Габриэле Д'Аннунцио

Собрание сочинений в 6 томах

Том 2

Невинный

Сон весеннего утра

Сон осеннего вечера

Мертвый город

Джоконда

Новеллы

НЕВИННЫЙ

Роман

Перевод О. Химона

Графине Марии Ангвиссола, графине Круильяс ди-Рамакка посвящается эта книга.

Неаполь, 11 марта 1892 г.

Прийти к судье и сказать: «Я совершил преступление. Это бедное создание не умерло бы, если бы я не убил его. Я, Туллио Эрмиль, я сам убил его. Я замыслил это преступление в своем доме. Я совершил его сознательно, методично, в полной безопасности. И в течение целого года до сегодняшнего дня я жил со своей тайной в своем доме. Сегодня — годовщина его смерти. Я предаюсь в ваши руки, выслушайте меня».

Могу я пойти к судье, могу так говорить с ним? Не могу и не хочу. Людское правосудие не для меня. Нет на земле такого суда, который мог бы судить меня. Тем не менее, мне надо обвинить себя, мне надо покаяться. Мне надо кому-нибудь раскрыть свою тайну. Кому?

I

Вот мое первое воспоминание. Это было в апреле. Я, Джулианна и наши две девочки, Мари и Натали, находились в деревне по случаю Пасхи. Мы жили в доме моей матери, в большом старом деревенском доме, прозванном Бадиолой (Badiola — маленький монастырь). Это было на седьмом году нашего брака.

Уже три года прошло с той Пасхи — праздника всепрощения, мира и любви, — проведенной в этой белой уединенной точно монастырь и благоухающей желтофиолями вилле; в то время вторая из моих девочек, только что вышедшая из пеленок, подобно цветку из оболочки, пробовала свои первые шаги, а Джулианна относительно меня была полна снисхождения, хотя в ее улыбке все еще была грусть. Я вернулся к ней после первой серьезной измены, раскаявшийся, покорный. Моя мать своими милыми руками бессознательно прикрепила оливковую ветвь к изголовью нашей кровати и наполнила святой водой маленькую серебряную кропильницу, висевшую на стене. Но теперь, за эти три года, сколько перемен! Между Джулианной и мной — полный, бесповоротный разлад. Моя вина относительно нее увеличивалась все больше и больше. Я оскорблял ее самым жестоким образом, без пощады, без удержу, увлекаемый жаждой наслаждения, изменчивостью моих страстей, любопытством моего извращенного ума.

Я был любовником двух ее близких подруг. Я открыто провел несколько недель с Терезой Раффо во Флоренции; с мнимым графом Раффо у меня была дуэль, благодаря которой и вследствие разных курьезных обстоятельств мой несчастный противник был выставлен в самом смешном виде. И ничто из всего этого не осталось тайной для Джулианны. И она страдала, но горделиво и почти молча.

У нас было лишь несколько кратких разговоров по этому поводу; в них я никогда не лгал, полагая, что моя искренность смягчит вину в глазах этой кроткой и благородной женщины; я знал, что она была умна.

Я также знал, что она признавала мое умственное превосходство и отчасти извиняла беспутство моей жизни теми красивыми теориями, которые я выставлял в ее присутствии в противовес нравственным доктринам, исповедуемым большинством людей лишь для виду. Уверенность, что она не будет меня судить как обыкновенного человека, облегчала моей совести тяжесть моих заблуждений. «Итак, — думал я, — она сознает, что, так как я не похож на других, представление о жизни у меня иное, то я вправе уклониться от тех обязанностей, которые другие хотели бы на меня наложить, я вправе презирать мнения других и жить открыто, сообразно моей избранной натуре». Я был убежден не только в избранности моей натуры, но и в ее исключительности; и я думал, что именно эта-то исключительность моих чувств и ощущений облагородит и выделит все мои поступки. Я гордился своей исключительностью и не мог понять самопожертвования и самоотречения, как не мог стеснять себя в проявлении любого своего желания. Но в основе всех этих тонкостей был лишь ужасный эгоизм, потому что, пренебрегая обязанностями, я пользовался только выгодами своего положения.

И действительно, постепенно переходя от одного злоупотребления к другому, мне удалось получить свою прежнюю свободу, с согласия Джулианны, без лицемерия, без хитрости, без унижающего обмана. Я старался быть искренним во что бы то ни стало, в то время как другие на моем месте стали бы притворяться.

Я пользовался всеми случаями, чтобы утвердить между мной и Джулианной новый договор братства и чистой дружбы.

Она должна была быть моей сестрой, моим самым лучшим другом.

Моя единственная сестра Констанца умерла девяти лет, оставив во мне бесконечное сожаление. Я часто думал с глубокой грустью об этой маленькой душе, которая не смогла раскрыть передо мной всех сокровищ своей нежности, сокровищ, которые казались мне неисчерпаемыми.

Из всех человеческих привязанностей, из всей земной любви любовь сестры всегда казалась мне самой возвышенной, самой утешительной. Я часто думал об этом потерянном великом утешении с грустью, которую непоправимость смерти делала почти мистической.

Где найти на земле другую сестру?

И неожиданно сентиментальная тоска обратилась на Джулианну.

Чересчур гордая, чтобы пойти на дележ, она отказалась от всякой ласки, от всякой уступки. Я тоже с некоторого времени не испытывал и тени чувственного смущения, стоя возле нее; чувствуя ее дыхание, вдыхая ее аромат, глядя на маленькую черную родинку на ее шее, я оставался совершенно холоден. Мне казалось невозможным, что это та женщина, которую я видел бледнеющей и робеющей перед пылом моей страсти.

Итак, я предложил ей мое братское чувство; и она просто приняла его. Если ей было грустно, мне было еще грустней, когда я думал, что мы похоронили нашу любовь навсегда, без всякой надежды на ее воскресение, когда я думал, что, вероятно, наши уста никогда-никогда не встретятся.

И в ослеплении своим эгоизмом мне казалось, что она должна быть мне благодарна в душе за эту тоску, которая, я уже чувствовал, была неизлечима, и мне казалось, что она должна была удовлетворяться и утешаться этой тоской, как отблеском нашей прошлой любви.

Одно время мы оба мечтали не только о любви, но и о страсти, длящейся до самой смерти, usque ad mortem. Мы оба верили в нашу мечту и не раз повторяли в опьянении великие обманчивые слова: всегда! никогда! Мы даже верили в то сродство нашей плоти, в то редкое, таинственное сродство, которое соединяет два человеческих существа страшными узами неутоленной жажды; мы верили, потому что острота наших ощущений не ослабела и после того, как мрачный Гений рода, создав новое существо при помощи наших личностей, достиг своей единственной цели.

Иллюзия рассеялась; пламя погасло. Моя душа — клянусь! — искренно оплакивала эту гибель. Но как противодействовать необходимому явлению? Как избежать неизбежного?

Счастьем было, что после смерти любви, причиненной неизбежностью явлений и, следовательно, не по нашей вине, мы могли еще жить в одном доме, сдерживаемые новым чувством, может быть, не таким глубоким, как прежде, но, наверное, более возвышенным и более страшным.

Большим счастьем было, что новая иллюзия заменила прежнюю и установила между нашими душами обмен чистых привязанностей, нежных волнений и изысканной грусти. Но, в действительности, к чему должна была привести эта платоническая риторика? К тому, чтобы жертва с улыбкой шла на заклание. В действительности наша новая жизнь, не супружеская, а братская, покоилась всецело на одном предположении: на абсолютном самопожертвовании сестры. Я приобретал свободу, я мог искать новых острых ощущений, в которых нуждались мои нервы, я мог испытывать страсть к другой женщине, жить вне дома, а дома я находил ожидающую меня сестру, я видел следы ее забот в моей комнате — розы в вазах у меня на столе, всюду порядок, чистоту, изящество как в жилище Граций. Разве это не было завидным положением? И разве та женщина, которая соглашалась принести мне в жертву свою молодость лишь ради того, чтобы я с благодарностью и чуть ли не с благоговением целовал ее гордое нежное чело, — разве она не была мне бесконечно дорога?

Порой моя благодарность становилась такой горячей, что изливалась в бесконечной нежности и признательном внимании. Я умел быть идеальным братом.

Когда я уезжал, я писал Джулианне длинные грустные нежные письма, которые часто отправлялись вместе с письмами, адресованными моей любовнице. И моя возлюбленная не могла бы ревновать к ним, как не стала бы ревновать к благоговению перед памятью Констанцы. Но, хотя я и был погружен в свою личную жизнь, я не мог избегнуть вопросов, время от времени подымавшихся во мне. Чтобы Джулианна могла приносить подобную жертву, она должна любить меня безграничной любовью, но, любя меня так, она могла быть лишь моей сестрой; значит, она таила в себе безнадежную скорбь. Не был ли тогда преступником тот, кто из-за других влечений — суетных, неверных, — приносил в жертву это страдальчески улыбающееся существо, такое кроткое, такое терпеливое? Я вспоминаю (и я удивляюсь теперь моей тогдашней извращенности) — я вспоминаю, что среди доводов, которыми я старался себя успокоить, самый сильный был следующий: «Так как нравственное величие зависит от размера преодоленных страданий, — значит, для него, чтобы она могла быть героиней, она должна выстрадать все причиненные мною страдания».

Но однажды я заметил, что от всего этого страдает и ее здоровье; я заметил, что ее бледность становилась еще прозрачнее, и по временам на ее лице появлялись синеватые тени. Я не раз замечал на ее лице судороги тайного страдания; не раз в моем присутствии она была охвачена непреодолимой дрожью, она вся дрожала, и зубы ее стучали, как в приступе внезапной лихорадки. Однажды вечером из отдаленной комнаты до меня донесся ее крик, раздирающий душу крик. Я вбежал и нашел ее прислонившейся к шкафу, ее сводило судорогой, и она извивалась, как будто проглотила яду. Она схватила мою руку и сдавила ее точно тисками.

— Туллио, Туллио, как это ужасно! Ах, как это ужасно!

Она смотрела на меня очень близко, она пристально смотрела мне в глаза своими широко раскрытыми глазами, и в темноте они казались мне невероятной величины. И я видел, как в этих больших глазах пробегали тени неведомого мне страдания. Этот пристальный, нестерпимый взгляд внезапно наполнил мою душу ужасом. Был вечер, были сумерки, окно было раскрыто, и занавески с шумом надувались, и свеча горела на столе против зеркала; и я не знаю, почему движению занавесей, безнадежному колебанию маленького огонька, отраженного в бледном зеркале, я придал какое-то мрачное значение, и это усилило мой ужас. Мысль о яде в один миг осенила меня.

В этот момент она не могла сдержать новый крик и вне себя от приступа боли она с отчаянием бросилась ко мне на грудь.

— О, Туллио, Туллио! Помоги мне! Помоги мне!

Застыв от ужаса, я одно мгновение не мог произнести слова, не мог шевельнуть рукой.

— Что ты сделала, Джулианна, что ты сделала? Говори, говори… что ты сделала?

Пораженная моим тревожным голосом, она отступила немного и посмотрела на меня. У меня, вероятно, лицо было более бледное и расстроенное, чем у нее самой, потому что она ответила мне быстро и растерянно:

— Ничего, ничего. Ты не пугайся, Туллио. Ничего, видишь… Это мои обыкновенные боли… Ты знаешь, это один из приступов… это пройдет… Успокойся…

Но, охваченный ужасными подозрениями, я сомневался в ее словах. Мне казалось, что все вокруг меня свидетельствовало о трагическом событии, и тайный голос утверждал:

«Из-за тебя, из-за тебя она хотела умереть. Ты, ты толкал ее к смерти».

И я взял ее руки; они были холодцы, и на лбу ее показалась капля пота…

— Нет, нет, ты обманываешь меня! — воскликнул я. — Умоляю тебя, Джулианна, жизнь моя, говори, говори! Скажи мне, что с тобой… Скажи мне, умоляю: что ты… приняла?

И мои испуганные глаза искали вокруг — на мебели, на ковре, повсюду каких-нибудь указаний. Тогда она поняла. Она снова бросилась ко мне на грудь и, вздрагивая и заставляя меня вздрагивать, сказала, прижавшись губами к моему плечу (никогда, никогда не забуду непередаваемого звука ее голоса), она сказала:

— Нет, нет, нет, Туллио!.. нет!

Что может в мире сравниться с головокружительной быстротой нашей внутренней жизни?

В этой позе мы продолжали молча стоять посреди комнаты; и необъятный мир чувств и мыслей промелькнул во мне в одно мгновение со страшной ясностью.

«А если бы это действительно случилось? — спрашивал голос. — А если бы это случилось?»

Джулианна продолжала вздрагивать у меня на груди; она все еще держала лицо спрятанным; и я знал, что, несмотря на страдания ее несчастного тела, она думает лишь о возможности факта, который я подозревал; она думала лишь о моем безумном ужасе.

Я хотел спросить: «Чувствовала ли ты искушение?» И потом еще: «Могла бы ты уступить этому искушению?» Ни того, ни другого вопроса я не задал, и, однако, мне казалось, что она угадала их.

С тех пор мы оба были во власти этой мысли о смерти, этого образа смерти; мы оба поддались какой-то трагической экзальтированности, которая скрывала породившую ее ошибку и заставляла терять сознание настоящего. Вдруг она зарыдала, и ее слезы вызвали мои слезы. Мы вместе проливали слезы. Горе мне! Они были так горячи, но они не могли изменить нашей судьбы. Я потом узнал, что она уже несколько месяцев страдала сложными женскими болезнями, этими ужасными скрытыми болезнями, которые нарушают в женщине все жизненные функции. Доктор, с которым я говорил, дал мне понять, что на долгое время я должен отказаться от всякой близости с больной, даже от легких ласк; он объявил лишь, что новые роды могли бы быть для нее роковыми. Это огорчило меня и вместе с тем освободило от двух беспокойств: это меня убедило, что не я был виноват в состоянии Джулианны, и потом дало мне возможность оправдать в глазах матери наши отдельные спальни и все другие перемены в нашей домашней жизни.

Моя мать как раз должна была приехать в Рим из провинции, где после смерти отца она проводила большую часть года с братом. Моя мать очень любила свою молодую невестку, Джулианна была для нее той идеальной супругой, той подругой, о которой она мечтала для своего сына. Она не признавала на свете женщины более красивой, более кроткой и благородной, чем Джулианна.

Она не могла постигнуть, чтобы я мог желать других женщин, искать других объятий, спать на другой груди. В течение двадцати лет она была любима одним человеком все с той же преданностью, с той же верностью, до самой смерти; она не ведала усталости, отвращения, измены, всего горя и всего стыда супружеского ложа. Она не ведала той муки, которой я незаслуженно подвергал дорогое существо. Обманутая великодушным притворством Джулианны, она еще верила в наше счастье. Горе, если бы она узнала! В то время я был еще под властью Терезы Раффо, отравительницы, напоминавшей мне образ любовницы Мениппа. Помните? Помните слова Аполлония Мениппа в опьяняющей поэме:

«О, юноша, змею ты ласкаешь, и тебя ласкает змея!»

Случай мне благоприятствовал.

Смерть одной тетки принудила Терезу удалиться из Рима и не возвращаться некоторое время. Я мог с несвойственным мне усердием ухаживать за женой и заполнить этим ту пустоту, которую оставила в моей жизни Белокурая. Тревога, охватившая меня в тот вечер, еще не рассеялась; что-то новое, неопределенное носилось с того вечера между мной и Джулианной. Так как ее физические страдания усилились, то я и мать с большим трудом уговорили ее подвергнуться хирургической операции, которую требовало ее состояние. Последствием операции будет тридцать или сорок дней абсолютного покоя и большая осторожность во время выздоровления. У бедной больной нервы и без того были уже ослаблены и раздражены.

Долгие и скучные приготовления истощили и раздражили ее до того, что она не раз пыталась соскочить с постели, возмутиться, избавиться от этой зверской муки, которая ее оскорбляла, унижала, оскверняла…

— Скажи, — спросила она меня однажды с горечью. — Когда ты думаешь об этом, это не вызывает в тебе отвращения? О, какая гадость!

И она сделала движение отвращения к самой себе, она сморщила брови и умолкла.

Другой раз, когда я входил к ней в комнату, она заметила, что меня поразил запах.

Она закричала вне себя, бледная, как полотно:

— Уходи, уходи, Туллио! Прошу тебя, уйди. Ты вернешься, когда я выздоровею. Если ты останешься, ты кончишь тем, что возненавидишь меня… В таком виде я ужасна… ужасна. Не смотри на меня…

И рыдания душили ее. В тот же самый день, несколько часов спустя, в то время, как я молчал, потому что думал, что она засыпает, я услышал следующие неясные слова, произнесенные точно во сне:

— Ах, если бы я действительно сделала это. Мысль была хорошая…

— Что ты говоришь, Джулианна?

Она не отвечала.

— О чем ты думаешь, Джулианна?

Она ответила движением губ, которое должно было быть улыбкой, но это ей не удалось. Мне казалось, что я понимаю. И смутная волна нежности и жалости охватила меня. Я все бы отдал за то, чтобы она могла в этот момент прочесть в моей душе, чтобы она могла познать во всей полноте мое невыразимое, непередаваемое, а, следовательно, и напрасное волнение. «Прости меня, прости меня! Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты простила меня, чтобы ты забыла все зло… Я вернусь к тебе, я буду твоим навсегда. Я одну тебя действительно любил в моей жизни, я люблю лишь тебя. Моя душа непрестанно обращается к тебе, ищет тебя и тоскует. Клянусь тебе: вдали от тебя я никогда не испытывал настоящей радости, у меня не было никогда и мгновения полного забвения. Никогда, никогда, клянусь тебе! Ты одна на свете добра и кротка. Ты самое лучшее, самое кроткое создание, о котором я когда-либо мечтал: ты — единственная. И я мог тебя оскорблять, я мог причинять тебе страдания! Я мог заставить тебя думать о смерти, как о чем-то желанном! О, ты меня простишь, но я никогда не прощу себе этого; ты забудешь, но я не забуду! Всегда мне будет казаться, что я недостоин и что моя преданность в течение всей моей жизни не вознаградит тебя. Теперь, как и прежде, ты будешь моей возлюбленной, моей подругой, моей сестрой; как прежде, ты будешь моей защитницей, моей советницей. Я тебе скажу все, я тебе открою все. Ты будешь моей душой. И ты выздоровеешь. Я, я тебя вылечу. Ты увидишь, на какую нежность я способен, чтобы вылечить тебя… О, ведь ты уже знаешь! Вспомни, вспомни! Тогда ты тоже была больна и ты не захотела другого врача, кроме меня, и я не покидал твоего изголовья ни днем, ни ночью. И ты говорила: „Всегда Джулианна будет это помнить, всегда“. И у тебя были слезы на глазах, и я пил их, весь дрожа. Святая, святая, вспомни! А когда ты встанешь, когда ты будешь поправляться, мы уедем туда, в нашу виллу среди сирени. Ты будешь еще слаба, но ты будешь так хорошо себя чувствовать! А я буду, как и прежде, весел. Я заставлю тебя улыбаться, я заставлю тебя смеяться. Ты снова обретешь свой милый смех, который так освежал мою душу, ты опять станешь похожа на прелестную девочку и ты будешь носить косу, — мне это так нравилось. Мы молоды. Если ты хочешь, мы снова можем завоевать наше счастье. Мы будем жить, мы будем жить…» Вот что я говорил про себя, но слова не сходили с моих уст. Хотя я был взволнован и глаза мои были влажны, я знал, это волнение мое скоропреходящее, а мои обещания обманчивы. Я также знал, что Джулианна не поддастся обману и ответит мне слабой, недоверчивой улыбкой, которая уже не раз появлялась на ее устах. Эта улыбка означала: «Да, я знаю, ты добрый и ты бы не хотел заставлять меня страдать, но ты не властен над самим собой, ты не можешь противостоять своей судьбе. Зачем ты хочешь, чтобы я поддалась обману?»

В этот день я ничего не сказал; и в последующие дни, несмотря на то, что меня несколько раз охватывало смутное волнение раскаяния, какая-то неясная мечта счастья, я не смел говорить. «Чтобы вернуться к ней, тебе нужно бросить то, что тебе нравится, — женщину, которая тебя развращает. Хватит ли у тебя на это силы?» Я отвечал самому себе: «Кто знает?»

И я ждал со дня на день эту силу, которая не приходила, я ждал со дня на день события (сам не знал, какого), которое могло бы утвердить мое решение, сделать его неизбежным. И я принимался мечтать, представлять нашу новую жизнь, медленное оживание нашей законной любви, дивную прелесть некоторых возобновленных ощущений. «Итак, значит, мы поедем туда, в нашу Виллу Сиреней, которая хранит наши лучшие воспоминания. И мы будем с ней вдвоем, потому что Мари и Натали мы оставим у моей матери в Бадиоле. Погода будет теплая, больная будет опираться на мою руку, и мы будем гулять по этим знакомым дорожкам, где каждый наш шаг будет будить воспоминания. И время от времени по ее бледному лицу будет разливаться легкая краска, и мы оба будем испытывать смущение друг перед другом, порой мы будем казаться задумчивыми, порой мы будем бояться встречи наших глаз. Почему?»

И вот, в один прекрасный день, поддавшись очарованию окружающих мест, я осмелюсь говорить ей о безумном опьянении первых дней.

— Ты помнишь? Ты помнишь? Ты помнишь? — И понемногу мы оба будем чувствовать, как наше смущение растет, становится непреодолимым; и оба, одновременно забывшись, мы прижмемся друг к другу, поцелуемся в уста, мы почувствуем, что теряем сознание. Она, она потеряет сознание, а я буду держать ее в своих объятиях, я буду звать ее именами, подсказываемыми мне величайшей нежностью. Глаза ее снова раскроются, завеса с них упадет, ее душа одно мгновение пристально посмотрит на меня; она будет казаться мне преобразившейся. И, таким образом, мы оба будем снова охвачены прежней страстью, мы снова поддадимся великому обману.

Мы оба будем во власти одной единственной, неотступной мысли; нас будет мучить невыразимое беспокойство.

Я спрошу ее, дрожа: — Ты выздоровела? — И по звуку моего голоса она поймет вопрос, скрытый в этих словах. И она ответит мне, не скрывая своей дрожи: — Нет еще. — И вечером, расставаясь и расходясь по нашим отдельным комнатам, мы почувствуем смертельную тоску. Но однажды утром, в неожиданном взгляде глаза ее скажут мне: — Сегодня, сегодня… — И она, испугавшись этого божественного и страшного момента, ускользнет от меня и продлит нашу муку.

Она скажет мне: — Пойдем, пойдем… — Мы выйдем в полуденное время, затуманенное, белое, нервирующее и немного душное. Прогулка утомит нас. На руки, на лицо начнут падать дождевые капли, теплые, как слезы. Я скажу ей изменившимся голосом: — Вернемся. — У порога я неожиданно схвачу ее в свои объятья, я почувствую, как она отдается, почти теряя сознание, я отнесу ее наверх по лестнице, не чувствуя тяжести. Столько времени! Столько времени! Сила моего желания будет сдерживаться страхом причинить ей боль, вызвать крик страдания. Столько времени! И наши тела содрогнутся от толчка божественного и страшного ощущения, никогда еще не испытанного, никогда еще не пережитого. И она после этого будет казаться умирающей, лицо ее будет мокро от слез и оно будет бледнее подушки.

Ах, такой умирающей казалась она мне в то утро, когда доктора усыпили ее хлороформом, и она, чувствуя, что погружается в бессознательность смерти, два-три раза пыталась протянуть ко мне руки, пыталась звать меня. Я вышел из комнаты взволнованный; я мельком увидел хирургические инструменты: нечто вроде острой ложки, бинт, корпию, лед и другие предметы, приготовленные на столе. Два долгих часа, два бесконечных часа я ждал, раздражая страдание своим воображением. Я почувствовал бесконечную жалость к этому бедному существу. Инструменты хирурга насиловали не только ее жалкую плоть, но и душу в самых сокровенных ее тайниках и самое нежное чувство, защищаемое женщиной; я почувствовал жалость к ней и ко всем женщинам, вечно стремящимся к идеалу любви, обманутым ложными мечтами, которыми опутывает их прихоть мужчины; жаждущим подняться, но таким слабым, болезненным, несовершенным, приравненным к самкам вечными законами природы; она навязывает им право рода, насилует их, мучит их ужасными болезнями, подвергает их всяким страданиям.

И, дрожа всеми своими фибрами, я увидел тогда в ней и в других с ужасающей ясностью первоначальное зло, позорную, всегда раскрытую рану, «обливающуюся кровью и издающую запах»…

Когда я снова вернулся в комнату Джулианны, она все еще была под действием анестезии, она была лишена сознания и голоса и по-прежнему была похожа на умирающую. Мать все еще была очень бледна и расстроена.

Но операция оказалась удачной: у докторов был довольный вид.

В воздухе носился запах йодоформа; в углу сестра милосердия, англичанка, наполнила льдом пузырь; помощница скатывала бинт. Понемногу все возвращалось к порядку и к тишине.

Больная долго оставалась в состоянии дремоты; началась легкая лихорадка. Ночью были судороги в животе и неудержимая рвота. Опиум не успокоил ее. Я был вне себя при виде этого нечеловеческого страдания и, думая, что она умирает, я сам не знал, что говорил, что делал, я умирал вместе с нею.

На следующий день состояние больной улучшилось; и потом стало улучшаться с каждым днем.

Силы медленно возвращались.

Я не покидал изголовья. С чувством какой-то хвастливости я старался угодить ей своими поступками прежнего раба; но чувство было другое, это все еще было чувство брата. Не раз случалось, что в тот самый момент, когда я читал ей какую-нибудь любимую ее книгу, мой ум был занят фразой из письма моей любовницы.

Мне не удавалось забыть отсутствующую. Однако, отвечая на ее письмо, я чувствовал себя вялым, скучным и считал это признаком охлаждения, и я повторял: «Кто знает?»

Однажды в моем присутствии мать сказала Джулианне:

— Когда ты встанешь, когда ты сможешь ходить, мы все вместе поедем в Бадиолу.

— Не правда ли, Туллио?

Джулианна взглянула на меня.

— Да, мама, — ответил я, не колеблясь, не размышляя. — Но сперва Джулианна и я поедем в Виллу Сиреней.

И она снова посмотрела на меня и улыбнулась непередаваемой улыбкой, детской, доверчивой, похожей на улыбку больного ребенка, неожиданно получившего большое обещание. И она опустила веки, и продолжала улыбаться с закрытыми глазами, глядевшими куда-то далеко-далеко. И улыбка слабела, слабела, не исчезая.

Как она мне нравилась! Как я обожал ее. Тогда я сознавал, что ничто на свете не может сравниться с простым тихим волнением доброй души.

Бесконечная доброта исходила из нее, она проникала мое существо, наполняла мое сердце. Она лежала в кровати, поддерживаемая двумя-тремя подушками, и ее лицо, обрамленное волнами каштановых распущенных волос, было удивительно тонкое, точно бестелесное. На ней была рубашка, застегнутая у шеи и у кистей рук. И руки ее лежали поверх простыни, они были такие бледные, что отличались от полотна лишь синевой своих вен.

Я взял одну из этих рук (мать только что вышла из комнаты) и сказал вполголоса:

— Итак, мы вернемся… в Виллу Сиреней.

Выздоравливающая ответила:

— Да…

И мы замолчали, чтобы продлить наше волнение, чтобы сохранить нашу иллюзию. Мы оба понимали тот глубокий смысл, который скрывали эти немногие тихо произнесенные слова. Какой-то острый инстинкт предупредил нас не настаивать, не определить, не продолжать. Если бы мы продолжали говорить, мы очутились бы лицом к лицу с действительностью, не соответствующей той иллюзии, которой питались и постепенно опьянялись наши души. Это молчание благоприятствовало нашим мечтам, нашему забвению. После полудня мы бывали почти всегда одни; мы читали с перерывами, наклонившись над одной и той же страницей, следя глазами за одной и той же строкой. То была книга стихов, и мы придавали стихам силу и смысл, которых у них не было. Молча, мы переговаривались устами милого поэта. Я подчеркивал ногтем те строфы, которые, казалось, соответствовали моему невысказанному чувству.

А она, прочитав, откидывалась на мгновение на подушки с закрытыми глазами и почти незаметной улыбкой.

Но я видел, как батист на груди следует ритму дыхания с мягкой грацией, которая начинала меня смущать, как и слабый запах ириса, которым пахли простыни и подушки. Я желал и ждал, чтобы, охваченная неожиданным томлением, она обняла рукой мою шею и приблизила свою щеку к моей так, чтобы я чувствовал легкое прикосновение угла ее рта, она положила на страницу свой тонкий палец и, ведя ногтем по полям, руководила моим взволнованным чтением.

Я взял ее за руку; медленно склоняя голову, коснулся устами ее ладони и прошептал:

— Ты… могла бы забыть?

Она закрыла мне рот и произнесла свое великое слово:

— Молчание!..

В эту минуту вошла моя мать, чтобы предупредить о визите синьоры Таличе. Я прочел на лице Джулианны досаду и я сам был охвачен скрытой злобой против непрошеной гостьи. Джулианна вздохнула:

— О Господи!

— Скажи, что Джулианна отдыхает, — посоветовал я матери голосом почти умоляющим.

Она сделала мне знак, что посетительница ждет в соседней комнате. Пришлось ее принять.

Синьора Таличе была надоедливой, злой сплетницей. Время от времени она посматривала на меня с любопытством. Так как мать во время разговора упомянула о том, что я сижу с выздоравливающей с утра до вечера, синьора Таличе насмешливо воскликнула, посмотрев на меня:

— Какой примерный муж!

Мое раздражение росло, и я решил уйти под каким-нибудь предлогом.

Я вышел из дому. На лестнице я встретил Марию и Наталью, возвращавшихся в сопровождении своей гувернантки. Как и всегда, они стали ласкаться ко мне, а Мария, старшая, передала мне несколько писем, взятых у портье. Среди них я тотчас же узнал письмо отсутствующей. И тогда я стал освобождаться от ласк почти с нетерпением. Очутившись на улице, я остановился, чтобы прочесть письмо.

Письмо было короткое, но страстное, там были две-три фразы необыкновенной остроты, которыми Тереза умела волновать меня. Она извещала меня о своем возвращении во Флоренцию между 20 и 26 этого месяца и говорила, что она хотела бы меня встретить там, «как и в прошлый раз». Она обещала мне дать более подробные указания для свидания.

Все призраки иллюзий и недавних волнений сразу покинули мой рассудок, подобно цветам дерева, на которое налетел порыв ветра. И как упавшие цветы навсегда потеряны для дерева, так было и с мечтами моей души: они стали мне чуждыми. Я сделал усилие над собой, я пытался сосредоточиться; это не удавалось. Я стал бродить по улицам бесцельно; я зашел в кондитерскую, я зашел в книжный магазин, купил машинально книг и конфет. Наступали сумерки; зажигали фонари; пешеходы толпились; две-три дамы из экипажей ответили на мой поклон; мимо меня прошел один из моих друзей, он шел рядом со своей любовницей, державшей в руке букет из роз; они шли быстро, разговаривая и смеясь. Зловредное дыхание городской жизни окутало меня, пробудило любопытство, вожделение, зависть. Моя кровь, освеженная за недели воздержания, сразу вспыхнула.

Некоторые образы, удивительно ясные, как молнии промелькнули во мне. Отсутствующая снова овладевала мною посредством письма, и все мои необузданные желания обратились к ней.

Но, когда первое волнение улеглось, я, поднимаясь по лестнице своего дома, понял всю серьезность случившегося и свершившегося, я понял, что несколько часов перед этим я снова завязал связь, я поручился своей честью, я дал обещание, молчаливое и торжественное, существу еще слабому и больному; я понял, что не мог нарушить его, не совершив подлости; тогда я пожалел, что доверился этому обманчивому чувству, что отдался этой сентиментальной слабости. И я стал подробно обсуждать поступки и слова за этот день; я делал это с холодной проницательностью купца, ищущего предлога, чтобы избегнуть условий подписанного договора. Ах, мои последние слова были чересчур серьезны. Эта фраза: «Ты сможешь забыть?», — произнесенная с таким значением после чтения стихов — равнялась окончательному подтверждению. А «молчание» Джулианны было печатью контракта.

«Но, — думал я, — действительно ли она поверила на этот раз моему раскаянию? Не бывала ли она всегда немного скептически настроена относительно моих добрых побуждений?» И я снова увидел слабую, недоверчивую улыбку, появлявшуюся на ее губах тогда, прежде. «Если в тайниках души она не поверила, если ее иллюзия тотчас же рассеялась, тогда мое отступление не будет иметь такого серьезного значения, не так оскорбит ее, не так возмутит; эпизод останется без последствий, а я снова вернусь к своей прежней свободе. Вилла Сиреней останется мечтой!» Но я увидел ту улыбку, новую, неожиданную, доверчивую, появившуюся на ее губах при слове «Билла Сиреней». «Что делать? На что решиться? Как вести себя?» Письмо Терезы Раффо жгло меня.

Войдя в комнату Джулианны, я тотчас же заметил, что она меня ждала. Она была довольна, глаза ее блестели, бледность ее была более оживленной, более свежей.

— Туллио, где ты был? — спросила она меня, смеясь.

— Это синьора Таличе обратила меня в бегство, — ответил я.

Она продолжала смеяться звонким, молодым смехом, который ее преображал. Я протянул ей книги и коробку с конфетами.

— Это мне? — воскликнула она, радостная, как маленькая лакомка.

И она поспешно стала открывать коробку маленькими грациозными жестами, которые воскресили во мне обрывки далеких воспоминаний.

— Это мне?

Она взяла конфету, поднесла ее ко рту, поколебалась немного, уронила ее, отодвинула коробку и сказала:

— Потом, потом…

— Знаешь, Туллио, — объявила мне мать, — она еще ничего не ела. Она хотела дождаться тебя.

— Ах, я тебе еще не сказала, — перебила ее Джулианна, покраснев, — я тебе еще не сказала, что доктор приходил в твое отсутствие. Он нашел меня гораздо лучше. Я смогу встать в четверг. Ты понимаешь, Туллио? Я смогу встать в четверг…

И она прибавила:

— Через десять, самое большее через пятнадцать дней я смогу ехать в поезде.

Она прибавила после паузы более тихим голосом:

— Вилла Сиреней!..

Итак, значит, она ни о чем другом не думала, ни о чем другом не мечтала; она поверила, она верила!. Мне было очень трудно скрыть свое отчаяние. Я занялся — с излишней, может быть, поспешностью — приготовлениями ее маленького обеда. Я сам поставил маленькую скамеечку ей на колени.

Она следила за всеми моими движениями ласковым взглядом, причинявшим мне страдание. «Ах, если бы она могла угадать!» Вдруг мать наивно воскликнула:

— Как ты хороша сегодня, Джулианна!

В самом деле, необычайное воодушевление оживляло черты ее лица, зажигало блеск в глазах, делало ее моложе. Восклицание матери заставило ее покраснеть, и в течение всего вечера румянец не сходил с ее щек Она повторяла:

— В четверг я встану. В четверг. Через три дня я могу ходить…

Она с настойчивостью говорила о своем выздоровлении, о нашем будущем отъезде. Она расспрашивала мать о теперешнем состоянии домика и сада.

— В последний раз, что мы там были, я посадила ветку ивы около бассейна. Помнишь, Туллио? Кто знает, найдем ли мы ее…

— Да, да — перебила ее моя мать, просияв, — ты увидишь ее. Она выросла, стала деревом. Спроси Федерико.

— Правда? Правда? Скажи мне, мама…

Казалось, что эта маленькая подробность имела в этот момент для нее какое-то особенное значение. Она становилась разговорчивой. А я удивлялся, что она так отдалась своей иллюзии, я удивлялся, что она так преобразилась от своей мечты. «Почему, почему на этот раз она поверила? Почему она так увлекается? Что внушило ей это необычное доверие?» И мысль о моей будущей подлости, может быть неизбежной, леденила меня. «Почему неизбежной? Значит, я никогда не смогу освободиться? Я должен, я должен сдержать свое обещание. Мать была свидетельницей моего обещания, — во что бы то ни стало — я должен сдержать его». И, насилуя себя, я отбросил в сторону сомнения, и вернулся к Джулианне резким душевным движением…

Она мне нравилась, возбужденная, оживленная, молодая. Она напоминала мне прежнюю Джулианну, ту, которую я так часто среди домашней жизни брал неожиданно на руки, точно в приступе безумия, и уносил бегом на наше ложе.

— Нет, нет, мама, не заставляй меня больше пить, — говорила она, останавливая мать, наливавшую ей вино. — Я и без того уже много пила. Ах, какое чудное шабли!

— Помнишь, Туллио? — И она смеялась, пристально смотря мне в глаза, она будила воспоминание о любви, над которым дрожали чары этого нежного, горьковатого, светлого, ее самого любимого вина.

— Да, я помню, — ответил я.

Она зажмурила глаза; ресницы у нее слегка дрожали. Потом она сказала:

— Жарко. Не правда ли? Уши у меня горят.

И она сжала голову руками. Свет, горевший у ее изголовья, сильно освещал длинный профиль ее лица; в ее густых каштановых волосах, как раз в том месте, где виднеется ее маленькое тонкое ухо, покрасневшее на верхушке, блестели несколько светло-золотых ниточек В тот момент, когда я помогал убирать (моя мать и прислуга только что вышли и находились в соседней комнате), она позвала меня тихим голосом:

— Туллио!

И украдкой, притянув к себе, поцеловала меня в щеку. Разве теперь она не должна была вернуть меня всего, душу и тело, навсегда? Не означал ли этот поступок, что, обыкновенно столь сдержанная, гордая, Джулианна хотела все забыть, что она уже все забыла, чтобы снова пережить со мной новую жизнь? Разве можно было отдаться моей любви с большей грацией, с большей доверчивостью? Сестра вдруг снова становилась любовницей! Безгрешная сестра сохранила в крови память о моих ласках, эту органическую память ощущений, такую живую, такую устойчивую у женщины.

Когда я остался один и стал думать обо всем происшедшем, я был охвачен видениями далеких дней, далеких вечеров.

Июньские сумерки, жаркие, розовые, с таинственными ароматами, страшные для одиноких, для тех, кого отталкивают, для тех, кто полон желаний. Я вхожу в комнату. Она сидит у окна, с книгой на коленях, слабая, бледная, точно близкая к обмороку.

«— Джулианна! — Она вздрагивает и выпрямляется. — Что ты делаешь? — Она отвечает: — Ничего. — Но неопределенное волнение, точно она с силой что-то преодолевала, мелькает в ее чересчур черных глазах. Эти страдания — сколько раз она должна была их испытать в своем бедном теле в дни грустного воздержания!»

Моя мысль остановилась на образах, вызванных недавним фактом. Странное возбуждение, обнаруженное Джулианной, напомнило мне некоторые примеры ее чрезвычайной физической чувственности. Может быть, болезнь увеличила, раздражила эту остроту. И я, любопытный и развращенный, думал о том, как хрупкая жизнь выздоравливающей будет загораться и сгорать под моими ласками; и я думал о том, что сладострастие будет иметь почти обаяние кровосмешения.

«Если она от этого умрет?» — подумал я. Некоторые слова хирурга пришли мне на память. И в силу той жестокости, которая находится в каждом чувственном мужчине, опасность не испугала меня, а привлекла. Я начал расследовать свое чувство с какой-то горькой снисходительностью, смешанной с отвращением, которую я вносил в анализ всех явлений, доказывавших, как мне казалось, основную человеческую низость. Отчего людям особенно приятно наслаждение, когда они сознают, что вредят существу, дающему ему наслаждение? Почему зародыши отвратительного садизма заключаются в каждом человеке, который любит и желает?

Эти рассуждения, больше чем инстинктивное чувство добра и жалости, привели меня в ту ночь к тому, что утвердили мое решение в пользу обманутой. Но отсутствующая, хотя и издалека, все-таки отравляла меня. Чтобы победить сопротивление своего эгоизма, мне пришлось противопоставить образу неотразимой развращенности этой женщины образ новой редкой развращенности, которой я намеревался пользоваться в полной безопасности своего дома. Тогда, с талантом алхимика, которым я обладал для комбинирования продуктов моего ума, я стал анализировать серию характерных «душевных состояний», вызванных Джулианной в разные эпохи нашей совместной жизни, и я воспользовался некоторыми элементами, чтобы построить новое положение, искусственное, удивительно подходящее для того, чтобы усилить интенсивность ощущений, которые я собирался испытать. Так, например, чтобы сделать более острой прелесть кровосмешения, которая привлекала меня, экзальтируя мое порочное воображение, я старался представить себе те моменты, когда во мне сильнее всего говорило «братское чувство», когда в роли сестры Джулианна казалась мне наиболее искренней.

И тот, кто останавливался на этих ужасных тонкостях маньяка, несколько часов перед этим чувствовал, как его сердце от одной неожиданной улыбки трепетало, при мысли о доброте. Из таких противоречащих кризисов состояла его жизнь: нелогичная, несвязная, непоследовательная. В нем были всевозможные тенденции, все противоречащие возможности, а между ними все промежуточные ступени; а самые тенденции соединялись во всевозможные комбинации. В зависимости от времени и места, в зависимости от случайного столкновения обстоятельств, в зависимости от случайного факта, слова, в зависимости от внутренних влияний, еще более смутных, — постоянная сущность его принимала самые изменчивые, быстропроходящие, странные образы. Специальное органическое состояние усиливало специальную тенденцию; и эта тенденция становилась центром притяжения, к которому стремились положения и тенденции непосредственно ассоциированные; и постепенно ассоциации расширялись. Тогда центр тяжести оказывался перемещенным, и его сущность становилась другой. Безмолвные волны крови порождали в его сущности, постепенно или сразу, новые души.

Я настаиваю на этом эпизоде, потому что он действительно обозначает поворотный пункт.

Проснувшись на следующее утро, я сохранил лишь смутное воспоминание о случившемся. Малодушие и отчаяние овладели мной, как только я увидал письмо Терезы Раффо, в котором она назначала наше свидание во Флоренции на 21-е и давала мне более подробные указания. 21-го будет суббота, а в четверг, 19-го, Джулианна встанет в первый раз. Я долго обсуждал все возможности и, обдумывая, начинал уступать. «Да, разумеется, не может быть никакого сомнения: разрыв необходим, неизбежен. Но каким образом я порву? Под каким предлогом? Могу ли я сообщить Терезе мое решение в простом письме? Мой последний ответ горел страстью, безумием желания. Как оправдать эту неожиданную перемену? Заслужила ли моя бедная подруга такой неожиданный и грубый удар? Она меня очень любила, она меня любит; одно время она подвергалась из-за меня большой опасности. Я ее любил… я ее люблю. Наша сильная, странная любовь всем известна; ей завидуют, подкарауливают… Сколько мужчин хотели бы быть на моем месте… Бесчисленное множество». Я быстро перечислил самых страшных своих соперников, наиболее вероятных преемников и мысленно представил их себе. «Есть ли в Риме женщина более белокурая, более привлекательная, более желанная, нежели она?» Неожиданный огонь, которым загорелась моя кровь накануне, пробежал по моим жилам. И мысль о добровольном отказе показалась мне несбыточной, недопустимой. «Нет, нет, у меня не хватит на это сил; не могу и не хочу этого сделать».

Подавив волнение, я стал продолжать свою напрасную борьбу, храня в глубине души уверенность, что, когда наступит час, я не смогу не уехать. Тем не менее у меня хватило мужества, выйдя из комнаты больной и все еще дрожа от волнения, у меня хватило мужества написать той, что звала меня: «Я не приеду». Я придумал предлог, и я хорошо помню, что почти инстинктивно придумал его таким, что он не мог показаться чересчур серьезным. «Значит, ты надеешься, что она не обратит внимания на твой предлог и прикажет тебе уехать?» — спросил меня внутренний голос. Я был беспомощен перед этой насмешкой, ужасные раздражение и страх овладели мной и не оставляли меня в покое. Я делал невероятные усилия, чтобы скрывать это в присутствии Джулианны и моей матери; я старательно избегал оставаться наедине с бедной обманутой; каждую минуту мне казалось, что в ее кротких влажных глазах появляется сомнение, мне казалось, что я вижу, как по ее чистому лбу пробегает тень.

В среду пришла телеграмма, повелительная и угрожающая (разве я ее не ждал?) «Ты приедешь, или же никогда больше не увидишь меня. Отвечай». И я ответил: «Приеду».

Неожиданно после этого поступка, совершенного в бессознательном возбуждении, сопровождающем все решительные поступки в жизни, я почувствовал какое-то особенное облегчение, видя, что события принимают более определенное направление. Чувство моей неответственности, чувство неизбежности случившегося и того, что должно случиться, становилось во мне более глубоким.

Если, сознавая все совершаемое мною зло и порицая себя за это, я все-таки не могу поступить иначе, это значит, что я повинуюсь какой-то высшей, неизвестной силе. Я жертва жестокой судьбы, насмешливой и неизбежной.

Тем не менее, встретив на пороге комнаты Джулианну, я почувствовал, как громадная тяжесть легла на мое сердце. И я остановился, шатаясь, между скрывавшими меня портьерами. «Достаточно одного взгляда, чтобы догадаться», — подумал я, растерявшись. И я уже хотел повернуть обратно. Но она позвала голосом, никогда не казавшимся мне таким кротким:

— Туллио, это ты?

Тогда я сделал шаг вперед. Она воскликнула, увидя меня:

— Туллио, что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

— Просто голова кружится… Это уже прошло, — ответил я и успокоился, подумав: «Она не догадалась».

Действительно, она ничего не подозревала; и мне это казалось странным. Должен ли я ее подготовить к резкому удару? Должен ли я говорить искренно или придумать какую-нибудь ложь из жалости? Или не лучше ли будет уехать неожиданно, не предупреждая, но оставив письмо со своей исповедью. Какой способ будет наилучшим, чтобы сделать мое усилие менее мучительным, а для нее неожиданность — менее жестокой?

Увы! В этой трудной борьбе, благодаря какому-то нехорошему инстинкту, я больше заботился о себе, нежели о ней. И, без сомнения, я выбрал бы способ неожиданного отъезда и письмо, если бы меня не удерживали мои отношения к матери… Нужно было щадить мою мать, всегда, во что бы то ни стало. И на этот раз я не мог избегнуть тайного сарказма.

«Ах, во что бы то ни стало? Какое великодушное сердце! Но полно, для тебя ведь так удобны прежние условия и так безопасны… И на этот раз, если ты захочешь, жертва, умирая, будет стараться улыбаться. Итак, рассчитывай на нее и не заботься об остальном, великодушное сердце».

Действительно, человек иногда в искреннем и в наибольшем презрении к себе находит какое-то особенное наслаждение.

— О чем ты думаешь, Туллио? — спросила меня Джулианна, приложив палец наивным жестом к моим бровям, как бы желая остановить мою мысль.

Я взял ее руку, ничего не ответив. И самого молчания, показавшегося мне серьезным, было достаточно, чтобы снова изменить состояние моего ума; мягкость, которая была в голосе и в жесте ничего не знавшей Джулианны, тронула меня и вызвала нервное волнение, порождающее слезы и называющееся жалостью к самому себе. Я почувствовал острую потребность, чтобы меня пожалели. В это самое время внутренний голос шептал мне: «Воспользуйся этим состоянием души, но пока ничего не сообщай. Преувеличивая, ты свободно дойдешь до того, что заплачешь. Ты хорошо знаешь, какое удивительное впечатление производят на женщину слезы любимого человека. Джулианна будет этим очень расстроена; и будет казаться, что ты страшно мучаешься. Завтра, когда ты скажешь правду, воспоминание о твоих слезах подымет тебя в ее глазах. Она подумает: „Ах, вот почему он так плакал вчера. Бедный друг!“ И тебя не примут за отвратительного эгоиста; будет казаться, что ты боролся из всех твоих сил против какой-то роковой власти; будет казаться, что ты одержим неизлечимой болезнью и носишь в своей груди пораженное сердце. Итак, пользуйся случаем».

— У тебя что-то есть на душе? — спросила меня Джулианна голосом тихим, ласковым, полным доверия.

Я склонил голову; и, вероятно, я был тронут. Но приготовления к этим полезным слезам рассеивало мое чувство, мешало моей непринужденности, и потому задерживало появление слез. «Если я не смогу заплакать? Если слезы не придут?» — думал я с смешным и ребяческим ужасом, как будто все зависело от этого маленького физического явления, вызвать которое у меня не хватало воли. Тем временем тот же голос нашептывал мне:

«Как жаль! Как жаль! Нельзя было бы найти более подходящего часа. В этой комнате плохо видно. Какой эффект — рыдания в темноте!»

— Туллио, ты мне не отвечаешь? — спросила Джулианна после короткого молчания, проводя рукой по волосам и по лбу, чтобы заставить меня поднять голову. — Мне ты все можешь сказать. Ты ведь знаешь.

Ах, действительно, с тех пор я не слыхал такой кротости в человеческом голосе. Даже моя мать не умела так говорить со мной. Глаза мои стали влажными, и я почувствовал между ресницами теплоту слезы. «Вот, вот момент, чтобы разрыдаться». Но то была лишь одна слеза; и я (унизительная истина, — и на такую мелочную мимику низводится выражение большинства человеческих волнений!) поднял голову, чтобы Джулианна могла заметить ее, и один момент я испытал безумный страх, потому что я боялся, что в темноте она не увидит слезы. Чтобы предупредить ее, я сильно и глубоко вздохнул, как будто сдерживая рыдание. И она приблизила лицо, чтобы лучше рассмотреть меня; так как я продолжал молчать, она повторила:

— Ты не отвечаешь?

Тогда она заметила и, чтобы удостовериться, она схватила мою голову и закинула ее почти грубым жестом.

— Ты плачешь?

Голос ее изменился.

Я вдруг освободился и встал, чтобы бежать, как человек, который не может справиться со своим горем.

— Прощай, прощай! Дай мне уйти, Джулианна. Прощай!

И я быстро вышел из комнаты. Очутившись один, я почувствовал отвращение к самому себе.

То был канун праздника, который давали в честь выздоравливающей. Несколько часов спустя, когда я явился к ней, чтобы присутствовать при ее обычном маленьком обеде, я застал ее в обществе матери. Увидя меня, мать воскликнула:

— Итак, Туллио, завтра праздник. — Я и Джулианна переглянулись, — оба мы были испуганы. Потом мы стали говорить о завтрашнем дне, о часе, когда она встанет, о всяких мелочах, но мы говорили рассеянно и с усилием. В душе я желал, чтобы мать не уходила.

Мне повезло, потому что мать вышла лишь один раз и то тотчас же вернулась. В этот промежуток Джулианна быстро спросила меня:

— Что с тобой? Ты не хочешь мне сказать?

— Ничего, ничего!

— Смотри, как ты портишь мне мой праздник.

— Нет, нет. Я тебе скажу… я тебе скажу… потом. Не думай теперь об этом. Прошу тебя.

— Будь добр!..

Мать вернулась с Мари и Натали. Но достаточно было оттенка, с которым она произнесла эти немногие слова, чтобы убедить меня, что она не подозревала истины. Может быть, она думала, что причиной моей грусти была тень неизгладимого и неискупимого прошлого? Она думала, что меня мучает совесть за причиненное ей зло и страх не заслужить ее прощения.

На следующее утро пришлось испытать глубокое потрясение (по ее желанию, я ждал в соседней комнате), когда я услышал, что она зовет меня своим звонким ГОЛОСОМ:

— Туллио, иди!

Я вошел и увидел ее на ногах, она казалась более высокой и стройной, более хрупкой. Одетая в широкий развевающийся хитон с длинными прямыми складками, она улыбалась, неуверенная, едва держась на ногах, с протянутыми руками, ища равновесия и поворачиваясь поочередно то к матери, то ко мне. Мать смотрела на нее с непередаваемым выражением нежности, готовая поддержать ее. Я тоже невольно протянул к ней руки.

— Нет, нет, — просила она. — Оставьте меня, оставьте. Я не упаду. Я хочу одна дойти до кресла.

Она медленно сделала шаг. На ее лице выразилась детская радость.

— Берегись, Джулианна!

Она сделала еще два-три шага; потом, охваченная неожиданным страхом, паническим страхом, чтобы не упасть, она поколебалась мгновение между мной и матерью и бросилась мне в объятия, ко мне на грудь, отдаваясь всей своей тяжестью, дрожа, точно рыдая. Но нет, она смеялась, немного смущенная страхом; так как она не носила корсета, то мои руки сквозь материю почувствовали всю ее худобу и хрупкость, грудь моя чувствовала ее прожатую и слабую грудь, ноздри мои вдохнули аромат ее волос, глаза мои снова увидели на шее маленькую темную родинку.

— Я испугалась, — сказала она прерывающимся голосом, смеясь и задыхаясь. — Я испугалась, что упаду…

В то время, как она повернула голову к матери, чтобы посмотреть на нее, не отрываясь от меня, я заметил ее бескровные десны и белки ее глаз и что-то конвульсивное во всем лице. И я понял, что в моих руках бедное, больное существо, глубоко пораженное болезнью, с расстроенными нервами, истощенное, может быть — неизлечимое. Мне вспомнилось, как она преобразилась в вечер неожиданного поцелуя; и снова мне показалось прекрасным то дело великодушия, любви и обновления, от которого я отказывался.

— Доведи меня до кресла, Туллио, — сказала она.

Поддерживая ее рукой за талию, я вел ее медленно-медленно; я помог ей усесться, расположил на спинке кресла пуховые подушки и, помню, выбрал подушку самого красного цвета, чтобы она могла положить на нее свою голову. Чтобы положить подушку под ее ноги, я встал на колени; и я увидел ее лилового цвета чулок и маленькую туфельку, закрывавшую лишь носок Как и в тот вечер, она следила за всеми моими движениями ласковым взглядом. И я медлил. Я подвинул к ней маленький столик для чая, поставил на него вазу с свежими цветами, положил какую-то книгу и разрезательный ножик из слоновой кости. Как-то невольно я вкладывал в эти заботы немного аффектации. Ирония снова пробуждалась: «Очень ловко, очень ловко! Очень полезно, что ты делаешь все это в присутствии твоей матери. Она не сможет подозревать тебя после того, как видела твою нежность. Излишние старания дела не испортят. Она не очень дальновидна. Продолжай, продолжай. Все идет превосходно. Смелей!»

— О, как день хорош! — воскликнула Джулианна со вздохом облегчения, закрывая глаза. — Спасибо, Туллио.

Несколько минут спустя, когда вышла мать, она повторила с более глубоким чувством:

— Спасибо!

И она протянула ко мне руку, чтобы я взял ее в свои руки. Так как на ней был широкий рукав, то во время движения рука открылась до самого локтя. И эта рука, белая и верная, предлагавшая любовь, прощение, мир, мечту, забвение — все прекрасное и доброе, одно мгновение задрожала в воздухе, протянутая ко мне как для величайшей жертвы. Я верю, что в смертный час, в тот момент, когда я перестану страдать, я увижу лишь этот жест; из бесчисленных воспоминаний прошлой жизни я вновь увижу только этот жест.

Когда я думаю об этом, мне не удается восстановить с точностью состояние души, в котором я находился. Могу утверждать только, что и тогда я понимал всю серьезность положения и значение поступков, которые совершались и должны были совершиться.

Дальновидность моя была, или казалась мне, образцовой. Два процесса зарождались во мне, не смешиваясь, резко отделенные друг от друга, параллельные. В одном из них преобладало, вместе с жалостью к бедному существу, которое я собирался ударить, чувство острого сожаления относительно отталкиваемой жертвы. А в другом, рядом с глубоким вожделением относительно моей далекой любовницы, преобладало эгоистическое чувство, проявлявшееся в холодном исследовании обстоятельств, могущих способствовать моей безнаказанности. Эта параллельность усиливала мою внутреннюю жизнь до невероятной степени.

Наступил решительный час. Так как мне надо было уехать на следующий день, то я не мог дольше медлить, чтобы дело не показалось подозрительным и чересчур неожиданным. Необходимо было в то же утро, за завтраком, объявить матери о моем отъезде и придумать какую-нибудь благовидную причину. Необходимо также прежде сообщить это Джулианне, чтобы предупредить какое-нибудь неприятное недоразумение.

«А если Джулианна не выдержит, в конце концов? Если, в порыве возмущения и страдания, она откроет истину моей матери? Как добиться от нее обещания молчать, нового акта самоотвержения?» До последнего момента я так рассуждал: «Сразу ли она поймет, с первых же слов? А если она не поймет? Если она наивно спросит меня о причине моего путешествия. Что я отвечу? Но она поймет, это невозможно, чтобы она не знала от кого-нибудь из своих подруг, от синьоры Таличе, например, что Терезы Раффо нет в Риме». Силы мои начинали ослабевать. Я не мог дольше переносить это волнение, которое усиливалось с каждой минутой. Я решился на это с величайшим напряжением всех своих нервов. А так как она разговаривала со мной, то я хотел, чтобы она сама дала мне возможность нанести ей удар.

Она говорила о многих вещах, особенно о будущем, с несвойственной ей оживленностью.

Что-то конвульсивное, уже раньше мной упомянутое, казалось мне теперь еще более заметным. Я стоял за креслом. До этого момента мне удалось избегнуть ее взгляда, потому что я ловко двигался по комнате, все время за ее креслом; я то опускал шторы на окнах, то приводил в порядок книги в маленькой библиотеке, то подбирал на ковре упавшие лепестки от оставшегося букета роз. Стоя, я смотрел на пробор в ее волосах, на ее длинные выгнутые ресницы, на легкий трепет ее груди и на ее руки, на эти дивные руки, лежащие на ручках кресла, как в тот вечер, бледная, как в тот день, «когда лишь синевой вен они отделялись от полотна».

Тот день! Не прошло и недели с тех пор. Почему же он казался мне таким далеким?

Стоя сзади нее в напряженном ожидании, я думал, что, быть может, она инстинктом почувствует угрозу над своей головой; и мне казалось, что я отгадываю в ней какое-то неопределенное волнение. Еще раз сердце невыносимо сжалось.

Наконец, она сказала:

— Завтра, если мне будет лучше, ты перенесешь меня на террасу, на воздух…

Я перебил ее:

— Завтра меня не будет здесь.

Она вздрогнула при странном звуке моего голоса. Я прибавил, не дожидаясь:

— Я уеду…

И я еще прибавил, сделав усилие, чтобы развязать язык, и ужаснувшись, как человек, который должен повторить удар, чтобы прикончить свою жертву:

— Я уезжаю во Флоренцию.

— А!

Она сразу поняла. Она обернулась быстрым движением, вся перевернулась на подушках, чтобы посмотреть на меня, и в этой трагической позе я снова увидел белки ее глаз и бескровные десны.

— Джулианна! — пробормотал я, не находя других слов и наклоняясь, боясь, что она потеряет сознание.

Но она закрыла глаза, приняла прежнее положение, съежилась, ушла в самое себя, как будто окоченев от холода. Она оставалась так в течение нескольких минут с закрытыми глазами, со сжатым, неподвижным ртом. Только пульсирование сонной артерии на шее и легкие судорожные движения рук указывали на признаки жизни.

Разве это не было преступлением? Это было первое мое преступление и, может быть, не самое меньшее.

Я уехал при самых ужасных обстоятельствах. Мое отсутствие длилось больше недели. По возвращении и в следующие дни я сам удивлялся моей почти циничной наглости. Мной овладело зло, уничтожавшее во мне всякое нравственное чувство и делавшее меня способным на самые худшие несправедливости, на самые худшие жестокости. И на этот раз Джулианна выказала поразительное самообладание, и на этот раз она сумела молчать. Она представлялась мне заключенной в свое молчание, точно в бриллиантовые непроницаемые латы.

Она уехала в Бадиолу, с дочерьми и с матерью. Их сопровождал мой брат. Я остался в Риме.

С тех пор начался для меня ужасно грустный и темный период, одно воспоминание о котором наполняете мою душу отвращением и стыдом. Одержимый чувством, которое лучше всякого другого подымает в человеке присущую ему грязь, я перенес всю муку, которой женщина может подвергнуть душу слабую, страстную, всегда возбужденную. Страшная чувственная ревность, разжигаемая подозрением, сожгла во мне все добрые источники, питаясь подонками моей животной натуры.

Тереза Раффо никогда не казалась мне такой соблазнительной, как теперь, когда я не мог отделить ее от грешного, соблазнительного образа. И даже ее презрение ко мне разжигало мое желание. Ужасные агонии, отвратительные радости, бесчестное подчинение, подлые условия, бесстыдно предложенные и принятые, слезы, подобные яду, неожиданное бешенство, толкавшее меня до границ безумия, падения в пропасть разврата — такие сильные, что в течение многих дней я оставался одурманенным, все горе и все бесчестие плотской страсти, раздраженной ревностью, — все познал я. Мой дом стал для меня чужим; присутствие Джулианны было лишь в тягость. Потом проходили целые недели, и я не говорил с ней ни слова.

Поглощенный своим внутренним страданием, я не видел ее, я не слышал ее. Иногда, когда я подымал на нее глаза, я удивлялся ее бледности, ее выражению, некоторым подробностям в ее лице, как чему-то новому, неожиданному, страшному; и мне не удавалось овладеть представлением о действительности. Все поступки в ее жизни были мне неизвестны; я не испытывал потребности расспросить ее, узнать; относительно нее я не испытывал ни беспокойства, ни заботы, ни страха.

Необъяснимая жестокость вооружала меня против нее. Больше того, случалось, что я чувствовал против нее какую-то смутную и необъяснимую ненависть. Однажды я услыхал, что она смеется, и этот смех раздражал меня, почти злил.

Другой раз я был сильно поражен, когда услыхал, что она поет в отдаленной комнате. Она пела арию Орфея: «Что буду делать я без Эвридики?» Впервые после долгого промежутка она пела, расхаживая по дому; после долгого времени я снова услышал ее. — Почему она пела? Значит, ей весело? Какому состоянию ее души соответствует это необычное проявление? Непонятное смущение овладело мной. Я пошел к ней не размышляя, называя ее по имени.

Увидя меня входящим в ее комнату, она удивилась; она оставалась некоторое время пораженной; она ждала.

— Ты поешь? — сказал я, чтобы сказать что-нибудь; я был смущен и сам удивлялся своему странному поступку. Она улыбнулась неопределенной улыбкой, не зная, что ответить, не зная, как держать себя со мной. И мне показалось, что я читаю в ее глазах мучительное любопытство, уже не раз мельком замеченное, соболезнующее любопытство, с которым смотрят на маньяка, человека, подозреваемого в безумии. И действительно, в зеркале напротив я увидел свое лицо; я увидел изможденное лицо, ввалившиеся глаза, распухшие губы, весь мой лихорадочный вид.

— Ты одевалась, чтобы выйти? — спросил я все еще смущенный, почти застенчивый, желая избежать молчания.

— Да.

Было ноябрьское утро. Джулианна стояла у стола, украшенного кружевами, на котором блестели разбросанные бесчисленные маленькие современные вещицы, служащие для ухода за женской красотой. На ней был костюм из темной вишни: в руках она еще держала гребешок из светлой черепахи в серебряной оправе. Костюм строгого покроя подчеркивал элегантную стройность ее фигуры. Большой букет белых хризантем, стоявший на столе, подымался до ее плеча. Солнце бабьего лета проникало через окно, и в этом свете носился аромат шипра или каких-то других духов, которых я не мог разобрать.

— Какие теперь твои духи? — спросил я ее.

Она ответила:

— Crab-apple.

Я прибавил:

— Мне нравится.

Она взяла со стола флакон и протянула мне его.

И я долго вдыхал его запах, чтобы делать что-нибудь, чтобы иметь время приготовить какую-нибудь другую фразу. Но мне не удавалось рассеять своего смущения, вернуть свою уверенность. Я чувствовал, что всякая интимность между нами была кончена. Она стала казаться мне другой женщиной. Тем не менее, ария Орфея все еще звучала в моей душе, беспокоя меня:

«Что буду делать я без Эвридики?» В этом теплом золотистом свете, в этом нежном аромате, среди всех этих вещей, на которых лежал отпечаток женской грации, — отголосок старинной мелодии, казалось, пробуждал трепет какой-то таинственной жизни, разливал тень какой-то тайны.

— Как красива ария, которую ты только что напевала! — сказал я, повинуясь импульсу, происходящему от беспокойства.

— Очень красива! — воскликнула она.

Невольно хотелось задать один вопрос: «Но почему ты пела?» Я удержался и стал искать в самом себе причину беспокоившего меня любопытства.

Наступило молчание. Ногтем большого пальца она проводила по зубцам гребешка, и это производило легкий скрип. (Этот скрип — подробность, ясно сохранившаяся в моей памяти.)

— Ты одевалась, чтобы выйти. Так продолжай же, — сказал я.

— Мне остается одеть лишь кофточку и шляпу. Который теперь час?

— Без четверти одиннадцать.

— Ах, так поздно уже?

Она взяла шляпу и вуаль и села перед зеркалом. Я смотрел на нее. Другой вопрос приходил мне в голову: «Куда идешь?» Но я удержался и от этого вопроса, хотя он мог показаться совершенно естественным. И я продолжал внимательно смотреть на нее.

Она представилась мне такой, какой и была в действительности: молодой, очень элегантной женщиной, нежной и благородной, с фигурой, физически развитой, озаренной духовными качествами, в общем — очаровательной женщиной, которая могла бы быть любовницей для тела и для ума. «А если в самом деле она чья-нибудь любовница? — подумал я тогда. — Невозможно, чтобы никто не посягал на нее. Слишком известно, что она брошена мной; слишком известны мои поступки. А если она отдалась кому-нибудь? Или готова отдаться? Если она, наконец, считает бесполезным и несправедливым приношение в жертву своей молодости? Если, наконец, она устала от долгого самоотречения? Если она познакомилась с человеком, превосходящим меня своими качествами, с тонким и серьезным соблазнителем, сумевшим возбудить в ней любопытство к новому и заставившим забыть изменника. Если я уже потерял ее сердце, так безжалостно и беззастенчиво попранное?» Внезапный страх охватил меня, и приступ ужаса был такой сильный, что я подумал: «Я признаюсь ей в своих сомнениях. Я посмотрю ей прямо в глаза и спрошу: — Ты еще чиста? — И я узнаю правду. Она неспособна лгать. Она неспособна лгать? Ха-ха! Женщина!.. Разве ты не знаешь? Женщина способна на все. Помни это. Порой великая мантия героизма служит для того, чтобы скрывать полдюжины любовников. Жертва! Самоотречение! Все это лишь, кажется, одни слова. Кто сможет когда-нибудь узнать истину? Клянись, если можешь, в верности твоей жены; и я говорю не только о теперешней верности, но и о той, предшествовавшей болезни. Клянись, если можешь». И злой голос (ах, Тереза Раффо, как действует ваш яд), лукавый голос заставил меня вздрогнуть.

— Пожалуйста, Туллио, — сказала Джулианна почти боязливо. — Можешь ты заколоть мне булавкой вуаль, вот здесь?

Она стояла с поднятыми руками и держала их согнутыми над головой, чтобы завязать вуаль; но ее белые пальцы тщетно старались прикрепить ее. Ее поза была полна грации. Я подумал: «Сколько времени мы не даем друг другу руки! О, эти сильные, горячие пожатия, которые она давала мне одно время, точно желая убедить меня, что она не помнит причиненного мною оскорбления. А теперь эта рука, может быть, не чиста?» И, завязывая вуаль, я почувствовал мгновенное отвращение при мысли о возможном падении.

Она встала, и я помог ей надеть кофточку. Два-три раза наши глаза мельком встретились; и еще раз я прочел в ее глазах какое-то беспокойное любопытство. Она, может быть, спрашивала самое себя: «Почему он вошел сюда? Почему он остается здесь? Что означает его растерянный вид? Что ему нужно от меня? Что с ним такое?»

— Позволь… на одну минуту, — сказала она и вышла из комнаты.

Я услышал, как она звала мисс Эдит, гувернантку. Когда я остался один, мои глаза невольно обратились на маленький письменный стол, заваленный письмами, карточками, книгами. Я подошел; и мои глаза оглядывали бумаги, как бы стараясь открыть… Что? Может быть, доказательство?.. Я отогнал от себя это низкое и гнусное искушение.

Я увидел книгу в переплете из старинной материи, между страницами лежал маленький кинжал. Книга еще читалась, она была разрезана лишь наполовину. Это был последний роман Филиппо Арборио — Тайна. Я прочел на заглавном листе посвящение, написанное рукой самого автора: «Вам, Джулианне Эрмиль, Tunis Eburnea, посвящаю свой скромный труд. Ф. Арборио. День Всех Святых, „85“».

Так, значит, Джулианна знакома с романистом?

Какого мнения о нем Джулианна? И мне представился изящный, соблазнительный образ писателя таким, каким видел его иногда в обществе. Разумеется, он мог понравиться Джулианне. Судя по слухам, он нравится женщинам. Его романы, полные сложной психологии, порой очень тонкой, часто ложной, смущали сентиментальные души, возбуждали беспокойное воображение, учили с величайшим изяществом презрению к пошлой повседневной жизни. Агония, Истинная католичка, Анжелика Дони, Джорджио Алиора, Тайна — давали представление о жизни, как об обширном горении бесчисленных беззаботных существ. Каждая выведенная личность сражалась за свою химеру в отчаянной борьбе с действительностью. Этот необыкновенный артист, который в своих книгах представлялся как бы квинтэссенцией чистой духовности, — разве он не очаровывал и меня? Разве я не называл его Джорджио Алиора «братской» книгой? Разве я не находил в некоторых его литературных детищах странное сходство с моим интимным существом? А если именно это странное сходство поможет уже, может быть, начатому обольщению? «Если Джулианна отдастся ему, заметив в нем одно из тех качеств, благодаря которым она когда-то так обожала меня?» — подумал я с новым ужасом.

Она вернулась в комнату. Увидя книгу в моих руках, она сказала со смущенной улыбкой, немного покраснев:

— Что ты смотришь?

— Ты знакома с Филиппо Арборио? — спросил я ее тотчас же, но без всякой перемены в голосе, самым спокойным и наивным тоном, каким только мог.

— Да, — ответила она спокойно. — Он был мне представлен у Монтеризи. Он несколько раз был здесь, но не имел случая встретить тебя.

Мне пришел в голову вопрос: «А почему ты мне о нем не говорила?» Но я удержался. Как могла она говорить мне о нем, если я своим поведением давно прервал между нами всякий обмен новостей и дружеского доверия.

— Он гораздо проще своих книг, — прибавила она развязно, медленно надевая свои перчатки. — Ты читал Тайну?

— Да, я читал.

— Тебе нравится?

Не подумав, из инстинктивной потребности подчеркнуть перед Джулианной свое превосходство, я ответил:

— Нет. Посредственная книга.

Наконец, она сказала:

— Я ухожу.

И она сделала движение, чтобы выйти. Я проводил ее до передней, идя по ароматному следу, легкому, едва-едва заметному, который она оставляла за собой. Уходя, она сказала только:

— До свиданья.

И легким шагом переступила порог.

Я вернулся в свои комнаты.

Я открыл окно и высунул голову, чтобы посмотреть как она идет по улице.

Она шла своей легкой поступью по солнечной стороне; она шла прямо, не поворачивая головы.

Лето св. Мартина (бабье лето) бросало легкую позолоту на прозрачное небо; спокойная теплота смягчала воздух и вызывала аромат отцветших фиалок Бесконечная тоска тяжестью легла на меня, прислонила меня к подоконнику и мало-помалу становилась невыносимой. Редко в своей жизни мне приходилось страдать так, как от этого сомнения, сразу разрушавшего мою веру в Джулианну, веру, длившуюся столько лет; редко моя душа кричала так сильно вслед исчезавшей иллюзии. Но действительно ли это было так, исчезло бесповоротно? Я не мог, я не хотел убеждаться в этом. Эта великая иллюзия была спутницей всей моей греховной жизни, она отвечала не только требованиям моего эгоизма, но и моей эстетической мечте о нравственном величии. «Так как нравственное величие является результатом преодоленных страданий, то для того, чтобы быть героиней, она должна выстрадать все причиненные мною страдания». Эта аксиома, при помощи которой мне не раз удавалось успокоить свою совесть, глубоко укоренилась в моем уме, вызвав в лучшей части моего «я» идеальный призрак, возведенный мною в платонический культ. Мне — развращенному, лживому, слабому — нравилось находить в кругу своего существования душу строгую, прямую, сильную, душу неиспорченную, и мне нравилось, что я любим ею, вечно любим. Весь порок, все мое несчастье, вся моя слабость находили опору в этой мечте. Я верил, что для меня могла осуществится мечта всех интеллектуальных людей: быть постоянно неверным женщине, постоянно верной. «Что ты ищешь? Опьянения жизнью? Ну, так иди, опьяняйся. В твоем доме, подобно прикрытому образу в святилище, будет ждать молчаливое, помнящее о тебе существо. Лампада, в которую ты не наливаешь больше ни капли масла, все еще горит. Разве это не мечта всех интеллектуальных людей?»

И потом: «В какой угодно час, после какого угодно приключения ты найдешь ее по своем возвращении. Она уверена в твоем возвращении и она не расскажет тебе о своем ожидании. Ты положишь ей голову на колени, и она будет проводить концами своих пальцев по вискам, чтобы успокоить твою боль». И я предчувствовал такого рода возвращение: окончательное возвращение после одной из тех внутренних катастроф, что совершенно меняют человека. И отчаяние мое было смягчено тайной уверенностью в вечном убежище, и в глубину позора спускался луч от этой женщины, которая, благодаря моей любви и моим поступкам, достигла вершины моего идеала.

Одного сомнения оказалось достаточно, чтобы все это разрушить в одно мгновение.

Я стал обдумывать с начала до конца всю сцену, происшедшую между Джулианной и мной, с того момента, как я пришел, и до ее ухода.

И хотя я приписывал большую часть моего волнения особенному временному нервному состоянию, я все-таки не мог рассеять странного впечатления, положительно выражавшегося в следующих словах:

«Она казалась мне другой женщиной. В ней, наверное, произошла какая-то перемена. Но в чем? Разве посвящение Филиппа Арборио не действовало успокоительно? Разве оно не утверждало, что Turris Eburneo была непобедима. Это громкое наименование было подсказано автору или просто славой чистоты, окружавшей имя Джулианны Эрмиль, или же попыткой неудавшейся атаки, или, может быть, отказом от предпринятой осады. Итак, значит, башня из слоновой кости была еще нетронута».

Рассуждая таким образом, чтобы успокоить муку подозрения, я испытывал в тайниках души смутный страх, как будто боялся, что вот сейчас появится насмешливое выражение: «Ты знаешь, что кожа Джулианны удивительно бела. Она именно бледна, как ее рубашка. Благочестивое наименование могло скрывать нечестивое значение… Но это недостойно? Э-хе! какие тонкости!»

Приступ нетерпения и гнева прервал это унизительное и тщетное обсуждение. Я отошел от окна, пожал плечами, прошелся два-три раза по комнате, открыл машинально книгу, оттолкнул ее. Но отчаяние мое не уменьшилось. «В общем, — подумал я, останавливаясь точно перед невидимым врагом, — к чему все это ведет? Или она уже пала, и потеря непоправима; или же она находится в опасности, но в теперешнем моем состоянии я не могу спасти ее; или же она чиста и обладает силой сохранить эту чистоту, — тогда ничего не изменилось. Во всяком случае я лично ничего не могу сделать. Кризис страдания пройдет. Нужно подождать. Белые хризантемы на столе Джулианны, как они были красивы! Пойду, куплю большой, точно такой же букет. Свидание с Терезой сегодня назначено в два часа… Разве она не сказала мне в последний раз, что хочет видеть камин зажженным. Это будет первый огонь зимою, в такой теплый день. Кажется, теперь черед доброй недели. Если бы это продлилось. Но при первом же случае я вызову Евгения Эгано». Моя мысль приняла новое течение с неожиданными остановками, с непредвиденными уклонениями.

Среди образов предстоящего сладострастия мелькал другой, нечистый образ, которого я боялся, от которого хотел бежать! Некоторые смелые и страстные страницы Истинной католички пришли мне на память. И одна страсть рождала другую, и хотя я и страдал различными страданиями, но обе женщины были для меня одинаково осквернены, Филиппо Арборио и Евгений Эгано одинаково ненавистны.

Кризис прошел, оставив в душе какое-то смутное презрение и злобу относительно сестры. Я еще больше отдалился от нее, я становился все более жестоким, более пренебрежительным, более скрытным. Моя печальная страсть к Терезе Раффо становилась все более исключительной, захватила меня всего, не оставляя ни одного часа покоя. Действительно, я был каким-то бесноватым, человеком, одержимым дьявольским безумием, я был пожираем какой-то неизвестной и страшной болезнью. В моем уме сохранились об этой зиме лишь смутные воспоминания о какой-то странной неизвестности.

В эту зиму я не встречал у себя Филиппо Арборио; редко встречал его и в общественных местах. Но однажды вечером мы очутились с ним в фехтовальной зале; там мы познакомились, были представлены друг другу учителем, обменялись несколькими словами.

Газовый свет, скрип пола, блеск и лязг шпаг, неловкие или элегантные позы фехтующих. Быстрые движения всех этих рук, теплое и едкое испарение всех этих тел, гортанные звуки, грубые восклицания, взрывы смеха восстановляют в моей памяти с поразительной ясностью всю сцену в момент, когда мы стояли друг против друга и учитель фехтования назвал наши имена. Я как сейчас вижу жест, которым Филиппо Арборио поднял маску, и показал разгоряченное, вспотевшее лицо. Держа в одной руке маску, а в другой рапиру, он поклонился. Он тяжело дышал, он был утомлен, его сводила судорога, видно было, что он не привык к физическим упражнениям. Инстинктивно я подумал, что он не страшен на поединке. Я отнесся к нему с высокомерием, я нарочно не сказал ни слова, которое относилось бы к его известности или к моему поклонению. Я держал себя с ним как с первым попавшимся незнакомцем.

— Итак, — спросил меня учитель, улыбаясь, — на завтра?

— Да, в десять часов.

— Вы деретесь? — спросил Арборио с нескрываемым любопытством.

— Да.

Он поколебался немного, потом прибавил:

— С кем? Простите за нескромный вопрос.

— С Евгением Эгано.

Я заметил, что ему хотелось узнать что-нибудь большее, но его сдерживало мое холодное и явно невнимательное обращение.

— Учитель, ассо пять минут, — сказал я и повернулся, направляясь в раздевальную. Но на пороге я остановился и поглядел назад; я увидел, что Арборио снова принялся фехтовать. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что он очень слаб в этой игре.

Когда я начал accо с учителем на глазах у всех присутствующих, мною овладело какое-то особенное нервное возбуждение, удвоившее мою энергию. Я чувствовал на себе пристальный взгляд Филиппо Арборио. Потом мы еще раз встретились в раздевальной. Чересчур низкая комната уже была полна дыму, противного острого человеческого запаха. Все, сидевшие там в широких белых халатах, терли себе грудь, руки, плечи, не спеша, куря, громко шутя, в грязных разговорах давая волю своей грубости. Шум фехтования чередовался с грубым смехом.

Два-три раза, с бесконечным чувством отвращения, с вздрагиванием, точно от сильного физического толчка, я увидел худое тело Арборио, которое как-то невольно искали мои глаза. И снова создавался отвратительный образ. С тех пор я не имел случая подойти к нему и даже нигде не встречал его. Я перестал им интересоваться. Следовательно, и в поведении Джулианны не замечал ничего подозрительного.

Вне того круга, что становился все более узким, в котором я волновался, для меня не было ничего ясного, понятного. Все внешние впечатления действовали на меня, как капли воды на раскаленное железо, отскакивая и испаряясь.

События быстро следовали одно за другим. В конце февраля, после последнего позорного поступка — между мной и Терезой Раффо произошел окончательный разрыв, и я уехал в Венецию один.

Я оставался там около месяца; мной овладел непонятной недуг, какое-то оцепенение, становившееся более тяжелым от туманов и тишины лагун. У меня сохранилось лишь сознание моего одинокого существования среди неподвижных призраков вещей. В течение долгих часов я не ощущал ничего другого, кроме тяжелой, давящей неподвижности жизни и пульсирование артерии в моей голове. В течение долгих часов я находился во власти странного обаяния, которое производит на душу и на чувство непрерывный и однообразный шум чего-то неясного.

Моросило; на воде туманы принимали порой мрачные формы, двигаясь, как призраки, медленно, торжественно. Часто в гондоле, точно в гробу, я находил воображаемую смерть. Когда гребец спрашивал меня, куда меня отвезти, я отвечал почти всегда каким-то неопределенным движением; и в тайниках души я понимал искреннее отчаяние этих слов: «Куда-нибудь, только подальше от мира!»

Я вернулся в Рим в конце марта. У меня было новое ощущение реального мира, как после долгого затмения совести. Порой неожиданно мной овладевали застенчивость, смущение, беспричинный страх; и я чувствовал себя слабым, как ребенок. Я непрестанно смотрел вокруг себя с несвойственным мне вниманием, чтобы понять настоящий смысл вещей, найти верные соотношения, дать себе отчет в том, что изменилось, что исчезло. И по мере того, как я входил потихоньку в общую жизнь, в моем уме восстановлялось равновесие, пробуждалась некоторая надежда, воскресала забота о будущем.

Я нашел Джулианну сильно истощенную, с пошатнувшимся здоровьем, грустную как никогда. Мы мало говорили, не смотря друг другу в глаза, не раскрывая наши сердца. Мы оба искали общества наших двух девочек; и Мари и Натали в своей счастливой непосредственности, наполняли наше молчание своими свежими голосами.

Однажды Мари спросила:

— Мама, мы поедем в этом году на Пасху в Бадиолу?

Я ответил вместо матери, не колеблясь:

— Да, мы поедем.

Тогда Мари, увлекая сестру за собой, стала радостно прыгать по комнате.

Я посмотрел на Джулианну.

— Хочешь, чтобы мы поехали? — спросил я ее робко, почти смиренно.

Она кивнула головой.

— Я вижу, что ты плохо себя чувствуешь, — прибавил я. — Я тоже себя плохо чувствую… Может быть, деревня… весна…

Она полулежала в кресле, положив свои белые руки на ручки кресла; и эта поза напомнила мне другую позу: позу выздоравливающей в то утро, когда она в первый раз встала.

Отъезд был решен. Мы стали готовиться к нему.

Надежда блестела в глубине моей души, но я не смел взирать на нее.

II

Вот мое первое воспоминание. Я хотел этим сказать, когда начал свой рассказ, я хотел сказать: это первое воспоминание, которое относится к той страшной вещи.

Итак, это было в апреле. Уже несколько дней мы жили в Бадиоле.

— Ах, дети мои, — сказала моя мать со свойственной ей откровенностью, — как вы похудели. Ах, этот Рим, этот Рим! Чтобы поправиться, вы должны остаться со мной в деревне долго-долго.

— Да, — сказала Джулианна, улыбаясь, — да, мама, мы останемся сколько ты захочешь.

Эта улыбка стала часто появляться на устах Джулианны в присутствии моей матери; и хотя грусть в глазах не исчезала, но эта улыбка была так кротка, так бесконечно добра, что я сам поддавался обману. И я дерзал взирать на мою надежду. Первые дни мать не расставалась со своими дорогими гостями, можно было подумать, что она хотела их насытить своей нежностью.

Два-три раза я видел ее дрожащей от волнения, я видел, как она ласкала своей благословенной рукой волосы Джулианны. Однажды я услыхал, как она спрашивала ее:

— Он по-прежнему такой добрый с тобой?

— Бедный Туллио! Да, — ответил другой голос.

— Так, значит, это неправда?

— Что?

— То, что мне передавали?

— Что тебе передавали?

— Ничего, ничего… Я думала, что Туллио причинил тебе неприятность.

Они разговаривали в амбразуре окна за колеблющимися занавесками, в то время как на дворе шелестели вязы. Я подошел к ним, прежде нежели они заметили мое присутствие; я поднял драпировку и показался им.

— Ах, Туллио! — воскликнула моя мать. И они обменялись взглядом, немного сконфуженные.

— Мы говорили о тебе, — прибавила моя мать.

— Обо мне! Дурно? — спросил я с веселым видом.

— Нет, хорошо, — сказала поспешно Джулианна; и я услышал в ее голосе намерение, вероятно, действительно бывшее у нее, — успокоить меня.

Лучи апрельского солнца падали на подоконник, освещали седые волосы матери, Джулианне золотили виски.

Белые занавеси колебались и отражались в блестящих стеклах. Большие вязы на лужайке, покрытые маленькими свежими листочками, производили то легкий, то сильный шелест, с которым соразмерялось движение теней. От самой стены дома, покрытой бесчисленным множеством желтофиолей, подымался пасхальный аромат, точно невидимое испарение ладана.

— Какой сильный аромат! — пробормотала Джулианна, проводя пальцами по бровям и жмуря веки. — Он одуряет.

Я стоял между ней и моей матерью, немного позади. У меня явилось желание нагнуться над подоконником, обняв ту и другую.

Я бы хотел передать этим простым движением всю нежность, что наполняла мое сердце и дать понять Джулианне много невыраженных вещей, и овладеть ею этим одним движением. Но меня все еще удерживало чувство почти детской застенчивости.

— Посмотри, Джулианна, — сказала мать, указывая на какую-то точку в горах, — твоя Вилла Сиреней. Ты видишь?

— Да, да.

И, защищаясь от солнца раскрытой рукой, она делала усилие, чтобы лучше разглядеть. Я заметил легкое дрожание нижней губы.

— Ты различаешь кипарис? — спросил я ее, желая усилить этим многозначащим вопросом ее смущение.

«Да, да, я различаю его… едва».

Мне мысленно представился этот старый, почтенный великан, у подошвы которого росли розы, а на вершине ютилось соловьиное гнездо.

— Да, да, я различаю его… едва.

Сиреневый домик белел в горах, очень далеко на плоскогорье. Цепь гор развертывала перед нами свою благородную и спокойную линию, на которой оливковые деревья казались поразительно легкими и были похожи на серовато-зеленый туман, собравшийся в неподвижную форму. Деревья в цвету, белые и розовые букеты нарушали однообразие. Казалось, что небо бледнело, не переставая, как будто в его жидкой атмосфере разливалось и растекалось молоко.

— Мы поедем в Виллу Сиреней после Пасхи; она будет вся в цвету, — сказал я, стараясь вернуть ее душе так грубо вырванную мечту.

И я осмелился подойти, обнять руками Джулианну и мать и нагнуться над подоконником, просунув голову между их головами, так что я касался и той и другой. Весна, благотворное действие воздуха, благородство пейзажа, спокойное преображение всех существ материнской добродетелью, и это небо, божественное своей бледностью, более божественное по мере того, как оно становилось бледнее, — все это давало мне такое новое ощущение жизни, что я думал с внутренней дрожью: «Но возможно ли это? Но возможно ли это? После того, что случилось? После того, что я перестрадал, после такой вины, после такого бесстыдства могу ли я еще полюбить жизнь? Могу ли я еще предчувствовать счастье? Откуда мне такое счастье?»

Мне казалось, что все мое существо становилось легче, распускалось, расширялось и, переходя границы, вибрировало легко, быстро и непрерывно. Ничто не может передать, во что переходит незаметное физическое ощущение, произведенное волоском, коснувшимся моей щеки.

Мы оставались несколько минут в этом положении; мы молчали. Вязы шелестели. Дрожание бесчисленных желтых и лиловых цветов, покрывавших стену под окном, ласкало взгляд. Тяжелый и теплый аромат подымался на солнце с ритмом дыхания.

Вдруг Джулианна выпрямилась, отодвинулась, бледная, с помутневшими глазами, с перекошенным ртом, точно от тошноты; она сказала:

— Этот запах ужасен. От него кружится голова. Мама, он тебе не причиняет страдания?

И она повернулась, чтобы выйти; она сделала, пошатнувшись, несколько неуверенных шагов и поспешно оставила комнату. Мать последовала за ней.

Я смотрел на них, как они проходили анфиладу дверей, я все еще был во власти моих предыдущих ощущений, точно в бреду.

III

Вера в будущее росла с каждым днем. Я ни о чем не помнил. Моя утомленная душа забывала страдания. В некоторые часы полного забвения все рассеивалось, растягивалось, таяло, погружалось в первоначальный поток, становилось неузнаваемым. Потом, после этих странных внутренних разложений, мне казалось, что в меня входили новые элементы жизни, новая сила овладевала мной.

Ряд невольных, неожиданных, бессознательных, инстинктивных ощущений составляли мое реальное существование. Между внутренним и внешним мирами установилась игра маленьких действий и маленьких мгновенных реакций, которые вибрировали в бесконечных отражениях, и каждое из этих бесчисленных отражений превращалось в поразительное физическое явление. Все мое существо менялось от движения воздуха, от дуновения, от тени, от света. Сильные душевные болезни, как и телесные, обновляют человека; и духовные выздоровления приятны и чудодейственны не менее физических. Перед цветущим деревом, перед веткой, покрытой маленькими почками, перед могучим отпрыском, выросшим на старом, почти высохшем стволе, перед самым скромным даром земли, перед самой скромной картиной весны я останавливался наивный, простодушный, удивленный.

По утрам я часто гулял с моим братом. В эти часы все было свежо, легко, непринужденно. Общество Федерика очищало меня и укрепляло, как деревенский свежий воздух. Федерику тогда было двадцать семь лет; он почти всегда жил в деревне, вел скромный и трудолюбивый образ жизни; казалось, в нем воплощалась простота и искренность деревни. Он владел правилом жизни. Лев Толстой, поцеловав его в его ясное, прекрасное чело, назвал бы его своим сыном. Мы шли по полям без цели, обмениваясь лишь редкими словами. Он хвалил плодородие наших владений, объяснял мне новшества, введенные в обработку полей, показывал мне достигнутые улучшения.

Дома наших крестьян были поместительные, светлые, уютные. В наших стойлах стоял здоровый и сытый скот. Наши фермы были в образцовом порядке. Часто дорогой он останавливался, чтобы разглядеть какое-нибудь растение. В его мужественных руках была поразительная нежность, когда он прикасался к маленьким зеленым листочкам на новых ветвях. Иногда мы проходили по фруктовому саду. Персики, яблони, груши, вишни, сливы, абрикосы несли на своих ветках миллионы цветов; внизу, благодаря прозрачности розовых и серебристых лепестков, свет становился божественно влажным, непередаваемо нежным и мягким. В маленьких промежутках между легкими гирляндами небо приобретало живую кротость взгляда.

Он говорил о будущих сокровищах, висевших на ветках, в то время как я хвалил цветы.

— Ты увидишь, ты увидишь плоды.

«Я их увижу, — повторял я про себя. — Я увижу, как родятся листочки, как вырастут плоды, зарумянятся, созреют и оторвутся».

Это утверждение, произнесенное устами моего брата, имело для меня серьезное значение, как будто дело шло о каком-то обещанном и ожидаемом счастье, долженствовавшем развиться как раз в период между цветением и плодом. «Раньше чем я высказал свое предположение, мой брат находит вполне естественным, что я останусь здесь в деревне, с ним, с нашей матерью; он говорит, что я увижу плоды на деревьях. Он уверен, что я увижу их. Значит, верно, что для меня началась новая жизнь и что мое внутреннее чувство не обманывает меня. Действительно, теперь все исполняется с поразительной, необычайной легкостью, с избытком любви. Как я люблю Федерико! Я никогда не любил его так».

Таковы были мои размышления, немного бессвязные, непоследовательные, порой ребяческие, вследствие особого расположения души, заставлявшего меня видеть во всяком незначительном факте благоприятное знамение, счастливую примету.

Было радостно сознавать, что я далек от прошлого, далек от известных мест, от известных лиц, что я не досягаем. Порой, чтобы сильнее наслаждаться весенней природой, я представлял себе пространство, отделившее меня теперь от того мрачного мира, где я так много и так ужасно страдал. Порой мною овладевал какой-то неопределенный страх; он заставлял меня с беспокойством искать вокруг себя доказательств моей настоящей безопасности и брать под руку брата и читать в его глазах несомненную любовь и защиту.

Я питал слепое доверие к Федерику. Мне хотелось не только того, чтобы он любил меня, но чтобы он и властвовал надо мной; я бы хотел уступить свое право старшинства, потому что он был более достоин его, я хотел бы подчиниться его советам и смотреть на него как на руководителя, повиноваться ему. Рядом с ним я не заблудился бы, потому что он знал истинный путь и шел по нему твердыми шагами. И, кроме того, у него сильные руки, и он защитил бы меня. Он был примерный человек добрый, энергичный, умный. Для меня ничто не могло сравниться по благородству со зрелищем молодости, преданной религии «сознательного делания добра», посвященной любви к земле. Казалось, его глаза, благодаря постоянному созерцанию зеленой природы, приняли ясную растительную окраску.

— Иисус земли! — назвал я его однажды, улыбаясь.

Это случилось в одно невинное утро, одно из тех утр, которые вызывают образы первобытной зари в детстве земли. Брат разговаривал на поле с группой хлебопашцев. Он говорил стоя, превосходя на целую голову окружавших его; и его спокойные движения указывали на безыскусственность его слов. Старые люди, поседевшие в мудрости, зрелые люди, близкие к старости, слушали этого юношу. Их угловатые тела носили отпечаток большого общего дела. Так как в окрестности не было деревьев, а рожь на полях была еще низка, то их фигуры ярко вырисовывались на светлом небе. Увидя, что я направляюсь к нему, брат отпустил их и пошел ко мне навстречу. И тогда у меня невольно вырвалось из уст это приветствие:

— Иисус народа. Осанна!

Он выказывал бесконечную заботу о всех растительных существах. Ничто не могло скрыться от его зорких наблюдательных глаз. Во время наших утренних прогулок он останавливался на каждом шагу, чтобы освободить какой-нибудь маленький листок от улитки, гусеницы или муравья. Однажды, гуляя, я машинально ударял по траве концом своей палки, и отрезанные нежные, зеленеющие верхушки отлетали при каждом ударе. Он страдал, потому что он взял у меня из рук палку, но он сделал это очень осторожно, и он покраснел при мысли, что, может быть, эта жалость покажется мне преувеличенной, болезненной сентиментальностью. О, эта краска на таком торжественном лице.

В другой раз, когда я ломал яблоневую цветущую ветку, я заметил в глазах Федерико легкую грусть. Я тотчас же оставил, убрал руки, говоря:

— Если тебе это не нравится…

Он расхохотался.

Да нет же, нет… Ты можешь оборвать все дерево.

Ветка была уже надломлена и держалась только некоторыми волокнами; и, в самом деле, этот перелом, влажный от соков, был похож на что-то страдающее; и эти хрупкие цветы частью телесного цвета, частью белые, похожие на букеты обыкновенных роз, заключавшие в себе плод, отныне погубленный, вздрагивали от ветерка.

Я сказал, как бы оправдывая жестокость своего поступка:

— Это для Джулианны.

И, оборвав последние живые волокна, я отделил сломанную ветку.

IV

Я отнес Джулианне не только эту ветку, но и много других. Я всегда возвращался в Бадиолу, окруженный цветочными дарами. Однажды, когда в руках у меня был букет белого боярышника, я встретил в прихожей мать. Я запыхался, тяжело дышал, я был взволнован легким опьянением. Я спросил:

— Где Джулианна?

— Наверху, в своей комнате, — ответила мне она смеясь.

Я взбежал по лестнице, прошел поспешно коридор и, войдя прямо в комнату, закричал:

— Джулианна, Джулианна, где ты?

Мари и Натали бросились мне навстречу, приветствуя меня, обрадованные видом цветов, беспокойные, сумасшедшие.

— Иди, иди! — кричали они. — Мама здесь, в спальной. Иди.

Когда я переступал порог, сердце мое сильно билось; я опустился перед Джулианной, улыбающейся и почти смущенной. Я бросил букет к ее ногам.

— Посмотри!

— О, как это красиво! — сказала она, наклоняясь над душистым сокровищем.

На ней было одно из ее любимых широких платьев, зеленого цвета, похожего на зеленый цвет листьев алоэ. Она еще не была причесана, и шпильки плохо держали ее волосы; они покрывали ей затылок, скрывали уши своей густой массой. Аромат боярышника, этот запах, где смешивался тмин с горьким миндалем, окутывал ее всю, распространяясь по всей комнате.

— Осторожней, не уколись, — сказал я. — Посмотри на мои руки, — и я показал ей свежие еще царапины, чтобы придать больше цены моему дару.

«О, если бы она взяла теперь мои руки!» — подумал я. И в моем уме смутно — мелькнуло воспоминание о том далеком дне, когда она поцеловала мои руки, исцарапанные колючками, когда она хотела высосать капли крови, появлявшиеся одна за другой. «Если бы она теперь взяла мои руки и этим одним движением простила бы меня и отдалась бы мне!»

В те дни я постоянно находился в ожидании подобного момента. Хотя я сам не знаю почему, но я был уверен, что Джулианна рано или поздно отдастся мне так просто, молча, забыв прошлое.

Она улыбнулась. Тень страдания появилась на ее лице, чересчур белом, в ее глазах, чересчур ввалившихся.

— Ты не чувствуешь себя немного лучше с тех пор, как ты здесь? — спросил я, приближаясь к ней.

— Да, да, лучше, — ответила она. Потом, после некоторой паузы:

— А ты?

— О, я совсем выздоровел! Разве ты не видишь?

— Да, это правда.

Когда она говорила со мной в те дни, она говорила с каким-то странным колебанием, казавшимся мне тогда полным грации, но теперь не поддающимся определению. Казалось, что она все время была озабочена тем, чтобы удержать слово, просившееся на уста, и произносила другое слово. Кроме того, ее голос, если можно так сказать, был более женственным; он потерял свою прежнюю уверенность и часть своей звучности; он стал неясным, как инструмент, играющий под сурдинку. Но раз по отношению ко мне он был исполнен нежности, — что мешало нам броситься в объятья друг другу? Что способствовало этой отчужденности между ней и мной? В этот период, который в истории моей души останется навсегда таинственным, свойственная мне проницательность казалась совершенно уничтоженной. Все мои аналитические способности, даже те, что причиняли мне столько страданий, казались истощенными. Власть этих беспокойных способностей, казалось, не существует более. Бесчисленные ощущения, бесчисленные чувства, относящиеся к этому времени, остались для меня непонятными, необъяснимыми, потому что у меня нет путеводителя, чтобы я мог восстановить происхождение, определить их характер. Произошел разрыв связи между этим периодом моей психической жизни и другими.

Однажды я слыхал сказку о молодом принце: после долгого странствования, полного приключений, он находит, наконец, свою даму, которую он искал с таким рвением. Юноша дрожал от надежды, а дама улыбалась ему вблизи. Но, благодаря покрывалу, дама была недосягаема. То было покрывало из какого-то неизвестного материала, такого тонкого, что он сливался с воздухом; тем не менее, юноша не мог прижать к себе свою возлюбленную через подобное покрывало.

Эта сказка отчасти помогает мне представить себе то странное состояние, в котором я находился тогда относительно Джулианны. Я чувствовал, что что-то неведомое все еще разделяет нас. Но в то же время я видел, что «простой и молчаливый» жест уничтожит это препятствие и вернет мне мое счастье. А пока мне бесконечно нравилась комната Джулианны! Она была обита светлой материей, немного полинялой, с выцветшими цветами, и в ней был устроен глубокий альков. Белый боярышник наполнил ее ароматом. Побледнев, она сказала:

— Какой сильный запах! Он кружит голову. Ты не чувствуешь?

И она пошла к окну, чтобы открыть его. Потом прибавила:

— Мари, позови мисс Эдит!

Появилась гувернантка.

— Эдит, прошу вас, отнесите эти цветы в залу и поставьте их в вазы. Будьте осторожней, не уколитесь.

Мари и Натали захотели нести часть букета. Мы остались одни.

Она снова вернулась к окну и прислонилась к подоконнику, повернувшись спиной к свету.

Я сказал:

— У тебя есть какие-нибудь дела? Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, нет. Останься. Садись. Расскажи мне про твою сегодняшнюю прогулку. До какого места ты дошел?

Она произнесла эти слова немного быстро. Так как подоконник приходился на высоте ее талии, то она положила на него свои локти; она опрокинулась немного назад, обрамленная треугольником окна. Лицо, повернутое ко мне, покрылось тенью, особенно у углублений глаз; но волосы ее, освещенные по краям, образовывали тонкий ореол; плечи наверху тоже освещались. Одна нога, которая поддерживала тяжесть тела, приподнимала край платья, показывая кусочек чулка пепельного цвета и блестящую туфлю. В этой позе, в этом свете вся ее фигура представлялась удивительно притягательной. Узкая полоска голубого, полного неги пейзажа служила далеким фоном для ее головы.

Тогда вдруг я снова увидел в ней желаемую женщину, и в крови зажглись воспоминания и жажда ласки.

Я говорил с ней, пристально смотря на нее. Чем больше я на нее смотрел, тем сильнее чувствовал смущение, и она, вероятно, тоже чувствовала мой взгляд, потому что стала выражать беспокойство. Я думал с острым чувством страха: «Если дерзнуть, если подойти к ней? Если бы обнять ее?»

Я старался придать смелости моим легкомысленным рассуждениям, но смелость покинула меня. Я смутился. Мое замешательство становилось невыносимым. Из соседних комнат доносились неясные голоса Мари, Натали и Эдит.

Я поднялся, подошел к окну и встал рядом с Джулианной, я хотел наклониться к ней, чтобы произнести, наконец, слова, столько раз повторяемые про себя в воображаемых разговорах. Но страх, что меня могут прервать, удержал меня. Я подумал, что, может быть, этот момент неблагоприятен, что, может быть, я не успею всего сказать, открыть ей свою душу, рассказать о моей внутренней жизни в течение последних недель, о таинственном выздоровлении моей души, о пробуждении самых нежных фибр, о расцвете моей самой нежной мечты, о глубине моего нового чувства, о силе моей надежды. Я подумал, что не успею рассказать ей подробно предшествующие события, сделать ей маленькие чистосердечные признания, столь приятные для слуха любящей женщины, искренние, правдивые, более убедительные, чем любое красноречие. Действительно, мне нужно убедить ее в большой вещи, может быть невероятной для меня после стольких обманов; убедить ее, что сегодня мое возвращение не обманчивое, но искреннее, окончательное, вызванное жизненной потребностью всего моего существа. Конечно, она еще не доверяет; конечно, недоверие является причиной ее холодности. Между нами стоял призрак ужасного воспоминания. Я должен был прогнать эту тень, я должен заставить слиться наши души так тесно, чтобы ничто не могло встать между нами. Но это должно было случиться в более благоприятный час, в таинственном, молчаливом месте, где живут лишь одни воспоминания: в Вилле Сиреней.

Тем временем мы оба молчали в амбразуре окна, стоя рядом. Из соседних комнат доносились неясные голоса Мари, Натали и Эдит. Аромат белого боярышника исчез. Драпировки, ниспадавшие с арки алькова, давали возможность увидеть в глубине кровать, и мои глаза, почти с жадностью, направлялись туда, привлеченные полумраком.

Джулианна опустила голову, может быть, и она испытывала приятную и вместе с тем тревожную тяжесть молчания. Легкий ветерок шевелил на виске ее свободной прядью, беспокойное движение этой темной, слегка коричневой пряди, в которой некоторые волоски от света становились золотыми, вызывало во мне томление. И, посмотрев на нее, я снова увидел на ее шее маленькую темную родинку, так часто заставлявшую меня терять голову.

Тогда, не будучи более в состоянии сдерживаться, со смешанным чувством страха и смелости, я поднял руку, чтобы поправить эту прядь; и мои дрожащие пальцы под волосами коснулись уха, шеи, но едва-едва, как самая легкая ласка.

— Что ты делаешь? — сказала Джулианна, вздрогнув, посмотрев на меня растерянным взглядом, дрожа, может быть, еще сильнее, нежели я.

И она отошла от окна; почувствовав, что я иду за ней, она сделала несколько шагов, как бы желая бежать.

— О! Джулианна, почему, почему? — воскликнул я, останавливаясь. И тотчас же прибавил:

— Правда, я еще недостоин. Прости меня!

В этот момент колокола в часовне начали звонить. Мари и Натали бросились в комнату, к матери, крича от радости. Они обе поочередно повисли на ее шее и покрыли лицо ее поцелуями; от матери они перешли ко мне, и я поднял их на руки одну за другой.

Оба колокола звонили со всей силой; казалось, вся Бадиола была полна дрожания меди. То была Страстная суббота, час воскресения.

V

Днем в эту самую субботу на меня нашел приступ странной грусти.

В Бадиолу пришла почта, и я с моим братом сидел в биллиардной, просматривая журналы. Мои глаза невольно остановились на имени Филиппо Арборио, упомянутом в хронике.

Неожиданное смущение овладело мной.

Так легкий толчок подымает муть в своем сосуде.

Я помню: то было в туманный полдень, освещенный точно усталым, беловатым отсветом. Перед окном, выходящим на лужайку, прошла Джулианна под руку с матерью; они шли разговаривая. У Джулианны в руках была книга; она шла с усталым видом.

С непоследовательностью образов, являющихся во сне, в моей душе промелькнули обрывки моей прошлой жизни: Джулианна перед зеркалом, в ноябрьский день; букет белых хризантем; страх, испытанный во время арии Орфея; слова на заглавном листе Тайны; цвет платья Джулианны; мои рассуждения у окна; лицо Филиппо Арборио, обливающееся потом; сцена в раздевальной оружейной залы. Я думал, дрожа от страха, как человек, неожиданно очутившийся на краю пропасти: «Итак, возможно, что меня никто не спасет?»

Побежденный ужасом, испытывая потребность остаться одному, чтобы посмотреть вглубь самого себя, чтобы взглянуть в лицо своему страху, я распростился со своим братом, вышел из залы и пошел в свои комнаты.

Мое волнение было перемешано с гневным нетерпением. Я был похож на человека, который среди благосостояния воображаемого выздоровления, будучи в полной уверенности, что к нему вернулась жизнь, вдруг почувствовал приступ прежней болезни, заметил, что он все еще носит в своем теле неизлечимую болезнь и принужден беречься и наблюдать за самим собой, чтобы убедиться в ужасной истине. «Итак, значит, возможно, что ничто более не спасет меня? Почему?»

В странном забвении, в которое погрузилось все мое прошлое, в этом затмении, поглотившем целый слой моей совести, подозрение насчет Джулианны, это отвратительное подозрение тоже исчезло, рассеялось. Чересчур велика была потребность моей души поддерживать себя обманом, верить и надеяться.

Святая рука матери, лаская волосы Джулианны, снова зажгла для меня ореол вокруг этой головы. Благодаря сентиментальной ошибке, часто случающейся в периоды слабости, когда я видел обеих женщин, живущих одной жизнью, в нежном согласии, я смешивал их в одной иррадиации чистоты. А теперь было достаточно маленького случайного факта, простого имени, случайно прочитанного в газете, пробуждения смутного воспоминания, чтобы взволновать меня, устрашить, открыть предо мной пропасть; глубину ее я не смел измерить смелым взглядом, потому что моя мечта о счастье удерживала меня, тянула меня назад, настойчиво цеплялась за меня. Сначала я носился в каком-то мрачном, бесконечном ужасе, по временам освещаемом страшным светом. Возможно ли, что она не чиста. Тогда что? Филиппо Арборио или кто другой?.. Кто знает? Если бы я убедился в ее вине, мог бы я простить?

Какая вина? Какое прощение? Ты не имеешь права судить ее; ты не имеешь права голоса. Она чересчур часто хранила молчание; на этот раз ты должен молчать…

А счастье? — Мечтаешь ты о своем счастье или о счастье обоих? О счастье обоих, конечно; потому что отражение ее грусти омрачит всякую твою радость. Ты предполагаешь, что если ты будешь доволен, то и она будет довольна: ты со своим прошлым постоянной распущенности, она со своим прошлым мученичеством. Счастье, о котором ты мечтаешь, покоится всецело на уничтожении прошлого. Почему же, если действительно она была виновна, ты не можешь набросить покрывала или положить камень на ее вину так же, как на свою. Почему, желая, чтобы она забыла, не забудешь ты сам? Почему, желая стать новым человеком, отрешившимся от своего прошлого, ты не можешь смотреть и на нее, как на новую женщину, в таких же условиях? Такое неравенство было бы, может быть, худшей из твоих несправедливостей. Идеал? А идеал? Мое счастье возможно лишь тогда, если я могу признать в Джулиане существо высшее, невинное, достойное обожания, и именно в этом внутреннем сознании своего превосходства, в созидании своего собственного нравственного величия она найдет большую часть своего счастья. Я не смогу отвлеченно посмотреть на ее и на свое прошлое, потому что мое счастье не могло бы существовать без преступности моей прошлой жизни и без этого торжествующего, почти сверхчеловеческого героизма, перед которым всегда преклонялась моя душа. Но знаешь ли ты, сколько эгоизма в твоей мечте и сколько высшего идеализма? Может быть, ты достоин счастья, этой высшей награды? Но благодаря какой привилегии? Итак, значит твое долгое заблуждение привело тебя не к раскаянию, а к награде…

Я встряхнулся, чтобы прервать этот спор.

В конце концов дело идет о старом, случайно воскресшем. Эта неразумная тревога рассеется. Я превращаю призрак в плоть. Через два-три дня после Пасхи мы поедем в Виллу Сиреней, и там я узнаю, несомненно и почувствую истину… Но эта глубокая, неизменная грусть, что у нее в глазах, разве она не подозрительна. Этот растерянный вид, эта тень постоянной озабоченности, что тяготеет между ее бровями, эта бесконечная усталость, проявляемая в некоторых ее движениях, этот страх, который она не может скрыть при твоем приближении, разве все это не подозрительно? Но эти двусмысленные признаки могли быть объяснены и в более благоприятном смысле. Тогда, преодолеваемый отчаянием, я встал и подошел к окну, инстинктивно желая погрузиться в созерцание внешнего мира, чтобы найти в нем что-нибудь соответствующее состояние моей души: или откровение, или успокоение.

Небо было совсем белое, оно походило на нагромождение покрывал, между которыми двигался воздух, образуя широкие подвижные складки. Одно из этих покрывал, казалось, время от времени отделилось, приближалось к земле, почти касалось верхушек деревьев, разрывалось, превращалось в падающие обрывки, дрожало над землей, исчезало. Линия гор неясно изменялась, расстраивалась, снова собиралась в фантастической отдаленности, как в стране, виденной во сне, не реальной. Свинцовая тень падала на долину и Ассоро, берега которой были невидимы, и которая оживляла ее своим сверканием. Эта извилистая река, блестевшая в сумраке под этим постоянным, медленным разрушением неба привлекала взгляд, имела какое-то символическое обаяние и, казалось, несла в себе таинственный смысл этого неопределенного зрелища.

Мое страдание понемногу теряло свою остроту, успокаивалось, утихало. «Почему желаешь с такой жаждой счастья, которого ты не достоин? Зачем строить здание всей своей будущей жизни на обмане? Зачем так слепо верить в несуществующую привилегию? Может быть, все люди в течение своей жизни встречают решительный поворот, который наиболее дальновидным дает понять, каковой должна была быть их жизнь. Ты уже стоял у этого поворота. Вспомни момент, когда белая верная рука, предлагавшая тебе любовь, снисхождение, мир, мечту, забвение, все прекрасное и хорошее, дрожала в воздухе, протянутая к тебе, как для высшей жертвы…»

Сожаление наполнило мое сердце слезами. Я положил локти на подоконник и охватил голову обеими руками; пристально смотря на изгибы реки в глубине свинцовой долины в то время, как небеса непрестанно разрушались, я оставался несколько минут под угрозой неминуемого наказания, я чувствовал, что какое-то неведомое несчастье тяготеет надо мной. Но неожиданно до меня донеслись из нижнего этажа звуки рояля, и сразу исчез тяжелый гнет; и меня охватил смутный страх, где все мечты, все желания, все надежды, все сожаления, все раскаяния, все страхи, снова смешались с непостижимой, удушливой быстротой.

Я узнал эту музыку. То была песня без слов, любимая Джулианной и часто играемая мисс Эдит; это была одна из тех неясных, но глубоких мелодий, в которых кажется, что душа обращается к жизни с разными выражениями, но всегда с одним и тем же вопросом: «Почему ты обманула мое ожидание?» Уступая почти инстинктивному побуждению, я вышел поспешно, прошел коридор, спустился по лестнице, остановился перед дверью, откуда доносились звуки. Дверь была полуоткрыта; я проскользнул без шума и посмотрел через портьеру: «Джулианна здесь?» Сначала мои глаза со свету ничего не могли разобрать в полумраке; но меня поразил острый аромат белого боярышника, запах тимьяна, смешанного с горьким миндалем, свежий, как дикое молоко. Я посмотрел. Комната была освещена зеленоватым светом, проходившем через ставни. Мисс Эдит сидела одна перед роялем и продолжала играть, не замечая меня. Инструмент блестел; в полутьме белели ветки боярышника. В этой тиши, в этом аромате цветов, напоминавшем мне светлое утреннее опьянение и улыбку Джулианны и мой страх — романс казался мне грустным, как никогда.

«Где же Джулианна? Она вернулась к себе наверх. Или она все еще гуляет?» Я ушел; спустился по другой лестнице, прошел в переднюю, никого не встретив. Я испытывал непреодолимую потребность искать ее, видеть ее; я думал, что, может быть, одно ее присутствие вернет мне покой, вернет мне веру. Выйдя на лужайку, я увидел Джулианну под вязами в обществе Федерико.

Оба улыбнулись мне. Когда я подошел, брат сказал:

— Мы говорили о тебе. Джулианна думает, что тебе скоро наскучит в Бадиоле… И тогда — что станется с нашими проектами?

— Нет, Джулианна не знает, — возразил я, делая усилие, чтобы вернуть обычную непринужденность. — Но ты увидишь. Наоборот, я так устал от Рима… и от всего остального!

Я посмотрел на Джулианну. И чудесная перемена произошла в моей душе, потому что грустные вещи, до того момента мучившие меня, ушли куда-то вглубь, потускнели, рассеялись, уступили место здоровому чувству, вызванному одним ее видом и видом брата. Она сидела в позе немного небрежной, держа на коленях книгу, которую я узнал, — книгу, которую я ей дал несколько дней тому назад, «Войну и мир».

Правда, все в ней — и поза и взгляд — дышали кротостью и добротой. И во мне зародилось что-то похожее на чувство, которое я, вероятно, испытал бы, если бы увидел тут рядом с Федериком под родными вязами, терявшими свои мертвые цветы, Констанцу девушкой, бедную сестру.

При каждом дуновении ветерка бесчисленные цветы падали с вязов, подобно дождю. То было непрестанное медленное падение прозрачных, почти неосязаемых лепесточков; они задерживались в воздухе, колебались, дрожали как крылья мотыльков, не то зеленоватые, не то белокурые, и от их медленного непрестанного падения рябило в глазах. Они падали на колени, на плечи Джулианны; время от времени она делала слабое движение, чтобы снять лепестки, запутавшиеся в ее волосах.

