Барбара Картленд

Влюбленный странник

Глава первая

На верхней, увитой цветами террасе послышались шаги. Рэндал Грэй напрягся и тихо выругался:

— Черт! Черт! Черт побери!

Несмотря на строгое распоряжение никого к нему не пускать, каким бы важным ни показался дворецкому гость, сейчас его покой, кажется, будет нарушен. «Французские слуги все одинаковы, — почти с неприязнью подумал Рэндал. — Если их щедро вознаградить, эти мерзавцы раскроют двери перед самим дьяволом».

— Черт!

Он так устал, так невероятно, неизъяснимо устал, что желание отдохнуть в одиночестве превратилось у него в навязчивую идею. Ему хотелось лишь лежать вот так на солнце, наслаждаться его теплыми лучами, ласкающими спину, и медленно погружаться в сон без сновидений после всех этих бесконечных дней, ночей и недель шума, музыки и болтовни множества языков.

Именно эта болтовня больше всего бесила Рэндала Грэя, доводила его чуть ли не до нервного срыва. Непрекращающаяся болтовня, бесконечная, не смолкающая ни на минуту. В его ушах стоял гул голосов, даже когда он оставался в одиночестве.

Вот и сейчас внизу зазвучали голоса, и голоса эти приближались. Рэндал вдруг почувствовал, как руки его непроизвольно сжимаются в кулаки и откуда-то изнутри поднимается, захлестывая его целиком, волна злого раздражения. Огромным усилием воли он заставил себя расслабиться.

В конце концов, это просто смешно! Что за неуместная театральная патетика, он же не герой мелодрамы! А ведь Рэндал поклялся себе, что никогда не будет неуравновешенным, как многие из тех, с кем ему ежедневно приходилось общаться. Здравый смысл и никогда не подводившее чувство юмора служили ему защитой, но сейчас Рэндал ощущал только чудовищную усталость.

Непрошеные гости между тем приближались. Их шаги и голоса вызывали злость, они словно набрасывались на Рэндала, подбирались все ближе, так что теперь не было никаких сомнений: придется встать, чтобы поприветствовать так называемых друзей. На секунду в голове его мелькнула отчаянная надежда, что, увидев хозяина дома, лежащего с закрытыми глазами, непрошеные гости решат, что он спит, и удалятся. Но еще до того, как мысль оформилась в его мозгу, Рэндал понял, как она нелепа. Никто в его мире не умел уходить просто так, по крайней мере, не от Рэндала. Его гости всегда оставались. Они были неизменно жизнерадостны и чудовищно назойливы. Рэндал вдруг рассмеялся, представив себя со стороны.

«Боже! Я становлюсь занудой», — подумал он.

Сделав над собой усилие, Рэндал сел на красном полосатом матрасе, на котором загорал у бассейна.

Перед ним стояли и смотрели на него в упор двое. Несколько секунд Рэндал пребывал в крайнем изумлении. Он ожидал увидеть кого-нибудь из своих многочисленных знакомых по Каннам или Монте-Карло. Рэндал прекрасно понимал, что есть множество людей, желающих к нему наведаться, когда давал Пьеру указание никого не пускать на виллу ни при каких обстоятельствах.

Он сознавал, что его приказ вряд ли будет выполнен. Пьер не один год прослужил на Лазурной вилле у мадам де Монтье и был знаком с большинством светских бездельников, торчавших подолгу на Ривьере ради жаркого солнца, теплого моря и нескончаемых попоек в обществе себе подобных, приехавших из разных стран.

И не было никаких сомнений в том, угрюмо отметил про себя Рэндал, что Пьер предпочтет интересы тех, в чьей щедрости он уже имел возможность убедиться и кто может и в будущем послужить ему источником дохода, а не странного гостя, которого мадам оставила на вилле, неожиданно уехав в Америку.

Пьеру был непонятен молодой человек, не желавший принимать гостей и предпочитавший проводить время у знаменитого в округе шикарного бассейна в одиночестве, лишь изредка заставлявший себя подняться, чтобы съесть приготовленную для него изысканную еду.

Конечно, Рэндал предполагал, что рано или поздно его благословенное одиночество будет нарушено, и единственным, что удивило его сейчас, было то, что на первый взгляд нарушители его спокойствия показались ему незнакомыми. Высокий пожилой господин в синем блейзере с латунными пуговицами и белых фланелевых брюках словно только что покинул одну из роскошных яхт, пришвартованных в гавани. Рядом с ним стояла девочка, одетая слишком нарядно и выглядящая от этого довольно нелепо. На ребенке было платье из органзы, все в рюшечках и кружевах, которое смотрелось бы куда более уместно в Париже, чем на плавящейся от полуденного зноя Ривьере.

Гости смотрели на Рэндала с мрачным видом. По крайней мере, лицо девочки было насуплено. Но вот мужчина протянул вперед руку и заговорил. И Рэндал сразу распознал в непрошеном госте представителя того типа людей, который был ему хорошо знаком.

— Мой милый мальчик, — произнес мужчина. — Ты должен простить нас за то, что мы врываемся к тебе вот так. Твой лакей сказал, что ты хочешь побыть в одиночестве, но я сумел его убедить, что я — один из самых старых твоих друзей, можно даже сказать, что я отчасти заменил тебе отца. И ты не захочешь от меня отвернуться.

Рэндал медленно поднялся на ноги. Пожимая протянутую руку мужчины, он отчаянно пытался вспомнить, где и когда слышал этот густой бас, где видел это лицо со слегка отрешенным выражением, когда-то бывшее, несомненно, очень красивым. Просто невозможно было представить себе, чтобы он мог забыть эти глубоко посаженные сияющие глаза, обладавшие каким-то странным, почти гипнотическим очарованием, так что, несмотря на раздражение по поводу того, что прервали его отдых, несмотря на тщетные попытки подстегнуть подводившую его память, Рэндал вдруг почувствовал, что, слушая мужчину, он непроизвольно улыбается.

— Я сказал твоему слуге, — продолжал полный драматизма голос: — «Нет, мистер Грэй не ждет нас. А как, ради всего святого, он мог бы нас ждать, если даже не знает, что мы здесь? Ведь с тех пор, как мы встречались последний раз, прошло почти двадцать лет, а двадцать лет в жизни молодого человека — это огромный срок. И все же я смело могу утверждать, что, если бы Рэндал Грэй не знал меня двадцать лет назад, он не сидел бы сейчас здесь, не наслаждался бы заслуженным отдыхом после своего выдающегося успеха на двух континентах. Он бы… о, что же он делал бы тогда? Он сидел бы за конторским столом и сводил счета».

Последние слова сопровождались драматическим жестом, который в сочетании с пониженным для пущего эффекта голосом определенно говорил о том, что говоривший был профессиональным актером. Последовала поистине театральная пауза, затем Рэндал воскликнул:

— Ну конечно же! Вы — Дарси Форест!

— Наконец-то! — пожилой господин рассмеялся. — Неужели ты успел меня забыть?

— Нет, конечно же нет, — с жаром ответил Рэндал. — Но мы ведь так давно не виделись! Если быть точным, четырнадцать лет, а не двадцать.

— Какое это имеет значение, мой дорогой мальчик? — все с тем же апломбом заметил Дарси. — Важно то, что, насколько я помню, я оказал тебе тогда большую услугу.

Рэндал кивнул:

— Вы правы. Если бы не вы, я поступил бы на работу в адвокатскую контору, как хотел мой отец. Но я отправился в Оксфорд.

— И все благодаря мне! — воскликнул Дарси Форест. — Я часто спрашивал себя, что же с тобой сталось. Я увидел, что ты подаешь надежды, еще когда тебе было восемнадцать. И ты не обманул моих надежд. Неделю назад я прочел о тебе и твоем успехе, и когда я узнал из «Континентал Дэйли Мейл», что ты прибыл сюда, я сказал Сорелле: «Я представлю тебя очень известному молодому человеку, моя дорогая, человеку, по поводу которого меня много лет назад посетило озарение». Сорелла отлично знакома с озарениями папочки, не правда ли, моя куколка?

Дарси повернулся к стоящей рядом девочке. И Рэндал тоже взглянул на нее. Она оказалась не такой маленькой, как показалось ему на первый взгляд. Пожалуй, Сорелле было лет двенадцать-тринадцать. Это дурацкое платье делало ее на несколько лет младше. Пышные оборочки на рукавах, вставки из лент и отделанный кружевом подол, — казалось, что Сорелла пришла сюда в каком-то странном маскарадном костюме. Девочка угрюмо разглядывала Рэндала. Ее трудно было назвать милым ребенком. Она казалась маленькой и пугающе худой, почти черные волосы падали на плечи прямыми нечесаными прядями, а щеки, по необъяснимой причине не тронутые загаром, казались болезненно бледными. И только глаза были необыкновенными — глубоко посаженные, обрамленные густыми черными ресницами, они были сине-зелеными, цвета моря перед штормом.

Дарси широким театральным жестом обнял девочку за плечи.

— Ты ведь не знаком с моей малышкой Сореллой, — сказал он, обращаясь к Рэндалу. — Она была совсем крошкой, когда мы водили с тобой дружбу. Крошкой, купавшейся в любви своей матери, которую она потеряла при более чем трагических обстоятельствах.

Дарси выдержал паузу, и, хотя руки его были неподвижны, Рэндал мысленно представил себе, как актер смахивает с глаз слезы.

— Не могу передать тебе, что значит для меня Сорелла, — продолжал Дарси после паузы. — Мы стали друг для друга всем. Не знаю, как бы я пережил удары, которые обрушила на меня судьба, если бы рядом не было этой малышки. Но мы вместе, и этого достаточно. Возможно, нам повезло гораздо больше, чем многим другим.

Рэндал почувствовал неловкость. Этот человек явно переигрывал, и в то же время в его эмоциях было что-то настолько искреннее, что Рэндал невольно почувствовал волнение.

Испытывая присущее англичанам предубеждение перед бурным проявлением чувств, Рэндал повернулся к украшенным пологом качелям и креслам с мягкими подушками, расставленным в тени под нависающей над ними террасой. Но прежде чем сделать шаг в их сторону, Рэндал бросил взгляд на девочку. Сорелла стояла неподвижно, словно застыв в объятиях отца. В ее глазах светилось выражение, которое изумило Рэндала.

Он не был уверен, что истолковал это выражение правильно. Это могла быть застенчивость, или смущение, или скука. Но Рэндал чувствовал, что это было что-то нечто иное, более глубокое, находящееся в опасной близости к презрению.

Но почему Сорелла испытывает презрение? И главное, к кому она его испытывает, к своему отцу или к нему, Рэндалу? Ответа он не знал и решил не задумываться о чувствах и эмоциях такого несимпатичного ребенка. И все же, когда он и его гости уселись, Рэндал, поглядывая на Сореллу, испытывал какое-то необъяснимое беспокойство.

Рэндал отлично помнил Фореста. Дарси был актером старой школы и на каком-то благотворительном мероприятии в местном театре познакомился с матерью Рэндала.

Родители Рэндала жили тогда в Вустере. Отец его был управляющим банком. Cкучный человек, высокомерный и напыщенный догматик, он был доволен своими весьма скромными достижениями на профессиональном поприще и больше уже ничего не хотел от жизни.

А вот мать Рэндала была полна амбиций, и все они были связаны с будущим сына. Она происходила из небогатой провинциальной семьи, но с того момента, когда Рэндал увидел свет, была твердо намерена отдать сына в хорошую частную школу. Это ее намерение потребовало немалых жертв со стороны родителей. Рэндал как раз закончил последний семестр в Мальборо, когда в их жизни появился Дарси Форест.

Миссис Грэй состояла в комитете дам-благотворительниц, которым удалось убедить директора местного театра превратить премьеру «Повести о двух городах»[1] в настоящее гала-представление, сборы от которого пойдут на содержание детской больницы. Впрочем, его и убеждать-то особо не пришлось. Труппа, приехавшая в Вустерский театр, была, по его мнению, не особенно хороша. Он также не был уверен, что восстановленная после многих лет забвения «Повесть о двух городах» понравится жителям Вустера, а то обстоятельство, что он может таким образом получить бесплатную рекламу, импонировало коммерсанту, живущему в его душе.

Хотя управляющий и не был человеком амбициозным, но его весьма обрадовал тот факт, что генерал-губернатор графства, мэр города и другие высокопоставленные особы, оказывающие поддержку благотворительному комитету, почтут своим присутствием его театр. К тому же публичная благодарность за то, что все сочтут актом благородного великодушия с его стороны, тешила его самолюбие. Вся труппа была в таком же радостном предвкушении премьеры, как и директор.

Премьеру в любом городе назначали на вечер понедельника, и актеры играли перед полупустым залом, в атмосфере прохладного приема зрителей, так что к третьему акту все актеры уже были в унынии и им хотелось одного: чтобы спектакль поскорее закончился и они могли бы вернуться домой или погрузиться в куда более жизнерадостную атмосферу паба за углом.

Дарси Форест был хорош собой и неподражаем в роли Сидни Картона. У миссис Грэй, как и других дам, потрясенных его душераздирающей игрой, наворачивались на глаза слезы, особенно когда он рокочущим басом произносил свою знаменитую речь перед казнью. Когда после спектакля вместе с другими членами благотворительного комитета матушка Рэндала зашла к Дарси в гримерную поблагодарить его за оглушительный успех этого вечера, она была так покорена изящными манерами красавца актера, что, прежде чем успела понять, что происходит, с уст ее уже сорвалось приглашение на обед.

Дарси Форест с готовностью принял его, и, хотя в течение следующей недели миссис Грэй несколько раз пожалела о неосторожно вырвавшихся у нее словах, она почувствовала невольный трепет, когда в следующее воскресенье увидела Дарси входящим в небольшую гостиную дома Рэндалов с видом на Хай-стрит.

Впрочем, с жаром приветствовать Дарси Фореста побудило ее чувство облегчения. В течение трех дней до его визита в доме Рэндалов не прекращались бурные обсуждения одной проблемы. Отец, мать и сын возвращались к одной и той же теме до тех пор, пока всем троим не стало казаться, что все доводы и аргументы исчерпаны. Это был настоящий семейный кризис, самый серьезный из всех, что когда-либо случался в этом семействе. Даже угроза надвигающейся войны не могла завладеть умами этих людей больше. Хотя проблема эта не была такой уж необычной, скорее она была из тех, с которыми сталкивается любая семья, в которой подрастают дети. Речь шла о будущей профессии Рэндала.

Глава семейства распланировал все заранее. Старший брат мистера Грэя был адвокатом в Киддерминстере. Он несколько лет назад написал Грэям и предложил, чтобы, когда юный Рэндал закончит свое образование, он поступил на работу в его контору. Мистер Грэй с радостью принял предложение брата и часто разговаривал с Рэндалом об открывающихся перед ним перспективах.

Но теперь, когда пришла пора паковать вещи и готовиться к отъезду в Киддерминстер, Рэндал неожиданно получил сообщение, которое изменило их планы. А дело было в том, что во время последнего семестра в Мальборо Рэндал подал на стипендию в Оксфорд. Он поставил в известность об этом родителей, но они не отнеслись к сообщению сына серьезно, поскольку ни один из них не видел у Рэндала особых способностей.

И вдруг, подобно разорвавшейся бомбе, на них свалилось известие о том, что Рэндал получил стипендию. Но больше всех эта новость удивила самого Рэндала. Он подавал на стипендию по совету классного наставника, который считал, что Рэндал непременно должен продолжить учебу. Рэндал не стал пренебрегать советом. Ему проще было делать то, чего от него ждали, если в его силах было доставить людям это удовольствие. В данном случае это его качество сработало ему на пользу.

Его мать твердо высказалась за то, чтобы Рэндал принял стипендию. В свое время она сделала все, чтобы отдать своего мальчика в хорошую школу, но не осмелилась заглядывать дальше. Университетское образование для сына было ее заветной мечтой, которую она не решалась высказать вслух.

Мистер Грэй, напротив, заявил, что все это глупости. Стипендия была не такой уж большой, а обучение в Оксфорде требовало множества других расходов. Отец считал, что вложил уже достаточно денег в образование сына и пора ему самому зарабатывать на жизнь, а в Киддерминстере его ждала отличная работа. Сам Рэндал не имел права голоса в этом вопросе. Он был послушным сыном, и ему трудно было встать на чью-либо сторону, не нанеся удар тому, чье мнение он отказался поддержать. Поэтому юный Рэндал хранил молчание, а в доме бушевала настоящая буря.

— Я пригласила к обеду мистера Дарси Фореста, — сказала за завтраком миссис Грэй. — И рада, что он придет, хотя бы по той причине, что мы не будем говорить за столом о будущем Рэндала. Я так устала от этого бесконечного спора! Мальчик отправится в Оксфорд — и все тут.

— Он поедет в Киддерминстер, — пророкотал мистер Грэй, стукнув кулаком по столу так, что фарфоровые чашки звякнули о блюдца.

Они все еще продолжали спор, когда подошло время обеда, и, хотя миссис Грэй заявила, что за столом они будут вести разговор на другие темы, Дарси не успел пробыть в доме и десяти минут, как уже был вовлечен в решение исключительно важного вопроса о будущем Рэндала Грэя.

Дарси Форест был человеком решительным. Со всем пылом и красноречием он тут же встал на сторону хозяйки дома.

— Неужели вы не понимаете, что это значит для молодого человека? — обратился он к хозяину и стал перечислять все достоинства и традиции Оксфорда, его место в развитии цивилизации и роль в образовании и воспитании тех, кто является гордостью страны и ведет ее к лучшей жизни. Дарси говорил с таким жаром, что сумел произвести впечатление на мистера Грэя.

— Должно быть, вы и сами учились в Оксфорде, — предположил отец семейства, когда Дарси сделал паузу в своей прочувствованной речи, чтобы воздать должное восхитительному ростбифу с кровью, который как раз поставили перед ним в этот момент.

— Обязательно учился бы, если бы у меня была такая возможность, — с грустью и легкой ноткой зависти ответил Дарси. — Мне пришлось зарабатывать на жизнь самому с тех пор, как я достиг пятнадцатилетнего возраста. Но, если бы у меня был сын, я работал бы не покладая рук, я бы даже голодал, чтобы дать ему возможность узнать то, чего так и не узнал я сам, чтобы он мог испить из фонтана мудрости и пожать урожай, взращивавшийся знаменитыми учеными на протяжении многих столетий.

Несомненно, именно благодаря красноречию Дарси Фореста и неумолимой настойчивости миссис Грэй Рэндал все-таки отправился в Оксфорд. Больше он никогда не видел Дарси Фореста до сегодняшнего дня и сильно сомневался, вспоминали ли он или его родители об этом человеке хоть раз с тех пор, как труппа, игравшая «Повесть о двух городах», покинула Вустер. Но он не мог отрицать, что встреча с актером изменила его жизнь.

— Вы все еще на сцене? — спросил Рэндал, когда они уселись с сигаретами на террасе, вглядываясь в солнечные блики на море и на воде в бассейне.

— Нет, я оставил подмостки много лет назад, — ответил Дарси Форест. — Это долгая история, мой дорогой мальчик, и я не стану утомлять тебя ею. Достаточно сказать, что, когда умерла моя жена, оставив меня одного с маленькой дочерью, я был вынужден покинуть сцену, чтобы ухаживать за ребенком. Были и другие причины, в том числе проблемы со здоровьем, и, хотя я часто с тоской вспоминаю огни рампы и запах грима, я знаю, что поступил правильно, уйдя тогда, когда я ушел. Сегодня на сцене не увидишь настоящего актерского мастерства.

Рэндал вздохнул с облегчением. Он-то полагал, что Дарси пришел просить роль в постановке одной из его пьес. Необходимость говорить «нет» каждый раз тяжело давалась Рэндалу, но в последнее время это приходилось делать все чаще и чаще.

Рэндал меньше переживал, если те, кому он отказывал, были молоды. Он мог, призвав на помощь всю свою выдержку, сказать девушке или юноше, что им лучше поискать себе другую профессию, а сцена не для них, но жалкий вид стариков, которых приходилось отправлять ни с чем, причинял ему боль. Эти люди играли на сцене всю свою жизнь, так что же еще могли они делать в старости? И особенно жалкими делало этих людей то, что они не сомневались в своей способности продолжать играть. Сгорбленные, постаревшие, с артритом, с такими голосами, что их едва было слышно из партера, они все еще верили, что могут получить и отлично исполнить любую трудную роль.

Вера часто была единственным, что оставалось у этих людей. И Рэндал знал, что, если отнять у них эту веру, несчастным старикам не останется ничего, кроме как вернуться домой и покончить счеты с жизнью.

А сейчас, поняв, что Дарси Форест не будет просить роль, Рэндал откинулся на спинку кресла и расслабился, устроившись поудобнее. Через пять минут он уже беззаботно смеялся над тем, о чем рассказывал его гость.

Дарси Форест был забавным, этого у него не отнимешь. И умел занять собеседника. Да так, что Рэндал очень удивился, вдруг обнаружив, что на часах половина пятого, то есть он беседует с Дарси больше полутора часов.

— Не мешало бы выпить чаю, — предложил Рэндал, — или вы предпочитаете чего-нибудь покрепче? Я должен был предложить вам это сразу, извините меня.

— Не извиняйся, мой милый мальчик, — сказал Дарси Форест. — Мы с малышкой Сореллой прибыли сюда сразу после обеда, но сейчас я не откажусь пропустить стаканчик.

Рядом с бассейном был сооружен причудливый декоративный грот, там находился телефон. Рэндал поднял трубку, позвонил в буфетную и сказал Пьеру:

— Принесите напитки. И чай для меня. Подождите минутку. — Он повернулся к Дарси Форесту. — Я забыл о вашей дочери. Что она будет пить?

Говоря это, Рэндал поискал глазами Сореллу, но девочка, казалось, испарилась. Он не следил за ней на протяжении последнего часа, слушая ее отца, а теперь увидел Сореллу у дальней кромки бассейна. Она сидела спиной, почти неподвижно и болтала ногами в воде.

Рэндал подумал, что надо бы позвать ее, но тут же решил, что нет необходимости это делать.

— Два чая, — сказал он Пьеру и повесил трубку. — А чем занимается ваша дочь? — спросил он, возвращаясь к Дарси Форесту.

— Чем занимается? — на мгновение ему показалось, что Дарси удивил этот вопрос. — О, она находит себе множество занятий, — улыбнулся его гость.

Что-то в самом ответе и в том, с какой поспешной легкостью Дарси его произнес, вдруг вызвало у Рэндала подозрение.

Он внимательно посмотрел на Дарси Фореста не как на забавного знакомого и человека, чье обаяние и красноречие делали его интересным собеседником, но как на отца, как на единственного человека, от которого зависит жизнь его ребенка.

Успех пьес Рэндала заставил его погрузиться в мир театра. И тем не менее до двадцати пяти лет он не был знаком ни с одним актером, кроме Дарси Фореста. Но как только его первая пьеса — «Корова, прыгающая через луну» — принесла ему успех, Рэндал обнаружил, что теперь он живет, ест, спит и даже думает, пребывая в атмосфере театра. Это был мир, отличавшийся от всего, что ему приходилось знать и видеть раньше, отличавшийся так восхитительно, что даже сейчас, спустя семь лет, этот мир все еще очаровывал и восхищал его, словно Рэндал был ребенком, пришедшим в театр в первый раз.

Он с удивлением обнаружил, что театр оставляет несмываемую печать на каждом, кто с ним соприкоснулся. Рэндал распознал бы в Дарси Форесте актера, даже если бы встретился с ним в пустыне или в глухом уголке Аляски. В том, как Дарси ходит, говорит, и даже в том, как он надевает на седеющие волосы шляпу чуть набок, было что-то неопровержимо свидетельствующее о его профессии.

И все же на лице Дарси Фореста стоял не только штамп «актер». В голове Рэндала возникли слова — «искатель приключений». Он был уверен, что не ошибается. Дарси принадлежал к типу людей, чья популярность сошла на нет в начале столетия. Сегодня такие авантюрные личности уже не кажутся никому обаятельными.

Дарси был из тех, кто мог ограбить вас с неподражаемой элегантностью, демонстрируя красноречие и такие безупречные манеры, что некоторые жертвы даже испытывали своеобразное удовлетворение от того, что их ограбил такой элегантный субъект. Впрочем, наверное, слово «ограбление» было в случае Дарси чересчур резким. Кредит, который никогда не будет возвращен, инвестиции, которые никогда не принесут дивидендов, гость, который никогда не отплатит ответным гостеприимством, — скорее всего, Дарси Форест действовал в этом пространстве. Наблюдая за тем, как он говорит, и подмечая сосредоточенное выражение его глаз, Рэндал догадывался, что кроется за этой очаровательной улыбкой: в голове Дарси Фореста идет в это время ускоренный мыслительный процесс. Дарси пытается сообразить, какую именно выгоду удастся извлечь из встречи с Рэндалом.

Внешний вид Дарси Фореста не выдавал признаков нищеты. Он определенно не бедствовал, и все же Рэндал был уверен, что бывший актер нуждается в деньгах. Например, весь его облик был тщательно просчитанным. Богатые могут выглядеть бедными — это допустимо, но бедные должны выглядеть богатыми.

Когда Пьер принес напитки и поставил их на низкий столик рядом с двумя мужчинами, Рэндал как раз думал о том, что рано или поздно Дарси Форест попытается его «прощупать». Раз он не собирался просить у него работу, значит, скорее всего, попросит денег. Этот момент неизбежно настанет — так бывало всегда, но на этот раз Рэндал не почувствовал раздражения.

Он был богат не настолько давно, чтобы ему легко давалась роль щедрого благотворителя. Он ненавидел выражение лиц людей, когда они собирались попросить у него взаймы, — смесь алчности, стеснения и злости из-за того, что он в состоянии что-то им дать, а они должны у него просить. Рэндал сотни раз проклинал себя за излишнюю чувствительность, но каждый раз, когда у него просили в долг, он снова чувствовал то же самое.

Однако сейчас Рэндал вдруг осознал, что происходящее его скорее забавляло. Наверное, все дело в удивительном обаянии Дарси, решил он. Оглядываясь назад, Рэндал вспоминал, как его отец слушал Дарси за обедом в тот день много лет назад. Он помнил и пристальное внимание матери, и собственное невольное восхищение этим даром краснобайства. Теперь, когда он стал старше, Рэндал был в состоянии оценить в полной мере, чего был способен добиться этот человек с помощью своего ораторского дара. И он видел и понимал теперь то, чего не мог понимать в восемнадцать лет: во многих домах Дарси Фореста посчитали бы заурядным проходимцем, которого не стоит у себя принимать. Что-то с ним было не так, и это удавалось понять, несмотря на то что личное обаяние Дарси действовало на людей подобно гипнозу, вызывая восхищение.

Пьер закончил накрывать столик к чаю и отошел на шаг назад, разглядывая свою работу.

— Закусок достаточно? — спросил он по-французски.

— Думаю, да, — ответил Рэндал. — Если что-нибудь понадобится, я позвоню.

— Хорошо. — Пьер, поклонившись, повернулся к дому.

Прежде чем уйти, он многозначительно посмотрел на Фореста.

Когда дворецкий скрылся в доме и уже не мог их слышать, Рэндал спросил Дарси:

— Сколько вы дали Пьеру за то, что он вас впустил? Извините за бестактный вопрос, мне просто любопытно.

— Дал ему? Мой дорогой мальчик, я не Крез, — ответил Дарси Форест. — Никогда не даю чаевых, если можно этого избежать. Французы не любят оставаться без того, что рассчитывали получить. Но я просто поговорил с твоим слугой, и, если он испытает разочарование, когда я уйду, это послужит ему хорошим уроком на будущее.

Запрокинув голову, Рэндал рассмеялся. Он ценил такого рода откровенность. Немногие на месте Дарси Фореста сделали бы столь откровенное признание. Рэндал взял заварной чайник.

— Я не отказываюсь от чая в это время дня даже здесь, во Франции, — сказал он. — Думаю, излишне предлагать вам сэндвич или кусок пирога?

— Я редко ем между приемами пищи, — ответил Дарси. — И никогда — если выпиваю.

— А как насчет вашей дочери?

Дарси повысил голос:

— Сорелла, иди сюда, выпей чаю.

Сорелла не шевельнулась и не обратила никакого внимания на слова отца.

— Сорелла! — снова крикнул Дарси.

Девочка сидела неподвижно еще несколько минут, и Рэндал вдруг подумал о собственном нежелании двигаться или даже открывать глаза, когда Дарси Форест неожиданно прервал своим приходом его отдых. Но Сорелла не спит, напомнил себе Рэндал, глядя, как девочка медленно болтает ногами в воде. Рэндал был уверен, что она испытывает то же нежелание расставаться со своим одиночеством, возвращаться на зов голосов и шум в мир людей.

Девочка наконец направилась в их сторону, легко ступая по плиткам дорожки туфельками без каблука. По мере того как Сорелла приближалась, Рэндалу удалось разглядеть выражение ее лица. Глаза девочки словно светились загадочным светом, который тут же погас, как только к ней обратился отец. Интересно, заметил ли это Дарси?

— Мистер Рэндал со свойственной ему добротой предлагает тебе чашку превосходного чая, — напыщенно произнес Форест.

Сорелла ничего не ответила. И только тут Рэндал вдруг осознал, что еще не слышал ее голоса.

— Вы голодны? — спросил он с подчеркнутой вежливостью.

— Да, — ответила девочка. — Я ведь ничего не ела с самого завтрака.

Голос Сореллы был низким и тихим. В нем было какое-то странное спокойствие, казавшееся полной противоположностью бьющей через край энергии, звучавшей в голосе ее отца.

— Ничего с самого завтрака? — воскликнул Рэндал. — Да вы, должно быть, умираете от голода!

Он тут же вспомнил, как Дарси Форест сказал в начале разговора, что они с дочерью пришли сюда сразу после обеда, и мысленно обозвал его старым вруном. Сорелла присела на низкий табурет возле чайного столика. Протянув руку, она взяла с блюда сэндвич и стала жадно есть его, забыв обо всем остальном.

— Что будете пить? — обратился к девочке Рэндал. — Чай или что-нибудь из прохладительных напитков?

Он ждал ответа от Сореллы, но вместо нее ответил отец.

— Дайте ей чаю, — попросил он. — Она — английская девочка и должна жить по английским обычаям. Я против этой принятой здесь ужасной привычки разрешать детям пить вино за обедом.

— Вам нравится вино? — удивленно спросил Рэндал Сореллу.

Ведь за замечанием Дарси Фореста несомненно что-то стояло.

Сорелла покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Папа говорит так только потому, что вчера за обедом официант налил мне бокал вина, и папа думал, что оно входит в цену обеда, а оказалось, что нет и за него пришлось заплатить.

Рэндал отметил про себя, что Сорелла говорит об отце, как взрослая женщина могла бы говорить о неразумном муже. На несколько секунд воцарилась тишина, затем Дарси Форест, откинув голову назад, громко рассмеялся.

— Похоже на укус змеи! — произнес он. — О господи, избавь нас от разрушительной откровенности детства.

Сорелла как ни в чем не бывало продолжала есть.

— Где вы остановились? — наливая себе еще чашку чая, спросил Рэндал, чтобы поддержать разговор.

Последовала пауза, затем Дарси Форест произнес:

— Нигде! И именно поэтому, мой мальчик, мы к тебе и пришли.

Рэндал почувствовал, как непроизвольно сжимаются пальцы, держащие ручку чашки. Вот оно! Начинается! Настал момент, которого он ожидал, момент, ради которого Дарси Форест и разыскал Рэндала, а теперь попытается «пощипать» его. Потом, оглядываясь назад, Рэндал не мог толком вспомнить то, что произошло дальше.

Он приехал на юг Франции в поисках отдыха, покоя, но более всего для того, чтобы побыть в одиночестве после нескольких сумасшедших недель в Нью-Йорке, где температура поднялась до небывалых, немыслимых отметок, все окружающие были взвинчены и репетиции шли из рук вон плохо. Рэндал даже не раз задавался вопросом, почему он избрал столь неблагодарную профессию драматурга.

Все, может быть, и не было бы так плохо, если бы шести неделям в Америке не предшествовали три месяца чудовищной нагрузки в качестве кинопродюсера в Элстри. Но одно наложилось на другое, и Рэндал впервые в жизни почувствовал себя на грани срыва. Наконец после успешной, триумфальной премьеры, поняв, что аплодисменты и шумное признание утомляют его едва ли не больше, Рэндал ускользнул домой.

Он часто повторял себе, что совершенно ненормально, чтобы здоровый, сильный мужчина тридцати двух лет чувствовал себя так ужасно только лишь оттого, что работает по двенадцать часов в день. Хотя стоило скорее вести речь о двадцати четырех часах. Утомляла его не столько работа над пьесой, сколько люди, с которыми приходилось общаться. Все эти люди хотели видеть в нем неиссякаемый источник силы — психической, физической и интеллектуальной. Но если уж быть до конца честным с самим собой, у его усталости была еще одна причина. Все дело в женщине. Или правильнее говорить во множественном числе? Джейн и Люсиль обе были отчасти причинами его хронической усталости, недосыпа и постоянно владевшего им беспокойства.

В жизни Рэндала было две женщины, а ведь для многих мужчин подчас и одной оказывается чересчур. Рэндал сбежал от них обеих — от Люсиль из Нью-Йорка и от Джейн из Англии — и приехал на юг Франции главным образом потому, что просто не мог решить, куда поехать. Рэндалу вдруг отчаянно захотелось солнца, но не горячего солнца Нью-Йорка, которое, казалось, выпрыгивало прямо из тротуара, чтобы ударить наотмашь по лицу проходящего по улице Рэндала, а теплого, ласкового, успокаивающего солнышка Средиземноморья, которое могло бы прогнать усталость, пропитавшую его разбитое тело, и принести покой и удовлетворение его перенапряженным нервам.

Он встречал мадам де Монтье всего несколько раз на светских мероприятиях в Лондоне, но она понравилась ему, и Рэндал чувствовал, что и он пришелся пожилой даме по душе.

— Приезжайте пожить ко мне на виллу, как только сумеете ускользнуть от всей этой суеты, — сказала мадам во время их последней встречи в Лондоне. — Там вы сможете валяться у бассейна, смотреть на море и забыть обо всем на свете. Так я обычно и делаю. Правда, там иногда меня обступают воспоминания.

А мадам де Монтье было что вспомнить. Она пережила четырех мужей. Она была прекрасной, весьма востребованной, если не сказать, великой актрисой. Она была любовницей великого герцога и возлюбленной балканского короля. Постарев, она потеряла не только своих мужей, но и былую привлекательность, но не утратила живого ума и чувства юмора.

Она была одной из редких женщин, ничего не требовавших у окружавших их мужчин. Она знала их так много в юности, что в старости ничего у них не просила, кроме одного: чтобы они слушали ее, когда она говорит, и умели молчать, когда ей нечего сказать, что, впрочем, случалось нечасто.

Рэндал провел на вилле в ее обществе несколько дней, а затем мадам вызвали в Америку.

— Я должна ехать, — сказала она, прочитав телеграмму. — Это касается состояния моего мужа номер два. Огромного состояния. Когда состаришься, Рэндал, деньги становятся очень важны в твоей жизни. Я люблю деньги и не собираюсь выпускать из рук то, что мне досталось по праву. Я должна ехать в Нью-Йорк.

Рэндал попытался ее отговорить, но мадам убедительно отмела все его аргументы. Два дня спустя она покинула виллу в сопровождении двух личных горничных, секретаря, шофера, двадцати четырех мест багажа и двух попугайчиков в клетке.

Попугайчики были в тот момент ее главными любимцами. Когда-то у мадам была ручная обезьянка, но она мучила ее гостей, а однажды ночью ускользнула с виллы и ее растерзали бродячие собаки. Мадам де Монтье говорила, что сердце ее разбито, но друзья ее были уверены, что втайне она вздохнула с облегчением. С попугайчиками хлопот было гораздо меньше. Они довольно мило трещали, сидя в клетке, а слуги чистили и кормили их, как раньше обезьянку.

Это было вполне в духе мадам де Монтье — забрать с собой в Америку попугайчиков и оставить довольно дорогие картины, уникальную коллекцию табакерок и изысканное серебро. А еще мадам оставила виллу в полное распоряжение Рэндала.

«Живи сколько захочешь, — сказала на прощание мадам. — Пьер и Мадлен за тобой присмотрят. Задай им тут работы, а то обленятся к моему возвращению и, когда я захочу устроить прием, скажут мне, что это для них очень хлопотно. Людям, которым нечего делать, обычно невыносима мысль о том, что придется сделать чуть больше».

Рэндал рассмеялся, подумав про себя, что с ним работы у Пьера и Мадлен действительно будет немного. Все, что ему требовалось, — это отдых, сон и радость одиночества.

Странно, думал Рэндал, как редко человеку вообще удается побыть одному. В его квартире в Лондоне была секретарша, непрестанно звонил телефон, и множество досадных мелочей ежедневно прерывали привычный ход его жизни. В его сельском доме, приобретенном совсем недавно, все было примерно так же. Люди приезжали на автомобилях, просто чтобы перемолвиться с ним парой слов. И ему, как и в Лондоне, требовался секретарь, потому что слуги отказывались отвечать на телефонные звонки, аргументируя это тем, что тогда у них не останется времени для выполнения их обязанностей. Такова была плата за успех. Рэндал знал это, но поначалу так радовался успеху, что как-то забыл про обратную его сторону, оказавшуюся, к сожалению, довольно утомительной.

Все дело в выносливости, думал Рэндал, начиная понимать, что его желание ничего не пропустить и все успеть уже вышло за рамки здравого смысла. Силы его иссушала не столько работа, сколько сопутствующие успеху в обществе обстоятельства. Рэндал не предполагал, что, став известным драматургом, он превратится и в светского льва, но именно это с ним и произошло. Его приняли в общество, в котором он даже в самых смелых мечтах не рассчитывал стать своим. Он познакомился со всеми этими людьми через Джейн Крейк и сразу понял, что этой женщине предстоит сыграть в его жизни большую роль. Плавясь под солнечными лучами, Рэндал думал о Джейн, и лицо ее, возникавшее в его видениях, было словно окружено радужным ореолом.

Джейн была очень привлекательна, и Рэндал не сомневался, что она полностью соответствовала нарисованному когда-то его матерью образу «подходящей девушки» для ее сына. Он собирался рассказать Люсиль о Джейн, отправляясь в Нью-Йорк, но для этого так и не нашлось времени. Рэндал понимал, что дальше невозможно скрывать от Люсиль, что значит для него Джейн или, скорее, что она будет значить для него в будущем, но, по правде говоря, он побаивался этого момента. Прежде чем Рэндал наконец решился на этот шаг, оказалось, что Люсиль согласилась играть в его новой пьесе, которая должна увидеть свет в октябре, и в связи с этим в конце августа приезжает в Лондон.

«Жду не дождусь, когда мы будем вместе, дорогой, в старом добром и грязном Лондоне», — сказала Люсиль Рэндалу, когда он покидал Нью-Йорк.

А он так и не рассказал ей о Джейн.

Наверное, именно мысли о Джейн и Люсиль и не давали Рэндалу в полной мере насладиться покоем после отъезда мадам де Монтье в Нью-Йорк. Даже во сне он словно бы слышал голоса двух девушек, видел их лица, чувствовал, как они протягивают к нему руки, устраиваясь по обе стороны от него. Позже — много позже — Рэндал не раз спрашивал себя, не был ли страх, охватывавший его при мысли о Джейн и Люсиль, причиной того, что он согласился в тот день на безумное предложение Дарси Фореста. Предложение, ошеломившее его до потери дыхания, которое он все-таки принял, сам не понимая почему.

Это противоречило всему, что Рэндал планировал, всему, чего он хотел, и все же Рэндал позволил Дарси Форесту и его дочери переехать на виллу, потому что Дарси сказал, что больше им некуда идти.

Рэндал не успел понять, на что он согласился, не успел осознать, что оказался способен на такое безумство, пока для Дарси и Сореллы не приготовили комнаты и не отнесли наверх их багаж. Уже позже, выйдя в гостиную, Рэндал заметил сидящую у окна и глядящую на море Сореллу.

Сначала она его не видела, а когда увидела, вздрогнула, словно он невольно заставил ее спуститься с небес на землю, покинув далекий горизонт, куда она успела отправиться. Несколько секунд казалось, что девочка просто не видит его, затем Сорелла вскочила на ноги.

Рэндалу показалось, что она ничуть не испугалась его и не стремилась убежать, а просто спряталась в свою раковину, как сделал бы любой ребенок, избегая взрослого, которому нельзя мешать своим присутствием.

Было в этом самоуничижении что-то такое, что показалось Рэндалу жалким и трогательным. Ведь он хотел быть ласковым с девочкой, просто не знал, как взять верный тон.

— Тебе здесь понравится, — сказал он. — Если этот дом не покажется тебе слишком уединенным.

Сорелла была уже у двери, когда он заговорил. Она замерла на месте, обернулась, и глаза их встретились.

— Я думаю, вы очень глупы, — отчетливо произнесла Сорелла и, не дожидаясь его ответа, вышла из комнаты.

Глава вторая

На поданном Рэндалу за завтраком подносе лежали два письма.

Солнце, огромное, золотое и уже очень жаркое, заглядывало в окно и, отражаясь в серебряном кофейнике, освещало дорогой цветной фарфор, отлично характеризовавший вкусы мадам де Монтье, проявившиеся в оформлении виллы.

Два письма были прислонены к подставке для тостов.

Даже не взглянув на почерк, даже не взяв писем с подноса, Рэндал знал, от кого они. Ни с чем нельзя было спутать голубую в цветочек бумагу одного из писем и строгую сдержанность второго.

Откинувшись на подушки, Рэндал разглядывал письма и понимал, что абсолютно спокойно и равнодушно думает об авторах обоих и что его нервы наконец перестали напрягаться из-за этих двух женщин, а также из-за всех других его проблем.

Рэндал не был склонен к самокопанию или к особенной заботе о своем здоровье, но глубокая усталость и чудовищное переутомление, владевшие им всего неделю назад, не на шутку его напугали. Так что теперь Рэндал испытал огромное облегчение, снова почувствовав себя самим собой.

— И хотите верьте, хотите нет, — произнес он вслух, обращаясь к письмам, — своим излечением я во многом обязан Дарси Форесту.

Дарси и Сорелла гостили на вилле уже больше недели, и Рэндалу не просто нравилось их общество. Он нашел в этом обществе то, чего никак не ожидал, — огромное облегчение и лекарство от владевшей им усталости.

Теперь Рэндалу было совершенно очевидно, что с самого начала ему требовалось вовсе не одиночество, а смена окружения. Дарси Форест, безусловно, кардинально отличался от тех людей, с которыми Рэндал имел дело в Лондоне и Нью-Йорке.

Дарси Форест был совершенно необычным человеком. Не было никаких сомнений в том, что первое впечатление Рэндала оказалось правильным — Дарси был авантюристом! И это еще мягко сказано. Дарси был одновременно пиратом и разбойником с большой дороги.

Когда он говорил, достаточно было закрыть глаза, чтобы представить его в бархате, кружевах, ботфортах и шляпе с пером. И пусть Дарси был хвастуном и проходимцем, было в нем что-то романтическое, завораживавшее всякого, кто хоть раз взглянул в его глубоко посаженные глаза или услышал его низкий рокочущий голос.

Возможно, рассказы Дарси о его любовных похождениях были сплошным хвастовством, но Рэндал ловил себя на том, что хорошо понимает, почему немногие оказались способны устоять перед его обаянием и напором. Он обкрадывал людей, точнее, заставлял платить за удовольствие с ним общаться, но если судить по тому, что они от него получали, а не только по тому, что давали, Дарси Форест был не единственным, кто выигрывал от знакомства.

Он завораживал своих знакомых. Каждый чувствовал себя в его обществе веселым и счастливым. Всю ту неделю Рэндал смеялся в компании Дарси столько, сколько не смеялся никогда в жизни. Он привык к изящной словесной перепалке, так как недавно был принят в определенный круг общества, члены которого гордились тем, что выбирали себе подобных за их ум и острословие, а не за благородное происхождение и высокое положение.

Но юмор Дарси Фореста оказался совершенно иного свойства, он был более сочным и соленым. В нем было что-то от едких реплик шекспировских пьес, его юмор был полон жизнью, как и сам Дарси. Дарси вел безнравственную жизнь, безусловно, был лжецом, мог в любой момент сочинить историю или анекдот, чтобы произвести впечатление, но за его шутовским обличьем и гротескной манерой держаться угадывался фундамент из жесткой правды и богатого опыта. Он и вправду пережил то, о чем говорил, и это было гораздо важнее умения ввернуть изящную фразу или заставить всех смеяться, выставив кого-то в невыгодном свете.

Истории Дарси далеко не всегда годились для гостиной, и иногда, когда с ними в комнате была Сорелла, Рэндал смущенно смотрел на девочку, затем на ее отца, стараясь предостерегающим взглядом или движением бровей указать на тот факт, что их беседа не предназначена для детских ушей.

Но Дарси, отлично поняв все, что Рэндал пытался до него донести, только хохотал в ответ.

— На чистые души беседы о сексе нагоняют скуку, — заявлял он. — К тому же Сорелла не слушала. Она никогда меня не слушает. Она слишком много раз все это слышала, не правда ли, киска моя?

Сорелла редко отвечала на такие вопросы, она только внимательно смотрела на отца своими странными зелеными глазами. Сорелла не выдавала своих чувств и выглядела такой тихой и отстраненной, что Рэндал не раз ловил себя на мысли: интересно, о чем думает эта девочка, пока они с ее отцом выпивают, курят и разговаривают с полудня до полуночи?

Рэндал мало что знал о детях, но надо было быть полным идиотом, чтобы не понимать, что Сорелла — необычный ребенок. Прежде всего, она не была навязчивой. Сорелла появлялась за столом во время еды, а как только трапеза заканчивалась, исчезала, ничего не говоря о том, куда идет и что собирается делать.

Сначала Рэндал был от этого в восторге и считал, что деликатность девочки вызвана нежеланием помешать его отдыху. Потом ему стало любопытно.

— Расскажите мне о своей дочери, — как-то попросил он Дарси Фореста, когда, покончив с вкуснейшим обедом, состоящим из устриц, мяса молодого барашка и выдержанного бри, они вытянулись в удобных креслах и раскурили сигары.

— Моя бедная маленькая сиротка Сорелла! — с жаром произнес Дарси. — Мне тяжело говорить о том, как много она для меня значит, хотя отцовство и потребовало от меня немалых жертв. Но это мы опустим. Ребенок — это огромная ответственность, мой дорогой мальчик, чудовищная ответственность, особенно когда одному человеку приходится быть и отцом, и матерью. Но, надо признать, она воздает мне должное.

— Когда умерла ваша жена, неужели не нашлось никакой родственницы, которая могла бы позаботиться о девочке? — спросил Рэндал.

— Никого, совсем никого, — ответил Дарси. — Моя жена, как я, наверное, уже говорил тебе, сбежала из дома, чтобы выйти за меня замуж. И родители оставили ее без единого шиллинга, твердо веря в то, что бедняжка связалась с самим дьяволом во плоти. Не в первый и не в последний раз в моей жизни меня сравнивали с этим джентльменом предосудительного поведения. И все же я считаю, что сделал свою жену счастливой. После того как мы поженились, она начала учиться хореографии и стала балериной. Если бы она начала раньше и с лучшими учителями, то могла бы стать знаменитой. А при сложившихся обстоятельствах она успела порадоваться бурному, хотя и непродолжительному успеху и умерла, как подобает актрисе, оттого, что не хотела разочаровать свою публику. Она простудилась, у нее была горячка, но бедняжка настояла на том, чтобы играть в обоих театрах, где выступала, потому что был второй день Рождества. Она умерла спустя сорок восемь часов, а я не смог предать ее доверие и покинуть дитя, которое она мне оставила.

Рэндал задумчиво посмотрел на Дарси. Он не был готов принять бурлящие в рассказе эмоции на веру. Если миссис Форест пришлось идти танцевать, в то время как ей надо было лежать с температурой в постели, то это наверняка потому, что супруг ее был без работы и семья нуждалась в деньгах. Рэндал в который раз задал себе вопрос, каким же на самом деле отцом был Дарси Форест для своей осиротевшей дочери. Одно дело слушать его басни, полные волнующих подробностей, о любовных связях и интригах, об азартных играх и разгульной жизни, и совсем другое — вспомнить о том, что старый пройдоха везде таскает за собой ребенка, к тому же девочку.

Рэндал догадывался, что от Сореллы была польза в том смысле, что девочка вызывала сочувствие. Рэндал понимал, что нелепая одежда, которую носит девочка, была подарена какими-нибудь знакомыми Дарси женщинами, находившими удобным и милым проявлять внимание к лишившемуся матери ребенку мужчины, чьи объятия и знаки внимания они жаждали принять.

Приятно было думать, что Сорелле достается хотя бы такого рода внимание, потому что, когда Рэндал увидел девочку в купальном костюме, он был потрясен. Сорелла выглядела худой, даже истощенной в своих нелепых платьях с оборочками, которые носила, но без них это были просто кожа и кости.

На ее кремово-белой коже, напоминавшей о цветках магнолии, которую никогда не трогал загар, еще трогательнее выглядели острые маленькие локотки и выступающие ключицы. У Рэндала не было сомнений в том, что Сорелла недоедает, и он подозревал, что в веселых историях Дарси об их прошлом было немало нестыковок.

— Сколько лет Сорелле? — как-то спросил он.

Дарси поколебался несколько секунд, словно раздумывая, говорить ли правду или рискнуть быть изобличенным во лжи.

— Пятнадцать, — наконец неохотно произнес он.

— Пятнадцать! — воскликнул Рэндал. — Я думал, она младше.

— Сорелла проявляет нездоровый интерес к своим дням рождения, — сухо заметил Дарси, и лицо Рэндала расплылось в улыбке.

Он легко мог представить себе Дарси, делающего все, чтобы его дочь оставалась милым ребенком; подросток, расцветающий и превращающийся в девушку, вряд ли был бы полезен для его бесконечных амурных интрижек. Женщины обычно ревнуют к себе подобным, и дочь любовника должна быть милой малюткой, чтобы ее присутствие они могли вытерпеть.

— Да, ей пятнадцать, — недовольно произнес Дарси. — Я все время твержу ей, что она быстро растет и скоро нам надо будет задуматься о ее будущем.

— Вы хотите, чтобы она пошла на сцену? — спросил Рэндал.

Дарси покачал головой:

— У нее нет для этого темперамента. К тому же хорошими актрисами рождаются, а не становятся, а Сорелла почти ничего не знает об актерстве и вообще об искусстве. И еще у нее есть разрушительная привычка всегда говорить правду. Это качество очень раздражало меня в покойной жене, а Сорелла его унаследовала.

Рэндал не смог сдержать улыбки.

— Так какое же будущее вы ей прочите?

Дарси пожал плечами.

— Я не сказал бы, что пренебрегал образованием дочери, — улыбнулся он. — Но образование это не того свойства, которое позволит ей преуспеть. Она отлично может разыграть партию в бридж, и не стоит давать ей тасовать карты, если ваш ход после нее. Кроме того, она говорит на нескольких европейских языках — по крайней мере, достаточно, чтобы не заблудиться в незнакомом городе. Все это ценные достижения, ты должен признать, мой дорогой Рэндал, но из тех, которые вряд ли удастся обратить в еженедельное жалованье.

— Мне жаль девочку, — откликнулся Рэндал.

— Ну что ж, тогда ты, может быть, найдешь для нее какое-нибудь дело, — проговорил Дарси. — Можно научить ее печатать на машинке, и Сорелла станет тогда твоим секретарем.

— Не дай боже! — воскликнул Рэндал. Он представил себе, что подумает Хоппи о Сорелле.

Об этом же он подумал сегодня утром, когда, протянув руку к подносу, чтобы взять два письма, прислоненные к подставке для тостов, увидел, что за ними прячется еще одно.

Маленький, неприметный конверт, надписанный аккуратным, ровным почерком, знакомым ему больше, чем любой другой почерк на свете.

Рэндал взял письмо и, открыв конверт, начал читать его, одновременно наливая в чашку кофе.

На губах его тут же заиграла едва заметная улыбка, а на лице читалась явная симпатия к автору письма.

Мэри Хопкинс поступила к нему на работу секретарем, когда Рэндал только начал делать себе имя в театральном мире. Хоппи — так ее все звали — потом говорила ему, что согласилась на жалованье меньше того, на которое могла бы рассчитывать, поскольку поверила в него.

Рэндал был уверен, что это правда, потому что это было так похоже на Хоппи. Она была исключительной и необычной женщиной во всех отношениях. Средних лет, сухопарая, с седеющими волосами. И все же невозможно было, пробыв в обществе Хоппи самое короткое время, не начать восхищаться этой женщиной и любить ее.

Это Хоппи заставляла Рэндала работать, пока он не начинал почти что молить ее о пощаде. Это Хоппи организовывала его жизнь и его популярность, имела дело с его управляющими и агентами и, в конце концов, даже с его любовными историями. Как сказал ей однажды Рэндал в приступе отчаяния, она была куда настойчивее, чем могла бы быть жена, и куда требовательнее, чем любовница.

Хоппи только смеялась над всем этим и продолжала вести Рэндала твердой рукой к еще более выдающимся успехам. Но, заставляя Рэндала уважать желания и требования широкой публики, для которой он работал, Хоппи могла в два счета рассмешить его, продемонстрировав абсолютное равнодушие к тому, что большинство людей считают важным.

Деньги не имели для Хоппи большого значения. А еще меньшее значение придавала она важным персонам. Она любила мужчин и женщин такими, какие они есть, и среди ее собственных друзей были разные личности — от министра до старьевщика. И ей было совершенно не важно, что думают люди из общества о ней.

Хоппи весьма эффективно вела финансовые дела Рэндала, будучи постоянно начеку и не давая ему растранжирить все до последнего пенни или дать ободрать себя как липку тысячам голодных стервятников, всегда готовых наброситься на банковский счет успешного молодого человека. В то же время Хоппи постоянно забывала выписать чек на собственное жалованье, и Рэндалу не раз приходилось заставлять ее покупать какие-нибудь необходимые предметы одежды вроде зимнего пальто и новых туфель просто потому, что Хоппи не позволяла себе тратить время на себя и собственные нужды.

В общем, в Хоппи Рэндал обрел настоящее сокровище, и преданность ему этой женщины была тем, за что он не уставал быть благодарным. И все же Рэндал иногда признавался себе, что побаивается своей секретарши. Хоппи бывала властной, когда хотела чего-нибудь от него добиться. Рэндал не раз спрашивал себя, не женится ли он на Джейн Крейк только чтобы угодить Хоппи. Ведь это Хоппи решила, что отец Джейн, лорд Рокампстед, должен финансировать осеннюю постановку Рэндала, и, поспособствовав сближению Рэндала и Джейн, она успешно добилась задуманного.

Лорд Рокампстед был в мире театра новичком. Он открыл для себя сцену довольно поздно, и тот факт, что он готов был спустить многие тысячи из имеющихся у него миллионов на постановки театров Вест-Энда, делал его настоящим ангелом-спасителем для многих директоров театров.

«Хлопья Крейка» — эти слова были знакомы почти каждой британской семье. Отец лорда Рокампстеда основал ставшее известным предприятие и привел его к коммерческому успеху. Упрямец из Ланкастера, который не мог похвастаться ни образованием, ни связями в обществе, был твердо намерен добиться всего лучшего для своего сына, чтобы тому никогда не пришлось, как его отцу, бороться за то, чтобы быть признанным в обществе.

Унаследовав баронский титул и огромное состояние отца, Джон Крейк был довольно известной фигурой. Помимо того факта, что имя его красовалось на заборе чуть ли не каждого склада, он был известен образованной публике по множеству других причин. Его коллекция картин была предметом зависти многих коллекционеров, его лошади выигрывали самые престижные скачки, команда поло завоевала невообразимое количество международных наград, а яхта обогнала всех пришедших к финишу на регате, а на знаменитой санной трассе Креста-Ран он побил все рекорды. Многие годы все помыслы лорда Рокампстеда занимали погоня за спортивными трофеями, старинное поместье и охота на куропаток в Шотландии. Потом он открыл для себя театр.

Лорд Рокампстед успел поддержать материально три неудачных и одну удачную постановку, прежде чем однажды его представили Рэндалу на коктейле, после чего Хоппи умудрилась каким-то одной ей известным способом добыть Рэндалу приглашение погостить в Блетчингли-Касл. Мужчины понравились друг другу, и лорд Рокампстед сказал Рэндалу, что хотел бы быть первым, кто прочтет его новую пьесу «Сегодня и завтра».

Это была самая яркая пьеса Рэндала, постановка которой требовала больших денег. Его агент сомневался, сумеют ли они найти желающих ее профинансировать, пока интриги Хоппи не завлекли в их сети лорда Рокампстеда, и тогда все пошло как по маслу.

Однако в придачу к лорду Рокампстеду Рэндал заполучил его дочь Джейн, и Хоппи недвусмысленно напомнила ему об этом, написав в конце письма:

Джейн звонила мне вчера утром. Она очень расстроена тем, что от вас нет вестей. Я сказала ей, что уверена: письма просто затерялись где-то в пути. Однако на вашем месте я бы не стала тратить время, выясняя их судьбу. Телефонный звонок гораздо быстрее.

Рэндал, улыбнувшись, положил письмо на кровать. Это было так похоже на Хоппи! Неожиданно Рэндал почувствовал себя юным, веселым и беззаботным. Какое все это имело значение? Он сейчас далеко и от Лондона, и от Нью-Йорка. Ни Джейн, ни Люсиль не могут побеспокоить его этим утром, наполненным золотистым светом, потому что усталость и скука покинули его и Рэндал чувствует возвращение прежней силы.

Поднявшись с кровати, он вышел на балкон. Знойное марево висело над горизонтом, море было удивительно тихим и спокойным. Он слышал тихий шелест волн, едва различимый шорох пальмовых листьев под морским ветерком, видел буйство алых и багряных цветов бугенвиллеи над террасой. Что значило все остальное перед лицом такой красоты?

— О боже! Мир — такой, каким создал его творец, — так красив! — вслух произнес он и в этот момент уловил какое-то движение внизу, под балконом. Наклонившись, он увидел поднятое к нему детское личико. Под балконом стояла Сорелла.

В руках у девочки, одетой в одно из тех платьев, в которых она выглядела особенно смехотворно, была огромная охапка цветов. Платье было из органзы в цветочек с оборками из тюля, но ноги девочки оказались босыми, и от этого выглядела она как принцесса, выдающая себя за нищенку. Рэндал облокотился о перила балкона и чуть свесился вниз.

— Доброе утро, Сорелла, — сказал он. — Разве в такое прелестное утро имеет значение что-либо еще?

— Какого рода вещи вы имеете в виду? — настороженно спросила девочка.

— Всякие скучные и важные вещи, которые, по мнению людей, необходимо делать, — ответил Рэндал. — Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Вещи, которые для тебя полезны, вещи, которые тебе помогут, вещи, которые позволят тебе многого добиться, вещи, которые надо сделать, потому что иначе все придут в ужас. Разве все эти вещи имеют значение? Вот о чем я говорю, Сорелла.

— Если бы они не имели значения, вы бы не спрашивали меня, имеют ли они значение, — ответила на это Сорелла.

Рэндал вдруг почувствовал, как внутри его вскипает раздражение. Конечно, сказанное было правдой, но почему-то ему совсем не хотелось эту правду слышать.

— Ты — самый несносный ребенок из всех, кого я знаю, — заявил Рэндал. — Почему ты не можешь смеяться, веселиться, как другие дети? Пойдем поныряем вместе в бассейне. По крайней мере, именно это я собираюсь сделать.

— Хорошо.

Сорелла неожиданно улыбнулась ему.

— Я спущусь через две минуты, — пообещал Рэндал, возвращаясь в комнату. — Я молод. Я весел. Я счастлив, — повторял он сам себе.

Рэндал надел плавки, он не забыл о том, что два нераспечатанных письма так и лежат на его кровати, словно обвиняя его в пренебрежении.

Стоя перед зеркалом, Рэндал причесался. Он не был бы хорошим драматургом, если бы не мог беспристрастно оглядеть свое отражение и найти его вполне приятным для глаз. Он загорел, теперь кожа его была цвета старой бронзы. Плечи у него были широкими, и хотя у Рэндала не было времени на физические упражнения, он вполне мог бы позировать скульптору для статуи молодого спортсмена.

Положив на туалетный столик щетку для волос, Рэндал повернулся к двери. Письма по-прежнему лежали там, где он их оставил.

— Черт бы побрал всех женщин! — пробормотал себе под нос Рэндал, сбегая по ступенькам.

Сорелла уже ждала его у бассейна. На ней было все то же старенькое синее купальное платьице, что в предыдущие дни. Явно с чужого плеча. Широкие складки были заложены по бокам и прошиты ниткой, не подходящей по цвету. Но, несмотря на принятые меры, платье сидело на Сорелле ужасно, и ей приходилось подвязывать его черным поясом, чтобы оно не соскользнуло с нее в воде.

Сорелла сидела на трамплине. Рэндал подошел ближе. Неприбранные черные волосы свисали по спине девочки, которая внимательно смотрела в чистую, прозрачную воду бассейна.

— На что ты там смотришь? — спросил ее Рэндал.

— Я представила себе, каково было бы лежать на дне и смотреть вверх сквозь воду, — ответила девочка. — Наверное, рыбам мы кажемся странными созданиями. Думаю, они считают нас чудовищами, живущими на небе.

Рэндал присел на край бассейна и погрузил ступни в воду.

— Ты всегда думаешь о подобных вещах, когда ты одна? — спросил он. — Лично я считаю, что рыбам живется совсем неплохо. Им ничего не надо делать, кроме как плавать туда-сюда, беседовать с другими рыбами и искать себе еду. Но хватит нам говорить о рыбах. Давай поговорим о тебе. Почему ты не купишь себе приличный купальный костюм?

Сорелла покрепче затянула черную ленту у себя на поясе.

— Люди редко отдают купальные костюмы, — сказала она. — Они любят покупать миленькие платьица с кружавчиками для милых маленьких девочек, но не купальные костюмы, не белье и не зимние ботинки. Такие вещи люди никогда не отдают.

Девочка говорила обо всем этом с угрюмой обреченностью, которая действовала сильнее, чем если бы те же слова произносились с горечью.

— Тебе действительно так тяжело живется? — спросил Рэндал.

Сорелла подняла на него глаза цвета воды в бассейне. Она ничего не сказала, но ответ был очевиден, и Рэндал мысленно обругал себя за то, что задал такой нелепый вопрос.

— Как ты вообще живешь? — спросил он. — Как справляешься? У твоего отца нет работы. Он сам сказал мне об этом. Похоже, работы у него нет уже несколько лет. И все же вы приехали сюда, а недавно побывали в Риме. А прошлой зимой были в Париже. Как вам это удается?

— О, мы справляемся, — неопределенно ответила Сорелла. — А почему вас так волнуют наши дела? Вы ведь сами говорили сегодня утром, что ничто не имеет значения. Спорим, я быстрее вас проплыву туда и обратно.

Произнеся это, Сорелла нырнула, и Рэндал последовал за ней, моментально забыв, пока гнался за быстро плывущей девочкой, как ловко она щелкнула его по носу за любопытство.

Сорелла, несомненно, умела плавать. Почти как рыбки, над жизнью которых она недавно размышляла. Она обогнала Рэндала не один раз, а трижды. Затем, когда они, утомленные, сидели на теплых камнях, Сорелла откинула с лица мокрые волосы и Рэндал подумал, что впервые с тех пор, как познакомился с девочкой, видит на ее щеках румянец.

— Где ты научилась плавать? — спросил он.

— Меня научил официант в Антибе, когда мне было семь, — сообщила Сорелла.

— Официант?

— Да, официант из отеля. Он был шведом и любил спорт. Он пообещал, что, если мы когда-нибудь встретимся зимой, научит меня кататься на лыжах. Но мы больше так и не встретились.

В ее спокойном тихом голосе не было сожаления, только констатация факта.

— Так вы с отцом останавливались в Антибе, когда тебе было семь? — спросил Рэндал. — Вы жили там одни?

— Нет. В Антибе было тогда полно народу, — с улыбкой ответила Сорелла.

Рэндал понимал, что его слегка поддразнивают в ответ на проявленное любопытство.

— Почему ты сказала, что я глупый в первый вечер, когда вы с отцом приехали сюда? — неожиданно спросил Рэндал.

Он давно собирался задать этот вопрос, но все не было подходящего момента. То ли потому, что с ними всегда был Дарси Форест, то ли его смущало то обстоятельство, что он задает вопрос ребенку.

— Это было грубо с моей стороны, и я извиняюсь, — сказала в ответ Сорелла.

— Но я не хочу, чтобы ты извинялась, — сказал на это Рэндал. — Я хочу знать, почему ты так сказала.

Сорелла поглядела на него искоса.

— Почему я должна вам это объяснять?

— А почему бы тебе не объяснить? — парировал Рэндал. — Ты словно заняла оборону. Почему? Я не нравлюсь тебе или обидел чем-то?

— Ни то ни другое.

— Тогда расскажи, что ты имела в виду в тот вечер, когда назвала меня глупым.

Сорелла разомкнула руки, обнимавшие колени, и, откинувшись, легла у бассейна. Глаза ее были закрыты, руки и ноги оставили мокрые следы на белом мраморе.

Под плохо подогнанным купальным платьицем Рэндал различал едва заметные выпуклости ее грудей. Сорелла росла и созревала, подумал он, но все еще во многом оставалась ребенком — растерянным ребенком, похожим на брошенных беззащитных детей, которых ему приходилось видеть на нейтральной полосе неподалеку от поля боя.

Вот кого напоминает Сорелла, вдруг понял он. Бездомных плачущих сирот, которые стояли вдоль дороги в Бирме или сидели в дымящихся руинах того, что было когда-то их домом.

— Скажи же мне, — настаивал он.

