Джейн Стэнтон Хичкок

Обман зрения

Посвящается моей матери

1

На моей двери висит табличка «Оптические иллюзии». За умеренную плату я берусь расписать любую поверхность подо что угодно. Я умею имитировать мрамор, дерево, бамбук и черепаховый панцирь, а также любые архитектурные детали — арки, колонны, окна и двери. Могу заселить помещение животными, птицами и людьми, украсить гирляндами и лентами, пустить по потолку облака. Все это делается, чтобы привлечь внимание и позабавить людей, отвлечь их от реальности и заставить взглянуть, пусть даже мельком, на красоту иллюзорного мира.

Это кропотливое занятие, требующее большой усидчивости. Я не заляпываю краской холсты величиной с простыню, не испытываю муки творчества и не жду вдохновения. Не жажду славы и бессмертия. Я обычный ремесленник и лишь выполняю свою скромную работу. Меня не тяготит моя неизвестность. Я вполне довольна судьбой и не мечтаю о несбыточном.

Меня зовут Фейт Кроуэлл, мне тридцать девять, и я, как было принято говорить раньше, засиделась в девках. Этот факт доставляет мне какое-то странное извращенное удовольствие. Я никогда не стояла у алтаря, хотя один раз была от него совсем близко и даже купила себе свадебное платье. Но это совсем другая история. Подчас, возвращаясь в сумерки в пустую квартиру, я вспоминаю прошлое и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться моя жизнь, выйди я тогда замуж. Но, оказавшись в своем крохотном жилище с котом, ситцевыми занавесками и любимыми безделушками — словом, всем тем, что так характерно для жизни одиноких женщин в большом городе, я чувствую себя вполне комфортно. После легкого ужина с бокалом вина берусь за книгу и читаю, пока меня не сморит сон.

В семь всегда просыпаюсь сама: привычка лучше любого будильника. Слегка перекусываю, принимаю душ, одеваюсь и оставляю коту миску с едой. В восемь пятнадцать я уже на улице.

Моя студия находится на третьем этаже неприметного дома из бурого песчаника, всего в десяти кварталах от моей квартиры. Мне нравится ходить пешком по утрам, когда все вокруг излучают энергию и деловитость. Изо дня в день я вижу одни и те же лица — владельцы маленьких магазинчиков, уборщики, загородные жители, спешащие на работу. Порой мы замечаем знакомое лицо и дружески киваем друг другу.

Моих соседей по дому я вижу довольно редко. Встретив кого-нибудь из них на лестнице, приветливо раскланиваюсь — и только. В Нью-Йорке не принято занимать у соседей сахар или забегать к ним на чашечку кофе, поэтому я ни с кем из них не общаюсь, что, впрочем, вполне меня устраивает.

Я живу в большом городе, потому что здесь находится моя работа, но с легкостью могла бы жить и в провинции. Когда-нибудь я обязательно туда перееду. В моей жизни есть только работа да несколько друзей. Я, конечно, одинока, по как подумаешь, сколько вокруг нервных расстройств и всяких несчастий, то получается, что мне еще повезло.

Несколько лет назад я вдруг начала страдать от бессонницы. Просыпалась среди ночи в ужасе от бессмысленности бытия — и прежде всего своего собственного. Вставала, бродила по комнате и, подходя к зеркалу, отшатывалась, увидев там искаженное лицо с лихорадочно горящими глазами, а по утрам чувствовала себя старой и немощной. Это стало отражаться на работе, дела пошли из рук вон плохо. В конце концов работу пришлось оставить — люди с нервическим темпераментом не могут создавать оптические иллюзии.

К счастью, кризис миновал довольно быстро. Через некоторое время я смогла взять себя в руки и перестала требовать от жизни слишком многого. Ведь мое пребывание на этой земле — всего лишь один шаг по бесконечной дороге бытия. Я стала воспринимать жизненные невзгоды, как некий пилигрим, который мирится с неизбежными неудобствами дальнего путешествия.

Я снова начала работать. Как это ни удивительно, но после вынужденного перерыва мастерство мое только возросло. В нем открылась какая-то новая глубина. Это заметили и мои клиенты. Вскоре посыпались заказы, и мой маленький бизнес стал процветать. Имитации вошли в моду.

Мои клиенты обычно не приходят в студию. Все заказы делаются дизайнерами по телефону. Поэтому я очень удивилась, когда в один необычно теплый апрельский день в домофоне послышался голос: «Фрэнсис Гриффин хотела бы видеть мисс Кроуэлл».

Каждый, кто хоть что-то понимает в искусстве, слышал о Фрэнсис Гриффин. Она и ее покойный муж, Холт Гриффин, начали коллекционировать картины и старинную мебель в те времена, когда и того и другого было в избытке. Собрание Гриффинов создавалось в течение нескольких десятилетий до и после Второй мировой войны. Тогда экспортные ограничения были не столь строги, как сейчас, и на мировом рынке появлялось немало подлинных шедевров. После смерти мужа Фрэнсис отдала многие картины в музеи, и среди них — лучшего Тициана, когда-либо находившегося в частной коллекции. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали эту пару и их прекрасное собрание.

Холт Гриффин, наследник старинного и богатого нью-йоркского рода, в отличие от многих себе подобных сделал блестящую дипломатическую карьеру. Нажив состояние на нью-йоркской канализации, семья удачно вложила его в недвижимость. В конце девятнадцатого века Элиас Холт, прадед Холта Гриффина, основал литейный завод, производивший чугунные крышки, которыми в те времена закрывали канализационные люки. Я знаю эту историю, потому что интересуюсь такого рода вещами — пикантные подробности, не имеющие практического значения, привносят в нашу обыденную жизнь некоторую остроту.

Коллекция была куплена на деньги Холта Гриффина, но главным действующим лицом была Фрэнсис, та самая дама, что преодолевала сейчас три пролета лестницы, поднимаясь ко мне в студию. Все знали, что семейными приобретениями руководила она. Ее безупречный вкус и чувство стиля вызывали уважение в самых фешенебельных кругах. Однако после смерти мужа эта легендарная собирательница и гостеприимная хозяйка стала настоящей затворницей, избегающей появления на людях.

Выйдя на темноватую площадку, я увидела, как по лестнице с девичьей легкостью поднимается стройная, безукоризненно одетая дама. На тронутом временем, но по-прежнему красивом лице сияли ясные пытливые глаза. Ей, вероятно, было уже за семьдесят, но выглядела она гораздо моложе. Прекрасно сохранившаяся женщина, в которой, как это часто бывает у богатых, было что-то не совсем естественное. Изысканная одежда, сдержанное изящество движений и несколько притворное равнодушие к убожеству окружающей обстановки — сломанным ступенькам, облупившейся краске и кислому запаху на лестничной клетке — делали ее похожей на тщательно загримированную актрису, играющую какую-то роль.

— Здравствуйте, — произнесла миссис Гриффин, добравшись до площадки и протягивая мне узкую руку с безупречным маникюром. — Меня зовут Фрэнсис Гриффин.

— Рада вас видеть, миссис Гриффин. Я Фейт Кроуэлл, — ответила я неожиданно низким голосом.

На моей гостье был элегантный костюм из бледно-зеленой шерсти и шляпа того же цвета. В руках она держала белые лайковые перчатки и черную сумочку из натуральной кожи. Черные лодочки без каблука подчеркивали миниатюрность изящных ног. На правом лацкане жакета блестела золотая булавка в форме рыбки с зелеными и розовыми камнями.

Проведя даму в студию, я предложила ей чашку чая, которую она благосклонно приняла. Мы несколько скованно присели на позолоченные парадные стулья, которые мне заказали расписать под бамбук.

— Я слышала, что вы настоящий мастер своего дела, мисс Кроуэлл, — начала она с характерным аристократическим выговором жителя атлантического побережья.

Поблагодарив, я без ложной скромности ответила, что по праву горжусь своими работами. Прищурившись, миссис Гриффин вынула из сумочки очки и, водрузив их на нос, внимательно оглядела студию.

— Да, я вижу, вы очень искусны, — сказала она, рассмотрев мои последние работы — комод, зеркало и небольшую каминную полку, а потом взглянула на меня поверх очков. — Пытаетесь расцветить реальность?

— И в жизни, и в искусстве, — с улыбкой ответила я.

Она усмехнулась:

— У вас талант живописца. Мне больше всего понравился искусственный мрамор. Вот это, — указала она на каминную полку. — Ваша имитация просто великолепна. Я люблю искусственный мрамор, он выглядит не так тяжеловесно, как настоящий. Натуральный мрамор слишком холоден для жилого помещения.

— Согласна с вами. Однако люди по-прежнему платят за него большие деньги.

— А вот натуральный черепаховый панцирь очень уютен, но сейчас его не достанешь, — заметила она.

— Искусственную черепаху очень трудно делать. Если небрежно нарисовать узор щитков, будет похоже на плохую леопардовую шкуру.

— Но у вас прекрасно получилось, — кивнула она в сторону рамы для зеркала, сохнувшей у стены.

— Благодарю вас. Я закончила ее только вчера. Получилось с третьей попытки. Да, сейчас выглядит неплохо.

— Подделки всегда пользуются спросом, даже если легко достать оригинал.

— Поэтому у меня всегда полно заказов.

— В наши дни безвозвратно утрачены многие натуральные материалы. То, что мы раньше воспринимали как должное, теперь ушло навсегда, — вздохнула она. — У вас красивый легкий мазок… Да, очень мило… — Она снова оглядела комнату. — Я бы хотела, чтобы вы поработали у меня в «Хейвене».

Она говорила с уверенностью королевы, отдающей распоряжения своим подданным, прекрасно осознавая свое могущество и ту честь, которую она оказывает, предлагая поработать у нее в доме. Многие согласились бы только ради того, чтобы увидеть легендарный особняк на Лонг-Айленде, который еще ни разу не появлялся на страницах модных журналов.

— Большая честь для меня, — ответила я. — Я с удовольствием принимаю ваше предложение.

Улыбнувшись, словно она и не ожидала другого ответа, Фрэнсис сняла очки и, аккуратно сложив, убрала в сумочку.

— Там довольно много работы. Она займет у вас несколько месяцев при полном рабочем дне.

— О Господи! Не знаю, смогу ли я.

Она продолжала, словно не слыша моих слов:

— Это танцевальный зал. Он был построен много лет назад для первого бала моей дочери. Я хочу его отреставрировать, чтобы он выглядел, как в те времена. Никогда не поздно начать все заново.

Миссис Гриффин говорила ровно и без всякого выражения, но за ее внешним спокойствием я почувствовала какое-то напряжение. Она теребила ремень сумочки, накручивая его на пальцы, и время от времени внимательно смотрела на меня, словно хотела что-то вспомнить или заглянуть мне в душу. Я почувствовала неловкость.

— Но мне придется отказаться от всех других заказов. Это довольно сложно.

— Вы можете прийти ко мне уже завтра. Я бы показала вам, что хочу сделать, и тогда вы решите, как вам поступить.

— Миссис Гриффин, — медленно произнесла я, — я очень польщена вашим предложением. Можно спросить — как вы нашли меня?

Она чуть помедлила.

— Мне о вас рассказали друзья.

Она назвала двух самых богатых и влиятельных из моих клиентов. Поразительно, как тесен мир богачей. Это какое-то особое государство, не имеющее границ. Толстосумы, подобно членам королевских фамилий, знают друг друга лично или хотя бы понаслышке, независимо от того, где они живут. И поскольку многие из них проводят свою жизнь в постоянной погоне за роскошью, удовольствиями и материальными ценностями, они передают друг другу лучших мастеров и дизайнеров, дилеров, флористов и поваров, подобно тому, как богатые члены племени раздают подарки на индейском празднике потлач. Я не питаю никаких иллюзий относительно своего места в их мире. Художник там — всего лишь один из предметов потребления.

— И кроме того, вы, как и я, увлекаетесь Паоло Веронезе, — продолжала она. — Я читала вашу прекрасную статью о вилле Барбаро. Вы сумели по достоинству оценить художника, которого я обожаю.

Упомянутую ею статью о знаменитой вилле Барбаро в Мазере, неподалеку от Венеции, я несколько лет назад написала для малозаметного художественного журнала «Светотень». Там находилась моя любимая причудливая фреска Паоло Веронезе, выполненная в технике оптической иллюзии. Тот факт, что миссис Гриффин прочитала эту статью, необыкновенно польстил моему самолюбию.

— Рада, что вам понравилось. Я так люблю эту виллу. Помню, как я впервые стояла в зале, а с разрисованной галереи на меня смотрели люди, животные и птицы. Такие чудесные и совсем как настоящие.

— Моя дочь была такая же восторженная, как вы, — вдруг сказала она.

Я промолчала.

— Так вы придете ко мне завтра? — спросила Фрэнсис, покачиваясь на краешке стула.

— Обязательно, хотя мне надо хорошенько обдумать, как ваше заманчивое предложение повлияет на мой жизненный уклад.

Миссис Гриффин еще раз обвела взглядом мою загроможденную душную студию.

— В любом случае оно его изменит, — безапелляционно заявила она.

С этими словами она поднялась со стула. Я проводила ее к выходу.

— Извините за некоторую нерешительность, — сказала я, открывая ей дверь, — но прежде чем раскрасить поверхность, я обычно внимательно ее изучаю. Возможно, даже слишком внимательно.

— У вас есть время подумать.

— Я провожу вас вниз.

— Нет, спасибо. Я дойду сама. Жду вас завтра, скажем, часа в четыре. Обсудим все за чашкой чая. Вот это поможет вам добраться.

Она протянула мне карточку с изображением своего особняка, на обратной стороне которой была схема проезда. Я не стала говорить, что знаю, где находится ее дом.

Попрощавшись, она ушла.

Вечером я возвращалась домой в состоянии, близком к панике, словно Фрэнсис Гриффин была вестником судьбы. Мне совсем не хотелось нарушать привычное течение жизни. Но с другой стороны, работа у столь выдающейся личности — это большая профессиональная удача. И надо признать, в ее обаянии было нечто завораживающее.

Я уже давно смирилась с тем, что жизнь моя будет серой и скучной, как написанная в технике гризайля картина. Постепенно я стала чувствовать разницу между атмосферами одиночества и уединения. Первая была сырой и тягостной, вторая — прохладной и бодрящей. Мне было ненавистно расхожее мнение о том, что люди, живущие и работающие в одиночестве, становятся оторванными от жизни. От одиночества нас спасает воображение. Без него теряет краски даже самая богатая событиями жизнь. Воображение же любой пустяк превращает в событие.

К счастью, мое искусство сродни ремеслу, оно более земное, чем другие его виды. Это скорее друг, чем возлюбленный. Приступы одиночества здесь не столь остры, как у моих творческих коллег, хотя и мне пришлось испить из этой чаши. Сейчас я почувствовала, как на меня снова накатывает знакомая волна. Мне срочно требовалось с кем-нибудь поговорить.

Выход был только один. Я купила два артишока, телячьи отбивные и сладкий французский пирог, после чего позвонила своему лучшему другу Гарри Питту в надежде, что у него свободен вечер. Надежды мои оправдались.

Гарри Питт, как и я, вел отшельническую жизнь, предпочитая обществу людей свои книги, картины и мистера Спенсера, маленького лохматого шнауцера. Ему было уже за семьдесят, и он всю жизнь прожил холостяком. В свое время он был известным артдилером, тонким эстетом и ухаживал за светскими дамами определенного возраста, когда они находились, как деликатно выразился один острослов, «между мужьями».

Сейчас же он был лысым и толстым, что явилось следствием светской жизни, большая часть которой прошла за роскошными обедами и ужинами. Он знал множество никчемных подробностей о не менее никчемных людях, что делало его общество особенно интересным. Ему было известно и о роскошном саване, заказанном для миссис Огастас Бложе, и о привычке принца де Греве посылать мальчишек из трущоб Рио к дантисту, чтобы он вырвал им зубы, потому что так у них лучше получается минет.

Гарри знал все и обо всех и с удовольствием потчевал меня непристойными рассказами о «пустом блеске светской жизни». Я провела в его компании немало забавных вечеров, когда он, восседая, как паша, на шелковых подушках с кисточками и теребя длинный белый шарф на шее, дымил сигаретой в черном лакированном мундштуке и рисовал картины прошлой и настоящей жизни высшего общества. Проведя большую часть жизни среди богатых и знаменитых, он пришел к выводу, что почти все люди рано или поздно становятся негодяями.

— Среди своих пожитков и домашних животных чувствуешь себя как-то надежнее, — любил говорить он. — С ними можно не притворяться, да и обходятся они дешевле.

За ужином я рассказала ему о визите Фрэнсис Гриффин.

— Фрэнсис Гриффин… Фрэнсис Гриффин… — повторил он это имя, перекатывая во рту букву «р», словно смакуя хорошее бордо. — Интересная женщина, сложная и глубокая натура. Необычайно острый глаз. Ты, конечно, знаешь эту историю с ее камином?

— Нет, — заинтригованно ответила я.

— О, она похожа на анекдот, но, тем не менее это сущая правда. Я знаю… знал того архитектора. Теперь он уже умер.

— Гарри, ты еще ни разу не обманул моих ожиданий.

Усевшись поудобнее, я приготовилась слушать очередную байку Питта. Он был моим Марко Поло, возвращавшимся из дальних странствий с увлекательными сказками о сокровищах и принцессах. Рассказывая, Гарри не переставал методично поглощать свою отбивную так, как это делают только американцы: отрезав кусок, он каждый раз клал на стол нож и перекладывал вилку в правую руку. Мой друг называл это одной из своих «обременительных причуд».

— В тот день, когда было закончено строительство ее замечательного особняка «Хейвен», куда ты, счастливица, попадешь уже завтра, она обошла его вместе с архитектором, чтобы удостовериться, что все сделано как надо. Войдя в одну из комнат, она вдруг остановилась как вкопанная и, осмотревшись, заявила: «Здесь что-то не так». Бедняга архитектор в ужасе застыл на месте и стал что-то лепетать. История не сохранила его сбивчивых слов, но он, мягко говоря, был обеспокоен. Мадам тем временем медленно обернулась вокруг своей оси и наконец заявила: «Это камин. Он расположен не по центру, разве вы не видите?» Посмотрев на злосчастный камин, архитектор, у которого тоже был неплохой глазомер, сказал, что ничего не замечает. На его взгляд, с камином было все в порядке. Дело кончилось тем, что они взяли линейку и измерили стену. И, о Боже, камин действительно был сдвинут дюймов на девять от центра.

Итак, миссис Гриффин оказалась права. «Пожалуйста, исправьте свою ошибку», — заявила она архитектору. Тот чуть не поперхнулся. «Миссис Гриффин, я обещаю вам, что когда комнату обставят, никто ничего не заметит». — «Достаточно того, что заметила я». — «Но, миссис Гриффин, вы не понимаете. Я не могу переместить камин. Тогда придется взламывать все пять этажей». На что она ответила: «Меня не интересует, как именно вы это сделаете». С этими словами она вышла из комнаты, а ему пришлось разворотить весь дом — за ее счет, конечно, — чтобы камин оказался строго по центру стены. Через два года она вновь обошла особняк и, оставшись довольна, наконец въехала туда. Современная версия «Принцессы на горошине», не так ли?

— Потрясающе!

— Она патологически взыскательна, — продолжал Гарри. — Поразительное чувство пропорций. Известна тем, что, приходя в гости, обязательно дает указания хозяевам, как они должны расположить кусты роз в саду или переставить мебель в доме. И, что самое удивительное, всегда оказывается права. У нее глаз — алмаз. Как-то раз, придя в музей, она заявила, что одна из картин Грёза у них поддельная. Разразился ужасный скандал. Но картина действительно оказалась фальшивкой!

— Где же она этому научилась?

— Такому не научишься. Ее вкус и чувство гармонии — это как абсолютный слух: либо он есть, либо его нет. Но и знаний у нее тоже хватает: в старой живописи и антикварной мебели разбирается не хуже искусствоведа.

— А откуда она?

— Не знаю. Происхождение у нее довольно сомнительное, — фыркнул Гарри. — Но после замужества она заблистала. Утверждала даже, что ее отец был дипломатом. Но с этой профессией его роднит лишь то, что он успел дипломатично исчезнуть и тем самым лишил нас возможности уличить его дочь во лжи.

Мы оба рассмеялись. Гарри начал возводить пирамиду из оторванных листьев артишока.

— Я помню ее в молодости. Не слишком красивая, но очень стильная и общительная, душа любой компании. Каким-то образом ей удалось забраться в самый верхний ящик комода и вытащить оттуда завидного жениха — мистера Гриффина, приведя в ярость всех остальных девиц на выданье. В то время это вызвало настоящий скандал. Представляю, как все они облизывают ее сейчас.

— Да, в ней определенно что-то есть, — согласилась я. — Какая-то загадочность. Держу пари, что в молодости она была очень сексуальна.

— В молодости мы все были такими, — заметил Гарри, водружая на вершину пирамиды вилку. — Ходили слухи, что Холт Гриффин чуть не стал геем — во всяком случае, был от этого в двух шагах. Но она сумела удержать его на краю пропасти, приманив некими экзотическими сексуальными техниками. В этом смысле ее всегда сравнивали с герцогиней Виндзорской. Ну, ты понимаешь — кокаин на гениталии, объятия Клеопатры и все такое прочее.

— Объятия Клеопатры? — недоуменно переспросила я, втыкая вилку в кусок телятины.

— Это когда женщина напрягает мускулы влагалища, так что возникает ощущение массажа пениса, — равнодушно объяснил Гарри. — Очень эффективная техника, которой пользуются куртизанки и некоторые предприимчивые дамы. Но, честно говоря, я не очень-то в это верю. Скорее всего он просто в нее влюбился. Она была обворожительна и вызывала интерес. В той унылой среде, где он вращался, эта женщина была как глоток свежего воздуха. И к тому же она окружила его целенаправленной заботой. Говорили, что еще до знакомства она досконально его изучила — знала все его привычки, любимые вина, гастрономические пристрастия, интересы и увлечения, книги, сексуальные наклонности и тому подобное. Поэтому при встрече с ней ему показалось, что он обрел родную душу.

— Откуда ты все это знаешь?

— Это широко известные факты. Все были так поражены, когда она его окрутила, что высказывалась масса предположений относительно того, как ей это удалось. Ты же знаешь, каковы люди — они обожают докапываться до истины, чтобы затем смешать все с грязью. А все дело было в том, что джентльмены типа Холта Гриффина любят, когда их облизывают. Они не интересуются слабонервными девицами из высшего общества, которые разочарованы в жизни, постоянно жалуются на обстоятельства, и никогда не будут спать с мужчиной, если у них нет настроения. В конце концов они начинают пить, потому что им кажется, что им чего-то недодали. Такие мужчины, как Холт Гриффин, предпочитают, чтобы их ублажали, причем со знанием дела. Фрэнсис Гриффин проявила в этом незаурядное мастерство.

— Я представляла ее совсем иначе. Она казалась мне настоящей дамой.

— Она такая и есть. Поистине великая женщина, — торжественно объявил Гарри. — Ты зря думаешь, что сомнительное прошлое лишает людей величия. Наоборот, оно придает им вес, ведь им пришлось через многое пройти. Эти дураки, которые думают, что происхождение дает им право претендовать на возвышенность и благородство, вызывают у меня только смех. Фрэнсис Гриффин благородна в истинном смысле этого слова — она тверда, независима и обязана всем себе самой. Настоящая амазонка.

— А ты был с ней лично знаком?

— Она не водит знакомства с такими, как я, — задумчиво произнес Гарри. — Но я ее видел. Когда-то давно она зашла в мой магазин и с ходу купила потрясающий рейзеновский комод. Правда, перед этим она торговалась. Очень упорно, но не агрессивно. Это была одна из лучших моих вещей, вне всякого сомнения. Вряд ли кто-нибудь еще мог похвастаться такой редкостью. И она мгновенно его оценила. Сказала, что у меня прекрасный вкус, и попросила поискать для нее кое-что на аукционах. И мы действительно нашли пару-тройку изумительных вещей.

— Так часто бывает с теми, кто создал себя из ничего, — заметил Гарри после паузы. — Они легко отличают настоящее от поддельного, потому что в них самих много наносного и фальшивого. Правда, получается это не у всех. Но у нее выходило отлично. Я бы правую руку отдал за то, чтобы побывать у нее дома, но, увы, мне так и не повезло. У меня была мысль поехать к ней вместе с грузчиками, доставлявшими комод, но потом я решил, что это будет выглядеть слишком пошло.

— Завтра захвачу с собой «Полароид», — поддразнила я его.

— Боже упаси! — завопил Гарри. — Я все равно ничего не увижу на снимках. Ты знаешь, я, кажется, начал слепнуть.

Я потрепала его по щеке. Он был похож на старого грустного пса.

— Лучше бы я оглох, — вздохнул мой друг. — Я уже достаточно наслушался в этой жизни, но смотреть мне еще не надоело. Боже, как же я люблю красоту. Как можно жить без музеев и галерей? Проклятие!

Сняв очки, он двумя пальцами потер переносицу. Вид у него был усталый и раздраженный.

Я стала убирать грязные тарелки. Потом принесла пирог и отрезала от него большой кусок для Гарри. Он прямо-таки набросился на него.

— Мой любимый! Хорошая девочка.

Я закурила и стала смотреть, как Гарри расправляется с пирогом.

— Итак, она получила то, что хотела, — произнесла я через некоторое время. — Везет же людям.

— Но жизнь ее сложилась трагично.

— Приятно слышать. И что же случилось?

— Эта ужасная история с ее дочерью.

— А что с ней стряслось?

— Разве ты не знаешь? Я думал, это известно всем. Ее дочь звали Кассандра — как тебе нравится? Богачи столь самоуверенны, что называют своих детей Корделиями, Электрами и Кассандрами, совершенно не думая о последствиях. Они считают, что им все сойдет с рук.

— Так что же с ней случилось?

— Она умерла.

— В самом деле? О Господи. Как же это произошло?

— Неужели ты действительно не знаешь? — с видимым удовольствием спросил Гарри, постепенно оживляясь. Он обожал сплетничать — это придавало ему силы. — Пятнадцать лет назад Кассандру Гриффин зарезали в ее комнате.

— Не может быть!

— И до сих пор неизвестно, кто это сделал. Преступление так и не было раскрыто.

— Какой ужас!

— «Ужас» не то слово. Это случилось как раз в «Хейвене». Удивительно, как старушка Фрэнсис может там жить. Я бы не смог оставаться в доме, где зарезали моего ребенка, а ты? — несколько игриво спросил Гарри.

