В. В. Стасов

Музыкальное безобразие

Собрался 4 апреля так называемый «оперный комитет» и забраковал начисто, бесповоротно, безапелляционно создание одного из капитальнейших русских художников: оперу «Хованщина» Мусоргского.

Наша «матушка Россия» богата безобразиями всякого рода и вида; они поминутно ползут со всех сторон, из всех ее углов. Но от времени до времени являются на свет такие безобразия, перед которыми бледнеют все остальные, даже из самых забористых.

На днях случился у нас, в Петербурге, еще один именно такой.

Собрался 4 апреля так называемый «оперный комитет» и забраковал начисто, бесповоротно, безапелляционно создание одного из капитальнейших русских художников: оперу «Хованщина» Мусоргского. Да еще как! Не просто безумно и неразумно, а самым противозаконным образом.

В параграфе 12 устава оперного комитета (он печатный, всякий может проверить мои слова) сказано: «По выслушании оперы на фортепиано, комитет обсуждает ее достоинства и недостатки и решает предварительно: заслуживает ли опера специально технического рассмотрения». Слышите ли: «обсуждает». Это велит устав. Но представьте себе: в этом прекрасном комитете завели вдруг такие порядки, что никто ничего не обсуждает, а просто возьмут, положат, по секрету каждый, свои шары — и делу конец!

Но что же это такое? Ведь это прямое устройство такого сорта, чтобы тот один, кто будет повлиятельнее, от кого зависят в каком-нибудь отношении другие, — чтоб он взял, да отдал наперед свой «пароль», а там все бессловесные и подчиненные положат тот шар, какой им велено. И всему конец, фокус сыгран.

В самом деле, куда же всем заседающим в оперном комитете приготавливаться к новой опере, изучать партитуру, рассматривать ее? Кто же, в большинстве случаев, и читал-то партитуры между ними? Кто из них и умеет-то это делать? Ведь для этого нужны знание, настоящее музыкальное образование, привычка к партитуре, вкус, понимание. А тут что? Оттого, что я тенор или сопрано, оттого, что я режиссер и т. д., я вдруг должен «рассматривать», «понимать» что-то в партитуре и в музыке, я должен «излагать свое мнение», представлять свое «за» или «против», доказывать, отстаивать. Да как же я все это сделаю, когда я ничего не знаю, ничего не умею, ничего не понимаю, кроме своей арии и своего костюма? Ну, нечего делать, и придется глядеть в глаза капельмейстеру, который, будь он настоящий художник или просто музыкальных дел мастеровой, все равно должен же иметь привычку к партитуре и к музыке. Уж он все знает! Уж как он скажет, так и быть должно!

Хороши порядки, хорошо положение дел! Нечего сказать, есть на что порадоваться!

Говорят, некоторые, в великом благоразумии, высказывали, что, дескать, довольно нам этих опер «с крайним направлением», довольно на сцене и одного «Бориса Годунова». А, вы вот как полагаете, — сказал бы я этим господам. «Довольно!». Да, пусть будет довольно вам, двум-трем парам людей, — но не нам, публике, которых сотни и тысячи. И мы должны от вас зависеть, от ваших капризов или незнания, от вашего равнодушия или плохих вкусов?! Нет, это уже слишком. Дайте нам, пускай мы наперед сами прослушаем, а потом решим, хороша или дурна вещь. Каково это! Целую оперу, плод труда, вдохновения, мысли, таланта, не только не будут выполнять, но даже, вопреки положительному уставу, не хотят даже рассматривать. Композитору каким-то полицейским кулаком зажимают рот, не дают ему слова произнести. Люди незнающие, равнодушные, рассеянные, неприготовленные про себя думают о сцене и арии, а когда надо рассуждать, только машут руками и кричат: «Не надо, не надо!»

Еще недавно г. Соловьев (композитор и критик) протестовал против подобного грубого, безумного самоуправства и ушел вон из «оперного комитета», за то, что там не хотели рассматривать оперу Шеля «Каменный гость» и сыграли с нею сбою «штучку». Но благородный и великодушный поступок г. Соловьева не подействовал. Комитет продолжал втихомолку свои обычные шахматные ходы.

