Н. Страховъ

Отзывы Ренана о славянскомъ мірѣ

Какъ смотритъ на славянъ Европа? Въ какомъ видѣ она себѣ насъ представляетъ? Разумѣется, мы спрашиваемъ о внутреннемъ видѣ, о томъ нравственномъ и умственномъ обликѣ, который мы имѣемъ въ глазахъ европейцевъ, Еще недавно объ этомъ нечего было и спрашивать, такъ какъ мы не имѣли въ ихъ глазахъ никакого облика, были пустымъ мѣстомъ, огромнымъ племенемъ, сильнымъ физически, но въ нравственномъ отношеніи нѣмымъ, глухимъ и безжизненнымъ. Безъ сомнѣнія, и до сихъ поръ такъ смотритъ на насъ не только почти вся такъ называемая образованная публика Европы, но и большинство людей ученыхъ и мыслящихъ. Для нихъ, какъ для философа Гартмана и для депутата Менгера, мы — не болѣе, какъ варвары, отъ которыхъ приходится спасать цивилизацію.

Понемногу, однако же, въ Европѣ появились и все умножаются люди свободные отъ такого ослѣпленія, становящіеся выше безсознательнаго чувства отчужденія и боязни. Когда Вогюэ или Анатолій Леруа-Болье говорятъ о Россіи, мы чувствуемъ, что они настолько знакомы съ предметомъ и настолько чужды предубѣжденій, какъ этого прежде никогда не бывало. Что касается до знаменитаго Ренана, то, кажется, славянскій міръ вовсе не входилъ въ кругъ его любознательности; но, конечно, у писателя, питавшаго такіе широкіе и человѣчные взгляды, мы не найдемъ слѣдовъ ненависти и презрѣнія съ одному изъ великихъ племенъ міра. А нѣкоторые его небольшіе отзывы, особенно изъ послѣдняго времени, дышатъ такимъ сочувствіемъ и пониманіемъ, что мы рѣшаемся указать на нихъ читателямъ.

Въ первый разъ Ренанъ заговорилъ о славянахъ, кажется, послѣ 1870 года, послѣ страшнаго пораженія Франціи, измѣнившаго все положеніе дѣлъ Европы. русская политика была тогда на сторонѣ Германіи, вопреки многимъ желаніямъ. Но дѣло обратилось въ нашу пользу. Германія, нашъ естественный (казалось бы) союзникъ, обнаружила свою затаенную холодность, а далекая Франція стала питать къ намъ горячую дружбу. Этотъ поворотъ дѣлъ былъ предвидѣнъ и объясненъ Н. Я. Данилевскимъ [1]; но сознаніе измѣнившагося положенія не вдругъ пробудилось въ самой Европѣ, и нужны были многіе годы, прежде чѣмъ Франція осмотрѣлась и обратила свои глаза на Роесію. Тотчасъ послѣ разгрома, мы все еще были для французовъ только варварами, только опасными дикарями.

Невозможно описать, какой жестокій ударъ испытали умы и сердца во Франціи отъ страшнаго пораженія; казалось, великій народъ вдругъ почувствовалъ себя смертельно больнымъ, потерялъ вѣру въ себя. Патріоты принялись искать средствъ для исцѣленія, и появилась цѣлая литература, объяснявшая болѣзнь и предлагавшая перестройку всѣхъ порядковъ, всѣхъ основъ, оказавшихся такими дряблыми. Тогда и Ренанъ выпустилъ свою книгу; La réforme intellectuelle et morale (1871). Тутъ онъ смотритъ на Европу, какъ на нѣкоторое цѣлое, противоположное славянскому міру, — совершенно согласно съ ученіемъ Н. Я. Данилевскаго («Россія и Европа»).! Поэтому Ренанъ видитъ въ войнѣ между Франціею и Германіею войну междоусобную, «величайшее бѣдствіе для цивилизаціи», именно потому, что Европѣ постоянно грозитъ опасность со стороны славянъ, со стороны Россіи. Всего опаснѣе то, что въ Россіи возникла мысль о «духовной самобытности». Ренанъ не рѣшается прямо отвергать эти «преувеличенныя надежды», однако говоритъ, что всего лучше было бы для блага человѣчества, если бы эти мечты были подавлены. Будь Европа въ крѣпкомъ союзѣ и единеніи, она могла бы это сдѣлать, могла бы держать восточный міръ въ своей политической и нравственной «опекѣ» и «направить Россію на свой же путь». Теперь же трудно сказать, что будетъ, и можно думать, что, какъ въ древности Македонія покорила разъединенную Грецію, такъ и для Европы «настанетъ день славянскаго завоеванія». Обращаясь къ нѣмцамъ и припоминая все зло, которое отъ нихъ понесли славяне, Ренанъ говоритъ: «въ этотъ день мы (французы) будемъ стоять выше васъ (нѣмцевъ)». Въ извѣстномъ смыслѣ, это предсказаніе сбывается уже теперь: въ чувствахъ Россіи Франція занимаетъ высокое мѣсто сравнительно съ Германіей [2].