— Никогда в жизни…

— Этот случай наделал много шума, но разговоры как-то быстро утихли, и потом уже никто об этом не вспоминал. Наверное, из уважения к семье.

— Как давно это случилось?

— Лет пятнадцать-шестнадцать назад. Холт Гриффин был тогда представителем в ООН или кем-то в этом роде. Такое громкое дело, удивительно, что ты об этом не слышала. Наверное, просто не обратила внимания по молодости.

— Мне тогда было не до того, — ответила я, мысленно возвращаясь в те годы. — А сколько ей было лет — я имею в виду дочке?

— Двадцать пять — двадцать шесть. Что-то около этого.

— Значит, сейчас ей было бы столько же, сколько мне. Или чуть больше.

— Угу.

— Какой все-таки кошмар. И убийцу так и не нашли? Невероятно.

— Действительно, странно. Но я уверен, что мы многого не знаем.

Я заметила, что Питт пристально смотрит на пирог.

— Еще кусочек?

— Ну разве что маленький ломтик.

Я отрезала ему большой кусок. Теперь он поглощал его медленно, снимая сверху яблоки, чтобы потом похрустеть оставшейся корочкой.

— Вкусная у него корочка. Прямо как домашнее печенье, — заметил Гарри. — Я только со второго раза могу распробовать еду.

— Как можно пережить такое? Ужасно, когда дети умирают от болезни или несчастного случая, а уж убийство… Она была единственным ребенком?

— Да, единственным, — коротко ответил он.

— Миссис Гриффин попросила меня расписать зал, который она построила для первого бала своей дочери. А потом сказала, что я на нее похожа.

— Правда? — с интересом спросил Гарри. — Насколько я знаю, ее дочь была совершенно неуправляемой. Во всяком случае, так считалось. После довольно бурной молодости она выскочила замуж за какого-то жиголо.

— И все же она нашла в нас что-то общее.

— Наверное, вы похожи внешне.

Я пожала плечами.

— Бедняжка.

— Ну, смотри веселей, моя девочка, — сказал Гарри, погладив меня по руке. — Видишь, деньги не всегда приносят счастье.

Я вспомнила сегодняшний визит.

— Как все-таки странно. Вот уж никогда бы не подумала, что у моей посетительницы такая судьба. Это в корне меняет дело. Теперь мне стало по-настоящему интересно. Как ты думаешь, что ей на самом деле нужно?

— Вот поезжай завтра и выясни.

— Но, Гарри, мне же придется отказаться от всех других заказов.

Он просто пригвоздил меня взглядом.

— Не валяй дурака, Фейт. Она кладезь полезных знаний. На нее стоит поработать. Это все равно что королевский заказ, даже лучше. Для тебя это счастливый шанс, ведь работа у нее — это лучшая рекомендация. Ты сделаешь себе имя.

— У меня и так есть имя.

— Но это будет громкое имя.

Браш вскочил на стол и стал лапой скрести Гарри по рукаву. Тот погладил его по выгнутой спине. Я попыталась прогнать кота.

— Оставь его, — остановил меня Гарри. — Ему хочется немного ласки, так ведь, Браши?

— Сколько лет твоему мистеру Спенсеру?

— Сто двадцать на человеческий счет. Он сварливый, беззубый и бесполезный, но я обожаю этого негодника. В следующий раз будем ужинать у меня. Он будет рад тебя видеть.

Ужины у Гарри носили крайне хаотический характер. У него было множество соусов, и он вечно их путал. Однажды он испортил чудесную баранью ногу, залив ее карамельным соусом, который принял за подливку.

— На твоем месте я бы не стал переживать из-за других заказов, — продолжал Питт. — После нее тебя просто завалят работой.

— Думаешь, мне хочется столько времени торчать в одном месте?

— Но, дорогая моя, ведь речь идет не о лачуге. «Хейвен» — один из лучших домов в мире, а ты сделаешь его еще прекрасней. Честно говоря, тебе давно пора сменить обстановку. Ты ведешь слишком замкнутый образ жизни, как будто уже собралась на покой. Я был гораздо старше, когда поставил на себе крест.

— А ты его поставил, Гарри?

— Видишь ли…

Мой друг откинулся на спинку стула и вставил в мундштук сигарету. Казалось, изящный стул в стиле английского ампира вот-вот развалится под тяжестью его грузного тела. Взяв серебряную зажигалку в форме обезьянки, которую он подарил мне на день рождения, Гарри нажал на ее хвост и прикурил от маленького язычка пламени.

— Хочешь услышать мудрый совет старого астматика? — спросил он, выпуская длинную струю дыма.

Я с готовностью кивнула.

— Я всегда жалел о некупленных мной картинах, несостоявшихся путешествиях и так и не случившейся любви. Иными словами, я жалел только об упущенном и никогда — о содеянном, — авторитетно заявил Гарри. — По-настоящему сожалеть стоит только о том, чего мы не совершили.

Я задумалась, имеет ли это отношение ко мне. И чем дольше я размышляла о картине своей жизни, тем мрачнее и бесцветнее казалось мне ее полотно. Когда-то давно на его поверхности появилось яркое пятно — пронзительно-алая вспышка моей единственной любви. Но даже оно со временем выцвело и посветлело, превратившись в водянистые розоватые разводы. Были ли в моей жизни моменты, когда я не сделала чего-то важного или прошла мимо человека, которого могла полюбить?

Я всегда четко знала, что нужно делать, и редко сомневалась в правильности выбранного пути. Если не считать той любовной истории, я всегда твердо стояла на земле и уверенно шла вперед, не испытывая никаких колебаний. «Вперед к могиле», — вдруг промелькнуло у меня в голове.

— Все так быстро кончается, Фейт, — продолжал Гарри. — Гораздо быстрее, чем тебе сейчас кажется. Ты вдруг чувствуешь, что машина стала заедать, и, оглядываясь назад, с изумлением спрашиваешь себя: «Да моя ли это жизнь?» Ты и оглянуться не успел, как она пролетела. Все прошло как во сне. Поэтому старики так много говорят о своем прошлом: они стараются понять, что же с ними произошло. А ведь то, что было, — и есть эта самая жизнь, единственная и неповторимая.

Гарри сардонически хмыкнул и вдруг зашелся в приступе сухого отрывистого кашля. Я заставила его выпить воды, и он затих. Потом мы какое-то время сидели, молча глядя в пространство. Гарри пару раз прочистил горло.

— Фейт, дорогая, я вынужден тебя оставить, — сказал он устало, с трудом поднимаясь со стула. — Спасибо за угощение. Было очень вкусно.

— Забирай с собой пирог. Для меня здесь слишком много.

— Нет, дорогая, я на диете. — Он посмотрел на часы. — О Господи, уже так поздно. Мистер Спенсер будет мной недоволен. Он, вероятно, уже описал весь дом.

Я проводила Гарри до двери. Он шел, задыхаясь.

— С тобой все в порядке, Гарри?

— Надеюсь, что да. Я просто слишком стар. Пора закрывать лавочку.

Я поцеловала его в щеку.

— Фейт, дорогая, я ведь всегда говорил, что тебя ждет блестящее будущее. Это только начало.

— Спокойной ночи, мой милый друг.

— Обещай мне, что ты не откажешься, — попросил он, беря мои ладони в свои.

— Хорошо, обещаю.

2

На следующий день я поехала в «Хейвен». Он находился на северном побережье Лонг-Айленда, где с начала века и до Второй мировой войны выросли самые крупные поместья. С тех пор многие из них стали жертвами времени, небрежения и прогресса и были расчленены на куски или разрезаны проложенными через них шоссе. Однако некоторые уцелели и царственно выделялись на фоне унылого современного пейзажа с его непременными бензоколонками, дешевыми закусочными и торговыми центрами.

С дороги дом был не виден. Пытаясь найти ворота, я объехала все поместье по периметру. Оно было огорожено осыпающейся каменной стеной, увитой виноградом. За ней были видны старые раскидистые деревья. Ограда была необычайно живописна и выполнена во вполне европейском духе. Такие часто встречаются в старинных французских усадьбах. Нижние камни стены утопали в густой траве, трещины заросли мхом. Но в этой запущенности было что-то нарочитое, словно над стенами потрудилось не время, а искусная рука дизайнера. Казалось, что выбоины равномерно разбросали по поверхности, добиваясь некоего эстетического эффекта. Я подумала, что это искусственно созданная руина с умело поддерживаемым заброшенным видом.

В конце концов я обнаружила въезд. Он оказался довольно скромным — два каменных столба, на одном из которых строгими буквами было высечено «Хейвен». Среди деревьев вилась дорога, посыпанная светлым гравием. Через некоторое время я выехала на открытое место. Внезапно выглянувшее солнце осветило изумрудный веер лужаек, раскинувшихся по обе стороны дороги. Они сменились причудливым калейдоскопом сада с роскошными цветами и фигурно подстриженными деревьями.

Наконец за поворотом показался дом, залитый полуденным солнцем. Я остановилась на небольшой, вымощенной булыжником площадке и вышла из машины. На улице заметно похолодало. Был один из тех весенних неприветливых дней, когда кажется, что наступила осень. Порывы ветра трепали верхушки деревьев. В воздухе стоял едва уловимый запах лилий.

Вблизи дом выглядел более фактурным и живым. Построенный из бледно-желтого природного камня в стиле французских замков, он поражал совершенством пропорций. Его роскошь выражалась скорее в формах, чем в размерах. Настоящая жемчужина архитектуры, вполне достойная той легендарной дамы, что обитала в нем.

Не успела я поднять дверное кольцо в виде бронзового льва, как дверь распахнулась, и в проеме показался седой человек в черном костюме дворецкого, жестом пригласивший меня войти.

— Вы мисс Кроуэлл? — спросил он.

— Да.

— Миссис Гриффин ждет вас. Проходите, пожалуйста.

Очутившись после яркого солнечного света в прохладном полумраке холла, я невольно прищурила глаза.

Наверху мерцал огнями металлический светильник в виде воздушного шара братьев Монгольфьер. Пол был похож на шахматную доску из белого и черного мрамора. Маленькие неровные плитки были стерты от времени, словно их перенесли сюда из старинного французского замка. Стены покрывала серовато-голубая глазурь. Над величественным комодом восемнадцатого века висела очень милая картина Каналетто с видами Венеции. Уж не тот ли это рейзеновский комод, который она купила у Гарри?

Меня повели по коридору, на стенах которого висело несколько тщательно подсвеченных картин. Это были пейзажи самого отменного качества. Звук наших шагов гулко разносился по дому. Проводив меня в библиотеку, выходящую окнами в сад, дворецкий спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я отказалась. Тогда он объявил, что миссис Гриффин сейчас спустится, и ушел.

Сев на диван, я оглядела комнату. Над камином висела картина Делакруа, изображавшая мавританского юношу, держащего под уздцы черного жеребца. У стены на столе из красного дерева расположилась целая коллекция бронзовых лошадей. На стене, свободной от книжных шкафов, была стеклянная витрина с выцветшими призовыми ленточками, по обе стороны от нее — живописно развешанные кнуты и хлысты. В камине лежали дрова, переложенные бумагой и готовые к растопке. В комнате стоял легкий запах горелого дерева. Повсюду были расставлены наградные серебряные кубки с букетами ярких садовых цветов. На кофейном столике были аккуратно разложены журналы о верховой езде, а в углу я заметила поднос со всякого рода напитками. В этой комнате ненавязчиво звучала тема денег и роскоши, словно играла тихая приятная музыка, и, сидя там, вы медленно погружались в атмосферу комфорта и дорогих увлечений.

На меня снизошел мир и покой. Я стала размышлять о том, что мы подчас недооцениваем те блага, что несет нам богатство, как вдруг мое внимание привлекла единственная фотография в комнате. Это был черно-белый портрет молодой женщины в белом атласном платье. Вероятно, это была Кассандра. Ее нельзя было назвать ни красавицей, ни дурнушкой, скорее она находилась где-то посередине. На лице женщины застыло напряженное выражение, словно фотограф настойчиво советовал ей улыбаться. В некотором смысле она действительно походила на меня: узкое лицо, миндалевидные глаза, некоторая неловкость или, скорее, застенчивость. Фигура у нее была замечательная, в особенности длинная грациозная шея и покатые плечи, эффектно подчеркнутые глубоким овальным вырезом платья. Темные волосы были уложены в аккуратный шиньон, шею украшало изящное колье из жемчуга и бриллиантов. Вероятно, в жизни, когда интеллект и характер расцвечивали ее лицо дополнительными красками, оно, как и мое собственное, выглядело красивее, чем на фотографии. И все же фотография была хороша. В ней чувствовалось романтическое настроение прежних дней.

Было трудно представить, что эта молодая женщина, такая чистая и невинная в своем белом платье, избранница судьбы, надежно огражденная от мира насилия и зла, была убита столь жестоким и безжалостным образом. Мне вдруг показалось, что фотография залита кровью. Я быстро отвернулась, потом поднялась и подошла к металлическим книжным шкафам, в которых были видны аккуратные ряды книг. Старинные фолианты, переплетенные в кожу, и собрания сочинений были расставлены без какой-либо системы. Мне показалось, что при покупке их решающую роль играло не содержание, а красота переплетов. Я уже собралась вытащить пару книг, когда в комнату вбежала маленькая собачка с выпученными глазами и длинной белой шерстью. Она принялась виться вокруг моих ног, царапая их своими крошечными лапками.

— Нельзя, Пом-Пом! Нельзя! — послышался крик у двери.

Я подняла глаза. В дверях стояла миссис Гриффин, одетая в простое платье из кремового шелка. Собачонка продолжала скакать вокруг меня, не обращая внимания на возгласы хозяйки.

— Пом-Пом! Немедленно прекрати!

— Ничего страшного. Я люблю животных, — сказала я.

Наклонившись, я погладила маленькую головку, еле различимую под копной белой шерсти.

— Не сердитесь на Пом-Пома, — произнесла миссис Гриффин. — Он еще щенок и не обучен, как себя надо вести. Наверное, это моя вина. Я не умею никого воспитывать.

— Он, наверное, почуял запах моего кота, — предположила я. — Ты унюхал кошку, малыш?

Миссис Гриффин подошла ко мне, чтобы пожать руку.

— Какие у вас холодные руки! — воскликнула она.

— Зато сердце горячее, если верить известной поговорке, — парировала я.

— Иногда нужно, чтобы было наоборот, — чуть улыбнулась она.

«У нее есть чувство юмора», — подумала я.

— Так у вас есть кот, — продолжала она. — Я тоже предпочитаю кошек. Они гораздо спокойнее и эстетически более привлекательны, вам не кажется? Как они двигаются! С таким грациозным безразличием. Но к сожалению, у меня на них аллергия.

Миссис Гриффин опустилась на диван и жестом пригласила меня последовать своему примеру.

— Иди сюда, нехороший песик, — сказала она, поднимая лохматый комочек с пола и кладя его рядом с собой на диван.

— А какая это порода?

— Померанский шпиц. Поэтому его зовут Пом-Пом. Не слишком оригинальное имя. Говорят, что собака — прекрасный компаньон. Хочу в этом убедиться. А как зовут вашего кота?

— Браш.

— Браш, — повторила она. — Какое симпатичное имя. У него большой пушистый хвост[1]?

— Нет, самый обычный кот. Я нашла его на улице рядом с моей студией и взяла к себе.

— Так жаль этих бродячих животных. Даже больше, чем бездомных людей, — вздохнула она.

— Не уверена, но животные действительно кажутся такими беззащитными. Браша я нашла совсем маленьким котенком. Бедняга громко плакал от голода…

— О, не надо, — прервала она меня, протестующе подняв руку. — Не могу слушать такие истории. С возрастом все труднее говорить о грустном. Но ирония состоит в том, что чем старше становишься, тем больше получаешь грустных новостей.

Она посмотрела на фотографию, стоящую на столе.

— Моя дочь тоже любила кошек.

— Это ваша дочь? — спросила я, заранее зная ответ.

— Да, это Кассандра. Мы звали ее Кэсси. Я уже говорила, что вы похожи. Посмотрите, сходство действительно есть.

Она взяла фотографию и стала на нее смотреть.

— Ее сфотографировали перед первым балом. Получилось не очень хорошо. В жизни она была гораздо красивее, хотя не прилагала для этого никаких усилий. Она не хотела фотографироваться. Это видно по ее лицу. Все повторяла, что по туземным поверьям камера забирает у человека душу. Учитывая состояние современного общества, эти туземцы не так уж далеки от истины.

Она поставила фотографию обратно на стол.

Я не знала, стоит ли сказать, что мне известно о трагической смерти Кассандры. Вероятно, миссис Гриффин была уверена, что об этом знают все. И хотя до вчерашнего дня я пребывала в неведении, мне было как-то неловко касаться этой темы. С такими людьми, как миссис Гриффин, не стоит переходить черту. Несмотря на свою открытость, они не любят, когда суют нос в их дела. Я не хотела, чтобы меня сочли бестактной или чересчур любопытной. Зачем бередить старые раны? Поэтому я сочла, что лучше сменить тему разговора.

— Какая красивая комната, — восхитилась я.

Обсуждение интерьера — самая безопасная тема в разговорах с богачами. Однако это невинное замечание почему-то удивило Фрэнсис.

— Вы так считаете? — несколько озадаченно спросила она. — Я уже сто лет не заходила сюда, и, на мой взгляд, здесь все несколько устарело. Надо будет ее переделать.

— А кто завоевал все эти ленты?

— О, это Кэсси. Она любила ездить верхом, но потом потеряла к этому интерес. Господи, как же здесь пахнет сыростью… А какая сегодня погода? Я еще не выходила на улицу.

— Погода отличная. Правда, немного прохладно, как будто наступила осень.

— Надо выйти проветриться, — с неохотой сказала она. — Хотя я больше не люблю гулять — с возрастом становишься ленивей. Приходится себя заставлять. Давайте пройдемся вместе.

Она поднялась с дивана. Пом-Пом немедленно соскочил на пол.

— Когда-нибудь он сломает себе шею. Я тебя отдам назад, если будешь делать дома пи-пи, — сказала хозяйка, погрозив собачке пальцем.

Мы вышли из комнаты. Пом-Пом засеменил следом, скользя на мраморном полу. Спустившись в холл, миссис Гриффин подошла к застекленной двустворчатой двери и нажала на длинную бронзовую ручку. Двери, как по волшебству, распахнулись, и мы очутились в комнате.

— Это гостиная, — объявила она, щелкая выключателями, спрятанными за стенной панелью рядом с входом.

Комната вдруг выступила из темноты, словно некая театральная декорация. Прелестно обставленная, полная света и красок, она была заполнена изумительными произведениями искусства и антиквариатом, но, несмотря на явную роскошь обстановки, дышала уютом и теплотой. Еще три застекленные двери были распахнуты в небольшой сад, где росла огромная глициния. Легкий ветерок шевелил бледно-желтые шелковые шторы. Я опять почувствовала запах лилий. Казалось, он витает повсюду.

Здесь было собрано столько замечательных произведений искусства, картин и антикварной мебели, что я просто не знала, на что смотреть. Миссис Гриффин молча наблюдала, как я топчусь по комнате, пока мое восторженное внимание не привлек небольшой секретер, инкрустированный фарфоровыми пластинами с цветочным рисунком, который притулился в дальнем углу.

— Вам нравится? — спросила она. — Он принадлежал Марии Антуанетте.

— Просто изумительно. А какая работа!

Я провела рукой по изящной подставке из золоченой бронзы и замысловатым инкрустациям, восхищаясь изяществом линий и тонкостью работы.

— Да, миленькая вещица. Мастерство всегда вызывает восхищение. К тому же он с сюрпризом. Вот посмотрите.

Миссис Гриффин нажала на одну из фарфоровых пластинок, и из секретера выдвинулся потайной ящичек.

— Ой, как хитро придумано! — воскликнула я.

— Здесь лежат два подлинных письма Марии Антуанетты, — сообщила миссис Гриффин, подавая мне тонкий пакет, перевязанный красной шелковой лентой. — Мы обнаружили их, когда осматривали секретер. Никто даже не подозревал об их существовании. К сожалению, они не слишком интересны: одно предназначалось ее портнихе, Розе Бертен, а другое — просто коротенькая записка к подруге. Жаль, что так много пропало во время революции.

Глядя на пакет, я пыталась представить, как злосчастная королева сидит за этим уникальным секретером и строчит свои записочки. Было как-то странно думать, что такое сокровище было всего лишь частью ее повседневной жизни. Точно так же, как и для Фрэнсис Гриффин. Я уже привыкла совершать постоянные экскурсы в историю. Это одно из преимуществ работы на просвещенных богачей с хорошим вкусом. И все же я не перестаю испытывать трепет перед красотой антикварных вещей и картин в контексте с судьбами великих людей и историческими событиями.

Возвращая пакет миссис Гриффин, я случайно бросила взгляд на небольшую картину, висевшую у нее за спиной. Банальный и очень средний натюрморт, явно современный, выглядел белой вороной среди прекрасных старинных полотен. Миссис Гриффин перехватила мой взгляд.

— Это Кэсси рисовала, — пояснила она. Положив пакет обратно в ящичек, Фрэнсис задвинула его в секретер.

— Очень мило, — неуверенно пробормотала я.

— Он не идеален, но для десятилетней девочки не так уж плохо.

— Правда? Она нарисовала его в десятилетнем возрасте? — спросила я с проснувшимся интересом.

— В десять или одиннадцать лет. Мы с Холтом были поражены. Но тогда у Кэсси было много талантов. Даже слишком много. Боюсь, она относилась к этому как к должному. Лучше, когда люди добиваются успеха трудом, тогда они больше его ценят.

Выйдя из гостиной, мы обошли весь дом. Миссис Гриффин показала мне каждую его комнату. Все они были посвящены какой-либо теме: индийская, китайская комната Чиппендейла, комната стеклянных колокольчиков, голубая, гобеленная, розовая и так далее и тому подобное. Хозяйка с явным удовольствием объясняла, что послужило толчком для выбора темы — какая-нибудь необыкновенная мебель, которую она привезла из очередного путешествия, картина или просто ощущение, что комната должна выглядеть именно так. Она сказала, что часами просиживала в этих комнатах, пока ее не осеняла какая-нибудь идея.

— У меня очень развито чувство пространства, — заявила Фрэнсис. — Я сразу вижу, правильно оно заполнено или нет. У комнат, как и у людей, есть своя индивидуальность. Совершенно не переношу нарушения пропорций ни в помещениях, ни в людях. Любая непропорциональность меня раздражает — возникает ощущение, что скребешь ногтем по школьной доске.

Я вспомнила историю с камином.

К концу экскурсии я совершенно потерялась. Дом, поражавший простотой и четкостью фасада, внутри оказался лабиринтом из коридоров и беспорядочно разбросанных помещений. Взятые в отдельности, все его комнаты были безупречны, но они никак не сочетались друг с другом. В их форме и размерах царил полный разнобой, а внутреннее убранство диктовалось лишь конкретной идеей. Казалось, что миссис Гриффин, не в силах выбрать подходящий для себя стиль, решила перепробовать их все. Обстановка здесь менялась так же легко, как платье.

— Мне хотелось иметь дом, где были бы собраны плоды моих фантазий, — сказала Фрэнсис, разливая чай, сервированный в гостиной на серебряном подносе. — Копилка путешествий, которые мне довелось совершить в жизни. Таким он и получился — настоящий сундук с диковинами. Я не часто бываю в этих комнатах, но меня греет их присутствие. Они напоминают мне о прошлом. О счастливом прошлом.

Она сделала особое ударение на слове «счастливом», словно не все ее прошлое было таким.

— Да, это вы хорошо придумали — сделать из комнат сувениры, — сказала я.

Меня и впрямь позабавила необычность этой идеи.

— Мы с мужем всегда путешествовали вместе, — продолжала она. — Когда мы поженились, я сказала ему, что у нас должно быть место, где бы мы могли собрать все, что как-то связано с нашей жизнью. Поэтому мы построили этот дом и всю жизнь заполняли его. Теперь он великоват для меня одной. Пора переезжать, но очень трудно оторваться от того, что составляло всю твою жизнь.

— А где танцевальный зал? — спросила я.

— Он не в доме. Это небольшой павильон в саду, я покажу вам его позже. Давайте сначала допьем наш чай. Расскажите мне о себе. Где вы выросли?

— В Нью-Йорке. Я здесь родилась.

— А чем занимался ваш отец?

— Он исчез, — с легким смешком сообщила я.

Но миссис Гриффин не поддержала шутку.

— Вообще-то он был врачом, — продолжила я уже более серьезно, — но я его почти не помню. Родители развелись, когда я была совсем маленькой.

— А ваша мать — она работала?

— Она преподавала музыку в небольшой частной школе.

— Ей, наверное, было трудно растить вас одной?

— Думаю, что да.

— Вы были единственным ребенком в семье?

— Да.

— Как и моя дочь, — вздохнула она. — Нелегко быть единственным ребенком, как вы считаете?

— Жизнь вообще трудна, — улыбнулась я.

— Вы были счастливы?

Вот уж поистине неожиданный вопрос.

— Никогда не думала об этом.

— А теперь думаете? — спросила Фрэнсис, пристально глядя на меня.

Я заколебалась. Какие-то странные она задавала вопросы. Как будто старалась что-то выведать.

— Мне кажется, когда становишься старше, счастье зависит оттого, как себя настроить. В какой-то момент вы просто решаете, что вполне довольны тем, что послала вам судьба.

— Все это очень хорошо, — отозвалась миссис Гриффин. — Но как тогда быть с нашими стремлениями и разочарованиями? Куда их деть — просто похоронить?

Она отвернулась и стала смотреть куда-то в пространство. Мы долго молчали.

— Какой прекрасный у вас чай.

— О, вам действительно нравится? Я очень рада, — проговорила хозяйка, выходя из транса. — Мне делают его в Лондоне по особому заказу. А теперь пора посмотреть на танцевальный зал. Он как раз напротив.

— Глядя на ваш дом, вспоминаешь сказки «Тысячи и одной ночи», — сказала я, когда мы шли через сад. — С ним, вероятно, тоже связано немало чудесных историй.

Оставив мое робкое замечание без ответа, миссис Гриффин стала давать объяснения бесстрастным голосом экскурсовода.

— Здесь раньше была целая роща, — сказала она, указывая в направлении павильона. — Для первого бала Кэсси я велела расставить по дорожкам тысячу свечей и украсить все деревья и решетки живыми цветами, а также лентами и фонариками. Мне хотелось, чтобы лес стал волшебным, как сама юность.

