Кольцов Анатолий

Полукровка

Анатолий Кольцов

Под созвездием Большого Пса

Полукровка

ГЛАВАI

Полукровка — пёс или волк

1

Ранним летним утром вокруг такая тишина стояла, что звон в ушах. А утро в этих предгорьях, оно завсегда дышит кристальной чистотой и прохладой, которая на самый придирчивый взгляд не имеет изъянов. Впечатление совершенно особенное, оно такое, что в этой тишине даже обычный вздох издаёт нестерпимый шум, солнце ещё не взошло, но приближение его лучей к верхушкам ближайших невысоких холмов ощущается по-настоящему. Тут в качестве гадалки может выступить абсолютно любой человек и с величайшей точностью предсказать появление первых лучей тёплого Светила.

Пока кругом убаюкивающая тишь! Но вот-вот начнут просыпаться дворовые петухи, это такие изощрённые изверги, которые в три счёта расправляются с тишиной и превращают каждое волшебно-тихое утро в полную петушиную вакханалию. Один из петухов всегда первый. Хозяин таким гордится, он режет тишину так же, как луч прожектора огромного крейсера поверх океанских волн пронзает тёмную ночную даль. За первым петухом, с небольшим перерывом, вступает второй или снова повторяется первый, когда как, но после третьего отдельного начинают сыпаться бессчётные сороковые и три тысячи сто сорок седьмые петушиные вопли, которые превращают пространство в сплошной неистовый петушиный хор.

Этот гам невозможно заглушить или перекричать, он почти через час стихает сам по себе так же внезапно, как и начинается. И так каждое утро. Со всех сторон, поочерёдно и дуэтом, звучит эта канонада трелей. Если попытаться поворачивать голову в сторону каждого петушиного крика, наверняка очень скоро голова отломится от шеи.

Летний восход солнца почти вертикален, стремителен по времени и в связи с этим лишает нас великолепных пейзажей утренней зари. В эту пору утренней росы не бывает, и утренние туманы случаются только в неглубоких ущельях, там, где не успевают высохнуть и пожелтеть клочья луговых трав. И вот тогда, с восходом солнца, это самое туманное пятнышко, как живое, начинает слегка приподниматься вверх вдоль склона, затем множество таких же, как оно, «сиротинушек» отрываются от макушек окружающих посёлок холмов и лёгкими облаками устремляются в первый и последний очень короткий путь: проплыв под солнечными лучами с десяток километров, все они тают, как знаменитая Снегурочка в любимой нами сказке.

Этим утром, ещё до рассвета, у входа в маленький домик-мазанку, расположенный на окраине села, у родникового ручья Алей, только что проснулся Палкан. Он каждую ночь важно ложился спать на привычное место перед входом в жилище своего хозяина, считая себя надёжной охраной, стражем неприкасаемого покоя непререкаемого Степана.

В хозяйском дворе тихо, обычной крестьянской живности здесь нет, и только ровное журчание ручья чуть слышалось в предрассветную пору. Вдруг нашего сторожа разбудил необычный шум, точнее, шорох. По объективным причинам рановато было называть Палкана полноценным псом, поскольку был он пока что щенком четырёх месяцев от роду. Но не простым щенком, а особенным. Многое в нём было необычно, не так, как у простых собак. В этот раз его острый слух вовремя разбудил его, затем точно указал место, откуда этот криминальный шорох доносится, его необычайно острый взгляд в полутьме мгновенно разглядел нарушителя спокойствия, его быстрые мускулы сработали молниеносно, и вот он в прыжке. Проворный и резвый, этот боец, как легендарный самурай, мог оказаться в боевой стойке из любого положения: даже если только что лежал на боку, ему ничего не стоило тут же сгруппироваться для отчаянного рывка. Резкое движение челюстей, опять же необычных для простых псов, скорее похожих на прикус волчьей пасти, рвущей добычу на куски. Спастись и уцелеть жертве после применения против неё такого оружия невозможно. Вот и в данный момент — мгновение и… его зубы крепко удерживали воришку, который решил, что в темноте можно безнаказанно претендовать на чужое добро. Большая серая крыса была разоблачена, схвачена с поличным на краю миски с собачьим кормом. Воровке слишком дорого обошёлся необдуманный поступок, её коварный план не сработал. Палкан тем временем, как истинный победитель, уложил свою добычу рядом с крыльцом дома и улёгся на свое привычное место, любуясь добытым трофеем. По окончании успешной охоты, успокоившись, он сладко задремал в полной уверенности, что хозяин утром его обязательно похвалит за усердную службу.

2

От окраины обжитого посёлка в сторону его центра медленно шёл уставший старый человек. Время приближалось к полудню. Казахстанская жара в эту пору не щадила никого. Островерхие тополя, располагавшиеся по обочинам улиц, почти не отбрасывали тень. Странно, почему до сих пор не вспыхнули их макушки, ведь они вполне реально касались солнца, скользя по его поверхности ветвями, как опахалом. Видно, как лёгкий ветерок трёт их об этот раскалённый диск, и марево, похожее на дымок, струится над ними вверх, но вот только пламени почему-то нет.

Старик шёл медленно, по-шпионски, надвинув на глаза дорожную шляпу. Не по сезону в длиннополом плаще, с дорожной сумкой на ремне через плечо, как у почтальонов. Из-под шляпы было еле заметно его морщинистое лицо, заросшее добротной с проседью бородой. На коротком сыромятном поводке за ним следом семенил щенок-подросток. Старик плёлся, озираясь по сторонам, при этом

страдальчески всматривался в каждый предмет на его пути, как бы прощаясь со всем, мимо чего сейчас проходит. Ещё бы, вокруг него — ставшая второй родиной земля, и на ней, на земле, то самое, с чем прожил много лет, и теперь всё это, ставшее близким и родным, он больше никогда не увидит. Картина прямо философская: «Странник! Узри и сохрани в грёзах всё, что взору твоему боле не подвластно».

Самое простое, о чём, глядя на него, можно было догадаться, — человек собрался в дорогу и идёт к автобусной остановке. Так оно в самом деле и было. Со стариком вежливо здороваются все, кто проходит навстречу или по пути обгоняет его.

— Здорово, Степан Егорыч! Это куды жа ты сваво любимчика тягнешь? Уж не в Москву ли на выставку родовитой своры? — ухмыляясь, спросил Иван Иваныч, который частенько навещал Степана по выходным, и они коротали время за картами да за шахматами, давно потеряв счёт как победам, так и поражениям.

— Тыть яго заместо скакуна ахалтекинца вкругаля запустишь али среди барбосов-красавцев напоказ выставишь? Ха-ха-ха!

Старик будто не хотел отвечать вовсе и только ради уважения невнятно, слегка смущаясь, пробурчал в ответ:

— Да чего там, в Москву-у-у? Домой я собрался, к себе. Вот так вот, Ванюша.

— Это куда же домой-то? Не из дома ли идёшь? Или ещё где домом обзавёлся под старость-то лет?

«Да чего там!» Это такая присказка была при разговоре у Степана Егоровича.

— А то забыл, что дом-то наш с тобой в Алтайские хребты стеной упирается. Не могу более, тянет… стар я стал, дюже хочу к земле родной прикоснуться. Поглядеть хочу-как там всё стало, без нас?

— Вона ты как! А я так думаю, что мы с тобой ещё в тридцатом годе перестали алтайцами быть. Без нас с тобой Алтай уже по-боле тридцати лет живёт и не тужит.

— Он-то, может, и не тужит, а я вот не могу. Так что прощай, Ванюша, если не свидимся уже — не поминай зла.

Иван Иваныч обернулся вслед ковыляющему земляку, вздохнул непроизвольно и с грустью вымолвил:

— Ну что же, и от меня поклонись, если сочтёшь не втяг. А я нет, не могу. Я здесь корнями врос, уже правнука на руках качаю. Вона моих тут сколько, значит, и прахом мне тут быть. Прощай, Стёпа!

Разминувшись со старым приятелем, Степан, так его называли почти все жители села, пошёл дальше и, припомнив старую солдатскую выправку, слегка распрямился, расправив плечи. Его спутник, которого только что назвали «любимчик», щенок по кличке Палкан, привычно повторяя темп походки хозяина, частил своими шажками рядом. Степан пытался идти резво, без остановок, а ещё он пытался не обращать внимания на проходящих мимо земляков, не замечать старых глиняных дувалов, огораживающих такие же глиняные стены заброшенных старых конюшен.

Пытаться-то пытался, но полностью осознавал, что из этой его затеи ничего не получается. Как можно пройти мимо тех самых построек, которые возводили с мужиками, не жалея сил? Теперь они стоят в запустении, лошадей у бывшего конезавода осталось не более трёхсот голов, от былого всего-то ничего. Вместо коней сейчас там резвится детвора. В бесшабашных играх сквозь незаделанные оконные проёмы, штурмуя слегка размытые дождями глиняные стены. А вместо лошадей у совхоза коровы, свиньи, овцы и огромные поля с первосортной пшеницей. Теперь знаменитый конезавод стал знаменитым зерносовхозом, и животноводство здесь теперь на первом месте.

А вот он проходит мимо каменных заборов машинного двора с мастерскими и кузницей. Стена добротная, словно крепость старинного замка: каменная, на цементном растворе, сложена из угловатых булыжников. Столько лет уже выстояла, и ни дожди, ни солнце ей нипочём. И её тоже возводили всем миром, благо камня рядом в горах в достатке. Да мало ли, что ещё строили. В общем, сколько жили, столько и строили, а может быть, жили и выживали, потому что строили, как знать. Чуть дальше слева дорога уходит слегка вниз. В конце этой непроезжей дороги находилось то, что составляло большую часть его жизни — хлебопекарня. Само по себе невзрачное здание, с низкими стенами, плоской крышей, маленькими окнами и закопчённой печной трубой, оно в последний раз было с любовью и аккуратностью побелено его хозяином, а также угольной водицей был подновлен фундамент, что придавало зданию особо привлекательный вид. «Угольной» водицу называют за то, что в этой воде размешан угольный порошок или сажа из печной трубы и ею можно перепачкать в чёрный цвет всё, что душе заблагорассудится. Перед своим уходом Степан-хлебопёк расстарался и привёл в полный порядок здание своей пекарни, как говорится, напоследок проявил заботу о вверенном ему имуществе.

Кто знает, как пекут хлеб? Правильно, согласен, знают все. А кто знает, как пекут хлеб в деревне? Например, как этим занимаются в далё-ё-ёком посёлке, оторванном от всех значимых и малозначимых центров жизни огромного государства, если от этого поселения до ближайшей железной дороги сто вёрст? А кто знает, как поступить, если хлеба нужно очень много, если основное население работает в поле и на фермах, а придя домой, каждый божий день хочется надрезать душистую краюху тёплого хлеба и запить её смачным домашним молоком? Легко ли накормить ораву хлебом, да так накормить, чтобы без претензий, чтобы всем по вкусу? А едоков, к примеру, не меньше трёх тысяч человек. Хлеба может понадобиться примерно тонна или больше — это арифметика, а можно ли эту тонну хлеба выпечь одному человеку, не считая помощника — истопника Пашки? Для такого дела, без сомнения, нужен хлебозавод! Так скажет каждый, кто маломальски знаком с ремеслом хлебопечения. Так скажет любой нормальный человек, но только не тот, кто знаком со Степаном-хлебопёком! Он и есть — хлебозавод. В огромном чане за один раз он вымешивал по полтонны теста. Как? А запросто. Через этот чан была брошена упругая толстая доска, а над чаном подвешена круглая рейка. Держась за рейку руками, Степан раскачивался на доске. Та при качании, пришлёпывая, взбивала мучную массу в хлебное тесто. Пока истопник разогревает печи, у Степана тесто уже по формам и на подходе. Да и с гигиеной всё было в полном порядке, не сомневайтесь. Дело спорилось, как говорится, хочешь подноси, а хочешь оттаскивай…

Интересный человек этот Волкольвов Степан Игнатьевич по прозвищу Волколов. Редкой фамилией одарили родители простого крестьянского отпрыска. И Волков, и Львов — странная фамилия. Уж очень он гордился ею, а вот обижался Степан на своё прозвище — Волколов. Прозвище, прямо сказать, досталось ему неспроста, а именно не от простого сходства с фамилией. Тут дело вот в чем. Зимами в окрестности посёлка появлялись группы диких сайгаков, кочуя из заснеженных голодных песков Кызылкума. Поднимаясь к предгорьям, изголодавшиеся животные разбредались группами по окрестным ущельям, чтобы в ожидании прихода следующей весны разжиться пропитанием. Следом за ними появлялись и волки. А они если появились, то различий не чинили в вопросах, чьей скотиной питаться. От волчьих зубов очень часто страдали стада овец и домашний скот. Так вот, как только такое случалось, начальство созывало охотников, а охотником здесь был почти каждый, им сулили премиальные, по пятьдесят рублей за каждую волчью шкуру. В основном эти охотничьи артели просто разгоняли волчьи стаи, но случалось, были и с добычей: по три, по пять шкур за сезон сдавали. А вот Степан — тут дело совсем другое. Двумя годами раньше он сдал два десятка волчьих шкур за сезон и в другие времена меньше десятка не сдавал. Никто из мужиков, бывалых охотников, не имел представления, как он это делает? Гадали от незнания, кто во что.

— Я точно знаю — травит он волков ядом и капканами ловит, — шептал на ушко приятелям-собутыльникам Федька-скотник. Некоторые неудачливые охотники в погоне за фартом также пытались добыть волчьи трофеи, но волки явно были умнее этих профанов, обходили стороной все капканы и игнорировали приманку. Короче, никакого толку, а у Степана, как говорится, стабильные результаты. Как у хоккейной сборной СССР, беспроигрышно, так в шутку насмехались приёмщики-заготовители. Их удивлению не было предела, шушукались промеж собой и делали собственные выводы:

— Гляди-ка, каждый зверь у Степана ножом заколот. Тычок всегда один — или в брюхо, или в шею, какая же точность нужна. Ошибёшься — и кранты, сам шкурой станешь.

Только сам Степан никому не рассказывал о своём странном промысле. Считал, что не каждому надо знать, «откуда дровишки». О прозвище своём Волколов в доверительной беседе с единственным близким другом, Дмитрием Михайловичем Сериковым, не раз признавался:

— Волколов, вроде как живодёром кличуть, так ведь не я ж их заживо деру, а оне меня! Ты ить знашь, Михалыч, дырок у меня по телесам не счесть, штопать замаялся. Токма по нынешней зиме штук пять, а в запрошлу зиму… так и вспоминать не хотца. Зинка моя ежели б дожила до такого мого… унешнего виду, то один фук скончалась бы зараз.

Таким ломаным языком Степан начинал говорить редко, ради шутки, чтобы молодость вспомнить, или так — покуражиться для «общего фарсу».

3

Думаю, что на этот раз можно выдать секрет супер-охоты знаменитого Волколова. Только не считайте это полным бредом. Сможете ли вы поверить в то, что один человек способен разделаться с волчьей стаей, если, конечно, он не в танке? Или скажете, что это нереально? К тому же, если не рассказать этой истории, то дальнейшие строки о судьбе нашего Палкана будут неполными. Ведь всем интересно знать, какого всё же он роду-племени. Во всяком случае появление такого необычного щенка, как Палкан, непосредственно связано с охотой Волколова.

Полгода назад перед самым Рождеством Дмитрий Михайлович собрал в плетённую из лозы корзинку продуктов. Аккуратно сложил штабелем кусок свежей замороженной свинины, шмат солёного сала, обёрнутого в белую ткань, рыбу вяленую, банку тушёнки собственного приготовления, арбуз мочёный, кое-что из солений и бутылку первача, тоже собственного приготовления, настоянного по секретному рецепту. Ближе к вечеру, когда семья собралась дома в натопленной комнате, он вошёл озабоченный и удручённый.

— Коля, — обратился он к внуку, который вовсе не был похож на маленького внучонка. Хозяйственный взрослый мужчина за тридцать лет, который давно имел собственных детишек и вскоре сам мог стать дедом, да и на подворье он распоряжался, как истинный хозяин. Ведал там всеми делами, полновластно управляясь со скотиной и имуществом. Когда случалось, больше для общего порядка, не стеснялся советоваться с дедом, возводя и перестраивая надворные постройки. С другой стороны, уважительное отношение и зависимое от его мнения положение дел деда вполне устраивало. В результате воцарилось состояние общего спокойствия и семейного равновесия, которым весьма дорожили оба хозяина. — Ко мне сегодня Пашка, Степанов истопник, забегал. Говорит, приболел тот немного и на Рождество к нам не придёт. Тут я ему гостинца к столу собрал, будь добр, Коля, отнеси да передай, чтоб не вздумал расхвораться совсем. Вот и лекарство для поправки, — добавил он, показывая закупоренную бутылку с настойкой первача. — И чем закусить тоже есть. Снеси сейчас и проведай, как он там.

— Дед, так мы вчера у него в пекарне были с Марией. Он казался здоровым, — удивлённо встряла в разговор Лида, жена Николая.

— Дак ведь Пашка и говорит, был в порядке, потом слабость почувствовал, может, просквозило где.

Полностью поддерживая серьёзность опасений Деда, Николай наскоро оделся и с корзинкой в руках пошёл к Степану. Чего скрывать, любил он дедова приятеля, хлебопёка и волколова. Потому что Степан, как опытный охотник, в своё время учил Николая тонкостям этого ремесла. С тех пор охотничья удача зачастую была на стороне способного ученика. Совсем недавно, в военное и послевоенное время, кормиться приходилось одной охотой. Заводить собственную живность не было возможности. Чувство благодарности и даже лёгкой зависти присутствовало в молодом Николае при мыслях о Степане. Единственное, о чём Степан всегда молчал, как ему удаётся охота на волков. Секрет этой темы был настолько велик, что никто никогда не знал о том, что Степан вышел на большую охоту. Собственно, никто и не предполагал, насколько велики ставки в этой охоте. Просто односельчане всегда видели результаты, а сам процесс был от них надёжно скрыт. Мнимая болезнь Степана была частью этого замысловатого плана. Николай со своей корзинкой пришёл настолько нежданно, что опешивший охотник, уж было собравшийся на свой опасный промысел, был застигнут врасплох. Темнеет рано в зимнее время, а дорога в волчью щель была неблизкая. Наступала пора покинуть хату для охотничьего промысла, и вдруг…

— Здорово, дядя Степан! — выпалил, как из двустволки, Николай, переступая порог избёнки, где в полном боевом одеянии присел, на дорожку, матёрый волкобой. Не договорив до конца приветственную речь, Николай, увидевший необыкновенную картину, настолько был сражён, что не нашёл силы сказать: «Ах!». Как говорится, онемел ни бе ни ме, так и замер в исступлении. Шок!

— Здорова, Микола. Коли не шутишь?.. — с большим удивлением в голосе, до предела растягивая фразу, проговорил хозяин, тем самым прерывая немую сцену устремлённых друг на друга взглядов. — Ты чего пожаловал, племянничек, случилось что, али как? — всё ещё пытаясь оценить настроение гостя, уставился он вопросительным взглядом в ошалевшего Николая.

Теперь сам Степан удивлённо застыл, глядя на него. Уж очень у молодого гостя был странный вид, и выражение лица было слишком странное. Сам молодец как бы вмёрз в земляной пол избушки, нижняя челюсть отвисла, глаза расширились так, что напоказ было выставлено всё глазное яблоко в полном объёме. По-простому — «бельма лезли из орбит». Степан сообразил, что пора что-то предпринять, встал и сделал шаг навстречу опешившему, полностью отрешённому субъекту. Но это движение ещё больше отшатнуло гостя, притом пол так и не отпустил его ноги, от этого перепуганный чем-то гость непроизвольно упёрся спиной в угол дверного проёма, выронив из рук принесённую корзинку. Из неё на пол посыпались пожитки, всё её содержимое. Вроде это и плохо, а обстановку мгновенно разрядило. Степан наконец сообразил, что Николая поставил в тупик его внешний вид, то есть боевой раскрас и необычные одежды. И хозяин, осознав это, расхохотался, от смеха так и рухнув на свой табурет. Он ещё с минуту не мог сдерживать истерического хохота, прильнув лицом к руке, которая лежала на краю стола. Показывал пальцем на отуплённое лицо Николая и вновь захлёбывался в очередной волне подступившего смеха:

— Ты — ить — шо — такое? Ха-ха-ха. Коль — а? Напужался али? Ха-ха-ха.

Понемногу Николай пришёл в себя, разобравшись, что к чему, что пред ним нормальный человек и зовут его Степан, сначала с лёгким придыханием, потом в такт хохоту Степана, осознав своё дурацкое положение, сам перешёл на истерический неподдельный с надрывом смех. Теперь они хохотали вместе, друг над другом, тыча указательными пальцами каждый в сторону своего оппонента, и при этом, как говорится, не держались на ногах. Если Степан сидел, то табурет под ним гулял, не находя места, а вот Николай, подогнув ноги в коленях, корчился в истерическом припадке и обтирал своим полушубком белёную стену комнаты, в которой произошла эта сцена. Всё когда-то заканчивается. Вскоре их отупляющий хохот стал стихать и помалу завершился полной потерей сил. Отдуваясь и утирая слёзы со щёк, Николай, наконец заметив опрокинутую им корзинку и вывалившиеся из неё продукты, вновь зашёлся смехом. Его накрыл повторный приступ, к счастью, более короткий. Понемногу оба стали приходить в себя, оправляясь и одновременно собирая с пола всё ранее опрокинутое.

— Это тебе дед передал, чтоб лечился и не вздумал разболеться, — собравши остатки сил, отрывочно проговорил Николай.

— Какая болезнь? С чего это он взял? — подавляя остатки истерического припадка, прохрипел Степан. Сказать нормальным голосом у него с первого раза не вышло. У Николая всё сразу и прошло, он вновь упёрся взглядом в собеседника.

— Как это «какая болезнь»? Твой Пашка сегодня к деду забегал и сказал, что тебе плохо стало, что ты на Рождество к нам не придёшь, — то ли вопрошал, то ли констатировал факты Николай.

Теперь улыбка мгновенно сошла и с лица Степана. Опытный конспиратор смутился, наморщил лоб и понял, что на этот раз он перемудрил. До него также дошло, что его тщательно засекреченная операция оказалась на грани срыва. Ведь Николай, узрев его боевое одеяние, чуть не спятил со страху и от неожиданности, теперь, как пить дать, расскажет деду и ещё невесть кому. Дед Сериков, будучи в курсе методов охоты закадычного приятеля и зная непомерную величину риска такой забавы, накрепко запрещал Степану порываться за трофеями, но тому очень нужны были деньги. Копил он их по крохам несколько лет для поездки на родину. Он грезил этой поездкой и ничего не мог с собой поделать. Зарплата в совхозе всего тридцать семь рублей не разгонишься, а работа отнимала большую часть времени, включая и личное. Как ни крути, волки — это единственная палочка-выручалочка в смысле денежных поступлений. Поговаривали, что вот-вот охоту на них запретят, что вроде они не такие уж кровожадные, что к ним тоже нужно милосердие проявить, пожалеть их нужно. На все эти бредни у Степана своё мнение было, отличное от «центральной линии партии», и он решил по «партизански» смотаться на промысел в последний разочек, никто и не дознается. А чтобы друг и вечный начальник не заподозрил его в отступничестве и нарушении приказа, был придуман коварный финт с болезнью.

— Михалыч подумает, что дома сижу, лечусь от простуды, а шкуры опосля сдам по-тихому, и — делу конец.

Не мог он заранее предположить, что волки придут в неподходящий момент, как раз в канун Рождества. Если ещё мог предвидеть трогательную заботу о нём старого друга, то не просчитал этого момента проявления отеческой заботы. И решил в уме: «В общем, так — настала пора объясняться с Николаем. Иначе обид Михалыча не миновать, а это для меня кисловато будет».

Такой подход представлялся единственным логичным выходом из ситуации для разоблачённого «партизана». Собравшись с силами и прокашлявшись, он заговорил:

— Что, Коля, не признал меня в боевых доспехах?

— В боевых?! Это что же за бой такой и с кем, дядя Степан? Я чего-то никак не пойму, что за деревяшки на руках, на ногах, что за рванина на тебе надета, да с лицом чего такое сотворил, как сам леший предо мной, чем это замазал щёки?

Степан не сразу собрался с ответом. Долго готовил правильную фразу, в уме подбирая нужные слова. Ничего подобающего на ум не шло, и старый рубанул как есть правду-матку:

— К волкам в гости я собрался, сынок. Рванина многослойная да дощечки — это от зубов их оберег. Не всегда, правда, они спасают, но терпеть можно. Шкуру свою потом штопать приходится.

Немного помолчав, посмотрел в глаза Николаю и добавил со стальным звоном в голосе:

— Местами.

От этого пронзительного взгляда похолодело в жилах молодого охотника. Он вдруг так живо представил оскаленную волчью пасть перед Степаном. Тут же, в следующий момент его воображение рисовало, как будто это он сам лично встретился взглядом с лютым зверюгой и сейчас решится вопрос: кто кого. Он всецело ощутил дрожь в вялых руках, мурашки по спине, подкашивающиеся ноги, а в кулаке для защиты нет даже прутика.

— Вот это да! Они что, грызут тебя? — Николай вдруг отчётливо разглядел сколы на тех самых деревяшках, происхождение которых не вызывало теперь никаких сомнений. Это были отпечатки волчьих зубищ.

— А то! Пока он зубами вцепится в бок или в руку, я его ножичком, чтоб не кусался, потом следующего. И так, пока им не надоест. Глядишь, двое, глядишь, десяток, когда как подвезёт.

Говоря об этом, Степан медленно поворачивал перед своим лицом лезвие огромного обоюдоострого кинжала, который выглядел устрашающе — прямо меч спартанского воина. Длина лезвия у этого оружия не меньше тридцати сантиметров, шириной с пол-ладони, из прочной стали, с точёной роговой рукоятью и ремнём с торца этой рукояти. Тот ремень на запястье наматывался, чтоб случайно кинжал из рук не выпустить. Достоинства кинжала Николай разглядел сразу, как знаток охотничьего оружия, и заворожённым взглядом смотрел на эту колдовскую сцену, на глаза непримиримого бойца-волколова. Слушал он вдохновенную назидательную речь своего наставника, и ощущения реальности происходящего были настолько велики, что дрожь пробирала бывалого охотника. Перед глазами сами собой вырисовывались оживающие кадры этапов этой схватки — человек один на один с разъярённой волчьей стаей.

— Дядя Степан, это же волки, они ведь рвут всё, во что своими клыками вцепятся.

— Рвут, Коля! Ещё как рвут. Так ведь они всё время боя опрокинуть меня пытаются. Повалить хотят, чтобы до глотки добраться. У волка привычка такая есть — завалить жертву на бок и полоснуть её по шее зубами, по главной артерии, значится, пока та барахтается и на ноги встать пытается. Вот тут и есть вся их натура кровожадная. Остальные отойдут в сторонку, усядутся и упиваются зрелищем, как жертва кончается. А уж потом всё остальное — «рожки да ножки».

— Послушай! Их ведь много, как они тебя с ног не валят?

— Как, как, а вот так! Я же не со всей стаей дерусь. Я их подразню сначала, камнями пошвыряюсь, палками, фонариком своё место обозначу, а как только они за мной кинутся, один или пара, так я на боярышник шасть на ствол, что посерьёзнее. Вспорхну на толстые ветки, пару метров, не более, и завожу серых, чтобы позлились. Они ворчат, на меня кидаются, шебуршатся подо мной и остальных сволочей скликают. Так собирается до двух десятков под моим кустом. У волков нынче свадьбы, они все собой заняты и отвлекаются от главного занятия неохотно, поэтому приходится попотеть, пока уговоришь их подраться.

Николай продолжал слушать, раскрыв от изумления рот, пытался не упускать ни единого слова, к тому же всё происходящее, а также сказанное казалось нереальным. Разум говорил: неправда, не верь, он насмехается над тобой, шутит и вот-вот рассмеётся тебе в лицо. Только чувствовал он и другое — не было фальши в серьёзном голосе уважаемого им человека. Реальность всего сказанного Степаном была настолько ощутима, что Николая судорожная дрожь так и не отпускала. Он вновь вживую ощущал на себе дикие взгляды озверевшей от азарта волчьей стаи.

Степан же, увлёкшись своим собственным красноречием, продолжал, ведь впервой пришлось ему рассказывать всё это собеседнику, да ещё понимающему тонкости событий, почти что родственнику, если не по крови, то по духу точно.

— Пока они, то есть стая, злятся подо мной, нервничают, я верёвку им опущу, дам погрызть, на зуб попробовать, тут их уже не остановить. Пройдёт не один час, пока некоторые отступятся и от кустов отойдут. Тут и я с ножичком, с ветки вниз спрыгиваю. Верёвку перед тем привяжу к толстому суку, а конец — вокруг грудной клетки. Это чтобы меня волки на землю не повалили. В этот момент свара и начинается. Я их пяток, а то и больше успокоить успеваю, пока остальные спохватятся и по-настоящему за меня возьмутся.

Николай слушал, а его воображение все рисовало и показывало ему продолжение схватки, кадр за кадром.

Вот матёрый, оскалившись, кидается на Степана, вгрызается в него, тот не в силах оторвать его зубы от своей левой руки, и рука слабеет под тяжестью туши зверя. В это же время второй вцепляется в правое бедро и тянет его, пытаясь повалить на бок. Всё это про самого Степана, но Николай инстинктивно прикасается к своей ноге и прячет свою руку, непроизвольно вытирая со лба крупные капли солёного пота. В это мгновение ему становится понятно и очевидно, что смерть Волколова от волчьих зубов сейчас реальнее, чем утренний рассвет. И геройские нотки в его голосе нисколько не умаляют этой уверенности. От остроты ощущений у слушателя в который раз по позвоночнику побежали мурашки и от волнения взмокли ладони. Вся боль и весь страх, испытанные Степаном, сейчас стали страхом и болью самого Николая, и он в очередной раз ёжится после слов охотника-волколова.

— Опомнятся они, отойдут в сторонку и смотрят на меня, ничего понять не в силах, языки набок, как у псов шелудивых, устали, значит. Да и я в этот момент дыхание перевести успеваю. Потом следующая волна: приблизится какой-нибудь шибко смелый или шибко голодный и прыжком на меня, я ему навстречу вот это.

Степан вновь шевельнул в воздухе клинком смертоносного оружия.

— Он мешком в кучу и валится. Кровью в воздухе пахнет, волки дуреют, они, небось, считают, что это моя кровь, и ждут, пока я рухну, чтобы меня по самые валенки слопать. А я следующего натиска жду. Позади у меня куст боярышника, со спины не сунутся, а спереди я продолжаю их встречать как надо.

Этот, что справа, подкрался и попробовал проползти под ветками, так я его валенком в челюсть, а он как щенок заскулил и на спину опрокинулся, скрючило его и перекосило както, даже смешно стало — веришь.

Вот только серый, что сначала на меня кинулся и получил «кирку» в бок, плечо мне порвал сильно, прямо невмочь стало. Пришлось кончать комедию и нож на восьмом волке вперёд выставлять, а планировал десяток взять, не случилось, жаль…

Вот ведь ещё штука какая — пока нож за спиной прячу, они всё кидаются, а напоказ «жало» выставлю, ты не поверишь, они как чувствуют силу стального клинка, может, за зуб его принимают и быстрёхонько убираются восвояси, вот тут уже я свободен. Волк честен бывает, если он ушёл, то ушёл насовсем, назад не жди. Отдышусь и домой помалу. Верёвкой связываю их в паровозик, по снегу да с гор вниз легко тащить, в общем, терпимо. А иду по посёлку, собаки как почуют запах волка, ни одна сука не пикнет, тишина такая, аж жуть берёт. Потом в подвал этих побросаю и поочередно в оборот пускаю, вот такая история моя.

Николай заслушался, не в силах проронить хотя бы слово. Когда Степан закончил говорить, в комнате воцарилась полная тишина. Оратор молча ожидал реакции на завершённый трактат, а у Николая в ушах всё ещё звучали слова Степана-волколова: «Свалят, загрызут, ножичком, отдышусь и домой».

И словно эхом по новому кругу, в голове то же самое прокручивается: «…отдышусь и домой».

— Вот это да! — произнёс поражённый услышанным, опешивший вконец ученик и спросил Степана: — Послушай, дядя Степан, мне интересно, а откуда ты узнаёшь, когда стая пришла? Они что, телеграммой сообщают тебе? — пересохшим ртом сглотнув слюну и преодолевая непривычную, гадкую сухость во рту, спросил Николай.

— Тут, Коля, просто всё, никаких телеграмм нет. Псину мою, Найду, знаешь небось?

— Чего её знать-то, вон она во дворе расселась, при чём тут твоя Найда?

— Очень даже при чём. Щенков от неё сколько я продал, тебе известно? А почему покупали, знаешь?

— Нет, а что за секрет такой?

— Секрет в том, что они полукровки, я с волками её вязал. За этим в горы уводил течную и в волчьей щели привязывал. Волки таких сук не рвут. Наперёд накормлю её до отвала, дней на несколько хватает, да каши в конуре оставлю миску, проголодается — погрызёт. А вот как следы вокруг замечу — знать, пришли. Такая вот «телеграмма», значит. Найду я в дом вчера привёл, а сам в доспехи да за добычей собрался. Тут ты на мою голову со своей корзиной, чтоб ей неладно было. «Больно-о-ой», — передразнивая своего друга, Деда Серикова, забурчал Степан, в обиде на недоразумение, в котором он сам и был главным виновником. Помолчал и с хитрецой в голосе продолжил: — А по весне, как есть, щенки будут, слышишь, Коль. Все один к одному красавцы, пять-шесть рыл, не меньше. По пятёрке за каждого платят, а первый кобель, обещаю, твой будет, Палканом назовёшь, на охоту водить станешь. Они, эти полукровки, дюже умными бывают. Спасибо ещё говорить будешь.

Вкрадчиво, заискивающим тоном, как будто выгодную взятку предлагал, закончил своё объяснение Степан. Замолк, задумался и сквозь зубы процедил:

— Коль, не сказывай деду про всё это, ну, про то, что я в горы пошёл. Дед обо мне печётся, запрещает. Я вроде обещался забросить энто дело, но деньжат надо подкопить. Если расскажешь, позора мне тогда не стерпеть. В глаза ему взглянуть не смогу. Прошу, не сказывай, а?

Такого повинного взгляда от Степана Николай не смог припомнить за всю свою жизнь. Нашкодивший сорванец и тот так виновато себя не чувствует, а тут старый, огромный, умудрённый сединами человек. Николаю самому стало не по себе ещё и оттого, что стал невольным свидетелем его лукавства. Разве сможет он подвести такого человека, как его Степан, разве ослушается своего мудрого учителя? Как на такое решиться?

— Не скажу, так уж и быть, — пробурчал поставленный перед неожиданным фактом Николай. — Только страшно, а если случится что, как я потом объяснить смогу, почему не сдержал тебя?

— А вот врежу в лоб сейчас — и поймёшь тогда как, — повысив голос, напирал старик, таким манером показывая, кто есть кто из присутствующих. Резко надвинулся на более скромную фигуру Николая, как чёрная градовая туча на беззащитную былинку. Навис над ним, взял за плечи и вновь мягким, спокойным голосом попросил: — Ты погляди на него, мямля какой, прекрасно знаешь, о чём прошу, и не шутки ради. Не сказывай про меня Михалычу, и всё тут.

Николай молча кивнул, снял его тяжеленную ладонь со своего плеча и добавил:

— Завтра зайду. Может, помочь чем?

— Ну, вот и ладно, заходь, а там поглядим. Да, вот и корзинку заберёшь, заодно.

Заслушался Николай, засиделся, под впечатлением и перевозбуждённый поздно вернулся домой. Хорошо, что никому ничего не пришлось объяснять, улёгся спать, но никак не мог уснуть почти до рассвета. Утром быстренько, разбитый, расстроенный, собрался и по-деловому ушёл на работу, также никому не сказав ни слова.

Вот так, неожиданно для себя, Николай прикоснулся к чужой тайне, хранимой столько лет этим странным охотником-волколовом и его старым другом Дмитрием Михайловичем Сериковым.

Пообещал не говорить и сдержал слово, так никто и не узнал об этой последней Степановой охоте. Была она по обычаю удачной, вот волкам этой ночью не повезло. Сколько их было, Степан не сказал, да ещё и зубы скалил, когда Николай зашёл за корзинкой и спросил про вчерашнюю охоту.

— Какая охота, Коль, да ты сказывся никак, чи шо? Стар я стал чудеса творить-то. Да и слепну на глазах. Прямо беда.

Настолько достоверно притворщик играл роль, что в какой-то момент Николай засомневался: «А не во сне ли всё это случилось?» Поведение Степана стало своеобразным сигналом, что эта тема полностью закрыта и возврата к ней более не будет.

— Ладно, ладно. Нет, значит, нет.

На том и порешили, больше он Степану вопросов не задавал. После работы принёс корзинку домой, передал деду спасибо от больного и засвидетельствовал, что болезнь Степана-хитрого отступила.

4

Уважали Степана в посёлке, по-настоящему уважали. За спокойный нрав, рассудительные речи, силу несокрушимую. Уважали все без исключения за то, что он всех уважал, слова плохого никому не сказал. Но вот состарился Степан, на восьмой десяток жизнь пошла, присмирел, а раньше с ним случались казусы. Бывало, разбуянится, сдадут у старого солдата нервы — сладу с ним нет, мужики с дороги кто куда, только один Михалыч с ним совладать и мог. Но правду сказать, здесь хватало одного только слова Дмитрия Михайловича. Это было целое зрелище — говаривали мужики.

Вставал Михалыч на пути буяна и, медленно поднимая взор, смотрел на Степана — прямо ему в глаза.

— Кончай, сказано! — произносил он то ли тихо, то ли громко, не поймёшь, но те, которые видели эту сцену, объясняли всё происходящее исключительно гипнозом.

Потому как ничем другим это чудо простой крестьянский ум объяснить не мог. Так и говорили мужики:

— Гипнотическая магия!!! Мессинг — хрыч его раздери.

Замечали мужики и другое. Что-то было особенное во взглядах друг на друга двух этих гигантов, оба были под два метра ростом, да и физическая сила их стариковские тела ещё не покинула. Видно было, что эти люди очень крепко стоят на ногах, одного того хватало, что оба числились на работе. Во время сцены умиротворения Степан прятал взгляд, смотрел так, как будто готов повиниться, сознаться в чём-то, как нашкодивший пацан. Дед Сериков, напротив, смотрел, как командир на своего подчинённого бойца, с напором и укоризной. И тогда Степан покладисто усмирял свой пыл, становился спокойным, рассудительным, как ни в чём не бывало. Заканчивалось обычно всё это дружеской чаркой и воспоминаниями. Воспоминания! Да. Воспоминания этих двоих друзей — это нечто особенное, необычное, огромное, всеобъемлющее. Представьте себе — они знают друг друга столько, сколько помнят себя, родом из одного алтайского села. Серикову Дмитрию Михайловичу исполнилось девяносто семь, а Степану шёл семьдесят восьмой год. Вы скажете: «Большая разница в возрасте, какая дружба?»

А вот бывает же, самая настоящая, со стародавних времён. Поначалу как старшего брата с молодчиком. Потом в Первую мировую скрепила их дружбу боевая среда. А к старости разница в возрасте почти исчезла, при этом суть отношений не изменилась. Вот и выходит более семи десятков лет друг подле друга. Дед Сериков, как его называли, работал на правах бригадира в совхозном фруктовом саду. Поначалу, лет так пятнадцать назад, сам его и сажал, а теперь здесь же руководил женской бригадой. Женщины ухаживали за садом, собирали урожаи и сажали новые молодые саженцы. Своего Деда Серикова воспринимали не иначе за генерала. Генерал Сериков — как гордо это звучало бы, но и настоящее воинское звание этого героя было из числа незаурядных. Первую мировую войну он завершил с отречением Николая II в марте 1918 года. Тогда уже полгода как состоял в звании подполковника и георгиевского кавалера. Потом в Гражданскую воевал против адмирала Колчака. Уберегал свои родные алтайские места от продовольственных реквизиций и мобилизации в его армию. И всегда рядом с ним служил Степан, который был рядовым солдатом, верным другом и боевым товарищем подполковника Серикова. Так и длилась их дружба со старых времен. Есть знаменитая бриллиантовая свадьба — это если супруги прожили вместе семьдесят пять лет, так вот их дружба тоже была бриллиантовой, потому что истинно бриллиантового в этой дружбе было очень много, настолько много, насколько человек может себе представить. И, уезжая навсегда из ставшего второй родиной села, никак не мог Степан не проститься с близким другом — Дедом Сериковым. Не мог он обойти его дом и при этом боялся этой последней в их жизни встречи. Причина его страха была «маленькой-маленькой», она, эта причина, помещалась во внутреннем кармане пиджака Степана. Скрывалась эта причина из виду, долго-долго пряталась по пыльным полкам, в потёмках сундука таилась, и так всю долгую жизнь. Пыталась она, зараза, зарыться в землю, ещё утопиться в реке хотела, даже в топке печи сгореть, подлая, порывалась. Но оказалась всё же страсть какой живучей и вот теперь жжёт грудь, не даёт спокойно дышать, и нести её к другу тяжелее, чем ту самую тонну хлеба, которую он, почитай, каждый день на своих руках перетаскивал. Все это было его страшной тайной — тайной длиною во всю жизнь.

— Чем моложе человек, тем дальше он от того времени, когда придётся всерьёз раскаяться, — так любил поучать своих взрослых внуков Дед Сериков, а их у него четверо. Все уже с семьями и детишками обзавелись. Степану почему-то вспоминались эти его слова и уже много времени не давали покоя: «Уеду на Алтай, там и помирать буду». Так решил Степан уже давно. Там покоились его родители, два брата, Иван да Илья, другая родня и ещё… Одна женщина, нет — это была не просто женщина, а та, которую так и не забыл Степан за долгие годы жизни, после стольких пережитых потрясений. Много раз, никому не счесть сколько, он вспоминал её имя и произносил тихо-тихо, про себя «моя…», и дальше дыхание его срывалось, имя произнести уже не хватало сил, получался глубокий вздох, который, кроме него самого, никто не в состоянии был понять. Утрата всей жизни, не сравнимая ни с чем, боль из болей, вселенские страдания души. Только так воспринимал эту потерю Степан, и не иначе.

Остановился Степан у своей пекарни, задумался.

— Ну что, Палкан, вот и отскакалися мы с тобой на своей досточке.

Скакать на качающейся доске приходилось Степану каждый день, за исключением редких выходных, поскольку это часть его технологии замешивания теста. Именно доска помогала без гигантских усилий в два замеса приготовить тонну теста.

Палкану хорошо была знакома эта дорожка к пекарне, и запах свежего хлеба, и всё вокруг этого места, да и казалось ему, что идут они с хозяином по привычке именно сюда, к пекарне, где тепло и сытно. Приготовился Палкан ждать хозяина до темноты у порога пекарни, пока при свете луны и звёзд выйдет он, пахнущий свежей опарой, на порог и скажет:

— Скучаешь! Да чего там — пошли.

И побежит он впереди своего доброго хозяина по строго заученному маршруту: пекарня — дом — пекарня, а Степан двинется за Палканом, как за поводырём, обходя ухабы сельских тропинок.

Никогда прежде Палкана не водили в ошейнике, да ещё и на поводке. Он не знал таких слов, не мог терпеть этаких штучек на своей шее и поначалу даже взбрыкнул, потянулся что было сил, потом зарычал, потом укусил поводок и затряс головой. Посмотрел на него Степан, вздохнул и тихо приказал:

— Ить! Неззя!

Ну, тут Палкану всё сразу стало ясно. Неззя!!! Этот человеческий приказ маленький зверь понял правильно и перестал сопротивляться. Вот только сейчас ничего не может взять в толк. Как, скажите, ещё можно такое понять?

— Стоим у пекарни, но на работу не идём? Выходной у нас, что ли?

Этот самый Палкан рос весьма понятливым щенком, Степан даже часто разговаривал с ним как с соседом по комнате. Когда Палкан чего-то не понимал, он низко наклонял голову, почти касаясь подбородком земли, его хвост повисал вниз почти вертикально и, задевая кончиком, слегка шевелил траву у края тропинки. Степан то ли заметил его замешательство, то ли просто в раздумье произнёс:

— Да чего там — пошли, што-ли. В пекарне теперяча Пашка, да и вообще, дирехтор машины отправил в город, зараз оборудование привезёт. Говорит, что к концу уборочной новую столовую отстроят, хлеб там теперь станут печь. Вот так, братишка, не отведать теперь тебе теста свеженького.

Палкан из всех слов понял главное:

— Пошли, — и, первым натянув поводок, дёрнул поводыря дальше по дороге мимо пекарни.

Не несли сегодня Степана ноги, прямо подкашивались, как на казнь шёл. Все нутро его противилось, да и внутренний голос опять нашёптывал: «Сожги ты её, эту тайну, выброси подальше её и поезжай спокойно к себе на Алтай. Если тебе так тяжело её нести, плюнь ты на всё, ведь никто не дознается. Чего бояться-то?»

— Тьфу ты, вот нечистая!

Плевался от всего этого Степан. Знал он точно и для себя уяснил, что его час раскаяния наступил! Как в тяжёлом рукопашном бою, если солдат принял решение и рванул в атаку, то обратного пути нет. Не отказался он от задуманного и в этот раз, решил, в день прощания с Михалычем всё ему расскажет и во что бы то ни было попросит у него прощения за всё прошлое, от чего душа его, старого солдата, не имела покоя много лет, и за то, что ещё может произойти. В общем, надежда его была такой: «Только бы Михалыч меня простил, только бы не прогнал, а там и помирать не страшно, а там хоть и в тартарары провалиться нипочём будет».

Вот дошли они с Палканом до середины каменного забора машинного двора. За забором редкими коричневыми пятнами виднелась не готовая к уборке зерна техника. Все исправные комбайны нынче были в поле. Работа на полях предгорья в эту пору кипит. Шутка ли, на дворе уборочная страда, даже школьники подрабатывают, кто на зерновом току, кто помощником комбайнёра, и посёлок днями пустеет.

— Чего помалкиваешь, Палкан? Скажи, может, со мной поехать хочешь?

Палкан вслушивался в голос хозяина, но вывод сделал только один: «Никаких команд не поступало».

По этой причине он находился в полном непонимании.

«Чего это хозяин много говорит и ничего не приказывает? Странно».

Гонит от себя Степан дурные мысли и бредёт по пыльной дороге, глядя себе под ноги. Вот через мосток на правый берег речушки, спустился к воде, зачерпнул пригоршню воды, выпил её и лицо смочил. Чиста водица горной речки: ледники дальних вершин да горные родники её породили. Утром вода в ней холодная, пальцы рук сводит, а к полудню как молоко парное, тёплая, солнечными лучами прогретая. Когда по улицам водопровода не было, весь посёлок воду из реки черпал, да и нынче, по нужде, речной водой никто не брезгует.

Теперь метров сто вдоль берега и направо, четвёртый дом от реки:

— Ну что, Палкан, вот мы и пришли. Ежели хозяйва нас с тобой не попруть, тут и дом твой будет теперь. Пошли, что ли.

Чуть запершило горло у Степана, и он прокашлялся, не поднимая взгляда, шагнул за ворота, входя в небольшой двор обычного крестьянского подворья, за ним и Палкан. Простенькие незамысловатые ворота, прямо за ними — вход в дом через светлую веранду. Справа перед домом тенистый палисадник с густыми кустами сирени, которые пышно отцвели в мае. Во время своего цветения они своим пьянящим ароматом переполняют всю улицу. Много раз Степан бывал в этом дворе, в этом доме ему был знаком каждый угол, здесь его принимали как самого близкого родственника, и даже дворовая шавка по кличке Кнопка крутилась сейчас под ногами, не давая ступить и шагу, скакала вприпрыжку, повизгивала и виляла пушистым хвостом. Размер этого создания был таков, что полностью соответствовал её кличке. Эта псовая мелочь таким образом выказывала Степану свои собачьи почести. Шустрая, как воробей, она всё время пыталась лизнуть Палкана в нос, а тот с огромным трудом от неё уворачивался и, задрав повыше лапу, треснул назойливую по голове — на удивление помогло.

— Кнопка! Пусти гостей, хватит бодаться.

Дед Сериков в ожидании прихода старинного друга вышел на порог своего крыльца встретить его. Ещё утром Настенька, соседка Степана, передала деду его просьбу. А просил он передать: «Собрался я уезжать, Настёна! Передай Митричу, что зайду сегодня попрощаться пред отъездом». Вот и зашёл…

— Проходи, Стёпа, чего застыл. Кнопка напугала нешто, старого-то вояку?

Степан постепенно выходил из оцепенения, в которое он сам себя загнал тяжёлыми раздумьями, но, повинуясь словам Михалыча или соглашаясь с ними, сперва отпустил Палкана с поводка и затем смиренно прошёл к дому.

Палкан наконец обрёл вожделенную свободу — свобода тут же вскружила ему голову, и он, не успев даже секунду взвесить свои планы, с места рванул за шустрой Кнопкой. А ведь сначала он что подумал: «Раз надели ошейник с поводком и запретили его снимать, значит, теперь так всегда и будет».

Но, к счастью для маленького сорванца, всё оказалось совершенно не так. Оказалось, что поводок — это не навсегда, это только чтобы дойти до места, это совсем не страшно, и Палкан решил не бояться поводков больше никогда, не то что час тому назад. Он так возненавидел ошейник и пресловутый поводок, что задумал раскрошить его на кусочки, как только подвернётся случай. Надо признаться, он точно смог бы. Зубы у него были необычные для пса, истинно волчьи, и клыки слегка кривились внутрь пасти — страшный инструмент для крошения поводков.

Деды, не обращая внимания на шкодливых собак, обнялись, похлопав друг дружку по плечам, и вошли в дом. Палкан к тому времени уже десятый круг нарезал вокруг углов дома за Кнопкиным хвостом. И было похоже, что такая забава его вполне устраивала.

В деревнях издавна встречали гостя за накрытым столом, провожали в дальнюю дорогу так же. Не стал исключением и этот день. Оба они прошли в дом, привычно уселись за стол, за которым уже много раз сидели вдвоём, предаваясь своим воспоминаниям. Только сегодня день был особенный, не было у них ещё таких дней. Друзья готовились расстаться навсегда. Как ни странно это может показаться, прощались они впервые. Нет, конечно же, расставания случались, чего только в жизни не бывает, тем более за столько долгих лет, но эти расставания были, так сказать, «До встречи!», а нынче — не то. В этот раз они прощались навсегда! Сколько кому годков Господь отпустил, неизвестно.

— Садись, Стёпа, рассказывай, что взбрело в голову твою безрассудную? — сказал Дмитрий Михайлович и подозвал внучку: — Нина, подай к столу, чего там у тебя наготовлено? А то у нас разговор не получится.

Нина, внучка Деда Серикова, молодая женщина менее тридцати лет, жила с семьёй в райцентре, а сейчас гостила в доме третий день, помогала хозяйке Лиде шпаровать уличные стены перед побелкой и уже собиралась утром на автобус, как дед остановил её и попросил приготовить угощение к встрече старого друга.

— Дед, давай-ка я накрою на стол, а потом вы уж сами похозяйничайте, ладно, а я домой поеду, мне к завтрашнему дню детей в садик собрать надо, да к маме зайти, яиц вот ей набрала, сметаны, творогу свежего Лида передала.

— Ладно, Нина, передай Дарье моей разлюбезной, чтобы в воскресенье в церкви свечку за здравие Степана поставила, дальний путь ему предстоит, да и сама попрощайся. Вот видишь, собрался человек на старости в края родные.

Нина, стойкая женщина, работала нянечкой в детском садике, а это значит, что нервы закалки неимоверной, от такой неожиданности присела на стул и, открыв рот, посмотрела на дядю Степана:

— Вы что, и взаправду, дядь Стёп? Это же надо!

Степан покосился на Нину, посмотрел ей в глаза виноватым взглядом и вместо ответа лишь кивнул.

— Прощай тогда, дядь Стёп! — удивлённым взглядом буравила Нина Степана, до конца не понимая, что происходит, и уже чисто машинально говорила привычные для такого случая слова: — Счастливой дороги вам, дядь Стёп! — Совсем растерявшись и не зная, что ещё сказать, Нина затихающим голосом спросила: — А маме что передать?

Дарья Дмитриевна, мать Нины и дочь Дмитрия Серикова, вместе с мужем жила там же в райцентре в своём домишке на одном общем дворе с семьёй младшего сына. Дарья была почти ровесница Степана. Их детство, вся дальнейшая жизнь протекала, как говорится, бок о бок, в одних и тех же местах, при одних и тех же событиях, в общем, родственные души, и относились они друг к другу так же, как близкие родственники и самые верные друзья.

Степану стало совсем не по себе. Ничего особенного он не совершил, просто собрался уехать в родные места, на Алтай, и проковылять остаток своей жизни там. Но чувствовал себя Степан как нашкодивший кот, стащивший у хозяина из-под носа увесистый кусок мяса.

— Скажи ей, доченька, что кланяюсь низко. Скажи, чтоб простила за всё, если чего не так, многозначительно протянул Степан, по-видимому, припомнив при этом всё, что было раньше. Картина почти всей жизни пролетела за очень короткое время, одним кадром, одним мгновением, однако при этом максимально полно и ясно. Сбивчиво и невпопад проговорил Степан. Слёзы блеснули на его глазах, подступил предательский ком к горлу. Его рука, не спросив разрешения у своего хозяина, полезла в карман, достала носовой платок, зажала им собственный нос и заставила его громко высморкаться. Больше Степан ничего не произнёс, а Нина засуетилась и почти бегом выскочила из дома, так и не осознав до конца произошедшего.

В напряжённой обстановке, как и в боевой, для разрядки иногда хватает одной фразы. И Дед Сериков строго скомандовал своему старому товарищу: — Кончай нюни распускать, старый хрыч! — И добавил, уже спокойным отеческим тоном:

— Давай-ка мы с тобой к угощению причинимся, Стёпа! Скажу по правде, и меня тянет с тобой в родные Дубравы. Душа заныла, хоть плачь. Ну да ладно, пусть сбудется всё, что ты себе наметил. Не забывай нас, откланяйся местам родным и от меня тоже. Небось, доведётся и на… её могиле побываешь?

Не договорил Сериков, не смог имени им известного произнести, и к его горлу подкатил тот же ком, не дав его назвать. Трагически погибшая в Гражданскую его первая жена, единственный человек, чьё имя для него было и осталось святым. С болью утраты жил Сериков Дмитрий Михайлович уже который десяток лет, с восемнадцатого года. С той самой ночи, когда случайная пуля колчаковского бойца сразила её насмерть.

— Да что теперь об этом вспоминать, Стёпа, поклонись, да и только.

Два старых друга мирно сидели, разговаривали, вспоминали всё, что было меж ними за долгие, долгие годы. На короткое время улетучились все горести тяжёлого прошлого: голод, войны, утраты близких, подлые предательства и вся подобная чушь. Осталась только счастливая прожитая жизнь одна на двоих. Семь с хвостиком десятков лет, почти век — Вечность! На второй или на пятый план отошло то, что сегодняшний день прощальный, что, расставшись через час или два, они никогда больше не встретятся. И только Степан ни на секунду не забывал о намеченном на сегодня важном разговоре с Дедом Сериковым. Это единственное, что свербело душу, не давая полностью расслабиться, предаваясь приятным воспоминаниям.

5

Палкану не впервой бывать на этом подворье. Здесь он свой, мало того, своя миска с кашей и костями стоит на своём, известном ему месте. Только не до разносолов ему сейчас. Пока ещё он не наигрался в погоню с Кнопкой. Гоняться за этой шустрой бестией всё равно как за солнечным зайцем.

Он тоже всегда рядом на стене перед самым носом бывает, а поймать ну никак не ухитришься. С крысой запросто, а с Кнопкой, которая немногим крупнее этой крысы, полный облом. В лучшем случае хвостом по глазам хлестанёт и за угол шасть, поминай как звали. А то разгонится по двору и пред забором резвый прыжок в сторону, как мотылёк на ветру, и уже чешет в обратном направлении с такой же скоростью. У Палкана проделать то же самое получилось отлично — совершенно отлично от траектории полёта мотылька Кнопки. Если описать в точности, то выглядит этот финт так: то место, в котором Кнопка резко порхнула вправо, Палкан пролетел по инерции, резвые лапы не успели среагировать и упереться в землю для резкого торможения. В нужный момент они предательски остались в завершающей фазе полёта — сзади. Результат погони таков, что барбосу пришлось тормозить тем, что ближе всего к забору, то есть его щенячьей мордой по тому самому забору. Так вот, ударчик мордочкой об заборчик был неожиданным и сильным, как говорится, с маху. Скажу наперёд, забор выдержал. Кнопка, в это время мчавшаяся от забора со скоростью «Летучего голландца», услышав грохот и жалобный визг, вздрогнула на ходу и встала как вкопанная. Она увидела последствия своей шалости и поняла ситуацию по-своему.

«Это безобразие надо кончать…»

Она мгновенно приняла кроткий вид и пошла к миске, утолять возникшую вдруг жажду. А Палкан, словно бойцовый баран забодавший забор, с перепугу взвизгнул, развернулся и рванул прямым курсом на Кнопку.

«Сожру её, вредную…»

Сердце колотилось в бешеном темпе, как у перепуганного цыплёнка, и вдруг видит пред собой полностью отрешённую от спорта «козявку», лакающую воду из своей миски с видом «сама благодать».

«Ну, так не интересно, как такую сожрёшь? Она ведь не убегает, а значит, совсем невкусная».

Разочарованию не было предела, он вдруг вспомнил про миску со всякими вкусностями и поплёлся в нужном направлении.

«Оп-па! Вот это наглость. Ну, так ведь нельзя. Вот кого я съем сейчас вместо вредной Кнопки, никто мне не помешает».

Шерсть на холке Палкана приподнялась и стала напоминать стриженую конскую гриву. Он сгруппировался, сделал несколько крадущихся шагов в сторону намеченной жертвы и, как умеет резво, перешёл в стремительную атаку.

«О-о-о».

Это была его самая большая оплошность за всё время пребывания в качестве гостя в этом дворе. После стремительной атаки куры, которые опрометчиво собрались вокруг его миски и с аппетитом расправлялись с его же порцией каши, взмыли вверх, как стая перепуганных голубей. Они вспорхнули с таким проворством, которого до сих пор за собой не замечали. Некоторые особы, самые резвые, возомнив себя вертолётами, оказались на коньке крыши дома. Всё завершилось, а они от испуга так и не смогли спуститься обратно и на потеху прохожим восседали там двое суток, пока хозяин не слазил за ними на конёк и смахнул их оттуда, как комья снега зимой. К собственному удивлению этих птиц, полёт с крыши вниз дался им куда проще, чем предыдущий. И страх оказался не таким уж непреодолимым. Вот взгляд хозяина, когда он при реализации этой повинности появился на той же крыше, был куда страшнее. От искрившихся из глаз молний, пары резких мужских фраз и посыпались те самые куры вниз, как снежинки в пургу, описывая замысловатые круги. Этот финальный полёт сопровождался такими же куриными воплями, напоминающими пожарную сирену и вой кареты скорой помощи одновременно, как и тот, что произошёл по вине Палкана два дня назад.

— Леший вас побери, с вашим Палканом… — крыл всех участников этой истории последними словами Николай, вконец обозлённый нелепейшей ситуацией, в которую его загнал сопливый щенок и стая глупых хохлаток.

Палкан поначалу представлял похитителя каши как единое целое, пёстрое и лохматое, ведь с курами до сих пор никаких дел не имел — это ясно. В этом и заключался его просчёт. Однако просчётом это можно считать только с точки зрения охотника. Эта неудача спасла щенка от более серьёзной трёпки. Зная способности его челюстей, последствия для глупых клуш могли стать плачевными, а соответственно и наказание резко возросло бы в цене. В сухом остатке следующее — полная пасть перьев, цветные радуги в глазах и полная растерянность от куриного визга. В ту самую минуту перо из хвоста ближайшей к нему курицы Палкан крепко держал в зубах, облако разлетевшихся перьев спокойно опускалось на миску и вокруг незадачливого охотника. Сами куры как будто растворились в воздухе. В таком положении его и настиг удар метлы по задней части его маленького растущего тела. Хозяйка дома Лида часом раньше возилась в огороде, а сейчас, в то же самое время мела лежанку у стойла в коровнике и готовила место к приходу кормилицы — коровы Марты. Тут куриный крик, неожиданный, как взрыв гранаты. Естественно, мысль только одна: «Беда! Это коршун напал на кур, рухнул камнем с неба и терзает сейчас мою птицу. Ну, негодяй, погоди, я тебе поохочусь в моём дворе, век помнить будешь».

Оружие у неё в руках, крики кур за углом, как говорится — «вперёд и с песней». Выскочила Лида из-за угла с метлой наперевес и от неожиданности чуть не шмякнулась. Сначала метлу держала черенком вперёд, как штык трёхлинейки у матроса при штурме Зимнего. Но, увидев упомянутую картину — «Палкан на куриной охоте», защитница этих кур сразу разобралась в сложной ситуации и, развернув метлу концом помягче вперёд, с размаху врезала шкоднику по заднице. Палкан второй раз за последнюю минуту взвыл от неожиданности, страха и обиды. Под отрицательным воздействием метлы ему пришлось позабыть сразу про многое: кости, кашу, Кнопку и про всё на свете. У неудачника заметно обострились обе боли одновременно — морды, от контакта с забором, а от контакта с метлой — той части тела, из чего растёт хвост. К тому же ему было очень жаль, что по сей момент ни одна косточка не обглодана, а аппетит полностью пропал. Тут разочарованный Палкан встретился с ехидной Кнопкой, которая спокойно наблюдала за происходящим из-под тенистого куста сирени. Непонятый бродяга подошёл и улёгся рядом. Ему вдруг захотелось только одного: уснуть и забыть обо всём случившемся — так всё и вышло.

6

Шум во дворе вернул стариков из светлого полёта воспоминаний на бренную землю.

— Лида, что там случилось? Что за визг?

Дед Сериков осерчал из-за того, что такие замечательные мгновения были неожиданно прерваны. Нехотя он поднялся из-за стола, чтобы разобраться лично во всём и восстановить порядок. Как часто бывает, неожиданные события отрезвляют, они же одновременно приводят мысли в прежний, продуманный заранее порядок.

«За бездельем дела не видать», — подумал Степан, — пора и честь знать, автобус очередной скоро, да и всё вроде сказано». Вот только… у него вновь предательски засвербело в мозгу: «Тетрадь, тетрадь, тетрадь. Что с ней, проклятой, делать-то? Сяду в поезд и сожгу в топке вагона, вот и весь разговор».

Только подумал и почти решился на такое окончание старой гнусной истории, но вошедший обратно Дед своим благодушным видом вновь разбудил сгладившиеся было угрызения совести старого вояки. Он вновь вернулся в прежнее твёрдое уверение во всём сознаться, решительно встал, поправил поясной ремень, как гвардеец перед рапортом личному начальнику. Далее он от навалившегося волнения, не слыша собственного голоса, стал произносить заранее заученные фразы:

— Послушай меня, старый мой товарищ.

Дед от такой торжественности опешил и чуть не шмякнулся на табурет, однако у него хватило выдержки сесть плавно, но рот при этом закрыть забыл.

— Нет большой нужды трепаться про моё к тебе уважение и мою к тебе благодушную любовь. Сегодня мы расстаёмся навсегда и боле никогда не свидимся.

Дмитрий Михайлович был поражён происходившим и отчаянно не понимал ничего из услышанного. Такого красноречия не замечал за другом ранее и был совершенно не готов к восприятию оного. Расставание расставанием, но что за тон!

— А ну, замолчь! — почти заорал он и, приподнявшись с табурета, как следует, чувствительно встряхнул лектора за оба плеча. — Что случилось? Стёпа! Друг! Что с тобой?

Степан замолк, потупил взгляд, моргая и глядя себе под ноги, через силу продолжил выдавливать из себя отдельные слова:

— Прошу! Послушай, не перебивай. А то, знать, уеду, не скажусь и тогда наступит мне полный конец, не могу дальше с этим жить. Хотя жизней наших с тобой крохи остались, но, поверь, ни минуты не сдюжить отсель. Пойми! Сил моих нет боле.

Слеза предательски скатилась по щеке, затем перебралась на окладистую поседевшую бороду старца и с ходу увесистой каплей шмякнулась на сапог. Одновременно с этим зашуршала бумага. Это Степан полез в карман и вынул из него газетный свёрток, а из него — блокнотик. Бордовый старый переплёт, изрядно потёртый, но без признаков ветхости. Надёжно сделано, рука большого мастера, ни дать ни взять. Стороннему наблюдателю легко было разглядеть, что ситуация промеж них сложилась не игровая. Притворяться никто и не собирался. Между этими двоими людьми и впредь было всё по-настоящему и ныне происходящее не подвергалось сомнению. Протянул Степан проклятую им много раз книжицу. Держит её пред собой, рука сама по себе вздрагивает, и глаз поднять не в силах. Чудится ему, что смотрит на него сейчас Дмитрий Грозный в упор, а он от этого взгляда тает, как свеча в горячей печи. Гнётся и корчится он под испепеляющим взглядом старого друга, старшего брата и мудрого отца — своего непререкаемого Дмитрия Михайловича.

— Держи, Михалыч. Посмотри на позор мой, на рану мою незаживающую. Только об одном умоляю — прости. Найди силы и прости за всё, поверь мне, не по своей воле от тебя тихарился. Грех мой велик, точно знаю, равного ему не придумать, только не жить мне больше с ним, прости ради нашей друж…

Вдруг осёкся Степан, сорвался его голос, затих и страшно стало ему произносить это заветное слово. Как знать, станет ли Сериков Дмитрий Михайлович считать его другом после того, что откроется ему после прочтения доносов на него самого в спецотдел крайкома партии. Это Степан так считал, что его письма с отчётами о жизни старого друга почтальон систематически доставляет в эту организацию, а на самом деле кто его знает куда. Степан приготовился к самому страшному. Ему сейчас стать проклятым ничего не стоило — готов! Провалиться на этом месте сквозь землю прямиком в ад — готов! Стерпеть пощёчину, упасть в ноги другу и молить о прощении — готов! Натерпелся он за все долгие годы, словами не выразить. Осталось собрать нервы в кулак и терпеть, терпеть — уже совсем немного осталось.

«Не пойму — почему так тихо? Но отчего же не треснула земля пополам и почему она прямо сейчас подо мной не разломилась, почему не поглотила меня с головой в свои недра?» Вотвот придётся поднять взор и взглянуть в ужасающую бездну, которая сейчас должна быть вместо глаз Деда. Тяжело, невыносимо тяжело. Самые скорбные ощущения в эти минуты одолевали Степана.

«Что вообще происходит? Что за тишина? На этом свете я сейчас или, может, уже нет?»

Мысли наперебой кружились в воспалённом мозгу, готовые взорвать его изнутри. Степан, практически на грани истерики, готовый к любой самой страшной развязке, медленно стал поднимать склонённую голову. Тут его полный удивления взгляд уткнулся в цветущее ангельской улыбкой лицо Дмитрия Михайловича. Степан опешил: «Что за фокус, Михалыч стоит не шевелясь на своём месте, как ни в чём не бывало, даже не моргнув, смотрит прямым взглядом и умилённо, почём свет лыбится».

Старик, обессилев от напряжения, на расслабленных ногах медленно стал опускаться вниз и, наверное, грохнулся бы на пол, если бы не табурет позади него. А Дед, стирая с собственной ресницы слезу умиления, дрожащим, ласковым голосом заговорил:

— Сознался всё же, родной, как же я тебя люблю! Я знал, я ведь точно знал, что не смолчишь. Очнись, дружище, — это я с тобой говорю, твой Дмитрий. Ну что, спустился на грешную землю, али мне ещё чуток прождать?

Оказалось, что на этот раз Степан был готов к любому раскладу, кроме этого. Так и не разобравшись — где это он сейчас, что с ним происходит в данный момент, сидел он на табурете весь обомлевший, заворожённый, потерянно и смиренно, как первоклассник перед учителем на первом в своей жизни уроке. Руки лежали на коленях, рот приоткрыт, взгляд, глупее не придумать, один в один салага-первоклассник. Оцепенение отступило, как только рука Деда легла на его плечо. И вместе с прикосновением руки некое облегчение, словно ласковый тёплый ветерок, всем своим телом ощутил Степан.

— Ну что, друже, иссякло твоё красноречие? Ничего, солдат, отдохни, переведи дух. А хочешь — стопарик опрокинь, помогает!

На глазах Степана Дмитрий Михайлович подошёл к комоду и достал из него ящичек — шкатулку. Она была сделана из красного дерева, без изысков, но с красивым замочком ручной работы. Отлично отполированная крышка открылась, и под неё улеглась та самая книжица, которая стала притчей во языцех и так долго терзала и мучила ум, честь и совесть Степана.

— Вот и всё, Стёпа! Была вота-тута и нету-ти, сплыла сталоть-быть, боле не увидишь. Ну-ну, ты проснись и оттаивай побыстрее, «мамонт замороженный», послушай, чего скажу тебе сейчас.

Дед подал Степану со стола большую кружку с квасом и продолжил мерным тоном свою речь. Степан залпом осушил её, не отрывая глаз от собеседника. Однако так и остался в странной позе и с кружкой в руках.

— Знал я про твою книжку записную, знал с той поры, когда ты первое своё донесение отослал. Тогда наш есаул Аким Зотов в спецотделе при контрразведке заправлял. Он меня решил на испуг взять, припугнуть то бишь, мол, всё вижу, всё слышу и всё знаю. Дурака он свалял, конечно, зато мне жизнь облегчил. Мне с тобой-то запросто было, чего я хотел, то ты и знал. Только и ты прости меня, за-ради бога, не за болвана держал тебя, а в неведении по крайней необходимости. Вот представь, если бы не тебя, а другого приставили, тогда беда. После войны на Алтае в партизанах тоже знал. От своих сначала сигнал получил, что советская власть ко всему офицерству соглядатаев приставила, мол: «Оглядись повнимательнее, присмотрись к ближним, как бы плохо не сделалось». А мне и приглядываться не пришлось, вот он ты, тут как тут. Потому мне всё проще было. Знаешь ведь сам, сколько моих сослуживцев посажали да постреляли, не счесть. Так что ты не единожды мне жизнь спасал, сам того не подозревая. Я всё сделал так, что власть меня бояться перестала, а удалось мне это только с твоей помощью, Стёпа. Вспомни, как нас собирались в Чулыме арестовать, когда с семьями в путь стронулись. Пошли на Семипалатинск, а Мартынов-то со своими урками в Чулым рванул. Так они нас и потеряли — пронесло.

Пока говорил свою речь новоявленный оратор, первый понемногу стал отходить от шока, в котором побывал, как боксёр тяжёлого веса после классной оплеухи. Мысли Степана постепенно стали приходить в стройный порядок. Вдруг он в наиполнейшей степени ощутил себя наикруглейшим идиотом. Если он и раньше не сомневался в способностях своего старого командира, в его стратегическом таланте, то теперь в последний раз вновь сражён его хитроумнейшей военно-стратегической комбинацией.

— Потом я узнал про твою тетрадочку, доводилось даже заглядывать в неё. Поначалу я побаивался — не станешь ли на меня кляузничать властям, были другие планы: «Пристрелю по-тихому, чтобы семьи не пострадали». А посмотрел записи, прочёл и понял, что ничего, окромя правды, там и нету. Так её, правду-то, и кто попало знает, ну и отчего же в расстройство впадать. Даже вроде как личный летописец есть. Так что мы с тобой оба эту тетрадочку писали. Вот так, дружище. Прости меня за всё и забудь прошлые обиды, очень тебя прошу. Ведь не свидимся мы с тобой боле. Разве что на том свете.

Пока Сериков пересказывал всю известную Степану историю, но, как оказалось, совершенно с неожиданной для него стороны, раскаявшийся успел полностью прийти в себя. Многие жизненные вехи, если не все, стали проясняться и терять туманную сущность. За последнее время заметно полегчало Степану, и ему, измученному многолетним самоистязанием, сразу захотелось обнять, расцеловать своего спасителя. Какое там прощение, какая там обида, вот оно, счастье, вот он, тот момент, в ожидании которого столько лет маялись израненное сердце и измученная совесть.

— Дмитрий Михалыч! Дорогой ты мой! Как же я тебя люблю!