— Я подумала, что вы глупый, — сказала она наконец, — потому что вы позволили нам прийти сюда и нарушить ваш покой. Вы были один, и вам это нравилось. Вам очень не нравилось, что мы пришли. Я видела выражение вашего лица, когда вы лежали и загорали, а потом вошли мы. Вы были милы и вежливы, но вы все время ненавидели нас. Если бы мы вдруг упали и умерли, вы бы только обрадовались. А потом, когда надо было уходить, вы вдруг позволили нам остаться. Я тогда думала, что вы очень глупы, а теперь я не уверена. Папа заставил вас смеяться. Вы стали лучше есть и спать. И выглядите совсем по-другому.

Рэндал чуть не задохнулся от удивления. Он понятия не имел, что эта девчушка столько всего видит и так вдумчиво анализирует увиденное.

— Сначала мне действительно не понравилось, что вы пришли, — признался он. — Человек не всегда понимает, что для него хорошо. И у этой истории безусловно есть мораль: «Не стоит делать поспешных выводов». Или лучше сказать: «Добрые дела приносят свои плоды»?

— А когда вы уезжаете? — спросила Сорелла.

— Я не знаю, — ответил Рэндал.

Произнося эти слова, он уже знал, что говорит неправду. В последней строчке письма Хоппи было четкое указание: «В следующую среду начинаются репетиции «Сегодня и завтра». С таким же успехом она могла бы написать: «Мы ждем вас ко вторнику».

Намек был весьма прозрачный, и Рэндал это понимал.

Но Рэндал не собирался говорить об этом Сорелле. Вместо этого он спросил:

— А почему тебя так волнуют мои планы?

— Потому что нам тоже надо строить свои.

— Но вы, должно быть, представляете, что станете делать. В конце концов, когда твой отец сказал, что все отели заполнены из-за регаты, он…

Рэндал вдруг осекся.

Какой смысл говорить ерунду? Вся эта чушь Дарси Фореста про отсутствие мест в отелях никого ведь не обманула. Ему надо было к чему-то пристроиться, потому что у него не было денег, — это очевидно. И Дарси ничего не делал с тех пор, как поселился на Лазурной вилле. Нескольких сотен франков, выигранных у Рэндала в нарды, могло ему хватить разве что на сигареты.

Конечно, существовала вероятность, что Дарси попробует на прощание растрогать приютившего его Рэндала и выудить у него пару фунтов, но Рэндал был твердо намерен отделаться именно парой фунтов и ни пенсом больше. Он не любил давать деньги в долг. Может, это издержки воспитания были виноваты в его упрямом нежелании выписывать чеки нуждающимся друзьям, как бы сильно он ни был к ним привязан.

— Но у вас, должно быть, уже есть планы, — произнес Рэндал с недовольными нотками в голосе.

— Мы редко строим планы надолго вперед, — тихо ответила Сорелла.

— Но вы должны знать, возвращаетесь ли вы в Париж или будете жить где-то в другом месте. Мне нужно вернуться в Англию на следующей неделе.

Увидев выражение глаз Сореллы, Рэндал поспешил отвернуться и стал смотреть на море. Гоночная яхта с красными парусами скользила по волнам.

— На следующей неделе?

Слова были произнесены почти шепотом, но Рэндал сумел их расслышать.

— Да, — сказал он с напускной легкостью. — Поэтому я и спросил о ваших планах.

Сорелла не произнесла больше ни слова. Рэндал наблюдал за яхтой с красными парусами, пока она не скрылась из виду.

Глава третья

Люсиль Лунд дала с полдюжины автографов, получила от прыщавого юнца лет пятнадцати букет подвядших роз, не переставая улыбаться многочисленным фотографам из разных изданий, и наконец достигла убежища — гостиной отеля, где ее не ждал уже никто ужаснее Хоппи.

Люсиль швырнула розы и норковый палантин на диванчик, а затем, не желая тратить время на дежурные приветствия, задала вопрос, вертевшийся у нее на языке с того момента, как самолет, в котором она прилетела из Америки, приземлился в Кройдоне.

— А где Рэндал?

Хоппи уверенно ответила:

— На пути домой, я надеюсь.

— Почему он меня не встретил?

Люсиль говорила довольно резко. Не дожидаясь ответа Хоппи, она прошла к камину и посмотрела на себя в зеркало, словно собственное отражение могло дать ей утешение, в котором она, к собственному удивлению, сейчас нуждалась.

То, что видела Люсиль в зеркале, было знакомо кинозрителям по всему миру — идеальный овал лица, высокие скулы и огромные голубые глаза, казавшиеся, по странной прихоти природы, одновременно невинными и таинственными, изящно очерченные губы, легкая полуулыбка в уголках рта и маленький вздернутый носик, увеличивший кассовые сборы десятков фильмов, — лицо, на которое зрители ходили смотреть вновь и вновь, и им было не важно, что это за фильм, если в нем играла Люсиль.

Люсиль Лунд, звезда «Универсального суперхарактера», умудрилась сохранить лоск и шарм в мире, повернувшемся спиной к обоим этим излишествам и признававшем только самого обычного человека с его заурядными потребностями. В то время как студии отмечали спрос на истории из реальной жизни и другие актрисы одевались в джинсы, мокасины и рубашки поло, Люсиль, щедро украшенная драгоценностями и укутанная в соболя, радовала своих поклонников очередной «мелодрамой о роскоши, страсти и восторгах чувств с очаровательной Люсиль Лунд».

Другие звезды выходили на улицу только в черном и носили солнцезащитные очки и шляпы с опущенными полями, а ее агенту по связям с прессой не составляло труда наполнять колонки светской жизни и развороты популярных журналов фотографиями Люсиль, выглядящей в реальной жизни так же роскошно и романтично, как и на экране.

«Интересно, сколько ей на самом деле лет», — думала Хоппи, наблюдая, как Люсиль изучает свое лицо в зеркале, затем идет к окну, где яркое солнце безжалостно освещает его.

Гостиная выходила окнами на Темзу, и Люсиль постояла несколько секунд, растерянно глядя на баржи, скользящие по серой воде, но было очевидно, что мысли ее сейчас далеко.

— Рэндал понимает, от чего я отказалась, согласившись приехать сюда и играть главную роль в его пьесе? — спросила Люсиль после паузы резким, неприятным голосом. — На студии чуть с ума не сошли, когда услышали, что я собираюсь сделать. Они предложили мне еще пятнадцать тысяч долларов в месяц, чтобы я осталась в Голливуде. В наши дни, когда гонорары падают, а вовсе не увеличиваются, пятнадцать тысяч — не то, на что можно начхать, но я обещала Рэндалу, и я сдержала свое слово.

— Он очень вам благодарен, и вы это знаете, — примирительно заметила Хоппи. — Но Рэндал был так чудовищно вымотан. Он позвонил мне, когда приехал во Францию, и голос у него был таким ужасным, что я чуть не вылетела к нему вместе с доктором. Он вскоре непременно появится, не сомневайтесь. Возможно, отложили его рейс. Рэндал обычно не опаздывает ни к вам, ни на собственные премьеры.

Хоппи пыталась успокоить Люсиль, замечая зловещие знаки, говорившие о том, что актриса злится не на шутку, и в то же время в голосе ее звучала холодность. Ей не нравилась Люсиль Лунд, и она никогда не скрывала от Рэндала своей неприязни к ней. Хоппи добродушно посмеивалась над ней, когда они с Рэндалом были одни, но у нее хватало ума скрывать свои истинные чувства от самой Люсиль.

С Рэндалом Хоппи всегда была резковато-откровенной и говорила ему правду, как она ее видела, напоминая время от времени и себе, и ему, что она уже слишком немолода, чтобы лицемерить, и достаточно мудра, чтобы притворяться. Что же касалось окружения Рэндала, то она всегда вставала между ним и всем, что могло нарушить его покой или повредить ему, были ли то серьезные вещи или какие-нибудь мелочи. Это была ее работа, и Хоппи отлично понимала, что жизнь Рэндала не станет проще или удобнее, если, вернувшись в Англию, он найдет Люсиль в одном из ее припадков раздражения и репетиции «Сегодня и завтра» начнутся на неверной ноте.

Поэтому, сделав над собой усилие, Хоппи подавила свои чувства к Люсиль и принялась усмирять бушующие волны.

Эти две женщины, стоявшие посреди наполненной цветами комнаты, обставленной с безличной роскошью, столь характерной для номеров в дорогих отелях, являли собой полную противоположность друг другу.

Люсиль в сером дорожном костюме с синей отделкой, с бриллиантовыми серьгами в ушах и золотыми браслетами на запястьях словно сошла со страниц журнала «Вог». Короткая юбка открывала ее безупречные ноги, застрахованные на пятьдесят тысяч долларов и известные пяти континентам, обтянутые дорогими нейлоновыми чулками.

Хоппи была в своем неизменном черном костюме с длинной, не по моде, юбкой, по которой не помешало бы пройтись щеткой. На ней были удобные туфли на низком каблуке, а волосы, поседевшие на висках, были зачесаны назад и собраны в аккуратный валик на затылке. Хоппи выглядела и была женщиной средних лет без претензий, и все же в лице ее было что-то необыкновенно привлекательное. Это было лицо человека, которому можно доверять, лицо женщины, к которой можно прийти со своими бедами и все ей рассказать, зная, что она не останется равнодушной. Хоппи обладала, когда ей этого хотелось, обаянием десяти Цирцей, и сейчас она намерена была использовать его, чтобы поднять настроение Люсиль.

— Зачем я приехала, Хоппи? — надрывалась та. — Я задаю вам тот же вопрос, который не перестаю задавать себе с тех пор, как ступила на английскую землю. Зачем я приехала?!

— Думаю, мы обе знаем ответ, — тихо произнесла Хоппи.

Люсиль посмотрела на нее, и настроение ее неожиданно изменилось. Она громко расхохоталась и воскликнула:

— Черт бы побрал этого мужчину! И что в нем есть такого, что он всегда добивается того, чего хочет?

— Я думала, что это Эдвард Джепсон уговорил вас сыграть главную роль в пьесе, — осторожно заметила Хоппи.

— Разумеется, переговоры вел Эдвард, — передернула плечами Люсиль. — Но, в конце концов, что такое Эдвард? Не больше чем хитрый делец. Я не стала бы слушать ни его, ни кого-то другого, если бы не Рэндал.

— Рэндал просил вас приехать в Лондон? — поинтересовалась Хоппи.

В голосе ее слышались нотки сомнения, но Люсиль, очевидно, их не заметила.

— Честно говоря, — продолжала Люсиль, — Рэндал попросил меня остаться в Нью-Йорке. Вы, конечно, знаете, я имела там оглушительный успех в его «Зеленых пальцах». Поговаривают о том, что по пьесе будет сниматься фильм, и Рэндал хотел, чтобы главную роль в фильме сыграла я. Я не отказалась бы, так как не собираюсь долго оставаться театральной актрисой. После стольких лет съемок я чувствую себя гораздо увереннее на площадке, чем на подмостках. И в то же время сцена завораживает меня. Я люблю аплодисменты, люблю видеть перед собой восторг людей. Но, честно говоря, любая роль, какой бы интересной она ни была, после сотого представления становится чудовищно скучной.

— Так Рэндал хотел, чтобы вы остались и снимались в «Зеленых пальцах»?

Люсиль была слишком занята собой, чтобы заметить облегчение, прозвучавшее в голосе Хоппи.

— Я часто задаю себе вопрос, правильно ли я поступила, вернувшись на сцену, — продолжала она. — Сделать это меня убедил в первую очередь Эдвард. После оглушительного успеха, который я имела, снявшись в первом фильме Рэндала, Эдвард хотел, чтобы Нью-Йорк увидел меня на сцене в его новой пьесе. Именно поэтому он и уговорил меня лететь в Лондон.

Люсиль не стала рассказывать Хоппи, что Эдвард Джепсон добавил при этом: «Сейчас или никогда, Люсиль. Ты не становишься моложе».

За последние слова она его возненавидела.

«Не понимаю, что ты имеешь в виду!» — воскликнула она, но глаза ее сузились, когда Эдвард ответил:

«О да! Ты знаешь, моя девочка. Твой истинный возраст мне отлично известен».

«Если ты хоть раз скажешь это при ком-нибудь, — резко бросила ему Люсиль, — я тебя убью».

Откинув назад голову, Эдвард громко рассмеялся смехом уверенного в себе, успешного человека.

«Не бойся, — сказал он. — У воров тоже есть свои понятия о чести. Этот чертов бизнес никому из нас не добавляет здоровья, дорогая. Я так же верю в тебя, как ты веришь в себя. Но это не мешает быть откровенными друг с другом. Ты едешь в Лондон сейчас, или будет поздно».

Остаток дня Люсиль была не в настроении, но она не могла ссориться с Эдвардом надолго. Этот человек был для нее слишком важен. Он был прав, считая, что они в одной упряжке. Это Эдвард откопал Люсиль, игравшую во второсортных водевилях в маленьком городке в Северной Каролине, это Эдвард разглядел большие возможности в ее хорошеньком лице, если дать ему правильное освещение, это он понял, что ноги Люсиль безукоризненны, а ее голос — ошибка. Это Эдвард привез ее в Голливуд и сделал из нее звезду.

Да, он заставил ее работать, брать уроки сценической речи, пока она буквально не взвыла от скуки, уроки изящных манер, уроки всего, что только приходится в этой жизни делать женщине. Люсиль хотелось сбежать раз двадцать за день из-за тех ужасных вещей, которые говорил ей Эдвард. Он ругался и проклинал ее, он унижал ее своим сарказмом, он умел сделать ее такой несчастной, что Люсиль жалела, что не осталась играть в дурацких водевилях, гастролируя по обшарпанным залам полупустых провинциальных театров, за жалованье, не позволявшее расплатиться с долгами и частенько вынуждавшее ложиться спать голодной.

Но если говорить о том, что цель оправдывает средства, то это было верно целиком и полностью в отношении Люсиль. Она стала звездой за один день. Эдвард сам выбрал сценарий фильма, где Люсиль могла бы сыграть главную роль, сам профинансировал съемки и выступил в роли продюсера. Можно было без преувеличения говорить о том, что фильм «Ангельское личико» перевернул весь мир. Не было ни одной страны, за исключением России, где не знали бы хорошенького гламурного личика Люсиль Лунд. Ее томные полуприкрытые глаза, слегка приоткрытые губы, соблазнительная линия ног — все это украшало афиши, рекламные щиты, обложки журналов, открытки и коробки с шоколадом.

У Люсиль Лунд были поклонники в Китае и Гонолулу, клубы поклонников Люсиль Лунд открывались на Филиппинах и на Аляске. Были созданы конторы, где сидели секретари, занятые тем, что отвечали на письма ее почитателей и рассылали ее фотографии. Команда сценаристов работала над сценарием следующего фильма с участием Люсиль и над тем, который последует за ним.

Сначала девушке казалось, что все это сон и она вот-вот проснется. Но довольно быстро Люсиль начала воспринимать происходящее как должное, и только Эдвард время от времени не давал ей забыть, где он нашел ее и чем она была, прежде чем он сделал из хорошенькой, но самой обыкновенной девушки совершенную гламурную красотку, от одного взгляда на которую захватывает дух.

— Неужели я действительно так красива? — наивно спрашивала Люсиль, увидев кадры своего первого фильма.

— Да уж получше, чем здесь, — ответил тогда Эдвард, доставая из своего пухлого бумажника фотографию, которую Люсиль сразу узнала: это ее она рассылала театральным агентам, которых нанимала, чтобы добывать себе роли. Снимал ее, разумеется, самый дешевый фотограф. Ничего лучшего Люсиль не могла себе позволить в те годы. Освещение поставлено неправильно, поза вульгарная. Люсиль казалась пухлой и невзрачной, и только ее ноги в дешевых чулках были безупречны.

— Где ты взял эту фотографию? — взорвалась Люсиль. — Выкинь ее!

Но Эдвард задумчиво посмотрел на нее и убрал фотографию обратно в бумажник.

И Люсиль поняла тогда, что он будет хранить эту фотографию не только как воспоминание о собственных заслугах, но и как средство держать ее в узде. Возможно, в этом содержалась угроза, что Эдвард может повернуть вспять то, что сделал однажды, снова изменить все в ее жизни, но уже в другую сторону.

Иногда Люсиль ненавидела Эдварда Джепсона, а в другие моменты восхищалась им больше, чем кем-либо из мужчин, которых ей довелось знать. И еще она боялась его, потому что Эдвард имел над ней власть.

«Ты поедешь в Лондон», — заявил он.

И, несмотря на то что Люсиль для виду протестовала и спорила, она знала с того момента, как Эдвард произнес эти слова, что надо собираться в дорогу.

Но говорить с Эдвардом и говорить с Хоппи — это совершенно разные вещи. Секретаршу Рэндала Грэя ей хотелось убедить в том, что приезд сюда — это огромная жертва с ее стороны. Люсиль полагала, как и многие женщины до нее, что каждое слово, сказанное преданной секретарше, будет передано Рэндалу.

— Что делает Рэндал на юге Франции? — требовательно спросила Люсиль.

— Отдыхает, — ответила Хоппи. — Не знаю, что вы там делали с ним в Нью-Йорке, но я никогда еще не видела Рэндала таким вымотанным, как при возвращении. Он слишком устал, чтобы вообще о чем-нибудь думать, а это, как вы знаете, на него не похоже.

— Он не должен был позволять себе так легко сломаться, — заявила Люсиль. — Посмотрите, что приходится делать мне, а я как-то умудряюсь быть в порядке. Ему надо научиться правильно планировать свой день, не быть глупцом и не растрачивать себя на людей, которые не имеют значения. Мне кажется, что Рэндал слишком мягок и добр.

— Разве может человек быть слишком добр? — произнесла Хоппи. — В конце концов, Рэндал обязан своим успехом именно этому своему качеству — он умеет понимать других людей, знает, что они думают и чувствуют. Если бы он думал только о себе, то утратил бы способность проникать в души других, а именно это делает его хорошим драматургом.

— Ну, ему недолго придется писать для меня пьесы, — сказала Люсиль, — если он немедленно не объявится.

Пройдя через гостиную, она распахнула двери в спальню. Горничная Люсиль уже распаковывала огромные чемоданы, которые прибыли раньше хозяйки морем и, казалось, занимали всю комнату. Люсиль сняла жакет дорожного костюма и бросила его на кровать, затем сняла маленькую серую шляпку, украшенную сапфирового цвета перьями, и расчесала свои мягкие светлые волосы, пышно обрамлявшие ее хорошенькое личико.

Хоппи наблюдала за ней несколько секунд, затем сказала, заглянув в бумаги, которые держала в руках:

— Если я больше не нужна вам, мисс Лунд, то я, пожалуй, поеду узнаю, есть ли новости от Рэндала. Если есть, я вам сразу позвоню.

— Спасибо, но, боюсь, я начинаю утрачивать к Рэндалу интерес, — как можно равнодушнее произнесла Люсиль.

Это было ложью, и обе женщины это знали, но это был фасад, за которым они в этот момент предпочитали спрятаться.

Хоппи взяла такси и поехала по забитым транспортом улицам в квартиру Рэндала на Парк-Лейн.

Машины Рэндала перед входом не было, и Хоппи, сама отправившая водителя сегодня утром в аэропорт, начала волноваться, как мать может волноваться за неразумного сына.

Она-то была уверена, что Рэндал вернется вчера или сегодня. Вот уже больше недели, как все было готово к его приезду. Время шло, первая репетиция новой пьесы приближалась. Хоппи не сомневалась, что может точно назвать день приезда Рэндала.

Портье поднял ее на лифте на последний этаж.

— Мистер Грэй пока не объявился, мисс? — приветливо поинтересовался он.

— Я надеялась услышать от вас, что он приехал, пока меня не было, — ответила Хоппи.

— Нет, он не объявлялся, мисс. Но к нему уже приходили посетители. Мисс Крейк и сейчас там.

— Я рада, что вы мне сообщили, — сказала Хоппи, выходя из лифта, остановившегося на последнем этаже.

Квартира Рэндала была уникальной. Несколько мансард огромного дома на Парк-Лейн были переделаны в одну из самых очаровательных и необычных квартир во всем Лондоне. Окна выходили на Гайд-парк, а еще были балконы, где можно посидеть на солнышке или постоять, любуясь потрясающим видом на парк и дома, уходившие вдаль — туда, где текла извилистая Темза, несущая свои воды к морю.

Кабинет Хоппи был единственным рабочим помещением во всем доме. Рэндал заказал отделку квартиры самому знаменитому молодому декоратору в Лондоне, который настоял на том, чтобы устроить здесь для Рэндала, как он выразился, «правильный фон для его знаменитой пьесы».

Красные гардины и красная бархатная мебель были вызовом традиционным принципам отделки. Фрески, украшавшие одну из стен, были находкой для многочисленных профессиональных сплетников, а еще здесь было несколько образцов мебели XVIII века и несколько картин современных французских художников, радующих глаз тем, кто считал себя ценителями.

Квартира выглядела очень мило, хотя и немного претенциозно. И только большой письменный стол Рэндала вносил драматическую ноту, тем более что Рэндал умудрился наделать трещин почти во всех его ящиках, закрывая их слишком резко, когда бывал раздражен.

Джейн Крейк сидела на красном бархатном диванчике, листая журнал, когда Хоппи вошла в комнату. Девушка быстро обернулась, и восторженное выражение ее лица сменилось разочарованием.

— Мне было так беспокойно дома в ожидании Рэндала, что я решила прийти подождать его здесь, — сказала Джейн. — Вы ведь не думаете, что с ним что-нибудь случилось, правда?

— Нет, конечно нет, — ответила Хоппи. — Просто он забыл по рассеянности о нашем существовании. В этот момент Рэндал, скорее всего, в Париже и даже не думает о том, что должно произойти завтра.

— Люсиль уже прибыла? — спросила Джейн.

— Да. Она остановилась в «Савойе». Ожидала, что Рэндал встретит ее в Кройдоне, и восприняла как личное оскорбление, что он посмел отсутствовать в Англии, когда она приезжает.

— Судя по рассказам, эта Люсиль — довольно утомительная особа, — заметила Джейн. — Не знаю, почему папа так настаивал на том, чтобы она играла в новой пьесе. Ей приходится платить такой огромный гонорар, что папа, похоже, не получит ни пенни прибыли, какой бы успешной ни оказалась постановка.

— Он вернет свою прибыль на гастролях, — успокоила девушку Хоппи. — С точки зрения рекламы очень полезно, чтобы премьеру играла Люсиль. Даже если она останется всего на месяц-другой.

— Надеюсь, вы правы, — сказала Джейн. — Вы ведь всегда бываете правы, не так ли, Хоппи?

Джейн снова опустилась на диванчик и вдруг улыбнулась такой милой улыбкой, что у Хоппи растаяло сердце. Эта девушка была предназначена для Рэндала, Хоппи нисколько в этом не сомневалась. Она была уверена в этом с того момента, как впервые увидела Джейн.

Если Люсиль Лунд можно было назвать гламурной, то Джейн Крейк была воплощением элегантности. Одевалась она обычно в Париже, и в одежде ее чувствовался непринужденный шик, который способны были создать только парижские кутюрье. Джейн не была красива в классическом понимании этого слова, но милые черты ее лица и огромные серые глаза делали ее необыкновенно милой и привлекательной. Джейн научилась успешно подчеркивать свои достоинства и скрывать недостатки. У нее был маленький рот, но умело наложенная помада заставляла забыть об этом. При довольно крупном подбородке Джейн всегда держала голову так, что этого никто не замечал.

В свои двадцать четыре года Джейн буквально излучала тщательно продуманную уверенность, в которой была бездна обаяния. По мнению Хоппи, Джейн была не просто умницей, но и настоящей леди. И об этом она вспоминала всякий раз после встреч с красавицей Люсиль. Сравнение было определенно не в пользу последней.

— О чем вы беспокоитесь, Хоппи? — вдруг спросила Джейн. — И учтите: бесполезно говорить мне, что вы вовсе не беспокоитесь, потому что вы крутите в пальцах карандаш. А вы всегда это делаете, когда что-то вас огорчает.

— Я просто задумалась, — ответила Хоппи.

— Тогда немедленно прекратите! — воскликнула Джейн. — Рэндал скоро объявится, а мы будем выглядеть скучными и серьезными, словно и не рады ему. Я еще не говорила вам, что папа выделил на постановку дополнительно пять тысяч фунтов?

— Дополнительно пять тысяч? — воскликнула удивленная Хоппи. — Но почему?

— Бульшая часть этих денег пойдет на гардероб Люсиль Лунд. Папа ведь твердо решил, что это будет пьеса года. А если он вобьет себе что-то в голову, ничто на свете не заставит его передумать.

— Что ж, это в любом случае хорошая новость, — довольно сухо заметила Хоппи.

Она в который раз подумала о том, как повезло Рэндалу, что у него есть поддержка лорда Рокампстеда. Большинству драматургов приходилось подолгу ждать своих меценатов, проходить через все трудности поиска безопасной гавани, а потом дрожать, подсчитывая, хватит ли полученной суммы на постановку и нельзя ли добыть еще хоть несколько сотен из какого-нибудь источника.

Рэндалу же никогда не приходилось волноваться по поводу финансирования постановок своих пьес, и, хотя директор театра в ужасе восклицал, что «Сегодня и завтра» будет самой дорогой постановкой из всех, какие видела лондонская сцена, лорд Рокампстед появился как раз в нужный момент, и деньги были у Рэндала прежде, чем он осознал объем затрат на постановку.

И что же может быть при этом логичнее, чем женитьба Рэндала на дочери лорда Рокампстеда, полагала Хоппи. Джейн принадлежала к кружку самых симпатичных, веселых и, пожалуй, самых умных людей в Лондоне. Можно даже сказать, в Европе, так как большинство друзей девушки были космополитами и любили пожить не только в Лондоне и Париже, но и в Риме, Венеции, Биарицце, Сент-Морице или в других местах, которые казались им достойными внимания.

Но это ни в коем случае не были дилетанты и бездельники, прожигающие жизнь. Этих людей объединяло то, что всем им удалось кое-чего добиться в жизни. А именно — успеха. Среди них были дипломаты и политики, художники и писатели, музыканты и драматурги, известные своим чувством юмора и умом, а также женщины, сделавшие своей профессией красоту.

Только самые красивые женщины столетия были допущены в этот небольшой круг выдающихся и знаменитых, но сама по себе красота еще не была тем заклинанием, которое открывало волшебную дверь, точно так же как никакой богач, потрясая своими миллионами, не мог купить себе туда пропуск. Нужно было быть совершенно особенным человеком, добившимся ощутимых успехов на избранном им поприще.

Рэндал не переставал удивляться тому, что его включили в этот кружок блещущих интеллектом и весьма критически настроенных людей. На самом деле это Джейн представила его большинству составлявших кружок незаурядных личностей, а поскольку Рэндал был в тот день в хорошей форме и сумел всех развеселить и заинтересовать, его пригласили присоединиться к ним снова, потом еще раз и еще раз, пока он не почувствовал себя одним из них, одним из немногих избранных.

Сначала Рэндал посмеивался над тем, как эти интеллектуалы проводили время, собравшись вместе, — изысканная пища, легкая болтовня и более серьезные разговоры, неизменно посвященные обсуждению каких-либо актуальных тем, развлечения после ужина, блестящие, экстравагантные вечеринки, обсуждавшиеся с благоговением теми, кому не посчастливилось быть в числе приглашенных.

Рэндал считал, что было нечто претенциозное в такой суете ради того, чтобы собраться с целью посмеяться и поесть в обществе друг друга. Но вскоре он обнаружил, что у «волшебного кружка», как он называл его про себя, есть свое обаяние. Никто не мог бы сказать, что ему было скучно в обществе этих людей, хотя кто-то мог бы почувствовать нешуточное напряжение от необходимости в переносном смысле вставать на цыпочки на протяжении всего вечера.

Члены «волшебного кружка» встречались ежедневно друг у друга в гостях и затем вместе выходили в свет. Необязательно всей компанией, иногда попарно. Они посещали самые модные события — театральные премьеры, гала-показы фильмов, балы и вечеринки. И в каждом месте, где появлялся кто-то из членов этого кружка, к ним постепенно, но неотвратимо присоединялись остальные. Это могла быть герцогиня, прибывшая со своей компаньонкой, но буквально через десять минут она была окружена дюжиной других членов «волшебного кружка». Вхождение в это сообщество было сродни членству в масонской ложе. «Но только мы закрытые, как жокейский клуб, и куда более дорогие», — сказал как-то Рэндал.

И это было отчасти правдой, потому что здесь ценилось только все самое превосходное. Каждый последующий ужин соперничал с предыдущим. Если членам «волшебного кружка» хотелось послушать музыку, это была самая лучшая музыка и лучшие исполнители. Если они устраивали прием, он становился сенсацией, а те, кто не удостоился приглашения, от расстройства рвали на себе волосы. Все, что устраивали эти люди, от незначительных до крупных мероприятий, было ярко, искрометно и остроумно.

Но за всем этим чувствовалась сила власти и положения, которые использовались в самых разных направлениях. Достаточно сказать, что члены кабинета министров и послы влиятельных держав чувствовали себя польщенными, если их приглашали на один из приемов. Амбициозные юные члены парламента прикладывали все силы, чтобы добыть приглашение через одну из допущенных в «волшебный кружок» женщин. Но и это было непросто.

Домом, который чаще других посещал Рэндал, разумеется, был дом лорда Рокампстеда. Сначала Рэндал был под таким впечатлением от покровительства лорда и от того, что был допущен в круг избранных знаменитостей, знающих толк в развлечениях, что думал о Джейн не как о желанной женщине — просто как о знакомой, которая ему нравилась и была к нему добра.

Это было неожиданно, потому что Рэндал с юности обращал свое внимание только на тех женщин, которые вызывали у него желание. И, как откровенно говорила ему Хоппи, рисковал превратиться со временем в одинокого распутника с вечно ищущим взглядом.

Но Рэндал считал, что в том, что женщины находят его неотразимым, нет его вины, и не собирался проявлять строгость там, где никто от него строгости не ожидал. К тому моменту, когда Рэндал стал членом «волшебного кружка», он считал себя прожженным циником и укрепился во мнении, что те женщины, которые уклоняются от поцелуев, скучны. И только в «волшебном кружке» Рэндал открыл для себя, что женщины могут быть очаровательными и остроумными, а не только соблазнительными.

Рэндал научился слушать, а не только говорить, научился не только спорить, но и соглашаться. И в конце концов Рэндал стал считать Джейн загадочным существом, она восхищала и интриговала его.

А потом, когда Рэндал начал всерьез интересоваться Джейн и ловил себя на том, что постоянно думает о ней, когда ее нет рядом, когда к нему пришло понимание, что Джейн — самая привлекательная девушка из всех, кого ему доводилось встречать, он вдруг понял, что и Джейн влюбилась в него. Они вышли на финишную прямую.

Теперь, глядя на Джейн, Хоппи даже сожалела, что девушка так явно влюблена в Рэндала. Сомнения в чувствах Джейн не повредили бы Рэндалу. Если бы Рэндал переживал, ждал, любил бы Джейн больше, чем она любит его, насколько все было бы проще! Но Джейн, отказавшая нескольким достойным в высшей степени женихам, влюбилась в Рэндала с первого взгляда.

Они встретились впервые в гостиной ее отца на Белгрэйв-сквер, изысканно отделанной и увешанной картинами из знаменитой коллекции лорда Рокампстеда. Галантно пожав Джейн руку, Рэндал перевел взгляд на висящую над камином картину Тернера. Через несколько секунд он произнес с благоговением: «Не правда ли, он изумителен?»

И именно эти несколько секунд позволили Джейн оценить и привлекательность Рэндала, и его умение, будучи одетым элегантно, в то же время производить впечатление человека, который чувствует себя естественно в дорогой одежде. Ей понравились его ухоженные руки, длинные тонкие пальцы, выдававшие в нем творческую натуру и в то же время человека сильного и мужественного. Понравились его зачесанные назад густые волосы и улыбка в уголках рта, словно говорящая, что он находит окружающих весьма забавными.

«Да, картина прелестная, — ответила Рэндалу Джейн. — У моего отца немало подобных сокровищ. Не хотите взглянуть на нефрит?»

Джейн повела его через комнату туда, где в умело подсвеченных витринах лежали резные изделия из нефрита, и рассказала ему историю каждого экспоната, обнаруженного в древних захоронениях. И все это время Джейн чувствовала, что Рэндал слушает ее так, как если бы она была замшелой смотрительницей какого-нибудь музея.

Затем они отправились в столовую, и Джейн обнаружила, что за обеденным столом сидит между двумя мало интересными ей людьми, а Рэндала посадили на другом конце стола. Джейн видела, что он завладел вниманием ее друзей. Диана, самая красивая женщина столетия, находила его восхитительным, и Джейн чувствовала беспокойство, очень похожее на ревность.

После обеда она снова разговаривала с Рэндалом, а когда он уехал, твердо решила, что они непременно должны увидеться еще раз. Было в этом человеке что-то такое, что притягивало ее как магнит, что-то, что разительно отличало его от всех мужчин, которых знала Джейн.

— Это очень умный молодой человек, — заметил ее отец. — Мне говорили, что он — автор лучших пьес, которые ставили за последние двадцать лет. Ты видела его новую пьесу?

— Видела один раз, — ответила Джейн. — Но собираюсь пойти еще.

И она пошла и обнаружила, что этот спектакль вдруг приобрел для нее куда большее значение, чем просто театральная постановка. Пьеса была тонкой и глубокой, и сюжет, и реплики персонажей впечатляли и захватывали, действующие лица были блестяще прописаны, а легкая нотка цинизма придавала игре актеров неповторимый колорит.

Джейн встретилась с Рэндалом на следующий день. И через день. Она и сама не знала, когда именно она влюбилась в него по-настоящему. Джейн сначала не была готова признаться в этом даже самой себе. Она всегда считала любовь чем-то сильно переоцененным. Одни заводили нелепые тайные романы, другие вступали в брак, потому что это было разумно и практично. Но только в популярных дамских романах герои были целиком поглощены своими чувствами к избранницам. Джейн давно решила для себя, что с ней не произойдет ничего подобного. Но именно это с ней и случилось!

Она влюбилась. Безумно и безнадежно влюбилась в мужчину, о котором не знала ничего, кроме того что он писал хорошие пьесы.

А Хоппи раньше Рэндала догадалась о ее чувствах и пришла в восторг. Сам Рэндал узнал о чувствах Джейн, когда они вместе возвращались с вечеринки, затянувшейся до утра.

Джейн ждала машина. Рэндал помог ей сесть, а когда они уже ехали к Белгрэйв-сквер, привычным жестом поднес к губам ее руку.

— Отличный вечер, Джейн, — сказал он. — И я горжусь тем, что был на нем с самой красивой женщиной.

Это был один из дежурных комплиментов, которые с легкостью произносил Рэндал. И перечень ожидаемых ответов был ему известен. Он полагал, что Джейн с милой улыбкой поблагодарит его, как обычно делали все его приятельницы. Но вместо этого она вдруг так крепко сжала его руку, что он почувствовал, как ее ноготки впиваются в кожу.

— Не смейте, — сказала Джейн. — Не смейте так говорить!

Рэндал с удивлением посмотрел на сидящую рядом девушку. Он четко видел ее лицо в свете уличных фонарей, но вот глаза ее, смотревшие прямо на него, казались темными озерами, полными тайны.

— Не говорите мне того, что вы не думаете, — продолжала Джейн голосом, звенящим от волнения. — Я не вынесу этого, Рэндал.

И тут Рэндал обнял ее и поцеловал, почувствовав, как она отвечает ему, дрожа всем телом. Сначала рука Джейн коснулась его щеки, затем девушка обняла его за шею, крепче прижимая к себе. Для обоих это был момент восторга и всепоглощающего желания, но машина остановилась у дома Джейн, и шофер вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Я увижу тебя завтра? — спросил Рэндал.

— Ну конечно! — ответила Джейн.

Джейн направилась к себе, а ее машина повезла Рэндала домой.

Они встретились на следующий день. Рэндал уже понял, что Джейн в него влюблена. Он был польщен и говорил себе, что ему несказанно повезло. И все-таки что-то неуловимо тревожило его, что-то уходило из его жизни. Что-то, к чему он подсознательно стремился и что он, как казалось ему, почти обрел.

Джейн была достаточно умна, чтобы знать, как развлечь мужчину, не дать ему заскучать, вести себя так, чтобы ее спутник никогда не был уверен, что она предпримет в следующий момент.

Рэндал проводил с Джейн много времени, практически все часы, которые он мог оторвать от продюсирования своей новой пьесы и внесения изменений и поправок в текст для осенней постановки «Сегодня и завтра».

Пьеса, которую ставили в то лето, была всего лишь легкой комедией, но постановка все равно требовала от Рэндала много времени и сил. Если Джейн и не нравилось, что Рэндал занимается чем угодно, только не ею, она была слишком умна, чтобы не говорить об этом. И только Хоппи было известно об истинных чувствах девушки. Только Хоппи видела нарастающую волну нетерпения за спокойной искренностью улыбки Джейн.

Но даже Хоппи Джейн ни за что бы не призналась, что Рэндал не торопится назначить дату их свадьбы. Он думал, что их решение пожениться было секретом, и не подозревал, что отец Джейн уже говорил об этом как о свершившемся факте. Рэндал же был убежден, что «никто ничего не должен знать».

Наверное, он скоро изменит свое мнение, убеждала себя Джейн. Ей казалось, что он ждет премьеры «Сегодня и завтра». Она понятия не имела об истинной причине подобной сдержанности Рэндала, но все ее существо инстинктивно протестовало против того, что страстное желание Рэндала завоевать ее не увенчалось желанием немедленно закрепить победу.

Джейн была уверена в Рэндале — никто не был так в нем уверен. Она знала, что в его жизни было до нее много женщин. Но она не сомневалась, что сумеет удержать этого мужчину, как только он будет принадлежать ей. Он бывал безответственным, и Джейн иногда боялась будущего, как, например, в этот раз, когда он уехал неожиданно на юг Франции и совсем ей не писал.

Это Хоппи сказала Джейн, где находится Рэндал и когда он вернется. Это Хоппи убеждала ее вновь и вновь, что Рэндал никогда не писал ни строчки, если ему за это не заплатили. Необходимость писать письма всегда была для него кошмаром.

— Рэндал вернется завтра, — сказала ей Хоппи, и вот завтра наступило, а Рэндала все нет.

— Что с ним случилось, Хоппи? — взволнованно вопрошала Джейн, то и дело вскакивая с дивана — она была не в силах усидеть на месте.

— Предположим, что он выехал в двенадцать, — рассудительно сказала Хоппи. — Значит, он может появиться в любой момент.

— Но почему бы ему не прилететь обычным пассажирским самолетом? — недоумевала Джейн.

— Рэндал любит сам сидеть за штурвалом, — отвечала на это Хоппи. — Во время войны, как вы знаете, он служил в военно-воздушных силах. Если что-то и доставляет ему в этой жизни удовольствие, так это парить в облаках. Когда он становится совсем несносным или дела идут кое-как, я сама говорю ему: «Бога ради, полетайте немного, вернетесь другим человеком». Так он всегда и делает. Именно поэтому я надоумила его купить аэроплан. Очень трудно было взять напрокат самолет так, чтобы разрешили лететь одному. Это вам не прокат машин.

— Да, наверное, — растерянно проговорила Джейн.

Впрочем, Хоппи видела, что девушка ее не слушает. Они обе говорили лишь для того, чтобы заполнить тягостное ожидание.

— Он — один из самых аккуратных пилотов, — продолжала Хоппи. — Никогда не рискует, не пытается проделать всякие там дурацкие фигуры, как некоторые молодые идиоты. Лететь с Рэндалом все равно что ехать на «роллс-ройсе» — ровно и спокойно. Забываешь о том, с какой огромной скоростью мчится самолет.

Джейн поглядела на золотые часики с рубинами на своей руке.

— Наверное, моя тревога выглядит смешно. Я надеялась, что мы сможем поужинать вместе, но, думаю, это нереально, раз Люсиль Лунд уже здесь. Поеду-ка я лучше домой. когда приедет Рэндал, попросите его мне позвонить. Я должна поговорить с ним, даже если не смогу его увидеть.

— Непременно скажу ему, — кивнула Хоппи. — Уверена, он будет еще до ужина. И незачем вам, мисс, так беспокоиться.

— Ну конечно…

Джейн направилась к двери, но в этот момент раздался телефонный звонок. Хоппи подошла к телефону.

— Алло! — Она автоматически отвечала ровным голосом профессиональной секретарши, но через секунду тон ее изменился. — Алло… Рэндал! Боже правый! Где вы? Мы все тут волнуемся… что с вами случилось. Авария?! С вами все в порядке? Что? Кто? Но я никогда о нем не слышала… Да, да, конечно… Да, оставьте бумаги мне… Вы уверены, что с вами все в порядке? Слава богу!

Хоппи положила трубку, хотя Джейн подбежала к ней с возгласами:

— Дайте! Дайте мне поговорить с ним!

— Он отсоединился. — Хоппи взяла девушку за руку. — Вам не стоит с ним сейчас говорить. Он попал в аварию, в нехорошую аварию.

— Но с ним ведь все в порядке?! Я слышала, как вы это сказали.

— Да, с Рэндалом все в порядке, — с мрачным выражением лица произнесла Хоппи. — Но погиб кто-то, кто летел вместе с ним.

— И кто же это был? — спросила Джейн.

— Мужчина. Кто-то, о ком я никогда не слышала. Рэндал сказал, что его звали Дарси Форест.

— Я тоже никогда о нем не слышала, — сказала Джейн. — Как это случилось?

— Возникли проблемы с двигателем, и ему пришлось совершить вынужденную посадку. Аэроплан врезался в дерево. С Рэндалом все в порядке, отделался ушибами, а вот этот Дарси Форест, кто бы он там ни был, погиб.

— Слава богу, Рэндал не ранен! — Джейн с облегчением вздохнула.

— Да, с Рэндалом все в порядке. Как и еще с одним пассажиром. С дочерью этого мистера Фореста. Рэндал привезет ее сюда.

Глаза двух женщин встретились. Обе они думали сейчас об одном и том же, обе мысленно задавали себе один и тот же вопрос: кто же это — дочь Дарси Фореста и почему она путешествовала с Рэндалом?

Глава четвертая

Сорелла сидела на красном бархатном диване и кромсала ножницами платье, когда в комнату вошла Хоппи. На полу лежали несколько ярдов кружева, и Хоппи несколько мгновений удивленно смотрела на девочку, прежде чем поняла, что именно делает Сорелла.

— Боже мой! Ты же портишь такое красивое платье! — воскликнула она.

Сорелла бросила на Хоппи короткий взгляд и вернулась к своему занятию.

— Вы бы не считали его красивым, если бы вам пришлось его носить.

— Но ты не должна… Я хочу сказать, это было очень красивое платье для девочки. И стоило оно, наверное, дорого.

— Да, дорого стоило, — согласилась Сорелла.

Говоря это, она приподняла платье, словно желая оценить результаты своей работы. Со срезанными оборками и кружевами платье выглядело куцым и убогим.

— Ты испортила его! — воскликнула Хоппи.

— Думаю, да, — угрюмо согласилась Сорелла. — Теперь оно для меня слишком короткое. Впрочем, оно всегда было слишком коротким.

Жестом, полным презрения, девочка бросила платье на пол и заявила:

— Мне нужны деньги.

— На одежду? — спросила Хоппи.

Сорелла кивнула.

— Думаю, твою просьбу нельзя назвать неразумной, — заметила Хоппи, вспомнив тот вечер, когда Сорелла появилась в доме, и то, как выглядела девочка в пальто из желтого шелка и шляпке из того же материала.

Хоппи не ожидала увидеть ничего подобного. Она собрала всю свою выдержку, чтобы дать понять Рэндалу, как сердится на него за то, что он всех их так испугал. Хорошо зная Рэндала, Хоппи была уверена, что он появится, как всегда, учтивый, с извиняющейся улыбкой на губах и в обществе молодой особы.

Но она ошиблась. Рэндал был бледен и мрачен. Он был буквально убит тем, что стал невольной причиной гибели Дарси Фореста.

С Рэндалом в доме появилась отнюдь не очаровательная особа, а девочка по имени Сорелла — странный, непредсказуемый ребенок. Хоппи поняла это, как только увидела девочку.

Ей сразу показалось неестественным, что Сорелла не проронила ни слезинки по поводу смерти отца. Она молча съела ужин, пока Рэндал давал интервью прессе, разговаривал с полицией и разбирался с кучей формальностей, одновременно пытаясь отрывистыми фразами рассказать Хоппи о том, что же произошло.

В том, что случилась авария, не было его вины. Рэндал не нес ответственности за неисправность двигателя. И даже самый опытный пилот не смог бы в сложившейся ситуации посадить машину безопасно и избежать роковых последствий. Но Рэндал винил в происшедшем себя, а Хоппи злилась на неведомого ей Дарси Фореста, вызвавшего такую суматоху, в то время как Рэндалу необходимо было сосредоточиться на важных неотложных делах. А теперь, ко всему прочему, перед ними стояла проблема по имени Сорелла Форест.

Хоппи приготовила по просьбе Рэндала маленькую гостевую комнату, смежную с удобной ванной, и помогла Сорелле распаковать чемодан.

При первом взгляде на девочку она подумала, что наряд Сореллы совсем не подходит для холодной осенней погоды, которая уже установилась в Лондоне. Она полагала, что у девочки есть другие вещи, которые прибудут днем позже, так как представляли бы лишний вес для легкого самолета.

Но она ошибалась. Вещи Дарси Фореста прибыли, и Рэндал отправил их в благотворительную организацию, помогающую безработным и обедневшим актерам. Но в багаже не было вещей девочки, и Хоппи пришла к заключению, что содержимое одного маленького чемодана — это все, что есть у Сореллы.

Хоппи вынуждена была признать, что вычурные платья с оборками и кружевами никуда не годятся, а желтое пальто Сореллы, купленное, очевидно, на Рю-де-ла-Пэ — улице с дорогими магазинами, может принадлежать только юной кинозвезде или девочке, располагающей обширным и разнообразным гардеробом.

Наклонившись, Хоппи подобрала с полу испорченное платье и кружева, которые когда-то придавали ему очарование, делая похожим на кукольное.

— Полагаю, что есть человек, который занимается наследством твоего отца, — проговорила Хоппи. — Мы попросим мистера Грэя узнать, на что ты можешь рассчитывать, и тогда купишь себе все, что захочешь.

— Если вы думаете, что папа оставил какие-то деньги, — сказала Сорелла, — то вы сильно ошибаетесь. Когда мы вылетали из Канн, у него оставалось всего сто франков. Он сам мне сказал.

— Ты хочешь сказать, что это были все его деньги в франках?

— Нет, это были все его деньги в этом мире, — уточнила Сорелла. — А вы подумали, что мы богатые?

— Нет. То есть… ну, в общем, я сама не знаю, что я подумала.

Хоппи растерянно смотрела на платье, которое держала в руках. Оно, должно быть, стоило тысячи франков. Она перевела взгляд на украшенную кружевами и вышивкой одежду Сореллы. Платье было довольно экстравагантным, подобные можно было увидеть на манекенах в витринах магазинов. Обычный подросток отказался бы надеть его — настолько помпезно оно выглядело.

Сорелла встала с дивана.

— Вы не понимаете, — тихо сказала она и отошла к окну.

Хоппи отметила гибкость и грацию ее движений. Платье было слишком коротким — подол едва достигал колен, а белые носочки и черные босоножки из ремешков выглядели нелепо на девочке-подростке.

Да, Сорелле, несомненно, нужна была новая одежда. И Хоппи отлично понимала, что это будет очередная ее служебная обязанность.

— Я поговорю с Рэндалом о покупке для тебя новой одежды, — пообещала девочке Хоппи. — Я уверена, он согласится.

— Сегодня? Вы поговорите с ним сегодня? — спросила Сорелла, резко повернувшись к Хоппи.

— Если будет возможность, — с улыбкой пообещала Хоппи. — Он отправился сейчас на репетицию, а если они закончат пораньше, думаю, он пойдет ужинать кое с кем из друзей.

— Вероятнее всего, с Джейн, — заметила Сорелла.

— Разве ты не называешь ее мисс Крейк? — удивилась Хоппи.

— Она разрешила мне называть ее Джейн, — ответила Сорелла. — Но для меня это не имеет значения. Я могу называть ее как угодно, если уж на то пошло.

— Нет-нет, конечно, называй ее Джейн, если она согласилась, — поспешно произнесла Хоппи. — В театральном мире все зовут друг друга по именам, но мне казалось, что мисс Крейк — девушка другого круга. Хотя, конечно, называй ее так, как она велела.

Сорелла молчала, и Хоппи вопросительно посмотрела на девочку. Сорелла имела необычную привычку замолкать, когда этого меньше всего ожидали окружающие. От этого ее собеседнику становилось не по себе, а многие чувствовали себя смущенными.

— Вам очень нравится Джейн Крейк, да, Хоппи? — вдруг спросила Сорелла.

— Да, разумеется, — ответила Хоппи. — Она очень приятная.

— И вам не нравится Люсиль Лунд.

Хоппи вздрогнула от неожиданности.

— Что навело тебя на такую мысль?

— То, как меняется ваш голос, когда вы о ней говорите, и еще в глазах у вас появляется сердитое выражение.

— Я едва знаю мисс Лунд, — строго ответила Хоппи. — Она сделала себе имя, и я восхищаюсь ее актерским мастерством. Нравится она мне или нет как человек, не имеет никакого значения.

Губы Сореллы чуть искривились в полуулыбке, ясно говорившей Хоппи, что девочка не поверила ни одному сказанному слову. Мгновенно утратив интерес к разговору, Сорелла снова отвернулась к окну.

Хоппи вдруг почувствовала неожиданный приступ раздражения. Эта девчонка бывает иногда несносна, и сейчас был один из таких моментов.

Держа в руках испорченное платье, Хоппи направилась к двери.

— Если хочешь прогуляться, — сказала она на ходу Сорелле, — я иду минут через десять в библиотеку. Можешь пойти со мной.

— А после библиотеки вы пойдете в театр? — спросила Сорелла.

— Нет, сегодня нет, — ответила Хоппи.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что интерес девочки немедленно угас. Сорелла молча смотрела в окно, и Хоппи вышла из комнаты.

Сорелла смотрела на растущие под окном деревья. Желтые, золотые и коричневые листья всех оттенков осени уже начинали опадать под дующим с реки настойчивым порывистым ветром. Солнечный свет изредка пробивался сквозь облака, но горизонт был туманно-синим, и над Лондоном висела едва видимая серая дымка, придававшая городу таинственное очарование.

Улица была полна шумом дорожного движения, которое здесь было довольно оживленным, иногда раздавался пронзительный звук клаксонов.

Сорелла, казалось, ничего не слышала. Ее глаза были прикованы к кронам деревьев и к просветам между ними, в которых вдруг мелькали солнечные блики. Девочка долго стояла у окна, пока вдруг не почувствовала, что ее обнаженные руки совсем замерзли. Поежившись, Сорелла отошла в глубь комнаты.

На каминной полке стоял портрет Рэндала, написанный одним из его друзей-художников. Портрет явно льстил Рэндалу. Шарм и привлекательная его внешность были несколько преувеличены, и в то же время нельзя было не заметить проницательность его взгляда и ироничную полуулыбку. Это был Рэндал, каким его видел окружающий мир. Это был Рэндал, каким он видел себя сам, когда его воспитание и ценности, усвоенные им в детстве, не проступали сквозь светский лоск, делая его куда более обычным человеком, но и куда более естественным.

Сорелла, не двигаясь, смотрела на портрет. Она не пошевелилась, когда за спиной открылась дверь, — она была уверена, что это вернулась Хоппи. Но вдруг, словно какое-то шестое чувство подсказало ей, кто стоит за ее спиной, она резко обернулась и увидела Рэндала.

Когда он открыл дверь, лицо его было встревоженным и напряженным. Но через несколько секунд Рэндал уже улыбался.

— Восхищаешься мной или решила выкинуть портрет?

— Вы уже вернулись? — спросила Сорелла, проигнорировав его вопрос. — Я думала, что вы на репетиции.

— Я там и был, — ответил Рэндал.

Он подошел к столику в углу, на котором стоял поднос с напитками, и налил себе виски с содовой.

— Люсиль вышла из себя. Репетицию пришлось отложить до завтра.

— Что же ее расстроило? — поинтересовалась Сорелла.

— Одному богу известно, — ответил Рэндал. — Но уж точно не мне.

С раздраженным видом он уселся в кресло.

Сорелла села рядом на высокий табурет с мягкой обивкой.

— Вы прекрасно знаете, — очень тихо произнесла она.

Рэндал удивленно посмотрел на девочку.

— С чего ты решила?

— Но ведь это правда, — ответила Сорелла. — Вы знаете, что расстроило Люсиль Лунд, но не хотите признаться в этом даже самому себе.

Рэндал с раздражением посмотрел на Сореллу, но потом лишь молча отвел глаза и пожал плечами.

— Признаюсь, — капитулировал он. — Знаю. А раз и ты столько об этом знаешь, то, может, посоветуешь, что мне со всем этим делать?

Сорелла молча сидела, сложив руки на коленях. У нее была привычка сидеть тихо-тихо в особо важные моменты, Рэндал не раз замечал это ее свойство. Он бы просто не вынес сейчас, если бы она вертелась и жестикулировала, он бы разозлился, если бы она вдруг смутилась и пожалела о том, что сказала.

Но девочка сидела абсолютно тихо. Ее зеленые глаза, печальные и в то же время полные удивительного сочувствия, буквально впились в его лицо.

— Итак? — произнес наконец Рэндал, прерывая молчание. — Какое же лекарство ты посоветуешь?

— Лекарства не существует, — сказала Сорелла. — Люсиль ревнует к Джейн. Вы об этом знаете. Сегодня она взбесилась, потому что вчера вечером вы ужинали с Джейн.

— Похоже на правду! — воскликнул Рэндал. — Но откуда знаешь о таких вещах ты, необычная девочка?

— Я вчера весь день была в театре, — ответила Сорелла. — И слышала, о чем говорят люди. На меня ведь никто не обращает внимания, они вообще не замечали моего присутствия. Там был какой-то мистер Джепсон, он только что прибыл из Америки. Ему не нравилось, как Люсиль проходит третью сцену. Он сказал, что вы имели в виду совсем не то, когда эту сцену писали. А Люсиль сказала, что если так, то вы могли бы сообщить ей об этом сами, и добавила, что вас, похоже, больше волнует на сегодняшний день каша на завтрак, чем эта постановка.

— А что ответил этот Джепсон? — поинтересовался Рэндал.

Сорелла задумалась на несколько секунд, словно желая точнее припомнить слова.

— Он сказал: «Ну, ну, малышка!» Таким американским голосом — ну вы знаете, как он говорит. Попытался успокоить Люсиль, но стало только хуже. А потом она заявила: «Я, знаешь ли, не приехала бы в эту богадельню, если бы не Рэндал. И если ты думаешь, что ему удастся бросить меня ради какой-то белокожей светской девицы, даже увешанной с ног до головы дорогими побрякушками, то ты ошибаешься. — Сорелла с коротким смешком добавила: — Когда Люсиль злится, то начинает разговаривать совсем как в американских комиксах.

Рэндал, рассмеявшись, допил виски.

— Просто Люсиль пытается говорить так, как ее собеседник. Эдвард Джепсон начинал как ковбой, но сегодня никто в это не поверит! Что ж, думаю, мне лучше последовать твоему совету.

— А разве я давала вам совет? — удивилась Сорелла.

— О да! Ты сказала мне, что, если я желаю успеха своей пьесе, надо позаботиться о том, чтобы Люсиль была в хорошем настроении. Вопрос только, в каком настроении будет Джейн, если я переключу свое внимание на Люсиль?

Рэндал улыбнулся Сорелле неотразимой лукавой улыбкой нашкодившего школьника, затем поднялся и подошел к телефону.

— Сорелла, поверь, женщины — это исчадия ада, — со вздохом проговорил он.

Сорелла ничего не ответила. Поднимая трубку, Рэндал увидел на ее лице странное выражение. Он спросил бы девочку, о чем она думает, если бы не начал набирать номер Джейн.

На самом деле его слова вызвали у Сореллы неприятные воспоминания. Те же самые слова произнес ее отец пять лет назад, меряя шагами комнату.

«Женщины — исчадия ада, Сорелла, — сказал он, — настоящие исчадия ада. Я перебрал все трюки, какие знал. Теперь твоя очередь».

«Но что я могу сделать?» — спросила она тогда.

«Ты должна что-то сделать, причем быстро. У меня осталась последняя пятерка, а надо оплатить счет за две недели. Управляющий вчера сказал мне об этом. Я объяснил ему, что со дня на день жду чек из Англии. Ты знаешь не хуже меня, что этот чек сидит здесь, в гостинице, в лучшем номере и с собственной машиной у дверей».

«Папа, но ведь ясно, что миссис Лазар не хочет тебя знать. Вспомни, когда ты заговорил с ней вчера вечером в лифте, она посмотрела на тебя холодно, а сегодня утром, когда миссис Лазар увидела, что ты вошел в холл, она отвернулась».

«Это вовсе не означает, что она не хочет видеть меня, Сорелла, — ответил Дарси Форест. — Женщины — странные создания. Если их добиваться слишком явно, они притворяются, что не хотят тебя знать. Но, стоит тебе направить стопы в другую сторону, они тут же кидаются за тобой. Однако дело в том, что сейчас у нас нет времени на эту игру, на то, чтобы осторожно обложить жертву, как можно было бы сделать при других обстоятельствах. Нам, моя куколка, надо действовать быстро, и вот тут на сцену должна выйти ты».

«Как это?» — поинтересовалась Сорелла.

Дарси Форест какое-то время молчал, пощелкивая пальцем по зубам. Так он всегда делал, когда был погружен в глубокие раздумья. Сорелла хорошо знала эту привычку отца.

«Дай подумать. — Дарси потер подбородок и вдруг щелкнул пальцами, одновременно выругавшись. — Нашел! — сказал он. — Путь к сердцу мадам лежит через собачку».

«Я не понимаю», — пожаловалась Сорелла.

«Сейчас поймешь. Миссис Лазар возвращается с прогулки в четверть пятого. Тебе надо подождать в холле, пока она будет интересоваться, нет ли для нее писем. Она обычно сразу идет за ними к стойке администратора. Пока она будет разбираться с письмами, начни суетиться вокруг собаки. Погладь ее, поговори с ней ласково. Это несносная маленькая бестия, которая, очень может быть, тебя укусит. Но тут уж ничего не поделаешь, придется потерпеть. Ты должна говорить нежным детским голоском, какая это хорошенькая собачка и как ты хочешь себе такую же, восторгайся маленькой мерзавкой погромче, пока не подойдет миссис Лазар, а затем спроси, нельзя ли тебе прийти и поиграть с ней. Скажи, что будешь вести себя хорошо и никому не доставишь хлопот».

«Папа! Я не могу так сделать!» — воскликнула Сорелла.

«Это идеальная схема с защитой от дураков, — заявил Дарси, не слушая возражений дочери. — Ты пойдешь затем с миссис Лазар в гостиную. Если она откажет тебе, подними шум, начинай плакать, прижимай к себе собачку и целуй ее. Через несколько минут я приду и заберу тебя. А остальное предоставь мне».

Сорелла побледнела.

«Но я не могу этого сделать, па. Не могу! — повторяла она. — Миссис Лазар мне не позволит пойти с ней. Ведь видно же, что она нас с тобой не любит. Как я могу просить ее, чтобы она пустила меня в свой номер?»

«Ты можешь сделать это — и ты сделаешь, — жестко отрезал Дарси. — Надевай-ка свое самое красивое платье — то, что подарила тебе в Париже Флоранс Эрскин. И, ради бога, постарайся выглядеть посимпатичнее. Если бы только бог одарил меня красивым ребенком, о, сколько бы всего я достиг! Ты даже не пытаешься выглядеть привлекательной, не желаешь быть милой, воспитанной девочкой. Я не забыл, как Флоранс жаловалась, что ты все время смотрела на нее сердито. Хотел бы я знать, сколько денег я потерял из-за твоих сердитых взглядов?»

«Ты велел мне называть ее мамочкой! И целовать, — напомнила Сорелла. — А она была противной толстой теткой, и мне не хотелось к ней прикасаться».

«Боже правый! А ты думаешь, мне хотелось? — воскликнул Дарси Форест. — Но она была богатой, дитя мое. Богатой! Смотри, сколько всего мы от нее получили. Две недели жизни в комфорте в Торки, неделя в Париже и достаточно денег, чтобы мы смогли приехать сюда. И было бы еще больше, если бы ты хорошо сыграла свою роль. Клянусь, она начала догадываться, что я из себя представляю, именно из-за твоего несносного поведения».

«Я ненавидела ее», — угрюмо твердила Сорелла.

«Если бы я считался с тем, кто тебе нравится или не нравится, то нам пришлось бы голодать, — угрюмо произнес Дарси Форест. — Кстати, мы и вправду очень скоро начнем голодать, если не проявим осторожность. У меня осталась последняя пятерка, а счет будет фунтов на двадцать. Ты понимаешь это своей маленькой глупой головенкой? Если понимаешь, пойди и сделай все, что можешь, чтобы удержать на плаву тонущий корабль».

«Не пойду. Я не смогу», — упрямилась девочка.

Отец смотрел на Сореллу несколько секунд, затем отвесил ей хорошую затрещину.

«Ты будешь делать, как я тебе говорю, — сказал он. — Или я изобью тебя до полусмерти. С меня достаточно ваших ужимок, юная леди, нам надо на что-то жить. Если ты не поможешь мне, я найду другого, кто это сделает. Насколько было проще, когда ты была совсем маленькой, и все, что от тебя требовалось, — это выглядеть глупенькой малышкой».

«Да уж! Ты неплохо заработал на этом», — буркнула Сорелла.

Девочка даже не поморщилась, когда отец ударил ее. На бледной щеке Сореллы зардел отпечаток его пятерни.

«Без десяти четыре, — прошипел Дарси. — Иди вниз и сделай свое дело. Если не сделаешь, клянусь, сдам тебя в первый сиротский приют, который попадется на пути».

Несколько секунд Сорелла стояла не шевелясь. Тогда Дарси положил руку на плечо дочери и энергично встряхнул ее. Она видела, что отец взбешен, а Сорелла боялась его, когда он был в таком состоянии.

Он не пугал ее, когда пообещал избить. Так уже бывало, и Сорелла слишком хорошо помнила, какой беспомощной она чувствовала себя под его кулаками и перед силой его гнева.

Она сделала тогда в точности то, что приказал отец. Проникнуть в номер миссис Лазар оказалось не так трудно, как ожидала Сорелла. А уж когда она там оказалась, все пошло как по маслу. Отец пришел, чтобы забрать ее, и рассказал душещипательную историю о бедной маленькой дочурке, оставшейся без матери.

Сорелла слышала эту историю так часто, что сама могла бы все рассказать наизусть. И все же она не могла не восхититься тем, как отцу удавалось привнести в свое представление отблеск подлинного чувства и даже вызвать на глазах настоящие слезы. В тот раз это было блестящее, высокохудожественное представление, и оно, как всегда, принесло именно те результаты, которых ожидал Дарси.

Через неделю они переселились с миссис Лазар в ближайший отель, где никто не знал ни миссис Лазар, ни Дарси Фореста и где они зарегистрировались как муж и жена.

Богатые вдовы были специальностью Дарси Фореста. Сорелла была досадным препятствием. Дарси считал ее полезной на первоначальном этапе завоевания женщины, но, как только он добивался цели, дочка начинала ему мешать.

Сколько себя помнила Сорелла, она всегда играла в гостиничных коридорах и подолгу сидела одна в номере. Ее кормили беспорядочно, когда кто-нибудь о ней вспоминал или когда голод становился настолько сильным, что Сорелла вынуждена была просить у официантов, разносивших еду по номерам, оставленные постояльцами объедки.

И тогда, и позднее Сорелле казалось, что все отели были одинаковыми — большие и маленькие, обшарпанные и роскошные. Во всех стоял один и тот же запах, во всех были тускло освещенные коридоры и то же унылое однообразие.

Был ли отель расположен в Англии, Франции, Италии или Германии, жизнь Сореллы протекала одинаково. Ее единственными друзьями были мальчишки-портье, которые иногда соглашались сыграть с ней в кости или в карты. Из игрушек ей доставалось только какое-нибудь старье, собранное во время благотворительного вечера, или бессмысленные вещицы, которые дарили ей увлеченные Дарси женщины, а иногда за хорошее поведение дамы вознаграждали ее дорогой и непрактичной одеждой.

Игрушки ей разрешалось оставлять себе до тех пор, пока дарительница продолжала пользоваться сомнительными услугами ее отца. Но, как только они снова пускались в путь, после того как очередная леди либо возвращалась домой, либо начинала находить Дарси Фореста слишком дорогим удовольствием, игрушки тут же сдавались тому, кто предлагал самую высокую цену. Иногда за куклу, которая стоила несколько фунтов, едва удавалось выручить несколько шиллингов, и Сорелла заливалась слезами, расставаясь с игрушкой, с которой не успела наиграться.

«Послушай, маленькая идиотка, — шипел на нее в таких случаях Дарси. — Если кто-нибудь увидит тебя с дорогой куклой, то заподозрит, что кто-то уже протянул нам руку помощи. Ты должна выглядеть несчастной бедняжкой, лишившейся матери».

«Что ж, ведь так оно и есть», — однажды сказала в ответ Сорелла.

Тогда Дарси заключил ее в объятия и покрыл лицо дочери поцелуями.

«Я — мерзавец! — воскликнул он патетически. — Я — плохой отец. Но я люблю тебя, моя куколка. Может, это и не та жизнь, которая тебе нужна, но это лучшее, что я могу тебе предложить. Ты должна держаться меня, а я во всем поддержу тебя. Это я тебе обещаю, Сорелла».

Сорелла, так же как и все остальные, в очередной раз становилась жертвой красноречия Дарси, когда он обращал его на дочь, и хотя девочка понимала, что отец лжет, она смотрела на него улыбаясь, подобно тем женщинам, которых Дарси Форест так легко обольщал.