— Если Туллио останется в Бадиоле, — сказал Федерико, обращаясь к ней, — мы сделаем великие вещи. Мы обнародуем новые аграрные законы; мы оснуем новую аграрную конституцию… Ты улыбаешься? И тебе тоже дадим дело; мы поручим тебе исполнение двух или трех пунктов наших десяти заповедей. Ты тоже будешь работать.

Кстати, Туллио, когда мы начнем наше нововведение? У тебя чересчур белые руки. И недостаточно исколот их некоторыми колючками…

Он говорил весело, своим звонким и сильным голосом, внушавшим слушателю чувство безопасности и доверия. Он говорил о своих старых и новых планах, о применении первоначальных христианских законов к труду землепашца. Он говорил это с серьезностью мысли и чувства, которую умеряла его шутливая веселость, служившая ему вуалью скромности перед удивлением и похвалой слушателя. Все в нем казалось простым, легким, непринужденным. Этот юноша, благодаря силе своего ума, озаренного природной добротой, додумался до социальной теории, внушенной Льву Толстому крестьянином Тимофеем Бондаревым. В то время он не имел ни малейшего понятия о Войне и Мире, о великой книге, только что появившейся на Востоке.

— Эта книга как раз для тебя, — сказал я, беря книгу с колен Джулианны.

— Хорошо; если ты мне дашь ее, я ее прочту.

— А тебе нравится? — спросил я Джулианну.

— Да, очень. Она грустная и вместе с тем утешительная. Я уже люблю Марию Болконскую, а также Пьера Безухова…

Я сел возле нее на скамеечку. Мне казалось, что я ни о чем не думаю, что у меня нет определенной мысли; но душа моя бодрствовала и задумывалась. Было видимое противоречие между настоящим чувством и окружающими предметами, и тем чувством, о котором говорил Федерик, и этой книгой, и этими лицами, любимыми Джулианной.

Время шло медленно, мягко, почти лениво в этой смутной беловатой дымке, где медленно отцветали вязы. Звук рояля доносился до нас заглушенный, неясный, усиливая грусть света, как бы убаюкивая дремоту воздуха.

Ничего не слыша, погруженный в свои мысли, я открыл книгу, перелистал ее, пробежал начало некоторых страниц. Я заметил, что на некоторых страницах были загнуты углы, как бы для памяти; на полях других были отметки, сделанные ногтем, что было привычкой читавшей. Тогда я захотел прочесть, любопытный, почти испуганный. В сцене между Пьером Безуховым и незнакомым старцем на почте в Торжке многие фразы были подчеркнуты:

«— Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой? Чего ты достиг, руководствуясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли собой и своей жизнью?

— Нет, я ненавижу свою жизнь, — морщась проговорил Пьер.

— Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и, по мере очищения, ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, все получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтобы вести распутную жизнь. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей найти путь истины и ввернули ее в пучину лжи и несчастья».

Снова невыносимая тяжесть легла на меня, давила меня; и то была мука ужаснее прежней, потому что присутствие Джулианны усиливало тревогу. Приведенное место было отмечено одним знаком. Несомненно Джулианна подчеркнула это, думая обо мне, о моих проступках. Но последняя строчка — к кому она относилась, ко мне, к нам? Я толкнул ее, она упала «в пропасть лжи и позора»?

Я боялся, чтобы она и Федерико не услышали удары моего сердца.

Еще другая страница была загнута и отмечена: та, что описывала смерть княгини Лизы в Лысых Горах.

«…И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами… „Ах, что вы со мной сделали?“ — все говорила она, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старый князь тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и, высоко лежавшую на другой, нему лицо ее сказало: — „Ах, что и за что вы это со мной сделали?“ Кроткий и страшный вопрос поразил меня как кинжал: „Что вы сделали со мной?“»

Мои глаза пристально смотрели на эту страницу, не смея подняться на Джулианну и вместе с тем сильно желая взглянуть на нее. Я боялся, что она и Федерико услышат удары моего сердца, повернутся ко мне и заметят мое смущение. Мое смущение было так велико, что я думал, что лицо у меня расстроено и что я не могу подняться и произнести слово. Я бросил на Джулианну один быстрый взгляд украдкой; и ее профиль так сильно запечатлелся во мне, что я продолжал его видеть на странице рядом с «бедным маленьким мальчиком» умершей княгини. Это был задумчивый профиль, внимание делало его еще более серьезным, длинные ресницы оттеняли его; а сжатые губы, немного ниспадавшие по углам, казалось, невольно признавались в безграничной усталости и грусти. Она слушала моего брата. И голос брата раздавался как-то смутно в моих ушах, казался мне далеким, несмотря на то, что был так близок. И все эти цветы вязов, что падали, падали точно дождь, не переставая, все эти мертвые цветы почти нереальные, почти несуществующие, давали мне невыразимое ощущение, точно это физическое явление перешло для меня в странное внутреннее явление и я присутствую при бесконечном прохождении тысячи неосязаемых теней, в каком-то внутреннем небе, в глубине моей души. «Что вы сделали со мной?» — повторяли мертвые и живые; обе не шевеля губами. «Что вы сделали со мной?»

— Но что ты там читаешь, Туллио? — сказала Джулианна, повернувшись и взяв книгу из рук и закрыв ее, она положила ее опять себе на колени с каким-то нервным нетерпением.

И тотчас же, без всякой паузы, чтобы не придавать значения своему поступку, она прибавила:

— Почему бы нам не присоединиться к мисс Эдит и не поиграть? Вы слышите. Она играет, кажется, похоронный марш на смерть героя, который тебе нравится, Федерико…

И она стала прислушиваться. Мы все трое слушали. Группы звуков доносились до нас в тишине. Она не ошиблась. Она прибавила, вставая.

— Итак, идем. Вы идете?

Я встал последний, чтобы увидеть ее перед собой. Она не стряхнула со своего платья цветы вяза; они образовали вокруг нее на земле мягкий ковер, продолжая падать, падать без конца. Встав, она остановилась на минутку, опустив голову, и стала смотреть на кучу цветов, которую она разрывала и снова собирала узким носком своей туфли, в то время как цветы падали, еще и еще падали на нее без конца. Я не видел ее лица. Занимало ли ее это праздное занятие или же она ушла в свои мысли?

VI

На следующее утро среди тех, что принесли пасхальные подарки, находился также и Калисто, старый Калисто, сторож Виллы Сиреней; в руках у него был громадный букет из сирени, еще свежей, душистой. Он хотел сам, собственноручно преподнести его Джулианне, напомнить ей о прелестном времени нашего пребывания и просить ее о посещении, хотя бы и кратком.

— Синьора казалась там такой веселой, такой довольной! Почему бы ей туда не вернуться. Дом остался нетронутым, в нем ничего не изменили. Сад стал гуще. Сирень разрослась и в полном цвету. Разве аромат их не доносится в Бадиолу по вечерам. Право, и дом и сад ждут посещения. Все старые гнезда в желобах полны ласточек. Согласно желанию синьоры к этим гнездам относились, как к святым. Но право, их теперь стало уж чересчур много. Каждую неделю нужно чистить лопатой балконы и подоконники. И какое щебетание с утра до вечера! Когда же синьора приедет? Скоро?

Я сказал Джулианне:

— Хочешь, мы поедем туда во вторник?

После некоторого колебания, с трудом держа огромный букет, почти закрывавший ей лицо, она ответила:

— Пожалуй, поедем во вторник, если хочешь.

— Итак, значит, мы будем во вторник, Калисто, — сказал я старику с выражением такой сильной радости, что сам удивился непринужденному, неожиданному порыву своей души, — жди нас во вторник утром. Мы привезем с собою завтрак. Ты ничего не приготовляй; понял? Оставь дом закрытым. Я хочу сам открыть дверь; я хочу сам открыть окна, одно за другим. Слышишь?

Страшная веселость, совсем безотчетная, волновала меня, толкала меня на детские, почти безумные поступки и слова, с трудом удерживаемые. Я бы хотел целовать Калисто, ласкать его красивую, белую бороду, обнять его и говорить с ним о Вилле Сиреней, о прошлом, о «наших временах», говорить неудержимо под этим ярким пасхальным солнцем.

«Вот и еще передо мной человек простой, искренний, цельный; верная душа!» — подумал я, смотря на него. И еще раз я почувствовал себя успокоенным, как будто преданность этого старика была для меня еще другим добрым талисманом против моей судьбы. Еще раз после падения предшествующего дня душа моя поднималась, побуждаемая к радости, разлитой в воздухе, блестевшей во всех глазах, исходившей из всех предметов. Бадиола в то утро казалась целью паломничества. Никто из крестьян не забыл принести свой подарок и свои пожелания. Моя мать на свои святые руки получала тысячи поцелуев мужчин, женщин и детей. На мессе в часовне присутствовала густая толпа, она переступала за порог, рассеиваясь, благочестивая, по лужайке, под лазурным сводом. В неподвижном воздухе серебряные колокола звонили радостно, почти музыкально. На башне надпись солнечного циферблата гласила: Hora est benefaciendi. И в это утро славы, когда к милому материнскому дому, казалось, подымалась вся благодарность за долгие благодеяния — эти три слова были песней.

Как же я мог сохранить в самом себе злобу сомнений, подозрений, грешных образов и смутных воспоминаний? Кого мне бояться, после того как я видел, как моя мать не раз своими устами целовала в лоб улыбающуюся Джулианну; после того, как мой брат в своей гордой, честной руке сжимал тонкую, бледную руку той, что была для него воплощением Констанцы.

VII

Мысль о поездке в Виллу Сиреней занимала меня весь тот день и еще и следующий день беспрерывно. Никогда еще ожидание часа первого свидания с любовницей не вызывало такую сильную тревогу.

«Дурные сны, дурные сны, обыкновенные результаты галлюцинаций», — так я объяснял отчаяние грустной субботы, с удивительной легкостью сердца, с забывчивой поспешностью, весь во власти упрямой иллюзии, которая возвращалась, когда я ее прогонял, и возрождалась, когда я ее уничтожал.

Чувственное смущение, вызванное желанием, тоже способствовало затемнению и заглушению совести; я думал овладеть не только душой, но и ее телом; и физическое желание составляло часть моей тревоги. Одно название «Вилла Сиреней» вызывало во мне сладострастные воспоминания, вспоминались не нежные идиллии, но горячая страсть, не вздохи, а крики.

Сам не замечая, я, может быть, обострил и развратил свое желание образами, неизбежно рожденными подозрением; и я носил в себе этот скрытый яд. В самом деле, до того дня мне казалось, что во мне преобладало чисто-духовное чувство; и в ожидании великого дня я довольствовался воображаемыми разговорами с женщиной, от которой я хотел получить прощение. Теперь, наоборот, я видел не столько патетическую сцену между ней и мной, сколько сцену сладострастия, которая должна была быть немедленным последствием нашего объяснения. Прощение переходило в утомление, а застенчивый поцелуй в лоб — в мою мечту. Чувственность торжествовала над духом. Понемногу благодаря какой-то быстрой, неудержимой исключительности, один единственный образ вычеркнул все остальные, овладел мною, победил меня, определенный, ясный, точный во всех своих подробностях.

«Это после завтрака. Маленького стакана шабли достаточно, чтобы смутить Джулианну, которая почти никогда не пьет вина. Жаркий полдень. Аромат роз, ирисов и сирени становится одуряющим; ласточки непрерывно летают с оглушительным щебетанием. Мы одни, мы оба охвачены внутренним, неудержимым трепетом. И вдруг я ей говорю: — Хочешь снова увидать нашу комнату? — Это бывшая наша брачная комната, я нарочно не открыл ее во время обхода виллы. Мы входим. Там внутри глухое гудение, такое гудение, какое слышится в некоторых извилистых раковинах; но это не что иное, как шум в моих артериях. Все остальное тишина: кажется, что и ласточки перестали щебетать. Я хочу говорить, но при первом же хрипло произнесенном слове она падает мне на руки почти без чувств…»

Эта воображаемая сцена бесконечно обогащалась, осложнялась, подражала действительности, достигала поразительной ясности. Мне не удавалось бороться с ее абсолютной властью над моим духом; казалось, во мне пробуждался прежний развратник, настолько велико было удовольствие, испытываемое мной, когда я созерцал и ласкал сластолюбивый образ. Воздержание, соблюденное мною в течение нескольких недель в эту жаркую весну, давало себя чувствовать в моем обновленном организме. Простое физиологическое явление окончательно изменило состояние моей совести, дало совсем другое направление моим мыслям, сделало из меня другого человека.

Мария и Натали выразили желание сопровождать нас в этой поездке. Джулианна хотела было согласиться. Я протестовал; я употребил всю свою ловкость и всю ласку, чтобы добиться цели. Федерико предложил:

— Во вторник я должен поехать в Казаль-Кальдоре. Я довезу вас в экипаже до Виллы Сиреней; вы там остановитесь, а я буду продолжать свой путь. Вечером, возвращаясь, я заеду за вами в экипаже, и мы вместе вернемся в Бадиолу. — Джулианна согласилась.

Я подумал, что общество Федерико, особенно по дороге, нисколько не будет нас стеснять: таким образом он избавит меня от некоторой нерешительности. Действительно, о чем стали бы мы говорить, если бы остались одни, я и Джулианна, в течение этих двух, трех часов путешествия. Как я должен держать себя с нею. Я бы еще испортил все дело, помешал хорошему исходу или, по меньшей мере, лишил бы непосредственности наше волнение. Разве я не мечтал о том, чтобы очутиться с нею сразу в Вилле Сиреней точно по волшебству и там впервые обратиться к ней с нежными и покорными словами. Присутствие Федерико дает мне возможность избежать всяких неопределенных вступлений, долгого мучительного молчания, тихо произнесенных фраз, чтобы не слыхал кучер, одним словом, всех маленьких неприятностей и всех маленьких мучений. Мы сойдем в Вилле Сиреней и там, только там перед вратами потерянного рая мы очутимся наедине друг с другом.

VIII

Так оно и случилось. Мне невозможно передать словами испытанное мною ощущение, когда я услыхал звон бубенчиков и шум коляски, удалявшейся и увозящей Федерико в Казаль-Кальдоре. С нескрываемым нетерпением я сказал Калисто, принимая от него ключи:

— Теперь, ты можешь идти. Я позову тебя попозже.

И я сам закрыл решетку за стариком, который казался немного удивленным и недовольным таким неожиданными отпуском.

— Наконец, мы здесь! — воскликнул я, когда Джулианна и я остались одни. Весь наплыв счастья, заполонивший меня, сказался в моем голосе.

Я был счастлив, счастлив, несказанно счастлив; я был точно очарован громадным призраком неожиданного, невероятного счастья, которое изменило все мое существо, воскресило и умножило все, что было во мне хорошего, молодого, отделило меня от мира и мгновенно сконцентрировало мою жизнь в круге, ограниченном стенами сада. Слова теснились на моих устах непоследовательные, невысказанные; рассудок терялся от сверкающего блеска мыслей.

Как Джулианна могла не догадаться о том, что происходило во мне? Как она могла не понять меня? Как могла она быть не пораженной в самое сердце ярким лучом моей радости? Мы взглянули друг на друга. Я как сейчас вижу пугливое выражение ее лица, в котором блуждала неуверенная улыбка. Она сказала своим затуманенным, слабым голосом, всегда колеблющимся, этим странным колебанием, не раз замеченным мной и заставлявшим ее казаться всегда озабоченной тем, чтобы удержать слова, просившиеся ей на уста, и произнести другие; она сказала:

— Пройдемся немного по саду, прежде чем открывать дом. Как давно я его не видела таким цветущим! В последний раз мы были здесь три года тому назад, помнишь? Это было тоже в апреле, на Пасхе…

Она хотела, может быть, преодолеть свое смущение, но это ей не удавалось; она, может быть, хотела сдержать проявления своей нежности, но она не могла. Первые слова, которые она сама произнесла в этом месте, были слова, вызывающие воспоминания. Она остановилась, сделав несколько шагов; и мы взглянули друг на друга. Неописуемая тревога, как будто насилие над чем-то заглушенным, промелькнула в ее черных глазах.

— Джулианна! — воскликнул я, не будучи в состоянии более сдерживаться, чувствуя, как из глубины души хлынул поток страстных, нежных слов, испытывая безумную потребность встать перед ней на колени, обнимать ее ноги; целовать яростно, без конца ее платье, руки, кисти рук Своим умоляющим видом она сделала мне знак, чтобы я замолчал. И она продолжала идти по аллее, ускоряя шаг. На ней было платье из светло-серого сукна, отделанное более темной тесьмой, шляпа из белого фетра и зонтик из серого шелка с маленькими белыми листочками клевера, как сейчас ее вижу, такой изящной в этом скромном и красивом цвете, подвигающейся между густыми массами сиреневых кустов, которые склонялись к ней, отягченные бесчисленными голубовато-лиловыми букетами.

Было всего одиннадцать часов. Утро было жаркое, жара была преждевременная, в лазури плавали мелкие облачка. Роскошные кусты, давшие наименование этой вилле, цвели повсюду, господствовали над садом, образовали целую чащу, из которой лишь местами выглядывали кусты чайной розы и букеты ирисов. Там и сям розы — цеплялись за кустарники, вкрадывались между ветками и ниспадали в беспорядке цепями, гирляндами, фестонами, букетами; а у подножия кустов флорентийские ирисы подымали из листьев, похожих на длинные зеленоватые шпаги, свои цветы благородного широкого рисунка. Все три запаха соединялись гармонично в один глубокий аккорд, давно мне известный. В тишине раздавалось лишь щебетание ласточек. Дом едва виднелся между конусами кипарисов, и бесчисленные ласточки летали вокруг него, как пчелы вокруг улья.

Немного спустя Джулианна замедлила свою походку. Я шел рядом с ней так близко, что время от времени наши локти соприкасались.

Она внимательно осматривалась кругом, точно боясь пропустить что-нибудь. Два-три раза я ловил на ее устах желание говорить.

Я спросил ее тихо, смущенно, как любовницу.

— О чем ты думаешь?

— Я думаю, что мы не должны были уезжать отсюда…

— Это правда, Джулианна.

Порой ласточки совсем близко пролетали над нами, с криком, быстрые и блестящие как крылатые стрелы.

— Как я желал этого дня, Джулианна! Ах, ты никогда не узнаешь, как сильно я его желал! — воскликнул я во власти такого сильного волнения, что голос мой, вероятно, был совсем неузнаваем.

— Никогда, ты слышишь, никогда в своей жизни я не испытал страха, подобного тому, который мучает меня с позавчерашнего дня, с того момента, когда ты согласилась ехать. Помнишь тот день, когда мы впервые виделись с тобой тайно, на террасе Виллы Оджери, и где мы поцеловались. Я был без ума от тебя, ты помнишь? А ожидание прошлой ночи ничто в сравнении… Ты мне не веришь; ты права, что не веришь, что не доверяешь мне, но я хочу тебе все сказать, я хочу рассказать тебе все свои страдания, свои страхи, свои надежды. О, я знаю: мои страдания, может быть, очень не велики в сравнении с причиненными тебе страданиями. Я знаю, я знаю; все мое горе, может быть, не стоит твоего горя, не стоит твоих слез. Я не искупил своей вины и не достоин прощения. Но скажи ты мне, скажи мне, что мне делать, чтобы ты простила меня! Ты мне не веришь, но я хочу тебе все сказать. Тебя одну я действительно любил в своей жизни, тебя одну я люблю. Я знаю, я знаю, эти вещи мужчины говорят, чтобы получить прощение; и ты вправе не верить мне. Послушай, если ты помнишь нашу прежнюю любовь, если ты помнишь первые три года непрерывной любви, если ты помнишь, если ты помнишь, ты не можешь не поверить мне. Даже в моих худших падениях ты была для меня незабвенной; и душа моя должна была обратиться к тебе, должна была искать тебя и оплакивать тебя всегда, слышишь — всегда. Ты сама разве не замечала этого? Когда ты была для меня сестрой, разве ты не замечала, что я иногда умирал от тоски. Клянусь тебе, вдали от тебя я никогда не испытывал искренней радости, у меня никогда не было часа полного забвения; никогда, никогда — клянусь тебе. Тебя я обожал тайно, постоянно, глубоко. Лучшая часть моего «я» всегда принадлежала тебе; и одна надежда никогда во мне не потухала; надежда, что я освобожусь от зла и найду мою первую, единственную любовь неприкосновенной… Ах, скажи мне, что я не напрасно надеялся, Джулианна!

Она шла очень медленно, она больше не смотрела перед собой, голова ее была опущена, она была очень бледна. Маленькая болезненная складка появлялась время от времени в углах ее рта. А так как она молчала, то в глубине моего «я» стало подыматься какое-то смутное беспокойство. Это солнце, эти цветы, крики ласточек, весь этот, чересчур откровенный, смех торжествующей весны возбуждал во мне неопределенную тяжесть.

— Ты мне не отвечаешь? — продолжал я, взяв ее за опущенную руку. — Ты мне не веришь; ты потеряла всякую веру в меня; ты боишься, что я опять обману тебя; ты не решаешься довериться мне, потому что ты всегда думаешь о том разе. Да, правда, то была самая грубая подлость. Я каюсь в ней, как в преступлении, и если ты и простишь меня, я никогда не смогу простить ее себе. Но разве ты не заметила, что я был болен, что я был ненормален. Какое-то проклятие преследовало меня. И с того дня у меня не было ни минуты покоя, у меня не было более просветления. Разве ты не помнишь? Разве ты не помнишь? Конечно ты знала, что я был вне себя, в состоянии безумия; ты смотрела на меня так, как смотрят на сумасшедшего. Не раз я ловил в твоем взгляде грустное соболезнование, не то любопытство, не то страх. Разве ты не помнишь, каким я стал? Неузнаваемым…

— Ну так вот, теперь я здоров, я спас себя ради тебя. Я увидел свет. Наконец все выяснилось для меня.

— Тебя, тебя одну я действительно любил в своей жизни, люблю тебя одну. Ты слышишь?

Я произнес последние слова, твердо и медленно, чтобы сильнее запечатлеть их в душе этой женщины; и я сильно сжал руку, которую уже держал в своей руке. Она остановилась, задыхаясь; казалось, что она сейчас упадет. Потом, только потом, в последующие часы, я понял весь смертельный ужас, сказавшийся в этом тяжелом дыхании. Но тогда я понимал его так Воспоминание об ужасной измене снова заставляет ее страдать. Я прикоснулся к еще свежей ране. Ах, если бы я мог заставить ее верить мне. Если бы я мог победить ее недоверие. Разве она не чувствует правду в моем голосе?

Мы дошли до перекрестка. Там стояла скамейка. Она тихо сказала.

— Посидим немного.

Мы сели. Я не знаю, узнала ли она сразу это место. Я не узнал его сразу, я был растерян, точно на мне некоторое время была повязка.

Мы оба осмотрелись вокруг, потом взглянули друг на друга, в глазах была одна и та же мысль. Много нежных воспоминаний было связано с этой каменной скамьей.

Мое сердце наполнилось не сожалением, а жадностью, алчностью жизни, давшей мне в одно мгновение видение фантастического и ослепительного будущего. «Ах, она не знает, на какую нежность я способен!» В моей душе рай для нее! И идеал любви пылал во мне так сильно, что я стал превозносить самого себя.

— Ты огорчена. Но какое существо в мире было так любимо, как ты? Какая женщина могла иметь доказательство любви, равняющееся тому, что я тебе даю? Мы не должны были уезжать отсюда, — ты сказала сейчас. Вероятно, мы были бы счастливы. Ты бы не перенесла такую муку, ты не проливала бы столько слез, ты не потеряла бы столько жизни, но ты не познала бы мою любовь, всю мою любовь…

Голова ее была опущена на грудь, веки были полузакрыты, она слушала неподвижно. Ресницы бросали тень на верх щеки, и эта тень смущала меня сильнее взгляда.

— Я, я сам не познал бы своей любви. Когда я ушел от тебя в первый раз, разве я не думал, что все было кончено? Я искал другой страсти, другого возбуждения, другого опьянения. Я хотел обнять жизнь одним объятием. Тебя одной мне было мало. И годы я изнурял себя ужасной работой, о, такой ужасной, что я ненавижу ее, как преступник ненавидит свою галеру, где он жил, умирая постепенно с каждым днем. И я должен был переходить из мрака в мрак, прежде чем прояснилась моя душа, прежде чем открылась мне эта великая истина. Я любил лишь одну женщину: тебя одну. Ты одна на свете обладаешь кротостью и добротой. Ты самое доброе, самое кроткое существо, о котором я когда-либо мечтал; ты единственная. И ты была в моем доме, в то время как я искал тебя вдали… Понимаешь теперь? Понимаешь? Ты была в моем доме, в то время как я искал тебя вдали. Ах, скажи мне, разве это признание не стоит всех твоих слез? Разве ты не желала бы пролить еще, еще больше слез за такое доказательство?

— Да, еще больше, — сказала она так тихо, что я едва расслышал ее. То был точно вздох на ее бескровных губах. И слезы брызнули у нее из-под ресниц, скатились по щекам, замочили ее судорожно сжатый рот и упали на дрожащую грудь.

— Джулианна, моя любовь, моя любовь! — воскликнул я, задрожав от величайшей радости и бросившись перед ней на колени.

Я обнял ее, положил ей голову на колени; я почувствовал во всем своем теле безумное напряжение, в котором сказывается напрасное усилие выразить поступком, движением, лаской невыразимую внутреннюю страсть. Ее слезы падали на мою щеку. Если бы материальное действие этих, живых, горячих капель соответствовало бы полученному ощущению, то я носил бы на теле неизгладимый след.

— О, дай мне осушить их, — просил я. И, поднявшись, я коснулся ее век моими губами; они стали мокрыми от слез, а руки мои безумно ласкали ее.

Мои руки обрели поразительную гибкость, в них был какой-то обманчивый флюид, благодаря которому я не замечал больше препятствий одежды. Мне казалось, что я смогу обнять, окутать целиком любимое существо.

— Мечтала ли ты, — говорил я ей, с соленым вкусом во рту, проникавшим мне вглубь сердца (позже, в последующие часы, я удивлялся, что не ощутил в этих слезах вкуса невыносимой горечи), — мечтала ли ты быть так сильно любимой? Мечтала ли ты о подобном счастье? Это я, смотри, это я говорю тебе это, смотри хорошенько, это я… Если бы ты знала, как все это кажется мне страшным! Если бы я мог тебе сказать!.. Я знаю, что я знал тебя раньше, я знаю, что я любил тебя раньше; я знаю, что я тебя снова нашел. И, тем не менее, мне кажется, что я нашел тебя только сейчас, минуту тому назад. Когда ты сказала: «Да, еще больше…» Ты так сказала; правда? Всего лишь три слова… один вздох… И я возрождаюсь, и ты возрождаешься, и вот мы опять счастливы, счастливы навсегда.

Я говорил ей эти вещи голосом, идущим точно издалека, прерывающимся, неопределенным; кажется, что он подымается на наши уста не из материальности наших органов, а из последних глубин нашей души. А она, до этого момента плакавшая молчаливо, теперь зарыдала так, как рыдают люди подавленные не безграничною радостью, но безутешной печалью. Она рыдала так сильно, что я на несколько мгновений быль ошеломлен, что случается всегда при сильном проявлении нашего волнения. Бессознательно я отодвинулся немного; но тотчас же я заметил, что между мной и ею образовалось пространство; и я тотчас же заметил, что не только прекратилось физическое соприкосновение, но и чувство нравственного общения рассеялось в одно мгновение. Мы были двумя разными существами, разлученными, чуждыми. Сама разница в наших позах подчеркивала эту разъединенность. Согнувшись, прижимая обеими руками платок ко рту, она плакала навзрыд; и каждое всхлипывание потрясало ее всю, точно подчеркивая ее хрупкость. Я все еще стоял перед ней на коленях, не трогая ее; и я смотрел на нее: я был поражен, хотя во мне и было чувство страсти, просветленности; я внимательно наблюдал все, что происходило во мне, и не упускал из виду того, что происходило вокруг меня. Я слушал ее рыдания и щебетание ласточек; и во мне было определенное сознание времени и места. И эти цветы, и этот аромат, и этот неподвижный яркий воздух, и вся эта откровенная радость весны вызывали во мне ужас, который рос, рос, превращался в панический страх, инстинктивный и слепой страх, перед которым разум беспомощен. И как разрывается молния в куче облаков, так и мысль блеснула среди этого страшного беспорядка, осветила меня, поразила меня. «Она виновна!»

Ах, отчего тогда не поразила меня молния. Отчего не разбился один из моих жизненных органов, почему я не остался там, на песке, у ног женщины, которая в течение нескольких кратких мгновений подняла меня на вершину счастья и низвергла в пропасть отчаяния.

— Отвечай! — Я схватил ее за руки, я открыл ее лицо, я говорил ей совсем близко, а голос мой был так глух, что я сам едва его слышал среди шума. — Отвечай, что означают эти слезы?!

Она перестала плакать и посмотрела на меня… И ее глаза, хотя и обожженные слезами, широко раскрылись, выражая крайний ужас, как будто она видела меня умирающим.

Действительно я, вероятно, потерял все краски жизни.

— Поздно, может быть? Чересчур поздно? — спросил, высказывая свою ужасную мысль в этом смутном вопросе.

— Нет, нет, нет… Туллио, это… ничего. Ты мог подумать… Нет, нет… Я так слаба, ты видишь; я не такая, какой была раньше… Я не владею собой… Я больна, ты знаешь; я так больна… Я не могла противостоять тому, что ты мне говорил. Ты понимаешь… Кризис неожиданно наступил… Причина этому нервы… Точно конвульсия, точно судорога свела меня; не разберешь, плачу ли я от радости или от горя… Ах, Господи!.. Видишь, проходит… Встань, Туллио; сядь рядом со мной.

Она говорила мне голосом, который еще душили слезы, который прерывали всхлипывания; она смотрела на меня с выражением хорошо мне знакомым, с выражением, которое она принимала уже и в другие разы при виде моего страдания. Одно время она не могла переносить мои страдания, ее чувствительность в этом отношении была так преувеличена, что, делая вид, что я страдаю, я мог все получить от нее. Она сделала бы все, чтобы удалить от меня неприятность, малейшую неприятность. Я тогда часто представлялся огорченным, шутя, чтобы вызвать в ней беспокойство, чтобы меня утешали как ребенка, чтобы получить некоторые, нравящиеся мне ласки, вызвать обожаемую в ней миловидность. А теперь — разве не появилось в ее глазах то же самое нежное и беспокойное выражение?

— Иди ко мне, сядь. Или хочешь пройтись по саду? Мы еще ничего не видели… Пойдем к бассейну… Я хочу смочить себе глаза… Почему ты так смотришь на меня? О чем ты думаешь? Разве мы не счастливы? Видишь, я начинаю чувствовать себя хорошо, очень хорошо. Но мне нужно помыть глаза, лицо… Который теперь час? Двенадцать? Федерико заедет за нами около шести. У нас есть еще время… Хочешь, пойдем?

Она говорила непрерывно, все еще судорожно, с видимым усилием, стараясь успокоиться, овладеть своими нервами, рассеять мое сомнение и казаться доверчивой и счастливой. В дрожании улыбки, в ее еще влажных, немного покрасневших глазах была грустная кротость, тронувшая меня. В ее голосе, в ее позе, во всей ее фигуре была та кротость, которая трогала меня, которая томила меня немного чувственным томлением. Но невозможно передать то тонкое очарование, которое производило это существо на мои чувства, на мой ум в этом неопределенном, смутном состоянии моей совести. Казалось, она молча говорила мне: «Я не могла бы быть еще более кроткой. Возьми же меня, раз ты меня любишь; возьми меня в свои объятья, но осторожно, не причиняя мне боли, не сжимая меня чересчур сильно. О, я жажду твоих ласк! Но я думаю, что ты причинишь мне смерть!» Это представление помогает мне до известной степени передать впечатление, которое она производила на меня своей улыбкой. Я смотрел на ее рот, когда она сказала мне: «Почему ты смотришь на меня так?» Когда она сказала: «Разве мы не счастливы?» — я испытал слепую потребность сладострастного ощущения, которое успокоило бы болезненное впечатление от предшествовавшего волнения. Когда она встала, я быстро схватил ее руками и — и прижал мои губы к ее губам.

То был поцелуй любовника, долгий и глубокий, взволновавший всю сущность наших двух жизней. Она снова опустилась на скамейку, утомленная.

— Ах, нет, нет, Туллио! Прошу тебя! Довольно, довольно! Дай мне сперва собраться с силами, — умоляла она, протянув руки, точно желала отстранить меня… — А то я не могу встать… Смотри, я совсем мертвая.

Но со мной произошло удивительное явление. В моем мозгу, точно от сильной волны, смывающей всякое препятствие и оставляющей гладким песок, исчезло все. Произошло какое-то мгновенное уничтожение; и образовалось вдруг новое состояние под непосредственным влиянием обстоятельств, под давлением вспыхнувшей крови. Я сознавал лишь одно: женщина, которую я желал, была тут передо мной, трепещущая, ослабевшая от моего поцелуя, одним словом — всецело моя; вокруг нас был цветущий, уединенный сад, полный воспоминаний, полный тайн; скромный домик ждал нас там…

— Ты думаешь, что я не смогу тебя отнести? — сказал я, беря ее руки и скрещивая ее пальцы со своими. — Когда-то ты была легкая, как перышко. Теперь ты должна быть еще легче… Попробуем?

Что-то темное мелькнуло в ее глазах. Одно мгновение, казалось, она погрузилась в какую-то мысль, точно быстро обсуждала и решала что-то. Потом она встряхнула головой; опрокинувшись назад и цепляясь за меня своими вытянутыми руками и смеясь (во время смеха я увидал кусочек ее бескровных десен), она сказала:

— Хорошо, подыми меня!

Встав, она бросилась ко мне на грудь; и на этот раз она первая поцеловала меня с каким-то конвульсивным рвением, точно во власти какого-то неожиданного безумия, точно хотела сразу утолить мучительную жажду.

— Ах, я умерла! — повторила она, оторвав свои уста от моих.

И этот влажный рот, немного вспухший, полураскрытый, красный, томный на этом бледном, нежном лице, производил впечатление, что он один остался живым на этом образе мертвой. Как бы в полусне она прошептала, подняв закрытые глаза (длинные ресницы дрожали, точно из-под век струилась тонкая улыбка).

— Ты счастлив?

Я прижал ее к своему сердцу.

— Так идем. Отнеси меня, куда хочешь. Поддержи меня, Туллио; я чувствую, что колени мои подкашиваются…

— В наш дом, Джулианна?

— Куда хочешь.

Я сильно держал ее одной рукой за талию и увлекал ее. Она была точно во сне. Сначала мы хранили молчание; и каждую минуту мы одновременно поворачивались, чтобы взглянуть друг на друга. Она действительно казалась мне совсем новой. Какая-нибудь ничтожная подробность останавливала мое внимание, занимала меня; маленькое, едва заметное пятнышко на коже, маленькая ямка на нижней губе, линия ресниц, — жилка на виске, тень, окружавшая глаза, бесконечно нежное ухо. Темная родинка на шее была чуть-чуть скрыта краями кружев; но при каждом движении, которое Джулианна делала головой, она появлялась и потом опять исчезала; и это незначительное обстоятельство возбуждало мое нетерпение. Я был опьянен, и вместе с тем ум был удивительно ясный. Я слышал крики бесчисленных ласточек и шум воды в ближайшем бассейне. Я чувствовал, как проходит жизнь, как бежит время. И это солнце, и эти цветы, и этот аромат, и эти звуки, и вся эта откровенная радость весны в третий раз вызвали во мне ощущение непонятного страха!

— Моя ива! — воскликнула Джулианна, подходя к бассейну, перестав опираться на меня и идя быстрее. — Смотри, смотри, какая она большая! Помнишь? Она была веткой!..

И она прибавила после задумчивой паузы, с другим выражением и тихим голосом:

— Я уже видела ее… Ты, может быть, не знаешь: я ведь приезжала сюда в тот раз.

Она не удержалась от вздоха. Но тотчас же, желая рассеять тень, которую ее слова породили между нами, точно желая освободить свой рот от этой горечи, она наклонилась к одному из кранов, выпила несколько глотков и, выпрямившись, сделала вид, что просит у меня поцелуя.

Подбородок был мокрый, а губы свежие. Оба, молча, в этом объятии, мы решили ускорить неизбежное событие, последнее соединение, требуемое всеми фибрами наших существ. Когда мы разделились, наши глаза повторили то же самое опьяняющее обещание. И какое странное было то чувство, которое выражалось на лице Джулианны и тогда для меня еще непонятное. Лишь потом, в последующие часы, я понял его, когда я узнал, что образ смерти и образ страсти вместе опьянили это бедное существо и что, отдаваясь томлению своей крови, она дала обет смерти. Я как сейчас вижу и буду вечно видеть это таинственное лицо под тенью этих древесных волос, ниспадавших над нами. Блеск воды на солнце, сквозь длинные ветки прозрачной листвы, придавал тени ослепительную вибрацию. Эхо смешивало в непрерывную и глухую монотонность звуки водяных струй. Все эти явления уносили меня из реального мира.

Мы молча направились к дому. Желание мое становилось таким интенсивным, видение близкого события приводило мою душу в такой экстаз, мои артерии так сильно бились, что я думал: «Не бред ли это?» Я не испытывал этого и в первую брачную ночь, когда переступил через порог…

Два-три раза мною овладевал дикий порыв, подобный неожиданному приступу безумия, так что я сдерживался только каким-то чудом: так сильна была физическая потребность овладеть этой женщиной. В ней, должно быть, тоже это состояние становилось невыносимым, потому что она остановилась, вздохнув.

— О, Господи! Господи! Это уж слишком!

Задыхаясь, тяжело дыша, она взяла мою руку и поднесла ее к сердцу.

— Ты чувствуешь?

Менее чем биение ее сердца я почувствовал эластичность ее груди через материю; и инстинктивно пальцы мои сжали знакомую им небольшую выпуклость. Я увидел, как в глазах Джулианны терялся зрачок под опускающимися веками. Боясь, чтобы она не потеряла сознание, я поддерживал ее; потом я почти донес ее до кипарисов, до скамейки, на которую мы опустились оба, изнеможенные. Перед нами стоял дом, точно во сне.

Она сказала, склонив свою голову на мое плечо:

— Ах, Туллио, как это ужасно! Не думаешь ли и ты что мы можем от этого умереть?

Она прибавила серьезно голосом, шедшим из каких-то глубин ее существа.

— Хочешь, мы умрем?

Страшная дрожь охватила меня, и я почувствовал, что в этих словах было какое-то странное значение, что преобразило ее лицо под ивой, после объятия, после молчаливого решения. И на этот раз я не понял. Я понял только то, что мы оба были во власти какого-то бреда и что мы дышим в атмосфере сна.

Точно во сне дом стоял перед нами. На сельском фасаде, на всех выступах, на всех углах, вдоль водосточных труб, на всех архитравах, на подоконниках, на плитах балконов между консолями, на кронштейнах — повсюду ласточки свили свои гнезда. Гнезда из глины, бесчисленные, старые и новые, скученные, как ячейки сотов, оставляли мало свободных промежутков. В этих промежутках и на дощечках ставней и на железной балюстраде экскременты белели точно известковые брызги. Хотя дом был нежилой и заперт, тем не менее он жил; он жил озабоченной радостной и нежной жизнью. Верные ласточки окружали его своим беспрерывным летанием, своими криками, своим сверканием, всей своей грацией и всей своей нежностью. В то время как в воздухе носились стаи с быстротой стрелы, перекликаясь, удаляясь и мгновенно слетаясь, почти задевая деревья, возносясь к солнцу, сверкая по временам своими белыми пятнами, неуловимые — в это время в гнездах и вокруг гнезд шла другая работа. Среди ласточек-наседок одни висели около отверстий, другие парили в воздухе; от других, вошедших наполовину в гнездышко, виднелся лишь раздвоенный хвостик, дрожащий и подвижный, черный и белый, на кончике желтоватый; другие, выглядывавшие наполовину, показывали свои блестящие грудки и рыжеватые шейки; другие, до тех пор незаметные, поднимались с резким криком и исчезали. Это веселье и шумное движение вокруг пустынного дома представляло такое грациозное зрелище, что несколько минут, несмотря на нашу лихорадку, мы не могли оторваться от него. Я прервал очарование, поднявшись. Я сказал:

— Вот ключ. Чего мы ждем?

— Нет, Туллио, подождем еще немного, — молила она с каким-то ужасом.

— Я пойду открою.

И я подошел к двери; я поднялся по трем ступеням, показавшимся мне ступенями алтаря. В тот момент, когда я собирался повернуть ключ с трепетом набожного человека, открывающего реликварий, я почувствовал за собой Джулианну, следовавшую за мной, пугливую, легкую, как тень. Я вздрогнул.

— Это ты?

— Да, это я, — пробормотала она, ласковая, касаясь моего уха своим дыханием.

И, стоя за моими плечами, она обняла мою шею руками так, что ее нежные кисти скрестились у меня под подбородком.

Это пугливое движение, смех, дрожащий в ее голосе и выдававший ее детскую радость, что испугала меня, ее манера обнимать, вся ее быстрая грация напоминала мне прежнюю Джулианну, молодую, нежную подругу счастливых годов, милое создание с длинной косой, со свежим смехом, с видом девочки. Чувство счастья охватило меня на пороге этого дома, полного воспоминаний.

— Открывать? — спросил я, держа руку на ключе, готовый повернуть его.

— Открывай, — отвечала она, не оставляя меня, и я чувствовал на своей шее ее дыхание.

Когда заскрипел ключ в замке, ее руки сжали меня сильнее, она прижалась ко мне, передавая мне свою дрожь. Ласточки щебетали над нашими головами, и их легкие посвистывания выделялись на фоне глубокой тишины.

— Входи, — шептала она, не оставляя меня. — Входи же, входи.

Этот голос, раздававшийся из уст таких близких, но невидимых, реальный и вместе с тем таинственный, дышавший жаром около моего уха и вместе с тем такой интимный, точно раздавался из глубины моей души, и женственный и мягкий, как ни один голос в мире, — я все еще слышу, его и буду вечно слышать.

— Входи, входи…

Я толкнул дверь. Мы тихонько переступили через порог, точно слитые в одно существо.

Передняя была освещена большим круглым окном.

Ласточка, щебеча, носилась над нашими головами. Мы удивленно подняли головы. Гнездо висело между гротесками свода. В окне недоставало стекла. Ласточка со щебетом выпорхнула в отверстие.

— Теперь я твоя, твоя, твоя, — шептала Джулианна, не оставляя моей шеи, но гибким движением она очутилась у меня на груди, чтобы встретить мои губы.

Мы долго целовались. Я сказал, опьяненный:

— Пойдем. Пойдем наверх; хочешь, я понесу тебя.

Несмотря на опьянение, я чувствовал в своих мускулах силу одним взмахом внести ее на лестницу. Она ответила:

— Нет. Я могу подняться одна.

Но, по-видимому, она не могла сделать этого. Я обнял ее, как в аллее, и, поддерживая, подталкивал со ступеньки на ступень.

В доме слышался тот глухой и далекий шум, который бывает в изгибах некоторых раковин; никакой другой звук не проникал сюда извне.

Когда мы очутились на площадке, я не открыл двери, которая была перед нами; я повернул направо в темный коридор, молча увлекая ее за руку. Она дышала так тяжело, что мне становилось жалко ее, и она заражала меня своим волнением.

— Куда мы идем? — спросила она меня.

Я ответил:

— В нашу комнату.

Почти ничего не было видно. Я руководился инстинктом. Я нашел ручку; открыл.

Мы вошли.

Темнота была перерезана светом, проникавшим через ставни, и там гул был глуше. Я хотел бы подбежать к окнам, чтобы сразу осветить комнату; но я не мог оставить Джулианну, мне казалось невозможным отделиться от нее, прервать хотя бы на мгновение соприкосновение наших рук, точно сквозь кожу обнаженные оконечности наших нервов магнетически соединились. Мы подвигались вместе, ничего не видя. Препятствие остановило нас в темноте.

То была кровать, большая кровать нашей свадьбы и нашей любви…

Куда донесся ужасный крик?

IX

Было два часа пополудни. Прошло около трех часов с нашего приезда в Виллу Сиреней.

Я оставил Джулианну на несколько минут одну и пошел позвать Калисто. Старик принес корзину с завтраком; и на этот раз не с удивлением, а с каким-то хитрым добродушием отнесся он ко второму неожиданному отпуску. Теперь Джулианна и я сидели за столом, как двое влюбленных, друг против друга, обмениваясь улыбками. У нас было холодное мясо, фруктовые консервы, бисквиты, апельсины, бутылка шабли.

Зала с украшениями в стиле барокко на своде, с ее светлыми стенами, с пастушеской живописью над дверями, имела вид какой-то устарелой жизнерадостности, вид прошлого столетия. Через открытый балкон проникал мягкий свет, потому что по небу распространились белые молочные полосы. В бледном прямоугольнике возвышался старый и почтенный кипарис, у подножия которого рос розовый куст, а на вершине его ютилось соловьиное гнездо. Внизу, между железными изгибами решетки, виднелась нежная светло-лиловая роща — весенняя слава Виллы Сиреней. Тройной аромат, весенняя душа Виллы Сиреней, подымался в тиши медленными ровными волнами.

Джулианна говорила:

— Ты помнишь?

Она повторяла:

— Ты помнишь?

Самые отдаленные воспоминания о нашей любви одно за другим приходили ей на память, вызванные легким намеком, они оживали с поразительной интенсивностью в родном для них месте, среди благосклонных к ним вещей. Но жажда жизни, овладевшая мной там, в саду, и теперь еще делала меня нетерпеливым, вызывала во мне преувеличенные видения будущего, противопоставляемые мной призракам неудачного прошлого.

— Нужно вернуться сюда завтра, самое позднее через два-три дня, и остаться здесь; но одним. Ты видишь, здесь есть все необходимое; все осталось на своих местах.

— Если бы ты хотела, мы могли бы остаться и на эту ночь… Но ты не хочешь! Правда, ты не хочешь?

Голосом, жестом, взглядом я старался соблазнить ее… Мои колени касались ее колен. А она смотрела на меня пристально, ничего не отвечая.

— Представь себе первый вечер, здесь, в Вилле Сиреней. Выйти, пройтись после Ave Maria, видеть освещенное окно! А, ты понимаешь… Свет, зажигающийся в доме в первый раз, в первый вечер! Представь себе. До сих пор ты только и делала, что вспоминала да вспоминала. И, тем не менее, смотри; все твои воспоминания не сравнятся для меня ни с одним сегодняшним моментом, не сравнятся ни с одним завтрашним моментом. Может быть, ты сомневаешься в счастье, которое ждет нас? Я никогда не любил тебя так, как люблю сейчас; никогда, никогда. Ты слышишь? Я никогда не был так всецело твоим, как сейчас, Джулианна… Я расскажу тебе, я расскажу тебе мои дни, чтобы ты узнала твои чудеса. После столь дурных вещей кто мог ожидать подобное? Я расскажу тебе… Порой мне казалось, что для меня вернулось время юности, время первой молодости. Я чувствовал себя как тогда, наивным, добрым, нежным, простым. Я ни о чем не помнил. Все, все мои мысли принадлежали тебе, все мои чувства относились к тебе. Порой вида цветка, маленького листочка было достаточно, чтобы переполнить мою душу, так она была полна. И ты ничего не знала; ты, может быть, ничего не замечала. Я тебе расскажу… В тот день, в субботу, когда я вошел в твою комнату с белым боярышником! Я был смущен, как влюбленный мальчик, и чувствовал, что умирал от желания взять тебя в свои объятия…

Ты этого не замечала? Я тебе все расскажу; я заставил тебя смеяться. В тот день из-за занавесок алькова видна была твоя кровать. Я не мог оторвать от нее глаз, я весь дрожал. Как я дрожал! Ты не можешь себе представить! Ты не знаешь. Уже два или три раза я входил в твою комнату, потихоньку, весь дрожа; и я приподнимал занавески, чтобы посмотреть на твою кровать, чтобы прикоснуться к твоей простыне, чтобы уткнуться лицом в твою подушку, как фанатик — любовник. А некоторые ночи, когда все спало в Бадиоле, я тихонько, тихонько подкрадывался к твоей двери; мне казалось, что я слышу твое дыхание… Скажи мне, скажи мне — эту ночь я могу прийти к тебе? Ты хочешь? Скажи, ты будешь меня ждать. Эту ночь, разве мы сможем спать вдали друг от друга? Нет, это невозможно. Твоя щека найдет свое привычное место на моей груди, вот здесь, — ты помнишь? Как ты легка, когда спишь?

— Туллио, Туллио, замолчи! — перебила она меня умоляющим голосом, как будто мои слова причиняли ей боль.

И она прибавила с улыбкой:

— Ты не должен меня опьянять таким образом… Я говорила тебе. Я так слаба. Я бедная больная… У меня голова кружится. Я не могу владеть собою. Смотри, что ты со мною сделал! Я вижу лишь наполовину.

Она улыбалась слабой, усталой улыбкой. Веки были немного красны; но под усталостью век глаза горели лихорадочным блеском и смотрели на меня непрерывно с почти невыносимой пристальностью, слегка смягченной тенью ресниц. Во всем ее поведении было что-то неестественное, что не могли разглядеть мои глаза и в чем не мог разобраться мой ум. Носило ли прежде ее лицо характер беспокойной таинственности? Казалось, что время от времени выражение ее омрачалось, становилось загадочным. И я думал: «В ней происходит какой-то внутренний переворот. Она сама еще не сознает ясно то, что произошло. Все ее существование изменилось в одно мгновение?» И это выражение глубины привлекало меня, возбуждало во мне страсть. Ее горячий взгляд проникал в меня до мозга костей, как всепожирающий огонь. Несмотря на то, что я видел ее утомленной, я горел нетерпением схватить ее, прижать ее еще раз, еще раз услыхать ее крик, испить всю ее душу.

— Ты ничего не ешь, — сказал я, делая усилие, чтобы рассеять туман, бросившийся мне в голову.

— Ты тоже.

— Выпей хоть глоток. Ты не узнаешь этого вина?

— О, да, я узнаю его.

— Ты помнишь?

И мы посмотрели друг другу в глаза, смущенные вызванным воспоминанием о любви, над которым носилось нежное испарение этого светлого, немного горького вина, ее любимого вина.

— Так выпьем вместе!

— За наше счастье!

Мы чокнулись стаканами, и я выпил одним залпом; но она не омочила даже губ, точно охваченная непреодолимым отвращением.

— Ну?

— Я не могу, Туллио.

— Почему?

— Не могу. Не принуждай меня. Мне кажется, одна капля причинила бы мне боль.

Она страшно побледнела.

— Но ты себя чувствуешь плохо, Джулианна?

— Немного. Встанем. Выйдем на балкон.

Когда я обнял ее, я почувствовал живую гибкость ее талии, потому что в мое отсутствие она сняла корсет. Я сказал ей:

— Хочешь лечь на кровать? Ты будешь отдыхать, а я останусь возле тебя…

— Нет, Туллио. Видишь, мне теперь лучше.

Мы остановились на пороге балкона. Перед нами был кипарис. Она облокотилась о перила, положив одну руку ко мне на плечо.

На выступе архитрава, под карнизом прилепилась целая группа гнезд. Ласточки непрерывно прилетали и улетали. Но внизу, в саду была такая глубокая тишина, верхушка кипариса была так неподвижна, что эти шорохи, эти полеты, эти крики не нравились мне, утомляли меня. Так как в этом спокойном свете все становилось мягким, покрывалось дымкой, то и мне хотелось покоя, молчания, благоговения, чтобы вкусить всю сладость часа и одиночества.

— Там ли еще соловьи? — сказал я, вспоминая томную вечернюю музыку.

— Кто знает, может быть…

— Они поют вечером. Ты не хотела бы их послушать?

— А когда заедет за нами Федерико?

— Будем надеяться, что поздно.

— О да, поздно, поздно! — воскликнула она с таким искренним, горячим желанием, что я задрожал от радости.

— Ты счастлива? — спросил я, ища ответ в ее глазах.

— Да, я счастлива, — ответила она, опуская веки.

— Ты знаешь, что я люблю тебя одну, что я твой навеки?

— Я знаю.

— А ты — как, ты любишь меня?

— Так, как ты никогда не узнаешь, бедный Туллио.

И, произнося эти слова, она оставила перила и оперлась о меня своей тяжестью с этим неподдающимся описанию движением, в которое она вкладывала всю покорную нежность, с которой женщина может отдаться мужчине.

— Как ты прекрасна! Как ты прекрасна!

Действительно она была прекрасная, томная, покорная, гибкая и, я бы сказал, такая тающая, что заставляла меня думать о возможности выпить ее маленькими глотками, напиться ею. Оттеняя бледность ее лица, масса ее слабосвязанных волос, казалось, вот сейчас, рассыплется волной. Ресницы бросали тень на верх щеки, смущавшую меня более, нежели взгляд.

— Ты тоже никогда не узнаешь… Если б я рассказал тебе все безумные мысли, что рождаются во мне! Мое счастье так велико, что оно пугает меня, что оно заставляет меня желать смерти.

— Смерть! — говорила она тихо, с легкой улыбкой. — Кто знает, Туллио, не умру ли я… скоро!

— О, Джулианна!

Она выпрямилась, чтобы посмотреть на меня, и прибавила:

— Скажи мне, что сделал бы ты, если б я умерла вот так, неожиданно?

— Дитя!

— Если, например, завтра я умру?..

— Но замолчи же!

И я взял ее голову и начал целовать ее рот, ее щеки, ее глаза, ее лоб, ее волосы, маленькими легкими поцелуями. Она не защищалась.

И даже когда я переставал, она шептала:

— Еще!

— Вернемся в нашу комнату, — увлекая, молил я ее.

Она дала увлечь себя.

В нашей комнате балкон оставался открытым. Вместе со светом в комнату врывался мускатный аромат желтых роз, которые цвели по соседству. На светлом фоне драпировок, маленькие голубые цветочки были такие вылинявшие, что их едва можно было различить.

Уголок сада отражался в зеркале шкафа, исчезая в какой-то обманчивой глубине. Перчатки, шляпа, браслет Джулианны, положенные на стол, казалось, пробудили в этой комнате прежнюю любовную жизнь, придали всему новый интимный вид.

— Завтра, завтра нужно вернуться сюда, не позже, — говорил я, горя от нетерпения, чувствуя, что от всех этих предметов веяло какими-то чарами и надеждой. — Завтра мы будем ночевать здесь. Ты хочешь, не правда ли?

— Завтра!

— Возобновим нашу любовь в этом доме, в этом саду, в эту весну… Возобновим нашу любовь, будто все позабыто, будем находить одну за другой наши прежние ласки, в каждой из них будем отыскивать новые чары, будто мы никогда их не знавали, и впереди у нас будет много, много дней.

— Нет, нет, Туллио, не нужно говорить о будущем… Ты знаешь, это плохое предзнаменование. Сегодня, сегодня… Думай о сегодняшнем дне, о настоящем часе…

И она прижалась ко мне, безумно, с невероятной страстью, зажимая мне рот поцелуями!

X

— Мне послышался звон бубенчиков, — сказала Джулианна приподнимаясь. — Едет Федерико.

Мы прислушались. Она, вероятно, ошиблась.

— Разве не время? — спросила она.

— Да, уже шесть часов.

— Ох, Господи!

Мы снова прислушались. Но не было слышно никакого звука, возвещавшего о приближении экипажа.

— Не лучше ли тебе пойти посмотреть, Туллио.

Я вышел из комнаты; спустился по лестнице. Я немного пошатывался; в глазах у меня был туман, точно испарения поднимались из моего мозга. В маленькую боковую дверь в ограде я позвал Калисто, жилище которого было по соседству. Я расспросил его. Экипажа еще не было видно.

Старику хотелось удержать меня, чтобы поболтать.

— Знаешь ты, Калисто, — сказал я ему, — вероятно, мы вернемся сюда завтра и останемся здесь.

Он поднял руки к небу в знак радости.

— Правда?

— Правда. Тогда у нас будет время поболтать. Когда увидишь экипаж, приди, предупреди меня. До свиданья, Калисто.

И я оставил его, чтобы вернуться в дом. День склонялся к вечеру, и ласточки кричали громче. Воздух казался раскаленным; быстрые стаи ласточек, сверкая, рассекали его.

— Ну что? — спросила Джулианна, отвернувшись от зеркала, перед которым она уже надевала свою шляпу.

— Ничего.

— Посмотри на меня, я не очень растрепана?

— Нет.

— Но какое у тебя лицо? Посмотри на меня.

И действительно, можно было подумать, что она только что вышла из гроба, так сильно изменилось ее лицо.

Большие лиловые круги обрамляли ее глаза.

— И все-таки я еще живу, — прибавила она, стараясь улыбнуться.

— Ты страдаешь?

— Нет, Туллио. Но я не знаю, что со мной. Мне кажется, что я вся пустая, что у меня пустая голова, пустые жилы, пустое сердце… Ты можешь сказать, что я все отдала тебе. Я оставила себе, ты видишь, лишь призрак жизни…

Произнося эти странные слова, она странно улыбалась слабой, загадочной улыбкой, смущавшей меня, вызывавшей во мне смутное беспокойство. Страсть притупила мой ум, опьянение помрачило мое зрение; ум работал лениво, рассудок отяжелел. Никакое мрачное предчувствие не проникло еще в меня. Тем не менее я смотрел на нее внимательно, я разглядывал ее со страхом, сам не зная почему.

Она повернулась к зеркалу, надела шляпу; потом подошла к столу, взяла браслет и перчатки.

— Я готова, — сказала она.

Казалось, она искала еще что-то взглядом. Она прибавила:

— У меня был зонтик; не правда ли?

— Да, кажется.

— Ах, да: я, вероятно, забыла его там, внизу на скамейке, в аллее.

— Пойдем, поищем его.

— Я чересчур устала.

— Тогда я пойду один.

— Нет. Пошли Калисто.

— Я пойду. Я нарву тебе веток сирени и букет мускатных роз. Хочешь?

— Нет. Оставь цветы…

— Иди, садись сюда. Кажется, Федерико запоздал.

Я подвинул к балкону кресло для нее, и она опустилась в него.

— Раз ты спускаешься, посмотри, нет ли моего манто у Калисто. Неправда ли, оно ведь не осталось в экипаже! Мне немного холодно.

Действительно, она дрожала.

— Хочешь, я закрою балкон?

— Нет, нет! Дай мне посмотреть на сад. В этот час он так красив! Посмотри! Как он хорош!

Сад местами смутно золотился. Цветущие верхушки сирени склонялись в ярко-лиловом свете, а так как остальные цветущие ветки образовывали лиловато-серую массу, волнующуюся на ветру, то ее можно было принять за отсветы переливающего муара. Над бассейном плакучие ивы склоняли свои красивые волосистые верхушки; и сквозь них вода блестела как перламутр. Этот неподвижный блеск, это большое плачущее дерево и эта чаща нежных цветов в умирающем болоте, все это было точно волшебное, чарующее видение.

В течение нескольких минут мы оба молчали, отдавшись власти этих чар. Какая-то смутная грусть овладела моей душой. Неопределенная тоска, скрытая в глубине всякой человеческой любви, подымалась во мне. Перед этим идеальным зрелищем, моя физическая усталость, онемение всех моих чувств становились еще более тяжелыми. Я был жертвой недоумения, недовольства, бесконечного угрызения совести, после приступа долгой и острой страсти. Я страдал.

Джулианна сказала мне, точно во сне:

— Да, теперь я хотела бы закрыть глаза, чтобы никогда их больше не открывать.

И она прибавила, дрожа:

— Туллио, мне холодно. Ступай скорее.

Распростертая в кресле, она вся съежилась, чтобы противостоять охватившей ее дрожи, лицо, особенно вокруг ноздрей, было прозрачно, как синеватый алебастр. Она страдала.

— Ты плохо себя чувствуешь, бедняжка! — сказал я ей, печальный и испуганный, пристально глядя на нее.

— Мне холодно. Поди. Принеси мне поскорее мое манто… Прошу тебя.

Я побежал вниз к Калисто, взял у него пальто и быстро вернулся. Она поспешно надела его. Я помог ей. Когда она опять уселась в кресло, она сказала мне, пряча руки в рукава:

— Теперь мне хорошо.

— Тогда я пойду за зонтиком туда, где ты его оставила?

— Нет. Оставь.

У меня было страшное и сильное желание вернуться к той старой каменной скамейке, где мы остановились в первый раз, где она плакала и где произнесла те божественные слова: «Да, еще больше». Было ли то сентиментальное влечение? Была ли то погоня за новым ощущением, или обаяние, которое производил на меня таинственный вид сада в этот последний вечерний час?

— Я иду и через минуту вернусь, — сказал я.

Я вышел. Когда я был под балконом, я позвал:

— Джулианна!

Она показалась. И перед очами души моей как сейчас выступает ясно это молчаливое сумеречное видение; высокая фигура, кажущаяся еще выше в длинном амарантовом плаще, и на темном фоне белое, белое лицо. Слова Джакопо Аманде неразрывно связаны в моем уме с этим незабвенным образом:

— Какая вы белая сегодня вечером, Аманда! Вы открыли себе жилы, чтобы покрасить свое платье?

Она ушла; или, чтобы точнее передать полученное ощущение, — она исчезла. Я быстро подвигался по аллее, не сознавая вполне, что меня к этому толкало. Я слышал, как отдавались мои шаги в моем мозгу. Я был так рассеян, что мне пришлось остановиться, чтобы узнать дорожки. Что было причиной этому бессознательному волнению? Может быть простая физическая причина; особенное состояние моих нервов. Так думал я. Неспособный на размышления, на обстоятельный анализ, на сосредоточенное внимание, я был во власти своих нервов; внешние явления действовали на них с поразительной интенсивностью, точно в галлюцинации. Но подобно молниям некоторые мысли отчетливо выделялись из всех остальных; они усиливали во мне ощущение сомнения, которое уже породили некоторые непредвиденные события…

Джулианна сегодня не была такой, какой она должна была быть, если бы оставалась тем существом, каким я знал ее; «прежней Джулианной». В некоторых обстоятельствах она не держала себя так, как я этого ждал.

Какой-то посторонний элемент, что-то темное, резкое, судорожное изменило, обезобразило ее личность. Нужно ли приписать эту перемену болезненному состоянию ее организма? «Я больна, я очень больна», повторяла она часто, точно в оправдание.

Конечно, болезнь производит глубокую перемену, она может сделать неузнаваемым человеческое существо… Но в чем состояла ее болезнь? Была ли это прежняя болезнь, не извлеченная инструментом хирурга, может быть осложненная? Неизлечимая? «Кто знает, не умру ли я скоро», — сказала она с каким-то странным выражением, точно пророческим.

Она не раз говорила о смерти. Так, значит, она знает, что носит в себе роковой зародыш? Она во власти какой-то мрачной мысли? Может быть, эта мысль и зажгла в ней эту мрачную, почти отчаянную, почти безумную страсть. Может быть, неожиданный свет счастья сделал более ясным и более страшным преследующий ее призрак…

Неужели она может умереть! Неужели смерть могла бы ее поразить в моих объятьях в расцвете счастья? — думал я с ужасом, леденившим меня всего, пригвоздившим меня к одному месту, точно опасность была неминуема, точно Джулианна предсказала правду, сказав: «Если, например, завтра я умру?»

Наступали сумерки. Влажные дуновения ветра пробегали в кустах, производя шорох, похожий на шорох бегущих зверей. Несколько запоздалых ласточек рассекали воздух с криком, похожим на свист пращи. На западе, на горизонте еще освещенном, было отражение точно от большой мрачной кузницы.

Придя к скамейке, я нашел зонтик; я не медлил около нее, хотя недавние воспоминания, еще живые, еще теплые, волновали мою душу. Здесь она упала задыхающаяся, побежденная; здесь я сказал ей великие слова, я сделал ей горячее признание: Ты была в моем доме, в то время как я искал тебя вдали. Тут я сорвал с ее уст слова, поднявшие мою душу на вершину счастья, тут я пил ее первые слезы, я слышал ее рыдания, я произнес мрачный вопрос: «Может быть, поздно? Чересчур поздно?» Прошло так мало часов, и все это было уже так далеко! Прошло так мало часов, и уже счастье, казалось, рассеялось! Теперь в другом смысле, не менее страшном, повторялся вопрос: «Поздно, может быть, чересчур поздно?» И отчаяние мое росло; и этот неопределенный свет, и это молчаливое наступление ночи, и эти подозрительные шорохи в потемневших кустах, и все эти обманчивые призраки сумерек приняли в моем уме какое-то роковое значение. «Что, если действительно поздно? Если действительно она знает, что приговорена и носит в себе смерть? Утомленная жизнью, утомленная страданием, не надеясь больше на меня, не решаясь на самоубийство, она, может быть, всячески способствовала своей болезни, скрывала ее, чтобы она развилась, вкоренилась, чтобы она стала неизлечимой. Она хотела подойти осторожно, тайно к освобождению, к концу. Благодаря наблюдению она познала свою болезнь, и теперь она знает, она уверена, что погибнет; она знает также, что любовь, страсть, поцелуи ускорят смерть. Я навсегда возвращаюсь к ней, неожиданное счастье раскрывается перед ней; она меня любит, она знает, что я люблю ее безгранично; в течение одного дня мечта стала действительностью. И вот слова просятся ей на уста: „умереть!“» Смутно передо мной пронеслись жестокие образы, мучившие меня в течение двух часов ожидания в то утро операции, когда у меня были перед глазами ясные, как рисунки анатомического атласа, ужасные поражения, произведенные болезнью в организме женщины. И другое воспоминание, еще более далекое, вернулось с точными образами; темная комната, раскрытое окно, колеблющиеся шторы, беспокойное пламя свечи перед бледным зеркалом, зловещие призраки и она, Джулианна, стоя, прислонившаяся к шкафу, в судороге извивается, точно от проглоченного яда… И обвиняющий голос, тот же голос повторял мне: Ради тебя, ради тебя она захотела умереть. Это ты, ты способствовал ее смерти!

Охваченный слепым ужасом, какой-то паникой, точно все эти образы были несомненной действительностью, я бросился бежать по направлению к дому.

Подняв глаза, я увидел безжизненный дом; окна и балконы были полны мрака.

— Джулианна! — закричал я с отчаянным ужасом, точно боясь, что я не успею снова увидеть ее.

Что со мной? Что за безумие? Я задыхался, подымаясь по ступенькам в полумраке. Я бросился в комнату.

— Что случилось? — спросила Джулианна, приподымаясь.

— Ничего, ничего… Мне показалось, что ты звала меня. Я бежал. Как ты чувствуешь себя теперь?

— Мне так холодно, Туллио, мне так холодно. Потрогай мои руки.

Она протянула мне руки. Они были ледяные.

— Я вся такая ледяная.

— Господи! Откуда этот холод? Что я могу сделать, чтобы согреть тебя?

— Не беспокойся, Туллио. Это не в первый раз… Это длится часы и часы. Ничто не может помочь. Нужно ждать, чтобы прошло… Но почему Федерико так опоздал? Уже почти ночь.

И она опрокинулась на спинку кресла, точно в этих словах она истощила всю свою силу.

— Я закрою, — сказал я, повернувшись к балкону.

— Нет, нет; оставь его открытым… Не воздух причиняет этот холод. Наоборот, мне нужно дышать… Лучше подойди сюда поближе ко мне. Возьми эту табуретку.

Я встал перед ней на колени.

Она провела своей застывшей рукой по моей голове слабым движением и пробормотала:

— Мой бедный Туллио!

— Скажи же мне, Джулианна, любовь моя, душа моя, — воскликнул я, не владея собой, — скажи мне правду! Ты что-то скрываешь от меня. Вероятно у тебя что-то есть, в чем ты не хочешь сознаться: какая-то неотвязчивая мысль тут на твоем лице, какая-то тень не покидает тебя с тех пор… с тех пор, что мы счастливы. Но действительно ли мы счастливы? А ты, ты можешь быть счастливой? Скажи мне правду, Джулианна! Почему ты хочешь обмануть меня? Да, это правда, ты была больна, ты и сейчас больна; это правда. Но это не то, нет. Есть что-то другое, чего я не понимаю, чего я не знаю… Скажи мне правду, даже если она должна была поразить меня. Сегодня утром, когда ты рыдала, я спросил тебя: — Не чересчур ли поздно? — И ты мне ответила: — Нет, нет… — И я тебе поверил. Но не поздно ли по другой причине? Не мешает ли тебе что-нибудь наслаждаться счастьем, раскрывшимся перед нами? Я хочу сказать: что-нибудь, что ты знаешь, что ты уже предвидишь?.. Скажи мне правду.

И я пристально смотрел на нее, а она молчала. Я видел только ее большие, бесконечно большие, глубокие, неподвижные глаза. Кругом все исчезло. И я должен был закрыть глаза, чтобы рассеять ощущение ужаса, вызываемое этими глазами. Сколько длилась эта пауза? Час? Секунду?

— Я больна, — сказала она, наконец, со страшной медленностью.

— Но как больна? — пробормотал я вне себя, мне казалось, что я слышу в звуке этих слов признание, соответствующее моему подозрению.

— Но как больна? Смертельно?

Я не знаю, каким образом, я не знаю, каким голосом, я не знаю, с каким выражением я произнес этот последний вопрос; я даже не знаю, действительно ли он сорвался с моих губ, слышала ли она этот вопрос?

— Туллио, нет; я не хотела этого сказать, нет, нет… Я хотела сказать, что я не виновата, что я такая, немного странная… Я не виновата… Нужно быть терпеливым со мной; нужно меня брать такой, какая я есть… Ничего другого нет, верь мне. Я от тебя ничего не скрываю… Я, может быть, выздоровею потом; да, я выздоровею.

Ты будешь терпелив, не правда ли? Ты будешь добр… Подойди сюда, Туллио, душа моя. Ты тоже мне кажешься немного странным, подозрительным… Ты вдруг чего-то пугаешься, бледнеешь. Кто знает, что ты подозреваешь… Подойди сюда, подойди… поцелуй меня. Еще, еще раз… Вот так… Целуй меня, согрей меня… Вот едет Федерико.

Она говорила прерывисто, немного глухо, с непередаваемым выражением, ласковым, нежным, беспокойным, с которым она говорила уже несколько часов тому назад, на скамейке, чтобы утешить и успокоить меня. Я целовал ее. Так как кресло было широкое и низкое, она такая худенькая, освободила место возле себя, прижалась ко мне, дрожа, и прикрыла меня своим плащом. Точно на ложе, мы прижались друг к другу грудью, мешая наши дыхания. И я думал: «Если бы мое дыхание, если бы моя близость могли передать ей весь мой жар!» И я старался вызвать обманчивое усилие воли, чтобы случилась эта передача.

— Сегодня вечером, — шептал я, — сегодня вечером в твоей кровати я лучше тебя согрею, ты не будешь больше дрожать…

— Да, да.

— Ты увидишь, как я буду обнимать тебя — я усыплю тебя. Всю ночь ты будешь спать у меня на груди.

— Да.

— Я буду бодрствовать; я буду пить твое дыхание, я буду читать на твоем лице сны, которые будут тебе сниться. Ты произнесешь, может быть, мое имя во сне…

— Да, да.

— Тогда, иногда, ты разговаривала во сне. Как ты мне нравилась! Ах, какой голос! Ты не можешь себе представить… Голос, который ты сама никогда не слыхала, который знаю лишь я, я один… И я снова услышу его. Кто знает, что ты скажешь. Ты произнесешь, может быть, мое имя. Как я люблю движение твоего рта, когда он произносит букву у в моем имени! Точно эскиз поцелуя… Ты знаешь? Я буду тебе нашептывать на ухо, чтобы войти в твой сон. Помнишь, в то время, в некоторые утра я отгадывал кое-что из твоих снов? О! ты увидишь, дорогая моя, я буду ласковее, чем тогда. Ты увидишь, на какую нежность я способен, чтобы вылечить тебя. Ты нуждаешься в ласках, бедняжка!..

— Да, да! — повторяла она каждую минуту, способствуя, таким образом, моему заблуждению, усиливая опьянение, исходившее из моего собственного голоса и из веры, что мои слова убаюкивали ее, как нежная песнь.

— Ты слышала? — спросил я вдруг, и я приподнялся немного, чтобы лучше слышать.

— Что? Едет Федерико?

— Нет, послушай!

Мы оба стали слушать, повернувшись к саду.

Сад представлял из себя темную лиловую массу, прервавшуюся сверканием пруда. Полоса света все еще виднелась на границе неба, длинная трехцветная полоса; внизу кроваво-красная, потом оранжевая, потом зеленая, цвета умирающего растения. В тишине сумерек раздавался сильный чистый голос, похожий на прелюдию флейты.

Пел соловей.

— Он на кипарисе, — прошептала Джулианна.

Мы оба слушали, смотря на далекий горизонт, бледнеющий под неосязаемым пеплом вечера. Моя душа была настороже, точно она ждала от этой речи какого-то высшего откровения любви. Что испытывало в эти минуты рядом со мной бедное существо? Какой вершины страдания достигла ее бедная душа?

Соловей пел. Сначала это был точно взрыв мелодичной радости, фонтан легких трелей, падавших со звуком жемчуга, отскакивающего от клавиш гармониума. Наступила пауза. Поднялась рулада, легкая, страшно замедленная, в ней слышалась сила, порыв смелости, вызов, брошенный неведомому врагу. Вторая пауза. Тема из трех нот вопросительного характера развернула цепь своих легких вариаций, повторяя пять-шесть раз маленький вопрос, точно сыгранный на нежной, тростниковой флейте, на пастушечьей свирели. Третья пауза. И пение перешло в элегию, перешло в минорный тон, стало нежным как вздох, слабым как жалоба, передавая тоску одинокого любовника, грусть желания, тщетное ожидание; бросило конечный призыв, неожиданный, острый, как крик отчаяния; затихло. Другая пауза, более серьезная. Потом раздались новые звуки; нельзя было подумать, что они исходили из того же горла, настолько они были скромные, застенчивые, жалобные, настолько они походили на писк новорожденных птенцов, на чириканье воробья, потом, с поразительной гибкостью, этот наивный звук перешел в вихрь все ускоряющихся нот, которые сверкнули полетом трелей, задрожали в ясных руладах, уступили место смелому переходу, спустились, поднялись, бросились в вышину. Певец пьянел от своего пения. С такими короткими паузами, что звуки едва успевали замирать, он изливал свое опьянение в бесконечно меняющейся мелодии, страстной и нежной, надломленной и звучащей, легкой и серьезной, то прерываемой слабыми стонами и жалобной просьбой, то неожиданными лирическими полетами и высшей мольбой. Казалось, что и сад слушал и что небо склонялось над почтенным деревом, приютившим невидимого поэта, изливавшего эти потоки поэзии. Чаща цветов дышала глубоко, но тихо. На западе, на горизонте медлили желтые лучи, и этот последний взгляд дня был грустный, почти мрачный. Но появилась звезда, дрожащая, трепещущая как капля сверкающей росы.

— Завтра! — пробормотал я, почти бессознательно.

И это слово, полное для меня стольких надежд, отвечало на внутреннюю мольбу.

Чтобы слушать, мы приподнялись немного и оставались и этом положении несколько минут, погруженные в свои мысли.

Вдруг я почувствовал, что о мое плечо ударилась голова Джулианны, тяжело, как безжизненная вещь.

— Джулианна! Джулианна! — кричал я с ужасом.

Благодаря моему движению, голова опрокинулась назад, как безжизненная вещь.

— Джулианна!

Она не слышала. Когда я увидел смертельную бледность этого лица, освещенного последними желтыми лучами, меня поразила страшная мысль. Вне себя, я опустил в кресло безжизненную Джулианну и, непрестанно называя ее имя, я стал расстегивать ее лиф сведенными пальцами, нетерпеливо желая ощупать ее сердце… А веселый голос брата звал:

— Где вы, голуби!

XI

Она скоро пришла в сознание. Как только она могла держаться на ногах, она захотела сесть в коляску, чтобы вернуться в Бадиолу.

Покрытая нашими пледами, она прижалась в уголок, молчаливая. Брат и я время от времени поглядывали на нее с беспокойством. Кучер гнал лошадей. Их галоп звучно раздавался по дороге, окаймленной там и сям цветущими кустами; был мягкий апрельский вечер, небо было ясное. Время от времени я и Федерико спрашивали:

— Как ты чувствуешь себя, Джулианна?

Она отвечала:

— Так себе… немного лучше.

— Тебе холодно?

— Да… немножко.

Она отвечала с видимым усилием. Казалось, наши вопросы раздражали ее; так что когда Федерико настаивал на разговоре, она сказала ему:

— Прости меня, Федерико… Но меня утомляет разговор.

Верх был спущен, и Джулианна сидела в тени, невидимая, покрытая одеялами.

Не раз я наклонялся над ней, чтобы увидеть ее лицо, думая, что она заснула, или боясь, чтобы она снова не потеряла сознание. И каждый раз я испытывал ощущение удивления и страха, когда видел в темноте ее широко раскрытые пристальные глаза.

Наступило долгое молчание.

Федерико и я тоже молчали. Мне казалось, что лошади бегут недостаточно быстро. Я бы хотел приказать кучеру пустить их в галоп.

— Гони их, Джованни!

Было почти десять часов, когда мы вернулись в Бадиолу.

Моя мать ждала нас, очень обеспокоенная нашим опозданием. Увидя Джулианну в таком состоянии, она сказала:

— Я так и думала, что эта тряска повредит тебе…

Джулианна хотела успокоить ее.

— Ничего, мама… Увидишь, завтра я буду здорова. Немного устала…

Но, увидя ее при свете, моя мать воскликнула с ужасом:

— Господи! Господи! На твое лицо просто страшно смотреть… Ты едва держишься на ногах… Эдит, Кристина, скорее, подымитесь наверх, нагрейте ей постель. Поди сюда, Туллио, понесем ее…

— Нет, нет, — отказывалась Джулианна, — не пугайся, мама, это пустяки…

— Я поеду в экипаже за доктором в Тусси, — предложил Федерико. — Через полчаса я буду здесь.

— Нет, Федерико, нет! — воскликнула Джулианна почти резко, точно с отчаянием.

— Я не хочу. Доктор ничем не может мне помочь. Я сама знаю, что мне нужно принять. Пойдем, мама. Господи, как вы быстро ужасаетесь! Пойдем, пойдем…

Казалось, к ней сразу вернулись силы. Она сделала несколько шагов без посторонней помощи. На лестнице я и мать поддерживали ее.

В ее комнате началась судорожная рвота, длившаяся несколько минут. Женщины начали раздевать ее.

— Уходи, Туллио, уходи, — просила она меня. — Ты потом вернешься ко мне. Мать останется со мной. А ты не волнуйся…

Я вышел. Я сел в ожидании на диван в одной из соседних комнат. Я прислушивался к шагам бегающей прислуги, нетерпение мучило меня. Когда я смогу войти, когда я смогу остаться наедине с ней? Я буду бодрствовать около нее, я всю ночь проведу у ее изголовья. Может быть, через несколько часов она успокоится, почувствует себя лучше. Лаская ее волосы, мне, может быть, удастся ее усыпить. Кто знает, не скажет ли она в дремоте между сном и бодрствованием:

— Пойди ко мне.

У меня была странная вера в силу моих ласк. Я еще надеялся, что и эта ночь может хорошо кончится для меня. И как всегда, среди ужаса, порождаемого мыслью о страданиях Джулианны, чувственный образ определился, становился ясным и определенным. «Бледная, как ее рубашка», при свете лампадки, горящей за драпировками алькова, после первого, краткого сна, она просыпается, смотрит на меня полураскрытыми томными глазами и шепчет:

— Ты тоже ложись спать…

Вошел Федерико.

— Ну, как? — сказал он нежно.

— Это оказывается пустяки.

— Я только что разговаривал с мисс Эдит на лестнице, не хочешь ли ты спуститься вниз что-нибудь перекусить. Все уже готово…

— Нет, мне сейчас не хочется есть. Может быть позже… Я жду, когда меня позовут.

— Если я не нужен — я ухожу.

— Ступай, Федерико. Я потом приду. Спасибо.

Я следил за ним взглядом в то время, как он удалился. И на этот раз вид моего доброго брата внушал мне чувство доверия; и на этот раз я почувствовал облегчение на сердце. Прошло еще около трех минут. Часы с маятником, висевшие передо мной на стене, отмерили их своим тиканьем. Стрелки показывали три четверти одиннадцатого. В то время, как я нетерпеливо поднялся, чтобы направиться к комнате Джулианны, входила моя мать взволнованная и тихо сказала:

— Она успокоилась. Теперь ей нужен покой. Бедное дитя!

— Могу я войти, — спросил я.

— Да, слушай; но не тревожь ее.

Но когда я сделал движение, чтобы выйти, мать окликнула меня:

— Туллио!

— Что тебе, мама?

Она, казалось, колебалась.

— Скажи мне… После операции ты говорил с доктором?

— Да, иногда. А что такое?

— И он тебя успокоил насчет опасности…

Она колебалась.

— Насчет опасности, которой может подвергнуться Джулианна при новой беременности.

Я не говорил с доктором; я не знал, что ответить.

Смущенно я повторил:

— Почему?

Она все еще колебалась.

— Ты разве не заметил, что Джулианна беременна.

Точно пораженный молотом в самую грудь, я не мог сразу овладеть истиной.

— Беременна! — пробормотал я.

Моя мать взяла меня за руку.

— Ну, так что же, Туллио?

— Я не знал…

— Но ты пугаешь меня. Значит, доктор…

— Ну, да, доктор…

— Поди сюда, Туллио, сядь.

Она посадила меня на диван. Она смотрела на меня с испугом и ждала, чтобы я заговорил. В течение нескольких минут, несмотря на то, что она сидела передо мной, я не видел ее.

Потом, вдруг, резкий свет озарил мой ум; и вся драма мне стала понятной.

Откуда явилась у меня сила противостоять этому? Кто сохранил мне мой разум? Может быть, в самом приступе ужаса и горя я обрел героическое чувство, спасшее меня. Как только ко мне вернулись физическое ощущение и восприятие внешних предметов, и я увидел мать, со страхом глядевшую на меня, я понял, что прежде всего я должен успокоить ее. Я сказал:

— Я не знал… Джулианна ничего мне не говорила. Я ничего не заметил… Для меня это неожиданность… Правда, доктор говорил мне о некоторой опасности… Вот почему твое сообщение производит на меня такое впечатление… Ты знаешь, Джулианна так слаба теперь… Но доктор не предупреждал о чем-нибудь серьезном… Операция хорошо удалась… Мы увидим… Мы позовем, посоветуемся с ним…

— Да, да, это необходимо.

— Но ты, мама, уверена ли в этом? Может быть тебе Джулианна призналась? Или же…

— Ты знаешь, я сама это заметила по некоторым признакам. Невозможно ошибиться…

— Два-три дня тому назад Джулианна отрицала или, по крайней мере, говорила, что она не уверена в этом…

— …Она знает, что ты такой мнительный, и просила пока не говорить тебе этого. Но я хотела предупредить тебя…

— …Ты ведь знаешь Джулианну, она так неосторожна со своим здоровьем! Посмотри, вместо того, чтобы поправиться, мне кажется, что ее здоровье с каждым днем ухудшается; в то время, как прежде бывало достаточно одной недели деревенской жизни, чтобы она расцвела. Ты помнишь?

— Да, это правда.

— Предосторожность в таких случаях никогда не бывает излишней. Нужно, чтобы ты сейчас же написал доктору Вебести.

— Да, сейчас.

И, чувствуя, что я не в состоянии более сдерживаться, я поднялся и сказал:

— Я пойду к Джулианне.

— Ступай; но сегодня пусть она отдохнет, не беспокой ее. Я пойду вниз, но скоро вернусь.

— Спасибо, мама.

И я прикоснулся своими устами к ее лбу.

— Милый мой мальчик! — прошептала она удаляясь.

XII

Кто не слыхал фразы, произнесенной порой несчастным человеком: «В один час я прожил десять лет». Эта вещь непостижима. Но я ее постиг. В эти немногие минуты почти спокойного разговора с матерью, разве я не пережил более десяти лет? Ускорение внутренней человеческой жизни это самое непостижимое и страшное явление на свете. Теперь, что я должен делать? Меня охватывало безумное желание убежать далеко ночью, или же запереться в своей комнате и остаться одному, чтобы созерцать свою гибель, постигнуть всю ее безграничность. Но я сумел устоять против этого. Превосходство моей натуры сказалось в эту ночь. Я сумел освободить от этой ужасной муки некоторые высшие мои способности. И я думал: «Необходимо поступать так, чтобы ни один из моих поступков не казался странным и необъяснимым ни моей матери, ни моему брату, никому из всего дома».

Я остановился перед дверью комнаты Джулианны, не будучи в состоянии преодолеть физическую дрожь. Но, услыхав шаги в коридоре, я решительно вошел.

Мисс Эдит вышла на цыпочках из алькова. Она сделала мне знак, чтобы я не шумел. Она сказала лишь вполголоса.

— Она засыпает.

Она вышла, тихонько притворив за собою дверь.

Лампа горела посредине свода спокойным ровным светом. На одном стуле лежало амарантовое манто; на другом — черный шелковый корсет, корсет, который Джулианна сняла в Вилле Сиреней во время моего краткого отсутствия, а еще на другом — серое платье, то самое, которое она носила с таким изяществом в красивой сиреневой роще. Вид всех этих предметов так взволновал меня, что у меня опять явилось желание бежать. Но я направился к алькову, я раздвинул занавески; я увидел кровать, я увидел на подушке темное пятно волос, но я не увидел лица; я увидел рельеф тела, свернувшегося под одеялами… Мысленно мне представилась грубая истина во всей ее грубой действительности. «Ею владел другой; она носит в своем чреве семя другого». И целый ряд отвратительных физических образов, пронесся перед моими духовными глазами, которые я не мог закрыть. И то были не только образы совершившегося, но и того, что неизбежно должно было свершиться. Я увидел с беспощадной отчетливостью Джулианну в будущем (мою мечту, мой идеал), обезображенную громадным животом, беременную ребенком любовника…

Кто мог придумать более жестокое наказание? И все это была правда, все это было верно.

Когда страдание превосходит силы, тогда инстинктивно ищешь в сомнении временного облегчения от невыносимой муки; думаешь:

— Может быть, я ошибаюсь, может быть, мое несчастье не так велико, как оно мне кажется; может быть, все это страдание неразумно?

И чтобы продлить перерыв, стараешься исправить свой нерешительный ум на более точное ознакомление с истиной. Но у меня ни на одно мгновение не было сомнения, ни на одну минуту не было колебания.

Невозможно объяснить явления, происшедшего в моем сознании, ставшем поразительно ясным. Мне казалось, что вследствие какого-то неожиданного, тайного процесса, совершившегося в неведомой внутренней области, все незаметные признаки, относящиеся к этой ужасной вещи, согласовались, чтобы образовать логическое, полное, последовательное, окончательное, неизбежное понятие, а теперь это понятие обнаружилось сразу, всплыло в моем сознании с быстротой предмета, — который, не сдерживаемый в глубине воды скрытыми узами, плавает на поверхности и не может потонуть.

Все признаки, все доказательства были тут налицо.

Мне не нужно было делать усилия, чтобы отыскать их, выбрать и сгруппировать.

Незначительные далекие факты освещались новым светом; обрывки предыдущей жизни принимали настоящую окраску.

Непривычное отвращение Джулианны к цветам, к запахам, — странная тревога, плохо скрываемая тошнота, неожиданная бледность, эта постоянная озабоченность между бровями, эта бесконечная усталость, сказывавшаяся в ее движениях; и потом подчеркнутые ногтем страницы в русской книге, упрек старика графу Безухову, последний вопрос маленькой княгини Лизы, и этот жест, с которым Джулианна отобрала у меня книгу; а потом сцены в Вилле Сиреней, слезы, рыдания, двусмысленные фразы, загадочные улыбки, почти мрачная страсть, почти безумное многословие, призывание смерти, — все эти признаки группировались вокруг слов матери, запечатленных в моей душе.

Мать сказала: «Невозможно ошибиться в этом. До последних двух-трех дней Джулианна отрицала, по крайней мере, говорила, что она в этом не уверена… Зная твою мнительность, она просила меня ничего тебе не говорить…»

Истина не могла быть более очевидной. Итак, отныне все было несомненным!

Я вошел в альков, я приблизился к кровати. Занавеси упали за мной; свет стал более слабым! Страх отнял у меня дыхание, и вся моя кровь остановилась в жилах, когда я подошел к изголовью и наклонился, чтобы ближе разглядеть голову Джулианны, почти скрытую одеялом. Я не знаю, что случилось бы, если бы в этот момент она подняла голову и заговорила.

Спала ли она?

Только ее лоб до бровей был открыт.

Я стоял несколько минут в ожидании. Но спала ли она? Она не шевелилась, лежа на боку. Рот был закрыт простыней, дыхания не было слышно. Один лишь лоб до бровей был открыт.

Как должен был я держать себя, если бы она заметила мое присутствие. Час был плохо выбран для расспросов и объяснений. Если бы она подозревала, что я все знаю, на какую крайность она могла бы решиться в эту ночь? Значит, я был бы вынужден напустить на себя наивную нежность, я должен был бы притворяться, что ничего не знаю, и продолжать выражать то чувство, которое четыре часа тому назад, в Сиреневой Вилле, диктовало мне самые нежные слова. «Сегодня вечером, сегодня вечером в твоей кровати… Ты увидишь, как я сумею приласкать тебя… я усыплю тебя. Всю ночь ты будешь спать на моей груди».

Окинув комнату растерянным взглядом, я увидел на ковре маленькие блестящие туфельки, а на спинке кресла длинные серые шелковые чулки, атласные подвязки и еще один предмет интимного туалета, все эти предметы, которыми наслаждались глаза любовника в недавней близости. И чувственная ревность поразила меня с такой силой, что было чудо, что я удержался от того, чтобы не наброситься на Джулианну, не разбудить ее, не крикнуть ей бессмысленные, грубые слова, внушаемые мне этим неожиданным бешенством.

Я отошел, шатаясь, и вышел из алькова. Я думал с слепым ужасом: «Чем это кончится?» Я собирался уходить. «Я спущусь вниз, скажу матери, что Джулианна спит, что сон ее спокоен; я скажу ей, что тоже нуждаюсь в покое».

— Я удалюсь в свои комнаты. А завтра утром… — Но я оставался пораженный на месте, точно я не мог перешагнуть порог, страх охватывал меня. Я обернулся к алькову резким движением, как будто я почувствовал на себе взгляд.

Мне показалось, что драпировки колебались; но это было обманом. Тем не менее что-то вроде магнетической волны сквозь драпировку проникало в меня, что-то такое, против чего я был бессилен.

Я вошел в альков вторично, весь дрожа.

Джулианна лежала все в том же положении. Спала ли она?

Один лишь лоб был открыт до бровей.

Я сел у изголовья и ждал.

Я смотрел на этот лоб, бледный, как простыня, белый и чистый, как частичка святой облатки, этот сестрин лоб, который столько раз благоговейно целовали мои губы, который столько раз целовали губы моей матери.

На нем не было видно следов осквернения; на вид он был все таким же, как прежде. Но отныне ничего на свете не сможет смыть пятна, которое видят глаза моей души в этой белизне.

Некоторые слова, произнесенные мной в экстазе опьянения пришли мне на память: «Я буду бодрствовать, я буду читать на твоем лице сны, которые тебе приснятся». И потом я еще вспомнил. Она повторяла ежеминутно: «Да, да».

Я спросил самого себя: «Какова ее жизнь, что она внутренне переживает? Каковы ее планы? На что она решилась?» И я смотрел на ее лоб. И я больше не думал о своем горе; но я сосредоточил все свои силы, чтобы понять ее горе.

Конечно, ее отчаяние должно было быть нечеловеческим; бесконечным, безграничным. Мое наказание было и ее наказанием, и может быть, для нее оно было еще более ужасным. Там, в Вилле Сиреней, в аллее, на скамейке, в доме, она, конечно, почувствовала правду в моих словах, она, конечно, прочла правду на моем лице. Она поверила моей безграничной любви.

… «Ты была в моем доме в то время, как я искал тебя вдали. О! скажи мне, разве это признание не стоит всех твоих слез? Разве ты не хотела бы пролить их еще, еще больше за такое доказательство?

— Да, еще больше!..»

Вот что она ответила мне со вздохом, который, право показался мне божественным: «Да, еще больше!..»

Она хотела бы пролить еще другие слезы, она хотела бы перенести еще другое страдание за такое признание! И в то время, как она видела у своих ног, в порыве страсти, человека, так долго оплакиваемого и потерянного, она чувствовала себя обесчещенной, у нее было физическое ощущение своей обесчещенности, она держала мою голову на животе, оплодотворенном семенем другого! Ах, как ее слезы не поранили мне лица? Как мог я пить их и не отравиться ими?

Я пережил весь этот день в одно мгновение. Я снова увидел все выражения, даже самые мимолетные, появившиеся на лице Джулианны после нашего приезда в Виллу Сиреней, я понял их все. Все стало ясным.

— О, когда я говорил с ней о завтрашнем дне, когда я говорил ей о будущем!.. Какое страшное было для нее слово завтра, мною произнесенное!

И мне вспомнился короткий диалог, происшедший на пороге балкона, перед кипарисом. Она повторила шепотом, с легким вздохом: «умереть!» Она говорила о скором конце. Она спросила: «Чтобы ты сделал, если бы я вдруг умерла? Если бы, например, завтра я умерла бы?» А потом она в нашей комнате воскликнула, приближаясь ко мне: «Нет, нет, Туллио, не нужно говорить о будущем… думай о сегодняшнем дне, о настоящем часе!» Такие поступки, такие слова, разве они не выдавали принятого решения, трагического намерения? Было очевидно, что она решилась убить себя; она убьет себя, может быть, в эту самую ночь, до наступления завтрашнего дня, так как для нее не было другого выхода.

Когда ослаб ужас, порожденный мыслью о неминуемой опасности, я стал рассуждать так «Что было бы важнее — смерть Джулианны, или ее жизнь? Так как гибель неотвратима и пропасть бездонна, то немедленная катастрофа, может быть, предпочтительнее бесконечной длительности этой ужасной драмы?» И в моем воображении я присутствовал при фазисах этого нового материнства Джулианны, я видел новое созданное существо, непрошенного пришельца, который будет носить мое имя, который будет моим наследником, который завладеет ласками моей матери, моих дочерей, моего брата. «Разумеется, одна лишь смерть может прервать фатальный ход этих событий. Но самоубийство, останется ли оно втайне? При помощи какого средства Джулианна покончит с собой. Если будет доказано, что смерть была добровольная, что подумают мать и брат. Какой удар это будет для матери? А Мари? А Натали? И что стану я тогда делать со своей жизнью?»

По правде сказать, я не мог представить себе мою жизнь без Джулианны. Я любил это бедное существо даже и обесчещенное. Кроме того неожиданного приступа гнева, вызванного приступом ревности, я не испытывал по отношению к ней ни чувства ненависти, ни презрения. Во мне ни разу не промелькнула мысль о мести. Наоборот, я испытывал по отношению к ней глубокое сострадание. Я брал на себя с самого начала всю ответственность за ее падение. Гордое и великодушное чувство поддерживало меня: «Она умела склонять свою голову под моими ударами, она умела страдать, она умела молчать; она показала мне пример мужества, геройского самоотречения. Теперь наступил и мой черед. Я должен отплатить ей тем же. Я должен спасти ее во что бы то ни стало». И этот душевный подъем, этот добрый порыв вызывала во мне она.

Я посмотрел близко на нее. Она оставалась неподвижной все в той же позе, с открытым лбом. Я подумал: «Не спит ли она? Что если она только притворяется спящей, чтобы отклонить всякое подозрение, чтобы убедить, что она спокойна, чтобы ее оставили одну? Разумеется, если ее план заключается в том, чтобы не дожить до завтрашнего дня, то она ищет всяких способов, чтобы привести его в исполнение. Она притворяется спящей. Если бы она действительно спала, ее сон не был бы таким спокойным, таким ровным, у ней ведь нервы так возбуждены. Я разбужу ее…» Но я колебался. Если, действительно, она спит? Порой, после большой затраты нервных сил, несмотря на сильнейшее нравственное беспокойство, спишь как убитый, точно в обмороке. О, хотя бы этот сон мог продлиться до завтрашнего дня! А завтра она встала бы с восстановленными силами и достаточно окрепшей, чтобы перенести необходимое между нами объяснение! Я смотрел пристально на этот бледный, как простыня, лоб и, наклонившись еще больше, я заметил, что он становился влажным. Капли пота выступили около бровей. И эта капля заставила меня вспомнить холодный пот, сопровождающий действие наркотических ядов. Во мне вдруг блеснуло подозрение. «Морфий!» И инстинктивно мой взгляд бросился к ночному столику, стоящему у изголовья, точно искал склянки, отмеченной маленьким черным черепом, известным символом смерти.

На столе был графин с водой, стакан, подсвечник; платок, несколько блестевших шпилек; ничего другого. Я быстро осмотрел весь альков. Ужас отчаяния сжимал мне горло. «У Джулианны есть морфий, некоторое количество его всегда имеется у нее в жидком виде для впрыскиваний! Я уверен, что она хочет им отравиться. Куда она спрятала маленькую склянку?» У меня запечатлелся в глазах вид этой стеклянной бутылочки, виденной как-то раз в руках Джулианны. На ней была наклеена мрачная этикетка, которую употребляют аптекари, чтобы отметить яд. Возбужденное воображение внушало мне:

— А если она уже выпила?.. Эта испарина… — Я дрожал на своем стуле; сердце сильно билось. — Но когда? Каким образом? Она, ведь, не оставалась одна? — Достаточно одного мгновения, чтобы проглотить яд. — Но тогда должна была последовать рвота… — А эта судорожная рвота, сейчас же по возвращении домой. Обдумав самоубийство, она, вероятно, захватила с собою морфий. Могло быть, что она приняла его до приезда в Бадиолу, в коляске, в полумраке? И потом, действительно, она не позволила Федерико ехать за доктором… — Я хорошо не знал симптомов отравления морфием. Вот почему этот белый влажный лоб, эта полнейшая неподвижность Джулианны приводили меня в ужас. Я собирался ее разбудить. — А если я ошибаюсь? Она проснется, и что я ей скажу? Мне казалось, что первое ее слово, первый взгляд, нами обмененный, произведут на меня поразительное впечатление непредвиденной, невообразимой силы. Мне казалось, что я не смогу совладать с собой, скрыть, и что тотчас же, с первого взгляда, она догадается, что я все знаю. Что тогда? — Я стал прислушиваться, надеясь и боясь прихода матери. И затем (я не дрожал бы так, если бы приподымал край савана, чтобы увидеть умершего человека) я медленно раскрыл лицо Джулианны. Она открыла глаза.

— А! это ты, Туллио?

Она говорила своим обыкновенным голосом. И я, к величайшему удивлению, тоже мог говорить.

— Ты спала? — сказал я, избегая глядеть ей в глаза.

— Да, я задремала.

— Значит, я тебя разбудил… Прости меня… Я хотел открыть тебе рот. Я боялся, что тебе тяжело дышать… что одеяло тебя душит.

— Да, это правда. Мне теперь жарко, чересчур жарко… Сними одно из этих одеял… прошу тебя.

Я поднялся, чтобы освободить ее от одеяла. Невозможно определить состояние, в котором я совершал эти поступки, в котором я говорил и слушал слова, в котором я присутствовал при явлениях, происходящих так естественно, как будто Джулианна и я были невинны, как будто тут, в этом спокойном алькове, не было прелюбодеяния, разочарования, угрызений совести, ревности, страха смерти и всех человеческих ужасов.

Она спросила меня:

— Теперь очень поздно?

— Нет, еще нет полуночи.

— Мать легла спать?

— Нет еще.

После паузы.

— А ты… ты не ложишься спать? Ты, вероятно, утомился…

Я не знал, что мне ответить. Должен ли я ответить, что я остаюсь? Спросить у нее позволения остаться? Повторить ей нежные слова, произнесенные в кресле, в нашей комнате, в Вилле Сиреней. Но если я останусь, как я проведу ночь? Здесь, на стуле, бодрствуя или в кровати, возле нее? Как вести мне себя? Могу я притворяться до самого конца?

Она прибавила:

— Лучше тебе уйти Туллио… сегодня вечером… Мне ничего не нужно, мне нужен лишь покой. Было бы лишнее тебе оставаться… Лучше уйти на этот вечер, Туллио.

— Но тебе может понадобиться…

— Нет. И потом на всякий случай Кристина будет спать тут рядом.

— Я устроюсь с одеялом здесь, на диване.

— Почему ты хочешь терпеть всякие неудобства? Ты ведь очень устал, это видно по твоему лицу… И потом, если я буду знать, что ты здесь, я не буду спать. Будь добр, Туллио! Завтра утром, рано, ты придешь навестить меня… А сейчас мы оба нуждаемся в покое, в абсолютном покое…

У нее был слабый, ласковый голос, в нем не было ничего необычного, кроме той настойчивости, с которой она убеждала меня уйти, ничто не указывало на ее роковой план. Она казалась утомленной, но спокойной. Время от времени она закрывала глаза, как будто оттого, что сон опускал ее веки. Что делать? Оставить ее так? Но именно ее спокойствие и пугало меня. Такое спокойствие могло происходить лишь от твердо принятого решения. Что делать? Собственно говоря, мое присутствие в течение ночи могло быть совершено бесполезным. Без всякого затруднения она могла бы привести в исполнение свой план, если она его подготовила и добыла средство. Был ли действительно морфий этим средством? И куда она спрятала склянку? Под подушку? В ящик ночного столика? Каким образом искать его? Тогда нужно все открыть, сказать прямо: «Я знаю, что ты хочешь лишить себя жизни». Но какая сцена последовала бы за этим? Тогда невозможно было бы скрыть и остальное. И тогда, чтобы это была за ночь!

Такая нерешительность истощала мою энергию, утомляла меня. Нервы мои ослабли.

Физическая усталость быстро росла. Весь мой организм дошел до состояния крайней утомленности, когда функции воли готовы прекратиться, когда действие и реакция не соответствуют друг другу, но вполне независимы. Я чувствовал, что не способен сопротивляться дольше, не способен бороться и совершать что-нибудь полезное. Сознание своей слабости, сознание неизбежности случившегося и того, что должно было еще случиться, парализовало меня; казалось, мое существо сразу и неожиданно подчинилось. Я испытывал слепую потребность ускользнуть от этого последнего, смутного сознания своего существования. И, наконец, все мои опасения привели меня к этой отчаянной мысли:

«Пусть что угодно случится, — и для меня есть смерть».

— Да, Джулианна, — сказал я, — я оставляю тебя в покое. Спи, завтра мы увидимся.

— Ты не держишься на ногах!

— Да, это правда, я не держусь на ногах… Прощай. Спокойной ночи.

— Ты не хочешь меня поцеловать, Туллио?

Дрожь инстинктивного отвращения пробежала у меня по телу. Я колебался.

В эту минуту вошла мать.

— Как! Ты проснулась! — воскликнула мать.

— Да, но я сейчас же засну.

— Я пошла повидать девочек. Натали не спала. Она сейчас же спросила меня: «Мама вернулась?» Она хотела прийти…

— Почему ты не скажешь Эдит привести ее ко мне. Разве Эдит уже легла?

— Нет.

— Прощай, Джулианна, — перебил я.

И я подошел и наклонился, чтобы поцеловать щеку, которую она подставляла мне, приподнявшись немного на локтях.

— Прощай, мама, я иду спать. Глаза мои слипаются ото сна.

— А ты ничего не закусишь? Федерико внизу ждет тебя…

— Нет, мама, мне не хочется. Спокойной ночи.

Я поцеловал также и мать в щеку и вышел поспешно — не взглянув на Джулианну; я собрался со всеми, немногими, остающимися силами, и, переступив порог, бросился бежать к своим комнатам, боясь, что упаду, не добежав до своей двери.

Я бросился плашмя на свою кровать. Меня душила спазма, предшествующая приступу слез; вот сейчас растворится ужас, напряжение ослабнет. Но спазма длилась, слезы не шли. То было ужасное страдание. Бесконечная тяжесть давила на все мои члены, тяжесть, которую я чувствовал не на поверхности, а внутри, точно мои кости и мои мускулы превратились в массивный свинец. А мозг мой продолжал думать. Сознание все еще было ясным.

«Нет, нет, я не должен был оставлять ее так. Нет, я не должен был согласиться уйти так. Наверное, когда моя мать уйдет, она лишит себя жизни. О! звук ее голоса, когда она выразила желание видеть Натали!..»

Неожиданно галлюцинация охватила меня. Мать вышла из комнаты. Джулианна садится на кровать и прислушивается. Потом, убедившись, что она одна, она достает из ящика ночного столика склянку с морфием; она ни минуты не колеблется; решительным движением она осушает склянку, забирается под одеяло, ложится на спину и ждет… Воображаемое видение трупа обрело такую силу, что я, как безумный, вскочил, три или четыре раза обежал комнату, задевая мебель, спотыкаясь о ковер, со страхом жестикулируя. Я открыл окно. Ночь была тихая, раздавалось монотонное, непрерывное кваканье лягушек. Звезды мерцали. Медведица сияла напротив очень яркая. Время шло.

Я постоял несколько минут у подоконника, в ожидании, пристально смотря на это большое созвездие, которое моему смущенному взгляду казалось приближающимся. Я право не знал, чего я ждал.

Я чувствовал себя растерянным. У меня было странное сознание пустоты этого громадного неба. Вдруг во время этой нерешительной паузы, точно в глубине моей бессознательности какое-то тайное влияние подействовало на мое существо; неожиданно поднялся вопрос: «Что вы сделали со мной?» И видение трупа, на мгновение отстраненное, снова появилось у меня перед глазами.

Ужас был таков, что не сознавая, что я намеревался предпринять, я повернулся, вышел не колеблясь и направился прямо к комнате Джулианны.

Я встретил в коридоре мисс Эдит.

— Откуда вы идете, мисс Эдит? — спросил я.

Я заметил, что вид мой поразил ее.

— Я отвела Натали к мадам, пожелавшей ее видеть; но я принуждена была оставить ее там. Невозможно было убедить ее вернуться в свою кровать. Она так плакала, что мадам согласилась оставить ее у себя.

— Будем надеяться, что Мари не проснется…

— Ах, так значит…

Сердце билось так сильно, что я не мог говорить последовательно.

— Так, значит, Натали осталась в кровати матери.

— Да, мсье.

— А Мари… Пойдемте к Мари.

Волнение душило меня. На эту ночь Джулианна была спасена!

Немыслимо, чтобы она решилась умереть этой ночью, когда возле нее лежит ее девочка. Каким-то чудом нежный каприз Натали спас мать. «Да благословит ее Господь, да благословит ее Господь!» Прежде чем взглянуть на спящую Мари, я посмотрел на пустую кроватку, в которой отпечаталось маленькое углубление. Меня охватило странное желание целовать подушку, почувствовать теплоту углубления. Присутствие Эдит смущало меня.

Я повернулся к Мари, я наклонился к ней, задерживая дыхание, я долго разглядывал ее, отыскивая одну за другой сходные со мной черты, я чуть ли не пересчитывал нежные жилки, сквозившие на виске, на щеке и на шее. Она спала на боку, запрокинув голову, так что вся шея была видна под поднятым подбородком. Зубки маленькие, как чистые рисовые зернышки, блестели в полураскрытом ротике. Ресницы, длинные, как ресницы матери, бросали тень в углубления глаз и на верхнюю часть щеки. Нежностью дорогого цветка, поразительной тонкостью отличались эти детские черты, в которых, я чувствовал, течет моя утонченная кровь.

Никогда, с тех пор, как жили эти два существа, никогда я не испытывал такого глубокого, такого нежного и такого грустного чувства.

Я с трудом ушел оттуда. Мне хотелось бы сесть между двумя кроватками и положить свою голову на крае пустой кроватки, чтобы дождаться завтрашнего дня.

— Покойной ночи, Эдит, — сказал я, выходя из комнаты.

И голос мой дрожал, но не прежней дрожью.

Придя в свою комнату, я снова бросился плашмя на кровать. И, наконец, я отчаянно разрыдался.

XIII

Когда я проснулся от тяжелого, как бы животного сна, который внезапно задавил меня ночью, я не мог сразу вернуться к действительности.

Понемногу мой ум освободился от ночного возбуждения, и действительность предстала холодная, голая, неотразимая. Что было предшествующее отчаяние в сравнении с ужасом, охватившим меня теперь?

Нужно было жить! Это равнялось тому, как будто мне предложили глубокую чашу, сказав: «Если ты хочешь жить сегодня, если ты хочешь жить, нужно выжать в эту чашу всю кровь твоего сердца до последней капли», бесконечное отвращение, брезгливость, ужас поднялись в глубине моего существа. И, тем не менее, нужно было жить; нужно было сегодня же утром принять жизнь! И, кроме того, нужно было действовать.

Сопоставление, которое я мысленно сделал между действительным пробуждением и тем, о котором я накануне мечтал и которое я ждал в Вилле Сиреней усилило мое страдание. «Невозможно, — думал я, — чтобы я согласился на такое положение; это невозможно, чтобы я мог встать, одеться, чтобы я вышел отсюда, увидел бы Джулианну, чтобы я говорил с ней, чтобы я продолжал притворяться перед матерью, чтобы я ждал благоприятного момента для окончательного объяснения, чтобы в этом объяснении я установил условия наших будущих отношений. Это невозможно. Что же тогда? Уничтожить одним ударом, радикально, все, что страдает во мне!.. Освободиться, избежать опасности… Ничего другого не остается». И, разбирая легкость поступка, представляя себе быстроту исполнения, спуск курка, действие пули, последующий за этим мрак, я испытывал во всем теле какое-то страшное напряжение, смешанное тем не менее с ощущением облегчения, почти приятным. «Ничего другого не остается». И несмотря на то, что мучило желание узнать все, я думал с облегчением, что нечего мне теперь будет знать и что самый страх моментально прекратится и все будет кончено.

Я услышал стук в дверь и голос брата:

— Ты еще не встал, Туллио? Можно мне войти?

— Войди, Федерико.

Он вошел.

— Ты знаешь, что уже поздно. Больше девяти часов…

— Я заснул очень поздно, я был очень утомлен.

— Как ты себя чувствуешь?

— Так себе…

— Мать встала. Она сказала мне, что Джулианна чувствует себя довольно хорошо. Хочешь, я раскрою тебе окно. Сегодня чудная погода.

Он раскрыл окно. Волна свежего воздуха хлынула в комнату, шторы надулись как два паруса; вдали виднелась лазурь.

— Ты видишь!

Яркий свет обнаружил на моем лице признаки моего отчаяния; потому что он прибавил:

— Ты тоже был болен эту ночь?

— Мне кажется, у меня была маленькая лихорадка…

Федерико смотрел на меня своими ясными глазами; и в этот момент мне казалось, что на мне вся тяжесть лжи и будущих притворств. О, если бы он знал!

Но, как всегда, его присутствие отогнало от меня охватившую меня низость, кажущаяся энергия, точно после глотка укрепляющего лекарства, вернула мне самоуверенность. Я подумал: «Как бы он себя повел на моем месте?» Мое прошлое, мое воспитание, сама эссенция моей природы отвергали всякую возможность подобного совпадения; по крайней мере, одно можно было сказать наверное: в подобном или другом несчастье, он держал бы себя, как человек сильный и великодушный, он смело встретил бы несчастье, он предпочел бы самого себя принести в жертву, чем жертвовать другим.

— Дай, я пощупаю, — сказал он, — подходя.

И он коснулся ладонью моего лба, послушал мой пульс.

— Кажется, теперь прошло. Но какой неровный у тебя пульс?

— Дай мне встать, Федерико; поздно.

— Сегодня, после полудня, я еду в лес Ассоро. Если хочешь, поедем вместе, я велю оседлать для тебя Орландо. Помнишь ты этот лес? Как жалко, что Джулианна не совсем здорова! А то мы взяли бы ее с собой. Она увидела бы, как горит уголь…

Когда он произносил имя Джулианны, казалось, его голос становился более нежным, более кротким и как бы сказать, более братским. О, если бы он знал!

— До свидания, Туллио. Я отправляюсь на работу. Когда примешься ты мне помогать?

— Сегодня же, завтра, когда ты хочешь…

Он засмеялся.

— Какое рвение! Ну, хорошо: я испытаю тебя. До свидания, Туллио.

Он вышел своей бодрой, легкой поступью, потому что он всегда придерживался изречения написанного на солнечном циферблате: Hora est benefaciendi.

XIV

Было десять часов, когда я вышел из комнаты. Яркий свет апрельского утра, врывавшийся в Бадиолу через раскрытые окна и балконы смущал меня. Как носить маску при таком свете?

Прежде чем войти в комнату Джулианны, я хотел видеть мать.

— Ты поздно встал, — сказала она, увидя меня. — Как ты тебя чувствуешь?

— Хорошо.

— Ты бледен.

— Кажется, у меня была лихорадка сегодня ночью, но теперь прошло.

— Ты видел Джулианну?

— Нет еще.

— Она хотела встать, милая девочка! Она говорит, что больше ничего не чувствует, но у нее такой вид…

— Я иду к ней.

— Не забудь написать доктору. Не слушай Джулианны. Напиши сегодня же.

— Ты сказала ей… что я знаю?

— Да, я сказала ей, что ты знаешь.

— Я иду к ней, мать.

Я оставил ее перед большими ореховыми шкафами, пахнущими ирисом, в которые две женщины складывали роскошное белье, принесенное из стирки, славу дома Эрмиль.

Мари в зале брала урок музыки с мисс Эдит, и хроматические гаммы следовали одна за другой, быстрые и ровные. Мимо проходил Пьетро, самый преданный из всех слуг, побелевший, немного согнувшийся, неся в руках поднос с хрусталем, который звенел, потому что руки его тряслись от старости.

Вся Бадиола, залитая светом, носила отпечаток спокойной радости. Не знаю, какая-то доброта чувствовалась во всем: точно нежная, неугасимая улыбка богов Лар.