Оба старика с зарёванными глазами в едином порыве крепко обнялись и на мгновение замерли. В этот момент в дом вошла Лида. Она принесла в тазу свежие овощи из огорода, немного яблок и банку собранной свежей малины.

— Вот старые дают. Чего нюни распустили? Ну что, за стол ещё присядете или убрать всё?

— Убирай, Лида, мы распрощались.

— Как распрощались? А Николая не дождётесь? Тоже проститься хотел, сам мне говорил, чтоб без него дядя Степан не уезжал. Он и к автобусу проводит, и посадит, всё как положено.

Не успела она закончить вступительную речь, как в дом вошёл сам Николай. Он так же, как и Дед, знал, что Степан прощаться придёт, не мог не повидаться напоследок.

— Да вот и он, мой заместитель по охот-делам. — Степан шагнул навстречу Николаю.

Обнялись по-братски и молча посмотрели друг другу в глаза, что тут скажешь, когда всё понятно без слов.

— Прощай, дядя Стёпа. Не поминай лихом, как говорится. Напиши нам, как только до места доберёшься, как устроишься.

— Да, да, конечно отпишу, Коля. Вот тебе памятка обо мне, обещанный подарок привёл.

— Что ещё за подарок, ты о чём?

— А, так это твой подарок, дядя Степан, кур моих на крышу спровадил?

Лида с досадой кивнула в сторону кустов сирени, где примостился Палкан.

— Ну-ка покажи своё «чудо-юдо», где оно спрятано? А я-то думаю, чего это куры расселись выше некуда?

Степан накинул свой плащ на руку, нацепил шляпу и взял в руки сумку. В полном дорожном снаряжении вышел с Николаем во двор. После только что завершённого тяжёлого разговора с разоблачениями чувствовалась тяжесть в ногах, но настроение было самым радостным, и горесть близкого расставания нисколько странника не мучила.

— Вот твоё «…юдо», — передразнил Николая Степан.

— А, Палканище, приятель, ты теперь с нами живёшь, так или нет? Дядя Степан, а почему ты его Палкан назвал, ведь правильно будет Полкан, в старину при князе это вроде генерала.

Степан наклонился к своему питомцу, ласково потрепав по загривку, скомандовал:

— Место! Стеречь! — и добавил в ответ Николаю: — Да, так подвернулось, назвал не подумав, а опосля прижилось как-то.

Палкан посматривал на говорящих мужчин, то на одного, то на другого, а сам пытался осмыслить происходящее.

«Чего тут непонятного? Нормальная команда. Место знакомое, стеречь так стеречь», — как опытный бравый служака отреагировал он. И с этой минуты принялся стеречь новое подворье.

А со Степаном-волколовом все остальные в последний раз поочерёдно обнялись, попрощались и расстались навсегда. Провожать себя он властно запретил.

7

Палкан остался один. Не знал он, что теперь делать со своей свободой. Кнопка, которая время от времени пыталась разбаловать его, не справлялась с этой обязанностью. Палкан загрустил, а ведь расстались они со Степаном несколько часов назад. У каждого здесь свои дела, каждый занят, раньше такого с ним не бывало, всегда рядом Степан, который назидательно распоряжался, а тут одно расстройство.

«Куда он пропал? Приказал стеречь, я стерегу, а где же он сам?»

Палкан вновь попал в непонятную ситуацию. Летнее солнце заметно сдвинулось в сторону горизонта, жара слегка спала, двор погрузился в тень. Это позволило свободно по нему передвигаться без риска быть заживо поджаренным на солнечной сковороде. Палкан знал одно место во дворе, где сетчатый забор, отделяющий собственно двор от сада, слегка касался земли и, немного поднажав на сетку, легко можно пролезть по другую сторону забора и оказаться в этом самом тенистом, травянистом саду. А уж там… там много яблонь, создающих плотную тень даже в жаркие дни, и малина, кружевными зарослями прикрывавшая секретные лёжки Палкана. Здесь привычные ему запахи, трава, которую Палкан привык грызть. Почему ему эта трава нравилась, он не понимал. Кто его научил или обманом заставил грызть именно эту траву, ему было не известно. Да он и не вдавался в такие подробности, главное, что после травяной диеты из этого сада он явно получал ощутимый прилив сил. Звериное чутьё, не иначе. Наверное, это его волчья натура временно брала власть в свои руки и заставляла действовать инстинктивно. Технология простейшая — пожевал, пожевал, проглотил, прилёг, полежал — в итоге прилив сил. Прямо как у нас, людей, не правда ли?

Заснул Палкан в своём малиннике, но не долго длился его сон. Знакомый голос окликнул его по имени:

— Палкан, Палканчик, на… на… ты где?

Сразу узнал он голос своего лучшего друга. Это был, без сомнения, Санька. До сих пор он был в школе, там во время летних каникул они помогали старшим пропалывать школьный огород и собирали огурцы с грядок. А вот теперь после отработки, так это называлось, вернулся домой. Ведь это он всегда держал миску Палкана наготове и ждал его прихода как манны небесной. Санька ещё не был учеником, а только готовился к поступлению в первый класс, и вместе со сверстниками после посещения старшей группы детского сада их частенько водили в школу для предварительной подготовки и адаптации к новой школьной жизни. Для него появление друга всегда праздник, а его постоянное проживание просто мечта. Конечно же среди пацанов из его группы тоже полно приятелей и друзей среди сверстников — соседей по улице, и даже есть друг Геша, с которым он всегда встречается, когда гостит в райцентре, в доме у бабушки. Но Палкан — это совершенно особый случай. Наблюдателю со стороны бросилось бы в глаза, что эти два по сути разных существа, как только встречались, составляли одно целое. То ли щенок становился ребёнком, то ли ребёнок щенком — идиллия, да и только.

«Друг пришёл!»

Палкана, как взрывом, подняло с места, он опрометью рванул навстречу звучащему голосу. Вместе веселей. Первый день пребывания в новом качестве у Палкана закончился положительно. В этот вечер Палкан съел все котлеты, которые хозяйкой Лидой для него никак не планировались. Шикарный ужин он запил большой порцией парного молока. Всё это было запоминающееся событие.

На следующий день начались трудовые будни Палкана. На раз-два, как матрос в кубрике, он освоился в своей новой конуре, лежанка на достойной подстилке, только перед использованием вытащил её на двор и потрепал как следует, стряхнув старую пыль. После наведения порядка ему на ум пришла ум…ная мысль. «Теперь надо что-то делать, приказано стеречь!»

Вспомнив последний приказ Степана, он встрепенулся и пошёл в обход двора дозором. Рядом с кустами сирени наткнулся на свою миску, она была перевёрнута, и куры выпотрошили её содержимое до металла. Палкан привык всё своё держать при себе, поэтому лапой перевернул её, взял в зубы и отнёс к конуре. Затем гордым видом и резким выпадом в сторону кур намекнул им, что с ними будет, если с миской вдруг что-нибудь случится. Исполнив миссию устрашения глупых кур, пошёл заниматься охраной вверенной территории: «Какой невероятно противный запах».

Пронзительно резко пахнуло в нос из-под кустов в палисаднике. Неопытный щенок пока не знал, что здесь в палисаднике под кустами постоянно нежится хозяйский кот. Матёрый забияка с прокусанным ухом метил казавшуюся ему собственной территорию, остальных котов доброй половины улицы он держал в страхе. Его достоинством было то, что он привык к собственной силе и на дворовых собак не обращал никакого внимания, считая это ниже его достоинства. Палкан, принюхавшись, уловил в ужасном запахе лежебоки и тот тонкий аромат, который являлся пропуском в хозяйский двор, это как система «свой — чужой» у самолётов. А ещё у пограничников всегда забот полон рот. Разобрался с одним вопросом, тут сразу следующий: «Что за странный звон у ворот, надо разобраться».

Палкан опрометью полетел в сторону калитки. Ему показалось, что во двор пытается проникнуть непрошеный гость.

«Так и есть, что это ещё за чучело? По виду вроде пёс, но морды у него почти не видать, сплошная грязно-белая шерсть. Ошейника тоже нет, а из-под шерсти в области шеи вниз свисает обрывок цепи и противно позвякивает».

Непрошеное существо попыталось пересечь запретную линию калитки и от неожиданности даже попятилось назад. Перед ним, откуда ни возьмись, выросла фигура собаки, однако не совсем собаки, то есть полу-собаки. От щенка мерзко воняло молоком и противными «собачьими пелёнками». Нарушителем оказался соседский цепной пёс Туман. В очередной раз разорвав свою старую потёртую привязную цепь, он с её обрывком на ошейнике носился по улице и, словно привидение замка, позвякивал ею. По правде говоря, в эти моменты перед ним не рисковали появляться даже взрослые собаки, потому что это было равносильно самоубийству. Обычно при такой встрече происходил стремительный бой с предсказуемым результатом. Любой соперник, который не успевал вовремя смыться, был жесточайше покусан и с воем позорно, пока жив, улепётывал. Хозяин этого лохматого чудовища Андрей Максимович Доля работал шофёром бензовоза и подвозил топливо в поля, где властвовала уборочная страда, прямо к комбайнам и тракторам. Он гордился способностью своего Волкодава, как он его называл, наводить ужас на соседское собачье племя. Ни единой победы над волками у этого грозного с виду чудовища не было, а вот пресловутое собачье племя он потрепал изрядно. Будка этого выродка размещалась у самых ворот, и этот самый Туман с остервенением бросался злобно лаять на каждого, кто осмеливался проходить, пробегать или проползать мимо. Не «отрывался» он только на птиц, в этом-то и была прелесть ситуации, потому что воробьёв было столько, что иначе его пасть не закрывалась бы ни на секунду. Проявляя свою неуёмную злобу, Туман, оказавшись во власти яростного припадка, кусал и крошил в щепки дощечки, которыми были обиты ворота. По этой причине в воротах почти постоянно зияла дыра величиной с его тело. Когда оно — чудище лаяло и вгрызалось в доски ворот, случайные прохожие старались поскорее развернуться и пройти этот отрезок пути по соседней улице. Самому хозяину приходилось довольно часто ремонтировать именно эту часть ворот, и он за работой челюстей своего монстра-шизофреника едва поспевал. Соседи до хрипа вразумляли Долю:

— Избавься от этого урода, тем более что сторожить-то особенно нечего: ни скотины, ни скарба на подворье.

Но тот был неприступной скалой. Ведь во дворе у него стоял старенький подгнивший автомобиль «победа», салатного цвета. Мало ли что не заводилась и не ездила, старенькая, зато своя.

— Нет, и всё тут!

В ответ на стенания соседей он в очередной раз ремонтировал цепь, на которой уже давно живого места не было, заколачивал новыми досками ворота, и на этом всё заканчивалось. На короткое время вкруг его двора устанавливалось спокойствие вплоть до нового происшествия. Сегодня Туман «сорвался» в очередной раз. Пикантность ситуации была в том, что предшественника Палкана Туман изувечил полгода назад. В стычке у этих же ворот он разорвал тому шкуру на правой лопатке, и самое страшное — это то, что в бойцовском порыве Туман вывернул своему более слабому сопернику левую заднюю лапу. Вот эта рана была очень серьёзной. После страшного побоища раненый Дик, так звали молодого пса, попал на операционный стол к ветеринару, где ему с большим трудом смогли вправить назад в сустав берцовую кость. Тогда Дика забрал к себе двоюродный брат Николая, Ким. Ветлечебница была в райцентре совсем рядом с его домом. Домочадцы настолько привыкли к умному и доброму Дику, что уговорили Николая не забирать раненого назад, где ему снова будут угрожать зубы сумасшедшего убийцы. Подранок явно шёл на поправку, и это всех радовало. Только ситуация, в которой мы оставили Палкана, такого оптимизма не внушала.

«Как я его напугал. Ну-ка сдай назад, дурило. Дома никого нет, проваливай».

Палкан выставил напоказ свой необычный оскал, шерсть на его холке вздыбилась. Прямо скажем, его оружие было весьма серьёзным, но находилось оно в распоряжении слишком мелкой сошки. Эта наглая выходка незнакомого молокососа донельзя взбесила нахала, развращённого собственным превосходством. В следующий момент вражеский «крейсер» под названием Туман с расстояния двух метров ринулся на малявку, неся с собой весьма «туманную» перспективу, в смысле ближайшего будущего этого недоноска. Да и способ поражения неприятеля у этого «агрегата» под названием Туман был торпедный. Первое, что он делал, — врезался в соперника с разбега. Масса у задиры была более чем солидной, и ни один соперник не выдерживал лобового столкновения с ним. От такого таранного удара соперник обычно опрокидывался, и, пока пытался вновь подняться, Туман занимал доминирующее положение над телом лежащего, довершая своё черное дело страшными укусами в любую часть тела соперника, что подвернётся. Жертва извивалась, скулила и ничего не могла противопоставить челюстям злодея. Всем известно, что перед дракой собаки встречают соперника грудью, приподнимаясь на задние лапы. В схватках с Туманом они за это жестоко платили, потому что Туман атаковал их не как им привычно, а как ему выгодно. Но вот Палкан был хоть и мелок, но не совсем собака и действовал нестандартно, не как обычный пёс. Под натиском лохматого тарана он просто лёг, припав к земле. Туман, не сумев ничего противопоставить такой подножке, споткнулся и пошёл юзом по покрытому щебнем двору. Сам Палкан не понимал, что делает, находясь в интуитивной прострации, скорее всего это тот самый случай, как и с травой. Не поймёшь, откуда что берётся, всё происходит само собой.

«Что творит это чучело. Это моя территория. Так нельзя! Я ведь здесь главный, я охраняю, Степан приказал стеречь».

В следующий момент он, не чувствуя смертельной опасности, бросился на спину споткнувшегося бешеного зверя, из пасти которого уже сыпались шматки злобной пены. Острые зубы неопытного подростка впились в холку озверевшего «мастодонта». Клыки, слегка приклонённые внутрь щенячьей пасти, попали именно в то место, где густая шерсть распадается надвое, и прокусить её именно здесь оказалось легко. От прострелившей его спину боли Туман впервые за свою бойцовскую жизнь жалобно взвизгнул. Он так и не осознал, что это такое вцепилось ему в шею, но это было очень больно.

Поднимаясь с земли и чувствуя лишний вес в области спины и шеи, он резко выпрыгнул вверх и встряхнулся всем телом, заметив боковым зрением Палкана, болтающегося на нём. Этот хитрый приём был крайне неожиданным и выполнен мастерски. Только хватка нашего Палкана не такова, как у всех собак. Клыки его челюстей, как у настоящих волков, слегка загнуты внутрь пасти и в данный момент сработали как абордажные крючья. От этого оборонительного финта Тумана Палкан чуть не вывернул себе шею, но злодея не выпустил. В этот момент на возникший шум и злобное рычание выскочила Кнопка. Она не растерялась, с наскока отчаянно бросилась в бой. Напарница стала вполне весомой поддержкой в неравной битве. Общая масса этих двух бойцов была едва ли в четверть одного Тумана, для собачьих схваток это очень важный показатель, но наглость, напор и «собственные стены» сделали своё дело. Мелкая Кнопка звонко лаяла, поднимая такой трезвон, что уши вяли, и ещё больно «жалила» непрошеного негодяя за выпуклые места лап. Сопротивляться укусам этой бестии было невозможно, на холке барахталось второе «чудо» и причиняло невыносимую боль боровшемуся зверюге. Рыча и взбрыкивая, Туман рванул со двора назад к калитке, да так, что его погрызенные пятки засверкали, и Палкан едва не въехал на его загривке в чужой двор, свалившись с него далеко за воротами. Туман был настолько ошарашен полученной взбучкой, что впервые в своей жизни, порвав цепь, просидел до прихода хозяина в своей конуре. Сам Доля такому его поведению был несказанно рад и очень удивлён.

— Цепь порвал и никуда не смылся? Молодец, искать не пришлось — умница, — нахваливал Андрей своего ненаглядного. — Что с тобой, мой Лохматик, мой мальчик, где это ты так поранился, да у тебя кровища хлещет. Ты что, на стаю волков напоролся, что ли? Ну-ка дай мне свою лапку. Ух ты! Какая ранища!

До поздней ночи хозяин причитал и ворковал над своим пациентом, за это время и промыл и перевязал его раны. После хлопотных процедур накормил пострадавшего усиленным спец-пайком, затем, предварительно постелив свежей соломы в его логово, отвёл туда хромающего любимчика. В результате взбучки, прописанной Туману его невольными врачевателями, несколько месяцев на улице не слышали тупого безудержного лая этого полу-беса.

Первый в жизни бой Палкана был очень рискованным предприятием, но, к счастью, скоротечным. Пока всё это длилось, прошло совсем немного времени. Представим себе: стычка, свалка, лай Кнопки, драпанье Тумана и на всё про всё не более полутора минут. Однако Палкан приплёлся назад во двор с видом словно выжатый лимон. Шагал он совсем не так, как маршировал гордый Наполеон сквозь триумфальную арку. Пара десятков шагов далась ему как никогда тяжело. Внутри растерзанного тела дрожала каждая его мышца, веки предательски слипались, и со страшной силой тянуло ко сну. Никогда ничего подобного Палкан не переживал. Не осознав до конца всего, что сейчас произошло, обессиленный, он проковылял мимо калитки, мимо Кнопки, которая встречала его вприпрыжку, как триумфатора, подошёл к своей миске и без отрыва вылакал почти два литра налитой в неё воды.

«Что это было такое? Полная пасть вонючей, невкусной шерсти. На языке привкус чужой крови. Болит всё тело так, как будто Степан в наказание отдубасил меня плетью вдоль, а затем и поперёк тела».

Конечно же эдакой взбучки ещё ни разу не было, но Палкан почему-то явно представлял этот вид воздаяния именно с такими последствиями. Серая, под волка, шерсть нашего героя на холке так и торчала дыбом, и судорожная дрожь по телу ещё долго не проходила.

К вечеру все поочерёдно стали возвращаться домой, первым объявился Санька. За ним дед и все остальные, но никто из домашних не предполагал, что сегодня произошло чудо. Палкан остался жив после неравной схватки с бешеным Туманом, причём этому беспардонному наглецу был впервые преподнесён весомый и убедительный урок. Никто из соседей так и не смог разгадать сложную загадку — почему надоевший всем до икоты злобный лай Тумана прекратился?

— Наконец-то Доля вразумил своего зверюгу, — так разумели про себя соседи.

8

Во всём повезло Палкану. На новом месте он, как говорится, пришёлся ко двору. Так же запросто со всеми ладил, проблем с курами, как в первый день, больше не случалось. Дворовая живность не навязывалась к нему в сотоварищи, но при этом стороже они почему-то чувствовали себя в безопасности. Спокойствие и надёжность воцарились во дворе сами собой. Палкан, естественно, был причастен к этому, но предварительных усилий почти не прилагал. Всё происходило, как говорится, само собой. Его волчья сущность никак им не выпячивалась напоказ, но в животном мире своё понимание таких вещей. Поселковая псовая орава видела в нём щенка, а чувствовала Волка. И вот это чувство подсказывало соседским барбосам соответствующие правила поведения.

«Надо бы держаться с этим субъектом поосторожнее».

В одно мгновение эти правила собачья почта, как и полагается, разнесла по всей округе, вдобавок ко всему ещё и весть о его славной победе. После такого прославления Палкан мог свободно прогуливаться по улице и ему за это ничего не было.

Зауважали его даже независимые коты, а особенно хозяйский Марс, у которого голова величиной с арбуз, бока тигрового окраса, сам сгусток безграничной наглости и воинствующей отваги. Если бы тигры были серыми да мелкими, он был бы из их стаи. В знак особого приближения Палкана к собственной персоне этот самый Марс изловил у сеновала и притащил к его миске крупную жирную мышь.

По нашим, по людским, понятиям — это весьма весомый орден за заслуги. А однажды Марс демонстративно, на виду у всего дворового населения подошёл к конуре Палкана, когда тот, высунув морду к вечернему солнцу, мирно возлегал. С видом доверенного лица особы, приближённой к императору, он развалился вплотную к конуре, беззастенчиво вылизывая свою лоснящуюся шерсть. Такой чести не удостаивался никто на всей «бескрайней» улице. Сам глава птичьего гарема — петух от удивления бросил грести лапами землю, странно заквохтал и, не веря собственным глазам, завращал головой из стороны в сторону. Палкан с достоинством принял этот реверанс бродяги кота, лишь глазами шевельнул в знак понимания.

«Ладно, поваляйся тут, лоботряс. Места не жалко», — безмолвно ответил Палкан на безмолвные заявления Марса.

9

Прошло четыре месяца, как Палкан поселился у Николая. На дворе властвовал ноябрь, зябкие дожди и первые заморозки стали посещать предгорье. Дни стояли пасмурные, но пока что достаточно тёплые. С утра на дворе и всей округе лежал первый снег, выпавший ночью, от этого заметно похолодало. Иногда в минуты вынужденного безделья заметно подросшему щенку доводилось вспоминать о Степане, в такие мгновения тоска посещала его щенячье сердце. И вот прошедшей ночью в такую самую минуту под первым снежком он поковылял вдоль по улице плавно, как лебедь по пруду. Неспешно двинулся к берегу речки, уселся там на невысоком обрывистом берегу и, задрав продолговатую морду к небесам, невзначай завыл. Мелкие снежинки сыпались вокруг него, создавая лёгкую туманную дымку. Ему всё происходящее казалось таким трогательным, таким нежным, что хотелось продолжать эту звонкую песнь бесконечно. И ещё ему представлялось, что Степан сейчас тоже на берегу реки, вокруг него такая же заснеженная тьма и он, вторя Палкану, тоже воет. Так близки они были в это мгновение, ему вдруг почудилось, что он явно слышит жёсткое и ровное дыхание своего старого хозяина. Деревенское правило таково — когда в одном из дворов какой-нибудь цепной пёс завоет, у него обязательно найдутся компаньоны, и такой они концерт устроят, что утром на работу идут невыспавшиеся люди, выражая «крайними» словами крайнее недовольство. Здесь на берегу реки всё было не так, почему-то оказалось, что у Палкана не нашлось сторонников, видно, и вой его был тоже не собачьим. В этот момент собаки всей округи примолкли, забились по конурам, ни одна не пискнула. Им от страха, наверное, почудилось волчье нашествие на село. Всем известно, что ночи в Средней Азии очень тёмные, особенно безлунные, как эта, но Палкана тьма ничуть не беспокоила. Он видел всё вокруг не хуже, чем днём. Но, увлёкшись своим пением, если так можно назвать волчий вой в глухую ночь посреди спящего села, солист не заметил главного. На этот раз пресловутая темнота случайным образом спасла его от неминуемого увечья. Тяжеленный кирпич, запущенный наугад чьей-то твёрдой рукой на звуки упомянутой нестерпимой арии, практически просто в темноту, пролетел в полуметре от него и шлёпнулся в воду, подняв снопы брызг. А вслед кирпичу посыпалась отборная брань разбуженного воем соседа. Беднягу Палкана с кручи как ветром сдуло. Будучи сообразительным парнем, он не стал выпрашивать второго кирпича, а ограничился первым. И с места рванул прочь от грубого голоса, получилось так, что полетел он кубарем прямо в реку вслед за первым кирпичом. Брызг вышло куда больше. Приложив немного усилий, солист-неудачник выбрался на противоположный берег мокрый, как курица. Ловко стряхнул с себя воду, снова приняв собачье обличье, и рысцой засеменил подальше от злого дядьки.

Путь его лежал в сторону ближайшего моста. Это было совсем рядом, вверх по течению метрах в трёхстах. Уж очень не хотелось ему вновь лезть в воду, хотя днём с удовольствием полоскался, несмотря на ноябрь месяц. Приблизившись к мосту, Палкан вдруг явно узнал то место, где Степан спускался к воде в тот самый последний прощальный день. И дорогу, по которой шли вдвоём со Степаном, он узнал. Когда-то хаживал он этим маршрутом не единожды, но прежде не придавал всему этому значения, а теперь совершенно другой случай. Палкану вдруг до коликов в спине захотелось к своему прежнему дому, почти четыре месяца он не бывал там. Из памяти щенка почти стёрлись воспоминания об этом старом домике, а тут всё снова всплывало с неистовой силой. И Палкана ноги сами понесли к его старому двору. Уверенно, без блужданий, подошёл он к памятному дворику на берегу ручья, лапой толкнув калитку, вошёл внутрь. Всё так же тихо, слабый шум воды слегка нарушает это природное умиротворение. Всё как есть знакомо бывшему хозяину этого местечка, всё тут на прежних местах.

«Однако, что это за ящик?»

Палкану показалось, что во дворе появилась новая вещь. Он приблизился и убедился, так оно и было. Ближе к углу домика был поставлен новый предмет. Пахло от него молоком и «противными собачьими пелёнками».

«Что за новости такие? Откуда здесь взялась эта вещь?»

Он приблизился к ящику вплотную и заглянул внутрь него. Навстречу Палкану из конуры выползало разбуженное его приходом мелкое и лохматенькое чудушко, ростом едва ли до Палкановых колен. Симпатичный малыш, слегка пошатываясь, перешагнул через порожек своего домика и оказался с ним нос к носу. На маленькой мордочке расцвела неподдельная улыбка, и он своим влажным язычком смачно лизнул Палкана в нос. Неустрашимый Палканище опешил от такой фамильярности, застеснялся и, словно институтка, не найдя ничего лучшего, лизнул того в ответ. Радости малыша не было пределов: он скакал козликом, приплясывал, вертелся юлой и радовался, словно дитя.

«Ну вот, таким же и я маленьким был когда-то. Теперь ты двор стереги, Степан вернётся, не вздумай его облаять, он тут хозяин и самый лучший человек на свете. Всё понял? Выполняй, малявка».

Так распрощался Палкан со своим старым двором, наведавшись сюда в последний раз. Набежавшая было тоска по Степану теперь приросла ещё и тоской по старому двору, в котором прошло незабываемое счастливое время щенячьего детства. В воздухе вдруг явственно запахло свежим пушистым тестом и горячим, с пылу с жару, хлебом. Одновременно с этим, совершенно непонятно откуда, в ушах Палкана прозвучал голос Степана.

— Пошли, что ли.

Повинуясь привычке безоговорочного подчинения приказам этого голоса, Палкан резко развернулся и пошёл в сторону калитки. К его удивлению, щенок направился за ним следом.

«Что ты с ним поделаешь».

Уж очень геройского вида показался ему вожатый, оттого малыш за ним и увязался.

«Ну что с ним поделаешь».

Этот будущий пёс, гордо задрав головку, ковылял позади и останавливаться не собирался. Палкан на мгновение повернул к нему свою голову, впервые в нём проснулся мудрый учитель, способный к назидательным нравоучениям, и, склонившись, рыкнул тому навстречу, почти в упор. Других уговоров не понадобилось, головастик тут же оказался в своей конуре, вернувшись к прежнему образу жизни — мгновенно улёгся досыпать.

Покинув бывший его дворик, расстроенный пёс, склонив голову ниц, двинулся к своему новому двору. Снег, к тому времени лежавший вполне ощутимым слоем, приятно поскрипывал под подушечками его лап. Снова вдоль берега реки, мимо здания пекарни, через узенький мосток по пути, по которому они шли со Степаном в тот последний летний день.

ГЛАВАII

Туманные перспективы пса Тумана

1

Вернулся Палкан домой под утро невыспавшийся, сильно уставший, и грустная тема ещё больше бередила мозг. Едва он успел прикрыть глаза, но ещё не успев вкусить сладостей сновидения, как услышал голос нового хозяина:

— Палкан, ко мне!

«Хочешь не хочешь, а идти надо, Николай зовёт. Что это ещё за новости спозаранку?»

А дело было в том, что Николай на это утро сговорился с молодым приятелем и тёзкой Колькой Коваленко, балагуром и весельчаком, сходить на охоту.

Днём раньше бригада строителей возвращалась в село после ремонта коровников «верхнего Гурта» — это вроде летнего выгула для коров из совхозного стада, километрах в пяти за посёлком. Так вот, проезжая одну из расщелин, они заметили стадо пасущихся сайгаков, тут же решили меж собой поехать в выходной день за добычей. В раздевалке так громко обсуждали свою будущую удачную охоту, что не заметили близкого расположения чужих ушей. Колька в это время привёз для заточки и ремонта лопаты, совки и другой рабочий инструмент свинарок. Не всё, конечно, он услышал, но и крохи информации бывает достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Место он установил точное, а это главное, остальное дело техники. Полной правды Николаю он конечно же не сказал. Действовал с хитрецой и подходом, чтобы от Николая не схлопотать за грязную работу, за нечестные разведданные и чужую тайну. Среди охотников не принято было пользоваться тайной разведкой скрытого фронта, свои данные иметь надо. Врал он так убедительно, что Николаю ничего не оставалось, как поверить всему сказанному.

— Сам лично видел эту заманчивую картину, Коль. Пасутся десятка полтора, как в ресторане «Алатау», хвостами машут, без забот сухостой жуют, «курорт» прямо. Снег может выпасть, но, думаю, неглубокий, мой Топ-Топ смело пройдёт.

Топ-Топ — это маленький трактор «Владимирец» Т16 «Шасси» с кузовком перед кабиной. На этом простеньком агрегате заговорщики всегда вывозили добычу, ну и подъезжали на нём поближе к месту охоты. А числился Топ-Топ в подсобном отряде свинофермы. Любые хозяйственные перевозки возлагались на Кольку и его незаменимый агрегат.

— Рядом, — скомандовал Николай Палкану, взял его за ошейник, затем привязал к нему тоненький шнурок и повёл в неизвестном направлении. Странно пахло от нового начальника, Палкан принюхался. На плече у него висело что-то железное, вокруг пояса виднелось что-то черное.

«Знакомый, однако, запах, так-так. Когда Степан уходил на охоту, от него так же пахло. После его охоты в моей миске всегда появлялась вкуснятина, может быть, и сейчас будет, если повезёт — возможно, и печёнка».

Вот такая радостная догадка блеснула в мыслях Палкана, и он, обрадованный, ковылял следом за новым хозяином. Николай шагал размеренным шагом молча, на добротном ружейном ремне через плечо висела двустволка Тульского завода. Эту самую «тулку» он привёз с собой после службы в армии. Замечательное это было ружьё, рассказывать о нём можно долго. Подарено оно было Николаю самим Василием Сталиным, лично. Во время армейской службы в Московских ВВС была у Николая одна удачная охота. Однажды на спор он подкараулил и подстрелил из карабина хитрющего лиса, который повадился на дачу к этому известному военачальнику. Не одна курица пострадала от зубов этого разбойника, до того оказался хитёр, что уходил от нескольких охотников, обходил расставленные капканы и силки, собаки приходили в себя, когда его и след остывал. Вот за этого-то лиса довольный хозяин и вручил Николаю в подарок прекрасную «тулку», знатное ружьё штучной работы, с инкрустацией на цевье и ложе. Эта самая штучка и была сейчас у Николая. Вдобавок к ней ещё весь охотничий набор: классный нож, кожаный патронташ, который и издавал тот узнанный Палканом пороховой запах, охотничьи сапоги, телогрейка, ушанка со связанными за затылком шнурками. Ещё один обязательный предмет — это трёхпалые рукавицы. У правой рукавицы на указательном пальце — дыра, как будто бы случайно протёрлась, но через неё очень удобно палец высовывать и на курок давить, таким образом стрелять можно не снимая перчаток.

Палкан из-за ночных гуляний совершенно не выспался, очень скоро раскис и, склонив голову, послушно ковылял рядом с охотником. В полудрёме в его голове, словно мотыльки, кружились несвязные мысли: «Охота — прекрасная вещь, люблю охоту. Вот здорово, наконец-то сам всё увижу и научусь охотиться, точно. Саньке печёнку принесу, вот обрадуется. Нет, не всю отдам, половину себе возьму, а то вроде и не охота вовсе».

В это время, между делом, подошли они к какой-то противной железяке, которая вдобавок мерзко тарахтела. Палкан узнал её сразу, именно она иногда подъезжала к Степану в пекарню и увозила короба с хлебом. За это Палкан её кровно ненавидел, потому что ничего не привозила, а хлеб забирала. Для сторожа это просто неописуемая наглость, и укусить нельзя — Степан не велит.

— Ну что, охотник, полезай в кузов.

Николай подсадил его и пихнул вперёд. Палкан тут же оказался в повозке на металлическом полу, который дрожал, как трусливая крыса, и неприятно щекотал подушечки лап. В углу кузова валялся клок свежей соломы, и Палкана потянуло именно к нему. На соломе оказалось значительно уютнее, но настроение было уже подпорчено.

«Ну и охота, что здесь делает эта вонючая тарахтелка?» — недовольно ворчал новобранец, сетуя на начальную фазу своего нового приключения. А Николай устроил допрос второго молодца, который, судя по виду, не внушал особого доверия.

— Колька, ты как? Поспать-то удалось или лучше отправить тебя домой? От твоего Топ-Топыча за версту вином разит, запах солярки перебивает. Ты что, его самогоном заправлять начал или сам подзаправился? Всю дичь мне распугаешь.

— Так у сеструхи день рождения, ты же знаешь её, ведь не отвяжется, пока не напоит. Да и как за её здоровье-то не выпить? И не захочешь, а выпьешь, вот где беда-то.

— Ну и новость! Как же это она тебя поила, если сама у тётки в Новотроицком?

— В каком Новотроицком? Ты-то откуда знаешь?

— Откуда я знаю? Я точно знаю одно, что пьянка по ночам, девки плюс хреновая закуска вредят твоему здоровью, не говоря уже о твоих же мозгах и нашей охоте. От твоего дыхания не только сайгаки, все медведи в округе передохнут.

— Какие медведи? Нет у нас никаких медведей.

— Потому и нет, что твой перегар им поперёк носоглотки колом встал.

— Коль, а Коль, ну чё ты в самом деле? «Вонь, запах»? Я сегодня, хочешь, дышать совсем престану, брошу и завяжу — ладно? Поехали, что ли?

— Ладно, поехали, недопиток. Только на меня не дыши, не то стошнит.

— А это что за пассажир с тобой? Ну-ка, ну-ка, билеты приобретаем скоренько. Вон там ящик — это касса, рупь в один конец, за ручную кладь отдельная доплата, — сделал очередную попытку сгладить напряжённую обстановку Колька.

— Теперь ты и-ш-шо и стюардессой заделался? Щ-щ-щас, в ухо заеду, вот это точно — в один конец и именно туда, на бугор ко всем усопшим. Шевели педалями, велосипедист хренов.

Топ-Топ слегка вздрогнул и покатил по неровной, чуть заснеженной дороге. Единственная фара этой чудо-техники висела на кабине, привязанная проволокой, и вырывала из темноты маленькое пятнышко света перед трактором. Это очень мешало Палкану разглядеть направление движения, а вот для водителя маршрут был настолько накатанный, что бояться было нечего. Ехали они недолго. Трактор охотникам пришлось оставить за километр до места, дальше пошли пешком.

Палкан ещё никогда не бывал за пределами посёлка. Всё здесь для него было в новинку: незнакомые запахи, неизвестные звуки, полное отсутствие света, которое не мешало ему разглядывать темноту. Едва под сапогами мужиков заскрипел снег, как это сразу стало навевать молодому неопытному Палкану романтические мысли.

«Вот это охота, вот это да! Красота неописуемая! А как дышится. Скоро мы придём на место. Сколько там печёнки, интересно, хватит на всех или нет?»

Печёнка, вкусная праздничная еда, на этот момент затмила все остальные мысли зверёныша, и он напрочь позабыл о деле, которое ему предстоит.

— Давай-ка, Коль, теперь разделимся. Ты пойдёшь по левому склону вон до того камня, Николай ткнул пальцем в непроглядную темноту и чуть видимые очертания некоего предмета на предполагаемом склоне холма. — Засядешь и смотри в оба, если побегут вниз, то выйдут точно на тебя. Бей двух, не больше.

— Я, Коля, не могу двух, чего зря маяться, брать так брать.

Николая перестали веселить Колькины глупые шуточки, и он прошипел, как вскипевший самовар:

— Слушай, кончай трепать языком, двигай в гору. Пса моего сослепу не подстрели, зенки разуй, а то тебе самому не поздоровится. Палкан, рядом.

Молодой помощник Николая и сам конечно же понимал, что Палкан впервые попал в такую переделку и поведение его может оказаться совершенно непредсказуемым. Осторожность в таких делах не лишний элемент. Сам Колька был наслышан о подвигах Палкана и его особенной сверх-серьёзности. Да и родословную этого субъекта он тоже знал из первых рук. Сам хотел бы такого же пса иметь, только где его возьмёшь, если Степана Волкольвова в селе больше нет.

— Ладно, ладно, начальник, не сумлевайтеся, всё исполним в лучшем виде, точнёхонько, как в аптеке на весах, с ехидством прокомментировал он и ринулся исполнять последние распоряжения руководства. Через пару-тройку минут, запыхавшийся, уже сидел за камнем наготове и сквозь чёрную пелену в бинокль пытался разглядеть хоть что-нибудь реальное в расщелине.

— Темень непроглядная. Чего тут разглядишь? Хочешь глаз коли, и никакой разницы.

Николай пошёл более длинной дорогой. Ему пришлось обогнуть правый уклон расщелины и подняться по крутому склону почти к вершине холма. Палкан легко ступал рядом, но ему вдруг показалось, что эта самая печёнка как-то далековато и хитровато запрятана. По характеру он не был брюзгой и не любил фамильярности, по этой причине даже соседским детишкам не позволял вольно с собой обходиться. Если те вдруг пытались его погладить, он тут же отходил в сторону. Соответственно, тем лучше было Палкану, чем меньшим вниманием он пользовался. Иногда случались дни, когда его вовсе не было видно во дворе, и тогда Санька, его лучший друг, громким криком начинал его зазывать:

— Палкан, Палкан — на, на!

Палкан охотно откликался на призывы. Лениво и плавно выплывал из-под куста сирени, как будто скрытая подлодка из глубин океана, и обычно получал в награду очередную котлету.

Санькины родители судили о присутствии Палкана по его миске:

— Пустая — значит, и сам где-то рядом.

И наполняли её очередной порцией съестного. А иногда он демонстративно размещался посредине двора, показывая всем своё главенствующее положение.

Однако сегодня день был совершенно особенный, хотя какой же он день, это была особенная ночь. Палкану было не привыкать к осторожности, и он вёл себя вполне достойно, то есть соответственно напряжённой обстановке. Главное — это то, что на него совершенно не обращали внимания. Николай невольно удивлялся такому грамотному поведению новобранца. А ведь задача у Палкана была вполне серьёзная. На охоте не бывает случайных свидетелей, здесь присутствуют только нужные персоны. По этой причине новичку сегодня предстояло исполнить свою собственную роль. В случае, если вдруг выстрел охотника будет не совсем удачным, если добыча будет только ранена и попытается смыться, доделывать начатое придётся Палкану. Вот тогда-то он обязан будет подранка догнать и остановить. Бедняга-несмышлёныш в такие планы пока не был посвящён. Обычно для умного пса в любой ситуации достаточно в нужный момент подать команду «Взять», и вопрос будет закрыт. Палкан был умный пёс.

Вот они оба, охотник и его охотничья собака, почти в полной темноте, соблюдая все меры предосторожности, поднялись к самому перевалу. Николай лёг на тонкий слой зализанного ветром снега и пополз к началу склона. Палкан машинально повторил всё в точности как хозяин. Теперь охотник отточенным движением опёрся на локти, чтобы в бинокль оглядеть лощину внизу под собой. Палкан замер в ожидании, совершенно не предполагая дальнейших действий. Уложив морду перед собой на лапы, сам весь вытянулся в струнку и всем телом прижался к земле. По всему этому было видно, что сейчас должно произойти что-то серьёзное. Утро близилось, и позади Палкана, над дальними холмами слегка разгоралось бледное зарево, день обещал быть облачным. Луна скрылась за горизонт давно, сразу после полуночи, и от этого в лощине лежала полная тьма. Снег, который выпал недавно и белёсым ковром покрыл пока ещё не всю лощину, слегка облегчал задачу главного следопыта, и Николай, долго вглядываясь в разного рода тени на дне лощины, пытался разглядеть там внизу хоть какое-нибудь движение. Малейшее шевеление могло о многом рассказать опытному охотнику. Вдруг он увидел на противоположном склоне проблеск бордового огонька и вроде как дымок, словно пар над печной трубой.

— Ну и Колька, курит, паразит. Ветер-то как раз вверх по склону, в сторону сайгаков. Придётся ему карманы выворачивать в следующий раз. Вот, Палкан, погляди, что творит эта бестолочь смердящая, этот обалдуй неотёсанный, этот…

Чуть слышно шептал хозяин, Палкан заслушался, но совершенно не соображал, о чём это идёт речь. Только было ясно одно, что кому-то сегодня достанется метлой по задней части корпуса. Тут нечто заставило его замолчать и прислушаться.

«Шум, отчётливое шевеление, где это?»

Внизу явно послышались ровные шаги. Палкан напрягся всем телом, уши развернулись, как локаторы в сторону этого участка расщелины. Кто-то невидимый, приминая снег, двигался вверх по расщелине. Этот кто-то был явно не один. Николай уже несколько мгновений разглядывал в бинокль это тёмное шествие. Едва заметные тени двигались метрах в ста по дну ущелья.

— Почуяли все-таки папиросный дым, уходят, ёлки-палки. Темно слишком, ничего не видать. — Николай молча посылал ругательства своему провинившемуся напарнику. И ещё он решил про себя, что взбучки курильщику в этот раз не избежать. — Что делать?! Стрелять — далеко. Обходить кругом — не поспеть. Заметят наше движение, рванут через перевал, их потом не сыскать. Буду пробовать, а там как получится, нет другого выбора.

Николай достал нож и срезал поводок, которым Палкан был привязан к патронташу, затем ловко перехватил ружьё, приложился, почти беззвучно взвёл курки и прицелился. Холодный металл двустволки чем-то одновременно напугал и слегка заинтриговал Палкана.

«Так-так, сейчас хозяин с помощью своего ружья подзовёт этих хилых олухов, и они принесут печёнку».

Палкан вцепился взглядом в стайку сайгаков и стал ждать, когда наконец они повернут в их сторону. Замерев от напряжения, он своим звериным зрением отчётливо наблюдал всю эту кавалькаду. Стайка непонятных серых субъектов, вытянувшись в струнку, друг за дружкой шагала к вершине перевала. Ходу им оставалось метров двести. Шествие почти бесшумное, но в такую тихую ночь эту тишину было неплохо слышно. Еле-еле поскрипывал снег, и шуршала под копытами промёрзшая сухая трава.

Всё произошло нежданно. Вдруг над самой головой Палкана нечто громыхнуло, да ещё и с такой силой, что в буквальном смысле вдавило его в промёрзшую землю. В глазах блеснуло так, что чёртики в них заплясали.

«Вот это да! Наверное, небеса рухнули, нужно скорее отскочить, чтобы не придавило». — Палкан распрямился и прыжком отпрянул метра на три от Николая.

— Палкан, ко мне! Что с тобой?

Николай, забыв принцип тишины, закричал, сам не зная почему. Ему стало очевидно, что пёс перепугался и с ним творится нечто непотребное. С великого перепуга у Палкана случилась дикая истерика, мгновенно переросшая в полную панику.

«Отчего в моих глазах блестящие вспышки — ничего не вижу. В ушах, что за звон — ничего не слышу. Что за гадостный запах, гарь, смрад, где я? Куда девался хозяин? Почему его нет рядом? Ведь он только что был здесь?»

Вспышка от выстрела на время ослепила Палкана. Он от испуга и сослепу рванул наугад, в ту сторону, которую смог разглядеть в самых первых кадрах возвращавшегося зрения. Местами кубарем под гору, местами проваливаясь в снежные перемёты, он чесал без оглядки, не разбирая направления. В попытке остановить перепуганного новобранца, Николаю пришлось вскочить во весь рост и закричать во весь голос:

— Палкан, ко мне!

Обескураженный новичок в это время сломя голову нёсся вниз по ущелью в направлении Колькиной засады. Это могло очень плохо кончиться. Николай, прочувствовав надвигающуюся опасность, стал орать во весь голос в направлении напарника:

— Колька, не стреляй, не стреляй — это Палкан! Не стреля-а-ай!

Чудом не валясь с ног, Николай летел за своим воспитанником. Внутренняя часть склона была не очень крутая, но даже при этом, разбежавшись и набрав скорость, остановиться было невозможно. Он скакал горным архаром, напролом, едва различая под собой наст. На бегу ему приходилось несуразно размахивать руками, чтобы сохранить равновесие. Бинокль стучал по груди, ружьё мешало правильно удерживать равновесие. Картина со стороны выглядела настолько смешной, что сайгаки могли бы надорвать животы и помереть со смеху, если бы не их врождённая тупость. И ещё именно сейчас им было не до смеха. Они, опешившие после прогремевшего выстрела, окончательно растерялись.

«Что это за вспышка, блеснувшая непонятно из-за чего, и грохот грома после неё???»

Горное эхо многократно повторяло и повторяло его раскаты, ужас и оцепенение мгновенно охватили перепуганное сайгачье стадо. Им, обалдевшим, стало непонятно, с какой стороны пришла опасность, эхо сбивало их столку. Наступила полная дезориентация. Вдруг нечто сорвалось с вершины холма неподалёку от них и понеслось вниз по ущелью. За ним с криками и шумом полетело второе. Сайгаков, наконец пришедших в себя, тут же подхватил страх и понёс подальше от возмутителей тишины. Если честно, то надо признать, сайгаки — это не архары, по горным склонам порхать они не могут. Но у страха глаза очень велики. Страх творит с живыми существами невероятные вещи. Увидев движение сверху и услыхав громкие крики, пришедшее в себя стадо рвануло в сторону и вверх через ближайшую вершину. Рывок был такой резвый, с такой скоростью, что за считаные секунды все они исчезли в предрассветной темноте, как стая встревоженных рябчиков, в общем — архары отдыхают…

Напарник Колька, в точности как сайгак, опешил от такого поворота событий, потому что в тёмной расщелине ровным счётом ничего не было видно. По недоразумению он и решил, что события начнут разворачиваться с рассветом, а пока не грех и покурить. Присел он за камнем, призадумался о жизни и раскурил папиросу «Север». Все его мысли были о проведённой бурной ночи, к тому же раскалывалась голова. Самогон вперемежку с портвейном сделали своё тёмное дело. Ему в этот момент в его больную голову не стукнуло, что дым имеет запах.

«Какой перегар? Николай чувствует, но я-то ничего не чувствую. Закуска была приличная. Чего придирается?»

«Средь сладостных нег» и… грохнуло на всю округу. Кольку, как от взрыва мины, подбросило вверх. От огонька папиросы глаза слегка обмякли, мешая разгильдяю разглядеть хоть что-нибудь в ущелье.

«Ни зги. В кого же он стрелял? Может быть, какой-нибудь заблудший барашек вышел прямо на него?»

Эхо разносило звук выстрела во все концы ущелья, и только лёгкое облачко дыма на слегка просветлевшем небе указало правильное направление. Колька всмотрелся в темноту и тут явно расслышал истошные крики Николая. Разобрать слова было очень трудно.

— Ко-о-олька-а-ка-а-а!

Эхо разрывало в клочья, а затем вновь соединяло в непонятные фразы почти все слова Николая. Первые куски слов звучали из одного места, повторялись частями из другого, конец фразы запаздывал и слышался совершенно из другого угла расщелины. В итоге получалась мешанина, путаница, в которой ни слова разобрать было невозможно. Колька полностью растерялся. Ему в суматохе показалось, что дикое стадо сейчас несётся в его сторону и вот-вот промелькнёт перед его глазами.

«Ёлки-палки, лес густой! Стрелять срочно. Ружьё, где ружьё, ёлки-палки! Не заряжено? Патронташ, ёлки… да где же, где этот патронташ?»

Сердце колотилось, как молот о наковальню. Руки тряслись, мысли путались. Бедняга находился в «сайгачьей» прострации. В какой-то момент, в полном смятении, трясущимися руками, зарядил свою двустволку первыми попавшимися патронами и направил ружьё в темноту, откуда доносился призывный крик Николая.

«Наверное, он гонит подранка на меня. Главное — не пропустить».

Растерянному Кольке никак не удавалось справиться с волнением, руки по-прежнему вздрагивали, и сердце не унималось в своём бешеном ритме — бум! бум! бум!

Вот из тьмы чуть проявилось серое пятно. Странные движения были вполне различимы. Существо спотыкалось, падало, вновь двигалось, при этом довольно быстро перемещалось по насту. Голос Николая доносился из глубины ущелья, позади серого существа.

«Только бы не зацепить своего вождя. Вроде далеко, позади чешет, не зацеплю».

Стрелок прицелился в несущееся по ущелью серое пятно. Грохнул выстрел, за ним сразу второй.

— Вот глухой гадёныш! Колька, не стреляй, я тебе говорю, не стреляй.

Николай летел что есть мочи вслед Палкану. Тут вспышка и выстрелы. Сердце в грудной клетке оборвалось. Ему показалось, что там, внутри груди, на мгновение образовалась пустота. Холодком обдало лицо и спину, мысли мгновенно спутались. Он запнулся и полетел носом в снег. Проклиная всё на свете, сплёвывая снежные комья и ощущая мокрые потоки тающего снега под одеждой, Николай, пошатываясь и задыхаясь от изнеможения, поднялся и поплёлся в сторону горе-охотника. Воображение рисовало самые страшные картины, в которых Палкан был главным героем и главным пострадавшим.

— Жаль беднягу, очень жаль. Зря я его с собой взял. Кольку, негодяя, олуха этого, придурка очумелого никогда с собой не возьму, ни за что. Вот чучело чокнутое, идиот полудурошный.

Причитая и чуть не плача, Николай медленно подходил к тому месту, где должен был находиться подстреленный Палкан. Одновременно туда же подбежал Колька-Ворошиловский стрелок.

— Ну ты, вонючка табачная, морда бесстыжая, какого ты хрена…

Колька остолбенел от такой характеристики собственной персоны, остановился, опустил руки и слушал грозные трели в свой адрес, от неожиданности забыв приподнять кверху отвисшую нижнюю челюсть и закрыть свой рот.

— …палишь, когда тебя не просят. Ты что, оглох совсем или уши дома оставил? Я тебе что ору? Тетеря глухой, пьянь хренова.

От отчаяния несколько минут один охотник поливал отборной бранью другого, без остановки, неистово и беспощадно, как пожарник из брандспойта разгоревшуюся головешку.

— Ты чего это, Коль? Я ведь что? Ты кричишь — стреляй, я стреляю. Что случилось?

— Что случилось? Это ты спрашиваешь, что случилось? Ты Палкана подстрелил, раззява мочёная.

— Да ладно, как Палкана, откуда он взялся? Я же видел — бежит — и стрельнул. Откуда Палкан?

Колька постепенно начал осознавать, что произошло непоправимое. Как это он опростоволосился, вот уж точно охламон.

— Надо же, какая нехорошая история. Коль, ты извини, пожалуйста, в темноте не разглядишь особо, тут ещё ты орёшь. Стреляй! Стреляй! Я и стрельнул, — потерянным голосом проговорил Колька и потупил взгляд.

Николай в тот момент уже не слушал его и только ходил кругами, подсвечивая снег маленьким фонариком и пытаясь отыскать следы кровавой бойни. Результаты поиска были вполне обнадёживающими. На большой площади, которую охотники истоптали, не было ни капли крови.

— Эй, ты, стрелок липовый, дайка своё ружьё! Чем стрелял-то? Ах… вот в чём дело.

Николай, держа в руке ружьё своего напарника, вынул стреляные патроны из обоих стволов, латунные гильзы были ещё теплыми, а на тыльной стороне гильз на блестящих капсюлях в свете фонарика виднелась отчётливая цифра 3. Напарник Николая в самой охоте и подготовке к ней многое перенимал от него самого. Поэтому при заряжении маркировал патроны по такой же точно схеме, в которой цифра 3 означала мелкую дробь. Подстрелить из неё можно только куропатку с расстояния в тридцать пятьдесят метров. Николай прикинул расстояние выстрела и понял, что все волнения за жизнь Палкана напрасны.

— Слушай, охотник-недоучка, если и дальше хочешь со мной на охоту ходить, то запомни: не пьёшь накануне охоты, не куришь на охоте и не путаешь сайгаков с куропатками. На, держи свою «пукалку», твоё счастье, что ты такой олух неоперившийся.

Николай бросил ружьё в руки недоумевающего шкодника. Тем временем чуть рассвело. Как я уже упоминал, рассвет в этих местах весьма скор. Однако в руках у Николая не оказалось его знаменитого ружья, он выронил его во время падения, ещё на шее отсутствовал бинокль, где он свалился — не понять. Неудачная охота завершалась ещё и неожиданными поисками. Ружьё и бинокль отыскали почти сразу, следы падения летевшего на спасение были отчётливо видны. Теперь нужно было озадачиться результатами охоты.

— Сходи вверх, там метрах в ста от вершины я по сайгаку стрелял. Они от твоей папиросной копоти через перевал рванули, стрелять пришлось почти вслепую, не знаю, что из этого вышло?

— А отчего дёрнул вниз Палкаха?

— Да от выстрела и дёрнул, как очумелый, ничего не видя и не слыша, ломанулся прямо на тебя — дурака. Я за ним бегу, ору, а ты — палить. Что, не слышал моего крика, тетеря?

— Слышал крик. Да разве в твоём крике разберёшь чего — эхо. Я только и понял — стреляй, стреляй, что оставалось делать? Стрельнул.

Ситуация полностью прояснилась, тёмные пятна стёрлись, и Колька, расстроенный собственными огрехами, поплёлся к вершине на поиски возможного трофея.

Николай тем временем прошёл вниз по следу Палкана и в очередной раз поразился его необыкновенной находчивости и решительности.

От того места, где его застал выстрел, на снегу был виден огромный прыжок в сторону.

— Грамотно от выстрела уклонился, вот зверёныш. И пошёл ведь не от вспышки, а под скалу вне зоны обстрела. Вот партизан, живой, слава богу! Где же он теперь? Местность не знает, из села ни разу не выходил, где его искать теперь, вот незадача?

События для Николая рисовались в более или менее ясную картину. Среди всего этого вдруг раздался громкий и продолжительный свист с вершины холма. Следом за ним радостный крик.

— Есть барашек. Уложил ты его враз, он и не сдвинулся с места! — орал от радости Колька, как будто это была его добыча. К чести сказать, добыча между ними всегда была общая. Эхо доносило до Николая обрывки непонятных слов. Различить можно было только по-детски звонкий Колькин голос.

Домой охотники возвращались без особой радости, молча и без типичных для данной ситуации пересказов разных смешных эпизодов, частенько наскоро придуманных по ходу дела. Уж кто-кто, а Колька обязательно позубоскалил бы. Но эта охота удачей и не пахла. Через полчаса они подогнали тракторок к самым воротам Николаева двора, и дичь на плече хозяина скоренько перекочевала за ворота, в сам двор. Здесь, почти у самых ворот, Николай едва не наступил на своего блудного пса. Заметил его боковым зрением, запнулся, зашатался, едва не выронил добычу.

— Палкан, бродяга, — от неожиданности сдавленным голосом проговорил хозяин и сбросил с плеча тушу подстреленного сайгака. Тут же схватил в охапку растерянного Палкана. Радости обоих не было предела. Николай прижимал дезертира и прогульщика к себе, а тот радостно лизал его щетинистое лицо, как бы принося извинения за свою минутную слабость.

— Вот барбос непорядочный! — выругался позади этой парочки испереживавшийся Колька. Он чувствовал свою вину в произошедшем, а как поддержать друга, чем можно было помочь в сложившейся ситуации, не приходило ему на ум. Малоопытный и расстроенный, он мучился, но так и не смог придумать, что можно предпринять, а тут такое везение.

— Ты смотри, скорость-то у твоего Палкахи как у спортивного мотоцикла знаменитого Бориса Пахалина. Мы голову ломаем, где его искать, так сказать — «куды бечь». А он до дома подрулить успел, прохлаждается тут, «знать — ОХОТА — наплевать…», к своей миске торопился, наверное. Одно тебе после этого название: барбос-проходимец.

— Давай-ка заноси тушу, сейчас разделаем и на работу поедем. Василий там один мается, да и Евдоха твоя, наверное, порвать тебя готова. Я обещал ей к девяти на месте быть.

— Ладно, тушу так тушу. А может, и ентаго бродягу разделаем заодно. Уж очень он меня сегодня расстроил.

— Вали, обалдуй, на работу опаздываем. Ты меня тоже расстроил не меньше, что, может быть, и тебя сейчас разделать под дуб да под ясень? Дробью по сайгакам палить, вот чучело… ха-ха-ха!

От всего пережитого на Николая неожиданно напал смех. Это произошло, во-первых, из-за Колькиных промашек, во-вторых, из-за счастливого завершения этой необыкновенной охоты. Кольке в этот момент отчего-то не смеялось, и он, взвалив сайгака на своё плечо, пошёл в глубину двора.

В этот день печёнка для Палкана была совершенно невкусная, потому что он чувствовал, что виноват. Сегодня от страха он покинул своего хозяина, сбежал без приказа, за всё это ему было очень стыдно. Брезгливо сморщившись, он отошёл от миски и посмотрел на Кнопку, которая, проглотив свой кусок, с немым вопросом во взоре в упор смотрела на него и сладострастно облизывалась. Палкан отошёл в сторону, предоставив коллеге свободу выбора. Благодарная Кнопка не заставила себя упрашивать и в три прикуса справилась с поставленной задачей.

Забегая вперёд, скажу, что Палкан ещё один раз побывал на охоте, но это было и в последний раз. Николай однажды решил приучить его к звуку выстрелов. С этой целью, привязав на поводок, как всегда, к патронташу, вывел его в ближайшую к посёлку балку. Предварительно поговорил с Палканом, решил словами вразумить его, успокоить. Всё получилось лучше некуда. Палкан был абсолютно уравновешен, он очень спокойно наблюдал за приготовлениями Хозяина к стрельбе из двустволки. Поднял стрелок ружьё вверх и выстрелил один раз. Грохотом Палкана слегка придавило книзу. Он осунулся, прижал уши и пригнулся к земле, но бежать не пытался. К тому же поводок был привязан. Николай стрельнул второй раз, всё повторилось. Он взял нож и срезал поводок. Тут-то всё и решилось. Палкан, не спрашивая ни у кого разрешения, чесанул в сторону посёлка, только его и видели. Судя по всему, волчья натура взяла своё. Выстрелы для него были враждебны и казались опасными. Николай прекратил подобные опыты, потому что стало очевидно — Палкан пёс не охотничий.

2

Мужики, наскоро закончив свежевание туши сайгака, собрались ехать на работу.

Как и предполагал ранним утром Николай, день выдался пасмурным. Солнце к тому времени взошло, но сквозь облака просвечивать ему было лень. Вот так, трудясь ни шатко ни валко, еле-еле отсвечивая, катилось светило над ближайшими склонами холмов, не мешая лодырям досыпать ранние утренние часы.

Ехать… на работу… нужно… А что такое работа для этих двоих? Надо обязательно растолковать этот вопрос, потому что вся история, о которой я вам рассказываю, началась именно на их работе. Вернее, в том месте, где трудятся эти приятели и закадычные охотники. Так вот трудятся они на «свинокомплексе». Это значимое название объекту присвоено мной, по аналогу с нынешними крупными фермерскими хозяйствами и животноводческими комплексами. На этих предприятиях сегодня компьютеры учитывают привесы поголовья, затем назначают рационы и подсчитывают прибыли нынешних бизнесменов. В те давние времена всё было проще, а именно: рацион рассчитывался в умах двух человек — самого Николая и его товарища Василия Шуркина. В поселковом совхозном хозяйстве этот «комплекс» назывался «свиноферма», поэтому я предлагаю называть его именно так. Чтобы представить общую картину данного объекта, надо его немного обрисовать. Вот что он собой представлял.

На территории свинофермы размещались четыре длинных свинарника, это выстроенные из шлакоблоков коробки с добротной шиферной крышей. Стены с оконными проёмами, довольно гладкие и выбелены известью. Вся прилегающая территория фермы была аккуратно огорожена крепким, высотой в человеческий рост, забором из тех же шлакоблоков, только не белёных. Поверху заборной стены торчали устрашающе замурованные в кладку кованые пики, с остриями на концах. По этим пикам была подвязана колючая проволока, напоминавшая о недавних памятных всем временах в государстве. От всего этого стена приобретала вид крепостной. В общем мрачная на первый взгляд картина выглядела вполне симпатично для того времени: всё было бело-серого цвета, с прогрессивным освещением на окружающих забор столбах, с лампочками под зонтиками светильников.

В самом крайнем из свинарников размещался маточник. В нём зачинались, появлялись на свет и в присутствии их свиноматки подрастали маленькие поросята. Каждая из таких свиноматок располагалась в отдельных клетках. Там, на свежей подстилке из приятной колючей соломы, развалившись по-царски, она валялась на боку, а вокруг её сосков, постоянно перемещаясь, неотличимые, как карты одной колоды, суетились розовенькие поросята. Броуновское движение этой розоватой орды напоминало тасование той же карточной колоды. Самое смешное, что, находясь в постоянном движении, они ещё умудрялись полноценно поесть.

К примеру, если взять и попытаться, проявив необыкновенную сноровку, уследить, какое «мелкопятачковое» существо на каком месте было до того, как его там не стало, уверяю — никакой изобретательности ума на это не хватит. Как пчёлы в улье, снуют они туда-сюда, кувыркаются, отпихивают друг дружку, поддевают своими носиками обвисшие соски своей свиномамки и при этом все дружно чавкают, дружно чмокают, дружно похрюкивают и дружно повизгивают. Умиротворяющее зрелище, как на течение потока воды смотришь и отдыхаешь.

В этом же помещении, чуть дальше, за плотной перегородкой, отделяющей от этой идиллии, находятся ещё шесть отдельных клетей. В них размещаются хряки. Это полудикие на вид, огромного размера самцы. Их клетки срублены из мощного бруса, скреплены коваными скобами с крепкими засовами на дверках, и выглядят они устрашающе, как узилище убийц-рецидивистов под усиленной охраной. Но иногда случалось, что и эти, крепкие на вид, преграды не справлялись с напором мощных «мастодонтов». При появлении в коридоре между клетями случайных людей эти зверюги начинали нервничать. В своём истерическом порыве, с воплями, напоминающими грозный, отрывистый собачий лай, они поочерёдно бросаются в сторону нежелательного посетителя. Для непосвящённого человека впечатление бесподобное и очень страшное. Крупная щетинистая туша, напоминающая африканского носорога, с гиканьем рвётся в твою сторону и торчащими из пасти клыками скребёт брусчатые перегородки клети — каково?

Вот представьте: если вдруг кого-нибудь, в качестве шутки или розыгрыша, заманить в этот коридор и неожиданно оставить одного — уверен, шутка быстро обернётся трагедией, в которой перепачканные штаны «испытуемого» станут минимальной потерей. Но вот в чём странность, если вдруг это чудовище вырвется из клетки, его ведь надо сопроводить обратно. Однако оно не хочет возвращаться и сопротивляться станет наверняка, а среди обслуживающего персонала одни молодые женщины, вес которых в десяток или полтора десятка раз меньше, чем у этих монстров. Как быть? В морду ему особо не двинешь, может жёстко ответить. Решение оказывается очень простым: этой хрупенькой дамочке всего-навсего надо взять в руки тряпочный халатик, помахать им перед его пятачковым носиком, и он живенько, развернувшись в коридоре, который втрое уже общей длины его тела, летит к своим пенатам. Вот только засов за собой закрыть не может. Но уж это и женщинам сделать нетрудно. Для хряков, сильных и страшных, женщины, раздающие корм, самые главные и непререкаемые начальники, подчинение тут беспрекословное.

Весной и летом хряков почти каждый день выпускают из клеток на выпас в поле, засаженное топинамбуром и расположенное по соседству с фермой. Тогда они становятся покладистыми и вполне мирными «парнями», иногда ребятне удаётся даже покататься на некоторых из них. Но это очень отчаянные сорвиголовы, почти что «матадоры».

В следующем свинарнике пасётся подрастающее стадо. Для них предоставлен целый двор и отдельный свинарник, отгороженный от маточного отделения и от взрослых особей одновременно. Именно об этом дворе пойдёт речь в следующих событиях. Два оставшихся свинарника — для откорма взрослого поголовья. Свинарки в нём почти не появляются, там заведуют приготовлением и раздачей кормов Николай с Василием, и ещё довольно часто к их заботам подключается молодой балагур Колька. Иногда он чинит кормораздатчики, рассыпает витамины, расставляет кормушки, в остальное время им распоряжается бригадир свинофермы Евдокия.

Руководством совхоза и района их работа оценивается на очень высоком уровне. В прошедшем году об их передовых методах откорма свиней райком партии выпустил брошюру, а самим механизаторам выплатили бо-о-ольшую премию. Вот такой «комплекс» находился неподалёку от окраины посёлка. Всем известно, что любое производство имеет свой собственный специфичный запах. Это производство пахло сверхспецифично. Именно по этой причине его расположение предопределял тот самый запах, который был весьма узнаваем и столь же нелюбим. Поутру обслуга на свиноферму ходила пешком, обычно собираясь вместе у моста через речку. Затем говорливая бабья стайка дружно шагала навстречу трудовым будням. Мужики приходили чуть позднее и начинали свой рабочий день с перекура в раздевалке.

3

Колька, привычно сидя за штурвалом своего Топ-Топа, рассекал по ухабистой поселковой дороге. Николай, покачиваясь и подпрыгивая от неровностей дороги, трясся рядом. Сегодня они опаздывали и поэтому особенно торопились. Расстояние до свинофермы было не более пары километров, доехали они быстро и поспешили заняться каждый своими обязанностями. Колька перво-наперво развернул свой топ-топающий агрегат и задним ходом загнал его на наклонную горку, с помощью которой, в нужный момент, в бортовые машины грузили свиней. Так вот, скатываясь с неё, очень удобно было заводить тракторок. Молодой тракторист поставил его на горку, затормозил колёса и пошёл было внутрь фермы, к бригадиру Дуське на «расправу». Это он так называл утреннее распределение поручений. Евдокия, крепкая молодая женщина, руководила фермой и заодно свинарками, которые занимались всеми внутренними работами. В основном эта работа сводилась к одному определению: уход за свиноматками и их поросятами.

Сделав несколько шагов, Колька вдруг остановился, что-то неожиданно привлекло его внимание. Это что-то, почти невидимое, мелькнуло под эстакадой и исчезло в тени. Он поначалу прошёл мимо, но, смекнув, что что-то здесь не так, присмотрелся к тем самым теням в глубине под эстакадой.

— Палкаха, барбос, ты откуда тут взялся? Ну ты даёшь, бродяга. Значит, проследил за нами, а дальше что ты станешь делать? А ну-ка домой проваливай.

Колька потянулся к Палкану, чтобы вынуть его из-под эстакады. Не тут-то было. Палкан не простой пёс, а с характером, и далеко не каждому позволено прикасаться к нему.

«Мало ли что на охоте вместе побывали, это вовсе не повод ручонки протягивать. Одзынь».

Тут же Палкан вынужденно предъявил наглецу свой фирменный оскал и впривесок грозно рыкнул. Из соображений предосторожности Колька, как намагниченный, тут же отпрянул назад.

— Ты что взбесился, Палканчик? Это же я — Коля, не узнаёшь меня? Мы с тобой охотились сегодня, ну что, вспомнил?

Колька забыл, что перед ним не человек, а собака, и продолжал его уговаривать. Бархатным и полным мнимой нежности голоском опытного ловеласа он продолжал монотонно бормотать:

— Ты же знаешь, я свой, меня нельзя кусать, я хозяину пожалуюсь и на охоту тебя больше не повезу, пешком побежишь, бестолочь.

После слов он вновь приступил к действиям и решил наконец вынуть партизана из его импровизированного логова. В этот момент Палкан оскалил пасть, блеснули его ужасные клыки и всем телом он приподнялся на лапах, насколько позволил ему низкий потолок убежища. В этот раз до Кольки наконец-то дошла серьёзность намерений противника.

— Вот даёт обормотина. Ну что с ним поделать? А ну тебя, пусть сам Николай с тобой торкается. Я пошёл, как хочешь.

Колька, за пять минут получив от грозного начальника очередную взбучку и задание на рабочий день, прибыл в кормоцех к Николаю с обоснованной, как он считал, жалобой на его Палкана.

— Слушай, Коль, я его и так и эдак, а он зубы скалить. Иди сам гони его, а то случится что, тогда как? — скороговоркой, с порога, почти прокричал Колька, вбегая к Николаю в кормоцех.

— Чего бормочешь?

Между шумом зернодробилки и Колькиной речью Николай разобрал только шум и ни одного его слова.

— Выйдем на улицу. Там слышнее будет, — почти криком попросил Колька.

— Я чего тебе говорю, Палкан твой, там под эстакадой, я его гнать, а он кусаться.

— Откуда? Как он там оказался? Врёшь?!

— Чего «врёшь», сам иди и смотри. Эстакада вон.

Колька раздосадованно ткнул пальцем в сторону своего трактора. Не сговариваясь, они оба рванули в ту сторону.

— Ну, показывай, балаболка, где он?

— Слушай, клянусь, только что тут был. Вон туда забился и на меня скалился.

Колька с недоумением вглядывался в то место, где он только что оставил своего нечеловеческого оппонента. Никого там не было.

— Это тебе бессонная ночь мстит за то, что ты её нынче сиротой оставил. Спать надо ложиться вовремя, а не девок тискать. Езжай, тракторист, а то Дуська выпорет.

Палкан тем временем уже был дома и, разместившись под сиреневым кустом, в полудрёме нёс службу по охране вверенного ему двора. Теперь он точно знал, где днями пропадает его хозяин. Но зачем ему это, так и не разобрался.

4

Палкан за последние месяцы заметно вырос, от роду в год он превратился в настоящего пса, так сказать, полно-размерного сторожа. Высокий для собачьего роста, с широкой грудной клеткой, он слегка походил на волка серой масти, но собачий облик в нём читался безошибочно. Хоть и стал он маститым сторожевым псом, но у него не получалось по-собачьи лаять. Вместо лая получались странные хрипловатые звуки, которые сравнить ни с чем собачьим невозможно. И ещё появилось у Палкана странное чутьё, он точно знал, где ему в данный момент нужно находиться. Откуда он это знал, его не волновало. Но даже окружающие, знавшие Николая, стали замечать эту его особенность — появляться в нужный момент подле своего хозяина. Как-то однажды обычным февральским днём, возвращаясь домой после работы, шли они, четверо мужиков, от свинофермы в сторону посёлка. Поравнялись с первыми дворами и вдруг вздрогнули все разом. Позади них с пронзительным визгом, кувыркаясь в воздухе, через забор полетела бело-серая шавка. Оказалось, что она попыталась подкрасться сзади к их четвёрке, чтобы облаять ничего не подозревающих мужиков и показать им — кто на этой улице хозяин. Откуда здесь оказался Палкан, как он остался невидимкой для этой псины, явилось загадкой для всех. Ухватив наглую недотёпу за холку, он швырнул её куда подальше. Тут-то все и наблюдали её знаменитый полёт через забор. А Палкан как ни в чём не бывало стоял на том месте, откуда начинался её полёт, и преданно смотрел на хозяина. Детектив, да и только.

В последнее время Николай стал частенько замечать, что Палкан провожает его до свинофермы. Бредёт чуть позади и не вмешивается в происходящее, но и не позволяет произойти случайностям. Прямо «талисман», ни дать ни взять. Как-то в самом конце февраля Николай с женой возвращались домой затемно. Шли по улице, не спеша, по накатанному снежному насту и тихо разговаривали, вдруг что-то заставило Николая обернуться назад.

— Смотри, Лида, Палкан идёт позади нас.

— Интересно, откуда он взялся? Он ведь не видел, как мы к Никитиным уходили.

— Выходит, видел? Разве его когда во дворе заметишь. Где он спрятался или его вовсе нет, никогда не понять.

— Нет, нет, точно, его не было, когда мы собирались. Кнопка крутилась рядом, а его не видно было. Что он делать-то собирается, Коль?

— Он меня уже месяц провожает повсюду, как-то позади нас собачонку сцапал за шкирку и через забор зашвырнул.

Николай взмахнул своей рукой, как это выглядело в тот момент, когда перепуганная псина, завывая, взлетела вверх. Лида представила себе эту картину, и её разобрал смех. Но в следующий момент что-то вдруг её остановило. Она испуганно переспросила мужа:

— Постой, как это через забор? Он что, загрыз её, что ли?

