Александр Дюма

Подвенечное платье

Часть первая

Глава I

События, о которых здесь пойдет речь, происходили уже после Тильзитского мира, но еще до Эрфуртского свидания[1], то есть в самую блистательную эпоху Французской империи.

Женщина в длинном кисейном пеньюаре, украшенном превосходными валансиенскими кружевами, из-под которого выглядывали бархатные туфли, лежала в креслах, обитых голубым атласом. Густые каштановые волосы ниспадали на ее плечи красивыми локонами и своей свежестью изобличали недавнее присутствие парикмахера. Эта особа занимала весь первый этаж дома номер одиннадцать по улице Тетбу.

Прежде чем перейти к нашему повествованию, скажем еще несколько слов об этой женщине и ее прекрасном будуаре. Казалось, этой особе нет и двадцати лет, хотя на самом деле ей было почти двадцать шесть. Кроме изящной талии, миниатюрных ножек и матовой белизны рук, она обладала одним из тех лиц, что с самого начала мира кружат даже самые крепкие мужские головы. В ее красоте отсутствовала та строгая правильность, к которой были приучены в эту эпоху все те, кто любовался картинами строгой школы Давида, старавшейся переделать Францию по образу и подобию Древней Греции. Нет, напротив, красота девушки была причудой капризной фантазии. Пожалуй, даже глаза ее были несколько велики, ее нос — немного мал, губы слишком розовы, а кожа уж очень бела, но недостатки эти проявлялись лишь тогда, когда лицо ее замирало без движения. Но стоило чувству зародиться в ней, как лицо ее одушевлялось, и та, портрет которой мы стремимся описать, могла изобразить все что угодно — от робости невинной девушки до исступления страстной вакханки. Стоило, повторимся мы, грусти или радости, состраданию или насмешке, любви или презрению отразиться на этом лице, как все черты его наполнялись гармонией.

Эта особа держала в руках сверток бумаги, на котором, судя по почерку, писали два разных человека. Изредка, с усталым видом, но преисполненная грации, она подносила к глазам рукопись, прочитывала несколько строк, мило хмурила брови, вздыхала и вновь опускала руку, которая, казалось, каждую минуту была готова выпустить этот злосчастный сверток, служивший, по-видимому, единственной причиной ее скуки.

Дама эта была одной из любимейших артисток Французского театра в Париже, а на бумаге той была написана одна из самых скучных трагедий того времени. Актрису мы назовем Фернандой, а о названии трагедии уж лучше умолчать.

Роскошный будуар носил печать безвкусия своей эпохи: он представлял собой чистенькую квадратную комнату, обтянутую голубым атласом, окаймленным тонкой бахромой. Высокие колонны с позолоченными капителями поддерживали потолок, где были нарисованы амуры с луками и стрелами и несколько жертвенников Гименею, перед которыми амуры и совершали жертвоприношения. Две из четырех дверей в этом будуаре были ненастоящими и существовали лишь для симметрии. Выкрашенные в белый цвет двери украшали золоченые жезлы Бахуса и маски Талии и Мельпомены. Одна из этих дверей была отворена и пропускала в будуар благовония из ароматической ванны.

Вся мебель будуара, как и стены, была обита голубым атласом. Она казалась тяжелой, безвкусной и своим видом поразила бы людей утонченных и просто любителей удобства, не понимающих этого безумного подражания античности. Едва ли можно было лежать на канапе, сидеть в этих креслах или на стульях. Что уж говорить о табуретках, выполненных в форме буквы Х, единственной мебели, которая своей необыкновенной формой и афинскими украшениями отчасти удовлетворяла своему назначению.

Камин был выполнен в том же духе; стенные часы представляли собой большой круглый щит, вероятно, Ахиллов, под бременем которого сгибались бедные амуры; канделябры также украшали бессменные спутники Афродиты и своими факелами образовывали подсвечник для четырех свечей.

И все это, однако же, как мы сказали, несмотря на безвкусие, было богато, замысловато, роскошно и отмечено особым блеском, грацией и красотой сирены, обитавшей в этом жилище. Мы так увлеклись своим повествованием, что невольно впали в мифологический слог той эпохи.

Фернанда беспечно возлежала в длинных креслах, делая вид, что учит свою роль, но на самом деле думала только о том, как наденет свой пеплум[2] и как задрапирует тунику для новой трагедии, но тут дверь вдруг отворилась, и в комнату фамильярно вошла горничная — наперсница трагедии и субретка[3] комедии, первая советчица и хранительница всех секретов.

— Как? Опять ты! — закричала актриса, превосходно разыгрывая дурное расположение духа. — Я ведь сказала, что хочу побыть одна, совершенно одна, чтобы спокойно заняться ролью. Из-за тебя я никогда ее не выучу! Из-за тебя, слышишь, Корнелия?

— Ах, боже мой! Тысячу раз виновата, — пролепетала субретка. — Я готова понести всю ответственность перед публикой, если вы не успеете выучить роль, но… один молодой человек так настоятельно просит позволения говорить с вами… И он такой хорошенький, что нет сил отказать ему.

— И как зовут твоего хорошенького молодого человека?

— Господин Эжен.

— Э-жен, — повторила актриса, лениво растягивая два слога этого имени. — Но это не имя.

— Напротив, сударыня, очень хорошее имя. Мне очень нравится имя Эжен.

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я поддалась увлекающей тебя симпатии? Опиши хотя бы внешность твоего фаворита.

— О, да, конечно! Как я уже говорила, это премилый молодой человек, около пяти с половиной футов ростом, темноволосый, с карими глазами, черными усами и прекрасными белыми зубами. Он одет как статский, но я готова поспорить, что это офицер: у него в петличке красненькая ленточка.

— Эжен, брюнет, орден Почетного легиона… — проговорила Фернанда, вопрошая свою память. Затем она вновь обратилась к Корнелии: — А за этот год, что ты служишь у меня, видела ли ты этого прекрасного молодого человека?

— Никогда.

— Кто бы это мог быть? Эжен д’Эрвиль?

— О, нет, сударыня, это не он.

— Эжен Шастильо?

— Ах, нет!

— Эжен Кло-Рено?

— Нет, не он!

— В таком случае, моя милая, скажи этому господину, что меня нет дома.

— Как? Вы приказываете…

— Иди!

Фернанда произнесла последнее слово с таким достоинством трагедийной актрисы, что, как ни хотелось субретке вступиться за своего фаворита, ей пришлось уйти и исполнить столь жестокое повеление своей госпожи.

Корнелия ушла, и Фернанда с еще большей рассеянностью и скукой стала смотреть на свою рукопись, но не успела она прочесть и четырех строк, как дверь опять отворилась, и на пороге вновь возникла субретка.

— Ну! Опять ты!.. — воскликнула Фернанда, стараясь придать своему тону строгости, которой не было уже и в помине.

— Я, сударыня, — ответила Корнелия. — Ради бога, простите меня, но господин Эжен не хочет идти домой.

— Как не хочет?

— Да, он говорит, что вы непременно должны быть дома, потому что вы никогда не выезжаете так рано.

— Это правда, но по утрам я принимаю только самых близких знакомых.

— Он утверждает, что принадлежит к их числу.

— Ах, как мило! Дело принимает интересный оборот… Эжен, брюнет, орден Почетного легиона, один из моих близких знакомых… Уж не Эжен ли де Миремон?

— Нет, сударыня, этот гораздо лучше.

— Эжен д’Аркур?

— О, нет, этот несравненно лучше.

— Эжен д’Аржи?

— О, нет, определенно лучше.

— Корнелия, ты возбуждаешь мое любопытство.

— И еще, — продолжала субретка, подавая госпоже красную сафьяновую коробочку размером не более пятифранковой монеты, — он сказал так: «Передай это Фернанде, и она узнает, кто я».

— Фернанде? Так прямо и сказал — Фернанде?

— Точно так, сударыня.

— Признаюсь, решительно ничего не понимаю, — произнесла актриса и надавила на коробочку — пружинка сработала, и крышка отскочила.

— Ах! Да это же ваш портрет! — вскрикнула субретка. — Какое потрясающее сходство! Как вы прелестны в этой развевающейся вуали.

— Мой портрет, — прошептала Фернанда, по-прежнему пребывая в задумчивости, — мой портрет! Кому же я дала его?

После минутного молчания ее лицо внезапно оживилось.

— Ах! — вскрикнула она. — Эжен?

— Да.

— Брюнет?

— Да.

— Знакомый… Портрет… Инициалы Э. Б. на коробочке. Боже мой! Как я забывчива, как рассеянна! Ну, что же ты стоишь? Беги, проси, зови его! Пусть подождет в передней!

Корнелия, конечно, недослушала приказания хозяйки и унеслась как стрела, а потому, едва Фернанда разобралась с воспоминаниями, как на месте Корнелии появился брюнет с черными усами, карими глазами и с красной лентой в петлице.

— Виноват, милая Фернанда! — воскликнул молодой человек, улыбаясь. — Но, право, я не ожидал, что за время моего отсутствия ты станешь столь негостеприимна.

— Но кто же мог знать, что это вы, принц? — сказала Фернанда, протягивая молодому человеку руку для поцелуя. — Как можно представляться Эженом? Я знаю столько мужчин с этим именем…

— Мне очень лестно, что вы ради меня мысленно потревожили Эженов всего мира. Однако ваш портрет! Будьте так добры, верните его мне.

— Разве вы когда-нибудь смотрите на него? — кокетливо спросила Фернанда.

— Всегда, — ответил принц, двигая к ее креслам табурет.

— Корнелия, — обратилась Фернанда к горничной, появившейся в дверях, — пока его высочество у меня в гостях, меня ни для кого нет дома.

Субретка впервые видела, как ее госпожа принимает людей с такими громкими титулами, а потому еще раз взглянула на принца и вышла, не сказав ни слова.

— Давно вы в Париже, Эжен? Ах, виновата, принц: я говорю с вами, как если бы вы были только полковником консульской гвардии.

— И правильно делаете, прекрасная Фернанда! Когда я приехал? Вчера, и мой первый визит к тебе, неблагодарная!

— Как! Вы сразу отправились ко мне?

— О, нет! Вчера я не застал тебя — ты играла.

— Ах, да!

— Впрочем, я все-таки видел тебя. Я был в театре…

— В императорской ложе? Но я вас не видела.

— Потому что смотрела на одного Понятовского, вероломная!

— И его не видела.

— О! Ты лжешь! — вскрикнул принц. — Я был инкогнито в бенуаре.

— Один?

— Нет, с вашим портретом!

— Какая лесть!.. Мне, однако же, очень жаль, что вы видели меня вчера… Я ужасно играла…

— Нет, лучшей Заиры и Роксоланы невозможно даже представить.

— Я была не в духе.

— Не оттого ли, что Понятовский слишком часто говорил со своей соседкой?

— Нет-нет, я просто была не в духе!.. Я даже хочу оставить Париж и переехать в Милан.

— Что ж, тебя везде примут с распростертыми объятиями… Я приехал сюда, чтобы набрать новых рекрутов. После я отправлюсь в Эрфурт, в Дрезден. Ты будешь в Дрездене?

— Я знаю, что Марс, Жорж и Тальма там, но меня не приглашали.

— А ты и вправду хочешь?

— Хочу ли я? Откровенно говоря, я оттого и была вчера не в духе.

— В самом деле? Тогда я поговорю об этом с Ровиго. Ведь он этим заведует?

— Ах! Я не знаю, как вас благодарить …

— Надеюсь, и ты сделаешь для меня что-нибудь…

— Приказывайте…

— Подай мне афишу нынешней недели, я хочу каждый вечер наслаждаться твоей игрой. Хочу посмотреть «Тамплиеров». Ты же играешь в этой пьесе?

— Да, какую-то плаксу. Уж лучше вам посмотреть другую пьесу с моим участием.

— Я хочу видеть тебя во всем.

— Итак, вам нужен репертуар?

— Да.

— Пьесы подобраны ужасно: везде одни заговоры да интриги. Но куда же запропастился этот репертуар? Ах, вспомнила!

Фернанда протянула руку к шнурку, оканчивавшемуся позолоченными луком и стрелой, и позвонила. Корнелия не заставила себя ждать.

— Принеси репертуар, — приказала Фернанда, — он лежит на столике в спальне.

Корнелия вышла и через минуту вернулась с отпечатанным листом, который Фернанда передала принцу. Субретка же вместо того, чтобы удалиться, оставалась в дверях.

— Чего тебе? — обратилась к ней Фернанда.

— Простите, сударыня, — сказала субретка, — но вас опять спрашивают… — Тут она как-то особенно посмотрела на свою госпожу, что означало «доверьтесь мне, я знаю, что делаю».

— Что, снова принц? — пошутила Фернанда.

— О, нет, сударыня! Это просто молодая девушка, очень печальная и, кажется, совсем бедная.

— Как ее зовут?

— Цецилия.

— Я хочу знать ее фамилию.

— Просто Цецилия.

— Прекрасно, — сказал принц, — сегодня вам особенно везет на гостей без фамилии…

— И что же ей нужно? — спросила Фернанда у Корнелии.

— Она хочет показать вам одну вещицу, которая, могу вас заверить, вам непременно приглянется. Я, правда, уже сказала ей, что вам ничего не нужно и что вы с некоторых пор стали экономны, но бедное дитя так умоляет, что нет сил отказать. Я просила ее подождать, и она скромно уселась в углу с коробкой в руках.

— Если его высочество позволит… — проговорила Фернанда.

— Сделайте милость, — ответил принц. — Мне и самому любопытно взглянуть на эту особу и на то, что хранится в ее коробке…

— Зови же ее! — приказала актриса.

Через минуту Корнелия ввела посетительницу. Это была красивая белокурая девушка лет девятнадцати, с голубыми, как озера, глазами и станом гибким, как камыш. На ее платье и головном уборе отсутствовали всякие украшения: юная прелестница носила траур. Бледность ее лица и красные заплаканные глаза выдавали страдания.

Со слов Корнелии актриса решила, что это просто какая-нибудь уличная торговка, желающая сбыть дорогую вещь. Однако, взглянув на глубоко опечаленную девушку, Фернанда поняла, что ошибалась в своих предположениях. Принц, со своей стороны, был поражен кротостью и даже каким-то достоинством этой красавицы.

Цецилия безмолвно остановилась в дверях.

— Подойдите ближе и позвольте узнать, что заставило вас прийти ко мне, — спросила Фернанда.

— Я продаю платье, — ответила Цецилия, и в голосе ее скорее слышалась печаль, нежели смущение. — Но, кому я ни показывала его, все говорили, что не в состоянии купить это платье за ту сумму, которую я называла, хотя она гораздо меньше настоящей. Одна особа, проявившая интерес к этому наряду, сказала мне, что только какая-нибудь принцесса или королева сможет купить его. Вот я и пришла к вам…

Все это было сказано таким звучным голосом, с такой грустью и достоинством, что удивление принца и Фернанды удвоилось. Последние слова девушки, однако, заставили актрису улыбнуться.

— Да, да, — сказала она, — я и принцесса, и королева, с медной повязкой на голове вместо золотой короны, живущая в картонном дворце театрального царства с половины восьмого до десяти вечера. Однако вы не ошиблись, обратившись ко мне: хоть я ненастоящая королева, однако у меня самый настоящий принц.

Девушка подняла свои прекрасные глаза на принца, давая понять, что ничего не разобрала из того, что сказала Фернанда.

Корнелия тем временем открыла картонную коробку.

— О! Какое восхитительное платье! — восторженно вскрикнула субретка, раскладывая наряд на стуле, выставляя таким образом напоказ всю тонкость и изящество работы.

Поистине, даже для Франции, богатой подобными чудесами, это платье оказалось настоящим шедевром. Шитье на платье было таким мелким и частым, что кисея проглядывала только местами. По ней причудливо извивались изящные стебельки, листочки и цветы. Едва ли глазам дочерей Евы являлось что-нибудь подобное — такое могла сотворить лишь фея.

Принц, хотя и не был знатоком в таких вещах, прекрасно понимал, сколько терпения, труда и искусства потребовалось от мастерицы, чтобы сшить этот наряд.

Несколько минут Фернанда удивленно рассматривала дивное платье, после чего обратилась к Цецилии с вопросом:

— Кто же вышивал его?

— Я, сударыня, — ответила девушка.

— Сколько времени у вас ушло на работу?

— Два с половиной года.

— Посмотрите, принц, все это вышито, а не выткано. Это делает наряд дороже. Подумать только! Два с половиной года! Вы так много работали.

— День и ночь, сударыня.

— Вы хотели заработать, продав это платье?

— Нет! Сначала мной руководило совсем иное желание…

— Теперь я понимаю, почему вы не можете найти покупателей. Оно слишком драгоценно.

— Крайняя нужда в деньгах заставляет меня продать его…

— И сколько же вы за него хотите? — поинтересовался, улыбаясь, принц.

Девушка не ответила, словно боясь вновь произнести слово, столько раз уже лишавшее ее всякой надежды. Наконец едва слышно она произнесла:

— Три тысячи франков.

— Сколько? — переспросила Фернанда.

— Три тысячи франков, — повторила Корнелия.

— Три тысячи! — воскликнула потрясенная Фернанда. — Это слишком дорого! Но работа, надо признаться, стоит того, и даже больше.

— Но, если вы купите его, — воскликнула Цецилия, уже готовая упасть на колени, — вы совершите благое дело.

— Милое дитя! Я с величайшей радостью купила бы это платье, я в восторге от него — но тысяча экю…

— Боже мой! Но что значит для вас тысяча экю? — вскрикнула девушка, окинув взглядом комнату, как бы желая указать на роскошь и богатство, в которых утопала актриса.

— Как что значит? Это мое трехмесячное жалование! Обратитесь лучше, милое дитя, с вашим предложением к принцу… Скорее, он купит его для какой-нибудь придворной дамы.

— Вы правы, Фернанда, — сказал принц. — Я беру это платье.

— Вы, принц? — воскликнула Цецилия. — Вы купите его за назначенную цену?

— Да, — ответил он, — и если вам необходима бо`льшая сумма, то…

— Нет-нет, — перебила его девушка, — мне нужно три тысячи франков, этого будет довольно. Впрочем, платье и не стоит больше.

— Так передайте же коробку с платьем моему камердинеру Жану. Его вы найдете у кареты. Оставьте Жану ваш адрес, и я сегодня же пришлю вам назначенную сумму, раз вы испытываете такую нужду.

— Да, да, — ответила молодая девушка, — не будь крайней необходимости, я никогда не рассталась бы с этим платьем.

После этих слов Цецилия несколько раз поцеловала наряд, с которым вынуждена была расстаться. Она делала это с такой грустью и любовью, что никто не смог бы остаться равнодушным. Цецилия поклонилась Фернанде и принцу и уже хотела было уйти, но тут актриса обратилась к ней:

— Еще один вопрос, милое дитя. Я спрашиваю не из любопытства, а из искреннего участия: скажи, кому предназначалось это платье?

— Мне, сударыня!

— Вам?

— Да, это было мое подвенечное платье.

Цецилия бросилась из комнаты, едва сдерживая подкатившие к горлу рыдания.

Через два часа она получила три тысячи франков.

На следующий день сам принц отправился к ней. Эта молодая девушка возбудила в нем сострадание. Он в тот же вечер рассказал всю историю императрице Жозефине, и императрица сама пожелала видеть Цецилию.

Отыскав ее квартиру, принц спросил у привратницы:

— Можно видеть Цецилию?

— Цецилию? — переспросила старуха.

— Ну да, Цецилию, молодую белокурую девушку с голубыми глазами. Это ведь улица Дюкок, дом номер пять?

— А, я знаю, кто вам нужен, но Цецилии уже здесь нет. Три дня назад умерла ее бабушка, ее похоронили. Вчера Цецилии целый день не было дома, а сегодня она уехала.

— Уехала из Парижа?

— Ну да.

— Куда же?

— Никто не знает.

— А как ее фамилия?

— Она никогда ее не называла.

Больше принц ничего не смог выведать у старухи, его поиски зашли в тупик.

Восемь дней спустя в комедии «Le Philosophe sans le savoir» [4] Фернанда предстала перед публикой в платье с такой изящной вышивкой, что пронесся слух, будто этот подарок прислал ей сам султан Селим за роль Роксоланы.

А теперь, так как нам известны все тайны, расскажем о загадочной красавице, которая явилась к принцу и Фернанде и проживала в доме номер пять по улице Дюкок под именем Цецилии.

Глава II

Застава Сен-Дени

Двадцатого сентября 1792 года, в половине седьмого утра, маленькая, набитая соломой и покрытая холстиной телега, правил которой простой крестьянин, подъехала к заставе Сен-Дени. За этой повозкой уже успела выстроиться целая вереница телег с людьми, явно намеревавшимися выбраться из столицы, но в то неспокойное время сделать это было не так-то просто.

Все повозки подвергались строгому досмотру. Кроме таможенных досмотрщиков, тут были еще четыре муниципальных офицера для проверки паспортов и национальная гвардия, готовая в случае необходимости оказать вооруженную поддержку.

Наконец телегу, стоявшую впереди, после тщательной проверки пропустили, и очередь дошла до той повозки, о которой мы упомянули в самом начале.

Крестьянин, не дожидаясь приказания, приподнял холстину и подал офицеру свой паспорт.

Документ был подписан аббевильским мэром и предписывал всем командующим на заставах беспрепятственно пропускать крестьянина Пьера Дюрана, его жену Катерину Пайо и мать Жервезу Арну, которые, побыв некоторое время в Париже, возвращались теперь, судя по документу, на родину — в деревню Нувион.

Офицер заглянул в телегу: в ней сидели две женщины: одна — лет пятидесяти, другая — не старше тридцати и маленькая девочка лет трех-четырех. Одежда женщин указывала на то, что они были нормандскими крестьянками, но вот головной убор ребенка, представлявший собой огромный чепец, являлся характерной особенностью провинции Ко.

— Кто из вас Жервеза Арну? — спросил офицер.

— Я! — ответила одна из них.

— А ты, должно быть, Катерина Пайо? — обратился офицер к женщине помоложе.

— Да, это я, — отозвалась она.

— Отчего же в паспорте не записан ребенок?

— Понимаете, гражданин офицер, тут такое дело, — вмешался крестьянин, хотя вопрос был адресован его спутницам. — Это все я виноват… Жена не раз говорила мне: «Пьер, надо бы и ребенка вписать!» Но я побоялся беспокоить мэра из-за такой крохи.

— Это твоя дочь? — спросил офицер.

Девочка хотела было что-то сказать, но мать рукой прикрыла ей рот.

— Разумеется, — ответил крестьянин, — чья же еще?

— Хорошо, — сказал офицер. — Но жена говорила тебе дело, и ребенка тоже следовало вписать в паспорт, — прибавил он. — К тому же здесь какая-то ошибка: судя по этому документу, твоей матери шестьдесят пять, а жене — тридцать пять, но они выглядят намного моложе.

— Вы очень добры, сударь, — произнесла та, что постарше. — Но мне уже и вправду за шестьдесят.

— А мне тридцать пять, — проговорила другая женщина.

— А мне четыре года! — вскрикнула девочка. — И я уже умею читать и писать.

Обе женщины вздрогнули от этих слов, но крестьянин спокойно произнес:

— Еще бы тебе не уметь! Ведь недаром же я платил по шесть франков в аббевильскую школу! Если б ты так ничему и не научилась за эти деньги, я бы затеял с твоей учительницей тяжбу, не быть мне нормандцем!

— Довольно, довольно! — перебил его офицер. — Ждите в моей комнате, пока обыскивают вашу телегу…

— Но сударь! — попробовала возразить одна из крестьянок.

— Успокойтесь, матушка! — прошептала та, что назвалась Катериной Пайо, и крепко сжала руку своей спутницы.

— Делайте, что вам велят! — прикрикнул на них крестьянин. — Когда офицер увидит, что мы не прячем в соломе аристократов, то сразу же позволит нам ехать дальше.

Женщины покорно отправились в караульню. Зайдя внутрь, та, что назвалась Жервезой Арну, закрыла нос платком. К счастью, никто не заметил этого опрометчивого жеста, кроме ее спутницы. Она знаками умоляла женщину подавить чувство отвращения, правда, несколько странное для крестьянки. Пьер Дюран остался у телеги. Офицер отворил дверь своей комнаты, впустил туда обеих женщин и ребенка и затем запер за собой дверь. Повисло тягостное молчание. Офицер внимательно разглядывал женщин, они же, в свою очередь, не знали, как им вести себя на этом немом допросе. Однако в следующий миг все вдруг разрешилось.

— Неугодно ли вам присесть, маркиза? Прошу и вас, баронесса, присядьте! — обратился к дамам офицер.

Женщины побледнели как полотно и скорее упали, нежели сели на предложенные им стулья.

— Но, сударь, вы ошибаетесь! — воскликнула одна их них.

— Ты заблуждаешься! — не сдавалась и другая.

— Не таитесь от меня, здесь вам ничто не угрожает, — сказал офицер.

— Но кто вы и откуда нас знаете?

— Я служил управляющим у герцогини де Лорж, фрейлины графини д’Артуа, оставившей Париж вместе с королевской фамилией. Уезжая, она поручила мне спасти, по возможности, ее имущество. Не раз я видел вас у нее и, конечно, узнал с первого взгляда.

— Жизнь наша в ваших руках, сударь, — сказала та, которую офицер называл баронессой. — Герцогиня де Лорж действительно наша хорошая знакомая. Прошу вас, сжальтесь над нами!..

— Не беспокойтесь, — ответил бывший управляющий. — Я сделаю все, чтобы помочь вам бежать из Франции.

— О! Будьте уверены, мы этого никогда не забудем! — воскликнула маркиза. — Если наши рекомендации могут оказаться вам хоть чем-то полезны…

— Что вы говорите, матушка! — прервала ее баронесса. — Кому теперь нужны наши рекомендации? Они принесут ему только вред. Все переменилось: теперь его протекция может спасти нас.

— Ты права, дочь моя, — ответила маркиза, — я все время забываю, кто мы и что стало с нашим отечеством.

— Замолчите, матушка, ради бога, такие слова здесь говорить опасно…

— Со мной вам нечего бояться! — повторил офицер. Однако, немного помолчав, он добавил: — Но есть и другие… Вообще я бы советовал вам, маркиза, говорить как можно меньше, — улыбнулся он. — Выговор выдает в вас аристократку. И еще один совет, если позволите: обращайтесь ко всем на «ты», а не на «вы», и господ теперь нет — есть граждане.

— Никогда, сударь, никогда! Не бывать этому! — заявила маркиза.

— Ради меня, матушка, ради моей бедной малютки!.. — воскликнула печально баронесса. — Она и так уже лишилась отца! Что же будет с ней без матери?

— Для тебя, милая, если только для тебя, — проговорила маркиза, понемногу успокаиваясь.

— Теперь позвольте вас спросить, — продолжал офицер, — вы и дальше намерены продолжать путь с этим паспортом?

— Неужели он не годится? — удивилась баронесса.

— Вместо того чтобы скрывать, кем вы являетесь на самом деле, он выдает вас. Судя по паспорту, вы должны выглядеть гораздо старше. А вашей дочери, баронесса, в документе вообще нет. Вас остановят на следующей заставе!

— Но что же делать? У нас нет другого паспорта!

— Я могу вам его достать.

— О, вы наш спаситель!

— Но вам придется подождать полчаса, а может быть, и больше.

— О, сколько вам угодно! С вами нам нечего опасаться.

Офицер вышел и через минуту вернулся с их старым паспортом, в некоторых местах порванным и испачканным в грязи.

— Гражданин поручик, — окликнул офицер молодого человека с трехцветной перевязью через плечо, — сделай одолжение, сходи к мэру и возьми у него новый паспорт. Покажи ему вот этот документ и скажи, что нечаянно уронил его под колесо кареты. Добавь также, что путники сидят в караульне и что паспорт я заполню сам.

Поручик взял документ и вышел, не сказав ни слова.

— Теперь, — произнесла баронесса, — можем ли мы узнать ваше имя, чтобы молить Бога за нашего избавителя?

— О, сударыня, — ответил офицер, — к счастью, мое имя не на слуху. Я уже говорил вам, что был управляющим у герцогини де Лорж. Ее дочь воспитывала английская гувернантка, на которой я и женился. Моя супруга уехала вместе с герцогиней за границу, взяв с собой нашего десятилетнего сына. Теперь они в Англии, в Лондоне, и если вы, как я полагаю, едете туда же, то…

— Да, мы едем в Лондон, — ответила баронесса.

— То я могу дать вам адрес герцогини, которую, впрочем, вы всегда найдете у ее королевского высочества графини д’Артуа… Она живет на улице Регент-стрит, в доме номер четырнадцать.

— Благодарим вас… Может, у вас есть какое-нибудь поручение к нам?

— Я попрошу вас сказать герцогине, что я имел счастье оказать вам небольшую услугу и что переберусь в Лондон, как только переправлю все оставшееся имущество госпожи в Англию.

— О, будьте уверены, я передам все в точности, как вы сказали. Но вы так до сих пор и не назвали нам своего имени.

— Вы увидите мою подпись на паспорте… Я желаю, чтобы она покровительствовала вам, когда меня уже не будет рядом…

В эту минуту вернулся поручик и принес новый документ, оставив старый у мэра.

— Садись и пиши! — приказал офицер молодому человеку.

Поручик принялся за дело. Когда же пришло время вписывать имена путников, он поднял голову в ожидании дальнейших приказаний.

— Как зовут твоего мужа, гражданка? — обратился офицер к баронессе. — И сколько ему лет?

— Его имя Пьер Дюран, ему тридцать шесть лет.

— Назови имя и возраст твоей матери.

— Жервеза Арну, сорок пять лет.

— Теперь назовись сама.

— Я — Катерина Пайо, мне двадцать пять лет.

— Как зовут твою дочь?

— Цецилия, ей четыре года.

— Хорошо! — сказал офицер. — Сколько ты истратил на паспорт, Жозеф?

— Сорок су, — ответил поручик.

Маркиза вынула из кармана двойной луидор.

— Матушка, матушка, — прошептала баронесса. — Вы забываетесь!

Она остановила руку матери, отсчитала ровно сорок су и передала их поручику. Юноша взял деньги, поклонился и вышел. Офицер тем временем поставил нужную отметку в паспорте и, подавая его баронессе, сказал:

— Теперь вы спокойно можете продолжать свой путь.

— За такие услуги платят только вечной благодарностью. Поверьте, это чувство до самой смерти будет жить во мне и в моей дочери! — пообещала баронесса.

Маркиза с достоинством поклонилась офицеру, а малютка Цецилия послала своей крохотной ручкой воздушный поцелуй.

Все трое вновь устроились в телеге. Пьер Дюран занял место возницы и пустил лошадь рысцой.

— Как же зовут этого благородного человека? — спросила немного погодя маркиза.

— Луи Дюваль! — сказала баронесса, первой заботой которой было прочесть на паспорте имя своего спасителя.

— Луи Дюваль… — повторила маркиза. — Однако же не все они якобинцы и убийцы.

При последнем слове на глаза баронессы навернулись слезы, которые маленькая Цецилия высушила своими поцелуями.

Глава III

Маркиза де ла Рош-Берто

Скажем теперь несколько слов о тех двух путницах и ребенке, которых спас благородный офицер.

Дама постарше была не кем иным, как маркизой де ла Рош-Берто, урожденной Шемилье. Благодаря своим родственным связям и высокому происхождению она слыла одной из самых знатных особ во всем королевстве.

Молодая женщина, называвшая себя Катериной Пайо, была дочерью маркизы — баронессой Марсильи.

Ребенка, как мы уже говорили, звали Цецилией, о ней-то и будет наш роман. Но обо всем по порядку…

Муж баронессы, барон Марсильи, восемь лет служил офицером в королевской гвардии, сама же госпожа Марсильи уже пять лет была фрейлиной королевы. Супруги остались верны законным правителям Франции, хотя могли последовать примеру большинства придворных и покинуть страну в 1791 — 1792 годах. Однако барон считал своим святым долгом служить королю и, если бы это потребовалось, был готов умереть за него. Баронесса даже не размышляла, она осталась при муже, который ее обожал, и при королеве, которая уважала ее.

Случилось так, что барон Марсильи, спасая короля, отдал за него свою жизнь. Горе баронессы было невыразимо, но оно не сломило ее сильного духа. Утешением ей служила мысль о том, что супруг ее умер, исполняя свой долг. К тому же она должна была жить ради дочери и матери.

Оставаться более в Париже не представлялось возможным: знатный род маркизы и ее обращение в высшем обществе не позволяли ей скрывать свое происхождение и истинные убеждения. Не оставалось ничего другого, как покинуть Францию.

Однако осуществить это оказалось совсем не просто: переселенцев жестоко карали. Так что, стараясь избежать одной опасности, можно было легко оказаться в лапах другой.

Маркиза хотела отправиться в карете на почтовых, а паспорт достать через иностранных послов, которые и должны были помочь ей свободно выехать за границу. Но баронесса упросила ее отказаться от своих намерений и предложила более искусный план побега.

Барон владел поместьем, располагавшимся между Аббевилем и Монтрёлем. Теперь оно находилось в аренде у одного крестьянина, предки которого почти двести лет служили семейству Марсильи. Этому-то человеку и вверила баронесса свою судьбу. Она послала к нему одного старого слугу, воспитавшего барона. За сорок лет этот добрый человек ни разу не дал повода усомниться в своей преданности господам. Опасаясь обыска, ему не вручили никакого письма, но он выучил наизусть все то, что передала ему баронесса. План госпожи Марсильи состоял в том, что крестьянин вместе с семьей, состоявшей из его жены и матери, должен был приехать в Париж, а маркизе же и баронессе предстояло выехать из столицы в платьях и с паспортом крестьянок.

