Сергей Заяицкий

Жуткое отгулье

Ивану Вавиловичу Пробочкину было необыкновенно приятно. Небо синее, море синее, дорога меж виноградниками белая, жаркая, вдоль дороги кипарисы, пылью напудренные, а из-за каменных оград деревья, будто кровью, черешней обрызганные. Благодать! Благодать!

Иван Вавилович Пробочкин глядел, глядел и вдруг духом умилился, дышать стал всей грудью. Глаз даже сразу слезу источил. Посмотрел на супругу свою — пышная вся, в белом — руки голые, шея голая от солнца лупится.

— Ты дыши, Машенька!

— Я и то дышу. Воздух уж очень хороший.

— Нет! А горы-то? Высотища? А море-то? Я думаю, что нет такого пловца, чтоб море переплыл.

— Еще бы человеку море переплыть! Ты уж скажешь!

— А что, ежели на ту вон верхушку взобраться и сесть? А? Машенька? Я думаю, с нее Крым как на блюдечке. Пожалуй, еще Турцию видно.

— Ты уже выдумаешь! В такую жару на гору лезть!

— А мне что жара? Сниму рубашку, да и полезу! Кто меня тут осудит!

— Сопреешь!

— Сопрею — высохну! А, Машенька? Полезем?

— Нет уж… Я лучше соснуть пойду… Мне после шашлыка что-то… нудно!

— Хороший шашлык был! Шашлык был что надо!

— Ты полезай, коли охота… Я, ты знаешь, Веревьюнчик, тебя не хочу стеснять. А я пойду соды выпью, да и сосну…

Иван Вавилович с умилением обнял пышный стан, будто погрузился в жаркую, умело взбитую перину. Подождал, пока скрылось за поворотом кисейное платье, еще раз оглядел все — благодать! — и полез по узенькой тропочке. «К обеду не опоздай», — послышалось снизу.

* * *

Иван Вавилович умилялся уже целую неделю; с того мига, когда носильщик, приняв с извозчика подушки, спросил, как показалось, почтительно: «На скорый?»

Тут-то и умилился Иван Вавилович и подмигнул супруге:

— Два года назад меня на этом самом вокзале, как собаку паршивую, шугали — куда прешь, а теперь? Чистота-то… Господи! Смотри, смотри! «Вам на скорый?» Дожили до времечка!

Поезд был блестящий и гладенький, вагоны зеленые, как огурчики, желтые, как апельсины, на всех аншлаги: «Москва — Севастополь», а у ступенек проводники важные, в серых куртках, с серебряными пуговицами. Когда прожужжал третий звонок, вынул Иван Вавилович часы и головой покачал с улыбкой изумленного удовлетворения:

— Чок в чок! А раньше? «Когда поезд?» «А мы почем знаем! Хочешь ехать, ступай дрова грузить!» А теперь? Н-да! Вот вам и большевики! Я всегда говорил!

— Ну, уж и говорил! Забыл, как мешки таскал?

— Ну, таскал! Мировые перевороты без эксцессов протекать не могут. Почитай-ка, как французы друг дружке головы рубили… Нет, ей-богу, молодцы… Жалею, что на вокзале бухаринскую книжечку не купил!

Но до слез умилился Иван Вавилович в вагоне-ресторане. За окном степь, вблизи зеленая, вдали синяя, еще дальше лиловая. Вокруг станций ветками в небо тополя, хаты белые, словно мукой вымазаны.

— Ведь вот раньше на этой самой дороге — солдатье, теплушки, мешочники… Корку сухую вынул из кармана, жуй, буржуй, угоднику своему молись… Соль, помню, в кошельке вез. А теперь… Шницель по-венски… Легюм из свежих овощей… Соль «серебос» какая-то, черт ее знает! Нет, молодцы… К нам иногда в магазин коммунист один ходит за башмаками… Надо будет поговорить… Я ведь тоже человек идейный… Я не вошь какая-нибудь на общественном теле.

— Фу, Веревьюнчик, за обедом такие гадости.

— А что же? Разве неправда?

* * *

Иван Вавилович вспомнил все это на крутой тропочке. Море с этой высоты казалось застывшим. Он снял рубашку и, почуя, как горячие пальцы солнца ощупали его плечи и руки, опять умилился.

— Хорошо! — молвил он вслух и выше полез и даже пальцами защелкал от восторга.

Кончился виноградник, и тропинка устремилась вдруг под темно-зеленую сень старого лиственного леса. Где-то внизу журчала вода, одна мысль о которой в жару была усладительна.