— Нет, конечно, просто зашвырнул, и всё. Та, видно, хотела сзади подкрасться и шугануть нас, а может, кого и за сапог тяпнуть. Откуда Палкан взялся? Леший его разберёт. Мы когда обернулись на визг, смотрим, та летит себе и в полёте верещит, как мандолина.

— Слушай, а сейчас он что, тоже охраняет нас?

— Видишь, как телохранитель, на расстоянии передвигается, всё пространство перед ним просматривается. Прямо профессионал. Нас этому порядку учили в армии на службе, когда мы спортсменов и их скакунов на разных соревнованиях сопровождали. Один из охраны обязательно позади и всё просматривает.

— А я-то заметила, что сегодня идём поздно, кругом темно, а собаки на нас не лают. В другой день просто спасу нет, лаем как зальются — в ушах звон стоит.

— Правда, интересно, как он нас выследил? Давай-ка, Лида, иди, не останавливайся, а я прикинусь без сознания, поглядим, что он делать станет.

В эту пору снег по дорогам лежал последние денёчки. Наступающая ранняя весна своим ярким солнечным светом очень скоро слижет его, в первую очередь с проезжих дорог да протоптанных тропинок. Вот-вот потекут обычные для этого времени ручьи. К концу марта снег останется только на затенённых склонах холмов да в расщелинах. А сегодняшней лунной ночью дорога была скользкой, плотный укатанный наст не позволял уверенно по ней шагать, норовя каждому шагу подставить ножку и опрокинуть пешехода навзничь.

Николай, отправив жену вперёд, сам улёгся спиной на плотную снежную корку прямо поперёк дороги и, закрыв глаза, замер. Его полушубок из добротной овчины позволял проделать этот трюк без опасения быть простуженным. Лежит он и ждёт, что же будет дальше.

Палкан рысцой подбежал к нему и сразу сунулся влажным носом в его лицо.

«Что это с хозяином?»

Николай не ожидал такого поворота событий, от неожиданности сморщился и невольно проговорился.

— Нельзя, Палкан.

Тут же сообразил, что эксперимент на грани срыва, и вновь замер. Палкан, услыхав голос хозяина, оживился и, слегка поскуливая, даже «загарцевал» вокруг него.

«Разговаривает хозяин — значит, просто устал и прилёг отдохнуть».

Палкан свернулся калачиком и прилёг рядом у изголовья Николая. Лиду в это время разбирал смех, и она, прыская в ладони, едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в полный голос. Время шло, а ситуация не менялась. Николаю уже немного стало надоедать.

— Ну ладно, вы тут лежите, а я пошла.

Лида повернулась и потихоньку двинулась в сторону дома. Оглянулась и обомлела.

Палкан приподнялся и встал над хозяином, всматриваясь в его лицо.

«Нет, что-то здесь не так. Хозяйка пошла, а хозяин лежит. Может она его забыла, кто же мне завтра миску наполнит? Да и вообще, порядок есть порядок, хозяин должен спать дома, а я в своей конуре на своей подстилке. Чего это он не встаёт? Придётся его тащить, если здесь оставить — будет неправильно».

Палкан вцепился в воротник полушубка, упёрся как следует и потащил хозяина по спрессованному заглаженному снегу. При этом новоиспечённый труженик ворчал от напряжения, тяжело дышал, отдувался и продолжал поскуливать. В сложной ситуации помогала тренировка, которую ему частенько устраивали Санька с приятелями, запрягая Палкана в сани. Словно на залихватском рысаке катались они в тех санях, бывало и втроём, вчетвером, с баловством да весёлым смехом, а Палкан, высунув язык, тащил за собой этакую тяжёлую упряжку. Однако по всему было видно, что ему это нравится. Вот и сейчас тяжёлая работёнка не показалась ему непосильной. Николай почувствовал, что Палкан протянул его по дороге не менее пятидесяти метров.

— Коля, прекращайте вы свой цирк, холодно и домой пора. Вставай, хватит!

Николаю пришлось подниматься. Радости Палкановой не было предела.

— Ну вот, наконец-то, всё в порядке, хозяин проснулся. Домой пора идти.

— Палкан, дружище, значит, ты меня домой дотащить готов? Молодца!

Теперь он с благодарностью легонько потрепал своего воспитанника по холке, воздавая ему за преданную службу.

Кстати, когда Палкан сопровождал кого-нибудь по улицам посёлка, дворовые псы всегда помалкивали. А вот Туман, позабыв осеннюю трёпку, вновь взялся за старое, и дыра в створке ворот у его конуры зияла по-прежнему. Правда, было одно исключение, когда мимо проходил Палкан, Туман как будто его не замечал. Непонятно только — такое своеобразное поведение было результатом безграничного презрения или безмерного страха?

— Николай, Палкан твой приболел никак? Смотри, больничный лист ему оплачивать не стану.

Евдокия высказала своё удивление, когда утром вдруг не увидела его возле свинофермы. Вся обслуга успела привыкнуть, что Палкан каждое утро отмечался у стен фермы, как исправный служака. Поначалу женщины умилялись при его виде, даже пытались подносить угощение. Чего только не было: отварная курица, свежие котлеты совсем тёплые, кусок свежего хлеба с солониной и трудно перечислить, что ещё. Палкан не принял ни одного угощения — странно, но свидетелей этому не счесть. Кликуши-сороки спустя некоторое время с карканьем растаскивали всё, что предназначалось несклоняемому гордецу. Но женщины то и дело приставали с новыми предложениями.

— Николай, дай ему кашки гречневой, свеженькая со свининкой. Он от меня не примет, я пробовала. Жалко на него смотреть, целый час лежит и не шевелится, наверное, проголодался?

— Отстаньте, наконец, от пса. Вы ведь любого замучаете. Не хочет, вот и не берёт, неужели до вас это не доходит?

— Чего расшумелся. Хозяин называется. Голодному псу жизни не даёт, ладно — не хотите, значит, не надо. Ходите голодными, — с обидой в голосе удалялась очередная приставала. За ней появлялась следующая.

5

Выдался сегодня очень тёплый безветренный день. Ласковое весеннее солнце с раннего утра успело прогреть воздух и продолжало светить настолько ярко и нежно, что на улице можно было вполне комфортно находиться даже без верхней одежды. Первое по-настоящему весеннее тепло пришло в предгорье. Очень скоро с окрестных полей ребятишки начнут охапками приносить домой раскрывшиеся и вспыхнувшие яркими маячками бузлики. Это ранние весенние цветы, обычно они бывают жёлтого и красного цвета, всех оттенков, по виду и строению напоминают они тюльпаны, но с заострёнными, как у осоки, листьями. Эти первоцветы в изобилии украшают поля, как только с тех сойдёт последний снег. Одна есть у них странность: запах почти отсутствует, в отличие от душистых тюльпанов.

Дед Сериков называл себя зимним безработным. Это из-за того, что в зимнем саду работа найдётся разве что дятлам. В самый раз их длинными клювами вынимать из-под коры паразитов. А тут весна разыгралась. Всем радостно, а Деду особенно. Очень любил он весеннюю пору. Причин тут несколько. Весна — это всеобщее возрождение природы, так сказать, в планетарном масштабе. Да и сад его скоро проснётся, зацветёт, а это уже особенная радость. Знакомый аромат цветущего яблоневого сада не раз снился ему долгими зимними ночами. Никогда вслух Дмитрий Михайлович этого не произносил, но про себя всегда думал: «Зиму пережили — значит, ещё годок протянем. Через недельку обрезку веток в саду начнём, осенние саженцы надо бы проверить — может быть, помёрзли за зиму? После Пасхи опрыскать надо бы перед цветением, интересно, раствор успели завести? Надо будет сходить в контору, справиться».

Сидел Дед на своей лавочке, перед воротами двора с улицы и сладостно мечтал о будущих трудовых буднях его бригады. За зиму его женская бригада на разных работах подустала. Не успел подумать, а Катерина тут как тут.

— Здравия желаем, товарищу Г… енерал! Когда в бой двинемся на наших любимых гусениц и клопов-вонючек? Лопаты заточёны, косы навострёны!

— Здорово, Катюха, али не терпится? Навоюетесь ещё у меня, «армия подъюбочная». Вилы дам да грабли, а то и во вторую смену с фонариками пойдёте вкалывать.

— А что, и пойдём, лишь бы под твоим, Дед, руководством. Ночная атака — она ведь всегда внезапная. Я этой бабочке-негодяйке в глаз фонариком как «блысну», она со страху все свои яйца прямо в гнезде передавит, тут и гусеницам конец.

— Да, да, про яйца — это ты правильно. Фонариком по яйцам, да в глаз — для бабочек это очень страшно, в самую точку попала. В понедельник собирайтесь. Приходите к складам за инструментом.

— За роялем, что ли, или за балалайками, за какими такими инструментами?

— Это ты, балалайка, кончай паясничать, как сказал, так и делай. Ну, ступай, дай понежиться на солнышке, а то своей неуёмной говорливостью тучи нагонишь, не дашь порадоваться теплу божескому. Знаешь, небось, что человек при разговоре изо рта влагу выпускает, а ты столько наговорила, что на грозовую тучу в самый раз наберётся.

— Дед, неужто ты, как тот кот мартовский, туда же — на солнышко потянуло.

— Какой там кот, Катюша, я скорее — ужик, пока не разогрею шкуру, пошевелиться не в состоянии. Ступай, Катенька, ступай, девок наших поторопи.

Первое вешнее тепло всем нравится. Воробьи, почуяв его, расщебетались, расчирикались, как концертная бригада перед благодарной публикой. Заливаются на все лады, боятся, поди, что их кто-нибудь не услышит. Дуют в трубы, стараются свою радость донести до каждого слышащего уха. Сказать по чести, у них это здорово получается, в ушах действительно стоит звон, да ещё какой. Сидит себе Дед на лавке, смотрит на ребятню и умиляется. Прямо перед ним несколько соседских мальчишек посреди улицы гоняют мяч, и Санька среди них. Любимый правнук, послушный, добрый, старательный малый. Заберётся, бывало, на колени к нему и вопросами засыпает. А это что? А с этим как? Триста вопросов в минуту, как из пулемёта:

— Деда, а из чего пушки стреляют?

— Для этого у них ствол есть. Ствол — это…

— Деда, а из чего кожу для сёдел делают?.. как цыплята в яйцо забираются?.. из чего пластилин лепят?.. Бог на небе есть?

Зимними вечерами Дмитрий Михайлович растолковывал правнуку житейские истины и себя заодно тешил разговорами. Санька, раскачиваясь на дедовых коленях, внимательно, почти не перебивая, слушал его. Обычно продолжалось это подолгу и одинаково нравилось обоим.

Носятся друг за дружкой ребятишки, спорят своими визгливыми детскими голосами, словно те воробышки. Их гомон тоже слышен каждому внемлющему уху. Разве что только одно на улице не вписывается в эту идиллию.

«Что же этот горе-хозяин дырку в заборе своему Туману никак не заколотит? Рвётся тот, как зверь лютый, от хриплого его лая спасу нет, а если цепь не выдержит? Что тогда с ребятнёй станется?»

Так это расстроило Деда, что он решил прервать весёлую игру молодого поколения для их же безопасности. В самом деле, находиться вблизи от этого «урода» было очень опасно. Туман — негодяй известный.

— Где же Палкан? Заткнул бы ему пасть, что ли?

Палкан резко оторвал голову от подстилки и устремил взгляд в сторону дома. Приподнялся и вышел из-под эстакады у свинофермы, вытянул шею и вдохнул ноздрями воздух.

«Там что-то неправильно. Домой идти надо. С Санькой беда, скорее».

Палкан метнулся, как ошпаренный, и полной прытью, на которую только был способен, стрелой полетел к дому. Дыхание сбивалось, на дороге под лапы предательски подворачивались камни, воображение в это время рисовало ему самые страшные картины.

«Я должен успеть!»

Вот мост остался позади, до улицы совсем немного, уже видны кусты на берегу речки, за ними улица и дом.

6

— Санька! Поди-ка ко мне. — Дед окликнул правнука, и тот обернулся на родной голос.

— Чего, деда?

Пока Санька отвлёкся и обернул взгляд в сторону деда, мяч тем временем проскакал совсем рядом, соскользнул с дороги и продолжил свой опасный путь в сторону рвущегося Тумана. Дисциплинированный мальчишка не мог допустить и мысли, что мяч по его вине попадёт в грязную лужу и покроется слоем грязной слизи. Его потом придётся отмыть, высушить, а это потребует много времени и испортит настроение приятелей, которые уже вошли во вкус и всласть разыгрались.

Беда приходит мгновенно, кто этого не знает. Стоит только на секунду замешкаться, сделать один опрометчивый поступок, а иногда хватает одного слова, сказанного не вовремя, — вот и она. Дед напрягся всем телом, хотел ещё что-то крикнуть Саньке вдогонку, но внезапно подступивший страх сдавил горло, у него вместо крика получилось странное невнятное хрипение:

— Санька, назад!

Но тот, не расслышав ничего, рванул вслед за катящимся мячом. Туман, видя эту картину, прекратил свой противный лай и сквозь дыру пролез на улицу. Теперь его туша оказалась за воротами, а голова касалась продырявленных досок снаружи. Натянутая цепь не позволяла Туману кинуться к мячу и овладеть им как собственным трофеем. Но тут на его глазах к мячу устремился какой-то наглый конкурент и вот-вот сцапает его.

«Как же так? Что за нахал тут объявился? Это моя добыча! Я так хочу!»

На этот момент между мальчишкой и Туманом было всего-навсего менее пяти метров. До сих пор мало кто рисковал вот так, внаглую — утащить из-под носа Тумана его вещь, тем более которую он ещё не успел порвать в клочья. Уже несколько драгоценных мячей закончили своё существование именно так. Туман взревел, пена клочьями брызнула из раскрытой пасти. Упершись в землю всеми четырьмя лапами, неистово потрясая лохматой головой, он резко рванул цепь.

Подобрав свой мяч и не замечая ничего вокруг, Санька двинулся к ребятам. Но с удивлением увидел, что те кинулись врассыпную. Тогда он победно вскинул обе руки вверх, держа мяч над головой. Этим жестом ему хотелось позвать всех ребят к себе, для того чтобы продолжить увлекательный матч. И ему невдомёк было, что творилось за его спиной.

Для Деда Серикова, старого закалённого бойца, повидавшего за свою жизнь всё или почти всё, что только может напугать человека, происходящее вдруг стало нереальным. Виделось оно в этот момент как отдельные фотоснимки, мелькавшие перед глазами. Всё растянулось во времени и приобрело непонятные искажённые очертания, внушая только страх и ужас: вот Санька наклонился к мячу, вот взял его в руки, вот развернулся к мальчишкам и поднял мяч над головой. Тем временем озверевший Туман, напрягшись всем телом, рвёт свою цепь, и её огрызок болтается в воздухе. Взбесившийся зверюга, развернувшись, совершает первый прыжок в сторону ликующего Саньки, затем второй и летит на его крошечную спину, накрывая мальчишку сверху своей страшной, взлохмаченной, грязно-желтоватой тушей. Пересохшие губы Деда, нервно хватая вдруг куда-то исчезнувший воздух, шёпотом твердили:

— Палканнн! Палканнн!

Ему в это мгновение казалось, что он очень громко кричит, невероятно громко, на что только способен его голос и рвущееся в клочья сердце. Ещё Деду казалось, что его крик сотрясает всю округу, вызывая землетрясение. Ах, если бы человек ещё и мог летать… Дмитрий Михайлович был бы сейчас самым счастливым человеком в мире, да что там в мире, во всей бескрайней Вселенной не сыскалось бы более счастливого существа, чем он. Поднявшись в воздух, пролетев всего-то два десятка метров, Дед пушечным ядром рухнул бы на этого грязного, взлохмаченного подонка. И тогда он первым ударом раздробил бы поганые его кости на мелкие, мелкие куски. Он бы распылил постылого гада на невидимые части, да на такие, чтобы ни одна лаборатория под микроскопами не смогла бы собрать посмертного скелета этой твари. Но вместо полёта Дед застыл у скамьи, на которой сидел. Неподвижный, как истукан, он продолжал смотреть вперёд и нервно вздрагивающими руками указывал в сторону Саньки, над которым сейчас нависла смертельная угроза.

— Палканнн! Палканнн! — шептали его слипшиеся губы, его руки не находили места, его мысли путались, наступило полное оцепенение.

Огромный Туман рухнул на Саньку сверху — на хрупенькую фигурку ребёнка всей своей тушей. Псу, к его удивлению, показалось, что этот маленький наглец вовсе ничего не весит, он столкнулся с ним как с пучком соломы, как с подушкой, набитой куриным пером. Ему, упоённому лёгкой победой, захотелось порвать эту подушку и разметать перо по ветру, чтобы ветер подхватил и усыпал этим пером всю улицу, как снегом, чтобы другим неповадно было лезть на его, главного пса улицы, территорию. Вкус лёгкой победы опьянил злодея. Он торжественно рычал и брызгал поганой пеной из раскрытой пасти. Огромные жёлтые клыки угрожающе приблизились к перепуганному мальчишке.

От внезапного толчка в спину Санька тут же рухнул на землю. Мяч оказался перед ним и больно ударил в лицо, до крови расквасив нос. По инерции он ещё немного прокатился по непросохшему мягкому грунту и оказался на спине, крепко держа мяч в руках. Ему поначалу показалось, что кто-то из товарищей решил отнять у него мяч и неожиданно подкрался сзади. Санька мёртвой хваткой вцепился в мяч и ни за что не отдал бы. Он был готов стоять за свой мяч до последнего, и даже разбитый нос не лишил его этой уверенности. Горячая кровь растекалась по лицу и мешала дышать.

«Кто же это меня столкнул?» — промелькнуло в мыслях у мальчишки, и он взглянул поверх мяча на своего обидчика. Страх перед увиденным в одно мгновение заставил его замереть. Знаете, как мелкая ящерка во время смертельной опасности замирает, пытаясь притвориться то сухой щепкой, то зелёным листиком, а то серым камнем? Это потому, что больше ничто не может спасти её от зубов хищника. Замри — или немедленная смерть. Так работает инстинкт у любой мелочи, у которой нет возможности смыться. Санька замер без всякой науки, словно та ящерка, поскольку пошевелиться всё равно возможности не было. Над ним, как в страшном сне, грозовой тучей нависал злобный Туман. Передние лапы зверя оказались под мышками у Саньки, сдавливая его маленькое тельце, как тисками. Клыки, торчащие из раскрытой пасти, почти упёрлись в перепуганное детское личико. И только мяч мешал псу вцепиться в горло поверженной жертве.

«Порву сейчас этого цыплёнка! Череп ему раздавить или грудную клетку?»

Туман совсем зашёлся, из его разгорячённого нутра вырывался не собачий рык, а невнятное внеземное хрипение. Запах свежей крови пьянил его, белая липкая пена свисала с губ, зубы полностью оголились, выставляя напоказ ужасающий оскал. Могильный холод и отвратительную вонь ощутил хрупкий детский разум. Оставался последний рывок могучих клыков, и Саньке — конец.

Перепуганный Дед краем глаз заметил метнувшуюся мимо серую тень. Промелькнувшее нечто, как клочок сероватого утреннего тумана, как призрак древнего замка, не издавало никакого звука и почти не привлекло его внимания. Взгляд старика был полностью прикован к зловещей картине, свидетелем которой он стал. Что произошло дальше, скованный страхом старик толком и не разглядел. Сказать по правде, зрение у Серикова-старшего было отменное, имея в виду его возраст, газету он читал без очков даже при свечах, а здесь оплошал. Слёзы застили его взгляд — слёзы досады, слёзы бессилия. Нет, не боялся он собак и Тумана нипочём не испугался бы, вот только далековато от него всё случилось, и не успеть ему, старику, за несколько секунд преодолеть это бесконечно далёкое расстояние, на помощь своему любимому существу не успеть. И вот теперь вся его ненависть к Туману наконец обрела плоть и серым ураганом смела звероподобного с Саньки. От мощного удара крупная лохматая туша злодея полетела кувырком, как тот самый мяч после хорошего пинка. Палкан, как и прежде, вновь успел вовремя.

Огромными прыжками, вбегая на улицу, он разглядел главное — Тумана, стоящего над опрокинутым Санькой, и преодолел последние десятки метров, как смерч.

«Вот он, чучело — Туман! Санька в опасности. Всё, конец этому гаду. Конец!»

Опрокинутый навзничь агрессор не успел сообразить, что к чему, только взвизгнул от неожиданности. После падения тут же стал неуклюже барахтаться и сделал попытку подняться. Но не тут-то было. Палкан без промедления бросился ему на хребет и что есть мочи хватанул зубами за холку, за то самое место, в котором шерсть раздваивается и слегка видна голая шкура. Только теперь это был не укус щенка-полумерка, а настоящий, достающий до недр организма захват с вытекающими из этого последствиями, и сразу же всем телом резкий рывок в сторону. Шкура на холке у Тумана треснула, из-под неё брызнула горячая кровь. От прострелившей всё тело острой боли подранок бешено взревел, эта боль заставила его развернуться, чтобы освободиться от захвата, и он на мгновение оказался лежащим на спине. Подобную ошибку прежде совершали бывшие жертвы Тумана, а сейчас он сам её допустил. Палкану только это и нужно было. В одно мгновение молодые острые зубы сомкнулись на лохматой глотке. Вонючая шерсть почти полностью забила пасть Палкана, лишая его возможности нормально дышать. А до этого длительная, напряжённая гонка его вымотала и в значительной степени лишила сил, но вскипевшая ненависть и огромное желание прикончить злодея сделали своё дело. В этот момент Палкан сам вдруг превратился в зверя. Он перестал ощущать пространство и время, осталось только одно единственное желание — придушить разнузданного врага, посягнувшего на лучшего друга.

С ходу прокусить клыками ненавистную шею у Палкана не получилось, густая шерсть противника не позволила этого сделать. Но он весьма надёжно её сдавил. Ещё пару минут выдержать, не позволить гаду вырваться, тогда ему конец, он задохнётся. Туман какое-то время пытался освободиться от смертельного захвата, всячески изворачивался, чтобы вырваться, но понемногу стал затихать. Его тело только слегка вздрагивало в предсмертных конвульсиях.

Санька, к безграничной своей радости, до конца так и не осознал, каким таким чудесным образом освободился от смертельной угрозы. Ему некогда было разбираться, по какой причине это произошло. Как только Тумана невидимой силой снесло в сторону, он тут же, не мудрствуя лукаво, спохватился и без оглядки бросился к деду. С ним всё произошло само собой, как в детской считалке «замри — отомри». Мяч, который чуть не подвёл его под монастырь, а потом спас ему жизнь, он по-прежнему накрепко держал перед собой, так его и не выпустив. Дед на радостях подхватил мальчишку на руки, будучи сам ни жив ни мёртв.

— Цел! Сынок, наконец-то. Что же ты наделал, неслух эдакий? Я же тебе наказывал — к Туману не приближаться. Это же зверь истинный. С ним нельзя по-хорошему, — скороговоркой, сбивающимся голосом выпалил Дмитрий Михайлович. Постепенно избавляясь от последствий стресса, Дед внимательно осмотрел Саньку. На первый взгляд всё было в полном порядке и никаких видимых проблем. Чудо, ну… настоящее чудо, да и только. Разве что куртяшка слегка сырой глиной испачкалась.

7

На свиноферме Лида почти влетела в «дробильню» к Николаю, находясь в жутком волнении, замахала руками, показывая мужу на входную дверь. Поняв жесты жены, Николай вышел за дверь на воздух. Тут вой зернодробилок не мешал спокойно поговорить.

— Коль, а Коль, послушай. Что-то мне не по себе. В груди неспокойно, дышать не могу. Галька Козикова видела, как Палкан пулей летел в сторону дома. Она с утра отпрашивалась, на почту ходила посылку от сестры получить. Мимо эстакады идёт, а тут он. Подскочил и вихрем мимо неё. Она позвала: «Палкан, Палкан», а тот даже не оглянулся.

— Страсти какие ты рассказываешь. Прямо кино настоящее про Мессинга.

— Слушай, хватит шутить, я чувствую, что-то неладно. Не знаешь, где Колька? Побыстрее домой бы попасть. Коль, говорю, беспокойно мне очень, скажи, где Колька?

Лида невольно утёрла слезинку с влажных от расстройства глаз.

— Где, где? Недавно был на кормораздатчике, транспортёрную цепь клепал, я его сейчас позову, собирайся. Евдокию предупреди, чтобы не искала.

— Да я уже сказала ей. Сейчас переоденусь только.

Сборы были коротки. Колька привычно спустил свой Топ-Топ с тормозов, тот послушно покатился с наклонной эстакады, немного разбежался и влёгкую, провернув двухцилиндровый дизелёк, размеренно затарахтел. Трактор сразу вздрогнул и лёгким рывком покатил по накатанной колее в сторону посёлка. Следом за ним потянулись, поднятые колёсами, клубы дорожной пыли.

Палкан прижал поверженное тело злодея к земле и не выпускал из своих челюстей его сдавленной шеи. Ему показалось, что, если он сейчас разомкнёт их, зверь тут же оживёт и с ним вновь придётся драться, а на это сил вовсе не осталось, тогда он обязательно проиграет эту важную схватку. Не успел он опомниться, как вдруг всё его тело стала пронизывать какая-то непонятная боль. Вот прострел далёкий, но явный, боль, как кипяток, растеклась по всему позвоночнику. За первым — следующий прострел, более отчётливый. С каждым новым приступом боль становилась всё острее и невыносимее. Вот он пятый, вот шестой — самый болезненный, после него как пламенем раскалённой печи обожгло все внутренности Палкана. В этот раз он не стерпел, разжал зубы и обернулся назад.

Над ним нависала здоровенная фигура хозяина Тумана. В руке в качестве оружия он держал обломок черенка лопаты и что есть силы дубасил им по Палкану, словно по ковру в момент генеральной чистки. При откровенных замахах он лупил, как говорится, сплеча, совершенно не разбирая направления ударов, по чём придётся. Очередной замах Палкан, на счастье, видел и кувырком сумел уклониться. Откатившись на метр, он попытался вскочить, но задние лапы отказались ему подчиниться. Тогда он приподнялся на передних, а задняя часть тела распласталась по земле. На очередной замах Андрея Максимовича Палкан отреагировал встречным движением. Он напряг все мышцы и двинулся на нападавшего, волоча позади обмякшие задние лапы. Доля от неожиданности вздрогнул, его рука сбилась с прицела, и древко, нацеленное в голову Палкана, скользнуло по его плечу, с лёту шмякнувшись о грунт. Палкан тут же воспользовался промахом и вцепился в него зубами, что ещё раз, не на шутку, перепугало нападавшего. Такое сопротивление для него было полной неожиданностью. От страха мужику пришлось отпрянуть назад, не удержавшись на ногах, он запнулся, смешно замахал руками в воздухе и шмякнулся задом в лужицу, которая весьма кстати оказалась аккурат позади него.

Колькин «вездеход» вырулил на улицу в тот момент, когда Андрей Доля завис над лужей. Они с Лидой отчётливо наблюдали его полёт и приземление. Скорее это было приводнение, нет, не приводнение, а пригрязнение. «Шмяк» был таким мощным и эффектным, что Колька невольно «зарыготал».

— Глянь-ка, Лида, как Палкаха твоего соседа приземлил. Ха! Ха! Ха!

Трактор остановился у дома Лиды, она скоренько спрыгнула с тракторной седушки, сразу оказавшись рядом с дедом и Санькой. Ей было совершенно не до полётов Доли, её воспалённое сознание было направлено только на сына, а он сейчас находился рядом и вроде бы цел и невредим. Это было настоящим счастьем.

— Дед, что тут у вас творится, что случилось? Меня чуть кондрашка не хватил, сама не своя. С работы пришлось отпрашиваться. — взволнованно запричитала Лида, присев на корточки, чтобы оказаться поближе к сыну. — Ну вот, перепачкался весь. Когда мне теперь стирать-то. Санька, какой ты неаккуратный, свинтус, да и только.

Лида поругивала нерадивого сынишку, тем самым давая возможность своему волнению раствориться в потоках собственных дежурных фраз, которые и для обессилевшего от стресса Деда звучали как сигналы отбоя после боевой тревоги. Вскоре за незатейливым разговором о стирке, о сыне-грязнуле всеобщее волнение постепенно отступало, оставив место простым житейским мелочам, которых в жизни молодой хозяйки столько, что они порой перевешивают крупные хозяйские заботы мужчин. Главное — это то, что для неё всё произошедшее осталось тайной. Иначе сердце заботливой матери могло просто не выдержать. Лида, как муха у оконного стекла, всё зудела, всё читала свои нотации сыну, Дед всё это время стоял молча, взгляд его был устремлён в небеса, а по щеке у него катилась крупная слеза. Санька, прислонившись спиной к деду и моргая детскими глазками, смотрел на маму, он слушал её родной голос, а руками тем временем прижимал к себе спасённый в передряге, перепачканный грязью драгоценный мяч.

Колька, оценив обстановку, понял, что с ребёнком всё в порядке и Лида вроде как зря беспокоилась. А вот с Палканом что-то неладное, странно как-то он сидит на земле, поза у него необычная какая-то, пошатывается и вообще какой-то сам не свой. Да ещё этот Доля задницу из лужи вынуть не может, барахтается в ней вовсе уж нескладно. Ещё раз взглянув на ситуацию, Колька делово направился в их сторону.

— Здорово, сосед! Чё расселся, до обеда вроде далече. Да посреди лужи и обедать-то не с руки? А может, ты устал? Так рабочий день не закончился, твоему завгару Козлову я всё расскажу, как ты посередь работы расслабляешься, как грязевые ванны принимаешь. Так он тебе заодно и парилку организует, пропарит так, что век помнить будешь.

Тем временем удручённый Андрей Максимович, оставив без ответа ядовитые насмешки молодого парня, продолжал попытки подняться из лужи. К Кольке понемногу стали приходить разумные мысли, а вместе с ними он начал постепенно представлять ту картину, которая раньше была от него скрыта.

«Туман весь в крови… так-так. Обломок деревяшки… так-так. Уважаемый Доля в позе знаменитого небесного созвездия выгружает себя из грязной лужи…»

— Да тут свара была нешуточная. Палкаха, ты что, загрыз ентаго обормота? Так ему, поделом. Ну, вставай, пойдём домой, тебе, я вижу, тоже досталось на пряники. Андрей Максимович, ты чего кряхтишь, может, тебе помощь первую оказать? Ты спроси, я для тебя всё, что хочешь, враз сбацаю. Вот только штаны сам стирай, я не стану. Ещё я так думаю, что Палкан тебя в лужу не за просто так определил. Мне видится, ты вполне этого места достоин. Совет хочешь? А и не хочешь, я тебе его даром дам — не маши палками на нашего Палкана. А то не только от него получишь, я в довесок прибавлю, обещаю — мало не покажется.

Доля всё ещё молчал, сопел, кряхтел, сносил обидные слова парня-молокососа, но не проронил ни одного в ответ.

Колька тем временем приблизился к избитому и истерзанному Палкану, в ожидании, что тот вновь начнёт скалить зубы. Но Палкан на удивление спокойно смотрел в его сторону и не собирался огрызаться. Видя его тяжкое состояние, Кольке пришлось взять пса на руки, как беспомощного инвалида, и доставить во двор к конуре.

Пока Лида хлопотала, переодевая Саньку, он успел позаботиться о раненом Палкане и после зашёл в дом, чтобы набрать для него в миску воды. Войдя, Колька сразу прошёл к баку с водой на кухню и увидел сидящего там Дмитрия Михайловича. В странном состоянии застал он Деда: на нём лица не было. Покрытое седой поповской бородой, оно не выражало никаких эмоций. Обычно жизнерадостный, мудрый, он никогда не встречал вошедшего молча и не отпускал его без подробного расспроса о состоянии здоровья, о делах, о родне. Всегда внимательно выслушивал собеседника и мудро заключал: «Ну, слава богу». Колька шарахнулся в сторону от Серикова с немым вопросом на устах:

— Ой! Да наш ли это дед? Что с тобой, Михалыч? На тебя смотреть страшно, аж жуть берёт. Уж не Доля ли тебя напужал? Ну, уж очень страшный он сегодня, особенно с грязным задом. Я насмотрелся на него, так прямо и не знаю, как сегодня ночью усну, кошмары замучают.

— Не зубоскаль, малолеток. Я чуть жив от страху, только Доля тут ни при чём.

— Так что тут произошло, ёлки-палки? Явно одно из двух: либо бой местного значения, либо термоядерная война.

Дед, не меняя выражения лица, тихо заговорил:

— Лида ничего не знает, не сказывай ей об сём, шибко худо было дело. Саньку маво чуть Туман не сгрыз. С цепи сорвался и на него, сердешного… — еле вымолвил старик, и ком сдавил горло, слёзы потекли ручьём, и он захлюпал носом, как мальчишка. Так тяжело отпускал его пережитый только что стресс.

— Да ты что! А я-то смотрю, у ворот его труп в крови весь. Доля в сложном, грязно-задом положении, и Палкан избитый весь, еле дышит. Оказывается, вот оно что.

— Палкан вовремя успел, ещё бы секунда, и всё. Откуда он взялся? Во дворе я его не видел перед тем.

— Так и Лида сама не своя, переполошила всех, домой, говорит, поедем, и всё тут…

— Постой. Ты сказал, труп? Чей труп, ась?

— Чей, чей? Тумана долинского. Прямо подле его любимой дыры в воротах, у самых у ворот валялся.

— Ты точно видал или брешешь?

— Я? Брешу? А Палкана во двор кто, по-твоему, принёс?

— Как принёс? Почему принёс? Куда, во двор? В чей двор?

— Дед, ты совсем заговорился и не понимаешь, что несёшь. Ты ведь рядом стоял, что, так ничего и не увидел?

— Ой, Коленька, правда твоя, не видел. Глаза открыты, сам, вроде, живой и не видел. Сказать по правде, я на том свете побывал только что. Такого страху со мной ни в жисть не случалось.

— Да?! На том свете? Ты бы хоть гостинца какого с собой прихватил «натомсветешного». Вот бы порадовал нас, грешных.

— Богохульник ты нестерпимый. Ничего, придёт время, сам отведаешь тех гостинцев. Уж понравятся ли, нет ли, не знаю.

— Дед, ты знаешь, чего скажу, для спокойствия души ты бы нам по стаканчику первачка плеснул, себе, горемыке, и мне, грешному. А я пока что Палкану водицы подам.

— Палкану? Что с Палканом? Где он? — встрепенулся было Дмитрий Михайлович, как будто ничего до сих пор не слышал.

Колька с досады только покачал головой:

— Ну, ты, дед, даёшь! Ёлки-палки…

После этих слов он резво, по-армейски, развернулся и пошёл заниматься делом.

У другого двора над своим поверженным питомцем колдовал перепачканный Андрей Максимович.

— Мой дружочек, что с тобой сделали? Пристрелю этого гада. Никакого покоя от него не стало, шастает по посёлку, как по собственному двору, они все думают, что нет на него управы. Ничего, найдём управу, я им устрою, запоют у меня, как миленькие… будут…

Злой, как мегера, причитая сквозь зубы и расточая всяческие угрозы, Доля тащил во двор труп своего барбоса. Такую громадину на руки не возьмёшь и на плечи не взвалишь. Тащить его просто так, волоком, тоже не получилось, безжизненную тушу к земле словно приклеило. Поэтому Андрей Максимович, ухватившись за передние лапы, перемещал свою ношу рывками. По-бурлацки — тянем — потянем. Всё это вместе взятое, скорее всего, оказалось чем-то вроде искусственного дыхания для трупа. Самое невероятное то, что, как только Туман оказался внутри двора и калитка у ворот захлопнулась, его тело резко вздрогнуло. Судорога продлилась всего пару секунд, но она напугала хозяина чуть не до обморока. И тут же, придя в себя и сообразив, что к чему, он взялся давить на грудную клетку собаки. Дальше — аврал, в сумасшедшем ритме, максимальное напряжение рук и всего тела, мышечная боль, взмокший лоб, всё преодолевал усердный хозяин, возвращая к жизни своего «дружочка». На ходу, рукавом стирая со лба пот и делая небольшие перерывы, Доля продолжал спасательную акцию. Вдруг из пасти нежданно ожившего послышался неровный, с хрипотой тяжёлый вздох. Стоявший рядом с Туманом на коленях, трясущийся от изнеможения Андрей Максимович наконец распрямился и стёр со щеки тяжёлую слезу.

8

Заблуждения людские бывают разными. К примеру, один человек заблуждается в том, что его любят коллеги, соседи и все, кто его окружает. Смешно смотреть на такого. Ходит гоголем, царствует над окружающей обстановкой, раздаёт советы, делает замечания. И… вдруг ему становится известна правда. Дальше события могут развиваться по нескольким сценариям, но результат предсказуемый: разочарование, расстройство и резкая смена настроения. Реже случается раскаяние, но случается. Раскрывшаяся вдруг правда по-особому влияет на этого человека и в значительной мере изменяет его дальнейшую жизнь. Всё это любому понятно.

И наоборот, если человек вдруг узнаёт, что его разыскивают, чтобы поблагодарить за спасённую когда-то давным-давно жизнь неизвестного ему человека. Ищет сын этого спасённого, который не родился бы, если бы не это чудесное спасение. Знал ведь, что спас этого беднягу, но давно позабыл про этот случай и перестал придавать ему значение. И вот приятное известие. Оба они при встрече наверняка прольют немало трогательных слёз.

Заблуждения существуют всегда, и живут они среди нас вполне комфортно. Большие заблуждения иногда влияют на наши судьбы, зачастую ломая и калеча их. Знать бы заранее его в лицо, это заблуждение, и не заблуждаться бы по отношению к нему. Многие неприятные события тогда могли бы исчезнуть из нашей жизни и не мешать нам просто наслаждаться ею. Как здорово, задумайтесь.

Зачастую заблуждения производят на свет заинтересованные лица, корысти ради. Либо прихвастнуть захотелось, либо «лишку» хапнуть. Такие заблуждения зовутся ложью, они всегда находятся под сомнением и обычно долго не живут. В любом случае для продления их жизни требуются усилия самого распространителя или его пособников. Без подпитки такая ложь не выживет, с голодухи сгинет. А если ложь сгинула, остаётся «голая правда» или «ВУАЛЯ», то есть разоблачение.

Более опасны заблуждения, которые появляются случайно. Виноватых нет, кроме некоего раззявы, породившего заблуждение. Такие заблуждения живут очень долго, у них нет оппонентов, их никто не подвергает сомнению, потому что не перед кем опровергать. Их, подобные заблуждения, называют не ложью, а самообманом. Самообман — это ласковый обманщик, он всегда и очень надёжно заблуждает человека. Человеку и самому нравится «само-обманываться», вместе с ним очень легко «само-заблуждаются» и другие. Это происходит по той причине, что подобные заблуждения появляются на свет на том месте, на котором раньше была мечта. А как, скажите, человеку отказаться от собственной мечты? Так вот, мечта избавиться от Тумана была достоянием многих умов. Некоторые даже строили коварные планы. Страшно подумать, до какой степени достало всех окружающих это «звероподобное». Выходит, что заблуждение — это отклонение от истины, это не истина. Тогда что такое Истина? По теории профессора богослова А.И. Осипова всё очень просто: истина — это то, что есть на самом деле. Согласитесь, ведь довольно проблематично заниматься делами, строить планы, опираясь не на то, что есть на самом деле, а на то, чего на самом деле нет. А если выразиться поточнее, то попробуйте построить оборонительные планы против коварного и страшного того, что есть, если вы думаете, что его вовсе нет? Прекратить действие этого наркотика под названием «самообман» может только случай, а до него ещё очень далеко.

9

Ликующий по поводу внезапного воскрешения своего Тумана Доля подставил рядом с тушей носилки, а затем аккуратно, как раненого бойца на фронте, перекатил полудохлое его тело на подстил и, взяв их за две рукоятки, напрягаясь, перетащил изрядно потрёпанную лохматую мразь в сарай.

Палкан стал понемногу приходить в себя, ужасная боль от жестоких ударов сковала всё тело и заставляла мышцы судорожно дрожать. Он попытался было лакать воду из своей миски, но это плохо выходило: пересохший язык не черпал её. Тогда, как выход из положения, Палкан сунул морду в воду и стал втягивать её в себя по-волчьи, как удав заглатывает свою добычу. Затем он попытался встать на ноги. С трудом передвигаясь и прихрамывая на все четыре лапы, поплёлся он в сад, к тому месту, где когда-то щипал и разжёвывал траву. Там, в своей стихии, в малиннике, он и залёг, скрывшись от всех.

Выздоровление его шло быстро. Утром он возвращался к миске, поедал всё содержимое, пил воду и вновь уходил в сад к своей лежанке. К концу третьих суток он выглядел вполне восстановившимся, но пока ещё не совсем здоровым.

Всё бы ничего, казалось, живи да радуйся, но Николай стал замечать странность в его поведении: тот почти каждый вечер садился напротив ворот, где недавно жил его соперник, и, замерев, смотрел в одну точку, как будто прислушивался к непонятным звукам.

— Дед, ты видел, что Палкан к соседским воротам как на дежурство ходит?

— Видел, Коля. Думаю, не верит он, что Туману конец. Ходит и проверяет, не объявится ли зверюга вновь.

— Колька ведь видел, как Доля труп во двор затаскивал.

— Как во двор — видел, а вот чтобы со двора труп увозил, никто не видел.

— Да ладно, дед, зачем ему падаль, отвёз в горы и прикопал, наверное, где-нибудь.

— Похоже что так. Лая больше не слыхать. Доля вон дыру в воротах заново заколотил, даже покрасить не успел. Я думаю, как бы ещё одного такого барбоса, случаем, не притащил, вот где беда.

Прошло пару недель, и о Тумане понемногу стали забывать, страсти улеглись, и Палкан восстановился полностью. Теперь он стал время от времени появляться у фермы. В общем, всё постепенно приходило в привычный порядок, но без злобного Тумана.

В сарае у Андрея Максимовича тоже было всё в порядке. Туман поправился, набрался сил и выглядел прежним грозным сторожем. Доля не мог нарадоваться на своего питомца. Несколько раз в день навещал его, усиленно кормил и даже слегка привёл в порядок его растрёпанную шерсть. Теперь, счастливый и довольный, он предвкушал всеобщее удивление, когда Туман займёт прежнее место в его дворе.

— Ну что, дружочек, вот посажу тебя снова у ворот, пускай у них у всех зенки на лоб повылазят.

И наконец этот долгожданный момент настал. В воскресное утро, когда все соседи находились по домам да по дворам и присутствие Тумана на своём законном месте ими было бы быстро замечено, Доля торжественно вывел своего любимчика из убежища. Держа его за расслабленный ошейник, парадным маршем он повёл пса к конуре у ворот. В ней лежала настилом свежая солома и рядом светлым металлом блестела новая цепь. Довольный кобель резвился в руках хозяина, приплясывал, и ничто вроде бы не предвещало никаких проблем.

Как вдруг, приблизившись к воротам, Туман повёл себя очень странно. Хозяина это насторожило и озадачило. Пёс мгновенно остановился, словно врос в землю, и взгляд его застыл в одном направлении, в сторону ворот. Андрей Максимович в растерянности попытался уговорить упрямца подойти к воротам, но тот лёг на землю и прижал морду к лапам. Доля вновь попытался тащить Тумана силой, но у него из этого ничего не вышло, упрямый кобель дёрнулся назад, и ошейник соскользнул с шеи.

«Что там такое, чего он испугался?»

Неожиданно хозяина осенило. Он, оставив Тумана в покое, подошёл к калитке и, приоткрыв её, заглянул за ворота. Там в боевой стойке стоял Палкан и, оскалившись, сквозь дощатые ворота смотрел в то место, где теперь лежал присмиревший Туман.

— Ты что здесь делаешь, негодник? Пошёл вон!

Доля попытался замахнуться на Палкана, но тот с такой скоростью метнулся в сторону калитки, что хозяин двора едва успел захлопнуть её перед самой оскаленной мордой. Тогда Палкан зарычал, наклонив голову к узкому просвету под воротами. В этот момент Андрей Максимович обернулся к своему сторожу. То, что предстало его взору, называлось «рвём когти». Туман улепётывал с такой скоростью, что крики его хозяина за ним просто не поспевали.

— Туман, Туман, ко мне! — орал потрясённый хозяин, но тот мастерски перемахнул через забор между двором и огородом, затем через забор в соседский огород. Далее его облик терялся за множеством кустов и деревьев.

С этого момента Тумана во дворе Андрея Доли больше не было. Удручённый хозяин вечерами тщетно ходил по посёлку, пытался звать его, тайно расспрашивал знакомых, но никаких сведений не получил. Постепенно он стал успокаиваться, но дико осерчал на Палкана, обвиняя его в произошедшем.

По всему было видно, что Андрей Максимович очень страдает от потери. Это бросалось в глаза всем: его тоску замечали соседи, видели коллеги и даже сам Дмитрий Михайлович. По-соседски всем его было жалко, но Николай для себя не позволял этой жалости по отношению к нему перерасти в очевидное сочувствие или во что-либо подобное. Тут к нему с разговором подошла жена:

— Коль, я сегодня воду набирала из колонки и сквозь калитку видела соседа Долю, он сам не свой. Сидит у конуры собачьей и ошейник в руках держит, как заторможенный.

— Он со своим Туманом точно с ума спятил, пусть сам и чешется. Если бы не Палкан, я бы этого зверюгу на его глазах собственноручно застрелил. А так сгинул с концами, и поделом ему.

Никто с тех пор не догадывался, что Туман выжил, и то, что произошло с ним дальше, до поры до времени осталось тайной «местного значения».

ГЛАВАIII

Не пойман — не вор

1

Давно отцвели сады, в эту пору лето вступило в свои права, и освободившаяся от школьных забот ребятня без былого страха резвилась на улице. Соседи свыклись с отсутствием Тумана провокатора, его лай не портил больше их спокойной жизни, для всех окрестная тишина теперь казалась вечной. Детские игры, иногда шумные, иногда заговорщически тихие, сменяли одна другую. Их гомон не смолкал промеж дворов весь день до темноты. С исчезновением Тумана с их поведения были сняты последние запреты, и эти сорванцы чувствовали себя на улице полноправными хозяевами. Лето случилось мягким и тёплым, впрочем, это было обычным для данной местности. В полях дозревала пшеница, и вот-вот по ним вереницей пойдут первые комбайны, собирающие в свои бункеры золотистые зёрна налитой пшеницы. Дожди, которые в начале лета вполне привычны, нисколько не портили настроения местных жителей. После очередного летнего ливня дождевая влага мгновенно впитывалась просушенной почвой, зато дождь на некоторое время прибивал вспученную пыль и её не разносил игривый июньский ветер. После летнего дождя хозяйки бывают особенно счастливы тем, что бельё можно сушить без опаски. Ничто не может вновь испачкать его неожиданным зарядом той же пыли, поднятой со двора случайным вихревым порывом. И ещё, важным является тот факт, что какое-то время не нужно было поливать огород, тратя на эту процедуру массу драгоценного времени. Ну и потом, летний проливной дождь не льёт долго. Он появляется неожиданно из-за ближних вершин невысоких гор и за соседние вершины так же неожиданно прячется, оставляя за собой огромную, вполнеба радугу и божественно приятную горную прохладу, к тому же пропитанную озоном. Июньский дождь с громом и молнией всегда ждут как спасение, ему всегда несказанно рады. После такого дождя почти никогда не бывает слякоти и луж. Эти лужи появляются во время самого дождя, они растут, угрожающе и напористо, затапливают часть улицы, но, как только радуга озаряет небо и солнце освещает промокшую землю, всё мгновенно преображается. В этот момент огромные пузыри на поверхности луж исчезают, пена по краям испаряется, лужа как будто бы вскипает под солнечными лучами. Она буквально на глазах мелеет, впитываясь в потрескавшуюся почву, и через пару часов от дождя не остаётся и следа, за исключением той самой приятной прохлады, которая длится до следующего утра. Любимое занятие ребятни — это порезвиться под таким дождичком и босиком поскакать по теплым лужам. Однако случается, после такого дождичка с неба падают снежинки. Фантастика, загляденье, хлопья как настоящей зимой, но на земле они не залёживаются, это всё равно что капля воды на разогретой сковороде за секунды исчезает без следа.

2

При описании свинофермы не было сказано об одном обстоятельстве. В сельском животноводстве есть одна непременная особенность. Весь скот, где бы он ни находился, систематически нужно пересчитывать. Например, коров считают у ворот коровника или по заполненным стойлам. Овец прогоняют через специальные коридоры, метра два длиной, через которые могут протиснуться только одна или две овцы. Сбоку коридора стоит учётчик и палочкой прикасается к спинам пробегающих овец, он считает их парами. А вот лошадей коневод чеченец не считает, он просто всех их знает в «лицо», то есть в морду, ну или в то, что у лошадей с зубами и ушами на длинной шее, на это ещё уздечку надевают. Некоторые на спор проверяли эту байку, оказалось, точно — знал.

В полном соответствии с этим правилом свиней на ферме считали по головам дважды в день: сначала, когда выпускали их в загон двора, и потом, когда на ночь загоняли обратно в помещение фермы. Процедура была настолько обычной и привычной, что ей перестали придавать какое-либо значение. Когда Евдокия в конце рабочего дня вдруг недосчиталась поросёнка подростка, она даже не стала пересчитывать их по клеткам и решила, что ошиблась случайно.

— Лида, закрывай ворота, по клетям пересчитывать не будем. Утром уточним, куда он денется? Девчата, пошли домой собираться.

Утром, к сожалению бригадира и заведующей фермой Евдокии Жириковой, пропажа подтвердилась. Всё на ферме было по-прежнему, бригада давно проверена, и никто не вызывал подозрений, но кабанчик, весом около тридцати килограммов, исчез, как будто по воздуху улетел.

— Девчонки, проверьте все загоны и перегородки, куда он подевался, я ферму обойду, погляжу вокруг. Не вороны же его склевали?

Ходила Дуся вокруг фермы более часа, всматривалась в траву, приглядывалась к кустам вдоль ограждения, искала следы крови, другими словами, следы разделки украденной свиной туши. Она предположила, что мужики таким образом втихаря от всех себе готовили закуску. Но поиски не дали никаких результатов — следов не обнаружилось. Она проверила даже кузовок Колькиного Топ Топа. После этого собрала всю бригаду в своём кабинете.

— Чудес не бывает, мужики, кого поймаю, тому и достанется на пряники, — грозным голосом предупредила она сильную половину своей бригады, находясь в уверенности, что это их рук дело.

— Дусь, ты что, сбрендила, что ли? На кой нам это надо? Что мы не знаем, что платить за него самим придётся?

— За этого не придётся, я с ветеринаром Виктором Фёдоровичем за литр самогона договорилась, он падёж оформит. Но на будущее имейте в виду, если ещё начудите — никому несдобровать, милицию вызову, ясно?

— Дело ясное, что дело тёмное. Чего не ясного? Яснее не бывает. Не было печали, так черти накачали.

— Ты, Колька, шути, но на ус мотай, я всё сказала, гуляйте пока.

Евдокия лично каждый день пересчитывала поросят и утром и вечером, ей показалось, что серьёзное внушение возымело действие. Неделю никаких происшествий. Шло время, и все вроде успокоились. Гром грянул вечером в очередную среду. В загоне вновь недосчитались подростка. Проверили количество дважды, пересчитали по загонам, при этом присутствовали все и остались в полном недоумении.

— Наськась выськуси, — огрызнулся задетый баламут Колька и замолк, не зная, что ещё к своим словам можно добавить.

— Ну, хватит мне голову морочить. Показывайте спецовку все, живо!

Евдокия, как полицай, пошла сквозь строй опешивших коллег и ухватила за рукав Василия:

— Это что, кровь, что ли? Откуда на рукаве кровь?

Василий опешил, растерялся и сбивчивым голосом проговорил:

— Так из носа кровь пошла, ещё вчера, вот весь платок в кровь уделал.

Он достал из кармана брюк окровавленный носовой платок и растерянно предъявил его всем собравшимся. Дуся не была экспертом, но платок был настолько пересохшим, что не вызывал никакого сомнения, тем более кровотечения из носа у Василия и прежде случались, сама не раз для него ватку в нашатыре смачивала.

— Дуся, кончай дурить. Ты что, не понимаешь, что никто его не крал, этого поросёнка проклятого? — Николай не сдержался и повысил голос на начальницу.

— Да, Дусь, в сумки наши глянь, может, там спрятался твой пропащий, — добавила масла в огонь Мария. Скандал начинал разгораться, атмосфера раскалилась.

— Что я, по-вашему, должна думать, что завтра начальству скажу? Может быть, сказку про серого бычка им рассказать?

— Нет, сказки рассказывать никому не станем, а завтра иди в контору и расскажи всё как есть. Пусть начальство решает, что делать, нам скрывать нечего. Правильно я говорю?

Николай обратился одновременно ко всем стоящим рядом, медленно окинув их взглядом. Молчание бригады в этой ситуации было полным одобрением его предложения.

— Конечно, иди и докладывай, пусть кого хотят, того и присылают, проверяют, пусть обыскивают.

— Ладно, с вами всё ясно, завтра в конторе решат, что и как. А сегодня что дальше делать будем? Может, по домам пойдём?

Слова Николая разрядили обстановку и расставили всё по своим местам.

— Прав ты, Николай Сергеевич, пошли по домам, девчата, завтра всё решим.

Вот так странно началась эта история. С этого дня вокруг свинофермы закружилась начальственная карусель. Главный зоотехник приезжал дважды за день. Рылся в бумагах, проверял учётные журналы, присутствовал при пересчёте молодняка, потенциальных расхитителей тюрьмой стращал, и после этого ещё целую неделю всё было в порядке.

В очередную среду в конце дня при пересчёте того же молодняка недосчитались третьего подростка. Главный зоотехник, ярый атеист, заговорил про нечистую силу. Назавтра обо всём случившемся он докладывал директору и парторгу, те с недоверием слушали его рассказ и покачивали головой.

— Что за чертовщина такая? Сам весь день на ферме просидел, никто никуда не отлучался, привидение, не иначе, завелось.

Руководители хозяйства с двойным чувством выслушали своего коллегу. Разбирательство и здесь дошло до разговоров об уголовной ответственности за хищение социалистической собственности. Решили пока милицию к делу не подключать, а разобраться собственными силами. Для них потеря трёх поросят вполне весомая вещь, но всё же не такая, чтобы бить в колокола.

На следующее утро Николай не стал встревать в общие разговоры и пересуды, а, как истый следопыт, сразу решил пойти на обход свинофермы.

— Дусь, вы тут шумите, разбирайтесь, а мы с Колькой пойдём вокруг забора обойдём, может, что и приметим.

— Да идите вы… сами знаете куда.

Евдокия пребывала в полном отчаянии. Сегодня утром главный зоотехник заставил её писать письменное объяснение, а это означало, что за таким документом последует освобождение от бригадирства и перевод в разнорабочие или, ещё хуже, на прополку овощей. В любом случае перспектива малоприятная — из князей да в грязи. Что могло бы ей помочь в этой дрянной ситуации, Дуська не в силах была придумать. Слёзы потекли из её глаз, комок встал поперёк горла, мешая сделать полноценный спасительный вздох. И никакие утешительные мысли не приходили ей на ум, даже вблизи головы не витали.

Тем временем два Николая, как опытные следопыты, обходили свиноферму по периметру, на ходу примечая малейшие зацепки. Эту пару неразлучных охотников в шутку мужики частенько называли Николаем Кольковичем, из-за того, что в разных местах частенько встречали их вместе. И ещё, если они вдвоём занимались решением одной общей проблемы, то действовали на удивление слаженно и понимали друг друга, как говорится, с полуслова.

Территория за забором оказалась не тронутой цивилизацией. Про такую неухоженную землю обычно говорили, что на ней при случае мамонты могут объявиться. Запущенный, некошеный бурьян здесь вымахал высотой более человеческого роста и стоял неприступной стеной, такой же, как и сама ограда. Пробираться между ним и стеной забора приходилось всё равно что через таёжный бурелом. Но в этом-то и была вся прелесть. Если кто-нибудь подходил к забору, в этом буреломе должна остаться хорошо заметная тропа. И в оправдание этой версии следопыты всякий раз отдалялись от стены по любой, маломальски видимой тропинке, изучая на ней следы. Особое внимание было уделено забору вдоль загона молодняка, откуда пропадали подростки. У самого его основания, ближе к перегородке с соседним загоном, была свалена целая гора старых, обглоданных поросятами стеблей травы, которые при очистке выгула выбрасывали из загона. Некоторые стебли зависли на макушке забора, запутавшись в колючей проволоке, полностью покрывая её иголки.

— Коль, а Коль, по-моему, эту кучу вполне можно использовать как трамплин и подняться к самой верхушке забора, — назидательно заметил догадливый Колька.

— К верхушке подняться можно, а вот с той стороны, да с поросёнком в руках обратно не влезть, потом, если на стену все же забраться, то на ней самой должны остаться грязные следы, а она чистая, я сам проверял. Есть, правда, грязные отпечатки, но они маленькие, круглые, наверное, свиньи своими пятаками припечатали. Потом смотри: куча не спрессованная, вся мягкая, если на неё встать, то провалишься, она человека не выдержит — просядет.

Старший Николай своими рассуждениями ломал весь Колькин логический ряд, но тот не унимался и продолжал строить версии:

— Посмотри сюда, от кучи протоптанная тропинка идёт, пойдём посмотрим, что почём.

— Пойдём. Вот только глянь, влажная она, а следов в начале никаких нет. Наверное, собачня протоптала.

— А что тут собаки делают? Смотри, Коля, тропа прямо в арык упирается, на другой стороне площадка притоптанная, они здесь через арык перепрыгивают.

— При чём тут собаки? Ты следы ищи, сапоги нам нужны, а не собачьи лапы.

— Не скажи… Собаки, они тоже ворами могут быть, чем они хуже нас, людей? Вон вспомни, как твой Палкаха у Рябининых кроликов таскал да своей подружке Жульке преподносил. Понятно, всё по делу, она тогда щенков его кормила. Мужик что надо — всё в дом.

— Заткнись, балаболка. Давай по существу или помалкивай. То кролики, а тут поросёнок в сорок кэгэ.

— Нет, слушай, Коль, Палкан тогда через арык под ограду подныривал. Хитрило тот ещё, хлеще меня. Скажи, как нормальный пёс может продумать такую операцию: в воду под забор, кролика в зубы и обратно в воду под забор?

— Ладно, забудь, он за это от Рябинина огрёб граблями по копчику.

— Это точно. После граблей какие кролики, да-а-а. Водолазные работы пришлось мгновенно сворачивать.

Колька заканчивал многозначительную фразу, а сам уже был полностью поглощён новой внезапной версией про собак. Тут ход его мыслей неожиданно прервал Николай, и новая версия не успела осесть в его сознании.

— Послушай-ка, пройдём по тропе дальше, поглядим, что там.

Теперь уже версия о собачьей «банде» ему самому стала не по нутру, и он парировал предложение старшего:

— Коль, что мы там увидим, собачий помёт? Кобели лёжку устроили в кушерях, может, кур окрестных туда таскают или ещё какие причуды творят, нам что оттого? Тем более как через арык сигать, метра два с лишним, я не долечу, а мокнуть нет желания.

— Давай я сапогом под твой зад подмогну, пролетишь и через два арыка. Ха-ха-ха.

Они оба рассмеялись над неожиданной шуткой, им стало абсолютно понятно, что в той ситуации, в которой оказалась их бригада, следить за собачьей сворой нет никакого резона. Очевидно, что поросят таскает человек, хитрый, коварный и опытный ворюга. Эта версия и осталась для них основной. Чтобы отработать её, Николай предложил план действий:

— В следующую среду сядешь вон к тому окошку на чердаке. Оттуда весь двор виден как на ладони. Предупреждаю, никому ничего не говори, знать будем только мы вдвоём. Этого воришку я лично солью отборной угощу, дуплетом всю задницу разукрашу, век помнить будет.

— Точно, засада моё любимое дело. А если Дуська искать начнёт, что ей скажем?

— С ней я сам переговорю, когда время придёт. Пошли по рабочим местам.

3

Палкан спокойно лежал на привычном месте в палисаднике под кустом сирени и дремал, пережидая полуденную жару. Рано утром, как обычно, он ходил к реке и купался в утренней прохладной воде. Эта процедура ему немного помогала, но находиться подолгу, в полдень, под вертикальными лучами солнца не способна ни одна собака. Неподалёку от него расположилась Кнопка, она давно вырастила своих щенков, и их разобрали по другим дворам. Кнопка сама по себе прекрасный сторож с безупречной репутацией, и потомство её пользовалось доверием. Такие служаки, как она, выполняют роль домашнего звонка. Оповещают хозяина о том, что кто-то появился во дворе. Её услуга на подворье очень нужная и очень полезная.

У Палкана задача куда серьёзнее: он здесь властелин порядка, во всём дворе и с некоторого времени на всей улице. Когда есть такой король, чужие псы на его территорию не забредают, а это, в свою очередь, означает, что дворовые шавки не кидаются в остервенелый лай при виде чужаков и на улице царят тишина и порядок. Соседям такое положение дел очень нравилось. Даже ночами сторонний собачий лай доносился только издалека и не тревожил сон мирных сельчан. После «бесславной кончины» злобного Тумана, как считали все соседи, с наступлением темноты на улице воцарялась особенная тишина, о которой раньше могли только мечтать.

В результате каждый из соседей сам по себе и все вместе с упоением наслаждались этим чудом — блаженной тишиной. Так должно остаться навсегда — даже не сговариваясь они приходили к единственно возможным выводам. Таким образом, неограниченная собачья власть Палкана вполне устраивала всех, кто жил с ним поблизости.

«Утром нужно пораньше сходить к реке искупаться, затем пойдём с Санькой корову в стадо провожать, подошла наша очередь, хозяйка вечером Саньку предупреждала, потом, как всегда, пойду к свиноферме», — в полудрёме перебирал Палкан завтрашние заботы. Откуда к нему приходит нужная информация, как он её осмысливает — загадка. Необычно осознавать человеку,

что какой-то там пёс обладает образным мышлением, строит планы на завтра. Доказывать это не возьмусь, я не специалист, но попробуйте как-нибудь ещё объяснить необыкновенную способность этого барбоса оказываться в нужное время в нужном месте. Вот ещё что, я не могу утверждать, что ему, а вместе с ним и остальной собачьей братии снятся сны и что во сне к ним приходят какие-то образы, но много раз все мы с вами могли наблюдать спящих щенков или котят. Умилительная картина, но не только в этом дело. Эти очаровательные малявки во сне настолько активны, что сомнений на этот счёт не остаётся — они во сне видят нечто и реагируют на это увиденное.

Палкан этой ночью спал очень беспокойно. Если судить по реакции, то видения, которые обрушились на спящего, сильно беспокоили его, напряжение во всём его теле было очевидным, это можно было бы сравнить, к примеру, с серьёзной дракой и неистовой погоней. Что за драка, за кем погоня? И это при всеобщем-то спокойствии. Но из песни слова не выкинешь, эта народная мудрость как нельзя лучше растолковывает нам сложившуюся ситуацию.

Наступившее утро у Палкана прошло по намеченному плану. С Санькой они отвели корову, Марту, в стадо к Миляевскому сбору, который находился в самом конце посёлка и именовался так по фамилии владельца ближайшего к сбору дома. Но разве это имеет какое-то значение? Назвали — и ладно. Ранним утром пастух уводил стадо и гнал его вдоль берега реки мимо посадок многолетних верб, с невообразимо искривлёнными стволами и массой отсохших ветвей. По пути их следования находилась большая лужайка, заросшая высокими, тёмно-зелёного цвета стеблями змеиного лука, макушки которого украшали бледно-розовые шапочки шарообразных цветов, а у основания каждого ростка торчали из земли листья, как и стебли, тёмно-зелёные, но по форме напоминающие заострённые мечи римских воинов. Величаво и торжественно выглядит это растение, но на корм скоту непригодно, и поэтому коровы обходят его стороной, оставляя его яркую зелень без должного внимания.

Второй сбор коров находился на другом конце посёлка и назывался странно — «заправка». Также от названия ближайшего к нему сооружения. Это стадо пасли в одном из ущелий с обустроенным для водопоя родником, который вырывался из-под камней у самого устья. Всё дно родника было усыпано бурунами — такими струйками воды, которые пробивались со дна родниковой рытвины сквозь песок и словно миниатюрные вулканчики, образовывали под водой и горки, и жерла в центре горок, и короны на верхушках вокруг жерла. В общем, места на выпасах хватало всем: и левым, и правым, и крайним радикалам, не то что в нынешней Думе.

После завершения обязательных утренних дел Палкан спокойным темпом держал курс в направлении свинофермы. В этот раз он решил не идти через мост, а спустился по откосу к воде и перешёл перекатистый поток реки вброд. Уверенно вступая по каменистому дну, немного задержался в середине течения, заодно смочив в воде своё тело. Впереди было меньше километра до фермы, этот многократно пройденный путь он преодолевал прогулочным, спокойным шагом и не перегружая себя лишними мыслями. Просто улучив момент, на время отвлёкшись от всего окружающего, Палкан расслабился.

Почему ему так нужно идти на ферму, он и сам толком не знал. Последние несколько дней вовсе туда не наведывался, жара загоняла его в плотную тень под сиреневый куст на прохладную, промоченную поливной водой землю палисадника. Находясь в благодушном настроении, выйдя за посёлок, вдруг он услышал не совсем обычный тонкий визг, который доносился со стороны небольшого пригорка поодаль от дороги. Звук был прерывистым и глухим, как бы издали или из глубины. Трудно было в точности определить направление, откуда он звучал, но этот визг усиливался и становился всё отчётливее. Палкан двинулся в направлении этих странных звуков. Разноцветный, красно-серо-голубой щурок громко выдувал свои свирели, сидя на электрическом проводе и вовсе не обращая внимания на проходящего под ним пса, мешая ему вслушаться в странные звуки. Совсем недалеко, несколько десятков метров, у самого подножия этого пригорка звук стал явным и отчётливым. Казалось, как будто кто-то стонал сквозь стиснутые зубы. Этот кто-то явно был маленьким, и ему было очень больно. И ещё одно было очевидно, что его стоны взорвали бы Вселенную, если бы ему дали возможность свободно заявить о своей боли, но кто-то, тоже тайный, не позволял этого.

Палкану в своё время тоже бывало очень больно, и он также готов был заявить об этом всему свету. Правда, ему тогда никто не мешал, но он попросту не знал, как это сделать, а визжать совсем не умел. И на этот раз озадаченный пёс из услышанного незнакомого визга не смог сделать каких бы то ни было выводов. Для него этот визг оказался всё равно что для француза лекция на малайском языке об устройстве совхозного зерноуборочного комбайна. Можно сколько угодно разглагольствовать и махать руками, француз устройство нашей чудо-техники не поймёт. А по видимым глазу внешним его данным может принять разве что за кучу самоходного, устрашающе грохочущего металлолома, который своим ходом ползёт к ближайшей свалке.

Любопытство, проявленное Палканом к этим звукам, привело его к суслиной норе у самого склона. Это сооружение — суслиная норка — было очень хорошо ему известно. Сам частенько охотился на сусликов и считал себя знатным «суслоловом». Если бы не странность самих этих звуков, он подумал бы, что в норе живёт суслик и он вот-вот появится на поверхности. Палкан машинально встал в охотничью позу.

«Славная будет охота. Но что за запах, такой отвратный? Пахнет хорьком, а это совсем невкусно. Что за наваждение? Пищит, вроде бы суслик, а пахнет почему-то хорьком».

Однажды Палкан поймал такого зверька, приняв его за суслика. Этот роковой момент он помнит до сих пор. Аппетит ему был испорчен этим зверем на целую неделю. После того случая от него самого за версту воняло суперхорьком, и пища в рот не лезла. Всё вокруг приобрело единственный стойкий, отвратительнейший запах, даже река и та хорьком пропахла.

«Вот тебе раз, так это вонючий хорёк столько шума наделал. Вонючая шумелка, вот так новость. Постой, а чего это он задом из норы выползает? И почему пищит так жалобно? Что это он так упирается, как будто его кто-то назад в нору тянет. Вон даже когти по глине проскальзывают. Может быть, его змея в нору тянет? Вона как толкается, небось вспотел весь. Да нет, этого не может быть: хорёк, ужаленный змеёй, давно бы подох. По-любому охота отменяется, пойду-ка я по своим делам, с хорьками ещё возиться мне не хватало».

Палкан приподнялся и собрался двинуться к ферме.

«Что это, что за писк снова?»

Он вновь замер и прижался к земле. Хорёк всё продолжал упираться и показался из норы почти наполовину. Сдавленные писки исходили явно не от него, это стало очевидным. Тот, кто скрывался в норе, в истошном надрыве скулил, как мог, и по напряжённым движениям хорька было понятно, что тот, скрытый в норе, вовсе не желает её покидать. И ещё тот, скуливший, похоже захлёбывался собственной кровью, потому что его писк изредка прерывался хлюпаньем, когда он, явно безуспешно, пытался вдохнуть хоть немного воздуха, чтобы пополнить покидающие его силы. Наконец хорёк полностью показался из норы и мгновенно повернул голову в сторону Палкана. Их взгляды встретились, они скрестились, как зенитные прожекторы в ночном небе, один против другого. Хищники всего секунду смотрели друг на друга, оба этих взгляда были так похожи. Зверь смотрел на зверя, охотник на охотника, убийца на убийцу, пожиратель на пожирателя. Представьте, всего одна секунда и полное понимание.

«Так ты на охоте, дружище».

«Да, сейчас всё закончу».

«Что, нелёгкая у тебя схватка?»

«Ну, не так чтобы».

«Ничего, у тебя всё получится, желаю удачи, охоться дальше, я пошёл».

Через эту секунду хорёк отвёл взгляд от Палкана, но его жертва, воспользовавшись передышкой, вновь скользнула вглубь норы, и хорёк, совершив мастерски проворный нырок, снова захватил её жестокой хваткой. Опять в норе раздался истошный визг. Нападавший, упираясь всеми четырьмя когтистыми лапами, вытаскивал из земляной норки её бывшего хозяина — окровавленного и измученного суслика. Тот под конец почти задохнулся и прекратил всякое сопротивление. Хорёк, ухватив его своими острыми зубами за нос и подбородок одновременно, челюстями сдавил жертве рот, не давая возможности применить для самообороны грозное оружие, эти длинные и острые, как четыре бритвы, зубы суслика. Приём хорьку удался на славу, суслик был повержен.

В дикой степи много такого, что кажется неоправданной жестокостью. Но это их жизнь, хорошая или плохая, но жизнь. Таким способом хитрый и беспощадный хорёк приобрёл себе просторную и тёплую нору. Сам он копать себе жильё не обучен, не приспособлен, а вот теперь оказался при квартире, прямо как «чёрный риелтор» в наше время. Вскоре в неё переселится вся его семья с многочисленным потомством и заживут…

Победитель, швырнув поверженную жертву у входа в отвоёванное жилище, вновь посмотрел на Палкана. Пристальный взгляд маленьких, но резвых глаз задержался более, чем в предыдущий раз. Никакой настороженности в нём не было, а ведь когда боец был занят трудной работой, Палкан, при желании, вполне мог его прикончить — и делу конец. Хорёк, как истинный убийца, реально соизмерял способности находящегося рядом с ним великана и по достоинству оценил благородный поступок незнакомого джентльмена. Его взгляд был твёрд и спокоен, в нём читалось буквально следующее: «Спасибо, друг, ты порядочный парень, я тебя уважаю. Как ты не ввязался в драку, мне не понять. Я бы так не смог поступить. Но всё равно я тебе благодарен, и моя добыча теперь твоя, забирай. Сусёл вполне упитанный и тебе понравится».

При этом хорёк шустро развернулся, резво сиганул в сторону норы и исчез в тёмном отверстии своего нового жилища.

«Ни фига себе награда… — подумал Палкан. — Нужен мне твой суслик, без него хватает еды, тем более что от него вонючим хорьком за версту несёт. Сам его лопай».