Все время, необходимое для переезда из поместья в Париж, баронесса готовилась к отъезду.

Тогда наличные деньги были редкостью, но госпоже Марсильи удалось собрать двадцать тысяч франков золотом. К тому же у маркизы было бриллиантов на сто тысяч франков: этих денег вполне могло хватить на первое время, а тогда эмигранты и не предполагали, что их отсутствие продлится более трех лет.

Баронесса в короткий срок приготовилась к отъезду, аккуратно сложив все самые необходимые вещи. С маркизой все было иначе: войдя в комнату матушки, баронесса нашла ее среди нагромождения сундуков и коробок, которые можно было увезти разве что на трех экипажах. Госпожа ла Рош-Берто отказывалась расстаться даже со скатертями.

— Матушка! — взмолилась баронесса. — Как вы не понимаете, что всего один платок с вышитым на нем фамильным гербом может погубить нас!

— Но, моя милая, — возразила маркиза, — ведь надо же во что-то одеваться.

— Да, матушка, — ответила баронесса с неизменной кротостью, — но не забывайте, — прибавила она с улыбкой, — что мы крестьянки и отныне вас зовут Жервеза Арну, а меня Катерина Пайо.

— О боже мой! Какие времена! — воскликнула маркиза. — Если бы его величество пресек на корню все эти злодеяния, если бы велел повесить этого Неккера и расстрелять Лафайета, мы не дошли бы до такого положения!

— Подумайте о несчастьях короля — теперь он с королевой в темнице! Сжальтесь если не надо мною, то над Цецилией! Без нас она останется сиротой!

Маркиза, скрепя сердце, согласилась с дочерью. Госпожа ла Рош-Берто родилась в роскоши и не привыкла ни в чем себе отказывать, и когда баронесса подала ей рубашку, которую та должна была носить во время путешествия, она решительно отказалась.

— Нет, так больше не может продолжаться! — горячилась маркиза.

— Матушка, — уговаривала ее баронесса, — если вам угодно, то до отъезда я буду носить вашу рубашку, чтобы она не показалась вам такой грубой.

Это предложение тронуло маркизу, и она согласилась на эту жертву, которая, по ее утверждению, была для нее самой ужасной.

Между тем приехал крестьянин с женой и матерью. Баронесса приняла их как людей, которые спасают ей жизнь; маркиза же вела себя так, будто делала им большое одолжение. Для баронессы и маркизы крестьянин привез женские праздничные наряды. В тот же вечер заперли двери, затворили ставни и примерили платья. К счастью, они пришлись впору. Баронесса уже почти смирилась с их неудобством; маркиза же осталась ими очень недовольна: то чепчик сидел не так, то карманы были не на месте, а деревянные башмаки и вовсе жали ей ноги.

Баронесса посоветовала ей начать носить это простое платье, чтобы привыкнуть к нему, но маркиза ответила, что скорее согласится умереть, нежели будет носить подобный наряд часом более необходимого времени.

До отъезда оставалось еще два дня, и за это время Катерина Пайо успела сшить Цецилии платье. Ребенок был прекрасен в обновке и очень доволен, ведь дети умеют радоваться переменам.

Накануне отъезда Пьер Дюран отправился в городское правление, чтобы поставить в паспорте необходимую отметку. Кроме долгого ожидания, никаких неприятностей не случилось. В телеге крестьянина сидели его мать и жена, так что придраться было не к чему. О ребенке упоминать не стали, чтобы не вызывать подозрений.

В назначенный день в пять часов утра телега с вещами стояла во дворе. Маркиза, привыкшая ложиться в два и вставать в двенадцать часов, предпочла вовсе не спать в эту ночь. Баронесса же скоротала ее, зашивая деньги и бриллианты в свой корсет и в платье Цецилии.

В пять часов баронесса вошла в комнату матери и нашла ее полностью готовой: в платье крестьянки, с бриллиантовыми серьгами в ушах и с превосходным изумрудным перстнем на пальце. Казалось, она собиралась на маскарад и все эти украшения надеты только для того, чтобы все видели, что это переодетая знатная дама. После долгих уговоров маркиза сняла драгоценности.

Когда же пришло время устраиваться в телеге, госпожа ла Рош-Берто пришла в ужас: она подобного в жизни не видела, и хуже фиакра для нее ничего не существовало. Но необходимость требовала и этой жертвы.

Баронесса, оставляя дом, в котором жила так счастливо, верных слуг и добрых крестьянок, спасавших ей жизнь, тихо плакала.

Цецилия беспрестанно спрашивала:

— Где же папенька? Отчего он с нами не едет?

Все шло хорошо до заставы Сен-Дени, где и произошел уже известный читателю эпизод, однако, вопреки самым страшным ожиданиям, он не погубил, а спас беглянок. Действительно, с новым паспортом путницы уже нигде не встречали препон. Из предосторожности они останавливались, как и должно крестьянкам, в маленьких деревенских трактирах. Лошадь была у них хорошая, делавшая по двенадцати лье в день, так что на шестую ночь дамы прибыли в Булонь и остановились в «Отель де Франс» на Парижской улице.

Хозяйка гостиницы, госпожа Амброн, оказалась тайной роялисткой. Ее адрес баронесса знала из прежней жизни, а значит, этой госпоже можно было доверять. Едва госпожа Марсильи открылась ей, как та заверила ее, что все устроит и что если ветер будет попутный, то завтра же отправит их в Англию.

Потом она отвела приезжим самые скромные комнаты, но они были так чисты, что даже сама маркиза прекратила на некоторое время беспрестанно вздыхать.

На другое утро госпожа Амброн, имевшая дела с моряками, договорилась со шкипером одного маленького шлюпа[5] о том, чтобы он за сто луидоров доставил трех беглянок в Дувр.

Целыми днями баронесса не сводила глаз с флюгера, видневшегося из ее окна. Вот уже шестые сутки ветер дул с моря, но наконец судьба смилостивилась над беглецами, и ветер переменился. Хозяйка прибежала сказать баронессе, чтобы они готовились ехать, пока городские ворота не закрыли.

В пять часов маркиза, баронесса и малютка Цецилия сидели в телеге, которой по-прежнему правил Пьер Дюран. Они выехали за заставу по дороге в Монтрёль и благодаря новой пометке в паспорте не встретили никаких затруднений. Отъехав с полмили от города, они свернули на маленькую дорожку, что вела к загородному дому госпожи Амброн. Он находился на самом взморье, и отсюда отправлялись желающие тайно уехать в Англию.

На этот раз сама госпожа Амброн захотела проводить беглецов и дожидалась с ними полуночи. Ровно в полночь в дверь постучали: это был шкипер шлюпа. По договоренности баронесса заплатила ему пятьдесят луидоров задатка, остальное он должен был получить на английском берегу.

Обе женщины завернулись в салопы. Госпожа Амброн поддерживала маркизу, которой этот ночной мрак внушал смертельный страх. Пьер Дюран нес на руках маленькую Цецилию.

По мере приближения к берегу все громче становился шум морских волн, олицетворявших дыхание океана и навевавших смертельную грусть. Маркизу вдруг напугала мысль о том, что ей придется ночью плыть в маленькой лодчонке по неспокойному морю. Она уже была готова носить какие угодно платья и скрываться в самой глухой деревне, лишь бы никуда не ехать. Баронесса не обращала внимания на капризы матери и лишь продолжала идти, не отрывая глаз от Цецилии, спавшей на руках Дюрана.

Наконец они достигли отвесного утеса, с которого им предстояло спуститься вниз. Маркиза вскрикнула от страха. Маленькая тропинка, не шире двух футов, извивалась по этой крутизне. Баронесса взяла дочь из рук Пьера Дюрана и первая начала спускаться, за ней, не выпуская руки Дюрана, следовала госпожа Амброн. Госпожа ла Рош-Берто, которую поддерживал шкипер, замыкала шествие.

Спустившись к самому морю, госпожа Марсильи на мгновение испугалась: ни у берега, ни на море она не увидела лодки… Но стоило шкиперу присвистнуть, как вдали показалась черная точка. По мере приближения она все разрасталась, наконец превратившись в двухвесельную лодку.

Баронесса де Марсильи поблагодарила госпожу Амброн и попрощалась с Пьером Дюраном. Крестьянин все вертел в руках шляпу и явно хотел что-то сказать, но никак не решался.

— Ты, кажется, хочешь сообщить мне что-то, мой друг, — ласково обратилась к нему баронесса.

— Простите… извините, госпожа, — бормотал Пьер Дюран. — Кто я такой, чтобы вмешиваться в ваши дела…

— Будет тебе, любезный Дюран, говори!

— Видите ли, госпожа баронесса, — продолжал крестьянин, — вы нас покидаете, уезжаете в страну, где все дорого, и сами не знаете, сколько вы там пробудете…

— Ну же, Пьер! — поторапливала его госпожа, заметив, что он снова колеблется.

— Может, вы не успели захватить с собой достаточную сумму денег?

— Пьер, друг мой, — произнесла баронесса, сжимая его руку, — я тронута твоей заботой.

— Если госпоже баронессе угодно… — продолжал Пьер. — Контракт на нашу аренду продолжится еще шесть лет, и я надеюсь, что вы позволите внести вам плату за два года вперед… Вы сделаете нам большое одолжение: разбойники могут ограбить нас и лишить денег, которые были бы в большей безопасности в ваших руках… Вы обяжете нас, приняв эти десять тысяч франков… Они вот в этом кожаном кошельке.

— Благодарю тебя, мой друг, я принимаю их, — сказала баронесса. — Бог даст, придут лучшие времена, и тогда, будь уверен, я не забуду твоей преданности.

— Скорей, скорей! — закричал шкипер. — Если нас заметят с берега — мы погибли!

Предупреждение было справедливым. Баронесса в последний раз пожала своей нежной белой ручкой толстую и грубую руку Дюрана. Она обняла госпожу Амброн и шагнула в лодку, где маркиза и Цецилия уже ждали ее.

— Кто идет? — вдруг закричали издали.

— Греби пуще! — тихо прошептал шкипер, оттолкнув лодку от берега и ловко запрыгнув в нее.

Через десять минут они уже взошли на шлюп, и вскоре беглянки вышли на берег в Дувре.

Глава IV

Загородный дом

Едва оказавшись на берегу, баронесса тотчас же захотела ехать в Лондон в почтовой карете. Но маркиза заявила, что теперь, когда они выбрались из Франции, ни одной минуты не пробудет в этом неприличном костюме, в который ее заставили вырядиться. Хотя баронесса и не видела в этом серьезного неудобства, все же согласилась с маркизой, каким бы неуместным ей ни показалось это требование. Дочь пошла навстречу матери с той детской покорностью, примеры которой и теперь еще встречаются в знатных фамилиях, сохранивших традиции восемнадцатого столетия.

Остановившись в лучшей гостинице Дувра, маркиза, несмотря на усталость с дороги, велела принести ей один припрятанный сундучок. Она достала из него свое платье и, презренно скинув одежду простолюдинки, принялась за свой туалет. Маркиза причесывалась и пудрилась так старательно, будто собиралась на прием к королеве.

Что же касается баронессы, она всецело отдалась заботам о маленькой Цецилии, которая совсем не испугалась морского путешествия.

На другой день в девять часов дамы сели в почтовую карету. Маркиза, оценив по достоинству ее удобство, с удовольствием устроилась в экипаже, тем более что стараниями госпожи Марсильи он был нанят только для них троих.

Переезд совершился очень скоро: путешественницы миновали Кентербери и Рочестер без остановок и в тот же день прибыли в Лондон.

Баронесса была слишком опечалена, чтобы обращать внимание на окружающую ее действительность, но вот маркиза пребывала в полном восторге от ливрей, гербов, пудры — всего того, чего она уже два или три года не встречала во Франции. Так что Лондон показался ей красивейшим городом в мире, а англичане — величайшим народом Земли.

Путешественницы остановились в отеле, который рекомендовала им госпожа Амброн, на улице Голден-Сквер, недалеко от Регент-стрит. Баронесса тотчас известила запиской герцогиню де Лорж о своем прибытии.

В тот же вечер герцогиня приехала к ней и предложила свои услуги, в случае если баронесса захочет остаться в Лондоне.

Но госпожа Марсильи пожелала жить в уединении и потому попросила госпожу Лорж узнать, нет ли поблизости какой-нибудь деревеньки, где она спокойно могла бы предаться воспитанию дочери. Герцогиня посоветовала ей Хендон, местечко, прекрасно сочетавшее в себе близость к столице и сельское уединение. Баронесса решила немедленно отправиться в этот маленький рай.

На другое утро госпожа Марсильи вместе с матерью нанесла визит герцогине. Первым делом баронесса справилась о жене Дюваля, того благородного офицера, что спас жизнь ей и маркизе. Госпожа Лорж послала за госпожой Дюваль, и через несколько минут та вошла вместе со своим сыном — прекрасным десятилетним мальчиком, которого тотчас же назначили товарищем детских игр Цецилии.

Баронесса рассказала госпоже Дюваль об услуге, что оказал ей господин Дюваль, и тем самым исполнила поручение благородного офицера. Добрая женщина была в восторге от этих слов: она более трех месяцев не получала известий от своего мужа, не смевшего отправлять письма почтой, дожидавшегося подходящего случая, который все никак не приходил. За эти три месяца до нее дошли страшные слухи об убийствах десятого августа, второго и третьего сентября, так что бедняжка даже не знала, жив ли ее муж.

Теперь, получив столь радостные вести, госпожа Дюваль подозвала к себе сына, который уже держал под руку Цецилию.

— Эдуард, — обратилась она к мальчику, — попроси у баронессы позволения поцеловать ее ручку и поблагодари ее от всего сердца. Она уверила меня, что отец твой жив.

— А где же мой папа? — спросила маленькая Цецилия.

Несчастная баронесса залилась слезами и прижала обоих детей к груди, к великому неудовольствию маркизы.

Вечером госпожа Марсильи получила записку от герцогини, в которой та извещала ее, что желает отправиться вместе с ней в Хендон и завтра заедет за ней в своей карете.

На следующий день герцогиня де Лорж приехала к спутнице в десять часов утра и застала баронессу и Цецилию готовыми, одна лишь маркиза еще не окончила своего туалета.

Хендон находился недалеко, и через два часа они были уже на месте. Герцогиня оказалась совершенно права: их взорам представилась одна из тех милых английских деревушек, каких не встретишь ни в Бельгии, ни в Голландии. Баронессу очаровал скромный и опрятный вид маленьких домиков — после смерти своего мужа она только и мечтала об уединении в таком тихом месте. Жизнь здесь представлялась ей если не безоблачно счастливой, то по крайней мере безмятежно спокойной.

Баронесса поинтересовалась, какой из домиков отдается внаем, ей тут же показали пять или шесть таких, вполне устроивших госпожу. Она так спешила покончить с этим делом, что хотела нанять первый же дом, который они осмотрели, но герцогиня посоветовала баронессе не торопиться и посмотреть еще.

И действительно, пятый или шестой показался всем так хорош, что сама герцогиня не могла не признаться, что едва ли можно найти лучше этого. Баронесса Марсильи наняла его за восемьдесят фунтов стерлингов в год.

Это был небольшой двухэтажный дом, выкрашенный белой краской, с зелеными ставнями. Со всех сторон его окружала железная ограда, причудливо увитая плющом, широкие листья которого в это время года отливали пурпуровым цветом. Перед фасадом дома располагался небольшой дворик с возвышавшимися повсюду цветными куртинами[6]. К зеленой двери с медным замком, блиставшим, как золото, вели три ступеньки. От этой двери начинался коридор, переходивший в прелестный садик. В саду была зеленая английская лужайка, круглая аллея с посаженными на ней акациями и сиренью, беседка со столом и четырьмя стульями, ручеек, журчавший среди миниатюрных скал, и маленький бассейн, который лучи южного солнца выпили бы в один день.

Внутри дом был чрезвычайно прост — в коридор первого этажа выходили четыре двери: из столовой, из залы, спальни и кабинета. Столовая сообщалась дверью с залой, спальня — с кабинетом.

На втором этаже комнаты располагались иначе: лестница вела в переднюю, где было три двери: одна из них — в гостиную, а две другие — в спальню и будуар.

Еще выше находились комнаты слуг и прачечная.

Маркизе дом, конечно, показался слишком мал и беден и, по ее мнению, мог служить только летней дачей. Баронесса на это, улыбаясь, заметила, что на зиму они переедут в Лондон. Только благодаря этому обещанию, данному не всерьез, маркиза согласилась жить в Хендоне.

В доме не было мебели, так что ее предстояло купить или взять напрокат. Герцогиня де Лорж и маркиза де ла Рош-Берто, ожидавшие, что Франция скоро будет по заслугам наказана иностранными державами и что эмигранты смогут вернуться в Париж, когда законный правитель утвердится на троне, советовали взять напрокат. Но баронессе де Марсильи их будущее не представлялось таким радужным. Подсчитав, что брать мебель напрокат на три года обойдется дороже самой покупки, она решила купить всю нужную мебель и посуду. Баронесса предложила матери выбрать комнаты, чтобы в соответствии с ее потребностями и вкусом меблировать их по возможности скорее. Маркиза, в свою очередь, принялась изливать жалобы на то, что места в доме недостаточно для нее одной и ее гардеробной. В ее туренском замке, говорила она, стояли шкафы просторнее всего этого дома. Очень может быть, ответила на это баронесса, но теперь они не в туренском замке, а в Англии и надо на что-то решиться. Раз двадцать поднявшись и спустившись по лестнице, заглянув во все уголки, маркиза наконец заняла для себя спальню и кабинет первого этажа. Затем дамы вернулись в Лондон.

На другой день герцогиня прислала своего обойщика, чтобы тот занялся расстановкой мебели в новом доме, и изъявила желание преподнести им мебель в подарок. Баронесса отказалась принять эту новую услугу герцогини, откровенно признавшись, что все ее состояние исчисляется сотней тысяч франков, включая бриллианты маркизы. Герцогиня возразила, что с сотней тысяч франков и при экономности баронессы де Марсильи можно безбедно прожить лет пять. Помимо этого, герцогиня была совершенно убеждена в том, что ждать осталось совсем недолго, ведь союзные войска стояли уже в пятидесяти лье от Парижа. Госпожа Лорж также напомнила баронессе о том, что во Франции у нее есть поместья, крестьяне и деньги можно получать оттуда.

Герцогине и маркизе эти доводы казались настолько убедительными, что они не понимали, как могла баронесса не поверить им тотчас же. Под таким натиском последней все же пришлось уступить: она взяла обойщика, но мебель решила купить сама.

Через восемь дней загородный дом, простой, аккуратный, обставленный с удивительным вкусом, был готов принять своих жильцов. Однако же на все — белье, посуду, мебель, платья — требовались деньги. Так что при всей экономии новоселье обошлось в двадцать тысяч франков. Это составляло пятую часть всего их состояния, и теперь у баронессы оставались только десять тысяч Дюрана и бриллианты маркизы.

На эти средства, конечно, можно было прожить и пять, и шесть лет, но будущее их оставалось туманным. Несмотря на это, баронесса де Марсильи не могла не повторять про себя, вслед за матерью и герцогиней де Лорж: «Многое переменится за эти пять лет!»

Изменилось и вправду многое, но только совсем не так, как того ожидали.

Однако перейдем к хендонскому домику и его обитателям.

Глава V

Воспитание

Пока госпожа Марсильи занималась меблировкой комнат, маркиза проводила время с герцогиней де Лорж, которая, в свою очередь, попросила госпожу Дюваль взять часть забот баронессы на себя.

Госпожа Дюваль была англичанкой из среднего сословия, но ее прекрасное воспитание позволяло ей быть гувернанткой. Баронесса сразу прониклась симпатией к госпоже Дюваль, а их общее несчастье и взаимная признательность только еще больше расположили их друг к другу. Всю неделю, пока обставлялся дом, дамы были неразлучны, и вот уже узы дружбы тесно связали их. Госпожа Дюваль, однако, наделенная от природы тонким чувством такта, умело сохраняла дистанцию, положенную между ними общественным устройством.

Дети, над которыми не тяготели еще эти условности, играли то на лугу в садике, то на ковре в гостиной, то бегали, держась за руки, по круглой аллее. Через неделю все устроилось. Госпожа Дюваль взялась найти для баронессы женщину, которая могла бы вести хозяйство, но для этого ей потребовалось вернуться в Лондон.

Дети расставались со слезами.

На другой день приехала герцогиня де Лорж с матерью баронессы, которая привезла с собой горничную-француженку: маркиза не могла отказать себе в этом.

Баронессу, конечно, беспокоили предстоящие расходы на прислугу, но она знала аристократические привычки своей матери и думала, что жестоко будет лишить этой роскоши маркизу, ведь она и так уже стольким пожертвовала.

Госпожа Марсильи, как и ее мать, тоже привыкла к роскошной жизни и так же, как она, чувствовала все тяготы бедности, в которой, сравнительно с прежним богатством, она теперь находилась. Но есть люди, способные забыть себя ради других, баронесса де Марсильи была из их числа: благополучие матери и дочери сделалось ее главной заботой.

Цецилия еще ничего не понимала в этом мире: горе и счастье для нее были пустыми звуками, которые она повторяла, как эхо, без осознания их значения и без малейшей экспрессии. Впрочем, она была прелестной и кроткой четырехлетней девочкой, со всеми лучшими чертами женской природы, и улыбалась всем новым впечатлениям, как весенний цветок улыбается солнцу, — словом, это было создание, ожидающее только материнской любви, чтобы соединить все добродетели в одно прекрасное целое.

И баронесса, знавшая ее мягкий характер, решила сама дать ей воспитание. Маркиза легко уступила ей эту заботу, хотя любила внучку не меньше. На первый взгляд даже могло показаться, что бабушка больше любила Цецилию, нежели мать: она беспрестанно подзывала ее к себе, целовала, ласкала, со страстью прижимала к груди, но через десять минут ребенок уже тяготил ее, и она отсылала его к матери. Маркиза любила Цецилию, как дитя любит куклу. Девочка не была для нее, как для матери, предметом дневных и ночных чаяний: она была для нее простым развлечением. В такие минуты ей хотелось пожертвовать ради внучки жизнью. Впрочем, ни для кого другого она не согласилась бы отказаться и на неделю от каких-нибудь привычек и приятных удобств.

Однако же поначалу между баронессой и ее матерью часто возникал довольно жаркий спор о том, как следует воспитывать Цецилию. Маркиза хотела блестящего воспитания для внучки, ведь не за горами те времена, когда вернется законное правительство, когда баронесса вновь обретет состояние, когда снова можно будет погрузиться в светскую жизнь. Рассуждая подобным образом, госпожа ла Рош-Берто считала необходимым нанять для Цецилии учителей иностранных языков, рисования и танцев. Но баронесса была совершенно иного мнения и не строила никаких иллюзий: сама она находилась в изгнании, их будущее, скорее, скрывали мрачные облака, нежели освещали золотистые лучи, а значит, Цецилия должна быть готова ко всему. Воспитание, которое превратило бы малютку в милую девушку, не склонную к капризам, привыкшую довольствоваться лишь самым необходимым, казалось баронессе наиболее подходящим. Если же все изменится к лучшему, то на этом чистом основании всегда разовьются природные дарования девочки. Притом учителям танцев, рисования и языков надо было платить, но где же взять денег? Правда, маркиза, стоит отдать ей должное, предложила часть своих бриллиантов, но баронесса, смотревшая в будущее гораздо дальше матери, от всего сердца поблагодарила ее за любовь к внучке, вынуждавшую ее приносить такие жертвы, и попросила поберечь их для крайней нужды, которая, если положение дел во Франции не переменится, скоро даст о себе знать.

Занимаясь с Цецилией самолично, госпожа Марсильи могла бы дать дочери первые познания во всех искусствах и во всех науках, необходимых молодой девушке. Следуя материнскому чутью, она могла бы развить в девочке те добродетели и наклонности, которыми природа наградила это юное сердце, и воспрепятствовать дурному влиянию посторонних людей.

Впрочем, маркиза спорила недолго: она быстро уступила доводам баронессы, и госпожа Марсильи, приняв молчание матери за одобрение, принялась за дело. Великие души в исполнении святых обязанностей находят отраду для своей печали. Горе баронессы было так велико, что обязанность, которую она возложила на себя, служила ей утешением.

Госпожа Марсильи составила расписание занятий для Цецилии, она была совершенно убеждена в том, что ребенок способен выучить, играя, все то, что должен знать взрослый человек. Она под видом забавы предлагала Цецилии нехитрые задачи, и девочка с удовольствием поддавалась этому невинному обману.

Утро, как правило, посвящалось письму, чтению и рисованию, после обеда приходило время музицирования и прогулок. Между этими упражнениями ума и тела были перерывы на завтрак, обед и ужин, после которых вся семья собиралась в зале на первом этаже.

Поначалу маркиза завтракала вместе со всеми, но потом это стало случаться все реже, и скоро вовсе прекратилось. Завтрак, поданный в десять часов утра, противоречил ее привычкам. Последние тридцать лет госпожа ла Рош-Берто вставала в двенадцать часов и ни разу в жизни, даже своему мужу, не показывалась без пудры и мушек. Для нее было слишком тягостно покориться новому порядку, и потому, как и в доме на улице Вернёль, ей подносили шоколад в ту минуту, когда она просыпалась.

В то время, пока баронесса занималась с Цецилией и хлопотала по хозяйству, маркиза, не способная заниматься ни тем, ни другим, оставалась в своей комнате и читала сказки Мармонтеля и романы Кребильона-сына. Аспазия, ее горничная, которой после окончания туалета госпожи нечего было делать, шила или вязала около нее и, возвышаемая иногда до звания компаньонки, занимала свою госпожу в перерывах между чтением.

Маркиза старалась завести знакомство с соседями, баронесса не препятствовала в этом матери, но объявила о том, что продолжит жить в уединении.

Так прошла зима, и порядок, заведенный баронессой, не подвергался изменениям. Только маркиза производила иногда небольшие волнения, но, так как баронесса оставалась тверда, все вновь возвращалось на круги своя.

Между тем новости, пришедшие из Франции, не сулили эмигрантам скорого возвращения на родину.

Это стало тяжелым потрясением для бедного семейства.

Заметив, что мать ее плачет, как плакала шесть месяцев тому назад, маленькая Цецилия спросила ее:

— Что, мама, разве папа пишет, что никогда к нам не приедет?

Баронесса прижала девочку к груди.

Впрочем, эти печальные известия, кроме слез, которых они стоили баронессе, ничего не изменили в укладе их жизни. Цецилия подрастала и все больше походила на цветок, вот-вот готовый распуститься.

Наступила весна, и все вокруг домика приняло нарядный вид: деревья в саду зазеленели, розовые кусты покрылись листьями и бутонами, на сирени показались пурпурные почки, душистые акации простирали по ветру свои ветки, ручеек, так долго скованный льдами зимы, весело зажурчал. Плющ, увивший ограду дома, вдохнул во все вокруг жизнь, молодость и радость.

Для Цецилии настало счастливое время. Долгую зиму, мрачную, холодную и дождливую, какая обыкновенно бывает в Англии, баронесса предусмотрительно не выпускала ребенка из дому. Когда наконец Цецилия увидела весну, гостью, незнакомую Парижу, оживившую все вокруг, радость девочки была беспредельна, и все свободное от своих детских занятий время она стала проводить в саду.

Мать всегда находилась подле нее, и когда небо, сбросив туманный покров, являло свой лазурный свод, когда солнечный лучик пробивался сквозь свинцовые облака, баронесса говорила Цецилии, что это Бог смотрит на землю и от одного его взгляда все живое цветет и радуется.

Для маркизы не существовало ни зимы, ни весны: она так же вставала в двенадцать часов, так же в постели пила шоколад, одевалась, причесывалась, пудрилась, лепила мушки и в двадцатый раз перечитывала сказки Мармонтеля и романы Кребильона-сына, поясняя лучшие места Аспазии.

Глава VI

Бог вездесущ

Маленькая Цецилия росла в необычных условиях: с одной стороны, она видела стремление матери к уединению, с другой — эксцентричный характер бабушки.

Согласно системе воспитания, избранной баронессой, все занятия, требующие усилий, преподносились Цецилии в виде забавы. Ум ее постоянно был чем-то занят: чтением, игрой на фортепиано или рисованием. После праведных трудов для ребенка отворялись двери в сад.

Это место было настоящим раем для нее. Сама баронесса позаботилась о нем, собрав там самые красивые цветы, которые только можно было достать: лилии, розовые кусты, боярышник. Румяная Цецилия, в коротеньком платьице, с полуобнаженными ножками и развевающимися белокурыми волосами, казалась лучшим цветком этого сада. Здесь росли не просто лилии и розы, здесь был целый мир: пестрые насекомые роились в зелени, и временами через аллею проносилась какая-нибудь изумрудная мушка с золотым отливом; блестящие бабочки и мотыльки с разноцветным крылышками, казалось, падали дождем и беспорядочно кружились над этим роскошным травяным ковром; щеглы и чижики перепрыгивали с ветки на ветку, отыскивая пищу своим детенышам, прятавшимся в гнездах из мха.

Баронесса по-прежнему не принимала у себя никого, и сад для маленькой девочки, лишенной общения со сверстниками, превратился для нее во Вселенную; цветы, бабочки и птички сделались ее друзьями. Цецилия, наделенная пытливым умом, однажды спросила у матери, как возникло все это великолепие. Баронесса ответила, что все произошло от Бога и получило от него свою жизнь. Она рассказала дочери о благотворном влиянии солнечных лучей на цветы, которые утром распускаются, разворачивают свои чашечки, а вечером закрывают их; на бабочек, которые прилетают в жаркие часы дня и исчезают задолго до наступления ночи; наконец, на птиц, которые пробуждаются с зарей и умолкают в сумерки, исключая одного лишь соловья, нежная песнь которого звучит и ночью.

Но самыми близкими друзьями для Цецилии стали цветы. Объяснялось это просто: когда девочка ловила какую-нибудь бабочку с золотистыми крылышками, та выскальзывала из ее рук; когда Цецилия подкрадывалась к птичке, сидевшей на ветке, птичка вспархивала и улетала туда, где ребенку уже было не достать ее; но цветы, ее милые цветы, были совсем другое. Их она могла обнимать, ласкать, даже срывать, правда, сорванные, они быстро теряли свои краски и аромат, печально сохли и умирали, но они не улетали от нее — они всегда оставались с ней.

Так, распускающаяся роза служила наглядным выражением жизни, а высохшая лилия олицетворяла смерть.

Уяснив разницу, Цецилия больше не рвала цветов.

Дитя не сомневалось в существовании тайной жизни за видимым бесчувствием. Благодаря этому детскому убеждению и живому воображению между ребенком и его друзьями-цветами установились отношения, в которых все объяснялось легко и просто. Девочка умела понимать, когда цветы больны, здоровы, печальны, веселы; она разделяла скорбь с одними, радовалась с другими; если цветок был болен, она заботилась о нем, поддерживала его; если печален — утешала. Один раз, войдя в сад раньше обычного времени и заметив на лилиях и гиацинтах капли росы, бедное дитя прибежало в дом в слезах. Девочка подумала, что цветы заболели и плачут. В другой раз баронесса заметила, как Цецилия кусочком сахара утешала розу, которую она случайно зацепила платьицем, оборвав при этом несколько лепестков.

В ее детских рисунках и вышивках всегда присутствовали ее любимцы — цветы. Она писала портреты с лилий, переносила на канву розовые кусты, чтобы сохранить воспоминания о них. Так, весной, летом и осенью девочка любовалась живыми цветами, а зимой — их изображением.

После цветов Цецилия больше всего любила птичек. Как воробьи не боялись Жанны д’Арк и смело брали пищу из ее рук, так и птички в саду маленького домика мало-помалу привыкли к Цецилии. Чтобы избавить отцов и матерей от труда далеко летать за пищей для своих птенчиков, девочка насыпала семечек у корней деревьев, где были их гнезда. Сад стал для Цецилии настоящим птичником, обитатели которого пели при ее приближении, следовали за ней, как куры следуют за своей хозяйкой, и порхали около нее, когда она разговаривала с цветами или читала в беседке.

Что касается бабочек, то, несмотря на их яркие краски, девочка скоро к ним охладела: как ни старалась она сблизиться с этими непостоянными, ветреными созданиями, они всегда оставались верны лишь себе. Цецилия пробовала ловить их: один раз ей попалась великодушная аталанта в бархатной одежде, в другой раз — превосходный аполлон с золотым корсажем. Но потом в ее руках оставались лишь обломки их крыльев, а сами бабочки улетали, и по их неровному полету дитя заключало, что вместо ласки принесло им вред.

Все в жизни Цецилии шло своим чередом: бабушка по-прежнему проявляла к ней свою любовь минутными вспышками, порой даже пугавшими девочку; мать оставалась все такой же спокойной, кроткой, религиозной и рассудительной; с цветами девочка разделяла горе и счастье, слушала пение птиц и любовалась издали красивыми бабочками.

Время от времени уединение маленькой семьи нарушали визиты герцогини де Лорж, приезжавшей к маркизе, и госпожи Дюваль, навещавшей баронессу.