Никогда это чувство, эта улыбка не проникали так глубоко в мою душу. И этот мир, эта доброта, окружали постыдную тайну, которую Джулианна и я принуждены были хранить и жить с нею! — А теперь? — думал я, преисполненный отчаяния, бродя по коридору, как заблудившийся странник; я не мог направить свои шаги к страшному месту, точно мое тело отказывалось повиноваться моей воле. — А теперь? Она знает, что я знаю истину. Теперь между нами напрасно всякое притворство. Необходимость заставляет смотреть друг другу в лицо и говорить об ужасной вещи, невозможно, чтобы встреча произошла сегодня утром. Нельзя предвидеть, каковы будут последствия. А теперь, более чем когда-либо нужно, нужно, чтобы наши поступки не показались странными ни моей матери, ни моему брату, никому из всего дома. Мое вчерашнее смущение, мое беспокойство, моя грусть могут быть объяснены опасностью, которой подвергается Джулианна, благодаря своей беременности; но лично в глазах других дикая тревога должна мне придать больше нежности, больше рвения, больше озабоченности по отношению к ней. Сегодня моя осторожность должна быть наибольшей? Сегодня, во что бы то ни стало, я должен избежать сцены с Джулианной. Сегодня я должен избегать случая остаться с ней наедине, с глазу на глаз. Но я должен сейчас же дать ей понять то чувство, которое руководит моим поведением относительно ее, то намерение, которое управляет моим поведением. А если она все еще продолжает желать покончить с собой? Если она отложила приведение его в исполнение лишь на несколько часов? Если она уже высматривает благоприятный момент? Этот страх отстранил всякое замедление и заставил меня действовать. Я походил на тех восточных солдат, которых ударами хлыста побуждают к сражению. Я направился в зал. Увидя меня, Мари прекратила свои экзерсисы и побежала ко мне, легкая и радостная, точно к освободителю. Она обладала грацией, легкостью, подвижностью крылатых существ. Я поднял ее на руки, чтобы поцеловать.

— Ты возьмешь меня с собой? — спросила она. — Я устала. Вот уже час, как мисс Эдит держит меня здесь… Я больше не могу. Возьми меня с собой? Давай прогуляемся перед завтраком.

— Куда?

— Куда хочешь, мне все равно.

— Пойдем сначала повидаем маму… Да, вчера вы были в Вилле Сиреней, а мы, мы сидели в Бадиоле. Это ты, ты один этого не хотел, потому что мама соглашалась. Не хорошо!

Этот непрерывный лепет сопровождал мое отчаяние в то время, как мы направлялись к комнате Джулианны. Я колебался; но Мари постучала в дверь, крича:

— Мама!

Не подозревая о моем присутствии, Джулианна сама открыла дверь. Она увидела меня. Она сильно вздрогнула, точно увидела призрак, привидение, что-то страшное.

— Это ты? — сказала она тихим, едва услышанным мною голосом.

И в то время, как она говорила, губы ее бледнели. Вздрогнув, она окаменела, точно статуя.

И тут, на пороге, мы посмотрели друг на друга; мы пристально смотрели; одно мгновение пристально смотрели сами наши души. Вокруг все исчезло; между нами все было сказано, все понято, все решено в течение одной секунды.

Что случилось потом? Я не знаю, я не помню. Я помню только, что в течение некоторого времени у меня было прерывающееся сознание того, что происходило, с целым рядом затмений. То было, мне кажется, явление, подобное тому, которое происходит от ослабления волевого внимания некоторых больных.

Я терял способность быть внимательным, я не видел больше, я не схватывал больше значения слов, я ничего не понимал. Потом, мгновение спустя, я снова овладевал этой способностью, я разглядывал окружающие предметы и лица, я снова становился внимательным и сознательным.

Джулианна сидела и держала у себя на коленях Натали.

Я тоже сел. И Мари переходила от нее ко мне, от меня к ней, с непрерывной резвостью, все время щебеча, браня свою сестру и задавая нам массу вопросов, на которые мы отвечали лишь кивком головы. Эта шумная болтовня заполняла наше молчание. В одном услышанном мною отрывке фразы Мари говорила своей сестре.

— А! Сегодня ночью ты спала с мамой? Это правда?

А Натали:

— Да, потому что я маленькая.

— О, ты знаешь, следующей ночью будет мой черед. Не правда ли, мама? Возьми меня в свою кровать на следующую ночь…

Джулианна молчала, не улыбалась, поглощенная своими мыслями. Так как Натали сидела у нее на коленях, повернувшись к ней спиной, то она держала ее за талию; и ее скрещенные руки покоились на коленях девочки, они были белее беленького платьица, на котором они покоились, тонкие, страдальческие, такие страдальческие, что они одни вызывали во мне бесконечную грусть.

Джулианна сидела согнувшись так, что голова Натали касалась ее подбородка, и казалось, что она прижимает ее локоны к своим устам; так что, когда я взглядывал на нее, я не видел нижней части ее лица, я не видел выражения ее рта. Я не встречался даже с глазами. Но каждый раз я видел опущенные, немного покрасневшие веки, которые каждый раз смущали меня, как будто сквозь них пристально смотрели закрытые ими глаза. Ждала она, что я ей скажу что-нибудь? Просились ли на ее нежные уста невысказанные слова?

Когда, наконец, с усилием воли мне удалось освободиться от своей инертности, в которой чередовались странная ясность и затмение, — я сказал (и кажется, я говорил с таким тоном, как будто продолжал уже начатый разговор, прибавляя новые слова к уже сказанным), я сказал тихо:

— Мать хочет, чтобы я предупредил доктора Вебести. Я ей обещал написать. Я напишу.

Она не подняла век. Она продолжала молчать. Мари в ее глубокой бессознательности посмотрела на нее с удивлением; потом она посмотрела и на меня.

Я поднялся, чтобы выйти.

— Сегодня после завтрака я еду с Федериком в лес Ассоро. Вечером, по возвращении увидимся ли мы?

Она не сделала никакого движения, чтобы ответить. Тогда я повторил голосом, выражавшим все, что было недосказано.

— Увидимся ли мы сегодня вечером по моему возвращении?

Ее губы сквозь локоны Натали прошептали:

— Да.

XV

Среди многочисленных и противоречивых волнений в первую минуту страдания, под угрозой неизбежной опасности, у меня не было еще времени подумать о другом. Впрочем, с самого начала у меня не было и тени сомнения насчет верности моего прежнего подозрения. В моем уме другой тотчас же принял образ Филиппа Арборио, и при первом приступе физической ревности, охватившей меня в алькове, его отвратительный образ соединялся с образом Джулианны в целом ряде ужасных видений.

Теперь, в то время, как Федерико и я медленно ехали верхом по направлению к лесу вдоль извилистой реки, на которую я смотрел в грустную Святую Субботу, другой ехал с нами.

Между моим братом и мной вставал образ Филиппа Арборио, одушевленный моей ненавистью, так живо представленный благодаря моей ненависти, что смотря на него, я с реальным ощущением, испытывал физический спазм, нечто похожее на дикую дрожь, испытанную не раз на поединке перед противником, освободившимся от своей рубашки, при сигнале к атаке.

Присутствие брата странно усиливало мое страдание.

При сравнении с Федерико образ этого человека, такой худой, такой нервный, такой женственный становился маленьким, жалким и начинал мне казаться таким презренным и недостойным. Под влиянием нового идеала силы и мужской простоты, внушенным примером брата, я не только ненавидел, но и презирал это сложное и двусмысленное существо, принадлежавшее, тем не менее, к моей породе и имевшее со мною общим некоторые особенности умственного строя. Это доказывали его произведения.

Я представлял его себе похожим на один из его литературных типов, пораженным самой грустной мозговой болезнью, хитрым, неверным, жестоко любопытным, стерилизованным, благодаря привычке к анализу и холодной иронии, непрестанно занятым обращением самых горячих, самых непредвиденных порывов души в холодные и ясные формулы, привыкшим смотреть на всякое человеческое существо, как на предмет психологической спекуляции, неспособным на любовь, неспособным на великодушный поступок, на самоотречение, на жертву, погрязшим во лжи, блудливым, циничным, подлым!

Вот человек, соблазнивший Джулианну, но наверное не любивший ее. Разве его манерность не сказывалась даже в посвящении, написанном на заглавном листе «Тайны», в этом напыщенном посвящении, единственном известном мне документе, относящемся к прошлым отношениям писателя к моей жене. Разумеется, она была в его руках предметом страсти, больше ничего? Взять приступом «Белую Башню», развратить женщину, считавшуюся в обществе непорочной, испытать метод соблазна над таким редким объектом, — это было трудное, но привлекательное предприятие, достойное во всех отношениях утонченного художника, психолога, написавшего «Истинную католичку» и «Анжелику Дони».

По мере того, как я предавался своим размышлениям, факты являлись мне во всей их уродливой действительности. Разумеется, Филиппо Арборио познакомился с Джулианной во время одного из тех кризисов, когда про женщину говорят, что она «духовная»… Испытав долгое воздержание, ее волнуют поэзия, неопределенные желания, смутное томление; все это лишь маски, за которые прячутся грубые влечения физической потребности.

Филиппо Арборио со всей его опытностью угадал физическое состояние той женщины, которой он хотел насладиться, и он воспользовался самым обычным и самым верным приемом, он говорил об идеале, о высших сферах, о мистическом единении, в то время, как его руки искали других тайн; одним словом, он соединил высокие идеалы с физическими.

А Джулианна, Turris Eburnea, молчаливая, существо, состоящее из чистого золота и стали, единственная, поверила этому старому приему, попала в эту старую ловушку, повиновалась, и она тоже, этому старому закону женской неустойчивости, и сентиментальный дуэт кончился совокуплением, к несчастью оплодотворенным.

Ужасная ирония мучила мою душу. Мне казалось, что не во рту, а в сердце происходит конвульсия, точно вызванная отравой, которая причиняет смерть, заставляя смеяться.

Я пришпорил лошадь и пустил ее в галоп по берегу реки.

Берег был очень опасный, очень узкий и крутой, местами обвалившийся, местами прегражденный ветвями больших кривых деревьев, местами пересеченный громадными корнями на поверхности земли. У меня было полное сознание опасности, которой я подвергался; и вместо того, чтобы натянуть узду, я погонял лошадь, не с намерением встретить смерть, но желая заглушить мои невыносимые муки. Я уже знаком был с действием подобного безумия. Десять лет тому назад, когда еще очень молодым я служил в посольстве, в Константинополе, чтобы отвлечься от приступов грусти, вызванных воспоминаниями о недавней страсти, я пробирался верхом в лунные ночи, на одно из мусульманских кладбищ, с близко друг к другу расположенными могилами, и скакал по скользким гладким камням, подвергаясь опасности смертельного падения. Сидя сзади меня, смерть отгоняла всякие другие заботы.

— Туллио! Туллио! — кричал мне издали Федерико. — Остановись! Остановись!

Я не слушал его.

Не раз, каким-то чудом, я избежал удариться головой о наклонившиеся ветви; не раз, каким-то чудом, я помешал лошади споткнуться о пни. Не раз, в опасных местах, я считал неизбежным падение в речку, сверкавшую подо мной. Но когда я услыхал за собой другой галоп, когда я заметил, что Федерико скачет за мной, я испугался за него и, резко натянув повод, я остановил бедное животное, которое встало на дыбы, точно собираясь прыгнуть в реку, и потом снова опустилось. Я был невредим.

— Но ты с ума сошел! — кричал мне Федерико, нагоняя, очень бледный.

— Я напугал тебя. Прости меня. Я не думал, что здесь опасно. Я просто хотел испытать лошадь… И потом, я не мог больше ее удержать… Она немного туга на узду…

— Кто, Орландо?

— Ты это не находишь?

Он посмотрел на меня пристально, с выражением беспокойства. Я попытался улыбнуться. Необычайная для него бледность вызывала во мне жалость и нежность.

— Я не знаю, каким образом, ты не разбил себе головы об одно из этих деревьев; я не знаю, каким образом ты не свалился…

— А ты?

Чтобы догнать меня, он подвергся такой же опасности, может быть, еще большей; так как его лошадь была тяжелей, и он должен был пустить ее в карьер, чтобы догнать меня. Оба мы оглянулись на путь, оставшийся за нами.

— Это настоящее чудо, — сказал он. — Спастись из Ассоро почти невозможно. Посмотри!

И мы оба смотрели на смертоносную реку, текущую у наших ног. Глубокий, блестящий, быстрый, полный водоворотов и пропастей, Ассоро бежал между лиловыми берегами, с тишиной, делавшей его еще более мрачным.

Пейзаж вполне гармонировал с его коварным и грозным видом. Небо, после полудня покрывшееся дымкой, бледнело и смутно освещало красный кустарник, который все еще противился весне. Мертвые листья перемешивались с молодыми листочками, сухие ветки с зеленеющими побегами, трупы с новорожденными растениями, в какой-то странной аллегорической путанице. Над этой бурливой рекой, над этим прозрачным кустарником, небо бледнело, умирало.

Неожиданный скачок, и я перестал бы думать, перестал бы страдать, перестал бы нести тяжесть моего злосчастного тела. Но, может быть, я и брата моего увлек бы в пропасть; а жизнь моего брата — это пример благородства; брат — человек. Я спасся чудом, и он спасся чудом. Мое безумие заставило и его подвергнуться страшной опасности. Вместе с ним исчез бы мир красоты и доброты. Почему судьба моя желает, чтобы я причинял вред любящим меня?

Я посмотрел на Федерико. Он стал задумчив и серьезен. Я не смел его расстраивать, но я горько раскаивался, что огорчил его. О чем он думает? Какие мысли вызывают в нем это смущение? Может быть, он догадался, что я скрываю никому неизведанное страдание и что лишь жало какой-нибудь неотвязчивой мысли могло побудить меня к этой бешеной скачке. Мы ехали по берегу друг за другом шагом. Потом мы повернули на тропинку, ведущую через кустарник, а так как тропинка была довольно широка, мы поехали рядом, а наши лошади фыркали, сближая свои морды, точно сообщая друг другу тайны и смешивая пену от удил. Поглядывая время от времени на Федерико и видя его все еще серьезным, я подумал: «Наверное, если я ему открою истину, он мне не поверит. Он не может поверить падению Джулианны, обесчещению сестры. Если сравнить его любовь к Джулианне с любовью моей матери, я не знаю, которая из них сильнее. Разве у него не стояли на столе портрет нашей бедной Констанцы и портрет Джулианны, соединенные в одном диптихе, точно для боготворения? Еще сегодня утром его голос был такой нежный, когда он называл ее!» Вдруг, как бы ради контраста, отвратительный образ стал еще уродливее. Торс, мельком виденный в раздевальной фехтовальной залы, стал теперь жестикулировать в моем видении. И на это лицо моя ненависть действовала, как кислота на доску гравера: нарез становился все яснее.

Тогда как в крови все еще продолжалось возбуждение, вызванное скачкой, благодаря излишку физической храбрости, благодаря наследственной воинственности, так часто пробуждающейся при столкновении с другими мужчинами, я почувствовал, что у меня не хватит силы отказаться от мести Филиппо Арборио. Я поеду в Рим, я расспрошу про него, я вызову его под каким-нибудь предлогом, я заставлю его драться, я сделаю все, чтобы убить его или искалечить. Я представлял себе его трусом. Мне вспомнилось то смешное движение, которое ему пришлось сделать в фехтовальной зале, когда он получил удар в грудь от учителя. Я вспомнил также его любопытство, когда он расспрашивал меня насчет дуэли, детское любопытство, заставляющее широко раскрывать глаза того, кто никогда не был на дуэли. Я помню, что во время моей атаки он все время пристально смотрел на меня. Сознание своего превосходства, уверенности, победы над ним, возбуждали меня. В моем видении струйка красной крови обагрила это бледное и отвратительное тело. Обрывки действительных воспоминаний, испытанных некогда с другими людьми, способствовали ясности воображаемого зрелища, на котором я останавливался. И я видел его окровавленным и бездыханным на соломенной подстилке в какой-нибудь отдаленной ферме; два врача с нахмуренными бровями склоняются над ним. Сколько раз я, мыслитель, авалист и софист эпохи упадка, гордился тем, что являюсь потомком Раймонда Эрмиля де-Панедо, который в Гулете производил чудеса храбрости и жестокости на глазах у Карла V! Высшее развитие моего разума и моей многосторонности не могло изменить основу моей сущности, скрытый нижний слой, на котором запечатлелись все наследственные характеры моей расы. В моем брате, в его уравновешенном характере, мысль всегда сопровождалась действием; во мне преобладала мысль, хотя она не уничтожала способности к действию, которая даже часто сказывалась с поразительной силой. В общем, я был неистовым, страстным, но сознательным человеком, в котором гипертрофия некоторых сознательных центров делала невозможной координацию, необходимую для нормальной жизни мозга. Я мог следить за собой с поразительной ясностью и вместе с тем во мне были все недисциплинированные порывы примитивных натур. Не раз меня соблазняли неожиданные преступные попытки; не раз, к своему удивлению, я чувствовал, как во мне вдруг подымается какой-то жестокий инстинкт.

— Вот и угольщики, — сказал брат, пуская лошадь рысью.

В лесу слышны были удары топора, и между деревьями подымались спирали дыма. Группа угольщиков поклонилась нам. Федерико расспрашивал рабочих, давал им советы, делал указания, оглядывая печи опытным взглядом. Каждый стоял с почтением перед ним и слушал его внимательно. Казалось, вокруг работа стала оживленней, легче, веселей, а огонь стал ярче. Люди бегали направо, налево, бросали землю туда, откуда чересчур сильно шел дым, затыкали комьями земли отверстия, получившиеся от взрыва; они бегали, кричали. Гортанные окрики дровосеков примешивались к этим грубым голосам. В окрестности раздавался треск какого-нибудь падающего дерева. Во время перерыва слышен был свист скворцов. А большой неподвижный лес смотрел на костры, поддерживаемые его жизнью.

Пока мой брат принимал работу, я отъехал, предоставив лошади выбор неизвестных тропинок, бороздивших чащу. Сзади меня звуки слабели, эхо умирало. Тяжелая тишина спускалась с вершин. Я думал: «Что делать, чтобы подняться? Какова отныне будет моя жизнь? Могу ли я продолжать жить в доме моей матери со своей тайной? Могу ли я приспособить свою жизнь к жизни Федерико? Кто и что на свете сможет воскресить в моей душе искру надежды?» Шум работ затих; тишина стала полной. «Работать, творить добро, жить для других… Теперь смогу ли я найти в этих вещах настоящий смысл жизни? И правда ли, что смысл жизни не заключается не в личном счастье, а в этих вещах. Прошлый раз, когда брат мой говорил, я думал, что понимал его; я думал, что учение истины откроется мне через его уста, доктрина истины, по мнению моего брата, заключается не в законах, не в предписаниях, но просто и единственно в том значении, которое человек придает жизни. Мне казалось, что я хорошо это понял. Но вдруг, теперь, я опять точно в потемках; я опять ослеп. Я больше ничего не понимаю. Кто и что на свете сможет утешить меня, вернуть потерянное благо?» И будущее казалось мне ужасным, безнадежным. Неопределенный образ будущего ребенка рос, расплывался, как те страшные, бесформенные видения, что снятся в кошмаре, и кончилось тем, что он занял все мои мысли. Дело шло не о сожалении, не об укоре совести, не о воспоминании, не о какой-нибудь внутренней горечи: дело шло о живом существе. Мое будущее было связано с существом, которое жило упорной, зловредной жизнью; оно было связано с чужим, с незваным, с отвратительным существом, против которого не только мой ум, но и плоть, вся моя кровь, все мои фибры подымались с грубым, жестоким, неумолимым до самой смерти отвращением. Кто мог придумать худшее мучение, чтобы мучить сразу и душу и тело? Самый утонченный варвар — тиран не мог придумать такую издевательскую жестокость, как сделала это Судьба.

Можно было бы предположить, что болезнь сделает Джулианну бесплодной. Итак, она отдается человеку, она совершает свое первое падение и она постыдно беременеет с такой же легкостью, как те разгоряченные женщины, которых насилуют крестьяне за кустом на траве в минуту страсти. И именно тогда, когда рвота мучает ее, я отдаюсь мечтам, я стремлюсь к идеалу, я возвращаюсь к наивностям моей юности, я занят лишь цветами. (О, эти цветы, эти отвратительные цветы, преподносимые с такой застенчивостью!) И после величайшего опьянения, наполовину чувственного, я узнаю приятную новость, — от кого?

От моей матери! А после этой новости я великодушно экзальтирован, я добровольно принимаю на себя благородную роль и молча приношу себя в жертву, как герой Октава Фелье!

Что за герой! что за герой! И копия мучила мою душу, язвила мои фибры. Тогда во второй раз у меня явилась безумная мысль — избежать своей судьбы.

Я посмотрел перед собой. Недалеко, между кустами, прозрачный, точно обман галлюцинирующего зрения сверкал Ассоро. «Странно!» — подумал я, вздрогнув, я не заметил в первый момент, что лошадь, предоставленная самой себе шла по тропинке, ведущей к реке.

Ассоро точно притягивал меня.

Одно мгновение я колебался, ехать ли к реке или вернуться. Я стряхнул с себя очарование реки и глупую мысль. Я повернул лошадь обратно.

Внутренняя судорога сменилась большой слабостью. Мне казалось, что душа моя вдруг сделалась такой ничтожной, маленькой, слабой, жалкой. Я был растроган; я почувствовал жалость к самому себе, я почувствовал жалость к Джулианне, я почувствовал жалость ко всем существам, на которые горе накладывает свою печать, ко всем существам, дрожащим перед жизнью, как дрожит побежденный под пятой неумолимого победителя. «Что мы такое? Что мы знаем? Чего мы хотим?»

Никто никогда не достиг того, чего ему хотелось; никто и не достигнет того, что ему хочется.

Мы ищем истину, добродетель, энтузиазм, страсть, которые наполнили бы нашу душу, веру, которая успокоила бы наши тревоги, идею, которую мы защищали бы со всем мужеством, дело которому посвятили бы себя, цели, за которую с радостью умерли бы. И венец всех этих усилий пустая усталость, сознание истраченной силы и потерянного времени!.. Жизнь казалась мне в этот момент далеким призраком, неопределенным и смутно чудовищным. Заблуждения, глупость, бедность, слепота, все горести, все несчастья; постоянное и смутное движение неопределенных сил животного и атавистического происхождения в глубине нашего существа; самые высшие проявления ума такие непостоянные, краткие, всегда подчиненные физическому состоянию, связанные с функциями органов; внезапные перемены, произведенные незаметной, ничтожной причиной; непременная роль эгоизма в самых благородных поступках, бесполезность подробной нравственной энергии, направленной к неопределенной цели, ничтожность любви, воображаемой вечной, хрупкость добродетели считаемой незыблемой, слабость самой сильной воли, весь стыд, все горести представились мне в это мгновенье. «Можно ли жить? Можно ли любить?»

Послышались звуки топора в лесу; отрывистый, дикий крик сопровождал эти удары. Кое-где на полянках дымились большие кучи угля в виде усеченных конусов и четырехгранных пирамид. В безветренном воздухе дым подымался колоннами, плотными и прямыми, как стволы деревьев. Для меня в эту минуту все казалось символическим.

Узнав Федерико, я повернул лошадь к ближайшей угольне. Он сошел с лошади; он разговаривал с каким-то высоким стариком с бритым лицом.

— Наконец-то! — крикнул он, увидя меня. — Я боялся, что ты заблудился.

— Нет, я не ездил далеко…

— Посмотри на Джиованни Скордио, — сказал он, положив руку на плечо старика.

Я взглянул на него. Улыбка странно-кроткая играла на его поблекших губах. Я никогда не видел на человеческом лице таких грустных глаз.

— Прощай, Джиованни. Мужайся! — прибавил брат голосом, в котором, как в некоторых напитках, была бодрящая сила.

— А нам, Туллио, пора ехать в Бадиолу. Уже поздно. Нас ждут.

Он сел на лошадь. Снова попрощался со стариком. Проезжая мимо печей, он сделал несколько указаний рабочим относительно будущей ночи, когда нужно было разводить большой огонь.

Мы ехали рядом.

Небо медленно раскрылось над нами.

Дымки туманов колебались в воздухе, исчезали, снова собирались, так что казалось, что лазурь бледнеет, точно по ее прозрачности разлилась бесконечная молочная волна. Приближался тот самый час, в который накануне в Вилле Сиреней Джулианна и я смотрели в сад, залитый светом. Вокруг нас чаща становилась золотой, невидимые пели птицы.

— Ты обратил внимание на Джиованни Скордио, на старика? — спросил меня Федерико.

— Да, — ответил я. — Я думаю, я никогда не забуду его улыбки и его глаз.

— Этот старик святой, — прибавил Федерико. — Никто так не трудился и не страдал как он. У него было четырнадцать сыновей, и все они один за другим отделились от него, как отделяются от дерева зрелые плоды. Жена его — настоящий палач — умерла. Он остался один. Дети обобрали его и отказались от него. От чужих он испытал бессердечие и от собственных детей, ты понимаешь? Его собственная кровь стала ядом в существах, которых он всегда любил, любит и теперь, которых он не может проклясть и которых, наверное, благословит в свой смертный час, даже если они оставят его умирать одного. Разве эта настойчивость в добре не кажется странной, почти непостижимой? И после стольких страданий он еще сохранил улыбку, которую ты у него видел!.. Советую тебе, Туллио, не забывать этой улыбки…

XVI

Приближался час испытания, час страшный и вместе с тем желанный.

Джулианна была готова. Она не уступала капризу Мари; она захотела остаться одна в своей комнате, чтобы ждать меня. «Что я ей скажу? Что скажет мне она? Как я буду держаться с ней?» Все соображения, все предположения исчезли у меня; остался лишь невыносимый страх. Можно ли предвидеть исход беседы? Я чувствовал, что не владею собой, не владею своими словами и своими поступками. Но я чувствовал в себе брожение смутных и противоречивых ощущений, которые должны были разразиться при малейшем толчке. Никогда так ясно и отчаянно я не сознавал волнений и чувств, вызванных образами, не оставлявшими меня весь день. Я знал хорошо, слишком хорошо, что это волнение, сильнее всякого другого, способно поднять в человеке самую низменную грязь; я знал слишком хорошо это низкое сладострастие, от которого ничто не может защитить, я знал эту ужасную половую лихорадку, несколько месяцев привязывавшую меня к презренной и ненавистной женщине, к Терезе Раффо.

А теперь чувства доброты страдания и мужества, такие необходимые мне при свидании с Джулианной, чтобы держаться первоначального решения, шевелились во мне как смутная дымка на грязном болоте, полном глухих трясин.

Не было еще полночи, когда я вышел из своей комнаты, чтобы идти к Джулианне. Все звуки замерли.

Бадиола отдыхала в глубокой тишине. Я прислушивался, и мне казалось, что я слышу в этой тишине спокойное дыхание моей матери, моего брата, моих девочек, этих чистых, невинных существ. Я представил себе личико уснувшей Мари таким, как я видел его накануне ночью. Я представлял себе также и другие лица; на каждом было выражение покоя и мира и тишины; неожиданная нежность овладела мною.

Передо мной во всей полноте промелькнуло счастье, мельком виденное накануне и исчезнувшее.

Если бы ничего не случилось, если бы сохранить прежние иллюзии, какою ночью была бы эта ночь! Я шел бы к Джулианне как к обоготворенному существу.

И что мог бы я желать, как не этой тишины, окружавшей трепет моей любви?

Я прошел по комнате, где вчера вечером услыхал из уст моей матери нежданную весть. Я снова слышал часы с маятником, обозначавшие час; и я не знаю, почему это ровное тиканье часов усиливало мой ужас, я не знаю, почему мне казалось, что, несмотря на разделяющее нас пространство, я слышу в ответ моему волнению волнение Джулианны.

Я шел прямо, уже более не останавливаясь и не сдерживая шума шагов.

Я не постучал в дверь, но сразу открыл ее; я вошел. Джулианна стояла, опершись рукой об угол стола, неподвижная, строгая, точно изваяние.

Я все видел. Ничто не укрылось тогда от моего взгляда, ничто не укрывается. Мир действительности совсем исчез. Остался лишь мир воображаемый, в котором я дышал порывисто, с тяжелым сердцем, бессильный выговорить слово, но тем не менее сохраняя странную ясность, точно на сцене в театре. На столе горела свеча, придававшая реальность этой кажущейся сцене, потому что трепетный огонек порождал вокруг себя смутный ужас, который актеры драмы оставляют в воздухе своими жестами отчаяния и угрозы.

Странное ощущение рассеялось, когда, наконец, не будучи в состоянии переносить молчания и мраморной неподвижности Джулианны, я произнес первые слова. Звук моего голоса оказался иным, чем я ждал в тот момент, когда я раскрыл рот. Невольно голос мой был кроткий, дрожащий, почти робкий.

— Ты меня ждала?

Глаза ее были опущены; не поднимая их она ответила:

— Да!

Я смотрел на ее руку, неподвижную как подпорка, и казалось, она деревенела над кистью руки, державшейся за угол стола, я боялся, что эта хрупкая опора, на которую опиралось все ее тело, не выдержит и она упадет всей своей тяжестью.

— Ты знаешь, зачем я пришел, — продолжал я с чрезвычайной медленностью, вырывая из сердца слова одно за другим.

Она молчала.

— Правда ли, — продолжал я, — правда ли… то, что я узнал от моей матери.

Она все молчала… Казалось, она собирается с силами. Странная вещь: в этот момент я не считал абсолютно невозможным, чтобы она ответила, нет.

Она ответила (я скорей увидел, чем расслышал, ответ на ее бескровных губах):

— Правда.

Удар был сильнее того, который нанесли мне слова матери.

Я уже раньше знал все; я уже жил целые сутки с этой уверенностью; и тем не менее это ясное и определенное подтверждение потрясло меня так, как будто правда открылась мне впервые.

— Правда! — повторил я машинально, говоря сам с собой и испытывая ощущение, точно я очутился живым после падения на дно пропасти.

Тогда Джулианна подняла веки; она пристально посмотрела мне в глаза, делая неимоверные усилия над собой.

— Туллио, — сказала она, — выслушай меня.

Но от спазм голос ее прервался.

— Выслушай меня… Я знаю, что мне нужно сделать. Я была готова на все, чтобы избавить тебя от этой минуты: но судьба хотела, чтобы я перенесла самую ужасную вещь, вещь, которой я безумно боялась… (а! ты слышишь меня)… тысячу раз больше, нежели смерти: Туллио, Туллио, — твоего взгляда.

Другой спазм прервал ее голос, и он становился полным такого отчаяния, что он давал физическое ощущение разрыва самых сокровенных фибр. Я опустился на стул возле стола; я охватил голову руками и ждал, чтобы она продолжала:

— Я должна была умереть, не дожидаясь этого часа. Я давно должна была умереть!

Лучше было бы мне совсем не приезжать сюда. Лучше было бы, если бы, вернувшись из Венеции, ты не нашел меня в живых.

Я бы умерла, и ты никогда бы не знал о моем позоре; ты оплакивал бы меня и, может быть, вечно боготворил. Я осталась бы навсегда твоей великой любовью, твоей единственной любовью, как ты говорил вчера… Знаешь, я не боялась смерти; не боюсь ее. Но мысль о наших девочках, о матери заставляла меня откладывать со дня на день исполнение моего решения. Это была агония, Туллио, ужасная агония; я умирала не раз, а тысячу раз. И я все еще жива…

Она продолжала после паузы:

— Мыслимо ли, что с таким слабым здоровьем, как мое, я могла перенести столько страданий, мне даже и в этом не везет. Видишь, я думала, соглашаясь ехать сюда с тобой, я думала: «Конечно, я там заболею; как только я туда приеду, мне придется лечь в постель, и больше я не встану. Будет казаться, что я умираю естественной смертью. Туллио никогда ничего не узнает и никогда ничего не будет подозревать, все будет кончено». Между тем я все еще на ногах, и ты все знаешь; и все погибло безвозвратно.

Она говорила тихим, очень слабым голосом, и тем не менее он казался резким неотвязчивым криком; я сжимал себе виски и чувствовал такое сильное биение артерий, что оно пугало меня, казалось, что артерии разорвали кожу и касаются моей руки своей теплой и мягкой оболочкой.

— Моей единственной заботой было скрыть от тебя правду не для себя, но ради тебя, ради твоего спасения. Ты никогда не узнаешь, какой ужас леденил меня, какой страх душил меня со дня приезда и до вчерашнего дня; ты надеялся, мечтал или был почти счастлив, но представь себе мою жизнь здесь с моей тайной возле твоей матери в этом святом доме! Ты говорил мне вчера в Вилле Сиреней за столом, среди других нежных слов, разрывавших мне сердце, ты говорил мне. «Ты ничего не знала, — ничего не замечала». Ах, это неправда! Я все знала, обо всем догадывалась. И когда замечала нежность в твоих глазах, я падала духом.

Выслушай меня, Туллио, я говорю правду, чистейшую правду. Я здесь перед тобой как умирающая. Я не могла бы лгать; верь тому, что я тебе говорю.

Я не думаю оправдывать себя, я не думаю защищаться, теперь ведь все кончено. Но я хочу сказать тебе одну вещь, которая совершенная истина. Ты знаешь, как я любила тебя — с первой же нашей встречи. Годы, годы я была преданной тебе слепо, и не только в годы счастья, но и в годы несчастья, когда в тебе охладела любовь; ты это знаешь, Туллио. Ты всегда мог сделать со мной все, что хотел. Ты всегда находил во мне подругу, сестру, жену, любовницу, готовую на всякую жертву ради твоего удовольствия.

Не думай, Туллио, не думай, что я напоминаю тебе о моей долгой преданности, чтобы обвинить тебя; нет, нет, у меня нет в душе для тебя ни капли горечи. Слышишь? Ни капли. Но позволь мне в этот час напомнить тебе мою преданность и нежность, длившиеся столько лет, позволь мне говорить тебе о любви, о моей любви, никогда не прерывавшейся. Слышишь? Никогда не прекращавшейся. Я думаю, что моя страсть к тебе никогда не была такой сильной, как эти последние недели. Вчера ты мне говорил о себе… ах, если бы я могла рассказать тебе свою жизнь за эти последние дни! Я все знала, обо всем догадывалась; и я вынуждена была избегать тебя. Не раз — в момент слабости и крайней усталости я была готова упасть в твои объятия, закрыть глаза и отдаться тебе. В то утро, в субботу, когда ты вошел ко мне с цветами, я посмотрела на тебя, и ты возбужденный, улыбающийся, ласковый, с блестящими глазами показался мне прежним. И ты показал мне царапины на своих руках. У меня явилось желание схватить твои руки и целовать их.

Где я нашла силу, чтобы сдержаться? Я чувствовала себя недостойной. В одно мгновение я увидела счастье, которое ты предлагал мне вместе с цветами, счастье, от которого я должна была навеки отказаться, Ах, Туллио! сердце мое вероятно закалено, если могло выдержать такие тиски. Жизнь упорна во мне.

Она произнесла последнюю фразу с невыразимым оттенком иронии и гнева. Я не смел поднять лица и взглянуть на нее. Ее слова причиняли мне ужасные страдания; и тем не менее я дрожал, когда она остановилась, я боялся, что силы вдруг оставят ее и она не сможет продолжать. А я ждал из ее уст других признаний, других обрывков души.

— Большой ошибкой с моей стороны, — продолжала она, — большой ошибкой было то, что я не умерла до твоего возвращения из Венеции.

Но бедная Мари, бедная Натали, как могла я их оставить?

Она поколебалась.

— Как было оставить и тебя… Я оставила бы тебя с угрызениями совести, люди тебя обвинили бы.

Мы не могли бы скрыть от матери… Она спросила бы тебя: «Почему она захотела умереть?» Она узнала бы истину, которую мы до сих пор скрывали от нее. Бедная, святая женщина! — Горло ее сдавливалось, голос хрипел и дрожал, точно от непрерывного плача. Тот же узел сжимал и мое горло.

— Я думала об этом; и когда ты звал меня в деревню, я думала, что я недостойна ее поцелуев в лоб, недостойна называться ее дочерью. Но ты знаешь, как мы слабы, как легко мы отдаемся течению обстоятельств. Я ни на что не надеялась, я хорошо знала: кроме смерти для меня нет другого исхода; я знала, что с каждым днем этот круг становится тесней.

И, тем не менее, дни проходили за днями, и я ни на что ни решалась. А у меня было верное средство!

Она остановилась. Повинуясь импульсу, я поднял глаза и пристально посмотрел на нее.

Дрожь пробежала по ее телу; боль, причиняемая моим взглядом, была так очевидна, что я снова опустил голову и принял прежнюю позу.

До сих пор она стояла. Она села.

Наступила минута молчания.

— Думаешь ли ты, — спросила она с мучительной робостью, — думаешь ли ты, что грех велик, если душа не участвует в нем?

Достаточно было одного упоминания о грехе, чтобы поднять во мне всю успокоившуюся было грязь; я почувствовал прилив горечи. Невольно с моих губ сорвалась насмешка. Я сказал, делая вид, что улыбаюсь:

— Бедная душа!

На лице Джулианны появилось выражение такого мучительного страдания, что я тотчас же глубоко раскаялся. Я заметил, что не мог нанести ей более жестокой раны; ирония в эту минуту над этим побежденным существом была худшей из подлостей.

— Прости меня, — сказала она с видом человека, пораженного насмерть (и мне показалось, что глаза у нее были кроткие, почти детские; такое выражение я видел у раненых, лежащих на носилках), — прости меня. Ты тоже вчера говорил о душе… Ты думаешь теперь: «Подобные вещи женщины всегда говорят в свое оправдание». Но я не вижу оправданий. Я знаю, что прощение немыслимо, что забвение немыслимо. Я знаю, что для меня нет исхода. Понимаешь?

Я хочу только, чтобы ты простил мне поцелуи, похищенные у твоей матери…

Она продолжала говорить тихим, очень слабым голосом, тем не менее, он был раздирающий, как резкий, неотвязчивый крик.

— Я чувствовала на своем челе такое страдание, что ради этого страдания, Туллио, не ради меня, я принимала поцелуи твоей матери. Если я была недостойна, то мое страдание было достойно. Ты можешь простить меня.

Во мне шевельнулось чувство любви, жалости, но я не поддался ему. Я не смотрел ей в глаза. Мой взгляд невольно искал видимого изменения в ее фигуре; и я делал над собой неимоверные усилия, чтобы удержаться от желания сделать безумный поступок.

— В некоторые дни я откладывала с часу на час исполнение моего решения; мысль об этом долге, о том, что произошло бы в этом случае, лишала меня храбрости. Таким образом исчезла надежда скрыть правду, спасти тебя; потому что с первого же дня мать догадалась о моем положении. Помнишь тот день, когда я почувствовала тошноту у окна, от желтофиолей? С того дня мать и заметила. Представь себе мой ужас! Я думала: «Если я лишу себя жизни, Туллио все узнает от матери! Кто знает, к чему приведут тогда последствия моей вины!» День и ночь я мучилась, чтобы найти средство спасти тебя. Когда ты в воскресенье спросил меня: «Хочешь, мы поедем во вторник в Виллу Сиреней?» — я согласилась без размышлений, отдаваясь судьбе, случаю. Я была уверена, что не доживу до следующего дня. Эта мысль поднимала меня, вызывала во мне какое-то безумие. Ах, Туллио, вспомни твои вчерашние слова и скажи мне, понимаешь ли ты теперь мою муку?.. Понимаешь ли?..

Она наклонилась, она потянулась ко мне, точно желая вложить мне в душу свой вопрос, полный отчаяния; и, скрестив пальцы, она ломала свои руки.

— Ты никогда так не говорил со мной, у тебя никогда не было такого голоса. Когда там на скамейке ты спросил меня: «Может быть, поздно?» — я посмотрела на тебя, и лицо твое испугало меня. Могла ли я ответить тебе: «Да, чересчур поздно». Могла ли я вдруг разбить тебе сердце? Что было бы с нами? И тогда я решила испытать в последний раз опьянение, стать безумной, я видела перед собой лишь смерть и свою страсть.

Голос ее страшно хрипел. Я взглянул на нее; мне показалось, что я не узнаю ее, так она изменилась. Все черты ее исказились от пробегавших судорог; губы ее дрожали; глаза блестели лихорадочным огнем.

— Ты осуждаешь меня? — спросила она глухо и с горечью. — Ты презираешь меня за вчерашнее?

Она закрыла лицо руками. Потом после паузы, с непередаваемым выражением отчаяния, ужаса и страсти, с выражением, шедшим, кто знает, из какой глубины ее существа, она прибавила:

— Вчера вечером, чтобы не уничтожить то, что оставалось от тебя у меня в крови, я медлила принять яд.

Руки ее упали. Она стряхнула с себя минуту слабости решительным движением. Голос ее стал крепче.

— Судьба хотела, чтобы я дожила до этого часа. Судьба хотела, чтобы ты узнал правду от твоей матери, от твоей матери! Вчера вечером, когда ты вошел ко мне, ты уже все знал. И ты молчал; и ты поцеловал меня в щеку, на глазах твоей матери. Дай мне перед смертью поцеловать твои руки. Большего я ничего у тебя не прошу. Я ждала тебя, чтобы исполнить твою волю. Я готова на все. Говори.

Я сказал.

— Ты должна жить.

— Невозможно, Туллио, невозможно! — воскликнула она. — Думал ли ты о том, что случится, если я останусь жива?

— Я думал об этом. Необходимо, чтобы ты жила.

— Какой ужас!

Она сильно вздрогнула, она сделала инстинктивное движение ужаса, может быть, потому, что почувствовала в себе другую жизнь того, кто должен был родиться.

— Выслушай меня, Туллио. Теперь ты все знаешь; теперь я могу не убивать себя с целью скрыть свой позор, с целью избежать встречи с тобой. Ты все знаешь; и вот мы здесь, и можем смотреть друг на друга, и можем говорить, но теперь дело идет о другом. Я не хочу обмануть твою бдительность, чтобы лишить себя жизни. Я хочу, чтобы и ты помог мне исчезнуть самым естественным образом, чтобы ни в ком в этом доме не возбуждать подозрений. У меня два яда, морфий и сулема. Может быть, они не годятся. Может быть, трудно будет скрыть смерть от отравы. Нужно, чтобы смерть моя казалась невольной, вызванной каким-нибудь случаем, несчастьем. Понимаешь? Таким образом мы достигнем цели. И тайна останется между нами двоими…

Теперь она говорила быстро, с выражением энергичной решимости, точно она старалась убедить меня согласиться на полезное дело, а не на убийство, не на принятие участия в исполнении безумного решения. Я предоставлял ей продолжать. Какая-то странная притягательная сила заставляла меня смотреть и слушать это хрупкое, болезненное, бледное существо, охваченное теперь волнами такой душевной энергии.

— Послушай меня, Туллио. У меня есть одна мысль. Федерико рассказал мне о твоем сегодняшнем безумстве, об опасности, которой ты подвергся сегодня на берегу Ассоро, он мне все рассказал. Я подумала, дрожа: «Кто знает, какой приступ страдания заставил его подвергнуться этой опасности». И, подумав, мне показалось, что я все поняла. Я все отгадала. Моя душа предвидит все твои будущие страдания, страдания, от которых ничто не защитит тебя, страдания, которые будут увеличиваться с каждым днем, безутешные, невыносимые. Ах, Туллио, ты, наверное, уже представил их себе и думаешь, что не сможешь их перенести. Есть только одно средство спасти тебя, меня, нашу душу, нашу любовь; да, дай мне сказать это — нашу любовь. Дай мне еще верить твоим вчерашним словам, дай мне повторить тебе, что я люблю тебя, как никогда раньше не любила. Именно потому, именно потому, что мы любим друг друга, нужно мне исчезнуть с лица земли, нужно, чтобы ты не видел меня больше.

Чрезвычайно нравственный подъем отражался в ее голосе, во всей ее фигуре в этот момент. Дрожь пробежала по моему телу; мимолетная иллюзия овладела моей мыслью. Я действительно думал, что в эту минуту моя любовь и любовь этой женщины встретились во всей их идеальной чистоте, избавленные от всякой человеческой ничтожности, не запятнанные грехом. У меня опять на некоторое время было то же ощущение, испытанное вначале, когда внешний мир казался мне окончательно исчезнувшим. Потом, как всегда, наступила реакция. Это состояние духа не было моим, оно стало для меня объективным, сделалось для меня чуждым.

— Выслушай меня, — продолжала она, понижая голос, точно боясь, что кто-нибудь услышит ее. — Я высказала Федерико желание видеть лес, угольщиков, все эти места. Завтра утром Федерико не может сопровождать нас, потому что ему нужно ехать в Казаль-Кальдоре. Мы поедем вдвоем. Федерико сказал мне, что я могу ехать на Искре, когда мы будем на берегу… я сделаю то, что ты сделал сегодня утром. Случится несчастие. Федерик сказал мне, что из Ассоро нет спасения… хочешь?

Хотя она и говорила связно, но казалось, что она в лихорадочном состоянии. Необычный румянец горел на щеках, а глаза как-то странно блестели.

Призрак зловещей реки быстро промелькнул в моем мозгу.

Она повторила, наклоняясь ко мне:

— Хочешь?

Я встал, взял ее за руки. Хотел успокоить ее лихорадочность.

Горе и бесконечная жалость наполнили мою душу. И голос мой был мягкий, добрый; он дрожал от нежности.

— Бедная Джулианна! Не волнуйся так. Ты чересчур страдаешь; страдание делает тебя безумной, бедная! Тебе надо много мужества; надо, чтобы ты не думала больше о том, что говорила… Думай о Мари, о Натали… Я принял это наказание. Я, вероятно, заслужил это наказание за все содеянное мною зло. Я принял его, я перенесу его. Только надо, чтобы ты жила. Обещай мне, Джулианна, ради Мари, ради Натали, ради твоей любви к матери, ради всего того, что я говорил тебе вчера, обещай мне, что ты не будешь стараться умереть.

Она сидела, опустив голову. И вдруг, освободив свои руки, она схватила мои и начала их безумно целовать; и я чувствовал на своей коже теплоту ее губ, теплоту ее слез. А так как я старался вырваться, она со стула упала на колени, все не оставляя моих рук, рыдая, подняв ко мне свое искаженное лицо, по которому слезы текли рекой, а судороги рта говорили о неописуемом страдании, потрясавшем все ее существо. Я не мог поднять ее, я не мог говорить. Задыхаясь от жестокого приступа отчаяния, покоренный силой муки, искажавшей этот бедный, бледный рот, забыв обиду, забыв гордость, испытывая лишь слепой страх перед жизнью, чувствуя в этой простертой женщине и в себе не только человеческое страдание, но и вечное человеческое горе, последствия нарушенного закона, тяжесть нашей животной природы, ужас перед неумолимой неизбежностью самой сущности наших существ, всю грустную чувственность нашей любви — я тоже упал на колени перед ней из инстинктивной потребности унизиться, самою позой сравниться с существом, страдающим и заставляющим меня страдать. И я также зарыдал. И еще раз, после стольких лет, смешались наши слезы, — горе мне, они были такие жгучие и все-таки были бессильны изменить нашу судьбу.

XVII

Кто может передать словами то состояние безотрадной пустоты и удрученности, остающейся в человеке после бесполезных слез, после пароксизма бесполезного отчаяния. Плач — преходящее явление; всякий кризис должен разрешиться, всякое возбуждение кратко; и человек остается как бы истощенным, более чем когда-либо убежденным в своем бессилии, физически ничтожным и слабым перед бесстрастной действительностью.

Я первый перестал плакать; я первый прозрел; я первый обратил внимание на свое положение, на положение Джулианны, на все окружающее. Мы все еще стояли на коленях друг перед другом на ковре; и Джулианна вздрагивала еще от рыданий.

Свеча горела на столе, и по временам огонек колебался точно от дыхания. Среди тишины ухо мое различало тиканье часов, лежавших где-то в комнате, жизнь шла, время бежало. Душа моя была пуста и одинока.

Прошла острота чувства, прошло опьянение горем, наши позы не имели больше значения, не имели больше оправдания. Нужно было встать, нужно было поднять Джулианну, нужно было сказать что-нибудь, чтобы положить конец этой сцене; но я чувствовал ко всему этому странное отвращение. Мне казалось, что я неспособен на малейшее физическое или нравственное усилие.

Мне было неприятно, что я нахожусь тут, в этих условиях, в этом затруднении и что я вынужден продолжать что-то. И глухая неприязнь против Джулианны стала смутно подыматься во мне.

Я встал. Я помог ей встать.

Каждое рыдание, от которого она время от времени вздрагивала, усиливало во мне эту необъяснимую неприязнь.

Стало быть верно, что некоторая доля ненависти скрывается в глубине каждого чувства, соединяющего два человеческих существа, сближающего два эгоизма.

Стало быть верно, что некоторая часть этой неизбежной ненависти обесчещивает наши самые нежные чувства, наши лучшие порывы. Лучшие движения души носят в себе зародыш постоянной порчи и должны извратиться.

Я сказал (я боялся, что голос мой против моей воли будет недостаточно нежен):

— Успокойся, Джулианна. Теперь тебе надо быть сильной. Поди сюда. Сядь здесь. Успокойся. Хочешь немного воды? Хочешь понюхать что-нибудь, скажи мне.

— Да, немножко воды. Там, в алькове, на ночном столике.

В голосе ее еще слышались рыдания, и она вытирала лицо платком. Сидя на низком диване против большого зеркала, она все еще конвульсивно всхлипывала.

Я вошел в альков, чтобы взять стакан. В полумраке я увидел постель. Она была уже приготовлена; угол одеяла был отвернут и откинут; длинная белая рубашка лежала около подушки. Вдруг мое острое, чуткое обоняние почувствовало легкий запах батиста, слабый, знакомый запах ириса и фиалок. Вид постели, знакомый запах сильно взволновали меня. Я поспешно налил в стакан воды и отнес его Джулианне.

Она отпила несколько глотков, а я, стоя, наблюдал за движением ее рта. Она сказала:

— Спасибо, Туллио.

И она протянула мне стакан, наполовину полный. Так как мне хотелось пить, то я выпил оставшуюся воду. Достаточно было этого необдуманного незначительного поступка, чтобы усилить мое смущение.

Я тоже сел на диван. Мы оба молчали, погруженные в наши думы, разделенные таким небольшим пространством.

Диван с нашими фигурами отражался в зеркале шкафа. Не глядя друг на друга, мы могли видеть наши лица, хотя и неясно, потому что свет был слабый и смутный. В смутной глубине зеркала я пристально созерцал силуэт Джулианны, в своей неподвижности принимавший таинственный вид, и чувствовал тревожное обаяние некоторых женских портретов, потускневших от времени, интенсивность фиктивной жизни образов, порожденных галлюцинацией.

Случилось так, что отдаленный образ этот стал понемногу казаться более живым, нежели действительный.

Случилось так, что понемногу я стал видеть в этом образе предмет сладострастия, предмет страсти, любовницу, изменницу.

Я закрыл глаза. Появился другой. Явилось одно из знакомых мне представлений.

Я подумал: «До сих пор она еще не говорила прямо о своем падении, о характере своего падения. Была произнесена только одна фраза, имеющая значение».

«Думаешь ли ты, что грех велик, если душа не участвует в нем?» — Одна фраза! И что она хотела этим сказать?

Это обычная тонкая уловка для извинения и смягчения всех измен и низостей. Но в общем, какого рода отношения были между ней и Филиппо Арборио, кроме физических, конечно? И при каких обстоятельствах она отдалась ему? Жестокое любопытство терзало меня.

Предположения подсказывались мне моим собственным опытом. Мне приходили на память некоторые особенные приемы уступок, употреблявшиеся разными моими прежними любовницами. Образы складывались, менялись, следовали один за другим, ясные и быстрые. Мне вспомнилась Джулианна такой, какою я ее видел в те далекие дни: она сидела одна у окна, с книгой на коленях, томная, бледная, с видом человека, который сейчас упадет в обморок; и неописуемая тревога, точно она насильно заглушала что-то, пробегала в ее чересчур черных глазах.

Застал ли он ее врасплох в одну из таких минут в самом моем доме; отдалась ли она ему бессознательно, а, придя в себя, испытала ли она ужас и отвращение к непоправимому поступку, прогнала ли она его и перестала ли его видеть? Или, наоборот, согласилась на свидание в каком-нибудь маленьком, отдаленном помещении; может быть, в одной из меблированных комнат, где происходили сотни измен; и она расточала и получала ласки на той же подушке, и не раз, а несколько раз, в условные часы, в безопасности, происходящей от моей беспечности? И я снова увидел Джулианну перед зеркалом, в то ноябрьское утро, ее позу, когда она завязывала вуаль, цвет ее платья и потом ее легкую походку по солнечной стороне тротуара.

В то утро она, наверное, шла на свидание?

Я страдал от мучительной пытки. Желание знать мучило мою душу; физические образы приводили меня в отчаяние. Злоба против Джулианны усиливалась; воспоминание о недавней страсти, воспоминание о брачной постели в Вилле Сиреней, то, что осталось у меня в крови от нее, все это разжигало этот мрачный огонь. Ощущение, испытываемое от близости тела Джулианны, особенная дрожь указывали мне, что я во власти хорошо известной чувственной лихорадки, ревности, и, чтобы не уступить ненавистному чувству, надо было бежать. Но воля моя была точно парализована. Я не владел собой. Меня держали две противоположные силы, они были исполнены чисто физического обаяния и отвращения, в них была похоть, смешанная с отвращением, смутный антагонизм, который я не мог победить, потому что он происходил в самой низкой области моей животной природы.

Другой с той минуты, как появился, не покидал меня.

То был Филиппо Арборио? Я верно угадал? Я не ошибся?

Я неожиданно повернулся к Джулианне. Она посмотрела на меня. Внезапный вопрос застрял у меня в горле. Я опустил глаза, наклонил голову и с той же спазматической напряженностью, которую испытал бы, отрывая от себя кусок живого мяса, я решился наконец спросить:

— Имя этого человека?

Голос мой был глух, дрожал и мне самому причинял боль.

При неожиданном вопросе Джулианна вздрогнула, но промолчала.

— Ты не отвечаешь? — настаивал я, усиливаясь сдержать гнев, который уже прошлою ночью, в алькове, как порыв бури, охватил меня.

— О, Боже мой! — простонала она, наклоняясь и скрывая лицо в подушку. — Боже мой! Боже мой!

Но я хотел знать, я хотел вырвать у нее признание во что бы то ни стало.

— Помнишь ли ты, — продолжал я, — помнишь ли ты то утро, когда я вошел в твою комнату неожиданно, в первое ноябрьское утро? Помнишь? Я зачем-то вошел, потому что ты пела. Ты пела арию из Орфея. Ты собиралась уходить. Помнишь? Я увидел книгу на твоем столе, я открыл ее и прочел на заглавном листе посвящение… То был роман: «Тайна»… Помнишь?

Она оставалась неподвижной на подушке, ничего не отвечая. Я наклонился к ней. Я испытывал чувство, предшествующее лихорадочному ознобу. Я прибавил:

— Это, может быть, он?

Она не отвечала, но поднялась отчаянным движением. Она казалась безумной. Она сделала движение, точно хотела броситься на меня, но удержалась.

— Сжалься, сжалься, — молила она, — дай мне умереть. То, что ты заставляешь меня испытывать, хуже всякой смерти. Я все перенесла, я все перенесу; но этого я не могу перенести, не могу… Если я останусь жить, это будет непрерывной мукой для нас, и с каждым днем будет хуже. И ты возненавидишь меня. Твоя ненависть замучает меня. Я знаю, я знаю. Я уже почувствовала ненависть в твоем голосе. Сжалься! Дай мне лучше умереть!

Она казалась безумной. Она испытывала непреодолимую потребность ухватиться за меня; но, не смея этого сделать, она ломала руки, чтобы сдержаться, все тело ее били судороги. Но я схватил ее за руку, притянул ее к себе.

— Так я ничего не узнаю? — сказал я, придвинув свое лицо совсем близко к ее лицу; я тоже сделался безумным, возбуждаемый инстинктом жестокости, делавшим грубыми мои руки.

— Я люблю тебя, всегда любила тебя, всегда была твоей; я плачу этим адом за минуту слабости, понимаешь? За минуту слабости… Это правда. Разве ты не чувствуешь, что это правда?

Еще одно ясное мгновение, и потом действие слепого, дикого, неудержимого порыва. Она упала навзничь на подушку. Мои губы заглушили ее крик.

XVIII

Это насильственное объятие заглушило много вещей. «Варвар! Варвар!» Мне представлялись немые слезы Джулианны, мне слышалось хрипение, вырвавшееся у нее в последнюю минуту, хрипение человека, находящегося в агонии. После этого поступка на мою душу легла такая печаль, которая не походила ни на какую другую. О, настоящий варвар! Не в ту ли минуту зародилась мысль о преступлении? Не в самом ли поступке зародилось преступное намерение? И я думал о словах Джулианны, полных горечи: «жизнь во мне упорна!» Не ее жизнь казалась мне упорной, но та, другая, которая была в ней; и именно эта последняя приводила меня в отчаяние; против нее я начинал злоумышлять.

Во внешности Джулианны еще не было заметно перемены: расширение в бедрах, увеличение объема живота. Значит, беременность ее должна была быть в первом периоде: может быть, на третьем или в начале четвертого месяца. Узы, державшие зародыш, должны были быть очень слабыми. Выкидыш легко мог бы произойти. Каким образом не вызвали его все волнения дня, проведенного в Вилле Сиреней, и последующей ночи, все усилия, спазмы, конвульсии? Все было против меня. Все случайности оказывались не в мою пользу. И моя вражда становилась все злее.

Помешать рождению ребенка было моим тайным намерением. Весь ужас нашего положения происходил от предвидения этого рождения, от рождения незваного пришельца. Почему же Джулианна при первом же подозрении не употребила всех средств, чтобы избавиться от этой подлой беременности. Удерживали ли ее от этого предрассудок, страх, инстинктивное отвращение матери? Испытывает ли она материнское чувство и к этому плоду прелюбодеяния?

Жизнь, ожидавшая нас в будущем, представлялась мне с необычайной ясностью. Джулианна родит на свет мальчика, единственного наследника нашего древнего рода. Ребенок, не мой, растет; он пользуется любовью моей матери, моего брата, его любят и ласкают больше, нежели Мари и Натали, моих детей. Сила привычки успокаивает угрызения совести в Джулианне, и она спокойно отдается своему материнскому чувству. Этот ребенок, чужой, растет под ее покровительством, благодаря ее уходу становится сильным, красивым, становится капризным, маленьким деспотом, завладевает моим домом.

Эти представления понемногу дополнялись воображаемыми подробностями. Некоторые представления принимали рельеф и движение реальной сцены; иногда они так врезывались в мое воображение, что на известное время были для меня полной действительностью. Образ ребенка менялся постоянно; его жесты, его поступки были самые разнообразные. То я представлял его себе бледным, хрупким, молчаливым, с большой головой, свешивающейся на грудь; то он казался мне толстым, розовым, веселым, болтливым, чарующим, особенно ласковым ко мне, добрым; или же, наоборот, я представлял его себе нервным, желчным, немного диким, умным, но с дурными инстинктами, жестоким с сестрами, жестоким с животными, неспособным на нежность, недисциплинированным. Мало-помалу этот последний образ взял верх над другими, отстранил их, сложился в определенный тип, получил жизнь, даже имя: имя, уже давно установленное для нашего наследника, имя моего отца, Раймондо.

Маленький коварный призрак был прямым порождением моей ненависти; и он чувствовал ко мне ту же вражду, что и я к нему; то был враг, противник, с которым нужно было вступить в борьбу. Он был моей жертвой, а я — его. Он не мог избежать меня. И я не мог избежать его. Мы оба были заключены в стальной круг.

Глаза его были серые, как у Филиппо Арборио. Из разных выражений его взгляда один в особенности часто поражал меня в воображаемой сцене, повторяющейся постоянно: я входил спокойно, без всякого подозрения в полутемную комнату, полную какой-то странной тишины. Я думал, что в ней я один. Вдруг, обернувшись, я замечал присутствие Раймонда, пристально глядевшего на меня своими злыми, серыми глазами. Меня тотчас же охватывала сильная жажда преступления, и, чтобы не броситься на это маленькое, зловредное существо, я должен был бежать.

XIX

Между мной и Джулианной, казалось, было заключено условие. Она жила. Мы оба продолжали жить, притворяясь, скрывая. У нас, как у дипсоманов, были две чередующиеся жизни: одна — спокойная, полная внешней нежности, сыновней привязанности, чистой любви и почтения; другая — лихорадочная, тревожная, неопределенная, безнадежная, порабощенная одной мыслью, постоянно возбужденная угрозами, стремящаяся к неизбежной катастрофе.

У меня бывали редкие моменты, когда душа моя, освободившись от власти всех этих дурных сил, от зла, окутавшего ее тысячами сетей, бросалась с безумной жаждой к великому идеалу добра, представлявшемуся мне не так. Мне припоминались слова брата, сказанные на опушке леса у Ассоро о Джиованни Скордио: «Ты хорошо сделаешь, Туллио, если не забудешь этой улыбки». И улыбка на поблекших губах старика приобретала глубокий смысл, давала мне новый свет, поднимала меня, точно откровение высшей истины.

Почти всегда, одновременно, представлялась мне улыбка Джулианны в то далекое, тихое утро, когда, встав впервые после долгой болезни, она поистине божественным движением предложила мне свою любовь, прощение, мир, забвение, все эти добрые и прекрасные вещи; воспоминание об этом вызывало во мне сожаление и бесконечные, отчаянные угрызения совести. Кроткий и страшный вопрос, прочитанный Андреем Болконским на лице мертвой княгини Лизы, читался мной постоянно на лице еще живой Джулианны: «Что вы со мной сделали?» Я не слышал от нее ни одного упрека; чтобы уменьшить тяжесть своей вины, она не бросила мне в лицо ни одну из моих подлостей; она была покорна перед своим палачом, ни капли горечи не было в ее словах; и однако ее глаза повторяли мне: «Что ты со мной сделал?»

Страшное желание самопожертвования вдруг загорелось во мне, толкало меня взять мой крест. Величие искупления казалось мне достойным моего мужества. Я чувствовал в себе избыток сил, геройство души, ясность ума. Идя к страдающей сестре, я думал: «Я найду доброе слово, чтобы утешить ее; я найду братские выражения, чтобы утешить ее, уменьшить ее страдания, поднять ее чело». Но в ее присутствии я не мог говорить. На моих губах лежала точно не снимаемая печать, мое существо казалось пораженным злыми чарами. Внутренний свет сразу потухал, как от ледяного дыхания неизвестного происхождения. И во тьме начиналось смутно глухое возбуждение, слишком хорошо мне знакомое и против которого я был бессилен. Это был признак приступа. Я бормотал несколько несвязных слов, избегая смотреть Джулианне в глаза, и поспешно уходил.

Не раз мне приходилось оставаться. Когда это становилось нестерпимым, я искал поцелуя Джулианны; то были поцелуи, длившиеся до удушения, то были почти гневные объятья, оставлявшие нас еще более подавленными, печальными, они разделяли нас еще более глубокою пропастью, оставляли на нас лишнее пятно.

«Варвар! Варвар!» В глубине этих объятий лежало преступное намерение, в котором я сам себе не смел признаваться. Если бы в один из этих приступов, во время одного из этих объятий, упорный зародыш отделился бы от матери! Я не думал о смертельной опасности, которой подвергал Джулианну, ее жизнь. Очевидно, если бы произошел подобный случай, жизнь матери подверглась бы большой опасности, но я в своем безумии думал лишь об уничтожении ребенка. Лишь позже мне пришло в голову, что одна жизнь неотделима от другой и что в моих безумных попытках я покушался как на одну, так и на другую жизнь. Джулианна, может быть, подозревавшая, из каких низменных побуждений рождалось мое чувство, не сопротивлялась мне. Молчаливые слезы поруганной души не наполняли больше ее глаз. Она отвечала на мою страсть почти зловещей страстью. Порой на ней появлялся пот агонии, и она казалась трупом. Однажды она крикнула мне вне себя, задыхающимся голосом:

— Да, да, убей меня!

Я понял. Она ждала смерти, она ждала ее от меня.

XX

Сила ее скрывать свои ощущения в присутствии посторонних была невероятной; ей удавалось даже улыбаться! Страх за ее здоровье помогал мне оправдывать те печальные часы, когда я был не в силах притворяться. Это беспокойство, разделяемое матерью и братом, позволяло не радоваться новой беременности, как было в предыдущих случаях, позволяло избегать обычных намеков в беседах. Это было еще счастьем. Наконец в Бадиолу приехал доктор Вебести. Его посещение ободрило всех. Он нашел Джулианну очень слабой, он нашел в ней некоторое нервное расстройство, малокровие, нарушение питания всего организма; но он утверждал, что процесс беременности не представляет заметных отклонений, а при улучшении общих условий и роды могли совершиться правильно. Сверх того, он возлагал большие надежды на исключительную натуру Джулианны, давшей уже и в прошлом доказательство поразительной выносливости. Он предписал гигиенический и диетический режим, одобрил пребывание в Бадиоле, рекомендовал правильность, умеренность в движении и спокойствие духа.

— Я рассчитываю главным образом на вас, — сказал он мне серьезно.

Я был разочарован. Я возлагал на него надежду на спасение и теперь терял ее. До его приезда я надеялся на следующее: «Если он объявит необходимым ради спасения Джулианны пожертвовать еще бесформенным и неживым ребенком? Если он объявит необходимым сделать выкидыш, чтобы избегнуть верной катастрофы во время родов!..» Джулианна была бы спасена, она выздоровела бы; и я тоже был бы спасен, я почувствовал бы, что возрождаюсь. Я думаю, что я мог бы почти забыть или, по крайней мере, примириться: время залечивает столько ран, а работа утишает столько печалей. Я думаю, что я мог бы обрести мир, но мало-помалу я стал бы следовать примеру моего брата, я сделался бы лучше, я сделался бы человеком, я стал бы жить для других, принял бы новую веру. Я думаю, что само горе способствовало бы возвращению моего достоинства. Человек, которому судьбою дано страдать более других, страдать более других — разве это не изречение моего брата. Есть избранность и в страдании. Джиованни Скордио, например, избранник. Кто обладает этою улыбкой, обладает божественным даром. Я верил, что смогу удостоиться этого дара…

Я надеялся, и хотя это и противоречило моей жажде искупления, я надеялся на уменьшение моего наказания!

В действительности, хотя я и искал возрождения через страдание, но я боялся страдать, боялся стать лицом к лицу с настоящим страданием. Дух мой устал, и, хотя я видел истинную цель и волновался христианскими идеями, я шел окольным путем, который приводил к неизбежной пропасти.

Разговаривая с доктором, я высказал известное недоверие к его ободряющим заключениям. Высказывая беспокойство, я нашел способ передать ему свою мысль.

Я дал ему понять, что хочу во что бы то ни стало избавить Джулианну от опасности и что в случае надобности откажусь без сожаления от ребенка. Я просил его ничего не скрывать от меня.

Он снова успокоил меня. Он объявил мне, что даже в затруднительном случае он не прибег бы к выкидышу, так как при тех условиях, в которых находилась Джулианна, потеря крови была бы для нее роковой. Он повторил, что прежде всего нужно позаботиться о восстановлении крови, о поддержании ее ослабевшего организма, о приобретении силы и спокойствия, необходимых для благополучного исхода родов. Он прибавил:

— Я думаю, что синьора больше всего нуждается в нравственном утешении. Я старый друг семьи. Я знаю, что она много страдала. Вы можете поддержать ее.

XXI

Мать, ободренная, усилила теперь свою нежность к Джулианне. Она высказывала свои надежды, свое предчувствие. Она ждала внука, маленького Раймонда; на этот раз она была уверена.

Брат тоже ждал Раймонда. Мари и Натали часто обращались с разными наивными вопросами то ко мне, то к матери, то к бабушке насчет их будущего товарища.

Таким образом любовь домашних, выраженная в предчувствиях, в пожеланиях, в надеждах, начинала окружать еще невидимое, еще несформировавшееся существо. Бедра Джулианны начинали расширяться. Однажды я и Джулианна сидели под вязами. Мать только что покинула нас. В своем разговоре она все время упоминала о Раймонде, она даже стала употреблять уменьшительное имя Мондино, вызвавшее далекие воспоминания о моем умершем отце. Я и Джулианна улыбались ей. Она думала, что ее мечта — наша мечта. Она оставила нас, чтобы мы продолжали мечтать.

То был час захода солнца, час спокойный и ясный. Над нашими головами листья не шелестели. Время от времени стая ласточек рассекала воздух с шумом крыльев, с резкими криками, как в Вилле Сиреней.

Мы следили глазами за матерью, пока она не скрылась. Потом мы взглянули друг на друга, молча, уныло.

Некоторое время мы хранили молчание, подавленные размерами нашей печали. А я, со страшным усилием своего существа отстранив Джулианну, почувствовал отделенную, обособленную жизнь маленького существа, как будто в этот момент около меня не было никого другого, ничего другого. Это ощущение не было обманчивым, но живым и глубоким. Ужас пробежал по всем моим фибрам, я вздрогнул и взглянул в лицо Джулианны, чтобы рассеять это чувство ужаса. Мы оба глядели, как потерянные, не зная, что говорить, что предпринять против этого ощущения. И я видел, как на ее лице отражалось мое отчаяние, я угадывал выражение своего лица. А так как мои взгляды невольно направились на ее бедра, то, подняв их, я заметил на лице ее выражение панического ужаса, являющегося у больных ужасною болезнью, когда кто-нибудь смотрит на часть их тела, обезображенную болезнью.

Она сказала тихо, после молчания, в течение которого мы оба пытались измерить наше страдание и не находили ему конца; она сказала:

— Думал ли ты о том, что это может длиться всю нашу жизнь?

Я промолчал, но ответ прозвучал во мне решительно:

— Нет, это не продолжится.

Она прибавила:

— Помни, что одним словом ты можешь все прекратить, освободиться. Я готова. Помни это.

Я снова промолчал, но подумал: «Нет, ты не должна умирать».

Она продолжала голосом, дрожащим от безграничной нежности:

— Я не могу утешить тебя! Нет утешения ни для тебя, ни для меня; и никогда не будет. Подумал ли ты о том, что всегда кто-то будет стоять между нами? Если желание твоей матери осуществится… Подумай! Подумай!

Душа моя содрогалась при этой зловещей мысли. Я сказал:

— Его уже все любят.

Я колебался. Я быстро взглянул на Джулианну. Опустив тотчас же веки, наклонив голову, я спросил ее едва слышно.

— Ты его любишь?

— Ах, о чем ты меня спрашиваешь?

Я не мог не настаивать, хотя и страдал физически, как будто к живой ране прикасались ногтями.

— Любишь его?

— Нет, нет. Он вызывает во мне ужас.

Я сделал инстинктивное движение радости, в этом признании я видел согласие на мою тайную мысль, оно давало мне сообщника. Но ответила ли она правду или солгала из сожаления ко мне? Меня охватило безумное желание настаивать, добиться от нее полной откровенности, проникнуть в самую глубину ее души. Но ее вид удержал меня. Я отказался. Я не чувствовал больше горечи к ней, хотя она и носила в себе жизнь, от которой зависел мой приговор. Я испытывал к ней какое-то чувство благодарности.

Мне казалось, что ужас, выраженный ею с дрожью, отделяет ее от этого ребенка, которому она дает жизнь и приближает ее ко мне.

И я испытывал потребность заставить ее понять эту вещь, усилить в ней отвращение к этому существу, как к непримиримому врагу нас обоих.

Я взял ее за руку; я сказал:

— Ты меня ободряешь. Я тебе благодарен. Ты понимаешь…

Я прибавил, скрывая под христианской надеждой свое преступное намерение:

— Есть Провидение. Кто знает! Может быть и мы будем избавлены… Ты понимаешь как?.. Молись Богу.

Это было предзнаменованием смерти для ребенка; это было пожеланием. И, прося Джулианну молиться Богу, чтоб Он ее услышал, я подготовлял ее к трагическому событию, я делал ее до известной степени своей нравственной сообщницей. Я даже думал: «Если бы мои слова подсказали ей преступление и понемногу увлекли ее на этот путь!.. Она могла бы проникнуться сознанием ужасной необходимости, увлечься мыслью о моем освобождении, почувствовать порыв дикой энергии, совершить эту великую жертву. Разве она сейчас не повторила, что она всегда готова умереть? Ее смерть влечет за собой и смерть ребенка. Значит, ее не удерживает религиозный предрассудок или страх греха; соглашаясь умереть, она готова совершить двойное преступление — против себя самой и против плода своей утробы. Но она убеждена, что ее существование необходимо для любящих и любимых ею лиц; и она убеждена, что существование ребенка превратит нашу жизнь в сплошное страдание. Она знает, что в прощении и в забвении мы еще можем со временем найти какое-нибудь утешение, исцеление раны, если между ней и мной не встанет этот пришелец. Достаточно, стало быть, чтобы она хорошенько взвесила все обстоятельства, для того чтобы желание и бесплодная молитва превратились в решение и в исполнение».

Я отдался своим размышлениям. Она тоже молчала и думала, склонив голову, продолжая держать свою руку в моей, и нас окутывала тень от больших неподвижных вязов.

О чем она думала? Лоб ее был, как всегда, нежный и бледный. Не окутывала ли ее какая-нибудь другая тень, кроме тени вечера?

Я видел Раймонда: не в виде испорченного и дикого мальчика с серыми глазами, но в виде красноватого и мягкого тельца, едва-едва дышащего, убить которое можно было одним легким движением.

Колокол Бадиолы ударил к вечерне. Джулианна вынула свою руку из моей и перекрестилась.

XXII

Прошел четвертый месяц, прошел пятый, и беременность начала быстро развиваться. Тело Джулианны, стройное, тонкое, гибкое, толстело, теряло форму, подобно телу, больному водянкой.

Она чувствовала себя униженной передо мной, как будто это была какая-нибудь постыдная болезнь. Острое страдание появлялось на ее лице, когда она ловила мои пристальные взгляды на своем вздутом животе.

Я чувствовал себя утомленным, положительно неспособным влачить тяжесть этого несчастного существования. Каждое утро, когда я раскрывал глаза после неспокойного сна, у меня было такое ощущение, как будто мне преподносят глубокую чашу и говорят: «Если ты хочешь жить, если ты хочешь жить, нужно выжать в эту чашу до последней капельки всю кровь твоего сердца». Ужас, отвращение, озноб подымался из глубины души при каждом пробуждении. А между тем надо было жить.

Дни текли нестерпимо медленно, время едва двигалось, тяжело и медленно. А впереди было еще лето, часть осени — целая вечность! Я принуждал себя следовать за братом, помогал ему в его ежедневных заботах об имении, старался увлечься его идеями. Я проводил целые дни верхом, точно пастух, я утомлял себя ручной работой, каким-нибудь легким и однообразным занятием; я старался ослабить остроту сознания, вступая в соприкосновение с крестьянами, людьми простыми и прямыми, с теми, у кого немногие нравственные унаследованные нормы действовали так же правильно, как и органы физические. Несколько раз я посетил Джиованни Скордио, святого отшельника; мне хотелось слышать его голос, мне хотелось расспрашивать его о его несчастиях, мне хотелось видеть его глаза, такие печальные, и его улыбку, такую кроткую. Но он был молчалив, немного застенчив со мной; он отвечал несколькими смутными словами, он не любил говорить о себе, он не любил жаловаться и он не прерывал работы ради болтовни. Его жилистые, сухие, коричневые, вылитые точно из живой бронзы руки никогда не останавливались, не знали, может быть, усталости.

Однажды я воскликнул:

— Но когда же отдохнут твои руки?

Он посмотрел на них, улыбаясь; он посмотрел на ладонь и на обратную сторону, переворачивая их на солнце. Этот взгляд, эта улыбка, это солнце, этот жест придавали этим большим жилистым рукам поразительное благородство; огрубевшие на полевых орудиях, освященные содеянным добром и совершенным трудом, теперь эти руки были достойны нести пальму.

Старик скрестил их на груди по похоронному христианскому обычаю и ответил, не переставая улыбаться.

— Скоро, синьоре, если это угодно будет Богу. Когда их сложат вот так в гробу. Аминь.

XXIII

Все средства были напрасны.

Работа не помогала и не утешала меня; она была неровной, беспорядочной, лихорадочной, часто прерывалась непреодолимою усталостью, упадком духа, бездеятельностью.

Мой брат читал мне наставления:

— Это не по правилам. В одну неделю ты затрачиваешь энергию шести месяцев; потом снова впадаешь в бездеятельность, и затем снова с жаром бросаешься в работу. Так нельзя. Чтобы работа была прочной, надо, чтобы она была спокойной, обдуманной, гармоничной. Понимаешь? Нужно работать согласно системе. А у тебя недостаток всех новичков: излишек рвения. Ты успокоишься впоследствии.

Мой брат говорил:

— Ты не нашел еще уравновешенности. Ты не чувствуешь еще твердой почвы под ногами. Но не бойся. Рано или поздно ты выработаешь свой закон. Это случится вдруг, неожиданно, со временем.

И потом он говорил:

— Джулианна на этот раз, наверное, подарит тебя наследником, Раймондо. Я уже подумал о крестном отце.

Твоего сына будет держать при крестинах Джиованни Скордио. Ты не мог бы найти ему более достойного крестного отца. Он передаст ему свою доброту и силу. Когда Раймондо будет в состоянии понимать, мы будем говорить ему об этом великом старце. И твой сын будет тем, чем мы не смогли или не сумели быть.

Он часто возвращался к этому, часто называл Раймондо; он желал, чтобы ребенок, который должен был родиться, воплотил бы в себе его идеал. Он не знал, что каждое его слово ранило меня точно стрелой, сильнее возбуждало мою ненависть и усиливало страдание.

Ничего не подозревая, все домашние точно сговорились против меня, точно старались терзать меня. В их присутствии я испытывал такое чувство, как будто находился рядом с лицом, держащим в руках страшное оружие и не знающим его употребления и опасности. А постоянно ждал удара.

Чтоб отдохнуть, нужно было бежать от всех, искать уединения: но в одиночестве я встречался лицом к лицу со своим худшим врагом, с самим собой?

Я чувствовал, что гибну; мне казалось, что жизнь выходила через все поры. Порой ко мне возвращались состояния души, относящиеся к самому мрачному периоду моей жизни, теперь уже далекому. Иногда я испытывал чувство изолированности среди молчаливых призраков внешнего мира; порой я чувствовал лишь неподвижную, давящую тяжесть жизни и легкое биение артерии в голове.

Потом являлась ирония, сарказм против самого себя, неожиданное желание все уничтожить и разрушить, беспощадная насмешка, хищная злоба, брожение самых низменных инстинктов. Мне казалось что я не знаю, что такое прощение, сострадание, нежность, доброта. Все мои внутренние добрые источники закрывались, высыхали, точно пораженные проклятием. И тогда я видел в Джулианне лишь грубый факт — ее беременность; в себе я видел лишь глупого, осмеянного мужа, сентиментального героя плохого романа. Внутренний сарказм не щадил ни одного из моих поступков, ни одного из поступков Джулианны. Драма превращалась для меня в горькую и смешную комедию. Ничто меня более не удерживало, все узы порвались. И я думал: «К чему мне оставаться здесь и играть эту отвратительную роль? Я уеду, вернусь к прежней жизни, к разврату. Я постараюсь в себе все заглушить, погибну. Что из этого? Я хочу быть тем, что я есть: грязью, среди грязи!»

XXIV

В один из таких моментов я решил покинуть Бадиолу и ехать в Рим, наудачу.

Мне представился предлог. Не предвидя такого долгого отсутствия, мы оставили дом, как попало. Нужно было позаботиться о многом, нужно было принять меры, чтобы наше отсутствие могло продлиться до какого угодно срока. Я объявил о своем отъезде. Я убедил в его необходимости мать, брата, Джулианну. Я обещался вернуться через несколько дней. Я стал готовиться к отъезду.

Наконец, вечером, поздно, когда я укладывал свой чемодан, ко мне постучались в комнату.

Я крикнул:

— Войдите!

К моему удивлению вошла Джулианна.

— Ах, это ты?

Я пошел к ней навстречу. Она немножко запыхалась, может быть от лестницы. Я усадил ее. Я предложил ей чашку холодного чая с лимоном, напиток, который ей когда-то нравился и который приготовили для меня.

Она едва обмакнула свои губы и вернула мне его. Глаза ее выражали беспокойство. Наконец, она робко сказала:

— Ты, стало быть, едешь?

— Да, — отвечал я, — завтра утром, как тебе известно.

Последовало продолжительное молчание. В открытое окно врывалась очаровательная прохлада; свет луны играл на подоконнике, издали доносилась несмолкаемая трескотня кузнечиков, похожая на немного резкий и бесконечный, далекий звук флейты.

Она спросила меня изменившимся голосом:

— Когда ты вернешься? Скажи мне правду.

— Не знаю, — отвечал я.

Опять наступило молчание.

Время от времени набегал легкий ветерок и надувал занавески на окнах. Всякий долетавший до нас звук приносил нам сладость летней ночи.

— Ты покидаешь меня?

В голосе ее слышалось такое глубокое отчаяние, что жестокость моя сразу исчезла, жалость и сострадание овладели мной.

— Нет, — отвечал я, — не беспокойся, Джулианна. Но мне необходима передышка; я больше не могу, мне нужно вздохнуть.

Она сказала:

— Ты прав.

— Я думаю, что я скоро вернусь, как и обещал. Я напишу тебе. Может быть, и тебе станет легче, когда ты не будешь больше видеть моих страданий.

Она сказала:

— Мне никогда не будет легче.

Подавленный плач дрожал в ее голосе. Она прибавила вдруг, с выражением глубокого отчаяния:

— Туллио, Туллио, скажи мне правду, ты ненавидишь меня? Скажи мне правду!

Она спрашивала меня глазами, которые больше чем ее слова выражали страх. Казалось, в них сосредоточилась в это мгновение самая ее душа. Эти широко раскрытые глаза, чистый лоб, этот похудевший подбородок, все это нежное страдающее лицо, так контрастирующее с бесстыдным видом ее фигуры, и эти руки, эти тонкие, страдающие руки, протянутые ко мне с таким умоляющим жестом, возбудили мою жалость и нежность, более, чем когда-либо, тронули меня.

— Верь мне, Джулианна, верь мне. У меня нет неприязни к тебе и никогда не будет… Я не забываю, что я твой должник. Я ничего не забываю. Разве ты еще в этом не убедилась? Успокойся. Думай теперь о своем освобождении. А потом… кто знает! Но во всяком случае я не забуду тебя. А теперь, Джулианна, мне лучше уехать. Может быть несколько дней отсутствия принесут мне пользу, и я вернусь успокоенным. В будущем нужно будет большое спокойствие. И тебе нужна будет моя помощь.

Она сказала:

— Спасибо. Ты сделаешь со мной все, что хочешь.

Среди ночи до нас донеслось пение, сопровождаемое неясным звуком сельской флейты.

— Ты слышишь? — сказал я. Мы прислушались. Поднялся ветер. Нега летней ночи переполнила мне сердце.

— Хочешь пойти посидеть на террасе? — спросил я тихо Джулианну.

Она согласилась, встала. Мы прошли через другую комнату, где не было другого света, кроме луны. Большой белый поток, точно прозрачное молоко, заливал пол. Чтобы выйти на террасу, она шла передо мной в этом светлом потоке, и я мог ясно видеть ее обезображенную тень.

Где было легкое, гибкое существо, которое я сжимал в своих объятиях? Где была возлюбленная, которую я нашел под цветами сирени в апрельский полдень.

Мгновенно у меня промелькнули в сердце сожаление, отчаяние.

Джулианна села и положила голову на железо решетки. Ее лицо, освещенное луной, было белее всего окружающего, белее стены.

Глаза ее были полуоткрыты. От ресниц падала тень, смущавшая меня более, нежели взгляд.

Как я мог говорить?

Я повернулся к долине, наклонившись к решетке и сжимая пальцами ее холодное железо. Подо мной расстилалась громадная масса смутных призраков, среди которой я различал только сверкание Ассоро. Пение доносилось до нас с порывами ветра, а во время пауз слышался тот же неясный и отдаленный звук флейты. Никогда ночь не казалась мне полной такой неги и грусти. Из глубины моей души рвался громкий, хотя и неслышный крик об утраченном счастье.

XXV

Приехав в Рим, я тотчас же раскаялся, что уехал. Город был душный, раскаленный, почти пустой; и мне было страшно. Дом был немой, как могила, и все прежние вещи, знакомые мне вещи имели другой странный вид; и мне было страшно. Я чувствовал себя одиноким в этом страшном одиночестве; но я не пошел разыскивать приятелей, я не хотел вспоминать и узнавать их. Я принялся искать только того, против которого чувствовал непримиримую ненависть — Филиппо Арборио; я надеялся встретить его в каком-нибудь общественном месте. Я отправился в ресторан, который, я знаю, посещался им; я ждал его там целый вечер, обдумывая подробности столкновения. Шаги каждого вновь пришедшего разжигали мне кровь. Но он не пришел. Я расспросил прислугу. Она давно не видела его.

Я посетил фехтовальную залу. Зала была пустая, залитая зеленоватым светом, падавшим от закрытых ставень, в комнате носился какой-то особенный запах от мокрых паркетов. Учитель, покинутый своими учениками, принял меня с большой радостью. Я внимательно выслушал его подробный рассказ о триумфах, выпавших на его долю во время последнего состязания. Потом я стал его расспрашивать о приятелях, посещавших его школу; и наконец я спросил его о Филиппо Арборио.

— Его нет в Риме уже четыре или пять месяцев, — ответил мне учитель. — Я слышал, что он болен очень серьезной нервной болезнью и что ему трудно поправиться. Это говорил мне граф Галлиффа. А больше я ничего о нем не знаю.

Потом он прибавил:

— В самом деле он был очень слаб. Он взял у меня несколько уроков. Он боялся удара; он не мог видеть у себя перед глазами острия шпаги…

— Галлиффа еще в Риме? — спросил я.

— Нет, в Римини.

Несколько минут спустя я распростился с ним.

Неожиданная весть поразила меня. Я подумал: «Если б это действительно было правдой!» Я желал, чтобы он был поражен одной из тех ужасных болезной спинного мозга, которые приводят человека к страшным последствиям, к идиотизму, к самым тяжелым формам сумасшествия и затем к смерти. Признаки, известные мне из научных книг, воспоминания о посещении сумасшедшего дома, случай с одним из моих приятелей, бедным Спинелли, быстро пришли мне на ум. И мне представился бледный Спинелли, сидящий в большом кресле из красной кожи, землисто-бледный, точно труп, с неподвижными чертами лица, с широко раскрытым ртом, полным слюны и что-то бормочущим. Я как сейчас вижу жест, с которым он утирал все время бежавшую слюну. Я как сейчас вижу белокурую, тонкую, страдающую сестру, которая подвязывала ему, как ребенку, салфетку и зондом вводила в его желудок пищу, которую он сам не мог проглотить.

Я думал: «Таким образом я буду в выигрыше. Если бы у меня была дуэль с таким известным противником, если бы я тяжело ранил его или убил, дело не осталось бы тайным: оно обежало бы всех и каждого, распространялось и обсуждалось бы газетами. И, пожалуй, вышла бы на свет и истинная причина дуэли. Между тем эта благодетельная болезнь спасает меня от всяких неприятностей и сплетен. Конечно, я могу отказаться от кровожадного удовольствия, от наказания, нанесенного моей рукой (а уверен ли я в исходе?), когда я знаю, что болезнь парализовала, сделала бессильным ненавистного мне человека. Но верно ли это известие? А если он болен только временно?» Мне пришла в голову хорошая мысль. Я вскочил в экипаж и велел извозчику ехать к его издателю. Дорогой я думал о двух мозговых расстройствах, самых страшных для писателя, для художника слова, для стилиста: афазия и аграфия. И у меня было фантастическое представление об их симптомах. Я вошел в книжный магазин; сперва я ничего не мог разглядеть со света, я расслышал только носовой голос, спрашивавший меня с иностранным выговором:

— Что угодно синьору?..

За прилавком я разглядел человека неопределенного возраста, белесоватого, сухого, бесцветного, похожего на альбиноса. Я обратился к нему, назвав несколько книг. Некоторые из них я купил. Потом я спросил последний роман Филиппо Арборио.

Альбинос подал мне «Тайну». Тогда я представился фанатичным поклонником этого писателя.

— Это последний?

— Мы объявили несколько месяцев тому назад еще новый его роман.

— Turris eburnea!

— Ах, Turris eburnea!

Сердце екнуло у меня.

— Но думаю, что не выпустим его.

— Отчего же?

— Автор очень болен.

— Болен! Чем же?

— Прогрессивным мозговым параличом, — ответил альбинос, старательно отчеканивая эти три страшные слова.

— Ах, болезнь Джулио Спинелли! Стало быть, болезнь опасна.

— Очень, — сентенциозно изрек альбинос. Вы знаете, что паралич не останавливается.

— Но он теперь в начале?

— В начале; но насчет характера болезни нет сомнений. В последний раз, когда он был здесь, я слышал, как он говорил. Он уже с трудом выговаривал некоторые слова.

— Ах, вы его слышали?

— Да, синьор. У него был уже неясный выговор, немного заикающийся на некоторых словах…

Я разжигал альбиноса моим почти подобострастным вниманием к его ответам. Я думаю, он готов был бы отметить все согласные, на которых запинался язык знаменитого романиста.

— А где он теперь?

— В Неаполе, доктора лечат это электричеством.

— Ах, электричеством! — повторил я с наивным удивлением, притворяясь невеждой, желая этим польстить тщеславию альбиноса и продлить разговор. Это правда, что в этой длинной и узкой, как коридоре, лавке пробегала свежая струя воздуха, способствовавшая разговору. Свет был мягкий. Приказчик преспокойно сидел на стуле в тени земного глобуса. Никто не входил. В хозяине было что-то смешное, что развлекало меня, он был такой белесоватый, рот как у грызуна, голос гнусавый. И в этой тиши библиотеки было очень приятно слышать утверждение с такой уверенностью о неизлечимости болезни ненавистного человека.

— Доктора, значит, надеются спасти его, — сказал желая подразнить альбиноса.

— Это невозможно.

— Будем надеяться, что это возможно, ради славы литературы.

— Невозможно.

— Но я думаю, что в прогрессивном параличе бывают случаи выздоровления?

— Нет, синьор, нет… Он сможет прожить еще два, три, четыре года; но он больше не выздоровеет.

— Однако, я думаю…

Сам не знаю почему, мне было так весело издеваться над моим собеседником, наслаждаться моим жестоким чувством. Конечно, я наслаждался. А альбинос, уколотый моим противоречием, не говоря худого слова, взобрался на лестницу, приставленную к высокому шкафу. Он казался одним из тех худых, бесшерстных котов, которые разгуливают по краям крыш. Взбираясь на лестницу, он задел головой кисею, протянутую от мух с одного конца магазина до другого. Целая туча мух, облепила его с жужжанием. Он сошел с толстой книгой в руках: то был авторитет в пользу смертного приговора. И неотвязчивые мухи спускались вместе с ним.

Он показал мне заглавие. То был учебник специальной патологии.

— Вы сейчас услышите.

Он поискал страницу. Так как книга была не разрезана, он отвел пальцами два смежных листа и, уставив свои белесоватые глаза, прочел: «Прогноз прогрессивного мозгового паралича неблагоприятен…» Он прибавил:

— Теперь вы убедились.

— Да, но какая жалость! Такой редкий ум!

Мухи не успокаивались и нестерпимо жужжали. Они осаждали меня, альбиноса и приказчика, заснувшего под глобусом.

— Сколько было ему лет? — спросил я, нарочно ошибаясь временем глагола, точно говоря об умершем.

— Кому?

— Филиппо Арборио?

— Думаю, лет тридцать пять.

— Такой молодой!

Я чувствовал непреодолимое желание рассмеяться, наивное желание рассмеяться под самым носом альбиноса и оставить его в изумлении.

Это было очень странное возбуждение, немного конвульсивное, никогда раньше не испытываемое, не передаваемое. Трактат лежал раскрытым на прилавке; я наклонился, чтобы взглянуть на одну из виньеток; человеческое лицо, искаженное ужасной, грубой гримасой: «Левая атрофия лица». А неотвязчивые мухи жужжали, жужжали без конца.

Но мне пришла в голову другая забота. Я спросил:

— Издатель еще не получил рукописи Turris eburnea?

— Нет, синьор. Объявление было сделано. Но существует лишь одно заглавие.

— Только заглавие?

— Да, синьоре. И само объявление теперь прекращено.

— Спасибо. Я попрошу вас отослать эти книги мне на дом, сегодня же.

Я дал свой адрес и вышел.

На тротуаре я испытал какое-то странное ощущение растерянности. Мне казалось, что за мной осталась часть искусственной, придуманной, фальшивой жизни. Все, что я сделал, все, что я говорил, все, что я испытал, фигура альбиноса, его голос, его жесты, — все казалось мне каким-то искусственным, каким-то сном, каким-то впечатлением, полученным от недавно прочитанной книги, но не действительности.

Я сел на извозчика; вернулся домой. Неопределенное ощущение рассеялось. Я сосредоточился, чтобы все обдумать. Я убедился, что все было несомненным, действительным. У меня живо представился образ больного, подобный тому, который у меня остался о бедном Спинелли. Меня мучило теперь новое беспокойство. «А что если я поеду в Неаполь, чтоб увидеть его». Я представил себе жалкое зрелище этого интеллектуального человека, опозоренного болезнью, бормочущего точно идиот! Я не испытывал больше никакой радости; всякое возбуждение ненависти исчезло во мне; тяжелая тоска легла на меня. Гибель этого человека не меняла моего положения, не спасала меня от моей гибели. Ничто не менялось ни во мне, ни в моем существовании, ни в представлении о будущем.

Я подумал о заглавии объявленной книги Филиппо Арборио: «Turris Eburnea». Мною овладели сомнения. Было ли случайным совпадение этого заглавия с прилагательным известного посвящения? Или же писатель захотел создать литературный образ, по подобию Джулианны Эрмиль, рассказать свое недавнее приключение?

И опять мучительный вопрос предстал передо мной: каким образом прошла вся эта история, сначала до конца?

И я снова слышал слова, которые крикнула мне Джулианна в ту незабвенную ночь: «Я люблю тебя, я люблю тебя всегда, я всегда была твоей, я плачу этим адом за минуту слабости, понимаешь? Минуту слабости… Это правда. Разве ты не чувствуешь, что это правда?»

Увы! как часто нам кажется, что мы слышим правду в голосе, который лжет! Ничто не может защитить нас от обмана! Но если то, что я почувствовал в голосе Джулианны, было правдой, тогда, действительно, она была застигнута им в минуту физической слабости в самом моем доме, и она подверглась этому как-то бессознательно, а придя в себя, она испытала ужас и отвращение к неисправимому акту, и она выгнала его и больше никогда не видела?

Этому предположению ни в чем не противоречили кажущиеся видимости; и даже по ним можно было заключить, что уже между ним и Джулианной произошел полный, окончательный разрыв.

«В моем собственном доме!» — повторял я. И в безмолвном, как могила, доме, в этих пустых и душных комнатах меня преследовал неотвязчивый образ.

XXVI

Что делать?! Оставаться в Риме и ждать среди этого пекла, среди этих томящих каникул нового, сумасбродного взрыва моего мозга? Поехать на море, в горы, искать забвения в свете, на каких-нибудь элегантных модных курортах? Пробудить в себе прежнего кутилу, поискать себе другую Терезу Раффо, какую-нибудь легкомысленную любовницу?

Два или три раза я даже подумал о Терезе, хотя она давно уже исчезла не только из моего сердца, но и из моей памяти. «Где она теперь? Продолжается ли все еще ее связь с Евгением Эгано? Что я почувствую, встретившись с ней?» Но все это возбуждало во мне лишь слабое любопытство. Я заметил, что моим единственным, глубоким, непобедимым желанием было вернуться туда, в дом страдания, к своей муке.

Я тщательно сделал все распоряжения, посетил доктора Вебести, телеграфировал в Бадиолу о своем возвращении и уехал.

Нетерпение мучило меня; острое возбуждение томило меня, точно меня ожидали необыкновенные новости. Дорога казалась мне нескончаемой. Лежа на подушках, мучимый жаром, задыхаясь от пыли, проникавшей во все щели, слушая однообразный шум поезда, гармонировавший с непрерывным стрекотанием кузнечиков и не успокоивший моего неприятного состояния, — я думал о грядущих событиях, взвешивал возможные случайности, старался проникнуть в мрак будущего. Отец был смертельно болен. Какая участь ждет сына?

XXVII

В Бадиоле никаких новостей. Мое отсутствие было очень кратким. Мое возвращение было встречено ликованием. Первый взгляд Джулианны выражал бесконечную благодарность.

— Ты хорошо сделал, что так скоро вернулся, — сказала мне мать, улыбаясь. — Джулианна не знала покоя. Теперь, надеемся, ты никуда не двинешься. — Она прибавила указывая на живот беременной.

— Ты не видишь прогресса? А кстати, ты купил кружева? Нет? Ах, какой забывчивый!

С первого же момента возобновлялось мое мучение. Как только мы остались одни с Джулианной, она сказала мне:

— Я не надеялась, что ты так скоро вернешься. Как я тебе благодарна!

В ее жестах и в ее голосе было столько робости, смирения, нежности. Контраст ее лица с остальной фигурой бросался в глаза еще резче. Для меня было особенно ясно тягостное состояние, написанное на ее лице, выраженное на нем постоянное страдание от бесчестящей беременности, которой подвергалось ее тело. Это выражение никогда не покидало ее, оно было заметно среди всех других мимолетных ощущений, которые, какие бы они ни были сильные, не могли сгладит его; оно было закреплено, слито с ней; оно вызывало мое сострадание, рассеивало мою неприязнь, смягчало мою грубость, чересчур очевидную в минуты насмешливой проницательности.

— Что ты делала эти дни? — спросил я ее.

— Я ждала тебя. А ты?

— Ничего. Я желал вернуться.

— Ради меня? — спросила она робко и смиренно.

— Ради тебя.

Она опустила веки, и нечто вроде улыбки задрожало на ее лице. Я чувствовал, что никогда не был так любим, как в этот момент.

Она сказала после паузы, посмотрев на меня влажными глазами:

— Спасибо.

Выражение, чувства, вложенные в эти слова, напомнили мне другую благодарность; ту, высказанную в то далекое утро ее выздоровления, в утро первого моего преступления.

XXVIII

Таким образом снова пошла моя жизнь в Бадиоле, печально и без выдающихся эпизодов, в то время как часы тащились на солнечном циферблате, отягченные тяжелым однообразием стрекотания кузнечиков, под вязами. Hora est benefaciendi. Обычное мое возбуждение сменялось полною неподвижностью мысли, обычные сарказмы — тщетными порывами, противоречивыми кризисами: изобилием и бесплодностью. И не раз, думая об этой серой, средней, бесцветной, текучей и всевластной вещи, которая есть жизнь, я говорил себе: «Кто знает? Человек прежде всего животное приноровляющееся. Нет такой мерзости, нет такого горя, с которыми он бы не примирился. Может быть и я кончу таким приноровлением. Кто знает!»

Моя ирония усиливалась: «Кто знает, не окажется ли сын Филиппо Арборио вылитым моим портретом. Приноровление станет тогда еще легче». И мне вспомнилось то злое желание рассмеяться, явившееся у меня, когда мне пришлось однажды услышать о заведомо незаконном ребенке в присутствии законных супругов: «он вылитый отец». — И в самом деле, сходство было поразительное в силу того таинственного закона, который физиологи называют влиятельной наследственностью. По этому закону сын иногда бывает похож не на отца, не на мать, а на того человека, которому мать отдавалась до своей беременности. Женщина, вышедшая замуж во второй раз, через три года после свадьбы рождает детей, черты которых похожи на ее прежнего, умершего мужа и не имеют ничего общего с их истинным отцом.

«Возможно значит, что Раймонд окажется похожим на меня, будет казаться настоящим Эрмилем, — думал я. — Возможно, что меня будут горячо поздравлять, что я передал с такой силой своему наследнику печать своего рода. А если ожидания матери и брата не сбудутся? Если Джулианна родит третью девочку?»

Это предположение успокаивало меня. Мне казалось, что я чувствовал бы к ней меньшее отвращение, может быть мог бы переносить ее. Она со временем ушла бы из моего дома, получила бы другое имя, жила бы среди другой семьи.

Тем временем, по мере приближения родов, нетерпение мое возрастало. Я истомился видеть постоянно у себя перед глазами этот громадный живот, постоянно увеличивающийся.

Я истомился от постоянного бесплодного волнения, от одного и того же страха, от одной и той же неуверенности. Я желал бы ускорить события; желал бы наконец какой-нибудь катастрофы. Всякая катастрофа была бы предпочтительнее этой ужасной агонии.

Однажды брат мой спросил Джулианну:

— Ну что, сколько времени еще ждать?

Она ответила:

— Еще месяц.

Я подумал: «Если история о минуте слабости правдива, то она должна знать точно день, когда забеременела».

Наступил сентябрь. Лето кончалось. Близилось осеннее равноденствие, лучшая пора года, время, которое носит в себе опьянение, разлитое в воздухе зрелым виноградом. Чары понемногу овладели мной, смягчили душу; иногда я испытывал безумную жажду нежности, нежных излияний. Мари и Натали проводили со мной долгие часы в моих комнатах или на прогулках. Я никогда не любил их так нежно и глубоко. Из этих глаз с едва отраженными сознательными мыслями порой сходил в глубину моей души луч мира.

XXIX

Однажды я искал Джулианну по всей Бадиоле. Это было в первые часы после полудня. Я не нашел ее в ее комнате, я не нашел ее и нигде в другом месте; тогда я вошел в комнату моей матери. Двери были раскрыты; не слышно было ни голосов, ни шума; легкие занавески на окнах трепетали; в окнах виднелась зелень вязов; все дышало тишиной и покоем.

Я приближался с осторожностью к этому святилищу. Я ступал тихо, чтобы не разбудить мать, в случае если она заснула. Я раздвинул портьеры и просунул голову, не переступая через порог. Я действительно услышал дыхание спящего; я увидел мать, спящую в кресле, в углу около окна; из-за спинки другого кресла виднелись волосы Джулианны. Я вошел, они сидели друг против друга; между ними помещался столик с корзиной, полной маленьких чепчиков. Мать еще держала в руках чепчик с воткнутою в него иголкой. Сон застигнул ее за работой. Склонив голову на грудь, она спала; может быть, она видела сон: нитка, вдетая в иголку, не была использована, но во сне она, может быть, шила еще более драгоценною ниткою. Джулианна тоже спала, но голова ее была откинута на спинку кресла, а руки лежали, вытянутыми на ручках кресла. Черты ее лица, казалось, были смягчены сном; но рот ее хранил складку грусти, тень печали; он был полураскрыт, виднелись ее бескровные десны; а около носа, между бровями виднелась морщинка, вырытая глубоким горем. Лоб ее был влажен, и капли пота медленно стекали на висок. Ее руки были белее муслина, из которого они выглядывали, и одной своей позой говорили о бесконечной усталости. Но я остановил свое внимание не на этих духовных признаках, а на ее животе, который заключал в себе существо, теперь уже завершившееся. И еще раз, независимо от этого выражения, независимо от самой Джулианны, я почувствовал жизнь этого единственного существа, как будто в этот момент кроме него никто не жил рядом со мной, вокруг меня. И еще раз то не было обманчивым, кажущимся впечатлением, но действительным и глубоким; судорожный трепет пробежал по мне.

Я отвел глаза; и я снова увидел в руках матери чепчик с блестящей в нем иголкой; я снова увидел в корзине все эти легкие кружева, розовые и голубые ленточки, колеблемые ветром. Сердце у меня сжалось так сильно, что я чуть не потерял сознания. О какой нежности говорили руки моей матери, дремлющей над этой маленькой, беленькой вещицей, которая должна была покрыть голову сына — не моего.

Я стоял неподвижно несколько минут. Это место было истинным святилищем нашего дома, Святая Святых. На одной стене висел портрет отца, на которого очень походил Федерико; на другой — портрет Констанцы, которая была похожа немного на Мари. Обе фигуры, теперь живущие высшим существованием, которое придает дорогим покойникам память о них, имели магнетический ясновидящий взгляд, следовавший всюду за вами. Другие реликвии усопших освящали это святилище. В углу, на плинтусе, под стеклом помещалась закрытая флером маска того, кого моя мать любила любовью, сильнейшею смерти. И вместе с тем в этой комнате не было ничего подавляющего. Полный покой царствовал здесь и, казалось, распространялся отсюда по всему дому, подобно тому как жизнь гармонично изливается из сердца.

XXX

Вспоминаю поездку в Виллу Сиреней с Мари, Натали и мисс Эдит в одно туманное утро. Воспоминание осталось туманное, неясное, смутное, как о долгом сне, мучительном и нежном.

В саду не было больше мириадов голубоватых кистей, не было нежной рощи цветов, не было аромата, тройного, гармоничного как музыка, ни разлитой повсюду радости, ни непрерывного крика ласточек. Веселого в нем было лишь голоса и игры ничего не подозревавших девочек.

Много ласточек уже улетело, другие улетали. Мы приехали вовремя, чтобы приветствовать последнюю стаю.

Все гнезда были покинуты, пусты, безжизненны. Некоторые были попорчены, и на остатках глины еще дрожали легкие перышки. Последняя стая ласточек, собравшись на крыше вдоль водосточных труб, поджидала запоздавших подруг. Эмигрантки сидели рядышком на краю водостока, одни повернувшись клювом, другие — спиной, так что их маленькие раздвоенные хвостики и белые грудки чередовались. И, поджидая таким образом, они бросали в тихий воздух свои призывы. И время от времени по две, по три присоединялись запоздавшие подруги. Приближался час отлета. Призывы прекратились. Бледный луч солнца слабо золотил запертый дом, опустошенные гнезда. Ничто не было так грустно, как эти маленькие, мертвые перышки, которые дрожали там и сям, задержанные глиной.

Точно поднятая неожиданным порывом ветра, стая поднялась с громким шелестом крыльев, взлетела в воздух точно вихрь, остановилась на минуту перпендикулярно над домом, потом, не колеблясь, точно перед ней была намечена дорога, двинулась в путь плотною массой, удалилась, рассеялась, исчезла.

Мари и Натали, стоя на скамейке, чтобы следить возможно дольше за улетавшими, протягивали к ним руки и кричали:

— Прощайте, прощайте, прощайте, ласточки!

Все остальное я помню смутно, точно сон. Мари захотела войти в дом. Я сам раскрыл дверь. Здесь, на этих трех ступеньках, Джулианна последовала за мной; пугливая, легкая, как тень, она меня обняла и прошептала: «Входи, входи». В прихожей между гротесками свода все еще висело гнездо.

— Сегодня я твоя, твоя, твоя! — шептала она, не отрываясь от моей шеи, но гибким движением она очутилась у меня на груди, чтобы встретить мой рот.

В прихожей была тишина, на лестнице была тишина; тишина наполняла весь дом. Тут я слышал глухой и отдаленный гул, похожий на тот, что слышится в глубоких раковинах. Но теперь тишина походила на тишину могилы. Здесь было похоронено мое счастье.

Мари и Натали болтали без умолку, они не переставали задавать вопросы, все им было любопытно, они раскрывали ящики комодов, шкафов. Мисс Эдит по возможности сдерживала их.

— Посмотри, посмотри, что я нашла! — воскликнула Мари, бросаясь мне навстречу.

Она нашла на дне ящика букет лаванды и перчатку. Это была перчатка Джулианны; кончики ее пальцев были запачканы чем-то черным; на изнанке около рубчика еще ясно виднелась надпись: «Терновник, 27 августа 1880 г. Помни». Мне сразу вспомнился эпизод с терновником, один из самых веселых эпизодов из нашего первоначального счастья, отрывок идиллии.

— Разве это не мамина перчатка? — спросила меня Мари. — Отдай мне ее, отдай. Я хочу отвезти ее маме.

Обо всем остальном у меня осталось воспоминание, неясное, как сон.

Калисто, старый сторож, говорил мне что-то много. Я почти ничего не понял. Несколько раз он повторял пожелание:

— Мальчика, красивого мальчика, и да сохранит его Господь! Красивого мальчика!

Когда мы вышли, Калисто запер дом.

— А эти гнезда, эти счастливые гнезда? — сказал он, покачивая своей красивой, белой головой.

— Калисто, их не нужно трогать.

Все гнезда были покинуты, пусты, безжизненны. Последние ласточки улетели. Бледный луч солнца слабо золотил запертый дом, опустевшие гнезда. И ничто не было так грустно, как эти легкие, мертвые перышки, которые трепетали в глине там и сям.

XXXI

Срок приближался. Первая половина октября прошла. Доктор Вебести был извещен. Страдания могли наступить с одного дня на другой.

Мое возбуждение росло с каждым часом, становилось невыносимым. Часто меня охватывал порыв сумасшествия, похожий на тот, что увлек меня на плотину Ассоро. Я бежал далеко от Бадиолы, долгие часы проводил верхом, заставляя Орландо прыгать через рвы и изгороди, пуская его в галоп по опасным местам. Я и бедное животное возвращались домой усталые, покрытые потом, но невредимые.

Доктор Вебести приехал. И все в Бадиоле вздохнули свободнее, одушевились доверием, стали надеяться. Одна Джулианна не ожила. Не раз я замечал в ее глазах отблеск мрачной неотступной мысли, ужас какого-то трагического предчувствия.

Родовые боли начались; они продолжались целый день с некоторыми перерывами, то сильные, то более слабые, то выносимые, то раздирающие. Она стояла, опираясь о стол или прислонившись к шкафу, стискивая губы, чтобы не кричать; или же она сидела в кресле и оставалась в нем почти неподвижной, с лицом, закрытым руками, издавая время от времени слабый стон; или же она непрестанно меняла места, переходила из одного угла в другой, останавливаясь и сжимая конвульсивно какой-нибудь предмет. Зрелище ее страданий мучило меня. Не в силах владеть собой, я выходил из комнаты на несколько минут; потом входил, точно невольно притягиваемый; и я оставался и смотрел на ее страдания, не будучи в состоянии помочь ей, сказать ей хотя бы слово утешения.

— Туллио, Туллио, какая ужасная вещь! Я никогда еще так не страдала, никогда, никогда.

Наступил вечер. Мать, мисс Эдит и доктор спустились вниз в столовую. Я и Джулианна остались одни. Лампы еще не внесли. Лиловатые, октябрьские сумерки проникали в комнату; время от времени ветер потрясал стекла.

— Помоги мне, Туллио! Помоги! — кричала она вне себя от одной схватки, протягивая ко мне руки, и смотря на меня широко раскрытыми глазами; белок их казался странно белым в этой полутьме, и это придавало лицу мертвенную бледность.

— Скажи мне! Скажи мне! Что я могу сделать, чтобы помочь тебе, — бормотал я растерянно, не зная, что предпринять, гладя ее волосы и желая вложить сверхъестественную силу в этот жест. — Скажи мне! Что?

Она более не жаловалась, она глядела на меня и слушала, точно забыла о своей боли, она была поражена самым звуком моего голоса, выражением моей растерянности и волнения, дрожанием моих пальцев на ее волосах, безотрадною нежностью этого недействительного жеста.

— Ты любишь меня, правда? — сказала она, не переставая смотреть на меня, точно чтобы не пропустить какого-нибудь выражения моего волнения. — Ты мне все прощаешь?

И потом, снова приходя в волнение, она воскликнула:

— Нужно, чтобы ты меня любил, нужно, чтобы ты меня сильно любил, сейчас, потому что завтра меня не будет, потому что я умру сегодня ночью, может быть сегодня вечером; и ты раскаешься, что не любил меня, что не простил меня, — о, конечно, ты раскаешься…

Она казалась столь убежденной в своей смерти, что я оледенел от внезапного ужаса.

— Нужно, чтобы ты любил меня; может быть, ты не верил тому, что я говорила тебе тогда, ночью; может быть, ты не веришь мне и теперь; но ты поверишь, когда меня больше не будет, тогда ты прозреешь, ты узнаешь правду; и ты раскаешься, что недостаточно любил меня, что не простил меня…

Рыдания душили ее.

— Знаешь почему мне жаль умирать? Оттого, что ты же знаешь, как я тебя люблю… особенно, как я любила тебя после… Ах, какое наказание! Разве я заслужила такой конец?

Она закрыла лицо руками. Но тотчас же раскрыла его. Страшно бледная, она пристально посмотрела на меня. Казалось, еще более страшная мысль поразила ее.

— А если я умру, — прошептала она, — если я умру, оставив в живых…

— Молчи!

— Ты понимаешь…

— Молчи, Джулианна!

Я был слабее, нежели она. Ужас овладел мною, не давал мне силы произнести хотя бы одно слово утешения, противопоставить этим образам смерти слова жизни. Я был убежден в ужасном конце. Я посмотрел в лиловом полумраке на Джулианну, смотревшую на меня, и мне показалось, что я вижу на этом изможденном лице признаки агонии, признаки разложения, уже начавшегося и неотвратимого. Она не могла удержать крика, совсем не похожего на человеческий. Она схватилась за мою руку.

— Помоги мне, Туллио! Помоги.

Она сжимала мою руку сильно, довольно сильно, но недостаточно; я бы хотел, чтобы ее ногти вонзились в мое тело, я безумно нуждался в физическом страдании, которое сделало бы меня причастным ее страданию. И прижавшись лбом к моему плечу, она продолжала кричать. Это был звук, который делает неузнаваемым наш голос во время приступа физического страдания; звук, который равняет страдающего человека с страдающим зверем: инстинктивная жалоба всякой страдающей плоти, человеческой или животной. Время от времени она находила свой голос, чтобы повторить:

— Помоги мне!

И мне передавались ее мучительные судороги. И я чувствовал прикосновение ее живота, где маленькое, зловредное существо боролось с жизнью своей матери, безжалостно, без передышки. Волна ненависти подымалась из глубины моей души, хлынула в мои руки с преступным импульсом. Импульс был непреодолим; но образ уже совершенного преступления мелькнул во мне: «Ты не будешь жить».

— О, Туллио, Туллио, задуши меня, убей меня, я не могу, не могу, ты слышишь? Я не могу больше переносить; я не хочу больше страдать!

Она кричала с отчаянием, оглядываясь кругом глазами безумной, точно искала что-нибудь или кого-нибудь, кто оказал бы ей ту помощь, которой я не мог оказать.

— Успокойся, успокойся, Джулианна… Может быть, уже настал момент. Мужайся. Сядь сюда… Мужайся, дорогая! Еще немного! Я здесь с тобой. Не бойся!

Я бросился к колокольчику.

— Доктора! Пусть сейчас же приедет доктор!

Джулианна больше не жаловалась.

Казалось, она сразу перестала страдать или по крайней мере не замечала боли, пораженная новой мыслью. По-видимому, она что-то обдумывала; она была поглощена своей мыслью. Я едва успел заметить в ней эту неожиданную перемену.

— Послушай, Туллио, если у меня будет бред…

— Что ты говоришь?

— Если после, во время лихорадки явится бред, и я умру в бреду…

— Ну?

В ее голосе слышался такой ужас, ее остановки были так мучительны, что паника овладела мной; я дрожал, как лист, даже еще не понимая, что она этим хотела сказать.

— Ну?

— Все будут тут, вокруг меня… Если в бреду, я заговорю, я открою… Понимаешь? Понимаешь? Одного слова будет достаточно. В бреду ведь не знаешь, что говоришь! Ты бы должен…

В эту минуту вошли мать, доктор, акушерка.

— Ах, доктор, — вздохнула Джулианна, — я думала, что умру.