Вскоре из-за деревьев показался павильон. В центре открытого участка возвышалось небольшое красивое здание строгих классических форм с куполом, колоннами и широкой лестницей, плавно поднимающейся к входу. Вилла Палладио в миниатюре. Со стен свешивался мох, все пространство вокруг заросло кустарником. Было очевидно, что это здание давно заброшено.

— Сюда, пожалуйста, — пригласила меня миссис Гриффин, поднимаясь по ступеням.

Она распахнула застекленные двери, и мы вошли внутрь. Там я на минуту остановилась, чтобы охватить взглядом открывшуюся панораму. Внутренняя часть павильона представляла собой единое, ничем не разделенное пространство. Ступени широким полукругом уходили вниз, где виднелась мраморная танцевальная площадка. Вокруг нее тянулась отгороженная низкой балюстрадой галерея, где гости могли сидеть за столами или прогуливаться, наблюдая за танцующими. Для оркестра было предусмотрено специальное возвышение, а застекленные двери открывались в сад. Зал был довольно большим, но благодаря безупречным пропорциям выглядел как-то очень по-домашнему.

Стоя у входа, миссис Гриффин молча наблюдала за мной. Я обошла зал, рассматривая стены и трогая мраморные колонны, ступени и перила балюстрады. Хозяева явно не поскупились ни на материалы, ни на отделку. Снежно-белый мрамор площадки для танцев и колонн почти наверняка был привезен из Каррары. Этот знаменитый блеск не спутаешь ни с чем.

— Вам это что-нибудь говорит? — наконец спросила она меня.

— Скорее уговаривает, — ответила я со счастливой улыбкой.

— Возникли какие-нибудь идеи?

— Не меньше сотни. Вся штука в том, чтобы объединить их в одну.

— Вы правы, — согласилась она. — Очень важно выделить основной образ. Вам не кажется, что идеи подобны миражам: они возникают перед нами, как чудное видение, но как только мы пытаемся приблизиться и превратить их в реальность, они бесследно исчезают.

— К сожалению, это так.

— Воплощение идей — это такая загадка.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, к примеру, мы можем неосознанно стремиться к любви, пока у нас не появится ребенок или любимый человек. Тогда наше представление о любви неразрывно связывается именно с этим объектом.

Я молча слушала ее рассуждения.

— Из всего этого следует, что нельзя быть аморфным — ни в жизни, ни в искусстве, ни даже при создании интерьера. Человеческие страсти требуют адекватного выражения.

Я подумала, что бы было, если бы эта замечательная женщина нашла применение своим талантам в сферах, более значительных, чем соблюдение стиля.

— А вам никогда не хотелось стать художницей? — спросила я ее.

— Боже упаси! — воскликнула она. — Искусство — удел сильных натур.

Немного помолчав, Фрэнсис грустно сказала:

— Вы так напоминаете мне дочь.

— Правда? Чем же именно?

— Не столько внешностью, хотя, как я уже говорила, определенное сходство есть. Скорее характером. Такая же увлеченность. Когда я на вас смотрю, невольно вспоминаю о ней.

— Вы построили этот зал для первого бала вашей дочери?

— Да. Специально для этого случая.

— Только для него?

— Да… хотя мы, конечно, предполагали использовать его и потом. Но вы же знаете, что случилось. Он так и не понадобился, — грустно сказала она.

Миссис Гриффин смотрела на меня с другой стороны зала. Расстояние между нами придало мне храбрости. На этой широкой лестнице она уже не казалась такой значительной, и я подумала, что сейчас самое время сказать, что я знаю о ее трагедии. Мне казалось, что надо коснуться этой темы, чтобы потом уже не возвращаться к ней.

— Насколько я поняла, ваша дочь умерла? — на одном дыхании выпалила я.

Она слегка напряглась.

— Вы поняли правильно.

— Извините, миссис Гриффин, я не хотела вас задеть…

— Не извиняйтесь, — прервала она меня, подняв руку. — Давайте обсудим, что нам предстоит здесь сделать. Ведь вы принимаете мое предложение?

— Да, принимаю.

— Прекрасно, — решительно сказала она. — Тогда перейдем к оптическим иллюзиям.

— Да, — согласилась я. — Оптические иллюзии здесь вполне подойдут.

3

Закончив текущие заказы, я уведомила клиентов, что ухожу в долгосрочный отпуск. Через две недели я приехала в «Хейвен», чтобы сделать предварительные наброски для танцевального зала. Дворецкий провел меня через сад к павильону, который, к моему изумлению, выглядел уже совсем иначе. Стены были очищены от мха и грязи, заросли кустарника тщательно вырублены. Здание словно умылось и гордо сверкало на ярком весеннем солнце.

— О Боже, что с ним произошло? — спросила я, когда мы подошли ближе.

— Миссис Гриффин велела подготовить его для вашей работы.

— Как это предусмотрительно с ее стороны.

Дворецкий проводил меня внутрь и поинтересовался, что мне потребуется для работы. Я попросила принести стул, небольшой стол для рисования и очень крепкий черный кофе. Когда он ушел, я стала оглядывать помещение.

Несмотря на довольно жаркое утро, в павильоне было прохладно. Стоя в центре танцевальной площадки, я медленно поворачивалась, запечатлевая в памяти каждую стену. Прежде чем приступить к работе, я обязательно должна почувствовать структуру и ритм помещения. Я как бы обдираю стены, а затем воссоздаю их в своем воображении. Хотя раньше мне не приходилось работать в таких масштабах, принцип остался тем же: затянуть помещение легкой дымкой моего искусства, подчеркнуть его достоинства, не перегружая деталями.

Вскоре дворецкий принес все, что я просила. Пока он занимался обустройством, я впервые внимательно его рассмотрела. Это был стройный пожилой мужчина среднего роста с невыразительным лицом и редкими седыми волосами, тщательно зачесанными наверх, чтобы скрыть лысину на макушке. В своем черно-белом костюме он выглядел строго и лаконично, как отпечатанная страница. Установив стол, дворецкий налил в чашку кофе. Двигался он быстро и бесшумно, с уверенностью человека, который гордится своим умением обслуживать других. Поблагодарив, я спросила, как его зовут.

— Генри Дин, но все зовут меня просто Дин, — поспешно ответил он, словно вопрос застал его врасплох.

Когда Дин ушел, я еще какое-то время думала о нем. Интересно, как давно он служит у миссис Гриффин и что ему известно об убийстве? Знал ли он Кассандру? Был ли здесь, когда это случилось? Вряд ли я когда-нибудь решусь спросить его об этом.

Сев за стол, я принялась делать эскизы — сначала самые общие и приблизительные, чтобы составить впечатление от помещения. Это были рабочие наброски, дающие представление об архитектурных деталях зала и помогающие определить, где меня ждут наибольшие трудности. Когда предварительная работа была завершена, я начала прорабатывать кое-какие идеи, пришедшие мне в голову, но все они явно не подходили. День начинался не слишком удачно, но меня это не огорчило. По опыту я знала, что таких дней будет еще немало, как, впрочем, и блистательных прорывов. Такова уж природа творчества.

Я ожидала, что миссис Гриффин придет обсудить мои идеи, но она так и не показалась. В половине первого пришел Дин и предложил пообедать, но у меня был с собой сандвич, поэтому я отказалась.

— А вы не хотели бы чего-нибудь более существенного? — попытался убедить меня он.

Я поблагодарила, но продолжала стоять на своем. Днем я обычно перекусываю, не отрываясь от работы, чтобы не нарушать течение мыслей, а поэтому решила поесть в одиночестве в саду. Сидя на лужайке, я жевала сандвич, запивая его кока-колой, и размышляла о странном характере предстоящей мне работы: создать оптические иллюзии в зале, построенном для устаревшего обряда в честь девушки, которая давно умерла!

Мои мысли невольно перенеслись к Кассандре. Интересно, что думала загадочная девушка на фотографии о своих первых шагах в обществе? Чувствовала ли она себя на вершине успеха, протанцевав всю ночь в толпе восторженных поклонников? Или же она одиноко наблюдала за танцами со стороны, считая себя лишь предлогом для очередной вечеринки? На меня вдруг повеяло холодом, словно мимо прошло привидение. Я встала и пошла к павильону.

Вернувшись за стол, я порвала все свои эскизы, включая те, что казались мне довольно неплохими. Все они были холодны и формальны и не отвечали характеру помещения. Я не сумела найти к нему ключ.

В три я решила закончить и положиться на здоровый ночной сон, который оживит мое воображение. В половине четвертого я уже ехала в город, но вместо приятного расслабления, которое меня охватывает в дороге, вдруг почувствовала растущее напряжение. Сначала я решила, что это результат бездарно проведенного дня, но постепенно поняла, что дело тут в другом. Меня мучила неосознанная тревога, как-то связанная с Кассандрой Гриффин.

Я решила заехать в библиотеку. Ассистент помог мне найти микропленку с номерами «Нью-Йорк таймс», в которых упоминалось о Кассандре. Поднявшись наверх, я зашла в одну из кабинок и погрузилась в изучение материала.

Впервые имя Кассандры Гриффин появилось в газете в связи с тем пресловутым балом. Заметка называлась «Американская принцесса выходит в свет» и сопровождалась зернистыми фотографиями танцевального зала в процессе его постройки и в законченном виде. Там же был помещен портрет Кассандры, который я видела в библиотеке ее матери.

Вновь о ней вспомнили лишь через восемь лет, когда в двадцать шесть она была убита. На короткое время раздел городских новостей запестрел сенсационными заголовками, кричащими о преступлении. Статьи неизменно сопровождались все той же старой фотографией, сделанной перед балом. Казалось бы, молодая девушка из высшего общества, распростертая на полу спальни своего роскошного дома со смертельной раной в сердце, ничем не отличается от любой другой окровавленной жертвы, о которых пишут в бульварных газетах. Но это был случай иного рода, он возбуждал гораздо больший интерес из-за принадлежности жертвы к самым избранным кругам.

В нескольких последовавших за убийством статьях были напечатаны светские фото четы Гриффинов, а также потускневший дагерротип предприимчивого предка Холта Гриффина, сурового Элиаса Холта, сколотившего семейный капитал. Увидев холодный студийный портрет Фрэнсис, снятый знаменитой Сесиль Битон, я была поражена. Ее просто невозможно было узнать. Фрэнсис Гриффин, которую я знала, производила впечатление бывшей красавицы, сумевшей хорошо сохраниться, а вот женщину на портрете вряд ли можно было назвать красивой. К тому же молодое лицо было совершенно лишено характера и некой тайны, которые отчетливо проступали на старом. Как будто это были два совершенно разных человека.

Во всех статьях упоминался роскошный зал, построенный для первого бала Кассандры. Экстравагантность этой затеи вызывала всеобщее осуждение — в конце шестидесятых подобные ритуалы уже считались устаревшими и непростительно расточительными. Большое внимание было уделено сказочному состоянию, которое должна была получить несчастная девушка. Читателю напоминали, что она была единственной наследницей гриффиновских миллионов. Ее называли «наследницей Гриффинов» или «трагической американской принцессой». В паре статей коротко сообщалось, что Кассандра была замужем за инструктором по горнолыжному спорту — неким Роберто Мади.

О мистере Мади было сказано настораживающе мало, а о свадьбе не упоминалось вообще. Я перерыла все газеты, но свадебного объявления так и не нашла. Значит, как такового праздника не было: для девушек этого круга большая редкость. Ни в одной статье не сообщалось, как Мади жил и что с ним сталось после смерти жены. Весь его жизненный путь уложился в одной-двух строках. Тем не менее он существовал, и между строк я ощущала его призрачное присутствие.

В момент, когда лихорадочный интерес к этому делу достиг апогея, пресса вдруг замолчала. Газеты ни единым словом не упоминали ни о самом преступлении, ни о его расследовании или подозреваемых по делу. Больше никаких рассказов о семье, домыслов и пространных статей. Все, точка.

Через несколько месяцев на последней странице городских новостей появилась заметка под названием «Убийца девушки из общества все еще не найден». В ней приводились какие-то несущественные свидетельские показания, из которых становилось ясно, что следствие зашло в тупик.

Потом мне попадались лишь косвенные упоминания об убийстве. Одним из них был некролог Холта Гриффина, в котором блестящий перечень достоинств покойного полностью заслонял убийство его дочери, задвигая эту трагедию на второй план яркой жизни миллионера. Там, правда, упоминалось, что до сих пор нераскрытое преступление омрачило жизнь выдающегося дипломата и филантропа и сыграло свою роль в его преждевременной кончине, которая произошла от сердечного приступа в возрасте шестидесяти шести лет.

Затем я наткнулась на некролог полицейского детектива, который расследовал это безнадежное дело. В нем Кассандра Гриффин упоминалась едва ли не чаще, чем сам усопший. Подозреваю, что детектив Майлз М. Сарнов был обязан столь пышным некрологом именно своей причастности к нашумевшему делу. Приводились его слова, что он никогда не забудет того страшного момента, когда увидел на ковре окровавленное тело молодой девушки, и что он не перестает скорбеть, поскольку ему так и не удалось раскрыть это преступление. Короче говоря, пресса озадачивала не меньше, чем само убийство. Я сделала копии статей, чтобы подробнее изучить их дома.

На улице уже смеркалось, и мне вдруг стало грустно. «Вот я иду домой, держа под мышкой целую молодую жизнь, от которой, несмотря на все ее привилегии, осталось лишь несколько сенсационных статей в газете», — невесело думала я.

Мне вдруг вспомнился человеческий скелет, одетый в атласное свадебное платье, который я как-то увидела в витрине мексиканского магазинчика на Третьей авеню, тогда я как зачарованная смотрела на кружевную фату, наброшенную на голый осклабившийся череп.

Меня всю жизнь мучили мысли о смерти. Я часто думала, что бы со мной стало, не будь у меня моего ремесла. Лишенная семьи, мужа и детей и тем самым оторванная от мира, я могла бы не устоять перед искушением покончить с собой. От падения в пропасть меня уберегала лишь вера в спасительную силу искусства, которая, подобно узкой тропинке, вела меня через непроходимые чащи бытия. А Кассандра? Во что верила она? Какой была на самом деле? Жертвой обстоятельств или своих собственных темных инстинктов?

Придя домой, я обнаружила у двери горшок с белым нарциссом, к которому была прикреплена записка: «Искусство — сообщник любви. Желаю успешной работы. Фрэнсис Гриффин».

Как это понимать? «Искусство — сообщник любви». Что она хотела этим сказать? Я внесла цветок в квартиру и поставила на кухонный стол, где обычно готовила ужин для себя и Браша. Жест миссис Гриффин не вызывал у меня доверия. Что это было: просто знак внимания или первый шаг на пути совращения? Я насторожилась.

Подобно солнцу в созданной ею планетарной системе, Фрэнсис Гриффин мощно притягивала людей на свою орбиту. Весь вопрос был в том, зачем ей понадобилось создавать о себе хорошее впечатление. Я же была для нее всего лишь очередным наемным работником. Во всем этом было что-то странное. Я смотрела на цветок, пытаясь понять, что за ним скрывается. Распознавать маскировку — часть моей профессии.

Ночью, лежа в постели рядом со свернувшимся клубочком Брашем, я просмотрела все статьи об убийстве более внимательно. Там было много неясного, и тем не менее, перечитав их пару раз, я получила некоторое представление о весьма интересной жизни Кассандры Гриффин.

На первый взгляд Кассандра вела жизнь, обычную для представительницы высшего класса: закрытая частная школа, выпускной бал, колледж. В некоторых статьях упоминалось, что она прекрасно рисовала и ездила верхом, но и это были лишь атрибуты светской жизни. Я заметила, что ее никогда не называли по фамилии мужа, а только Кассандрой Гриффин. Газеты писали, что ее муж, Роберто Мади, был инструктором по горным лыжам, но никаких сведений о его происхождении и семье я не нашла. Вероятно, родители Кассандры не считали этот брак удачным, иначе Фрэнсис, известная своей любовью ко всякого рода празднествам и вечеринкам, отметила бы такое событие с подобающим размахом.

Что касается убийства, то здесь было много непонятного — и без того весьма противоречивые показания свидетелей неоднократно менялись. В первых сообщениях говорилось, что вечер накануне убийства Кассандра провела с родителями в «Хейвене». Поужинав втроем, они рано пошли спать. По сообщениям полиции, около полуночи убийца пробрался на территорию усадьбы и залез в открытое окно комнаты, где спала молодая женщина. Проснувшись, она вскочила с постели и попыталась оказать ему сопротивление или спастись бегством. В любом случае между ними завязалась отчаянная борьба, которая кончилась тем, что он ударил ее ножом в сердце. Затем, как предполагала полиция, убийца испугался и ретировался тем же путем, каким проник в комнату — вылез в окно и, пробежав через кусты, покинул усадьбу. Учитывая тот факт, что из комнаты ничего не пропало, а на двери не было обнаружено следов взлома, такое объяснение выглядело вполне логично.

В доме находились пять человек: мистер и миссис Гриффин, Кассандра и двое слуг, которые работали у Гриффинов уже много лет. Никто ничего не видел и не слышал. Утром, когда миссис Гриффин пошла будить дочь, она обнаружила в комнате тело. Войдя в спальню, она закричала и потеряла сознание. Ничего удивительного. Какое ужасное зрелище для матери — единственный ребенок лежит на полу в луже крови, белое как полотно лицо, широко раскрытые глаза… По словам следователя, смерть наступила мгновенно. Слабое утешение.

Поглаживая Браша, я снова подумала, как могла Фрэнсис Гриффин столько лет жить в доме, где была зарезана ее дочь? Ведь ей вполне по средствам переменить жилище. Вспоминала ли она ту страшную сцену, всякий раз проходя мимо спальни Кассандры? Как могла все это выносить? Интересно, а где была эта комната? Во время сегодняшней экскурсии миссис Гриффин ни разу не упомянула о ней. Что там сейчас — индейская комната, китайская комната или комната стеклянных колокольчиков?

Я всегда считала, что место, где произошло насилие, несет на себе его печать. Убийство как бы пронзает атмосферу, и в эту дыру постоянно проникает сырой могильный холод. Интересно, в какой из комнат я в один прекрасный день почувствую этот пронизывающий сквозняк?

Некоторое время я размышляла над первыми показаниями и обнаружила в них немало противоречий. Последующие данные были более полными, но несколько отличались от первоначальных. И хотя этим разночтениям не придавалось большого значения, мне они представлялись весьма существенными.

Например, оказалось, что Гриффины ужинали не одни. Компанию им составил таинственный мистер Мади, который, впрочем, скоро уехал. По словам полиции, о его присутствии не сообщили, потому что потрясенные убийством Гриффины просто забыли о нем упомянуть.

Забыли о нем упомянуть? Что-то не верится. Но даже если это было правдой, остается еще много вопросов. Если Мади ужинал с семьей, то почему он уехал? В конце концов, они с Кассандрой были законными супругами, и ему незачем было уезжать после ужина, бросая ее в одиночестве. Почему же он с ней не остался?

Я все думала о непонятной забывчивости Гриффинов. Почему они не сказали полиции, что Мади с ними ужинал? Неужели они настолько потеряли голову, что забыли о его существовании? Или же у них были тайные причины, чтобы убрать его со сцены?

Много неясного было и с орудием убийства. В первых сообщениях указывалось, что это был серебряный нож для фруктов, принадлежавший Гриффинам. Позже оказалось, что это не так, поскольку, по словам дворецкого, все столовое серебро было на месте. Потом появилась заметка, где говорилось, что нож, первоначально признанный орудием убийства, на самом деле таковым не является. По словам врача, осматривавшего тело, он слишком мал, чтобы нанести такую рану. Значит, убийство было совершено другим предметом, которого так и не нашли. Эта версия подробно излагалась в статье под заголовком «Загадка орудия убийства в деле Кассандры Гриффин». Потом пресловутый нож вообще исчез из сейфа, где хранились улики. Последовала короткая негодующая статья, в которой высказывалось предположение, что дело хотят замять. Посыпались возмущенные протесты со стороны всех заинтересованных сторон, сопровождаемые шквалом статей о преступной халатности полиции при работе с вещественными доказательствами. Но как ни крути, орудие убийства исчезло бесследно.

Просмотр газет затянулся далеко за полночь, но зато теперь мне были известны все факты и недомолвки, связанные с этим делом. Самой странной и необъяснимой была история с окном.

Дворецкий, которого звали Фрэнк Беридж, сообщил полиции, что наутро после убийства, часов около девяти, он услышал, как из спальни Кассандры раздался женский крик. Прибежав туда, он увидел хозяйку, лежащую без сознания рядом с безжизненным телом дочери. По словам Бериджа, он первым делом открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, а потом попытался привести в чувство миссис Гриффин. Из всего этого было ясно, что убийца не мог проникнуть в комнату через закрытое окно или же после преступления он закрыл его, а затем покинул комнату каким-то другим путем. Но вряд ли можно было предположить, что окровавленный маньяк с ножом в руках мечется по лабиринтам этого дома, пытаясь найти выход, и при этом не оставляет никаких следов.

В любом случае никто не усомнился в правдивости этого рассказа, тем более что чуть позже миссис Гриффин внесла в него ясность, заявив, что она вошла в спальню дочери, чтобы закрыть там окно (это в разгар-то лета!), и что только после этого она вдруг заметила, что Кассандра лежит зарезанная на полу. Именно тогда она закричала и лишилась сознания.

Если верить ее словам, то действительно, преступник мог влезть и вылезти через окно, как с самого начала предполагало следствие, но это уже не лезло ни в какие ворота. Как могла полиция поверить в этот бред, да и поверила ли вообще? Зачем миссис Гриффин понадобилась эта версия? Как такое вообще может быть? Ведь получается, что мать, войдя в комнату, переступила через тело дочери, лежащее на полу в луже крови, и подошла к окну, чтобы закрыть его в летнюю жару. Потом обернулась, увидела тело, вскрикнула и упала в обморок. Допустим, что утром люди бывают несколько сонными, но неужели она была настолько не в себе, чтобы не заметить убитую дочь? Рассеянность тоже имеет пределы.

Вероятно, это показалось странным не мне одной, потому что в ходе следствия Беридж полностью изменил свои показания. Он заявил, что ошибся, — окно он не открывал и даже не подходил к нему. В своих официальных показаниях он поклялся следователю, что когда вошел в комнату, окно было открыто.

Я закончила читать в третьем часу ночи. Браш давно спал, свернувшись калачиком на постели. Я выключила свет и закрыла глаза, но сон все никак не шел. Мысли метались в голове, словно стая птиц, затянутая в пропеллер, где они одна за другой превращаются в маленькие фонтанчики крови.

Ведь все настолько очевидно: убийство было совершено своими. Все в доме знали правду и почему-то скрывали ее. Но почему? Зачем? У меня лично не было сомнений относительно личности убийцы. Как заправский следователь, я сопоставила свидетельские показания, приведенные в газетах, и пришла к выводу, что Кассандру Гриффин убил Роберто Мади, этот сомнительный лыжный инструктор и незавидный супруг. Это было вполне логично. В тот вечер он был в доме, да и мотивы преступления вполне очевидны — деньги и только деньги. Тогда почему его не арестовали?

Я посмотрела на полоску лунного света между комодом и дверью. Сегодня мне уже не заснуть. Да, конечно, это Мади, кто же еще. Почему его не только не осудили, но он даже не попал в число подозреваемых? Куда он исчез? Почему все сведения о нем столь расплывчаты? Кем он был на самом деле?

Возможно, я дала слишком большую волю воображению, но меня всегда интересовали демонические мужчины и их жертвы. Моя мать немало пострадала от холодного и безответственного человека — моего отца, и я чуть было не повторила ее судьбу… Или все же повторила? Я не пала жертвой мазохистской любви, не родила нежеланного ребенка, не была бита и не запила от несбывшихся надежд. И все же последние двенадцать лет, которые я провела в печальном одиночестве, меня не оставляло чувство пустоты.

Да, Мади меня заинтриговал. Иначе и быть не могло — еще один загадочный мужчина, о котором я могла думать и фантазировать. В газетах не было его фотографий, поэтому, лежа в темноте, я старалась представить, как он выглядит. В памяти сразу всплыло лицо моего бывшего любовника, Джона Ноланда. Вероятно, он сыграл в моей жизни ту же роль, что Роберто Мади в жизни Кассандры. Джон был классическим образцом мужчин такого типа.

На мое представление о любви большое влияние оказал бросивший нас отец. Ввиду его отсутствия я судила о мужской любви как о неком абстрактном понятии, приносящем скорее боль, а не радость. Я видела, как моя мать, подобно фениксу, возрождается из пепла семейной жизни, проклиная отца и одновременно благодаря его за то единственное утешение, которое он ей дал — ребенка. Меня.

Я плохо помню свое детство и совсем не помню человека, который зачал меня. Позже мать рассказала мне, что в ту ночь, когда отец покинул наш дом навсегда, она прорыдала до утра, качая меня на руках. Но зато потом она уже не плакала никогда.

Ее печальный пример не слишком способствовал моему желанию связать свою жизнь с мужчиной. В двадцать лет вокруг меня вилось полдюжины поклонников, чье внимание я принимала с живостью лунатички. А в двадцать четыре встретила Джона. Он сразу же заинтересовал меня, потому что был столь же сложен и непостижим, как мои представления о любви.

Джон Ноланд, разведенный и без пяти минут знаменитый писатель, автор изящных и легких романов, был на несколько лет старше меня. Его считали «блестящим стилистом», а сам он был столь же элегантен, как его проза. Женщины его просто обожали. Они плескались вокруг него, словно ласковые морские волны, ублажая его лестью и показным вниманием. Я не раз наблюдала, как на вечеринках они деланно смеялись и флиртовали, выворачиваясь наизнанку под взглядом его синих глаз. Его холодность и едкий разящий юмор распаляли их еще сильнее. Постепенно он выбирал себе жертву и, подкравшись, отделял ее от стада. Несмотря на внешнее разнообразие, женщины, которых он удостаивал своим вниманием, отличались одним общим качеством — все они были отчаянно одиноки. Это легко читалось в их глазах — они хотели быть обманутыми и были готовы к страданиям. Как истинный светский лев, Джон Ноланд знал, как добить раненую жертву.