Поначалу приезд госпожи Дюваль был настоящим праздником для Цецилии, потому что вместе с нею приезжал Эдуард. Тогда дети гуляли, играли, бегали по саду, мяли траву и цветы, прятались в кустах, ломали ветки деревьев, мешавшие им бегать, пугали птиц, гонялись за бабочками. Но мало-помалу, как мы сказали, Цецилия подружилась с жителями своего рая и допускала Эдуарда в свой мир уже с некоторым беспокойством. Сначала она хотела дать понять своему шумному другу, что и цветы чувствуют, что и чириканье птиц имеет смысл, но беззаботный мальчишка лишь расхохотался. Он точно знал, что цветы бесчувственны, что они не могут испытывать ни любви, ни ненависти, ни радости, ни страданий. Эдуард хотел поймать птиц, чтобы посадить их в клетку, но Цецилия пыталась объяснить ему, что милостивый Господь дал им крылышки вовсе не для того, чтобы прыгать с жердочки на жердочку в тесной темнице, но чтобы порхать в воздухе и садиться на вершины тополей или крыши домов. Однажды девочка окончательно разочаровалась в своем друге. Произошло это, когда Цецилия разговаривала с одной розой о делах, не требующих отлагательства, и заговорилась до того, что забыла об Эдуарде. Но в следующий миг он подбежал к ней с великолепным мотыльком, пришпиленным булавкой к его шляпе. Бедное создание трепыхалось из последних сил. Цецилия вскрикнула. Эдуард, пораженный случившимся, принялся уверять девочку, что у него более трехсот таких бабочек, проткнутых булавками и симметрично расположенных в ящиках.

С тех самых пор Цецилия дала себе обещание больше никогда не приводить Эдуарда в сад. И действительно, в следующий раз девочка под разными предлогами удерживала своего друга в доме: она отдала ему все свои игрушки, разрешила ломать кукол, лавку, полную различных товаров, кухню со всеми приборами, но не позволила ему рвать цветы, пугать птиц и мучить бабочек.

Такое поведение девочки не осталось незамеченным. Когда гости уехали, баронесса спросила Цецилию, почему она не пускала Эдуарда в сад. Девочка все рассказала матери, а затем спросила, правильно ли она поступила.

— Милое дитя, — ответила баронесса, — я одобряю твой поступок. Гордость заставляет человека думать, что все создано для него одного, что он имеет право все разрушать и умерщвлять. Но человек, как и все в этом мире, создан Богом. Творец во всем, мудрость его вездесуща: в цветке, в птице, в бабочке, в капле воды, в огромном океане, в червяке, который ползает по земле, в солнце, которое освещает мир.

Бог везде и во всем.

Глава VII

Время проходит

Пока наши изгнанники мирно жили вдали от всех, в маленьком уголке Англии, в Европе вершились великие дела.

Смерть королевской четы сыграла свою роль: их убийцы, подобно древним воинам, возникшим из зубов Кадмова дракона[7], уничтожили сами себя. Конвент изгнал жирондистов, а затем пришло девятое термидора, и в стране, уставшей от бесконечных мятежей, наконец наступило временное затишье.

Еще в самом начале эпохи террора Луи Дюваль, бывший в душе роялистом, не мог больше оставаться во Франции и, пожертвовав частью своего имущества, которое он не успел еще обратить в наличные деньги, отправился в Англию. В один прекрасный день он, к великой радости своей жены, прибыл в Лондон. Управляющим у герцогини господин Дюваль больше не служил, ведь госпожа Лорж не имела, как прежде, пятисот тысяч ливров годового дохода, да и сам господин Дюваль был слишком молод, чтобы жить, ничего не делая, и не так богат, чтобы жить доходами. Один банкир взял Луи Дюваля к себе кассиром, посчитав его достаточно благонадежным, так как тот располагал капиталом в сорок или пятьдесят тысяч франков. Финансист по достоинству оценил честность и прилежание своего нового подопечного и вскоре дал ему часть в своих оборотах. Между тем графиня д’Артуа оставила Англию и увезла с собой герцогиню де Лорж. Госпожа Дюваль обратилась к герцогине с просьбой оставить ее с мужем, госпожа легко согласилась, потому как их пребывание за границей требовало сокращения расходов. Итак, доброе семейство Дювалей осталось в Лондоне, а герцогиня де Лорж уехала в Германию.

В то время все, что было на руку беднякам, разрушало счастье аристократов. Вопреки ожиданиям маркизы, союзные войска были отброшены за границы Франции, а конфискованное имущество эмигрантов было объявлено государственной собственностью и распродано с аукциона. Узнав об этом, баронесса посчитала необходимым вернуть Пьеру Дюрану деньги. Она отправила ему десять тысяч франков вместе с письмом, где сердечно благодарила его за помощь и заверяла в том, что безбедно живет, ни в чем не нуждаясь, благодаря тем доходам, которые нашла за границей. Баронесса справедливо полагала, что только подобные аргументы могли заставить этого честного человека принять обратно сумму, которую он с такой деликатностью предложил ей при отъезде.

Теперь все богатство госпожи Марсильи составляли фамильные бриллианты.

Баронесса пришла к матери и, прервав ее чтение, изложила их положение.

— И как же нам теперь быть? — спросила маркиза.

— Матушка, — ответила баронесса как можно спокойнее, — по моему мнению, надо продать все наши бриллианты. На проценты от этой немалой суммы мы могли бы жить.

Предложение это было очень благоразумным, но стоит ли говорить, как не хотелось маркизе расставаться с драгоценностями, единственным доказательством блеска ее прежней жизни. Она часто вынимала бриллианты из шкатулки, и, хотя и показывала их одной лишь Аспазии, ей было приятно, что их видели.

— Но, — ответила маркиза, стараясь уклониться от предложения дочери, — не будет ли гораздо рассудительнее продавать наши драгоценности, наши фамильные драгоценности, по мере необходимости? Тогда по возвращении во Францию мы вновь купим то, с чем здесь придется расстаться.

— Матушка, — возразила баронесса, — не стоит рассчитывать на наше скорое возвращение. Поймите, небольшой капитал мы быстро истратим, а если продадим все сразу, то сможем жить на проценты.

— Я должна признаться тебе, — не теряла надежды маркиза, решив на этот раз сыграть на материнских чувствах своей дочери, — что берегу бриллианты для приданого Цецилии. Бедное дитя, — продолжала она, силясь пустить слезу, что, впрочем, у нее никак не выходило, — возможно, это будет единственным, что мы сможем ей дать.

— Я осмелюсь вам заметить, — ответила с горькой улыбкой баронесса, — что Цецилии нет еще и семи лет и, по всей вероятности, мы не выдадим ее замуж раньше семнадцати. Матушка, если вы не согласитесь с моим предложением, наши бриллианты исчезнут один за другим, и мы останемся ни с чем.

— Так, стало быть, — горячилась маркиза, чувствуя справедливость замечаний дочери, — стало быть, моя внучка останется без приданого?

— Ее приданым, матушка, — произнесла баронесса с неизменной кротостью, — будет честное имя, благочестивое воспитание и красота, которая, кажется, уже начинает проявляться в ней.

— Ну, хорошо, хорошо, я подумаю, — согласилась маркиза, желая поскорее закончить этот разговор.

— Благодарю вас, матушка, — произнесла госпожа Марсильи и, почтительно поклонившись, вышла.

Восемь дней спустя баронесса вновь вернулась к неприятному для маркизы разговору. За эти дни госпожа ла Рош-Берто все тщательно обдумала и приготовила столько отговорок, что ее дочери ничего не оставалось, как отступить и смириться с таким положением дел. Тем более бриллианты, о которых шла речь, принадлежали маркизе, и она имела полное право распоряжаться ими так, как ей было угодно.

В тот же день баронесса написала господину Дювалю, что в следующее воскресенье приглашает его с женой и сыном к ним в Хендон.

Гости приехали в полдень. Дела господина Дюваля шли как нельзя лучше: из приказчика он сделался партнером банкира, однако это ему совсем не помешало остаться благородным человеком с добрым сердцем. Этим Луи Дюваль и заслужил доверие герцогини де Лорж и дружбу баронессы де Марсильи.

Однако же маркиза смотрела с неудовольствием на эту, как она говорила, склонность своей дочери нисходить до знакомства с такими простыми людьми. Мать часто упрекала баронессу за дружбу с Дювалем, и тогда госпоже Марсильи приходилось напоминать ей, как все начиналось. Маркиза, в свою очередь, заявляла, что всякий на месте Луи Дюваля сделал бы то же самое, что на самом деле не было так очевидно, как представлялось госпоже ла Рош-Берто.

Маркиза, предупрежденная о приезде Дювалей, сослалась на головную боль и просила дочь извиниться за нее перед гостями.

Цецилия по-прежнему не пускала в сад Эдуарда, теперь уже взрослого девятилетнего мальчика, совершенно не способного понимать жизнь цветов, охранять спокойствие птиц и проявлять сочувствие к бабочкам.

Эдуард с удовольствием делил и умножал огромные числа не только на бумаге, но и в уме. Господин Дюваль гордился своим сыном.

После обеда баронесса пригласила Луи Дюваля в свой кабинет. Она выложила перед ним бриллиантовые серьги и крест, принадлежавшие ей, и рассказала ему просто, но с достоинством о крайности своего положения.

Затем госпожа Марсильи попросила Дюваля по возвращении в Лондон продать эти драгоценности ювелиру, а деньги прислать ей.

Дюваль тотчас же предложил баронессе необходимую сумму и просил ее не продавать бриллиантов. Он, так же как герцогиня де Лорж и маркиза, попытался заверить ее в том, что положение скоро изменится. Но госпожа Марсильи отвергла его предложение с той искренней признательностью, которая не позволяет обидеться, но вместе с тем с твердостью, которая не допускает настойчивости. Более того, не доверяя услужливой деликатности Дюваля, баронесса сказала ему, что прежде эти бриллианты стоили пятнадцать тысяч франков, но теперь стоят не больше восьми или девяти тысяч.

Она сказала это для того, чтобы Дюваль не пробовал обмануть ее в ценности бриллиантов.

Он понял это и был вынужден отказаться от мысли заставить баронессу принять деньги, которых они не стоили.

Договорившись обо всем, баронесса и Луи Дюваль возвратились в зал, где под присмотром госпожи Дюваль играли Цецилия и Эдуард. Разговор взрослых обратился к текущим событиям.

Генерал Бонапарт отправился в Египетский поход и, оставив Францию, будто увез с собой статую победы. Без полководца французские войска повсеместно проигрывали сражения, их теснили в Германии и в Италии. Директория безрассудно управляла государством. Слухи о бесконечных поражениях и внутренних беспорядках в стране проникали за границу, и даже баронесса, никогда не разделявшая надежды других эмигрантов, начала верить в лучшее.

Через три дня она получила от госпожи Дюваль девять тысяч франков.

Чтобы избавить баронессу от сомнений, к деньгам приложили бумагу от одного из уважаемых в Лондоне ювелиров, подтверждающую верность оценки бриллиантов.

Глава VIII

Признаки болезни

Девяти тысяч франков баронессе хватило, чтобы безбедно жить два года. За это время произошло много событий, но они не принесли эмигрантам никакого утешения, а, напротив, лишили всякой надежды. Бонапарт по возвращении из Египта стал первым консулом Франции и выиграл битву при Маренго.

Одни наивно полагали, что молодой консул служит Бурбонам и что, уничтожив всех якобинцев, он в скором времени возвратит скипетр законному королю, другие, более рассудительные, не верили в это.

Замерев в ожидании, Европа трепетала перед победителем в битвах под Лоди, у пирамид и при Маренго.

Госпожа Марсильи ждала подходящего случая, чтобы вновь заговорить с маркизой о бриллиантах. Мать баронессы за все это время ни разу не поинтересовалась, на какие доходы живет ее дочь. Казалось, маркиза даже удивилась, когда баронесса возобновила этот разговор.

Как и в первый раз, госпожа ла Рош-Берто употребила все средства в защиту своих драгоценностей, но то крайнее положение, в котором они находились, заставило баронессу настаивать, и просила она с такой почтительностью, что маркиза, правда, со вздохами, отдала колье, которое могло стоить пятнадцать тысяч франков.

Баронесса и на этот раз предложила продать все бриллианты, чтобы вырученные за них пятьдесят тысяч франков положить в банк, но этому маркиза так противилась, что госпожа Марсильи оставила дальнейшие попытки.

Более того, маркиза просила тысячу экю из той суммы, которую дадут за колье, на собственные издержки.

Госпожа Марсильи вновь продала бриллианты через посредничество господина Дюваля, который, как и прежде, просил не продавать драгоценностей, но баронесса настояла на своем.

Между тем Цецилия подрастала: теперь она уже была милой двенадцатилетней девочкой — кроткой, серьезной, ласковой и набожной. Природа наделила ее идеальной красотой, а мать — чистой, как у нее самой, душой.

Часто из своего окна баронесса любовалась дочерью, когда та гуляла среди своих подруг-роз. Но потом госпожа Марсильи вспоминала о том, что уже через три года Цецилия превратится в молодую девушку, и начинала изводить себя вопросами о судьбе этого чудного существа.

Было и еще одно обстоятельство, которое тревожило баронессу: она чувствовала, что под этим туманным небом, среди вечных забот ее здоровье начинает расстраиваться. Госпожа Марсильи всегда была слаба грудью, и хотя раньше с ней никогда не случалось приступов этой болезни, теперь, в свои тридцать два года, она явственно ощутила влияние этого недуга: в последнее время, осенью, он заставлял ее испытывать те неопределенные страдания, являющиеся признаками этой неумолимой болезни.

Однако никто, кроме самой баронессы, не замечал ее невидимых страдании. В глазах окружающих она выглядела даже лучше, чем прежде: ее лицо, обыкновенно бледное, теперь покрывал румянец; ее медлительная речь порой воспламенялась необыкновенным жаром — все это было не чем иным, как лихорадочной возбужденностью, которая принималась всеми за переизбыток жизненных сил. Словом, никогда, даже в девичестве, госпожа Марсильи не была так прекрасна и так привлекательна, как сейчас.

Но эти признаки болезни не ускользнули от нее самой, и в 1802 году, когда двери Франции открылись для эмигрантов, она хотела вернуться в свое отечество, несмотря на то что дом на улице Вернёль был продан, а два поместья в Нормандии и три в Турени и Бретани за бесценок перешли в руки спекулянтов, промышлявших скупкой так называемых государственных поместий. Но переезд во Францию нанес бы страшный удар по финансам баронессы. Маркиза всеми доступными ей средствами убеждала дочь переправиться через море и вернуть свой титул и положение в обществе, заверяя ее, что, оказавшись в Париже, она через старых знакомых найдет способы отнять свой дом, поместья и замки у бессовестных скупщиков. Баронесса не испытывала большого доверия к экономическим дарованиям своей матери и решилась ждать.

Так прошел еще год. Цецилию уже можно было принять за пятнадцатилетнюю, хотя ей исполнилось только тринадцать. В сердце этой юной особы все еще жила детская наивность, однако ее игры с Эдуардом сделались сами собой гораздо скромнее. Несмотря на то что весь круг общения девочки ограничивался лишь ее собственной семьей и семейством господина Дюваля, она получила хорошее воспитание.

Скорее, оно было изящным, нежели блистательным. Цецилия знала все, что считалось необходимым знать светской даме. Она читала книги на иностранных языках, прекрасно рисовала, однако не спешила выставлять свои таланты напоказ. Девушка любила аккомпанировать себе на фортепиано, когда пела своим нежным, звучным голосом какой-нибудь романс или исполняла меланхолический ноктюрн, однако ей никогда не приходило в голову произвести эффект, разучив какую-нибудь трудную сонату или длинную арию. Нередко она импровизировала, наигрывая странные, неопределенные мелодии, но это была, так сказать, музыка ее сердца, которая против воли Цецилии изливалась из него. Девушка прекрасно разбиралась в истории и географии, но выказывала свои познания только тогда, когда ее об этом спрашивали.

Она без труда говорила с матерью по-итальянски, а с местными жителями — по-английски.

Доброе семейство Дюваля, процветавшее все больше, благодаря деятельности своей главы, не прекращало общения с баронессой. Тысячу раз Дюваль приглашал маркизу, баронессу и Цецилию провести у него в Лондоне неделю, месяц и даже два, но баронесса всегда отказывалась. Она знала, как восприимчива ко всему душа четырнадцатилетней девочки, и боялась, как бы в ее сердце не зародилось какое-нибудь желание, исполнить которое она будет не в силах. Но всякий раз госпожа Марсильи упрекала Дюваля за редкие посещения, и тот, то ли тронутый этим упреком, то ли побуждаемый какой-то тайной мыслью, начал гораздо чаще появляться в маленьком домике, где его семейство радушно встречали все, кроме маркизы, все более удивлявшейся тому, как ее дочь могла выказывать уважение к людям столь низкого происхождения. Однако впоследствии и она решилась обедать за одним столом с Дювалем. Но тогда маркиза одевалась как можно великолепнее и надевала все свои бриллианты, что, как ей казалось, значительно превозносило ее перед госпожой Дюваль, одевавшейся очень просто и не имевшей ни одного бриллианта.

Такое поведение матери причиняло баронессе немало страданий, но ни одного замечания не вырвалось из ее уст при маркизе.

Впрочем, ни Дюваль, ни жена его, казалось, не замечали этих аристократических выходок маркизы, а если и замечали, то делали вид, что находят их вполне естественными. Однако не трудно было заметить, что они отдавали предпочтение общению с баронессой.

Цецилия не понимала этих общественных условностей: ей достаточно было знать, что господин Дюваль оказал большую услугу ее матери, чтобы с улыбкой встречать его, пожимать ему руку, когда он уезжал, обнимать госпожу Дюваль и говорить, что она желала бы иметь такого брата, как Эдуард.

Истинное радушие трогало до слез этих добрых людей, и все время, проведенное в пути из Хендона в Лондон, а иногда и по приезде в Лондон, посвящалось разговорам о баронессе и Цецилии.

Прошло еще несколько месяцев, средства баронессы опять мало-помалу истощились, и ей вновь пришлось обратиться к маркизе.

Теперь сцена была еще куда более некрасивой, чем та, которую мы описывали прежде: маркиза отказывалась понимать, как за такой короткий срок могли исчезнуть деньги, вырученные от продажи колье. Тогда баронессе пришлось предоставить ей все счета. Лишь после этого госпожа ла Рош-Берто рассталась с аграфом[8], стоившим десять тысяч франков.

Госпожа Марсильи, по обыкновению, написала письмо господину Дювалю. Он тотчас приехал. Почти неделю Дюваль не видел баронессы и нашел в ней страшную перемену: лицо ее хранило следы недавних слез.

Цецилия, не знавшая о прискорбном положении матери, заметила ее печаль и болезненные страдания, которые баронесса прежде так умело скрывала.

Обеспокоенная, девушка ждала Дюваля, и, когда он приехал, она остановила его в коридоре.

— Боже мой, любезный господин Дюваль! — обратилась она к нему. — Я ждала вас с нетерпением. Маменька все о чем-то печалится и грустит. Я спрашивала о причине ее расстройства, однако она все еще считает меня ребенком и что-то скрывает от меня. Но я знаю, что-то происходит… Прошу вас, господин Дюваль, не оставайтесь в стороне!

— Милая Цецилия, — ответил Луи Дюваль с нежностью во взоре, — я не раз предлагал вашей матушке свою помощь, но она всегда отвергала ее. Увы! — добавил он, вздыхая. — Я не равный ей… Вот почему она не хочет ничего принимать от меня.

— Вы не равный ей? — удивленно переспросила Цецилия. — Я не вполне вас поняла. Может быть, маменька приняла вас не так, как бы вы того желали?

— О, нет, напротив, баронесса очень добра ко мне!

— Уж не на меня ли вы тогда сердитесь? Не обидела ли я вас, любезный господин Дюваль? Если это так, то клянусь вам, я сделала это по незнанию… Прошу вас, простите меня!

— Сердиться на вас, милое дитя мое! — воскликнул Дюваль. — Как можно?!

— Так скажите же тогда, что с моей матушкой?

— Что с ней? Я знаю, что с ней! — ответил Дюваль.

— О! Если знаете, так скажите мне… и если я могла бы чем-нибудь…

— Вы многое могли бы, милое дитя.

— Ну, что же вы медлите! Говорите, приказывайте!

— Я поговорю с вашей матушкой, поговорю с ней серьезно, и если она согласится на мое предложение… Что ж, тогда она сама будет просить вас — и наше общее счастье будет зависеть от вас.

Цецилия изумленно посмотрела на него, но Дюваль, не сказав более ни слова, пожал ей руку и вошел к госпоже Марсильи.

Глава IX

Планы

Дюваль, как мы уже сказали, нашел госпожу Марсильи так сильно изменившейся, что первый вопрос его был, не больна ли она. Баронесса отрицательно покачала головой и, протянув ему руку, пригласила сесть возле нее.

— Любезный господин Дюваль, — начала баронесса после минутного молчания, — нет нужды говорить, зачем я позвала вас, вы ведь и сами обо всем догадываетесь…

— Вы правы, госпожа баронесса, — ответил честный банкир, — и я должен признаться вам, что, когда получил ваше письмо, дал себе обещание, конечно, с вашего позволения, объясниться с вами.

— Я вас слушаю, господин Дюваль, — сказала баронесса, — мы с вами уже давно знакомы и не должны иметь секретов друг от друга.

— Госпожа баронесса! — воскликнул Дюваль. — Вот уже в третий раз вы даете мне бриллианты, чтобы я продал их. Но осталось ли у вас еще хоть что-нибудь?

— Почти на такую же сумму, на какую вы продали.

— Прошу извинить меня, но я должен кое-что вам заметить: если бы вы продали все бриллианты зараз, то выручили бы шестьдесят или семьдесят тысяч, а поместив их в лондонский банк, вы получили бы до ста двадцати четырех фунтов стерлингов. Прибавьте к этому еще тысячу или две франков в год, и вы могли бы жить, не трогая капитала.

— Знаю, знаю, господин Дюваль, — сокрушалась баронесса, — я и сама об этом думала, но эти бриллианты принадлежат моей матери, а не мне, и, когда я предложила ей это, она решительно отказалась.

— О, я узнаю маркизу де ла Рош-Берто, — ответил Дюваль, — это так на нее похоже…

Желая исправить свое опрометчивое высказывание, он тотчас добавил:

— Простите меня, госпожа баронесса! Простите! Эти слова нечаянно вырвались у меня.

— Но вам незачем извиняться, мой добрый друг, потому что вы совершенно правы. У матушки есть свои причуды, и я знаю, что вы лишь делали вид, что не замечаете их. Однако же вернемся к нашему разговору: вот аграф, который стоит почти десять тысяч франков, и я прошу вас продать его.

— Охотно, — ответил господин Дюваль, принимая из рук баронессы драгоценность и разглядывая ее в нерешительности. — Но поймите меня правильно, я говорю «охотно» только по привычке. У меня сжимается сердце, потому как я помогаю вам закладывать ваше последнее имущество.

— Что делать, любезный друг, — проговорила баронесса, печально улыбаясь, — такие испытания уготованы нам судьбой.

— Госпожа Марсильи, — продолжал Дюваль, — простите мою настойчивость, но вы же сами только что признались, что продали уже половину ваших бриллиантов. На эти деньги вы жили шесть или семь лет, суммы, вырученной от продажи второй половины, вам хватит еще на столько же, но потом… что будет с вами потом?

— Что угодно Богу!

— Но у вас же есть какие-нибудь предположения?

— Ровным счетом никаких.

— Никакой надежды на будущее?

— Я надеюсь, что король Людовик XVIII взойдет на престол своих предков и что нам вернут конфискованные имения.

— Увы, госпожа баронесса, я должен вас разочаровать, вам не стоит слишком уж на это полагаться. Бонапарт из главнокомандующего сделался сначала консулом, а потом и первым консулом, теперь, говорят, он хочет быть императором. Вы ведь, конечно, не разделяете мнения тех, кто считает, что Бонапарт старается возвратить трон Бурбонам?

Баронесса отрицательно покачала головой.

— Итак, я вынужден повторить свой вопрос: что вы собираетесь делать по истечении этих шести лет?

Госпожа Марсильи только вздохнула и ничего не ответила.

— Цецилии уже четырнадцать, — продолжал Дюваль.

По щеке баронессы покатилась слеза.

— Через два или три года надо будет задуматься о том, как ее пристроить.

— О, ради бога! — вскрикнула любящая мать. — Не говорите мне об этом! Когда я думаю о той участи, которая ожидает мою бедную девочку, я почти готова возроптать на Провидение.

— И вы не правы, госпожа баронесса, вы должны верить: Бог ниспослал на землю таких ангелов не чтобы забыть их. Она, быть может, полюбит достойного молодого человека, который обеспечит ей безбедную и счастливую жизнь.

— Увы, Цецилия бедна, а случаи, о которых вы говорите, так редки… Впрочем, кто увидит ее здесь? За эти десять лет наш дом посещало только ваше семейство. Как поживает ваша супруга и сын? Я совсем забыла справиться о них.

— Слава богу, они здоровы. Благодарю вас, баронесса, мне очень приятно, что вы вспомнили об Эдуарде. Он честный молодой человек! Я отвечаю за него как за самого себя и уверен, что он непременно сделает свою жену счастливой.

— У него перед глазами есть прекрасный пример, — сказала баронесса, улыбаясь. — Он во всем будет равняться на вас. Конечно, он осчастливит свою жену.

— Вы действительно так полагаете? — с живостью спросил Дюваль.

— Конечно, да и к чему мне скрывать свои мысли?

— Я думал, вы сказали так лишь для того, чтобы доставить мне удовольствие.

— Нет, это мое искреннее убеждение.

— Ах, ваши слова придают мне смелости, баронесса. Теперь я откровенно скажу, что я приехал, чтобы поговорить с вами об одном плане… В Лондоне мне казалось, что нет ничего проще и естественнее этого, но по мере приближения к Хендону я все сильнее осознавал его дерзость и даже смехотворность.

— Я не понимаю вас, господин Дюваль.

— Это доказательство того, что мой план безрассуден.

— Позвольте, мне кажется, однако ж…

— Теперь вы смеетесь… Да, я сказал вам, что Цецилия могла бы осчастливить мужа, но вы почти то же сказали про Эдуарда.

— Господин Дюваль…

— Простите, простите, госпожа баронесса! С моей стороны это большая дерзость, я знаю. Не подумайте, что я забыл, какая преграда нас разделяет. Но когда я вспоминаю тот случай, который свел нас, то я готов поверить, что это само Провидение хотело благословить мое семейство! Потом это могло бы… Я не говорю о своем небольшом имуществе, я предлагал вам его, но вы отвергли… В Англии, вы знаете, коммерция — почетное занятие. Мой сын будет банкиром… Я очень хорошо понимаю, что имя Дюваль слишком ничтожно для дочери баронессы де Марсильи и внучки маркизы де ла Рош-Берто. Но поверьте, баронесса, если бы мой Эдуард был герцогом, если бы у него были миллионы — и тогда он сложил бы все это к ногам Цецилии, как кладет теперь триста или четыреста тысяч франков, которые мы имеем… Боже мой! Вы плачете, баронесса?

— Да, я плачу, мой любезный господин Дюваль, но плачу от благодарности. Доброта, с которой вы сделали ваше предложение, тронула меня до глубины души. Если бы это зависело от меня одной, то я дала бы вам руку и сказала, что это предложение не удивляет меня, потому что оно сделано прямо от сердца, и я приняла бы его. Но вы должны понять, что мне необходимо посоветоваться с дочерью и матушкой.

— О! В Цецилии я почти уверен, — обрадовался Дюваль. — Эта мысль пришла мне в голову год тому назад, и я наблюдал за Цецилией, когда она гуляла вместе с Эдуардом. Тогда она еще не любила его, это правда, но ведь они знают друг друга так давно и так привыкли друг к другу… Если это доставит вам удовольствие, баронесса, ваша дочь, без всякого сомнения, согласится. Но вот со стороны маркизы де ла Рош-Берто я, признаться, заранее предчувствую отказ.

— Оставьте это дело мне, — сказала баронесса. — Даю вам слово употребить все свои силы.

— Госпожа Марсильи, — вновь начал Дюваль, держа в руках аграф, — мне кажется, что при нынешнем положении дел бесполезно было бы…

— Господин Дюваль, — прервала его баронесса, — ничего еще не решено: Цецилии пока нет и четырнадцати, но через два года мы можем серьёзно все обсудить. А сейчас окажите мне услугу, для которой я пригласила вас сюда.

Дюваль, понимая, что срок, назначенный баронессой, сократить не удастся, покорно поднялся и приготовился ехать. Напрасно хозяйка дома просила его остаться обедать — он спешил обрадовать свою жену надеждой, которую подарила ему госпожа Марсильи. Дюваль простился, поручив участь Эдуарда искусному заступничеству баронессы.

Оставшись одна, госпожа Марсильи принялась благодарить Всевышнего за милость, которую он ей ниспослал. Другая на ее месте, вне всяких сомнений, не сочла бы предложение господина Дюваля за счастье, но последние десять лет жизни научили баронессу смотреть на мир не как прежде. На что могла рассчитывать аристократка, изгнанная из Франции, лишенная надежды вернуться в родное отечество, разоренная, не имеющая никаких возможностей разбогатеть, терзаемая болезнью, которая щадит очень редко? Могла ли она ждать для дочери лучшего предложения? Навряд ли человек ее круга смог бы отыскать Цецилию в этом уединенном уголке. К тому же молодые аристократы, истощенные этой борьбой, как никогда нуждались в деньгах, а Цецилия была бедна и могла дать только свое имя, но имя женщины, как известно, теряется в имени мужа, а значит, не было причин искать ее славного имени.

Однако не стоит полагать, что баронесса решилась на это без внутренней борьбы с собой: ей пришлось перебрать в уме все выгоды этого союза, одну за другой, чтобы примириться с этой мыслью. Госпожа Марсильи дала Дювалю только свое личное согласие, а окончательное решение оставила за Цецилией и маркизой.

Впрочем, все произошло так, как и предполагала баронесса. Цецилия выслушала мать с удивлением, смешанным с беспокойством, и затем спросила:

— Это не разлучит меня с вами?

— Нет, дитя мое, — ответила баронесса, — напротив, это поможет нам никогда не расставаться!

— В таком случае располагайте мною, как вам будет угодно! — весело сказала Цецилия.

Как и думала баронесса, ее дочь испытывала к Эдуарду только братскую привязанность. Но юное дитя могло обмануться в своем чувстве, ведь, кроме Эдуарда и его отца, она никого не видела и потому не могла знать, что такое любовь.

Девушка согласилась тем более легко, что это не разлучало ее с матерью.

Совсем другое дело было с маркизой де ла Рош-Берто: при первых словах баронессы об этом союзе она объявила, что это чудовищный мезальянс, на который она никогда не согласится.

Глава Х

Человек предполагает

В следующее воскресенье Дювали, не нарушая установленной традиции, приехали навестить баронессу, которой пришлось занимать гостей в одиночестве, потому что маркиза мучилась головной болью.

Ни одного намека не было сделано насчет будущего союза, только госпожа Дюваль и баронесса сердечно обнялись. Эдуард подошел к руке Цецилии, и девушка покраснела.

Все знали о плане господина Дюваля, и его семейство было счастливо поданной надеждой.

Баронесса не могла не чувствовать некоторого рода обеспокоенности: за последние триста лет в ее роду не заключался ни один неравный брак. И хотя она имела твердое убеждение в том, что это нарушение аристократических законов доставит счастье ее дочери, она не могла справиться с одолевавшей ее тревогой.

Цецилия, наблюдая за матерью, начала замечать ее нездоровье. В тот день баронесса, возможно из-за охватившего ее волнения, почувствовала себя особенно нехорошо: лицо ее то наливалось кровью, то становилось смертельно бледным, а из груди временами вырывался сухой кашель. Когда подали десерт, баронесса встала и вышла. Обеспокоенная, Цецилия последовала за матерью и нашла ее прислонившейся к стене с платком у рта. Увидев дочь, баронесса быстро спрятала платок, но Цецилия успела заметить на нем следы крови. Она вскрикнула, но мать заключила ее в свои объятия, и через некоторое время обе вернулись в столовую.

Госпожа Дюваль спросила о причине, заставившей баронессу выйти, с таким участием, что та призналась в своем нездоровье. На глаза Цецилии навернулись слезы.

Прощаясь со своими гостями, дочь баронессы умоляла Дюваля под каким бы то ни было предлогом прислать к ним на следующий день самого лучшего врача из Лондона, и Дюваль пообещал ей это.

Оставшись с матерью наедине, Цецилия была больше не в силах сдерживать свое горе и разразилась слезами. Бедная девушка предпочла бы скрыть свое беспокойство, но она еще не умела притворяться. До сегодняшнего дня Цецилия не знала несчастья.

Баронессе не хватило духу открыть дочери истинные причины своих страданий, и она связала свой недуг с грядущим союзом между мещанами и аристократами. Юное дитя поверило этому и постаралось утешить мать всеми силами своей души.

В самом деле, есть возраст, когда смерть кажется невозможной, и Цецилия как раз пребывала в нем: в четырнадцать лет думается, что все в природе вечно.

На следующий день к баронессе приехал один из друзей Дюваля. По его словам, он прибыл к госпоже Марсильи по поручению банкира и привез с собой десять тысяч франков, которые баронесса должна была получить еще накануне. Дюваль привозил эту сумму в своем портфеле днем ранее, но, когда Цецилия попросила его под любым предлогом прислать к ним врача, он приберег эти деньги, надеясь таким образом оправдать появление доктора в доме баронессы.

Доктор не скрывал своего звания и во время разговора упомянул, что его друг, господин Дюваль, узнав, что он едет в Хендон к одной больной, дал ему поручение, которое и доставило ему честь видеть баронессу.