Хорьку было уже всё равно, что думает о нём Палкан. Он был полностью поглощён новыми заботами и находился в глубине завоёванных в скоротечном бою апартаментов. Палкан ещё не успел покинуть место кровавого побоища, как вдруг очнулся суслик. Он был весьма жалок. На него страшно было смотреть. Покусанная мордочка, превратившаяся в месиво, всё ещё кровила. Дышать ему, бедному, было непросто, никаких сил не осталось в истерзанном теле, что там дышать, у него и жить-то сил не было, на чём держался — не понять. Слегка поскуливая и хлюпая при вдохе, он приподнялся на своих коротких лапках и стал всматриваться в окружающую действительность. Его мутный взгляд почти ничего не различал. Засыхающие на веках сгустки крови не позволяли ему полноценно открыть глаза. Сбившееся дыхание и жалкие остатки внутренней энергии не позволяли правильно оценивать отрывистые картинки увиденного. Заметив перед собой сидящего пса, суслик даже не испугался, на испуг у него тоже не хватало сил. Повинуясь велениям инстинкта, скорее чувством, ощутив смотрящие на него глаза, он медленно пополз в сторону норы, чтобы спрятаться в ней от неизвестного ему устрашающего взгляда.

«Глупый суслик, разве можно себя так вести. Ты не понял, что остался бездомным? Ведь в норе ждёт смерть. Там хорёк, и он тебя обязательно придушит. А мне ты совершенно не нужен, ползи куда хочешь, я лежачего не трогаю. Я… лежачего… не трогаю??? — неожиданно для самого себя мысленно повторил Палкан эту фразу, и от этого его мерзко покоробило. — А может, и я такой же наглый и безжалостный, как этот хорёк? Я у Тумана не нору, а целую улицу отнял. Может, я зря его прогнал, может быть, после взбучки он присмирел бы и изменился? Что-то я, кажется, неправильно сделал, в чём-то я ошибся. Я его, как суслика, сделал бездомным, зачем? Как плохо настоящему псу без дома, а ещё хуже без хозяина. Что теперь с этим Туманом, где он, чем питается, где живёт? Кто теперь его по холке потреплет? Жалко его, негодяя, он ведь тоже собака, за что я его так ненавидел? Если встречу его, всё прощу, пусть возвращается и живёт себе в своей конуре, зачем нам зверьми друг для друга быть, пора заканчивать войну. Всё решено, баста!»

Так зачастую случается с теми, кто, хитро изловчившись, сумеет взглянуть на свои поступки со стороны, тем более что последствия Тумановых гадостей со временем утратили актуальность и память о них постепенно стиралась. За такое короткое время для собак это вполне возможно. И вот почему. Почти для каждого из нас можно заранее предсказать, что с ним станется в будущем. Мы все по устоявшейся привычке одинаково считаем вехи нашей жизни.

Поначалу мы торопим своё детство, после блаженно наслаждаемся своей юностью, затем с упоением трудимся, развлекаемся, грешим в молодости. И вот наступает зрелость. Теперь нам становится ясно, что время летит с бешеной скоростью, его течение неумолимо и оно всё ещё ускоряется, быстрее и быстрее, а ещё то, что остановить его невозможно. В этом возрасте мы обычно жалеем, что торопили своё детство, лучше бы оно длилось и длилось. Нам становится жалко времени в юности, растраченного попусту, и мы никогда с ним не поступили бы так же расточительно во второй раз. Иногда за сказанные ранее слова или подленькое молчание становится стыдно, да так стыдно, что судороги по лицу. Кому не известно такое состояние? Думаю, что каждый хоть раз переживал что-нибудь подобное. Плохо ли, хорошо ли, но переживал. Однако может оказаться, что эти переживания ещё впереди. Лишь в старости неожиданно посетившая нас долгожданная мудрость расшифрует нам замысловатый код времени, в котором протекает непознанная штучка — жизнь. Именно мудрость растолкует нам, в чём тут дело, она объяснит, почему время для нас так непостоянно, каким это таким образом всё вокруг нас слишком хитро закручено и заколдовано. Кому интересно познать эту простейшую науку, доживите до старости, и знания станут вашими сами собой. Это произойдёт с каждым.

Как, к примеру, можно очень просто понять ситуацию, когда память о Тумановых пакостях для Палкана постепенно стиралась. В животном мире время жизни протекает совсем иначе, чем у нас, у людей. Полный жизненный цикл любого организма может длиться от нескольких суток до нескольких десятков или даже сотен лет. В этот срок целиком помещаются все наши жизненные периоды. Мы, конечно же, не сможем спросить у стрекозы, как она пережила свою молодость. Например, какая неделя её жизни запомнилась ей больше других недель, как она себя чувствовала в зрелом возрасте и какие ощущения её посещали в старости. Смешные рассуждения, но у них есть свой резон.

У собак жизнь длится десять лет. Значит, в десять раз короче нашей жизни, причём все необходимые жизненные циклы в ней присутствуют. Расчёты можно уточнять, но не в этом дело, а в том, что для человека пройдёт один месяц, а для собаки — десять месяцев её собачьей жизни. Неважно, что луна за этот период времени на небосводе показалась только тридцать раз, собака стала старше или старее на десять собачьих месяцев. Но не станем измерять время в «попугаях», а просто поймём, что для Палкана со времени «Тумановой войны» прошло много времени, и былые обиды стали забываться, боевые шрамы зарубцевались, проблемы напряжённого соседства потеряли актуальность. Вот наш Палкан и разнюнился, как кисейная барышня.

4

В этот раз к ферме он пришёл полон нелепых и тягостных раздумий. Время утреннее, но жаркий летний полдень в предгорье нередко начинался именно в эту пору. Палкан улёгся в привычную тень под эстакаду и задремал. Утро для него сегодня началось рановато, и сон, как нельзя кстати, поглотил растревоженный разум почти мгновенно. Во сне Палкан сам себе задавал вопросы и сам же на них отвечал: «Зачем я сюда припёрся? Не знаю. Что мне здесь сегодня делать? Не знаю. Кому я здесь нужен? Не знаю. Может быть, вернуться домой? Не знаю».

Ну и денёк для него выдался, не позавидуешь. Бедняга совсем потерялся. Если бы сейчас вдруг у него выросла хотя бы одна рука и он сумел держать в ней хлыст, то ему бы от самого себя не поздоровилось, высек бы этого самого себя, как сидорову козу. Разбудил его неожиданно прозвучавший знакомый голос:

— Палкаха, пацан, ты как здесь очутился? Пришёл нас навестить? Молодца! Так держать. А мы с твоим хозяином сегодня секретную операцию затеяли. Что, зачем я тебе это рассказываю? Так ты же никому не проболтаешься. Верно я говорю? На, пожуй курятинки, сегодняшняя. Маманя моя для меня запекала, но мне для тебя не жалко, жуй.

Колька по-быстрому закатил свой Топ Топ на эстакаду и собрался отправиться на боевой пост к ветровому окну на чердаке фермы. Он загодя затащил туда старую кушетку, причём обставил всё с такой секретностью, что даже начальник тайного мероприятия Николай ни о чём не догадывался. Кушетка была смонтирована им на наблюдательном посту со знанием дела. Будущий караульный установил её с лёгким наклоном к настилу чердака под углом к окну и, лёжа на ней, собирался проследить за вором невидимкой. Задача была нелёгкая — засечь невидимку и обязательно его разоблачить. Ведь обстановка, как ему казалось, к этому располагала.

— Ладно, дрыхни тут, а я на боевой пост, пока, chaо.

Палкан не разобрал ни одного слова, сказанного неугомонным говоруном, но слова собаке вовсе не нужны, представляете, сколько информации несёт взгляд собеседника, и он привык читать взгляды. Науке известно, что фотоны несут огромное количество разной информации. Всё, что Колька говорил Палкану на протяжении нескольких минут, он прочитал в его взгляде, только мельком взглянув ему в глаза. Честно признаться, читать взгляд хитрого и коварного хорька ему было куда труднее, а тут сама простота, в общем — открытая книга. После короткого сна у Палкана прошла набежавшая ранее хандра и он полностью оклемался. Колькина речь, а точнее, его взгляд произвёл на Палкана самое серьёзное впечатление. Очевидно, что дело, которым заняты мужики, касается воровства, и этого хитрого вора никак не могут поймать.

«Вот почему мне нужно быть здесь, — озарила догадка Палкана. — Значит, будем ловить вора. Наконец-то настоящее дело, вот это то, что надо. Хорошо бы осмотреться кругом. Может быть, смогу обнаружить какие-нибудь следы. Хотя какие следы, дождь прошёл позавчера. Всё одно погляжу».

Палкан пошёл в обход знакомого двора перед свинофермой. Запахи здесь весьма специфичные, вот только тонкий волчий нюх — отличный помощник. Этот самый звериный нюх — инструмент особый, всё равно что для нас разноцветные линии на белом листе бумаги. Даже если много линий вперемежку начертить, то зоркий глаз легко распутает любой замысловатый узор. Палкан шёл по таким вот разноцветным узорам, при этом читая информацию не только про хозяина запаха, но и про его ношу. Ведь то, что несёт человек на себе, мелкими частицами падает на землю, оставляя пахнущий след. Прямо скажем, работёнка сложная, для настоящего сыщика. Обойдя почти вокруг всего забора, остановился Палкан у кучи наваленной пожухлой травы, у самого забора фермы, весь напрягся и сосредоточился.

«Что за чертовщина? Это же запах Тумана. Что это он здесь делал? Старый запах, но этого гада я через тысячу лет почую. Кто-то ещё с ним рядом. Это сука, она пахнет ещё и Тумановой вонючей шерстью, ну и гадость. Похоже, что ещё кто-то третий с ними, но это не пёс. Слабый запах у этого третьего, молоком пахнет».

Палкан пошёл по протоптанной тропе прямо к арыку с водой. Высокая сорняковая поросль возвышалась над ним с обеих сторон. Как по зелёному коридору приблизившись к его берегу, он в недоумении остановился. Напряжение возрастало, и казалось, что вот-вот раскроется ужасная тайна и всё станет абсолютно ясно. Палкан подходил всё ближе и ближе к обрывистому краю арыка, тем временем сам был полностью поглощен запахами, оставленными невидимками несколько дней назад. Разочарование пришло неожиданно.

«Что за ерунда, куда пропали эти запахи? Похоже, что все трое испарились и улетели по воздуху».

След, который привёл следопыта в это место, пропал, как будто не бывало. Лист, исчерченный цветными линиями различных запахов, вновь стал белым. Хотя, в общем, запахи остались, всё окружающее пахло как обычно, но три нужных цветных полосы каким-то невообразимым образом стёрлись. Чья-то преступная рука коварно подтёрла важную разрисованную следами страницу этого замысловатого расследования, сохранив до поры до времени страшную тайну.

«Быть такого не может, нет запаха ни на этом берегу, ни на том. Следы говорят о том, что по тропинке они бежали довольно быстро. Похоже, что они от кого-то убегали. Но что им здесь нужно? Вот тебе и Туман. Как был злодеем, так им и остался, а я жалеть его вздумал — идиот».

Такие выводы сами собой напрашивались после всего, что Палкану представилось на этой тропинке.

«Хотя что такого я узнал? Ну следы… Ну трое… И что из этого? Но они же убегали… Тогда от кого? Это получается, что они и есть воры? Что тогда они украли из этой кучи прелой травы? Да… загадка».

Палкан со своими выводами запутался окончательно, ему явно не хватало какого-то клочка информации, возможно, о том — третьем. Знай он, кто такой этот третий, и загадка, может быть, была бы раскрыта. Одного нельзя отнять: этот самый Палкан был очень сообразителен.

«Возможно, эта троица вновь объявится на тропинке. Нужно сделать всё, чтобы они не обнаружили моего пребывания здесь. Нельзя им дать понять, что их присутствие у стен фермы мне известно».

Палкан свернул вдоль ручья по густой траве и, пройдя по зарослям несколько десятков метров, вернулся назад к тропинке. Теперь вся его шерсть была обсыпана семенами и сухими листьями растущих вокруг трав. Вернувшись по тропинке обратно, он практически смешал свой запах с запахами окружающего разнотравья. Опытный пёс охотник раскусил бы такой обманный трюк и разобрался бы в запахах, но Туман — обычный дворовый служака, который никогда не слыл докой в изысканных тонкостях, таких как запахи. Завершив свою разведывательную вылазку, Палкан вновь влез под эстакаду и стал терпеливо ждать.

5

Колька забрался на свой наблюдательный пост, разложил на подоконнике небольшого чердачного окна свой обед и принялся чистить отварные яйца. Любил он яйца всмятку со свежими помидорами вприкуску. В июне свежие помидоры — редкость. Это его матушка каким-то особым способом растила рассаду и выхаживала особенные кусты с ранними плодами. Многие пытались повторить её технологию, вроде бы без каких бы то ни было секретов, но всё тщетно. До сей поры в середине июня хвастался свежими помидорами он один. И вот величавая пара свежих помидоров заняла своё царственное место на газетке рядом с очищенными отварными яйцами. Тут же находились пирожки с капустой, ливером и картошкой, пережаренной с зелёным луком на сале, всё это изобилие издавало райское благоухание. Пол-литровая банка со свежими сливками являлась последним штрихом этого лёгкого обеда, который обещал стать приятным времяпрепровождением.

Всё внутри фермы шло своим чередом. Закончив утреннюю уборку загонов, свинарки занимались кормлением молодняка в маточном отделении фермы. Эта обязательная процедура была ежедневной. Совсем маленькие, месячные молочные поросята питались самостоятельно, высасывая молоко из многочисленных сосков свиноматки, а «отъёмышей», полуторамесячных поросят, приходилось кормить почти вручную. Их приучали питаться самостоятельно из кормушек, подливая в приготовленную кашу свежее молоко. Если бы вы только могли себе представить, какой при этом стоял «поросячий визг», звук турбин современного самолёта, ревущий неподалёку, может скромно сравниться с этим стихийным бедствием. Расслышать что-либо, сказанное соседом, было невозможно, если он только не кричит вам прямо в ухо. Свинарки научились общаться набором жестов, и у них это неплохо получалось. Евдокия замахала своим застиранным полотенцем над головой и по кругу. Всем женщинам понятно.

— Сворачиваемся, пора обедать.

Тут же от угловой клети к ней поспешила Зинаида и громко закричала почти в самое ухо:

— Там в крайней клетке два слабеньких, их надо в изолятор перенести и ещё посмотреть разок, может, я что пропустила?

— Хорошо, вдвоём с Лидой пройдите и сразу обедать, — в ответ проорала Дуська и двинулась во главе процессии в тихую и уютную комнату, предназначенную для отдыха работников свинофермы. В этой комнатке, находящейся вдали от визгливых малышей, всей бригаде можно было спокойно отдохнуть от всех шумов, вместе взятых. Длинный коридор и плотная дверь надёжно отделяли её от остальных рабочих помещений. Здесь, за бытовыми разговорами и лёгким обедом, быстро пролетал целый час их обеденного времени.

Колька, находясь на боевом посту, пообедал сегодня раньше остальных. К сожалению, его обед оказал на него самое благоприятное воздействие, часового разморило, и он уснул на своём стражном месте. Сон, наверное, был сладким и обещал лоботрясу массу наслаждений. Но проза жизни в том, что кушетка была им установлена с наклоном и спящий, сам того не ожидая, сполз с неё. В результате перепуганный дозорный шмякнулся прямо в чердачную пыль. Пострадавший в сердцах громко выругался, спугнув стаю живущих здесь, на чердаке, голубей. Воровато оглядевшись, он наскоро отряхнул с одежды пыль и как ни в чём не бывало вновь взгромоздился на свой наблюдательный пост. После, рапортуя о проделанной работе, правду от Николая он умышленно скрыл, ещё больше спутав карты «следственной бригаде». Соврал тогда Колька другу, оттого что подвёл его готов был провалиться сквозь землю, однако смолчал, бес попутал.

Палкан спокойно лежал в своём укрытии под эстакадой и ждал, сам не ведая чего, просто лежал и вслушивался в окружающие звуки. Он всегда так делал, когда выдавалась свободная минута. Однако события разворачивались как в замысловатом детективе.

С противоположной стороны арыка, с расстояния не менее четырёх метров от обрывистого берега, через само его русло в прыжке летела собачья туша. Совершив этот очень длинный прыжок, около пяти с лишним метров, псина приземлилась аккурат на противоположный берег. За ней вторая, с такого же расстояния на то же самое место. Вы скажете, что собаки на такие прыжки не способны? Тем, кто сомневается, предлагаю проверить — приходите на тропу у арыка, садитесь и ждите, пока собаки не появятся, а когда увидите своими глазами, то сразу сомнения пропадут.

Первая собака, сука, была почти чёрной, во всяком случае, любой, увидев её издали, сказал бы — чёрная. Она смотрелась довольно высокой псиной с серыми боками, грудью и шеей. Под гладкой шерстью угадывалась мускульная мощь, а в повадках — уверенность в собственных силах. Все её движения казались отработанными и точно выверенными. Я бы не хотел встретиться с такой стервой на узкой тропе и вам не советую. Дворового пса по его поведению сразу видно, и одичавшую собаку также отличишь сразу. Эта, Чёрная, именно такой экземпляр. Возможно, что она и родилась, и повзрослела в стороне от людей и хозяйской ласки не знала. Её особенностью был абсолютно нейтральный дикий взгляд хищной особи, нацеленный только на убийство. Почти что робот автомат для добычи пропитания. Второй пёс — это Туман. Его трудно было узнать по внешнему виду. Длинная шерсть скаталась в тугие перепачканные косички, спина и шея были сплошь облеплены репейником, крупным, величиной с голубиное яйцо. Со стороны можно было подумать, что он покрыт защитным рыцарским панцирем, так плотно вцепился в него репей. Необычно крупные шишки у этого растения, мало мест вокруг, где можно было подобные встретить.

После катапультной переправы через протоку заговорщики устремились по тропе в сторону забора. Вдруг звериное чутьё Чёрной уловило среди многих запахов новый и незнакомый. Она замерла как вкопанная и, медленно поворачивая голову, стала внимательно оглядывать окрестные заросли. Туман, вторя своей подруге, тоже остановился.

— Здесь был какой-то новичок.

— Ну и что с того? Здесь кто угодно мог оказаться. Тропинка для всех. Нам-то что, был да сплыл. Пошли делом заниматься, — рыкнул Туман, пройдя вперёд Чёрной поближе к заветному забору фермы.

Сука восприняла назидательный взгляд Тумана как трезвый призыв к действию и пошла следом. Медленно и осторожно они приближались к стене забора, у которого лежала куча плохо слежавшейся прелой травы. Затем осторожно, стараясь не примять стебли травы, по-пластунски они поползли вверх по склону этой кучи и сразу оказались у верхнего края забора в том месте, где стебли травы полностью покрыли натянутую колючую проволоку. Вся площадка выгула поросят оказалась перед ними, как поле боя пред грозным маршалом. Туман прислушался: из помещения маточника доносился нескончаемый поросячий визг.

— Значит, мы пришли вовремя, все заняты и нас не услышат, пора действовать. Начали.

Он не стал долго медлить и тяжёлым пикирующим бомбардировщиком с высоты верхушки ограды рухнул на ближайшего розовенького кабанчика подростка. Поросячья «мелочь» мгновенно оказалась раздавленной, даже не успев пискнуть. Остальные поросята прыснули по сторонам и прижались к стенам в отдалённых уголках выгула. Ни один из них не визгнул, только шумок, похожий на взлёт стаи мелких птиц, пронёсся над происходящим, словно выдох бывалого алкоголика после спиртового возлияния. То ли от всеобщего страха, то ли от внезапности событий, всё происходило почти беззвучно, ни единого визга от всего поросячьего стада. Это было очень странно, ведь по обычаю визгливые отпрыски свинского племени в данной ситуации становились тише воды, протекавшей неподалёку по руслу арыка.

А Туман, оказавшись в своей стихии, тем временем не мешкал. Подхватив добычу в крепкие зубы, он одним прыжком поднял её к самому верху забора. Для этого привстав на задние и опершись на стену передними лапами. Стоявшая на верхушке забора Чёрная отточенным движением ловко перехватила безжизненную тушу и могучими челюстями, как пиратским крюком, удерживала её у верхней кромки забора.

Далее последовал манёвр века — Туман развернулся и галопом рванул в противоположную от забора сторону. Метрах в пятнадцати он вновь также резво развернулся и «сверхскоростным» локомотивом двинулся прямо на забор. С каждым прыжком его скорость всё нарастала. Бедняга, если сейчас он не затормозит, то врежется в ту точку каменной стены, в которую прицелился при разгоне. Дыру в нём своей тушей он всё равно не прошибёт, но после такого контакта превратится в барбоса «всмятку».

Примерно в то же самое, во что превращается «запорожец» после лобового столкновения с гружённым лесом железнодорожным составом. Костей не соберёт, это точно. Но, совершив отрепетированный прыжок вверх с опорой на край жёлоба поилки, наш трюкач в одно мгновение очутился на самом верху забора.

Казалось, что поднять такую массу, как Туман, на эту высоту сможет только подъёмный кран, ан нет, всего-то хватило его смекалки, точного расчёта, и подъёмный кран не понадобился. На верхушке он вновь мгновенно развернулся и ухватил зубами жертву, раздавленную им ранее. Затем резкий рывок двумя собачьими силами вверх — и сладенький молоденький поросёночек сизым голубем летит через забор прямо к ворам на обед.

Вновь ползком, на брюхе, тихо-тихо спустившись с травяной кучи, они продолжили спланированную воровскую операцию. Туман борцовским приёмом забросил добычу себе на холку и, удерживая её наперевес, засеменил по тропинке в сторону арыка, за ним в хвосте — Чёрная. Вот это техника. На всё про всё — не более одной минуты, а может быть, и того меньше. Явно врёт пословица, говоря: «Не ваше собачье дело», с намёком на их плохую сообразительность, а тут у забора свинофермы всё наоборот — супер кража, и исполненная на высшем уровне, та ещё сноровка. Ловкость, наглость, напор и сообразительность сделали своё дело. Воровская шайка процветала, умно введя всех в заблуждение. Если вспомним, как люди легко самозаблуждаются, то это и неудивительно. Мы зачастую слишком уверены в своей правоте и непогрешимости нашей логики до такой степени, что нет правее нас никого на белом свете, вот и расплата. Тем временем по протоптанной тропинке парочка подошла к обрывистому берегу протоки, а что же дальше? А дальше происходило самое невероятное.

6

— Что за ерунда? Странный шум, как ветерок по высох шей траве, я такого раньше не слыхал. Что-то случилось, срочно надо идти.

Палкан поднялся и затрусил по двору свинофермы, пытаясь уловить следующую волну тревожного шороха. Этот необычный шум, который насторожил его, возник неожиданно и также внезапно стих. С первого раза невозможно разобраться, с какой стороны он донёсся, это то же самое, как если бы маленькая птичка вспорхнула неподалёку и улетела неизвестно в какую сторону. Каждому доводилось слушать какую-нибудь многоголосицу. В этих сложных звукосплетениях почти невозможно разобраться. Симфонический оркестр, когда слушаешь его обворожительную музыку, звучит как единый организм с чудным голосом. И только тренированный слух различит звучание отдельных инструментов. Знатоки и ценители, те умеют слушать отдельную музыкальную партию, например, только трубу или валторну, наслаждаясь их колоритным звучанием. А вот дирижёр слышит всех одновременно и каждого в отдельности. Он оценивает тона звуков, отдаёт команду по их изменению, в то же время читает партитуру, забегая вперёд звучащей музыки, и, предугадывая ситуацию, командует начало и конец звучания такта. Дирижеры — это виртуозы в обращении с музыкальными звуками.

Другое дело Палкан. В звучащем оркестре он не смог бы отличить скрипку от балалайки. Но ведь наша жизнь совсем не оркестр, а в живых звуках он был виртуозом, да ещё каким. В кошмарном трезвоне всего двора свинофермы услышать порхание маленькой птички — это супер. Во-первых, внутри фермы визжат толкающиеся у кормушек поросята; во-вторых, в кормоцехе, как пожарная сирена, ревёт зернодробилка, на огромных оборотах ротора металлическими пластинами кроша в муку пшеничные и ячменные зёрна; в-третьих, добавляется обычный дневной шум. И тут Палкан, находясь в полной концентрации, по настороженности схожий с чутким локатором, стерегущим безграничные просторы вселенной, плавно передвигался по двору, пытаясь в этой какофонии не упустить чего-то очень важного, чего-то самого главного. Визг поросят, как противная радиоглушилка, мешал ему расслышать слабые, нужные для определения ситуации звуки. Но Палкан никогда не пасовал перед возникающими трудностями и не бросал начатого на половине.

7

Отточенным движением Туман сбросил поросёнка со своего хребта прямо в воду арыка и следом туда же рухнул сам, за ним, не мешкая, Чёрная. Там, в воде, они, оба вцепившись зубами в тушу, соорудили своеобразный плавучий остров и спокойно двинулись вниз по течению. Плыть им было совсем нетрудно и даже приятно: вокруг прохладная чистая вода, тень травяных зарослей по берегам и маскировка что надо, а самое главное — никто след взять не сможет. Как в детективе — все концы в воду.

8

Медленно обойдя ферму, Палкан во второй раз за день подошёл к куче прелой травы. Кругом обычная тишина, ничего подозрительного, даже странно. Он огляделся и двинулся в сторону протоптанной тропинки, но тут же встал, как примороженный.

«Он! Это Туман, его зловонный запах, и с ним та, вторая. Третий тоже здесь? Да, здесь. Запах третьего какой-то странный. А-а-а, вот в чём дело — это же труп. Третий — это задушенный поросёнок, кровью не пахнет, вот почему застарелый запах отдавал молоком. Они украли поросёнка. Так, где они сейчас? Скорее за ними».

Шерлок-Палкан-Холмс наконец всё понял и рысцой побежал по тропинке. В секунды долетев до берега, он вновь остановился в полном недоумении и оцепенении.

«Вот те на. Куда они все могли подеваться?»

9

Ловкой парочке очень повезло, воды в арыке немного, но плыть им было вполне комфортно. Песчаное дно лапами ощущалось, но и не мешало пловцам маневрировать. Течение умеренное, но не медленное, а русло канала ровное, как стрела. В общем, сплавная магистраль, да и только. Больше километра плыла по волнам эта сплавная единица, и поросёнок в этой ситуации для них был совсем не обузой, а своеобразным надувным матрацем. Откормленный, жирный, он не ко дну тянет, а сам на плаву, как мячик, держится и пловцов на воде поддерживает, как непотопляемый авианосец.

Добрались они до своего места, которое находилось неподалёку от разделяющей разные поля лесополосы. Здесь через протоку переправлялась вся совхозная техника, при переезде с одной карты полей на другую. Берега у полевой переправы разбиты и пологи, по дну накатанная дорога, для проходимости присыпанная щебёнкой — «пристань мошенников», да ещё какая. Выйдя из воды, Туман вновь швырнул поросёнка к себе на холку, и крутая, неуловимая парочка лёгкой рысью побежала в сторону ближней поросли в лесополосе.

10

Разочарованный донельзя Палкан возвратился в тень своей эстакады. Она сегодня как никогда перестала быть уютной и гостеприимной. Всякие мысли давили, путались и не позволяли ему ни на секунду расслабиться.

«Сплошные странности какие-то. Они оба были у забора фермы, затем утащили поросёнка, а на берегу исчезли без следа. Ничего не понимаю, куда они деваются? За арыком скошенное клеверное поле, запах скошенного клевера ядовитый — хуже не бывает, но этого гада я бы определил, однако его там, на берегу, не было, точно».

11

Колька едва успел отдышаться после падения с кушетки, отряс запылённую одежду и вновь распластался на наблюдательном пункте, чтобы продолжить наблюдение за вверенной ему территорией, как за забором на тропинке увидел Палкана, который во второй раз возвращался от арыка после потери следа воришек.

— Во даёт бродяга, и эту местность освоил. Возможно, пить к воде ходил или на рыбалку? — рассмеялся собственной шутке Колька и задорно по-разбойничьи свистнул, чтобы обратить на себя внимание Палкана, но тот не проявил к этому никакого интереса.

12

Вечером на ферме при пересчёте поросят с Евдокией случилась очередная и самая тяжёлая истерика. В общем, и остальные были близки к такому же состоянию.

Накануне, ещё до пересчёта, Николай генеральским тоном, не терпящим пререканий, переговорил с Колькой о засаде.

— Ну что, Зоркий Глаз, сказывай, шо бачили твои кращ-щ-и очи? — шуткой начал расспросы начальник засады. А сам был полон великой надежды, что сегодня, наконец, на ферме ЧП не случилось, ведь наблюдатель ничего экстренного не сообщил.

— Ничего я не видел, гашпадина насяльника, — споясничал в ответ Колька. Но, увидев перед носом крупного размера кулак, одумался и перешёл на конструктив: — Во дворе, Коля, никого не было, а вот за забором Палкан разгуливал. Он по тропинке бежал в мою сторону, как раз девки наши из маточника обедать шли. Поросята там визжали как резаные, а девки ржали ещё громче.

Каким-то странно растерянным показался Николаю дозорный во время доклада, сразу заронив гадкие зёрна сомнения в истинности его слов.

— Ржут лошади, а ты сонная тетеря — засоня, ёлки-палки.

— Чего это тетеря, засоня?

— Если Палкан там оказался, значит, он что-то неладное почуял. А ты мне говоришь, что ничего не видел: вопрос — почему, ответ — спал.

Обиженно надул щёки Колька и потупил взгляд. Народная мудрость гласит так: «Кошка знала, чьё мясо съела», «Рыло в пушку и взор ниц», «На воре и шапка горит».

Истинная правда, на все сто. Как ни старался, но не сумел малоопытный обманщик провести старшего товарища, глаза и голос за него сами правду выложили. Если обобщить, то сцена с Колькой-обманщиком в главной роли выглядела таким образом — пушистое рыло держало в зубах кусок ворованного мяса, а на голове была надета дымящаяся и искрящая шапка. Разве с кем-нибудь порядочным такого спутаешь?

— Значит, я прав, ты всё-таки проспал воришку. Молокосос, недоносок, придурок. Тебе хоть что-нибудь доверить можно? Жить тебе, Колька, вечно, потому что похороны собственные непременно проспишь. Иди досыпай, хлюпик. Видеть тебя нет желания.

Николай отчитывал провинившегося шкодника, а сам думал…

«Что это там Палкан делал? Может, я прав, может быть, он всё же видел вора? Если видел, то почему отпустил? Возможно, не догнал его? Тогда кто он такой, что от Палкана убежал и поросёнка с собой утащил? Точно нечистая сила, леший, тьфу-тьфу-тьфу».

Закончив распекать виновного, он как будто что-то вспомнил и вышел из раздевалки, да так быстро исчез из вида, что несчастный Колька и опомниться не успел. Усталый и совсем разбитый, он присел на краешек скамейки, в растерянности, тем, что подвернулось под руку, стёр со лба крупные капли пота. От случайно попавшей под руку грязной тряпки по его лбу расползлись ужасные буро-коричневые полосы, сделав выражение его физиономии до неузнаваемости смешной. Лица мотоциклистов на финише грязных трасс мотокросса в сравнении с ним смотрелись бы благородной белой розой.

— Палкан, ко мне. — Николай присел на корточки перед своим псом, положил руку ему на холку и заговорил как с близким другом: — Ты видел воришку? Знаешь, куда он ушёл? Покажи мне, где ты его видел. Пойдём со мной.

Николай поднялся и пошёл в сторону известной обоим тропинки, Палкан двинулся следом, но тут же обогнал хозяина и резво побежал впереди.

Уверенное поведение Палкана воодушевило Николая.

— Ты посмотри, как живо повёл. Наверняка что-то видел. Но почему всё-таки не остановил его? Давай, давай, дружище, давай, умница. Показывай, куда он побежал.

Низко склонив голову, уверенным шагом Палкан двигался вдоль забора свинофермы. Свою задачу он понял буквально и с радостью спешил указать ему то место, в котором находились воры. И обратить его внимание на пакости, проделанные их старым врагом, Туманом, жалость к которому давно прошла, а осталась только уверенность, что горбатого одна лишь могила исправит. Вдвоём с хозяином подошли они к травяной куче и уставились друг на друга.

— Ну, что дальше? Я знаю, что воришка здесь был, так вот куда он пошёл дальше? Ты видел его? Покажи, где его искать?

Казалось, вопросам не будет конца. Николай был уверен, что его верный пёс приведёт по следу прямо к цели, но его человеческая ошибка была в следующем.

Если мы, к примеру, смотрим в глаза нашему собеседнику, то видим именно глаза. Любой из нас легко отличит взгляд застенчивый от наглого, умный от тупого, задумчивый от бесшабашного, трезвый взгляд от пьяного, залитого литром самогона. Взгляд начальника не похож на взгляд провинившегося подчинённого, добродушный взгляд бесшабашного повесы не спутаешь со звериным взглядом изверга. Таким образом, мы с лёгкостью можем дать исчерпывающую характеристику любому взгляду, но, к стыду и сожалению, не читаем и не понимаем самого взгляда. Мы видим, куда этот взгляд устремлён, да и только, а взгляд — это способ передачи информации, мы, люди, ничего про это не знаем, похоже, что и не хотим знать. Нам невдомёк, что это очень важно — видеть взгляд собеседника и понимать его. Нам бы, людям — «человекам разумным», учредить пару институтов «взглядоведения» и подготовить сотню другую «взглядопереводчиков» может быть, и проблем в общении с Матерью-природой поубавилось бы. Ведь есть же в нас всех зачатки «взглядочтения». Представьте — входите вы в кабинет к своему начальнику с просьбой увеличить вам зарплату и перенести отпуск на время летних каникул вашего ребёнка. Вошли, не произнося ни слова, встретились с ним взглядами, и далее взглядообмен примерно по следующей схеме:

«Извините, пожалуйста, я хотел бы попросить вас об одной маленькой услуге, за которую я буду вам вечно благодарен».

«Очередной припёрся, спасу от вас всех нет… не видишь разве, я занят… пошёл вон».

И вы, правильно оценив ситуацию, покидаете ненавистный кабинет.

«Эх! Не повезло сегодня. Видно, с настроением не угадал, попробую позднее».

Ну, чем не «взглядообмен»?

У хозяина с Палканом так гладко не выходило. Один взглядом упрямо повторял увиденное, второй ничего не мог разглядеть и ничего не понимал — тупой.

«Вот здесь стояли Туман и его Чёрная, они украли поросёнка и побежали по этой тропе, а вот дальше куда они подевались, я не могу разобраться — странная какая-то ситуация», — глядя в глаза Николаю, взглядом телеграфировал Палкан. Он почти орал прямо ему в лицо, но тот ничего не мог разобрать и тупо смотрел в ответ. Палкан читал его отрешённый взгляд и сильно огорчался. В конце концов человеческое терпение кончилось первым, он вновь заговорил с Палканом, но в голосе появились стальные нотки:

— Что смотришь на меня, ты что, не знаешь, куда пошёл воришка? Иди показывай, где его искать. Вперёд, Палкан, вперёд.

Сыщику ничего не оставалось другого, как начать всё сначала:

«Ну как ты не поймёшь? Вот здесь лежали эти бармалеи, Туман спрыгнул в загон и утащил подростка. Затем они вдвоём ушли по этой тропинке. Куда делись потом, я не знаю. Ничего не могу понять, как по воздуху улетели».

Палкана раздражало тупое непонимание хозяина, его отрешённый взгляд и полное молчание, а главное, пустота во взгляде, как у ледяной скульптуры — ноль с минусом. От раздражения он даже стал слегка поскуливать, думаю, что в сочетании со взглядом это нецензурная брань по-собачьи. Ничего не оставалось другого, как проделать всё произошедшее наглядно.

— Что ты задумал, Палкан? Я говорю, ищи след, показывай, куда воришка ушёл, а ты куролесить задумал, хватит!

Но настойчивый пёс и не собирался отступать, он задумал сыграть всю сцену наглядно, как затейливый актёр в моноспектакле, и таким образом растолковать недотёпе простую вещь — спектакль с названием «Похищение маленького поросёнка». Недоумевающий Николай с раскрытым ртом смотрел, как его верный товарищ ползком взбирается по прелой травяной куче и заглядывает через забор в загон к поросятам, потом также медленно спускается с этой кучи и рывком бросается по тропинке, уходящей среди густой высокой травы в сторону арыка с водой.

Николай в сердцах пробрался сквозь заросли и подошёл к Палкану, который уже сидел в конце тропинки на берегу арыка и растерянно смотрел по сторонам.

— Послушай, я ровным счётом ничего не понимаю из того, что ты здесь вытворял. Ты хочешь сказать, что вор вытащил тушу через забор и смылся по этой тропе? Он что, ползком по ней передвигался? Тогда почему следов нет?

Палкан наконец не выдержал, тупость хозяина достала его, и он «ГАВКНУЛ», глядя прямо ему в глаза. Лаять, как настоящий пёс, Палкан отродясь не умел, поэтому его «гав» выглядел странно, но собеседником был понят правильно.

— Чего тявкаешь, делать, что ли, нечего? Лучше бы делом занялся или лаять как следует научился, — с досады забурчал Николай и пошёл обратно к забору фермы.

«Ну тупой… как ему ещё объяснить, я всё, как было, показал, а он ни бум-бум».

Палкан со своей досады только что не сплюнул, просто не умел плеваться, но, расстроившись, за хозяином не пошёл. Перескочив протоку, он медленно поплёлся прямо через поле в сторону посёлка. Когда он проделал несколько шагов от арыка, его вдруг как током прошило. Передёрнуло, всё тело судорожно вздрогнуло.

«Это же запах Тумана, и его вторая здесь. Эх! Жалко, Николай ушёл, ну ничего, пройду по следу погляжу, откуда они появились».

13

Дуська продолжала орать в истерике, не разбирая слов. Крыла всех отборным матом, посылала ко всем чертям и вообще несла несуразное, казалось, что она вот-вот окончательно тронется умом. Всем было понятно её состояние, всем было очень её жаль, поэтому компания молча стояла и слушала её стенания. Искренне все хотели ей помочь, но никто не знал чем. От этого всеобщего бессилия каждому вдруг захотелось поплакать. Растратив высвободившуюся термоядерную энергию на эмоции, вконец опустошённая Евдокия тихо опустилась на край скамейки у обеденного стола и, уткнувшись в свои ладони, как девчонка-малолетка от безысходности зарыдала.

14

Только Николаю, как никому другому, не давал покоя сегодняшний случай, он потихоньку вышел из комнаты и направился к выгулу.

— Палкан, всё-таки что-то видел, он мне что-то показывал, но что?

Озадаченный сыщик никак не мог вникнуть в то, что ему показывал его пёс. Ничего не придумав лучшего, он решил проверить выгул.

«Почему Палкан смотрел с забора вниз? Если вор наблюдал через забор за фермой, то как он потом забирал поросёнка? Тридцать килограмм не самая лёгкая ноша, через забор с такой не сиганёшь».

Находясь в раздумьях, вошёл он в загон для выгула молодняка.

«Если бы вор забирался по травяной куче, он наверняка промял бы её, но куча цела. Почему Палкан лег на кучу? Как забрать поросёнка, не оставив следов на сыром грунте загона?»

Мысли сплелись в один бесформенный клубок, в котором ни начала, ни конца не разглядеть.

15

В этой сложнейшей ситуации слова утешения для бригадирши пришлись как нельзя кстати.

— Дусь, ладно тебе, хватит плакать, вот увидишь, образуется всё. Разберёмся, поймаем этого гада, — успокаивала командиршу Лида. Но разве можно чем-нибудь успокоить женщину, над которой судьба так изощрённо издевается? И Евдокия безутешно продолжала рыдать. Её стенания за последние минуты только усилились:

— Что мне теперь осталось, повеситься, и только.

— Ну, ты, Дуся, заговариваешься, тоже мне, вешаться из-за какого-то поросёнка? Да провались он пропадом, тот поросёнок, чтоб его, проклятого, волки съели.

После этих слов Лиды Евдокия вдруг перестала плакать, вытирая слёзы краем косынки, она уставилась на свою жалельщицу и сбивчивым от волнения голосом заговорила, словно о чём-то догадывалась:

— Волки съели? Ты говоришь — волки съели, а может быть, волк? Твой Палкан ведь волк, настоящий волк, он всегда вокруг фермы крутится, может, он и таскает поросят? Точно! Он это. Как пить дать — он!

— Да ты что, Дуся, сдурела, что ли? Палкан мухи не обидит. Спроси у кого хочешь. Сроду он не шкодил. Дети вон, ребятня в санки его запрягают. А дома курицу не пугнёт, тихий, как тень, а ты… поросёнка… задрал. Чокнулась совсем.

От такого неожиданного и стремительного наезда Лида по настоящему опешила.

— Защищаешь своего вора, может, он домой к тебе добычу носит? Пойдём, показывай, где он сейчас.

— Что ты такое несёшь, где же ему ещё быть? Под эстакадой спит, наверное.

— Пойдём посмотрим, если его там не окажется, то… смотрите у меня… воры.

Чувствуя, что истерика Евдокии зашла слишком далеко, оставив Лиду наедине с ней, остальные стали помалу собираться домой.

— Да успокойся ты в самом-то деле. Палкан… задрал… Иди смотри куда хочешь, Палкан никогда пакостей не сделает, — орала Лида в ответ, но и у самой от волнения едва не текли слёзы.

16

«А если вор перебрасывает поросёнка через забор? Нет, не может быть. На той стороне остался бы след от падения свиной туши».

Раздумья, мысли, расчёты — всё в бешеном круговороте вращалось в голове у Николая, как в стиральной машине, и никак не выстраивалось в логическую цепь. Он снова и снова насколько мог внимательно вглядывался в следы, окружающие его, пытаясь разглядеть нечто важное.

«Ничего толкового нет. Следы в загоне — сплошные копыта порос…»

Не закончив фразу, Николай осёкся и, не веря своим глазам, чуть не лишился речи. Перед ним на земле была целая цепочка крупных чётких отпечатков следов собаки. Некоторые из них были уже затоптаны многочисленными копытами, но тех, которые остались, вполне хватало для однозначных выводов.

«Ничего себе?! Откуда в загоне собака, как она сюда попала? След вдавленный, размером с кулак, явно кобель, крупный какой, килограмм шестьдесят, не меньше».

17

— Ну и что? Где ваш хвалёный Палкан? Я говорю, что он это, он — зверюга ненасытная. Я завтра в конторе всё расскажу, пусть участковый вами занимается, хватит… натерпелись.

— А знаешь, Дусь, шла бы ты со своим участковым ко всем чертям. Шагай куда хочешь, а я домой пошла.

Лида, устав от незаслуженной брани, психанула, махнула рукой по воздуху, повернулась и пошла к раздевалке.

— Да, домой она пошла, — кинулась ей вдогонку Евдокия. — Не домой, а в загон пойдём, там наверняка следы твоего кобеля остались, хотя можешь и не ходить, я сама справлюсь.

Евдокия решительным шагом двинулась назад к ферме, и Лида, почти бегом, заспешила следом за ней.

— Вот, вот и сам хозяин здесь, ты-то мне и нужен, Николай Сергеевич. Что это ты здесь делаешь?

— Что делаю? Не видишь, картошку сажаю, а утром приходи, копать начнём, поможешь, — съязвил Николай в ответ, чувствуя задиристые нотки в голосе Евдохи Батьковны.

— Конечно, самое время шуточками разбрасываться, что ты ещё можешь сказать, кроме глупостей. А вот скажи-ка лучше, где сейчас твой хвалёный Палкан?

— Что это тебе Палкана захотелось видеть, ума, что ли, подзанять, или поговорить не с кем стало?

— Шути, пошучивай, завтра пошутите у меня. Всё, пойду в контору, пусть участкового присылают, он-то выяснит, где вы его прячете.

— Что-то я не пойму, Дусь, к чему ты клонишь, при чём тут Палкан, зачем здесь участковый?

— А затем! Вон повсюду следы Палкана вашего, а ты их прячешь, или не права я?

— Бельё тебе на речке полоскать да кашу варить, а не в следах собачьих разбираться. Тоже мне следопыт, а понятий как у барана в апельсиновых обрезках.

— Нечего здесь распоряжаться, сама разберусь, варить кашу или обождать. Нечего следы преступления прятать, идите отсюда, идите.

Не обращая внимания на перепалку, Лида не на шутку перепугалась, увидев собачьи следы в загоне, и вся её надежда была теперь только на мужа, который в запутанной ситуации выглядел весьма спокойно.

— Слушай, командирша грёбаная, сейчас в лоб заеду, так командовать сразу расхочется. А ну-ка отойди в сторонку, я кормушкой тут прикрою, чтобы поросята утром не затоптали. Чтобы твоему участковому осталось на что посмотреть. Да не забудь, передай ему, чтобы за ночь отковал наручники собачьи, Палкана арестовывать.

Николай рассмеялся над Дуськиной глупой выходкой, и от этого задорного смеха потеплело на сердце Лиды, которая так молча и простояла всё время.

С последними словами Николая Сергеевича что-то ёкнуло в душе у Евдокии, умом она вполне понимала, что он зря болтать не станет и что Палкан здесь ни при чём, но отступать ей было некуда. Положение у неё было отчаянное, завтра могут снять с бригадирства, и тогда ей, опытному животноводу, светят вплоть до пенсии только овощные грядки. Остаётся один выход: свалить вину на кого угодно, лишь бы остаться бригадиром.

18

Палкан прошёл по скошенному полю до самой дороги, след здесь был отчётливым. Не вызывал сомнения тот факт, что по этой тропинке разбойники ходили не единожды. Следопыт приобрёл важную информацию.

«По этой тропе парочка приходит к ферме, но обратно по ней не возвращается. Куда же они деваются с поросёнком?»

Этот вопрос измучил Палкана, не давал ему ни секунды покоя, не позволяя забыться и расслабиться. Приблизившись к дороге, след постепенно становился не таким чётким. Много машин, разные грузы, запах солярки, с которым, для людей конечно, может сравниться самый ядовитый газ из баллончиков под романтическим названием «Черёмуха», к нему вдобавок ещё и дурманящий запах расплавленного на горячем солнце асфальта. Весь этот ужасный коктейль может свести на нет любые, даже самые добросовестные усилия сыщика, работающего по запаху. Палкан продолжил кружить вокруг этого места, пытаясь вновь отыскать пропавший след, но всё тщетно. Несолоно хлебавши он отправился домой, прихватив с собой испорченное настроение.

19

— Коль, это что же получается, наш Палкан по загону гуляет, так, что ли?

— И ты туда же. Тебя вслед за Дуськой послать или ещё подальше?

— Чего злишься? Не видишь, я сама не своя, там ведь действительно следы собачьи.

— Собачьи, точно, но не Палкана. Крупные следы, вдавлены в грунт глубоко. Не собака, а мамонт. Но вот как он с тушей назад перебирается, загадка. А может, он не один?

Николая осенила слабая догадка. Он вспомнил, что на тропе за забором они с Колькой видели два следа, оставленные собаками, но для него оказалось тайной, как собаки, даже если их много, смогли преодолеть забор фермы с поросёнком в зубах. Николай попытался ещё раз осмыслить всё увиденное, но расстроенная Лида встревала с вопросами и сбивала с мыслей.

— Значит, не Палкан по загону лазит?

— Ну хватит уже, не Палкан конечно, какой-то другой кобель, вот только он намного крупнее будет. Откуда этот гигант взялся?

— А как он в загон попадает, через забор, что ли, перелезает? — не унималась с вопросами жена.

— Да, действительно хитро. Вы с девками куда стебли травяные выбрасываете из выгула? А, то-то же, через забор и делу конец. Там такой трамплин организовали, что хоть на грузовике въезжай, грузи полный кузов поросятами и отваливай.

— Неужели по траве так вот можно?

— Я и сам думал, что не можно, а вот Палкан мне сего дня спектакль показал, прямо как Гамлет пред своей роднёй. Я зря ругал, он всё-таки молодец.

— Что за спектакль? И где сейчас Палкан?

— Обиделся на меня и ушёл куда-то. Придем домой посмотрим, он наверняка уже там.

20

Катерина Козикова после тяжёлого разговора на свиноферме по пути домой зашла в магазин, купить хлеб, сахар, немного халвы детям и так набрать кое-чего

по мелочи. День тяжёлый, усталость валит с ног, и настроение хуже некуда, а тут Клавка Сельмажка, продавец Сельмага, приставать стала с расспросами. Да так мягко стелила, выстраивала хитрые вопросные схемы, и сладострастно молвила, и искусно плела свою маленькую интрижку:

— Слушай, Кать, чё там у вас на ферме творится-то? Гутарють, нешто нечистая сила лютует, чё ли? Али брэшуть. Чё молчишь-то, кадысь воды в рот набравши.

Клавка — балагурка известная, что сорока в лесу, собирает она всякие сплетни, не зная ограничений. Закромов для их хранения Клавдия не имеет и никогда не имела, по этой простой причине мгновенно распространяет все до единой по селу, и движутся они после ускорения, которое получили от Клавы, со скоростью величайшей эпидемии. Смысловой «раскрас» каждой сплетне она придаёт настолько искусно, что ретрансляторам этих, с позволения сказать, новостей буквально нечего к ним добавить. Человек обычно даже анекдот пересказывает с прикрасами и каждый со своим неповторимым изыском, а сплетню Клавы передавали из уст в уста, соблюдая её интонацию и не искажая ни слова автора. Почему-то все считали это очень важным — не искажать сказанное этой безудержной сплетницей. «Армянское радио», «Радио Свобода» по сравнению с Сельмажкой жалкая пропаганда.

— Поросята у вас там испаряются без следа. Люди говорят, что волки завелись, а может, это оборотень объявился, а не волки? Вот поглядеть бы…

Клавка, как лиса, вкрадчивым голоском обрабатывала уставшую Катерину, будто бы считала её вороной, а пресловутым сыром в этой ситуации был бы рассказ о случившемся. Весьма искусно замаскированный капкан сработал, и из Катькиных уст не просто кусочек сыра выпал, а полилось целое сырное изобилие. Клавдия, опершись на прилавок, стояла с открытым ртом и, упиваясь услышанным, всё впитывала, схватывала, усекала, наматывала, огребала, хапала, записывала на корочку. Она уже находилась в предвкушении той славы, которая ожидает её после распространения этих сногсшибательных фактов. А Катюха всё пела и пела, в её голосе стали появляться артистические нотки, попытки пародирования чужого голоса и выражения лиц участников этих событий. Странно говорить, но Катерине ещё повезло, хотя бы в том, что в это время в магазин никто больше не вошёл, иначе получилась бы полная пресс-конференция. И всё же Козиковой после такой славы несдобровать…

— …Дуська и говорит: «Это твой Палкан, он волк, его зубов дело, да и точка, Лидка только рот раскрыла и ни гугу. А следов волчьих полон выгул».

В конце концов Катюша опомнилась, что разболтала чужую тайну, не на шутку испугалась и, прикусив себе губу, замолкла. Действительно, ведь слово не воробей, а вот влететь за него может, как за целого гуся. Но и это бы полбеды, а вот разглашение совхозной тайны, в которой замешано руководство хозяйства и работники фермы, — это посерьёзнее будет. Это коллективным порицанием пахнет. Катя, вдруг оценив случившееся, кинулась умолять Клавдию не разглашать сказанного ею. Даже заплакала в конце:

— Я ничего тебе не говорила, запомни, сболтнёшь кому, меня ж за Можай загонят, Клав, я тебя прошу — НИКОМУ!

— Я что, Кать, я могила, будь в спокое, я ни-ни, — увидев Катины слёзы, пообещала Клава.

И Катя в это искренне поверила. Немного успокоившись, пошла домой, даже забыв заплатить за покупку. Клавдия следом вылетела из магазина и заголосила ей вдогонку:

— Кать, стой, а деньги, ты же не рассчиталась.

21

Любая ночь в предгорном селе прекрасна и вполне поэтична, но эта была всем ночам ночь. Трудный рабочий день, середина недели, всем хочется отдохнуть и расслабиться, а тут такие новости…

Спит посёлок, а сплетня чёрной чумовой заразой ползёт по нему, поглощая один дом за другим, одну трезвую голову за другой, от самогона пьяной. Грудных детей и великих пьяниц, обезумевших от алкоголя, эта новость не коснулась, но остальная часть населения к утру была в курсе всех подробностей, даже количество Катькиных слезинок, упавших на прилавок Клавкиного магазина, было в точности подсчитано. Катюха шла на работу как на эшафот, сгорая от стыда, с трудом переживая косые взгляды и насмешки, а главное, каждый встречный с ехидством пытался уточнить подробности:

— Катерина, сколько волков-то было в выгулах?

— Кать, скажи, потрохов не нашли за забором? Может, пустые бутылки из-под водяры валялись где.

Некоторые сельчане кидались совсем в другую крайность и трактовали её вчерашнюю болтовню по-своему:

— Катюха, молодец, так им, темнилам, и надо. Воруют по чём свет, а на волков кивают.

— Катька, в «Советскую Россию» пиши, сажать их всех нужно.

Ничего не понимала Катерина, кого сажать, за что сажать, но одно ей стало абсолютно ясно, что Клавка — подлюка, змеюка подколодная, хоть и клялась: «…я могила, будь в спокое, я ни-ни», а сама растрепала их разговор по всему селу.

— Ну, я ей устрою крейсер «Аврора» и Варфоломеевскую ночь в одном корыте, кудри её на кочергу накручу, костыли к ушам приложу, будет помнить меня во веки вечные.

Теперь представьте, каково было идти на работу Николаю с Лидой. Трудно перечислить все вопросы, на которые нужно было ответить прохожим. Николай, особо не утруждаясь, на все эти вопросы давал один и тот же ответ. Этот ответ нельзя было печатать в газетах, но задавать остальные вопросы у любопытных охота безвозвратно пропадала. В связи с этими событиями он был очень зол на саму Катьку, но не на неё одну.

— Прибью эту шмакодявку. Это же надо, за один вечер растрепать на всю вселенную.

— При чём тут Катерина, она дура, да и только, а вот Клавка — это известная стерва, она на всё село и растрепала.

— Обеих на одну сковородку посажу, воблы недосушенные, глаза бы мои на них не смотрели.

Трудно им было, Николаю с женой, дойти до фермы. Некоторые жители села специально меняли свои утренние маршруты, чтобы пересечься с ними и из любопытства порасспрашивать, а на самом деле позубоскалить, это и есть обычное поведение просвещённого сельского населения. Что и говорить, тяжелейшее утро, которое сулило не менее тяжёлый рабочий день.

«Сейчас с утра начальство нагрянет, начнётся процесс, по неприятностям схожий с процессом эпиляции волос на заднице без анестезии», — про себя подумал Николай, а Лида примерно то же самое прочла по виду его кислой физиономии.

Как ни жалко было работников свинофермы, но их неприятности меркли по сравнению с утренним маршрутом Евдокии Жириковой. Когда-то давным-давно в Греции был такой случай: известие об одержанной важной победе в столицу доставил один воин. Он прибежал к месту, произнёс «Победа» и скончался от перенапряжения сил. Воина этого прославили на века, а бег на такую дистанцию назвали марафонским. Это сегодня известно каждому, это знают даже дети. Дуська в это утро плелась на работу, будучи в полной уверенности, что доползёт до кабинета и тут же скончается, тоже от перенапряжения, но не физических сил, а моральных. Кто только не приставал к ней, каких только пакостей и колкостей в её адрес не швыряли, каких только пророчеств не сулили. Как она стерпела всё это, известно только ей и Господу Богу.

Не пройдя и половины своего пути к ферме, Евдокия, приняв неожиданное решение, резко развернулась и пошла обратно по направлению к конторе.

Контора — это не просто здание, это центр управления совхозом. Здесь утром можно застать любого руководителя, если тебя к нему на ковёр специально не вызывали. Здесь в бухгалтерии выписывались накладные на получение кормов, спецодежды, здесь располагалась касса с маленьким зарешечённым окошечком, через которое рабочие получали кровно заработанные аванс и получку. Здесь принимали на работу, и здесь же с неё увольняли… нерадивых работников в особенности. Войдя в здание, она направилась прямиком к главному зоотехнику, Алиеву Азрету Магомедовичу.

— Дуся, хорошо, что ты пришла, а то за тобой собирались Гришку посылать, — скороговоркой пролепетала молоденькая секретарша Светлана.

— После всего этого как я смогла бы мимо конторы пройти?

— Ладно, не трусь, тебя Главный вызывает, иди к нему, он сегодня не очень злой, скорее озабоченный. Двигай, ни пуха ни пера, — напутствовала она Евдокию.

Пока Дуська в нерешительности переминалась с ноги на ногу у двери главного зоотехника, в приёмную с накладными на солярку вошёл Андрей Максимович Доля.

— А я тебя-то как раз и хотел на ферме искать, Дуся, как вовремя ты наведалась в наши края. Я хочу спросить тебя, а что пёс Николаев, Палкан, точно вокруг фермы крутился? Чего молчишь, скажи, да или нет?

Евдокию очень задел его бескомпромиссный тон, и ещё она прекрасно знала склочный характер Андрея Максимовича и решила его отшить.

— Хочешь, будет да, а хочешь нет, твоё-то какое дело? Следователем, что ли, заделался?

— Да ладно, чего шипишь, как кобра очковая, я же тебе помочь хочу.

— Помочь?! Это здорово, помощников мне только и не хватает. С утра отбою от вас нет, вон вдоль дороги стоят, каждый в помощники набивается: «Дуся, Дуся», полна улица помощников, чтоб вы все провалились — помощники хреновы.

— Так ты про этих зубоскалов? Но меня-то с ними не равняй, я действительно помочь хочу. Ведь ты говорила, что Палкан Николая Сергеевича поросят у тебя таскает. Так я тебе скажу про себя.

— С чего это ты взял, что я говорила кому-то, где-то. Чего болтаешь что попало. Слышал звон, да не знаешь, где он.

— Ладно, ладно, хватит, остынь немного. Ты сама Лидке говорила, что Палкан — это волк, что он поросят с фермы таскает, хватит притворяться и овечкой прикидываться. Спроси вон хоть у Светки, она тебе память вправит.

— Не надо упорствовать, Дуся, каждый знает, что ты сказала, — опустив глаза, застенчиво промурлыкала секретарша.

— Ну вот, а что я тебе говорил, об этом все знают, а я тебе вот что расскажу. В самом начале апреля этот Палкан моего пса загрыз. Ты что, не знала об этом?

— Слышала, как же не слышать, как твой Туман — полу-бес» шибанутый, на ребёнка напал. Я бы твоего Тумана… да вместе с тобой…

Жирикова так разошлась, что Доля враз пожалел об этом, зря он зацепил её своими расспросами и, как бы извиняясь, пролепетал:

— Ты всё шутишь. Уж и не знаю, как мне тебя убедить в том, что этот волчара моему псу в глотку вцепился и задавил насмерть. Я тебе говорю, это он на ферме у тебя командует, точно он, попомнишь мои слова, о-он.

Доля пытался быть максимально убедительным. Кто, кто, а Дуся знала интриганские наклонности собеседника и не особо ему уступала, хотя всю историю про его Тумана давным-давно знала.

Евдоха, и так взведённая до отказа, как пружина спускового механизма «калаша», чуть не кинулась на Андрея Максимовича, но в конце всё же сдержалась и только взглядом презрения одарила растерявшегося горе помощника. Наконец отвязавшись от непрошеного свидетеля, она, тяжело вздохнув, повернулась и с тревогой в сердце вошла в кабинет, где её ждала полная неизвестность.

— А, Жирикова, здравствуй, проходи, пожалуйста, присаживайся поближе вот сюда, к столу, — спокойным голосом и весьма уважительно произнёс её непосредственный начальник, встретив её приход добродушной улыбкой. «Главный», так его называли промеж собой работники совхоза.

— Здравствуйте, Азрет Магомедович, — с почтением проговорила Евдокия, не зная, как реагировать на его неожиданную приветливость, и присела у края стола на стул.

— Рассказывай, кто там у вас такой умный оказался? Кто шум поднял на всю Камаринскую? — ради шутки со сталинской интонацией в голосе задал вопрос начальник.

22

В бригаде у Деда Серикова работа ладилась: эксцессов никаких, воровства никакого, но и новостей особо никаких не было, за исключением того, что Оксана Никитенко забеременела, но Дед к этому событию не имел никакого отношения. Это утро обещало быть добрым. Дмитрий Михайлович прохаживался меж аккуратно окошенных рядов яблонь и наслаждался плодами совместных трудов.

— Стволы выбелены, сухие ветки срезаны, гусеницы потравлены, удобрения внесены, трава скошена, листья зелены, яблоки зреют ко времени — порядочек…

Мысли Генерала укладывались стройными рядами, каждая на своё законное место, не перемешиваясь, не путаясь с другими. Вдруг до его слуха донёсся необычный шумок.

— Шушукаются вроде? Хихикают нешто?

Обошёл бригадир вкруг копны высушенного сена, а тут вся его женская армия в сборе, все семь девок и беременная Оксанка с ними, нет только одного, сторожа Ивана.

— Это что ещё за собрание? У вас что, рабочий день отменили или 8-е Марта повторно назначили?

Дмитрий Михайлович попытался прикинуться Иваном Грозным, собрал все до единой морщинки со всего лица и разместил их повыше носа, прямо промеж бровей. Лицо и в самом деле стало грозным, а вот сам…? Поднял он над головой самодельную свою трость и, магически потрясая ею, попытался средь чистого неба вызвать громы и молнии — не вышло. Девки хоть и не боялись своего начальника, но уважение к нему было велико. Они тут же повскакивали все как одна и обступили его вокруг. Картина, прямо скажем, умилительная — «Дед Мороз и детки»: в центре стоял высокий, худощавый, с седой бородой и палкой в руке «Дед Мороз», а по кругу, словно в хороводе, молоденькие девчушки в разноцветных платьицах. Яблони вместо новогодней ёлки и скошенная трава вместо снега, ай да праздник, сейчас все вместе начнут подарки раздавать и хороводы водить.

— Что, работнички, благородный труд вам надоел, значится. Теперь заседания вам проводить сподручнее, чем работать. «Тред юнионы» недоделанные. Кончай базар, марш за граблями и сено ворошить, а не то всех покараю как…

Молодые балагурки не дали Деду закончить перечисление карательных методов и засыпали его ехидными вопросами:

— Михалыч, расскажи, что там за чудеса на работе у Николая с Лидой? Вроде там на ферме нечистая сила завелась или научные опыты по телепортации поросят через забор проводятся? Скажи-ка, Михалыч, Палкан ваш в доле с ворами или сам управляется? А может, банда завелась? Может, нам с косами и вилами на подмогу рвануть?

— Да нет, девки, нам не с вилами туда надо идти, а с вилками, когда шашлыки свеженькие подавать начнут.

— Точно! А мы им компота с «зеленушек» наварим, чай не обидятся? Стол богаче будет.

Девок как прорвало, шагу не дают ступить своему командиру, хохочут, насмехаются, зубоскалят, вопросики с намёками так и сыпят, спасу нет. Как будто с ума все посходили. Дмитрий Михайлович устал за полминуты так, как не уставал ни разу за всю долгую трудовую жизнь. Ноги чуть не подкашиваются, пот крупными каплями выступил на лбу, пришлось вынимать носовой платок и пускать его в дело.

— Ну всё, сороки, кончай трескотню, голова от вашего шума разваливается. К прокурору с вопросами приставать будете, а мне тут с вами говорить не об чем. Кончай собранию, сказал… всем за граблями. Пошли, пошли…

Пыл у садовниц слегка спал, насмеялись, нашумелись и дружно пошли делами заниматься. До сей поры доходили слухи до Деда, что на свиноферме не всё ладно, но он и предположить не мог, что всё так серьёзно. Совсем ещё близко было то время, когда за кражу ведра комбикорма можно было угодить в тюрьму лет на пять — семь. Слово «кража» у всех ещё ассоциировалось со словом «тюрьма». Дед не на шутку перепугался. Его зять, отец Николая, два месяца отсидел в КПЗ. Тогда цыгане увели из его табуна двух коней. В результате — подозрение в сговоре с ними, и срок зятю грозил серьёзный, но мужики, охотники поселковые, отыскали пропажу, цыганам намяли бока и вернули жеребцов в табун. Обошлось в тот раз, и зятя Сергея отпустили. Уже забываться стал тот случай, но надо же, теперь и внук в опасности.

— Что ты ляжешь, будешь делать? — скороговоркой выругался расстроенный Дмитрий Михайлович. — Вот незадача, ведь ломило с утра поясницу, думал: не пойду сегодня в сад, на эту каторгу проклятую, так нет же, припёрся на свою седую голову.

Решил он вернуться домой и прилечь в постель, чтобы, дождавшись Николая, спокойно обсудить всё случившееся. Нет худа без добра, гласит мудрая пословица, так оно и есть.

Теперь он почти в курсе того странного происшествия, что столько времени не давало покоя его близким родственникам. И ещё ему стало ясно, почему в последнее время дома прекратились разговоры о делах на работе. Теперь наконец-то все недомолвки и шифрованные фразы между Николаем и его женой Деду стали понятны. Он давно собирался задать своему внуку прямой вопрос об этом, но как-то всё откладывал на потом.

— Теперь пришло время, хватит тянуть кота за хвост, — твердо решил подполковник Сериков.

23

— Колька, ты не видел Евдокию, куда она подевалась?

— Я что, назначен сторожем для всех Дусек Великой Европы? До меня такого приказа не доводили. По этой причине я лично считаю, что любая Евдоха по моей территории может перемещаться совершенно свободно в любом направлении и обратно, ей за это ничего не будет, гарантирую. А как слабый женский пол она меня не интересует.

— Хватит балабонить, я дело спрашиваю, не видал её?

— С утра что-то не было. Даже очередную взбучку выписать было некому, скучно как-то стало.

— Наверняка она к начальству пошла. Сейчас подъедут и скуку твою как рукой снимет. Так что готовься к фейерверкам. И я пойду готовиться…

Николай прошёл в выгул для молодняка и проверил скрытые вчера следы. Опрокинутая кормушка была на месте, и чёткие отпечатки тех самых следов никто не тронул. Это отчасти успокаивало его, но предугадать действия начальства было весьма затруднительно.

24

— Азрет Магомедович, а я почём знаю?

— Ты начальница, тебе и знать полагается. Мы с тобой как договаривались: или прекратятся эти художества, или следствие начнём по полной форме. Тогда уж не обижайся. Я против тебя лично ничего не имею, но ты и меня понять должна. Терплю до поры до времени, так ведь меру знать нужно. Завтра партком. Наш вопрос слушать будут, а виновных как не было, так и нет. Что отвечать прикажешь, на что ссылаться. Кого подозревать собираешься, Евдокия Петровна? Только не говори, что все вне подозрения. Если бы всё так гладко было, тогда поросята не пропадали бы. Ну, что молчишь? Если у тебя нет подозреваемых, значит, это ты сама всё организовала или собираешься покрывать организаторов, для следствия это всё равно. Отвечай…

Над Евдокией словно безвоздушное пространство образовалось, она пыталась глотать воздух, а его вдруг не стало. Насколько смогла, настолько и выдавила из себя фразу:

— Магомммед Азретооович, я…

У Евдокии ком подступил к горлу и перекрыл дыхалку. Она окончательно запуталась, называя его имя отчество наоборот. В её голове всё завертелось, перед глазами поплыли прозрачные шары, похожие на развесёлые мыльные пузыри. Вот только было ей совершенно не до веселья.

После внезапного приступа слабости и головокружения Главный подскочил к столу, быстро налил в стакан воды и подал его Дусе. Сделав несколько глотков и чуточку придя в себя, она продолжила:

— …я не знаю, кто это может быть, мы все вместе следили за выгулом, отлучались только на полчасика, когда малышей кормили, как обычно, перед обеденным перерывом. Ничего не замечали. И Николай Сергеевич с Василием всякий раз вокруг обходили, следов никаких нет, крови тоже нет. Мы ничего понять не можем.

Евдокия наконец не выдержала и расплакалась.

— Ладно, ладно. Прекрати нюни распускать. Успокойся, Дуся. Я тебе действительно зла не желаю, но разобраться всё равно полагается.

— Ну как же нам разобраться, если никаких следов нет? Знаменитых сыщиков среди нас не оказалось.

Дуся всё ещё всхлипывала, но понемногу успокаивалась и входила в нормальное состояние.

— Как же нет следов? Я только что слышал голос Андрея Максимовича Доли. Он так громко и убедительно тебе доказывал, что вора знает в лицо.

— Слушайте вы его больше, Азрет Магомедович. Этот Доля со своим барбосом всех достал, да и врёт он всё.

— Ладно, хорошо, Андрей Максимович врёт, а остальные как же?

— А кто это остальные, я что-то не пойму, о ком вы?

— Вчера парторг позвонил мне и рассказал всё, что мы с тобой скрывали целый месяц от посторонних ушей. Ответь, как это так получается? Вся деревня в курсе, а я один вроде как ничего и не знаю. Мне что, первоклассником прикинуться и сказать на парткоме: «Я больше не буду»?

Главный всерьёз осерчал и треснул кулаком по столу, да так резво, что Евдокию на её стуле кверху подбросило. Она вновь заволновалась и чуть не заплакала.

— Я вот что у тебя спросить хочу. Это что за волчий след, о котором Доля говорил?

— Да какой там волчий след, никаких там волков и в помине нет. Вчера Николай Сергеевич нашёл какие-то следы внутри выгула, кормушкой их прикрыл, а я решила участковому их показать.

— Да! Это интересно, а ты говоришь, что никаких следов, это же настоящие следы, а ты говоришь… Давай-ка собирайся, поедем, посмотрим на эти самые следы.

25

Дед Сериков с трудом доплёлся до дома, душевное волнение не покидало его ни на минуту. У входа во двор его встретил Палкан. На его морде, преданной и умной, ни тени волнения, хотя Деду показалось, что пёс уж очень хочет что-то ему рассказать. Не успел он «порасспросить» Палкана о том о сём, как на улицу вырулил знакомый газончик с фургоном вместо кузова. Это была совхозная машина с надписью «Ветеринарная амбулатория». Такое научное название никого из сельчан не вводило в заблуждение, все называли её труповозкой, поскольку, объезжая стада коров и отары овец, Иван Тимощук, её водитель, собирал в фургон павшую скотину и затем увозил её на вскрытие в ветстанцию, с дальнейшей её утилизацией. Дед хорошо знал Ивана, тот всегда подвозил ему в сад ядохимикаты. Деловые отношения переросли во взаимное уважение, поэтому Иван, услыхав зловещую новость про свиноферму, сопоставил её с недавними случаями в горах, которые ему на прошедшей неделе рассказал чабан Сейтке. Поразмыслив, он решил, что это необходимо знать и Николаю Сергеевичу. Доехать до фермы у него возможности не было, а вот заскочить к Деду он время выбрал.

— Ванюша, ты чего это в наши края наведался? — Дмитрий Михайлович начал разговор с вопроса, когда машина неожиданно притормозила прямо у его двора.

Иван спокойно подошёл и приветливо поздоровался:

— Здрав будь, Михалыч.

— Буду, буду, не беспокойся, и ты не хворай. С чем прибыл — говори?

Сериков ненароком подумал, что и этот прибыл с надоевшими, как горькая редька, ехидными расспросами, ну и соответственно приготовился отправить его подальше — за горизонт. Уж очень сильно его расстроили утром девчата. Но Иван, не дожидаясь отдельного приглашения, начал свой обстоятельный рассказ, без вступлений и предисловий, что и спасло ситуацию.

— Я вот зачем, Михалыч: услышал сегодня с утра страхи про свиноферму и вот что по этому поводу думаю.

Дмитрий Михайлович напрягся, собираясь услышать нечто очень важное и спасительное, поэтому притих, стараясь ни слова из услышанного не упустить и не сбить собеседника с мысли. Иван продолжил свой рассказ:

— Был я на прошлой неделе у Курдайского перевала, на третьей ферме у Сейтке, так он мне про двух собак рассказал, которые повадились у него из отары ярочек таскать.

— Да ты что! Как это — собаки овец таскают, небывальщина какая-то? У него своих собак свора несчётная, волков-то сроду не подпускали, а тут собаки какие-то. Что-то здесь не так.

— Может, и не так, но если он сам их видел, даже догнать пробовал, правда, далековато было. Когда их под холмом заметил, кинулся вдогонку, но опоздал. Им удалось смыться, соответственно и барашка уволокли.

— Ну, так как же его свора чужих подпустила?