— Смелее, смелее, — произнес доктор своим ободряющим голосом. — Не бойтесь, все будет хорошо.

Он взглянул на меня.

— Я думаю, — прибавил он, улыбаясь, — что ваш муж чувствует себя хуже вас.

И он указал мне на дверь.

— Уходите, уходите. Вам не надо оставаться здесь.

Я встретил взгляд матери, беспокойный, испуганный, соболезнующий.

— Да, Туллио, тебе лучше уйти, — сказала она. — Федерико ждет тебя.

Я посмотрел на Джулианну. Не обращая внимания на остальных, она пристально смотрела на меня блестящими, странно сверкающими глазами. В этом взгляде было все напряжение ее отчаивающейся души.

— Я не уйду из соседней комнаты, — твердо объявил я, продолжая смотреть на Джулианну.

Повернувшись, чтобы выйти, я увидел акушерку, клавшую подушки на постель муки, на постель страдания, и я вздрогнул, как от дыхания смерти.

XXXII

Это было между четырьмя и пятью часами утра. Боли все еще длились с некоторыми перерывами. Около трех часов сон внезапно овладел мной на диване, на котором я сидел в соседней комнате. Кристина меня разбудила, она сказала, что Джулианна хочет меня видеть.

Еще не очнувшись хорошенько, я вскочил на ноги.

— Я спал? Что случилось? Джулианна…

— Не пугайтесь. Ничего не случилось. Боли утихли. Пожалуйте взглянуть.

Я вышел. Я сразу увидел Джулианну.

Она лежала на подушках, бледная как ее рубашка, почти безжизненная. Я тотчас же встретился с ее глазами, потому что они были обращены на дверь в ожидании меня. Глаза ее показались мне еще шире раскрытыми, более глубокими, еще больше ввалившимися и окруженными большею синевой.

— Видишь, — произнесла она, еле слышно. — Я все еще в том же положении.

И она не переставала смотреть на меня. Глаза ее, казалось, говорили, как и глаза княгини Лизы: «Я ждала помощи от тебя, а ты не помогаешь мне, даже ты!»

— А доктор? — спросил я у матери, стоявшей тут с озабоченным видом.

Она указала мне на дверь. Я направился туда. Я вошел. Я увидел доктора у стола, на котором лежали всякие медикаменты, черный футляр, термометр, бинты, компрессы, склянки, всякие специальные трубки. Доктор держал в руках эластичную трубку, к которой он прикреплял катетер; вполголоса он давал наставления Кристине.

— Доктор! — спросил я его резко. — В чем же дело?

— Пока нет ничего тревожного.

— А все эти приготовления?

— Из предосторожности.

— Но сколько же времени будет длиться эта агония?

— Мы приближаемся к концу.

— Говорите прямо, прошу вас. Вы предвидите какое-нибудь несчастье? Говорите прямо…

— Пока не предвидится ничего серьезного. Я боюсь геморрагии и принимаю меры. Я остановлю ее. Доверьтесь мне и успокойтесь. Я заметил, что ваше присутствие сильно волнует Джулианну. В этот последний короткий промежуток ей нужно собраться со всеми своими силами. Необходимо, чтобы вы удалились. Обещайтесь слушаться меня. Вы войдете, когда я вас позову.

До нас долетел крик.

— Возобновляются боли, — сказал он. — Вот и конец. Будьте же спокойны!

Он направился к двери. Я последовал за ним. Мы подошли к Джулианне. Она схватила мою руку и сжала ее точно клещами. У нее было еще столько силы!

— Мужайся! Мужайся! Мы здесь. Все пойдет хорошо. Правда, доктор? — пробормотал я.

— Да, да. Теперь нельзя терять времени. Оставьте его, Джулианна, дайте ему уйти.

Она посмотрела на доктора и на меня расширенными глазами. Она оставила мою руку.

— Мужайся, — повторил я, задыхаясь. Я поцеловал ее мокрый лоб. Я повернулся, чтобы уйти.

— Ах, Туллио, — крикнула она мне вслед раздирающим голосом, который обозначал: «Я больше тебя не увижу».

Я хотел снова вернуться.

— Уходите, уходите, — повелительно приказал доктор.

Мне пришлось повиноваться. Кто-то запер за мною дверь. Я стоял у двери несколько минут, прислушиваясь; но колени у меня подкашивались, стук сердца заглушал всякий другой шум. Я бросился на диван; я вцепился зубами в платок, я зарылся головой в подушку. Я тоже страдал физически, точно меня медленно и неудачно ампутировали. Вопли родильницы доносились до меня через дверь. И при каждом из этих криков я думал: «Это последний!». В промежутках слышался гул женских голосов: вероятно, утешения матери и акушерки. Раздался крик, более сильный и нечеловечный, чем другие. «Это последний!» И я вскочил на ноги, охваченный ужасом.

Я не мог шевельнуться. Прошло несколько минут, прошло бесконечное время. Подобно молниям мысли, образы мелькали у меня в мозгу. «Родился? А если она умерла? А если оба они умерли? И мать и сын? Нет, нет! Она, вероятно, умерла; а он жив. Но отчего не слышно плача? Геморрагия, кровь…» Я увидел красное озеро и посреди него захлебывавшуюся Джулианну. Я победил ужас, сковавший меня, и бросился к двери. Я открыл ее и вошел.

— Не подходите! Не подходите! Вы хотите убить ее?

Джулианна казалась мертвой, она была неподвижна, бледнее рубашки. Мать стояла, наклонившись над ней, и держала компресс. Большие кровяные пятна виднелись на постели; большие кровяные пятна виднелись на паркете. Хирург приготовлял «ирригатор» спокойно и методично; руки его не дрожали, но лоб был нахмурен. Таз с кипевшей водой стоял в углу. Кристина наливала горячую воду в другой таз, в котором держала термометр; другая женщина уносила вату. В воздухе слышался запах аммиака и уксуса.

Все мельчайшие подробности сцены, подмеченные сразу одним взглядом, навек запечатлелись у меня в памяти.

— Не свыше 50 градусов, — обратился доктор к Кристине. — Будьте внимательны.

Так как я не слышал детского плача, то оглядывался по сторонам. Кого-то недоставало в этой комнате.

— А ребенок? — спросил я дрожа.

— Он там, в той комнате. Идите, взгляните на него, — ответил мне доктор. — И оставайтесь там.

Я отчаянным жестом указал на Джулианну.

— Не бойтесь. Воды сюда, Кристина.

Я взошел в другую комнату. До меня доносился слабый, едва слышный плач. Я увидел на слое ваты красноватое тельце, местами посиневшее; худые руки акушерки растирали ему спину и подошвы.

— Пожалуйте, пожалуйте, синьор; пожалуйте взглянуть на него, — сказала акушерка, продолжая растирать его. — Взгляните на этого хорошенького мальчика. Он не дышал; но теперь уже больше нет опасности. И посмотрите, какой мальчик.

Она перевернула ребенка, положила его на спину, показала мне его пол.

— Посмотрите!

Она схватила ребенка, подняла его в воздух. Плач становился немного сильнее.

Но в глазах у меня было странное мерцание, мешавшее мне хорошенько разглядеть. Во всем моем существе было что-то странное, мешавшее мне точно воспринимать все реальные и грубые явления.

— Посмотрите! — повторила еще раз акушерка, положив на вату плакавшего ребенка.

Он теперь громко плакал. Он дышал, он жил! Я наклонился над этим содрогающимся тельцем, от которого пахло ликоподием; я наклонился, чтобы рассмотреть его, чтобы найти ненавистное мне сходство. Но маленькое, вздутое, пополневшее лицо, с выдающимися глазными яблоками, распухшим ртом, с бесформенным подбородком почти не имело человеческого вида и вызывало во мне чувство отвращения.

— Когда он родился, — пробормотал я, — когда он родился, он не дышал.

— Да, синьор. Асфиксия…

— Каким образом?

— У него пуповина была обернута вокруг шеи. И потом, может быть, прикосновение кровей…

Она говорила, не отвлекаясь от ухода за ребенком. А я смотрел на эти сухие руки, спасшие ему жизнь и теперь с нежной ловкостью заворачивавшие его пуповину в тряпочку, смазанную маслом.

— Джулия, дайте мне свивальник. — И, бинтуя живот ребенка, она прибавила:

— Ну, теперь он вне опасности. Да благословит его Господь.

И ее ловкие руки взяли маленькую мягкую головку, чтобы придать ей форму. Ребенок кричал все сильнее, точно гневаясь на кого-то, весь содрогаясь и сохраняя апоплексический вид, эту синеватую красноту, свой отвратительный вид. Он кричал все сильнее, точно желая доказать мне свою жизненность, точно вызывая меня и желая привести меня в отчаяние.

Он жил, он жил! А мать? Я снова вошел в ту комнату, неожиданно, вне себя.

— Туллио.

То был голос Джулианны, слабый, как голос умирающей.

XXXIII

Приблизительно в десять минут непрерывная струя с высокой температурой остановила геморрагию. Родильница отдыхала теперь на своей кровати в алькове. Было совсем светло.

Я сидел у ее изголовья; я смотрел на нее, молча, с состраданием.

Она не спала; но страшная слабость лишала ее всякого движения, всякого выражения, и она казалась лишенной жизни. Глядя на ее восковую бледность и припоминая все виденные мной кровяные пятна, всю эту бедную кровь, пропитавшую простыни, прошедшую через матрац, запачкавшую руки хирурга, я думал: кто-то ей вернет всю эту кровь. Я сделал инстинктивное движение, чтобы прикоснуться к ней, потому что мне казалось, что она стала холодной как лед. Но боязнь обеспокоить ее удержала меня. Несколько раз во время моего долгого созерцания меня охватывал внезапный страх, и я подымался, чтобы позвать доктора. Отдаваясь своим мыслям, я распутывал клочок корпии и по временам с чрезвычайной осторожностью подносил его к губам Джулианны, чтобы по колебаниям ниточек судить об ее дыхании.

Она лежала на спине. Низкая подушка поддерживала ее голову. Каштановые волосы, немного распущенные, обрамляли ее лицо, делая ее черты более нежными, более восковыми; на ней была рубашка, застегнутая у шеи, застегнутая у кистей рук, а ее руки лежали вытянутыми на простыне, такие бледные, что они отличались от простыни лишь синевой своих вен. Сверхъестественная доброта исходила из этого бедного существа, бескровного и неподвижного, доброта, проникшая в мое существо, переполнившая мое сердце. А она, казалось, повторяла: «Что ты сделал со мной?» Ее обесцвеченный рот с падающими углами говорил о смертельной усталости; этот сухой рот, искривленный конвульсиями, измученный криками, казалось, повторял мне: «Что ты сделал со мной?»

Я смотрел на худобу этого тела, которое едва образовывало рельеф на поверхности постели. Так как событие совершилось; так как она, наконец, освободилась от своей ужасной ноши; так как другая жизнь отделилась от нее навсегда, то инстинктивное чувство отвращения, неожиданные порывы вражды не нарушали более моей нежности и жалости к ней, я чувствовал к ней прилив бесконечной нежности и бесконечной жалости, как к самой лучшей и самой несчастной женщине на свете.

Вся моя душа зависела от этих бедных уст, которые с минуты на минуту могли испустить последний вздох. Глядя на ее бледность, я совершенно искренне думал: «как я был бы счастлив, если б мог перелить ей в жилы половину моей крови!»

Слушая легкое тиканье часов, положенных на ночном столике, чувствуя, что время бежит с этими ровными минутами, я думал: «А он живет». Время бежало, и это вызывало во мне странный страх, совсем другой, чем тот, который я испытал при других случаях, какой-то неопределенный.

Я думал: «Он живет, и жизнь его упорна; когда он родился, он не дышал; когда я смотрел на него, на его теле были все признаки удушья. Если б акушерка не спасла его, он был бы теперь маленьким, синим трупом, безобидной, ничтожной вещью, чем-то таким, что легко можно было бы забыть. Я тогда должен был бы заботиться только о выздоровлении Джулианны; я не покидал бы этой комнаты, я заменил бы ей самую усердную и нежную сестру милосердия; мне удалось бы перелить в нее жизнь; совершить чудо силой любви. Она не могла бы не выздороветь. Она воскресла бы понемногу, переродилась бы с новой кровью. Она казалась бы новым существом, свободным от всякой грязи. Оба мы чувствовали бы себя очищенными, достойными друг друга после этого долгого и тяжелого искупления. Болезнь и выздоровление сделали бы далекими и неопределенными все печальные воспоминания! А я хотел бы изгладить из ее души даже тень воспоминания; я хотел бы ей дать полное забвение в моей любви. Всякая другая человеческая любовь казалась бы ничтожной в сравнении с нашей после такого испытания». Я одушевлялся почти мистическим освещением воображаемого будущего, и под моим пристальным взглядом лицо Джулианны делалось каким-то нематериальным, принимало выражение сверхъестественной доброты, точно она уже оставила мир, точно с потерею крови утратила все, что было возбудительного и нечистого в ее организме и не обратилась перед лицом смерти в простую духовную сущность.

Немой вопрос больше не мучил меня, не казался мне страшным: «Что ты сделал со мной?» Я отвечал: «Разве благодаря мне ты не стала сестрой страдания? Разве твоя душа не поднялась в страдании на головокружительную высоту, с которой могла видеть мир в необычном освещении? Не через меня ли тебе открылась высшая правда? Что значат наши заблуждения, падения, ошибки, если мы могли сорвать с наших глаз хотя один покров; если нам удалось освободить лучшие стороны нашего злополучного существа? Нам будет дано высшее наслаждение, о котором могут мечтать лишь избранные на земле: сознательное возрождение!»

Я одушевлялся. Альков был безмолвен, мрак был таинственный, а лицо Джулианны казалось мне сверхчеловеческим; и мое созерцание казалось мне торжественным, потому что я чувствовал в воздухе близость незримой смерти. Душа моя следила за этими бледными устами, которые каждую минуту могли испустить последний вздох. Эти губы искривились, испустили стон. Болезненная судорога изменила черты лица, задержалась на нем некоторое время. Складки на лбу стали глубже, кожа на веках вздрогнула, из-под ресниц показалась белая полоска.

Я наклонился над больной. Она открыла глаза и тотчас же снова их закрыла. Казалось, что она меня не видела. В глазах не было взгляда, точно они были поражены слепотой. Уж не случилось ли анемическое поражение? Уж не ослепла ли она вдруг?

Я заметил, что в комнату входил кто-то. «Дай Бог, чтобы это был доктор!» Я вышел из алькова; и в самом деле я увидел доктора, мать, акушерку, входивших осторожно в комнату. За ними следовала Кристина.

— Спит? — спросил доктор вполголоса.

— Стонет. Она, вероятно, очень страдает.

— Она разговаривала?

— Нет.

— Ни в коем случае нельзя ее беспокоить. Помните это.

— Она недавно открыла глаза на одно мгновение, и мне показалось, что она ничего не видит.

Доктор вошел в альков, сделав нам знак, чтобы мы не входили. Мать сказала мне:

— Пойдем, нужно менять перевязки. Уйдем отсюда. Пойдем посмотрим на Мондино. Там и Федерико.

Она взяла меня за руку. Я дал себя увести.

— Он заснул, — прибавила она. — Он спит спокойно. Сегодня после полудня приедет кормилица.

Несмотря на то, что она была грустна и беспокоилась за состояние Джулианны, глаза ее улыбались, когда она говорила о ребенке; все лицо ее озарялось нежностью.

По предписанию доктора ребенку отвели комнату, находившуюся далеко от комнаты родильницы; большая, светлая комната, которая хранила много воспоминаний нашего детства. Войдя, я тотчас же увидел около колыбели Федерико, Мари и Натали; все, наклонившись, смотрели на маленького ребенка. Федерико обернулся ко мне и прежде всего спросил:

— Как поживает Джулианна?

— Плохо.

— Не спит?

— Страдает.

Против желания я отвечал резко. Какая-то сухость сразу наполнила мое сердце. Я чувствовал непреодолимое и нескрываемое отвращение к этому непрошенному гостю; я чувствовал неудовольствие и нетерпение за мучение, бессознательно причиняемое мне окружающими. Как я ни старался, мне не удалось этого скрыть. Теперь я, мать, Федерико, Мари и Натали стояли вокруг колыбели и смотрели на спящего Раймонда. Он был завернут в пеленки, голова его была покрыта чепчиком, украшенным кружевами и лентами. Лицо казалось менее распухшим, но все еще было красным, а щеки блестели как кожица на только что затянувшейся ране. В углах рта было немного слюны; веки, лишенные ресниц, распухшие по краям, прикрывали выпуклые глазные яблоки. На носу, еще совсем бесформенном, была царапина.

— Но на кого он похож? — сказала мать. — Я еще не могу найти сходства.

— Он слишком еще мал, — заметил Федерико. — Надо подождать еще несколько дней.

Мать два-три раза взглянула на меня, а потом на ребенка, точно сравнивая черты лица.

— Нет, — сказала она. — Может быть, он больше похож на Джулианну.

— Теперь он ни на кого непохож, — прервал я. — Он ужасен. Разве ты не видишь?

— Ужасен! Он прекрасен! Посмотри, какие волосы.

И она приподняла чепчик, тихонько, тихонько и раскрыла еще мягкий череп, на котором были склеены несколько темных волос.

— Бабушка, можно мне тронуть его? — просила Мари, протягивая руку к голове брата.

— Нет, нет. Ты хочешь его разбудить?

Этот череп был похож на воск, размякший от жары, маслянистый, черноватый, и казалось, что самое легкое прикосновение могло бы оставить след на нем. Мать прикрыла его. Потом она наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, с бесконечной нежностью.

— И я тоже, бабушка, — просила Мари.

— Но осторожно, Бога ради.

Колыбель была слишком высока.

— Подними меня! — сказала Мари Федерико.

Федерико поднял ее на руки; я увидел хорошенький, розовый рот моей девочки, уже сложившийся для поцелуя; прежде чем дотронуться до этого лба, я увидел длинные ее кудри, рассыпавшиеся по белым пеленкам. Федерико тоже поцеловал ребенка и потом взглянул на меня. Я не улыбался.

— И я? И я?

То была Натали, ухватившаяся за край колыбели.

— Осторожно, Бога ради!

Федерико поднял ее. И я снова увидел длинные локоны, рассыпавшиеся по белым пеленкам, когда она нежно нагнулась над ним. Я стоял, точно застывший, и мой взгляд, вероятно, выражал мрачное чувство, наполнявшее меня. Поцелуи губок, столь дорогих мне, делали еще более мне ненавистным этого пришельца. Я чувствовал, что был бы не в силах дотронуться до этого чужого тела, выразить хоть как-нибудь видимый акт отцовской любви. Мать смотрела на меня с беспокойством.

— Ты его не целуешь? — спросила она меня.

— Нет, мама, нет. Он чересчур измучил Джулианну. Я не могу простить ему…

Я инстинктивно отодвинулся назад с видимым отвращением. Мать оставалась с минуту пораженной и безмолвной.

— Что ты говоришь, Туллио? Чем же виноват этот бедный ребенок. Будь справедлив.

Мать заметила искренность моего отвращения; я не мог сдерживаться; все мои нервы противились этому.

— Сейчас не могу, не могу… Оставь меня, мама, это пройдет.

Голос мой был груб и решителен. Я весь дрожал. Какой-то узел сжимал мне горло, мускулы лица моего подергивались. После стольких часов жестокого напряжения все мое существо нуждалось в отдыхе. Я думаю, если б я мог плакать, мне стало бы легче, но нервы были по-прежнему напряжены.

— Ты меня очень огорчаешь, Туллио, — сказала мне мать.

— Ты хочешь, чтоб я поцеловал его? — воскликнул я вне себя.

И, подойдя к колыбели, я нагнулся над ребенком и поцеловал его.

Он проснулся, начал плакать, сперва тихо, потом с возрастающею яростью. Лицо его покраснело, и кожа собралась складками от напряжения, а белесоватый язык дрожал в широко раскрытом рте. Хотя я был вне себя от отчаяния, я заметил совершенную мною ошибку. Я почувствовал на себе пристальные недоумевающие взгляды Федерико, Мари и Натали.

— Прости меня, мама, — пробормотал я. — Я не знаю, что делаю. Я совсем потерял голову. Прости меня.

Она взяла ребенка из колыбели, держала его на руках и не могла успокоить. Его плач ранил меня, терзал мою душу.

— Пойдем, Федерико.

Я поспешно вышел. Федерико последовал за мной.

— Джулианна так плохо себя чувствует. Я не понимаю, как можно думать о ком-нибудь другом, кроме нее в эти моменты, — сказал я, оправдываясь.

— Ты ее еще не видел? У нее вид умирающей.

XXXIV

Несколько дней Джулианна находилась между жизнью и смертью. Ее слабость была такова, что малейшее усилие сопровождалось у нее обмороком. Она должна была все время лежать неподвижно; всякое усилие подняться вызывало у нее симптомы мозговой анемии. Ничто не могло преодолеть тошноту, освободить ее грудь от тяжести, прекратить шум, который она слышала постоянно.

День и ночь я проводил у ее изголовья, постоянно бодрствуя, постоянно на ногах, — сам удивляясь неутомимости своей энергии. Я употреблял все силы своей собственной жизни, чтобы поддержать эту жизнь, готовую каждую минуту потухнуть. Мне казалось, что на другой стороне изголовья стояла смерть настороже, готовая воспользоваться удобным моментом, чтобы похитить свою жертву. Порой я испытывал ощущение, будто я переходил в слабое тело больной, будто я отдавал ей часть своей силы, будто я давал толчок ее усталому сердцу. Проявления ее болезни не отталкивали меня, не внушали мне отвращения. Никакая материальность не оскорбляла нежности моих чувств. Мои возбужденные чувства были направлены к тому, чтобы наблюдать за малейшими изменениями больной.

Прежде чем она произносила слово, прежде чем она делала какое-нибудь движение, я угадывал ее желание, ее нужду, степень ее страдания. Без всяких указаний доктора я изобрел новые и остроумные способы облегчить ее страдания, успокоить ее боли. Только я один мог заставить ее есть, уговорить ее заснуть. Я прибегал ко всякого рода просьбам и ласкам, чтобы заставить ее проглотить какое-нибудь лекарство. Я был так настойчив, что она не могла мне отказать, она должна была делать благодетельное для нее усилие, победить свое отвращение. И для меня не было ничего приятнее этой едва уловимой улыбки, с которой она подчинялась моей воле. Малейший акт повиновения глубоко волновал меня. Когда она говорила слабым голосом: «Так? Хорошо? Я послушна?» — горло мое сжималось, и глаза затуманивались.

Она часто жаловалась на мучительный шум в висках, не дававший ей покоя. Я прикасался концами своих пальцев к ее вискам, чтобы замагнетизировать боль. Я ласкал ее волосы нежно, нежно, чтоб усыпить ее. Когда я замечал, что она спала, от ее дыхания у меня получалось обманчивое ощущение облегчения, точно сон снизошел и на меня. Перед этим сном я становился религиозным, меня охватывало бесконечное рвение, я испытывал потребность верить в какое-нибудь высшее Существо, всевидящее, всемогущее, к которому я мог бы обратиться со своими молитвами. Из глубины души моей поднимались прелюдии молитв христианского характера. Иногда внутреннее красноречие подымало меня на высоту истинной веры. Во мне пробуждались все мистические тенденции, переданные мне долгим рядом благочестивых предков.

Мысленно молясь, я смотрел на спящую. Она все еще была бледной, как ее рубашка. Кожа ее была так прозрачна, что я мог бы сосчитать жилы на ее щеках, на подбородке, на шее. Я смотрел на нее с надеждой подметить в ней благотворный результат этого отдыха, медленное всасывание свежей крови, первые признаки, предшествующие выздоровлению. Я хотел бы обладать сверхъестественной способностью, чтобы присутствовать при таинственном возрождении, происходящем в этом ослабевшем теле. И я продолжал надеяться: «Когда она проснется, она почувствует себя здоровей».

Казалось, она испытывала большое облегчение, когда держала мою руку в своих ледяных руках. Иногда она брала мою руку, клала ее на подушку и, положив детским движением свою голову на нее, мало-помалу засыпала в этой позе. Чтобы не разбудить ее, у меня хватало сил держать долго, долго мою руку в полной неподвижности, что было мучительно.

Порой она говорила:

— Почему ты не спишь здесь, рядом со мной? Ты никогда не спишь.

И она заставляла меня класть мою голову на ее подушку.

— Будем спать!

Я делал вид, что засыпаю, чтобы показать ей хороший пример. Но когда я снова раскрывал глаза, я встречал ее широко раскрытые и пристально смотрящие на меня глаза.

— Ну, — восклицал я, — что же ты делаешь?

— А ты? — возражала она.

В ее глазах было выражение такой нежной доброты, что я чувствовал, как сердце мое таяло от любви. Я протягивал губы и целовал ее в закрытые глаза. Она делала то же самое. И потом говорила:

— Ну, будем спать.

И порой покрывало забвения спускалось на наше несчастье. Часто ее маленькие ноги были совсем окоченевшими. Я трогал их под одеялом, и они казались мраморными.

Она сама говорила мне:

— Они мертвые.

Они были такие худые, тонкие, маленькие, что могли поместиться в моей руке. Мне было так жалко их. Я сам согревал у камина шерстяную материю и непрестанно ухаживал за ними. Я хотел бы согреть их своим дыханием, покрыть их поцелуями. К этой жалости примешивались отдаленные воспоминания о любви, воспоминания о том счастливом времени, когда я одевал их утром и раздевал их вечером собственными руками, в позе, почти молитвенной, стоя на коленях.

Однажды после долгого бдения я так устал, что непреодолимый сон застал меня как раз в тот момент, когда я держал руки под одеялом и заворачивал в теплую материю маленькие мертвые ноги. Голова моя склонилась, и я заснул в этой позе.

Когда я проснулся, я увидел в алькове мать, брата и доктора, смотревших на меня с улыбкой. Я смутился.

— Бедный сын! Он выбился из сил! — сказала мать, поправляя мне волосы одним своим самым нежным жестом.

А Джулианна:

— Мама, уведи его! Федерико, уведи его!

— Нет, нет, я не устал, — повторял я. — Я не устал.

Доктор объявил о своем отъезде.

Он сказал, что больная находится вне опасности, что она на пути к верному выздоровлению. Нужно было только стараться восстановить всеми способами ее кровь. Его коллега, Джемма ди Тусси, с которым он переговорил, будет продолжать лечение, в общем очень простое. Более чем на лекарства он полагается на строгое выполнение предписанных им гигиенических и диетических указаний.

— По правде сказать, — прибавил он, указывая на меня, — я не мог бы желать более толковой, внимательной и преданной сиделки. Он сделал чудеса и еще сделает их. Я уезжаю спокойным.

Сердце мое сильно забилось, и я задыхался. Неожиданная похвала этого сурового человека в присутствии матери и брата глубоко взволновала меня; это было для меня высшей наградой.

Я посмотрел на Джулианну и увидел, что глаза ее были полны слез. Почувствовав взгляд, она вдруг разрыдалась. Чтобы сдержаться, я сделал неимоверное усилие, но мне не удалось; мне казалось, что душа моя тает. Добрые чувства всего мира заключались в моей груди в эту незабвенную минуту.

XXXV

Силы Джулианны медленно восстановлялись. Но мое постоянство не уменьшалось. Словами доктора Вебести я воспользовался, чтобы усилить свой надзор, не позволяя другим заменить себя, а самому не отдыхать, как советовали мне домашние. Тело мое привыкло к суровой дисциплине, и я больше не утомлялся. Вся жизнь моя была заключена в стенах этой комнаты, в интимности этого алькова, в кругу, где дышала дорогая больная.

Так как она нуждалась в абсолютном покое, чтобы не утомляться, она должна была мало говорить, то мне удалось удалить от ее постели даже домашних. Итак, значит, альков был изолирован от всего дома. Целыми часами я и Джулианна оставались одни. Ее болезненное состояние и мои заботы о ней заставляли нас порою забывать о нашем несчастье, терять всякое сознание действительности и помнить только о нашей необъятной любви. Мне тогда казалось, что вне занавесок алькова нет другой жизни, настолько сильно было сосредоточено на больной все мое существование. Ничто не напоминало мне об ужасном событии. Я видел перед собой страдающую сестру, и моей единственной заботой было помочь ее страданию.

Нередко это забвение прерывалось грубым образом.

Мать говорила о Раймонде. Занавески раздвигались, чтобы пропустить незваного пришельца.

Мать принесла его на руках. Я присутствовал при этом, и я почувствовал, что побледнел, потому что вся кровь хлынула мне к сердцу. А Джулианна, что должна была испытать она?

Я смотрел на это красное лицо, величиной с кулак взрослого человека, полузакрытое вышивками чепчика, и с жестоким отвращением, уничтожавшим во мне всякое другое чувство, я думал: «Что делать, чтобы освободиться мне от тебя? Почему ты не умер, задохнувшись?» Ненависть моя была безгранична, она была инстинктивной, слепой, неудержимой, я бы сказал — физической, потому что мне казалось, что она сидит в моем теле, выходит из моих мускулов, нервов и жил. Ничто не могло сдержать ее, ничто не могло уничтожить ее. Достаточно было присутствия пришельца в какую бы то ни было минуту, чтобы мгновенно уничтожить во мне все хорошее, чтобы я подчинился одной и единственной страсти: моей ненависти к нему…

Мать сказала Джулианне:

— Посмотри. За несколько дней он так изменился! Он больше похож на тебя, нежели на Туллио; но в общем он непохож ни на того, ни на другого. Он еще чересчур мал. Мы посмотрим, что будет дальше… Хочешь поцеловать его?

Она приблизила лоб ребенка к губам больной. Что должна была испытать Джулианна?

Ребенок заплакал. У меня хватило сил сказать матери без горечи:

— Унеси его, прошу тебя. Джулианна нуждается в покое. Эти потрясения причиняют ей много вреда.

Мать вышла из алькова. Плач стал тише, но он продолжал возбуждать во мне раздирающее ощущение, желание побежать и задушить его, чтобы больше не слышать.

Мы слышали его еще некоторое время, пока его уносили. Когда он смолк, тишина показалась мне ужасной; она упала на меня как камень, она раздавила меня. Но я не отдался этому страданию, потому что я тотчас же подумал о том, что Джулианна нуждается в помощи.

— Ах, Туллио, Туллио, это невозможно…

— Молчи, Джулианна! Молчи, если ты любишь меня! Прошу тебя, молчи!

Я умолял ее голосом и жестом. Все возбуждение ненависти разом упало; я страдал лишь ее страданием, я боялся лишь вреда, причиненного больной, я думал лишь об ударе, перенесенном этой хрупкой жизнью.

— Если ты любишь меня, ты не должна думать ни о чем другом, кроме твоего выздоровления. Посмотри! Я думаю только о тебе, я страдаю только за тебя. Нужно, чтобы ты не мучилась больше, ты должна всецело отдаться моей нежности, чтобы выздороветь.

Она сказала своим дрожащим и слабым голосом:

— Но кто знает, что ты испытываешь в тайниках твоей души. Бедный!

— Нет, нет, Джулианна, не мучь себя! Я мучаюсь только из-за тебя, когда вижу, что ты страдаешь. Я забываю обо всем, когда ты улыбаешься. Если ты чувствуешь себя хорошо — я счастлив. Стало быть, если ты любишь меня, ты должна вылечиться, ты должна быть покойной, послушной, терпеливой. Когда ты выздоровеешь, когда станешь сильнее, тогда… кто знает! Бог милосерден.

Она прошептала:

— Господи, сжалься над нами.

«Каким образом?» Я думал: «Заставив умереть пришельца».

Итак мы оба желали его смерти, и она тоже не видела другого исхода, кроме исчезновения ребенка.

Другого исхода не было. Я припомнил отрывок разговора, происходившего по этому поводу, вечером, при закате солнца, под вязами; и мне вспомнилось ее грустное признание. «Но теперь, когда он родился, все ли еще она его ненавидит? Может ли она испытывать искреннее отвращение к плоти от своей плоти? Может ли она искренне просить Бога, чтобы Он взял ее ребенка?» Во мне проснулась безумная надежда, уже мелькнувшая в тот вечер.

«Если бы в ней зародилась идея преступления и постепенно разрослась бы настолько, что увлекла бы ее!» Одно мгновение во мне мелькнула мысль о неудавшейся преступной попытке, когда я смотрел, как акушерка растирала спину и подошвы маленького, синеватого тельца ребенка, лежащего в обмороке? Но эта мысль тоже была безумной мыслью. Разумеется, Джулианна никогда не дерзнула бы…

И я смотрел на ее руки, лежащие на простыне, они были такие бледные, что отличались от полотна лишь синевой своих вен.

XXXVI

Странная печаль овладела мной теперь, когда больная поправлялась с каждым днем.

В глубине души мне было жалко грустных серых дней, проведенных в алькове, в то время как на дворе однообразно лился осенний дождь. В тех утрах, в тех вечерах и ночах была своя суровая прелесть.

С каждым днем мое милосердие казалось более прекрасным; любовь наполняла мою душу, иногда она затемняла мои мрачные мысли, иногда она заставляла меня забывать ужасную вещь, будила во мне утешающую мечту, какую-нибудь неопределенную надежду.

Сидя в том алькове, я иногда испытывал чувство, похожее на то, которое испытываешь в маленьких таинственных церквах: я чувствовал себя в убежище против грубости жизни, против искушений греха. Мне казалось иногда, что легкие занавески отделяют меня от пропасти. Меня охватывал страх перед неизвестным. Ночью я прислушивался к тишине дома вокруг меня, и духовными глазами я видел в глубине отдаленной комнаты при свете ночника колыбель, в которой спал пришелец, радость моей матери, мой наследник Ужас заставлял меня содрогаться; долгое время я оставался в оцепенении при зловещем мелькании все одной и той же мысли. Занавесы отделяли меня от пропасти.

Но теперь, когда Джулианна с каждым днем поправлялась, не было более причин, чтобы уединяться, и мало-помалу общая домашняя жизнь врывалась и в эту спокойную комнату.

Мать, брат, Мари, Натали, мисс Эдит входили довольно часто и подолгу оставались в ней. Раймондо предъявлял права на материнскую нежность.

Ни мне, ни Джулианне невозможно было более избегать его. Нужно было целовать его, улыбаться ему. Нужно было искусно притворяться, переносить все утонченные, жестокие случайности, медленно страдать.

Вскормленный здоровым и питательным молоком, окруженный бесконечным уходом, Раймондо мало-помалу терял свой отвратительный внешний вид, он начинал белеть, полнеть, принимал более определенные формы, раскрывал свои серые глаза, но все его движения были мне ненавистны, начиная с сосания груди и кончая неопределенными движениями его маленьких рук.

Я никогда не мог признать в нем грацию, миловидность; мысль о нем всегда была мне враждебна. Я был принужден прикасаться к нему; когда мать подставляла его для поцелуя, по всему моему телу пробегала дрожь отвращения, точно от прикосновения гадины. Все фибры мои возмущались и все усилия мои были тщетны.

Каждый день приносил мне новые мучения, и мать была моей главной мучительницей. Однажды, нечаянно войдя в спальню и откинув занавесы алькова, я увидел ребенка, спокойно спавшего на постели рядом с Джулианной.

— Его оставила здесь мама, — пробормотала Джулианна.

Я выбежал, как сумасшедший. В другой раз за мной пришла Кристина. Я пошел за ней в детскую. Мать сидела и держала на коленях голого ребенка.

— Я хотела тебе показать его, прежде чем спеленать. Посмотри!

Чувствуя себя свободным, ребенок двигал руками и ногами, таращил глаза, засунув себе пальцы в рот, из которого текла слюна. На кистях рук, около ступней, около колен, на животе тело, покрытое рисовой пудрой, образовывало складки. Руки матери с наслаждением ощупывали его маленькие члены, показывая мне все их особенности, и останавливались на этой коже, гладкой и блестящей от только что принятой ванной. И казалось, что ребенок испытывал наслаждение.

— Посмотри, посмотри, какой он гладкий, — сказала она, предлагая мне его потрогать.

Пришлось тронуть его.

— Посмотри, какой он тяжелый.

И пришлось его поднять и чувствовать, как он трепещет в моих руках, охваченных дрожью, но не от нежности.

— Посмотри!

И мать, улыбаясь, ущипнула эту нежную грудь, заключившую в себе упорную жизнь этого зловредного существа.

— Любимец, любимец, любимец бабушки, — повторяла она, щекоча пальцем подбородок ребенка, еще не умевшего смеяться.

Милая, седая голова, ранее склонявшаяся к двум другим колыбелям, теперь, побелевшая немного больше, склонялась бессознательно над чужим ребенком, над пришельцем. Мне казалось, что она не была такой нежной с Мари и Натали, с истинными наследницами моей крови.

Она сама захотела спеленать его. Она перекрестила его живот.

— Ты еще не христианин!

И обращаясь ко мне:

— Надо назначить день крестин.

XXXVII

Доктор Джемма, кавалер ордена Святого Гроба в Иерусалиме, красивый, веселый старик, принес Джулианне в виде утреннего подношения букет белых хризантем.

— О, мои любимые цветы! — сказала она. — Спасибо.

Она взяла букет, долго смотрела на него, погружая в него свои похудевшие пальцы; была грустная аналогия между ее бледностью и бледностью осенних цветов. Это были хризантемы, величиною с распустившуюся розу, пышные, тяжелые; они были цвета болезненной кожи, бескровной, почти мертвой; они были синевато-бледные, как щеки маленьких нищенок, окоченевших от холода. Одни были слегка лиловатые, другие ударяли в желтый цвет, — поразительные тона.

— Возьми их, — сказала мне она, — поставь их в воду.

Было ноябрьское утро; едва прошла годовщина того печального дня, который напоминали эти цветы. Что буду делать я без Эвридики? В то время как я ставил в вазы белые хризантемы, мне пришла на память ария из Орфея. В моей памяти воскресли некоторые отрывки из странной сцены, происходившей год тому назад; я снова увидел Джулианну в этом теплом и золотистом свете, в этом нежном аромате среди всех этих предметов, носивших отпечаток женской грации, и которым призрак старинной мелодии придавал какую-то таинственную жизнь. А в ней эти цветы не будили воспоминания?

Смертельная печаль давила мне душу, печаль неутешного любовника. Другой выступил снова, глаза его были серые, как у пришельца.

Доктор сказал мне из алькова:

— Вы можете раскрыть окно. Надо, чтобы в комнате было побольше воздуха, побольше солнца.

— О, да, да, раскрой! — воскликнула больная.

Я открыл. В это время вошла мать с кормилицей, у которой на руках был Раймондо. Я остался за занавесками и, опершись на подоконник, стал смотреть на расстилавшиеся передо мною поля. Сзади меня слышались голоса домашних.

Приближался конец ноября. Яркий, густой свет расстилался над влажной деревней, над благородным и спокойным профилем гор. Казалось, что по верхушкам неясных оливковых деревьев реет серебристая дымка. Там и сям на солнце белели белые струйки дыма. По временам ветер приносил шум падающих листьев. А все остальное было окутано тишиной и молчанием.

Я думал: «Почему она пела в то утро? Почему, услыхав ее, я испытал такое волнение, такой страх? Она показалась мне другой женщиной. Значит, она его любила. Какому состоянию души соответствовало ее необычное излияние? Она пела, потому что любила. Может быть, я и ошибаюсь. Но я никогда не узнаю истины». То была уже не мутная чувственная ревность, то было более благородное горе, исходившее из глубины моей души.

Я думал: «Какое воспоминание она сохранила о нем? Это воспоминание часто ли мучает ее? Сын является живой связью между ними. Она должна находить в Раймонде некоторое сходство с тем, кому она принадлежала; со временем она найдет и более определенное сходство. Это немыслимо, чтобы она забыла отца Раймонда, и может быть он постоянно у нее перед глазами. Что испытывала бы она, если бы знала, что он погиб?»

И я представлял себе развитие паралича, представлял его себе по примеру того, что мне было известно из случая бедного Спинелли. Я видел его сидящим в кресле, обитом красной кожей, землисто-бледным, с застывшими чертами лица, с раскрытым и перекошенным ртом, полным слюны и какого-то бессвязного лепета; я видел жест, с которым он ежеминутно вытирал платком слюну, текущую по углам рта.

— Туллио!

Это был голос матери. Я повернулся и пошел к алькову. Джулианна лежала на спине, подавленная, молчаливая. Доктор рассматривал на голове ребенка начало молочницы.

— Итак решено: мы назначим крестины на послезавтра, — сказала мать. — Доктор думает, что Джулианне придется остаться в кровати еще некоторое время.

— Как вы находите ее, доктор? — спросил я старика, указывая ему на больную.

— Мне кажется, что в выздоровлении произошла некоторая остановка, — сказал он, покачивая своей красивой, белой головой. — Я нахожу ее слабой, очень слабой. Нужно усилить питание, сделать усилие…

Джулианна прервала его, посмотрев на меня с усталой улыбкой.

— Он слушал мне сердце.

— Ну и что же? — спросил я, резко повернувшись к старику. Мне показалось, что лоб его слегка омрачился.

— У нее сердце вполне здоровое, — поспешно ответил он. — Ему нужно только побольше крови… и спокойствия. Ну, ну, надо быть молодцом! В каком виде сегодня аппетит?

Больная сделала гримасу, выражавшую отвращение. Глаза ее были уставлены на открытое окно, где виднелся квадрат очаровательного неба.

— Сегодня холодно, не правда ли? — спросила она с какой-то робостью, пряча руки под одеяло.

И видно было, что она дрожала.

XXXVIII

На другой день я и Федерико отправились к Джиованни Скордио. Это было в последний ноябрьский день. Мы шли пешком по вспаханным полям.

Мы шли молча, задумавшись. Солнце медленно садилось. Неосязаемый золотой порошок носился в воздухе над нашими головами. Влажная земля ярко-коричневато цвета имела вид мирного могущества, я бы сказал спокойного сознания своей добродетели. От рытвин подымался пар, точно дыхание из ноздрей быков и буйволов, белые предметы в этом смягченном воздухе принимали страшную белизну, яркость снега. Корова вдали, рубашка пахаря, вывешенное полотно, стены скотного двора блестели точно при полнолунии.

— Ты печален, — сказал мне брат тихо.

— Да, мой друг, очень печален. У меня нет более надежды.

Последовало долгое молчание.

С изгородей шумно подымались стаи птиц. Слабо долетали звуки колокольчика от далекого стада.

— В чем же ты отчаиваешься? — спросил меня брат с прежним добродушием.

— В спасении Джулианны, а также и в своем.

Он замолчал; он не произнес ни одного слова утешения. Может быть и его томила печаль.

— У меня предчувствие, — продолжал я, — что Джулианна не встанет.

Он молчал. Мы шли по тропинке, обсаженной деревьями. Упавшие листья хрустели под ногами, а там, где их не было, почва как-то глухо звучала.

— Если она умрет, — прибавил я, — что я стану делать?

Внезапный страх, род паники, охватил меня: я посмотрел на брата, нахмурившегося и молчавшего. Я посмотрел вокруг на немую безотрадность этого дня. Никогда еще у меня не было такого ясного сознания ужасной пустоты жизни.

— Нет, нет, Туллио, — сказал мне мой брат, — Джулианна не может умереть.

Это подтверждение было тщетно, не имело никакого значения перед приговором судьбы. Тем не менее он произнес эти слова с простотой, которая поразила меня, настолько она была необычайна. Так иногда дети говорят неожиданные и важным слова, поражающие нас до глубины души; мне кажется, что сама судьба говорит их невинными устами.

— Ты читаешь в будущем? — спросил я его без тени иронии.

— Нет, но это тоже мое предчувствие, и я верю в него.

И на этот раз я почувствовал доверие к моему доброму брату; и на этот раз он раздвинул обруч, сжимавший мне сердце, но ненадолго. В остальную дорогу он говорил о Раймонде. Когда мы подходили к месту, где жил Джиованни Скордио, брат увидел в поле высокую фигуру старика.

— Посмотри, вот он. Он сеет. Мы приносим ему приглашение в торжественную минуту.

Мы подходили. Я испытывал сильную, внутреннюю дрожь, точно собирался совершить святотатство. И в самом деле, я шел профанировать великую, святую вещь: собрался просить почтенного старца о духовном родстве для ребенка, родившегося от прелюбодеяния.

— Посмотри, какая у него фигура! — воскликнул Федерико, останавливаясь и указывая на сеятеля. — Рост не выше обыкновенного, а кажется чуть не гигантом!

Мы остановились за деревом, на меже. Занятый своим делом, Джиованни не замечал нас.

Он шел по полю прямо, с размеренной медленностью, на голове у него был берет с черными и зелеными полосами и с двумя лопастями, спускавшимися на уши, как у фригийцев.

Белая корзина с зерном висела у него на ремне, на шее. Левой рукой он поддерживал ее, а правою сеял. Его движение было широко, смело и ритмично. Разбрасываемая пшеница блестела иногда золотыми искрами и равномерно разлеталась по бороздам. Сеятель шел медленно, босые ноги его уходили в землю, расступавшуюся у него под ногами, голову он держал высоко, в святости света. Движение его было широкое, смелое и сильное; вся фигура его была простой, священной и величественной. Мы вышли на поле.

— Привет тебе, Джиованни! — крикнул Федерико, идя навстречу к старику. — Да благословенна будет твоя будущая жатва!

— Привет! — повторил я в свою очередь.

Старик оставил свою работу и снял шляпу.

— Джиованни, надень шапку, если не хочешь, чтобы и мы, сняли свои шапки, — сказал Федерико.

Старик повиновался, улыбаясь смущенно, почти застенчиво. Затем смиренно спросил:

— Чему я обязан такой честью?

Я ответил голосом, которому старался придать твердость:

— Я пришел просить тебя быть крестным отцом моему сыну.

Старик посмотрел на меня с удивлением; потом он посмотрел на моего брата. Его смущение усилилось. Он пробормотал:

— Вы оказываете мне чересчур много чести.

— Ну, каков же будет твой ответ?

— Я твой слуга. Да вознаградит тебя Господь за честь, которую ты мне оказываешь сегодня! Слава Господу за ту радость, которую он доставляет моей старости! Пусть снизойдут все благословения неба на его сына.

— Спасибо, Джиованни.

Я протянул ему руку. Я заметил, что его печальные глубокие глаза влажны от нежности. Сердце заныло у меня от чрезмерной тоски.

Старик спросил меня:

— Как ты назвал его?

— Раймондо.

— Имя твоего отца, да будет благословенна его память. Он был человек, и вы на него похожи.

Мой брат сказал:

— Ты один сеешь хлеб?

— Один. Я бросаю зерна и потом прикрываю их.

И он указал на плуг и на борону, блестевшие на коричневой земле. Вокруг виднелись зерна, еще не прикрытые, добрые зародыши будущих колосьев.

Брат сказал:

— Продолжай! Мы не будем дольше отрывать тебя от твоей работы. Ты придешь завтра утром в Бадиолу. Прощай, Джиованни. Бог в помощь тебе.

Мы оба пожали ему его неутомимые руки, освященные семенем, которое он разбрасывал, добром, которое он совершил. Старик сделал движение, чтобы проводить нас до тропинки. Но он остановился в нерешительности.

Он сказал:

— Я попрошу вас об одном одолжении.

— Говори, Джиованни.

Он раскрыл мешок, висевший у него на шее.

— Возьмите горсть зерна и бросьте его в мое поле.

Я первый опустил руку в зерно, взял, сколько мог, и разбросал его. Брат мой поступил так же, как я.

— А теперь вот что я вам скажу, — прибавил Джиованни Скордио, растроганным голосом, смотря на обсемененную землю. — Дай Бог, чтобы мой крестник был таким же хорошим, как хлеб, который уродится от этого семени. Аминь.

XXXIX

На другое утро церемония крещения произошла без празднеств, без торжества, из-за состояния Джулианны. Ребенка отнесли в часовню внутренним ходом. Мать, брат, Мари, Натали, мисс Эдит, акушерка, кормилица, доктор Джемма присутствовали при церемонии. Я остался у изголовья больной.

Тяжелая сонливость овладела ею. Дыхание ее с трудом выходило из полураскрытого рта, бледного, как самая бледная из роз, распустившаяся в тени. Весь альков был в тени. Я думал, смотря на нее: «Стало быть, я не спасу ее. Я отогнал, было, смерть, и вот она снова возвращается! Конечно, если не случится быстрой перемены, она умрет. Прежде, когда мне удавалось держать Раймонда вдали от нее, когда мне удавалось при помощи моей нежности давать ей некоторую иллюзию и забвение, тогда она начала выздоравливать. Но с тех пор как она видит ребенка, с тех пор как началась мука, она с каждым днем слабеет, она теряет больше крови, чем если бы продолжалась геморрагия.

Я нахожусь при ее агонии. Она не слушает меня, не повинуется мне, как прежде. Кто будет причиной ее смерти? Он. Он, он, наверное, убьет ее…» Поток ненависти хлынул из самой глубины моего существа, мне показалось, что он весь хлынул к моим рукам, возбуждая в них преступное намерение. Я видел, как это маленькое, зловредное существо надувается от молока, благодушествует в тиши вне всякой опасности, окруженное бесконечными заботами. Мать любит его больше нежели Джулианну! Мать занимается им больше, нежели этой бедной умирающей. О! Я заставлю его исчезнуть во что бы то ни стало. И образ уже совершившегося преступления мелькнул во мне: образ маленького мертвеца в пеленках, маленького невинного трупа в гробу. «Крещение будет ему предсмертным причащением. Джиованни понесет его на своих руках…»

Внезапное любопытство овладело мной, мучительное зрелище привлекало меня. Джулианна все еще дремала. Я вышел потихоньку из алькова; я вышел из комнаты; я позвал Кристину и поручил ей больную; потом быстрыми шагами я направился к хорам, задыхаясь от страха.

Маленькая дверь была раскрыта; я увидел человека, стоявшего на коленях у решетки. Я узнал в нем Пьетро, старого верного слугу, видевшего еще мое рождение и присутствовавшего при моем крещении. Он поднялся с некоторым усилием.

— Оставайся, оставайся, Пьетро, — сказал я ему вполголоса, кладя руку ему на плечо, чтобы заставить его снова встать на колени.

И я сам встал на колени рядом с ним; прислонившись головой к решетке, я смотрел вниз, в часовню. Я все видел вполне ясно, я слышал ритуальные формулы. Церемония уже началась. Пьетро сообщил мне, что ребенку уже дали соли. Служил дон Грегорио Артезе, приходский священник из Тусси. Он и крестный отец читали теперь Верую: один громким голосом, а другой тихо повторял за ним. Джиованни держал ребенка на правой руке, на той руке, которая накануне сеяла рожь. Левая его рука лежала на лентах и на белых кружевах. И его костлявые руки, сухие, загорелые, точно отлитые из живой бронзы, эти руки, затвердевшие от земледельческих орудий, освященных содеянным ими добром, великим делом, им совершенным, эти руки теперь держали маленького ребенка, и в них было столько нежности, столько очаровательной застенчивости, что я не мог оторваться от них. Раймондо не плакал; он все время двигал ртом, полным жидкой слюны, стекавшей по подбородку на вышитую баветку.

После заклинания священник помочил палец слюной и коснулся маленьких розовых ушей, произнося таинственное слово:

— Eppheta.

Потом коснулся ноздрей, говоря:

— In odorem suavitatis…

Затем, омочив палец в священном масле, сделал на груди ребенка знак креста, в то время как Джиованни держал ребенка на спине; а когда Джиованни перевернул его, он сделал такой же знак на спине ребенка, между лопатками, говоря:

— Ego telimo oleo salutis in Christo Jesu Domino nostro.

И кусочком ваты он вытер помазанные места.

После этого он снял фиолетовую ризу, цвета траура и грусти; и он надел белую ризу в знак радости, что первоначальный грех будет изглажен. И он позвал Раймондо по имени, обратившись к нему с тремя торжественными вопросами. И крестный отец отвечал:

— Верую, верую, верую.

В часовне был поразительный резонанс. В одно из высоких овальных окон врывался луч солнца и освещал мраморную плиту, под которой был глубокий склеп с останками моих предков, покоившихся в мире.

Мать и брат стояли рядом позади Джиованни; Мари и Натали становилась на цыпочки, чтобы хорошенько разглядеть маленького, им было очень любопытно, время от времени они улыбались и шептались. Иногда на этот шепот Джиованни оборачивался немного с снисходительным движением, полным бесконечной нежности, которую старик питал к детям и которая переполняла сердце брошенного деда.

— Raymonde, vis baptizari? — спросил священник.

— Volo! — ответил крестный отец, повторяя подсказанное слово.

Священник поднес серебряную чашу, в которой блестела вода для крещения. Мать сняла чепчик с ребенка, а крестный отец поднес его спиной вверх, чтобы принять крещение.

Круглая голова, на которой я мог разглядеть беловатые пятна молочницы, свешивалась над купелью. А священник, черпая воду маленькой чашей, трижды возлил ее на голову ребенка, каждый раз делая знак креста.

— Ego te baptizo in nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti.[1]

Раймондо принялся громко плакать; и его плач еще усилился, когда ему вытирали голову. А когда Джиованни поднял его, я увидел его лицо, покрасневшее от прилива крови и усилия, сморщившееся от широко раскрытого рта, с белыми пятнами даже на самом лбу. И, как всегда, его крик причинял мне ощущение разрывающей муки, обычное гневное возбуждение. Ничто в нем так не раздражало меня, как именно этот голос, как это жирное мяуканье, так больно впервые поразившее меня в день его появления на свет.

Нервы мои этого не выносили.

Священник обмакнул палец в освященный елей и помазал лоб неофиту, произнося ритуальную формулу, заглушаемую криком ребенка.

Потом надел на него белую одежду, символ Невинности.

— Accipe vestem candidam…

Потом он дал крестному отцу освященную свечу.

Accipe lampadem ardentem…

Младенец успокоился. Глаза его уставились на маленький огонек, дрожавший на конце длинной раскрашенной свечи.

Джиованни Скордио держал нового христианина на правой руке, а в левой — символ божественного огня.

Поза его была простая и величественная вместе с тем, когда он смотрел на священника, читавшего формулу. На целую голову он был выше всех присутствующих. С белизной его седин ничто не могло сравняться, даже платье младенца.

— Vade in расе et Dominus sit tecum…

— Amen.

Мать взяла младенца из рук старика, прижала его к сердцу и поцеловала. Брат тоже поцеловал его. Все присутствующие, один за другим, стали целовать его.

Пьетро все еще стоял около меня на коленях и плакал.

Расстроенный, вне себя, я вскочил, вышел, пробежал по коридору и вбежал в комнату Джулианны.

— Что случилось, синьор?

— Ничего, ничего.

— Она проснулась?

— Нет, синьор. Мне кажется, что она спит.

Я откинул занавески, я вошел потихоньку в альков. Сначала я разглядел в темноте лишь белизну наволочки. Я подошел и нагнулся. У Джулианны глаза были раскрыты и она пристально смотрела на меня. Может быть, по моему виду она догадалась о моем отчаянии; но она не заговорила. Она снова закрыла глаза, как будто для того, чтобы не раскрывать их больше.

XL

С этого дня начался последний быстрый период того сознательного безумия, которое должно было привести меня к преступлению. С этого дня началось обдумывание самого легкого и самого верного средства, чтобы убить невинного младенца.

То было холодное, изобретательное, непрерывное обсуждение, поглотившее все мои внутренние способности. Неотступная мысль владела мною с невероятными силой и упорством. Между тем все мое существо волновалось этой высшей тревогой. И неотступная мысль влекла меня к цели, точно по стальной рельсе, блестящей, твердой, гладкой.

Сообразительность моя, казалось, утроилась. Ничто не избегло моего внимания, ни вне, ни внутри меня. Моя осторожность ни на минуту не ослабевала. Я ничего не говорил, я ничего не делал такого, что могло бы возбудить подозрение, вызвать удивление. Я притворялся, я скрывал постоянно и не только перед матерью и братом и всеми теми, кто ничего не знал, но также и перед Джулианной. Я старался казаться Джулианне покорившимся, успокоившимся, почти позабывшим обо всем. Я старательно избегал всякого намека относительно пришельца. Я старался всеми силами ободрить ее, внушить ей доверие, заставил ее исполнять предписания, которые должны были вернуть ей здоровье. Я удвоил свои заботы. Я питал к ней глубокую нежность, обо всем позабывшую, могущую способствовать ей найти в жизни более свежие и более чистые радости. Еще раз я испытал ощущение, будто все мое существо переходит в хрупкое тело больной, будто я передал ей свою силу, будто я даю толчок ее слабому сердцу. Казалось, я заставлял ее жить день за днем, я старался внушить ей призрачную силу в ожидании трагического, освободительного часа. Я повторял про себя: «Завтра!» А завтра наступало, проходило, исчезало, а час еще не наставал. Я повторял: «Завтра!» Я был убежден, что от смерти ребенка зависело спасение матери. Я был убежден, что после исчезновения пришельца она выздоровеет. Я думал: «Она не может не выздороветь, она понемногу воскреснет, возрожденная, с новой кровью. Она будет казаться новым существом, освобожденным от всякой грязи. Мы оба будем чувствовать себя очищенными, достойными друг друга, после такого долгого и мучительного искупления». Болезнь и выздоровление сделают грустное воспоминание чем-то далеким, неопределенным; и я хотел бы изгладить из ее души даже тень воспоминания. Я хотел бы дать ей полное забвение в любви. Всякая другая человеческая любовь будет казаться ничтожной в сравнении с нашей после такого искуса.

Представлявшееся будущее разжигало мое нетерпение. Неуверенность становилась для меня нестерпимой, преступление более не казалось мне ужасным. Я упрекал себя за колебания, к которым принуждала меня излишняя предосторожность; но никакой свет не озарил еще моего мозга; и я не нашел еще верного средства.

Нужно сделать так, чтобы казалось, что Раймондо умер естественной смертью. Нужно было, чтоб и у самого доктора не явилось ни малейшего подозрения. Из разных представлявшихся мне способов, ни один не был пригодным, исполнимым. Тем временем, ожидая откровения, я чувствовал, что меня влечет к моей жертве какая-то странная сила.

Часто я неожиданно входил в детскую, дрожа так сильно, что боялся, что кормилица услышит стук моего сердца. Ее звали Анной; родом она была из Монтегорго-Раузула. Она происходила из расы сильных горцев. Иногда она становилась похожей на медную Кибелу, которой не хватало венца из башен.

Она носила свой национальный костюм: красную юбку со многими прямыми и симметричными складками, черный корсаж, вышитый золотом с двумя длинными рукавами, которые она редко надевала. Голова ее на фоне белой рубашки казалась темной, но белки ее глаз и зубы были белее полотна. Глаза ее казались эмалевыми, они всегда были неподвижны; без взгляда, без мечты, без мысли. Рот у нее был широкий, сжатый, молчаливый, украшенный рядом ровных, хорошо посаженных зубов. Волосы ее такие черные, что отливали синевой, были разделены пробором на низком лбу и оканчивались двумя косами, закрученными за ушами точно бараньи рога. Она постоянно сидела с сосущим ребенком на руках в позе статуи, не веселая и не печальная.

Я входил. Обыкновенно комната бывала в полумраке. Я видел, как белели пеленки на руке этой темной и могучей женщины, которая обращала на меня пристальный взгляд неодушевленного идола, без слов, без улыбки.

Иногда я оставался, чтобы посмотреть ребенка, сосущего округленную грудь, которая в сравнении с лицом была удивительно светлой, она была испещрена синеватыми жилками. Он сосал то медленно, то сильно, иногда без аппетита, иногда с непостижимой жадностью. Я видел, как по этому нежному телу распространяется благодушие вместе со струей свежего, здорового и питательного молока. Мне казалось, что с каждым новым глотком жизненность пришельца становилась более упорной, более устойчивой, более зловредной. Я испытывал глухое недовольство, когда я замечал, что он рос, становился цветущим, что в нем не замечалось никаких признаков болезненности, кроме беловатых, легких и безвредных пятен молочницы. Я думал: «Все волнения, все страдания матери, когда она носила его в чреве своем, не отразились на нем. Или, может быть, в нем есть какой-нибудь органический, скрытый недостаток, который впоследствии мог бы развиться и убить его».

Однажды, преодолев отвращение, найдя его не спеленатым, я ощупал его, осмотрел его с головы до ног, приложился ухом к его груди, чтобы выслушать сердце. Он подгибал свои маленькие ноги, потом с силой их выбрасывал; он шевелил руками, покрытыми ямочками и складками; он совал себе в рот пальцы, заканчивавшиеся маленькими ноготками, которые выступали маленьким, светлым полукругом. Складки тела образовывали браслет на кистях рук, около ступней, вокруг колен, под мышками, под животом.

Я часто подолгу смотрел на него во время его сна, думая и передумывая все одно; мне мерещился маленький мертвец, в пеленках, убранный венками из белых хризантем, лежащий в гробу между четырьмя зажженными свечами. Он спал очень спокойно. Он лежал на спине, сжимая в кулаке свой большой палец. По временам его влажные губы делали движение, точно сосали. Если невинность этого сна трогала меня, если это бессознательное движение губ вызывало во мне жалость, я говорил самому себе, чтобы утвердить мое решение: «Он должен умереть». И я представлял себе страдания, из-за него перенесенные, недавние страдания и те, что ждали меня в будущем, всю ту любовь, которую он отнимал от моих собственных детей и агонию Джулианны, все страдания и угрозы, кроющиеся в тяжелой туче, повисшей над нашими головами. Таким образом я разжигал свое преступное желание, я снова произносил приговор над спящим. В углу, в полутьме, сидела его стража, женщина из Монтегорго, молчаливая, неподвижная как идол; белки ее глаз и белые зубы блестели не меньше ее широких, золотых браслетов.

XLI

Однажды вечером (это было 14 декабря), возвращаясь с Федериком в Бадиолу, мы заметили идущего на дороге впереди нас Джиованни Скордио.

— Джиованни! — крикнул брат.

Старик остановился. Мы подошли.

— Добрый вечер, Джиованни. Что новенького?

Старик смущенно улыбался, точно мы застали его на каком-нибудь проступке.

— Я пришел… — бормотал он, — я пришел… для моего крестника.

У него был робкий вид. Казалось, что он просит о чем-то прощения.

— Ты хочешь взглянуть на него? — спросил Федерико вполголоса, точно делая ему по секрету предложение, поняв нежное и печальное чувство, руководившее сердцем этого покинутого детьми старца.

— Нет, нет… Я пришел только, чтобы спросить…

— Итак, значит, ты не хочешь его видеть!

— Нет… да… я, может быть, побеспокою, в этот час…

— Пойдем, — сказал Федерико, беря его за руку как ребенка. — Пойдем, посмотрим на него.

Мы вошли. Поднялись в комнату кормилицы.

Мать была там. Она улыбнулась ласково Джиованни. Она сделала ему знак, чтобы он не шумел.

— Он спит, — сказала она. Затем, повернувшись ко мне, прибавила с беспокойством: — Сегодня, к вечеру, он кашлял немного.

Это известие смутило меня; и смущение мое выказалось так ясно, что мать, чтобы успокоить меня, прибавила:

— Но знаешь, немножко. Едва, едва, это пустяки.

Федерико и старики подошли к колыбели и при свете лампады смотрели на спящего. Старик склонился над ним. И вокруг ничто не было такой белизны, как его волосы.

— Поцелуй его, — шепнул ему Федерико.

Он выпрямился и растерянно посмотрел на меня и на мать; потом он провел рукой по рту и по подбородку с плохо выбритой бородой.

Он сказал вполголоса брату, с которым всегда чувствовал себя свободнее.

— Если я поцелую его, я уколю его. Он, наверное, проснется.

Брат, видя, как бедный старик мучается желанием поцеловать его, ободрил его жестом. Тогда его большая, седая голова, потихонечку, потихонечку, осторожно наклонилась над колыбелью…

XLII

Когда мать и я остались одни в комнате перед колыбелью, где Раймондо спал с полученным в лоб поцелуем, она сказала мне с участием:

— Бедный старик! Он приходит сюда почти каждый вечер, но потихоньку. Мне сказал об этом Пьетро, видевший, как он бродил вокруг дома.

В день крестин он просил указать ему снаружи окно этой комнаты, вероятно, чтобы приходить и смотреть на него… Бедный старик, как мне жаль его!

Я прислушивался к дыханию Раймондо. Оно не казалось мне изменившимся. Сон его был спокоен.

Я сказал:

— Итак, значит, он сегодня кашлял.

— Да, Туллио, немножко. Но ты не волнуйся.

— Он, может быть, простудился… Трудно себе представить это.

— При таких предосторожностях! — Мысль озарила меня точно молния.

Неожиданная внутренняя дрожь охватила меня. Присутствие матери стало для меня вдруг невыносимым. Я смутился, я потерял самообладание, я боялся, что выдам себя. Мысль во мне работала так ясно и определенно, что я испытывал страх: «Что-нибудь должно отразиться на моем лице». То был напрасный страх, но я не мог владеть собой. Я сделал шаг вперед и наклонился над колыбелью.

Кое-что мать заметила, но истолковала это в мою пользу, потому что прибавила:

— Какой ты впечатлительный! Разве ты не слышишь, как он ровно дышит? Разве ты не видишь, как он спокойно спит?

Но, когда она говорила это, в голосе ее слышалось беспокойство, и она не могла скрыть своей тревоги.

— Да, правда. Должно быть, ничего, — ответил я, овладевая собой. — Ты остаешься здесь?

— Да, до возвращения Анны.

— Я пойду посмотрю.

Я ушел. Я пошел к Джулианне. Она ждала меня… Все было приготовлено к ее ужину, в котором обыкновенно и я принимал участие, чтобы маленький столик больной не казался чересчур скучным и чтобы мой пример, мои просьбы заставляли ее есть. В поступках, в словах я был возбужден, неровен, почти весел. Я был во власти какого-то особенного возбуждения, у меня было ясное сознание, я мог наблюдать за собой, но я не мог сдержать себя. Я выпил, против моего обыкновения, два или три стакана бургонского вина, прописанного Джулианне. Я хотел, чтобы и она выпила несколько глотков.

— Ты чувствуешь себя лучше? Неправда ли?

— Да, да.

— Если ты будешь послушна, я обещаю тебе, что ты встанешь к Рождеству. Остается еще десять дней. В десять дней, если захочешь, можно совсем окрепнуть. Сделай еще глоток, Джулианна.

Она смотрела на меня немного с удивлением, немного с любопытством, делая усилие, чтобы быть внимательной.

Она, вероятно, уже утомилась: веки ее начинали смыкаться. Она омочила губы в стакане, который я протягивал ей.

— Скажи мне, — продолжал я, — где бы ты хотела провести время своего выздоровления?

Она слабо улыбнулась.

— На Ривьере? Хочешь я напишу Августу Аричи, чтоб он нашел нам виллу? Если бы вилла Джиноза была свободна! Помнишь?

Она улыбнулась еще слабее.

— Ты устала? Тебя, может быть, утомляет мой голос…

Я увидел, что она теряла чувство. Я поддержал, я вынул подушки, мешавшие ей лечь, я тихонько опустил ее голову, я помог ей обычными средствами. Через некоторое время, казалось, она пришла в себя. Она пробормотала точно во сне:

— Да, да, уедем…

XLIII

Страшное беспокойство не оставляло меня. Порой я испытывал какое-то удовольствие, точно приступ смутной радости. Порой это было острое нетерпение, невыносимое беспокойство. Порой это была потребность видеть кого-нибудь, говорить, быть откровенным. Или, наоборот, желание одиночества, потребность убежать в какое-нибудь верное место, где я мог бы остаться наедине с самим собой, чтобы разобраться в мыслях, чтобы рассмотреть и изучить все подробности подготовляемого события, чтобы подготовиться самому. Эти разные, противоречивые движения души и еще другие, бесчисленные, неопределимые, необъяснимые, быстро чередовались в моем уме с поразительной ускоренностью моей внутренней жизни.

Мысль, мелькнувшая во мне, этот луч зловещего света, казалось, осветил вдруг состояние совести, существовавшее до этого, но погруженное в мрак, пробудил глубокий слой моей памяти. Я чувствовал, что припоминаю что-то, но при всех усилиях не отдавал себе отчета ни в источнике воспоминания, ни даже в природе его. Было ли то воспоминанием о чем-нибудь прочитанном? Описывался ли в какой-нибудь книге аналогичный случай? Или кто-нибудь рассказал этот случай, как действительно бывший в реальной жизни? Или же это ощущение воспоминания было обманчивым, не было ли это результатом ассоциации таинственных мыслей? Мне в самом деле казалось, что средство было подсказано мне кем-то посторонним; мне казалось, что кто-то другой освободил меня от недоумений, говоря: «Вот как нужно поступать, вот как другой поступил бы в твоем положении». Кто был этот другой? Вероятно, я должен был знать его каким-нибудь образом. Но, несмотря на все мои усилия, мне не удавалось отделить его от самого себя, сделать его объектом. Мне трудно определить с точностью то страшное состояние, в котором я находился. Я безусловно отдавал себе отчет во всех фазисах развития данного факта, вполне представлял себе весь ряд действий, через который прошел «тот» человек, чтобы выполнить свое намерение. Но этот человек, мой предшественник, мне был неизвестен; и я не мог присоединить к этому понятию соответствующие образы, если не подставлял себя на место этой неизвестной личности. Итак, я видел самого себя, совершающим поступки, уже совершенные другим, подражающим поступку, аналогичному с моим. Мне недоставало чувства инициативы.

Выйдя из комнаты Джулианны, я бродил некоторое время в нерешительности. Я никого не встретил. Я направился к комнате кормилицы. Я прислушался; я услышал тихий голос матери и удалился.

Она, стало быть, не выходила оттуда? У ребенка снова был приступ кашля. Я знал этот бронхиальный катар, который бывает у новорожденных, эту ужасную болезнь с обманчивыми признаками. Я вспомнил опасность, угрожавшую Мари на третьем месяце ее жизни, все симптомы ее тогдашней болезни. В начале Мари чихала и слабо кашляла; у нее была сильная склонность ко сну. «Кто знает! — думал я. — Если я подожду, если я не дам себя увлечь, может быть милостивый Господь и вмешается вовремя, и я буду спасен». Я вернулся; снова прислушался; услыхал голос матери; вошел.

— Ну, как здоровье Раймондо? — спросил я, не скрывая своего волнения.

— Хорошо; он спокоен; он больше не кашлял; дыхание ровное, температура нормальная; посмотри, он теперь берет грудь.

Мать, в самом деле, казалась успокоенной.

Анна сидела на кровати и кормила ребенка, сосавшего с жадностью. У Анны лицо было наклоненное, глаза ее были пристально уставлены в паркет с неподвижностью бронзы. Мигающий огонек лампады бросал отсвет и тени на ее красную юбку.

— Не слишком ли здесь жарко? — сказал я, чувствуя, что задыхаюсь!

Действительно, в комнате было очень жарко. В углу на печке нагревались пеленки и простыни; слышно было также клокотанье кипящей воды. Время от времени звенели стекла под ударами свистящего и порывистого ветра.

— Слышишь, как разбушевался ветер? — пробормотала мать. Я не обращал больше внимания на другие звуки. Я прислушивался к ветру с пугливым вниманием. Мороз пробежал по коже, точно на меня пахнуло струей этого холода. Я подошел к окну. Открывая внутреннюю ставню, пальцы мои дрожали. Я прислонился головой к ледяному стеклу и смотрел; но запотевшее от моего дыхания стекло мешало мне разглядеть что-нибудь извне. Я поднял глаза и увидел в верхнее стекло мерцание звездного неба.

— Погода ясная, — сказал я, отходя от окна.

Я мысленно представлял себе алмазную и преступную ночь, в то время как глаза мои невольно возвращались на продолжавшего есть Раймондо.

— Джулианна ела сегодня вечером? — заботливо спросила мать.

— Да, — ответил я сухо. И подумал: «В течение всего вечера ты не нашла минуты, чтобы прийти навестить ее! Это не первый раз. Ты отдала свое сердце Раймондо».

XLIV

На другое утро доктор Джемма, осмотрев ребенка, нашел его совершенно здоровым. Он не придал никакого значения кашлю, на который указывала мать. Но, улыбаясь нашим излишним заботам и страхам, он все-таки рекомендовал быть осторожными в эти особенно холодные дни; он посоветовал особенно принимать предосторожности во время мытья и ванны.

Я был при этом, когда он говорил эти вещи в присутствии Джулианны, два или три раза наши взгляды бегло встретились.

Итак, значит, Провидение не приходило мне на помощь. Нужно было действовать, нужно было пользоваться удобной минутой и ускорить событие. Я решился. Я ждал вечера, чтобы совершить преступление.

Я собрал остаток своей энергии, призвал на помощь всю сообразительность, я следил за всеми своими словами, за всеми своими поступками. Я ничего не сказал, я ничего не сделал такого, что могло бы возбудить подозрение или удивление. Моя сообразительность ни на минуту не ослабевала. Сентиментальной слабости у меня не было ни на одно мгновенье. Моя внутренняя чувствительность была подавлена, задушена. Мой разум сосредоточил все свои силы на приготовлениях к разрешению определенной задачи. Нужно, чтобы в течение вечера меня оставили на несколько минут наедине с пришельцем, при некоторых безопасных условиях.

В течения дня я несколько раз входил в комнату кормилицы. Анна всегда была на своем посту, как бесстрастный страж.

Если я обращался к ней с каким-нибудь вопросом, она отвечала мне однозвучными словами. У нее был суровый голос со странным тембром. Ее молчание, ее инертность раздражали меня.

Обыкновенно она уходила только в часы своей еды; тогда ее заменяли или мать, или мисс Эдит, или Кристина, или кто-нибудь из женской прислуги. В последнем случае я легко мог бы освободиться от свидетельницы, дав ей какое-нибудь поручение.

Конечно, оставалась возможность, что кто-нибудь мог войти и в это время. И потом я всегда был во власти случая, потому что не от меня зависел выбор заместительницы. Сегодня вечером, как и в другие вечера, вероятно, останется мать. Впрочем, мне казалось немыслимым тянуть до бесконечности мое шпионство, мои страхи, мои засады, жить постоянно в ожидании рокового часа.

Я обдумывал это, когда вошла мисс Эдит с Мари и Натали, — две маленькие Грации, оживленные беготней на свежем воздухе, закутанные в собольи шубки, с поднятыми капюшонами, в перчатках, с раскрасневшимися от холода щеками; увидя меня, они бросились ко мне веселые, легкие. И на некоторое время комната наполнилась их щебетанием.

— Ты знаешь, горцы пришли, — объявила мне Мари. — Сегодня вечером начнется Рождественское молебствие в капелле. Если б ты видел, какие ели сделал Пьетро! Ты знаешь, бабушка обещала нам елку! Неправда ли, мисс Эдит? Нужно поставить ее в комнату мамы… Мама выздоровеет к Рождеству; неправда ли? О, сделай так, чтобы она выздоровела!

Натали стояла и смотрела на Раймондо; она смеялась, когда он болтал ногами, точно желая высвободить их из пеленок. На нее нашел каприз.

— Я хочу подержать его на руках! — И она стала шумно настаивать на своем желании. Она собрала все свои силы, чтоб удержать тяжесть; лицо ее стало серьезным, как тогда, когда она играла в маму со своими куклами.

— Теперь и я! — кричала Мари.

И братишка перешел с рук на руки без плача. Но один момент, когда Мари играла с ним под наблюдением мисс Эдит, он потерял равновесие и чуть было не выскользнул из державших его рук. Эдит поддержала его, отобрала и вернула кормилице, которая, казалось, углубилась в свои мысли и была далека от всего того, что ее окружало.

Я сказал, преследуя свою тайную мысль:

— Итак, значит сегодня вечером начнется молебствие?..

— Да, да, сегодня вечером.

Я посмотрел на Анну, которая, казалось, стряхнула с себя свою сонливость и прислушивалась к разговору с необычным для нее вниманием.

— А сколько всех горцев?

— Пятеро, — ответила Мари, обо всем осведомленная, — две волынки, два гобоя и дудка.

И она стала смеяться, повторяя много раз подряд последнее слово, чтобы поддразнить сестру.

— Они пришли из твоих гор, — сказал я, обращаясь к Анне. — Может быть, среди них есть кто-нибудь из Монтегорго…

Глаза ее потеряли обычную жесткость эмали, они оживились и заблестели, влажные и грустные. Все лицо ее изменилось от выражения странного чувства. Я понял, что она страдала и что тоска по родине была ее болезнью.

XLV

Наступал вечер. Я спустился в капеллу и видел все приготовления к службе: ели, цветы, свечи из девственного воска. Я вышел, сам не зная зачем; я посмотрел на окно комнаты Раймондо, я ходил быстрыми шагами взад и вперед по площадке, надеясь побороть нервную дрожь, острый холод, пронизывавший меня до мозга костей, и спазмы, сжимавшие мой пустой желудок. Сумерки были холодными, резкими. Зеленоватая смертельная бледность распространялась на далеком горизонте, над долиной свинцового цвета, по которой бежал извилистый Ассоро. Река сверкала одиноко.

Неожиданный ужас охватил меня. Я подумал: «Я боюсь?» Мне казалось, что кто-то, невидимый, смотрит мне в душу. Я испытывал то же недомогание, которое причиняют пристальные, магнетические взгляды; меня пугали тени от больших деревьев, необъятность неба, блеск Ассоро, все эти смутные голоса природы. Зазвонили к вечерне. Я вошел в дом, почти бегом, точно преследуемый кем-то.

Я встретил мать в коридоре, еще не освещенном.

— Откуда ты, Туллио?

— Со двора. Я немного гулял.

— Джулианна ждет тебя.

— В котором часу начинается служба?

— В шесть часов.

Было пять с четвертью. Недоставало еще трех четвертей… Надо быть настороже.

— Я иду, мама.

Сделав несколько шагов, я окликнул ее:

— Федерико еще не возвращался?

— Нет.

Я поднялся в комнату Джулианны. Она ждала меня. Кристина накрывала маленький столик.

— Где ты был до сих пор? — спросила меня бедная больная с оттенком упрека.

— Я был с Мари и Натали… Я оставался, чтобы посмотреть капеллу.

— Да, сегодня вечером начинается Рождественская служба, — сказала она грустно, с разочарованным видом.

— Здесь может быть слышно будет музыку.

Она оставалась несколько минут задумчивой. Мне она показалась очень печальной, той печалью, когда сердце полно слез.

— О чем ты думаешь? — спросил я ее.

— Мне вспоминается первое Рождество, проведенное в Бадиоле. А ты помнишь его?

Она была растрогана и нежна; она вызывала мою нежность, она отдавалась мне, чтобы я ласкал ее, чтобы я убаюкивал ее, чтобы я облегчил ее сердце, чтобы я выпил ее слезы. Я знал ее скрытую грусть, ее неясную тоску. И я боялся их: «Нельзя поощрять это состояние. Нельзя поддаваться своим чувствам. Время бежит. Если она завладеет мной, мне трудно будет расстаться с ней.

Если она заплачет, мне нельзя будет уйти от нее. Нужно владеть собой. Время не ждет. Кто останется сторожить Раймондо? Наверное, не моя мать. Вероятнее всего, что кормилица. Остальные все отправились в капеллу. Сюда я посажу Кристину. Я буду в безопасности. Все обстоятельства благоприятствуют мне, как нельзя больше. Через двадцать минут надо уже быть свободным».

Я старался не волновать больную; я притворялся, что не понимал ее, не отвечал на ее ласки, старался отвлечь ее внимание посторонними предметами, старался, чтобы Кристина не оставляла нас одних, как в другие интимные вечера, я обратил особенное внимание на ее ужин.

— Отчего сегодня вечером ты не ешь вместе со мной? — спросила она.

— Я ничего не могу есть сейчас; мне немножко нездоровится. Скушай ты что-нибудь, прошу тебя.

Несмотря на усилия, которые я делал, мне не удавалось скрыть вполне овладевшее мною волнение. Несколько раз она посматривала на меня, очевидно, стараясь понять, что со мной. Потом она вдруг нахмурилась, стала молчаливой. Она едва-едва притронулась к пище, она едва-едва обмакнула свои губы в стакан. Я собрал, наконец, всю свою храбрость, чтобы уйти. Я притворился, что мне послышался шум экипажа. Я насторожился и сказал:

— Это, вероятно, вернулся Федерико. Мне нужно сейчас же повидать его… Позволь мне уйти на минутку, здесь останется Кристина.

Лицо ее передернулось, точно она собиралась заплакать. Но я не дождался ее ответа. Я поспешно вышел; однако, я не забыл повторить Кристине, чтобы она оставалась в спальне до моего возвращения.

Как только я вышел, мне пришлось остановиться, чтобы осилить одышку, порождаемую страхом. Я думал: «Если мне не удастся справиться с моими нервами, все погибло». Я стал прислушиваться, но я не услышал ничего, кроме шума моих артерий. Я прошел по коридору до лестницы, никого не встретив. В доме царила тишина. Я думал: «Они уже все в капелле, и прислуга также. Нечего бояться». Я подождал еще две, три минуты, чтобы вполне овладеть собой. В течение этих двух, трех минут мое напряженное состояние сразу ослабело. На меня нашла какая-то странная рассеянность; в голове мелькали неопределенные, ничтожные и бесполезные мысли, чуждые поступку, который я должен был совершить. Я машинально пересчитывал столбики балюстрады.

«Наверное, Анна осталась». Комната Раймондо находится недалеко от часовни. Музыка возвестит о начале службы. Я направился к двери. Подойдя к ней, я услыхал звуки волынок. Я вошел без колебаний. Я верно угадал: Анна была на ногах, около своего стула, в такой живой позе, что я угадал, что она только что вскочила, услыхав волынку своих гор, прелюдию старинной пасторали.

— Ступай и ты, — сказал я. — Я останусь здесь. Он давно заснул?

— Только что.

— Ступай, ступай! — глаза ее заблестели.

— Я могу пойти?

— Да, я останусь здесь.

Я сам открыл ей дверь и закрыл ее за ней. Я подбежал на цыпочках к колыбели; я нагнулся, чтобы лучше разглядеть. Младенец спал, запеленатый на спине, сжимая свои большие пальцы в маленьких кулаках. Сквозь ткань век я видел его серые зрачки. Но я не почувствовал в глубине своего существа взрыва гнева и ненависти; мое отвращение к нему было слабее обыкновенного. Я не испытывал более того инстинктивного импульса, который, я чувствовал, пробегал по моим пальцам, готовым на всякое преступное насилие. Я повиновался импульсу холодной, ясной воли, вполне сознавая, что делаю.

Я вернулся к двери, снова раскрыл ее, убедился, что коридор пустой. Подбежал затем к окну. Мне пришли в голову слова матери; у меня мелькнуло подозрение, что, может быть, Джиованни Скордио стоит там внизу, на площадке. С бесконечными предосторожностями я открыл его; струя ледяного воздуха охватила меня. Я высунулся из окна, чтобы посмотреть вокруг. Ничего подозрительного не видно было, слышны были только рассеянные звуки молебствия. Я отошел, подошел к колыбели, с усилием победил свое отвращение; потихоньку, потихоньку, удерживая дыхание, взял ребенка; держа его далеко от моего чересчур сильно бившегося сердца, я поднес его к окну; я выставил его на воздух, который должен был умертвить его.

Я не растерялся; ни одно из моих чувств не помрачилось; я видел на небе звезды, они мерцали, точно ветер там раскачивал их; я видел обманчивые, но вместе с тем, странные движения, которые производили колеблющийся свет лампады на складках портьеры; я ясно слышал повторение пасторали и отдаленный лай собаки. Движение ребенка заставило меня вздрогнуть. Он просыпался. Я подумал: «Вот теперь он заплачет. Сколько времени прошло? Может быть, минута; может быть, меньше минуты. Достаточно ли этого короткого времени, чтобы причинить ему смерть? Поражен ли он насмерть?» Ребенок двигал перед собой руками, скривил рот, раскрыл его; он замедлил немного с плачем, который показался мне изменившимся, более слабым и дрожащим, может быть оттого, что на воздухе он звучал иначе; я всегда слышал его в закрытом помещении. Этот слабый, дрожащий плач, однако, испугал меня; безумный страх овладел мною. Я бросился к колыбели, положил ребенка. Я вернулся к окну, чтобы закрыть его. Но прежде чем закрыть, я высунулся и пристально посмотрел в темноту, но ничего, кроме звезд, не увидел. Я закрыл. Хотя и объятый паникой, я избегал шума. А ребенок плакал все сильней и сильней. «Спасен ли я?» Я бросился к двери, посмотрел в коридор, прислушался. Коридор был пустой; проносилась лишь медленная волна звуков.

Итак, значит, я спасен. Кто меня мог увидать? Посмотрев на окно, я снова вспомнил о Джиованни Скордио, и снова это стало беспокоить меня. «Да нет же, никого не было внизу. Я два раза смотрел». Я подошел к колыбели, я поправил ребенка; я заботливо укрыл его, я убедился, что все на своем месте. Его прикосновение вызывало теперь во мне непобедимое отвращение. Он плакал, плакал. Что сделать, чтобы успокоить его? Я подождал. Но этот непрерывный плач в этой большой одинокой комнате, эта неопределенная жалоба бессознательной жертвы, раздирали меня так жестоко, что я не был в силах выносить его, и встал чтобы избавиться от пытки. Я вышел в коридор; я притворил за собою дверь и стал прислушиваться. Голос ребенка доносился до меня едва-едва, сливаясь с медленной волной звуков. Звуки продолжались, заглушенные расстоянием, нежные, как во сне, немного глухие, продолжительные, медленные. Ясные звуки, звуки гобоев, обрисовывали наивную мелодию на фоне аккомпанемента волынки. Пастораль разносилась по всему мирному дому, доходя, вероятно, до самых отдаленных комнат. Слышала ли ее Джулианна? Что она думала и чувствовала? Она плакала? Не знаю почему я почувствовал эту уверенность: она плачет. И от этой уверенности родился ясный призрак, давший мне сознательное и глубокое ощущение. Мысли и образы, мелькавшие в моем мозгу, были бессвязны, отрывочны, бессмысленны, составлены из элементов, не соответствующих друг другу; они были неуловимы и загадочны. Страх безумия охватил меня. «Сколько же времени прошло?» Я заметил, что совершенно утратил сознание времени. Звуки прекратились. Я подумал: «Служба кончилась. Анна сейчас вернется. Мать, может быть, тоже придет. Раймондо больше не плачет». Я снова вошел в комнату, я окинул ее взглядом, чтобы убедиться, что не осталось никакого следа преступления. Я подошел к колыбели не без страха, что найду ребенка без движения. Он спал, лежа на спине, сжимая большие пальцы в маленьких кулачонках. «Он спит! Это невероятно! Точно ничего не случилось!» То, что я сделал, начинало казаться мне каким-то сном. В мыслях образовалась какая-то пустота; как только я услыхал в коридоре тяжелые шаги кормилицы, я вышел ей навстречу. Матери не было. Я сказал, не глядя на нее.

— Он все еще спит.

И я быстро удалился. Я был спасен.

XLVI

С этого часа моим мозгом овладела какая-то инерция, почти бессмысленная, может быть оттого, что я был истощен, обессилен, неспособен более ни на какое усилие. Сознание потеряло свою страшную ясность, внимание ослабело, любопытство не стояло наравне с важностью совершавшихся событий. Действительно, все мои воспоминания какие-то смутные, редкие, полны неясных образов.

В тот вечер я вернулся в альков, видел Джулианну, стоял у ее изголовья некоторое время. Мне было очень трудно говорить. Я спросил ее, не глядя ей в глаза:

— Ты плакала?

Она отвечала:

— Нет.

Но она была печальнее обыкновенного. Она была бледна, как ее рубашка. Я спросил ее:

— Что с тобой?

Она ответила:

— Ничего. А ты?

— Я чувствую себя не совсем хорошо. У меня так болит голова…

Страшная усталость овладела мной; я чувствовал тяжесть во всех членах. Я положил голову на крае подушки, оставался некоторое время в этой позе, подавленный неопределенной тоской. Я вздрогнул, услыхав голос Джулианны, говорившей:

— Ты от меня что-то скрываешь.

— Нет, нет. Почему?

— Потому что я чувствую, что ты что-то скрываешь.

— Нет, нет; ты ошибаешься.

— Я ошибаюсь!

Она молчала. Я снова опустил голову на подушку. Через несколько минут она вдруг сказала мне:

— Ты часто его видишь?

Я поднялся, испуганный, и смотрел на нее.

— Ты по своей воле видишь его, навещаешь его, — прибавила она. — Я знаю, еще сегодня…

— Ну, и что же?

— Я боюсь этого. Я боюсь за тебя, я знаю тебя. Ты мучаешься. Ты ходишь туда, чтобы мучить себя; чтобы раздирать свою душу… Я знаю тебя. Я боюсь. Ты с этим не примиришься, нет, нет; ты не можешь с этим примириться. Не обманывай меня, Туллио. Еще сегодня вечером, недавно, ты был там…

— Почем ты знаешь?

— Знаю, я чувствую это.

Кровь во мне застыла.

— Ты хочешь, чтобы у матери явилось подозрение? Ты хочешь, чтобы она заметила мое отвращение?

Мы говорили вполголоса. У нее тоже был какой-то испуганный вид. А я думал: «Вот сейчас войдет моя мать с криком: — Раймонд умирает!»

Вошли Мари и Натали с мисс Эдит. И альков сразу повеселел от их щебета. Они говорили о капелле, о яслях, о свечах, о венках, с разными подробностями.

Я оставил Джулианну, чтобы пойти к себе под предлогом головной боли.

Когда я очутился в кровати, усталость пересилила меня. Я спал глубоким сном довольно долго.

Проснувшись, я чувствовал себя спокойным, странно равнодушным и лишенным всякого любопытства. Никто ночью не будил меня, значит ничего особенного не случилось. Все, что произошло вчера, являлось мне далеким и несуществующим. Я чувствовал огромную пропасть между мной и моим прежним существом, между теперешним и прежним «я». Не было связи между прошлым и настоящим периодом моей физической жизни. И я не делал усилия, чтобы собраться с мыслями, чтобы понять это странное явление. Я чувствовал отвращение к всякому рассуждению; я старался не выходить из этой кажущейся апатии, под которой скрывалось смутное развитие всех моих предшествующих волнений; я избегал думать, чтобы не будить того, что, казалось, умерло, что, казалось, не принадлежало уже более моему действительному существованию. Я походил немного на тех больных, которые, потеряв чувствительность в одной половине своего тела, воображают, что в кровати, рядом с ними, лежит труп.

В дверь постучал Федерико.

Какие новости принес он мне? Его присутствие заставило меня вздрогнуть.

— Мы не виделись вчера вечером, — сказал он. — Я вернулся очень поздно. Как ты себя чувствуешь?

— Так себе.

— У тебя болела вчера голова. Правда?

— Да, потому-то я и пошел рано спать.

— Ты сегодня немножко бледен. О, Господи, когда кончатся все эти несчастья? Ты нездоров, Джулианна все еще в постели, сейчас я встретил маму, совсем расстроенную, потому что Раймондо ночью кашлял.

— Он кашлял?

— Да. Вероятно, немного простужен. Но, по своему обыкновению, бабушка преувеличивает…

— Доктор был?

— Нет еще. Но ты, кажется, еще больше взволновался нежели мама…

— Знаешь, когда дело идет о детях, всякий страх понятен. Достаточно какого-нибудь пустяка…

Он смотрел на меня своими ясными, голубыми глазами, и мне было страшно и стыдно их. Когда он вышел, я соскочил с кровати. «Итак, значит, — думал я, — результаты, начинают сказываться; итак, значит, нет больше сомнений. Но сколько времени он еще проживет? Возможно, что он еще не умрет… Ах, нет, это невозможно. Воздух был ледяной, захватывал дыхание». И мне снова представился дышащий ребенок, с полуоткрытым ртом, с ямочкой на шее.

XLVII

Доктор говорил:

— Нет повода беспокоиться. Легкая простуда. Легкие свободны.

И он снова наклонился над обнаженной грудью Раймондо, чтобы выслушать его.

— Никаких шумов. Сами можете послушать и убедиться в этом, — прибавил он, обращаясь ко мне.

Я тоже приложил ухо к его хрупкой груди, и я почувствовал приятную теплоту.

— Действительно…

Я посмотрел на мать, дрожащую у другого конца колыбели.

Обыкновенных симптомов бронхита не было. Ребенок был спокоен, изредка покашливал, брал грудь, как обыкновенно, спал ровно и спокойно.

Я сам, обманутый внешностью, начинал сомневаться.

«Так, значит, попытка моя была напрасной. Оказывается, он не должен умереть. Какая упорная жизнь!» И во мне снова поднялась прежняя вражда к нему, еще более сильная. Его спокойный розовый вид приводил меня в отчаяние. Значит, я напрасно перенес все эти страдания, я напрасно подвергался такой опасности! К моему глухому гневу примешивался какой-то суеверный страх перед этой поразительно упорной жизнью: «Я думаю, что у меня не хватит сил снова начать. Тогда что? Тогда я стану его жертвой, и не будет у меня спасения от него». И снова явился передо мной раскрашенный призрак, желчный и дикий ребенок, полный ума и злых инстинктов; снова он смотрел на меня вызывающе своими жесткими, серыми глазами. И я страшился сцены в полумраке пустых комнат, сцены, созданной некогда моим враждебным воображением; эти сцены представились мне, они снова были рельефны, полны движения, в них были все признаки действительности. День был бледный, предчувствовался снег. Альков Джулианны и теперь казался мне убежищем.

Пришелец не должен был выходить из своей комнаты, не мог преследовать меня в этом убежище. И я весь отдался своей печали, не стараясь скрыть ее. Я думал, глядя на бедную больную: «Она не выздоровеет, она не встанет». Странные слова сказанные вчера вечером, приходили мне на память, смущали меня. Несомненно пришелец был для нее таким же палачом, как и для меня. Несомненно, она думает только о нем и слабеет с каждым днем.

Такая тяжесть на таком слабом сердце!

С непоследовательностью образов, мелькающих точно во сне, мне пришли на память некоторые факты из моей прошлой жизни: воспоминания о другой болезни, о далеком выздоровлении. Я старался собрать все эти факты, я старался вспомнить то нежное и печальное время, в которое я сам посеял первые семена моего несчастья.

Тусклый дневной свет напоминал мне, что полуденные часы, которые Джулианна и я проводили за чтением стихов, склонившись над одной страницей, следя глазами за одной и той же строчкой. И на полях я снова видел ее тонкий палец и следы ее ногтя.

Я схватил ее руку; я медленно склонил голову, чтобы прикоснуться губами к ее ладони, я пробормотал:

— Ты… ты могла бы забыть?

Она закрыла мне рот, произнося великое слово:

— Молчание.

Я переживал эти часы глубоко и реально. Я снова, и снова переживал и доходил до того утра, когда она впервые встала с постели, того ужасного утра. Я снова слышал ее смеющийся, прерывистый голос; я видел и жест, которым она отдавалась мне, и ее самое в кресле, после неожиданного удара, и все, что последовало за этим. Почему моя душа не может отделаться от этих образов?! Напрасно, напрасно теперь сожаление. Чересчур поздно!

— О чем ты думаешь? — спросила меня Джулианна, может быть, во время моего молчания, страдавшая моей тоской.

Я не скрыл от нее своей мысли.

Она ответила голосом слабым, но разрывавшим мне сердце сильнее всякого крика.

— О! для тебя в моей душе было небо.

И она прибавила после долгого молчания, во время которого, может быть, глотала слезы:

— Теперь уже я больше не могу утешить тебя. Нет больше утешения ни для тебя, ни для меня; и никогда его не будет… Все погибло.

Я сказал:

— Кто знает.

И мы посмотрели друг на друга; было ясно, что мы оба думали об одной и той же вещи: о возможной смерти Раймондо.

Я колебался, но потом, намекая на разговор, который был у нас с ней под вязами, я спросил ее:

— Ты молилась Богу?

Мой голос сильно дрожал. Она ответила едва слышно:

— Да.

И она закрыла глаза, повернулась к стене, зарылась головой в подушку и вся съежилась, точно испытывая сильный холод.

XLVIII

Под вечер я пошел взглянуть на Раймондо. Я нашел его на руках у матери. Он показался мне немного бледнее; но он был очень спокоен, дышал хорошо, и не было никаких подозрительных признаков.

— Он все время спал! — сказала мне мать.

— Это тебя беспокоит?

— Еще бы, он никогда так долго не спал.

Я пристально посмотрел на ребенка. Его серые глаза потускнели; он шевелил губами, точно посасывая. Вдруг его вырвало свернувшимся молоком.

— Ах, нет, нет, этот ребенок нездоров! — воскликнула мать, покачивая головой.

— Кашлял ли он?

Точно в ответ Раймондо принялся кашлять.

— Ты слышишь?

То был маленький, легкий кашель, не сопровождаемый хрипением. Он длился недолго.

Я подумал. Нужно подождать. Но по мере того, как во мне воскресало роковое предчувствие, мое отвращение к пришельцу уменьшалось, мой гнев успокаивался. Я замечал, что сердце мое сжималось и болело; радости в нем вовсе не было.

Этот вечер был для меня печальнейшим из всех прожитых мною в течение моего несчастья.

Предполагая, что Джиованни Скордио должен быть где-нибудь неподалеку, я вышел из дому и пошел по аллее, где брат и я встретили его и прошлый раз. В прозрачных вечерних сумерках чувствовалось ожидание первого снега. Вокруг деревьев простирался ковер из листьев. Голые, сухие ветви перерезывали небо.

Я смотрел перед собой, надеясь увидеть фигуру старика.

Я думал о нежности старика к своему крестнику, об этой старческой любви, полной грусти, об этих больших морщинистых и мозолистых руках, которые дрожали на белых пеленках. Я думал: «Как он станет плакать!» Я видел маленького запеленатого мертвеца в гробу, среди венков из белых хризантем, между четырьмя зажженными свечами, и Джиованни плачущим на коленях. Мать тоже будет плакать, она будет в отчаянии; весь дом будет в трауре. Рождество будет мрачное. Что сделает Джулианна, когда я предстану перед ней в алькове и объявлю: — «Он умер!»

Я дошел до конца аллеи. Я посмотрел вокруг; никого не было. Поля молча погружались в мрак; вдали, на горе, краснел огонь. Я повернул назад. Вдруг что-то белое задрожало у меня на глазах, рассеялось. То был первый снег. В тот вечер, сидя у изголовья Джулианны, я снова услыхал звук волынок, в тот же час.

XLIX

Прошел день, пришла ночь, прошло следующее утро. Ничего особенного не произошло. При осмотре ребенка доктор нашел, что у него был катар зева и главных бронх: легкое заболевание, ничего серьезного. Тем не менее я заметил, что он старался скрыть некоторое беспокойство. Он дал несколько предписаний, посоветовал большую осторожность и обещал снова зайти днем. Мать не знала более покоя.

Войдя в альков, я сказал Джулианне тихо, не глядя ей в лицо:

— Ему хуже.

Мы больше ничего не говорили. Время от времени я вставал, подходил к окну, чтобы посмотреть на снег; я ходил по комнате, охваченный невыносимым волнением. Джулианна, уткнувшись головой в подушку, спряталась под одеяло. Когда подходил к ней, она открывала глаза и быстро взглядывала на меня, но в этом взгляде я ничего не мог прочесть.

— Тебе холодно?

— Да.

Но в комнате было тепло. Я снова возвращался к окну, чтобы посмотреть на снег, на побелевшие поля, на которые продолжали падать медленные хлопья. Было два часа пополудни. Что происходило в комнате ребенка? Вероятно, ничего особенного, потому что никто не приходил звать меня. Но волнение мое росло так, что я решил пойти посмотреть.

— Куда ты идешь? — крикнула мне Джулианна, приподымаясь на локти.

— Я иду туда на одну минутку. Я сейчас вернусь.

Она оставалась приподнятой на локте, она была очень бледна.

— Ты не хочешь?

— Нет, останься со мной.

Она не ложилась на подушку. Странное смятение искажало ее лицо; глаза ее блуждали с беспокойством, точно следуя за какой-то движущейся тенью.

Я подошел, я уложил ее, я поправил одеяло, я попробовал ее лоб и нежно спросил ее:

— Что с тобой, Джулианна?

— Я не знаю. Мне страшно…

— Чего?

— Я не знаю. Это не моя вина, я больна; уж такая я.

Но глаза ее все блуждали, не глядя на меня.

— Чего ты ищешь? Ты видишь что-нибудь?

Я еще раз попробовал ее лоб: у нее жару не было. Но мои мысли начинали путаться.

— Ты видишь, я не покидаю тебя, я остаюсь с тобой!

Я сел и ждал. Душа моя была в состоянии страшного напряжения, которое сопровождает ожидание близкого события. Я был уверен, что сейчас меня позовут. Я стал прислушиваться к малейшему шуму. Время от времени в доме были слышны звонки. Послышался глухой стук экипажа. Я сказал:

— Это, вероятно, доктор.

Джулианна молчала. Я ждал. Прошло бесконечное время. Вдруг я услышал шум раскрывавшихся дверей и звуки приближавшихся шагов. Я вскочил на ноги. И в ту же минуту Джулианна приподнялась.

— Что случилось?

Я уже знал в чем дело, я даже знал, что мне скажет вошедшее лицо.

Вошла Кристина. Она казалась расстроенной, но она старалась скрыть свое волнение. Она пробормотала, не подходя ко мне и не глядя на меня:

— На одну минуту, синьор.

Я вышел из алькова.

— Что случилось?

Она ответила вполголоса:

— Ребенку плохо. Поспешите.

— Джулианна, я выйду на минутку. Я оставлю тебе Кристину. Я сейчас вернусь.

Я вышел. Я бегом добежал до комнаты Раймонда.

— Ах, Туллио, ребенок умирает! — с отчаянием крикнула мать, склоняясь над колыбелью. — Посмотри! Посмотри!

Я тоже нагнулся над колыбелью. Произошла внезапная, неожиданная, необъяснимая, но ужасная перемена. Личико его стало землистого цвета, губы побледнели, глаза ввалились, потускнели, потухли. Бедняжка, казалось, испытывал действие сильного яда.

Мать рассказывала с прерывающимся голосом:

— Час тому назад он был почти здоров… Кашлял, да, но больше ничего. Я ушла и оставила его здесь с Анной. Я думала, что найду его спящим. Казалось, его клонило ко сну… Возвращаюсь и вижу его в таком состоянии. Посмотри, он почти холодный.

Я тронул его лоб, щеку. Температура кожи, в самом деле, упала.

— А доктор?

— Он еще не приехал. Я послала за ним.

— Надо было послать верхового.

— Да, поехал Чирьяко.

— Верхом? Наверно? Нельзя терять времени!

Я не притворялся. Я был искренен. Я не мог оставить умирать без помощи эту невинную жертву, не делая попытки спасти его. Теперь, при виде умирающего ребенка, когда мое преступление осуществилось, жалость, раскаяние, горе охватили меня. Я волновался не меньше матери в ожидании доктора. Я позвонил. Явился слуга.

— Чирьяко отправился?

— Да, синьор.

— Пешком?

— Нет, синьор, в коляске.

Федерико вбежал, запыхавшись.

— Что случилось?

Мать, по-прежнему склонившись над колыбелью, воскликнула:

— Ребенок умирает!

Федерико подбежал и посмотрел.

— Он задыхается! — сказал он. — Разве вы не видите? Он больше не дышит.

Он схватил ребенка, вытащил его из колыбели, поднял его и стал трясти.

— Нет, нет! Что ты делаешь? Ты убьешь его! — воскликнула мать.

В эту минуту дверь раскрылась, и кто-то доложил:

— Доктор.

Вошел доктор Джемма.

— Я уже ехал сюда и встретил коляску. Что случилось?

Не ожидая ответа, он подошел к брату, державшему на руках Раймондо; он взял его, осмотрел и нахмурился. Он сказал:

— Тише! тише! Надо распеленать его.

Он положил его на кровать кормилицы и помог матери распеленать его.

Показалось голое тельце. Он был такого же землистого цвета, как и лицо; руки и ноги висели безжизненно. Толстая рука доктора ощупывала кожу тут и там.

— Сделайте что-нибудь, доктор! — молила мать. — Спасите его!

Доктор казался в нерешительности. Он пощупал пульс, приложил ухо к груди и тихо сказал:

— Порок сердца… Невозможно.

Потом спросил:

— Но как случилась эта перемена? Внезапно?

Мать хотела рассказать, но зарыдала. Доктор решил попробовать некоторые средства. Он хотел заставить ребенка пробудиться от летаргии, заставить его закричать, вызвать рвоту, побудить его к энергичному дыханию. Мать сидела и смотрела на него, и из ее широко раскрытых глаз бежали слезы.

— Джулианна знает? — спросил брат.

— Нет, может быть, догадывается… Может быть, Кристина… Останься здесь. Я пойду посмотрю; я сейчас вернусь.

Я посмотрел на ребенка, которого держал доктор, посмотрел на мать; вышел из комнаты; побежал к Джулианне, перед дверью я остановился: «Что я ей скажу? Скажу правду». Вошел и увидел Кристину, стоявшую у окна; я прошел в альков, занавесы которого были спущены. Она лежала, с головой закрывшись одеялом. Подойдя к ней, я заметил, что она дрожала, как в приступе лихорадки.

— Джулианна, это я.

Она раскрылась и повернула ко мне лицо. Она спросила меня шепотом:

— Ты оттуда?

— Да.

— Скажи мне все.

Я наклонился к ней, и мы говорили шепотом, находясь близко друг от друга.

— Ему плохо.

— Очень?

— Да, очень.

— Он умирает?

— Как знать! Может быть.

Внезапным порывом она высвободила руки и обняла меня за шею. Моя щека касалась ее щеки; и я чувствовал, как она дрожала, чувствовал хрупкость этой бедной, больной груди; и в то время, как она обнимала меня, во мне мелькали образы отдаленной комнаты; я видел ребенка с глазами потухшими, тусклыми, с бескровными губами; я видел, как у матери бежали слезы. Не было радости в этом объятии. Сердце мое сжималось; душа моя, полная отчаянья, чувствовала себя одинокой, склонившейся над темной пропастью этой другой души.

L

Когда наступил вечер, Раймондо не было уже в живых. Все признаки острого отравления углекислотой замечались в этом маленьком теле, ставшем трупом. Личико стало синим, почти свинцовым; нос заострился; губы были темно-синего цвета; виднелись мутные белки из-под полузакрытых глаз; на верхней части ноги виднелось красное пятно; казалось, что уже началось разложение; таким жалким казалось это детское тело, бывшее розовым и нежным несколько часов тому назад, когда его ласкали руки матери.

В ушах моих отдавались крики, рыдания и безумные слова матери, в то время как Федерико и женщины уводили ее.

— Пусть никто его не трогает! Пусть никто его не трогает! Я сама хочу его омыть. Я сама хочу его запеленать. Сама…

Потом ничего. Крики прекратились. По временам доносилось хлопанье дверей. Я был один. Доктор тоже был в комнате; но я был один. Что-то странное происходило во мне, но я еще не мог понять.

— Уходите, — сказал мне доктор тихо, прикасаясь к моему плечу. — Уходите из этой комнаты.

Я был покорен; я повиновался. Я медленно шел по коридору, когда кто-то снова дотронулся до меня. То был Федерико; он обнял меня. Я не плакал; я не испытывал волнения; я не понимал того, что он говорил. Однако, я услыхал, что он назвал Джулианну.

— Отведи меня к Джулианне, — сказал я ему.

Я взял его под руку; я дал вести себя, как слепого. Когда мы были перед дверью, я сказал:

— Оставь меня.

Он крепко сжал мне руку и ушел. Я вошел один.

LI

Ночью тишина в доме была гробовая. В коридоре горел свете. Я шел по этому свету, точно лунатик. Что-то странное происходило во мне, но я еще не видел ясно, что именно. Я остановился, точно предупрежденный инстинктом. Дверь была открыта: свет проникал через опущенные занавесы. Я переступил через порог; откинул занавесу; вошел. Колыбель, убранная белым, стояла посреди комнаты между четырьмя зажженными свечами. С одной стороны сидел брат; с другой — Джиованни Скордио. Присутствие старика нисколько не удивило меня. Мне казалось естественным, что он тут, я ни о чем не спросил его, я ничего не сказал ему. Кажется, я даже слегка улыбнулся им обоим, смотревшим на меня. Я, право, не знаю, действительно ли улыбнулись мои губы, но я как бы хотел им сказать: «Не беспокойтесь обо мне, не стараетесь утешить меня. Видите: я спокоен. Мы можем молчать». Я сделал несколько шагов, сел у подножек колыбели между двумя свечами. Я принес сюда свою испуганную, смущенную, слабую, совсем изменившуюся душу. Брат и старик все еще сидели, но я был один. Усопший был одет в белое: в крестильную одежду, или так мне показалось. Только лицо и руки были открыты. Маленький рот, так часто вызывавший во мне ненависть своим плачем, был неподвижен под таинственной печатью. Молчание его было и во мне, и вокруг меня. И я смотрел и смотрел. Тогда в этом молчании загорелся свет в глубине моей души. Я понял. Слова брата, улыбка старика не могли мне открыть того, что сразу открыл молчаливый, маленький рот младенца. Я понял. И тогда меня охватила страшная потребность признаться в своем преступлении, открыть свою тайну, заявить в присутствии этих двух людей:

— Я убил его.

Оба смотрели на меня, и я заметил, что оба беспокоились обо мне, смущались моим состоянием перед трупом, что оба с беспокойством ждали конца моей неподвижности. Тогда я сказал:

— Знаете, кто убил этого младенца?

Голос среди тишины звучал так страшно, что он мне самому показался неузнаваемым, чужим. Внезапный ужас заледенил мою кровь, сделал неподвижным мой язык, затемнил мое зрение. Я задрожал; я чувствовал, как брат поддерживал меня, трогал мою голову. В ушах у меня так шумело, что слова его доносились до меня смутно, неясно. Я понял, что он считает меня пораженным лихорадочным приступом и старается меня увести. Я дал увести себя.

Поддерживая, он увел меня в мою комнату. Страх все еще не оставлял меня. Увидя свечу, горящую на столе, я вздрогнул. Я не помнил, оставлял ли я ее зажженной.

— Раздевайся, ложись в постель, — сказал Федерико, с нежностью увлекая меня за руки.

Он заставил меня сесть на кровать, ощупал мой лоб.

— Послушай. Лихорадка твоя усиливается. Начинай раздеваться. Ну-ка, живей!

С нежностью, напоминавшею мне мать, он помогал мне раздеться. Он помог мне лечь в постель. Сидя у моего изголовья, он время от времени трогал мой лоб, а так как он видел, что я все еще дрожал, то спросил меня:

— Тебе холодно? Дрожь не прекращается? Хочешь, я тебя прикрою? Тебе хочется пить?

Я же думал, содрогаясь: «Если б я заговорил! Если б я мог продолжать! Неужели я сам, сам, собственными губами произнес те слова? Действительно ли то был я? А что если Федерико обдумает это, вникнет, и у него явится подозрение? Я спросил: „Знаете ли вы, кто убил этого младенца?“ Больше ничего. Но разве у меня не было вида исповедующегося убийцы? Обдумав это, Федерико спросит себя: Что он хотел этим сказать? Против кого направлял он это страшное обвинение? И моя экзальтированность покажется ему подозрительной. Доктор… Нужно заставить его думать о докторе. Может быть, он намекал на доктора? Нужно чтобы у него было новое доказательство моей возбужденности, чтобы он продолжал думать, что мозг мой расстроен лихорадкой и находится в состоянии непрерывного бреда». Во время этих рассуждений быстрые и ясные образы мелькали в моем представлении с очевидностью реальных осязаемых вещей. «У меня лихорадка и очень сильная. Если, действительно, настанет бред, и я бессознательно выдам свою тайну!»

Я наблюдал за собой с волнением и страхом.

Я сказал:

— Доктор, доктор… не сумел…

Брат наклонился надо мной, еще раз потрогал мой лоб и вздохнул.

— Не мучь себя, Туллио. Успокойся.

Он пошел, намочил полотенце холодной водой и приложил его к моей разгоряченной голове.

Образы ясные и быстрые, не переставая, мелькали предо мной. Со страшною силой мне представлялась картина агонии ребенка. Он лежал в агонии в колыбели. Лицо его было пепельного цвета с синеватым оттенком, так что над бровями пятна молочницы казались желтыми. Нижняя губа, вдавленная, была не видна. Время от времени он раскрывал посиневшие слегка веки, и вместе с ними закатывались и его зрачки, так что виден был лишь мутный белок. Слабое хрипение время от времени прекращалось. В один из таких моментов доктор сказал, желая сделать последнюю попытку:

— Скорей! скорей! Перенесем колыбель к окну, к свету. Места, места. Ребенку надо воздуху. Очистите место.

Брат и я перенесли колыбель, казавшуюся гробом. Но при свете зрелище было еще ужаснее, при холодном белом свете выпавшего снега. Мать говорила:

— Он умирает! Смотрите, смотрите: он умирает!

— Попробуйте, у него уже больше нет пульса!

А доктор:

— Нет, нет. Он дышит, пока есть дыхание, есть и надежда. Мужайтесь!

И он влил умирающему ложку эфира. Несколько минут спустя умирающий открывал веки, закатывал глаза, испускал слабый крик Легкая перемена происходила в цвете его лица. Его ноздри вздрагивали.

Доктор:

— Видите? Он дышит. До последней минуты не нужно отчаиваться!

И он махал веером над колыбелью; он нажимал пальцем на подбородок ребенка, чтобы разжать ему губы, чтобы открыть ему рот. Язык, прилипший к небу, опускался, как клапан, и я видел беловатую пену, собравшуюся в глубине его горла. Судорожным движением он подымал к лицу крошечные, крошечные ручки, посиневшие на ладонях, у ногтей, в сгибах суставов; эти помертвевшие ручки, которые каждую минуту трогала мать. Мизинец правой руки отделился от других пальцев и слегка дрожал в воздухе; это было ужасно.

Федерико старался уговорить мать выйти из комнаты, но она склонилась над Раймондо так близко, что почти касалась его: она следила за каждым движением. Одна из слезинок упала на голову ребенка. Она тотчас вытерла ее платком и заметила, что на черепе родничок понизился, углубился.

— Посмотрите, доктор! — воскликнула она вне себя от ужаса. И глаза мои уставились на этот мягкий череп, усеянный пятнами от молочницы, желтоватый, похожий на кусок воска, посреди которого сделали углубление. Все швы были видны. Синеватая жила на виске терялась под пятнами.

— Смотрите, смотрите!

Жизненная энергия, искусственно возбужденная на мгновение эфиром, теперь погасала. Хрипение имело какой-то особенный характер. Ручки упали безжизненно вдоль тела, подбородок ввалился; родничок стал еще глубже и не содрогался больше. Вдруг умирающий сделал усилие: доктор быстро приподнял ему голову; ее слегка стошнило сывороткой. Но во время этого усилия кожа на лбу натянулась, и сквозь эпидерму видны были желтые пятна застоя. Мать вскрикнула.