Когда на одной из популярных в то время чердачных вечеринок, дымных и многолюдных, он обратил на меня внимание, я была польщена и немедленно возгордилась. Тогда я отнюдь не причисляла себя к раненой добыче, хотя со временем такое ощущение стало появляться. Но в тот вечер я чувствовала себя блестящей и неотразимой, совершенно непохожей на тех женщин, с которыми ему приходилось иметь дело, и вовсе не считала себя жертвой. Нет, скорее я видела себя крестоносцем, несущим истинную веру, и ничуть не сомневалась, что мне удастся изменить своего избранника.

Но когда мы сошлись, я очень быстро почувствовала, что Джон разочарован в жизни и считает себя незаслуженно обделенным судьбой. Он приходил в ярость от предвзятости критиков, которые, не замечая его достоинств, возносили к вершинам славы гораздо менее мастеровитых писателей. Постоянное недовольство жизнью лишало его покоя, заставляя стремиться к перемене мест: так у него оставалось меньше времени для грустных размышлений. Поэтому Джон был постоянно в движении — он много путешествовал, собирал материал для своих книг, заводил мимолетные романы, но при всем этом всерьез был увлечен лишь собой и своими писаниями. Когда к нему наконец пришел успех, он посчитал его слишком «незначительным и запоздалым». Он получил, что хотел, но ему было мало. Джону всегда чего-то не хватало, но чего именно, не знал даже он сам.

После года близких отношений мы постепенно стали отдаляться друг от друга. Его недовольство нередко перерастало в злость. Он стал пренебрегать мной, сначала в мелочах, потом все более откровенно: исчезал без предупреждения, а через неделю вдруг звонил, не объясняя своего отсутствия. Я плакала, скандалила и осыпала его упреками, а он клялся, что это в последний раз. Однако все повторялось, причем все чаще и чаще.

Но чем больше он остывал, заставляя меня стонать от обиды и одиночества, тем сильнее я к нему привязывалась. Каждая новая рана лишь распаляла мою страсть. Я стала следить за ним, как заправский детектив, с маниакальным упорством разоблачая его ложь и измены — он охотно каялся и с жаром клялся, что я единственная, кого он любит по-настоящему. И всякий раз я прощала его в полной уверенности, что привязывает меня к нему любовь, а не боль и разочарование, которые он мне причиняет. Вытащив мазохистку из спасительной раковины, он превратил ее в безжалостную садистку. Три года мы встречались от случая к случаю, изводя друг друга своей одержимостью и неспособностью любить.

Моя каждодневная жизнь — работа, еда, сон, отдых — проходила с мыслями о Ноланде. Когда я заканчивала свою очередную работу, мне непременно хотелось показать ее Джону. Если я узнавала что-то интересное, первой моей мыслью было поделиться этим с Джоном. Купив новое платье, я представляла, как бы он восхищался моим вкусом. Если я готовила, то только для него. Если слушала музыку, то только ту, которую любил он. День и ночь он был рядом со мной, хотя виделись мы довольно редко. Наше общение не прерывалось, но было крайне вялым. Разговоры по телефону, одна-две ночи, проведенные вместе после месячного перерыва. Я жила от встречи до встречи, проводя все остальное время в томительном ожидании.

В конце концов моя одержимость дошла до той точки, когда начинаешь думать о смерти. Вначале я не отдавала себе отчета в происходящем, и лишь позднее, после привычной череды коротких восторгов, сменяемых долгими периодами тоски и глубокого разочарования, до меня стало доходить, что мои детские печали никуда не делись, а лишь обрели иные формы и краски. Меня влекло к Джону Ноланду точно так же, как в свое время тянуло к ушедшему отцу. А я приняла это за любовь.

Это роднило нас с Кассандрой Гриффин. Вероятно, мы обе стали жертвами безрассудной страсти, но она погибла, а мне удалось выжить.

4

В следующий раз «Хейвен» показался мне гораздо более зловещим, словно его красота скрывала какую-то страшную тайну. Выйдя из машины, я посмотрела на окна второго этажа, стараясь угадать, где была комната Кассандры. В дверях меня встретил Дин, сообщивший, что хозяйка хочет со мной поговорить. Я последовала за ним по коридору.

Миссис Гриффин оказалась в буфетной. Стоя у большого стола, накрытого белой скатертью, она составляла букеты. На ней были фартук из матрасной материи и соломенная шляпа с широкими полями. У ее ног дремал Пом-Пом. Своим видом она напоминала английскую леди, вся жизнь которой вертится вокруг ее сада и собак. Рядом стояла миниатюрная горничная в серо-белом форменном платье и три больших ведра с цветами.

— Одно из моих невинных увлечений, — произнесла миссис Гриффин, увидев меня.

Я с интересом наблюдала, как она собирает букет из бледно-оранжевых тюльпанов. Их было так много, что в результате получился идеальный шар.

— Здесь их, наверное, не меньше сотни, — заметила я.

— Восемьдесят два. Чем больше, тем лучше — это девиз нашего дома. Никакого минимализма, правда, Брайди?

Горничная даже не подняла глаз.

Я провела пальцем по завитому краю цветка.

— Это попугайные тюльпаны.

— Совершенно верно. Их специально выращивают для меня в моем поместье. В магазинах сейчас не купишь хороших цветов.

— А где находится ваше поместье? — спросила я, несколько озадаченная этим замечанием.

— Во Франции. В шестидесяти милях от Парижа, неподалеку от Шартра.

— Так эти цветы из Парижа?

— Раз в неделю мне их посылают самолетом. Я понимаю, что это расточительно. Мне бы следовало продать это поместье, но хоть какой-то прок от него есть. Ведь гораздо приятнее сохранять, чем избавляться, как вам кажется?

— Почему бы не сохранить, раз вы можете себе это позволить.

Некоторые из моих состоятельных клиентов, недовольных цветочными магазинами, привозили цветы из своих загородных усадеб или частных парников. Но чтобы регулярно доставлять их самолетом через Атлантику! Меня трудно удивить причудами клиентов, но с таким я сталкивалась впервые.

— Вам понравился нарцисс? — спросила миссис Гриффин.

Я вдруг вспомнила про цветок, который она мне прислала. Вчера, увлекшись чтением, я совсем о нем забыла.

— Да! Конечно! Я как раз хотела вас поблагодарить. Очень красивый. Но не стоило так беспокоиться.

— Я подумала, что он вам немного улучшит настроение.

— Очень любезно с вашей стороны, но у меня нет причин для грусти, миссис Гриффин, — возразила я, несколько смущенная бестактностью этого замечания.

— Не важно. Нам всем не помешает немного взбодриться.

Взяв секатор, миссис Гриффин твердой рукой хирурга обрезала листья и шипы у оранжевой розы и всадила ее в середину тюльпанового шара. Чуть отступив, женщина восхищенно посмотрела на свое творение.

— Вот так! — решительно произнесла она, снимая перчатки. — Пока хватит. Остальным займемся позже, Брайди.

Кивнув, горничная стала убирать мусор.

— А зачем вы воткнули розу во все эти тюльпаны? — спросила я.

— Люблю неожиданные эффекты, — ответила миссис Гриффин. — Вы пообедаете со мной сегодня?

— Я обычно не ем днем.

— Это будет лишь легкая закуска, обещаю вам.

— Хорошо, спасибо, — неохотно согласилась я.

— Жду вас в гостиной без четверти час, — распорядилась она, выходя из комнаты.

А я отправилась в танцевальный зал, чтобы продолжить работу. Мне совсем не хотелось обедать с Фрэнсис. Совместная трапеза ведет к сближению, а я бы предпочла сохранить полную независимость. Но одновременно меня терзало любопытство. После всех этих газетных статей об убийстве мне захотелось узнать хозяйку «Хейвена» поближе и понять, как могла она продолжать жить в доме, где погибла ее дочь.

С утра время тянулось медленно. Я сделала несколько неудачных набросков и выкурила кучу сигарет. К полудню я уже умирала от голода и думала лишь о своем сандвиче, который мне сегодня не суждено съесть. Работа у меня не шла, и настроение было на нуле. Тут уж не до светских бесед с работодателем.

В назначенный час я ждала миссис Гриффин в гостиной, намереваясь как можно скорее покончить с обедом и вернуться к работе. Взглянув на бронзовые каминные часы времен Людовика XVI, я увидела, что они показывают без двадцати час, так же как и голубые эмалевые часики Фаберже, стоявшие на столике рядом с диваном. Я подвела свои наручные часы, которые, очевидно, спешили. Ровно без четверти час, если верить этим двум замечательным хронометрам, в дверях появилась миссис Гриффин. Она была на редкость пунктуальна, и таким же был весь уклад ее дома. Мне это понравилось. Она переоделась в бледно-голубое полотняное платье, которое ее освежало, и надела жемчуга. Ее волосы были тщательно уложены и имели чуть более светлый оттенок, чем утром. Тогда я в первый раз заподозрила, что она носит парик.

Я последовала за ней в столовую, где Дин сервировал обед на маленьком круглом столе у эркера, выходящего в сад. Подавая миссис Гриффин блюдо с рыбой, он шепнул:

— Левый кусочек без масла, мадам.

— Я сижу на строгой диете, — пояснила Фрэнсис, кладя себе на тарелку сухой кусок палтуса. — У меня вдруг подскочил холестерин — уж и не знаю, что это такое, — и доктора на полгода посадили меня на эту глупую диету. Такое мучение. Когда я была в вашем возрасте, никто и понятия не имел ни о каком холестерине, атеросклерозе и всем таком прочем. Все ели что хотели и толстели в свое удовольствие. Чем старше я становлюсь, тем чаще прихожу к выводу, что переизбыток информации только вредит.

— И недостаток тоже, — заметила я.

Она оставила мое замечание без внимания.

— Мой повар очень недоволен, потому что я не велела добавлять в еду масло и сметану. Вы не представляете, что это значит для настоящего мастера. Это все равно что запретить художнику рисовать цветными красками. Поэтому он очень радуется, когда у меня гости — есть возможность продемонстрировать свое искусство. Ну как вам?

Я попробовала рыбу.

— Очень вкусно, — восторженно произнесла я.

— Прекрасно. Я бы не хотела, чтобы он тосковал без дела.

Подняв стакан с минеральной водой, которая заменила мне вино, я посмотрела в сад. Над цветущей глицинией перепархивала одинокая птичка. Все дышало спокойствием и совершенством.

— Как здесь тихо и красиво! — восхитилась я.

— Я ненавижу шум. Доктор считает, что у меня гиперакузия. Это означает повышенное восприятие обычных звуков. Я слышу то, что не слышат другие.

«Интересное сообщение, — подумала я. — Как же она ничего не слышала, когда убивали Кассандру?»

— Не представляю, как можно жить в городе, — продолжала миссис Гриффин. — Я совершенно не переношу шума.

— Я уже привыкла. Шум составляет мне компанию.

— Вы живете одна?

— С Брашем.

— Животные так скрашивают нам жизнь и доставляют гораздо меньше беспокойства, чем дети. Но вот Пом-Пом у меня плохой мальчик — испортил все мои ковры. — Она посмотрела на спящего пса. — Вы хорошо поработали утром?

— Не слишком, — вздохнула я. — Я пока еще раскачиваюсь. Но у меня есть кое-какие идеи, которые я хотела бы обсудить с вами.

— Я предпочитаю видеть, а не обсуждать.

— Тогда я буду решать все сама. Сейчас я стараюсь как можно лучше изучить помещение.

— О да, — с сочувствием произнесла она. — Помещения, они как люди. Нужно время, чтобы узнать их. И чем они интереснее, тем дольше раскрывают свою сущность.

Миссис Гриффин закончила есть раньше меня. Откинувшись на спинку стула, она взяла из серебряной коробочки сигарету и чуть помедлила, прежде чем закурить.

— Вас не будет беспокоить дым? — спросила она.

— Нет, нисколько.

Чиркнув спичкой, она зажгла сигарету и, глубоко затянувшись, как заправский курильщик, выпустила дым одновременно через нос и рот. Я удивилась, что она курит. Мне почему-то казалось, что она не подвержена этой дурной привычке.

— Мои доктора категорически запретили мне курить. Но я их не слушаю. Есть вещи, от которых я просто не в силах отказаться, — объявила она.

— Какие же еще?

Миссис Гриффин склонила голову набок, словно мой вопрос позабавил ее.

— Льняные скатерти, — ответила она.

— Но их вряд ли можно считать опасными для вашего здоровья.

— Зато они вредны для моих слуг, — с легким смешком сказала она. — Такие скатерти безумно трудно стирать и гладить. Для этого ко мне раз в неделю ходит женщина, но она такая старая, что уже еле держит утюг. А молодые не умеют их правильно гладить и не хотят учиться. В наши дни никто не желает работать на других. Времена хороших слуг прошли, а с ними исчезли их сноровка и умение создать комфорт. Вы не заметили?

— Вероятно, это так, но я лично стараюсь придерживаться старых техник письма. Я училась им у прежних мастеров. В моем ремесле на них всегда можно положиться.

— Шоколад, — вдруг сказала она.

— Простите?

— От него тоже невозможно отказаться.

Я рассмеялась.

— Ну, здесь я с вами солидарна. Я сама настоящий шоколадоголик.

— Так, а что же еще? — Фрэнсис напряженно думала, внимательно следя за дымом от своей сигареты. — Этот дом. Я никогда от него не откажусь, — с вызовом произнесла она, словно отвечая на чью-то просьбу.

— Но зачем вам от него отказываться?

Конечно, я прекрасно поняла, что она имеет в виду, но все же не удержалась и задала этот провокационный вопрос.

— Зачем? — переспросила миссис Гриффин. — По той простой причине, что здесь была убита моя дочь.

Я смущенно заерзала на стуле и сосредоточила свое внимание на рыбе. Подняв глаза, я встретилась с ее тяжелым взглядом. Губы мои как-то сами сложились в жалкую кривую улыбку.

— Вы ведь знали об этом? О том, что Кассандру убили в этом самом доме?

— Да, — тихо ответила я. — Я об этом знала.

Она и не подозревает, как много мне известно на этот счет.

— Вас, наверное, удивляет, что я могу здесь жить?

Я молча кивнула.

— Не вас одну.

Миссис Гриффин вдруг ударилась в самоанализ.

— Я иногда сама себе удивляюсь, — сказала она, чертя вилкой по скатерти. — Когда это случилось, мой муж хотел отсюда уехать, но я не смогла. Просто не в силах была покинуть это место. Возможно, это звучит странно, но в этих стенах я чувствую себя ближе к моей Кэсси. Она здесь выросла. И я до сих пор ощущаю ее присутствие. Мне необходимо чувствовать ее рядом, особенно сейчас, когда я старею. Это дает мне хоть какое-то утешение.

Миссис Гриффин положила вилку и застыла. Сейчас она выглядела маленькой и хрупкой, словно воспоминания давили ей на плечи, как огромное мешковатое пальто.

— А убийцу так и не нашли?

— Нет.

— Как это ужасно.

— Да, — вздохнула она.

— И никаких улик?

— А что вы знаете об этом деле?

— Только то, что писали газеты.

— Газеты? Но ведь это случилось пятнадцать лет назад.

Я поперхнулась и глубоко вздохнула.

— Ну, я вынуждена вам кое в чем сознаться, миссис Гриффин. До нашей встречи я почти ничего не знала об этом убийстве, но вчера пошла в библиотеку и пересняла некоторые газетные статьи. Дома я их внимательно просмотрела. По правде говоря, я читала почти до утра.

Она как-то странно улыбнулась.

— Да, я знаю об этом.

— Что вы сказали?

— Я знаю, что вы ходили в библиотеку и взяли там статьи об убийстве. Но я, конечно, не знала, что вы зачитывались ими до полуночи.

Я была потрясена.

— Как же вы узнали, что я была в библиотеке?

Откинув голову на спинку стула, она закрыла глаза и устало произнесла:

— Мне не следовало бы говорить вам, но я считаю это нужным. Когда я нанимаю на работу людей, за ними какое-то время следят.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. Но потом я просто застыла от ужаса.

— Вы хотите сказать, что за мной следят?

— Да.

— И раньше следили?

— Да.

— Как долго?

— Достаточно долго.

— Сколько именно?

Я почувствовала, как во мне закипает гнев.

— С того момента, как я решила взять вас на работу. Я почувствовала, как кровь ударила мне в голову, и резко провела по волосам.

— Миссис Гриффин, я просто не верю своим ушам. У меня нет слов. Какая низость!

— О да, — сухо ответила Фрэнсис, — с вашей точки зрения. Но это лишь простая предосторожность. — Она открыла глаза и посмотрела на меня. — Естественно, все, что я узнала, останется между нами.

— Это должно меня утешить? Моя жизнь вас совершенно не касается.

— Совершенно с вами согласна, — мягко сказала она.

— Как вы посмели, миссис Гриффин? Как у вас совести хватило?

— Это обычная предосторожность и ничего больше.

— Видите ли, я работала у многих очень богатых и известных людей, но ничего подобного они себе не позволяли.

Она прищурилась.

— А откуда вы знаете?

Здесь она была права — я действительно могла не знать. Возможно, кое-кто за мной и следил. Но это не меняло дела.

— Если бы я узнала, то среагировала бы точно так же, как сейчас — немедленно распрощалась.

Я бросила салфетку на стол и поднялась. Миссис Гриффин схватила меня за руку. Ее маленькая костистая ручка была не сильнее птичьей лапки. Я с легкостью могла бы вырваться, но что-то меня остановило.

— Пожалуйста, не уходите! — воскликнула она. — Напрасно я вам сказала. Но я хотела быть с вами честной. Между нами не должно быть недомолвок. Прошу вас, сядьте и выслушайте меня.

Она тянула меня за руку с таким жалостным видом, что у меня не хватило духу ей отказать.

— Хорошо, — сдалась я, осторожно высвобождая руку.

Сев за стол, я скрестила руки и, глядя на нее в упор, стала ждать объяснений. Она медленно заговорила, как бы подбирая слова.

— Видите ли, после смерти Кэсси нас с Холтом стал преследовать страх, — произнесла она. — Это была не боязнь за свою жизнь, а страх перед самой жизнью. Вы это можете понять?

Я кивнула.

— Когда умирает ребенок, это нарушает все течение жизни. Что-то непоправимо рушится. Кэсси была нашим единственным ребенком. Очень долгожданным. Ничего удивительного, что мы слишком ее опекали. Мне хотелось, чтобы у нее было все самое лучшее. Я старалась уберечь ее от того, что пришлось пережить мне самой.

Она чуть вздрогнула.

— Но она вдруг стала отдаляться от меня, — продолжила миссис Гриффин после небольшой паузы. — До сих пор не понимаю, как это произошло. В ней появилась какая-то необузданность… У всякого своя судьба.

Она снова помолчала.

— Сначала я этого не замечала. Мне казалось, что мы дали ей все, чего можно пожелать. А потом было уже поздно. Она вышла замуж за Роберто.

— Роберто Мади?

— Роберто Мади, — произнесла она с плохо скрываемой неприязнью.

— Вам он не нравился?

— Нет! — отрезала она. — Абсолютно. Она выскочила замуж за смазливого мошенника. Я его видеть не могла!

— А где она с ним познакомилась?

— В Европе. Он был ее гидом. Уверена, что Мади прекрасно знал, кто она такая, и заранее решил приударить за ней, хотя всегда отрицал это. Как же, по словам Кэсси, у них была сумасшедшая любовь. Ха! Грязный тип.

— О нем почти не писали в газетах.

— У него не было ни положения, ни денег, ни семьи. Такими никто, кроме полиции, не интересуется.

— Им интересовалась полиция?

— Нет, только моя дочь, — ответила она с отвращением. — Мы пытались ее убедить, но все было бесполезно. Холт пригрозил лишить ее наследства, если она выйдет замуж, но ей было все равно. У нее были кое-какие свои деньги, и кроме того, на ее имя были записаны большие средства, так что она знала, что ее богатство никуда не денется, даже если мы проклянем ее.

Миссис Гриффин подняла бокал. Рука у нее дрожала, и вино перелилось через край.

— Он тайком женился на моей дочери, чтобы завладеть ее деньгами, — продолжала она. — Кэсси полностью подпала под его влияние. Но мы все узнали. Страшно сказать, что нам пришлось пережить. Холт добивался, чтобы его депортировали. В конце концов, она согласилась его оставить. В ту ночь, когда ее убили, у нас был страшный скандал. Холт и Роберто подрались… После этого Кэсси сказала нам, точнее, дала обещание, что оставит Мади, но попросила ее не торопить и дать ей самой во всем разобраться. Холт пришел в дикую ярость. Никогда не видела его таким. А Роберто, о Боже, они с Холтом…

Уронив голову на руки, она зарыдала. Я тихонько погладила ее по плечу.

— О Господи, я должна была ее защитить, — стонала она. — Это я во всем виновата.

— Мне очень жаль, миссис Гриффин. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Она покачала головой и вытерла салфеткой глаза.

— Теперь вы понимаете, почему я никому не доверяю? — спросила она, подняв глаза.

— Да, теперь понимаю, — сочувственно ответила я.

Решив воспользоваться ее минутной слабостью, я задала все время мучивший меня вопрос:

— Но ведь вы наверняка подозревали его?

— Кого?

— Роберто Мади. Разве вы не подозревали его в убийстве? — настаивала я.

— О, прошу вас, не спрашивайте меня об этом.

— Вы же сами сказали, что он стремился завладеть ее деньгами, а она решила с ним расстаться. Вполне логично подозревать именно его.

— Я не могу ответить на ваш вопрос. Умоляю вас, — простонала Фрэнсис.

— Но почему?

— Не могу. Просто не могу. Пожалуйста, не спрашивайте меня.

Потом снова заплакала.

— Если бы я только знала, что в тот вечер вижу Кэсси в последний раз… Если бы я знала…

Она замолчала.

— Продолжайте, — подстегнула ее я.

— Если бы я знала… я бы сказала… — запнулась она опять.

— Что? Что бы вы сказали?

Взяв мою руку, старая дама стала внимательно ее изучать, сравнивая со своей.

— Маленькие изящные ручки, — задумчиво произнесла она.

Потом удивленно взглянула на меня, словно ожидала увидеть кого-то другого.

— Мне так жаль, дорогая, — горестно сказала она, глядя мне в глаза. — Прости меня, Кэсси… Я виновата… Я так виновата перед тобой.

— Миссис Гриффин, я не Кэсси.

Словно не слыша моих слов, Фрэнсис продолжала сидеть, сжимая мою руку и обливаясь слезами. Я застыла, не в силах отвести от нее глаз. Ее горе было столь сильным и страстным, что я невольно почувствовала неловкость, словно стала свидетельницей любовной сцены. Надо было как-то ее утешить, но я не могла найти нужных слов. Что обычно говорят людям, пережившим столь невосполнимую потерю? Близкую подругу или добрую знакомую достаточно просто обнять в тяжелую минуту, но как помочь чужому человеку? Любое проявление сочувствия может показаться неискренним или слишком фамильярным. Больше всего мне сейчас хотелось встать и выйти из комнаты.

Наконец миссис Гриффин отпустила мою руку. Затем откашлялась, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого встала и, не произнеся ни слова, медленно пошла к двери. Проводив ее взглядом, я неподвижно застыла на стуле, рассеянно глядя в окно. В ушах у меня звучали ее слова: «Прости меня, Кэсси… Я виновата… Я так виновата перед тобой».

Что она имела в виду? В чем виновата? За что просила прощения у Кассандры?

Появившийся Дин сообщил, что миссис Гриффин слишком утомлена, поэтому я могу возвратиться к работе или считать себя на сегодня свободной — на мое усмотрение. Интересно, куда она отправилась за утешением — в свою спальню или куда-то еще? В детскую комнату Кассандры или туда, где ее убили?

Отъезжая от дома, я не могла отделаться от ощущения, что миссис Гриффин за мной наблюдает. Но теперь уж и я не буду спускать с нее глаз.

5

Я решила не возвращаться к работе и устроить себе выходной. Покинув «Хейвен», я покатила по шоссе, еще не решив, куда поеду. Продолжая отождествлять себя с Кассандрой, я мысленно рисовала картину убийства, пока передо мной вдруг не возникло видение, в котором Джон Ноланд вонзал мне в сердце нож. Я быстро съехала на обочину, чтобы перевести дух.

Заведя машину, я возобновила свою бесцельную езду, пока не оказалась рядом с Вашингтон-сквер, где жила когда-то. За те пятнадцать лет, что прошли с тех пор, здесь мало что изменилось, разве что прибавилось трещин на тротуарах. Дома, построенные в начале века, и узкие кривые улочки напоминали о прежней эпохе, неторопливой и полной изящества. Здесь я познакомилась с Джоном, здесь, в местных кафе, джаз-клубах, театрах и ресторанчиках, развивался наш роман. Мы жили достаточно близко друг от друга, что давало возможность неожиданно встречаться, срочно назначать свидания и успешно шпионить за партнером (я имею в виду себя). И вот я опять проезжала мимо его жилища и смотрела на окна, чтобы определить, дома ли хозяин.

Он жил на Бликер-стрит, на третьем этаже здания из бурого песчаника. Во всяком случае, в те времена. Когда мы окончательно расстались, я стала часто проходить мимо его дома. Иногда я бродила неподалеку, боясь увидеть его с другой и в то же время испытывая болезненное возбуждение от этой мысли. Один раз я простояла на улице до зари, глядя на окна, где всю ночь мелькала его тень, — терзаясь муками творчества, он курил, прикладывался к стакану и мерил шагами квартиру. Только теперь, когда я могла видеть Джона лишь издали или в своих мечтах, я поняла, насколько он мне дорог и как несовершенны были наши отношения.

Возможно, он здесь уже не живет — слишком много времени прошло с тех пор. Может быть, он переехал? Или умер? Нет, вряд ли. Я бы об этом услышала или натолкнулась бы на его некролог в «Таймс». В последние пару лет у меня вошло в привычку читать все некрологи в этой газете. Они заменили мне объявления о свадьбах, которые я любила читать раньше. Нет сомнения, что Джон Ноланд, теперь известный и всеми уважаемый писатель, после смерти удостоился бы самой блестящей посмертной статьи.

Припарковав машину, я взглянула на знакомые окна на третьем этаже. Все как раньше. Третье окно слева — это его кабинет. Во всяком случае, так было в прошлом. Следующее окно — спальня. Шторы там всегда были задернуты. Задернуты они и сейчас.