— А он и говорит, что не чужие. По осени из его своры пропала молодая чёрно-белая сука. Он думал, что заболела и в горы ушла с концами, а тут в бинокль смотрит на эту парочку, глазам не верит: с бараном на загривке чучело лохматое, здоровяк неимоверный, а рядом она, та самая чёрно-белая, и вдоль ущелья дёру дали, только пыль столбом. Сам он на лошади попробовал догнать, но пока с противоположной горы спустился, пока за ними погнался, их и след простыл. А ты сам знаешь, чабаны гончих не держат, след взять некому. Его свора приучена рядом с овцами находиться и по следу никогда не пойдёт. Получается, подпустили они воровку, как подругу бывшую, а тот второй, видимо, прятался где-нибудь поблизости.

— Слушай, ведь это и не всякому человеку под силу подобную операцию придумать, а тут собаки… Неправдоподобно всё это смотрится.

— Я когда выслушал всё, честно скажу — подумал, что преувеличивает он и что-то недоговаривает. А потом смекаю, с чего ему врать-то. От пропажи ягнёнка у него не убудет, сроду он их не считает, вон собственных, вперемежку с совхозными, пол отары бегает, сколько ни таскай — всех не перетаскаешь. Мы прививки им делать приезжаем, так я точно знаю, сколько их на самом деле. Учётчики считают только тех, что числятся, чуть более половины, остальные их не интересуют.

— Слушай, Вань, а в какой день это случилось, ты не вспомнишь?

— Почему не вспомню, он точно сказал, что во второй раз их заметил и оба раза — в субботу. Как впервой засёк, так специально караулить стал. Поднялся он на холм, чтобы в бинокль за отарой наблюдать. Мелкашку с оптическим прицелом прихватил, я её сам однажды в руках держал, классная вещь, но вот не уследил — второй раз грабанули. Сейтке мне сказал, что капканы боится ставить, потому что могут свои пораниться. А эти двое уж очень грамотно подходят, собаки его ни разу даже не тявкнули. Что собаки, ни одна овца с места не стронулась. Прямо мистика какая-то.

— Да, да, та ещё ситуёвина. И ты считаешь, что эта парочка может орудовать у нас?

— Дмитрий Михалыч, ты человек опытный, мы тебе не ровня. Моё дело рассказать, что слышал, а ты уж далее додумывай. Я на ферме много раз бывал, трудно себе представить, что какая-то барбосина сможет с поросёнком сигануть через забор, но ты ведь сам говоришь, что украсть ягнёнка из-под носа у такого сторожа, как Сейтке — это круто. Вот и пораскинь мозгами, может, что и срастётся.

Иван закончил свой рассказ, Дед не нашёлся что ему ответить, а вот Палкан тихонечко заскулил и замахал хвостом, который, как барабанная палочка, стал постукивать по Дедовой штанине. Водитель уже нажал на газ, и машина визгливо тронулась с места. Только Дмитрий Михайлович Сериков никак не мог опомниться и молча смотрел вслед отъехавшему Ваньке. Может ли быть такое совпадение, чтобы организовалась собачья банда, грабившая окрестных вооружённых оптикой умников?

— Быть такого не может, собаки грабители — Бонни и Клайд — чушь собачья.

С последними мыслями Дмитрий Михайлович встрепенулся и наконец обратил внимание на Палкана. Тот всё ещё колотил своим хвостом по его ноге, во всю его собачью пасть сияла откровенная собачья улыбка.

— Чего цветёшь, морда блудливая, неужто понял, о чём мы говорили?

Палкан вновь слегка заскулил и ещё интенсивнее заколотил хвостом об его ногу.

— Ты погляди, и впрямь понял. Так ты, может, тоже видел эту парочку? — заинтересованно спросил Михалыч, глядя прямо в глаза своему собеседнику. И вновь сработал принцип передачи информации с помощью взгляда.

Палкан засеменил лапами, как будто собрался бежать вдогонку за ворами, ещё сильнее заколотил хвостом по ноге Деда, как барабанщик на параде, и, раскрыв пасть, продолжил слегка поскуливать.

— Ты посмотри, какая фифа.

Удивлению Деда не было предела. Это же надо такое наблюдать, чтобы простой пёс так понимал человеческую речь. При полнейшем своём удивлении, у него сомнений в этом не осталось.

— Хорошо, хорошо, Палкан, хорошо, молодец.

Дед потрепал его по загривку и добавил:

— Всё мне понятно, Палкаша, иди отдыхай, иди. Если существует «чушь собачья», то почему бы и «собачьей правде» не быть? Если эта парочка шутя из-под винтовки с оптикой уходит, так почему бы ей и забор не взять. Сегодня с Николаем поговорю, это же надо. Они это, как пить дать они.

26

Главный вместе с Дусей приехали на свиноферму около девяти часов. Работники, бурно переговариваясь и размахивая руками, встретили их у эстакады почти всей бригадой. Отсутствовали только двое: первая была Катерина, которая, чтобы избавиться от укоров коллег, предусмотрительно пошла рассыпать витамины по кормушкам, и второй Василий, который по долгу службы готовил в цехе комбикорм, откуда и доносился монотонный гул зернодробилки.

— Что за шум, а драки нет? — подходя к рабочим, шуточно спросил Главный.

Встревоженные горячим спором, люди не сразу переключились на разговор с ним и ещё какое-то время спорили промеж собой. Но скоро угомонились, и у начальства наконец-то появилась возможность излагать генеральную линию руководства.

— Ну что, работнички, доигрались, кто же из вас такой шустрый нашёлся? Всё, что таили до поры, стало известно даже в младших группах детского садика.

— Знамо кто: Катька — Клавке, Клавка — всем. Той, что ни скажи, вмиг разнесёт по округу, как мулла утреннюю молитву с мечети.

— Чувствую, досталось бедняге от вас на орехи, что-то нет её рядом?

— Да уж досталось, то ли ещё будет. Научится язык за зубами держать, — из-за спины Главного встряла в разговор Евдокия.

— Вот трепло собачье, до работы сегодня дойти было невмочь. Как голому по Красной площади пройти, каждый спросить норовит: «Откуда столь модный костюмчик?»

Главный остряк Колька рассмешил народ своей очередной шуткой, и под общий смех другой Главный сменил тему разговора:

— Ладно, вы её не трогайте больше, ей наверняка и самой трудно. Уже сто раз, наверное, пожалела, что с этой Клавдией связалась. А если подумать, то рано или поздно всё пришлось бы рассказать, может быть без таких красок, как у Клавы, но шила, как говорится, в мешке не утаишь, а если попытаешься, то сам на него и усядешься, вот тогда сразу больно станет, в одном месте. Вот нам сейчас и больно, потому что это наше шило нам о себе напомнило. Прав я или нет, как вы считаете?

— Правы, конечно правы, Азрет Магомедович.

— Ну, раз я прав, то слушай мою команду: шагаем все по рабочим местам, а я буду каждого вызывать и спрашивать, таким образом и составим общую картину. Сразу хочу вас предупредить, что в семнадцать ноль ноль состоится заседание парткома, слушать будут меня и Евдокию Петровну. В повестке вопрос один — о хищении социалистической собственности на вашей свиноферме. Предупреждаю, ситуация не шуточная, может достаться кое-кому на пряники, не обессудьте. Шутки кончились, начинается всё по настоящему. Партком сразу может дело в прокуратуру передать. Каждый должен мне всё, что знает, рассказать, а вот Светочка будет все ваши слова записывать, что-то вроде протокола. Сейчас останется Николай Сергеевич, а остальные свободны.

Бригада молча разбрелась. Остались только трое: секретарша Светлана, Николай и главный зоотехник Алиев.

— Давай, Коля, показывай следы, да по пути расскажи, что ты по этому поводу думаешь.

— Думать-то особо и нечего. След крупного пса, видно, что он разбежался и сиганул через забор, следы вдавленные и чуть назад смазанные. Скорость набирал с каждым толчком. Это скорее оттого, что разбежаться особенно негде, загон уж больно короткий.

— Разбег короткий, а забор высокий, что ты по этому поводу скажешь? — возразил Главный своими весомыми аргументами.

— Я посмотрел по следу и понял, что в конце разбега он на поилку, как на трамплин, опирался, с такой позиции начало прыжка на полметра выше получается, расчётливый гад.

— Ты считаешь, что всё так продуманно, по загону гуляет, а потом выпрыгивает?

— Знаешь, Магомедыч, я никак в толк не возьму, чего ему гулять по территории, а потом обратно прыгать? Что, мест для прогулок мало в округе? Думаю всё же, что на охоту он сюда приходит. А как поросёнка утаскивает — понять пока не могу.

— Ты почему-то всё время говоришь — он да он, ты уверен, что это кобель?

— Не так чтобы очень, но и не то чтобы совсем. Уж очень крупный след, видно, что зверь массой здоров, в общем, похоже, что кобель.

— А ты не подумал, что он не один?

— Думал, но след-то в загоне один.

— В загоне, согласен, один, а за забором следы были или нет?

— За забором — были. И тогда, после дождя, я видел два разных следа на тропинке.

— На какой тропинке?

— Там тропа протоптанная, следов человека на ней нет, а собачьи были, до арыка доходят и обрываются. Мой Палкан мне эти следы пытался показать, только я тогда ничего понять не смог.

— А ну, покажи мне эту тропу.

27

На заседании парткома среди серьёзных людей шёл оживлённый спор, что в решении запишут, то и сделают, потому что решение этого «общественного органа» — закон для партийного руководства совхоза. Ослушаться ни-ни, все боялись заседания парткома. Разговоры были разные, а к каким-либо выводам всё не приходили. «Из пустого да в порожнее» — так люди говорят про подобные разглагольствования. Первым слушали выступление участкового Павла Крылова. Он встал из-за стола, прокашлялся и начал выступление:

— Я сам лично обследовал место преступления.

— Не место преступления, а место происшествия, — поправил его парторг Нестеров Илья Сергеевич.

— Преступление будет в том случае, если не разберёмся, что к чему, а пока попрошу называть вещи своими именами.

— Ну да, я и говорю, место этого самого — прест… извиняюсь, происшествия, там следов не обнаружено, никаких. А без следов, что тут поделаешь, милиция бессильна делать заключения, если нет оснований. Я бы вот на что попросил обратить внимание партийной организации, на слабую разъяснительную работу в коллективе у Жириковой. Всё складывается так, что понять происходящее пока невозможно, а поскольку неясностей больше, чем…

Нестеров не выдержал и оборвал участкового, слушать его дальше было бесполезно:

— Вы, товарищ младший лейтенант, присядьте, пожалуйста, а мы лучше послушаем следующего выступающего.

Следующим выступающим был Павел Григорьевич Сысоев, бригадир МТФ, в его распоряжении было коровье стадо, более тысячи голов, и проблемы свинофермы он знал не понаслышке.

— Были собаки в загоне или не были — партком это не интересует. Николай Сергеевич, ваша собака была рядом с фермой — была, клички других собак парткому неизвестны, а это значит, что есть нарушение трудовой дисциплины. Никому не позволено у свинофермы собственную собаку прикармливать. А главное, партком интересует, кто занимается воровством. Я считаю, что это дело нужно передавать в прокуратуру, пусть там следователи разбираются, у них складнее выйдет, а Николай Сергеевич своего пса обязан в ошейнике держать, а то разгуливает, где ему вздумается, потом поросята пропадают. И вообще, у него не просто собака, а наполовину волк — это всем известно. А волки с поросятами, как известно, не дружат.

Продолжил этот разговор Доля. Он взял, как говорится, за основу мягкие высказывания предыдущего оратора и довёл их до полного абсурда. Он припомнил Евдокии её утренний разговор, обвинил её в сочувствии преступникам, не больше, но и не меньше. Закончил он свою очень зажигательную речь словами:

— Не знаю, может быть, я и не прав, но, по-моему, эту собаку нужно пристрелить, Палкан опасен, он зверь, с которым никто не справится. А с остальными пусть прокуратура разбирается.

Андрей Максимович Доля был в общем неплохим человеком. Фронтовик с заслугами, вся грудь в орденах, ранен не единожды, трудяга что надо. Бензовоз у него был в образцовом порядке, и не зря ему партия власть доверила. Много дельных предложений от него поступало, но когда понесёт этого человека нелёгкая по кочкам да по буеракам — держись, братва, демагог он тоже отменный. Никак не проходила у него злоба на Палкана и не заживала рана от потери любимого Тумана. Вот и решил он мстить таким скверным образом. Отважный солдат, честный труженик — и вот тебе на… Отвратительно, когда люди ведут себя таким скверным образом, в качестве мести они избирают возможности, предоставленные общественным собранием и властью, получаемой от тех самых людей, против которых теперь направлена их ложь.

— Ну ты краски-то не сгущай, Андрей Максимович. Во многом ты прав, разобраться не мешало бы, — выступил в защиту тружеников свинофермы председатель профкома Зотов Иван Никитич.

— Никому не повредит, если мы докопаемся до правды, но и работников свинофермы понять нужно. Они ведь тоже меры предприняли, многое разузнали, однако дело запутанное, все с этим согласны. Да и Николай Сергеевич человек заслуженный, грамоту Верховного совета республики зазря давать не станут. Вот я и говорю, что не дело кобеля вблизи фермы без привязи содержать, но Палкан — собака дисциплинированная, нареканий ни разу никаких не было. Согласен с тем, что на привязи содержать оно сподручнее, а вот насчёт прокуратуры — рановато, небось и сами разберёмся, — такими словами подвёл итоги прениям Зотов Иван Никитич. Далее дело за партийным лидером, последнюю точку всегда ставил он.

— Выслушали мы сегодня всех и теперь попрошу голосовать: кто за то, чтобы… Решение принято, заседание парткома считаю закрытым. До свидания, товарищи.

28

— Ну что, Коля, сегодня на парткоме, часом, не арестовали всех вас?

— Хуже, Дед. Если бы меня, стерпел бы, а то Палкана арестовали.

— Да ты что?! Как же это так, партком воспитанием собак занялся. Им что, делать совсем нечего стало?

— Доля всё разглагольствовал про социалистическую собственность и на Палкана окрысился как мышь на крупу. Оглоед несчастный. Лучше бы своего Тумана воспитывал. Ишь, вырастил сумасброда. Уж чуть не в задницу его нацеловывал — любимчика своего. Табуреткой бы по темечку этому «любимчику» — и делу конец. Меньше полугода, как его нет, так улица не нарадуется такому счастью. А Доля, бульбогрыз поганый, на Палкана валит, дескать, зверь, волчара опасный, и всякую чушь молотит. Дед, прости за слова поганые, но хоть и фронтовик он заслуженный, хоть с отцом в одном батальоне воевал, но так ему в морду дать хочется, терпеть нет сил. Ты же знаешь, Палкан не сможет на привязи, подохнет и недели не протянет.

— Ты, внучек мой ситный, успокойся, потом, может быть, морды бить будем, лучше про главное послушай. Сегодня поутру Иван подкатил и говорит…

— Коля, что там решили, расскажи, а то я извелась вся, не знаю, что и подумать, — неожиданно вошла в комнату и оборвала их разговор Лида. Пока Николай выслушивал назидания от партийцев, она всё хлопотала по хозяйству и кормила ужином домочадцев. Но сейчас влетела встревоженная и не на шутку обеспокоенная. Муж успокоил её. Ответ прозвучал взвешенно, чётко, размеренно, в общем, что и нужно было для успокоения:

— Да в общем всё утряслось, в прокуратуру дело передавать не стали, Дуська пока поработает, так что поостынь и иди спать, завтра подробнее расскажу. Мне ужин на столе оставь, я чуть попозже поем, сперва обмоюсь слегка.

Ну что там у тебя, Дед? Пусти помыться, устал смертно, есть хочу, как…

— Иди, дочка, иди, тут у нас свой разговор.

Дмитрий Михайлович деликатно выставил Лиду из комнаты. Но не тут-то было. Плохо мы знаем женщин… Она вроде и вышла, но за порогом комнаты притаилась и уши навострила.

— Сегодня поутру девки мои меня своими пакостными насмешками достали так, что не вынес я этого издевательства и ушёл до дому. Рассерчал так, что думал — напишу заявление завтра и уволюсь к чёртовой матери, пусть без меня помаются оголтелые цесарки.

— Дед, говори дело, а то я как проклятый жрать хочу, да и спать пора, устал как вол пахотный, каждый вволю и бьёт, и без ума учит, хотя борозду пахать ни один из них не умеет.

— Выспишься ещё, молокосос, деда перебивать вздумал, слушай лучше зрелого человека, может быть, умнее станешь.

— Всё, всё, уже стал умным, слушаю. Партком учит, Доля учит, дед родной учит, как бы мне дураком помереть, прямо и не знаю, едва ли выйдет.

— Хватит, сказал!

Дмитрий Михайлович не выдержал, и у него, видать, нервы не железные, рявкнул так, что у внучка не нашлось слов для ответа, он замолк, как и полагается молокососу.

— Сегодня поутру девки мои так меня достали…

Николай непроизвольно скривил физиономию таким манером, что в зеркале сам себя не узнал бы, но возражать не посмел, лишь бы поскорее это всё закончилось, да к тому же просто хочется пойти поесть, уж не до бани, на неё, любимую, сил не осталось.

— …только я ко двору, а следом Ванька на своей «труповозке»…

Николай слушал размеренный, обстоятельный пересказ всего увиденного и услышанного Иваном, всё больше и больше раскрывая рот и не веря собственным ушам. Рассказ закончился, а он всё ещё стоял как заворожённый. Дед так и не смог понять, дошли его слова до собеседник или он как раззява, стоя спал. Немая сцена затянулась, и чтобы, её прекратить, Сериковустаршему пришлось за плечи как следует встряхнуть своего младшего, и тот вроде пришёл в себя. Едва собравшись с силами тот туго, с напряжением сглотнул пересохшим от волнения ртом.

— А ты знаешь, дед, ведь и на ферме то же самое: следы двух собак, по шерсти, которая на колючках осталась, одна из них светлая, другая — чёрная. Я поначалу этому значения не придал, думал, мало ли собак по округе мечется. А вот сегодня с Главным пошли вдоль забора, посмотрели на следы, так к выводу и пришли, что собаки тут неспроста.

— Да ты что, значит, они и у вас отметились. Вот это парочка — Среда да Суббота. Ишь ты, хитро.

— Дед, а как ты думаешь, под силу им поросёнка через забор перетащить?

— Коль, ты умный парень, а дурак дураком. Удивляешь меня, прямо не знаю как.

— Ты чего, это дед?

— Представь, что мы с тобой вдвоём прём от склада зернотока мешок зерна, килограммов эдак за семьдесят, перед нами забор, под два метра, но мыто вдвоём…

Николай так и треснул себя ладонью по лбу:

— Ну конечно. Как я сразу не догадался? Перехват. Один в загоне, другой на заборе, а поросёнок, как говорится, в «рассоле». Дед, а как они исчезают, почему Палкан след взял только до арыка?

— Говорю же, ты умный парень, а дурак дураком. Припомни, как твой Палкан у Рябинина кролей уносил?

— Ёлки-палки! А ведь точно, поросёнок-то пухлый, он всё равно что поплавок, как кусок гов…, в общем, не тонет.

Стушевался перед дедом Николай, но, несказанно обрадованный собственным догадкам, с радостью пошёл мыться и отужинал тоже с превеликим удовольствием. Шутка ли, такое дело раскрыть. Но не тут-то было.

29

Утром Николаю предстояла пренеприятнейшая процедура. Во исполнение приговора местного парткома, сегодня Палкан подлежал смертной для него экзекуции. Хозяин, представляя, сколько полезной охранно-разыскной работы было сделано, не знал, какими глазами будет смотреть на Палкана, надевая ему ошейник и цепь, но барбос сам облегчил тяжёлую задачу, аккурат к приходу Николая тихо лежал у конуры и ошейник был с ним рядом. При этом у Николая на реснице появилась и едва не скатилась на щёку крупная слеза. Можете мне не верить, но у Палкана под глазами этим утром тоже было мокро. Хоть и не был пёс на этом злополучном заседании, но его итоги каким-то неведомым образом были ему известны. Откуда? Кто бы знал.

Хотите — верьте, хотите — нет, но на крестьянском подворье случаются совсем уж душещипательные сцены, например, это когда рано утром по тайному договору хозяев и так называемых заготовителей ко двору подъезжает бортовая машина с нарощенными при помощи досок высокими решётчатыми бортами. Этот ранний визит организовывают для того, чтобы увезти вашу бывшую кормилицу, всё время верой и правдой служившую всей вашей семье Бурёнку, на скотобойню. Удивительно, но она совершенно не сопротивляется. На короткой верёвочке, привязанной к рогам, плавно идёт она за поводырём к дощатому настилу, по которому со страхом во взгляде поднимается в кузов машины. Лишь украдкой изредка озирается она кругом, как бы прощаясь со своей бывшей вотчиной. Всё кажется обыденным, и не стоило бы упоминать обо всём этом, если бы не её глаза. Если вам когда-нибудь было по настоящему страшно, то вы представите, в каком состоянии она находится в этот момент, от страха у неё судорожная дрожь по всему телу. И ещё, если вы когда-нибудь видели не поддельный, а настоящий страх в чужих глазах, то вы сможете представить себе её полный ужаса взгляд огромных, размером с куриные яйца, глаз. А ведь тот, кто этого не видел, счастливчик, потому что ему не довелось лицезреть сжимающей душу в комок картины — с зарёванной от слёз коровьей мордой. Сердце заходится, когда видишь две широких мокрых борозды из-под коровьих глаз и до самого её подбородка. А та лужа из слёз на полу в стойлах и бывалых мужиков заставляет прослезиться, не говоря уже о новичках.

За исключением случаев особой нужды, ни одна хозяйка при этом не присутствует, просто потому, что она сама в это время, уткнувшись в подушку, ревёт рёвом, и у неё слёзы рекой, как у той коровы, хоть и старается всеми силами с ними справиться. Впечатление такое, что это её, там за воротами, грузят в бортовую машину и это её сейчас отправят далеко от дома на скотобойню. Среди селян не бывает таких, кто смог бы с большой долей равнодушия наблюдать за этой, казалось бы, обыденной процедурой.

Домашний арест Палкана с почти гарантированными тяжёлыми для него последствиями начался после лёгкого дождичка в пятницу. Если я не ошибаюсь, то это было единственное в СССР решение серьёзного партийного органа по отношению к простой дворовой собаке.

30

Утро на свиноферме начиналось размеренно и деловито. Вот только во избежание нежелательных утечек информацией поделились в ограниченном кругу сотрудников. Посвящёнными в тайну стали, естественно, Дуська, Колька и Василий. Но скажите, когда, в какие времена, хотя бы на краткое время сохранялась тайна, если вначале она была известна хотя бы одной женщине? Уточняю, Евдоху, не в обиду ей сказано, никто не воспринимал как женщину, скорее как «прапорщика», для которого пол не имеет никакого значения, прапорщик — он и на Таймыре прапорщик. А вот Лида, которая услышала вечерний разговор мужа, была не в курсе его засекреченных планов, и тайна вновь стала всеобщим достоянием пока что маленького коллектива работников фермы.

— Василий, ты давай-ка тут без меня управляйся, я к Главному смотаюсь, надо определяться, что дальше делать будем. Колька, заводи Топ-Топ, погнали в центр.

31

— Девки, и что делать-то будем дальше, а то эти твари снова в среду придут? — начала свое тайное заседание женская половина бригады.

— А чё это мы тут выдумывать должны. Все гутарють: «Чё делать, чё делать?» Я лично ничё делать не собираюсь. У начальства головы для того, чёбы думать, а у нас — чёбы жрать.

Мудрую мысль высказала Сотникова Валентина, и если бы члены бригады прислушались к её своевременному совету, то дело обстояло бы куда проще. Но случилось обратное.

— Я знаю, что нужно сделать…

32

— Знаешь, что я тебе скажу, Николай, твой план, конечно, хорош, но стрелять внутри фермы, да из четырёх стволов — очень опасно. Я против, пострадать может кто угодно.

— Нет, нет, Магомедыч, два выстрела строго в определённом направлении, я считаю, что в этом никакой опасности нет. Представь себе, они поднимутся по травяному завалу к верхушке забора, нам с Колькой отлично будет их видно. Я сам у ветрового окна был, там всё нормально. На окно повешу сетку маскировочную, у них никаких шансов заметить нас не останется.

— Говоришь складно, а если их ранишь, пока слезешь с крыши, пока ферму обойдёшь, смоются они и ищи-свищи их потом.

— Типун тебе на язык, сглазишь ещё. Ты, главное, не распространяйся среди начальства, а то сердобольные руководители нас инструктажами замучают. По тихому подкараулим эту пару и пропечатаем на все века, как в стенгазете. А с чердака и тропинка их просматривается аж до самого арыка, так что и подранками им не уйти, считай, отшкодили «крокодилы», кранты им, Магомедыч, обещаю.

— Смотри, чтобы ни одного человека в загонах не оказалось, посади своих женщин на всё время охоты в раздевалку, и ни шагу из неё.

— С этим делом мы решим, псы на охоту выходят в аккурат к обеду, приспособились шкодить в то время, когда все заняты и загон без присмотра остаётся. Так что для засады самое время.

— Это же надо, чувствую себя полным идиотом, о каких-то псинах рассуждаем как о чикагских гангстерах, целую военную операцию планируем против них, кому рассказать — не поверят.

Расправиться с хитрой бандой решено было таким нехитрым способом. Непросто далось мужикам рискованное решение, но и по-другому тоже нельзя было. Никто не знал, где прячутся эти негодяи, как их искать и почему они такую рискованную охоту для себя придумали. И ещё одно, самый главный вопрос, который витал в воздухе, но никто пока его вслух не произнёс: что произойдёт, если они встретят на своём пути человека или, ещё хуже, ребёнка? Послушно завиляют перед ним хвостиками, лизнут протянутую им ладошку или, наоборот, вцепятся в глотку и придушат случайно подвернувшегося прохожего, как поросёнка. Если бы ответ на этот тяжёлый вопрос был ясен, то и действовать было бы гораздо легче. Но никто из посвящённых в эту проблему не понимал, сказать по чести, никто до конца так и не осмыслил, с чем конкретно всем им пришлось столкнуться. Насколько опасны эти одичавшие «друзья человека» и что может произойти, если их, как говорится, просто оставить в покое.

33

Вечером, придя после работы домой, Николай первым делом пошёл проведать Палкана. От увиденной у самой конуры картины он едва не расплакался, у него сердце сжалось и ком подкатил к горлу. Вымолвить бы хоть слово, да язык к нёбу присох, только и оставалось, замерев, молча смотреть. Понятно, что Палкан чувствовал себя крайне плохо. Одно и то же с ним происходило всякий раз, как только его сажали на цепь. В это время он переставал есть, он совершенно ничего не пил, он не ложился на подстилку, а всё время проводил сидя. Силы настолько покидали его, что на следующие сутки он был не в состоянии подняться на задние лапы. Голова висела на обессиленной шее, как яблоко на яблоневой ветке, раскрытая пасть с трудом заглатывала воздух, ощущение, что вокруг него воздуха вообще нет. Взгляд помутневших глаз, ничего не выражающий, был направлен сквозь предметы и ни на что не реагировал. Всё его тело раскачивалось, как травинка на ветру, вправо, влево и опять. Душещипательная картина усугублялась тем, что рядом с Палканом на коленках стоял Санька.

Прижавшись к больному, обняв его за шею, малыш всхлипывал и от слёз шмыгал носом. Тихонечко, еле слышно шептал ему что-то на ухо, пытаясь уговорить обессиленного друга выпить молоко и съесть котлету.

— Палканчик, миленький, поешь, молока попей, у тебя тогда температуры не будет, горлышко болеть перестанет. Мама говорит, что ты простудился и поэтому тебе ошейник надели, чтобы лечить тебя. Палканчик, не болей, попей молочка, я его для тебя согрел, твоему горлу будет тепло, и ты кашлять не будешь, ну давай, пей.

Санька старался вовсю, но безрезультатно, Палкан даже не замочил свой язык в миске с молоком. Что происходило с этим псом в тот момент, когда на него надевали ошейник, никто объяснить не мог. Как будто этот самый ошейник не болтался на его шее, осуществляя чисто символическую привязь, а пережимал трахею и сонные артерии тугой удавкой. Мистика какая-то. Николай постепенно пришёл в себя, собрался с силами и тихо заговорил:

— Санька, сынок, хватит причитать, беги домой. Я сам Палкану лекарства дам и спать его уложу, беги домой, ужинать пора, да и спать ложиться скоро, поздно уже.

Николай уговаривал сына, а сам всё ещё едва сдерживал слёзы. Голос его срывался, и от нервного стресса руки вздрагивали, сердце прямо разрывалось на части.

— Пап, а когда он выздоровеет? Когда его отвяжете? Ему гулять надо.

— Скоро он поправится, сынок, иди домой, всё будет хорошо.

Санька ушёл, и Николаю стало немного легче, он деловито потрепал своего верного пса по загривку и попытался подбодрить его похвалой, но всё было бесполезно, Палкан раскачивался в тупом бессилии и ни на что не реагировал. Хозяину вдруг показалось, что с того утреннего часа, когда он надел на Палкана ошейник, тот не сдвинулся с места. Пёс и верный друг загибался на глазах у хозяина, а тот был не в силах что-либо исправить — партийная дисциплина, леший её задери.

— Ничего, дружище, завтра суббота, отработаем, а в воскресенье отгорожу тебе вольер и побудешь там без привязи, пока эти сумасброды не успокоятся. Ещё и Доля со своей компанией, сам чокнутый и других с ума свёл, чтоб ему самому на ошейнике у собственных ворот посидеть да вместо Тумана из миски бурду похлебать. Он бы тогда и доски грызть враз научился.

Николай тараторил без умолку, в большей степени уговаривая самого себя, а не Палкана, произносил слова машинально и в душе надеялся: «Выживет, до воскресенья дотянет, потом легче будет».

Странная какая-то эта партийная выучка — дисциплина превыше всего, а почему бы собаку просто не отпустить? Вроде бы действительно просто, но только в те времена, возможно, всё обернулось бы куда хуже.

Была такая редкая профессия — собачники. Это совсем не те, что, к примеру, считаются голубятниками. Голубятники — это зажжённые люди, они любят голубей, разводят их целыми стаями, ухаживают за ними, как за самым ценным, что у них есть. Собачники — это противоположность первым, это люди, по распоряжению руководства совхоза отлавливающие тех собак, которые в данный момент не на привязи и разгуливают по улице.

До сей поры Палкана они не трогали потому, что распоряжения такого не было, но кто его знает, не поступит ли такое распоряжение завтра, тогда беда, тогда не прожить бедняге и суток. Вот почему Палкану было опасно появляться на улице после того, как ему на парткоме отказали в доверии. После ужасающей картины погибающего пса в дом Николай вошёл в отвратительном настроении и полностью опустошённый.

— Коль, как там наш Палкан? — спросила Лида, но ответа она и не ждала, ей самой было понятно, что состояние его крайне тяжёлое. Ей с трудом удавалось успокаивать сына, для этого молоть ему всякую чушь насчёт болезней, чтобы затуманить мозги и слегка отвлечь от переживаний. Так что и ответ мужа ей был заранее известен. Однако просто поговорить в этот момент ей и самой было нужно, разговор подействовал вроде как лекарство.

— Плохо с ним. Ничего не съел, не пьёт тоже, сидит и раскачивается, как умом тронутый. Смотреть страшно.

— Ладно, ешь садись, а потом дед просил к нему подойти, он у ворот на лавке, тоже переживает, сам сегодня ужинать не стал. Что за напасть на нашу голову?

Вечерело, солнце давно скрылось за кронами островерхих тополей, и вот-вот должна была наступить тьма. Но прежде, перед самым её приходом, обычно воцарялось всеобщее затишье. Знаковая пора: в этот час совершенно стихал ветер, замолкали птичьи голоса, успокаивалась дворовая живность и громкий разговор двух человек на одном конце улицы мог быть услышан на другом её конце. На какой-то период умолкают даже сверчки, похоже только лишь для того, чтобы спустя час, в наступившей полной тьме продолжить свою нескончаемую и непонятно о чём песнь. Изысканная тишина, благодатнейшее умиротворение, наслаждение спокойствием природы и полным смирением души человеческой. Это вполне относилось бы и к Николаю, если бы не тяжёлое положение с Палканом.

Он, неспешно подойдя, присел рядом с Дедом, втайне надеялся, что тот предложит ему какой-нибудь выход из создавшегося дурацкого положения.

— Ты что-то хотел, дед, Лида сказала, что ты звал меня поговорить.

— Да, Коля, думал я, и вот что покою мне не даёт с этими собаками.

— Что собаки, конец пришёл их разбоям. Решили мы уже, покончим с ними в следующий раз. Сегодня Главный разрешил обработать эту парочку четырьмя зарядами отборной картечи, надеюсь, что навсегда отучим их безобразничать.

— Правильно, это, конечно, правильно, но ты думал когда-нибудь, чем это они на ферме занимаются? То, что воровством, — это понятно, я не о том.

— Что-то, диду, я тебя никак понять не могу. Воровством конечно, а чем же ещё?

— А вот и не совсем.

Давно, в Гражданскую, у нас, то бишь у отряда моего партизанского, всегда получалось полки Колчака опередить и людей от мобилизации, от разграбления уберечь. И только лишь потому это удавалось, что мы заранее знали, куда тот свои продотряды посылать собирается. Всем казалось, что в штабе колчаковском мы своего лазутчика имеем, и мы этим слухам не противились, поддерживали их всячески, но дело было совсем в другом. Степан наш Волкольвов придумал такую хитрую штуку, что определить, куда пойдут отряды, стало совсем легко. Вот послушай, а потом я свою мысль про собак выскажу, тебе эта моя мысль глаза на многое откроет.

Никак Дмитрий Михайлович не мог обойтись без мудрых поучений, но Николай привык к ним и из этих былинных рассказов многое для себя черпал. В этом, наверное, и есть суть передачи жизненного опыта от стариков к внукам. Выслушаешь внимательно, глядишь, и в жизни пригодится.

Степан придумал посчитать, сколько фуражу и продовольствия нужно колчаковцам. Это было несложно сделать, нормы солдатские и офицерские всем известны, а количество солдат в его полках в газетах пропечатывалось, только читай да подсчитывай. На каждых тридцать пятьдесят солдат офицер полагается. Если кормить солдат надо, знать, и продовольствие брать надо, да только в меру, по количеству личного состава, а то крестьянин-кормилец сам с голодухи окочурится и армию голодом сморит. Тут Колчак, не в пример некоторым, аккуратен был. Так вот, нам стало известно, сколько зерна собрали по местечкам да уездам.

На это утверждение Николай удивлённо вскинул брови и слегка ухмыльнулся. Дед заметил его ехидную усмешку и твёрдым голосом продолжил:

— Как? А вот как. Об этом завсегда на рынках купцы балагурили. Чего да сколько продали, тоже известно. Пьет крестьянин в кабаке и соседу-собутыльнику хвастает: «Сегодня — понимаешь, пятьдесят пудов с выгодой сплавил, через неделю ещё сотню притараню. Во, брат!»

В общем, подсчитали и разложили по карте: одна семечка — тысяча, две семечки — две тысячи, так на карте картина и вырисовалась. Теперь сколько нужно войскам, мы тоже посчитали, и осталось разузнать, сколько на станциях солдат высадили. Полк, значит, три продотряда, тремя продотрядами можно вывезти до полутора тысяч пудов зерна и другого продовольствия, а где их взять, там, где семечки на карте разложены. Вот мы за месяц и минируем подходы, камнепады сооружаем, засады организовываем, ложные дороги накатываем, тем и спасались.

— Здорово, ни дать ни взять хитро, но при чём тут собаки, а, дед?

— Умный ты парень, Коля…

— Но дурак дураком. Знаю, дед, знаю. Ты лучше объясни мне, что ты имел в виду, когда про собак заговорил. Надеюсь, неспроста позвал, жду — рассказывай.

— Ну, я и подумал. Зачем собакам корм?

— Вот ты сказал! Чтобы его съесть, наверное. Угадал?

— Эх ты, голова-колода, всему вас учить приходится. Одна собака съедает килограмм мяса в день и может ещё сутки не есть, а только пить и спать, так? Или ты не согласен?

— Вот те на, ты хочешь сказать…

— Именно это я и хочу сказать. Их там не две собаки, а много.

— Получается, что на сегодня вся эта свора состоит голов из семи или восьми, не меньше?

— Так точно, «гражданин бухгалтер». И если эту свору не накрыть, ближе к зиме все вздрогнем, до единого. Это никак не парочка будет орудовать, а настоящая волчья стая.

— Щенкам сейчас должно быть месяца по три или около того. А после пяти они уже охотиться начнут. Вопрос, на кого? Дикие собаки к жилью подходить не боятся, этим они от волков и отличаются. Ну, дед, успокоил, ну, удружил, ну, спасибо за помощь.

— Спи, унучек, спокойной тебе ночи, — хмыкнул старый в бороду и поплёлся в свою комнату на ночлег. Лучшего пожелания и придумать-то было трудно. Дед своими подсчётами расстроил Николая больше некуда. Все планы были построены на то, чтобы покончить с взрослыми особями этого клана, никто и не задумался, что они, как обычные собаки, могут иметь потомство и что об этом потомстве они могут заботиться. Теперь все умные планы ломались и сыпались, как песчаные скульптуры после проливного дождя. Сокрытое стало очевидным — необходимо искать логово. Иначе получится как в сказке «про трёхголового змея», сколько голов ни руби, а собственной головной боли не убавится. И ещё мысли о тяжёлом состоянии Палкана, в данной ситуации, доводили его почти до истерики.

Всю ночь Николай ворочался, не находя себе места, и под утро беспокойство не покинуло его растревоженный мозг. Самый главный вопрос, который его мучил и до сих пор не имел решения, — это как искать проклятое логово, и второй, не менее важный вопрос: а что, собственно, делать, если это логово найдётся. Охота на зверя для него привычное дело, а вот со щенками воевать не приходилось.

— Ладно, всё это потом решим, нужно сперва их найти… их найти, найти…

Как будто дальним рваным отзвуком эха эта мысль настойчиво долбила ему в голову, пытаясь пробить в ней дыру. Для любого человека это исключительно тяжёлый случай, когда мычат собственные мысли, отключиться от них невозможно, и решения никакого на ум не приходит, сплошная нервотрёпка, да и только.

34

Сегодня с самого утра Санька отличался весьма странным поведением: проснулся чуть свет, сел у окна и, не шевелясь, словно его друг Палкан, сидел больше часа. Он всё смотрел сквозь палисадник на улицу и о чём-то напряжённо думал. Никто в этот момент не смог бы расшифровать его мысли, а он попросту вёл наблюдение. Для него было очень важно, чтобы перед двором вдруг не появились собачники. Они всегда проезжают в известной всем зелёной бричке, с дощатой будкой на её заднем конце. Колёса этого транспорта так скрипят, что приближающуюся повозку «собачатницу» за версту было слышно. От своих сверстников Санька точно знал, что собачники на улицах отлавливают больных и бездомных псов, а потом увозят их навсегда. Куда эти больные и бездомные собаки потом деваются, Санька не знал и не догадывался, но ему было точно известно, что назад они не возвращаются. А теперь догадайтесь — для чего ему нужна была информация о наличии на улице собачников? Правильно, чтобы осуществить задуманное. Дождавшись, когда родители уйдут на работу, забыв позавтракать, украдкой он подошёл к Палкану и, не говоря ни слова, расстегнул ему ошейник. Тот еле держался на передних лапах, задние стелились по земле. Поза слегка напоминала позу сидячей собаки, но во всём была настораживающая странность: странный наклон головы, странное покачивание, странные глаза, странное дыхание и всё остальное…

— Тихо, Палканчик, тихо пойдём со мной, ну давай, иди, ножки переставляй, ну ещё, ещё разок.

Обессиленное тело Палкана отказывалось слушаться своего хозяина. Он едва повернул голову в сторону своего друга и с трудом приподнял веки, чтобы взглянуть на него. Взгляд зарёванных Санькиных глаз и в этот раз всё ему сказал. Палкан из последних сил напрягся и стал послушно действовать. Предприняв неимоверные усилия, через судороги и боль в мышцах, он всё-таки приподнялся. Санька, обхватив пса за живот и грудь, как мог его поддерживал. Вот так, мало-помалу, с посторонней помощью «больной» осилил первый шаг, за ним следующий. Как ящерица, разогревая собственное тело в лучах первого утреннего солнца, постепенно приходя в сознание, Палкан доковылял до своего излюбленного места в малиннике. Там, в самом конце сада, он и улёгся на недавно скошенную траву. Факт, что определённая трава, которую он сгрызал и разжёвывал, его лечила, но при всём при этом похоже было, что и земля, на которой она растёт, действовала не менее эффективно, придавая пациенту дополнительные силы. Фантастическая картина, но на глазах у верного друга пёс понемногу оживал. Он, как и прежде, разжёвывал свежие зелёные ростки по одному или по паре, не разглядеть, но жизнь вновь возвращалась в его измученное тело. Санька понял, что Палкан обязательно выздоровеет, но главное, что его теперь беспокоило, — это чтобы в те дни, пока он болен, не попадался на глаза собачникам, а то увезут и не вернут обратно, тогда беда. Пока больной, преодолевая недуг, восстанавливал свои силы, врачеватель кавалерийской рысью сгонял за миской и быстренько доставил ему молоко с очередной котлетой — правда, Палкан к ним не притронулся, слишком ещё был слаб. Уложив подопечного на бок и погладив его по шее, маленький врач сам поспешил немного подкрепиться. Этим утром ему трудновато пришлось. Во-первых, он недоспал, во-вторых, при транспортировке обессиленного друга намаялся, как молоденькая медсестра, выносившая раненого бойца с передовой. Как он в этой ситуации сдюжил, одному Богу известно. Миру известны случаи, что ради друзей и не такие дела делались. Сам-то Санька весом с арбуз, а его ноша — около полу центнера, да к тому же совершенно без сил, вот вам и дружба, вот вам и взаимовыручка.

35

Спустя пару часов после начала рабочего дня разъярённый Николай Сергеевич не просто вошёл, а ворвался в комнату, где со своими бумажками и отчётами располагалась Евдокия, другими словами, в кабинет своего начальника. Его негодование выражалось чересчур бурно. Громовой голос с надрывом в его сольном исполнении, размахивание руками во все стороны были ещё не главным событием. Чтобы объяснить вам, как именно это было, достаточно привести в качестве примера некий разговор двух субъектов, который ни при каких условиях не подлежит публикации в печатных изданиях. В русском языке имеется много слов, которые в изобилии присутствуют в устной речи. Звучат они веками на чистом русском языке, но, несмотря на это, ни одно из них не считается исконно русским. Их называют — слова-паразиты. Как в незабвенном анекдоте сказано: «Как же это так вышло — жопа есть, а слова такого нет». Так вот эта парочка общалась с помощью этих самых слов, которых в русском языке совсем нет, и без переводчика прекрасно понимали друг друга. Сказать по чести, каждый русский, да и не только русский, включая отчасти и детей, без труда смогли бы растолковать любое из произнесённых ими слов, вдобавок привести несколько различных толкований каждого из них, а то и целых выражений, но даже после этого они не будут считаться русской речью.

И вот, когда эти двое с лихвой напаразитились, выяснилось, что Евдокия ни сном ни духом не знает, кто распорядился убрать вонючую кучу слежавшейся травы, той, что валялась с обратной стороны забора. Николай был в бешенстве. И это ещё слабо сказано.

— Что? Ты предлагаешь мне успокоиться, я сейчас пойду и тех … успокою, ведь их куриными мозгами разрушен весь грандиозный план охоты. Мы его с такой тщательностью разработали, защитили на высшем уровне — в кабинете у Главного. А теперь, вот так запросто, обоср…сь.

Гневное настроение ещё долго не отпускало Николая, но на смену гневу постепенно подступала растерянность. На первый взгляд осталось только поднять лапки кверху и сказать: «Убит, сдаюсь». С другой стороны, он точно знал, что сдаваться и складывать оружие просто нельзя, решать эту сложную проблему больше некому.

— Слушай, Коль, ну давай эту кучу, как и была, заново сложим, что ли.

— Ой, не зли меня, они натоптали там вокруг, как стадо горных баранов. Если бы это действительно были бараны, то собаки не обратили бы на них никакого внимания, а тут стадо баб, куда серьёзнее будет. Разве воришки теперь приблизятся к этому месту?

— Ну ладно, не злись ты. Теперь, возможно, к нам приходить перестанут, а это главное. Может, оно и к лучшему?

— Нет, Дуся, такие вещи к лучшему не бывают, до сих пор мы знали, где и когда появится эта пара. Мы приготовили им достойную встречу, а эти… заботливые дуры так легко взяли и всё испортили. Теперь где этих гадов искать, ума не приложу.

— Ведь девчата не знали про наши планы, поэтому не стоит на них обижаться, это просто случайность.

— Случайность, конечно случайность, но знать бы, кто эту случайность случайно организовал. Да так же случайно заехать ему по тому месту, которым думала она в это время, я не имею в виду голову.

После вспышки эмоций страсти понемногу улеглись, и беседа пошла в конструктивном русле. Слово за слово, вновь стал вырисовываться новый план грандиозной охоты.

— А если предположить, что они всё-таки придут, ведь пища им нужна, может быть, они приблизятся к забору настолько, что вы сможете выстрелить?

— Предполагать можно, но гарантий никаких. Там следов посторонних «мульён» или больше. Эти твари так хитры и осторожны, что надежды на их промашку почти нет. А знаешь, Дуся, как они со своей добычей уходили? Мне дед подсказал, я обалдел и сначала не поверил, а потом и до меня дошло, что они скрывались вплавь по арыку, вот почему следов никаких не оставалось.

— Николай Сергеевич, как-то давно я про волков в книжке читала, там написано, что добычу, если она тяжёлая, они в логово не несут. Они её съедают неподалёку от места охоты, а своим волчьим щенкам приносят небольшие куски и остальную пищу затем частично отрыгивают. Так может быть, в конце концов, и наши псы хоть немного на волков походят?

— А ведь и вправду, сорок килограммов на спине тащить очень тяжело. Как же ты права, Евдоха Батьковна. Где-то они должны поросёнка свежевать, как мы, охотники, и это место должно быть неподалёку.

— Попробуй, Сергеич, поискать место, где они из воды выходили, там, должно быть, берега не такие крутые, как здесь, у нашей фермы, может, оно, то самое место, и сыщется, а от него и тропинка к логову протянется.

— Голова! Ты меня поражаешь, Евдокия Петровна. Голова! Присмотри за моими мужиками, пусть Василий с Колькой управятся с кормёжкой, а я пробегусь и гляну — там, ниже по течению, когда-то в конце полевой карты был старый переезд техники, может, и впрямь чего сыщем.

36

Санька был настолько озабочен здоровьем Палкана, что целый день ни на шаг не выходил со двора. Он вёл наблюдение за улицей и потом рысью бежал проведать лохматого друга, чтобы в очередной раз принести ему в миске воду и кусочки сухого хлеба. Время перевалило за полдень, а мальчишка так ещё и не обедал, за ним приятели заходили, зазывали на речку купаться, но он оставался на своём посту и не поддался детским искушениям.

За ту половину дня, что Палкан провёл в саду, он в буквальном смысле преобразился. Утром, глядя на него умирающего, предположить было невозможно, что он так заметно изменится за столь короткое время. И всё это никоим образом не было притворством хитрого пса, а вполне реальное явление — чудо, что ни говори. И именно это чудо происходило сейчас на Санькиных глазах. А может быть, в этом и заключается настоящая дружба, чтобы присутствие рядом со страждущим близкой преданной души служило самым надёжным лекарством. Во всяком случае отрицать этого нельзя, потому что — правда.

Субботний летний день был солнечным и знойным, но на то оно и предгорье, чтобы преподносить нежданные погодные сюрпризы. Наглые чёрные тучи налетели в одно мгновение, и в небе разразилась нормальная летняя гроза. С первыми каплями дождевой влаги и грохотом разрядов грома Палкан перебрался на своё привычное место под кусты малинника, где у него была скрытая от посторонних глаз лежанка. А Санька тем временем рванул к дому, и едва он успел скрыться под крышей веранды, как ливень показал всей округе ту самую кузькину мать. Вторые десять минут он показывал всем, где раки зимуют. Далее он собрался было показать, куда Макар телят не гонял, но силы его как-то поиссякли, и дождь также внезапно закончился, оставив на горячих от зноя лужах огромные пузыри.

После окончания небесных чудес одновременно с цветастой радугой над селом нависла духота, особая, невыносимая. Так случается всякий раз после непродолжительного ливня. Воздух остыть как следует не успевает, а вот дождевая вода, пролетевшая сквозь раскалённые слои воздуха, прогрелась до предела и, упав на такую же раскалённую землю, очень быстро испаряется, создавая парниковый эффект над самой поверхностью слегка увлажнённой почвы. Кто из нас не слышал зловещее слово «марево». Само слово-то звучит угрожающе, а уж действительность и того хлеще, такая тяжёлая, что душу из кого угодно вынет. Дышать простому человеку становится нечем, и с этим ничего поделать невозможно. Детвора находит спасение от этакой напасти в речке. И Санька в данной ситуации не стал исключением. Как только он почувствовал улучшение в состоянии Палкана, сразу успокоился и расслабился. Во время дождя, наскоро перекусив специально оставленными для детского населения котлетами и свежим урюковым вареньем с куском чёрного хлеба, к тому же воодушевлённый выздоровлением друга, новоявленный уставший санитар побежал купаться.

Купальня — это местечко поблизости с Санькиным домом, прямо у выхода улицы к берегу речки. Нынче уличная молодёжь исхитрилась особо и сумела уговорить тракториста мощного бульдозера сгрести поперёк реки вал высотой метра два, и только узкий перешеек у дальнего берега для слива воды запрудили булыжниками, простилая ряды камней соломой. В результате вода в этом месте реки поднялась на уровень ранее недосягаемый. Новаторский подход к сооружению плотины избавил всех «новичков», кто впервые в этом летнем сезоне пришёл сюда искупаться, от своеобразной трудовой повинности.

Раньше всякий вновь пришедший к купальне обязан был возложить на каменную часть сооружения своих пять камней. Пять камней вроде пустяк, но на сотню метров от запруды все камни давно собраны. Что делать? Искать или надеяться, что кто-то недоглядел и проморгал лежащий поблизости булыжник. Самые находчивые привозили к берегу на тачке груду камней для себя и «для того парня», облегчая тем самым жизнь очередному лодырю. Малолеткам до двенадцати лет исключение, ничего таскать не приходилось, их повинностью было — безоговорочно слушаться старших.

В этом году никто ничего не таскал, всё было сделано заранее, вот это счастье. По этой причине в купальне собиралась добрая половина ребятни всего посёлка. Радостные визги, шум, гам загорелых до «африканской» коричневы пацанов не затихали почти до самых потёмок. Как нам кажется, это была достойная замена отсутствующих в селе парков культуры и отдыха без всякого преувеличения. В этом, по всем признакам общественном месте, никогда не было никаких скандалов, ругани, потасовок, только отдых и развлечения. Коренное население не помнило случая, чтобы на купальне пострадал чей-нибудь ребёнок. Нужно сказать, что дисциплина в таких местах поддерживалась очень строгая. Любое разумное распоряжение старшего для младшего здесь было законом. Самая натуральная «дедовщина», вот только издевательства не допускалось.

Хотя, конечно же, случались и издевательства. Бывало, вредности ради отберут трусы у какого-нибудь зануды, забросят на куст повыше, и сидит тот зануда в воде до посинения, дожидаясь вечерних сумерек. А то одежду специально перепутают, потом наслаждаются видами, как малолетки разборки ведут и пытаются сообразить, кто так над ними пошутил. А самой поганой издёвкой было вот что: завяжут на узел штанины брюк, каждую в отдельности сначала смочив их в воде. Затем высохший на солнце узел становился колом, развязать его без сверхусилий становилось невозможно. Для прочности узлов их зачастую тянули два человека, каждый в свою сторону. Такая шутка обычно заканчивалась трагедией, пострадавший шёл домой с брюками в руках, а дома его ждал серьёзный нагоняй от родителей.

Однажды компания приехавших к кому-то в гости парней так шумно кутила на берегу, что достала местную молодёжь до самой «корочки». Те исхитрились и связали им штанины последовательно в одну большую карусель. Эти самые буяны в последний момент кинулись одеваться, до отъезда последнего автобуса оставалось минут пятнадцать, пролетели они по полной программе. В автобус им пришлось садиться абсолютно протрезвевшими, в позорных трусах напоказ и злыми, как волки. Пассажирам последнего вечернего рейса тогда крупно повезло: оборжались они, расслабились так, что словно в цирке побывали. Насмешек и издёвок в адрес приезжих было высказано предостаточно, и всё для того, чтобы те забыли сюда дорогу. Но им-то, обиженным, нет другого выхода, кроме как успеть расправиться с узлами до того, как автобус причалит к платформе районного автовокзала, иначе всеобщего позора районного масштаба просто не избежать. Милиция автовокзала тоже не дремала, эта шутка могла им выйти боком. Пассажиры в автобусе знай себе потешаются. Только приезжим не до смеха, им, несчастным, зубами и пальцами, до судорожной боли в суставах, с затянутыми насмерть узлами нужно было совершить операцию обратную той, что провели на берегу реки местные пацаны. Представьте себе невероятное: повернуть вспять действие солнечных лучей, просушивших смоченный ранее узел, а после этого повторно избавить стянутые узлы от речной влаги, сделав их чуточку слабее, только тогда есть шанс эти узлы распустить. Так что дорога до райцентра у наказанных была занята тяжёлым физическим трудом, тем самым, который в свою очередь вернул эту стаю примитивных приматов из обезьяньего облика назад к человеческому. Эволюционный процесс по Дарвину был налицо.

Вот такая она, местная купальня. Если вы попадёте в те места, купайтесь смело, хорошему человеку там бояться нечего.

37

Николай с разбега перепрыгнул через арык и, обходя стороной плотные заросли сорной травы, пошёл вдоль протоки, по наитию выдерживая параллельный курс. Больше километра замысловатого маршрута не привело к желаемому результату, и сыщик уже начинал волноваться.

— Ну не подводная же лодка их забирала? Чёрт побери, вот уже доберусь я до этих гадов, отпущу им картечи с избытком, мало им не покажется.

Поодаль, за очередным изгибом поля, виднелась лесополоса. Это урюковые деревья, высаженные рядами вчетверо. Они располагались на расстоянии друг от друга, но довольно плотной стеной, одновременно разграничивая разные карты полей и рассекая порывы летних сухих ветров. В зимнюю пору такие посадки не позволяли сдувать с полей снег, которым впоследствии напитывалась вешняя пашня.

«Дохожу до этой полосы и назад, дальше идти нет никакого толку», — подумал про себя Николай и уже вслух, как бы невидимому напарнику, проговорил:

— Наверное, они по другую сторону выходили, или где-то по пути на берегу у них схрон имеется, позже нужно проверить.

И тут его внимание привлёк посторонний шум, дальняя несмолкаемая сорочья трескотня.

— А это что за сборище? Сороки, да ещё в таком количестве, странно. Скандал между ними, и какой, уж не за добычу ли дерутся? Так-так — поглядим поближе.

Николай прибавил шаг, больше не обращая внимания на берег ручья. К концу пути он почти бежал, распугав своим внезапным появлением солидную стаю белобоких трещоток. Подойдя вплотную к месту их сборища, от зловония едва дыша, он в оцепенении замер.

— Ни хрена себе! Вот они, все пропавшие свинячьи головы. Запашок тут что надо. Вот сюда бы Долю на экскурсию сводить нужно, пусть этого дерьма понюхает, наверняка тогда своего поубавится.

Как настоящий сыщик, он навалил поверх тленной кучи всякого хлама, чтобы слегка прикрыть место преступления. Поскольку здесь над останками поросят уже давно трудились лисы, сороки, вороны и другие падальщики, но кое-что всё-таки осталось. Это кое-что полностью оправдывает Палкана, поскольку отпечатки лап, клочья шерсти, следы зубов на костях — это бесценные улики, которые точно указывают на преступников.

— Это точно две собаки: первая светлой масти, с длинной шерстью, вторая, скорее всего, сука чёрная с короткой шерстью. Её следы много мельче и вдавлены в почву слабее, значит, она меньше и легче кобеля. Ого, а это что такое? Кобель, по-видимому, линяет с самой весны, никак шерсть не сбросит. Клок какой огромный и весь спутан репейниками. С собой нужно взять, может, пригодится. Надеюсь, сороки это пиршество до вечера не успеют растащить?

Искать выход из воды теперь нет смысла, наверняка он рядом за лесополосой на переезде, тут они и выходили из ручья. Ну, «пловцы-сорванцы», теперь вы отплавались.

38

В этот раз Главный, выслушав Николая, расстроился, но немного подумал, и плохое его настроение сразу же отступило. Новости оказались на разные лады, одни приятные, другие совсем не радостные.

— Действительно, а как мы логово найдём? Я просто не представляю. Если твой Палкан след взять не смог, то другим собакам это тем более не под силу. Слушай, Коля, может, нам их отравить? Разбросаем яд на тропинках, они проголодаются, и АГА.

— Магомедыч! Умный ты мужик, но дурак дураком. — Улучив момент, Николай переложил собственную характеристику на чужие плечи.

— Ладно, ладно, сам понимаю, чепуху сморозил. Если не знаешь, где их тропинки, то яд и капканы бесполезны. Одно мне всё-таки кажется верно, в среду у фермы они объявятся.

— Я тоже об этом думал, но не уверен. Вот представь себе, они же запахи почуют издалека. Там стадо баб полдня толклось. А уж коли почувствуют опасность и на глаза не покажутся, уйдут.

— Может быть, как вариант, у начала тропы засаду устроить или у выхода из воды?

— Как ты её устроишь? Окоп вырыть, что ли? Опять же, строить засаду значит наследить, после этого они и за километр не подойдут. Вот если бы снайперскую винтовку раздобыть, то одного можно на расстоянии шлёпнуть.

— Ого! Ты ещё гаубицу попроси с наводчиками. Со стрельбой из винтовки можно получить результат отрицательный, но срок при этом получить абсолютно положительный и большой.

— Ничего другого не остаётся, попробуем встретить их на тропе.

— А с логовом как быть? — почесал затылок Азрет Магомедович и сам же ответил на собственный вопрос: — С логовом так, будем постепенно ущелья прочёсывать, все вокруг. Я лично задачу объездчикам поставлю.

39

Суббота закончилась без особых происшествий, если не считать того, что сердобольные женщины испортили мужикам спланированное мероприятие. Но помимо мелких огорчений Николая радовало хотя бы то, что теперь не нужно было привязывать и прятать Палкана. Вдобавок ко всему, придя домой, он с удивлением узнал, что «арестант» уже давно на свободе. Этой новости он обрадовался и того больше. Санька поначалу стушевался, подумав, что получит нагоняй от отца, но всё случилось с точностью до наоборот:

— Молодец, сынок, правильно сделал, что отпустил его, а как наш пёс себя чувствовал?

— Сначала лежал на траве, а потом дождь начался, он в малинник перешёл и ещё все котлеты съел. А после я на речке купался и не знаю, как он там.

— Теперь всё в порядке, скоро вовсе поправится. А завтра свеженькой печёнки ему дам, и совсем хорошо станет. Лида, подойди к нам, — позвал он жену, чтобы посоветоваться по поводу завтрашних планов. — Я вот что тебе сказать хотел. Загон для Палкана делать нет смысла, теперь для нашего «зэка» полная амнистия, давай-ка мы завтра кабана колоть?

— Ну, наконец, а то кормим его, дармоеда, почти второй месяц, да и девчата мои просят мяса им продать. Пацанам к школе вон сколько всего купить нужно.

— Баста, делаем, я уже и мужиков предупредил, часиков в восемь подойдут, и начнём.

— А что так, в восемь рановато, люди ведь спят ещё, расшумитесь тут, потом скандалов не оберёшься.

— Что ты, не трусь, не расшумимся. Мы его по тихому сделаем. Я в обед уже за бензином сгонял, лампы паяльные заправил.

— Вот-вот, я именно этого и боюсь. У вас «по тихому» очень здорово получается. Год назад — что, забыл, как пальбой своей пол рыла кабану снёс, потом час его вокруг дома гонял, пока тот кровью не истёк. Все углы дома в кровяных подтёках были, насилу отскребла. Зато тишина-то какая была. Пол села собралось посмотреть, как ты в него картечью пулял, весь патронташ пустил в дело. «Тишь» стояла — хоть уши затыкай.

— Ладно, всякое бывает, с кем не случается, я же как лучше хотел.

— Если для вас ружейная канонада, двор, залитый кровью, и час поросячьего визга — это тишь, то тогда конечно, тогда действуй.

Николай поморщился женскому красноречию, но смолчал и с целью успокоения принялся за дворовые дела.

Утро в воскресенье обещало быть прекрасным. Прохлада милостиво распространила свои крыла над домами и дворами посёлка, позволив трудовому народу вдоволь насладиться ею.

Опустив подробности и технологию изготовления свинины по-домашнему, сообщу только то, что у мужиков «по тихому» получилось, ничто не нарушило воскресной утреней тишины. Даже Палкан, не выдержав, пока его пригласят к трапезе, сам пришёл во двор и присел неподалёку от тружеников. Ещё слабый, но в настроении, он внимательно наблюдал за происходящим, тут и получил полную порцию любимой свеженькой печёнки, которую проглотил почти не глядя.

«Свежина». Это слово известно каждому селянину. Свежина — это подведение годовых итогов дворового животноводства, это свершение запланированных покупок, это резкое сокращение ежедневной трудовой повинности, а ещё это праздник воскресного дня. В гостях — соседи из тех, кто обычно оказывает любую посильную помощь и поддержку, на кого можно без опаски оставить собственный дом и скотину, кому в тяжёлую минуту можно доверить всё своё хозяйство, а по надобности и детей. Именно от таких, истинно соседских отношений и появилось уважительное отношение к соседям. Сосед — больше чем дальний родственник. Если от кого-то доведётся услышать: «Мы были соседями, когда жили в …», — это означает, что разговор пойдёт о близком доверенном человеке. «Жили мы славно — по соседски» — эти слова, сказанные в чей-либо адрес, означали, что не то чтобы споров не было, а наоборот, полное и безоговорочное единодушие с теми, о ком пойдёт речь.

После окончания разделки туши обычно приступали к застолью. Свежина на столе была главным блюдом, ну и, конечно, какое застолье без аккуратно изготовленного самогона. О самогоне исписаны целые книги, и поэтому продукт под этим названием в характеристике не нуждается, а свежину опишем.

40

Выходной день на селе, это не день отдыха, а своеобразный рабочий день. Просидеть у телевизора ни за что не получится, особенно летом. А потом, и подработать не лишнее: кто-то в огороде свою прибыль растит, потом на базаре продаёт, кто-то пчёл развёл и с ними мается, их по обычаю «пчеломорами» зовут, кто-то скотиной весь двор заполонил, у таких стойких скотоводов со двора навозный запах не выветривается годами. У них навозом пахло везде: под подушками на постели, под обувными стельками, в карманах парадного пиджака. Старенький галстук на потёртой резинке, носовой платок в кармане парадной рубашки и те не имели собственного запаха. Тяжёлая она — трудовая крестьянская копейка, что ни говори, но и без неё никак. Много особенностей у сельской бытовой жизни, одна из них — это растить дворовую живность. К примеру, что такое растить — это всем понятно. Кормишь её, ухаживаешь за ней, заботишься о ней, лечишь её. А дальше что? Дальше всему один конец — забой на мясо. Так вот, чтобы вырастить свинью, нужен год времени и полтонны комбикорма. И ещё необходимо вникнуть в тонкости свиноводства. В общем, кабан, если его кастрировать, быстрее набирает вес и вырастает крупнее свиньи. Это каждый селянин понимает. От этого и стоимость поросят на базаре разная. Свинки дешевле, кабанчики подороже. Если растить свиней для последующей продажи мяса, то возникает одна существенная забота — кабанчика нужно вовремя подрезать, то есть кастрировать, а это уже целая церемония. Денежная плата, три литра самогона, стол закуски и вызов ветеринара на дом.

По этой причине у Лёвки Брызгина, местного ветеринарного фельдшера, сегодня вроде как работа. Чтобы вырастить свинью и превратить её в отменную свинину, нужно её просто кормить и вовремя забить. Чтобы вырастить кабана на мясо, обязательно нужен Лёвка, и без него не обойтись. Почему именно он? Просто в этом деле именно он был настоящий виртуоз. Не подумайте, что Брызгин был извергом. Вовсе нет, сам по себе он очень заботливый отец, примерный работник и специалист грамотный. На свиноферме он был частым посетителем, как ветеринар. «И лечит, как говорится, и калечит» — так о нём отзывались свинарки за его конкретную деятельность по «кабанчикам». Лёва, проделав своё привычное дело с очередными четырьмя «пациентами», получил полный расчёт в размере червонца — розовый такой десятирублёвик с портретом В.И. Ленина на фасаде и плюс богатое застолье. Валентина, жена хозяина подворья, не скрывая радости от завершённых, наконец, хлопот, волчком крутилась вокруг стола и то подкладывала мужикам в тарелочки горячего, а то подливала им в рюмки горячительного. Дело дошло до песен, и тут уже никто никого не стеснялся, есть талант или его нет, никакой разницы, за столом поют все.

41

Подумать только, в выходной день, под чистым небом, в тени двора, при прохладном летнем ветерке — свежина. Свежина — это обжаренные и тушённые в наваристом бульоне крупные куски свинины. В большом казане, аппетитно булькая, томится много мяса, ливер и сало. Всё настолько проварено, что тает во рту. А свежина плюс самогон — это общеизвестная формула, которая однозначно приводила, приводит и приводить будет к одинаковым результатам. Мужики, изрядно захмелев, затянули застольную песню, воскресный праздник приблизился к апогею.

— Коль, я пойду в дом мясо прибирать, а вы тут без меня справляйтесь вон, если что, Ольга вам горячего добавит.

Лида решила, что застолье застольем, а дело стоять не должно, и, перед тем как заняться домашними делами, вышла на улицу, чтобы слегка проветриться и, как обычно, оглядеться, посмотреть по сторонам. Прямо скажем, частая процедура местных хозяек — выйти за ворота, осмотреться по сторонам, тем самым показать соседям, что в доме праздник, если случится, то и поболтать с кем придётся по соседски, о том о сём. К её глубокому сожалению, в этот раз на улице для пересудов никого не оказалось, ну почти никого.

Её взгляд привлёк соседский мальчик, шедший от ворот дома Смирновых. Очень уж странный был на нём наряд. Лида увидела это чудо и не смогла сдержать смех. Фёдор Смирнов надвигался на неё с выражением озадаченного банкира на лице, как будто что-то глобальное вычислял в уме и эти расчёты всё никак не сходились.

Несмотря на разгар лета, на его голове не к месту была нахлобучена шапка-ушанка, одно ухо шапки лежало по уставу поверх макушки, а второе оттопырилось в сторону, и его шнурок свисал вниз, покачиваясь в такт ходьбе. На детском тельце Федюнчика была надета растянутая, поношенная майка, цветом в девичестве белая, а теперь смесь многих цветов и ни одного из палитры Шишкина или Поленова, сплошь Пикассо, Мане и т. п. Длинные трусы до колен больше напоминали шотландскую складчатую юбку, только чёрную. Резинка на них прослабла, и трусы от этого немного сползли, оголив округлый ребячий пупок. Видок, прямо скажем, смешнее не придумать, но и это ещё не всё. На ногах этого отъявленного самурая были надеты отцовы кирзовые сапоги. Цвет этих сапог от старости превратился в серый. Пересохшая сморщенная кожа, век не видавшая чёрного солдатского гуталина, настолько задубела, что забить в неё гвоздь было бы проблемой. Такая странная обувь исключительно случайно могла заваляться где-нибудь в сарае и опять же по странной случайности до сей поры не угодила в печь. А тут, надо же, пригодились. Сапоги болтались на детской ножке, как нечто неприличное в проруби, а выглядели они, больше напоминая лыжи с загнутыми вверх мысами. Голенища чудо обуви перехлёстывались с трусами так, что его тоненьких коленок почти не было видно. Как говорится, кавалерийская, очень косолапая походка завершала сельский натюрморт. Лида хохотала от его облика, едва не теряя сознание, и, с трудом подавив очередной приступ смеха, с серьёзными нотками в голосе перешла к расспросам:

— Фёдор, ты это куда принарядился, шапку новую надел? Уж не в район ли поедешь?

— Куда, куда, не в район конечно, я к вам иду на свежину. Папка с мамкой у вас, и я с ними.

— У нас, конечно же, и ты ступай, отведай свежины, вот только скажи мне, откуда у тебя сапоги такие, где достал? Настоящие, кирзовые, как у солдат в армии, красота.

Лида в очередной раз не сдержалась и захохотала, живо представив себе реакцию тех, кто сейчас сидит за столом и затягивает очередную песню. Что с ними случится, когда они узрят эдакого пострела в таком невообразимом прикиде. Куски изо рта попадают, как пить дать. Его отец большую часть года хаживал на работу в кирзовых сапогах, поскольку работал кузнецом в мастерских. Кругом искры, горячие угли, раскалённый металл, а испытанные солдатские сапоги в такой ситуации прекрасная защита, вот и привык. Фёдор, по-видимому, собирался к соседям, так же как его отец на работу, тут уж без сапог никак нельзя, от батьки перенял.

— Так, что молчишь, дружочек, откуда сапоги-то? Уж будь добр, скажи на милость?

Фёдор насупился и делово ответил:

— Да, папке нашему маловаты, мне отдали.

Тут Лида полностью лишилась сил, схватившись обеими руками за живот, и только рукой замахала, указывая Фёдору направление его дальнейшего движения, а сама от смеха едва не валилась с ног.

42

На сабантуе у Володьки Резниченко за «ответным» столом Лёвка, не справившись с самоконтролем, напился в стельку. Редко с ним подобное случалось, но сегодня всё вышло именно так. С самого утра у него как-то всё не заладилось. Сперва позавтракать не пришлось, спозаранку закрутился, скотину свою обиходил, навес поправил и крышу над сеновалом починил. Потом сходил в ветлечебницу, завёл свою «ветеринарную амбулаторию» и с набором необходимых инструментов аккурат к десяти подкатил к Володькиному двору, у которого сейчас и сидел, не вяжа лыка. Сложность ситуации была в следующем: Брызгину, кровь из носу, нужно было машину во двор ветлечебницы поставить, иначе скандал и увольнение за использование служебного положения в личных целях. Этим грешили многие, и за подобное обычно с работы не увольняли, но был и некий предел, тот самый предел, за которым скандал с последствиями, — это злополучная машина. Лёвка и предположить не мог, что налижется до чёртиков. Поэтому и был с самого начала запрограммирован на то, что машина должна стоять на своём законном месте. Валентина, жена Володьки, конечно же никуда не отпустила бы пьяного Лёву, но закрутилась у свинарника, подстилая свежей соломы прооперированным кабанчикам — какие они у неё были славные, и, любуясь своими питомцами, упустила главное.

— Володька, Володька, ты где?

Лёвка поднял голову над столом и осмотрелся. В глазах двоилось, мысли путались, понять было невозможно, где это он оказался.

— Володька, пошли, мне машину ставить в вееттерринантрную на стойяйтнтку. Где мои ключи, Володька, пошли ставить машшину.

Брызгин, качаясь, как сухая бобылка на ветру, поплёлся в сторону своего газончика. Вдрабадан пьяный, каким-то чудом он его завёл и какой-то невидимой силой стронул его с места, не понять как, но машина поехала. Места на улице для неё явно не хватало. Виляя из стороны в сторону, социально опасный «газончик» набирал скорость и катил улицей по направлению к ветеринарной лечебнице. Дорога пролегала вдоль берега речки, затем крутой поворот влево через мост и с полкилометра до заветной стоянки.

43

Федюшка вошёл во двор и приблизился к столу, который стоял неподалёку под тенистым орехом. Его достойный демарш оказался козырной фишкой воскресного застолья. В глаза захмелевшим застольщикам сразу бросилась его шапка, которая раньше рассмешила Лиду, следом привлекла внимание чудо майка, трусы и сапоги кирзачи завершали парадный гарнитур, что тут поделать, надрывному хохоту всей честной компании не было конца. Один Фёдор ничего не понимал, ему и невдомёк было, что так рассмешило этих странных взрослых. Деловито поддёрнув сползшие трусы, он влез на лавку у стола и потянулся за вилкой.