— Пойдем, пойдем, пойдем со мной, — повторял брат, стараясь увести ее.

— Нет, нет, нет!

Доктор снова дал ложку эфира. Агония затягивалась, затягивалось и мучение. Ручки снова подымались, пальцы едва двигались; между полураскрытыми венами показывались и закатывались зрачки, точно два поблекшие цветка, точно два маленьких венчика, которые сморщивались и вяло закрывались.

Наступал вечер, а агония младенца все еще продолжалась. На стеклах окна отражался точно отсвет зари; то был отсвет белого снега, борющегося с сумерками.

— Он умер! Он умер! — кричала мать, не слыша больше хрипения и видя появившееся около носа синеватое пятно.

— Нет, нет. Он дышит.

Зажгли свечу; ее держала одна из женщин, и маленький желтый огонек колебался у подножья колыбели. Вдруг мать раскрыла маленькое тельце, чтобы пощупать его.

— Он холодный, совсем холодный! — Ноги были вялы, ступни посинели. Ужасно было смотреть на этот кусочек мертвого тела перед окном, погружавшимся в темноту, при свете свечки.

Какой-то непередаваемый звук — не то плач, не то крик, не то хрипение исходил из этого маленького синего ротика вместе с беловатой слюной. Мать, как сумасшедшая, бросилась на его тело. Так — с закрытыми глазами, я снова видел всю эту картину; я открыл глаза и снова увидел ее с поразительной ясностью.

— Свеча! Убери эту свечу! — кричал я Федерико, приподымаясь на кровати, подавленный подвижностью этого бледного пламени. — Убери эту свечу! — Федерико встал, взял ее и поставил за ширмы. Потом он вернулся к моему изголовью, уложил меня и переменил холодный компресс на голове.

Время от времени в тишине я слышал его вздох.

LII

На другой день, несмотря на то, что я чувствовал себя слабым и разбитым, я захотел присутствовать при панихиде, при переносе тела, при всем ритуале.

Трупик уже был заключен в белый гроб со стеклянной крышей. На лбу у него был венок из хризантем, белую же хризантему держали его сложенные руки, но ничто не могло сравняться с восковой бледностью этих худеньких ручек, где посиневшими оставались только ногти.

Присутствовали я, Федерико, Джиованни Скордио и несколько домашних. Четыре свечи горели, точно плакали. Вошел священник в белой ризе, в сопровождении клириков, несших крест и кропильницу. Все встали на колени. Священник окропил гробик святой водой, произнося:

— Sit nomen Domini…

Потом он прочел псалом:

— Laudate pueri Dominum…

Федерико и Джиованни поднялись, взяли гробик. Пьетро открыл перед ними двери. Я следовал за ними. За мной шли священник, клирики, четверо слуг с горящими свечами. По молчаливым коридорам мы дошли до капеллы, в то время как священник читал псалом:

— Beati immaculati…

Когда гроб внесли в капеллу, священник произнес:

— Hic accipiet benedicionem Domino…

Федерико и старик поставили гроб на маленький катафалк посреди церкви. Все встали на колени. Священник стал читать другие псалмы. Потом он стал молиться, чтобы душа младенца была взята на небо. После этого опять окропил гроб святой водой и вышел в сопровождении клириков.

Мы встали. Все было готово для погребения. Джиованни Скордио взял легкий гробик на руки; он не отводил глаз от стекла. Федерико первый спустился в склеп, за ним старик с гробом; потом спустился и я со слугой. Все молчали.

Склеп был большой, весь из серого камня. По стенам размещались ниши, некоторые уже задвинутые камнями, другие зияли открытые, глубокие, полные мрака, ожидающие. С арки спускались три лампады, заправленные оливковым маслом; и они горели спокойно во влажном и тяжелом воздухе слабым и неугасимым огоньком.

Брат сказал:

— Здесь.

И он указал на нишу, которая находилась под другой, уже задвинутой доской. На этом камне было вырезано имя Констанцы; буквы смутно блестели.

Тогда Джиованни Скордио вытянул руки с гробиком, чтобы мы могли еще раз взглянуть на умершего. И мы смотрели сквозь стекло на это маленькое посиневшее личико, маленькие сложенные ручки, и эта одежда, и эти хризантемы и все эти белые предметы казались бесконечно далекими, неосязаемыми, точно прозрачная крышка гроба в руках старика давала нам возможность увидеть через щель край сверхъестественной тайны, страшной и кроткой.

Никто не говорил. Казалось, что никто не дышал.

Старик повернулся к нише, наклонился, поставил гроб и тихонько вдвинул его вглубь. Потом он встал на колени и оставался неподвижным в течение нескольких минут.

Смутно белел в глубине поставленный гробик. Под лампадой светились седины старика, склоненного у входа во мрак.

СОН ВЕСЕННЕГО УТРА

Пьеса

Перевод А. Балавенского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Безумная.

Доктор.

Беатриче.

Симонетта.

Вирджинио Панфило.

Обширный открытый портик в старинной тосканской вилле Армиранде, на каменных колоннах, напоминающий пристройку монастырского двора. В двух боковых стенах по двери с ленными архитравами; по сторонам каждой двери статуи на пьедесталах. В пролеты арок, единственным украшением которых служат гнезда ласточек, виден сад, изгородью которого служат кипарисы и буки, а среди них на равных расстояниях поднимается подстриженный в виде ваз густой жесткий кустарник. Посредине каменный колодец. По краям его вьется железная виноградная лоза с заржавленными листами и ушками, приспособленными для прицепки ведер. Направо и налево вдоль каменной ограды навес, в котором растут апельсиновые и лимонные деревья в огромных вазах из красной глины; вазы расставлены на подставках несколькими рядами. Сквозь решетку, в глубине, виден освещенный ликующими лучами солнца лес, что представляет из себя необычайно эффектное, наполняющее душу радостью зрелище. В портике вокруг основания каждой колонны расставлено огромное количество горшков с цветущими ландышами; в сравнении с живучей вековой изгородью они необычайно трогательны в их детской нежности. Печальный, суровый вид этих симметричных форм неумирающей зелени оживляется очарованием юной весны; и при взгляде на сад в воображении проносится образ задумчивого лица с венком из свежих цветов.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Садовник Панфило пересаживает в портике только что вынесенное из оранжереи апельсиновое дерево. Молодая служанка Симонетта, стоя близ него, влюбленным, недоумевающим взором следит за его проворной работой.

Панфило (напевая).

Очаровательный веночек…

В нем каждый крошечный цветочек

Мне сердце болью обдает.

На свидание со мною

Здесь в саду моем душистом

Прилетит моя голубка.

Завтра распустятся все цветы…

Миллионы цветов… Мне еще не приходилось видеть такого расцвета. В этом году в Армиранде пчелы хорошо поживятся! Как они неистово жужжат под навесом крыши! Пчелы и ласточки, у них всегда масса дела: улья, гнезда… О чем вы думаете, Симонетта? О венке?

Симонетта (очнувшись от задумчивости). О каком венке?

Панфило. О венке невесты.

Симонетта. Перестаньте, Панфило; всегда вы с вашими шутками… А я всю ночь на ногах… Глаза сами слипаются. Сегодня в Армиранде была бессонная ночь… Даже пчелы, и те без умолку жужжали… Апрель: томно, душно. С каким бы наслаждением я заснула в траве… в такой высокой траве… проспала бы до полудня…

Панфило. Вы не спали эту ночь? Из-за донны Изабеллы? Она беспокоилась?

Симонетта. Не утихала ни на минуту. Я все время просидела с ней на террасе. Луна светила, и я заплетала и расплетала ее косы. Она все спрашивала, нет ли седых волос… Ночь была прохладная. Она в своем легком платье зябла и стучала зубами. Какое наказание! Какое наказание! Я уговаривала ее войти в комнату, она встанет, сделает несколько шагов к двери, и вдруг ее охватит страх. И она кричит: «Нет, нет… он там, там… за дверью…» Ах, если бы вы слышали ее голос в эти минуты! Казалось, что на самом деле кто-то стоит за дверью… Так мы просидели до зари… Я никогда не видела столько лунного света. Кричали совы… У меня сердце сжималось. Донна Беатриче тоже пришла вниз… она стала у перил и плакала…

Панфило. Бедная! Когда я вижу, как она убивается… без любви… Мне становится ее больше жаль, чем безумную…

Симонетта. Вы все о любви думаете?

Панфило. А вы?

Молчание.

Симонетта. Видите, до чего доводит любовь.

Панфило. Да, когда на нее нет благословения.

Симонетта. Да будет благословенна любовь! Я разумею для донны Беатриче…

Панфило. Для донны Беатриче? Стало быть, молодой человек, который приезжает верхом…

Симонетта. Не знаю, не знаю.

Панфило. Не знаете, кто он?

Симонетта. Это — брат.

Панфило. Брат? Чей?

Симонетта. Убитого?

Симонетта. Брат синьора, который был убит в Поджио Герарди, в комнате донны Изабеллы, герцогом…

Панфило. А, понимаю… И теперь он ездит…

Симонетта. Не знаю.

Панфило. На днях я видел, он бродил по лесу. Он на вид очень молод, на щеках пробивается легкий пушок Он привязал лошадь к дереву, и видно было, что он поджидал кого-то. Он ездит к донне Беатриче?

Симонетта. Не знаю.

Панфило. Но ведь их разделяет кровь. Сначала ведь оба брата любили обеих сестер…

Симонетта. Может быть… не знаю.

Панфило. Но скажите, правда ведь, что тот другой был убит в объятиях донны Изабеллы, в ее объятиях, на груди ее, в то время как они спали? Ее залило кровью, и она всю ночь обнимала труп, а наутро сошла с ума…

Симонетта. Спросите старуху. Она все знает.

Панфило. А теперь брат… А любит ли его донна Беатриче? Она ждала его возвращения? Плакала эту ночь, под крики сов… Бедная! Она временами не откровенничает с вами?

Симонетта (прислушиваясь). Слышите голос? Это доктор. Говорит со старухой, на лестнице… Ухожу.

Панфило. Куда вы? Послушайте! Дорогая! Приходите сегодня вечером. Выслушайте меня, наконец. Мне хочется сказать вам… Симонетта! Симонетта!

Она удаляется через сад по кипарисовой аллее. Он идет за ней.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Из левой двери выходят, разговаривая, старая сиделка Теодата и Доктор.

Теодата. Весна, весна… Все просыпается. Даже кровь играет в жилах. На днях увидела красную розу!

Доктор. Надо, Теодата, этот цвет удалять с ее глаз.

Теодата. Эта красная роза, доктор, расцвела предательски. Нельзя было и подозревать, что она прячется в саду среди такого громадного количества белых роз. Садовник не заметил ее. Бедная, когда она увидела ее, она начала кричать и затряслась вся; и весь ужас той ночи вновь пронесся перед ее взором… Потом она сорвала ее, приколола себе на грудь и скрестила над ней руки… и говорила слова, которые пронзали мне сердце. Вчера она порывалась лечь на кране колодца и опустить косы в воду, смочить их, как мочат лен… Ее снова вдруг охватил ужас крови. Она снова почувствовала себя запятнанной… Ах, я так хорошо это помню… Волосы, особенно были промочены волосы, они слиплись от запекшейся крови, мы насилу отмыли их… Она, сидя в ванне, смеялась, когда мы ее мыли, смеялась беспрерывно, без устали. Я еще и теперь вижу ее, и теперь еще слышу… Хх, я всегда буду слышать этот смех, эти рыдания!.. Казалось, что гремела цепь с бадьей, спускающейся в колодец… Наши руки окоченели…

Доктор. Вы были там, вы все знаете… Вы видели тогда его брата, этого юношу, который…

Теодата (с оттенком почти материнской нежности). Вирджинио?

Доктор. Его зовут Вирджинио? Он был у меня, говорил со мной…

Теодата. Знаю, знаю.

Доктор. Он и с вами тоже говорил?

Теодата. Да, и со мной.

Доктор. Он приехал неожиданно, на взмыленной лошади, в страшном волнении, словно собирался звать меня к умирающему… Словно приехал издалека, через леса и реки. Я раньше не видел его. Сперва я был поражен, когда он стоял передо мной молча, дрожа всем телом, с горящими глазами. Не знаю почему, я подумал о сыне Весны… Это было в моей мрачной комнате, в которой всякое утро я вижу несчастных больных с их бледными лицами и стонами… Я почувствовал присутствие оживляющей силы… Вы понимаете. Для вашего благородного сердца нет ничего непонятного… Мы стары, но лучше нас никто не в состоянии воспринять обаяние молодости… Какое обаяние! Он весь был пропитан необыкновенным светом, он весь был соткан из новых и самых ярких красок. В нем чувствовалась какая-то свежесть, что-то такое, чего нельзя передать: он был словно человеческим плодом Весны… В тот момент, когда он стоял передо мной и молчал, я понял вдруг все обаяние мира. Своим молчанием он говорил о том, о чем могут говорить только ветер, травы и воды… Может быть, той, которая лишилась рассудка, он мог бы сказать слово, которое сотворит чудо!

Теодата (с проблеском надежды). Мог бы? Значит, мог бы? Он хотел видеть ее… Значит, доктор, он мог бы…

Доктор. Прося у меня разрешения повидать ее, он, казалось, говорил: «Позвольте мне сотворить чудо!» Он прибыл издалека, словно побуждаемый непобедимой верой. Казалось, он был послан докончить нечто такое, что не допускало промедления. Вероятно, он много и обстоятельно думал, если в нем столько веры в силу его мечты… И, вероятно, безгранично любил…

Молчание.

Однако, он — брат убитого и может смотреть на нее только сквозь кровь, сквозь свою собственную кровь… Скажите, тут есть какая-то тайна?

Теодата. Ах, какое горе!

Доктор. Он… тоже любил ее?

Теодата. Я знаю; может быть, одна я знаю… Я не раз слышала, как он безутешно рыдал летними вечерами в Поджио Герарди, в бешенстве обрывая розы… Я видела, как он неподвижно как статуя простаивал целую ночь, не спуская глаз с освещенного окна… Я видела, как он, став на колени на землю, по которой она ступала, касался губами стебельков травы, примятых ее ногами… Как жалостно и как трогательно! Он знал, что старуха угадала его тайну; он чувствовал страдание материнского сердца и не решался говорить; но при встрече со мной взор его становился детски-нежным… Милые глаза наивного ребенка, в них было столько огня! Временами они бывали такими широкими, что, казалось, заслоняли собой все его лицо, и душа его вырывалась наружу как пламя из сухого костра…

Доктор. Какие сравнения, Теодата! Откуда у вас берутся такие слова? Вы были всегда очень внимательны… Вы видите такие стороны жизни, какие может видеть только ясновидящая…

Молчание.

И столько лет вы были у постели больной. Книга ее жизни не ослабила вашего зрения… Скажите, а она не знала? А брат? Скажите.

Теодата. Не знаю… Мне в душу закралось сомнение… Я не забуду никогда того дня, когда мы вдруг встретили его в отдаленном углу парка. Мы шли по парку с Изабеллой одни. Она была беспокойна, тревожна; ее волновало зловещее предчувствие. Я чувствовала, что она была подавлена неизбежным, и рассудок ее был помрачен страстью и грехом, она не искала пути спасения и с каким-то ужасным сладострастием тянулась к луже крови, которая вырисовывалась перед нею в этом, столь уже близком сумраке… Зашелестели листья, кто-то пробирался сквозь кустарник. То был Вирджинио. Изабелла узнала его, окликнула по имени. Он остановился в нескольких шагах от нее, и я заметила, что она испугалась. Может быть, она поняла; может быть, почувствовала пламень этих глаз, охваченных таким же огнем, какой пылал и в ней. Он не был похож на человека, он казался скорее лесным духом, нежным созданием, которое вскормлено соками кореньев, из которых колдуньи делают любовные напитки. Его порванная одежда и растрепавшиеся волосы были облеплены листьями, ягодами и колючками, словно он яростно боролся с цепкими ветвями. Он тяжело дышал и весь дрожал от взгляда Изабеллы, ежился, словно готов был провалиться сквозь землю. Едва заслышав первые звуки ее голоса, он стремглав бросился в чащу, как спугнутая лань. И мы больше не видели его. Кругом царила гробовая тишина, только листья, которые он убегая задел, бились и вздрагивали. Она в недоумении глядела на меня, не произнося ни слова. Поняла ли она? Или может быть этот далекий от действительности призрак навсегда растворился в том сне, который со страшной силой завладел ею. Кругом была гробовая, безмолвная тишина. Я никогда этого не забуду.

Молчание.

Доктор. Да. Это был страшный водоворот жизни! Разве вы могли бы забыть?..

Теодата (возвращаясь к прежнему). Был конец сентября. Листья начали уже чахнуть и умирать. Она шла несколько впереди; сухая ветка задела за ее платье и зашуршала. Вдруг слезы подступили вниз к горлу. И передо мной как живое встало лицо умирающей матери, она говорила: «Береги ее, береги ее, Теодата!» Умирая, мать предчувствовала ту опасность, которая угрожала этой замкнутой и пылкой душе. И она все говорила мне: «Береги ее, береги ее!» А я не уберегла и не могла спасти ее. Она утонула в обожаемой крови, и теперь она ни мертвая, ни живая.

Доктор. Как знать! Как знать! Может быть, она живет более глубоко и широко, чем мы. Она не умерла, она перешла только в мир тайны. Законы ее теперешней жизни нам неизвестны. Вероятно, это божественные законы.

Теодата. Увы, в могиле она была бы ближе к нам, чем теперь!

Доктор. И все-таки, Теодата, она временами так близка нам; она своими музыкальными пальцами словно касается скрытых струн нашей души, которым суждено было бы вечно молчать, если бы она не пробудила их своим прикосновением.

Теодата (подходит к двери и прислушивается). Неужели она еще спит?

Молчание.

Голос Панфило (напевает в глубине сада).

Голубка моя, Симонетта!

Без тебя мне на свете не жизнь.

Я люблю тебя! Дай же

И мне ты надежду на счастье с тобой.

Теодата. Спит. Взглянув на нее во сне, ни за что не скажешь, что ее постигло такое несчастие. Мне всегда тогда кажется, что я вновь вижу на подушке ее непорочное девичье лицо. На челе ее лежит все еще та величественная печаль, которая делала ее такой красивой, когда она жила в доме матери, ожидая своей судьбы.

Доктор. Правда. Кажется, что ее девственная душа всплывает над ней, когда она спит, как всплывает над заснувшей рекой цветок без корней.

Теодата. Мне временами кажется, что ее глаза смотрят на меня сквозь веки своим девичьим взглядом. Ах, если бы она могла, проснувшись от сна, стать прежней! А ведь могла бы? Могла бы, доктор?

Доктор. Могла бы. Может быть, в ней ничего не повреждено и ничего не уничтожено. Вам не кажется, что в некоторые минуты ее озаряет свет перерождения?

Теодата. Ах, чудо, чудо! Если бы Вирджинио увидел ее и поговорил с ней…

Доктор. Он ее увидит.

Теодата. Когда?

Доктор. Скоро. Может быть, даже сегодня утром.

Теодата. Она его узнает? Что она ему скажет? Что он ей будет говорить? Какие у него мечты?

Доктор. Конечно, волшебные.

Теодата. После того осеннего утра, когда он пришел за трупом своего брата, жизнь его должна была стать каким-то необычайным видением…

Доктор (вздрагивая). Он сам пришел за трупом?

Теодата. Сам и с ним еще двое. Сейчас же, как рассвело, как только ему стало известно об этом. Ему передали труп, завернутый в простыню. Я выглянула в окно. Он открыл лицо брата, долго и пристально глядел на него, а потом поцеловал долгим, долгим поцелуем; казалось, что его губы примерзли к ледяным губам брата. Труп понесли к матери, а он шел следом за ним через парк среди утреннего тумана. Ах, если бы он слышал душу раздирающий крик безумной, которая всю ночь держала убитого в своих объятиях и плавала в его крови! Если бы он видел ее, залитую этой кровью!

Молчание.

Какие у него мечты могут быть после этого?

Доктор. Волшебные мечты, Теодата, рожденные из неисчерпаемых восторгов мира, божественные, где жизнь и смерть слились в нечто единое, неизмеримо прекрасное… Ах, я понимаю, понимаю!.. Вы понимаете… Вы помните… В один из весенних дней, когда сердца наши переполняла радость, мы почувствовали, что силы покидают нас, расплываются во все стороны, мы словно умирали; а потом они вдруг опять бежали к нам со всех сторон словно ураганы, полные новой энергии, пламенные и мощные как весна, сияя и громыхая в небе, и, вбирая в себя эти силы, наши души делались такими обширными, что переходили все грани человеческие; каждая наша мысль претворялась в красоту, каждая наша греза казалась легко исполнимым чудом… Я понимаю… Это так, так… И, когда он предстал передо мной, мне показалось, что он в урагане этой силы через леса и реки примчался затем, чтобы совершить чудо… Какое чудо? Чего ему хочется, чего ему нужно? Он сам, вероятно, не знает. Она ведь для него недоступная: их разделяет завеса из крови… Но он, кажется, не может жить без того, чтобы не увидеть ее хотя бы на одно мгновение. И он увидит ее. И ничего не свершится. Вся его гигантская бурная сила расплывется как капля.

Теодата (горько). Ничего не свершится! А надежда? А народившаяся надежда?

Доктор. Надо подождать… Это великая и решительная минута, Теодата. Он предстанет перед ней со своей тайной любовью из слез, молчания и страсти. Он увидит, что ее освятила братская кровь, что она погружена в тайну, которая горше, чем тайна смерти. И тогда он сложит к ее ногам свою любовь и свои мечты с благоговением, как высший дар… И она скажет ему несколько слов, нежных, детских… И он, может быть, слушая то, что она ему будет говорить, почувствует, что совершает уже проступок.

Теодата. (в тревоге). А если вдруг безумие оставит ее? Если совершится чудо? Тогда?

Доктор. Тогда? Она, пожалуй, больше уже не будет жить…

Теодата (выпрямляется и прислушивается). Его лошадь заржала в лесу.

Голос Панфило (напевает в глубине сада).

Позабуду все мученья,

Все несчастия и горе

За одно ее словечко,

За крошечный веночек!

Доктор. Может быть, она проснулась.

Теодата (подходя к двери, тихим голосом). Она наверху лестницы. Сходит вниз.

Пение Панфило замирает в глубине сада.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

В дверях появляется Безумная. Она в светлом зеленом платье двигается осторожно, словно крадется, с тонкой улыбкой на лице.

Безумная. За крошечный веночек…

Она медленно идет к доктору, продолжая улыбаться, с протянутыми руками. Теодата отходит в сторону и затем совсем уходит.

Вы слышали, доктор, песенку Панфило?

Позабуду все мученья,

Все несчастия и горе

За одно ее словечко,

За крошечный веночек.

Слышали? Трогательная песенка, доктор, но…

Доктор (беря ее за руки). Вы только что спали? Когда я пришел, вы спали у окна спокойным, тихим сном.

Безумная. Вы ее видели, в самом деле? Вы видели, как она порхала над моим лбом, вокруг меня? Я чувствовала сквозь сон, как эта белая бабочка кружилась надо мной. Когда я открыла глаза, она сидела на подоконнике. Ах, если бы у меня была тогда сетка в руках, я бы поймала ее! Она улетела, исчезла в ярких лучах солнца! (В задумчивости проводит пальцами по лбу.) Она отсюда улетела. Ее нет больше здесь, нет… видите! Ах, какая мука! Я так хорошо спала, когда она порхала надо мной. Вы ее видели, доктор, не правда ли? И мой сон был такой тихий, такой спокойный, как вы говорите… Мне снилось: я была цветком на воде…

Доктор. Она вернется, как только вы снова закроете глаза.

Безумная. Ах, как трудно закрыть глаза, доктор! Иногда мне кажется, что у меня нет век. Вы слышали, как у одной принцессы от беспрерывных слез отпали веки как два отмерших лепестка, и глаза ее днем и ночью оставались открытыми. Сегодня ночью мне… (Яркая молния ужаса сверкнула по ее лицу.)

Доктор (снова берет ее за руки и выводит в полосу света под арки). Пойдемте, пойдемте на солнце. Дайте поглядеть на вас. Вы сегодня утром такая сияющая, такая свежая и непорочная… как во сне, как цветок на воде… И ваше платье — цвета маленьких свежих листьев!.. Богиня весны!

Безумная (просветленная, оглядывает себя радостным взглядом). Вам нравится мое платье? Я говорила Беатриче: «Сделай мне зеленое платье, чтобы, когда я пойду в лес, маленькие, свеженькие листочки не боялись бы меня». И Беатриче сделала мне его, и сегодня утром я в первый раз надела его. Нравится вам оно? Теперь я могу опять прилечь под деревьями: они не заметят меня. Я буду для них скромной травой у их ног, я буду молчать и обману их. Им будет казаться, что они одни, и я, может быть, подслушаю их тайну, подслушаю какое-нибудь словечко. Смеется отрывистым детским смехом. Потом я сказала Беатриче: «В награду за это я подарю тебе волшебный сон». И сегодня утром я надела это платье и села у окна, чтобы увидеть волшебный сон. Действительно, первый сон был для Беатриче, мне снилось, что жених, которого она ждет, наконец приехал… Она этого еще не знает… Она плакала сегодня ночью… Ах, как она плакала! Потому что она еще не знает…

За крошечный веночек!

Смотрит на решетку, видит в глубине лес и улыбается.

Вы видели ее? Вы говорили с ней? Она рассказывала вам про наваждение луны?

Доктор. Про какое наваждение?

Безумная. Луна, видя, что я поддаюсь ее чарам, любит поиграть моей фантазией… Но я не обижаюсь на нее, нет: она так прекрасна, когда заливает меня своим серебряным сиянием… Как нежная мать, играющая со своим ребенком… Останавливается и кладет к губам палец в знак молчания. Вы слышите этот серебряный звон? Наклоняется вперед, словно настраивая какой-то инструмент, и прислушивается. Такой нежный! Слышите?

Доктор. Это пчелы жужжат.

Безумная. О, нет, нет!.. Вы не слышите.

Доктор. Я уже стар. Слух мой притупился.

Безумная. У вас, доктор, седые волосы… У меня… не седые… (Снова молния ужаса озаряет ее лицо.) А чего я только не делала, чтобы мои волосы побелели… Еще вчера я долго держала их в воде и мочила как лен, а сегодня ночью Симонетта трепала их своими руками при свете луны… Вы видели, доктор, каким белым делается лен, когда он в августовские ночи, выйдя из трепалки, лежит на грядах? Издали он кажется белым как снег! И я спросила Симонетту: «Сделались ли, наконец, белыми мои волосы, как пучки льна на полях Лаудомии?» Но она мне ответила совсем другое… Она всегда отвечает другое… Она не слушает меня, она думает о чем-то другом… Затем я спросила ее: «Видишь ты на перилах белого павлина?» Ах, да, я хотела вам рассказать про наваждение луны… Я видела на перилах красивого белого павлина… Вы знаете историю мадонны Дианоры в Армиранде? Я вам никогда не показывала ее изображения работы Дезидерио, — этого маленького бюста, маленького, позолоченного, такого нежного, что он кажется окаменелым медом? Он стоял в моей комнате, но Теодата отняла его теперь у меня, потому что, когда я на него глядела, я всегда плакала… Я брала его к себе на колени, он вовсе не так тяжел! — и замечала, что с каждым днем его лицо и шея делались под моими пальцами все мягче и мягче… Ах, это лицо! Если бы вы только могли его видеть! Оно похоже на миндаль, шелуха которого полураскрылась и из глубины ее виден нежный плод. До самого подбородка оно, как гладкими волосами, окутано шелухой, а волосы покрыты сеткой… Глядя на него, я не могла удержаться от слез! Теодата боялась, что я испорчу его своими пальцами и своими слезами, и отняла его у меня!

Доктор. Вы не должны плакать! Теодата не может видеть ваших слез…

Безумная. Ведь я же плакала не от боли… совсем не от боли!.. Я плакала от зависти к ее судьбе. Вы знаете историю мадонны Дианоры?

Доктор. Не совсем… Многого не помню…

Безумная. Она любила юношу Палла Альбини. В теплые ночи она с террасы бросала ему сверху в сад шелковую лестницу, тонкую как паутина, но крепкую как кольчуга. Ах, я знаю, как она через перила протягивала к нему горячие губы своего нежного как миндаль лица, обрамленного золотистым покровом… Но раз ночью, мессер Браччио притянул вверх преступную лестницу и сделал из нее петлю для склоненной головки. И Дианора висела на перилах всю ночь, и звезды смотрели на нее, и соловьи плакали над ней. На рассвете, когда зазвучали колокола Импрунеты, видели красивого белого павлина, поднявшегося над Армирандой и полетевшего на восток; а мессер Браччио нашел свою петлю пустой. С тех пор время от времени белый павлин прилетает в Армиранду. Он спускается как легкая нежная снежинка… Я видела его… Мне кажется, он прилетал сюда сегодня ночью… И я сказала Симонетте: «Ты видишь белого павлина на перилах? Это дух мадонны Дианоры, возвратившийся к месту своей страсти». И вдруг павлин зарыдал как человек, эти рыдания рвали на части мое сердце!.. И я сказала: «О, павлин, о, Дианора, добрая душа, о чем ты плачешь? Незачем, вспоминая, оплакивать свою судьбу», дорогая сестра, незачем плакать о том времени, которое прошло безвозвратно. Ты не видела своего друга умирающим в твоих объятиях, ты не купалась в потоках его крови. Твое горло стянула петля, сделанная из веревки, которая служила ему лестницей к твоим пурпурным губкам; и сами звезды помогали ему. Они сияли, отражаясь в жемчуге твоих белых зубов, и освещали ему путь. Одна только Изабелла должна плакать… Одна Изабелла, завидующая тебе. И эта белая фигура приблизилась ко мне, и слезы ее падали на мои руки, и чей-то голос сказал мне: «Это — я; я, Беатриче!» Ах, и ты не должна плакать… У меня есть для тебя радостный сон.

Порывисто тянется руками к солнцу, затем шатается, ослепленная его светом; охватывает одну из колонн, прислоняется к ней и некоторое время остается в таком положении с полузакрытыми глазами, тяжело дыша.

Доктор (участливо). Вам не надо так волноваться… Вам не надо тревожиться. Помните, вы говорили, что будете спокойно и молчаливо лежать под сенью развесистых, приветливых деревьев… Слейтесь с цветом вашего платья, будьте беспечны как дитя весны!..

Безумная (покорно, таинственным голосом). Слышите этот серебряный звон? Это мириады колокольчиков ландышей звенят, колеблемые дыханием воздуха. Слышите? (Наклоняется к бесчисленным цветам и прислушивается) Он походит на таинственный звон колокола, замирающий в тиши комнаты, где витает смерть. (Молчание. Вдруг она поднимается и вздрагивает) В лесу заржала лошадь!.. (Она встревожена. Тянется к саду, устремив взгляд на решетку в глубине сада) Заржала лошадь… Кто-то приехал… Жених… Беатриче! Беатриче!

Доктор (удерживая ее, нерешительно). Не зовите ее!

Безумная. Почему? Где Беатриче?..

Доктор (нерешительно). Кто-то приехал… Может быть, она уже там…

Безумная (радостно). Значит, она уже вышла навстречу жениху? Она с ним? Ах, мой сон не обманул меня! Она, наконец, счастлива! Я не стану звать ее! Никогда не стану звать… Вы правы… Ее не надо звать. Если она хоть на один миг отведет глаза, она потеряет миг радости… Я не стану звать ее… Но все-таки мне хочется взглянуть на нее, увидеть ее новое лицо, услышать ее новый голос… Ее маленькое личико, нежное как вылущенная миндалина… Теперь оно, вероятно, стало розовым!

Смотрит на запертую решетку, за которой виден густой лес, освещенный сверкающими лучами солнца.

Я пойду в лес тихо, тихо; решетка не скрипнет. Я надену маску из листьев, обверну руки травой, буду вся зеленая… И я буду проходить под покровом ветвей, среди кустарников и буду оставаться незримой. Я знаю, куда Беатриче поведет своего жениха… Я знаю это место; оно ей известно… Это магический круг в лесу… Может быть, и мадонна Дианора там тоже бывала… Это — чаша, священная чаша из древесной коры, наполненная вином благоуханий леса, крепким и чистым вином; но не все могут пить это ароматное вино… И кто отведает его, тот, если он один, хмелеет, засыпает непробудным сном и чувствует, что все корни леса словно вырастают из глубины его сердца… А если он не один…

В смятении и замешательстве вдруг обрывает речь. Голос ее становится глухим и суровым.

Я поищу другую такую же чашу в лесу… Осенью она стала красною… И мы из нее никогда уже больше не пили…

Доктор (старается отогнать от нее эту ужасную мысль). Вы слышали? Опять заржала лошадь.

Безумная (приподнимается). Да… да… Она ржет им вслед… Смотрите, смотрите, доктор… Разве Изабелла и растение не одно и то же?

Она подбегает к померанцевому кусту, уже освещенному солнцем, и прячет голову в его листву. Поворачивает лицо к старику, прислонившись к краю кадки, и захватывает в каждую руку концы веток, стараясь укрыться в них. В таком положении она остается, потонув в зелени с лицом, закрытым листьями. Широкие рукава ее платья откинуты, и руки обнажены до локтей.

Доктор. Одно и то же.

Безумная. Я вижу все зеленым, словно веки мои — два прозрачных листа, и все жилки их ясно вырисовываются на светлом фоне солнечных лучей. Бутоны готовы распуститься, и кажутся маленькими, плохо закупоренными скляночками, испускающими аромат. Один маленький листок касается моего рта! Он блестит, словно покрыт воском… Кажется, что он вот-вот растает от моего дыхания… Как он нежен, как сладок!.. Я чувствую эту сладость на моем языке, словно причастие…

Доктор (с благоговением приближается и склоняется к человеку-кусту). Да будет благословенна эта весна, сладостная как причастие! Да будет благословенна! Да снизойдет мир на вашу душу! Мир и свежесть! Вся свежесть новых листьев! Да будет благословенно это платье, подарок вашей доброй сестры! Носите его, носите всегда. Завтра, может быть, все оно покроется цветами! Да будет оно благословенно!

Безумная. Как отечески звучит ваш голос, но как он далек! Невероятно, как далеки отсюда все голоса, словно меня покрывает кора… Жужжание пчел, щебетание ласточек и этот звон… Ваш голос никогда не звучит одиноко. Ваши слова всегда сопровождает воздушный хор, поющий вокруг того, кто слушает вас… Все затихает и становится таким чистым… Иногда мне хочется сесть у ваших ног, как у подножия холма, как у устья реки в ожидании какого-то неведомого, бесконечного блага…

Доктор. Все благо мира да снизойдет на вас и наполнит вашу душу! Кажется, что вы рождаетесь теперь, как этот маленький молодой листик рождается к жизни под вашим дыханием. В ваших глазах, глядевших на меня сквозь эти ветки, я вижу нечто детское, божественное…

Безумная. Значит, я могу стать деревьями, кустарником и травой. Беатриче пройдет мимо меня, коснется меня ногой, но не узнает меня… А я увижу ее вместе с женихом, которого подарил ей мой сон… прекрасную, полную любви, озаренную надеждой… после стольких слез! Я знаю, знаю те слова, которые открывают жизнь всякому, кто стоит на пороге смерти! В молчании его уст весь мир исчезал как облако, и от одного слова его этот мир вновь возрождался, преображаясь в чудо радости!.. Ах!..

Вскрикивает.

Капля крови!..

С криком ужаса отделяется от дерева и бросается вперед. Одна из веток ломается.

Капля крови!..

С ужасом смотрит на красную точку на своей обнаженной руке. Трясется и дрожит.

Доктор (берет ее за руку, успокаивая). Не бойтесь, не бойтесь! Это не кровь… Это — маленькое, безвредное насекомое село на вашу руку… Смотрите, это — божья коровка… Это хороший знак, она приносит, говорят, счастье… Не дрожите так! Ничего! Ее уже нет! Смотрите…

Безумная (все еще дрожит, беспокойно). Кровь всюду, везде… на мне, вокруг меня… Ах, доктор, устройте так, чтобы я ее больше не видела! Я думала, что там, в листьях, я чистая… Я не могу больше, не могу… Даже в лесу вчера, когда я там проходила, я видела по дороге на некоторых деревьях пятна…

Доктор. Это пометки на деревьях, назначенных для вырубки.

Безумная. И всюду эти красные пятна, в кустах на дороге, где я шла…

Доктор. Это ягоды терновника.

Безумная. Не могу больше, не могу…

С ужасом проводит по волосам на висках и на затылке; затем осматривает руки.

Доктор (берет ее за руки). Уверяю вас, ландыши не так белы, как ваши руки!..

Безумная (смотрит на сломанную, повисшую ветку). Я сломала ветку.

Подходит к кадке и с жалостью и досадой склоняется над деревом.

Смотрите, какая страшная рана! Из нее все еще каплет сок. Вся сила растения вытечет из этой раны… И я виновата в этом, я виноватая…

Доктор. Не бойтесь. Рана заживет. Растение даст новую ветку.

Безумная. А эта?

Доктор. Сделайте из нее венок!

Лицо безумной озаряет вдруг детская улыбка. Она отрывает ветку и, все улыбаясь, начинает сгибать ее.

Безумная.

Очаровательный веночек!

В нем каждый крошечный цветочек

Мне сердце болью обдает.

Я сделаю венок для Беатриче. Видите? На ветке еще листья и бутоны… На голове Беатриче они расцветут!.. Нитку, золотую нитку! Симонетта!..

Доктор. Симонетта идет сюда, вон, по дорожке. Я ухожу… Меня, наверное, ждут… Быть может, радость ваша уже близко… Делайте венок!

Безумная (сделавшись сразу веселой, улыбается и кланяется). Доброго утра, доктор!..

Она провожает глазами удаляющегося к двери старика.

Позабуду все мученья,

Все несчастия и горе

За одно ее словечко,

За крошечный веночек.

Повторяя слова песни, медленно идет навстречу Симонетте по кипарисовой аллее. Делает знак привратнику, чтобы он открыл калитку. Идет с Симонеттой в лес и там исчезает.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Осторожно, крадучись из правой двери появляется Беатриче и вглядывается в калитку, где исчезла Безумная. Она делает знак гостю, который в нерешительности остановился на пороге. Вирджинио робко приближается к ней. Вся его фигура выражает сильное волнение. Некоторое время они стоят рядом, молчат и смотрят на дорогу в лес.

Голос Панфило (поет из глубины сада).

Будь терпелив, — любовь капризна!

Не любит сегодня, так завтра полюбит

И гимны хвалебные сложит любви!..

И лишь постичь едва сумеет

Она твои доблести, — верь, без сомнения,

Сердце голубки твое навсегда!

Беатриче (слегка дрожащим и прерывистым голосом). Она пошла в лес… С веткой в руках… Она увидит вашу лошадь… Она, вероятно, вернется… Слышите? Лошадь ржет… Слышите?

Она вздрагивает. Молчание. Вирджинио стоит возле нее неподвижно, в ожидании.

Может быть, она вернется… Если она вернется, если она придет сюда, вы останетесь здесь? Вы готовы к встрече с ней? Не думаете ли вы, что вам лучше отказаться от этой слишком ненадежной и мрачной попытки?

Вирджинио (в том же положении, страшно взволнованный). Вы видите ее?

Молчание. Беатриче делает несколько шагов к саду и смотрит сквозь кипарисы.

Беатриче. Не возвращается… Временами она проводит в лесу целые часы. У нее есть там излюбленное местечко, где она засиживается очень подолгу. Она просила меня сшить ей зеленое платье. Она сказала мне: «Сделай мне зеленое платье, нежного цвета, чтобы маленькие, светлые листочки не боялись меня, когда я буду ходить по лесу». Она такая нежная! И иногда она говорит такие нежные, детские слова… Они похожи на улыбку сквозь слезы и звучат в сердце радостью и скорбью в одно и то же время!.. (Молчание. Она указывает гостю место между колоннами.) Хотите, присядем здесь?

Оба садятся рядом на камне. Вирджинио охвачен страшным волнением и, кажется, не в силах раскрыть рта. Он бледен и сосредоточен.

Как благоухают ландыши, белые розы и нарциссы!.. Несмотря на то, что много еще цветов в Армиранде сокрыто от ее глаз… Садовник строго следит за этим. Вы слышали его песни? Он всегда поет и сам сочиняет песни… Он поет и караулит… Но иногда, при всей его бдительности, его проводят… Теперь наступило время цветения мака… Он как пламенный поток разлился вдруг по траве… Теодата говорит, что в этом году придется скосить траву раньше, чем обыкновенно… (Молчание.) А у вас, в Фонтелюченте, много цветов?

Вирджинио. Масса роз!

Беатриче. Ваша мать всегда так любила цветы! Она и теперь их также любит?

Вирджинио. Теперь она кроме своего горя ничего не любит.

Беатриче (с колебанием). Она все еще очень страдает?

Вирджинио (тронутый, вероятно, задушевностью ее голоса, смотрит ей в лицо). Как в первый день!

Беатриче. Почему вы не утешите ее?

Вирджинио. Она не нуждается в утешении. Ей ничего не надо, как только оставаться наедине со своим горем: она полюбила его так же, как любила сына, которого у нее отняли.

Беатриче. Здесь ее имени не забывают; мы вспоминаем о ней каждый раз, когда молимся… Моя мысль, тихая и благоговейная, всегда стремится к ней!

Вирджинио. Она принимает ее с благодарностью и отвечает тем же.

Беатриче. Значит, она не проклинает нас?

Вирджинио. Ах, вы не знаете этого сердца!

Беатриче. Она простила?

Вирджинио. Она всегда благословляет это самоотверженное и кроткое существо, которое дало высшее доказательство своей любви в это долгое время страданий.

Беатриче. Значит, ей сказали обо всем?

Вирджинио. Самый невинный обман не мог бы для ее души сравняться в красоте со страшной, неприкрашенной истиной!

Беатриче. А знает ли она, что вы уехали в Армиранду?

Вирджинио. Она знает и ждет меня. Она знает, что я поехал повидать Изабеллу. Она будет осыпать поцелуями мои глаза, которые видели ее; она будет искать в их глубине ее образ… Вы понимаете меня? Она знает, для одного существа на свете Джульяно погиб еще не совсем… Это существо чувствует на себе частицу его, нечто живое, теплое, неувядающее, заставляющее его бредить… Вы не понимаете? Она охвачена непреодолимым желанием видеть это существо, коснуться его, прижать его, заключить в свои объятья, говорить с ним, расспрашивать его, даже если бы она была твердо уверена, что умрет от этого и что при первом прикосновении к нему, при первом его слове сердце ее перестанет биться… Чтобы быть поближе к этому существу и чтобы в воображении своем общаться с ним через эти цветущие сады, — она, в надежде на это, снова вернулась в Фонтелюченте, которое она покинула много уже лет тому назад. Каждый вечер она поднимается на самую высокую террасу и молится, и смотрит в сторону Армиранды… Она молится и за вас…

Беатриче. И за меня?

Вирджинио. Она знает вашу жертву. Она знает, что вы вся отдались состраданию и скорби и живете здесь как в монастыре… Она питает к вам нежные чувства матери. Она сказала мне: «Ах, если бы Беатриче, хоть когда-нибудь заехала к нам, в Фонтелюченте!» Помните? Вы иногда приезжали в кедровую рощу…

Беатриче. Помню.

Вирджинио. Вы не побываете как-нибудь в Фонтелюченте, чтобы исполнить желание моей матери?

Беатриче. Да, как-нибудь… (Голос ее слабеет. Она не в силах справиться с волнением, которое охватило ее во время этого разговора. Легкий румянец на ее щеках выдает то, что происходит в ее душе.) Да… как-нибудь… побываю…

Вирджинио. Я сам провожу вас туда. Это не очень далеко отсюда. Моя мать встретит вас на полдороге. Может быть, увидев вас, она еще раз улыбается. Она ведь больше уже не улыбнется.

Беатриче. Да. Я приеду, когда вы мне назначите. Два горя встретятся и узнают друг друга! Может быть она и улыбнется. (Молчание. Оба опускают головы) Ах, но чье горе более жестоко? Она знает, по крайней мере, что сын ее мирно лежит в могиле. Я тоже знаю, что моя сестра в гробу. Но она погребена заживо. Ее сердце трепещет и истекает неиссякаемой кровью!.. Я знаю, она разлучена с нами навсегда, она уже по ту сторону, она не услышит нас… и все же ее живые глаза смотрят на меня, они умоляют, и я не в состоянии вернуть ее, позвать ее к себе…

Вирджинио. А надежда?

Они смотрят друг другу в лицо, охваченные одним невыразимым волнением. Невольным движением Вирджинио приподнимается и начинает смотреть по направлению к лесу. Беатриче делает то же самое.

Беатриче (вновь садится). Она не возвращается… Сегодня утром она надела свое зеленое платье и обо всем забыла. Может быть теперь она переживает счастливый момент. Утро такое чистое, что у каждого рождается надежда на возрождение.

Вирджинио (успокоение его проходит, и его вновь охватывает опьянение). Каждый мечтает каким-то таинственным образом похитить тайну красоты и радости… Вы здесь как в монастыре… Вы не можете понять… А я там на верху, в горах, встал на рассвете, когда еще звезды дрожали на небе. Я видел: в окутанной туманом долине розовела река; казалось в ней доверчиво и беспечно купалась утренняя заря; она словно омывала и питала мою душу… Я вдыхал с ветром опьяняющий аромат возрождающейся природы и, глядя на громадное количество молодых гнезд, я чувствовал глубокое и святое дыхание Матери, которая питает стебельки травинок и наши мысли! Все страдания и все желания претворялись во мне в мощную силу жизни и смелости!.. И я без устали гнал своего коня к одной цели, сам не давая себе отчета в том, находилась ли она во мне или на грани мира. И застывшие, мрачные образы минувшей жизни вспыхивали таинственным светом как статуи в освещенном ярким заревом храме!.. Мне совсем не страшен был ужас смерти; смерть казалась мне даже прекрасной как жертва на алтаре… И вся пролитая кровь вновь бежала по моим жилам и переполняла и расширяла мое братское сердце для новой, более чистой и более глубокой любви…

В глубине, у решетки, на границе леса и сада показывается Безумная и останавливается в таинственной позе. Ее лицо покрывает маска из листьев; руки окутаны травой. Таинственная, молчаливая и вся зеленая, она походит на странное растение, на лесное привидение. Незамеченная, она направляется сквозь кипарисовую аллею к дому.

Беатриче (обращаясь к гостю, робко и изумленно, не понимая). И этот монастырь был целью вашей стремительной скачки? Этот монастырь — обитель безумия и горя?

Вирджинио. Вы удивлены?.. Ах, вы не можете понять!..

Беатриче. Если бы я могла понять… Она слышит осторожно приближающиеся шаги, внезапно останавливается и вздрагивает. Она идет… вон… вон…

Оба, бледные, с ужасом смотрят на зеленое привидение. Несколько секунд длится гробовое молчание, которое нарушается только щебетанием ласточек, жужжанием пчел и легким дуновением ветра.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Безумная в нерешительности останавливается под аркой. В одной руке, которую она держит опущенной, у нее сломанная ветка. Сквозь маску из листьев улыбаются ее глаза и блестят зубы. Вирджинио стоит неподвижно, не спуская с нее глаз, словно очарованный. Беатриче хочет двинуться ей навстречу.

Беатриче. Изабелла!

Безумная. Я не Изабелла… Листья считают меня своей… Они уже не боятся меня больше… Мы ждали вас в лесу. Мы думали, что вы пройдете мимо нас, друг возле друга, разговаривая о вашем счастье. И мы, находясь под вашими ногами, над вашими головами, решили встретить вас с необыкновенной нежностью… Зачем вы обманули нас? Может быть, мы уже никогда больше не будем так веселы и прекрасны, так нежны и молоды. Мы замирали от сладостной дрожи, потому что с нами играло солнце. Оно играло с нами как беззаботное дитя, лаская нас тысячью золотых пальцев, тысячью теплых, быстрых пальцев, не делая нам больно. Эти игры были бесконечно разнообразны. И мы не утомлялись от этой игры с солнцем. Наше веселье все росло, и мы трепетали вместе с его лучами и готовы были разразиться внезапным взрывом неумолчного смеха… Ах, почему в это время не прошла мимо нас Беатриче со своим женихом?

Вирджинио и Беатриче смотрят друг на друга. Безумная делает еще шаг по направлению к ним. В глубине у калитки показывается Симонетта и хочет войти в сад. Панфило, следивший за ней из-за кустов, идет ей навстречу. Некоторое время они стоят там, у входа, и затем удаляются, исчезая в лесу.

За зеленое платье Изабелла обещала Беатриче золотой сон. И у окна ей действительно приснился сон, когда Панфило пел о венке. И во сне вместе с весной приехал к ней в этот сад ее жених. Проснувшись, Изабелла сама шла к ней сказать об этом. Но Беатриче, проплакавшая всю ночь у перил, сама, может быть, еще издали увидела жениха, которого ждала ее душа, и на крыльях своей души устремилась ему навстречу. Бедная голубка! Бедная голубка!..

Она подходит к сестре и своей обмотанной травой рукой нежно касается ее волос на висках.

Беатриче (угнетенная волнением). Ах, Изабелла, что ты говоришь?!

Безумная (к гостю). Посмотрите на нее, синьор, — как она чиста! Среди страданий нашего дома она одна прозрачна и кристальна как горная струя. Вы можете доверить ей самое ценное сокровище — и оно навсегда останется кристально чистым! Во всей стране нет источника, который был бы более прозрачен и в котором было бы приятнее освежить уста и руки. Это — драгоценность, никогда не тускнеющая и постоянная как горный ключ. Я вверяю ее вам. Она не должна больше плакать. С каждой слезой ее теряется жизненный сон нераспустившихся еще бутонов, которые могли бы распуститься в пышные цветы и принести счастье!.. Она не должна больше плакать!.. Я не должна больше видеть ее склоненной на перила и прислушивающейся к звону колоколов по вечерам, когда долина тонет в синеватой дымке и делается влажной как ее слезы… Вы далеко увезете ее, синьор? Очень далеко отсюда?

Беатриче (мучительно, умоляюще). Изабелла, Изабелла! Не говори больше так! Ты не знаешь, ты не знаешь…

Безумная. Ах, не жалей Изабеллы, не печалься тем, что она остается одна! У нее есть платье, которое ты подарила ей. И в этом платье там, внизу ее полюбит какое-нибудь нежное, юное существо как ты, Беатриче. Прощай!..

Она останавливается, вспомнив о венке, который держит в опущенной левой руке. Она прерывает свою речь и поднимает венок кверху.

Видишь? Когда я грезила о тебе у окна, Панфило пел о венке… Ты знаешь эту песню?

Очаровательный веночек…

Ты знаешь? Возьми этот венок, я сплела его для тебя из сломанной ветки. Ах, нельзя сплести венка, не поломав ветки! Ты видишь? Рана еще свежая.

Она указывает на куст, где раньше пряталась, желая слиться с зеленью. Надевает венок на склоненную голову Беатриче. Удаляется бесшумными, легкими шагами, словно в башмаках из моха. Кажется, что ее зеленая фигура вновь погружается в тайну леса, куда она опять направляется. Голос ее звучит тише.

Прощай! Прощай!.. Я больше не Изабелла. Вы пройдете потом лесом? Мы вас ждем, ждем…

Беатриче с отчаянием глядит на Вирджинио. Снимает венок и роняет его. Потом бросается вслед за Безумной, чтобы удержать ее.

Беатриче. Изабелла. Послушай, подожди! Ты не знаешь, ты не знаешь! Ты не то говоришь… постой, поди сюда…

Хватает Безумную за руку и тянет ее к Вирджинио, который стоит, словно окаменелый.

Ты не узнаешь его? Посмотри на него, посмотри на него хорошенько! Разве ты не узнаешь его, не помнишь? Разве не можешь вспомнить?.. Вглядись хорошенько!..

Резким движением Безумная срывает с лица маску из листьев, приближается к молодому человеку и испытующе смотрит на него широко раскрытыми глазами.

Не узнаешь? Вирджинио… Вирджинио… брат…

Безумная вздрагивает. Вдруг обеими обмотанными травою руками схватывает голову молодого человека. Вирджинио, смертельно бледный, закрывает глаза и откидывает назад голову, как бы умирая. Она пристально смотрит на него и с криком ужаса отскакивает от него, чувствуя, как в ее руках голова его тяжелеет.

Безумная. Ах, он умирает… он тоже умирает!..

Беатриче. Нет, нет!.. Ты его не видишь, не видишь?..

Безумная. В моих руках я уже чувствовала однажды тяжесть смерти…

Беатриче. Нет, нет!.. Посмотри на него! Не видишь? Он здесь, перед тобою… Ты не видишь его?

Безумная (ослепленная ужасом). Кто? Кто? Джульяно? Кто здесь, передо мною?

Беатриче. Брат… Вирджинио… Ты не узнаешь его? Вот он, здесь! Посмотри на него! Посмотри хорошенько!

Безумная. Брат? Зачем приехал брат? Зачем он приехал?

Она снова с выражением ужаса пристально смотрит на юношу. Она отступает назад, срывает с рук траву, смотрит на свои обнаженные руки и ощупывает тело, словно опять видит себя в крови. Ее охватывает безумие.

Зачем он приехал? Чтобы опять взять его у меня? Отнести его к его матери? Да, да… к матери… На нем нет крови, ни капли крови! Вся кровь на мне… я вся залита кровью… Смотрите, смотрите… мои руки, мои плечи, моя грудь, мои волосы… Я захлебываюсь в его крови! Ах, только бы она не проклинала меня; передайте ей все, что я сделала для ее умирающего сына… Я не бросила его… Она не должна проклинать меня за то, что смертельный удар не достиг до меня и не пронзил и моего сердца! В течение одного часа я умирала тысячи раз. Все мое тело, это — одна громаднейшая рана. У меня самой, в моих венах не осталось ни капли крови… Я не живая… Скажите ей, что я больше не живая… Я чувствовала, как в мое тело проникла его смерть и как всю меня наполнил холод могилы; я чувствовала, как кости мои гнулись под тяжестью его тела… Это тоже смерть, тоже смерть! Скажите ей, что он не страдал в час смерти… Скажите ей, он заснул блаженным сном в моих объятьях!.. Ах, скажите ей, что я сумела дать ему безмерное блаженство, когда забывают обо всем в мире! Упоенный счастьем, он закрыл свои глаза на моей груди, чтобы никогда больше не раскрывать их!.. А я, я снова открыла свои глаза, чтобы последний раз взглянуть на него… Из горла его лилась на меня пламенная и чистая кровь его сердца и тела и душила меня, и насквозь пропитала мои волосы… она заливала мою грудь, и вся я затонула в море крови… Ах, в жилах его было столько крови! И вся она вылилась на меня, на мое тело, на мою душу, вся до последней капли… Мне безумно хотелось кричать в отчаянии, но я стиснула зубы, я подавила крик, чтобы кто-нибудь не пришел и не отнял бы его, не вырвал бы его из моих объятий, не положил бы его в гроб… Скажите, скажите матери, как я поступила, и пусть она не проклинает меня… И скажите ей: я радовалась, когда мне казалось, что я могу быть задушенной его горячей кровью, еще трепещущей, еще живой!.. Но потом… потом… Что значит трепет смерти в сравнении с первой дрожью, пронизавшей все мои кости, когда я почувствовала, что тело, которое я сжимала в объятиях, стало терять теплоту?.. Я все еще сжимала его, прижимала его к своей груди и чувствовала, как оно постепенно холодело, коченело, превращалось в труп, становилось ненужною вещью, куском льда… Он теперь ушел от нас навсегда, и ничто, ничто уже не вернет его к жизни, никогда, никогда…

Колени ее судорожно дрожат, и она падает на пол. Беатриче, которая закрыла свое лицо руками, услышав шум падения, бросается к сестре, поддерживает ее и хочет поднять. Теодата, которая еще до этого появилась на пороге и тихо плакала, также бросается к ней и поддерживает ее.

Безумная умоляюще протягивает руки к Вирджинио, который от страха и волнения не в силах ни двигаться, ни говорить.

Ах, скажите ей, скажите ей это… Чтобы она меня не проклинала! Отнесите и меня в могилу, похороните вместе с ним… я больше не живая!.. Вы не можете похоронить его, если не похороните меня вместе с ним, потому что на мне вся кровь его, все то, что составляло его жизнь…

С силой вырывается из рук, которые держат ее и стараются приподнять.

Нет… Нет!.. Оставьте меня, оставьте!.. Не трогайте меня!.. Они хотят повести меня к воде… Нет, нет!.. Не хочу! Оставьте меня так! Я хочу остаться так… Я хочу, чтобы мать его увидела меня такой…

Внезапно слабеет, готовая упасть в обморок; склоняется, касаясь пола виском.

…такой… похороненной…

В дверях слева появляется Доктор. Делает знак обеим женщинам, чтобы они отошли от лежащей на полу Изабеллы. Он ведет Вирджинио к тому месту, где он раньше сидел с Беатриче. Вирджинио садится и закрывает лицо руками. Беатриче медленно подходит к нему. Доктор наклоняется к Изабелле, которая кажется заснувшей, и дотрагивается до нее. Она словно спросонок ничего не соображает. Рот ее кривит судорога. Руки рассеянно скользят по вискам, губам и щекам.

Доктор (наклонившись над ней). Вы только что хотели заснуть? Зачем же вы здесь? Белая бабочка пролетела по направлению к лесу… Разве вы не говорили недавно, что хотели бы лечь под деревьями, стать скромной травой у их подножия? Хотите я отведу вас?.. В этом платье под маленькими свежими листиками вы уснете там спокойным, спокойным сном! Вы станете деревьями, кустами, травой… Хотите я отведу вас туда?

Безумная (озирается мутным, изумленным взглядом). Да, да… туда, туда… спать вместе с маленькими листиками…

Теодата, подавленная горем, бесшумно удаляется в свою дверь. Беатриче, стоя подле Вирджинио, убеждает его встать. Оба они удаляются в другую дверь. На пороге Вирджинио оборачивается и смотрит на Изабеллу, все еще стоящую на коленях; затем он исчезает. Настает глубокая тишина, нарушаемая только щебетанием ласточек, жужжанием пчел и дуновением ветра.

Доктор. Пойдемте же!.. Дайте вашу руку…

Он протягивает ей руку, чтобы помочь ей встать.

Безумная. У меня нет сил, доктор. Пожалуйста, подождите немного! Я только что была… мне кажется… там… как трава… кто-то ступал по мне… Несомненно, по мне кто-то ступал, смял меня… Пожалуйста, подождите еще немножко… может быть, я смогу подняться…

Она все озирается. Взгляд ее останавливается на сломанном дереве.

Смотрите, доктор, сколько пчел на этом растении! Они собрались сосать мед… они ждут, когда распустятся цветы…

Продолжает озираться и замечает лежащие на полу маску из листьев и венок.

Ах! И эти листья здесь? И венок?

Словно луч света пронзает мрак ее мыслей.

Где Беатриче? Где Беатриче?..

Снова растерянно проводит руками по вискам, губам и щекам. Она забывает вдруг обо всем, что происходило до сих пор. Тянется к венку, поднимает его, рассматривает и улыбается своей кроткой, детской улыбкой.

Очаровательный веночек…

СОН ОСЕННЕГО ВЕЧЕРА

Пьеса

Перевод А. Воротникова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Догаресса, вдова Градэнига.

Пентэлла, камеристка.

Славянская колдунья.

Служанки.

Патрицианское имение на берегу Бренты, оставленное одним из последних дожей Венеции светлейшей вдове, которая живет здесь как бы в изгнании. Осенний день близится к концу. Справа крыло виллы, мраморное здание в виде башни, заключающей в себе лестницу вроде венецианского «Боволо», во дворе Контарини, где колонны и перила поднимаются спиралью. Эту чудную лестницу венчает loggia, откуда вид на сад, реку и равнину вдали. Внизу перед входом свободное пространство, в виде открытого атриума, убранного статуями, подставками для факелов, скамьями, коврами, и отделенного от сада решетками, которые поддерживают пилястры; на них поставлены большие золоченые фонари, находившиеся прежде на носах галер. Решетки, похожие на ограду гробниц Скалигеров в Нероне, тонко выкованные как кольчуга, изящные как кружева, не прочно соединены, так что по временам ветер их колеблет с легким скрипом. Через них виден обширный роскошный сад: тяжелые массы пожелтевших листьев, отцветших цветов, перезрелых фруктов склоняются к реке, словно сладострастная и утомленная красавица смотрится в зеркало, где видит последнее очарование своей увядающей красоты. Под косыми лучами солнца пурпур и шафран осени принимают необычайный блеск; тени кажутся почти красными, словно в святилищах, наполненных золотом. Широкие облака, неподвижные и сияющие, подобные массам янтаря, остановились в воздухе над портиками грабовых дерев, над куполами пиний, стрелами кипарисов. Во всем, среди тишины, чувствуется тоска и ожидание.

Догаресса Градэнига стоит лицом к решетке, взявшись за их черные звенья бледными руками, покрытыми драгоценными кольцами; она в страшном нетерпении; под тяжестью ее тела по временам сгибается и колеблется железная решетка. Когда Догаресса криками зовет к себе из сада, ее поза напоминает зверя, пойманного в западню.

Градэнига (охрипшим и раздраженным голосом). Лукреция! Орделла! Барбара! Катарина! Нерисса!!! Ни одна не возвращается! Ни одна… Лукреция! Катарина!

В порыве гнева потрясает решетку, которая колеблется и скрипит. Тяжело дыша, оборачивается и смотрит вокруг блуждающим взглядом; совсем бледная, выпрямляется, точно перед бешеным припадком отчаяния и ярости. Она делает несколько шагов к пьедесталу бронзовой статуи Венеры, почти черной, и берет с него серебряное зеркало, смотрится в него несколько минут, потом роняет его на ковер, словно в ужасе; направляется к спиральной лестнице и зовет.

Пентэлла! Пентэлла! Где ты? Что ты видишь? Отвечай же!

Пентэлла (с вершины лестницы, невидимая). На Бренте барка, вся убранная флагами, на ней музыканты… Барка приближается. Но это не та. Ваша светлость! Вы слышите музыку?

Через сад проникают волны отдаленной музыки.

Еще одна барка… Другая… Еще одна! Четыре, пять, шесть барок, все во флагах, полны музыкантов. Плывут по течению. Вся река покрыта золотом… Праздник начинается… На одной из барок все флаги красные… Словно языки пламени… Это она!

Градэнига порывается бежать на лестницу.

Нет! Не она. Лев вместе с цветком на гербе: это Соранцо.

Градэнига не в силах больше выносить тоску, шатается и смертельно бледнеет.

Градэнига. Сойди, Пентэлла! Сойди! Ко мне на помощь! Я умираю… Сердце, сердце!.. Разбивается мое сердце!

Облокотясь о косяк двери, она сжимает грудь обеими руками. Издали доносится музыка с барок. На спиралях лестницы появляется камеристка Пентэлла, спускающаяся вниз; развевающаяся одежда окружает ее словно трепещущими крыльями.

Она бросается на помощь к Догарессе, поддерживает ее.

Пентэлла. О, Господи! Спаси от беды!

Градэнига (в упадке сил). Ты слышишь, ты слышишь мое дыхание? Словно я умираю от отравы. Мои губы — не правда ли — потеряли цвет? Щеки позеленели?.. Веки причиняют боль глазам, когда я закрываю их. Я в огне, до мозга костей… Я говорю и не слышу моих слов, слышу только биение моего больного сердца. Жажда, постоянная жажда! А каждый глоток возобновляет во мне эту жажду, точно масло, пролитое на огонь. Я опускаю руки в водоем, но не чувствую облегчения, а мое тело трепещет, как вода. С головы до ног мое тело — добыча пламени. Во мне не осталось крови, лишь слезы…

Пентэлла. Господи! Спаси нас от болезни!

Градэнига. Я умру! Умру! Умру!.. Но увидеть его еще раз, взглянуть на него еще раз, лишь один раз! Когда мои руки держали его, я никогда не смотрела на него пристально… Он ушел из моего существа, он унес с собой все, даже память о своих чертах. Когда я хочу увидеть в душе эти черты, мой взгляд туманится. Все в моей душе обращается в хаос и сгорает словно в огненном озере. И все передо мной принимает один и тот же цвет как вещи, горящие в горнах, как грехи, пылающие в аду… Ах, Пентэлла, Пентэлла!.. Прежде чем Ад меня поглотит, хочу еще раз его видеть, прикоснуться к нему, спросить его, — любил ли он меня когда-нибудь, касался ли он своей щекой моей груди?.. Иди, иди! Умоляю тебя! Скажи ему, что умираю, что хочу умереть, лишь бы он был доволен; что никогда я не открою глаза, если он своими пальцами закроет их; что никогда не встану, если он меня, простертую у его ног, покроет землею… Иди, иди, скажи ему все это, умоляю тебя. Сделай так, чтобы я его увидела, а потом проси у меня все, что хочешь… Все будет твое. Отдам тебе все, чем владею: мое золото, мои бирюзы, мои пояса, мои ковры, мой дворец Сан-Лука, — дома у Риальто, мою ферму Виллабона. Все отдам тебе, все, если ты заставишь его прийти… Иди, иди!

Пентэлла. Я пойду, пойду… все сделаю… О, Господи, спаси ее! Спаси ее, Господи, от страдания!

Градэнига. Где он теперь? С куртизанкой? Ты ее видела, эту Пантэю?

Пентэлла. Да, я ее видела.

Градэнига. Она так хороша?

Пентэлла (в колебаний). Нет, она не хороша.

Градэнига. О, не лги! Как могла бы она привлекать к себе всех мужчин и делать их рабами, если б она не была прекрасна? Нет, не лги мне.

Камеристка умолкает. Догаресса несколько минут прислушивается к музыке, которая доносится с Бренты.

Ты слышишь, слышишь? Это ее торжество. Вечер ее торжества. Она увлекла с собою на реку всех своих рабов. И он, он с нею! Скажи, как ты думаешь, он с нею?

Пентэлла (с сомнением). Может быть, он не с нею. Может быть, он в Мире…

Градэнига. О! Никто, никто не знает! А вся земля покрыта моими шпионами… Отчего не вернулись они? Где запоздали Лукреция, Барбара, Катарина, Орсэола? Конечно, они весело смеются где-нибудь под деревьями с теми, кого любят.

Пентэлла. Может быть, они ждут наступления вечера.

Градэнига. А славянка? Приведут ли ее мне до наступления вечера? До наступления вечера она должна совершить свое колдовство. А я умираю! Для меня настал последний час света. Я не увижу, как родятся звезды…

Камеристка всходит на мраморную спираль.

Ах!.. Я знаю хорошо, знаю то, чего никто не хочет мне сказать. Она держит его как пленника в своей галере, скрывает его в своих подушках… О, может ли эта женщина найти себе добычу нежнее? Он полон юности, горячая кровь любви бродит в нем как в диком звере. Иногда он мне казался леопардом, гибким и сильным. Когда его пальцы ласково меня касались, я думала, что все мои вены распадаются подобно волосам…

Она отдается своему горячему томлению и склоняется как бы к виденью, созданному ее бредом.

Ах! Кто бы ни была женщина, которую ласкают твои руки, нежные как цветы, я навсегда та, кто первая владела тобой. Другие губы будут прикасаться к тебе после моих, после моих! Первой мне принадлежала твоя любовь, кто бы ни была вторая, кто бы ни была последняя. Первая — это я, и навсегда! Что из того, что она прекраснее меня? Первая — это я! И, может быть, ты найдешь другие губы ярче моих, объятья сильнее моих, другую кровь, более горячую, о, это ничего не значит! Ни одной женщине ты не будешь так принадлежать, как мне принадлежал, ни одна не слышала твой первый трепет. Ты был еще совсем ребенок, робкий и застенчивый. Когда я смотрела на тебя, бледность и краска сменялись на твоем лице как смерть и жизнь. Ты боялся моих желаний; ты приходил ко мне нетвердым шагом. Раз ночью я нашла тебя лежащим поперек моей двери. И тогда… Всей моей кровью как я жаждала тебя! В грезах я пила твою жизнь как вино. Я раскрывала в моих грезах твое сердце, и капли крови в нем казались мне зернами гранаты. Сладость твоей крови я чувствовала на моих губах, целуя тебя… Ты помнишь ли? Ты помнишь ли? На твоем лице я видела сладость твоей крови и еще нечто ужасное… Это ужасное ты чувствовал и во мне и в себе. Когда Дож дремал под тяжестью своих парчей и венца, ты смотрел на него жестким, стальным взглядом… Ты, ты, среди наших радостей призывал смерть! Я обращала мольбы к морю, чтобы оно нас скрыло, приняло в свои тайны, унесло бы на своих могучих водах. Когда из окна я видела, как красивый корабль отплывал в страну ароматов, я бросала ему мои пояса, еще теплые от прикосновения к телу… А ты ушел один, ты переплыл море, чтобы призвать смерть. И ты привел ко мне колдунью из Эсклавонии, ту, что умерщвляет издали…

Произнеся медленно последние слова, она задумывается, как бы видя пред собой роковое видение; в ее полузакрытых губах жестокое выражение.

Она знала свое дело, эта славянка! Из двух фунтов воску она сделала изображение. Она спросила у меня зуб того старика. Я дала ей, и она положила в воск… Ах, для тебя я это сделала, для тебя, для того, чтобы видеть твою голову на моей подушке!.. Воск имел запах Ада. Своими руками я отрезала кусок мантии Дожа, чтоб одеть ею изображенье. Когда я подносила изображенье к огню, воск, распускаясь, имел запах Ада… И с каждым днем старик худел, слабел, терял силы… Даже большой рубец от раны на его лбу побелел, стал незаметен… Во время церемоний он не имел силы нести на себе тяжесть бархатов. Он словно сгорел весь: его кровь ушла из его вен неведомо куда. Когда он умер, — то на своем троне он был похож на мощи в золотом ковчеге. Он сказал: Amen, — и взглянул на меня. В его иссохшем рту я увидела впадину в десне, где был тот зуб. Из глубоких глазниц черепа на меня смотрел его взгляд, из ужасной бездны… Ах, я все сделала ради тебя! С этим мертвецом и с этим грехом я сошла с трона к тебе, чтобы отдать тебе мои дни и мои ночи, чтобы соединиться с твоей жизнью, как душа с телом, чтобы быть в тебе, подобно дыханию в груди. Вот что сделала я для тебя… И ты меня любил, ты меня любил! О, ты насытился моей нежностью! Ты видел, как я прекрасна! Я была для тебя жемчуг и амбра, мои косы для тебя имели аромат восточных благовоний…

Молчание. Потом она касается рукой своих волос, щек, подбородка.

Или красота моего лица умерла для тебя, как умирает лепесток цветка в один день? А, на моей груди я еще чувствую твое горячее дыхание…

В волнении проводит рукой по своей шее, как бы ища на ней морщины.

Или ты нашел на моей шее следы годов?

Поднимает с ковра зеркало, смотрится в него. Ее лицо проникнуто тоской и бледностью. Она опускает зеркало и несколько минут остается неподвижная, окаменевшая в отчаянии.

Пентэлла (на верху спиральной лестницы). Я вижу двух всадников.

Градэнига (встрепенувшись). Парис, Альморо? Одни?

Пентэлла. Вместе с ними на муле женщина… Она связана…

Градэнига (в порыве радости). Это колдунья! Наконец! Наконец!

Она глубоко вздыхает, обратив глаза к светлым облакам, которые нависли над садом. Издали доносятся звуки музыки с лодок на реке. Страстное желание жизни и наслаждения волнует Догарессу.

Ах, Пантэа, Пантэа! Все мое богатство за один локон твоих волос, за клочок твоей одежды, за частицу твоего существа, даже твоих вещей, за одну нить. Все мое золото, мои земли, дворцы тому, кто принесет мне твой платок!

Приближает лицо к решетке, смотрит через листву дерев, зовет к себе.

Нерисса! Катарина! Орсэола! Якобелла! О, кто из вас принесет мне смерть? Кто из вас возвратит мне жизнь?

Она вдыхает в себя запах сада.

Жизнь, жизнь!.. Как тяжел и глубок аромат перезрелых плодов. Деревья утомлены их тяжестью, никто не срывает их теперь для меня. Земля покрыта перезрелыми плодами, она ими питается и тучнеет. Земля поглотит их своим молчаливым ртом, все. Они не для меня теперь…

Протягивает через решетку руки к гранатам на дереве.

О, плоды! Пусть ваше благоухание оденет меня своей нежностью… Когда я была Догарессой, то по старому закону для меня стоимость плодов на всех островах обращалась в золото для моих одежд; на троне я была прекрасна, и он меня любил, он меня любил… Пантэа, Пантэа!

Она оборачивается, полная ненависти и воспоминаний о любви, почти шатаясь.

Жить, жить еще! Чтобы обнять его всей моей жизнью как огнем, наполнить его дни новыми, неведомыми страстями, еще неслыханными измышлениями страсти. Я хочу создать себе новую красоту из моих слез, моих страданий и моей отравы.

Резким движением поднимает зеркало и снова смотрится в него.

Никогда мои глаза не были так громадны, никогда их не окружала такая темная тень. Он не узнает моего лица: пламя моих глаз скроет от него мои черты. Губы стали бледны и бесцветны… Когда я торжественно сходила к берегу Святого Марка, все моряки на галерах любовались моей улыбкой. А когда я говорила с ним в полутьме, он смотрел на жемчужный блеск моих зубов и не слушал меня.

Пентэлла (на лестнице). Двенадцать лодок спускаются от Физаорэ, все покрыты малиновым шелком; серебряные сирены на носу. Лодки идут в два ряда, связанные цветочными цепями. Вся река покрылась зеленью и цветами. Полны все лодки. Река становится зеленой. А только что в ней отражались розовые облака… Большое облако, к стороне Миры, совсем красное! Точно огненный гигант!

Градэнига (ослепленная, почти испуганная ярким светом, который озарил статуи вокруг нее). А, всадники! А мул, мул? Ты их видишь на дороге? Они близко?

Пентэлла. Они скрылись за лесом! Вот, вот они!.. Выехали из леса… Все ближе!.. Они скачут иноходью… В сад входит женщина… Это Лукреция… Другая с нею… Еще одна… Катарина, Орсэола…

Градэнига. О, наконец!

Она бросается к решетке и судорожно открывает ее. Входит Лукреция, запыхавшись, тонкая и гибкая; на ней темное платье, голова обернута шарфом, который развевается по ветру. Догаресса схватывает ее за руку и влечет за собою.

Наконец! Я терзала свое сердце; а ты не шла, не шла!.. Говори же, что ты знаешь? Что видела? Что ты слышала? Говори же!

Срывает с нее шарф, закрывающий губы. Лукреция падает на колени.

Ты видела его? Говори! Где он? С куртизанкой?

Лукреция (в испуге). О, светлейшая!..

Входят Орсэола, Катарина, тяжело дыша; быстротой движений они напоминают Лукрецию; на них темные одежды.

Градэнига. А, ты, Катарина? Ты, Орсэола? Идите же! Идите сюда! Говорите!.. Я прикажу вас всех стащить в реку с веревкою на шее, если вы не скажете, где он?.. Он с Пантэей?

Лукреция (бормочет). Нет, светлейшая, я его видела в Джиллиане…

Градэнига (схватывает ее за волосы и сильно ее толкает). Не лги! Зачем ты лжешь?! Говори, Орсэола! Где он?

Орсэола. Да, светлейшая! Я его видела на галере куртизанки, на ее Буцентавре.

Градэнига (отталкивает Лукрецию и привлекает к себе Орсэолу, которая становится на колени). Ко мне, Орсэола! Говори, скажи мне, что ты видела? Вот, возьми!..

Дает ей кольцо.

И ты еще получишь, — сто золотых дукатов!

Орсэола (становится словоохотливой). Да, светлейшая! Я его видела на Буцентавре куртизанки. Он сидел под балдахином перед накрытым столом. Пантэа плясала на столе среди хрустальных кубков и не разбила ни одного. Все чаши были полны до краев; и ее ноги были обнажены, и к ним были привязаны крылышки из жемчугов и гранат, и она плясала танец под названием «Алис», придуманный ею. А он сидел. И он смотрел, смотрел так горячо, склоняясь лицом к столу; и Пантэа своими обнаженными ногами и крылышками касалась полных кубков и волос молодого человека. И напоследок она поставила пятку ему на висок и оставалась так; и тогда он закрыл глаза и побледнел, как полотняная скатерть.

Градэнига (слушает, сидя в кресле, мучительно содрогаясь и волнуясь). Он побледнел… и тогда… Говори, говори!.. Возьми!

Срывает с руки еще одно кольцо и отдает Орсэоле. Лукреция и Катарина делают невольное движение алчности.

Орсэола. Тогда она нагнулась к нему и поцеловала его в губы; и ее пояс разорвался с таким звуком, как струна лютни; и она осталась без пояса.

Градэнига (резким и грозным голосом). И тогда? тогда?

Орсэола. Тогда он вскочил и выпрямился. Его колена дрожали, и весь он дрожал. А она сказала ему, смеясь: «Как холодны твои губы! Где твоя кровь?»

Градэнига (содрогаясь, в непреодолимой тоске). А! она сказала: «Как холодны твои губы!..» Я знаю это, знаю!..

Орсэола. Она говорила это ему в шутку. Он, словно в ярости, протянул руки, чтоб схватить ее, но она быстро отстранилась и соскочила со стола и в миг была далеко от него. И, ради шутки, она пела песенку синьора Александра Страцелла, того, который похитил прекрасную Гортензию у прокурора Контарини:

Se amor m’annoda il piede,

Come dunque fuggiro?[2]

Словно в ярости, он преследовал ее; она ускользала от него и так легко и ловко, точно продолжала танцевать. И так они бегали по всей галере от кормы до носа; она смеялась, а он скрежетал зубами, словно хотел разорвать ее на части. Ему удалось схватить край ее платья…

Градэнига (сдавленным голосам). И тогда?..

Орсэола. Кусок материи остался у него в руках. Платье разорвалось от шеи до колен. А она смеялась, смеялась. И, пробегая мимо стола, она схватила кубок и плеснула на него вино, крича: «Пей! Твое горло разгорячено!» Вокруг теснились на реке лодки Нобилей, которые всегда сопровождают Буцентавр куртизанки в большом числе; другие усердно гребли веслами, чтобы догнать; и вся река была покрыта лодками. И все люди бросались вперед, чтобы рассмотреть; лодки склонялись на один бок; ключицы касались воды. У всех лица бледнели, глаза загорались и у гребцов и у патрициев. Все протягивали руки, словно чтобы схватить куртизанку и, как в бреду, кричали: «Пантэа! Пантэа!» И такое волнение было в лодках на реке, что Пантэа изумилась и испугалась. И она остановилась…

Градэнига. Тогда?..

Орсэола. Тогда он одним прыжком бросился к ней, словно чтоб пожрать ее. Еще раз она ускользнула от него, но оставила в его руках свою разорванную одежду; и так, без стыда, бросилась на позолоченный нос галеры, отдавая себя горячим взглядам всех. И на теле у нее были только два жемчужных крылышка. А все в жадном бреду кричали: «Пантэа! Пантэа!» Точно то была какая-нибудь богиня. И каждый из этих людей был так опьянен, будто в его объятия упала эта женщина. И гребцы нагибались над бортами лодок, как дикие звери, готовые броситься…

Градэнига. А он, он?..

Орсэола. Несколько мгновений он был неподвижен с ее одеждой в руках. О! Можно было подумать, что он упадет на месте мертвый. Страшно было на него смотреть… Но внезапно он встрепенулся, подстерег Пантэю на носу галеры, метнулся к ней как стрела из арбалета, настиг ее словно сила всех была в его руках. С золотого носа галеры он схватил куртизанку, как хватают знамя…

Градэнига. А!.. Смерть!.. Ад!..

Она содрогается словно в кольцах обвившей ее змеи.

Пентэлла! Пентэлла!..

Пентэлла (с вершины лестницы). Более ста лодок плывут по Бренте… Новые из Физаорэ, из Миры… Я вижу на гербах орлы Малипьера, полосы Гримани, розы Лоредана…

Градэнига. Сойди, Пентэлла!.. Сойди!

Она мечется в ярости и скорби. Потом обращается к женщинам с угрозой в голосе.

И никто из вас не принес мне ни одного ее волоска! О, если она не умрет, то я вас убью всех!..

Пентэлла появляется внизу лестницы, и Градэнига ведет ее и толкает к выходу.

Иди! Беги навстречу славянке! Пусть идет сюда без промедленья. Скажи ей: я ее покрою золотом и драгоценностями; обещаюсь ей все, что я имею. Иди же, беги! Она близко…

Камеристка исчезает за решеткой в саду.

А ты, Лукреция? Ты ничего мне не сказала? Ты, Катарина?

Бросается на широкую скамью, покрытую алыми подушками.

Говорите, говорите!

Она прячет лицо в подушках; по временам вздрагивает от горького рыданья. Служанки нерешительно подходят. Орсэола с улыбкой рассматривает свои пальцы.

Лукреция. Светлейшая! Я также его видела на Буцентавре куртизанки; она пела песню; он ей аккомпанировал на большой тэорбе. Лодки были вокруг, и все затаили дыхание. Она пела римскую песенку:

Non piu d’amore,

Non piu d’ardore…[3]

Катарина. Я тоже его видела, светлейшая! Он сидел перед клавикордом; она лежала на крышке, распустив волосы, их лица были близко. Один из ее локонов обвивал шею молодого человека; он играл на клавикорде, а она пела тихо, почти на ухо ему. И, казалось, оба были беспредельно счастливы…

Лукреция. Когда она поет на реке, то увлекает за собою всех, кто ее слушает. Виноградари бросают работу и идут на берег. Вчера два быка, запряженных в пару, упали в поток. Монахи прерывают свое служение. Между ними есть такие, что губят свои души, составляя для нее песни и мадригалы. Она знает тайну сирены…

Катарина. Говорят, что, будучи в Неаполе, ради любви герцога Калабрии, однажды вечером в морской пещере внизу дворца она нашла спящую сирену…

Лукреция. Это правда, правда, светлейшая!

Орсэола. Это правда, светлейшая! Тристан Чибелетто, когда возвращался из Кипра, также увидел спящую сирену в море; и тогда он проглотил бриллиант, потому что захотел умереть.

Катарина. Говорят, Пантэа убила сирену, проколов ей горло булавкой для волос, и приняла из уст в уста душу умирающей. И тогда один из ее глаз из черного стал голубым. А другие говорят, что сирена не умирает никогда, но что Пантэа поймала ее в сети и держит в плену; сирена, чтоб купить себе свободу, отдала ей тайну своего пения и стала немой; и теперь ждет смерти Пантеи, чтобы вернуть свой голос…

Догаресса быстро поднимается; лицо искажено страданием.

Градэнига. Она должна умереть, должна умереть!

Идет к саду и смотрит, — не возвращается ли Пентэлла с колдуньей. Широкие облака становятся пурпурными в неподвижном воздухе, с Бренты доносятся смутные звуки музыки с лодок.

Иди, Орсэола! Иди навстречу Пентэлле! Пусть она торопится, пусть бежит!.. Иди же, иди! А ты, Лукреция, ступай в комнату на вершине башни, посмотри, зажжена ли жаровня, принеси ее сюда…

Орсэола исчезает в саду; Лукреция идет на спиральную лестницу.

А Нерисса, Барбара, Якобелла? Отчего их нет еще?! О, если никто не принесет мне ее волос! Ты разве не была возле клавикорда, Катарина?

Катарина. Я не была на Буцентавре. Я наблюдала с челнока.

Градэнига. Я всех вас убью! А, вот колдунья!

Сперва порывается бежать навстречу, но потом сдерживается и ждет, пока ее женщины подведут к ней колдунью. В сопровождении Орсэолы, Пентэллы, колдунья идет с недоверчивым видом, озираясь блестящими и жестокими глазами; их белки сверкают на лице оливкового оттенка. На ней длинное полосатое платье, на голове черные повязки, которые закрывают лоб и подбородок Она склоняется перед Догарессой.

Градэнига. Ты не хотела приехать, славянка?

Колдунья (смиренно). Я очень хотела, светлейшая! Не пускал меня молодой человек из Тревизо; он требовал у меня питье для одной женщины изменницы. Еще не наступили те дни лунного месяца, когда я могу собрать травы для напитка, и этот юноша в отчаянии не позволял мне ехать. И он обещал убить меня, если я не приготовлю ему напиток. И он вступил в бой с людьми вашей светлости. И я не знаю, как еще я осталась жива, потому что все мое тело изранено веревками; меня привязали на муле словно мешок.

Градэнига (снимает с себя золотую цепь и бросает колдунье). Возьми! Это тебе за веревки, что изранили тебя… Ты привезла книгу Майоркского короля?

Колдунья. Да, я привезла.

Вынимает из-под одежды с груди книгу, покрытую потертой кожей.

Градэнига. Слыхала ли ты про куртизанку, которая зовется Пантэа и которая плавает по Бренте с великим торжеством, на своем Буцентавре, словно супруга светлейшего Дожа?

Колдунья. Пантэа? У нее один глаз голубой, другой черный, как у того грозного Александра Великого, что умер, не послушавшись Экбатанской колдуньи… Да, я знаю…

Градэнига. Видела ты ее?

Колдунья. Недавно, в Венеции, на террасе. Она стояла на солнце для того, чтобы посветлели ее волосы. С берега смотрел на нее молодой человек, одетый в малиновый атлас в большом берете a la Сфорца.

Градэнига. Ах! Ты знаешь дело, славянка… Я требую от тебя ее изображение из воска. Ты понимаешь? Пантэа должна умереть!.. Ты понимаешь? Я дам тебе все, что спросишь. Отошлю тебя в твою страну за море на корабле, полном богатств. Ты будешь жить в твоем доме богато и счастливо до конца дней…

Колдунья. Я сделаю изображение в эту ночь, светлейшая!

Градэнига. Нет, нет, не в эту ночь, а тотчас, здесь, на моих глазах. Ты понимаешь? Воск приготовлен, жаровня зажжена. Видишь, Лукреция ее несет для тебя. Иди, Пентэлла, скорее принеси воск из той комнаты, что обтянута золоченой кожей. Там два фунта. Принеси также шкатулку с драгоценностями и кошелек с дукатами из сундука.

Лукреция спускается со спиральной лестницы, держа в руках жаровню. Пентэлла идет наверх.

Колдунья (сгорая от жадности). Да, я тотчас сделаю изображение. Но, светлейшая, что мне положить в воск?

Догаресса вздрагивает, словно видит пред собою призрак старого Дожа, медленно умирающего в своих тяжелых золотых одеждах.

Градэнига. У меня нет ничего, еще нет ничего!.. Ни одной нитки, ни волоска!.. Но подожди, подожди несколько минут, вернутся мои женщины… Посмотри, Орсэола, посмотри, не идут ли они через сад. О, я их убью, убью!..

Она в безумном нетерпении и гневе. Лукреция ставит на ковер горящую жаровню. Пентэлла приносит воск, ящик с драгоценностями и кошелек. Градэнига берет воск и передает колдунье.

Вот воск Девственный воск. Посмотри, он желтый как амбра, послушный пальцам как вода. В одну минуту ты можешь вылепить из него изображение… И вот, возьми сейчас эти дукаты, но скажи, скажи, не можешь ли сделать твои чары убийственными посредством одного лишь воска, и ничего не класть в него?

Колдунья. Может быть… День хорош: ангел этого дня — Анхоэль.

Градэнига. Попытайся, славянка. Возьмись за дело. Я наполню богатствами корабль, который отвезет тебя в твою страну за море. Пантэа должна погибнуть!

Колдунья. Ангел этого дня — Анхоэль.

Она начинает свои приготовления, открывает волшебную книгу в разорванной и потертой коже и кладет на пьедестал бронзовой Венеры, опирая книгу о ее ноги, чтобы читать стоя; подносит воск к жаровне; потом, читая по книге тихим голосом непонятные слова, она лепит пальцами фигуру из воска. Догаресса смотрит на него пристально, словно хочет своими взглядами вложить в воск отраву своей ненависти. Издалека с реки доносится смутный шум, точно отголоски битвы.

Градэнига (вздрагивает). Вы слышите? Слышите?

Пентэлла возвращается на вершину башни для наблюдений.

Орсэола (бежит из сада). Вот Нерисса! Вот Якобелла!.. Ее лицо в крови.

Якобелла входит, тяжело дыша, по ее щеке течет кровь из раны на лбу. Нерисса идет за нею и плачет.

Якобелла. Светлейшая!

Нерисса. Светлейшая!

Градэнига (приближается к Якобелле). Отчего кровь? Кто тебя ранил? Говори же!

Женщины окружают прибывших. Колдунья продолжает свое дело, не прерывая.

Якобелла (сдавленным голосом). Я принесла вашей светлости волосы куртизанки: локон, длинный локон…

Градэнига (пораженная нежданной радостью). Как?! Ты говоришь?!

Якобелла. Локон… Я отрезала его сама, своими руками. Вот он, вот!

Конвульсивным движением она ищет его на своей груди. Нерисса, нежная и огорченная, отирает кровь с ее щеки своим платком, смоченным слезами.

Градэнига (с жестокой радостью обращается к колдунье, которая продолжает свое дело). Ты слышала? Ты слышала, колдунья? Локон ее волос… Смерть, смерть!..

Якобелла. А! Вот он!

Достает с груди материю, завязанную многими узлами, в которой спрятан похищенный локон.

Вот! Надо развязать узлы. Их много, много. Если б можно, мы сделали бы тысячу узлов. Нерисса, ты их завязывала. Распутай, распутай!..

Они вдвоем развязывают узлы. Градэнига несколько раз протягивает в нетерпении руки, чтобы взять волосы.

Пентэлла (на вершине спиральной лестницы). Лодки сильно гребут против течения. Как будто хотят причалить к берегу. Большой шум там вдали. Словно блеск молний. Вся река в темноте…

Якобелла (отыскала наконец локон внутри свертка). Вот он! Какой длинный! Какой пышный! Я его отрезала сама, ножницами, которые взяла с собой!..

Орсэола. Какой длинный локон!

Катарина. Какой красивый!

Лукреция. Как блестит!

Градэнига молча протягивает сложенные ладони рук, чтобы принять то, что похищено у женщины, обреченной смерти. Якобелла кладет локон на ее ладони. Догаресса закрывает глаза и выпрямляется с внезапным, непобедимым отвращением словно от прикосновения змеи. Она остается так несколько секунд, бледная и немая; потом открывает глаза и в том же положении направляется медленно к колдунье, которая у ног статуи, пред раскрытой книгой, стоя, лепит фигуру из воска. Колдунья наклоняется к ладоням Догарессы, чтобы взглянуть на волосы куртизанки.

Пентэлла (на вершине лестницы во время немой сцены). Большой шум в той стороне… Тысячи голосов… Как будто кричат: «Пантэа! Пантэа!..» Вся река в темноте. Но еще видна красноватая полоса, — гирлянды цветов, все гирлянды цветов. Сколько их! Без счета! Одна лодка плывет по течению, без гребцов, покинутая, отдельно от всех…

Градэнига (колдунье). Возьми, славянка! Ее жизнь теперь принадлежит тебе. Произнеси заклинания, какие нужно!

Колдунья берет волосы и вкладывает их в восковую фигуру вокруг головы.

Колдунья. Теперь — две бусы для глаз: одну черную, другую голубую.

Градэнига. У кого ожерелье из бус, той дам золотое!

Лукреция. У меня!

Катарина. У меня!

Орсэола. У меня!

Они с жадностью спешат сорвать с шеи ожерелья и торопливо отыскивают черные и голубые бусы.

Катарина. Вот черная!

Лукреция. Вот голубая!

Они подают стеклянные бусы колдунье, которая берет их и вставляет в восковую голову фигуры в виде глаз. Градэнига открывает ящик с драгоценностями, а служанки протягивают к ней руки.

Градэнига. Тебе!.. Тебе!.. И тебе!..

Они целуют руку Догарессы и склоняются пред ней, потом отходят, с восторгом сжимая в руках полученные подарки. Якобелла в стороне, возле нее Нерисса, которая повязывает ей лоб белым шарфом. Градэнига смотрит на нее и подходит к ней.

Градэнига. А ты, Якобелла? Ты в стороне молчишь!.. А у тебя кровь льется из раны! Тебе мои лучшие драгоценности! На твою окровавленную голову я надену жемчужный венец! Ты всегда будешь со мной, всегда неразлучна! Ты будешь любимица моего сердца. Твоя жизнь с этого дня потечет как светлый ручей! А Нерисса, добрая Нерисса! Вы обе будете всегда вместе, возле меня. И никогда вы не узнаете печали… Ты страдаешь от раны? Скажи, скажи мне, кто тебя ранил? Она, конечно, куртизанка, когда ты отрезала ее локон? Но как ты это сделала? Скажи, моя любимая! Я слушаю.

Привлекает Якобеллу к своей скамье и бросает на ковер подушку, чтобы на нее села раненая.

Колдунья (выступает вперед). Изображение готово.

Протягивает Догарессе желтоватую фигуру с волосами и стеклянными глазами, обнаженную, похожую на идола. Женщины смотрят на нее с немым ужасом.

Вот изображение куртизанки Пантэи, которая должна умереть. Ангел этого дня Анхоэль.

Руки Догарессы дрожат, когда она берет изображение. Она садится на красную скамью и кладет его к себе на колени, устремив на него пристальный взгляд, в котором силится сосредоточить всю разрушительную силу ненависти. Потом резким движением вынимает из своих кос длинную золотую булавку, точно кинжал из ножен, и втыкает ее в восковую фигуру. Колдунья приблизилась к пьедесталу статуи, читает по книге тихим голосом заклинания и по временам сыплет на жаровню порошок из ароматов. Облака стали фиолетовыми над садом, который покрывает темнота.

Пентэлла (на вершине лестницы, во время немой сцены). На реке виден огонь, в стороне Портэ… Огонь усиливается, все сильнее, словно пожар. Огонь как будто приближается сюда, точно горящий корабль… Но это огни веселья… Странные цвета! Среди огней движутся черные тени будто пляшущие… Огонь все сильнее…

Градэнига (в бешенстве вырывает из кос другую булавку и вонзает ее в изображение).

Пусть огонь Ада пожрет тебя!..

Обращается к колдунье.

Славянка, славянка, призывай всех ангелов и всех демонов! Сделай так, чтобы она погибла, сраженная молнией среди своего веселья! Все, что обещала, дам тебе. Дам больше, гораздо больше. Ты слышала? Она должна умереть! Твори заклинания, твори заклинания!

Она вырывает из волос еще одну булавку, и еще, и еще одну и втыкает их в восковую фигуру. Потом ищет еще булавок в волосах, в бешенстве. Не находя более, она резким движением опускает руку на голову Якобеллы, которая возле нее сидит на ковре. Якобелла испускает крик боли.

А! Якобелла! Твоя рана! Кровь еще идет. Повязка в крови… Но ты мне не рассказала, кто тебя ранил. Конечно, она, куртизанка, в то время, когда ты отрезала ее локон? Расскажи мне, говори! Где ты отрезала волосы, возле уха? На шее? Там, где бьется большая вена?

Якобелла. На затылке. Она не заметила; она не слышала звука ножниц. Ее волосы так густы, что когда она распустит их, то ничего не слышит и не видит. Точно на ней десять мантий, и она порой стонет, будто на ней тяжесть целой горы, или воркует как птица в кустах.

Градэнига снова ищет булавку в своих косах. Потом она протягивает руку к головам прислужниц, которые возле нее на коленках. Орсэола вынимает одну из своих булавок и подает ее Догарессе, которая прокалывает ею восковую фигуру.

Градэнига. Так ты была на ее судне? Как удалось тебе? Скажи, скажи мне.

Якобелла. Пантэа назначила награду тому, кто придумает для нее новую прическу. Ей надоели прежние. В них подражала она самому изысканному и прекрасному в природе, — и кельям пчел, и рогам барашка и морским волнам. Я обо всем проведала, пошла к одной из ее служанок и стала хвалиться своим искусством. Меня допустили на корабль. Нерисса ждала меня в челноке. Когда я входила на Буцентавр, то дрожала как лист.

Градэнига. А он — был там? Ты его видела?

Якобелла. Он был там. Он вдыхал в себя аромат из флаконов, словно чтобы опьянеть. Когда он меня заметил, Пантэа сказала ему, не то шутя, не то сердясь: «Вот еще одна, у которой только две руки! Ах, дай мне для моей прически служанку с сотней пальцев, тонких и искусных!» Я дрожала. Он пристально смотрел на меня.

Градэнига. А его лицо?

Якобелла. О, очень красиво!

Градэнига откидывает голову назад, словно пораженная в сердце. Ее рука протягивается к служанкам за убийственным оружием. Лукреция подает ей одну из своих булавок. Догаресса прокалывает восковую фигуру, покрытую остриями.

Градэнига. Я тебя спрашиваю, было ли его лицо ясно, беззаботно?

Якобелла. Между его бровей как будто легла темная мысль. Глаза горели и были немного сердиты.

Градэнига. А говорил он?

Якобелла. Нет, не говорил. Он казался задумчивым. Он отвернулся от меня, вынул кинжал из ножен и окунул его в флакон, чтобы надушить или отравить, — не знаю. Я дрожала, распуская тяжелые косы. «Что ж ты делаешь? Что ты делаешь?» — спрашивала меня Пантеа из-под своих распущенных волос; и в ее голосе кипел гнев. Тогда внезапно во мне явилась смелость. В одно мгновение я ловко отрезала прядь, спрятала ее… А потом я думала только о побеге. Руки стали совсем безжизненны. А ее гнев обрушился на меня, ужасный! Меня гнали, преследовали, били; служанка с Кипра хотела меня убить ударом башмаков. Один славянин травил на меня собак.

Нерисса (в слезах). Ах, светлейшая! Я не знаю, как удалось ей спастись? Все ее тело покрыто ранами, на руках, на плечах, на груди…

Градэнига (к Нериссе). Уведи ее. Прикажи перевязать ей раны. Спроси у Пентэллы бальзам… Пентэлла! Пентэлла!

Пентэлла (с вершины лестницы). Огонь все ближе. Огонь подвигается по реке… Лодки окружают его, теснятся вокруг, без числа… Сильные крики!

Орсэола. Буцентавр куртизанки должен проплыть мимо сада вместе со всеми лодками.

Катарина. Всю ночь она будет плавать по Бренте, а на заре войдет в Венецию, со стороны Джудекки.

Лукреция. А потом, на заре, она будет купаться в росе, как делала Догаресса Теодора Сэльво, гречанка, дочь императора Константина.

Орсэола. Говорят, каждое утро она берет ванну из росы, которую для нее собирают в полях и садах, как для Догарессы Теодоры.

Якобелла. У нее больше тысячи флаконов и сосудов со всевозможными благовониями. На ее Буцентавре — целый бассейн благовоний. У нее есть женщина, по имени Моргантина, которая лучше всех на свете знает тайны красоты и способы, как составлять мази и порошки для ее сохранения.

В то время как женщины болтают, окружая Догарессу, она прокалывает восковую фигуру булавками, которые вынимает из их волос; они подают их во время своих рассказов, и булавки по временам блестят в последних лучах вечернего света. Колдунья, стоя между пьедесталом Венеры и жаровней, продолжает читать книгу Майоркского короля. Порою с реки доносится как бы шум отдаленного сражения. Облака почти угасают.

Орсэола. Вы слышите шум?

Лукреция. Какие страшные крики! Страшные крики!

Орсэола. Когда Пантэа показалась на носу корабля, все обезумели от любви.

Якобелла. У нее двойной взгляд. Разный взгляд ее глаз смущает сердца тех, кто на нее смотрит.

Лукреция. Слушайте! Слушайте! Это скорей похоже на шум битвы, чем торжества.

Катарина. Куртизанка хочет превзойти своим блеском Догаресс. Она хочет затмить память Морозины Морозини, Дзилии и Приули и нашей светлейшей Градэнига.

Якобелла. Тысячи гирлянд из мирт, лавров и кипарисов бросили в реку для того, чтобы течение донесло их до Джудекки и до Святого Марка. Точно посланцы в Венецию…

Орсэола. О, Господи! Пусть погребальные кипарисы придут раньше всех!

Катарина. На заре Венеция проснется в зелени и скажет: «Вот куртизанка Пантэа плывет с триумфом. А совет Десяти и Большой Совет…»

Она останавливается, потому что Градэнига требуете жестом еще одну булавку, а их больше нет в волосах у служанок.

Орсэола. У нас нет более ни одной булавки, светлейшая.

Женщины вокруг Догарессы пытаются найти булавки в своих разметавшихся волосах.

Градэнига (к колдунье). Славянка, славянка! Что ты скажешь мне? Что говорит твоя книга? Как ты думаешь, чувствует Пантэа эти раны? Посмотри, как я ее исколола. Вся она покрыта иглами, как дикобраз.

Издали с реки доносится снова смутный шум.

Слышишь, славянка, крики торжества? А твои заклинания продолжаются целый час.

Колдунья медленно, держа в левой руке открытую книгу, приближается к Догарессе; склоняется над восковым изображением, пронзенным иглами, кладет правую руку на ее голову, бормоча таинственные заклинания. Ночь покрывает все небо, облака похожи на угасающий под пеплом огонь.

Градэнига. Зажгите факелы! Настала ночь!

Женщины бегут к светильникам. Внезапно в саду слышатся крики. Барбара и Орделла с криками вбегают в сад.

Барбара. Пантэа в пламени!

Орделла. Пантэа в пламени!

Догаресса порывисто вскакивает, отбрасывая от себя восковую фигуру, которая падает на землю.

Барбара (вбегает задыхаясь). Пантэа горит! Буцентавр в огне! У всех мечи обнажены.

Орделла (порывисто дыша). Буцентавр пылает вместе с куртизанкой, со всеми ее людьми! Галера плывет по реке, она близко! Уже виден свет!

Барбара. Там битва, светлейшая! Битва!.. Все в безумной ярости! В лодках все сражаются. Кровь течет ручьями… Резня!..

Градэнига (в отчаянии). И он там!

Орделла. К торжеству все было приготовлено: сотни лодок, украшенных флагами, река в зелени и цветах, песни, музыка. И тогда начались раздоры. Приплыли с Мирано по каналу, Приам Гритти, Марин Бальду и Пьетро Сагредо, с ними лодки, полные вооруженных людей. И они хотели взойти на Буцентавр и взять куртизанку силой и стать хозяевами празднества. И они грозили все предать огню и оружию, чтобы поставить на своем.

Градэнига. Убили они его? Убили его? А! Скажи мне правду! Ты видела, он упал?

Орделла. Со своими людьми он защищал Буцентавр. Я видела его всего лишь на мгновение. Он сражался с Приамом Гритти, который вскочил на палубу.

Барбара. Я видела Приама Гритти всего в крови.

Орделла. Нельзя ничего рассмотреть в жестокой схватке. Вся река полна ярости. Лодки, убранные флагами, сражались между собой как военные галеры; сверкали мечи. И все кричали: «Пантэа! Пантэа!» И с этими криками их ярость усиливалась. А прибывшие с Мирено бросали греческий огонь. И вдруг огонь охватил корабль куртизанки. Он вспыхнул с невероятной быстротой как вязанка дров. Сильный аромат разлился вокруг; и пламя окрасилось необычайным цветом.

Барбара. Все ее благовония, ароматы, эссенции загорелись в сосудах, и благовонное дерево и пряности… В один миг галера вспыхнула, воздух наполнился благоуханием, а ярость людей еще усилилась. Они дерутся насмерть. Лодки в беспорядке, плывут по реке, все перемешалось. А они сражаются при свете пожара… Близко, они совсем близко!.. Слушайте, слушайте!..

Крики и шум все явственнее. Глубина сада озаряется заревом пожара. В безумной скорби и ужасе Догаресс бросается к лестнице. На первых ступенях она качается. Женщины бегут к ней и поддерживают ее. Колдунья поднимает восковую фигуру и кладет ее у ног статуи Венеры; иглы ярко светятся на темном фоне бронзы.

Пентэлла (на вершине лестницы). Буцентавр куртизанки весь пылает! На нем горящие трупы… Битва!.. Сверкают мечи, тысячи мечей… Огонь, кровь!..

Догаресса, на средине спиральной лестницы, наклоняется над перилами между двух колонн. За садом появляется на реке пламя. Слышны крики. На лице Догарессы, полном отчаяния и озаренном кровавым светом, отражается все ужасное величие трагического зрелища. Крики сражающихся:

«Пантэа!.. Пантэа!.. Пантэа!..»

МЕРТВЫЙ ГОРОД

Пьеса

Перевод Ю. Балтрушайтиса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Александр.

Леонард.

Анна.

Бианка-Мария.

Кормилица.

Действие — в «жаждующей» Арголиде, у развалин «богатых золотом» Микен.

АКТ I

Анна сидит на верхней ступени лестницы, ведущей на террасу, она прислонилась головой к колонне и молча слушает, как читает Бианка-Мария. Ниже, у ног слушающей, сидит Кормилица, неподвижная, как терпеливая рабыня. Бианка-Мария прислонилась, стоя, к другой колонне. Она одета в простую тунику, имеющую вид пеплума. В руках у нее раскрытая книга — «Антигона» Софокла. Она читает тихим и вдумчивым голосом, который то и дело вздрагивает от неопределенного беспокойства, не ускользающего от Анны. Чувства беспокойства и тревоги все более и более овладевают ее вниманием.

Сцена I

Большая ярко освещенная комната с дверью, открытой на террасу с перилами, которая обращена к древнему городу Пелопидов. Уровень террасы выше пола комнаты на пять каменных ступеней, расположенных в виде усеченной пирамиды, подобно тому, как это бывает у входа в храм. Архитрав поддерживают две дорические колонны. В открытую дверь виднеется Акрополь с его удивительными циклопическими стенами и Львиными воротами. В каждой из боковых стен по два выхода, ведущих во внутренние комнаты и на лестницу. Большой стол завален книгами, чертежами, заставлен статуэтками и вазами. Вдоль стен, в свободных местах, всюду — собрания слепков со статуй, барельефов, надписей, скульптурных обломков: свидетельства отдаленной жизни, следы погибшей красоты. При неподвижном утреннем свете собрание всех этих белых предметов придает комнате ясный, строгий, как бы могильный вид.

Бианка-Мария (читает).

Эрос, Бог всепобеждающий,

Бог любви, ты над великими

Торжествуешь, а потом,

Убаюканный, покоишься

На ланитах девы дремлющей,

Пролетаешь чрез моря,

Входишь в хижину убогую.

Ни единый в смертном племени,

Ни единый из богов,

Смерти чуждых, не спасается,

Но страдают и безумствуют,

Побежденные тобой.

Ты влечешь сердца к преступному

И к неправедному, праведных,

Вносишь в мирную семью

Ты губительную ненависть,

И единый взор сияющий

Меж опущенных ресниц,

Юной девы, полный негою,

Торжествует над законами

Вековечными богов,—

Потому что все живущее,

Афродита вечно юная,

Побеждаешь ты, смеясь!

Ныне и мы, старики,

Царскую волю нарушили,

Слез удержать не могли.

Смотрим и плачем от жалости:

Видим: невеста не к брачному —

К смертному ложу грядет.

АНТИГОНА

Видите, граждане: ныне последний

Путь совершаю, смотрю на последний

Солнца вечернего свет.

Света мне больше не видеть вовеки:

К чуждым брегам Ахерона, в могильный,

Всех усыпляющий мрак

Смерть уведет меня полную жизни,

Смерть приготовит мне брачное ложе.

Свадебный гимн пропоет.

Бианка-Мария тяжело дыша, прерывает чтение. Книга дрожит у нее в руках.

Анна. Вы устали читать, Бианка-Мария?

Бианка-Мария. Немного, пожалуй… К концу этой весны становится уж так жарко, что устаешь и задыхаешься, как в середине лета… Вы, Анна, этого не чувствуете?

Закрывает книгу.

Анна. Вы закрыли книгу?

Бианка-Мария. Да, закрыла.

Молчание.

Анна. А в комнате очень светло?

Бианка-Мария. Да, очень.

Анна. И терраса уже на солнце?

Бианка-Мария. Солнечные лучи падают уже на колонну, скоро коснутся и вашей головы.

Анна (поднимая руку, прикасаясь к колонне). Смотрите, я уже чувствую солнце. Какой теплый камень! Мне кажется, что я дотрагиваюсь до чего-то живого… Вы на солнце, Бианка? Прежде, когда я поднимала ресницы и устремляла навстречу солнечным лучам свои мертвые глаза, я видела какой-то красный пар, едва заметный, а то иногда я видела сверкание каких-то искр, похожих на те, которые высекают из твердого кремня, сверкание каких-то печальных искр… Теперь уже ничего, кромешная тьма.

Бианка-Мария. Ваши глаза всегда прекрасны и чисты, Анна, а по утрам они полны свежести, словно сон был для них росой.

Анна (закрывает глаза руками, опираясь локтями о колени). Ах, пробуждение каждого утра — какой ужас! Почти каждую ночь мне снится, что зрение чудом вернулось ко мне… А просыпаешься всегда в темноте, всегда во мраке… Если бы я поделилась с вами самой тяжелой из своих печалей, Бианка! Я помню почти все вещи, которые я видела в дни света: я припоминаю очертания их, краски, малейшие их детали, и образы их воскресают для меня в темноте, как только я коснусь их руками. А о себе самой я сохранила одно смутное воспоминание, как об умершей. Ужасная тень упала на мой образ, время заволокло его, как заволакивает оно в нас очертания тех, кого уже не стало. Мой образ исчез для меня, как образы дорогих мне умерших… Всякое усилие тщетно. Если, в конце концов, и удается вызвать в воображении какое-нибудь видение, то я отлично знаю, что оно — не мой образ. Ах, какое мучение! Скажи ты, няня, сколько раз я просила тебя подвести меня к зеркалу. Там, лицом к лицу со стеклом, я силилась припомнить себя, охваченная — я не знаю каким безумным ожиданием… А сколько раз я сжимаю свое лицо, чтобы уловить его черты при помощи своих рук! Ах, как часто мне чудится, что и вправду на моих руках запечатлелась моя настоящая маска, как те гипсовые маски, которые снимают с трупов, но это какая-то мертвая маска.

Она медленно открывает лицо и протягивает свои ладони.

Вы можете понять всю жестокость этой скорби?

Бианка-Мария. Как вы прекрасны, Анна!

Анна. Минувшую ночь я видела странный, невыразимый сон. Внезапная старость сковала все мои члены: на всем своем существе я чувствовала борозды морщин, я чувствовала, как мои волосы падали с головы на колени большими прядями, и мои пальцы запутывались в них, как в размотанном клубке ниток, мои десны опустели, и к ним прилипали мои вялые губы, и все во мне становилось безобразным и жалким… Я делалась похожей на старую нищую, которую я помню, на бедную, слабоумную нищую, которую я видела ежедневно у решетки сада, когда я еще жила в своем доме и когда еще была жива моя мать… Ты помнишь ее, няня? Ее звали Симоной. Она вечно лепетала одну и ту же песню, думая вызвать улыбку на моих устах. Какой странный сон! Он, право, соответствует какому-то мучительному ощущению самой себя, которое я иногда получаю, когда прислушиваюсь к течению жизни… В безмолвии и темноте я не раз слышу, как проходит жизнь, — с таким ужасным гулом, что я предпочла бы умереть, чтобы не слышать его более. Ах, вы не можете понять!

Бианка-Мария. Я понимаю, Анна. Мне самой даже при свете проходящий час внушает иногда невыносимое волнение. Кажется, что мы ожидаем чего-то, что не приходит никогда. Уже давно ничего не является к нам.

Анна. Как знать! Молчание. Я больше не чувствую солнца.

Бианка-Мария (поворачиваясь к террасе и глядя на небо). Туча набежала, легкая золотая тучка в виде крыла. Ежедневно в небесной лазури проносятся тучи: поднимаются снизу, с Арголийского залива, и бегут к Коринфу. Я вижу, как они появляются и исчезают. Некоторые из них удивительны. Иногда они долго висят на горизонте и вечером загораются, как костры. Но ни одна из них еще не проронила ни капли дождя. Вся страна стонет от жажды. Вчера из Карвати отправился крестный ход к часовне Ильи пророка молиться о ниспослании дождя. Засуха всюду, и ветер поднимает пыль гробниц на громадную высоту.

Анна. Вы этой страны не любите, Бианка?

Бианка-Мария. Она слишком печальна. В иные часы она готова навести на меня ужас. Уже два года, как я впервые прибыла с братом в Микены, это было после полудня в один из жарких августовских дней. Вся Аргосская равнина лежала позади нас, как озеро пламени. Горы были красно-желтого цвета и казались дикими, как львицы. Мы шли в горы пешком, молча, пораженные, боясь дышать, с помраченным взором. Время от времени бесшумный вихрь поднимался внезапно у края тропинки, поднимая столб пыли и сухих трав, он следовал за нами, без шума, как призрак… При виде его приближения я не могла отделаться от инстинктивного страха, словно эти таинственные очертания будили во мне ужас, внушенный мне преступлениями седой старины. Найдя змеиную кожу на краю одного большого рва, Леонард сказал мне в шутку: «Она была в сердце Клитемнестры». И он перевязал ею, как лентой, мои волосы. Ветер колебал перед моими глазами маленький блестящий хвостик, шелестящий как сухая листва. Чудовищная жажда палила мое горло. В низине, под цитаделью, мы нашли Персейский источник. Моя усталость была так велика, что едва я погрузила руки и коснулась губами этой ледяной воды, как лишилась чувств. Когда я пришла в себя, мне показалось, что я очутилась в сказочной стране, за пределами мира, словно за порогом смерти. Ветер бушевал, и столбы пыли гнались друг за другом, убегая в высоту и теряясь в лучах солнца, которое, казалось, поглощало их. Бесконечная печаль запала в мою душу: незнакомая до этого, неизгладимая печаль. Мне представилось, что я пришла в страну изгнания, откуда нет возврата: все вокруг приобрело в моих глазах очертание загробного мира, внушавшее мне, я не знаю, какое мучительное предчувствие… Я никогда не забуду этого часа, Анна! Но Леонард поддерживал меня и увлекал за собой, полный надежды и мужества. Он был уверен, что найдет своих князей Атридов уцелевшими в их затерянных гробницах. Он мне говорил, смеясь: «Ты напоминаешь деву Ифигению в то время, как ее вели на казнь»! И все-таки ни его веселость, ни его уверенность не подкрепляли меня… Вы сами видите, Анна, — его ежедневное ожидание не оправдывается. Эта заклятая земля, которую он роет беспрерывно до сегодняшнего дня, принесла ему одну только лихорадку, пожирающую его. Если бы вы могли видеть его, Анна, вы стали бы беспокоиться.