Во всемъ этомъ Ренанъ очевидно стоялъ еще на старой точкѣ зрѣнія въ разсужденіи славянъ. Съ тѣхъ поръ понемногу не только политическія отношенія выяснились, но сталъ выясняться для Европы и нашъ нравственный обликъ, Русская литература распространилась на Западѣ, мало того — стала одною изъ господствующихъ силъ, набрала множество поклонниковъ и подражателей. Очень жаль, что Ренанъ ни разу не сдѣлалъ отзыва о какихъ-нибудь опредѣленныхъ произведеніяхъ русскихъ писателей. Провожая тѣло Тургенева (1883), онъ ограничился немногими общими словами. Легко замѣтить, однако, перемѣну тона. «Для этого великаго славянскаго племени», — сказалъ онъ — «появленіе котораго на переднемъ планѣ міра составляетъ самое неожиданное явленіе нашего вѣка, нужно считать честью, что оно съ перваго же разу выразилось въ такомъ совершенномъ мастерѣ. Никогда тайны темнаго и еще противорѣчиваго сознанія не были раскрыты съ такою изумительною чуткостью» и т. д.

Читатели видятъ, что Ренанъ вовсе незнакомъ съ нашимъ литературнымъ развитіемъ; онъ очень удивленъ, что у варваровъ явился такой писатель, какъ Тургеневъ.

«Когда будущее», — говоритъ онъ дальше, — «откроетъ намъ вполнѣ всѣ неожиданности, хранящіяся въ этомъ изумительномъ славянскомъ духѣ, съ его пламенною вѣрою, съ его глубокою проницательностію, съ его особеннымъ пониманіемъ жизни и смерти, съ его потребностію мученичества, съ его жаждою идеала, тогда изображенія Тургенева будутъ безцѣнными документами, чѣмъ-то въ родѣ портрета геніальнаго человѣка въ его дѣтствѣ. Тургеневъ исполнилъ роль выразителя, истолкователя одного изъ великихъ племенъ человѣчества [3].

Несмотря на преувеличеніе значенія Тургенева, здѣсь можно согласиться съ общею мыслью, что мы дѣйствительно поздно выступили на историческое поприще и что Европа имѣетъ нѣкоторое право встрѣчать проявленія нашего духа съ удивленіемъ.

Въ 1884 году, говоря о Мицкевичѣ, Ренанъ и къ нему прилагаетъ этотъ взглядъ. «Полный первобытныхъ соковъ великихъ племенъ на другое утро послѣ ихъ пробужденія», — говоритъ онъ, — «это былъ какой-то литовскій исполинъ, только что родившійся изъ земли, или лучше, внезапно вдохновенный небомъ, соединявшій въ себѣ съ пророческими видѣніями пророческія иллюзіи, но постоянно полный непоколебимой вѣры въ будущее человѣчества и своего племени, упорный идеалистъ несмотря на всѣ разочарованія, оптимистъ двадцать разъ обманутый, но неисправимый» [4].

