в Молде. Стина устала и нервничает. Сигрид притихла, но держится молодцом», — записал Фредрик Поске в своем дневнике 27 апреля, в ту субботу, когда так ярко светило весеннее солнце[705].

В тот же день немецкие танки подошли к мосту Сегалстад в Гаусдале. Небольшая группа норвежских сопротивленцев окопалась там, чтобы удержать мост. Когда сгустились вечерние сумерки, младший лейтенант с тремя пулеметчиками решил прокрасться вперед, чтобы проверить позиции немцев. Снайпер заметил его в видоискатель и выстрелил. Прямое попадание оборвало жизнь молодого младшего лейтенанта: Андерс Сварстад погиб в возрасте 27 лет. Когда Сигрид Унсет снова встретила Стину Поске в Стокгольме, обе они вспомнили о траурных платках, которые так не хотели покупать.

Судьба распорядилась так, что и Сварстад в эти дни находился в Стокгольме. Он принимал участие в выставке вместе с Кристен Холбё и Альфом Лундебю. Когда Сигрид Унсет звонила ему, она еще не знала, получил ли он извещение, но Сварстад оказался в курсе дела: сын Сигрид Унсет Андерс Сварстад погиб, писали газеты. Сам Сварстад еще не оправился от горя после смерти Моссе.

Она же потеряла подряд двоих детей и мать, всего за один год с небольшим.

Унсет искала утешения. И тут ей на помощь пришли двое ее наставников: во-первых, пастор Ваннёвиль, который тоже приехал в Стокгольм. И во-вторых, ее самый первый учитель. Именно он открыл ей, что благодаря мистическим и неумолимым законам природы весну сменяет лето. «Nemesis Divina»{97} — последняя из работ Карла фон Линнея сыграла для нее важную роль в это нелегкое время. В эти майские дни он вновь сопровождал ее на прогулках. Она снова и снова убеждалась в том, что первобытная иррациональная сила природы заключается в непреложном законе: жизнь всегда побеждает смерть. Каждый день она посещала мессу в часовне доминиканок, которая располагалась как раз на улице Линнея.

Хозяева понимали, что никто, кроме ее старого шведского друга и учителя Линнея, не сможет ее утешить. Они пригласили ее на автомобильную прогулку в Хаммарбю, в летнее имение Линнея, к югу от Уппсалы. Это был самый лучший подарок ко дню ее рождения. 20 мая 1940 года ей исполнялось 58 лет. И этот день она провела в компании своего давнего друга, который открыл ей тайны жизни и весны, Карла фон Линнея. «Он мой личный святой заступник», — не уставала повторять она.

Унсет часто пыталась представить себе все эти здания и пристройки, описанные Линнеем. И сад у дома остался почти таким же, как при Линнее, кроме участка под названием «Россия» — только дельфиниум, подаренный Екатериной Великой, разросся, как сорняк в лиственном лесу. Своим острым взглядом ботаника Сигрид Унсет вычислила, где растут любимые растения Линнея. Такие, как, например, хохлатка — монашеский цветок с желтыми соцветиями. Правда, внутреннее убранство домов оказалось не таким уж роскошным, как она себе представляла, подумалось ей, когда она шагала по потертым деревянным полам. Как скромно жил ее цветочный король. Спальню и рабочий кабинет украшали иллюстрации с экзотическими растениями, которые он вырезал из своих книг, чтобы всегда видеть их перед собой. Все сохранилось так, как при его жизни, хотя теперь усадьба была переоборудована в музей.

Подойдя к его письменному столу, Унсет поцеловала столешницу, на которую Линней имел обыкновение опираться. Она и сама этого от себя не ожидала, ей стало даже немного смешно. Карлу фон Линнею было важно всегда видеть свои иллюстрации, и когда он лежал в кровати, и когда сидел за письменным столом. А для Сигрид Унсет было важно всегда видеть Линнея на своем письменном столе, даже со своей кровати с балдахином. В кабинете висел знаменитый портрет Линнея кисти Мартина Хоффмана, в саамском национальном костюме и с северной линнеей в руках, а с кровати она могла видеть портрет работы Александра Рослина, изображавший Линнея уже в солидном возрасте. На протяжении всех этих лет он сопровождал ее с утра и до поздней ночи[706].

В июне Сигрид Унсет углубилась в работу. Она писала статьи о норвежском Сопротивлении и собирала материалы для биографии Линнея. Она работала и ждала новостей о Хансе и о Норвегии. Она еще не знала, что Гунвор приехала на велосипеде в Бьеркебек и от Матеи узнала про гибель Андерса. Не знала она и о том, что двойную могилу в Меснали вскрыли 8 июня и рядом с Моссе упокоился ее старший брат Андерс. Во время погребения читали молитву, и там были такие слова: «Воюй за все, что тебе дорого». Она также не знала, что Гунвор сделала так, как и она сама поступила бы в подобной ситуации: взяла с собой букет ярко-голубых цветов из Бьеркебека, чтобы водрузить их на могилу посреди растущих там белых ветрениц.

Ей сообщили, что ее сын Ханс жив и здоров и скоро приедет в Швецию. Она намеревалась продолжить свое странствие вместе с сыном. Чуть позже писательница узнала подробности о похоронах Андерса, которые устроила ее сестра Сигне. Ханс и Уле Хенрик Му почти догнали ее в Отте, но именно «почти». Им не повезло, это факт, а потом им пришлось через горы возвращаться в Лиллехаммер.

Стокгольмские газеты печатали пространные статьи о ее драматическом побеге. Они опубликовали также фотографию Андерса с надписью «Маме». Ее охотно повсюду приглашали, но она не слишком рвалась участвовать в каких-либо акциях, если только не ради «дела». А «делом» она считала и помощь Финляндии, и борьбу с нацизмом — оба эти фронта казались одинаково важными в борьбе за свободу. Сейчас она хотела, чтобы ее услышали повсюду, и писала свои первые тексты на английском.

10 июня американский журнал «Лайф» опубликовал большую подробную статью «Мой побег из Норвегии». Подзаголовок гласил: «Лауреат Нобелевской премии рассказывает, каково убегать из своей родной страны от нацистов». Сигрид Унсет представили читателям как одну из величайших современных писательниц. Ее шедевр «Кристин, дочь Лавранса» был продан в США тиражом более 200 000 экземпляров. Статью проиллюстрировали портретом писательницы, фотографией зимнего Бьеркебека и панорамной фотографией Лиллехаммера и Молде.

По-прежнему Унсет больше нравились неформальные праздники, чем званые обеды и ужины в ее честь. Однажды июньским вечером в Стокгольме художник Чьелль Лёвенадлер пригласил чету Лютткенсов на ужин в свою мастерскую. Сигрид Унсет как-то позировала для портрета — это был ее вклад в выставку картин из Норвежского собрания — и тоже была приглашена, но отказалась прийти, сославшись на усталость. Художник огорчился, особенно потому, что в запасе у него была бутылка виски.

— А ты просто позвони ей, — посоветовал Ингве Лютткенс.

Лёвенадлер последовал его совету — он позвонил и повторил свое предложение, у него есть такой замечательный виски — огромный дефицит по тем временам. Он с удовольствием заедет за ней на машине. На другом конце трубки наступила тишина.

— Я и сама могу взять машину, — ответила Сигрид Унсет.

И все же она пришла и была в отличном настроении, «совершенно обворожительна», по словам Лёвенадлера[707].

Хансу удалось улизнуть от немцев и попасть в Швецию. «Не было более счастливого дня в моей жизни, чем тот, когда я встретила Ханса на перроне вокзала в Стокгольме»{98}, — позже напишет она[708]. Теперь началась свистопляска с оформлением проездных документов. Но все билеты на пароходы через Петсамо{99} были уже распроданы. Таким образом, чтобы попасть в Америку, придется преодолеть длинный и долгий путь — через Россию, Сибирь, Японию и Тихий океан. Альфред Кнопф телеграфом выслал деньги в Швецию. В США уже давно приостановили все денежные переводы в оккупированную Норвегию, а Ханс рассказал, что Эйлиф Му был в отчаянии, поскольку Сигрид Унсет уехала, не заплатив налогов на огромную сумму.

Неужели Унсет не могла договориться, чтобы для нее сделали исключение, через посла Гарриман, которую она хорошо знала и которая как раз тоже находилась в Стокгольме? И все же несмотря на то, что Алиса Лютткенс принимала посла как дорогого гостя, Гарриман считала, что это невозможно. Разве нельзя сделать так, чтобы переведенные деньги не попали в поле зрения к нацистам? Для США запрет на перевод денег в оккупированные страны был делом принципа, и Му в Бьеркебеке следовало искать иное решение.

Ханс рассказывал: Сварстада очень оскорбило, что Му подумал, будто все средства на счет Андерса поступали от Сигрид Унсет. Фактически именно Сварстад перечислял в последнее время самые солидные суммы на его счет, и Му следовало бы извиниться.

Возможно, Сигрид Унсет это немало удивило, но от ее внимания не ускользнуло прежде всего то, что Ханс гордился отцом: Сварстаду удавалось выручать за свои картины весьма немалые деньги. Кроме того, Ханса радовало то обстоятельство, что Сварстад занял вполне достойную позицию, прежде чем немцы взяли курс на Норвегию.

В начале июля Сигрид Унсет отправила Фредрику Поске прощальное письмо: «Мы с Хансом купили билеты на самолет, на 13-е число, так что теперь мы уезжаем». Она благодарила за все, за помощь и за поддержку, «за весну и за весь год», словно писала в последний раз: «Примите мои прощальные приветы»[709].

— Мы стонем, мы плачем, — восклицал со сцены в этом городе полтора года назад Арнульф Эверланн. Теперь ее черед, и ее голос должен раздаться с международной сцены. Ей нравилось называть свои сборники статей «этапами». Сейчас в ее жизни действительно начинался новый этап.

Львица сходит на берег

Америка.

«Добро пожаловать на нашу землю» — эту фразу она прочитала в телеграмме «Вестерн Юнион», которую ей вручили, когда они причалили к порту острова Гавайи. Был конец августа 1940 года.

Сигрид Унсет стояла на верхней палубе пассажирского трансатлантического лайнера «Президент Кливленд», прислонясь к поручням, и наблюдала, как вдалеке вырисовывается береговая линия Калифорнии. Она уже могла различить контуры Сан-Франциско — это было место первой остановки. «Прибытие „Кливленда“ в Сан-Франциско приблизительно 26-го», — телеграфировала она своему издателю Альфреду А. Кнопфу.

«Добро пожаловать на нашу землю, желаю обрести здесь радость и счастье, — немедленно отозвался он со свойственной ему доброжелательностью. — Дай нам знать, если мы можем что-то сделать для тебя». Кнопф мог бы также сообщить, что ее последний роман «Мадам Дортея» очень хорошо продавался.

Сигрид Унсет приплыла к берегам Винланда{100} с Востока, она прибыла в Америку как настоящая азиатка, везя с собой новое, недавно купленное в Японии шелковое кимоно.

Они с Хансом с великими трудностями пересекли скорбную Россию по Транссибирской магистрали, несколько дней провели в Японии — достаточно времени для того, чтобы отправить множество писем домой, тем, кто еще мог получить их, минуя немецкую цензуру. «В надежде я шлю тебе приветы отсюда, так как полагаю, что в Америке почта будет еще более ненадежным способом связи, — писала она из Кобе Фредрику Поске, с которым ей так и не удалось толком попрощаться в Швеции. — И сейчас мы, к счастью, практически на заключительном этапе нашего путешествия вокруг 2/3 земного шара. Нам сказали, что корабль точно отправится отсюда в Сан-Франциско 11-го числа, — я с нетерпением жду, когда же я наконец попаду туда, где смогу начать работать»[710].

С каждой милей, которую преодолевал лайнер по волнам Тихого океана, ей казалось, что она все ближе и ближе к своей собственной стране. Сан-Франциско был первым пунктом на пути домой. Здесь она будет отстаивать принципы, в которые свято верила и которые связывала именно с этой страной, — принципы свободы. Здесь она будет убеждать многих восстать и вернуть свободу, проигранную Западом. «Сейчас только от Америки зависит, вернемся ли мы назад, в будущее»[711].

За это долгое путешествие она уже прониклась многими идеями, которые затем использовала в своих выступлениях, именно в это время она и набросала планы многих статей.

Когда Рагнхильд Бренне, ее подруга детства, вместе с которой она летом отдыхала в Трёнделаге, встретила ее в порту Сан-Франциско, Унсет почувствовала себя так, словно вернулась домой. Рагнхильд была не просто хорошей подругой из Мункауне, она была дочерью Бернхарда Бренне, ставшего затем министром-советником доброго друга Ингвальда Унсета. Ее теплые объятия и трёндский диалект заставили Сигрид забыть даже про ненавистных журналистов, которые выкрикивали ее имя; они хотели, чтобы она позировала перед объективами и держалась как мировая знаменитость. Сигрид Унсет взяла Рагнхильд Бренне под руку и позволила проводить себя по крутым улицам до отеля «Фэйрмонт». Там в холле она опустилась на огромный кожаный диван, пока остальные улаживали дела с багажом и номером. Ханс очень удивился, когда она заявила ему, что может сказать несколько слов невесть откуда взявшемуся журналисту. Ей уже передали американское издание «Мадам Дортеи» от Кнопфа. Сейчас она повторила то, что записала в своем дневнике: она преклоняется перед западной цивилизацией и воспринимает Америку как колыбель свободы. Она говорила тихо, но убежденно, и ее английский казался вполне грамотным и лексически богатым.

Очевидно, Сигрид Унсет произвела неизгладимое впечатление на журналиста. На следующий день интервью вышло под заголовком: «Ее горе слишком велико, чтобы плакать <…>. Ее слова были бесстрастны». Журналист не скупился на метафоры: «Она принесла старшего сына в жертву на алтарь ненависти к Гитлеру и счастлива, что он погиб за демократию»[712].

Автор статьи отметил, что у нее ненакрашенные ногти и сильные белые руки, которые лежали на недавно изданной книге «Мадам Дортея». Унсет сказала, что всегда будет помнить «о своем старом норвежском доме, Лиллехаммере, который поднимается к небесам по склонам гор». Бомбы падали в ее сад, бомбы преследовали ее во время бегства, писал журналист. Но она не была бы Сигрид Унсет, если бы не воспользовалась возможностью поддеть американского журналиста.

— Я люблю Англию, — внезапно сказала она, — после Норвегии я больше всего люблю Англию.

Это был ее первый завуалированный намек на то, что Америка не торопится открыть второй фронт против немцев. За пару недель до этого ее издатель разместил рекламные анонсы ее последнего романа во многих американских газетах: «Бомбы могут разрушить города Норвегии, но не ее литературу»[713]. Американская публика знала ее в первую очередь благодаря Кристин и Эрленду, Улаву и Ингунн. Именно благодаря роману «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Унсет получила особый статус — в норвежской среде для многих она стала фигурой масштаба Святого Улава или Харальда Прекрасноволосого.

Но сейчас ей необходимо проявить себя не только как писательнице. Конечно, она закончит роман «Мадам Дортея» или напишет продолжение «Одиннадцати лет». И сделает это охотно. Но прежде всего она должна использовать свой писательский авторитет, чтобы встряхнуть свою публику, весь американский народ, а также американского президента: «Нужно действовать, Америка должна пробудиться». Она отправится в дальнее и долгосрочное турне. И пусть ее голос не такой громкий, как у Арнульфа Эверланна. Она знает, как использовать силу слова, она расскажет свою собственную историю ради того, чтобы спасти все, что ей дорого. Весть о ее бегстве из родной Норвегии и личной драме — гибели сына — уже облетела первые полосы газет.

В своем номере Унсет наслаждалась видом из окна на крутые улочки и снующие туда-сюда трамваи. Яркое солнце искрилось на морской глади. Она взяла ручку и писчую бумагу, заботливо припасенную в номере отеля. Кому она могла бы сейчас написать откровенное письмо, как не своей сестре Рагнхильд в Стокгольм? А сестре, которой она больше всего доверяла, она боялась писать, чтобы не навлечь на нее неприятности. Конечно, Сигне очень обрадовалась бы, узнав о ее встрече с трёнделагской подругой.

«Через четверть часа мы пойдем к Рагнхильд Бренне <…>. Она встретила нас вчера в порту, и, представь себе, я так обрадовалась этой встрече, — писала она Рагнхильд и просила сестру как-нибудь сообщить об этом Сигне, используя при этом вымышленное имя: — Ведь моя активная деятельность здесь едва ли прибавила мне популярности у этих кретинов»[714].

Сигрид Унсет не могла скрыть, что поездка казалась ей просто сказочным приключением, она восхищалась Гонолулу, таким сказочным местом: «Разнообразие флоры на архипелаге в южной части Тихого океана etc. недооценено, нужно увидеть это великолепие, чтобы поверить в него. Вот бы только повод был иным!»[715]

Действительно, вот бы только повод был другим. Она опять подумала об этом, когда появилась Рагнхильд Бренне на автомобиле с водителем. Она была замужем за американцем норвежского происхождения Хейердал-Хансеном, и обычно ее называли просто миссис Хейердал-Хансен, без девичьей фамилии Бренне.

Она пригласила их с Хансом на свою загородную виллу — похожую на норвежские усадьбы с просторным садом, только в несколько раз больше, и цветов было бесконечное множество. Когда они сели за роскошно сервированный стол, их юная, двадцати с чем-то лет, дочь была очень впечатлена тем, что к ним в гости пожаловала сама Сигрид Унсет. Она встала и произнесла импровизированную речь на ломаном норвежском. Для юной Берит «Кристин, дочь Лавранса» служила учебником норвежского языка, к тому же она постоянно слышала от матери о ее подруге по Трёнделагу. После ужина Сигрид Унсет прошла в библиотеку, где выкурила не одну сигарету, греясь у камина. Она подозвала Берит к себе. Возможно, Берит напомнила ей о дорогих племянницах. Унсет хотела знать, какие у Берит планы на жизнь. «Вероятно, я буду изучать архитектуру, — ответила девушка. — Но я еще подумаю и все решу через год». Сигрид Унсет кивнула. А умеет ли она печатать на машинке? Берит покачала головой. На этом разговор был окончен.

На следующий день дома у Хейердал-Хансенов зазвонил телефон. Звонила Сигрид Унсет. Не могла бы Берит поехать с ней в Нью-Йорк, на год, в качестве секретаря? Она вернется в Сан-Франциско в рамках запланированного турне через месяц, и тогда Берит могла бы отправиться с ней, если к тому времени освоит пишущую машинку. Ей нужен секретарь, который мог бы перепечатывать ее выступления и статьи, а также заниматься «связями с общественностью». Унсет намеревалась в ближайшие пару месяцев разъезжать по стране, и это только начало, у нее очень плотный график. Молодая девушка немного побаивалась взять на себя такую ответственность и все же почтительно ответила согласием и начала упражняться на пишущей машинке своего отца.

Ханс тоже оттаял в обществе Хейердал-Хансенов; 27 августа отпраздновали его день рождения. Ему исполнился 21 год, он паясничал и от всей души развлекал хозяйских дочерей. «Нам было ужасно приятно», — писала Сигрид Унсет сестре Рагнхильд после того, как они наконец прибыли в Нью-Йорк. А до этого их убедили провести несколько дней в Калифорнии и немного поездить по штату.

Они объездили все окрестности. «Но в Калифорнии для меня слишком жарко, я думаю, что мне больше понравится Невада или, например, Юта — штаты с высокогорным климатом. Они не так уж отличаются от норвежских гор, как мне показалось, во всяком случае на том отрезке пути, который преодолел поезд, они просторнее, они более дикие, бесплодные, и здесь намного суше — мы проезжали настоящую пустыню. Природа здесь неописуемо прекрасна почти повсюду. Не зря американцы гордятся своей страной — „greatest in the world“{101}. Но они на удивление мало восхищаются природой Америки — а это именно то, что произвело на меня глубочайшее впечатление, — здесь, откровенно говоря, самое прекрасное место из всех, какие мне довелось видеть».

Унсет чувствовала себя как первооткрыватель, она с удовольствием приобрела книги о цветах и энциклопедии. Разнообразие американской флоры ее вдохновляло, у нее откуда-то появились силы. Она с нетерпением ждала, когда же наконец отправится в турне, начнет работать и у нее будет секретарь: «В ноябре я вернусь в Калифорнию и возьму с собой их дочь, Верит, в качестве секретаря. Она славная девушка, понимает норвежский язык, но родилась и выросла в Америке, и я надеюсь, она станет для меня бесценным помощником, после того как я сама ее обучу»[716].

Сигрид Унсет покидала Сан-Франциско, но без боя не сдавалась. Ее не слишком-то обрадовали статьи, которые были напечатаны на следующий день после ее приезда в газетах «Сан-Франциско кроникл» и «Нью-Йорк таймс». Мало того, что «Нью-Йорк таймс» писала о ней: «Горе ее настолько велико, что его не выплакать слезами». Теперь она уже предстала как «вечная странница, лишенная дома и надежды».

Унсет пригласила журналиста Роберта ван Гельдера, чтобы рассказать ему всю правду. Большая статья в «Нью-Йорк таймс» от 8 сентября 1940 года начиналась цитатой из Сигрид Унсет: «Пока идет война, нам не до литературы». Не дав ему опомниться, она перешла в наступление:

— У вас, у репортеров, есть такая немецкая сентиментальность, которая мне совершенно чужда. Черты немецкого характера меня не привлекают.

При этом глаза ее сверкали, она была очень довольна своим выпадом, как отметил журналист. Затем она перешла к рассказу о норвежском Сопротивлении. Например, она знала норвежского солдата, который подбил немецкий самолет, целясь в руки пилота, она могла рассказать про многие бои, свидетелем которых ей довелось побывать. Сигрид Унсет закончила длинное интервью мольбой к журналисту: «Наверно, я хочу слишком многого, но почему бы хоть раз не попробовать обойтись без сентиментальности и просто не рассказать правду?»

В Нью-Йорке ее тепло принимали Альфред и Бланш Кнопфы. Они заказали для нее номер в «писательском отеле» «Алгонкуин» на 44-й улице, в самом центре Манхэттена. Отель облюбовали многие знаменитости, но его атмосфера не очень-то подходила ей. Сигрид Унсет утомило долгое путешествие через весь континент, и чета Кнопфов сочувствовала ей: писательницу не на шутку тяготила вся эта суета вокруг нее. Они увезли ее с собой за город, в свой дом в Вестчестер-Каунти. Она немало удивилась, узнав, что Кнопф, кроме прочего, выращивает собственные овощи. Альфред Кнопф славился не только тем, что всегда одевался с иголочки, он был еще и ценителем редких вин, гурманом, выращивающим собственные овощи, и любителем редких растений. Сигрид Унсет с энтузиазмом слушала его, когда он демонстрировал ей свое знание латыни, показывая растения. Кнопф наверняка очень радовался тому, что она проводила много времени в саду, ведь он был фанатичный противник курения. Повсюду в доме в разных комнатах красовались таблички с надписью «Не курить» на множестве языков. Он не любил напитки крепче вина, но ей предложил скотч. Альфред Кнопф сразу догадался, что Сигрид Унсет предпочитает виски с содовой, и потом частенько посылал ей виски из своих запасов. Его супруга Бланш не была гурманом и казалась равнодушной к садоводческим пристрастиям мужа. Зачастую она предпочитала оставаться в квартире на Манхэттене. В ту пору, за исключением еще одной женщины в Копенгагене, она была единственной женщиной-издательницей во всем мире. Сигрид Унсет наслаждалась обществом этих деловых нью-йоркцев, она с удовольствием опускалась в садовое кресло, брала их маленькую собачку на колени и позировала для семейного фотоальбома.

«Я словно нахожусь в другом мире, далеко от цивилизации; здесь пышные лиственные леса, красивые озерца, низкие, покрытые лесом холмы, <…> река Гудзон с отвесными берегами. Базальтовые скалы и туман над рекой, всю ночь напролет кузнечики самых разных видов и ночные птицы оглашают окрестности своими концертами. Никаких других звуков в округе не слышно»[717].

С Кнопфами она обсуждала стратегию своих лекций и выступлений: как лучше всего нанести удар по тем, кто считает, что Норвегия сдалась без боя? Альфред А. Кнопф был абсолютно убежден, что ей следует выступать взвешенно и оперировать фактами, делиться рассказами о своем собственном вынужденном бегстве и пережитым опытом, но главное, писать побольше романов. Хотя он прекрасно понимал, что Сигрид Унсет сейчас вряд ли настроена работать над новым романом. Она собиралась обнажить свой меч и знала, по кому в первую очередь нанесет удар.

Американский репортер Лиланд Стоу заработал себе славу в США благодаря статейкам, в которых он описывал, как Норвегия пала на колени 9 апреля[718]. Судя по его репортажам, большинство норвежцев заняли по отношению к Квислингу пассивно-выжидательную позицию. Стоу получил Пулитцеровскую премию и стал очень знаменит. Он оказался единственным американским журналистом, ставшим свидетелем наступления немецких войск на Осло. Поэтому в первую очередь именно на совести Стоу лежало то, что в США сложилось впечатление, будто Норвегия — страна, которая не отстаивала свою свободу. Ничего удивительного, что для Сигрид Унсет он стал врагом номер один. Она прислушалась к советам Кнопфа, систематизировала свои записи и факты для обстоятельного выступления на тему «Скандинавия и война».

Унсет отправилась в поездку с готовой рукописью: шесть недель лекций и выступлений, потом краткий перерыв на отдых — и еще шесть недель подряд. В конце октября она вернулась в Нью-Йорк, где прочла дюжину докладов. 22 октября она открыла сезонные чтения в Колумбийском университете и особенно была довольна тем, что в списке докладчиков Лиланд Стоу шел сразу после нее. Сигрид Унсет поделилась с аудиторией: оказалось, что мистер Стоу не знает ни слова по-норвежски и что он совершил 9 апреля пару прогулок до «Гранд-кафе», а все остальное время, и это могли подтвердить и она сама, и посол Гарриман, просидел в американском посольстве. Так она в пух и прах раскритиковала версию Стоу о том, что Норвегия не оказала врагу должного сопротивления.

«Мне кажется, все прошло хорошо», — написала она Рагнхильд[719]. Разъезжать с утра и допоздна, да еще и выступать по вечерам было достаточно утомительно, но она повидала большую часть страны. И дело было не только в этом: она могла теперь обеспечить Ханса и себя, а также отправлять деньги сестрам и приемным детям через Рагнхильд.

Унсет решила переехать — из фешенебельного отеля на Манхэттене в Бруклин, в небольшой отель «Маргарет», расположенный на Коламбиа-Хайтс. Здесь она мигом превратила обе комнаты в рабочий кабинет. Ей удалось пристроить Ханса в Гарвард, правда, не обошлось без участия литературного агента Кэрол Хилл. И вообще она не могла нарадоваться на младшего сына — Америка пошла ему на пользу. А он, в свою очередь, научился при любом удобном случае использовать имя Унсет, чтобы добиться того, чего хотел.

Благодаря Альфреду Кнопфу писательница иногда получала новости из Бьеркебека и от Эйлифа Му. Кнопф продолжал переписываться с Му, но по-прежнему не мог перевести деньги в Бьеркебек, чтобы как-то облегчить финансовое положение ее родных и близких. Кнопф поделился, что Сигрид Унсет тепло принимают в Америке. Но он утаил, что Бьеркебек перестал казаться ей центром вселенной. Она все больше увлекалась своим «открытием Америки». С наслаждением она пересекала Бруклинский мост, а на обратном пути садилась в автобус, потом отдыхала немного на лавочке около отеля с живописным видом на Манхэттен. На юго-западе возвышалась статуя Свободы, приветствуя беженцев, таких как она.

Один финский друг и писатель уже показал ей свое «убежище» в соседнем штате — в Массачусетсе. Там, в Беркшире, в захолустье Монтерей, находилась небольшая уютная гостиница. И вообще, если бы не война, которая забросила ее сюда, она чувствовала бы «себя просто счастливой, как никогда», написала она сестре в Стокгольм, обнаружив «такой очаровательный уголок земли, как Беркширс-Хиллс». Осень уже окрасила все вокруг своими пастельными тонами, владельцы гостиницы сердечно приглашали ее приезжать почаще. Значит, следующим летом сюда можно будет вернуться, подумала она и только тут вспомнила о сетере Крекке или Рондских горах.

Унсет планировала приступить к работе. В письме к Берит она просила ее поупражняться в машинописи, на стандартной машинке марки «Корона», если это возможно. Сигрид Унсет удалось приобрести одну из последних машинок этой серии незадолго до того, как их выпуск был приостановлен. Свою старую меховую, так называемую «нобелевскую», шубу она также передала Берит, чтобы та перешила ее и носила в холодном Нью-Йорке. Она радовалась обществу девушки, которая готова была помогать ей и оградить ее от назойливых посетителей. Берит, например, могла отвечать и на бесконечные телефонные звонки.

Ближе к концу ноября она вернулась в Сан-Франциско. Когда Берит Хейердал-Хансен присоединилась к ней, чтобы продолжить путешествие вместе с Сигрид Унсет, она была облачена в элегантную шубку и шляпу. Счастливая и восторженная, Берит попрощалась с родителями, с четырьмя братьями и сестрами, которые стояли на перроне и махали им вслед. Договор предусматривал, что она будет делить квартиру с Сигрид Унсет, выполнять обязанности секретаря и личного помощника и немного готовить.

По пути в Нью-Йорк они решили заехать в Вашингтон. Сигрид Унсет непременно хотела посетить Арлингтонское мемориальное военное кладбище. Только теперь Берит поняла, какую драму переживала эта сильная воинственная женщина. Сейчас она склонилась у памятников и надгробий и выглядела как самая обычная мать, которая скорбит по своему сыну. И хотя Сигрид Унсет всегда подчеркивала: «Лучше уж я буду оплакивать своего сына…», — было ясно, что гибель сына для нее страшная потеря, всю горечь которой она почувствовала именно здесь. Бесконечные ряды крестов и надгробий и невероятные масштабы самого кладбища произвели на нее неизгладимое впечатление. Казалось, кладбище столь же велико и необозримо, как ее горе.

Впрочем, после первых докладов Унсет пришлось испытать не только позитивные эмоции. Иногда вслед за ее выступлениями в прессе появлялись довольно вялые отклики. Случалось и так, что люди вставали с мест и уходили, потому что не понимали ее неразборчивый английский, с сильным норвежским акцентом. Она вообще ничуть не заботилась о том, чтобы произносить слова с правильным ударением. Например, столь часто произносимое ею слово «democracy» имеет ударение на букве «о». Сигрид Унсет же постоянно говорила «демокрéйси». Правда, ее агенту удалось убедить ее время от времени посещать фонетиста.

Ее печатные статьи также довольно часто удостаивались весьма резких и критических откликов. Кэрол Хилл откровенно заявила ей, что ее английский слишком плох, и вернула статью, которую Унсет намеревалась опубликовать в журнале «Ридерс дайджест». Незадолго до этого аналогичная статья о ее вынужденном отъезде с родины печаталась в журнале «Лайф». Так же решительно Кэрол Хилл уведомила ее, что Хансу следует сосредоточиться на учебе, и если он не будет вести себя как положено, то его отчислят из Гарварда после окончания испытательного срока.

Неужели опять ее донимали две давние довоенные проблемы: деньги и Ханс? За турне, которое организовал Колстон Ли, она уже получила гонорар, и из него вычли налоги. Но, конечно, ее расходы превышали ее доходы от лекций и выступлений. В отличие от многих норвежских журналистов, работавших в США, она могла рассчитывать только на свои доходы от лекций и выступлений.

Как-то она сказала Кнопфу:

— Мне придется выпустить новую книгу, но ни одна из тех двух, что я уже начала писать, не годится.

Постояльцы отеля «Маргарет» жили очень экономно и просто. Верит раздобыла передвижной кухонный шкаф, его водрузили прямо над ванной, в ванной комнате готовилось большинство ужинов. Только завтракали они в кафе, в отеле через дорогу. Сама Унсет считала, что ее слишком часто приглашают на ланчи, и все же редко отказывалась от приемов. Это были ланчи со скучной едой и скучными людьми, жаждущими поглазеть на знаменитость. «Нет ничего хуже этих дамских ланчей, — писала она Рагнхильд. — Эти клубные дамы и дамские клубы не так уж и занятны». И все же ее довольно часто можно было там встретить. Она не отказывалась ни от чего, если только это могло помочь «делу»: заставить Америку пробудиться и подхватить знамя борьбы с нацизмом.

Время от времени Унсет все же приходилось отвлекаться от чисто пропагандистской деятельности, она посещала университеты и читала лекции о литературе. Причем делала она это с большим удовольствием. В этой среде люди держались более терпимо, их не смущали ее резкий тон и манеры. Здесь она встречала одаренных студентов, литераторов и профессоров — и с ними чувствовала себя как дома. Поздней осенью она побывала в Северной Каролине, Кентукки, Пенсильвании, Бостоне и Вашингтоне, где встретила кронпринцессу Марту — они немного поговорили о Нини Ролл Анкер.

Приближалось Рождество, и Унсет, конечно же, очень хотелось отдохнуть от поездок и выступлений.

— Мне бы надо приобрести «Рождественские повести» Диккенса, — сказала она Берит в канун праздника. — Я всегда читала их своим детям в сочельник.

Рождество на этот раз отмечали очень скромно. Ханс приехал из Гарварда, Берит предстояло впервые встретить Рождество вдали от дома. Для Сигрид Унсет это было вообще очень непривычное Рождество: первый раз без Андерса, первый раз она в качестве беженца вдали от дома, в Америке. И хотя само по себе Рождество обычно не вызывало у нее особых сантиментов, но торжественная ночная месса в католической церкви настроила ее на лирический лад. Как нельзя кстати оказался и рождественский привет из прошлого — из Швеции она получила письмо, в котором ей сообщали, что ее стихотворение «Улица Стенсгатен» опубликовано в «Книге для школьного чтения Нурдаля Рольфсена» и ей причитается гонорар — 100 крон.

— Ступайте, вам не мешает немного развлечься, — сказала она Хансу и Берит накануне Нового года. И они отправились в Манхэттен, через мост.

На январь 1941 года выпало несколько поездок. А в конце месяца Унсет получила неожиданное приглашение. Не могла бы она в Нью-Йорке прийти на ужин к Уилле Кэсер? В свое время Кнопф познакомил ее с книгами Кэсер, сама она позаботилась о том, чтобы о творчестве Кэсер узнали в Норвегии: роман «Люси Гейхарт» перевела ее сестра Сигне, а сейчас через Кнопфа они наладили прямые контакты. Сигрид Унсет не терпелось повидаться с женщиной, которая была на девять лет старше ее. Кэсер со знанием дела описывала жизнь на Среднем Западе и многое знала о католичестве.

«Редко я встречала людей такого обаяния, как Уилла Кэсер», — напишет Унсет позже сестре Рагнхильд. Обе они увлекались цветоводством, обе добились известности в 1920–1930-е годы, и обе входили в золотой фонд авторов издательства Кнопфа. Кэсер не была католичкой, но общие ценности и отношение к культуре сближало их с Унсет. То, что Уилла Кэсер делила кров и постель со своей подругой — Эдит Льюис, Сигрид Унсет не смущало. После первой же встречи они подружились и потом неоднократно встречались.

«Литература с точки зрения романиста» — так назывался один из ее докладов. Здесь Сигрид Унсет с резкой критикой обрушилась на немецкую романтизацию эпохи викингов и древнескандинавской литературной традиции. Она считала, что теоретики романтизма безосновательно трактовали саги как литературные памятники эпохи викингов.

— Позвольте напомнить, — утверждала писательница, — что саги были написаны через несколько столетий после эпохи викингов и относятся к литературным памятникам средневековой христианской Европы.

— Нам достоверно известно, что многие саги создавались в монастырях, — повторяла она со многих кафедр.

— Давайте вспомним старую норвежскую пословицу: когда дьявол состарится, он уйдет в монастырь. Конечно, не будем чересчур категоричны и не станем утверждать, что все, кто сочинял саги в монастырях, относились к дьявольскому племени, — добавляла Унсет, — но они наверняка нарушили все десять заповедей.

Потом писательница с полемическим задором прошлась по германскому культурному наследию, которое, с ее точки зрения, отличалось «абсолютным невежеством», пока за него не взялась католическая церковь.

В один из последних дней февраля Унсет с группой писателей и актеров участвовала в еженедельной радиопередаче Элеоноры Рузвельт. Незадолго до начала передачи 18 февраля 1941 года транслировалась благодарственная речь Сигрид Унсет в Колумбийском университете, она получила премию Союза христианской культуры. Возможно, она прислушается к просьбе миссис Рузвельт и напишет книгу для американских школьников о ситуации в Норвегии накануне немецкой оккупации?

Конечно, она с удовольствием напишет, почему бы и нет, но сначала ей нужно завершить книгу о своем побеге. И, конечно, в первую очередь ей нужно завершить свое большое турне. Некоторые доклады она читала практически из-под палки, хотя и всегда тщательно к ним готовилась. Призывая активнее воевать с угрозой фашизма, она иногда держала перед глазами машинописные заметки на маленьких листках из блокнота:

«Норвежцы, безусловно — меткие стрелки».

«Никому из нас будущее не казалось безоблачным».

«Бомбежка норвежских торговых судов»[720].

Унсет никогда не упускала шанса съязвить по поводу норвежского писателя, второго после нее по популярности в Америке, — Кнута Гамсуна. Она рассказывала о том, что все скандинавские писатели — лауреаты Нобелевской премии, кроме него, передали свои медали в Фонд помощи Финляндии: «Насколько я знаю, Кнут Гамсун на сегодняшний день — единственный обладатель хорошенького массивного золотого диска, который и является медалью лауреата Нобелевской премии».

Сигрид Унсет часто повторяла, как она гордится тем, что ее книги запрещены в Германии, что их даже сжигают. Что ж, подводила она итоги, тогда немцам следовало бы сжечь всю норвежскую национальную литературу. За исключением произведений двух авторов: Кнута Гамсуна и Барбры Ринг.

Начало 1941 года было ознаменовано выступлением президента Рузвельта. И она восприняла его слова с надеждой. Он говорил о том, что следует отстаивать четыре свободы: свободу слова, свободу вероисповедания, свободу от нужды и свободу от страха. По мнению Сигрид Унсет, эта речь сигнализировала, что США уже готовы включиться в войну, отказаться от политики нейтралитета и свернуть со своей прежней изоляционистской линии. Рузвельт уже открыто заявлял, что будет оказывать всемерную поддержку Великобритании. Но когда же наконец США откроют второй фронт и окажут военную помощь своим союзникам? Сигрид Унсет ждала этого с таким нетерпением, что готова была дни и ночи напролет выступать по радио и в разных аудиториях.

— У нас много общего, — увещевала она американскую публику, — у вас есть Декларация независимости, и мы должны вместе воевать против фашизма, чтобы вернуть нашу свободу.

Унсет собирала рекордные по количеству аудитории, несмотря на то что публика в задних рядах не всегда понимала ее невнятный английский. Она издевалась: немцы утверждают, что они наследники арийской расы. Кто же станет оспаривать, что немцы принадлежат к нордической расе?

— Светлые, как Гитлер, высокие, как Геббельс, стройные, как Геринг!

Ее попросили произнести речь на открытии конгресса Европейского ПЕН-клуба{102} — эта организация объединила в своих рядах многих писателей, которые вынужденно скрывались от гонений нацистов в Нью-Йорке.

— Мы — клуб привидений, — заявила Сигрид Унсет. И продолжила свои резкие выпады: — Самое ужасное в наше военное время — тот факт, что сейчас мужчины, которые сами называют себя вождями, выбрали ЛОЖЬ своим главным орудием.

Она согласилась стать членом постоянного совета ПЕН-клуба вместе с секретарем Жюлем Роменом, а также Томасом Манном, Жаком Маритэном и Стефаном Цвейгом.

А еще раньше в этом же году к Унсет обратился Бенджамин Фогт. Они вместе со многими другими норвежцами, в том числе Карлом Юакимом Хамбру, решили основать общество «Свободная Норвегия». Ей предложили возглавить это общество. Сигрид Унсет согласилась. На первом же заседании Хамбру и Унсет выступили единым фронтом. Она буквально бросалась в омут с головой, чтобы выполнять самую важную, с ее точки зрения, миссию. Но больше всего она ненавидела торжественные и пышные ужины в свою честь, в честь нобелевского лауреата.

Зато в отеле «Маргарет» так приятно было отдыхать от шумных сборищ. Уилла Кэсер передавала ей рассаду, скромные апартаменты постепенно заставлялись горшками с комнатными растениями. Книг тоже становилось все больше. Берит переписывала доклады и статьи и уже порядком продвинулась с рукописью книги. Большая часть книги представляла собой материал из ранних статей, требовавших значительной переработки. Скромные трапезы в гостинице Унсет предпочитала званым обедам и ужинам. В свободные вечера они, как правило, садились, каждая в своем углу, и читали на сон грядущий. Сигрид Унсет ничего не имела против того, что ее секретарь и помощница на все руки — тихоня. «Берит такая славная, и она очень облегчает мне жизнь», — написала она Рагнхильд. Но она по-прежнему волновалась за Ханса, у которого дела складывались не лучшим образом. «Он ведь, к сожалению, привык к тому, что ему всегда помогали сдавать экзамены, он избалован частными уроками и тому подобным»[721].

Письмо от исследовательницы Средневековья Хоуп Эмилии Аллен оказалось нечаянной радостью. «Нас свела Марджери Кемп», — написала она позже Фредрику Поске[722].

Оказалось, что Хоуп Эмилия Аллен — почти ее сверстница и специализируется как раз на биографии Марджери Кемп. Эссе самой Сигрид Унсет о Кемп ту очень заинтересовало. В ответном письме Сигрид Унсет рассказала, что как раз незадолго до того, как разразилась война, ей поручили написать историческую книгу о женщинах: «Ты можешь себе представить, насколько прекрасным было это время — собирать материалы о монахинях, домохозяйках, проститутках и королевах, писать о средневековых женщинах, моде, ремеслах, еде и всем остальном»[723].

Обе они придерживались единого мнения: мистические идеи и учения Средневековья слишком мало изучены. В лице Хоуп Эмилии Аллен Сигрид Унсет обрела друга и единомышленника. Их объединял, кстати, интерес не только к истории, но и к долгим пешим прогулкам и походам. С ней Сигрид Унсет совершала такие дальние вылазки, на какие была способна только в ранней юности.

Католическая среда Нью-Йорка оказалась непривычной для нее. И снова благодаря Кнопфу она познакомилась с легендарной личностью, о которой она была наслышана, ей импонировали ее взгляды и произведения. Это была Дороти Дэй — религиозный философ. Год назад Унсет прочла ее автобиографию «От Юнион-сквер до Рима».

Не далее как в своем последнем докладе, прочитанном в Норвегии 6 апреля 1940 года, Сигрид Унсет очень высоко оценивала ее опыт служения и поиска собственного пути. Сейчас ей удалось повстречаться с Дэй недалеко от дома Кнопфа в Вестчестер-Каунти. Дороти Дэй трудилась на ферме и параллельно оказывала посильную помощь обитателям нью-йоркских трущоб. Бывшая коммунистка и прирожденный лидер, она произвела неизгладимое впечатление на Сигрид Унсет. Ей казалось, что Дороти Дэй излучает какое-то магическое сияние, как святая, и в то же время она серьезна и с ней легко общаться. «Я просто не могу на нее наглядеться, она нисколько не стремится хорошо выглядеть, и все же в своем простом, даже бедняцком платье она чудо как хороша. <…> Какое счастье, что, путешествуя по Америке, я встретила ее», — написала она Рагнхильд[724]. Сигрид Унсет собственными глазами видела, как она вручала бездомным уличным бродягам Нью-Йорка лопату и мотыгу и предлагала им работу на ферме в Вестчестере. Сигрид Унсет, в свою очередь, пригласила Дороти Дэй в скандинавское объединение католиков, «Лигу Святого Ансгара», хотя обе они не слишком-то вписывались в эту консервативную среду.

Со временем Сигрид Унсет наладила контакты и с другими ведущими католиками-радикалами, например с итальянским священником, отцом Луиджи Стурцо. Он в свое время ускользнул от Муссолини и включился в акцию по спасению евреев от преследований в гитлеровской Германии. Он возглавлял христианско-демократический союз «Люди и свобода», к которому в 1939 году примкнула и Сигрид Унсет. Сейчас он находился в США, и они скоро впервые должны были встретиться в Нью-Йорке. Стурцо, как и Дороти Дэй, активно участвовал в разных социальных акциях, он критиковал Сигрид Унсет за то, что она занимала непримиримую позицию по отношению к советским коммунистам. Христиане-демократы должны вести диалог с коммунистами, считал Стурцо[725]. Встречаясь с этими активными радикальными единоверцами, Сигрид Унсет неизменно вспоминала Хилера Беллока и героя своего романа «Гимнадения» Пауля Селмера.

Хоуп Аллен пригласила Унсет в Онейду, в свою маленькую общину, которая исповедовала коммунистические и христианские взгляды. Поселение находилось в пределах индейской резервации в штате Нью-Йорк, в трех часах езды на поезде вдоль Гудзона. Сигрид Унсет завершила свои 40 докладов для Лекционного бюро Ли и оставила стопку рукописных листов Берит для перепечатывания. А затем взяла багаж и спустилась к Пэнн-Стэйшн. На сей раз она отправилась отдохнуть в обществе «очень милой и славной почтенной дамы», своей ровесницы[726].

Хоуп Аллен родилась в колонии, где обитала одна из странных сект колонистов. Она по-прежнему жила в старом доме, принадлежавшем секте, и у нее сложились прекрасные отношения с соседями-индейцами. Хоуп Аллен «летает над землей, как кролик, — она мчится через лес, вверх и вниз по оврагам. Она может остановиться и прислушаться к пению птиц, она любит всякие редкие вещицы на этой земле, да я и сама являюсь одной из таких вещиц»[727]. Также их объединяла любовь к старым книгам.

В Онейде и в старом поселении Кенвуда обитала община, в которую входили разные семьи. Они очень сердечно принимали Сигрид Унсет. Поселенцы отвергали принцип семьи как проявление эгоизма и воспитывали всех детей сообща. Потомки основателя секты, которого они называли Отец Нойе, имели по несколько матерей, и многим рожденным в этой общине приходилось несладко, когда они оказывались в чуждом им мире. Они мечтали вернуться в свой замечательный дом, где жили их дети и внуки, проводили там выходные дни и праздники, несмотря на то что у них не было однозначных родственных связей. В письмах в Стокгольм Сигрид Унсет восторженно писала о Хоуп, об общине и о долгих прогулках. Она встретила родственную душу. Они гуляли по лесам и болотам, находили редкие растения, увлеченно беседовали о Святой Биргитте и о Вадстене, куда обе совершали паломничество. Сигрид Унсет делилась всеми этими впечатлениями с тем, кто лучше всех понимал ее, с Фредриком Поске: «[Хоуп] невероятно милая и славная, она в числе немногих, кто мне безоговорочно близок и дорог. <…> Из Кенвуда я всегда возвращаюсь домой искусанная комарами, в порванной одежде, ни одного целого чулка или платья <…>. Мы отправились вместе на север, плыли на лодке из Олбани вниз по Гудзону. Там так же красиво, как и в Осло-фьорде (красивее просто не бывает), и все же ничего более прекрасного я никогда не видела в целом мире»[728].

В конце концов Унсет удалось отправить письма в Норвегию. Искусно используя псевдонимы, она смогла наконец написать напрямую своей любимой сестре Сигне. Она рассказывала о том, как встретилась с кронпринцем и его супругой, называя их четой Карлсон, о Хансе, которого именовала Гарри или Хью, а сама позаимствовала имя своей секретарши Берит. Стопка писем от «Берит Хейердал-Хансен» быстро росла, ведь ей нужно было столько рассказать.

Когда наступили жаркие летние дни, домой вернулся неудачливый студент Гарварда. Они вместе поехали в прохладные края, в сторону Беркшира. На вопросы о его будущем университетском дипломе Ханс только отшучивался, но в целом вел себя очень галантно и радушно этим летом. Он достал лодку и устроил матери прогулку по озеру Гарфилд: «Хью, конечно, признается, что он не Терье Викен{103}, но как гребец превзошел все мои ожидания», — писала она о сыне. Ее не могло не порадовать, что «Хью» поглядывал «на молоденьких девиц» и даже «завоевал их благорасположение» в придорожной гостинице, где они остановились[729].

По всему было видно, что Сигрид Унсет жаждет приключений и переживает один из самых счастливых этапов своей жизни. Она с энтузиазмом рассказывала о Нью-Йорке, где они с «Гарри» изучили все, от Чайна-тауна до русских кварталов. Сама «Берит» чувствовала, что удивляет американцев своим интересом к ботанике. «С какой стати они решили, что мы должны интересоваться ночными клубами Манхэттена, <…> а не цветами, или местными сортами папоротника, или птицами».

Унсет хватало времени на все: она, конечно, прежде всего вела идеологическую войну против нацизма, но при этом не забывала и о своих частных интересах. Однажды Берит позвала ее к телефону — на том конце провода оказался молодой человек, не пожелавший беседовать с ее секретаршей:

— Сигрид, это я, Тико, я вынужден был покинуть Норвегию, — услышала она бодрый молодой голос. Это был старший сын Эйлифа Му, он как раз прошел курс тренировки для пилотов и собирался лететь в Англию по заданию союзников. А Ханс собирался отправиться в Малую Норвегию в Канаде. После того как его отчислили-таки из Гарварда, он тоже хотел поступить на военную службу.

Сигрид Унсет считала, что это неплохая идея, хотя ей, конечно, сложно было представить себе, чтобы Ханс занимался активной строевой подготовкой. Через какое-то время Ханса отправили в Шотландию, там он должен был присоединиться к норвежским войскам, базировавшимся на территории Великобритании. Прошло несколько тревожных дней, пока она дождалась сообщения о том, что он добрался до места назначения — целым и невредимым. «Неделя, пока он плыл на маленьком норвежском суденышке через Атлантический океан, тянулась очень долго», — написала она Хоуп Аллен[730].

Между тем война набирала обороты, и Унсет все чаще утешала мысль о том, что, несмотря ни на что, Андерсу повезло умереть молодым и ему выпала легкая смерть. Она молилась за упокой — и его души, и души своей матери. Она часто вспоминала о старшем сыне, особенно когда садилась передохнуть на свою любимую лавочку после утренней мессы. Тогда воздух у реки в Бруклине был «прохладным и свежим, небоскребы Манхэттена на другой стороне Ист-Ривер казались белоснежными и сказочными, с резкими голубоватыми тенями вдоль башен и террас, а контуры статуи Свободы четко проступали на фоне тонущих в тумане берегов Нью-Джерси»[731].