Подрастая, Сорелла понимала, что обещания отправить ее в приют не были пустыми угрозами. Дарси действительно задумывался об этом. Это казалось ему единственным способом не таскать все время дочь за собой, позволяя ей жить вместе с отцом странной жизнью искателя приключений, которая вполне устраивала Дарси, да и сама Сорелла со временем к ней привыкла. Девочке нравилось, например, бывать в Париже. Ее завораживал этот город, она часами могла бродить по набережным Сены или сидеть в саду Тюильри, наблюдая, как играют со своими сверстниками дети, которым больше повезло в этой жизни. Уже в восемь лет Сорелла могла пройти любым маршрутом по Лондону и Парижу не заблудившись. Став старше, она часто исчезала на целый день и, вернувшись ближе к ночи в отель, где жили они с отцом, обнаруживала, как правило, что никто и не заметил ее отсутствия.

Самой большой проблемой Сореллы было отсутствие денег. Отец никогда не давал ей ни одной монеты, а женщины, которые за него платили, после первых приступов щедрости обычно начинали считать каждый кусок, положенный Сореллой в рот. У них была удобная привычка вообще забывать о том, что девочку надо покормить, и завтрак ее обычно состоял из остатков завтрака отца и его очередной дамы сердца. А обед, как правило, был плодом щедрости какого-нибудь сердобольного официанта или шеф-повара. Они путешествовали год за годом из отеля в отель, из города в город, пока Сорелла не обнаружила, что ей все труднее играть роль, отведенную ей отцом.

Шепелявой девочке лет восьми-девяти нетрудно было изобразить наивность, но в четырнадцать Сорелла вдруг поняла, что не только чувствует себя в этой роли все более неловко, но и выглядит все менее убедительно. Женщины начали смотреть на нее с подозрением и перестали причитать над несчастной судьбой сиротки.

Несмотря на все протесты дочери, Дарси настаивал на том, чтобы она продолжала играть роль маленькой наивной девочки. Он предпочитал видеть на ней платьица с оборками и кружевами, которые были в моде во времена его молодости. Их всегда носили дети, выходившие на театральную сцену в мелодрамах. Дарси отказывался признавать, что детская мода изменилась и сегодняшние дети носят в повседневной жизни шорты и свитера, а не накрахмаленные платья для выхода. Но, сколько бы Сорелла ни говорила об этом, она не могла убедить отца в том, что он заблуждается и неправильно одевает героиню своих постановок.

Поскольку денег у Сореллы не было, ей приходилось носить то, что считал нужным отец.

Однажды, когда Дарси был занят, Сорелла позаимствовала немного денег у него из бумажника и купила себе дешевое платье простого покроя, в котором и вошла в комнату отца, чтобы дать ему бой.

Дарси смотрел на нее несколько секунд, а затем, охваченный приступом ярости, сорвал с дочери платье, швырнул его в огонь, а потом избил Сореллу за воровство. Позже, рыдая в своей постели, Сорелла решила, что противостоять этому человеку бесполезно. Не то чтобы ее так уж мучила боль от его побоев, — Сорелла выросла, постоянно получая затрещины и тычки, но физическое унижение сломило ее дух. Она чувствовала себя ничтожной и сломленной под рукой Дарси не столько физически, сколько морально. И после того отчаянного акта неповиновения Сорелла больше никогда не вступала с отцом в открытый конфликт по поводу своего внешнего вида.

Дарси повезло, что она была такой субтильной. Мать Сореллы была балериной, и девочка унаследовала не только ее фигуру, но и ее грацию. При звуках музыки ей все время хотелось танцевать. Музыка словно оживляла ее, вливала силы в ее худенькое тельце. Но Сорелла знала, что не рождена быть балериной, поэтому никогда не заговаривала ни об уроках балета, ни о том, чтобы пойти на сцену.

У нее были и другие стремления, но Сорелла не могла сформулировать их толком даже себе самой. Она была такой одинокой, что создала собственный воображаемый мир, который был тайным, сокровенным местом: там можно было укрыться и полностью забыть о том, где ты находишься на самом деле, забыть о голоде и одиночестве, ставшими ее постоянными спутниками.

Она и сама не знала, откуда появлялись в ее воображении персонажи этого мира. Они приходили из каждой прочитанной ею книги, являлись, вдохновленные каждой красивой вещью, которую она видела, каждой услышанной музыкальной фразой. Это были сокровища Сореллы, те богатства, которых никто, даже отец, не мог ее лишить.

Образование Сореллы было весьма своеобразным. Она научилась читать по газетам и календарям скачек, которые Дарси разбрасывал везде, где им доводилось жить. Она научилась считать, поставленная перед необходимостью определять суммы счетов и подсчитывать, сколько денег им нужно раздобыть для их оплаты.

Сорелла даже изучала иностранные языки, поскольку они путешествовали по разным странам, в которых говорили на разных языках, а также потому, что почти все слуги в гостиницах оказывались иностранцами и можно было остаться еще более голодной, если не донести до них, чего ты хочешь. На самом деле, если бы Сорелла не научилась договариваться с гостиничной обслугой, она вообще оставалась бы без пищи.

Но из своих необычных источников образования Сорелла узнавала много такого, что было недоступно благополучным детям. Сначала девочка читала газеты отца, потому что ей было скучно и нечем больше заняться. Потом она всерьез полюбила чтение и стала обходить гостиницы в поисках книжных томиков, оставленных в старых книжных шкафах, или брать глянцевые цветные журналы в соседних номерах после выезда жильцов.

Сорелла рано открыла для себя существование бесплатных библиотек, а год спустя, когда они были в Париже, обнаружила, что можно бесплатно ходить в художественные галереи, где картины выставлялись на продажу.

Воспитанным детям из благополучных семей того же возраста ни в Англии, ни во Франции не суждено было узнать, что свечи в канделябрах католических церквей дают достаточно тепла, чтобы согреться в холодный день, или что кусок мыла, взятый из гостиничного номера, можно продать за несколько сантимов на парижском рынке или в Лондоне, на задворках Сохо, за пенни или два, в зависимости от величины.

Не то чтобы Сорелла часто прибегала к подобному способу, чтобы добыть денег. Она испытывала к воровству внутреннее отвращение и поэтому не крала еду, даже когда голодала.

Сорелла привыкла к тому, что ее отец действует без колебаний, если ему надо позаботиться о своих удобствах. Например, Дарси никогда не покидал поезд, не прихватив с собой полотенца, если оно там было. Длительное ожидание в гостиной никогда не проходило без того, чтобы пополнить свой портсигар из стоящей на столе коробки с сигаретами. Если женщина давала Дарси Форесту деньги, чтобы оплатить счет, он автоматически оставлял сдачу себе. Сорелла привыкла к этим уловкам отца, но сама не считала для себя возможным красть. Были и другие вещи, которые девочка предпочитала не делать. И не потому что кто-то говорил ей, что это плохо, а потому что так подсказывала ее собственная интуиция.

В Сорелле было какое-то почти взрослое достоинство, даже когда она была еще совсем малышкой. Иногда гостиничные портье покрикивали на нее, но Сорелла никогда не обижалась и не плакала, и в конце концов они становились ее друзьями, потому что — они сами это говорили — Сорелла была не такой, как другие дети. Это был комплимент, который Сорелла была не способна оценить, так как у нее не было случая сравнить себя с другими детьми своего возраста.

А вот женщин она видела во множестве. По большей части это были женщины среднего возраста, глаза которых загорались при взгляде на ее отца, женщин, которые тут же становились веселее, игривее и странным образом начинали казаться моложе, чем были еще вчера, до встречи с Дарси Форестом.

У Сореллы сформировались иные собственные принципы, по которым она жила. Точно так же ее мир, населенный воображаемыми фантазиями, казался ей подчас реальнее того, в котором она жила в действительности.

Единственным ее приобретением за годы скитаний с отцом была ее собственная философия. Девочка принимала вещи такими, какие они есть, извлекала если не пользу, то смысл из любой ситуации, независимо от того, какой ужасной или неприятной эта ситуация поначалу ни казалась. Она научилась не тревожиться о будущем, не строить планы и ничего не добиваться хитростью для самой себя и быть благодарной за самый крохотный кусочек радости, выпадавший иногда на ее долю.

Сорелла редко осуждала людей. Она лишь подмечала все, что они делают, и почти всегда понимала их мотивы или тайные побуждения. А иногда с ужасающей точностью угадывала чужие мысли.

Сейчас Рэндал говорил по телефону, и, прислушиваясь к его разговору, Сорелла знала, что чувствовала Джейн на другом конце провода.

— Я не смогу пообедать с тобой сегодня, дорогая, — говорил Рэндал. — Люсиль становится совершенно невыносимой. Если я не уделю ей внимания, она вернется в Америку, и где тогда окажутся моя постановка и деньги твоего отца?! Да, да, знаю, я огорчил тебя. Я так ждал нашей встречи, ты права, у нас совершенно не было времени побыть вдвоем с тех пор, как я вернулся из Франции…

Джейн, очевидно, спросила его о чем-то, и несколько секунд Рэндал шарил глазами по комнате, словно в поисках ответа.

— Нет, не сейчас, дорогая, — произнес он наконец. — Мне хотелось бы, но надо немедленно идти… Да, я постараюсь позвонить вечером, а если не смогу, то позвоню завтра утром… Ты — самая лучшая женщина на свете! Благодарю тебя за понимание… Спокойной ночи, и благослови тебя Господь.

Рэндал с едва слышным вздохом положил трубку на рычаг и скорчил Сорелле забавную рожицу.

— И вовсе мне не надо никуда идти, — объявил он. — Я собираюсь поболтать с тобой и расслабиться. Я случайно не говорил тебе, что женщины — исчадия ада? Так вот, это я еще деликатно выразился. — Говоря все это, он снова набирал номер. — Добрый день, соедините меня, пожалуйста, с номером Люсиль Лунд.

Последовала пауза, в течение которой Рэндал прислушался к раздраженному голосу на другом конце провода.

— Это ты, Люсиль? Моя дорогая, мне очень жаль, что ты расстроилась. О, я хорошо знаю, как одно накладывается на другое… Да, послушай… Да, да, я знаю. Я отменил все дела до завтра, а сегодня вечером я собираюсь сводить тебя куда-нибудь поужинать. Только ты и я, и мы обо всем поговорим. Ты скажешь мне, чего ты хочешь, и, если это в моих силах, я дам тебе это. Да, обещаю. Ты ведь не сомневаешься во мне? Что ж, тогда в восемь часов… Не опаздывай, я сгораю от нетерпения тебя увидеть. И давай поговорим о нас с тобой, а не об этой чертовой пьесе… Ну конечно. С чего ты взяла, что я не хочу? Ты хочешь, чтобы я это произнес? Ну хорошо. Обожаемая моя! Довольна? Я повторю это снова, когда мы встретимся сегодня вечером. О’ревуар!

Рэндал повесил трубку и постоял несколько секунд, молча глядя на Сореллу. Девочка понимала, что он забыл о ее присутствии и затерялся в собственных мыслях, которые сейчас метались в беспорядке в его голове.

Сорелла сидела тихо. Через несколько минут, показавшихся ей довольно долгими, Рэндал вернулся в свое кресло у камина. Присев, он положил ноги на специальную скамеечку и посмотрел прямо на девочку.

— Я в замешательстве, Сорелла, — произнес он.

— Я знаю, — кивнула она.

— Это одна из фраз, которые так легко написать. Моя вторая пьеса, «Дуэт для трех сердец», была как раз об этом. Я тогда находился в такой ситуации. Две женщины — и я люблю их обеих. Понимаешь?

— Да, конечно. Человек может любить многих людей — и всех их одновременно.

— Что ж, если ты это понимаешь, то понимаешь и одну из самых больших трудностей, с которой приходится сталкиваться многим мужчинам. Вот только женщины, найдя своего мужчину, мечтают привязать его к себе на всю жизнь, пока смерть не разлучит их.

Сорелла улыбнулась.

— Не все женщины, — сказала она. — Многие из них любят каждую неделю нового мужчину, если им, конечно, удается найти достаточно мужчин, которые бы отвечали им взаимностью.

Рэндал неожиданно рассмеялся.

— Так вот какими ты видишь женщин? — спросил он, но, прежде чем Сорелла успела ответить, вдруг стал серьезным. — Ты не должна так говорить, ты еще очень молода. Я все забываю, что ты еще совсем ребенок, и говорю с тобой, как говорил бы с твоим отцом.

— А почему бы и нет? — спросила Сорелла. — Я прожила с ним достаточно долго, чтобы знать, что могу говорить совсем как он, если пожелаю. Хотя я на самом деле не очень люблю говорить, а вот папа просто обожал. Я-то предпочитаю слушать. Расскажите мне о Люсиль. Вы действительно ее любите?

— Нет, думаю, нет, — серьезно ответил Рэндал, словно забыв, что перед ним сидит девочка-подросток. — Но я любил ее. Я любил ее три года назад, когда мы впервые встретились в Голливуде. Она была такой хорошенькой и очень милой. Я был польщен тем, что она обратила на меня внимание. Но тогда мы были вместе совсем недолго, а вернуться я смог только через год. В прошлом году я делал фильм там, где за год до этого сумел только продать идею. У Люсиль дом на Беверли-Хиллз. Видела бы ты ее сад и бассейн! Там словно живешь в каком-то фантастическом сне, и все люди вокруг довольно милые и беззаботные. Я был очень счастлив с Люсиль прошлым летом. А зимой я вернулся домой и встретил Джейн. Черт побери, я не должен говорить с тобой обо всем этом!

— Хватит все время это повторять, — воскликнула Сорелла. — Со мной-то как раз и можно об этом говорить, потому что я — чужая. Я — независимый человек и ни на кого не держу зла.

Рэндал услышал в ее словах намек.

— Ты имеешь в виду Хоппи и Джейн? — прямо спросил он.

— Хоппи хочет, чтобы вы женились на Джейн, — так же откровенно ответила Сорелла. — Вы женитесь на ней?

— А мне следует это сделать? — с улыбкой спросил Рэндал.

Сорелла покачала головой.

— Нет? — удивился Рэндал. — Почему же нет?

Сорелла ничего на это не ответила, и через несколько секунд он продолжил:

— Думаю, ты единственный человек на свете, который не советует мне жениться на Джейн. Она ведь очень привлекательна, у нее куча денег, что, конечно, не склоняет чашу весов ни в ту, ни в другую сторону, но совсем нелишне иметь деньги в доме. У Джейн положение в обществе, и это обстоятельство, признаюсь тебе честно, импонирует мне. Мне нравятся ее друзья, блестящие остроумные люди, с которыми я встречаюсь в доме ее отца. Не следует забывать и об отце Джейн. Он просто дар господень для театра, которому могло помочь удержаться на плаву только божественное вмешательство. Я должен добавить что-то еще? Ах да, конечно, сама Джейн, милая, восхитительная, умная девушка. И после всего этого ты будешь утверждать, что мне не следует на ней жениться?

Зеленые глаза Сореллы встретились с глазами Рэндала. В них застыло выражение, которое Рэндал никак не мог понять. Он вопросительно смотрел на нее, и наконец она ответила:

— Если вы женитесь на Джейн, то будете разочарованы.

Глава пятая

Когда Люсиль повесила трубку, на губах ее играла улыбка. О плохом настроении не было и речи — она уже получила с его помощью то, что рассчитывала получить.

Люсиль слишком хорошо знала, как не любил Рэндал ее вспышки гнева и как плохо реагировали на них остальные члены труппы. Люсиль так долго делала все по-своему, что даже не могла себе представить, что когда-нибудь настанет время, когда она уже не сможет так легко подавлять и третировать людей, заставляя их делать то, чего хочет она, не считаясь с их мнением и желаниями.

Эдвард Джепсон не раз советовал ей не переигрывать, но Люсиль только смеялась в ответ. Ей достаточно было посмотреться в зеркало, чтобы почувствовать себя безупречной и непобедимой. Однако именно Эдвард заставил ее принять важное решение, когда она летела в Лондон.

Люсиль не так часто выпадало время для размышлений. Дни ее были беспрерывной чередой работы и развлечений, походов по салонам красоты и светским вечеринкам. Люсиль постоянно думала о себе, но у нее никогда не было времени всерьез задуматься о своем будущем и строить планы дальше чем на завтрашний день или дальше следующего контракта.

Но долгие часы в самолете принесли ей возможность взглянуть на себя с другой точки зрения, увидеть себя, а не только свое отражение в зеркале. Кроме того, в последних обращенных к ней словах Эдварда Джепсона ясно звучало предупреждение.

— Я нервничаю при мысли, что впервые появиться на сцене мне придется в Лондоне, — сказала Люсиль Джепсону, который провожал ее в аэропорту Ла Гардия в Нью-Йорке.

На самом деле Люсиль вовсе не нервничала. Ей просто надо было сказать что-нибудь подходящее моменту. Она знала, что это именно те слова, которых ожидают от нее деловые мужчины, во всяком случае, такие как Джепсон. Она думала, что Эдвард приободрит ее несколькими льстивыми комплиментами, но вместо этого он ответил вполне серьезно:

— Ты должна добиться успеха, Люсиль. Всегда лучше натянуть на смычок запасной волос. Особенно на смычок, который уже много лет играет одну и ту же мелодию.

Люсиль была бы слишком тупа, если бы не заметила в его словах недвусмысленного предупреждения. И когда она летела в самолете, несущем ее через Атлантику, то задумалась куда серьезнее, чем когда-либо в последние годы.

И в какой-то момент Люсиль вдруг поняла, чту ей надо делать, поняла так ясно, как если бы слова эти были написаны огненными буквами на небе. На какой-то момент пришедшая в ее голову мысль потрясла ее, но затем Люсиль приняла ее искренне и целиком, мгновенно осознав, что в глубине души она всегда хотела именно этого.

Все оказалось очень просто. А решившись на что-то один раз, Люсиль Лунд больше не ведала сомнений. Итак, она решила женить на себе Рэндала. Идея замужества прежде отнюдь не прельщала Люсиль. Разумеется, она получала множество типично голливудских предложений, как и большинство кинозвезд, а привлекательность Люсиль, гламурной и более успешной, чем большинство ее современниц-актрис, вовсе не была преувеличена журналистами.

Однако Люсиль была вполне довольна жизнью и собственным успехом, чтобы делиться всем этим с кем-то еще. Ей хотелось одного: взлетать все выше и выше, подобно комете, появившейся на небосклоне, чтобы затмить своим светом все звезды.

Люсиль заводила любовников, когда у нее было для них время, затем бросала их легко и без последствий, словно избавлялась от костюмов, которые носила в фильме, или украшений, которые требовались только к определенному наряду и на короткое время.

Люсиль была влюблена в успех с тех самых первых лет в Голливуде, когда Эдвард Джепсон стал ее продюсером и она узнала впервые в жизни сладкий вкус признания и гром аплодисментов. Подобно Нарциссу, Люсиль влюбилась в собственную красоту, и у нее не возникало желания замечать внимание мужчин и их привлекательную внешность.

Мужчины казались Люсиль призрачными фигурами, любовь которых была не более реальна, чем эмоции, изображаемые перед камерами. Роящиеся вокруг поклонники — часть имиджа любой кинозвезды, так же как соболя, орхидеи, французские духи и драгоценности от Тиффани. Но мужчины, с которыми Люсиль занималась любовью, казалось, никогда не существовали для нее как личности. Они могли быть эскортом, партнерами по танцам, отличными хозяевами вечеринок или же щедрыми покровителями.

Люсиль принимала их подарки, как и их восхищение, как нечто принадлежащее ей по праву. А ждала она многого и всегда получала практически все, чего хотела. Разумеется, были в ее жизни несколько мужчин, рядом с которыми ей хотелось быть желанной и привлекательной.

Три месяца Люсиль была любовницей мексиканского миллионера. До этого она думала, что кое-что знает о роскоши, но даже ее поразила до глубины души грандиозность его возможностей, великолепие его замков и домов, а также огромные суммы денег, которые он готов был потратить на один лишь прием, чтобы забыть о нем уже на следующее утро.

Но даже миллионы, которые могли бы стать и ее богатством навсегда или, по крайней мере, на очень длительный срок, согласись Люсиль оставить съемочную площадку и поселиться в Мексике, не соблазнили ее покинуть Голливуд.

Люсиль хотела не денег, а успеха. Это был эликсир, волшебнее которого на свете ничего не могло быть. Люсиль каждый раз с восторгом читала свое имя на афишах, раздавала автографы, получала цветы, появлялась на публике, давала интервью.

У Люсиль не было никаких глупых комплексов вроде желания побыть одной или скрывать от прессы свою личную жизнь. Она любила свет софитов и все время старалась оказаться в его лучах. А поскольку Люсиль была очень красива, она могла себе позволить выносить его жестокие, безжалостные разоблачения куда дольше других актрис.

И только совсем недавно Люсиль вдруг начало казаться, что эта жизнь дается ей не так легко, как раньше. Она по-прежнему была одной из самых знаменитых в киномире фигур, но все же ей начинали наступать на пятки более молодые соперницы. И она чувствовала куда лучше своего агента или управляющего малейшие признаки падения собственной популярности.

Пока что, правда, не было ничего ощутимого. Кассовые сборы по-прежнему оставались высокими, но Люсиль уже чувствовала перемены. И дело было не в ее внешности, которая до сих пор была безукоризненной. Дело также не могло быть в фильмах, в которых снималась Люсиль, так как каждый сценарий проверялся весьма тщательно и критически, прежде чем его вообще показывали Люсиль Лунд, а затем она могла отказаться даже от хорошей роли, если считала, что она будет не такой гламурной и не оправдает надежд, которые возлагают на нее ее зрители.

Нет, за всем этим стояло нечто иное. И это нечто трудно было определить, как момент, когда кончается лето и начинается осень. Однако в глубине души Люсиль прекрасно понимала, в чем дело. Скоро пожелтеют листья и солнце будет греть не так жарко, а признаки среднего возраста изменят ее лицо, фигуру и, возможно, даже ее знаменитые ноги.

Эдвард знал, как знала и сама Люсиль, что песок в ее часах сыплется неумолимо быстро и скоро ей придется изменить свой арсенал приемов, если она не хочет перестать быть центром своего прекрасного, искусственного, целлулоидного мира и исчезнуть или согласиться быть в этом мире на вторых ролях. Но этого не будет никогда. Люсиль поклялась: никогда, пока она живет и дышит, она не пойдет на такое унижение, не позволит себе занять никакое другое место, кроме места лидера.

Она видела, как ее вроде бы незаметно, но упрямо оттесняют на роли «другой женщины» — соперницы главной героини в борьбе за внимание главного героя. Эту роль всегда преподносили как «требующую огромного актерского мастерства», но ее исполнительница никогда не появлялась на экране крупным планом в последних кадрах. О, она хорошо знала эти роли и ту лесть, которая их сопровождала!

«Ты сможешь сделать из этого нечто по-настоящему великое, дорогая. Ты ведь не хочешь просидеть всю жизнь в инженю. В конце концов, в этой роли есть жизненная правда. И ты сможешь сравнять счет с…» Дальше следовало другое имя. Имя девчонки или женщины, исполняющей роль, которая десять лет назад непременно досталась бы ей.

Сидя в самолете, Люсиль сжимала руки в сильнейшем напряжении.

Так вот что запланировал для нее Эдвард! Она просто не могла в это поверить, это было невозможно! Люсиль подумала о мешках писем от поклонников, которые доставляли к ней в дом каждое утро.

Ходили слухи, что она читает их все. И слухи эти не были такими уж необоснованными: Люсиль читала бульшую их часть. Ей приятно было читать слова признательности, восхищения и искреннего юношеского почитания.

Нет, момент, когда она покинет трон, еще не настал. Но Люсиль впервые увидела крошечное облачко на своем, казалось бы, безоблачном горизонте.

И тогда она приняла решение — она выйдет замуж за Рэндала. Люсиль любила его уже три года. Любила так, как никого еще не любила прежде. Рэндал был непохож на тех мужчин, с которыми Люсиль встречалась в Голливуде, — на тех актеров, с которыми она снималась, на Эдварда Джепсона и на окружавших ее друзей.

В Рэндале была изящная элегантность, которая сначала показалась Люсиль несколько женственной, но потом она разглядела в нем также и мужественность и, как многие женщины до нее, нашла это сочетание неотразимым.

Люсиль не могла бы выразить словами, что именно так отличало Рэндала от других мужчин. Иногда ей казалось, что все дело в правильных чертах его красивого лица, в ироничной полуулыбке, вечно играющей на губах. Но Люсиль напоминала себе, что знала многих красивых мужчин, и понимала, что дело не в этом.

Ее восхищало его сильное тело, но Голливуд был полон мужчин со спортивной фигурой, слишком озабоченных тем, чтобы показать себя — если не днем, так ночью.

К тому же Рэндал был англичанином. Люсиль знала не так много англичан, но достаточно, чтобы понять, что и среди них Рэндал уникален. Люсиль влюбилась в этого мужчину прежде, чем начала разгадывать секрет его обаяния, но и тогда, когда они были любовниками уже несколько месяцев, она была ничуть не ближе к ответам на волновавшие ее вопросы и совершенно не понимала Рэндала.

Кроме Эдварда Джепсона, Люсиль знала не так уж много по-настоящему умных мужчин, и осознание того, что она не всегда играет первую скрипку, когда рядом Рэндал, было для нее абсолютно новым. Невежество Люсиль позволяло Рэндалу легко взять над ней верх, и это был единственный случай в ее жизни, когда ей нравилось уступать мужчине.

А еще у нее до этого никогда не было романа с подобным творческим человеком, который мог, охваченный порывом вдохновения, вообще забыть о ее присутствии, а потом очнуться с отсутствующим выражением лица, начисто забыв о своей рассеянности или грубости.

«Я люблю тебя, конечно, я люблю тебя, — сказал ей как-то Рэндал. — Но неужели ты не понимаешь, что мне нужно писать? А это куда важнее какой-то вечеринки. Даже если нас пригласят на открытие рая на земле, я предпочту остаться дома и сяду за письменный стол».

И Люсиль, скорее благодаря таким вещам, чем вопреки им, с каждым проведенным вместе днем влюблялась в Рэндала все больше.

Раньше она сама диктовала мужчинам, что им следует делать, куда идти, как себя вести и когда можно заняться с ней любовью. Теперь же Рэндал решал все и требовал от нее подчинения. И, к собственному изумлению, Люсиль повиновалась ему.

Однажды вечером после ужина в ее доме на Беверли-Хиллз они вышли в сад. Рэндал наклонился, чтобы поцеловать Люсиль, и от соприкосновения их губ огонь страсти, вспыхнув, стал разгораться все сильнее и сильнее, поглощая их целиком, пока Люсиль не поняла, что крепко прижимается к Рэндалу, закрыв глаза и слыша собственное прерывистое дыхание.

Она была очень хороша в лунном свете. Когда Рэндал взглянул на трепещущую в его руках Люсиль, она едва слышно произнесла:

— Пойдем в дом! Я хочу тебя! О Рэндал, дорогой, я так тебя хочу!

Несколько секунд Рэндал молча смотрел на нее сверху вниз, а затем довольно грубым движением, ясно демонстрировавшим сжигавшее его желание, подхватил Люсиль на руки и отнес ее в тень магнолии.

Люсиль вскрикнула, пораженная его пылкостью, и все же этот совершенно новый опыт показался ей восхитительным. Она привыкла к шелковым простыням, к надушенным подушкам и кроватям под пышными атласными балдахинами и меньше всего ожидала, что вдруг поведет себя как провинциальная девчонка, занявшаяся с кавалером любовью в кустах по дороге с танцев.

И именно такие неожиданные поступки, пожалуй, привлекали Люсиль в Рэндале больше всего.

Однажды, уехав с Люсиль за город, он отказался возвращаться и отвезти подругу на очень важный прием, потому что закат был удивительно красив, а сама Люсиль — необыкновенно восхитительна.

В другой раз Рэндал почти силой увел ее с танцев, потому что, когда они, прильнув друг к другу, двигались в такт музыке, близость Люсиль так возбудила Рэндала, что он тут же захотел остаться с ней наедине.

И если бы не было других причин, Люсиль любила бы Рэндала уже за одно то, что он так отличался от остальных ее поклонников, ловивших каждый ее взгляд и благодарных за любой оказанный им знак внимания. Любовь к Рэндалу завладела всем существом Люсиль, но она не сразу поняла, что ее притягивают в нем не слова и даже не поступки, а нечто заключенное в нем самом.

Итак, Люсиль готова была стать женой Рэндала. Сейчас ей даже казалось странным, почему она не задумывалась об этом раньше. В конце концов, трудно было представить себе более подходящую партию. Рэндал успел сделать себе имя в театральных кругах и в мире кино. Он был молод, и карьера его только начиналась. Люсиль поможет ему достигнуть сияющих вершин, забраться выше, чем Рэндал мог представить себе в самых смелых мечтах. Она будет сниматься в его фильмах, пока не поймет в один прекрасный день, что ее время ушло, и тогда она станет его продюсером. Люсиль видела себя эдакой Мэри Пикфорд будущего — блестящей деловой женщиной, главой собственной компании, благодаря умелому руководству Люсиль приносящей сногсшибательный доход. Да, все так и будет. И теперь, приняв решение, Люсиль Лунд не боялась уже ничего — ее не расстроил даже первый обнаруженный у себя седой волос.

Люсиль сошла с трапа самолета в Кройдоне, взволнованная принятым решением, но с удивлением обнаружила, что Рэндал не приехал ее встречать. Пронизывающий холодный ветер уносил остатки радостного возбуждения.

Следующие несколько дней в Лондоне отличались от той картины, которую в своем воображении рисовала Люсиль. Во-первых, ей никак не удавалось остаться с Рэндалом наедине. Они были вместе почти целыми днями, но кругом все время были люди — на репетициях, обедах, ужинах, при обсуждении мизансцен, декораций, грима, костюмов и множества других вопросов, связанных с постановкой. И все они говорили, говорили, говорили, так что у Люсиль не было возможности перекинуться с Рэндалом хотя бы словечком наедине.

Она ожидала, что ночью Рэндал приедет к ней в гостиницу, но он не предложил этого, а унижать себя приглашением Люсиль не стала. Она все время повторяла себе, что у его неожиданной сдержанности должны быть какие-то причины. Наверное, Рэндал был потрясен аварией, в которой по его вине погиб человек. Рэндал называл этого Дарси Фореста своим другом. И еще Рэндал, вероятно, думал о Люсиль, о ее здоровье, о том, что она устала, погрузившись сразу после утомительного перелета через Атлантику в череду изнуряющих первых репетиций и проблем, связанных с постановкой. Люсиль придумывала Рэндалу всевозможные оправдания, но на самом деле она жестоко ревновала его к Джейн, и это приводило ее в бешенство.

Джейн вместе со своим отцом присутствовала на первой репетиции. Она была молчалива, и Люсиль не заметила, разговаривала ли Джейн с Рэндалом, но она была не так глупа, чтобы не видеть привлекательности Джейн или недооценивать соперницу.

Конечно, эта самоуверенная девица была далеко не так красива, как Люсиль, но той хватило честности признать, что парижские наряды Джейн превосходили те, что Люсиль привезла с собой из Америки. Люсиль также смогла оценить блестящее воспитание и безупречные манеры Джейн. Элегантная сдержанность и прирожденная непринужденная грация выдавали в Джейн незаурядную личность, даже когда она молча внимала собеседнику.

Словом, Люсиль возненавидела Джейн с первого взгляда, а когда их наконец представили друг другу, актриса держалась с тщательно продуманной доброжелательностью, хотя в душе ее бушевала самая настоящая ненависть.

Джейн вела себя иначе — она проявила к Люсиль глубочайшее равнодушие. Она видела, как Люсиль обвила руками шею Рэндала и подняла к его лицу свое хорошенькое личико с выражением собственницы. Она слышала, как Люсиль велит Рэндалу принести ее пальто оттуда, где она его бросила, а затем, когда Рэндал набросил пальто ей на плечи, благодарит его словами «спасибо, дорогой».

Выражение лица Джейн при этом нисколько не изменилось. Она словно не замечала, что Рэндал держится непривычно скованно. Но с этого момента ненависть Люсиль не оставалась безответной.

Джейн тоже решила играть роль женщины, которой принадлежит Рэндал. Она приходила на репетиции, настаивала на том, чтобы Рэндал обедал с ней и ее отцом. Если он хотел взять с собой Люсиль, это было его дело, но приглашение не предполагало отказа.

— Ты же должен где-то питаться, — говорила Джейн в ответ на возражения Рэндала. — И отцу многое надо с тобой обсудить.

Эти самые вещи, которые надо было обсудить, были предлогом для совместных обедов, ужинов и покушений на свободное время Рэндала в перерывах между репетициями. Люсиль знала от Эдварда Джепсона точную сумму, вложенную лордом Рокампстедом в постановку «Сегодня и завтра».

«Кто платит, тот и заказывает музыку», — не раз с улыбкой повторял Эдвард.

И Люсиль хорошо знала, что никто, каким бы важным и известным он ни был, не может позволить себе ссориться с человеком, рука которого намазывает маслом его бутерброд, с человеком, от которого зависели в том числе и гонорары Люсиль.

Если лорд Рокампстед хотел поговорить с Рэндалом или еще с кем-либо из членов труппы, они обязаны были его слушать. И Джейн воспользовалась этим обстоятельством как своим оружием.

Это была война не на жизнь, а на смерть, и обе женщины прекрасно понимали это, сидя напротив друг друга за столом в кафе «Плющ» или поглощая обильный ужин на Белгрэйв-сквер. Люсиль не знала, видит ли Рэндал, что происходит, или же пребывает в блаженном неведении. Во всяком случае, Люсиль ничего не собиралась ему говорить. Она слишком хорошо знала, как прореагировал бы Рэндал на ее откровения. Он посмеялся бы над Люсиль, выставив ее ревнивой дурочкой. Более того, признавшись, что она ревнует, Люсиль дала бы ему повод чувствовать себя еще более уверенным, а именно сейчас самоуверенность Рэндала была ей совсем не на руку.

Люсиль хотела, чтобы он испытывал сомнения на ее счет, удерживал бы ее, боясь потерять. За те годы, что они были вместе, Рэндал ни разу не заговорил о свадьбе, а Люсиль считала, что в этом, несомненно, была ее вина. Ее собственные мысли были далеки от подобной перспективы, Люсиль ни разу не задумалась о том, как побудить Рэндала сделать ей предложение.

В глубине души она всегда была уверена, что Рэндал не прочь на ней жениться. Люсиль была не настолько консервативна, чтобы считать брак непременным условием, сопровождающим плотские утехи. Один ее приятель-европеец сказал ей как-то: «Вы, американки, так провинциальны. Вы все хотите вступить в брак со своими любовниками».

Тогда Люсиль посмеялась над его словами, но потом поняла, что это так и есть. Она всегда испытывала чувство вины, ложась с мужчиной в постель без обручального кольца на пальце. И виновато в этом было то ли ее американское воспитание, то ли ее немецкое происхождение.

Отец ее был лютеранином, сыном лавочника из Гамбурга. Он перебрался в Америку, так как рассорился со своей семьей из-за своего брака. Его звали Ганс Шмидт, а первого ребенка — это была девочка, — родившегося через месяц после того, как ее родители ступили на землю свободы, окрестили Марией.

Мария Шмидт была прелестным ребенком с белокурыми волосами, унаследованными от отца, и большими голубыми глазами, также напоминавшими, по крайней мере по цвету, глаза Ганса.

На этом сходство с отцом заканчивалось. Фигурой и темпераментом Мария пошла в мать. Становясь старше, она интересовалась прошлым своей матери, но так и не успела узнать ее лучше, так как та умерла, когда Марии, позже взявшей имя Люсиль, исполнилось пятнадцать.

Мать Марии по имени Данута Шмидт была родом из Польши, но в жилах ее текла также русская, сербская и литовская кровь, и, как часто с нежностью подшучивал над ней муж, была немного дворняжкой. Данута была из крестьянской семьи, то есть у нее не было ни благородного происхождения, ни состояния, которые помогли бы семейству Шмидтов из Гамбурга смириться с выбором Ганса, но стоило посмотреть на эту девушку, как становилось ясно, что силы духа в одном ее мизинце было больше, чем в белокожих тушах всех этих светловолосых немцев.

Может, у Дануты и не было приданого, зато характер у нее, безусловно, был. Она не умела вести дом, но умела заставить мужчину сходить по ней с ума, едва взглянув на него и слегка пошевелив бедрами, словно собиралась танцевать. Люсиль запомнила свою мать горячей, похожей на цыганку и довольно деспотичной, причем трудно было понять, где пролегала граница между ее темпераментом и непреклонной властностью и не придумала ли и то и другое сама Люсиль, вспоминая свою мать.

Но в Люсиль, безусловно, взыграла кровь матери, когда она бросила хорошую и стабильную работу в магазине, найденную для нее отцом, и начала обивать пороги театральных агентств, пока не получила крошечную роль. Люсиль не любила вспоминать те годы, полные трудностей и борьбы за место под солнцем. Годы, когда она порой готова была признать поражение и вернуться домой. Она не сделала этого отчасти из гордости, отчасти потому, что отец ее женился второй раз, а Люсиль была слишком красива, чтобы мачеха стерпела ее присутствие в доме.

Но кое-какие строгие правила, внушенные в детстве отцом, засели в голове Люсиль. Она всегда испытывала легкие приступы раскаяния в воскресенье утром, просыпаясь под звон колоколов и зная, что останется в постели, в то время как должна бы в своей лучшей одежде идти сейчас в церковь.

Она часто ловила себя на том, что вспоминает наставления отца о честности и порядочности, когда впадала в раж, затевала скандал и не останавливалась до тех пор, пока из чьей-нибудь роли не вырезали несколько реплик и не отдавали эти реплики ей.

Ганс Шмидт, может, и не стал успешным человеком, но его дочь хорошо помнила его советы. Вот и теперь размышления Люсиль о святости брака привели ее к заключению, что будет очень правильно, если она выйдет замуж за Рэндала.

Несколько часов спустя, когда Рэндал поднялся перед обедом в ее номер, на лице Люсиль играла безмятежная, почти детская улыбка. После телефонного разговора она провела все время, готовясь к встрече с Рэндалом. Ей сделали массаж от макушки до пальцев ног. Массажистка трудилась над ее стройным телом до тех пор, пока оно не зазвенело от наполнившей его юной гибкости и упругости. Другая женщина накладывала маску на ее лицо, третья занималась маникюром и педикюром.

Люсиль выглядела роскошной красавицей ни днем не старше двадцати пяти лет, когда Рэндал переступил порог ее гостиной и увидел, что хозяйка номера ждет его в белом кружевном платье, щедро расшитом камушками. Шею ее обвивало рубиновое ожерелье, на запястьях были браслеты из того же гарнитура — подарок давно забытого мексиканского миллионера.

Глядя, как Люсиль протягивает руки, спеша заключить его в объятия, Рэндал думал о том, что она самая красивая женщина из всех, кого ему приходилось знать.

Было в Люсиль что-то такое, что невозможно описать словами, но что ясно угадывалось независимо от того, смотришь ли ты на ее грациозные движения на экране или встречаешься с нею в тишине гостиничного номера.

— Рэндал, мой милый Рэндал! — воскликнула Люсиль. — Я так ждала этого вечера!

Она подняла к нему лицо, подставляя губы для поцелуя. Однако Рэндал, нагнувшись, поцеловал ее не в губы, а в щеку.

— Ты выглядишь потрясающе, — восхищенно произнес он. — Куда мы идем? В Букингемский дворец?

— Мы собираемся побыть вдвоем, — сказала Люсиль.

— Эта идея мне нравится, — галантно произнес Рэндал, глядя на приоткрытую дверь в спальню.

В мягком, неярком свете он видел кровать под атласным балдахином с разбросанными по ней кружевными подушечками, которые Люсиль везде возила с собой, видел белое, отделанное горностаем покрывало, согревавшее ее зимой и летом, чувствовал запах экзотических духов Люсиль, который всегда витал в ее спальне. Эта картина соблазняла и возбуждала. Рэндал слишком хорошо знал, что означает приглашение Люсиль. Все это он смутно сознавал, слыша, как шуршит шелковая нижняя юбка под пышным платьем Люсиль, которая отошла в глубь комнаты со словами:

— Я заказала коктейль. Твой любимый.

Рэндал взял бокал из ее рук и поднял его, чтобы произнести тост.

— За самую красивую женщину на свете! — Он использовал те же слова, которые так часто говорил ей в прошлом, те же, которые произнес, когда они выпивали вместе в первый раз.

Они часто вспоминали тот первый раз, когда оба сразу поняли, что за их первой встречей последуют и другие. Они почувствовали это по участившемуся пульсу, неожиданной сухости губ, полным огня взглядам, которыми они обменивались.

«За самую красивую женщину на свете!» — тихим срывающимся голосом произнес Рэндал.

«Никто никогда не говорил со мной так», — вспоминала потом Люсиль, конечно же имея в виду не слова, а голос, которым они были произнесены.

«Каждое слово было искренним, — уверял ее Рэндал. — Я вообще не мог себе представить, что на свете существует такая красота».

«Но ты ведь видел мои фильмы», — улыбалась в ответ Люсиль.

«Я всегда подозревал, что они — подделка, а теперь знаю точно, что до действительности им далеко».

В тот первый вечер они ужинали вместе, а утро застало его стоящим у окна в спальне Люсиль и наблюдающим за тем, как первые лучи солнца прорезают предрассветный сумрак.

«Рэндал», — позвала его Люсиль.

Он повернулся, и, стряхивая с себя остатки сна, Люсиль поразилась его свежей, молодой красоте.

«Я должен идти», — сказал Рэндал.

«Почему?» — в голосе Люсиль слышалось удивление.

«Скоро шесть часов. Меня не должны здесь видеть. Скоро проснутся твои слуги».

Люсиль рассмеялась тогда низким грудным смехом женщины, взрослой и искушенной, женщины, уверенной в себе.

«Ах, дорогой, неужели тебе действительно не все равно, что подумают слуги, да и все остальные, если уж на то пошло?»

Люсиль протянула к нему руки — две прекрасные белые руки, и Рэндал отдался в плен этих рук. Люсиль прижала к себе его голову, нашла губами его губы и припала к ним, жадно целуя.

Нет, их не волновало, что о них говорили и думали в Голливуде в те первые дни их безмятежного романа. Так как же ему объяснить Люсиль, что теперь это ему небезразлично?

Рэндал поставил пустой бокал на стул.

— Еще один? — предложила Люсиль, беря в руки шейкер.

— Ни тебе, ни мне не стоит сегодня увлекаться спиртным, — сказал Рэндал. — Репетиция назначена на завтра на девять утра, и опаздывать на нее не стоит.

— Ты хоть раз слышал, чтобы я опаздывала? — удивилась Люсиль. — Ты ведь сам не раз говорил, что я — единственная пунктуальная женщина из всех, кого ты знаешь.

Это было правдой, когда речь шла о работе. Люсиль была неукоснительно пунктуальной, способной посрамить многих своих коллег.

— Все равно — завтра нас ждет нелегкая работа, — настаивал на своем Рэндал. — Мы и так потеряли много времени. Надо было уже закончить чтение второго акта. А теперь придется пройти две последние сцены и перейти к третьему акту только завтра. Так что времени у нас, как видишь, немного.

— Тебе не стоит из-за этого волноваться, — сказала Люсиль. — Я тебя не подведу.

— Я вовсе не думаю, что ты можешь меня подвести, — поспешно произнес Рэндал. — Ты — чудо, Люсиль, и ты знаешь это, но мы должны помнить о труппе. И не стоит торопиться на репетициях, когда дело касается их. Сегодня я узнал, что мы должны назначить премьеру на двадцать пятое октября.

— Если тебе уже известна дата, то за это надо выпить, — сказала Люсиль, беря в одну руку коктейль Рэндала, а в другую — свой.

Вручив ему бокал, она легонько чокнулась с ним.

— За самый большой успех, который когда-либо выпадал тебе в жизни, Рэндал, дорогой.

В словах Люсиль явно был какой-то подтекст, но Рэндал не мог его разгадать. Он выпил, задумчиво глядя на Люсиль, которая вдруг протянула руку и коснулась его щеки.

— Ты выглядишь похудевшим, — сказала она. — Правда, загар тебе идет. Я постараюсь сделать все, чтобы ты оставался таким же молодым и сильным, каким ты был при нашей первой встрече.

— Это было три года назад, — напомнил ей Рэндал. — Я тогда не работал и вполовину столько, сколько сейчас, Люсиль.

— Мы проводили тогда вместе гораздо больше времени, не так ли?

Рэндал поставил бокал. Ему было явно не по себе.

— Пойдем поужинаем, — сказал он. — Надеюсь, ты проголодалась. Про себя я знаю точно.

— Ты кое о чем забыл, — тихо сказала Люсиль.

Рэндал отлично понимал, о чем она. В прежние дни, прежде чем отправиться с Люсиль ужинать, Рэндал всегда целовал ее, как он выражался, «делал прививку от ревнивых взглядов других мужчин, которым повезло меньше, чем ему».

Это был один из маленьких ритуалов, которые с удовольствием изобретают счастливые любовники. Рэндал целовал тогда ее глаза, губы, щеки, уши, а потом ложбинку на шее, где яростно билась голубая жилка оттого, что его поцелуи возбуждали Люсиль.

Иногда, пока целовались, они успевали забыть о приеме или другом событии, для которого успели одеться, и любили друг друга, пока не наступало утро, безразличные ко всему, кроме собственных желаний.

Несколько секунд Рэндал колебался, потом, словно собрав волю в кулак и приняв решение, произнес:

— Ты не должна искушать меня сегодня, Люсиль. Я хочу поговорить с тобой, а если я начну тебя целовать, мы можем забыть, что нас ждет ужин.

Люсиль впилась глазами в его лицо, словно понимая, что все это лишь отговорки, а затем, желая с честью выйти из неловкой ситуации, наигранно рассмеялась.

Глава шестая

Рэндал сидел в третьем ряду партера и наблюдал за репетицией. Атмосфера в театре была тяжелой, пустые сиденья казались потрепанными, а застоявшийся запах дешевого табака смешивался с запахом дезинфекции. А от сквозняка, дувшего со сцены, не спасали даже шубы, притом что на улице вовсе не было холодно. Заходя в помещение, Рэндал пожалел, что не может остаться на осеннем солнышке, и даже настигавший его на улице ветер скорее веселил, чем раздражал.

А вот внутри театра холод вовсе не вызывал того же приятного возбуждения. Рэндал чувствовал, как он сковывает тело, и думал о том, что он способен остудить даже самые пылкие слова, произносимые на сцене.

И только Люсиль выглядела так, словно ей было комфортно. Она была необыкновенно хороша в короткой собольей накидке, надетой на синее шерстяное платье, подчеркивавшее ее хрупкость. В ореоле белокурых волос она сияла подобно звезде, которой, безусловно, и была даже здесь, на голой и пустой сцене, на которой еще не устанавливали декорации.

А Рэндал размышлял о том, что репетиции подчас бывают удручающе тоскливыми. Сцена без декораций и реквизита напоминала беззубого человека. Один-два прожектора вместо полной световой установки, тяжелые деревянные стулья вместо декораций, и, что хуже всего, небрежный вид актеров.

Как же мудро поступает Люсиль, никогда не появляясь на людях без косметики, в повседневной одежде, а главное — в этом ей проигрывают молодые актрисы — без шарма и хороших манер.

Если женщины-актрисы и заслуживали критики, то мужчины были еще дальше от идеала. Главный герой, который так отлично смотрелся в элегантных костюмах с Севил-роу и двубортных смокингах, на репетициях был одет в водолазку и мешковатые вельветовые брюки, более уместные на дорожном рабочем. Два женоподобных юнца вообще не сподобились снять плащи с туго затянутыми поясами, а старик в фетровой шляпе был по самые глаза укутан шерстяным шарфом.

Женщины в брюках, с небрежно причесанными волосами второпях учили в глубине сцены свои роли, в то время как Люсиль, отлично знавшая текст и словно сошедшая с обложки модного журнала, грациозно двигалась по сцене, точно следуя указаниям режиссера.

Не могло быть никаких сомнений: эта женщина заслужила успех, которого достигла, подумал Рэндал. Она никогда не стала бы великой актрисой, если бы в ней не было искры божьей. Люсиль полагалась не только на собственную внешность. Она много и усердно работала, и результат делал ей честь. С Люсиль было невозможно иметь дело, только когда она впадала в гнев. В этих случаях оставалось лишь немного выждать, чтобы дать ей время прийти в себя.

Впрочем, надо отдать Люсиль должное, приступы гнева случались у нее не так уж часто, и Рэндал подозревал, что это были скорее продуманные действия, чем неконтролируемые нервные срывы.

Сейчас, глядя на Люсиль, которая была покорной и управляемой — настоящей мечтой любого режиссера, — Рэндал задавал себе вопрос, который не раз уже приходил ему в голову: каким же будет конец ее карьеры? Рэндал сам не понимал, почему все время возвращается мысленно к этому вопросу. Может быть, эти мысли каким-то образом внушала ему сама Люсиль.

Разумеется, в ее сегодняшнем облике не было ни малейшего намека на то, что Люсиль стареет, и невозможно было даже представить себе, что публика когда-нибудь охладеет к ней, если она будет выглядеть так, как сейчас. И все же Рэндал все чаще задумывался о ее дальнейшей судьбе.

Возраст Люсиль был запретной темой, которой они никогда не касались, но Рэндал догадывался, что она гораздо старше тех тридцати двух лет, которые признает, давая интервью.

«Мне было восемнадцать, когда Эдвард Джепсон доверил мне первую большую роль», — откровенничала с журналистами Люсиль. И глаза ее при этом были чисты и правдивы, как у ребенка.

Поверить, что она говорит правду, было легко, но Рэндал не раз замечал мелкие несоответствия, когда речь заходила о местах, где бывала Люсиль, и о жизни, которую она вела до того, как стать звездой.

Но сейчас, наблюдая за тем, как Люсиль старается создать творческую атмосферу даже на пустой и унылой сцене, Рэндал находил ее самим совершенством и повторял себе, что будущее Люсиль будет таким же сияюще золотым, как и ее настоящее.

И все же, когда Рэндал думал о Люсиль, его одолевало какое-то странное предчувствие опасности. Он словно чувствовал, что Люсиль подталкивает его к чему-то, но к чему именно, Рэндал не мог понять. Она явно чего-то от него хотела, но не говорила об этом прямо, а Рэндал не мог придумать ничего, на что она могла бы претендовать, кроме дальнейшей любви и преданности.

Но и это было невозможно, поскольку Рэндал не мог забыть о Джейн. Вчера, держа Люсиль в объятиях, Рэндал поймал себя на том, что отвечает на ее ласки почти машинально, а Джейн занимает при этом его мысли, незримо вставая между ними.

Рэндал еще с утра сказал себе, что так не может больше продолжаться, но у него не хватило смелости сказать Люсиль правду, поскольку он знал: нанести ей сейчас такой удар означало обречь на провал свою пьесу.

Главная роль в «Сегодня и завтра» была трудной и требовала огромной отдачи. Для этой роли необходима умная, тонкая актриса, способная с ней справиться. К тому же актриса должна быть хороша собой и незнакома лондонской театральной публике. Зрители должны поверить его героине, оценить ее неотразимую красоту, которая и была движущей силой сюжета, и ее гламурный магнетизм. Только незнакомая лондонской публике актриса могла привлечь внимание, заинтересовать зрителя.

Рэндал хорошо понимал, что, хотя он и охладел к Люсиль как мужчина, для него как для автора и одного из режиссеров «Сегодня и завтра» было бы равносильно самоубийству, если бы пришлось искать Люсиль замену сейчас, когда наконец-то начались репетиции.

Впрочем, Люсиль не настолько уж утомила Рэндала, этого она никогда бы не допустила. Дело было в том, что мысли Рэндала были заняты предстоящей женитьбой на Джейн, и потому он не так пылко реагировал на ласки Люсиль, как ей бы этого хотелось.

Почти три года он был без памяти влюблен в Люсиль, она занимала все его мысли в часы бодрствования и царила в его снах, заставляя забыть обо всем. Но сейчас Рэндал чувствовал, что от того чувства остались только восхищение талантом Люсиль и дружеская привязанность.

Что ж, от многих других увлечений Рэндала и этого не осталось. Рэндал находил в женщинах вдохновение, романы подстегивали его чувства, обостряли ощущения, будили творческую энергию. Но, как правило, лишь до того момента, когда Рэндал добивался своего. Стоило женщинам утратить свою загадочность, как Рэндал обнаруживал, что их собственнические чувства его раздражают, как и их невозможное упрямство. Где-то в глубине его сознания маячил образ идеальной женщины, которую Рэндалу еще не довелось встретить. Иногда он пытался сосредоточиться на этом образе, но тот все время ускользал, подобно музыкальной фразе, которую невозможно вспомнить и воспроизвести.

Мысли Рэндала были нарушены вдруг возникшим ощущением того, то на сцене что-то идет не так. Он не мог сказать, что именно, но драматург внутри него сознавал, что актеры держатся напряженно и неестественно, да и текст, который они произносят, звучит сухо и неискренне.

Он чувствовал, что Брюс Беллингэм, который с ним работал, чем-то встревожен: в голосе его звучали нотки отчаяния и он все время нервно запускал пальцы в волосы.

Брюс уже говорил с ним по поводу этой сцены, но Рэндал не придал значения его опасениям. Он считал, что все пойдет на лад, когда актеры втянутся в игру. Но теперь Рэндал видел, что напрасно был настроен столь оптимистично. В душе Рэндала закипало отчаяние — неизбежная реакция, когда с работой что-то не ладится, а он не знает, как это исправить.

На коленях у него лежал текст пьесы, и он следил за репетицией, отыскивая каждую реплику. С какого же места все пошло не так? Разумеется, Люсиль могла бы сделать эту сцену более живой. Она специально не уложилась в отведенное ей время, или во всем виноват Брюс? Рэндал не был готов признавать собственные ошибки.

Неожиданно он почувствовал, что рядом с ним кто-то сидит. В первую секунду он испытал вспышку раздражения по поводу такого беспардонного вторжения в его пространство, но тут понял, что это была Сорелла. Девочка не смотрела на него, не пыталась с ним заговорить. Взгляд ее был прикован к происходящему на сцене.

Рэндал уже не раз видел Сореллу на репетициях, но она обычно сидела где-то в задних рядах и не пыталась заговорить с ним, пока Рэндал не начинал собираться домой. Тогда Сорелла молча оказывалась рядом, так что Рэндал тут же чувствовал ее присутствие, они выходили из театра вместе и искали его машину.

Рэндал удивился тому, что Сорелла нарушила свой обычный ритуал. Он молча продолжал хмуриться, а Сорелла вдруг заговорила.

— Ей не стоило подходить в этот момент к окну, — тихо произнесла она. — Пусть бы продолжала заниматься цветами и ничего ему не отвечала, когда он с ней заговорил.

— Ты это о чем? — резко, почти грубо спросил Рэндал.

— Она не должна с ним разговаривать после того, что случилось, — ответила Сорелла. — Это придет потом, но сейчас она должна молчать. Он пусть говорит быстро и нервно, потому что он смущен и расстроен тем, что сказал. А она пусть будет тихой, такой тихой, что он начнет беспокоиться…

— Я никогда еще не слышал ничего… — начал Рэндал, но вдруг осекся и воскликнул. — Ты права! Конечно же ты права! Она должна вести себя именно так. Боже правый! Я должен переписать сцену.

Рэндал, возбужденный, вскочил на ноги и направился к оркестровой яме. Он поговорил с Брюсом. Это заняло всего несколько минут, но раздражение Брюса исчезло, он пригладил волосы, вместо того чтобы снова растрепать их.

— Наконец ты понял, Рэндал! — воскликнул Брюс. — Знаешь, мы, пожалуй, еще раз пройдем вторую сцену, пока ты переделываешь эту.

Прошло несколько часов, прежде чем Рэндал вернулся домой, усталый, но торжествующий. Он переделал всю сцену, и, хотя многое еще требовалось дописать, общий замысел был ясен, и замысел этот был очень удачным.

Подойдя к лифту, Рэндал вдруг вспомнил, что весь день ничего не ел. Он переписывал пьесу примерно с полудня и не заметил, как быстро пролетело время. Рэндал чувствовал не только возбуждение, но и огромное, радостное удовлетворение. Да, он был доволен собой! Он ставил не только самую амбициозную, но и лучшую свою пьесу.

Рэндал открыл дверь в квартиру своим ключом. Хоппи была в кабинете. Он слышал стук пишущей машинки. Но сейчас Рэндалу не хотелось встречаться со своей секретаршей.

Он открыл дверь в гостиную. В кресле спиной к нему сидела незнакомая женщина. Рэндал видел изящную головку, красиво сидевшую на гибкой белой шее. Но тут незнакомка обернулась, и Рэндал увидел, что это Сорелла.

— Привет! — улыбнулась она. — Все хорошо?

Прежде чем ответить, Рэндал несколько секунд удивленно смотрел на девочку.

— Да, все нормально. Но что ты с собой сделала? Я тебя не узнал.

— Я постриглась. И купила себе новое платье. Хоппи сказала, что вы разрешили мне купить кое-что из одежды.

— Да, конечно, — рассеянно подтвердил Рэндал. — Но ты выглядишь теперь совершенно иначе.

Он не понимал, как стрижка и новый наряд могли так изменить Сореллу.

Непослушных, неопрятных прядей, падавших девочке на плечи, больше не было. Волосы Сореллы были теперь расчесаны на пробор и обрамляли ее тонкое лицо изящными волнами.

Сорелла больше не была той худышкой, которую Рэндал впервые увидел на вилле на Лазурном берегу. Живя в доме Рэндала и регулярно питаясь, она поправилась, тело ее налилось, а кожа утратила нездоровую бледность, которая испугала Рэндала. Именно поэтому Сорелла показалась ему тогда невзрачным ребенком.

Теперь же он заметил в девочке нечто такое, что раньше ускользало от его взгляда. Сорелла была по-своему даже хорошенькой. Это была не та захватывающая дух красота, что у Люсиль, и не элегантная миловидность Джейн. Это было что-то куда более тонкое и в то же время более определенное, как если бы Рэндал, отдав дань двум живописным полотнам, залюбовался маленькой изысканной гравюрой.

Темные волосы Сореллы казались глянцевыми, в них будто отражалось пламя камина. Рэндал не замечал раньше, как четко очерчен овал ее лица и как изящно сидит голова на тонкой шейке. В Сорелле были шарм и грация, и Рэндал вспомнил, что мать ее была балериной. Похоже было, что она многое унаследовала от матери, в частности ее манеру сидеть, положив на колени изящно сложенные руки. Красивые руки с тонкими длинными пальцами.

Сорелла не двигалась, не ежилась под его взглядом, и Рэндал подумал, что мало кто из знакомых ему женщин способен был в подобной ситуации сохранять такое спокойствие и безмятежность.

Глаза Сореллы были по-прежнему неестественно большими, такими же, как в то время, когда — Рэндал теперь знал это наверняка — Сорелла недоедала, а иногда практически голодала. Но губы девочки стали полнее, а маленький прямой нос был словно вылеплен скульптором.

Новое платье Сореллы было из темно-зеленой шерсти. Оно было простого, строгого покроя, и единственным украшением ему служил тоненький кожаный ремешок. Сорелла выглядела в этом платье гораздо старше своих лет. Рэндал впервые заметил на ней тонкие чулки и туфли на каблуках.

— Поздравляю тебя!

Сорелла вспыхнула от его похвалы.

— Я спросила Хоппи, кто у вас считается лучшим дамским парикмахером, — сказала она. — И Хоппи мне сказала, что многие важные леди ходят к Питеру из салона Элизабет Арден. Он был очень любезен, когда я сказала, что пришла от вас. Он дал мне много полезных советов. Например, сказал, что не всегда стоит разделять волосы пробором посередине, а еще сказал, что я похожа на девушку с одной итальянской картины. Правда, он не мог вспомнить, как она называется.

Зато Рэндал точно знал, кого напомнила парикмахеру Сорелла. Она была похожа на изображенную несколькими итальянскими художниками совсем юную мадонну. На этих картинах она казалась слишком юной, чтобы быть матерью, и смотрела на младенца широко открытыми глазами, полными не только обожания, но и изумления. Было что-то очень искреннее и умиротворяющее в лицах этих маленьких темноволосых мадонн и в то же время что-то небесно чистое и целомудренное, что старые мастера сумели передать на холсте, дав возможность прикоснуться к тайне каждому последующему поколению.

Юная мадонна! Рэндал не произнес этого вслух. Он только смотрел на Сореллу, неподвижно сидевшую в свете каминного огня, отмечая про себя, что темно-зеленое платье подчеркивает мягкую округлость ее груди и тонкую талию.

Рэндал вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей, когда Сорелла попросила его:

— Расскажите мне о вашей пьесе.

Все еще не сводя с девушки глаз, Рэндал присел в кресло напротив и начал рассказ. И только изложив до конца содержание пьесы, он задал волновавший его вопрос:

— Но откуда ты знала? Как ты поняла, что именно так будет правильно? Я перечитывал эту сцену много раз. А еще ее разбирали Брюс, Эдвард Джепсон, Люсиль и десятки других людей, но ни один из них не заметил того, что заметила ты. Как тебе это удалось? Что ты знаешь о сцене, если уж на то пошло?

— Когда папе было больше нечего делать, он отправлялся на какое-нибудь представление или репетицию, а я обычно шла с ним. Он конечно же всегда проходил бесплатно. Вскоре служащие в театре и работники сцены привыкали ко мне и пускали в театр, когда я приходила одна. — Сорелла сделала паузу, а затем, словно сообщая Рэндалу сокровенную тайну, произнесла полушепотом: — Когда я вижу пьесу или читаю книгу, я всегда представляю себя главной героиней. Мне кажется, что это я переживаю происходящее — счастье и горе, восторг и опасность, приключения и невзгоды. Если книга хорошо написана, легко представить себя вымышленным персонажем. если же она написана плохо, я всегда понимаю, что не так и что я бы не стала делать то или это и вряд ли испытывала бы описанные автором эмоции.

— Да, да, это правильный подход, — одобрил Рэндал. — Я и сам пытаюсь так делать, но у меня часто не получается. Но в нашем случае… как ты узнала, что Марлен — женщина из моей пьесы — не будет вести себя так, как я описал?

— Я просто почувствовала это, — ответила Сорелла. — Лучше объяснить я не могу. Просто почувствовала, что я бы на ее месте ничего не сказала.

— Кажется невероятным, что ты сумела разглядеть мою ошибку. И как ты не побоялась мне об этом сказать?

Глаза Сореллы удивленно округлились.

— Но почему я должна была бояться? Разве главное — не пьеса?

Рэндал понял, что ему нечего сказать. Эта девочка права: имеет значение только пьеса, и надо быть совсем глупцом, чтобы этого не понимать. И все же Рэндал знал, что большинство его друзей дважды подумали бы, прежде чем рискнуть критиковать что-то из написанного им. Было намного проще соглашаться, хвалить и аплодировать, ведь критика редко воспринимается так, как хочется критикующему.

Рэндал снова посмотрел на Сореллу. Недокормленный, неопрятный, нелепо одетый ребенок, с которым он провел бок о бок десять дней на юге Франции, исчез. Вместо него перед Рэндалом сидела юная незнакомка, прелестная своей странной, необычной красотой, грациозная, полная достоинства, которое он не ожидал обнаружить под недавними ее пышными кружевами и органзой.

Интересно, что сказал бы сейчас о своей дочери Дарси Форест? Вряд ли бы он обрадовался ее новому облику. Ведь она больше не была ребенком — ребенком, которого можно потрепать по щечке, а в следующую секунду отослать спать, чтобы не путался под ногами. Это была уже не маленькая покорная актриса, готовая смущенно поблагодарить за скромные подарки, перепадавшие на ее долю.

Новая Сорелла была необычной, незаурядной, самостоятельной личностью, чье мнение о многих вещах, чьи суждения были глубоки и оригинальны.

— Сорелла, ты — гений! — воскликнул Рэндал. — А теперь передай мне текст и пойди, ради бога, принеси какую-нибудь еду, я умираю от голода.

Сорелла с улыбкой вышла. Рэндал сел за письменный стол, положил перед собой пьесу и забыл обо всем. Только позже он заметил стоящий у его локтя поднос с сэндвичами и дымящимся кофейником. Рэндал поел чисто механически, не отрывая взгляда от текста пьесы и не чувствуя вкуса еды. Час шел за часом, а он все не вставал из-за стола.

В кабинет неслышно вошла Хоппи и положила перед Рэндалом листок бумаги, на котором было напечатано: «Джейн хочет поговорить с вами. Она утверждает, что это важно».

Рэндал даже не поднял глаз.

— Скажите ей, пусть идет к черту! И, ради всего святого, оставьте меня в покое.

Хоппи покинула кабинет с совершенно невозмутимым видом. Она знала, каким бывал Рэндал, когда работал, но не поверила Сорелле, когда та сказала, что Рэндал переписывает пьесу. Она, как и сам Рэндал, считала, что пьеса не требует никаких поправок.

Хоппи поговорила с Джейн, передав смысл слов Рэндала в самых любезных выражениях и рассказав, в оправдание Рэндала, что он с головой ушел в работу.

— Скажите ему, чтобы позвонил мне, как только закончит, — потребовала Джейн. — Ведь когда-то же он отправится спать. А мой телефон стоит рядом с кроватью. Не думаю, что буду спать, но, если я засну, ничего страшного, если Рэндал меня разбудит.

— Но, может быть, будет очень поздно, — предупредила ее Хоппи.

— Не важно, — ответила Джейн.

— Я ухожу домой, — сказала на это Хоппи, — но я оставлю ему записку.

— И позаботьтесь о том, чтобы он ее получил, — добавила Джейн строго. — Мне надо поговорить с Рэндалом сегодня. Как я уже сказала, это очень важно.

— Я сделаю все от меня зависящее, вы ведь знаете.