Услышав это, Цецилия поделилась с доктором своим беспокойством о здоровье матери. Баронесса, находясь здесь же, лишь печально улыбнулась: она ни минуты не сомневалась, что все эта история была придумана ради нее одной. Она откровенно рассказала доктору, который в самом деле являлся одним из лучших лондонских врачей, обо всех признаках своего недуга, так взволновавшего Цецилию.

Врач притворился, что вовсе не разделяет беспокойства госпожи Марсильи, но при этом сделал самые строгие предписания и уже после, в ходе беседы, посоветовал баронессе полгода пожить в Ницце или Пизе, что, несомненно, облегчило бы ее состояние.

Последовать рекомендациям доктора, как казалось Цецилии, не составляло особого труда. Каково же было ее изумление, когда мать согласилась на все, кроме путешествия. Удивление девушки еще больше возросло, когда баронесса объяснила свое нежелание никуда ехать тем, что они просто не могут себе этого позволить.

Цецилия до этого дня не имела совершенно никакого понятия ни о богатстве, ни о бедности, ни о социальном положении. Ее цветы всходили, расцветали, вяли и умирали без всякого различия между собой; им всем поровну доставалось воды, освежавшей их стебельки, их одинаково пригревало солнце, благодаря которому распускались их бутоны. Она думала, что люди, как и цветы, уравнены в благах земных и дарах небесных.

Тогда госпожа Марсильи впервые рассказала дочери о том, что еще не так давно они были богаты, владели собственным домом, поместьями, замками, но все это оказалось продано и их единственным прибежищем стал загородный дом, который они взяли внаем в этой маленькой деревушке, однако они лишатся и его, если им нечем будет за него платить.

Цецилия захотела узнать, на что же они жили до сих пор, и баронесса не утаила от дочери, что источником их доходов, который скоро иссякнет, были бабушкины бриллианты. Бедная девушка спросила, не может ли она чем-нибудь помочь своему семейству, и тогда мать объяснила ей, что почти всегда судьба женщины зависит от ее замужества. Цецилия вспомнила о союзе, про который говорила ей мать, и бросилась в ее объятия.

— О, милая маменька! — воскликнула она. — Клянусь вам, я буду счастлива, если выйду за Эдуарда!

Госпожа Марсильи оценила всю самоотверженность дочери и поняла, что с этой стороны препятствий задуманному не будет.

Так проходили дни, недели, а состояние баронессы все ухудшалось. Между тем жизнь в эмиграции обещала продлиться недолго: поползли слухи о том, что Бонапарт вернет трон Бурбонам. Поговаривали об окончательном разрыве между первым консулом и якобинцами, уверяли даже, что Людовик XVIII писал по этому поводу Наполеону и получил от него в ответ два письма, все еще позволявшие надеяться наследнику престола.

В это время герцогиня де Лорж вернулась в Лондон и запиской известила баронессу, что на следующий день приедет в Хендон.

Эта новость обрадовала всех, особенно маркизу: она опять будет в своем кругу, ей будет с кем говорить и, как она сама выражалась, можно будет очиститься от этих Дювалей.

Маркиза даже пригласила Цецилию в свою комнату, что случалось теперь лишь при крайне важных обстоятельствах, и запретила ей упоминать при герцогине де Лорж о безрассудном плане замужества, придуманном баронессой в минуту помрачнения ума. Те же строжайшие наставления получила и госпожа Марсильи.

На следующий день, в два часа пополудни, когда баронесса, маркиза и Цецилия сидели в зале, к загородному домику подъехала карета. Скоро раздались удары молотка в дверь, и через несколько секунд горничная доложила о герцогине де Лорж и шевалье Генрихе де Сеннон.

Почти уже восемь лет баронесса и герцогиня не виделись, они обнялись как две давние подруги, которых ни время, ни разлука не заставили забыть прежних отношений. Госпожа да Лорж не могла, однако, не заметить разительной перемены, произошедшей с подругой: лицо ее запечатлело следы болезни.

— Я очень изменилась, — тихо сказала баронесса герцогине, — но прошу вас, не нужно сейчас об этом, вы только встревожите мою бедную Цецилию. Немного погодя мы уйдем с вами в сад и там обо всем поговорим.

Герцогиня пожала ей руку и громко произнесла:

— Ты все такая же, как прежде!

Потом госпожа де Лорж повернулась к разодетой, как никогда, маркизе, сделала ей несколько комплиментов и обратилась к Цецилии:

— Милое дитя мое! — сказала она ей. — Вы сдержали обещание, которое дали мне, будучи еще совсем ребенком: вы прекрасны! Ну же, обнимите меня! Добрые Дювали уже успели рассказать мне о ваших замечательных качествах.

Цецилия подошла к герцогине, и она поцеловала девочку в лоб.

— А теперь позвольте, милая баронесса, и вы, дорогая маркиза, представить вам моего племянника, Генриха де Сеннон. Рекомендую его вам как самого любезного и умного молодого человека.

Несмотря на то что комплимент был сказан при молодом человеке, он ничуть не смутился и раскланялся с величайшим изяществом и простотой.

— Вы знаете, баронесса, — признался юноша, — герцогиня заменила мне мать. Неудивительно, что она меня так расхваливает.

Несмотря на скромную отговорку шевалье, стоило признать, что герцогиня де Лорж не преувеличивала его достоинств. Этому видному юноше с изящными манерами только что исполнилось двадцать четыре года. Он был красив, образован и хорошо воспитан. Однако Генрих де Сеннон, как и бо`льшая часть эмигрантов, не имел теперь ничего. При рождении он лишился матери, отца казнили на гильотине, и все его надежды были на наследство дяди, жившего в Гваделупе и удесятерившего там свое состояние коммерческими оборотами. Но, по странной особенности характера, дядя объявил племяннику, что не даст ему ни копейки, если тот не будет участвовать в его торговом деле.

Все остальные члены знатной фамилии, конечно, воспротивились этому: не для того Генрих де Сеннон получил блестящее воспитание и образование, чтобы заниматься торговлей сахаром и кофе.

Все эти подробности стали известны из общей беседы, изрядно воодушевившей маркизу, ведь о торговле речь велась как о мещанском и недостойном занятии. Госпожа ла Рош-Берто говорила об этом с таким презрением, что баронесса и Цецилия не могли не отнести едкую иронию маркизы к доброму семейству Дювалей, составлявших весь круг их общения. Госпожа Марсильи почти не вмешивалась в этот разговор, однако он становился уже слишком резким, и, чтобы прекратить его, баронесса взяла под руку герцогиню и вышла с нею в сад.

Маркиза, Цецилия и Генрих остались втроем.

Госпоже ла Рош-Берто достаточно было лишь взглянуть на Генриха, чтобы понять, что он, а не какой-то мещанин Эдуард Дюваль, должен стать женихом ее внучки.

Как только герцогиня и баронесса оставили их, маркиза не упустила случая и, чтобы занять шевалье, велела Цецилии принести все ее вышивания и альбомы — госпоже ла Рош-Берто не терпелось блеснуть талантами внучки.

Генрих был знатоком в рукоделии. Долгое время прожив в Англии и Германии со своей теткой, он имел случай видеть и научился судить о нем. Альбомы девушки с рисунками цветов поразили его: у каждого нарисованного цветка было свое имя. Генрих изумился гармонии, в которой находились название и изображение растений. Цецилия с удовольствием рассказала юноше, как выросла среди этих цветов, как сдружилась с ними, как, проявляя в них участие, научилась чувствовать печаль и радость своих благоухающих подруг и, наконец, как, зная их судьбу, наделила каждый цветок особым именем.

Генрих слушал повествование юной красавицы, как сказку волшебной феи, только сказка на этот раз превратилась в быль, а фея стояла прямо перед ним. Если бы другая девушка рассказала ему что-нибудь подобное, он посчитал бы ее сентиментальной или, того хуже, сумасшедшей, но не такой показалась ему Цецилия. Невинное дитя поверяло ему тайны своей жизни, свои переживания, печали и радости; может быть, до сих пор она делилась ими только с любимыми цветами. Одна история, рассказанная девушкой о розе, едва не заставила Генриха плакать.

Маркиза, слушая все это, несколько раз пыталась сменить тему разговора: все эти ботанические выдумки казались ей совершенно бессмысленными и ничтожными. Но Генрих, не разделявший мнения госпожи ла Рош-Берто, думал совершенно иначе и беспрестанно возобновлял начатую беседу — так изумительно и ново казалось ему все это. Цецилия представлялась ему не земным, а каким-то фантастическим творением Оссиана или Гёте.

Наконец маркизе удалось заговорить о музыке, и она открыла фортепиано. Генрих, будучи сам хорошим музыкантом, попросил Цецилию что-нибудь спеть.

Цецилия не заставила себя долго упрашивать; она не знала еще, имеет ли какое-нибудь дарование, а может, и вовсе не имела понятия о том, что такое дарование.

Музыка была для девушки выражением души, и после того, как она с неподражаемой прелестью спела два или три романса, Генрих попросил ее, чтобы она спела что-нибудь собственного сочинения.

Цецилия тотчас согласилась, вновь села за фортепиано и начала одну из вариаций, которую она часто наигрывала на своем прекрасном инструменте. В первых тактах прелюдии послышалось наступление ночи, постепенно смолкающий шум земных забот сменила совершенная тишина, прерываемая лишь журчанием ручейка. В этой тиши раздавалось пение какой-то неизвестной птицы, не похожей ни на жаворонка, ни на соловья. Это пение, изливавшееся из груди девушки, как бы подслушанное ею у неба, одновременно было и надеждой, и молитвой, и любовью.

Генрих, завороженный этим исполнением, не заметил, как голова его склонилась на руку и как на ресницах задрожала слеза. Подняв голову, он взглянул на Цецилию: она немного откинулась назад, взор ее устремился к небу, а по щекам катились слезы. Генрих готов был броситься к ее ногам.

В эту минуту в комнату вошли герцогиня и баронесса.

Глава XI

Бог располагает

Когда герцогиня де Лорж и Генрих де Сеннон уехали, а маркиза и баронесса ушли в свои комнаты, Цецилия осталась одна. Ей показалось, что в ее жизни произошла какая-то важная перемена, но какая именно, она еще и сама толком не знала.

Так любовь впервые проникла в сердце этой девушки и, подобно первому солнечному лучу, осветила множество предметов, до сих пор незаметных, скрывавшихся во мраке ее равнодушия.

Ей захотелось подышать свежим воздухом, и она вышла в сад. Собиралась гроза. Ее любимые цветы стояли с поникшими головками и были не в силах противиться ветру. Раньше Цецилия принялась бы утешать их, а теперь и сама склонила голову на грудь, вероятно, предчувствуя, что и над ней сгущаются тучи.

Она дважды обошла свое маленькое царство, прислушиваясь к пению овсянки, прятавшейся в кусте шиповника. Но какая-то завеса отделяла ее от окружающих предметов. Она не могла сосредоточиться: что-то непонятное и доселе неведомое подчинило ее волю и мысли, а сердце было готово выпрыгнуть из груди.

Послышался раскат грома, и несколько крупных капель дождя упало на землю, но Цецилия не слышала грома, не чувствовала, как дождь увлажняет ее руки. Встревоженная госпожа Марсильи стала звать ее, девушка откликнулась не сразу.

Проходя в залу, Цецилия увидела на столе свой альбом. Она взяла его и стала рассматривать рисунки, останавливаясь на тех самых страницах, на которых останавливался Генрих, и вспоминала все, что ей говорил молодой человек и что она ответила ему.

Потом девушка села за фортепиано: руки ее невольно взяли те же аккорды, и она принялась исполнять ту же вариацию, но только с еще большим чувством и меланхолией. Взяв последнюю ноту, она почувствовала, что чья-то рука лежит у нее на плече. Баронесса, печально улыбаясь, стояла за ее спиной и была еще бледнее обыкновенного.

Цецилия вздрогнула. Она подумала, что мать ее хочет поговорить с ней о Генрихе.

В этот миг испуга имя молодого человека в первый раз так ясно отделилось от всего остального и предстало ее уму. До сих пор она лишь смутно ощущала его влияние на все окружающее. Она сама не понимала, что чувствует: это было чем-то нематериальным, неуловимым, как благоухание.

Цецилия ошиблась в своих предположениях. Мать не стала говорить с ней о Генрихе, а лишь пересказала последние новости, привезенные герцогиней: могущество Бонапарта крепло день ото дня, надежда на возвращение Людовика XVIII во Францию умерла. Госпожа де Лорж, находясь при дворе графини д’Артуа, решилась навсегда остаться в чужих краях, то же предстояло сделать и баронессе.

О Генрихе за все время не было сказано ни слова, а Цецилии казалось, что все имело отношение к нему. Если разговор и касался третьего лица, то это был Эдуард. Узнав, что последние политические события вынуждают их оставаться в изгнании, девушка почувствовала, что союз с Дювалем становился неизбежным для поддержания их благосостояния.

Потом госпожа Марсильи прибавила несколько слов о своем здоровье. Цецилия обернулась к матери и тут же забыла обо всем на свете.

От забот ли, от болезни, все более развивавшейся в ней, баронесса страшно изменилась. Она заметила, какое действие произвел ее вид на несчастную дочь, и лишь горько улыбнулась.

Цецилия положила голову на плечо матери и заплакала, но у нее не хватало сил произнести: «Матушка, я выйду за Эдуарда!»

Несчастная делала над собой неимоверные усилия, но так и не смогла произнести этих слов. Она невольно сравнивала Генриха и Эдуарда, и это сравнение было явно не в пользу последнего. Оба они были приблизительно одних лет, прекрасно воспитаны и даже хороши собой, но какая разница существовала между ними! Эдуард в свои двадцать лет оставался еще робким мальчиком, в то время как Генрих уже стал светским молодым человеком. Оба получили блестящее образование, однако Эдуард знал только то, чему его учили, собственная мысль не освещала запаса его знаний, не создавала из них органичного целого. Он был учен, только и всего. Ум Генриха, обогащенный познаниями, казался самостоятельным, в нем не чувствовалось чужого влияния, создавалось впечатление, будто все, что он знал, родилось вместе с ним. Оба юноши были хороши собой, но красота Эдуарда отражала лишь его бесхарактерность и служила вывеской его происхождения; Генрих же обладал красотой, которая при одном только взгляде на него говорила о его благородной натуре. Словом, один, несмотря на все свое образование, остался простолюдином, другой происходил из высших кругов.

Это различие стало для Цецилии еще более очевидным в следующее воскресенье, когда Эдуард приехал к ним со своими родителями. Маркиза на этот раз спустилась к гостям и случайно, а может, и по умыслу улучила минуту, когда Эдуард и Цецилия остались вдвоем, и попросила внучку принести ее альбом. (Господин Дюваль в это время навещал кого-то по соседству, а госпожа Дюваль вместе с баронессой прогуливалась по саду.) Девушка, следуя какому-то безотчетному чувству, скрывала от Эдуарда свои дарования, но сейчас, по велению бабушки, следовало принести альбом и представить его на суд Эдуарда. Молодой человек хвалил рисунки Цецилии, но не разгадал, несмотря на подписи, чувств художницы. Девушка посчитала бесполезным давать какие-либо объяснения и даже не намекнула Эдуарду на тайное значение подписей, над которыми он так смеялся в детстве.

Все эти цветы, мелькавшие перед глазами Эдуарда, были для него только прекрасно раскрашенными картинками. Генрих воспринимал все иначе.

Маркиза не теряла из виду молодых людей и тотчас заметила, какое впечатление произвела на ее внучку неразборчивость Эдуарда. Заметив холодность, сквозившую в отношении Цецилии к своему другу, и понимая, какой контраст, должно быть, составляет этот юноша тому идеалу, который теперь уже наверняка сформировался у мечтательной девушки, госпожа ла Рош-Берто решила подчеркнуть простое происхождение Эдуарда и попросила Цецилию сесть за фортепиано.

Впервые в жизни девушка попробовала отказаться: она никогда не пела при Эдуарде. Всякий раз, когда юноша посещал их дом, он мог видеть раскрытый инструмент и лежавшие на нем ноты, но ни разу не догадался спросить, занимается ли Цецилия музыкой.

Правда, теперь, вслед за маркизой, он и сам стал упрашивать девушку, да так настойчиво, что ей пришлось сесть за инструмент.

В музыке Эдуард разбирался так же, как и в живописи, если не хуже. Он аплодировал и рассыпался в похвалах, но ровным счетом ничего не понимал. Его неуместные комплименты только еще больше усилили разочарование девушки.

Когда маркиза обратилась к Цецилии с новой просьбой — сыграть собственное сочинение, которое она исполняла дня три или четыре назад, или что-нибудь на него похожее, девушка наотрез отказалась. Эдуард из вежливости тоже принялся упрашивать Цецилию, но, будучи посредственным меломаном, он не очень-то настаивал. Впрочем, это в любом случае было бесполезно: Цецилия никогда не решилась бы спеть Эдуарду то, что пела Генриху.

На счастье девушки, в доме наконец появились баронесса и госпожа Дюваль. Цецилия бросилась к матери, и пытка, которую ей устроила бабушка, закончилась.

Оставшаяся часть дня прошла спокойно, только Цецилия делала над собой огромные усилия, чтобы скрыть рассеянность, которую, однако, заметили баронесса и маркиза.

Госпожа Марсильи очень устала и после отъезда Дювалей тотчас ушла к себе. Цецилия последовала за ней и заметила, что мать чем-то сильно взволнована. Девушке захотелось узнать причину этого беспокойства, но у нее не хватило духу спросить об этом мать.

Баронесса хранила молчание, и, только прощаясь с дочерью на ночь, она крепко обняла ее и, глубоко вздохнув, поцеловала.

Опечаленная Цецилия тихо вышла из комнаты матери и собиралась уже идти к себе, но в коридоре ее встретила Аспазия и сказала, что бабушка желает с ней о чем-то поговорить.

Маркиза лежала в постели и читала книгу. В свои шестьдесят лет она сохранила это нелепое кокетство — принимать посетителей в постели. Однако подобные аристократические привычки не казались госпоже ла Рош-Берто смешными.

Увидев в дверях Цецилию, маркиза положила книгу на столик, стоявший у кровати, и сделала внучке знак сесть подле нее. Девушка повиновалась.

— Вы меня звали, бабушка? — спросила Цецилия, целуя руку, у которой сама старость не отняла свежести и красоты благодаря секретам, известным одной маркизе. — Я думала, что вы чувствуете себя нехорошо, но, слава богу, мои опасения оказались напрасны.

— Ошибаешься, душа моя, у меня страшная мигрень. Когда эти Дювали приезжают к нам, у меня всегда болит голова.

— Но господин Дюваль — прекрасный человек, вы сами так говорили.

— Да, он долго служил у герцогини де Лорж, и она превозносила его честность.

— Госпожа Дюваль тоже прекрасная и очень любезная женщина.

— Ох уж эти англичанки! Их бледность, фигура и длинные волосы заставляют думать, что они принадлежат к хорошему обществу, но это только кажется. Ты знаешь, душа моя, госпожа Дюваль, так же, как и ее муж, служила у герцогини.

— Воспитывать детей не значит быть в услужении.

— Да, моя милая, ты права, это не одно и то же, но одно на другое очень похоже… А что ты скажешь об их сыне, Эдуарде?

— Об Эдуарде?.. — робко переспросила Цецилия.

— Да, об Эдуарде.

— Он… — начала Цецилия с дрожью в голосе, — мне кажется, он честный молодой человек, трудолюбивый, образованный…

— Он образован ровно настолько, насколько должен быть образован человек его круга. Это было бы просто смешно, если бы его родители вздумали дать ему образование выше своего звания, например такое, что получил шевалье де Сеннон.

Цецилия вздрогнула, потупила глаза и залилась краской. Это, конечно, не ускользнуло от зорких глаз маркизы.

— Что же ты молчишь? — спросила она.

— Но что вы хотите услышать, бабушка?

— Скажи мне, что ты думаешь о шевалье.

— Но, бабушка, прилично ли девушке говорить о молодых людях?

— Ведь ты же сказала свое мнение об Эдуарде…

— Но Эдуард — совсем другое дело, — попыталась оправдаться Цецилия.

— Да я прекрасно вижу, что ты любишь не Эдуарда, а…

— Бабушка! — вскрикнула Цецилия, словно умоляя ее замолчать.

— А любишь Генриха! — упорно продолжала маркиза.

— О боже, — прошептала Цецилия, опустив голову на подушку.

— Чего же ты стыдишься, милая? Стыдно было бы полюбить Эдуарда. Но Генрих — молодой человек, прекрасный во всех отношениях. Как он поразительно похож на несчастного барона Мибре, убитого при осаде Моона.

Маркиза тяжело вздохнула.

— Но, бабушка, — воскликнула Цецилия, — разве вы не знаете, какие виды маменька имеет на Эдуарда? Разве вы не знаете…

— Все знаю, моя милая! Но у твоей матери слабый характер: несчастья совершенно убили ее. Надо бороться с трудностями, а не отступать от них. Твоя мать думает, что ты выйдешь за Эдуарда, а я говорю, что твоим супругом станет Генрих.

Цецилия подняла голову и, сложив руки, посмотрела на бабушку, как на волшебницу, обещавшую совершить невозможное.

В эту минуту послышался звонок баронессы, и Цецилия в испуге вскочила и побежала в спальню матери.

Госпожа Марсильи упала в обморок: виной всему был кашель с кровью. В этот миг Цецилия забыла Эдуарда, Генриха, забыла обо всем и бросилась на помощь к матери.

С помощью спирта и холодной воды баронессу скоро привели в чувство.

Госпожа Марсильи вспомнила о платке, испачканном кровью, который она выронила во время обморока. Она хотела спрятать его, но Цецилия уже держала его в руках.

— Несчастное дитя моя, — произнесла баронесса.

— Ничего, маменька, это пройдет, — прошептала Цецилия. — Вам теперь лучше?

В эту минуту по просьбе маркизы пришла Аспазия справиться о здоровье баронессы.

— Мне лучше, гораздо лучше! — ответила госпожа Марсильи. — Передайте маменьке, что это все спазмы, и скажите ей, чтобы она не беспокоилась.

Цецилия сжала руку матери, которую она перед тем целовала, обливая слезами.

Приступ миновал, но невероятно ослабил баронессу. Цецилия осталась с матерью, хотя та отсылала ее спать к себе. Теперь только узнала девушка, какие мучительные ночи проводила ее мать: беспрестанные приступы лихорадки, изнуряющий сухой кашель не давали баронессе сомкнуть глаз.

При каждом движении баронессы Цецилия спешила к ее постели, сильное беспокойство запало в душу бедной девушки.

Под утро баронесса так ослабла, что наконец задремала. Цецилия, до сих пор не сомкнувшая глаз, тоже не выдержала, и природа взяла свое: сон победил волю, и девушка заснула.

В эту ночь Цецилия ощутила на себе, что сон почти нельзя подчинить человеческой воле. Едва она закрыла глаза, как забыла все, что происходило с ней. Ей грезилось, что ее перенесли из комнаты матери в прекрасный сад, где распускались цветы и щебетали птицы. О, чудо! В ароматах цветов ей слышались слова, а в пении птиц — молитва. Цецилии снилось, что она на небе, что цветы и птицы восхваляют Бога.

Потом вдруг ей почудилось, что Генрих держит ее за руку, только она не ощущала тепла от его прикосновения и юноша был странно бледен. Генрих смотрел на нее взором, полным любви, и Цецилия знала, что может глядеть в глаза своего возлюбленного, как в зеркало: она посмотрела в них, увидела свое лицо и с ужасом заметила в себе ту же бледность. Девушка приложила руку к сердцу — оно не билось. Кто-то прошептал ей, что они оба умерли.

Цецилии казалось, что в ней исчезло все земное: взор ее теперь проникал сквозь предметы, и она могла видеть через деревья; стены были для нее словно облаком тумана — все стало прозрачным. Можно было подумать, что в саду, где она гуляла, жили только бесплотные духи, сохранившие земную оболочку.

Вдруг девушке показалось, что перед ней под покрывалом стоит женщина, очень похожая на ее мать. По мере того как она приближалась к ней, Цецилия только утверждалась в своем мнении. Эта женщина не шла, а легко скользила по воздуху в просторном длинном саване. Цецилия снова увидела себя и Генриха, но теперь на них был траур. Женская фигура все приближалась, и наконец под складками покрывала Цецилия узнала черты матери.

— Маменька! — вскрикнула она, пытаясь обнять тень. — Мне кажется, что мы счастливы, потому что все трое умерли вместе.

После этих слов, сказанных во сне, вдруг послышалось такое сильное рыдание, что Цецилия проснулась. Теперь баронесса сидела на постели рядом с дочерью, бледная, как привидение, одетая, как покойница.

Госпожа Марсильи проснулась раньше Цецилии и, заметив, что страшный сон терзает ее дочь, встала, чтобы разбудить ее, но тут услышала чудовищные слова, заставившие ее заплакать. Цецилия думала, что все еще грезит, но вопросы быстро вернули ее к действительности.

— Ты, стало быть, несчастлива, дитя мое? — проговорила баронесса. — Умереть со мной ты почитаешь за счастье?

— О, нет, нет, маменька! — вскрикнула Цецилия. — Как только ваше здоровье поправится, я буду совершенно счастлива! Я видела во сне какой-то вздор, простите меня, маменька!

— Бедное дитя мое, — ответила баронесса, — как бы мне не пришлось просить у тебя прощения! Но видит Бог, что я приложила все усилия, чтобы приучить тебя к скромной и простой жизни. К несчастью, в тебе заговорило твое благородное происхождение. Скажи, не я ли возмутила твою невинную душу?

— О, маменька, маменька! — воскликнула Цецилия. — Вы старались воспитать существо, подобное вам. Не ваша вина, если из меня вышло не то, что вы хотели.

— Так ты его любишь? — спросила со вздохом баронесса.

— Не знаю, маменька, но умереть с ним казалось мне во сне бо`льшим счастьем, чем жить с другим.

— Да будет на все воля Божья, — согласилась баронесса, сложив руки на груди и устремив к небу взгляд, преисполненный смирения.

Глава XII

Смерть матери

Покорность, с которой баронесса принимала свою участь, походила на жертву: в продолжение десяти лет вся заботливость ее сосредоточивалась на воспитании дочери и стремлении вдали от света уберечь эту чистую душу от всех страстей. Цель ее была — соединить свою дочь с Эдуардом. Этот брак, казалось ей, должен был принести счастье ее дочери, оградив ее от политики, которая так занимала тогда высшее общество. Она предвидела сопротивление со стороны маркизы, но решилась настаивать на своем, однако она и предположить не могла, что исполнение этого плана могло быть тягостно для Цецилии. До появления Генриха сердце девушки не отвергало Эдуарда; лишь желая угодить матери, она сама несколько раз начинала говорить о нем; но случай или судьба привели в Хендон Генриха.

Маркиза, несогласная на контракт, который ее внучка вскоре должна была подписать, первая заметила взаимные чувства молодых людей. Разговор, который она имела с Цецилией, открыл ей образ мыслей последней, а Цецилия еще более предалась своим мечтам и, сонная, высказала их своей матери.

Генрих был тоже поражен при первой встрече с Цецилией: он изумился, найдя в деревенской глуши девушку, которая под руководством матери обрела такое духовное богатство, что изгладила из его памяти всех, кого он встречал в высшем обществе. Образ Цецилии глубоко запал в его сердце: он беспрестанно говорил о ней со своей тетушкой. Герцогиня поведала ему печальную историю о том, как муж баронессы был убит десятого августа, как баронесса с маленькой Цецилией в сопровождении одного крестьянина бежали в простой телеге и благодаря благородству Дюваля прибыли-таки в Англию. Этот драматический рассказ придал еще больше очарования Цецилии в глазах Генриха, так что, прибыв в Лондон, он только и думал, как бы возвратиться в Хендон, и искал предлога для второго визита.

К несчастью, этот повод не замедлил представиться: потрясение баронессы, когда она узнала о любви своей дочери, было причиной нового приступа. В тот же день баронесса слегла, и маркиза, само собой разумеется, не говоря ни слова о причине страданий дочери, уведомила об этом герцогиню де Лорж.

Цецилия попросила в письме господина Дюваля, чтобы он прислал доктора, и не скрыла от банкира опасений, которые невольно внушали ей страдания и слабость ее бедной матери.

Вследствие этого две кареты почти в одно время остановились у ворот маленького домика: в одной приехала герцогиня де Лорж с племянником, в другой — господин Дюваль с сыном.

Если бы приехал один Генрих со своей теткой, то Цецилия могла бы уйти в свою комнату и таким образом не видеться с ним. Но теперь ей необходимо было спуститься к гостям: молодые люди не могли войти в комнату баронессы, не встававшей с постели, и были приняты маркизой, которая послала за внучкой. Она нашла у своей бабушки обоих молодых людей — Генрих и Эдуард знали друг друга, но не были хорошими знакомыми: Генрих всегда помнил о своем высоком происхождении и значении в свете; Эдуард был слишком скромно воспитан своими родителями, чтобы заставить забыть себя о расстоянии, отделявшем его от Генриха. Для Генриха Эдуард был все еще не сыном банкира, ставшего богаче своей прежней хозяйки, а сыном человека, служившего у герцогини.

Цецилия не пропустила ни одной детали, а маркизе только этого и надо было. Превосходство Генриха ясно выказывалось во всем: не в одном происхождении и воспитании, но и в голосе, движениях, любезности. Из Эдуарда могло бы со временем что-то получиться. Генрих уже достиг того, что называют благовоспитанностью.

К тому же Эдуард, по скромности или по незнанию, молчал, тем более что он о многом слышал в первый раз, например об иностранных дворах. Генрих путешествовал три года; его имя и имя его тетки, верность его законному государю, благосклонность и расположение короля открывали ему вход во все дворы Европы. Его познания были так богаты и разнообразны, что редкий юноша в его лета мог похвастать подобными. Он знал и видел всех своих знаменитых современников в Италии, Германии и Англии. А бедный Эдуард знал только того банкира, у которого отец его был кассиром, получив немалую выгоду от небольшой доли в оборотах.

Маркиза, вовсе не будучи злой, была неумолима в тех случаях, где дело касалось ее аристократического происхождения. А потому она совершенно уничтожила бедного Эдуарда своим невниманием и этим, впрочем, повредила своим планам, потому что вместо презрения Цецилия почувствовала к бедному Эдуарду жалость и, удрученная тягостным положением своего друга, вышла под предлогом справиться о здоровье матери.

Цецилия действительно пошла к ней в комнату и здесь увидела почти то же. Герцогиня сидела у изголовья баронессы, Дюваль в ногах; затем герцогиня пересела в первое попавшееся кресло, Дюваль отыскал стул. Госпожа Дюваль говорила с герцогиней де Лорж только от третьего лица, по своей старой привычке, от которой то ли она не могла отвыкнуть, то ли намеренно, несмотря на свое теперешнее положение, не хотела оставить.

Это посещение совершенно погубило Эдуарда в глазах Цецилии. Генрих, не сказав девушке ничего, что могло бы обнаружить его чувства, высказал ей все глазами, так что несколько раз Эдуард ощущал невыгодность своего положения и краснел. От Цецилии не укрылось, что Эдуард догадывается, какую смешную роль он играет, и при прощании она, по обыкновению поцеловав госпожу Дюваль, протянула руку Эдуарду, но он только раскланялся.

Приехал доктор и прописал какой-то отвар, оставив прежнее лекарство.

Цецилии очень хотелось и эту ночь провести с матерью, но, устыдившись фразы, вырвавшейся у нее во сне, она согласилась с матерью и пошла в свою комнату.

Оставшись одна, она мысленно вернулась к событиям прошедшего дня, и два соперника, Эдуард и Генрих, возникли в ее сознании. Однако очевидно, что Эдуард скоро уступил свое место Генриху и мало-помалу совершенно изгладился из ее памяти, и она полностью предалась мыслям о Генрихе.

Надо прибавить, что Генрих гораздо быстрее завладел бы сердцем этой молодой и невинной девушки, если бы печальные и тягостные заботы в это время не грызли ее сердце. Состояние баронессы, оставшееся без должного внимания старой маркизы, открылось Цецилии во всей своей безнадежности. Она видела, что мать ее тает, как свеча, от смертельного недуга, и всякая мысль, чуждая ее матери, казалась преступлением бедной девушке.

На баронессу обрушились бесчисленные проявления детской любви и вся возможная забота. Лишь расставаясь с тем, кого любим, мы можем по достоинству оценить те драгоценные минуты, которые проводим с этим человеком, горько упрекаем себя в равнодушии, когда не дорожили его присутствием. Цецилия жила теперь в комнате баронессы, оставляя ее только на время обеда, и то ненадолго. Маркиза навещала иногда свою дочь, но из-за безмерной, по ее словам, любви она не могла переносить вида страданий, которые терзали умирающую баронессу.

Генрих почти каждый день посещал госпожу Марсильи, приезжая то в карете со своей теткой, то один верхом. В том и другом случае Цецилия редко присутствовала при его посещениях, однако, хотя она и считала святотатством даже помыслить о чем-нибудь, кроме своей матери, не могла утерпеть, чтобы не взглянуть на Генриха через штору, когда он приезжал или уезжал от них.

Эдуард, занятый службой, являлся только по воскресеньям.

С того дня, как баронесса приняла предложение Дюваля на счет брака между молодыми людьми и оставила на Дюваля все заботы по этому делу, ни слова не было сказано об этом предмете. Огромного труда стоило баронессе скрывать свое волнение при посещениях этого доброго семейства. Мало-помалу Эдуард и господин Дюваль перестали ездить в Хендон, одна лишь мать Эдуарда продолжала навещать больную.