Всё бы хорошо, приступить к трапезе и делу конец, но взрослые всё не унимались. После нескольких рюмок горячительного им вдруг захотелось развлечься, а лучшего способа, чем подшутить над мальцом, придумать было нельзя. Первой начала мать Фёдора, Ольга:

— Федя, что это ты всё ешь да ешь? Может, повеселишь нас, споёшь, что ли?

Тут же продолжил подначивать сына и сам Евстафий Смирнов, отец знаменитого на всё село Фёдора. Конечно, Евстафий был тоже достаточно знаменит, во-первых, отменный кузнец, мастер каких поискать, а во-вторых, такой же знаменитый матерщинник. Ни одной фразы без присутствия в нём крепкого словца из его уст не вылетало. Любимая его присказка давно всем была известна, и ею пользовались как народной мудростью, чтобы оправдать случайно вырвавшееся выраженьице. Чуть что, всякий повторял слова Евстафия: «В нашей кузне лучше остаться без молота, чем без мата, пруты гнуть будет нечем». Кузнец загибал и то и другое весьма отменно. Соседям очень хорошо было известно, что Федюнчик знатный частушечник, и всякий раз выпрашивали у него спеть очередной куплет, а то и два. Взрослых забавляло то, что малыш исполнял частушки, как говорится, по-взрослому, не стесняясь выстреливать залпом нецензурщины. Уж хохоту было с избытком, ни дать ни взять юморист и клоун в одном лице.

Откуда такие слова попадали на язык Фёдора, оставалось тайной, но на это есть ещё одна народная мудрость, которая гласит: «Яблочко от яблоньки недалеко падает». В конечном счёте было ясно, что без отцовой школы тут не обошлось. Фёдор слегка покривлялся, прожевал свинину и слез с лавки. Вроде бы больше ничто не препятствовало началу сольного концерта, но солист вдруг задумался, а после раздумий угрюмо проговорил:

— Ага, вам спой да спой, а дядя Коля обещался за мои частушки мне же шею намылить.

— И намылю, чтоб матом не ругался, мал ещё для таких выкрутасов, — с трудом сдерживая приступы смеха, выговорил Николай и вновь расхохотался. Вид певца наблюдателям не позволял расслабиться, шутки так и сыпались, подогревая всеобщее веселье.

— Давай, давай, Фёдор Евстафьевич Шаляпин. Запевай!

Хохот рванул с новой энергией и отнял у шутника последние силы, тот в очередной раз лицом рухнул на руки, скрещённые на столе.

— Какой же он Шаляпин, без фрака и бабочки. Он Шапкин-Ушанкин.

И вновь истерический хохот сдавил горло шутников. Первым в этой ситуации оттаял отец Федюнчика и, срывая голос, представил артиста:

— Выступает «застуженный артист без публики, из погорелого театра с кудыкиной горы».

Все продолжали ржать, а Фёдор, не мешкая, начал представление.

Одну ручонку он упёр в пояс, другую прижал к затылку и пустился приплясывать вприсядку. Его уродливые сапоги сильно мешали приседать, они невпопад болтались на ногах и плохо гнулись в местах естественных изломов, но артиста трудности не смущали, и он продолжил своё выступление. Первая частушка повергла слушателей в очередной транс:

Мне воды налили в таз, чтобы искупался.

Я нырнул всего лишь раз, в трёх местах сломался.

Эх ма хохлома, бублики, баранки.

Я просил у тятьки лыжи, а мне дали санки.

После припева вновь полагается проплясаться, и Фёдор исполнил этот номер на славу. Вновь руки в пояс и вновь на затылок, между голенищами сапог и трусами сверкнули острые детские коленки. Взрослым надо бы слушать и аплодировать, но им не до того, взрослые вдруг стали не управляемыми детьми и валялись по столу, едва не опрокинув с него посуду. А «застуженный артист» тем временем продолжал поражать публику, действуя без потери темпа, но с учётом самосохранения.

В детском саде зашибись, всё согласно моде.

Девки замуж собрались, а парни все в разводе.

Эх ма хохлома, бублики, баранки.

Я просил у тятьки лыжи, а мне дали санки.

Это был апофеоз, предел, вершина творчества певца, публика в партере неистовствовала. Так написали бы столичные газеты, если бы им довелось наслаждаться этим представлением, но в этот раз им не повезло, лучшие мгновения артиста остались недооценёнными. Зато те, кто слушал, пребывали в полном восторге. Ни один из них в этот момент интервью для прессы дать не смог бы. Потому как от бессилия пребывали в немощи и ветошью валялись по столу, шлёпая по нему ладонями, выражая своё крайнее восхищение.

Фёдор понял, что дело сделано, публика получила полное удовлетворение, и как ни в чём не бывало уселся за стол и, поправив ушанку, продолжил прерванную трапезу.

По ту сторону ворот, на улице Лида понемногу отходила от смеховой истерики. И наконец стала ощущать происходящее вокруг. Странно передвигающийся по дороге вдоль речки автомобиль сразу привлёк её внимание и заронил в сердце странную тревогу.

«Что это там такое? Машина Брызгина и что-то странное вытворяет, он что, уснул за рулём, что ли?»

Машина, раскачиваясь на ходу, быстро промелькнула через просвет улицы и исчезла за срезом крайнего дома. Машина исчезла, а вот нехорошее чувство осталось. Лиде показалось, что она как-то странно исчезла из вида. Ей опять же показалось, как будто бы машина поехала не совсем по дороге, до неё не дошло, что машина иногда может поехать не туда, куда нужно, но в этом случае происходит непоправимое. Она опомнилась только тогда, когда со стороны детской купальни стали доноситься отчаянные крики. Что-либо разобрать в этих криках не было возможности, но сами эти крики были очень настораживающие и к тому же всё усиливались.

Перепуганная не на шутку хозяйка кинулась во двор:

— Мужики, заканчивайте праздновать, там у речки что-то случилось.

— Ну что там ещё могло случиться? Тут у нас вона что случилось. — Отец, надрываясь от смеха, указывал в сторону Фёдора, который настойчиво пытался разжевать смачный кусок свинины, совершенно не обращая внимания на окружающих. Все без перебою смеялись и забыли про то, зачем оказались вокруг этого стола. Лиде пришлось заорать, чтобы прекратить этот психоз, происходящий на её глазах.

— Вам что, не ясно, я говорю, там что-то случилось. Крики какие-то, а до этого амбулатория Лёвки Брызгина промчалась. Пойди, Коля, туда посмотри, что там такое, как бы он не опрокинулся на своем «газончике».

Не осознав до конца тревогу своей жены, Николай медленно поднялся и, утирая слёзы умиления от Фёдорова выступления, пошёл в сторону купальни. Расстояние до неё всего-то метров сто — сто пятьдесят, преодолеть это расстояние простой человек способен за секунды. Так вот в течение этих секунд настроение и состояние подпившего мужика претерпели невообразимые изменения.

«Лёвка Брызгин — это наш фельдшер, и какие у него могут быть проблемы, да это чушь болотная, никаких проблем. Там, где Лёвка Брызгин, проблем вообще быть не может».

Николай вышел со двора захмелевший, с тенью безразличия на лице, туго соображал, медленно говорил и слабо видел. Это никак не совмещалось с характеристикой надёжного парня и самого лучшего охотника округи. Дальше за воротами двора до слуха доносился просто шум, но в этом шуме слышались и тревожные нотки.

«Что за хрень такая, кто там причитает и визжит, как порося недорезанный. Ну-ка скорее, ещё скорее».

Николай бежал и не собирался тормозить. У него не осталось сомнений, что там сразу за поворотом улицы ЧП. Это такое слово, которое ни у кого не оставляет сомнений в том, что рядом происходит из ряда вон выходящее событие. А главное, что у любого человека в подобной ситуации возникает полная уверенность, что без его участия просто не обойтись. Если вдруг его лично тут не окажется, то земля в этом самом месте треснет пополам, и склеить её никак не представится возможным.

— Мамочка родная!

Прибежав к берегу речки, там у самой купальни Николай Сергеевич на мгновение замер. Картина, в общем, если бы её увидеть на фотографии, довольно простая, ей не придашь ровным счётом никакого внимания. А вот когда знаешь хотя бы часть предыстории или краем глаза видишь, что происходит сейчас на твоих глазах, то она, эта самая картина, ужаснее некуда.

Грузовая машина, «газончик» с будкой вместо кузова и надписью вдоль борта «Ветеринарная амбулатория», стояла посредине речки и одновременно посредине купальни, на отмели. Вода кругом неё была на таком уровне, что едва не заливала дощатый пол будки и кабину почти до самого сиденья. Беда была в том, что середина купальни — это середина всех событий, которые там происходят. Детей в воде не счесть. Если быстрым взглядом оценить, это только вблизи машины около двадцати человек получится, а главное — никто из них ничего не предпринимает. Все заворожённо смотрят то на воду, то по сторонам, переживая шоковое состояние. Увидав мчащийся на них автомобиль, многие успели отпрянуть в сторону и избежать тяжёлых последствий от наезда зелёной железяки, но кто-то и не успел.

— Что стоите, давай за мной! — успел прокричать Николай, перед тем как прыгнуть в воду.

Его крик парни постарше восприняли как боевой приказ и не мешкая попрыгали следом. Почти одновременно они оказались у машины и по примеру старшего, сделав глубокий вдох, стали подныривать под неё, прощупывая дно и металлические части машины. Первая же атака спасателей увенчалась успехом. Из-под машины вытащили перепуганного мальчишку, который здорово нахлебался, силы вот-вот оставили бы его, однако немного пространства в полости под кузовом машины спасло ему жизнь. На руках обессиленного мальца вынесли на берег и, укутав в чью-то одёжку, стали растирать и успокаивать. На теле, кроме ссадин и ушибов, ничего — везунчиком оказался этот мальчуган, откашлялся, отдышался и с перепуга захлюпал.

— Пацаны, ныряем вокруг и шарим по дну руками, дальше у запруды повторяем то же самое, чтобы ни сантиметра не осталось, пальцами как граблями работать, «мухой» пошли — рыбки золотые. Ёлки-палки.

Кто-то из пришедших позднее догадался принести пузырёк с йодом, вату и бинты. Перевязанных оказалось шесть человек, к счастью, на первый взгляд не было переломов, только ушибы да рваная рана на голени, но и она была не опасная.

Спасатели тем временем прочёсывали дно реки перед запрудой. Вдруг один мальчишка выскочил из воды, как пробка из бутылки с шампанским. Панически заорал и бросился грести к берегу.

— Там, там у запруды. Он там.

— Кто он? Где, что ты видел, скажи толком.

— Не знаю кто, но там нога и не шевелится, — тыча пальцем в сторону запруды, заголосил перепуганный страшной находкой Толян Клюев.

Николай, мгновенно сообразив, что именно могло так напугать мальчишку, кинулся в воду и погрузился в том месте, откуда сбежал перепуганный спасатель. Действительно, это был погибший мальчик лет двенадцати от роду. Его труп был страшно изуродован стальной громадиной. Руки и ноги переломаны в нескольких местах, обескровленное тело отдавало мраморной белизной, всюду по нему виднелись рваные раны. По всей видимости, он попал под падающую машину в самом неподходящем месте. Ударом его отбросило в сторону и течением прибило к запруде. Николай поднял его на руки и вынес из воды на берег. Картина была настолько страшной, что не выдержало закалённое сердце охотника, дрогнуло. Слёзы жалости текли по его щекам, сдержаться у него не хватило сил. Весь хмель, естественно, как рукой сняло. А собравшиеся на берегу женщины хором, как по команде, завопили. Мальчишку положили не на покосом берегу, а на ровном месте у края дороги, подстелив на траву светлое покрывало, которое случайно оказалось у кого-то в руках. Остальные спасатели, тоже перепугавшись, повыскакивали из воды. Вид у них в этот момент был таков, что просить их вновь вернуться в реку было бесполезно, они туда больше не пошли бы.

Пока женщины стенали над трупом погибшего ребёнка, Николаю ещё пришлось поработать водолазом, волнение переполняло его до самых краёв, но всё обошлось, трупов больше не оказалось. Только после тщательного обыска, уставший, промокший и опустошённый, он заметил на противоположном берегу за запрудой тихо сидящего Лёву. Это была смесь кошмара с ужасом. Смотреть на него было страшно, скрюченный, в позе больного Палкана, обхватив голову двумя руками, он слегка раскачивался в такт какой-то дьявольской, только ему слышимой мелодии. Вся одежда на нём вымокла насквозь, на рубахе виднелись пятна крови.

Николай осторожно подошёл и попытался с ним заговорить. Жалость и сострадание в одно мгновение переполнили его сердце, вновь тяжёлый ком подкатил к горлу и слеза сползла с ресницы на щеку. Что сказать, о чём спросить, ничего не приходило на ум, но ситуацию надо как-то менять, это он знал твёрдо.

— Лёвка, ты что здесь сидишь? Что с тобой, никак заболел? Ты меня слышишь? А ну-ка, поднимайся и пошли со мной. Давай, давай я тебя домой отведу. Ну, поднимайся, пошли.

Николай понял, что сдвинуть его с места разговорами не получится. И ещё ему показалось, что Лёвка, в обычной обстановке дисциплинированный трезвенник, сейчас был смертельно пьян. Да к тому же состояние его явно не отвечало сложившейся ситуации. Тут на мгновение он как бы пришёл в себя и нежданно заговорил, вроде сам с собой и ещё больше напугав Николая.

— Уж не белая ли горячка тебя хватила, Брызгин?

— Я всё слышал, это я их всех поубивал. Я всё слышал. Оставьте меня все. Я всё слышал, — словно робот повторял он в тупом бреду одни и те же слова.

Ситуация возникла невероятно сложная. Спасатель, неожиданно для себя оказавшийся ещё и в роли психолога, на мгновение растерялся, не понимая, что в этом случае предпринять для спасения ещё одного пострадавшего.

— Нет, Лёва, нет, всё хорошо, ничего не случилось, машина в порядке, сейчас вытащим её, заведём и домой тебя отвезу. Домой хочешь?

— Коль, не надо меня уговаривать, я конченый человек, теперь меня расстреляют.

— Что ты такое мелешь? Неправда твоя.

— Я всё слышал, шесть человек погибли. Бабы как только меня не обзывали, и все они орали — убийца. Вот как бывает, Коля друг, полчаса назад был ветфельдшером, а теперь убийца. Меня теперь посадят и расстреляют, хана мне, Коля. Оставь меня, я не хочу больше…

Лёвка оборвал свою речь, так и не закончив последнюю фразу. Наступившее внезапно спокойствие и кратковременное прояснение его рассудка в данной ситуации было особенно опасным. Это стрессовый выброс адреналина, который скоро пройдёт и обернётся сильнейшей депрессией, такие случаи Николаю ещё в армии преподавали. В подобные моменты человека просто нельзя оставлять одного, иначе он способен на любые безрассудные поступки, и именно это сейчас пугало спасателя-психолога. Секунды, отпущенные на раздумья, истекали быстро, в голове крутились несвязные мысли: «Связать его и силой унести домой? А дальше что? Сейчас милиция должна работать, но где он, этот участковый; может оказаться, что сейчас младший лейтенант милиции Крылов ещё пьянее Лёвки? Как угодно, но Брызгина сначала нужно успокоить, а потом посмотрим».

— Ну, что ты заладил одно и то же. Я же тебе говорю, всё в порядке, всё нормально, успокойся. Там одни ушибы, даже переломов нет. Давай я тебя домой отведу, хочешь домой?

Николай, спокойствия ради, положил свою руку на плечо измученного Лёвки, и в какой-то момент ему показалось, что всё получилось, но парня от прикосновения передёрнуло, как от удара током, и дальше произошло то, чего стоит бояться.

— Оставь меня, Коля, я конченый человек. Вот и ты говоришь мне, что я много народу там покалечил, — вскочив, заорал Лёва. Николай вновь собрался гипнотизировать его успокоительной речью, но было уже поздно. Брызгин, до этого случая всегда рассудительный и спокойный, просто взорвался. Какой-то могучий вулкан диким пламенем озарил изнутри всё его лицо, Николаю даже почудилось, что глаза его заблестели такими же дикими искрами, как жерло самого вулкана. И ещё ему вдруг неожиданно стало страшно, непонятно отчего, но от этого жуткого страха мурашки побежали вдоль его позвоночника и дальше по всему мускулистому тренированному телу. Ошарашенный случившимся, Лёва отшатнулся от спасителя и резво вскарабкался по довольно крутому склону наверх подальше от воды и быстро скрылся из вида.

— Лёва, стой! Вернись, куда ты? Дурной, я же тебе говорю, всё в порядке, вернись.

Но в этих криках уже не было толку, бедняга убежал совершенно неизвестно куда. Николай вновь перебрался к противоположному берегу и влился в толпу хлопочущих. Там уже была и врач местной участковой поликлиники, весьма уважаемая селянами Наталья Фёдоровна Доля, жена того самого Андрея Максимовича Доли, и Лида, прибежавшая вместе со всеми соседками. Зарёванная, как и остальные, она беспрерывно выполняла все указания Натальи Фёдоровны, дела налаживались, и несколько пацанов родичи уже увели по домам. А вот родители погибшего безутешно рыдали у тела своего сынишки, им тоже пришлось оказывать медицинскую помощь. Среди всех разговоров только и слышалось имя Лёвки Брызгина. Его склоняли кому как только вздумалось. Николай понял, что услышать такое про себя действительно тяжело, а пережить почти невозможно. Постепенно народ стал расходиться, отца и мать вместе с погибшим ребёнком увезла скорая помощь, а остальные разошлись на своих ногах, правда двое с помощью родственников. Вдруг спокойствие нарушил парнишка на велосипеде, подлетевший к месту трагических событий, и, глядя на Николая, протараторил:

— Дядя Коля, там дядя Лёва Брызгин с ружьём закрылся, меня тётя Шура за вами послала. Его Ленки и тёти Маши дома нет, они уехали к кому-то, мне тётя Шура сказала. Дядя Коля, а?

Запыхавшийся мальчуган глядел на Николая с вопросом во взгляде.

— Нет, Коля, не надо, не ходи, я прошу, не ходи.

Лида, испугавшись за мужа, пыталась предугадать его дальнейшие действия.

— Я понял, Лида, но кто же тогда пойдёт? Лёвка, идиот, так расстроился, что словами не описать. Как ошпаренный кинулся убегать.

— Расстроился? Ты-то откуда знаешь?

— Я с ним разговаривал на берегу, он, по-моему, с ума спятил. Сидел он у воды с другой стороны и слышал все разговоры, что тут про него говорили. Никто на него внимания не обращал, а я случайно заметил. Сперва и не понял, кто это, оказалось — он.

— Так ведь и Главный подъезжал, спрашивал про него, а потом ребятишек с ушибами в поликлинику повёз.

— Этот когда очнулся, в себя пришёл, как чумной спохватился и рванул за машинный двор, я только вдогонку успел крикнуть, и всё. Нужно идти, вдруг беда случится, что тогда? Он всё твердил: «Меня расстреляют, расстреляют».

— Тогда и я с тобой.

— Да конечно, патроны подносить будешь, когда перестрелка начнётся.

— Тьфу ты, скажешь тоже, какая перестрелка?

— Ну тогда зачем тебе-то идти, что я с ним без тебя поговорить не смогу, что ли?

— Не ходи, мне очень страшно, я боюсь.

— Ничего, Лида, я осторожно, а может быть, с ним кто нибудь уже разобрался? Ты не расстраивайся, я пойду, наверное, там помощь нужна.

Этот минутный разговор так опустошил Лиду, что у неё только и хватило сил, чтобы здесь же у берега речки плавно опуститься на траву. Ноги не держали, вовсе отказались подчиняться хозяйке, энергии её не хватило даже на то, чтобы заплакать.

44

— Наташа, расскажи, что там случилось? — Андрей Максимович Доля поинтересовался у жены, когда она после напряжённых событий вернулась домой.

— Ой, Андрюшенька, там, как на фронте, полный ужас, шесть раненых, один насмерть. Совсем маленький. Родители убиваются, смотреть сил не было, сердце разрывается.

— Как же эта машина попала в реку, разобрались?

— Не знаю, по-моему, никого в кабине не было, или я что-то не дослушала. Не знаю.

— Ну вот, главного ты и не знаешь, глухая тетеря.

— Главное, там на берегу — спасать мальчишек. А кто там рулил или никто не рулил, разве это моё дело? Я вон перевязала, температуру сбила, и ладно. Завтра от столбняка уколы сделаю, вот и вся премудрость, а ты говоришь, глухая. Да им-то, раненым, не интересно, кто за рулём сидел, им лечение подавай, помощь оказывай, и всё тут. Вспомни, когда тебя, раненного, тащила с передовой, ты что-то не спрашивал меня, знаю я фамилию того снайпера или не знаю, что тебя так серьёзно ранил. Ты одно твердил, дойдём или нет? Вот это действительно важно было. Так и для всех остальных, когда что-то заболит, так и мысли об одном и том же. Ну а сытые да здоровые о чём угодно думать могут, и кто, и где, и с кем, и почему, и подай, и поднеси, срамота одна, да и только. Когда у человека не болит, ведь он и не человек вроде, а так и не поймёшь кто, вроде поганый мешок с собственными похотями.

— Значит, и я для тебя «не поймёшь кто»?

— Отстань, а? Я устала, прилечь бы мне. А ты хочешь что-то узнать, так иди на улицу, там только и трещат об этом. Одним курам пока ничего не известно, у них можешь не спрашивать, да и то к утру и до них дойдёт, наверное.

45

Николай подошёл к Лёвкиному дому несколько минут спустя. У ворот стояла толпа женщин и старушек, только и разговоров было, что про Брызгина. Судачат, перебивая друг друга, но до странности тихо. Чтобы куча женщин в одном месте и такая тишина — небывальщина какая-то. Сверх-странно. Всё это, вместе взятое, не на шутку встревожило Николая.

— Тётя Шура, рассказывай, что там такое?

— Ой, Колькя, и не ведаю, шо говорыть. Ружжо у няго в руках. Захупорылся со усих сторон, не войтить. Прямо не знаю, и шо там таке туорытся, он бубныть тики, шо ты усэ знаш, со странным южным акцентом заговорила тётя Шура. Она и в самом деле ничего понять не могла. Оказалось, что Брызгин вытолкал её из дома и запер за ней дверь. В руках у него была малокалиберная винтовка, ружьё небольших размеров, но страшной убойной силы классный образец Тульского завода, с магазином на пять патронов. Что и говорить, серьёзное оружие, как всё может получиться дальше, разве угадаешь заранее.

Да! Люди боятся вида смерти. Прописная истина, скажете вы. Точно, согласен. Но ещё страшнее для человека — вид предсмертия, это когда точно известно, что следующий кадр — смерть. Кто из нас, сидя в кинотеатре, не отворачивался и не зажмуривал своих глаз. Вот, вот главный герой погибнет, меч над его головой, начинает скользить вниз, разрезая воздух, и обрушивается на его беззащитную голову. Уверен, что кадра, когда меч касается головы и кровь брызгами разлетается в разные стороны, никто не видел. Потом раскрываются глаза, от некоторых лиц в стороны убираются ладони, все наблюдают пошатывание и плавное падение актёра. Всем точно известно, что при съёмках ни один из них не пострадал, об этом и пишут в конечных титрах фильмов. Но насколько страшна картина предсмертия, вид именно той видимой грани между живым организмом и мёртвым. Видеть это настолько тяжело, что только особо тренированные способны созерцать нечто подобное, да и те не всегда выдерживают. Фронтовики, вспоминая гибель друзей, случившуюся на их глазах, не могли сдержать слёз и не стеснялись плакать, потому что перед глазами вставала страшная картина увиденного когда-то давно, предсмертия. Тяжела ноша у палачей — постоянно наблюдать предсмертие своей жертвы. Эти настолько черствеют душой, что буквально становятся другими людьми, отличными от нас — простых обывателей. Если Господь сделал нас, людей, смертными, то сам дьявол придумал показывать нам сцены предсмертия, чтобы высушивать и делать бесчувственными наши души. Наблюдая это, с ума сойти можно, если вовремя не зажмуриться. Во времена боёв гладиаторов целые стадионы зажмуривались, чтобы не видеть этого. Историки пишут, что потом попривыкли и смотрели с наслаждением, как мы обычное кино, некоторые даже зевали от скуки.

Кстати, совсем не трудно в это поверить, достаточно вспомнить Москву на стыке веков, такого количества палачей добровольцев, убивающих с наслаждением, страна ещё не знала никогда. Такого количества насильственных смертей на улицах мирной столицы и других городов тоже никогда прежде не бывало. Я не беру в расчёт военных палачей ГУЛАГа, это особый случай.

Спасатель-психолог, теперь ещё и реаниматор поневоле, Николай больше всего боялся, что не удастся спасти глупого Лёвку. Что тот казнит себя сам и не сможет преодолеть тяжёлой моральной нагрузки, так неожиданно свалившейся на него. Но больше всего ему было страшно от одной мысли: «А что если Лёвка сдуру застрелится на моих глазах». Дрожь пробегала по телу от этого. Почему-то сейчас он не подумал о том, что сорвавшийся человек в состоянии сильнейшего психического расстройства может стрельнуть в него самого или ещё в кого-нибудь. Как говорится, «руки не дошли» об этом подумать.

Минуту, другую, пока Николай собирался с духом, чтобы войти в дом, в этот момент к ним подошёл, даже не подошёл, а подлетел Иван Тимощук, напарник Брызгина и водитель второй амбулатории «труповозки». До него через соседей долетела эта жуткая история, и, недолго думая, он стремглав помчался к дому своего приятеля. Парой с Николаем они вошли в дом. Дверь почему-то оказалась открыта.

В полном напряжении, словно партизаны в глубоком тылу врага, каждой клеточкой тела ощущая всё происходящее вокруг, они медленно продвигались по коридору. Здесь у входа в большую комнату они остановились и прислушались к звукам, похожим на слабые всхлипывания, которые доносились из спальни. Теперь через комнату они почти бежали, громко топая обувью по дощатому полу. У входа в спальню их остановил знакомый обоим Лёвкин голос. Он громко с надрывом прокричал:

— Не входите, у меня винтовка, застрелю!

Ошарашенные мужики буквально замерли на месте. Первым спохватился Иван:

— Лёвик! Ты что, очумел? Не стреляй, это я, Иван, твой друг. Я спросить зашёл, у тебя в бензобаке горючка ещё осталась? Я накатался сегодня по кошарам, в баке ноль топлива, а завтра заправка откроется только в девять. Лёвик, одолжи ведёрко бензина, я тебе верну, и магарыч с меня. Как, договоримся, друган?

Ванька догадался, что нужно заговорить беднягу и попытаться вырвать у него из рук смертоносный ствол. Так написано в детективах, которыми он зачитывался. Поэтому, болтая всякую чушь, Иван медленно приоткрыл дверь в спальню, Николай двинулся за ним следом, и они оба оказались лицом к лицу с перепуганным Лёвкой.

Его заплаканное лицо было искажено в страшной гримасе, во взгляде помутневших глаз виделось опустошение. Винтовка действительно была у него в руках. Стволом она упиралась в его подбородок, а приклад был зажат промеж коленок. Сидел он на корточках, не касаясь пола, спиной одновременно прижавшись к стене и к спинке кровати. Пугающее зрелище заставило обоих вздрогнуть и во второй раз за последнее время замереть. Нарушить тишину было опасно, каждая фраза могла спровоцировать бедолагу к действию. Прерывистым от волнения голосом Иван вновь заговорил:

— Я ббенззин у тебя спрашшивал, ты как, дашь? Выручай, Лёвик, я для тебя что угодно…

Николай из всего этого базара понял одно, что Лёвка сейчас не соображает, о чём идёт речь, что он совершенно отвлечён от реально происходящего и как будто находится далеко отсюда. Явное помешательство, умственный перебор. Глядя вдаль, сквозь потолок и стены, он едва шевелил губами, вроде бы разговаривал с кем-то далёким.

Николай не выдержал дальнейшего напряжения и заговорил:

— Не дури, Лёва, оставь ружьё, всё будет нормально, я тебе говорю, встань, пойдём с нами.

От его спокойного голоса глаза затворника на секунду просветлели, он посмотрел на пришельцев маломальски нормальным взглядом, что вселило в них маленькую искорку надежды. Иван тоже заметил это, но не отказался от идеи выхватить оружие, а воспринял секунды просветления Лёвика как сигнал к действию. В следующий момент он резко рванулся вперёд и нацелился на ружьё, используя всю армейскую выучку разведчика. В одном прыжке он умудрился ухватиться за винтовку, её необходимо было выхватить из дрожащих рук, отбросить подальше и не дать Лёвке спустить курок.

Николай всё это наблюдал собственными глазами. Эта ужасная сцена запечатлелась в его памяти чёткими картинами, словно слайдами. И полёт Ивана к ружью, и искажённое в последний миг лицо настрадавшегося Лёвки Брызгина, и момент выстрела винтовки. Всё происходило как при съёмках в замедленном времени. Николай наблюдал, как ружьё слегка вздрогнуло, испустив лёгкий, с придыханием звук. Здесь перед ним впервые в жизни открылась эта самая трагедия «предсмертия», которая впоследствии ещё очень долго мерещилась ему, лишая сна и покоя. Лёвка погиб мгновенно, ещё до того, как Иван прикоснулся к его оружию. Всё это потрясло обоих до самой глубины души. Вышли они на улицу и, срывая голос, сообщили скорбную новость присутствующим, а по их щекам текли скупые мужские слёзы. Для Николая день сложился так, что хуже и некуда. Держать в течение получаса на собственных руках двух покойников, двоих погибших людей — это слишком, даже для бывалого охотника. А дома ко всему этому прибавились ещё и стенания жены, которые он уже не в силах был слушать. Совсем ещё недавно полный всяческой силы мужик в изнеможении рухнул на постель лицом вниз и, забыв раздеться, буквально провалился в глубокий неестественный сон. Никто из сородичей не стал его тревожить.

46

За обычными рутинными днями начала рабочей недели наступила злополучная среда. Эта среда была совершенно не как все остальные среды, но не потому, что сегодня собирались организовать охоту за воровской бандой одичавших лохматых разбойников, а потому, что на сегодня были назначены похороны Брызгина Льва Витальевича. По старинному христианскому обычаю человека хоронили на третьи сутки после наступления смерти. И сегодня был такой день. Все три предыдущих дня Николай чувствовал себя, как говорится, не в своей тарелке, да и не только он один. Смерть доброго семьянина, отличного работника и прекрасного соседа просто дикость какая-то, все сельчане переживали это событие довольно тяжело. Звучали и осуждения, и сожаления, всё было как всегда в жизни. «Радуга имеет все цвета, а жизнь имеет все оттенки» — так говорят старики, и это истинная правда.

В памяти Николая всплывало всё ранее увиденное и пережитое в доме у Лёвки, то и дело рисуя живые, на первый взгляд реальные картины. Ему было жаль молодого, полного сил работящего мужика с прекрасным семейным будущим.

На следующий день после его смерти из поездки вернулись жена с дочкой. Ничего не поделать, их горе было безграничным. Народ точно знал, что после похорон их необходимо будет поддержать и, если понадобится, оказать им посильную помощь, пока не обвыкнутся. Поскольку горе семейное, это и есть — горе народное, так прежде жили люди. Процедура похорон была назначена на полдень в злополучную среду.

Проводить Брызгина в последний путь собирались очень многие сельчане, друзья, приятели, коллеги, руководство хозяйства и вместе с ними почти все работники фермы, за исключением двоих, назначенных исполнять дежурные обязанности. Этими двумя оказались сама Евдокия, как старшая по объекту, и Лида, потому что из боязни пред созерцанием похоронной процессии сама напросилась остаться на рабочем месте, никто и не протестовал. Наблюдать похороны запросто удаётся далеко не каждому. В основном люди под впечатлением начинают представлять себя в гробу, и им от этого бывает особенно тяжело, по-простому — муторно, случается, что в обморок падают. Самое главное, что от этого впечатления никому никуда не деться — «все там будем», попробуйте найти сомневающегося, не сыщете. Поэтому видеть то место, где мы все будем, очень тяжко и непривычно. Разум человека противится воспринимать реалии и для облегчения страданий мутит ему, человеку, рассудок, чтобы до поры до времени не расстраивался.

Но страхи бывают и другими, реальными, от реальной опасности.

— Николай Сергеевич, я боюсь, а что если эти твари все-таки появятся? Может быть, останешься?

— Дуся, конечно остался бы, только как Лёвкину семью оставить без поддержки в такой день, как им не помочь? По-твоему, хорош я был бы, если бы не пришёл?

— И не знаю, что хуже. И так плохо, и эдак не лучше, делай как знаешь, а я что, я понимаю.

— Вы с Лидой не шатайтесь по выгулам, «витаминку» раздадите и хватит, корма мы с Васькой засыпали полные бункеры, так что не переживай. А псы просто не смогут через забор перепрыгнуть. Представь, как им это проделать? Без травяной кучи нереально. Лида, и ты смотри не лезь в выгулы, а я к вечеру сам подойду, следы проверю, там видно будет. — Николай обращался к жене, а сам видел, с какой тревогой во взгляде она его провожает, и от этого расстраивался ещё больше.

— Хорошо, вы там тоже не долго, а то что ещё эти негодяи придумать могут, кто их знает? Мне страшно, Коля.

Сумбурно напутствуя друг друга разными нелепостями, они ненадолго расстались. Николай развернулся и ушёл, оставив женщин один на один с неопределённостью. Ему и остаться было нужно, и уйти необходимо. Именно так житейские дела иногда распоряжаются нашими поступками и творят с нами свои собственные выкрутасы, которые потом мы сами и расхлёбываем.

47

В этот день на не ведомой никому звериной тропе всё происходило как обычно. Ровной, размеренной, неслышной для окружающих рысью пара продвигалась отработанным маршрутом. После двух, за последнюю неделю, освежительных ливней духота заметно спала, и небо рваным лоскутным одеялом облаков отгородило прожжённую зноем землю от вертикально висящего над ней солнца. Погода, как назло, не собиралась мешать зловещей затее наглых разбойников, но и они не представляли себе, какие трудности их ожидают на нелёгкой стезе.

Оставив обустроенную в густых зарослях репейника нору с семью щенками, которые вполне самостоятельно вели себя при отсутствии заботливых родителей, Чёрная и Туман отправились за очередным молоденьким поросёнком. На маршруте они применяли самые изысканные способы маскировки, передвигались, используя скрытые лощины, лесополосы и просёлочные дороги, на которых толстым слоем лежала перемолотая колёсами тракторов и комбайнов горячая от солнечных лучей пыль. Стоило лёгкому ветерку чуть прибавить прыти и закрутить в знойном летнем воздухе слабую игривую карусель, отпечатки следов тут же заметало так, как в снежную пургу полосы санных полозьев. Любая ищейка, идущая за ними по следу, на такой дороге будет вдыхать только дорожную пыль и никакого следа почувствовать не сможет. Такие приёмы маскировки по силам далеко не каждому. Но эта хитрая пара выкидывала ещё и не такие зехера.

Вот промоина, дальше влево и стороной от дороги. Путь к ферме проходил всегда по одному маршруту, а отход обязательно иной дорогой. Другими словами, кольцо. Хитрая затея, ничего не скажешь. Преодолев неблизкий переход от жилища до охотничьих угодий, легко перелетев протоку, четвероногие охотники столкнулись с первой проблемой. Туман резко остановился и, настороженно наклонив голову к самой тропинке, втянул ноздрями порцию воздуха:

— Здесь опасно, чувствую много чужих следов, может быть, нам уйти отсюда?

— Следы и в самом деле есть, но они старые, я опасности не чувствую, — спокойно озираясь по сторонам, всем своим видом показала Чёрная, при этом скользнула мимо стоящего Тумана и пошла первой. Но её бравада понемногу стала пропадать. Всё сегодня было необычно. Странные запахи были повсюду, ко всему ещё добавилась необыкновенная тишина внутри свинофермы. В общем, обстановка заставляла её сбавить обороты и перейти на крадущуюся походку. Нормальный собачий разум, тот, что мы называем звериным инстинктом, подсказывал ей: «Не всё тут в порядке».

— Что такое, почему такая необычная тишина? Куда подевались все люди, почему не слышно голосов?

— Ты посмотри сюда, куча исчезла, как теперь ограду переползать?

Преодолев тропинку меж зарослей высокого травника, растерянные визитёры замерли, тупо уставившись на то место, где прежде постоянно лежала копна плотно слежавшихся стеблей травы. Её отсутствие значительно меняло все планы банды.

Забор под два метра, по гребню этого забора колючая проволока, правда, она под массой прежней травы провисла и стала не такой грозной, как должно, но все же пораниться об неё всё ещё было возможно.

— Как поступим, может быть, пойдём в ущелье за овцами?

— Не успеем до темноты, овец уведут в кошару, там их не взять.

Глава собачьего прайда — Туман, осознав, что сегодня они могут остаться без добычи и ко всему оставить голодными на пару следующих суток всю свою свору, вдруг преобразился. Задрав кверху голову, он расчётливо взглянул на ненавистный забор, затем ещё секунда, и он в два прыжка проворной курицей или, точнее, горным козлом вспорхнул прямо на его вершину и там замер, всматриваясь внутрь выгула. Чёрная поняла его замысел и повторила в точности его стремительный прыжок, лишь немного оцарапала задними лапами стену забора. К их удивлению, проделать это оказалось не так уж и сложно, как показалось вначале. Вот уж правду говорят: «Глаза боятся, а лапы делают».

По другую сторону забора к подобной наглости агрессора совершенно не готовились, они были уверены, что забор является непреодолимой преградой для собак. Этот сюрприз получился ошеломляющим. Колючая проволока, провисшая когда-то от веса травы и болтавшаяся сейчас промеж передних и задних лап, даже слегка помогала наглецам, служа дополнительной опорой при удержании равновесия. И уж помехой точно не казалась.

— Лида, бросай свои грабли, я обед согрела, пойдём к столу. У меня сегодня чай цейлонский заварен, сестра на неделе угостила, целую пачку дала, настоящего, со слонами, это тебе не грузинский — навоз с соломой.

— Хорошо, хорошо, сейчас уборку закончу. Мне совсем немного осталось, вон туда, за кормораздатчик, сгребу эту грязь и сразу приду.

Едва Евдокия успела скрыться за дверью в стене свинарника, как над стеной забора появилась взлохмаченная собачья морда, следом за ней вторая. Секунду спустя псы уже стояли рядом, едва помещаясь на покатой части верхушки ограды. Скрытая от них бункером кормораздатчика Лида, увидев всё это, не на шутку перепугалась и совершенно растерялась. Причём испуг был настолько сильным, что сковал тело и заставил её замереть, как гусеницу на ветке, под взглядом ненасытного дрозда. Немая сцена продолжалась недолго, события развивались очень стремительно. Несмотря на отсутствие известного нам травяного трамплина за забором выгула, двум сильным собакам запрыгнуть на него не составило особого труда. А вот удержаться на верхушке было совсем не просто, раньше трава помогала сохранять равновесие, а в данной ситуации нужно было балансировать корпусом. С трудом, но это получалось у обоих, спасала колючая проволока.

Недолго думая Туман рухнул на спокойно стоящего у поилки поросёнка, подмяв его под себя, как когда-то маленького Саньку. Весь остальной молодняк, переполошившись, метнулся в стороны и молча, как заворожённый наблюдал, за происходящим. На мгновение в загоне наступила гробовая тишина, и в это самое мгновение Лида с перепуга, не выдержав напряжения, заверещала во весь голос, насколько хватило сил. Её истошный визг молнией взметнулся в поднебесье и, отразившись от него, кометой обрушился на окружающих таким сильным и пронзительным эхом, что на этот раз не выдержали поросята. Вслед за свинаркой по её примеру они устроили в выгуле такой концерт свинооперы, что «чертям в их преисподней стало тошно». Чёрная, сидя в позе курицы на верхушке забора, с волнением наблюдала за происходящим и ничего не предпринимала. Своё завидное хладнокровие сохранил только Туман. Сценарий его действий не претерпел никаких изменений. Ухватив за шею раздавленную жертву, он кинулся к забору и, опершись на поилку, поднял её к самой верхушке. Там наверху в добычу зубами вцепилась Чёрная.

Лида, обалдев от такого «шапито», с досады подняла над головой свои грабли и ринулась в атаку на незваных гостей, в порыве ярости забыв, что перед ней одичавшие собаки-звери, а не послушные домашние шавки. Кто смог бы выйти из такой сватки победителем, ещё большой вопрос.

Выскочив из-за случайного укрытия, она заорала что было сил: «Пошёл вон, гад такой. Нельзя! Брось сейчас же! Брось, я сказала». Когда-то в своём дворе она спешила отбить своих кур от якобы напавшего на них ястреба, всё в тот момент было как-то несерьёзно, не тот азарт, не тот накал, не тот коленкор. Теперь всё было иначе, серьёзнее не бывает. Она ринулась в атаку, словно боец на вражеские танки в сорок первом, словно сумасбродный молоденький морячок, закусив в зубы кончики ленты бескозырки, рванул на плюющийся смертельным свинцом вражеский дзот.

«Это что за шум? Здесь никого не должно быть, откуда взялись люди?»

Туман, наконец заметив, что в выгуле есть человек, засуетился и ринулся от забора, чтобы потом, с расстояния, как следует разбежаться перед прыжком на его вершину. Лида с граблями в руках выбежала буквально нос к носу с ним. Увидев жуткую картину, как на неё несётся взлохмаченная безобразина, она от ужаса словно вросла в землю: приближающийся огромный пёс был с ног до головы в репейниках, словно в панцире, и по виду чем-то напоминал доисторического тираннозавра. Перед ней вдруг возникла его устрашающая морда, с пастью метр на метр и пятисантиметровыми, как ей показалось, клыками. С покрытых пеной губ свисал кроваво-красный язык, габаритами почти с лопату. Ужас обрушился на неё камнепадом, параличом сковал тело, окончательно обездвижил все мышцы, по её спине побежали мерзкие мурашки, ноги её подкосились, и она, не удержав равновесие, рухнула прямо к ногам надвигавшегося Тумана.

«У страха глаза велики» — это точно сказано, потому что в этот момент все и без того нескромные габариты огромного барбоса в её глазах многократно выросли до мамонтоподобных. Лида ничего похожего никогда не переживала. А ведь совсем недавно, несколькими годами раньше, работая в конезаводе, на тренировках преспокойно управлялась с самыми буйными жеребцами. Без страха могла укротить любого из них. А тут… шмякнулась на пятую точку, как первоклашка, сидит в грязной луже, грабли разломились пополам, руками упёрлась в край лужи позади себя и, главное, ничего не в состоянии поделать.

Ей казалось, что бронепоезд Туман остановить не может никакая сила. И в самом деле, тот как будто ничего происходящего и не заметил. Подумаешь, что-то там перед ним шмякнулось, подумаешь, грязь в разные стороны, что он грязи не видел, что ли. Продолжая свой запланированный манёвр, он перед самым лицом чуть живой от страха женщины резко развернулся, забрызгав её перекошенное ужасом лицо слюнявой пеной. К этой противной, липкой пене добавился и шмат вонючей грязи из той же лужи, в которой распласталась поросячья заступница. В следующее мгновение монстр-убийца сиганул на гребень ограды, ловко развернувшись на нём, ухватил только что задавленную жертву зубищами, далее одновременным рывком двух собачьих рыл похищенная туша перекочевала по другую сторону забора.

48

Палкан по устоявшейся привычке пошёл следом за Николаем. Похоронная процессия медленно продвигалась по улице скорбным маршем, в направлении сельского кладбища. Николай наскоро оглянулся и краешком глаз увидел своего провожатого. Тот плёлся поодаль сзади, не придавая значения происходящему, и по-своему спокойно рассуждал: «Они, все эти люди, наверное, вместе на охоту собрались? Странный запах от этой толпы, и ещё, почему они все так медленно идут? Может быть, они не знают, куда им нужно идти, я показал бы им, если бы хозяин попросил. Я точно знаю место, где сейчас много сусликов, там их можно наловить столько, что на всех хватит. Правда, совсем недалеко хорёк поселился, но и его нору я тоже показать могу, не ошибутся. Хорёк?! Точно хорёк, мне срочно нужно туда, скорее, там чучело-хорёк вонючий! Там беда с Лидой… Скорее, скорее, ещё скорее».

Палкана как будто взрывная волна противотанковой мины подбросила в воздух и такая же невидимая сила, развернув его прямо в прыжке, уносила по направлению к свиноферме.

Он мчался стрелой по параллельным улицам, не выбирая маршрут, а скорее предполагая кратчайшее направление. Его путь лежал через картофельные грядки, высаженные за окраиной посёлка, через грязь залитого поливной водой кукурузного поля, вброд через речку, прыжком через арык прямиком к тропе Тумана и Чёрной. Запыхавшись после изнуряющего кросса, напрягаясь на последних метрах отчаянного рывка до дрожи в мышцах ног, Палкан вступил на звериную тропу. Это произошло в тот момент, когда Туман, вскинув свою жертву на холку, двинулся прочь от забора, а Чёрная тут же пристроилась в его арьергарде. Здесь, у самого начала зловещей тропы, и сошлись их взгляды. Палкан стоял в боевой стойке, широко раздвинув передние лапы, хрипло рыча, а его чуть загнутые внутрь пасти блестящие клыки сулили старому сопернику и заклятому врагу самые большие в его жизни неприятности.

49

Евдокия, услыхав шквал поросячьего визга, от неожиданности вздрогнула пред столом. Ей показалось, что где-то рядом сработала пожарная сирена, возвестившая всем окружающим о наступившем конце света, того самого, которого все так долго ждали. Начало новой мировой войны не встревожило бы её так, как этот пронзительный истошный визг. Не мешкая, подхватив свой мощный корпус в свои же крепкие руки, она с напором встревоженного носорога понеслась к дверям, ведущим в поросячий выгул. Через секунды перед ней предстала вся страшная картина.

— Лида, что с тобой случилось? Ты жива?.. — подхватывая её под руки, заголосила Дуся.

— Потттроггай меня, я всся тут на ммместе, поммоему, у мення ноги не ииддут, — сильно срывая свой голос, от волнения заикаясь и вздрагивая всем телом, с трудом выдавила из себя Лида.

— Что, ноги? Как не работают? Скажи, что случилось, кто так орал?

Наконец ей удалось приподнять обмякшую подругу, и, подхватив её за талию, как медсестра с раненым бойцом, обе в связке поковыляли к раздевалке.

50

К часу дня похоронная процессия медленным темпом достигла конечного пункта шествия. Кладбище располагалось на невысоком пригорке за окраиной посёлка, но окраина эта находилась как бы на уровне линии, делящей вытянутый план посёлка пополам. Николай несколько раз тайком оглядывался, чтобы проверить, появился Палкан позади шествия или нет. Когда стало очевидно, что его там нет, хозяин пса не на шутку встревожился. Кто, как не он, знал главную особенность своего верного друга находиться там, где его помощь наиболее нужна. Всё прошло чин по чину, отдали последние почести безвременно усопшему и двинулись в обратный путь, в разговорах упоминая хорошего парня Лёвика Брызгина.

— Да, жалко парня, что поделаешь, судьба такая.

— Судьба, какая ещё судьба? Курок и пуля, вот и вся судьба.

— Ты мели помельче, молокосос. Ещё, мабыть, и твоя пора придёт с судьбой своей познаться, тогда и скажешь своё слово, а пока помалкивай в тюбетейку, — одёрнул молодого Егорку Федина дед Ефим, известный всем селянам богомолец.

— Не вынес напряжения нервного Лёвушка. Он ведь что думал, а то, что мальцов много покалечил. Проклянут его люди за это, а может быть, ещё чего навыдумывал, вот и не вынес самосуда собственного.

— А ты бы вынес?

— Я бы сперва послушал умных людей, а тогда и делал бы по уму и по божески. Вона Николай да Иван, последние люди, что ли? Они ему внушали, а он как вырубился. Стресс — вот причина его греха.

— С чего вдруг ты этот «стресс» выдумал, чуть что «стресс», вот те моду взяли. Где бы кто ни напакостил, стресс виноват. А сами ни при чём? Вот уж правильно бабка Зинаида говорила: «У нас в деревне воров отродясь не было, мы всё сами…»

Пока сострадальцы с поучительными рассуждениями продвигались в направлении поминального стола, Николай тем временем почти бегом направлялся к свиноферме. И чем ближе он был к ней, тем сильнее его охватывало неподдельное волнение. Как и его Палкан, он своим охотничьим инстинктом чувствовал случившуюся беду. Вот он, наконец, преодолел путь от кладбища, через половину посёлка к другой его окраине. Вот уже до фермы остались считаные метры, а волнение всё нарастает, волнение уже больше его нутра, с последними шагами через порог фермы оно, волнение, уже прёт наружу. И сейчас, вот-вот, оно взорвёт исстрадавшуюся душу. Наконец он вбежал в раздевалку, где Дуся, как заботливая нянька, успокаивает его рыдающую жену.

— Что случилось? Лида, что с тобой? — тоном близким к паническому заговорил Николай.

51

Туман опешил, увидав перед собой блеск незабываемых, отполированных клыков.

«Что за наваждение. Как он здесь оказался. Этого не может быть».

Напуганному зверю не нужно было долго соображать, например, для понимания обстановки изучать фигуру противника, распознавать его запах и цвет его шерсти. Для Тумана этот субъект имел одно имя — смерть. Мгновенно оценив ситуацию, главный разбойник и безжалостный убийца поросят принимает единственное для себя верное решение — бежать. Не просто бежать, а драпать, с максимально возможной силой и скоростью отталкиваться от матушки земли, напрягая все до последней мышцы, и, главное, не оглядываться. А то ведь можно со страху окочуриться. Однако при всём при этом шансов ускользнуть слишком мало. В это время Чёрная, находясь позади и не ожидая резкой остановки, машинально ткнулась мордой в заднюю ляжку своего патрона. Это и стало развязкой ситуации.

Сама Чёрная не могла видеть Палкана, потому что корпус впереди идущего скрыл его, а запах добычи перебивал запах присутствующего постороннего пса. Палкан, соответственно, не мог видеть Чёрную, но знал о её присутствии, потому что он шёл по их следу.

Туман, насмерть перепуганный появлением врага, выронил поросёнка, который шмякнулся тут же между ними, а когда Чёрная вдобавок ткнула его сзади, вконец ошалел и рванул напропалую мимо Палкана, да с такой скоростью, что тот едва успел отклониться в сторону. Туман, как говорится, «рассеялся», а за ним проявилась Чёрная. Увидев соперника, стоящего у её добычи, охотница оголила свои внушительные клыки. Палкан от этой неожиданности оторопел и на несколько секунд застыл. Негоже истинному Бойцу скалиться на суку, но та решила всё за него и очумелым танком, напропалую ринулась в бой.

52

— Колька, ты чего сидишь как истукан, наливай в рюмки, давайте все ещё раз помянем нашего друга Льва Витальевича Брызгина, светлая ему память, хороший был человек наш Лёвушка.

— Да, давайте помянем, пусть земля ему будет пухом.

— Колька, а куды енто Сергееич помчалси? Я глядь, да токма пятки зачвиркали, кудыть побёг?

— Что я ему, в сторожа нанимался: «Кудыть побёг»… У него завсегда так: кудыть Палканыть, тудыть и оныть, — скривил свою физиономию острослов Колька, передразнивая старика Филипыча, и тут же прикусил язык от озарившей его догадки. — А Палкан-то метнулся на ферму, не иначе. Раз так, значит, там что-то случилось.

— С чего ты взял, что на ферму?

— Мужики, извиняйте, извини, Лёвка, друг, я побёг — дела.

— Стой, и я с тобой, извините, братцы, извините.

Василий поднялся из-за стола вместе с Колькой, почувствовав, что дело там не шуточное. Вслед за ними стайкой собрался и точно так же распрощался весь женский состав свинарок. Через считаные минуты весь штатный персонал, как по команде, почти строем направился к свиноферме.

53

Туман, стрелой промчавшись мимо Палкана, по инерции, не раздумывая, плюхнулся в воду арыка, проделав это скорее по привычке, чем по расчёту. Просто так был заранее запрограммирован. Это была серьёзнейшая оплошность с его стороны. Именно она, эта его ошибка, чуть не стоила ему жизни. Прежде, когда они сплавлялись вдвоём, плотом служила добыча, и им, без особых напрягов, оставалось только слегка толкаться задними лапами. Теперь же спасительного поросёнка не оказалось, и ситуация поменялась коренным образом. Туману пришлось грести всеми четырьмя лапами. Удержаться на плаву в этой ситуации оказалось очень сложно. Глубина водного потока была крайне неудобной, потому что его передние лапы в нём до дна не дотягивались, толкаться ими было невозможно. Густая шерсть, спутанная множеством репейников, вскоре промокла, пропитавшись водой, она тем самым снизила его плавучесть до отрицательного значения. И ещё, как оказалось, ему очень сложно было удержать свою голову над уровнем воды, шея быстро устала, мышцы спины заломило от боли. В общем, Туману пришлось очень туго. Сиганув со страха в воду, он подверг себя серьёзному испытанию. В одно из тяжёлых мгновений, когда его пасть зачерпнула очередную порцию воды и та водопадом Ниагара рухнула вниз, в лёгкие, перекрыв дыхалку, до слуха зверя долетел истошный визг его подруги — Чёрной. Туман как будто очнулся от транса, даже сделал попытку двинуться против течения и вернуться, но справиться с потоком для него было нереально. Берега арыка, когда-то вкопанные в грунт, а потом подмытые течением, хоть и казались рядом, прямо над головой, но из воды не выпускали, вспрыгнуть на них из русла было невозможно. Он так и продолжил свой вынужденный сплав, будучи рабом своего опрометчивого поступка. Раньше те самые берега служили ему укрытием, а теперь стали капканом, и чуть живой от изнеможения пёс плыл по течению, куда нелёгкая вынесет. А его боевая подруга сейчас осталась один на один с тем страшным, чьё имя — Смерть.

Там, на воровской тропе, первый боевой выпад Чёрной Палкан немного недооценил. Полностью увернуться от него не удалось, и лапы нападавшей сильно ударили его по задней ляжке. Тело Палкана искривилось пластилиновой вороной и сыграло влево. Отскочив к зарослям травника, он вновь распрямился. Зубы соперницы всего лишь прищемили его голень. Удивительно, что ни крови, заливающей поле брани, ни пены, капающей с окровавленных клыков, не было, такой вот странной получилась эта схватка. Сравнить её можно с поединком двух интеллектуалов, сжимающих в натренированных кистях рук остро заточенные клинки шпаг. На тропе так называемые «мушкетёры» стали один против другого. Их взгляды устремились навстречу друг другу, как и должно быть по теории взглядообмена, обмен информацией произошёл мгновенно.

«Ты кто такой? Почему ты мне мешаешь охотиться?»

«Здесь никто не будет охотиться, потому что я здесь главный. И ты уйдёшь отсюда навсегда».

«Ты напрасно так думаешь, я никому не отдам свою добычу, даже тебе. Уходи сам, пока не поздно».

«Ну что же, ты сама выбрала свою судьбу, не обижайся, твоему потомству тоже ничего не светит, а твой Туман по-любому труп. Вы здесь много плохого сотворили, пора за всё ответить».

«Ну, держись, нахал».

Испепеляющие взгляды, грозное рычание, устойчивая непоколебимая стойка, вздыбленная на загривках шерсть не оставляли сомнения, что бой состоится и будет бескомпромиссным.

Не успела Чёрная до конца озвучить взглядом приготовленную фразу, как Палкан пущенной стрелой летел в её сторону. Столкновение было ужасным. В предсмертном исступлении столкнулись два непримиримых характера, два привыкших к боям тела, две верные своим принципам собаки. С ходу свалить Чёрную с ног у него не вышло, на поверку она оказалась сноровистым бойцом. В ответ на его выпад она успела полоснуть Палкана клыками по правому предплечью, да так ловко, что рана сразу закровила. И сама рана, и первая кровь разозлили Палкана, дальше бой продолжался, как между равными соперниками, полная эмансипация и никаких поблажек на слабый пол. Мощные лапы бойца, приземлившегося позади Чёрной после неловкой атаки, сработали как батут, и он резко развернулся, а соперница допустила ошибку. Она стала разворачивать свой корпус в сторону Палкана, чтобы ещё раз нанести акулий укус и, может быть, значительней прежнего.

Готовый к подобной реакции, он встречал её из прекрасно выбранной позиции. Его завидная быстрота и мгновенная реакция, в сложных ситуациях много раз спасавшие ему жизнь, и теперь принесли неоспоримые преимущества перед соперницей. У бедняги Чёрной оказались полностью открыты для удара и бок, и шея, и холка. Палкан атаковал её сверху вниз, как ястреб утку, как Зевс-громовержец провинившуюся назойливую чернь, как морская ракета «Москит» огромный корабль. Атака с неотвратимой безысходностью и предсказуемым концом. Его волчьи клыки впились в холку сопернице, прикусив самый сгусток её болевых точек. Шкура Чёрной в месте укуса треснула, как когда-то у сбежавшего Тумана, её кровь хлынула в разные стороны, обрызгав траву кругом.

Сама Чёрная этого уже не видела, потому что нестерпимая боль пронзила всё её тело, истошный визг заполнил всю округу, взмыл под облака и обрушился на землю, как мощный раскат грома из грозовой тучи. Точно такой же приём испытал на себе её несчастный напарник во время апрельской взбучки. После этих испытаний в его сердце и поселился тот животный ужас, который сегодня сыграл с ним такой кривой выворот. Болевой шок заставил Чёрную действовать инстинктивно, и она совершила последнюю в своей жизни ошибку.

Сделав попытку выйти из опасного захвата, она не рассчитала силу рывка и по инерции повалилась на спину, провалив при этом всю возможную защиту. Не со злобы, а скорее подчиняясь устоявшемуся правилу, Палкан по спортивному быстро использовал слабость соперника. Его зубы мгновенно сомкнулись на её изогнутой шее, полностью перекрыв дыхание. Жертва затрепыхалась в предсмертных конвульсиях. Если в апреле несчастного Тумана смог защитить Андрей Максимович, то за Чёрную заступиться было некому. Честный бой — один на один, и результат соответствующий — как доктор прописал.

Палкан поднялся победителем, но, как ни странно, удовлетворения от одержанной победы у него не было. Наоборот, вдруг навалилась дикая усталость и необъяснимая тоска. Мышцы то и дело судорожно вздрагивали, дыхание никак не восстанавливалось, и казалось, что он вдохнул в себя доменную печь, так всё внутри у него горело. Уходя прочь, он мельком кинул взгляд на поле недавней брани, там позади него в полной тишине, в спокойной позе спящей собаки, лежала поверженная им окровавленная жертва, рядом с убитой ею же добычей.

Поворот судьбы, прямо скажем, наикрутейший — пришёл к «чужому двору» охотником, сам пал жертвой охоты. Точно как у нас — «цивилизованных» людей. В известной песне у Высоцкого о нас, людях, есть такие слова: «…Ходишь, озираешься, ловишь каждый взгляд. Только зазеваешься — глядь… тебя едят».

54

— Коль, я прошу тебя, посмотри, что там за забором творится, куда эти гады спрыгнули. Когда Дуся меня вытаскивала, я почти без сил была, но слышала визг собачий. Что бы это значило? Может быть, там Палкан был? Коля, глянь за забором, как бы с ним чего не случилось.

— Обязательно гляну, успокойся, как только тебе станет легче, сразу пойду и посмотрю.

— Да не жди ты, мне легче, со мной всё в порядке, прошу тебя, сходи, пожалуйста, я за Палкана боюсь.

Тут вся честная компания работников совсем близко подошла к ферме, необъяснимое волнение, подогреваемое наводящими вопросами о Николае Сергеевиче, о Палкане и вообще на тему похищений, создавало довольно нервную обстановку.

— Достали вы все с вопросами своими. Всё Колька да Колька, я вам не всевидящее око, сквозь стены не гляжу и на жабьих костях не гадаю. Отстаньте вы все от меня. Придём к месту, там и узнаем — что да как.

— Вон смотрите, машина Главного позади пылит. Он-то откуда тут взялся?

Тут заговорила Тонька, своим ломаным языком, но с долей истины:

— Дык ямуто вернее усяго Ванька Тимощук растрязвонил. Як мы поуставали с за стола, он тутожа побёг кудыйта.

— Точно, я тоже видела, он так спешил, что с Марией, вдовой своего друга, не попрощался.

— Давайте, поскорей двигаем копытами, чтобы наперёд его поспеть, — заторопил всех Василий, шедший позади остальных, и сам резко прибавил шаг.

— А как же, конечно поспеем, если рекорд скорости на стометровке побьём, только у меня и без того сердце колотится, как бубен шаманский. Ктонибудь лезгинку сплясать желает, так я ритм отстучу — своим-то сердечком.

Далее, для поднятия общего настроения, к разговору подключился балагур Колька:

— Будь с нами Зойка Клетёва, та успела бы. Она когда в кассу за получкой прёт, то такую скорость развивает, что я на Митькином трофейном мотоциклете обогнать не смог. Пришлось в очередь за ней пристраиваться.

— И что же ты здесь без мотоцикла оказался? Кто наших предупредить сможет, Главный уже почти нагнал.

— Девки, да ведь у него завчерась день рождения был. Давайтекась притормозим его прямо тута и как следовает пропраздравлим.

Несказанно обрадовался этой затее Василий, разом остановился, развёл руки по сторонам и продолжил распоряжаться.

— Молодец, Валюха, давайте сейчас все поперёк дороги развернёмся, а ты, Колька, дуй что есть мочи, пара минут у тебя будет. Наведите там порядок, чтобы всё как на мази было.

— Понял, как не понять. Самый быстрый среди нас, людей — это понос, потому что он быстрее мысли: не успеешь подумать, а штаны уже полные, вот я его сейчас и обгоню.

— Да вали уже, отрыжка ты самогонная, а не понос.

Василий, как истый полководец, шуганул Кольку и продолжил командовать действиями отряда, определил расстановку боевого расчёта и кому что спросить или сказать, вплоть до шуток. По задумкам партизанской группы они могли задержать Азрета Магомедовича на целых пять минут. По скромным расчётам этого должно было хватить, чтобы подготовиться к встрече совхозного начальства, хотя никто из них и не представлял, что происходило внутри их многострадального предприятия. Однако, как ни старались заговорщики задержать именинника, ничего из этого не вышло.

— Нет, нет, девушки, поздравления позже, а сейчас давайте-ка так сделаем, Василий и Катерина ко мне в машину, а остальные сразу идут в общую комнату и ждут моего прихода, и чтобы без фокусов.

Голос начальника звучал в такой тональности, что не оставлял сомнения у присутствующих в серьёзности предстоящего разговора, возможно с оргвыводами.

55

В конце своего заплыва Туман находился в полнейшем изнеможении. Он даже не выходил, а выползал на берег, цепляясь за укатанный щебень всеми частями своего тела, как наглотавшаяся коровьей крови пиявка. Даже отдышаться сил не было, в его лёгких всё булькало, хрипело, квакало, а главное — всё очень болело. Он попробовал было стряхнуть с себя воду, облегчив скатавшуюся шерсть, но не удержал равновесие и завалился на бок.

От изнеможения в его голове в этот момент не крутилось практически никаких соображений. Все дальнейшие действия совершались им машинально, «по накатанной дорожке», он даже попытался вскинуть на хребет несуществующую добычу и шевельнул головой в этом направлении.

Да, усталость! Да, боль во всём теле! Да, страх и растерянность, но не сравнить всех этих мучений перепуганного барбоса с горем потери напарницы. Он почему-то не сомневался, что теперь она мертва, ведь на их пути оказался тот, чьё имя Смерть. Для Тумана этот вопрос заранее имел известный ответ, и, постепенно отдаляясь от импровизированного причала, он двинулся привычной дорогой, уходя всё дальше от проклятой воды. В его помутнённый ум постепенно стали проникать резонные выводы: «Я приду к норе. Я приду к норе, без добычи? Что будут есть наши щенки? Нужно добыть пищу. А где я сейчас добуду пищу? Где вообще она сейчас, вся эта пища?»

Признаться по совести, у собаки смирение наступает куда быстрее, чем у человека. Пока вымотанный пёс помалу ковылял к своему жилищу, силы стали возвращаться в измученное тело. Нашлись они и для того, чтобы откашляться, тем самым очистить лёгкие от ненужной влаги. Соответственно, пришли мысли и по поводу того, чем сегодня накормить своих малышей. Туман резко развернулся и поплёлся назад по направлению к тому месту, где они с Чёрной когда-то потрошили поросят. Его мысли на этот раз оказались совершенно не изысканными, а простыми и логичными, как три копейки.

«Пусть протухшая падаль, но это единственная возможная пожива, которую сейчас можно добыть».

56

Палкан на пути к дому, переходя вброд реку, немного задержался в прохладной влаге. Усталое тело с благоговением восприняло водные процедуры, и ему стало заметно легче. Выкупавшись и напившись вдоволь чистой речной воды, он рысцой побежал к своей заветной миске, где наверняка его ожидала привычная котлета, предусмотрительно оставленная другом Санькой.

57

Кольке почти удалось обогнать Главного по пути к ферме, и он первый вбежал в общую комнату, однако следом за ним вошёл и Азрет Магомедович. Евдокия опешила от неожиданности и окончательно потерялась — ни что делать, ни что говорить, на ум ей не приходило. А спаситель Колька в это время стоял впереди Главного и мимикой пытался подать нужные знаки бригадирше, но из этого получился полный цирк. Артист, как умел, корчил рожи, что-то невнятно шептал, жестикулировал руками и переминался с ноги на ногу, но реакции Евдокии на его телодвижения не последовало, наоборот, его таинственные сигналы ещё больше её напугали. Зато Главный, прекращая смешное представление, начал разговор вполне напористо:

— А ну-ка, рассказывай нам всем, Евдокия Петровна, что тут у вас творится? Посмотри на нашего Коленьку, ему прямо не терпится выслушать твой доклад. Взгляни, как он ножками стучит, полное нетерпение проявляет. Быстро и толково рассказывай, я жду…

Дуся, потупив взгляд, невнятно забубнила:

— Тут такое, значит, Азрет Магомедович, мы с Лидой здесь остались на ферме, а остальные там на похоронах были.

— Кончай бубнить. Ты что, разговаривать нормально разучилась?

В общую комнату стали постепенно входить остальные работники, у всех растерянные взгляды, никто ничего понять не может и только перешёптываются.

— Дусь, а Дусь. Ты успокойся и давай всё по порядку. Кто, где, когда, зачем? — не унимался Главный. Тут кто-то протянул ей стакан с водой, и Евдокия, захлёбываясь, залпом выпила её.

Дальше легче, и она подробно рассказала всем присутствующим об опасном происшествии. Все слушали настолько внимательно, что полёт мухи у оконного стекла им явно мешал. Василий снял кепку с головы и треснул ею по подоконнику. Жужжание прекратилось, а речь Евдохи-красноречивой становилась всё увереннее, поэтичнее и эмоциональнее. Вот уже перед глазами понимающих слушателей порхающая Евдокия разыгрывает живую сцену, из которой становится понятен весь драматизм ситуации и та грань смертельной опасности, которая нависла над бедной Лидой около получаса назад, теперь явственно виднелась прямо в этой комнате, перед взорами собравшихся. Слушатели, как по команде, поёжились, а Лиде эта история показалась совершенно новой, как будто не про неё, она слушала и не могла поверить, что всё это случилось именно с ней и именно сейчас. Неожиданно для неё самой к ней вновь вернулись страх и волнение.

— Ладно врать то, все знают, что Туман давным давно помёр. Кого, по-твоему, Доля зарыл, привидение, что ли?

— Врать не стану, я сама не видела, но вот Лида уж этого-то гада ни с кем не спутает, скажи им, а то вона чё: «врёшь, брешешь».

— Лида, ты уверена, что это был он? — Главный, повернувшись к болезненно бледной женщине и глядя ей прямо в глаза, задал конкретный вопрос.

Лида не сразу сообразила, что это её спросили, но одумавшись, утвердительно замахала головой:

— Он, зверюга, так прямо на меня пёр, что я и брякнулась, а он развернулся и с разбегу через забор так и сиганул, — в волнении с трудом выговаривала Лида, а по её щеке вновь катилась слеза.

— Так-так, всё понятно. Постойте, а где же Сергеич?

— Где я, туточки я, никуда не делся.

Николай уже минуту стоял в проходе и слушал запальную речь Евдохи. Эта история так увлекла окружающих, что никто даже не пошелохнулся, боясь случайно упустить хотя бы слово. Лида вновь расплакалась, освежив в памяти все ужасы случившегося. Женщины, как по команде, кинулись кто за водой, кто за валерьянкой и сердобольно занялись успокоением потерпевшей, а Николай тем временем потихоньку тронул за плечо начальника, чтобы привлечь его внимание, и в уверенности, что с женой всё в порядке, вполголоса проговорил тому на ухо:

— Магомедыч, ходь за мной, что покажу, — и двинулся к выходу, Главный послушно последовал за ним. — Ну, как тебе картина? — задал он тупой вопрос, увидев ещё более тупой взгляд шефа. Они стояли у места казни Чёрной, не в силах полностью осмыслить увиденное.

— Ни хрена себе! Вот это да! Кто же её так, ёлки-палки?

Азрет Магомедович заворожённо смотрел на два лежащих рядом трупа, представляя в уме, насколько мог, картину разыгравшегося тут сражения. Николай тоже смотрел на это не отрывая глаз, но он, в отличие от начальника, уже знал, что расправу учинил его Палкан.

— И что тут произошло, Николай Сергеевич, как по твоему?

Он всегда обращался к Николаю по-разному. Когда попросту по дружески, а когда и с особым уважением обязательно по отчеству, и при всём никогда не повышал на него голоса, не грубил.

— Картина ясная, что тут думать. Зло, не отходя от кассы, разоблачено и наказано. А если по-простому, то Палкан её прикончил. Вон глянь справа, следы его хорошо видны.

— Ты, прямо-таки, безошибочно его след определяешь?

— Ну, ты меня обижаешь, Магомедыч.

— Нет, конечно, это я в шутку. Коль, думаю, что твоему Палкану награду выдадим. А что, ведь на парткоме поклёп на него вон какой возвели, повыше Великой Китайской стены будет, так и наградить должны «за борьбу с расхитителями социалистической собственности».

— Ты бы ему печёночки свеженькой выписал кило эдак пять. Это была бы награда настоящая, а то что там партком сможет, благодарность объявит с занесением в личное дело, что ли. А я эту благодарность к его конуре приколочу и вместе будем любоваться ею.

— Ха-ха-ха! Ладно, печёнка, из этой поросячьей туши, жертвы разоблачённой шайки воров, принадлежит твоему Палкану, я ветеринарам распоряжение дам, они учтут. И ещё пять килограммов пришлю позже, баловать так баловать, он у нас сегодня победитель.

— Жаль, что сам победитель этого не слышит, он от радости заплясал бы наверняка.

— Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Сегодня словно гора с плеч свалилась, так тяжко им было терпеть проказы хитрых воришек, что сейчас радовались, как пацаны, впервые увидевшие красочные искры благородного салюта. Но к каждой бочке мёда всегда найдётся гадкая ложка дёгтя.

— Чего это вы тут рыгочете? — раздался голос тихо подошедшего сзади Кольки, ещё не видевшего той картины, которой только что радовались эти двое.

От неожиданности они одновременно повернулись к вопрошавшему и, не успев проронить ни слова, увидели его постепенно отвисающую нижнюю челюсть и тупейшее выражение лица.

— Бляха-муха! Вот это «самокат». Это кто же её так «обрил»? А кровищи-то, а кровищи. Да её ведь и шрапнелью так порвать невозможно было бы? Похоже, что в нашем арыке крокодилы завелись. Точно, не меньше трёх, вона как её пережёвывали, с разных концов. В твоей зернодробилке, Коль, так измолотить было бы невозможно, точно. А что, не Палкаха ли наш вместо крокодилов расстарался?

— Что, и тебя развеселила кровавая сцена? — спросил Кольку Главный.

— Магомедыч, я бы и в самом деле веселился, если бы не факт.

— Ты о чём, Коля, что за факт?

— Вы вот тут веселитесь, а ведь Лиду с ног сшибла не она.

Веселье вмиг слетело с довольных лиц Николая и Азрета Магомедовича. Понимание ситуации в новом свете сразу отрезвило аналитиков и ещё больше их озадачило.

Если можно было предположить, что воровство на ферме прекратится из-за того, что разбойник остался один, то его способность без особого напряга преодолевать ограждение выгула пугала.