Хоппи положила трубку и, повернувшись, увидела стоящую за ее спиной Сореллу.

— Как ты думаешь, — спросила она девочку, — сколько еще Рэндал просидит за работой?

Не то чтобы Хоппи ожидала услышать ответ от Сореллы. Она была обескуражена и встревожена неожиданным желанием Рэндала изменить пьесу после того, как начались репетиции.

— Думаю, долго, — серьезно ответила Сорелла. — Одну сцену надо переписать полностью.

— О господи! Он сам тебе сказал это? — воскликнула Хоппи. — Я уверена: это все несносная Люсиль Лунд, она всегда хочет, чтобы Рэндал что-то дописал или переписал. Это добавляет ей ощущения собственной значимости.

— На сей раз Люсиль не виновата, — сказала Сорелла.

— Я бы не была в этом так уверена, — сердито пробормотала Хоппи. — Чего я не могу понять, так это почему Рэндал должен изменять ради кого-то свою пьесу, кто бы это ни был. По-моему, там уже нечего улучшать. Это — лучшее, что написал Рэндал. Пока лучшее.

Сорелла ничего на это не сказала. Пожелав Хоппи спокойной ночи, она взяла стопку книг, которые собиралась отнести к себе в комнату.

— Тебе лучше ложиться спать, дитя, — сказала Хоппи. А затем, словно ее внимание только что переключилось на саму Сореллу, добавила: — Рэндал заметил твое новое платье и прическу?

— Да.

— Ему понравилось?

— Да. Думаю, да.

— Тогда все хорошо. — Хоппи вздохнула с облегчением. — А то с Рэндалом никогда не знаешь, чего ожидать. Он отдает распоряжение что-то сделать, а когда сделаешь, оказывается, что все сделано не так, как он хотел.

На усталом лице Хоппи отразилась тревога. Она вспомнила разом обо всех случаях, когда Рэндал был сердит или недоволен ею. Даже от воспоминаний ей стало не по себе.

Сорелла, повинуясь внезапному порыву, встала на цыпочки и поцеловала Хоппи в щеку.

— Вы устали, — сказала она. — Поезжайте домой и забудьте о Рэндале. С ним все в порядке. Он сделает пьесу еще лучше, гораздо лучше, чем она была раньше. И вам понравится, когда он закончит. Я это точно знаю.

Хоппи явно была удивлена этим неожиданным проявлением нежности. Она поцеловала Сореллу в ответ, и озабоченное выражение исчезло с ее лица.

Было уже три часа ночи, когда Рэндал наконец-то отложил ручку и размял уставшие пальцы, потирая их по очереди. Он смотрел на то, что написал, слова плясали у него перед глазами. Поднявшись на ноги, Рэндал пересек кабинет, чтобы налить себе содовой.

Дело было сделано, и он знал, что получилось хорошо. Очень хорошо.

Отпив содовой, Рэндал повернулся к камину и тут вдруг понял, что находится в комнате не один. Свет горел только на его письменном столе, и лампа для чтения была отрегулирована так, чтобы освещалась лишь его тетрадь.

Однако огонь в камине все еще догорал, и Рэндал увидел на кушетке перед камином скрюченную фигурку девочки и внимательно глядящие на него глаза.

— Сорелла! — воскликнул Рэндал. — Ты все еще здесь! Почему ты не в постели?

— Я ждала, пока вы закончите, — ответила Сорелла. — Я подумала, что вы проголодаетесь. На кухне есть кофе, и я могу приготовить вам яичницу, если хотите.

— Ничего на свете я не хочу сейчас так сильно. Пожалуй, пойду с тобой и помогу готовить.

— Да, пойдемте, — согласилась Сорелла. — На кухне гораздо теплее, чем здесь.

Это было так похоже на Сореллу, подумал Рэндал по дороге в кухню, не спросить его о пьесе. Он оценил ее чуткость. Только что закончив писать, он чувствовал себя опустошенным и не хотел обсуждать результат. Завтра или даже через час-другой все изменится, но в этот момент Рэндал готов был говорить обо всем на свете, только не о последней сцене.

Немногие женщины из его окружения были способны понять его, думал Рэндал, следуя за Сореллой по узкому коридору, ведущему в небольшую кухню с различными современными приспособлениями, электрической плитой и стальной раковиной. В кухне было тепло и уютно, так как был включен электрический обогреватель. Рэндал присел за стол, покрытый красной клетчатой скатертью, а Сорелла стала разливать кофе.

На ней все еще было зеленое платье, которое Рэндал увидел вчера вечером, но теперь Сорелла подвернула рукава, и Рэндал отметил про себя белизну ее рук и изящные узкие запястья.

— Ты вырастешь очень красивой женщиной, если будешь внимательна к себе, — неожиданно произнес Рэндал.

— Это было бы только справедливо! — с жаром воскликнула Сорелла. — Ведь я была таким невзрачным ребенком.

— Кто это сказал? — спросил Рэндал. — Или это ты так считала?

— Отец говорил мне, какая я уродина, не меньше десяти раз на дню. Да и сама я тоже не слепая и видела себя в зеркале. Рэндал, вы не представляете себе, что я чувствую, избавившись наконец от этих ужасных платьев в оборочках!

— Это единственное платье, которое ты купила себе сама? — спросил Рэндал.

— Нет. Я купила еще два. Их доставят завтра, — сказала Сорелла. — Я потратила кучу ваших денег. Вы не возражаете?

— Ты можешь купить себе хоть сотню платьев, если захочешь, — с неожиданной для самого себя щедростью заверил ее Рэндал. — Я чувствую себя виноватым, что не подумал раньше о том, что тебе необходим новый гардероб. Да и вообще пора подумать о твоем будущем. Мое единственное оправдание в том, что я был чудовищно занят с тех пор, как мы вернулись в Англию, но скоро нам придется решать этот вопрос.

— Почему? — спросила Сорелла.

— Ну, ты уже выросла, и должен же кто-то решить, чем ты будешь заниматься и как жить дальше.

— Это вы о том, какую работу я должна делать и где жить?

— Да. Обычно взрослые обсуждают такие вещи, когда подрастают дети. Разве нет?

Сорелла на секунду сжала губы, затем взяла с плиты сковороду и переложила яичницу на теплую тарелку.

— Скажу тебе без стеснения: я чертовски голоден. — Рэндал перевел разговор на другую тему. — Не знаю, кто варил этот кофе, но, клянусь, это лучше всего, что делалось до сих пор в этой квартире.

— Кофе сварила я, — улыбнулась Сорелла. — а когда-нибудь я приготовлю вам настоящий обед. Я наблюдала за поварами в разных отелях, где мы останавливались, и уверена, что могу готовить не хуже многих из них.

— Но я не собираюсь делать из тебя кухарку! — рассмеялся Рэндал.

— А почему бы мне и не стать вашей кухаркой? — возразила Сорелла. — У Хоппи проблемы со слугами. Им не нравится, что вы поздно ложитесь и можете приказать что-то изменить в любую минуту. Сегодня они думали, что вы ужинаете в городе, и были недовольны, когда вы вернулись, чтобы поработать, и потребовали еды. А если бы я была вашей кухаркой, мне было бы все равно, во сколько вы придете и попросите ужинать.

— По-моему, звучит заманчиво, — с полным ртом произнес Рэндал. — Но как насчет тебя? Ты ведь должна развлекаться, веселиться, ходить на танцы с кавалерами.

— И при этом быть не в состоянии заплатить за собственные туфли для танцев? — в голосе Сореллы звучал сарказм, которого Рэндал не слышал раньше.

Рэндал рассмеялся.

— Об этом я как-то не подумал. А какого рода работу ты бы хотела получить? Я спрашивал об этом твоего отца, но у него не было никаких идей. Он считал, что у тебя хорошо получается передергивать карты. Но необязательно выбирать тебе работу прямо сейчас. В ближайшие два-три года тебе надо закончить свое образование.

— Интересно, почему это? — сказала Сорелла. — И если вы думаете, что я отправлюсь в какой-нибудь пансион или что-нибудь в этом роде, то вы ошибаетесь.

— Я не думал о пансионе, — сказал на это Рэндал. — Но сейчас, когда ты сама о нем упомянула, полагаю, что это было бы правильным решением.

— Я не поеду ни в какой пансион.

— Почему?

— Потому что мне там не место. Вы представляете себе жизнь, которую я вела? И как я буду выглядеть рядом с девочками, которых любящие родители всю жизнь оберегали от жестокости мира? Нет, конечно же нет!

— Тогда что же нам с тобой делать? — спросил Рэндал.

Сорелла молчала. Она взяла с электрической решетки тост и положила его перед Рэндалом, который намазал тост толстым слоем масла.

— Итак? — Рэндал вопросительно посмотрел на молчавшую Сореллу.

— А можно мне остаться здесь, с вами? По крайней мере, пока вы не женитесь? — спросила Сорелла.

— Что ж, хоть какая-то идея, — ответил Рэндал. — Мне только хотелось бы прояснить кое-что. Я чувствую за тебя в некотором роде ответственность. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду о тебе заботиться. Я никогда не прощу себе гибель твоего отца. Да, я не виноват в этом напрямую, и все же, возможно, если бы я более тщательно проверил аэроплан перед вылетом, этой катастрофы не произошло бы.

— Я думаю, отец был бы по-своему не против такого конца, — сказала Сорелла. — Он всегда боялся старости, боялся, что останется без денег и не сможет больше дурить людям головы. Особенно женщинам, которые давали ему все, что ему требовалось. Он часто говорил мне: «Раз уж все равно предстоит умереть, Сорелла, я хотел бы, чтобы это произошло быстро. Бомба или пуля — не самый плохой способ повстречаться со смертью».

— Лучше бы это была бомба или пуля, а не мой самолет! — воскликнул Рэндал. Положив нож, он внимательно посмотрел на девочку. — Скажи мне, — спросил Рэндал после паузы, — ты сожалеешь о том, что потеряла отца?

Сорелла посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, — ответила она. — Я не любила его. А когда он меня бил, даже ненавидела. И дело не в той жизни, которую мы вели, — я не знала никакой другой, и сравнить мне было не с чем. Мне было противно вымаливать еду на кухне и уговаривать прислугу в отелях дать мне кусок мыла, или разрешить мне принять ванну, или выпрашивать что-то, что отец никогда бы мне не купил. Но я бы не обращала на это внимания, если бы мой отец меня любил. Но он никогда меня не любил, он вообще никого не любил, кроме себя. А я была вроде тех детей, которых нищие берут напрокат в Ист-Энде, чтобы просить подаяние. Ребенок, вызывающий сочувствие, — легкий способ получить деньги.

Сорелла говорила все это с такой горечью, что Рэндалу оставалось только смотреть на нее в немом изумлении. Затем она вдруг рассмеялась.

— Я не слишком драматизирую? — спросила она. — Простите! Это действительно смешно, потому что было много и такого, что мне нравилось. Если бы я не следовала всюду за отцом, то не увидела бы Париж, Венецию, Рим. Во всех этих городах было столько интересного! В странах, где мы побывали, встречались удивительные вещи, просто потрясающие. А один раз, всего один раз мы отправились в деревню — в маленькую гостиницу в Йоркшире. Это было потрясающей красоты место со старой мельницей возле гостиницы. Мы пробыли там всего неделю, но для меня это был настоящий рай. Я ходила на окрестные болота и лежала там, растянувшись в вересковой пустоши, пока не становилось темно. Меня никогда не пугало одиночество. Мне казалось, что я ближе к Богу, когда я слушала, как поют в небе птицы, и смотрела, как куропатки прокладывают путь через вереск. Я была счастлива там, как никогда в жизни. Но вскоре нам пришлось вернуться в Лондон. Неожиданно объявился муж папиной приятельницы, застал их в постели, избил отца и пригрозил ему полицией. У папы три недели не проходили синяки и не заживал порез на губе. А это означало, что он не мог рассчитывать найти кого-нибудь, кто помог бы нам как-то прожить это время.

— Бедный ребенок! Сколько же всего тебе пришлось пережить!

— Я говорю вам это не для того, чтобы вызвать сочувствие, — резко оборвала его Сорелла. — Мне не нужны ни жалость, ни сочувствие. Я просто хочу, чтобы вы поняли, почему я не могу отправиться в респектабельную школу-пансион с ее хорошо воспитанными ученицами. К тому же я чувствую себя слишком взрослой, чтобы стоять у доски. Я много читала и знаю достаточно, чтобы понимать, насколько я невежественна. Я знаю, сколько всего еще мне необходимо изучить, но не готова делать это таким способом. Я не впишусь в обстановку школы и буду чувствовать себя несчастной среди богатых юных леди, которые в один прекрасный день станут такими, как ваша Джейн.

— Но ты сама чем хотела бы заниматься? — снова спросил Рэндал. — Это ведь вопрос, который все равно необходимо решать, не правда ли?

— Я же сказала вам, что хотела бы остаться здесь.

Рэндал закончил пить кофе и откинулся на спинку стула. Сейчас он чувствовал себя в ладах со всем белым светом. Он закончил вносить изменения в пьесу, завтра он принесет новый вариант в театр, где все, несомненно, придут от него в восторг. Но главное — он сам был удовлетворен проделанной работой.

Радость бытия охватила его. Ничего больше не имело в этот момент значения. Только он и Сорелла, разговаривающие в маленькой кухне. А все вопросы завтрашнего дня были сейчас от него далеко.

Рэндал хотел сделать широкий и щедрый жест. он улыбнулся и сказал:

— Ты останешься здесь, если это то, чего ты хочешь.

— Обещаете? — спросила Сорелла, и Рэндала поразила холодная суровость ее голоса.

— Обещаю, — ответил он.

Он увидел, как загорелись глаза Сореллы, в них словно вспыхнул ослепительный свет. Рэндал был растроган.

Глава седьмая

Сорелла проснулась с улыбкой на губах. А открыв глаза, издала крик восторга. Светило солнце! Она знала, что день будет чудесным, когда отправлялась вчера в постель. Он был бы чудесным, даже если бы шел дождь и небо затянули тучи. Но этот солнечный день был просто идеальным.

Сорелла выпрыгнула из кровати и подбежала к окну. Ее комната выходила на боковую улочку, и здесь не было того великолепного вида на парк, как в комнатах, находящихся с другой стороны. Но этаж был достаточно высоким, чтобы Сорелла могла видеть крыши до того места, где поднимались вверх из зеленых объятий Сент-Джеймского парка, словно волшебный дворец из морских волн, башенки и бастионы Уайтхолла. Кругом на несколько миль простирались бесчисленные крыши, сливавшиеся с линией горизонта.

Лондон был большим — слишком большим. Сорелла часто думала об этом. И вот сегодня она должна была покинуть этот город и именно поэтому была так возбуждена. Вот почему она с таким нетерпением ждала этого утра, что даже плохо спала ночью.

После почти недели репетиций в пятницу напряжение, раздражение, усталость всех участников достигли кульминации. Рэндал, не сдержавшись, бросил на сцену свой экземпляр пьесы и воскликнул:

— Мы все выдохлись! На уик-энд объявляется перерыв.

Все вздохнули с облегчением — от рабочих сцены до Брюса Беллингэма. Все действительно очень устали, и Рэндал подобрал очень точное слово — они именно выдохлись. Сначала они репетировали только с главными героями, потому что Рэндал и Брюс, режиссеры-сопостановщики, решили, что, начав репетиции с массовых сцен и ролей второстепенных персонажей, они завязнут в неуправляемом процессе, а когда дойдет до тех, кто несет в пьесе основную нагрузку, они будут не в форме.

Люсиль отлично справлялась со своей ролью с самой первой репетиции, и Рэндал с удивлением думал о том, что недооценивал Люсиль, — она была способна на многое, если была увлечена ролью. Рэндал даже был готов признать, что Люсиль смогла бы, если захочет этого по-настоящему, стать истинно великой актрисой.

Рэндал не подозревал об истинной причине ее вдохновения, и этой причиной был он сам.

Люсиль, как и все остальные, обрадовалась объявленным выходным. И только когда они вместе вышли из театра, Рэндал понял, что она рассчитывает провести эти выходные с ним.

— Мне так хочется посмотреть новую пьесу Оливье[2], дорогой, — сказала она, беря его под руку и прижимаясь к нему грациозным кошачьим движением.

— Вряд ли это удастся в последний момент, — ответил Рэндал.

— Глупости, — улыбнулась Люсиль. — Для нас с тобой наверняка найдут место, если ты как следует попросишь. Давай попробуем раздобыть ложу. Мне очень нравятся ложи в лондонских театрах. В них есть что-то от эдвардианской эпохи.

— Я постараюсь, — с неохотой ответил Рэндал.

Он и не понимал, до какой степени устал, пока не добрался до дома. Хоппи ждала его с целой кипой писем в руках. Опускаясь на диван, Рэндал посмотрел на нее взглядом, полным шутливого отчаяния.

— Уйдите, женщина, — патетически воскликнул он. — Если вы полагаете, что я буду сейчас работать, то вы сильно ошибаетесь. Я не подпишу ни одного письма и ни одного чека. Я умер и похоронен! И нет смысла со мной спорить.

— Да кто же осмелится с вами спорить? — поддержала Хоппи шутливый тон Рэндала. — И вы действительно выглядите усталым. Принесу-ка вам виски с содовой.

Хоппи скоро вернулась со стаканом на подносе и молча наблюдала за тем, как он пьет.

— Вот так-то лучше, — сказал Рэндал, отставив стакан. — У меня голова пошла кругом. Мне казалось, что если я хотя бы еще один раз произнесу слова: «Повтори с этого места, дорогая», то впаду в буйное помешательство. Я устроил для всех выходные на уик-энд. И меня это тоже касается.

— Отлично! — воскликнула Хоппи. — но что же вы собираетесь делать? Останетесь в Лондоне или отправитесь за город?

— Люсиль хочет посмотреть новую пьесу Оливье, — ответил Рэндал. — Хочет, чтобы я устроил ей ложу. И меня хочет видеть в этой ложе.

— Я бы не назвала это отдыхом, — с усмешкой заметила Хоппи.

— Я тоже так думаю, — устало ответил Рэндал. — Но попробуйте, по крайней мере, для нее добыть эту ложу.

Хоппи вышла из комнаты, издав звук, похожий на фырканье. Рэндал устроился поудобнее и закрыл глаза. Он проспал, должно быть, минут двадцать, когда вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть.

Рэндал неохотно стряхнул с себя остатки сна. В кресле напротив сидела Джейн.

Рэндал улыбнулся девушке:

— Привет, красавица! Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Это очевидно, — сухо отреагировала Джейн и добавила: — Рэндал, ты чудовищно устал.

— Это я и сам знаю, — ухмыльнулся Рэндал. — Ты не могла бы сообщить мне что-нибудь более информативное?

Джейн улыбнулась ему понимающей улыбкой, словно они были сообщниками. Она выглядела как никогда изысканно и элегантно. На Джейн было пальто из бордового бархата и небольшая шляпка из того же материала. Шея и плечи были укутаны палантином из русского соболя, в ушах и на пальцах, теребивших ремешок сумочки из крокодиловой кожи, поблескивали бриллианты.

— У меня есть план, — заговорщически произнесла Джейн.

— И что же это за план? — поинтересовался Рэндал.

Несмотря на отчаянные попытки изобразить заинтересованность, в тоне его звучала лишь усталость.

— Мы проведем уик-энд вместе, — ответила Джейн. — Завтра поедем кататься на лошадях в Херст-парк, вечером поужинаем дома, а затем отправимся к Диане. Она, если ты еще помнишь, устраивает прием в честь кронпринца, он прибывает сегодня в Англию. Кстати, Диана пожаловалась мне, что не получила от тебя ответа, хотя посылала тебе приглашение почти неделю назад.

— Я накажу Хоппи, — с притворной строгостью произнес Рэндал.

— Я уже допрашивала Хоппи, — с усмешкой сказала Джейн. — И она ответила мне, что, поскольку Диана написала тебе лично, ты сказал, что и ответишь ей сам.

— Ну, хорошо, буду честным: я просто забыл об этом.

— Никто не собирается тебя в этом обвинять, — примирительно проговорила Джейн. — Тебе надо было отдать письмо мне, я бы за тебя ответила. Не волнуйся: Диана все поймет. Она знает, как и все мы, насколько ты сейчас занят. Ну так что, нравится тебе мой план?

— Замечательный план, — заверил ее Рэндал, но в голосе его не было энтузиазма.

— А теперь мне надо идти, — вздохнула Джейн, поднимаясь. — Не вставай, дорогой. Я знаю, бесполезно просить тебя пойти со мной на вечеринку к моим друзьям, поэтому даже не буду тратить время на уговоры. Жаль, что ты не пойдешь со мной сегодня и в американское посольство. Мне будет тебя не хватать, но у нас есть завтрашний день. Заедешь за мной около двенадцати? Можем поехать на твоей машине или, если хочешь, на одной из наших.

— В двенадцать, — повторил Рэндал, словно желая получше запомнить время.

Джейн несколько секунд молча смотрела на Рэндала, затем наклонилась и прикоснулась щекой к его щеке.

— Я буду счастлива, когда закончатся эти репетиции, — прошептала она. — Тогда мы сможем наконец поговорить о нашем будущем.

Рэндал заключил ее в объятия. Духи Джейн, сладковатые и едва уловимые, кружили ему голову, под руками Рэндал чувствовал мягкое тепло ее мехового палантина. Он вдруг ощутил угрызения совести, ему было стыдно перед Джейн.

— После премьеры все будет по-другому, — с жаром произнес Рэндал.

Она присела на край дивана, не снимая рук с его плеч и стараясь заглянуть ему в глаза.

— Ты мне обещаешь? — с неожиданной тоской в голосе спросила Джейн.

Рэндал поднес ее руку к губам и поцеловал теплую ладонь.

— Я обещаю.

— Мы никому не сказали, что собираемся пожениться, — начала Джейн. — Но держать это в секрете оказалось вовсе не так забавно, как я себе представляла. Я совсем не вижу тебя, а когда мы все же встречаемся, то рядом всегда есть еще кто-то. Рэндал, прошу тебя, давай объявим о нашей помолвке. Не могу даже представить себе, чего мы ждем.

Рэндал снова поцеловал ее ладонь долгим поцелуем, который давал ему время подумать.

— И что это будет за помолвка, дорогая, если я все время буду пропадать в театре? — произнес он наконец. — К тому же я не смогу справиться с прессой и другими кошмарами, которые обрушатся на нас. Ты не должна забывать, что ты — очень известная молодая леди. Если о нас напишут на первых страницах газет, боюсь, для меня это будет слишком.

— Бедный Рэндал! Ты наконец-то высказался, облегчил душу, — мягко проговорила Джейн. — Я отлично понимаю, что сейчас не самый подходящий момент. Просто мне надоело притворяться, что мы только друзья. Поверь, очень многим в Лондоне хочется узнать, что мы значим друг для друга.

— Мы выложим это электрическими лампочками на Пикадилли, — пообещал Рэндал. — Но только после премьеры! Пожалуйста, дорогая, запомни: только после премьеры.

— У меня есть повод ревновать? — вдруг спросила Джейн, и Рэндал понял, что этот ее вопрос отнюдь не праздный.

— К чему или к кому? — поинтересовался он. — Если ты ревнуешь к моей работе, то я просто в восторге. Ведь ты выходишь за меня только потому, что я — известный драматург.

Джейн протянула руку и коснулась его щеки.

— Ты действительно считаешь, что это единственная причина? — спросила она.

— Не знаю никакой другой, — ответил он.

— Ты напрашиваешься на комплимент. Но ты и без того вполне доволен собой. Я не хочу лить воду на мельницу твоего тщеславия.

Она говорила легким, шутливым тоном, но ее внимательные глаза не отрывались от лица Рэндала, а дыхание стало учащенным.

Часы на камине пробили, отмечая полчаса. Джейн вздрогнула и оглянулась.

— Мне пора идти, — сказала она. — Джералд будет в ярости. Я обещала приехать пораньше и помочь ему встречать гостей.

— Поцелуй меня на прощание, — потребовал Рэндал.

Джейн наклонилась к нему.

— Я испачкаю тебя губной помадой, — предупредила она.

Но Рэндал словно не слышал ее слов. Он крепко обнял Джейн и впился губами в ее губы. Это был долгий поцелуй, который становился все более страстным, Рэндал словно желал продемонстрировать свою власть над Джейн. В этом поцелуе было что-то от отчаяния, словно жадные губы Рэндала жаждали получить то, чего Джейн не могла дать.

Наконец девушка отстранилась.

— Дорогой, ты делаешь мне больно, — пожаловалась она, но голос ее был хриплым, щеки горели, а в глазах стоял туман.

— Прости меня, — пробормотал Рэндал.

— Я и не знала, что ты можешь быть таким безрассудным.

Но по Джейн вовсе нельзя было сказать, что ей это не нравилось. Через несколько секунд она снова наклонилась к нему.

Но огонь и сила, казалось, успели покинуть Рэндала. Голова его снова откинулась на бархатную подушку. Глаза были закрыты.

Джейн подумала, что Рэндал выглядит каким-то… сдувшимся. Она подождала несколько секунд, не понимая, что ей надо делать и говорить, затем, поскольку Рэндал по-прежнему молчал, поднялась и подошла к зеркалу у камина.

Поправив шляпку, Джейн вынула из кармана изящную пудреницу, украшенную бриллиантами, и попудрила нос.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы снова накрасить губы, стряхнуть с бархатного пальто упавшие на него крупинки пудры и убрать пудреницу и помаду.

Рэндал ничего не говорил и не открывал глаза, и когда собственное отражение в зеркале наконец удовлетворило Джейн, она обернулась к нему и сказала:

— Ложись спать, милый. Тебе нужно как следует выспаться. Жду тебя завтра в двенадцать.

Не дожидаясь его ответа, Джейн направилась к двери, на ходу проговорив:

— Не забудь, что отец ужинает с тобой сегодня в восемь. Я попрошу его не задерживать тебя допоздна.

— Спасибо, — тихо ответил Рэндал.

За Джейн закрылась дверь, и Рэндал остался один. Он долго лежал неподвижно и размышлял. Никто не тревожил его. Солнечный свет за окном погас, постепенно сменившись сумерками, и комната погрузилась во тьму. Шторы не были задернуты, в камине догорал огонь, мерцали красными бликами тлеющие угольки.

Рэндал услышал, как тихонько открылась дверь и кто-то вошел в комнату. Ему потребовалось лишь несколько секунд, чтоб понять, кто это.

— Сорелла, ты? — Он знал ответ раньше, чем услышал звук ее голоса.

— Да, я. Вы спите?

— Нет. По крайней мере, сейчас уже нет. Чего тебе?

— Все волнуются, что вы опоздаете на ужин, но боятся войти и посмотреть, спите ли вы и живы ли вы вообще. Вот я и вызвалась отправиться в логово к льву.

Рэндал рассмеялся и поднялся на ноги.

— Сколько сейчас времени?

— Без четверти восемь.

— Боже правый! Рокампстед может приехать в любой момент.

— То же самое все время повторяет Нортон и заламывает руки. Хоппи дала ему четкие инструкции: лорда нельзя заставлять ждать.

В голосе ее слышалась ирония, а тоненький голосок, казалось, заставлял отступить тьму, окружавшую их. Рэндал вдруг поймал себя на том, что беспричинно улыбается.

— Включи свет, — сказал он. — А то кто-нибудь войдет и удивится, что мы с тобой разговариваем в полной темноте.

Он услышал щелчок выключателя у двери, и комната наполнилась мягким светом. Рэндал часто заморгал.

— Хоппи просила передать вам сообщение, — сказала Сорелла, направляясь к Рэндалу.

Он сразу заметил, что на Сорелле новое платье, но не то, что было в прошлый раз. Это тоже было довольно строгим. Но это платье было из шерсти насыщенного голубого цвета, вызывавшего в памяти воспоминания о море. Белая кожа девушки словно светилась на его фоне. Сорелла была такой юной и очаровательной, что Рэндал вдруг поймал себя на том, что все посторонние мысли вмиг вылетели у него из головы — он откровенно любовался ею. Рэндал понимал, что Сорелла ждет его одобрения, и сделал попытку собрать воедино улетучившиеся мысли.

— Сообщение от Хоппи? — растерянно произнес Рэндал. — Говори же.

— Она сказала, что заказала ложу, как вы просили. Билет оставлен в кассе на имя Люсиль.

— Хорошо.

Рэндал вынул портсигар, достал и закурил сигарету.

— Я думал, что нет даже одного шанса на миллион зарезервировать ложу в последний момент, — сказал он. — Но будем смотреть правде в глаза: Люсиль всегда везет, она непременно добивается того, чего хочет!

— Правда? — проговорила Сорелла. — Даже не знаю, хорошо ли это.

— Всегда получать то, чего хочешь? — уточнил Рэндал. — Я думаю, это отлично.

— Не уверена, — возразила Сорелла. — В конце концов это не будет доставлять никакого удовольствия, если всегда знаешь, что все получишь.

— Как бы мне хотелось хоть раз получить то, чего хочу я, — сказал Рэндал. — А это, к твоему сведению, всего-навсего покой. Но, поскольку мне его не получить, пойду-ка я переоденусь к ужину.

Рэндал бросил в камин сигарету, которой успел затянуться лишь несколько раз.

— Отлично выглядишь, — обернулся он к Сорелле, расправляя затекшие плечи. — А что ты собираешься делать вечером?

— Я возьму поднос с ужином к себе в комнату, — ответила Сорелла, — потому что Хоппи сказала мне, что вы с лордом Рокампстедом будите говорить о делах. Не съедайте все шоколадное суфле, ладно? Оно выглядит так аппетитно. А я смогу его попробовать только после вашего ужина.

Рэндал рассмеялся:

— Давай надеяться, что у моего гостя не будет зверского аппетита.

— Разрешаю вам съесть сколько захотите, — расщедрилась Сорелла. — Но каждой ложечки, которую съест лорд Рокампстед, мне жалко. Хоппи говорит, что у него дома готовят превосходно. Даже не могу себе представить, зачем ему надо приходить сюда и есть наше суфле.

Рэндал снова рассмеялся. Он как раз подошел к двери, взялся за ручку, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Нортон — его дворецкий.

— Только что позвонили из палаты лордов, сэр, — сообщил он. — И просили передать, что лорд Рокампстед приносит извинения, но он не сможет приехать сегодня к вам на ужин. Его попросили принять участие во внеочередном заседании комиссии по бюджету. Он передает свои извинения и надеется, что вы их примете.

— Да, разумеется, — сказал Рэндал и повернулся к Сорелле. — Ну вот, сегодня ты вдоволь полакомишься шоколадным суфле.

— А можно мне поужинать с вами?

Сорелла задала этот вопрос едва слышно.

— Почту за честь, — ответил Рэндал, покидая кабинет. — Скажи повару, что можно подавать ужин, как только я приму ванну и переоденусь, — обратился он к Нортону. — Это займет не больше четверти часа.

— Хорошо, сэр.

Нортон с бесстрастным выражением лица, как подобает идеальному слуге, повернулся к Сорелле и едва уловимо подмигнул ей.

— Лучше, чем сидеть с подносом у себя в комнате, а, мисс?

— Гораздо лучше, — серьезно ответила Сорелла. — Я очень благодарна комиссии по бюджету.

Нортон усмехнулся.

— А я-то всегда думал: какой от этой комиссии толк? А теперь-то мы знаем.

Когда Сорелла за ужином передала Рэндалу слова Нортона, тот весело рассмеялся. Сорелла смотрела на него и думала, что, когда этот человек смеется, с лица его исчезает озабоченное и раздраженное выражение. И, как это делал когда-то ее отец, она всячески старалась развлечь Рэндала. Сорелла очень старалась, и ей вскоре удалось заставить Рэндала забыть и о постановке «Сегодня и завтра», и о необходимости сделать выбор между Люсиль и Джейн и вспомнить, что этот мир — интересное место, в котором много веселых вещей.

Они долго разговаривали в столовой, потом перешли в гостиную. Рэндал устроился поудобнее в большом кресле, вытянув перед собой ноги и поставив рядом бокал с бренди. Сорелла села на скамеечку у его ног, ее поза была полна непроизвольной грации. Ее личико было поднято, в глазах отражался огонь камина.

Рэндал видел, что Сорелла счастлива. Он слышал это по веселым ноткам, звучавшим в ее голосе, по ее смеху, видел по улыбке в уголках рта.

Они успели услышать, как вошедший Нортон объявил: «Мисс Джейн», и в ту же секунду она уже оказалась в комнате — неподражаемая, роскошная Джейн в умопомрачительном серебристом платье, с диадемой в волосах и соболями на плечах.

— Я заехала показать тебе свое новое платье по пути в посольство, — сказала она, но тут же осеклась. — А где папа?

Вопрос был задан с очевидным вызовом. Рэндал и Сорелла мгновенно ощутили себя виноватыми. Они поспешно поднялись со своих мест, а Рэндал почувствовал себя мальчишкой, которого застигли в кладовой поедающим запасы варенья.

— Твой отец не смог прийти на ужин, Джейн, — объяснил Рэндал. — Его неожиданно вызвали в палату.

— О! Рэндал! И ты не позвонил мне? Ведь ты мог бы поужинать с нами, нам как раз не хватало одного мужчины.

— Я и сам не знал до последней минуты, — ответил Рэндал, слегка раздраженный тем, что приходится давать объяснения.

— Ну что ж, я вижу, ты переоделся к ужину и ты свободен, — воскликнула Джейн. — Так что же тебе мешает пойти со мной на прием?

— Я не могу, Джейн, действительно не могу, — запротестовал Рэндал. — Я только позволил себе отдохнуть несколько минут, прежде чем Сорелла отправится в кровать, а затем мне нужно сесть за работу. Ты ведь не так часто застаешь меня за ничегонеделанием.

— Но ты не планировал работать вечером. — В голосе Джейн послышалась сталь.

— Тем не менее когда-то эту работу надо доделать, — защищался Рэндал. — И, если уж совсем честно, я не в настроении идти на прием.

Джейн раздраженно повернулась на каблуках.

— Уже больше десяти часов, Сорелла, и тебе давно пора быть в постели, — резко сказала она.

Слова эти недвусмысленно давали понять девушке, что она здесь лишняя.

— Вы правы, я иду спать, — тихо сказала Сорелла. — Спокойной ночи, Рэндал, спокойной ночи, Джейн.

Она вышла из комнаты, прежде чем ей успели ответить. Как только за Сореллой закрылась дверь, Джейн снова повернулась к Рэндалу с застывшим на лице выражением недовольства.

— Ты делаешь дурочку из этого ребенка, — раздраженно проговорила она. — И, если уж на то пошло, я давно хотела поговорить с тобой о ней. У нее действительно нет родственников?

— Насколько мне известно, никаких, — ответил Рэндал.

— Но она не может больше у тебя оставаться.

— Почему же?

— Во-первых, потому что она уже слишком большая. Когда Сорелла только появилась здесь, я подумала, что ей лет десять-двенадцать. Но она уже практически взрослая. Ты не должен позволять юной, отнюдь не уродливой девушке жить с тобой в одной квартире.

— Кто это говорит?

— Во-первых, это говорю я, — раздраженно бросила Джейн. — И я говорю это до того, как об этом начали сплетничать все. Ты ведь прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Я надеюсь, Джейн, что на самом деле ты не имеешь в виду того, что следует из твоих слов, — медленно произнес Рэндал. — Сорелла — ребенок. Она — дочь человека, который погиб из-за меня. Если у твоих знакомых на уме такие грязные мысли, из которых следует, что Сорелла не должна жить со мной под одной крышей, это их дело. А меня ни капли не волнует, что скажут обо мне эти любители сплетен и скандалов. Я поступаю так, как должен поступить порядочный человек.

— А ты уверен, что поступаешь правильно? — спросила Джейн. — Смешно относиться к этому так, Рэндал. Человек из общества, к тому же известный, да и просто молодой мужчина не может жить под одной крышей с юной особой, не рискуя вызвать определенного рода толки у людей.

— Полагаю, это не те люди, чье мнение имеет для меня значение, — раздраженно бросил Рэндал.

— Что бы ты ни думал об этом, так дальше продолжаться не может, — заявила Джейн. — И уж не думаешь ли, что, когда мы поженимся, Сорелла останется с нами на неопределенное время? Я не хочу начинать свою семейную жизнь с удочерения пятнадцатилетней девушки.

— Честно говоря, я не думал об этом, — устало произнес Рэндал. — Но я виноват в смерти Дарси Фореста, и, разумеется, я сделаю все, что смогу, для его дочери. А на данный момент она хочет жить здесь, со мной.

— Я так и знала, что ты вскружишь ей голову. Конечно же бедняжка решила, что влюблена в тебя, — саркастически заметила Джейн.

— Не думаю, что голова Сореллы занята подобными мыслями, — возразил Рэндал. — Сорелла получила весьма странное воспитание, и детство ее было, по сути, несчастным. Она впервые в жизни живет там, где к ней добры, где она всегда накормлена. Не думаю, что Сорелла пошла в своих мыслях дальше наслаждения этими простыми человеческими радостями. И уж я-то — точно нет.

— Так, значит, настало время это сделать.

— Думаю, об этом лучше судить мне самому, — сердито ответил Рэндал.

Между ними повисло тягостное молчание, а минуту спустя Джейн сделала шаг вперед и положила руки на плечи Рэндала.

— Дорогой, мы, кажется, ссоримся! — воскликнула она. — Это — последнее, чего мне хотелось бы. Я здесь, потому что я люблю тебя. Потому что хотела, чтобы ты порадовался мне, похвалил мой наряд. Глядя в зеркало, я подумала вдруг: «Хочу, чтобы Рэндал видел меня такой». Когда я отправилась к друзьям на ужин, многие делали мне комплименты, а я думала про себя: «Есть только один человек, чье восхищение мне необходимо». Вот почему я пришла сюда, сказав остальным, что присоединюсь к ним позже. А теперь мы ссоримся!

— Я тоже не хочу с тобой ссориться. Но я отвечаю за Сореллу.

— Ну конечно, дорогой! — Джейн улыбнулась. — И я знаю, что нам надо сделать. Мы найдем для нее хорошую школу, школу, где она познакомится с достойными девочками, заведет себе настоящих подруг.

— Она не хочет в школу, — сказал Рэндал. — И давай не будем продолжать этот разговор. Позже я решу, что делать.

— Очень хорошо. Не будем больше говорить об этом. Я и не думала, что это такой опасный предмет для разговора.

Рэндал стряхнул в камин пепел с сигареты, не отводя глаз от пламени.

— Ты поедешь со мной в посольство? — умоляющим голосом спросила Джейн.

— Я бы только отравил всем вечер, если бы поехал. У меня нет сегодня настроения для светской жизни. Прости меня и поезжай, повеселись как следует.

Джейн прижалась щекой к его щеке, как умела делать это только она.

— Я не буду заставлять тебя, если тебе действительно не хочется, — сказала она. — Ведь мы проведем вместе завтрашний день.

На несколько секунд Джейн прильнула к нему всем телом.

— Не переломай мне кости, — усмехнулась она, когда Рэндал обвил руками ее плечи.

Она отстранилась и встала, распространяя вокруг себя легкий, такой женственный аромат духов.

Рэндал проводил ее до дверей и вызвал звонком лифт.

— Ты не сердишься на меня? — спросил он. — Я не могу ни с кем общаться, когда чувствую себя так, как сегодня.

Сказав это, Рэндал вдруг подумал, что еще совсем недавно он пришел бы в восторг, получив приглашение на прием в посольство. Неужели он и вправду уже устал от общества этих веселых и остроумных людей?

— Конечно, я не сержусь, — тихо ответила Джейн. — Я все понимаю. Тебе столько всего пришлось пережить за последние несколько недель.

Она подняла голову, ожидая поцелуя, но лифт пришел слишком быстро. Так что пришлось Джейн послать Рэндалу воздушный поцелуй уже через стекло кабины.

Рэндал вернулся к себе.

После визита Джейн он испытывал беспокойство и какую-то странную неудовлетворенность. И неожиданно его захлестнула волна раздражения. Он был так спокоен до ее прихода, а теперь…

Рэндал остановился у письменного стола и стал просматривать лежащие на нем сообщения, аккуратно отпечатанные для него Хоппи. Сверху лежал листок бумаги, на котором Рэндал прочел: «Сообщите Люсиль Лунд, что для нее забронирована ложа в Императорском театре на завтрашний спектакль».

И неожиданно Рэндал почувствовал себя абсолютно обессиленным. Необходимость поднять трубку и позвонить Люсиль казалась ему невыносимо тяжелой обязанностью. Рэндал подумал и о тех, кто рассчитывает завтра на его общество, — Джейн и Люсиль. Да, похоже, что ему совершенно бессмысленно планировать свою жизнь, когда его внимания требуют две женщины, уверенные в том, что могут претендовать на его особое к ним отношение.

Он скомкал в сердцах листок и швырнул его на пол, затем прошел по коридору и постучал в дверь спальни Сореллы.

— Войдите!

Переступив порог, Рэндал обнаружил, что Сорелла уже лежит в постели. Комната была маленькой, но симпатичной. Белые с розовым обои и настенное бра с перламутровой отделкой, кровать под покрывалом с рисунком из розовых лепестков, под пологом золотые ангелы. Это была одна из причуд приятеля-декоратора, который отделывал квартиру Рэндала. Комната удивительным образом подходила ее новой обитательнице с ее бледной кожей, черными волосами и зелеными глазами.

Сорелла сидела в кровати и читала.

На девочке была ночная рубашка в цветочек, с рукавами фонариком и синей лентой на талии. Она выглядела очень юной и трогательной, а ее улыбка обрадовала Рэндала.

— Джейн уже ушла? — спросила Сорелла. — А мне казалось, она полна решимости утащить вас с собой.

— Я ненавижу все эти приемы, вечеринки, я устал от них, — признался Рэндал, присаживаясь на кровать.

— Мне кажется, — сказала Сорелла, — единственная приятная вечеринка — это с кем-то, с кем хочешь побыть вместе и лучше вдвоем.

— Но почему ты в этом так уверена? — поинтересовался Рэндал. — Когда ты станешь постарше, тебе захочется танцевать, веселиться, пить шампанское, слушать комплименты своих кавалеров, болтающих без умолку. Шум, огни, громкая музыка завладеют тобой, и ты будешь злиться, если придется до рассвета возвращаться домой.

— Но я вовсе не люблю все это, — запротестовала Сорелла. — Так уж вышло, что я видела множество вечеринок. Я наблюдала за ними в отелях, где мы с отцом останавливались. Однажды мне удалось спрятаться под стол, и я просидела весь вечер, слушая, о чем разговаривают люди, наблюдая, как они танцуют. Они выглядели так глупо, по крайней мере, большинство из них.

— Думаю, они и в самом деле были глупыми, — заметил Рэндал. — Но беда в том, что эти люди не считают себя глупыми. Они обычно бывают вполне довольны тем, что именно так проводят свое время, что жалеют тех, кто живет иначе.

— Понимаю. А вообще-то я рада, что вы не поехали с Джейн, — вдруг заявила Сорелла. — Вы ложитесь спать, или мне вернуться в гостиную, чтобы мы могли поговорить?

— Я иду спать, — ответил Рэндал. — И Джейн права: тебе тоже давно пора видеть сны.

Сорелла едва заметно улыбнулась и ничего не ответила, но Рэндал чувствовал себя так, будто и слова Джейн, и его слова не стоили того, чтобы на них отвечать.

— Что ты читаешь? — спросил он Сореллу, чтобы сменить тему разговора.

И нагнулся, чтобы рассмотреть лежащую на коленях у девочки книгу. Это оказалась «Английская сага» Артура Брайанта[3].

— Тебе нравится? — поинтересовался Рэндал. Он вовсе не ожидал увидеть Сореллу за такого рода чтением.

— Мне хочется больше узнать об Англии, — сказала Сорелла. — А в этой книге рассказывается о стране и об англичанах то, чего я не знаю.

— А почему тебе хочется узнать Англию? — поинтересовался Рэндал.

— Потому что я хочу здесь жить, — ответила Сорелла. — Я с отцом много бывала за границей, и чужие страны мне надоели. Я хочу полюбить и узнать свою. — Она взяла из рук Рэндала книгу и перелистала страницы. — Я уже прочитала о больших сельских домах, — продолжала она. — И о деревне вообще. Артур Брайант описывает то, что было сто лет назад, но мне кажется, что и сегодня ничего не изменилось. Во всяком случае, деревня не могла сильно измениться. Это и есть та Англия, которую я хочу узнать.

— Это Англия, которую ты должна увидеть, — с энтузиазмом заявил Рэндал. — У меня есть дом в деревне. Он не очень большой, но очень красивый. Мы отправимся туда пожить. И там ты увидишь настоящую Англию!

— О, Рэндал, как это чудесно! А когда мы сможем туда поехать? — В голосе Сореллы звучал такой неподдельный восторг, которого никогда еще не приходилось слышать Рэндалу. Удовлетворение от того, что он может дарить ей такую радость, заставило Рэндала забыть о благоразумии и здравом смысле.

— Мы поедем завтра, — сказал он. — Встанем пораньше, это всего в часе езды от Лондона. Можем не возвращаться до вечера воскресенья. Как тебе такая программа?

— Я о таком счастье и мечтать не осмеливалась! — воскликнула Сорелла.

Но вдруг выражение ее лица изменилось. Рэндалу показалось, что туча закрыла солнышко.

— Что такое? — поинтересовался он.

— Но они не дадут вам уехать, — с несчастным видом произнесла Сорелла. — Хоппи, Люсиль, Джейн. Они все имеют на вас виды на завтра. Да и вы не можете просто так взять и сбежать.

Рэндал вскочил на ноги.

— Могу и убегу, — воскликнул он. — Я мышь или мужчина, в конце концов? Давно пора задать себе этот вопрос. Хоппи обзвонит всех утром и скажет, что я болен и что доктор прописал мне сорок восемь часов отдыха. Мы встанем и уедем до того, как проснутся все остальные. Ты можешь быть готова к девяти утра?

— Конечно, могу. — Сорелла рассмеялась, и в комнате как будто снова взошло солнышко. — Но вы уверены, вы абсолютно уверены, что это не будет причиной ужасного скандала?

— Я абсолютно уверен, — сказал Рэндал. — Ну а если и будет — меня это не волнует. Спокойной ночи, Сорелла, и хорошего тебе сна.

— Я слишком взволнованна, чтобы уснуть, — ответила на это Сорелла. — О, как я хочу, чтобы поскорее настало завтра!

Когда Рэндал ушел, Сорелла сидела в кровати, обхватив руками колени. В ее глазах горели огоньки радостного возбуждения. А Рэндал, засыпая, подумал, что глаза ее сияли, как звезды, и рассмеялся про себя, потому что это сравнение было таким затасканным.

Рэндал едва успел проснуться, когда в его комнату ворвалась Хоппи.

— Прошу прощения, что беспокою вас так рано, — сказала она, — но Сорелла говорит, что в девять вы уезжаете. Девочка велела шоферу держать машину в готовности и буквально горит от возбуждения. Что все это значит?

— Я нездоров, — сонно ответил Рэндал. — Я должен отдохнуть сегодня и завтра. Вам надо позвонить Люсиль и Джейн и сказать им, что доктор всерьез обеспокоен моим состоянием.

— А что, если я откажусь сообщать им такую бесстыдную ложь? — поинтересовалась Хоппи.

— Тогда пусть им позвонит Нортон, а он не сделает этого и вполовину так хорошо, как вы.

— Это безумие! — воскликнула Хоппи. — Какая-то глупая мальчишеская выходка. Сейчас совсем не время играть роль прогульщика, и вы отлично это знаете.

— Но это самое разумное, что я могу сделать, — зевая, возразил Рэндал. — Не говоря уже о моих собственных предпочтениях. Вы прекрасно знаете, что если я пойду в театр с Люсиль, то разозлю Джейн, а если отправлюсь на верховую прогулку с Джейн, взбешу Люсиль. Моя дорогая Хоппи, я действительно очень разумный и заверяю вас даже расчетливый молодой человек.

И Хоппи сдалась.

— Хорошо, — ворчливо пробормотала она. — Надеюсь, я сумею быть убедительной. Хотя, по мне, вы не выглядите больным.

— Бога ради, не говорите им, куда я отправился! — крикнул ей вслед Рэндал, когда Хоппи выходила из комнаты.

— Я не вчера родилась на свет, — уже шагая по коридору, проговорила себе под нос Хоппи.

— Я позвонила в Квинз-Хоу и предупредила, что вы приедете, — сказала Хоппи полчаса спустя, провожая Рэндала и Сореллу.

— Надеюсь, вы заказали приличную еду, — сказал Рэндал. — А когда ждать вас?

— Не раньше чем после ужина, — сказала Хоппи.

— А Хоппи всегда едет с вами в деревню, когда вы отправляетесь туда? — поинтересовалась Сорелла, когда, сидя в серебристом «бентли» Рэндала, они преодолевали дорожное движение на Парк-Лейн.

— Я не могу обойтись без Хоппи, — ответил Рэндал. — Я пытался ездить в деревню без нее. В результате провел все время, отвечая на телефонные звонки или диктуя телеграммы с доплаченным ответом девицам, которые приезжали за три мили из деревни на велосипедах своих матушек с сообщениями, вполне способными подождать до понедельника.

— Хоппи очень милая, — сказала Сорелла. — Но иногда приятно, наверное, побыть одному.

— Боюсь, что в моем случае это невозможно, — сказал Рэндал. — Всегда кто-нибудь крутится рядом. И даже когда я улетаю на юг Франции, то и там не могу найти уединения.

Он явно поддразнивал Сореллу, и она весело рассмеялась.

— Вы очень рассердились, когда мы с папой пришли тогда к бассейну.

— Я был просто в ярости, — подтвердил Рэндал. — Но вы были очень настойчивы. Помни: если кто-то узнает, что мы отправились в Квинз-Хоу, завтра начнется настоящее нашествие: подъезжающие то и дело машины, толпы знакомых и малознакомых людей, стремящихся проникнуть в дом, шум, музыка, шампанское, коктейли.

— О нет, они не должны найти нас, ни за что не должны! — воскликнула Сорелла.

Это звучало почти как молитва.

— Мы можем положиться на Хоппи, — заверил ее Рэндал. — Ей тоже нравится приезжать в Квинз-Хоу. У нее есть свои комнаты на верхнем этаже дома, и я не тревожу ее, если только это не что-то важное, а она не тревожит меня, если в этом нет необходимости.

— Тогда мы действительно будем все время одни, — сказала Сорелла. — Если только нас не найдут.

— Мы никому не позволим.

Рэндал нажал на газ и прибавил скорость, так как они выехали на менее оживленные улицы вокруг Риджент-парка. Скоро они уже выехали из Лондона, и «бентли» рванулся вперед, словно гончая на охотничьей тропе. Сорелла, затаив дыхание, смотрела вперед. Миля проносилась за милей, дома и виллы уступили место бескрайним полям.

Рэндала одолевало нетерпение — ему хотелось поскорее попасть в Квинз-Хоу. Поместье принадлежало Рэндалу с недавних пор, хотя он с детства мечтал о доме в деревне. Как и многие горожане, он не любил проводить выходные в Лондоне. Как только стало известно, что Рэндал Грэй хочет купить дом, агенты стали присылать ему предложения с описанием множества различных поместий. Всем хотелось заполучить состоятельного клиента — молодого известного драматурга.

С того момента, как он увидел Квинз-Хоу, Рэндал понял, что это — единственный дом, который понравился ему по-настоящему, дом, который во что бы то ни стало должен принадлежать ему.

И сейчас Рэндал чувствовал тот же восторг, который испытал в первый раз, увидев этот дом. Он словно спешил на встречу с любимой женщиной, а вернее, он возвращался домой. Рэндал воспринимал Квинз-Хоу именно как свой дом. Он отчетливо понял это именно сейчас, хотя подсознательно ощущал и раньше. А еще, как это ни удивительно, ему так же сильно хотелось приехать туда вместе с Сореллой и показать ей свой дом.

Глава восьмая

Поместье Квинз-Хоу было построено несколько веков назад, во времена королевы Елизаветы, и с тех пор изменилось мало. Дом из красного кирпича с окнами, отделанными темными панелями, был компактным и располагался посреди сада, разделенного тисовыми изгородями на небольшие участки, засаженные цветами.

Дом стоял на невысоком холме, откуда можно было видеть на много миль вокруг поля и леса Хартфордшира. Рэндал влюбился в Квинз-Хоу с той минуты, как увидел это место, и успел привыкнуть к восторженным похвалам тех, кто впервые видел его сельский дом. Но Сорелла ничего не говорила. Она молча смотрела на дом из машины, пока Рэндал подъезжал к парадной двери, но в глазах ее застыло такое выражение, что в словах просто не было необходимости. Не существовало таких слов, которые могли бы выразить ее восхищение.

Рэндал секунду наблюдал за ней, затем перегнулся через Сореллу, чтобы открыть дверь.

— Почему ты не выходишь? — спросил он. — Боишься разочароваться?

Сорелла внимательно посмотрела на Рэндала.

— Не понимаю, как вы можете жить где-то еще, если у вас есть этот дом?

Рэндал улыбнулся:

— А ты не забыла, что мне надо зарабатывать деньги, чтобы содержать этот дом?

— Но вы могли бы писать и здесь.

— Так я и делаю, — подтвердил Рэндал. — Весь первый вариант «Сегодня и завтра» я написал в этом саду. Я покажу тебе, где именно, если тебе интересно. — Он вышел из машины и, обойдя ее, протянул Сорелле обе руки. — Пойдем обследуем Квинз-Хоу, — сказал он, — дом знаменитого драматурга Рэндала Грэя.

Сорелла захихикала, и лукавые смешинки заблестели в ее глазах. Но вскоре их сменило восхищенное выражение, когда, стоя на крыльце, девочка оглядела двор со старинным колодцем, огромные кованые ворота, стойки с геральдическими символами по обе стороны арочного входа, через который они только что проехали.

Рэндал взял ее за руку и открыл тяжелую дверь, ведущую в дом. Как только дверь открылась, их приветствовали шумным визгом и лаем два кокер-спаниеля, нетерпеливо поджидавших их внутри. Собаки визжали от радости, бегали кругами вокруг Рэндала и подпрыгивали, норовя лизнуть его в лицо. Они были в восторге от приезда хозяина.

— Сидеть, мальчики, — скомандовал Рэндал и добавил, обращаясь к Сорелле: — Это — местные жители. Зовут их, по какой-то необъяснимой причине, Мосс и Твид.

— Какие милые имена! — воскликнула Сорелла, гладя собак.

А затем, преследуемый по пятам собаками, Рэндал повел Сореллу в гостиную.

Это была длинная комната с низким потолком, окна которой выходили с одной стороны на ухоженный парадный сад. С другой стороны была дверь, ведущая на лужайку. В камине горело огромное полено, а через дверь проникал солнечный свет. Не дожидаясь Рэндала, Сорелла выбежала в сад.

И там застыла, жадно поглощая глазами сначала вид вокруг, а потом, обернувшись, и сам дом. Побитые вековыми ветрами и непогодой кирпичи словно излучали покой и доброту, какой не было ни в одном доме, виденном Сореллой до сих пор.

Дом был таким необыкновенным, так явно отражал период, когда был построен, и в то же время был таким удобным, что и сейчас, спустя годы, навевал мысли о домашнем тепле и уюте. Он каким-то образом оставался красивым, не вызывая при этом трепета и благоговения. Дом был старым, но не казался древним, и в возрасте его была какая-то своя магия, свое волшебство, заставлявшее каждого поверить, что здесь он узнает секреты, которые давно мечтал разгадать, сделает открытия, к которым тщетно стремился прежде.

— Тебе нравится? — тихо спросил Рэндал.

Сорелла даже не поняла, что стоит молча уже несколько минут и теперь, словно Рэндал больше не может перенести ее молчания, он задает ей вопрос, привлекая к себе ее внимание.

К удивлению Рэндала, Сорелла ничего ему не ответила. Вместо этого она пошла по мощеной дорожке, с одной стороны которой была живая изгородь, и остановилась перед ступеньками, ведущими в розарий.

Там она стояла, положив одну руку на причудливые кованые воротца, открытые, чтобы можно было спуститься по лестнице, и силуэт ее выделялся на фоне старой кирпичной стены. На Сорелле было зеленое платье, купленное несколькими днями раньше, она скинула пальто, войдя в дом, и на ее темноволосой головке не было шляпки.

Подувший с равнины ветер растрепал ее волосы, и неожиданно, когда Рэндал смотрел на стоящую перед ступеньками девушку, он почувствовал, что глубоко у него внутри что-то происходит. Он понял, что в эту секунду Сорелла дала ему сюжет для новой пьесы.

Это озарение всегда приходило к нему таким вот образом, вырастало из какой-то мелочи, из подсмотренной сцены или персонажа, из услышанной истории. Он вдруг понимал, что именно эта сцена, эта история, этот персонаж станет краеугольным камнем всего сюжета. Бывало, что потом ничего не происходило довольно долгое время, но Рэндал знал, что семя уже брошено в почву, и готовился пожинать урожай.

Иногда Рэндал был на грани отчаяния, понимая, что надо что-то писать, а главной идеи все нет. Но теперь, после того как он закончил «Сегодня и завтра» гораздо раньше, чем рассчитывал, в голове появился зародыш новой пьесы. Что это будет за пьеса и как в ней будут развиваться события, Рэндал пока что не имел понятия. Но он понимал, глядя на Сореллу, что она пробудила в его душе творческий импульс, который очень часто спал глубоким сном именно в те моменты, когда особенно был необходим Рэндалу.

Теперь, когда Рэндал смотрел на Сореллу, в голове его звучал шум волн и он чувствовал резкий соленый ветер, дующий с моря. Возможно, все дело было в зеленом платье Сореллы, но Рэндал уже четко видел мысленным взором женщину, которая станет героиней его пьесы, и мужчину, которому она подарит свою любовь. Мужчину, который приплывет к ней на корабле.

Как всегда, когда возникал новый замысел, Рэндал почувствовал восторг, почти лишавший его дыхания. Вначале всегда бывало именно так. Это потом будет тяжелая, часто скучная работа, потом надо будет все разложить по полочкам, применив профессиональные навыки и технические знания, потом надо будет писать, править, снова править написанное, пока конечный результат не вызовет у него… нет, вовсе не радость, как можно было бы ожидать, а облегчение оттого, что работа сделана.

Но сейчас Рэндал ничего этого не помнил. Сейчас им владели восторг и радость оттого, что занавес поднимается.

И в этот момент Сорелла наконец повернулась к нему лицом. Глаза ее сияли, губы дрожали. Она вернулась к нему, пройдя обратно по дорожке, и вложила свою маленькую руку в его ладонь.

— А теперь покажите мне дом, — сказала она.

Рэндалу казалось символичным, что идея новой пьесы пришла к нему во время визита в Квинз-Хоу и что это было связано с Сореллой. Он подумал о том, что Сорелла умеет молчать и рядом с ней его посещает ощущение покоя, которое было самым драгоценным для такого человека, как он, — уж слишком редко выпадало оно на его долю.

Он вдруг вспомнил женщин, которые приезжали с ним в Квинз-Хоу. Их визгливые голоса, громкие восторги, восхищение домом обрушивались на него, чтобы мучить до тех пор, пока звучащая из радиолы музыка не даст ему спасение от этой бесконечной трескотни.

Рэндал снова подумал о том, как отличается от них Сорелла. Она почти ничего не говорила, пока они переходили из комнаты в комнату, но Рэндал знал, что она оценила, пожалуй, как никто другой, сколько души и внимания вложил он в этот дом.

Друзья-художники Рэндала оформили для него квартиру на Парк-Лейн, но Квинз-Хоу был целиком и полностью его произведением. От начала и до конца. Это он выбирал цветастый ситец для отделки спален, бархат цвета увядшей розы для гостиной, рубиново-красную парчу для обивки стен вдоль витой лестницы.

И мебель, предмет за предметом, он тоже сам отыскивал в антикварных магазинах. Некоторые комнаты были еще не закончены, так как Рэндал ждал, пока найдется, скажем, дубовый столик, безукоризненно вписывающийся в альков, или стул с украшенной вышивкой высокой спинкой, который будет отлично смотреться на фоне темной деревянной панели.

Рэндал влюбился в Квинз-Хоу сразу, но теперь, практически закончив отделку, он любил этот дом бесконечно. Каждый предмет мебели был словно частью его самого. Не было никаких оптовых закупок, заказов профессиональному декоратору, никаких чрезмерных расходов.

Этот дом был по-настоящему его домом, и Рэндал чувствовал это, и ему не раз хотелось, чтобы кто-то, кто так же безраздельно принадлежит ему, появился в его жизни и жил с ним в Квинз-Хоу.

Дому требовалась хозяйка, и Рэндал привозил сюда своих женщин в надежде, что их красота и изящество украсят дом, заполнят каким-то образом ту пустоту, которую он иногда ощущал. Но эти визиты, увы, ничего не изменили в жизни Рэндала.

Джейн, надо отдать ей должное, казалось, подходила этому дому лучше других. И все же ее присутствие словно делало дом меньше, и он казался слишком маленьким. Впрочем, он и был маленьким — Рэндал вынужден был это признать — по сравнению с их собственным сельским домом в Дербишире — в огромном поместье, купленном лордом Рокампстедом вскоре после того, как его отец получил титул. Величественный дом да и все поместье содержались с таким грандиозным великолепием, с которым могло сравниться (но не превзойти его) разве что состояние дома и окрестностей во времена его первого владельца, для которого он и был построен знаменитым Робертом Адамом.

И все же Джейн полюбила Квинз-Хоу и не уставала вновь и вновь напоминать об этом Рэндалу.

«Это, в некотором роде, настоящая драгоценность», — говорила она, но, хотя Рэндалу очень хотелось чувствовать себя польщенным ее комплиментами, он почему-то чувствовал обиду на это «в некотором роде». Он понимал, что Джейн сравнивает Квинз-Хоу с Блетчингли-Касл, с домами своих друзей, многие из которых унаследовали поместья, исторически принадлежавшие их семьям и часто являвшиеся к тому же национальными памятниками.

Уникальность Квинз-Хоу для Рэндала была именно в том, что дом принадлежал только ему. Он был его куда в большей степени, чем все, что было куплено Рэндалом и принадлежало ему когда-либо в этой жизни. Когда Рэндалу передали купчую и был подписан и скреплен печатями окончательный договор, он испытал какой-то детский восторг. Ничего подобного он не испытывал даже в день премьеры своей первой пьесы.

И так было не только потому, что он заработал своим талантом и трудом деньги на покупку Квинз-Хоу. И не только потому, что сам отделал и обставил дом. Здесь крылось что-то куда более важное. Что-то, что подсказывало ему: они с Квинз-Хоу принадлежат друг другу.

И теперь, бродя по дому с Сореллой, Рэндал чувствовал, что никогда не перестанет получать удовольствие от того, что этот дом — его пристанище. Ему нравилось касаться рукой старой мебели, расправлять ковры на полу, переставлять безделушки на каминных полках, двигать кресла ближе к огню, отдергивать гардины на окнах, прислушиваться к шорохам и скрипу половиц.

Ему хотелось трогать эти вещи, любоваться ими, чувствовать себя единым целым с домом, знать, что все эти вещи принадлежат ему, как и он принадлежит дому.

И теперь, когда экскурсия по дому была закончена, они с Сореллой медленно спустились по лестнице в гостиную. Только сейчас Рэндал понял, что за все это время девочка не произнесла ни слова. Все время говорил он один. И все же Рэндал понимал, что она чувствует, и был так же уверен в ее восторге, как когда-то в своем. Сорелла села на табуретку перед очагом и протянула руки к огню. В этом движении рук и в грации ее склоненной головки снова было что-то такое, что заставляло Рэндала снова и снова вспомнить о море и о новом сюжете, постепенно просыпавшемся в нем.

Собаки. Сообразив, что за хозяином больше не надо никуда идти, они разлеглись на ковре, и Мосс положил голову на ноги Сорелле. Девочка нагнулась, чтобы погладить его, а потом обняла обеими руками, и пес, будучи сентиментальным, как большинство спаниелей, закрыл глаза от восторга и прижался к Сорелле еще крепче.

— Не балуй его, — предупредил Рэндал. — Он все время требует внимания и любви.

— У меня никогда не было никого, чтобы его любить, — тихо произнесла Сорелла.

Она не жаловалась, не стремилась вызвать сочувствие. Просто констатировала факт.

— Ну, наверняка ведь был кто-то… — попытался смягчить ее слова Рэндал. Но, вспомнив, какой была жизнь Сореллы, он умолк.

— Нет, правда никого, — ответила Сорелла. — Мы ведь нигде не задерживались подолгу. Однажды, когда мы были в Венеции, кошка шеф-повара принесла котят, и он дал мне одного. Три недели он спал в моей комнате, и я ухаживала за ним. Я была тогда счастлива. У меня появился кто-то свой, с кем можно было играть, кого можно было любить. А потом пришлось уезжать. Шеф обещал мне взять котенка к себе, но я знала, что у него их и так слишком много. Думаю, как только я уехала, беднягу утопили.

Рэндалу хотелось сказать что-то утешительное, но он не мог подобрать слов. Быть счастливой в Венеции из-за котенка, провести все свое детство без любви! Он видел, какая трагедия сокрыта во всем этом, не испытывая необходимости облекать это в слова. Дети хотят не только, чтобы их любили. Они также хотят дарить любовь. Они любят своих матерей, своих нянюшек, товарищей по детским играм, любят свой дом, домашних животных и даже свои игрушки. Эта любовь — составляющая их жизни, важный фактор их развития.

А у Сореллы ничего этого не было.

— И все же мне очень нравился твой отец, — заметил Рэндал. Он ничего не мог с собой поделать. Каким-то странным образом он чувствовал, что должен защитить Дарси, смерть которого была на его совести.