А ведь как подумаешь, ни г. капельмейстер, ни его сторонники никогда не думали протестовать ни против одной бездарности или посредственности и преспокойно давали на русской оперной сцене «Нижегородцев», «Проданную невесту» и, бог знает, какую еще всякую всячину. Все было хорошо, все было прекрасно, не будь только оригинальности и талантливости!

И заметьте, против кого комитет сыграл нынче свою «штучку»? Против композитора, который не мальчик какой-нибудь, не начинающий дилетант, а человек, который поставил на сцену крупную, значительную оперу, имевшую постоянно громадный успех с одного конца России до другого, чье имя стоит уже в Европе, не только у нас, в историях и лексиконах музыки, человек, которому однажды, наверное, воздвигнут памятник на площади; а какой-то посредственный капельмейстер со своими присными вычеркивают его вон, они не дают слушать русской публике, русскому народу посмертного, капитального его создания!

Мне кажется, дай этим людям на их управу «Руслана», «Каменного гостя», когда они еще не были на сцене, они тотчас бы забраковали и Глинку, и Даргомыжского. Они бы только все давали «Нижегородцев» и «Проданную невесту» чешских авторов. До русских талантов им ведь дела нет!

Случись подобное безобразие в другой какой-нибудь области, кроме оперной, наверное подана была бы тотчас жалоба, апелляция верхней инстанции: и беззаконно, дескать, и нелепо! Пересмотреть надо непременно! А тут кому жаловаться, кого просить о пересмотре и перерешении?

Вот так и будемте жить, сидеть у моря, да ждать погоды.

Единственное, что можно было сделать, это и сделали гг. Римский-Корсаков и Кюи: они ушли вон из комитета, где царствуют подобные безобразия.

Заметим, кстати, что письмо г. Кюи не было даже прочитано остальным членам в заседании 7 апреля. Было председателем только заявлено, что и г. Кюи, как г. Римский-Корсаков, выходит вон.

Вот-те и опера в России!

По счастью, есть суд истории. Его уже ничем не выскоблишь и не затушуешь. А теперь уже навеки осталось известным, как несколько мало понимающих людей решились расправиться по-свойски с тем, что было повыше их понимания, и надвинуть гасильный колпак на одно из значительнейших и оригинальнейших созданий нашего века.

1883 г.

Комментарии

«МУЗЫКАЛЬНОЕ БЕЗОБРАЗИЕ». Статья была опубликована в 1883 году («Новости», 12 апреля, № 157).

Статья очень показательна для Стасова — борца за русскую реалистическую музыку. Это протест против гонений, которые претерпевали выдающиеся произведения русской оперной классики со стороны господствующих кругов. В своих «Воспоминаниях о В. В. Стасове» Репин писал, что «затруднения и даже полное отрицание и устранение со сцены „Бориса Годунова“, „Хованщины“ переживались всей семьей Стасовых как свое родное, самое близкое явление; и хлопоты Владимира Васильевича у всех властей театральной дирекции при неудачах производили истинное горе всей семьи; как и успех, наконец, „Бориса“ был грандиозным торжеством всего круга сочувствующих» («И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка», т. III, «Искусство», 1950, стр. 1801).

В своем резком протесте — «композитору каким-то полицейским кулаком зажимают рот…» — Стасов в данной статье опирается на мнение прогрессивной части русского общества: «Дайте нам, пускай мы наперед сами прослушаем, а потом решим, хороша или дурна вещь». Стасов горячо защищал произведения Мусоргского от яростных нападок консерваторов еще при жизни композитора. Тем горше для него была расправа оперного комитета с творцом «Хованщины», «чье имя стоит уже… в историях и лексиконах музыки». Через три года «Хованщина» была поставлена не на казенной сцене, а драматическо-музыкальным кружком. В связи с этим фактом Стасов написал горячую статью, одобряющую творческую инициативу постановщиков (см. «По поводу постановки „Хованщины“, т. 3).

Content

В. В. Стасов
Музыкальное безобразие

Комментарии