— Колька, Колька — надо же, такой праздник испоганил.

— Вам бы только праздновать, но не бывает на свете такого праздника, который невозможно было бы испортить. Как вы считаете, забор нам не стоило бы нарастить, надо же и о безопасности позаботиться.

— Николай Сергеевич, а ведь прав этот молокосос. Давай завтра вам сюда сварщика пришлю, тёзку, Генералова Николая, в помощь сами кого-нибудь снарядите, и надо действительно колючку приподнять от греха подальше. Этих пока не трогайте, я участкового пришлю, пусть протокол составит, чтобы всё по форме было, а потом отправите эту парочку в ветеринарку на вскрытие.

58

Для многочисленного выводка Тумана настали тяжёлые времена. Главе семейства приходилось выворачиваться наизнанку, добывая пропитание своим отпрыскам, но еды на всех всё равно остро не хватало. Самый маленький из щенков сильно ослаб и из норы почти не показывался, а остальные заметно потеряли в весе и набрасывались на любую принесённую им добычу. В этот раз Туману повезло, он почти сутки караулил момент, наблюдая за стадом овец. Одна ярочка, провалившись в кротовую нору, повредив ногу, сильно отстала и от усталости прилегла у промоины, тут её и прикончил безжалостный охотник. Собаки его не заметили, потому что находились с отарой. Но далеко не всегда фортуна ему улыбалась, бывали чёрные дни, и довольно часто. Туман, озадаченный поисками пропитания, всё чаще стал заглядывать в посёлок. Сперва это происходило только ночами, позднее он шатался по улицам почти в открытую и даже крал случайно подвернувшихся кур. В похвалу ему будет сказано, что, несмотря на трудности, своих щенков он не бросал.

Однажды, преодолев нешуточный страх, он пришёл на место гибели Чёрной. В это время уже заметно стемнело, светлым днём Туман не осмеливался приблизиться к ферме из-за риска встретить там своего противника. Обнюхав место схватки, он вновь ощутил поблизости свою напарницу, её находчивый ум и напористый характер. Как ему теперь не хватало её изобретательности и дерзости. Расстроенный пёс потихоньку подошёл к самому забору, где совсем недавно столь удачно охотился.

Ночь, за забором выгула нет поросят, это Туман точно знал, он смотрел на верхушку забора и не понимал.

«Мне кажется, что-то изменилось в этом заборе. Здесь что-то не так, как было раньше. Теперь он стал намного выше, такой забор не перепрыгнуть. Сюда ходить незачем, здесь больше пищи не будет».

Разочарованному взору зверя предстала вершина ограды, которую венчали четыре ряда туго натянутой колючей проволоки, и её не перелезть больше, ни при каких обстоятельствах.

59

Молодого повесу прямо у дверей фермы встретила сама Евдокия, грозная, как штормовое море.

— Ты что, опять самогоном ночью накачался? От тебя за километр перегарищем разит.

Колька опоздал на работу почти на целый час и готовился получить от неё законный нагоняй.

— Дусь, не шуми, я сейчас всё сделаю, тут такое дело, понимаешь, я не самогон пил вчера, а отборную водочку, под сургучной пробочкой. Вот и не рассчитал слегка.

— Врёшь ты всё, бродяга, пьянь подзаборная. Кто-то ему водочки сургучной поднёс, может, тебя и килечкой пряного посола побаловали?

— Да, была и килечка, а что, по-твоему, я и кильки несчастной не достоин?

— Достоин ты, достоин — дрыном вдоль хребта достоин. Будь моя воля, я бы тебе прописала палочной микстуры, уверена, что на пользу было бы. Иди, вон кормушки старые собери и к сварщику отвези, пусть ножки им ремонтирует, совсем разломались. Смотри, чтобы до обеда уложился, потом на склад за витаминами поедем.

— Вот это другое дело, «товарищ генерал», а то палками по мягким, дорогим моему сердцу местам. Насилие над личностью, между прочим, запрещено в нашем государстве.

— Слушай, личность, сделай милость — смойся с глаз, не то сейчас до швабры дотянусь, тогда быть беде.

Хотя в голосе бригадирши слышались гневные нотки, но Кольке стало понятно, что Евдоха отошла и зла больше на него не держит, самое время рвать когти. Подальше от начальства — поменьше приказов.

Кормушки, конечно же, он решил отложить на потом, сейчас перед ним была задача поважнее. От Дуси он прямиком отправился к Николаю, чтобы поделиться с ним главной новостью вчерашнего вечера.

— Здорово, Коль!

— Здоровее видали, говори чего надо, да дыши в сторону, а то голова у меня заболит, ты пахнешь как бочка с нервно-паралитическими газами. Скажи, чего праздновал?

— Мать мне новые пуговицы к пиджаку купила, вот и пришлось обмывать.

— Кончай трепаться, а по делу говори.

— Только правду и ничего кроме правды!

Николая рассердило его несерьёзное поведение, и он грозно заметил:

— Вон мешок в углу из-под витаминов, он не в меру пыльный, видишь?

— Вижу, а что?

— Если не ответишь на мой вопрос, этим мешком получишь в морду, неделю чихать придётся, теперь понял?

— Понял, понял. Одна с утра дрыном грозится, другой пыльным мешком в рыльник натыкать, никакого продыху мне, бедному.

Николай вновь повернулся к Кольке и оставил работу.

— Так ты понял меня или не совсем?

— Понял, понял…

— Ты снова?..

Николай-старший наконец вышел из себя, затем нагнулся и взял в руку тот самый пыльный мешок, пригрозив им младшему пустомеле. Тому ничего не оставалось, как перейти к делу. И он, наконец, без прелюдий начал свой рассказ:

— Вчера вечером, как мать корову подоила, слышу, кобель мой во дворе забрехал, я к окну и глазам своим не верю. У калитки при полном параде, в белой рубашонке и скромный, как первоклассница, стоит сам…

Николай взорвался и с размаху запустил мешком прямо в Кольку. А поскольку охотник и стрелок он был отменный, то мешок прилетел к цели быстрее, чем эта цель успела выскочить за дверь кормоцеха. Облако вонючей пыли окружило всю голову бедного страдальца. Он в этом молочном облаке почти ничего не видел, и дышать ему стало нечем. Вонючая, противно пахнущая, вредная пыль мгновенно заполнила все дыхательные каналы молодого пустомели. Раздался многократный оглушительный чих.

— Ну что, продрал глаза, говорить будешь или ещё разок помочь?

— Не надо.

Колька отряхивал с лица въедливую пыль, а на его лице в это время читалась детская обида, которую выдавали скривлённые губы и влажные глаза. Николая-старшего его удручённый вид настолько развеселил, что он забыл вспыхнувшую было злость.

— Ладно, хватит дуться, в следующий раз не будешь кота за хвост тянуть. Просят тебя говорить — значит, говори, понял?

— Да понял я, понял…

— Ты снова?

Колька спохватился на полуслове и затараторил, как из пулемёта:

— Сам Доля пришёл. Пузырь сургучной в кармане и килька пряного посола таллинской расфасовки.

— Вот те на?! Чего молчал-то?

— Я?! Молчал? Да я к тебе первому, а ты мешком в харю…

— Ладно, кончай канючить, что там Доля?

— Ты представляешь, Андрей Максимович совершенно случайно проходил мимо нашего дома и решил навестить меня с неофициальным визитом.

— Ну, что ты сядешь, будешь делать… Совершенно случайно, говоришь?

— Так прямо и сказал: «Дай, думаю, зайду».

Эта выходка Андрея Максимовича говорила о многом. Он ведь первый лгал на парткоме и обвинял Палкана, да и самого Николая, в воровстве молодых поросят. А тут вдруг нарисовалась ситуация до предела комичная.

— Это же надо такое придумать: случайно шёл, по другому концу села, ха-ха-ха. А он до того когда-нибудь стоял рядом с твоим домом?

— Какой там стоял, ха-ха-ха, по улице по нашей в жизни не хаживал, ха-ха-ха.

— Я не удивлюсь, если и поллитровка у него случайно в кармане завалялась. Ну-ка, расскажи мне, чего он хотел-то, зачем приходил?

— А того и хотел, что про своего Тумана разузнать. Я поражаюсь этому Доле. Пёс его негодяй, каких поискать, а у него прямо любовь к нему безграничная. Попадись мне этот гад на мушку, дыр в бортах наделаю больше, чем в дуршлаге. Я прикинулся подпившим, а он и спрашивает: «А что, Туман был в выгуле или его никто не видел? Может, та сука поросят таскала одна?»

— Что же ты его не спросил: как же так получается, что он о своём похороненном Тумане хлопочет?

— Как не спросил, обязательно спросил, так он поднялся и сразу ушёл.

— Ушёл? А что ему ещё оставалось делать? Ты его ко мне посылай в следующий раз, я ему растолкую, где его Тумана искать, он у меня долго туда добираться будет.

— Коль, шутки шутками, а на самом деле — где Тумана искать будем? Я так думаю, его прикончить нужно, иначе он ещё бед натворит.

ГЛАВАIV

Новые проблемы сельских улиц

1

Трудную задачу поставили перед собой охотники: найти того, кто скрылся с умыслом исчезнуть навсегда. Что ещё оставалось делать Туману после того стресса, который он испытал там, у фермы, при встрече с Палканом. Ему в сторону сельских дворов и смотреть-то было стрёмно, не говоря уже о прогулках поблизости.

Если задуматься, то становится очевидным, что звериный ужас, как и звериная злоба, звериный азарт — одного поля ягода. И то, и другое, и третье проявляются в каждом конкретном случае, как говорится, сполна, во всей красе, если такое можно считать красивым.

Звериный азарт резвой борзой ни за что не позволит преследуемой жертве расслабиться хотя бы на мгновение, он вымотает беднягу до изнеможения, вскружит ей голову и заставит двигаться в нужном для охотника направлении. Уж кто-кто, а охотники высоко ценят азартных собак; неспроста, обретая щенка, хозяин поинтересуется сперва насчёт характера его предков.

— Да, говорите, азарта хоть отбавляй, ну что же, что же, беру, благодарствуйте, беру, как не взять.

— Берите, берите, век потом благодарить будете, не раз ещё спасибо скажете, берите, уж точно не пожалеете.

Если кто ни разу не покупал щенков, может быть, таких разговоров и не слышал, но представить себе можно, как это происходит. Первый врёт, что всё знает, второй врёт, что всё понимает, и в итоге всем приятно — продано.

Злоба звериная — это вещь деликатная. С такой вещью не шутят. Если пёс обзавёлся ею, хозяин должен держать ухо востро. Зверь в доме — это штука опасная, как бомба с радиоуправляемым взрывателем, который ещё неизвестно, в чьих руках находится. Лежит такая «бомбочка» в вашем дворе, симпатичная такая, пушистая, по утрам ласковая, к вечеру угодливая. Ест, пьёт, спит, ну не зверь, а лапочка. Что и когда в его мозгах происходит — никому не понять. Кто его знает, что за шлея под хвост попадёт таким псам. Как бы то ни было, но взрывается эта самая звериная злоба всегда неожиданно. Ничто и никто не спасёт людей, находящихся в пределах досягаемости озверевшего домашнего пса. Единственная страховка для окружающих — это крепкая цепь на шее у опасного чудовища. Она-то и помогает присутствующим уцелеть, не пострадать во время злобного припадка озверевшей особи. Но если звериная злоба окажется сильнее цепи, на которую её привязали, то полетят клочки по закоулочкам. Редко встречаются подобные собаки в сельских дворах. Не на ком здесь срывать злобу, входные двери домов и те часто не запираются, уж собаками травить кого-то тем более нет нужды.

Если вам кое-что стало понятно о характерах собак, то разобраться, что такое собачья трусость, не составит труда. Туман, как и все остальные собаки, не умел мстить. Для их собачьего племени такие понятия отсутствуют. Когда-то он был силён, по первой прихоти разгонял налево и направо окрестных шавок. Многим досадил — чего там скрывать. Но изменилась ситуация, он был жестоко повержен, едва выжил, что там ещё могло от страха зародиться в его мозгу, мало ли. Может быть, та страшная боль, что как током высокого напряжения прошила его тело, может, вид надвигающегося Палкана, приходящий в ночных кошмарах, страшил его — неизвестно. Известен лишь результат тех событий — сковывающий и парализующий его ужас. В сознании у него засело только одно: Палкан — это смерть. Так вот он и бегал от него, как от собственной смерти. Бегал, как говорится, молнией, да ещё и озирался, опасаясь, как бы не нагнала его эта страшная и беспощадная «старуха» в сером собачьем обличье.

Какое-то время у Тумана получалось охотиться, не приближаясь к селу. С трудом, но он научился караулить сусликов, да так ловко, что переловил их почти всех в окрестности. Кормить семейство — дело не простое, тут промашка равна голоду. Мало того, что головастиков своих вскармливать надо, ещё и самому с голоду не загнуться, а его масса тела требовала и соответствующей массы пищи, и вот настала пора подключать ко всем этим проблемам всю массу мозга. Рано утром, перед рассветом, Туман подбирался поближе к суслиной норке и сворачивался в калач чуть повыше лаза. Морду прятал, закрыв её лохматыми лапами, прикрыв глаза, притворялся спящим. С первыми лучиками солнца всё семейство грызунов дружно выползало на свежий воздух. Эти зверьки питаются семенами и травой, а воду почти не пьют, им хватает росы, которая в предрассветный час всегда в изобилии на листьях травы. И сытно, и жажду утоляет. Мудро, но не безопасно. Хищники не дремлют, им становится точно известно время появления сусликов у своей норы. В этом для травоядной мелочи и кроется самая большая опасность. Ведь с восходом светила влага очень быстро испаряется, и опоздавших жажда будет мучить весь день. Так что не зевай, а с рассветом пораньше вставай — это главный суслиный лозунг. Этим-то и воспользовался предприимчивый барбос. Ложился он у самой норы так, чтобы наблюдать за входом.

Суслики — зверьки опасливые, чуть что шмыгнут в нору и поминай как звали, тут ловкость нужна особенная. Замрёт в засаде охотник и не шелохнётся, только шерсть слегка на ветру развевается. Для суслика это вроде как сухая травинка или кустик, ведь головы и глаз не видать, значит, не живое, опасности не представляет. Разве что запах собачий, так он тут везде, по всему руслу родника, они к нему привыкли, вот бдительность и притупилась. В этом-то и состоит достоинство охотника — усыпить бдительность жертвы. Как только семья опасливо, поодиночке покидала своё жилище, Туман неожиданно вскакивал и лапами перекрывал лазы у норы. Обычно их бывает когда один, а когда и по нескольку, но четыре лапы — тоже немало.

Дальше — проще, добыча сама летела в пасть охотника, причём с максимально возможной для неё скоростью. Перепуганные зверьки искали вход в норку, чтобы по привычке в ней укрыться, а находили смерть в пасти хищника. Ловок был и находчив Туман, на первых порах это его спасало. Но настало время, и сусликов поубавилось, взрослые особи, те похитрее мелочи, да и поголовье стараниями кормильца семейства заметно поредело. Охотиться рядом с норой стало невозможно. Требовалось осваивать новые просторы. Вокруг, поблизости больше родников не было, и суслиные колонии нужно было искать подальше, но в округе много и других желающих перекусить суслятинкой. Конкуренция, а её Туман не выдерживал. Если в его ущелье, по неписаным законам гор, чужаки не заглядывали, то в других местах он сам был чужим и вполне мог нарваться на серьёзный отпор. Хочешь или нет, а ему пришлось всё ближе приближаться к селу. Манили его знакомые запахи дворовой живности, давно ставшей для него добычей. Привычные звуки улиц больше не пугали его, а всё больше манили, и в один прекрасный момент он поддался соблазну.

В доме Михаила Орехова до поры всё было спокойно. Хозяева мирно спали, дети по своим спаленкам беззаботно посапывали. По обычаю, утренний подъём домочадцев устраивала его супруга Ольга. У неё была потрясающая способность просыпаться в любой, заранее назначенный ею час или даже минуту. Михаил, бывало, хвастался этой её способностью заменять собой будильник. Был как-то случай, попросил её муж: толкни, мол, меня пораньше, часиков эдак в половине пятого. Мы с мужиками надумали в горы сходить — говорят, там, у водопада, архаров видели. Хотелось бы пораньше собраться и сходить поохотиться, может, повезёт — мяса добудем. Так ровно в это время и разбудила его бдительная супруга, ни минутой позже. Вот и сегодня её ранний подъём был запланирован с вечера. На мужнину беду, она по обычаю не проспала.

— Миха, вставай, кончай дрыхнуть, забыл, что ли, нынче на базар собирались ехать, вставай, тебе говорю.

— Чего шумишь, темень на дворе, автобус в шесть, ещё целый час поспать можно, расскрипелась, как телега не смазанная, стихни, злыдня, дай поспать.

— Дам, щас, поспишь у меня, а козу кто выведет, она что, в стойле весь день простоять должна? Тебя в стойле весь день продержать, как тебе всё это понравится, доиться станешь или разобидишься?

Михаил скривился, сощурил глаза и зло проскрипел:

— Я хоть в стойле, хоть за стойлом доиться всё равно не буду. Это ваше, бабское дело доиться, вот и доитесь, а мне дай поспать ещё хоть немного, отстань.

Ольга тоже рассердилась, ей хотелось по привычке заорать на мужа, но домочадцы пока ещё спали, будить их было нельзя, не то что мужа. Она зашипела, словно вода на раскалённой сковороде, её шипение было настолько громким, что полностью могло заменить её крик, но детей в этот раз всё же не разбудила.

— Хватит, сказала, спать ему подавай, поднимайся, тебе говорю. Её напоить ещё надо, на поляну отвести, в самый раз к автобусу поспеть, проспишь, как в прошлый раз, опять сапог зимних себе не куплю, вставай, а то тресну сейчас.

Миха скорчился и, оставшись без дополнительных аргументов, забубнил в ответ:

— Вот ещё один самовар тульский, неугомонная, распыхтелась, рассопелась, раскряхтелась, рас…

У разбуженного в такую рань хозяина неожиданно закончились ругательные эпитеты, и он заворочался, не в силах больше противиться напору собственной жены. Перед тем как встать с постели, он начал слегка раскачиваться. Действительно, козу надо вывести на зелёную травку пораньше, и прохлада, которая способствует кормёжке, да и трава утром посочнее. Селяне в этом толк знают, хочешь или нет, а правила требуют их исполнения.

Собрался Михаил скоро и, подцепив одной рукой ведро, второй ловко отворил входную дверь. На самом пороге жена подошла к нему вплотную и, чтобы не будить до срока остальных членов семейства, почти на ухо прошептала:

— Возьми верёвку ту, длинную, кол забей пониже, чтобы не запуталась. Вечером приедем поздно, если она траву кругом выгрызет, до нашего приезда голодная стоять будет.

— Голодная не будет, травы там хватит, а вот воды кто ей в полдень поднесёт?

— Я договорилась с Веркой, когда она ездила к сватам, на меня своих поросят оставляла, я три дня за ними ходила, так что всё по честному.

— Ты три дня, она — в обед один раз, где же по честному?

— Иди уже, судья выискался, разберёмся без сопливых, ступай. Там корм у клети в трёх шагах, сыпанул и всё, а к нашей козе воду на вертолёте подвозить в самый раз, далековато пасем её.

— Далековато? А где я вам траву найду близко, близко её куры давно склевали, что, на булыжниках её пасти, да?

— Футы, надоел, иди уже, мало времени.

Михаил, исполняя хозяйские обязанности, вывел свою козу и, как было задумано, привязал метрах в ста от заборов, которые обозначали первую к окраине села улицу. Проверил надёжность верёвки, на всякий случай пнул ногой кол и, убедившись, что всё в полном порядке, с чистой совестью пошёл к дому.

Поездка семейной пары выдалась на славу удачной, базарный день во время уборочной страды бывает не очень, в плане товаров, но этот отметился исключением из правил. Оба вошли в дом радостные, в приподнятом настроении. Супруги с ходу собрались хвастать обновками. Да не тут-то было.

— Лариска, ты чего сопишь, что это ты нюни развесила, Иван обидел, что ли? — спросила Ольга, озадаченная заплаканным видом пятилетней дочки.

— Чуть что, сразу Иван, не трогал я её, она сама, — парировал сынишка, который был чуть постарше сестры. Но и его состояние было слегка необычным, словно у кота, стащившего со стола смачный кусок. Это обстоятельство поневоле насторожило мамашу.

— Так скажет мне кто нибудь, в чём тут дело, или мне пытать вас придётся? — Ольга повысила голос, а сама, крайне возбуждённая, присела к столу на табурет. Взгляд её карих глаз был настолько проницателен, что Иван под его напором не выдержал и сбивчиво заговорил:

— Тётя Вера заходила сегодня, ближе к полудню.

— Ну, заходила, я её просила за козой приглядеть и воды ведро ей выставить, аккурат в обед. И что?

Тут и сам Михаил насторожился, заметив растерянность сына. Что-то сильно того взволновало, он отчего-то боялся взглянуть родителям в глаза, словно двоечник на уроке. Упорно продолжая смотреть себе под ноги, он что-то невнятное мямлил под нос:

— Она козу нашу не нашла и ведро обратно поставила.

— Как это не нашла?

Ольга, сидя на табурете, плавно перевела взгляд на мужа. Михаил понял это таким образом, что вопрос адресован к нему, а не к перепуганному сыну. Сам в полной прострации, буквально ничего не понимая, как бы про себя, стал вслух перебирать факты:

— Утром вывел, как обычно, на поляне вбил кол и верёвку длинную, как ты велела, а что, не так что-нибудь?

Ольга, со взглядом полным волнения, вновь обратилась к сыну, который уже и сам чуть не плакал.

— А ну, сынок, что вам Верка сказала, повтори.

— Так и сказала, что козы нашей на поляне нет, только верёвка валяется, чтобы ты к ней зашла, как вернёшься.

Расстроенная мамаша, в предчувствии беды, подскочила и опрометью метнулась к соседке, не сказав больше своим ни слова. А Михаил, наоборот, плюхнулся на стул, вытирая со лба вдруг проступившие капли пота. Вопросов больше не было. Минуту в комнате царила полная тишина. Напуганные детишки, чувствуя во всём произошедшем свою вину, притихли и молча ждали родительского заключения по поводу случившегося.

Михаил, не выдержав общего напряжения, поднялся и вышел на улицу, на крыльце достал купленную на базаре пачку дорогих папирос и нервно задымил первую цигарку. В его голове путались мысли, он никак не мог взять в толк, куда могла подеваться их коза. Версия, что её могли украсть, и близко не приходила в его голову.

— Небывальщина какая-то, коза пропала. Может, она верёвку порвала и сбежала за дорогу? Нет, не может быть, там поле скошенное и, кроме соломенных россыпей, ничего. Может, к горам подалась, да нет же, она ленивая, как бегемот, дойдёт от двора к поляне и после этого, не вставая пару часов, валяется.

В сознании Михаила мысли переплетались в замысловатые кружева, сплетая настоящие лабиринты, из которых выхода не было видно. Ситуацию встряхнула Ольга, вернувшаяся от подруги:

— Что стоишь, дымишь как паровоз? Искать нужно, собирайся — пошли.

— Куда пошли-то? Ты что выдумала, думаешь, что твоя козонька вдоль по Питерской прогуливается? Если и забралась куда, то в огород чей-нибудь, попробуй её отыщи. Ещё не скоро стемнеет, может быть, кто и обнаружит пакостницу у себя на грядках, уж я ей всыплю тогда, на пряники, паразитке.

Ольга, не выдержав упрямства мужа, завопила что было сил:

— Всыпешь? А себе всыпать не хочешь, как ты привязывал её, что верёвка развязалась? Руки дома забыл, что ли? Верка мне сказала, что обрубок её валяется, а ошейника нет.

— Постой, а кто тебе сказал, что верёвка развязана? Там плетение как у корабельного каната, мне Валерка Сычёв заплетал, такие петли при желании руками не распустить, а ты говоришь — отвязалась. Пойду погляжу, что за чудо-копыта у нашей гадины, чтобы канатное плетение распустить, это ж надо.

Михаил, в надежде понять хоть что-нибудь, пошёл к месту происшествия, а крайне озадаченная Ольга наконец приступила к домашним делам. Войдя в дом во второй раз, она сразу обратила внимание на перепуганных детей, которые всё это время сидели смирно, как совята в дупле, и только движение напуганных детских глаз выдавало их присутствие в комнате.

Ольга нервничала, злилась на мужа за то, что он неаккуратно привязал верёвку и позволил беглянке смыться. Кто знает, где она теперь бродит, что с ней и как её искать?

— Вот растяпа, ляжет он у меня сегодня в постель, как же. Пока не приведёт козу, близко к кровати не подпущу.

Понемногу успокоив детей, она и сама слегка отошла, только потом вспомнила про мужа. В это самое время Михаил и вошёл в дом, крайне озадаченный, и с ходу спросил:

— Оля, ты знаешь, где проживает наш участковый?

— Что? Ты что задумал? Какой участковый?

— Ты послушай сначала, что скажу.

Ольга после последних слов Михи и в самом деле напряглась, понимая, что муж взволнован неспроста.

— Я верёвку посмотрел. Не развязался мой узел, перетёрли верёвку, представляешь?

— Это как так — перетёрли?

— Как — не знаю, но впечатление, как будто тупым ножом её перепилили.

— Ты меня обманываешь, небось плохо узел затянул, а теперь выдумываешь небылицы.

Ольга не сдавалась и не верила мужу, но ему теперь было не до семейных дрязг.

— Оль, хватит стенать, скажи, знаешь, где участковый живёт, или нет. До сумерек успеть бы, стемнеет скоро, тогда не разглядеть.

— Что не разглядеть?

Теперь Михаил не сдержался и психанул из-за недопонимания жены:

— Ну всё, хватит, слушай тут её дурацкие вопросы, Сенька знает, они с ним вместе сено косят, значит, где он живёт, тоже знает.

Ольга никак не могла согласиться с подобным самовольством своего мужа, тот заспешил из дома, а жене только и осталось, что орать ему вслед:

— Стой, Миша, зачем тебе участковый? Ты что задумал? Стой!

Михаил, не дослушав последний вопрос жены, на всех парах мчался к приятелю, Таврину Семёну. Когда он увидел, что верёвка не оборвана, а перепилена, ему вдруг стало страшно. Оборванная, она бы свидетельствовала о том, что коза смылась и её следовало искать в ближайших огородах, но данная ситуация наводила на мысль, что козу спёрли.

Вопрос: кто и зачем?

Всем известно, что хорошее начало — это половина дела. Озабоченный этой идеей, он пришёл в дом к Павлу Крылову, местному участковому, который не мог похвастать успехами в криминальных расследованиях, но и не отказывал селянам в посильной помощи.

Когда после сложных объяснений про козу, верёвку и воров они все-таки пришли на лужайку, где утром Михаил оставил привязанную козу, и повнимательнее рассмотрели оборванный её кусок, их удивлению не было предела. Она действительно оказалась вроде как перепиленной. Необычность ситуации состояла ещё и в том, что за всё время существования села это был первый случай.

Ну, не то чтобы в селе ничего не крали, бывало, чего греха таить — велосипеды угоняли, самогон уносили, сено из копны, оставленной где-нибудь за селом в расщелине, увозили, в конце концов, невест крали, но чтобы козу — этого никто из них припомнить не смог.

— Ну и что нам теперь с твоей козой делать, будь оно трижды неладно? — задал дурацкий вопрос Крылов.

— Ну, ты спросил? — ответил вопросом на вопрос Орехов.

— Тогда, может быть, ты сам для себя вопрос сформулируешь, а?

— Может, я за тебя и зарплату схожу получу?

— Сходи, дорогой, сходи, там такая зарплата, что лучше бы её вовсе не было.

Михаил понял, что пререкаться с участковым бессмысленно, делать ничего он не желает, но и деваться ему особо некуда, должность у него такая.

— Давай мы с тобой так порешим: ты здеся власть, тебе козу и шукать, сказано точно? Повторять не будем?

— Вот навязался на мою голову, где ж я тебе её искать буду?

— А ты оборотись на село, погляди, какое оно большое, тута будет где разгуляться. Во-о-он от тех гор до ентих, ищи, дядя милиционер.

С этими словами Миха, пожав участковому руку, двинулся к дому, а тот, неожиданно озадаченный, надолго озабоченный, достал из папки чистый лист бумаги и принялся писать, аккуратно выводя каждое слово: «Протокол осмотра места происшествия № 34 от…» После осмотра и подробного описания всего увиденного Павел ещё зашёл к Ольгиной подруге, той самой Верке, и подробно расспросил её обо всём, что ей было известно. Ничего из того, что смогло бы маломальски помочь ему в прояснении обстоятельств дела, он не узнал и в расстроенных чувствах приплёлся к себе домой.

2

Палкан всё утро провёл под эстакадой, дел особых не оказалось, и он попросту скучал, как самый большой в мире бездельник. После схватки с Чёрной прошло почти две недели, и с того момента вокруг фермы установилось царственное спокойствие. Дуська от свалившегося на неё счастья готова была на руках его носить, но тот не был готов к подобным нежностям и по прежнему не позволял в отношениях фамильярности.

Как бы то ни было, но среди свинарок разговоры про недавние события нет-нет да возобновлялись. Несколько раз даже доходило до горячих споров. Сегодня был такой случай, Клавка Сельмажка в который раз одарила сельчан новостью: «Наш участковый напал на след новых расхитителей, банда прячется в горах и по ночам нападает на домашний скот. Если унести корову не могут, то режут на части и бросают рядом, на улице. Козу так прямо на руках утащили, даже с верёвкой».

Как было принято среди Клавкиных слушателей, её новости пересказывались в той последовательности слов и фраз, которую высказала она сама. Катюха Козикова сегодня пришла на работу с потрясающей новостью и прямо с утра ошарашила ею присутствующих подруг. Наконец у настрадавшейся Катюхи появилась возможность припомнить Клавке недавнюю подлую выходку, и она с превеликим наслаждением преподносила Клавкину сплетню, в надежде, что коллектив поддержит её, Катерину, и выскажет осуждение небылицам, распускаемым Сельмажкой. Женщины полдня беспрерывно обсуждали наглый и беспринципный Клавкин характер. Всё это происходило бы и дальше, если бы не Колька, который в этот момент внёс в загон мешок с «витаминкой». Услыхав отдельные слова: украли, милиция ищет, Клавка и т. п., он не на шутку насторожился, решив прояснить у Евдокии, в чём, собственно, дело.

— Дуся, что случилось, я что-то не пойму, кого украли, у нас снова проблемы или я ошибаюсь?

— Нет, дорогой наш Николай Константинович, сегодня вы не ошибаетесь, действительно, наше село понесло тяжёлую утрату.

Колька никак не ожидал такого поворота событий. Он и в самом деле думал, что история с таинственными исчезновениями завершена, что все события канули в Лету. Оказалось, нет.

— Дусь, шутишь? — проговорил он тихим от волнения голосом.

— Да уж не до шуток, уважаемый. Клавка Сельмажка сегодня новое дело завела.

У Кольки от сердца отлегло. Если Клавка, значит, сплетня, значит, ничего серьёзного.

— Эта карга опять за старое взялась.

— Но уж, Коленька наш дорогой, нет.

Только у него слегка от сердца отлегло, вновь прилегло…

— Ты что, Дусь, не знаешь разве, что Клавка и Правда в разных вселенных проживают, повстречаться им вовек не суждено?

— Успокойся, остынь, наука твердит, что Вселенная у нас одна, в этот раз они встренулись.

Евдокия размеренным голосом вразумляла молодого повесу. Её голос одновременно его и раздражал, и настораживал.

— Встренулись, значит, ну-ка, Дусь, о чём это ты?

— Ладно уж, знай, коллега, что вечёр с поляны № 1 похищена ценная коза, масти чёрной, с верёвкой на бренной шее и без следов исчезновения.

— Слушай, Евдоха Батьковна, ты меня морочишь, что я про козу спрашиваю, что ли? Ты объясни по-нашему, по-людски, в чём дело, а то я с ума сойду.

— Ладно, охолони малёк, расскажу. Вчера у Мишки Орехова козу увели. Утром привязал, к обеду сгинула, куды её телепортировали, науке неизвестно. Участковый следствие организовал, вот и все «хороводы», дошло?

Новое научное слово Евдоха выговорила с трудом, его она недавно в журнале прочла и решила, что пора похвастать эрудицией.

— Снова собаки, вот те на, — с громким выдохом проговорил расстроенный Колька.

— Ты и впрямь сбрендил, какие собаки, коза у дома привязана была, верёвка первоклассная, ошейник и тому подобное. Как собака ошейник снимет, а?

— Ёлки палки, Дуся, ты моя дорогая, а как, скажи на милость, собаки у тебя из-под носа два месяца поросят таскали. Вспомни последнего, неделя прошла или чуть более.

— Стой, Колька, стой! Ты хочешь сказать, что это Туман, что это он в селе проказничает?

— Боюсь, Дуся, участковому об этом заикаться, он мне может не поверить. Я его обсмеял на днях. Девки, понимаешь, парни, компания, так всё вышло по-дурацки. А ты ему намекни, может, так оно и есть. Подумай сама, где ему корм щенкам искать? Мы забор нарастили? Нарастили. У Сейтке овцы пропадают? Не пропадают? Откуда дровишки, спрашивается?

— Голова. Ну ты, Коленька, даёшь, послушай, давай-ка я и впрямь к нему схожу, уж очень складно врёшь, собачья твоя голова. Да, девкам нашим скажи, я побёгла, пускай сами управляются.

Колька после разговора с начальницей тут же полетел к Николаю и полностью повторил свои догадки. Николай в это время был очень занят, загруженные бункеры, работающие транспортёры, без присмотра их не оставишь, но младшего похвалил и распорядился смотаться на поляну, в поисках следов.

— Ищи собачий след, вот такого размера, найдёшь, прикрой чем придётся, вечером обдумаем.

Эта история, словно медвежья лапа в муравейнике, заставила всех расшевелиться: Евдокия с участковым, Колька со следами, Михаил с приятелями. Пропавшая козья морда, благодаря Клавке, взбудоражила весь посёлок. В ожидании самого наихудшего селяне начали прятать скот во дворы. Каждый пытался выдвинуть свою собственную версию. Во всей этой суматохе хорошие новости тоже были: в селе пока что царило спокойствие.

3

Какая-то странная сложилась ситуация. Палкану под сиреневыми кустами не спалось, вот только понять никак не может — почему сон не идёт. Его способность появляться в нужном месте никуда не подевалась, но и соваться в каждую бочку гладкой затычкой совершенно не нужно. Это может быть неправильно воспринято. Собаки в подобных тонкостях человеческого поведения ничего не понимают. Они просто не реагируют на каждый позыв внутреннего голоса, если только речь заходит о членах охраняемой ими семьи, то тут другое дело.

Не спится народному герою, что-то его беспокоит, вот что — понять не может, вроде снова хорьком запахло, только издали как-то, нет в этом полной уверенности. Одно для него не вызывало сомнение, он был в этом уверен — Николая тоже очень сильно что-то беспокоит.

4

— Палкан, пойдем со мной, — скомандовал хозяин, едва появившись во дворе после работы, и, не входя в дом, без промедлений повёл Палкана по улицам на окраину села. Палкан сразу взбодрился. За последние недели это было первое живое дело. Попусту его беспокоить едва ли посмели, а раз так, раз дело не терпит отлагательства, значит, в его серьёзности не стоит сомневаться. Палкан весело завилял хвостом и, взглянув на хозяина преданным взглядом, засеменил рядом.

Когда они пришли на поляну, расположенную поодаль от дворовых заборов и почти вплотную к дороге, там уже были двое, одного из которых Палкан узнал сразу. Колька тоже не преминул воспользоваться случаем потрепать Палкана по загривку. Он подошёл и протянул к собаке руку: не тут-то было, тот, слегка склонив голову, скосил на наглеца прищуренные глаза и, отпрянув в сторону, оскалил пасть.

— Ну что ты будешь делать с этаким бродягой? Коль, ты чем своего Палкана кормишь, что он такой чокнутый вырос? Я его погладить, а он на меня матом.

— Отойди в сторонку и не дразни пса, а то и мне придётся тебя — матом. Брось дурачиться, показывай следы, не до утра ведь тут торчать.

Николай стоял рядом с местным участковым, и они что-то оживлённо обсуждали, рядом с ними находился Палкан. Колька тем временем, вняв трезвым мыслям, пошёл к месту, где четырьмя часами раньше прикрыл сухими ветками чётко вдавленные в маковку кротовьей норы следы. Они были, без сомнения, свежайшие, как спички в Клавкином магазине, два из них были собачьими, один козий. Участковый скривил физиономию, как будто ему в рот накапали кислого уксуса.

— Готов тебе поверить, Николай Сергеевич, но этого мало, согласись. Подумаешь, следы отпечатались, так ведь где коза была и где следы, расстояние более пятидесяти метров, что ты с этим поделаешь.

— Ты, Павло, меня просто поражаешь! Колька, ну-ка доложи всё, как положено, пускай представитель «нашей доблестной» послушает.

Кольке только дай волю позубоскалить, поиздеваться над должностной фигурой, ещё и соперником по обольщению молоденьких девчонок. Он многозначительно закатал рукава клетчатой рубашки и с видом профессора столичного вуза, назидательным тоном проговаривая каждое слово, начал свой доклад:

— Во-первых, любому дураку понятно, если шерсть белая — собачья и шерсть чёрная — козья валяются вперемежку… — показывая пальцем на то место, где лежал не тронутый Михаилом обрывок верёвки, привязанный к металлическому колу вторым концом.

— Они находились рядом и тёрлись друг о дружку.

— И чего же это они тёрлись? — обиженно переспросил Крылов, понимая, в кого направлены стрелы намёков противника.

— Это же любому идиоту ясно, тёрся кобель о козу, когда верёвку перегрызал.

— С чего это ты взял, что верёвка перегрызена? А это ты рядом, наверное, стоял и грызть помогал, да об козу тёрся.

Участковый посчитал, что парировал колкости и в отместку смог уязвить интригана, но не тут-то было. Опытный насмешник сделал вид, что не услышал ответной шутки, и без промедления, всё так же назидательно, продолжил:

— Коза не такая дура, как некоторые, чтобы позволять тереться об себя каждому…

Николай наконец не выдержал этой пустой перепалки и с намёком на кое-какие обстоятельства спросил у зарвавшегося балабола:

— Колька, ты, случайно, мешок пыльный с собой не захватил?

Вопрос напомнил молодцу его недавнее унижение, полученное от пресловутого мешка, в следующий момент, подумав и оценив ситуацию, из осторожности он всё же перешёл к нормальной форме объяснений. Так же поступил участковый, он тоже успокоился, наконец-то общение перенеслось в нужное русло.

— Наклонись, видишь, концы верёвочного ворса частично склеены. Это значит, что их смочили, а это, в свою очередь, показывает, что верёвку пережевали, а не перепилили, ясно.

— Согласен, что тут скажешь. А коза, она что, его не испугалась?

— Кто её знает, но он-то здоровяк, что ему коза, он её одной лапой перешибёт. Может, к земле сначала прижал и затем расправился с верёвкой.

— С верёвкой понятно, теперь давай снова про следы, обоснуй.

— Тут проще простого, даже бестолковый поймёт…

При этих словах Колька покосился в сторону старшего товарища и тут же осёкся, увидев его увесистый кулак. Сразу добавив к словам конструктива, продолжил:

— Берём следы собаки, смотрим на них и видим: первый — от передней лапы, второй — от задней, накладываем палочку на оба следа и получаем направление её движения. Эта линия точно из того места, где верёвка валяется. Берём второй след — это явно коза, видишь, копытце отпечаталось, ты не пей из него, козлёночком станешь.

В этот момент оратор получил весомый пинок под зад от Николая. От боли и обиды Колька смешно сморщился, но продолжил:

— Тащить козу не захотел, тяжело и далеко, вот и увёл её за верёвочку, а у логова прикончит, как пить дать, вот и вся история, господина участковая, — спаясничал он в конце доклада шепелявым голосом и предусмотрительно отпрянул в сторону. Второй пинок Николая рассёк воздух впустую.

Пашка, пытаясь в полной мере разобраться в ситуации, отошёл от Кольки и стал расспрашивать Старшего сыщика:

— Николай Сергеевич, как ты думаешь, почему никто не видел, как это происходило, ведь рядом целая улица?

— Мишка говорил, что привязал козу ещё затемно, к первому автобусу собирался, а как Туман здесь очутился, прямо под боком у Мишки — вопрос. Выходит, просто случайно. Думаю, что жрать им стало нечего, вот он и нахальничает.

— А в том, что это Туман, у тебя сомнений нет?

— След, Паша, как фотография, спутать невозможно, погляди, он почти с мою ладошку, сыщика второй такой — не выйдет.

Павлу Крылову теперь окончательно всё стало понятно, логика не вызывала сомнений. Факты налицо, но в этом и оказалась самая большая трудность: «Как начальству докладывать, засмеют». Это он подумал про себя, но вслух озвучивать не стал, чтобы не обидеть земляков.

Искать собаку-воровку начальство не одобрит, да и как её найдёшь, да и найдёшь, что дальше? Потом, в свидетели кого, сусликов, что ли, привлекать. Сразу вся масса вопросов, как картинки в калейдоскопе, прокрутилась в голове растерявшегося участкового, но ответов на них в том же «калейдоскопе» не оказалось.

— Ладушки, подумаем-м-м, — многозначительно проговорил он, состроив всем напоказ задумчивую гримасу, и стал укладывать написанные бумаги в папку.

5

За всё время споров никто из них не обратил внимания на Палкана, а он тем временем, чуть в сторонке от их разборок, растопырив передние лапы и оскалившись, рычал, заворожённо глядя на куст травы у самой дороги. Когда мужики подошли поближе и пригляделись внимательнее, то оказалось, что на куст травы налипла собачья слюна, к этому времени уже высохшая, а рядом валялись козьи катышки.

— Ты погляди, Палкаха старого друга сразу заприметил, — проговорил Колька, полностью убеждённый в том, что Палкан попусту зубы скалить не станет.

Собравшаяся тройка, закончив вечерние пересуды, как общеизвестные лебедь, рак и щука, разошлась по трём разным сторонам. Николай с Палканом отправились домой. В вечерних планах хозяина были ужин и отдых. А вот расстроенный и разозлённый наглостью негодяя Палкан не мог похвастаться наличием вечерних планов, почти всю ночь он пронервничал, потому что не смог взять след. Видишь ли: дорога вся в пыли и вдобавок уборочную технику не вовремя по дороге протащили, что с этим поделать?

С Колькой проще, дело молодое, бестолковое, затемно вернётся домой, а утром, как всегда, на работу. Ну а младший лейтенант Крылов, в раздумьях двигаясь к опорному пункту, после всего услышанного находился перед серьёзным выбором.

«Что за невезуха такая, доложу начальству — засмеют, не доложу — накажут. Да и как дело оформлять: о воровстве козы методом перегрыза верёвки, получится нечто похожее на кражу со взломом, но белиберда какая-то, как обосновать эдакую чушь собачью. Завтра позвоню майору Клименко и пусть сам решает, а у меня мозги кувырком».

Вечер продолжал сгущать сумерки. Навевавший лёгкую прохладу ветерок стихал, и ему на смену постепенно приходила та самая, особенная горная, долгожданная ночная тишина. Треск цикад нисколько не мешал ей властвовать, а, наоборот, подчёркивал её царственную величавость. В такую ночь любому работяге, уставшему от трудового дня, дышалось вольготно, расслаблялось вволю, спалось от души. Тяжело было только Палкану, присутствие врага, такого как Туман, коварного и хитрого, да ещё неподалёку от дома, не сулило никаких приятных перспектив. Это он точно знал.

«Опять Санька в опасности. Это чучело в любой момент может появиться на улице или, чего доброго, у самого дома, тут всё, что угодно, может произойти.

Чтобы с ним справиться, очень важно определить — откуда он приходит охотиться, с какой стороны. Интересно, как часто он здесь появляется? Если бы я вот так же охотился в селе, как бы я входил на улицы? Главное, я бы входил с той стороны, откуда дует ветер. Тогда я бы все запахи чувствовал, а дворовые собаки меня бы не учуяли. Так было и с козой, он пришёл со стороны ветра.

Ещё я бы во время дождя пришёл непременно, следы не нужно прятать, дождь смоет. Потом я бы передвигался по руслам арыков, после вода протечёт по нему и растворит след. А если бы я сам себя искал, то как и где? Я устроил бы засаду в скрытном месте с наветренной стороны, перед дождём. Однако ерунда полная, в посёлке много улиц, на какой из них затаится — не угадаешь. Вот если бы перед посёлком, с наветренной стороны, взойти на холм и понаблюдать за подходами, то можно его и заметить. Наверняка он низами пойдёт, меня не заметит, правда, вокруг темно будет и расстояние может оказаться большим, но это единственный шанс, так и нужно сделать».

6

Прошло всего два дня, как Туман разделался с украденной козой. Его проголодавшиеся щенки вновь запросили еды, в результате они стали оживлённо барахтаться в норе, слегка поскуливая и постоянно пытаясь разбудить спящего родителя. Коза, конечно же, не суслик, но и двое полных суток срок тоже немалый. Потом, будущую добычу ещё и добыть нужно, а это тоже время. Опять же неизвестно, какой она будет, эта добыча, курица или овца. Одно только было несомненно в плюсе: на этот раз Туману удалось отлично выспаться. Ему от общего стола достался приличный пай пиршества, и он за эти двое суток только изредка покидал нору, чтобы оглядеться вокруг и попить воды.

Во сне ему вновь снилась их удачная охота в паре с Чёрной. В общем-то, он практически перестал о ней вспоминать, но забыть удачную охоту был не в состоянии. Свежее мясо овец и поросят настолько живо ему представлялось, что и он почувствовал жгучее чувство голода. К тому же назойливое барахтанье щенков выводило его из себя, вставать очень не хотелось, но долг обязывал. Туман лениво приподнялся, грозно рыкнул на отпрысков и вышел из норы на простор ущелья. По устоявшейся привычке он сперва прошёлся к роднику. Не обнаружив никаких серьёзных изменений в обстановке, он напился прохладной воды и задумался о ближайших планах.

«Выходить на охоту ещё не скоро, пусть сперва стемнеет как следует, ветер сегодня дует с моей стороны, значит, посёлок нужно обходить по кругу».

Заранее предполагая, что путь ему предстоит неблизкий, он в раздумьях собирался с силами к предстоящим событиям.

«Сегодня я пойду не по улице, сегодня я уйду в дальние сады и поброжу там, может оказаться, что кто-то скотину привязал среди яблонь, тогда всё будет очень просто».

Туман сам себя поймал на мысли о том, что про кур он совсем забыл, даже мысли такой больше не возникало.

«Что куры, таскаешь их, таскаешь, а толку никакого. Щенки их проглатывают, а мне даже кишок не достаётся. Другое дело — коза или, к примеру, овца. Еда как еда, и выспаться после можно».

Сознание бывшего защитника дворовой живности настолько трансформировалось, что он вот-вот начнёт и о людях думать исключительно как о пище. Своего бывшего хозяина он уже и не вспоминал. Нет, конечно же при встрече он его узнал бы непременно, но вот что с ним дальше делать — это был большой вопрос.

«Подбежать и лизнуть ему руку, а потом послушно пойти к нему во двор? Но там Палкан, и конец истории наступит очень скоро. Отказаться идти с ним? Но в этом случае зачем с ним вообще встречаться. А если он начнёт приказывать, к примеру: «Ко мне, рядом», что тогда делать? Может, укусить его? Вроде нельзя, он ведь мне ничего плохого не сделал. Так что же, все-таки, делать в этом случае с его приказами? По-моему, лучше с ним не встречаться, тогда и решать ничего не придётся».

С приходом такой простой мысли Туман встряхнулся и двинулся в сторону ближайшего холма, чтобы там, на его вершине встретить закат и наступление темноты.

Говорят, что вместе с завершёнными делами ко всем приходит неоценимый опыт. Вот и к Туману с удачным похищением козы тоже он пришёл. Решение появилось как бы само собой, крупная добыча даёт возможность, не голодая, хорошо отдохнуть, накопить силы, а это, в свою очередь, позволит более эффективно охотиться. Правда, была при этом одна закавыка: крупную живность, телёнка или корову, не уведёшь, сил не хватит, а козы да овцы не так часто попадаются, придётся попотеть. И только об одном Туман вовсе не думал: это как быть с людьми, если те начнут строить козни его охоте? Не подумал он лишь потому, что решение по этому вопросу у него уже давно созрело: никаких козней с их стороны он не допустит. Другими словами: люди в его охотничьих планах были не в счёт.

Ко времени начала охоты заметно стемнело. Ночь в этот раз выдалась очень светлая, на небе полновесная луна расцвела, как майская роза. Если бы Туман мог читать газеты, то в эту ночь наверняка зачитался бы до самой зари, но дела звали вперёд.

Наметив заранее маршрут своего следования, он спустился с холма вниз. Пока длился спуск, успел разложить весь путь на этапы и прикинул, как на предстоящем маршруте запутать следы. Для него всё складывалось как нельзя лучше: и пыльные полевые дороги, и густые заросли не скошенной сорной травы, и устойчивый ветер, дующий с нужной стороны. Но что-то его всё же беспокоило, какая-то непонятная настороженность назойливо свербела в мозгу, никак не давая успокоиться. Когда до первых улиц посёлка оставалось чуть больше километра, Туман вдруг остановился и потянул ноздрями воздух.

«Всё как обычно, запахи нормальные, шума никакого нет, но что-то тут не так».

Не в силах преодолеть возникший неожиданно страх, он решил вновь подняться на ближайшую вершину невысокой горы и осмотреться вокруг. Повернул в её сторону и уверенно двинулся.

«Нет, стоять, куда я иду? Я что, с ума сошёл, нужно двигаться по ветру, здесь дорога ведёт наискосок, запах на вершине мне не почуять, а вдруг там опасность. Гору придётся обходить с другого конца».

С такими мыслями он двинулся в обход. На его пути попался небольшой овраг, полностью заросший кустами дикого тёрна. Крона этих кустов была довольно плотной, а меж редких стволов было легко и спокойно передвигаться, так что Туман был доволен, что выбрал такой маршрут, и вскоре он приблизился к основанию намеченного холма.

Подобные этому холмы, как и многие ближние к селу, обычно были с довольно пологими вершинами. Сами они были полностью покрыты сыпучим, песчано-глинистым грунтом, почти без выпирающих скальных глыб, с редкой высохшей на солнце травкой, большинство из которой составляли всякой формы колючки. Спрятаться на его вершине было практически невозможно, и по этой причине Туман, с особой предосторожностью, двинулся вверх по склону. Аккуратнейшим образом, соблюдая полную тишину, он проделал путь в несколько десятков метров, как вдруг очередной порыв ветра ударил его в ноздри, словно пламенной струёй огнемёта. Тут же паника овладела сознанием встревоженного пса и он едва не кинулся опрометью назад к оврагу, но инстинкт самосохранения всё же взял своё и заставил зверя совладать со страхом.

Туман вместе с множеством других запахов явственно почувствовал запах своего злейшего врага, того, чьё имя для него самого означало — Смерть. Вот почему подкрадываться необходимо по ветру, ты запахи чувствуешь, а твой соперник нет. Туману сразу стали понятны те необъяснимые волнения, которые не давали ему покоя во время всего сегодняшнего пути к селу. Это Палкан обосновался на вершине холма и караулил его появление, зная заранее, что двигаться он станет именно с учётом направления ветра. Тумана, как охотника, это очень расстроило, поскольку теперь предстояло действовать против всех правил охоты и входить в село с обратной стороны, а чтобы охотиться вне села, ему и в голову не пришло. Психология дворовой собаки такова, что корм можно получить только во дворах и с этим ничего не поделать. Охотнику пришлось плавно удалиться, так же тихо, как и пришёл. Охота сегодня была сорвана, обходить село с другой стороны долго, к рассвету не успеть. Туман, немного по сомневавшись, двинулся в сторону норы, как обычно путая следы.

В норе голодные щенки не давали покоя главе семейства. Они, постоянно передвигаясь по тесному пространству, то скулили, то грозно ворчали, то кусали Тумана за лапы, и он, чтобы хоть немного выспаться, оставил их одних, а сам пошёл к роднику и устроился там, в густых зарослях крапивы. Удобства были не самые изысканные, но в спокойной обстановке он смог забыться и уснуть. До наступления темноты ещё оставалось достаточно времени, и он, предвидя большие трудности, решил собраться с силами как следует. Ему предстояло входить в село с наветренной стороны, а этого он ещё не проделывал. И ещё ему было неведомо, что его там ожидало. Может быть, собаки поднимут лай, может быть, кто-то из жителей окажется на его пути, а может быть, и… При этой мысли Туман проснулся и его покоробило от одной мысли о случайной встрече с Палканом. Прошлой ночью он едва смог избежать этого события. Всё произошло почти случайно, он просто доверился обычному звериному чутью и не пожалел об этом. Не подведёт ли его предчувствие в этот раз, да и постоянного везения тоже не бывает.

Эти тяжёлые мысли настолько растревожили Тумана, что спать дальше он уже не смог. Воспользовавшись тем, что образовался запас свободного времени, он решил пробежаться к прежним местам, где паслись отары овец. Никакого особого расчёта на серьёзную охоту у него не было, без Чёрной собачья свора его и на пушечный выстрел к овцам не подпустит, но, если бы ему вдруг чудом повезло, это было бы весьма кстати. Приближаясь к ущелью, в котором отара разместилась этим жарким днём, Туман забрался на один из ближайших холмов. Затем аккуратно, по пластунски, прячась среди редких стеблей высохшей травы, он приблизился к его макушке. Картина, которую он увидел перед собой, его полностью расстроила. На соседней вершине располагался сам пастух, он был на стороже, с его позиции просматривалось всё ущелье, подкрасться к стаду незамеченным не получится. И ещё одно событие подсказало охотнику, что здесь сегодня клёва не будет, — это то, что рядом с пастухом стояла взнузданная кобыла. Даже если схватить овцу, то одному её не утащить, пастух на лошади всё равно догонит, а это слишком опасно, вдруг у него окажется ружьё. Вид расстроенного пса говорил о том, что он зря потратил время и пора собираться восвояси.

«Что за невезение такое навалилось: и ночи с полной луной, и ветер стабильный всё время в одном направлении дует. Щенки совсем оголодали, ещё сутки протянут, а дальше могут начать друг дружку грызть. Как назло, в селе стали скотину прятать по сараям да загонам, что делать — не знаю. Сегодня пойду в посёлок от улицы, по которой скотину на пастбище выгоняют. Если до их прогона успею, то мои следы не будут заметны, а если задержусь, то после коров следом тоже можно пройти, людей на улицах не будет, тогда пройду по руслу арыка и, может быть, всё сладится. Скорее бы щенки подрастали, я тогда с ними уйду к другим сёлам, там нас не ждут, и мы сможем вместе охотиться. Я, помнится, с Чёрной однажды там побывал. Мы овцу забрали, никто так и не кинулся. Похоже, собак там отродясь не существовало, там мы заживём».

Туман строил планы, вовсе не представляя, что в его расчётах вновь сработало правило собачьего времени. Ему виделось, что до конца лета ещё очень долго, а там дальше бесконечная осень, и самое главное то, что до зимы ещё целая вечность. Нет у собак таких понятий, как ожидание перемены времени года, но вот что странно, не только собаки, но и все остальные животные никогда не опаздывают в подготовке к зиме. Успевают и жир накопить, и шерсть сменить и окраску, когда потребуется. Если нужно, успевают и нору обустроить и запасы провианта накопить. Это у нас, у людей, снегопады и морозы всегда наступают неожиданно, хотя начиная с весны усиленно строим планы по подготовке к ним и всё же, проснувшись однажды утром, в расстройстве замечаем: на дворе зима, а мы к ней, как всегда, не подготовились. И так из года в год одно и то же.

У выводка Чёрной и Тумана не существовало другого альтернативного пути, кроме как стать грозой окрестных сёл, бандитами с большой дороги. Охотиться, как волки, они не умели, а кормиться нужно всем. Собаки иногда приживались в стае волков, затем они приобретали навыки волчьей охоты, глядя на окружение, и даже, случалось, преуспевали в этом. Но вот овладеть этим искусством самостоятельно шансы очень невелики, да и к тому же если в такой охоте сойдутся пути волков и собак, то вторым несдобровать, это уж точно. Волки подобной конкуренции не терпят, они свои охотничьи угодья охраняют куда старательнее, чем егеря.

Суд да дело, среди прочих забот и время охоты заботливого главы семейства подошло. К тому времени достаточно стемнело, когда он, спустившись с холма, в очередной раз двинулся в сторону села. В эту ночь он передвигался с особой осторожностью. Его охотничья натура постоянно заставляла двигаться в ту сторону, откуда дул ветер, но тогда он к заветным улицам никогда не приблизился бы. Преодолевая страх, останавливаясь через каждые двадцать — тридцать метров, вдыхая каждое дуновение ночного тихого ветерка, Туман наконец пришёл к посёлку. Он, как и предполагал заранее, вошёл на первую улицу и обочиной двинулся в глубь села. Здесь наконец-то появились долгожданные воздушные завихрения, которые стали приносить зверю важные обрывки информации. Из них тоже полной картины не нарисуешь, но это намного лучше, чем ничего.

Не прошло и пяти минут его блужданий по тёмным улицам, как очередной порыв ветра принёс, наконец, нужную ему информацию.

«Стоп, это запах молодых овец, совсем близко, в этом дворе. Там же с овцами рядом собака, но это ерунда, какая-то замухрышка, пополам сломаю, если тявкнет. Нужно будет заходить со стороны сада, двор узкий и свет над дверью горит».

Туман, недолго думая, сиганул через забор в соседний двор и за стеной сараев прошёл в сад. Обычно загон для скотины хозяева отделяют от улицы, чтобы животные не пугались тех, кто проходит по ней, а вот со стороны сада не так, считается, что там все свои и проникать в загон к этим бедолагам, тем более пугать их, оттуда некому. Но не тут-то было, наглый злодей следующим прыжком преодолел хиленькую ограду и из соседнего двора оказался прямо перед овчарней.

Когда в темноте его морда уткнулась в перегородку, которой загон отделялся от хлева, расстройству не было предела. Влажным носом он коснулся чего-то холодного металлического, этим странным предметом оказался крепко сработанный запор, отворить который было собакам не под силу. Туман, упершись всеми четырьмя лапами в настил выгула, навалился на перегородку, что служила своеобразной калиткой в хлев, и та затрещала под его танковым напором. От неожиданного треска овцы кинулись в глубь сарая и в испуге некоторые жалобно заблеяли. Общая обстановка стала слишком шумной. Из конуры, которая находилась рядом с крыльцом дома, за забором выгула, в свете тусклых лучей единственной лампочки лениво выполз старенький тощий пёс. Позвякивая лёгонькой цепью и не разобравшись, что происходит вокруг, он громко сказал: «Гав». Этого пса звали Веник, его кличка происходила не от названия домашнего заменителя пылесоса, а от мужского величавого имени Вениамин. Лет Венику уже было — не счесть, и службу свою он нёс в большой степени во сне, спокойно досыпая отпущенное ему в качестве остатка жизни время. Тут же, отлаявшись, с чувством исполненного сторожевого долга, он вновь собрался было впасть в спячку, но случилось непредвиденное.

Туман, услышав звон цепи и хриплый лай дворовой шавки, кинулся в его сторону, чтобы, как всегда, придавить соперника к земле и прикончить одним движением челюстей, но между ними оказалась прочная ограда из добротного штакетника, отделяющая двор от выгула. Её частокол не так высок, но заострённые верхушки во время прыжка могли поранить Туману лапы, как ни крути, но, чтобы преодолеть даже такую высоту, нужно разбежаться, а тут в тесном выгуле этого не сделать. При другом раскладе, преодолевая преграду прыжком с места, обязательно нужно опереться на её верхушку, а тут мешают заострённые штакетины, и прогалы между ними крайне опасные, в них может провалиться лапа, тогда перелома конечности не избежать. Разъярённый бандит по старой привычке своими мощными зубами злобно вцепился в доски забора. Дикое рычание и хлопья пены из его пасти говорили о крайней степени его раздражения. В этот момент от штакетника полетели осколки древесины, словно его стали обрабатывать заточенным топором.

По ту сторону забора находился старый служака Вениамин. За всю свою жизнь он не видел ничего подобного. На его глазах из мрака, где раньше были только пугливые овечки, появилась оскаленная пасть, она явно хотела его слопать, но, перед тем как это сделать, она решила сперва подкрепиться опилками хозяйского штакетника.

Приступ звериной злобы не позволил Туману правильно оценить ситуацию, он вгрызался в забор, совершенно забыв про осторожность. Любой шум был ему не нужен и даже вреден. А здесь целое сражение развернулось, вот-вот хозяева могли проснуться, тогда дело дойдёт и до пальбы. Лучше бы Туман сдержался, он позже многократно пожалел о том, что сделал этой ночью.

На бедного Веника при виде всего этого напал звериный страх. Можно сказать, что этот страх наконец разбудил его, и, осознав, что его собачьей жизни наступили последние секунды, он вдруг завизжал громче пожарной сирены. Его пронзительное визжание прозвучало на всю округу, отражаясь эхом от домов и предупреждая соседских коллег-сторожей о наступающем конце света. Визжа, как космическая ракета на старте, и с точно такой же скоростью, он юркнул в свою конуру, едва не пробив её заднюю стенку. Там он забился в самый дальний угол, замолк и притворился невидимой мелкой пылинкой, чтобы его не нашла та самая страшная пасть, которая вот-вот прогрызёт ограду и примется за него, несчастного. Перепуганный барбос так дрожал и трясся, что вибрация передавалась конуре и дворовому грунту в радиусе метра от неё. Казалось, что он умрёт от разрыва сердца ещё до того, как кошмарная морда прогрызёт дыру в досках. Вениамина бил озноб, и он стенал от страха.

«Где же этот хозяин, чего он не просыпается, я ведь лаял целых полчаса, это же надо так крепко дрыхнуть, мне сейчас конец, кто тогда его двор сторожить будет, придётся ему самому ночи не спать».

Хозяин этого двора комбайнер Давыдов Вениамин Евгеньевич, уже не спал. Если кто-то подумал, что его собаку назвали в его честь, зря так подумали. Веника назвали в честь какого-то другого Вениамина, но не в этом дело. Шум, произошедший во дворе, разбудил его супругу Нину, а она просигнализировала мужу:

— Веня, вставай, по двору кто-то ходит, шум какой-то непонятный и ворчит, как медведь.

— Откуда у нас медведи, Нин, спи, ночь на дворе.

Жена, встревоженная странным шумом, решила послушать мужа и едва коснулась головой подушки, как завизжал перепуганный Венька. Тут уже у Вениамина Евгеньевича не осталось сомнений в том, что в его хозяйстве не всё в порядке. Схватив старенькую отцовскую берданку, он выскочил на крыльцо, не успев даже одеться. Без галстука, в одних трусах синего цвета и резиновых калошах он объявился на крыльце собственного дома. Представляете — хозяин в одних трусах, какой же он хозяин. Свет хиленькой лампочки не помогал и он смешно щурясь, пытаясь отыскать во дворе хоть чей-нибудь силуэт.

— Чёрт побери, ничего не вижу, надо бы лампочку получше повесить, — только и успел проговорить знатный комбайнёр, как перед ним из овечьего выгула поверх забора появилась огромных размеров оскаленная собачья пасть, обрызгав его голое тело противной липкой слюной. Ошарашенный неожиданным появлением лохматого чудовища, вооружённый хозяин шмякнулся на крыльцо прямо на пятую точку. Ступенька его собственного крыльца больно врезала ему по заднице, да так, что от ужасной боли, забыв про опасность, Вениамин Евгеньевич громко выругался. В это время его рука настолько крепко сжала цевьё берданки, что та, словно по теории театральной пьесы, самостоятельно выстрелила. Прозвучавший неожиданно выстрел отрезвил Тумана. Нет, он вовсе не испугался грохота, таких штучек он наслушался с избытком, он просто понял, что сегодня с шумом он переборщил и эта охота непоправимо испорчена.

Горе охотнику настала пора драпать, иначе ствол хозяйского ружья в мгновение ока мог оказаться перед его носом. Псу было невдомёк, что оружие стрелка заряжается через затвор, а второго патрона в руках хозяина двора не было. К счастью, овечий выгул был устроен так, что в сторону улицы он был заметно длиннее, чем в сторону дома, и Туману в ту сторону было где разбежаться. Сорвавшись с места и проделав короткий разбег, он грузным бомбовозом перепорхнул через забор прямо на улицу. Дальше самым быстрым галопом, на который только был способен, он понёсся вон из села, а вдогонку ему летела отборная брань потревоженного хозяина и шквал собачьего лая, встревоженных сторожей окрестных дворов. Провальная охота — это ещё что, в норе его ждут голодные сорванцы, если сегодня при них заснуть, то через час от тебя останутся только кости. Пираньи в амазонке и те намного деликатнее.

Туману в этот раз ничего не оставалось, как по пути домой отыскать суслиную нору и вновь поохотиться на степную мелочь. В результате к щенкам он приплёлся засветло с одним сусликом в зубах. Появившись у логова, он швырнул добычу в кучу голодных ртов, рыкнул для острастки и совершенно без сил, замертво свалился у входа в своё жилище. Уснул уставший папаша мгновенно, наплевав на всё происходящее.

Сон его получился очень коротким и весьма тревожным. Снилось Туману многое: погони, схватки, победа над престарелым сторожем хозяйского двора, прогулки по улицам посёлка рядом с бывшим хозяином, но ничто не напоминало удачную охоту. Вновь покинув собственную нору, он поплёлся к роднику в заросли крапивы. Для Тумана отдых в зарослях сорняка был лучше, чем в норе с голодными щенками, ведь и он проголодался вполне серьёзно, а голод, как известно, лишает сна любого, даже самого уравновешенного пса. Чуть за полдень Туман заковылял на ту самую вершину ближайшего холма и там, в полной тишине, под струями летнего пронзительного ветра, залёг, полон печальных раздумий.

Нынешней ночью ему предстояло совершить нечто особое. Требовалось добыть пропитание, которого хватит всем. Очень важно было досыта накормить потомство и после как следует отдохнуть. Остатки его семейства нынче находились в крайне сложном положении. Щенки были просто истощены, они почти перестали расти и развиваться, в таком режиме питания смогут протянуть ещё не более недели, в противном случае им остаётся только пожирать друг друга, иначе не выжить. Тумана эти мысли просто убивали. Он, в принципе, мог забыть про всё на свете. Не помнить обид, не вспоминать поражений, не скулить по поводу старых ран и вообще любых прошлых неудач, но потерю щенков он себе представить не мог. Почему вдруг у безрассудного уличного придурка вдруг проснулись сверхъестественные отцовские чувства, непонятно. Бывает ли подобное у людей, я не знаю, но думаю, что ситуация у хозяина прайда на этот момент сложилась крайне тяжёлая.

С наступлением темноты охотник вынужденно проплёлся к селу. Вымотанный бесполезными многодневными мытарствами, взвинченный до предела, ещё и голодный, он шёл, полностью поглощённый бытовыми проблемами. Слово «осторожность» для него отошло на какой-то задний план. Он потерянно шёл по открытому пространству, больше не заботясь о сокрытии собственного следа. Насколько удача будет ему сегодня благоволить, он не предполагал, но собакам этого и не нужно. Действовал он соответственно привычным охотничьим установкам. Главное в его охоте — приближаться очень осторожно, во время схватки действовать быстро и решительно, а уже в случае удачи драпать без промедления и стремительно, не забывая при этом насколько возможно путать след.

Палкан после прошедшей ночи из-за ряда неудач решил сменить наблюдательный пост. До этого он несколько раз дежурил на одном и том же холме. Проделывал это не от лени, просто с него был очень хороший обзор. Всё тщетно, без пользы делу пытался он проследить, с какой стороны в посёлок входит его злейший враг. Слежка не приносила положительного результата, а теперь, вдобавок к проколам, возникли определённые сомнения в правильности собственных действий. Вчера ночью Туман зашёл явно с другой стороны, это стало очевидно после того, когда там, на противоположном конце села, случился эдакий кавардак. Палкан, услышав странный шум, расстроился, как проигравший в покер дилетант, но самообладания при этом не потерял, а просто решил сменить тактику. Где и когда произойдёт их встреча, он не предполагал, но был уверен в том, что она неизбежна.

ГЛАВАV

Последняя схватка

1

Саньку сегодня мама подняла спозаранку. Обычное дело, просто настала очередь провожать коров в стадо. Всё как всегда, рано утром на улицу за ворота двора выпроваживаются все соседские коровы, и кто-то из соседей, в соответствии с общей очередью, погоняет их по установленному маршруту к оконечности села — Миляевскому сбору. Не впервой для Саньки исполнять это ответственное задание, и в этот раз, как всегда, всё шло по плану. Палкан сопровождал маленького друга и своим присутствием не позволял коровам расслабиться, забыться спросонья, зазевавшись, проявить свою коровью медлительность. Группа бурёнок, с опаской поглядывая на Палкана, живенько продвигалась к конечной цели своего маршрута, но вдруг Палкан без какой либо видимой причины остановился и замер как вкопанный. Санька от неожиданности даже испугался.

— Что это ты увидел, Палканчик, уж не змея ли там?

Тот не отреагировал на Санькин призыв и взглядом, устремлённым куда-то в пустоту, сканировал ближний забор чужого двора.

— Что это за запах? Это вонючий клок его шерсти. Почему он так сильно пахнет падалью? И что этот негодяй здесь делал? Тут его след совсем свежий, кролика хозяйского утащил, куда он его понёс? Надо идти по следу.

— Палкан, ты куда? Стой, ко мне, Палкан!

Палкана и след простыл, Санька никак не смог его дозваться.

Уставший и измотанный длительными переходами Туман, зажатый обстоятельствами, совершил сегодняшней ночью очередную кражу. Его потомство требовало постоянной заботы, несчастный глава семейства практически разрывался на части. Деваться ему было некуда. Дни и ночи напролёт он бороздил окрестности в поисках любой поживы. Подолгу караулил и ловил сусликов, даже охотился на куропаток, но в это время года они уже поднялись на крыло и стали очень трудной добычей. От безысходности Туману пришлось собрать всю падаль в округе, но всё равно пищи его отпрыскам катастрофически не хватало. Щенки отчаянно голодали, встречали его далеко от норы и набрасывались на любую пищу с таким остервенением, что, казалось, способны растерзать друг друга. Если бы Туман владел методикой арифметических подсчётов, то ему стало бы понятно, что щенков у него осталось только четыре. Об остальном потомстве он просто не мог думать, они исчезали без следа, где они и что с ними, Туману было всё равно.

Отдав на растерзание изголодавшимся отпрыскам задавленную крольчиху, уставший, измученный заботами пёс прилёг отдохнуть. Во сне он видел, как нападает на отару овец и выбирает там самых упитанных, убивает их десятками. Тёплая кровь добычи пьянит и будоражит его воображение ещё сильнее. Потом эта гора свежего мяса оказывается у его норы и щенки, как по волшебству, становятся вновь упитанными и весёлыми. Во сне всё было так хорошо, так понятно и спокойно, что бедняга воспринял его как истинную явь. Теперь, во сне, к нему наконец пришло долгожданное успокоение, ведь он досыта накормил своих малышей свежей ягнятиной, исполнив должным образом свой отцовский долг. Всё было так прекрасно, так спокойно, так безоблачно… и вдруг Тумана как током шибануло — он подскочил, словно кипятком ошпаренный, сам не понимая, что произошло.

Опасливо озираясь по сторонам, он замер, нервно перебирая лапами. Что-то неясное и страшно пугающее встревожило его. Чья-то тень нависала над всем тем местом, где он сейчас находился.

«Откуда эта тень появилась? Чья это тень, что она тут собирается делать? Что я совершил не так, чем привлёк эту страшную тень? Ну да! Конечно же, я сегодня спешил к норе скорее принести им пищу и не путал следов. Я, как полный идиот, шёл напрямик, забыв об осторожности, по моему следу может пройти кто угодно. Кто угодно? Значит, может прийти и он?»

2

Палкан, забыв обо всём на свете, не проводив Саньку домой, уверенно шёл по следу непримиримого врага. Сам след был настолько чётким, настолько легко определялся, что не оставалось сомнений, что он, как проспект, приведёт к заветной цели — логову врага. Встреча, которая никому из них не сулила ничего хорошего, теперь стала практически неизбежной. Как говорится, вопрос ближайшего времени.