— Я знаю, — спокойно ответила Сорелла. — Он нравился почти всем, и его всегда любили женщины. По крайней мере, на время. Я тоже любила его, когда была совсем маленькой, и я старалась изо всех сил продолжать его любить, но, чтобы любить кого-то по-настоящему, им надо восхищаться, верить в него. А восхищаться своим отцом я не могла. Он всегда врал, и не всегда потому, что это было необходимо, а просто потому, что ему нравилось врать. Он даже притворялся, что ему не нравится жизнь, которую мы ведем. Думаю, он говорил вам, что не может найти работу. Но это была ложь. Отец был хорошим актером, когда хотел играть, но делать карьеру в профессии казалось ему слишком скучным. Он был азартным человеком.

Рэндал выбросил недокуренную сигарету в огонь.

— Не очень-то подходящая жизнь для ребенка, — сказал он.

— Я не жалуюсь, — ответила Сорелла. — Есть немало детей, которым приходилось еще хуже. Я только пыталась сказать, что мне все время хотелось иметь что-то свое, любить кого-то или что-то, но никого и ничего такого у меня не было. Рассказать вам, о чем я мечтала по ночам?

— Расскажи, — попросил Рэндал.

— Я мечтала иметь свой дом, мечтала о человеке, которого я буду любить и который будет любить меня. В моем доме всегда жили бы собака, кошка, а еще у меня были бы лошади. Я редко ездила верхом, но это нравится мне больше всего на свете. И я бы всегда жила в таком месте, которое стало бы для меня настоящим домом. Никогда бы оттуда не уехала, все время была бы там и делала это место уютным для людей, которых люблю.

— Думаю, каждый из нас мечтает о доме, — заметил Рэндал. — Я тоже хотел иметь свой, но даже не подозревал, до какой степени, пока не увидел этот в Квинз-Хоу.

— А когда увидели, то сразу поняли? — спросила Сорелла.

— Верно.

— То же самое испытала и я, как только увидела ваш дом, — сказала Сорелла. — От Квинз-Хоу веет надежностью, правда? Чувствуешь, что этот дом стоял здесь так давно, что просто не может обмануть тебя или кого-то другого.

— Это в точности описывает мои чувства, — согласился Рэндал и вдруг замолчал надолго, задумавшись о Квинз-Хоу, о себе, о новом сюжете, который прорастал в нем. И о Сорелле.

— Обед подан, сэр, — войдя, провозгласил слуга.

В сопровождении собак они направились через холл в столовую.

Оглядываясь позже на этот день, Рэндал не мог толком вспомнить, что они говорили и делали. День, начавшийся солнечным, к обеду стал пасмурным, а вечером и вовсе пошел мелкий серый дождь, застилавший вид из окна.

Но это, казалось, не имело значения. Пламя от поленьев, полыхавших в камине, отбрасывало золотые блики на потолок. В гостиной было тепло и уютно. Сорелла у камина играла с собаками, а Рэндал, улегшись на диван, говорил.

Атмосфера была очень спокойной и располагающей к отдыху, и Рэндал чувствовал такой покой и благодушие, что все его тревоги и волнения отступили далеко-далеко. Он вдруг с удивлением обнаружил, что говорит о своем детстве. Он рассказал Сорелле о домике в Вустере, куда так неожиданно когда-то пришел ее отец и невольно изменил жизнь Рэндала. Рассказал о своей матери и о том, как она гордилась принадлежностью к семье зажиточных землевладельцев и как однажды она повела сына смотреть на старый большой дом, где жили его дедушка и бабушка. Дом давно уже стоял пустым и показался мальчику не более чем заброшенным, в нем пахло сыростью и плесенью. Но для матери это был ее дом, и теперь, когда у Рэндала был свой собственный дом, он лучше, чем когда-либо раньше, понимал, что значили для миссис Грэй тот унылый дом и запущенный сад.

Она не видела разбитых стекол за хлопающими на ветру ставнями, не видела облупленных стен, сажи вокруг камина, паутины, свисающей со старых перил пыльным кружевом.

Она помнила это место полным жизни и смеха, для нее звучало в этих стенах эхо голосов ее родных. Здесь его мать была когда-то счастлива и беззаботна.

Вот что должен означать дом, сказал себе Рэндал и тут же вспомнил, что у Сореллы вообще никогда не было дома и она может вспоминать только отели, большие или маленькие, в тех или других городах и странах, и каждый следующий был для нее таким же чужим и ничего не значащим, как и предыдущий.

— Когда-нибудь и у тебя будет собственный дом, — порывисто произнес Рэндал.

Сорелла внимательно посмотрела на него. Твид положил голову ей на колени, а Мосс устроился поудобнее у нее в ногах, выбивая хвостом триумфальную дробь по полу, когда рука Сореллы гладила его густую шерсть.

— Мне бы хотелось иметь такой дом, как этот, — сказала девочка.

— О, через год или два ты захочешь дом куда больше и лучше этого, — усмехнулся Рэндал. — Это ведь совсем небольшой домик. Я люблю его, потому что он мой. Но дом Джейн раз в пятьдесят больше, а дом Дианы — ты с ней не знакома — тоже очень старый и такой большой, что требуется целая армия слуг, чтобы содержать его в чистоте.

— Мне такой большой дом не нужен, — запротестовала Сорелла, — и я совсем не хочу быть богатой.

— Она не хочет быть богатой! Вы только подумайте! — воскликнул Рэндал. — И это после того, как она была такой бедной. Но почему?

— Мне кажется, богатые люди смотрят на жизнь по-другому, — серьезно ответила Сорелла. — Я видела богатых людей, когда жила с папой, особенно богатых женщин. Но иногда отца знакомили и с их друзьями, и они тоже были богатыми. Они все были такими самодовольными, потому что у них было много денег, и в то же время они так мало знали о настоящей жизни. Они говорили так, словно наблюдали за всеми остальными в окно. Они видели фигуры людей, но звуки они едва слышали. Я не знаю, как лучше это объяснить. Это все равно как смотреть кино. События, происходящие с героями на экране, не касаются тебя. Тебе их жалко, ты за них радуешься, волнуешься, но, когда фильм заканчивается, ты вспоминаешь, что все это не на самом деле и нет причины расстраиваться, что бы там у героев ни случилось.

— Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Рэндал. Но голос его звучал отчужденно. Заговорив о кино, Сорелла напомнила ему о Люсиль, и Рэндалу стало вдруг любопытно, что она сейчас делает. Наверное, все-таки отправилась на премьеру. Нашла кого-нибудь, кто будет ее сопровождать. Вокруг Люсиль всегда кружилось много народу. В большинстве своем это были молодые мужчины, которые говорили Люсиль комплименты и дарили ей цветы. Но были женщины, которые считали Люсиль светской львицей и льстили ей так грубо и откровенно, что Рэндалу становились неприятны не только они сами, но и Люсиль, выслушивающая весь тот бред, что они несли.

Но независимо от того, нашла Люсиль желающих сопровождать ее в театр или нет, она будет страшно зла на Рэндала. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в этом. И Рэндал вдруг почувствовал себя виноватым. Он позорно сбежал и от Люсиль, и от Джейн. Но, сделав это, он поставил под угрозу и постановку новой пьесы, и деньги лорда Рокампстеда, и отношения с Люсиль, которые он выстраивал так расчетливо и с таким трудом в ту ночь, когда повел ее ужинать в «Савой».

Рэндал вздохнул. Он позволил себе ненадолго забыть о Люсиль. Но теперь мысли о ней возвращались, чтобы тревожить его и заставлять задаваться вопросом: не разумнее ли было остаться в Лондоне и отправиться с Люсиль в театр, как она того хотела?

И все же сбежать подальше от всего этого хотя бы ненадолго чудесно. Рэндал не помнил, когда он в последний раз получал от жизни такое удовольствие. Находясь в обществе Сореллы, он испытывал странное облегчение. Хотя она и была еще ребенком, во многих ее оценках было больше мудрости, чем в суждениях взрослых, и разговаривать с ней было интереснее, чем с женщинами, которых он знал. Но самое главное, Сорелла ничего от него не требовала. Если бы здесь была Люсиль или Джейн, он кувыркался бы сейчас в постели, занимаясь любовью, повторяя тысячу раз слова любви, изображая восторг и восхищение.

А Сорелла просто слушала его, она говорила с ним, когда Рэндалу хотелось поговорить, и сидела молча, когда он умолкал.

Рэндал посмотрел на девочку. В комнате было почти темно, но пламя в очаге освещало лицо Сореллы. В своем зеленом платье она была похожа на эльфа, на какое-то волшебное существо, когда стояла на фоне кирпичной стены, положив руку на кованую калитку. Теперь же, при свете очага, Сорелла казалась более живой, не такой воздушной. Она улыбалась, когда гладила собак. Веки ее были слегка опущены, и Рэндал заметил, какие длинные у Сореллы ресницы. Рэндал подумал, что когда-нибудь Сорелла вырастет настоящей красавицей. За короткое время из гадкого утенка девочка превратилась в прекрасного лебедя. А ведь совсем недавно, там, на юге Франции, когда он увидел ее впервые, он заметил лишь ее болезненную худобу. А теперь щеки девочки округлились, локти и колени уже не были такими острыми, а тело костлявым. Рэндал вдруг испытал гнев, вспомнив о том, через что пришлось пройти этой девочке.

И все же он отчасти мог понять эгоизм Дарси Фореста. Тот образ жизни, который он выбрал, был для него приключением, и он не был готов пожертвовать приключением ни ради ребенка, ни ради какой бы то ни было женщины.

Возможно, теперь, после всех испытаний, Сорелла вырастет доброй и сострадательной, ведь ей пришлось многое пережить. Она обретет счастье и будет ценить его, потому что слишком долго была потерянной и одинокой.

Рэндал твердо решил для себя одну вещь: эта девочка никогда больше не столкнется с нищетой. Во всяком случае, об этом он позаботится. Но Сорелле не нужны деньги, ей нужен дом, дом и любовь. Или, по крайней мере, что-то или кто-то, кого она могла бы любить.

«И это я тоже попытаюсь ей дать», — пообещал себе Рэндал и тут же вспомнил о Джейн, вспомнил тот взгляд, которым она окинула Сореллу, сверкая бриллиантами посреди его гостиной и кутаясь в меха. Меха ее, возможно, были мягкими, но сама Джейн была твердой, и глаза ее сверкали тем же холодным блеском, что и бриллианты. Нет, Джейн была совсем не той женщиной, которая захочет помочь Сорелле. В этом Рэндал бы уверен.

— О чем ты думаешь? — вдруг спросил он, почувствовав на себе пристальный взгляд Сореллы.

— Я думаю о вас, — не отводя взгляда, ответила Сорелла.

Рэндал подавил желание сказать, что и он думал о ней. Этот ответ он скорее мог бы дать Джейн или Люсиль.

— И что же именно ты обо мне думала? — поинтересовался Рэндал.

— Что вы вспоминали о своей матери, когда обставляли этот дом, — ответила Сорелла.

Удивлению Рэндала не было предела.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я ведь ничего не говорил об этом.

— Нет, но вы рассказали мне о ней, — ответила Сорелла. — И я подумала, что вы, должно быть, очень ее любили, больше, чем кого-либо еще в жизни.

Рэндал улыбнулся.

— Ну что ж, так ведь и должно быть, — сказал он, и знакомая ироническая нотка прозвучала в его голосе. — Признаюсь, я любил в своей жизни многих. Зачастую бывает непросто понять, любишь ли ты человека и как ты его любишь. Любовь — она такая разная. Но с тобой, должно быть, рано говорить о таких вещах.

— Я думала о вашей матери, — упрямо продолжала Сорелла. — Наверное, она многого ожидала от вас. А теперь ее мечты сбываются, потому что она очень сильно этого хотела. Вы понимаете меня?

И Рэндалу вдруг стало стыдно за свой легкомысленный тон. Было в этой девочке что-то такое, что заставляло его снять маску циника, которую Рэндал так часто использовал, когда речь заходила о вещах, которые принято считать святыми. Но образ циника почему-то был совершенно неуместен, когда Рэндал разговаривал с Сореллой.

— Конечно. Я понимаю, — неуверенно произнес Рэндал. — Ты права, ты чертовски права. Когда я отделывал этот дом, я чувствовал, что мама со мной, здесь, выбирает для меня какие-то вещи и одобряет выбранные мной.

— Я была просто уверена в этом, — радостно заявила Сорелла. — Я тоже почувствовала здесь ее присутствие.

На несколько секунд Рэндал словно лишился дара речи. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, дверь распахнулась и неожиданно зажегся свет.

— Мисс Люсиль Лунд, — объявил слуга.

Моргая от яркого света, Рэндал не сразу разглядел Люсиль, возникшую на пороге комнаты. Люсиль выглядела ослепительно красивой и абсолютно неуместной здесь, в маленькой тихой гостиной. Она будто светилась в блеске драгоценностей, в шляпке ее торчало перо, а у воротника ее норковой шубы была приколота гирлянда фиолетовых орхидей.

— Так вот где ты прячешься, дорогой! — воскликнула Люсиль, и, хотя губы ее растянулись в улыбке, в голосе звучала стальная нотка, так хорошо знакомая Рэндалу.

Сделав над собой усилие, Рэндал медленно поднялся с дивана. Сорелла тоже поспешно встала. И на какие-то несколько секунд взгляд Люсиль остановился на ней. Было в этом взгляде опасное выражение, которое Рэндал хорошо знал.

А в следующую секунду щека Люсиль уже прижалась к его губам, и пряный запах ее духов окутал его.

— Я решила сделать тебе сюрприз, дорогой, — проворковала Люсиль. — Ну, скажи же, что ты рад меня видеть.

Глава девятая

На несколько секунд Рэндала накрыла волна ненависти к Люсиль. Он чувствовал, как внутри вскипает гнев. Как посмела она приехать сюда и навязать ему свое общество, несмотря на его желание побыть в одиночестве?

Но затем Рэндал овладел собой. Он понимал, что не может сейчас ссориться с Люсиль, ведь успех или провал его пьесы зависит сейчас от ее настроения. Его гнев испарился, и Рэндал натянуто улыбнулся.

Он ненавидел себя в этот момент за слабость и ощущение беспомощности, за то, что боится рассердить Люсиль, а больше всего за то, что ему приходится так откровенно лицемерить.

Ему так хотелось в этот момент быть сильным, твердо предложить Люсиль вернуться в Лондон и оставить его в покое. Еще ему хотелось сказать ей наконец, что он помолвлен с Джейн, что он не намерен возвращаться к ней и жить вместе, как когда-то. Но, хотя эти мысли и крутились у него в голове, Рэндал отлично знал, что все, на что он способен, — это стоять перед Люсиль и, натянуто улыбаясь, бормотать слова приветствия.

И еще он вдруг почувствовал, что все это было бы и вполовину не так тягостно, если бы они с Люсиль были вдвоем. Но рядом с ним была Сорелла, и Рэндалу стало вдруг невыносимо стыдно смотреть в ее ясные, искренние глаза и знать, что она может презирать его. Рэндал вспомнил, что она говорила про своего отца, который построил свою жизнь на лжи. При этой мысли он вдруг чудовищно разозлился на себя и почему-то на Сореллу.

А что, черт побери, ему делать? От Люсиль так многое сейчас зависит, и восстанавливать ее против себя в такой момент было бы безумием и самоубийством. И нечего притворяться, что его не волнует, что будет с его пьесой. Это очень даже волновало Рэндала, ведь он же не какой-нибудь идиот, чтобы не понимать, какой вред принесет ему скандал из-за отказа кинозвезды сыграть в его пьесе главную роль.

Даже случись это раньше, было бы непросто найти Люсиль замену. Теперь же это было практически невозможно. Известным актрисам наверняка не понравится роль, от которой отказались, когда уже начались репетиции, и хотя до сих пор критики благоволили к Рэндалу, он отлично понимал: многие из них будут рады спустить с небес на землю амбициозного драматурга, взлетевшего слишком быстро и слишком высоко.

У Рэндала вдруг возникло сумасшедшее желание развернуться на сто восемьдесят градусов и наорать на Сореллу.

«Черт побери! — крикнул бы он. — Хватит смотреть на меня с укором! Что еще я могу сделать в сложившихся обстоятельствах?»

Но вместо этого он уже помогал Люсиль снять ее роскошную норковую шубу, бормоча при этом:

— Какой приятный сюрприз! Я рад! Проходи к огню. Ты, наверное, замерзла, пока ехала.

Рэндал бросил шубу на стул, открыл портсигар и предложил сигарету Люсиль.

Взяв сигарету, она вставила ее в длинный мундштук из оникса, отделанный крошечными бриллиантами, а когда Рэндал поднес спичку, резко подняла голову и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

— Так ты действительно рад меня видеть? — тихо спросила Люсиль.

Рэндал хорошо знал ответ на этот вопрос, но он вдруг вновь почувствовал смущение при мысли о том, что его услышит Сорелла.

После триумфального появления Люсиль девочка не села обратно на скамейку. Она все еще стояла у камина с Твидом на руках и поглаживала его шелковистую шерсть. Рэндал чувствовал себя так, словно ее глаза притягивали его, но все же сопротивлялся искушению взглянуть на Сореллу.

С несвойственной ей интуицией Люсиль почувствовала притяжение, возникшее между двумя этими людьми. Она ощутила эту напряженную, грозовую атмосферу, как только вошла в комнату. И она заговорила вновь, прежде чем Рэндал успел ответить на заданный вопрос:

— Я не поздоровалась с тобой, не так ли, Сорелла? — снисходительным тоном спросила Люсиль. — Надеюсь, тебе доставила удовольствие поездка в деревню. Будь хорошей девочкой — пойди посмотри, внес ли шофер мои чемоданы. Он такой дурень! Будет вечно сидеть в машине, если никто не скажет ему позаботиться о багаже.

— Твои чемоданы? — автоматически повторил Рэндал.

— Ну конечно, дорогой, — Люсиль лучезарно улыбнулась. — Ты ведь не думаешь, что я собираюсь уехать вечером? Когда я узнала, где ты, то решила, что должна отменить все свои дела и приехать сюда, чтобы побыть с тобой. Мне показалась непереносимой мысль, что ты болен и сидишь тут один.

Люсиль говорила так, словно он попал на необитаемый остров. В любое другое время Рэндал оценил бы юмор ситуации. Но сейчас ему было не до смеха. Он услышал, как закрылась дверь за Сореллой. Девочка, даже не подумав возразить, отправилась делать то, что велела Люсиль, а Рэндал почувствовал, что теперь он, по крайней мере, может спокойно врать, не переживая, что Сорелла его услышит.

— Кстати, а как ты узнала, где я? — поинтересовался Рэндал у Люсиль.

Он прошел через комнату к бару и плеснул себе виски в стакан. За обедом Рэндал пил только светлое пиво, но сейчас почувствовал, что ему необходима настоящая выпивка.

Люсиль рассмеялась.

— А я, знаешь ли, очень умная, — сказала она. — Может, это оттого, что в детстве я любила играть в детектива, или оттого, что я прочла так много детских книжек из серии «Кто это сделал?».

— Понятия не имею, — пожал плечами Рэндал, — тебе виднее. Хочешь выпить?

— Я бы не возражала против мятного ликера, — ответила Люсиль.

Это был один из ответов, чудовищно раздражавших Рэндала. Он и сам не знал почему. Наверное, сейчас было модно говорить «я бы не возражала», но его всегда просто передергивало от этих слов, сколько бы он ни повторял себе, что нельзя быть таким занудой.

Он до половины наполнил высокий стакан мятным ликером и протянул его Люсиль.

— Спасибо, дорогой, — улыбнулась она. — Поставь его пока на маленький столик, хорошо?

Рэндал сделал, как она сказала, и подвинул столик поближе к Люсиль.

— Ты начала рассказывать мне, как ты узнала, где я.

— Это было несложно, — ответила Люсиль. — Когда Хоппи отказалась мне говорить и стала кудахтать по поводу того, что ты на грани срыва и доктор велел… и все такое, я поразмышляла немного над тем, куда ты мог отправиться, и вспомнила, что ты все уши прожужжал мне про свой загородный дом, когда был последний раз в Америке. Если честно, меня даже немного утомили тогда твои рассказы, тем более неприятно было обнаружить, что я забыла название этого чертова места. Я понимала, что Хоппи спрашивать бесполезно, и тогда, вспомнив о том, какая нынче ты тут важная персона, я переговорила с девушкой на коммутаторе отеля и спросила эту глупышку, может ли она найти адрес загородного дома знаменитого Рэндала Грэя.

— Но она не могла его знать! — воскликнул Рэндал.

— Представь себе, дорогой, она знала. Ты недооцениваешь свою известность. Девица сказала: «Подождите минутку, мисс Лунд. Я уверена: всего несколько недель назад было фото в «Татлер». Сейчас позвоню в наш парикмахерский салон и спрошу, не завалялась ли у них газета». И газету нашли.

Рэндал рассмеялся, хотя и не слишком искренне.

— Какая слава! Но как ты все-таки решилась ехать сюда, не убедившись окончательно?

— А я убедилась. — Люсиль рассмеялась, довольная собой. — Я велела своей горничной позвонить тебе домой и сказать, что сегодня вечером будет передано важное сообщение из Нью-Йорка. И спросить, по какому номеру мисс Хопкинс сможет его принять. Старушка Хоппи повелась на это и дала моей горничной номер. А затем нетрудно было обнаружить, воспользовавшись справочником, что номер установлен в доме по уже известному мне адресу.

— Какая же ты умница! — воскликнул потрясенный Рэндал.

— Да, я горжусь тем, как все провернула, — хвастливо заметила Люсиль. — А вот Эдвард всегда говорит, что я непрактичная и толком ничего не могу сделать.

— А ты сказала Эдварду, куда отправляешься? — поинтересовался Рэндал.

— Конечно, — ответила Люсиль. — И он приедет завтра на обед.

— Это будет чудесно, — с сарказмом произнес Рэндал. И добавил секунду спустя: — А тебе никогда не приходило в голову, что я иногда хочу побыть в одиночестве?

— А мы и будем одни, — ответила на это Люсиль. — Больше никто не собирается приезжать, насколько мне известно. Кроме конечно же Хоппи, но ее ты и так ждал. Если тебе все это не нравится, можно завернуть Эдварда обратно.

— Я не говорю конкретно об Эдварде. И ты прекрасно это понимаешь, — довольно резко сказал Рэндал. — Я хотел побыть в этот уик-энд один. Мне надо о многом подумать.

— Ну что ж, можешь думать сколько захочешь, — проговорила Люсиль. — Я не стану тебе мешать, но, знаешь, сначала мне надо с тобой поговорить.

— А это не могло подождать до понедельника? — поинтересовался Рэндал.

Люсиль со злостью впечатала в пепельницу окурок.

— Что это с тобой, Рэндал? — спросила она. — Раньше ты никогда таким не был.

— Каким — таким?

— Капризным и смешным.

— Не вижу ничего смешного в том, что я захотел побыть один и выкроить время для работы.

— Но ты не был занят работой, когда я приехала, — резко бросила Люсиль. — Ты лежал на диване и болтал, и, если уж тебе так хочется поболтать, почему бы не выбрать в собеседники более подходящего человека?

Рэндалу стоило немалых усилий сдержать вспышку гнева.

— Это довольно глупо, Люсиль. И очевидно, что никуда нас не приведет. Ты приехала погостить, и, конечно, я рад тебя видеть. Но боюсь, что здесь тебе будет скучно.

— А это зависит от тебя, разве нет? — сказала Люсиль. — Как насчет того, чтобы показать мне твой дом? Выглядит он довольно мило.

— Это — превосходный экземпляр архитектуры шестнадцатого века.

Рэндал не мог ничего с собой поделать: в голосе его зазвучали саркастические нотки. Но Люсиль было трудно поколебать.

— Что ж, я американка и вряд ли сумею определить, когда был построен этот дом, — сказала она. — Так что придется тебе поводить меня по дому и рассказать мне волнующие подробности. Ты ведь знаешь, я люблю старину.

Рэндал молча встал. Люсиль был виден лишь его правильный профиль на фоне огня в камине.

Люсиль смотрела на него несколько секунд, а затем протянула к Рэндалу руку. Браслеты на запястье тихо звякнули.

— Рэндал, дорогой, — проговорила Люсиль.

Он медленно повернулся.

— Дорогой! Я так люблю тебя, — проговорила Люсиль. — Хватит злиться на меня! Скажи мне, ты ведь не забыл, как много мы значим друг для друга?

Рэндал взял ее руку в свои и машинально поднес к губам.

— Вот так-то лучше, — одобрительно произнесла Люсиль. — А теперь сядь рядом и расскажи мне, что тебя тревожит. Должно же что-то быть, я не ошиблась?

Если бы он только мог рассказать ей правду! Но он понимал, что не решится на это. Рэндал слишком хорошо знал: Люсиль склонна к стремительным перепадам настроения. Сейчас она была само очарование. Именно такой способ она всегда использовала, чтобы заманить мужчину в свои сети.

Но, как только она будет в нем уверена, как только поймет, что Рэндал опять в ее власти, Люсиль больше не будет сдерживать свой темперамент, она отпустит поводья и заставит страдать его и каждого, с кем вступит в контакт, за то, что на секунду ей пришлось испытать унижение и просить о внимании, вместо того чтобы снисходить до него.

Люсиль мастерски умела устраивать сцены, напускать трагизма и страсти, если не получала мгновенно то, чего хотела. И только если Рэндалу удавалось одержать верх, она становилась ласковой и покорной.

Когда Рэндал только познакомился с Люсиль, ее перепады настроения не влияли на съемочный процесс фильма по его сценарию. Рэндал не имел к кинопроизводству никакого отношения. Компания выкупила права, и его голос ничего не решал. Рэндал остался в Голливуде только потому, что ему там нравилось, но он мог вернуться домой в любое время, когда ему станет скучно.

На тот момент он еще не видел ни одну из знаменитых сцен, которые устраивала Люсиль. И только на следующий год, когда он писал диалоги к своему следующему фильму, с Люсиль начались сложности. К тому времени она успела влюбиться в него без памяти, и, хотя Рэндалу доводилось видеть ее гнев, направленный на других людей, сам он едва ли испытал на себе даже легкий холодок ее неудовольствия. Но зато ему довелось увидеть, какое напряжение и какие неприятности Люсиль может создать в студии. И хотя Эдвард Джепсон часто называл Рэндала единственным человеком, способным утешить и успокоить Люсиль, Рэндал старался избегать ее общества, когда дела шли не вполне хорошо. И вот сейчас, впервые за все время их знакомства, Рэндал видит Люсиль с оружием на изготовку. Она прекрасно сознавала свою силу, и Рэндал, видя, как она доводит себя до апогея ярости во время репетиций, узнал впервые в своей жизни, что можно по-настоящему бояться женщины.

Он не готов был признаться в этом даже самому себе. Но все же он боялся Люсиль. Боялся не только того, что Люсиль может сделать с его репутацией или с его пьесой, он боялся и того, что она в один миг может до основания разрушить то искреннее и прекрасное, что было когда-то в их отношениях.

Рэндал вложил в уста одного из персонажей своей пьесы реплику о том, что женщина всегда должна привносить в жизнь мужчины «что-то прекрасное», заполнять какую-то часть его души, где «царила пустота, пока она не появилась». Эта идея вдохновила Люсиль. Она была тогда так мила и покладиста. Рэндал так восхищался ее красотой и ценил ее, поскольку красота умиротворенной Люсиль была редким сокровищем.

Люсиль значила в его жизни больше, чем любая другая женщина из тех, что были до нее. Она была такой обворожительной, что Рэндалу казалось, будто Люсиль воплотила в себе все то, что он искал в женщине. Загадка женственности была заключена в очаровании и экзотической соблазнительности Люсиль.

Рэндал часто думал о том, что эта женщина умудряется быть красивой всегда, что бы она ни говорила и ни делала. Грация ее движений, изящные линии и изгибы ее тела восхищали его вновь и вновь всякий раз, когда он ее видел. И он верил в то, что, даже когда они устанут друг от друга, ему будет по-прежнему приятно смотреть на нее и он никогда не перестанет хотеть на нее смотреть, как не устает человек смотреть на прекрасную картину или на статую, созданную гениальным скульптором.

Но Люсиль разрушала его восторги, когда впадала в ярость и голос ее становился высоким и визгливым от гнева. Тогда она своими руками разрушала загадочное обаяние своей красоты. И еще Рэндал узнал, что Люсиль умеет быть отвратительно назойливой и упрямой. Рэндал часто задавал себе вопрос, была ли это Люсиль, которой он просто не знал раньше, или в нем самом что-то изменилось? Может, дело в том, что он избавился от прежних восторгов и обрел способность видеть вещи такими, какими они были на самом деле, а не такими, какими он хотел их видеть?

Сидя на диване, Рэндал пытался думать только о том, что перед ним сидела очень красивая женщина, которую он когда-то любил, и о том, что в данный момент она для него очень важна и ради пьесы он должен успокоить ее. Но как же невероятно трудно было идти против собственных чувств!

К тому же даже сейчас, думая обо всем этом, он злился, что все изменилось, что он утратил нечто, казавшееся ему когда-то бесконечно дорогим. Люсиль по-прежнему была красива. Белокурые кудри в обрамлении шляпки с синими перьями сверкали подобно золоту. Рэндал отдавал должное ее прекрасному лицу, крошечному, слегка вздернутому и все же практически идеальному носу, ее соблазнительно очерченным губам, которыми, несомненно, восхищались в этот самый момент миллионы мужчин, следя за ней на экране и мечтая заполучить такую женщину.

Пальцы Люсиль сжали его руку. Ее пальцы с ногтями, покрытыми алым лаком, были похожи на тонкие, изысканные белые пальчики китайской куклы, но Рэндал знал, какими они могут быть сильными и цепкими, а иногда и агрессивно-жадными. Люсиль Лунд не была слабой женщиной.

Трудно было представить это, глядя на Люсиль — хрупкое, эфемерное создание с ее воздушной красотой, такую мягкую и теплую в его объятиях, но, если разбудить в ней страсть, становившуюся неистовой и ненасытной.

Однажды Рэндал сказал, что она похожа на тигрицу. Люсиль понравилось это сравнение, и она купила Рэндалу небольшой амулет, который он подвесил к цепочке для часов и носил до сих пор. Крошечный тигр с полосками на спине из золота разных цветов. Сейчас, когда Люсиль властно схватила его руку, Рэндал вдруг вспомнил, что сравнил ее тогда с тигрицей, потому что понял: рано или поздно она растерзает того, кого любит.

Нет, он не может рассказать ей о Джейн. Только не сейчас. Он не осмелится даже намекнуть на это. Рэндал был полностью во власти Люсиль, и, поскольку он ненавидел себя за то, что оказался трусом, ему было особенно невыносимо сидеть рядом с ней и играть отведенную ему роль.

— Пора выпить чаю, — сказал он, — понятия не имею, почему с ним так запаздывают.

— Чай был готов, когда я приехала, — сообщила ему Люсиль. — Твой дворецкий так обалдел, когда меня увидел, что чуть было не выронил поднос.

— Думаю, Ламберт накрыл к чаю в Утренней комнате, мы иногда пьем чай там. Пойдем?

Люсиль тихонько рассмеялась.

— То есть сейчас ты не хочешь со мной говорить?

— Я этого не сказал, — ответил Рэндал.

— Дорогой, но это же очевидно, по твоему лицу так легко все прочесть. Думаю, это относится ко всем мужчинам. Но мне казалось, ты совсем другой, особенный.

Рэндал понимал, что Люсиль поддразнивает его специально, но не давал втянуть себя в эту игру.

— Пойдем все же выпьем чаю, — снова предложил он.

— Но ведь уже почти шесть часов, — возразила Люсиль. — Не может быть, чтобы ты хотел сейчас чаю.

— Я — англичанин и могу пить чай в любое время.

— Даже после виски?

Рэндал сдался. Он понимал, что Люсиль твердо решила с ним поговорить и бесполезно даже пытаться идти против ее воли.

— Хорошо, — сдался Рэндал. — Давай поговорим, если ты этого так хочешь.

К удивлению Рэндала, Люсиль сидела некоторое время молча. Она крутила на пальце кольцо с бриллиантом и смотрела на него с таким видом, словно оно было способно предсказать ей будущее.

— Ну и? — вопросительно посмотрел на нее Рэндал.

— Нет, дорогой, — медленно произнесла Люсиль. — Ты прав. Сейчас не время и не место для того, о чем я хотела поговорить. Пойдем пить твой чай, если ты так этого хочешь.

— Скажи мне самую страшную правду, какой бы она ни была, — вдруг потребовал Рэндал. — Я хочу поскорее покончить с этим.

Люсиль рассмеялась.

— А теперь ты ведешь себя просто смешно. Пойди выясни насчет чая. Возможно, после английского чаепития, хотя это такое скучное занятие, ты станешь полюбезнее.

— Пойдем со мной, — предложил Рэндал.

— Только если я могу взять с собой мятный ликер, — ответила Люсиль.

Держа в руке стакан, она медленно прошла через просторный холл с каменным камином и винтовой дубовой лестницей и вошла вслед за Рэндалом в Утреннюю комнату.

Это был своего рода небольшой кабинет со стенами, отделанными дубовыми панелями, где Рэндал часто работал. У огромного эркера с окном стоял большой стол с откидной крышкой, а на столе красовался серебряный чайный поднос и тарелки с сэндвичами, пончиками и маленькими пирожными с глазурью.

Чай почти остыл, и Рэндал позвонил в колокольчик, прежде чем сесть на один из высоких стульев с гобеленовой обивкой, стоявших около стола.

— Должна сказать, выглядит все это превкусно! — удивленно воскликнула Люсиль. — Попробую, пожалуй, сэндвич, хотя, как ты знаешь, я никогда не ем хлеб.

— Не думаю, что от одного кусочка ты прибавишь в весе, — заметил Рэндал.

Они говорили, просто чтобы что-то говорить. Рэндала снова охватило вдруг раздражение, когда он подумал, что приезд Люсиль испортил безмятежную атмосферу уик-энда.

— Вы звонили, сэр? — Рэндал и не заметил, как Ламберт оказался рядом.

— Да. Ламберт, принесите, пожалуйста, свежего чаю. Я не знал, что вы уже накрыли, а то бы мы пришли раньше.

— Все давно уже было готово, сэр. Но юная леди — мисс Сорелла — сказала мне, что вы не хотели, чтобы вас беспокоили.

— О, понимаю.

Люсиль рассмеялась:

— Какой тактичный ребенок!

— Интересно, почему она так сказала? — удивился Рэндал. — Это очень непохоже на Сореллу.

— Расскажи мне о ней, — вдруг попросила Люсиль. — Я видела девочку в театре. Хоппи сказала мне, что ты пока присматриваешь за бедняжкой. А что ты собираешься делать с ней дальше?

— Я еще не думал об этом, — нехотя признался Рэндал.

— Тебе лучше отправить ее на сцену, — предположила Люсиль. — И можешь написать для нее в одной из своих следующих пьес маленькую роль. Тогда у нее будет шанс, за который большинство начинающих актрис продали бы душу.

— Не могу представить себе Сореллу на сцене, — сказал Рэндал.

И подумал про себя, что это правда. Он не мог представить Сореллу, играющую роль. Она настолько сама по себе была личностью, что трудно было представить ее кем-нибудь, кроме Сореллы.

«Интересно, что она делает сейчас? — подумал Рэндал. — Наверное, она наверху, в своей комнате». Рэндал снова почувствовал раздражение. И почему Сорелла должна быть отвергнута, только потому что Люсиль пришло в голову сюда заявиться?

Словно почувствовав, о чем он думает, Люсиль вдруг сказала:

— Мне по-своему нравится эта девочка. У большинства в ее возрасте не хватает ума уйти, если их присутствие нежелательно.

— А ее присутствие нежелательно? — резко оборвал Люсиль Рэндал.

— Ну, мне, по крайней мере, оно не нужно, — ответила Люсиль. — Я хотела побыть с тобой наедине. Именно для этого я, знаешь ли, сюда приехала.

Примерно час спустя Рэндал поднялся по лестнице и постучал в дверь маленькой квартирки Хоппи в мансарде.

— Я здесь, — отозвалась Хоппи.

Рэндал распахнул дверь. Хоппи, как он и ожидал, сидела за письменным столом. Рэндал редко поднимался сюда.

В большом кресле у камина сидела Сорелла, у ног ее играли спаниели, а на коленях лежала открытая книга.

— Когда вы приехали? — поинтересовался Рэндал у Хоппи.

— Около получаса тому назад, — ответила Хоппи. — Я собиралась спуститься к вам вниз и как раз сейчас перепечатывала для вас несколько сообщений, которые пришли перед моим отъездом из Лондона.

— Мне хотелось бы сразу узнавать о вашем приезде, — сердито заметил Рэндал. — А почему ты испарилась, Сорелла?

— Я подумала, что Люсиль хочет с вами поговорить.

— Ты могла бы поинтересоваться, хочу ли я поговорить с Люсиль. Ты — моя гостья. И нет никаких причин сидеть тут с Хоппи, кто бы ни приехал ко мне погостить, тем более без приглашения.

— Но как она узнала, где вы? — всплеснула руками Хоппи. — Я едва поверила своим ушам, когда Сорелла сказала мне, что Люсиль здесь.

— В этом виноваты вы, — ответил на вопрос секретарши Рэндал и объяснил, как Люсиль обвела ее вокруг пальца, выудив телефонный номер.

— Вот как! — возмущенно воскликнула Хоппи. — Никогда в жизни я еще не сталкивалась с такими низкими уловками. Лучше не просите меня сойти вниз, иначе я выскажу мисс Люсиль Лунд все, что думаю. Это я вам обещаю.

— Но сойти вниз вам все равно придется, — сухо проговорил Рэндал.

— Вы имеете в виду ужин? — в отчаянии спросила Хоппи.

— Именно его, — ответил Рэндал. — На нем должны присутствовать и вы, и Сорелла. И давайте сразу внесем ясность: я не хочу, чтобы меня оставляли наедине с Люсиль Лунд или с кем-либо еще. Я не хочу, чтобы слугам говорили, что меня не следует беспокоить. Я хочу, чтобы все вели себя нормально, как если бы гостили в обычном, простом доме. Вы поняли меня?

— Я прошу прощения, Рэндал, — сказала Сорелла. — Но я встретила Ламберта, как раз когда выходила из гостиной, и я подумала, что, раз Люсиль так торопилась от меня избавиться, она разозлится, если войдет Ламберт с чаем. Вот почему он оставил поднос в Утренней комнате.

— Ну и что будет, если она все-таки разозлится? — спросил Рэндал.

— О, мы все это хорошо знаем, — сказала Хоппи. — Сегодня утром я говорила о Люсиль с Брюсом Беллингэмом, и он рассказал, какой невыносимой она частенько бывает, но он высокого мнения о ее актерских способностях. Мы не можем позволить себе ее потерять. Если Люсиль сейчас покинет труппу, это будет катастрофа.

— Но почему она должна покинуть труппу? — раздраженно спросил Рэндал. — Кто вообще предположил такое?

— Очевидно, Эдвард Джепсон предупредил Брюса, что Люсиль грозилась вернуться в Америку, но все это, как он думает, только потому, что ее разозлило что-то, что вы сказали или сделали. Эдвард признался Брюсу, что иногда Люсиль ведет себя настолько непредсказуемо, что даже он не может ее обуздать.

Глаза Рэндала встретились с глазами Сореллы. Он опустился на ковер у камина и закрыл руками лицо.

— Боже мой! — простонал он. — Никогда я еще не был в такой глупейшей ситуации.

И Хоппи, и Сорелла отлично понимали, о чем он говорит, но ни одна из них ничем не могла его утешить. Хоппи встала из-за машинки и подсела к Рэндалу.

— Я не понимала, — тихо произнесла она, — насколько все серьезно, пока не поговорила сегодня с Брюсом. Я, кажется, поняла: Брюс боится Люсиль. И еще он боится провала.

— Это самая значительная постановка в жизни Брюса на сегодняшний день, его можно понять, — сказал Рэндал. — И он твердо намерен добиться с ее помощью успеха.

— А разве мы не хотим именно этого? — поинтересовалась Хоппи. — Ну, в любом случае решать тебе, Рэндал.

— Неужели вы думаете, что я этого не понимаю? Но я не знаю, чего хочет Люсиль. Она заявляет мне, что хочет со мной серьезно поговорить, но, как только доходит до дела, она уклоняется от разговора.

— И о чем же она хочет поговорить? — воскликнула Хоппи. — Не думаете ли вы, что Люсиль хочет сообщить, что уезжает в Америку?

— Это вряд ли, — ответил Рэндал. — Но я твердо намереваюсь выяснить это сегодня. Учтите, Хоппи, ужина наедине с Люсиль я просто не переживу. Вам придется спуститься вниз и принять участие в разговоре. Ради бога, постарайтесь быть непринужденной и бодрой, хоть мы и знаем, что оснований для спокойствия у нас нет.

И тут вдруг заговорила Сорелла.

— Я не думаю, что Люсиль собирается возвращаться в Америку, — сказала она. — И не думаю, что она захочет отдать кому бы то ни было свою роль в «Сегодня и завтра», что бы ни случилось. Мне кажется, она использует это как угрозу, чтобы чего-то добиться от Рэндала.

— Может быть, ты и права, — задумчиво произнесла Хоппи. — Люсиль не приехала бы сюда, если бы не рассчитывала на успех. Но что она может хотеть такого, чего вы еще не дали ей, Рэндал?

— Не имею ни малейшего понятия. Я подумал, что она, может быть, ревнует к Джейн, но сегодня Люсиль ни разу о ней не упомянула.

— Джейн! — Хоппи произнесла это имя с таким выражением, что Рэндал удивленно посмотрел на свою секретаршу.

— А что не так с Джейн?

— Я сделала нечто ужасное!

— И что же это?

Хоппи явно было не по себе.

— Я сказала Джейн, что она может приехать завтра к обеду. Я ничего не могла поделать, честное слово, Рэндал. Она догадалась, куда вы поехали, и сказала, что понимает ваше желание побыть в одиночестве, но вам вполне хватит одиночества до утра воскресенья. А примерно к часу она приедет.

— И она, конечно, поверит в мое одиночество, когда увидит здесь Люсиль, не правда ли?

— О, Рэндал, мне так жаль! Но ей было невозможно отказать. Она с такой выдержкой приняла то, что вы не поехали с ней сегодня кататься. Мне показалось ужасным не разрешить ей приехать на обед. И бесполезно было утверждать, что вас здесь нет, когда вы здесь.

— Я вижу, Хоппи, что вы хотели, чтобы Джейн сюда приехала, — сказал Рэндал. — Впрочем, оставим это, я знаю вашу позицию. А теперь, когда из-за вас я оказался в этом дурацком положении, подумайте, как мне из него выпутаться, потому что я сдаюсь.

— Но что мы можем сделать? — воскликнула Хоппи чуть не плача.

— Я бы сказала ей правду, — робко предложила Сорелла.

Рэндал и Хоппи изумленно уставились на девушку.

— Правду? — переспросила Хоппи.

— Да, — кивнула Сорелла. — Джейн все равно все узнает. Кто-нибудь ей расскажет. Я думаю, Люсиль. Но если ей расскажете вы, она не рассердится. Позвоните прямо сейчас и скажите, что Люсиль неожиданно нагрянула сюда без приглашения и вы ничего не можете с этим поделать. В конце концов, Джейн знает, как для вас важно, чтобы Люсиль сыграла в «Сегодня и завтра».

— Сорелла права! — воскликнула Хоппи.

— Нет, я не собираюсь разговаривать с Джейн, — сказал Рэндал. — Я устал от всех этих интриг, сыт ими по горло. Мне кажется смехотворным, что мужчина не может спокойно уехать в собственный загородный дом без того, чтобы половина женщин Лондона под разными предлогами не устремилась туда же.

— А не надо быть таким красавчиком, — огрызнулась Хоппи.

Впервые за несколько лет Хоппи посмела повысить на него голос. Но сама она при этом выглядела так забавно, что Рэндал забыл о своем дурном настроении и рассмеялся. И в следующую секунду смеялись уже все — Рэндал, Хоппи и Сорелла. Смеялись до тех пор, пока на глазах Хоппи не выступили слезы.

— Все это и вправду смешно, — заявил Рэндал. — Если бы я вставил этот эпизод в пьесу, никто бы не поверил, что я его не выдумал.

— Не хватало еще, чтобы у обеих женщин были мужья, тогда это был бы настоящий французский фарс, — хихикнула Хоппи.

— У меня родилась неплохая идея, — сказал Рэндал, неожиданно перестав смеяться. — Я не собираюсь оставаться здесь единственным мужчиной. Позвоните Эдварду Джепсону и скажите ему, что он должен приехать сюда немедленно. Вы найдете его в «Савойе». И он конечно же останется на ночь.

— Но в гараже нет больше места для машин, — заметила практичная Хоппи.

— Значит, машина Эдварда постоит снаружи, — пожал плечами Рэндал. — Все это несущественные детали. Мне нужно, чтобы Эдвард был здесь, и он, черт побери, явится. В конце концов, это он отвечает за Люсиль, а не я.

— Интересно, согласится ли с этим Люсиль, — желчно заметила Хоппи, направляясь к телефону.

Пока она звонила, Рэндал обернулся к Сорелле.

— Ты не одобряешь мое поведение? — спросил он.

Она ответила ему улыбкой.

— Ты заставляешь меня испытывать стыд за самого себя, — продолжал Рэндал. — На самом деле я вовсе не такой уж лжец и ловелас.

Произнеся эти слова, Рэндал вдруг подумал о том, с какой стати он оправдывается перед пятнадцатилетней девочкой, перед ребенком, выросшим в такой среде, что она вряд ли была бы вправе подвергнуть его критике. И все же, хотя Сорелла молчала, Рэндал продолжил свои объяснения.

— Просто это одна из тех ситуаций, когда все только запутывается еще больше, вместо того чтобы измениться к лучшему.

Хоппи наконец дозвонилась до Эдварда Джепсона, и Рэндалу пришлось умолкнуть.

— Так вы приедете? — говорила Хоппи. — Это так мило с вашей стороны… Да, приезжайте не откладывая… Я перенесу ужин на девять часов… Значит, вы успеете? Спасибо, тогда до встречи…

Хоппи положила трубку.

— Он приедет, — объявила она, хотя это и так было понятно.

— Одно дело сделано. — Рэндал поднялся. — А теперь я пойду приму ванну. Я буду долго лежать в ванне, так что ни при каких обстоятельствах прошу меня не беспокоить.

— А как насчет Джейн? — спросила Сорелла.

— О, с ней может поговорить Хоппи, — ответил Рэндал.

— Давайте я ей позвоню и все объясню, а вы потом поговорите с ней, — предложила Хоппи. — Это не займет у вас много времени, всего несколько слов…

— Я отказываюсь! — твердо заявил Рэндал. — А если кто-то будет и дальше на меня давить, я вообще уйду к себе и лягу в постель! На меня навалилось столько всего, что на всю жизнь хватит. А завтра будет настоящий ад, вы это знаете. К вечернему чаю нам лучше вернуться в Лондон. Чем скорее мы продолжим работу, тем лучше. Надо было остаться в городе и работать, если принять во внимание, сколько проблем создала эта поездка.

Рэндал говорил как капризный, избалованный ребенок. В наступившей тишине раздался спокойный негромкий голос Сореллы:

— А я рада, что мы приехали сюда. Все-таки мы смогли побыть без посторонних утро и половину дня.

Ощущение покоя, которое не покидало его до приезда Люсиль, снова вернулось к Рэндалу. А еще он вспомнил, что Сорелла дала ему идею для новой пьесы.

— Ты права, я тоже рад, что мы оказались здесь и даже смогли насладиться несколькими часами покоя.

Он снова посмотрел на Сореллу, сидевшую в кресле. Она была такой крошечной. Но все же в этот момент казалось, что в ней есть огромная сила, о которой Рэндал даже не подозревал раньше. Или это была не сила, а гибкость? В любом случае она позволяла Сорелле снимать его беспокойство и раздражение, утешать его и приносить ощущение покоя, которого не мог дать Рэндалу никто другой.

— Приходи ужинать, — сказал он. — И если кто-то будет предлагать тебе уйти, притворись глухой. Я хочу, чтобы ты была с нами. Это понятно?

Хоппи изумленно посмотрела на Рэндала — таким твердым и уверенным был его голос.

— Сорелле не стоит засиживаться допоздна, — сказала Хоппи, переводя недоуменный взгляд с Сореллы на Рэндала. — Ей надо поспать, чтобы хорошо выглядеть, даже если больше никто в этом доме спать не хочет.

Ни Рэндал, ни Сорелла, казалось, не слышали ее. Они неотрывно смотрели друг на друга. Спустя несколько секунд Рэндал, словно очнувшись, вышел из комнаты и резко захлопнул за собой дверь.

Сорелла даже не пыталась пошевелиться. Она словно застыла в одной позе и не сводила с двери взгляд, значение которого Хоппи не могла понять.

— О боже, тебе же нечего надеть! — воскликнула Хоппи. — Надо было купить то шелковое платье, насчет которого мы никак не могли решить… Люсиль будет вся в блестках, если я хоть что-то понимаю в ее гардеробе. А тебе не во что переодеться, кроме другого строгого платья.

— Это не имеет значения, — каким-то потусторонним голосом отозвалась Сорелла. — Это не имеет ровно никакого значения.

Глава десятая

Рэндал повел Эдварда Джепсона посмотреть конюшни, оставив наедине Люсиль и Джейн, смотревших друг на друга, как бойцовые петухи. Сорелла ускользнула, как только закончился обед. Никто и не заметил ее отсутствия, пока Рэндал не спросил о ней, и Ламберт, который как раз подавал кофе, ответил, что несколько минут назад он видел, как мисс Сорелла бродила по саду.

— У Сореллы очень необычная привычка незаметно исчезать, — сказал Рэндал, не обращаясь ни к кому конкретно.

Видимо, тема никого не заинтересовала, потому что ему ничего не ответили.

Как только две женщины остались одни, Люсиль достала ониксовый портсигар и протянула его Джейн.

— Сигарету? — спросила она.

Джейн без труда разгадала в этом жесте проявление враждебности. Люсиль с момента появления Джейн вела себя так, словно была в доме Рэндала хозяйкой.

Это было проделано с умом, и менее заинтересованный наблюдатель вполне мог бы посчитать, что Люсиль не отдает себе отчета в проявляемой ею агрессии, но Джейн не так просто было обмануть. Улыбаясь уголками губ, она отказалась от сигареты и сказала:

— Нет, спасибо. Рэндал всегда держит в ящике стола мои любимые сигареты, но сейчас мне что-то не хочется курить.

— Так вы здесь частая гостья? — Вопрос вырвался непроизвольно, но Люсиль почувствовала, что просто обязана это узнать.

— Да, я по большей части провожу здесь уик-энды, — не моргнув глазом солгала Джейн, — если Рэндал не приезжает в дом моего отца — в Блетчингли-Касл. Довольно живописное место. Вам надо как-нибудь приехать посмотреть.

Люсиль понимала, что приглашение в Блетчингли-Касл весьма неопределенно, но решила поддержать игру Джейн в обмен любезностями и ответила с детской непосредственностью:

— Как это мило с вашей стороны — пригласить меня. Ну конечно, мне очень хотелось бы приехать. Я поговорю с Рэндалом — пусть выберет денек.

Джейн откинулась на спинку стула и положила ногу на ногу. В ней было столько самоуверенности, что Люсиль вдруг захотелось швырнуть в нее первое, что попадется под руку. Она ненавидела Джейн ненавистью, которая становилась все сильнее каждую минуту, и ее еле сдерживаемую ярость не могло усилить даже осознание того, что Джейн была одета куда элегантнее и уместнее, чем сама Люсиль.

Джейн приехала в твидовом жакете и прямой строгой юбке. Безупречность ее костюма была особенно очевидна рядом с вычурным платьем и меховой накидкой Люсиль.

Люсиль была настоящей голливудской актрисой и не могла не понимать, когда она нелепо и не к месту одета. В глубине души Люсиль осознавала, что на этот раз Джейн переиграла ее по всем статьям.

Однако Джейн была совсем не так уверена в своем преимуществе, как казалось Люсиль.

Глядя на сидящую на диване соперницу, на то, как играет солнце в ее золотистых волосах, Джейн вдруг почувствовала страх. Почти невозможно было поверить, что есть мужчина, способный бросить один взгляд на Люсиль и не влюбиться в нее. Джейн отлично знала, что Рэндал был если не влюблен в Люсиль, то, по крайней мере, очень сильно ею увлечен до того, как познакомился с Джейн.

И сейчас она думала о том, сумело ли чувство к ней полностью вытеснить Люсиль из сердца Рэндала.

Разве возможно представить себе, чтобы мужчина мог устать от женщины, такой изысканной и прелестной, как Люсиль? Большинство кинозвезд выглядят на экране куда привлекательнее, чем в жизни. Но Люсиль бесспорно заслужила даже самые восторженные отзывы в прессе, она была бесконечно красивее в реальности, чем самые лучшие ее изображения на пленке.

До приезда Люсиль в Англию Джейн хватало уверенности в себе. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что может многое предложить Рэндалу, хотя и полагала, что ничто не имеет для него значения, если не затронуто его сердце. Джейн верила в то, что покорила этого человека, пленила его настолько, что можно не утруждать себя ревностью к другим женщинам или страхом его потерять.

Но теперь, глядя на Люсиль Лунд, она вовсе не была так уж в этом уверена. Одно дело было видеть ее на экране и совсем другое — рядом, поражаясь тому, что красота ее совершенна.

Джейн всегда уделяла внимание своей внешности, она не жалела ни времени, ни денег на уход за собой. И о ней всегда говорили как о весьма хорошенькой девушке. Она знала, что комплименты ее внешности не были незаслуженными. Она была по-своему хороша и использовала свое врожденное чувство стиля так, как другие женщины используют свои внешние достоинства, скажем, глаза, волосы или губы, чтобы очаровать и околдовать мужчину.

Вот и теперь, протянув руку, она заслонила лицо от жара из камина, прекрасно сознавая, что каждое движение ее преисполнено элегантности, и с удовлетворением заметила, что Люсиль раздражена. Может, она и была кинозвездой и способной актрисой, но у нее не хватило сообразительности скрыть те чувства, которые она испытывает к Джейн.

Люсиль никогда не жаловала женщин, и им было куда легче вывести ее из себя, чем мужчинам. Теперь же Люсиль чувствовала себя так, словно в Джейн воплотилась вся женская неприязнь, с которой ей приходилось сталкиваться, вся критика, все недобрые намеки, преследовавшие ее с тех пор, как она стала звездой и узнала силу собственной красоты.

Люсиль судорожно пыталась решить, как именно лучше атаковать Джейн, как стереть с ее лица это отвратительное выражение холодной самоуверенности, как донести до нее, не произнося этого вслух, что Рэндал никогда не достанется ей, как бы сильно она ни старалась его заполучить.

Но Джейн сама указала Люсиль лазейку, которую та отчаянно искала.

— Как долго вы собираетесь оставаться в Англии? — спросила она.

Люсиль загадочно улыбнулась.

— Это конечно же зависит от Рэндала.

Брови Джейн удивленно поползли вверх.

— От Рэндала? Вы хотите сказать, что станете играть в его пьесе так долго, как он того захочет?

— Но я говорила не о пьесе, — снисходительно пояснила Люсиль.

Последовала секундная пауза, затем Джейн, на лице которой застыло выражение вежливого интереса, спросила:

— То есть вы хотите сказать, что у Рэндала на вас другие планы?

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, — парировала Люсиль. — Но, как я вам уже говорила, мое пребывание в Англии зависит от Рэндала. Он, возможно, захочет, чтобы я осталась здесь, а может, решит, что нам лучше вместе вернуться в Америку.

Проговорив это, Люсиль не сводила глаз с Джейн. Она бросила перчатку, и теперь дуэль была неизбежна.

— Это забавно! — Реплика Джейн была краткой, но весьма эмоциональной.

Она вдруг поднялась, прошлась по комнате из конца в конец и остановилась перед Люсиль, глядя сверху вниз на звезду экрана.

— Я хочу открыть вам секрет. Я знаю, вам можно доверять и дальше вас эта новость никуда не уйдет. Мы с Рэндалом помолвлены.

После напряженной паузы Люсиль делано рассмеялась.

— А Рэндал в курсе?

— Полагаю, это должно было прозвучать дерзко? — невозмутимо ответила Джейн. — Прошу прощения, если для вас это шок. Но так случилось, что это правда.

— Я думаю, вы совершаете очень большую ошибку, — сказала Люсиль.

— Какую же?

В голосе Джейн трудно было уловить тревогу, но ее взгляд выдавал владевшее ею напряжение.

— Думаю, вы совершенно напрасно вообразили, будто Рэндал собирается на вас жениться.

— Мое воображение здесь ни при чем. — Джейн говорила негромко, но каждое ее слово было словно пропитано злостью. — Мы с Рэндалом помолвлены и намерены объявить об этом после премьеры «Сегодня и завтра».

— Очень любопытно.

Люсиль также встала. Она была ниже Джейн ростом и выглядела куда более хрупкой, но все же, когда две женщины сошлись лицом к лицу, было очевидно, что Люсиль намного сильнее. Гнев исходил от нее почти видимыми волнами, казалось, еще мгновение — и полетят искры.

— Ты действительно думаешь, что я позволю тебе выйти за Рэндала? — спросила она соперницу.

— А Рэндал должен спросить у тебя разрешения? — парировала Джейн.

— Да, должен, — с ненавистью бросила Люсиль, окончательно утрачивая контроль над собой. — Думаешь, ты такая умная? Что ж, посмотрим! Что ты успела узнать о Рэндале за то короткое время, что вы знакомы? Что ты вообще знаешь о мужчинах, если уж на то пошло? Ты не больше и не меньше чем разодетая кукла. У тебя нет ни опыта, ни ума, чтобы удержать такого мужчину, как Рэндал. И хуже того — тебе не представится такая возможность, уж я позабочусь об этом. А теперь беги расскажи ему, что я была с тобой груба. Посмотрим, что он скажет и кого поспешит утешить — тебя или меня. Я не боюсь тебя, и ты скоро узнаешь почему. Она выходит замуж за Рэндала! Надо же придумать такое!

Почти что выплюнув эти слова в лицо сопернице, Люсиль стремительно вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь так, что звук был слышен во всем доме.

Джейн ошарашенно смотрела ей вслед. Лицо ее побледнело, а сердце бешено билось. Ей хотелось побежать за Люсиль, выкрикивая ей вслед оскорбления, высказать ей все, что она о ней думает, но воспитание не позволяло Джейн вести себя подобным образом. Ей оставалось только молча стоять, кусая губы и сжимая дрожащими руками носовой платок.

Она слышала, как хлопнула на втором этаже еще одна дверь, — значит, Люсиль у себя в спальне. Поглядев в окно, Джейн увидела Рэндала и Эдварда Джепсона, возвращавшихся из конюшни.

Оба курили огромные сигары, начатые еще после обеда, и выглядели спокойными и благодушными. Какое облегчение видеть несклонных к драматизму, вменяемых, разумных мужчин после отвратительной выходки Люсиль!

И тут Джейн вспомнила, что она натворила. Она не выполнила просьбу Рэндала хранить в тайне их помолвку и поставила под угрозу постановку новой пьесы Рэндала, в которую вложил огромные деньги ее отец. И у нее не было разумного оправдания для подобной несдержанности, но эта несносная Люсиль просто довела ее! Поначалу Джейн еще пыталась сдерживаться, но Люсиль не желала останавливаться. Терпение Джейн лопнуло, и она выпалила единственное, что — она знала — причинит сопернице боль.

Впервые она по-настоящему испугалась. Обычно уверенная в себе Джейн запаниковала — она подставила не только Рэндала, но и Эдварда Джепсона, и своего отца. Ярость, которую она почувствовала в разгар схватки с Люсиль, потихоньку испарялась. Во время перепалки она ненавидела ее так яростно, что была не в состоянии контролировать себя и думать о последствиях.

Джейн давно призналась себе, что ревнует Рэндала к Люсиль Лунд, но никак не предполагала, что можно испытывать такую жгучую ненависть к другой женщине.

Эдвард и Рэндал, пригнув головы, так как оба они отличались высоким ростом, вошли в гостиную.

— Не хочешь прогуляться по саду? — спросил Рэндал у Джейн. — Там удивительно хорошо сегодня.

— А где Люсиль? — поинтересовался Эдвард Джепсон.

Это был вопрос, который он продолжал задавать с момента, когда сделал Люсиль Лунд звездой и взял на себя руководство ее жизнью.

Пятидесятипятилетний Эдвард Джепсон выглядел старше своих лет из-за седины на висках и лысины на макушке. Годы работы без надлежащего внимания к себе наградили его внушительным животом и бледным, нездоровым цветом лица человека, который проводит слишком много времени в помещении.

Да, когда-то Эдвард Джепсон был ковбоем. Но с тех пор прошло много лет, и сейчас он скорее выглядел как безобидный, обремененный семьей бакалейщик. На самом же деле это был очень ловкий и дальновидный бизнесмен, но за годы работы среди людей театра Эдвард приобрел неподражаемый экстравагантный шарм, так что тем, кто не знал его достаточно хорошо, трудно было представить, насколько четко и быстро работает его мозг, пока он изрекает разные банальности или расточает комплименты хорошеньким девушкам.

Рэндал симпатизировал ему, хотя и признавался Хоппи, что после нескольких лет знакомства он знает Эдварда Джепсона так же мало, как и в день их первой встречи. Хоппи же признавалась, что боится Эдварда. «У него холодный взгляд», — говорила Хоппи, и Рэндал отлично понимал, что имеет в виду его секретарша.

Эдвард умел говорить приятные вещи и вызывать улыбку на губах собеседника, но все это было лишь давно опробованным прикрытием для его истинных чувств, а вот глаза выдавали характер этого человека. Они были хитрыми и проницательными, и те, кто хотел пустить пыль в глаза, быстро обнаруживали, что становятся безоружными, когда на них смотрит Эдвард Джепсон.

— Где Люсиль? — повторил свой вопрос Джепсон, и Джейн обнаружила, что отвечает ему, а не смотрит на Рэндала.

— Она пошла наверх. — Джейн помедлила, прежде чем продолжить. — Боюсь, я ее расстроила.

Эдвард поднял брови.

— Расстроила Люсиль? — удивленно спросил Рэндал. — Но каким, черт побери, образом? Что случилось?

Джейн колебалась. Затем, с усилием, которое делало честь скорее ее гордости, чем ее честности, она сказала:

— Я раскрыла ей наш секрет, Рэндал.

— Какой секрет? — нетерпеливо произнес он.

— Я сказала ей о нашей помолвке, — мужественно ответила Джейн.

Рэндал, возможно, оценил бы ее смелость, если бы не был так удивлен.

— Ты сказала ей? Но зачем? Черт побери, что заставило тебя разоткровенничаться?

Эдвард присвистнул и повернулся к Рэндалу с искаженным злобой лицом. Джейн вдруг почувствовала себя ребенком, которого застали за бессмысленным и разрушительным поступком.

— И какого дьявола нам теперь делать? — произнес Рэндал, не глядя на Джейн.

— Подумаем. — Эдвард засунул руки глубоко в карманы и стал звенеть мелочью.

Он делал так всегда, когда был чем-то встревожен, и все в театре уже знали едва слышный звон этой мелочи.

— Мне очень жаль, Рэндал, — тихо произнесла Джейн. — Но Люсиль говорила, что ты и она… ну, что у вас были совместные планы. Я не хотела расстроить ее или тебя, но то, что она говорила, было так ужасно, что я не могла этого вынести.

— Видишь ли, Джейн, мне кажется весьма неосмотрительным сделать это в такой момент. Ведь тебе отлично известно, сколько сложностей было у нас с Люсиль во время репетиций.

— Боюсь, мне совсем мало известно о твоих сложностях с Люсиль, — парировала Джейн. — И если то, о чем она говорила, правда, мне хотелось бы знать еще меньше.

— О боже! — Рэндал швырнул сигару в огонь и отошел к окну. — И почему это женщины так любят ссориться? — проговорил он, ни к кому не обращаясь. — Вечно одно и то же: колкости, шпильки, глаза готовы выцарапать друг другу. В результате только новые ссоры, истерики и скандалы.

— Это несправедливо! — воскликнула Джейн. — У меня нет привычки ссориться с кем бы то ни было, и ты отлично это знаешь. Но, раз мы помолвлены, трудно ожидать от меня, что я буду спокойно выслушивать, как другая женщина говорит, что ты принадлежишь ей.

— Господи, да какое имеет значение, чту она говорит, — воскликнул Рэндал, поворачиваясь к Джейн. — Ты же знаешь, что это не так!

— А я знаю? — спросила Джейн.

— Вопрос в том, — продолжал Рэндал, игнорируя ее вопрос, — что нам сейчас делать. Как вы думаете, она откажется от роли? — спросил он Эдварда.

Все еще звеня мелочью в кармане, Джепсон ответил:

— Не знаю, что и сказать. Думаю, одному из нас надо пойти к ней и выяснить это. Вы сами поговорите с Люсиль или это сделать мне?

— Идите вы, — быстро произнес Рэндал. — Скажите, что я хочу с ней увидеться, что у нее нет повода расстраиваться, что я все могу объяснить.

— Ну конечно, я скажу ей все это. Но вам стоит подумать над очень, очень достоверными объяснениями. Они вам понадобятся, поверьте мне.

Едва слышно насвистывая и продолжая звенеть мелочью, Эдвард Джепсон покинул комнату. Рэндал, нахмурившись, глядел ему вслед.

Он так и не произнес ни слова. Джейн была вынуждена первой нарушить молчание.

— Мне очень жаль, Рэндал, — сказала она.

— Что за бес в тебя вселился? Как можно было сделать такую глупость? — спросил Рэндал. — Ты же обещала мне никому не рассказывать.

— Но Люсиль просто взбесила меня, — оправдывалась Джейн. — И, в конце концов, какая разница? Рано или поздно ей предстояло об этом узнать.

— Верно. Но, если она откажется от роли, одному богу известно, сумеем ли мы найти ей достойную замену.

— Это, похоже, единственное, о чем ты можешь сейчас думать, — холодно произнесла Джейн.

— Трудно ожидать, что я буду в восторге после того, как ты так все испортила. Я потратил уик-энд, успокаивая Люсиль, но тут являешься ты, и все летит к черту. Я не знаю, что мы будем делать, если Люсиль соберет чемоданы и вернется в Америку.