Состояние баронессы все ухудшалось. Она еще довольно сносно провела лето, не чувствуя особенных страданий, как обыкновенно бывает при чахотке; но вместе с осенью и сыростью болезнь ее достигла такого периода, когда надежда на жизнь превращается в мечту.

Цецилия не отходила от матери, в этом и заключалась сила истинного и глубокого горя: она забыла все, кроме матери. Генрих продолжал свои посещения. Она с радостью его встречала, но ей казалось, что чувства ее к нему переменились. О будущем она не смела и думать — в нем она видела только страшную потерю своей матери. Баронесса, привыкшая читать сердце дочери, всегда открытое для матери, словно книгу, не пропустила этой перемены и, убедившись, что нельзя и думать о прежнем браке, предоставила Провидению судьбу своей дочери, не говоря ей об этом ни слова. Цецилия, замечая беспокойный взор матери, понимала ее мысль и готова была броситься в ее объятия, убедить ее, что будет счастлива, если выйдет замуж за Эдуарда. Но, чувствуя в себе довольно сил для принесения этой жертвы, если бы мать потребовала ее, она не находила в себе достаточно твердости, чтобы предвосхитить ее желания.

Жизненные силы оставляли баронессу, приступы лихорадки каждую ночь делали ее все слабее. Сон, оживляющий истощенные силы других, был для нее цепью мучительных сновидений и, как вампир, высасывал последние силы из ее тела. Однако же среди этих физических страданий она сохранила удивительную светлость ума: они только усиливали ее дух и воспламеняли воображение.

Замечая эту ясность во взоре и словах баронессы, Цецилия не могла поверить, что мать ее так близка к могиле. Баронесса видела это счастливое заблуждение дочери и остерегалась напоминать ей о близкой разлуке. Маркиза не хотела верить в то, что дочь ее была в безнадежном положении. Она еще меньше Цецилии догадывалась о горькой истине.

Баронесса всегда была религиозна. Одна надежда на высшее правосудие и небесное милосердие поддерживала ее в минуты несчастья и давала силы перенести с христианским смирением и покорностью все удары судьбы. Едва поняла она всю опасность своего положения, как послала за католическим священником, проживавшим в двух милях от Хендона, в селении Эджвер. Он навещал баронессу с самого начала болезни почти через день.

Однажды утром, за несколько минут до прихода священника, баронесса взяла Цецилию за руки, привлекла к себе и сказала:

— Дитя мое, не сокрушайся о том, что ты сейчас здесь увидишь. Я слабею с каждым днем, Богу угодно, может быть, скоро воззвать меня к себе, и я должна предстать перед его престолом чистой и свободной от наших земных страстей. Я просила священника провести соборование. Ты не оставишь меня во время совершения этого святого напутствия. Ты будешь молиться у моего изголовья вместе со мной, и, если у меня недостанет сил произнести слова молитвы, ты прочтешь их за меня.

— Маменька, маменька, ради бога, успокойтесь! Я не оставлю вас, не расстанусь с вами ни на час, ни на минуту. Я буду молить Бога, чтобы он послал вам долгую жизнь, чтобы я могла провести ее вместе с вами… Но зачем вы так торопитесь собороваться? Разве не будет еще времени?

Баронесса улыбнулась и снова прижала Цецилию к себе.

В эту минуту раздался звон серебряного колокольчика причетника[9], проникший в душу молодой девушки. Двери отворились: двое детей вошли в комнату с зажженными свечами, за ними шел священник с дарами. В коридоре показалась маркиза, бледная, поддерживаемая горничной. Передняя наполнилась нищими, которым баронесса, несмотря на свою бедность, часто помогала. По звону колокольчика больная привстала в постели, все присутствовавшие преклонили колена, и совершение таинства началось.

Надо присутствовать при этой картине, слышать напутственную молитву смерти над любимым существом, чтобы понять, что происходило в сердце молодой девушки, страстно желавшей удержать на земле тело матери, душа которой на крыльях ангела стремилась уже к своему первоначальному источнику — Небесам.

Баронесса внимала молитвам священника с присущим ей всегда спокойствием, и, полная религиозного чувства, молилась за себя и за счастье своей дочери. Но за это время она, однако же, два раза лишилась чувств. Лицо ее, красное от лихорадки, порой бледнело так, что ее можно было бы почесть мертвой, если бы слабый пульс не обнаруживал присутствия жизни.

Наконец она причастилась. Священник вышел с той же процессией, с какой вошел час тому назад, и колокольчик, так сильно потрясший Цецилию, умолк с уходом причетника.

С этой минуты баронесса казалась спокойнее и даже приступы сделались реже. Цецилия опять начала надеяться и согласилась даже оставить при ней на эту ночь одну горничную, но с условием, что ее тотчас разбудят, если приступ случится вновь. Даже маркиза захотела остаться подле дочери, но в этот раз, как и всегда, баронесса уговорила свою мать не брать на себя бесполезный труд, столь вредный в ее лета.

Первая половина ночи прошла спокойно, но к утру Цецилия вздрогнула во сне: ей послышалось, что ее зовут. Она вскочила, накинула на себя капот и кинулась в комнату матери.

У баронессы опять хлынула кровь из горла, да так сильно, что горничная не решилась оставить больную, чтобы бежать за Цецилией; к тому же баронесса в обмороке лежала у нее на руках, и горничная отчаянно звала на помощь. Этот крик разбудил молодую девушку.

Когда баронесса пришла в себя, то улыбнулась.

Приступ был так силен, что она не надеялась более увидеть свою дочь. Она радовалась, что Бог позволил ей еще раз взглянуть на любимое дитя.

Цецилия стояла на коленях у постели матери, целуя руки умирающей. Хотя обморок уже прошел, она оставалась все в том же положении. Баронесса, положив ей руку на голову, мысленно призывала в защитники этому прекрасному и невинному созданию Отца сирот.

Хотя баронесса успокоилась немного, но Цецилия уже не возвращалась в свою комнату: ей казалось, что стоит ей уйти, как душа матери покинет тело. Действительно, баронесса едва дышала, каждую секунду жизнь ее могла оборваться.

Настал день. При первых лучах солнца, проникших в комнату через шторы, больная попросила отворить окно: казалось, она боится не увидеть уже этого великолепного светила. К счастью, день стоял прекрасный. У самого дома возвышалось дерево, густые ветви которого были покрыты листьями, частью пожелтевшими, частью уже засохшими; каждый порыв ветра отрывал их от родного ствола, и они падали, кружась в воздухе.

Баронесса печально следила за листьями, думая, что скоро смерть оторвет ее от семейства, как ветер срывает эти листья. Цецилия поняла ее мысли и хотела закрыть окно, но баронесса остановила ее.

— Дай мне посмотреть, дитя мое, на эту картину разрушения, — попросила она ее. — Наблюдая за тем, как легко листья опадают с этого дерева, я думаю, что то же будет и с моей душой: и она, может быть, разлучится с моим телом без больших страданий.

— Разве вы хуже себя чувствуете, маменька? — горестно спросила Цецилия.

— Нет, напротив, — ответила баронесса. — Мне, кажется, даже становится лучше. В первый раз я не чувствую никакой боли, и если бы жизнь состояла в отсутствии страданий, то думаю, что я могла бы еще жить.

— О, маменька, как вы утешили меня! — вскрикнула Цецилия, хватаясь за эти слова, как утопающий за соломинку. — Может быть, Бог сжалился надо мной, может быть, он возвратит мне вас!

Цецилия пала на колени, подняла руки к небу и молилась так яростно, что мать ее не смогла удержаться от слез.

— О чем же вы плачете, маменька? Разве Бог не совершал чудес? Разве он не властен сотворить это ради моей дочерней любви?

Цецилия продолжила молитву; баронесса печально покачала головой.

Около полудня маркиза пришла узнать о здоровье больной, и, несмотря на свое обычное невнимание, теперь и она поняла, что смерть баронессы близка.

В продолжение дня баронесса несколько раз лишалась чувств, во время этих обмороков она не испытывала никакой боли; она только закрывала глаза, и лицо ее бледнело. При первых обмороках маркиза раскричалась, расплакалась, воображая, что все кончено, так что Цецилия и сама баронесса просили ее не расстраивать себя этим зрелищем и удалиться в свою комнату. Маркиза, после непродолжительного сопротивления, ушла.

Кроткая и тихая душа Цецилия была в такой гармонии с душой матери, что они словно слились воедино, как запах двух одинаковых цветов.

К вечеру баронессе сделалось хуже. Она велела отворить другое окно, выходившее на запад: из него был виден закат.

Цецилия сама хотела исполнить волю матери, но баронесса, с неимоверной для больной силой, сжала ее руку и сказала:

— Останься со мной, дитя мое!

Цецилия взглянула на мать: лихорадка прошла, баронесса была бледна, руки совершенно холодны. Позвали горничную, и та отворила окно.

Баронесса сделала над собой усилие и взглянула на заходившее солнце.

В эту минуту в саду запел соловей.

— Слышишь? — спросила баронесса, прижимая к себе Цецилию.

Девушка склонила голову на грудь матери и прислушалась к замедленному и неритмичному биению ее сердца.

Ей казалось, что это биение порой прекращается совершенно. Соловей в это время перелетел на другое дерево, и пение его уже едва достигало слуха умирающей… Потом оно совсем смолкло.

В ту же минуту сердце баронессы перестало биться.

Цецилия вздрогнула от поразившей ее мысли: в смолкшем соловье ей представилась душа матери, готовая устремится к небесам.

Она подняла голову: баронесса была бледна и неподвижна, лицо ее немного обезобразили судороги, глаза оставались полуоткрытыми. Цецилия обняла свою мать и неясное «прости!» вырвалось, как вздох, из груди умиравшей. В то же время Цецилия ощутила едва слышное дыхание. Глаза больной закрылись, зубы стиснулись, легкий трепет пробежал по всему телу. Дрожащая рука баронессы искала руки дочери.

Ветерок, коснувшийся лица Цецилии, был душой баронессы, взлетевшей к небу. Все кончено — баронессы не стало.

Цецилия не испустила ни одного крика. Ни одного рыдания не вырвалось из ее груди — только две крупные слезы скатились по щекам.

Потом она сошла в сад, сорвала лучшую лилию, вернулась к телу умершей и вложила в ее руку цветок.

Бедняжка послала за маркизой, чтобы та пришла помолиться за упокой души усопшей дочери, и пала на колени перед ее постелью.

Часть вторая

Глава I

Прощание

Мы не будем останавливаться на печальной картине погребения баронессы. Едва герцогиня де Лорж и Дювали узнали о ее кончине, как оба семейства приехали в Хендон, но первая без Генриха, вторые — без Эдуарда. Герцогиня утешала Цецилию, насколько это было возможно, Дювали приняли на себя обязанность распоряжения этой печальной церемонией.

Баронессу похоронили на сельском кладбище, она давно уже выбрала это место.

Безутешное горе маркизы было искренним: она любила дочь по-своему. Если горе и не оставило в ее душе глубоких следов, то это не ее вина: в те времена чувствительность считалась пережитком прошлого.

Перед отъездом в Лондон господин Дюваль предложил Цецилии помощь, не говоря ни слова о своем давнишнем желании. Девушка ответила ему, что если ей что-то понадобится, то он будет первым, к кому она обратится.

Маркиза долго говорила с герцогиней и объявила ей о своем твердом намерении ехать во Францию. В душе она давно лелеяла эту мечту, но баронесса возражала, теперь же ей ничто не препятствовало. Госпожа ла Рош-Берто надеялась, что искусные адвокаты найдут способ возвратить ей конфискованное имение и она начнет жить по-прежнему.

На третий день после похорон баронессы она позвала Цецилию в свою комнату и велела ей готовиться к отъезду во Францию. Эта новость поразила девушку. Ей еще не приходила в голову мысль о том, что можно оставить эту деревушку, ставшую ее отечеством, домик, в котором она выросла, сад, где прошло ее детство. Эти розы, лилии, ставшие такими родными, комнату, в которой ее мать, образец кротости и терпения, оставила этот мир, наконец, кладбище, где она уснула вечным сном. Маркиза дважды повторила внучке о своем намерении. Цецилия, убедившись в том, что слух не обманывает ее, ушла в свою комнату, чтобы подготовиться к этому великому перевороту в своей жизни, которая до сих пор была такой тихой и скромной.

Сначала Цецилии казалось, что ей жаль только деревушки, сада, комнаты матери и кладбища. Но, заглянув в свою душу, она поняла, что образ Генриха неразрывно связан для нее с тем, с чем так горько было расставаться, и отъезд из Англии показался ей истинным несчастьем.

Она вышла в сад. Стоял прекрасный осенний день, последняя улыбка уходившего лета. Любимые цветы Цецилии грустно глядели на нее, каждый листочек словно говорил: «Прощай!» Обнаженные деревья, преисполненные печали, будто вспоминали о прошедших счастливых днях. Птицы больше не пели, а лишь прыгали с ветки на ветку и искали, где бы им укрыться от непрошеного гостя — снега. Цецилия подумала, что и в ее жизнь настала зима: оставляя свое скромное жилище, она лишалась крова, уюта, домашнего тепла и совершенно не знала, что ждет ее в будущем. Девушка еще больше загрустила, когда задумалась о том, что теперь станет с ее садом, с этими деревьями, кустами, цветами, среди которых она выросла, чей разговор ей был так понятен, мысли которых она с легкостью угадывала. Может быть, его разорят мальчишки просто из желания что-нибудь ломать, а может, все это достанется какому-нибудь невежественному постояльцу, который и знать не будет о ее любимцах. Во Франции, конечно, тоже будут и цветы, и деревья, но уже другие. Не под их сенью она гуляла в детстве, не их растила с такой заботой и любовью. Эти новые цветы не вознаградят ее за материнскую нежность сладким ароматом. Нет, они будут ей чужды, как и жизнь, которой она никогда не знала, прячась в своем скромном убежище.

Она оставила сад и вошла в комнату матери. Здесь ей открылся целый мир воспоминаний. Все в этой комнате было как при баронессе. Цецилия, зная теперь, что не проведет всю жизнь в Хендоне, хотела сама себя обмануть. Находясь в этой комнате, где жили воспоминания, где смерть не изменила ничего, Цецилия легко могла представить, что мать ее лишь на минуту покинула комнату и в любой миг могла вернуться.

После смерти баронессы Цецилия целыми часами просиживала здесь, проливая слезы — это истинное утешение, дарованное Творцом человеку, рожденному для горя. Но случаются минуты, когда эти отрадные слезы высыхают, как источник, и тогда сердце разрывается на части, что-то теснит в груди, несчастный ждет слез, как росы небесной, но их нет… Однако, если хотя бы одно воспоминание представится уму в эту минуту, хотя бы один звук напомнит любимый предмет, онемелость сердца исчезает, слезы появляются в глазах, рыдания вырываются из груди, и человек в самом горе находит утешение.

Этот живительный источник слез Цецилия находила на каждом шагу в комнате своей матери.

Напротив дверей стояла кровать, на которой баронесса скончалась; в изголовье висело распятие, к которому она приложилась после исповеди; в фарфоровой вазе между окнами была та лилия, с которой она умерла, — этот цветок, поблекший и увядший, теперь и сам умирал. На камине лежал кошелек с несколькими монетами, в двух чашках были ее обручальные кольца, на стене висели часы — они, забытые среди всеобщей горести, остановились, как сердце, переставшее биться; комоды, ящики, платья — все говорило о баронессе. И с этой комнатой девушке предстояло расстаться, с комнатой, где мать ее невидимо присутствовала во всем, что там находилось. Оставляя это место, Цецилия будто вновь расставалась со матерью.

Но нельзя было противиться воле маркизы, она теперь стала ей вместо матери. Госпоже ла Рош-Берто предстояло вести Цецилию к неизвестной цели, предначертанной Провидением.

Цецилия отыскала свой альбом. И, словно не доверяя себе, она срисовала кровать, камин, мебель, а потом и саму комнату.

Когда день уже клонился к вечеру, девушка позвала горничную и послала ее просить позволения у маркизы проститься с могилой матери.

Баронессу похоронили на протестантском кладбище, на котором не было ни крестов, ни памятников; ничто не говорило ни о личности мертвых, ни о благочестии и любви живых. Но все же могила госпожи Марсильи отличалась от прочих: она находилась в самом углу кладбища под ветвистыми, вечно зелеными пихтами, на черном кресте белыми буквами были начертаны ее имя и фамилия.

Цецилия упала на колени перед могилой матери и поцеловала свежую землю. Сюда она собиралась перенести из сада свои лучшие розы и лилии — будущей весной она смогла бы насладиться их упоительным ароматом. Но пришлось отказаться и от этого утешения — надо было проститься со всем: с садом, комнатой и могилой.

Цецилия принялась срисовывать могилу матери. Пока она рисовала, образ Генриха не раз возникал в ее воображении. Девушке почему-то казалось, что за это время он сделался ей ближе. Несмотря на печальные обстоятельства, которые теперь разлучали их, Генрих де Сеннон был ей необходим больше, чем прежде. Ее думы походили на озеро, взволнованное бурей. Но вот ветер стих, и в эти прозрачные воды вновь можно было смотреть, как в зеркало.

Воображение Цецилии так разыгралось, что ей показалось, будто Генрих живет не в одних только воспоминаниях, но находится сам подле нее… Вдруг где-то сзади зашелестели листья, она обернулась, и перед ней возник Генрих.

Мысли о нем были так живы, что Цецилия нисколько не удивилась его появлению.

Неужели, милый читатель, не случалось с вами такого, что вы, не видя своей возлюбленной или возлюбленного, сердцем чувствовали, откуда он или она подойдет и с какой стороны подать ей или ему руку?

Генрих все это время не был в Хендоне и теперь приехал один, но не для того, чтобы навестить маркизу, нет, он не имел такого намерения. Он хотел попасть на могилу баронессы, где мог встретить Цецилию. Случай довершил остальное. Отчего же эта мысль не пришла в голову Эдуарду?

Цецилия, обыкновенно не решавшаяся поднять глаз при Генрихе, протянула ему руку. Пожимая ее, юноша сказал:

— Как я плакал о вашем горе, не смея плакать вместе с вами.

— Генрих, — сказала Цецилия, — я очень рада, что увидела вас.

Генрих поклонился.

— Да, — продолжала девушка, — я о вас думала и хотела просить вас об одной услуге.

— О, говорите, ради бога! — воскликнул Генрих. — Располагайте мной, умоляю вас.

— Мы уезжаем, Генрих, мы оставляем Англию, надолго, может быть… Может быть, навсегда…

Голос Цецилии дрогнул, крупные слезы покатились по щекам. Она сделала над собой усилие и продолжала:

— Генрих, я поручаю вам могилу моей матери!

— Цецилия, — с чувством произнес Генрих, — Бог свидетель, что эта могила для меня так же священна, как и для вас, но я тоже оставляю Англию, может быть, надолго, а может быть, навсегда.

— И вы? Куда же вы едете?

— Я отправляюсь… я еду во Францию! — ответил Генрих, краснея.

— Во Францию… — прошептала Цецилия, не сводя глаз с молодого человека.

Потом, чувствуя, что и сама краснеет, она опустила голову и прошептала еще раз:

— Во Францию!

Это слово перевернуло судьбу Цецилии, озарило всю ее будущность.

Генрих отправлялся во Францию! Теперь она даже захотела жить там. Франция была ее родиной, а Англия лишь приютила ее на время. Она вспомнила, что только во Франции говорят на ее родном языке, на котором говорила ее мать, на котором говорит и Генрих.

Она вдруг ясно осознала, что жизнь на чужбине, как бы хороша она ни была, — это изгнание. Девушка вспомнила, что за несколько дней до своей смерти мать произнесла такие слова: «Как бы я желала умереть во Франции!»

Странное могущество одного слова разорвало завесу, скрывавшую необозримое пространство.

Больше Цецилия не спрашивала Генриха ни о чем, и когда горничная заметила ей, что уже поздно и скоро совсем стемнеет, то она простилась с молодым человеком и покинула могилу матери.

Уходя с кладбища, девушка обернулась и увидела, что Генрих сидит на том самом месте, где сидела она.

У ворот юношу дожидался слуга с двумя лошадьми. Это было доказательством того, что Генрих приезжал, как он сам говорил, лишь с одной целью — поклониться праху матери Цецилии.

Глава II

Отъезд

Когда Цецилия вернулась, маркиза принимала господина Дюваля, и, хотя банкир и ее бабушка тотчас прекратили разговор, девушка догадалась, что банкир привез госпоже ла Рош-Берто денег.

Уезжая из Хендона, господин Дюваль предложил маркизе остановиться в его доме, когда она будет проездом в Лондоне. Госпожа ла Рош-Берто поблагодарила его, но заметила, что еще прежде получила подобное приглашение от герцогини де Лорж и так как она рассчитывала провести в Лондоне не более двух дней, то, вероятнее всего, остановится в гостинице.

Цецилия, прощаясь с господином Дювалем, заметила его печаль, которая, скорее, была вызвана чувством сострадания, нежели личного беспокойства.

Маркиза намерена была отправиться через два дня и попросила Цецилию взять только самые нужные или дорогие для нее вещи, не преминув сказать, что остальное она поручила господину Дювалю продать.

От этих слов у девушки защемило сердце: ей казалось страшным святотатством продавать вещи, принадлежавшие ее матери. Она намекнула на это бабушке, но та ответила ей, что у них нет никакой возможности пересылать все это во Францию, потому как эта пересылка будет стоить дороже самих вещей.

Это было чистой правдой, но логика сердца отвергала подобные истины. Цецилии пришлось согласиться, но она по-прежнему хотела взять с собой все платья баронессы, утверждая, что две коробки не займут много места и что она будет находить безмерное удовольствие, надевая то, что носила ее мать.

Маркиза заявила, что та может делать все, что ей заблагорассудится, но чтобы она не забывала, что прежде в хороших домах сжигали всю одежду людей, умиравших от чахотки, так как опасались, что с этой одеждой может передаться и страшная болезнь, приводившая к такой мучительной смерти.

Цецилия, печально улыбнувшись, поблагодарила бабушку за позволение и вышла. Девушка была уже в коридоре, когда маркиза позвала ее опять — дабы напомнить внучке о том, чтобы она не клала вещей баронессы в коробки с ее вещами.

В шестьдесят лет маркиза боялась смерти больше, нежели ее шестнадцатилетняя внучка.

Цецилия велела принести сундуки в комнату матери и заперлась там, не пожелав даже, чтобы горничная помогла ей в этом священном для нее деле.

Это была грустная, но вместе с тем приятная ночь для Цецилии: она провела ее в комнате матери, окруженная всем тем, что напоминало о ней.

В два часа ночи девушка, не привыкшая к бессонным ночам, почувствовала непреодолимое влечение ко сну. Она встала на колени перед распятием и попросила Господа в своих молитвах о том, чтобы дух матери посетил ее в этой комнате, где она так часто прижимала ее к груди.

Цецилия уснула в чем была, не раздеваясь. Провидение не допустило для нее изменения общих законов смерти: дух матери не спустился к ней, если бедняжка и видела свою мать, то только во сне.

Весь следующий день прошел в приготовлениях к отъезду: из комнаты матери Цецилия перешла в свою. Здесь ею завладели детские воспоминания, неразрывно связанные с историей ее альбома. К вечеру все было готово.

На другой день они должны были оставить свой скромный дом, в котором прожили двенадцать лет. Утром Цецилии захотелось сходить в сад, но дождь лил как из ведра. Девушка взглянула в окно — сад опустел и представлял теперь печальную картину: с деревьев опадали последние листья, увядшие цветы лежали на грязной земле. Цецилия заплакала: ей думалось, что не так тяжело было бы расставаться со всем этим весной, в преддверии долгожданного лета. Теперь же она оставляла своих любимцев в последние минуты их жизни, когда они готовились лечь в могилу природы, которую мы называем зимой.

Целый день Цецилия ждала, что небо прояснится, чтобы пойти на кладбище. Но дождь образовал на земле целые потоки, и выйти из дому не было никакой возможности.

Около трех часов приехала карета госпожи Лорж. Вещи были уложены. Настала последняя минута.

Маркиза только и думала об этом отъезде. За двенадцать лет, проведенных в Хендоне, она не привязалась ни к кому и ни к чему, ей ничего не было жаль.

Цецилия же словно помешалась: она дотрагивалась до мебели, обнимала ее, плакала; казалось, будто часть ее самой остается в Хендоне.

Когда садилась в карету, ей сделалось дурно, и ее почти внесли туда.

Она оставила у себя ключ от своего домика, чтобы, проезжая через Лондон, отдать его господину Дювалю. А до того времени она не выпускала его из рук, целовала, прижимала к сердцу. Он замыкал ее прошлое, будущее же известно одному только Богу.

Девушка попросила кучера сделать небольшой крюк и остановиться у ворот кладбища. Дождь лил не переставая, и выйти из кареты не представлялось возможным, однако девушка по крайней мере смогла увидеть маленький крест возле могилы и две пихты, развесившие над ней густые ветви.

Маркиза попросила не задерживаться так долго в этом месте, производившем на нее гнетущее впечатление.

— Прости, матушка! — вскрикнула Цецилия и кинулась в глубину кареты, закутав голову черной вуалью. Она открыла глаза, лишь когда карета остановилась у гостиницы короля Георга.

На дворе стояла другая карета. Герцогиня де Лорж ждала маркизу в гостинице, в приготовленных для нее комнатах. Она посылала своего племянника в Дувр, чтобы тот справился о кораблях, отбывающих во Францию. Генрих написал ей, что одно судно отправляется следующим утром.

Чтобы успеть на него, надо было поторапливаться.

Цецилия попросилась съездить к госпоже Дюваль, но та жила в Сити, а это было так далеко, что потребовалось бы не менее часа, чтобы добраться туда. Маркиза отказалась от этого визита и предложила внучке написать записку. Бедная девушка чувствовала, что не в письме должна было проститься с добрыми друзьями, но что она могла сделать против воли маркизы? Пришлось повиноваться!

Каждую строчку письма Цецилии пронизывали чувства глубокого сожаления и нежной привязанности. Она прощалась со всем семейством, и даже с Эдуардом. Девушка посылала господину Дювалю ключ от их маленького домика со словами, что если бы она была богата, то сохранила бы этот домик, как святыню своего детства. Но так как она бедна, то просит господина Дюваля, от имени маркизы, продать все что можно и переслать деньги ее бабушке.

Письмо и ключ отдали герцогине де Лорж, которая на следующий день взялась передать их господину Дювалю.

Перед отъездом герцогиня предлагала маркизе необходимые денежные средства, но та отказалась от них, рассчитывая на деньги, вырученные от продажи бриллиантов. Она думала, что этого ей на первое время хватит, а там уж ей возвратят конфискованное имение.

Наконец пришло время садиться в карету. Цецилии так хотелось обнять почтенных Дювалей, пожать руку Эдуарду, что она готова была отдать за это все на свете. В глубине души девушка чувствовала, что маркиза отплатила неблагодарностью за те неоценимые услуги, которые оказали им эти добрые люди. Но, как мы уже сказали, она не могла следовать велениям сердца. Она пала на колени и в мыслях попросила у матери прощения. Когда ей объявили, что карета ждет у подъезда, она ответила, что уже готова.

Опечаленная, Цецилия покидала столицу Англии. Одна герцогиня де Лорж пожелала ей доброго пути, да и та была ей едва знакома.

Они выезжали из Лондона, которого Цецилия никогда прежде толком и не видела, но она даже не взглянула в окно. Через некоторое время девушка почувствовала, что воздух сделался чище, экипаж уже не так трясло — они были за городом.

Так как маркиза и Цецилия ехали на почтовых и останавливались только для смены лошадей, в пять часов утра они были уже в Дувре.

Карета остановилась во дворе гостиницы, и свет фонарей разбудил задремавшую Цецилию. Она открыла глаза, еще неясно различая предметы после долгого сна, и вдруг увидела Генриха.

Он ждал их приезда.

Цецилия почувствовала, что краска проступила на ее лице, и опустила вуаль.

Генрих подал руку маркизе и помог ей выйти из кареты, потом — Цецилии. В первый раз рука Цецилии тянулась навстречу руке молодого человека. Генрих чувствовал, как она дрожала, и не посмел ее пожать.

Комнаты в гостинице были готовы и ожидали путешественниц. Во всем чувствовалась какая-то заботливость и предусмотрительность. Корабль отправлялся не ранее десяти часов, и оставалось всего несколько часов, чтобы отдохнуть.

Генрих просил их ни о чем не беспокоиться и в десять часов быть готовыми к отъезду. Его камердинер заранее приготовил все необходимое на корабле и начал переносить сундуки и коробки маркизы. Потом юноша простился с госпожой ла Рош-Берто и Цецилией и, уходя, спросил, не желают ли они чего-нибудь ему приказать.

Цецилия заперлась в своей комнате, но, несмотря на усталость, не могла задремать. Это неожиданное появление Генриха слишком возмутило ее несчастную душу, чтобы сон мог успокоить ее ослабевшее тело.

Ее мучило одно сомнение, разрешить которое мог только Генрих, но она не смела его об этом спросить. Молодой человек говорил, что тоже едет во Францию, но на каком корабле?

Эти мысли лишили девушку покоя. Однако в них была своя прелесть: впервые после смерти матери Цецилия видела, что о ней заботятся.

Слуги, ожидавшие их приезда, приготовленные для них комнаты, перевозка их вещей на корабль — все это, конечно, было дружеской опекой. Но в этой предусмотрительной заботе, предвосхищавшей ее желания, было нечто особенное.

Так, может, Генрих любил ее, любил искренне, всем сердцем?

Какое наслаждение быть любимой!

И эта мысль, убаюкивая Цецилию, была так прекрасна, что она боялась, как бы сон не похитил у нее этого наслаждения.

Стало светать, раздался бой часов; девушка встала прежде, чем пришли ее будить.

Она направилась к бабушке: маркиза, по своему обыкновению, пила в постели шоколад. Цецилия хотела спросить, едет ли с ними Генрих, но не смогла произнести даже его имени.

Близилось время отъезда. Цецилия оставила маркизу, чтобы позволить ей одеться. Госпожа ла Рош-Берто была верна своим привычкам: она каждый день румянилась, и лишь одна Аспазия могла присутствовать при ее туалете.

Цецилия отправилась к себе. Она подошла к окну, которое выходило на улицу. Вдалеке виднелась пристань, корабельные вымпелы и флаги.

На улице грохотали кареты, и одна из них, отъезжавшая от пристани, привлекла внимание девушки. Сердце Цецилии забилось сильнее, когда этот экипаж остановился у их подъезда. В следующий миг дверца кареты распахнулась, и из нее вышел Генрих. Сердце девушки было готово выпрыгнуть из груди. Она отскочила от окна, но Генрих успел ее заметить.

Цецилия, красная от смущения, осталась стоять на том же месте, словно не зная, что ей делать. Она приложила одну руку к груди, пытаясь сдержать биение сердца, другой — стиснула оконную задвижку.

Девушка слышала, как Генрих вошел в залу, разделявшую комнаты маркизы и ее внучки, и остановился. Генрих не смел войти в комнату Цецилии; Цецилия не решалась выйти в залу. Эта немая сцена длилась уже десять минут, когда Генрих наконец позвонил. Появилась горничная.

— Потрудитесь сказать маркизе, что нужно поторапливаться, — произнес Генрих. — Через полчаса корабль выходит в море.

— Я готова, — сказала Цецилия, выходя из своей комнаты и тем самым обнаруживая, что слышала его слова. — Я готова и сейчас скажу бабушке, что вы ждете.

Потом, поклонившись Генриху, она быстро прошла через залу и вошла к маркизе.

Госпожа ла Рош-Берто только что окончила свой туалет. Через пять минут маркиза, Цецилия и Аспазия, с которой госпожа ла Рош-Берто не захотела расстаться, вышли в зал. Генрих предложил руку маркизе; Цецилия и Аспазия шли позади.

Одна мысль не давала Цецилии покоя: проводит их Генрих только до корабля или поедет с ними?

Молодой человек сел с ними в карету, но девушка все не смела спросить его об этом. Сам Генрих не сказал ничего, чтобы могло разрешить сомнения Цецилии.

Генрих был одет очень элегантно, но его костюм вполне мог быть дорожным. Девушка по-прежнему не знала истины.

Когда их экипаж подъехал к пристани, шлюпка уже была готова. Сначала на нее вступили женщины, затем Генрих. Гребцы ударили веслами, и шлюпка поплыла к судну.

Генрих помог маркизе взойти на корабль, потом подал руку Цецилии. В этот раз, несмотря на дрожь, которую чувствовал молодой человек в руке девушки, он не утерпел и слегка ее пожал. Пелена тумана заволокла глаза Цецилии, ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок: Генрих говорил ей о своей любви уже не взглядом.

Но не прощался ли он с нею таким образом?

Цецилия едва смогла устоять на палубе корабля и оперлась на груду ящиков, узлов, коробок и сундуков, наваленных у основания бизань-мачты и накрытых клеенчатым парусом из-за непогоды.

Вдруг взгляд девушки упал на одну из коробок: на ней была надпись, которая разрешила все ее сомнения. Она прочла следующее: «Господину виконту Генриху де Сеннон, в Париже».

Цецилия вздохнула, поднимая глаза к небу. Взгляд ее встретился со взглядом Генриха.

Все, что происходило в этот миг в душе Цецилии, должно быть, отразилось на ее лице. Генрих посмотрел на нее с упреком и после минутного молчания, покачивая головой, произнес:

— Вы действительно подумали, что я могу с вами расстаться?

Глава III

Путешествие

Погода, как это часто бывает на море, совершенно переменилась: из дождливой она сделалась удивительно ясной для осеннего времени. Это обстоятельство дало возможность пассажирам оставаться на палубе. Генрих благодарил небо от всей души, потому что теперь он мог быть подле Цецилии.