Унсет волновали судьбы многих людей, она знала, что в Финляндии дела обстоят неважно. Ей очень хотелось разузнать о том, что сталось с тремя финскими малышами. Ей уже ответили, что Гуманитарную помощь от нее получили. Правда, она ничего не знала о судьбе своего финско-шведского друга, писателя Ярла Хемйера.

Верит уже отслужила год секретарем у Сигрид Унсет, W срок ее контракта истек, Ханс служил в Лондоне. Ей пришлось самой справляться с повседневными проблемами, стряпать и стирать. Она все реже прогуливалась от дома до Публичной библиотеки, вообще свела число своих контактов и хлопот до минимума. И ей удалось наконец сдать рукопись первой книги и приступить к работе над следующей.

7 декабря 1941 года японская авиация атаковала Перл-Харбор. Через некоторое время и Италия, и Германия объявили войну США. Сигрид Унсет теперь часто повторяла в своих статьях и докладах: американцы должны признать, что у них «абсолютно искаженные представления о том, что произошло в Норвегии»[732]. Но попала ли она в десятку книгой «Возвращение в будущее», в которой она так много места уделила описанию убожества советского быта и восхищалась японской культурой?

Уилла Кэсер уже многое слышала о путешествии Унсет через Советский Союз. В конце концов, она пересекла всю огромную страну и пробыла в Москве четыре дня. Она весьма критически и даже с издевкой описывала жизнь в стране Советов. «Люди здесь — и в центре города, и на окраине — были одинаково плохо одетыми, небритыми, одинаково непричесанными, неухоженными»{104}, — писала она[733]. Уилла Кэсер не сомневалась в искренности и правдивости ее заметок, но резкая критика в адрес Советского Союза и восхищение Японией оказались очень некстати. На страницах книги она также размышляла о всевозможных альянсах и ополчалась против всеобщего врага. И Кэсер, и Кнопф хотели, чтобы она немного исправила текст, но никто не рискнул ей это предложить.

— А что с заглавием, не могли бы вы предложить ей изменить его? — спросила Кэсер их общего издателя.

— Прекрасная идея! Только попробуйте сначала вы! — с усмешкой ответил Альфред А. Кнопф[734].

Унсет много писала о своей личной драме, и публика восприняла книгу как исповедь. После гибели сына Сигрид Унсет нашла в себе силы жить дальше, она внимательно следила за ходом войны. И это безоговорочно покорило читателей. «Каждое утро, раскрыв газеты и прочитав военные сводки, по дороге на утреннюю мессу в маленькую доминиканскую часовню на улице Линнея, я размышляла об одном и том же: как хорошо, что Андерсу не довелось увидеть все это»[735]{105}.

Американские читатели убедились, что Сигрид Унсет питает ненависть ко всему немецкому, и с этой ненавистью ее сын Андерс сталкивается уже в двенадцатилетнем возрасте. Впрочем, сама она объясняет это чувство идейно-историческими и психологическими причинами: «В наиболее важных проявлениях немецкого духа, являющихся составной частью европейской культуры в эпоху Реформации и в эпоху романтизма, всегда доминировали черты шизофрении и маниакально-депрессивного психоза. Лютер был психопатом, психопатами были и почти все „герои“ Реформации, по крайней мере многие из них были психопатами, самоубийцами, самозабвенными эгоистами, мечтателями и чахоточными больными, сосредоточенными на своем драгоценном „я“; ведь именно таковы все их великие поэты, если мы обратимся к наиболее значительным фигурам эпохи романтизма. Если мое мнение справедливо, то получается, что именно страх умереть или впасть в безумие стимулирует талантливых людей на создание шедевров. Таким образом, угроза ранней смерти или безумия является необходимым условием для того, чтобы немецкое дарование получило свое развитие и его достижения превысили средний уровень» [736]{106}.

Отдельные главы были переложениями уже опубликованных статей, как, например, статья о побеге, которую она послала в информационный отдел американского военного департамента под заглавием «Весна 1940-го в Норвегии»[737]. Но рукопись вернули: «К сожалению, мы не можем использовать материалы, которые Вы так любезно нам выслали», — гласил ответ[738]. Впрочем, то, что статью отвергли, только распалило ее — ей просто необходимо было публично высказаться.

— Когда я прибыла в Сан-Франциско в 1940 году, я не сомневалась, что немцы нападут на США, однако 15 месяцев спустя Перл-Харбор атаковала Япония, — сказала Унсет в студии Си-би-эс 14 февраля 1942 года.

— Нужно ли воспитывать в детях ненависть к врагу? — задавала она риторический вопрос. — Нет, конечно, но зло в лице немцев и японцев само позаботится об этом.

Норвежские дети возненавидели оккупантов, уверяла Сигрид Унсет, и с этим ничего не поделаешь:

— Норвежские дети никогда не забудут, как обращались с их родителями и наставниками, они не смогут этого простить.

Впрочем, она не была одинока в своей ненависти к Германии. Многие, и не только в США, разделяли ее чувства. Ее резкие высказывания находили живейший отклик в кругах, близких к президенту Рузвельту. В числе ярых антифашистов оказался и министр финансов Генри Моргентау. В определенных кругах взгляды Сигрид Унсет не считали экстремистскими, ее воспринимали как очевидца нацистских преступлений. Она все чаще выступала по радио, и ее выступления становились все более откровенными. Например, когда она описывала немецких женщин, завербовавшихся в качестве волонтеров, с прикрепленными на куртках табличками «Helferinnen vom Dienst»{107}. Но сокращение HvD могло иметь и другое значение, считали жители оккупированных стран:

— В Норвегии мы их называем «немецкими шлюхами», — рассказывала Сигрид Унсет.

Она повторяла, что и Гитлер, и Сталин низвели «матерей до уровня свиней, превратив их в производительниц солдат и палачей для государственной скотобойни»[739].

9 апреля 1942 года Унсет выступила перед большой аудиторией в Карнеги-холле в Нью-Йорке. Она не уставала повторять, что, согласно давней норвежской традиции, общество должно строиться на законах. Это отражено и в памятниках литературы:

— Исландские саги о семейных распрях и убийствах — вовсе не истории об обществе, где попирают законы. <…> Стремление норвежцев к закону и справедливости красной нитью проходит через всю нашу историю.

Именно это стремление к справедливости отличает и творчество великих норвежских поэтов:

— Жаждой справедливости отмечена поэзия и жизнь Вергеланна, произведения Ибсена и Бьёрнсона, Александра Хьелланна и Юнаса Ли. К идеалам справедливости устремлено и наше молодое мятежное поколение, в лице Арнульфа Эверланна и Улава Дуна, Юхана Фалкбергета и Сигурда Кристиансена. Да и вообще вся наша жизнь — это борьба за справедливость.

Кстати, Унсет часто вспоминала поэта, который вместе с ней взывал: «Услышьте, услышьте!» Это было в Стокгольме три года назад, но сейчас фашисты заключили Арнульфа Эверланна в концлагерь. Тогда она поклялась донести его слова до американцев, к тому же она считала его своим другом: «Я много думаю об Арнульфе, я очень его люблю»[740].

Она рассказывала американской публике, что он, «самый талантливый из ныне живущих поэтов Норвегии»[741], написал лучшее свое стихотворение, когда началась война. До того как его схватили, он написал два новых стихотворения, которые она цитировала в своих выступлениях: «Королю» и «Все ради Норвегии». Ее также волновала судьба писательницы Ингеборг Мёллер, которую, насколько ей было известно, заточили в концлагерь Грини.

Ужиная с Уиллой Кэсер, прогуливаясь в обществе Хоуп Аллен и писательницы Марджори Киннан Роулингс, с которой она недавно познакомилась во Флориде, Сигрид Унсет обсуждала роль творчества и отстаивала право писателя высказывать свою точку зрения на моральные проблемы. С Роулингс Унсет познакомилась, когда весной 1942 года ее избрали почетным доктором Роллинс-колледжа во Флориде.

Марджори Киннан Роулингс получила мировую известность благодаря семейно-психологическому роману «Сверстники». Его события происходят там, где она сама основала апельсиновую ферму. Она пригласила Сигрид Унсет к себе и показала ей местность с буйной растительностью, изобиловавшую апельсиновыми, грейпфрутовыми и мандариновыми деревьями. Снова Сигрид Унсет встретила женщину, с которой ее объединяли любовь к литературе и общий взгляд на многие явления. Они часто проводили время вместе. «Мы взяли с собой обед и сварили кофе на костре из сухих пальмовых листьев у глубокого оврага, места, которое играет большую роль в книге. Лес кишел дичью, и стаи птиц кружились над озерами», — писала она своей сестре[742]. Потом, когда в начале лета она собиралась отметить свое шестидесятилетие, она снова заехала в Онейду и отправилась на прогулку с Хоуп Эмилией Аллен. Ей не хотелось официальных торжеств в Нью-Йорке, в кругу писателей. Ее очень обрадовало письмо из Швеции — это было первое письмо из родных мест после атаки на Перл-Харбор.

Сигрид Унсет не всегда проявляла благосклонность, когда ей в руки попадали книги современных американских писателей, особенно если они допускали ошибки в описании Норвегии. В числе первых, кого она откровенно и публично клеймила, выступая с докладом в Нью-Йорке, оказался Джон Стейнбек. Стейнбек писал о Норвегии исключительно как о стране угольных шахт. Сигрид Унсет это очень позабавило. Она заявила, что единственное место, где в Норвегии добывают уголь, расположено на архипелаге Шпицберген, у Северного полюса. Она иронизировала, обнаружив массу других фактических ошибок и неточностей. А в конце сделала вывод: «Мне кажется, что Стейнбек перепутал Норвегию с Бельгией или северной Францией»[743].

Зато ее очень привлекало творчество американских писателей предыдущего поколения, особенно Эмилии Дикинсон. Сигрид Унсет посетила ее дом в Амхерсте, в «необыкновенно живописной» части Массачусетса, неподалеку от Беркшира, где поэтесса вела жизнь затворницы.

Неделя в гостевом доме «Брукбенд Инн» с полным пансионом стоила 26 долларов. Когда Унсет приехала туда в конце лета 1942 года, было ясно, что она собирается провести несколько месяцев за работой. Она взяла с собой пишущую машинку и постоянно пользовалась ею. Однако ей пришлось изменить своей давней привычке — работать поздними ночами: ей не хотелось беспокоить других постояльцев. Теперь другая книга начала обретать реальные очертания — «Счастливые дни». Персонажами стали Андерс, Ханс, Тулла, Тея и Мать. «Миссис Элеонора Рузвельт предложила писателям из оккупированных стран, нынешних союзников США, написать книги о том, как жили дети у них на родине до того, как к ним ворвались немцы, положив конец счастливым дням», — написала она в предисловии.

Рассказывая о жизни в Норвегии до оккупации, Унсет решила выбрать один год из семейной хроники в Бьеркебеке, год, накануне которого она получила Нобелевскую премию, год, когда на сетере Крекке они провели неожиданно долгое лето. Андерсу исполнилось 14, Моссе — 11, а Хансу — 8 лет. Теперь, в Монтерее, когда она перепечатывала текст на пишущей машинке, эти счастливые дни казались ей неповторимыми. Она мысленно возвращалась к жизни на сетере Крекке, и в ушах у нее звенел смех Ханса. Даже сейчас, когда она целиком сосредоточилась на антифашистской пропаганде, идиллическая атмосфера Беркшира возвращала ее в Норвегию. И ей даже нравилось вспоминать о том времени, когда братья ссорились, когда вся большая семья собиралась в Бьеркебеке, когда они устраивали себе «небольшие каникулы». Зимой Андерс пропадал в горах, катаясь на лыжах, а потом в ночь на 17 мая тайком взрывал петарды. А дорогой Ханс категорически отказывался взрослеть, он хотел, чтобы мать купала его и укладывала в кроватку, как в детстве. Она всегда писала о себе как о Матери, с большой буквы, но ни разу не упомянула Отца. Унсет, правда, опустила ту часть своей жизни, которая была связана с католичеством, и сложное житье-бытье Ханса в школе-интернате тоже вычеркнула из мемуаров, чтобы не омрачать свою повесть о «счастливых днях». Возможно, она решила, что эти эпизоды не предназначены для ее юных американских читателей?

Мемуары Унсет напоминали идиллический рекламный проспект, один из тех, что она бережно хранила в своей коллекции с давних пор. Она описывала свое прошлое с налетом ностальгии, в несвойственной ей манере, которая обычно отличалась стремлением к беспощадной откровенности. И все же она позволила себе несколько иронических выпадов против своей матери. Например, разоблачила семейную тайну: утонченная датчанка до смерти боялась телят и принимала их за быков. Немало в книге дидактики и рассуждений о свободе и национальных чувствах, которые особенно ярко проявились в 1905 году, о некоторых событиях норвежской истории. Она, например, писала о Майхаугене, не забыв упомянуть про его основателя Андерса Сандвига.

Есть в книге сцены с Моссе — здесь Сигрид называла ее Туллой и вспоминала о ней с теплотой и нежностью. Она писала и о своем любимце Андерсе. Чувства кипели и бурлили, переливались через край. Для Сигрид Унсет, которая поклялась никогда не предаваться сантиментам, это было настоящее искушение. Удалось ли ей найти золотую середину? Не слишком ли она идеализировала свое прошлое? Об этом она размышляла, когда на несколько секунд отрывалась от печатной машинки, а потом снова продолжала неистово печатать. Дойдя до 162-й страницы, до сцены, где она убеждает Ханса, что им следует уехать с сетера и окунуться в реальную жизнь, она отложила рукопись. Она размяла заболевшие кончики пальцев и выкурила пару сигарет на веранде. Интересно, как сейчас обстоят дела в Бьеркебеке, как они там, Матея и Фредрик Бё, как друзья ее детей? И вообще, что станет с Хансом? В письмах к друзьям и родственникам она с гордостью писала, что Ханс с нетерпением ждет, когда же он сможет наконец приступить к операции по «избавлению Норвегии от паразитов», но в глубине души все же сомневалась: ведь Ханс так жизнелюбив, действительно ли он стремится на линию огня или все же предпочитает веселую жизнь в Лондоне?

«И все же, несмотря ни на что, я написала здесь две книги, я уж молчу о том, что мне приходится здесь заниматься еще и массой самых разных мелочей, — написала она Рагнхильд, когда закончила книгу. — Вероятно, все же я поступила правильно, уехав из Норвегии. Конечно, прежде всего, я сделала это ради Ханса»[744]. Мысль о том, что она когда-либо вернется в Бьеркебек, теперь казалась ей почти нереальной[745].

Унсет снова завела альбом для эскизов. Снова она путешествовала в свое прошлое. Не только в детство своих детей, но и в свое детство. Она рисовала серые горные вязы, кизиловые деревья и другую американскую флору. Она нашла друзей по прогулкам, которые напоминали ей о ее школьной подруге Эмме Мюнстер, она собирала гербарии, руководствуясь опытом Линнея, как в детстве, делала зарисовки в альбоме. За короткое время она собрала 18 из 25 сортов растений в Массачусетсе. Она собиралась работать над продолжением книги «Одиннадцать лет», а также начать давно запланированную биографию Линнея.

«С годами мое стремление написать биографию Линнея, о которой я уже упоминала, стало еще более непреодолимым… <…> Между прочим, народ посылал ему образцы всего того, что находил в округе. Он ведь был настоящим королем в своем королевстве — его владения простирались повсюду, где только на земле были растения»[746].

Унсет любовалась Беркширом, ей очень нравились местные пейзажи — низкие холмы и две большие реки: «„Наша“ река, или, скорее, ручей, ведь она не очень большая, называется Конкапот, она прокладывает свой извилистый путь вниз, к реке Хоусантоник, а гостиница, где я живу, находится прямо на берегу этой речки. Здесь много лесов, в основном лиственный лес, иначе это место сильно смахивало бы на Норвегию, а сейчас, по осени, все холмы переливаются желтыми, красными и коричневыми красками на фоне редких хвойных вечнозеленых деревьев. Здесь, в Америке, настоящие девственные леса, и к тому же гигантские…»[747] Она даже чувствовала угрызения совести за то, что ей выпал этот долгий безоблачный отдых, который продлился все лето и до глубокой осени.

— Мы стремились воспитать детей так, чтобы они могли взять на себя ответственность за свою собственную жизнь и были готовы также взять часть ответственности за свою страну, — звучал в эфире голос Сигрид Унсет[748].

На завтраке в честь Недели детской книги она произнесла речь, которая транслировалась в рамках рекламной кампании по продвижению ее последней книги: «Счастливые дни в Норвегии». Предоставить детям максимальную свободу — таков ответ немецкому стилю мышления.

«Немецких детей с незапамятных времен приучали держаться вместе, как поросят под свиноматкой. Рядом с нашими детьми мальчики и девочки Гитлера выглядят как поросята, которых лишили права иметь свои собственные обязанности и радости»[749].

Альфред Кнопф, несмотря ни на что, радовался, что ее последняя книга вернула ее в лоно литературы, и все же его огорчал агитаторский пафос Сигрид Унсет. Он считал, что произносить подобные речи — ниже ее достоинства, хотя он и сам был евреем и убежденным антифашистом.

После выхода книги «Счастливые дни в Норвегии» Сигрид Унсет получала множество писем от своих юных читателей, в основном школьников. Их попросили дать книге критическую оценку. В целом книга их не захватила, а самым занимательным персонажем юные авторы писем, кстати, считали именно Ханса.

Согласно одному из двух условий продвижения ее книги на американский книжный рынок, Унсет была обязана общаться с прессой — с фотографами и журналистами. И это тяготило ее больше всего. Пока репортеры налаживали оборудование и бесцеремонно шныряли по ее апартаментам в отеле «Маргарет», она все же выкраивала время, чтобы присесть и настрочить пару писем: «Позволять фотографировать себя сутки напролет, по утрам и вечерам — такая пытка, нет ничего Страшнее», — жаловалась она сестре, подчеркивая, что она «busy as a beaver»[750]{108}.

Этой осенью, к семидесятилетию короля Хокона, президент Рузвельт преподнес Норвегии подарок — противолодочный корабль «Хокон VII» для защиты норвежских судов, направляющихся в Атлантический океан. 16 сентября 1942 года Рузвельт и кронпринцесса Марта стояли на борту корабля. И Рузвельт сказал: «Берите пример с Норвегии!» Он имел в виду, что Норвегия показала всему миру, как нужно сражаться против немцев:

— Если кто-то считает, что этой войны можно было бы избежать, — посмотрите на Норвегию!

— Если кто-то сомневается в том, что весь демократический мир жаждет отстоять свою свободу, я повторю — посмотрите на Норвегию, — продолжал Рузвельт.

Эта акция началась с того, что Карл Юаким Хамбру от имени Норвежского общества обратился к президенту Рузвельту с просьбой выделить деньги на памятный подарок королю Норвегии[751]. Сигрид Унсет и сама была членом правления Норвежского общества и восприняла и эту речь, и этот подарок как личную победу. Она по-прежнему задавала себе вопрос: можно ли было сделать что-нибудь еще? Почти два года она мужественно опровергала искаженные представления американцев о том, что норвежцы не желают противостоять врагу. Она активно боролась с закоснелыми стереотипами восприятия норвежцев как «провинциальных увальней, чьи бабушки прядут пряжу, а сами они только и делают, что ждут писем из Америки к Рождеству и все такое»[752].

Этой осенью она написала массу статей, но с особым азартом работала над рождественским рассказом «Потусторонние». Ее вдохновили беседы с Хоуп Аллен о народных поверьях. Обеих занимали народные предания о хромом дьяволе: в норвежском фольклоре у дьявола на одной ноге лошадиное копыто.

То же самое и у французов: le diable boiteux, и у англичан — the devil’s limping. И вообще, норвежцы прозвали дьявола «косой-хромой». Вряд ли это случайное совпадение. Интересно, откуда возник образ Буки и может ли скрытый народец навредить людям? Что общего у американских bugs и тюссов? Норвежские тюссы могут быть и добрыми соседями, если их не злить, объясняла Сигрид Унсет Хоуп Аллен. Но они при случае могут причинить и кучу неприятностей, кроме прочего, они могут принять вид насекомого и навредить человеку или домашним животным. Вот откуда взялось норвежское прилагательное tusset{109}.

Ее очень забавляли представления американцев о «ниссе»: «Ниссе может и злобствовать, и вредничать, да и вообще он не так уж и безобиден. Однако предприимчивые художники и издатели используют его образ для рождественских открыток, журналов и игрушек. Хотя сам он тут ни при чем, но все эти дурацкие картинки с ниссе, стишки про него и рождественскую кашу, про ниссе и кошку и про семью ниссе, празднующую Рождество, — полная чепуха».

Так что Сигрид Унсет с огромным воодушевлением обращалась к старым народным традициям, она с юмором рассказывала о хюльдрах и ниссе, которые не выносят солнечного света[753].

Поздней осенью к Сигрид Унсет приехал гость с вестями из Норвегии: Хартвиг Киран прибыл со специальным поручением Государственного радиовещания из Лондона. Ее просили обратиться к соотечественникам. И он вернулся в Лондон с двумя ее стихотворениями: «У них есть песня» и «Вы все норвежцы». Она начитала их на грампластинку; обратно он также вез стопку экземпляров ее двух книг. Хартвиг Киран восхищался книгой «Счастливые дни в Норвегии»: «Я наслаждался каждой свободной минутой в машине, читая Вашу книгу о Норвегии в мирные времена, предназначенную для детской аудитории. И я словно ненадолго вернулся в родные края, я очень хочу показать эту книгу всем, когда приеду в Лондон»[754].

Туральв Эксневад горячо благодарил ее; ее выступления многократно транслировались разными радиостанциями, в том числе и в Швеции, где в гетеборгской газете «Хандельс ок Шёфартстиднинг» о них написал Фале Буре, отметив разительные перемены в ее манере говорить:

«Раньше радиовыступления фру Унсет отличались колкостью и язвительностью, она нередко запиналась и держалась очень вызывающе во время интервью: „Я не люблю большие города“, — заявила она какому-то журналисту из Копенгагена. А когда он поинтересовался, почему она так резко обличает современный материализм, она ответила, что, напротив, „питает резкую неприязнь к идеализму“: „Люди сильно поглупели, настолько, что не справляются с ситуацией“. Теперь она очень изменилась, язвительность исчезла. Ее сильный глубокий голос обрел мелодику и спокойный ритм, хотя, конечно, и не утратил былого напора и убежденности. <…> Она уже не тот строгий надменный критик, как раньше, теперь она полна смирения и сочувствия, и она заверяет своих соотечественников через Атлантический океан, что все вернется на круги своя, что разум и закон восторжествуют. Она говорит „мы“, когда речь идет о Норвегии и норвежском Сопротивлении, и это „мы“ означает, что у нее начался совершенно новый этап в жизни».

Кстати, это ее «мы» относилось не только к скандинавам, которые отстаивали свою свободу. Скоро Унсет начнет отстаивать права и свободу выбора другого народа. Америка уже поняла, что должна помочь оккупированным странам, но как быть с евреями?

В конце ноября 1942 года Сигрид Унсет наряду с другими известными людьми подписалась под петицией в пользу создания Еврейской освободительной армии в Палестине. И ничуть не сомневалась, что без этого не обойтись.

Спасти народ, истребить врага

Америка.

Откровенно признаюсь, я ничего не имею против уничтожения всех немцев — мужчин, женщин и детей: тем самым мир бы очистился от расы господ.[755]

Устроившись с мольбертом на «своем» месте с видом на Конкапутский водопад, она на пару часов забыла о реальности. Рисунок никак не получался. Зато ранее ей удалось воссоздать вяз во всей его красе — лучше, чем на любой фотографии, как она сама считала. Может, тряхнуть стариной и всерьез заняться рисованием? Но окружавшее ее буйство цветов она даже не пыталась передать.

На дворе стояла поздняя осень 1942 года, и хотя Унсет отложила отъезд, наслаждаясь последними деньками на природе, пора было покидать Монтерей. Конечно, Нью-Йорк, а с ним и остальной мир добирались до писательницы и здесь — приходила почта, иногда навещали знакомые. Альберт Кнопф в письме предлагал прислать пару бутылок шотландского виски, дабы подсластить одиночество, но Унсет, поблагодарив, отказалась и объяснила, что здесь, в «Брукбенд Инн», она старается жить, как жила ее бабушка, а значит — никакого виски[756]. Теперь же от нее ожидали, что она пустит в ход свое влияние и украсит своей знаменитой личностью публичные мероприятия в защиту правого дела. Пакуя чемоданы в ожидании очередной встречи с общественностью, писательница больше всего мечтала о том, чтобы эта зима кончилась как можно скорее.

На первом месте в ее списке стояла помощь евреям. Унсет уже поставила свою подпись под разными петициями, и от нее ждали участия в выступлениях по еврейскому вопросу и в сборе средств, желательно на первых ролях. После собрания, организованного еврейскими женщинами Нью-Йорка, писательнице, бывшей главным оратором, предложили включиться в активную кампанию. Надо было торопиться: речь шла о спасении по крайней мере четырех миллионов жизней в Европе. В особенности тревожило положение евреев в Венгрии. Активисты планировали организовать масштабную конференцию, задумывались тайные акции и прямые обращения к Рузвельту и Черчиллю. У Сигрид Унсет много связей за рубежом, может быть, стоит подключить и их, предлагали ей. Она без колебаний согласилась сделать все, что в ее силах, с одним условием, которое выдвигал и «Чрезвычайный комитет по спасению евреев»{110}: чтобы ничего не попало в газеты. Одну из таких тайных операций удалось осуществить благодаря ее хорошим связям в Швеции. Вскоре под грифом «совершенно секретно» пришло подтверждение: шведы согласились выдать венгерским евреям 700 шведских паспортов и обязались принять всех еврейских детей, которые имели возможность покинуть Венгрию. Унсет лично участвовала в составлении обращения к шведскому правительству.

Писательница с нетерпением ждала окончания войны. Если ранее медлительность американцев, не желавших ввязываться в конфликт, приводила ее в отчаяние, то теперь в воздухе носились совсем иные настроения. Уже к Рождеству 1942 года Унсет была убеждена в скорой победе союзников. Выступление союзных войск в Западной Африке и победа генерала Монтгомери над генералом Роммелем привели ее в восторг. Каждое утро Унсет спешила развернуть «Нью-Йорк таймс» и прочесть свежие новости с фронта: «Как встаю, так в ночной рубашке и бегу за газетой, даже раньше, чем наполню ванну и поставлю греться воду»[757].

Она уже начала обдумывать способы привлечения немцев к ответственности за содеянное. Особенно активно Сигрид Унсет сотрудничала с евреями, работавшими в «Чрезвычайном комитете по спасению». Снова составлялись тайные планы, принимались секретные резолюции. Унсет тщательно прорабатывала каждый документ, среди них и обращение к союзникам с предложениями относительно будущих наказаний. В 1941 году, говоря о союзе свободных наций всего мира, президент Рузвельт пустил в оборот выражение «Объединенные нации», а в 1942 году его уже употребляли все. Среди предложений, обращенных к новому международному органу, было и такое: принять секретную резолюцию, по которой за каждого еврея или нееврея, убитого или депортированного за время войны, сослать на какой-нибудь тропический остров или в африканские тропики по одному немцу. «Чрезвычайный комитет по спасению евреев» предлагал ООН проголосовать за такую резолюцию, с тем чтобы по окончании войны немецкое правительство признало ее.

Рузвельту и Черчиллю посылались обращения с призывом спасти четыре миллиона евреев, приговоренных Гитлером к смерти. По мнению комитета, их еще можно было спасти. Одной из четырех знаменитостей, поставивших свою подпись под обращениями к обоим лидерам, была и Сигрид Унсет. Со временем она превратилась в ведущего оратора на многочисленных конференциях, которые устраивал комитет, и теперь ее имя фигурировало на официальных бланках рассылаемых писем: норвежская писательница стала постоянным членом исполнительного совета «Чрезвычайного комитета по спасению евреев» с момента его возникновения — то есть с лета 1943 года. Другие еврейские организации критиковали комитет за поддержку террористических актов в Палестине, но Сигрид Унсет это явно не волновало.

Ее занимало прежде всего отчаянное положение евреев в Европе. Она была информирована обо всем до мелочей и получала секретные отчеты о ситуации непосредственно из оккупированных стран. В то, что следует подставить другую щеку, Сигрид Унсет не верила и призывала применить к Гитлеру и немцам их собственные эффективные методы. Писательница участвовала в составлении новой резолюции, пересланной и президенту Рузвельту, в которой предлагалось предостеречь Гитлера о таких последствиях: «Настоящим возмездием за убийство Германией невинных и беззащитных людей будет уничтожение невинных и беззащитных граждан самой Германии». Для участия в бомбардировках гражданских целей в Германии следовало отдавать предпочтение пилотам-добровольцам, говорилось далее в резолюции, а в идеале эти акции должны проводиться под эгидой ООН[758].

В начале 1943 года Унсет слегла с гайморитом, но болезнь не помешала ей вместе со всеми радоваться победе русских под Сталинградом. Наступлению Гитлера определенно был положен конец. Должно быть, он со смешанными чувствами встретил десятилетие своего пребывания у власти, с ликованием писала Сигрид сестре Рагнхильд: «Только представь себе, самолеты „Москит“ появились аккурат когда Толстяк[759] произносил свою праздничную речь, так что заканчивать ее пришлось уже в бомбоубежище»[760].

Наконец-то пришла весточка от Саги и Ярла Хеммеров, коллег-писателей из Финляндии, что тоже обрадовало Унсет. Некоторые из ее посылок с помощью дошли до них, и ее финские приемыши были более-менее в порядке.

«Я к ним так привязалась», — писала она в ответном письме, интересуясь, помнят ли еще Эльми и Тойми свою «Сигри-Таати»[761]. Хеммерам также повезло, что пока их сына не призвали на войну: «Целое поколение молодых людей выросло в условиях, когда гражданской обязанностью и делом совести является попрание всех публичных и государственных авторитетов, ибо все эти авторитеты — не более чем насильники и предатели»[762].

Оправившись от тяжелой простуды, Сигрид Унсет с воодушевлением взялась за работу и дала согласие на участие в целом ряде выступлений, хотя меньше всего сейчас ей хотелось стоять на трибуне. Лучше уж пустить в ход самое, по ее собственному мнению, эффективное оружие — пишущую машинку.

Одним была плоха Публичная библиотека на Пятой авеню — там запрещалось курить. А в остальном у Сигрид складывалось ощущение, будто она сидит дома, окруженная собственными книгами, с наслаждением погружаясь в излюбленные громадные энциклопедии. Конечно, библиотека была намного больше и просторнее ее Бьеркебека, однако темно-коричневая деревянная обшивка стен и корешки книг как будто воссоздавали знакомую атмосферу. Писательнице недоставало только словаря Фритцнера, который обычно лежал на столе в ее «светелке». И каждый раз, когда ей хотелось выкурить сигаретку-другую-третью, ей приходилось спускаться вниз по роскошной мраморной лестнице. С особой дотошностью она относилась к датам — единственному, что ускользало от ее цепкой памяти, — и записывала их в маленький блокнот в кожаной обложке. «Харальд Хардрада — 1152 — Франция», — встречаем мы на одной странице. А еще она записывала ключевые слова к темам, к которым собиралась обратиться в будущем, когда-нибудь. Например, «отмена смертной казни», «всеобщий призыв в армию». И ей удалось собрать довольно много оружия для грядущих битв.

Иногда Унсет доходила до Бродвея, чтобы посмотреть кинохронику из воюющей Европы, отснятую американскими кинооператорами. Во время таких прогулок по городу писательница буквально на себе почувствовала разницу между шерстяными колготками и нейлоновыми чулками, по которым так вздыхали все норвежки. И безбожно мерзла, пока не перешла на свое старое шерстяное белье. Домой она предпочитала добираться на автобусе, чтобы избежать толкучки в метро в час пик.

Она решила снова привлечь внимание к сагам, прежде всего к столь любимым ею исландским сагам. По мнению Сигрид Унсет, по сравнению с исландскими сагами ни одному произведению не удалось достичь столь высокой степени реализма, в особенности в изображении детей. Шекспиру до них далеко. Унсет критикует Георга Брандеса, которого когда-то считала учителем; если судить по его анализу детских портретов в литературе, он вряд ли читал старинные исландские саги: «Брандеса почти не интересовала средневековая литература, в которой он мало что понимал». По мнению Сигрид Унсет, даже ведьмы в сагах представляют собой «тип злобной женщины, молодой или старой, встречающийся в скандинавской глуши, то же можно сказать о призраках и сверхъестественных существах»[763]. К тому же в скандинавской литературе издавна было принято одобрительно относиться к детям, ведущим себя независимым и естественным образом, в противоположность немецкой культуре, где воспевались либо не по годам взрослые книжные черви, либо «забияки — маленькие Гитлеры».

— Подумать только, мам, и тогда писали книжки для мальчиков! — воскликнул одиннадцатилетний Андерс, когда она читала ему вслух однотомное собрание саг Форнальда[764].

Унсет была искренне убеждена, что саги далеко превосходят популярную литературу и по части увлекательных сюжетов. Теперь она сама писала книгу для детей — «Сигурд и его храбрые друзья». И приводила малоизвестную сагу о Торгильсе{111} в качестве еще одного примера того, «с каким мастерством древние авторы саг передавали речь ребенка, умели посмотреть на происходящее его глазами. На страницах саг перед нами проходит целая процессия хорошеньких девочек, храбрых, милых, рыцарственных мальчиков, а также трудных строптивцев и настоящих маленьких разбойников»[765].

Больше всего она любила побродить по Бруклинскому мосту, а потом сесть на скамейку и курить, глядя на реку. Однако той зимой мост закрыли для пешеходов в связи с резким увеличением движения речного транспорта из-за войны. Унсет пришлось выбрать для своих прогулок соседние улицы. Ее особенно привлекли лавки итальянских зеленщиков на Блекер-стрит: «А еще здесь можно было приобрести кролика или козленка»[766]. Обычно она сама готовила себе обед — чаще всего потому, что, когда она заканчивала работу, идти куда-либо было уже поздно. В случае же если удавалось купить у итальянцев кролика, она, практичная по натуре, варила рагу, которого хватало на несколько дней. Тогда можно было работать почти без помех, только время от времени разогревая еду.

Когда не намечалось важных встреч и норвежские журналисты не обращались с просьбами выступить по радио, дни Унсет были заполнены чтением, творчеством, прогулками и «разговорами» с черепахами — писательница купила четырех. Изредка она спускалась в гостиную отеля — обычно чтобы разложить пасьянс. От Ханса вестей почти не было, да и нельзя сказать, чтобы его редкие письма радовали ее. А после налета на Перл-Харбор письма из Норвегии и Швеции вообще перестали доходить. Скрашивали жизнь Унсет маленькие посылки с апельсинами, которые присылала ее новая подруга из Флориды, писательница Марджори Роулингс, а также письма с приветами от Хоуп Аллен, к которым нередко добавлялись цветы и черенки. «Ты не представляешь себе, как я обрадовалась твоим цветам», — не уставала повторять Унсет Хоуп Аллен. В письмах речь чаще всего идет о цветах и суевериях, обсуждается и ход войны. Известно ли Хоуп, что Италии пришлось вывести из обращения марку с Гитлером и Муссолини? Потому что итальянцы почему-то плевали не на ту сторону…[767] Цветы, которые ей присылали, Унсет обычно ставила рядом с фотографиями Андерса и Моссе.

Новости с родины приходили с большим запозданием. Помимо прочего, Сигрид узнала, что Нини Ролл Анкер и Карин Бойе ушли из жизни. Шведская поэтесса, которую Сигрид считала родственной душой, покончила с собой, сведения относительно обстоятельств смерти старинной подруги были довольно противоречивыми. Однако у Нини было слабое здоровье. Оставалось только гадать, скольких друзей Сигрид больше никогда не увидит. Она поверяла свои тревоги и тоску по родине Хоуп Аллен. Тревожиться приходилось не только за старых, но и за молодых. Например, за племянницу Шарлотту и ее жениха Мартина Блиннхейма, томящегося в немецком концлагере. С друзьями Андерса и Ханса тоже могло случиться что угодно — большинство так или иначе участвовали в Сопротивлении.

Унсет получила известие, что лучший друг Ханса Уле Хенрик Му, которого она сама когда-то учила ухаживать за цветами, арестован. Какое-то время его держали в концлагере Грини, а потом послали в Заксенхаузен. Тревога и беспокойство питали ее пламенные выступления против немцев, страх превращался в ярость. Писательница работала над громкой статьей о «Гитлере и десяти заповедях» и не упускала случая разразиться гневной тирадой. Напрасно Кнопф старался убедить ее оставить это дело: «Не понимаю, что публикации подобного рода могут дать писателю твоего масштаба», — писал он, в очередной раз уговаривая Унсет вернуться к художественному творчеству.

Сигрид Унсет оправдывалась обязанностями по отношению к тем, кого она именовала «норвежской общественностью»[768]. Ей было не впервой действовать наперекор советам своего влиятельного друга, однако Бланш и Альфред Кнопфы по-прежнему приглашали ее к себе и стремились познакомить с ведущими американскими интеллектуалами.

В речи, с которой она выступила на торжественном предрождественском обеде для лауреатов Нобелевской премии в изгнании, Унсет напомнила собравшимся о неизменной верности духовным ценностям, которой отличалась Карин Бойе, и привела цитату из ее стихотворения об искренности: «Останься от всей жизни только день, я провела бы его в поисках прекраснейшего на свете. А прекраснее всего на свете — искренность».

Бойе была поэтом, бескомпромиссным в своей честности, «она наложила на себя руки, потому что утратила веру в силы разума и человечности, в то, что они переживут это чудовищное попрание правды и справедливости»[769].

Всякий раз, когда Унсет просили сказать несколько слов о скандинавской литературе и норвежской истории, дело заканчивалось атакой на немецкую культуру и все немецкое. В одном выступлении по радио, которое затем «Нью-Йорк таймс» перепечатала в своем воскресном приложении, писательница похвально отозвалась об Эрлинге Скьялгссоне и его практике обхождения с рабами. Унсет ссылалась на древние норвежские законы, которые давали рабам возможность заработать освобождение, и уже в XIV веке, то есть на полвека раньше, чем в соседних странах, рабство в Норвегии практически исчезло. Но теперь «немцы пытаются развернуть ход истории вспять, чтобы мы снова очутились чуть ли не на заре времен»[770].

Сигрид Унсет довольно часто получала приглашения выступить, случалось даже, что у нее совсем не было времени подготовиться. «Я немного научилась блефовать», — признавалась она своей подруге Хоуп Аллен. Писательница полагала, что пропагандистские выступления дают ей возможность поколебать представления о норвежцах — плюшевых мишках и девушках в национальных костюмах, какими они показались, в частности, Стейнбеку[771]. Когда же Унсет спросили, не собирается ли она написать роман об Америке, она с ехидством ответила, что не хочет повторять ошибок Стейнбека.

Она снова позволила журналисту переступить порог своего номера в Бруклине. Увидев фотографию красивого молодого человека в униформе, Эррол Брант сразу же сообразил, с чего лучше начать интервью:

— Это мой сын Ханс, он сражается в рядах норвежской армии в Шотландии, — пояснила Сигрид Унсет и не дрогнув принялась рассказывать о сыне, борющемся за свободу своей страны.

Но пространное интервью вышло под совершенно другим заголовком: «Женщины Германии не лучше своих мужей. Германию следовало бы подвергнуть перманентной оккупации». Подзаголовок гласил: «Немецкий народ — мечта для психиатра. Визит к Сигрид Унсет»[772]. Судя по вступительной части интервью, вопрос журналиста о том, возможно ли было избежать войны, если бы женщины имели больше влияния, не очень вдохновил Унсет. «Я совершенно убеждена, что немецкая женщина ничуть не лучше мужчины. Она восторгается воинственностью мужа, а вид сыновей в военной униформе трогает ее. Так было всегда, и всего лишь сорок лет назад немецкая женщина с ума сходила от гордости при виде того, как ее мужчина дерется на дуэли. Власть и жестокость приводят их в восхищение, они поощряют самые низменные инстинкты своих мужей и поэтому в той же мере несут ответственность за эту войну, что и мужчины», — объясняла норвежская писательница.

«Самое поразительное в ее внешности — это глаза, огромные, серо-голубые, по цвету напоминающие горные озера, только более теплого оттенка. В них отражаются искренняя доброта и внимание, озаряющие все ее лицо особым светом. Ее светло-голубое платье, каштановые волосы, слегка тронутые сединой, румяные щеки и алые губы вкупе со всей манерой держаться делали ее облик настолько притягательным, что, несмотря на мое обычное равнодушие по отношению к знаменитостям, я был очарован…»

Эррол Брант попытался переключить ее внимание на различия между европейскими и американскими женщинами, но очень скоро понял, что она не собирается отвлекаться от любимой темы.

«Немцы — безумный народ, — стояла на своем Сигрид Унсет. — Абсолютно безумный. Конечно, они могут быть и вежливыми, и приятными, когда требуется. Они очень приятные люди, пока ты им не противоречишь. Их совершенно невозможно заставить прислушаться к голосу разума, да и вообще бесполезно пускаться с ними в какие-то дискуссии. Мне еще не доводилось встречать абсолютно нормального немца».

Она привела несколько примеров комичности немецкого характера, того, как немцы склонны все преувеличивать. В частности, один немецкий патер утверждал, что комната, в которой он брал у нее интервью, освещалась факелами, когда на самом деле освещение было электрическим. Сама же она, согласно тому же интервьюеру, «была одета в викингский наряд, хотя я припоминаю, что это был костюм, купленный мной на Бонд-стрит».

Гитлеровская Германия, по мнению Унсет, заслуживала только одного: «Народ, во время войны опускающийся до истребления мирных жителей, должен быть уничтожен. У норвежцев есть старинная поговорка: „Мы ненавидим, но презираем в тысячу раз больше, чем ненавидим“». Она излагает план, предполагающий перманентную оккупацию и обращение к Красному Кресту и психиатрам, чьей обязанностью будет изучить немецкую проблему, исходя из предпосылки поголовного сумасшествия всего народа. «В Германии, стране, где безумие представляется нормой, психиатрам представилась бы уникальная возможность изучить этот феномен».

Журналиста, скорее всего, шокировали подобные заявления, однако он предпочел завершить статью словами сочувствия: «Я знал, что слова, исполненные ненависти к немцам, произросли из истекающего кровью материнского сердца, и, возможно, еще тысячам матерей предстоит повторить их в будущем»[773]. Позже, когда ей прислали статью, Сигрид Унсет аккуратно сложила ее в коричневый конверт, где хранила другие газетные материалы, представляющие особый интерес.

Так же методично она собирала и письма нового типа, которые приходили на ее адрес в гостинице. Это были письма незнакомых людей, критикующих ее за односторонние представления о немцах и пропаганду упрощенного образа врага. Издатель Унсет был не одинок в своем мнении, что, превращаясь в солдата пропаганды, она портит свою репутацию как писателя. Однако новости, которые она получала из Норвегии, только ожесточали ее сердце, так что она не видела причин менять тон. В Бьеркебеке поселились немцы, и той весной писательница еще не знала, что «добрым друзьям» удалось спасти ее книги. Ей оставалось только молиться Богу и надеяться, что немцы не пустили на растопку бесценные издания саг XVIII века и прочие редкие книги, которыми она имела обыкновение хвастаться перед гостями. Потом Унсет узнала, что Эйлиф Му при участии Юхана Анстейнссона из Норвежского научного общества в Тронхейме попытался спрятать самые ценные книги под предлогом их перевозки в Тронхейм, в чем им усердно помогал старший библиотекарь университетской библиотеки Вильям Мюнте. При мысли о любимых книгах перед внутренним взором Сигрид особенно отчетливо представала полка с ее детскими книгами. Ни библиотекарь Хьер, в свое время составивший полный каталог ее библиотеки, ни Анстейнссон, ни Мюнте или Му не могли понять, что значат для писательницы эти потрепанные томики, первые книги в ее жизни. Среди них — и «Норвежская иллюстрированная книга для детей» со ставшими классикой изображениями всего, что только можно придумать: от троллей до куриц и Пера-скрипача. Это была первая книга, подаренная ей отцом, — и с его дарственной надписью. А также потрепанный томик поэзии Китса и По, неизменный спутник ее юности. С этим дешевым изданием в руках она валялась на травке горного Хёврингена, когда ей было семнадцать. «Больше я их уже не увижу, — уверена была теперь Сигрид. — Мы знаем, что они [немцы] намереваются уничтожить после себя все, когда им придется покинуть Норвегию. Так они поступили в Италии. Ну и ладно, я все равно отлично помню, как выглядит каждая страница моих любимых книг, каковы они на ощупь, и уж этого-то у меня никому не отнять»[774].

Сигрид Унсет по большому счету ничего не знала о стараниях Эйлифа Му оградить ее Бьеркебек от нависшей угрозы принудительного аукциона. От сестер ей стало известно, что совместными усилиями Матеи и Фредрика Бё и самой сестры Сигне удалось спрятать ценные вещи, включая картины и столовое серебро. А племянница Сигрид самостоятельно провернула операцию по спасению рукописей знаменитой тетки. Теперь они были надежно спрятаны в хранилище Университетской библиотеки под фальшивым именем. Известие о том, что ее писательскую «светелку», гостиную и роскошную ванную комнату заняла сотрудница немецкой тайной полиции из местных, некая фру Нерол с матерью и сыном, вызвало у Унсет еще более сильный приступ ненависти по отношению к немцам. В письмах к Хоуп Аллен она пишет о «немецкой вони», что остается после немцев, где бы они ни побывали, а теперь они осквернили и Бьеркебек.

Писательница снова с головой окунулась в мир саг, но ей очень не хватало привычных консультантов. Хоуп Аллен великолепно разбиралась в европейском Средневековье, но ответы на вопросы, связанные с древнескандинавской и особенно норвежской историей, могли дать только письменные источники. Больше всего ей не хватало Фредрика Поске, который всегда с искренним интересом следил за ее историческими изысканиями. Время от времени он с ней не соглашался — и, как правило, лучше помнил даты. Теперь же их переписка по большей части была посвящена обсуждению повседневных забот и перипетий войны.

«Ах да, мои черепашки — три из них сдохли, — писала Унсет, — да и я уже перестала ими интересоваться, честно говоря. Мозг у них не больше булавочной головки, но посмотреть на них, конечно, приятно»[775]. Поске с семьей перебрались в Уппсалу, профессор устроился на работу в местном университете, но много разъезжал по стране, выполняя антифашистские задания. Летом 1943 года, когда Унсет писала книгу для американского юношества про середину XIII века, времена Хокона Хоконссона, мысли ее часто обращались к старым друзьям вроде Поске.

Все лето писательница неутомимо трудилась и даже ответила отказом на приглашение Хоуп Аллен съездить в Онейду под предлогом того, что должна закончить работу над крупным проектом. Унсет присудили степень почетного доктора еще одного колледжа, однако ее занятость объяснялась совсем не этим. Помимо работы над детской книгой она выполняла тайное поручение, к которому относилась не менее ревностно, чем к помощи евреям.

Однако по ночам писательница урывала часок, чтобы написать американской подруге. Почти в каждом письме она возвращается к двум темам, к которым сводится теперь ее личная жизнь: это сын Ханс и цветы. Ханс и его лондонские друзья сгорают от нетерпения и рвутся в бой с немцами, читала Хоуп Аллен. Сигрид Унсет была к этому готова. Она потеряла одного сына и могла потерять и второго, и тем не менее она была счастлива, что ее сын — норвежец. И жалела сестру, живущую в Швеции, чей сын — швед[776].

В своих редких письмах Ханс никогда не забывал попросить денег; Унсет иронизировала над подобным «коммунистическим» отношением сына к деньгам матери, доставшимся ей тяжким трудом.

Единственной незамутненной радостью оставался мир цветов. Писательница с воодушевлением открывала для себя новые американские виды, при этом вспоминая, как она когда-то возмечтала, что в честь нее могут назвать цветок. Ей показалось, что она открыла новый вид колокольчиков, рассказывала она Хоуп Аллен, и с этим открытием обратилась к одному профессору. К великому разочарованию Унсет, выяснилось, что речь идет о цветке, завезенном из Восточной Европы[777]. А вообще звание самого красивого цветка Америки она бы присудила рудбекии, известной в Америке как «черноглазая Сьюзен». Писательница мечтала по возвращении домой разбить американский садик и с радостью думала о будущих экскурсиях по сбору цветов разных видов вместе со своей подругой из Онейды. Но сначала надо было закончить работу, которую она поклялась «держать в тайне»[778].

Это секретное задание позволяло ей ощутить свою причастность к борьбе за главные сокровища Норвегии. Общество «Оборона Америки, Гарвардская группа» поручило выдающейся норвежке составить список важнейших культурных ценностей страны, о сохранности которых союзники должны позаботиться в первую очередь — когда выступят против немецких захватчиков. Все лето Унсет неутомимо трудилась над этим списком. Несмотря на изнурительную нью-йоркскую жару, каждый день ездила в Публичную библиотеку, где, к немалой своей радости, обнаружила экземпляр истории культуры авторства Гарри Фетта. Задание получило название «Защита памятников». Прежде чем приступить непосредственно к перечислению мест, заслуживающих защиты в первую очередь, Унсет написала обширное введение. «Именно католическая церковь ввела в обиход человечества искусство для искусства, то есть искусство как средство выражения образов, возникающих в сознании человека, — писала она в этом введении. — Лютеранская Реформация на какое-то время положила конец строительству новых церквей и украшению старых»[779]. Писательница подчеркивает, что среди широкой публики наблюдается живой интерес к искусству, что во имя приобретения произведений искусства люди готовы пойти на жертвы. Многие самые известные творения доступны для всеобщего обозрения, а их репродукциями украшаются интерьеры общественных зданий. В годы, предшествующие оккупации, «эта тенденция норвежской демократии — превратить национальное искусство в общественное достояние» особенно усилилась. Неудивительно, что наиболее подробного описания удостоились области Опланн и Трёнделаг. Однако первый и весьма подробный вариант ей вернули с решительной резолюцией заказчиков: «Не очень подходит для использования в военных целях». Ее просили выражаться покороче и поточнее; кроме того, требовались обоснования ценности того или иного памятника для народа[780]. Этим возражения не ограничились. Так, в следующий раз ее попросили датировать памятники и прислать список источников, на которые она опиралась при составлении своего списка. В конце июля рукопись вернули в третий раз — с вопросом «как она могла забыть Собрание древностей?». От нее также потребовали указать ближайшие к памятникам административные центры. И напоминали, что надо пометить наиболее ценные тремя звездочками[781]. О’Нил Хенкен не был вполне доволен и четвертой редакцией списка. В частности, он не понимал, как Унсет могла пропустить деревянную церковь, которую он сам как-то навещал в Фантофте[782]. В этот раз к возвращенной работе прилагался список итальянских культурных ценностей с просьбой по возможности взять его за образец. И только первого сентября составленный писательницей список наконец получил добро, а она сама — слова благодарности за проделанную обширную работу. Однако на последовавшую за этим просьбу направить список в информационный центр норвежского правительства в изгнании ей ответили отказом. Она не должна забывать, что ее работа помечена грифом «совершенно секретно», как и большинство заданий, которые она выполняла в рамках помощи евреям.