Выйдя из машины, я зашла в подъезд, чтобы проверить, живет ли Джон здесь по-прежнему. «В этом ведь нет ничего плохого», — уговаривала я себя. Внутри ничего не изменилось — тот же полумрак, светлые стены, темные трещины на плиточном полу, кошачий запах и, слава Богу, то же имя на почтовом ящике. Пожелтевшая каталожная карточка, на которой небрежным почерком выведено: Джон Ноланд.

Ящик был набит до отказа. Должно быть, он уехал. Это было в порядке вещей. Джон всегда много путешествовал, собирая материал для своих изысканно-изящных романов. Меня всегда поражало, как может человек, обуреваемый страстями и беспокойством, писать в такой холодной и уравновешенной манере. О чем там была его последняя книга? Я попыталась вспомнить название. В одной из рецензий ее назвали «прекрасным историческим романом». Да, речь там шла о завоевании Перу, увиденном глазами миссионера, который подружился с индейцем из племени инков и погиб вместе с ним героической смертью. Как же она называлась? Я опять задумалась. Да, «Люди из камня». Лучше не придумаешь.

Я вышла на улицу, думая о том времени, когда мы с Джоном встречались, ссорились и опять мирились. Вспомнила тот день, когда, зайдя в его кабинет, обнаружила там письмо от влюбленной в него женщины. С бьющимся сердцем я прочитала эти горячие признания и сразу же налетела на него.

— Кто эта женщина и как она смеет писать тебе такое? — кричала я, совсем потеряв голову.

— Не твое дело! — отрезал он, вырывая письмо из моих рук.

— Как ты можешь так со мной поступать?

— Ты сама во всем виновата.

И это было правдой. Я вела себя очень глупо.

У нас не раз заходил разговор о свадьбе. Я даже купила белое кружевное платье на случай, если мы вдруг решим оформить свои отношения. Надо быть готовой ко всему. Мне всегда хотелось быть в белом на своей свадьбе. Сейчас, стоя на тротуаре под его окнами, я подумала, что теперь, если это произойдет, видимо, так оно и будет: белое платье, белые цветы и седые волосы.

Глядя на знакомый дом, я вспомнила, как однажды Джон мне позвонил, а я вдруг выпалила, что не хочу его больше видеть. В тот момент это было действительно так. Трудно сказать, для кого это стало большей неожиданностью. Голос мой звучал непривычно холодно. Он спросил, что такого страшного он сделал. Или у меня кто-то появился? Нет, ответила я, ничего особенного он не сделал, и у меня никого нет. Просто не хочу его больше видеть. Это было неправдой. Я хотела его видеть, но мне надоело постоянно страдать. Ноланд стал меня увещевать, но я сказала: «До свидания» — и повесила трубку. Больше он не звонил.

Я нашла в себе силы переехать в другой район. Перестала изводиться, правильно ли я поступила, прекратила тайные паломничества к его дому и больше не сидела у телефона в ожидании его звонка. Не перетряхивала каждое утро почтовый ящик в надежде обнаружить там его неразборчивые записочки и открытки. Когда же они приходили — а это случалось неоднократно, — я их читала и сразу выбрасывала. Первые письма Джона Ноланда и открытки, которые присылал мне на день рождения отец, много лет лежали рядом в потайном ящике моего стола, пока в один прекрасный день я их не сожгла. Отныне я шла по жизни другим путем, накапливая новые впечатления и находя удовольствие в спокойствии и смирении.

Я с улыбкой встречала каждую новую рецензию на творчество Джона. Зайдя в книжный магазин, порой натыкалась на его очередной роман. С фотографии на обложке на меня смотрел слегка постаревший, но по-прежнему подтянутый и стройный любимец женщин с красивым, чуть грубоватым лицом. Я всегда смотрела, кому посвящена его книга. Один раз я прочла: «СР. — с любовью». «Бедная СР., — подумала я тогда, ставя книгу на полку. — Еще одна несчастная любовь».

Придя домой, я снова просмотрела все статьи о Кассандре, читая вслух некоторые отрывки. Браш внимательно слушал. Я заснула, не выключив свет, и всю ночь меня мучили кошмары, которые я, проснувшись, так и не смогла вспомнить. Утром я встала совсем разбитой.

После того странного разговора за обедом я не видела миссис Гриффин больше двух недель. Я ездила в «Хейвен» ежедневно, но она не подавала признаков жизни. Впрочем, мне это было только на руку. Наша последняя встреча оставила у меня какой-то неприятный осадок, в голове постоянно звучали ее слова: «Прости меня, Кэсси…» Мы обе получили встряску, и нам требовалось время, чтобы прийти в себя. Фрэнсис слишком поспешно и неожиданно приоткрыла завесу над своей тайной. Почему она так плакала и терзалась перед малознакомым человеком? В любом случае стоило сделать паузу, чтобы восстановить прежний баланс сил.

Все это время я много и бесполезно трудилась. Часами сидела в танцевальном зале, дымя сигаретами, рисуя эскизы и генерируя идеи, которые на следующий день отвергались как слишком избитые или сумасбродные. Меня мучило любопытство — а как проводит время миссис Гриффин? Насколько я заметила, она никогда не покидала усадьбу и не принимала гостей. Звонили ей только из магазинов. В саду она не работала и не гуляла, ко мне не заглядывала, все время проводя в одиночестве и видя только слуг. Что же она делает целыми днями? Читает или смотрит телевизор? Сидит в своих тематических комнатах и вспоминает о прошлых путешествиях? Или у нее есть какое-то тайное занятие?

И все же я чувствовала ее постоянное присутствие. Работая, я не могла отделаться от ощущения, что за мной неотрывно наблюдают. Об этом говорили некоторые незначительные происшествия. За окном вдруг замолкали птицы, и мне начинало казаться, что кто-то ходит по саду, но, выглянув из павильона, я никого не обнаруживала. Гуляя вокруг здания во время обеденного перерыва, я видела на земле следы, оставленные маленькой женской ножкой, а иногда отчетливо слышала тихий плач.

Поначалу я не придавала этому большого значения, но постепенно ощущение чужого присутствия стало настолько сильным, что мне начало казаться, что Фрэнсис подглядывает за мной через дырочку в стене. Рисуя очередной эскиз, я вдруг судорожно оглядывалась, пытаясь обнаружить следящие за мной глаза.

Как-то раз я пришла в павильон на рассвете, когда солнце чуть показалось над горизонтом. Встав в центре зала, я стала медленно поворачиваться и вот — наконец! — нашла то, что искала: на восточной стене, за колонной, через отверстие, находящееся на уровне глаз, пробивался тонкий лучик солнечного света. Подойдя поближе, я увидела небольшое отверстие, вполне достаточное для скрытого наблюдения. Я заткнула его бумагой, чтобы позднее надежно заштукатурить. Игра закончилась моей победой. Во всяком случае, на данный момент.

Через какое-то время я уже знала зал, как своего близкого друга — со всеми его достоинствами и недостатками. Построенный для торжественного случая, он тем не менее дышал какой-то печалью, словно чувствуя свою обреченность. Миссис Гриффин вряд ли будет давать здесь балы — она уже стара и живет затворницей. Непонятно, зачем ей вообще понадобилось реставрировать этот зал. Возможно, чтобы сохранить воспоминания о лучших временах ее жизни. Мне вдруг захотелось оживить это помещение, наполнить его радостью. Постепенно идея стала обрастать зрительными образами.

Любой танцевальный зал должен выглядеть так, словно в нем вот-вот зазвучит музыка, поэтому я решила просто вдохнуть в него жизнь. Иными словами — создать в застывшем классическом интерьере атмосферу праздника, заполнить его гостями, звуками музыки и весельем. А в центре всего этого будет сама дебютантка, Кассандра Гриффин, волшебная принцесса в длинном белом платье и венце своей юности.

«Кэсси, я пришла сюда, чтобы увековечивать твой триумф, и за эти несколько месяцев между нами должна протянуться невидимая нить, — мысленно обратилась к ней я. — Так я лучше узнаю тебя, а может быть, и саму себя. Соприкоснувшись с твоей жизнью в ее самые светлые моменты, я, возможно, разгадаю и загадку твоей смерти».

Окончательно утвердившись в своем выборе, я стала рисовать прямо на стенах зала. В голове роились сотни образов, угольный карандаш так и летал по штукатурке. Я почувствовала долгожданный прилив энергии, когда из таинственных глубин подсознания бьет фонтан творческих идей. Несколько дней я самозабвенно трудилась, реализуя эти идеи в тщательно проработанных эскизах.

К концу недели зал был заполнен гостями, музыкантами, животными и цветами. На каждой панели была изображена какая-нибудь забавная сценка. Мне особенно нравилась виньетка, в которой маленький песик, прячущийся в складках длинного платья одной из дам, задирает ножку на брюки ее кавалера. Но женщина, курящая сигарету в длинном мундштуке, и молодой человек во фраке, пьющий шампанское, не замечают его проказ. Несколько таких же игривых сюжетов вносили оживление в разряженную толпу гостей: официант, подающий даме закуски и одновременно запускающий глаза в ее декольте; старый повеса, пытающийся ущипнуть молодую барышню; женщина, слишком высоко поднявшая юбку, к радости своего кавалера. Вся эта пестрая публика как бы кружила вокруг портрета дебютантки — бледной и воздушной Кассандры Гриффин.

Теперь надо было, чтобы идею одобрила ее мать. Она больше не имела возможности подглядывать за мной, поэтому я решила пригласить ее в зал, чтобы показать, что у меня получилось. Хотя она скорее всего и так приходит сюда каждый вечер, когда я ухожу. Передав свою просьбу через Дина, который обещал поговорить с миссис Гриффин, я бесцельно прогуливалась по саду, немного нервничая от предстоящей встречи.

Я хорошо потрудилась и надеялась заслужить ее одобрение, однако она по-прежнему внушала мне опасения. Мне было непонятно, что за игру она со мной затеяла, если это действительно была игра, а не плод моего воображения. Интересно, как она будет вести себя после всех этих откровений? Пусть уж лучше задаст тон сама.

Через некоторое время меня пригласили в спальню миссис Гриффин. Она сидела на кровати под шелковым балдахином, опираясь на гору подушек. Поначалу я даже не узнала Фрэнсис в этой морщинистой старушке. Голова, покрытая редкими седыми волосами, казалась совсем крошечной.

— Подайте мои волосы, — властно приказала она горничной, которая сразу же исчезла в гардеробной.

— У меня была депрессия, — сообщила мне миссис Гриффин.

Поднеся к лицу зеркало, она стала внимательно изучать свое отражение, после чего сказала с презрительным смешком:

— Ужасно. Просто отвратительно.

Положив зеркало, она взглянула на меня выцветшими голубыми глазами.

— Знаете, раньше я очень следила за собой и славилась своей внешностью. Всегда волосок к волоску, даже если надо выйти в соседнюю комнату. Красота требует постоянного ухода, и я очень хорошо справлялась с этой работой. Никто никогда не видел меня в подобном виде, кроме моих горничных, разумеется.

Почему же она предстала передо мной в столь жалком обличье? Словно прочитав мои мысли, Фрэнсис продолжала:

— Но для вас я сделала исключение. Хочу, чтобы вы увидели меня без прикрас.

— Но почему?

Она на минуту задумалась.

— Наверное, для того, чтобы у вас сложилось хорошее мнение обо мне… Ведь ничто так не способствует симпатии, как легкое чувство жалости.

Я смущенно рассмеялась.

— Но зачем вам понадобилась моя симпатия? Я не совсем понимаю.

— Ничего удивительного. Вряд ли вы сразу поймете. Я и сама не совсем себя понимаю. Но, скажу откровенно, в один прекрасный день мне может понадобиться ваше сочувствие. Ведь на нем основаны любые взаимоотношения. От него так много зависит — все наши взлеты и падения определяются его количеством. Для меня вам потребуется совсем немного.

Миссис Гриффин снова поднесла зеркало к лицу.

— Раньше мне нравилось смотреть на свое отражение. Это придавало мне уверенности, — вздохнула она, проведя рукой по глубоким морщинам, бороздившим ее лицо. — Никогда не могла представить себя старухой… А сколько лет вам?

— Тридцать девять, — ответила я без запинки.

— О! В тридцать девять мне казалось, что я буду вечно молодой… Вы думаете о старости?

Я пожала плечами:

— И да и нет. То есть вообще-то стараюсь об этом не думать, но иногда чувствую себя совсем старой.

— Это потому, что вы одна, — заметила она. — Одиночество старит.

— Вы так думаете?

Эта мысль никогда не приходила мне в голову.

— Да, — твердо сказала Фрэнсис. — Чтобы оставаться молодой, надо постоянно общаться с людьми.

Горничная принесла два парика на болванках. Выбрав один из них, миссис Гриффин водрузила его себе на голову, привычным жестом убрав выбившиеся седые пряди.

— Вы знали, что я ношу парик?

— Я догадывалась.

— Вообще-то я их терпеть не могу. В них так жарко. Но вы же видели, мои собственные волосы не выдерживают никакой критики. Когда-то они были просто роскошными, хотя нельзя сказать, что это было моим главным украшением, как часто говорят о некрасивых женщинах. Будь я поскромнее, просто прикрывала бы голову шарфом. Но я довольно тщеславна и привыкла скрывать свой возраст. Когда Кэсси родилась, мне было тридцать три, но я всем говорила, что мне двадцать восемь. Теперь уже нет смысла лгать. Ну вот, уже немного лучше, — произнесла она, отодвигая зеркало от лица. — А может быть, мне это только кажется.

Парик действительно спас положение, но перед глазами у меня стоял ее прежний образ — морщинистое лицо, жалкие седые прядки.

— Как печально сознавать, что красота уже не вернется, — жалобно сказала она. — У меня рак в последней стадии.

Я не нашлась что ответить.

— Доктора говорят, что я проживу от силы год-два. Как-то странно это слышать — я совершенно не чувствую себя умирающей. И все же я обречена. Осталось уже недолго, но мне все кажется, что это происходит с кем-то другим, а я просто наблюдаю со стороны. Вы меня понимаете?

— Да.

— Я так боюсь ночей, — продолжала она. — Ночью особенно остро чувствуешь одиночество. Не знаю, почему так, ведь днем я тоже всегда одна. Видимо, сказываются темнота и тишина. Лежа без сна, я думаю о злокачественных клетках, которые пожирают мои внутренности, прямо-таки слышу их чавканье. Я не так уж привязана к этой жизни и могу с легкостью с ней расстаться, но для меня невыносима мысль о распаде. Не хочу разлагаться.

— Моя мать умерла от рака.

Это сообщение ее заинтересовало.

— Вы ухаживали за ней?

— Да.

— Я в этом не сомневалась. Было тяжело?

— Очень.

— А что было особенно тяжело?

Я на минуту задумалась.

— Особенно тяжело мне сейчас.

Миссис Гриффин погладила мою руку.

— Хорошая девочка. Но довольно траурных настроений, — резко сказала она. — Помогите мне подняться из этой могилы. Хочу посмотреть, как продвигается ваша работа.

6

Миссис Гриффин взяла меня под руку, и мы молча спустились по лестнице. Это путешествие, казалось, лишило ее последних сил. Когда она споткнулась, я удержала ее от падения, обхватив руками. Жест этот вызвал несколько преувеличенную признательность. Благодарность и беспомощность этой пожилой леди были столь трогательны, что у меня возникло невольное желание ее защищать. В ее присутствии я чувствовала себя молодой и сильной. Наше совместное передвижение, во время которого мне все время приходилось ее поддерживать, соединило нас незримыми узами. Я вспомнила свою мать в последние месяцы ее жизни. Она тоже цеплялась за меня, словно я могла ее спасти. Когда мы шли по саду, мне вдруг показалось, что Фрэнсис Гриффин представляет, что в эти предсмертные дни рядом с ней вновь оказалась Кассандра.

К тому времени, когда мы добрались до павильона, между нами установилась какая-то особая близость. Я больше не чувствовала неловкости в ее присутствии. И все же в зал я входила, затаив дыхание. Мне не терпелось узнать, как оценит легендарная Фрэнсис Гриффин мою работу, ведь ей может и не понравиться…

Я провела свою заказчицу внутрь. Стоя наверху лестницы, миссис Гриффин бегло оглядела стены и вдруг тихо вскрикнула. Вырвавшись из моих рук, она медленно спустилась в центр зала и стала внимательно рассматривать каждый рисунок. Потом, отвергнув помощь, из последних сил придвинула мой рабочий стул к центральному панно, опустилась на него и стала напряженно вглядываться в мое главное творение.

Над этим огромным панно с множеством фигур и сюжетов я трудилась дольше всего. Как и все другие, я набросала его угольным карандашом. Центром композиции была фигура молодой женщины в пышном белом платье. В руках она держала букет с кружевами и длинными струящимися лентами. Из-за ее плеча выглядывал симпатичный молодой человек во фраке, сопровождающий ее на балу. На месте лица у нее был пустой овал, который придавал фигуре несколько сюрреалистический вид.

— А эта девушка, кто она? — наконец заговорила миссис Гриффин, не отрываясь от безликой фигуры.

— Ваша дочь, — тихо ответила я.

— Моя дочь…

— Да, если вы не возражаете. Я подумала, что раз этот зал был задуман для нее, она должна стать его центром. Вы ведь построили его специально для ее первого бала?

Миссис Гриффин не ответила. Ее молчание меня насторожило. Я никак не могла понять, понравилась ли ей моя идея.

— Видите ли, — продолжала я, — мне показалось интересным запечатлеть это замечательное событие, как бы отдавая дань восхищения вам и вашей дочери.

Старая дама по-прежнему молчала.

— Конечно, это только набросок, — занервничала я. — Я могу кое-что поменять или вообще все переделать, если вы захотите. Уголь легко стирается. Считайте, что это только эскиз, представленный вам на утверждение. Я могу его уничтожить и начать все заново.

Почувствовав у себя в голосе извиняющиеся нотки, я замолчала. Миссис Гриффин не проронила ни слова. Мне казалось, что прошла целая вечность. Что происходит у нее в голове? Наконец по ее лицу поползла слезинка.

— Как вы узнали о лентах и кружевах? — глухо спросила она.

— Вы о букете? Я не знала. Это просто моя фантазия.

— А платье? Откуда вы знаете, как оно выглядело? Ее никогда не фотографировали в полный рост.

— И платье я тоже придумала.

Она повернула ко мне застывшее лицо.

— Это ее платье и ее букет. Поза, застенчивость, все как у нее. Кроме лица. Вы не нарисовали лицо.

— Я не хотела вас огорчить, миссис Гриффин.

— Огорчить меня…

Я затаила дыхание. О чем она думает сейчас? Миссис Гриффин подняла руки и, сложив пальцы рамкой, стала рассматривать через нее отдельные детали. Она бегло оглядела другие стены, все время возвращаясь к центральному панно и портрету своей дочери. Потом вдруг энергично вскочила со стула со словами:

— Абсолютно правильный выбор! Это будет чудесно.

Я с изумлением наблюдала, как она подходит к каждому панно, отмечая понравившиеся сценки. Сейчас это была совершенно другая женщина — помолодевшая и полная жизни.

— Вот это особенно удачно, — сказала она, указывая на часть стены, которой я особенно гордилась. — И вот это тоже — у вас такая богатая фантазия… столько выдумки… Когда вы закончите, эта панно будет просто украшением зала.

И дальше в том же духе.

Ее замечания не просто льстили моему самолюбию, они были удивительно точны. Она безошибочно распознавала скрытый смысл моих рисунков и все те настроения, что я пыталась в них передать. Продолжая восхищаться моей работой, она выделяла ее лучшие фрагменты, обращая внимание то на складку шторы, то на какой-нибудь цветок или выражение лица, словно это были бесспорные шедевры. Тревога ожидания, усугубленная ее молчанием, сменилась чувством упоительного торжества. Ее поразительная способность видеть конечный результат в очень приблизительных набросках привела меня в восторг. Она дала мне почувствовать, что я ничуть не уступаю своему кумиру — Веронезе.

Потом мы обсудили цветовое решение, придя к обоюдному согласию, что оно должно быть по возможности приглушенным, чтобы белоснежное платье Кассандры ярко выделялось на общем фоне.

— Только не торопитесь, — сказала моя заказчица. — Можете работать как угодно долго. Это должно быть совершенное творение.

— Я так рада, что вы одобрили мою идею, миссис Гриффин. Сначала мне показалось, что вам не нравится.

— Я просто была потрясена. Это как раз то, чего мне хотелось. Так редко удается получить сразу то, что хочешь. Конечно, у меня не было четкого представления о формах, но, увидев вашу работу, я поняла, что это то, что надо. Сама я ничего не могу создать, но у меня нюх на талантливых людей. Умение правильно выбирать — залог жизненного успеха.

Фрэнсис говорила медленно и с видимым усилием. Было видно, что она уже выдохлась.

— Извините меня, — произнесла она наконец. — Я очень устала.

Я предложила проводить ее домой, но она отказалась, заявив, что хочет побыть одна. Я смотрела, как она медленно карабкается по лестнице, цепляясь за перила, словно вот-вот упадет. Поднявшись наверх, она еще раз взглянула на центральное панно.

— Очень впечатляет, — заметила она. — Даже на расстоянии.

И с этими словами исчезла в саду.

После ее ухода я долго стояла в зале, размышляя над произошедшим. Мне по-прежнему нравилась моя работа, но то, что она была столь высоко оценена великой Фрэнсис Гриффин, меня просто окрылило. Ее энтузиазм вдохнул в меня энергию. Мне не терпелось приступить к работе, но я решила до конца насладиться своим триумфом.

Глядя на безликую фигуру Кассандры, я громко произнесла:

— Я нарисую твое лицо последним. Когда все будет готово к празднику, который я готовлю для тебя.

После этого я сразу же начала действовать: разложила краски и кисти и составила общий план работы. Однако мое торжество скоро омрачилось сомнениями. Слишком уж с большой готовностью восхищалась миссис Гриффин моими рисунками. Сейчас ее восторги уже казались мне преувеличенными и не вполне искренними.

Легендарная Фрэнсис Гриффин, сформировавшая вкусы целого поколения своими высокими требованиями к стилю и мастерству, была известна своей взыскательностью. Несмотря на все достоинства моей работы, она, надо признать, была далека от совершенства. Уже сейчас мне были видны недочеты, требовавшие исправления. Тогда почему миссис Гриффин так неумеренно расточала свои похвалы? Если верить тому, что о ней говорили, даже сам Веронезе не избежал бы критических замечаний, представь он ей свои картины. У меня же она не нашла к чему придраться, а я ведь далеко не Веронезе. Гораздо естественнее было бы услышать какие-то замечания или предложения.

Я снова задалась вопросом: что это — изощренная игра или плод моего слишком живого воображения, которое во всем видит тайные происки? Я решила отбросить все сомнения, отписав их на счет неуравновешенности артистической натуры. Возможно, я действительно себя недооцениваю или блестящая дама с возрастом стала менее требовательной. В любом случае нельзя допускать, чтобы радость успеха была омрачена какими-то беспочвенными сомнениями.

В конце дня, когда я уже собиралась уезжать, Дин вручил мне нарядную коробку, перевязанную лентой.

— Миссис Гриффин поручила мне передать это вам, — сказал он. — Она просила не развязывать ее, пока вы не приедете домой.

Дворецкий помог мне сесть в машину. Я не стала открывать коробку, и дело здесь было не в просьбе миссис Гриффин. Просто я почувствовала себя участницей спектакля, которая не вполне понимает, что происходит на сцене. Конечно, мне было любопытно, что там внутри. Я поставила коробку на переднее сиденье и всю дорогу поглядывала в ее сторону.

Браш встретил меня у двери и, как обычно, стал тереться о ноги, тарахтя, как маленький мотор. Соскучившись за день, он с особой нежностью приветствовал меня по вечерам. Но мне так не терпелось увидеть подарок Фрэнсис, что я временно оставила кота без внимания.

— Подожди немного, дружок, — сказала я, опуская коробку на диван.

Ничуть не обескураженный, Браш прыгнул на диван и стал наблюдать, как я распаковываю коробку, обитую бледно-лиловой тканью и завязанную фиолетовой бархатной лентой. Вполне естественно, что Фрэнсис Гриффин уделяет такое внимание упаковке — ведь вся ее жизнь была чередой дорогих подарков. Я осторожно потянула за роскошный бант и развязала ленту.

Под крышкой я обнаружила целое море бледно-голубой папиросной бумаги. Нырнув в нее, мои руки извлекли кремовое атласное платье, отделанное мелким жемчугом и изящными кружевами. Там же лежал сухой букет, обернутый в кружева и завязанный длинными белыми лентами. Никакой записки не прилагалось, да в ней и не было необходимости. Я и так догадалась, что это такое.

— Господи, Браш, да это же ее платье! — громко воскликнула я. — Бальное платье Кассандры!

Кот внимательно наблюдал, как я вынимаю роскошное платье из коробки и держу перед собой, разглядывая детали. Оно практически ничем не отличалось от нарисованного мной: без рукавов, с простым овальным вырезом, прилегающим лифом и пышной юбкой со шлейфом. Плотный блестящий атлас выглядел как новый.

Судя по его размерам, у Кассандры была такая же фигура, как у меня. Движимая любопытством, я прошла в спальню и, встав перед большим зеркалом, приложила платье к себе.

— Похоже, это мой размер, — сказала я своему любимцу, который последовал за мной. — Как ты думаешь, зачем она мне его дала? Чтобы я оставила его у себя? Или возвратила назад? Что, по-твоему, у нее на уме?

Прижав к телу платье, я осмотрела себя со всех сторон.

— Удивительно, как точно я его нарисовала. И этот букет с белыми лентами. Как я об этом узнала, Браш? Ты веришь в привидения? А в телепатию?

Кот прищурил свои большие серые глаза.

— Нет… Вот и я не верю. Это просто совпадение.

Я так и не решилась надеть на себя это платье. В этом было что-то патологическое. Аккуратно свернув юбку, я положила его обратно в коробку, утопив в голубых волнах бумаги, после чего решила сразу же позвонить миссис Гриффин и поблагодарить за подарок. Ведь в выходные я ее не увижу. Однако подошедший к телефону Дин сказал, что хозяйка отдыхает и ему не велено ее беспокоить. Ей что-нибудь передать? Я ответила, что это вполне ждет до понедельника.