Все, что видела девушка, было для нее ново и занимательно. Она вдруг вспомнила, как, еще будучи ребенком, она спускалась с какого-то утеса, как мать несла ее на своих руках; как потом они долго плыли по воде, которая казалась ей огромным зеркалом; как она увидела, словно во сне, пристань с кораблями. Но тогда ей было только три с половиной года, и все это осталось в ее сознании каким-то неясным, туманным, неопределенным. Так что теперь она словно открывала для себя новый мир, где было море, далекие берега, великолепные виды. Бедное дитя! Девушка, привязанная к своему маленькому домику, как растение к земле, целых двенадцать лет видела мир Божий только из окна своей комнаты.

Впервые после смерти матери окружающие предметы отвлекли ее от страшной потери, и она с любопытством расспрашивала о них стоявшего возле нее Генриха. Он ответил на ее вопросы, как человек, которому известно очень многое, а Цецилия продолжала интересоваться всем вокруг, может быть, уже не столько из любопытства, сколько из удовольствия слышать голос молодого человека. Ей казалось, что Генрих ведет ее в новую жизнь, доселе неизвестную ей. Корабль, приближавший ее к родине, отрывал ее от прошлого и плыл с ней к будущему.

Переезд прошел благополучно. Небо было ясным, и уже через два часа после отплытия из Дувра в дымке показались берега Франции, хотя английские берега проступали еще довольно ясно. Но мало-помалу они стали сливаться в туманной дали с водой, в то время как Франция все приближалась. Цецилия попеременно смотрела то на одни берега, то на другие, задаваясь вопросом: где же она будет счастливее?

Часов в семь вечера корабль причалил в Булони. Уже наступила ночь. Маркиза помнила гостиницу, в которой они останавливались, когда бежали из Франции, но совершенно забыла имя ее прежней хозяйки. Улица, где находилась гостиница, переменила свое название: прежде она была Королевской, потом — Якобинского клуба, а теперь — Национальной.

Отдав распоряжения относительно вещей, Генрих сопроводил дам в гостиницу.

Девушка не раз слышала воспоминания своей матери об их последнем вечере во Франции и, будучи памятливее маркизы, не забыла имя доброй госпожи д’Амброн, с такой самоотверженностью устроившей баронессе побег.

Девушка тотчас же послала за хозяйкой гостиницы, но, когда та пришла, Цецилия поняла, что не об этой госпоже ей рассказывала мать: эта особа была слишком молода. Тогда девушка спросила у нее, не знает ли она госпожу д’Амброн, содержавшую эту гостиницу в 1792 году, и не живет ли она все еще в Булони? Выяснилось, что молодая женщина, к которой Цецилия обращалась с вопросами, тоже д’Амброн, но она — невестка той самой госпожи, которой теперь так интересовалась Цецилия. Нынешняя хозяйка гостиницы вышла замуж за старшего сына госпожи д’Амброн, и та, в свою очередь, передала им свою гостиницу. Теперь она жила в соседнем доме и бо`льшую часть дня проводила в этом жилище.

Цецилия спросила, не может ли она с ней поговорить. Ей ответили, что тотчас же за нею пошлют.

— Что вам угодно? — поинтересовалась вошедшая госпожа д’Амброн.

Цецилия хотела кинуться к ней в объятия, но маркиза знаком остановила ее.

— Любезная госпожа д’Амброн, — важно сказала бабушка Цецилии, — я маркиза де ла Рош-Берто, а это Цецилия де Марсильи, моя внучка. Вы не помните нас? Мы у вас останавливались.

— Может быть, вы удостоили меня этой чести, но мне стыдно признаться, что я не помню когда.

— Вы сейчас вспомните, — сказала Цецилия, — я в этом уверена. Помните ли вы двух бедных беглянок, которые прибыли к вам в маленькой телеге одним сентябрьским вечером 1792 года? Они были переодеты в крестьянские платья и приехали с фермером, которого звали Пьером.

— О, разумеется! — воскликнула госпожа д’Амброн. — Я очень хорошо это помню. Одна из них, которая была помоложе, еще держала на руках маленькую девочку лет трех или четырех, настоящего ангела.

— Постойте, постойте, — прервала ее Цецилия, улыбаясь, — если вы и дальше будете рассказывать, я не решусь вам признаться, что эта девочка…

— Что же вы медлите? Продолжайте, — попросила госпожа д’Амброн.

— Это я!

— Так это ты, моя миленькая? — вскрикнула добрая женщина.

— Однако ж!.. — прошептала маркиза, обижаясь на эту фамильярность.

— О! Извините меня, — спохватилась госпожа д’Амброн, не заметив, однако, восклицания маркизы, — извините меня, барышня, но ведь я помню вас такой маленькой.

Цецилия протянула ей руку.

— Но вас же было трое, — произнесла госпожа д’Амброн, отыскивая глазами баронессу.

— Увы! — прошептала Цецилия.

— Да, да, — продолжала госпожа д’Амброн, понимая, что произошло с баронессой, — эмиграция дело тяжелое. Я не многих теперь вижу из тех, кого проводила. Но надо во всем уповать на Бога, моя дорогая барышня! Он знает, что делает.

— Послушай, моя милая, — обратилась маркиза к госпоже д’ Амброн, — прекратим этот разговор. Я слишком слаба нервами, а эти воспоминания меня совершенно расстраивают.

— Ах, извините меня, маркиза, — ответила добрая женщина, — но я только хотела сказать, что прекрасно помню ваш приезд в мою гостиницу. А теперь не угодно ли вам будет сказать, зачем вы за мной посылали?

— Не я за вами посылала, госпожа д’Амброн, а моя внучка, так что спросите об этом ее.

— Я просила вас позвать, моя добрая госпожа д’Амброн, чтобы принести вам сердечную благодарность. За услугу, которую вы нам оказали, можно отплатить только вечной признательностью. Еще я хотела вас просить о том, чтобы вы с кем-нибудь сопроводили меня на берег, к тому самому месту, откуда двенадцать лет назад мы отправились в море, если только добрая бабушка позволит мне совершить эту прогулку! — добавила Цецилия, обернувшись к маркизе.

— Отчего же нет, — ответила госпожа ла Рош-Берто, — если только госпожа д’Амброн даст тебе в спутницы умную и порядочную женщину. Я бы предложила тебе Аспазию, но ты же знаешь — утром я без нее не могу.

— Я сама пойду, маркиза, я пойду сама! — воскликнула госпожа д’Амброн. — Я почту за счастье сопровождать барышню, ведь я была там. Если угодно, я расскажу Цецилии, как все происходило.

— Не позволите ли, маркиза, — спросил Генрих, присутствовавший при этой сцене, — и мне сопровождать Цецилию?

— Я не нахожу причины вам отказать, молодой человек, — ответила госпожа ла Рош-Берто. — Если вы любите такие истории, то ступайте, дети мои, ступайте!

Потом, словно для успокоения совести, маркиза сделала знак госпоже д’Амброн, который, вероятно, нужно было понимать так: «Я вам ее поручаю».

Бывшая хозяйка гостиницы утвердительно кивнула. Условившись о завтрашней прогулке, все разошлись по своим комнатам.

Генрих и Цецилия заснули крепким сном. Они расстались в одиннадцать часов вечера, а назавтра в восемь часов утра опять должны были встретиться. Им, встречавшимся в Англии раз в неделю, да и то при свидетелях, это казалось большой переменой: они смогут идти под руку, а в сложных и опасных местах Генрих подаст Цецилии руку и поддержит ее. Одним словом, эта прогулка представлялась и молодому человеку, и девушке особенным событием.

В шесть часов утра Генрих уже был готов к прогулке, но пришлось ждать. Время тянулось так медленно, что юноша мысленно обвинял в неточности все французские часы, которые, по его мнению, ужасно отставали от английских. И даже свои собственные часы он признал неточными, полагая, что они испортились во время переезда.

Цецилия тоже встала рано, но она не смела узнать, который час. Солнечный свет уже проникал в комнату, но девушке казалось, что еще слишком рано. Два или три раза она подходила к окну и вдруг через шторы увидела Генриха, полностью готового отправиться на прогулку. Цецилия решилась позвонить, чтобы узнать, который час. Была половина седьмого. Она попросила горничную тотчас дать ей знать, как только придет госпожа д’Амброн.

Но так как у той не было причин торопиться, она пришла в назначенный час.

Цецилия тотчас вышла и в зале встретила ожидавшего ее Генриха. Молодые люди обменялись вопросами и сознались друг другу в том, что ночь, проведенная в этой гостинице, была одной из лучших и они оба запомнят ее на всю жизнь.

Так как Цецилия желала видеть само место, откуда они двенадцать лет назад пустились в море, госпожа д’Амброн, опасаясь подозрений, повела их другой дорогой, а не той, по которой шли беглецы в тот страшный вечер. Наши молодые люди проследовали до конца Национальной улицы, потом, оказавшись на окраине города, повернули налево и по тропинке, пролегавшей через пашню, направились к крутому берегу.

Если не принимать во внимание цели предпринятой прогулки, то любая девушка посчитала бы ее обыкновенным и незначительным делом, но не Цецилия. Ей, почти всю жизнь находившейся в своем уединении, ничего не видевшей, кроме маленького сада, окруженного оградой, все казалось новым и необыкновенным. Мир представлялся девушке беспредельным; в ней родилось желание побегать по этим полям, найти что-то, что она чувствовала, но не понимала. Новые впечатления вгоняли ее в краску, и порой дрожь пробегала по ее телу и, как электрическая искра, сообщалась Генриху, на руку которого она опиралась. Молодой человек ответил на это легким пожатием, подобным тому, что так сильно взволновало Цецилию в Дувре, когда они прибыли на пристань, чтобы отправиться на корабле во Францию.

Наконец молодые люди достигли утеса, откуда открывался дивный вид на море во всем его великолепии и бесконечности. В океане есть какое-то мрачное величие, которого лишено Средиземное море даже в самую страшную бурю. Средиземное море — озеро, зеркальная лазурь, покои капризной Амфитриды; океан — седовласый Нептун, укачивающий мир в своих объятиях.

Цецилия, изумленная этой беспредельностью, остановилась на минуту: мысли о смерти, о Боге, о бесконечности посетили ее, и две крупные слезы скатились по ее щекам.

Потом у своих ног она увидела маленькую тропинку, по которой в ту ночь спускалась баронесса, держа девочку в своих объятиях.

Госпожа д’Амброн не успела еще указать на эту тропинку, как девушка уже начала спускаться по ней.

Генрих шел за Цецилией, каждую секунду готовый поддержать ее. Тропинка была так узка, что двоим идти рядом не представлялось возможным.

Наконец они достигли скалы: здесь беглецы ожидали шлюпку. Цецилия вспоминала все это, как во сне. Особенно ее тогда поразил шум волн, разбивавшихся о скалы, который она тогда приняла за могучее дыхание океана.

Девушка замерла на несколько минут, погруженная в созерцание, но потом, как бы не чувствуя в себе твердости при виде такого зрелища, она облокотилась на руку Генриха и прошептала:

— О! Как это прекрасно, как это великолепно!

Генрих молча держал в руках шляпу и стоял с непокрытой головой, испытывая необычайное благоговение.

Так простояли они целый час, не говоря друг другу ни слова. Некогда, пораженные такой же красотой, Павел и Виргиния[10] обменялись клятвами в вечной любви.

Д’Амброн решилась наконец напомнить молодым людям, что пришло время возвращаться в гостиницу: Генрих и Цецилия могли провести здесь целый день и не заметить, что он прошел.

Они пошли по маленькой тропинке, останавливаясь на каждом шагу и прощаясь с этой дивной природой, подняли с земли несколько морских раковин, которым море придает столько блеска, что они кажутся драгоценными, но стоит им попасть на берег, как через два часа их радужные краски поблекнут, и они превращаются в простую известку.

По возвращении в гостиницу молодые люди застали маркизу за серьезным разговором с адвокатом. Она послала за ним, чтобы посоветоваться о том, как ей вернуть свое имение, конфискованное конвентом.

Адвокат рассказал о новом порядке правления, о котором маркиза и понятия не имела. Он объявил ей, что консульство переходит в монархию и что не пройдет и трех месяцев, как Бонапарт станет императором. Так как трону нужна поддержка, то все благородные фамилии, которые присягнут на верность новой династии, будут ею приняты со всей благосклонностью.

Что же касается конфискованных имений, то хлопоты об их возврате надо прекратить. Государство, как бы в компенсацию, давало деньги, пенсии, места и майоратства тем, кто соглашался на эту замену.

Разговор с адвокатом заставил маркизу серьезно призадуматься. Цецилия же не понимала, какое влияние политика могла оказать на ее судьбу.

Больше всего маркизу изумило то, с каким спокойствием Франция покорилась корсиканцу, артиллеристу, который выиграл несколько сражений и произвел восемнадцатое брюмера, и больше ничего.

Она очень долго говорила об этом с Генрихом. Тот в глубине души был предан старой династии Бурбонов, которой осталось верным все его семейство. Человек, стоявший во главе Франции, вдохнувший в нее силу и могущество, заставил многих позабыть о незаконности своего правления. В глазах Генриха Бонапарт был похитителем, но по крайней мере с великими дарованиями.

Весь день прошел за этим разговором. Маркиза, чтобы продлить посещение Генриха, пригласила его отобедать вместе с нею и внучкой.

Вечером Цецилия опять изъявила желание посмотреть на море. Она попросила бабушку пройтись с ней до пристани, но маркиза стала жаловаться, что это слишком далеко, что такая прогулка ее совершенно измучает, потому что она совсем отвыкла ходить. Девушка подвела госпожу ла Рош-Берто к окну, показала находившуюся поблизости пристань и так принялась ее упрашивать, что та, наконец, согласилась.

Генрих подал руку маркизе, а Цецилия с Аспазией пошли вперед. При каждом своем шаге госпожа ла Рош-Берто жаловалась на неровность мостовой, у пристани — на неприятный запах от кораблей, у моря — на ветер.

Но вот все возвратились в гостиницу. Маркиза устала и хотела тотчас уйти в свою комнату. Молодым людям пришлось расстаться, однако завтра в шесть часов утра они должны были вновь увидеться — в это время отходил дилижанс.

На другой день жалобы маркизы возобновились: как можно было в шесть часов утра отправляться в Париж? Она была в отчаянии, что едет не почтовой каретой. Тогда маркиза могла бы выехать когда ей угодно, хоть в двенадцать часов, выпив свою неизменную чашку шоколада.

Кондукторы были неумолимы: к шести часам маркиза должна быть готовой, а в шесть часов и пять минут дилижанс отправлялся в Париж.

Маркиза, Цецилия и Аспазия взяли передние места в дилижансе. Генрих сидел снаружи, но на каждой станции заглядывал внутрь, чтобы узнать, удобно ли его дамам.

На первой и второй станции маркиза беспрестанно на все жаловалась. Она приходила в отчаяние при мысли о том, что ей придется провести здесь ночь. Несмотря на это, на третьей станции госпожа ла Рош-Берто все же заснула.

Это, впрочем, не помешало ей сказать, что она всю ночь не смыкала глаз, когда они утром остановились на завтрак в Аббевилле.

Если кто не спал той ночью, так это молодые люди, но они не жаловались.

После завтрака снова отправились в путь и остановились только в Бове, чтобы пообедать. Генрих отворил дверцы, прежде чем кондуктор успел спрыгнуть со своего места. Маркиза была в восхищении от молодого человека.

За столом Генрих только и занимался своими дамами и услуживал им со всевозможным старанием. Маркиза, садясь в карету, благодарила его пожатием руки, Цецилия — ангельской улыбкой.

В семь часов вечера вдали показался освещенный Париж. Цецилия знала, что у заставы Сен-Дени их карету остановят для проверки. Девушка вспомнила, как непросто было ее бабушке и матери миновать эту таможню двенадцать лет назад. Несмотря на то что Цецилия тогда была еще совсем ребенком, этот досмотр в маленькой комнатке произвел на нее сильное впечатление. Когда карета остановилась, Цецилия попросила позволения у бабушки взглянуть на место, где столько мучений и ужаса перенесли маркиза с ее матерью.

Госпожа ла Рош-Берто позволила, не понимая, какое удовольствие нашла в этом ее внучка.

Генрих от имени молодой дамы попросил позволения у дежурного офицера пройти в караульню. Позволение, разумеется, было получено, и так как маркиза не хотела выходить, Цецилия вышла с Генрихом.

Она направилась прямо в заветную комнату. Там все было по-прежнему: тот же деревянный стол, те же потертые плетеные стулья. За этим столом девушка некогда впервые увидела почтенного Дюваля.

Это воспоминание повлекло за собой и другие. Цецилия вспомнила Дюваля, его жену, Эдуарда, за которого, по воле матери, она должна была выйти замуж, с которым она, однако, даже не увиделась перед отъездом. Девушка почувствовала муки совести, вспомнила мать и горько заплакала.

Спутники ее, за исключением Генриха, не могли понять, что она нашла в этом старом деревянном столе и плетеных стульях.

Перед глазами Цецилии предстала вся ее прошлая жизнь.

Кондуктор позвал молодых людей, они сели в дилижанс, который вновь отправился в путь, миновав заставу. И вот через двенадцать лет Цецилия снова оказалась в Париже.

Будучи ребенком, она плакала, отъзжая от этой заставы; теперь, став девушкой, она въезжала в нее снова со слезами.

Увы, ей еще раз придется проехать через нее.

Глава IV

Герцог Энгиенский[11]

Маркиза и Цецилия остановились в гостинице «Париж». Генрих занял комнату в той же гостинице.

Первые дни прошли в расспросах и розысках. Маркиза послала за своим старым знакомым — прокурором. Но он уже давно умер, и с его смертью в Париже не осталось больше прокуроров. Она должна была довольствоваться адвокатом, который повторил ей то же самое, что она уже слышала в Булони.

В продолжение двенадцати лет, проведенных маркизой за границей, Париж до того изменился, что она не узнавала людей, с которыми прежде общалась. Разговор, манеры, мода — все переменилось. Маркиза де ла Рош-Берто ожидала найти столицу мрачной и печальной. Вышло иначе: беззаботный, забывчивый Париж давно уже снял свою траурную маску и смотрел на все так гордо и весело, как не смотрел никогда. Город перерождался: он становился просвещенной столицей, целые государства склонялись перед его могучим скипетром.

Так всегда случается с изменниками: им кажется, что их отечество должно всегда быть таким, каким они его оставили. Им думается, что те же мысли волнуют умы людей, что и прежде, время не подвигает их ни на шаг. Потом, вернувшись, они видят себя отставшими от жизни, от событий, от людей, от понятий; не узнают современного быта, все еще держась за пережитки прошлого.

Республика исчезла, возрождая монархию. Первый консул собирался надеть императорскую корону. Все готовилось к этому великому событию. Исчезла и последняя горстка республиканцев, против которых были настроены роялисты других держав. Они готовы были встать под знамена первого консула. Все дамы высшего круга хотели прислуживать императрице. В этом новом перевороте старых друзей могли не наградить, и это было бы лишь неблагодарностью, а пренебречь врагами, не примириться с ними было бы великой ошибкой. Эти обстоятельства привлекали старую маркизу, помнившую блеск прошлой жизни, и молодого человека, так много ожидавшего от будущего.

Генрих встречал каждый день молодых людей своих лет, уже служивших капитанами. Маркиза де ла Рош-Берто беспрестанно видела в каретах с гербами своих старых друзей, которые приобрели за это время больше, чем она потеряла в революцию.

Генрих познакомился со многими сверстниками; маркиза возобновила прежние связи. Искушение славой, с одной стороны, и влечение к блеску и роскоши, с другой, шли вразрез с политическими убеждениями, еще жившими в Генрихе и позабытыми маркизой де ла Рош-Берто. Они не заглядывали в свои души. Сердце одного было еще слишком чисто, другой — слишком пресыщено, так что они не могли не понимать, что, поддерживая Бонапарта, они предают Бурбонов. Маркиза и Генрих находили себе одно и то же оправдание — любовь к Цецилии. Этот благовидный предлог служил опорой честолюбию Генриха и эгоизму маркизы.

Действительно, что ожидало Цецилию с возлюбленным без всяких перспектив и старой герцогиней без состояния?

Генрих и маркиза нашли еще множество обоснований — истинных и ложных, оправдывавших образ их мыслей.

Они обнаружили, что Бонапарт совсем не безымянный корсиканец, не солдат-выскочка, не простой офицер, попавший в генералы. Он принадлежал к древней итальянской фамилии: один из его предков был в 1300 году подестом во Флоренции; в Генуе имя его было внесено в золотую книгу уже четыреста лет назад; его дед, маркиз Бонапарт, как говорили роялисты, описал осаду Рима, предпринятую коннетаблем Бурбоном.

Можно бы, кажется, найти аргумент и посущественнее: Наполеон был человеком гениальным, достойным стать во главе нации, которая после него могла вернуть это место тем, у кого он его похитил.

Потом прибавляли еще, впрочем, в то время это была еще чистая правда, что Бонапарт, непричастный к революционным переворотам, не запятнал своих рук кровью Бурбонов.

Еще ни слова не было сказано о союзе Генриха и Цецилии, а между тем чувство взаимной симпатии, овладевшей ими с первого взгляда, за эти шесть месяцев только увеличилось. Молодые люди поняли, что они принадлежат друг другу: к чему же было ставить условия, давать обещания? Они, как Ромео и Джульетта, обменялись взаимными клятвами, и сама смерть не могла разлучить их.

Говоря о будущем, вместо я каждый говорил мы.

Но это будущее существовало только при условии, что маркиза и Генрих поддержат новое правительство. Все, на что мог надеяться Генрих, — это наследство его дяди, который составил себе состояние коммерческими оборотами. Он поссорился с родственниками, посчитавшими его занятие недостойным, и объявил о том, что оставит свое состояние только тому племяннику, который, невзирая на проклятия своей семьи, станет, как и он, торговцем. Генрих получил блестящее образование и везде нашел бы себе применение. Но в то время честолюбию открывались только две дороги: поприще военное и дипломатическое. То и другое находилось в руках правительства.

Отречение Цецилии от политических идей ее семейства не было так уж важно. Положение женщины в свете всегда зависит от мужчины и обстоятельств. Только это невинное дитя очень хорошо понимало, что если бы она оставалась при своих прежних убеждениях, то была бы вечно живым укором для Генриха.

Когда госпожа ла Рош-Берто заговорила о приглашении Цецилии ко двору будущей императрицы, внучка маркизы ответила, что она еще слишком молода и ничего не понимает в делах политики, а значит, не может иметь собственной воли и потому во всем полагается на бабушку.

Зная, в каком положении находится Генрих, она в тот же день передала ему предложение маркизы и свой ответ. Цецилия радовалась, что пожертвовала ради возлюбленного даже своей совестью.

Молодой человек только этого и ждал: он тотчас отнес прошение одному из своих друзей, который взялся помочь. В тот же вечер Генрих впервые заговорил о блестящих перспективах: сам он был назначен в свиту императора и должен был ехать с ним в армию, а Цецилия — фрейлиной ко двору императрицы.

Когда Генрих ушел, девушка пошла проститься с маркизой, находившейся уже в постели. Бабушка взяла ее за руку и сказала с улыбкой:

— Что ты теперь думаешь о своей судьбе? Уж не лучше ли она той, которую уготовила тебе мать!

— Ах, — ответила Цецилия, — если бы Эдуард был Генрихом!

Она ушла в свою комнату в слезах: имя ее матери произносили с упреком. Цецилии казалось, что никто на это не имел права.

Кто мог предвидеть будущее? Военное поприще — это прекрасно, но оно было так опасно: почестей достигали скоро, но еще скорее платили за них жизнью. Война делалась людскими массами; каждое сражение забирало лучших воинов. Цецилия знала Генриха: он был храбр, вспыльчив, честолюбив; он непременно захочет достигнуть цели, чего бы это ему ни стоило. Если Генрих погибнет, что же станется с нею? Ей хотелось тихой семейной жизни со своим возлюбленным, вдалеке от политики, в каком-нибудь маленьком домике — вот что почитала она за счастье, вот почему желала она, чтобы Эдуард был Генрихом.

Через два дня после этого к ним прибыл Генрих в прекрасном новом мундире — его назначили бригадиром гвардии, что было равносильно званию лейтенанта в других войсках. Юноша блестяще начал свою службу.

Цецилия была представлена дочери императрицы Жозефины — Гортензии и рассказала ей о несчастьях своего семейства. Кому неизвестно доброе сердце Гортензии, которую обожала вся Франция, именуя ее королевой! Она обещала покровительствовать Цецилии: было решено, что, как только у императрицы появится своя свита, девушка станет одной из ее фрейлин.

Казалось, все шло как нельзя лучше, ждали только исполнения обещания, данного дочерью Жозефины, как вдруг по улицам Парижа распространилось страшное известие.

Герцог Энгиенский был расстрелян. В тот же день Генрих де Сеннон подал в отставку. Цецилия тоже написала письмо к дочери императрицы, в котором возвращала данное ей слово и извещала ее о том, что обещанным ей местом могут располагать.

Молодые люди поступили таким образом, не посоветовавшись между собой, и когда вечером оба рассказывали друг другу о произошедшем, любовь их только укрепилась: они более чем когда-либо были достойны друг друга.

Глава V

Решимость

Блистательная будущность исчезла как дым, но жизнь на этом не заканчивалась. Перебрав все способы, которые только могли представиться воображению молодых людей и старой маркизы, убедившись в их несостоятельности, они вернулись к мысли, посетившей каждого из них в самом начале. Генриху стоило принять условия дяди и заняться торговым делом.

Существует два рода торговли: жалкая торговля лавочника, ожидающего за своим прилавком покупателя, у которого он после долгого спора выманит лишний экю, и возвышенная, великая торговля моряка, который бегом своего корабля соединяет один свет с другим; вместо унизительного спора с покупателем он ведет борьбу с ураганом; каждое его путешествие — новая схватка с небом и морем; такой торговец входит в гавань победителем. Этим делом занимались древние тиряне, пизанцы, генуэзцы, венецианцы. Такое занятие не унизительно для дворянина, потому что здесь выгода связана с жизнью и смертью, а что связано с опасностью для жизни, то не унижает, а возвышает человека.

Но то, что ободряло Генриха, приводило в ужас Цецилию. Вот почему она тотчас отбросила эту мысль о морских путешествиях, к которой, однако, из-за отсутствия другого выхода надо было снова обратиться. Генрих, приобретая незначительный груз, надеялся на то, что по прибытии в Гваделупу дядя примет его с распростертыми объятиями и удвоит, а может, и утроит его груз. Так как дядя был миллионером, то ему ничего не стоило дать Генриху на его торговые дела каких-нибудь сто или двести тысяч франков.

Если бы все так и случилось, юноша мог бы рискнуть и отправиться в новое путешествие или, довольный этой золотой серединой, женился бы на Цецилии. Генрих уехал бы с ней и с маркизой в какой-нибудь отдаленный уголок, где им бы ничего не оставалось, как быть счастливыми, ожидая более благоприятных политических условий, которые позволили бы снова заявить о себе. Но, если бы даже этого и не произошло, молодой человек при одном взгляде на Цецилию чувствовал, что у него достанет любви, чтобы прожить с нею тихо, но счастливо.

Отъезд Генриха назначили на ноябрь. До расставания молодым людям оставалось три месяца, которые казались им вечностью. Цецилия и Генрих перенесли немало страданий, решившись на разлуку, но их утешала эта отсрочка. Они словно надеялись, что время расставаться не придет никогда, что три месяца и составляют всю жизнь человека.

Между тем время отъезда, представлявшееся таким далеким весь первый месяц, быстро приближалось во втором и летело как на крыльях с наступлением третьего.

Из-за приближавшейся разлуки молодые люди впали в свою прежнюю тоску: будущее, казавшееся им таким блестящим, становилось сомнительным, зыбким, словно море, мрачным, словно туча. Иногда среди вздохов и слез возникали радостные мысли о возвращении, но эти мечты как бы нечаянно являлись на минуту.

Маркиза была все так же беспечна. Жизнь ее проходила очень спокойно: в постели, в заботах о внешности и за чтением; о будущем она и не думала. Любовь молодых людей оставалась все такой же чистой и непорочной, но они нисколько не были обязаны этим родительской бдительности маркизы. Генрих просто обожал Цецилию, оба они сохраняли чистоту своих помыслов и не нуждались ни в ком, кроме ангела-хранителя. Третий месяц был уже на исходе. Генрих думал отплыть в Плимут, так как в Париже он истратил все деньги, а достать сумму, необходимую для своего путешествия, он мог только в Англии с помощью родных и друзей.

Для деятельного ума и возвышенной души нет ничего печальнее в мире, чем видеть зависимость всей своей будущей жизни от презренного металла. Десятая часть прежних доходов, которыми пользовались семейства этих молодых людей, была бы достаточна теперь, чтобы упрочить их счастье. Из-за каких-то жалких денег эти два любящих сердца должны были расстаться на шесть месяцев, может быть, даже на год, тогда как последние четыре месяца они не понимали, как можно расстаться и на один день.

Молодые люди видели, что после того происшествия, которое разрушило их счастье, все шло своим чередом: все покорялось Бонапарту — этому человеку, отмеченному самой судьбой, державшему весь мир в своих руках. Они видели, что, за исключением тех немногих, кто остался верен клятве королю, все позабыли о ней, лишь они одни принесли в дар свое счастье, но иногда и у них невольно возникала мысль смешаться с толпой, увлечься ее страстями. Тогда совесть заглушала голос эгоизма, и, слабые в несчастье, они делались твердыми перед исполнением своего долга. Порой молодые люди искали другой выход, кроме избранного ими. Не может ли каждый из них найти себе место благодаря образованию? Но оно не могло быть средством к жизни; к тому же Генрих, готовый принять на себя все труды, ни за что не хотел разделять их с Цецилией.

В жизни бывают минуты, когда чувствуешь всю тяжесть ударов судьбы. Напрасно ищешь способ обойти роковую дорогу: она одна ведет к гибели или к спасению. Молодые люди всегда возвращались в разговоре к неизбежному путешествию в Гваделупу. Напрасно старались они оттолкнуть эту мысль: она неотступно преследовала их. Наконец наступил день, назначенный Генрихом для отъезда. С утра он пришел к Цецилии, но до самого вечера молодые люди не говорили ни слова об отъезде. Наконец, прощаясь, они посмотрели с грустью друг на друга, понимая чувства, которые каждый из них испытывал.

— Когда ты поедешь, Генрих? — спросила Цецилия.

— Никогда! Чувствую, что никогда, если какая-нибудь сила, управляющая моей волей, меня не заставит.

— Стало быть, ты останешься здесь? Если ты почитаешь меня этой могущественной силой, то я никогда не решусь сказать тебе первая, прости!

— Но что же мне делать? — спросил Генрих.

Цецилия взяла его за руку и подвела к распятию, висевшему некогда у постели ее матери. Генрих понял ее намерение и произнес:

— Клянусь той, которая, расставаясь с жизнью, взирала на это распятие, уехать в течение ближайших восьми дней и во время моего пути не иметь других мыслей, кроме как о счастье ее дочери.

— А я, — сказала Цецилия, — клянусь ожидать моего Генриха, и если он не возвратится…

Генрих не дал ей закончить. Потом оба скрепили перед распятием свою клятву чистым, святым поцелуем.

На другой день Цецилия и Генрих вошли к маркизе. Молодые люди уже более не скрывали своих денежных средств друг от друга. Генрих захотел узнать у Цецилии об их состоянии, чтобы они могли распределить свои расходы на то время, пока Генрих будет в отъезде. Маркиза, не любившая заниматься подобными делами, попыталась как-нибудь отделаться от Цецилии и Генриха. Но они оба стали настоятельно требовать, чтобы госпожа ла Рош-Берто, более не беспокоясь ни о чем, отдала ключ от шкатулки и поручила бы Цецилии заниматься делами хозяйства.

В шкатулке нашли восемь тысяч пятьсот франков — все, что осталось от состояния маркизы и баронессы.

На эти средства можно было жить года полтора при некоторой экономии. Путешествие Генриха должно было продлиться не более шести месяцев, стало быть, о деньгах беспокоиться не стоило.

Впрочем, молодой человек сделал еще одно благоразумное предложение: он советовал Цецилии и маркизе вместо гостиницы, где они остановились, нанять небольшую квартиру, которая обойдется им гораздо дешевле. Кроме того, молодой человек будет знать по крайней мере комнату, где будет жить Цецилия, и во время своего продолжительного отсутствия он целыми днями и часами будет представлять ее там в своих воспоминаниях.

Это было слабым аргументом, чтобы убедить маркизу, не понимавшую всех этих сердечных тонкостей; но когда ей представили необходимость экономическую, она согласилась.

На другой день Генрих отправился смотреть квартиры и нанял довольно приличную, на улице Сент-Оноре, в доме номер пять.

День прошел в переезде. Пятьсот франков уплатили по счету в гостинице. Таким образом, капитал Цецилии составлял уже менее восьми тысяч.

Генрих увидел наконец свою возлюбленную в новой комнате. Они вместе расставили мебель, юноша прибил распятие в алькове, положил на стол ее альбомы; наконец, он увидел комнату такой, какой она должна была остаться.

Все эти мелочи казались маркизе незначительными; для молодых людей они являлись делом очень важным.

Дни проходили. Часто Генрих спрашивал Цецилию о том, что она будет делать во время его отсутствия. Цецилия ответила ему, улыбаясь, что будет вышивать свое подвенечное платье.