«Да, — подумал Иван Вавилович, — дождались времечка… В Крым на лето! Ах ты, сукин сын! А как в очереди за спичками стоял, помнишь? А как доски на чердаке крал, помнишь? История, брат, ничего не пропишешь! Все по марксистскому закону! Помучились и довольно».

Тут неожиданно очутился Иван Вавилович на уступе, поросшем травой, и ахнул. Внизу, утыканный кипарисами, тянулся южный берег, отделенный от синевы моря белою полоской. Где-то в лазури, словно в воздухе, застыл пароход, и дым от него, тоже застывший, тянулся по всему небу. Отведя от моря восхищенные свои взоры, увидал Иван Вавилович, что не один он находится на поросшем травой уступе. Некий человек, обнаженный, как и Иван Вавилович, до пояса, с кожей, темной от загара, как у индейца, сидел, свесив ноги в пропасть, и жевал серые, будто из пыли испеченные лепешки.

— Тоже природой любуетесь? — спросил Иван Вавилович с некоторой почему-то робостью.

Человек не спеша прожевал лепешку и пожал плечами презрительно.

— Чего ею любоваться-то! — пробормотал он. — Море как море! Ничего в нем такого нету, чтобы им любоваться.

— Ну, что вы… Синева-то какая!

— Ну и что же, что синева?.. Мало ли на свете синего… Вон и небо синее…

— И небо хорошо!

— А было бы желтое, хуже было бы?

Иван Вавилович опешил на мгновение.

— Уж мы так созданы, чтобы любить голубое небо.

Темно-коричневый человек плюнул в пропасть и ничего не ответил.

— Вы здешний житель? — спросил Иван Вавилович.

— Теперь здешний, а был тамошний.

— Давно в Крыму?

— Да четвертый год.

— И при Врангеле были?

— Был и при Врангеле.

— Хорошо тут было при Врангеле?

— А чего хорошего? Порядок был! А теперь нет его, что ли?

— Теперь порядок замечательный… Я и то говорю, молодцы большевики.

Темно-коричневый человек опять плюнул в пропасть.

— Были когда-то молодцами! — пробормотал он. — Вы из отдыхающих, что ли?

— Да… приезжий…

— Вот то-то, больно отдыхать стали много…

— Нельзя, знаете… зимой в труде… А вы сами откуда?

— Где был, там и след простыл! Деревенский я… Из орловских! Село Карачево знаете под Мценском?.. Ну, вот оттуда я… В Мценске на заводе работал, а как пошла мобилизация, расплевался.

— Не скучаете по родине?

— Некогда было скучать… Теперь, конечно, безобразие — скука. Спервоначалу с немцами воевал… Я кавалерист… в разведке больше работал. Только это, конечно, была война не настоящая.

— Как не настоящая?

— А так! Порядок был! Все тебе предуказано и предписано. Едешь и знаешь, куда едешь… Туда не моги, сюда не суйся. Разойтись негде было… При Керенском только настоящее дело пошло. Каша пошла тебе такая, что только ешь, похваливай… Все соответствовало… Иначе как на крыше и не ездили. Ветерок, прохладно… Иной встанет, не подумавши, ему бац! — голову мостом и снимет. А то в купе ходили масло из буржуев жать. Барышень тискали. Ну, потом в октябре Москву полировали. Только это уж не то… Я человек степной, вольный… У меня рука длинная — мне в городе тесно… Тошнит. Ну, мы опять с ребятами на крышу… Кати куда глаза глядят. Одного буржуя к себе выволокли — посадили. Был у нас парень — Никитой звали — шалавый человек — гранатой его потом пополам разорвало — так он наставил на буржуя тесак: прыгай, говорит, на другой вагон, а не то столкну… Тот ему деньги… А ему что деньги? Харкнул на них — буржую ко лбу прилепил. Прыгай! Прыгнул… А Никита за ним! Прыгай дальше… Так до последнего вагона… А там взял да тесаком в бок.

— И что же? — спросил Иван Ваввлович, и страшно ему стало.

— Ничего… свалился! Нешто устоишь? Крыша крутая, скользкая… опять-таки, качает.

Человек с коричневой кожей грустно задумался.