Унсет буквально потрясли кадры кинохроники — в новых выпусках на Бродвее показывали, какому опустошению подвергся ее любимый монастырь Монте-Кассино. Имея, так сказать, на руках список важнейших культурных ценностей Италии, она теперь наблюдала, как уничтожаются многие из них. «Известие о бомбардировках Рима вызвало у меня смешанное чувство, — писала она Хоуп Аллен, — то есть ужас и удовлетворение одновременно»[783]. Особенно жаль ей было скромную, но просторную монтекассинскую библиотеку, в которой она когда-то работала. У библиотеки был внутренний дворик, где двенадцатилетний Андерс играл в футбол с мальчишками из монастырской школы. Теперь, если верить кадрам кинохроники, от этого места остались только стены, все остальное было стерто с лица земли. У Монте-Кассино проходили некоторые из самых ожесточенных боев за всю итальянскую кампанию. Фашисты засели в близлежащих горах напротив Монте-Кайро. Возможно, местная церковь и не принадлежала к шедеврам архитектуры, однако в памяти Сигрид навсегда осталась живописная процессия обаятельных итальянских крестьян, направлявшихся туда на мессу в Страстную пятницу.

Приехав домой от Хоуп Аллен, у которой она провела заслуженный «длинный уикенд», Сигрид Унсет обнаружила конверт со знакомым почерком. Это было письмо от падчерицы Эббы. «Пишу Вам, чтобы сообщить — сегодня утром умер отец»[784]. Унсет знала, что Сварстад болен, но не догадывалась, насколько тяжело. Перед смертью у него отказала печень, последние дни он провел в церковной больнице «Диаконхьеммет».

Гуннхильд, младшая падчерица, вместе с дочерью Брит приехала на велосипеде из самого Рингерике и заночевала в комнате Унсет в «Доме Святой Катарины». Верная Эбба просидела у больничного ложа отца до самой его кончины. Теперь ей предстояло разбираться с наследством — мастерской.

Известие о смерти мужа оглушило ее, признавалась Сигрид Унсет Хоуп Аллен, к тому же она знала, как будет горевать Ханс. И в эти осенние дни 1943 года писательница укрылась в своем любимом убежище — гостинице «Брукбенд Инн» в Беркшире и снова взяла в руки блокнот. Так много мыслей нужно было привести в порядок. Смерть Сварстада лишний раз подтвердила, что ничто уже не будет как прежде. В письме домой писательница попыталась изложить свои мысли о будущем. Сама она успела привыкнуть к простому быту и маленьким комнатам, ей не хотелось возвращаться в Бьеркебек. Но как быть с Хансом, который привык к роскоши, к тому, что у него всегда водятся деньги? Мать знала, что и Сварстад по возможности посылал сыну переводы. Вдруг теперь Ханс начнет требовать от нее больше, чем она в состоянии ему дать? «Он явно не понимает, что моя жизнь круто переменилась, и в отношении доходов в том числе», — писала она Рагнхильд[785]. А судьба продолжала наносить Сигрид все новые и новые удары. Самолет Тико, старшего сына четы Му, подбили в небе над Берлином. До отъезда в Англию он нередко звонил писательнице, оживленно треща в трубку. Потом пришло письмо от Стины Поске с шокирующим известием: скончался Фредрик Поске. Ему исполнилось всего пятьдесят семь лет. Ушел из жизни старый друг, с которым Сигрид переписывалась более тридцати лет, верный соратник по борьбе с нацизмом. Возможно, именно из-за потерь ей снилось так много снов.

«Недавно мне снилось, что пришла Моссе и перевернула аквариум с черепахами, а потом растоптала одну из них, но я подобрала двух оставшихся, снова налила в аквариум воды и запустила их туда. Мне вообще часто снится Моссе»[786].

Второго декабря 1943 года над Берлином был сбит самолет Нурдаля Грига. Это тоже был удар, не только для Сигрид лично, но и для всей литературной Норвегии, и писательница включила рассказ о его гибели во многие из своих статей и речей, посвященных бескомпромиссной борьбе норвежских писателей с фашизмом.

Сигрид Унсет чувствовала себя как спортсмен перед финишным рывком. Вопрос был только в том, сколько жизней еще потребуется для того, чтобы окончательно поставить Германию на место. В декабре 1943 года писательница была уверена, что совсем скоро переберется домой, на другую сторону Атлантики. Она выступала с речами, которые транслировались в том числе и на Данию, и вспоминала свою мать-датчанку. Сигрид Унсет была только рада, что мать не дожила до начала фашистской агрессии, но теперь сожалела, что Шарлотте не довелось увидеть, как немцы наконец получат по заслугам. С самого детства у Сигрид сложилось мнение о немцах как об опасном народе, стремящемся, подобно опухоли, захватить всю Европу: «Какой народ, в течение последнего тысячелетия живущий по соседству с Германией, не подписался бы под характеристикой, данной тевтонцам Свеном{112}?»[787] Когда она узнала, что пятьдесят два ребенка из семей датских евреев были высланы в Германию, ее голос во время радиовыступлений дрожал от ярости. В это время Дания казалась ей как никогда близкой. Как там дела у ее семьи? При мысли о родных она сразу вспомнила тетушку Агнес и погрузилась в воспоминания о своем датском прошлом, которое для нее ассоциировалось с забавной фигурой любимой тети, страдавшей маниакально-депрессивным психозом. У Агнес была отличная память, но она не всегда различала явь и фантазию, а «с шестнадцати лет периодически страдала от приступов душевной болезни <…> в перерывах между госпитализациями тетя Агнес была милейшим человеком, очень здравомыслящим и с отменным чувством юмора. При этом она, конечно, была довольно странной — в самый раз, чтобы общение с ней никогда не казалось скучным. <…> Она громко пела и кричала, а в любое время, когда ей приспичивало пообщаться с кем-нибудь из нас, врывалась в комнату и будила свою жертву»[788].

Унсет в мельчайших подробностях помнила прогулки с тетей на заре по притихшим улочкам, которые растворялись в полях на окраине, вкусную свежесть утреннего воздуха. «Солнце, встающее над холмом Мёллебаккен, озаряло все вокруг и ложилось бликами на желтые и белые домики с их заросшими мхом красными крышами. По острым камням мостовой скользили наши тени, фантастические, неестественно вытянутые. В каждом дворе голосили петухи, в листве деревьев порхали и пели птицы». Писательница с юмором описывает попытку тети свести ее со священником — заперев их вдвоем в саду. Тогда Сигрид считала себя свободомыслящей — как и большинство образованной молодежи. «Мы услышали, как заскрипели петли калитки и заскрежетал запираемый теткой замок. Пастор Рёддинге покраснел до самых корней своих светлых кудряшек…»

Поздняя осень проходила как обычно, за работой над статьями и эссе. Описание красот Америки и собственных наблюдений над здешней природой стало для Унсет приятным развлечением. И все же, чем больше она узнавала и любила Америку, тем яснее понимала: даже при всем своем желании она не смогла бы стать американкой. Об этом Сигрид Унсет писала и в своей статье в «Харперс базар», вслед за героем Гуннара Хейберга она говорит: «У меня такое ощущение, что я живу в Норвегии вот уже две тысячи лет. Я должна вернуться, чтобы меня похоронили в Норвегии, и тогда я буду уверена: пока мой народ живет на моей земле, продолжается и моя жизнь»[789]{113}.

За статью в «Базар» ей заплатили 200 долларов. Эти деньги пришлись как нельзя кстати — как и полученный месяцем позднее гонорар за эссе-мемуары, озаглавленные «Флорида»[790]. Там она вспоминала о своей встрече с Теодором Киттельсеном в то время, когда еще мечтала стать художницей. На страницах эссе ее талант рассказчика развернулся в полную силу. Воспоминания казались столь же безоблачными и солнечными, как и описываемые писательницей летние дни: «Такие голубые, пронизанные жарким солнцем деньки, небосвод прочерчен перистыми облаками, а на горизонте кое-где появляются кучевые, они постепенно растут и принимают облик гор и свинцово-синих долин, сквозь которые пробивается красноватое сияние». Унсет с юмором повествовала о том, как приличия ради переодевалась в кустах, и о столь любимом моряками одеколоне «Флорида», по которому эссе и получило свое название. Стало быть, счастливее всего Сигрид Унсет чувствовала себя, когда с помощью пишущей машинки пускалась в путешествие по своему прошлому. Потому что ожидание возвращения на родину затянулось. Ненависть Унсет к немцам от этого только усилилась. По мере того как жажда мести все сильнее овладевала писательницей, холодный сарказм сменялся безудержными филиппиками. Все, что было в ее жизни связано с немцами, теперь решительно отторгалось. Она издевалась над немецкой ментальностью, какой она увидела ее во время поездки по Германии в 1909 году, и не жалела даже старинных коллег отца. Эти так называемые «хорошие немцы» не терпели, когда им противоречили. Унсет завела себе папку, которую озаглавила «Die Guten Deutschen»{114}, а подзаголовок гласил: «Добренькие норвежцы». Туда она складывала письма людей, критиковавших ее за антинемецкие высказывания. Например, письмо некоего мистера Херриджа, который считал, что она стрижет всех под одну гребенку и требует жестокой кары. Однако Сигрид Унсет считала, что проливать слезы по так называемым «хорошим немцам» просто глупо. И рассказывала для сравнения историю, которую слышала в детстве: одной маленькой девочке показали картинку, на которой были изображены христиане, брошенные на растерзание львам. Девочка начала плакать: «Мама, смотри, вон тому льву не досталось христианина!»[791] Унсет никогда не уставала приводить примеры поведения немцев, свидетельствующие о «глубоко укоренившемся безумии, от которого страдает весь немецкий народ»[792].

Это Рождество, совпавшее с бесконечным ожиданием возвращения, как ни парадоксально для такого светлого праздника, прошло под знаком бренности всего сущего. Писательницу не покидали мысли об «ушедшем, безвозвратно ушедшем времени»[793].

Когда часы возвестили о наступлении 1944 года, Сигрид подумала: «Год возвращения домой». А пока этот счастливый миг не настал, она взяла на себя новые обязанности — вошла в совещательный орган при «Обществе по предотвращению третьей мировой войны». Ее фамилия появилась на новых официальных бланках. Сама она видела свою задачу в том, чтобы помешать немецкому милитаризму снова набрать силу. «Важнейшей задачей нам представляется на корню уничтожить злокачественную опухоль, которую представляет собой немецкий милитаризм», — было записано в плане действий, что должен был вступить в силу после войны. Сигрид Унсет внимательно проанализировала план, подчеркнув те пункты, которые казались ей наиболее важными:

— смертная казнь для всех, так или иначе повинных в гибели военнопленных и мирных жителей;

— все материальные ценности, вывезенные из других стран, должны быть возвращены. Запрет на помощь по восстановлению страны, если это может привести к возвращению Германии в ряды промышленно развитых стран;

— помощь должна быть оказана прежде всего освобожденным странам и только потом — Германии, и обязательно под контролем ООН.

Вооружившись карандашом, исправляя и подчеркивая, Унсет приняла живейшее участие в разработке большинства пунктов плана послевоенных действий[794]. И снова выступила с речью по радио для Дании. Поводом была казнь Кая Мунка. Писательница не скрывала, что не принадлежит к числу почитателей его таланта и не верит, что его творчество обессмертит его имя. Но теперь его имя стало бессмертным благодаря бескомпромиссной борьбе с гестапо: «Всякий раз, как нечто, похожее на сочувствие по отношению к немцам, шевельнется в душе <…> приходит известие об очередном преступлении, заставляющее нас сказать — нет. Пусть русские давят их, пусть американцы и англичане бомбят их города — так мы просто уничтожаем паразитов»[795].

Создание ООН можно было считать уже свершившимся фактом — организация обзавелась и собственной радиостанцией, которая вещала на все страны союзных сил. Сигрид Унсет тоже приняла участие в работе этого радио, выступив в новогодней программе с речью о «норвежском духе». В качестве характерных особенностей такового она выделяла отсутствие классового неравенства и то, что «интеллектуалов с той же легкостью можно встретить среди рыбаков и фабричных рабочих, как и среди университетских сотрудников и предпринимателей». Это был прямой эфир, и когда ее попросили пояснить свою мысль на примере, писательница с редким для себя оживлением принялась рассказывать:

«Как-то в Норвегии у меня была служанка — замечательная девушка, владевшая очень интересной домашней библиотекой. Когда я спросила, что она читает, она перечислила лучших скандинавских писателей, книги об истории и современности. А уж о витаминах она знала куда больше меня. Я вот люблю поваляться на диване с детективом, но только не она. „Как же, хозяйка, у вас такая интересная работа, вы пишете книги — вы имеете право тратить время на такую чепуху, а я — нет“[796], — объяснила мне она». Что же касается моральных установок и боевого духа, то тут ее прислуга ничем не отличается от епископа Бергграва, считала Сигрид Унсет. Лучше всего норвежский дух в ее глазах олицетворял Нурдаль Григ. Его стихи Унсет могла цитировать по памяти.

Встав на тропу войны, Сигрид Унсет не собиралась щадить даже собратьев по вере. В том, что касалось еврейского вопроса и антисемитизма, она не терпела инакомыслия. Под горячую руку ей попался некий патер из Детройта. Одна из газет, освещавших скандал, вышла с заголовком: «Долой антисемитов: католичка Унсет обозвала Кафлина негодяем»[797]. Воинственная Унсет была запечатлена на фотографии зажигающей сигарету. Надпись под картинкой гласила: «Откройте двери Палестины». Писательница заявляла, что как католичка она возмущена поведением «негодяя» Кафлина. Автор статьи ссылался на одно из ее выступлений во время собрания женской группы «Чрезвычайного комитета по спасению евреев»: «К сожалению, нельзя отрицать существования в Америке антисемитских элементов. Я католичка, и поведение детройтского священника глубоко меня возмутило и напугало. Все живущие здесь европейские католики возмущены, как и я».

Ее презрение по отношению к политике нейтралитета, проводимой Швецией, нашло выражение в подзаголовке: «Швеция в трех словах». На вопрос, не шведка ли она, писательница выпалила: «Нет, слава Богу!» После таких статей на нее, а также и на «Чрезвычайный комитет по спасению евреев» обрушилась очередная волна писем протеста. Об отце Кафлине положительно отзывались самые разные люди — по какому праву Сигрид Унсет публично оскорбляет достойного священника, она, своей «нехристианской литературой» глубоко шокировавшая множество приличных девушек по всей стране? Пусть представит доказательства антисемитских воззрений патера! Самый резкий ответ пришел от Международного общества католической веры. Общество полагало, что не в ее компетенции осуждать священников и что ей следует искупить подобные нападки на ближнего гуманитарной работой[798]. Унсет так и не сообщила, в чем конкретно провинился патер. Однако у нее не оставалось сомнений в том, что он высказал неприемлемые антисемитские взгляды. В который раз Сигрид Унсет доказала, что католичка она не совсем ортодоксальная.

Пытаясь скрасить ожидание, она с головой погрузилась в работу. В гостинице никому не мешало, что она постоянно варила кофе и ночи напролет сидела за пишущей машинкой. Некоторое оживление внес неожиданный визит кузена Вольмера Гюта. Для Сигрид он был все равно что младший брат, а его рассказы о датском Сопротивлении придали ей новых сил. От истории чудесного спасения самого Вольмера захватывало дух: ему удалось оторваться от немцев и добраться до Швеции вплавь. Двоим родственникам, которые встретились так далеко от родной Скандинавии, было о чем поговорить. Они вспоминали минувшие дни, родителей: его отец приходился братом ее матери, а его мать была сестрой ее отцу. Таким образом, Вольмер и Сигрид были дважды двоюродными братом и сестрой. Она с облегчением узнала, что дальше Вольмер направляется в Лондон, где хочет навестить Ханса. Говоря о сыне, писательница дала волю привычным уже смешанным чувствам. У нее было четкое ощущение, что в Лондоне Ханс развлекается от души — в его письмах постоянно упоминались какие-то новые девушки. В то же время он был явно очень занят, потому что ему редко удавалось найти свободную минуту написать матери.

Зато Унсет получила новое письмо от падчерицы Эббы. Та перебралась из «Дома Святой Катарины» в мастерскую Сварстада, но, к несчастью, вскоре после этого взрывной волной от большого взрыва в порту Осло там выбило все стекла. Эббе помогали выжить посылки с едой, которые на велосипеде привозила из маленького хутора в Рингерике дочь Гуннхильд Брит. Из подобных писем и прочих известий о нужде и нехватке продовольствия в Норвегии в мыслях писательницы складывалась картина родины, опустошенной войной. Она со страхом думала о том, что еще ей предстоит узнать по возвращении домой. Когда же Германия наконец капитулирует? От нетерпения Унсет даже перестала спать по утрам: лежа в кровати с открытыми глазами, она ожидала, когда принесут свежие газеты. Но итальянская кампания затянулась, да и союзники не торопились с освобождением Северной Европы.

Но вот 6 июня 1944 года пришло долгожданное известие о высадке сил союзников в северной Франции. Шесть дней спустя союзникам удалось пробить «Атлантическую стену» немцев, предварительно обеспечив преимущество в воздухе. Сигрид Унсет торжествовала и немедленно согласилась принять участие в радиопередаче, где на пару с Хоконом Ли должна была комментировать открытие нового фронта.

— Дорогие мои сограждане, наконец-то союзники вступили на французскую землю, — произнесла Сигрид Унсет в микрофон, подглядывая в блокнот. — На самом деле вместо речей я должна была бы пасть на колени и возблагодарить Бога[799].

В тот день она предпочла забыть о своих политических разногласиях с Хоконом Ли: «Я его недолюбливаю, но здесь мы делаем вид, что все норвежцы — лучшие друзья, а полоскать грязное белье будем уже дома»[800]. В обычных условиях она резко отзывалась и о Хоконе Ли, и о Карле Эванге, «который теперь все время расхаживает в расстегнутой рубашке и вот-вот объявит крестовый поход против супружеской верности». Вообще, по мнению Сигрид Унсет, наблюдать за поведением апологетов советской идеологии было довольно забавно[801].

Скрепя сердце признав, что возвращение домой затягивается, она приняла приглашение Хоуп Аллен отправиться в совместную вылазку на озеро Твитчелл близ Адирондакских гор. Они устроились в простом охотничьем домике, а потом Хоуп Аллен села на весла, и они поехали кататься по озеру. Сигрид Унсет это живо напомнило озера Нурмарки. Чего еще можно пожелать, вздыхала она в письмах сестре Рагнхильд, только совесть мучает: пока она тут развлекается, люди в Европе страдают. «Меня гложет чувство вины»[802], — часто повторяла она. С собой оба эксперта по Средневековью взяли по стопке книг и письменные принадлежности. Они читали, писали, ходили в походы и на пару расчесывали комариные укусы.

Здешняя природа сильно напоминала ей норвежскую, тревожила в памяти «наши воспоминания о горах», как она недавно выразилась о картинах из Вэршей, запечатленных в сознании ее сыновей и их друзей: «У каждого из них было свое любимое местечко в горах, где они много раз загорали на камнях, глядя вниз и, в общем, не особенно замечая, что там видят: плоскогорье, где им известна каждая тропка, глубокие шрамы долин, разбегающиеся по сторонам реки, вековое кольцо скал — серых вблизи, синеющих вдали и постепенно растворяющихся в дымке горизонта»[803].

Ближе к осени наконец-то объявился Ханс. Он прислал матери телеграмму с поздравлениями — 26 августа союзники вошли в Париж. И отправил письмо с Арне Скоуэном, который тем летом приехал в Нью-Йорк по делам Сопротивления. Унсет была немного знакома с Арне Скоуэном по Союзу писателей. Тот был ровесником Ханса, встречался с ним в Лондоне и передал писательнице горячий сыновний привет. От него она получила и свежие новости о событиях по ту сторону Атлантики, которые немного успокоили ее, но ей по-прежнему не терпелось отправиться домой. Однако судьба определила ей отпраздновать еще одно Рождество в Америке. Худшее Рождество в ее жизни, признавалась Сигрид Хоуп Аллен[804], приславшей ей в помощь сироп от кашля из белокудренника. Унсет устала проводить долгие дни и ночи за пишущей машинкой, мучиться от непрекращающихся хворей; теперь уже она с трудом могла разобраться в причинах болезней, одно было ясно: каждая зима дается тяжелее предыдущей. Писательница уже не верила, что осилит экскурсию за лесными анемонами в Онейду, когда весна даст о себе знать. И писала без остановки. Месть занимала все ее мысли. Она использовала такие слова, как «очищение от паразитов» и «уничтожение», — те же, какие немцы употребляли, говоря о судьбе четырех миллионов евреев, на спасение которых она раньше надеялась. А сейчас Унсет обратила против немцев их собственные слова. Она откровенно признавалась в письме Марджори Роулингс, что не возражала бы против уничтожения всего немецкого народа — мужчин, женщин и детей, — дабы избавить мир от расы господ[805].

Сигрид Унсет целиком и полностью поддерживала тех, кто требовал самого сурового наказания для Германии после войны. После прочтения книги психиатра Ричарда М. Брикнера «Германия неизлечима?» она объявила ее одним из важнейших трудов о войне. Брикнер указывал на нарушения в немецкой психике и описывал характер народа как параноидальный, находя в нем даже психопатические черты. Сигрид Унсет всей душой согласилась с таким диагнозом и в качестве решения проблемы предложила послать в Германию группу медиков из Красного Креста, а правовое преследование преступников осуществлять под наблюдением специалистов-психиатров. Она была твердо убеждена в том, что выражения вроде «злой как немец» появились не зря, — об этом говорил и ее жизненный опыт. Писательница заявляла, что «в течение многих столетий немцы считали психопатию нормой»[806], и была полностью согласна и с министром финансов Моргентау, составившим план по уничтожению производственного потенциала Германии. Призывая к покорению и суровому наказанию для целого народа во избежание повторения войны, Сигрид Унсет, должно быть, рассчитывала на широкую поддержку. Она не верила в то, что немцы позволят себя перевоспитать. И пропустила мимо ушей упрек разочарованного немецкого философа Карла Ясперса в том, что она поддалась обобщающему подходу к народам, столь характерному для национал-социалистов.

По заданию «Совета военных писателей»{115} Унсет написала статью, посвященную положению немецких женщин и детей. Она напоминала читателям, что большинство выживших немок тоже принимали участие в зверствах и поэтому должны понести наказание. Какое именно — не уточнялось, одно было ясно: никто не станет подвергать их унижениям и пыткам, подобно тому, как немцы и японцы поступали со своими жертвами. В случае с детьми небольшая помощь не помешала бы, однако помня, что получилось из голодающих немецких детей, для которых собирали продукты после Первой мировой, не стоило рассчитывать на благодарность: «Немцы на деле показали, какова их благодарность»[807].

Та же организация заказала Унсет статью о творчестве Томаса Манна к его семидесятилетию. В конце концов, норвежка была второй по знаменитости писательницей из тех, кто проживал в Нью-Йорке, — сразу после юбиляра. Она с огромным нежеланием принялась за работу. «Никогда не любила Томаса Манна», — признавалась она Хоуп Аллен[808]. Не в ее духе было и скрывать свои воззрения. Но в данной ситуации по крайней мере приходилось избегать высказываний на темы, где ее мнения были бы неуместны. В особенности в том, что касалось немецкого искусства, о котором она говорила: «Даже когда талантливо, оно неуклюже, а чаще всего и бездарно и неуклюже одновременно»[809].

«Хоть бы, хоть бы, хоть бы в Германии не осталось и камня на камне», — писала Сигрид Унсет Рагнхильд[810]. Ей было что возразить и авторам сердитых писем, которые она регулярно получала. В частности, немецкие католики утверждали, что ее неспособность простить — это грех. На это она давала недвусмысленный ответ: «Могу только сказать, что прощаю всем, кто причинил зло мне лично, а остальных Бог простит»[811]. С чего это она должна сочувствовать немцам, которые сами сделали все для того, чтобы очутиться в теперешней неприглядной ситуации? «И не подумаю», — говорила Сигрид Унсет[812]. И хотя она признавала за русскими определенные положительные качества, в отличие от немцев, но все равно оставалась критически настроенной по отношению к тем соотечественникам, кто бросился «приспосабливаться к нашим русским соседям». Унсет еще не забыла теплушек, забитых заключенными, которые видела на железнодорожном вокзале в Сибири; она повторяла, что Советский Союз был и остается диктатурой.

Ее непримиримая ненависть к немцам могла сравниться только с не менее беззаветной преданностью еврейскому вопросу. Писательница лично подписала несколько петиций к Уинстону Черчиллю, призывая английского премьера спасти евреев. Но в апреле 1944 года два молодых еврея застрелили в Каире близкого друга Черчилля, министра по делам Ближнего Востока лорда Мойна. Участвуя в работе «Американской лиги за свободу Палестины», Сигрид Унсет оказывала поддержку организации, к которой принадлежали убийцы. За это ее обвиняли в пособничестве террористам, однако Унсет стоически выдержала всю критику и подписала очередное обращение к Черчиллю. На сей раз с просьбой помиловать молодых убийц, осужденных на казнь, ведь ими «двигали боль и отчаяние, вызванные гибелью десяти миллионов евреев в Европе». Черчилль не прислушался к ее мольбам — осужденных казнили[813].

Унсет начала было писать продолжение к своим мемуарам «Одиннадцать лет», однако напряжение — война двигалась к развязке — мешало сосредоточиться на работе: «Последние несколько дней я пытаюсь перенести на бумагу некоторые воспоминания из моих школьных лет, но писать о том времени сейчас — все равно что писать о каменном веке. Такое впечатление, что это было невыразимо давно»[814]. Зато она с удовольствием дописала введение к книге «Правда и ложь» — своему пересказу народных сказок и быличек. Там она, можно сказать, изложила свое «кредо народного сказителя», как она его понимала. «Неплохое введение у меня получилось, как мне кажется», — писала Сигрид сестре Рагнхильд[815]. Ей не только удалось объяснить разницу между «лживой сагой» и остальными сагами, но и выразить свое восхищение могучей фигурой Асбьёрнсена. Великолепный повар и блистательный рассказчик, он жил среди книг и картин: «Когда мы, дети, проходили мимо „дома Асбьёрнсена“, нас всякий раз охватывало благоговение перед этим местом, источником драгоценнейших для нас даров»[816].

«Тот, кто в детстве научился различать дикие цветы, никогда уже не будет несчастлив», — писала год назад в «Нью-Йорк таймс»[817] Сигрид Унсет. Теперь, в марте, отправившись за лесными анемонами в Онейду, с растущим нетерпением ожидая заключения мира, она вспоминала свои слова. Поездка стала ее прощанием с Кенвудской общиной, но она взяла с собой клубни и семена цветов, да и с Хоуп Аллен прощаться навсегда не намеревалась.

Вскоре после этого, 7 мая, Сигрид Унсет сидела в гостях у Астри Стрёмстед и ее семьи в Нью-Джерси. Когда по радио начали передавать новости, все насторожились, и тут диктор объявил — Норвегия освобождена! «Фру Унсет сказала, что за все время в Америке не была так счастлива, и чуть не обняла меня от переизбытка чувств! Для меня тот день оказался вдвойне необычным — и счастливое известие из Норвегии, и почти что объятие со стороны фру Унсет!»[818] Правда, в следующем же выпуске новостей прозвучало опровержение, однако на следующий день освобождение Норвегии было признано фактом и о нем передавалось в каждом выпуске. Радость Унсет была омрачена известием о новой трагедии: незадолго до этого она узнала о гибели Хельге Фрёйсланна, единственного сына ее старинной подруги Хелены Фрёйсланн, отличавшейся хрупким здоровьем. Писательницу мучили дурные предчувствия относительно того, какие еще страшные вести ее ждут на родине. Что сталось с Уле-Хенриком, Мартином и многими другими?

Заключение мира ничуть не умерило ее ненависти по отношению к немцам. Девятого мая по радио она чуть ли не рычала в микрофон: «Сегодня исполняется пять лет и почти месяц с тех пор, как впервые завыли сирены <…>. [Немцы] были потрясены до глубины души, обнаружив с нашей стороны не одну только радость по тому поводу, что им пришло в голову нас изнасиловать. Мы же оказались столь безрассудными, что решили оказать им сопротивление»[819].

Она обратилась непосредственно к тем, кто нес бремя немецкой оккупации на родине, и тогда норвежскому народу вновь довелось услышать смиренную Сигрид Унсет: «Мы, кто жил за пределами Норвегии все это время, пока вы несли крест, выпавший нашей родине, мы, собственно, считаем, что у нас нет права к вам обращаться. Мы должны ждать, пока вы не заговорите с нами и не скажете, что нам делать». Писательница полагала, что в час суровых испытаний норвежский национальный характер показал себя во всей своей первозданной силе и цельности: «Стремление к закону и порядку, свободолюбие, реалистичность, заставляющая ценить вещи такими, какие они есть, — ведь даже если они и не отличаются особой красотой и гениальностью, они интереснее всех романтических измышлений и придуманных героев». Сигрид Унсет напоминала, что за каждым павшим, за каждой жертвой, принесенной во имя победы, стоят тени всех тех, кто когда-либо жил на этой земле, духи предков, поселившиеся в горах. Закончила она свою речь исландским стихотворением о вечном — «Песнью о Солнце»:

Владыка мой,

мертвых упокой

и залечи раны живых.

Пришла наконец пора паковать чемоданы. Унсет ходила по магазинам и делала покупки — шелковое нижнее белье для племянниц, горы нейлоновых чулок, ароматное мыло и все, что, на ее взгляд, могло потребоваться. Во время каждого такого похода по магазинам писательница думала о Норвегии, и покупки как будто приближали ее к тем, кто ждал ее на родине. Для близнецов Матеи, которых она еще не видела, были задуманы практичные подарки; она старалась никого не забыть. Отправила телеграмму Хансу на случай, если ее корабль будет останавливаться в Лондоне. Но пока он отозвался, прошло время, да и место среди счастливчиков, плывущих в Европу, удалось получить не сразу. Ожидание заполнялось новыми встречами и радиовыступлениями.

В конце мая в Карнеги-холле было организовано большое собрание норвежцев, и снова Сигрид Унсет взошла на сцену, и снова обратилась к собравшимся словами Нурдаля Грига:

Вспомним же павших,

Что жизнь положили за мир.

Моряка, утонувшего в море,

Солдата в снегу и крови.

«Эти строки Нурдаль Григ написал 17 мая 1940 года в Северной Норвегии, в поселке, где наши войска и добровольческие бригады наших союзников еще обороняли последнюю пядь свободной норвежской земли. <…> Нурдаль Григ и сам пал в воздушном бою над Германией, он, пославший слова последнего привета первым павшим норвежцам, он, который от лица всего народа поклялся: „Мы еще вернемся“»[820].

До сих пор прославленная писательница еще ни единым словом не упомянула другого знаменитого норвежского писателя — Кнута Гамсуна. Однако организация, в правлении которой состояла Унсет, «Общество по предотвращению третьей мировой войны», летом 1945 года пошла на довольно необычный шаг. В крупную кинокомпанию «Метро-Голдвин-Майер», купившую права на экранизацию романа Кнута Гамсуна «Виктория», было отправлено письмо с протестом.

«Вы должны иметь в виду, что мистер Гамсун был арестован в мае этого года в Осло по обвинению в пронемецкой деятельности», — говорилось в письме, и далее в качестве прямой противоположности Гамсуну приводился пример другой норвежской писательницы, Сигрид Унсет. Авторы письма заканчивали недвусмысленным призывом к компании пересмотреть свои планы: «Только в том случае, если подобные Гамсуну люди получат хороший урок, мы можем надеяться на мир в будущем»[821]. Копию письма отослали и Сигрид Унсет, а та сложила ее к остальным бумагам, связанным с деятельностью организации. Ожидая возвращения, писательница не отходит от пишущей машинки и постоянно отправляет новые письма редакторам, новые статьи. Шестого июня 1945 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала еще одно ее открытое письмо, где Унсет продолжала настаивать на бессмысленности всех попыток перевоспитать немцев. Она вновь прошлась по немецким понятиям о благодарности, какими они ей виделись, и в конце язвительно заметила: «Исхожу из того, что немцам таки свойственно некое представление о благодарности, раз уж в их языке существует соответствующее слово. Однако это представление, судя по всему, настолько далеко от англосаксонского, что любой, кто желает Америке добра, вправе сказать: не дай вам бог заставить немцев почувствовать себя благодарными». Вскоре она получила письмо от секретаря «Чрезвычайного комитета по спасению евреев» с выражениями горячей благодарности за подобное описание положительных качеств высокоморального немецкого характера[822]. Сигрид Унсет написала пространную статью на ту же тему для «Америкен меркьюри», озаглавив ее «Перевоспитание немцев», однако редактор отклонил статью, аргументируя тем, что в ней нет ничего нового по сравнению с публикациями в «Нью-Йорк таймс». В письме с отказом, в частности, говорилось: «Я надеялся, что Вы поделитесь своими соображениями относительно способов или хотя бы возможности перевоспитания немецких детей. Или, если перевоспитать их невозможно, посоветуете, что нам делать»[823].

Хорошие новости не заставили себя ждать. Унсет узнала, что жених ее племянницы Шарлотты Мартин Блиннхейм жив — на его след напал Фольке Бернадотт. Писательнице в руки попали протоколы допросов с Виктория-террасе{116}, и она с облегчением поняла, что Эйлифу Му удалось сравнительно безболезненно выпутаться из затруднений. Но июнь тянулся как самая длинная зима, гора покупок росла; Альфред А. Кнопф, войдя в положение, выплатил Унсет солидный аванс в счет очередного переиздания «Кристин, дочери Лавранса». Теперь перед ней встала новая проблема — как поместить все подарки в ручном багаже? По крайней мере, нижнее белье для девушек она точно уложит в свой чемодан: «Молодым женщинам будет очень приятно получить красивое нижнее белье, после того как они в течение пяти лет были вынуждены обходиться старьем»[824]. Все остальное — книги и копии своих статьей и докладов — она упаковала в ящики. Писательница уже давно сидела на чемоданах, но еще в середине июня точная дата отъезда была неизвестна. В конце июня Унсет получила известие, что должна быть готова собраться в течение двадцати четырех часов.

Первого июля она написала прощальное письмо Хоуп Аллен: «Ну вот, пришла пора прощаться». Возможно, уже завтра она будет на борту корабля. Но прошло еще несколько бесконечных дней, и вот 12 июля ей наконец пришел приказ занять место на корабле в качестве члена команды. «По-моему, забавно», — писала Унсет в новом прощальном письме Хоуп Аллен. Вместе с ней ехал и Карл Эванг с семьей. Унсет шутила, что три мальчика Эвангов уж точно могут выдать себя за стюардов.

С собой писательница везла последний «цветочный» подарок от Хоуп Аллен — подруга послала ей цветок, который Унсет сама объявила прекраснейшим в Америке: «черноглазую Сьюзен».

Бросив последний взгляд на статую Свободы, Сигрид Унсет вспомнила, что пять лет назад, когда она приехала сюда из Швеции, она хотела написать о короле растений.

Время от времени она цитировала любимого Линнея в своих выступлениях по радио. Знакомство с американской флорой еще больше сблизило ее с мастером. «В старости Линней работал над книгой, которая была задумана как его завещание единственному сыну, красавчику и вертопраху. Книга должна была дать молодому Линнею представление о самом важном, что его отцу довелось увидеть и испытать за свою долгую жизнь. <…> Линней назвал свой труд „Nemesis Divina“, и вот как он объясняет свою веру: „У каждого побежденного есть оружие — они обращаются к Богу“». Унсет опиралась на Линнея не только когда говорила о цветах; она говорила и о Божьей мельнице, что мелет медленно, но верно, о том, что каждый, кто наносит вред ближнему, может быть уверен: рано или поздно возмездие настигнет и его. Таким образом, даже в своих речах о мести она находила опору в Линнее. Возможно, было и еще кое-что: тот самый «единственный сын, красавчик и вертопрах». И мечта, за которую хотела уцепиться Сигрид Унсет, снова отправляясь в открытое море.

В наши жестокие времена

Осло, Лиллехаммер.

Я должна вернуться, чтобы меня похоронили в Норвегии.[825]

«Сегодня утром Сигрид Унсет прибыла в Осло», — писала «Дагбладет» 30 июля 1945 года.

Уже в четыре утра Сигрид Унсет стояла на палубе, напряженно всматриваясь вперед. Корабль вошел в Осло-фьорд, и она не хотела упустить ни одного из своих любимых видов, по которым так скучала в изгнании. Показались голые красновато-серые скалы, каменистые пляжи и пещерки, где она в юности переодевалась, спрятавшись за «кустом, под которым черт свежевал козу». Она точно знала, где за Оксеном искать Хествикен, родину многострадального Улава, сына Аудуна, а скоро корабль миновал и места, где она — создательница Йенни и художник — тот самый певец Кристиании бродили летней ночью. Тогда они были молодоженами. Она стояла у борта и принюхивалась к воздуху. Возможно ли, чтобы летний бриз донес до нее аромат цветущих лип? Она ведь знала: никуда они не делись — дикие липы, что, осыпанные цветом, свешиваются вниз с обрыва, цепляясь корнями за скалы. Именно сейчас начиналась пора цветения лип, их медвяный аромат писательница вплетала в бесчисленное количество своих историй — об этих местах и о Калуннборге.

«Когда она сошла на пристань и стала оглядываться по сторонам, нетрудно было заметить, что на глазах у нее блестят слезы, — писала далее „Дагбладет“. — Она напряженно всматривалась в людей на пристани, выискивая сына, — тот приехал встречать мать из Англии, где был на военной службе. Она не выглядит ни в малейшей степени американизированной и кажется даже моложе, чем раньше, хотя седины в волосах и прибавилось. Зато в глазах по-прежнему светится острый ум. Великая писательница в кои-то веки не находила слов, чтобы выразить обуревавшие ее чувства. Судьба была к ней жестока — пять лет в изгнании, тоска по родине, по сыновьям, один из которых погиб в боях 1940 года, другой — служил в армии в Шотландии.

— На самом деле мы себе места не находили на корабле, стоило только на горизонте показаться берегам Норвегии. Но мне удалось немного поспать, хотя и урывками, так что теперь я нормально себя чувствую. <…> Сейчас я хочу поскорее обнять родных и друзей. Я невероятно счастлива»[826].

Много народу пришло встречать ее, но она сразу заметила в толпе Сигне, энергично махавшую рукой, рядом с ней стояли Шарлотта и Сигрид. А вон Гунвор Хьеркин, которая должна была стать ей невесткой. Пришла и Эбба, но где же Ханс? Прошло уже немало времени с тех пор, как грузовое судно «Монтевидео» причалило к берегу, и вот наконец показалась бегущая фигура. Собравшиеся представители прессы стали свидетелями трогательной встречи: сын, «как галантный кавалер, подал матери руку» и немедленно взял на себя журналистов и таможенников. Ей пришлось вернуться к себе в кубрик с носильщиком, чтобы забрать все сумки и пакеты. Когда Унсет снова появилась на палубе, на ней была новенькая голубая шляпка с пером; согласно «Дагбладет», она еще больше помолодела. Репортер не оставил своим вниманием и встречающих: «Здесь мы увидели и фру доктор Томас, оживленно приветствующую писательницу, а также фрёкен Эббу Сварстад <…> все про себя молились, чтобы таможенник проявил снисходительность»[827].

К своему удивлению, Сигрид Унсет во время плавания подружилась с Гердой Эванг. Теперь, выслушивая от близких последние новости — а сестра Сигне внимательно следила за тем, чтобы пока звучали только самые радостные, — тетя Сигрид узнала о том, что племянница Сигрид вышла замуж за Трюгве Бротёя. Изумленная, она воскликнула:

— Боже правый, я стала теткой Трюгве Бротёю! Нет, я просто должна рассказать об этом фру Эванг[828]. — С этими словами она поспешила к компании, собравшейся вокруг Эвангов, и немедленно сообщила им новость.

За пять лет в семье произошло много нового и по большей части счастливого: младшая сестра Сигрид Сигне успела стать не только дважды тещей, но уже и бабушкой — у нее появился внук Фредрик Оллендорф. Шарлотта собиралась выйти замуж за своего Мартина, который вот-вот должен был возвратиться домой из немецкого плена. Среди хороших новостей о друзьях было известие о том, что Уле Хенрик Му мог снова вернуться к своему фортепьяно. Ему тоже чудом удалось выжить в концлагере.

На пристани в тот день собралось много известных людей, но, как писала на следующий день «Моргенбладет», только Сигрид Унсет олицетворяла собой в Соединенных Штатах саму Норвегию: «Потихоньку Норвегия возвращается домой, вот и она приехала — а значит, одна из вершин нашего духовного пейзажа вновь заняла свое место»[829]. «Дагбладет» тоже не обошла стороной важную роль, которую Унсет играла в США: «Ведь она пользовалась непоколебимым уважением среди американских читателей. Она постоянно писала в крупные нью-йоркские газеты и их воскресные приложения.

Особенно ценным оказалось ее присутствие в Америке в тот момент, когда надо было опровергать измышления журналиста Лиланда Стоу. <…> Она совершенно заслуженно была избрана председателем общества „Свободная Норвегия“. <…> Сигрид Унсет присутствовала на большинстве собраний общества и всегда была его душой и вдохновителем»[830].

Ее спросили, не собирается ли она написать книгу о своем пребывании в Америке и о стране в целом, но на эту тему она высказываться отказалась. Зато сообщила, что к ней обратились с предложением написать книгу по истории Норвегии для американских детей. Эта новость на следующий день появилась среди заголовков «Верденс ганг», а подзаголовок гласил: «Писательница рассказывает о своей деятельности в Америке, где она писала и выступала от лица Норвегии — а также делала наброски вязов»[831].

Журналистов, конечно же, интересовало ее отношение к немцам. Ответ Унсет на этот вопрос стал заголовком теперь уже в «Моргенпостен»: «„Я никогда не любила ни немцев, ни то, что они писали, говорили или делали“, — утверждает Сигрид Унсет». Подзаголовок: «Гамсун в доме для престарелых, но отрадно, что в Гроттене{117} поселится достойный человек»[832].

«Верденс ганг» передает также следующий разговор, который состоялся между сестрами:

— Я же всегда была антинемецки настроена, так ведь? — обратилась Сигрид Унсет к сестре.

— Да, — ответила Сигне Томас, — нам-то казалось, что Сигрид преувеличивает, но события впоследствии доказали ее правоту.

— Немцы всегда были такими, с самых древних времен, — заключила Сигрид Унсет[833].

После этого она решительно распрощалась с журналистами и приступила к завершающему этапу своего возвращения. Путь домой лежал сначала через город — что уже не походил ни на ее старую Кристианию, ни даже на тот Осло, из которого она уехала пять лет назад. Что-то сталось с ее Бьеркебеком?

Сигне рассказала, что Матея и Фредрик Бё затеяли там уборку, потихоньку возвращались и старые вещи Сигрид. Но — как она не раз повторяла в Америке — она сомневалась, что после всего случившегося из дома удастся выветрить смрад «немецкости». Теперь же она узнала, что в последний год в ее доме жили женщины, путавшиеся с немцами, что они блудили в ее кровати. Коляски с немецкими выродками стояли в ее собственном саду.

Но прежде всего Сигрид Унсет хотела преклонить колена в молитве. В тишине и покое церкви Святого Улава она на мгновение почувствовала себя совсем дома. И «Дом Святой Катарины», казалось, ничуть не изменился. Однако война затронула и святых сестер. Сигрид рассказали, что среди католиков тоже нашлись те, кто выбрал сторону врага. В Хамаре их оказалось еще больше, чем в Осло. Еще перед отъездом в Америку до слуха Унсет доходили истории о пытках и расправах, о Грини и других немецких концлагерях, о 60 000 домов, разрушенных и сожженных в Северной Норвегии, так что писательница была готова увидеть разоренную землю. Тем удивительнее было ей видеть мирный, ни капельки не изменившийся пейзаж, который она наблюдала из окна автомобиля Фредрика Бё, несколько дней спустя приехавшего забрать ее в Лиллехаммер. Руины собора по-прежнему стояли на своем месте, повороты дороги среди лесистых холмов Брёттума оставались такими же крутыми, сами холмы мирно зеленели, да и Бьеркебек не производил впечатления разрушенного и разоренного.

А при виде двоих четырехлетних малышей, что весело выбежали ее встречать, все печальные думы по поводу возвращения окончательно вылетели у нее из головы. Арне и Фред носились наперегонки по саду, а Матея спешила показать «терновый венец»{118} в горшке, который ей удалось спасти. Сигрид Унсет боялась, что ее одолеет тоска по Андерсу и Моссе, но теперь она заново открывала для себя прелести Бьеркебека — оказалось, они никуда не делись. Близнецы ликовали, что «тетя Сиигрии с ними играет»[834]. Снова под окном звенели детские голоса. Правда, сад зарос, некоторые многолетники пропали, а сторожевой пес Типпа стал совсем старым и смирным. Бревенчатые стены, дверная ручка, такая приятная на ощупь, теплые камни очага — все это наполняло хозяйку тихой радостью. Наконец-то она дома. Везде пахло зеленым мылом, которым Матея отскребала каждую мелочь. Книжные полки с книгами исчезли, но Унсет знала, что книги в безопасности и скоро их привезут обратно. В общем и целом она была восхищена результатами усилий супругов Бё и Му — в том, что касалось спасения ее вещей и возвращения дома в прежнее состояние. Правда, она отчаянно нуждалась в одеялах и постельном белье: движимое имущество немцы и их норвежские друзья решили прихватить с собой.

Радость радостью, но две лиллехаммерские подруги Сигрид были убиты горем. Хелена Фрёйсланн пыталась храбриться, но неизвестность успела совершенно ее вымотать. Сын почти год скрывался в горах, и только через две недели после освобождения ей сообщили: снег начал таять, и под ним показался труп Хельге Фрёйсланна. Его застрелили за две недели до освобождения. Хелена, казалось, полностью утратила волю к жизни. Во время ее встреч с Сигрид больше не звучала музыка, не пился портвейн, не велись задушевные беседы о римских деньках. Напрасно дочь Анна Мария пыталась взбодрить мать. В глазах той, что послужила прообразом жизнерадостной Франчески, как будто выключили свет. Они были очень близки с Сигрид Унсет, писательница была крестной матерью Хельге, а для ее собственных детей и племянниц подруга всегда оставалась «тетей Хеленой».

Ее подруге и вечной спутнице по прогулкам Луизе Му тоже приходилось нелегко, но у нее по крайней мере один сын спасся от, как она сначала считала, верной смерти. Однако старший, Тико, так и не вернулся домой, даже в гробу. Обе они — и Сигрид, и Луиза — скорбели по своим первенцам. Зато Ханс и Уле Хенрик, товарищи по детским играм, были живы и полны сил. Сигрид Унсет писала Кнопфу, что «мало кто из друзей моих сыновей пережил войну. Но Ханс приехал из Лондона без единой царапины. Он не хочет продолжать служить в армии и вернулся в университет»[835].

Все военные годы Эйлиф Му стоял как скала посреди бурь, волновавшихся вокруг Бьеркебека и Майхаугена. Теперь он взялся за срочное возвращение книг Унсет, а также пообещал разобраться с невыплаченными налогами писательницы. По мнению местного налогового инспектора, ей следовало заплатить 20 000 крон налогов за себя и Бьеркебек.

Вернувшаяся королева слова по-прежнему неохотно пускала к себе журналистов. Осенью она все же согласилась дать интервью Рут Альвсен из «Моргенбладет».

«Сигрид Унсет выглядит более стройной, чем может показаться по фотографиям. Заметно, что годы оставили на ней свой след. В выражении глаз и во всем ее облике чувствуется что-то бесконечно печальное и глубоко серьезное. Волосы зачесаны назад и стянуты голубой лентой. В их прядях поблескивает серебро»[836]. Сигрид Унсет не собиралась говорить о своих личных потерях — ее потрясла судьба всей веселой компании из Вэшей:

— До войны к нам ходила целая орава мальчишек — из них уцелели только мой сын и один его приятель, — первое, что она сообщила Рут Альвсен. И принялась называть одну фамилию за другой. На вопрос, поддерживает ли она смертную казнь, последовало твердое: «Полностью поддерживаю». На это у писательницы нашелся даже библейский аргумент: «Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут»{119}. «Мы можем прощать только зло, причиненное лично нам, прощать за других мы не имеем никакого права!»

Значит ли это, что она призывает приговорить, например, Гамсуна к смертной казни?

— За то, что он совершил, его вряд ли можно покарать смертью. Но его надо приговорить к лишению свободы, а имущество конфисковать. Или содержать под арестом в каком-нибудь доме для престарелых.

— Оказалось ли поведение Гамсуна для Вас неожиданностью?

— Нет, как раз от него я ожидала чего-то в этом роде. Он же всю жизнь только и делал, что писал о своем комплексе неполноценности, о том, что англичане — нация торгашей, и о величии немецкого сверхчеловека[837].

Хотя прошедшие пять лет сильно состарили Сигрид Унсет, она сияла. Наконец-то дома! Она приняла активное участие в дебатах о наказании для военных преступников, с радостью включилась в дела Союза писателей, с воодушевлением встретила Арнульфа Эверланна, вернувшегося из немецкого концлагеря несломленным и таким же острым на язык, как и прежде. Они полностью сходились во мнениях о Германии. Вообще дома Унсет встретила куда больше понимания своей слепой ненависти к немцам, чем это имело место в эмиграции. В письмах американским друзьям она подробно рассказывала о судьбе молодых парней из Лиллехаммера, о том, чего оккупация стоила Норвегии, и о ситуации в стране вообще. Но о своих личных потерях — почти ни слова. Ни одному человеку она не описала поход на кладбище Меснали, которое стало местом последнего упокоения и ее Андерса.

Вскоре после приезда она получила приглашение от молодоженов Бротёй. Племянница Сигрид, памятуя о том, что тетка склонна на публике надевать броню неприступности, боялась, что за столом воцарится молчание. Трюгве Бротёй, психиатр с радикальными воззрениями, не принадлежал к интеллектуальному кругу Сигрид Унсет, хотя они и были шапочно знакомы по Союзу писателей. Ученик Фрейда, Бротёй был отлично осведомлен, что Сигрид Унсет презирает австрийского психиатра. Молодая новобрачная подумала, что сможет привести «царственную тетку» в хорошее настроение, напомнив о фамильном призраке — Калуннборгской желтой собаке, чье появление, по старому поверью, предвещало смерть в семье Гютов. Сигрид знала, что тетка обожает истории о сверхъестественном, и как раз у нее в запасе оказалась такая история: знаменитую собаку видели в 1944 году, незадолго до того, как отец Сигрид умер от рака.