Тутъ Мицкевичъ является намъ такимъ же внезапнымъ порожденіемъ своего племени, какимъ казался Ренану Тургеневъ. Эти племена какъ-будто долго спали и. потомъ вдругъ «пробуждаются»; тогда они производятъ великановъ, въ которыхъ разомъ обнаруживается вся сила спавшаго племени. Эту мысль не разъ высказываетъ Ренанъ; она стала для него одною изъ историческихъ теоремъ. Въ 1885 году, когда его пригласили въ Кемперъ, въ Бретани, и чествовали какъ знаменитаго земляка, онъ разговорился о себѣ и о кельтическомъ племени, къ которому принадлежатъ бретонцы.

«Я не литераторъ», — говорилъ онъ — «я человѣкъ изъ простаго народа, я — заключительная точка длинныхъ темныхъ линій мужиковъ и моряковъ. Я наслаждаюсь ихъ запасами мышленія; я очень признателенъ этимъ бѣднымъ людямъ, доставившимъ мнѣ своею умственною воздержностію такія живыя наслажденія».

«Вотъ гдѣ тайна нашей молодости (Ренанъ разумѣетъ вообще бретонцевъ). Мы располагаемъ еще жить, въ то время когда столько людей говорятъ лишь объ умираніи. Людское племя, на которое мы всего болѣе похожи и которое всего лучше понимаетъ насъ, это — славяне; ибо они находятся въ положеніи подобномъ нашему; они въ одно время и новы въ жизни, и древни по своему существованію».

«Ничего нельзя понять въ человѣчествѣ, если держаться взглядовъ узкаго индивидуализма. Что есть въ~ насъ лучшаго, — имѣетъ свой источникъ раньше насъ».

«Племя приноситъ свой цвѣтъ, когда оно выходитъ изъ забвенія. Блестящія умственныя развитія возникаютъ изъ обширной области безсознательнаго, мнѣ хочется почти сказать, — изъ обширныхъ хранилищъ невѣжества. Не опасайтесь, что я стану васъ приглашать къ воздѣлыванію травы, которая очень хорошо разрастается и безъ всякаго ухода; несмотря на общее и обязательное обученіе, всегда будетъ довольно невѣжества. Но я сталъ бы бояться за человѣчество въ тотъ день, когда свѣтъ проникъ бы во всѣ его слои. Откуда тогда явился бы геній, который почти всегда есть результатъ долгаго предшествовавшаго сна? Откуда явились бы инстинктивныя чувства, храбрость, которая столь существенно есть дѣло наслѣдственное, благородная любовь, не имѣющая никакой связи съ размышленіемъ, всѣ эти мысли не отдающія сами себѣ никакого отчета, которыя живутъ въ насъ помимо насъ и составляютъ лучшую часть наслѣдія всякаго племени и всякой націи?» [5].

Вотъ прекрасныя слова въ защиту и объясненіе того своеобразія, которое свойственно различнымъ народамъ и составляетъ ихъ силу.

Ренанъ думаетъ, что пока народъ не выступаетъ въ жизнь, пока онъ спитъ, въ немъ совершается накопленіе силъ, дающее ему такую богатырскую свѣжесть и мощь когда онъ проснется. Интересно, что Ренанъ сближаетъ тутъ славянское племя съ племенемъ кельтическимъ, однимъ изъ представителей котораго считаетъ самого себя.

Недавно мною приведены были слова Ренана о «славянскомъ пессимизмѣ», объ «умственной суровости» въ пониманіи религіозныхъ вопросовъ [6]. Эта черта славянъ, очевидно, была для него твердо и ясно установленною. Онъ называлъ насъ «печальнымъ племенемъ». Именно, въ 1888 году, говоря рѣчь въ «Союзѣ для распространенія французскаго языка»,и выставляя всю благодѣтельность этого распространенія, онъ полушутя доказывалъ, что французскій языкъ противодѣйствуетъ всякому фанатизму, а потомъ продолжалъ такъ: «Кромѣ фанатическихъ племенъ, существуютъ еще племена печальныя: ихъ тоже научите по французски. Я имѣю въ виду при этомъ въ особенности нашихъ несчастныхъ братьевъ, славянъ. Они столько страдали въ теченіе вѣковъ, что больше всего нужно мѣшать имъ любить ничтожество. французскій языкъ и французское вино могли бы въ этомъ случаѣ съиграть нѣкоторую гуманитарную роль, и пр.