Готовя ужин, я прослушивала сообщения на своем автоответчике. Несколько раз звонил Гарри Питт, которому не терпелось узнать, как идут дела в «Хейвене». В одном из сообщений он также приглашал меня в субботу на выставку Гойи в музее «Метрополитен». Мне стало неловко, что я ни разу ему не позвонила. Были звонки от друзей, которые волновались, куда я исчезла. Оставил сообщение потенциальный клиент — некий декоратор просил срочно перезвонить ему в связи с большим заказом в Южной Каролине. И еще кто-то несколько раз просто повесил трубку. Это было довольно необычно. Кому понадобилось звонить мне, не оставляя сообщений? Может быть, это была миссис Гриффин? Нет, вряд ли это она, но тогда кто? Какой-нибудь шутник? Ладно, перезвоню всем после ужина.

Потом мы с Брашем вместе ужинали. Поглощая спагетти со свежими помидорами и базиликом, я читала одну из своих любимых книг — «Жизнеописания знаменитых художников» Джорджо Вазари. По пятницам, после трудовой недели, я обычно позволяю себе выпить полбутылочки хорошего вина. Сегодня это было «Шато О'Брион» 1986 года. Съев печенку и вылизав миску, Браш запрыгнул на дальний край стола, чтобы вздремнуть, пока я зачитываю ему некоторые отрывки из книги. Жизнь художников вызывает у нас обоих неподдельный интерес.

— «По моему мнению, художники обязаны флорентинцу Джотто в той же степени, что и природе, той несравненной модели, красоту которой они постоянно пытаются копировать и воспроизводить…» — читала я вслух.

Мне нравится отождествлять себя со старыми мастерами. Увы, теперь ученые, а не художники создают величественные картины с помощью своих теорий и формул. Их странные компьютеризованные симфонии стали гимном нашего времени. Я же черпаю вдохновение в прошлом.

После ужина я ответила на все звонки. Бедный декоратор очень расстроился, когда я сказала ему, что не смогу полететь в Южную Каролину, чтобы посмотреть на старинную усадьбу, которую он там реставрирует. Я, не вдаваясь в подробности, сослалась на большую занятость и порекомендовала ему своего друга, большого специалиста по оптическим иллюзиям, который как раз очень интересуется Гражданской войной. Судя по всему, декоратор остался доволен.

Потом я коротко переговорила с друзьями, сообщив им, что работаю над большим проектом и практически отрезана от внешнего мира. Они были поражены, узнав, кто мой наниматель. Я совсем забыла, какой фурор производит имя Фрэнсис Гриффин.

Позвонив Гарри, я договорилась, что мы встретимся завтра в одиннадцать часов у музея. Ему хотелось поговорить, но я сказала, что устала и расскажу обо всем при встрече, после выставки приглашаю его на обед. Он согласился.

Раздевшись, я приготовилась ко сну. Но прежде чем лечь в постель, я снова вынула платье Кассандры, погрузив руки в тяжелый кремовый атлас, словно это было сдобное тесто. На этот раз я не сумела справиться с соблазном и, натянув платье через голову, долго стояла у зеркала, даже не застегнув крючки. Я никогда не была особо привлекательной, но теперь с удовольствием отметила, что с возрастом стала как-то лучше, словно когда-то была хорошенькой, а сейчас моя красота просто начала увядать.

Одернув корсет, я безуспешно попыталась застегнуть множество потайных застежек и крючков, которые являются непременным атрибутом сшитой на заказ одежды. Я представила себе, как перед балом плоскогрудую аристократку Кассандру Гриффин упаковывает в это платье горничная. Такое платье предполагает наличие слуг, которые будут его застегивать.

В конце концов я справилась со всеми этими крючками. Хотя платье сидело на мне отлично — даже длина оказалась впору, — оно все же предназначалось для молодого тела. Его царственная пышность и соблазнительный вырез только подчеркивали усталость моих черт. Короче говоря, оно меня не молодило.

Стояла ли Кассандра точно так же перед зеркалом в день своего дебюта, воспринимая как должное открывающееся перед ней блестящее будущее, словно это вид из окна, к которому она привыкла с детства? Или ее терзала неуверенность, и она никогда не ощущала преимуществ своего положения? А возможно, и не желала их иметь?

Сняв платье, я убрала его в коробку и легла спать.

Мой крепкий сои был нарушен настойчивым звонком телефона. Поначалу я даже не поняла, что происходит, и, потянувшись в темноте за трубкой, чуть не столкнула аппарат с тумбочки.

— Алло?

— Ну наконец-то, — произнес мужской голос, который показался мне знакомым.

— Кто это?

— А как ты думаешь?

«Сам дьявол» — подумала я, сразу узнав эти низкие хрипловатые модуляции.

— Джон? Джон Ноланд!

— Как поживаешь?

— Который сейчас час? — простонала я.

— Довольно поздно.

— Не то слово. Какого черта ты звонишь мне ночью? И зачем вообще звонишь?

— Тебя невозможно застать дома. Я уже несколько раз сегодня звонил.

— А почему ты не оставил сообщение?

— Ты же меня знаешь. Терпеть их не могу.

Я молча ждала, что он скажет.

— Ну… так как ты поживаешь?

— Спасибо, хорошо, — вежливо ответила я.

— Рад за тебя.

Снова последовала пауза. На этот раз молчание прервала я:

— Чего ты хочешь, Джон?

— Ничего. Просто я о тебе думал.

— И что ты обо мне думал?

Я почувствовала, что меня снова затягивает в его сети.

— Это тебя я видел пару недель назад?

— Где?

— Рядом с моим домом.

Так он меня видел.

— Да.

— Я так и думал.

— Ты меня видел?

— Угу.

— Так почему же не поздоровался?

— Это можно сделать и сейчас. Привет.

— Привет, — машинально ответила я.

— Что ты там делала?

— Проезжала неподалеку и не удержалась от любопытства, — небрежно сказала я. — Захотелось узнать, живешь ли ты там по-прежнему.

— А почему ты не позвонила?

— А откуда ты знаешь, что я не звонила?

— Я был дома.

— Ты был у себя в квартире?

— Я увидел тебя в окно.

— Почему же ты не окликнул меня?

— А почему ты не позвонила?

Разговор зашел в тупик.

— Джон, зачем ты мне звонишь?

— Не знаю. Наверное, потому, что скучаю.

Он сказал это так просто, словно мы не виделись всего пару дней.

— Но, Джон, ведь прошло уже двенадцать лет.

— А ты обо мне скучала? — продолжал он, игнорируя мое замечание.

Черта с два я скажу ему, что скучала. Не собираюсь льстить его самолюбию.

— Ну… а ты что делал все это время?

— Писал, путешествовал. Много чего делал.

— Я слышала, ты женился.

— Угу, — пробурчал он.

— На ком?

— Ты ее не знаешь.

— А кто она? — настаивала я.

— Мы уже развелись.

— Тогда кем она была?

— Просто женщина. Кстати, тоже художница.

— Правда?

Это меня заинтересовало.

— У меня слабость к художницам. Ты же знаешь.

— А какая она была художница?

— Плохая.

— Меня не это интересует, — заметила я с раздражением. — Какой живописью она занималась?

— Абстрактной.

— Ах, абстрактной.

Еще одна пауза.

— Так когда я тебя увижу?

— Никогда, — твердо ответила я.

— Но почему же?

— Джон, повторяю: чего ты хочешь?

— Увидеть тебя. Поболтать. Подарить тебе парочку моих последних книг.

— Зачем? Они посвящены мне?

— Нет.

— А кому ты их посвятил?

— Исчезающим видам.

— Ну значит, мне.

Он рассмеялся.

— С юмором у тебя по-прежнему все в порядке.

— Без него я просто сошла бы с ума.

— Давай поужинаем вместе на следующей неделе?

— Я не в восторге от этой идеи, Джон. Честно.

— Давай поужинаем вместе, — настойчиво повторил он.

Я мучительно боролась с соблазном — его голос по-прежнему волновал меня. А что, собственно говоря, я теряю? В конце концов, это всего лишь ужин. Мне действительно хотелось его видеть, хотя прежних чувств уже не осталось. Неужели он наблюдал за мной тогда у дома? Как это романтично!

Его домогательства сбивали меня с толку, лишая способности мыслить здраво, как это часто случается с людьми, попавшими в опасную ситуацию. Я убедила себя, что отказ от ужина будет выглядеть еще большей слабостью.

— Когда? — тихо спросила я.

— Во вторник. Я за тобой заеду.

Я еще чуточку поколебалась, подсознательно пытаясь спастись от угрозы.

— Хорошо, — вздохнула я, сдаваясь окончательно.

— До встречи, — коротко сказал он и повесил трубку. Интересно, сильно ли я изменилась за это время?

Видимо, не слишком, раз так легко приняла это приглашение. Что ж, жребий брошен. Я почувствовала необычное воодушевление. Впервые за много лет у меня появилось что-то, кроме работы. Я лежала в темноте, забыв о сне. До вторника еще так далеко.

7

— Ну расскажи еще, расскажи! — восклицал Гарри Питт, нетерпеливо тряся большой лысой головой.

Я возила Гарри на инвалидном кресле по выставке Гойи в музее «Метрополитен», развлекая его рассказами о Фрэнсис Гриффин и ее доме — тематические комнаты, потрясающие картины и мебель, царственное уединение угасающей вдовы. На самом деле мой друг прекрасно обошелся бы и без кресла, но с ним было проще подойти к картинам, вокруг которых толпилась масса народа. Я лично предпочла бы подождать, хотя роль Шахразады при султане Шахрияре стала мне несколько надоедать, но Гарри, горевший нетерпением поскорее увидеть картины, решил воспользоваться преимуществом своего положения.

— Пропустите нас, пожалуйста, пропустите! — громко повторял он.

Оторвавшись от благоговейного созерцания, посетители раздраженно оглядывались на прикованного к креслу бедолагу, который смотрел на них глазами раненого оленя.

— Дайте подойти старому больному человеку, — жалобно говорил он. — Я инвалид. Вы не будете так добры пропустить нас поближе?

Раздражение немедленно сменялось замешательством, и люди расступались, давая нам пройти.

— Я играю на их чувстве вины, — цинично шепнул мне Гарри, очутившись в первом ряду зрителей.

Я была шокирована его поведением, но, надо признать, оно приносило свои плоды.

— Ты просто невозможен! — прошипела я ему в ухо.

Питт не обратил на это никакого внимания, будучи вполне уверен, что для людей умных и искушенных подобные привилегии вполне естественны. Гарри считал большинство людей обывателями, с которыми можно не считаться.

— Хороший вкус в наши дни такая же редкость, как знание латыни, — сокрушенно произнес он. — Я часто чувствую себя средневековым монахом, который оберегает древние тексты от язычников, сохраняя живой источник познания. Мы несем ответственность за сохранение памятников прошлого, которые наш ужасный век пытается уничтожить… Ты замечала, что сейчас большинство людей интересуются только движущимися картинками?

— Ты не совсем прав, Гарри. Посмотри, сколько людей пришли на выставку.

— Да, но они ничего не смыслят в картинах, — решительно заявил он. — И пришли сюда, потому что наслушались художественных критиков.

— Не согласна с тобой, — сказала я, заметив восторг на лицах некоторых посетителей.

— Ничего удивительного, моя дорогая. Ты еще так молода.

Я подкатила его кресло к знаменитому портрету графини Чичон.

— Посмотри на нее, — сказал Гарри со вздохом. — Ну разве она не прекрасна?

Мы оба застыли перед незабываемым изображением молодой женщины, закутанной во что-то белое. Эфирное создание с тонкими чертами и мечтательным выражением лица грустно улыбалось, как бы предчувствуя свой скорый конец.

— Несчастная графиня, — заметил Гарри. — И вся эта красота и одухотворенность пошли прахом. Ты ведь знаешь ее историю?

Я покачала головой.

— Так вот, — он получал видимое удовольствие от своей осведомленности, — эта блестящая во всех отношениях женщина вышла замуж за ужасного садиста. Какого-то мерзкого выскочку-генерала, который бил ее и проматывал ее деньги, а потом бросил, сбежав с другой. Очень характерная ситуация. Она так и не оправилась от удара и умерла совсем молодой. Посмотри, как сочувствует ей Гойя в этой картине. Она внешне холодна и вместе с тем трогательна и ранима. Так и хочется обнять ее. И в то же время нас удерживает ее хрупкость. Кажется, что она сейчас растворится в воздухе. Художник как бы хочет сказать, что в нашей быстротечной жизни красота и печаль всегда идут рука об руку.

Расчувствовавшись, он немного помолчал.

— Сам-то старина Гойя старался ничего не упустить.

— Она чем-то напоминает мне Кассандру Гриффин, — заметила я, глядя на призрачное лицо графини.

— Правда? — встрепенулся Гарри.

Мы отправились дальше, делая короткие остановки перед картинами и обмениваясь впечатлениями.

— Расскажи мне еще про Фрэнсис Гриффин, — попросил Гарри.

— У меня создалось впечатление, что она не живет, а как бы играет на сцене.

— Но это весьма характерно для такого рода дам. Самые вульгарные из них не представляют своей жизни без дешевой славы. Я прогуливал массу таких птичек, когда еще мог гулять, — усмехнулся Гарри. — И заметил, что все они считают вечер потерянным, если не попадут в светскую хронику и не увидят собственных фотографий в газетах.

— Только не говори мне, что Фрэнсис Гриффин стремилась к популярности. Никогда в это не поверю. Она настоящая затворница.

— Нет, о ней этого не скажешь, — согласился Гарри. — Такой великосветской даме это просто не нужно. Когда она впервые пришла в мой магазин, я и понятия не имел, кто она такая. Но по ее одежде и манере вести себя сразу можно было сказать, что она птица высокого полета. Ей не было нужды себя рекламировать.

— Да, она действительно выглядит королевой, несмотря на сомнительное происхождение.

— Это очень характерно для людей, которые себя придумали, причем успешно. Чтобы хорошо играть роль, надо назубок знать сценарий. У Фрэнсис Гриффин безошибочное чувство стиля. Она всегда умела окружить себя тайной, что, конечно, важно для любой женщины, но для светской дамы — строго обязательно.

— А разве не все себя придумывают?

— В какой-то степени. Особенно в этой стране. Конечно, люди, которые добиваются блестящего положения благодаря своему упорству или талантам, неизбежно создают себе образ. Но есть избранники судьбы, которым она сделала подарок еще при рождении — в виде большого состояния, громкого имени или редкой красоты. И вот им себя придумывать не требуется — они просто живут, оправдывая те ожидания, которые к ним предъявляются. Или не оправдывая.

— Интересно, чего ждали от Кассандры Гриффин?

— Смотря кто. Большинство людей хотят чего-то особенного от тех, кто обласкан судьбой. Они не догадываются, что избыток жизненных благ может быть столь же губителен, сколь и их отсутствие, — глубокомысленно изрек Гарри. — Большое богатство и полная нищета — это лишь две стороны одной медали. С таким происхождением у бедняжки просто не было шансов.

— Да. Ей бы пришлось бороться со своим богатством!

Мы оба рассмеялись.

— Мы рассуждаем, как два старых циника, — заметила я.

— Скорее, как люди опытные и осмотрительные… Не забывай, что Фрэнсис Гриффин возникла ниоткуда, и никто не знал, чего от нее ждать.

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что когда ею занялись, было уже поздно — она успела пробить себе дорогу. Любой, кто хотел пользоваться ее благосклонностью, был вынужден глотать состряпанную ею биографию, а потом эта версия стала официальной. У людей короткая память, когда дело касается денег и власти. Скажи мне, Фейт, а тебе она нравится? — вдруг спросил Гарри уже несколько другим тоном.

Странно, как я раньше над этим не задумывалась. Я минуту помедлила.

— Ты знаешь, в какой-то степени да.

— Что значит «в какой-то степени»?

— Это сложно объяснить, — ответила я. — Мне кажется, она играет со мной в какие-то игры, а я не могу понять зачем.

— Игры? Какие игры?

— Да так, больше по пустякам. Ну, например, она установила за мной слежку и лично подглядывала за мной в зале. Потом у нас был очень странный разговор за обедом, когда она приняла меня за свою дочь.

— Яснее, пожалуйста.

— Ну, начала просить у меня прощения, словно я была Кассандрой. И вот это навело меня на мысль, которой я бы хотела с тобой поделиться.

Я наклонилась к нему поближе.

— Мне кажется, я знаю, кто убил ее дочь, — прошептала я. — И это был вовсе не злоумышленник.

— А кто же?

— Роберто Мади. Ее муж.

Я ожидала, что Гарри будет потрясен моим открытием.

— Ах да, их зять, — сухо сказал он. — Что-то припоминаю. Да, да, это точно он.

Я опешила.

— Что значит «это точно он»?

— Во всяком случае, тогда все так считали.

Гарри говорил себе под нос, и я чуть тряхнула кресло, чтобы напомнить о своем присутствии.

— Эй, потише там, — немедленно отреагировал он на толчок.

— Почему это «тогда все так считали»?

— Не знаю. Считали и все. Такие ходили слухи.

— А почему же с ним ничего не сделали?

— А что с ним можно было сделать?

— Ну, не знаю. Арестовать, отдать под суд, — негодующе сказала я. — Разве не так поступают с убийцами?

— Фейт, дорогая, какой глупый вопрос. Твоя наивность просто изумляет.

— Разве у них не было доказательств?

— Может, и были. Кто знает? — пожал плечами Гарри.

— Ты думаешь, дело замяли?

— Речь идет о высшем обществе, дорогая. Так называемом высшем обществе. А там не принято выносить сор из избы, — презрительно фыркнул он.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мне кажется, они с удовольствием повесили бы на него это дело. Миссис Гриффин ненавидит своего зятя. Считает его прохиндеем.

Уловив нотку раздражения в моем голосе, Гарри стал говорить нарочито спокойно:

— Значит, у них были причины не отдавать его под суд.

— Можно подумать, что у них был выбор! — закричала я.

Мой голос перекрыл шум толпы. Люди стали оглядываться на нас.

— Успокойся, — попытался урезонить меня Гарри. — Видишь ли, дорогая, с такими деньгами и положением, как у Гриффинов, можно выбирать что хочешь. Вся их жизнь — это сплошной выбор. Не забывай, что Холт Гриффин принадлежал к старой денежной аристократии. Они успели запустить щупальца довольно глубоко и живут по своим собственным законам. Умирают, кстати, тоже.

— Гарри, послушай же меня! Ты читал все эти статьи об убийстве?

— В свое время читал. Тогда только об этом и говорили.

— А сейчас?

— Это же не Библия, чтобы я держал их в тумбочке у кровати.

— Если ты их прочитаешь сейчас, тебе станет абсолютно ясно, что это муж убил ее. Не понимаю, почему они не смогли этого доказать.

— Потому что не хотели.

— Но это же чудовищно — знать, кто убил твою дочь, и не стремиться наказать убийцу!

— Ты только подумай о том, какой бы разразился скандал. Шума и так было много, но все по крайней мере скоро затихло. А представь, что бы поднялось, если бы убийцей оказался их собственный зять. Дух замирает при одной мысли. Арест, суд — дело растянулось бы на несколько лет. Разве Фрэнсис потерпела бы такого рода известность? А старый Холт Гриффин вообще не пережил бы позора. Он бы просто сошел с катушек и умер.

— Он и так умер.

— Да, но много позже. Послушай, Фейт, не все так легко относятся к жизненным перипетиям. Холт Гриффин был очень добропорядочный и осторожный джентльмен с безупречной репутацией. Он никогда бы не допустил ничего подобного.

Пока Гарри рассматривал каталог, я старательно обдумывала его слова.

— Расскажи мне о Холте Гриффине.

— Хорошо, но только забери меня отсюда. Я умираю от голода, и мне надоела толпа, — раздраженно ответил Гарри.

— Мы сейчас пойдем обедать.

— Давно пора, — фыркнул он.

Я привела Гарри в небольшое кафе неподалеку от музея. Погода была прекрасная, и мы расположились на улице, наблюдая за прохожими. Обслуживать нас не торопились, и мой друг начал возмущаться, но быстро угомонился, когда официант принес графин с вином. Мы заказали обед и стали ждать.

— Итак, Холт Гриффин, — напомнила я.

Гарри облокотился о стол, сложив руки как для молитвы, что, впрочем, не мешало ему периодически прикладываться к бокалу с вином.

— Утонченный аристократ — вот первое, что приходит на ум. Я видел его несколько раз, но встречались мы только единожды. Очень скромный и тихий человек. Высокий, элегантный, с приятными чертами лица. Всегда прекрасно одет — в английские костюмы, сшитые на заказ. Неброский, но безукоризненный стиль. Ну, ты знаешь этот тип мужчин. Но было в нем что-то женственное.

Гарри слегка замялся.

— Ну, дальше, — нетерпеливо сказала я.

— Я просто раздумываю над этим. Вряд ли он был совсем голубым, хотя ходили слухи, что Фрэнсис сумела избавить его от этого порока и тем самым привязала к себе… Так или иначе, самой заметной его чертой было умение держать дистанцию. Я почувствовал это при первой же встрече. Как я уже говорил, мы виделись только один раз и довольно мельком, но у меня сразу возникло ощущение какой-то отчужденности. Он был любезен, хорошо воспитан и держался очень приветливо, но в то же время — на редкость отстраненно. Не подпускал никого к себе. Понимаешь, о чем я говорю?

Я молча кивнула. Покончив с первым бокалом вина, Гарри снова потянулся к графину. Он предложил налить и мне, но я отказалась.

— Ты же знаешь, я никогда не пью днем. Меня потом клонит в сон.

Понимающе кивнув, Гарри продолжил свое повествование:

— Он был потрясающе закрытый человек. Ты считаешь Фрэнсис Гриффин затворницей? Да по сравнению с мужем она просто рок-звезда! Он был патологически замкнут. Один из тех, кто считает, что его имя может появиться в газетах лишь три раза: когда он родился, женился и умер.

— Но он же был на дипломатической службе. Значит, его имя постоянно мелькало в газетах.

— Наоборот. Дипломаты не стремятся к известности. Но даже если о нем упоминали, то только в связи с работой. А я имею в виду частную жизнь. В отличие от большинства Холт Гриффин ненавидел популярность.

— Так ты думаешь, он прикрыл убийцу дочери, чтобы избежать огласки? — с отвращением спросила я.

— Не могу сказать наверняка, но это не исключено.

— А я думаю так: они замяли дело не только из боязни огласки. Там было что-то еще.

— Что, например?

— Не знаю что. Но зато я точно знаю, что миссис Гриффин чувствует себя виноватой и пытается отождествить меня с Кассандрой, чтобы в чем-то признаться и попросить прощения.

— И что заставляет тебя так думать?

— Это просто подсознательная догадка.

— А что плохого в том, что она хочет видеть в тебе Кассандру?

— Это как-то странно, тебе не кажется?

— Да нет. Она старая одинокая женщина, пережившая ужасную трагедию, а ты ровесница ее дочери. Вполне естественно, что ее к тебе тянет.

— Но в этом есть что-то жуткое.

— Жуткое? Ничего себе словечко!

— У нее рак. Она умирает.

Гарри нахмурил брови и чуть сгорбился.

— Нет, — запротестовал он, — этого просто не может быть.

— Почему же? Она сама мне сказала. Господи, как же мне хочется разгадать это убийство!

— Зачем тебе это?

— Ну, не знаю. Нас с Кассандрой что-то неуловимо связывает… Не могу тебе этого объяснить. И потом, мне просто любопытно. Здесь так много непонятного. Но ведь кто-то должен знать правду.

Разволновавшись, я нарушила свое правило и налила себе вина. Выпив бокал залпом, я наполнила его снова. Гарри с усмешкой наблюдал за мной.

— Мне казалось, ты не пьешь днем, — заметил он.

— Сегодня пью, — огрызнулась я. — Она прислала мне бальное платье Кассандры, и я его примерила.

— Оно подошло?

— Тютелька в тютельку. Даже страшно. Ты знаешь, мы с ней похожи. Ты видел ее фотографии?

— Угу, — кивнул он.

— Интересно, какой она была? Мне кажется, у нас с ней много общего.

— В каком смысле?

— В отношениях с мужчинами. Думаю, что этот Роберто Мади — вариация на тему Джона Ноланда. Я его представляю именно таким… Кстати, угадай, кто вдруг выплыл из небытия и пригласил меня на ужин на следующей неделе?

— Не может быть… — осторожно произнес Гарри.

— Да, именно он.

— Так уж и вдруг? — недоверчиво переспросил он.

— Ну, я случайно оказалась рядом с его домом, и он увидел меня в окно.

Гарри возвел глаза к небу. Он был в курсе моих сложных взаимоотношений с Ноландом. Когда мы встретились много лет назад, Джон был единственной темой, на которую я могла говорить.

— Битому неймется? — насмешливо спросил Гарри.

— Да знаю, знаю. Мне просто интересно. Правда, особенно сейчас, когда я узнала про Кассандру. Сразу же возникли ассоциации.

— Может быть, я не прав, но мне казалось, что ты уже по горло сыта мазохизмом.

— Но, Гарри, это всего лишь ужин.

— Не бывает ничего случайного, даже ужина. Может быть, проще купить власяницу и заняться умерщвлением плоти?

— Разве я такая грешница?

— Не ты, а он. Фейт, дорогая, у тебя короткая память. Разве ты забыла, как тебя мучил этот негодяй? И как ты страдала? Как звонила мне в любое время суток и рыдала в трубку? Мне даже пришлось пару раз приехать к тебе, чтобы не оставлять одну.

Я глубоко вздохнула, захлестнутая потоком неприятных воспоминаний.

— Все верно. Он трудный и бессердечный человек. Но я так сходила по нему с ума, что, будь он убийцей, не задумываясь легла бы под топор. Как Кассандра.

— Ты все время к ней возвращаешься, — бесстрастно заметил Гарри.

— Я знаю. Она просто преследует меня.

— Возможно, тебе действительно стоит заняться ее убийством. У вас прямо родство душ.

— У меня родство душ с любой женщиной, пострадавшей от мужской тирании. Иногда просто диву даешься, как можно было пережить весь этот кошмар.

— Тогда какого черта ты собираешься ужинать с Ноландом? Чтобы снова бередить старые раны? Зачем тебе это нужно? Почему бы не найти лучшего применения своим талантам?

— Ты абсолютно прав, — уныло согласилась я.

— Можешь фантазировать на тему Джона Ноланда в уме. А в реальности пусть с ним мучается кто-нибудь другой.

Наконец мне подали салат, а Гарри — холодного жареного цыпленка. Он с удовольствием принялся поглощать еду, у меня же пропал всякий аппетит. Я рассеянно ковыряла вилкой сочные листья салата и выкладывала на тарелке узоры из ломтиков ветчины.