Накануне отъезда Генрих принес Цецилии кусок превосходного индийского муслина: из него она должна была сшить себе подвенечное платье.

При своем возлюбленном девушка начала вышивать первый цветок, последний она хотела закончить по его возвращении.

Молодые люди расстались в три часа утра. Это была последняя ночь, которую они проводили друг рядом с другом: у них недоставало сил расстаться.

В восемь часов они увиделись снова.

Этот день был для них торжественным. После данной клятвы Генрих не думал уже откладывать отъезд. Потому он занял место в почтовой карете, отправлявшейся в Булонь в пять часов вечера.

Мы не станем описывать подробностей последнего дня. Слезы, обещания, клятвы — вот содержание этого дня, самого печального в жизни Цецилии после смерти матери.

Час разлуки быстро приближался, целые годы своей жизни они отдали бы теперь за один день. Когда настала последняя минута, они пожертвовали бы годами за один час. Часы показывали без четверти пять, потом без десяти минут. Генрих и Цецилия в последний раз стали на колена перед распятием. Поднявшись, они успели только проститься.

Генрих бросился из комнаты, но у Цецилии вырвался из груди такой крик горести, что он снова вернулся. Они опять клялись друг другу в любви и верности. Слезы смешались на их щеках, они скрепили свои чувства поцелуем, потом Генрих вырвался и выбежал из комнаты. Цецилия повисла на перилах лестницы и смотрела ему вслед, потом она подбежала к окну и увидела, как он сел в кабриолет. Юноша встретился с ней взглядом и простился еще раз.

Кабриолет поехал по улице Сент-Оноре. Какая-то карета, пересекая ту же улицу, заставила кабриолет остановиться. Генрих тотчас встал со своего места и помахал Цецилии платком. Она все еще стояла у окна и тоже помахала ему. Кабриолет снова отправился в путь, но Генрих все еще стоял и следил взглядом за окном, пока они не повернули за угол. Потом он сел и горько заплакал.

Генрих был теперь так же далек от Цецилии, как если бы их разделял Атлантический океан.

Глава VI

Переписка

Когда Цецилия увидела, что кабриолет исчез за углом улицы Сент-Оноре, она почти без чувств упала в кресло.

Через десять минут в дверь постучали: ей принесли записку. Цецилия, взглянув на адрес, узнала почерк Генриха и вскрикнула от радости. Девушка отдала посыльному все деньги, которые были у нее в кошельке, и побежала в свою комнату вне себя от счастья.

Да, это счастье, потому что тот, кто любит первой любовью, наполняющей все его существо, любовью, которая охватывает всю его душу, не оставляя ничего для чувств посторонних, для того все или счастье, или безнадежность. Молодая девушка развернула письмо и прочла следующее:

«Милая Цецилия! Я приехал на почтовый двор, и сейчас отсюда будет отправляться почта. На простом листке я пишу тебе несколько слов.

Я люблю тебя, Цецилия, как еще никого не любил. Ты для меня все: здесь, на земле, — моя жена, там, на небе, — мой ангел-хранитель, радость и счастье моего бытия. Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Карета едет, прости еще раз!»

Это было первое письмо, которое Цецилия получила от Генриха. Она перечитала его не один раз, а потом, словно благодаря Бога за такую любовь, встала на колени перед распятием.

В то время Цецилия начала вышивать свое подвенечное платье. Ей казалось, что чем скорее будет идти ее работа, тем скорее вернется Генрих. Она начала вышивать гирлянду из самых красивых цветов, нарисованных у нее в альбоме: своих друзей, своих подруг приглашала она на свой свадебный пир.

Иногда она прерывала работу, чтобы перечитать письмо.

В ту же ночь был сделан рисунок.

Цецилия задремала, прижимая записку Генриха к груди.

Проснувшись, Цецилия некоторое время не могла собрать своих мыслей: ей казалось, что она видела во сне, как Генрих уехал; наконец она вернулась к действительности и снова обратилась к записке, единственному своему утешению.

Медленно и печально тянулся ее день, первый день из пяти месяцев, в которые она не увидит Генриха. В руках девушки была карта Франции. Она старалась угадать: где он находится в этот час, в эту минуту? Где вспоминает о ней?

Маркиза нисколько не переменилась: она была все так же беспечна и самолюбива. Так как Генрих был более занят Цецилией, чем ею, то она о нем не жалела, но, впрочем, любила его настолько, насколько могла любить постороннего.

У Цецилии не осталось никого, кто бы мог разделить с ней тяжесть разлуки, никого, кто бы утешил ее в горе. На свете не было существа, которому она могла бы поверить свое сердце; она держала страдания в себе, но когда они становились слишком сильны, то девушка вспоминала о матери или молилась.

На другой день в дверь снова постучали и принесли второе письмо от Генриха. Цецилия узнала его почерк и поспешила вырвать письмо из рук посыльного. Тот улыбнулся.

Вот что было в этом письме:

«Почтовая карета остановилась на минуту, и я пишу к тебе.

Я в Аббевиле, в той самой комнате, где мы вместе завтракали, отправляясь в Париж. Милая Цецилия! Я сижу на том самом месте, где ты сидела, может быть, на том же стуле, и пока мои спутники жалуются на плохой обед, я пишу к тебе.

Расставшись с тобой, я не переставал думать о тебе. Я еду той же дорогой, по которой ехали мы с тобой, стало быть, все здесь полно воспоминаниями о тебе. Я знаю все станции, где останавливалась карета и где я сходил, чтобы посмотреть на тебя. Увы! Теперь ничто меня не занимает. Со мной едут какие-то два пассажира, я на них даже не взглянул и не сказал им ни слова.

Все это время я говорил с тобой, моя Цецилия, твой голос звучит в моем сердце. А я? Не оставил ли и я в тебе чего-нибудь похожего? Ощущаешь ли ты мое присутствие?

Ты получишь это письмо, как меня уверяют, в девять часов утра. Цецилия! В девять часов утра вспомни обо мне. Я буду в Булони, на голой скале я буду прислушиваться к великому и грозному морю, страшный рокот которого так сильно потряс наши души, когда мы вместе внимали ему. Не говорю, что буду думать о тебе: ты во мне, ты часть моего бытия, любить тебя и жить — для меня одно и то же!

Прости, Цецилия! Разлука дает нам почувствовать всю силу нашей привязанности.

Я напишу тебе из Булони, где мы остановимся на несколько часов. Чем скорее я уеду, тем скорее вернусь.

Твой Генрих».

Это письмо было великой радостью для Цецилии, потому что она не ожидала получить его; в нем заключалось столько высоких сердечных истин; оно говорило Цецилии, что Генрих беспрестанно думает о ней, так же, как и она о нем.

Несчастная девушка считала часы и минуты следующего дня: казалось, вся жизнь ее зависела от письма, которого она так ждала.

Потом Цецилия стала вышивать свое платье, но вскоре в ужасе заметила, что если вышивать по узору, который она наметила, работа ее продолжится семь или восемь месяцев. Но по расчету, сделанному молодыми людьми, Генрих должен был вернуться через шесть месяцев. Цецилия боялась не успеть закончить вовремя.

Для маркизы, кажется, не существовало ни пространства, ни бурь в океане; она рассуждала о будущем с уверенностью, подчас свойственной старикам, которые рассчитывают на целые годы жизни, между тем как им остается едва ли несколько дней.

На другой день Цецилия проснулась в пять часов утра. Первый взгляд ее упал на часовую стрелку: она беспрестанно вздрагивала при малейшем шуме. Наконец в девять часов девушка распечатала следующее письмо.

«Милая Цецилия! Я теперь в Булони.

Я нанял ту маленькую комнату, которую ты занимала, и я опять с тобой. Я позвал госпожу д’Амброн и говорил с нею о тебе. Мы соединены с тобой невидимыми узами: пока я вижу места, в которых ты была со мной, мне кажется, что ты подле меня, как супруга. Но когда я покину Англию и отправлюсь в Америку, ты будешь со мной как ангел.

Здесь я вижу тебя, там буду только чувствовать твое присутствие; но где бы я ни был, я всегда буду смотреть на небо, на твое бывшее и будущее отечество.

Мне сейчас пришли сказать, что через два часа маленькое судно отправляется в Англию. Я едва успею посмотреть на берег, который ты видела без меня, который мы видели с тобой и который я увижу без тебя.

Велико и прекрасно море, когда смотришь на него с душой, полной глубокого чувства! Как сильно оно волнует душу! Как возносит оно нашу мысль к его первоисточнику — Небу! Как красноречиво говорит оно о ничтожности человека и величии Создателя!

Век остался бы я на этом берегу, где мы бродили вместе с тобой, где я, кажется, могу отыскать следы твои. Не любовью человека люблю я тебя, нет, я люблю тебя, как весной цветы любят солнце, как море любит небо в ясные ночи, как вечно земля любит своего Творца.

Да простит мне Господь мою гордость, но в эту минуту я вызываю на бой все препятствия, способные разлучить нас с тобой, даже саму смерть. Все перемешивается и изменяется в природе: один запах переходит в другой, одно облако исчезает в другом, одна жизнь сменяется другой; отчего одна смерть неизменна? Если все живет этим переходом, этим смешением, почему же смерть, это необходимое условие всего живущего, эта конечная цель, которая замыкается вечностью, почему она одна бесплодна? Творец исключил бы ее из сил природы, если бы она была только деятелем разрушения, если бы она, разъединяя наши бренные тела, не соединяла душ.

Сама смерть не в силах разлучить нас с тобою, Цецилия! Господь сокрушил смерть.

До свидания, Цецилия, мы еще, может быть, увидимся с тобой в этом мире, но в том соединимся.

Зачем пришли мне эти мысли сегодня? Не знаю, быть может, это воспоминания, быть может, предчувствия!..

До свидания! За мной пришли: корабль сейчас отправится в море. Я поручаю это письмо госпоже д’Амброн. Она сама отправит его на почту.

Твой Генрих».

Через восемь дней пришло другое письмо. Представляем его читателям:

«Ты хранишь меня, Цецилия! Ты моя путеводная звезда.

Мне все благоприятствует, мне даже становится страшно. Я желал бы встретить какое-нибудь препятствие, победить врага, преодолеть враждебные обстоятельства.

Я знал, что в Лондоне я не застану ни госпожи Лорж, ни кого-либо из моего семейства, ведь все уехали. Однако мои родные не могли мне помочь, так как сами слишком бедны, но их отсутствие лишило меня удовольствия их видеть.

Вся надежда моя была на одного честного и превосходного человека, на друга нашего семейства. Ты с ним знакома, Цецилия, это добрый господин Дюваль.

Ты знаешь, Цецилия, что у меня нет состояния. Я мог занять только под свое честное слово. В своем положении я думал просить помощи лишь у Дюваля.

Я не колебался ни минуты и обратился к нему. С этим намерением выехал я из Парижа, нисколько не сомневаясь в доброте этого человека. Я уже знал сердце Дюваля.

Я рассказал ему все, не скрыл от него, милая Цецилия, ничего: ни мою любовь к тебе, ни наше положение, ни все надежды, на нем основанные. Едва я успел ему это сказать, как его жена, обращаясь к нему, произнесла:

— Не говорила ли я тебе, что они любят друг друга?

Итак, Цецилия, эти добрые люди думали о нас; когда мы сами не смели признаться друг другу в своих чувствах, наша любовь уже не была для них тайной.

Дюваль пришел ко мне со слезами на глазах. Да, Цецилия, этот превосходный человек был готов заплакать. Потом он сказал мне:

— Любите ее, господин Генрих, любите ее, это добрая, благородная девушка. Такую жену я желал бы моему Эдуарду!

Потом, пожав мне руку, чего он до сих пор никогда не делал, добавил:

— Еще раз прошу вас, сделайте ее счастливой. Ну, теперь, — продолжал он, смахивая слезы и провожая меня в свой кабинет, — теперь поговорим о делах.

Это было скоро сделано. Надо сознаться, что коммерция, в известном смысле, дело великое. Я слышал, что для займа какой-нибудь тысячи франков необходимы гербовая бумага, нотариусы, казенные проценты, письменные формы и куча других вещей.

Господин Дюваль взял клочок бумаги и написал:

„Честь имею объявить господам Смиту и Турнсену, что я доверю господину виконту Генриху де Сеннон пятьдесят тысяч франков“.

Потом он подписался, отдал мне бумагу. Вот и все.

В тот же день я поехал к этим господам, объявил им мое желание отправиться в Гваделупу с каким-нибудь грузом. У них был корабль, следующий к Антилам; они спросили меня, чем бы я хотел торговать. Я ответил, что, будучи совершенно незнакомым с делами коммерческими, я просил бы их поговорить об этом с господином Дювалем. Они обещали мне исполнить это на другой день.

Я возвратился к Дювалю. Мне хотелось бы долго говорить с тобой об одном предмете, милая Цецилия, на который я тогда желал взглянуть: это ваш маленький хендонский домик.

Я спросил у Дюваля, кто его владелец.

Тут-то я и узнал, какое у него прекрасное сердце.

Владельцем был он сам. Понимаешь, Цецилия? Боготворя твою матушку и тебя, он купил домик со всей мебелью, чтобы он остался как свидетельство земного пребывания святой и ее ангела. Так говорит он о твоей матери и о тебе.

Он хотел ехать со мной, но госпожа Дюваль его удержала.

— Господин виконт, вероятно, желал бы один отправиться в Хендон, — сказала она. — Останься дома, твое присутствие только потревожит его воспоминания.

Господин Дюваль отдал мне ключ от домика.

Никто, даже они сами, не ходили туда. Только ваша старушка, поступившая на службу к госпоже Дюваль, обязана смотреть за твоим раем, милая Цецилия!

На другое утро я уехал. В половине третьего я был в Хендоне.

Я вспомнил мое первое посещение вашего дома с госпожой Лорж. С каким равнодушием, с каким презрением взирал я на вашу хижину! Прости меня, Цецилия: я еще не видел, не знал тебя. С той минуты, как я увидел, узнал тебя, — ваш домик, ты, твоя комната стали для меня особенными.

Приближаясь к этому домику, Цецилия, я волновался как никогда. Мне хотелось пасть пред ним на колени и целовать его порог.

Отпирая дверь, я весь дрожал, я не мог пошевелиться. Наконец я оттолкнул дверь и переступил порог.

Тотчас я прошел в сад: ни цветов, ни листьев — все грустно и одиноко. Он теперь точно такой же, каким ты его оставила десять месяцев тому назад.

Я сел на скамейку. Твои друзья, птички, прыгали по голым деревьям. Ты знала этих птиц, Цецилия, ты наслаждалась их пением!

Я слушал их песни, смотрел на твое закрытое окно, словно ожидая, что ты появишься в нем. Все осталось таким, каким было при тебе, на своем месте.

Потом я пошел по круглой лестнице, вошел в комнату твоей матери, встал на колени у того места, где прежде висело распятие, и молился за тебя и за себя.

Потом я отворил дверь твоей комнаты, милая Цецилия, я не смел войти туда.

Наконец, я выбежал из этого домика, где прошли самые сладостные минуты в моей жизни. Я отправился к нашей первой святыне. Ты догадалась, Цецилия, что я говорю о могиле твоей матери!

Как в твоем саду, в твоей комнате, так и здесь чувствовалось чье-то заботливое присутствие: весной эта могила была покрыта цветами; по их засохшим листьям, по увядшим стеблям я узнал, что они из твоего сада. Я сорвал несколько лепестков гелиотропа и розы, они лучше всех остальных сохранились за зиму — я посылаю их тебе. Ты найдешь эти лепестки в письме.

Но надо было уходить. Пять или шесть часов провел я здесь. Вечером я должен был увидеться с господином Дювалем и с господами Смитом и Турнсеном. Я вернулся в восемь часов.

Эти господа приехали точно в назначенный час. Они очень хорошо знали моего дядю, который обладает, как говорят, несметным богатством и, за исключением некоторых странностей, превосходный человек.

В этот вечер все устроилось: бриг, готовый отплыть, ждал в гавани; владельцем его был друг этих господ; он уступал мне на пятьдесят тысяч франков своего груза. Цецилия, не правда ли, счастье мне благоприятствует? Корабль завтра отходит.

Ах, я позабыл тебе сказать, что корабль называется „Аннабель“. Это имя почти так же хорошо, как Цецилия!

Я прощаюсь с тобой до завтра, в минуту отъезда. Я отправлю это письмо на почту!»

«11 часов утра.

Все утро, милая Цецилия, прошло в приготовлениях к отъезду; все это путешествие так связано с тобой, что никто не может разлучить меня с мыслью о тебе.

Погода прекрасная, даже не походит на осень. Господин Дюваль и Эдуард пришли ко мне. Они оба проводят меня до самого корабля.

Кажется, что-то переменилось со вчерашнего дня в этом семействе; я догадываюсь, что Эдуард был с кем-то обручен, но любил другую. Его родители, связанные словом, не хотели допустить этого союза. Вчера или позавчера они получили известие, что могут взять назад свое слово, так что, по всей вероятности, Эдуард скоро женится на той, кого он любит.

Как он счастлив!»

«Полдень, с корабля „Аннабель“.

Как видишь, милая Цецилия, я должен был тебя оставить еще раз. Я не мог покинуть Эдуарда и его отца: они оба бросили свои занятия, чтобы меня проводить. Едва ли они сделали бы это для короля Георга!

Маленький бриг мне показался достойным своего имени: это вроде пакетбота, рассчитанного на перевозку пассажиров и торговых грузов. Его капитан — ирландец Джон Дикенс. Он отвел мне прекрасную каюту под номером пять. Заметь это, милая Цецилия: дом, в котором ты живешь, тоже носит этот номер.

Но вот я более уже не могу тебе писать: поднимают якорь; шум и крик мешают мне продолжать.

До свидания, милая Цецилия, или прости! Для меня это слово не имеет того страшного значения, которое ему приписывают. Я молю Господа, чтобы он хранил тебя! Прости!

Мы отправляемся в путь с хорошими предзнаменованиями: все предсказывают нам счастливое плавание. Цецилия, милая Цецилия, желал бы я теперь не терять твердости духа, желал бы внушить эту твердость и тебе: но вся моя сила, все мое мужество теряется перед тобой. Ах! Цецилия, я расстаюсь с тобой! В Булони оставлял я только Францию, но, покидая Лондон, я уезжаю из Европы.

Прости, Цецилия, прости, моя любовь, мой ангел! Молись за меня, твои молитвы укрепят меня; я пишу к тебе до последней минуты. Но вот господину Дювалю и его сыну велят сойти с корабля; один я задерживаю наш бриг. Еще одно слово: я люблю тебя, прости Цецилия! Прости!

Прости!

Твой Генрих».

Глава VII

Гваделупский дядя

Цецилия получила это письмо через четыре дня после того, как оно было написано. Два дня уже прошло, как Генрих покинул берега Франции и Англии. Письмо молодого человека возбудило разные чувства в душе девушки. Посещение домика и могилы напомнило ей о минувших радостях и горестях. Отъезд Генриха, который он все откладывал до последнего, и его тоска, выразившаяся в письме, всколыхнула в ней давние опасения и надежды.

Генрих был теперь где-то между небом и морем. Цецилия, прочитав письмо, упала на колени и долго молилась за него.

Потом она вспомнила и о семействе Дюваля, к которому Генрих обратился с просьбой о помощи, не зная, что его возлюбленная была предназначена Эдуарду, связанному обещанием родителей. Но он готов был исполнить их волю, несмотря на то что любил другую, пожертвовать своим счастьем, дабы не запятнать честь отца и матушки.

Цецилия села за стол и, подчиняясь минутному порыву, написала письмо госпоже Дюваль, в котором изливала ей душу и называла матерью.

Потом девушка принялась вышивать свое платье: в этом занятии она находила счастливое утешение. Маркиза жила по-прежнему: все утро она проводила в постели за чтением романов. Цецилия виделась с бабушкой только во время обеда.

Они были слишком различны между собой: одна возводила все к духовному созерцанию, другая низводила все до материализма и чувственного восприятия. Одна жила сердцем, другая — умом. Цецилия чувствовала неприязнь со стороны Аспазии, и, чтобы ни о чем ее не просить, девушка наняла для себя одну добрую женщину по имени Дюбуа. Она жила на чердаке этого же дома и приходила к ним каждый день, чтобы выполнить необходимую работу.

У маркизы остались еще некоторые связи со старыми приятельницами. Они навещали ее иногда в ее скромном жилище и приглашали к себе, предлагая свой экипаж, но госпожа ла Рош-Берто при всей своей бедности была страшно горда. Кроме того, жизнь, которую она вела последние тридцать лет, делала для нее всякое движение, всякую перемену места невыносимо тягостной, так что она предпочитала целыми днями оставаться в своей комнате. Цецилия, разумеется, оставалась в своей.

Девушка часами просиживала за картой, мысленно следуя за кораблем, несшим ее сокровище, ее счастье, ее жизнь — ее Генриха. Цецилия понимала, что по крайней мере еще три месяца она не получит от него никаких известий. Хотя она и не ждала его, но всякий раз при малейшем шуме в прихожей вздрагивала, и иголка замирала в воздухе. Когда же стучавший входил, девушка снова принималась за работу.

Ее труд был образцом терпения и вкуса, не простым вышиванием, а тонкой рельефной работой. Цветы на платье походили на те, которыми украшают невест или покойниц, но при этом в них проглядывала жизнь, они казались такими родными. Каждый цветок напоминал Цецилии о радостях детства, о матери, о Генрихе — одним словом, здесь была вся ее жизнь.

Однажды утром, в то время, когда девушка, по обыкновению, была занята своим платьем, в дверь позвонили. Цецилия побежала сама отворить дверь. Почтальон подал ей письмо со штемпелем Гавра, подписанное рукой Генриха. Девушка радостно вскрикнула.

Она была вне себя от счастья. Но что произошло? Каким образом по прошествии шести месяцев она получила письмо из Гавра? Не вернулся ли он во Францию?

Цецилия держала письмо в руках, никак не решаясь его распечатать. Вспомнив о почтальоне, она заплатила ему и заперлась в комнате. Распечатав письмо, наверху она увидела надпись: «В море».

Генрих воспользовался случаем и передал ей письмо, вот и все!

Цецилия принялась читать:

«Милая Цецилия!

Как сильны твои молитвы! Вопреки ожиданиям, я нахожу средство писать к тебе и сказать, что я люблю тебя.

Сегодня утром матрос заметил вдали парус. Время сейчас военное, а потому все пассажиры и капитан бросились на палубу. Через несколько минут выяснилось, что корабль торговый: он подавал нам сигналы о помощи.

Но не тревожься, милая Цецилия, ничего страшного не произошло. Бог не допустил, чтобы ты всем сердцем сокрушалась о судьбе тех, кому ты обязана этим письмом. Французский корабль возвращался из Нью-Йорка в Гавр. Через несколько дней после того, как он покинул порт, его застиг штиль. Капитан корабля опасался, что запасы воды у них закончатся раньше, чем они доберутся до берегов Франции. Мы переправили им двенадцать бочек с водой, и я воспользовался этим случаем, чтобы повторить тебе, Цецилия, что люблю тебя, что беспрестанно думаю о тебе, что ты живешь во мне!

Знаешь ли ты, о чем я думаю теперь, когда смотрю на эти два дрейфующих корабля, один из которых следует в Пуэнт-а-Питр, другой — в Гавр? Стоит мне сесть в шлюпку, перебраться на другой корабль, и через пятнадцать дней я уже буду в Гавре, а еще через день — у ног твоих.

Я могу сделать так и увижу тебя, понимаешь, увижу тебя, Цецилия! Но это было бы так глупо и безрассудно, это привело бы нас к погибели.

О боже! Как же не сумели мы найти средства, которое бы позволило нам не разлучаться! Один твой взгляд придал бы мне сил, мужества, умения, и все бы получилось. Разве ты не видишь, Цецилия, что, хранимый тобой, я преуспеваю во всем даже вдали от тебя.

Я страшусь своего счастья! Я боюсь, как бы не пришлось нам расстаться навек! Не лежит ли наш путь на Небеса, Цецилия?

Прости меня за эти мрачные предчувствия: человек не рожден для счастья, но я счастлив! И потому сомнения невольно закрадываются в мою душу в моменты радости, пока еще не ставшей блаженством.

Знаешь ли ты, Цецилия, как проходят мои дни? В беседах с тобой! Я привезу тебе свой дневник, где ты найдешь все, о чем я думал каждый день, каждый час. Ты увидишь, что в мыслях я с тобой не расставался.

Вечером запрещено разжигать огонь, и я не могу писать к тебе. Тогда я выхожу на палубу, смотрю на заходящее солнце, звездное небо, и от этого величия во мне возникает какая-то тоска. Неужели Бог, создавший эти миры, управляющий их движением, взирает на каждое создание, возводящее к Нему свои руки?

О, Боже! Боже! Что, если слова мои потеряются в этом бесконечном пространстве, если просьбы мои не будут услышаны тобой, если ты останешься глух к моим мольбам и не соединишь меня с Цецилией!

Но откуда эти мысли? Вместо того чтобы вселять в тебя твердость, я говорю только о безнадежности, но прости, прости меня, Цецилия!

Я нашел на корабле друга. Он — штурман. Бедняга оставил в Гравезанде любимую невесту, он мой товарищ по несчастью. Мало-помалу мы сблизились с ним, и он рассказал мне про свою Женни. А я, прости меня, Цецилия, я говорил ему о тебе.

Есть на свете человек, которому понятно мое сердце, которому я могу назвать твое имя, которому я могу рассказать про свою любовь к тебе!

Что может понимать матрос? Такой вопрос могут задать только жалкие люди. Молодого человека, о котором я говорю тебе, зовут Самуилом. Я желаю, чтобы ты знала его имя. Помолись за него, я обещал ему это.

Прости, Цецилия! Шлюпка возвращается к своему кораблю, я отдаю это письмо подшкиперу. Он поклялся мне отнести его в Гавре на почту. Прощай еще раз, милая Цецилия. Через двадцать — двадцать пять дней, если погода будет благоприятствовать, мы будем в Гваделупе.

Прощай еще раз.

Твой Генрих.

P. S. Не позабудь Самуила и Женни в своих молитвах».

Трудно представить себе, как впечатлило Цецилию это письмо, тем более что это было так внезапно. Девушка, преисполненная благодарности, с глазами, полными слез, пала на колени и начала молиться. После этого она уже спокойнее принялась за работу.

Дни проходили однообразно, не принося ничего нового. Неожиданное письмо подало Цецилии надежду получить и другое, но, как говорил Генрих, это был редкий случай.

За это время во Франции произошел переворот: Наполеон стал императором. Пораженная Европа наблюдала за происходящим, не смея возразить. Все, казалось, предвещало долгое существование новому государственному устройству. Богатство, блеск и счастье купали в дарах своих нового правителя. Порой, когда Цецилия видела это блестящее общество, эту аристократию Наполеона, она невольно говорила себе: «И мы с Генрихом могли бы быть среди этого общества, могли бы быть счастливы, если бы, если бы…» Но труп герцога возникал в ее воображении, и голос совести говорил другое: «Мы исполнили свой долг!»

Прошел еще месяц. Цецилия стала ожидать письма с большим нетерпением. Минула еще одна неделя, затем еще четыре дня. Время тянулось бесконечно долго. Наконец поутру на пятый день кто-то позвонил в колокольчик. Сердце Цецилии сильно забилось, она отворила дверь и увидела почтальона с письмом.

Оно было от Генриха.

Вот его содержание:

«Милая Цецилия!

Во-первых, счастье наше не изменилось. Я прибыл в Гваделупу после долгого плавания, впрочем, наш корабль задержали не бури, а безветрие. Я отыскал своего дядю — это превосходный человек. Он так обрадовался, когда узнал, что я избрал торговое дело, что тотчас объявил меня своим наследником.

Говорят, милая Цецилия, что мой дядя несказанно богат.

Но, мой друг, все имеет и дурную сторону: дядя объявил мне, что он меня так полюбил, что ни под каким предлогом не отпустит меня раньше чем через два месяца. Я уже хотел было отказаться от его наследства, но подумал, что продажа товаров задержит меня почти на столько же. А капитан нашей „Аннабель“ заверил меня в том, что ему нужно столько же времени для получения нового груза… Ты видишь, милая Цецилия, необходимость вынудила меня остаться. И вот я буду узником Пуэнт-а-Питра еще два месяца. К счастью, завтра утром отходит один корабль: он принесет тебе известие о твоем несчастном изгнаннике, который любит тебя, Цецилия, и будет любить вечно.

Я все рассказал моему дяде. Он сначала, конечно, немного расстроился, когда узнал, что ты не принадлежишь ни к какому торговому дому. Но когда я описал ему твои достоинства, когда уверил его, что и ты полюбишь его за любовь ко мне, он наконец утешился в своем горе. Стоит заметить, милая Цецилия, что этот плебей по собственному желанию вместе с тем первый аристократ в этих местах: он деспотически отнимает частицу „де“ у тех, кому она принадлежит, и жалует ее тем, кто ее никогда не имел.

Какая здесь роскошная природа! Как я был бы счастлив, Цецилия, если бы мог вместе с тобой созерцать эту девственную красоту, не оскверненную еще присутствием человека! Мысль теряется в бесконечности океана! Взор, устремленный в чистую небесную лазурь, словно встречает самого Творца.

К несчастью, тебе чужда эта природа. Ты не знаешь, милая Цецилия, ни этих растений, ни этих цветов, и они тебя не знают. Как я обрадовался, увидев здесь увядший розан: я вспомнил Англию, Хендон, ваш домик и сад, нашу могилу.

Какой драгоценный и ужасный дар — память человека! В один миг преодолел я тысячу восемьсот лье и посидел с тобой в беседке вашего сада, погулял по его дорожкам, полюбовался всеми твоими подругами-цветами, от роскошной розы до скромной фиалки, посмотрел на птенчиков, которые так смело и весело прыгали по земле у ног твоих в поисках зерен, что ты им бросала горстями.

Не знаю отчего, милая Цецилия, но сегодня душа моя полна надежды и радости. Все здесь так прекрасно и величественно — и растения, и люди, что сомнения мои исчезают, сердце больше не щемит грусть, и я начинаю дышать свободно.

Вот вошел мой дядя. Он непременно хочет, чтобы я посмотрел его плантации. Я отказываюсь. Но он говорит мне, что когда-нибудь они станут твоими, и я решаюсь расстаться с тобой на два часа. До свидания, Цецилия!

Знаешь ли, что мы сделаем, Цецилия, если ты приедешь жить в Гваделупу? Мы срисуем ваш маленький домик в Англии, снимем план с сада, привезем семян всех твоих цветов и среди плантаций моего дяди воссоздадим хендонский рай.

Я все строю воздушные замки, карточные домики, а потом молю Бога, чтобы он не рассеивал мои мечты и дал им осуществиться.

К счастью, я почти всегда один, то есть с тобой, Цецилия. Ты ходишь со мной, разговариваешь, улыбаешься мне. Порой ты видишься мне так явно, что я простираю к тебе руки и понимаю, что ты живешь в душе моей, присутствуешь в ней, как тень, исчезаешь, как мечта.

После отплытия этого корабля я не смогу написать тебе раньше чем через месяц или даже через шесть недель: корабли теперь станут ходить редко. Но уже через два месяца я поеду… О, Цецилия, поймешь ли ты, что произойдет со мной при виде берегов Франции, при виде Парижа, при въезде на улицу Дюкок. Я поднимусь на пятый этаж, позвоню в дверь и паду к ногам твоим… О Боже, Боже! Перенесу ли я это счастье?

Прощай, Цецилия, иначе я никогда не закончу своего письма и все буду повторять одно и то же. Молись за меня, Цецилия, молись: только тебе одной я обязан своим счастьем, и повторяю тебе, я уже начинаю его бояться.

Прощай, моя Цецилия! Пусть это золотое облачко, как колесница ангела, летящая в этой синеве, принесет тебе мой поклон… Тихо плывет оно по небу к милой Франции, но вот у него выросли крылья, и, теперь оно летит быстро, как орел… Спасибо, прелестное облачко, неси скорее поклон моей Цецилии, скажи ей про мою любовь.

Прости еще раз, милая Цецилия, прости, прости!

Твой Генрих».

Как ни длинно было это письмо, Цецилии оно показалось очень коротким. Она перечитывала его целый день и наконец выучила его наизусть, как и все другие. Продолжая работать над своим подвенечным платьем, она часто повторяла фразы своего жениха и перебирала его письма.

Между тем работа над платьем заметно продвинулась: великолепная гирлянда цветов восходила по передней части юбки до самого пояса и отсюда разветвлялась по лифу и рукавам.

Половина платья была уже вышита, а так как, по всей вероятности, Генрих не вернется раньше чем через три месяца, к его приезду оно будет готово.

Изредка спрашивала о Генрихе и маркиза, но как о совершенно постороннем человеке. Госпожа ла Рош-Берто заботилась об этой свадьбе не из-за своего расположения к Генриху, а из-за той неприязни, которую она испытывала к Эдуарду: маркиза не хотела видеть свою внучку женой приказчика.

Дни проходили один за другим, но Цецилия знала, что ни одно судно не может отплыть из Гваделупы раньше, чем через шесть недель, и потому ждала все это время довольно терпеливо, но по истечении двух месяцев начала беспокоиться. Наконец она получила новое письмо: сердце ее снова замерло от восторга, радость не знала границ.

«Я еду, милая Цецилия, я еду!

Корабль, с которым я посылаю тебе это письмо, может опередить меня только дней на восемь, а так как „Аннабель“ прослыла здесь лучшим кораблем, то, может быть, я приеду в один день с моим письмом или даже раньше.