Ренанъ, говоря вообще о печальныхъ племенахъ, безъ сомнѣнія, кромѣ славянъ, разумѣлъ племя кельтическое. Это сближеніе кельтовъ со славянами по ихъ внутреннему духовному строю можно было бы обстоятельно пояснить и подтвердить на основаніи писаній Ренана. Онъ ничего не писалъ о славянахъ, но на кельтахъ онъ не разъ останавливался съ великой любовью. Сюда относится его удивительная статья: „Поэзія кельтическихъ племенъ“ (въ Essais de morale et de critique), а также первыя главы книги „Souvenirs d'enfance et de jeunesse“ и разсказъ „Emma Kosilis“ (въ Feuilles détachées).

Душевный складъ кельтовъ изображается Ренаномъ съ большою тонкостію и опредѣленностію, и мы невольно узнаемъ въ немъ родственныя себѣ черты. Онъ выводитъ этотъ складъ изъ многовѣковаго уединенія кельтическихъ племенъ, заставившаго ихъ сосредоточиваться въ себѣ, жить лишь тѣмъ, что было въ нихъ самихъ. Такъ и мы, русскіе, долго были отрѣзаны отъ Европы и предоставлены самимъ себѣ въ духовномъ развитіи. Приведемъ три-четыре характерныхъ свойства, которыя Ренанъ приписываетъ кельтамъ.

„Это племя не довѣряетъ иностранцу, потому что видитъ въ немъ существо болѣе утонченное, могущее употребить во зло его простоту. Равнодушное къ удивленію другихъ, оно проситъ только одного, чтобы его оставили жить у себя дома. Это по преимуществу — племя домашнее, созданное для семьи и радостей семейнаго очага. Нѣтъ другаго племени, въ которомъ бы узы крови были такъ крѣпки, порождали бы столько обязанностей, привязывали бы человѣка къ себѣ подобнымъ въ такихъ размѣрахъ и такъ глубоко- Всякое общественое учрежденіе кельтическихъ народовъ было въ началѣ лишь расширеніемъ семьи“.

Въ этомъ племени сложился особенный взглядъ на жизнь вообще.

„Жизнь для этихъ народовъ не есть личное похожденіе, въ которое каждый пускается на свой рискъ, на свое горе и радость; нѣтъ, это — звено нѣкотораго преданія, это — даръ, переданный и полученный, уплачиваемый долгъ и исполняемая обязанность“.

Отсюда — упорный консерватизмъ и отсутствіе подвижности.

„Это племя послѣднее отстаивало свою религіозную независимость отъ Рима, и оно стало самою твердою опорою католицизма; во Франціи оно послѣднее защищало свою политическую независимость отъ короля, и оно же явило міру послѣднихъ роялистовъ“.

„Жизнь является имъ какъ нѣкоторое твердое условіе, которое измѣнить не во власти человѣка. Мало одаренные иниціативой, слишкомъ расположенные смотрѣть на себя, какъ на низшихъ и опекаемыхъ, они легко приходятъ къ фатализму и самоотреченію“.

„Отсюда происходитъ“, — продолжаетъ Ренанъ, „грусть этого племени“. Его пѣсни большею частью печальны, и Ренанъ едва можетъ найти слова, чтобы изобразить всю „прелестную унылость этихъ народныхъ мелодій“.

Въ кельтическомъ складѣ чувствъ онъ вообще находитъ великія достоинства.

„Съ потребностью сосредоточенія въ себѣ, въ кельтическомъ племени тѣсно связана та безконечная тонкость чувства, которая характеристична для этого племени. Натуры мало расположенныя къ изліяніямъ — почти всегда суть натуры чувствующія съ наибольшею глубиною; ибо чѣмъ глубже чувство, тѣмъ меньше оно стремится выразиться. Отсюда (въ поэзіи кельтовъ) эта прелестная стыдливость, что-то прикрытое, сдержанное, изящное, равно удаленное и отъ реторики чувства, столь знакомой латинскимъ расамъ, и отъ сознательной наивности Германіи. Внѣшняя сдержанность кельтическихъ народовъ, которую часто принимаютъ за холодность, зависитъ отъ той внутренней робости, вслѣдствіе которой они думаютъ, что чувство теряетъ половину своей цѣны, когда оно высказано, и что сердце не должно имѣть другаго зрителя, кромѣ самого себя“.