— Чушь, Сигрид, — сказала тетка, — да эта собака никогда не бывала за пределами Калуннборга![838]

Трюгве Бротёй чуть не свалился со стула. Он пришел в восхищение от новой родственницы. Лед тронулся, они стали оживленно обсуждать парапсихологию. Бротёй был среди тех, кто проводил эксперименты со знаменитым «органоскопом», изобретенным учеником Фрейда Вильгельмом Райхом. Закончился обед чтением стихов — они цитировали строфы из самых известных стихов Арнульфа Эверланна, поэта, которого очень уважали.

А вот приглашений от Союза писателей практически не поступало. Война поставила точку на ее председательстве, теперь к власти пришли новые люди. Возможно, в ее услугах больше не нуждались. Возможно, она была изумлена, что ее всего-навсего пригласили посидеть в первом ряду на праздновании пятидесятилетия Союза, даже не подумав выделить какой-либо более активной роли. Она первая поддержала бы назначение Арнульфа Эверланна почетным членом Союза. Но не чувствовала ли она, что ее саму обошли вниманием? Вопреки обыкновению, писательница тщательно подготовилась к празднику: сходила к парикмахеру, накрасилась. В битком набитый зал она вступила с гордо поднятой головой и, завидев Трюгве Бротёя, тут же подошла к нему и, вразрез со своим обычным королевским поведением, звучно чмокнула в щеку. А потом села на свое место. Тем самым Унсет будто продемонстрировала, что ей все равно, что она выше всех политических интриг и пришла на юбилей, как и полагается.

Однако близкие отметили, что после празднования она выглядела подавленной и несколько сбитой с толку. Она уклонялась от вопросов и никак не желала комментировать тот факт, что она, председатель Союза писателей, встретившая войну на своем посту, заплатившая высокую цену за свою бескомпромиссную борьбу с нацизмом, не заслужила признания — хотя бы в той же мере, что и Арнульф Эверланн. Близкие были уверены, что для Унсет это оказалось глубоким потрясением[839]. Страдая от тяжелого бронхита, она вернулась в Лиллехаммер.

Но как обычно, она и словом не обмолвилась о своих частных разочарованиях. В письмах она упоминала и торжества, и свой бронхит — но о том, что ее обошли, не говорила: «Много вина, сигарет, проливной дождь и ни одного автомобиля, но мы так радовались дождю, что не обращали ни малейшего внимания на промокшие ноги, переходя с одной вечеринки на другую»[840].

С тех пор, как Унсет приехала из Америки, прошло всего несколько месяцев. Тогда газеты приветствовали возвращение «той, которая олицетворяет Норвегию», называли ее «одной из вершин нашего духовного пейзажа». Теперь же ее выкинули из игры. Сигрид Унсет с иронией рассказывала Хоуп Аллен о новой послевоенной власти, о праздновании пятидесятилетнего юбилея Союза, называя новых героев «новой аристократией» с лагерными номерами и значками в виде национального флага[841]. В письме Альфреду Кнопфу она тоже поведала о торжествах и описывала новые «знаки отличия» — лагерные номера, которыми теперь украшала себя элита: «Наша новая аристократия — это бывшие узники норвежских и немецких тюрем»[842].

Сигрид Унсет перестала нетерпеливо ожидать знакомых конвертов с Пегасом — логотипом Союза писателей и больше не ходила на собрания. Она почти прекратила общение с другими писателями, за исключением нескольких верных друзей. Бывшая королева литературной Норвегии, первая женщина — председатель Союза писателей, управлявшая не по-женски твердой рукой, жила отшельницей в Бьеркебеке, полностью посвятив себя пишущей машинке и привезенным из Америки цветам. Самые приятные минуты ей доставляли двое малышей, которые, по счастью, пока не научились стучать, прежде чем войти.

Смена статуса оказалась таким ударом для бывшего председателя Союза писателей и члена многочисленных комитетов в Америке, что она ответила отказом на пришедшее несколько месяцев спустя предложение правления Международного ПЕН-клуба стать их новым президентом. В Нью-Йорке она считалась одним из ведущих писателей мирового масштаба. Здесь, дома, ей больше так не казалось. Двери Бьеркебека теперь открывались реже, чем когда-либо еще.

Быстрее всех ее состояние заметили близкие. Несмотря на удары судьбы, Унсет вернулась домой энергичной шестидесятитрехлетней женщиной, готовой к новым трудам; как всегда, с радостным воодушевлением раздавала подарки и раскрывала свои сундуки с сокровищами перед счастливыми племянницами и новыми членами семьи. Прошло всего шесть месяцев, и она казалась какой-то потухшей. Писательница запиралась в своем кабинете, часто сидела по ночам. Чтобы вызвать ее к столу, Матее приходилось посылать мальчиков. Когда поздней осенью скончалась Хелена Фрёйсланн, Сигрид Унсет сказала, что подруга умерла от горя.

Сама она засела за изучение материалов к истории об очередном святом, точнее святой — Екатерине Сиенской. Часть предварительной работы она уже провела, будучи в Америке. Унсет листала свои огромные пачки с рукописями, многие из которых были рассчитаны на публикацию в американских журналах и писались на английском, и переводила их на норвежский. В статье, озаглавленной «Прекрасная Америка»[843], Сигрид Унсет писала:

«Надеюсь, что американские друзья не забудут меня, хотя я живу теперь в Норвегии. Надеюсь, они будут писать мне время от времени — и расскажут, рано или поздно в этом году зацвела скунсова капуста{120} — это ведь самый первый весенний цветок».

Она уже успела соскучиться по своим пешим прогулкам с Хоуп Аллен, которая умела свистом приманивать птиц. «Хоть бы друзья рассказали мне, растут ли по-прежнему густым ковром белые фиалки в лесах вокруг озера Сансет-Лейк».

Жизнь в Норвегии была непростой. Яиц и масла было почти не достать, зато рыбы хватало. Одежда и обувь считались дефицитом, кожаные ботинки и сапоги могли купить только лесорубы и рыбаки. Но люди с хорошими связями умудрялись по случаю приобрести что-то из «конфискованных» Сопротивлением вещей. Так, однажды Ханс появился дома в шикарном новом пальто, которое он купил у «лесных парней». Сигрид Унсет пустила в ход все свои связи — в частности, написала Алисе Лютткенс в Швецию, — чтобы достать обувь для близнецов Бё и снова наполнить свой шкаф постельным бельем, а также прочими предметами первой необходимости. Когда стали приходить письма из Америки с вопросом, чего ей не хватает больше всего, в числе первых пожеланий оказалось мыло — нормальное мыло, от которого не несло бы рыбьим жиром. Ее издатель Кнопф выслал ей и сигареты, и душистое мыло.

Начало нового года ознаменовалось еще одной смертью, заставившей Сигрид задуматься о прошлом. Умерла последняя родственница отца, старая тетя Хальма из Тронхейма.

«Сегодня Сигрид Унсет провожает в последний путь последнюю из Унсетов в Тронхейме», — писала «Адрессеависен»[844]. Правда, Сигрид все-таки успела с ней повидаться после приезда. Журналистам о своей неукротимой восьмидесятишестилетней тетушке писательница сообщила следующее: «Тетя прожила так долго, потому что хотела увидеть, как немцев погонят из Тронхейма». Еще Сигрид Унсет призналась, что никогда и нигде так много не работала, как в Америке. А вот о своем ощущении, что в новой Норвегии ей места не нашлось, не обмолвилась ни словом.

В профессиональной жизни — на обочине, зато что касается семьи, тут она оказалась в самой гуще событий, и это далеко не всегда было в радость. Семья со всеми своими «неурядицами» сплотилась вокруг нее. Судьба продолжала мстить ей за давнишнее украденное счастье — любовь к женатому мужчине с тремя детьми. Она почти не выносила больше напоминаний об этом — что стало ясно после выхода в 1946 году в свет книги Нини Ролл Анкер «Мой друг Сигрид Унсет».

Сигрид Унсет не собиралась складывать с себя бремя ответственности за приемных дочерей Эббу и Гунхильд и «приемных внуков» Брит и Кнута, она искренне радовалась за Тронда, которому хорошо жилось у Аббы в Турстаде. Но когда не у всех членов клана дела шли хорошо, она снова вспоминала о старом грехе. Не удавалось ей и забыть о решении уйти от своего «украденного счастья» и отца своих детей, когда третий ребенок еще даже не родился. В раннем детстве Ханс почти не знал своего отца, и это, как ей пришлось осознать, начало сказываться позже. Ханс почти забросил учебу в университете и теперь занимался тем, что восстанавливал память об отце — путем подготовки большой ретроспективной выставки его работ. Он уже выяснил местонахождение разных картин и был готов представить на всеобщее обозрение также то, что унаследовал от отца. Ханс привлек к работе обеих сводных сестер и, конечно, Сигрид Унсет. Он засыпал ее вопросами, на которые было не так-то легко дать ответ. Например, как вышло, что она ни разу не побывала в Рёйсе, где прошло детство любви всей ее жизни, где жили его родители? Она защищалась, что-де она как раз хотела, но «твой отец ясно дал мне понять, что не хочет брать меня туда»[845].

Сварстад оставил после себя кругленькую сумму, в последние годы его картины хорошо продавались. К тому же была еще и квартира на Габельс-гате, где жила Эбба. Андерс Кастус Сварстад не просил себе пышного погребения: место его последнего упокоения на кладбище Христа Спасителя отмечала только покосившаяся надгробная плита. Но теперь его сын желал почтить его память, привлечь к фигуре художника внимание общественности, даже собирался написать книгу об отце. Сигрид Унсет не оставалось ничего другого, как поддержать сына в его начинании, хотя она всячески призывала его не забрасывать учебу: к двадцати семи годам Ханс успел сдать только предварительные экзамены.

Унсет по-прежнему относилась к Гунвор как к невестке и регулярно приглашала к себе в гости. Писательница позаботилась о том, чтобы та получила все, причитающееся ей и Андерсу. В свое время Сигрид Унсет отдала старшему сыну шесть акций издательства «Гюльдендал», теперь к этому наследству были прибавлены и ее собственные рукописи «Гимнадении» и «Неопалимой купины». Гунвор все еще носила траур по Андерсу, но это не мешало ей целыми днями работать в конторе для военных вдов. С Гунвор Сигрид Унсет могла обсудить крест из кованого железа для могилы Андерса — она заказала копию креста XIX века у кузнеца Баккена. Еще можно было поговорить о розах, которые она собиралась на зиму перенести в дом, и о собаках, которых любили обе женщины.

Из старых друзей, помимо супругов Му, она продолжала общаться с Ингеборг Мёллер. Изредка навещала Анну и Петера Эгге. Но на заседание Союза писателей в 1946 году не пошла. На этом заседании была исправлена прошлогодняя оплошность — ее и Петера Эгге признали почетными членами Союза. Зато Унсет очень порадовал поступок шведских писателей — они собрали и прислали ей столовое серебро в качестве компенсации за украденное во время войны имущество.

Организатором этой акции была Алиса Лютткенс, еще одна старинная подруга, с которой Сигрид поддерживала переписку. Возможно, ей не хватало Нини Ролл Анкер, однако всякий раз, когда при ней упоминали имя покойной подруги, писательница только пожимала плечами. Впрочем, упоминалась Ролл Анкер в основном в связи с недавно вышедшей книгой «Мой друг Сигрид Унсет». Еще до войны Унсет разрешила использовать в книге все письма — и даже когда собрание должно было перейти Университетской библиотеке, она не вытащила ни одного письма. Но сильно нервничала по поводу того, что попадет в печать, о чем свидетельствует и сестра Сигне: «Она настолько боялась того, что может быть написано о ее отношениях с мужем и детьми, что решилась прочитать книгу лишь много месяцев спустя»[846]. Страхи оказались беспочвенными; Нини Ролл Анкер очень бережно отнеслась к наиболее щекотливым моментам биографии знаменитой подруги, в особенности к тому, что касалось конфликтов, связанных со Сварстадом и детьми.

Общение Сигрид с Сигне не стало более тесным, даже теперь, когда сестра овдовела. Та была полностью поглощена первым внуком, а у Сигрид Унсет, со своей стороны, стало гораздо меньше поводов ездить в столицу. Ханс появлялся в Бьеркебеке редко.

Унсет писала письма друзьям в Америку на пожелтевшей почтовой бумаге. В свое время Матея припрятала ее бумагу и конверты с печатью «Бьеркебек, Лиллехаммер». Поэтому немцы их не использовали. Унсет жаловалась Хоуп Аллен, что теперь так трудно приобрести книжные полки; зато постепенно привозили книги, и она радовалась встрече с каждой из них, как радовалась бы старому знакомому. Как ни странно, попадались и такие, про которые она совершенно забыла. А еще Сигрид могла похвастаться, что Ханс опубликовал статью и на удивление хорошо сдал экзамен. И это несмотря на то, что занимается несколькими делами одновременно! Из писем становится ясно, насколько трогательным она находила «вмешательство в ее жизнь» малышей. Например, как-то раз один из близнецов Бё прибежал к ней, чтобы позвать на обед.

— А еще не забудь зайти в ванную и помыть руки, — велел он[847].

Наконец-то пришла весна, которую она всегда так ждала, а теперь, во времена перебоев с продовольствием, еще больше, чем раньше. К столу подавали свежие овощи, супы из молодых побегов тмина и прочие вкусности. Сигрид Унсет посадила привезенные из Америки клубни и заказала в Гаусдале новый повседневный бюнад{121}. На окне ванной ей удалось вырастить рассаду «черноглазой Сьюзен» и других сортов цветов. Теперь она волновалась, хватит ли им короткого норвежского лета. Очень хотелось, чтобы прижилась и форзиция, так полюбившаяся ей в Америке. Снова по саду бежал ручей, снова слышались крики плещущихся мальчишек.

«Человеческая природа не меняется», — писала Унсет Хоуп Аллен. Вообще-то они обменивались мнениями о средневековых беззакониях, но в конце концов перешли к свойствам немецкого характера. «В нашей стране попробуй хоть шепотом произнести „подавление“, как ученики Фрейда поднимут крик. Хотя мне-то что, пусть кричат…»[848] В сад повадился ходить лось, и в этом тоже оказались повинными немцы — не отпугнули вовремя: они даже не знают, когда действительно надо стрелять. Вороны и сороки разоряли гнезда ее любимых пташек, и она достала старое ружье покойного сына, чтобы самой попробовать пострелять в них из окна, писала Унсет Хоуп Аллен. А еще она вспоминала сад своего детства — ей хотелось писать, но пока вдохновение находило выход в задачах попроще, например в воспоминаниях. «Когда дома зима была еще в самом разгаре…» — начала она и далее повествовала о двух старых датских тетушках, что каждую зиму, в феврале, присылали ей засушенные цветы весенника зимнего, подснежников и примул. Для нее эти цветы были напоминанием о саде ее детства, который с 1912 года никак не удавалось навестить — целых двенадцать лет! «Дети, приемные дети, большое хозяйство вкупе с моей работой и прочими обязанностями не позволяли мне отлучиться для поездки за границу».

Когда в двадцатые годы она снова посетила Калуннборг, сада больше не было, но тем не менее: «Я вдыхала тот же воздух, мягкий, влажный от близости моря, напоенный разнообразными ароматами: здесь и запах нагревшейся воды в канавах, терпкий запах жирной земли, удобренной отходами человеческой жизнедеятельности за несколько сотен лет, тяжелое дыхание бузины, одуряющий аромат белых лилий в цвету, чистый и свежий аромат флоксов и вьющихся роз. На фоне ночного неба резко выделяется силуэт церкви, над которой нависают черные тучи темнее самой тьмы». Так писала Сигрид Унсет, переносясь в воображении в другое время и окружение, забывая о напряженных буднях.

Она была возмущена, когда старые немецкие «друзья» пытались возобновить общение: «Я не понимаю таких людей. Если их и людьми-то назвать можно»[849]. Она ничего не забыла. Осенью ей представилась почетная возможность произнести речь на открытии в Лиллехаммере памятника павшим. В этот момент она чувствовала единение с теми, кто в недавние трагические годы понес тяжелую утрату: «Почти в каждом доме и хуторе стоят их [погибших] фотографии в рамочке, украшенной норвежским флагом или цветами. Почти в каждом доме не находят покоя родители, потерявшие сына».

Она напомнила, что, хотя в управлении страной далеко не все было идеально, все же народу удалось сплотиться против врага: «Обществу, состоящему из людей, никогда не удастся полностью избавиться от глупости и греха, отрицания мучительных истин и обязанностей. Ибо каждый человек идет к спасению самостоятельно и должен сам бороться со злом, подобно тому, как каждый ребенок приходит в мир самостоятельно. Но лучшие условия для роста создаются при общении с близкими, при опоре на традицию, которая хранит для нас то доброе и хорошее, что создавали и любили наши предки»[850].

Этой осенью Сигрид Унсет наконец нашла в себе силы написать Саге Хеммер в ответ на печальное известие о том, что муж подруги Ярл Хеммер покончил жизнь самоубийством. Писательница извинялась за то, что не отвечала так долго, объясняя, как ей было нелегко: «потому что Хеммер мне очень дорог <…> да и здесь случилось столько перемен, почти каждая семья потеряла сына». Далее она говорила, как «трагично», что пытливый разум Хеммера «не вынес ужаса нашего времени и того невозможного климата в обществе, от которого страдаем мы все»[851]. Кроме того, как замечала Сигрид Унсет, стало гораздо сложнее поддерживать контакт с Финляндией, которую она узнала и полюбила, когда ратовала за межскандинавское сотрудничество писателей. Теперь же их страны больше не принадлежали к единому духовному континенту. Но как бы то ни было, Сигрид Унсет послала вдове Саге норвежский козий сыр в подарок и возобновила с ней переписку.

Сигрид Унсет никогда не принадлежала к пацифистам. А уж после войны — тем более. Свою статью, опубликованную в ноябре 1946 года[852], она назвала «Не время быть Полианнами»{122}. Там она критиковала тех, кто выступал за разоружение и протестовал против введения обязательной воинской повинности для женщин. «Я еще помню детское недоверие к „военным“, царившее в обществе, когда я ходила в школу Рагны Нильсен и Ульман с Бьёрнсоном мечтали о „Норвегии без единого лейтенанта“. Меня поражает, что и в наше время находятся такие люди и их еще не посадили в сумасшедший дом». На это она получила неожиданный ответ — от психиатра Трюгве Бротёя. Он дал резкую отповедь тем, кто, подобно Сигрид Унсет, уже сейчас призывает готовиться к новой войне. Если уж зашла речь о мобилизации женщин, почему бы не начать сразу с детей, язвительно вопрошал он. И напоминал об угрозе, которую представляет для всего человечества атомная бомба[853]. Несколько дней спустя «Дагбладет» опубликовала ответ Сигрид Унсет: «пока никто еще не может предоставить гарантии, что войны не будет», а значит, лучше быть готовыми ко всему[854]. Что же касается вопроса военной обязанности для женщин, то она, Унсет, всегда твердила, что главной задачей женщины является материнство. Перепалка с Трюгве Бротёем ее развеселила. Она продолжала выполнять обязанности члена совета «Общества по предотвращению третьей мировой войны». Сигрид Унсет считала важнейшей задачей воспрепятствовать объединению немцев.

Ее папка «Хорошие немцы» пополнялась новыми письмами. Письмами, которые не всегда отличались изяществом слога, — однако и ее высказывания, на которые эти письма были ответом, тоже грешили грубыми формулировками: в одной выпущенной в Америке брошюре Унсет заявила, что не стоит обижать свиней, сравнивая их с немцами.

Неизвестный читатель, чье письмо попало в папку для защитников немцев, отвечал: «Я ненавижу немцев. Но какой же злобной старухой надо быть, чтобы написать такое. Когда Вы приехали к нам, мы были готовы Вас полюбить. Но теперь мы от Вас отворачиваемся. Это такие, как Вы, воспитывают из невинных детей злобных чудовищ». Многие читатели спрашивали — неужели она больше не верит в добро? Неужели «любовь для нее пустой звук»? Ей писали немцы и объясняли, что многие из них не знали об уничтожении евреев и поэтому не могут быть «виновными» в той степени, в какой Сигрид Унсет пыталась возложить «коллективную вину» на весь народ. Самые отчаянные письма приходили от немецких католиков — одно из них от бывшего военнопленного. Он напоминал о том, что Гитлер заключил договор с католической церковью: «А когда у нас открылись глаза, было уже поздно. Мы, католики, молчавшие из страха перед нацистами, превратились в соучастников страшного террора». Одна немецкая учительница спрашивает ее в отчаянии: «После всего, что со мной случилось, — должна ли я молить Бога о милости — потому что я немка? Я могу только молить о милости потому, что я человек».

В письмах у Унсет вымаливали прощение, уверяли, что ее книги снова читают в Германии, упрашивали возобновить контакт с немецкими друзьями. Молодой немецкий писатель Вальтер Кольбенхофф, встревоженный и шокированный тоном ее «Возвращения в будущее», опубликовал открытое письмо: «Я — один из тех, кого Вы так страстно ненавидите. <…> Чего Вы хотите добиться Вашей ненавистью?» Но Сигрид Унсет стояла на своем: она не имеет права прощать. Не похоже на то, чтобы она ответила хотя бы на одно из этих писем. Как и на предложение приехать в Германию и доказать на деле, что она умеет прощать[855].

«Человек, восхищающийся Гамсуном, но никак не Унсет», — подписался один шведский аноним. И яростная атака: «Мы считаем, что Вы кровожадная, отвратительная старуха. Вы плохо читали Вашу Библию <…>. Вы не достойны завязывать шнурки на ботинках Гамсуна…» Неужели в ее «ледяной груди» не осталось других чувств, кроме ненависти и мести? Неужели она всего лишь патриотка с душой палача?

В письмах, которые Унсет получала от норвежцев и складывала в папку «Добренькие норвежцы», тоже часто упоминалось о Гамсуне. Некоторые читатели спешили сообщить, что они очистили свои полки от ее исторических романов, оставив Гамсуна с Гарборгом. «Вы нашли очень шаткое обоснование для смертной казни в Писании. Но все-таки хуже фальсифицировать Библию, чем историю Норвегии. Той, кто называет себя христианкой, не подобает быть такой кровожадной».

Тот же аноним писал о Гамсуне: «Вы исходите самой настоящей завистью по отношению к тому, кто намного Вас превосходит, — а теперь у Вас появилась возможность выплюнуть свой яд. Это просто проявление примитивной неприязни короткоголового по отношению к величественному нордическому вождю». В том же духе было и следующее письмо, угодившее в папку: «Если на одну чашу весов положить Ваши труды, а на другую — труды Гамсуна, увиденные даже в свете недавних событий, думаю, что одно-единственное его произведение („Плоды земли“) перевесило бы <…> все Ваше собрание сочинений». Так писал аноним, подписавшийся «Противник портвейна». И добавлял: «Да, да, госпожа. Занимайтесь своими розовыми венками и святой водой, можете также пописывать пропагандистские безделушки для американцев, такое дерьмо как раз по ним, но избавьте нас, норвежцев, от ерунды вроде Вашего датского принца Чушса или как его там зовут».

Все письма от немцев она со вздохом оставляла на Эйлифа Му: «Скоро мне будет приходить столько же писем из Германии, сколько я получала до той краткой паузы, вызванной небольшим недоразумением между нашими государствами. Можно ли у них поставить „К востоку от Солнца, к западу от Луны“, и как у меня дела, и не найдется ли у меня пары ободряющих слов для тех, кто все время был против нацистов. Держи карман шире»[856].

Отдельным разочарованием, не без примеси гордости, было то, что издательство «Аскехауг» не решилось опубликовать «Возвращение в будущее» на норвежском языке. Книга уже вышла в Швеции и Исландии. В Дании она была напечатана нелегально в 1943 году и с тех пор зачитана до дыр. Но советское посольство в Норвегии выразило протест и угрожало в случае публикации книги Унсет запретить норвежским издательствам печатать произведения советских писателей. Заключительную главу опубликовали в «Самтиден», но сам тираж задержали. Унсет позабавило, что левый радикал Трюгве Бротёй был возмущен не меньше ее. Племянница Сигрид Бротёй получила от нее в подарок шведское издание «Возвращения в будущее» с подписью: «Должно быть, опасное чтиво — от тети Сигрид»[857].

Унсет с удовольствием возвращалась мыслями к Америке, описывая свои впечатления от поездок на поезде — природа за окном была так прекрасна, что ей никогда не надоедало любоваться: «Близ Олбани река Могавк впадает в Гудзон, и линии пейзажа смягчаются: глаз радуют низкие холмы и широкая открытая долина, по которой медленно течет спокойная блестящая река. <…> Многие места сразу же напомнят норвежцу Румерике»[858].

Нигде писательница так сильно не ощущала себя норвежкой, как в Америке, но Америка тоже заставила ее измениться. Во всяком случае, в одном пункте она точно изменила свое мнение: ранее твердо противившаяся экранизации своих произведений, в 1946 году она согласилась на предложение Ричарда Ллевелина из «Кромвель продакшнз» и продала права на фильм по роману «Кристин, дочь Лавранса». Предполагалось, что 10 000 долларов она получит единовременно, а с процентами от проката сумма должна была возрасти до 50 000 долларов. Правда, конфликт духа и плоти в сценарии не очень-то удался, и авторы решили проблему с рассказчиком, выстроив историю так, будто Кристин вспоминает о своей жизни на смертном одре. Как было написано в отправленном Сигрид Унсет черновике сценария, «фильм начинается с атмосферных явлений, предвещающих появление „Черной смерти“». Писательницу начали мучить самые нехорошие предчувствия. Тем не менее долгожданные доллары помогли заплатить долги по налогам. Ведь ей приходилось постоянно разочаровывать Кнопфа — она пока не придумала, о чем будет писать новую книгу. Зато издательство «Аскехауг» выразило желание вернуться к проекту «Женщины в мировой истории», часть подготовительной работы для которого Сигрид Унсет успела выполнить до войны. Писательница с энтузиазмом согласилась продолжить работу над исследованием о воспитании молодых девушек в эпоху позднего Средневековья.

Открывшаяся в начале 1947 года памятная выставка работ Сварстада длилась неделю, насыщенную событиями и мероприятиями, включая торжественные обеды, следующие за ними пирушки и в общем и целом свидание с утраченным временем. Разве кто-то мог сомневаться в том, что лучшие работы Сварстада создавались в период их тайной любви? Ее глаз знатока убеждал ее в этом, однако она была в равной степени убеждена, что часть работ выставлять все-таки не стоило. На ее взгляд, Сварстад, словно из непонятного упрямства, нередко смешивал законченное с незаконченным в одной картине. Таким же непредсказуемым, считала она, Сварстад бывал и в отношениях с друзьями. В отчете Марджори Роулингс о выставке она писала так: «Наш брак не сложился — у него [Сварстада] был дар делать несчастными других людей и себя и превращать друзей и поклонников во врагов, что во многом помешало его своевременному признанию в качестве великого художника, каким он, бесспорно, являлся»[859].

Ханс отправил выставку по разным городам, а расходы оплатил из тех денег, что оставались у него на счету. Мать продолжала ежемесячно класть на счет определенную сумму, но не скрывала своего раздражения: Сварстаду в итоге удалось сделать так, чтобы заработанные им деньги пошли либо на его жизнь, либо на обеспечение посмертной репутации. И не могла удержаться, чтобы в очередной раз не пожаловаться сестрам: «Какая ирония судьбы — даже после смерти Сварстада мне приходится тянуть на себе его ношу»[860]. Да и дети, что родные, что приемные, выросли без царя в голове, считала она. Разве что Андерс и Гунхильд могли похвастаться наличием здравого смысла, но ее единственный выживший сын — вряд ли: «Ханс на свой лад очень умен, но здравым смыслом не отличается»[861].

Странное у нее выходило шестидесятипятилетие. Торжественный обед в «Аскехауг» по причине болезни «сэра Вильяма» заменили скромным утренним приемом. И когда гости все-таки собрались, оказалось, что многих за столом не хватает: не только Нини Ролл Анкер, но и «дядюшки Мёллера». Мёллер, несмотря на свое еврейское происхождение, бесстрашно участвовал в деятельности Сопротивления. «Каждую ночь он готов был предоставить свою квартиру „для чего потребуется“, его карманы всегда были набиты нелегальными газетами. Именно он был душой фирмы, превратившейся в прославленное издательство „Аскехауг“»[862]. После его ухода осталось пустое место, и это только подчеркивало произошедшие в последние годы перемены.

Ханс подарил матери непонятно как раздобытую им картину кисти некоей фрёкен Хартманн Юхансен, которую, по его словам, много хвалили в последнее время. Унсет иронизировала над тем, как быстро он успел заделаться экспертом-искусствоведом. Ханс утверждал, что манера художницы напоминает его любимого Ялмара Холке, а Холке, в свою очередь, принадлежал к поклонникам Сварстада.

Сигрид Унсет вообще пребывала в саркастическом настроении. Будучи в Осло, она заглянула в гости к сестре и там тоже сыпала язвительными комментариями. Сигне спросила, как дела у супругов Эгге, возможно желая напомнить, что у нее еще остались старые друзья.

— Я думаю, замечательно — ведь для Анны нет никого важнее Петера, и для Петера нет никого важнее Петера, так почему бы им не ладить?[863]

Писательницу пригласили выступить на радио, и предложенная тема опять-таки заставила всколыхнуться в душе прошлое. Действительно, сколько раз она отвечала на одновременно банальный и непростой вопрос: «Почему вы начали писать?»

«Если бы я ничего не написала, я была бы совсем другим человеком — не знаю, каким. Конечно, сущность писательской профессии и заключается в том, что ты проживаешь чужие жизни <…> хотя есть и такие авторы, у кого все герои обладают чертами явного семейного сходства, так что кажется — люди всю жизнь пишут только о себе». Сигрид Унсет к ним не относится, в своем творчестве она всегда исходила из жизненного опыта, и не из того, что видела в мире книг и искусства: «Если мне не изменяет память, я никогда не писала романов о поэтах или писательницах и только один раз — о людях искусства, где все герои — молодые художники, приехавшие на год в Рим. Это случилось еще в доисторические времена, до Первой мировой».

Сигрид Унсет до сих пор не забыла, с чего начинала, не забыла и первые юношеские мечты: «Насколько помню, больше всего мне хотелось стать ботаником или садовником, ботаника была моим самым любимым предметом в школе. Но мечта заниматься ботаникой не сбылась, потому что я не могла продолжить обучение без аттестата зрелости, а для этого надо было согласиться на предложение Рагны Нильсен о бесплатном месте в гимназии. Я же отказалась…» Но она в достаточной мере отдавала себе отчет в том, что основы ее мировоззрения и интеллектуальные особенности, позволившие стать той, кем она стала, проявили себя уже в юности, и сделала на этом особый акцент: «К концу средней школы я отлично осознавала, что у нас с ней [Рагной Нильсен] не совпадают мнения почти во всем». Выбор «писать или не писать» перед ней не стоял, наоборот, творчество ощущалось как неодолимая потребность, объясняла Сигрид Унсет: «Я не могла не писать. Так уж получилось, и я ничего не могла с этим поделать»[864].

Тем же летом близкие писательницы воочию убедились, насколько ей важно признание ее творчества. Матею заранее предупредили о Событии, и она отправила Сигрид к парикмахеру и посоветовала надеть платье, которое подходило бы к широкой ленте, лучше всего одноцветное. Сигрид Унсет, взволнованная и растроганная, позвонила Анне Марии, дочери Хелены Фрёйсланн, последней живой представительнице этой семьи, и попросила ту прийти помочь с платьем и прической. Молодая женщина с изумлением заметила, что «тетя Сигрид» не может застегнуть молнию — так у нее дрожат руки — и переживает, что недостаточно хорошо выглядит[865].

Сигрид Унсет собирались вручить высший орден Норвегии — Большой крест Святого Улава. В час дня она ждала гостей — и вот на порог торжественно вступил глава королевской канцелярии Халворсен в сопровождении профессора Винснеса. За ними шли приехавшие по такому случаю Ханс и Сигне. Эйлиф и Луиза Му принесли шампанское. В особенности Сигрид Унсет должна была оценить то, как обосновали ее награждение орденом: «За выдающиеся заслуги в области литературы и верную службу отечеству». В своей благодарственной речи Сигрид снова использовала аллюзию на цитату Хейберга: «Не стоит так уж благодарить меня за написание „Кристин, дочери Лавранса“. Мне это было нетрудно, ведь я прожила в этой стране тысячу лет»[866]. Во время неформальной беседы ей передали привет от неожиданного поклонника. Король Хокон, с которым она встречалась только раз в жизни, горячо одобрил ее награждение Большим крестом.

— Она молодец, — сказал по-датски король.

В течение 1947 года писательница стала чаще выбираться в столицу, не от большого желания, а по настоянию врача. Ее странные недомогания по-прежнему не отпускали ее, и она проходила обследование в клинике Красного Креста. В конце июля, на время ремонта Бьеркебека, Сигрид Унсет переезжает в «Дом Святой Катарины» и остается там до середины осени. Крыша ее дома нуждалась в починке, а она сама — в покое для работы. История Святой Екатерины буксовала, и Унсет уже почти жалела об обещании, которое дала американскому издательству «Даблдэй». Но жизнь в оазисе тишины и покоя на Майорстюен и строгий распорядок дня оказались как раз тем, что ей было необходимо для работы. Она выходила из комнаты только на обед в полтретьего, завтрак и ужин ей приносили. Так с июля по октябрь Унсет проводила все свои дни наедине с Екатериной Сиенской.

Но время от времени ее покой все-таки нарушали. Например, вечером могла прийти сорокачетырехлетняя Эбба и начать жаловаться на всех подряд — в том числе на своих новых друзей, тех, кого Ханс водил в отцовский дом на улице Габельс-гате. Среди них были некий Туре Гамсун и некая Кристиана До-Нерос. Оба в глазах Сигрид Унсет — нацисты. Вряд ли ей так уж хотелось слушать об этих неприглядных знакомствах — не больше, чем о ссорах между приемными дочерьми и Хансом относительно права собственности на отцовские картины и раздела затрат на передвижную выставку. Вообще-то у Эббы были и хорошие новости — она собиралась пойти учиться на педагога. Что мачеха думает об этой идее? Та могла только одобрительно кивнуть и согласиться, как и раньше, перечислять на ее счет ежемесячную сумму. Каждый раз, когда семейные «неурядицы» таким образом давали о себе знать, она вздыхала в письмах своим американским подругам, что покоя ей, видимо, не дождаться. А что получится из Ханса, если вообще что-то получится? Ему вот-вот исполнится двадцать восемь лет, а за плечами по-прежнему всего несколько подготовительных экзаменов начатого курса юриспруденции.

Ханс написал для «Самтиден» статью о судах над военными преступниками. В ней он поставил под сомнение практику вынесения приговора по сокращенной судебной процедуре. Матери оставалось только похвалить его за умение аргументировать свою позицию, но сама она оставалась по-прежнему непримиримой: она поддерживала смертную казнь, и суд должен был быть суровым. Она отказалась участвовать в немецкой акции «Mütter sprechen zur Welt»{123}. Предполагалось, что это будет книга, написанная от имени разных матерей. В своем коротком и решительном письме Унсет сообщала, что, хотя она действительно потеряла сына и, следовательно, никогда не сможет быть счастливой, все же в жизни бывают вещи и похуже. Например, увидеть своего сына в рядах гитлерюгенда или комсомола[867].

Если ее сын Ханс призывал протянуть руку оступившимся, то Сигрид Унсет делала прямо противоположное. Когда духовник в качестве епитимьи за непримиримость велел ей отправить в Германию посылки с помощью, она отделалась мелочами и подписываться не стала. Еще не хватало получать письма благодарности от немцев!

Когда за ней приехал Фредрик Бё, осенний воздух уже стал совсем прозрачным, холмы окрасились в яркие цвета, а ей не терпелось вернуться домой к своим словарям. Как и всегда, поездка на машине по равнинам Хедмарка доставила ей огромное наслаждение. Впереди была новая зима в Бьеркебеке, переезжать Унсет передумала. Астры радовали глаз буйством красок, а в доме хозяйку ждал письменный стол в рабочем беспорядке: «как я умудряюсь там хоть что-то найти, никто понять не в состоянии»[868]. Она внесла в рукопись последние изменения и отослала «Екатерину Сиенскую» в издательство. Окончание работы над книгой Унсет решила отметить тем, что связала сетчатые мешочки для сала и обрезков мяса, чтобы вывешивать их для птиц: «Мы стали пользоваться такими мешочками с тех пор, когда Андерс был совсем маленьким и даже всех букв не выговаривал. Да, еще в Ши»[869].

Она перенесла розы в подвал и подготовила сад к зиме, прежде чем сесть за работу над привычными рождественскими статьями и рассказами для журналов и рождественских приложений. «Сегодня несколько градусов мороза, иногда выглядывает солнце, а под окнами деловито скачут синицы»[870]. Сигрид развлекала малышей Бё рассказами об аллигаторах, которых видела во время поездки с Марджори Роулингс по Флориде. Казалось, у мальчиков был особый нюх на моменты, когда ее одолевало настроение пообщаться и совсем не тянуло сидеть за письменным столом. Она повествовала с такими животрепещущими подробностями, что в конце концов старший из братьев Бё не выдержал и спросил:

— И тебя не съели аллигаторы?[871]

Наступило еще одно скудное Рождество — приходилось всячески исхитряться, чтобы накрыть для родственников приличный стол. Гости щеголяли в новеньких, с иголочки костюмах, сшитых из извлеченной с чердака мебельной ткани или старых портьер. Многое по-прежнему приходилось покупать по талонам, и качество продукции оставляло желать лучшего. Сигрид Унсет была не слишком высокого мнения о правлении Рабочей партии и не делала секрета из того, что голосует за левых. Ханс тоже не скрывал своих симпатий к партии правых, так что за столом все время кипели оживленные споры. На самое Рождество они остались вдвоем и вместе же побывали на всенощной в Хамаре. «В настоящее время мало кто настроен утверждать, что земля прекрасна. Хотя она-то как раз прекрасна, чего не скажешь о нас, людях», — вздыхала Унсет в рождественском письме сестре в Стокгольм. Она вспоминала детство, когда они испытывали такую же нужду, что и сейчас, — в период сразу после смерти отца. Соседи Винтер-Йельмы всегда приглашали их на Рождество в гости, и, «вдосталь набегавшись, напившись пунша, налюбовавшись на елку и наигравшись в „Черного Пера“ и „Голодного лиса“{124}, мы замечали, что до двенадцати осталось всего несколько минут. И тогда Винтер-Йельм-старший садился за фортепьяно и играл вариации на тему мелодии „Прекрасна земля“»[872]. Но если тогда Сигрид действительно чувствовала ту красоту, о которой пелось в песне, и в тот момент под елкой жизнь и впрямь была прекрасной — как была она прекрасной и позже, когда при виде елки ликовала Моссе, — сейчас оно куда-то ушло. И все-таки Сигрид продолжала искать в себе это ощущение, ведь где-то оно должно быть, вопреки всем невзгодам.

Как бы то ни было, когда Унсет выглядывала в окно, ее серьезное лицо смягчалось, на губах появлялась улыбка, а в глазах — веселый огонек. Именно на это Рождество у ее рождественских кормушек кишмя кишели птицы. Она поставила по кормушке за каждым окном и была вознаграждена облачками красных, желтых, черных и белых перьев. У маленьких мешочков, которые она связала, собрались снегири, овсянки, зеленушки и синицы всех мастей. Но пока она не видела ни одного ежика — должно быть, все замерзли. Писательница всегда беспокоилась о мелких животных, птицах и цветах; эта заботливость была хорошо известна ее близким, как и панцирь сдержанности, который она надевала в обществе.

Сигрид Унсет на пару с Ингеборг Мёллер когда-то организовали свой женский клуб и назвали его «Клуб золотого века». Теперь в качестве предмета изучения подруги выбрали Петтера Дасса, с которым Сигрид, по ее утверждению, состояла в родстве, и принялись с наслаждением перечитывать «Нурланнский горн». Они планировали съездить в Данию, а больше всего, признавалась Сигрид Унсет в письме Кнопфу, она хотела снова увидеть Англию, но на такое путешествие сил у нее не хватит. Ингеборг Мёллер и Сигрид Унсет собирались лететь в Копенгаген на самолете.

Целью их поездки было посещение могил Эленшлегера и Рабека, музея Торвальдсена и самое главное — Калуннборга. Как знать, возможно, этой поездке суждено стать последним свиданием Сигрид Унсет с Данией. Встретить лето в родных краях — что может быть прекраснее?

Постепенно и собственный сад писательницы приобретал желанный облик. Ей помогли обрезать плодовые деревья и заново посадить ягодные кустарники. Форзиция, которую она посадила в память об Америке, благополучно пережила две суровые зимы и теперь радовала хозяйку золотым фейерверком, ярко выделяющимся на фоне голых пока ветвей деревьев. Довольная Сигрид Унсет подробно расписывала свой сад Альфреду Кнопфу — про творчество у нее вышло гораздо меньше, но под конец она добавляет, как бы извиняясь: «Ничто не обрадует меня больше начала работы над новым большим романом»[873].

Путешествие в Данию закончилось для Сигрид Унсет в Калуннборге. По возвращении в Копенгаген ей стало плохо. Согласно первоначальному плану подруги собирались завершить поездку отдыхом на даче Лютткенсов на острове Вен в Эресунне. Теперь же Лютткенсам самим пришлось приехать за Унсет в Копенгаген. Ее апатическое состояние их сильно напугало. Казалось, Сигрид Унсет потеряла память. После нескольких дней отдыха ее посадили на поезд, а в Осло ее встретила сестра Сигне и отвезла в Лиллехаммер. Сестре было ясно, что речь идет не только о физическом недомогании. Больше всего Сигрид говорила о Хансе, о том, как она за него переживает. Ее тревожил сложный характер Ханса: с одной стороны, вспоминался ласковый ребенок, часы их горячих совместных молитв; веселый, остроумный молодой человек, чей блестящий ум не уступал ее собственному. С другой — никто не способен был так иронизировать над матерью, как он; «великая женщина, что исключительно по милосердной своей доброте взяла нас, слабых и безнадежных, под свое крыло», — говорил он. Из-под его уверенной руки рисовальщика нередко выходили более жестокие карикатуры на мать, чем те, которые появлялись в бытность Сигрид Унсет председателем Союза писателей. Видя противоречивые чувства, борющиеся в душе Ханса, она раз за разом напоминала сыну и себе, что всегда старалась поступать в его интересах. Она была уверена в том, что монастырская школа пойдет ему во благо, и только теперь осознала, что Ханс никогда не простил ей изгнание из дома. И как ему, идеализировавшему отца, понять, что Сварстад всегда пытался избежать ответственности? Сигне утешала сестру, пытаясь подобрать слова, но Сигрид Унсет пребывала в полном душевном разладе и отчаянии[874]. В Бьеркебеке ее ждал заботливый уход и отдых в кровати под балдахином под пение птиц в саду. На какое-то время Эйлиф Му взял на себя ее переписку. В частности, он объяснил Альфреду Кнопфу, что в ближайшее время ждать от писательницы новых рукописей не приходится. Му сообщил, что проблемы со здоровьем вызваны перенапряжением. После многочисленных обследований удалось выяснить — то, что сначала сочли опухолью, было «затвердением в мозге, возникшим в результате перенапряжения сил, связанного с работой». Унсет лечили витаминами и гормонами, но Му не испытывал оптимизма относительно способности писательницы в будущем заняться крупным творческим проектом. «Не думаю, что она сможет написать еще одну большую книгу. Полагаю, что она и сама это понимает, — писал ее ближайший помощник, бывший рядом с ней на протяжении всех лиллехаммерских лет. — На мой взгляд, болезнь ее не столько физического, сколько психического свойства»[875].

Му лучше остальных было известно, как Сигрид Унсет искала покоя, он видел, что она постоянно чем-то занята, причем чаще всего хозяйственными мелочами и небольшими текстами. Порой могло показаться, что она делает все это от переизбытка сил. Но Эйлиф и Луиза Му знали, что это не так. Они также хорошо знали Ханса. Они понимали, что Унсет нуждалась в маленьких радостях, когда внимание и концентрация подводили.

Среди таких забавных мелочей, которыми она себя занимала, было составление рецептов для Магни Ландстад-Йенсен из «Нурдиск тиденде». Баранина с капустой, блины с селедкой, разнообразные весенние салаты и салат ее собственного изобретения, «От Сигрид Унсет», — из кервеля, эстрагона, шнитт-лука и яиц вкрутую. Для заправки следовало взять 4 столовые ложки оливкового масла, 1 столовую ложку уксуса, 1 чайную ложку горчицы и размешивать салат, пока яйца не перестанут ощущаться. Еще одна ее фирменная хитрость — способ вызревания норвежского выдержанного сыра. Надо обмакивать обертку в чай с сахаром и менять ее каждый день в течение недели: «так ухаживают за своими сырами старые бергенские гурманы»[876].

В том году в «Нурдиск тиденде» вышла и статья о Бьеркебеке. Автором статьи, кстати изобилующей достоверными фактами, была Кристиана До-Нерос. Насколько было известно Сигрид Унсет, нога этой дамы никогда не переступала порога Бьеркебека. Писательница была с ней незнакома, да и Ханс никогда не заговаривал с матерью о людях, которые, как он предполагал, могли прийтись ей не по вкусу. Во время совместной поездки на курорт в Согн, которую они предприняли в конце лета, ни слова не было сказано ни о дружбе Ханса с Туре Гамсуном, ни о Кристиане Нерос. Зато мать горела желанием поговорить о будущем сына. Как продвигается изучение права? Ее одолевало беспокойство. Что у Ханса за друзья и что происходит с ним самим? Почему он никогда не упомянет какую-нибудь подругу, которая, возможно, станет в будущем ее невесткой? От проницательного взора писательницы не утаилось, что Ханс всегда нуждался в любви, что он готов пойти на многое, лишь бы быть в центре внимания. Но в каком направлении он движется, удалось ли ему обрести душевное равновесие? Наверняка ее терзали сомнения. Возможно, Ханса тоже.

Сигрид Унсет и хотела бы порадоваться за Эббу — та познакомилась с солидным мужчиной старше ее, — но сомневалась, способна ли падчерица трезво оценить ситуацию. Зато ничто не омрачало радости писательницы, когда она узнала о помолвке своей «приемной внучки» Брит. Через знакомых католиков Унсет удалось приобрести столовое серебро в подарок Брит. Она не должна была вступать в брак с пустыми руками, а у ее матери Гунхильд лишних денег не водилось. Сигрид Унсет искренне гордилась своей «внучкой», тем более что та показала себя мужественной помощницей семьи в военное время. «Она ухаживала за кроликами и помогала матери выращивать овощи и картофель, а раз в две недели ездила на велосипеде в Осло с едой, припрятанной для тетки, другой моей падчерицы, которая умирала с голоду»[877]. Так, немного высокопарно, описывала Унсет заслуги Брит.

Осенью Сигрид Унсет писала друзьям о замечательном отпуске, который провела с Хансом. Однако дома ее ожидали проблемы и осложнения. Во-первых, издательство «Даблдэй» вернуло рукопись «Екатерины Сиенской». Во-вторых, Му, не зная, что Сигрид Унсет не известила Кнопфа об этом заказе, ошибочно предположил, что за издательством стоит именно Кнопф, и связался с ним. К счастью, Кнопфу хватило великодушия проглотить обиду. На Рождество он, как и раньше, прислал Унсет мыло и сигареты. Самые большие букеты и самые сердечные пожелания выздоровления приходили от ее «киноухажеров» из «Кромвель продакшнз».

Близилась новая зима, и Сигрид Унсет решила провести ее в покое в Бьеркебеке. Сестрам из «Дома Святой Катарины» она писала в основном о птицах: «В эти дни чижи облюбовали березы — они всегда прилетают осенью большими стаями и склевывают березовое семя. Летом где-то здесь свили гнездо снегири — я так и не нашла где, они очень ловко прячутся. Теперь же они тут как тут со всем выводком… но они не очень дружные, особенно самочки любят нападать на самцов и друг на друга»[878].

Темой для доклада в Школе Нансена Унсет тоже выбрала птиц. Общество «Одюбон»{125} недавно прислало ей из Нью-Йорка два ящика фотографий, и она, бормоча себе под нос, погрузилась в бесконечные пояснения относительно видов птиц. Она даже не заметила, что ректор спрятал второй ящик и постарался как можно деликатнее подвести доклад к концу. Некоторые решили, что она была пьяна, но близкие люди знали за ней эту привычку, появившуюся в последнее время: она могла увлечься цветами или птицами и часами пребывать как бы в другом мире. После удара она стала еще меньше внимания обращать на окружающих.

Сигрид Унсет чувствовала себя неважно, однако желание сразиться на интеллектуальном поприще ее еще не покинуло. Не меньше, чем любимые жития, писательницу занимала борьба с тоталитарным образом мыслей. И даже не посещая заседания Союза писателей, своих коллег она забывать не собиралась. Близкие друзья, читая статью за статьей, недоумевали, откуда она берет силы. У Сигрид Унсет вызывало опасения даже тогдашнее норвежское правительство, большинство в котором составляла Рабочая партия: «Она легко может присвоить себе диктаторские полномочия и уже пытается ввести в широкую практику меры, которые мы терпели, когда надо было поставить страну на ноги. Я имею в виду национализацию всего подряд — например, рыбных промыслов»[879]. Она вступила в оживленную дискуссию о коммунизме, которую вели датские газеты, а позже перепечатали норвежские.

Здоровье Унсет постепенно ухудшалось, но она неутомимо вставляла в пишущую машинку один лист бумаги за другим. «У нас и так уже воцарился тоталитаризм, правда, в мягкой форме — государство желает заниматься буквально всем», — снова писала она Саге Хеммер[880]. В своих полемических выпадах против тоталитарного мышления Унсет черпала вдохновение у философа Эдмунда Бёрка. Постепенно отказавшись от планов написать историю Америки, она теперь загорелась идеей изобразить жизнь этого классического философа консервативного толка, которого признавала своим учителем в области политической науки.

Унсет также написала для «Самтиден» новую статью на тему христианства и половой морали, где в своем фирменном полемическом стиле выступила в защиту целибата: «Тому, кто чувствует в себе призвание вступить на крестный путь, не следует приглашать с собой и даму»[881]. В своем эссе о Бёрке она не преминула пройтись и по последователям руссоистской морали: «неаппетитная и грубая смесь педантизма и распущенности — эта безвкусица, под воздействием которой все дебаты о сексуальности с тех пор неизменно окружаются невыносимым запахом мела и тряпки для доски»[882].