Вот сыщик пересёк пшеничное поле. Здесь, ближе к горным склонам пшеница ещё была не убрана, и тропа, по которой прошёл утром Туман, была видна даже неопытному следопыту. Дальше следы вели по обочине дороги, накатанной автомашинами, вывозившими от комбайнов пшеницу, вдоль поля. Палкан ускорил шаг, и теперь его бег напоминал ход курьерского поезда, который неумолимо приближается к назначенной расписанием станции. А что там на этой станции, Палкан знал точно — на ней, на этой самой долгожданной конечной станции, его ждёт схватка, которой не было равных.

«Только бы успеть, только бы это чучело никуда не улизнуло!»

Сердце стучало в таком предельном напряжении, какое только способно выдержать. Мышцы бойца работали ритмично и слаженно, взгляд устремлён вперёд, мысли были только об одном.

«Скорее, ещё скорее. Пока ещё он там».

Теперь дорожка следов сделала резкий поворот вправо и пролегала по дну старой промоины, которая много лет сохла без воды. Когда и как она здесь появилась, было совершенно непонятно. Что за невиданные потоки оставили её на поверхности земли — тайна. Но сейчас это было не важно. А важным было только то, что именно она сохранила заветные следы и Палкан уверенно продвигался по ним вперёд.

3

Беспокойство Тумана, вспыхнувшее в нём так неожиданно, всё набирая и набирая обороты, быстро приближалось к пределу. Чтобы разобраться и понять причину, по которой эта чудовищная напасть на него свалилась, он высоко задрал голову и осмотрелся кругом. На первый взгляд во всём полное спокойствие, ничто не предвещает неприятностей. Солнце, поднимающееся над дальним взгорьем, сулило ясный день, редкие облака пушистыми подушечками украшали небесную синь. Но нет, его не обманешь, беда рядом, она на пороге его тайного жилища.

«Готовься, брат, встретить её лицом к лицу», — наущал его внутренний голос. Туман рыкнул в сторону развалившихся неподалёку щенков, и тех как ветром сдуло. Сигнал опасности они усвоили должным образом и отреагировали на него сверх живо. По узкому, протоптанному проходу, между сведенных арками макушек, с необычно крупными шишками репейника, замелькали их неуклюжие задницы и исчезли в норе в конце прохода.

Взять, к примеру, ситуацию перед грозой: в это время происходят вполне зримые и общеизвестные события, которые действительно способны изумить любопытного наблюдателя.

Перво-наперво от заснеженных островерхих макушек дальних, голубоватых на вид гор отрываются взлохмаченные клочки облаков, почти как в парилке после возлияния на раскалённые булыжники. Эти рваные, как бы из выбеленной ваты, бесформенные уроды очень быстро взмывают вверх, приобретая пышные округлые формы. Затем на глазах темнеют, становятся массивными и грузными на вид, как будто бы тяжёлеют, словно промокшая губка. Нам непонятно, как они всё ещё висят в воздухе и почему до сих пор не рухнули на землю? Вся эта неуправляемая масса, накатывая на местность, подлежащую экзекуции, сначала лишает её солнечного света. Бордовая от грозовых облаков тень не только красит местность в необычный цвет, но и предупреждает всех разумных существ — внимание, будьте готовы, сейчас начнётся!

А наверху в этот момент разворачивается такая круговерть, что шею сломаешь, наблюдая за перемещениями раздувающихся, наполняющихся тёмно-серым содержимым, кучево-дождевых монстров. На ум приходит только то, что все они собрались прямо над вашими головами скрутиться в тугую плеть для того, чтобы все разом отжаться, как мокрая половая тряпка после затянувшейся генеральной уборки, и извергнуть из своих недр такое содержимое, что подумать страшно.

Смотришь на эту неукротимую мощь, аж дух захватывает, кровь в жилах стынет. И вдруг резкий порыв ветра, непонятно откуда взявшегося, швыряет вверх клубы дорожной пыли, перебивая ваше дыхание. Он заставляет зажмуриться от неожиданности, срывает с вас шляпу или косынку, ну и дальше в том же духе, жёстко и бескомпромиссно. Если минутой раньше всё вращалось и крутилось только вверху над головой, то теперь это же самое творится под ногами и вокруг вас. Именно в этот момент в воздухе появляется явно выраженный запах. Иногда его ещё называют «вкус», настолько он узнаваем. Спутать этот запах-вкус ни с чем невозможно. Его называют запахом Грозы.

Теперь наступает пора «уносить ноги». То, что произойдёт дальше, известно всем. Наверняка каждому приходилось вздрагивать при первом хлопке грома, всегда внезапного и устрашающего. Но ещё внезапнее и более пугающе — это рвущий небеса на части блеск мощной вспышки молнии. Она настолько страшна, что своим почти колдовским влиянием на секунды парализует волю человека, заставляя его пригнуться и съёжиться, как будто от стрелы, выпущенной в него, и только спустя время человек способен прийти в себя, чтобы вновь ощутить окружающую реальность. Всё это происходит перед грозой.

Гроза — это угроза. Значит, по законам логики всё, что вы можете видеть в этот период, происходит перед очень большой для вас опасностью.

Так вот, если вокруг перепуганного Тумана ничто не предвещало угрозы, то в его душе происходило нечто обратное. Признаки надвигающейся грозы или угрозы без труда читались во всём его поведении. Может быть, у собачьего племени и нет души, но подобные передряги, которые происходят именно внутри этих тварей, а потом прут из них наружу как пена из бочки с брагой, говорят именно о внутренних переживаниях. То, что сейчас его так пугало, пока было необъяснимо, но от этого не менее страшно. Какая-то скрытая сила нашёптывала ему: «Беги отсюда, беги скорее и останешься цел!» Но внутренний голос твердил обратное, и ответственный пёс решил по-своему: «Если я уйду, щенки останутся один на один с этой необъяснимой опасностью. Малышей необходимо защищать, чего бы это ни стоило».

Он остался у норы, но спать больше не стал, а устроился у входа в репейный коридор как стражник у ворот замка.

4

Палкан прошёл промоину, как легавая по следу подранка. Чем ближе к логову, тем след становился всё отчётливее, а азарт охотника всё сильнее. На выходе из этой канавы он замедлил ход. В нос ударил резкий запах овечьего стада. Этот факт вновь заставил охотника задуматься.

«Здесь прошла отара? Может, этот урод просто преследовал овец, а не шел в своё логово?»

Догадки и сомнения нарушали сосредоточенную работу мозга. Но остановить его уже было невозможно. Никаких сомнений в том, что в этот раз он на верном пути, не было, а всё, что мешало сосредоточиться, он умело отбрасывал. Вот и сейчас он просто осмотрелся и выбрал то направление, по которому хитрому псу можно передвигаться скрытно.

«Так, вон та полоса зарослей, у самого склона, и ведёт она к ущелью, значит, искать нужно там».

Железная логика и точный расчёт позволили принять правильное решение. Он вновь находится на полосе чётких пахучих следов, вот только к ним примешался ещё какой-то странный запах. Хотя странным его назвать никак нельзя, но его присутствие в этом месте — явление действительно странное. А пахло в этом странном месте молоком, причём не коровьим молоком, а козьим и самой козой. Пройдя дальше по следу, Палкан обнаружил разгадку этой странности.

«Вот они, козьи рожки и ножки. Здесь он её загрыз и разорвал на куски. Верёвка на остатках шеи сохранилась. Ну и гад, никого ему не жалко. Череп и позвонки сороки обглодали, значит, это было несколько дней назад. Это и есть та самая коза, которую он увёл от края села. Если козу убил здесь, выходит, логово где-то совсем рядом? Если рядом нора, то у норы неподалёку должен быть родник. Точно, вон там из ущелья вытекает небольшой поток, трава в том месте зелёная. Всё сходится, и падалью пахнет, как у двора, где он утром появлялся и из которого он сегодня кроликов стащил».

Следы в этом месте множились и расходились в разные стороны, как лучи солнца, просвеченные сквозь тучу, но это не могло сбить с толку бывалого следопыта, и он двинулся вперёд в выбранном им направлении.

5

— Деда, деда! Палкан от меня сбежал.

Санька, проводив коров до самого сбора, никак не мог успокоиться от того, что случилось с его любимым барбосом. Как только уличная группа бурёнок достигла указанного места, добросовестный парень что есть мочи побежал к дому, чтобы домашних поставить в известность о случившемся.

— Ты зря волнуешься, сынок, ну побегает да к своей миске придёт, никуда не денется.

— Правду говорю, деда, ты знаешь, он лапами упёрся и рычал на кусты, шерсть на шее торчала вверх и страшный стал такой, даже я испугался. А потом как побежит и меня не слушался. Я ему кричал вслед, но он не вернулся.

— Да, вижу, как он тебя напугал, но ты не расстраивайся, сходи молочка свежего попей, а Палкан твой скоро прибежит.

— Ладно, я пойду ещё посплю, а то с утра встал рано.

— И это верно, поспи, соколик, глядишь, в аккурат к полудню твой беглец и объявится.

6

Туман у входа в нору не в состоянии был успокоиться, не мог сидеть, не мог смотреть поверх макушек окружающих холмов, его беспокойство достигло наивысшего предела. Вот-вот разразится буря или нечто равное ей. Откуда поступала информация в крошечные мозги этой собаки — неизвестно, но все знают, что они, собаки, загодя чувствуют надвигающиеся стихийные бедствия и природные катаклизмы. Вот вам и пример этого чутья — звериного, необъяснимого. Хозяин прайда и глава семейства стоял неподвижно, как истукан, вкопанный в землю, и смотрел на вершину маленького холмика, закрывающего вид на выход из ущелья. А в самом ущелье, позади него, пока всё было спокойно, зелено и прекрасно. Маленький родник в верхней его части не способен напоить живой влагой всю округу, но территорию меж двух склонов увлажнил. Воды в нём хватило лишь на триста метров водного потока, а дальше он исчезал меж плотных зарослей тёмно-зелёных кустов аира с коричневыми шишками на макушках. Родниковая вода отчасти впитывалась в каменистую почву, но в основном поглощалась растительностью, и поток таял с каждым метром его течения, словно снежинка на тёплой ладони. Вид ущелья был как у оазиса в пустыне. Кругом всё пожелтевшее и сухое, а здесь вокруг него зелёное и цветущее.

Туман в очередной раз с тревогой во взгляде посмотрел на ту самую макушку холмика впереди него. Невольно вздрогнув, напрягся, принял боевую стойку и оголил пожелтевшие клыки, шерсть на его холке стала приподниматься, как хохолок попугая.

С другой стороны холмика Палкан медленно продвигался по ущелью, соблюдая все меры предосторожности. Для него нападение из засады было бы самой большой неприятностью. Запахи говорили о том, что противник рядом, причём явно ощущалось — он здесь не один. Очень похоже, что неподалёку логово. Боец приблизился к макушке холма, тут у него не осталось сомнений — враг перед ним, но пока ещё невидим. Шаг, ещё шаг и…

Их встреча была практически неизбежна, потому что они, не имея и капли жалости по отношению друг к другу, ещё и люто ненавидели один другого. И наконец то, что должно было произойти, случилось.

Палкан, поднимаясь к верхушке холма, почувствовал жгучее желание оскалиться и зарычать. Ограничивать себя в желаниях не стал, и на самой вершине холмика, перед лазом к норе появился зверь, страшнее которого трудно было сыскать во всей округе. Шерсть не только на его холке, но и на всём теле торчала в разные стороны, словно иглы дикобраза, глаза налились кровью до такой степени, что быки, участники смертельной испанской корриды, показались бы щеглами по сравнению с нашим Палканом. А ещё в его сегодняшнем поведении появилась странная особенность — с его клыков свисали хлопья злобной пены. Так долго он искал встречи с этим уродом, что нетерпение перевалило через край, и битву с ним Палкан начал задолго до самой схватки. Для него, как для дворового пса, защита домашней живности была самым главным, для чего он живёт на этом свете. А этот подлец покусился на её безопасность, поправ при этом все законы собачьей чести. Особенно Палкан не мог простить Туману нападение на его любимого друга Саньку. Уже потом были его последующие гадости: воровство поросят, из-за которых хозяину было очень плохо, и пиратские набеги на поселковые подворья. Казалось бы, вот оно, пришло время расплаты, но не всё было так просто. Туман — это не слабак, не щенок для битья из соседнего стана. Туман — это масса накачанных мышц, это несгибаемая воля, это мощная крокодилья пасть, способная перемалывать кости своих оппонентов. А ещё этот монстр оказался преданным и заботливым главой семейства, в самую трудную минуту, превозмогая смертельную опасность, стоящим на страже своего логова и подрастающего потомства. Найдётся ли кто-нибудь способный справиться с этим чудовищем, в добавок охраняющим вход в собственное логово?

Здесь, у подножия холма, они сходились всё ближе и ближе. Оскаленные пасти, горящие глаза, напряжённые тела, запредельные желания перегрызть друг другу глотки.

— Грррр. Вот мы и встретились. Теперь ты за всё ответишь, негодяй!

— Грррр. Ты зря сюда пришёл. Проваливай, пока цел!

— Грррр. Если кто-то из нас сегодня и опасен, то это не ты. И убраться тебе никуда не удастся, единственный твой путь — вслед за своей Чёрной.

— Грррр. Ты ещё смеешь думать о ней, ты мне ответишь за её смерть.

Сближаясь, они настолько увлеклись рычащими обвинениями и ответами на них, что почти коснулись друг друга оскаленными клыками. В это мгновение Палкану в нос так пахнуло зловонием падали и неприличной смесью остальных отвратительных запахов, что он даже тряхнул головой.

— Грррр. Вонючка, одно слово — хорёк.

— Грррр. И это твоё заявление я тоже включу в общий счёт, ответишь и за хорька.

Соперники почти замкнули полный круг своего шествия, обстановка накалялась, и схватка могла начаться в любое мгновение. Для наступления развязки не хватало буквально дуновения ветерка или пролёта шмеля над их головами, вообще любого другого звука, даже шороха сухой травы под лапами противников было бы достаточно. И этот звук не заставил себя ждать. Один из щенков глубоко в норе от страха взвизгнул пронзительно и громко. Этот визг, как свисток невидимого судьи, послужил командой к началу смертельной схватки, и Это началось.

При первом столкновении бойцы кинулись навстречу. Раскрыв пасти, оскалив клыки, они готовы были при любой возможности вцепиться в глотку сопернику и без колебаний довести дело до полного конца.

Схватка двух кобелей обычно начинается со стойки. Они оба, встав на задние лапы, упираются в корпус соперника, пытаясь возвыситься над ним и нанести свой удар сверху вниз. Оба хрипят от злобы и молниеносным укусом пытаются порвать сопернику ухо или щеку. Урон почти никакой, но престиж побеждённого страдает неимоверно. Представьте себе серьёзного бойца и с рваным ухом — шавки засмеют, уж не говоря о взрослых кобелях. Но сейчас был совершенно другой случай. Никакого престижа, всё по взрослому, и ставка в этом бою — жизнь.

7

Дед успокаивал внучонка, а у самого сердце заколотилось, как выхлопные ритмы Колькиного Топ-Топа. Из краткого рассказа Саньки ему стало понятно, что Палкан «сделал стойку». Так случается у охотничьей собаки, когда она натыкается на след дичи, которую считает добычей. Дмитрию Михайловичу девчонки из его бригады не раз говорили, что видели Тумана в посёлке, да ещё этот странный случай с козой и стрельба посреди ночи, но старый солдат всё не верил этим бредням. И вот теперь у него сомнений не осталось — Палкан наткнулся именно на его след. Иначе необычное поведение воспитанного пса объяснить нечем.

Санька потёр сонные глазки и пошёл к своей кровати, а дед отправился в летнюю кухню, где перед уходом на ферму завтракал Николай. Поскольку Лида уходила на работу немногим раньше, за столом он был один. Дед вошёл в помещение и прямо с порога без прелюдий затараторил:

— Коля, слушай сюда! Мне кажется, что Палкан ушёл по следу этой твари подколодной.

— Что за речи непонятные? Дед, ты чего загадками заговорил?

— Палкан по дороге в стадо взял след и ушёл по нему, теперь понял?

— Как след? Чей след?

Николай допил стакан молока и поднялся из-за стола.

— Тьфу ты, ёлки палки. Умный ты мужик, Коля, но дурак дураком. Чей след может взять Палкан, чтобы убежать и оставить Саньку одного? Ты что, совсем чокнутый, не понимаешь?

— Да ну!

Его осенила догадка, и Николай с широко раскрытым ртом плюхнулся на табурет, с которого только что встал.

— Вот тебе и «ну да». Что делать-то будем?

— Дед, мозга моя не включилась пока, растолкуй свои соображения, что и где нам делать?

— Вот тормоз, я тебе говорю, что Палкан ушёл по следу Тумана, это ты понял?

— Да, это мне понятно, а дальше что?

— Представь, что этот след свежий, поэтому Палкан на него так среагировал, а свежий след ведёт куда?

8

Тем временем у склона пригорка смертный бой продолжался. Туман был значительно тяжелее своего оппонента, и ему толкать Палкана оказалось куда проще. Стоит вынудить противника на мгновение потерять равновесие, и он рухнет прямо к ногам. А дальше дело техники — бросок сверху к шее лежащего, и Палкану конец. Мощный Туман решился на атаку, его резкий рывок вперёд оказался своевременным. Оттолкнувшись обеими задними лапами, он навалился на соперника, опрокинув его на спину. Сам же в это время устремился следом за падающим телом поверженного Палкана. Ситуация для того, кто оказался внизу, стала по настоящему критической. Для любого из поселковых кобелей это означало бы неминуемую смерть, и для Палкана опасность была ничуть не меньшая. Толкаться с Туманом, соревнуясь с ним в борцовских приёмах, было бесполезно, вот только понимание этого просчёта пришло слишком поздно. Жёлтые, огромного размера клыки атакующего устремились к незащищённой шее падающего пса. Только чудо могло спасти его от поражающего приёма. Но вместо чуда произошло то, что должно было произойти. Палкан физически не так силён, как его соперник, и в весе ему уступает, но у него, как у искушённого бойца, были свои преимущества. Все собаки, падая на спину, тут же пытаются встать на ноги, а для этого им нужно перевернуться на живот, в этом и кроется вся опасность их положения. Во время переворота они полностью лишаются собственной защиты. Лапы внизу, пасть у земли, а противник сверху, и зубы в полной боевой готовности. Следует завершающий приём, и конец — шея сломана, смерть.

9

— Точно, а ты прав, к логову. Ёлки-палки… И как же это логово теперь искать?

Николай озадаченно сморщил лоб, а Дед напирал всё больше и не переставал пытать внука недотёпу.

— В том-то и дело. Хорошо, если драка обойдётся лёгкой кровью, а если нет?

И Николай начинал понемногу въезжать в создавшуюся ситуацию, ему вдруг стало абсолютно понятно, что опасность нешуточная.

— Один будет убит, а другой кровью истечёт. Ты это имел в виду?

— Наконец-то твоя мозга включилась. Ну, давай дальше, включай второе полушарие, запасные извилины тоже, поднатужься — «как срать» и ответь, какие следы были у фермы, есть за что зацепиться? Может быть, что-то особенное ты там увидел, что может нам помочь определить направление поиска? Вот ещё что, когда ты увозил Чёрную в ветеринарку, на лапы её смотрел, может, там земля особая или ещё что?

— Нет, конечно, я и подумать не мог, что понадобится земля из-под её когтей.

— Посмейся ещё, позубоскаль. Всё важно, и какого цвета был их навоз — тоже важно, и что к шерсти прилипло, и что промеж зубов застряло. Думай скорее, молокосос, думай.

— А ведь ты прав, дед, это я полный осёл, совсем забыл, что клок шерсти у меня есть.

— Ну-ка, что за клок, неси сюда.

10

Потому Палкан и был искусным бойцом, что действовал не так, как все остальные. При падении на спину он не стал противиться падению, а, наоборот, помог себе падать, затем прижал голову к грудной клетке, задние лапы поджал к брюху, тем самым превратившись в колесо. Опрокинувшись через голову, он вновь оказался на всех четырёх в метре от противника, и его несокрушимое оружие вновь было в полной боевой готовности. Туман тем временем рухнул на то место, где должен был оказаться падающий противник, но просчитался. Теперь он сам оказался в сложной ситуации. Палкан, оттолкнувшись передними лапами, взвился вверх и опустился прямо на его холку. Зубы атакующего впились в то место, где шерсть барбоса распадается на две разные пряди. Раньше это финт для Тумана был бы полным его поражением, с вытекающими из этого последствиями, но теперь его шкура была защищена вцепившимися в шерсть шишками репейника, как панцирем. Отточенные клыки Палкана впились в этот панцирь, практически не нанеся ущерба шкуре, а уж тем более мышцам и костям соперника. Туман резко рванул в сторону, и внушительная масса позволила ему легко вывернуться из-под опасной атаки. Палкан остался с пучком вонючей шерсти в зубах и в полном недоумении.

Почему железная хватка не получилась, почему шерсть оказалась грубым пучком в его пасти, разбираться было некогда, Туман, превратившись в таран, уже летел на него в неотвратимом порыве. Палкан в этот раз не стал уворачиваться и отступать, а так же резво ринулся навстречу. Они столкнулись в полёте и вцепились зубищами друг в дружку. Тумана вновь спасла панцире образная шерсть, а вот Палкану досталось, и на его предплечье образовалась рваная рана, из которой брызнула кровь.

Раненый пёс отпрыгнул в сторону и попытался собраться с силами, но следующая атака последовала незамедлительно. Туман, почуяв вкус крови, окончательно озверел, он в один момент превратился в того, кто не знает пощады ни к кому и ни к чему. Удар его тела, превратившегося в молот, пришёлся в бок Палкана, словно в наковальню. Повалившись, оба по инерции покатились вниз по пологому склону. Атака Тумана была не совсем удачной, ему не удалось вцепиться в бок соперника, но после неё ещё одна рана появилась на теле Палкана и тоже закровила. Сам Палкан вновь остался с клочком шерсти в зубах, не нанеся ущерба нападавшему. Следующий порыв атакующего должен был последовать незамедлительно. Раненому бойцу это было ясно, но что делать, ещё несколько таранов ему просто не выдержать, тем более что тело зверя защищено коркой и её никак не прокусить. Нужно было менять тактику защиты или неизбежно погибнуть.

11

Дед оживился и потёр руки в предвкушении раскрытия тайны. Теперь ему наверняка станет известно местонахождение секретного логова, хотя как по простому клочку шерсти можно это сделать — непонятно.

— Вот держи, дед следопыт, может, сможешь что-нибудь сказать?

Дмитрий Михайлович, взяв в руки клок шерсти Тумана, тут же просиял ясной улыбкой и повернулся к Николаю:

— Умный ты парень, Колька, а простых вещей не видишь. Разве тебе не понятно, что репейники не за один раз прилипли. Вон как шишки его с шерстью спутались и слоями лежат.

— Может, и так, а дальше-то что?

— Вот что. Если лежат слоями, то много раз эта скотина сквозь репей пробиралась. Вот совсем зелёные шишки, вот зрелые.

— Да, да, да, я всё понял. Лаз в нору сквозь репей, так, что ли?

— Точно. И теперь взгляни — какой крупный репейник. Если бы он был обычный, то размером с горох или кукурузное зерно, а этот с хорошую виноградину. Ты знаешь, где такой крупный растёт, — нет. А я знаю. Помнишь родник в ущелье за водопадом, там у самого входа в расщелину, слева скала метров в пятьдесят почти поперёк ущелья, а вот за ней и есть поляна, репьём заросшая. Припомни, мы с тобой косулю раненую искали полдня, а потом там в репейнике нашли. Ну, вспомнил?

— Вспомнил, дед, вспомнил, дорогой, вспомнил! Всё, мы с Колькой едем туда, сейчас он свой Топ-Топ сюда подгонит, мы с ним вчера договорились, чтобы он за мной заехал.

— Да, Коля, поезжай поскорее, чувствую я — ему не выжить.

— Как не выжить? Что ты сказал, дед?

— Будет уже, поезжай поскорее. Что сказал, то и сказал. Поспеши, времени в обрез.

12

Легко сказать — меняй тактику. А как её на самом деле поменять, если раны саднят, в лёгких всё горит, словно черти в них костры разожгли, дыхание срывается и силы покидают истерзанное тело, а противник, не давая опомниться, атакует вновь и вновь. После первого успеха, решив добить слабака именно этим приёмом, Туман опять пошёл на таран, не давая раненому сгруппироваться. Палкан оскалился навстречу летящей опасности, но остановить эту движущуюся махину ему было уже не по силам. Вновь удар стальной танковой массой по корпусу легковеса, и вновь оба покатились по склону кубарем и опять с потерями целостности кожного покрова. Кровь на задней его ляжке наконец привела Палкана в озверевшее состояние, и после очередного падения он не просто вскочил, а отпружинил, как разноимённый заряд от магнита. Оказавшись позади Тумана, он вцепился своими гнутыми клыками в единственно возможное место, ту часть тела собаки, которая именуется задницей. Этот финт удался, потому что там шерсть была длинной, но колючками репейника не покрыта. Результат не заставил себя ждать. Соперник, взвизгнув, отскочил в сторону и замер. На задней лапе Тумана появилась струящаяся кровь, вмиг окрасившая его грязно-белую шерсть в красный цвет. Бойцы сражались на протяжении нескольких минут, а какого-либо видимого перевеса до сих пор не наступило. Они оба серьёзно подустали. Палкан тоже приспособился ловчить и рвал клочки шерсти вместе с кожей из лап и боков Тумана.

Их силы были на пределе, а уступать ни один из бойцов не собирался. Однако развязка должна была наступить неминуемо, и бой продолжился. Скалиться и проявлять другие эмоции по отношению к противнику желания уже не было, и они пошли по кругу, сверля взглядами друг друга. Каждый передвигался полу боком, не скрывая перед противником собственной усталости. Их головы свисали ниже плеч, словно бутоны на стеблях завядших цветков, и были наклонены вниз к земле. На изнеможенных соперников смотреть было жалко: пасти раскрыты и языки валились набок, дыхание прерывистое, во взгляде помутнение и безразличие ко всему окружающему. Все щенки из поредевшего семейства, преодолевая страх, подобрались к краю репейного коридора и вели наблюдение за схваткой, в полной готовности, если что, смыться назад в нору. Вот только бойцам сейчас было не до щенков. Туман, пошатываясь от изнеможения, медленно продолжал передвигаться по третьему кругу. Казалось, здоровяк готовил новую атаку таранного типа, а Палкан, полностью уступив инициативу, соответственно, готовился к её отражению. Походка Палкана заметно изменилась, рана на предплечье оказалась достаточно глубока, он потерял много крови и заметно прихрамывал. Уже одно только это обстоятельство придавало уверенности его сопернику, и очередной стремительный бросок не заставил себя долго ждать.

Вновь разгон, столкновение, и вновь оба летят по откосу. В этот раз Палкану досталось сильно. При кувырках его передняя лапа механически попала прямо в пасть Туману, и та сработала как волчий капкан. Сломать Палкану кость на этой лапе не получилось, сам летел кубарем и вынужденно осторожничал, но рана после этого столкновения оказалась посерьёзнее прежних. Из-за этой раны Палкан поначалу не в состоянии был нормально стоять и держал оборону, опираясь на одну из двух передних лап. Благо, что и его соперник сильно устал, получив несколько вполне серьёзных ранений, поэтому последние его атаки были даже не вполсилы, а в её четверть. Вот в очередной раз он разбежался и кинулся грудью вперёд на противника. Теперь уже Палкана атака не застала врасплох, он толкнулся здоровой и раненой лапой одновременно, отпрянув на полметра в сторону. Туман промахнулся и тут же сам стал целью контратаки. Палкан вцепился во вторую его заднюю ляжку, причём прикусил её куда основательнее, чем в первый раз. Туман рванулся из захвата и разорвал заднюю мышцу. Кровь хлестанула из раны, заставив зверя взвыть. Щенки тут же прыснули к норе, а сам пострадавший затряс раненой ногой, как будто проверяя её наличие, а заодно и целостность всего остального тела. Пронзительная боль мгновенно усилила звериные инстинкты Тумана, от жгучей ненависти он, как в начале боя, оскалил пасть. Вскипевшая в нём злоба способствовала поднятию бойцовского духа, тем самым превращая его в машину для убийства, сравнимую разве что с доисторическим тираннозавром. Для Палкана всё происходящее в последние секунды растянулось во времени, как при замедленной киносъёмке. Он долго наблюдал, как Туман оскалился, затем напряг мышцы, потом он начал разбег и вот сейчас врежется в него, как будто бы мешок с песком, выпущенный из метательной катапульты. С этим ничего поделать нельзя, сил защищаться не осталось. Может быть, это последние моменты его жизни и именно поэтому так тянется время? А может быть, он так устал, что больше не осталось сил бороться и сил дальше жить тоже нет. Сейчас туша соперника врежется в него и больше не встать, раненые лапы стали давать сбой, от прежней резвости в них не осталось и следа.

13

Санька проснулся пару часов спустя. Первым делом он кинулся посмотреть — не спит ли под кустами сирени его Палкан. Того не оказалось. Мальчуган в диком расстройстве пошёл в дом, к завтраку даже не прикоснулся, нехорошие предчувствия одолевали его юную душу.

14

Колькин Топ-Топ, издавая глухой низкий рокот, мчался через поля к ущелью, в котором росли репейники. Грунтовая дорога ужасно пылила, не позволяя водителю и пассажиру дышать полной грудью, но на это никто из них не обращал никакого внимания. Все их устремления были только в одном — отыскать место схватки, увидеть звериное логово. Вот проехали последнее поле, на котором ещё оставалось несколько полос не скошенного ячменя, проехали поворот, ведущий к водопаду, и выехали на «галечную». Так называли часть дороги, которая отделяла поля от склонов гор. На ней обычно не было почвенного слоя, который мог пылить. Вместо земли и пыли там находился ровный покров из мелкой горной крошки — гальки, которую так называли за сходство с такой же мелкой речной, похожа она была на измельчённый щебень. Ездить по этой галечной было одним сплошным удовольствием — ни пыли на ней, ни кочек, чудо, а не дорога. Но спасателей это не интересовало, теперь одна у них забота — скорее найти логово.

— Колька, сворачивай вон к тем холмикам, это где-то там должно быть. Заезжай левее — там промоина от родника была.

— Нет здесь никакой промоины, и родника тоже нет. А ведь был, точно был, и я это место хорошо помню. Вон скала, а на ней в верхней части гнездо орлиное, так?

— Так-то оно так, да что-то здесь не так. Ставь своего коня на склон вон там, чтобы потом завести с наката, и пойдём искать.

Добравшись довольно быстро к ущелью, они озирались вокруг с опаской и непониманием. У молодого Кольки даже возникли подозрения: туда ли они попали. Вопрос с его уст слетел сам собой.

— Что искать то будем?

Николай взглянул на него и, подавляя жгучее желание наорать, подчёркнуто сдержанно вымолвил:

— Сначала репейник, потом логово. Давай обходи справа по склону, а я с другой стороны обойду.

Знакомое им обоим ущелье теперь изменилось до неузнаваемости. Раньше родник поил живительной водой растительность ущелья да ещё на пару километров вниз протекал. По берегам в густой траве гнездились синицы, жаворонки, а теперь полное запустение, камень и высохшая трава — жёлтые и коричневые тона, как на Марсе. В конце ущелья, сразу за скалой, поляна иссохшего несколько лет назад репейника. Невооружённым глазом было видно, что у этого унылого берега давненько не проплывали большие корабли, да и маленькие вблизи тоже не показывались.

— Ну что, приплыли, куда дальше, шеф? Тут динозавры и те вымерли бы, не то что мелюзга собачачья.

— Не знаю, Коль, не знаю.

Николай с трудом выдавил последнюю фразу, отвернулся в сторону и нервно стал раскуривать папиросу. Голос его, сдавленный и поникший, прозвучал как из подполья, с трудом можно было разобрать сказанное, но Кольке и не нужно было растолковывать. У самого ком к горлу подкатил и слеза прошибла. Их поездка, сулившая победу над почти безвыходной ситуацией, обернулась полным поражением. Дальше оставалось только ждать и надеяться. За первой папироской в ход пошла вторая и третья. Сыщики сели в лужу, и не знали, как быть дальше, поэтому сидели молча, без пользы делу и нервно дымили — авось произойдёт чудо, всё само собой разрешится, вдруг Палкан отыщется.

15

Растянутые во времени картинки всё мелькали и мелькали перед глазами Палкана, а в мозгу прокручивались одни и те же мысли: «Что же мне делать, сил нет никаких, но, если я сдамся и уступлю этому хорьку, он вновь начнёт устанавливать в округе свои порядки и тогда быть беде. А Санька, как же он, если Туман вдруг опять вернётся в свой двор? Нет, не бывать этому, не бывать».

Туша нападавшего уже была в полёте, когда Палкан, подогнув лапы, припал к земле. Этот приём оказался полной неожиданностью для Тумана, как и в тот далёкий день, когда на улице у калитки ему пришлось познакомиться с мелким наглым щенком и с его острыми зубами. Эффект и на этот раз оказался катастрофическим для тяжёлого бойца. Он вновь не удержался на ногах и запахал брюхом по каменистому склону. Сам Палкан тем временем успел подняться и, собрав последние силы, кинулся на упавшего соперника сверху. То место на холке Тумана, в которое первый раз вцепился Палкан, теперь было не защищено слоем репейников, и его укус пришёлся именно в него. Вложив в атаку все собранные в единый кулак, а сказать правильнее — в челюсти силы, молодой, измотанный до смерти пёс, вонзил в свою жертву две пары загнутых внутрь пасти, острых клыков. Получилось это на славу — с таким остервенением, что на второй прикус тратить силы не понадобилось. Тут же всю измождённую плоть Тумана пронзила неимоверной силы боль, его рёв был очень громким. Таким, каким был ужасающий вой знаменитой собаки Баскервилей над известными всем болотами. В этом истошном то ли вое, то ли вопле сражённой особи чувствовались нотки безысходности. Дальнейшее сопротивление более не имело смысла.

16

— Стой, Колька, ты слышал?

— Что слышал?

— Ну, слышал вой или стон, что-то прозвучало только сейчас?

— Вроде и слышал, только что из того?

— Как это что из того? Ты что, не понял? Это был вой собаки; это они, это точно они. Заводи свой Топ-Топыч, поехали. Быстро, говорю!

— Быстро, говоришь, давай быстро поедем, вот только куда? Туда, что ли, откуда эхо донеслось?

И молодой, но ранний повеса указал пальцем в небо. Это означало, что Николай сейчас был не прав. Дальний звук, даже если он и был в действительности собачьим воем, донёсся сверху, и определить по нему направление невозможно. В горах нельзя верить эху. Услышишь явный звук, а ложным окажется направление. Это известно каждому, а уж Николаю в первую очередь. Он, как и должно статься, быстро осознал эту неприятную действительность по скептически настроенному напарнику и сам тут же сник. Но очередная догадка вывела его из упаднического состояния, подсказав очередной план, и они вновь начали действовать.

— Знаешь что? Давай ка поднимай свою возлюбленную задницу и двигай на восток! Обходи первые ущелья! Поскольку звук донёсся, значит, всё не так уж далеко. Если будем и дальше сидеть, как квочки, то всё равно цыплят не высидим.

— Вот это дело, командир, вот это точно, шеф, ну почапали: мальчики направо, дяденьки налево — по коням, шашки вон, рысью, марш марш.

С этими словами они одновременно устремились вверх по склонам, но в разные стороны, что полностью соответствовало их новому плану.

17

Попытавшись вывернуться от болезненного захвата, а может быть, ещё и оттого, что силы его тоже иссякли, Туман повалился на спину, неуклюже дрыгая ногами, чтобы хоть как-то вновь перевернуться на брюхо. В данной ситуации действовать по-другому ему было невозможно. Тут его и нашёл тот самый случай по имени — кердык. Палкан навалился на него всем своим истерзанным телом и мёртвой хваткой волчьей пасти вцепился в ненавистную глотку, полностью лишив противника возможности дышать. Прокусить врагу шею, порвать кровеносные артерии сил уже недоставало, да и длинная шерсть не позволяла этого сделать. Но смертельный захват состоялся. Оставалось только довершить начатое. Какое-то время Туман предпринимал слабые попытки сопротивляться, но от этого силы ещё стремительнее покидали его. Последние судороги обескровленных мышц поверженного, некогда грозного барбоса быстро стихали, а Палкан, скорее от бессилия, продолжал, не шевелясь, лежать на уже мёртвом теле своего поверженного врага, судорожно сжимая свои челюсти. Разжать их почему-то не получалось, тело постепенно переставало ему подчиняться.

Такое бывает у бойцовых собак, когда те смертельной хваткой сжимают челюсти, а разжимать приходится хозяину, зачастую с помощью палки или ножа, вставленных промеж зубов. Но здесь был другой случай. При собачьих боях бывает много народу. Там есть кому помочь, а тут один на всю округу. Щенки недокормыши не в счёт. Состояние Палкана было очень тяжёлым. Кровь не переставала сочиться из рваных ран победителя, сознание помутилось, глаза почти не видели свет, в ушах вместо дуновений ветра и песни жаворонка сплошное шипение, да громкие удары собственного пульса. Ядовитая гадина — смерть, хозяйка теперешнего положения, подошла еле слышно и стала прямо напротив его помутневшего взгляда. В затухающем сознании Палкана чётко, как барабанная дробь перед эшафотом, слышалось его последнее обращение к другу, ради которого он и совершил всё это.

«Санька, я иду, я скоро буду, я всё сделал. Санька, больше опасности нет, гуляй смело и мяч можешь пинать куда захочешь. Санька, приготовь мне молока, мне пить очень хочется, Санька, этот хорёк вонючий больше не поя…»

18

Расстроенный неудачей в поисках своего верного пса хозяин чувствовал себя преотвратнейше, как коброй ужаленный. Словно на плаху, шагал он усталой поступью к вершине ближайшего холма, вознося к её вершине свою нелёгкую ношу. Каждому известна старая кавказская мудрость: «В горах глазами близко, а ногами далеко». Пока станешь обходить эти прилегающие территории, потеряешь массу времени. Как опытный охотник, Николай не пошёл в обход окрестных ущелий, а решил действовать иначе: с вершины посмотреть на округу. Давным-давно подобным образом поступал Наполеон — он со своими приближёнными восходил на ближайшую к сражению возвышенность и с неё озирал окрестности, отдавая ценные указания. Теперь наполеоновским приёмом воспользовался Николай.

Не мудрствуя лукаво, он направился прямо на ближайшую сопку. Через некоторое время по методу полководца он уже осматривал окрестность. Вот только распоряжения отдавать было некому. Но этого и не понадобилось. В километре от их стоянки и брошенного там Топа-Топыча зеленела поляна, сдавленная невысокими отрогами предгорья. Зелень — это вода, а вода — это жизнь, а жизнь — это логово, вот только сейчас эта жизнь могла обернуться чьей-то смертью. Николай без промедления рванул туда вниз по склону — напрямки.

Тот, кто когда-нибудь сбегал с горки вниз, знает, что случается с бегущим в конце этой горки. Скорость бегущего вниз растёт, ноги перестают успевать перемещаться, разум начинает понимать опасность ситуации, но уже поздно. Ножные тормоза теперь уже не срабатывают. В этот момент подключаются ручные, и человек уже тормозит полным приводом, то есть всеми четырьмя, а чаще пятью точками опоры. В конце тормозного пути он пашет борозду всем своим телом и лицом. Сбитые коленки, ладони, локти, носы и тому подобное — это то, чем можно отделаться при спуске с маленькой горки. А если разбежаться с горки со склоном протяжённостью больше километра и если на этом склоне протоптанные узкими карнизами тропы, булыжники, кусты и кочки высохшей травы?.. Соскользнуть и улететь по этому склону вниз — нет ничего проще. Может быть, и не разобьёшься насмерть, но тяжелейших последствий не миновать.

Николаю, исходившему окрестные горы вдоль и поперёк, все эти опасности были знакомы не понаслышке, поэтому он спускался с крутого холма, соблюдая все меры охотничьей предосторожности. Обе ноги необходимо держать как можно ближе к центру тяжести тела, не расставляя их слишком широко, то есть одна от другой на расстоянии короткого шага. Спуск в этом случае напоминает не обычные шаги, а короткие прыжки и приземление на очередную узенькую галерею на обе ноги — так надёжнее. Прыжки ни в коем случае не должны превышать размера большого шага, тогда масса тела не сможет нарушить уверенную работу ножных мышц. Тело должно располагаться по отношению к склону боком — это тоже очень важное условие. После трёх, четырёх прыжков левым боком разворот в прыжке другим боком к склону, и движение приобретает зигзагообразное направление. При таком методе спуск может быть скоростным и безопасным, но это не означает, что он ещё и не утомителен. Очень утомителен! И по этой причине он приемлем только для опытных «гороходов и склонолазов».

Совершая порой очень рискованные прыжки, до трёх и более метров, у подножия Николай оказался за считаные минуты. Дальнейшее направление его движения лежало вниз по ущелью, и наконец он вышел на тропу, ведущую к выходу из него. Чуть поодаль перед ним возник невысокий холм, через который нужно перейти, чтобы увидеть тот самый выход к полям. Тут охотничье чутьё подсказывало ему: «Это здесь, непременно здесь, смотри, парень, в оба». Николай снял с пояса свой нож, ладонь крепко сжала наборную пластиковую рукоять, обоюдоострое жало блеснуло, отразив случайный луч солнца, предупреждая окружающих, что охотник готов к любым неожиданностям. Его походка преобразилась, тело приняло особую, охотничью, осанку, и дальше он пошёл, как говорится, «на мягких подушечках».

Приближаясь к вершине того самого холмика, сердце его заколотилось в неимоверном темпе. Оно прямо-таки готовилось выпрыгнуть из грудной клетки. Николай стал озираться вокруг, и здесь, у волчьего логова, он ощутил себя как во вражеском окопе, опасность буквально витала в воздухе и грозила смертью из любого уголка этой странной поляны. Опасность опасностью, но необходимость вынуждала его двигаться всё дальше вперёд. Он не представлял, что ждёт его там за малым перевалом. В полном напряжении Николай взошёл на самую его макушку.

19

Санька, окончательно расстроенный, подошёл к Деду и, шмыгая носом, задал свой вопрос:

— Почему Палкан не вернулся, деда?

— Так он вернулся, внучек, и опять ушёл. На речку, небось, пошёл, в воде освежиться.

— Нет, деда, не приходил он, его котлета в миске нетронутая лежит. Зачем ты меня обманываешь?

— Как же, обманываю, ишь какой шибкий стал, обманываю, видишь ли. И ничего я не обманываю. Просто котлету он на потом оставил, вот и всё. А ты шёл бы погулять с пацанами, чего в такую погоду во дворе толочься?

Дед вынужденно врал, но делал это крайне неумело и, по неопытности, то и дело сбивался с генеральной линии. Санька знал точно, что Палкан никогда не ходил к реке в это время суток. В лучшем случае он лежал под сиреневыми кустами и старался не шевелиться. А к воде он ходил или ранним утром, или поздним вечером, когда жара не такая хваткая.

Пока Сериков старший выдумывал разные небылицы, стараясь отвлечь внука от тяжёлых мыслей, как гром среди ясного неба раздался звонкий собачий вой. У бывалого солдата от неожиданности сердце зашлось. От этого внезапного кошмара Санька тоже вздрогнул, мурашки побежали вдоль его позвоночника. Они оба обернулись в ту сторону, откуда доносился этот отчаянный вой. Перед самыми воротами двора сидела Кнопка и, задрав мордочку к небесам, что было мочи, подвывала.

— Кнопка, сгинь, ишь чего удумала! Замолчи сейчас же, леший тебя побери! Пошла вон, тебе сказано!

Кнопка всполошилась и юркнула под кусты сирени в свое тенистое убежище, а Дед, как проколотый воздушный шарик, сник, приняв её вой за вещий знак.

— Знать, Палкан, не свидимся боле с тобой.

— Деда, что ты сказал, что там с Палканом?

— Нет, нет, ничего с Палканом не случится, а что с ним может случиться? Ровным счётом ничего.

20

Медленно, медленно, словно боясь спугнуть сидящего на травинке мотылька, как будто по минному полю, Николай приближался к макушке холмика. Всё больше и больше перед ним открывался вид, который скрывал собой этот холм. То, что он в действительности увидел, повергло его в полный шок. Первое, что бросилось в глаза, — это два собачьих тела, сваленные в одну кучу. Обе собаки не шевелились и на первый взгляд не дышали. Их позы были неестественными, какие-либо другие признаки жизни в них отсутствовали. А вокруг этих двух неподвижных тел барахтались четверо лохматых щенков. Недовольно ворча, те пытались стащить Палкана с трупа кормильца, но их стараниям не суждено было сбыться. Николай, поднявшись в полный рост, подскочил к месту боя, а щенки, перепуганные внезапным появлением незнакомца, шмыгнули в проход и исчезли в глубине норы.

Склонившись, Николай дрожащей рукой прикоснулся к Палкану. Он провёл рукой по шерсти своего любимца, пытаясь почувствовать ответную реакцию, но таковой не последовало. Горький ком сдавил горло хозяина, скупая слеза скользнула по щетинистой мужской щеке. Для него, бывалого охотника, гибель животных была не в новинку. Были случаи гибели охотничьих собак буквально на его глазах, но такой раны, как от потери этого пса, ни одна из них не могла нанести. Потерять этого друга для него, и не только для него, почти то же самое, что потерять все связи с родным близким человеком, будто бы расстаться с ним навсегда, без возможности когда-либо вновь встретиться. Но и ещё одна охотничья истина была известна Николаю. Зверь жив до тех пор, пока ты не убедился в его смерти.

Не тратя времени зря, отточенными движениями он взялся разжимать сведённые в схватке челюсти Палкана. Захват оказался настолько мощным, что не оставил поверженному Туману ни малейшего шанса на выживание. Николаю пришлось повозиться, осуществляя процедуру их разведения. В этот момент ему показалось, что развести вручную ленинградские мосты было бы легче. Но, повозившись, у него и это получилось. С трудом завершив утомительную работу, он вдруг выяснил, что вся пасть собаки забита клочками шерсти, вырванными из Тумановой шкуры, плюс к этому в ней были в изобилии репейные шишки. Вся эта вонючая масса была круто пропитана запёкшейся кровью и превратилась в затычку, препятствующую нормальному дыханию. Хотя всё это и не означало, что Палкан сам себя задушил, однако создал себе дополнительные проблемы — это однозначно.

Наконец Николай поднял обездвиженное тело своей собаки на руки и, уложив его чуть в стороне, ухом прижался к его грудной клетке, чтобы попытаться услышать сердечные ритмы. В это время всё тело Палкана, как будто бы пронизанное множеством невидимых стрел, содрогнулось. Николай отпрянул в сторону, напуганный неожиданным оживлением умирающего, и тут же вновь набросился на него. Напрягаясь всем телом, он пытался наполнить лёгкие раненого воздухом, сдавливая ему грудную клетку. Эффект не заставил себя долго ждать. Палкан

поначалу хрипло и отрывисто, потом всё ритмичнее и глубже задышал, а ещё через полминуты слегка приоткрыл глаза. Мешкать было нельзя, жизнь, казалось, вернулась в истерзанное тело. Вопрос только в том, на какой срок. Ведь на этом только что ожившем теле, как на эсминце, побывавшем в переделке, зияли внушительные пробоины. Рваные раны, так же как дыры в бортах корабля, грозили вновь затопить это внезапно всплывшее судёнышко по имени Палкан. Теперь необходимо было срочно доставить раненого в ветеринарку, чтобы для пополнения жидкости в кровеносной системе вколоть ему флакон физраствора. Нужно было срочно вызывать второго помощника с его чудо транспортом. Конечно же, в анналах охотников был такой способ.

Николай, приложив к губам два пальца, выдавил из чрева свист такой силы, что щенки, услыхав его в своей норе, прижались друг к дружке, и дрожь прошла по их беззащитным маленьким телам. Естественно, и тот, кому этот сигнал предназначался, тоже его услышал. Как и полагалось, эхо раз дробило этот свист на мелкие кусочки, потом сконструировало из него собственные звуки и обрушило на окрестности с разных сторон одновременно. Но Колька знал, в какой стороне сейчас должен быть его напарник и командир поисковой операции, поэтому действовать начал без дополнительных инструкций. Загнанной скаковой лошадью прибежал он к Топ-Топычу и, отпустив тормоз, по-ковбойски лихо заставил его затарахтеть.

Колька выполнил возложенную на него обязанность и в считаные минуты примчал телегу к ущелью. В момент остановки у края проезжей дороги, на выходе из ущелья, он заметил Николая. Тот, раздувая щёки от напряжения, шёл навстречу и на руках нёс Палкана. Подойдя к низенькому борту, он плавно положил полуживого пса на покрытый соломой пол кузова, после опустил вниз затёкшие руки и затряс ими, восстанавливая кровоток.

— Что с ним, жив? — на ходу задал единственный вопрос Николаю водитель импровизированной скорой помощи и покатил свой транспорт задним ходом, чтобы развернуться на узкой дороге.

— Жив, еле еле. Давай в ветлечебницу, только не тряси сильно, он крови много потерял, дотянет ли?

Этим же вечером Палкан оказался в своём дворе. Интенсивное вмешательство ветеринара Виктора Фёдоровича принесло свои плоды. Несколько часов сложной работы, более тридцати наложенных швов плюс стимулирующие уколы — и надежда на выживание перевалила за пятьдесят процентов.

21

Утро для Андрея Максимовича Доли началось с кошмаров. Каждая минута его неблизкого пути к месту, где парковались все автомобили хозяйства, в том числе и его бензовоз, состояла из презрительных взглядов, жёстких прямых вопросов и язвительных насмешек. Из всего, высказанного односельчанами, в большей степени его задевала издёвка следующего содержания: «А врал то, да брехал то, а ещё фронтовик, в разведке служил, до глубоких седин дожил, видно, совсем совесть потерял».

Состояние опозоренного было сегодня — хоть провались, а на работу всё одно идти надо. Вот и терпит он, сжав зубы, заслуженные упрёки сельчан, каждый из которых как плевок в лицо. Никому не пожелаешь такого, даже злейшему врагу, даже всем злейшим врагам вместе взятым. Весть о схватке двух грозных псов в мгновение ока облетела окрестность, и разговоров о чьим-нибудь другом представить себе было невозможно. А униженный Андрей Максимович, молча перенося издёвки и упрёки, до скрипа зубов возненавидел Палкана. Как только среди массы высказанных ему сегодня укоризн звучало слово «Палкан» — его коробило, желваки шевелились на перекошенном лице.

— Тумана своего нянчил, бандита выращивал, а Палкана вон откачать не могут, отойдёт ли?

— Чтоб он сдох, ваш Палкан, чтоб ему пусто было! — бормотал он себе под нос, затаив злобу, и тут же проклинал свою тяжкую долю. Было от чего Андрею Максимовичу злиться — словами сегодняшние издёвки не кончились. Кто-то слил воду из радиатора его машины и стравил воздух из двух баллонов задних колёс бензовоза. Со всеми этими неурядицами возиться пришлось до обеда, да и попотеть изрядно. Такое оно, мнение сельского населения.

22

Страдания Андрея Доли — это, конечно, важно. Прямо скажем — заслужил, и поделом. Но главные события в этот день разворачивались не с ним и не здесь.

Мужики по горячим следам выдвинулись к разведанной волчьей норе. Весть о том, что там подрастают четыре одичавших волчонка, привела их в настоящий охотничий азарт. Перспектива иметь собственную поселковую волчью стаю у самого села не прельщала никого. Сам Главный распорядился истребить потенциальных врагов животноводства и личным указанием выделил охотникам старенький «газик» для поездки в горы.

Тарантас, поднимая огромные клубы пыли, мчал по просёлочной дороге в сторону ущелья с небольшим родником, поляной репейника и волчьей норой. Охотники не прихватили даже ружей, они решили разделаться со щенками с помощью огня. Канистра бензина и одна спичка должны были решить все проблемы. Известно, что после пожара вокруг норы волки, а значит и одичавшие собаки, больше не селятся. Эту старую истину и приняли за основу. А дальше фантазия разыгралась и докатилась до организации маленького бензинового взрыва. Философия была такая — чтобы щенки не мучились. Расписывать эту неприглядную, но вполне вынужденную вылазку мужиков активистов не стану, но вот при её реализации вышла заминка.

Мстители подошли к норе. Но, убедившись, что все четверо малышей на месте, трупа их родителя не обнаружили. Эта странность всех удивила настолько, что следующие полчаса разговоры были только об этом. Причём к тщательному осмотру местности приступили бывалые следопыты, среди которых были и опытные охотники. Но ни единого следа, ни одной зацепочки они не приметили. Прямо колдовство! Обсуждения дошли до полного абсурда. Некоторые осмелились утверждать уж полную чушь.

— Ожил он и в чёрта обернулся, теперь всех нас достанет, за щенков мстить будет.

— Ладно чертей скликать, это Доля его отсель у таранил, закопает теперь втихую, где ни попадя, и памятник ему сколотит из трёх досок, по праздникам молиться будет у его могилы, с него станется.

— Ладно трепаться, всё тут просто, не додавил его Палкан, вот он и оклемался. Где нибудь у воды сейчас отлёживается, а завтра по новой начнёт пакостить.

— Николай тебе что — пацан вчерашний, что ли? Мёртвого от живого не отличит? Ты бы отличил? Вот, то то же, айда делом заниматься, болтуны хреновы!

Заниматься делом — это означало залить всё вокруг норы бензином. Залили таки, отошли на приличное расстояние и приготовились к заключительной фазе своей миссии. Макс Воронин вынул из кармана спички, достал одну из коробки и… замер.

— Рука не поднимается, мужики. Это же щенки, маленькие совсем. Я не могу.

— Макс, пока что они щенки, а к зиме с батьку вымахают, тогда как?

— Прав ты, прав, а всё же жалко.

— Жалко у пчёлки под хвостиком, а тут дело делать надо, хлюпики недоделанные. Дай сюда спички!

— Стой, не жги, подожди! — За спинами столпившихся вдруг заговорил знакомый им всем голос. Никто не предполагал, что здесь может появиться именно он. Тем более на своём мотоцикле, трофейном, с коляской.

Подкатив с выключенным двигателем, со стороны пригорка, он сошёл со своего мотоконя и зашагал по направлению к главному поджигателю.

— Вот те на! Сейтке, ты откуда взялся?

— Я откуда взялся? С горы спустился, а вот ты откуда взялся, из болота, что ли, выполз?

— Ну, ты как, решил посмотреть на конец волчьего логова? Они-то тебе тоже напакостили по полной. Не желаешь сам спичку бросить? Это конец разбойной сволочне.

— Отойди в сторонку, дай пройти. От моей суки потомство, мне и решать.

— А что, прав чабан, молодца! Твои, говоришь, так и забирай к себе, только поскорее, а то рванёт сейчас, от твоих цуциков только пух полетит по окрестностям.

— Затем и приехал. Спрячь спички, дай пройти.

На том мужики и порешили. Такая судьба выводка всех вполне устраивала и даже обрадовала. Взрыв паров бензина озарил дневное небо яркой вспышкой. Потом чёрная копоть заколдованным чернокрылым вороном вспорхнула ввысь и закружилась над ущельем, возвещая селянам о конце хитрой собачьей банды. Огонь пылал неистово и яростно. Для него, для огня, было, наверное, странно — он буйствует, а люди с ним не борются.

«Как же так они, что с ума посходили, понять невозможно, что происходит? Обычно они поливают меня водой, засыпают меня песком и все при этом очень много кричат. Суетятся, орут всякий вздор, кто во что горазд, мат звучит на все лады из всех уст, а тут, наоборот, стоят и с удовольствием смотрят на меня. Поразительно!»

Ничего странного в общем-то в этом не было, в огненном мареве растворялись последние следы страшных событий, результатом которых могли быть сломанные человеческие судьбы, а может быть, и жизни некоторых из селян. Мужики стояли чуть поодаль, в позах победителей и мирно судачили промеж собой. Вдруг лязгнула дверка грузовичка, и раздался всем знакомый Лёхин голос:

— А что, мужики, не тяпнуть ли нам по маленькой в честь победы?

— Это кто тут такой предусмотрительный? Лёха, что ли?

— Да, я, Лёха, а ты что, не знал, как меня зовут? Будем знакомы. — Лёха протянул приятелю Генычу перепачканную шофёрскую ладонь. Тот дружески шлёпнул своей ладонью о его и полез обниматься.

— Знал, конечно же, знал, голубь ты наш сизокрылый. А откуда у тебя эта замечательная трёх-литровочка образовалась, да ещё с такой замечательной пластмассовой крышечкой? У-тю-тю-тю-тю…

Геныч вытянул растопыренные пальцы в сторону банки с самогоном и зашевелил ими, словно собрался её пощекотать.

— Это моя половина для тёщи нагнала и утром приказала к месту доставить. Вот я под сиденье её и сунул.

— Что-то нам кажется, что ошиблась в тебе твоя Валька, не смог ты её приказ выполнить, ой не смог. Да какая же она половина, если в ней центнер веса с лишним, а Лёха весит чуть больше этой банки.

Мужики дружно расхохотались, у них было приподнятое настроение. Ведь день не прошёл даром — и дело сделано, и отдых состоялся.

— Ладно уж, семь бед — один ответ. Стакан в бардачке, кто смелый — разливай. Вот только закуски пол горбушки да огурец. Думал, сам перед тёщиным двором остаканюсь да закушу, а тут такое дело провернули.

— Лёха, ты мой брат, наливай, я, чур, первый. А ты пока что заранее обратную дорогу приметь, чтобы с истинного пути не сбиться. Ты лично обязан доставить меня в целости и сохранности к моему дому. Усёк?

Мужики приступили к заключительной фазе своей миссии, а костёр продолжал поглощать остатки кустарника на поляне. Зрелые шишки репейника в ярком огне вспыхивали и трескались, издавая хлопки, словно пушечная канонада далёкого морского сражения в давние древние времена. Так завершилась, полная опасностей и злоключений, история необычной своры одичавших дворовых собак, несколько месяцев кряду державшая в напряжении жителей крупного посёлка в далёком казахстанском предгорье. В тех изысканно прекрасных местах, где вода в речушке прозрачно чистая, ночи несказанно тихие, а дни неслыханно теплые и ласковые.

Вдоль по галечной, прочь от ущелья, которое с тех пор стали называть щенячьим, мчал мотоцикл с коляской. В ней, прикрытые овечьей шкурой, от страха прижавшись друг к дружке, тихохонько лежали четыре пушистых щенка. Один чисто чёрный, остальные пегие. Мордочки похожие на мамашу, глазки-пуговки, наполненные страхом, то и дело озирались по сторонам. От всех четверых отвратительно пахло бензином, но это теперь было не важно. Сейтке, случайно узнав о логове, тотчас поспешил за потомством и забрал их к себе для того, чтобы вырастить из них настоящих пастухов, защитников овечьих отар. Ему воспитывать молодняк не впервой.

23

Палкан после процедур постепенно выздоравливал и помалу приходил в себя. Силы понемногу возвращались в его израненное тело, и он уже мог потихоньку, в пределах двора, передвигаться. Санька не мог нарадоваться. Он всё свободное время проводил рядом с ним, поил его, кормил и даже научился перевязывать раненую лапу. Здоровьем Палкана интересовались односельчане и напрашивались в помощники, а от предложений свеженькой печёнки для геройского больного пса Николаю то и дело приходилось отказываться, иначе ею можно было бы прокормить взвод солдат вместе с командирами. В разговорах собеседники не скрывали искренней радости и желали ему более скорого выздоровления. А на свиноферме не могли дождаться того времени, когда Палкан вновь примет вахту у фермы под своей эстакадой, ну и, конечно, готовили торжественную встречу со всяческой вкуснятиной для именинника.

Третий день после смертельной схватки с Туманом перевалил за середину. Палкан почти всё время находился у своей конуры, изредка отлучаясь в сад, к малиннику, где росла его лечебная трава. Но в основном он отлёживался, набирался сил и с выздоровлением постепенно вступал в права предводителя дворовой живности.

Сейчас его взору предстала очередная картина. Два молодых петушка, едва покрытые перьями, устроили целое представление. Налетая друг на дружку, имитируя атаки шпорами, они щипали из хвостов противника и без того редкое оперение. Палкан всё это время лежал в самой конуре, свесив через порожек голову, и спокойно наблюдал за происходящим. Куриная молодёжь до того распетушились, что забыла, где находится. Тискали они друг друга и клевали, совершенно не замечая, что творится вокруг них. До толкались до того, что опрокинули миску с водой, стоявшую у конуры. Это сильно рассердило командира, и он скоренько прогнал незадачливых вояк. Прогнать-то прогнал, а сам теперь остался без питья. В разгар лета, а день стоял жаркий, хотя конура и располагалась в тени хозяйственных построек, обойтись без воды было невозможно, и жажда понемногу, но всё настойчивее стала напоминать о себе. Какое-то время Палкан терпел в ожидании того, что вот-вот появится Санька и вновь наполнит его опустевшую миску, но маленького друга всё не было. Больной медленно поднялся и, прихрамывая, побрёл к выходу со двора. На улице неподалёку находилась водопроводная колонка, из которой брали воду все жители этой улицы. Была она настолько старой, что водяной поток из её трубчатого носика не прекращался ни на секунду. Небольшая струйка воды постоянно стекала из этой трубы в жёлоб бетонного лотка и дальше в проточный поливной арык. Так вот, падающая струйка воды за многие годы промыла в бетоне лотка углубление, размером с небольшой стакан. Из этого «стаканчика» и утолял свою жажду Палкан всякий раз, когда оказывался рядом. Не только он один, но целый ряд прочих обитателей улицы лакомились этой всегда прохладной и прозрачно-чистой влагой. Она так притягательно булькает, стекая в свой «стаканчик», что пройти мимо и не напиться практически невозможно. К тому же прохладные брызги весьма приятно орошали морду утоляющего жажду пса, дополняя благодатные ощущения. Палкан лакал эту освежающую влагу, и к нему возвращались прежние чувства, когда он, совершенно здоровый и полный жизненных сил, просто прогуливался по своей улице, демонстрируя всем обитателям хозяйских подворий своё единоначалие.

Вдруг его благостное состояние в одно мгновение исчезло, что-то сильно его взволновало. Палкан резко, как только мог, развернулся и увидел стоящего позади себя хозяина Тумана. В руке Андрей Максимович держал обрез малокалиберной винтовки. В том, что это ружьё, у Палкана сомнений не было. Просто он боялся этого предмета больше всего на свете. Неописуемый животный страх охватывал его всякий раз, когда он находился рядом с этим ненавистным предметом. А ещё пахло от него настолько отвратительно, что дыхание перехватывало. Андрей Максимович, выйдя из боковой калитки своего двора, крадучись подобрался к своему обидчику, используя весь собственный боевой опыт бывалого разведчика. После издевательства односельчан и серьёзных упрёков от руководства совхоза он настолько рассвирепел, что, увидев Палкана одного, решился на крайние меры. Злоба ослепила бывшего фронтовика, он забыл все принципы приличия, что называется, озверел. И было похоже, что он превратился в того самого Тумана, который разгрызал доски забора и кидался на любого, проходящего мимо. Озверевший человек — это тоже очень страшно.

Ствол винтовки был направлен прямо в голову Палкана, но в эти мгновения он не видел самого ружья. Перед его взглядом сейчас находился оживший Туман, то самое взлохмаченное чучело, от которого исходила прежняя, неприятная, резкая вонь. Налицо был узнаваемый озлобленный и совершенно дикий взгляд, в котором читались самые плохие намерения. Все эти черты прежде были присущи только взбесившемуся псу — и вот вам пожалуйста, кто бы мог подумать? Уважаемый Андрей Максимович Доля стал продолжением своего сумасбродного воспитанника.

Сколько все мы слышали о том, что собаки бывают очень похожи на своих хозяев. С этим уже никто не спорит, считается, что это устоявшийся факт. Но пора задуматься и над тем, что хозяева зачастую становятся похожими на своих собак. Слишком часто мы видим вокруг нас чванливые, наглые рожи хозяев, ведущих на поводке упитанных бойцовых выродков. Они как будто бы случайно забыли надеть намордник на злобного гада, словно зубы этих костоломов они отстегнули, оставив их дома на подоконнике. Да и вообще, пёсик у них не зверь вовсе, а прямо таки паинька.

Но как только «наглая рожа» ощутит себя безнаказанной, жди беды: изуродованные, покалеченные люди; насмерть перепуганные старушки; обглоданные трупы детей — вот результат совместного проживания людей и злобных собак, специалистов по убийствам и увечьям.

Виноваты в этом те самые люди, ставшие похожими на своих безжалостных псов. Кто и в какое время задумается об этом и остановит это общественное безумие — трудно понять.

Палкан, до этого момента покачивающийся на ослабевших ногах, как несчастная былинка на ветру, вдруг преобразился. Он встал прямо, растопырив передние лапы, напрягся всем израненным телом, как только смог, изо всей волчьей мощи, словно скала перед волнами разбушевавшегося океана. Шерсть на загривке вздыбилась, уши прижались к макушке, и он, глядя навстречу смертельной опасности, в зверином оскале оголил блестящие клыки. В ответ на его оскал в воздухе раздался специфичный лязг взведённого винтовочного затвора. Вокруг ни души. Даже воробьиное чириканье смолкло, как будто в мире вдруг перевелись все воробьи. На всей улице только двое, между ними всего пара метров, ствол винтовки и больше никого.

Напряжённая рука Андрея Максимовича, сжимающая цевьё, как будто отказалась ему подчиняться. Вся его немалая физическая сила была сейчас потрачена организмом на напряжение мышц лица, скул и шеи. Они как по команде вспухли и судорожно подрагивали. Одновременно послышался скрежет его зубов, словно от лесного сухостоя на трескучем морозе. Спусковой крючок курка винтовки вдруг превратился из крылышка бабочки во вбитый в ствол векового дуба стальной клин и не собирался сдвигаться с места. Клыки Палкана оголялись всё больше. Верхняя губа поверх оскала, натянутая как тетива лука, подрагивала, рычание превращалось в хрип. Напряжение противников дошло по предела. Казалось, оно стало звенеть и этот звон, а скорее треск, похожий на электрический, заполнил пространство вокруг них и не собирался затихать. Теперь секунды должны решить всё.

— Не шали, Андрюша! — Вдруг за спиной Доли раздался грозный старческий голос. — Али мне дрын в руки взять? Ты что, совсем ума лишился? Пукалкой своей зверя пугать вздумал? А коль не совладаешь, если осечку даст твоя мелкашка, кто тогда тебя спасать станет вон от тех зубиков, что перед тобой блестят? Я — ни в жисть. Бросай свою затею говорю, а то взгрею дубиной по хребту — сразу поумнеешь.

Ошалевший от происходящего, стрелок, до конца не осознавший и не оценивший всего происходящего, стал медленно поворачивать голову в сторону нежданного человеческого голоса. Позади него стоял Дед Сериков, исподлобья суровым бескомпромиссным взглядом смотрел прямо ему в глаза. Как под действием гипноза Андрей Максимович начал расслабляться, противные колючки заёрзали под одеждой по всему телу. Как будто волшебник вдруг прикоснулся к нему своей волшебной палочкой и произнёс магическое заклинание — «отомри», его тело стало приобретать прежние человеческие свойства. С раскрасневшегося лица исчезла ожесточённая гримаса, и ей на смену пришло глупое выражение. Глаза его расширились, челюсть отвисла, и желваки со скул тоже пропали, кожа лица под щеками сморщилась, и под глазами проступили припухлости.

Дед, глядя на него, собрался было добавить ещё «пару ласковых» к их задушевной беседе, но не успел. Всё случилось само собой. Спусковой крючок винтовки вдруг снова стал лебяжьим пёрышком и легко поддался судорожно дрожащему пальцу стрелка. Среди воцарившейся тишины раздался лёгкий хлопок выстрела малокалиберной винтовки, словно выдох человека, завершившего важное дело.

Детский крик вспорол патриархальную уличную тишину. Дед от неожиданности вздрогнул и повернулся в сторону этого истерического крика. Там Санька бежал по улице и звонким детским голоском вопил что было сил:

— Не надо, дяденька, не стреляйте, он хороший, он вас не трогал. Палканчик! Палканчик, я с тобой!

Запинаясь и падая на бегу, с окровавленными коленками, Санька бежал на помощь другу и никак не мог добежать. Путь в несколько десятков метров для маленького спасателя вдруг оказался слишком длинным и тяжёлым. Слёзы застилали его лицо, смахивая их на бегу, он с трудом различал дорогу. Малыш спешил на выручку к другу, и ему непременно нужно было успеть.

Есть одно незыблемое правило — искренняя помощь чистого сердца никогда не опоздает. Вот и маленький друг успел почти вовремя, но не удержался набегу и плюхнулся в дорожную пыль.

Сцена у уличной колонки разворачивалась прямо таки шекспировская. Невообразимо громкий собачий визг, раздавшийся поверх детского крика, огласил всю улицу. Палкан с перепугу и от боли в простреленном ухе, словно нашкодивший щенок, кинулся ко двору, оглушая всех своим визгом. Обессиленное тело плохо слушалось хозяина, а лапы то и дело спотыкались на бегу. Да и бегом это было назвать нельзя. Бедный перепуганный Палкаха, прихрамывая, шкандыбал по дороге в сторону своего убежища под кустами сирени, тряс продырявленным ухом и издавал при этом совершенно особенные визгливо-пронзительные звуки, которые были куда громче, чем от известной всем телеги страшных собачников.

Дед не сразу осознал всё происходящее. Однако главное из всего, что он уловил, было то, что винтовочный выстрел впавшего в припадок ярости Андрея Максимовича миновал лоб Палкана. Когда это для Деда стало очевидным, то вздох облегчения прозвучал сам собой. Взглянув с укором на соседа, он твёрдым голосом добавил:

— О, брат, да тебе курс молодого бойца заново проходить надо, а лучше бы пять нарядов вне очереди и на конюшни навоз грести, хотя я бы тебе и вилы не доверил.

Дыра в ухе у Палкана очень быстро заросла, пуля уж очень мала у этой винтовки и большого вреда его здоровью не нанесла. А спасла его от смерти чистейшая случайность, как говорится, выжил от испуга. Пока рядом с собой он чувствовал врага в лице хозяина Тумана, он не обращал внимания на винтовку, для него её просто не существовало. Вся его ненависть и бойцовский характер были направлены против главного врага, но с появлением Дмитрия Михайловича ситуация изменилась. Палкан вновь ощутил себя дворовым псом, и ощущение присутствия хозяина придало новые силы, но при этом вернув ему трезвость рассудка. Что делать, когда у твоей собачьей морды появился ствол, пахнущий страшным грохотом и ужасными вспышками? Конечно же пригнуться, и он не стал капризничать по этому поводу — пригнулся. В это время и прозвучал непроизвольный выстрел. Пуля от него скользнула по шерсти над бровью и пробила ухо. Скорее от страха, а не от боли бедный пёс завизжал, как поросёнок, и по обретённой ранее привычке кинулся в свой двор, который для него стал и дворцом, и крепостью, и санаторием, и лазаретом. Там для него всегда была готова миска с котлетой и свежая вода, оставленные заботливой рукой маленького друга Саньки…

Анатолий Кольцов

Под созвездием Большого Пса

ПОЛУКРОВКА

Все персонажи этой книги вымышленны, любое совпадение имён и фамилий является случайным.

Замечания и предложения автору просим отправлять по

электронной почте: antkom.cetka@ya.ru

Текст издаётся в авторской редакции

Корректор М.Г. Смирнова

Оригинал-макет А.К.

Подписано в печать 07.07.2013 г.

Формат 60х90/16

Тираж 500 экз. Заказ № 3339

Грифон

111141, Москва, Электродная ул., 3б

Тел.: 8-499-740-45-62

www.grifon-m.ru

Content

Кольцов Анатолий Полукровка

Анатолий Кольцов Под созвездием Большого Пса Полукровка

ГЛАВАI Полукровка — пёс или волк

ГЛАВАII Туманные перспективы пса Тумана

ГЛАВАIII Не пойман — не вор

ГЛАВАIV Новые проблемы сельских улиц

ГЛАВАV Последняя схватка