Всѣ эти черты Ренань соединяетъ въ такое общее выраженіе:

„Еслибы было позволительно приписывать полъ народамъ, такъ же, какъ мы его указываемъ у недѣлимыхъ, то слѣдовало бы безъ всякаго колебанія сказать, что кельтическое племя есть существенно племя женское“.

Можетъ быть читатели вспомнятъ, что нѣмецкіе писатели очень часто признавали и славянъ „женскимъ элементомъ“, пассивнымъ и воспринимающимъ въ отношеніи къ германскому племени; но у Ренана нѣсколько иная мысль.

Приведемъ еще одну черту.

„Существенный недостатокъ бретонскихъ народовъ, склонность къ пьянству, — недостатокъ, который, по всѣмъ преданіямъ шестаго вѣка, былъ причиной ихъ бѣдствій, — зависитъ отъ непобѣдимой потребности иллюзіи. Не говорите, что это — жажда грубаго наслажденія, ибо не было еще народа, который въ другихъ отношеніяхъ былъ бы такъ трезвъ и такъ чуждъ всякой чувственности; нѣтъ, бретонцы искали въ своихъ медахъ видѣнія міра невидимаго. До сихъ поръ еще въ Ирландіи пьянство составляетъ часть всѣхъ тѣхъ праздниковъ, которые наиболѣе сохранили народную и мужицкую физіономію“,

Не тотъ же ли характеръ имѣетъ и наше русское пьянство? Мнѣ вспоминаются при этомъ разговоры Н. Я. Данилевскаго; питая большое отвращеніе къ пьянымъ, онъ, однако, любилъ указывать на относительную невинность и такъ-сказать идеальность этого нашего порока.

Съ сожалѣнію намъ приходится ограничиться этими маленькими выдержками изъ обширной характеристики кельтическаго племени. Намъ думается, что читатели все-таки узнаютъ здѣсь черты очень близкія къ чертамъ русскаго народа, по крайней мѣрѣ къ чертамъ того слоя, или элемента, который Аи. Григорьевъ называлъ смирнымъ типомъ, и въ которомъ, по нашему мнѣнію, нужно видѣть главную силу, самый твердый корень нашего племени. Несмотря на большую нѣжность, съ которою Ренанъ писалъ о кельтахъ, въ этомъ изображеніи не найдутъ преувеличенія тѣ, кто любитъ и понимаетъ нашъ „смирный типъ“. Но кромѣ того всякій, конечно, скажетъ, что этимъ типомъ наша народность не исчерпывается, что она несравненно шире и сложнѣе въ своихъ задаткахъ; Ренанъ правъ, говоря, что мы, славяне, теперь на первомъ планѣ (avant-scène) міра; теперь намъ приходится показать, великъ ли и хорошъ ли нашъ „запасъ безсознательныхъ силъ“, — наслѣдіе долгихъ вѣковъ, сокровище чувствъ и жителей, родившихся „раньше насъ“. Все это скажется, разумѣется, только въ тѣхъ изъ насъ, въ комъ „говоритъ душа“, и дай Богъ, чтобы она въ насъ не убывала. Оставить комментарий

1892

Примечания

1

Сборникъ политическихъ и экономическихъ статей Н. Я. Данилевскаго. Спб. 1890. См: первую статью, писанную въ 1870 г.

2

См. «Борьба съ Западомъ». кн. 1, стр. 378–391.

3

Discours et conférences, p. 249.

4

Тамъ же, стр. 255.

5

Тамъ же, стр. 227–229.

6

Выше. «Нѣсколько словъ объ Ренанѣ», стр. 78.

Content

Н. Страховъ
Отзывы Ренана о славянскомъ мірѣ

Примечания