— А тут опять война пошла… Красные, белые… Тьфу! Ты за кого? А я сам за себя… Мне беспорядку надо! Я степной человек — перекати-поле. Нет во мне никакой дисциплины. На кой она мне… Взяли мы, да и пошли с ребятами по степи гулять. В балках ночевали… хорошо, вольно! Раз идем ночью… Стой, кто такие? Смотрим, народ твердый, с ружьями… Ах, ёшь твою двадцать!.. Ну, думаем, влопались. Красные или белые? — спрашивают… Ни те, ни другие… Стало быть, — зеленые? Выходит, что, пожалуй, зеленые. Приняли нас и объяснили, что ни за кого не идут, а просто бродят… Повстанцы… Большевик попадается — большевика режут, офицер — офицера… Просто так… для суматохи…

Глаза его из-под выцветших бровей блеснули.

— Хорошо было в зеленых, — сказал он, — я потом в Крым перебрался… В горах оно способнее. Автомобиль, бывало, едет: стой! Предъявляй документы… Иной раз пропустим, а иной раз к ногтю… Большевики!.. Были и они молодцами, когда Москву горошком посыпали… А теперь? Туда не ходи, здесь не сиди… С крыши снимают… Вот тебе и революция.

— Что же вы и людей убивали? — спросил Иван Вавилович с опаскаю.

— А как же не убивать-то? Обязательно убивал. Еще два года назад, как Врангель ушел, убивал… Вот в этом самом лесу убивал.

Он вдруг встал с торжественным и вдохновенным лицом.

— Хотите, покажу, где жил? — спросил он.

Иван Вавилович боялся свою трусливость проявить (не подумал бы, что при деньгах) и потому согласился. «Все равно, захочет убить, так и здесь убьет! Черт меня на эту гору понес. Сидел бы сейчас у себя на балкончике, припеваючи, мороженое бы ел». Они пошли по еле видимой, заросшей травою тропе. Камни, встревоженные их ногами, с шумом катились в крутую бездну, и чем выше они поднимались, тем дичее и величественнее становился лес. Темные заросли скрыли внезапно даль, и от горных впадин пахнуло гнилью и сыростью. Человек с коричневой кожей раздвинул кусты. Обнаружился узкий черный лаз, ведущий в пещеру.

— Вот где жил! Хорош домик? Давно уж не был тут! Засыпало… может, еще пригодится…

И он начал швырять вниз желтые, дождями смытые со склонов камни. Один, круглый и блестящий, осмотрел он со вниманием, поколупал и кинул к ногам Ивана Вавиловича, в страхе отпрянувшего. Изъеденный червями череп задел носки его башмаков и покатился в пропасть.

— Офицер врангелевский, — пояснил человек с коричневой кожей, — все равно ему бы при красных не прожить… А мне о ту пору обувь была нужна… Обносился… Да, было времечко. А теперь куда я пойду? Я человек вольный. Мне воевать нужно. Мне закон вреден… Он мне — как заноза.

Он перестал разбирать камки, подошел к обрыву и долго смотрел вниз.

— И там должны кости быть, — пробормотал он. И вдруг, вложив в рот два пальца, издал пронзительный и по ушам хлыстом хлестнувший свист. Пошел свист по всем горам, словно обрадовалося соскучившееся отгулье и захотело залихватски тряхнуть стариною. И тогда вдруг человек с коричневой кожей подошел вплотную к Ивану Вавиловичу и прижал его к шершавой скале.

— Ты кто такой есть? — крикнул он яростно. — Документы предъяви! Живо! Уши обрежу!

Иван Вавилович, глотая слюну и выпучив глаза так, словно уж впилась ему коричневая рука в горло, вынул из кармана бумажник. Коричневый человек долго и с удовольствием рассматривал какое-то удостоверение. Потом он пересчитал деньги, сунул бумажник в свой сальный и рваный карман, возвратил документы Ивану Вавиловичу и крикнул ему зычно:

— Катись!

Иван Вавилович и в самом деле покатился; он бежал, как только мог быстро, по узкой тропочке и думал: вот, сунет нож прямо в желобок промеж лопаток.

Он бежал до роковой площадки, поросшей травою. Все так же висел вдали застывший пароход… Иван Вавилович остановился — перевести дух. Сзади покатились вдруг камни, послышались шаги, и опять мелькнула между деревьями страшная коричневая кожа.

— Нате, — уныло сказал обладатель этой кожи, протягивая Ивану Вавиловичу бумажник с деньгами, — духу того нету. Извиняюсь за беспокойство… Хотел стариною тряхнуть… Застопорило.

Он с отвращением взглянул на южный берег и исчез в зарослях.

1927

Content

Сергей Заяицкий
Жуткое отгулье