Странный год, странная семейка. Сигрид Унсет удивлялась и необычно теплой погоде, и расточительности Матеи. Там, где та выкидывала картофельные очистки и остатки, Сигрид находила картофелины величиной с грецкий орех. Ханс сообщил, что собирается провести Рождество с Гунхильд и ее семьей, но, возможно, приедет к матери на всенощную. Писательница продолжала следить за новыми книгами, но считала, что большинство из них не заслуживают внимания — за исключением книг ее друзей Петера Эгге и Ингеборг Мёллер. Ей также понравилась Боргхильд Кране, и они обменялись несколькими письмами. Она писала, что больше не чувствует потребности в обществе писателей: «Я выпала из их круга»[883].

Унсет больше не видела, какую может принести пользу. Хотя эта жалоба Кнопфу и писалась одновременно с появлением в печати очередной ее статьи, после возвращения из Америки она действительно чувствовала себя ненужной. Когда Унсет не писала о цветах, птицах или забавных выходках малышей, американские друзья могли прочитать следующие строки: «Бывает, что я так устану и мне так надоест работать, что хочется просто сидеть и думать о прошлом»[884].

Временами, случалось, прежний огонь вспыхивал в груди старого борца. Например, когда к ней обратились с просьбой выступить в поддержку «Гудзон-Ривер дэй лайн» на страницах нью-йоркских газет. «Гудзон-Ривер дэй лайн» — так назывался ежедневный пароходный маршрут по ее любимой реке Гудзон, и теперь его собирались отменить. Сигрид Унсет написала энергичный протест. Еще она в очередной раз подписалась под протестом против помилования одного из осужденных на смертную казнь военных преступников. Здесь она соглашалась с Арнульфом Эверланном: никакие изменения в общественном мнении не оправдывают помилования. Очевидно, что писательница не собиралась соглашаться со своим единственным сыном.

Той зимой Унсет не подготовила рассаду для сезона 1949 года и сама сочла это дурным предзнаменованием. Писательницу мучил бронхит. В марте она напрасно ждала появления подснежников. Форзиция мучительно пыталась распуститься. Опять эта длинная, холодная лиллехаммерская весна, вздыхала хозяйка. Еще более неприятным знаком Унсет сочла то, что не смогла сама вынести растения из погреба. И последнюю точку в этой несчастливой весне поставил визит Ханса. Как у них дело дошло до ссоры, неизвестно. Как обычно, все началось с обсуждения планов Ханса на будущее. Унсет отказалась от его предложения стать для нее своего рода киноменеджером и отправиться представлять ее интересы в США. Правда, ранее она действительно поручила Хансу и Эйлифу Му проследить за ходом работы над сценарием. Но это! Неужели Ханс думал просто так, за здорово живешь, получить процент с ее роялти? А как насчет учебы? И вдобавок ко всему она услышала, что Ханс собирается в Париж с женщиной, о которой она не могла сказать ни одного доброго слова, с бывшей «сотрудницей-информатором» национал-социалистов, а ныне «журналистом-импресарио» Кристианой До-Нерос. Учитывая нестабильную личную жизнь Ханса, это было почти признанием в помолвке. Закончилось все тем, что Ханс в ярости покинул Бьеркебек, а Сигрид Унсет в отчаянии принялась звонить сестре Сигне. Та отнеслась к сенсационным новостям гораздо спокойнее. Унсет, по ее собственным словам, ясно дала Хансу понять: если он все же собирается жить с этой молодой дамой, он обязан на ней жениться, чтобы сделать из нее честную женщину[885]. Вскоре Ханс уехал в Париж, и больше мать от него вестей не получала.

Теперь она практически не вставала из-за письменного стола. Ее внимание целиком поглотил Бёрк и его идеи управления обществом, основанные на свободе и любви. Важнейшие из его выводов она решила изложить в своем эссе: «Для меня свобода непредставима вне связи с порядочностью и справедливостью»[886]. Той весной Матея нечасто слышала мелкие шажки хозяйки по лестнице. Сигрид Унсет писала письма, возможно, поглядывала на портрет Линнея, но от планов создать биографию отказалась. Оставила она в покое и генерала Ли — историю Америки так и не суждено было дописать, как, впрочем, и историю Норвегии для американских детей. Но временами она как будто снова становилась собой прежней, и ее острый ум просыпался. Например, когда отвечала на письмо Турвальда Сульберга, интересовавшегося, насколько часто в сагах встречаются описания природы. «Цитирую по памяти, так как некогда искать книгу», — писала Унсет, и действительно ее светлая голова не подвела:

Хорошо тебе, ива,

стоишь ты у моря,

пышна твоя крона,

Человек стряхивает с тебя росу,

а я сражаюсь мечом

день и ночь.

На этом примере из «Саги об Ане-лучнике» она подтверждала, что в сагах «много изумительных свободных вис, в которых передается любование природой…»[887].

Матею и Сигне беспокоило состояние Унсет. Вид ковра из лесных анемонов больше не зажигал в ее глазах былого огня. «Даже сад и цветы не радуют, когда не с кем разделить эту радость», — вздыхала писательница[888]. Братья Бё больше не просили ее рассказывать об аллигаторах. «Тетя Сигрид» все чаще сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой невидящим взором. Ее последней опорой в жизни оставалось общение с монахинями из Хамара. Там в часовне она впервые преклонила колена перед алтарем, дабы почтить память Святого Торфинна. Туда, в построенную десять лет назад церковь, она ходила преклонить колена так часто, как только могла, а мечтала — каждый день. Несмотря на плохое самочувствие, она пошла туда на церковный праздник 29 мая 1949 года. Несколько дней спустя у Сигрид Унсет были готовы две статьи для «Верденс ганг». Первая была рецензией на американскую книгу «Святые движут миром»[889]. Во второй писательница призывала почтить Юхана Фалкбергета подарком, собранным на народные средства. Год назад она предложила кандидатуру писателя, с которым дебютировала в один год, на Нобелевскую премию по литературе. За границей ее по-прежнему причисляли к ведущим интеллектуалам и писателям. Мало кто знал правду о ее здоровье. А еще через несколько дней Сигрид Унсет не смогла встать с постели — ее мучили боли и лихорадка.

В начале июня Унсет стало так плохо, что ее пришлось положить в лиллехаммерскую больницу. Для ухода за ней из Хамара вызвали сестру Ксавье. Никому тогда и в голову не могло прийти, что пора известить семью. В ночь на 10 июня больная почувствовала себя немного лучше, настолько, что даже отослала сестру Ксавье домой отдохнуть. И больничный персонал, и сестра Ксавье, и Матея были твердо уверены, что скоро Сигрид Унсет снова будет гулять по своему цветущему саду. Но когда медсестра-стажер Кирстен Ос заступила на утреннюю смену, она обнаружила кровать пустой. Сигрид Унсет лежала рядом, на полу, и не подавала признаков жизни. По всей вероятности, она даже не пыталась позвать на помощь. В тишине и в полном одиночестве, не приняв последнего причастия, покинула Сигрид Унсет этот мир.

Ее письменный стол в Бьеркебеке выглядел так, будто она всего лишь вышла на прогулку. В пишущую машинку был заправлен лист бумаги с концовкой статьи о Минерве. «Бёрк был настоящим знатоком человеческих душ, он любил людей такими, какие они есть, со всеми их грехами и добродетелями», — стояло на одной из последних написанных ею в жизни страниц.

Унсет часто разговаривала с друзьями о смерти. Нильсу Коллетту Фогту она признавалась, что нередко мечтала умереть. В молодости она неоднократно думала о самоубийстве. Позже, когда на ее плечи легла ответственность за других и особенно после обращения в католичество, самоубийство как решение уже не рассматривалось, однако сама мысль продолжала занимать писательницу. В последнее же время она действительно ждала смерти. Но, как она признавалась еще одному другу, ждала со смешанными чувствами. Умереть быстро значило бы слишком легко отделаться. Нет, сказала она Петеру Эгге, который был почти на пятнадцать лет ее старше:

— Надеюсь, что буду умирать долго и у меня хватит времени покаяться во всех моих грехах[890].

Эгге знал, что, предложи он ей начать покаяние прямо сейчас и надеяться лучше на скоропостижную смерть, она с ледяным видом объявит его образ мыслей плоским и циничным. Поэтому он промолчал.

Надежды Унсет на долгую болезнь не сбылись. В последний день ее жизни одновременно отказали и сердце, и почки. Пока семья отчаянно пыталась связаться с Хансом, газеты полнились хвалебными некрологами. «Как будто умерла мать», — гласил написанный Арнульфом Эверланном. «Будто умерло лето», — вторил ему Херман Вильденвей.

«Окинув взглядом ее жизнь, мы увидим, что у нее было все. Здоровье, душевная красота, щедрое сердце, талант. Много творческих побед, потом Нобелевская премия, мировая известность, королевские доходы и под конец жизни Большой крест Святого Улава. Она обладала ясным и мощным умом, сильной волей и была очень упряма», — резюмировал ее жизнь старинный друг Петер Эгге[891].

Однако в последние годы своей жизни, оглядываясь назад, Унсет далеко не всегда чувствовала себя победительницей. Да, ей удалось сделать карьеру в литературе, удалось стать фигурой крупного масштаба. В этом ее творческий проект состоялся. И, как она говорила в своем выступлении по хамарскому радио, у нее не было выбора — писать или не писать, хотя нередко и хотелось заняться чем-нибудь другим: «Временами мне вообще не хотелось писать, ведь было столько дел, которыми меня тянуло заняться: ухаживать за детьми, смотреть за домом и садом, прясть и ткать. Все это казалось мне куда более увлекательным, нежели сочинительство»[892].

Эта другая мечта, мечта стать сельской хозяйкой из Гудбрандсдала с кучей детей, мечта о подлинном женском счастье, ведь она все-таки женщина, — не отпускала Сигрид Унсет. До самого конца своей жизни она мечтала о старости в Бьеркебеке в окружении собственных детей и внуков, а не только соседских детей. Возможно, именно в последние дни ее мучила мысль: она с радостью обменяла бы все свои успехи в литературе на судьбу любой хозяйки, что сейчас посиживает на крылечке и вяжет в окружении детей и внуков.

Наконец удалось связаться с Хансом в Париже. Уле Хенрик Му выехал ему навстречу в Копенгаген с подходящей для похорон одеждой. Ханс был вне себя от горя и искренне раскаивался, что самая последняя его встреча с матерью закончилась ссорой.

Не всем участникам похоронной процессии хватило места в церкви Святого Торфинна. Гроб несла внушительная делегация от Союза писателей в лице Арне Скоуэна, Клэса Гилла, Нильса Юхана Рюда, Эйнара Шэросена, Тарьея Весоса, Турульфа Эльстера, Одда Эйдема и Георга Брокманна. Гроб торжественно перенесли на кладбище Меснали и похоронили на выбранном ею самой месте рядом с могилами ее старших детей.

— Смерть Сигрид Унсет не была неожиданной ни для нее, ни для нас, хорошо знавших ее, — сказал в своей речи епископ Якоб Мангерс.

Мартин Блиннхейм и Уле Хенрик Му стояли в почетном карауле перед гробом. Петер Эгге, возлагая венок от лица близких друзей покойной, прочувствованно сказал:

— Любой, кому удалось проникнуть в ее закрытый мир, может с уверенностью утверждать, что нас покинула благороднейшая душа.

Теперь, когда неоспоримая, но в последнее время оттесненная с трона королева литературной Норвегии умерла, люди стали задаваться вопросом — кем она была на самом деле? Кем она была, эта женщина с крутым характером, в юности — утонченная девушка? Со школьных лет она объявляла себя атеисткой, но пришел день — и она встала на колени перед Богом, «моля его дать сил, чтобы не упасть в засасывающую ее бездну»[893]. Большинство коллег-писателей восприняли ее обращение как признание капитуляции со стороны той, кого признавали одной из самых сильных. И что ей дает католичество, спрашивали они друг друга, не осмеливаясь задать свой вопрос ей в глаза. Многие были убеждены, что Сигрид Унсет так и не удалось достичь внутренней гармонии, что она так и не стала свободной, никогда не выглядела счастливой, даже участвуя в веселых писательских посиделках за полночь. Да, многие полагали, что ее обращение принесло ей не мир, но новые битвы. Во многих вопросах она шла наперекор большинству. Сигрид Унсет редко подставляла другую щеку, чаще она предпочитала миру — меч. Но как они могли понять ее, те, кто никогда не видел, как она преклоняет колена в молитве рано поутру — пусть даже всю ночь пировала? Те, кто никогда не видел, как она разговаривает с птицами, ухаживает за цветами, рассказывает сказки и рисует странные маленькие картинки для близнецов Бё или покупает изысканное шелковое белье племянницам? Где был в эти моменты ее меч?

Даже после смерти Сигрид Унсет вызывала жаркие споры. Ее оживленно обсуждали коллеги и старые друзья.

— Она была высокомерной, — сказал один писатель коллеге Петеру Эгге после похорон.

— Нет, — отозвался Эгге. Он-то знал ее еще неуклюжей фрёкен Унсет, секретаршей, с которой он танцевал на балу и которая тогда не осмелилась признаться ему в своем стремлении стать писательницей. — Так только казалось. Она была застенчивой и не умела вести светскую беседу. Не умела болтать о пустяках[894].

Люди, близко знавшие Унсет, отлично помнили, как она умела замыкаться в себе, а потом внезапно разражалась остроумными репликами и меткими наблюдениями. И, как однажды выразился Фредрик Поске, хотя Сигрид Унсет была, несомненно, религиозной, благочестивой ее назвать было нельзя. Как-то раз духовник укорил ее за то, что она слишком много ругается; она не должна забывать, что ее ангел-хранитель все записывает.

— Тогда будем надеяться, что ангел умеет стенографировать, — ответила Сигрид Унсет[895].

Не случайно самые близкие и старинные друзья сравнивали Унсет с ее героиней Кристин, дочерью Лавранса — Лаврансдаттер. Последнее письмо, которое ей отправил Фредрик Поске, было адресовано «Кристин Улаве Лаврансдаттер». И не только потому, что он хотел обмануть цензуру. Теперь, подведя итоги жизни Сигрид Унсет, многие вспоминали Кристин, дочь Лавранса. Сигрид наделила Кристин своими печалями и чувством вины, заставила ее перебираться через Доврские горы с годовалым ребенком на руках. Показала, как за старый грех приходится расплачиваться все новыми и новыми бедами. Сигрид Унсет самой пришлось исходить много тропок по овеянным мифами Доврским горам, не один час она провела на коленях в покаянии и молитвах, да и новые печали постоянно добавлялись к старым. Но до самого конца жизни она продолжала бороться — прежде всего силой своего могучего интеллекта.

Когда на закате своих дней Унсет в одиночестве сидела в Бьеркебеке и мечтала об ином мире, ее настигла последняя печаль. Наверное, с этой печалью бороться было сложнее, чем с прочими. В чем был смысл ее жизни, если единственный сын отвернулся от матери? Может быть, это ее вина? Но Бог не судил, чтобы она переживала за Ханса на своем смертном ложе. Смерть настигла ее как милосердие.

Послесловие

«Самая невообразимая глупость, какую только выдумали о христианстве, — что оно-де заставляет обратиться к Христу под угрозой ада. Данте можно назвать одним из лучших знатоков человеческой души, ведь он создал ад, в котором люди просто остаются самими собой».[896]

Иллюстрации

32. Брит Юсефсён (Brit Josephsnøn).

25, 34. Национальная библиотека (Nasjonalbiblioteket).

3, 12. Открытки из частного архива Сигрид Унсет.

Остальные иллюстрации предоставлены музеями Майхауген, Аулестад и Бьеркебек.

* * *

1. Отец Сигрид, археолог Ингвальд Унсет.

2. Мать Сигрид, датчанка Шарлотта Гют Унсет.

3. Калуннборг. Открытка конца XIX века.

4. Сигрид Уест исполнился год. 20 мая 1883 г.

5. Сигрид с младшей сестрой Рагнхильд и дедом, канцелярским советником Петером Андреасом Гютом, в Калуннборге. 1887 г.

6. Семейная фотография из Калуннборга, 1884 г. Слева направо: отец Ингвальд Унсет, тетя Сигне Доротея Ворсё с сестрой Сигрид Рагнхильд, дедушка П. А. Гют с двухлетней Сигрид Унсет, мать Шарлотта Ф. Гют Унсет. Задний ряд — тетки Сигрид: Анна, Клара Петрея и Агнес Гют.

7. Сигрид в траурном полосатом платье, в день смерти отца, 3 декабря 1893 г.

8. Сигрид исполнилось 20 лет. Калуннборг, октябрь 1902 г.

9. Набросок дедушкиного поместья в Калуннборге, сделанный рукой Сигрид. 1898 г.

10. Сигрид Унсет, 1908 г.

11. Сигрид в квартире дома № 52 на улице Эйлерта Сундта за несколько дней до отъезда в Рим. 1909 г.

12. Кристиания. Открытка нач. XX в.

13. Андерс Кастус Сварстад за работой над портретом Сигрид Унсет. 1912 г.

14. Сигрид со своим первенцем на террасе в Риме, 1913 г.

15. Усадьба Бьеркебек, 1919 г.

16. Сигрид Унсет во время работы над «Кристин, дочерью Лавранса», 1920 г.

17. Сигрид Унсет с Марен Шарлоттой, Андерсом и Хансом в Бьеркебеке, 1924 г.

18. Сигрид Унсет во время наблюдения за расчисткой приусадебного участка. Бьеркебек. 1923–1924 гг.

19. Сигрид Унсет с детьми Хансом и Андерсом и с племянниками Уллой и Ингвальдом, 1923 г.

20. Сигрид Унсет в меховой шубе, купленной в поездке в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии. 1928 г.

21. Сигрид Унсет на вручении Нобелевской премии по литературе. Стокгольм. 1928 г.

22. Сын Ханс в костюме хориста, 1930 г.

23. Старший сын Андерс в костюме, купленном по случаю конфирмации.

24. Унсет с сестрой Ксавье и сыном Хансом, 1930 г.

25. Газета со статьей об Унсет. 13 февраля 1932 г.

26. Обед в обществе Нина Ролл Анкер и Петера Эгге. Хельсинки, 1935 г.

27. Рождественский ужин в Союзе писателей. 1936 г.

28. Сигрид Унсет в обществе Тит Йенсен. Копенгаген, 1937 г.

29. Сын Андерс во время воинской службы. 1939–1940 гг.

30. Сигрид Унсет выступает с речью в защиту евреев.

31. Сигрид Унсет за чашкой чая с двумя американскими дамами. Нью-Йорк. 1944 г.

32. Андерс Кастус Сварстад, муж Сигрид Унсет.

33. Сигрид Унсет. Нью-Йорк. 1943 г.

34. Сигрид Унсет обвиняет известного католического священника в антисемитизме. Газета «Нью-Йорк Пост», 14 апреля 1944 г.

35. Унсет с близнецами Бё. Бьеркебек. 1946 г.

36. Унсет за чтением газеты в гостиной. 1947 г.

Хронология

1881. 29 июля: венчание Шарлотты Гют и Ингвальда Унсета в церкви Пресвятой Богородицы в Калуннборге.

Август: Шарлотта и Ингвальд уезжают в Италию.

1882. Март: Унсеты возвращаются в Калуннборг; Ингвальд болен, Шарлотта ждет ребенка.

20 мая: рождение Сигрид Унсет.

1883. Первый год жизни в поместье Гютов в Калуннборге.

1884. 12 апреля: рождение сестры Рагнхильд.

Июль: семья переезжает в Кристианию и поселяется на Хассельбаккене напротив церкви Вестре Акер.

1886. Семья переселяется на улицу Людера Сагена, дом 10, второй этаж.

1887. 7 марта: рождение сестры Сигне Доротеи. Лето в Калуннборге.

1890. Лето в Дрёбаке. Семья переезжает на улицу Кейсерс-гате, дом 5, первый этаж.

Август: Сигрид поступает в третий класс школы Рагны Нильсен.

1892. Лето: поездка в Трёнделаг, Сигрид читает «Сагу о Ньяле».

Осень: семья переезжает на улицу Обсерваториегатен.

1893. 3 декабря: умирает отец.

1894. Апрель: мать с тремя детьми переезжает на улицу Стенсгатен, дом 5, второй этаж.

1895. Лето: отдых в Витстене, знакомство с семьей Теодора Киттельсена.

1896. Весна: Сигрид с Эммой Мюнстер делают газету «Четырехлистник». Сигрид Унсет читает книгу Брандеса о Шекспире.

1897. Июнь: экзамены в школе Рагны Нильсен — Сигрид Унсет получает аттестат о среднем образовании.

Сентябрь: Сигрид Унсет поступает в Торговое училище.

1898. Июль: первые письма Дее (Андрее Хедберг), шведской подруге.

Декабрь: выпускные экзамены в Торговом училище.

1899. Февраль: устраивается секретаршей в фирму инженера Висбека, официального представителя Общегерманского электрического концерна (Allgemeine Elektrizitäts Gesellschaft — AEG). Охвачена восторгом по поводу наступления XX века и эры технического прогресса.

1900. Начинает работу над «Свеном Трестом», незаконченной рукописью, фрагменты которой позднее будут использованы в «Кристин, дочери Лавранса».

Признается Дее в своих творческих наклонностях.

1901. Переезжает на улицу Пилестредет, дом 49. Впервые в жизни у Сигрид появляется собственная комната.

Сигрид Унсет становится секретарем директора фирмы Карстена Э. Бруна.

1902. Откладывает «Свена Трёста», начинает «Оге, сына Нильса из Ульвхольма». (Наброски романа будут использованы в «Улаве, сыне Аудуна».)

Лето: проводит два месяца в пансионате в Нурстранне.

1903. Переезжает в дом 52 на улице Эйлерта Сундта.

Май: Сигрид Унсет навещает в Мальмё подругу по переписке Дею.

Лето: семья снимает дом в Стрёммене.

1904. 12 мая: печатает свою первую статью в «Афтенпостен» под псевдонимом «Одна молодая девушка».

1905. 7 июня: вместе с друзьями празднует выход Норвегии из унии со Швецией; участвует в народных гуляниях перед стуртингом и на улице Карла Юхана.

Июль: отдает рукопись «Оге, сына Нильса из Ульвхольма» в издательство «Гюльдендал» в Копенгагене.

Август: «Гюльдендал» возвращает рукопись. Унсет начинает работу над романом на современную тему.

1906. Отдает рукопись «Фру Марты Оули» в издательство «Аскехауг». Рукопись сначала возвращают, однако Гуннар Хейберг рекомендует издать роман.

1907. Февраль: издательство «Аскехауг» принимает к печати роман «Фру Марта Оули».

Август: Сигрид Унсет проводит каникулы в Хёврингене.

Октябрь: роман «Фру Марта Оули» поступает в продажу.

1908. Выходит сборник рассказов «Счастливый возраст».

Журнал «Самтиден» публикует три стихотворения: «Кредо», «Майский вечер» и «Примета осени».

Унсет отдает в Национальный театр одноактную пьесу «Перед рассветом». Ответной реакции нет.

1909. 1 мая: увольняется с работы.

8 июня: отправляется в путешествие по стипендии фонда Хенриксена, сначала в Данию.

Лето: отпуск на острове Самсё.

Октябрь: поездка по Германии.

Осень: в статье, опубликованной в журнале «Самтиден», Унсет прославляется как певец Кристиании и сравнивается с художником Андерсом Кастусом Сварстадом.

Выходит в свет «Сага о Вигдис и Вига-Льоте».

Декабрь: Унсет приезжает в Рим. Поселяется сначала на Виа Грегориана, потом переезжает на Виа Фраттина, дом 138.

Рождество: знакомится с художником Андерсом Кастусом Свар стадом.

1910. Посылает путевые заметки в норвежскую газету «Моргенбладет».

Апрель: в Париже умирает Бьёрнстьерне Бьёрнсон. Андерс Кастус Сварстад участвует в похоронной процессии.

Май: Унсет переезжает на улицу Урсулинок.

Июнь: уезжает в Париж к Сварстаду.

Август: возвращается домой в Норвегию, живет на улице Эйлерта Сундта, замещает на работе сестру Сигне.

Осень: выходит сборник стихов «Юность».

1911. Январь: вместе со Сварстадом посещает Нини Ролл Анкер.

Лето: живет в пансионате «Недре Болеруд» в Свартскуге и работает над рукописью романа «Йенни».

Осень: благодаря успеху «Йенни» Унсет становится одним из самых известных писателей Скандинавии.

1912. Февраль: скандал на собрании в отеле «Гранд», посвященном «Йенни».

Июнь: получает еще одну стипендию фонда Хенриксена, отправляется в Копенгаген. Позднее к ней присоединяется Сварстад, и они вдвоем уезжают в Антверпен.

30 июня: Сигрид Унсет и Андерс Кастус Сварстад заключают брак в норвежском консульстве в Антверпене.

Июль: супруги Сварстад поселяются в гостинице «Гроув» по адресу: Лондон, Хаммерсмит, 4.

Осень: выходит книга «Обездоленные» с посвящением Андерсу Кастусу Сварстаду.

Декабрь: отъезд в Рим. Снова на Виа Фраттина, 138.

1913. 24 января: у Сигрид Унсет рождается первенец. Мальчика называют Андерсом Кастусом.

Апрель: Сигрид Унсет с больным ребенком возвращается на поезде в Кристианию.

Лето: снимает первый этаж дома Сулванг в Ши. Сварстад возвращается домой из Рима.

Стуртинг единогласно принимает закон об участии женщин в выборах в законодательное собрание. (С 1910 года женщины участвовали только в выборах в органы местного самоуправления).

1914. Февраль: Сварстад получает стипендию и на три месяца уезжает в Париж.

Март: на трибуне Студенческого общества впервые выступает женщина — Унсет делает доклад «Четвертая заповедь, или Почитай отца твоего и мать твою».

Май: Сигрид Унсет навещает мужа в Париже.

Унсет становится членом Экспертного совета Союза писателей (позднее Литературного совета).

Июнь: с выстрелов в Сараево начинается Первая мировая война.

Осень: выходит роман «Весна».

1915. Весна: полемика с Кнутом Гамсуном о «матерях-детоубийцах».

Осень: выходят «Истории о короле Артуре и рыцарях Круглого стола».

29 октября: рождение дочери Марен Шарлотты (Моссе).

1916. Весна: переезд из Ши в виллу на Синсенвейен, 33.

Осень: Сварстады берут к себе детей от первого брака Сварстада — Эббу (13 лет), Гунхильд (11 лет) и Тронда (8 лет).

Первый припадок у Марен Шарлотты.

1917. Моссе кладут на обследование в больницу Риксхоспиталет. Лето: Унсет проводит месяц в Лаургорде со своими двумя детьми и семьей Гейерстамов.

Осень: выходят «Осколки волшебного зеркала».

1918. Ноябрь: заканчивается Первая мировая война, унесшая более 10 миллионов человеческих жизней.

Осень: выходит сборник рассказов «Мудрые девы».

1919. Сварстады покупают дом в Кампене по адресу: Бринкенсгатен, 2. Не дожидаясь переезда, Сигрид Унсет уезжает со своими детьми в Лиллехаммер.

Август: Унсет снимает старый деревянный дом на Нурсетервейен и переезжает туда с Андерсом и Моссе.

27 августа: рождение Ханса Бенедикта Унсета Сварстада.

Осень: выходит сборник статей «Точка зрения женщины».

14 декабря: крестины Ханса Бенедикта — первый праздник в новом доме Унсет.

1920. 29 июля: Унсет выступает в Майхаугене с торжественным докладом, посвященным Святому Улаву.

Август: Унсет продлевает срок аренды дома еще на год.

Осень: выходит роман «Кристин, дочь Лавранса. Венец».

1921. Март: первая заграничная поездка с 1914 года — в Вадстену.

Август: покупает дом и землю, называет усадьбу «Бьеркебек».

В издательстве «Аскехауг» выходят «Романы и рассказы о нашем времени» в пяти томах.

Осень: выходит роман «Кристин, дочь Лавранса. Хозяйка» с посвящением отцу Сигрид Унсет.

1922. Осень: Моссе снова кладут на обследование — в клинику доктора Фрёлика.

Выходит роман «Кристин, дочь Лавранса. Крест».

Ноябрь: Унсет получает государственную стипендию.

1923. Апрель: поездка в Данию. Унсет посещает клинику Келлера в Ютландии.

Май: в связи с болезнью Рагнхильд берет к себе на лето двоих детей сестры.

Начинает брать уроки католического вероучения у отца Хьельструпа.

Переводит три «Саги об исландцах»: «Сагу о Глуме», «Сагу о Кормаке» и «Сагу о Союзниках».

1924. Покупает и перевозит к себе из Нурдре-Далсегга (Сёр-Фрон) старый деревянный дом.

Октябрь: оформляет раздельное проживание с Андерсом Сварстадом.

1 ноября: в День всех святых в часовне Святого Торфинна в Хамаре Сигрид Унсет принимает католичество.

Ноябрь: переезд в новый дом; у писательницы появляется свой кабинет.

Декабрь: ссора с Нини Ролл Анкер.

1925. Март: поездка с матерью и Андерсом на три месяца в Италию.

Осень: выходит роман «Улав, сын Аудуна из Хествикена». «Жизнь, смерть и чудеса Святого Халварда» выходит под одной обложкой с «Сагой о Вигдис и Вига-Льоте».

1926. Выходит книга Роберта Хью Бенсона «Христос и церковь» в переводе Сигрид Унсет.

Лето: отдыхает с Хансом у Гейерстамов в Стуревике, совершает паломничество в Селью.

1927. Январь: Унсет отправляет Ханса в школу Святой Суннивы и интернат Института Святого Иосифа.

Весна: опубликована статья Сигрид Унсет «Католическая пропаганда». Газетные дебаты о Лютере с приходским священником Сигурдом Нурманном.

Пишет сценарий сказки «К востоку от Солнца, к западу от Луны» для театра кукол в Лиллехаммере.

Лето: дебаты с Мартой Стейнсвик.

2 октября: освящение часовни Святого Доминика на Нойберг-гатен.

Осень: Выходит роман «Улав, сын Аудуна, и его дети».

1928. Январь: заказывает пишущую машинку.

7 марта: становится монахиней ордена доминиканцев третьей степени под именем сестры Улавы.

Апрель: навещает Эббу в Англии. Эбба переходит в католичество.

Выходит книга Роберта Хью Бенсона «Дружба Христа» в переводе Сигрид Унсет.

Пишет сценарий сказки «Три принцессы, попавшие в гору» для театра кукол в Лиллехаммере.

Ноябрь: Сигрид Унсет присуждается Нобелевская премия по литературе.

1929. Апрель: выходит сборник эссе «Этапы».

Ноябрь: выходит роман «Гимнадения».

1930. Лето: Унсет проводит водопровод и встраивает ванную в дом.

Выходит «Святой Улав. Король Норвегии» — сборник статей к девятисотлетнему юбилею битвы при Стиклестаде.

Осень: выходит роман «Неопалимая купина».

1931. Февраль: примирение с Нини Ролл Анкер.

Зима — весна: Унсет переводит на норвежский трактат Г. К. Честертона «Вечный человек».

Май: на две недели уезжает на Готланд.

Американская церковная организация называет Сигрид Унсет в числе «десяти величайших женщин современности».

Июнь: Ханс заканчивает школу Святой Суннивы и возвращается домой в Бьеркебек.

Июль: выходят эссе «Встречи и расставания. Эссе о христианстве и германском духе».

Сигрид Унсет с Андерсом и Хансом отправляется в поездку по Исландии.

1932. Февраль: к юбилею Сигрид Унсет начинает выходить собрание романов о Средних веках в десяти томах.

20 мая: Унсет в одиночестве празднует в Швеции свое пятидесятилетие.

Июнь: Андерс получает аттестат зрелости.

Осень: выходит роман «Ида Элизабет».

1933. Март: с Арнульфа Эверланна снимают обвинения в богохульстве.

Ноябрь: выходит сборник эссе и статей «Этапы. Новые вехи».

1934. Июль: поездка в Северную Норвегию.

Осень: выходит книга воспоминаний «Одиннадцать лет».

1935. Март: Сигрид Унсет вместе с Ингеборг Мёллер основывают «Клуб золотого века».

Апрель: первая поездка на курорт Монтебелло.

Май — июнь: поездка в Финляндию на съезд скандинавских писателей.

Сентябрь: Ханс начинает учебу в школе-интернате Хартманна в Аскере.

Ноябрь: Андерс уезжает в Бирмингем.

14 декабря: манифест в защиту Осецкого.

20 декабря: Сигрид Унсет выбирают председателем Союза писателей.

1936. Сентябрь: Ханс возвращается в Лиллехаммер и поступает в местную гимназию.

Ноябрь: выходит роман «Верная жена».

1937. Апрель-май: Унсет отправляется в поездку по Англии, Шотландии и Оркнейским островам.

Кинокомпания «Метро-Голдвин-Майер» предлагает 50 000 долларов за права на экранизацию «Кристин, дочери Лавранса». Унсет отказывается.

Лето: Андерс возвращается домой, объявляет о помолвке с Гунвор Хьеркин.

Ноябрь: выходит книга «Норвежские святые».

1938. Январь — июль: сын Гунхильд Кнут живет в Бьеркебеке.

Июнь: выходит сборник статей и эссе «Автопортреты и пейзажи».

1939. 12 января: смерть Моссе.

Июнь: Ханс получает аттестат зрелости.

26 августа: смерть матери.

1 сентября: начало Второй мировой войны.

Ноябрь: выходит роман «Мадам Дортея».

30 ноября: начало «зимней войны» в Финляндии.

В «Истории культуры Норвегии» выходят статьи «Приходская церковь», «Путями паломников» и «Жизнь в монастыре».

Пишет статью «Христианство и половая мораль».

1940. Февраль: в Бьеркебек приезжают жить трое детей из Финляндии.

6 апреля: Унсет выступает в Студенческом обществе с докладом «Христианство и наше время».

9 апреля: гитлеровская Германия оккупирует Норвегию.

20 апреля: Унсет покидает Бьеркебек.

10 мая: Унсет приезжает в Стокгольм. На следующий день узнает о том, что 27 апреля Андерс погиб в боях у моста Сегалстад.

20 мая: посещает усадьбу Линнея в Хаммарбю.

13 июля: уезжает с Хансом из Стокгольма. Ее путь лежит в США через Москву, Владивосток и Японию.

26 августа: прибывает в Сан-Франциско.

Едет дальше, в Нью-Йорк. Останавливается на Манхэттене, в отеле «Алгонкуин» на 44-й улице. Начинает лекционное турне по США.

Переезжает в гостиницу «Маргарет» на Колумбия-Хайтс, 97 в Бруклине.

1941. 27 апреля: годовщина смерти Андерса; к Унсет приезжает Ханс.

Лето: Унсет живет в Монтерее, западный Массачусетс.

1942. Январь: «Возвращение в будущее» публикуется в английском переводе Хенриетты К. К. Нэсет.

Лето: снова проводит лето в Монтерее.

Унсет выбирают председателем недавно организованного общества «Свободная Норвегия». Член правления «Общества норвежцев».

Выходит книга воспоминаний «Счастливые дни в Норвегии» в английском переводе Йорана Биркеланна.

1943. Проводит лето в Монтерее.

22 августа: смерть Андерса Кастуса Сварстада-старшего.

Осень: выходит книга для детей «Сигурд и его храбрые друзья. Рассказ о средневековой Норвегии».

1944. В США приезжает Арне Скоуэн.

Унсет работает над заданием «Американской комиссии по защите и спасению художественных и исторических памятников на захваченных войной территориях».

1945. 8 мая: торжество по случаю объявления мира.

Выходят «Двенадцать новелл Ст. Ст. Бликера».

Выходят «Правда и ложь и другие норвежские сказки».

21 июля: на норвежском грузовом судне «Монтевидео» уезжает из Бруклина.

30 июля: приезжает в Осло.

8 августа: возвращается в Бьеркебек.

Ноябрь: «Возвращение в будущее» выходит на норвежском языке. После протеста советского посольства тираж возвращают в издательство.

1946. 17 октября: выступает с речью на открытии монумента павшим в Гудбрандсдале и Лиллехаммере.

1947. 20 мая: книга «Счастливые дни» выходит на норвежском языке.

7 июля: Унсет получает Большой крест Святого Улава.

1948. Отсылает в американское издательство «Екатерину Сиенскую».

Май: отдыхает в Дании вместе с Ингеборг Мёллер и Туве Расмуссен.

Издательство возвращает «Екатерину Сиенскую».

1949. 9 июня: Сигрид Унсет заболевает и ее кладут в больницу Лиллехаммера.

10 июня: смерть Сигрид Унсет.

15 июня: заупокойная месса в церкви Святого Торфинна в Хамаре. Похороны на кладбище Меснали.

Ноябрь: «Возвращение в будущее» выходит в Норвегии.

1951. «Екатерина Сиенская» выходит на норвежском языке.

1955. Сборник «Сигурд и его храбрые друзья» выходит на норвежском языке.

Литература

Произведения Сигрид Унсет (если не указано особо) цитируются по изданию: Samlede romaner ogfortellinger. Aschehoug, 2004–2007.

Alnæs K. Historien om Norge. Gyldendal, 1998.

Amadou A. L. Å gi kjærligheten et språk. Aschehoug, 1994.

Anderson G. Sigrid Undset. Et liv. Gyldendal, 1989.

Anker N. R. Min venn Sigrid Undset. Aschehoug, 1946.

Berge R. Norsk sogukunst. Kristiana, 1924.

Bergwitz H. K. De søkte de gamle stier. Oslo, 1936.

Bliksrud L. (red.). Kritikk og tro, tekster av Sigrid Undset. St. Olav forlag, 1982.

Bliksrud L. Natur og normer hos Sigrid Undset. Oslo, 1988/1995.

Bliksrud L. Sigrid Undset. Gyldendal, 1997.

Blindheim C. Moster Sigrid. Aschehoug, 1982.

Brochmann G. Den norske Forfatterforening gjennom 50 år. Et bidrag til norsk åndslivs historie, Den norske forleggerforening. Oslo, 1952.

Chesterton G. K. Det evige menneske. Aschehoug, 1931.

Egge P. Minner fra nord og syd. Oslo, 1952.

Fontander В. Undset, Hamsun og krigen. Aventura, 1992.

Hagenlund S. Portrett av et vennskap. Aschehoug, 1994.

Hambro J. Liv og drøm. Aschehoug, 1984.

Harbison S. Sigrid Undset and Willa Cather. Literary Correspondences, Doctoral dissertation, University of Massachusetts. Amherst, USA, 1996.

Kolloen I. S. Svermeren. Gyldendal, 2003.

Krane B. Sigrid Undset. Liv og meninger. Gyldendal, 1970.

Lerberg E. J. Maleren A. C. Svarstad. UIO, 1993.

Lindbæk L., Hodann M. Jødene vender hjem. Aschehoug 550, 1935.

Lyttkens A. Leva om sitt liv, bind 3, Albert Bonniers forlag. Stockholm, 1979.

Nyboe N. fi. I diktningens tjeneste. Glimt fra et langt liv, særtrykk. Oslo, 2006.

Packness I. Sigrid Undset-bibliografi. Universitetsforlaget, 1963.

Ringdal N. J. Ordenes pris. Aschehoug, 1993.

Skille N. B. Innenfor gjerdet. Hos Sigrid Undset på Bjerkebaek. Aschehoug, 2003.

Skouen A. Sigrid Undset skriver hjem. Aschehoug, 1982.

Svarstad C. Undset. Omkring Sigrid Undset og hennes åndelige livsledsager Carl von Linné, Svenska Linnésällskapets Årsskrift, Årg. 1975–1977. Uppsala, 1981.

Søyland C. Skrift i sand. Gyldendal, 1954.

Tveit О. K. Annas hus. Cappelen, 2000.

Undset I. Fra Akershus til Akropolis. Aschehoug, 1925.

Undset S. Kjære Dea. Cappelen, 1979.

Undset S. Norske og europeiske helgener. Oslo, 1982.

Undset S. Artikler og essays om litteratur. I utvalg ved Jan Fr. Daniloff. Oslo, 1986.

Undset S. Elleve år. Tolv år. Aschehoug, 2003.

Undset S. Sigrid Undsets essays og artikler 1910–1919, red. Liv Bliksrud. Aschehoug, 2004.

Undset S. Sigrid Undsets essays og artikler 1920–1929, red. Liv Bliksrud. Aschehoug, 2005.

Undset S. Sigrid Undsets essays og artikler 1930–1939, red. Liv Bliksrud. Aschehoug, 2006.

Undset S. Sigrid Undsets essays og artikler 1940–1949, red. Liv Bliksrud. Aschehoug, 2007.

Vinde V. Sigrid Undset. A Nordic Moralist. University of Washington chapbooks, 1930.

Vogt N. C. Brev fra Nils Collett Vogt til Nini Roll Anker. Aschehoug, 1947.

Wildenvey H. Den nye rytmen. Gyldendal, 1938.

Winsnes A. H. Sigrid Undset. En studie i kristen realisme. Aschehoug, 1949.

Winsnes A. H. Sigrid Undset. Artikler og taler fra krigstiden. Aschehoug, 1952.

Ørjasceter T. Menneskenes hjerter. Aschehoug, 1993.

Ørjasceter T. Sigrid Undset og Roma. Aschehoug, 1996.

Øverland J. Cora Sandel. En biografi. Gyldendal, 1995.

Åslund A. (red.). I bøkenes verden, Maihaugen. Lillehammer, 2007.

Именной указатель

Абеляр (Абелар), Пьер (1079–1142) — французский схоласт и богослов, осужденный католической церковью за еретические воззрения.

Авраам — согласно Пятикнижию, родоначальник еврейского народа, первый из трех патриархов. Считается также родоначальником арабов и арамеев. Потомок Евера, правнука Сима, первого сына Ноя.

Айкио, Матти (1872–1929) — первый саамский поэт Норвегии.

Александр VI (Родриго де Борджа, 1431–1503) — папа римский с 1492 по 1503 г.

Аллен, Хоуп Эмилия (1883–1960) — английский историк-медиевист. Исследовала творчество английских духовных писателей Ричарда Ролла и Марджери Кемп.

Альвсен, Рут — норвежская журналистка, автор статей о творчестве Сигрид Унсет.

Андерсен, Мэри (в замужестве Стендал) — няня, ухаживавшая за детьми Сигрид Унсет.

Андерсен, Ханс Кристиан (1805–1875) — датский писатель, сказочник.

Ангантюр — древний король датчан в эпоху викингов (около 710 г.). Также один из героев исландских саг. По преданию, похоронен на острове Готланд, в Швеции.

Анджела Меричи (1470–1540) — итальянская монахиня, основательница ордена урсулинок, подвижница, канонизирована в 1807 г. Всю жизнь праведная Анджела посвятила духовному образованию молодежи, основав особую Конгрегацию анджелинок.

Анкер, Нини (Николин Магдалена) Ролл (1873–1942) — норвежская писательница, автор многих прозаических произведений, в том числе посмертно изданных мемуаров «Мой друг Сигрид Унсет» (1946). Прославилась благодаря роману «Бенедикта Стендаль» (1909) и книге с феминистским уклоном «Слабый пол» (1915).

Ансгар (также Анскар, Анскариус, Ансгариус) — святой Римско-католической церкви, первый епископ Гамбурга, епископ Бремена, названный «Апостолом севера» за заслуги по распространению христианства в северной Германии, Дании и Швеции.

Асбьёрнсен, Петер Кристен (1812–1885) — норвежский фольклорист. Вместе со своим другом и единомышленником Йоргеном Му опубликовал сборники «Норвежские народные сказки» (1841,1871), «Норвежские волшебные сказки и народные сказания» (1845–1847).

Байрон, Джордж Ноэл Гордон, лорд (1788–1824) — английский поэт-романтик.

Бак, Перл (1892–1973) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (1938).

Беда Достопочтенный (672/673–735) — англосаксонский религиозный мыслитель, автор знаменитого трактата «Церковная история народа англов».

Бейер, Эдвард (р. 1920) — норвежский литературовед, почетный профессор Университета Осло, соавтор «Истории норвежской литературы» (1970, 1978), автор монографий «Хенрик Ибсен и его творчество» (1978), «Бьёрнстьерне Бьёрнсон и Амалия Скрам» (1982).

Беллок, Хилер (Илари) (1870–1953) — английский писатель, автор многих историко-биографических романов, а также исторических трактатов. Наиболее известна его книга о католицизме «Европа и вера» (1920).

Бенсон, Роберт Хью (1871–1914) — английский писатель, апологет католицизма. Автор апокалиптических романов, исторических мелодрам. Публиковал также проповеди и поэмы.

Бергграв, Эйвинд (1884–1959) — епископ Осло (1937–1951), один из организаторов церковного Сопротивления, в 1942 г. был отправлен немцами в концлагерь.

Берге, Рикард (1881–1969) — норвежский фольклорист, рассказчик и декламатор, уникальный знаток народных традиций и обычаев. Автор многих книг об устных литературных жанрах, о жизни и быте норвежской глубинки.

Бернадотт, Фольке (Бернадотт Висборгский, граф Фольке, 1895–1948) — шведский общественный деятель, один из руководителей Международного Красного Креста. Был убит израильскими экстремистами в Иерусалиме 17 сентября 1948 г. во время переговоров о перемирии между евреями и арабами.

Бетховен, Людвиг ван (1770–1827) — немецкий композитор, дирижер и пианист.

Бё, Фредрик — личный водитель, много лет работавший с Сигрид Унсет и ее семьей.

Бёк, Мартин Фредрик (1883–1961) — шведский литературный критик, профессор истории литературы Лундского университета (1920–1924). С 1922 г. — член Шведской академии. Автор монографий о Вернере фон Хейденстаме, Хансе Кристиане Андерсене и др.

Бёрк, Эдмунд (1729–1797) — англо-ирландский писатель, философ и политолог, оратор, по убеждениям консерватор.

Биргитта, святая (известна также как Биргитта Шведская, 1302–1373) — одна из трех святых покровительниц Европы, основательница ордена Святой Биргитты в городе Вадстена, в Швеции (1344). Причислена к лику святых в 1391 г. Автор нескольких книг молитв и религиозных медитаций, объединенных под названием «Божественные откровения святой Биргитты». Писались Святой Биргиттой на протяжении многих лет, с 1349 по 1373-й гг., впервые были опубликованы в 1492 г.

Блиннхейм, Мартин (р. 1916) — норвежский историк и искусствовед. Автор монографий по истории норвежской скульптуры, церковного и декоративного искусства.

Бликер, Стен Стенсен (1782–1848) — датский поэт, беллетрист и переводчик.

Бодстё, Матея (1868–1959) — фотограф, близкая подруга Сигрид Унсет. Была ее крестной матерью, когда писательница принимала католичество.

Бойе, Карин (1900–1941) — шведская писательница, автор знаменитого романа-антиутопии «Каллокаин» (1940).

Бойер, Юхан (1872–1959) — норвежский прозаик и драматург, автор многих романов и пьес.

Болстад, Хокон (1893–1967) — норвежский писатель.

Боттичелли, Сандро (1445–1510) — итальянский живописец, представитель эпохи раннего Возрождения.

Брандес, Георг (1842–1927) — датский критик, историк литературы и публицист.

Брегендаль, Мария (1867–1940) — датская писательница, представительница так называемой региональной литературы.

Бренне, Бернхард Корнелиус (1854–1927) — норвежский политик, представитель партии консерваторов, в разные годы занимал посты министра труда и министра торговли.

Бренне, Рагнхильд — подруга юности Сигрид Унсет.

Брикнер, Ричард — американский психиатр, автор книги «Германия неизлечима?».

Брокманн, Георг (1894–1952) — норвежский историк, автор статей и книг об истории науки и техники.

Бронте, Шарлотта (1816–1855) — английская романистка и поэтесса. Мировую славу ей принес роман «Джен Эйр» (1847).

Бронте, Эмилия (1818–1848) — английская романистка, сестра Шарлотты и Анны Бронте. Автор романа «Грозовой перевал», опубликованного в 1847 г., а также лирических стихов и философских поэм.

Бротен, Оскар (1881–1939) — норвежский прозаик и драматург. Автор пьес «Юноша» (1911), «Большой Андерс» (1912), «Замок» (1915), «Наследство» (1917), «Большие крестины» (1925), «Семейная гордость» (1929), «Хорошие люди» (1930), отмеченных влиянием натурализма.

Бротёй, Сигрид — см. Унсет, Сигрид.

Бротёй, Трюгве (1904–1953) — норвежский психиатр. Возглавлял психиатрический госпиталь в Осло.

Брун, Карстен — директор бюро, у которого Сигрид Унсет в юности работала секретарем.

Брун-Расмуссен Кнуд (1898–1984) — датский писатель, редактор, историк литературы.

Бьённес-Якобсен, Миккель (1863–1941) — норвежский теолог, проповедник, епископ Хамара (1922–1934).

Бьёрнебу, Йенс (1920–1976) — норвежский поэт, прозаик, драматург и эссеист.

Бьёрнсон, Бьёрнстьерне (1832–1910) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1903). Автор текста к гимну Норвегии (1859).

Бюлль, Улаф (1883–1933) — норвежский поэт. Автор сборников «Стихотворения» (1911), «Новые стихи» (1913), «Стихи и рассказы» (1916), «Звезды» (1924) и др.

Бюлль, Франсис (1887–1974) — норвежский литературовед, представитель историко-биографического метода. Находясь в концлагере Грини (1941–1944), читал популярные лекции для узников. Долгие годы был директором крупнейшего норвежского издательства «Гюльдендал». Один из соавторов «Истории норвежской литературы» (1929, 1958), редактор многотомного издания «Норвежская национальная литература» (1968).

Бюлль, Эдвард (1881–1932) — норвежский историк и политический деятель, профессор (1917). Один из руководителей Норвежской рабочей партии (с 1923 г. — ее вице-председатель). В январе — феврале 1928 г. — министр иностранных дел в правительстве Кристофера Хорнсруда. Как историк преимущественно изучал социальные проблемы Норвегии в Средние века, которые пытался пересмотреть с марксистских позиций. Автор монографий «Народ и церковь в Средневековье. Материалы к норвежской истории» (1912), «Жизнь норвежского народа, история сквозь века» (1931).

Вагнер, Рихард (1813–1883) — немецкий композитор, дирижер, драматург и философ.

Ваннёвиль, Габриэль Мария (1890–1973) — французско-норвежский теолог и богослов, представитель ордена доминиканцев. Переехал в Норвегию в 1925 г., служил в церкви Святого Доминика в Осло (1923–1973). В 1938–1958 гг. был викарием доминиканцев во всей Скандинавии.