Анна. Это правда. Голос у него иногда — какое-то подавленное пламя. Вчера, коснувшись его высохшей воспаленной руки, я подумала, что он болен. Он был возле меня, когда вы вышли: он вздрогнул, как человек, которым овладел страх. Пока вы там были, я то и дело чувствовала, как он дрожал, как будто ваши слова заставляли его страдать. У меня исключительная способность понимать эти вещи, Бианка. Мои глаза закрылись для души моей, поэтому она слушает. Вчера она подслушала трепет этих бедных фибр: они страдали — и каким мучением! Мне хотелось поговорить с вами об этом, Бианка.

Бианка-Мария (с явным беспокойством). Вы думаете, что мой брат действительно болен?

Анна. Может быть он только устал. Его силы истощены. Его идея гнетет его с силой страсти. Может быть он лишился сна. Он спит, вы это знаете?

Бианка-Мария. Не знаю, Анна. Комнату, смежную с моей, в которой он спал раньше, с некоторых пор он бросил. Прежде я судила о глубине его сна по тому, спокойно ли у него дыхание. Теперь он слишком далеко от меня.

Анна. Должно быть он лишился сна.

Бианка-Мария. Может быть. Веки у него распухли и покраснели. А он все время живет в этой раздражающей пыли, он все время там, не разгибая спины, роется в этих развалинах, ищет этот прах, дышит испарениями гробниц. Ах, какая у него ужасная воля! Я уверена, что он не даст себе ни минуты отдыха, пока не вырвет у земли тайну, которую он ищет.

Анна. Мне кажется, и в нем самом какая-то тайна.

Бианка-Мария. Какая тайна?

Анна. Кто знает!

Молчание.

Бианка-Мария. С некоторых пор он изменился. Бывало, он был так нежен со мной! Я была для него все — я, единственная подруга его молодости. Сколько раз я видела его усталым, но не таким, как теперь! Как дитя, он клал на мои колени всю свою душу. Теперь не то. Когда я подхожу к нему, кажется — он замыкается в себе. Бывало, когда от усилия мысли начинало болеть у него чело, он хотел, чтобы я сжимала своими пальцами его виски, усыпляла это болезненное биение пульса, благодарил меня за это, как за исцеляющее лекарство. Теперь — не то. Кажется, что он избегает меня. Вы мне сказали, Анна, что вчера мои слова заставили его страдать…

Анна. Может быть. Бланка, он чувствует, что в вас переменилось что-нибудь.

Бианка-Мария (в смущении). Во мне?

Анна (с ударением). Может быть он угадывает причину вашей грусти и огорчен этим.

Бианка-Мария. Причину моей грусти?

Анна (пытаясь скрыть резкость своего суждения). Вы не любите этой страны и хотите уехать.

Бианка-Мария. Теперь, как и всегда, я подчиняюсь его желанию.

Анна. А вот опять солнышко! Ваша туча прошла. Как тепло! Солнце прямо жжет. Дайте, пожалуйста, мне руку, Бианка. Помогите мне встать и сойти вниз.

Бианка протягивает ей руку, помогает подняться, ведет ее по ступеням лестницы. Анна, не выпуская ее руки из своей и прижимаясь к Бианке как бы для того, чтобы почувствовать ее трепет, обращается к ней со следующим неожиданным вопросом:

Вы видели сегодня моего мужа до его ухода?

Бианка-Мария (несколько колеблясь). Да, видела. Он был с моим братом.

Анна. Вы не знаете, куда он ушел?

Бианка-Мария. Он оседлал лошадь и уехал по Аргосской дороге один.

Анна. С некоторых пор он больше не любит работать. Он пропадает целыми днями, вернувшись, молчит. Вы помните первые недели после нашего приезда? Вы помните его пыл? И он, как и Леонард, готовился к открытию неизмеримых сокровищ в глубине своей души. Казалось, что эта страна больше, чем всякая другая, обладала способностью возвышать его мысли. Великая волна поэзии кипела почти в каждом его слове. Вы помните? Теперь он молчалив и замкнут.

Бианка-Мария (с некоторым волнением). Может быть, он обдумывает какое-нибудь великое произведение. Может быть, он носит в себе бремя какой-нибудь великой, еще неопределившейся идеи. Может быть, его гений готовится произвести на свет какое-нибудь волшебное творение.

Анна. Он с вами разговаривает охотно, Бианка. Он вам не сообщал ничего?

Бианка-Мария (с легкой дрожью в голосе). Что он мог бы сообщить мне, дорогая Анна, чего еще не сообщил вам? Вы так близки его душе, так близки!

Анна. Я так же близка его душе, как нищая к двери, у которой она стоит. Может быть, ему больше нечего дать мне.

Бианка-Мария (нежно). К чему вы говорите это? Когда он обращается к вам, я всматриваюсь в его глаза. И всякий раз его взгляд утверждает одно: у него нет ничего более дорогого, он не знает ничего более прекрасного… Как вы прекрасны, Анна!

Анна. Вы словно стараетесь утешить меня в утрате чего-то ценного для моей жизни…

Бианка-Мария. Зачем вы это говорите?

Анна (прислушиваясь). Вы не слышали? Александр возвращается. Няня, взгляни с террасы, не едет ли он.

Кормилица, все время безучастно сидевшая на ступенях, встает, выходит на террасу и смотрит.

Кормилица. На дороге не видно никого.

Анна. Мне показалось, что я слышала лошадиный топот. Неужели он еще далеко? Уже поздно.

Бианка-Мария. Из окна моей комнаты можно видеть всю дорогу до самого Аргоса. Я посмотрю, нет ли его на дороге. (Уходит во вторую дверь направо.)

Сцена II

Кормилица подходит к Анне. Анна закрывает лицо руками.

Анна. Мне хочется плакать, няня.

Кормилица (берет ее за руки и целует их). А что у моей девочки на душе?

Анна. Не знаю, что-то давит — затягивается узлом, при этом… какой-то страх…

Кормилица. Страх?

Анна. Не знаю… Помоги мне сесть. Побудь со мной.

Она садится. Кормилица становится у ее ног на колени. Анна неожиданно наклоняет к ней свою голову.

Посмотри, няня, не найдешь ли у меня седых волос. Кое-где у меня уже должны быть седые волосы. Посмотри хорошенько, няня: здесь, на висках, и здесь, на затылке. Нашла? Да? Один? Много? Много их?

Кормилица (перебирая пальцами волосы Анны). Ни одного!

Анна. Седого ни одного? Правда? Ты мне правду сказала?

Кормилица. Седого ни одного.

Анна. Я еще молода? Скажи, я выгляжу еще молодой? Скажи мне правду.

Кормилица. Ты еще совсем молода.

Анна. Говори мне правду.

Кормилица. К чему я стала бы тебя обманывать! Ты бела, как эти статуи. Белее тебя нет никого…

Анна. Это — правда. Это мне сказал и Александр, когда говорил со мной первый раз, давно-давно. Ах, поэтому-то я и слепа, как эти статуи… А что Бланка недавно говорила о моих глазах? Посмотри мне в глаза, няня. Разве они не похожи на два темных камня?

Кормилица. Твои глаза чисты, как два драгоценных камня.

Анна. Они — мертвые, няня, зрения в них нет. Ты не вздрагиваешь от ужаса, всматриваясь в них? Они тебя не пугают. Скажи мне правду!

Кормилица. Ах, замолчи! Они живут, они еще живут. Бог милостив. Когда-нибудь твои глаза вдруг заискрятся светом, который погас в них.

Анна. Никогда! Больше никогда!

Кормилица. Когда-нибудь, неожиданно, может быть даже завтра…

Анна. Никогда! Больше никогда!

Кормилица. Кто знает волю Всевышнего? К чему Создатель наделил бы тебя столь прекрасными глазами, если бы Он не хотел зажечь в них свет снова?

Анна. Никогда!

Кормилица. Если бы надежда действительно уже умерла, к чему стало бы трепетать мое сердце каждое утро, когда ты зовешь меня? Зачем все с одним и тем же ожиданием стала бы я оглядываться на тебя, каждое утро, когда я открываю окна твоей комнаты, чтобы впустить в нее свет?

Анна (с глубоким трепетом). Если бы это могло быть!

Кормилица. А ты сама — разве тебе не снится каждую ночь, что зрение вернулось к твоим зрачкам?

Анна. Ах, эти сновидения!

Кормилица. Верь сновидениям! Верь сновидениям!

Анна. Вот и Бианка! Ступай, ступай, няня!

Кормилица целует ее руки, встает и уходит во вторую дверь налево с тихой молитвой на устах.

Сцена III

Бианка возвращается.

Анна. Александр едет?

Бианка-Мария. На дороге к Аргосу не видно никого. Вдали поднялось, было, облако пыли, но это было стадо коз… Может быть, он возвращается в объезд, полем. А может быть он свернул к Персейскому источнику.

Она поднимается по лестнице — и с террасы в промежутке между двумя колоннами смотрит на солнце.

Работа кипит на площади. Вчера нашли пять могильных столбов: верное указание. Громадное облако пыли поднимается от стен. Пыль красновато-серого цвета, она как будто пылает на солнце. Ах, кажется, она должна проникать в кровь как яд!.. Леонард, наверное, там на четвереньках собственными руками роется в земле. Он боится, чтобы хрупкие предметы не рассыпались от удара заступом.

Поворачивается к слепой.

Если бы Вы видели, с какой осторожностью он извлекает из приставшей земли каждый обломок! При виде его можно было бы подумать, что он очищает драгоценный плод и боится потерять малейшую каплю его сока…

Молчание. В полосе солнечных лучей она спускается к слепой, охваченная неожиданной нежностью.

Вы стали бы, Анна, есть душистый апельсин? Вы хотели бы очутиться теперь в каком-нибудь сицилийском саду?

Анна (делает в воздухе движение, как бы стараясь привлечь к себе девушку). Какой странный голос звучит теперь на ваших устах, Бланка! Он кажется новым: голосом, который дремал и пробуждается неожиданно…

Бианка-Мария. Вы удивляетесь моему желанию? А вы не хотели бы держать на коленях корзину с плодами? Ах, с какой жадностью я стала бы есть их! В Сиракузах мы бродили по апельсиновой роще. Сквозь чащу древесных стволов виднелось сверкающее море, на ветках висели зрелые плоды и новые цветы, лепестки их падали нам на головы, как душистый снег, и мы ели сочную мякоть плодов, как едят хлеб.

Анна (снова протягивает руки, чтобы привлечь к себе Бианку, которая остается еще несколько в стороне). Вы там хотели бы жить? Там, это там — страна радости! Все наше существо требует радости, нуждается в радости. Ах, каким блеском должна цвести теперь ваша молодость! Жаждой жизни пышет от вашего существа, как жаром от костра. Позвольте я погрею свои бедные руки!

Бианка подходит к ней и садится у ее ног на низенькую скамейку. Когда Анна дотрагивается до ее щек, явная дрожь пробегает по ее телу.

Бианка-Мария. Отчего руки у вас такие холодные, Анна?

Анна. Все ваше лицо бьется каким-то лихорадочным пульсом.

Бианка-Мария. Солнце жгло меня. Там, у своего окна, я смотрела вдаль на самое солнце. Камень подоконника раскален. И здесь вся комната теперь залита солнцем. Полоса света протянулась туда, до самого подножия статуи Гермеса. Мы сидим на берегу золотого потока. Нагнитесь немного, Анна!

Анна (проводя руками по ее лицу, волосам). Как ты любишь солнце! Как ты любишь жизнь! Я слышала — Александр как-то говорил тебе, что ты похожа на Победу, развязывающую свои сандалии. Помнится… В Афинах… Я видела порывистую, тонкой работы, фигуру из нежного, как слоновая кость, мрамора, внушавшую жажду полета, жажду какого-то воздушного бесконечного бега… Я помню, ее маленькая головка выделялась над изгибом крыла. Александр сказал, что нетерпение лететь разлито по всем складкам туники и что нет другого образа, который живее выражал бы дар божественного порыва… И некоторое время мы жили очарованием ее юношеской грации. Мы ежедневно приходили в Акрополь любоваться ею… Правда, Бианка, что вы похожи на эту статую?

Бианка-Мария (смущенная странными движениями слепой, не перестающей дотрагиваться до нее). У меня нет крыльев. Вы их у меня ищете тщетно!

Анна. Как знать! Как знать! Неосязаемые крылья — это те, на которых улетают дальше всего. Каждая дева может быть вестницей…

Молчание. Она продолжает касаться пальцами Бианки-Марии. Последняя делает невольное движение, как бы желая высвободиться из ее рук.

Мое прикосновение мучительно для вас? Я чувствую как вы прекрасны, и мне хотелось бы увидеть вашу красоту. Разве мои руки вам противны?

Бианка-Мария (берет ее за руки и целует их). Нет, нет, Анна!.. Но я только не умею передать вам ощущение, которое они внушают. Мне кажется, что ваши пальцы видят… Я не знаю: это какой-то взгляд, упорный, настойчивый… Каждый ваш палец — как ресница, которой вы прикасаетесь ко мне… Ах, кажется, что вся ваша душа перелилась в кончики ваших пальцев и тело утратило свою человеческую природу. Окраска этих вен невыразима…

Дрожа, она прижимается губами к ладони левой руки Анны.

Вы не чувствуете, что мои уста касаются вашей души?

Анна (с подавленным отчаянием). Они жгут, Бианка-Мария. Они так тяжелы, как если бы в них были собраны все богатства жизни. Ах, как ужасно должны искушать твои губы! В них должны быть скрыты все обещания и все чары убеждения.

Бианка-Мария. Вы меня смущаете… Моя жизнь замкнута в тесном круге и, может быть, навсегда. Я недавно читала вам Антигону. И не раз мне казалось, что я читаю свою судьбу. Я также посвящена своему брату, и я — связана обетом.

Анна (с пламенной и беспокойной нежностью). Сила твоей жизни слишком велика для того, чтобы исчерпаться жертвой. Жизнь нужна тебе, дорогая душа, тебе нужна радость, тебе необходимо есть плоды, рвать цветы. Мне кажется, я чувствую в тебе разгорающееся пламя. Вся твоя кровь таким странным образом бьет ключом в жилах твоего лица… Ах, я еще не знала такого могучего биения! А твое сердце, твое сердце!..

Она ищет на груди область сердца и прислоняется, чтобы слушать его. Более тихим и каким-то таинственным голосом произносит следующие слова.

Твое сердце ужасно! Кажется, что оно жаждет для себя вселенной. От этого желания оно безумно…

Бианка-Мария. Ах, Анна!

Она дрожит и ежится в объятиях слепой, как от медленной пытки, которая обессиливает и изнуряет ее.

Анна. Не дрожи! Я — как твоя умершая воскресшая сестра. Было время, и моя кровь билась таким же образом, и мое желание было безгранично, влекло меня к неизменному простору жизни. Я знаю, о чем ты мечтаешь, о чем страдаешь, чего ты ждешь… Есть, есть счастье на земле! Над каждой человеческой головой обозначится час счастья. Ты с преданностью следуешь за своим братом, который живет среди развалин и роется в гробах, но у тебя не хватит сил отказаться от своего часа. Повелительная сила поднялась вдруг из глубины твоего существа, и тебе уже нельзя подавить ее. И если тебе и удастся преодолеть ее, ее корни дадут тысячи новых побегов. Тебе нельзя не уступить ей.

Бианка-Мария прячет лицо в коленях Анны и, вся дрожа, остается в этом положении.

Перестань дрожать! Я — как твоя умершая сестра, которая смотрит на тебя из-за пределов жизни. Я для тебя, может быть, — простая тень. Я принадлежу другому миру. Ты видишь то, чего я не вижу. Я вижу то, чего ты не видишь. Поэтому ты чувствуешь себя отделенной от меня целою бездной. И ты не можешь приникнуть своей душой к моей, как припадаешь своей головой к моим коленям. Не так ли?

Она кладет руки на волосы склонившейся к ней девушки и ласкает их, затем погружает в них свои руки.

Сколько волос! Сколько волос! Они нежат мои пальцы, как теплая струящаяся вода. И сколько же их! Сколько! Они — удивительны. Если бы я распустила их, они одели бы тебя до самых ног. Ах, вот они распускаются!

Распустившиеся волосы рассыпаются по плечам девушки и пышной волной падают на платье слепой. Анна водит руками по ним.

Это — целый поток. Они тебя покрыли всю. Доходят до земли. Они и меня заливают. Сколько волос! Сколько волос! Они душисты… в них тысячи запахов… Переполненный цветами поток!.. Ах, ты вся прекрасна, ты одарена всеми дарами!

Она водит руками по вискам, по щекам, как-то судорожно, с беспокойным движением, с чувством растерянности. Ее голос становится загадочным.

Как мог бы отказаться от тебя тот, кто любит тебя? Как ты могла бы остаться в тени — ты, существо, созданное, чтобы расточать радость? Какая-то часть тебя дремала в глубине твоего существа — она теперь проснулась. Теперь ты узнала себя, не правда ли? Я как-то прислушивалась к твоим шагам. Ты движешься, словно следуешь за звуками какой-то знакомой внутренней мелодии… Ах, Бианка-Мария, если бы мои уста могли произнести для тебя слово счастья!

Бианка-Мария рыдает, закрытая своими волосами, задыхаясь.

Ты плачешь?

Старается отыскать под волосами ее ресницы, чтобы почувствовать слезы.

Ты плачешь! Плачешь! Ах, Боже, сжалься над нами!

Молчание. Бианка рыдает, все в том же положении. Анна с беспокойством смотрит на одну из дверей. Глубокое волнение отражается на ее лице, потому что со стороны лестницы слышны быстрые шаги.

Вот и Александр!

Бианка-Мария вскакивает с лицом, спрятанным в волосах, которые закрывают ее всю. В испуге она дрожит, залитая потоком солнечных лучей.

Сцена IV

Через первую дверь направо входит Александр, несколько запыхавшийся и разгоряченный. В руках у него связка диких цветов. Заметив Бианку-Марию в этом виде, он приостановился в явном смущении.

Анна (успокоившимся нежным голосом). Откуда ты. Александр? Мы тебя заждались. Бианка-Мария смотрела из окон на Аргосскую дорогу, думая увидеть твою лошадь, но тебя не было видно. Откуда ты?

Александр (ясным и оживленным голосом, с простыми и умеренными модуляциями в нем, выражающими силу его непринужденного и глубокого чувства ко всему, о чем он говорит). Я ехал полем без всякого определенного направления. Пересек Инакос, в нем не осталось ни одной капли воды. Поля все усеяны крошечными дикими умирающими цветами, пение жаворонков наполняет все поднебесье. Ах, что за чудо! Мне никогда не приходилось слышать такого раздольного пения. Тысячи жаворонков, бесчисленное множество… Они вспархивали со всех сторон, взвивались к небесам с силой брошенного из пращи камня, с неистовством какого-то безумия, и бесследно терялись в лучах, словно песня растворяла их, как будто солнце поглощало их… Один из них тяжелым камнем вдруг упал к ногам моей лошади и лежал уже мертвый, пораженный своим опьянением, чрезмерной радостью своего пения. Я его поднял. Вот он.

Анна (протягивая к нему руку за жаворонком). Ах, да он еще теплый! Какая у него мягкая и нежная шейка! Он только что пел… Посмотрите, Бианка-Мария!

Бианка-Мария робко приближается, окутанная прядями своих волос.

Вы дрожите… Она стыдится своих волос, Александр! Она только что сидела возле меня, и они распустились под моей рукой и так и засыпали меня… Вот чудо! Она может укрыться в них вся. Ты только посмотри на нее, посмотри. Вы на солнце, Бианка-Мария? Отдай ей свои цветы, Александр, отдай!

Бианка-Мария хочет собрать свои волосы и наскоро уложить их на затылке.

Александр (пораженный, смущенный, но улыбаясь, приближается к девушке). Возьмите эти цветы, Бианка-Мария.

Собрав кое-как свои волосы, Бианка-Мария протягивает свои руки и открывает лицо, на котором еще заметны следы слез.

Вы плакали?

Анна. Она мне читала Антигону. Ею овладело вдруг чувство сострадания…

Александр. Вы плакали над судьбой Антигоны!

Анна. Она стояла на ступенях террасы, видела, как столбы пыли подымались от площади, и мысль о брате взволновала ее…

Александр. Вы читали рассказ стража? Никогда Антигона не была так прекрасна, как под ураганом этой раскаленной пыли, среди засохшей равнины, как в то мгновение, когда она разражается рыданиями и проклятиями над обнаженным трупом своего брата. Не правда ли? Сидя на холме против ветра, чтобы избежать запаха разложившегося трупа, стражи ожидают с закрытыми глазами, пока пройдет эта ослепляющая гроза, а она, бесстрашная среди этого грозного пламени, набирает пригоршни пепла и сыплет его на труп… Ах, я всегда ее вижу такой! Когда она ведет за руку Эдипа или когда она идет на казнь, она не так прекрасна и величественна. Не правда ли? Я хотел бы, Бианка-Мария, быть при вашем чтении. Я никогда не слышал, как вы читаете.

Анна. Отчего вам не прочесть еще несколько страниц?

Бианка-Мария. У меня нет книги.

Анна. Вы ее оставили у себя на подоконнике?

Бианка-Мария. Я ее оставила… я не знаю, где оставила ее, Анна!

Александр. Вы мне почитаете как-нибудь?

Бианка-Мария. Если захотите, почитаю.

Александр. Мне хочется, чтобы вы как-нибудь почитали мне «Электру» Софокла в тени Львиных ворот.

Анна. Ах, это взывание к свету!

Александр. Я как-нибудь попрошу вас прочесть одну из моих поэм.

Анна. Какую?

Александр (в нерешительности). Какую?

Молчание. С открытой террасы доносятся неясные крики. Бианка-Мария быстро поднимается по лестнице и смотрит в сторону Акрополя.

Бианка-Мария (воодушевляясь). Это — рабочие на площади. Они кричат от радости. Должно быть открыли гробницу, может быть, они нашли прах Царя… Леонард! Леонард!

Александр (поднимаясь к ней). Вы увидели Леонарда?

Бианка-Мария. Нет, его не вижу… Пыль окутывает все, ветер усилился. Он должно быть там, на коленях в пыли… Леонард!

Александр. Ваш голос не долетит до него. Он не может слышать вас.

Бианка-Мария. Кричать перестали. Слушайте!

Ее волосы опять рассыпаются и струятся вниз.

Александр. Кричать перестали. Больше не слышно никакого шума.

Молчание. Несколько мгновений они молча стоят друг возле друга. Ветер бросает волосы Бианки-Марии в сторону Александра.

Анна. Какая странная тишина!

Александр и Бианка-Мария в раздумьи спускаются по лестнице. Почувствовав, что ее дергают за волосы, Бианка-Мария издает слабый, крик. Слепая, дрожа, вскакивает на ноги. Мертвый жаворонок падает с ее колен.

Александр!

Александр (стараясь улыбнуться). Ничего, ничего, Анна! Несколько волос Бианки-Марии запуталось в оправе моего кольца. Вам было больно?

Бианка-Мария. Ах, чуть-чуть!.. Она кладет цветы на ступеньку и снова старается привести в порядок свои волосы.

Александр. Простите! Я их не заметил…

Анна (с простым выражением в голосе, скрытно). Волосы у Бианки-Марии такие нежные! Ты это почувствовал, Александр? Я хотела бы всегда перебирать их своими пальцами, как пряха.

Она подходит к девушке и, ласкаясь, опирается на ее плечо.

Александр (пытаясь еще раз улыбнуться). О, я не смею коснуться их! Это ветер бросил их на меня. Моя кража неумышленная: несколько шелковых нитей для того, чтобы перевязать рассыпавшиеся страницы…

Он старается снять волосы, застрявшие в оправе кольца.

Но их не распутаешь. Какие узы умеет налагать случай!..

Бианка-Мария (вздрогнув). Слушайте! (Доносится новый крик.) Опять кричат!

Анна. Нашли что-нибудь великое…

Александр. Вы заметили, Бианка-Мария, как Леонард был озабочен и как он волновался сегодня утром? Казалось, что он оправился от ночной лихорадки… Может быть, «Царь Народов» являлся ему во сне, и он проснулся с каким-нибудь глубоким предчувствием. Вас не испугали его воспаленные глаза? Я не мог видеть его без боли. В полях я долго думал о нем. Я думал, что он захочет отправиться со мной: он послушал бы пение жаворонков и сорвал бы немного цветов своими пальцами, которые слишком долго не знают ничего, кроме камней и пыли. Ах, слишком долго он припадает к этой жесткой серой земле! Зачарованный гробницами, он забыл красоту небес. Я должен вырвать его, наконец, из власти этого недуга…

Бианка-Мария. Только вы один и можете это сделать. Вы знаете, какую власть вы над ним имеете?

Анна (глухим голосом). Он болен, он очень болен.

Бианка-Мария, вздрогнув, смотрит на нее, в испуге роняет связку цветов.

Александр. В известные мгновения у него действительно вид человека, пораженного какой-то болезнью. На этот раз земля, в которой он роется, заражает его: кажется, что из нее все еще должны подниматься испарения чудовищных злодеяний. Проклятие, тяготевшее над этими Атридами, так ужасно, что в пыли, которую они топтали, поистине должны сохраниться какие-то, все еще страшные, следы. И я понимаю, как Леонард, живущий самой сильной внутренней жизнью, поражен ими до исступления. Я боюсь, что мертвецы, которых он ищет и которых он не может найти, насильственно ожили в нем и дышат тем ужасным дыханием, которое вдохнул в них Эсхил — эти обагренные кровью исполины, как они представлялись ему в Орестиаде — гонимые огнем и мечом их судьбы. Ах, сколько ночей я видел его входящим в мою комнату и сидящим у моей постели, с книгой, которая лишала его сна! Сколько ночей мы бодрствовали вместе, громко читая эти великие стихи, изнурявшие его, как слишком могучие для нашего человеческого дыхания крики! Ежедневно, ежедневно, при соприкосновении с заклятой землей, он должен чувствовать, что его лихорадка увеличивается. Вся жизнь идей, которую он носил в себе, должна была принять в нем образы и очертания действительности. Я уверен, что с каждым ударом заступа он теперь должен вздрагивать, боясь в действительности увидеть лицо того или другого из Атридов, все еще сохранившееся лицо, с явными чертами пережитого насилия, жестокой резни…

Бианка-Мария. Слушайте! Слушайте!

Слышен новый крик, более протяжный. Взволнованная, нетерпеливая Бианка-Мария поднимается по лестнице и, освещенная солнцем, смотрит в сторону площади.

Они стоят на стене… один, два, три, четыре человека на стене… Они кричат, кричат от радости, они кричат мне, машут руками… Смотрите! Смотрите!

Анна хватает Александра за руку и сжимает ее, стоя у самой лестницы, охваченная судорожным волнением. Бианка-Мария идет вперед по террасе, наклоняется через перила и кричит. В промежутках между ее отрывочными фразами кажется, что она улавливает знаки и некоторые слова быстро приближающегося брата.

Леонард! Я вижу Леонарда!.. Вон он, вон он… Я его вижу… Теперь выходит из Львиных ворот, бежит, весь белый от пыли… Великое событие! Великое открытие!.. Брат мой!.. Ах, упал!.. Споткнулся о камень… Боже мой!.. Подымается снова, бежит… Брат мой!.. Вот он, вот он… Гробницы… Он нашел гробницы, все свои гробницы… Слава Богу!.. Ах, что за радость, что за радость!.. Брат мой!.. Вон он! Он здесь! Он подходит! (Она спускается в комнату, бежит к двери и открывает ее.) Наконец-то! Наконец-то! Вот он входит, вон он поднимается… Наконец-то, желанная радость! Брат мой! Брат мой!

Сцена V

В первую дверь направо входит Леонард, белый от пыли, обливаясь потом. Его глаза горят на почти неузнаваемом лице. Волнение мешает ему говорить. Его выпачканные в земле руки дрожат, они покрыты сочащимися кровью царапинами. Вся комната наполняется солнечным светом.

Леонард. Сокровища, сокровища! Трупы!.. Громадное количество золота!.. Трупы все в золоте!..

Он задыхается от волнения. Бианка-Мария и Александр, тяжело дыша и охваченные тем же волнением, стоят возле него. Анна стоит одна, опершись об угол стола, она поворачивается в сторону голоса пришедшего.

Бианка-Мария (с сострадательной нежностью). Успокойся, успокойся, Леонард! Отдохни немного!.. У тебя жажда? Хочешь пить?

Леонард. Ох, да, дай мне пить! Я умираю от жажды.

Бианка-Мария подходит к столу, наполняет стакан и передает ему. Он выпивает жадно залпом.

Бианка-Мария (дрожа). Бедный брат мой!

Александр. Сядь, я прошу тебя. Отдохни немного…

Леонард (касаясь плеча Александра). Ах, почему тебя не было с нами? Почему тебя не было? Ты должен был быть там, Александр! Самое великое и самое редкое зрелище, какое когда-либо открывалось смертному взору, ослепляющее явление, неслыханные богатства, ужасающий блеск, открывшийся вдруг, словно в каком-то сверхчеловеческом сне… Я не могу передать, не могу передать, что я видел! Последовательный ряд гробниц: пятнадцать нетронутых трупов, один возле другого, на одном золотом ложе, с золотыми масками на лицах, с золотыми венками на голове, с золотыми латами на груди и всюду на их телах, по бокам у ног, — всюду обилие золотых вещей, неисчислимых, как листья, опавшие в сказочном лесу, неописуемое великолепие, чудовищное, ослепляющее сияние, самые пышные сокровища, какие смерть собирала в мрачных недрах земли в течение веков, в течение тысячелетий… Я не могу, я не в силах передать, что я видел! Ах, Александр, ты должен был быть там! Ты один мог бы рассказать…

Останавливается на мгновение, подавленный волнением. Все жадно слушают его лихорадочный рассказ.

В один миг моя душа перенеслась на века и тысячелетия, дышала ужасным сказанием, дрожала от ужаса перед далеким кровопролитием. Передо мной лежало там пятнадцать трупов, как будто они были схоронены тотчас же после казни, лишь слегка обгорев на слишком быстро погасших кострах: Агамемнон, Эвримедон, Кассандра и царская стража, словно их схоронили в обычной одежде, с оружием их, с их венцами, сосудами, драгоценностями, со всеми их богатствами… Ты помнишь, ты помнишь, Александр, это место у Гомера: «И они покоились среди сосудов и полных яствами столов, и чертоги были обрызганы кровью. И я слышал рыдающий голос дочери Кассандры, которую вероломная Клитемнестра заколола возле меня…» Одно мгновение моя душа жила этой отдаленной неистовой жизнью. Мертвые они лежали предо мной: царь царей, царевна-раба, возница и спутники, они лежали там перед моими глазами одно мгновение. И затем все они исчезли в своем безмолвии, как поднимающийся пар, как исчезающая пена, как рассеивающаяся пыль, как что-то невыразимо нежное и мгновенное. Мне чудилось, что их поглотило то же самое роковое безмолвие, которое окружало их лучистую неподвижность. Что произошло, я не в силах рассказать. На этом месте осталась одна груда драгоценностей, сокровища, не имеющие равных себе, — свидетельство всего неведомого великого царства… Ты увидишь сам, ты увидишь!

Анна (глухим голосом). Какой сон!

Александр. Какая слава! Какая слава!

Леонард. Ты увидишь золотые маски… Ах, отчего тебя не было там, со мной?.. Маски защищали лица от соприкосновения с воздухом, и поэтому они должны были сохраниться невредимыми. Один из трупов превосходил все остальные ростом и величественностью. Он был в широком золотом венце, в латах, с поясом, в золотых набедренниках, был окружен мечами, копьями, кинжалами, чашами, был усыпан бесчисленным количеством золотых дисков, разложенных вокруг тела щедрой рукой, в виде цветочного венчика, и был внушительнее полубога… Я нагнулся к нему, образ рассеялся при свете лучей, я приподнял тяжелую маску… Ах, разве я не воотчию видел лицо Агамемнона? Разве это не был царь царей? Рот был открыт, ресницы были открыты… Ты помнишь, ты помнишь у Гомера: «Когда я лежал и умирал, я протянул руки к своему мечу, но женщина с собачьими глазами удалилась и не пожелала закрыть мне глаза и уста в тот миг, когда я спускался в жилище Гадеса». Помнишь? И действительно уста у трупа были раскрыты, раскрыты были ресницы… У него был громадный лоб, украшенный круглым золотым листом, длинный и прямой нос, круглый подбородок, а когда я снял латы, мне показалось, что я вижу наследственную примету Пелопсова рода: «плечо из слоновой кости». При свете все рассеялось. Горсть праха и груда золота…

Александр (пораженный, в изумлении). Ты говоришь как человек, у которого был припадок, галлюцинации, как человек, который бредит. То, что ты сказал, невероятно… Если бы ты действительно видел то, о чем говоришь, ты перестал бы быть человеком.

Леонард. Я это видел, видел!.. А Кассандра! Как мы любили дочь Приама, эту «красу добычи»! Ты помнишь, как ты любил ее, — той же любовью, что и Аполлон. Она тебя восхищала, в своей колеснице, глухая и немая, этим своим «видом только что пойманного зверя», этим дельфийским огнем, который таился в ее языке сивиллы. Не одну ночь меня будили ее пророческие крики… Она была там передо мной, она лежала на ложе из золотых листьев, с бесчисленным количеством золотых безделушек на своей одежде, с венцом на челе, с ожерельями на шее, со множеством колец на пальцах, на груди у нее лежали золотые весы, символические весы, на которых взвешиваются судьбы людей, ее окружало бесконечное число золотых крестов, из четырех лавровых листьев, а по бокам ее, как два невинных ягненка, лежали оба ее сына, Теледам и Пелопс, покрытые тем же металлом… Вот какою я видел ее! Я стал звать тебя громким голосом, и она исчезла… А тебя не было там! Ты сам увидишь ее покрывало, коснешься ее опустевшего пояса…

Александр (в нетерпении, взволнованный). Я должен посмотреть, мне нужно бежать…

Леонард (удерживая его рукой, увлекаемый непреодолимой необходимостью продолжать говорить, передать остальным все свое лихорадочное возбуждение). Удивительные сосуды о четырех ручках, украшенные маленькими голубями, похожие на чашу Гомерова Нестора, большие бычьи головы, все из массивного серебра, с золотыми рогами, множество блях в виде цветов, листьев, насекомых, раковин, осьминогов, медуз, морских звезд, сказочные животные из золота, слоновой кости, хрусталя, сфинксы, грифы, химеры, статуэтки богов с голубями на головах, маленькие храмы с башнями и распустившими крылья голубями на их верхушках, мечи и копья с резным изображением охоты на львов и пантер на клинке, гребни из слоновой кости, браслеты, застежки, печати, жезлы, кадуцеи.

В то время как он вспоминает эти сокровища, Анна падает на стул и закрывает лицо руками, опираясь локтями о колени.

Александр (стараясь освободиться). Пусти меня, пусти — я пойду!

Леонард (вставая, в исступлении). И я с тобой! Идем!

Бианка-Мария (обнимает брата и умоляет его остаться, в это время волосы снова распускаются у нее и рассыпаются). Нет, нет, Леонард! Прошу тебя! Побудь здесь немного, отдохни немного, по крайней мере, успокойся! Ты слишком устал, ты измучился!..

Александр. А я иду, я иду!

Уходит в дверь на лестницу.

Бианка-Мария (продолжая держать брата в своих объятиях с нежностью). Ах, бедный мой брат, бедный мой брат, на кого ты похож! Обливаешься потом… Твой пот смешался с пылью… Лицо у тебя совершенно черное… А эти бедные глаза! Эти бедные глаза! Как они воспалены! Веки покраснели у тебя и распухли, словно ты проплакал целый год… Они у тебя не болят? Ах, как должны болеть твои бедные глаза! Я тебе дам воды, которую я знаю, омою, освежу их… Ты отдохнешь теперь, да? Теперь, когда твой завет исполнен… Ты покрыл себя славой, недавно, когда ты вошел, ты сиял, ты сиял сиянием всех этих сокровищ…

Прижавшись к груди брата, она почти закрывает его своими волосами. В бесконечной нежности она вытирает своими волосами ему лоб, глаза, щеки, шею, окутывает его всего своей нежностью. Леонард стоит с отчужденным видом. Необыкновенное выражение страдания и ужаса выступает на его истощенном, смертельно-бледном лице.

Позволь мне утереть тебя! Позволь мне утереть тебя! Я не в силах выразить, как я мучаюсь за тебя… Я не знаю, что я отдала бы тебе, чтобы облегчить твою усталость, успокоить твою кровь, оживить тебя: какой бы бальзам, какой бы напиток… Ах, сколько дней, сколько дней ты провел там, лицом к лицу с землей, в глубине рвов, глотая отравленную пыль, раня руки этими камнями, не зная ни отдыха, ни перерыва! Бедные руки! Исцарапаны, все в крови, с обломанными ногтями, исхудалые, сухие, как у трупа… У тебя не болят руки? Бедные руки! Я тебе дам мазь, которую я знаю, нежную, с запахом фиалок — она вылечит их очень скоро, они сделаются нежными и белыми, как прежде… Я помню, у тебя были такие прекрасные и нежные руки… Как ты дрожишь! Как ты дрожишь!

Анна вдруг приподнимает голову.

Ты должен чувствовать смертельную усталость… Ты напрягал свою жизнь, как лук, пока она не надломилась! У тебя нет ни одной жилки, которая ни дрожала бы… Все твои нервы дрожат, как ослабевающие струны… Ты страдаешь, ты страдаешь…

Она кажется пораженной воспоминанием сказанных Анной слов. Останавливается с выражением беспокойства. Затем она берет брата за голову, хочет посмотреть ему в глаза.

Ты ничего не имеешь против меня, да? Я ничего не сделала, что могло тебя огорчить? Скажи мне, Леонард, скажи мне! Отвечай!

Леонард (слабым голосом, стараясь улыбнуться). Ох, нет, ничего!

Бианка-Мария. Брат мой, никогда я не любила тебя так, как в этот миг. Моя нежность к тебе никогда не была так глубока. Ты — моя вечная мысль, ты для меня — все. Веди меня, куда хочешь, в самую бесплодную пустыню, к самым унылым развалинам, и если ты будешь доволен, я буду счастлива. Я хочу быть с тобой и в пыли, хочу ранить о камни и свои руки, и я хочу собирать кости мертвецов, ты только должен смеяться, твое чело должно быть ясным… Ты помнишь? Помнишь? В Сиракузах ты пел во время работы — и мне казалось, что в душе твоей таилась красота статуи, которую ты искал. Я собирала самые сладкие апельсины и несла тебе. Ты ел только те, которые я чистила своими пальцами. Помнишь? Устав, ты засыпал, положив голову на мои колени, в тени олив, я берегла твой тихий сон и думала о статуе, которую ты искал. Ах, уже давно я не видала тебя спящим! Тебя должна одолевать бесконечная жажда сна, сна… Ты не в силах поднять свои ресницы. Ступай, ступай в свою комнату! Я хочу тебе помочь. Позволь мне быть для тебя матерью. Тебе нужно спать, тебе нужно уснуть долгим, глубоким сном, ты должен дать своей душе возможность проясниться, как тихой воде. Проснувшись, ты увидишь найденные тобой сокровища в глубине самого себя. А я еще буду у твоего изголовья. Ступай, ступай!

Он пытается освободиться от власти очаровывающей его нежности, словно от муки, перед которой он беззащитен.

Я не хочу больше чувствовать, что ты так дрожишь! Я не хочу более чувствовать это! Ступай!

Леонард. Я должен вернуться туда.

Бианка-Мария. Это невозможно. Уже полдень. Разве ты не видишь? Солнечный свет всюду: палящий свет! Разве ты не оставил там сторожей?

Леонард. Я должен вернуться, я должен вернуться!..

Бианка-Мария. Это невозможно. Ты не можешь туда вернуться в подобном состоянии… Ты свалишься по дороге… Послушайся твоей сестры! Ты, пожалуй, упадешь сейчас в обморок. Позволь мне увести тебя!

Она уводит его, обняв за плечи и нежно закрывая его своими волосами. Он бледен и в отчаянии. Анна молча встает и прислушивается к шагам. Леонард и Бианка-Мария уходят во вторую дверь направо. Комната залита солнечным светом.

Сцена VI

Анна одна, делает несколько нерешительных шагов, охваченная мрачной печалью.

Анна (глухим, почти неслышным голосом). Никто не заговорил со мной: я принадлежу другой жизни. А все эти зловещие сокровища… Эта бедная трепещущая душа… Вся эта нежная жизнь, пылающая в дивном существе…

Она наступает на связку цветов, упавших из рук Бианки-Марии.

Ах, дикие цветы, которые он сорвал для нее!

Она нагибается, собирает цветы и, спрятав в них лицо, несколько мгновений остается безмолвной.

Мне хочется плакать.

Делая еще несколько шагов.

Няня, няня!

Кормилица (вбегая через вторую дверь налево). Я здесь, вот я!

Берет слепую за руку и целует ее.

Анна. Который час?

Кормилица. Уже полдень.

Анна. На, возьми эти цветы, поставь в вазу с водой.

Кормилица. Они все уже увяли, они больше не могут жить.

Анна (роняя цветы). Пойдем!..

Двигаясь в сопровождении кормилицы, она останавливается и оглядывается назад, вспомнив что-то.

Ах, посмотри, няня, сюда, поищи на полу!..

Кормилица. Ты что-нибудь потеряла?

Анна. Поищи… Тут должен быть мертвый жаворонок.

АКТ II

Комната в апартаментах Леонарда. Вдоль мрачного, красного цвета стены стоят большие шкафы с всевозможными полками, на которых разложены найденные в гробницах на площади драгоценности. Чаши, нагрудники, маски, венцы, эфесы, золотые пояса тускло блестят в темноте. На двух покатых, имеющих вид гроба, столах лежат драгоценности, окружавшие прах Агамемнона, Кассандры, и притом так, что одеяния и украшения образуют очертания несуществующих тел. Возле этих столов стоит несколько корзин с золотыми вещами и несколько медных сосудов с прахом. В стене, направо, закрытая дверь. На заднем плане открытый балкон с видом на Аргосскую равнину и отдаленные горы. Солнце близится к закату.

Сцена I

Бианка-Мария занята приведением в порядок баснословных сокровищ. Нагибаясь к корзинам, она вынимает ожерелья, браслеты, гребни, кольца, диски, статуэтки и раскладывает их на одном из столов, вокруг золотой маски прорицательницы. Она натыкается на пряжки из золотой проволоки: маленькие пряжки, которые употреблялись для прикалывания на лбу больших локонов. Из любопытства она старается укрепить их в своих волосах. Из-за двери слышен голос Александра.

Александр. Леонард, ты здесь?

Бианка-Мария (вздрогнув, нерешительно). Брат недавно вышел… Не знаю, куда он ушел!

Подходит к двери и открывает ее. На пороге появляется Александр.

Александр (почти робко). Ах, вы одна!.. Одна с грудой золота!.. Я искал Леонарда.

Бианка-Мария. Я не знаю, куда он ушел… Может быть, к Персейскому источнику…

Они стараются не смотреть друг на друга.

Александр (делая шаг ко входу). Вы остались на страже сокровищ. Бианка-Мария… Чем вы занимались?

Бианка-Мария. Я раскладывала вокруг Кассандры ее драгоценности. Вы видите? Ими наполнена вся эта корзина. Я обещала брату, что до его возвращения, к вечеру, все будет в порядке!..

Александр. Хотите, я помогу вам? А то уже поздно!..

Бианка-Мария. Уже поздно!..

Александр (приближаясь к сокровищам). Странно! Кажется, что от груды этих сокровищ поднимается какой-то неясный образ. В сумерки или ночью, при свете лампы, можно было бы впасть в обман зрения и воссоздать все черты. Леонарду этот обман знаком, конечно. Он, должно быть, не раз видел образ дочери Приама.

Бианка-Мария (со вздохом). Ах, теперь его глаза, кажется, ничего не видят, кроме призраков!

Александр. Я не меньше вас беспокоюсь о нем, Бианка-Мария. Я искал его, думал… Вот уже несколько дней, когда он со мной, мне кажется, что он охвачен желанием открыть мне какую-то тайну. Всякий раз я даю молчанию окружить нас и ожидаю и волнуюсь не менее его. Чудится, что его уста начинают шевелиться, вот-вот раскроются. Но он удерживается, остается замкнутым… А я не осмеливаюсь расспрашивать его, боясь насильно вырвать слово, которое его душа еще не может мне сказать. И мы мучаемся вместе, в темноте. (Молчание.) О чем вы думаете, Бианка-Мария.

Бианка-Мария (отгоняя свои мысли). Так вы хотите помочь мне? Брат скоро вернется.

Она нагибается к корзине. Александр смотрит на нее.

Александр. Что это у вас в волосах? (Подходит к ней).

Бианка-Мария (смущенно). Ах, пряжки!.. Я надела их для доказательства. Я хотела показаться в них Леонарду, — он, по-видимому, еще сомневается в способе их употребления в старину.

Она хочет снять их.

Александр (стараясь удержать ее резким движением, но не дотрагиваясь до нее). Нет, нет! Почему вы хотите снять их? Оставьте, как есть.

Бианка-Мария (стараясь улыбнуться). Я должна положить их обратно на мертвую царевну, которую вы так любили…

Александр. Нет, нет!.. Подержите их еще немного в ваших волосах!

Стараясь помешать ей снять пряжки, он касается их одной рукой. Обоюдное смущение. Они смотрят друг на друга с каким-то сдержанным усилием. Молчание.

Бианка-Мария (опуская ресницы, тихо). Вы мне не помогаете…

Новое молчание. Оба нагибаются к корзине с драгоценностями.

Александр. Взгляните на резьбу на этом кольце: сидит женщина и держит три маковых цветка, перед нею стоят три загадочных фигуры, над головой у нее обоюдоострая секира и сверкающий на солнце диск. А вот это: сидит молодая женщина, она протянула руки и повернула голову назад, перед ней мужчина, руки у него также протянуты. Посмотрите: у женщины пышные волосы!

Бианка-Мария. Она повернула голову назад…

Молчание. Бианка-Мария занята расстановкой украшений вокруг маски. Александр уходит на балкон и несколько мгновений всматривается в равнину. Оба борются с овладевшим ими волнением.

Александр. Эта высохшая страна действительно имеет лихорадочный вид страдающего жаждой. Всякий клочок земли с наступлением ночи смягчается и дышит. Эта равнина твердит о своей смертельной жажде даже ночью. До самых поздних сумерек мучительно белеют ложа ее высохших рек. Вам не представляются вон те горы, с их дикими, громоздящимися друг на друга хребтами, стадом громадных онагров? Чувствуется, как там, за Понтинским заливом, дымятся испарения Лернейского болота. А посмотрите туда, как пылает Арахнея! Ее вершина краснеет почти каждый вечер, — в воспоминание тех костров, которые известили стражу Клитемнестры о падении Трои. Какой длинный ряд вестовых костров от Иды до Арахнеи! Мы вчера читали об этом удивительном перечислении зажженных Победой по утесам гор огней… А сегодня вы можете пересыпать пальцами прах того, кто известил о своем возвращении такими знаками!

В ваших волосах вы носите украшения царской невольницы, которую он взял себе в числе предметов военной добычи!

Он снова подходит к Бианке-Марии, всматриваясь в нее.

И все это просто, потому что это вы делаете. Между вами живой и останками царя и прорицательницы, которые вы стережете, бездна веков исчезает. Кажется, что все это золото принадлежит вам с незапамятных времен, потому что вы — Красота и поэзия, все входит в круг вашего дыхания, все простым порядком вещей подчиняется вашей власти…

Бианка-Мария (бледная, дрожа, прислонившись к столу с сокровищами). Не говорите так!

Александр. Почему вы запрещаете мне говорить об истинах, которые вы открыли моей душе? Вы не думаете, Бианка-Мария, что те, кто решился жить без томления и лжи, должны говорить о своих внутренних истинах, когда они требуют выражения? Сколько раз мы погружали в безмолвие то, что неожиданно рождалось в нас и подступало к нашим устам! Я не могу вспоминать об этом без сожаления и раскаяния. Мне чудится, что я вижу, как это затаенное колеблется в молчаливой глубине, как нечто холодное и бесформенное. А кто знает, какие новые радости, какие новые скорби, какие новые красоты оно могло бы зародить в нас, встретившись с потоком наших живых речей! Ах, лжет перед жизнью тот, кто скрывает, кто притворяется, кто утаивает. Так почему же до сегодняшнего дня мы избегали смотреть друг другу в глаза? Или мы боялись прочесть в нашем взгляде что-нибудь позорное? Разве мы боялись узнать в нашем взгляде то, что мы уже знали оба?

Бианка-Мария (в волнении). Мы знаем то, чему нельзя быть и что не может быть никогда.

Александр. Ах, еще одно препятствие к жизни!

Бианка-Мария. Мы знаем, что для разъединения существ есть вещи сильнее смерти. Сама смерть не могла бы так разъединить нас, как разъединяют эти вещи.

Александр. Какие вещи?

Бианка-Мария. Вы их знаете. Вещи святые!

Александр. Ах, Бианка-Мария, я готов иссушить тысячи жизней, лишь бы дать вашим устам утолить свою жажду!

Бианка-Мария. Не говорите так!.. Возле вас есть другая, слитая с вашею жизнь, жизнь бесконечно ценнее моей: почти божественная по своей сущности… Она так глубока, что я никогда не могла приближаться к ней без того, чтобы не дрожать всеми своими фибрами. Кажется, что для нее нет ничего неизвестного, что ничто ей не чуждо. Всякий раз, когда я могла склониться к ней, я чувствовала, как таинственные красоты поднимались из ее глубины и возвышали и уничтожали меня в одно и то же время. И я никогда не плакала так, как на этих коленях, не плакала слезами, которые причиняли мне столько блаженства и столько скорби.

Александр. Вы не знаете, каким ужасным внезапным бесплодием время поражает самые высокие человеческие отношения. Самые могучие корни углублены и продолжают сплетаться под землей, но подземная сила их перестает быть деятельной и не производит уже ни листвы, ни цветов. Неужели вы не чувствуете, как что-то скрытое, похожее на брожение весны, трепещет во мне всякий раз, когда ваша жизнь соприкасается с моей? Вашего одного присутствия достаточно для того, чтобы сообщить моему духу неизмеримую плодовитость. В тот день, когда мы стояли на террасе, среди сменившей крики тишины, и когда ветер бросил в меня прядью ваших волос, моя душа в несколько мгновений перешла все пределы, охватила бесконечное количество новых вещей, даже сама пыль гробниц была для нее волной почек, которые должны были распуститься. Мы могли бы сидеть друг возле друга в пустыне, вдали от человеческих путей, оставаться неподвижными и безмолвными, как нива в раннее утро, и каждое дуновение ветра приносило бы нам удивительные семена.

Бианка-Мария. Это в вас, это в вас вся эта сила!..

Александр. В вас, в вас заключено все то, о чем сожалеют люди, что никогда не изведали обладания им! Когда я на вас смотрю, когда я вслушиваюсь в ритм вашего дыхания, я чувствую, что через вас открываются другие красоты, приобретаются другие блага, что может быть через вас свершаются на свете деяния, такие же светлые, как прекраснейшие грезы поэзии. Я не в силах выразить, что я испытал когда-то, когда я стоял возле вас, при первом проявлении моей любви и желания. Это было исключительное чувство, которое я могу сравнить только с пробуждением в одно утро моего далекого детства… Я вспоминаю об этом пробуждении, как о каком-то радостном рождении, как о какой-то заре, когда я родился для другой жизни, бесконечно более чистой и более сильной, и когда внезапно раскрылись надо мною сомкнутые руки судьбы. Я тогда впервые плыл от берегов Апулии к водам Греции. Это случилось в Коринфском заливе, в Салонской бухте, в гавани Итеи, где я должен был высадиться на берег, чтобы отправиться в Дельфы. Вы знаете эти места, вы, странница всех стран, посвященных тайне и красоте!

Бианка-Мария (как бы сквозь сон). Салона! Помню: синий залив, весь изрезанный скрытыми, как внутренность раковины, бухтами, розовыми по вечерам, как раковина… В горах, изрытых пещерами, между скал, на каком-то клочке красной земли, колебалось несколько тощих колосьев, затерянных в пахучих травах. Помню, однажды вечером загорелось жниво на горе. Легкие, змеившиеся языки пламени бежали между скал с быстротой молнии. Я никогда не видела такого быстрого и такого яркого огня. Ветер приносил к нам благоухание сожженных трав. Казалось, все море наполнено благовонием дикой мяты. Тысячи испуганных соколов кружились над пожарищем, наполняя своими криками все небо.

Александр. Это было там, это было там! Я уснул на палубе, лицом к звездному небу августовской ночи. На заре, когда корабль уже бросил якорь, меня разбудил звон цепей. Вы знаете, на какое расстояние еще и теперь Парнас распространяет святость своего предания. Ваши глаза, перед которыми прошли прекраснейшие и высшие видения земли, конечно, пили этот идеальный свет, окружающий в летнее утро гору Аполлона. Все еще продолжая лежать, я видел только сказочные вершины в безмолвии бледных небес. Из портов доносилось пение петухов, проворное и зычное пение из беспрерывного зова и отклика, которое одно наполняло безмолвие высоких стен. Ах, никогда, никогда я не забуду обетов радости, которые в этом месте и в это утро давало моей новой жизни это воодушевляющее пение!..

Бианка-Мария. Да! Да! Помню…

Александр. И вот — необыкновенное настроение этого далекого утра снова овладело моей душой в тот благодатный час, когда проявилось могущество, скрытое в вас. Ваши уста были неподвижны, но я слышал, как от всей вашей крови поднималось пение, повторявшее мне эти далекие обещания. Ах, я знал, я знал! Я отлично знал, что все эти обещания рано или поздно сбудутся для меня. Поэтому я ожидал доверчиво. Я ожидал, что моя душа достигнет совершенной зрелости, чтобы в ней могла сосредоточиться высшая радость. Я всеми средствами расширял ее сознание, чтобы она умела лучше оценить всякий наиболее редкий дар. Я поил ее водою всех источников, я проливал в нее все благоухания, пропитывал всеми ароматами, чтобы в своей полноте она возможно живее могла чувствовать ненасытность своей природы. И ждал, ждал! И вот пришли вы, как вестница, появились на моем пути в то мгновение, когда я озирался кругом в недоумении, охваченный беспокойством перед замедлением, которое тянулось слишком долго. Я и прежде всматривался в вас, вслушивался в звуки вашего голоса, но в это мгновение вы показались мне каким-то новым существом, сбросившим завесу, скрывавшую вас. Прежде я смотрел на вас, не видя вас, слушал, не слыша вас. Теперь я узнал вас. Вы напоминаете мне о всех обещаниях этого далекого утра. И я не откажусь ни от одного из них, даже если бы мне пришлось силой принудить судьбу сдержать их…

Бианка-Мария (взволнованно). Молчите! Молчите! Вы говорите как пьяный!..

Александр (не сдерживая больше своего пыла). Вы необходимы мне! Вы мне необходимы! Если когда-нибудь формы, в которые я облекал свои мысли, казались вам прекрасными, если слова моей поэзии когда-нибудь казались вам утешающими, если вы когда-нибудь признавали какую-нибудь высоту за моим сознанием — я умоляю вас, умоляю вас, — не принимайте дурно необходимость, которая толкает меня к вам. В это мгновение моя жизнь похожа на реку, разлившуюся от вешних вод, наполненную деревьями подмытых ею лесов, на реку, которая бурлит в своих устьях, заваленных и запруженных избытком того, что она с собой несет. И мне кажется, что одна вы, что одна вы можете разрушить преграду: одна вы, каким-нибудь стебельком травы, каким-нибудь стебельком цветка в вашей маленькой руке…

Бианка-Мария. Не я! Не я!.. Ваши грезы ослепляют вас…

Александр. Вы, одна вы! Я уже встречал вас в мечтах, как теперь встречаю в жизни. Вы принадлежите мне, как если бы вы были моим творением, созданным моими собственными руками, одушевленным моим собственным дыханием. Ваш образ прекрасен во мне, как прекрасна во мне мысль. Когда поднимаются или опускаются ваши ресницы, мне кажется, что они бьются, как моя кровь, что тень от них проникает в глубину моего сердца…

Бианка-Мария (как бы растерянно). Молчите! Молчите! Я задыхаюсь… Ах, я не в силах более жить, я не смогу более жить!

Александр. Вы можете жить только во мне, только через меня, потому что вы уже принадлежите моей жизни, как ваш голос принадлежит вашим устам. Как долго я ждал вас! С какой верой ждал! Я не спрашиваю у вас, что вы делали в годы, которые мы оставались друг другу чужими, скрытыми друг от друга, друг другу невидимыми, хотя мы и жили поблизости, хотя и дышали под одним и тем же небом… Я знаю, я знаю!.. Вы углубляли вашу душу тайной и красотой, вы пили поэзию из самых отдаленных источников, вы отдавались вашим грезам в сиянии наиболее высоких, свершившихся судеб. Я знаю, я знаю, что вы совершили, чтобы я мог найти в вас первородную человеческую душу в свежести вашей любви!..

Бианка-Мария (растерянно). Своим дыханием вы возвышаете самое ничтожное из созданий. Я была только доброй сестрой: я всюду только окружала труженика-брата своей простой нежностью…

Александр. Но разве не жило наряду с доброй сестрой другое существо? От его дыхания тускнело золото сиракузских медалей, только что извлеченных из жесткой земли, а бессмертные отпечатки становились чистыми от теплоты его пальцев. Это существо наклонялось к ямам, где лежали ниспровергнутые статуи, освобождало их лица от безжизненной оболочки, и в сумрачной земле вдруг зажигалась перед ней светлая улыбка божественной жизни. На поле Марафонской битвы оно читало, со слезами на глазах, имена павших афинян, написанные на героической колонне, а в Дельфах разгадывало таинственную мелодию хвалебного гимна, начертанного на мраморе священного столба. Всюду, где сохранился след великих преданий или обломок прекрасных образов, в которые род избранников воплощал силы мира, — всюду проходило это существо, полное воодушевляющей грации, проникая в дали веков так же легко, как тот, кто по усеянной развалинами равнине следует за песней соловьев…

Бианка-Мария. Кто же это существо? Разве я могла бы признать, что это я? Благодаря вам все преображается! Я была лишь бессильной, рвущейся помощницей, радость и мука моего брата была моей радостью и моим мучением. Мое сердце дрожало, когда дрожало его сердце…

Александр. Ах, какая Тайна и какая Красота не отразились на вас? И вы, и вы, как Кассандра, прах и драгоценности которой вы собираете, и вы переступили порог Скейских ворот. Сквозь последовательные слои развалин семи городов ваши глаза различали следы рокового пожара, предсказанного неутомимым голосом той, которая теперь уже молчит, здесь, в вашей тени. Разве не через вас исчезла погрешность времени? Разве не уничтожены вами дали веков? Было неизбежно, чтобы в живом и возлюбленном создании я нашел, наконец, это единство жизни, к которому направлены порывы моего творчества. Вы одна обладаете божественною тайной. Когда вы берете вашей рукой венец, украшавший чело прорицательницы, мне чудится, что это ваше движение вызывает древнюю душу, и идеальное воскресение, кажется, возвеличивает такое простое действие. Власть пробуждать, которую сами вы не сознаете, таится в вас. Самого простого из ваших движений достаточно, чтобы открыть мне истину, которой я не знал. А любовь подобна сознанию: она сияет соразмерно с истинами, которые она открывает… Скажите же мне, скажите, что вам кажется более святым, чем это, и более достойным сохранения и возвышения над всякой помехой и над всякой преградой.

Бианка-Мария (обессилев). Нет, нет… Вы опьянены самим собой. То, что вы видите во мне, существует только в ваших зрачках… Ваши слова создают из ничего тот образ, который вы хотите любить. Это — вы, это — вы одарены всяким могуществом…

Александр. Но к чему оно? К чему? Все это могущество, скрытое во мне, осталось бы скованным, исчезло бы в тысяче внутренних водоворотов, если бы божественная страстность, скрытая в вас, не привлекла его к проявлению в формах и движениях радости. Радости, радости я прошу у вас! В тот день, когда я принес вам цветы, на вашем лице выступали следы слез, но вокруг вас, в солнечных лучах, ваши нетерпеливые волосы дышали радостью. Необходимо, чтобы я стал свободным и счастливым в истине вашей любви, чтобы найти, наконец, вечное созвучие, которого ждал не один! Вы мне нужны, вы мне нужны!

Бианка-Мария (собираясь с силами). Так скажите, скажите: что вы хотите сделать? Что вы хотите сделать со мной, с теми, кого я люблю, кого вы любите? Скажите!

Молчание.

Александр. Пусть свершается неизбежное…

Бианка-Мария. А страдание? А страдание? Разве вы не чувствуете, что целая туча скорби повисла над нашими головами, сгущается и давит нас? Неужели вы не чувствуете, что дорогие, близкие души страдают от предчувствия ошибки или от страха перед несчастием, бороться с которым у них нет сил? Только что вам вспомнились мои слезы… Ах, если бы я могла рассказать вам всю тревогу этого дня! Если бы я могла открыть вам свое сострадание и свой ужас! Она знала, она знала. Я чувствовала, что она знает. Своими живыми руками — ах, слишком живыми! — она перебирала мою душу, как перебирают наиболее скрытые складки платья. Какое невыразимое мучение! Моя тайна была в ее руках, и она раскрывала ее, как раскрывают лепестки срезанной розы. И наряду с ее отчаянием я чувствовала в ней — я не знаю, какую нежность, я чувствовала, что ее сердце то сжималось, как кольцо, то раскрывалось, как чаша, — что вся она мучительно стремилась к жизни… (Молчание.)

Александр (колеблясь). Вы думаете, что она уверена?

Бианка-Мария. Да, она уверена. (Молчание.) А он? Вы не думаете, что и он подозревает?

Александр. Ах, нет! В нем нет ни малейшего подозрения. Я его знаю хорошо…

Бианка-Мария. А его странная перемена, его тайная, почти дикая печаль, а его отношение ко мне… Иногда он устремляет на меня невыносимый взгляд. Когда я подхожу к нему, когда я беру его за руки, мне иногда кажется, что от всего его существа веет глубоким отвращением ко мне…

Александр. Вы ошибаетесь, Бианка-Мария. Он не подозревает ничего. Он необыкновенно озабочен своей болезнью…

Бианка-Мария. Болезнью! Так и вы думаете, что он действительно болен?

Александр. Его силы подорваны слишком долгим и слишком упорным напряжением. Мрачные вымыслы должны мучить его изнуренный ум… Без сомнения, что-то необъяснимое в нем есть… Но он заговорит со мной, назовет мне призрак, который преследует его. Он мне скажет причину своего страха. Человеку нельзя безнаказанно раскрывать гробницы и всматриваться в лица мертвецов, и каких мертвецов! (Молчание.) Он заговорит со мной. Вчера вечером он был уже готов заговорить… Я разыщу его сегодня. Вы не знаете, куда он ушел?

Бианка-Мария. Не знаю. Может быть, к Персейскому источнику. Он предпочитает это место, когда хочет остаться наедине! Вода! Вода! Ах, что может быть на свете прекраснее воды? А здесь все засохло, всюду одна жажда, жажда… Персейский источник — единственное убежище: его нежное журчание усыпляет, усыпляет мысли.

Она отходит от стола с сокровищами и направляется к балкону медленно, почти обессилев.

Вода! Вода! Сколько времени я не видела большой реки, протекающей по зеленому лугу, опоясанного лесами озера, белоснежного водопада…

Александр (вдруг останавливая ее на ходу, взяв ее за руки, бледный от желания). Ах, прекрасная, прекрасная, поистине нежная и поистине свежая, как журчащая вода, как утоляющая жажду вода… Вся ваша красота, ах, мне кажется, что вся ваша красота заливает мои чувства, как живая вода, как вода, которая трепещет, дрожит… Ах, прекрасная, прекрасная, прекрасная только для одного меня.

Бианка-Мария (обомлев). Пустите меня! Пустите меня, Александр!

Александр (опьяненный). Я чувствую любовь во всех ваших венах, в ваших волосах, она поднимается, поднимается, я вижу, как она нахлынула к вашим ресницам… Я чувствую как бы благоухание в слезах под вашими ресницами… Весь ваш образ бледнеет во мне… Вы вся во мне, как глоток воды, который я выпил…

Он тянется к ее устам, чтобы поцеловать их. Она отскакивает назад, растерянная, с трудом сдерживая крик. Они стоят друг перед другом, тяжело дыша, не в силах больше говорить.

Бианка-Мария (вздрогнув). Слышите! Александр. Что такое?

Бианка-Мария. Ее голос…

Несколько мгновений оба прислушиваются.

Это — ее голос! Это — ее голос! Она ищет вас, конечно, она вас ищет.

Александр. Не бойтесь ничего, ничего не бойтесь!

Бианка-Мария. Она знает все, она все понимает. Скрыть невозможно. Как только она переступит порог, она услышит биение нашей крови. Нельзя скрыть!..

Александр (с горечью). От души, которая достойна принять истину, не следует скрывать ничего, Бианка-Мария.

Бианка-Мария. А страдание, страдание?..

Александр. Она — невольница скорби, нам ничего нельзя сделать для ее освобождения. Она принадлежит другой жизни.

Бианка-Мария. Другой жизни…

Она опускает голову и направляется к выходу.

Сцена II

Анна в сопровождении кормилицы появляется на пороге… Все ее лицо выражает необыкновенно тихую печаль…

Анна. Бианка-Мария!

Бианка-Мария (взяв ее за руку). Вот я! Я здесь!

Анна. Ступай, ступай, няня!

Кормилица уходит, Бианка-Мария ведет слепую к Александру.

Александр!

Александр. Я здесь, Анна!

Слепая протягивает к нему руку, которую он берет. В этом положении она молча стоит между ними несколько мгновений. Затем отходит от Александра и привлекает к себе Бианку-Марию.

Анна. Поцелуйте меня Бианка-Мария!

Она целует ее в губы.

Мне кажется, что бесконечно долгое время вы были вдали от меня. Что вы делали?

Бианка-Мария, пораженная, медлит с ответом.

Что вы делали?

Бианка-Мария (растерянно). Я была здесь почти целый день, помогала брату.

Александр уходит на балкон и, опершись о перила, всматривается в равнину.

Анна. Это — комната с драгоценностями.

Бианка-Мария. Да, с драгоценностями.

Александр. И с прахом?

Бианка-Мария. Да.

Анна. А где прах?

Бианка-Мария. Вот здесь, в медных сосудах.

Анна. Подведите меня: мне хочется прикоснуться.

Бианка-Мария (подводя ее к одной из урн). Вот здесь — прах Кассандры, а здесь — прах царя.

Анна (глухим голосом). Кассандра! И она видела… она всегда видела вокруг себя несчастье и смерть!..

Она наклоняется над урной, берет немного пепла и сыплет его сквозь пальцы.

Как нежен ее прах! Он сыплется сквозь пальцы, как морской песок… Вчера ты читал ее слова, Александр… Среди этих ужасных криков слышались какие-то бесконечно-тихие и печальные вздохи. Старцы сравнивали ее с «желто-красным соловьем». Как были звучны, как звучны были ее слова, когда она вспоминала свою прекрасную реку! Когда старцы спрашивали ее о любви к божеству? Ты не помнишь?

Бианка-Мария. Он вас не слышал, Анна.

Анна. Не слышал?

Бианка-Мария. Он на балконе.

Анна. Ах, он на балконе!..

Бианка-Мария (поворачиваясь к балкону). Он любуется закатом солнца. Сегодня удивительный закат. За Артемизием все небо в огне. Вершина Арахнеи пылает, как факел… Красное зарево доходит даже сюда, падает на сокровища…

Анна. Подведите меня ближе к ним.

Бианка-Мария (подводя ее к одному из столов). Вот это принадлежало Кассандре.

Анна (дотрагиваясь осторожно). А ее маска здесь?

Бианка-Мария (направляя руки слепой). Вот здесь.

Анна (ощупывая золотую маску). Какой у нее большой рот! Он увеличился от ужасного труда прорицания. Она кричала, заклинала и рыдала, не переставая. Вы можете представить себе ее рот во время ее молчания? И какую форму могли иметь во время молчания ее уста? Какой ужас, когда она молчит, когда наитие дает ей отдых, между двумя криками! Мне хочется, чтобы сегодня вечером вы прочитали мне этот диалог между нею и старцами. Не помните ли вы этих ее слов, когда она говорит о боге, которого она любит, и старцы спрашивают, не отдалась ли она богу? Я представляю, что при этом она вся покраснела от стыда… «Я обещала, — сказала она. — Я обещала…» Вы не помните ее слов?

Бианка-Мария (с возрастающим смущением). Нет, Анна! Я прочту вам сегодня вечером.

Анна. «Я обещала, но обманула его», — сказала она. Она обманула бога, который и отомстил ей. И никто ей больше не верил! Она была одна, на вершине башни, одна со своей истиной.

Молчание. Она продолжает дотрагиваться до сокровищ.

Вы так же, как и Александр, любите этого «красно-желтого соловья»?

Бианка-Мария. Ее судьба — ужасна, она — мученица…

Анна. Она была прекрасна, она была прекрасна, как Афродита. Леонард видел ее лицо под золотой маской! Странно: мне кажется, что и я видела ее лицо. Как вы думаете, какие были у нее глаза?

Бианка-Мария. Должно быть черные.

Анна. Они не были черные, а казались черными, потому что их зрачки были так расширены жаром прорицания, что поглотили радужную оболочку. Я думаю, что во время покоя, когда она вытирала пену со своих багровых уст, ее глаза были нежны и печальны, как две фиалки. Такими они должны были быть и перед тем, как закрылись навеки. Вы помните, Бианка-Мария, ее последние слова? Забыли?

Бианка-Мария. Вечером я вам прочту, Анна!..

Анна. Она говорит о тени, которая ложится на все вещи, и о влажной губке, которая стирает все следы, не так ли? «И над этим, — говорила она, — над этим я рыдаю больше, чем над остальным». Это ее последние слова.

Молчание. Она держит в руках золотые весы.

Слышите?

Бианка-Мария. Это кричат соколы в Эвбейских горах.

Анна. Как они кричат сегодня вечером!

Бианка-Мария. Когда воздух загорается зноем, они кричат еще сильнее.

Анна. Почему они кричат? Я хотела бы понимать голоса птиц, как прорицательница. Я раньше не знала этого случая из ее детства, о котором мне рассказал Александр. Она была оставлена на одну ночь в храме Аполлона, а утром ее нашли распростертой на мраморном полу, сжатой кольцами змеи, которая лизала у нее уши. С этого времени она понимала все голоса, носящиеся в воздухе. Она понимала бы теперь крики соколов…

Бианка-Мария (почти забывшись). Крики радости, крики радости. Если бы вы могли видеть, что это за прекрасные и горделивые создания! Они полны жизни, они изнемогают от жизни! Они цвета скал, темные крылья, красноватое тело, беловатая грудь, серая головка. Нет ничего более прелестного и более дикого, чем эта серая головка, где сверкают черные глаза в желтом кружке. Как-то вечером, когда я любовалась ими в небесах, один из сторожей подстрелил одного из них прямо в грудь. Он упал почти к моим ногам, и я подняла его. Смертельно раненый, он все-таки постарался вцепиться в мою руку. Кровь душила его и струилась из клюва, он дрожал от каких-то рыданий, в то время как одна за другой падали красные капли. Глаза потускнели, когти сжались, и маленькая головка повисла на грудь. Еще одна кровавая слеза. Последняя. В моих руках осталась какая-то тряпочка… А между тем, за несколько мгновений до этого, такая свободная, такая упорная жизнь трепетала в небесах!

Анна. Как вы говорите о жизни и как вы говорите о смерти, Бианка-Мария! (Молчание.) Александр на балконе?

Бианка-Мария. Да.

Анна. Что он делает?

Бианка-Мария. Всматривается вдаль. (Молчание.)

Анна. Что я держу в руках?

Бианка-Мария. Весы.

Анна. Ах, весы! (Дотрагивается до обеих чашек.) Они лежали на груди у умершей царевны?

Бианка-Мария. Да, на груди.

Анна. Чтобы взвешивать судьбы! Но они неверные, не так ли, — неверные? Мне кажется, что они перетягивают в одну сторону…

Бианка-Мария. Они испорчены. С одной стороны недостает одной из золотых цепочек, поддерживающих чашку.

Анна. С какой стороны?

Александр (входя с балкона). А вот и Леонард возвращается.

Бианка-Мария. Откуда?

Александр. От Персейского источника.

Анна (откладывая весы). Не хотите ли пойти к источнику, Бианка-Мария? Хотите сводить меня? Мы немного посидим там, на камне, над водой, подышим запахом мяты и мирт. Он так приятен.

Бианка-Мария. Я возле вас, Анна, — вот моя рука.

Сцена III

Входит Леонард, смотрит на присутствующих своим блестящим и беспокойным взглядом. Его лицо выражает беспрерывное беспокойство и мучительное напряжение внутреннего терзания.

Леонард (подходя к слепой в сердечном порыве). Ах, и вы здесь, Анна!..

Анна. Вы от источника?

Леонард. Да, я оттуда. Я хожу туда почти ежедневно перед заходом солнца, в это время запах мирт становится сильным, как ладан, и почти одуряет. Сегодня вечером он особенно силен, кажется, что он застыл над водой. Когда я пил, мне казалось, что я чувствую в воде вкус эфирного масла…

Анна. Вы слышали, Бианка-Мария?

Бианка-Мария. Хотите пойти, Анна? Вот моя рука.

Анна (взяв свою спутницу за руку). Мы пойдем к источнику… Александр, солнце уже зашло?

Александр (на пороге балкона). Уже зашло.

Анна. А света уже больше нет?

Александр. Да, да, еще немного светло.

Анна. Вот почему кричат соколы.

Александр. Они кричат до позднего вечера: кричат до первых звезд…

Анна. До свидания.

Уходит с Бианкой-Марией.

Сцена IV

Александр остается у балкона, прислонившись к одному из косяков, все еще всматриваясь вдаль. Леонард провожает глазами свою сестру, уводящую слепую, до порога.

Александр. Что это за огни вон там, на вершине Лариссы? Посмотри! Один, два, три… А там еще огонь над Ликоном. Видишь ты, видишь столбы дыма? Они кажутся неподвижными… Ни малейшего ветерка… Какое бесконечное затишье! Это один из самых прекрасных и самых торжественных вечеров, какие мне приходилось видеть.

Молчание. Леонард подходит к своему другу, братским движением кладет руку ему на плечо и остается безмолвным.

Посмотри на эти цвета и на очертания гор, вырисовывающиеся в небесах! Всякий раз, когда я смотрю на них, по вечерам, я совершаю непринужденный акт благоговения перед их божественностью. Ни в одной другой стране не чувствуется так, как в этой, что в образе далеких гор есть святость. Не правда ли?

Леонард (изменившимся голосом). Да. Нужно молиться горам… они так чисты.

Александр. Как они чисты сегодня вечером! Кажется, что они сложены из сапфира. Одна Арахнея еще краснеет: ее вершина гаснет всегда последней. Но что это за огни? Число их увеличивается, они спускаются все ниже и ниже по холмам до самой равнины. Смотри, под Лариссой они расположились венцом… Странно, что столбы дыма такие белые… Кажется, что они озарены каким-то другим светом — какой-то невидимой луной. Не правда ли? Это святые столбы: может быть, они возносят людские молитвы.

Леонард. Может быть. Люди просят у Бога воды жаждущей земле.

Александр. Эта жажда ужасна.

Молчание. Леонард отходит и делает несколько шагов по комнате, где сумрак начинает сгущаться вокруг тускло блещущих драгоценностей. Он не в силах сдержать свое внутреннее волнение. Подходит к столу, где лежат драгоценности Кассандры.

Александр следит за ним беспокойным взглядом.

Ах! Ты смотришь, хорошо ли расположены богатства Кассандры?.. Бианка-Мария занималась приведением их в порядок, когда я пришел сюда за тобой… Я хотел, было, ей помочь… Но затем мы… начали говорить… И целый час пролетел, как молния… Мы говорили и о тебе, Леонард.

Леонард (взволнованно). Обо мне?

Александр. О тебе: о твоей тайне…

Леонард (побледнев). О моей тайне?

Александр (подойдя к другу и нежно взяв его за руку). Что у тебя? Скажи мне, что с тобой? Почему ты так дрожишь?

Леонард. Я не знаю, отчего я дрожу…

Александр. Разве я не брат твоей душе? Уже столько, столько дней я жду, столько дней жду, что ты заговоришь со мной, что ты откроешь мне свое мучение… У тебя нет больше доверия ко мне, да? Я уже перестал быть для тебя тем, кто понимает все, кому можно все сказать?

Леонард (подавляя волнение, сжимающее ему горло). Нет, нет, Александр, ты не перестал быть для меня таким существом… Чем я не обязан тебе? Чем я был, пока не знал тебя, пока не узнал общения с твоей душой? Чем я был? Тебе я обязан всем: откровением жизни… Ты заставил меня жить твоим огнем… ты оживил вокруг меня все, что до этого было мертвым… Ах, чем были бы для меня все эти сокровища, если бы я не знал тебя? Безжизненным металлом. И только ты, один ты сделал меня достойным быть свидетелем чудес…

Александр. Ну, а теперь? Теперь я уже ничем не могу помочь твоему горю?

Леонард (растерянно). Я не знаю, что со мной, не знаю, что со мной… Не знаю, что это у меня за болезнь…

Александр. Бедный друг! Вот уже два года, два долгих года, как ты здесь, в этой стране жажды, у подножья этой обнаженной горы, уже два года, как ты весь поддался заклятию этого мертвого города, как ты роешься в земле, среди этих чудовищных привидений, вечно встающих перед твоими глазами из раскаленной пыли… И как только твои силы не надломились до сих пор? В продолжение двух лет ты дышал убийственными испарениями скрытых гробниц, подавленный ужасом самой трагической судьбы, какая только когда-либо уничтожала человеческое племя… Как только ты мог продержаться? Как только ты не боялся сойти с ума? Ты похож на отравленного человека… И подчас я замечал, что безумие мелькает у тебя в глазах.

Леонард. Да, да… правда: я отравлен…

Александр. Так почему ты не хотел послушаться меня? Когда ты позвал меня и я приехал сюда, ты был уже поражен этой губительной лихорадкой. Я предчувствовал опасность… Я хотел оторвать тебя от этой упорной идеи, увезти тебя куда-нибудь, прервать этот ужасный труд. Ты не помнишь? Начало весны мы провели бы в Закинфе, на берегу моря, невдалеке отсюда… Но твое упорство было непреодолимо — и ты заболел… Поэтому теперь нужно уехать, немедленно нужно уехать к воде, в леса, к зеленеющим полям… Тебе нужно упасть в объятия зеленеющей земли, уснуть в густой траве, тебе нужно почувствовать постепенное проникновение в тебя новых мыслей…

Леонард. Да, да, ты прав: нужно уехать далеко… Но куда? Куда? И она… и она… моя сестра, Бианка-Мария и она уехала бы с нами, и она уехала бы с нами…

Александр (сумрачно колеблясь). Да, и она… Ты не думаешь, что и она подавлена, что ей нужно вздохнуть, жить… Она удручена из-за тебя, она плачет из-за тебя…

Леонард. Плачет? Плачет?

Александр. Она боится, что ты ее больше не любишь, что у тебя нет больше прежней нежности к ней…

Леонард (бледный, хриплым голосом). Прежней нежности… Она плачет? Плачет?

Александр (берет его снова за руки, почти насильно). Да что же с тобой? Что? Почему ты теперь так дрожишь?

Леонард (в порыве отчаяния). Ах, если бы ты мог меня спасти!

Александр. Я должен, я хочу спасти тебя, Леонард!

Леонард. Тебе нельзя, тебе нельзя меня спасти… Я погиб.

Он растерянно делает несколько шагов по комнате, идет к балкону, подходит к двери, закрывает ее… Возвращается к Александру, шатаясь как человек, охваченный внезапным безумием.

Как тебе сказать! Как тебе сказать! Ах, это ужасно! Это — чудовищно…

Александр (пораженный его движениями и словами). Леонард!

Леонард (падает в кресло и сжимает свои виски руками). Это чудовищно!..

Александр (берет его за руки и наклоняется к его лицу, в тени). Да говори! Говори же! Разве ты не видишь, что разрываешь мое сердце?

Леонард. Да, я буду говорить, скажу тебе… только ты не смотри на меня, не стой так близко, только не держи меня за руки… Садись туда… Подожди… Подожди, пока стемнеет… Я тебе скажу… Я должен тебе сказать… тебе… одному тебе… Это чудовищно!..

Александр (садясь несколько в стороне, глухим голосом, подавленный беспокойством). Вот, я сижу здесь… я жду… жду… ты в тени… я тебя почти не вижу… говори!

Леонард. Как сказать?..

Молчание. Они сидят друг против друга в темноте, оживленной блеском драгоценностей. Когда Леонард начинает говорить, голос у него дикий и надорванный. Александр неподвижно слушает его, словно все его существо сжалось от волнения.

Ах, ты ее знаешь, ты знаешь ее!.. Ты знаешь, какое дивное, нежное, какое чистое создание… моя сестра… Ты знаешь, ты знаешь, чем она стала для меня в годы одиночества и труда!.. Она стала благоуханием моей жизни, отдыхом и свежестью, советом и поддержкой, мечтой, поэзией и всем… Ты знаешь, ты это знаешь!.. (Молчание) Какие другие радости знавал я в своей юности? Какая другая женщина подходила ко мне на моем пути? Никто. Моя кровь текла без всякого волнения… Я жил, словно дав обет, я дрожал только перед красотой статуй, которые я отрывал. В пустыне наша жизнь была всегда чиста, как молитва. Ах, пустыня!.. Сколько дней, сколько дней мы прожили друг возле друга, брат и сестра, одинокие, одинокие счастливые, как дети… Я ел плоды, на которых были следы ее зубов, я пил воду из ее ладоней. (Молчание.) Одинокие, вечно одинокие, в домах, полных света!.. Теперь ты представь себе человека, который бессознательно пил яд, любовный напиток, что-то нечистое, отравившее ему кровь, осквернившее его мысли: незаметно, в то время как его душа наслаждалась миром… Представь это невероятное несчастье!.. Ты переживаешь обычный час твоего существования, час, похожий на всякий другой, зимний день, ясный и чистый, как алмаз — все ясно, все видно, вблизи и вдали. Ты возвращаешься после своего труда: твое напряжение унимается, ты не замечаешь ничего необыкновенного ни в себе, ни в окружающем: твое дыхание мерно, твоя душа спокойна, твоя жизнь течет, как вчера, по законам постоянства, от прошедшего к будущему… Ты входишь в дом, как вчера, полный тишины и света, открываешь дверь, входишь… и видишь ее, ее, твою невинную подругу, ты видишь ее уснувшей у камина, покрасневшей от пламени, с маленькими ногами, протянутыми к его теплу. Ты смотришь на нее и улыбаешься. И пока ты улыбаешься, внезапная и невольная мысль пронизывает твою душу: грязная мысль, перед которой все твое существо содрогается от отвращения… Тщетно! Тщетно! Мысль упорствует, крепнет, становится чудовищной, господствующей… Ах, разве это возможно?.. Она завладевает тобой, проникает в твою кровь, охватывает все твои чувства. И ты становишься ее добычей, ее жалкой и трепещущей добычей, и вся твоя душа, твоя чистая душа заражена, и все в тебе — грязь и осквернение… Ах, разве это вероятно?

Почувствовав, что Александр дрожит в темноте, он вскакивает. Все его тело охвачено дрожью, похожей на лихорадку. Сделав несколько шагов по направлению к балкону, он садится снова. Александр пристально смотрит на него широко раскрытыми глазами.

Теперь представь мою жизнь здесь, в этом доме, жизнь с ней и с этим чудовищем. Здесь, в этом доме, полном света и полном мрака, я один с ней одной!.. Отчаянная, затаенная борьба без перерыва, без отдыха, день и ночь, каждый час и каждое мгновение, борьба тем более ожесточенная, чем теснее сосредоточивалось на моей заразе бессознательное сострадание этого бледного существа… Ничто не помогало: ни почти исступленный труд, ни усталость, почти животная, ни оцепенение, которое наводили на меня зной и пыль, ни волнение при виде все новых и новых следов в земле, которую я рыл: ничто, ничто не могло подавить ужасную лихорадку, не могло, хотя бы на несколько мгновений, прервать преступное безумие. Заметив, что она идет ко мне, я закрывал глаза, и веки на моих глазах были, как пламя над пламенем… И я думал, в то время как моя кровь оглушала мой слух, с волнением, которое мне всегда казалось последним волнением в моей жизни, я думал: «Ах, если бы, открыв глаза, я мог смотреть на нее, как смотрел прежде, если бы я мог снова видеть в ней святую сестру!» Моя воля потрясала моей бедной душой, стараясь избавить ее от зла, в неистовом ужасе и с безумным страхом человека, который вытряхивает свою одежду, куда заползла гадина. Но тщетно, вечно тщетно! Она подходила ко мне шагом, конечно, своим обычным шагом, но он казался мне другим и смущал меня, как двусмысленный язык. И чем больше беспокойства и печали она замечала во мне, тем нежнее становилась она. А когда она касалась меня своими беспечными руками, все кости дрожали и холодели во мне, сердце у меня останавливалось, мой лоб обливался потом, а корни моих волос становились чувствительными, словно от страха смерти. Ах, бесконечно хуже смерти было для меня предположение, что она могла отгадать истину, эту чудовищную истину! (Молчание.) А ночь! Ночь! Если свет был страшен для меня, то темнота была еще страшнее: эта полная теплых вздохов темнота, темнота, доводящая до бреда, до безумия… Она спала в соседней комнате. Каждый вечер, на пороге, при расставании, она подставляла мне свои щеки для поцелуев, иногда она говорила со мной из своей постели, через стену… Прислушиваясь, в часы своей мучительной бессонницы, я слышал мерное дыхание спящей. Как тут уснуть! Казалось, мои веки ранили мои глаза, ресницы были каким-то жалом в ране… Тяжелые часы уходили один за другим, приходила заря, а с зарей невыносимая усталость сменялась невыносимой дремотой, и в этой дремоте сны… сны… Ах, гнусные сны, от которых душе моей не было защиты! Лучше бодрствовать, лучше мучиться на своей подушке, как на терниях, — лучше умирать от изнеможения… Ты понимаешь? Понимаешь? Когда, наконец, сон вдруг преодолевает муку, словно давлением какого-то гнета, когда бедное тело наливается свинцом, когда все существо жаждет смерти, обморока — ты понимаешь? — эта отчаянная борьба против принуждения природы, из страха во сне сделаться невольной добычей отвратительного чудовища… Я просыпаюсь, потрясенный, как если бы преступление было уже совершено, с телом, совершенно сдавленным ужасом, не зная, снилось ли мне, или я еще не успел остыть от жара преступления, просыпаюсь еще более надломленный, еще более несчастный, с отвращением к свету — я, кто так боится темноты! — инстинктивно опуская голову и глаза, как преступник…

Александр (задыхающимся, неузнаваемым голосом). Молчи! Молчи!

Он встает, в судорогах, не в силах совладать со своим мучением, уходит на балкон, вздыхает, поднимает лицо к звездному небу.

Леонард. Ах, я заставил тебя задыхаться… Любуйся, любуйся звездным небом. Дыши — тебе это можно…

Александр (подойдя к нему, касаясь его головы своей дрожащей рукой, тихим голосом). Теперь молчи! Молчи! Больше ни слова.

Шатаясь, он делает несколько шагов в темноте, подходит к двери, открыв ее, смотрит в пустоту, закрывает дверь, затем подходит к Леонарду, который сидит, согнувшись, закрыв лицо руками, и трогает его за голову. Он вторично возвращается на балкон. Леонард встает и приближается к нему. Они оба, друг возле друга, молча всматриваются в усеянную пылающими кострами равнину, погруженную в необыкновенно тихий и ясный вечер.

АКТ III

Комната первого действия. Большая терраса открыта, вверху, в промежутке между колоннами, виднеется ночное небо, мерцающее звездами. На одном из уставленных драгоценностями столов горит свеча. Глубокое молчание.

Сцена I

Анна сидит у лестницы. Дыхание ночи набегает на ее бледное лицо, поднятое к звездам, которых она не может видеть. Когда она говорит, в ее голосе слышно особенное неуловимое одушевление, похожее на возбужденность легкого опьянения. Кормилица стоит перед ней на коленях, она печальна и подавлена.

Анна (протягивая руки в темноту). Время от времени набегает какое-то дуновение… Поднимается легкий ветер, не правда ли, няня? Ты не чувствуешь запаха мирт?

Кормилица. Поднимается ветер с земли.

Анна. Земля дышит. Только что, когда я подошла с Бианкой-Марией к источнику, не чувствовалось ни малейшего дыхания: ни малейшего! Была полная, неизменная тишина. Мы не произнесли ни слова, чтобы не нарушить ее, один только источник то плакал, то смеялся… Няня, ты никогда не прислушивалась к голосу этого источника?

Кормилица. Вода говорит всегда одно и тоже.

Анна. Нет, нет. Я и Бианка-Мария, мы не произнесли ни слова: и вода рассказала нам бесконечное множество вещей, которые проникали в мою душу, как убеждение… как убеждение. Она научила меня делать то, что необходимо, няня: эта добрая, чистая вода, текущая из глубины, из глубины…

Кормилица (беспокойно). Что ты хочешь делать?

Анна. Я хочу уйти отсюда, уйти очень далеко…

Кормилица. Ты хочешь уйти отсюда! Куда?

Анна (отрывисто). Ты узнаешь, ты узнаешь… Не волнуйся, успокойся, бедная няня. Я пойду этой дорогой без тебя. Мне больше не нужно будет опираться на тебя, бедная няня. Мои глаза увидят свет… Что ты недавно говорила о моих глазах? «К чему Творец создал бы их столь прекрасными, если бы Он не пожелал снова зажечь в них свет?..» Видишь, няня? Я помню твои слова, теперь я сама знаю, что мои глаза прекрасны.

Кормилица. Как ты говоришь сегодня! Что-то кроется в глубине твоих слов… Но ведь я — бедная старушка.

Анна (охваченная внезапным волнением, кладя руки на плечи кормилицы). Ты — моя бедная и дорогая старушка, ты — моя первая и последняя нежность, няня. В крови моего сердца я всегда чувствовала несколько капель твоего молока, няня. Ах, твоя грудь высохла, но твоя доброта росла с каждым днем. Ты водила меня за руку, когда мои маленькие ноги еще не могли направлять свои шаги, теперь, с той же преданностью и терпением, ты водишь меня в ужасном сумраке. Ты — святая, няня. У меня есть рай для тебя: в моей душе…

Кормилица. Ты хочешь, чтобы я заплакала…

Анна (обвивая руками ее шею). Ах, прости меня, прости! Я принуждена заставить тебя плакать.

Кормилица (пораженная, освобождаясь из ее объятий, всматриваясь ей в лицо). Зачем, зачем ты так говоришь? Почему ты так прижимаешься ко мне?

Анна (стараясь рассеять ее беспокойство). Ах, нет, нет… Пустое, пустое… Я говорила так, потому что я уже не могу более приносить тебе никакой радости, бедная няня… никакой радости…

Кормилица. Ты ничего не скрываешь от меня, да? Ты не захочешь обмануть свою бедную старушку, да? Ты не хочешь обмануть ее…

Анна. Нет, нет. Прости. Я не знаю, что говорю сегодня. Я не знаю, что я чувствую… Какое-то странное возбуждение. Недавно я чувствовала себя совсем легкой, словно я готова была улететь. Я чувствовала себя почти веселой: говорила, говорила… А потом грусть вдруг снова овладела мной, и я огорчила тебя… Теперь мне лучше, мне почти хорошо, потому что я обняла тебя, няня. Мне хотелось бы, чтобы ты взяла меня к себе на колени, чтобы ты рассказала мне о каких-нибудь далеких мелочах, которые сохранила обо мне твоя память, о том времени, когда еще жила моя мать… Ты помнишь? Помнишь? (Молчание.) Ах, почему у меня не было сына, сына, как он хотел: почему? Я была бы спасена, была бы спасена! Никогда-никогда мать не любила создания своей крови, как любила бы я. Все остальное для меня не существовало бы. Постепенно, постепенно я перелила бы в его жизнь самую нежную часть своей жизни. Я беспрерывно следила бы за его маленькой Божьей душой, чтобы во всякое мгновение находить сходство, полное сходство, его нежность была бы для меня дороже света… Один и тот же Судья осудил меня на темноту и на бесплодие: для искупления какой-нибудь вины, няня? Скажи мне! Какой-нибудь ужасный грех я совершила…

Молчание. Глаза кормилицы полны слез.

Как скоро меня покинула моя мать! У нее была я, у нее была дочь, она меня обожала, и все же она не знала счастья… Ты это знаешь, да? Ты это хорошо знаешь… Ты знаешь, отчего она умерла. Но ты никогда, няня, не хотела мне сказать, отчего она умерла… и как умерла.

Кормилица (смущенно колеблясь). У нее была лихорадка, ужасная, неожиданная лихорадка, унесшая ее в одну ночь. Ты не знала?

Анна. Ах, нет, нет, это была не лихорадка. Почему ты никогда не хотела сказать мне правду?

Кормилица. А это разве неправда?

Анна. Нет, это неправда. В тот вечер моя мать сидела у моего изголовья, во сне я чувствовала ее поцелуи на своем лице и что-то теплое, как слезы… Ах, сон у меня был так крепок, он преодолел неясное мучение моего маленького сердца, при последнем проблеске сознания мне показалось, что она осыпала мои щеки, мою шею, мои руки лепестками роз, которые я сорвала днем у бассейна в саду. Это мое последнее воспоминание о моей матери. Затем пришла ты, разбудила меня и спросила, видела ли я ее и как, и когда она со мной рассталась, ты совсем задыхалась. Я уснула снова, хотя слышала топот, доносившийся из сада, словно это были шаги искавших людей. А утром, сейчас же после рассвета, ты снова пришла будить меня, закутала меня в одеяло и унесла дрожащими руками, ты перенесла меня в другой дом, где ты говорила тихим голосом, где все так говорили и были бледны… И больше я ее уже не видала… А после этого, когда мы приходили в сад, ты всегда уводила меня от бассейна. И всякий раз, когда ты была там, твои уста как будто шептали молитву… (Молчание.) Скажи мне правду! Скажи мне правду! Почему она решила умереть?

Кормилица (пораженная). Нет, нет… Ты ошибаешься, ты ошибаешься…

Анна. И я никогда не узнаю этого?

Кормилица. Ты ошибаешься… Ах, ты всегда хочешь разбудить мое страдание!

Анна (лаская ее). Прости меня! Прости… Вот и опять я тебе сделала больно! (Молчание.) Ты не чувствуешь запаха мирт? Ты чувствуешь, какой он сильный?

Она встает, поворачивается к открытой террасе, вдыхает этот запах, протягивает руки.

Ветер поднялся: он как будто звенит у меня в пальцах, как кристалл… Дверь в мои комнаты открыта?

Кормилица. Да.

Анна. И все окна открыты?

Кормилица. Открыты. Все.

Анна. Ветер набегает каким-то душистым потоком. А где теперь может быть Бианка-Мария?

Кормилица. Должно быть, у себя в комнате. Позвать ее?

Анна. Нет, нет… Пусть отдыхает, бедное создание! У источника запах мирт был такой острый, что с ней почти сделалось дурно. А когда мы возвращались, я чувствовала, как она шаталась. Я не раз должна была поддерживать ее… Видишь, няня, какая я уверенная! Я вела ее, а не она меня. Я думаю, что я могла бы ходить туда и назад одна…

Кормилица. Но почему ты так много говоришь об этом источнике?

Анна. Мы все привязаны к нему, как к источнику жизни. Разве он — не единственное живое в этой местности, где все умерло и сожжено? Он один утоляет нашу жажду, вся наша жажда мучительно толкает нас к его свежести… Не будь его, никто и не мог бы жить здесь: мы все умерли бы от жажды.

Кормилица. Так зачем же мы пришли в эту проклятую страну? Вон лето вспыхнуло вдруг, как ад. Нужно бежать. Когда мы уедем?

Анна. Скоро, няня, скоро.

Кормилица. Это, должно быть, страна, проклятая Богом. Небесная кара тяготеет над этой страной. Ежедневно крестный ход направляется к часовне пророка Илии. Сейчас вечер, но вся равнина в огне. А дождя — ни капли. Если бы ты увидела реку! Камни высохли и побелели, как кости мертвецов. Анна. Инакос!.. Через него переезжал Александр в тот день… в великий день сокровищ.

Ощупью она садится на последнюю ступеньку.

Хочешь, няня, я расскажу тебе предание об этой реке? Вот оно: жил-был один царь, по имени Инакос, царь этой реки, у этого царя была дочь, по имени Ио, такая прекрасная, такая прекрасная, что другой царь, всемогущий, царь всего мира, влюбился в нее и пожелал иметь ее своей. Но его ревнивая жена обратила девушку в белоснежную телушку и приставила к ней сторожа-пастуха, которого звали Аргусом и у которого было сто глаз. И этот ужасный пастух пас белую телушку там, у моря на Лернейском лугу. День и ночь он постоянно следил за ней своими ста глазами. Тогда царь вселенной, чтобы освободить девушку, послал королевича Гермеса убить жестокого сторожа, придя на этот луг, королевич Гермес начал так нежно играть на флейте, что Аргус заснул: и пока Аргус спал, он отсек своим мечом его большую голову о ста глазах. Но ревнивая жена послала овода, который ужалил телку в бок, словно огненным жалом, телушка от страдания сошла с ума. С оводом на боку, в бешенстве, Ио бросилась бежать по прибрежным пескам, она бежала, бежала, обежала всю землю, переплывала реки, бежала по ущельям, через горы, всюду с жалом в боку, безумная от боли и страха, измученная жаждой и голодом, разбитая усталостью, с пеной у рта, задыхаясь, мыча, без отдыха, без конца. Наконец, в далекой стране, за морем, явился к ней любивший ее царь и одним движением, едва прикоснувшись к ней, успокоил ее и вернул ей человеческий образ. И она родила ему черного мальчика. И от этого черного мальчика через пять поколений произошли Данаиды, пятьдесят Данаид…

Она придвигается к кормилице, которая дремлет, опустив голову на грудь.

Ты спишь, няня?

Кормилица (встрепенувшись). Нет, нет… Я слушаю.

Анна. Тебя клонит ко сну, бедная няня! Это ты прежде рассказывала сказки, чтобы усыпить меня… Ступай, отдохни, няня. Я тебя позову. Я ожидаю Александра.

Кормилица. Нет, мне спать не хочется… Но у тебя такой нежный голос…

Анна. Александр у себя в комнате?

Кормилица. Да.

Анна. Я слышала, как он запер у себя дверь… Я слышала, как он поворачивал ключ…

Кормилица. Хочешь, я позову его?

Анна. Нет, нет… Может быть, ему нужно быть одному… может быть, он работает… (Прислушиваясь.) Кто-то идет по лестнице.

Кормилица встает и отходит к первой двери направо.

Сцена II

Входит Леонарднерешительно. Кажется, что крепкое кольцо его страдания стянуто меньше. Он надломлен и страдает, но сострадание к самому себе как-то облегчает его, потому что он плакал.

Леонард (подходя к слепой, почти с унижением). Вы здесь, Анна… Вы одна…

Анна (поднимаясь и протягивая к нему руки). Я ожидала, что кто-нибудь придет. Александр еще у себя в комнате, а Бианка-Мария… я думаю, она отдыхает. С ней едва не сделалось дурно там, у источника, она опьянела от слишком сильного запаха мирт.

Обращаясь к кормилице.

Ступай, няня, я тебя позову.

Кормилица уходит во вторую дверь налево.

Леонард. Ах, с ней чуть не сделалось дурно…

Анна. Головокружение… Чтобы прийти в себя, она погрузила руки в воду. Я ее привела назад… Как я знаю дорогу! Я думаю, что к источнику и назад я могла бы ходить одна…

Леонард. Вы не можете заблудиться никогда…

Анна. Никогда, на этом пути.

Леонард. Хотите сесть, Анна?

Анна. Нет. Я хочу немного постоять на террасе. Ночь, должно быть, удивительная.

Леонард ведет ее по ступеням. Между колоннами они оба останавливаются. Анна прислоняется к одной из колонн, подняв лицо к небу.

Леонард. Удивительная ночь. Такая ясная, что можно различить все камни в стенах мертвого города.

Анна. Вы называете мертвым город сокровищ! Мне кажется, что для вас он должен жить невероятной жизнью. Мне кажется, что вы всегда должны видеть то, что вы один здесь видели.

Леонард. Ах, он — мертвый, совершенно мертвый… Он отдал мне все, что мог дать. Он теперь не более, как оскверненное кладбище. Пять гробниц теперь — не что иное, как пять безобразных, зияющих пастей.

Анна. Они почувствуют голод снова… (Молчание.) Вы смотрите на звезды?

Леонард. Они никогда не были так лучисты, так порывисто и так сильно сверкают они, что кажутся совсем близкими. Большая Медведица наводит почти ужас: она пылает, как если бы ворвалась в земную атмосферу. Кажется, что Млечный путь колеблется на ветру, как длинное покрывало.

Анна. Ах, наконец-то вы опять стали понимать красоту неба! Александр говорил, что, зачарованный гробницами, вы забыли красоту неба.

Леонард. Чтобы смотреть на звезды, нужно иметь чистые глаза.

Анна. Разве Бианка-Мария еще не давала вам лекарства для глаз, которое она вам обещала?

Леонард (изменившимся голосом). Да, я смазывал глаза, они начинают выздоравливать…

Анна (нежно, стараясь стать ближе его душе). Вы имеете что-нибудь против вашей сестры, Леонард?

Леонард (вздрогнув). Я?

Анна. Не раз, Леонард, уже не раз я чувствовала ваше волнение, когда она была с нами или когда кто-нибудь говорил о ней.

Леонард (дрожа). Вы чувствовали?

Анна. Разве вы мне не доверяете? Разве вы не думаете, что моя душа создана для истины? Вы не думаете, что я уже стою вне этой жизни? За пределами этой прекрасной и жестокой жизни, которой светят дни?

Леонард. О какой истине вы говорите, Анна? О какой истине?

Анна. О той истине, которую я уже знаю, которую никто не может скрыть, которую никто не может изменить, никто не может изменить.

Молчание. Растерянный и пораженный, Леонард пристально смотрит на нее, прислонившись к другой колонне.

Я знаю, как вы взволнованны, озабочены, как вы полны беспокойства и опасений… Я знаю, что вы страдаете. И не только вы страдаете, Леонард, мы все страдаем, каждый из нас старается скрыть свое страдание от других и каждый сознает, что насилует и других, и самого себя, чувствуя, что его вера колеблется, и мы живем, не имея мужества, в сомнениях, приниженные, живем, между тем как истина сидит среди нас и смотрит на нас своим неумолимым взглядом…

Леонард. Я еще не понимаю вас.

Анна. Ах, к чему тут сострадание! Если вы признаете какое-нибудь благородство за моей душой, если вам кажется, что я не без достоинства и не без пользы была столько лет подругой человека, которого вы любите, которым вы восхищаетесь больше всего, если вы убеждены, что я имею право на братскую доброту, которую вы оказывали мне всегда, Леонард, то не старайтесь иметь сострадание ко мне, как к бедному, слабому, запуганному горем существу! С нами никого, кроме дыхания ночи. В такие мгновения нужно дать место словам о самом тяжелом и самом могучем, которое таится в нас… Всякое другое замедление было бы слабостью и, может быть, опасностью…

Леонард (пораженный, дрожа). Я теряюсь… Ваши слова неожиданны…

Анна. Уже слишком давно я чувствую, что вы страдаете, слишком давно я чувствую в своей темноте… не умею выразить… я не умею выразить… чувствую какую-то ткань таинственных вещей, сотканную в безмолвии: неуловимую ткань, которая сжимает меня подчас мучительно, как петля… Ах, так жить я не могу, я больше не могу жить иначе, как истиной, потому что свет погас в моих глазах. Так скажем, наконец, истину. Это — я, одна я — причина этому горю. Я больше не принадлежу прекрасной и жестокой жизни и все же составляю бремя: безжизненное препятствие, на которое наталкивается, о которое разбивается столько надежд и столько сил… В чем же вина этого дорогого существа, если она, в слезах и страхе, повинуется увлекающему ее неизбежному? Почему вы отказываете сестре в вашей нежности, если все, что есть в ней человеческого, подчиняется наиболее человеческой необходимости? Что-то дремало в ней и теперь проснулось вдруг, она сама запугана неожиданностью этого пробуждения, она сама дрожит от него и плачет. Ах, я знаю, знаю, какая жажда жизни горит во всей ее крови! Я держала ее в своих руках, чувствовала, как она дрожала в моих руках, как дикий жаворонок, благоухающий свежестью утреннего воздуха, который он пил. Все ее лицо билось под ее волосами, как лихорадочный пульс. Я не знавала более сильного биения. Сила жизни в ней чудовищна. Она сама дрожит перед ней, как перед неведомым злом, как перед исступлением, которое должно ее убить. Иногда она думает, что подавила эту силу тревогой, но она вдруг чувствует себя побежденной, новый голос говорит ее устами, и она лепечет невольные слова… Незадолго до вашего прихода, среди праха и сокровищ, она рассказывала мне о раненом соколе. В ее голосе слышалось трепетание тысячи крыльев.

Молчание. Леонард слушает напряженно, без малейшего движения, словно окаменев у колонны.

Леонард, вы не думаете, что ее молодость возле вас слишком долго приносилась в жертву? Неужели ваша братская любовь могла бы требовать в жертву себе всю ее жизнь? Она замирала — в то утро, когда она читала о рыданиях Антигоны… Невозможно, чтобы вся эта сила была растрачена на жертвы. А она нуждается в радости, она создана для того, чтобы сообщать радость и получать ее. Неужели, Леонард, вы могли бы желать, чтобы она отказалась от своей законной части радости?

Молчание. Кажется, мужество покидает ее.

А он…

Голос обрывается на ее устах. Лицо Леонарда выражает смертельное страдание.

…Как мог бы он не любить ее? Нет сомнения, что он нашел в ней живое воплощение своей самой возвышенной мечты: желанную победу, которая увенчает ему жизнь. Что я теперь для него: давящая цепь, невыносимые оковы… Вы знаете, какое глубокое у него отвращение ко всякому безжизненному страданию, ко всякой бесполезной муке, ко всякой помехе, ко всякому препятствию, могущему остановить подъем благородных сил к их крайней высоте. Вы знаете, с какой неусыпной бдительностью он ищет вокруг себя и поглощает все, что может увеличить, ободрить живые порывы его духа, для дела красоты, которое он должен совершить… Ах, что — я, какую цену может иметь бедный полумертвый призрак в сравнении с бесконечным миром поэзии, который он носит в себе, чтобы открыть его людям? Что значит моя одинокая печаль в сравнении с бесконечной скорбью, которую он будет прерывать откровениями своего чистого искусства? Я уже наполовину умерла, мои ноги уже в темноте: для того, чтобы исчезнуть, мне нужен только один шаг, один маленький шаг. Ах, очень маленький шаг! Я знаю, я знаю все, что громоздится и окутывает то малое, что остается для меня в жизни, чтобы сделать его еще более обременительным: законная связь, обычай, предрассудки, сострадание, угрызения… Мне вспоминается каменная колонна, разъеденная и разбитая, брошенная на плотине старой, обмелевшей гавани, где на поверхности воды еще виднелся остов корабля, мне вспоминается этот ненужный обломок, вокруг которого еще были видны старые узлы изорванных якорных канатов, остатки старинного якоря. Кругом не было ничего более печального. Я смотрела с этого места в море, и свободное море невыразимо манило к себе, как обещание.

Молчание. Она опускает голову на грудь, несколько мгновений стараясь прийти в себя, очнувшись, она протягивает руки к Леонарду, который, в приливе волнения, не может говорить.

Я теряю дорогое, спасаю, что могу. Дайте мне ваши руки, Леонард.

Леонард, шатаясь, делает шаг и протягивает руки. Она вздрагивает при прикосновении.

Ваши руки холоднее моих: они — ледяные.

Спускаются с лестницы.

Леонард (разбитым и надорванным голосом). Простите мне, Анна, если я не могу сказать ни слова… Я буду говорить, я поговорю с вами завтра… Обещайте, что будете ждать меня, что выслушаете меня… Теперь я не знаю, не могу… Вы понимаете, Анна. Обещайте, что выслушаете меня завтра…

Анна (с горечью). Что вы могли бы сказать мне? Увы, не достаточно ли моих слов? Разве я уже не сказала то, о чем было бы лучше не говорить? Ах, вечно, вечно играет нами жизнь и увлекает нас за собой, даже когда мы хотим бежать от нее!

Леонард (в последнем порыве надежды). Вы убеждены, да? Вы убеждены, что он любит ее, что она его любит… Вы уверены, Анна, в их любви?.. Вы не ошибаетесь, нет? Нет сомнения, нечего подозревать… Вы уверены… вы уверены…

Анна (пораженная его волнением). А вы? Вы сами? Вы не уверены?

Молчание. Леонард медлит ответом.

Почему вы молчите? Ах, опять жалость!

Леонард (глухим голосом, беспокойно глядя на первую дверь налево, как бы боясь заметить чье-нибудь появление). Александр… там Александр… Вы его увидите… Вы скажете ему, что говорили со мной?.. Что сказали мне все это?

Анна. Нет, нет. Простите меня, Леонард, простите меня! Даже перед вами, даже перед вами мне следовало молчать. Молчание, ах, как тяжело молчание, даже для тех, кто отказался от жизни!

Леонард. Я увижусь с вами завтра, я буду говорить с вами завтра… Обещайте мне… Я найду вас здесь завтра, в то же самое время, да? Благодарю вас, Анна.

Целует ее руки.

Благодарю вас. До свидания.

Он направляется ко второй двери направо, хочет открыть ее, но останавливается, охваченный непреодолимым волнением идет к первой двери, в которую он вошел, и исчезает на лестнице, как беглец.

Анна (прислушивается, делает несколько шагов по направлению шагов убегающего). Леонард!.. Он спускается по лестнице… Леонард! Леонард!

Останавливается, задыхаясь.

Боже мой, Боже мой, как он дрожал перед дверью!

Сцена III

В эту же дверь входит Бианка-Мария в испуге.

Бианка-Мария. Вы зовете Леонарда? Что случилось? Где Леонард? Скажите, Анна! Где он?

Анна. Не бойтесь… Он сейчас был здесь, он был здесь, разговаривал со мной на террасе… И ушел, не знаю зачем… Я не знаю, куда он ушел… Я его звала, потому что мне вдруг захотелось пройтись с ним… Ночь тиха. Но он меня не слышал.

Бианка-Мария. А я испугалась.

Анна. Не бойтесь, Бианка-Мария.

Бианка-Мария. Я была одна в комнате с драгоценностями: приводила в порядок украшения вокруг Кассандры, чтобы, вернувшись, он нашел все готовым. Откровенно говоря, я беспокоилась: я то и дело немного вздрагивала… Если бы вы могли видеть эти золотые маски, ночью, при свете лампы… Они принимают странный живой вид… Внезапный порыв ветра задул лампу, я очутилась в темноте, и в это же мгновение я услышала, как вы звали Леонарда… Я испугалась.

Анна. Девочка!

Бианка-Мария (внезапно прижимаясь к Анне). Мне страшно, у меня в душе вечный страх, Анна, не знаю о чем… Мне хочется бежать, мной овладевает безумное желание бежать, не знаю куда, не знаю куда… Скажите мне, скажите мне, скажите мне, Анна, что я должна делать! Помогите мне, ведь вы вся — доброта, вся — сила, вы умеете прощать и защищать!.. Я отдаю вам всю свою душу, свою жизнь, у вас святые руки, они знают истину, я омыла их своими слезами… Скажите, что я должна делать!

Анна (нежно, лаская ее). Успокойся, успокойся!.. Не бойся… Не бойся ничего. Никто не причинит тебе зла, бедная душа. Я здесь: я хочу спасти тебя. Верь, верь! Подожди еще немного!

Бианка-Мария (с возрастающим беспокойством). Анна, Анна, я не хочу больше оставлять вас, я не хочу больше расставаться с вами! Я хочу бежать с вами, уйти с вами далеко, быть всегда возле вас, у ваших ног, быть вашей верной рабой, повиноваться всякому вашему желанию, беречь вас, как священный образ, молиться на вас, умереть за вас, как кормилица, как кормилица… Я благоговею перед вами! Нет муки, нет муки, которая бы угнетала меня, если я буду служить вашей скорби… Если бы я могла искупить всей своей кровью эти дни вашего волнения и боли, если бы я могла ценою самой жестокой пытки изгладить все следы этих вещей, — поверьте мне, Анна, — я не стала бы колебаться, я не стала бы колебаться.

Анна. Ах, дорогая! Вся ваша кровь и все ваши слезы не оживят ни одной улыбки! Все силы благодатной весны не могли бы заставить расцвести растение, поврежденное в корне. Не мучьте себя этим, Бианка-Мария, пусть не огорчает вас то, что уже совершилось, что уже перешло во власть времени. Моя душа уже рассталась с моими днями и с моими мечтами, — мои дни прошли, мои мечты погасли. Я хотела бы, чтобы никто не жалел меня, чтобы никто не пытался меня утешать. Я хотела бы найти для своих неверных ног какой-нибудь спокойный путь, какое-нибудь место, где сон слился бы с мукой, где не было бы ни шума, ни неожиданностей, где никто не видел бы и не слышал бы меня. Мне хотелось бы даже не говорить больше, потому что в известные мгновения жизни никто не знает, какие слова лучше произнести, а какие удержать при себе. Я хотела бы, я хотела бы, чтобы вы верили мне, как старшей сестре, удалившейся с миром, все поняв, все простив, тихо… тихо… не далеко, не далеко, не очень далеко… Иди, иди… Ты обещала мне почитать. Помнишь? Поищи книгу. Усади меня.

Бианка-Мария подводит ее к стулу, становится перед ней на колени и берет ее за руки.

Бианка-Мария. Послушайте, Анна, послушайте! Ничего не потеряно, непоправимого еще не случилось. Вы не могли бы произнести более нежным голосом более безнадежные слова… Ах, вы думаете, что я не понимаю? Полноте! Нет, нет! Ничто не потеряно, ничего не случилось непоправимого… Я не знаю, какой внезапный страх толкнул меня в ваши объятья, и я просила у вас спасенья, защиты… от опасности, которой я не знаю, от зловещей опасности, которая грозит мне, хотя я не вижу, хотя я не могу ее определить… Я — слабое существо, детские страхи могут еще овладевать вдруг моей душой и потрясти ее. Анна, выслушайте истину. Кто мог бы солгать перед вами? Когда вы вошли туда в комнату с драгоценностями и поцеловали меня, вы почувствовали, что мои губы были чисты… Они были чисты, они чисты и теперь… Памятью моей матери, головой моего брата заклинаю вас, Анна, они останутся чистыми, такими, как теперь, с печатью, наложенной вашими же руками.