— Господи, Гарри, я просто не знаю, что делать… — покачала головой я. — Мне тридцать девять, и я ничего не понимаю. Раньше я имела обо всем твердые представления. Может быть, это и есть жизнь — постепенная утрата убеждений?

— Есть время разбрасывать камни и время их собирать, — сказал Гарри, кладя в рот большой кусок цыпленка.

— А у тебя сейчас какое время?

— Собираю пожитки, чтобы с удобством переселиться в мир иной.

Питт прополоскал рот вином.

— Ты часто думаешь о смерти?

Вытерев рот салфеткой, он как-то буднично произнес:

— Гораздо чаще, чем раньше. А ты?

— Временами… — задумчиво сказала я.

— В моем возрасте мелочи вдруг начинают приобретать большое значение, и наоборот. Сейчас еда заменяет мне работу и любовь. Если раньше я находил радость в том, что покупал редкую мебель или заводил новый роман, то теперь для этого достаточно жареного цыпленка.

Он поднял вилку с куском мяса и помахал ею как флагом.

— Мне вдруг открылось, что мы всю жизнь только и делаем, что едим и спим, забывая о самом главном.

— Ты думаешь, люди в конце концов доходят до сути?

— Кто-то доходит, а кто-то нет. Боюсь, что большинство так и остаются в неведении. Только очень немногие задумываются о жизни. Гораздо легче просто плыть по течению.

— А ты сам-то задумываешься? Или плывешь по течению?

— Так, подумываю иногда… Но сейчас меня больше всего огорчает то, что ты тратишь время на этого типа. Фейт, дорогая, он того не стоит.

— Но мы же не можем жить без иллюзий, — вздохнула я.

— У каждого есть свой фантом.

— Что?

— Уплывшее счастье.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ты сама знаешь, как это бывает, — ответил Гарри с глубоким вздохом. — Ты оглядываешься назад и думаешь, что вот с этим человеком жизнь сложилась бы совсем по-другому. Именно с тем, который от тебя ускользнул. Предмет твоих мечтаний. Прекрасный принц на белом коне.

— Джон Ноланд вовсе от меня не ускользнул. Скорее, это я его бросила.

— Тогда кто же от тебя ускользнул?

— Никто. А как насчет тебя?

— Родни, — быстро сказал Гарри.

Питт говорил о своем бывшем дружке, агенте сыскной полиции, с которым он познакомил меня несколько лет назад. Большинство «компаньонов» моего друга, как предпочитал называть их Гарри, были крепкими парнями из рабочих слоев — полицейские, пожарные, строители. Ему нравилась их мужественная немногословность.

— Как же, помню, знаменитый Родни. Женатый полицейский детектив из Куинса, у которого был гениальный ребенок.

— Господи, как я ненавидел это чадо!

— И как поживает старина Родни?

— Понятия не имею, — печально ответил Гарри. — Такой хороший был парень. Я был в отчаянии, когда он вернулся к своей кошмарной жене. Между прочим, он из Бруклина, а не из Куинса.

Только сейчас я осознала, как печальна была личная жизнь Гарри: случайные встречи, тайные связи, вечно мешающие жены и семьи, измены и расставания. Сейчас он напоминал мне старую женщину, которая проводит последние годы жизни в обществе преданного супруга, предаваясь воспоминаниям о совместно прожитых годах. В последнее время в его облике действительно появилось что-то старушечье. Гарри все больше походил на рембрандтовские портреты стариков, у которых возраст стер все половые различия, и подчас трудно понять, кто сидит перед вами — мужчина или женщина. Под старость Питт тоже подрастерял свою мужественность. Что-то женское проступало сквозь его черты, словно позднее раскаяние.

— Почему же ты ему не позвонишь?

— А что я скажу? «Привет, это я. Мне так не хватало тебя все эти восемь лет. Как дела?»

— Ты можешь просто напомнить о себе. Джон позвонил мне через двенадцать лет.

— Возможно, у Джона больше самонадеянности. И потом, здесь другая ситуация. Когда тебя бросает женатый человек, нельзя идти напролом.

— Ну и не иди. Ищи предлоги.

— Как ни странно это звучит, но таким предлогом можешь быть ты.

— Что-что? — подозрительно переспросила я.

— Я хочу тебе кое-что предложить.

— Давай.

— Я могу помочь в твоем расследовании.

— Каким образом?

— Тебя всерьез заинтересовало убийство Кассандры Гриффин. Ты подозреваешь Роберто Мади. Давай разыщем этого парня и поговорим с ним.

— Ты шутишь?

— Послушай, Фейт, не тебя одну это волнует. Я тоже хочу получить свою долю адреналина.

— И как ты надеешься его получить?

— У меня появится предлог позвонить моему любимому дружку Родни.

Я с изумлением посмотрела на Гарри.

— Я позвоню ему под тем предлогом, что мне надо разыскать Роберто Мади. Разве плохая идея?

— Так ты это серьезно, Гарри?

— Не сойти мне с этого места!

Несмотря на некоторую экстравагантность этого предложения, оно меня заинтересовало.

— Ты думаешь, он сумеет его найти?

— Если он жив, то да.

— Кто? Родни или Мади? — поддразнила его я.

— Послушай, если кто и сможет его найти, так это Родни Матусак, — решительно сказал Гарри. — Это его работа.

— Ну, найдет он его, а дальше что?

— Мы с ним побеседуем.

— Так он нам все и расскажет!

— Как знать? В любом случае дело того стоит.

— Это для тебя оно стоит, потому что ты сможешь подкатиться к Родни под благовидным предлогом. Хотя вряд ли он попадется на эту удочку.

Гарри взял меня за руку.

— Когда-нибудь ты меня поймешь, дорогая, — с улыбкой сказал он.

Говорят, что с возрастом раскрывается внутренняя сущность и в старости люди становятся такими, какие они есть на самом деле. Внутренняя сущность Гарри, которая в последнее время раскрывалась с настораживающей быстротой, была, по моим наблюдениям, гораздо мягче и добрее, чем его циничная и во многом наигранная маска. Как и я, он был одинок и неприкаян — ни семьи, ни родных, лишь несколько близких друзей. Но его одиночество было еще мучительнее в силу возраста и проблем со здоровьем. Иногда мне казалось, что я — единственный человек в мире, на кого он может положиться, и потому всегда давала ему почувствовать, что он мне нужен в той же степени, что и я ему.

— Хорошо, позвони ему! — воскликнула я. — И если он действительно найдет Мади, считай, что твоя взяла.

Гарри просиял:

— Он просто обалдеет, когда услышит мой голос через столько лет! Я умираю от нетерпения! Мы, конечно, очень разные — ни по интеллекту, ни по социальному положению он мне не пара. Но с ним мне было так хорошо, словно я нашел свою вторую половинку.

— Я тебя прекрасно понимаю.

— Опасная это штука, — заметил мой друг.

— Какая штука?

— Страсть.

— Да, она может погубить любого.

— Так же как ее отсутствие, — грустно произнес Питт.

Потом мы сменили тему, но разговор как-то не клеился. Когда мы выходили из ресторана, Гарри внезапно почувствовал удушье и, прислонившись к стене, схватился руками за горло. Его круглое лицо побагровело, а глаза почти вылезли из орбит. Оторвав его руки от шеи, я ослабила ему галстук и расстегнула верхние пуговицы рубашки. Подоспевший официант ловко подставил под него стул. Гарри тяжело осел, хватая ртом воздух.

Через несколько минут он задышал нормально, лицо побледнело, и на лбу появились мелкие капельки пота, но глаза так и остались чуть навыкате. Выглядел он ужасно.

Я попросила официанта вызвать «скорую помощь».

— Мы сейчас отвезем тебя в больницу.

— Нет, нет! — запротестовал Гарри. — Я прекрасно себя чувствую.

— Вид у тебя самый плачевный, и ты немедленно поедешь к доктору.

— Дайте хоть стакан воды! — взмолился он.

Услужливый официант принес ему воду, и Гарри стал жадно пить. Это придало ему силы.

— Отвези меня домой.

— Нет. Ты поедешь в больницу, — упрямо сказала я.

— Со мной такое часто случается. Ничего страшного.

— Гарри, прошу тебя…

— Фейт, дорогая, разве я не могу сам распоряжаться своей жизнью?

Он выглядел таким слабым и беспомощным, что у меня не хватило духу с ним спорить.

— Ты настаиваешь?

— Настаиваю, — твердо сказал он, чуть улыбнувшись. — Отвези меня домой, хорошо?

— А ты не хочешь, чтобы тебя просто осмотрели?

— Никаких докторов.

— А если это что-то серьезное?

— Надеюсь, что так и есть.

— Гарри, не говори таких вещей, прошу тебя.

— Почему? Я действительно хочу этого. А сейчас будь хорошей девочкой и отвези меня домой.

— Если тебе на себя наплевать, то подумай хотя бы обо мне. Я не хочу тебя терять, — с нежностью сказала я.

— Моя дорогая…

Он явно хотел сказать что-то важное, но потом передумал.

— Отвези меня домой, хорошо?

Мы посмотрели друг другу в глаза, и в этот момент я впервые поняла, каково быть старым, больным и уставшим от жизни. Гарри жалко улыбнулся.

Я поймала такси. По дороге мы почти не разговаривали. Наконец такси подъехало к знакомому зеленому навесу.

— Спасибо, Фейт, — поблагодарил меня Питт, с трудом выбираясь из машины. — Ты знаешь, эта наша затея с Мади вдохнула в меня жизнь. Спасибо тебе.

Я предложила проводить его наверх, но он отказался. Я же, оставшись одна, решила выйти из такси и пройтись до дома пешком. Мне надо было проветриться.

8

По правде говоря, Гарри здорово напугал меня своим приступом. Я шла все быстрее, стараясь убежать от настигавшей меня паники. В конце концов я так запыхалась, что мне пришлось остановиться. Прислонившись к стене, чтобы перевести дух, я попыталась успокоиться. Сердце колотилось как бешеное, ладони покрылись испариной. Потом меня бросило в жар, и все поплыло перед глазами. Казалось, я вот-вот хлопнусь в обморок. Прижавшись к холодному бетону, я зажмурила глаза и, задыхаясь, стала ждать, когда меня отпустит. Постепенно я успокоилась и смогла идти дальше — сначала шатко и неуверенно, потом все быстрее и решительнее. Под конец я уже бежала. Мне не терпелось поскорее добраться до своей уютной квартирки, где я чувствовала себя под надежной защитой.

Запыхавшаяся и растрепанная, я завернула за угол своего дома и остановилась как вкопанная, увидев смутно знакомую фигуру, прохаживающуюся у входа в подъезд. В этот момент на улице загорелся фонарь, и человек повернул голову на свет. Это был Джон Ноланд.

Какого черта его сюда принесло? Ведь мы должны встретиться только во вторник. Впрочем, ничего удивительного. Это вполне в его духе — свалиться на голову в неурочное время, застать меня врасплох, привести в замешательство и в очередной раз одержать надо мной верх.

«Ладно, — сказала я себе. — Он вряд ли меня дождется. Все очень просто. Пойду пока погуляю».

Развернувшись, я быстро пошла обратно, надеясь, что он меня не заметил. В мои планы совершенно не входило предстать перед ним в столь плачевном состоянии. У меня было совершенно точное представление, как должна выглядеть женщина после стольких лет разлуки, и мой теперешний вид абсолютно не соответствовал этому образу. Он увидит меня ухоженной, независимой, уверенной в себе, с насмешливой улыбкой на устах, а не всклокоченной, задыхающейся и растерянной.

Я уже столько раз представляла, как пройдет наша первая после разлуки встреча. Во вторник, когда Джон нажмет кнопку моего домофона, я заставлю его чуть-чуть подождать, чтобы продемонстрировать свое безразличие. Потом впущу в подъезд и буду слушать, как он поднимается по лестнице своим размашистым шагом. Я встречу его у двери в новом платье, специально купленном для этого случая. Оно будет очень облегающим, чтобы подчеркнуть прекрасно сохранившуюся фигуру. Я сделаю макияж чуть ярче, чем обычно, но слишком раскрашиваться не буду — просто немного замаскирую следы, оставленные временем. Вести себя буду легко, весело и небрежно.

Мы обменяемся ничего не значащими замечаниями, в которых будет сквозить легкая ностальгия по прошлому, а потом я холодно скажу: «Так мы идем ужинать? Мне сегодня надо пораньше лечь». Под предлогом, что мне надо взять с собой жакет, на случай если в ресторане будет холодно, я оставлю его одного, чтобы он мог осмотреться и оценить мое жилище. Он всегда восхищался моим вкусом и умением создать уют. Пусть увидит, что здесь ничего не изменилось.

Потом мы поедем ужинать. Он пригласит меня в один из наших любимых ресторанов.

За коктейлем я скажу: «Жизнь у меня сложилась вполне удачно. Мне повезло практически во всем». А про себя подумаю: «Я сумела все пережить и теперь могу обходиться без тебя…»

Мы выпьем чуть больше обычного, предаваясь приятным воспоминаниям. Он возьмет меня за руку, посмотрит в глаза и скажет, что ничего не изменилось. Я поглажу его по щеке и, быстро отняв руку, скажу, что, к сожалению, мне завтра рано вставать. «Может быть, мы пойдем?» Довезя меня до дома, он спросит: «А как насчет чашечки кофе?» Чмокнув его в щеку, я нежнейшим образом произнесу: «Как-нибудь в другой раз». Он схватит меня за руку, стараясь удержать. Я вырвусь и побегу вверх по лестнице, бросив на него прощальный взгляд. А потом с грустной улыбкой войду в свою квартиру.

Вот так, по моему мнению, должна была выглядеть наша встреча, и я не собиралась менять этот сценарий. Я хотела, чтобы Джон увидел меня во всей красе, уверенной и неотразимой, а не застиг врасплох, когда я похожа на чучело и совершенно выбита из колеи. Нет, только не это. Я долго ждала своего часа, и вот наконец настал тот момент, когда я могу доказать ему и себе, что вычеркнула его из своей жизни и прекрасно живу без него. Этим моментом я намерена насладиться в полной мере и по своему усмотрению. И произойдет все это во вторник вечером и никак не раньше.

Но уйти было не так-то просто. Забыв про все свои планы, я не отрывала глаз от Ноланда. Наблюдая за ним издали, я все ждала, что он опять повернет лицо к свету. Темнота мешала мне его разглядеть, и перед глазами маячил лишь призрачный силуэт. Джон торчал под моими окнами, явно не собираясь уходить. Я решила ретироваться и немного пройтись.

К ночи улицы опустели. Исчезли любители субботних прогулок и запоздалые покупатели, несущие домой пакеты со снедью и редкие букеты цветов. Их место заняла ночная публика — люди, ищущие острых ощущений в виде драки, несчастного случая или любого события, которое скрасит их существование в течение нескольких ближайших часов. По тротуару пробежала кошка, преследовавшая большого рыжего таракана. Я чувствовала, как под ногами у меня грохочет метро. Тишину разорвала громкая сирена. Откуда-то выскочил бродяга с двумя рваными пакетами в руках и, издав громкий вопль, пустился наутек. Отскочив в сторону, я потеряла равновесие и схватилась за парковочный счетчик, чтобы не упасть. Так я простояла несколько минут, стараясь не вдыхать выхлопы проносящихся мимо машин. Вокруг меня царила атмосфера насилия, опасности и безнадежности, столь характерная для больших городов.

Когда я снова подошла к дому, Джон уже ушел. «Слава Богу», — прошептала я с облегчением. Когда я поднималась по ступеням, ноги у меня словно налились свинцом, а голова раскалывалась от боли. Открывая дверь подъезда, я думала лишь о том, как скорее добраться до кровати. Почтовый ящик был набит доверху, но у меня не было сил открыть его латунную дверцу. Там, вероятно, счета и рекламные листовки, которые вполне могут подождать до завтра. Все на свете может подождать, пока я не приму горячую ванну и не высплюсь как следует. Я поднесла ключ к внутренней двери.

Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я резко обернулась.

— Привет! — произнес до боли знакомый голос, и передо мной возникло не менее знакомое лицо.

— Джон! Как ты меня напугал!

Он улыбнулся своей победной улыбкой. При виде его выступавшей из темноты фигуры я снова почувствовала себя слабой и неуверенной — совсем как в давние времена.

Я искоса взглянула на него, пытаясь получше рассмотреть. Он не слишком изменился за эти годы, только черты лица стали резче и чуть огрубела кожа. В нем всегда было что-то аскетическое. Высокий, худой и угловатый, Ноланд чем-то напоминал деревянную скульптуру апостола в готическом соборе. Я всегда говорила, что с него можно писать фигуру Христа для распятия. Даже сейчас, в синих джинсах и красной фланелевой рубашке, расстегнутой на груди, Джон был похож на монаха. Он был по-прежнему красив той суровой мужественной красотой, которая так притягивала меня в свое время. И та же насмешливая улыбка на лице, которая, как мне не раз приходилось видеть, могла вдруг застывать, превращаясь в жестокую гримасу.

— Привет, Фейт, — произнес он.

В полумраке холла его губы были похожи на темное расплывчатое пятно.

Я почувствовала на себе его изучающий взгляд. Как все это знакомо! Он всегда любил оценивать, как действуют на меня его чары. Пристально смотрел в глаза, пока я не приходила в замешательство и не выдавала себя самым неловким образом, а потом набрасывался на меня, как ягуар, разрывая в клочья мою уверенность в себе. «Вот ведь подлец! — подумала я. — Сразу почуял, как захватить меня врасплох». Он ведь отлично понимал, что после всех этих лет я вряд ли захочу встретиться с ним именно так. Но вот я перед ним, взъерошенная и измученная, в самом неприглядном виде, какой только можно себе представить. Может быть, в первый раз за многие годы.

Я подняла руку, чтобы пригладить волосы. Джон перехватил ее и, чуть задержав, поцеловал ладонь. Я почувствовала прикосновение его языка.

— Ты такая красивая, — сказал он, словно прочитав мои мысли.

— Вздор! — выпалила я, вырывая руку. — Я выгляжу как чучело, и ты прекрасно это видишь.

Он рассмеялся. Я начала устало подниматься по лестнице.

— А почему не во вторник? — с легким раздражением спросила я.

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — ответил он, приблизившись вплотную, так что я почувствовала теплоту его тела.

— Зачем?

— Повернись, я хочу посмотреть на тебя.

Обняв меня за талию, он остановился на середине лестницы. Моего тела так долго не касались мужские руки, что я застыла как зачарованная. Он крепко сжал мою талию. Я на минуту забылась, наслаждаясь этим моментом. Потом резко дернулась, чтобы освободиться, но он не отпустил меня, снисходительно бросив:

— Не трепыхайся… Расслабься… Ты как напуганный заяц.

Я повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Хотя я стояла на ступеньку выше его, из-за высокого роста он оказался вровень со мной. Наши глаза встретились. Он по-прежнему обнимал меня за талию.

— Отпусти меня, Джон. Я так устала. Приходи во вторник, ладно? Как мы договорились.

— Ну, как ты жила все это время? — спросил он.

— Прекрасно. А сейчас я просто устала.

— Ты вся дрожишь.

— Да, но… — пробормотала я дрогнувшим голосом.

— Разве ты не рада меня видеть?

Я чуть поколебалась.

— Я, право, не знаю…

Он нежно поцеловал меня в губы.

— Что значит «не знаю»? А? Что ты не знаешь?

У меня подкосились ноги. Я уже сто лет ни с кем не целовалась.

— Ради Бога, Джон! — вскрикнула я, высвобождаясь из его рук.

Его это задело.

— В чем дело? — искренне удивился он. — Что с тобой происходит?

— Ты думаешь, что можешь вот так… — возмущенно начала я, но тут силы меня оставили. — Ты совершенно не изменился.

— Может, нальешь мне стаканчик? — насмешливо спросил он.

— Нет.

— Ну, тогда чашку чая?

— Нет.

— А как насчет любви? — прошептал он мне на ухо.

— Джон, ты просто невыносим!

— Тогда просто выпьем. Составь мне компанию.

— Нет. Послушай, у меня сегодня нет настроения. Приходи во вторник. Мы поужинаем в хорошем месте, поболтаем, развлечемся.

— У меня и так сплошные развлечения… А у тебя разве нет?

— Зачем нарушать планы? Ведь мы договорились.

— О чем договорились? — игриво спросил он.

Я сделала вид, что не поняла намека.

— Почему общение с тобой, даже самое обычное свидание, всегда превращается в какую-то игру, где правила диктуешь ты?

— Так вот как ты все повернула, — огорченно сказал он. — Ну, тогда извини. Мне просто не терпелось тебя увидеть. Когда я услышал твой голос, то сразу голову потерял. Я думал, это будет очень романтично. Прости, если что не так. Я ухожу.

Он выпустил меня. Я вдруг страшно испугалась. Все повторялось — я его прогоняла, а потом чувствовала себя брошенной и несчастной. Меня разрывали противоречивые чувства.

— Я просто не ожидала тебя здесь увидеть.

— Не переживай, — сказал он, погладив меня по щеке.

Я машинально подняла руку, повторив движение его ладони.

— Я так скучал по тебе, Фейт. А ты?

Я кивнула.

— Тогда пойдем к тебе, — решительно сказал он, обнимая меня опять.

Джон так естественно впорхнул в мою жизнь, словно никогда не исчезал из нее. Мы мило болтали и флиртовали за бутылкой вина. Ноланд похвалил мое жилище, погладил Браша, которого видел впервые, попросил показать ему фотографии моих последних работ, вспомнив, что я храню их в специальном кожаном альбоме. Казалось, его интересует все, что со мной связано. Я достала альбом и показала ему фотографии. Полистав страницы, Джон заметил, что, похоже, моя техника стала еще виртуознее, хотя в этом просто нет необходимости. Этот чуть неуклюжий комплимент заставил нас рассмеяться. Мы оба чувствовали себя легко и непринужденно, никакой натянутости, старых обид и взаимных обвинений. И все же я была настороже. На мой вопрос, чем он занимался все это время, Джон с трогательной скромностью ответил, что ничем особенным — путешествовал, писал, читал лекции. Теперь он вызывает гораздо больший интерес у публики. Получил несколько литературных наград, часто дает интервью и требует высоких гонораров.

— Пора наконец повышать планку, — пошутил он.

Однако за всей этой буффонадой я почувствовала опасность. Словно со скрипом открывалась старая ржавая дверь, за которую, невзирая на все страхи, мне отчаянно хотелось заглянуть.

Продолжая разговаривать, Джон как бы невзначай провел указательным пальцем по моей руке. Потом стал легонько массировать мне шею. Закрыв глаза, я вопреки всякому здравому смыслу подчинилась завораживающему движению его властных рук. «Как легко он мог бы меня убить», — пронеслось в голове, но я сразу же прогнала эту мысль. Почему я вдруг подумала про убийство? И передо мной тут же возник образ Кассандры. Открыв глаза, я резко отстранилась.

— Почему ты шарахаешься? — удивленно спросил Джон. — Тебе же раньше нравился массаж.

— Я… я боюсь, — выдавила из себя я.

— Боишься? — засмеялся он. — Кого? Меня?

— Возможно. Или себя.

— Да полно тебе, — промурлыкал он. — Чего тебе бояться? Я тебе ничего плохого не сделаю.

— Ты уже один раз сделал.

— Ты тоже, — мрачно сказал он.

— Да, но ты иногда приходил в такую ярость, что мне казалось…

Я остановилась на полуслове.

— Что казалось?

— Нет, ничего.

— Что казалось? Скажи мне.

— Хорошо, — глубоко вздохнула я. — Иногда мне казалось, что ты хочешь убить меня.

— Ты это серьезно? — Он поднял брови.

— Так ты хотел?

— Что хотел? Убить тебя?

— Да.

Мы долго смотрели друг другу в глаза.

— Не в буквальном смысле, — улыбнулся он.

— Но ты так злился. Помнишь, ты ударил меня? А ты вообще способен убить человека?

— Кого-то, кроме меня самого?

Его ответ изумил меня.

— Джон, неужели ты мог бы решиться на самоубийство?

Он пожал плечами.

— Такая мысль приходила мне в голову. И разве мне одному?

— Я никогда не думала об этом всерьез.

— Значит, тебе повезло.

Мы немного помолчали. Я никогда не подозревала, что Джон такой меланхолик.

— Да, возможно, — сказал он через некоторое время. — В определенной ситуации я бы, наверное, смог убить. Защищая свою жизнь, например.

— Я имею в виду женщину, с которой тебя связывали отношения.

Ноланд недоуменно посмотрел на меня.

— Почему ты задаешь такие вопросы, Фейт? Ты что, хочешь кого-нибудь убить сама? — шутливо спросил он.

— Просто в последнее время меня интересует эта тема.

— Ничего себе тема, — проговорил он, явно не принимая мои слова всерьез.

— Убийство и страсть, — произнесла я, наполняя его стакан.

Он схватил меня за руку, и вино выплеснулось из бутылки. Браш спрыгнул с дивана и забился в угол. Рывком прижав меня к себе, Джон впился в мои губы. Я попыталась освободиться, но он еще сильнее сжал мою руку.

— Джон, не надо, прошу тебя! — запротестовала я.

Забрав у меня бутылку, он поставил ее на стол. Потом встал и заключил меня в объятия. Меня охватил страх, в котором было что-то возбуждающее. Его вожделение постепенно передавалось мне. Я все еще пыталась сопротивляться, но под напором его страсти быстро сдалась. Он подхватил меня на руки и понес по коридору. Прижавшись к нему, я уткнулась ему в шею и стала осыпать его поцелуями, жалобно прося остановиться. Не обращая внимания на мои уговоры, он внес меня в спальню и захлопнул ногой дверь. В коридоре жалобно замяукал покинутый Браш. Джон бросил меня на кровать и навалился сверху. Теперь я была в его власти, и мы оба это прекрасно осознавали. Мы стали поспешно раздеваться, не желая терять драгоценные секунды. Джон безуспешно попытался расстегнуть мой бюстгальтер.

— У тебя всегда были проблемы с этой штукой, — засмеялась я, расстегивая его сама.

Но Джон не захотел ждать. Он сдернул бюстгальтер вниз и впился в мою грудь. Я приподняла бедра и стала медленно раскачиваться, пока страсть не охватила нас обоих.