Вассерман, Якоб (1873–1934) — немецкий писатель, автор социально-психологических романов «История юной Ренаты Фукс» (1900), «Каспар Хаузер» (1908), «Человек с гусями» (1915), «Дело Маурициуса» (1928) и др.

Вергеланн, Хенрик (1808–1845) — норвежский писатель и публицист, сторонник культурной независимости Норвегии. Возглавлял радикальную национальную партию. Многое сделал для просвещения широких масс: организовывал народные библиотеки, выпускал популярные брошюры и листовки, издавал газеты. Изданная в 1830 г. лирическая драма «Мироздание, человечество и Мессия» вызвала жестокую критику современников. Оказал влияние на творчество Бьёрнсона и Ибсена.

Вереншёлл, Эрик (1855–1938) — норвежский художник и график. Проиллюстрировал книги «Норвежские народные сказки» Асбьёрнсена и Му, норвежское издание книги Снорри Стурлусона «Круг земной» и др. Автор знаменитых портретов Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Хенрика Ибсена.

Весос, Тарьей (1897–1970) — норвежский прозаик и драматург, автор романов «Черные лошади» (1928), «Большая игра» (1934), «Птицы» (1957), многих новелл и стихов.

Вильденвей, Херман (1886–1959) — норвежский поэт и прозаик. Находился под влиянием творчества Гейне, Кнута Гамсуна и шведского поэта Густава Фрёдинга. Автор сборников стихов «Костры» (1907), «Призмы» (1911), «Ласка» (1916), «Огненный оркестр» (1923), «Осенняя лира» (1931), «Филомела» (1946), «Полигимния» (1952) и др. Издавал также рассказы, романы, пьесы.

Винтер-Иельм, семья — соседи и друзья Сигрид Унсет.

Винснес, Андреас Хофгор (1889–1972) — норвежский историк литературы, профессор европейских литератур в Университете Осло, академик, один из основателей Норвежской академии.

Винтер, Кристиан Фердинанд (1796–1876) — датский поэт.

Волл, Карл (1875–1948) — норвежский теолог.

Волл, Рагнар (1906–1967) — норвежский журналист и писатель.

Волькенштейн, Освальд фон (1367–1445) — последний миннезингер. Его любовные песни написаны на диалекте, довольно сложном для понимания. Издал его сочинения Беда Вебер в 1847 г. Затем его поэзию переводили на современный немецкий язык.

Ворсё, Вильгельм Адольф — дедушка Сигрид Унсет. Был священником в Дании, в Лострупе в 1802–1828 г.

Ворсё, Сигне Доротея (1814–1905) — помогала вести домашнее хозяйство в семье Гютов, родственников Сигрид Унсет по материнской линии, после смерти сестры Клары Петреа.

Вюллер, Андерс (1903–1940) — норвежский историк и искусствовед. Один из основателей Школы Нансена.

Гамсун, Кнут (1859–1952) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1920).

Гамсун, Type (1912–1995) — художник и писатель, сын Кнута Гамсуна. Автор мемуарного цикла романов «Кнут Гамсун» (1959), «Кнут Гамсун — мой отец» (1976), автобиографии «Спустя вечность» (1990).

Гарборг, Арне (1851–1924) — норвежский писатель, реалист. Автор романов «Вольнодумец» (1881), «Крестьяне-студенты» (1883), «Усталые мужи», «Мир», «Мужчины» (1886). Был сторонником норвежского литературного языка, основанного на народных диалектах.

Гарборг, Хульда (1862–1934) — жена писателя Арне Гарборга, писательница и театральный режиссер.

Гарриман, Флоренс Борден (1870–1967) — американская социалистка, суфражистка, позже дипломат. Ратовала за социальные реформы. Помогала проводить эвакуацию мирного населения в Норвегии во время Второй мировой войны.

Геббельс, Йозеф (1897–1945) — государственный и политический деятель нацистской Германии, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии (1933–1945), имперский руководитель пропаганды НСДАП (с 1929), рейхсляйтер (1933), предпоследний канцлер Третьего рейха (апрель-май 1945).

Гейерстам, Астри (урожденная Смит) — жена писателя Йосты аф Гейерстама, подруга Сигрид Унсет.

Гейерстам, Густав аф (1858–1909) — шведский прозаик и драматург. Автор социально-психологических романов «Голова Медузы» (1895), «Борьба за любовь» (1896), «Заблудившиеся в жизни» (1897), «Дальние шхеры» (1898), «Комедия брака» (1898), «Власть женщины» (1901), «Книга о младшем брате» (1901), «Борьба душ» (1904), «Сон Карин Бранд» (1905), «Вечная загадка» (1907). Сказочная драма «Клас большой и Клас маленький» стала классикой шведской драматургии.

Гейерстам, Йоста аф (1888–1954) — шведский писатель, сын писателя Густава аф Гейерстама.

Гейерстам, Пелле — сын Йосты аф Гейерстама и Астри.

Гейерстам, Сванте — сын Йосты аф Гейерстама и Астри.

Гейерстам, Суннива (р. 1929) — журналистка и искусствовед, дочь Йосты аф Гейерстама. В 1994 г. в издательстве «Аскехауг» вышла книга ее мемуаров «Портрет одной дружбы», где она делится воспоминаниями о Сигрид Унсет и своем отце.

Гельдер, Роберт ван (1904–1952) — журналист, редактор книжного обозрения газеты «Нью-Йорк таймс».

Геринг, Герман (1893–1946) — политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, рейхсминистр авиации, рейхсмаршал. Один из главных военных преступников нацистской Германии.

Гёте, Иоганн Вольфганг фон (1749–1832) — немецкий поэт и философ.

Гилман, Шарлотта Перкинс (1860–1935) — американская писательница, феминистка. Читала курс лекций по социальному переустройству общества.

Гитлер, Адольф (1889–1945) — главный идеолог нацизма, основатель тоталитарной диктатуры Третьего рейха, фюрер Национал-социалистической немецкой рабочей партии с 1921 г., рейхсканцлер Германии с 1933 г., фюрер и рейхсканцлер Германии с 1934 г., верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии во Второй мировой войне.

Глазгоу, Эллен (1873–1945) — американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии.

Гледич, Йенс (1860–1931) — теолог и проповедник, настоятель Кафедрального собора в Осло в 1917 г., епископ Тронхейма (1923–1928).

Горький, Максим (1868–1936) — русский советский писатель.

Григ, Нурдаль (1902–1943) — норвежский поэт и драматург. В 1940-м Григ воевал против немецких оккупантов, вошел в норвежское правительство в Лондоне, написал циклы стихотворений, вдохновлявших участников движения Сопротивления. Погиб на борту бомбардировщика во время воздушного налета на Берлин 3 декабря 1943 года.

Грундтвиг, Николай Фредерик Северин (1783–1872) — датский священник, писатель и философ. Его труды и проповеди апеллируют к основам датского национального самосознания, к национальной гордости малого народа. Основной тезис его идеологии — состоятельность и успешность государства зависят от счастья и благополучия его граждан.

Гульбранссон, Улаф (1873–1958) — норвежский художник и дизайнер, автор многих карикатур.

Густав V (1858–1950) — король Швеции (1907–1950). Как конституционный монарх принимал активное участие в политической жизни страны. В 1914 г., в ходе конституционного кризиса, продемонстрировал твердость убеждений, отстаивая необходимость нейтралитета Швеции. В годы Второй мировой войны призывал шведов не поддаваться пропаганде нацизма.

Гют, Агнес (1856–1939) — тетя Сигрид Унсет по материнской линии.

Гют (в замужестве Унсет), Анна Мария Шарлотта Николина (1855–1939) — мать Сигрид Унсет.

Гют, Вольмер — кузен Сигрид Унсет по материнской линии.

Гют, Леопольд (1860-?) — дядя Сигрид Унсет по материнской линии.

Гют, Петер Андреас (1818–1910) — дедушка Сигрид Унсет по материнской линии.

Дал, Эллегорд Кристина (1825–1912) — бабушка Сигрид Унсет по отцовской линии.

Данте, Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, автор поэмы «Божественная комедия» (1307–1321, издана в 1472).

Дасс, Петтер (1647–1707) — норвежский теолог и поэт. Был престом в Альстахауге (Нурланн).

Деледда, Грация (1875–1936) — итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (1926).

Дерен, Андрэ (1880–1954) — французский художник, график, театральный декоратор, скульптор, керамист.

Джулиана из Нориджа (1342 — ок. 1416) — английская духовная писательница. О ее жизни сохранилось очень мало сведений, даже имя, под которым она осталась в веках, условно дано по собору в Норидже, близ которого она была затворницей в скиту. Принадлежала к Римской католической церкви. В тридцатилетием возрасте перенесла тяжелую болезнь, во время которой пережила несколько сильнейших духовных озарений. От болезни Джулиана оправилась и через двадцать лет записала свои видения в книге «Шестнадцать откровений Божественной любви» (ок. 1393). Ее опыт был широко известен в Англии, ее навещала для духовных бесед Марджери Кемп.

Дикинсон, Эмилия (1830–1886) — американская поэтесса.

Диккенс, Чарльз (1812–1870) — английский писатель.

До-Нерос, Кристиана (р. 1917) — невестка Сигрид Унсет, жена Ханса Бенедикта Сварстада.

Достоевский, Федор Михайлович (1821–1881) — русский писатель.

Драйзер, Теодор (1871–1945) — американский писатель и издатель.

Дун, Улав (1876–1939) — норвежский писатель. Автор психологических романов «Марьяна» (1908), «Три друга» (1914), «Харальд» (1915), «Чистая совесть» (1916), «Карл Великий» (1928). В цикле романов «Жители Ювика» (т. 1–6, 1918–1923) воссоздает историю одного крестьянского рода в Трёнделаге.

Дэй, Дороти (1897–1980) — американская писательница и журналистка. Активно отстаивала права бедных и социально незащищенных, проповедовала отказ от любых форм насилия. Автор романа «От Юнион-сквер до Рима» (1938).

Дюбвад, Юханна (1867–1950) — норвежская актриса и режиссер, ведущая актриса Национального театра (1899–1947). Дебютировала в 1912 г. С успехом играла ведущие роли в драмах Ибсена.

Екатерина II Великая (1729–1796) — императрица всероссийская (1762–1796). Период ее правления часто называют «золотым веком» Российской империи.

Екатерина (Катарина) Сиенская (Катерина Бенинказа) (1347–1380) — итальянская подвижница и писательница, терциарка доминиканского ордена, причислена к лику святых католической церковью. Признана одной из трех женщин — учителей церкви.

Жанна д’Арк (1412–1431) — национальная героиня Франции, святая католической церкви.

Ибсен, Хенрик (1828–1906) — норвежский драматург.

Ингеманн, Бернард Северин (1789–1862) — датский писатель. Особый интерес представляют его автобиографические романы «Дети деревни» (1852) и «Книга моей жизни» (1862).

Иннокентий III (1160/1161–1216) — папа римский с 1198 г. Боролся за верховенство пап над светской властью; заставил английского короля и некоторых других монархов признать себя его вассалами. Инициатор 4-го крестового похода и похода против альбигойцев.

Йенсен, Тит (1876–1957) — датская писательница. Илл. № 28.

Йесдал, Пауль (1893–1969) — норвежский журналист и эссеист.

Йоргенсен, Йоханнес (1866–1956) — датский писатель, автор многих биографических романов о католических святых: «Римские святые» (1902), «Святой Франциск Ассизский» (1907), «Святая Екатерина Сиенская» (1915), дилогии «Святая Биргитта из Вадстены» (1941–1943).

Камструп, Китти — хозяйка пансионата в Риме, знакомая Сигрид Унсет.

Каспари, Теодор (1853–1948) — норвежский поэт и теолог. С 1890 по 1922 г. был преподавателем богословия при кафедральном соборе в Осло.

Квигстад, Юст Кнуд (1853–1957) — норвежский фольклорист, автор многих сборников лопарских сказаний и легенд, например «Лопарские истории и легенды» (1927–1929).

Квислинг, Видкун (1887–1945) — лидер норвежских фашистов. В 1920-х гг. был сотрудником миссии Ф. Нансена в России, представлял британские интересы в СССР. В 1933-м создал партию «Национальный союз». Выступил ярым приверженцем Гитлера. После германского вторжения в Норвегию в апреле 1940 г. провозгласил себя главой государства. В 1942-м был назван министром-президентом Норвегии при рейхскомиссаре Й. Тербовене. После войны осужден за измену, казнен в Осло 24 октября 1945 г.

Кейбл, Джеймс Брэнч (1879–1958) — американский беллетрист и публицист, автор фантастических романов.

Кемп, Марджери (ок. 1373–1439) — английская духовная писательница, мистик, совершила множество паломничеств — в Иерусалим, Рим, Сантьяго-де-Компостелу, Вилснак. Надиктовала двум переписчикам «Книгу Марджери Кемп» (1438) — первую автобиографию на английском языке с описанием своих странствий и видений. В 1413–1420 гг. посетила многие места в Англии, включая Норидж, где беседовала с Джулианой из Нориджа. После 1438-го сведения о ней теряются, где и как она умерла — неизвестно. Ее книга была утеряна и забыта до 1934 г., когда рукопись внезапно обнаружили в одной из частных библиотек в Ланкашире.

Кинк, Минда (1859–1924) — норвежская писательница. Автор сборников новелл и романов. Жена писателя Ханса Кинка.

Кинк, Ханс (1865–1926) — норвежский писатель, автор многих романов, новелл, драм и эссе.

Киплинг, Джозеф Редьярд (1865–1936) — английский писатель, поэт и новеллист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1907).

Киран, Хартвиг (1911–1978) — норвежский поэт и композитор.

Ките, Джон (1795–1821) — английский поэт-романтик. Широкое признание пришло к нему посмертно.

Киттельсен, Инга Кристин (1878-?) — жена норвежского художника и писателя Теодора Киттельсена.

Киттельсен, Теодор Северин (1857–1914) — норвежский живописец, график и писатель. Иллюстратор норвежских сказок и легенд. Автор своеобразных циклов поэм с иллюстрациям и «Жизнь в стесненных обстоятельствах» (1890-е гг.), «С Лофотенских островов» (1890–1891), «Колдовство» (1892), «Черная смерть» (1890-е гг.), «Есть ли душа у животных?» (1893–1894), где выступил в роли художника и писателя одновременно. В мемуарах «Люди и тролли, воспоминания и грезы. Автобиография» (1911) повествует о своей жизни — начиная с детских лет и заканчивая годами зрелости.

Кнопф, Альфред (1892–1984) — известный нью-йоркский издатель.

Кнопф, Бланш (1894–1966) — жена издателя Альфреда Кнопфа. Была директором и вице-президентом издательства с 1921 г.

Койвула, Тойми, Эйри и Эльми — дети из Финляндии, которых Сигрид Унсет приютила в годы войны.

Коллетт, Камилла Якобина (1813–1895) — норвежская писательница. Автор знаменитого романа «Дочери амтмана» (1855), который сыграл огромную роль в формировании общественного мнения и литературных вкусов молодежи.

Кольбенхофф, Вальтер (1908–1993) — немецкий журналист, писатель и редактор.

Конради, Фредрик Станг (1867–1941) — норвежский государственный деятель. В 1912–1913 гг. был министром юстиции Норвегии.

Кранах, Лукас (1473–1553) — немецкий живописец и график. Сочетал художественные принципы Возрождения с элементами готической традиции.

Кране, Боргхильд (р. 1906) — норвежская писательница и психиатр, автор мемуаров о Сигрид Унсет (1970).

Крейгер, Нильс (1858–1930) — шведский художник.

Кристиансен, Сигурд (1891–1947) — норвежский писатель. Автор романов «Победа» (1915), «Двое живых и один мертвец» (1931), который был экранизирован в 1937 г.

Кристенсен, Стиан — лектор, автор комментариев к изданию драмы Хенрика Ибсена «Бранд» (1923).

Крог, Кристиан (1852–1925) — норвежский художник, писатель и журналист.

Крог, Ода (урожденная Отилия Паулина Кристина Ларссон, 1860–1935) — норвежская художница, жена художника и писателя Кристиана Крога, известная своим богемным образом жизни.

Крог, Хельге (1889–1962) — норвежский журналист и драматург. Автор драм «Мы — великие» (1919), «Дом ярла» (1923), «На солнечной стороне» (1927), «Раковина» (1929), «В пути» (1931), «Разрыв» (1936), «Живые и мертвые» (1945). Опубликовал также сборники критических и публицистических статей: «Мысли о книгах и писателях» (1929), «Мысли. Литература, христианство, политика» (1947), «По правде говоря» (1954).

Крог, Эли (1891–1970) — норвежская журналистка и переводчица.

Крогвиг, Андерс (1880–1924) — норвежский литературный критик. Принимал активное участие в литературной жизни 1920-х гг.

Крон, Монрад (1884–1966) — норвежский невролог и психиатр.

Кут, Халвдан (1873–1965) — норвежский историк, биограф, дипломат. Был министром иностранных дел в 1935–1940 гг., а также представителем Нобелевского комитета Норвегии с 1918 по 1936 г. Вошел в историю главным образом благодаря тому, что номинировал Сталина на получение Нобелевской премии мира в 1945 г.

Кэсер (Кэзер), Уилла (1876–1947) — американская журналистка и писательница, член Американской академии искусств и литературы. Автор романов «О, пионеры!» (1913), «Моя Антония» (1918), «Люси Гейхарт» (1935) и др.

Кюри, Мария (1867–1934) — французский физик и химик, полька по происхождению. Дважды лауреат Нобелевской премии: по физике (1903) и химии (1911). Основала институты Кюри в Париже и в Варшаве. Жена Пьера Кюри, вместе с ним занималась исследованием радиоактивности. Вместе с мужем открыла элементы радий и полоний.

Лагерлёф, Сельма Оттилия Ловиса (1858–1940) — шведская писательница. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1909). В 1914 г. была избрана членом Шведской академии. Книга для детей «Чудесное путешествие Нильса Хольгерссона» (Т. 1–2, 1906–1907) переведена на многие языки. Автор многих романов, самые известные из них «Иерусалим» (Т. 1–2, 1901–1902), «Возница» (1912), «Император Португалии» (1914), «Перстень Лёвеншёльдов» (1925), «Шарлотта Лёвеншёльд» (1925).

Ламмер, Турвальд (1841–1922) — норвежский дирижер, композитор и педагог, сыграл большую роль в норвежской музыкальной жизни XIX в.

Ландстад, Магнус Броструп (1802–1880) — норвежский пастор, автор гимнов. В 1852–1853 гг. издал большое собрание «Норвежских народных песен».

Ларсен, фрёкен — няня Андерса, сына Сигрид Унсет.

Ларсен, Альф Гуннар (1919–2003) — норвежский политик, представитель Рабочей партии.

Ларссон, Карл (1853–1919) — шведский художник.

Лёвенадлер, Чьелль (1905–1993) — шведский художник.

Ли, Колстон (1901–1992) — импресарио, основатель литературного агентства W. Colston Leigh Bureau. Помогал организовать поездку Сигрид Унсет с докладами в США.

Ли, Роберт Эдвард (1807–1870) — американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий армией Северной Виргинии и главнокомандующий армией Конфедерации. Один из самых известных американских военачальников XIX в.

Ли, Хокон (р. 1905) — норвежский политик, секретарь Норвежской рабочей партии (1945–1969).

Ли, Юнас (1833–1908) — норвежский писатель. Автор реалистических социально-критических романов: «Пожизненно осужденный», «Хутор Гилье» (оба 1883), «Майса Юнс» (1888) и др.

Линдбек, Лисе (1905–1961) — норвежская журналистка. Писала репортажи из Испании времен Гражданской войны (1936–1939) для газеты «Дагбладет». Резко осуждала идеологию фашизма и Гитлера.

Линдбек, София Ауберт (1875–1952) — норвежская журналистка и писательница, автор мемуаров «Год 1875» (1948) и «Новые пустыри» (1950).

Линней, Карл фон (1707–1778) — шведский врач и натуралист, заложивший основы научной классификации живых организмов. Прославился тем, что ввел в практику систематики так называемые nomina trivialia, ставшие основой современной биноминальной номенклатуры. Член Королевской академии наук Швеции (с 1739) и один из ее основателей. Также автор учебника «Философия ботаники» (1751), путевых заметок «Лапландский быт» (1732).

Ллевелин, Ричард (1906–1983) — английский сценарист и режиссер.

Лондон, Джек (1876–1916) — американский прозаик, новеллист, публицист.

Лу-Юханссон, Ивар (1901–1990) — шведский писатель и эссеист, автор многих романов и статей. Представитель так называемой литературы статаров — сельского пролетариата.

Лундебю, Альф (1870–1961) — норвежский художник.

Лундегорд, Аксель (1861–1930) — шведский писатель.

Льюис, Эдит (1882–1972) — компаньонка и ближайшая подруга Уиллы Кэсер.

Лютер, Мартин (1483–1546) — основоположник и лидер движения Реформации в Германии, основатель немецкого протестантизма (лютеранства), переводчик Библии на немецкий язык. Основная доктрина его богословия — спасение только верой.

Лютткенс, Алиса (1897–1991) — шведская писательница.

Лютткенс, Ингве — муж Алисы Лютткенс, шведской писательницы, подруги Сигрид Унсет.

Мальмберг, Бертиль (1889–1958) — шведский поэт и актер.

Мангерс, Якоб (1889–1972) — католический епископ Осло (с 1932 до 1964 г).

Манн, Томас (1875–1955) — немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1929).

Маритэн, Жак (1882–1973) — французский религиозный философ, ведущий представитель неотомизма.

Марта, кронпринцесса (1901–1954) — принцесса Швеции и кронпринцесса Норвегии. В 1929 г. сочеталась браком с кронпринцем Удавом V.

Мартинсон, Муа (1890–1964) — шведская писательница. Автор романов «Мама выходит замуж» (1936), «Венчание» (1938), «Розы короля» (1939), «Я встречаю поэта» (1950), «Тайна» (1959) и др.

Матисен, Хенрик (1847–1927) — норвежский историк и художник, друг отца Сигрид Унсет. Иллюстрировал книги Ингвальда Унсета.

Матисс, Анри (1869–1954) — французский живописец, график и скульптор.

Меле, Эйвинд (1895–1945) — программный директор Норвежского радио и телевидения (1925–1940), с 1944 г. — профессор журналистики в Институте прессы.

Мёллер, Георг (1869–1947) («дядюшка Мёллер») — заместитель директора и управляющий издательства «Аскехауг» до 1945 г.

Мёллер, Ингеборг (1878–1964) — норвежская писательница.

Мёллер, Катти Анкер (1868–1945) — норвежская феминистка.

Моне, Клод (1840–1926) — французский художник, один из основоположников импрессионизма.

Монтгомери, Бернард Лоу (1887–1976) — английский военный деятель, один из ведущих руководителей вооруженных сил Великобритании во Второй мировой войне, британский фельдмаршал (1944). В 1946–1948 гг. начальник имперского Генштаба.

Мор, Томас (1478–1535) — английский государственный деятель, писатель. Автор знаменитого произведения «Утопия» (1515–1516).

Моргентау-младший, Генри (1891–1967) — сын Моргентау-старшего, американский государственный деятель, один из ведущих сотрудников администрации президента Ф. Д. Рузвельта. С 1934 по 1945 г. — министр финансов. В рамках «Нового курса» Рузвельта провел коренную реформу финансовой системы США, а в годы Второй мировой войны сыграл ведущую роль в приспособлении национальной экономики к условиям войны.

Мортенстюен, Матея (Тея) — домоправительница Сигрид Унсет.

Моэм, Уильям Сомерсет (1874–1965) — английский прозаик и драматург. Самые знаменитые его книги — «Бремя страстей человеческих» (1915), «Луна и грош» (1919), «Пироги и пиво» (1930), «Острие бритвы» (1944).

Му, Иорген (1813–1882) — норвежский богослов и фольклорист. Вместе с Петером Кристеном Асбьёрнсеном собирал норвежские народные сказки.

Му, Луиза — жена Эйлифа Му, подруга Сигрид Унсет.

Му, Тико — старший сын Эйлифа Му.

Му, Уле Хенрик — младший сын Эйлифа Му, друг Ханса, сына Сигрид Унсет.

Му, Эйлиф — близкий друг и личный консультант Сигрид Унсет, исполнявший роль ее литературного агента и секретаря.

Муберг, Вильхельм (1898–1973) — шведский писатель, автор трилогии «Кнут Туринг» (1935–1939), романов о шведских крестьянах, антифашистских романов «Ночной гонец» (1941) и «Солдат со сломанным ружьем» (1944), тетралогии «Эмигранты» (1949–1959) о шведских переселенцах в Америку в XIX в.

Мувинкель, Агнес (1875–1963) — норвежская актриса и режиссер. Играла в Норвежском театре в годы между двумя мировыми войнами.

Мувинкель, Юхан Людвиг (1870–1943) — норвежский политик, представитель левых. Был премьер-министром Норвегии трижды — в 1924–1926, в 1928–1931 и в 1933–1935 гг.

Мунк, Кай (1897–1944) — датский писатель и теолог. Автор драм «Слово» (1925), «Идеалист» (1928), «Кардинал и король» (1929), «Победа» (1936), «Нильс Эббесен» (1942), сборников стихов «Клянитесь, юноши!» (1941), «Юный Север» (1942), антифашистских статей и проповедей «На реках Вавилонских» (1941), «Мечом слова» (1942). Был убит нацистами.

Мунк, Петер Андреас (1810–1863) — норвежский историк, специалист по Средневековью. Автор фундаментального труда «История норвежского народа», изданного в восьми томах. Приходился дядей художнику Эдварду Мунку.

Муссолини, Бенито (1883–1945) — итальянский политический деятель, лидер фашистской партии, диктатор («дуче»), возглавлявший Италию (премьерминистр с 1922 по 1943 г.). Первый маршал империи. Ему принадлежит авторство термина «фашизм».

Мэлори, Томас (?-1471) — английский писатель, автор цикла «Артуровских романов», составивших сборник, который он назвал «Книга о короле Артуре и о его доблестных рыцарях Круглого стола». Был издан в 1485 г. в одном томе под названием «Смерть Артура».

Мюнстер, Эмма (1881–1917) — школьная подруга Сигрид Унсет.

Нансен, Петер (1861–1918) — датский журналист, писатель, директор издательства «Гюльдендал».

Нансен, Фритьоф (1861–1930) — норвежский полярный исследователь, ученый, лауреат Нобелевской премии мира (1922). Занимался общественной деятельностью. В 1906–1908 гг. был назначен послом Норвегии в Великобритании. В конце Первой мировой войны был представителем Норвегии в США, в 1920–1922 гг. — верховный комиссар Лиги Наций по делам репатриации военнопленных из России. В 1921-м по поручению Международного Красного Креста создал комитет «Помощь Нансена» для спасения голодающих Поволжья.

Нильсен, Рагна Вильгельмина (1845–1924) — норвежская феминистка.

Нильсен, Харальд (1892–1977) — датский художник и дизайнер. 98 Ниссен, Фернанда (1863–1920) — норвежская феминистка, социалистка.

Нобель, Альфред (1833–1896) — шведский химик, инженер, изобретатель динамита. Завещал свое огромное состояние на учреждение Нобелевской премии. В его честь назван синтезированный химический элемент нобелий.

Нурманн, Регина (1867–1939) — норвежская писательница, автор «Собрания народных сказок Северной Норвегии» (1925–1926).

Нурманн, Сигурд (1879–1939) — норвежский теолог и богослов, епископ в Хологаланде (1937–1939).

Нэруп, Карл Георг Николай Ханс (1864–1931) — норвежский литературный критик.

Нюблум, Хелена (1843–1926) — датско-шведская писательница. Писала в основном для детей.

Нюгор, Вильям Мартин (1865–1952) — норвежский издатель и политик.

Онруд, Ханс (1863–1953) — норвежский прозаик, драматург и поэт.

Орвар-Одд — герой исландских саг XIII в., которому, так же как и русскому вещему Олегу, предсказали смерть от собственного коня. Будучи уже стариком, Одд споткнулся о череп коня и ударил его копьем, оттуда выползла змея и умертвила его.

Осецкий, Карл фон (1889–1938) — немецкий публицист-антифашист, пацифист, лауреат Нобелевской премии мира (1935).

Остин, Джейн (1775–1817) — английская писательница, автор романов «Разум и чувствительность» (1811), «Гордость и предубеждение» (1813), «Мэнсфильд-парк» (1814), «Эмма» (1815). Последний роман «Сендитон» (1817) остался незавершенным.

Папен, Франц Йозеф Герман Михаэль Мария фон (1879–1969) — немецкий политический деятель и дипломат. Принимал активное участие в установлении в январе 1933 г. нацистской диктатуры и вошел в первый кабинет Гитлера в качестве вице-канцлера.

Петерсен, Сигварт (1826–1878) — норвежский историк, автор популярных книг по истории Норвегии — «Рассказы об истории родины», «Рассказы об истории Норвегии».

Петрарка, Франческо (1304–1374) — итальянский поэт.

Пикассо, Пабло (1881–1973) — французский художник.

По, Эдгар Аллан (1809–1849) — американский писатель, литературный критик и редактор, представитель романтизма. Наибольшую известность получили его «мрачные» и детективные рассказы.

Поске, Фредрик (1886–1943) — норвежский историк и литературовед. Занимался преимущественно исследованием Средневековья. Автор монографий о Гёте, Лютере, короле Сверре, Улаве Святом, Снорри Стурлусоне. Переводчик «Саги о Ньяле», один из соавторов первого тома «Истории норвежской литературы» (1924).

Рабек, Кнуд Люне (1760–1830) — датский прозаик и драматург.

Райх, Вильгельм (1897–1957) — австро-американский психиатр и психоаналитик.

Рафаэль д’Урбино (1483–1520) — итальянский живописец и архитектор.

Ремарк, Эрих Мария (1898–1970) — немецкий писатель, автор романов «На Западном фронте без перемен» (1928–1929), «Три товарища» (1936–1937), «Триумфальная арка» (1945), «Время жить и время умирать» (1954), «Черный обелиск» (1956), «Жизнь взаймы» (1959–1961), «Ночь в Лиссабоне» (1961–1962), «Земля обетованная» (1970), «Тени в раю» (1971).

Ремфельдт, Оге (1889–1983) — датско-норвежский фотограф, портретист. Автор знаменитых фотопортретов Сигрид Унсет, Георга Брандеса, Хенрика Ибсена.

Ринг, Барбра (1870–1955) — норвежская писательница, автор прозы и пьес для детей.

Ролл де Хэмпол, Ричард (ок. 1300–1349) — английский монах, мистик и аскет. Вместе с Джулианой из Нориджа и неизвестным автором трактата «Облако неведения» принадлежит к крупнейшим мистикам английского Средневековья. Учился в Оксфорде. В конце жизни поселился в Хэмполе, неподалеку от женской цистерцианской обители, где у него были ученицы. Основные его труды — «Образ совершенного жития», «Размышления о страстях», «Я сплю», «Заповедь любви» — написаны на английском. Автор духовной лирики на английском языке, трактатов на латыни и английском, книги видений «Созерцание страстей Христовых» и других трудов.

Рольфсен, Нурдаль (1848–1928) — норвежский писатель и педагог, автор популярного «Учебника для народных школ».

Ром, Нильс Кристиан (1839–1919) — известный датский издатель и полиграфист.

Ромен, Жюль (1885–1972) — французский писатель. Входил в объединение «Аббатство» (1906), основоположник унанимизма — литературного направления, принципы которого сформулировал в поэме «Единодушная жизнь» (1908), автор трилогии «Психея» (1922–1929), а также цикла под общим названием «Люди доброй воли» (1932–1946). Большим успехом пользовались его любовно-эротические мелодрамы «Люсьена», «Детская любовь», «Парижский эрос».

Роммель, Эрвин (1891–1944) — германский генерал-фельдмаршал, сражался в рядах гитлеровской армии. Командующий войсками в Северной Африке. Был обвинен в заговоре против фюрера и покончил с собой.

Рослин, Александр (1718–1793) — шведский художник-портретист французского происхождения.

Роулингс, Марджори Киннан (1896–1953) — американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии (1939).

Рузвельт, Франклин Делано (1882–1945) — 32-й президент США, с 1933 по 1945 г. В 1933 г. правительство Рузвельта установило дипломатические отношения с СССР. Провел ряд реформ («Новый курс»), С начала Второй мировой войны выступил в поддержку Великобритании, Франции и СССР в борьбе с фашистской Германией. Внес значительный вклад в создание антигитлеровской коалиции. Придавал большое значение созданию ООН и послевоенному международному сотрудничеству, в том числе между США и СССР.

Рузвельт, Элеонора (1884–1962) — супруга президента США Франклина Делано Рузвельта. Активно пропагандировала «Новый курс» и другие реформы Рузвельта, а впоследствии — идеи Движения за гражданские права. После смерти мужа выступала как публицист, писательница и правозащитник. Принадлежала к феминисткам первой волны. Участвовала в создании ООН и председательствовала в комитете, разрабатывавшем Всеобщую декларацию прав человека.

Руссо, Анри (1844–1910) — французский живописец-самоучка, один из самых известных представителей наивного искусства, или примитивизма.

Руссо, Жан-Жак (1712–1778) — французский философ и писатель. Автор романов «Исповедь», «Прогулки одинокого мечтателя», «Юлия, или Новая Элоиза», философских трактатов «Общественный договор», «Эмиль, или О воспитании» и др.

Рюд, Нильс Юхан (1908–1993) — норвежский писатель и эссеист, был редактором издания «Журнал для всех».

Сандвиг, Андерс (1862–1950) — норвежский врач. Основал и возглавил Майхауген — региональный этнический и архитектурный музей в Лиллехаммере.

Сандемусе, Аксель (1899–1965) — датско-норвежский писатель. Автор романов «Беглец пересекает свои следы» (1933), «Былое — это сон» (1944), дилогии «Оборотень» (1958) и «Свадьба Фелиции» (1961).

Сварстад, Андерс Кастус (1869–1943) — норвежский художник, муж Сигрид Унсет.

Сварстад, Андерс Унсет (1913–1940) — сын Сигрид Унсет и Андерса Сварстада. Погиб на войне.

Сварстад, Брит — дочь Гунхильд, падчерицы Сигрид Унсет.

Сварстад, Гунхильд (р. 1904) — дочь Андерса Кастуса Сварстада от первого брака.

Сварстад, Марен Шарлотта Унсет (Моссе) (1915–1939) — дочь Сигрид Унсет и Андерса Сварстада.

Сварстад, Рагна Му (1882–1963) — первая жена Андерса Кастуса Сварстада.

Сварстад, Тронд (р. 1908) — сын Андерса Кастуса Сварстада от первого брака.

Сварстад, Ханс Бенедикт Хью Унсет (1919–1978) — сын Сигрид Унсет и Андерса Сварстада. Был назван так в честь английского католического писателя Роберта Хью Бенсона.

Сварстад, Эбба (р. 1903) — дочь Андерса Кастуса Сварстада от первого брака.

Сезанн, Поль (1839–1906) — французский живописец, один из крупнейших представителей постимпрессионизма.

Сёдерблум, Натан (1866–1931) — шведский теолог и богослов, архиепископ Уппсалы (1914–1930), лауреат Нобелевской премии мира (1930). Автор трудов «Эсхатология маздаизма» (1901), «Естественная теология и всеобщая история религий» (1913), «Природа Откровения» (1914). Разработал концепцию происхождения религиозной веры, изложенную в труде «Становление веры в Бога» (1915). Известен также своей экуменической и миротворческой деятельностью. Важнейшей миссией церкви считал воспитание верующих в духе любви и примирения, активное участие в решении социальных проблем, усилия к установлению международного взаимопонимания и правопорядка. С 1925 г. возглавляй протестантскую экуменическую организацию «Жизнь и деятельность», принципы которой позднее легли в основу программных позиций Всемирного совета церквей.

Сивле, Пер (1857–1904) — норвежский писатель, поэт и журналист.

Силланпя, Франс Эмиль (1888–1964) — финский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1939).

Скавлан, Эйнар (1882–1954) — норвежский журналист и театральный режиссер. С 1928 по 1930 г. возглавлял Национальный театр.

Скоре, Ингвальд — приходский священник в Довре в 1938–1954 гг.

Скотт, Габриэль (1874–1958) — норвежский писатель и поэт. Дебютировал в 1894 г. Самый известный роман — «Источник, или Письмо о рыбаке Маркусе» (1918), представляет собой гимн природе.

Скотт, Роберт Фолкон (1868–1912) — английский исследователь Антарктиды. В 1901–1904 гг. руководил экспедицией, открывшей полуостров Эдуарда VII, Трансарктические горы, шельфовый ледник Росса, исследовал Землю Виктории. В 1911–1912 гг. руководил экспедицией, достигшей 18 января 1912 г. Южного полюса (на 33 дня позже Руала Амундсена). Погиб на обратном пути.

Скоуэн, Арне (1913–2003) — норвежский режиссер, сценарист, писатель и журналист.

Скрам, Амалия (1847–1905) — норвежская писательница. Автор романов «Констанция Ринг» (1884), «Фру Инес» (1891), «Преданная» (1892), тетралогии «Люди из Хеллемюра» (1887–1898). В романах «Профессор Иеронимус» (1895) и «Больница Святого Иоргена» (1896) обратилась к проблеме «душевнобольные и общество», которая вызвала дискуссию в печати.

Скьялгссон, Эрлинг (ок. 990–1010) — норвежский конунг.

Слот-Мёллер, Агнес (1862–1937) — датская художница.

Слот-Мёллер, Харальд (1864–1937) — датский художник.

Смит, Эмиль — доцент университета Осло, написавший положительную рецензию на роман Сигрид Унсет «Сага о Вигдис и Вига-Льоте».

Смит, Юханнес Улав (1883–1972) — норвежский епископ, апостольский викарий Норвегии, викарий Шпицбергена.

Сталин, Иосиф Виссарионович (настоящая фамилия Джугашвили, 1878–1953) — советский государственный, политический и военный деятель. Генеральный секретарь Центрального Комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Сосредоточил в своих руках неограниченную власть, стал инициатором массовых репрессий в СССР в 1930–1950-е гг.

Стаури, Лисе (1882–1949) — норвежский педагог, директор школы.

Стейнбек, Джон (1902–1968) — американский писатель. После романа «Зима тревоги нашей» (1961) получил Нобелевскую премию по литературе (1962).

Стейнсвик, Марта (1877–1950) — норвежская писательница.

Стеен, Эллисив (1908–2001) — норвежский историк литературы, профессор скандинавских литератур в Университете Осло (1973–1977).

Стендал, Мэри — см. Андерсен, Мэри.

Стоу, Лиланд (1899–1994) — американский журналист, лауреат Пулитцеровской премии (1930). Был собственным корреспондентом газеты «Нью-Йорк трибьюн». Одним из первых предупреждал общественность об угрозе нацистского режима.

Стравинский, Игорь Федорович (1882–1971) — русский композитор, дирижер и пианист.

Стриндберг, Август (1849–1912) — шведский писатель, один из реформаторов современной драмы. Его пьесы предшествовали возникновению экспрессионизма и театра абсурда.

Строд, Хадсон (1892–1976) — американский историк и писатель, профессор креативного творчества университета Алабамы, кавалер ордена Северной звезды.

Стурлусон, Снорри (1179–1241) — исландский историк, поэт и государственный деятель. Автор выдающихся произведений исландской литературы — «Младшая Эдда» и «Круг земной» («Хеймскрингла»). От поэм, восхвалявших королей Норвегии, сохранилась лишь небольшая часть в «Эдде». «Хеймскрингла» содержит исторические сведения, которые Снорри собирал, путешествуя по Норвегии и Готланду в 1218–1220 гг. Возможно, ему принадлежит и «Сага об Эгиле», посвященная его знаменитому предшественнику — скальду Эгилу Скаллагримссону.

Стурцо, Луиджи (1871–1959) — итальянский священник и политик, публицист из числа клерикалов-социалистов. Активный антифашист, опубликовал около 400 статей с резкой отповедью нацистам. Был вынужден уехать в эмиграцию — в Лондон и Нью-Йорк.

Стьернстед, Марика (1875–1954) — шведская писательница. Автор романов «Высшие цели» (1925), «Портреты в разбитом стекле» (1936) — о судьбах русской аристократии во время революции 1917 г. Культивировала образ одинокой независимой женщины.

Сульберг, Турвальд (1852–1949) — американский книготорговец, специалист по авторским правам.

Сундт, Эйлерт (1817–1875) — норвежский теолог, социолог и культуролог. Считается основоположником социологической науки в Норвегии.

Суннива — норвежская святая, по преданию, дочь короля Ирландии. Годы жизни точно неизвестны (вероятно, конец X в.). Во времена короля Улава Трюггвасона Суннива была причислена к лику святых. Ее культ особенно распространен в западной части страны. Покровительница Бергена.

Тассо, Торквато (1544–1595) — итальянский поэт, автор поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1575), в которой описана битва между христианами и мусульманами в конце 1-го крестового похода, во время осады Иерусалима.

Теккерей, Уильям (1811–1863) — английский писатель, автор знаменитого романа «Ярмарка тщеславия».

Темпл, Ширли (р. 1928) — американская актриса, политический деятель.

Тереза Авильская (Тереза Иисуса, Тереза де Аумада, 1515–1582) — испанская монахиня-кармелитка, католическая святая, автор мистических сочинений «Жизнеописание Терезы де Хесус» (1565), «Путь к совершенству» (1565–1579), «Книга оснований» (1573–1582), «Внутренний дворец» (1577) и др., реформатор кармелитского ордена, основательница 17 женских и 2 мужских монастырей. Канонизирована в 1622 г. В 1970 г. провозглашена католической церковью учителем церкви.

Тесен, Рольф (1896–1966) — норвежский литературный критик. Был литературным консультантом издательства «Аскехауг».

Тойвес, Юсеф, патер — настоятель католического храма в Мальмё в 1950–1956 гг. С ним Сигрид Унсет состояла в переписке.

Толстой, Лев Николаевич (1828–1910) — русский писатель.

Томас, Сигне — см. Унсет, Сигне.

Торвальдсен, Бертель (Альберт) (1768 (1770)-1844) — датский скульптор.

Торфинн (?-1285) — святой, почитаемый норвежской католической церковью. О его жизни и служении известно немногое. В 1278 г. стал епископом Хамара. В результате политических внутрицерковных интриг был изгнан из Норвегии в 1282 г. Умер в Бельгии.

Тургенев, Иван Сергеевич (1818–1883) — русский писатель.

Уайльд, Оскар (1854–1900) — английский писатель и критик. Автор одного из первых интеллектуальных романов — «Портрет Дориана Грея» (1891).

Улаф (Олаф) I Голод (Хунгер) (1050–1095) — король Дании. Один из сыновей короля Свена II Эстридсена. Был женат на Ингигерд Харальдсдоттир, дочери короля Норвегии Харальда Сурового и Елизаветы Ярославны. Прозвище «Голод» Улаф получил из-за неурожая в течение нескольких лет, который был воспринят как Божья кара за убийство предыдущего короля.

Улав, кронпринц, будущий король Улав V (1903–1991) — сын короля Хокона VII и королевы Мод. Взошел на норвежский престол в 1957 г.

Улав I (Олав) Трюггвасон, известный также как Олаф Трюгвесон, сын Трюггви Олафсона, внук Харальда I Прекрасноволосого (ок. 964 — ок. 1000) — король Норвегии. Его отец Трюггви был убит Харальдом Серым Плащом, другим внуком Харальда, и Улав провел свою юность в изгнании. Он воспитывался в Новгороде, при дворе князя Владимира, в будущем первого христианского правителя Руси. Позднее женился на лужицкой княжне, а после ее смерти участвовал в грабительских походах к побережьям Англии, Франции и Ирландии. На островах Силли у берегов Корнуолла обратился в христианство, затем женился на дочери короля норманнов в Дублине и несколько лет прожил в Англии и Ирландии. В 995 г. высадился в Норвегии, где был принят в качестве короля, сменив убитого перед этим языческого правителя ярла Хокона. Улав стал вводить в Норвегии христианство, сделал столицей страны Тронхейм и, по многим источникам, воздвиг первый в Норвегии собор. Втянул Норвегию в споры со Швецией и Данией, сначала предполагая жениться на шведской королеве Сигриде, а затем взял в жены Тиру, сестру короля Дании Свена I и вдову короля вендов Борислава. Выйдя в море, чтобы вернуть вендские земли, на которые претендовала его жена, был застигнут объединенным датским и шведским флотом близ Свольда на Балтийском море. 9 сентября 1000 г. (год устанавливается предположительно) его войска были наголову разбиты, а сам Улав выбросился за борт.

Улав (Олав) Харальдссон Святой (ок. 995–1030) — норвежский король, завершивший введение христианства в стране. После смерти был причислен к лику святых и стал почитаться как покровитель Норвегии. Опираясь на церковь, боролся за укрепление королевской власти, против родовой знати, которая стала на сторону датско-английского короля Кнуда I. В 1027 г. в союзе со Швецией напал на Данию, но потерпел поражение и в 1028 г. был вынужден бежать в Новгород. В это время норвежский престол занял Кнуд I. В 1030 г. попытался вернуть престол, но был убит в битве с дружиной норвежской родовой знати и бондов.

Ульфельдт, Элеонора Кристина (1621–1698) — дочь короля Дании и Норвегии Кристиана IV (1577–1648). Была замужем за одним из первых сановников государства — Корфицем Ульфельдтом. В царствование брата Элеоноры, Фредерика III, Корфиц был обвинен в государственной измене и приговорен к смертной казни, но успел бежать за границу. За это пришлось поплатиться его невинной жене; ее заключили в темницу, где она и провела 22 года, с 1663 по 1685 г., пока не умерла ненавидевшая ее невестка, супруга короля София-Амалия. Написала книгу мемуаров о своем заточении «Память скорби» («Jammers-Minde»).

Ульман, Юхан Кристиан Вигго (1848–1910) — норвежский политик, представитель Норвежской социально-либеральной партии, педагог.

Унсет, Анна Мария Шарлотта Николина — см. Гют, Анна Мария Шарлотта Николина.

Унсет, Ингвальд (1853–1893) — норвежский археолог, отец Сигрид Унсет.

Унсет, Рагнхильд (1884–1952) — сестра Сигрид Унсет.

Унсет, Сигне (в замужестве Томас, 1887–1973) — сестра Сигрид Унсет.

Унсет, Сигрид (р. 1918) — племянница Сигрид Унсет, была замужем за Трюгве Бротёем.

Унсет, Шарлотта — племянница Сигрид Унсет.

Уппдал, Кристоффер Оливер (1878–1961) — норвежский писатель и поэт.

Фабрициус Адам Кристоффер (1822–1902) — датский историк, писатель и пастор, автор двухтомной «Иллюстрированной популярной истории Дании» (1853–1855). Четвертое издание вышло под редакцией сына Кнута Фабрициуса в 1913–1915 гг.

Фалкбергет, Юхан (1879–1967) — норвежский писатель. Автор исторических романов «Четвертая ночная стража» (1923), трилогии «Христиан VI» (1927–1935), тетралогии «Хлеб ночей» (1940–1959), повестей «Бьярне» (1903), «Хаук Углеватн» (1906), «Черные горы» (1907), «Жертва огня» (1917), «Эли, дочь Сиурда» (1913), «Охотник на медведя» (1919), сборника новелл «Минеры» (1908).

Фанген, Рональд Август (1895–1946) — норвежский писатель, журналист и литературный критик.

Фелпс, Уильям Лайон (1865–1943) — американский писатель и критик.

Фетт, Гарри Пер (1875–1962) — норвежский историк искусств, антиквар, фабрикант.

Фишер, Герхард (1890–1977) — норвежский архитектор и археолог, сын архитектора Адольфа Фишера, друг Сигрид Унсет.

Флагстад, Кирстен (1895–1962) — норвежская оперная певица (сопрано). С 1935 по 1941 г. играла главную роль в возрождении вагнеровского репертуара в «Метрополитен-опера».

Флагстад, Хелена (в замужестве Фрёйсланн) — подруга Сигрид Унсет.

Фогельвейде, Вальтер фон дер (ок. 1160–1228) — миннезингер, автор любовной лирики, а также политических сатир, направленных против папства и феодальных междоусобиц.

Фогт, Нильс Коллетт (1864–1937) — норвежский прозаик и поэт, автор романа «Несчастье семьи» (1889). Друг Сигрид Унсет.

Фома Аквинский (1225/1226–1274) — средневековый теолог и философ, систематизатор ортодоксальной схоластики, основатель томизма, монах-доминиканец (с 1244).

Форсберг, Андреа — см. Херберг, Андреа.

Форт, Гертруда фон ле (1876–1971) — немецкая католическая писательница. Автор романа «Плат Вероники» (1928), новелл, духовных стихов (сборник «Гимны церкви», 1924).

Франциск Ассизский (1181/1182–1226) — итальянский поэт и монах. Посвятил себя проповеди евангельской бедности. В 1207–1209 гг. основал братство миноритов («меньших братьев»), преобразованное в монашеский орден францисканцев. В 1228 г. был канонизирован. Рассказы, легенды о нем собраны в анонимном сборнике «Цветочки Франциска Ассизского». Автор сочинений на латинском языке («Похвала добродетели», «Похвала Богу» и др.) и поэтических произведений на итальянском языке.

Фрейд, Зигмунд (1856–1939) — австрийский психиатр, основатель психоаналитической школы.

Фрёйсланн, Анна Мария — дочь Хелены Фрёйсланн, подруги Сигрид Унсет.

Фрёйсланн, Фрёйс Нильс (1883–1930) — норвежский журналист и редактор. В 1919–1930 гг. был главным редактором газеты «Афтенпостен».

Фрёйсланн, Хелена — см. Флагстад, Хелена.

Фрёйсланн, Хельге — сын Хелены Фрёйсланн, подруги Сигрид Унсет.

Фритцнер, Юхан (1812–1893) — норвежский лексикограф.

Халвард — норвежский святой, покровитель Осло.

Халлесбю, Уле (1879–1961) — норвежский теолог и богослов.

Халворсен, Халвор (1823–1891) — дедушка Сигрид Унсет по отцовской линии.

Хамбру, Карл Юаким (1885–1964) — норвежский политик, представитель Норвежской консервативной партии. Член парламента в 1919–1957 гг., спикер парламента в 1926–1933 гг. и 1935–1945 гг. Президент Ассамблеи Лиги Наций в 1939–1940 гг. и в 1946 г.

Харальд III Точило (Хен) (1041–1080) — король Дании (1074–1080). Один из сыновей короля Свена II Эстридсена. Саксон Грамматик характеризует Харальда как безвольного монарха, а его деяния как малоэффективные. Более поздние историки, наоборот, положительно оценивали роль короля. По одной из версий, его прозвище указывало на то, что Харальд так же безвреден, как точильный камень по сравнению с мечом.