Она прижимает к губам руки слепой.

Анна. Не клянись, не клянись! Ты грешишь против жизни: ведь это то же самое, как если бы ты срезала все розы земли, чтоб не дать их тому, кто их жаждет. К чему? К чему? Разве ты могла бы уничтожить желание? Я чувствовала, что твои губы были чисты, чисты как огонь, но за несколько мгновений до этого я почувствовала также, что две жизни рвутся одна к другой всеми своими силами, что они смотрятся друг в друга через неподвижность моей скорби, как через готовое разбиться стекло.

Бианка-Мария. Боже мой, Боже мой! Вы словно хотите закрыть все выходы кругом…

Анна. Один останется открытым.

Бианка-Мария (с ясным и твердым ударением). Он — для меня.

Анна. Для тебя, для тебя… это — выход будущего. Только верь! Подожди еще немного.

Молчание. Бианка-Мария опускает голову под тяжестью зловещей мысли.

Ты чувствуешь запах мирт? Он опьяняет, как кипящее вино, он сохраняет свой зной даже на холодном ночном ветру. Ты чувствуешь? Даже у меня некогда кружилась от него голова… Это было время великой радости, очень далекое время! Мы ехали в Мегару, вдоль Эгинского залива. Ты знаешь этот берег? Он белел тогда, как соль, и был усыпан миртами и небольшими искривленными соснами, которые отражались в чистой воде. Моим исступленным глазам эти мирты казались горевшими зеленым пламенем кострами, а море было беспорочно и юно, как только что раскрывшийся венчик…

Бианка-Мария (медленно поднимая голову). Какая звучность в вашем голосе, Анна! Он так нежен, что трогает меня до глубины души, как музыка… Когда вы говорите о прекрасных вещах, чудится, что до ваших уст доносится эхо, я не знаю, какой песни. Говорите мне еще о прекрасных вещах, Анна!

Анна. Вы говорите, Бианка-Мария! Говорите о вашей мечте. В какую страну хотели бы вы уехать? В Сиракузы?.. Когда мы приехали сюда, мы думали провести весну в Закинфе. Александр хотел увезти Леонарда в Закинф, чтобы он там отдохнул. Я не знаю этого острова, но раз вечером, во время моего первого путешествия, я видела его издали, и он показался мне Островом Благословенных. Это было недалеко от Митрии… Митрия — какое дивное имя! Вам бы следовало носить это имя… Солнце уже зашло. Я помню, далеко кругом большие, имевшие священный вид холмы, покрытые густыми виноградниками, зелеными, похожими на луга, от них веяло какой-то чувственностью, потому что виноградные листья увяли от дневного зноя, то здесь, то там по чувственным кустам виноградной лозы тянулась задумчивая полоска черных кипарисов. Полная луна, нежная, как налет на стекле, всходила на необыкновенно бледном небе, сквозь верхушки черных кипарисов. Из какой-то долины виднелись в отдалении в море, на розовой полоске неба, божественные очертания Закинфа, словно изваянного из глыбы сапфира самым искусным из ваятелей… Таким он мне представляется еще и теперь. Там-то мы и должны были провести весну. Я уверена, что вы нашли бы там ваши апельсины и могли бы есть их, как хлеб… Мне хочется пить.

Бианка-Мария. Вам хочется пить? Чего вам дать?

Анна. Немного воды.

Бианка-Мария (встает, подходит к столу и наливает стакан воды). Вот вода!..

Анна (отпив). Вода почти теплая. Я всегда любила представлять себе наслаждение пить прямо из источника, как пьют животные. Раз я слышала, как Александр пил именно таким образом, большими глотками, я ему завидовала. Нужно растянуться на земле, да? И держаться на руках… Все лицо погружается в воду до самого лба, да? Я хотела бы попробовать. Вы пробовали когда-нибудь?

Бианка-Мария. Я всегда пью так. Так пить действительно приятно. Кажется, что пьешь всем лицом. Ресницы дрожат над водой, как бабочки, которые хотят окунуться. Я имею мужество держать глаза открытыми, и, когда вода вливается в мое горло, я замечаю в глубине какую-нибудь удивительную тайну. Я не умею сказать, какие странные фигуры рисуются на песке дна…

Анна. Голос у вас теперь свеж, как ключ. Мне словно слышится течение воды по вашему телу, как по статуе у источника… Вы не думаете, Бианка-Мария, что статуи у источников должны быть счастливы? В их неподвижной и незыблемой красоте струится какая-то живучая, постоянно возобновляющаяся душа… В одно и то же время они наслаждаются и неподвижностью, и движением. В пустынных садах они имеют вид изгнанниц, но статуи — не изгнанницы, потому что их зыбкие души не перестают сообщаться с далекими горами, откуда они некогда пришли, все еще погруженные в дремоту, плененные в глыбе бесформенного минерала. Они внимательно прислушиваются к словам, приходящим им на уста из недр земли, они не глухи и к беседам певцов и мудрецов, которые, как в убежище, любят отдыхать в их звучной тени, где мрамор застыл в тихом жесте. Они вам не кажутся счастливыми? Я хотела бы быть одной из них, потому что у меня есть общее с ними — слепота.

Бианка-Мария. Ах, Анна, у вас также и общая с ними способность успокаивать волнение и углублять забвение! Когда вы говорите о прекрасных вещах, ваш слушатель забывает свое страдание и верит еще в возможность жить, еще может верить в счастье жизни.

Анна. Жизнь еще может быть радостной. Не бойтесь… Все проходит, все — ничто… А как говорит Кассандра о человеческих делах? «Если они не благоприятны, влажная губка уничтожит всякий их след». Отчего вы не почитаете немного? Ведь вы мне обещали почитать…

Бианка-Мария. Что вам прочитать?

Анна. Диалог между Кассандрой и хором старцев.

Бианка-Мария ищет на столе книгу Эсхила, с принуждением, как бы борясь.

Вы нашли книгу?

Бианка-Мария (раскрывая книгу и перелистывая ее). Да, вот она.

Анна. Почитайте немного.

Бианка-Мария (читает).

ХОР

Слава твоих предсказаний известна

Нам, как и всем,

Но не ищем мы вещего слова.

КАССАНДРА

Горе нам! Горе! что рок нам готовит:

Новых и страшных томление бед

Близится к нам, к этим бедным чертогам,

Близким сердцам непосильная скорбь,

Гнет неизбежных мучительных дней.

Помощь же слишком далеко.

ХОР

Непонятен нам смысл предсказанья…

Анна (перебивая ее). Нет, довольно. Не читайте больше! Это слишком печально. Начнем лучше Антигону с того места, на котором вы остановились в то утро. Вы помните? Это было место, где Антигона впервые жалуется на свою скорбь. Казалось, что ее голос золотился, как верхушка кипариса в лучах заката…

Бианка-Мария ищет книгу Софокла.

Бианка-Мария. Не могу найти книгу.

Анна. Вы ее не искали с тех пор?

Бианка-Мария. Ах, вот она!

Раскрывает книгу, отыскивает страницу и читает.

ХОР

Но достигнув вечной славы,

Ты грядешь в жилище мертвых,

Не в мучительной болезни,

Не добычею врагов,—

Нет, одна из всех живущих

В цвете юности, свободно

Ты за долг идешь на смерть!

АНТИГОНА

Там, на вершине Сепила, от горя

Мать Ниобея в скалу превратилась:

Всю, как побеги плюща,

Камень ее охватил, вырастая…

В тучах, под ливнем и тающим снегом,

Плачет она, и дождем

Вечные слезы струятся на лоно,

В каменной, душной тюрьме мне готовят

Боги такую же смерть!

Анна (перебивая ее). Ах, статуя Ниобеи! Перед смертью Антигона видит каменную статую, из которой струился поток вечных слез… Довольно, Бианка-Мария. Не читайте дальше! Всюду смерть. Закройте книгу. Идите на террасу любоваться звездами… Я устала, я ужасно устала. Мне хочется, чтобы бог сна услышал и меня.

Она встает и зовет.

Няня! Няня! (Молчание. Ответа нет) Няня! Не слышит. Должно быть, она уснула… Она так устала, бедная старушка. Я не стану ее будить. Что может быть слаще глубокого сна? (Молчание) Удивительная тишина сегодня ночью. Ветер утих. Ни малейшего движения.

Она протягивает руки в воздух.

Может быть, и Александр уже спит… Вы думаете, он спит? Он больше не выходил из комнат… В его комнате не было слышно никакого шума. Он запер дверь. (Молчание.) Что вы будете делать теперь?

Бианка-Мария (в неясном страхе). Я буду ожидать брата.

Анна. Одна, здесь?

Бианка-Мария. Да.

Анна. А где теперь мог бы быть Леонард?

Бианка-Мария (вздрогнув). Где он может быть? Почему он так долго ее возвращается? (Молчание.) Мне страшно.

Анна. Не бойтесь. Ночь тиха. Он скоро вернется.

Бианка-Мария. Я буду ждать его.

Анна. Хотите, я останусь с вами?

Бианка-Мария. Нет, нет. Вы устали… По вашему лицу видно, что вы слишком утомлены.

Анна. Хотите проводить меня до порога, только до порога? Я не хочу будить няню. Свою комнату я найду легко и сама…

Бианка-Мария берет ее за руку и ведет к порогу.

Бианка-Мария. Но там так темно.

Анна. Для меня это безразлично. (Она входит в темноту, в раскрытую дверь.) Ты слышишь дыхание няни? Беспокойное… Оно несколько затруднено. Должно быть, она уснула в неудобном положении. Бедная няня! Дорогая, дорогая старушка!

Она прислушивается еще, затем обнимает Бианку-Марию.

Благодарю вас. До свидания… Позвольте мне поцеловать ваши глаза… До свидания… Идите, идите с миром! Идите на террасу любоваться звездами.

Она исчезает в темноте. Несколько мгновений Бианка-Мария провожает ее взглядом, затем она растерянно озирается кругом, как бы охваченная невыносимым беспокойством. Делает несколько шагов к террасе. У нижней ступни она снова испуганно озирается кругом, осматривая двери. Затем медленно поднимается по лестнице, но на последней ступени пошатывается, прислоняется к колонне и в этом положении несколько мгновений всматривается в темноту. Она вдруг бесшумно падает к основанию колонны, с тихой легкостью расстилающегося покрывала, и разражается рыданиями.

AKT IV

Комната первого акта. Терраса открыта. Сумерки.

Сцена I

Леонард стоит на террасе и всматривается в Мертвый город, погружающийся в вечерний сумрак. Его лицо имеет выражение лица человека, охваченного порывом крайнего решения. Его как бы воспламененные лихорадкой глаза сверкают на землянисто-бледном лице. Он говорит и движется судорожно, словно в каком-то ясновидящем бреду.

Леонард. Гробницы… Она могла бы упасть в одну из гробниц, в самую глубокую… Нет, нет… Она могла бы остаться в живых и могла бы страдать… Ах, ужасно, ужасно!

Он сжимает руками свои виски испуганными и безумными движениями. Он спускается по ступеням в комнату и бродит неуверенным шагом, шатаясь, повинуясь колебаниям своей убийственной мысли.

Да, это необходимо, необходимо… Необходимо, чтобы ее больше не было, чтобы ее не было больше… Ах, если бы она могла бежать, если бы она могла скрыться, если бы она была теперь уже далеко, если бы ее комната была уже пуста… Пуста! Она опустеет. Должна опустеть сегодня… Ее дыхание, ее дыхание…

Он падает в кресло, проводит руками по лицу, как бы стараясь прогнать тень, чтобы яснее видеть.

Спасения нет, нет другого спасения… Все принято во внимание, да! Все взвешено… Он ее любит… А другая думает о смерти… Неизгладимое пятно у меня на душе… Бездна раскрылась вдруг… Все рушилось вдруг, разделилось, благодаря ей, благодаря ей! Она такая нежная, такая нежная, и все это зло из-за нее… Никому нельзя более жить… Никто более не узнает другого… Нас разделила бездна, а мы составляли одну жизнь, одну душу!.. Другого спасения нет. Иначе жить невозможно.

Молчание. Он встает в приливе своего страдания.

Что делать? Как сделать? Через несколько минут она придет сюда… Ах, я увижу ее, я буду говорить с ней, услышу ее голос… Если бы, по крайней мере, в этот последний час я мог снова увидеть в ней святую сестру! Если бы при последнем взгляде мои глаза стали бы опять чистыми! Если бы в последний час я мог обнять ее без этой дрожи… Без этой ужасной дрожи! Он ее любит, он любит ее. С каких пор? Как? Что произошло между ними? Ах, Боже мой, Боже мой, все осквернено во мне… А эта жажда, пожирающая меня!

Он касается своего воспаленного горла. Смотрит, нет ли воды на столе, подходит, наполняет стакан и жадно пьет. Он вздрагивает, как бы пораженный внезапною мыслью.

Ах, источник!

Молчание. Опершись о стол, он дрожит, озаренный этой новой мыслью, с широко раскрытыми и блуждающими глазами.

Сцена II

Из второй двери направо выходит Бианка-Мария. Ее сумрачное лицо выражает усталость и отчаяние.

Бианка-Мария. Ты здесь, Леонард? Я не знала, что ты вернулся…

Леонард (подавляя волнение). Да, я вернулся недавно… Собирался идти к тебе, но думал… что ты спишь… Ты уже спала?

Бианка-Мария. Нет, я не могла уснуть.

Леонард. Как ты устала!

Бианка-Мария. А ты?

Леонард. Ах, я привык бодрствовать! Но ты… ожидать меня до зари, там, на лестнице! Зачем ты это делала? Когда я вернулся, когда я увидел тебя, у тебя был жалкий, измученный вид…

В его голосе дрожит неожиданная нежность.

Бианка-Мария. Ты вскрикнул!

Леонард. Я не ожидал застать тебя там, притом ты поднялась неожиданно, как привидение…

Бианка-Мария. Для тебя я всегда привидение. Я навожу на тебя прах!

Леонард (растерянно). Нет, нет…

Бианка-Мария (взяв его за руку). Почему ты убежал вчера вечером? Я знаю, что ты убежал…

Леонард. Убежал?

Бианка-Мария (изменившимся голосом). Анна звала тебя!

Леонард. Она звала меня? Я не слышал…

Бианка-Мария. И ты оставался на воздухе всю ночь, до зари!

Леонард. Ночь была так удивительна. Я бродил. Часы проходили так быстро! Во время солнцестояния ночи короткие. Я хотел послушать на заре пение жаворонков… Если бы я мог думать, что ты ожидаешь меня…

Бианка-Мария. Я ждала тебя и плакала…

Леонард. И плакала?

Бианка-Мария (не будучи в силах сдерживать себя более). Да, да, я плакала о тебе, всеми своими слезами, о тебе… Неужели ты думаешь, что я могу прожить так еще один день? Неужели ты думаешь, что я еще могу выносить эту пытку? Скажи мне хоть ты, что я должна делать! Уедем, уедем, или строй, чтобы мы снова были одни… Я готова повиноваться тебе во всем… Я хочу быть наедине с тобой, как прежде, здесь или где хочешь. Я всюду пойду за тобой, не жалуясь. Только скорее! Только скорее! Завтра! Если ты не хочешь, если ты будешь медлить, то твоя будет вина во всем, что может случиться… твоя будет вина, Леонард! Подумай!

Леонард (совершенно бледный, смотрит ей в лицо. Подавленным голосом.) Значит, ты любишь его? Скажи, скажи, как ты его любишь? Страстно?

Бианка-Мария (закрывая лицо). Ах! Ах!

Леонард (почти безумный). А он… он сказал тебе, что любит тебя? Когда? Когда он сказал это? Отвечай!.. Ты думаешь, что он любит тебя непоправимо?

Бианка-Мария (продолжая закрывать свое лицо руками). Ах! Ах! О чем ты меня спрашиваешь!

Леонард пытается заговорить, но удерживается, делает несколько нерешительных шагов в сторону, смотрит на дверь, на террасу. Затем он возвращается к сестре.

Леонард. Прости меня. Мне не в чем тебя упрекать, ты — невинна… Жестокая судьба тяготеет над нами, нужно стерпеть ее железную волю. Ты — невинна. Ты — чиста. Не так ли, сестра? Ты останешься чистой, ты не узнаешь никакого позора.

Бианка-Мария (собравшись с силами, обвивая его шею руками). Да, да, брат. Скажи мне, что мы будем делать. Я дала обет жить для тебя, когда мы остались одни на свете, я должна жить для одного тебя и в будущем. Скажи мне, что мы предпримем! Я готова.

Леонард. Я тебе скажу, только не здесь… Хочешь, мы уйдем отсюда? Хочешь, мы посидим внизу… у Персейского источника?

Бианка-Мария. Пойдем… Но запах мирт там так силен, что вчера мне сделалось дурно.

Леонард. Сегодня он не будет так силен, потому что дует ветер и разносит его.

Бианка-Мария. Пойдем!

Кажется, что Леонард больше не в силах двигаться, оцепенев от наплыва волнения. Он озирается крутом, глаза его полны отчаяния, как будто ему самому приходится видеть их в последний раз.

Леонард. Тебе не нужно… взять что-нибудь… в твоей комнате? Не хочешь ли покрыть голову?

Бианка-Мария. Нет. Вечер теплый. Молния сверкает над заливом.

Леонард (нерешительно). Может быть… пойдет дождь…

Бианка-Мария. Дал бы Бог! Но недавно на небе не было ни облачка.

Леонард. И сегодня, да?.. Прошла процессия из Фиктии к часовне пророка Илии?

Бианка-Мария. Я слышала пение издали… Почему ты так смотришь на меня?

Леонард (вздрогнув). Я смотрю на твои усталые глаза… Мне больно видеть их… Тебе хочется спать?

Бианка-Мария. Нет, теперь уже не хочется… Я высплюсь позже, когда все будет решено. Пойдем! Ты должен сказать мне… Но о чем ты думаешь?

Леонард. О чем я думаю? О, странное воспоминание…

Бианка-Мария. Какое воспоминание?

Леонард. О, ничего!.. Детский пустяк… Я думал о змеиной коже, которую мы нашли на дороге, когда впервые ехали в Микены… Ах, детский пустяк!.. Не знаю, почему мне пришло это на память…

Бианка-Мария. Я сохранила ее, знаешь? Положила ее между страницами книги, как знак…

Леонард. Ах, ты сохранила ее!.. (Подходит еще ближе к сестре и понижает голос.) Скажи мне, скажи, сколько времени ты не видела Анны?

Бианка-Мария. Несколько часов.

Леонард. Она там, в своей комнате?

Бианка-Мария. Я думаю, что там.

Леонард. Она никогда тебе не говорила… она никогда не говорила тебе об этом?

Бианка-Мария (опуская печально голову). Да, да… Она знает, это мучает ее…

Леонард. Как? Как она говорила с тобой?

Бианка-Мария. Как сестра, как добрая сестра…

Леонард. Она простила тебя? Она поцеловала тебя?

Бианка-Мария. Да…

Леонард (дрожа, колеблясь). А его… его ты видела… после вчерашнего вечера?

Бианка-Мария. Нет, его нет здесь…

Леонард. Анна не говорила тебе… куда он отправился?

Бианка-Мария. В Павлию.

Леонард. А когда он вернется?

Бианка-Мария. Может быть, сегодня вечером: немного позднее. (Молчание.) Но что ты так смотришь? Что там за мной?

Она испуганно оборачивается, думая увидеть кого-нибудь позади себя.

Леонард. Ничего, ничего… Мне показалось, что кто-то хотел войти в эту дверь.

Он показывает на дверь в комнату Анны, Бианка-Мария прислушивается.

Бианка-Мария. Может быть, это Анна идет… Пойдем!

Она берет брата за руку и ведет его к двери на лестницу.

Леонард. Анна идет?

Он идет за сестрой, повернув голову назад, всматриваясь во вторую дверь направо. Дверь отворяется.

Сцена III

На пороге появляется Анна в сопровождении кормилицы.

Анна. Кто там уходит в дверь на лестницу?

Леонард и Бианка-Мария исчезают, не отвечая.

Кто там уходит, няня?

Кормилица. Брат с сестрой.

Анна. А! Они спускаются вниз!.. Куда они идут?

Она хочет подойти к двери на лестницу одна, кормилица провожает ее. На пороге она высовывается и зовет.

Бианка-Мария! Леонард! Куда?

Ответа нет.

Бианка-Мария, куда ты? Куда?

Ответа нет.

Скорее, няня, беги, догони их…

Кормилица уходит. Анна, взволнованная смутным беспокойством, прислушивается, стоя у входа.

Куда они пошли? Не ответили… А должны были слышать мой голос: они только что вышли… Кажется, что они побежали. Куда бы они могли уйти? Как у меня бьется сердце!

Она кладет руку на сердце, прислушивается, не возвращается ли кормилица.

Он должен был говорить со мной сегодня вечером… в этот же час. Что он мне скажет? Что он мне может сказать? Чувствую, что-то великое решилось.

Она слышит шаги кормилицы на лестнице.

Няня! Ты одна?

Кормилица (входя, задыхаясь). Я догнала их… Они мне сказали, что идут к источнику… скоро вернутся…

Анна. Они не слыхали, как я их звала?

Кормилица. Они шли быстро, куда-то спешили.

Анна. Уже поздно? Уже стемнело?

Кормилица. Уже почти не видно. Дует теплый ветер, пыль поднялась. Над морем сверкает молния.

Анна. Буря идет?

Кормилица. Небо безоблачно: молния сверкает при ясном небе.

Анна. Когда вернется Александр?

Кормилица. Уже пора бы вернуться.

Анна. Подождем.

Кормилица усаживает ее с собой на низкую скамейку. Долгое время обе молчат. Анна полна напряженного внимания и вздрагивает при малейшем шорохе.

Ты слышишь, няня, слышишь? Что это за звуки? Кажется флейта?

Кормилица. Это пастух проходит мимо.

Анна. Как нежно звучит! Кажется флейта…

Кормилица. Тростниковая дудочка…

Слепая прислушивается несколько мгновений.

Анна. Старинная мелодия… Кажется, я ее когда-то слышала, не знаю, когда…

Кормилица. Пастух как-то проходил здесь.

Анна. Нет, мне кажется, я слышала это в какое-то время, которого я уже не помню!.. Как будто ты рассказала мне одну из своих сказок, няня. Сколько вещей, сколько вещей в звуке маленькой свирели! Сердце забилось у меня, няня, тяжело, как камень… Ты думаешь, что и они встретили этого пастуха? Я хочу сказать: Бианка-Мария с братом.

Кормилица. Может быть.

Анна (с беспокойством). Что с ними было? Ты хорошо видела их? Ты видела их лица? Что с ними было?

Кормилица. Я хорошо не знаю… А что с ними должно было быть?

Анна. Они были взволнованы? Печальны?

Кормилица. Мне показалось, что они спешили…

Анна. А он, брат… Ты не видела его лица?

Кормилица. Я не подходила к ним. Они не останавливались.

Анна. Кто из них шел впереди?

Кормилица. Кажется они держались за руки.

Анна. Ах, держались за руки!.. Походка у них была твердая?

Кормилица. Они шли быстро.

Молчание. Анна задумывается и настораживается.

Анна. А Александр не возвращается!

Кормилица. Уже пора. Он, должно быть, уже недалеко.

Анна (вставая в нетерпении). Сходи на террасу, няня, посмотри!

Кормилица поднимается на террасу, смотрит.

Кормилица. Какой теплый ветер! Словно дует из печи… Кажется, я заметила всадника на дороге…

Анна (подскочив). Это — Александр?

Кормилица. Да, да… господин… Вот он!

Она сходит по ступеням.

Анна. Ступай, няня. Посмотри, чтобы все было готово у него в комнате. Не приходи, пока не позову. Здесь еще светло сколько-нибудь?

Кормилица. Уже почти совсем не видно.

Анна. Принеси лампу.

Кормилица уходит направо. Слепая слушает с волнением, не раздаются ли на лестнице шаги Александра.

Сцена IV

Входит Александр. Он до того погружен в мучительную думу, что не замечает присутствия Анны. Он молча направляется в свою комнату.

Анна. Александр.

Александр (вздрогнув, останавливаясь). Ты здесь, Анна? А я тебя и не заметил! Совсем темно.

Анна. Я ожидала тебя.

Александр. Я запоздал немного. На дороге ветер поднял такую густую пыль, что трудно было двигаться вперед. Это — дыхание пустыни. Кажется, что ветер опускается на землю, как туча пылающего пепла… А где Леонард?

Анна. Он недавно ушел с сестрой.

Александр (неуверенным голосом). Ты не знаешь, куда он ушел?

Анна. К Персейскому источнику.

Входит Кормилица с зажженной лампой, но когда она хочет поставить ее на стол, порыв ветра задувает ее. Дверь за нею захлопывается с силой.

Кормилица. Ах, потухла! Нужно закрыть дверь на лестницу. Ветер усиливается.

Затворив дверь, она возвращается к столу и зажигает лампу снова. Лицо Анны выражает неопределенный страх. Она прислушивается по направлению террасы, словно стараясь уловить отдаленные крики. Кормилица уходит налево, закрывая за собою дверь.

Анна. Иди сюда, Александр, послушай!

Александр с беспокойством подходит.

Ты не слышишь? Тебе не послышалось…

Александр. Что? (Анна не отвечает.) Это ветер свистит в отверстиях стен и в Львиных воротах.

Анна. Ураган надвигается?

Александр (быстро взбегает на террасу). Нет. Небо совершенно безоблачно. Начинают появляться звезды. Серп луны над вершиной Акрополя. Ветер странно гудит в Мертвом городе, должно быть, он врывается в могильные ямы. Вроде барабанного боя… Ты не слышишь?

Он сходит с лестницы. Анна судорожно хватает его руку, охваченная непреодолимым беспокойством.

Что с тобой, Анна?

Анна. Я волнуюсь… Не могу подавить беспокойства, сжимающего мне горло. Я думаю о них…

Александр (с крайним волнением, не так поняв). Почему? Ты знаешь… ты что-нибудь знаешь? Что-нибудь ужасное? Кто, кто мог сказать тебе?.. Может быть, Леонард? Леонард с тобой говорил? Как он мог… тебе…

Анна (растерянно). Что ты хочешь сказать? Что ты имеешь в виду? Нет, нет, он не говорил со мной, он мне ничего не сказал… Это я говорила с ним здесь вчера вечером. Я знала, я уже знала… ах, но я не жаловалась, не упрекала, Александр!..

Александр. Ты говорила с ним об этой ужасной вещи! У тебя хватило мужества говорить с ним об этом, Анна! Как ты узнала, скажи, как ты это узнала? Как могла ты проникнуть в его тайну, когда даже у меня до вчерашнего вечера не было ни тени подозрения! Скажи мне — как?

Анна (все более и более теряясь). В его тайну? Что ты хочешь сказать? В какую тайну? О какой ужасной вещи говоришь ты, Александр?

Александр (подавленно, поняв свое заблуждение). Я думал…

Анна. Разве есть еще что-нибудь? Еще что-нибудь?

Александр (взяв ее за руки и силой подавляя волнение, которое его душит). Выслушай меня, Анна: ты научилась выносить бремя всякого страдания, ты никогда не боялась муки, ты испытала все скорби жизни… Пробил трудный час, очень трудный… Могучий вихрь несет нас, я не знаю, к какому концу. Мы стали добычей сумрачной и непреодолимой силы. Ты чувствуешь, Анна, ты чувствуешь, что ужасный узел затянулся и нужно разорвать его. Мы избегали слов до этого часа, потому что всякое слово казалось бесполезным и мне и тебе, потому что одно молчание казалось наиболее достойным способом подчиниться необходимости, достойным нас и того, чем мы были. Теперь все рушится. Для каждого из нас настал час смотреть в лицо Судьбе… Закрыть глаза не поможет. Все, что совершается, неизбежно. Поэтому, Анна, я спрашиваю у тебя истину. Что произошло вчера вечером? Я прошу у тебя истины.

Анна. Истины… Ах, к чему? К чему? В известные мгновения жизни никто не знает, какие слова лучше произнести, какие скрыть… Я вчера просила у Леонарда прощения за то, что заговорила с ним, теперь я у тебя, Александр, прошу прощенья. Ты хорошо сказал, ты хорошо сказал: одно молчание уместно… Нужно было не нарушать его и этим спасти кого-нибудь. Но он был здесь… Так часто, так часто я чувствовала, как он страдает, как ужасно он страдает… Мне казалось, что я одна — причина стольких мучений, я одна — обуза! У меня явилось братское желание утешить его, сделать ему немного добра, показать ему, что все понято, решено. Какое-то одиночество чувствовалось в нем вчера вечером, когда он был со мной, какая-то потребность в доверии… Мне показалось, что он плакал, что что-то разыгралось в его сердце… Звезды казались ему прекрасными… И я почувствовала необходимость сделать ему немного добра и заговорила с ним… Я говорила с ним об этом бедном существе и о тебе. Я хотела унять всю горечь его сердца, удалить возможный несправедливый упрек этому дорогому существу, у которого нет другой вины, как та, что она любит и любима… Я говорила с ним о ней, о тебе, я не жаловалась, не унижалась, внушала немного надежды…

Александр (потрясенный). Надежды! А он? Ты думаешь, что он уже знал? Тебе показалось, Анна, что он уже знал… Это невозможно! Невозможно! Незадолго до этого он говорил со мной…

Анна (теряясь). Не знал… Он не знал?

Кажется, что, обдумывая свой разговор, она открывает какие-то незаметные сначала указания, что ее ум озаряется вдруг…

Ее восклицание похоже на подавленный крик.

Ах, может быть! Он говорил, что не понимает… Да, да… Он говорил: «Вы уверены? Вы уверены?» А потом… Ах, но тогда? Тогда это совсем не то, совсем не то.

Александр, охваченный внезапным волнением, делает несколько шагов по комнате, как человек, который ищет выход и не находит его.

Александр (глухим голосом про себя). После того, в чем он мне сознался!..

Анна. Теперь ты, Александр, скажи мне правду! Я прошу у тебя правды!

Александр (возвращаясь к ней). И что же он сделал? После, что он сделал? Куда он ушел?

Анна. Ушел, убежал… Я узнала от сестры, что он вернулся только сегодня утром, на рассвете… Она ждала его до рассвета…

Александр. Бежать, бежать… Кажется, ничего не остается, как бежать.

Он бродит по комнате, не зная, что предпринять.

Ах, когда мы взглянем друг другу в глаза…

Анна (вынуждая). Теперь ты скажи мне правду! Александр. Они ушли вместе… К источнику… Как давно?

Анна. За несколько минут до твоего возвращения.

Александр. Вместе… вместе… туда…

Его волнение растет с минуты на минуту.

А до выхода они были здесь, с тобой… А что они сказали?

Анна. Я вошла, когда они уже спускались по лестнице. Я звала их, но они не ответили… Я послала кормилицу догнать их…

Александр. Ну?

Анна. Они сказали, что идут на минуту к фонтану, что скоро придут… Но скажи мне, скажи мне!..

Она схватывает Александра за руку в то время, как он хочет подняться на террасу. Они поднимаются оба и исчезают в темноте, направляясь к перилам… Через несколько мгновений Александр возвращается в комнату один. В инстинктивном порыве он бежит к двери, открывает ее и быстро спускается по лестнице. Между колоннами появляется Анна, охваченная ужасом, стараясь идти за мужем.

Анна. Александр! Александр!

Ответа нет. Она ощупью идет в темноте, натыкается на первую ступень, потом и на остальные.

Александр!.. Его здесь больше нет… Я одна… Боже, дай мне свет!

Следуя за теплым течением ветра, которое вырывается через открытую дверь, она добирается до порога, держась за один из косяков, делает шаг к лестнице, исчезает в темноте.

АКТ V

Пустынное и дикое место в ущелье, пролегающем между меньшим отрогом Эвбейских гор и неприступной стороной цитадели. Дикие скалы и гигантские развалины оживлены миртами. Вода Персейского источника, вырываясь из-под скал, собирается в углублении, имеющем вид раковины, откуда она течет дальше и теряется в каменистой лощине. В древней пустыне, уже окруженной тайнами ночи, слышно клокотание вечных источников. У края источника, под миртовым кустом, лежит на спине окоченелый труп Бианки-Марии. Мокрое платье прилипло к телу, мокрые волосы широкими кольцами обвивают ее лицо, ее руки вытянуты по бокам, ноги у нее сложены, как ноги надгробных статуй, лежащих под арками. Александр сидит на камне, опираясь локтями о колени, он сжал виски ладонями и пристально всматривается в мертвую, молча, в изумительной неподвижности. С противоположной стороны стоит Леонард, прислонившись к громадной скале, он то и дело впивается в эту скалу своими пальцами, судорожно и с отчаянием, как потерпевший кораблекрушение хватается за выступивший из пучины утес. В смертельной тишине слышно журчание воды, заглушаемое шумом ветра в ветвях раскачивающихся мирт. Леонард вдруг отходит от скалы, становится на колени возле трупа сестры и нагибается, чтобы коснуться его.

Александр (останавливая его порывистым движением, повелительным криком). Не прикасайся к ней! Не прикасайся!

Леонард (отклоняется назад, не вставая). Нет, нет, я не трогаю… Она — твоя, она — твоя…

Молчание. Он смотрит на труп с нечеловеческим напряжением скорби и любви. Кажется, что безумие овладевает им. Его голос становится все более и более диким и раздирающим, почти неузнаваемым.

Ты думаешь… ты думаешь, что я оскверню ее, если коснусь?.. Нет, нет… теперь я чист: я чист совершенно… Если бы она восстала теперь, она могла бы ступать по моей душе, как по чистому снегу… Если бы она ожила, все мои мысли о ней были бы, как лилии, как лилии… Ах, кто на земле мог бы сказать, что любит человеческое существо так, как я люблю ее? Даже ты, даже ты не любишь ее так, как я люблю… Нет на земле любви, которая сравнится с моей… Вся моя душа — небо для умершей…

Его голос то становится громче, становится порывистым и пылким, как возрастающее исступление, то понижается от трепета крайней нежности.

Кто, кто сделал бы для нее то, что я сделал? Разве у тебя хватило бы мужества совершить эту жестокость чтобы спасти ее от ужаса, который готов был овладеть ею? Ах, ты любил ее, ты любил ее всеми силами твоей души, потому что только так и можно было ее любить, но ты не знаешь, ты не знаешь, что за душа была у нее… Всей добротой земли и всеми красотами, красотами, о которых не мечтал даже ты, обладала ее душа… Каждое утро, при ее пробуждении, все дуновения весны, казалось, проносились над ее душой и делали ее такой нежной и так заставляли ее расцветать… Казалось, что каждый вечер в ее душе, как в сосуде, сохранялись все наиболее нежные движения нашего пережитого дня, и она месила их для меня, чтобы отдать их мне, как отдают хлеб… Ах, именно так, именно так и столько времени, она питала меня, таким-то хлебом она кормила меня в конце каждого моего дня… Она умела превращать в великое счастье самые мимолетные улыбки… Самая маленькая из моих радостей расширялась в ее душе до бесконечности, до бесконечности, как круги на поверхности воды, и создавала для меня иллюзию великого счастья. Ах, ты не знаешь, ты не знаешь, что за душа у нее была… На земле нет создания, которое могло бы сравниться с ней… Во всей ее крови не было ни одной горькой капли… Недавно…

Он смолкает, дрожа, как больной, все тело которого охвачено невыносимыми судорогами.

…Недавно… вся ее нежная жизнь дрожала в ее волосах, под моей рукой.

Он дрожит, прижимаясь к земле, и так мучительно, что Александр встает, хочет подойти к нему, но, по-видимому, не в силах двигаться и опять опускается на камень.

Ах, когда она нагнулась к воде, чтобы напиться… Я слышал, как первый глоток журчал у нее в горле… мне казалось, что она пьет из моего сердца, что с этим глотком исчезло все пережитое горе, все мое постыдное существование, все сознание, всякое воспоминание и все мое существо… Опустелым, опустелым и слепым был я, когда я набросился на нее… Смерть стояла у меня за плечами и толкала меня своими железными коленями… Мир рушился… Тысячи столетий… одно мгновение… и я очутился здесь на камнях… а в воде, еще колебавшейся от ее судорог, ее волосы… ее волосы вокруг ее выпрямленной головы… Ах, кто, кто мог бы сделать для нее то, что я сделал? Я ее поднял, взглянул ей в лицо… «Все ее закутанное в волосы лицо билось, как лихорадочный пульс». Это мне вчера сказала Анна: она тогда держала ее в своих руках, она чувствовала, как трепетала сестра в ее руках… Я снова увидел ее лицо, — оно уже не трепетало более, это ее холодное лицо, с которого струилась вода… Я закрыл ей глаза… Я закрыл их нежнее, чем лепесток закрывает лепесток… И вся грязь исчезла из моей души, я стал чистым, совершенно чистым… Вся святость моей первой любви вернулась в мою душу снова, потоком света… Еще одно благодеяние, еще одно благодеяние, пришедшее от нее из-за рубежа смерти! Чтобы опять полюбить ее так, я убил ее, чтобы и ты мог так любить ее на моих глазах, чтобы уже ничто не разделяло нас, чтобы без новой жестокости, без новых угрызений ты мог любить ее, — вот зачем, вот зачем я убил ее… Ах, брат мой, брат мой, в жизни и смерти снова слитый со мной, навсегда соединенный со мной, благодаря этой жертве, которую я тебе принес… Взгляни на нее! Взгляни! Она — совершенство, теперь она совершенство… Теперь ее можно обожать, как божественное создание… Я положу ее в самую глубокую из моих могил, засыплю ее всеми моими сокровищами…

Он наклоняется к мертвой.

Тебе, тебе весь этот блеск, вечно тебе все, что чисто… Божественная, божественная! Если бы всей нашей кровью мы могли зажечь на мгновение твое бледное лицо, чтобы ты раскрыла на один миг свои глаза, чтобы ты могла взглянуть на нас, услышать крик нашей любви и нашей скорби… Сестра моя, сестра моя!

Он припадает к сестре и зовет ее неоднократно и мучительно, протягивая свои дрожащие руки к ее бледному, неподвижному, под прядями влажных волос, лицу. Не в силах более выносить этот крик, Александр встает, подходит к ногам умершей, идет к другу, нагибается к нему, кладет ему руку на лоб, чтобы почувствовать эту лихорадку, чтобы успокоить это исступление, готовое перейти в безумие. От этого прикосновения Леонард чувствует некоторое облегчение. Острое напряжение его нервов несколько ослабевает, его голос падает.

Позволь мне поцеловать у нее ноги… ее маленькие ноги…

Он подползает к ногам умершей, наклоняет чело и остается некоторое время в таком положении. Александр также падает ниц. Во время их молчания слышно журчание источника. Леонард поднимает голову, не сводя глаз с неподвижных ног.

Однажды она была на берегу моря, она сидела на песке, согнув колени у подбородка, погруженная в свои дивные мечты, она окутывала своими распущенными косами свои маленькие ноги, нежные, как два нежных лепестка. Море с каким-то легким дыханием дремало перед ней как невинное дитя.

Молчание. Он вздрагивает, пораженный каким-то другим воспоминанием.

Ах, этот проклятый день, у огня…

Он закрывает лицо руками и снова припадает к земле.

Прости нас! Прости нас!

Молчание. Александр беспокойно оборачивается к скалам на заднем плане, всматривается в то место, где начинается тропинка.

Александр (вдруг вскакивая на ноги). Шаги! Мне послышались шаги, там, на тропинке… Слушай!

Леонард в ужасе также вскакивает. Оба прислушиваются, притаив дыхание.

Нет… Должно быть я ошибся… Может быть, это ветер в миртах… Может быть, камень скатился где-нибудь в долину.

Леонард. Не знаю… Сердце слишком сильно бьется у меня, заглушает мой слух… Я не слышу ничего другого…

Александр уходит в глубину, к скалам, и осматривается. Слышно только глухое журчание источника.

Александр (поворачиваясь к другу, который пристально смотрит на труп, стараясь заставить его опомниться). Что же мы будем делать теперь? Нужно ее унести отсюда… Куда мы ее унесем? Мы теперь понесем ее в дом? А Анна… Анна… Что мы ей скажем?

Леонард (растерянно озираясь кругом). Анна… Анна… Она меня ждет теперь… она обещала… она обещала… вчера вечером…

Александр. Что она тебе обещала?

Леонард. Ожидать меня, ожидать меня…

Александр. Ожидать? Где? Зачем?

Леонард. Она думала… она хотела…

Александр. Хотела?

Леонард. Хотела удалиться, исчезнуть…

Александр. Ах!

Молчание. Оба смотрят по направлению к тропинке, в глубину. Слышно журчание источника.

Что мы ей скажем? Что мы теперь будем делать? Хочешь остаться здесь? Я пойду… я схожу… за простыней…

Леонард (охваченный непреодолимым ужасом). Нет, нет, не уходи, не оставляй меня. Останемся здесь, останемся еще здесь…

Александр. А Анна… Анна…

Он вздрагивает и прислушивается.

Кто-то идет, кто-то приближается… Шаги! Я слышал шаги… Ах! Если это… Нужно спрятать ее… Унесем ее туда, в чащу мирт — ты не слышишь меня, Леонард?

Он толкает Леонарда, который кажется оцепенел.

Унесем ее туда, в чашу мирт… Я возьму ее за плечи… Нежно! Осторожно!

Он нагибается, чтобы поднять мертвую за плечи, тогда как Леонард нагибается, чтобы взять ее за ноги. В это мгновение раздается на тропинке голос слепой.

Анна (в глубине из-за скал). Бианка-Мария! Бианка-Мария!

Они опускают тело и выпрямляются, смертельно бледные, остолбенев от ужаса, не в силах двинуться.

Бианка-Мария!

Слепая появляется из-за скал, одна, пробираясь в темноте ощупью… Так как никто не отвечает, то она делает несколько шагов вперед, в беспокойстве и отчаянии.

Александр! Леонард!

Она приближается к трупу и готова задеть его ногой. Александр и Леонард не в силах двинуться.

Александр (в то мгновение, как нога Анны готова коснуться мертвой). Остановись! Остановись, Анна!

Анна почувствовала лежащее у ее ног неподвижное тело. Она нагибается к мертвой, порывисто ощупывает ее до самого лица, до волос, еще мокрых от могильной воды. Она дрожит всеми своими фибрами, тем холодом, который не похож ни на какой другой. Она издает пронзительный крик, в котором, казалось, вылилась вся душа ее.

Анна. Ах!.. Я вижу! Вижу!

ДЖОКОНДА

Пьеса

Перевод Ю. Балтрушайтиса

Прекрасным рукам Элеоноры Дузе

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лючио Сеттала.

Лоренцо Гадди.

Сильвия Сеттала.

Франческа Дони.

Джоконда Дианти.

Козимо Дальбо.

Беата.

Сирена.

Действие происходит во Флоренции и на морском берегу близ Пизы, в наше время.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Тихая квадратная комната, расположение всех предметов в которой обнаруживает стремление к исключительной гармонии и раскрывает тайну глубокого соответствия между видимыми очертаниями и сущностью обитающей здесь души, окружившей себя ими и любящей их. Кажется, что все кругом приведено в порядок руками мечтательной Грации. Весь вид комнаты вызывает представление о тихой, сосредоточенной жизни. Два больших окна открываются в расположенный ниже сад, в одном из них, на ясном просторе неба, вырисовывается возвышенность Сан-Миниато, его сияющая базилика, монастырь и церковь Кронаки «La Bella Villanella» — самый чистый сосуд францисканской простоты. Одна дверь — во внутреннее помещение, другая — к выходу. Время — за полдень. В оба окна врывается свет, дыхание и звучность апреля.

Сцена I

На пороге первой двери появляются Сильвия Сеттала и престарелый Лоренцо Гадди, передвигаясь рука об руку, входя в весеннюю свежесть.

Сильвия. Ах, да будет благословенна жизнь! Сегодня я могу благословлять жизнь: она всегда хранила во мне живую надежду.

Лоренцо. Новую жизнь, дорогая Сильвия, вы — создание, полное доброты и самоотверженности, такое доброе и такое сильное! Буря прошла. Вот и Лючио возвращается к вам после этого тяжелого несчастья, полный благодарности и нежности. Кажется, он возрождается. Недавно у него были совершенно детские глаза.

Сильвия. Вся его доброта возвращается к нему, когда вы возле него. Когда он говорит вам «профессор», его голос становится таким задушевным, что ваше великое отеческое сердце должно дрожать.

Лоренцо. Недавно у него были те же глаза, какие я видел у него, когда он пришел ко мне в первый раз и я дал ему глину в руки. Его глаза выражали изумление и мягкость, но, уже начиная с этого дня, пальцы его проявляли энергию и творческое дарование. У меня сохранился его первый опыт. Я думал, было, подарить его вам в день свадьбы. Я вам отдам его, как предзнаменование вашего нового счастья.

Сильвия. Благодарю вас, профессор.

Лоренцо. Это — женская голова в лавровом венке. Я помню: в мастерской стояла маленькая, ничего из себя не представляющая модель. Во время работы он изредка поглядывал на нее. Он казался то сосредоточенным, то взволнованным. В его руках получился неясный слепок, на котором, однако, выступали — я не знаю — какие могучие черты! В смущении и унынии, как-то стыдясь, он стоял несколько минут перед своей работой, не осмеливаясь обратиться ко мне. Но вдруг, прежде чем бросить слепок, он несколькими прикосновениями пальцев наметил вокруг головы лавровый венок. Как это мне понравилось! В глине он хотел увенчать свою неясную мечту. Конец его дня был проявлением гордости и веры. Я полюбил его с тех пор, за этот венок. Я принесу вам этот первый его опыт. Внимательно всматриваясь в него, вы, может быть, уловите черты воодушевленного лица Сафо, этой идеальной фигуры, которую несколько лет спустя он довел до совершенства великого образца искусства.

Сильвия (напряженно слушая его). Присядьте, присядьте, профессор, побудьте еще немного: прошу вас! Садитесь сюда, к окну. Побудьте еще несколько минут! Мне нужно сказать вам тысячу вещей, а я не могу сказать ни одной. Я хотела бы подавить эту беспрерывную дрожь, овладевшую мной… Поймите меня…

Лоренцо. Вы волнуетесь от радости?

Он садится у окна. Сильвия повернулась к нему, опершись о подоконник. Ее лицо вырисовывается на синем небе, вглубь которого ушел прекрасный священный холм.

Сильвия. Не знаю, радость ли это. В некоторые мгновения все, что было, все это несчастье, все это страдание, даже кровь, даже рубец на месте раны — все рассеивается, исчезает, изглаживается забвением, превращается в ничто. Но бывают и такие минуты, когда все, что произошло, все ужасное бремя этого воспоминания сгущается, становится все тяжелее, становится плотным, непроницаемым и непреодолимым, как стена, как скала, на которую мне не подняться никогда. Недавно, когда вы говорили со мной и неожиданно предложили подарок, я думала: «Вот теперь я возьму в руки этот дар, этот кусок глины, куда, как в тучную почву, он заронил первые семена своей мечты, я возьму его своими руками, подойду к нему с улыбкой, принесу ему нетронутой лучшую часть его души и его жизни, я буду безмолвна, и он узнает во мне хранительницу всех своих богатств, он больше не пожелает расстаться со мной, и мы будем молоды, еще раз молоды!» Так я думала, и мысль с невероятной легкостью смешивалась с действительностью… Ваши слова преображали для меня мир… И вот, затем, проносится дуновение, легкое дыхание, тончайшее дуновение, какой-то пустяк, и изменяет все, и разбивает все иллюзии, возвращается беспокойство и боязнь, и дрожь… Ах, апрель!

Глубоко вздохнув, она вдруг поворачивается к свету.

Как волнует этот воздух, хотя он так прозрачен! С пылью цветов ветер несет все радости надежды и все муки отчаяния.

Она высовывается в окно и зовет.

Беата! Беата!

Лоренцо. Девочка в саду?

Сильвия. Вон она! Бегает среди кустов роз… Она вне себя от радости. Беата! Шалунья, спряталась за кустом. Смеется. Вы слышите, как она смеется? Ах, слушая ее смех, я понимаю, как должны радоваться цветы, когда они наполняются росой до самых краев своих соцветий. Так и ее звонкий смех переполняет мое сердце.

Лоренцо. Может быть, и Лючио слышит ее смех и радуется ему.

Сильвия (серьезная и трепетная, наклоняясь к профессору и взяв его за руки). Так вы уверены, что он действительно вылечился… от всех ран? Вы уверены, что он вернулся ко мне всей своей душой? Вы это почувствовали, всматриваясь в него, говоря с ним? Или вам это подсказывает ваше сердце?

Лоренцо. Недавно мне показалось, что у него вид человека, начинающего жить с новым ощущением жизни. Тот, кто видел лицо смерти, не мог не увидеть, при свете молнии, и лицо истины. Повязка упала с его глаз. Он узнал вас всецело.

Сильвия. Профессор, а если вы ошиблись, если надежда окажется пустой, что станет со мной? Я истратила все свои силы.

Лоренцо. Чего же вы теперь боитесь?

Сильвия. Он хотел умереть, но та… та живет, я знаю, что она неумолима.

Лоренцо. Что же она может сделать теперь?

Сильвия. Все, если только он продолжает любить ее.

Лоренцо. Продолжает любить? Наперекор смерти?

Сильвия. Наперекор смерти. Ах, теперь вы понимаете мое беспокойство! Из-за нее он хотел умереть в припадке бреда и исступления. Подумайте, как он должен был ее любить, если мысль обо мне, если мысль о Беате не удержала его… Стало быть, в этот ужасный час он был всецело добычей ее одной, он дошел до крайности своей лихорадочной страсти и своего страдания, и все остальное на свете для него не существовало. Подумайте, как он должен был ее любить!..

Голос у нее тихий, но раздирающий душу. Старец опускает голову.

Кто может сказать мне, что произошло в нем после выстрела, когда сумрак смерти упал в его душу? Очнулся ли он, потеряв всякое воспоминание о том, что было. И видит ли он пропасть между своей возобновляющейся жизнью и той частью своего существа, которая осталась по ту сторону этой темноты? Или… или же Образ поднялся из глубины и господствует над тенью навеки своими неизгладимыми очертаниями? Скажите!

Лоренцо (в смущении). Кто может сказать?

Сильвия (с оттенком скорби). Ах, теперь даже вы не решаетесь утешать меня! Ведь так? У вас нет средств для этого?

Лоренцо (взяв ее за руки). Нет, нет, Сильвия… Я имел в виду другое: кто может сказать, какие изменения вносит в такое существо, как он, эта таинственная сила? Все в нем предвещает появление нового блага. Взгляните на него, когда он смеется. Недавно, в той комнате, перед самым моим уходом, когда вы собрались провожать меня, он целовал ваши дорогие руки, разве вы не почувствовали, как все его сердце таяло от нежности и подчинения?

Сильвия (со взглядом, заискрившимся нежным огнем). Да, это правда.

Лоренцо (всматриваясь в ее руки). Дорогие, дорогие руки, мужественные и прекрасные, настойчивые и прекрасные! Необыкновенной красотой прекрасны ваши руки, Сильвия! Пусть и слишком часто страдание сводило их, зато оно возвысило их красоту и сделало их совершенством. Они — совершенство. Вы помните этюд Вероккио, женщину с букетом цветов, с вьющимися волосами? Ах, вот она!

По взгляду и улыбке Сильвии он замечает, что копия с бюста стоит на маленьком шкафу в одном из углов комнаты.

Вы, стало быть, уже заметили сходство. Эти две руки кажутся мне родными вашим. Сущность их та же. Они живут, не правда ли? Живут такой лучистой жизнью, что все остальное в фигуре затемнено ими.

Сильвия (улыбаясь). Ах, вечно юная душа!

Лоренцо. Когда Лючио снова примется за работу, он в первый же день должен вылепить ваши руки. У меня есть кусок старинного мрамора, найденного в Орти Оричеллари. Я отдам ему этот мрамор, с тем чтобы он изваял из него ваши руки и затем повесил их, как бы в храме, во исполнение обета.

Сильвия (на чело которой набегает тень). Вы думаете, он скоро примется за работу? Он хочет работать? Он говорил с вами об этом?

Лоренцо. Да, недавно, пока вас здесь не было, говорил…

Сильвия. А что он вам говорил?

Лоренцо. Отрывочные и прелестные слова, видения выздоравливающего. Я их знаю. И я бывал болен. То ему кажется, что он потерял свое дарование, что у него не стало больше сил, что он уже чужд красоте. То, наоборот, ему кажется, что его пальцы приобрели волшебные свойства, что при простом их прикосновении искомые очертания должны возникать из глины с легкостью сновидения… Его беспокоит заброшенность, в которой, как он думает, осталась его студия, на Муньоне. Он просил меня сходить посмотреть… У вас есть ключ?

Сильвия (в смущении). Там есть сторож.

Лоренцо. С каких пор вы перестали бывать там?

Сильвия. С тех пор, как это началось… У меня еще не хватает мужества войти туда. Я думаю, что увидела бы там на всем пятна крови и нашла бы всюду следы той… Она продолжает там царствовать. Это помещение еще ей принадлежит.

Лоренцо. Принадлежит статуе.

Сильвия. Нет, нет… Разве вы не знаете, что один ключ остался у нее? Она ходит туда, как полноправная хозяйка… Ах, я вам сказала, я сказала вам: она живет, она неумолима.

Лоренцо. Вы уверены, что она бывала там после того, что случилось?

Сильвия. Да, я уверена. Ее наглость не знает границ. У нее нет ни жалости, ни стыда.

Лоренцо. А он, Лючио, знает об этом?

Сильвия. Не знает. Но, конечно, рано или поздно узнает. Она найдет способ сообщить ему об этом.

Лоренцо. Но к чему же ей все это?

Сильвия. К тому, что она неумолима, к тому, что она не отказывается от своей добычи.

Молчание. Старец погружен в раздумье. Голос Сильвии дрожит и становится хриплым.

А статую… Сфинкса… вы видели?

Лоренцо (после непродолжительного колебания). Да, видел.

Сильвия. Он сам показал ее вам?

Лоренцо. Да, как-то в минувшем октябре. Он тогда ее окончил. (Молчание.)

Сильвия (дрожащим и прерывающимся голосом). Она удивительна, не так ли? Скажите.

Лоренцо. Да, она превосходна.

Сильвия. Навеки! (Тяжелое молчание, в котором проносятся тысячи неопределенных и неодолимых вещей.)

(Голос Беаты из глубины сада) Мама! Мама!

Лоренцо. Девочка зовет вас.

Сильвия (встрепенувшись, высовываясь в окно). Беата!.. Ах, вот что: моя сестра Франческа идет по саду, с ней Козимо Дальбо. Вы не знали? Козимо вернулся из Каира и вчера вечером приехал во Флоренцию. Лючио будет очень рад видеть его.

Лоренцо (вставая, чтобы проститься). А теперь — до свидания, дорогая Сильвия, может быть, до завтра.

Сильвия. Останьтесь еще немного! Моя сестра будет вам рада.

Лоренцо. Нет, мне нужно идти. Я и так уже запоздал.

Сильвия. А когда я получу обещанный подарок?

Лоренцо. Может быть, завтра.

Сильвия. Без «может быть», без «может быть». Я вас жду. Вы должны часто приходить сюда, ежедневно. Ваше присутствие — большое благо. Не покидайте меня! Я полагаюсь на вас, профессор. Помните, что опасность у меня еще над головой.

Лоренцо. Не бойтесь. Побольше мужества!

Сильвия (поворачиваясь к двери). А вот и Франческа.

Сцена II

Франческа Дони подходит к сестре и целует ее. За ней Козимо Дальбо, он здоровается с Лоренцо, который собрался уходить.

Франческа. Видишь, кого я привела тебе? Мы встретились у решетки. Здравствуйте, профессор. Я не успела войти, а вы уже уходите? (Здоровается со стариком.)

Сильвия (протягивая юноше руки, сердечно). С приездом, Дальбо. Мы вас ждали. Лючио ждет вас не дождется.

Козимо (с глубоким волнением). Как он теперь? Он уже встал? Поправился?

Сильвия. Выздоравливает: слаб еще немного, но день ото дня силы возвращаются, рана совершенно закрылась. Вы его скоро увидите, у него врач, я пойду предупредить его. Вот обрадуется-то! Он о вас уже справлялся сегодня несколько раз. Ждет не дождется.

Обращаясь к Лоренцо Гадди.

Значит, до завтра!

Уходит легкой и живой походкой. Сестра, профессор и друг провожают ее глазами до порога.

Франческа (с улыбкой, нежно). Бедная Сильвия! С некоторых пор кажется, что у нее крылья. В известные минуты, при взгляде на нее, мне чудится, что она только прячет эти крылья, чтобы вдруг распустить их в полете к счастью. И никто не заслуживает большего счастья, чем она, не правда ли, профессор? Вы ее знаете.

Лоренцо. Да, Сильвия — действительно такая, какой она представляется вашим глазам сестры. Из своих мучений она вышла окрыленной. В ней какой-то вечный трепет. Я это почувствовал недавно, когда стоял возле нее. Она поистине охвачена состоянием благодати. Нет той высоты, которой она не могла бы достигнуть. Лючио держит в своих руках жизнь, полную огня, бесконечную силу…

Франческа. Вы долго пробыли с ним, сегодня?

Лоренцо. Да, несколько часов.

Франческа. А как вы его нашли?

Лоренцо. Изнемогает от нежности, растерян. Вы его скоро увидите, Дальбо. У него опасная впечатлительность. Кто любит его, может сделать ему много добра и много зла. Какое-нибудь слово волнует его и расстраивает. Вы любите его. Следите за каждым вашим словом. До свидания. Мне уже пора.

Прощается с обоими, уходит.

Франческа. До свидания, профессор. Может быть, завтра я опять увижу вас здесь. Надеюсь. Мои лестницы путают вас!

Она провожает старца до порога, затем возвращается к другу.

Сколько живого ума и горячей доброты у этого старика! Когда он входит в комнату, кажется, что он приносит всем подкрепление. Подавленный выпрямляется, радостный воспламеняется.

Козимо. Он — воодушевитель и, благодаря этому, принадлежит к числу самых благородных людей. Его произведения — постоянное возвышение жизни: он — вечное стремление сообщать искру как своим статуям, так и всякому существу, встречающемуся на его пути. Лоренцо Гадди, мне кажется, заслуживает гораздо большей славы, чем та, которую воздают ему его современники.

Франческа. Это правда, это правда. Если бы вы знали, сколько энергии и сколько заботливости проявил он во время этого ужасного происшествия! Когда это случилось, моей сестры не было здесь, она была с Беатой у нашей матери, в Пизе. Все это произошло, в студии, там, на Муньоне, под вечер. Только сторож слышал выстрел. Когда обнаружилась истина, он инстинктивно бросился дать знать Лоренцо Гадди прежде, чем кому-нибудь другому. В этот ужасный, томительный зимний вечер, среди замешательства и неизвестности, он один сохранил присутствие духа, не поколебался ни на мгновение. Он все время сохранял необыкновенную ясность, которая и сообщилась и всем нам, распоряжался он один, мы все только повиновались. Это он решил перенести бедного умирающего Лючио сюда, в комнату. Врачи отчаивались в его спасении. Лоренцо один с упорной верой повторял: «Нет, не умрет, не умрет, он не может умереть». Я ему поверила. Ах, какая геройская ночь, Дальбо! Затем приезд Сильвии, сообщение, что Лючио покушался на самоубийство, запрещение входить в комнату, где всякое колебание воздуха могло задуть это мерцающее пламя жизни, мужество Сильвии, невероятная ее выносливость во время бессонных ночей и ежедневных волнений, гордая и молчаливая бдительность, с которой она оберегала порог… как бы для того, чтобы заступить дорогу смерти…

Козимо. А я был далеко, ничего не знал обо всем этом, наслаждался отдыхом в шлюпке на Ниле! Хотя какое-то предчувствие волновало меня, когда я собирался в дорогу. Поэтому я испробовал все средства уговорить Лючио отправиться со мной в путешествие, о котором мы когда-то мечтали вместе. В эти дни он окончил свою статую, и я думал, что с воплощением в мраморе последней творческой черты он найдет себе освобождение. «Нет еще!» — ответил он тогда. А несколько месяцев спустя, он должен был искать освобождение в смерти. Ах, если бы я не уезжал, если бы я остался возле него, если бы я был преданнее, если бы я умел защитить его от врага, может быть ничего и не случилось бы.

Франческа. Не следует сетовать, раз от такого несчастья может произойти что-нибудь доброе. Кто знает, в отчаянии от какой скорби погибла бы моя сестра, если бы насильственное происшествие не соединило ее с Лючио неожиданно! Но не думайте, что враг сложил оружие. Она не покидает поля битвы…

Козимо. Как? Джоконда Дианти…

Франческа (делая знак молчать, тихим голосом). Не произносите здесь этого имени!

Сцена III

На пороге появляется Лючио Сеттала, опираясь на руку Сильвии, бледный и худой, с неестественно большими от страдания глазами, со слабой и нежной улыбкой, которая утончает его чувственный рот.

Лючио Сеттала. Козимо!

Козимо (оборачиваясь, подбегая). Лючио, дорогой, друг мой!

Обнимает выздоравливающего: в это время Сильвия отходит в сторону, к сестре, и удаляется с ней медленно, приостанавливаясь, чтобы взглянуть на возлюбленного, прежде чем уйти.

Ты уже здоров, не правда ли? Ты больше не страдаешь, не так ли? Я нахожу, что ты несколько бледен, немного исхудал, но не слишком… У тебя такой же вид, какой иногда бывал к концу лихорадочной работы, когда ты по двенадцать часов в день стоял перед своей глиной, пожираемый опустошительным пламенем. Помнишь?

Лючио (в смущении, оглядываясь назад, чтобы посмотреть нет ли еще в комнате Сильвии). Да, да…

Козимо. В то время твои глаза так же расширялись…

Лючио (с неопределенным, почти детским беспокойством). А Сильвия? Куда ушла Сильвия? Франчески здесь не было?

Козимо. Они нас оставили наедине.

Лючио. Почему? Может быть, она думает… Нет, я тебе ничего не скажу, я больше не знаю ничего… Ты может быть и знаешь… Я — нет, не помню, не хочу больше вспоминать… расскажи о себе! О себе расскажи! Пустыня прекрасна?

Он говорит странным образом, как бы сквозь сон, со смешанным чувством волнения и оцепенения.

Козимо. Я расскажу. Ты только смотри — не утомляйся. Я расскажу тебе о своем скитании все, буду, если ты захочешь, приходить к тебе ежедневно, останусь с тобой, сколько тебе будет угодно, но только не утомляйся. Присядь сюда…

Лючио (улыбаясь). Ты думаешь, что я так уж слаб?

Козимо. Нет, твое состояние уже хорошее, но все-таки тебе лучше не уставать. Садись сюда…

Усаживает его у окна, смотрит на холм, ясно вырисовывающийся на апрельском небе.

Ах, мой дорогой, мои глаза всматривались в удивительные вещи и пили свет, в сравнении с которым даже этот кажется бледным, но, когда я снова смотрю на какое-нибудь простое очертание, как, например, это — смотри, вон Сан-Миниато — мне кажется, что я снова нахожу всего себя после какого-то самоотвлечения. Взгляни туда, на благословенный холм! Пирамиды Хеопса не заставили забыть Беллу Вилланеллу, в садах Куббэх и Гиззх, в этих хранилищах меда, пережевывая зерна камеди, я не раз думал о каком-нибудь стройном тосканском кипарисе, выросшем на опушке бедной оливковой рощи.

Лючио (закрывая глаза под дыханием весны). Здесь хорошо, не правда ли? Здесь запах фиалок. Должно быть, в комнате много фиалок? Сильвия их кладет всюду, даже мне под подушку.

Козимо. Знаешь? Я привез тебе между страницами корана несколько фиалок пустыни… Я их собирал в саду одного персидского монастыря, недалеко от Фиваиды, на склонах Мокаттама, на песчаном холме. Там, в пещере, выдолбленной в горе, выстланной коврами и подушками, монахи предлагают особого вкуса чай, арабский чай, надушенный фиалками.

Лючио. И ты привез мне их, положив в книгу! Собирая их там, ты был счастлив, и я мог бы быть с тобой!

Козимо. Я там все забыл. Взбирался по длинной прямой каменной лестнице, подымающейся от подошвы горы к воротам Бектаскити. Кругом была одна пустыня: бесконечная ослепляющая равнина, вся выжженная солнцем, где только движение ветра да трепет зноя одни говорили о жизни. Вблизи и вдали, на песчаных буграх, я не мог различить ничего, кроме белых камней на арабских кладбищах. Слушал крики ястребов, затерявшихся в небесах, смотрел, как вереницами проходили по Нилу белые суда под латинскими парусами, медленно, одно за другим, как хлопья снега. И мало-помалу мной начал овладевать экстаз, которого ты еще не мог испытать: экстаз света.

Лючио (голосом, который кажется отдаленным). И я мог бы быть с тобой, отдыхать, забываться, мечтать, пьянеть от света! Ты плавал по Нилу, не правда ли? В старой лодке, нагруженной мехами, клетками и мешками. К вечеру ты высаживался на какой-нибудь остров. Ты был одет в белую шерстяную ткань, чувствовал жажду, утолял ее у какого-нибудь источника, ступал босыми ногами по цветам, и запах их был до того силен, что, казалось, ты больше не чувствуешь голода. Ах, я передумал, я перечувствовал все это, на своем одре!.. Когда приступы лихорадки обострялись, я следовал за тобой даже по пустыне, по пустыне из красного песка, усеянной сверкающими камнями, которые дробились с треском, как виноградная лоза, брошенная в огонь.

Молчание. Лючио несколько приподнимается и спрашивает с ясным ударением и широко раскрытыми глазами.

Ну, а Сфинкс?

Козимо. Первый раз я его видел ночью, при свете звезд, погруженным в песок, на котором еще сохранились глубокие следы вихрей. Из этой как бы застывшей пучины всплывали только голова и корпус, получеловек, полуживотное. Сумрак скрадывал следы разрушения на лице, и оно в это мгновение показалось мне прекрасным: спокойное, величавое, синеватого цвета ночи, какое-то кроткое. Нет на свете, Лючио, предмета более одинокого, чем этот Сфинкс, но в душе я почувствовал себя стоящим перед целой толпой погруженных в сон существ, на ресницы которых падала роса. Затем я увидел Сфинкса днем. У него было лицо животного, как и тело, нос и щеки были разъедены, повязки были запачканы птичьим пометом. А весь он представлял из себя неуклюжее, бескрылое чудовище, измышление могильщиков и бальзамировщиков трупов. И при солнечном свете мне вспомнился твой Сфинкс, величественный и чистый, с живыми крыльями, связанными на плечах.

Лючио (с внезапным волнением). Моя статуя? Ты о моей статуе говоришь? Да, ведь ты ее видел перед отъездом, она показалась тебе прекрасной.

Он с беспокойством посматривает на дверь, боясь, что Сильвия могла услышать его, понижая голос.

Ты нашел ее прекрасной, не правда ли?

Козимо. Несравненной.

Лючио закрывает глаза обеими руками и в продолжение нескольких мгновений остается напряженным, словно для того, чтобы вызвать из темноты какое-то видение.

Лючио (открывая лицо). Я ее не вижу больше. Она от меня ускользает. Появляется и исчезает из воображения с быстротой молнии. И то в неясных очертаниях. Если бы она была теперь здесь, передо мной, она показалась бы новой, я вскрикнул бы. Неужели я вот этими руками изваял ее?

Он рассматривает свои исхудалые и чувствительные руки.

Им овладевает возрастающее волнение.

Я ее больше не знаю, не знаю больше. Во время первых приступов лихорадки, когда тело мое было налито свинцом и беспрерывный шепот смерти слышался над погибшей душой, я видел свою статую прямо в ногах своей постели. Она пылала, как факел, словно я сам создал ее из раскаленного вещества. В таком виде она появлялась перед моими закрытыми глазами долгие дни и долгие ночи. Загоралась вместе с моей лихорадкой. А когда закипала моя кровь, она делалась огненной. Казалось, в ней клокочет вся кровь, пролитая у ее подножия…

Козимо (с беспокойством поглядывая в свою очередь на дверь из того же опасения). Лючио, Лючио! Ты недавно сказал, что больше ничего не знаешь, что не хочешь больше вспоминать ни о чем… Лючио!

Он осторожно трогает друга, который остается неподвижным.

Лючио (приходя в себя). Не бойся. Все там, далеко, на глубине морской. После кораблекрушения со всеми вещами потонула и статуя. Поэтому я и вижу ее только в неясных очертаниях, сквозь глубину воды.

Козимо. Она одна будет спасена, будет жить вечно: и все это страшное горе будет не напрасно вынесено, все это зло не будет бесполезным, если еще одна прекрасная вещь присоединится к красоте жизни.

Лючио (продолжая улыбаться своей слабой улыбкой и говорить своим приглушенным голосом). Это правда. Иногда я думаю о судьбе того, кто во время бури потерпел крушение со всем своим багажом. В один ясный день, как сегодня, он взял лодку и сеть, — вернулся к месту кораблекрушения в надежде извлечь что-нибудь из глубины. И после долгих усилий он вытащил на берег статую. И так прекрасна была статуя, что при виде ее он заплакал от радости, любуясь ею, он уселся на морском берегу и радовался этой дивной находке и не хотел искать другого, он забыл все остальное.

Он порывисто встает.

Отчего Сильвия больше не возвращается?

Прислушивается.

Кто это смеется? Ах, это Беата в саду. Смотри! Сан-Миниато как из золота: сверкает. В Фивах свет величественнее?

Козимо. Экстаз света! Я говорил тебе: ты не мог бы увидеть подобное в другом месте. Крути, гирлянды, колеса, розы из сияния, бесчисленные искры… Стихи «Рая» приходят на память. Один Данте нашел ослепляющие слова. В некоторые мгновения Нил становится потоком из топазов, «волшебной пучиной». Как камень, брошенный в воду, каждое движение поднимает в воздух тысячи и тысячи волн. Все предметы утопают в море света, все листья истекают им. Женщины, идущие вдоль реки с наполненными мехами, поистине лучезарны, как ангельское воинство в книге «Песнопения», отмеченное «сиянием и красотой».

Лючио, заметив на одном из столов букет фиалок, берет их к погружает в них лицо, чтобы подышать их ароматом.

Лючио (продолжая держать букет фиалок у рта и закрывая глаза от наслаждения). А красивы женщины на Ниле?

Козимо. У некоторых, у подростков, тело изумительной чистоты и изящества. Ты питаешь особенную любовь к подвижной и упругой мускулатуре, к некоторой жесткости в очертаниях, к длинным и нервным ногам, ты нашел бы там не одну несравненную модель. Сколько раз я звал тебя в душе! На острове Слонов у меня был четырнадцатилетний друг — девочка с золотистым, как финик, цветом кожи, худая, стройная, высохшая, с сильной и выпуклой поясницей, с прямыми и крепкими ногами и превосходными коленями — явление, как ты знаешь, очень редкое. При всей этой жесткой худощавости, производившей впечатление искусно и тонко отделанного оружия, три вещи прельщали меня своей бесконечно нежной грацией: рот, тень ресниц и концы пальцев. Она заплетала свои волосы пальцами красными на концах, как окрашенные в пурпур лепестки, наблюдать за нею во время этого занятия на пороге белого домика было радостью каждого моего утра. Я ее хотел привезти тебе вместе со статуэтками, скарабеями, тканями, табаком, духами, вместе с оружием. Зато я привез тебе чудный лук, купленный мной в Ассуане, лук, который несколько напоминает ее.

Лючио (в легком смущении, откидывая голову назад). Должно быть, это прелестное создание!

Козимо. Прелестное и безобидное. Она была похожа на лук, но ее стрелы не были отравлены.

Лючио. Ты любил ее?

Козимо. Как люблю свою лошадь или свою собаку.

Лючио. Ах, ты там был счастлив: привольно и легко жилось тебе. Значит, это был остров Слонов, где я видел тебя пристающим, во сне. Я мог бы быть с тобой! Я непременно отправлюсь туда, поеду. Тебе не хочется вернуться? У меня будет белый домик на Ниле, я буду лепить свои статуи из речной глины и буду выставлять на этот твой свет, который превратит их в золото… Сильвия, Сильвия!

Он зовет, глядя на дверь, как бы охваченный внезапным нетерпением, беспокойной жаждой жить.

Это не будет слишком поздно?

Козимо. Да, уже поздно. Приближается середина лета.

Лючио. Так что же? Я люблю лето, жару, даже удушье. В садах будут всюду цвести гранаты, а во время каждого дождя на раскаленную землю будут падать крупные теплые капли, которые заставят ее вздыхать от сладострастия…

Козимо. А жасмин? Когда вся Пустыня поднимется против Солнца?

На пороге появляется Сильвия, улыбаясь, с видимым одушевлением во всем ее существе. Она переменила платье: одета в более светлый весенний цвет, в руках у нее букет свежих роз.

Сильвия. Что вы говорите, Дальбо, против Солнца? Ты звал меня, Лючио?

Лючио (снова охваченный какой-то беспокойной боязнью, как человек, которому необходимо отдаться порыву, но что он не решается сделать). Да, я звал тебя, видя, что ты больше не возвращаешься… Козимо рассказал мне так много прекрасных вещей о своем путешествии. Мне хотелось, чтобы и ты послушала.

Он смотрит на жену изумленным взором, как если бы открыл в ней новую грацию.

Ты собралась уходить?

Сильвия (слегка краснея). Ах, ты рассматриваешь мое платье. Я его надела примерить, потому что здесь была Франческа… Сестра извиняется, что ушла, не простившись с вами. Она спешила: ее ждут дети. Она надеется, Дальбо, что вы скоро заглянете к ней.

Она кладет букет роз на один из столов.

Вы не пообедаете с нами сегодня вечером?

Козимо. Благодарю вас. Сегодня не могу. Моя мать не отпустит меня.

Сильвия. И то правда. Тогда завтра.

Козимо. Завтра — да. Я тебе принесу мои подарки, Лючио.

Лючио (с детским любопытством). Да, да, принеси, принеси!

Сильвия (смеясь, с загадочным выражением). Завтра и я получу подарок.

Лючио. От кого?

Сильвия. От профессора.

Лючио. Какой подарок?

Сильвия. Увидишь.

Лючио (в порыве радости). Ты увидишь, сколько прекрасных вещей привез мне Козимо: тканей, духов, оружия, скарабеев…

Козимо. Амулеты против всякого зла, талисманы счастья. На Гебель-эль-Таире, в одном коптском монастыре, я нашел самый замечательный из скарабеев. Монах мне рассказал длинную историю об одном отшельнике, который во время первого гонения на христиан бежал в какое-то подземелье, нашел там мумию, извлек ее из набальзамированной ткани и оживил. И вновь ожившая мумия рассказала ему своими расписанными устами о своей прежней жизни, которая, якобы, была соткана из одного счастья. Наконец, когда монах хотел ее обратить в свою веру, она предпочла снова облечься в свою прежнюю оболочку, но перед этим подарила ему скарабея-охранителя. Рассказывать вам об употреблении, которое сделал из него пустынник, и о тех превратностях, благодаря которым он, спустя столетие, попал в руки доброго копта, было бы очень долго. Без сомнения, более замечательного, чем он, нет во всем Египте. Вот он… Позвольте подарить его вам, вам обоим.

Он отдает амулет Сильвии, которая внимательно осматривает его и затем передает Лючио, с заискрившимися глазами.

Сильвия. Какой он синий! Он гораздо лучше бирюзы. Посмотри.

Козимо. Копт сказал мне: «Он мал, как драгоценный камень, велик, как сама судьба!»

Лючио с волнением вертит таинственный камень в пальцах, которые у него слегка дрожат.

До свидания, до завтра. Счастливо оставаться! Доброго вечера!

Сильвия (выбрав из связки одну розу и предлагая ее Дальбо). Вот вам свежая роза взамен амулета. Отнесите ее вашей матушке.

Козимо. Благодарю вас. До завтра.

Простившись вторично, уходит.

Сцена IV

Лючио робко улыбается, продолжая вертеть амулет в пальцах, в это время Сильвия складывает розы в одну кучу. Во время молчания оба чувствуют трепет своих смущенных сердец. Заходящее солнце заливает комнату золотыми лучами. В окна видно побледневшее небо. Сан-Миниато сияет на возвышенности, воздух нежен и неподвижен.

Лючио (всматриваясь в воздушное пространство, прислушиваясь, тихим голосом). В комнате пчела.

Сильвия. Пчела?

Лючио. Да, ты не слышишь?

Оба стараются услышать жужжание.

Сильвия. Да, правда.

Лючио. Должно быть, ты принесла ее, с розами.

Сильвия. Их нарвала Беата…

Лючио. Недавно я слышал ее смех, там в саду.

Сильвия. Как она счастлива, что вернулась домой!

Лючио. Хорошо, что ее увезли тогда…

Сильвия. Подышав сосновым запахом, она стала гораздо красивее и крепче. Как хороша должна быть ранняя весна в устьях Арно! Тебе не хотелось бы отправиться туда, на короткое время?

Лючио. Туда, к морю… А ты… с удовольствием?

Голос у обоих изменился от легкого волнения.

Сильвия. Провести там одну весну было всегда моей мечтой.

Лючио (задыхаясь от волнения). Твоей мечтой и моей, Сильвия.

Амулет выпадает у него из рук.

Сильвия (быстро нагибаясь и поднимая его). Ах, ты выронил его! Это можно было бы назвать дурным предзнаменованием… Смотри. Я его предназначаю Беате. «Он мал, как драгоценный камень, велик, как сама судьба!» (Она осторожно кладет амулет на букет роз.)

Лючио (протягивая к ней руки, как бы с мольбой). Сильвия! Сильвия!

Сильвия (подбегая). Ты чувствуешь себя дурно? Ты побледнел… Ах, ты слишком утомился сегодня, слишком устал… Садись сюда, садись… хочешь глоток лекарства? Ты не чувствуешь, что упадешь в обморок? Скажи!

Лючио (взяв ее за руки, в порыве любви). Нет, нет, Сильвия, я никогда не чувствовал себя так хорошо… Ты, ты садись сюда, а я сяду у твоих ног, чтобы, наконец, обожать тебя, обожать тебя всей своей душой!

Она опускается на диван, а он — перед ней на колени. Она вся потрясена, дрожит и закрывает ему рот руками, как бы для того, чтобы помешать ему говорить. Он дышит и говорит сквозь ее пальцы.

Наконец-то! То был прилив, пришедший издалека, прилив всех прекрасных и всех дорогих вещей, которые ты внесла в мою жизнь с тех пор, как любишь меня. Сердце мое было переполнено ими, ах, так переполнено, что недавно я дрогнул под их тяжестью, падал, замирал от волнения и нежности, о которых не решался говорить.

Сильвия (побледнев, слабым голосом). Не говори, не говори больше!

Лючио. Выслушай, выслушай меня! Я знаю все мучения, которые ты вынесла, раны, которые ты получала, не издавая ни малейшего крика, знаю эти слезы, которые ты скрывала, чтобы я не знал ни стыда, ни угрызений, — улыбки, за которыми ты скрывала свои волнения, знаю бесконечное сострадание к моему заблуждению, неустрашимое мужество перед лицом смерти, отчаянную борьбу за мою жизнь, знаю надежду, которую ты всегда лелеяла у моего изголовья, бессонные ночи, заботы обо мне, беспрерывную дрожь, твое ожидание, молчание, твою радость, все, что есть глубокого, все, что есть нежного и могучего в тебе, все это я знаю, все это я знаю, дорогая, дорогая душа, и, если силой можно уничтожить оковы, если кровь может послужить делу моего искупления — ах, позволь мне говорить — я благословляю вечер и час, в которые принесли меня умирающим в это жилище твоей скорби и твоей веры, чтобы в другой час из твоих рук — из этих божественно-прекрасных, трепетных рук — получить дар жизни.

Он прижимается искаженными устами к ее рукам: она смотрит на него сквозь слезы, которыми залиты ее ресницы, преображенная неожиданным счастьем.

Сильвия (надорванным, слабым голосом). Не говори, не говори больше! Я не совладаю с сердцем… Ты заставляешь меня задыхаться от радости… Одного слова я ожидала от тебя, одного слова, ничего больше, и вдруг ты залил мое сердце любовью, переполнил ею все мои фибры, ты поднял меня выше надежды, превзошел мою мечту, ты дал мне счастье, превосходящее всякое ожидание… Ах, к чему тебе было говорить о моих страданиях? Что значит вынесенная скорбь, какое значение может иметь вынужденное молчание, что значит какая-то слеза, какая-то улыбка перед этим разливом, уносящим меня?! Чувствую, немного позднее, ради тебя, ради тебя, я буду сожалеть, что еще недостаточно страдала… Может быть, я еще не достигла крайней глубины страдания, зато теперь знаю, что достигла вершины счастья.

Она страстно ласкает его голову, которую он прячет у нее на коленях.

Встань! Встань! Будь ближе к моему сердцу, отдохни возле меня, утопай в моей нежности, прижимай мои руки к твоим векам, молчи, мечтай, собирай в глубине силы своей жизни! Ах, не только меня должен ты любить, не только меня, но и любовь, которой я горю к тебе. Любить эту мою любовь! Я не красавица, я недостойна твоего взгляда, я — маленькое создание, покрытое тенью, но любовь моя удивительна, она становится все выше и выше, она — единственная, она — ясна, как день, она сильнее смерти и способна на чудо: она даст тебе все, что ты будешь от нее требовать. Ты будешь вправе требовать от нее даже то, чего не ожидал никогда.

Приподнимая голову Лючио, она привлекает его к своему сердцу. Глаза его закрыты, губы сжаты, он крайне бледен, опьянен и расслаблен.

Встань! Встань! приблизься к моему сердцу. Отдохни возле него. Ты не чувствуешь, что можешь ему довериться? Что нет на свете груди, вернее моей? Что она вечно открыта для тебя? Ах, я иногда думала, что эта уверенность могла бы опьянять тебя, как слава…

Приподнимая лицо Лючио, Сильвия обеими руками расправляет его волосы, чтобы обнажить весь его лоб.

Прекрасное, мощное чело, венчанное и благословенное. Пусть все ростки ранней Весны взойдут в тебе, как новые мысли!

Вся дрожа, она прижимается к его губам. В ответ он молча открывает ей свои объятия. Сумерки кажутся утренней зарей.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же комната, то же самое время. В окно видно пасмурное, изменчивое небо.

Сцена I

Козимо Дальбо, угрюмый и задумчивый, сидит за столом, о который он опирается локтем, поддерживая ладонью висок. Лючио Сеттала, беспокойный и расстроенный, бродит без цели по комнате, подавленный волнением.

Лючио. Да, я скажу тебе… К чему мне скрывать истину? Да еще от тебя! Я получил письмо, распечатал, прочитал…

Козимо. От Джоконды?

Лючио. Да.

Козимо. Со словами любви?

Лючио. Оно жгло мне пальцы…

Козимо. И что же? (Колеблется. От волнения у него меняется голос.) Ты все еще любишь ее?

Лючио (вздрогнув, испуганно). Нет, нет, нет…

Козимо (вглядываясь ему в глаза). Ты больше ее не любишь?

Лючио (умоляюще). Ах, не мучь меня! Я страдаю.

Козимо. Что же волнует тебя?

Молчание.

Лючио. Каждый день, в известный мне час, она ждет меня там, у ног моей статуи, одна.

Молчание. Кажется, что оба заметили перед собой призрак чего-то живого и властного, какую-то Волю, вызванную этими отрывочными словами.

Козимо. Она ожидает тебя! Где? В твоей студии! Каким путем она может туда проникнуть?

Лючио. У нее ключ — прежний.

Козимо. Она ждет тебя! Уверена и хочет, чтобы ты еще принадлежал ей.

Лючио. Ты сказал правду.

Козимо. Что же ты намерен делать?

Лючио. Что намерен делать?

Молчание.

Козимо. Ты дрожишь, как пламя.

Лючио. Я страдаю.

Козимо. Ты весь в огне.

Лючио (с усилием). Нет.

Козимо. Послушай. Она ужасна. Бороться против нее можно только издали. Поэтому-то я и хотел увезти тебя с собой за море. Ты предпочел морю смерть. Но другая женщина — ты знаешь кто, при мысли о ней у тебя разрывается сердце — другая вырвала тебя из когтей смерти. И ты не можешь жить теперь иначе, как для нее.

Лючио. Это правда.

Козимо. Необходимо уехать, бежать.

Лючио. Навсегда?

Козимо. На некоторое время.

Лючио. Она будет ждать меня.

Козимо. Ты тогда будешь сильнее.

Лючио. И ее власть надо мной увеличится. Она оставит более глубокие следы в жилище, которое мне дорого, благодаря произведению, которое я в нем создал. И из дальних стран я буду видеть ее стоящей на страже моей статуи, куда запала самая живая искра души моей.

Козимо. Ты любишь ее!

Лючио (в отчаянии). Нет, не люблю. Но подумай: она всегда будет сильнее меня, она знает, чем победить и чем связать меня, она вооружена очарованием, от которого душе моей нельзя освободиться, не вырвав его из сердца! Неужели я должен сделать еще одну попытку?

Козимо. Ах, ты в бреду!

Лючио. Комната, где я грезил, где работал, где плакал от радости, где я призывал славу, где видел лицо смерти, эта комната — ее достояние. Она знает, что не в моих силах жить вдали или отказаться от нее, знает, что самая ценная часть моей сущности растворена в ней, и вот она ждет, в полной уверенности…

Козимо. Стало быть, она пользуется преимуществом? И никто не вправе остановить ее у этого порога?

Лючио (в глубоком волнений). Выгнать ее?

Козимо. Нет, но можно найти менее грубый способ, более простой: потребовать у нее ключ, держать который у себя у нее нет никакого права.

Лючио. Кто же потребует?

Козимо. Кто-нибудь из нас, хотя бы я, почтительно, во имя необходимости.

Лючио. Она откажет, принимая тебя за чужого.

Козимо. Тогда ты сам.

Лючио. Я? Явившись к ней?

Козимо. Нет, письмом.

Молчание.

Лючио (с выражением крайней беспомощности). Не могу. К тому же все будет напрасно.

Козимо. Но есть еще способ: бросить этот дом, переехать из него, очистить его, перенести все в другое место. Этим ты избавишься и от невыносимой муки воспоминаний… Раз твоя жизнь обновляется, то как же ты можешь не признавать, что перемена необходима для того, чтобы подруга, которую ты вернул себе, могла присутствовать при твоей работе? Разве ты потерпишь, чтобы она сидела там, где раньше располагалась другая, чтобы перед ее глазами стояло неотступное видение этого ужасного вечера?

Лючио (с горькой и унылой улыбкой). Действительно, это так, ты прав: переменим место, уйдем куда-нибудь, отыщем какой-нибудь уединенный домик, стряхнем пыль со всех старых вещей, откроем все окна, дадим доступ чистому воздуху, возьмем кусок глины, глыбу мрамора, воздвигнем памятник Свободе.

Останавливается. Его голос становится необыкновенно спокойным.

В одно утро Джоконда постучится в новую дверь, я открою ей, войдет она, и без всякого удивления я скажу: «Добро пожаловать». (Он не в силах сдерживать горечь) Ах, ты мне кажешься ребенком! У тебя все сводится к какому-то там ключу. Позови же слесаря, перемени замок — и спасешь меня.

Козимо (ласково, печально). Не сердись. Сначала я полагал, что тебе только нужно избавиться от назойливого существа. Теперь я убеждаюсь, что давал тебе детский совет.

Лючио (умоляюще). Козимо, друг мой, пойми это!

Козимо. Я понимаю, ты только не хочешь сознаться.

Лючио (возбуждаясь). Да нет же! Ты хочешь, чтобы я тебе закричал, что люблю?

Теряясь, испуганно озирается кругом. Проводит рукой по лбу движением страдания. Понижая голос.

Нужно было дать мне умереть. Рассуди: если я, опьяненный жизнью, если я, существо неистовое от своей силы и своей гордости, если я хотел умереть, нет сомнения, что я осознал непреодолимую в этом необходимость. Не в силах жить ни с ней, ни без нее, я решил покинуть мир. Подумай только: это решил я, существо, смотревшее на мир, как на свой сад, изнемогавшее от крайней жажды всех красот! Стало быть, нет сомнения, что я осознал неизбежную необходимость, железную судьбу! Нужно было дать мне умереть.

Козимо. Ты уже не признаешь святости чуда, это жестоко.

Лючио. Я не жесток. Из ужаса перед жестокостью, к которой влекла меня злая сила, не в силах попирать ногами добродетель, казавшуюся мне сверхчеловеческой, не в состоянии выносить нежность маленького, ничего не подозревающего голоса, обращавшегося ко мне с вопросом, чтобы оградить самого себя от возможного худшего — понимаешь? — вот почему я решился. И жаль, что не все кончилось тогда… потому что, пожалуй придется решаться вторично, потому что теперь я не что иное, как человек, принявший наркотическое средство, который просыпается от глубокого сна и находит у своего изголовья прежнее отчаяние.

Козимо. Прежнее! А в моих ушах еще звучат твои первые слова: «Не знаю ничего, не помню, не хочу больше вспоминать…» Казалось, ты все забыл, стремишься к другому благополучию. У меня еще в ушах оттенок твоего голоса, когда ты, приподнимаясь вдруг, звал мать Беаты, звал нетерпеливо, словно в огне горячности, не допускавшей замедления. Я еще вижу брошенный тобой на нее взгляд, когда она вошла, трепетная, как Надежда. И, действительно, в этот час ты должен был упасть перед ней на колени, она должна была плакать, вы оба должны были почувствовать благость жизни.

Лючио. Да, да, так и было: обожание! Вся моя душа припала к ее ногам, увидела все, что в ней божественного, со всем опьянением смирения, со всем пылом невыразимой благодарности. Это был какой-то страшный порыв. Ты говорил об экстазе света: я пережил его в эти мгновения. Всякое пятно, казалось исчезло, всякая тень рассеялась! Жизнь заискрилась новым блеском. Мне верилось, что я спасен навсегда…

Останавливается.

Козимо. А затем?

Лючио. Затем я увидел, что что-то другое должно исчезнуть во мне: та сила, которая своим приливом беспрерывно толкала мои пальцы к воспроизведению…

Козимо. Что ты хочешь сказать?

Лючио. Хочу сказать, что я, пожалуй, был бы спасен, если бы забыл и свое искусство. В известные дни, там, на своем одре, при взгляде на свои обессилевшие руки, я считал невероятным, что я еще буду в силах создавать, мне казалось, что утрачена всякая способность. Я себя чувствовал совершенно чуждым миру очертаний, в котором я жил… прежде чем умереть. Я думал: «Лючио Сеттала, ваятеля, не стало». Я думал сделаться садовником в маленьком саду.

Он садится, как бы успокоившись, закрывая глаза, с усталым видом и иронической, едва заметной улыбкой.

Подрезать розы, поливать их, снимать с них гусениц, подстригать ножницами, разводить плющ вдоль ограды, в садике над рекой Забвения, и не сожалеть больше о покинутом на другом берегу славном парке, наполненном лаврами, кипарисами, миртами, мраморными изваяниями и мечтами… Ты представляешь меня в таком положении, счастливым, с блестящими ножницами, в наряде садовника?

Козимо. Нет, не могу представить.

Лючио. Один позор, дружище!

Козимо. Кто же тебя удерживает вне большого парка? Ты вернись в него по кипарисовой аллее и найдешь у входа своего гения-хранителя.

Лючио (вставая вдруг, как человек, постепенно теряющий самообладание). Хранителя! Ах, мне кажется, что ты плетешь слово за словом, как петли сети, из боязни почувствовать биение жизни. Прижимал ли ты когда-нибудь палец к обнаженной артерии, к разорванной жиле?

Козимо. Ты все сердишься, Лючио. В тебе есть что-то резкое и судорожное, какая-то разочарованность, мешающая тебе быть справедливым. Ты еще не окреп, ты еще не выздоровел. Внезапный удар пришел нарушить тонкую работу, которую природа совершала в тебе. Твои возродившиеся, было, силы опять ожесточились. Если бы мой совет имел какую-нибудь цену, я хотел бы, чтобы ты на время отправился к устью Арно, как решил раньше. Там, в лесу и в море, ты найдешь сколько-нибудь покоя, чтобы определить, каково должно быть твое положение, найдешь также и доброту, которая внесет свет в твою душу.

Лючио. Доброта! Доброта! Неужели ты уверен, что свет должен прийти ко мне от доброты, а не от глубокого инстинкта, который стремительно уносит мою душу к самым горделивым проявлениям жизни? Я рожден быть ваятелем. Когда из моих рук вышла какая-нибудь осязательная форма с печатью красоты, только тогда долг, предназначенный мне Природой, мной исполнен. У меня свои законы, хотя бы они и не подходили под понятие Добра. Может быть, это не правда? Ты со мной в этом согласен?

Козимо. Продолжай.

Лючио (понижая голос). Игрой иллюзии я связан с существом, которое было суждено не мне. Это — душа неоценимая, перед которой я преклоняюсь, которую обожаю. Но душ я не ваяю. Она не мне суждена. Когда предо мной появилась другая, я думал о всех глыбах мрамора, дремлющих в недрах отдаленных гор, сгорал желанием воплотить в каждую из них какое-нибудь ее движение.

Козимо. Но создав свое несравненное произведение, ты уже исполнил завет Природы. Увидев твою статую, я думал, что она была для тебя освобождением. Ты увековечил, в идеальной и несокрушимой форме, случайный преходящий образ… Разве же ты недоволен?

Лючио (воспламеняясь). Тысяча статуй, а не одна! Она всегда другая, как туча, которая с каждым мгновением является перед тобой в измененном виде, хотя ты не видишь, как она меняется. Всякое движение ее тела нарушает одну гармонию и создает другую, еще более прекрасную. Ты просишь, чтобы она остановилась, была неподвижной, а через всю эту ее неподвижность проходит поток таинственных сил, как мысли пробегают во взоре. Понимаешь? Понимаешь? Жизнь глаза — взгляд, то невыразимое явление, которое выразительнее всякого слова, всякого звука, бесконечно глубокое и в то же время мгновенное, как молния, явление гораздо более стремительное, чем молния, неисчислимое, всемогущее: словом — взгляд. Представь себе теперь, что по всему ее телу разлита жизнь взгляда. Понимаешь? Простое вздрагивание века преобразует человеческий образ и выражает всю бесконечность радости и скорби. Опустятся ресницы любимого существа: тень окружает тебя, как река — остров, поднимутся: летний зной жжет весь мир. Еще одно движение: твоя душа улетучивается, как капля, еще одно: и ты считаешь себя царем Вселенной. Представь себе эту тайну на всем ее теле! Представь себе это молниеносное проявление жизни во всех ее членах, от чела до пяток! Ты можешь изваять взгляд? Древние ваяли статуи слепыми. А у нее, представь себе, все тело — взгляд.

Молчание. Он подозрительно озирается кругом, боясь быть услышанным. Он придвигается ближе к другу, который слушает его с возрастающим волнением.

Я тебе сказал: тысяча статуй, не одна. Ее красота живет во всех обломках мрамора. Я это почувствовал, волнуясь от досады и какой-то страсти, однажды в Карраре, когда она стояла рядом со мной и мы наблюдали, как с высоты спускались запряженные рослыми волами телеги с мрамором. В каждом из этих бесформенных обломков было заключено для меня какое-нибудь проявление ее совершенства. Мне казалось, что от нее, как от потрясаемого факела, падают в этот грубый минерал тысячи одушевляющих его искр. Нам нужно было выбрать одну из глыб. Помню, был ясный день. Лежавшие перед нами куски мрамора сверкали на солнце сиянием вечных снегов. До нас то и дело доносился гул взрывов, рвавших недра безмолвных гор. Я не забуду этого часа, даже если еще раз мне придется умирать… Она ходила по груде этих белых кубов, останавливаясь перед каждым. Нагибаясь, осматривала внимательно зерно, казалось, исследовала их внутренние жилы, колебалась, смеялась, отходила. Платье не скрывало от моих глаз ее формы. Было какое-то божественное родство между ее телом и мрамором, которого касалось ее дыхание, когда она наклонялась к нему. Я чувствовал, что, в свою очередь, какое-то неуловимое дыхание поднималось и к ней от этой неподвижной белизны. Ветер, солнце, величие гор, длинные вереницы запряженных волов, дуги старинных ярем, скрип телег, туча, поднимавшаяся от Тиррентского моря, недосягаемый полет орла, — все окружавшие меня явления подняли мой дух до беспредельной поэзии, опьяняли его мечтой, равной которой я не знавал… Ах, Козимо. Козимо, а я имел смелость бросать жизнь, над которой сияет слава такого великого воспоминания. Когда она протянула руку к выбранному ею куску мрамора и, повернувшись ко мне, сказала: «Этот», — вся гора от подошвы до вершин дышала красотой.

Необыкновенный жар согревает его голос и оживляет его жесты. Его слушатель очарован, скрывая свое очарование.

Ах, теперь ты понимаешь! Ты не будешь больше спрашивать, доволен ли я. Теперь ты знаешь, как неистово должно быть мое нетерпение, когда я думаю, что в это мгновение она там, одна, у подножья Сфинкса, что она ждет меня. Подумай: ее изваяние стоит над ней, неподвижное, неизменное, свободное от всякого страдания, тогда как сама она охвачена беспокойством и жизнь ее уходит, и некоторая часть ее существа постепенно гибнет во времени. Промедление — смерть… Но ты не знаешь, ты не знаешь…

У него голос человека, вверяющего свою тайну.

Козимо. Какая часть?

Лючио. Ты не знаешь, что я уже начал другую статую…

Козимо. Другую?

Лючио. Да: она осталась незаконченной, намеченной в глине. Глина высыхает, все гибнет.

Козимо. В самом деле?

Лючио. Я считал ее погибшей. (Властная улыбка сияет в его глазах. Голос его дрожит.) Но она не погибла: она еще живет. След последнего прикосновения моего пальца еще там, еще живет.

Делает невольное движение ваятеля.

Козимо. И как же это?

Лючио. Она знакома с приемами искусства, она знает, как сохранять глину в мягком виде. Она мне помогала одно время. Она сама смачивала полотно…

Козимо. Значит, она заботилась о том, чтобы сохранить влажной глину, в то время как ты умирал!

Лючио. А разве это не своего рода борьба со смертью? Разве это не изумительное дело веры? Она спасла мое произведение…

Козимо. Тогда как другая спасла тебе жизнь…

Лючио (сдвинув брови, поникнув головой, не глядя на друга, почти жестоким голосом). А что из этих двух вещей имеет большую цену? Жизнь невыносима для меня, если мне возвращают ее, обременив ограничением. Я сказал тебе: нужно было дать мне умереть. Какое отречение может сравниться с тем, которое я сделал? Одна смерть могла остановить упорное желание, которое роковым образом увлекает мое существо к его благу. Вот я оживаю: я узнаю в себе то же самое человеческое существо, ту же самую силу. И кто будет судить меня, если я повинуюсь указаниям судьбы своей?

Козимо (в испуге взяв его за руки, как бы стараясь удержать его). Что же ты будешь делать? Ты уже решил?

Пораженный внезапным ужасом, сказывающимся и в голосе, и в движениях друга, Лючио теряется, колеблется.

Лючио (лихорадочно ероша свои волосы). Что буду делать? Что буду делать? Ты знаешь более жестокую пытку? У меня голова кружится, понимаешь? Когда я думаю, что она там, ожидает меня, что время уходит, тратятся мои силы и мой пыл исчезает, — влечение овладевает всей моей душой, и я боюсь, что не сегодня — завтра влечение пересилит. Ты знаешь, что такое головокружение? Ах, если бы ты мог снова открыть мою рану!

Козимо (стараясь подвести его к окну). Успокойся, Лючио, успокойся! Молчи! Мне послышался голос…

Лючио (вздрагивая). Голос Сильвии?

Покрывается смертельной бледностью.

Козимо. Да. Успокойся! Тебя лихорадит.

Касается его чела. Лючио облокачивается о подоконник, словно силы покинули его.

Сцена II

Входит Сильвия Сеттала с Франческой Дони. Франческа одной рукой держит сестру за талию.

Сильвия. О, Дальбо, вы еще здесь?

Лица Лючио, который повернулся к открытому окну, ей не видно.

Козимо (приходя в себя, здороваясь с Франческой). Лючио задержал меня…

Сильвия. Ему надо было многое сказать вам? Козимо. У него всегда много, что сказать мне, может быть, слишком много. Он так устает.

Сильвия. Он вам говорил, что в субботу мы едем к устью Арно?

Козимо. Да, я знаю.

Франческа. Вам не приходилось бывать там? Козимо. Нет, никогда. Я знаю только пизанские окрестности, Сан-Россоре, Гомбо, Сан-Пьетро-ин-Градо, но до самого устья реки не добирался никогда. Знаю, что взморье великолепно.

Сильвия пристально всматривается в мужа, неподвижно стоящего в стороне, у подоконника.

Франческа. Берег моря в это время восхитителен, открытый, низменный, усыпанный мелким песком, море, река, лес, запах водорослей, запах древесной смолы, чайки, соловьи… Вы должны часто навещать Лючио, пока он будет там.

Козимо. Конечно.

Сильвия. Можете и погостить у нас.

Она отходит от сестры и своей легкой походкой направляется к мужу.

Франческа. У нашей матери там есть очень скромный, но большой дом, выбеленный внутри и снаружи, в густой роще олеандров и тамарисов, там есть старый спинет времен Империи, принадлежавший — представьте, кому! — одной из сестер Наполеона, герцогине Луккской, этой ужасной и костлявой Елизавете Бачиокки: спинет, который иногда пробуждается и плачет под рукой Сильвии, а если воспоминание о Наполеоне не прельщает вас, так есть еще отличная лодка, белая, как и дом.

Сильвия стоит за спиной Лючио. Он по-прежнему погружен в себя.

Козимо. Жить в какой-нибудь лодке, на воде, как придется: нет ничего, что глубже успокаивало бы. Я жил так по целым неделям.

Франческа. Нужно посадить выздоравливающего в лодку и предоставить его тихому морю…

Сильвия (слегка трогая мужа За плечо). Лючио!

Он вздрагивает и оборачивается.

Что ты делаешь? Мы здесь. И Франческа здесь.

Пошатываясь, он смотрит жене в глаза, затем пытается улыбнуться.

Лючио. Собирается проливной дождь. Я ждал первых капель: запах земли…

Он наклоняется еще раз к окну, протягивая в воздух ладонь, рука у него заметно дрожит.

Франческа. Апрель то плачет, то смеется.

Лючио. О, Франческа! Как поживаете? Франческа. Хорошо. А вы, Лючио?

Лючио. Хорошо, хорошо.

Франческа. Стало быть, в субботу едете. Лючио (глядя на жену, озадаченный). Куда? Франческа. Как куда! В устье Арно.

Лючио. Ах, да, конечно. У меня голова совсем слаба стала.

Сильвия. Разве ты нехорошо чувствуешь себя сегодня?

Лючио. Нет, хорошо. Погода несколько расстраивает меня, но я чувствую себя хорошо, довольно хорошо.

В ударении, с которым он произносит простые слова, проглядывает чрезмерное притворство, которое делает их странными, как слова сумасшедшего. Очевидно, что внимание трех присутствующих сделалось невыносимым для него.

Ты уже уходишь, Козимо?

Козимо. Да, ухожу. Пора.

Он одевается, чтобы уйти.

Лючио. Я провожу тебя до решетки.

Он поспешно идет от окна к двери.

Сильвия. Ты так и пойдешь? С открытой головой?

Лючио. Да, мне жарко. Ты не чувствуешь, какая духота?

Приостанавливается на пороге в ожидании друга. Острое страдание внезапно сдавливает ему сердце, заставляет уста молчать.

Козимо. До свидания.

Прощается второпях, уходит с Лючио, Сильвия опускает голову, сомкнув ресницы, как человек, который старается что-то решить. Затем кажется, что внезапная волна энергии поднимает все ее существо.

Франческа. Гадди ты видела?

Сильвия. Нет еще. Он сегодня не приходил.

Франческа. В таком случае ты не знаешь…

Сильвия. Чего не знаю?

Франческа. Ты не знаешь, что он сделал.

Сильвия. Не знаю.

Франческа. Он ходил к Дианти.

Сильвия (сдерживая волнение). К той! Когда?

Франческа. Вчера.

Сильвия. Ты видела его?

Франческа. Да, я с ним встретилась. Он сказал мне…

Сильвия. Рассказывай же!

Франческа. Он отправился к ней вчера, около трех часов. Попросил доложить о себе. Немедленно был принят. У нее было улыбающееся лицо, она поклонилась, не сказала ни слова, стояла и ожидала, когда старец начнет говорить, выслушала его почтительно и спокойно. Ты можешь себе представить, что он мог сказать ей, чтобы убедить ее вернуть ключ, оставить всякую другую попытку и не желать более нарушать покой, купленный ценой крови и стольких страданий! Наконец, она спросила у него только одно: «Сам Лючио Сеттала требует от меня этого?» Получив отрицательный ответ, она прибавила крайне жестким тоном: «Простите меня, но я только за ним могу признать право требовать то, что вы от меня требуете».

Сильвия (бледнея и выпрямляясь, как бы для того, чтобы начать борьбу). Ах, это ее последнее слово? Превосходно! Есть еще одно существо, которое имеет это же право и заставит его уважать. Посмотрим.

Франческа (испуганно). А что ты намерена делать, Сильвия?

Сильвия. То, что необходимо делать.

Франческа. Что же именно?

Сильвия. Увидеться с ней, встать с ней лицом к лицу, в том самом доме, куда она ворвалась. Понимаешь?

Франческа. И ты хочешь пойти туда!

Сильвия. Да, хочу. Я знаю ее час. Ты тоже знаешь. Я буду ее ожидать. Она придет. Наконец-то мы взглянем друг другу в глаза.

Франческа. Но ты этого не сделаешь.

Сильвия. Отчего же нет? Ты думаешь, у меня не хватит мужества?

Франческа. Прошу тебя, Сильвия!

Сильвия. Неужели ты думаешь, что я боюсь?

Франческа. Умоляю тебя!

Сильвия. Ах, будь совершенно уверена, что не я опущу глаза, не я окажусь слабее. Я это доказала не раз. Ты должна знать меня теперь.

Франческа. Я знаю, знаю. Тебя никто не победит. Но подумай только: очутиться там после столького, очутиться в той самой комнате, где произошло это ужасное событие, там, одной, перед лицом этой женщины, которая тебе сделала столько зла…

Сильвия. Так что же? Зачем же дело стало? Да разве, Франческа, я хоть раз, хоть один только раз, уклонилась от исполнения того, что мне казалось необходимым? Скажи мне, ты видела, чтобы я отклоняла от себя какое-нибудь бремя? Какого страдания я избегала? Не таким ужасам я смотрела в лицо, ты это знаешь… Ты боишься, что у меня не хватит сил поставить ногу там, где он упал… Но в то время хватило же у меня сил видеть в дверную щель Лючио распростертым на смертном одре, хотя за мной не стояло никого, кто бы помог мне, ведь через мои руки прошли все хирургические инструменты и окровавленные повязки, прежде чем мне позволили подойти к его изголовью.

Франческа. Да, да, это правда: твои силы громадны. Никто не победит тебя. Но подумай: не одно и то же… Не одно и то же очутиться там, неожиданно, перед незнакомой женщиной, способной на все, перед этой наглой, бесстыдной женщиной.

Сильвия. Я не боюсь ее. То, что она делает, — подло. Она является такой отважной, думая, что я робка и слаба, только потому, что я молчала столько времени, оставалась в стороне, только поэтому она считает себя в силах победить меня и в этот раз. Но она ошибается. Тогда все мои богатства были потеряны, всякая защита была бесполезна. Теперь я все вернула и защищаю.

Франческа. Боже мой! Ты бросаешься в борьбу один на один. А если она будет сопротивляться?

Сильвия. Как будет сопротивляться? У меня свое право. Я найду способ выгнать ее.

Франческа. Сильвия, Сильвия, сестра моя, умоляю: подожди еще несколько дней, обдумай еще немного, прежде чем делать это! Не бросайся, очертя голову!

Сильвия. Ах, тебе хорошо говорить, ты — женщина счастливая, ты можешь быть беспечной, твоя жизнь ясна, ничто не угрожает твоему покою. Подождать, обсудить! А знаешь ли ты, до какой крайности я доведена сегодня? Знаешь ли ты, во имя чего я борюсь? За свою голову и голову Беаты, во имя существования, во имя света глаз моих. Понимаешь? Не может же снова начаться пытка, в которой все нервы уже разбиты, в которой изведаны все муки. Я отдала страданию все, что могла отдать, я чувствовала тяжелый молот над своей головой, над своими силами, в конце каждого моего дня я не могла уснуть от ужаса перед следующим днем, который все же предстояло прожить, продолжая для этого выжимать кровь из сердца, казавшегося уже истощенным… Ах, тебе хорошо говорить это! Когда ты смеешься у себя в доме, твой же смех возвращается к тебе сотней лучей, как если бы ты жила в кристалле… Мой смех только увеличивал мою муку, под улыбкой сжимались зубы, но Беата не видела ни одной моей слезы. Чтобы сдержать данное во имя нее обещание, у меня в руках были для нее всегда какие-нибудь цветы, в то время как во всем существе не было ни одной клеточки, которая не разрывалась бы. Я не могла бы уже перенести это снова. Я скорее предпочла бы уйти с ней, в свою очередь: предпочла бы отыскать где-нибудь клочок пустынного берега, улечься на нем с Беатой и ждать, пока море не возьмет нас.

Франческа (обвив руками шею сестры и целуя ее лицо). Что ты говоришь, что ты говоришь? Ты не должна больше бояться ничего. Разве он не любит тебя? Разве ты не вернула себе всю его любовь? Ведь только это и имеет значение, остальное — ничто.

Сильвия закрывает глаза на несколько мгновений, ее лицо озаряется миражом.

Сильвия. Да, да, я вернула его любовь… По-видимому… Как я могла бы сомневаться в правдивости этого голоса? Когда меня нет там, он зовет, ищет меня, я ему нужна, кажется, я должна ходить за ним по пятам…

Она вздрагивает, освобождается из рук сестры, снова охвачена беспокойством.

Но сегодня… Ты видела? Заметила? Сегодня он не такой, как вчера, другой… Внезапная перемена… Ты обратила на него внимание, когда он стоял там у окна, опершись о подоконник? Ты помнишь оттенок его слов? Ты заметила, как дрожала его рука, когда он высунул ее наружу? Ах, скажи мне, что и ты почувствовала, что что-то происходит, что он чем-то встревожен.

Франческа. Он еще не совсем здоров. Подумай: всякий пустяк может его беспокоить, воздух, погода…

Сильвия. Нет, нет, все не то! А ты и не заметила? Даже Козимо Дальбо — казалось — делал усилие скрыть какую-то тень… Мои глаза не ошибаются.

Франческа. Нет, мне ничего не показалось… Он говорил со мной.

Сильвия (с возрастающим волнением). Но Лючио пошел провожать Дальбо и еще не возвращался. Может быть, он прошел с другой стороны.

Подходит к окну, смотрит сквозь занавеску.

Ах, он еще там, у решетки, как он говорит, как говорит… Кажется, он выходит из себя…

Поднимая глаза к туче.

Собирается дождь.

Выглядывает еще раз с крайним напряжением внимания.

Франческа. Зови его!

Сильвия (поворачиваясь, встревоженная ужасной мыслью). Конечно это так, конечно не иначе.

Франческа. О чем ты думаешь теперь?

Сильвия (крепясь, произносит слова отчетливо, решительная, но крайне бледная). Лючио знает, что она ждет его.

Франческа. Знает? Откуда?

Сильвия. В этом нет сомнения, в этом нет сомнения.

Франческа. Тебе это кажется.

Сильвия. Я это чувствую, я уверена в этом.

Франческа. Да откуда же?

Сильвия. Это непременно должно было случиться, как-нибудь она да должна была сообщить ему об этом. Как? Может быть, в письме… Он получил какое-то письмо.

Франческа. И ты не смотришь за этим?

Сильвия (с движением отвращения). Даже за этим?

Франческа. Но, может быть, ты ошибаешься?

Сильвия. Нет, не ошибаюсь. После посещения ее старцем она написала письмо. Медлить уже больше невозможно. Ни дня, ни часа. Опасность теперь очевидна. Пусть он вернулся ко мне всей душой, пусть он и освободился от нее всецело, пусть он даже стремится к другой жизни, к другому благополучию, разве ты не чувствуешь, каково еще может быть очарование женщины, которая твердо и уверенно говорит ему: «Я здесь, я жду»? Знать, что она там, что не проходит дня, чтобы она не ждала его, знать, что ее не разубедишь ничем… Тебе понятна опасность? Если Лючио узнал сегодня утром, что она его ждет, то необходимо, чтобы он сегодня же и прямо из моих уст узнал, что она не ждет его более.

Непоколебимая энергия воодушевляет и поднимает все ее существо.

Он узнает это сегодня вечером, я ему обещаю это.

Протягивает руку к окну с клятвенным жестом.

Хочешь пойти со мной?

Франческа (испуганная, умоляюще). Сильвия, Сильвия, подумай еще одну минуту! Подумай о том, что ты делаешь!

Сильвия. Я не прошу у тебя помощи. Я прошу тебя только проводить меня до двери. Для остального хватит меня одной, мне даже необходимо остаться одной. Хочешь? Который час?

Поворачивается и смотрит на часы, подходит к столу.

Франческа (останавливая ее). Умоляю тебя! Выслушай меня, Сильвия! Сердце мне говорит, что то, что ты собираешься делать — не к добру. Послушайся твоей сестры! Умоляю тебя!

Сильвия (с нетерпеливым движением). Да не думаешь ли ты еще, что я шучу в этот момент? Оставь меня! Я пойду одна.

Наклоняясь к столу, смотрит, который час.

Четыре. Нельзя терять ни минуты. У тебя карета?

Дождь внезапно начинает шуметь в садовых деревьях.

Франческа. Ты не слышишь, как льет дождь? Не ходи! Оставь все до завтра. Подойди ко мне. Выслушай. (Старается удержать ее.) Подожди, по крайней мере, пока пройдет дождь.

Сильвия. Мне нельзя терять ни минуты. Мне нужно быть на месте до прихода той, необходимо, чтобы она застала меня там, как в моем доме. Понимаешь? Оставь меня в покое. Скорее шляпу, накидку, перчатки… Джиованна!

Она уходит в соседнюю комнату и зовет свою горничную. Франческа, подавленная ужасом, подходит к окну, за которым шумит дождь.

Франческа. Боже мой! Боже мой!

Смотрит в сад, зовет.

Лючио! Лючио!

Возвращается к двери, в которую ушла сестра.