— Есть другие актрисы.

— Назови хоть одну с такой харизмой, как у Люсиль, или такую, которая больше подходила бы на эту роль.

Рэндал говорил раздраженно, и Джейн почувствовала, как и в ней вскипает злость.

— Если Люсиль так важна для тебя, есть отличный выход, — сказала она.

— Какой же? — поинтересовался Рэндал.

— Не догадываешься? Разорвать помолвку. Люсиль будет счастлива. Как говорят герои бульварных романов, я могу вернуть тебе твое слово, и ты вновь обретешь свободу. Тем более, как мне кажется, именно это тебе и нужно.

— Послушай, Джейн, хватит, — начал Рэндал, но вдруг осекся. — А что, неплохая идея. Почему я не подумал об этом раньше? Мы можем сказать Люсиль, что нет никакой помолвки, она будет довольна и счастлива, и все пойдет, как шло.

Джейн нервно сжала пальцы.

— Так вот чего ты хочешь…

Ее лицо, а вовсе не ее слова, произнесенные едва слышным голосом, заставило Рэндала понять, что он только что сказал.

— Ну же, Джейн, не будь глупышкой, — продолжал он. — Дорогая, тебе же отлично известно, что все это только игра. Ты создала эту дурацкую ситуацию и теперь должна попытаться ее разрешить. Ты ведь знаешь не хуже меня, какова Люсиль — темпераментна, эмоциональна, нестабильна. Добавь к этому списку любые эпитеты, какие придут тебе в голову. Но у нее имя, она хорошая актриса. Моя пьеса погибнет, если Люсиль в ней не сыграет. На кону не только моя репутация, но и деньги твоего отца. Путь пройдет премьера, пусть пьесу примут, а потом мы можем объявить о нашей помолвке. С фейерверком, если захочешь, я на все готов.

Джейн подошла к камину и молча стояла, глядя на огонь. Рэндал не мог видеть ее лица, но догадывался, что творилось сейчас у Джейн в голове. Он попытался, отодвинув в сторону собственные проблемы, вспомнить о ее чувствах. Она впервые предстала перед ним несчастной, нуждающейся в утешении, а не несущейся на гребне волны богатой, уверенной в себе молодой девушкой, женщиной, не нуждавшейся в его поддержке. Рэндалу стало жаль Джейн. Обняв за плечи, он привлек ее к себе.

— Мне очень жаль, Джейн, — проговорил Рэндал. — Все это, конечно, ужасно, но постарайся понять: Люсиль не такая, как все, она привыкла быть звездой.

— Не вижу причины, почему надо обращаться с ней иначе, чем с другими! — упрямо произнесла Джейн.

— Я тоже, — согласился с ней Рэндал. — Но все-таки нам придется. Если Люсиль бросит нас сейчас, я просто не смогу смотреть в глаза твоему отцу. И кроме того, пресса накинется на меня как свора гончих. Подумай, какой поднимется скандал. А если мы прекратим репетиции, сколько людей останутся без работы! И не все смогут найти ее достаточно быстро. Большинство постановок, намеченных на эту зиму, уже репетируются.

— Да, да, я все понимаю, — кивала Джейн. — Но как я могу терпеть унижение от этой женщины? Она будет так чертовски самодовольно ликовать, снова заполучив тебя.

Рэндал снял руку с плеча Джейн.

— Ладно, — сказал он. — Тогда покончим с этим.

— Нет, конечно нет, — энергично запротестовала Джейн. — Ты можешь сказать Люсиль, что помолвка расторгнута. Я вернусь в Лондон и постараюсь не путаться под ногами, пока не пройдет премьера.

— Ты действительно это сделаешь? — спросил Рэндал. — Джейн, ты — само совершенство! — Он сжал пальцы Джейн и поднес ее руку к губам.

— Но, дорогой, ты ведь любишь меня? Скажи мне, что да, потому что, Рэндал, я не могу без тебя жить, я люблю тебя. Я так отчаянно тебя люблю!

— О, Джейн, моя бедная Джейн, как я жесток с тобой! — пробормотал Рэндал. Он прижал Джейн к себе, раскаяние затопило его.

— Я люблю тебя, — повторила Джейн, подставляя губы для поцелуя. — Когда я тебя увижу? Мы должны побыть наедине, нам надо поговорить.

— Да, конечно, — ответил Рэндал. — Всякий раз, когда мне удастся вырваться.

— Ты обещаешь? — умоляющим голосом спросила Джейн.

Рэндал разрывался на части. На какой-то момент ему стало жаль Джейн, но он в то же время чувствовал, что она пытается держать его мертвой хваткой, и ощутил инстинктивное желание сопротивляться.

— Мы можем звонить друг другу каждое утро и каждый вечер, — продолжала Джейн. — И мы должны встречаться всякий раз, когда тебе удастся ускользнуть от Люсиль, театра и твоих репетиций. Ты скажешь этой ужасной женщине, что наша помолвка расторгнута, но она ведь не может запретить тебе видеться со мной. Тем более что тебе необходимо встречаться с папой. Вам ведь надо обсуждать деловые вопросы.

— Да, да, конечно. — Рэндал успокаивал Джейн как мог.

— О, Рэндал, как же я ее ненавижу! — Джейн притянула его голову к своим губам, а затем, когда Рэндал поцеловал ее, вздохнула. — Не знаю, веду я себя как святая или как полная дура. Я почти уверена, что это просто безумие — согласиться на такие лицемерные уловки.

— Я, кажется, догадываюсь, что сейчас происходит наверху. Проблема сейчас в том, как уговорить Люсиль не уезжать в Америку, — мрачно проговорил Рэндал.

— О, как бы я хотела, чтобы эту роль отдали другой актрисе! — воскликнула Джейн, затем добавила, положив руки на плечи Рэндала: — Я не буду продолжать упреки. Я знаю, что для тебя все это нелегко, дорогой, и я не сделала бы этого, если бы не любила тебя, ты ведь понимаешь меня?

— Я очень благодарен тебе, Джейн, это правда. Но не забывай, что это из-за твоей несдержанности возникла такая неприятная ситуация.

— Да, ты прав, — кивнула согласно Джейн. — Но Люсиль была совершенно невыносима, я не могла молча терпеть ее колкости и мерзкие намеки.

— А теперь благодаря тебе мне придется вытерпеть куда больше, — резко оборвал ее Рэндал.

Джейн было явно не по себе.

— Лучше я оставлю тебя, — сказала она, — на сегодня с меня хватит сцен. Ты позвонишь мне, когда вернешься вечером в Лондон? Не забудь, я буду ждать. И, Рэндал, дорогой, мне правда очень жаль, что все так вышло.

— Мне тоже, — нервно произнес Рэндал.

Джейн коснулась щеки Рэндала.

— До свидания, дорогой, — прошептала она. — Хорошо еще, что ты не подарил мне на помолвку кольцо, а то сейчас пришлось бы тебе его вернуть.

В голосе ее прозвучал упрек, ясно дававший Рэндалу понять, что на самом деле она именно этого и ждала.

— Когда пьеса пройдет с успехом хотя бы месяц, я непременно подарю тебе кольцо, — с улыбкой пообещал Рэндал.

— А это обязательно — ждать так долго? — надула губы Джейн. — Впрочем, не важно, будет ли кольцо, если ты уверен в том, что любишь меня.

— А разве я не говорил тебе, что люблю?

— Недостаточно часто, — капризно проговорила Джейн. — Снова говорю тебе «до свидания», мой дорогой.

Рэндал пересек комнату и распахнул перед Джейн дверь.

— Надо вывести из гаража мою машину. Я еду домой, — сказала она. — Извинись перед Хоппи за то, что я уезжаю не попрощавшись. И давай хотя бы ей расскажем всю правду, раз уж никому другому нельзя.

— Хорошо, — согласился Рэндал. — Но больше никому. Если Люсиль заподозрит, что мы морочим ей голову, все будет еще хуже, чем сейчас.

— Обещаю, что не скажу ни единой живой душе, — торжественно произнесла Джейн.

Поцеловав Рэндала, она скрылась за дверью.

Рэндал же стал медленно подниматься по лестнице на второй этаж.

Глава одиннадцатая

Когда Люсиль вошла в зал ресторана гостиницы «Савой», все посетители повернули головы в ее сторону.

Ее появление в любом ресторане, на светских приемах, словом, в любом месте, где собиралось много народа, всегда вызывало повышенное внимание. Сегодня, в элегантном розовом платье, с бархатной, отороченной норкой накидкой на плечах, она была ослепительна.

Рэндал следовал за Люсиль, размышляя о том, что в любой стране, кроме Англии, появление ее сопровождалось бы куда большим оживлением, а возможно, ее бы приветствовали аплодисментами.

Он как-то видел, как одну француженку, одетую в шедевр известного парижского модельера, встречали приветственными криками и аплодисментами, когда она появилась в «Максиме», а в Голливуде было вполне обычным, когда посетители ресторана стоя приветствовали Люсиль, направляющуюся к своему столику.

В Англии же люди просто смотрели на нее — мужчины исподтишка, с напускным безразличием, скрывавшим их интерес, а женщины с нескрываемым интересом начинали вполголоса переговариваться с соседками по столу.

Люсиль, двигаясь со своей обычной грацией и с таким видом, словно она была сейчас одна на неком необитаемом острове, шла в сопровождении метрдотеля к столику в нише, куда сажали обычно знаменитостей и других важных гостей. Располагаясь за столиком, она кинула накидку на спинку стула и открыла свои безукоризненные плечи и бриллиантовое ожерелье, которое — Рэндал знал это — стоило по меньшей мере в два раза больше, чем он мог заработать за год.

— Закажи сам, дорогой, — проворковала Люсиль. — Ты всегда знаешь, чего мне хочется, гораздо лучше меня.

Рэндал взял в руки меню. Итак, констатировал он, сегодня Люсиль решила быть обворожительной и неотразимой. Он хорошо знал все признаки этого ее настроения и увидел их, когда Люсиль только поздоровалась с ним при встрече. Потом, в разговоре, она несколько раз интересовалась его мнением, а сейчас наклонялась к Рэндалу, даря ему все свое внимание. Рэндал даже жалел, что не способен искренне ответить на то, что называл про себя «вкрадчивым» настроением Люсиль.

Невозможно было не восхищаться этой женщиной и не любить ее, если уж Люсиль решала быть обворожительной. У нее был магнетизм, который, казалось, мог заставить сердце любого мужчины выскочить из груди. Она могла, если хотела, загипнотизировать мужчину, да и женщину, если уж на то пошло. К сожалению, Рэндал знал слишком хорошо, что именно за таким настроением чаще всего следовала бурная сцена или истерический припадок.

В юности Рэндал как-то обнаружил в букинистическом магазине томик забавных советов юному любовнику на французском языке.

Рэндал тогда купил его и от души смеялся над советами вместе со своими друзьями. Книжка давно потерялась, но один из советов навсегда остался в его памяти. В нем говорилось, что, если кавалер хочет, чтобы дама получила истинное удовольствие, занимаясь с ним любовью, ему следует сначала поссориться с ней, возможно, даже заставить плакать. После этого чувства ее будут обострены и реакции станут естественными и бесконтрольными.

И лишь много лет спустя, когда влюбился в Люсиль, Рэндал вдруг обнаружил, насколько правильным был этот совет. Ссоры, после которых требовалось примирение, были идеальным способом добиться от Люсиль бурных проявлений страсти.

К сожалению, ссоры и любого рода сцены истощали Рэндала морально и физически. Он ненавидел сцены, выяснение отношений — все то, что он когда-то называл суетой. И для него было практически невозможным после слез и упреков переключиться на желание и страсть.

То, что произошло сегодня в Квинз-Хоу, не только огорчило Рэндала, но и разозлило и преисполнило желанием не иметь с женщинами серьезных дел. В таком настроении, наверное, мужчины и уходят в монастырь или ведут жизнь отшельника где-нибудь в Гималаях. Рэндал обещал повести Люсиль ужинать. Чтобы остановить поток обвинений и упреков, срывавшихся ежесекундно с ее губ, он готов был пообещать все что угодно, лишь бы только она успокоилась.

Но, переодеваясь к ужину у себя в квартире, Рэндал признался себе, что гораздо с бульшим удовольствием остался бы дома, поужинал бы и посидел у камина с книгой. А еще больше ему хотелось забыть о том, что произошло сегодня днем. Рэндал испытывал острый стыд, вспоминая о том, как непростительно повел себя с Джейн. Он проклинал собственную слабость, отдавая себе отчет в том, что он практически заставил Джейн уехать в Лондон, а сам отправился к Люсиль вымаливать прощение.

Стоя перед зеркалом и завязывая галстук, Рэндал смотрел на свое отражение и проклинал свой природный мужской шарм, от которого были одни неприятности. У него часто возникали проблемы с женщинами, но никогда еще он не оказывался в такой сложной, неразрешимой ситуации, как сейчас. Собираясь жениться на Джейн, он не посмел порвать с Люсиль. И он говорил себе не раз, что ему очень повезло, что Джейн по крайней мере не устраивала сцен, хотя имела на это полное право.

Чувства вины и раскаяния заставили его позвонить Джейн, как он и обещал, прежде чем отправиться на ужин с Люсиль. По телефону Джейн была с ним милой и нежной, и в конце разговора Рэндал с огромным чувством благодарности пожелал ей спокойной ночи, прежде чем положить трубку.

Рэндал вышел из спальни и направился в холл. Он был уверен, что увидит здесь поджидавшую его Сореллу, и после секундного колебания громко произнес ее имя. Девочка отозвалась из гостиной. Она сидела на подоконнике и смотрела на сгущавшиеся сумерки. Поскольку в комнате горела всего одна лампа, Рэндал не сразу заметил Сореллу.

— Так вот ты где! — воскликнул он. — Я ухожу. Ты поужинала?

— Я сказала кухарке, что сделаю все сама, — ответила Сорелла. — Она хотела уйти пораньше. Ее парень приехал в отпуск из Германии, и, естественно, ей хочется каждую минуту быть с ним.

— Я понятия не имел, что у Этель есть парень, — заметил Рэндал.

— Она держит это в секрете, — сообщила Сорелла. — Потому что ее семья не одобряет их отношений. Отец ее хочет, чтобы она вышла замуж за фермера, но Этель и Джим решили во что бы то ни стало пожениться на Рождество.

— Как ты умудряешься узнавать подобные вещи о моих слугах? — поинтересовался Рэндал. — Если бы я вообще об этом думал, я бы предположил, что Этель — убежденная старая дева. Не могу представить ее с женихом. Это показывает, как мало человек знает порой о том, что происходит у него под носом.

— А я думаю, что за всем стоит какая-нибудь волнующая история. Если бы мы могли знать все…

— Так оно и есть, — согласился Рэндал. — Но это ведь я, а не ты должен раскапывать такие истории. Это моя работа, в конце концов.

Сорелла лукаво улыбнулась.

— Вы слишком заняты в данный момент собственной жизнью, чтобы у вас было время интересоваться историями других людей.

Рэндал оценил ее слова по достоинству и рассмеялся, а затем нагнулся и поцеловал девочку в щеку.

— Спокойной ночи, дорогая моя, — сказал он. — Как жаль, что я не могу остаться дома и спокойно поужинать с тобой.

Рэндал ощутил губами прохладу ее нежной, словно бархатной кожи и торопливо вышел. Спускаясь по лестнице, он с удивлением подумал о том, что Сорелла не произнесла в ответ ни слова. Она сидела неподвижно, когда он поцеловал ее в щеку. И по дороге к «Савою» Рэндал не мог прогнать из головы мысли об этом ее отстраненном спокойствии.

Рэндал никогда и представить себе не мог, что в его доме может поселиться ребенок, но теперь он знал, что ему будет не хватать Сореллы, если она уедет. Он помнил смех девочки вчера утром, когда они еще были в Квинз-Хоу. Казалось, это было так давно! И все же думать о Сорелле ему было куда приятнее, чем обо всем том, что произошло в этот злополучный уик-энд.

Рэндал вздохнул, думая о том, что еще ждет его впереди.

И теперь, глядя через стол на красивое лицо Люсиль, он подумал о том, что хотел бы снова испытать те эмоции, которые овладели им при первой встрече с этой женщиной.

Трудно было признаться даже самому себе, что Люсиль Лунд больше не способна приводить его в восхищение. Сердце Рэндала уже не билось сильнее от ее близости, он не испытывал больше этого нарастающего волнения, которое предвосхищало желание.

Рэндал и теперь восхищался Люсиль, но отстраненно. Он даже способен был оценить по достоинству ее маленькие уловки, которыми она так эффективно пользовалась тогда, когда Рэндал еще не понимал, что это не более чем трюки: то, как Люсиль резко вскидывала ресницы, неожиданно обжигая голубым огнем своих глаз, манеру касаться невзначай руки собеседника так, чтобы это краткое прикосновение зажгло внутри настоящий огонь.

Но теперь пламя в душе Рэндала угасло, не оставив ничего, кроме пепла, и он вдруг подумал о том, что устроенная сегодня Люсиль сцена убила последние остатки его физического влечения к этой женщине. Он всегда будет ее поклонником — в Люсиль была бездна привлекательности, — но никогда больше не захочет он держать ее в своих объятиях или поцеловать иначе чем дружеским поцелуем.

Прекрасно понимая при этом, что поставлено на карту, Рэндал отвечал на заигрывания Люсиль и вообще вел себя как влюбленный поклонник. К счастью, Люсиль много что хотела ему сказать и неумолчно щебетала, пока Рэндал потягивал шампанское в надежде, что алкоголь хоть немного поднимет ему настроение.

Рэндала и самого злило непроходящее раздражение, оно давило на него, не позволяя расслабиться, но не так просто было забыть тот ужас, который ему пришлось пережить днем.

Люсиль наговорила много такого, чего он никогда не сможет забыть. Она бушевала, она была в ярости. Она сказала много неприятного о личных качествах Рэндала. И наконец, когда гнев ее поутих, она в слезах бросилась в его объятия. Рэндал чувствовал себя так, словно его крепко избили, лишив всяческих эмоций. Он с тревогой ждал продолжения этого импровизированного представления.

— Нам надо о многом поговорить — тебе и мне, — смиренно произнесла Люсиль, когда они покончили с основным блюдом и ели блинчики «Сюзетт», приготовленные прямо у них на глазах со всеми впечатляющими атрибутами в виде пламени из бренди и ликеров.

— Мы, по-моему, в последнее время только и делаем, что говорим, — заметил Рэндал, — но это, кажется, ни к чему не привело.

— У меня есть очень важный повод для серьезного разговора, — возразила Люсиль. — Кое-что особенное.

Рэндал положил на стол вилку и нож. От волнения он не мог проглотить ни кусочка.

— Ты не возражаешь, если я закурю? — спросил он.

Рэндал тщетно пытался понять, что же Люсиль имеет в виду. Вот уже несколько дней она намекала на нечто таинственное, что она должна ему сообщить, но до дела так и не доходило. Рэндал полагал, что у Люсиль возникли идеи насчет его пьесы или конкретно ее роли в ней.

— Нет, конечно, кури, — заверила его Люсиль, отставляя тарелку, которая была тут же унесена внимательным официантом.

Облокотившись о стол, Люсиль подперла подбородок сцепленными пальцами. Она пристально смотрела на Рэндала. От ее взгляда еще год назад ему захотелось бы немедленно броситься к ее ногам. Сейчас он чувствовал лишь тревожное напряжение.

— Что тебя беспокоит? — спросил Рэндал, гадая про себя, ответит ли Люсиль на этот раз честно или опять напустит тумана.

— Рэндал, дорогой, ты выглядишь таким сердитым, — ответила Люсиль. — Мне трудно начать разговор, когда ты меня пугаешь.

Рэндал улыбнулся:

— Не стану даже притворяться, будто поверил этому. Я никогда не пугал тебя раньше и не думаю, что мне когда-нибудь это удастся. Все ровно наоборот.

— Ты хочешь сказать, что боишься меня? — усмехнулась Люсиль. — Но это смешно, дорогой, и ты прекрасно это знаешь. Признаю, я иногда веду себя плохо, и мне не раз доводилось тебя расстраивать, но ты вовсе не боишься меня — только не ты. Ни один англичанин никогда не боялся женщины, если уж на то пошло.

Он подождал, не перейдет ли Люсиль к делу.

Она положила ладонь поверх его руки. Жест, который Рэндал так хорошо знал.

— Дорогой, — произнесла Люсиль низким грудным голосом, — насколько сильно ты меня любишь?

Этот вопрос Люсиль часто задавала ему за годы, проведенные вместе. Рэндал знал правильный ответ, но сейчас он не был готов изображать страстного любовника. Высвободив пальцы, он произнес:

— Давай опустим вступление, Люсиль. Мы знаем друг друга достаточно давно, чтобы говорить откровенно. Ты что-то хочешь сказать мне с того самого дня, как прилетела в Англию. Что ж, я жду с нетерпением, когда же наконец я это услышу.

— А откуда ты знаешь, что я что-то хочу сказать? — быстро спросила Люсиль. — Иногда, Рэндал, ты бываешь удивительно чутким, но иногда — таким непробиваемым, что мне хочется кричать.

— Сегодня я чуткий, уверяю тебя. Тебя что-то беспокоит, и нет смысла притворяться, будто это не так. Давай скажи мне, что это.

— Это трудно выразить словами, — сказала она своим неподражаемым голосом маленькой девочки — юной и растерянной, голосом, который так часто звучал в ее фильмах.

— Если это что-то неприятное, лучше давай оставим до другого раза, — предложил Рэндал, прекрасно осознавая, что снова пытается уйти от проблемы.

— Нет, нет! — воскликнула Люсиль.

Их диалог прервал подошедший официант. Рэндал заказал кофе с ликером и, когда они снова остались вдвоем, стал ждать, пока Люсиль соберется продолжить.

Она взяла платиновую пудреницу с бриллиантами и посмотрела на свое отражение в небольшое зеркальце, которое выдвинулось, как только Люсиль нажала на сапфир на крышке.

— Почему ты обручился с Джейн? — спросила Люсиль. Видя, что Рэндал медлит с ответом, она продолжила: — Впрочем, это неверный вопрос, мне слишком хорошо известен ответ на него. Она — дочь лорда Рокампстеда, она весьма привлекательна и влюблена в тебя. Ты слаб, когда дело касается женщин, Рэндал, я всегда это знала.

Рэндал молчал. Он понимал, какой опасный разговор завела Люсиль, и был твердо намерен, насколько это окажется возможным, увернуться от поджидавшей его опасности.

— Впрочем, надо признать, она поступила правильно, вернув тебе свободу, — продолжала Люсиль. — Она поняла то, что тебе следовало понять давным-давно, Рэндал, дорогой, что она совершенно тебе не подходит.

— Думаю, будет правильнее, если мы с тобой не станем обсуждать Джейн, — сухо сказал Рэндалу.

— Как хочешь. Уж я-то точно не хочу ее обсуждать.

В голосе Люсиль прозвучали нотки металла.

— Тогда поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Рэндал.

— Конечно, — ответила Люсиль. — Поговорим о нас. Это куда более интересная тема, не так ли?

— Думаю, после стольких лет знакомства мы уже сказали друг другу все, что могли, разве нет?

Люсиль покачала головой:

— Мы не обсудили кое-что очень-очень важное.

— И что же это? — поинтересовался Рэндал.

— На ком тебе следует жениться.

Рэндал ошеломленно посмотрел на Люсиль.

— Мне казалось, что еще сегодня днем стало ясно, что я не собираюсь ни на ком жениться.

— Стало ясно, что ты не женишься на Джейн Крейк, — уточнила Люсиль. — Но она не единственная женщина на свете. Есть и другие.

— А почему я вообще должен на ком-то жениться? — поинтересовался Рэндал.

— Не на ком-то, — ответила Люсиль, широко распахнув глаза и взмахивая ресницами. — Не на ком-то, а… на мне.

Последовала выразительная пауза. Рэндал сидел словно громом пораженный. Он много чего ожидал от Люсиль, но никогда ему не могло прийти в голову, что она захочет выйти за него замуж. Она, как казалось Рэндалу, была не из тех женщин, кто стремится к замужеству. И даже в период самого горячего увлечения Люсиль он не думал о ней как о жене.

Может быть, все дело было в его матери. Наверное, это она поселила где-то глубоко в душе Рэндала мечты о женщине, на которой он когда-нибудь женится. Его мать начала говорить об этой воображаемой особе, еще когда Рэндал был мальчиком.

«Однажды, когда ты вырастешь и женишься…» — начинала миссис Грэй, и это звучало как начало сказки. А когда Рэндал стал постарше и мать заговаривала с ним о женщинах, в конце разговора она обычно добавляла: «Надеюсь, что в один прекрасный день ты встретишь хорошую девушку, такую, какая сделает тебя по-настоящему счастливым, мой дорогой. Не дай себе увлечься первой же красивой мордашкой».

И Рэндал отлично помнил, с каким обеспокоенным выражением его мать произносила эти слова. Это глубоко запало ему в душу. Он увлекался не одним смазливым личиком, но ни разу настолько, чтобы захотеть жениться. Фактически Джейн была первой женщиной, с которой он захотел вступить в брак, да и то изначально это была ее идея.

Его мать одобрила бы Джейн, Рэндал знал это. Так же как и то, что она никогда не одобрила бы Люсиль. И теперь Рэндал видел с ужасающей ясностью, в какую передрягу он попал. Он не хотел жениться на Люсиль. Она вовсе не была той женой, какую он представлял себе и о какой мечтал, и он больше не любил ее. Но как сказать ей об этом? Как сделать это после того, как в течение трех лет он не раз заверял ее в обратном? Как сообщить ей, что чувства его изменились?

Сегодня днем, когда Люсиль бранила и поносила его за то, что он обручился с Джейн, он сам позволил ей предположить, что это был бы брак по расчету. Он не сказал этого прямо, но не стал возражать Люсиль, когда она заявила, что он собирался жениться вовсе не на Джейн, а на влиянии лорда Рокампстеда в театральных кругах и его состоянии.

Его молчание в ответ на такое предположение было отвратительным. Но, когда Люсиль носилась по комнате в истерике, не так-то просто было решиться сказать ей правду.

Только сейчас Рэндал в полной мере осознал, в какую ловушку загнал себя и как трудно будет теперь из нее выбраться.

Неспешно, стараясь выиграть время, он докурил сигарету, а затем с улыбкой, призванной смягчить резкость его слов, сказал:

— О чем это ты говоришь, Люсиль? Это же бред сумасшедшего!

— Бред сумасшедшего — что мы с тобой должны пожениться? — проговорила Люсиль, снова накрывая его руку своей. — Дорогой, поверь, это вовсе не пылкий порыв, я довольно долго все обдумывала. Мы объявим о нашей помолвке в самое ближайшее время, может быть, на следующей неделе. А потом, после успешной премьеры твоей пьесы, мы поженимся. Можем отправиться в Париж на короткий медовый месяц, прежде чем вернемся в Америку. Эдвард говорил сегодня, что, по его мнению, студия захочет снять фильм по «Сегодня и завтра». Мы вернемся в Голливуд вместе и будем работать вместе. Это будет настоящая сенсация, лучшая реклама будущему фильму. Рекламщикам понравится, правда?

— Но… но… Люсиль, — запинаясь, начал было ошарашенный Рэндал.

— Тут не может быть никаких «но», дорогой! — перебила его Люсиль. — Я все обдумала. Мы давно любим друг друга, мы хорошо друг друга знаем, так что маловероятно, что мы совершим ошибку. Я могу сняться еще в паре фильмов, в одном или в двух, а потом мы вместе займемся продюсерской работой. Будем ставить твои пьесы, снимать твои фильмы, и когда они принесут миллионы — а это непременно случится, — это будут наши деньги, мы с тобой будем работать на себя, а не на посторонних людей. Эдвард сделал состояние на последних двух проектах, где был продюсером. Тебя ждет ошеломительный успех, Рэндал, да и я не собираюсь оставаться глупой курицей, несущей золотые яйца, которые забирают другие. Дорогой, я знаю, что мое предложение для тебя неожиданно и ты будешь выдвигать обычные в таких случаях возражения. Прежде всего ты скажешь, что мы будем редко видеться. Но именно поэтому я говорю тебе, что хочу выступать в качестве продюсера. Думаю, на моем счету уже достаточно сыгранных ролей. Конечно, моя работа доставляла мне удовольствие и позволила заработать кучу денег. Но нет причины, почему бы нам не продолжать зарабатывать, причем гораздо больше, начав работать на себя, а не на других. Кроме того, у нас различное гражданство. Ты — англичанин, я — американка. Дорогой, это же отлично! У нас будут дома по обе стороны Атлантики. Мне нравится твой маленький домик в деревне, он такой миленький, настоящее уютное гнездышко. И я знаю, что тебе нравится мой дом в Беверли-Хиллз. Я бродила по нему сама не своя с тех пор, как ты уехал. Я так скучала по тебе, Рэндал! Ты даже представить себе не можешь, как мне тебя не хватало. Я часто смотрела в окно в гостиной и представляла, что сейчас увижу тебя лежащим у бассейна. Мне стало одиноко в моем доме, когда ты уехал, и я поняла, что мы должны быть вместе — ты и я — не только время от времени, но до конца жизни.

В голосе Люсиль звучало волнение, которое, возможно, тронуло бы Рэндала, если бы текст не показался ему смутно знакомым. Он узнал пару фраз, взятых из фильма, в котором снялась Люсиль позапрошлой зимой. В фильме она стояла в атласном платье и с волнением говорила ковбою в высоких сапогах, как ей было без него одиноко.

— Ты — замечательная девушка, Люсиль, — решительно произнес Рэндал. — Но ты ошибаешься — ни ты, ни я не созданы для брака. Мы были счастливы вместе, очень счастливы, и я всегда буду благодарен тебе за это счастье. Но, если нас свяжут друг с другом брачные узы, шумная свадьба, кольца, свидетельство о браке и вся прочая дребедень, мы оба не выдержим этого. Ты слишком долго жила своей жизнью, чтобы позволить кому-то в нее вмешиваться. А мужья считают необходимым во все вмешиваться, можешь мне поверить.

Люсиль вдруг рассмеялась совершенно искренне и по-детски звонко.

— О, Рэндал, какой ты дурачок! — воскликнула она. — Неужели ты думаешь меня этим напугать? Правда в том, дорогой, что я хочу замуж, и я нисколько не стану тосковать по благословенной свободе. Я хочу стать твоей женой, и бесполезно убеждать меня в том, что мы никак не связаны друг с другом, все равно я не поверю тебе.

Рэндал тяжело вздохнул. Он понимал, что единственный выход — сказать Люсиль правду, прямо сейчас раз и навсегда расставить все точки над «i». Люсиль должна понять, что у нее нет ни малейшего шанса. Он никогда не женится на ней, каким бы твердым ни было ее решение заполучить его в мужья.

Но, прежде чем он успел заговорить, Люсиль подняла руку и прижала ладонь к его губам.

— Не знаю, что ты собираешься сказать, — произнесла она. — Но я не стану больше слушать никаких возражений. Я знаю: ты думаешь обо мне и боишься, что я потом пожалею об этом, но тут ты ошибаешься. Я так давно люблю тебя, Рэндал, что точно знаю: я буду счастлива и вполне довольна новой ролью твоей жены. Думаю, именно поэтому я испытываю такое беспокойство и так расстраиваюсь по поводу пьесы. Я все время ждала, когда мы все решим между собой, и теперь, когда все определилось, я смогу целиком включиться в работу над постановкой, я знаю, эту роль ты написал для меня! Ты ведь знаешь, что, если я несчастлива, если не могу получить то, чего хочу, в личной жизни, я безнадежна на сцене и перед камерой. Я знаю, это глупо — позволять личной жизни влиять на имидж, но я ничего не могу с собой поделать, так уж я устроена. — Люсиль сделала красноречивый жест, призванный продемонстрировать ее слабость. Затем, взяв руку Рэндала в свою, продолжала: — О дорогой, я так счастлива! Теперь я сыграю в лучшей постановке в своей жизни, и ты сможешь мною гордиться.

Рэндал молчал словно громом пораженный. Ему нечего было сказать, абсолютно нечего. Он отлично понимал, что прозвучавшая в словах Люсиль угроза была преднамеренной. В Люсиль не было ни грана наивности и беспомощности, и она была абсолютно честна по поводу своих намерений — этого нельзя было не признать. Рэндалу незачем было быть таким уж чутким, чтобы понять, что Люсиль пыталась до него донести.

Она дала понять ему яснее, чем если бы объяснила открытым текстом, что, если он не пообещает на ней жениться, она не станет играть в его пьесе. Это был явный ультиматум, хоть и не высказанный вслух, и Рэндал не знал, что ей ответить. Он ничего не мог сказать, ничего не мог сделать. Он лишь сидел неподвижно за столиком, держа в руке руку Люсиль, и гадал, как долго может тянуться его молчание, чтобы оно ее не разозлило.

Она же, казалось, не замечала его молчания.

— Это так чудесно, — щебетала Люсиль. — Я так рада, что все наконец-то решилось! Я долго думала об этом. Для такой женщины, как я, непросто расстаться со свободой. Тебе хорошо это известно. Мне всегда нравилось сознавать, что я вольна делать что хочу, идти куда пожелаю и ни перед кем не отчитываться. Но теперь я думаю обо всем этом иначе. Представляешь, я буду планировать не только свое будущее, но и твое. Я во многом смогу помочь тебе, дорогой.

Люсиль снова открыла косметичку и подкрасила губы.

— Думаю, мы поженимся в Лондоне, — сказала она. — Я хочу венчаться в церкви, а ваши церкви просто божественны. Кое-кто из ближайших друзей может прилететь на церемонию. Для остальных устроим большой прием, когда вернемся домой, в Голливуд. — Она убрала косметичку в сумку. — Но, прежде чем строить дальнейшие планы, нам пора вспомнить о пьесе. Поскольку я была всю прошлую неделю очень нехорошей — не спорь, это так, — теперь я собираюсь быть хорошей как никогда. Последняя сцена, которую ты дописал, просто превосходна! Я буду повторять текст про себя, отправляясь спать, и к утру буду знать его наизусть. Не могу даже представить себе, кто был бы способен выучить эту роль слово в слово. Люсиль нащупала за спиной накидку и набросила ее на плечи. — Ради тебя, дорогой, сегодня я отправлюсь спать пораньше, хотя мне совсем не хочется уходить. Я предпочла бы остаться с тобой и потанцевать немного. Помнишь, как мы танцевали под радиолу, когда впервые узнали друг друга? Надо будет как-нибудь это повторить. А сегодня я ложусь в постель с текстом роли, который мне надо знать завтра к девяти утра. Разве это не мило, не благородно? Ты ведь гордишься мною?

Люсиль улыбнулась Рэндалу радужной, обворожительной улыбкой, отлично известной кинозрителям, и поднялась на ноги.

— Мне пора идти, дорогой, — сказала она. — Это всего лишь одна из жертв, на которые я готова ради тебя.

Рэндал поспешно попросил официанта принести им счет и кинулся вслед за Люсиль. И снова головы поворачивались в ее сторону, люди шептались за ее спиной. Когда она проходила по залу, все повторилось: восхищенные взгляды, восторженные негромкие восклицания. Все это было привычно для Люсиль, но она никогда не уставала упиваться этими минутами. В этом и был смысл ее жизни.

Они вышли в холл и направились к лифту, и тут Люсиль удивила Рэндала, протянув ему обе руки.

— Тебе не стоит подниматься ко мне в номер, дорогой, — сказала она. — Ты выглядишь усталым. А я ведь сказала тебе, что собираюсь быть хорошей. Сегодня я намерена перечитывать вновь и вновь волшебные строчки своей роли, пока не засну.

Рэндал автоматически поднес ее руки к губам, и в следующую секунду двери лифта уже закрылись за Люсиль. Он миновал вестибюль гостиницы и, выйдя на улицу, направился к припаркованному во дворе «бентли».

У него кружилась голова, и он был так рассеян, что забыл дать швейцару на чай. Рэндал медленно вывел машину со двора, влился в поток машин на Стрэнде, едва понимая, куда едет, видя перед собой только поднятое к нему лицо Люсиль, слыша, как она планирует их жизнь вместе… Вместе!

Люсиль же и сама была удовлетворена произведенным эффектом. Выходя из лифта и следуя по коридору к своему номеру, она улыбалась. Когда Люсиль открыла дверь, ее опьянил пряный запах, исходивший от множества оранжерейных цветов в горшках и вазах.

Сняв бархатную, отороченную норкой накидку, Люсиль бросила ее на кровать. Однако она не торопилась звонить горничной. Вместо этого, сев перед туалетным столиком, она стала рассматривать свое отражение в зеркале. Глаза ее сияли. Зеркало говорило Люсиль, что она все еще молода и красива.

Люсиль рассмеялась. От нее не укрылось изумление Рэндала, и она понимала, что поступила очень умно, не позволив ему говорить, не дав высказать возражений, готовых сорваться с его губ. До завтра у Рэндала будет время разумно и взвешенно обдумать и ее предложение, и альтернативу, которую она обрисовала очень четко.

Он согласится сочетаться с ней браком, иначе Люсиль не появится на сцене в «Сегодня и завтра». Для Люсиль не имело никакого значения то существенное обстоятельство, что Рэндал Грэй не горит желанием стать ее мужем. Она была настолько уверена в собственной привлекательности, что ни минуты не сомневалась: нежелание Рэндала жениться связано не с недостатком любви к ней, а со свойственным многим мужчинам желанием оставаться свободными и ничем не связанными.

Она была в ярости и вышла из себя, узнав, что Рэндал рассматривал возможность брака с другой женщиной, но ей быстро удалось поверить в то, что диктовало ей собственное тщеславие: Джейн Крейк была лишь данью амбициям Рэндала.

Люсиль жестоко ревновала Рэндала к Джейн. Эта самоуверенность аристократки не понравилась ей с самого начала, в ней Люсиль увидела качества, которых — она отлично это знала — не хватало ей самой. Но она не собиралась забывать годы успеха и лести поклонников из-за душевной раны, нанесенной ревностью.

Она все еще оставалась Люсиль Лунд — самой неотразимой и шикарной, самой яркой звездой на небосклоне Голливуда. У нее не было оснований сомневаться в любви Рэндала ни год, ни два года назад, и Люсиль попросту не приходило в голову, что чувства его могут измениться. Ей это было позволено. Она могла уставать от мужчин, но они всегда поклонялись ей до тех пор, пока она ждала от них поклонения. И только когда Люсиль считала, что с тем или иным мужчиной покончено, он был волен найти себе другую женщину — разумеется, с досады, а вовсе не потому, что чьи-то чары могли оказаться сильнее ее.

У Люсиль был незатейливый менталитет захватчицы. Но жизнь Люсиль, хотя в это вряд ли кто-нибудь поверил бы, в сущности, и была очень простой. Ее красота принесла ей шумный успех и мировую популярность. И, пока красота оставалась при ней, беспокоиться Люсиль было не о чем.

Мужчины, любившие ее в прошлом, не отличались ни глубоким умом, ни тонкой душевной организацией, они были вполне предсказуемы в своих желаниях, и Люсиль просто не приходило в голову, что Рэндал может быть другим. Он был мужчиной и, следовательно, был от нее без ума. Она хотела выйти за него замуж, и все, что произошло до этого, так же как и нежелание с его стороны, не имело никакого значения.

И все же в Люсиль была некая проницательность, выработанная в те годы, когда ей приходилось прокладывать путь наверх. Она чувствовала, что Рэндал может сказать что-то, о чем они оба будут сожалеть, и благодаря превосходной игре и собственному красноречию Люсиль удалось остаться хозяйкой положения.

— Я очень умная, — произнесла она вслух и снова улыбнулась своему отражению.

Собственная красота приводила Люсиль в радостное возбуждение. Сияние бриллиантов на шее, низкий вырез розового платья, хрупкая красота, белокурые волосы — все это казалось почти эфемерным в загадочном свете ламп по обе стороны туалетного столика. Люсиль подняла руки, продолжая любоваться собой. Теперь она жалела, что так быстро отпустила Рэндала. Он, конечно, понимал еще до того момента, как они встретились сегодня вечером, что Люсиль в настроении заняться любовью.

Она чувствовала себя успокоенной и умиротворенной после этого ужасного дня, и ей хотелось ощущать на своих губах теплые губы Рэндала, почувствовать силу его объятий, услышать его голос, шепчущий нежные слова ей на ухо. Люсиль чувствовала, как внутри разгорается пламя, когда она думала о сексе с Рэндалом и его мужской привлекательности. Она слишком хорошо знала сладость добровольного поражения в тот момент, когда была готова слиться с ним воедино. Она знала, какая это радость — быть завоеванной.

Да, теперь Люсиль жалела, что отослала Рэндала. Взгляд ее упал на секунду на телефонный аппарат. Позвать его обратно? Через несколько минут Рэндал будет у себя дома на Парк-Лейн, и мысль о том, как он возвращается в пустую квартиру, придала Люсиль решимости. Она протянула руку к трубке, и в этот момент зазвонил телефон.

Люсиль не сомневалась, что это звонит Рэндал, чтобы сказать ей, как сильно он ее любит. Она поспешно схватила трубку.

— Алло!

— Внизу мужчина, который хочет вас видеть, мадам, — раздался на другом конце провода голос телефонистки.

— Мужчина? — удивленно переспросила Люсиль, гадая про себя, кто бы это мог быть — Рэндал или Эдвард. Для кого-либо другого было слишком поздно. Но, посмотрев на розовые кварцевые часики, которые она обычно брала с собой в путешествие, Люсиль обнаружила, что еще только без четверти одиннадцать. — И кто же это? — поинтересовалась она у телефонистки.

— Джентльмен отказался назвать свое имя, мадам, но он говорит, что должен увидеть вас по срочному делу.

— Но я должна знать его имя, — нетерпеливо произнесла Люсиль. — И сейчас уже слишком поздно для деловой встречи.

— Вы не могли бы подождать немного у телефона, мадам? — Голос телефонистки был довольно нелюбезным.

Люсиль нетерпеливо ждала. Ей хотелось говорить только с Рэндалом, на других людей у нее сейчас не было времени.

— Джентльмен предпочитает не называть своего имени, мадам, — снова послышался в трубке голос телефонистки. — Но он просил передать, что вы наверняка помните Джейкстаун. Он сказал, что этого будет достаточно.

Последовала долгая пауза.

— Вы здесь, мадам?

— Да, да, — ответила Люсиль, — попросите джентльмена подняться.

— Хорошо, мадам.

Люсиль положила трубку и сидела неподвижно несколько секунд, неотрывно глядя на телефон. Ее лицо помертвело.

Она перешла из спальни в гостиную и, словно ноги отказывались ей повиноваться, без сил опустилась на диван, глядя прямо перед собой и нервно сплетая пальцы.

Джейкстаун! О, она слишком хорошо помнила этот город — единственную длинную и уродливую улицу, дома с деревянными ставнями, бензозаправку, где весь день и бульшую часть ночи играло на полную громкость радио, салун, словно целиком перенесенный сюда из какого-то дешевого фильма о Диком Западе с его хлопающими дверьми и уродливой облупившейся вывеской. Она помнила все это слишком хорошо. Магазины, где почти нечего было купить, свою квартиру с вечным запахом несвежей пищи и постоянными засорами в канализации. И театр — разве можно было забыть этот театр?

Неровные полы на сцене, обшарпанные, плохо освещенные гримерные, железная витая лестница к двери на сцену — смертельная ловушка для тех, кто слишком торопился по ней подняться. Зрители, уставшие и частенько пьяные, и ассистент режиссера, никогда не говоривший ни о ком из артистов, не добавив при этом грязное ругательство.

Джейкстаун! Нет! Не может быть, чтобы после стольких лет…

В дверь постучали. Люсиль хотела ответить, но слова замерли у нее в горле. Стук повторился, а затем в замке повернулся ключ, который она оставила там, входя в номер. Люсиль не могла пошевелиться, не могла произнести ни слова, только сидела неподвижно, глядя на медленно открывающуюся дверь.

Глава двенадцатая

Стоявший за дверью мужчина выглядел, как показалось Люсиль, карикатурой на самого себя. Несколько секунд она могла только ошарашенно смотреть на него, не в силах произнести ни слова. Мужчина закрыл за собой дверь и двинулся к ней.

— Не ожидала меня увидеть? — спросил он.

Его голос — бодрый и самоуверенный — показался Люсиль самым ужасным из всех голосов, которые ей доводилось слышать.

— Ты! — наконец произнесла она, и от одного этого слова горло сжали болезненные спазмы.

— Да, я, — ответил мужчина, словно передразнивая Люсиль. — Какой сюрприз, правда? А ты, я смотрю, неплохо преуспела.

Он оглядел комнату. Глаза его остановились на корзинах с орхидеями и гвоздиками, на множестве мелких безделушек, которые Люсиль всегда возила с собой и которые явно не могли быть собственностью отеля.

Платиновый портсигар с ониксом, розовые кварцевые пепельницы, хрустальные рамочки с фотографиями на серебряных подставках, атласные и парчовые подушечки, которые, по мнению Люсиль, придавали номеру женский шарм.

Его быстрый оценивающий взгляд не пропустил ничего и остановился только на столике у окна, где стояло спиртное — превосходный набор лучших напитков, которые Люсиль щедро предлагала гостям.

— Раз уж ты настаиваешь, я, пожалуй, налью себе виски, — произнес мужчина с кривоватой ухмылкой, видя неспособность Люсиль произнести хоть слово.

Он бросил на стул свою мягкую шляпу, и Люсиль с изумлением обнаружила, что голова его была седой. Сначала ей показалось, что это развязность так изменила его, но теперь она поняла, что в этом виноват еще и возраст. Люсиль быстро произвела в уме подсчеты. Боже правый! Да ведь Бо должно быть около шестидесяти. Это казалось неправдоподобным. Люсиль с трудом могла в это поверить. Но она вспомнила, что ему уже было за сорок, когда они встретились.

Она вспомнила, как польщена была тем, что мужчина намного старше проявил к ней интерес. Она не понимала тогда, что представляет из себя Бо. Это позже у нее была возможность убедиться, что он всегда предпочитал молоденьких женщин. А тогда она была бедной маленькой дурочкой, которой польстило, что он выбрал ее из множества других хористок и пригласил на ужин.

А ведь другие девушки ее предупреждали.

— От Бо не жди ничего хорошего, — говорили они. — Лучше тебе держаться от него подальше.

Но Люсиль никого не слушала. Сам Бо Британ! Даже имя его казалось ей волшебным. А еще она считала Бо самым привлекательным мужчиной из всех, кого ей доводилось видеть. Это позже она узнала, что означают мешки у него под глазами и трясущиеся руки, когда Бо тянется за очередной двойной порцией виски.

А тогда она была слишком влюблена, слишком верила в то, что Бо нашептывал ей на ухо, и трепетала, когда он буквально пожирал ее, такую молодую и свежую, восторженным взглядом. Она помнила даже сейчас восторг их первого поцелуя, экстаз от сознания, что ей удалось заполучить такого мужчину — пленить Бо Британа, самого талантливого актера из всех, кого ей приходилось встречать.

Даже сейчас Люсиль хотелось плакать, вспоминая, какой жалкой, наивной дурочкой она была. Такой глупой, такой неопытной! Она даже поверила, когда Бо сказал ей, что согласился на роль в гастрольной труппе, чтобы помочь другу, отказавшись ради этого от главной роли в постановке на Бродвее. Да, маленькая доверчивая идиотка, какой она тогда была, проглотила и это.

Она считала Бо потрясающим мужчиной и не делала секрета из своих чувств. Ей льстило его внимание. И возможно, ее очевидное обожание помогало Бо какое-то время держать слово и не прикасаться к спиртному, из-за тяги к которому его давно уже выгнали из всех мало-мальски приличных театров и антреприз. Только самые низкопробные и неудачливые компании вроде той, с которой работала тогда Люсиль, готовы были взять на работу Бо Британа, на чьем счету было немало сорванных спектаклей и несколько приводов в полицию за непотребное поведение в пьяном виде.

Надо отдать должное постановщику и ассистенту режиссера — они пытались ее предупредить. Но Люсиль никого не хотела слушать. Она верила Бо, утверждавшему, что оба просто ревнуют ее к нему. И Люсиль по собственной доброй воле, сгорая от нетерпения, пошла по улице Джейкстауна к церкви.

Только позже, уже после того, как их обвенчали, она начала понимать, что стала жертвой вовсе не Бо, поймавшего ее в ловушку, а представлений о приличиях и добропорядочности, привитых ей отцом. Именно ее понимание того, как должна себя вести порядочная девушка, обрекло ее на жизнь в такой нищете, какую Люсиль прежде не могла себе даже представить.

Это потом она поняла, что Бо не собирался на ней жениться. У него была другая цель — соблазнить Люсиль. Но поскольку кольцо на пальце было той платой, которую она потребовала за соблазнение, Бо готов был ее заплатить. Только оглядываясь позже на те недели и месяцы, когда Бо ухаживал за ней, Люсиль поняла, что ему было нужно на самом деле.

Если бы Люсиль переспала с ним, через неделю или две Бо почувствовал бы, что с него хватит, что он уже устал от нее и можно отправляться на охоту за следующей жертвой.

Женщины не играли в его жизни первостепенной роли. Они уступали его любви к спиртному, но, когда Бо не пил, ему требовался какой-нибудь заменитель алкоголя, а женщины были тем, что проще всего удавалось заполучить. И только потому, что Люсиль оказала ему сопротивление, вернее, неправильно истолковала его ухаживания, Бо раззадорился всерьез, решив завоевать ее любой ценой.

В чувственных чертах лица Бо было некое очарование, неизменно привлекавшее женщин, словно запах аниса — крыс. Он был и выглядел искушенным мужчиной, но женщины бегали за ним, чуть ли не умоляя продемонстрировать им его испорченность. Бо был не лучше и не хуже большинства мужчин этого типа. Он был заурядным выпивохой, и тот факт, что иногда Бо не пил, был связан скорее с отсутствием денег, чем с намерением исцелиться.

Истратив последний цент, Бо переходил к воздержанию, которое продолжалось ровно до тех пор, пока ему не удавалось подсобрать достаточно денег, чтобы напиться. Бо копил деньги на свои запои, как другие люди копят на машину или на дом, где смогут осесть и зажить счастливо.

Люсиль понадобилось три года, чтобы признать правду. Три года, в течение которых она укладывала Бо в постель, убирала за ним и горько плакала, чувствуя себя такой беспомощной, бессильной справиться с этим мужчиной, равнодушным ко всему, что она пыталась говорить или делать, чтобы его спасти. И все же Люсиль любила Бо.

Теперь, с удивлением наблюдая, как Бо Британ наливает себе виски, Люсиль недоумевала по поводу того, как могла она так долго быть в плену своего чувства, как могла она любить этого беспринципного негодяя, который всегда, даже в самом начале их отношений, предпочитал ей бутылку.

Она бесстрастно отметила про себя, что ботинки на Бо изрядно поношенные, а костюм старый, хотя Бо и умудряется носить его с самым независимым видом, а стрелочки на брюках выглядят острее бритвы.

Кроме тех моментов, когда Бо бывал пьян до бесчувствия, он всегда выглядел щеголевато. Это было частью его удивительной жизнеспособности, как и умение, выпив такое количество спиртного, после которого любой другой мужчина уже не смог бы пошевелиться, держаться на ногах и продолжать шутить с неподражаемым видом человека, пренебрегающего условностями, способного при желании очаровать даже самого непрошибаемого антрепренера, который соглашался дать ему еще один шанс.

Бо до половины наполнил стакан виски и чисто символически капнул сверху содовой. Затем, подняв стакан, все тем же издевательским тоном произнес тост:

— Да сохранит тебя господь, Люсиль, хотелось бы мне быть на его месте.

Это был любимый тост старого волокиты, и женщины, перед которыми он его произносил, неизменно заливались смехом. И именно эти слова вдруг помогли Люсиль собраться и прийти в себя. Ужас, сковавший ее, испарился, и Люсиль поднялась на ноги.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. — И откуда ты вообще взялся?

— Задавай-ка вопросы по очереди, дорогая, — ответил Бо, вальяжно располагаясь в кресле. — А ты похорошела, — продолжал он. — Выглядишь ты, черт побери, куда лучше, чем когда я увидел тебя впервые. И кого же следует поблагодарить за превращение гусеницы в бабочку?

Люсиль нетерпеливо топнула ногой.

— Что тебе здесь надо? — потребовала она ответа.

Это было почти непостижимо, но она чувствовала сейчас ту же слабость, что и всегда, когда дело касалось Бо Британа. Ему всегда удавалось навязывать ей свою волю. Она по какой-то необъяснимой причине была не в силах противостоять этому человеку. И теперь Люсиль нервничала и голос ее срывался.

— Я требую, чтобы ты ответил на мои вопросы!

— Почему бы и нет? — подал голос Бо. — История моей жизни после того, как мы расстались, не займет много времени. Я был в тюрьме.

Говоря это, Бо улыбался. Люсиль поняла, что это не только было правдой, но и самым очевидным объяснением того, что он надолго оставил ее в покое и не объявился раньше.

— Я думала, ты умер.

— Как это ни удивительно, но я жив. В моей жизни было много приключений с тех пор, как в последний раз пересеклись наши с тобой пути. Дай-ка вспомню: ты ведь бросила меня в Танкевилле, так? Не помню, как ты уходила, но, когда я пришел в себя и стал выяснять, куда же ты пропала, мне сказали, что тебя нет.

— Удивительно, что я вообще продержалась с тобой так долго, — проговорила Люсиль.

— Дорогая, не думай, что я тебя виню. Я поступил бы на твоем месте точно так же. Я должен быть тебе благодарен за то, что ты выносила меня так долго.

— Что теперь-то тебе от меня нужно? — бросила Люсиль, отлично зная ответ на свой вопрос.

— Неужели тебе надо это объяснять? — Бо расплылся в улыбке. — Я в своем обычном состоянии отчаянной нужды. А ты, похоже, теперь богатая женщина.

— Если ты думаешь, что тебе удастся что-нибудь из меня вытянуть, то ты ошибаешься.

— Разве? — Бо поднял брови. — Я читал вчера твое интервью в «Ивнинг Стандарт». Мне доставило огромное удовольствие то место, где написано, как Эдвард Джепсон открыл тебя, когда ты впервые вышла на сцену. «Со школьной скамьи — в звезды». Кажется, так был озаглавлен этот материал. Забавно, но я отлично помню твой двадцать третий день рождения. Или это был двадцать четвертый? Мы играли тогда в Мертауне, и ты упросила меня купить тебе стеклянную брошку, поразившую твое воображение. Она обошлась мне в два доллара пятьдесят центов. Я хорошо помню. Ты тогда еще поцеловала меня в благодарность. И сказала, что это — единственная вещь, которую тебе по-настоящему хотелось иметь.

— Прекрати! — едва слышно прошипела Люсиль.

— Да, думаю, это был твой двадцать четвертый день рождения, — не унимался Бо. — Интересно, заинтересуются ли моими воспоминаниями воскресные газеты? Я много не запрошу.

Люсиль глубоко вздохнула:

— Сколько ты хочешь?

— За мои мемуары?

— За то, чтобы убраться из моей жизни и никогда больше не появляться. Я думала, ты умер. Но нет! Надо было быть законченной идиоткой, чтобы не понимать, что рано или поздно ты объявишься и попытаешься устроить мне неприятности.

— Вернуться к законной жене означает устроить неприятности? Ты ведь, я полагаю, до сих пор моя жена?

— Говорю же тебе: я думала, что ты мертв. Если бы знала, что это не так, давно бы развелась с тобой!

— Конечно, все это немного портит имидж очаровательной школьницы с широко раскрытыми глазами, невинной малышки, чье первое появление на сцене посетила сама фортуна в лице Эдварда Джепсона. Похоже, этот парень умеет выбирать. А он имеет представление о твоем истинном возрасте?

— Ты будешь молчать о моем возрасте, — зло произнесла Люсиль. — Я спросила тебя, сколько ты хочешь. Лучше тебе назвать цифру, пока я не позвонила в полицию и тебя не забрали за шантаж.

— Зачем тебе тратить свои драгоценные нервы, угрожая мне такими вещами, которые — мы оба это знаем — способны повредить тебе гораздо больше, чем мне? — ответил Бо. — Сядь, расслабься. И позволь мне узнать побольше о моей знаменитой жене.

— Как ты узнал обо мне? — спросила Люсиль.

Бо Британ ухмыльнулся.

— История, сама по себе заслуживающая внимания. Если бы я решил искать тебя тогда, когда ты бросила меня в Танкевилле, то, конечно, искал бы Марию Шмидт. Но я ведь не из тех, кто пытается удержать женщину, которой он надоел. Я был совершенно разбит, когда вышел из больницы, и не знал бы, что делать дальше, если бы меня не взял к себе владелец ранчо, лежавший на соседней койке. Я был слаб как котенок и ничего не помнил с того момента, как начал крушить тот чертов салун, потому что музыка, которую играл тапер, действовала мне на нервы. Так вот, этот Тед, мой друг с ранчо, рассказал мне, как я получил порезы на затылке и перелом ноги, из-за которого пришлось три месяца скакать на костылях. Тед забрал меня к себе на ранчо, и поскольку он был убежденным трезвенником, то не давал мне пить. Как только я поправился, я взял деньги, которые Тед хранил в месте, по его мнению, секретном, под досками пола, и двинул на побережье. Я узнал, что меня объявили в розыск, оставаться в Штатах было рискованно, и я сел пассажиром на танкер, плывший в Южную Африку. Слишком долго рассказывать тебе обо всем, что произошло на этом танкере, и о других весьма неприятных ситуациях, в которых мне довелось оказаться. В общем, в конце концов я очутился в Ирландии. Решил разыскать там родственников, которые продолжали писать моему отцу еще долго после того, как он осел по ту сторону Атлантики. Я нашел их, и они тепло приняли меня. Ты ведь, думаю, всегда знала, что моя фамилия вовсе не Британ. Да и зовут меня не Бо, если уж на то пошло. Я звался при крещении Майклом О’Грейди. В общем, клан О’Грейди приветствовал мое возвращение. И я решил узнать поближе Ирландию, о которой так сентиментально пел. — Бо замолчал, чтобы сделать огромный глоток виски. — Интересно? — спросил он.

Лицо Люсиль застыло, словно это была бесстрастная маска.

— И что же было дальше? — поторопила Люсиль. — Возможно, мне стоит дослушать это до конца.

— Да больше и рассказывать особо нечего, — сказал на это Бо. — Я перебрался в Англию с парочкой своих кузенов, которые верили, что здесь мостовые вымощены золотом и собирать здесь деньги так же легко, как собирать картофель у них на родине. Их ждало разочарование, и меня тоже. Мы решили разбежаться, но сначала, к сожалению, устроили вечеринку, на которой клялись друг другу в вечной дружбе, скрепляя родственную клятву рекой ирландского виски. А потом я покинул их, но, так как у меня не было денег на железнодорожный билет, пришлось позаимствовать автомобиль у незнакомца, оставившего его перед местным пабом. Не его вина и не моя, что я привык к правостороннему движению и машинам с правым рулем. Я как раз ехал в сторону Лондона — по крайней мере, я считал, что та дорога ведет в Лондон, — когда, пытаясь избежать столкновения с грузовиком, сбил мотоциклиста. Насмерть. И судья, черт бы его побрал, посчитал это убийством. Мне дали пятнадцать лет, но за примерное поведение отпустили на год раньше, и я почувствовал себя крайне неуверенно, оказавшись в стране, прошедшей за эти четырнадцать лет через ужасы войны, о которой я мало что знал.

— Цель твоей истории — объяснить мне, как ты обо мне узнал, — холодно напомнила Люсиль.

— О, конечно! Прости, что я все о себе да о себе, как-то отвык думать о других. В тюрьме я и услышал о том, что сталось с Марией Шмидт. В тюрьму приходили время от времени посетители — ребята из волонтерских организаций. Скажу тебе, нет ничего скучнее, чем получасовое свидание с просветителем-волонтером, но в тот раз посетительница была ничего. Она была, разумеется, старой ведьмой с костлявым лицом, но говорила о куда более интересных вещах, чем остальные. Она была под впечатлением фильма, который смотрела накануне, и рассказывала мне, как хороша была актриса, игравшая главную роль. Да что там, она бредила этой актрисой. А когда услышала, что и я был когда-то актером, обещала прислать газеты и журналы, в которых пишут о театре и кино. Она считала, что литературы в тюрьме катастрофически не хватает. И вот примерно через неделю после ее визита я получил посылку с журналами. Честно говоря, я ими не особенно заинтересовался. Вопреки расхожим представлениям в тюрьме люди не валяются целыми днями на кроватях, рассказывая друг другу байки. Там живешь день за днем, от одного приема пищи до другого. И все же мне стало любопытно посмотреть, что сталось со звездами, которых я знал в лучшую пору своей жизни, до того как меня заперли в тюряге. И вот, открываю я первую страницу журнала и вижу там твою фотографию. Ну да, это была ты, хотя сначала я не мог поверить своим глазам. Но я мог ошибаться по поводу твоего лица, но только не по поводу ног. Ведь, пожалуй, я был первым, кто обнаружил, как хороши твои ножки. Помнишь, как ты всегда злилась на меня, когда я говорил об этом антрепренерам? Ну, я конечно же не забыл эти ноги. И вот передо мной «Люсиль Лунд — звезда киностудии Голливуда».

— И ты решил шантажировать меня, когда выйдешь на свободу?

— Честно говоря, ничего такого я не решал, — ответил Бо, и, как ни странно, Люсиль ему поверила. — Если бы ты не приехала в Лондон, не думаю, что мы разговаривали бы с тобой сейчас. Начать с того, что требуется чертова куча денег, чтобы пересечь Атлантику. Но, поскольку ты здесь, а я по-прежнему неравнодушен к комфорту, приятно было вспомнить, что мы с тобой официально женаты. А то ведь мне пришлось провести вчерашнюю ночь в приюте Армии Спасения.

Бо выразительно посмотрел на открытую дверь в спальню. Люсиль проследила за его взглядом. Розовые абажуры ночников вдруг показались ей в этот момент не призывно манящими, а пошлыми и вульгарными.

— Я еще раз спрашиваю тебя — сколько?

— А я еще не решил, — усмехнулся Бо. — Я налью себе еще?

— Нет. — Люсиль выхватила стакан у него из рук и со стуком поставила на стол. — Если ты рассчитываешь надраться здесь до бесчувствия, то ошибаешься. Такой скандал мне не нужен. Я дам тебе некую сумму денег, и ты уберешься отсюда прямо сейчас. А завтра мы подпишем своего рода договор. Я буду платить тебе определенную сумму в наделю или в месяц, а ты будешь держаться от меня подальше.

Бо рассмеялся.

— Надо же, какой хваткой деловой леди ты стала, — поддразнил он Люсиль. — А я помню те времена, когда мне приходилось вести семейную бухгалтерию, потому что для тебя это было слишком сложно.

— Это ложь! — воскликнула Люсиль. — Ты всегда был безнадежен во всем, что касалось денег. Я еще не забыла, как чуть ли не силой отнимала у тебя остатки твоего жалованья, иначе ты пропил бы все еще до того, как мы заплатили за квартиру.

— «Дела людей, порочные и злые, переживают их»[4], — процитировал Бо, и Люсиль неожиданно представила его произносящим эти слова на обшарпанной сцене на американском Западе перед ковбоями и переселенцами с женами, которые слушают его открыв рты. Они тогда ездили с гастрольной труппой около восьми месяцев с пьесами Шекспира. Они не продержались бы так долго, если бы их жалованье не было таким мизерным — на эти жалкие гроши Бо не мог напиться в стельку. Но к моменту, когда они приехали в Геттесвилль, Бо подкопил деньжат и запил, так что труппа отправилась дальше без них.

Люсиль не забыла, в каком отчаянии была она тогда. Бо завершил свой запой скандалом — он разгромил салун, где выпивал. Это случалось всегда. А когда он вышел из больницы, его ждала повестка в полицию и штраф, а это означало, что им придется заложить даже собственную одежду, чтобы расплатиться.

И сейчас, спрашивая Бо, сколько денег он хочет, Люсиль словно слышала, как произносит те же слова совсем при других обстоятельствах.

«Сколько?» — спрашивала она многих хозяев салунов, предъявлявших ей счета за разбитую мебель и за собственные синяки, а иногда и за сломанные конечности.

«Сколько?» — слышала она собственный голос, тщетно скрывавший испуг, поскольку она понятия не имела, на что они будут выкупать вещи обратно.

И был еще один случай, когда ей пришлось спрашивать «Сколько?». Воспоминания об этом даже после стольких лет причиняли ей сильную душевную боль.

Она до сих пор помнит ту тихо скулящую девицу, и ее отца, яростно вопившего, и мать, сидевшую с поджатыми губами и не произнесшую ни слова. Девица была семнадцатилетней дурочкой, помешанной на сцене. Она посылала Бо подарки — цветы, которые он без сожаления выбрасывал в корзину, сигареты, которые он выкуривал, и дешевые галстуки, которые использовал, чтобы подвязать сломанную ножку стула.

Бо откровенно смеялся над девушкой, как смеялся над всеми своими поклонницами, а Люсиль хорошо знала, что недостатка в них не было. Если бы она не почувствовала в тот день, что не может идти на ужин после спектакля, а должна вернуться домой и лечь в постель, может быть, ничего бы и не случилось. Но девица ждала своего часа, а Бо, поскольку Люсиль свалилась с температурой и не могла присматривать за мужем, повел девчонку ужинать.

К сожалению, у девушки было с собой немного денег, и Бо напился. Но, опять же к сожалению, денег было недостаточно, чтобы напиться до бесчувствия, и Бо соблазнил ее, хотя, как с горечью сообщила потом Люсиль ее родителям, она сама мечтала быть соблазненной. Люсиль скоро поправилась, и у Бо отпала необходимость в молоденькой любовнице. Обиженная его невниманием, девушка закатила сцену, а потом отправилась домой и рассказала все родителям. Как всегда, когда пахло жареным, Бо предоставил разбираться во всем Люсиль, а сам испарился.