Харальд III Сигурдссон Суровый Правитель (Хардрада) (1015–1066) — король Норвегии (1046–1066). Погиб в бою при попытке завоевать английский трон. С гибелью Харальда прекратился трехвековой период вооруженной экспансии скандинавских правителей — эпоха викингов.

Харальд Прекрасноволосый (Хорфагре) (ок. 850 — ок. 933) — норвежский конунг из рода Инглингов, основатель династии Хорфагеров, сын Хальвдана Черного, конунг Вестфольда (с 860 г.), первый король Норвегии (с 872 г.). Около 872 г. (или около 900 г.) победил местных хевдингов и стал именовать себя «правителем норвежцев». Тогда же в источниках появилось наименование «Норвегия». Правил приблизительно с 890 по 933 г. Впервые объединил страну, однако это объединение было непрочным; в последние годы правления Харальд Прекрасноволосый разделил Норвегию между сыновьями, назначив Эйрика Кровавую Секиру верховным конунгом. Впервые ввел в Норвегии поголовную подать, постоянные налоги. Предпринял походы в Шотландию и на Оркнейские острова, вступил в борьбу с конунгом Швеции Эриком Эмундссоном.

Хедберг, Андреа (Дея, в замужестве Форсберг) — близкая подруга Сигрид Унсет, с которой она вела активную переписку в юности — с 1900 по 1913 г. Затем была издана книга «Дорогая Дея» («Kjære Dea»), состоявшая из 54 писем писательницы к подруге.

Хедён, Эрик (1875–1925) — шведский литературный критик, журналист, биограф Стриндберга.

Хейберг, Гуннар (1857–1929) — норвежский драматург и критик, автор книг «Ибсен и Бьёрнсон на сцене» (1918), «Норвежский театр» (1920) и др.

Хейберг, Ханс (1904–1978) — норвежский писатель, критик и театральный режиссер. Племянник Гуннара Хейберга и Инге Хейберг.

Хейердал-Хансен, Берит — близкий друг и секретарь Сигрид Унсет.

Хель, Сигурд (1890–1960) — норвежский писатель.

Хеммер, Сага, урожденная Сёдерман (1897–1987) — жена писателя Ярла Хеммера.

Хеммер, Ярл Роберт (1893–1944) — шведоязычный финский писатель.

Хенкен, О’Нил Хью (1902–1981) — американский археолог.

Хенриксен, Хетти — подруга детства Андерса, сына Сигрид Унсет. Опубликовала интервью Сигрид Унсет в последнем номере католической газеты «Бруен», в 1924 г.

Хепбёрн, Кэтрин (1907–2003) — американская киноактриса, обладательница четырех премий «Оскар».

Ходанн, Макс Юлиус (1894–1946) — немецкий врач.

Хокон, Хоконссон (1204–1263) — король Норвегии (1217–1263).

Хокон VII (1872–1957) — король Норвегии.

Хольберг, Людвиг (1684–1754) — норвежско-датский драматург, историк, автор многих пьес, а также исторических и биографических произведений.

Холке, Магнхильд (1885–1984) — норвежская писательница, жена художника Ялмара Холке.

Холке, Ялмар (1894–1964) — норвежский художник.

Хьелланн, Александр (1849–1906) — норвежский писатель.

Хьельструп, Карл (1874–1946) — норвежский католический священник.

Цвейг, Стефан (1881–1942) — австрийский прозаик и эссеист. Автор многих литературно-критических произведений и беллетризованных биографий.

Цвильгмейер, Диккен (1853–1913) — норвежская детская писательница.

Черчилль, Уинстон (1874–1965) — британский политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг.

Честертон, Гилберт Кит (1874–1936) — английский писатель.

Чосер, Джеффри (ок. 1340–1400) — английский поэт, создатель литературного английского языка.

Шекспир, Уильям (1564–1616) — английский драматург и поэт.

Шелли, Перси Биши (1792–1822) — английский поэт-романтик.

Шефлу, Улав (1883–1943) — норвежский журналист, был главным редактором газеты «Арбейдербладет» в 1918–1921 гг.

Штейнер, Рудольф (1861–1925) — австрийский писатель, философ-мистик, эзотерик, создатель духовной науки, известной как антропософия.

Штокхаузен, Юлиана фон (1899–1998) — немецкая аристократка, писательница.

Шэросен, Эйнар (1900–1966) — норвежский писатель.

Эванг, Карл (1902–1981) — норвежский врач и просветитель.

Эверланн, Арнульф (1889–1968) — норвежский писатель. Участвовал в социалистическом движении. Призывал к антифашистской борьбе. В 1941–1945 гг. находился в заключении в концлагерях Грини и Заксенхаузен. Автор многих сборников стихов, новелл и пьес, статей. Выступал против модернизма в послевоенной норвежской поэзии. В эти же годы отошел от социалистических идеалов. В 1952 г. был председателем союза писателей Норвегии.

Эгге, Петер (1869–1959) — норвежский писатель.

Эдвин, Эйнар (1893–1953) — норвежский теолог и богослов, служил капелланом в Осло.

Эдфельд, Юханнес (1904–1997) — шведский писатель, литературный критик, переводчик, член Шведской академии (с 1969).

Эйдем, Одд (1913–1988) — норвежский писатель, журналист, литературный критик.

Эйтрем, Самсон (1872–1966) — профессор Университета Осло, специалист по античности, автор книги «Боги и герои» (1918).

Эксневад, Туральв (1891–1975) — норвежский радиожурналист. В годы Второй мировой войны его называли «голосом из Лондона», поскольку он работал в редакции норвежского вещания на Би-би-си.

Эленшлегер, Адам Готлоб (1779–1850) — датский поэт и драматург, автор романтических и исторических пьес и поэм «Ярл Хакон» (1805), «Аксель и Вальборг» (1809), «Хельге» (1814), «Сага о Роаре» (1817), «Боги Севера» (1818). Был также профессором эстетики Копенгагенского университета.

Эльстер, Кристиан (1841–1881) — норвежский писатель.

Эльстер, Турульф (1911–2006) — норвежский писатель. В разное время работал редактором в газетах и журналах.

Эриксен, Андреас (1915–1976) — норвежский писатель и журналист.

Эскеланн, Ларе (1867–1942) — норвежский писатель и учитель, автор учебников.

Эрьясэтер, Туре (1886–1968) — норвежский поэт и драматург.

Юре, Ларе (1865–1939) — норвежский художник.

Ясперс, Карл (1883–1969) — немецкий философ, представитель экзистенциализма.

Указатель произведений

«Автопортреты и пейзажи» («Selvportretter og landskapsbilleder») — книга Сигрид Унсет, опубликованная в 1938 г. в издательстве «Аскехауг». Затем под названием «Men, women and places» вышла в 1939 г. в Нью-Йорке, в издательстве Кнопфа.

«Беглец пересекает свои следы» («En flyktning krysser sitt spor») — роман Акселя Сандемусе, вышел в 1933 г.

«Бегство оленя» («Hjortens Flugt», 1855) — поэма Кристиана Ф. Винтера.

«Бендик и Оролилия» («Bendik og Årolilja») — норвежская рыцарская баллада.

«Бенедикта Стендаль» («Benedicte Stendal», 1909) — роман, которым дебютировала Нини Ролл Анкер.

«Боги и герои» («Guder og heroer», 1918) — рецензия Сигрид Унсет на книгу Самсона Эйтрема (1872–1966), профессора Университета Осло, специалиста по античности.

«Богохульство» («Blasfemi») — одна из статей Сигрид Унсет, опубликованная в сборнике «Автопортреты и пейзажи».

«Божественное возмездие» («Nemesis Divina») — философско-художественное произведение Карла фон Линнея (1758–1768).

«Божественные откровения Святой Биргитты» («Revelaciones Sanctae Birgittae») — книги молитв и религиозных медитаций. Записывались Святой Биргиттой на протяжении многих лет, с 1349 по 1373 г. Впервые были опубликованы в 1492 г.

«Борьба за престол» («Kongsemneme») — драма Хенрика Ибсена (1863).

«Бранд» («Brand») — драматическая поэма Хенрика Ибсена (1866).

«Венец» («Kransen») — первая часть трилогии «Кристин, дочь Лавранса», вышла в свет в 1920 г. в издательстве «Аскехауг».

«Верная жена» («Den trofaste hustru») — роман Сигрид Унсет, опубликованный в 1936 г. в издательстве «Аскехауг». Английский перевод романа («The faithful wife») был выполнен Артуром Четером и опубликован в лондонском издательстве «Cassel» в 1937 г.

«Весенние облака» («Vårskyer») — новелла Сигрид Унсет, написанная для рождественского альманаха в 1920 г.

«Весна» («Primavera») — картина Сандро Боттичелли (1478).

«Весна» («Våren») — роман Сигрид Унсет, был опубликован осенью 1914 г., в издательстве «Аскехауг».

«Весна 1940-го в Норвегии» («Spring in Norway 1940») — так Сигрид Унсет озаглавила рукопись со своими докладами и направила ее в министерство обороны США, но рукопись вернули обратно.

«Вечная любовь» («Evig kjærlighet») — неопубликованное стихотворение Сигрид Унсет.

«Вечный человек» («The everlasting man») — религиозно-философский трактат Г. К. Честертона (1929). Был переведен Сигрид Унсет с английского на норвежский язык («Det evige menneske») и опубликован в издательстве «Аскехауг» в 1931 г.

«Виктория» («Victoria») — роман Кнута Гамсуна (1898).

«В объятиях матери-церкви» («I Moderkirkens favn») — доклад Марты Стейнсвик о ценностях католицизма, написанный в 1930 г.

«Возвращение в будущее» («Tilbake til fremtiden», в английском переводе «Return to the future») — книга путевых заметок и мемуаров Сигрид Унсет, изданная на английском в США (1942) и на норвежском в Норвегии (1945).

«Встречи и расставания. Эссе о христианстве и германском духе» («Ведедпungen und Trennungen. Esseys übег Christentum und Germanentum») — в этих эссе, написанных в 1931 г., Сигрид Унсет выступила с резким осуждением расовых теорий, утверждала, что фактор христианства определяет фундаментальные категории европейской Культуры.

«Вся правда о мужчинах глазами старой девы» («The truth about man, by a spinster») — анонимное произведение, откровенный манифест феминизма.

«Герман и Доротея» («Hermann und Dorothea») — эпическая поэма Гете (1797).

«Германия неизлечима?» («Is Germany incurable?») — книга американского психиатра Ричарда Брикнера, была издана в Нью-Йорке, в 1943 г. в издательстве J. В. Lippincott Company.

«Гимнадения» («Gymnadenia») — первая часть дилогии Сигрид Унсет, вышла в издательстве «Аскехауг» в 1929 г. Годом позже была опубликована вторая часть — «Неопалимая купина» («Den brændende busk», 1930).

«Городок» («Vilette») — автобиографический роман Шарлотты Бронте (1853).

«Гунвальд и Эмма» («Gunvald og Emma») — новелла Сигрид Унсет, включенная в сборник «Мудрые девы» («De kloge jomfruer», 1918).

«Дети у Алтаря неба» («Barna i Aracoeli») — путевые заметки, написанные Сигрид Унсет после поездки по Италии. Были опубликованы в газете «Моргенбладет» (февраль 1910 г., № 66).

«Дикая утка» («Vildanden») — драма Хенрика Ибсена (1884).

«Долг и протест. По поводу нападок Арнульфа Эверланна на христианство» («Embede og anstøt. I anledning Arnulf Øverlands angrep på kristendommen») — статья Сигрид Унсет, написанная в 1934 г.

«Дружба Христа» («Friendship of Christ», в норвежском переводе «Kristi vennskap») — книга Роберта Хью Бенсона, которую Сигрид Унсет перевела с английского на норвежский в 1928 г.

«Евреи возвращаются домой» («Jødene vender hjem») — книга журналистов Лисе Линдбек и Макса Ходанна о судьбе евреев после Второй мировой войны.

«Екатерина Сиенская» («Caterina av Siena»). В 1948 г. Сигрид Унсет послала рукопись романа в американское издательство. В Норвегии книга вышла после смерти писательницы, в 1951 г., в издательстве «Аскехауг».

«Жар-птица» — балет на музыку Игоря Стравинского, написанный для постановки в «Русских сезонах» в Париже (1910).

«Женщины Германии не лучше своих мужей» («De tyske kvinner er ikke bedre enn sine menn») — так называлось интервью Сигрид Уноет, опубликованное в США.

«Жизнь в монастыре» («Klosterliv», 1939) — одна из глав «Истории культуры Норвегии», написанная Сигрид Унсет.

«Жизнь, смерть и чудеса Святого Халварда» («Sankt Halvards liv, død og jærtegn») — жизнеописание святого, выпущенное Сигрид Унсет в 1925 г.

«Змееныш, Руал и я» («Ormgutten, Roald ogjeg») — название книги Йосты аф Гейерстама (1922).

«Ида Элизабет» («Ida Elisabeth») — роман Сигрид Унсет, опубликованный в 1932 г. в издательстве «Аскехауг».

«Из молитвенника вадстенской монахини» («Av en Vadstena-nonnes bønnebok») — статья Сигрид Унсет, опубликованная в 1923 г.

«Ингер» («Inger») — книга Йосты аф Гейерстама (1924).

«История Дании Фабрициуса» («Fabricius Danmarkshistorie», 1853–1855) — иллюстрированная двухтомная «История Дании», в изложении Адама Кристоффера Фабрициуса.

«История культуры Норвегии» («Norsk kulturhistorie», 1939) — в эту книгу были включены статьи Сигрид Унсет.

«История Норвегии Сигварта Петерсена» («Siegwart Petersens Norgeshistorie») — была издана в 1858 г.

«История о короле Артуре и рыцарях круглого стола» («Fortaellinger om Kong Artur og ridderne av dert runde bord») — в 1915 г. в издательстве «Аскехауг» вышла норвежская версия знаменитых легенд в переложении Сигрид Унсет.

«Йенни» («Jenny») — роман Сигрид Унсет, опубликованный в 1911 году в издательстве «Аскехауг».

«Калевала» («Kalevala») — карело-финский эпос. Состоит из 50 рун (песен). Обработка «Калевалы» принадлежит Элиасу Лённроту (1802–1884).

«Кантика брата Солнца, или Похвала творению» («Cantica di frate Sole, Laudes Creaturarum») — гимн Франциска Ассизского, славящий Бога и его творения (1224).

«Католическая пропаганда» («Katholsk propaganda») — статья Сигрид Унсет, опубликованная в 1927 г.

«Католический фанатизм» («Katholsk fanatisme») — ответ читателя на статью Сигрид Унсет, опубликованную в христианской газете «Кристели укеблад».

«К всеобщему негодованию» («Til offentlig forargelse») — доклад Арнульфа Эверланна (1933).

«Ключи Святого Петра от небесных врат» («Sankt Peters himmelnøkler») — книга Марты Стейнсвик, опубликованная в Осло в 1928 г.

«Книга для школьного чтения Нурдаля Рольфсена» («Nordahl Rolfsens Lesebok for Folkeskolen») — впервые была издана в 1892 г.

«Книга (или Сага) об исландцах» («Íslendingabók») Ари Торгильссона (Мудрого) — первая из дошедших до нас историографических работ на исландском языке. В ней содержатся сведения по истории Исландии конца IX — начала XII в.

«Книга проповедей» («Homiliebok») — рукописный сборник проповедей на древненорвежском языке (ок. 1200).

«Король Сверре» («Kong Sverre») — книга Фредрика Поске (1920).

«Костры» («Nyinger») — сборник стихов норвежского поэта Хермана Вильденвея, опубликованный в 1907 г.

«Кредо» («Credo») — стихотворение Сигрид Унсет, опубликованное в журнале «Самтиден» в 1908 г.

«Крест» («Korset») — третья часть трилогии «Кристин, дочь Лавранса», вышла в свет в 1922 г. в издательстве «Аскехауг».

«Кристин, дочь Лавранса» («Kristin Lavransdatter») — историческая эпопея Сигрид Унсет (1920–1922). Действие ее охватывает период с 1310 по 1349 г., когда до Норвегии добралась опустошавшая Европу чума.

«Летние дни на острове Святой Суннивы» («Sommerdage på Sankta Sunnivas ø») — эссе Сигрид Унсет, опубликованное в 1926 г. в рождественском журнале «Звон колоколов» («Kimer I Klokker»).

«Лето на Готланде» («Sommer på Gotland») — эссе Сигрид Унсет, включенное в сборник «Автопортреты и пейзажи».

«Литература с точки зрения романиста» («А novelist looks at literature») — название одной из лекций, прочитанных Сигрид Унсет во время ее пребывания в США.

«Лопарские сказки» («Lappiske Eventyr», 1927–1929) — четырехтомник, подготовленный и изданный Юстом Квигстадом.

«Люди у моря» («Folk ved sjøen») — роман Юхана Бойера (1929).

«Люси Гейхарт» («Lucy Gayheart») — роман Уиллы Кэсер, опубликованный в 1935 г.

«Мадам Дортея» («Madame Dorthea») — роман Сигрид Унсет, опубликованный в 1939 г. в издательстве «Аскехауг». Был задуман как первая часть исторической трилогии о событиях XVIII в.

«Майн кампф» («Mein Kampf», 1924) — программное произведение Адольфа Гитлера, где изложены идеи нацизма и расовые теории.

«Майский вечер» («Maiaften») — стихотворение Сигрид Унсет, опубликованное в журнале «Самтиден» в 1908 г.

«Мама выходит замуж» («Мог giften sig») — роман (1936) шведской писательницы Муа Мартинсон (1890–1964).

«Мелеющий поток» («Strømmen tyner») — эссе, написанное Сигрид Унсет в 1924 г., включенное в сборник «Этапы».

«Месть евреев» («Jødenes hevn») — статья Андерса Сварстада, опубликованная в журнале «Самтиден».

«Механическая мастерская Мюрена» («Fra Myrens mekaniske verksted») — название картины Андерса Сварстада.

«Мой друг Сигрид Унсет» («Min venn Sigrid Undset») — книга мемуаров Нини Ролл Анкер, опубликованная в 1946 г.

«Молебен Святому Иакову» («En andagt til St. Jacob») — название статьи Сигрид Унсет.

«Моряк сходит на берег» («En sjømand går i land») — роман Акселя Сандемусе, вышел в 1931 г.

«Мудрые девы» («De kloge jomfruer») — сборник новелл Сигрид Унсет, был опубликован в 1918 г. в издательстве «Аскехауг».

«Мы украшаем себя рогами» («Vi pynter oss med horn») — роман датско-норвежского писателя Акселя Сандемусе (1936).

«На Западном фронте без перемен» («Im Westen nicht Neues») — роман Э. М. Ремарка, изданный в 1929 г.

«Натурализм — искусство и художественная критика» («Naturalisme — Kunst og Kunstkritik») — статья Андерса Сварстада.

«Начало железного века в Северной Европе» («Jernalderens begyndelse i Nordeuropa») — название докторской диссертации Ингвальда Унсета, отца Сигрид Унсет.

«Не время быть Полианнами» («Dette er ikke noen tid for Polyannaer») — статья Сигрид Унсет, опубликованная в 1946 г. в журнале «Верденс ганг».

«Некоторые размышления о скандинавских средневековых балладах» («Nogen tanker om de nordiske folkeviser fra middelalderen») — эссе Сигрид Унсет, опубликованное в журнале «Эдда» в 1921 г.

«Не мальчик, но муж» («Fra gutt til mann») — книга мемуаров Нильса Коллетта Фогта, опубликованная в 1932 году, в издательстве «Аскехауг».

«Неопалимая купина» («Den brennende busk») — вторая часть дилогии Сигрид Унсет, продолжение романа «Гимнадения». Вышла в 1930 г. в издательстве «Аскехауг».

«Норвежские святые» («Norske helgener») — книга Сигрид Унсет, вышедшая в 1937 г., в издательстве «Аскехауг».

«Норвежское эпическое искусство» («Norsk sogekunst») — книга норвежского ученого Рикарда Берге, изданная в Осло в 1924 г.

«Норвежская иллюстрированная книга для детей» («Norsk Billedbog for Børn») — впервые была издана в 1888 г. Автор книги — норвежский писатель и математик Эллинг Хольст (1849–1915). Иллюстрации к книге сделал норвежский художник Эйвинд Нильсен.

«Нурланнский горн» («Nordlands Trompet») — поэма пастора Петтера Дасса, написанная в 1675–1695 гг.

«О бродягах» («Om Fantefolket») — социокультурное исследование Эйлерта Сундта, впервые было опубликовано в 1850 г.

«О скандинавской душе» («Vom nordischen Geiste», 1930) — книга немецкой писательницы Юлианы фон Штокхаузен.

«О соблюдении гигиены» («От Renslighetstilstanden») — социокультурное исследование Эйлерта Сундта, впервые было опубликовано в 1869 г.

«О состоянии морали в Норвегии» («От Sedelighetstilstanden i Norge») — социокультурное исследование Эйлерта Сундта, впервые было опубликовано в 1857 г.

«Обездоленные» («Fattige sjæbner») — сборник новелл Сигрид Унсет, вышел в 1912 г. в издательстве «Аскехауг», с посвящением Андерсу Кастусу Сварстаду.

«Оге, сын Нильса из Ульвхольма» («Aage Nielsen til Ulvholm») — первый исторический роман Сигрид Унсет, о жизни Дании XIII в. Она решила его опубликовать, когда ей было 23 года. Тогда издатель Петер Нансен посоветовал ей: «Не пишите исторические романы, лучше попробуйте написать что-нибудь современное».

«Одиннадцать лет» («Elleve åг») — книга воспоминаний Сигрид Унсет, опубликованная в издательстве «Аскехауг» в 1934 г.

«Одна молодая девушка» («Ogsaa en ung Pige») — с такой подписью первая статья Сигрид Унсет была опубликована в газете «Афтенпостен» 12 мая 1904 г.

«Ортодоксия» («Orthodoxy») — книга Г. К. Честертона, написанная в 1909 г.

«Осколки волшебного зеркала» («Splinten av trollsdpeilet») — сборник Сигрид Унсет, опубликованный в 1917 г. в издательстве «Аскехауг».

«Ответ приходскому священнику» («Svar til en sogneprest») — одна из статей Сигрид Унсет, опубликованных в 1929 г.

«От Юнион-сквер до Рима» («From Union Square to Rome») — автобиографический роман Дороти Дэй, опубликованный в 1940 г.

«Память скорби» («Jammers Minde») — книга мемуаров датской принцессы Элеоноры Кристины Ульфельдт о годах, проведенных в заточении. Была написана в 1673–1674 гг., а издана в 1869 г.

«Пасторская жизнь и целибат в средневековой Норвегии» («Presteliv og cølibat i middelalderens Norge») — одна из глав «Истории культуры Норвегии», написанная Сигрид Унсет.

«Пер Гюнт» («Peer Gynt») — драматическая поэма Хенрика Ибсена (1867).

«Перед рассветом» («I grålysningen») — одноактная пьеса, которую Сигрид Унсет написала и передала в Национальный театр в 1908 г., но пьесу отвергли. Была опубликована в том же году, в журнале «Нуррён хельг».

«Перелетные птицы» («Trækfuglene») — сборник стихов датского поэта Стена Стенсена Бликера (1838).

«Песнь о сновидении» («Draumkvædet») — средневековая народная баллада, в которой герой, Улав Астесон, рассказывает о своем сновидении: он совершил длинное и сопряженное со многими опасностями путешествие на тот свет и видел собственными глазами рай, суд над грешниками и их мучения в аду.

«Песнь о Солнце» («Sólarljóð») — исландская религиозная поэма XII–XIII вв.

«Писатели XX века» («Twentieth century authors») — биографическая энциклопедия, в которую включены статьи о творчестве современных англоязычных авторов.

«Планирование семьи женщиной» («Kvindernes fødselspolitikk», 1919) — книга норвежской феминистки Катти Анкер Мёллер.

«Плоды земли» («Markens grøde», 1917) — роман Кнута Гамсуна.

«Потусторонние» («De hine») — новогодний рассказ, написанный Сигрид Унсет в США.

«Почитай детей твоих» («Ærer de unge») — доклад Кнута Гамсуна (1907).

«Правда и ложь и другие норвежские сказки» («True and untrue and other norse tales») — предисловие Сигрид Унсет к американскому изданию норвежских сказок Асбьёрнсена и Му, были опубликованы в издательстве Альфреда Кнопфа в 1945 г.

«Прекрасная Америка» («Skjonne Amerika») — статья Сигрид Унсет, опубликованная в журнале «Magasinet» в 1946 г.

«Примета осени» («Høstvarsel») — стихотворение Сигрид Унсет, опубликованное в журнале «Самтиден» в 1908 г.

«Приходская церковь» («Sognekirken», 1939) — одна из глав «Истории культуры Норвегии», написанная Сигрид Унсет.

«Путаница в понятиях» («Begrepsforvirring») и «Путаница в понятиях продолжается» — полемические статьи Сигрид Унсет, направленные против идей Катти Анкер Мёллер о свободных абортах и угнетенном положении женщины в обществе. Опубликованы в газете «Тиденс тейн», соответственно 29 марта и 11 апреля 1919 г.

«Путями паломников» («Рå pilgrimsferd», 1939) — одна из глав «Истории культуры Норвегии», написанная Сигрид Унсет.

«Райские деньки в Стуревике» («Paradisdage i Storevik») — книга Йосты аф Гейерстама (1925).

«Римская терраса» («Terrasse i Roma») — картина Андерса Сварстада (1913).

«Рождественские повести» — цикл святочных новелл Чарльза Диккенса (1843).

«Рождественские иллюстрации 1897» («Nöel L’Illustration 1897») — специальный выпуск французского журнала «L’lllustration».

«Романы и рассказы о нашем времени» («Samlede romaner og fortællinger fra nutiden») — пятитомное собрание сочинений Сигрид Унсет, вышло в издательстве «Аскехауг» в 1921 г.

«Романы о средних веках» («Middelaldereromaner») — к юбилею Сигрид Унсет в 1932 г. издательство «Аскехауг» выпустило десятитомное собрание исторических романов — «Кристин, дочь Лавранса», «Улав, сын Аудуна из Хествикена», «Улав, сын Аудуна, и его дети», «Сага о Вигдис и Вига-Льоте», «Жизнь, смерть и чудеса Святого Халварда».

«Ромео и Джульетта» — драма Шекспира (1597 — первое издание, 1595 — вероятный год написания).

«Сага об Ане-лучнике» («Áns saga bogsveigis») — одна из «Саг о древних временах» («Fornaldar Sögur») из цикла саг о людях из Хравнисты, хутора в северном Трёнделаге («Hrafnistumannasögur»), в которых говорится о родичах Кетиля Лосося. В «Саге об Ане-лучнике» рассказывается о вражде между Аном и Ингьяльдом, конунгом Намдала.

«Сага о Вигдис и Вига-Льоте» («Fortellingen от Viga-Ljot og Vigdis») — роман Сигрид Унсет, опубликованный издательством «Аскехауг» в 1909 г. Написан по мотивам древнеисландских саг.

«Сага о Глуме (Убийце)» («Víga-Glúms saga») — одна из родовых исландских саг.

«Сага о Кормаке» («Kormáks saga») — одна из родовых исландских саг о скальде Кормаке Эгмундарсоне (середина X в.). Сигрид Унсет перевела ее на норвежский язык.

«Сага о Ньяле» («Njáls saga») — самая большая и самая знаменитая из родовых исландских саг.

«Сага о Союзниках» («Bandamanna saga») — исландская сага о судьбе Одда, сына Офейга, бонда из Среднего Фьорда на севере Исландии. Сигрид Унсет перевела ее на норвежский язык в 1923 г.

«Сага о Хаварде с Ледового Фьорда» («Hávarðar saga Ísfirðing») — одна из исландских саг, включенная в сборник Снорри Стурлусона «Круг земной».

«Свен Трёст» («Svend Trøst», «Svend Ungersvend») — название романа Сигрид Унсет, который был задуман, но так и не написан.

«Сверстники» («The yearling») — роман Марджори Киннан Роулингс (1938).

«Святая Анджела Меричи. Борец за права женщин» («Den hellige Angela Merici. En kvindesakskvinne») — статья Сигрид Унсет, была включена в сборник статей и эссе «Этапы. Новые вехи» (1933).

«Святой Улав» («Sankt Olav») — цикл статей Сигрид Унсет, опубликованных в трех номерах на первой полосе газеты «Афтенпостен» в 1921 г. Здесь писательница излагает свою версию жизни и деяний Святого Улава.

«Святые движут миром» («Helgener beveger verden») — книга американского писателя и социолога австрийско-румынского происхождения Рене Фюлопа-Миллера (1891–1963) о Святых Антонии, Августине, Франциске, Игнатии и Терезе. Была издана в Осло в 1949 г.

«Сигурд и его храбрые друзья. Рассказ о средневековой Норвегии» («Sigurd and his brave companions. A tale of medieval Norway») — детская книга Сигрид Унсет, изданная в США в 1943 г., а в Норвегии в 1955 г.

«Симонсен» («Simonsen») — название одной из новелл, включенных в сборник рассказов Сигрид Унсет «Обездоленные» («Аскехауг», 1912).

«Скандинавия и война» («Scandinavia and the war») — доклад Сигрмл Унсет для чтения в разных аудиториях в Нью-Йорке.

«Сказания» («Sogor») — сборник рассказов Пера Сивле (1887).

«Славянская хроника» («Slave-krønike», «Chronicon Slavorum») — один из немногих средневековых памятников, содержащих сведения по истории прибалтийских славян вплоть до 1170 г. Однако большая часть «Хроники» отведена истории Германии, Дании, Норвегии, истории католической церкви и жизнеописанию отдельных ее представителей. Автор — немецкий священник и миссионер Гельмольд фон Бозау (ок. 1125 — после 1177).

«Служанки и хозяйки» («Tjenestepiker — husdamer») — статья Сигрид Унсет в газете «Тиденс тейн» (1916).

«Слякоть» («Sneslaps») — картина Андерса Сварстада (1919).

«Смерть Артура» («Le morte d’Arthur») — рыцарский роман Томаса Мэлори (1485).

«Снежная королева» («Snedronningen») — сказка Ханса Кристиана Андерсена (1829).

«Стихотворения» («Digte») — сборник Улава Бюлля (1909).

«Счастливые дни в Норвегии» («Happy times in Norway») — книга мемуаров Сигрид Унсет, опубликованная в Нью-Йорке, в издательстве Альфреда Кнопфа в 1942 г.

«Счастливые дни» («Lykkelige dager») — норвежский вариант книги «Happy times in Norway», была опубликована в Норвегии в издательстве «Аскехауг» в 1947 г.

«Счастливый возраст» («Den lykkelige alder») — сборник новелл Сигрид Унсет. Вышел в Кристиании, в издательстве «Аскехауг», в 1908 г.

«Тангейзер» («Tannhäuser») — сборник стихов шведского писателя Акселя Лундегорда (I–II, 1895).

«Точка зрения женщины» («Et kvinnesynspunkt») — название статьи Сигрид Унсет, опубликованной в датской газете «Tidens kvinder» (1921, № 46, с. 5–7). Так же назывался сборник статей и заметок Сигрид Унсет, который вышел в 1919 г. в издательстве «Аскехауг».

«Три принцессы, попавшие в гору» («De tre kongsdøtrene i berget det Ыå») — пьеса Сигрид Унсет, была написана для Театра кукол в Лиллехаммере в 1928 г.

«У истока» («I begyndelsen») — начало мемуаров Сигрид Унсет, первая глава. Была опубликована в шведском «Литературном журнале Бонниера» (BLM, № 3 за 1934 г).

«Улав, сын Аудуна, и его дети» («Olav Audunssøn og hans Ьørn») — продолжение эпопеи «Улав, сын Аудуна из Хествикена». Два тома были опубликованы в 1927 г. в издательстве «Аскехауг».

«Улав, сын Аудуна из Хествикена» («Olav Audunssøn i Hestviken») — историческая эпопея Сигрид Унсет, первые два тома были опубликованы в 1925 г. в издательстве «Аскехауг».

«Улица Стенсгатен» («Stensgaten») — стихотворение Сигрид Унсет.

«Усталые мужи» («Trætte mænd», также «Усталые люди») — роман Арне Гарборга (1891).

«Фабрики на берегу Темзы» («Fabrikker ved Themsen») — картина Андерса Сварстада (1912).

«Фру Воге» («Fru Waage») — название повести Сигрид Унсет, включенной в сборник «Осколки волшебного зеркала» («Splinten av troldspeilet», 1917).

«Фру Йельде» («Fru Hjelde») — название повести Сигрид Унсет, включенной в сборник «Осколки волшебного зеркала» («Splinten av troldspeilet», 1917).

«Фру Марта Оули» («Fru Marta Oulie») — роман Сигрид Унсет, написанный в 1906 г. и предложенный издательству «Аскехауг», был вначале отвергнут. После того как книгу отрецензировал Гуннар Хейберг, роман опубликовали в 1907 г. в том же издательстве.

«Хозяйка» («Husfrue») — вторая часть трилогии Сигрид Унсет «Кристин, дочь Лавранса». Вышла в 1921 г. в издательстве «Аскехауг».

«Христианская мировая революция» («En kristen verdensrevolution») — книга Рональда Фангена, вышла в 1935 г. в издательстве «Гюльдендал».

«Христианство и наше время» («Kristendommen og vår tid») — эссе Рональда Фангена (1938).

«Христианство и половая мораль» («Krinstendom og kjønnsmoral») — статья Сигрид Унсет, опубликованная в журнале «Самтиден» в 1940 г.

«Христианство и средневековая поэзия» («Krinstendom og kvad») — докторская диссертация Фредрика Поске, написанная в 1914 г.

«Христос и церковь» («Christ in the Church») — книга Роберта Хью Бенсона, переведенная Сигрид Унсет на норвежский язык.

«Церковная история народа англов» («Historia ecclesiastica gentis anglorum») — самое значительное сочинение англосаксонского летописца и монаха Беды Достопочтенного (672 или 673 — ок. 735). Оно охватывает период от походов в Британию Юлия Цезаря (55–54 гг. до н. э.) до 731 г. Особый интерес представляют разделы, относящиеся к VII–VIII вв., остающиеся главным, а часто и единственным письменным источником по истории Англии этого времени. Наряду с историческими фактами автор излагает народные легенды и предания.

«Церковь» («Kirken») — драма Нини Ролл Анкер (1921).

«Человек в поисках точки опоры» («Mennesket søker fotfeste») — сборник эссе и статей Рагнара Волла, изданный в 1939 г.

«Четвертая заповедь» («Det fjerde bud») — доклад Сигрид Унсет, прочитанный в 1914 г. в Студенческом обществе и включенный в сборник «Точка зрения женщины».

«Чужак» («En fremmed») — новелла Сигрид Унсет, включенная в сборник «Счастливый возраст».

«Эдда» («Edda») — основное произведение германо-скандинавской мифологии. Состоит из двух версий: «Старшая Эдда» (поэтический сборник мифов о Скандинавии) и «Младшая Эдда». Обе версии записаны в начале XIII в. и являются основным источником сведений о мифах Скандинавии и скальдической поэзии. Некоторые наиболее древние из вошедших в произведение поэм созданы за несколько веков до того, как были записаны.

«Эмма» («Emma») — роман Джейн Остин (1816).

«Эскиз из Экеберга» («Skisse fra Ekeberg») — картина Андерса Сварстада (1902).

«Этапы» («Etapper») — сборник эссе Сигрид Унсет, опубликованный в издательстве «Аскехауг» в 1929 г. Сюда включены ее статья о сестрах Бронте, рецензии разных лет, послесловие к статье «Точка зрения женщины», а также путевые заметки.

«Этапы. Новые вехи» («Etapper. Ny rekke») — сборник статей и эссе Сигрид Унсет, опубликованный в издательстве «Аскехауг» в 1933 г.

«Этика» («Sedelaere») — учебник Уле Халлесбю (1928). 332 «Юлий Цезарь» — историческая трагедия Шекспира (1599).

«Юность» («Ungdom») — сборник стихов Сигрид Унсет, опубликованный в 1910 г. в Кристиании, в издательстве «Аскехауг».

Основные издания произведений Сигрид Унсет на русском языке

«Весна».

Перевод Е. Благовещенской. — Л.: Время, 1928.

Перевод Э. Панкратовой // Унсет С. Фру Марта Оули. Весна: Романы. — М.: Прогресс-Традиция, 2003.

«Возвращение в будущее».

Перевод Э. Панкратовой. — М.: ОГИ, 2003.

«Гимнадения».

Перевод Е. Гарфильд. — Рига: Грамату Драугс, 1930.

«Йенни».

Перевод М. Благовещенской. — М.: Северные дни, 1917.

[Переизд.] — Рига, 1928.

[Переизд.] — Минск, РИФ Сказ, 1994.

[Переизд.] — В кн.: Деледда Г. Элиас Портолу: Роман. Унсет С. Йенни: Роман. — М.: Панорама, 2000.

«Кристин, дочь Лавранса». Роман в 3 книгах.

Перевод М. Дьяконова. [Кн. 1–2]. Послесловие Н. Рыковой. — Л.: Художественная литература, 1935.

Перевод М. Дьяконова [Кн. 1–2], Ю. Яхниной, Л. Брауде и Ф. Золотаревской. [Кн. 3]. — Петрозаводск: Карелия, 1986.

[Переизд.] — М.: Дом, 1994.

[Переизд.] — Петрозаводск: Карелия, 1995.

[Переизд.] — М.: Кубок, 1995.

[Переизд.] — СПб.: Азбука-классика, 2001.

[Переизд.] — М.: ЭКСМО, 2003; 2004.

«Мадам Дортея».

Перевод Л. Горлиной. — М.: Текст, 2000.

«Обездоленные».

Перевод М. Дьяконова. — М.; Л.: ГИЗ, 1928.

«Сага о Вигдис и Вига-Льоте».

Перевод М. Благовещенской. Под названием «Викинги». — СПб.: М. В. Попов, 1916.

Перевод Н. Будур // Девы битв. — М.: Терра: Книжный клуб, 1996.

«Улав, сын Аудуна, и его дети».

Перевод Л. Брауде и Н. Беляковой. — СПб.: Азбука-классика, 2004.

«Улав, сын Аудуна из Хествикена».

Перевод Л. Брауде, Н. Беляковой. — М.: Правда, 1984.

[Переизд.] — СПб.: Азбука-классика, 2004.

[Переизд.] — М.: ЭКСМО, 2006.

«Фру Марта Оули».

Перевод А. и П. Ганзен // Фиорды, сб. 6. — СПб, [1910].

Перевод Э. Панкратовой // Унсет С. Фру Марта Оули. Весна: Романы. — М.: Прогресс-Традиция, 2003.

Комментарии

1

Кристиания (Христиания) — в 1624–1924 годах название столицы Норвегии Осло. — Здесь и далее комментарии редактора и переводчиков.

2

Унсет С. Фру Марта Оули. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 25.

3

Надпись на поминальном камне из Трюггевельде (о. Зеландия, Дания), установленном вдовой Рагнхильд в память об умершем супруге Гуннульве. Памятник относится к началу X века.

4

Молись за нас! Дева Мария!

5

Иллюстрации за февраль 1897.

6

Рождественские иллюстрации 1897.

7

Конфирмация здесь — обряд в лютеранской церкви, проводимый по достижении ребенком сознательного возраста (14–16 лет); служит актом торжественного, сознательного и свободного выражения личной веры конфирмуемого в Иисуса Христа как Бога и Спасителя и вместе с тем актом испытания его в вере церковью и окончательного введения его в состав церковной общины.

8

Незамужняя женщина благородного происхождения (норв.).

9

Сетер — горное пастбище.

10

Здесь и далее стихи в переводе А. Турунтаевой.

11

«Современность».

12

Пожалуйста, до Рима (итал.).

13

Народный дом — построен в 1907 году для проведения съездов представителей профсоюзного рабочего движения.

14

Дóма (итал.).

15

Полента — каша из кукурузной или рисовой муки.

16

Как мило с ее стороны (фр.).

17

Сальвационисты — члены «Армии спасения».

18

Унсет С. Обездоленные. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 18.

19

Противно (англ.).

20

В православной традиции — пятая заповедь.

21

Крушина слабительная (Rhamnus catharticus). Существует норвежское предание о том, что под кустом крушины черт как-то освежевал козу, отчего кустарник и получил свое норвежское название.

22

Стуртинг (стортинг) — законодательное собрание Норвегии.

23

«Хьемменес Вель» («Домашнее благополучие») — старейший в Европе профсоюз домохозяек.

24

Унсет С. Фру Марта Оули. Весна: Романы. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 127.

25

Там же. С. 148.

26

Там же.

27

Унсет С. Фру Марта Оули… С. 166.

28

Там же. С. 163.

29

Там же. С. 164.

30

Унсет С. Фру Марта Оули… С. 210.

31

Там же. С. 325.

32

Бельгия (фр.).

33

Большая Берта — артиллерийское орудие, созданное на заводах Круппа в 1914 году.

34

«Народ поэтов и мыслителей» (нем.).

35

Унсет С. Фру Марта Оули… С. 486.

36

Притча о десяти девах (Матф. 25, 1–13).

37

Эспен Аскеладд — герой норвежских народных сказок, аналог Иванушки-дурачка.

38

Одному Господу слава (лат.).

39

Майхауген — музейный комплекс в Лиллехаммере, в состав которого входит и собрание строений из долины Гудбрандсдал. Начало музею положила коллекция предметов крестьянской культуры и быта Андерса Сандвига. Расположен на склоне горы Майхауген.

40

Риксмол (позже букмол) — одна из двух официальных письменных форм норвежского языка.

41

Бьеркебек — буквально «Березовый ручей».

42

Унсет С. Кристин, дочь Лавранса: Роман в 3 кн. Петрозаводск: Карелия, 1995. С. 57.

43

Унсет С. Кристин, дочь Лавранса. С. 430.

44

Монастырь расположен в местечке Рисса в южном Трёнделаге.

45

Унсет С. Кристин, дочь Лавранса. С. 123.

46

Там же. С. 194.

47

Унсет С. Кристин, дочь Лавранса. С. 367.

48

Там же.

49

Залп из всех орудий! Целая армия повержена (нем.).

50

Нюнорск (ранее ландсмол) — одна из двух официальных письменных форм норвежского языка.

51

Матф. 16, 18.

52

Унсет С. Кристин, дочь Лавранса. С. 367.

53

Пробст — настоятель главного собора церковного округа, соответствующего по статусу православному благочинию.

54

Иоанн. 1, 11.

55

«Христианский еженедельник».

56

Дом Святой Катарины — община монашек-доминиканок на Майорсгюен. При монастыре открыты гостевой дом и студенческое общежитие.

57

Искусстве быть бабушкой (фр.).

58

Дитя Божье (фр.).

59

«Борце за католичество в Норвегии» (итал.).

60

Молáне — жители полуострова Моле в Ютландии (Дания), о глупости которых рассказывают анекдоты.

61

Хранительница рода (древненорв.).

62

Унсет С. Улав, сын Аудуна, и его дети. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 237.

63

Унсет С. Улав, сын Аудуна, и его дети. С. 101.

64

Королеве горы (нем.).

65

Унсет С. Улав, сын Аудуна, и его дети. С. 42.

66

Там же. С. 40.

67

Матф. 10, 34.

68

Сигрид Гордая (Сторрада) (ок. 967 — ок. 1014), согласно «Саге об Улаве Трюггвасоне» («Сага об Олаве, сыне Трюггви»), была дочерью шведского сторманна. Прославилась своей мудростью и крутым нравом, была ревностной язычницей. Она сожгла отца Улава Святого заживо в доме, где он спал, когда он приехал свататься к ней. Прозвище Унсет можно толковать и буквально: «любительница давать советы».

69

Мир прав, когда судит беспристрастно (лат.).

70

Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах (лат.).

71

25 эре — четверть кроны.

72

Стурлусон С. Круг земной. М.: Ладомир; Наука, 1995. С. 363.

73

Так Унсет называла свою дочь Моссе.

74

Честертон Г. К. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5: Вечный человек. Эссе. СПб.: Амфора, 2000. С. 3.

75

Ятрышник шлемоносный (лат.).

76

Ялмар Экдал — герой драмы X. Ибсена «Дикая утка» (1884).

77

«Национальное единство».

78

Львицей мировой литературы (англ.).

79

«Норвежский фронт» — норвежская националистическая организация.

80

Унсет С. Возвращение в будущее. М.: ОГИ, 2003. С. 12.

81

«Оксфордская группа» — христианская организация, основанная американским миссионером Фрэнком Бухманом около 1920 года после посещения университетов Оксфорда и Кембриджа. Руководствовалась в своей деятельности четырьмя абсолютами христианства: абсолютной честностью (по отношению к себе и другим, честности в словах, поступках и мыслях), абсолютной готовностью помогать другим, абсолютной чистотой (тела, духа и намерений), абсолютной любовью (к Богу и ближнему).

82

Королевы гор (нем.).

83

«Тидеманн» — самый крупный производитель табака в Норвегии в то время. Торговая марка «Тидеманн» существует по сей день.

84

Бобовник анагиролистный.

85

Иванов день (24 июня) — день летнего солнцестояния, древний языческий праздник (Ивана Купалы); по христианскому календарю день Иоанна Крестителя.

86

И все такое (англ.).

87

«Мужчины, женщины и места» (англ.).

88

Она очень устала (фр.).

89

«Буннехеймен» («Дом крестьянина») — недорогая гостиница в Осло.

90

Падчерица (фр.).

91

Аксель Сандемусе сформулировал так называемый «Закон Янте» — принципы мещанской идеологии, унижающие личность.

92

Обстоятельства против нас (англ.).

93

Откровение. 14, 4.

94

Мейск — тролль из северонорвежского топонимического предания, рассказывающего о происхождении огромной каменной глыбы, лежащей недалеко от церкви в Кортвике (Нурланн). Тролль Мейск бросил камень в церковь, рассердившись на то, что священник принудил его вернуться обратно в гору.

95

О событиях, связанных с оккупацией Норвегии, своем бегстве из страны и долгом путешествии в Америку, а также о своем отношении к нацизму Сигрид Унсет подробно рассказывает в книге «Возвращение в будущее» (Унсет С. Возвращение в будущее. М.: ОГИ, 2003).

96

Унсет С. Возвращение в будущее. С. 38–39.

97

«Божественное возмездие» (лат.).

98

Унсет С. Возвращение в будущее. С. 63.

99

Печенга.

100

Винланд, или Винландия, — название территории Северной Америки, данное исландским викингом Лейфом Эрикссоном примерно в 1000 году н. э.

101

Величайшая в мире (англ.).

102

«Поэты, эссеисты и новеллисты (романисты)» — международное общество писателей, созданное в Англии в 1921 году.

103

Герой поэмы X. Ибсена «Терье Викен» (1860).

104

Унсет С. Возвращение в будущее. С. 77.

105

Унсет С. Возвращение в будущее. С. 58.

106

Там же. С. 160.

107

Добровольная помощница (нем.).

108

Трудится как бобер (англ.).

109

Ошалевший, рехнувшийся, слабоумный.

110

Emergency Committee to Save the Jews in Europe организован в 1943 году еврейским активистом Питером Бергсоном (Хилель Кук) и писателем Беном Хектом.

111

Торгильс Аррбейнстьюп — герой «Саги о людях с Болот» и «Книги о заселении земли».

112

Свен Дюринг — герой романтической драмы Хенрика Херца (1797/98–1870) «Дом Свена Дюринга» (1837).

113

Герой пьесы Хейберга «Я буду защищать свою страну» (1912) Карстен Скугстад говорит: «Я человек, проживший в этой стране тысячу лет». — Примеч. авт.

114

Хорошие немцы (нем.).

115

«Writers War Board».

116

Виктория-террасе — квартал правительственных зданий в центре Осло, которые во время оккупации были заняты нацистскими органами госбезопасности.

117

Гроттен — вилла в Дворцовом парке Осло, которую государство предоставляет выдающемуся деятелю культуры Норвегии. С 1946 года там жил Арнульф Эверланн.

118

«Терновый венец» — молочай Миля (Euphorbia milii).

119

Матф. 26, 52.

120

Симплокарпус вонючий.

121

Бюнад — норвежский национальный костюм. В каждом регионе есть свой вариант такого костюма, который должен быть пошит в соответствии с традициями.

122

Полианна — героиня одноименного романа Элинор Портер, девочка, изменяющая мир и людей вокруг себя любовью и добротой.

123

«Матери говорят с миром» (нем.).

124

«Черный Пер», «Голодный Лис» — популярные карточные игры.

125

«Одюбон» (Audubon) — американское общество охраны и восстановления природных экосистем, в особенности птичьего поголовья и естественной среды обитания птиц.

Ссылки и примечания

1

Об источниках

Помимо великого множества устных источников, в биографии использованы письменные источники следующих архивов:

— Собрание рукописей Национальной библиотеки Осло (NBO);

— Архив фюльке Оппланн (Opplandsarkivet);

— Архив музеев Майхауген и Бьеркебек (Maihaugen/Bjerkebæk);

— Архив «Дома Святой Катарины» (Katarinahjemmets arkiv);

— Центр Гарри Рансома Техасского университета (Harry Ransom Center, University of Texas);

— Академическая библиотека в Обу/Турку (Abo Akademis bibliotek);

— Копенгагенская королевская библиотека (Det Kongelige Bibliotek i København);

— Частный архив Сигрид Бротёй (Sigrid Braatøys private arkiv);

— Частный архив Брит Йосеф (Brit Josephsons private arkiv);

— Частный архив Эллен Лерберг (Ellen Lerbergs private arkiv).

2

New-York Times, 8.9.1940.

3

Jf. Dea Forsbergs artikkel «En moderskärlekens lovsjungerska», Husmoderen, 1.2.1923.

4

Signe Undset Thomas til Forsberg, 15.6.1964, Sigrid Braatøys arkiv.

5

Undset 1979, s. 181.

6

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 19.

7

Undset 1979, s. 34.

8

Brev til Signe, 9.9.1909, NBO, Håndskriftsamlingen.

9

Charlotte Blindheim.

10

Brev til Signe, 31.7.1905, NBO, Håndskriftsamlingen.

11

Brev til Signe, 31.7.1905, NBO, Håndskriftsamlingen.

12

Brev til Signe, 9.9.1909, NBO, Håndskriftsamlingen.

13

Brev til Signe, 17.9.1909, NBO, Håndskriftsamlingen.

14

Brev til Signe, 9.9.1909, NBO, Håndskriftsamlingen.

15

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 63.

16

Brev til Nils Collett Vogt, 19.9.1909, NBO, 343.

17

Amadou 1994, s. 25.

18

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 20.

19

Undset 1979, s. 151.