Сильвия (появляясь снова, задыхаясь). Вот я и готова. Я там оставила Беату плачущей. Она хотела пойти со мной. Ты останься, прошу тебя, поди, утешь ее. Я пойду одна. Я возьму твою карету. До свидания! (Целует сестру)

Франческа. Стало быть, ты идешь? Это решено?

Сильвия. Иду.

Франческа. Тогда и я с тобой.

Сильвия. Идем.

Она невольно останавливается и озирается кругом, как бы для того, чтобы одним взглядом обнять все дорогие предметы. Занавески колышутся, дождь продолжает шуметь. Она вдыхает влажное благоухание, врывающееся в окно. Одно мгновение, только на одно мгновение натянутый лук ее воли ослабевает.

Запах земли.

При виде внезапного появления Лючио на пороге двери, в которую она собирается уходить, вздрагивает, Лючио дрожит, голова у него обнажена, волосы и одежда промокли от дождя. Они смотрят друг на друга. Несколько мгновений крайне тяжелого молчания.

Лючио (разбитым голосом). Ты уходишь?

Сильвия. Да, ухожу.

Лючио. Как ты бледна!

Сильвия проводит рукой по щеке.

Куда ты? Ведь прямо небеса разверзлись.

Он касается рукой своих мокрых волос.

Сильвия. Мне нужно. Я поспешу вернуться. Беата осталась там, плачет, она хотела идти со мной. Поди утешь ее, скажи ей, что я, может быть, принесу что-нибудь замечательное.

Лючио внезапно берет ее за руки и пристально смотрит ей в глаза.

Сильвия (владея собой, ясным и твердым голосом). Что ты, Лючио?

Он опускает ресницы. Она освобождает руки, крепко пожав его, как бы в знак прощания. Твердая решимость звучит в ее голосе.

До свидания! Идем, Франческа! Пора.

Быстро уходит в сопровождении сестры. Лючио остается, поникнув головой, шатаясь от озарившей его мысли.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Высокая, просторная комната, освещенная слуховым окном, обитая темного цвета обоями. В задней стене — прямоугольное отверстие, которое гораздо шире двери, ведущей в соседнюю студию скульптора. К архитраву прикреплено несколько обломков Фидиева фриза из Панафиней, против обоих дверных косяков по большой крылатой фигуре, «одетой ветром»: статуя Победы Самофракийской и другая — работы Пэония для дорического храма Зевса в Олимпии, отверстие завешано красной занавеской. В стене направо — дверь, закрытая тяжелой дорогой портьерой, в стене налево — дверца, замаскированная обоями. Вдоль стен необыкновенно широкие диваны, покрытые шелковыми материями и подушками. Искусное расположение фигур имеет целью способствовать размышлению и мечтанию: перед элевзинским барельефом Деметры связка колосьев в медном сосуде, против Медузы Людовизи — маленький бронзовый Пегас на стержне из зеленого мрамора. Чувство, выраженное видом всего помещения, совершенно отличается от чувства, которое смягчает вид комнаты другого дома, напротив таинственного холма. Подбор и сходство всех очертаний обнаруживают здесь стремление к жизни чувственной, победоносной и созидательной. Две божественных Вестницы, кажется постоянно колеблют и развивают замкнутый воздух порывистостью своего бесконечного полета.

Сцена I

Сильвия Сеттала (сняв шляпу, накидку и перчатки, стоит посередине комнаты). Кажется, что она старается узнать все вещи как бы для того, чтобы снова сродниться с ними, восстановить прежнюю с ними связь, не чувствовать себя чужой. В присутствии сестры она справляется со своим беспокойством. Франческа Дони сидит, колени дрожат у нее, и сердце бьется слишком сильно.

Сильвия (озираясь кругом). Странно: она кажется гораздо больше.

Франческа. Что больше?

Сильвия. Комната. Она мне больше не кажется прежней…

Она осматривает все кругом с видом человека, дышащего непривычным воздухом. Молчание.

Франческа (насторожившись). Дверь ты заперла?

Сильвия. Да, заперла.

Франческа. Мы услышим, когда ее откроют…

Сильвия. Ты боишься? Еще рано. Немного спустя, уходи.

Франческа. Куда?

Сильвия. Хочешь дожидаться меня в карете на улице?

Франческа. Нет, это невозможно. Я хотела бы остаться здесь, быть ближе… Если бы ты могла спрятать меня!

Сильвия. Спрятать тебя здесь? Нет. Мне нужно быть одной.

Франческа. Пожалей меня! Я умру от беспокойства.

Сильвия. Постой. Здесь должен быть потайной выход.

Руководствуясь воспоминаниями, направляется к стене с задрапированным выходом, ищет, находит, открывает. Волна света обдает ее.

Видишь? Сюда выход в комнату для моделей и дальше, в коридор. В конце коридора есть дверь на Муньоне. Хочешь пройти сюда?

Франческа. Да, но позволь мне ждать тебя в комнате, а не в коридоре. Я буду ждать, что ты позовешь меня.

Сильвия. Ты, конечно, будешь ждать, пока я не позову тебя?

Франческа. Да, обещаю.

Сильвия. Ты не бойся. Видишь? За стеклянной дверью свет.

Обе смотрят в полуоткрытую дверь. Свет, прорвавшийся внутрь комнаты, освещает их лица. По полу протянулась яркая его полоса.

Франческа. Дождь перестал. Смотри, сколько цветов на плотине!

Сильвия. Ты дожидайся меня у плотины, на открытом воздухе, ступай.

Франческа. Вон бедная, больная лошадь стоит в воде. Видишь? Вокруг нее летают ласточки… Я думаю об одной вещи.

Она вздрагивает, быстро оборачивается, всматриваясь в неподвижные складки портьеры.

Сильвия. Что с тобой?

Франческа. Мне как будто послышалось…

Обе прислушиваются.

Сильвия. Нет, ты ошиблась. Еще рано. К тому же дверь на лестнице ужасно скрипит, когда ее открывают. Ты не обратила внимания? Стены дрожали. Франческа (умоляя). Сильвия!

Сильвия. Да что с тобой?

Франческа. Выслушай меня. Еще есть время. Уходи, уходи, по крайней мере, сегодня! Попробуй, по крайней мере. Она будет знать, что ты была здесь. Поговорим еще раз со сторожем. Ты должна оставить здесь какой-нибудь след, забыть, например, перчатку… Она поймет, она не вернется больше.

Сильвия. Достаточно одной перчатки? Ах, как у тебя все просто!

Она снова озирается кругом, с затаенным отчаянием.

От меня здесь больше ничего не осталось.

Франческа остается у полузакрытой двери, ее фигура наполовину освещена живым отблеском света. Сильвия делает несколько шагов по комнате. Молчание.

Все кажется больше, выше, мрачнее…

Франческа. Это полумрак вводит тебя в заблуждение. Здесь мало света. Нужно поднять занавеску.

Сильвия. Нет, нет, так лучше.

Она продолжает осматривать все углы, как бы ища следы.

Скажи мне…

Голос у нее обрывается от волнения.

В тот вечер тебя позвали, ты прибежала. Ты была здесь в первые минуты…

Нерешительно.

Где он лежал? Ты помнишь это место?

Франческа. Там, в студии, под статуей… Нет, нет, не входи!

Сильвия поворачивается к красному занавесу, висящему между двумя статуями Победы. У ее ног разделяющей чертой протянулась узкая полоса света.

Сильвия (понизив голос). Статуя там. Франческа. Не входи!

Неподвижная и безмолвная, Сильвия стоит несколько мгновений перед опущенным занавесом, от которого ее отделяет полоса света.

Не входи!

Сильвия переступает полосу света с каким-то усилием, как бы стараясь перешагнуть через препятствие, порывистым движением она приподнимает край занавеса, проникает сквозь его складки, исчезает. Тяжелая, густая занавеска снова смыкается за ней. Несколько мгновений молчания, в котором слышно одно тяжелое дыхание сестры. На густом фоне пурпурного занавеса внезапно появляется крайне бледное лицо героини, которое кажется озаренным светом великого произведения. Даже ее обнаженные руки, раздвигающие края занавески, кажутся сияющими на темном фоне. Ее расширенные от изумления глаза устремлены в одну точку и ослеплены не видением смерти, а образом совершенной жизни. В них заметно дрожание от близости поднимающейся волны. В глубине их образуются мало-помалу две удивительные слезы, начинают сверкать, скатываются, струятся по щекам. Прежде чем они достигают ее уст, она останавливает их пальцами, смачивает ими лицо, умывается ими, как чистой росой, потому что не воспоминанием или кровавым следом человеческого поступка взволнована она, а созерцанием прекрасного свободного и одинокого произведения. Она получила высшее подаяние красоты, отдых от своего беспокойства, перерыв своим ужасам. Величавая молния радости пронзила душу Сильвии, исцеляя ее в какое-нибудь одно мгновение, делая ее кристаллической, как слеза. И эти ее слезы не что иное, как горячее и безмолвное приношение души великому произведению искусства.

Сильвия, Сильвия, ты плачешь!

Сильвия (тихим голосом, делая знак молчать). Молчи.

Она отходит от занавеса. Тихо спрашивает.

Ты ее видела? Ты видела ее?

Франческа (не расслышав, вскакивая). Кого? Ту? Она там?

Сильвия. Нет, статую…

Сестра указывает на себя. Она делает движение, выражающее ее ослепление. Слышен скрип тяжело отворяющейся двери.

Обе вздрагивают.

Это она! Уходи отсюда! Уходи!

Франческа (протягивая к ней руки, с последней беспокойной мольбой). Ах, сестра моя!

Сильвия (находя в себе первоначальную энергию). Уходи! Не бойся.

Она выталкивает сестру в дверь, закрывает выход, комната погружается в прежний ровный полумрак.

Сцена II

Сильвия Сеттала остановилась, как бы окоченев от ожидания, с лицом, обращенным к двери, со взглядом, устремленным в одну точку. В глубокой тишине отчетливо слышен скрип ключа, которым отпирают дверь. Ожидающая не меняет своей позы. Чья-то рука поднимает портьеру. Входит Джоконда Дианти, закрывая за собой дверь. Сначала она не замечает соперницы, так как входит из света в полумрак и густая вуаль закрывает все ее лицо. При виде Сильвии она останавливается с подавленным криком. Несколько мгновений обе женщины стоят лицом к лицу, не произнося ни слова.

Сильвия (чистым и твердым, но лишенным негодования или угрозы, голосом). Я — Сильвия Сеттала.

Ее соперница молчит, продолжая закрываться вуалью. Молчание.

Джоконда (глухим голосом). Разве вы не знаете?

Сильвия (продолжая быть сдержанной). Я знаю одно — что вы вошли сюда, как в собственный дом. Вы застали меня здесь такой же спокойной, как если бы я также была у себя дома. Стало быть, одна из нас присваивает себе права другой, одна из нас просто врывается в чужое. Кто же? (Молчание.) Может быть, я?

Джоконда (продолжая оставаться под вуалью, прежним глухим голосом, как бы стараясь смягчить свою смелость). Может быть.

Сильвия становится еще бледнее и несколько пошатывается, словно от внутреннего удара.

Сильвия (собравшись с силами, дрожа от негодования). Отлично… есть женщина, которая очень низкой приманкой завлекла в свою сеть одного человека, она отняла его у домашнего мира, у величия искусства, у благородства грез, которые он лелеял долгие годы, в расцвете своих сил, она довела его до тревожного и острого исступления, в котором он утратил всякое чувство доброты и справедливости, эта женщина подвергла его мучениям более тяжелым, чем могла когда-нибудь изобрести жестокость больного скукой палача, постоянно поддерживая в его крови пламя неистовой лихорадки, она истощила и иссушила его, она сделала для него невыносимой жизнь, дала ему оружие в руки и толкнула на самоубийство, она же, наконец, знала, что он умирает с каждым днем на далеком ложе, у которого происходила беспрерывная борьба со смертью. Эта женщина не знала ни угрызений совести, ни жалости, ни стыда, — больше: она вернулась в злополучный дом прежде, чем успели смыть пролитую кровь, вернулась туда в надежде снова привлечь добычу, снова поджидая ее в засаде, взвешивая один за другим эффекты своей наглости и своего упорства, предвкушая наслаждение новым разрушением. Есть женщина, которая все это сделала, которая сказала: «Сильная и благородная жизнь свободно цвела на свете, я ухватилась за нее, согнула, придавила к земле и затем срубила одним ударом. Я думала, что она мной уничтожена навсегда. И что же? Эта жизнь начинает снова зеленеть, выпрямляется, поднимается, может расцвести снова! И что же? Вокруг нее закрываются раны, мука затихает, воскресает надежда, может заликовать радость!.. Разве я потерплю такую обиду? Неужели я позволю так шутить с собой? Нет! Я начну все сначала, попытаюсь снова, прибегну ко всем средствам сопротивления, буду безжалостна». Есть такая женщина, она дала себе это обещание, вооружилась своей решимостью, как секирой, и готова наносить новые удары с улыбкой на устах. Вы ее не узнаете? Она вошла сюда с закрытым лицом, заговорила глухим голосом, произнесла вот сейчас леденящее душу слово, рассчитывая, как всегда, на свою наглость и на снисхождение со стороны других. Вы ее узнаете?

Джоконда (не меняя тона). Та, которую я знаю, не такая. Она говорит глухим голосом только потому, что стоит перед вами опечаленная. Она уважает великую и скорбную любовь, которой вы живете, она удивляется силе, воодушевляющей вас. Когда вы говорили, она отлично понимала, что только для утешения в невыразимом отчаянии ваши слова нарисовали образ, так бесконечно отличающийся от действительности. Неумолимого в ней нет ничего, она сама повинуется могуществу, которое оказывается безжалостным.

Сильвия (с горечью, с гордостью). Я знаю, что вы искусны во всех видах красноречия.

Джоконда. К чему эта резкость? В ваших первых словах звучало другое, когда вы мне задали ваш вопрос, мне показалось, что вы просто хотели узнать истину.

Сильвия. Ав чем же ваша истина?

Джоконда. Истина, имеющая значение для нас обеих, одна: истина любви. Вы это знаете. Но я боюсь сделать вам больно.

Сильвия. Не бойтесь.

Джоконда. Женщина, которой вы сделали столько упреков, была горячо любима и — позвольте мне сказать это! — любима славной любовью. Она не унизила, а возвысила некую сильную жизнь. И, так как последнее слово, которое она слышала за несколько минут до наступления этого ужасного события, было слово любви, то она верит, что она любима и теперь. Вот истина, которая имеет значение.

Сильвия (страстно). Она ошибается, ошибается… Вы ошибаетесь! Он не любит вас больше, больше не любит, может быть, и не любил вас никогда. Это была не любовь с его стороны, а отравление, жестокое рабство, безумие и горячка. Когда он мучился на своем одре, воспоминания проходили перед его глазами одно за другим, как пугающие молнии. И, рыдая у ног моих, он благословил кровь, послужившую делу его искупления… Он не любит вас, не любит!

Джоконда. Крик вашей любви — крик потерпевшего крушение.

Сильвия. Он не любит вас! Вы были для него докучным оводом, вы довели его до бешенства, толкнули его в объятия смерти…

Джоконда. Не я, не я толкнула его на смерть, — вы сами. Правда, он хотел умереть, чтобы освободиться от уз, но не от тех, которыми я его связала: от других, от ваших уз, от тех, которые наложила на него ваша добродетель или ваше право и которые заставляли его выносить невыносимые мучения.

Сильвия. Ах, нет ничего, что вы не осмелились бы исказить. От него, из его собственных уст, в минуту, когда вся его душа поднялась к свету, от него самого я слышала: «Если иго может быть разбито насильственно, то я благословляю насилие!» Он сам сказал мне это, когда вся его душа снова раскрылась для истины.

Джоконда. Но здесь, за несколько часов до того, как он склонился перед ужасной мыслью, вот здесь — тому свидетели все эти предметы — он говорил мне самые жгучие и самые нежные слова, какие только могла подсказать его любовь, на этом самом месте он называл меня жизнью своей жизни, не раз он посвящал меня здесь в свои мечты о забвении, о свободе, о творчестве, о радости. И здесь же он говорил мне о невыносимости быть связанным, о неизбежном бремени доброты, более жестоком, чем всякое другое, об ужасах ежедневной пытки, о своем отвращении возвращаться в жилище безмолвия и слез, отвращении, сделавшемся теперь уже непреодолимым…

Сильвия. Нет, нет! Вы лжете.

Джоконда. И, чтобы избавиться от этого душевного беспокойства, в один вечер, когда все показалось ему сумрачней и молчаливей, он искал смерти…

Сильвия. Вы лжете! Лжете! Я тогда была далеко. Джоконда. А вы обвиняете меня в том, что я была виной этого ужасного страдания, сделалась его палачом! Ах, одни ваши руки, руки существа, полного доброты и прощения, каждый вечер приготовляли ему ложе из терниев, лечь на которое он больше не желал. Зато, когда он приходил сюда, где я ждала его, как ждут созидающего бога, он преображался. Перед своим произведением он снова возвращал себе силы, радость, веру. Правда, одной лихорадкой, которую зажгла и поддерживала действительно я — и в этом вся моя гордость — его кровь горела, но при помощи огня этой лихорадки он создал свое несравненное произведение.

Жестом она указывает на статую, скрытую за занавесом.

Сильвия. Оно не первое, не будет и последним.

Джоконда. Конечно, оно не последнее, потому что другое уже готово вырваться из глиняной оболочки, другое уже вздрагивало от прикосновения его одушевляющих пальцев, потому что другое уже наполовину живет и с минуты на минуту ждет, что волшебство искусства окончательно извлечет его на простор света. Ах, вам непонятно это нетерпение вещества, которому обещан дар совершенной жизни!

Сильвия поворачивается к занавесу, делает несколько шагов, медленно, с очевидной непроизвольностью движения, как если бы она повиновалась таинственному влечению.

Она — там, глина — там. Я берегла первое сообщенное ей дыхание жизни каждый день, как поливают борозду, в глубине которой посеяны семена. Я не дала ему погибнуть. Отпечаток — там цел. Последняя черта, проведенная его дрожащей рукой, в последний час, видна там, она сильна и свежа, как если бы была проведена только вчера, и так могуча, что даже под тяжестью исступленной скорби моя надежда смотрела на нее, как на подтверждение жизни, и черпала из нее свою силу.

Сильвия останавливается перед занавесом, как в первый раз, и остается там неподвижной и безмолвной.

Да, правда, в это время вы были у изголовья умирающего, отдаваясь беспрерывной борьбе, чтобы вырвать его из когтей смерти, в этом вам можно было только позавидовать, за это вы будете прославлены навеки. Вы жили борьбой, волнением, напряжением сил: вы могли делать даже то, что казалось вам сверхчеловеческим, но что в то же время и опьяняло вас. У меня не было этой возможности, и, вот, в отдалении и одиночестве, я могла — при всей сосредоточенности порыва — подавлять силу своего страдания, давая ему выход только в молитве. Моя вера была равна вашей, и нет сомнения, что с такой верой я была вашей союзницей в борьбе со смертью. Я не дала погаснуть последней творческой искре, оторвавшейся от его гения, от Божьего огня, пылающего в нем, я не переставала заботиться о том, чтобы она жила, заботиться с благоговейной и беспрерывной бдительностью… Ах, кто может сказать, чего достигла спасительная сила подобной молитвы?

Сильвия делает движение повернуться, как бы желая ответить ей, но удерживается.

Я знаю, знаю: то, что я сделала, очень легко и просто. Я знаю: это не есть героическое усилие, это — простая задача рабочего. Но не само дело важно. Что важно — это состояние души, при котором что-нибудь делается, единственное, что важно, это — жар. Нет ничего священнее произведения, которое начинает жить. Если чувство, с которым я его оберегала, может сообщиться и вашей душе, идите и посмотрите! Чтобы произведение продолжало жить, необходимо мое видимое присутствие. Признав эту необходимость, вы поймете, что в своем ответе на ваш вопрос, в этом «может быть», я хотела выразить уважение к сомнению, которое могло быть в вас, но которого не было во мне, которого во мне и нет. Вы не можете чувствовать себя здесь беспечной, как у себя дома. Здесь — не просто дома. Семейные ощущения не имеют здесь места, домашние добродетели не имеют здесь своего святилища. Этот дом — место, стоящее вне законов, вне общих правил. Здесь скульптор создает свои статуи. Здесь он одинок среди приспособлений своего искусства. Я сама — только орудие его искусства. Меня Природа послала к нему передать ему ее завет и служить ему. И я повинуюсь, ожидаю его, чтобы служить и впредь. Если бы он пришел теперь, он должен был бы продолжать работу над прерванным произведением, которое начало жить под его пальцами. Войдите и посмотрите!

Сильвия остается перед занавесом, не делая ни шага вперед. Усиливающаяся дрожь пробегает по всему ее телу, обнаруживая глубокое внутреннее волнение, в это время голос противницы становится все более и более вспыльчивым и резким, делаясь к концу открыто враждебным. Сильвия внезапно поворачивается, задыхаясь, порывисто, решившись на крайнее средство обороны.

Сильвия. Нет. Бесполезно. Слишком искусны слова. Вы изощрены во всех видах красноречия. Вы представляете делом любви и преданности то, что в действительности является предусмотрительностью и ловушкой. Прерванное произведение должно было погибнуть. Той же рукой, которой он провел по глине черту жизни, той же рукой он взял оружие и направил его против своего сердца. Он не поколебался отделить себя от своего произведения самой мрачной из пропастей. Из нее поднялась смерть и уничтожила все связи. Прерванное погибнет. Он переродился, он — новый человек, его влечет к другим приобретениям. В его глазах вспыхнул новый свет, его силы горят нетерпением создавать другие формы. Все, что осталось за ним, по ту сторону мрака, не имеет больше никакой власти над ним, не имеет для этого никакой цены. Какое ему теперь дело до того, что какая-то старая глина рассыпается в пыль? Он забыл ее. Он найдет другую, свежее этой, чтобы воплотить в нее дыхание своего возрождения, вылепить образ идеи, которая воспламеняет его теперь. Долой старую глину! Как вы можете убедить себя, что вы необходимы для его искусства? Создающему человеку не нужно никого. Все в нем самом сосредоточено. Вы говорите, что Природа послала вас передать ему свой завет. Так он уже принял его, понял и исполнил его с крайней выразительностью. Что еще он мог бы взять от вас? Что еще вы могли ему дать? Дважды достигать одной и той же вершины непозволительно, как невозможно дважды совершить одно и то же чудо. Вы остались по ту сторону, по ту сторону сумрака, далеко, в одиночестве, на старой земле. Он теперь идет в новые земли, где его ждут другие заветы. Его сила кажется естественной, а красота мира бесконечна.

Джоконда (озадаченная таким неожиданным нападением, приводящим ее в замешательство, становится резче, повышая проявление своей гордости, принимая вид вызывающего на бой). Я еще жива, я еще здесь, он нашел во мне больше, чем ожидал, меня еще опьяняют слова, которые он мне говорил, чтобы выразить свое видение, различное в каждое утро, в которое я приходила к нему. До вчерашнего дня, конечно, он не знал, что я его жду, и это незнание ввело нас в заблуждение. Сегодня он знает. Понимаете? Он знает, что я здесь, что я его жду. Сегодня утром письмо разбудило его, письмо, которое отдано прямо ему в руки, которое он прочитал. И я уверена — понимаете? — я уверена, что он придет. Может быть, он в дороге, может быть, уже у двери. Хотите, мы его подождем?

Необыкновенная перемена отражается на лице Сильвии. Кажется, что в ней совершается что-то необыкновенное и ужасное. Она похожа на человека, который вдруг почувствовал себя сдавленным змеиными кольцами и порывисто извивается от ужаса и оцепенения. Исконная фатальность лжи поражает внезапно чистую душу женщины, побеждает и оскверняет ее. При последних словах врага она разражается неожиданным смехом, горьким, жестоким, вызывающим, делающим ее неузнаваемой. Джоконда ошеломлена этим.

Сильвия. Довольно, довольно. Слишком много слов. Игра слишком затянулась. Ах, ваша уверенность, ваша заносчивость! Но как вы могли думать, что я пришла бы сюда оспаривать дверь, запретить вам входить сюда, стать лицом перед вашей наглостью, если бы у меня не было уверенности более основательной, чем ваша? Я знаю ваше утреннее письмо, оно мне было показано, не знаю, с крайним ли удивлением или с крайним негодованием.

Джоконда (ошеломленная). Нет, это невозможно!

Сильвия. Но это — так. Я вам приношу ответ. Из того, что было, Лючио Сеттала не помнит ничего и просит оставить его в покое. Он надеется, что ваша гордость помешает вам сделаться назойливой.

Джоконда (вне себя). Это он дал такое поручение? Он сам? Это его ответ? Его?

Сильвия. Его, его. Я избавила бы вас от этой жестокости, если б вы сами не вынудили меня. Не угодно ли теперь уйти.

Джоконда (голосом, хриплым от гнева и стыда). Меня гонят?

Исступление душит ее и бросает в сильную дрожь. Кажется, что в ней просыпается хищный зверь, мстительный и опустошающий. По ее гибкому и крепкому телу пробегает та же сила, которая сводит убийственные мышцы кошачьих животных в их засаде. Вуаль, которую она все время держала на лице, как мрачную маску, делает более грозным вид женщины, готовой нанести вред каким угодно образом и каким угодно оружием.

Гонят?

Сильвия в судорогах, посинев перед неистовой женщиной. И не зрелище этого бешенства приводит ее в ужас, а нечто ужасное и непоправимое: ее ложь.

Ах, так вот до чего вы его довели! И каким только образом? Каким образом? Перевязывая его душу, как рану, леча ее при помощи ваших нежных рук? Он погиб, кончился, он — бесполезная тряпка. Понимаю, теперь-то я поняла. Горе ему! Горе ему! Ах, почему он не умер раньше, чем пережил свою душу? Значит, его не стало, он — бедный сумасшедший, которого вы будете водить за руку по пустынным улицам. Все уничтожено в нем, все погибло. Его чело больше не поднимается, свет погас в его глазах…

Сильвия (перебивая ее). Молчите! Молчите! Он жив и силен, он никогда не носил в себе столько света. Слава Всевышнему!

Джоконда (в исступлении). Неправда! Я, это я была его силой, его молодостью, его светом. Передайте это ему! Передайте! Он сделался стариком, с сегодняшнего дня он — стар, слаб и бездушен. Я уношу с собой, — передайте ему! — Я уношу с собой все, что было в нем наиболее свободного, наиболее пылкого, наиболее гордого. Кровь, которую он пролил там, у моей статуи, была последней кровью его молодости. Та, которой вы наполнили его сердце, эта кровь лишена огня, слаба, достойна презрения. Передайте это ему! Сегодня я уношу с собой то, что составляло его мощь, его гордость, его радость, его все. От него ничего не осталось. Передайте это!

Исступление ослепляет и душит ее. Кажется, она одержима разнузданным пагубным намерением демона. Все ее существо охвачено необходимостью совершить какое-нибудь дело разрушения. Внезапная мысль толкает этот инстинкт к какой-то цели.

А эту мою статую, которая принадлежит мне, которую он создал силой жизни, капля за каплей вырванной у меня, эту мою статую…

Она звериным прыжком бросается к опущенному занавесу, поднимает его, проходит.

…отлично, я разобью ее, я ее уничтожу!

Сильвия с криком бросается помешать преступлению. Обе исчезают за занавеской. Слышно отрывистое дыхание короткой борьбы.

Сильвия (с криком). Нет, нет, это неправда! Это неправда! Я солгала.

Шум поколебавшейся и падающей массы, грохот опрокинутой статуи заглушает слова этого отчаяния, за ним следует новый раздирающий душу крик Сильвии, вырванный из самой глубины ее существа.

Сцена III

Появляется Франческа Дони, обезумев от страха, бросаясь на этот крик, который она узнает. В это время Джоконда Дианти показывается из-за складок занавеса все еще с закрытым лицом, с видом убийцы, ищущего спасения.

Франческа. Убийца! Убийца!

Она нагибается, чтобы помочь сестре, Джоконда в это время убегает.

Сильвия, Сильвия, сестра моя, сестра моя! Что она сделала с тобой? Что она с тобой сделала? Ах, руки, руки…

Ее голос выражает ужас человека, увидевшего невыносимое.

Сильвия. Уйдем! Уйдем отсюда!

Франческа. Боже мой! Боже мой! Они попали под падающую статую? Боже мой! Они раздроблены… Воды! Воды! Здесь нет никого… Подожди!

Сильвия. Ах, как больно! Я не выдержу, я умираю… Идем отсюда!

Она появляется из-за красных складок, с лицом невыразимо искаженным страданием, Франческа, нагнувшись, поддерживает ее руки, завернутые в кусок мокрого, снятого с глины, пропитанного кровью полотна.

Как больно! Я больше не выдержу.

Она готова упасть в обморок, в это время, как безумный, в комнату врывается Лючио Сеттала. Сильвия дрожит, устремив на него свои большие полные слез глаза, в которых душа умирает от отчаяния.

Ты, ты, ты!

Франческа (все еще поддерживая бедные разможженные руки, кровь из которых просачивается через полотно, скрывающее их неизлечимое увечье). Придержите ее! Придержите ее! Она падает…

Лючио поддерживает в своих объятиях нежное, окровавленное создание, готовое потерять сознание… Но прежде чем лишиться чувств, Сильвия обращается полупотухшим взглядом к занавесу, как бы указывая на статую.

Сильвия (умирающим голосом). Цела.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Комната в нижнем этаже, вся выбеленная, скромно обставленная, двумя стенами, образующими угол, открыта доступу света, благодаря ряду больших окон, оставленных как в теплице. Шторы подняты, сквозь стекла виднеются олеандры, тамариск, тростник, сосны, полосы золотистого песка, покрытые мертвыми водорослями, тихое, усеянное латинскими парусами море и зеркальное устье Арно, за рекой — девственные густые леса Гомбо, фермы Сан-Рссоре и далекая цепь мрамороносной Каррары. Дверь, ведущая во внутреннее помещение — в третьей стене. С одной стороны двери, на консоле, «Женщина с букетом» — известный этюд Андреа дель Вероккио, новая гостья, перешедшая из того дома, как верная спутница, фигура с вечно незыблемыми руками, грациозно прижатыми к сердцу. С другой стороны — старый спинет, времен Елизаветы Баччиоки, герцогини Луккской, с корпусом из черного дерева с полосками белого, он поддерживается маленькими золочеными кариатидами в стиле Империи, его четыре педали соединены в виде лиры. Сентябрь. За полдень. Исчезающая улыбка лета, кажется, очаровывает все предметы. В уединенной комнате чувствуется присутствие музыкальной души, дремлющей в глубине заброшенного инструмента, как если б его замкнутых струн коснулся ритм, измеряющий тишину соседнего моря.

Сцена I

На пороге комнаты появляется Сильвия, останавливается, делает несколько шагов к стеклянной стене, всматривается вдаль, озирается кругом, с бесконечной грустью в глазах. В ее движениях чего-то недостает, что вызывает смутный образ подрезанных крыльев и производит расплывчатое впечатление приниженной, надорванной силы, униженного благородства, разбитой гармонии. Она носит пепельного цвета платье, по краю которого, в виде траурной полоски, тянется узкая черная обшивка. Длинные рукава скрывают остатки рук, которые она держит вытянутыми вниз по бокам, сдвигая несколько назад, как бы стараясь спрятать их в складках платья, мучительным движением стыда. Снаружи, сквозь чащу олеандров, появляется женская фигура — Сиреночка — похожая на ворожею и на нищую, с видом человека, который выслеживает. Она подкрадывается к стеклянной стене, держа в руке край передника, наполненного водорослями, раковинами и морскими звездами.

Сильвия (замечая ее и идя к ней навстречу с непринужденной неожиданной улыбкой). О! Сиреночка! Иди сюда! Иди.

Сиреночка (подходя к самым стеклам). Ты узнаешь меня?

Она остается за окном, и ее фигура видна сквозь отблеск оконных стекол, который словно продолжает вокруг нее лучистое и беспрерывное дрожание громадной водной поверхности. Она очень молода, тонка и гибка, у нее рыжие растрепанные волосы, золотисто-желтоватого цвета лицо, ослепительной, как сепия, белизны зубы, влажные зеленоватые глаза, тонкая и длинная шея, украшенная ожерельем из раковин, от всего ее тела веет чем-то невыразимо свежим, животрепещущим, что наводит на мысль о существе, пропитанном соленой влажностью, вышедшем из трепетных волн, приходящим из пещер каменного рифа, ее изорванная и выцветшая с белой и голубой каймой юбка спускается немного ниже колен, оставляя ноги обнаженными, с ее голубоватого передничка капает вода, от него пахнет соленым, как от рыболовных снастей, ее необутые ноги, в противоположность коричневому от загара цвету тела, особенно бледны, как корни водяного растения, голос у нее чистый и детский, каждое произнесенное ею слово, кажется, озаряет ее наивное лицо светом таинственного счастья.

Ты узнаешь меня, красавица?

Сильвия. Да, узнаю, узнаю.

Сирена. Узнаешь? А кто я?

Сильвия. Ты не Сиреночка?

Сирена. Да, ты узнала меня. А давно ты вернулась сюда?

Сильвия. Недавно.

Сирена. Ты здесь и останешься?

Сильвия. Еще надолго.

Сирена. Может быть, до зимы?

Сильвия. Может быть.

Сирена. А где твоя дочка?

Сильвия. Жду сегодня. Приедет.

Сирена. Беата! Ее ведь зовут Беатой?

Сильвия. Да, Беатой.

Сирена. Ты сама дала ей это имя? Беата, а не Беатриче? Когда она была здесь, она ежедневно просила у меня звезд, морских звезд. Она тебе говорила? Она хотела слушать мое пение. Говорила?

Сильвия. Да, говорила. Она помнит тебя. Она тебя любит.

Сирена. Любит? Я знаю. Она ежедневно отдавала мне свой хлеб.

Сильвия. Если хочешь, я буду давать тебе хлеб ежедневно. Хлеб и еще чего-нибудь, Сиреночка, утром и вечером, когда захочешь. Помни.

Сирена. А я буду приносить тебе утром и вечером по звезде. Сейчас не хочешь? Одну, красивую, которая больше ладони?

Сильвия, в смущении, инстинктивным движением отодвигает руки назад.

Сильвия. Нет, нет. Сохрани ее Беате.

Сирена (изумленно). Не хочешь?

Сильвия. Ты мне лучше расскажи, что ты делаешь в своей жизни, расскажи мне, как ты проводишь свой день. Правда, что ты разговариваешь с морскими сиренами? Скажи мне, расскажи, Сиреночка.

Сирена.

Нас у матери семеро было

Ненаглядных, как я, дочерей,

Нам об этом источник поведал,

Отражая нас гладью своей.

Камышовый цветок не для хлеба,

Как нет в ягоде дикой вина —

Сестрам мать неустанно твердила —

«Не соткать из травы полотна».

А источник нам пел неизменно:

«Вы — красавицы, все, как одна!»

Первая прясть захотела

И ждала веретен золотых,

Стала ткачихой вторая

И ждала челноков золотых,

Третья, что шить собиралась,

Все ждала себе игл золотых,

Яства готовить четвертой

Захотелось в горшках золотых,

Пятой мечталось: уснуть бы

В теплоте золотых покрывал!

Богу молилась шестая,

Чтоб Он грез золотых ей послал,

А седьмая только пела,

Только пела, только пела,

И другого не хотела.

Она смеется отрывистым чистым смехом, который, кажется, звенит в ее блестящих зубах.

Тебе нравится этот рассказ?

Сильвия (очарованная грацией этой простоты). Уже и конец? Почему ты не продолжаешь?

Сирена. Если ты будешь сидеть здесь, я убаюкаю тебя, как убаюкивала твою дочь на песке. Тебе в это время не хочется спать? Спать в сентябре хорошо.

Ветер сентябрьский уж стонет,

Листья в долине он гонит:

Пышное лето хоронит.

Аминь.

Сильвия. Нет, нет. Продолжай свой рассказ, Сиреночка.

Сирена.

В поле созрела маслина,

Близится к сердцу кручина:

Масла и плача година.

Аминь.

Сильвия. Продолжай свою сказку, Сиреночка.

Сирена. А на чем мы остановились?

Сильвия. «И другого не хотела». (Молчание.)

Сирена. Ах, вот:

«Камышовый цветок не для хлеба,

Как нет в ягоде дикой вина»,—

Сестрам мать неустанно твердила —

«Не соткать из травы полотна».

А источник нам пел неизменно:

«Вы — красавицы, все, как одна!»

Первая долго пряла,

Вертя свою прялку и сердце,

А вторая себе соткала

Покрывало горькой муки,

Третья… ей сшить удалось

Лишь ядовитую сорочку,

А четвертой готовить пришлось

Заколдованные блюда.

Пятой уснуть суждено

Под саваном смерти холодным.

Шестая, — ей грезить дано,—

Грезит в объятиях смерти…

Горе над всеми стряслось,

Матери плакать пришлось.

А седьмая, что лишь пела,

Достигла лучшего удела.

Пониженным, таинственным, как-то отдаленным голосом.

Сирены в пучине морской

Ее называют сестрой.

Сильвия. Стало быть, правда, что ты разговариваешь с сиренами?

Сирена (прикладывая указательный палец к устам). Не спрашивай!

Сильвия. Правда, что никто не знает, где ты спишь ночью?

Сирена (с тем же жестом). Не спрашивай! Сильвия. Хочешь, я дам тебе приют, здесь, в доме?

Сирена (пристально всматриваясь в ее лицо, как, бы не расслышав вопроса). Глаза у тебя — печальные. Я не знала, отчего мне было грустно, когда ты смотрела на меня. Теперь вижу: в глазах у тебя глубокое страдание. У тебя умер кто-то.

Сильвия. Ты одна утешишь меня!

Сирена. Кто у тебя умер?

Сильвия. Не спрашивай!

Сирена. Теперь вижу: ты больше не прежняя. Я думала о ласточке минувшего сентября, которая растеряла все свои пышные перья и утонула в море. Что с тобой сделали? Что-то дурное сделали с тобой.

Сильвия. Не спрашивай!

Инстинктивно прячет остатки своих рук в складках своего платья, скорбным движением, не ускользнувшим от чуткого внимания очаровательного существа. Сирена, как бы из хитрости, внезапно выпускает край передника, так что ее маленькие морские сокровища падают и рассыпаются по земле.

Сирена (нагибаясь и подбирая их). Хочешь звезду? Красивую, которая больше ладони? Посмотри!

Она показывает калеке большую астерию о пяти лучах.

Возьми ее! Я ее дарю тебе.

Увечная качает отрицательно головой, сжимая губы, как бы стараясь проглотить что-то, сжимающее горло.

Не можешь? У тебя руки болят? связаны?

Увечная кивает головой. Голос Сирены дрожит от сострадания.

Ты упала в огонь? Обожгла себе руки? Они у тебя еще болят? Или уже выздоравливают?

Сильвия (едва слышным голосом). У меня больше нет рук.

Сирена (выпрямляясь, пораженная). У тебя их нет больше! У тебя их отрезали? Ты — безрукая?

Сильвия кивает головой, крайне бледная. Сирена дрожит от ужаса.

Нет, нет, нет! — Неправда.

Она пристально всматривается в складки платья, где увечная прячет остатки своих рук.

Скажи мне, что это неправда.

Сильвия. У меня больше нет рук.

Сирена. Отчего? Отчего?

Сильвия. Не спрашивай!

Сирена. Ах, как это жестоко!

Сильвия. Я отдала свои руки.

Сирена. Отдала? Кому?

Сильвия. Своей любви.

Сирена. Ах, какая жестокая любовь! Как они были прекрасны, как прекрасны! Ты думаешь, что я их не помню? Я целовала твои руки, столько, столько раз целовала, вот этими самыми устами. Я получала из них хлеб, гранаты, чашку молока… Они были прекрасны, словно Заря создала их своим дыханием, белые, как цветок, нежнее узоров, которые ветер выводит на песке. Они двигались, как отражение солнца в воде, они были выразительнее языка и глаз, то, что они говорили, было как слово милосердия, то, что они отдавали, превращалось в золото… Я их помню: я вижу их, вижу. Однажды они играли с теплым песком: песок сыпался сквозь пальцы, как сквозь сито, им нравилась эта игра, а Беата смотрела на твои руки и смеялась, и я смотрела на них и также радовалась. Другой раз ты очищала ими апельсин: разделила его на тысячу кусочков, один достался и мне и был сладок, как мед. А то еще ты перевязывала ими ногу девочке, она плакала, потому что уколола себе ножку, и боль вдруг прошла, и девочка начала бегать по берегу. А еще раз они играли ее локонами, и каждый локон обвивался кольцом вокруг пальца, и ты возилась с локонами снова и снова, и Беата заснула с росой на устах…

Сильвия (задыхаясь). Не говори! Не говори больше!

Сирена. Ах, какая жестокая любовь!

Молчание. Сирена задумалась.

А где твои руки теперь? Далеко, одни, в земле, в глубине… Их схоронили? А где? В прекрасном саду?

Молчание. Увечная держит ресницы опущенными и опирается головой о стекло, на котором отражается дрожание морской поверхности.

Ты видела, как их уносили? Как они были белы! Их пропитывали крепким бальзамом. А кольца? Со всеми кольцами? Одно из них было с зеленым камнем, другое с тремя перлами, третье — плетеное из золота и железа, и еще одно гладкое в виде блестящего кружочка, на безымянном пальце было только это.

Молчание. Неопределенное выражение появляется на лице калеки, в это время она опускает руки по бокам, переставая сжимать их.

Ты думаешь о них? Они тебе снятся? Если б они отросли снова и опять стали теплыми…

Калека раскрывает глаза и вздрагивает, как бы от неожиданного пробуждения. Руки у нее трясутся.

Что с тобой?

Сильвия. Странно: иногда действительно мне кажется, что у меня руки снова, мне кажется, что я чувствую, как кровь доходит до конца моих пальцев! У меня были руки, когда ты говорила… и гораздо красивее, Сиреночка.

Сирена. Красивее?

Сильвия. Ты меня утешаешь, Сиреночка. Я не могу взять в руки твою звезду, зато я могу смотреть тебе в глаза, могу слышать твой голос. Раз я встретила тебя снова, останься со мною. Я хотела бы, чтобы ты была моей сестрой.

Сирена. Я охотно отдала бы тебе свои руки, если бы они не были так грубы и грязны.

Сильвия. Твои руки — счастливые: они могут касаться листьев, цветов, песка, воды, камней, детей, животных, всех невинных вещей. Ты — счастлива, Сиреночка: твоя душа рождается каждое утро, она то мала, как перл, то велика, как море. У тебя нет ничего и есть все, ты ничего не знаешь и знаешь все…

Сирена (оборачиваясь вдруг и перебивая ее). Ты слышала шум? Это летят птицы. Смотри, смотри, сколько жаворонков над морем! Их больше тысячи: целая живая туча. Смотри, как они блестят! Теперь они улетают, отправляются в дальний путь, в далекую землю, за ними по воде тянется тень, кое-где падает перо, наступит вечер, навстречу им попадутся в открытом море корабли, они увидят огни, услышат песни моряков, моряки будут любоваться их полетом, они будут пролетать, кружась вокруг самых парусов, иная ударится о парус, упадет на палубу от усталости. Как-нибудь вечером целая туча усталых ласточек встретится с кораллом, как стая перелетных птиц с сетью птицелова, и совсем усыплют его. Моряки не тронут их. Они даже не шевельнутся, чтобы не спугнуть их, не будут разговаривать, чтобы дать им уснуть. И так как они сядут и на якорь и на румпель, то в эту ночь, при лунном свете, корабль будет плыть, куда придется… Но на заре… Ах, кто-то зовет тебя?

Услышав чужой голос из чащи олеандров, прерывает свое мечтание, хочет бежать.

Прощай, прощай!

Сильвия (волнуясь). Это моя сестра. Не убегай, не уходи, Сиреночка. Оставайся здесь где-нибудь поблизости. Беата приедет.

Сирена. Прощай, прощай. Я вернусь.

Убегает по направлению к морю, исчезает в лазури и солнечных лучах.

Сцена II

Среди олеандров появляется Франческа Дони в сопровождении престарелого Лоренцо Гадди.

Франческа. Видишь, кого я привела?

Сильвия (в волнении). А Беата? Беата?

Франческа. Она придет немного спустя. Я ее оставила с Фаустиной. Я явилась раньше, чтобы ее приезд не был для тебя неожиданностью…

Сильвия. Как я вам благодарна, дорогой профессор!

Старец инстинктивно протягивает ей руку. Она слегка наклоняется и подставляет ему лоб, которого он касается устами.

Лоренцо (скрывая свое волнение). Как я счастлив видеть вас снова, дорогая Сильвия, видеть вас уже на ногах и здоровой! Море вам помогает. Море всегда — великий утешитель. Там, на Форте-деи-Марми, я много думал о вас.

Сильвия. Ведь Форте-деи-Марми не так уже далеко отсюда.

Лоренцо (указывая на отдаленные берега). Вон там, под Серравеццой, по ту сторону Массы.

Смотрят сквозь стекла вдаль.

Франческа. Как хорошо сегодня видны Каррарские горы! Можно сосчитать одну за другой все их вершины. Я не помню более ясного дня, чем сегодняшний. А кто с тобой был, Сильвия? Сиреночка? Мне показалось, что это она бежала к морю. К тому же вот и ее следы: водоросли, раковины, морские звезды.

Указывает на детские сокровища, разбросанные по земле.

Сильвия. Да, сейчас она была здесь со мной.

Лоренцо. Кто эта Сиреночка?

Франческа. Маленькая блуждающая чудачка.

Сильвия. Ясновидящая, обладающая даром петь. Создание мечты и истины, похожее на духа моря. Вы ее увидите и полюбите вместе со мной. Видя ее, слыша ее разговоры, можно понять много глубоких вещей! Она, наверное, покажется вам совершенством: она всегда дает и никогда не просит.

Лоренцо. В этом она похожа на вас.

Сильвия. Увы! Нет. Я хотела бы и должна была бы быть в этом похожей на нее. Но свет исчез для меня и уступает заблуждениям жизни. Какое ослепление! Я столь многого просила, что, для получения, довела себя до лжи: и это я! Из этой лжи я выхожу калекой, изувеченной, для искупления. Слишком упорно я тянулась своими руками к благу, запрещенному мне судьбой. Я не жалуюсь, не плачу. Раз нужно жить, я буду жить. Может быть, когда-нибудь и моя душа успокоится. Вслушиваясь в голос этого простого, чистого создания, которое может научить человека пониманию вечных вещей, я почувствовала, что надежда на это успокоение уже нарождается во мне. Она мне обещала каждое утро приносить по морской звезде.

Она пытается улыбнуться. Сестра стоит у окна и, по-видимому, вся ушла в созерцание отдаленных гор, тень скорби ложится на все ее кроткое лицо.

Посмотрите сюда, профессор, на «Женщину с букетом». Она пришла со мной. Когда я смотрю на нее теперь, я открываю в ней что-то печальное для себя и никак не могу отделаться от этого чувства. Вы помните, профессор, тот апрельский день… и голову, обвитую гирляндой?

Лоренцо. Помню, помню…

Сильвия. Новая жизнь!

Лоренцо. Во всем было предзнаменование…

Сильвия. Наблюдая, как там, за Арно, через леса Гомбо, проходят верблюды, нагруженные связками хвороста, я начинаю думать о приезде Козимо Дальбо, о радостях этого вечера, о скарабее, который я положила в связку роз, собранных Беатой…

Поворачивается к сестре.

Ах, Франческа, я разговариваю, между тем как у меня так нехорошо на сердце, что я больше не выдержу. Где же Беата?

Франческа (подавленная мучением). Так ты хочешь увидеть ее сейчас же? У тебя достаточно сил для этого?

Сильвия. Да, да, я крепка, я приготовлена. Откладывать хуже.

Франческа. В таком случае я пойду и приведу ее к тебе.

Сильвия (не в силах подавить свое беспокойство). Подожди минуту. Вы здесь не останетесь с нами, профессор, сегодня на целый вечер? Я была бы очень рада.

Лоренцо. Отлично, останусь.

Сильвия. Вы можете погостить у нас. Я велю приготовить вам комнату. Подожди, Франческа, минуту.

Она в судорогах, не в силах больше совладать с своим волнением. Направляется к двери движением человека, который спешит скрыть навертывающиеся слезы.

Франческа. Так ты хочешь, Сильвия, чтобы я отправилась за Беатой?

Сильвия (задыхающимся голосом). Нет, нет.

Исчезает.

Франческа. Ах, какое несчастье, какое несчастье! Вы видите, какова она? Пока она лежала в постели, под своими одеялами, в повязках, полумертвая, весь ужас ее состояния не выступал так ярко. Но теперь, когда она двигается, ходит, видится с близкими, возвращается к прежним привычкам, к обычным движениям… Подумайте!

Лоренцо. Да, это слишком горькая участь. Я еще помню, что вы с такой нежностью сказали, взглянув на нее в тот апрельский день. «Кажется, что у нее крылья». Красота и ловкость ее рук придавали ей этот вид крылатого существа. Она была полна какого-то беспрерывного трепета. Теперь кажется, что она просто влачится…

Франческа. И эта жертва оказалась бесполезной, как и все другие, не послужила ни к чему, ничего не изменила: вот жестокость судьбы. Если б Лючио остался с ней, я уверена — она удовольствовалась бы сознанием, что имела возможность дать ему это последнее доказательство своей любви, что имела возможность пожертвовать для него даже своими живыми руками. А теперь ей осталось одно — знать истину, во всей ее жестокости… Ах, какой позор! Вы могли когда-нибудь думать, что Лючио способен на подобное? Скажите!

Лоренцо. У него также своя судьба, и он повинуется ей. Как не был он господином своей смерти, так он и не господин своей жизни. Я видел его вчера. Он мне писал в Форте-деи-Марми и просил подняться на Каве и выбрать ему глыбу мрамора. Я видел его вчера в студии. Лицо у него до того истощено, что, кажется, его должна пожирать горячка. Когда говорит, странно возбуждается. Он продолжает быть подавленным и работает, работает, работает с каким-то лихорадочным исступлением: может быть, старается отвлечься от мысли, которая гложет его.

Франческа. А статуя все еще там?

Лоренцо. Все там, без рук. Она так и оставлена в этом виде: он не захотел восстанавливать ее. В этом своем виде, на своем пьедестале, она поистине похожа на изваяние древности, открытое на каком-нибудь из Пикладских островов. В ней есть что-то святое и трагическое, после заклания в жертву.

Франческа (понижая голос). А эта женщина, Джоконда, была там?

Лоренцо. Была. Молчаливая. Всякий, кто смотрит на нее и думает, что это она — причина такого ужасного несчастья, поистине не может желать ей зла в своем сердце, нет, не может, кто бы ни смотрел на нее… Я никогда не видал в теле смертного такой великой тайны.

Молчание. Старец и кроткая сестра, опустив головы, погружаются на несколько мгновений в раздумье.

Франческа (вздыхая от гнетущего ее волнения). Боже мой! Боже мой! И мне сейчас нужно будет привести Беату к матери, они увидятся после всего этого, девочка поймет истину, узнает ужасное… Как скрыть от нее все это, от существа, которому памятны все ласки и которое без ума от них! Вы только что видели ее, только что слышали…

На пороге показывается Сильвия. Глаза у нее горят, и все ее существо сведено мучительным усилием.

Сильвия. Ну, Франческа, вот я, приготовлена. Если хотите подняться к себе, профессор, то комната уже готова.

Лоренцо (подходя к ней, голосом, дрожащим от волнения). Мужайтесь! Это последнее испытание.

Уходит в дверь. Увечная, задыхаясь, идет к сестре.

Сильвия. Теперь иди, иди. Веди ее. Я буду ждать здесь…

Сестра обвивает руками ее шею и молча целует ее. Затем уходит в дверь к морю и поспешно удаляется через олеандровую рощу.

Сцена III

Сильвия, тяжело дыша, смотрит сквозь чащу ветвей, освещенных косыми лучами солнца. Погода — летняя. День — прозрачнее стекол белого домика. Нежно-голубое, как цветок льна, море до того неподвижно, что длинные отражения парусов, кажется, достигают его дна, этот великий покой подымается от реки, которая катит вечную волну своего мира, могучие леса, сплошь пронизанные потоками золотых лучей, получают оттенок удивительной легкости, как будто теряют корни, чтобы утопать в наслаждении своим благоуханием, далекие мрамороносные Альпы обозначены на небе линией красоты, которая определяет собой грезы дремлющего в их недрах собрания статуй. В этом безмолвии появляется Сиреночка, и раздается ее чистый голос.

Сирена. Ты одна?

Сильвия (в смущении). Да, одна. Жду.

Сирена (подойдя к ней). Ты плакала?

Сильвия. Да, немного.

Сирена (с бесконечным состраданием). Кажется, что ты проплакала целый год. У тебя воспаленные глаза. Слишком больно у тебя на сердце.

Сильвия. Молчи. С сердцем я не могу совладать.

Судорожная, прижимается к стволу ближайшего олеандра, не в силах больше вынести муку ожидания.

Уже идет, уже идет.

Отходит от ствола и возвращается в комнату, как бы охваченная ужасом, как бы ища убежища.

Голос Беаты (из-за олеандров). Мама! Мама!

Мать, невыразимо бледная, вздрагивает, поворачивается.

Мама!

Дочь бросается навстречу матери с криком радости, с пылающим лицом, вся в жару, с распущенными волосами, задыхаясь от продолжительного бега, с пучком перепутанных цветков. Когда она бросается к матери, цветы выпадают у нее из рук. Увечная нагибается к маленьким ручонкам, которые крепко охватывают ее шею, и подставляет замирающее лицо бешеным поцелуям.

Сильвия. Беата, Беата!

Беата (задыхаясь). Ах, как я бежала, как бежала! Я убежала одна. Бежала, бежала!.. Меня не хотели пускать! Ах, но я убежала с пучком своих цветов.

Снова покрывает лицо матери поцелуями.

Сильвия. Ты вся мокрая от пота, вся в жару, горишь… Боже мой!

В порыве нежности она делает невольное движение вытереть ее лицо, но удерживается, прячет остатки своих рук в складках платья, острый холод явного ужаса пронизывает все ее существо.

Беата. Почему ты не обнимаешь меня? Не сжимаешь? Обними меня, мама! Обними!

Она поднимается на цыпочки, чтоб упасть в материнские объятия. Мать порывисто отступает назад.

Сильвия. Беата!

Беата (следуя за нею по пятам). Ты не хочешь? Не хочешь?

Сильвия. Беата!

Она пытается вызвать улыбку на своих бледных искаженных невыразимой скорбью устах.

Беата. Ты со мной играешь? Что ты прячешь? О, дай мне, дай мне то, что ты прячешь!

Сильвия. Беата! Беата!

Беата. Я принесла тебе цветов, так много цветов. Ты видишь? Видишь?

Поворачиваясь, чтобы собрать упавшие цветы, замечает свою дикую подругу, узнает ее.

О, Сиреночка! Ты здесь?

Сирена молчаливой зрительницей стоит под окном, устремив свой взор на скорбную мать. Как дуновение ветерка набегает на листву кустов и заставляет их дрожать, так скорбь матери, кажется, отражается и проникает в ее слабое тело, которое косые лучи солнца окружают своими золотыми полосами.

Видишь, сколько их? Все тебе!

Девочка собирает свой букет. Еще раз бросается к матери, которая отступает назад.

Сильвия. Беата, Беата!

Беата (в изумлении). Не хочешь? Возьми! Держи!

Сильвия. Беата!

Разбитая мукой, как бы от какого-то сильного толчка, она падает на колени перед изумленной дочерью, брызнувший из глаз, как кровь из раны, поток слез заливает все ее лицо.

Беата. Ты плачешь? Ты плачешь?

В ужасе она бросается матери на грудь со всеми своими цветами. Сиреночка, также упав на колени, нагибается и припадает челом и вытянутыми руками к земле.

НОВЕЛЛЫ

Перевод Л. Добровой

Святой Пантелеймон

I

Песок на большой площади искрился как растертый в порошок камень. Вокруг все дома, выбеленные известью, освещенные странным металлическим светом, напоминали стенки огромной потухающей печи. В глубине церковь, отражая в своих каменных колоннах оттенки облаков, становилась красной как гранит, окна так сверкали, как будто внутри храма разгорался пожар, лики святых смотрели со стен как живые.

В дерзком зареве необычайного заката огромное здание приняло вид надменного господина над домами жителей Радузы.

Со всех улиц на площадь лился поток кричащих и жестикулирующих мужчин и женщин. Суеверный страх безмерно разрастался в их душах. Воображение всех этих грубых людей было полно ужасающих видений божественной кары. Разноречивые толки, горячие споры, слезные моленья, бессвязные рассказы, молитвы и крики сливались в глубокий ропот готового разразиться урагана. Вот уже несколько дней, как этот кроваво-красный свет покрывал небо еще долго после захода солнца. Он наполнял тишину ночи, бросал трагический огненный отблеск на сонные поля, вызывал вой собак.

Несколько человек, которые до сих пор теснились около галереи и вполголоса разговаривали между собой, вдруг стали махать руками и кричать:

— Яков! Яков! Яков!

На их зов из большого портала вышел человек и направился к ним. Этот человек был так длинен и так худ, что можно было подумать, что он страдает лихорадкой. На голове у него была большая лысина, обрамленная на затылке и на висках длинными рыжими волосами. В его впалых, неопределенного цвета, немного скошенных к носу глазах горел огонь суровой страстности. На верхней челюсти у него не хватало двух передних зубов, и поэтому, когда он говорил, то движениями рта и острого подбородка, покрытого редкой бородкой, странно напоминал старого фавна. Все его тело было только костлявым остовом, плохо прикрытым одеждой. Вся кожа на его руках от плеча до кисти и на груди была покрыта синеватыми фигурами татуировки, сделанной при помощи иголки с порошком индиго, в память посещенных им святилищ, обретенных милостей и исполненных обетов.

Когда этот фанатик присоединился к группе людей, стоявших у колонны, вокруг него поднялся шум беспокойных вопросов:

— Ну что? Что сказал дон Консоло? Вынесут серебряную руку? Только руку? Не лучше ли было бы всю статую? В котором часу Паллюра должен привезти свечи? Он привезет сто фунтов свечей? Он привезет только сто фунтов? Когда начнут звонить в колокола? Ну что? Ну что?

Шум вокруг Якова увеличивался. Со всех сторон спешили к церкви, толпа, стекаясь со всех улиц, наводняла площадь. И Яков, отвечая на вопросы, говорил очень тихо, как будто открывал страшные тайны, как будто он был посланником пророков, пришедших с другого конца света. «Он видел в воздухе, в кровавом облаке сначала угрожающую руку, потом черное покрывало, потом меч и трубу».

— Рассказывай! Рассказывай!

Душой толпы овладевало жадное желание слушать рассказы о чудесах. Его заставляли говорить еще и еще. Смотрели друг на друга. И рассказ передавался из уст в уста по всей густой толпе.

II

Большая кровавая рана медленно поднималась от горизонта к зениту и стремилась захватить весь небесный свод. Казалось, что пар от расплавленного металла клубится над всем городом. И при свете угасающих сумерек желтые и лиловые лучи перекрещивались и переливались всеми цветами радуги. Длинная полоса более сильного света тянулась к улице, которая вела к берегу реки, в глубине между высокими и стройными стволами тополей виднелась сверкающая огнями река и дальше часть азиатского вида: там древние сарацинские башни, похожие на скалистые островки, вырисовывались в тумане своими неясными очертаниями. Воздух был полон душными испарениями скошенного сена, и это минутами напоминало запах сгнивших на листьях шелковичных червей. Стаи ласточек с пронзительными криками бороздили небо и не переставая летали взад и вперед между крышами и крутым берегом.

Молчаливое ожидание иногда прерывало гул толпы. Имя Паллюра было у всех на устах, то здесь, то там слышался раздраженный взрыв нетерпения. Повозка еще не появлялась на улице, ведущей к реке, так как не было свечей, дон Консоло медлил, не выносил реликвий и не начинал заклинания бесов, и опасность становилась грозной. Паника охватывала эту толпу, которая скучилась, как стадо скота и не смела больше поднять глаза к небу. Женщины стали громко рыдать, и при звуках этого плача безграничное уныние, оцепенение и подавленность охватили душу толпы.

Наконец покачнулись и вздрогнули колокола, и так как колокольня была очень низкой, волна глухих звуков коснулась всех голов. Еще удар колокола и еще удар, и какое-то продолжительное завывание стало подниматься к огненному небу.

— Святой Пантелеймон! Святой Пантелеймон!

Это был огромный, единодушный крик отчаявшихся, просящих помощи. Преклонив колени с протянутыми руками, с бледными лицами, они взывали:

— Святой Пантелеймон! Святой Пантелеймон!

На пороге церкви, среди клубов дыма от двух кадильниц появился дон Консоло, сверкая своей вышитой золотом лиловой ризой. Он держал поднятую вверх священную руку и заклинал воздух, произнося латинские слова: Ut fidelibus tuis aeris serenitatem concedere digneris, te rogamus, audi nos![4]

Появление реликвии вызвало в толпе исступленное умиление. Из всех глаз лились слезы, и сквозь пелену слез глаза видели — о, чудо! — божественное сияние, которое исходило из трех пальцев, поднятых для благословения. В раскаленном воздухе священная рука казалась больше, последние вечерние лучи зажигали мерцающие огни в драгоценных камнях. Запах ладана распространялся в воздухе и уже достиг молящихся.

— Те rogamus, audi nos![5]

Когда рука была спрятана и когда замолкли колокола, наступила минута молчания. И в этой тишине можно было различить уже близкое побрякивание колокольчиков на улице, ведущей к реке. И тогда все вдруг бросились по направлению к шуму, и сотни голосов повторяли:

— Вот Паллюра со свечами! Вот приехал Паллюра! Это Паллюра!

Скрипя по песку, приближалась повозка, ее рысью везла тяжелая серая кобыла, на спине у которой как сияющий полумесяц блестел большой вычищенный медный рог. Когда Яков и остальные подбежали к ней, смирное животное, сильно раздувая ноздри, остановилось. И Яков, бывший впереди всех, тотчас же увидал в глубине повозки распростертое, окровавленное тело Паллюра, и он замахал руками и завыл, повернувшись к толпе:

— Он умер! Он умер!

III

Мрачная новость разнеслась с быстротой молнии. Люди давили друг друга около повозки, вытягивали шеи, чтобы что-нибудь увидеть, и, пораженные неожиданностью этой второй катастрофы, повинуясь инстинкту хищного любопытства, которое овладевает человеком при виде крови, они больше не думали об угрозах свыше.

— Он умер? Как он умер?

В повозке на спине лежал Паллюра с широкой раной посреди лба, с разорванным ухом, со ссадинами на руках, на животе и на боку. Струя теплой крови текла во впадины глаз, стекала на подбородок, на шею, заливала рубашку, образовывала черноватые, лоснящиеся сгустки на груди, на кожаном поясе и на брюках. Яков стоял неподвижно, все еще склоненный над телом, вокруг него в ожидании стояла толпа. Отблеск вечерней зари освещал беспокойные лица. С реки в тишине доносилась песня лягушек, и летучие мыши, задевая головы людей, шныряли в воздухе взад и вперед.

Вдруг Яков с кровяным пятном на щеке выпрямился и крикнул:

— Он не умер! Он дышит!

Глухой ропот пробежал по толпе. Стоявшие близко вытянули головы вперед, дальние, которым ничего не было видно, стали терять терпение и кричать. Две женщины принесли воды в кувшинах, третья принесла полотняные повязки, кто-то предложил тыквенную бутылку с вином. Раненому вымыли лицо, остановили поток крови на лбу, высоко приподняли ему голову. Потом послышались вопросы о причине несчастья. Сто фунтов свечей исчезли, только в щелях между досками на дне тележки оставались кусочки воска.

В общем смятении люди горячились, споры обострялись. И так как радузийцы питали старинную наследственную вражду к жителям города Маскалико, стоявшего на противоположном берегу реки, Яков сказал резким, ядовитым голосом:

— Кто знает, быть может, наши свечи послужили святому Гонзальву?

Это была искра, от которой вспыхивает пожар. Дух религиозной ненависти вдруг проснулся в этом народе, отупевшем за несколько веков слепого, сурового почитания своего единственного идола. Слово фанатика передавалось из уст в уста. В трагических багровых сумерках волнующаяся толпа напоминала орду взбунтовавшихся дикарей.

Все глотки выкрикивали имя святого как военный клич. Самые бешеные, потрясая в воздухе кулаками, кричали проклятия в сторону Маскалико.

Все эти горящие от вечернего зарева и ярости лица, широкие и могучие, с большими золотыми кольцами в ушах и высоко торчащими надо лбом волосами, имели дикий, варварский вид. Потом все обратились к раненому и прониклись нежным состраданием. Вокруг повозки толпились женщины, желавшие вернуть умирающего к жизни. Предлагались сотни заботливых рук, чтобы переменить повязки на ранах, чтобы омыть лицо свежей водой, приложить к посиневшим губам бутылку с вином и положить под голову более мягкую подушку.

— Паллюра, бедный Паллюра, почему ты нам ничего не отвечаешь?

Умирающий лежал на спине, с закрытыми глазами, с полуоткрытым ртом. Темный пушок легкой тенью покрывал его щеки и подбородок. Он был прекрасен этой нежной красотой молодости, которую еще можно было различить в исказившихся от боли чертах. Струйка крови вытекала из-под повязки и сбегала со лба к виску. В углах его рта появилась красноватая пена. Какой-то сдавленный и прерывающийся свист выходил из его горла, как хрип умирающего. Вокруг него усиливались заботы, расспросы и сверкали лихорадочные взгляды. Временами лошадь встряхивала головой и ржала в сторону конюшни. В воздухе было тяжело и душно как перед грозой.

В это время со стороны площади послышались раздирающие душу крики, крики матери, которые во внезапно наступившем молчании казались еще пронзительнее. И тучная женщина, задыхаясь, пересекла толпу и с криком бросилась к повозке. Она была слишком тяжела, чтобы подняться на нее, и повалилась на ноги сына. Она бормотала нежные слова и взвизгивала таким разбитым голосом, с выражением такого чудовищного страдания, что все присутствующие вздрогнули и отвернулись.

— Заккео!! Заккео!! Душа моя! Моя радость!

Раненый пошевелился, рот у него судорожно скривился, и он открыл глаза, но он, без сомнения, ничего не видел, потому что какая-то влажная пелена заволакивала его взгляд. Крупные слезы градом полились у него из глаз и потекли по щекам и шее, рот оставался искривленным. По сдавленному свисту в горле чувствовалось, что он делает тщетное усилие заговорить.

— Говори, Паллюра, кто ранил тебя? Говори! Говори!

В этих вопросах слышался трепет гнева, кипела бешеная ярость, чувствовалась целая буря еще сдерживаемой мести.

— Говори! Кто убил тебя? Скажи нам! Скажи!

Умирающий вторично открыл глаза, и, так как ему крепко сжимали руки, это теплое живительное прикосновение невольно, быть может, на мгновение вернуло ему сознание. Взгляд прояснился, губы, залитые кровавой пеной, стали что-то невнятно бормотать. Никто еще не понимал, что он хотел сказать. Наступила такая глубокая тишина, что слышно было прерывистое дыхание толпы. И в глубине всех зрачков загорелся зловещий огонек, так как все умы ждали одного и того же слова:

— Ma… Ma… Ma… скалико!

— Маскалико! Маскалико! — завыл Яков, все еще напряженно прислушиваясь, готовый поймать на лету те слабые звуки, которые могли вылететь из уст умирающего.

Страшный гул покрыл слова Якова. Сначала толпа ревела как буря. Потом чей-то властный голос стал призывать к оружию, и все разбежались в разные стороны.

Единственная мысль побуждала всех этих людей, мысль, внезапно блеснувшая во всех умах как молния, — схватить первый попавшийся предмет, годный для убийства.

В неопределенном, бурном свете сумерек, среди наэлектризованного воздуха, наполненного дыханием истомленных полей, какая-то роковая жажда убийства подавляла сознание всех этих людей.

IV

И вся фаланга, вооруженная косами, серпами, топорами, кирками и ружьями, собралась на площади перед церковью. Все кричали:

— Святой Пантелеймон!

Дон Консоло в ужасе от этого содома спрятался в церкви за алтарем. Толпа фанатиков под предводительством Якова ринулась к большой часовне, сорвала бронзовые решетки и спустилась в пещеру, где хранилась статуя святого. За стеклом виднелась голова христианского идола, сверкавшая посреди большого диска в виде солнца. Все стены были покрыты богатыми приношениями.

Когда идол на плечах четырех геркулесов появился наконец между колоннами галереи и загорелся отсветом зари, у нетерпеливой толпы вырвался страстный вздох, все содрогнулись, как будто порыв радости пронесся над их головами.

И вся колонна отправилась в поход с огромной статуей святого, который сверкал над толпой, устремив в пространство взгляд своих пустых глазниц.

Теперь на однообразном и тусклом фоне неба изредка проносились метеоры с огненными хвостами, нежное облачко иногда отделялось от багровой полосы, лениво плавало в пространстве и таяло… Земля Радузы напоминала горку пепла, под которой тлеют угли, а впереди в фосфорической полутьме терялась даль полей.

На улице, ведущей к реке, шествие натолкнулось на повозку Паллюра. Она была пуста, но еще в нескольких местах сохраняла следы крови. Гневные проклятия внезапно прервали молчание.

— Поставим в повозку святого! — крикнул Яков.

И они на себе потащили тележку со статуей к броду. Так воинственная процессия перешла через границу. По тесным рядам пробегали металлические искры. Река, запруженная людьми, переливала огнями и, красная как поток горящей лавы, пылала вдали между тополями около четырехугольных башен. На небольшом возвышении виднелся Маскалико, уснувший среди оливковых рощ. То здесь, то там слышался настойчивый и злобный лай собак. Перешедши реку, толпа миновала большую дорогу, пересекла наискось поле и ускорила шаг. Люди снова взяли на плечи серебряную статую, которая возвышалась над головами среди высоких душистых хлебов, усеянных светляками как звездами.

Вдруг пастух, стороживший хлеба в своей соломенной хижинке, пришел в безумный ужас при виде всех этих вооруженных людей и бросился бежать к холму, крича во все горло:

— Помогите!! Помогите!!

Его крики эхом отдавались в роще.

Тогда люди Радузы бросились вперед. Серебряный святой звенел, задевая за ветки, качался между стволами деревьев и сухим тростником, сверкая целыми снопами молний. Десять, двенадцать, двадцать ружейных выстрелов в пороховом дыму как хлесткий град посыпались на запертые дома. Был слышен треск пуль, потом поднялось смятение и крики. Слышалось хлопание дверьми, звон разбиваемых стекол, несколько цветочных горшков на дороге разлетелось в куски. Позади осаждающих белый дым поднимался в тихом воздухе и пятном висел в раскаленном небе. Охваченные животной яростью, все бессознательно кричали:

— Смерть им! Смерть им!!

Группа фанатиков образовала стражу вокруг святого Пантелеймона, и среди мелькающих кос и ножей они осыпали святого Гонзальва грубой бранью:

— Негодяй! Вор! Наши свечи! Наши свечи!

Другие штурмовали двери домов, высаживали их ударами топоров. И, когда двери соскакивали с петель и с грохотом падали, сторонники святого Пантелеймона с воем врывались в дома и убивали. Женщины прятались в углы, полуголые, прося пощады. Чтобы защититься от ударов, они голыми руками хватались за лезвие оружия и резали себе пальцы. Потом они пластом бросались на пол и катались среди груд простынь и одеял, обдирая себе нежную кожу.

Высокий, ловкий, бурый как кенгуру Яков руководил атакой и поминутно останавливался, отдавая приказания движением большой косы над головой. Потом с обнаженной головой он бесстрашно бросался вперед во славу святого Пантелеймона.

За ним шло больше тридцати человек, и у всех было тупое, смутное ощущение, что они идут среди пожара, по колыхающейся почве, под пылающим, готовым рухнуть сводом. Но скоро со всех сторон прибежали защитники, сильные, загорелые как мулаты, жестокие люди, которые сражались особенными длинными ножами и старались попасть в живот и горло, сопровождая каждый удар гортанными криками. Понемногу смешанная толпа отступала к церкви. На крышах двух или трех домов уже занимался огонь. По оливковой роще во весь дух мчалась толпа женщин и детей, ослепленных паническим ужасом.

Тогда, освободившись от слез и плача, мужчины лицом к лицу вступили в еще более ожесточенную борьбу. Под небом цвета ржавчины землю устилали трупы. Смерть останавливала брань на устах тех, кто падал. И в общей свалке все продолжал звучать вопль радузийцев:

— Наши свечи! Наши свечи!

Но огромная дубовая, усеянная гвоздями дверь церкви твердо выдерживала натиск. Люди Маскалико защищали ее против ударов и топоров. Серебряный святой, невозмутимый в своей белизне, сверкал среди самой жаркой резни, все еще на плечах четырех геркулесов, которые с ног до головы обливались кровью, но упорно продолжали стоять. Высшим обетом, который дали осаждающие, было поставить своего идола на алтарь врага.

И в то время, как жители Маскалико сражались как львы и делали чудеса храбрости на каменных ступенях, Яков незаметно скрылся и рыскал вокруг церкви, надеясь отыскать незащищенный проход, который бы дал возможность проникнуть в святилище. Он заметил в стене невысоко от земли пролет, вскарабкался туда, сначала застрял бедрами в слишком узком отверстии, потом так ловко извернулся, что ему удалось своим длинным телом проскользнуть в дыру. Ласковый запах ладана носился в тишине божьего жилища. Ощупью, руководясь в темноте шумом драки снаружи, спотыкаясь о стулья, разбивая себе лицо и руки, шел он к двери.

Топоры с глухим отзвуком уже яростно атаковали дубовую дверь. Яков схватил кусок железа и стал разбивать замки. Он тяжело дышал и дрожал от беспокойного напряжения, которое ослабляло его силы. В глазах у него мутилось, и из ноющих ран текла теплая струя, смачивавшая ему кожу.

— Святой Пантелеймон! Святой Пантелеймон!

Это были крики осаждающих, которые снаружи чувствовали, что дверь подается, и удваивали напор и удары топоров.

Яков из-за деревянного укрепления слышал тяжелое падение тел, сухие удары ножей, пригвождавших человека к земле. И в этой дикой душе загоралось великое чувство, подобное божественному восторгу героя, спасающего родину.

V

Под последним напором дверь уступила. Радузийцы со страшным победным воем ринулись в церковь, попирая трупы ногами и таща своего серебряного святого к алтарю. Отблески мигающего света мгновенно наполнили темноту храма, переливаясь искрами на золотых подсвечниках и на медных трубах органа. В церкви началась вторая битва под этим рыжеватым освещением, которое то разгоралось, то потухало вместе с пожаром, пожиравшим соседние дома. Вцепившись друг в друга, тела падали на каменные плиты и, не разделяясь, катались вместе в бешенных объятьях, ударялись о камни и умирали под скамейками, на ступенях часовни, в углах исповедален. Задумчивые своды божьего дома звонко отражали леденящий звук железа, вонзающегося в тело или скользящего по костям, короткий и надломленный вопль человека, раненого в живое тело, треск черепа, разбивающегося под ударом, рычание того, кто не хочет умирать, и зверский хохот того, кому удалось убить. И нежный выдыхающийся запах ладана носился над этой резней.

Но враги тесным кольцом окружили вход в алтарь, и серебряный идол не добился еще чести проникнуть туда. Яков, весь покрытый ранами, дрался своей косой и не уступал ни пяди им завоеванной земли. Святого несли теперь только двое, и его огромная серебряная голова покачивалась со странными движениями пьяной маски. Жители Маскалико дрались с бешенством отчаяния.

Вдруг святой Пантелеймон с резким металлическим звоном скатился на каменные плиты. И в то время как Яков бросился поднимать его, человек огромного роста свалил его ударом ножа в спину. Два раза Яков поднимался на ноги, но два новых удара опять свалили его на землю. Лицо, грудь и руки у него были залиты кровью. И, несмотря на все, он продолжал бороться. Эта страшная, упорная живучесть вывела врагов из терпения. Трое, четверо, пятеро разъяренных пастухов все вместе ударили его в живот, из которого вывалились внутренности. Фанатик повалился навзничь и ударился затылком о серебряную статую, потом судорожно дернулся, упал ничком и снова ударился о металлического святого, руки у него вытянулись вперед, и ноги окоченели.

Святой Пантелеймон погиб.

В отсутствии Ланчотто

I

— Доброго здоровья, донна Клара!

Это утреннее приветствие заставило ее грустно улыбнуться, так как она сознавала, что здоровье постепенно и, может быть, навсегда покинуло ее.

Она еще бодрилась, старалась держаться прямо и не поддаваться все возрастающей слабости. Ведь она казалась еще такой крепкой, несмотря на густую сеть морщин и на прекрасную корону белоснежных седых волос.

К тому же уже начинались первые весенние дни, полные такой тихой прелести. В этой деревне, где она провела столько лет, уже наступило это мягкое, долгожданное тепло, которое должно было вылечить, спасти ее. Надо было только суметь не поддаться этой слабости, не упасть духом, дать молодому воздуху проникнуть в легкие и ускорить движение крови. Эта вера возрождала ее — делала почти веселой. Ей нравились и детское щебетанье Евы, оживляющее комнаты, и звуки пения невестки, отдающиеся под сводами. Этот аромат молодости, поднимающийся вокруг, кротость рождающейся весны возбуждали ее как опьяняющее вино, вызывали бурный подъем жизни, как веселая музыка, проходящая под окнами больного. И все-таки в глубине этого чувства была доля горечи, той озлобленности, которая неминуемо возникает в борьбе.

Когда невестка, видя ее побледневшее лицо в лучах солнца, проникающих сквозь стекла, переставала петь, полная того сострадательного почтения, которое испытывают здоровые по отношению к больным, и спрашивала ее — хорошо ли она себя чувствует — донна Клара отвечала:

— Да, Франческа, хорошо, вы можете петь! — Но глухой звук ее голоса выдавал сдерживаемое раздражение, и Франческа чувствовала это.

— Хотите, мама, я велю приготовить вам постель?

— Нет, нет!

— Вам действительно ничего не надо?

— Да нет же, решительно ничего.

Ей овладевало нетерпение. Она отворяла окно и, облокотившись на подоконник, жадными глотками старалась вдохнуть как можно больше воздуха и здоровья. Или же звала внучку Еву — и та, опьяненная возней, с красным смеющимся лицом и массой распустившихся белокурых волос кидалась к ней со всех ног.

— О, бабушка! — кричала девочка, бросаясь ей на колени и не сознавая причиняемой старухе боли.

И пока Ева отдыхала, сидя около нее, донна Клара с любовью погружала свои длинные аристократические пальцы в эту живую массу волос, издающую естественный запах детства, точно в целебную ванну. На минуту эта ласка приносила ей облегчение, на минуту она чувствовала, как в ней самой отражается ощущение бессознательной радости, идущее от этих маленьких членов, еще трепещущих от недавних игр. Или, вернее, она чувствовала, что в этом маленьком тельце путем наследственной передачи возрождалась часть ее собственного существа, и это доставляло ей наслаждение. Она поднимала головку девочки. Ей хотелось смотреть в эти чистые и глубокие глаза, почти постоянно расширенные от оживления.

— У нее лоб и глаза Валерия. Не правда ли, Франческа?..

— Да, и значит ваш лоб и ваши глаза, мама.

И тогда лучистые морщины донны Клары освещались счастливой улыбкой. Потом, когда девочка, вновь охваченная потребностью движения, убегала от ее ласк, донна Клара осталась неподвижной, чувствуя, как в организме ее медленно тает приятное возбуждение, и боясь шевельнуться, чтобы не рассеять его.

Но бороться со слабостью становилось все труднее, и сила сопротивления мало-помалу ослабевала. Сначала ее охватило только неясное беспокойство, постепенно переходящее в боязнь, а потом ужас, настоящий ужас человека, исчерпавшего всю свою бодрость и вдруг очутившегося безоружным перед лицом опасности, наполнил и парализовал ее старую душу. Тело ее требовало отдыха, мускулы ослабевали. Она чувствовала облегчение, когда опускалась в кресло и прислонялась головой к его спинке. Но ужас леденил ее при одной мысли о большой темной кровати, занимающей почти всю комнату, закрытой со всех сторон занавесками из тяжелой зеленой материи, кровати, на которой пять лет тому назад умер ее муж. Ни за что не согласилась бы она лечь в нее теперь, ей казалось бы, что ее погребают навсегда и что она задохнется. А теперь, больше чем когда-либо, она жаждала свежего воздуха и изобилия света; одиночество было ей ненавистно, так как она воображала, что присутствие молодых, веселых и сильных существ и общение с ними способны дать и ей самой медленное обновление.

Вот почему, когда Густав, ее младший сын, нежно уговаривал ее лечь, она велела приготовить себе маленькую постель в угловой комнате, выходящей на юго-восток, над большой оранжерейной крышей. Там видно было небо, и сквозь два большие окна солнечный свет проникал в изобилии. И как только она там поселилась, как только прониклась предчувствием, что быть может никогда уже больше не встанет, прежний ужас уступил место какому-то страшному спокойствию. Она ждала теперь, и ничто не могло быть грустнее этого длительного ожидания, этого медленного увядания человеческого существа, этого уверенного приготовления себя к смерти. Новая комната со своими голыми стенами имела вид нежилого до тех пор места. Сквозь одно из окон виднелись поля, заканчивающиеся на горизонте линией холмов, а за ними на ярком фоне неба выделялся силуэт.

Монто-Корно. Эта нежная фигура лежащей богини, похожая под снежным покровом на громадную статую, поваленную вдоль Абруццких гор, была издавна покровительницей страны, и моряки этого побережья приветствуют ее с такой же любовью, с какой когда-то моряки Пирея приветствовали копье Афины. Под другим окном ряд апельсинных деревьев отогревался в лучах солнца.

И дни проходили. Валерий должен был вернуться не раньше двух или трех месяцев. С постели больной тишина распространялась по всему дому. Все звуки и голоса заглушались и ослаблялись, чтобы не нарушать ее покоя. Каждый вечер, в определенный час, незадолго до захода солнца приезжал доктор, маленький, начисто выбритый человечек. Комната уже начинала наполняться тенями, иногда последний луч света из среднего окна, прорезая сумерки, касался постели. Слуга приносил лампу под большим темно-зеленым абажуром.

После отъезда доктора Франческа и Густав оставались в комнате больной, и молчаливые и грустные от этого ровного света сидели около постели, прислушиваясь к затихающим звукам деревни. Ева, опустив сонную головку на колени матери, заливала их волной своих волос, и эта шелковистая масса тихо колебалась от ее ровного дыхания.

— Дотроньтесь до них, — сказала раз Франческа, лаская эти волосы с нежной гордостью счастливой матери. Не вставая со стула, Густав нагнулся и слегка погрузил в них пальцы. При этом руки их на мгновение встретились, и оба они отдернули их инстинктивным движением. Потом взглянули друг на друга с удивленным любопытством людей, случайно открывших что-то непредвиденное и тайное. До сих пор ни тот, ни другая не подозревали, что искра может вспыхнуть от подобного соприкосновения пальцев.

Потом они взглянули на старуху. Донна Клара по-видимому спала, глаза ее были закрыты.

Они прислушивались несколько минут к этому слегка хриплому дыханию, которое, казалось, еще усиливало окружающую тишину.

— О, мама, — пробормотала разбуженная от первого сна Ева, поднимая недовольное личико.

II

И с этих пор между этими двумя столь различными людьми возникло странное, полное сожаления и боязни чувство, из глубины которого уже поднималось неясное беспокойное вожделение. Так во сне призраки прошедших ощущений и обрывки забытых образов, дремавших до тех пор в сокровенной области, начинают слагаться в неясные туманные видения, так камень, брошенный в спокойную устоявшуюся воду, поднимает осадок, накопившийся в течение долгого времени. Некоторые незначительные предшествовавшие факты оживали теперь в их памяти при другом освещении, приобретали не то значение и не тот вид, который они имели вначале.

Около месяца тому назад Франческа приехала к своей свекрови, чтобы провести с ней то время, которое ее муж находился в отъезде, до тех пор все семь лет своей замужней жизни она с Валерием провела безвыездно в Неаполе, и ей вспомнилось теперь, как в день приезда, поцеловав донну Клару, она протянула лицо Густаву и как тот, застенчивый, как отшельник, краснея, поцеловал ее в лоб. В другой раз, когда они сидели утром под апельсиновыми деревьями и Густав читал ей какое-то трагическое любовное приключение, она из простого чувства шаловливости смеясь со своей обычной беспечностью и открывая в смехе розовую полоску верхней десны, начала декламировать:

— Soli eravamo, e senza alcun sospetto…[6]

И смех придавал лукавое выражение ее лицу с тонким овалом индийской миниатюры, со слегка удлиненными глазами и с чересчур крутыми и высоко поставленными бровями, которые придавали ей странно-детское выражение.

Как-то раз Ева, охваченная свойственной ей шаловливостью, заставила Густава посадить ее себе на плечи и бегать под деревьями, уже покрывающимися почками. Потом, когда она увидала приближающуюся мать, ей пришла в голову новая выдумка: она потребовала, чтобы Густав и Франческа взялись за руки, и, севши на их скрещенные руки и обхватив их за шею ручонками, — она звонко кричала им в уши.

Все эти и другие такие же незначительные факты вставали теперь в памяти Франчески измененными и ожившими. И ночью после первой короткой борьбы с искушением она отдалась во власть этих нездоровых и опасных мыслей. Тонкий аромат греха, поднимающийся из их глубины, будил чувственность молодой женщины и привлекал ее.

И в ту минуту, когда сон овладевал ей, когда деятельность сознания, ослабленная упадком нервов, не в состоянии была более направлять и умерять вспышек воображения, она, постепенно скользя по наклонной плоскости, опустилась до глубины сладкого греха дочери Гвидо.

К тому же это не было первым грехом Франчески. Она уже достигла той неизбежной в браке точки, когда большинство женщин поддается искушению, на основании веселых доводов, которые доктор Рондибилис излагает добряку Панургу. Она уже прошла через два или три увлечения и, золотя их лучами своей сияющей молодости, она, нетронутая, продолжала путь. Это была одна из тех женских натур с подвижным умом, которые, легко поддаваясь мимолетным ощущениям, не дают страсти овладевать собой, страдание так же невыносимо им, как ржавчина благородным металлам. Кроме тонкой чувственности она вносила в любовь почти откровенное любопытство к внешнему выражению ее, и это любопытство придавало странный характер ее любви. Когда мужчины изливали у ног ее балаганное красноречие своего сердца, она внимательно, но с легким оттенком иронии в красивых миндалевидных глазах смотрела на них, точно вслушиваясь и ожидая, не найдут ли они случайно какого-нибудь нового оттенка или выражения, а потом улыбнувшись она уступала с какой-то небрежной снисходительностью.

Глубокие порывы и сильная страсть были неприятны ей, она не хотела горячки, резкость или грубость в наслаждении казались ей непонятными и отталкивающими. Она предпочитала легкую, блестящую, хорошо сыгранную комедию глубокой неловко выраженной драме. Наряду со счастливым темпераментом в ней сказывалось и необыденное художественное воспитание, потому что у здоровых женщин здоровая любовь к искусству порождает с течением времени что-то вроде снисходительного скептицизма и веселого непостоянства, которые защищают их от страсти.

Густав, наоборот, провел двадцать с лишним лет своей жизни почти безвыездно в глухой деревне с донной Кларой, не зная увлечений, любя только горячих лошадей и унаследованную от отца большую белую борзую собаку. Необработанный нерешительный ум его, склонный к неопределенной меланхолии, часто потрясался неожиданными бурями. Острое постоянно заглушаемое возбуждение половой зрелости иногда снова поднималось в нем с тем же упорством, с каким корни порея цепляются за землю. И теперь, когда вспыхнула искра, все дремавшие в нем силы воспрянули вдруг с дерзкой мощью.

Ночью его грудь сдавила громадная тоска, в которой уже чувствовалось жало угрызений, зарождалось темное предчувствие несчастья, и тысячи призраков, поднимаясь, достигали страшных размеров и без устали преследовали его. Ему казалось, что он задыхается, что вся комната полна биениями его сердца и что среди этого шума раздается чей-то зов, зов его матери. Не зовет ли она его и в самом деле из соседней комнаты? Не почувствовала ли она его страданий? Приподнявшись на локтях, он прислушивался, не будучи в состоянии разобрать ни одного звука среди этого гула. В недоумении он встал, зажег лампу и, открыв дверь, подошел к кровати больной. От света, ударившего ей в глаза, она отвернулась к стене.

— Что тебе, Густав?

— Ты звала меня?

— Нет, дитя мое.

— Мне послышалось, мама.

— Нет, иди ложись, да благословит тебя Бог, дитя мое.

III

На другое утро Густав медленно поднимался по аллее в сопровождении Фамулуса, большой белой собаки, которая шла за ним упругим, изящным, точно слегка танцующим шагом борзых. Было раннее девственное утро возрождающейся весны. Просыпающаяся природа как будто медленно поправлялась после болезни. Молочно-белая дымка еще дрожала под густо растущими деревьями, а верхи их уже румянились и чуть заметно трепетали на солнце.

Старая земля Абруццов размягчалась.

В конце аллеи на фоне темной зелени апельсиновых деревьев Густав заметил светлое пятно, похожее на белеющую среди парка статую. Он стал всматриваться, как вдруг собака, как бы почуяв добычу, кинулась вперед громадными скачками бегущей антилопы. — Фамулус, сюда, Фамулус! — доносился издали голос Франчески. Она стояла, подзывая бегущую собаку, щелкая пальцами, и вибрирующий звук ее голоса несся по ветру. Когда Густав подошел, она нагнувшись ласково гладила тонкую морду собаки, которая лежала на спине, с поднятыми тонкими нервными ногами, открывая втянутый живот телесного цвета.

Франческа показалась ему красивее, чем когда-либо, в этом утреннем платье, сквозь густые складки которого чувствовалась живая упругость тела, волосы ее были высоко подобраны и уложены на голове, как на портретах времен Империи. Густав поздоровался.

— Здравствуйте, Густав, — ответила она, выпрямляясь быстрым движением. Со слегка покрасневшим от согнутого положения лицом она протянула руку и с любопытством взглянула на него из-под полуопущенных век. Вместе с наступлением утра к ней снова вернулась и ее обычная ясность духа. Потом, шутливо меняя интонацию голоса, она спросила:

— Откуда вы, сударь?

Густав понял и улыбнулся. Застенчивый как пугливый ребенок, он поздоровался с ней, не назвав ее по имени. И теперь жалел об этом, ему захотелось говорить с ней долго и без смущения.

— Я был далеко, Франческа. Я вышел на рассвете и взял с собой Фамулуса. Воздух пощипывал лицо, мы шли полями, были в сосновом лесу. Он весь полон цветущими фиалками, и аромат их смешивается с запахом смолы. Если бы вы знали, как это хорошо! Хотите, поедемте туда как-нибудь верхом? Мы прошли и мимо холмов возле фермы, луг весь был залит росой — отовсюду выскакивали кролики. Фамулус поймал было одного, но я заставил его выпустить. Мы сделали большой обход и вернулись в аллею. Фамулус увидел вас издали и бросился к вам лизать руки. Вы даете слишком много сахару этому старому лакомке, вы его избалуете, Франческа.

Он продолжал говорить, потому что Франческа слушала его, как вдруг прибежала перепуганная Ева, крича: — Иди скорей, мама, бабушке дурно! — И они все вместе бросились к ней.

Донна Клара лежала на постели, дрожа в припадке, который сотрясал ее старые кости. Она не могла говорить, почти мертвенная бледность покрывала ее лицо — нижняя челюсть тряслась, глаза под полузакрытыми веками закатились. Помочь ей было нечем, оставалось только ждать, когда припадок пройдет сам собой. Густав положил свою горячую руку на ее ледяной лоб и, вглядываясь в помертвевшее лицо с выражением нежности и страха, старался согреть его своим дыханием. Время от времени он тихо звал ее, приближая свои губы к уху больной. И по-видимому она слышала его, потому что в углах желтоватого белка снова показывался зрачок, а на губах тщательная попытка улыбнуться боролась с конвульсивной дрожью.

Солнце еще не проникло в комнату — его золотое сияние разбивалось на стеклах закрытых окон. Мало-помалу дрожь больной утихала, и два или три раза рот ее слегка приоткрылся для вздоха. По мере того как тепло проникало в тело, бледность ее смягчалась. Она повернула глаза к стоящим у изголовья, и наконец, опустив веки, ей удалось слабо улыбнуться. Огромная усталость охватила ее, и в этом изнеможении сохранялось еще чувство того леденящего холода, от которого она застывала. И в то же время при виде возрастающей радости этого весеннего утра в душе ее плакало горькое сожаление о невозвратном. Все кончено, она старуха и должна умереть! И слабость еще сильнее охватывала ее; ясность сознания покидала, заменяясь чувством тупой тяжести.

— Она засыпает, — прошептала Франческа.

— Нет, это обморок, — побледнев, сказал Густав, чувствуя, как ослабевает биение жизни в пульсе матери.

— Бегите скорей, Густав, наверх. В моей комнате около постели вы найдете хрустальный пузырек. Принесите его.

Он вышел, вбежал по лестнице и вошел в комнату. Несмотря на тревогу, острое ощущение аромата и свежести ударило ему в голову и бросило в дрожь.

Этот розовый свет, в котором чувствовалось теплое испарение ванны и где жил еще естественный аромат женской кожи, способен был смутить самого целомудренного человека. Он искал пузырек, не глядя на то, что делает. Откинутое одеяло на постели открывало белую как снег простыню, сохранившую еще отпечаток лежавшего на ней тела, и от нее поднимался присущий Франческе запах. Руки его коснулись чего-то нежного, мягкого. Может быть это была ее сложенная рубашка или что-нибудь другое, что она уже носила и что сохранило аромат ее тела. Он нашел пузырек Вышел и поспешно вернулся к больной.

IV

Был чудесный мягкий полдень умирающего марта. Накануне вечером они наконец решили отправиться верхом в сосновый лес. Молча, ровной английской рысью ехали они рядом по большой дороге. Густав слегка задерживал свою гнедую лошадь, чтобы иметь возможность видеть стройный и тонкий силуэт Франчески в плотно облегающей ее черной амазонке с изящной шляпой на густых высоко подобранных каштановых волосах. Рукой, затянутой в перчатку, она уверенно управляла своей рыжей лошадью. Все ее внимание было поглощено удовольствием ощущать прикосновение ветра к лицу, чувствовать упругий нервный ход лошади, звонко ступавшей по земле. Когда прядь волос падала ей на лицо, она быстрым движением головы отбрасывала ее назад. Перегнувшись, она ударила хлыстом по изгороди, окаймляющей дорогу, и стая птиц шумно вспорхнула к небу, залитому влажной нежностью, похожей на ту, которая после грозы улыбается сквозь тучи изумленной земле. В эту минуту в природе чувствовалось умиротворяющее влияние Снежной богини, отдаленная фигура которой возвышалась над окружающими полями. Кое-где виднелись землепашцы.

— Направо, Франческа, — предупредил Густав, посылая свою лошадь вперед. Похожий на старого фавна человек шел им навстречу и вел две пары только что распряженных волов с красными кистями на сбруе. Рыжий сбился с рыси и заплясал на месте. Франческа натянула повода и, нагнувшись, следила за красивыми движениями тонких ног лошади.

— Ваш рыжий мог бы гарцевать, не сойдя с золотой монеты, — любуясь ей, сказал Густав. Тогда Франческу охватило желание бешеной скачки, и розовые ноздри ее задрожали, вдыхая свежий ветер. Отрывистым и горячим голосом она весело подзадоривала лошадь: «Гоп! гоп! ура!»

Лошади взвились одинаковыми движениями, и резвое возбуждение их все возрастало. Красивые молодые животные тоже почувствовали весну.

— Гоп!

Наездница оживлялась. Свежий почти холодный ветер румянил ей лицо и морозил губы, за которыми виднелись зубы и полоска розовой верхней десны. Она чувствовала то счастливое забвение, которое испытывают здоровые люди при сильных и требующих ловкости упражнениях. А так как радость обыкновенно порождает естественную склонность к доброте — ее влекло теперь к Густаву, скакавшему с ней рядом, и она чувствовала, что полнота этого вместе испытываемого удовольствия связывала их. — Гоп!

Они не глядели друг на друга, но их охватывало то глубокое очарование, которое чувствуешь, при взгляде в глубину зрачков. Дороги круто заворачивали, копыта лошадей громко прозвучали по перекинутому через канаву мостику. Вдали черное пятно соснового леса вырисовывалось на небе волнообразной линией, как спина идущего стада овец.

— Вот сосны, — крикнул Густав, протягивая хлыст по направлению к лесу. Запах смолы доносился к ним по ветру. И, слегка нагнувшись к своей спутнице, Густав сказал: — Дышите, Франческа. Это полезный запах. — Он сказал эти простые слова с непередаваемым выражением, как произнес бы пылкое вступление к любовной оде.

Радость молодой жизни вспыхнула в нем как луч света, и он не подавлял, не хотел подавлять ее более. Могла ли быть другая более сладкая форма счастья, чем эта поездка бок о бок с любимой женщиной — среди возрождающейся весны. Тот порыв дикой свободы, который носят в крови люди, не привыкшие жить в постоянном обществе других людей, заставлял его забывать о брате. Жена его была красива, и он хотел добиться ее. — Гоп!

Сосновый лес приближался. Солнечный свет вливался широкими потоками между возносящимися ввысь стволами деревьев, и среди этого неровного света казалось, что какие-то сказочные своды уходят вдаль. Лошади с опущенными на шею поводами пошли шагом, громко фыркая, встряхивая головами и соприкасаясь удилами.

Стаи испуганных птиц взлетали при их приближении. Над головой открывались кое-где просветы неба, и среди зелени цвет его казался нежно-лиловым. Они углублялись в лес. Среди лабиринта тесно скученных стволов лошади не могли идти рядом, и Франческа проехала вперед. Утомленная скачкой, она ласково трепала рукой дымящуюся шею лошади. Густав молча ехал сзади. От кустов поднимался острый запах невидимых цветов, который волновал их и возбуждал желания. Они находились на круглой как чаша лужайке, полной лесного аромата, терпкого и крепкого как молодое вино.

— Густав, видите этот цветок?! — воскликнула Франческа. — Если вы подержите мой хлыст, я сорву его сама. — Она передала ему хлыст и наклонившись ловко перегнулась в седле. — Это неизбежно при всякой поездке вдвоем, как вымышленной, так и действительной. Постараемся же, чтобы это было красиво. — Она сорвала маленький красивый цветок с нежным запахом и со словами: «Понюхайте!» поднесла его к лицу Густава.

Это было искушение. Весь дрожа, он коснулся ее пальцев пылающими губами. Лицо ее дрогнуло, но, ничего не сказав, она пустила лошадь вперед.

— Постойте, Франческа. На одну минуту! — крикнул он ей вслед, посылая свою лошадь. И он погнался за ней среди густой чащи деревьев, и звонкий стук лошадиных копыт о сухие шишки раздавался по лесу. Франческа сильно ударилась одной рукой о ствол дерева. — Стойте, стойте, вы ушибетесь! — Она заехала в чащу, и лошадь стала. Высокие стволы сосен, стройные и прямые, поддерживали густую шапку зелени, и среди зеленых просветов всюду виднелись деревья, одни только деревья.

— Стой!

И побледневшие и смущенные они очутились лицом к лицу, лошади их фыркали, встряхивая удилами.

— Вы ушибли руку? Больно? — спросил он нежным прерывающимся голосом. Он подъехал ближе и, взяв осторожно руку Франчески, расстегнул рукав. Франческа смотрела, не сопротивляясь. Рукав амазонки был так узок. Между перчаткой и черным сукном амазонки показалась белая рука, испещренная жилками как висок ребенка. Густав сжал ее одной рукой, а другой старался поднять выше рукав. Лошадь трясла брошенными на шею поводами.

— Вот оно!.. — Около локтя виднелось красное, уже начинающее синеть пятно, ярко выделяющееся на нежной, бархатистой, покрытой пушком коже. Густав хотел поцеловать синяк. Но Франческа быстрым красивым движением нагнулась, и губы их встретились. Они поехали обратно прежней дорогой. Закат заливал лес огнем, и последние лучи его таяли среди колоннады лесных портиков. А дальше, на росистом лугу, стук копыт вспугнул серых и белых кроликов, которые бросились бежать, подняв хвосты, и скрылись в молодой траве.

V

Когда по возвращении они вошли в комнату донны Клары, их неприятно поразил специфический запах, обыкновенно носящийся в воздухе, которым дышат больные. В них было еще свежо острое ощущение лесного аромата и вечернего ветра на лугу. Донна Клара, закрыв глаза, лежала на спине в той беспокойной дремоте, в которую обыкновенно впадала к вечеру. Ее осунувшееся лицо было полно растерянности, как у людей в бессознательном состоянии. Белая повязка покрывала лоб, одеяло было натянуто до подбородка, и среди этой наводящей уныние белизны выделялось почти прозрачное лицо с заострившимся носом, длинное очертание тела терялось под складками покрывала.

Густав и Франческа стояли по обе стороны постели молча, не поднимая глаз. Это тело больной старухи разделяло их, удаляло друг от друга. Они чувствовали, что даже перед лицом этого страдания их охватывало нетерпеливое желание и досада на скучную отсрочку. Какая-то сила толкала их теперь друг к другу. В глубине души голос сыновней привязанности шептал Густаву, что нетерпение это жестоко, и, думая избавиться от него, он внутренне обращался сам к себе с упреками и увещеваниями. Так поступают люди, захваченные преступным чувством перед лицом совести. Он говорил себе: «Ведь эта больная женщина — моя мать! Где же теперь прежняя нежность к ней? Неужели, бросив ее на несколько часов, так трудно теперь побыть с ней хоть недолго. Ведь это дурно и бессердечно». Но все это говорилось без убеждения, точно заученная благородная роль, только для того, чтобы обмануть обвиняющий голос. Непобедимые воспоминания недавнего вечера, полного любви, поглощали его.

Наконец донна Клара медленно, с трудом открыла глаза. Она ничего не говорила, а на вопросы отвечала только слабым движением век и быстро исчезающей улыбкой.

Присутствие Густава и Франчески не успокаивало ее, наоборот, из глубины души ее поднималась грусть при мысли, что они могли бросить ее на такое долгое время. Утром она слышала смех Франчески на крыльце, голос Густава, потом постепенно затихающий топот лошадей — а она осталась одна. Немного погодя вбежала Ева.

— Послушай, Евочка. Открой пожалуйста окно.

Девочка с важным видом сиделки принялась за дело, но, как она ни старалась встать на цыпочки, ей не удавалось открыть его.

— Позови Сусанну. Ты не умеешь.

— О, бабушка, что ты говоришь?

Она придвинула стул и, встав на него, открыла окно. Донна Клара с улыбкой смотрела на нее. Среди блестящего ореола пыли, поднимающегося с пола, с голенькими ручками, она была грациозна и ловка как козочка, старающаяся перелезть через высокую изгородь. В полуоткрытое окно проникла струя теплого воздуха. Стало видно залитое солнцем поле.

— Так бабушка?

— Да, моя добрая девочка — поди ко мне.

Нежность охватила донну Клару — она почувствовала потребность прижать к груди эту мягкую массу волос, прислониться к ней щекой. Обожание этой детской головки было ее прибежищем.

Потом Ева также ушла в сад бегать по траве. В окно дул слишком резкий ветер, занавески колыхались и надувались. Чистый и ледяной как ключевая вода воздух наполнял комнату. Больная начала дрожать. Она снова почувствовала себя охваченной тем нервным холодом, который так мучил ее. У нее еле хватило силы взять колокольчик и позвонить. Вошла Сусанна, серая как монахиня — бегинка, горничная, и, призывая всех небесных богородиц, положила ей на лоб свою сухую руку.

«Неужели же Франческа и Густав только сейчас вернулись с прогулки? Ведь уже поздно. Значит, они забыли о ней?»

Чтобы прервать это тягостное молчание, Франческа сказала:

— Вы знаете, мама, мы были в сосновом лесу.

— А!

— И не заметили, как стемнело.

— А!

— Я привезла вам этот цветок.

Густав вздрогнул. Цветок, так сблизивший их, издавал еще нежный запах, который вызвал в нем видение украденного поцелуя и уединенной лужайки в лесу.

Донна Клара высвободила из-под одеяла худую дрожащую руку и взяла цветок.

VI

Между деревьями медленно всходила луна, похожая на большой розовый серебристый плод, и на стеклах окон лучи ее боролись со слабым бледно-зеленым светом, идущим из комнаты.

Донна Клара опять закрыла глаза, и так как Густав и Франческа продолжали стоять около постели, то немного погодя она сказала слабым голосом:

— Вы вероятно устали. Пришлите мне Сусанну и идите обедать!

Они вышли из комнаты, довольные как дети, избавленные от наказания, с улыбкой глядя друг другу в глаза.

Навстречу им бежала Ева, держа по апельсину в каждой руке.

— Смотри, мама, апельсины! — кричала девочка, обнимая в порыве радости колени матери. И, ловкая как котенок, она взобралась по ней до пояса и закинула руки ей за шею, обдавая ее лицо душистым от апельсинового сока дыханием.

— А ты хочешь апельсинов?..

Так они прошли в красную комнату и сели за стол. Болтовня и шалости маленькой лакомки не прекращались весь обед, и бессознательно она делалась их сообщницей.

— Очисти мне апельсин, мама…

Мать стала снимать кожу своими нежными розовыми ногтями и, смоченные выдавленным соком, они покрылись нежным золотистым налетом. Ева следила за ней с жадностью голодного зверька. Когда апельсин был очищен, одну дольку она пожертвовала матери и Густаву.

— Это вам пополам, — серьезно сказала она, — откуси, мама.

Улыбаясь, Франческа откусила половину.

— А тебе остальное…

Густав взял в рот другую половину, и это вызвало в нем острое ощущение удовольствия. Воздух столовой, полный теплыми испарениями кушаний, навевал приятную дремоту. Мягкий спокойный свет лился из-под круглого абажура висячей лампы.

Густав встал, чтобы открыть окно. При взгляде на белый свет луны его охватила сентиментальность молодого влюбленного.

— Какая чудная луна! — воскликнул он.

Франческе стало досадно. Приток холодного воздуха нарушал приятную теплоту и гнал прочь ту мягкую лень, полную неясных желаний и фантазий, в которую она начала погружаться.

— Ради Бога закройте, Густав…

— Подойдите на минутку. Взгляните сюда.

Она с сожалением встала, вздрагивая, облокотилась на подоконник, вся сжалась, спрятала руки в широкие рукава платья и инстинктивно придвинулась к Густаву.

Перед их глазами пелена света и тишины медленно опускалась в темную безбрежность ночи и заливала все окружающее, вызывая в уме неясные представления о морской глубине, где среди больших живых цветов движутся и кишат странные чудовища. Казалось, что высокие, покрытые снегом горы приближались и заполняли долину. Взглядом можно было опуститься во все темные ущелья, подняться на все сияющие вершины. Они производили впечатление лунного пейзажа в телескопе или громадного скелета земли, солнце которой угасло много веков назад. Франческа и Густав смотрели в молчании. На минуту их поразила простота и величие этого зрелища. Они стояли близко друг к другу, соприкасаясь локтями и коленями. Позади них Ева, еще не поддаваясь дремоте, но с постепенно затихающей болтовней, вырезала на столе апельсиновые корки, оставшиеся на тарелках. Густав тихонько просунул пальцы в широкий рукав Франчески и пожал ее голую руку.

— Пустите, Густав, пустите, — сказала она. И, повернувшись назад взглянуть на Еву, она горячим дыханием обожгла его лицо и шею. Но он не слушал ее. Он чувствовал, как под кожей, освеженной ночным воздухом, вся кровь от сердца огнем поднималась к лицу. Взяв обе ее руки, он наклонился, чтобы покрыть их поцелуями.

— Нет, Густав, не здесь!..

Он не слушал. Высвободив одну руку, она оттолкнула его голову и, дрожа с головы до ног, вернулась к столу.

— Какой холод, — сказала она. — Закройте!

Густав высунулся в окно и, перегнувшись в темноту сада, оставался так несколько времени, стараясь побороть свое волнение. Потом, закрыв окно, он обернулся, и лицо его с судорожно сжатым ртом было очень бледно.

Франческа сидела около Евы. Девочка, сморенная сном, склонилась головой на блестящую скатерть стола. Она спала со слабой улыбкой на розовом лице, сквозь прозрачные веки просвечивался зрачок, и рот, открытый как венчик цветка, еле заметно дышал.

— Она спит, — прошептала мать, делая Густаву знак не шуметь.

— Я отнесу ее в комнату, — тихо сказал он. В этом ответе Франческа поняла ловушку и усмехнулась с чуть заметной иронической складкой на нижней губе. Но Густав уже подошел и осторожно поднял на руки маленькое тело Евы. Медленно поднялись они по лестнице. Франческа шла впереди, Густав сзади. Голова девочки с рассыпавшимися волосами свешивалась на бок, открывая нежную шею. Висящая посреди свода лампа освещала комнату слабым, почти лунным светом. Изо всех углов от белья и платья несся тонкий запах духов.

— Положите ее на постель.

Густав положил девочку. Руки его уже дрожали, он снова почувствовал запах, который недавно бросил его в дрожь.

Франческа, нагнувшись, смотрела на спящую девочку, дожидаясь, чтобы Густав заговорил. Но он не сказал ни слова.

Неожиданно он обнял ее и прижался губами к ее шее, к маленьким завиткам волос, белым от пудры. Франческе был знаком этот мрачный блеск глаз и темный жар лица. Но этого она не хотела, насилие было ей противно.

— Нет, нет, Густав, уходите, — серьезно сказала она, поправляя волосы. — Будьте благоразумны.

Вся буря, клокотавшая в его сердце, вырвалась вдруг наружу.

— Ведь я люблю вас, люблю, я чувствую, что схожу с ума. Позвольте мне побыть только, стоя на коленях, в этой комнате, среди этого запаха. Больше мне ничего не надо. Будьте доброй.

— Нет, уходите. Ева проснется.

— Я не буду шевелиться. Позвольте мне остаться хоть ненадолго…

Он приблизился, взял ее за руки, взглядом умолял ее, надеясь подчинить постепенно.

И Франческа чувствовала, что уступит.

Неясное сладкое ощущение слабости начало уже овладевать ею. Два или три раза она беспокойно обернулась, когда Густав обнял ее, притягивая к себе. Собрав остатки сил, она попробовала в последний раз победить искушение.

— Но сознаете ли вы, Густав, весь ужас того, что мы делаем?..

Он обнял ее, ища ее рот губами.

— Я люблю вас, я люблю вас…

VII

И с этих пор они не сопротивлялись более, Франческа по снисходительности и легкомысленной забывчивости характера, Густав в силу слепой жажды любви. А так как любовь побеждает и подавляет все другие чувства — они забывали теперь о больной. Поступки их были может быть преступны, но совершались они так естественно. Их привлекала весна, радовал свежий воздух, их окружала жизнь, бьющая через край. А дома постоянное напряженное старание заглушать все звуки, умерять свой голос угнетало и возмущало их. Они уходили и, забывая обо всем, целыми часами проводили на прогулках, выбирая отдаленные части парка, защищенные деревьями уголки, теряющиеся среди зелени дорожки.

Густав вкладывал в эти свидания всю горячность страсти, всю необузданность своей почти девственной натуры. Франческа же вносила красивое разнообразие формы, немного жестокое спокойствие, аристократическую утонченность ощущений. Инстинктивно они сторонились всего, что могло их заставить оглянуться на себя. Каждый раз, уходя из дома, один из них говорил в виде оправдания:

— Кажется, ей сегодня лучше, не правда ли? Она ни на что не жаловалась!

И они уходили.

А донна Клара оставалась одна в своей пустынной комнате, лицом к лицу с ярким сиянием, льющимся сквозь полуоткрытое окно, и с сердцем, полным темного убивающего ее отчаяния, она чувствовала близость конца.

Вначале она ничего не подозревала. Она дожидалась их возвращения в продолжение бесконечных часов, вытянувшись на спине, страдая от недуга, с помутневшим пустым взглядом, с ледяными конечностями, точно смерть уже подходила к ней в этой медленной постепенной агонии. Минутами ее руки начинали неопределенно шевелиться, пальцы бесцельно сжимались, точно старались что-то захватить. Ей хотелось пить. Она просила пить, чтобы смягчить сухость в горле. Время от времени Сусанна показывалась в дверях, подходила к ней, подносила к губам ее чашку, другой рукой приподнимала ей голову.

— Где же они?

— Ах, сударыня. Кто же их знает?

Донна Клара вздрогнула. Сусанна произнесла эти слова с таким странным выражением и быстрым незаметным движением перекрестилась при этом.

«Где же они? Куда уходят так надолго? Почему так долго не возвращаются? Так вот что это значит!..»

Свет вдруг озарил ее, и вместе со стремительно растущим подозрением ее охватила жгучая злоба.

— Так вот что это значит! О, какая гнусность, какая гнусность!..

В это время легкими шагами вошла Ева, держа в голых по локоть руках охапку цветов. Она, улыбаясь, подошла к постели, грациозная как козочка.

И вдруг почувствовала, как влажные горячие руки старухи охватили ее голову, и дождь горячих слез закапал ей на волосы, шею и щеки — как сквозь эти слезы сухой рот с неприятным больным запахом целовал ее в лоб, и сквозь отчаянные рыдания прозвучало имя ее отца.

Испуганная, стараясь освободиться, схватить держащие ее руки, взглянуть в лицо бедной старухе, она задыхаясь кричала:

— Да что с тобой, бабушка, что с тобой?

Примечания

1

Я крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

2

Коль любовь сковала ноги,

Как могу я убежать?

3

Ушла любовь

И с нею пыл…

4

Верующим Твоим соизволь ниспослать благоприятную погоду. Молим Тебя, услышь нас! (лат.) (Ред.)

5

Молим тебя, внемли нам! (лат.) (Ред.)

6

Опасности быть вместе мы не знали… «Ад», Данте Алигьери.

Content

Габриэле Д'Аннунцио
Собрание сочинений в 6 томах
Том 2
Невинный
Сон весеннего утра
Сон осеннего вечера
Мертвый город
Джоконда
Новеллы

НЕВИННЫЙ Роман Перевод О. Химона

СОН ВЕСЕННЕГО УТРА Пьеса Перевод А. Балавенского

СОН ОСЕННЕГО ВЕЧЕРА Пьеса Перевод А. Воротникова

МЕРТВЫЙ ГОРОД Пьеса Перевод Ю. Балтрушайтиса

ДЖОКОНДА Пьеса Перевод Ю. Балтрушайтиса

НОВЕЛЛЫ Перевод Л. Добровой

Святой Пантелеймон

В отсутствии Ланчотто

Примечания