Отец девушки начал с громких криков, брани и угроз обратиться к представителям закона. Постепенно гнев его унялся, так как он понял, что ничего таким поведением не добьется. Люсиль поняла, что перед ней вполне обычные люди, хотя она презирала ноющую девицу с ее наивными амбициями, навлекшими беду, ей было жалко и ее отца, и суровую молчаливую мать.

Они тяжело работали, чтобы достойно вырастить дочь. Об этом говорили и морщины на их лицах, и их грубые красные руки, привычные к физической работе, и то, как, несмотря на владевшие ими гнев и отчаяние, они с гордостью говорили об успехах дочери в школе и о ее многочисленных друзьях.

Именно от жалости к этим людям, а еще потому, что знала: она должна до последнего, любым путем защищать Бо от последствий его поведения, Люсиль задала тогда вопрос, который — она была в этом уверена — решит проблему. «Сколько?» — спросила она тогда.

Произнося эти слова, Люсиль понимала, что имеет дело вовсе не с такими людьми, которые пришли требовать денег. Они хотели справедливости и наказания для обидчика их дочери, нанесшего ей вред, которого нельзя ни исправить, ни забыть.

«Я не прошу у вас денег, — гневно произнес отец девушки. — Никакими деньгами не исправить зло, которое причинено нашей Саре. Я пришел сюда, чтобы заставить этого гнусного актеришку жениться на ней. Но если он женат на вас, то не может этого сделать. Господи, помоги вам, ну и муженька вы себе нашли».

«Думаю, я справлюсь с ним лучше, чем это получилось бы у вашей дочери, — сказала Люсиль. — Браки, заключенные под влиянием обстоятельств, редко бывают удачными. Если позволите сказать, надо бы было воспитывать свою дочь построже, тогда не пришлось бы прибегать к таким радикальным мерам».

Слова ее, казалось, уязвили молчавшую до сих пор мать настолько, что она открыла рот.

«Нам не нужны ваши советы, благодарю покорно! — резко бросила она в лицо Люсиль. — Пойдем, Клем, мы ничего здесь не добьемся. А я уж с Сарой поговорю, будьте уверены. Она надолго запомнит этот разговор».

«Я не виновата!» — визгливо кричала Сара, как попавший в западню кролик. Ее красное лицо распухло от слез, и ее весьма скромное обаяние сводили на нет и ее слезы, и гнев ее родителей.

«В следующий раз, когда будете писать записки и слать подарки мужчине, поинтересуйтесь хотя бы, женат он или холост», — бросила девушке Люсиль.

«Вы сами еще так молоды! — неожиданно проговорил отец девушки. — Мне жаль вас, мисс, вы замужем за негодяем. И можете передать ему от меня, что его скальп остался сегодня с ним только потому, что у него есть жена, которая выступила в его защиту, хотя, видит бог, я не понимаю, почему вы это делаете».

«Это мое дело», — ответила тогда Люсиль.

Она проводила семейство к выходу. Девица опять рыдала, а отец сделал неловкое движение, пытаясь пожать Люсиль руку.

И лишь когда они ушли, Люсиль почувствовала желание упасть на кровать и горько расплакаться, как только что плакала здесь Сара. Она отлично понимала, что испытывала эта девочка. Она потеряла нечто большее, чем девственность. Она потеряла мечту и веру в романтику. Все это кончилось для нее позором, горькими обвинениями, бесплодным гневом и сознанием того, что сделанного не воротишь.

Оставшись одна, Люсиль закрыла лицо ладонями. Она любила Бо, когда вышла за него замуж, и она все еще продолжала его любить. Это было хуже всего — после того зла, которое причинил ей этот человек, она все еще его любила. Ей бы злиться на него, ненавидеть, когда Бо напивался до бесчувствия или изменял ей. Но стоило ему только прикоснуться к Люсиль, найти губами ее губы, как она тут же таяла в его объятиях, полностью сдавалась и открывалась ему, как будто сама была наивной, бредящей сценой дурочкой вроде этой Сары.

И это было едва ли не бульшим унижением, чем сознание того, то она вышла замуж за пьяницу и негодяя. Люсиль воспитали добропорядочной девушкой. Ее отец был хорошим человеком, и она понимала, что, если бы Ганс Шмидт познакомился с Бо, он счел бы его законченным мерзавцем. И все же она любила этого человека.

Это была любовь, не имевшая ничего общего ни с рассудком, ни с нежностью, ни с душевными чувствами. Это была физическая, плотская, земная любовь, потребность ее тела в теле Бо, первозданная жажда мужчины. Не один, а сотню раз Люсиль говорила себе, что должна оставить Бо. Иногда, когда его приносили домой и Люсиль удавалось, приложив нечеловеческие усилия, втащить Бо вверх по лестнице и уложить в постель, она подолгу стояла и смотрела на пьяного до бесчувствия подонка, которого называла своим мужем. Он являл собой в такие моменты чудовищное зрелище — громко храпел, источая зловонный запах алкогольных паров, одежда его была испачкана и зачастую порвана в драке, в которой Бо успел поучаствовать, прежде чем его отволокли домой. Люсиль с отвращением отворачивалась от него.

«Завтра я уйду от него», — говорила она себе, когда ей приходилось проводить ночь в кресле или на полу рядом с кроватью под тонким одеялом или пледом.

Но по утрам, когда ему было плохо, она была нужна Бо. Иногда он был способен только лежать в темной комнате с ледяным компрессом на лбу, мучимый жаждой, которую ничто не способно было утолить, — по крайней мере, ничто из того, что могла предложить ему Люсиль. А иногда Бо бывал наутро угрюм и печален, говорил в отчаянии о самоубийстве и о том, что никому на этом свете он не нужен. Но чаще всего он был просто беспомощным и целиком зависел от Люсиль.

«Подержи меня за руку, — умолял Бо. — Я чувствую себя таким больным, я не могу играть сегодня вечером. Ты ведь понимаешь — я не могу».

«Но ты должен, Бо, — говорила ему Люсиль. — Если я скажу в театре, что ты болен, они поймут, в чем дело, и на этот раз выкинут нас наверняка. Нас уже предупреждали и на прошлой неделе, и на позапрошлой. Ты не можешь снова подвести их сегодня, нам этого не простят».

«Голова раскалывается, — стонал Бо. — Мне плевать, даже если они нас выкинут, я не пойду в театр».

Но обычно ему удавалось с этим справиться. Люсиль прикладывала ему к голове лед, поила его черным кофе, заставляла принимать каждый час холодный душ, и Бо удавалось протрезветь. Затем следовал мучительный спектакль, во время которого он произносил свою роль мямля и запинаясь и мог в любой момент забыть текст. А потом Бо занимал у кого-нибудь деньги, напивался, и все начиналось сначала.

И все же Люсиль не могла решиться бросить Бо. Они прожили вместе три года. Три года, на протяжении которых Люсиль была достаточно молода, чтобы верить, что смерть может быть желаннее жизни, пока наконец, медленно и незаметно, так, что она сама не поняла, в какой именно момент это произошло, она не освободилась от власти Бо. Заклятие, лежавшее на ней, было разрушено, и Люсиль почувствовала, что ей уже все равно, что будет с Бо.

Но даже тогда было трудно принять окончательное решение, упаковать небольшую коробку с вещами и уйти. И только когда Бо попал в больницу после драки, в которой нанес человеку серьезное увечье, Люсиль вдруг спросила себя, почему терпела так долго, почему ей было так трудно уйти от всего этого.

Примерно через год после ухода Люсиль от Бо ее заметил Эдвард Джепсон, и для нее началась новая жизнь.

Теперь, глядя на Бо, казавшегося таким опустившимся, неухоженным и таким старым, Люсиль спросила себя, что было бы, если бы они все еще были вместе, когда ее увидел Эдвард Джепсон. Бо вряд ли отпустил бы ее, во всяком случае, он мог бы так все осложнить, что Эдвард бы не стал с ней связываться, решил, что овчинка не стоит выделки.

Бо очень ревниво относился к чужому успеху, это Люсиль знала. У него не было причин ревновать к Люсиль как к актрисе — она была молода и неопытна. У Бо не было особого актерского таланта, но был, по крайней мере, опыт, и он мог, если хотел и был трезв, играть неплохо.

И все же Бо ревновал ее. И, хотя это казалось вполне объяснимым, ревность его была какой-то ненормальной. Он не боялся, что Люсиль перестанет хранить ему верность, но боялся, что она может перестать быть ему полезной. Люсиль часто думала, что Бо хотел ее не потому, что она была хороша собой, и не потому, что его тело жаждало ее тела, а потому, что его устраивало, что им руководят.

Словно некий инстинкт самосохранения подсказывал Бо, что ему необходим кто-то, от кого он может зависеть, как инвалид зависит от профессиональной сиделки или дитя от своей матери. Именно для этого, считала Люсиль, она и была нужна Бо: чтобы быть ему мамочкой и защищать его от последствий собственного поведения.

Иногда, когда Люсиль было жалко Бо, она пыталась найти психологические причины его зависимости от нее, но прежде чем ей удалось обнаружить зерно истины, просеяв сквозь сито множество цветистых историй, которые рассказывал ей Бо, дело дошло до сцены, после которой она уже считала его не столько жалким, сколько отвратительным.

И все же теперь, когда Бо вернулся после всех этих лет, чтобы разрушить ее жизнь, Люсиль по-прежнему жалела его. Дело было не в том, что он говорил или делал, а в чем-то в нем самом. В его жидких седых волосах, когда-то таких роскошных, в усталости в глазах, казавшихся много лет назад живыми и веселыми, в обвисших щеках, покатых плечах.

Люсиль отчаянно пыталась собраться с мыслями. Сейчас не время для слабости. Она подумала о Рэндале. Она же собирается замуж за Рэндала! Это Рэндал должен стать ее мужем, и чем быстрее уберется с дороги Бо, тем лучше. Она не может развестись с ним, не может сделать ничего, что привлечет внимание прессы, вызовет скандал или ненужные слухи. И все же от Бо надо как-то избавиться.

— Я бы не стал на твоем месте, — прервал ход ее мыслей Бо. В его голосе были слышны едкие, издевательские нотки.

— Что не стал бы? — Люсиль невольно вздрогнула.

— Убивать меня! — спокойно ответил Бо. — Тебе чертовски трудно будет избавиться от тела. Мне об этом хорошо известно. Мои товарищи по заключению обсуждали разные способы, которые им довелось испробовать, и вынужден с сожалением отметить, что ни одному из них это не сошло с рук.

— Я вовсе не думала о том, чтобы убить тебя, — сказала Люсиль, но голос ее звучал не слишком убедительно.

Бо рассмеялся. Он всегда умел, приводя Люсиль в смущение, читать ее мысли. Раньше она думала, что все дело в большой разнице в возрасте, но теперь не поручилась бы. Это был один из фирменных приемов Бо: когда он хотел завоевать понравившуюся женщину, он предлагал погадать ей. При этом он подолгу держал в своей руке руку избранницы, и Люсиль, сама купившаяся когда-то на этот трюк, довольно скептически относилась к таким «гаданиям», когда Бо пытался проделать это с кем-то еще. Но теперь она вдруг задала себе вопрос, не обладал ли Бо и вправду неким даром ясновидения.

Она отлично помнила, хотя и прошло почти двадцать лет, что именно он сказал ей, впервые посмотрев на линии на ее ладони. Они только что познакомились, и Бо ничего о ней не знал, и все же он в точности описал ее семью. Он сказал, что мать ее умерла и что Люсиль не была счастлива дома из-за другой женщины — скорее всего, мачехи, — а затем Бо перешел к ее будущему. Он сказал, что в жизни Люсиль будет много мужчин, но только два будут действительно иметь значение. За одного из них она выйдет замуж. А еще она добьется успеха, потрясающего, блистательного успеха в профессии, которую выбрала. Люсиль посмеялась тогда над его словами. Когда получаешь шестнадцать долларов в неделю, самым большим успехом кажется, если тебе предложат восемнадцать или двадцать.

Раз или два, уже попав в Голливуд, Люсиль вспоминала слова Бо. А теперь, опасаясь, что он и вправду прочтет, что у нее на уме, Люсиль поспешно поднялась на ноги.

— Мы должны тщательно все обсудить, — сказала она. — Приходи завтра. А пока не стуит никому обо мне рассказывать, незачем вообще упоминать, что мы знакомы.

— Ты должна щедро компенсировать мне усилия, затраченные на молчание, — с улыбкой произнес Бо.

— Я же готова это сделать, — резко бросила Люсиль. — Я несколько раз спрашивала тебя, сколько ты хочешь.

— Думаю, что-нибудь около ста тысяч долларов, — как ни в чем не бывало заявил Бо.

Несколько секунд Люсиль смотрела на него в упор, не в силах продохнуть. И под пристальным взглядом Люсиль Бо подошел к столику и налил себе еще выпить.

— Ты сошел с ума! — наконец сказала она.

— Напротив, я в совершенно здравом уме и даже почти трезв, — улыбнулся Бо. — Просто производил в уме подсчеты. Сколько тебе удалось скопить за прошедшие двенадцать лет? Даже если предположить, что газеты преувеличивают твои гонорары, ты тем не менее наверняка сколотила целое состояние.

— Даже если и так, с какой стати отдавать его тебе? — воскликнула Люсиль.

— Ну, не знаю, — возразил Бо. — Я могу назвать тебе несколько причин, почему тебе следовало бы это сделать. Думаю, одна из местных воскресных газет дала бы мне пару тысяч — фунтов, конечно, не долларов — за историю моего брака с одной из самых известных кинозвезд. Представляешь, какие будут заголовки? «Тайный брак Люсиль Лунд. Годы гастролей. Ночные драки с пьяным мужем».

— У тебя нет совести, Бо, — пробормотала Люсиль.

— Только не когда речь идет о деньгах, — согласился Бо. — Тебе следовало бы это знать. Я всегда уважал деньги. Но в тюрьме я узнал о них еще больше. И скажу тебе, что каждый пойдет на все, чтобы получить деньги. Человек готов не только нарушить сотни раз десять заповедей, чтобы наложить лапу на звонкую монету, но и сделать множество других вещей. Подлых, грязных, неприличных вещей. Люди, как проститутки, продадут не только свои тела, но и свои души ради денег.

Голос Бо, по мере того как он говорил, становился все ниже, и в какой-то момент он повел плечами, словно пытаясь отогнать от себя воспоминания о каких-то известных ему одному ужасных вещах, слишком ужасных, чтобы вспоминать о них. Бо допил виски из стакана, который держал в руке.

— Сто тысяч долларов, — сказал он. — И потом, если захочешь, я сяду на корабль, плывущий в Китай.

— Не может быть, чтобы ты всерьез на это рассчитывал! — воскликнула Люсиль. — Мы все обсудим. Я дам тебе денег. Довольно большую сумму денег. Но не все свое состояние.

— У тебя припасено гораздо больше, и мы оба это знаем, — ответил Бо. — Но мы можем поговорить о чем захочешь. Если ты пригласишь меня завтра на обед или ужин, я не стану отказываться. Но я решил, сколько хочу, и не рассчитывай, что тебе удастся уговорить меня снизить сумму.

— Я скорее покончу с собой, чем отдам все, что мне удалось заработать за все эти годы! — с жаром воскликнула Люсиль.

Бо усмехнулся.

— Я так и думал, что тебе придет в голову мысль об убийстве. Но это не так просто. Ребята говорили, что и на виселице, и на электрическом стуле умирать не слишком приятно.

Люсиль взяла бархатную сумочку, которая была с ней, когда она вернулась в номер.

— Тебе пора идти, — сказала она. — Сколько ты хочешь сегодня?

— Достаточно, чтобы разместиться в приличном месте, — начал Бо. А затем, как только Люсиль открыла сумочку, вдруг резким движением выхватил оттуда ее бумажник.

Люсиль беспомощно наблюдала, как старый мерзавец пересчитывает купюры и бросает на диванчик ее портмоне.

— Десять фунтов, — сказал он. — Ну что ж, могло быть хуже. Увидимся завтра вечером, моя красавица, и лучше тебе начать готовить сто тысяч. И еще принеси мне немного в фунтах — пятьдесят, скажем, или сто, — чтобы я мог дожить до конца недели.

— Убирайся отсюда, пока я не убила тебя! — прогрохотала Люсиль.

Она почти не контролировала свой гнев, но Бо продолжал над ней смеяться. Взяв шляпу, он надел ее чуть набекрень — под углом, который так хорошо помнила Люсиль с прежних времен. Засунув руки в карманы, он несколько минут смотрел на пребывающую в ярости Люсиль, бессильную что-нибудь сделать, отмечая про себя блеск бриллиантов на ее шее и перстни на размахивающих в ярости руках.

— Ты все еще чертовски хороша собой! — сказал он наконец. — Не знаю, как тебе удается выглядеть так молодо, но ты отлично с этим справляешься. А я, к сожалению, старею. Пятнадцать лет назад я не пошел бы искать другое место для ночлега. Я остался бы здесь, и ты не стала бы меня останавливать, но тюрьмы — отличный способ стерилизации. Теперь у меня одна любовь — это деньги и то, что я смогу на них купить. Спокойной тебе ночи, милая.

Бо наклонился к ней, и Люсиль почувствовала запах виски в его дыхании, когда он коснулся поцелуем ее щеки. Но, прежде чем она успела возмутиться, прежде чем успела выговорить гневные слова, поднимающиеся из глубины души, Бо, издевательски помахав ей на прощание, вышел из номера. Дверь захлопнулась за ним, и Люсиль осталась одна.

Несколько секунд она стояла, дрожа всем телом от ярости и прерывисто дыша, затем гнев утих и на смену ему пришли слезы. Она не плакала уже много лет и не смогла бы объяснить толком, почему делает это сейчас. Люсиль плакала не потому, что была зла, или испугана, или сожалела о чем-то. Она плакала о потерянной юности, потому что только сегодня поняла, что молодость ее ушла навсегда, а три драгоценных года невозвратной юности были потрачены на такого мерзавца, как Бо.

Глава тринадцатая

Все шло кувырком. Рэндал привык к тому, что перед премьерой все идет не так, но сейчас ему казалось, что никогда еще репетиции не были такими тяжелыми.

И, что хуже всего, невозможно было указать на какие-то конкретные недостатки. Все дело было в общем впечатлении от бесконечных нестыковок и плохо просчитанных мизансцен, неточной игры и отсутствия той элегантной легкости, которая отличает постановку высшего класса.

Он пожалел не один, а сотню раз, что дал лорду Рокампстеду уговорить себя устроить премьеру в Лондоне, а не как обычно, в Манчестере или Глазго.

Лорд Рокампстед настаивал на этом, несмотря на все возражения. Премьера в Лондоне была для него своего рода фетишем. Он верил в пьесу, поддержал ее и хотел, чтобы его друзья могли оценить постановку с первого же спектакля. Лорд Рокампстед горел нетерпением и был не в силах ждать, пока постановку обкатают в провинции, пока пройдет гастрольный тур в течение шести недель — то есть то время, которое требовалось для того, чтобы убрать шероховатости и отшлифовать постановку до совершенства.

Лорд Рокампстед верил в успех «Сегодня и завтра», считал, что пьеса произведет фурор, станет событием года, и был твердо намерен насладиться премьерой в окружении людей, которых любил и чье мнение ценил. И Рэндал не раз повторял про себя в эти дни, что нетерпение на театральных подмостках оказывается губительным.

Но все было решено. Премьера «Сегодня и завтра» была назначена на двадцать пятое октября, и велись грандиозные приготовления, призванные сделать вечер премьеры таким же красочным, волнующим и запоминающимся событием, как премьеры кинофильмов или спектаклей, поставленных по королевскому указу. Премьера была разрекламирована, и в списках заказавших билеты уже значилось немало известных имен, что внушало надежду на хорошие сборы. Но Рэндал был в отчаянии.

Если бы он только знал, чту не так, тогда он бы чувствовал себя спокойнее. Но он не понимал этого, впрочем, как и Брюс Беллингэм. Они все так усердно работали последние несколько дней, что ни у кого просто не было времени отойти в сторону и оценить сделанное. Репетиции отнимали у них все силы и время. Возвращаясь ночью домой, они падали в постель от смертельной усталости, не способные ни на что, кроме сна, до тех пор, пока утром снова не отправлялись в театр на очередную репетицию.

Но что-то где-то шло не так, и Рэндал это чувствовал, хотя никак не мог определить, что именно. Он подспудно чувствовал, что все так или иначе исходит от Люсиль, что бы это ни было. Но в самой ее игре трудно было найти изъян.

Она выучила роль слово в слово, она делала в точности то, что ей говорили, она отлично выглядела и умудрилась еще до премьеры купаться в такой популярности, что даже ее недоброжелатель не смог бы сказать, что Люсиль не вносила свой вклад в общее дело.

И все же, когда у Рэндала было время подумать о Люсиль как о Люсиль, а не как о Марлен — героине пьесы, — он думал о том, что Люсиль совершенно непохожа на себя прежнюю. С того вечера, когда Люсиль заявила Рэндалу, что он должен на ней жениться, они едва ли виделись наедине дольше нескольких минут, а когда это происходило, Люсиль не говорила с ним ни о чем таком, что не было бы обычной для театра ничего не значащей болтовней.

Иногда Рэндалу казалось, что Люсиль выглядит напряженной, но он тут же напоминал себе, что Люсиль, как и все они, работает сейчас по двенадцать часов и наверняка, как и все остальные, порядком вымотана.

Никто не жаловался бы на усталость, если бы репетиции проходили гладко, но они несли с собой сплошное разочарование. Рэндал, глядя сейчас на Люсиль, репетирующую последнюю сцену, не переставал спрашивать себя, что же не так.

Люсиль играла свою роль профессионально, с холодной уверенностью, она ни разу не растерялась, всегда точно знала, что следует говорить и делать. И все же чего-то не хватало. Чего же? Рэндал никак не мог понять. Он знал, что точно такую же растерянность испытывает Брюс Беллингэм. Всклокоченные волосы Брюса были похожи на швабру, и он, как и Рэндал, не смог бы в точности назвать причину своего беспокойства и недовольства.

С самой пьесой все было в порядке, повторял себе Рэндал. В этом он был уверен, как никогда в своей жизни. После того как с подачи Сореллы он внес во второй акт изменения, пьеса стала почти совершенным произведением. Невозможно было даже предположить, что еще можно улучшить.

«Похоже, и вправду все дело в Люсиль», — думал Рэндал, глядя, как героиня пьесы прощается с человеком, которого любит, и остается одна на пустой сцене.

Это была мизансцена, от которой на глаза должны бы навернуться слезы, но глаза Рэндала оставались сухими, а губы — плотно сжатыми.

Брюс говорил с исполнителем главной роли, а Люсиль, как заметил Рэндал, стояла немного в стороне, руки ее безвольно висели по бокам, а глаза смотрели прямо перед собой. На красивом лице ее застыло выражение, которое Рэндал назвал бы выражением отчаяния. Но мысль эта показалась ему нелепой. С чего бы это Люсиль приходить в отчаяние?

Рэндал посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. И вдруг он почувствовал, что просто не может больше все это выносить. Он не стал даже ни с кем прощаться, просто вышел с заднего хода, пройдя через дверь со сцены и велев привратнику сказать мистеру Беллингэму, что он отправился домой.

— Вы уже закончили на сегодня, сэр? — спросил пожилой служащий.

— Надеюсь на это ради общего блага, — ответил Рэндал. — Если все они устали от этой пьесы так, как устал от нее я, то захотят поскорее лечь в постель и забыть о ней.

Служащий усмехнулся.

— Не стоит так, сэр, — сказал он. — В день премьеры все пройдет хорошо.

Рэндал, ничего ему не ответив, вышел во двор и направился к припаркованной неподалеку машине. Как часто ему приходилось слышать эти слова: «В день премьеры все будет хорошо». Это была крылатая фраза, своеобразный девиз театра, и люди повторяли эти слова автоматически, с убежденностью жаждущих принять желаемое за действительное.

— Что же не так? Черт побери, что же здесь не так? — бормотал себе под нос Рэндал, садясь в свой «бентли». Отъехав от театра, он испытал острое желание с кем-нибудь поговорить.

Не с Люсиль, не с Брюсом, не с Эдвардом, каждый из которых был слишком поглощен постановкой, чтобы в голове их осталась хоть одна оригинальная мысль по этому поводу, а с кем-то, кто вообще был вне этого всего, но кто в то же время был бы ему симпатичен и кому бы он доверял.

Разумеется, очевидным выбором была Джейн. Девушка сдержала свое слово и даже не приближалась к театру с того дня, когда, чтобы спасти спектакль, согласилась расторгнуть их помолвку и исчезнуть на время из его жизни.

Сейчас Рэндал неожиданно ощутил потребность увидеться с Джейн. Она была такой красивой, такой изысканной. И она, по мнению Рэндала, наверняка видит его пьесу в нужном ракурсе. За последнюю неделю пьеса поглотила его и всех, кто в ней играл, целиком и полностью. Они жили с этой пьесой — она служила им едой и питьем, с ней они ложились и вставали, спектакль стал для них галерой, с которой невозможно было сойти на берег. Рэндал надавил на акселератор и поставил, пожалуй, рекорд скорости, мчась вниз по Моллу. К счастью, народу вокруг было немного, так как шел дождь. Рэндал доехал до Гайд-Парк-Корнер, свернул на Чэпел-стрит и оказался на Белгрэйв-сквер. Джейн, разумеется, не ожидала его визита, но Рэндал надеялся застать ее одну. Но даже если у нее будут гости, Рэндал надеялся уединиться с Джейн в каком-нибудь тихом уголке, где он смог бы рассказать ей, как он встревожен, принять ее утешения и насладиться ее пониманием.

Рэндал вышел из машины и под дождем поспешил под укрытие козырька парадной двери дома лорда Рокампстеда. Он позвонил, и спустя буквально несколько секунд дверь распахнулась.

— Дома ли мисс Крейк?

— Добрый вечер, мистер Грэй, — с улыбкой встретил его дворецкий. — Рад вас видеть. Вы редкий гость в последнее время.

— Боюсь, что так, — ответил Рэндал, входя в прихожую и позволяя лакею снять с себя пальто.

— Надеюсь, работа продвигается успешно, сэр? — спросил дворецкий. — Мы все так беспокоимся по поводу премьеры. Его светлость забронировал места на бельэтаже для большинства из нас.

— Мне остается только надеяться, что вы не будете разочарованы, — сказал на это Рэндал.

— Уверен, что не будем, сэр.

Направляясь вслед за дворецким к лифту, он подумал, что хотел бы испытывать ту же уверенность.

— Мисс Джейн в своей гостиной, сэр. А его светлости нет. Он будет жалеть, что пропустил ваш визит.

Рэндал, разумеется, не мог сказать в ответ, что рад отсутствию лорда Рокампстеда, хотя это и было бы чистой правдой. Он хотел видеть Джейн — и никого больше. Лифт всего за несколько секунд взлетел на второй этаж.

Гостиная Джейн Крейк была симфонией голубого цвета и серебра, ее освещали свечи. Милая причуда, которую Рэндал всегда находил забавной и успокаивающей для усталых нервов. Такое освещение также весьма льстило женской красоте. Когда Джейн поднялась с диванчика, после того как объявили о приходе Рэндала, он подумал, что никогда еще не видел ее такой красивой.

На Джейн было вечернее платье из золотистого шифона с расшитым разноцветными драгоценными камнями поясом на талии, а из ее крошечных ушек свисали серьги с сапфирами разных оттенков.

— Рэндал!

Она выкрикнула его имя с таким восторгом! Затем Джейн подбежала к нему, протягивая обе руки.

— Дорогой, а я как раз думала о тебе. Почему ты здесь?

— А разве это не очевидно? Чтобы увидеть тебя, конечно, — ответил Рэндал. Услышав, как за лакеем закрылась дверь, он заключил Джейн в объятия. — Я очень устал и встревожен, — пожаловался Рэндал, прижимаясь щекой к щеке девушки.

— Бедный Рэндал. — В тоне Джейн были забота и нежность — Садись же и расскажи мне все. А я скажу, чтобы принесли выпить.

Рэндал позволил Джейн подвести себя к дивану у камина и, присев, наблюдал за тем, как Джейн звонит в звонок для вызова слуг.

— Мы выпьем шампанского, — сказала она. — Тебя это расслабит, а я так рада твоему приходу, что хочу это отпраздновать.

Джейн принялась им руководить, и Рэндал был только рад делать все, что она скажет. Он выпил принесенное шампанское и почувствовал после второго бокала, что его тревоги начинают испаряться. Одно дело испытывать разочарование и отчаяние в угрюмом и холодном театре, когда все идет наперекосяк на глазах у труппы, и совсем другое — попытаться воспроизвести то же ощущение неудачи и связанное с ним раздражение, сидя перед камином с бокалом шампанского в руке и хорошенькой женщиной, которая старается изо всех сил, чтобы тебе было хорошо и спокойно.

— Расскажи мне все, дорогой, — попросила Джейн. — Как там эта ужасная женщина? До чего же я ее ненавижу!

— Ты имеешь в виду Люсиль? — довольно неумело изобразил недоумение Рэндал. Оба они, разумеется, прекрасно понимали, о ком говорит Джейн. И тут, неизвестно почему, желание выговориться вдруг покинуло Рэндала.

В конце концов, не так просто было объяснить Джейн, что же именно его волнует. Она подумает, пожалуй, что Рэндал преувеличивает и что перед премьерой всегда возникает множество проблем.

— Я устал от себя и устал от театра, — услышал он собственный голос словно издалека. — А что поделывала ты?

— Думала о тебе, — ответила Джейн. — Даже не могу тебе передать, как сильно я по тебе скучала. С каждым днем я ненавижу Люсиль Лунд все сильнее. Если бы я не знала, как она нужна тебе на сцене, то молилась бы, наверное, чтобы она выпала из окна и сломала шею. Или чтобы с нею произошло еще что-нибудь не менее ужасное.

— Не думай о ней, — попросил Рэндал. — А главное, давай не будем говорить о ней. Ты побывала, наверное, на многих вечеринках? С кем ты там виделась?

Уже задавая вопросы, Рэндал вдруг осознал, как мало его интересуют ответы.

Только одна вещь на свете заботила его в настоящий момент — его пьеса. Он думал о том, как прошла репетиция. Они прошли финальную сцену слишком быстро, а первый акт казался затянутым. Он должен поговорить об этом с Брюсом.

Джейн говорила, но Рэндал не следит за ходом разговора. Он вдруг понял, что должен немедленно вернуться в театр. Или, если оттуда уже все ушли, поехать на квартиру к Брюсу. Они должны вместе все обсудить. Есть вещи, которые он не может решить один. Кто-то должен ему помочь.

— …и это было по-настоящему весело, — донесся до Рэндала голос Джейн.

— Правда? — переспросил он, потому что понял, что Джейн ожидает от него хоть какой-то реакции.

— Если бы ты только видел лицо Дианы! Она не знала, как на все это реагировать. На какой-то момент решила рассердиться, но потом передумала и перевела все в шутку. Конечно, все поняли, что это совсем не соответствовало его намерениям.

— Конечно нет, — пробормотал Рэндал.

— Дорогой, твой бокал пуст!

— Я не хочу больше шампанского.

— Глупости, осталось еще полбутылки. Нельзя вот так разбазаривать хорошее вино.

Джейн налила ему еще бокал. У Рэндала слегка закружилась голова. Он вспомнил, что ничего не ел с самого обеда, а за обедом лишь проглотил сэндвич в баре у театра.

Если бы он поехал домой, подумал вдруг Рэндал, Сорелла приготовила бы ему омлет. И сделала бы кофе, ароматный, вкусный кофе, какой умеет варить только Сорелла и который так нравится Рэндалу, что он теперь не может пить никакой другой. Наверное, надо было поехать домой и вызвать к себе Брюса.

— Дорогой, ты устал!

— Да, устал, — подтвердил Рэндал. — Пожалуй, лучше мне отправиться домой и лечь в постель.

Он приготовился подняться на ноги, но Джейн неожиданно уселась рядом и обвила его руками, склонив голову Рэндала себе на плечо.

— Мой бедный Рэндал! Ты так много работаешь, — тихо сказала она.

Он почувствовал, как кончики пальцев Джейн гладят его лоб, прижимаются к прикрытым векам, скользят ниже, по щекам, добираются до шеи. А затем жадные губы девушки коснулись его губ. Джейн целовала его с такой страстью, которой Рэндал никогда не видел в ней раньше.

Несколько секунд он сопротивлялся прикосновениям ее пальцев и жажде ее губ. Он слишком устал, слишком вымотался, голова его была занята совсем другими вещами. Но затем внутри стало просыпаться желание. Это ведь была Джейн — Джейн, казавшаяся ему подчас такой холодной и высокомерной, Джейн, с которой у него какое-то время не было возможности повидаться. Руки Рэндала непроизвольно сжали ее плечи. Он почувствовал, как Джейн прижимается к нему все сильнее. Они словно разжигали друг в друге пламя, страсть нарастала и нарастала, пока Рэндал не почувствовал, что отдается целиком власти желания, забыв обо всем, кроме того, как болезненно хочет его тело эту женщину… Джейн.

Два часа спустя Рэндал медленно спускался по лестнице. В прихожей никого не было, хотя свет горел. Пальто Рэндала лежало на стуле. Он надел его и почти крадучись вышел через парадную дверь, которая закрылась за ним с едва слышным щелчком.

Он сел в «бентли», завел мотор и выехал на Белгрэйв-сквер. И только тут осознал, что же с ним произошло, осознал это со всей ясностью. На секунду он возненавидел Джейн за то, что она лишила его еще одной иллюзии, разбила в прах еще одну его мечту.

Он думал, что Джейн не такая, как другие. В ней было что-то особенное, что всегда привлекало его, помимо более явных достоинств. Рэндал думал, что нашел в ней нечто, что всегда искал, нечто такое, что невозможно было выразить словами, нельзя объяснить даже самому себе, но все же искал это нечто всю свою жизнь.

А теперь он понял со всей очевидностью, что ошибался. Джейн была очень милой, очень привлекательной молодой женщиной, но в ней вовсе не было ничего такого, что отличало бы ее от сотни других милых и привлекательных молодых женщин, которых он добивался слишком легко и которые любили его не ради его самого, а из-за его мужской привлекательности — неотразимости, как считали они.

Если бы он только сам знал, чего хочет, если бы мог это сформулировать. Но мечты его были такими же неопределенными и расплывчатыми, как еще не созревший в голове новый сюжет. Он только знал, что эти мечты живут в нем, постепенно зрея, но пока еще не готовы облечься в слова. Такое же радостное возбуждение он испытывал при первом пробуждении в его мозгу нового сюжета. Тот же восторг и любопытство, что и при мысли о том, чего он ищет и не находит в женщинах.

Он испытывал то же волнующее беспокойство, у него так же перехватывало дыхание, когда в его жизни появлялась новая женщина. Но обычно возбуждение быстро покидало его, оставляя после себя легкую тоску, неудовлетворенность и разочарование. Да, вот оно, нужное слово. И тут Рэндал вспомнил, от кого он уже слышал его раньше.

«Если вы женитесь на Джейн, то будете разочарованы», — сказала ему Сорелла.

Голос ее, произносящий эти слова, словно зазвучал у Рэндала в ушах. Он вспомнил, как раздражили его тогда ее слова. Но она оказалась права. Теперь он знал это. Рэндал разочаровался в Джейн — она его подвела.

А еще Сорелла как-то сказала: «Люди часто не соответствуют нашим ожиданиям».

И это тоже была правда. Джейн не оправдала его надежд. Он ожидал от нее большего, гораздо большего. И теперь он знал, что у нее этого просто не было и поэтому она не смогла ему этого дать.

Рэндала посетило странное ощущение — он словно протягивал руки к чему-то неосязаемому. Но к чему — Рэндал не знал в точности. Он очень хотел, он отчаянно жаждал чего-то, чего никак не мог отыскать.

Собственная жизнь виделась Рэндалу чем-то вроде паломничества. Словно он бредет по извилистой дороге, зная, что должен следовать ей, как бы далеко она ни вела. Время от времени ему казалось, что он достиг желанной цели, но, отдохнув немного, он понимал, что снова ошибся. То, что он нашел, было лишь миражом, лишь еще одной мечтой о том, что лежало впереди.

Он был пилигримом, ищущим свой путь к еще не открытой, неизведанной Мекке, которая не нанесена на карту и к которой не ведет шоссе с указателями. Мираж — вот чем была для него Джейн и многие до нее.

«Обманутые ожидания, разочарование» — эти слова словно преследовали Рэндала. Он лег в постель, а слова все крутились и крутились в его мозгу. Рэндал заснул, повторяя их, а когда проснулся на следующее утро, слова по-прежнему были с ним.

Хоппи ворвалась в комнату, прежде чем Рэндал успел приступить к завтраку.

— Простите, что приходится беспокоить вас так рано, Рэндал, — сказала она. — Но вы должны подписать вот эти письма. Я не стала бы настаивать, если бы они не были срочными.

— Давайте их сюда.

Рэндал открыл папку и стал подписывать все подряд, даже не взглянув на письма. Он поступал так, только если очень торопился или был чем-то сильно расстроен. Хоппи посмотрела на него с беспокойством.

— Что-то не так? — спросила она.

— А почему что-то должно быть не так? — резко поинтересовался Рэндал.

И Хоппи тут же поняла, что что-то очень даже не так. Но, будучи женщиной тактичной, она ничего не сказала, а только собрала торопливо подписанные письма и вышла из комнаты.

Полчаса спустя, одевшись и выйдя в прихожую, Рэндал обнаружил, что там его ждет Сорелла. На девочке было новое пальто, а на голове — зеленый бархатный берет в тон платью.

— Можно мне поехать сегодня с вами? — почти умоляюще произнесла она.

— Если хочешь, пожалуйста, — буркнул Рэндал.

Они в полной тишине дошли до лифта, и, только когда оказались в автомобиле, Сорелла тихо спросила:

— Сегодня репетиция в костюмах, да?

Рэндал снова что-то буркнул, направляя машину в поток движения на Парк-Лейн, довольно медленного, с пробками и частыми остановками.

— Можно мне что-то сказать? — спросила Сорелла через несколько минут.

— О пьесе? — поинтересовался Рэндал. — Если собираешься сказать мне, что что-то не так, то я и сам знаю.

— Конечно, знаете, — кивнула Сорелла. — Я была в театре вчера днем. Я оставалась там почти до шести, а потом Хоппи захотела, чтобы я поехала домой вместе с ней, и пришлось уйти.

— И к какому же выводу ты пришла? — поинтересовался Рэндал.

В голосе его звучал сарказм. Он давно уже не разговаривал с Сореллой в таком тоне. А она только посмотрела на него удивленно из-под своих длинных ресниц.

— Люсиль очень встревожена и несчастна.

— Что ж, если и так, это не моя вина, — сказал Рэндал.

Он перебрал в памяти события последней недели. Нет, ему не в чем было себя винить. Он не сделал ничего такого, что могло бы сделать Люсиль несчастной. Он был с ней мил и всячески демонстрировал ей внимание и заботу.

Нет, еще раз повторил себе Рэндал, если Люсиль и несчастна, это не его вина. Сорелла могла и ошибиться. Но в то же время он знал, что это маловероятно: Сорелла редко ошибается.

— Может быть, Эдвард мог бы выяснить, в чем дело, — предположила Сорелла. — Думаю, он знает, что что-то не так. Я слышала, как вчера он говорил кому-то: «Хотелось бы мне, ради всего святого, знать, что беспокоит Люсиль. Она вдруг сделалась молчаливой и спокойной, а когда Люсиль молчит — это серьезно».

И Рэндал вдруг осознал в одну секунду правду этих слов. Люсиль действительно была последнее время спокойной и молчаливой. Обычно она была яркой, шумной, царила над всем. Ее невозможно было не заметить или забыть. Люсиль всегда доминировала, заполняла собой всю сцену, так что казалось, что больше ничего и никого в театре не было. Теперь Рэндал, кажется, понимал, что идет не так.

Он рассчитывал, что Люсиль будет царить на сцене. Поэтому он и написал роль Марлен для актрисы, привыкшей блистать. Наверное, когда он писал, то подсознательно имел в виду именно Люсиль, хотя и не ожидал тогда, что именно она сыграет эту роль. Эффект, который был необходим, мог быть достигнут, только если главная героиня затмевает всех на протяжении трех актов пьесы.

Именно это и было неправильно, именно это не давало ему покоя.

Люсиль играла свою роль, произносила реплики, совершала в нужный момент нужные действия, но она больше не доминировала. Она словно отстранилась от происходящего на сцене, оставив свою телесную оболочку, но лишив ее наполнения. А только неповторимое обаяние, темперамент и огонь Люсиль могли принести постановке «Сегодня и завтра» успех.

Сорелла была права — как она была права! И все же какое-то упрямство внутри Рэндала не позволяло ему признать это окончательно. Они доехали до театра, не произнеся больше ни слова, и Рэндал, оставив Сореллу, направился к двери, ведущей на сцену. Он думал, что Сорелла пройдет через боковое крыло к главному входу. Точнее, он вообще не думал о ней, торопясь вверх по лестнице в гримерную Люсиль.

В гримерной была ее костюмерша, старая Мэгги, которую все любили, но которая становилась сущим дьяволом, если была чем-то недовольна или если ей казалось, что Люсиль не уделяют должного внимания. Гримерная была ярко освещена, в воздухе стояло благоухание цветов, расставленных в вазы, к которому примешивался аромат любимых духов Люсиль.

— Мистер Джепсон уже здесь, Мэгги? — спросил Рэндал.

— Доброе утро, мистер Грэй, — ответила та. — Да, он был здесь минуту или две назад. Не думаю, чтобы он успел далеко уйти.

Рэндал выглянул в коридор и увидел Эдварда Джепсона, выходящего из соседней гримерной.

— Эдвард, я хочу с тобой поговорить! — крикнул ему Рэндал.

— Ну конечно, старина. Здесь обнаружилась пустая гримерная, и я забил ее для себя. Ты ведь знаешь, с какой чертовой кучей людей мне приходится видеться, пока ставится пьеса, а Люсиль раздражается, если я веду деловые переговоры в ее гримерке. Говорит, что это разрушает атмосферу.

Эдвард провел Рэндала в гримерную, совершенно непохожую на ту, из которой Рэндал только что вышел. Здесь стоял обычный письменный стол, два жестких стула и множество их отражений в пыльных зеркалах, висевших на стенах.

— До мебели пока не дошли руки, — с ухмылкой произнес Эдвард. — Но я не забываю об этом. — Он достал из шкафа бутылку виски и поставил на стол два стакана.

— Наливай себе, — предложил Эдвард.

— Для меня слишком рано, — сказал Рэндал.

— А я пропущу немного. — Налив себе виски на два пальца, Эдвард сделал большой глоток. — Так что там у тебя за головная боль?

— Это ты мне скажи, что случилось с Люсиль?

Эдвард удивленно поднял брови, но затем, видимо, решил не увиливать от ответа.

— Хотелось бы мне это знать, — развел он руками.

— Лучше тебе это выяснить, — сказал Рэндал. — Завтра премьера. Если спектакль пойдет так, как прошла вчерашняя репетиция, можно смело закрываться к концу недели.

— Как ты думаешь, что не так? — поинтересовался Эдвард.

— Все дело в Люсиль, — ответил Рэндал. — Она играет точно по написанному, но ты ведь знаешь, как и я, что этого недостаточно. Марлен должна быть грандиозной, сенсационной. Она — личность, которую никто не может проигнорировать. Люсиль должна потрясти не только тех, кто с ней играет, она должна ошеломить зрителей, или они покинут зал, не досмотрев пьесу до конца. Ты это понимаешь?

— Ты не знаешь, что ее тревожит?

— Если ты хочешь спросить, не моя ли это вина, ответ — нет. Я согласился на все, чего она потребовала. На все.

Глаза Эдварда сузились, когда он посмотрел на Рэндала.

— Не хочешь ли растолковать, что означает это самое «все»?

— Люсиль объяснит тебе в свое время, — отозвался Рэндал.

— Понятно. — Эдвард налил себе еще виски.

И тут оба услышали в коридоре шаги Люсиль. Трудно было спутать с чем-нибудь звук ее шагов. Она зашла в гримерную и захлопнула за собой дверь.

Эдвард, покончив с выпивкой, убрал бутылку обратно в шкаф.

— Ты пока иди в зал, а разговор предоставь мне, — сказал он Рэндалу и направился во владения Люсиль. Он вошел без стука, а через несколько секунд в коридор вышла Мэгги и встала у стенки с недовольным выражением лица. Она терпеть не могла, когда ее просили покинуть гримерную Люсиль, и воспринимала это как личное оскорбление.

Выждав несколько минут, Рэндал прошел мимо Мэгги и спустился по лестнице, ведущей на сцену.

Первый акт шел примерно пятнадцать минут, прежде чем на сцене появлялась главная героиня. Репетиция шла без сбоев, но Рэндал испытывал странное напряжение в ожидании появления на сцене Люсиль. Он гадал про себя, изменится ли что-нибудь, если Эдварду удастся выяснить, что с ней не так, и исправить ситуацию.

Настал момент выхода главной героини, но Люсиль не появилась. Все ждали, за сценой слышались настойчивые призывы помощника суфлера:

— Мисс Лунд, ваш выход! Мисс Лунд, прошу на сцену!

Актеры, занятые в сцене, казалось, сникли и утратили кураж. Рэндал чувствовал, как стремительно меняется атмосфера на сцене.

Брюс запустил пальцы в шевелюру, раздраженно растрепал волосы и бросил текст на пол.

— Где Люсиль? — сердито крикнул он.

Ответа не последовало. Все застыли в ожидании, словно огромная машина вдруг остановилась на полном ходу.

— Где Люсиль? — Брюс повернулся к Рэндалу.

— Пойду посмотрю, что случилось, — ответил Рэндал и направился вдоль первого ряда партера к двери, ведущей за кулисы.

В конце ряда сидела Сорелла. Она смотрела на сцену и не видела Рэндала, пока он не оказался совсем рядом. Бросив на него быстрый взгляд, девочка вскочила на ноги. В этот момент в зале появился человек из дирекции театра и обратился, как ни странно, к Сорелле.

— Вы — мисс Форест? — спросил он. — Вас к телефону.

— Меня? — удивленно переспросила Сорелла и испуганно посмотрела на Рэндала. — Интересно, кто это может быть?

— Я думаю, Хоппи, — ответил Рэндал.

— Ну конечно. — Сорелла улыбнулась ему и направилась к выходу.

В комнате, куда вошла Сорелла, было полно народу. Мужчина, который ее привел, показал ей на телефонный аппарат со снятой трубкой, лежащей рядом на столе. Сорелла поднесла трубку к уху. Как и предполагал Рэндал, это была Хоппи.

— Сорелла, это ты?

— Хоппи, что-то случилось?

— Я хочу, чтобы ты немедленно вернулась домой. Немедленно. Понимаешь? Это очень важно. Здесь кое-кто хочет тебя видеть.

— Кто же? — удивилась Сорелла.

Из-за шума в комнате слова Хоппи было трудно расслышать.

— Я не могу сказать тебе по телефону, — ответила Хоппи.

Сорелле показалось, что голос ее звучит как-то странно.

— Я возьму такси и приеду как можно скорее, — пообещала Сорелла.

Положив трубку, она поблагодарила человека, который привел ее сюда. Вернувшись в зал и следуя к двери, Сорелла обернулась и посмотрела на сцену. Все по-прежнему ждали, застыв там, где стояли. Только Брюс нервно бегал туда-сюда.

Сорелла вздохнула. Ей хотелось остаться и узнать, что же случилось. Она знала, как важно для Рэндала, чтобы Люсиль сделала то, чего от нее ожидают. Но что-то явно шло не так. Сорелла вздохнула. Не имело смысла ждать. Хоппи велела приехать немедленно, и голос ее звучал нервно, резко, как всегда, когда она была чем-то взволнована или расстроена.

«Я должна вернуться домой», — подумала Сорелла и решительно направилась к выходу. Жаль, что Рэндала здесь нет, — ей хотелось увидеть его, прежде чем она уедет.

Глава четырнадцатая

Войдя в гримерную, Эдвард сделал Мэгги знак, означавший, что он хочет остаться с Люсиль наедине.

— Нет времени… — начала было Мэгги, но Эдвард перебил ее.

— Проваливай! — рявкнул он, и Мэгги, бормоча себе под нос проклятия, вышла в коридор и захлопнула за собой дверь с многозначительным грохотом.

Люсиль посмотрела на Эдварда и удивленно подняла брови.

— Что-то случилось?

— Да, — коротко ответил Эдвард.

Люсиль положила футляр с гримом, который держала в руках.

— В чем же дело?

Эдвард подумал о том, что в голосе ее звучат непривычные настороженные нотки.

— Если говорить напрямик, дело в тебе, дорогая, — выпалил он. И с удивлением отметил, что на лице Люсиль появилось выражение облегчения. — Ты плохо играешь, милочка, — продолжал он. — И я не единственный, кто это заметил.

— Плохо? — Люсиль вскочила на ноги. — Они не могут так говорить. Я знаю текст слово в слово, я в точности делаю все, что говорят Брюс и Рэндал.

— И это все, — сказал Эдвард. — Ты даешь им все, что они просят, но ничего сверх этого. И мы с тобой оба знаем, что этого недостаточно. Мы это знаем, а сегодня вечером об этом узнает и английская публика. Я не узнаю тебя, Люсиль!

— Что за чушь ты несешь! — зло воскликнула Люсиль.

Эдвард, вздохнув, засунул руки глубоко в карманы и позвенел мелочью. Он ждал. Он прекрасно знал, что с Люсиль молчание иногда оказывалось куда эффективнее слов. Она настолько привыкла к тому, что люди вокруг нее постоянно говорят, привыкла слышать собственный голос, что тишина требовала от нее повышенного внимания, в то время как даже в громкоговоритель до нее не всегда можно было докричаться.

Она прошлась по гримерной. На Люсиль был льняной халат, который она всегда надевала, прежде чем накладывать грим. Халат сиял белизной, был идеально выглажен, и его скромная строгость делала Люсиль совсем юной. Она была похожа на маленькую девочку, готовящуюся к конфирмации. Но тут Люсиль резко повернулась к нему, и он увидел на ее лице такую тревогу и беспокойство, каких никогда не видел за все долгие годы знакомства.

— Люсиль, детка, что случилось? — спросил Эдвард тихим, ласковым голосом.

Люсиль затравленно поглядела на него, затем сложила руки странным жестом, словно заламывая их.

— Я не могу сказать тебе, Эдвард.

— А теперь послушай, дорогая. Если тебя что-то тревожит или у тебя неприятности, предоставь это дело мне. Я здесь именно для того, чтобы присматривать за тобой, отгонять волков — кто бы ни были эти волки.

Люсиль издала звук, представлявший собой нечто среднее между смешком и всхлипом.

— Это дело совсем другого рода, Эдвард.

— Я подумал, может быть, Рэндал…

— Нет, нет! — вскрикнула Люсиль. — Это не Рэндал! Ничего подобного.

Она была почти в истерике, и Эдвард, протянув свои огромные руки, заключил Люсиль в объятия.

— Ну же, послушай, детка. Ты должна рассказать папочке, что тебя тревожит. Не важно, что это. Я все исправлю, обещаю тебе. На свете мало вещей, которые я не мог бы сделать, если твердо решу.

— Но этого ты не можешь исправить, — едва слышно проговорила Люсиль.

На секунду она, казалось, размякла, согретая теплом его надежных объятий. Люсиль положила голову на плечо Эдварда, но затем вдруг быстрым нервным движением оттолкнула его от себя и, подойдя к туалетному столику, упала на стул и уставилась на собственное отражение в зеркале.

Даже в тревоге и отчаянии она была красавицей. Сама Люсиль, вероятно, ожидала увидеть потухшие глаза и бледное осунувшееся лицо, но нет — она по-прежнему была хороша. В ее больших влажных глазах была глубина, а губы вовсе не были искажены внутренней болью, а казались соблазнительными.

— Ну же? — раздался за спиной голос Эдварда.

И неожиданно Люсиль вдруг решилась.

— Что ж, если ты хочешь знать правду, ты ее услышишь. Я убила человека!

— И как же ты это сделала?

— Убила! Ты понимаешь? Я убила его!

Эдвард вынул руку из кармана и почесал нос.

— Это кто-то, кого я знаю? — поинтересовался он.

Губы Люсиль на секунду сжались.

— Мой муж, — выпалила она затем.

Только сейчас ей удалось по-настоящему ошеломить Эдварда Джепсона.

— Твой муж, — медленно повторил он. — А теперь давай с самого начала, дорогая. Где ты его раздобыла и как его имя?

И Люсиль рассказала Эдварду все. Теперь она уже не могла ничего скрывать, слова так и лились из нее потоком. Она поведала Эдварду, как вышла за Бо, когда ей было двадцать. Рассказала, как сильно любила этого человека и каким адом оказалась ее жизнь с ним.

Она рассказала всю историю просто, без преувеличений, и Эдвард отлично понял, какую нужду и отчаяние пришлось ей пережить, гастролируя с Бо в составе дешевых трупп в захолустных городках. Он и сам хорошо знал, на что похожи эти поездки, когда приходится трястись ночи напролет на жестких сиденьях и жить в квартирах, где гуляют сквозняки. Он отлично знал зависимое положение этих актеров. И он мог понять отчаяние Люсиль, но мог понять и другое — почему Бо искал утешения в питейных заведениях.

Рассказ Люсиль продолжался. Она сказала, что считала Бо умершим, не слыша о нем многие годы, а он неожиданно объявился в «Савое».

— Он потребовал у меня сто тысяч долларов, — сказала она. — А когда я отказалась, стал угрожать, что продаст нашу историю газетам. Ему отлично известен мой возраст, и он понимал, какой ущерб может мне нанести, разгласив эту информацию. Он был настроен решительно. В первый вечер мне удалось от него отделаться. Он забрал все деньги, которые были у меня в бумажнике, и сказал, что вернется на следующий день. Я была в отчаянии, Эдвард. Если бы я даже отдала ему сто тысяч долларов — а это практически все, что у меня есть, — не было бы никакой гарантии, что, получив деньги, Бо будет держать рот на замке. Он мог бы заговорить в любой момент, если бы это было ему выгодно или если бы ему снова понадобились деньги. Я лежала всю ночь без сна, а к утру решила, что мне делать.

Люсиль сделала паузу, а Эдвард обратил внимание, что руки ее сцеплены так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Это было неправильно, это было преступно, это было ужасно. Теперь я понимаю, но в том момент я могла думать только о том, как избавиться от Бо и заткнуть его раз и навсегда.

— И что же ты сделала? — спросил Эдвард.

Люсиль передернуло.

— Не знаю даже, как сказать тебе об этом. Я понимаю, что сошла с ума, но я так хотела от него избавиться, и не только потому, что я боялась Бо, а еще и потому, что я его ненавидела. Он олицетворял все, что было в моей жизни мерзкого и ужасного, все, от чего я сбежала, все, что я считала забытым и похороненным в прошлом. Он разбудил во мне воспоминания о пережитых ужасах. Он снова заставил меня чувствовать то, что я чувствовала, когда была его женой, ощущать себя никчемной и ни на что не годной, плохой актрисой и недостойной женой, которая ничего не умеет делать как следует. Когда появился ты, ты изменил всю мою жизнь, изменил саму меня. И я не могла пережить возвращение в прошлое, к тому, чем я жила, не могла снова стать неуверенной в себе и неуверенной ни в чем.

— Что ты сделала? — повторил свой вопрос Эдвард.

В дверь громко заколотили снаружи. Это был помощник суфлера. Они слышали его голос, срывающийся на визг, но ни Эдвард, ни Люсиль не реагировали. Несколько секунд Люсиль молчала, потом глубоко вздохнула, собираясь с силами, и продолжила свою историю.

— Был один химик по фамилии Гаусманн, который был влюблен в меня во время войны, — наконец заговорила она. — Не думаю, чтобы ты его помнил, мы нечасто с ним виделись. Но он с ума по мне сходил. И он был сумасшедшим не только в этом. Гаусманн сбежал из Польши перед тем, как ее заняли немцы. Были в его жизни тяжелые моменты, и они наложили на Гаусманна свой отпечаток. Он был уверен, что рано или поздно немцы попытаются вторгнуться в Америку, и говорил мне, что в этом случае я не должна пытаться убежать, а должна покончить с собой. Он говорил об ужасах, которые всем нам доведется испытать, когда нацисты завоюют мир, и дал мне пузырек с морфином и заставил поклясться, что я буду всегда носить его с собой. В пузырьке было шесть таблеток. Гаусманн сказал, что двух будет достаточно для смертельного исхода. Но он дает мне больше, на случай если рядом со мной будет кто-то, кто мне дорог. Наверное, он имел в виду себя. Но он оказался таким занудой со всеми этими своими разговорами про пытки и кастрацию и всякое такое, что я скоро от него устала и перестала с ним встречаться. Но пузырек с морфином остался в моей шкатулке с драгоценностями. Я положила его туда для безопасности, когда получила от Гаусманна, а потом забыла его выбросить. Никогда ведь не знаешь, когда может пригодиться немного морфина.

— И это его ты дала Бо? — спросил Эдвард.

— И это его я дала Бо, — эхом откликнулась Люсиль. — Я раскрошила все шесть таблеток и растворила их в бутылке виски. Я встряхнула бутылку, чтобы лучше размешалось.

— И Бо выпил виски? — поинтересовался Эдвард.

— Я не знаю, — ответила Люсиль. — Когда Бо пришел за долларами, я заверила его, что делаю все, чтобы собрать для него деньги. Для начала я дала ему пятьдесят фунтов и сказала, чтобы приходил в конце недели. Разумеется, он хотел выпить. Бо никогда не мог и минуты просидеть на месте без стакана с выпивкой в руке. И я налила ему. Налила все, что оставалось на дне бутылки, — я специально за этим проследила. Когда он прикончил эту порцию виски, то захотел еще. Я подошла к шкафу и достала оттуда полбутылки, в которые всыпала морфин.

— «Ко мне кое-кто должен прийти, — сказала я. — Тебя не должны здесь видеть. Тебе лучше уйти. А если тебе так необходимо напиться, можешь забрать бутылку с собой». У Бо отродясь не было гордости, когда речь заходила о выпивке. Он положил бутылку в карман, пообещал, что еще вернется, и был таков. Сначала я думала только о том, какая я умная. Но потом… Наверное, все дело в моем воспитании и в том, что ребенком я ходила в церковь. Я места себе не находила, представляя себе, как Бо открывает эту бутылку и пьет из нее. Интересно, что он почувствует, когда морфий начнет действовать? И я все время думала и думала об этом. — Люсиль закрыла руками глаза. — Я не могу больше спать, Эдвард, — пожаловалась она. — Я ни на секунду не уснула с того вечера. Все время думаю о том, что я убила Бо.

Эдвард положил руку ей на плечо.

— Бедная девочка. Но почему ты не рассказала мне все раньше?

— Я боялась, — пробормотала Люсиль. — Боялась, и мне… было стыдно.

— А теперь послушай меня! — строго произнес Эдвард.

И в этот момент снова послышался громкий стук в дверь.

— Мисс Лунд, пожалуйста…

— Начать с того, — спокойно продолжал Эдвард, словно не слышал бьющегося в истерике за дверью помощника суфлера, — что я не верю, будто морфий, растворенный в виски, способен убить человека. Нам надо знать наверняка. Но, по-моему, алкоголь до некоторой степени является противоядием.

— Так ты думаешь, Бо не умер. — Люсиль заплакала. — О, Эдвард! Если так, я буду рада, очень рада, что меня больше не преследует этот кошмар. Для меня непереносима мысль, что на моей совести убийство.

— Все эти разговоры про убийство и совесть — вздор. А теперь послушай, дорогая, что я собираюсь сейчас сделать. Я позвоню своему другу в Скотленд-Ярд и попрошу его выяснить, что случилось с Бо Британом, который, возможно, известен им как Майкл О’Грейди, освободившийся недавно из мест заключения после отсидки за непреднамеренное убийство. Они обычно отслеживают бывших преступников. Можешь поставить свой доллар на то, что в полиции имеется вся информация о Бо Британе с того момента, как он вышел из тюремных ворот. Мы выясним, что с ним случилось. Полиция знает, жив он или мертв, или сумеет довольно быстро это узнать.

— О Эдвард! Хоть бы он оказался жив! Я отдам ему деньги, я сделаю все, что ты скажешь, но пусть только мне не придется больше так мучиться, как всю эту неделю.

— Ты — бедная глупая девочка, — сказал Эдвард.

Рука его по-прежнему лежала на плече Люсиль, и она накрыла ее сверху своими пальцами.

— Ты такой хороший друг, Эдвард! Я уже чувствую себя совсем по-другому. Словно с плеч свалилась непосильная тяжесть.

— Не думай об этом в ближайшие несколько часов, — назидательно произнес Эдвард. — Иди на сцену и играй, как ты можешь. Ты должна это Рэндалу. Парень чертовски за тебя беспокоится.

— Я не могу играть. Я не могу делать ничего, только думаю все время о Бо, — сказала Люсиль. — Как только удастся что-то выяснить наверняка, может, я смогу стать прежней, но сейчас я чувствую себя так, словно я заводная кукла. Произношу текст, помню, что мне говорят, но я не испытываю чувств, которые должна испытывать Марлен. Я все время помню одно: я убила человека, которого когда-то любила и который три года был моим мужем.

— Прекрати! — Теперь голос Эдварда был резким и властным. — Ты доведешь себя до срыва. Предоставь все мне, я со всем разберусь. Уверен: ни один из тех кошмаров, которые ты себе навыдумывала, не может быть правдой. Умертвить человека не так просто.

— А если он жив, — медленно проговорила Люсиль, — что тогда?

Эдвард внимательно посмотрел ей в лицо.

— Вот это вопрос.

— Если он жив, я хочу оформить развод.

— Это будет непросто, — ответил Эдвард. — По крайней мере, непросто, не привлекая внимания публики.

— Я знаю. Но мне все равно нужен развод, — сказала Люсиль.

— Из-за Рэндала?

— Из-за Рэндала!

Держа руки в карманах, Эдвард подошел к окну. Несколько секунд он стоял спиной к Люсиль, глядя на потрепанные непогодой дома напротив.

— А я почему-то всегда думал, что ты не выйдешь замуж ни за кого, кроме меня, — сказал он через какое-то время.

— Эдвард!

Возглас Люсиль выдавал неподдельное удивление. На губах Эдварда играла невеселая улыбка, когда он повернулся и снова посмотрел ей в лицо.

— Я люблю тебя с тех пор, как увидел впервые, — сказал он. — Неужели ты этого не знаешь?

— Но ты никогда не говорил мне. Ты ни разу даже не намекнул!

— Ну, мы и так отлично ладили, и я думал, что, поскольку я намного тебя старше, надо дать тебе возможность поступать по-своему. Но теперь я не уверен, что я уж настолько старше.

— О Эдвард!

На глазах Люсиль, когда она подошла к нему, были слезы. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, затем Люсиль взяла Эдварда за руку.

— Ты просто глупец, — дрожащим голосом произнесла она. — Почему ты ничего мне не говорил? Ведь я столько раз, должно быть, делала тебе больно. Все эти мужчины, а теперь… Рэндал.

— Да, теперь Рэндал, — повторил Эдвард, и голос его был грустным.

— Я подумывала о том, чтобы самой стать продюсером, когда стану слишком стара для ролей, которые играю, — пояснила Люсиль. — И мне показалось, что очень правильно будет выйти за Рэндала. Он — перспективный драматург, молодой человек с блестящим будущим. Но я думала, что ты всегда будешь рядом. Ты ведь знаешь, Эдвард, я ничего не могу без тебя.

— Это правда?

Он явно был польщен, и Люсиль вдруг до боли стало его жалко.

— Почему ты говоришь такие вещи? — Она вдруг неожиданно отвернулась. — Ты просто хочешь, чтобы я успокоилась. Ты обманываешь меня, потому что не хочешь, чтобы я вспоминала постоянно, что Бо мертв и что это я его убила. Я — убийца, Эдвард, что бы ты ни говорил. Как можешь ты, или Рэндал, или кто-то еще любить убийцу?

Теперь Люсиль плакала, и слезы катились по ее щекам. Эдвард, который редко видел ее плачущей, опустился на одно колено возле стула, куда без сил рухнула Люсиль, и попытался своим платком вытереть ее слезы.

— Ну, ну же, дорогая, не принимай все так близко к сердцу, — говорил он.

И вдруг дверь распахнулась, и в комнату быстро вошел Рэндал.

— Что происходит, Лю… — начал было он, но тут же осекся.

Эдвард оглянулся в его сторону.

— Люсиль нездоровится, — сказал он. — Она не может сейчас играть.

— Но мы все ждем, — сказал Рэндал. — Послушай, Эдвард, ты ведь знаешь, как важна эта репетиция.

Эдвард поднялся на ноги.

— Я знаю, как важна эта репетиция, — медленно произнес он. — И знаю, что значит участие Люсиль в этой постановке. Но дай ей время. — И добавил сквозь зубы, так что его мог слышать только Рэндал: — Выметайся отсюда, молодой болван, и оставь нас вдвоем.

День, который начался плохо, не задался и потом. Труппа была взвинчена, актеры расстроены задержкой, вызванной отказом Люсиль выйти на сцену. Они слонялись туда-сюда в бесконечном ожидании, и, когда Люсиль прислала сказать, что готова, было трудно создать атмосферу, так как все пылали негодованием, и ход пьесы был бесповоротно нарушен.

Да и сама Люсиль была совершенно обессиленна и напрочь утратила кураж. Она играла свою роль механически, не делая ошибок, но представив свою героиню Марлен настолько безликой, что становилось непонятно, зачем вообще понадобилось писать пьесу о такой невыразительной и неинтересной особе.