Понимаешь, Цецилия, я еду, я богат! Торговля увеличила мой капитал. Из него я выплатил господину Дювалю его пятьдесят тысяч франков. У меня осталось столько же, а еще дядя нагрузил мой корабль товарами тысяч на триста, да сто тысяч вручил мне как свадебный подарок.

Чувствуешь ли ты, Цецилия, весь мой восторг? Я беспрестанно спрашиваю шкипера: точно ли мы отправимся в путь восьмого марта?

Он отвечает, что если ветер не переменится, то мы пустимся в море в назначенный день. В это время года ветер дует постоянно, так что мешкать мы не будем.

Боже мой, неужели я правда снова увижу мою Цецилию, мою милую Цецилию? Неужели мои страхи и опасения были напрасны? Счастье, сопутствовавшее мне до сих пор, было только предвестником блаженства, ожидающего меня во Франции! О, Боже, благодарю тебя! Господь услышал твои молитвы, Цецилия!

Мне есть с кем разделить мое счастье, мой восторг. Ты помнишь Самуила, того матроса, о котором я тебе говорил? Он искренне сочувствует мне. Ему, несчастному, не хватало нескольких сотен франков, чтобы быть счастливым, и я дал ему их, дал от твоего имени, Цецилия. Он едет жениться на своей Женни. Если у него родится сын, то он назовет его Генрихом, а если дочь — Цецилией.

Самуилу тоже не терпится ехать, как и мне.

Восемь дней! Как невыносимо долго они тянутся! Целых восемь дней надо ждать отъезда. На корабле или в карете чувствуешь по крайней мере, что едешь, приближаешься к цели, даже само движение служит развлечением. Матери убаюкивают нас, пока мы еще маленькие, надежда убаюкивает больших. Признаюсь, уж лучше бы я провел пятнадцать дней в море, нежели один день на этой чужой для меня земле.

Да, жди меня, милая Цецилия, я еду, спешу! Жди меня, я близко! Скажи, что ты любишь меня, Цецилия, ведь я так люблю тебя.

Я не пишу уже прощай, обожаемая Цецилия! Встретимся через восемь дней, я еду. До свидания! Жди меня с минуты на минуту. Я еду!

Твой Генрих».

Глава VIII

Подвенечное платье

Не трудно догадаться, какое впечатление оказало это письмо на молодую девушку. Она пала на колени перед распятием и поблагодарила Господа за его милость. Помолившись, Цецилия побежала сообщить эту новость маркизе, но та только что начала читать новый роман, и его надуманные любовные страдания занимали ее больше, чем переживания ее внучки. Госпожа ла Рош-Берто поздравила девушку, поцеловала ее в лоб и сказала:

— Ну, теперь, дитя мое, ты понимаешь, что твоя мать хотела поступить вопреки здравому смыслу, когда думала отдать тебя за Эдуарда? Теперь ты видишь, что я была права? Мне одной ты обязана своим счастьем, не забудь этого, Цецилия!

Девушка вернулась к себе с разбитым сердцем. Этот упрек, которого ее мать совсем не заслуживала, поразил девушку в самую счастливую минуту. Цецилия снова упала на колени и стала просить у Господа прощения за слова маркизы.

Затем она несколько раз перечла письмо Генриха и опять принялась за подвенечное платье.

Казалось, Цецилия точно все рассчитала и к приезду Генриха платье будет готово. Почти девять месяцев прошло с тех пор, как был вышит первый цветок. Но с какой радостью, с каким счастьем она теперь работала! Цветы будто оживали под ее руками! Как они, дети любви, походили на детей весны!

Цецилия почти не спала — так сильно было ее нетерпение. Каждая проезжавшая мимо карета заставляла ее вскакивать, ведь Генрих писал, что «Аннабель» — хороший бриг и что, быть может, приедет в одно время с его письмом. Конечно, могли возникнуть препятствия, и потому не стоило рассчитывать на его ранний приезд. Цецилия знала об этом, но все же надеялась. При малейшем шуме она выбегала на лестницу, бросалась к окну.

Так прошел и следующий день, и второй, и третий… На восьмой день был назначен срок, когда Генрих должен был вернуться, и если до сих пор Цецилия еще могла сохранять спокойствие, то теперь ожидание стало для нее мукой.

Накануне вечером Цецилия закончила свое платье: последний цветок, свежий и радостный, распустился на ее наряде.

Восьмой день прошел так же, как и другие. С двух часов дня и до глубокой ночи Цецилия не отходила от окна и все смотрела на угол улицы Сент-Оноре, думая, что вот-вот появится кабриолет, который привезет ее Генриха, похожий на тот, что увез его.

Потом, словно по волшебству, время, проведенное в ожидании, сгладилось в памяти девушки, и ей стало казаться, что ее возлюбленный покинул ее только вчера, а его долгое путешествие, его письма лишь приснились ей. Эта странная закономерность лишь доказывает, что время не существует, что это лишь пустое, ничего не значащее слово.

Наступила ночь, уже ничего не было видно, но Цецилия продолжала сидеть у окна. При первых лучах солнца девушка, утомленная бессонной ночью, задремала.

Сон ее был непродолжителен и беспокоен: ей все время казалось, что она слышит звонок. День прошел в страхе и тоске.

Цецилия пыталась убедить себя, что корабли не могли постоянно следовать один за другим. «Аннабель» могла запоздать, может быть, на целую неделю. Что, если ее задержали тропические штили? Бедняжка решилась ждать еще три дня. Но чем же занять себя?

Цецилия опять принялась за свое платье и вышила в каждом уголке рисунка еще по цветку.

Прошло еще три дня, потом четыре… Через неделю все цветы были закончены.

Генрих опаздывал уже на пятнадцать дней, нетерпение Цецилии сменилось тревогой.

В душе ее рождались самые страшные опасения. Шум волн этого огромного моря произвел на девушку неизгладимое впечатление еще в Булони. Что эти бурные воды, всегда такие своевольные, сделали с «Аннабель» и ее Генрихом?

Генрих задерживался на целый месяц. Цецилия, чтобы отвлечь себя от томительного ожидания, опять взялась за платье: она решила украсить его основу букетами, подобными тем, которые уже вышила в четырех уголках.

Девушку начала беспокоить и другая мысль: маркиза продолжала жить по-прежнему безрассудно и роскошно, а денег у них оставалось все меньше. Однажды Цецилия заглянула в бюро, где хранились деньги маркизы, там было всего полторы тысячи франков.

Она побежала к бабушке, чтобы рассказать о своих опасениях.

— Ну, будет тебе, — отмахнулась от нее маркиза. — Разве Генрих не должен скоро вернуться?

Цецилия хотела ответить ей: «Но что, если его нет уже на этом свете?» — но слова замерли на ее устах. Ей подумалось, что нельзя сомневаться в милосердии небес, своими дурными мыслями она могла навлечь лишь беду. Девушка вошла к себе совсем в другом настроении: спокойствие маркизы передалось и ей.

И в самом деле, как она могла подумать, что Генрих не вернется? Он опаздывал всего на несколько недель, вот и все. Вероятно, «Аннабель» в назначенный день не вышла в море. Генрих сейчас в дороге, а может быть, уже в Англии или даже во Франции. Он вот-вот приедет, а ее труд не окончен, и Цецилия, преисполненная минутной бодрости и надежды, принялась за свое платье: все новые и новые цветы росли под ее иголкой, как под иглой феи.

Так прошли еще три месяца. Цветы были закончены, и платье сделалось удивительным. Те, кто видел его, говорили, что оно слишком хорошо для простой женщины.

Цецилия начала вышивать ничем не заполненные промежутки.

Однажды поутру Аспазия вошла в комнату молодой девушки, чего раньше никогда не случалось.

— Что такое, Аспазия? — вскрикнула Цецилия. — Не случилось ли чего с бабушкой?

— Нет, слава богу, с госпожой все хорошо. Просто в бюро больше нет денег… Я пришла узнать, где они спрятаны.

Холодный пот выступил на лбу Цецилии. Минута, которой она страшилась, настала.

— Я поговорю об этом с бабушкой, — ответила бедная девушка.

Цецилия вошла к маркизе и сказала:

— Бабушка, мои страшные предчувствия оправдались.

— Какие, душенька? — спросила маркиза.

— Наши средства истощились, а Генрих все еще не вернулся.

— О! Он приедет, милое дитя, он приедет.

— Но что же… Как же нам теперь быть?

Маркиза посмотрела на свои руки. Ее мизинец украшал прекрасный перстень, усыпанный бриллиантами.

— Что ж, — сказала она, вздыхая, — едва ли я могу расстаться с этим кольцом, но если никакого другого средства нет…

— Вы можете отдать только бриллианты, а кольцо оставить, милая бабушка, — ответила Цецилия.

Маркиза тяжело вздохнула еще раз, что говорило о том, что ей не легче расстаться и с бриллиантами.

Цецилии не хотелось, чтобы кто-нибудь знал об их стесненном положении, и она сама пошла к ювелиру, от которого вернулась с восемьюстами франками и золотым ободком кольца.

К одному несчастью бедной девушки теперь добавилось и другое. Но если с разлукой Цецилия ничего не могла поделать, то с их бедственным положением справиться было в ее силах. Ювелир ей показался человеком, заслуживающим доверия, и она поделилась с ним своими рисунками. Тот позвал жену, которая пришла в восторг от таланта Цецилии и обещала поговорить с одним торговцем. Через три дня девушка могла зарабатывать от шести до восьми франков в день.

С этого времени Цецилия несколько спокойнее ждала Генриха. Прошло уже четыре месяца, а известий о нем все не было. Девушка совсем перестала улыбаться, но уже и не плакала. Взгляд Цецилии становился все холоднее и бесстрастнее; вся ее грусть, тоска сосредоточились в ней самой, скопившись в сердце. Она все так же вздрагивала при звонке колокольчика, но, когда становилось ясно, что это не почтальон, вновь бессильно падала в кресло. Деньги, вырученные за кольцо, давно уже были потрачены, но благодаря трудолюбию Цецилии им было на что жить. В свободное время девушка вышивала свое платье, которое связывало ее с прошлым.

Настал день, когда работа над подвенечным платьем подошла к концу: добавить к наряду было больше нечего, все малейшие промежутки были заполнены узором.

Однажды утром, разложив свой наряд на коленях, Цецилия подумала, что бы еще на нем вышить, но тут вдруг раздался звонок… Девушка вскочила со стула: она почувствовала, что это почтальон.

Цецилия кинулась к дверям. Почтальон держал в руках письмо, но оно подписано не его рукой и запечатано большой казенной печатью. Цецилия, дрожа всем телом, взяла письмо.

— Что это значит? — прошептала она едва слышно.

— Не знаю, сударыня, — ответил почтальон, — вчера нас созвали к начальнику полиции, чтобы спросить, не знает ли кто из нас, где живет Цецилия Марсильи. Я ответил, что прежде относил вам несколько писем и что вы живете на улице Дюкок, в доме номер пять. Сегодня утром мне дали это письмо и сказали, что оно из морского министерства.

— О боже мой, боже мой, — пробормотала Цецилия. — Что все это значит?

— Желаю, чтобы оно принесло вам радостные вести, сударыня, — сказал почтальон, уходя.

— Радостные, конечно, радостные, — повторила Цецилия так, словно сама не верила своим словам.

Почтальон отворил дверь и собирался выйти, но девушка окликнула его:

— Постой, я же не заплатила тебе.

— Благодарю, сударыня, пакет казенный, за него не платят.

И он ушел. Цецилия вошла в свою комнату. В руках ее было письмо, которое она долго не решалась распечатать.

Наконец девушка сломала печать и прочла:

«Торговое судно, бриг „Аннабель“, под командой капитан Джона Дикенса.

28 марта 1805 года, в три часа пополудни, на высоте Азорских островов под 32° широты и 42° долготы, я, Эдуард Томсон, подшкипер брига „Аннабель“, будучи на вахте, был уведомлен матросом Самуилом, что виконт Карл-Генрих де Сеннон, записанный в реестр пассажиров под номером девять, умер.

С вышеупомянутым Самуилом и студентом медицины Вильямом Смитом мы отправились в каюту номер пять, где обнаружили тело Генриха де Сеннона.

По свидетельству Самуила, Генрих де Сеннон скончался у него на руках в три часа без пяти минут. Ему пытались помочь разными средствами, но, как заявили под присягой Самуил и Вильям Смит, студент медицины, лечивший его во время болезни, они оказались бесполезны.

Генрих де Сеннон умер от желтой лихорадки, которой заразился, вероятно, в Гваделупе. Первые признаки болезни проявились у него на третий день плавания.

Данное уведомление было составлено со слов студента медицины и свидетеля Самуила.

Подписано: Джон Дикенс, капитан, Эдуард Томсон, подшкипер, и Вильям Смит, студент медицины; матрос Самуил вместо подписи поставил крест, так как писать не умеет».

Прочитав это роковое письмо, Цецилия вскрикнула и упала без чувств.

Глава IX

Беда не приходит одна

Аспазия дала понюхать нашатыря бедной девушке, и та пришла в себя. Маркиза услышала крик Цецилии и послала горничную узнать, что случилось.

Минуту спустя госпожа ла Рош-Берто, обеспокоенная долгим отсутствием Аспазии, пришла сама.

Несмотря на то что между бабушкой и внучкой не было близости, Цецилия бросилась в объятия маркизы, показывая ей роковую бумагу, уничтожавшую все их мечты, все надежды.

Эта бумага была олицетворением самой смерти, холодной, бесстрастной, неумолимой, лишенной всякого сочувствия, которым дружба порой смягчает удары судьбы. Цецилия как помешанная повторяла: «Смерть, смерть, смерть!..»

Маркиза была поражена: она поняла теперь, что они с Цецилией обречены.

Все надежды госпожи ла Рош-Берто на спокойствие, на безбедную жизнь и даже на роскошь основывались на Генрихе де Сенноне. Письмо, которое он написал им перед отъездом из Гваделупы, служило ей основанием, по которому она заранее вычисляла свои издержки. Теперь все было кончено: Генрих умер, бриллианты проданы, деньги истрачены. У них не осталось ничего, решительно ничего. Это был тяжелый удар, особенно для маркизы, которая не знала, что три или четыре месяца их небольшое хозяйство поддерживалось трудами Цецилии. Одна Аспазия догадывалась об этом и под предлогом слабого здоровья, требовавшего чистого воздуха и покоя, раза два или три высказывала маркизе свое желание удалиться в деревню.

Горе маркизы было сильно, Цецилия же была безутешна. Теперь она желала лишь одного — проститься с телом возлюбленного. Накинув черную вуаль, она вышла из дома и направилась в морское министерство. От чиновника бедняжка вновь выслушала все подробности гибели Генриха, терзавшие ее сердце, но она больше не плакала — источник ее слез иссяк. Девушка спросила только, где погребено тело Генриха. Чиновник сухо ответил, что если путешественник или матрос умирает в пути, то его тело сбрасывают в море.

Тогда Цецилии вспомнился шумный океан, по берегу которого они с Генрихом гуляли в Булони.

Девушка поблагодарила чиновника и ушла.

Теперь для нее все прояснилось: все время, прошедшее со смерти Генриха, разыскивали место, где она жила. Эти поиски шли медленно, об этом даже напечатали в газетах, но Цецилия их не читала. И вот теперь только нашелся почтальон, полтора года тому назад носивший письма девице с этой фамилией.

Цецилия вернулась домой, поднялась на пятый этаж и уже готовилась позвонить, как вдруг заметила, что дверь не заперта. Она отворила ее, полагая, что Аспазия зашла к какой-нибудь соседке и оставила дверь открытой.

Девушка сразу направилась в свою комнату. Она подошла к бюро, заключавшему все ее богатство — письма Генриха. Среди них она нашла то, которое было написано ей из Булони, и прочла следующие строки:

«Велико и прекрасно море, когда смотришь на него с душой, полной глубокого чувства! Как сильно оно волнует душу! Как возносит оно нашу мысль к его первоисточнику — Небу! Как красноречиво говорит оно о ничтожности человека и величии Создателя!

Век остался бы я на этом берегу, где мы бродили вместе с тобой, где я, кажется, могу отыскать следы твои. Не любовью человека люблю я тебя, нет, я люблю тебя, как весной цветы любят солнце как море любит небо в ясные ночи как вечно земля любит своего Творца.

Да простит мне Господь мою гордость, но в эту минуту я вызываю на бой все препятствия, способные разлучить нас с тобой, даже саму смерть. Все перемешивается и изменяется в природе: один запах переходит в другой, одно облако исчезает в другом, одна жизнь сменяется другой; отчего одна смерть неизменна? Если все живет этим переходом, этим смешением, почему же смерть, это необходимое условие всего живущего, эта конечная цель, которая замыкается вечностью, почему она одна бесплодна? Творец исключил бы ее из сил природы, если бы она была только деятелем разрушения, если бы она, разъединяя наши бренные тела, не соединяла душ.

Сама смерть не в силах разлучить нас с тобою, Цецилия! Господь сокрушил смерть.

До свидания, Цецилия, мы еще, может быть, увидимся с тобой в этом мире, но в том соединимся».

— Да, да, ты прав, бедный Генрих, — проговорила Цецилия, — до свидания!

В эту минуту раздался крик в комнате маркизы. Девушка бросилась туда, и в коридоре столкнулась с Аспазией.

— Что случилось? — закричала Цецилия.

Горничная не ответила, тогда она сама устремилась в комнату бабушки.

Голова маркизы была запрокинута назад, а рука безжизненно свисала с кровати.

— Бабушка! — кричала Цецилия, сжимая ее руку. — Бабушка!..

Рука маркизы была холодна. Цецилия стала обнимать ее, заклиная ответить, но тщетно: она умерла.

Пока Аспазия выходила зачем-то из комнаты, апоплексический удар поразил маркизу.

Все было уже кончено, когда Цецилия вернулась из министерства. Девушка подумала, что бабушка спит, но она была мертва.

Маркиза умерла без боли, без жалоб, без судорог, умерла, как жила, не думая о смерти, не заботясь о жизни; умерла в ту минуту, когда существование ее в первый раз сделалось горьким, а может быть, и невыносимым.

Это странно, но когда два горя поражают одного человека, то одно защищает от другого: одно несчастье подавило Цецилию, против двух она восстала с твердостью. К тому же смерть Генриха, возможно, внушила ей один роковой план, который теперь, со смертью маркизы, можно было исполнить.

При виде мертвого тела Аспазия объявила, что крайняя необходимость заставляет ее спешить и что она ни минуты более не останется в этом доме.

Цецилия рассчиталась с ней и, поручив хозяину заняться похоронами маркизы, ушла в свою комнату и отперла комод.

Она достала свое подвенечное платье.

Слезы, которые Цецилия так долго сдерживала, хлынули из ее глаз. Они принесли ей некоторое облегчение. Не случись этого, она бы не перенесла всех постигших ее несчастий.

Наплакавшись над платьем, поцеловав каждый букет, каждый цветок, она подняла руки к небу, восклицая: «Генрих! Генрих!» Затем она накинула на себя вуаль и ушла из дома.

Расчет с Аспазией истощил ее последние средства, и, чтобы заплатить за издержки, связанные с похоронами маркизы, и исполнить свое намерение, надо было расстаться с платьем.

Она поспешила к одному купцу, приобретавшему ее рисунки, и показала это чудо труда и искусства. Взглянув на платье, этот человек сразу оценил его по достоинству, но объявил, что не в состоянии купить его. Он дал девушке адреса нескольких лучших магазинов.

В тот же день Цецилия ездила в эти места, но наряд никто не купил.

На следующий день похоронили маркизу. Хозяин дома, считая госпожу ла Рош-Берто довольно богатой, принял на себя все издержки.

После похорон Цецилия опять поехала к некоторым состоятельным людям. Мы видели, как бедная девушка попала в дом к Фернанде и как принц, тронутый слезами Цецилии и вместе с тем желая угодить актрисе, купил это удивительное платье, заплатив деньги в тот же день.

Получив три тысячи франков, девушка призвала хозяина, рассчиталась с ним и объявила, что уезжает, но так и не сказала, куда именно.

На следующий день Цецилия действительно покинула дом. Первое время людей, знавших девушку, чрезвычайно занимал ее странный отъезд, и о нем много говорили. Но потом мало-помалу ее имя стало все реже звучать в разговорах, и вскоре о Цецилии вовсе забыли.

Глава Х

Заключение

Три месяца спустя после описанных нами событий красивый торговый бриг совершал свое плавание к Антильским островам, стараясь попасть в пассатные ветра, которые постоянно дуют в тропиках. Это был бриг «Аннабель», наш старый знакомый. Он покинул лондонский порт две недели назад и шел с грузом в Гваделупу. Когда было около пяти часов вечера, вахтенный матрос вдруг закричал:

— Земля!

Это магическое слово обычно производит сильное впечатление на путешественников и даже на самих моряков. Все пассажиры высыпали на палубу. В их числе была и молодая девушка лет девятнадцати или двадцати.

Она направилась к лоцману, который, заметив ее приближение, почтительно снял головной убор.

— Мне послышалось, что кричали «Земля!» — не так ли, Самуил? — обратилась к нему юная особа.

— Так точно! — ответил лоцман.

— Это остров?

— Азорские острова, если быть точным.

— Неужели? — прошептала молодая девушка, и грустная улыбка тронула ее уста.

Немного погодя, словно очнувшись от забытья, она снова обратилась к матросу:

— Ты должен показать мне, где бросили тело Генриха. Ты же не забыл еще своего обещания?

— Я помню о нем и сдержу слово.

— Далеко еще до этого места?

— Миль сорок.

— Так, значит, часа через четыре мы будем там?

— Надо полагать, что так. Наш корабль идет верным курсом и не собьется с пути.

— Ты хорошо запомнил это место?

— Как же не запомнить! Один остров словно завязан в узел с другим. Если ночь будет ясной, я узнаю это место.

— Хорошо, мой добрый Самуил, — сказала молодая девушка, — за полчаса до того, как мы будем на месте, ты позовешь меня?

— Не беспокойтесь об этом, — ответил лоцман.

Молодая девушка поблагодарила Самуила, кивнув ему своей милой головкой, спустилась в каюту номер пять и заперлась там.

Через час позвонили к обеду: все пассажиры собрались в столовой, лишь Цецилия, а это была именно она, не пришла. Но, так как она часто не выходила к столу, ее отсутствия никто не заметил, кроме капитана. Он велел спросить девушку, не хочет ли она, чтобы обед принесли в ее каюту. Цецилия ответила, что не будет есть.

Ветер был попутным, и судно продолжало делать по десять узлов в час, быстро приближаясь к Азорским островам. На палубе было много пассажиров, наслаждавшихся свежестью вечернего воздуха и живописным архипелагом, лежавшим милях в четырех-пяти от курса корабля. Капитан Джон Дикенс и подшкипер Вильям Томсон мирно беседовали, прохаживаясь по палубе. Самуил о чем-то думал. Время от времени на него посматривали офицеры и наконец подошли к нему.

— Ведь это она? — обратился к Самуилу капитан.

— Вы хотите знать, та ли это девушка, о которой со мной всегда говорил Генрих? — уточнил лоцман.

— Да. Это та самая Цецилия?

— Да, это она, — подтвердил Самуил.

— Ну, видите, Вильям, — сказал капитан, — я угадал.

— Зачем же она едет в Гваделупу?

— Вы знаете, у Генриха там живет богатый дядя. Вероятно, она направляется к нему.

Между тем наступил вечер, и на палубу вынесли чай. Цецилия опять от всего отказалась.

В восемь часов совсем стемнело, а еще через час все разошлись по каютам. На палубе остались только лоцман и подшкипер. Бриг шел под большим парусом.

В половине девятого над Азорскими островами взошла луна. Ее мягкий свет был подобен свету северного солнца, едва пробивающегося сквозь облака. Острова ясно обозначались на горизонте.

Бриг приближался к месту, где выбросили тело Генриха. Самуил, верный своему обещанию, велел позвать Цецилию.

Девушка тотчас же вышла. Она сменила одежду, и на ней теперь было белое платье и вуаль, как у невесты.

Она присела на стул возле Самуила. Это белое платье, задумчивость девушки показались матросу несколько странными.

— Итак, это место близко, Самуил? — спросила Цецилия.

— Близко, — ответил Самуил, — через полчаса мы будем там.

— Ты не забыл его?

— О, не беспокойтесь об этом, я ручаюсь вам, что узнаю это место и без всяких капитанских приспособлений.

— Я никогда раньше тебя об этом не спрашивала, Самуил, но сегодня я хочу знать, как он умер.

— Зачем же говорить о том, что вас сильно огорчит?

— Мой добрый Самуил, скажи, что было бы, если бы твоя Женни умерла, и умерла далеко от тебя? Разве ты не захотел бы узнать, как это произошло? Неужели ты не был бы признателен тому, кто рассказал бы тебе о последних минутах ее жизни?

— Если так повернуть, то конечно, конечно… Мне даже кажется, что это принесло бы мне облегчение.

— Вот видишь… Теперь, когда ты меня понимаешь, с твоей стороны очень жестоко отказывать моей просьбе.

— Да я ведь и не отказываюсь вовсе. Я никогда не забуду своего благодетеля! Однажды, возвращаясь из Гваделупы, он дал мне три тысячи франков, которые мне были необходимы, чтобы жениться на Женни. Я обязан ему своим счастьем. Бедный Генрих…

— Бедный Генрих! — вторила ему Цецилия. — Как ты был добр!

— Когда господин Смит — он разбирается в медицине — сказал мне, что Генрих болен, я поставил вместо себя другого матроса и кинулся к нему. Бедный молодой человек! Накануне он чувствовал себя неважно, но не предал этому большого значения. Ночью с ним случилась лихорадка, а когда я прибежал к нему в каюту, то он был в бреду, но узнал меня. Он говорил только о вас, о своей Цецилии.

— Боже мой! Боже мой! — простонала Цецилия, и слезы выступили у нее на глазах.

— Потом он все что-то говорил о маленьком домике в Англии, о цветах в каком-то саду, о Булони, о подвенечном платье — об этом саване, который вы шьете для вас обоих.

— Он был прав, — едва слышно произнесла Цецилия.

— Я сразу понял, что у него желтая лихорадка. Я многого навидался, но это страшная болезнь… Она не щадит никого. Ему сказали, что у него чума… Бедный Генрих! Я пошел к капитану и попросил, чтобы меня подменили у руля и позволили остаться с больным.

— Добрый Самуил! — вскрикнула Цецилия, сжимая своими ручками грубую руку матроса.

— Капитан сначала не соглашался, опасаясь за мое здоровье. Он доверяет мне больше других матросов, но когда я сказал ему, что мы уже прошли тропики и что теперь даже ребенок с завязанными глазами доведет судно до Плимута, он наконец согласился. В случае моей смерти я просил капитана поделить между моей старой матерью и Женни три тысячи франков, которые мне дал Генрих.

Цецилия вздохнула и взглянула на небо.

— Не прошло и получаса с тех пор, как я его оставил, но болезнь делала свое страшное дело. Его сильно лихорадило, он просил пить и беспрестанно кричал: «Я дышу огнем! Зачем мне дают дышать огнем?» Потом он опять вспомнил вас. Генрих говорил, что ничто не разлучит его с вами, что вы его жена и что соединитесь с ним, где бы он ни был, что разлуки быть не может…

— Он был прав! — шептала Цецилия.

— Так прошла та страшная ночь. Его все лихорадило, а я старался утешить его разговорами о вас. Потом он потребовал перо, чернила и бумагу. Вероятно, он хотел писать к вам… Я дал ему карандаш, но он смог написать только три первые буквы вашего имени… Потом он оттолкнул карандаш и бумагу и опять закричал: «Огонь, огонь, я в огне!..»

— Он сильно страдал? — спросила Цецилия.

— Этого никто не знает, — ответил Самуил. — Говорят, когда человек теряет ясность ума, то не чувствует мучений, но я не верю этому. Все животные, которые не имеют рассудка, тогда не чувствовали бы боли. Каждый час приходил господин Смит. Он пускал больному кровь, ставил горчичники, но по тому, как он качал головой, становилось ясно, что он делает все это, чтобы не брать греха на душу. На самом деле надежды не было. На третий день я и сам отчаялся: лихорадка проходила, но вместе с ней улетала и жизнь. Когда он бредил, у меня едва доставало сил удержать его в постели. Когда же болезнь отступила, мой мизинец был сильнее его… И не оттого, что я был силен или он слаб, но оттого, что смерть овладела им…

— Боже мой! — воскликнула Цецилия. — Прости меня!

Самуил подумал, что она не расслышала чего-то, и продолжал:

— Генрих таял на глазах. С ним случилось несколько приступов, которые мы приняли за возвращение жизни, но это была предсмертная агония… Я помню это как сейчас: было без пяти минут три, когда он вдруг приподнялся, осмотрелся вокруг, произнес ваше имя и упал…Так его не стало.

— А что было потом? — спросила Цецилия.

— Потом?.. — повторил лоцман. — На кораблях не церемонятся, особенно с умершими от заразной болезни. Я поднес к его губам зеркальце — дыхания не было.

— Боже мой, боже мой, — шептала Цецилия снова и снова, — простишь ли ты меня?

— Составили протокол. Капитан хотел поставить меня к рулю, но я ответил, что еще не выполнил своего долга. Нельзя же было выбросить бедного Генриха, как собаку. Это было бы несправедливо. Капитан согласился со мной, и я поспешил приняться за дело, потому что все пассажиры и матросы боялись заразы. Итак, похороны были непродолжительными. Когда я пришел доложить капитану, что для похорон все готово, он спросил, привязал ли я к его ногам ядро. «Да, капитан, два! С друзьями не скупятся!» — ответил я. Тогда капитан приказал втащить тело Генриха на палубу. Я принес его на руках и положил на доску. Капитан был ирландским католиком, он прочел молитвы над усопшим. Потом, когда один край доски приподняли, тело скатилось в море и исчезло. Все было кончено.

— Благодарю тебя, мой добрый Самуил, благодарю! — сказала Цецилия. — Но теперь мы, кажется, должны быть совсем близко к тому месту, где его сбросили в море?

— Через пять минут мы будем там. Видите это большое пальмовое дерево? Когда оно будет прямо напротив носа корабля…

— А с какой стороны сбросили его тело?

— С бакборта[12]. Отсюда не видно этого места, парус загораживает, — пояснил лоцман. — Это вон там, между лесенкой в каюту и вантами бизань-мачты.

— Хорошо! — сказала Цецилия.

И молодая девушка устремилась к тому самому месту и скрылась за большим парусом.

— Бедная Цецилия, — пробормотал матрос.

— Скажи мне, когда мы подплывем, Самуил… — обратилась к нему девушка.

— Не волнуйтесь… — ответил Самуил, нагибаясь, чтобы посмотреть, что делается на носу.

Цецилия, стоя на коленях, молилась.

Прошло пять минут, и пальмовое дерево поравнялось с носом корабля.

— Здесь, здесь! — крикнул Самуил.

— Я иду к тебе, Генрих! — раздался голос Цецилии.

Потом послышался шумный всплеск волн, будто что-то тяжелое упало в море.

— Человек за бортом! — вдруг громко закричал подшкипер, дежуривший на вахте.

Самуил бросился к сетке… Что-то белое кружилось в струе воды, остававшейся за кораблем, но потом оно погрузилось в морскую пучину и исчезло.

— Так вот за что она вымаливала у Бога прощения! — с грустью произнес Самуил, снова взявшись за руль.

«Аннабель» продолжала свое плавание и через восемнадцать дней без происшествий прибыла в Пуэнт-а-Питр.

1844

Примечания

1

Образное название встречи Наполеона I и Александра I, в результате которой была заключена Эрфуртская конвенция 1808 г.

2

В Древней Греции и Древнем Риме — женская верхняя одежда из легкой ткани со складками, без рукавов, надевавшаяся поверх туники.

3

Субретка — зд. ирон.: бойкая, веселая служанка, посвещенная в секреты своей госпожи; персонаж комедий и водевилей.

4

Пьеса французского драматурга Седена Мишель Жана «Философ, сам того не зная» (1765 г.).

5

Трехмачтовое парусное судно в XVIII — XIX вв. с прямыми парусами, промежуточное по размеру между корветом и бригом.

6

Цветочная грядка, клумба (устар.).

7

Согласно греческому мифу, Кадм убил дракона, а его зубы бросил на землю. Из них появились воины и напали на него. По совету мудрой Афины Кадм бросил в них камнем, и они начали убивать друг друга.

8

Аграф — нарядная пряжка или застежка.

9

Причетник — младший член церковного причта (псаломщик, дьячок).

10

Герои повести французского писателя Бернардена де Сен-Пьера «Павел и Вергиния».

11

Французский принц крови, единственный сын последнего принца Конде. Мало известный при жизни, герцог Энгиенский вошел в историю тем, что был расстрелян во рву Венсенского замка по приказу Наполеона I.

12

Бакборт — левый по ходу движения борт; противоп. — штирборт.

Content

Александр Дюма
Подвенечное платье

Часть первая

Глава I

Глава II Застава Сен-Дени

Глава III Маркиза де ла Рош-Берто

Глава IV Загородный дом

Глава V Воспитание

Глава VI Бог вездесущ

Глава VII Время проходит

Глава VIII Признаки болезни

Глава IX Планы

Глава Х Человек предполагает

Глава XI Бог располагает

Глава XII Смерть матери

Часть вторая

Глава I Прощание

Глава II Отъезд

Глава III Путешествие

Глава IV Герцог Энгиенский

Глава V Решимость

Глава VI Переписка

Глава VII Гваделупский дядя

Глава VIII Подвенечное платье

Глава IX Беда не приходит одна

Глава Х Заключение

Примечания