20

Ørjasaeter 1993, s. 17.

21

Kristian Elster: «Små trekk fra Sigrid Undsets liv» / Opplandsarkivet.

22

Brev fra Ingvald Undset til fr. Klaveness 21.5.1882, Ørjasaeter 1993, s. 15.

23

Kristian Elster: «Små trekk fra Sigrid Undsets liv» / Opplandsarkivet.

24

Elleve år, s. 76.

25

Stockholms-Tidningen, artikkel om Sigrid Undset av søsteren Ragnhild Undset-Wiberg, 15.6.1924.

26

Elleve år, s. 232.

27

Jf. Alnaes 1998, bind 3, s. 547.

28

Krane 1970, s. 292.

29

Elleve år, s. 342.

30

Утверждение о том, что у Ингвальда Унсета диагностировали сухотку спинного мозга, последнюю стадию сифилиса (см.: Anderson 1989), эксперты считают необоснованным. Источником такого утверждения стала анонимная биография, и клиническая картина заболевания этому не соответствует. Симптомы заболевания свидетельствуют скорее о рассеянном склерозе (источник: Kristian Kristiansen). В санатории Грефсен, где И. Унсет неоднократно проходил лечение, в этот период не зарегистрированы пациенты с диагнозом сухотки спинного мозга. Кроме того, Шарлотта Унсет после того, как супруг заболел, родила трех здоровых дочерей.

31

Elleve år, s. 347.

32

Tolv år, s. 373.

33

Tolv år, s. 387.

34

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 131.

35

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 131.

36

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 33.

37

Nobeltalen, Stockholm 1928, Les Prix Nobel en 1928, 1929, s. 70.

38

Undset 1979, s. 74.

39

Undset 1979, s. 11.

40

Undset 1979, s. 12.

41

Undset 1979, s. 91, 24.10.1902.

42

Undset 1979, s. 11.

43

Undset 1979, s. 15.

44

Undset 1979, s. 19.

45

Undset 1979, s. 21.

46

Kristian Elster: «Små trekk fra Sigrid Undsets liv» / Opplandsarkivet.

47

Undset 1979, s. 29.

48

Undset 1979, s. 29.

49

Undset 1979, s. 30.

50

Undset 1979, s. 33.

51

Undset 1979, s. 33.

52

Undset 1979, s. 34.

53

Undset 1979, s. 45.

54

Undset 1979, s. 46.

55

Undset 1979, s. 45.

56

Brev til Ragnhild, 15.8.1906, NBO 742.

57

Undset 1979, s. 67.

58

Undset 1979, s. 54.

59

Brev til Ragnhild, NBO 742, udatert.

60

Undset 1979, s. 48.

61

Undset 1979, s. 66.

62

Undset 1979, s. 87.

63

Undset 1979, s. 79.

64

Undset 1979, s. 78.

65

Jf. Undset 1979, s. 52.

66

Undset 1979, s. 113.

67

Undset 1979, s. 111.

68

Undset 1979, s. 111.

69

Undset 1979, s. 122.

70

Undset 1979, s. 122.

71

Undset 1979, s. 116.

72

Undset 1979, s. 77.

73

Undset 1979, s. 107.

74

Undset 1979, s. 77.

75

Note: Ifølge Krane 1970, s. 141. Автор со всей очевидностью утверждает, что статья за подписью «Одна молодая девушка» была написана Сигрид Унсет.

76

Undset 1979, s. 134.

77

Undset 1979, s. 134.

78

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 204.

79

Andreas Jynges konsulentuttalelse om Fru Marta Oulie 28.6.1906, NBO, Ms. fol 3348.

80

Kristian Elster: «Små trekk fra Sigrid Undsets liv» / Opplandsarkivet.

81

Ørjasaeter 1993, s. 81.

82

Winsnes 1949, s. 10.

83

Undset 1979, s. 145.

84

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 61.

85

Social-Demokraten, 25.10.1907, jf. Trond Haugen: «Den kritiske mottakelsen av Sigrid Undsets debutbok Fru Marta Oulie».

86

P.A.J. i Dannebrog, 21.4.1908.

87

Jf. Trond Haugen: «Den kritiske mottakelsen av Sigrid Undsets debutbok Fru Marta Oulie».

88

Wildenvey 1938, s. 36.

89

Undset 1979, s. 146.

90

Brev til Nils Collett Vogt, 12.5.1909, NBO, 343.

91

Norske Intelligenssedler, Ørjasaeter 1993, s. 88.

92

Undset 1979, s. 49–51.

93

Undset 1979, s. 96.

94

Undset 1979, s. 146.

95

Undset 1979, s. 96.

96

Undset 1979, s. 64.

97

Undset 1979, s. 67.

98

Undset 1979, s. 94.

99

Undset 1979, s. 146.

100

Undset 1979, s. 155.

101

Brev til Nils Collett Vogt, 12.7.1909, NBO, 343.

102

Undset 1979, s. 43.

103

Undset 1979, s. 43.

104

Brev til Nils Collett Vogt, 2.3.1910, NBO, 343.

105

Undset 1979, s. 75.

106

Undset 1979, s. 77.

107

Ingvald Undset 1925, s. 76.

108

Ingvald Undset 1925, s. 76.

109

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 434.

110

Undset 1979, s. 160.

111

Undset 1979, s. 160.

112

Pressemelding fra Aschehoug, 20.12.1909, NBO, Håndskriftsamlingen.

113

Morgenbladet, 28.11.1909.

114

Urd, 24.5.1910.

115

Dagbladet, 23.11.1909.

116

Social-Demokraten, nr. 274, 1909.

117

Undset 1979, s. 161.

118

Undset 1979, s. 161.

119

Winsnes 1949, s. 55.

120

Undset 1979, s. 75.

121

Samtiden 1909.

122

Samtiden 1909.

123

Brev til Signe, 25.1.1910, NBO, 742.

124

Brev til Signe, 25.1.1910, NBO, 742.

125

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 17, også Morgenbladet, nr. 66, februar 1910.

126

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 17, også Morgenbladet, nr. 66, februar 1910.

127

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 17, også Morgenbladet, nr. 66, februar 1910.

128

Ingvald Undset 1925, s. 77.

129

Brev til Signe 25.1.1910, NBO, 742.

130

Int. m. H. Finn-Grønn, gjengitt i katalogen til Sverige-utstillingen i 1940.

131

Int. m. H. Finn-Grønn, gjengitt i katalogen til Sverige-utstillingen i 1940.

132

Ørjasaeter 1996, s. 41.

133

Brev til Signe 25.1.1910, NBO, 742.

134

Brev til Nils Collett Vogt, 2.3.1910, NBO, 343.

135

Brev til Signe, 3.3.1910, NBO, 742.

136

Brev til Signe, 3.3.1910, NBO, 742.

137

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 24, også i Morgenbladet, juni 1910.

138

Brev til Signe, 8.4.1910 NBO, 742.

139

Brev til Signe, 8.4.1910, NBO, 742.

140

Brev til Signe, 8.4.1910, NBO, 742.

141

Ørjasaeter 1993, s. 104.

142

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 31, også i Morgenbladet, august 1910.

143

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

144

Øverland 1995, s. 182.

145

Utstillingskatalog 1973. Историю, приведенную здесь по словам Кристианны Унсет Сварстад, рассказывала сама Сигрид Унсет.

146

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

147

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

148

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

149

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

150

Brev til Signe, 18.6.1910, NBO, 742.

151

Brev til Signe, 20.9.1910, NBO, 742.

152

Brev til Signe, 20.9.1910, NBO, 742.

153

Brev til Signe, 20.9.1910, NBO, 742.

154

winsnes 1949, s. 10.

155

Brev til Ragna Moe Svarstad, privat eie, utlånt av Ellen Lerberg.

156

Brev til Nils Collett Vogt, 2.3.1910, NBO, 343.

157

Brit Josephson.

158

Brev til Nini Roll Anker, 21.8.1910, NBO, 171.

159

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 21.8.1910, NBO.

160

Anker 1946, s. 11.

161

Anker 1946, s. 11.

162

Anker 1946, s. 10.

163

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 27.6.1911, NBO.

164

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 27.6.1911, NBO.

165

Jenny, s. 8.

166

Bliksrud 1997, s. 67.

167

Lerberg 1993.

168

Jenny, s. 249.

169

Jenny, s. 305.

170

Anker 1946, s. 11.

171

Brev til Nini Roll Anker 24.11.1911, NBO, 171.

172

Brev til Nini Roll Anker 24.11.1911, NBO, 171.

173

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 1.12.1911, NBO.

174

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 1.12.1911, NBO.

175

Dagbladet, 3.12.1911.

176

Dagbladet, 3.12.1911.

177

Social-Demokraten, 30.11.1911.

178

NBO, MS. fol. 4235 «Egne avisutklipp», Norsk familie journal, 10.12.1911.

179

Ellen J. Lerberg.

180

Anker 1946, s. 10.

181

Anker 1946, s. 10.

182

Anker 1946, s. 11.

183

Anker 1946, s. 12.

184

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 19.2.1912, NBO.

185

Winsnes 1949, s. 63.

186

Undset 1979, s. 168.

187

Brev til Signe, 24.6.1912, NBO, 742.

188

Sigrid Braatøy.

189

Undset 1979, s. 170.

190

Anker 1946, s. 14.

191

Anker 1946, s. 14.

192

Lerberg 1993, s. 35.

193

Lerberg 1993, s. 21.

194

Undset 1979, s. 172.

195

Egge 1952, s. 166.

196

Egge 1952, s. 166.

197

Brev til Ragnhild, 19.10.1912, NBO, 742.

198

Anker 1946, s. 15.

199

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 17.

200

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 75.

201

Fra samme essay.

202

Kort til Charlotte Undset, 10.9.1912, NBO, 742.

203

Brev til Ragnhild, 19.10.1912, NBO, 742.

204

Brev til Signe, 16.11.1912, NBO, 742.

205

Egge 1952, s. 168.

206

Lerberg 1993, s. 75.

207

Lerberg 1993, s. 73.

208

Undset 1979, s. 172.

209

Undset 1979, s. 172.

210

Undset 1979, s. 177.

211

Tidens Tegn, 17.11.1912.

212

Anker 1946, s. 19.

213

Anker 1946, s. 19.

214

Undset 1979, s. 167.

215

Undset 1979, s. 167.

216

Undset 1979, s. 176.

217

Undset 1979, s. 177.

218

Undset 1979, s. 178.

219

Undset 1979, s. 178.

220

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 18.11.1912, NBO.

221

Undset 1979 s. 178.

222

Brev til Signe, 15.1.1913, NBO, 742.

223

Brev til Signe, 15.1.1913, NBO, 742.

224

Undset 1979, s. 181.

225

Anker 1946, s. 24.

226

Anker 1946, s. 24.

227

Anker 1946, s. 26.

228

Anker 1946, s. 26.

229

Brev fra Georg Brandes 14. og 22.5.1913, NBO, 348.

230

Brev til Brandes 23.5.1913, Ørjasaeter 1993, s. 123.

231

Brev til Brandes 15.6.1913, Ørjasaeter 1993, s. 123.

232

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 131.

233

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 131.

234

«Sædelighetsdiskusjonen», Morgenbladet, 9.10.1913.

235

Originaldokument i privateie.

236

Brev til Nils Collett Vogt, 4.12.1913, NBO, 343.

237

Undset 1979, s. 188.

238

Anker 1946.

239

Verdens Gang, 23.1.1914.

240

Morgenbladet, 21.1.1914.

241

Brev til Nini Roll Anker, 14.4.1914, NBO, 171.

242

Brev fra Ellinor Drøsser, 26.5.1914, NBO, 348.

243

Trondhjems Adresseavis, 30.3.1914.

244

Social-Demokraten, udatert, NBO, MS. fol. 4235, klipp 1909–1927.

245

Krane 1970, s. 150.

246

Trondhjems Adresseavis 7.4.1914.

247

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 147.

248

Undset 1979, s. 187.

249

Undset 1979, s. 187.

250

Undset 1979, s. 187.

251

Undset 1979, s. 190.

252

Våren, s. 10.

253

Våren, s. 28.

254

Våren, s. 27.

255

Våren, s. 34, 43.

256

Våren, s. 40.

257

Brev til Nils Collett Vogt, 4.12.1913, NBO, 343.

258

Undset 1979, s. 191.

259

Undset 1979, s. 191.

260

Tidens Tegn, 15.12.1914.

261

Kristian Elster i Kirke og kultur, 1915.

262

Dagbladet, 29.11.1914.

263

Våren, s. 77.

264

Våren, s. 174.

265

Morgenbladet, 18.2.1915.

266

Morgenbladet, 16.1.1915.

267

Ukens Revy, 26.2.1915.

268

Kolloen 2003: Svermeren, s. 333.

269

Anker 1946, s. 29.

270

Anita Eger Gervin, Follominne 1981.

271

Anker 1946, s. 31.

272

Anker 1946, s. 32.

273

Anker 1946, s. 32.

274

Anker 1946, s. 34.

275

Tidens Tegn, 13, 1915.

276

Morgenbladet, 16.11.1915.

277

Den 17. mai, 14.12.1915.

278

Brev fra Barbra Ring, litt uvisst datostempel, trolig 18. nov 1914, NBO, 348.

279

Verdens Gang, 5.12.1915.

280

Våren, s. 387.

281

Brev til Nini Roll Anker, 23.11.1912, NBO, 171.

282

Brev til Nini Roll Anker, 18.11.1915, NBO, 171.

283

Fortellinger om Kong Artur og ridderne av det runde bord, s. 345.

284

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 22.1.1916, NBO.

285

Brev til Ragna Nielsen, 8.10.1917, NBO, Håndskriftsamlingen.

286

Tidens Tegn, 5.11.1916.

287

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 182–184.

288

Brev til Nini Roll Anker, 13.12.1916, NBO, 171.

289

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 4.10.1916, NBO.

290

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 190.

291

Brev til Nini Roll Anker, 6.8.1917, NBO, 171.

292

Jf. Liv Bliksruds etterord i bokklubbutgave av Fru Marta Oulie. Splinten av. trollspeilet, 1986 og Bliksrud 1988, s. 168.

293

Aftenposten, 8.12.1917.

294

Norske Intelligenssedler 16.12.1917.

295

Social-Demokraten nr 295, 1917.

296

Splinten av trollspeilet, s. 64.

297

Splinten i trollspeilet, s. 233.

298

Kolloen 2003, s. 347.

299

Finn Halvorsen, Morgenposten 25.11.1918, også trykt i Ukens Revy.

300

Dagbladet, 18.11.1918.

301

Egge 1952, s. 170.

302

14.12.1918.

303

Dagbladet, 18.12.1918.

304

Tidens Tegn, 29.3.1919.

305

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 334.

306

Undset 2004: Essays og artikler, bind 1, s. 334.

307

Tidens Tegn, 11.4.1919.

308

Brev til Nini Roll Anker, 22.10.1918, NBO, 171.

309

Brev til Nini Roll Anker, 22.10.1918, NBO, 171.

310

Brev til Signe, 20.9.1910, NBO, 742.

311

Brev til Nini Roll Anker, 10.6.1919, NBO, 171.

312

Brev til Nini Roll Anker, 11.7.1919, NBO, 171.

313

Anker 1946, s. 48.

314

Anker 1946, s. 48.

315

Anker 1946, s. 50.

316

Anker 1946, s. 50.

317

Brev til Nini Roll Anker, 13.8.1919, NBO, 171.

318

Winsnes 1949, s. 93.

319

Brit Josephson.

320

Brev til Nini Roll Anker, 3.9.1920, NBO, 171.

321

Tidens Tegn, 17.4.1920.

322

Aftenposten, 7.2.1920 og 19.2.1920.

323

Kransen, s. 58.

324

Kransen, s. 279.

325

Edda, hefte 6, 1975.

326

Edda, hefte 6, 1975.

327

Edda, hefte 6, 1975.

328

Edda, hefte 6, 1975.

329

12.2.1921, fra Edda, hefte 6, 1975.

330

Undset 1979, s. 51.

331

Amadou 1994.

332

Tidens Tegn, 21.12.1921.

333

Den første stod på trykk 28.7.1921.

334

Brev til Nini Roll Anker, 21.12.1921, NBO, 171.

335

Vårskyer, s. 252.

336

Vårskyer, s. 258.

337

Vårskyer, s. 254.

338

Sigrid Rygh Bredrup.

339

Urd, 30.9.1921.

340

Urd, s. 477.

341

Urd, 30.9.1921.

342

Kongsberg Dagblad, 1.8.1921.

343

Anker 1946, s. 44.

344

Brev til Nini Roll Anker, 17.9.1921, NBO, 171.

345

Edda, hefte 6, 1975.

346

Aftenposten, 22.4.1922.

347

Ringdal 1993, s. 100.

348

Ringdal 1993, s. 101.

349

Verdens Gang, 15.8.1921.

350

Sigrid Nordby.

351

Brev til Gösta af Geijerstam, 4.2.1923, NBO, 348.

352

Brev til Gösta af Geijerstam, 4.2.1923, NBO, 348.

353

Brev til Gösta af Geijerstam, 4.2.1923, NBO, 348.

354

Undset 1979, 6.9.1922.

355

Undset 1979, 6.9.1922.

356

Undset 1979, 7.12.1923.

357

Undset 1979, 7.12.1923.

358

Brev til Arnulf Øverland, NBO, 835.

359

Brev til Paasche, 8.2.1923, NBO, 348.

360

Krane 1970, s. 20.

361

Krane 1970, s. 20.

362

Brev til Jarl Hemmer, 1.9.1924, Åbo akademi.

363

Brev til Jarl Hemmer, 1.9.1924, Åbo akademi.

364

Brev til Tore Ørjaseter, 1927, her: Anderson 1989, s. 248.

365

Begegnungen und Trennungen, s. 14 essays utgitt i München 1931.

366

Etapper. Ny rekke, Oslo, 1933, s. 191.

367

Undset 1979, 7.12.1923.

368

Brev til Helena Nyblom, 21.6.1923, NBO, 742.

369

Brev til Helena Nyblom, 21.6.1923, NBO, 742.

370

Brev til Gösta af Geijerstam, 11.8.1923, NBO, 348.

371

Krane, s. 78.

372

Brev til Nini Roll Anker, 10.4.1923, NBO, 171.

373

Krane 1970, s. 78.

374

Brev til Helena Nyblom, 31.3.1924, NBO, 742.

375

Brev til Helena Nyblom, 31.3.1924, NBO, 742.

376

Brev til Helena Nyblom, 31.3.1924, NBO, 742.

377

Brev til Helena Nyblom, 17.6.1924.

378

Brev til Jarl Hemmer, 21.12.1928, Åbo akademi.

379

Anker 1946, s. 33.

380

Hetty Henrichsen.

381

Brev til Gösta Geijerstam, trolig august 1924, NBO, 348.

382

Brev til Nini Roll Anker, 27.11.1924, NBO, 171.

383

Brit Josephson.

384

Brit Josephson.

385

St. Olav, 1923, s. 377.

386

Krane 1970, s. 20.

387

Bergwitz 1936, s. 87.

388

Undset 2004: Essays og artikler, s. 198.

389

Jf. brev til Jarl Hemmer, Åbo akademi.

390

Brev til Tore Ørjaseter, 1927, kilde her: Anderson 1989, s. 248.

391

Anderson 1989, s. 248.

392

Charlotte Blindheim.

393

Hambro 1984, s. 120.

394

Ørjasaeter 1993, s. 201.

395

Kristelig Demokraten, 28.5.1923, fra utklipp NBO, 348.

396

Udatert, fra utklipp NBO, 348.

397

Innlegg i Dagen, 7.10.1925.

398

Dagen, 14.10.1925.

399

Brev Nordentoft, 5.6.1923, NBO, 348.

400

Brev Nordentoft, 5.6.1923, NBO, 348.

401

Hagenlund 1994, s. 49.

402

Hagenlund 1994, s. 49.

403

Hagenlund 1994, s. 49.

404

Brev til Gösta af Geijerstam, trolig aug. 1924, NBO, 348.

405

Hagenlund 1994, s. 19.

406

Brev til Gösta af Geijerstam, 3.11.1924, NBO, 348.

407

Oslo Aftenavis, 11.12.1924.

408

Brev til Gösta af Geijerstam, 15.12.1924.

409

Brev til Gösta af Geijerstam, 15.12.1924.

410

Udatert avisintervju med Tv. Groseth, NBO, MS. fol. 4235.

411

Postkort til Gösta af Geijerstam, 28.3.1925, NBO, 348.

412

Undset 2006: Essays og artikler, bind 2, s. 301.

413

Brev til Helena Nyblom, 7.11.1925, NBO 742.

414

Brit Josephson.

415

Hamar Stiftstidende, 25.7.1925.

416

Hamar Stiftstidende, 31.7.1925.

417

Elleve år, s. 220.

418

Brev fra Paasche, 18.11.1925, NBO, 348.

419

Nationen, 21.11.1925.

420

OJS i Adresseavisen.

421

Dagbladet, 20.11.1925.

422

Morgenbladet, 28.11.1925.

423

Brev til Gösta af Geijerstam, 15.12.1924, NBO, 348.

424

Brev til Geijerstam, 2.2.1926, NBO, 348.

425

Brev til Geijerstam, 2.2.1926, NBO, 348.

426

Hagenlund 1994, s. 77.

427

Hagenlund 1994, s. 77.

428

Undset 1979, s. 204.

429

Undset 1979, s. 204.

430

Brev til Paasche, 5.9.1926, NBO, 348.

431

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 281.

432

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 281.

433

Ole Henrik Moe.

434

Julebrev 1925, NBO, 742.

435

Anne Marie Weidemann.

436

Brev til Gösta af Geijerstam, 15.12.1926.

437

Lykkelige dager.

438

Bernt T. Oftestad.

439

Krane 1970, s. 230.

440

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 344.

441

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 387.

442

Gudbrandsdølen, 6.5.1927.

443

Udatert klipp, NBO, 4235.

444

Sigrid Braatøy.

445

Olav Audunssøn og hans barn, s. 225.

446

Olav Audunssøn og hans barn, s. 100.

447

Jf. Krane 1970, s. 90.

448

Olav Audunssøn og hans barn, s. 43.

449

Olav Audunssøn og hans barn, s. 41.

450

The Times, 6.2.1930.

451

Edvard Beyer i Cappelens Litteraturhistorie, s. 435.

452

Veckotidningen, trolig høst 1928.

453

Brochmann 1952, s. 356.

454

Aftenposten, 14.11.1928.

455

Brev til Paasche, 21.8.1928, NBO, 348.

456

nobelprize.org/, Krane 1970, s. 86.

457

Jf. Liv Bliksrud: Sigrid Undset diktekunst og poetikk, Gymnadenia, 2005.

458

Fra memo etter Knopfs besøk på Bjerkebaek, 18.06.1928, Harry Ransom Center.

459

Fra omtale i Kunstlivet signert KF.

460

Jf. brev fra Signe Undset Thomas i Sigrid Braatøys arkiv.

461

Brev til Nils Collett Vogt, 8.9.1909, NBO, 343.

462

Brev til Nils Collett Vogt, 2.3.1909, NBO, 343.

463

Brochmann 1952, s. 361.

464

Skille 2003, s. 200.

465

Skille 2003, s. 201.

466

Opplandsarkivet, Moes etterlatte papirer.

467

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 30.10.27, NBO.

468

Krane 1970, s. 67.

469

Udatert klipp i protokoller, NBO, MS. fol. 4235.

470

Brev til Nils Collett Vogt, 21.12.1928, NBO, 343.

471

Brev til Nils Collett Vogt, 21.12.1928, NBO, 343.

472

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

473

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

474

Harstad Tidende, 26.11.1928, NBO, MS. fol. 4235.

475

Jf. Winsnes 1949, s. 41.

476

Brev til Signe, 31.7.1905, NBO, Håndskriftsamlingen.

477

St. Olavs julenummer, 1928.

478

Brev til Astri af Geijerstam, 17.1.1929, gjengitt fra Hagenlund 1994.

479

Undset 2005: Essays og artikler, bind 2, s. 170.

480

Ibid, s. 183.

481

Nationen, 21.5.1929.

482

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

483

Jf. Åslund 2007, s. 130.

484

Jf. Bliksrud 1988, s. 61.

485

Charlotte Blindheim.

486

Aftenposten, 7.11.1929.

487

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

488

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

489

Opplandsarkivet, Moes etterlatte papirer, Boks 4.

490

Opplandsarkivet, Moes etterlatte papirer, Boks 4.

491

Morgenbladet, 27.2.1929.

492

Ringdal 1993, s. 126.

493

Vandrehistorier i Forfatterforeningen.

494

Jf. Ringdal, 1993.

495

Brev til Gösta av Geijerstam, 13.1.1930, NBO, 348.

496

Brev til Gösta av Geijerstam, 13.1.1930, NBO, 348.

497

Essays bind III.

498

Dagbladet, 8.8.1930.

499

Brev fra Halvdan Koht, 25.8.1930, NBO, 348.

500

Brev til Theeuwes, 15.3.1930, NBO, 348.

501

Brev til Theeuwes, 18.6.1930, NBO, 348.

502

Brev til Theeuwes, 19.10.1930, NBO, 348.

503

Brev til Gösta av Geijerstam, NBO, 348.

504

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 193.

505

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 182.

506

Brev til pater Theeuwes, 15.3.1930, NBO, 348.

507

Jf. Janne Haaland Matlary: Undsets katolske realisme: Menneskesyn og kvinnesyn, Gymnadenia, 2001.

508

Brev til Theeuwes, 18.12.1930, NBO, 348.

509

Skille 2003, s. 135.

510

Brev til pater Theeuwes, 18.12.1930, NBO, 348.

511

Brev til Gösta av Geijerstam, 10.2.1931, NBO, 348.

512

Brev til Gösta av Geijerstam, 20.11.1928, NBO, 348.

513

Usignert anmeldelse i Ny Tid, udatert.

514

Oslo Aftenavis, 25.11.1930.

515

Axel Otto Normann i Urd, 29.11.1930.

516

Brev til pater Theeuwes, 18.12.1930, NBO, 348.

517

Krane 1970, s. 292.

518

Chesterton 1931: The Everlasting Man, på norsk: Det evige menneske.

519

Brev til Nini Roll Anker, 3.1.1931, NBO, 171.

520

Brev til Nini Roll Anker, 3.1.1931, NBO, 171.

521

Vogt 1947, s. 145.

522

Chesterton 1931, s. 444.

523

Chesterton 1931, s. 444.

524

Brev til Janna Hole på Krekke, 2.5.1931, NBO, 348.

525

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 139.

526

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 139.

527

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 139.

528

NBO, 742.

529

Skille 2003, s. 219.

530

Brev til Mathea Mortenstuen, 27.7.1931, NBO.

531

Hagenlund 1994, s. 176.

532

Brev til Nini Roll Anker, 3.1.1932, NBO, 171.

533

Brev til Theeuwes, 13.1.1932, NBO, 348.

534

Dagbladet, 13.2.1932.

535

Dagbladet, 13.2.1932.

536

Norges Kvinder, 12.2.1932.

537

Brev til Mathea Mortenstuen, 18.7.1932, NBO, 813.

538

Aftenposten, 16.11.1932.

539

Morgenbladet, 18.11.1932.

540

Charlotte Blindheim.

541

Brev til Anders, private kopier, 15.12.1936.

542

Vogt 1947, s. 188.

543

Sigrid Undsets innledning til Kurt Hielscher: Norwegen. Landschaft, Baukunst, Volksleben. Mit einem Geleitwort von Sigrid Undset, Leipzig 1932, s. IX–XIII, oversatt av Liv Bliksrud.

544

Sigrid Undsets innledning til Kurt Hielscher: Norwegen. Landschaft, Baukunst, Volksleben. Mit einem Geleitwort von Sigrid Undset, Leipzig 1932, s. IX–XIII, oversatt av Liv Bliksrud.

545

Sigrid Undsets innledning til Kurt Hielscher: Norwegen. Landschaft, Baukunst, Volksleben. Mit einem Geleitwort von Sigrid Undset, Leipzig 1932, s. IX–XIII, oversatt av Liv Bliksrud.

546

Brev til Theeuwes, 13.1.1932, NBO, 348.

547

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, etterord.

548

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, etterord.

549

1934.

550

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 260.

551

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 260.

552

Kristelig Ukeblad, 27.4.1934.

553

Brev til Arnulf Øverland, 10.10.1926, NBO, 835.

554

Hagenlund 1994, s. 193.

555

Brev til Signe, 30.8.1934, NBO, 742.

556

Brev til Signe, 30.8.1934, NBO, 742.

557

Brev til Knopf, 25.9.1934, Harry Ransom Center.

558

Skille 2003, s. 219.

559

Aftenposten, 23.11.1934.

560

Charlotte Blindheim.

561

Gjengitt i Sandefjord Blad, 22.11.1932.

562

Charlotte Blindheim.

563

Fra en praktutgave på tysk: Und wär dies Kindlein nicht geboren.

564

Brev til Ingeborg Møller, 20.11.1948, NBO, 742.

565

Hagenlund 1994, s. 180.

566

Washington Post, 21.9.1930.

567

Av Dr. Holmes i Star Eagle, 8.5.1931.

568

Fra omtale «In the forefront», trolig 1935.

569

Knopf-arkivet, Harry Ransom Center.

570

Gudbrandsdølen, 3.3.1932.

571

Brev til Alfred A. Knopf, 12.8.1936, Harry Ransom Center.

572

Brev til Anders, 8.7.1936, private kopier.

573

Skille 2003, 217.

574

Brev til Mathea Mortenstuen, 24.4.1935, NBO 813.

575

Vogt 1947, s. 213.

576

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 4.6.1935, NBO.

577

Nini Roll Ankers dagbøker, MS. 8.2669, 4.6.1935, NBO.

578

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 283.

579

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 287.

580

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 285.

581

Overskrift i svensk avis 27.5.1935, Klipp, NBO, MS. fol. 4235.

582

Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

583

Klipp fra svensk avis datert 27.5.1935 fra hennes egen utklippsamling, avisttittel mangier, NBO, MS. fol. 4235. Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

584

Brev til Mathea Mortenstuen, 30.6.1935, NBO, 813.

585

Tidens Tegn, 6.8.1935.

586

Nini Roll Ankers dagbøker, NBO, MS 8.2669.

587

Lindbæk / Hodann, 1935, s. 27.

588

Jf. Ringdal 1993.

589

Fontander 1992, s. 47.

590

Ringdal 1993, s. 162.

591

Ørjasaeter 1993, s. 278.

592

Lyttkens 1979, s. 161.

593

Lyttkens 1979, s. 163.

594

Lyttkens 1979, s. 164.

595

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 307.

596

17.10.1936.

597

Fontander 1992, s. 73.

598

Udatert, fra egne klipp, NBO, MS. fol. 4235.

599

Brev til Anders, 26.5.1936, private kopier.

600

Boks 42, mappe 2, brev fra Sandmeier, Opplandsarkivet.

601

Brev til Anders, 15.3.1936, private kopier.

602

Brev til Anders, 15.3.1936, private kopier.

603

Hagenlund 1994, s. 204.

604

Hagenlund 1994, s. 205.

605

Vogt 1947, s. 223.

606

Jf. Liv Bliksrud: Sigrid Undset og Tyskland, Perspektiven, 2005.

607

Dagbladet, 21.11.1936.

608

Winsnes 1949, s. 195.

609

Brev til Anders, 30.10.1936, private kopier.

610

Hagenlund 1994, s. 201.

611

Brev til Mathea Mortenstuen, 15.5.1937, NBO, 813.

612

Sigrid Braatøy / I bøkenes verden, s. 170.

613

Brev til Anders, udatert, private kopier.

614

Brev til Marie Bregendahl, 8.9.1931, Det konglige bibliotek, København.

615

Nationaltidende, 19.12.1937.

616

Hagenlund 1994, s. 216.

617

Hagenlund 1994, s. 216.

618

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 305.

619

Aftenposten, 21.11.1934, om Saga of Saints.

620

Brev til Anders, 17.1.1938, private kopier.

621

Brev fra Blanche Knopf til Eilif Moe, Harry Ransom Center, 22.8.1938.

622

Brev fra Blanche Knopf til Eilif Moe, Harry Ransom Center, 22.8.1938.

623

Brev fra Moe til Knopf, 22.9.1938, Opplandsarkivet.

624

Tidens Tegn, 18.3.1938.

625

Tidens Tegn, 18.3.1938.

626

Brev til Sigrid Braatøy, 15.6.1938, NBO, 742.

627

Brev til Anders, 29.7.1936, private kopier.

628

Brev til Anders, 29.7.1936, private kopier.

629

Brev til Anders, 29.7.1936, private kopier.

630

Brev til Anders, 17.1.1938, private kopier.

631

Brev til Mathea Mortenstuen, 26.7.1938, NBO, 813.

632

Brochmann 1952, s. 450.

633

Ringdal 1993, s. 169.

634

Ringdal 1993, s. 167.

635

Ringdal 1993, s. 167.

636

Brev til Gunvor Gausheim, 6.11.1938, NBO, 742.

637

Brev til Gunvor Gausheim, 6.11.1938, NBO, 742.

638

Krane 1970, s. 98.

639

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 569.

640

Brev 8.12.1938, Knopf-arkivet, Harry Ramsom Center.

641

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 821.

642

Charlotte Blindheim.

643

Blindheim 1982, s. 37.

644

Blindheim 1982, s. 31.

645

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 946.

646

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 946.

647

Brev til Jarl Hemmer, 5.6.1939, Åbo Akademis bibliotek.

648

Brev til Anders, 30.9.1938, private kopier.

649

Brev til Anders, 30.9.1938, private kopier.

650

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

651

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

652

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

653

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

654

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

655

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

656

Brev fra Sigrid Undset til Mary Stendahl, 13.1.1939.

657

Brev til Katarinahjemmet, 19.1.1939.

658

Brev til Anders, 17.1.1939, private kopier.

659

18.2.1939. Egne utklipp, uten avistittel, NBO, MS. fol. 4235.

660

Gjengitt i Aftenposten, 17.2.1939.

661

Gjengitt i Aftenposten, 17.2.1939.

662

Brev til Anders, 30.12.1938, private kopier.

663

Brev til Anders, 29.3.1939, private kopier.

664

Brev til Anders, 29.3.1939, private kopier.

665

Fra talen «En kulturarv kan gå tapt», Undset 2006: Essays og artikler, bind 3.

666

Brev til Anders, 29.3.1939, private kopier.

667

Brev til Knopf, 12.6.1939, Harry Ransom Center.

668

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 172.

669

Essays III, s. 172.

670

Brev til Anders, 3.5.1939, private kopier.

671

Brev til Alice Lyttkens, 6.1.1939, NBO, 742.

672

Brev til Alice Lyttkens, 6.1.1939, NBO, 742.

673

Brev til Ingeborg Møller, 18.12.1947, NBO, 742.

674

Jf. brev til Thomas Woolstone Dixon, 4.3.1944, NBO, 348.

675

Undset 2006: Essays og artikler, bind 3, s. 812.

676

Brev til Knopf, 17.3.1939, Harry Ransom Center.

677

Brev til Knopf, 17.3.1939, Harry Ransom Center.

678

Ørjasaeter 1993, s. 301.

679

Skille 2003, s. 231.

680

Arbeiderkvinnen, dato ukjent.

681

Nationen, 24.11.1939.

682

Tidens Tegn, 28.11.1939.

683

Brev til Knopf, 17.3.1939, Harry Ransom Center.

684

Brev til Paasche, 8.2.1940, NBO, 348.

685

Brev til Paasche, 15.2.1940.

686

Brev til Nini Roll Anker, 18.1.1940, NBO, 171.

687

Brev til Nini Roll Anker, 18.1.1940, NBO, 171.

688

Knopf-arkivet, Harry Ransom Center, fra et intervju med Emily Ruth Squires.

689

Samtiden, 1940.

690

Rolf Nyboe Nettum: I diktningens tjeneste. Glimt fra et langt liv.

691

Rolf Nyboe Nettum: I diktningens tjeneste. Glimt fra et langt liv.

692

Brev til Ragnhild Undset Wiberg, 16.4.1940, NBO, 742.

693

Fontander 1992, s. 16.

694

Fontander 1992, s. 18.

695

Radiotale manus NBO, MS. fol. 4235.

696

Liv Bliksrud: Sigrid Undset og Tyskland, Perspektiven, heft V, 2005.

697

Fra Fredrik Paasches artikkel «I selskap med Sigrid Undset gjennem krigens Norge», Vestmanlands Läns tidning, 26.6.1942.

698

Stina Paasche / Samtiden / Fontander 1992.

699

Tilbake til fremtiden, s. 31.

700

Intervju med Eva Paasche.

701

Fra Fredrik Paasches artikkel «I selskap med Sigrid Undset gjennem krigens Norge», Vestmanlands Läns tidning, 26.6.1942.

702

Dagmar Loe.

703

Fontander 1992, s. 30.

704

Lyttkens 1979 / Fontander 1992, s. 32.

705

Fontander 1992, s. 25.

706

Jf. Fontander 1992, s. 56.

707

Fontander 1992, s. 55.

708

Tilbake til fremtiden, s. 64.

709

Til Paasche, 10.7.1940, NBO, 348.

710

Brev til Paasche, 9.8.1940, NBO, 348.

711

Tilbake til fremtiden, s. 171.

712

San Fransisco Chronicle, 27.8.1940.

713

New York Herald Tribune Books, 11.8.1940.

714

Brev til Ragnhild, 26.8.1940, NBO, 742.

715

Brev til Ragnhild, 26.8.1940, NBO, 742.

716

Brev til Ragnhild, 9.9.1940, NBO, 742.

717

Brev til Ragnhild, 26.9.1940, NBO, 742.

718

Skouen 1981, s. 38.

719

Brev til Ragnhild, 23.10.1940, NBO, 742.

720

Fra notatblokk i NBO, MS. fol. 4235 kilde forøvrig: Berit Heyerdahl-Hansen.

721

Brev til Ragnhild, 1.2.1941, NBO, 742.

722

Brev til Paasche, 26.4.1941, NBO, 348.

723

Brev til Allen, 6.2.1941, NBO, 348.

724

Brev til Ragnhild, 8.3.1941, NBO, 742.

725

Jf. brev fra Don Sturzo, 17.3.1942, NBO, MS. fol. 4235.

726

Brev til Ragnhild, 14.4.1941, NBO, 742.

727

Brev til Ragnhild, 19.11.1941, NBO, 742.

728

Brev til Paasche, 25.8.1941, NBO, 348.

729

Brev til Sigge Pantzerhjelm Thomas, 12.7.1941, underskrevet «Din hengivne Berit».

730

Brev til Allen, 25.10.1941, NBO, 348.

731

Brev til Ragnhild, 21.5.1941, NBO, 742.

732

Jf. forordet til norsk utgave av Tilbake til fremtiden.

733

Tilbake til fremtiden, s. 84.

734

Harbison 1996, s. 230.

735

Tilbake til fremtiden, s. 58.

736

Tilbake til fremtiden, s. 197.

737

«Norsk vardag april 1940», Sjømennenes jul 1941.

738

Brev fra Defense saving staff, 10.8.1942, NBO, MS. fol. 4235. Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

739

«Vi står på felles grunn», 1942, NBO, MS. fol. 4235.

740

Brev til Ragnhild, 15.10.1941, NBO, 742.

741

Brev til Allen, 7.7.1941, NBO, 348.

742

Brev til Ragnhild, 9.3.1942, NBO, 742.

743

«Norway, fighting and invaded», foredrag til Gallery of Living Catholic Authors, Waldorf Astoria, 24.5.1942, NBO, MS. fol. 4235.

744

Brev til Ragnhild, 11.6.1942, NBO, 742.

745

Brev til Ragnhild, 15.10.1941, NBO, 742.

746

Til Ragnhild, 12.9.1941, NBO, 742.

747

Brev til Stina Paasche, 21.10.1941, NBO, 348.

748

Red Network, 18.11.1942. Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

749

Red Network, 18.11.1942. Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

750

Brev til Ragnhild, 10.11.1942, NBO, 742.

751

Hambro 1984, s. 240.

752

Brev til Astri Strømsted, 13.11.1942, NBO, 348.

753

«De hine», Nordmandsforbundets julehefte, 1942.

754

Brev fra Hartvig Kiran, 12.9.1942, NBO, MS. fol. 4235.

755

Brev til Rawlings, desember 1944, NBO, 348.

756

Brev til Knopf, august 1942, Harry Ransom Center.

757

Brev til Ragnhild, 10.11.1942, NBO, 742.

758

Usorterte papirer fra Bjerkebaek, NBO, MS. fol. 4235.

759

Прозвище Г. Геринга. Комментарий Сигрун Слапгард.

760

Brev til Ragnhild, 5.2.1943, NBO, 742.

761

Brev til Saga Hemmer, 6.2.1943, Åbo Akademis bibliotek.

762

Brev til Saga Hemmer, 6.2.1943, Åbo Akademis bibliotek.

763

«Scandinavian literature», mai 1943, NBO, MS. fol. 4235.

764

Fra brev til professor Finnur Jónsson, 9.12.1923. Konglige Bibliotek Kbh.

765

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 88.

766

Brev til Magny Landstad Jensen 23.1.1948, NBO, Håndskriftsamlingen.

767

Brev til Allen, 7.5.1941, NBO, 348.

768

Brev til Knopf, 8.3.1943, Harry Ransom Center.

769

Nobel Prize Dinner 1942, manus NBO, MS. fol. 4235.

770

New York Times, 9.12.1942.

771

Brev til Allen, 18.3.1943, NBO, 348.

772

Gjengitt i Norsk Tidend, 3.3.1943.

773

Norsk Tidend, 3.3.1943.

774

«Bøker som varer evig», The New York Times Book Review, desember 1943.

775

Brev til Paasche, 4.3.1943, NBO, 348.

776

Brev til Allen, 22.5.1943, NBO, 348.

777

Brev til Allen, 29.6.1943, NBO, 348.

778

Brev til Allen, 20.7.1943, NBO, 348.

779

«Protection of monuments», NBO, MS. fol. 4235.

780

Brev fra American Defense, Harvard group, 24.5.1943, NBO, MS. fol. 4235.

781

Brev fra American Defense, Harvard group, 21.7.1943, NBO, MS. fol. 4235.

782

Brev fra American Defense, Harvard group, 31.7.1943, NBO, MS. fol. 4235.

783

Brev til Allen, 20.7.1943, NBO, 348.

784

Brev fra Ebba Svarstad, 22.8.1943, NBO, 742.

785

Brev til Ragnhild, 27.8.1943, NBO, 742.

786

Brev til Ragnhild, 29.9.1943, NBO, 742.

787

Radiotale til Danmark 1943, NBO, MS. fol. 4235.

788

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 12.

789

«My American Garden», Harper’s Bazaar, mai 1944.

790

«Classmates», September 1943.

791

Usortert, NBO, MS. fol. 4235.

792

«The War Criminals and the Future», Free World, november 1943, NBO, MS. fol. 4235.

793

Fra kringkasting juleaften 1943.

794

Usortert NBO, MS. fol. 4235.

795

Radiotale til Danmark, 9.1.1944, NBO, MS. fol. 4235.

796

Utskrift av studiosamtale, 3.2.1944, NBO, MS. fol. 4235. Перевод на норвежский Сигрун Слапгард.

797

New York Herald Tribune, 18.4.1944.

798

Brev fra International Catholic Truth Society, 21.4.1944, NBO, MS. fol. 4235.

799

Fra manus i NBO, MS. fol. 4235.

800

Brev til Ragnhild, 15.6.1944, NBO, 742.

801

Brev til Dixon, 18.9.1944, NBO, 348.

802

Brev til Ragnhild, 30.7.1944, NBO, 742.

803

«Hjemme på Vaerskei» til Lille Norge Avisen, 23.6.1944, NBO, MS. fol. 4235.

804

Brev til Allen, 29.12.1944, NBO, 348.

805

Brev til Rawlings, desember 1944, NBO, 348.

806

Fra manus «What shall we do with Nazi Germany?», NBO, MS. fol. 4235.

807

Writers War Board, februar 1945, NBO, MS. fol. 4235.

808

Brev til Allen, 12.1.1945, NBO, 348.

809

Brev til Allen, 12.1.1945, NBO, 348.

810

Brev til Ragnhild, 17.2.1945, NBO, 742.

811

Brev til Ragnhild, 17.2.1945, NBO, 742.

812

Brev til Ragnhild, 17.2.1945, NBO, 742.

813

Tveit 2000, s. 405.

814

Nordisk Tidende, 25.3.1945.

815

Brev til Ragnhild, 5.6.1945, NBO, 742.

816

Manus NBO, MS. fol. 4235.

817

New York Times, 2.2.1944.

818

NBO, MS. fol. 4235.

819

Radiomanus i NBO, MS. fol. 4235.

820

Norsk Fylking, 30.5.1945 — Carnegie Hall, manus i NBO, MS. fol. 4235.

821

Brev datert 22.6.1945, kopi i NBO, MS. fol. 4235.

822

Brev datert 8.6.1945, NBO, MS. fol. 4235.

823

Brev fra «The American Mercury», 20.6.1945, NBO, MS. fol. 4235.

824

Brev til Allen, 8.6.1945, NBO, 348.

825

«Му American Garden», Harper’s Bazaar, mai 1944.

826

Dagbladet, 30.7.1945.

827

Dagbladet, 30.7.1945.

828

Sigrid Braatøy / Blindheim 1982.

829

Morgenposten, 31.7.1945.

830

Dagbladet, 30.7.1945.

831

Verdens Gang, 31.7.1945.

832

Morgenposten, 31.7.1945.

833

Verdens Gang, 31.7.1945.

834

Blindheim 1982, s. 88.

835

Til Knopf, 6.12.1945, Harry Ransom Center.

836

Morgenbladet, 8.9.1945.

837

Morgenbladet, 8.9.1945.

838

Blindheim 1982 / Sigrid Braatøy.

839

Sigrid Braatøy.

840

Brev til Strømsted, Astri, 30.10.1945, NBO, 348.

841

Brev til Allen, 6.12.1945, NBO, 348.

842

Til Knopf, 6.12.1945, Harry Ransom Center.

843

Magasinet nr. 51–52, 1946.

844

Adresseavisen, 3.1.1946.

845

Brev fra Signe Undset Thomas til Forsberg, 15.6.1964, privat eie.

846

Brev til Hans B. Undset Svarstad, 20.9.1945, NBO, 742.

847

Brev til Forsberg, 15.6.1964, Sigrid Braatøys arkiv.

848

Brev til Allen, 1.5.1946, NBO, 348.

849

Brev til Allen, 26.7.1946, NBO, 348.

850

Manus i NBO, MS. fol. 4235.

851

Brev til Saga Hemmer, 26.10.1946, Åbo Akademis bibliotek.

852

Verdens Gang, 23.11.1946.

853

Dagbladet, 27.11.1946.

854

Dagbladet, 3.12.1946.

855

NBO, MS. fol. 4235.

856

Brev til Moe, udatert, boks 41 Opplandsarkivet.

857

Sigrid Braatøy.

858

«Amerikansk valfart», Kimer I Klokker 1946, Winsnes 1952, s. 214.

859

Til Rawlings, 16.2.1947, NBO, 348.

860

Brev til Ragnhild, 11.7.1947, NBO, 742.

861

Brev til Ragnhild, 11.7.1947, NBO, 742.

862

Til Magny Landstad Jensen, 23.3.1947, NBO, MS. fol. 4235.

863

Sigrid Braatøy.

864

Kringkastet fra Hamar langfredag 1947, gjengitt i Krane 1970, s. 272.

865

Anne Marie Weidemann.

866

Gjengitt i Berlingske Tidende, trolig 9.7.1947.

867

Brev til Barbara Nordhaus-Lüdecke, 4.2.1948, NBO, MS. fol. 4235.

868

Brev til Hjørdis Schoien, 6.11.1947, Katarinahjemmets arkiv.

869

Brev til Hjørdis Schoien, 6.11.1947, Katarinahjemmets arkiv.

870

Brev til Hjørdis Schoien, 27.11.1947, Katarinahjemmets arkiv.

871

Til Rawlings, 21.1.1947, NBO, 348.

872

Brev til Ragnhild, nyttårsdag 1948, NBO 742.

873

Til Knopf, 28.4.1948, Harry Ransom Center.

874

Charlotte Blindheim.

875

Moe til Knopf, 23.8.1948, Harry Ransom Center.

876

Brev til Hjørdis Schoien, 14.1.1948, Katarinahjemmet.

877

Brev til Saga Hemmer, 15.3.1947, Åbo Akademis bibliotek.

878

Brev til Hjørdis Schøien, 29.10.1948, Katarinahjemmet.

879

Brev til Saga Hemmer, 15.3.1947, Åbo Akademis bibliotek.

880

4.12.1948, Åbo Akademis bibliotek.

881

Bliksrud 1982, s. 56.

882

Undset 2007: Essays og artikler, s. 297.

883

Til Borghild Krane, 3.12.1948, gjengitt i Krane 1970.

884

Brev til Allen, 5.12.1948, NBO, 348.

885

Intervju med Charlotte Blindheim.

886

Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 297.

887

Brev til Solberg, 23.5.1949, NBO, Håndskriftsamlingen.

888

Brev til Saga Hemmer, 4.12.1948, Åbo Akademis bibliotek.

889

Skrevet av forskeren René Fülöp-Miller, jf. Åslund 2007: Liv Bliksrud: «Sigrid Undset — bøker og lesning».

890

Egge 1952, bind 3, 171.

891

Egge 1952, bind 3, 170.

892

Krane 1970, s. 295.

893

Egge 1952, bind 3, 171.

894

Egge 1952, bind 3, 175.

895

Ørjasaeter 1993, s. 349.

896

Sigrid Undset i brev til Jarl Hemmer, 14.1.1937, Åbo Akademis bibliotek.

Content

Сигрун Слапгард
Сигрид Унсет. Королева слова

Предисловие

ОДЕРЖИМАЯ

На пути к мечте

Необычный ребенок

Одна молодая девушка

Наконец-то писатель

ЖАДНАЯ РАДОСТЬ

Город мечты

Украдкой добиваться своего

Ожидания

Исполнение желаний

ЛЮДИ НЕ АНГЕЛЫ

Будни

Желать всего

Распутье

Два творения

НА РАСПУТЬЕ

Милость Божья

Битва на мечах

Католическая истина

«И здесь живут люди!»

ВОИТЕЛЬНИЦА

Королева Союза писателей

«Мы стонем, мы плачем — услышьте, услышьте!»

Львица сходит на берег

Спасти народ, истребить врага

В наши жестокие времена

Послесловие

Иллюстрации

Хронология

Литература

Именной указатель

Указатель произведений

Основные издания произведений Сигрид Унсет на русском языке

Комментарии

Ссылки и примечания