— Вот что я скажу тебе, старичок, — обратился к Рэндалу в какой-то момент ассистент режиссера. — Мы на пороге крупнейшего провала, это очевидно. Я не говорю, что это твоя вина. Это все чертова кинозвезда. Послушай моего совета: в следующий раз оставляй киностудиям то, что принадлежит кино, если речь идет о живом спектакле. Нужен кураж, нужно мясо, а у этой чертовой янки нет ни того ни другого.

Трудно было отрицать, что ассистент режиссера говорит правду. Кураж был очень нужен Люсиль для роли Марлен, а она была сейчас размякшей, как лист намокшей бумаги.

Наконец репетиция в костюмах подошла к концу. Мнение труппы по этому поводу отличалось удивительным единодушием. Актеры и актрисы, занятые в небольших ролях, шептались по углам. И было слышно, как за сценой ассистент режиссера, не стесняясь в выражениях, дает оценку происходящему.

Оркестранты поспешно надевали куртки и плащи и торопились к выходу. Рэндал слышал, как один из них пробормотал себе под нос зловещее пророчество: «Три недели».

Брюс безжизненным голосом назначил репетицию на следующее утро.

— Сейчас продолжать бесполезно, — сказал он. — Все устали. Но нам надо прогнать все завтра еще раз и решить до вечера, можем ли мы ускорить репетиционный процесс. Сейчас ничего больше говорить не хочу. Но вы, думаю, сами все понимаете.

Они понимали, отлично все понимали. Но никто из них не мог повлиять на ситуацию. Оставалось только обжигать Люсиль взглядами, молча уходить со сцены и разбредаться по гримерным.

Рэндал хотел было последовать за Люсиль, но передумал. Он вдруг почувствовал, что больше не выдержит. Он устал, был голоден и совершенно упал духом. Все было кончено, насколько он мог судить. Его ждет грандиозный провал, и ничего уже нельзя сделать, чтобы спасти постановку. Он надел пальто и шляпу и направился к служебному выходу.

Выходя, он наткнулся на входящего Эдварда. Тот, как ни странно, сиял улыбкой, словно узнал нечто приятное.

— Привет, старичок! — воскликнул Эдвард, сталкиваясь с Рэндалом в дверях. — Ну, как все прошло?

— Это можно назвать только одним словом — погано.

Рэндал чуть ли не выплюнул последнее слово в лицо Эдварду, словно давая выход накопившейся обиде и злости, и скрылся в осенних сумерках, не ожидая ответа. Ему показалось, что Эдвард окликнул его, но Рэндал не оглянулся. Он вдруг подумал, что ненавидит Эдварда почти так же сильно, как ненавидит Люсиль. И лучше бы он никогда не писал такую претенциозную пьесу, как «Сегодня и завтра».

Направляясь домой по мокрым улицам, Рэндал размышлял, возможно ли будет перенести премьеру. Например, уговорить Люсиль сказаться больной. Или сказать, что в театре необходимы кое-какие изменения конструкции сцены, или придумать еще какую-нибудь не менее фантастическую причину, только бы не дать критикам разорвать себя на части после премьеры, разрушить его репутацию как драматурга, если не навсегда, то, по крайней мере, на долгое время.

Чем больше Рэндал думал об этом, тем в бульшую депрессию впадал.

Уже поднимаясь к себе в квартиру, Рэндал вдруг с удивлением вспомнил, что Сорелла не вернулась в театр. Он только сейчас понял, что это его огорчило. Рэндалу было бы интересно услышать ее мнение. Она ведь уже давала ему дельные советы. Испытывая необъяснимую обиду, Рэндал вставил в замок ключ, отпер дверь и зашел в квартиру. Ни Сореллы, ни Хоппи не было видно, и Рэндала это огорчило — они обе бросили его в тот момент, когда были ему так нужны. Он нуждался в их сочувствии и понимании, ждал, по крайней мере от Сореллы, разумного, практического совета, хотя и не мог объяснить себе, почему ждет от юной неопытной девушки подсказки, если он сам не не в состоянии найти решения своих проблем.

Когда Рэндал вернулся, Хоппи была в своем кабинете. Он услышал щелчок телефонного аппарата. Похоже, при его появлении Хоппи положила трубку на рычаг. Рэндал снял пальто, бросил его на стул, а обернувшись, увидел стоявшую на пороге кабинета Хоппи.

Он хотел спросить ее о делах, но что-то в выражении лица Хоппи удержало его от вопросов. Вместо готовых сорваться с языка слов он произнес:

— Что-то случилось, Хоппи?

— Вы видели Сореллу?

— Нет, а разве она не дома?

— А вы не встретились с ней в театре? Я звонила, и мне сказали, что ее там нет, но я подумала, что она, возможно, говорила с вами.

— Нет, я ее не видел. Но почему вы спрашиваете? Что произошло?

— Давайте пройдем в гостиную, — предложила Хоппи.

Недоумевая, Рэндал последовал за ней. В гостиной было тепло и уютно. Красные гардины были задвинуты, в камине жарко пылал огонь. На столе Рэндала ждали сэндвичи на серебряном подносе. Но Рэндал на них не взглянул.

— Так что там такое с Сореллой? — спросил он, охваченный беспокойством.

— О Рэндал! Я просто с ума схожу! Это я во всем виновата, никогда не прощу себе, никогда, если что-то случится с девушкой!

— Что значит — если что-то случится? — раздраженно спросил Рэндал. — Что с ней может случиться? Где она?

— Попытаюсь рассказать с самого начала, — устало произнесла Хоппи.

— Рассказывайте мне все что захотите, — перебил ее Рэндал. — Но сначала скажите, где Сорелла. Ее что, нет дома?

— Нет, она ушла.

— Ушла? Но куда? И почему?

— Вот об этом я и хочу вам рассказать, — ответила Хоппи. — О Рэндал! И как я могла быть такой дурой?

Рэндал видел, что Хоппи в неподдельном отчаянии, и заговорил мягче:

— Расскажите мне все, но сначала я налью вам выпить. Полагаю, вам это сейчас необходимо.

— Я так волнуюсь, — бормотала Хоппи. — Даже не представляю, куда она могла пойти.

Рэндал налил Хоппи спиртного.

— Выпейте! — требовательно произнес он и стоял над ней, пока Хоппи не сделала несколько глотков. — А теперь расскажите, что случилось.

— Прошло не так много времени с тех пор, как вы ушли утром в театр, — начала Хоппи. — Я подготовила несколько писем и собиралась последовать за вами, как вдруг зашел Нортон и доложил, что вас хочет видеть какой-то джентльмен. Я вышла и увидела в прихожей пожилого господина. Я сразу догадалась, что передо мной юрист. Он так и выглядел. «Мистер Грэй в театре, — сказала я ему. — Сегодня репетиция в костюмах его новой пьесы. Завтра премьера». «Новой пьесы? — заинтересовался джентльмен. — А я ничего не знал. Как интересно! — сказал он. — Моя жена видела когда-то одну из пьес мистера Грэя в Лидсе. Ей очень понравилось». «Могу я чем-то помочь?» — поинтересовалась я. Юрист, казалось, колебался. «Насколько я понимаю, вы — секретарь мистера Грэя?» — спросил он наконец. «Да, его доверенный личный секретарь», — ответила я. Мой ответ его удовлетворил. Он посмотрел на ожидавшего указаний Нортона, и я поняла, что он хочет поговорить со мной наедине. Я пригласила его в кабинет и плотно закрыла за нами дверь. «Итак, — сказала я, — чем могу вам помочь?» Боюсь, в голосе моем звучало нетерпение: мне хотелось поскорее оказаться в театре. «Я пришел спросить мистера Грэя, что он мог бы сообщить мне о мисс Сорелле Форест, которая, как я понимаю, была с ним в самолете несколько недель назад, когда погиб в катастрофе ее отец». «Ну да, разумеется, — ответила я. — Девочка сейчас живет здесь». «Отлично! Отлично! — Мужчина был очень доволен. — Думаю, вы сочтете нас нерасторопными из-за того, что мы не связались с мисс Форест раньше. Но, признаюсь, новость о катастрофе, хотя о ней и писали в газетах, как-то прошла мимо меня. Сам-то я читаю только «Таймс», но сообщение о гибели мистера Дарси Фореста, видно, пропустил. Как бы то ни было, лучше поздно, чем никогда. Так что теперь я должен как можно скорее увидеться с мисс Форест, потому что у меня для нее хорошие новости». «Хорошие новости? — воскликнула я. — Не будет ли слишком дерзко с моей стороны спросить, что это за новости?» «Нет, вовсе нет, — ответил юрист. — Моя контора «Лукас, Робинсон и Мэннерс» является душеприказчиком по завещанию мистера Батхерста, который, как вам, я думаю, известно, приходился мисс Сорелле Форест дедом». «Нет, я ничего об этом не знаю, — ответила я. — Но, надеюсь, этот господин оставил девочке денег». «Не очень большую сумму, — разочаровал меня юрист. — Чуть больше восьмисот фунтов, что, я думаю, вполне приемлемо для юной леди, не ожидавшей никаких поступлений с этой стороны». «Почему вы так говорите?» — удивилась я. Мужчина хитро посмотрел на меня и сказал с едва заметной улыбкой: «Семья отказалась от покойной миссис Дарси Форест, когда та сбежала из дома и вышла замуж за актера. Мистер Батхерст был очень строг — истинный пуританин. Он верил в то, что каждый ступивший на сцену направляется прямо в преисподнюю. Он изменил свое завещание — я хорошо это помню — сразу после замужества дочери, исключив ее из числа наследников. Все хотел оставить сыну. Но в самом конце войны сын мистера Батхерста погиб на фронте. Это стало страшным ударом для пожилого джентльмена. Вскоре после того, как мистер Батхерст узнал о гибели сына, его хватил удар. От удара он оправился, но никогда уже не был прежним. И за полгода до своей смерти он изменил завещание. У мистера Батхерста было не так уж много денег, но он твердо решил, то ни один пенни не попадет в карман Дарси Фореста, которого пожилой джентльмен ненавидел спустя годы так же сильно, как в тот день, когда с ним сбежала его дочь. И он оставил наследство в доверительном управлении в пользу своей внучки. Деньги должны быть выплачены ей по достижении восемнадцатилетия при условии, что ее отец будет к тому моменту мертв. Оставшуюся часть денег мистер Батхерст завещал на стипендии имени своего погибшего сына в окрестных школах Лидса».

Хоппи вздохнула и принялась рассказывать Рэндалу, как обрадовала ее новость о наследстве Сореллы, и передала в деталях их разговор.

«Восемьсот фунтов! — воскликнула я. — Разумеется, Сорелла будет в восторге. Конечно, она не сможет получить деньги еще несколько лет. Но, может быть, какую-то часть есть возможность получить вперед, чтобы оплатить, скажем, ее образование?»

Юрист выглядел озабоченным.

«Я не понимаю вас», — сказал он мне. «Видите ли, у девочки нет своих денег, — призналась я. — Ее отец ничего не оставил. Похоже, что мистеру Форесту принадлежала только одежда, что была на нем. Мистер Грэй чувствует ответственность за мисс Сореллу, но я думаю, девочке не лишним будет иметь какие-то деньги на свои нужды, пока она не достигла возраста, когда сможет сама зарабатывать на жизнь». Все это я так ему и сказала. А он нацепил очки и полез в папку с документами, которую держал в руках. «Нет, я не ошибся, — произнес он через несколько минут. — Мисс Сорелле Форест шесть недель назад исполнилось восемнадцать, и любопытно заметить, что смерть ее отца предшествовала тому дню, когда она получила возможность вступить в права наследства, всего на несколько дней». «Восемнадцать! — воскликнула я изумленно. — Тогда, я полагаю, мы вряд ли говорим об одной и той же особе». «Я знаю определенно, — сказал юрист, — что говорю о мисс Сорелле Форест, единственной дочери, насколько мне известно, мистера Дарси Фореста, служившего когда-то актером, и покойной миссис Форест, в девичестве Маргарет Батхерст, балерины, выступавшей на подмостках различных театров. У меня есть свидетельство о рождении, выданное в Манчестере, где родилась мисс Форест». «Восемнадцать! — изумилась я. — Я просто не могла в это поверить, Рэндал!»

Но ей пришлось поверить. И это объяснило многие вещи, которые смущали ее в Сорелле.

Хоппи позвонила в театр, послала человека из конторы найти Сореллу, и, когда девочка подошла к телефону, попросила ее немедленно вернуться домой.

Пока Хоппи ждала ее приезда, она подумала о том, что будет означать эта неожиданная новость для Рэндала. Она давно заметила, хотя и старалась даже себе не признаваться в этом, что Рэндал все больше проникается интересом к Сорелле.

Хоппи почти с отчаянием сознавала, как трещит по швам столь милая ее сердцу идея брака Рэндала и Джейн. Она думала об этом так много, что стала чувствовать себя как любящая мамаша, интригующая ради счастья и безопасности сына.

Хоппи казалось таким правильным и разумным во всех отношениях, что Рэндал женится на Джейн, что миллионы лорда Рокампстеда будут в его распоряжении, что у него будет жена, которая сможет вести дом, принимать в нем самых известных людей, которых и сама знает довольно близко.

Для Хоппи всегда было важно, чтобы ворота светского общества, как и ворота театра, были открыты для Рэндала. Она искренне любила его и хотела, чтобы у него было все. А именно Джейн была способна дать ему все то, в чем Рэндал в настоящее время нуждался. Но Хоппи опасалась, что теперь, когда все было более или менее улажено, Джейн и Рэндал тайно обручились и только Люсиль и постановка пьесы стояли между ними и публичным объявлением о помолвке, Сорелла может спутать все карты.

До последнего времени Рэндал воспринимал Сореллу как подростка, за которого он несет ответственность. Он привязался к ней и привык к тому, что она все время была рядом. А какой молодой женщине это понравится? Джейн, разумеется, была не в восторге. Она не ревновала, нет! Хоппи ни за что бы не заподозрила Джейн в таких банальных чувствах. Просто Рэндал, вместо того чтобы отдавать Джейн всю свою любовь и внимание, тратил и свое время, и свои эмоции на маленькую бродяжку, которую привел домой после трагической случайности, стоившей жизни ее отцу.

Если бы только не погиб Дарси Форест! Они с Сореллой давно бы уехали, просто исчезли бы из жизни Рэндала так же быстро, как и появились. Но Дарси Форест был мертв, а Сорелла жила, взрослела и хорошела.

Хоппи замечала, что Рэндалу нравится находиться в обществе девочки. Тот уик-энд в Квинз-Хоу подтвердил ее убеждение в том, что между Рэндалом и Сореллой установились более чем дружеские отношения. Их взаимная симпатия была очевидна. Даже в театре во время репетиций Хоппи видела, что, хотя Рэндал и Сорелла и сидят врозь, они всегда чувствуют присутствие друг друга. Рэндал оглядывался, словно ища одобрения Сореллы, во время удачных сцен. если же все шло не так как надо, он тоже искал взглядом Сореллу и словно просил ее придумать что-то, чтобы исправить ситуацию.

Сейчас-то Хоппи понимала, что было немало моментов, на которые стоило обратить внимание. В свое время она не придала им значения, считая ничего не значащими совпадениями. Это были моменты, когда лицо Сореллы словно освещалось изнутри при одном взгляде на Рэндала, и казалось, что свет этот находил отражение и на его лице. Моменты, когда Хоппи слышала голос Рэндала, зовущий Сореллу, всякий раз, когда он переступал порог квартиры, а в ответ слышал радостные возгласы девочки. Потом эти двое обычно направлялись в гостиную, где долго доверительно беседовали наедине.

Несомненно, это были тревожные сигналы, они говорили об опасности. Опасности для Джейн и для семейного счастья, которое ожидало Рэндала в браке с ней.

Когда Сорелла днем вернулась домой, она направилась прямо в кабинет, где сидел адвокат, и на какой-то момент Хоппи показалась, что она ошиблась и все ее опасения просто смешны.

Сорелла выглядела таким ребенком в своем зеленом платье, которое Хоппи помогла ей выбрать. Это было платье для девочки, простое, с узким кожаным ремешком, круглым вырезом и короткими рукавами. Сорелла выглядела так, словно была школьницей, которой не хватает только ранца за плечами, чтобы отправиться в школу. Но затем, когда Хоппи наблюдала, как Сорелла слушает адвоката с бесстрастным лицом, как сдержанно реагирует на сообщение о наследстве и о своем истинном возрасте, до Хоппи постепенно доходило, что Сорелла вовсе не была наивным ребенком!

Да, она была изящной. Ее черты лица и тонкая кость, унаследованные, должно быть, от матери, ввели их всех в заблуждение, заставили поверить в то, что внушал всем в своих корыстных целях Дарси Форест.

Возможно, подсознательно Сорелла исполняла отведенную ей роль этакой трогательной малышки, которую Дарси Форест мог использовать, чтобы тянуть деньги из глупых женщин, подростка, в которого поверили и Рэндал, и Хоппи, в котором сквозь следы лишений, которые ей пришлось пережить, кочуя с отцом, проглядывали зарождающаяся женственность и грация.

Хоппи видела, как сильно изменилась Сорелла за последнее время, но как-то не задумывалась о причине этих перемен. И она, и Рэндал приняли на веру то, что им сказали, и видели то, что хотели увидеть.

Как часто Рэндал прежде говорил, что успех роли зависит от того, насколько искренен актер! Сорелла искренне исполняла свою роль и заставляла всех поверить в ее искренность. Хоппи чувствовала, как в один момент изменилась ситуация. Теперь все будет по-другому: Сорелла оказалась взрослой девушкой, а не ребенком.

При этой мысли Хоппи вдруг испытала настоящую панику. Она видела, как адвокат прощается с девушкой. Сорелла проводила его до двери и вернулась в комнату спокойная и сосредоточенная, но глаза ее сияли, словно она не в силах была скрыть тайную радость.

— Итак, тебе восемнадцать! — резко произнесла Хоппи.

— Да. Разве это не чудесно? Я всегда чувствовала, что я старше. Я понимала, что знаю вещи, которые не положено знать в моем возрасте. Но у меня не было подруг, с которыми я могла бы себя сравнить. Я помню свой пятый день рождения, во всяком случае, на торте было пять свечек, а на самом деле мне исполнялось восемь. К тому времени я уже умела считать. Я говорила: «Папа, но мне же будет восемь!» А отец отвечал: «Ради бога, не стоит поднимать вокруг этого такой шум. Мы скажем, что тебе пять. Маленькие дети особенно к себе располагают». Он всегда уменьшал мой возраст, но, когда мы оставались вдвоем, я заставляла его признавать правду. А теперь я знаю, что отец оказался хитрее меня. К тому моменту, как я научилась считать, он убавил мне три года.

— Не могу понять, как мы-то обманулись на твой счет и не угадали твой истинный возраст, — сокрушалась Хоппи.

— Это потому что я такая худая и невысокая, — просто ответила Сорелла. — Я достаю Рэндалу только до плеча.

В этот момент сердце Хоппи ожесточилось.

— Что ж, раз тебе восемнадцать, лучше тебе подумать безотлагательно о своем будущем. Ты ведь понимаешь, что теперь ты не можешь здесь оставаться.

— Но почему?

— Теперь мы знаем, что тебе восемнадцать. Моя милая девочка, ты не можешь быть настолько наивной, чтобы не понимать этого. — В голосе Хоппи звучало раздражение. — Это не лучшим образом отразится на репутации Рэндала. Будет нехорошо, если люди узнают, что ты столько времени жила в его доме без компаньонки. Даже для девочки пятнадцати лет ситуация выглядела довольно сомнительной, но когда узнают, что тебе восемнадцать! — Хоппи подняла глаза к потолку.

Последовала короткая пауза, затем Сорелла спросила:

— Вы действительно думаете, что это может нанести Рэндалу вред?

— Конечно, — убежденно ответила Хоппи. — Люди всегда готовы предполагать худшее. Надо ведь подумать и о Джейн, и о ее чувствах. Даже не могу представить себе, что она скажет, тем более что Джейн давно говорила со мной о том, что тебе не следует жить здесь одной.

— Джейн так говорила? — удивилась Сорелла.

— Да, именно так. Но я сказала ей тогда, что Рэндал чувствует за тебя ответственность и, пожалуй, ничего страшного не случится, если ты останешься в его доме до свадьбы с Джейн. Но что я скажу ей сейчас? Сложилась очень неудобная для всех ситуация. — Хоппи вдруг умолкла, пораженная неожиданной догадкой. — Надеюсь, Рэндал не почувствует себя обязанным… — проговорила она и тут же пожалела о произнесенных словах.

— Вы хотите сказать, что Рэндал может почувствовать себя обязанным на мне жениться? — закончила за Хоппи Сорелла.

— Нет! Конечно, я не имела в виду ничего подобного, — возразила Хоппи. — Это смешно даже предположить.

Но было слишком поздно. Слова были сказаны.

— По крайней мере, у меня есть собственные двадцать пять фунтов, — сказала Сорелла едва слышным голосом.

— Адвокат дал тебе денег? — поинтересовалась Хоппи.

Сорелла кивнула.

— Я хотела купить всем подарки.

— Лучшее, что ты можешь сделать, это подыскать себе жилье, — неумолимо продолжала Хоппи. — Могу тебе подсказать: в доме, где я живу, свободна комната на верхнем этаже. Можешь пойти туда и спросить консьержа. Он покажет тебе комнату.

Хоппи вовсе не хотела быть жестокой. Он лишь заботилась о Рэндале. Она хорошо понимала, что истинный возраст Сореллы меняет многое. Но Хоппи даже думать боялась о том, к чему это может привести. Она прогоняла из головы подобные мысли, стараясь отдалить момент, когда уже нельзя будет не признать: жизнь Рэндала больше не будет такой, какой она была до встречи с Сореллой.

Девушка ничего не ответила Хоппи и молча вышла из кабинета. А Хоппи принялась сердито печатать какие-то совершенно ненужные письма. Она была не в состоянии отправиться в театр. Она боится разговора с Рэндалом, она не готова ни с кем разговаривать! Хоппи надо было все спокойно обдумать. И только к обеду Хоппи словно опомнилась. Она слышала, как в комнату вошел Нортон, и взглянула на часы. Стрелки показывали четверть второго.

— Вы будете обедать, мисс? — поинтересовался Нортон. — Кухарка полагала, что вы отправитесь в театр, но она говорит, что есть ирландское жаркое, приготовленное для прислуги. Если хотите…

— Нет, спасибо, Нортон, — ответила Хоппи. — я не голодна, но выпила бы чашку чая, если вас это не затруднит.

— Сейчас все будет сделано, — ответил Нортон, направляясь к двери. — Мне жаль, что мисс Форест уехала, — продолжил дворецкий. — Нам всем будет ее не хватать.

— Да, разумеется, — машинально ответила Хоппи, а затем быстро добавила: — Что вы имеете в виду? Разве мисс Форест уже подыскала себе жилье?

— Она не сказала, куда уходит, мисс, — ответил на это Нортон, — просто собрала вещи, а я отнес их к лифту. Все поместилось в один чемоданчик. «Попроси мистера Грэя прислать остальные мои вещи туда же, куда он отослал вещи моего отца, — сказала мисс Сорелла. — Там им сумеют найти применение». И дала мне целый фунт, мисс. Мне неловко было брать. Нам ведь известно, что у бедняжки мисс Форест нет ни пенни, но она настаивала. «Спасибо тебе большое за все, что ты сделал для меня, Нортон», — сказала она так мило и протянула мне руку. Сам не думал, что буду так переживать из-за ее ухода.

— Но куда же она пойдет? — воскликнула Хоппи. — Она должна была оставить какой-то адрес.

— Нет, она ничего не оставила. Я думал, что вы в курсе, мисс. Честно говоря, я не знал, что вы остались дома, ведь вчера вы сказали, что рано утром отправитесь в театр.

— Она, должно быть, оставила записку для меня или мистера Грэя, — обеспокоенно проговорила Хоппи и почти бегом бросилась по коридору в маленькую комнатку Сореллы. На кровати лежали два платья — те, что Хоппи помогла выбрать Сорелле. Больше в комнате не было ничего. Ящики комода были пусты — ни записки, ни адреса, ничего.

Хоппи стояла несколько минут словно пораженная громом, а потом бросилась к телефону. Она позвонила консьержу дома, в котором жила, и спросила, не обращалась ли мисс Форест по поводу комнаты? Нет, консьерж ее не видел. И только в этот момент Хоппи поняла, что же она наделала, и ее охватила паника.

Хоппи не стала лукавить и честно призналась себе, что уход Сореллы — это ее вина. Она ничем не могла, да и не хотела себя оправдать. Она прогнала Сореллу, и она сама должна рассказать об этом Рэндалу.

Едва слышным голосом Хоппи закончила историю и без сил опустилась на стул. Нетрудно было догадаться, в каком напряжении прожила она этот день. Хоппи звонила во все места, какие могла вспомнить, даже в магазины, куда она ходила с Сореллой.

Но, делая это, она понимала безнадежность своих попыток. Она отлично понимала, что Сорелла оставила все платья, кроме того, в котором ушла, потому что они были больше ей не нужны — они принадлежали прошлому. Теперь она сама сможет купить себе вещи, которые подходят не подростку, а привлекательной девушке.

Хоппи неожиданно закрыла ладонями лицо.

— Не могу даже представить себе, куда могла отправиться мисс Сорелла, — сказала она. — Рэндал, я даже не могу предположить, где она сейчас.

Рэндал молчал. История Хоппи была рассказана со всей честностью, не оставлявшей сомнений по поводу того, что именно было сказано и как больно Хоппи ранила Сореллу. Рэндалу было ясно, почему девушка решила покинуть его дом. Он понимал, что причиной была ее забота о нем, что Сорелла готова из любви к нему пойти на все вопреки себе и своим чувствам.

Несколько минут Рэндал сидел неподвижно, затем поднялся на ноги, подошел к окну и отодвинул гардину. Он всматривался в темноту парка, в огни проезжающих машин и вспоминал, как часто видел Сореллу, вот также вглядывающуюся в сумерки.

И Рэндал вдруг понял, что, если никогда больше не увидит Сореллу, жизнь его станет непоправимо, совершенно пустой. Он также понял в этот момент, как много она стала для него значить, понял, что просто невозможно будет продолжать свою жизнь без нее. Рэндал знал: в Сорелле воплотилось то, что он искал всю жизнь.

Его паломничество закончилось, он достиг желанной цели, он был в конце пути. На какие-то секунды восторг от осознания этого, ощущение свершившегося чуда потрясли его. Рэндал чувствовал чистую радость, поднимающуюся из самой глубины его души. И тут он вспомнил про Хоппи — бедную, побледневшую, дрожащую Хоппи, которая ждала, что он скажет.

Рэндал повернулся к пожилой женщине. Доброта и благородство, проснувшиеся в душе при мысли о любви к Сорелле, сделали его куда мягче, чем он мог бы быть в этой ситуации. Он положил руку на плечо Хоппи и почувствовал, как она вздрогнула.

— Вам не надо винить себя, Хоппи, — проговорил он. — Вы ведь не знали, потому что я никогда не говорил этого ни вам, ни Сорелле — что я люблю ее всем сердцем. Я люблю эту девушку так, как никогда не думал, что можно любить. И если она мне не откажет, я намерен на ней жениться.

Глава пятнадцатая

Хоппи закрыла лицо руками, и Рэндал увидел, что она плачет. Он стоял, глядя на нее, на ее седеющие волосы и вздрагивавшие плечи. Подняв наконец голову, она произнесла сквозь слезы:

— Мне так жаль! Простите меня, Рэндал. Я не знала, я ничего не понимала.

Она выглядела очень некрасивой, почти жалкой, когда плакала. Рэндал вдруг почувствовал тепло в груди и нежность к Хоппи. Он знал, как относилась к нему Хоппи, и понимал, пожалуй, лучше, чем когда-либо раньше: все, что она делала или хотела сделать, было продиктовано любовью к нему — любовью, которая заставляла Хоппи по-матерински опекать Рэндала и делать все ради его интересов.

— Не плачьте, Хоппи, — произнес он. — Вы должны помочь мне. Ваша помощь нужна мне сейчас, как никогда раньше.

Это были именно те слова, которые могли заставить Хоппи собраться. Она была нужна Рэндалу. Хоппи достала из кармана носовой платок — большой, из льняной ткани — и стала энергично тереть глаза и шумно сморкаться. Через несколько минут секретарша Рэндала была готова к работе.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — поинтересовалась Хоппи.

— Мы должны найти Сореллу, — сказал Рэндал. — Но есть кое-что, что я должен сделать до встречи с ней.

— Что же это?

— Я должен распрощаться со своей прошлой жизнью, — решительно проговорил Рэндал.

Он подошел к телефону.

— Рэндал! Что вы делаете? — невольно вскрикнула Хоппи.

Рэндал взял трубку, но, прежде чем набрать номер, повернулся к Хоппи. На лице его застыло выражение, которого Хоппи никогда не видела раньше.

— Я собираюсь наконец сделать то, что нужно, Хоппи. Я должен прийти к Сорелле с чистым сердцем.

Рэндал набрал номер. Хоппи стояла рядом и испуганно смотрела на него.

— Я хотел бы поговорить с мисс Лунд, — произнес Рэндал в телефонную трубку.

Но тут вдруг Хоппи перешла к решительным действиям. Она схватила Рэндала за руку и одновременно накрыла рукой трубку, чтобы тому, кто находился на другом конце провода, не было ее слышно.

— Рэндал, вы сошли с ума? — воскликнула она. — Если вы сейчас скажете Люсиль, что любите Сореллу, может случиться все что угодно. Она может отказаться от репетиций, у нее может начаться истерика, она может вообще уйти из театра. Подождите хотя бы до завтрашнего вечера. Ради всего святого, подождите!

Рэндал осторожно, но твердо освободился от рук Хоппи.

— Оставьте, Хоппи, вы ничего не понимаете, — сказал он, — я достаточно долго вел себя как скотина. — Тон его голоса изменился. — Это ты, Люсиль?

Хоппи понимала, что потерпела поражение. Не говоря ни слова, она вышла из комнаты, и за ней захлопнулась дверь.

— Привет, Рэндал, — послышался в трубке голос Люсиль.

— Люсиль, я должен кое-что тебе сказать…

— И я тоже должна кое-что тебе сказать, — перебила его Люсиль. — О Рэндал, я прошу прощения за то, как вела себя. Не только сегодня, а всю последнюю неделю. Я волновалась, я чудовищно волновалась, и, дорогой, я плохо понимала из-за этого, что делаю и что говорю. Ты должен меня простить.

— Да, да, конечно, Люсиль, — нетерпеливо произнес Рэндал. — Но я хочу сказать тебе…

Однако Люсиль продолжала тараторить слишком быстро, чтобы Рэндал мог вставить хотя бы слово.

— Как-нибудь я расскажу тебе, Рэндал, дорогой, через что мне пришлось пройти, — продолжала она. — И тогда ты, возможно, поймешь. Но теперь все изменилось, и я смогу по-настоящему хорошо сыграть в твоей чудесной пьесе.

В трубке послышалось чье-то бормотанье, а голос Люсиль на мгновение замолк.

— Эдвард говорит, что голос у меня недостаточно виноватый, но я и вправду очень сожалею. Все потому, что я была так чертовски взволнована. Видишь ли, я думала, что один мой большой друг мертв, а он оказался жив. Да, он вовсе не мертв. Он в тюрьме.

— В тюрьме? — с недоверием переспросил Рэндал.

Он не понимал, о чем говорит Люсиль. Он хотел поговорить с ней о себе, но возможность вставить хоть слово никак не представлялась.

— Да, он в тюрьме, — снова произнесла Люсиль и рассмеялась. — Странная причина для радости, правда? Но я думала, что он мертв. А вместо этого оказалось, что он подрался на улице из-за того, что кто-то случайно разбил бутылку виски, которую он нес. Он ударил налетевшего на него человека, потом ударил полисмена, подошедшего к ним. Похоже, в этой стране такое считается чудовищным преступлением, и моего бедного друга приговорили к двум годам заключения. К двум годам! Но я рада этому. Я так рада!

Судя по всему, Люсиль была в истерике, и Рэндал понял, что единственное, что можно сейчас сделать, — это во всем с ней соглашаться.

— Что ж, хорошо, что тебя так радует все это, — сказал он. — Но послушай, Люсиль, я должен сказать тебе кое-что, что может сильно тебя расстроить.

— Я просто не верю, что теперь что-то может расстроить меня, — ответила Люсиль.

— Тогда я надеюсь, что ты окажешься права, — продолжал Рэндал. — Правда в том, что я влюбился, Люсиль. Я люблю Сореллу и, если она ответит мне согласием, собираюсь на ней жениться.

Последовала пауза, затем Люсиль медленно произнесла:

— Ты собираешься жениться на Сорелле… Но как ты можешь это сделать? Она же еще ребенок.

— Ей восемнадцать, — ответил Рэндал. — В данные о дате ее рождения вкралась ошибка, но теперь, когда мы знаем правду, я собираюсь на ней жениться.

Он произносил каждое слово довольно дерзко и ожидал, что его сообщение вызовет бурю негодования. Но, как ни странно, голос Люсиль бы абсолютно спокоен, когда через несколько секунд она произнесла:

— Так, значит, ошибка в данных о возрасте… Как-то странно, что ты хочешь жениться на такой малявке.

— Тем не менее именно этого я хочу, — с вызовом произнес Рэндал и добавил с запоздавшей деликатностью: — Я хотел, чтобы ты первой пожелала мне счастья, Люсиль. Конечно, если Сорелла даст согласие.

— Так ты еще не спрашивал ее? — с любопытством поинтересовалась Люсиль.

— Пока нет, — признался Рэндал.

Он хотел сказать, что Сорелла исчезла, но передумал. Это была слишком долгая и сложная история, чтобы пытаться сейчас рассказать ее Люсиль. К тому же он торопился приступить к поискам Сореллы. Это было важнее всего.

Но он поступил правильно и довольно смело, рассказав все Люсиль, и хотя Рэндал ожидал, что она воспримет все иначе, он знал, что теперь, разобравшись в своих чувствах, он не может прийти к Сорелле с ложью на устах, испачканным в лицемерии и притворстве последних недель.

Впервые за долгое время Рэндал взглянул на себя со стороны, и его не обрадовало то, что он увидел. Он чувствовал, что должен словно бы отмыться, чего бы это ни стоило, какое бы наказание ни пришлось понести. Но, к его удивлению, Люсиль повела себя совсем не так, как ожидал Рэндал.

— Я желаю тебе счастья, — сказала Люсиль. — Я-то была уверена, что нам стоило бы пожениться, но сейчас я в этом уже не уверена. Честно говоря, не думаю, что я выйду за кого-нибудь замуж.

Говоря это, Люсиль хихикала, и Рэндал подумал, что это какая-то ее личная шутка, которая осталась для него непонятной.

— Я должен идти, — поспешно сказал Рэндал. — Благослови тебя господь, Люсиль, за то, что ты так благородно приняла мою новость.

— Увидимся завтра, — сказала Люсиль. — И, дорогой, у тебя будет повод очень, очень мною гордиться. Я принесу твоей пьесе оглушительный успех.

— Спасибо тебе, Люсиль.

Рэндал положил трубку. Итак, дело сделано. Он едва мог поверить, что сообщил Люсиль об окончании их близких отношений, а она приняла это так спокойно, не протестуя, не устраивая сцены. Все это было так неправдоподобно, что на секунду показалось нереальным. Можно ли быть уверенным, что ему не приснился весь этот разговор?

Рэндал мог только подозревать, что за всем этим каким-то образом стоит Эдвард, что он поговорил с Люсиль и сумел призвать ее руководствоваться здравым смыслом или убедил, что карьера важнее замужества.

Но какой бы ни была причина неожиданной реакции Люсиль, Рэндал был искренне за нее благодарен. Он всегда ненавидел мысль о том, что любовный роман кончается непременно слезами и упреками, и в этот раз такая мысль казалась ему нестерпимее, чем когда-либо, потому что Люсиль была неплохим человеком и привнесла много хорошего в его жизнь.

Ну что ж, теперь их роман завершился, он сумел избавиться от одного препятствия — духовного, если не физического — на пути к Сорелле. Но оставалось еще одно.

Медленно, с неохотой, которой не было, когда он набирал номер Люсиль, Рэндал снова взялся за телефонную трубку. Он понимал теперь, что никогда по-настоящему не любил Джейн, но он действительно собирался на ней жениться и по крайней мере короткое время она волновала и влекла его. Рэндалу было теперь стыдно и за себя, и за Джейн, когда он подумал о том, как просто, не устанавливая преград, она отдалась ему несколько дней назад.

Рэндал жалел теперь, что Джейн вообще встретилась на его пути. Он злился на Хоппи за то, что она вбила себе в голову мысль, что он должен жениться на Джейн. Его злило, впрочем, он злился и на себя за то, что завоевать Джейн оказалось так легко. Он винил себя в том, что купился, как мальчишка, на веселье, смех и остроумие, царившие в кругу общения Джейн.

Он был фактически очарован «избранным кругом», по-ребячески, увлечен и восхищен этими людьми. Он напоминал тогда, должно быть, одного из увлеченных сценой юнцов, толпящихся за кулисами в надежде получить автограф. Ему надо было пройти через это еще много лет назад, но, размышляя об этом, Рэндал понимал, что те годы, которые он должен был провести в водовороте светских развлечений, были проведены в Бирме, где он и понял, что жизнь — дело серьезное и трудное и в ней подчас не остается ни шансов, ни времени для легкомысленных вещей.

«Наконец-то я повзрослел по-настоящему», — подумал Рэндал, набирая номер Джейн и прислушиваясь к гудкам в трубке.

Дворецкий ответил на звонок, сообщил Рэндалу, что Джейн дома и он сейчас соединит Рэндала с ней. Через несколько секунд ожидания в трубке раздался голос Джейн:

— Алло! Кто это?

— Это Рэндал.

— Рэндал, дорогой! Я как раз думала о тебе.

— Джейн, я хочу поговорить с тобой. Ты сейчас одна?

— Да, одна. Что это значит? Что-то случилось?

— Да, кое-что действительно случилось.

— Что же это? Что-то пошло не так с пьесой?

— Нет, с пьесой все в порядке, — ответил Рэндал и тут вспомнил, что еще полчаса назад он не мог бы этого утверждать.

— Это хорошо. А то я уже подумала, что Люсиль снова закатывает истерики.

— Нет. То, что я хочу тебе сказать, не имеет никакого отношения к Люсиль.

— А к кому имеет?

— К Сорелле.

— К Сорелле?

— Была допущена ошибка по поводу даты ее рождения. Сорелле на самом деле восемнадцать.

Последовала пауза, после чего Джейн произнесла:

— Я догадывалась об этом. Я всегда подозревала, что эта девчонка — не та, за кого себя выдает.

— Это была не ее вина, — перебил ее Рэндал. — Сорелла верила в то, что мне сказал ее отец. И только сегодня мы все узнали правду.

— И что же?

В голосе Джейн послышалась враждебность, ясно говорящая Рэндалу о том, что девушка догадывается, что сейчас услышит неприятную новость.

— Я ненавижу себя за то, что вынужден ранить твои чувства, говоря об этом, Джейн, — произнес он после паузы. — Но, думаю, ты уже догадалась, что я люблю Сореллу и хочу на ней жениться.

Последовала тишина, долгая зловещая тишина. У Рэндала пересохло во рту.

Наконец Джейн заговорила:

— Я знала это с того самого дня, когда пришла к тебе домой и увидела, как вы оживленно разговариваете друг с другом. Вы дали мне почувствовать себя так, словно я вероломно вторглась в вашу жизнь. С того дня я и догадалась обо всем.

В голосе ее было столько горечи и боли, что Рэндал инстинктивно воскликнул:

— Не надо, Джейн, не надо!

— И все же я была такой дурочкой, что вообразила, будто смогу тебя удержать, — продолжала Джейн, словно не слыша слов Рэндала. — Именно поэтому я занялась с тобой любовью позавчера ночью. А когда ты ушел, я поняла, что проиграла. Я думала, что это мой последний шанс. Я была полной дурой, правда?

— Джейн, мне очень жаль, — заговорил Рэндал. — Мне очень тягостен этот разговор, но было бы гораздо хуже, если бы мы продолжали притворяться. Ты встретишь человека, который будет более подходящей партией, чем я. А я лучше буду большой рыбой в своем собственном маленьком пруду. Но давай не будем забывать о том счастье, которое мы испытали друг с другом, давай не будем вычеркивать его из памяти. Я всегда буду благодарен судьбе за то, что узнал тебя. Ты будешь об этом помнить?

— Да, Рэндал. Я постараюсь помнить об этом. Может быть, со временем это немного поможет… — Голос Джейн вдруг сорвался. — Прощай, дорогой, и храни тебя Господь.

Джейн повесила трубку. Послышался щелчок, и наступила тишина. Рэндалу было мучительно стыдно, он чувствовал себя мерзавцем, ненавидел себя за то, что причинил страдание Джейн.

Но, встав из-за письменного стола, он вдруг испытал полное и безоговорочное облегчение, поняв, что свободен от этой ложной жизни, от ненужных отношений, свободен от всего, кроме новообретенной любви к девушке, так непохожей ни на Джейн, ни на Люсиль.

Рэндал прошелся по комнате и, подойдя к камину, вспомнил, как Сорелла сидела здесь, подняв к нему свое личико. Руки ее неподвижно лежали на коленях, глаза были серьезными. И как он, дурак, не понял еще тогда, насколько Сорелла уникальна, как во всем отличается она от всех тех женщин, которых он знал прежде! Ее спокойствие и умиротворенность, ее интуитивная мудрость и глубина никогда не подводили Рэндала, когда он в них нуждался.

Она вошла в его жизнь так неожиданно в образе бездомной бродяжки, не обремененной ни воспитанием, ни манерами. Так что ничего удивительного не было в том, что Рэндал не сумел сразу понять ее истинную ценность. И все же он думал теперь о том, каким был слепцом, если не увидел гораздо раньше, что представляет из себя Сорелла, и не понял, что она значит для него.

Сорелла постепенно и незаметно стала частью его жизни, так что только теперь, когда ее не было рядом, Рэндал понял, что она целиком заполнила собой его жизнь. Квартира казалась без нее пустой и мертвой. И невольно приходила в голову мысль, что даже в Квинз-Хоу он больше не захочет приезжать, если не будет возможности поехать туда с ней.

Рэндал размышлял, что надо сделать в первую очередь, чтобы найти Сореллу, как вдруг дверь отворилась и вошла Хоппи. Она была бледна, а глаза были красными от слез. На лице ее застыло вопросительное выражение, и Рэндал понял, что ей не терпится узнать, как все обернулось.

— Заходите и садитесь, Хоппи, — пригласил он.

Хоппи села напротив Рэндала, и он заметил, что руки ее дрожат, разглаживая на коленях юбку.

— Все в порядке, Хоппи, — заверил ее Рэндал, ободряюще улыбаясь. — Люсиль намеревается сделать пьесу самой успешной в истории театра, так что вам нет необходимости волноваться на этот счет.

— А Джейн?

Рэндал старался не встречаться взглядом с Хоппи.

— А Джейн мне очень жаль.

— Боюсь, это во многом была моя вина, — начала Хоппи, но Рэндал ее остановил:

— Все это теперь в прошлом, и давайте не будем больше говорить на эту тему. Все, что делает человек в этой жизни, имеет те или иные последствия, каждый поступок оставляет свой отпечаток или шрам в душе. И никто из нас не в состоянии этого изменить. Мне о многом приходится сожалеть, и за многое мне стыдно. Но что сделано, то сделано, и изменить я ничего не могу. А теперь нам надо найти Сореллу.

— Да, но как?

— А вот это и мне интересно было бы знать.

— Если бы только я не наговорила ей всего этого! — пробормотала Хоппи.

— Это уже сделано, и время нельзя повернуть вспять, — сказал Рэндал. — Мы должны помнить об этом, чего бы это ни касалось, Хоппи. Только будущее имеет значение.

— Но что же нам теперь делать?

— Если бы у нее были хоть какие-то родственники или друзья! — вздохнул Рэндал.

— Но у нее никого нет, кроме нас, — едва слышно прошептала Хоппи.

Но Рэндал расслышал и отлично понял, что она имела в виду.

Они оба предали несчастного ребенка. Рэндал, по-прежнему продолжавший по инерции думать о Сорелле как о ребенке, напомнил себе, что она оказалась совершеннолетней. И тут же решил, что не важно, как называть Сореллу — ребенком, девушкой, женщиной. Она была и тем, и другим, и третьим, но прежде всего — самой собой. Сложившейся оригинальной личностью, так сильно отличавшейся от всех, кого Рэндалу приходилось встречать в своей жизни, и в то же время воплощавшей в себе все, к чему он стремился, чего искал и желал.

Куда она могла пойти? Рэндал нервно мерил шагами комнату, словно это могло помочь ему найти ответ.

— Может быть, обратиться в полицию? — предложила Хоппи.

— Нет! По крайней мере, до тех пор, пока не поймем, что без этого не обойтись, — сказал Рэндал. — Сорелле не понравилось бы, чтобы ее разыскивали таким образом и допрашивали. Я не допущу ничего подобного. Я чувствую, что должен найти ее сам. Конечно, это звучит слишком сентиментально. Принц из сказки и все такое. И все же для меня это своего рода испытание, ведь я так долго был с Сореллой рядом, что должен был догадаться, как она поступит. Если бы это случилось со мной, — взволнованно продолжал он, — Сорелла знала бы, где меня искать, знала бы, как поступить. Если возникала проблема, она ее тут же разрешала. если возникали трудности, она знала, как их устранить. И, раз я люблю ее, я должен сам ее найти. Понимаете, Хоппи?

У Хоппи сжалось сердце. Никогда за все годы, что она знала Рэндала и работала на него, Хоппи не видела его таким. Это был совершенно другой Рэндал, неожиданно отбросивший от себя все неискреннее, все наносное.

И Хоппи почувствовала, что гордится им — этим новым Рэндалом, этим мужчиной, который хочет быть честным, правдивым и порядочным.

«Какое это старомодное слово, — подумала Хоппи. — И как редко мы произносим его теперь».

— Я должен найти Сореллу, — продолжал Рэндал. — И я верю, что где-то, в каких-то произнесенных ею однажды словах есть ключ, который поможет мне ее найти. — Рэндал подошел к двери. — Я ухожу.

— Куда же? — поинтересовалась Хоппи.

— Пока не знаю, — честно сказал Рэндал. — Собираюсь пройтись и подумать, куда могла отправиться Сорелла, уйдя отсюда. Может, побродив по улицам, я натолкнусь на какую-нибудь идею. Не беспокойтесь обо мне, идите домой и ложитесь спать.

Хоппи ничего не ответила. Несколько минут спустя она услышала, как закрылась за Рэндалом входная дверь. Хоппи не последовала его совету. Она разожгла камин и села перед ним. Ей было холодно, она чувствовала себя разбитой и сделала то, что часто делают женщины, — предалась самобичеванию.

Теперь она понимала, как подвела Рэндала. Впрочем, его подводили все женщины, которых он любил. Никто из них не пытался ни вдохновить его, ни поддержать в самых смелых планах и начинаниях. Только теперь Хоппи начала понимать, что таким образом все они предавали его. Рэндал был таким талантливым, у него было немало достоинств и обаяния, и никому из них в голову не приходило, что он может дать гораздо больше, что он во многих отношениях куда более значительная личность, чем это представлялось его подругам. И как раз в этом Сорелла и отличалась от остальных.

Она никогда не льстила Рэндалу, она ждала от него того, для чего ему могли потребоваться все его способности. Она вдохновляла его потому, что в ней самой было благородство, дремавшее до поры до времени в Рэндале. В них обоих, размышляла Хоппи, угадывался мощный потенциал и высокий дух, только душа Рэндала пряталась до сих пор за всей этой мишурой, сопутствующей успеху.

Хоппи видела теперь, что она, как и сам Рэндал, была ослеплена теми суетными вещами, которые могла принести ему Джейн, она была словно зачарована и захвачена в плен тем великолепием, которым отличалось окружение Джейн. Хоппи искренне считала, что эта девушка может очень многое дать Рэндалу. Но теперь она видела, насколько более ценными являются те дары, которые способна принести ему Сорелла.

Хоппи мрачнела, вспоминая свою глупость и несдержанность, но тут же начинала улыбаться, думая о будущем. Рэндал и Сорелла будут очень счастливы. Их мир будет наполнен благородными делами, которые можно совершать вместе. У каждого из них был довольно своеобразный опыт, который в будущем мог бы сослужить им хорошую службу.

«А я буду помогать им», — успела подумать Хоппи, прежде чем заснула, счастливо улыбаясь.

Она проснулась, вздрогнув, через несколько часов и обнаружила, что в комнате очень холодно, так как камин погас. И еще тело ее затекло, оттого что она заснула в кресле. Хоппи зевнула, потерла руки и посмотрела на часы. Было три часа утра. Возможно, Рэндал вернулся и, считая, что она отправилась к себе домой, пошел спать. Она открыла дверь гостиной, но обнаружила лишь, что в прихожей по-прежнему горит свет. Шляпы и пальто Рэндала на вешалке не было. Хоппи поняла, что он не возвращался, и попыталась представить себе, как Рэндал в одиночестве бродит по улицам и каким несчастным чувствует себя.

«Почему он не захотел обратиться в полицию? — думала она. — Они сумели бы найти Сореллу гораздо быстрее».

И в то же время Хоппи понимала: самостоятельный поиск Сореллы стал для Рэндала своего рода крестовым походом, концом паломничества, о котором он только что говорил ей так красочно и с таким сильным и пылким чувством, которого Хоппи никогда в нем не предполагала.

И Хоппи поняла, что ей пора вернуться домой. Сейчас она больше ничем не может помочь Рэндалу. Он должен пережить то, что происходит, сам, должен справиться один, без посторонней помощи. Чувствуя себя постаревшей, усталой и беспомощной, Хоппи надела теплое пальто, на голову — платок, вышла из квартиры и отправилась к себе домой.

На следующее утро в половине девятого она уже была у Рэндала. Это было раньше, чем она обычно приходила на работу, но Хоппи всю ночь не могла заснуть и знала, что единственным спасением от мучившей ее тревоги может быть встреча с Рэндалом и его рассказ обо всем, что произошло с ним ночью.

Войдя в квартиру, Хоппи увидела Нортона, несущего в сторону чулана, где стирали белье, заляпанные грязью брюки.

— Мистер Грэй проснулся? — поинтересовалась Хоппи.

— Проснулся, мисс? — воскликнул дворецкий. — Да он вообще не ложился! Мистер Грэй вернулся в шесть утра. Ему пришлось меня разбудить, потому что он вышел из дома без ключа. И в хорошем же он явился виде, доложу вам! Поглядите только на его брюки!

— Что же он такое делал? — удивилась Хоппи.

— А вот это и мне хотелось бы знать! — воскликнул Нортон. — Мистер Грэй промок до нитки. Даже обувь вымокла так, словно он в Темзе купался. Настоящее сумасшествие — так я бы назвал это, если бы меня спросили.

Хоппи не стала ждать, что еще скажет Нортон, она направилась в столовую. Рэндал завтракал, положив перед собой газету. На нем был бордовый халат из плотного шелка с манжетами и отворотами синего цвета. На кармане были вышиты инициалы Рэндала. Когда-то, купив этот халат, он объявил Хоппи, что тот является непременным предметом в гардеробе успешного драматурга.

Но сегодня утром халат смотрелся на Рэндале довольно нелепо. Вид у Рэндала был ужасный: под глазами обозначились темные круги, он осунулся и побледнел, но в то же время он казался более собранным и подтянутым, чем обычно, словно годы жизни в богатстве и довольстве вдруг за одну ночь исчезли.

— Доброе утро, Хоппи, — улыбнулся Рэндал. — Хотите кофе?

— Нет, спасибо, — ответила Хоппи. — Где вы были?

— Я так и думал, что вы зададите мне этот вопрос, — сказал Рэндал. — Но я не знаю, что ответить.

— Но вы должны знать, — произнесла Хоппи.

— Я был во множестве мест: на набережной, на Шафтсбери-авеню, в соборе Святого Павла, у здания парламента… Не думаю, что вы бы хотели услышать мой рассказ о таких местах. Я прошел вчера ночью много миль, Хоппи, и размышлял. И это пошло мне на пользу.

— Вы знаете, где искать Сореллу? — с присущей ей прямотой спросила Хоппи.

— Да, думаю, да.

— И где же? — нетерпеливо воскликнула Хоппи.

— Точного места я пока не знаю. Надо подождать, пока откроется офис конторы Кука. Думаю, они сумеют мне помочь. А если не сумеют они, я обойду все туристические агентства Лондона.

— Вы думаете, что Сорелла отправилась за границу? — спросила Хоппи.

— Уверен, что нет. Это единственное, в чем я уверен. Сорелла говорила мне, что хотела бы получше узнать Англию, так что я уверен, что она в Англии. Прошлой ночью, бродя по городу, я попытался вспомнить все, что она мне говорила, и понял две вещи. Во-первых, когда мы говорили о пьесе, Сорелла сказала как-то, что на месте моей героини Марлен она захотела бы убежать от всего, что узнала. И нам известно, что именно таким и было вчера намерение Сореллы — убежать. Она думала, что, оставшись, навредит мне, и поэтому решила уйти. Она бы не осталась в Лондоне, поэтому искать ее здесь бесполезно. Так что остается практически вся территория Британских островов; но я припомнил, что как-то Сорелла рассказала мне, что однажды гостила со своим отцом в английской деревне. Они жили в маленькой гостинице в Йоркшире, и Сорелла была там так счастлива, как никогда в жизни. Она вставала пораньше, шла к болотам, лежала там в вереске и слушала пение птиц. Там она не чувствовала себя одинокой, и ей казалось, что в эти минуты она ближе к Богу. А теперь подумайте, Хоппи, вчера Сорелла ушла из этого дома. Не думаю, что она была рада его покинуть. По крайней мере, мне хочется в это верить. И вот перед ней лежит целый мир, выбрать есть из чего. Но, поскольку она чувствует себя несчастной, я думаю, она выберет то место, где когда-то узнала, что такое счастье, место, где она не чувствовала себя одинокой, потому что была ближе к Богу.

— Но где это, Рэндал? Где это место? — взволнованно спросила Хоппи.

— Я только знаю, что это была гостиница в Йоркшире и что рядом была старая мельница.

— Старая мельница! — воскликнула Хоппи. — Это дает нам, по крайней мере, какой-то ключ.

— Вот поэтому я и отправляюсь в агентство Кука, — сказал Рэндал. — Расспрошу у них о гостиницах, рядом с которыми находятся мельницы. Они, конечно, сочтут меня сумасшедшим. Но если ни там, ни в других агентствах мне ничего не скажут, придется колесить по Йоркширу, пока я ее не найду. — Рэндал посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Агентство Кука открывается в девять.

— Рэндал, позвольте мне поехать вместо вас, — попросила Хоппи. — Ведь у вас в девять тридцать репетиция в костюмах.

— Репетиция? — переспросил Рэндал и громко рассмеялся.

— Почему вы смеетесь? — удивилась Хоппи. — Вы что — не собираетесь на репетицию?

Рэндал положил руки на плечи своей помощницы.

— Послушайте, Хоппи, и постарайтесь понять, что это для меня значит. Я ищу Сореллу, и ничто и никто на свете не сможет остановить моих поисков. Я не иду сегодня утром на репетицию. Я не пойду сегодня вечером на премьеру. Мне все равно, как она пройдет. Единственное, что меня интересует, — это Сорелла, которую я люблю.

Рэндал наклонился и поцеловал в щеку изумленно глядящую на него Хоппи, а затем вышел из комнаты и пронесся по коридору со скоростью и энергией подростка.

Он еще не успел покинуть дом, как начал звонить телефон. И Хоппи, в растерянности пожав плечами, отправилась разбираться с клубком проблем, которые непременно породит поведение Рэндала.

Два часа спустя Рэндал сворачивал на своем «бентли» к северу. На заднем сиденье лежал чемодан, а рядом — пакет с сэндвичами. Нортон настоял, чтобы он взял и то и другое, хотя Рэндал был вне себя от необходимости ждать, пока все приготовят. К счастью, ждать ему пришлось не больше минуты. Пока готовили для поездки автомобиль, а Рэндал запасался необходимыми картами, Нортон успел и с сэндвичами, и с багажом.

Хоппи спустилась, чтобы проводить Рэндала.

— Вам удалость узнать название места, где есть старая мельница? — поинтересовалась она.

— Их целых три, — ответил Рэндал, садясь в машину. — До свидания, Хоппи! Пожелайте мне удачи.

— Удачи! И да хранит вас Господь! — тихо произнесла Хоппи, а затем махала Рэндалу, пока он не скрылся из виду. Но Рэндал так и не обернулся.

Теперь Хоппи окончательно убедилась: Рэндал любит Сореллу, как не любил никого прежде. В жизни Рэндала не было до сих пор никого, ради кого он бросил бы свою работу и даже не считал бы это жертвой.

Брюс Беллингэм позвонил в десять узнать, почему Рэндала нет на репетиции, и никак не мог поверить словам Хоппи о том, что Рэндал вообще не собирается сегодня в театр.

— Он болен или сошел с ума? — поинтересовался Брюс.

— Ни то и ни другое, — ответила Хоппи, но подробностей рассказывать не стала.

Брюс положил трубку вне себя от злости. Рэндал же, который тогда был еще дома, только улыбнулся, когда Хоппи рассказала ему, сколько народу звонило из театра.

Брюс был не единственным. Еще звонили директор, Эдвард, администраторы, агент Рэндала по связям с общественностью и несколько представителей прессы. Все они были так же поражены, как Брюс, когда Хоппи сообщала им, что связаться с Рэндалом невозможно. Но, глядя на сборы Рэндала в Йоркшир, Хоппи понимала, что все его мысли заняты другим. В памяти его было одно-единственное имя.

И действительно, пробираясь по оживленным улицам к окраинам Лондона, Рэндал ни разу не вспомнил о тех, кто оставался позади. Его снова охватило ощущение путешествия по длинной дороге, ведущей его к цели, которую он искал всю свою жизнь. Рэндал чувствовал, что должен поторопиться, что каждый момент был драгоценным, жизненно важным.

Он ехал все быстрее и быстрее, забыв обо всем, кроме стремления найти Сореллу и рассказать ей, как много она для него значит.

Позже, уже днем, съев приготовленный Нортоном сэндвич, Рэндал вдруг понял, что уже находится в Йоркшире. Болота простирались по обе стороны дороги. Воздух стал свежее и чище, словно Рэндал поднялся на вершину мира, а далеко внизу раскинулись бескрайние равнины.

Рэндал решил поехать сначала в место, названное в честь мельницы, — Бендэйл-Милл, лежавшее среди не часто видящих путешественников дорог, горных рек и нависших над ними серых каменных мостиков, недостаточно широких для современных транспортных средств.

День был ясным, из-за облаков то и дело выглядывало солнце, небо было синим. Кусты на холмах еще были пышными, хотя все кругом было окрашено в цвета осени — оранжевый, коричневый, золотой и бронзовый, мир словно представал во всем блеске своей красоты. Рэндал быстро ехал вниз по извивающимся дорогам. Он совсем не чувствовал усталости, а вот стремление поскорее добиться результата, погнавшее его в дорогу, становилось с каждой минутой все сильнее и сильнее.

Наконец он добрался до Бендэйл-Милл. Несколько коттеджей сгрудились вокруг маленькой гостиницы, а болота начинались прямо за мельницей. Рэндалу показалось, что именно так все это описывала Сорелла.

Он подъехал к гостинице и только теперь, выбираясь из машины, почувствовал некоторое напряжение. Ему потребовалось несколько минут, чтобы отыскать хозяйку, которая оказалась дородной краснощекой женщиной с приветливым лицом и доброй улыбкой. Рэндал поинтересовался у нее, не остановилась ли в гостинице мисс Форест.

— Ну конечно, сэр, — ответила хозяйка. — Юная леди приехала вчера вечером. Вы хотите ее повидать?

Рэндал почувствовал, как сердце его забилось так часто, что несколько секунд он не мог ничего ответить. Он был готов к отрицательному ответу. Он ожидал, что ему скажут, что никого похожего на юную мисс здесь нет и никакой Сореллы Форест они не знают.

— Да, я хотел бы повидать мисс Форест, — произнес наконец Рэндал. — Не могли бы вы сказать мне, где она сейчас?

— Я видела собственными глазами, как она отправилась после ланча на болота. Вон там в саду есть тропинка. Пойдите по ней, и вы окажетесь на вершине Бендэйл-Хилл. Оттуда открывается потрясающий вид. И, думаю, юная леди это уже обнаружила.

Последние слова произносились в воздух. Рэндала рядом с хозяйкой гостиницы уже не было. Он почти бегом бросился через сад, и вскоре хозяйка увидела, как он пробирается по узенькой тропинке, и, понимающе улыбнувшись, она вернулась на кухню.

Тропинка была довольно крутой, и, добравшись до вершины холма, Рэндал запыхался. Он постоял на небольшом плато, пытаясь отдышаться. Рэндал огляделся, но Сореллы здесь не было. Значит, надо двигаться дальше по мшистому склону, который поднимался вверх. Идти было непросто, и ветер, которого он не замечал до сих пор, делал теперь все, чтобы ему помешать, но Рэндал не сдавался. И вот, добравшись до очередного уступа, он увидел Сореллу.

Она сидела к нему спиной, глядя на открывавшийся с холма величественный вид на вересковые болота, реку и небо. Рэндал стоял очень тихо. Наконец он достиг своей цели. Он почувствовал, что с трудом может дышать, словно горящие внутри его восторг и удивление были слишком сильными, чтобы их можно было вынести. Он стоял не двигаясь, не произнося ни слова, и смотрел на Сореллу. И, казалось, сила его чувств передалась девушке без слов, с помощью каких-то странных волн, которые все время пробегали между ними, потому что Сорелла вдруг медленно обернулась и, увидев Рэндала, поднялась на ноги.

Глаза их встретились. Сорелла не двигалась. Она словно ждала, как поступит Рэндал, подойдет ли к ней. Рэндал медленно двинулся к ней и встал рядом. И когда он посмотрел на дорогое лицо Сореллы, поднятое к нему, то понял, что не мог бы жить без нее и был готов обойти весь земной шар, чтобы отыскать ее раньше или позже.

Так они и смотрели друг на друга, пока Рэндал не заговорил срывающимся от переполнявших его чувств голосом:

— Сорелла, дорогая моя, как же ты могла уйти и оставить меня?

— Я думала, так будет лучше для вас, — ответила девушка, глаза ее с тревогой смотрели на Рэндала.

Рэндал не спешил заключить Сореллу в объятия. Он не мог коснуться ее до тех пор, пока не скажет ей все, что хотел сказать. Но даже в этом, казалось, не было необходимости. Они и так уже знали, что являются единым целым, принадлежат друг другу, что они неразделимы. И все же Рэндал должен был сказать девушке то, о чем она уже догадывалась сама.

— Я искал тебя, я сходил с ума, Сорелла, — произнес он, — потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой. Я говорил с Люсиль, и я сказал Джейн, что хочу быть с тобой. Я сказал обеим, что собираюсь жениться на тебе. Но, дорогая, если ты отвергнешь меня, я не представляю, что станется с моей жизнью, в ней будут пустота и одиночество.

Рэндал ждал, не сводя глаз с лица Сореллы и наблюдая, словно великое чудо, как щеки девушки заливает румянец, а глаза начинают блестеть. Рэндал будто наблюдал восход солнца — такой захватывающе красивый и нежный, что у него не было слов, чтобы его описать. Это был восход их счастья — счастья, в котором они целиком и полностью соединились.

И вдруг, поскольку Сорелла так и не произнесла ни слова, Рэндал словно взорвался, он не мог больше ждать. С криком радости Рэндал обнял Сореллу и привлек ее к себе.

— Скажи, что любишь меня, — потребовал он. — Скажи мне, потому что я не могу больше ждать. Сорелла, я так люблю тебя!

Она улыбнулась, и, глядя на ее влажные губы, Рэндал подумал, что она красивее и милее всех женщин, которых он знал в своей жизни. Она была красива в этот момент какой-то почти ангельской красотой. Как будто сама душа осветила ее изнутри.

— Я люблю тебя, Рэндал, — ответила Сорелла тихо и очень серьезно, словно давала клятву перед алтарем.

— Сорелла! — Рэндал ничего больше не мог сказать.

Он приник к ее губам, и в этот момент на них упал луч солнца, одарив их теплом и светом, словно сами небеса благословляли их союз.

Рэндал не мог оторваться от губ Сореллы, и с этим первым поцелуем оба познали ошеломляющий восторг, в котором было что-то божественное. Мужчина и женщина слились в единое целое. Рэндал чувствовал, как Сорелла отвечает, преодолевая смущение, на его поцелуй. Он чувствовал, как дрожит девушка, но это была дрожь волнения, дрожь предвкушения.

Рэндал понял в этот момент, что главное в его жизни произошло, происходило в эти минуты. головка Сореллы опустилась на его плечо, и, взглянув на ее лицо, освещенное солнечным светом, он увидел в глазах Сореллы слезы — слезы радости.

— Я люблю тебя, Сорелла! — снова воскликнул Рэндал. — Я люблю тебя! О, моя драгоценная, моя малышка, любимая моя, скажи, что ты никогда больше меня не оставишь, что ты моя, моя навсегда.

— Навсегда, Рэндал, — прошептала Сорелла.

Теперь Рэндал точно знал, что цель его достигнута, паломничество закончилось. Он нашел то, что искал, и теперь они вместе навсегда.

1

«Повесть о двух городах» (1859) — остросюжетный исторический роман Чарлза Диккенса из времен Французской революции, пользовался огромной популярностью и послужил основой для театральных постановок, а впоследствии и экранизаций. Сидни Картон — герой романа, который жертвует собой и погибает на гильотине ради счастья любимой женщины.

2

Лоуренс Оливье — великий английский актер театра, киноактер, режиссер и продюсер.

3

Артур Брайант — английский историк и писатель, автор книг по истории Англии.

4

Вильям Шекспир. Юлий Цезарь. Перевод П. Козлова.

Content

Барбара Картленд
Влюбленный странник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

1