Джон подсунул руки под мои ягодицы и, крепко вцепившись в них, приподнял меня и прижал к своим бедрам. Я почувствовала, как глубоко он в меня вошел. Подняв ноги, я обвила их вокруг его тела, стараясь слиться с ним в одно целое, а он раскачивался все сильнее и сильнее, как ковбой, скачущий на норовистой лошади. Я видела, как напряглись мускулы у него на шее. Когда он целовал мою грудь и слизывал капли пота с моей кожи, я пристально разглядывала его лицо. Казалось, он полностью погружен в себя и свои фантазии. Его движения были лишены не только нежности, но и какого-либо контакта с противоположной стороной. Он был похож на человека, жадно утоляющего голод после многих лет воздержания. Мое возбуждение постепенно сменилось усталостью. Я притворилась, что испытываю оргазм, чтобы Джон мог поскорее кончить. В момент его неистовой и бурной кульминации я представила себя Кассандрой Гриффин, распростертой на кровати с ножом в сердце.

— Здорово! — сказал Джон, с довольным урчанием скатываясь на кровать.

Он поцеловал меня и немедленно заснул. Лежа рядом с ним, я почувствовала прежнее одиночество. Его присутствие больше меня не грело. Рядом со мной похрапывал стареющий мужчина, который никак не соответствовал образу идеального любовника, о котором я мечтала.

Я вспомнила, как однажды летом, когда мы вместе поехали купаться, меня понесло в открытое море. У Джона был надувной матрас. Я стала кричать и звать его на помощь.

— Только не паникуй! — закричал он. — Встань вертикально и дай воде нести себя.

— Но меня уносит в море! — закричала я. — Плыви сюда со своим матрасом. Помоги мне!

— Не паникуй! — заорал он.

— Помоги мне, Джон, ну пожалуйста!

Он поплыл ко мне на матрасе, но у кромки бурлящей воды остановился.

— Джон, спаси меня!

— Меня тоже затянет… Да не путайся ты так…

— Брось мне матрас! Прошу тебя!

— Он до тебя не долетит. Расслабься. Тебя скоро понесет обратно к берегу.

Мне казалось, что вокруг меня обвился огромный холодный удав, который тащит меня в море. Чем яростнее я сопротивлялась, тем крепче становились его объятия.

— Послушай, Фейт, ты должна держаться на воде! Не барахтайся! Пусть тебя уносит!

Я попыталась приблизиться к Джону, но он был уже далеко. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать его совету. Закрыв глаза, я отдалась на волю волн, просто удерживаясь на плаву. Меня вынесло так далеко в море, что Джон со своим матрасом превратился в еле различимую точку на горизонте. Мне казалось, что прошла целая вечность. Я уже приготовилась умереть, и вдруг меня отпустило. Я почувствовала, как волны медленно понесли меня к берегу. Вырвавшись на волю, я бешено заработала руками и, выбравшись из воды, рухнула на благословенный песок, обливаясь слезами.

Кто-то закрыл мне солнце. Подняв глаза, я увидела стоявшего надо мной Джона.

— Вот видишь. Я же сказал, чтобы ты не паниковала.

— Ты сволочь!

Опустившись на колени, он погладил меня и стал целовать мое лицо и волосы. Я отвернулась, чувствуя, как меня захлестывает отчаяние.

— Я ничего не мог сделать, — начал Джон. — Честное слово. Отлив всегда сменяется приливом. Нужно просто держаться на воде и плыть вместе с ним, не впадая в панику. Я ничем не мог тебе помочь, Фейт. Ты должна была справиться с этим сама. Я даже не мог к тебе подобраться. Неужели ты не понимаешь?

— Джон, — наконец отозвалась я, поворачиваясь к нему лицом, — почему ты не подплыл ко мне? У тебя же был матрас.

Он слегка изменился в лице.

— Ты слишком много хочешь.

— Наоборот, слишком мало.

Я вспомнила лишь один случай. Но были и другие. Безобразные сцены, когда он угрожал мне и даже поднимал на меня руку, а потом приползал, полный раскаяния и неистовой страсти. Я рассеянно перебирала их в памяти, словно это были дорожные аварии, происходившие с незнакомыми мне людьми.

Джон перевернулся и встал с кровати. Подойдя к окну, он стал смотреть на улицу. Я взглянула на его обнаженную фигуру.

— Джон!

Он не ответил. Закурил сигарету и прислонился к темной стене, наклонив голову и обхватив себя рукой. Его профиль четко выделялся в свете уличного фонаря.

— Джон! — окликнула я опять.

— А? — не сразу отозвался он.

— О чем ты сейчас думаешь?

— Ни о чем… О виде из твоего окна.

— Здесь нет никакого вида.

— Вот об этом я и думаю.

— Джон!

— Да?

— А где сейчас твоя жена?

— Мы развелись, я тебе уже говорил.

— А какая она была?

Обернувшись, Джон зло уставился на меня.

— Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы, — резко сказал он.

Его реакция меня не удивила и не испугала. Теперь я его совершенно не боялась. Я смотрела на него как на некий старинный предмет, назначение которого не вполне понятно современному человеку. Не видя дальнейшей перспективы в наших отношениях, я решила просто немного поиграть с ним. Теперь это не представляло для меня никакой опасности.

— Как странно, Джон, — сказала я.

— Что странно?

— То, что мы опять вместе.

— Угу, — не слишком уверенно пробурчал он.

— Тебе так не кажется?

— Что именно?

— Что это странно.

— Я просто об этом не думал, — ответил он с легким раздражением.

— Можно у тебя кое-что спросить? Ты никогда не задумывался, что будет, если мы опять сойдемся?

— Нет! — отрезал он, снова уставившись в окно.

— Нет?

Такой ответ меня несколько ошарашил, несмотря на всю мою теперешнюю независимость.

— Ты хочешь сказать, что вообще обо мне не думал?

— Думал. Но плановик из меня плохой.

— Плановик? — повторила я, не вполне понимая.

— Я не планирую свою жизнь.

— Но когда ты что-то делаешь, разве ты не задумываешься, что из этого выйдет?

— Нет, я просто делаю и все.

Ноланд, прищурившись, посмотрел на меня.

— Извини, но я не могу быть таким, как ты хочешь.

— Что это значит, Джон?

— Ты хочешь, чтобы я думал определенным образом, вел себя как нужно и говорил только то, что ты считаешь правильным.

— Нет, Джон. Не хочу. Больше не хочу.

— Нет, ты хочешь.

— Хорошо, — сказала я, чтобы ему подыграть. — Будем считать, что это так. А что в этом плохого?

— Какая наивность, — парировал он, снова отвернувшись к окну.

— Почему наивность?

— Потому что мы только что возобновили отношения. И опять стали…

— Любовниками, — подсказала я.

— Да. Мы опять вместе. Нас снова связывает что-то общее.

— Тогда почему нам нельзя поговорить?

Джон нетерпеливо провел рукой по волосам и сухо сказал:

— Ненавижу пустой треп.

— Для писателя это большой недостаток.

Закрыв глаза, Ноланд потер переносицу.

— Очень остроумно, — бросил он, нахмурившись.

— Джон, я хочу все о тебе знать. Как ты жил без меня? Все эти годы я думала о тебе, и мне казалось, что и ты меня вспоминаешь. Мне интересно, какая у тебя была жена. Может быть, мы в чем-то похожи? Как она выглядела? Видитесь ли вы сейчас? А дети у вас есть?

Я видела, что мои вопросы его раздражают. Наконец-то я его достала! Очень приятное ощущение. Джон раздавил в пальцах сигарету и сел на кровать.

— Ты хочешь, чтобы мы иногда встречались? — небрежно спросил он.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я с деланным удивлением.

— Ну, проводили время, как сегодня. Ужинали вместе…

Я сделала вид, что эта идея застала меня врасплох.

— Не знаю. Что значит «иногда»?

— Тогда, когда нам этого захочется.

— Ничего постоянного?

— Нет, — смущенно ответил он.

— И как часто? — спросила я с легким сарказмом. — Раз в месяц? Или раз в неделю? А может быть, раз в год?

— Мы будем импровизировать.

— Но я ведь не музыкант, Джон, — насмешливо улыбнулась я.

— Послушай, мне бы хотелось продолжить, если ты, конечно, не возражаешь, — произнес он чуть более нежно. — Подумай об этом. А сейчас мне пора идти.

Я чуть не поперхнулась. Вот это действительно неожиданно.

— Идти?

— Мне надо быть дома. Собирать вещи.

— Вещи?

— Я уезжаю на несколько месяцев. Собирать материал для новой книги о дождевых лесах.

— А как же вторник? — спросила я, еле сдерживая эмоции. — У нас же свидание, разве ты не помнишь?

— Извини, — небрежно произнес он, — но во вторник меня уже здесь не будет.

— Что?

Взяв мое лицо в руки, как некую драгоценную чашу, Джон нежно поцеловал меня в губы.

— Ты совсем не изменилась, — заметил он.

Я резко отшатнулась. Нет, черт возьми, я не дам ему так легко соскочить с крючка!

— Я что-то не совсем понимаю тебя, Джон. Так ты знал, что во вторник уже уедешь? — воскликнула я, разыгрывая изумление по поводу его необязательности, которая была мне столь хорошо знакома. — И пришел сюда, чтобы просто переспать со мной?

— Прекрати это, Фейт.

— Не могу поверить, что это была единственная причина. Насколько я тебя знаю, ты мог перепихнуться еще в сотне мест…

— Что у тебя за выражения!

— Ах, извини, пожалуйста. Я не хотела задеть твою чувствительную натуру. Мне просто интересно, зачем ты пришел.

— Что значит «зачем»?

— Зачем было себя беспокоить? — с искренним любопытством спросила я.

— Просто захотелось тебя увидеть. Мне это было необходимо.

— Зачем?

— Я не знаю зачем! — огрызнулся он. — Неужели на все должны быть причины? Ты ведь тоже хотела меня видеть. Разве ты можешь сказать зачем?

— Могу, — невозмутимо ответила я.

Мое спокойствие его явно раздражало.

— Ну и зачем же? — спросил он, пристально глядя на меня.

— А почему ты так сердишься? — улыбнулась я.

— Отвечай на мой вопрос!

— Почему я решила с тобой встретиться? Мне просто хотелось понять, почему ты меня не убил.

— Господи Иисусе! — вздохнул он. — Опять ты за свое.

— Мы и не уходили от этой темы. Меня мучил вопрос, почему я выжила там, где другие погибали. И потом, мне хотелось удостовериться, что я действительно жива, потому что просто выжить еще недостаточно.

— О чем ты, черт возьми?

— Не важно. Тебе в любом случае это неинтересно.

Джон поднял с пола носок. Я с восхищением наблюдала за его кошачьей грацией. Вдруг он опустился на четвереньки.

— Джон!

— Да? — отозвался он, доставая из-под кровати второй носок.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что именно?

— Да подожди ты одеваться. Я всегда хотела тебе это сказать, но раньше у меня не хватало духу.

Джон застыл с носками в руках. В глазах у него мелькнул интерес.

— Ты меня любишь? — небрежно предположил он.

— Нет. Об этом ты уже слышал много раз. Теперь я хочу сказать тебе другое.

— Ну так что же? — нетерпеливо спросил он.

Я сделала паузу для большего эффекта.

— Джон, — медленно произнесла я, взвешивая каждое слово, — я не считаю тебя хорошим писателем. И никогда не считала.

Он на мгновение застыл, никак не реагируя на мои слова. Потом швырнул носки на кровать и, подняв с пола рубашку, стал судорожно совать руки в рукава. Потом холодно сказал:

— Спасибо за откровенность!

— Пожалуйста.

Я встретила его взгляд вежливой улыбкой. Коротко кивнув, Ноланд стал тщательно застегивать все пуговицы. Кроме рубашки, на нем ничего не было, и его длинные тонкие ноги напоминали два столба под навесом.

— Я тебе не верю, — наконец сказал он, натягивая брюки. Заправив в них рубашку, он рывком задернул молнию на ширинке, забыв застегнуть пояс.

— Это ты о чем? — спросила я, наблюдая за его неловкими движениями. Как будто смотришь на подопытное насекомое, снующее в колбе. Теперь уж я точно его поймала.

— Раньше ты утверждала, что я хороший писатель, — заявил он, садясь на кровать, чтобы надеть носки.

— Чего только не наговорит влюбленная женщина.

Встав, Джон повернулся ко мне. В одежде он выглядел не столь угрожающе.

— Я хороший писатель, — упрямо сказал он. — Я сделал себе имя, и мне наплевать, что ты обо мне думаешь.

— Ну и ладно.

Он минуту поколебался.

— Спрашиваю из чистого любопытства. А что именно тебе не нравится в моих книгах?

— Тебе же наплевать на мое мнение, — бесстрастно ответила я.

— Это правда. Мне просто любопытно.

— Ну хорошо… По-моему, они слишком пресные.

— Пресные? — зарычал он. — Я ради них рискую головой!

— Я знаю, — сочувственно сказала я. — Но в них нет настоящих чувств. Они не о людях, а о каких-то идеальных фигурах. И потом, ты слишком следишь за модой, — со вздохом добавила я.

— За модой? — завопил он, теряя самообладание.

— Теперь это, кажется, называется «политкорректностью»?

— Срываешь на мне зло? — недобро усмехнулся он.

Я уже знала, как ответить.

— Я не сержусь на тебя, Джон, — с расстановкой сказала я. — Просто мне надоело. На самом деле совершенно не важно, что говорят о твоих книгах люди. В глубине души ты и сам знаешь, что ты посредственный писатель. Какая разница, хвалят тебя или ругают? Ты так злишься потому, что тебе никогда не стать великим.

Я увидела, как под кожей у него заходили желваки.

— А что, если я скажу, что мне никогда не нравилась твоя мазня?

Я пожала плечами.

— Но ты же и не утверждал, что она тебе нравится. Когда мы встречались, ты никогда не говорил о моей работе, только о своей. Поэтому сегодня я так удивилась, когда ты заинтересовался моими достижениями.

— Теперь мне ясно, что я ошибся, — сказал он без тени юмора.

С этими словами он схватил свой пиджак и вышел из комнаты.

— Спасибо за приятные воспоминания! — успела прокричать я, прежде чем захлопнулась входная дверь.

На следующее утро, принимая душ, я услышала, как Джон оставляет мне послание на автоответчике. Выйдя из ванны, я прокрутила пленку.

«Фейт, это Джон. Позвони мне, пожалуйста, это очень важно. Я не хочу расставаться таким образом. Мы не должны расставаться, ты слышишь меня?» — говорил он слегка охрипшим голосом.

Он оставил мне свой номер телефона.

Когда я позвонила ему после обеда, в трубке раздался женский голос:

— Алло!

— Мистер Ноланд дома? — осторожно спросила я.

— Его нет. А кто это?

— Просто старая знакомая. А с кем я говорю?

— Вы говорите с миссис Ноланд. Так кто его спрашивает?

Улыбнувшись, я покачала головой и повесила трубку. На ее месте могла оказаться я.

9

Тем же утром я позвонила Гарри, чтобы справиться о его самочувствии. Никто не брал трубку. В течение дня я несколько раз набирала его номер, но мой друг появился только вечером.

— Здоров как бык, — бодро заявил он.

Я с облегчением вздохнула.

— Хочу тебя порадовать. Раскручиваю наше дельце. Мой детектив был чертовски рад меня услышать. Я позвонил ему сегодня прямо с утра. Вечером мы встречаемся, чтобы чуточку выпить. Еще раз спасибо, дорогая. Благодаря тебе у меня нашелся предлог напомнить ему о себе.

Гарри всегда оживлялся в предчувствии любовных приключений.

— На мой взгляд, это сумасбродная затея, но чего не сделаешь ради любви. Угадай, кто свалился мне на голову вчера вечером?

— Неужели этот кошмарный мистер Ноланд?

— Вполне в его духе, да?

— Он повторяется. Ну так что?

— Полная катастрофа.

— Следовало ожидать. Как ты себя чувствуешь?

— Как с похмелья. Но, знаешь, странная вещь: все как-то нереально, как будто и не было ничего. Джон сказал мне, что развелся со своей этой. Утром он мне оставил сообщение, а когда я стала перезванивать, угадай, кто подошел к телефону?

— Его жена, — уверенно сказал Гарри.

— Правильно.

— И что ты сделала? Представилась ей?

— Повесила трубку. Надо было это сделать еще тогда, когда он позвонил мне в первый раз. Господи, как мне ее жаль!

— Не напрягайся. Возможно, ей это даже нравится. Вспомни себя.

— Ты думаешь, с возрастом можно отделаться от мазохизма?

— Просто он со временем надоедает. Это так утомительно. Так ты не в депрессии?

— Нет, она придет позже.

— Честно говоря, я никогда не мог понять, что ты в нем нашла. На мой взгляд, он просто холодная рыба.

— Но он такой интересный, даже сейчас. Правда, уже начал стареть.

— Герой не моего романа, — решительно сказал Гарри, — терпеть не могу этих аскетичных англосаксов. Мне нравятся мечтательные уроженцы Средиземноморья или крепкие крестьяне Центральной Европы. Забавно, что я всегда выбирал любовников, у которых можно найти защиту в суровую зиму.

— Хотела бы я знать, что будет делать с тобой зимой мечтательный уроженец Средиземноморья?

— Возьмет меня к себе на юг.

— Хватит, Гарри. Я позвонила не для того, чтобы сообщить о себе. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Сделай мне, пожалуйста, одолжение и сходи к доктору. Завтра или по крайней мере на этой неделе.

— Фейт, дорогая, я себя прекрасно чувствую. Лучше не бывает. Сегодня у меня вообще удачный день. Утром я получил подарок.

— Какой?

— У меня ничего не болело! — воскликнул он. — Ты даже не представляешь, какой это подарок в моем возрасте.

Своими словами он себя выдал. Я застыла при мысли, что скоро могу его потерять.

— Гарри, ты меня просто убиваешь. Тебя мучают боли?

— Не такие уж сильные, нет. Просто все время что-то ноет, тихо и монотонно, словно шумит кондиционер. К этому привыкаешь, но когда боль вдруг затихает, чувствуешь такое огромное облегчение… В любом случае я с нетерпением жду встречи с Родни, которая прольет свет на наше дело. А ты не расклеивайся. Постарайся получше узнать Фрэнсис Гриффин. Хочу, чтобы ты рассказывала мне о ней абсолютно все. А я буду держать тебя в курсе дела.

В конце июня я уже ездила в «Хейвен» шесть раз в неделю. С наступлением лета миссис Гриффин, сопровождаемая неизменным Пом-Помом, стала наведываться в танцевальный зал практически ежедневно. Обычно она приходила утром и, остановившись наверху лестницы, объявляла:

— Надеюсь, я вам не помешаю.

— Конечно, нет, — лгала я.

На самом деле присутствие старухи меня стесняло, и я никак не могла сосредоточиться на работе. Без нее я гораздо реже ошибалась. Я надеялась, что Фрэнсис это поймет и перестанет приходить. Она же, напротив, каждую мою ошибку использовала как предлог начать разговор. Казалось, она получает удовольствие, когда я стираю неудачный рисунок и начинаю все сначала или когда Пом-Пом разбрасывает мои кисти и краски — в общем, всегда, когда я отвлекаюсь от работы и даю ей возможность говорить, пока я навожу порядок.

К тому же миссис Гриффин все время пыталась пробудить во мне интерес к ее собственной персоне. Всякий раз, задавая мне какой-нибудь вопрос, она ждала встречного вопроса с моей стороны, не удовлетворяясь простым ответом. Если же, коротко ответив, я сразу возвращалась к работе, она надувала губы и делала обиженное лицо.

Очень часто пожилая леди без всякого повода начинала предаваться воспоминаниям, рассказывая мне какие-то фантастические истории или просто болтая о великих людях, с которыми ей посчастливилось общаться, и удивительных местах, где ей довелось побывать. У нее был неистощимый запас забавных анекдотов о знаменитостях и общественных деятелях, претендентах на трон и главах государств, художниках и интеллектуалах, которых она принимала в своем доме в прежние времена. Ее экскурсы в прошлое казались мне бегством от теперешнего одиночества, жалкими попытками воскресить былой блеск.

Через какое-то время все эти истории наскучили мне своим однообразием. Казалось, что миссис Гриффин ничто не связывало с героями ее рассказов. Она лишь равнодушно следила, как они проходят перед ее глазами нескончаемой пышной вереницей. О муже и дочери она вспоминала очень редко. Создавалось впечатление, что у Фрэнсис было бесчисленное количество знакомых и очень мало друзей. Но друзья умерли, а знакомые надоели, и она изводила своими разговорами меня. Когда же она наконец уходила, я начинала размышлять об услышанном, приходя к выводу, что блеск и великолепие неизменно сменяются пустотой.

Столь интенсивное общение с миссис Гриффин стало сказываться на моей работе. К середине июля я уже основательно выбилась из графика, но у меня не хватало духу попросить ее больше не приходить. Впрочем, по моим резким ответам и явному невниманию к ее рассказам она должна была догадаться, что ее присутствие отвлекает меня от работы. Когда она наконец предложила какое-то время не встречаться, я не стала возражать и просто поблагодарила за деликатность. После этого она надолго исчезла.

Вернувшись к прежнему распорядку, я спокойно работала до конца лета, глядя, как все вокруг меня превращается в цветущий рай. Дом утопал в зелени, окруженный морем цветов. Несмотря на жару, в танцевальном зале всегда было прохладно. Я безмятежно трудилась, слушая щебетание птиц и деловитое жужжание насекомых. Моя последняя встреча с Джоном казалась сейчас дурным сном. Я вспоминала о нем лишь как о бывшем любовнике, который навсегда ушел из моей жизни. Меня больше не мучили тоска по прошлому и страстное желание его увидеть.

Хотя я не встречалась с Фрэнсис Гриффин, но неизменно спрашивала у Дина, как поживают его хозяйка и ее собака. Как-то раз, в сырой и жаркий понедельник, дворецкий пришел ко мне весь какой-то поникший и сообщил, что у него плохие новости.

— Маленького Помми больше нет с нами, — объявил он со слезами на глазах.

Я бросила кисти.

— О нет! Что с ним случилось? — воскликнула я, уверенная, что собачку задавила машина.

Дин помедлил с ответом, словно то, что он собирался сказать, причиняло ему боль.

— Миссис Гриффин его отдала, — сообщил он, печально склонив голову.

— Отдала? Почему?

— Он плохо себя вел, — грустно сказал он. — Совсем отбился от рук и испачкал кресло.

— Не может быть! Вы хотите сказать, что она его отдала, потому что он пописал на кресло?

— Но это было кресло в стиле Людовика Шестнадцатого. Ее любимое.

Мне это показалось абсурдным.

— Дин, я знаю, как вы любили этого малыша…

— Я сказал ей, что буду держать его у себя в кухне, но она опасалась, что он убежит и снова набезобразничает. Я бы взял его к себе, но у меня некому за ним приглядеть.

Я видела, как он расстроен. То, что Дин доверил мне свое горе, сделало нас как-то ближе.

— Мне очень жаль, Дин, — сказала я, не зная, как его утешить.

— Да, это так ужасно.

Дворецкий извлек из кармана большой белый платок и, развернув его, вытер нос и глаза.

Немного успокоившись, он сказал:

— Миссис Гриффин хочет вас видеть.

Я последовала за Дином в большой дом, где мы поднялись в китайскую комнату и он дважды стукнул в дверь. «Войдите», — послышалось изнутри. Проходя мимо Дина, открывшего мне дверь, я слегка коснулась его рукава и ободрительно кивнула. Он со слабой улыбкой закрыл за мной дверь. В комнате я увидела миссис Гриффин, облаченную в расшитый шелковый халат. Она сидела в большом резном кресле и смотрела в сад. Солнечные лучи, падающие из окна, создавали вокруг нее какую-то причудливую ауру.

— Ну, как ваши дела? — не оборачиваясь, спросила она.

— Спасибо, хорошо. Мне жаль, что так получилось с Пом-Помом.

— Вам Дин рассказал?

— Да. Он очень расстроен.

— Он был слишком привязан к этой собаке.

— Такое милое маленькое существо.

— А сколько от него неприятностей, — резко ответила она. — Даже говорить о нем не хочу! Мне гораздо важнее знать, как обстоят дела с вашей работой. Извините, что я так долго не появлялась.

Я поняла, что разговор о собачке закончен. Меня потрясло это холодное равнодушие к судьбе некогда любимого существа.

— Думаю, что скоро закончу очередной этап и смогу представить его на ваш суд. Меня особенно интересует ваше мнение о главном панно. Я как раз работала над фигурой Кассандры. Мне очень помогло платье, которое вы прислали.

— Да? Красивый наряд, правда? Я заказала его в Париже. Фасон я придумала сама, потому что лучше знала, что ей идет, хотя она со мной и не соглашалась. Она никогда не умела выставлять свои выигрышные стороны — вечно одевалась в какие-то хламиды, которые портили ее фигуру. Она ненавидела это платье…

В голосе миссис Гриффин послышалось раздражение.

— И совсем напрасно — оно очень красивое, и на портрете Кассандра выглядит в нем просто замечательно, — заметила я.

Пропустив мою реплику мимо ушей, миссис Гриффин монотонно продолжила свое повествование:

— У нее не было чувства стиля. И осанка ужасная. Она не ходила, а волочила ноги. Я всегда говорила ей, чтобы она выпрямилась, перестала сутулиться и посмотрела жизни в глаза… Даже не будучи красавицей, она вполне могла выглядеть элегантно и даже величаво…

Она повернулась и посмотрела на меня.

— Может быть, вы как-нибудь наденете его для меня? Мне бы хотелось посмотреть, как вы в нем выглядите. Вы ведь его уже примеряли?

— Честно говоря, да.

— И оно вам подошло.

— Да.

— Я так и знала. У вас с ней один размер. Скажите, а вам нравится мое платье?

Я внимательно посмотрела на ее богатый наряд. Это было китайское императорское облачение из алого шелка — свободное платье с высоким воротником и широкими рукавами. На искусно вышитом фоне извивались три грозных золотых дракона.

— Просто изумительное.

— Оно принадлежало Цы-Си, вдовствующей китайской императрице. Вы о ней слышали?

— Она из времен Боксерского восстания? — неуверенно предположила я.

— Совершенно верно. Поистине выдающаяся женщина. У нее был талант государственного деятеля, несмотря на то, что восстание было подавлено. Говорят, что в детстве ей удалось избежать колодок, поэтому она могла свободно передвигаться в отличие от других женщин ее круга. Но она была достаточно хитра, чтобы скрыть это обстоятельство, что давало ей возможность тайком бродить по дворцу и подслушивать под дверями, не вызывая подозрений. Подобно многим другим женщинам, она умела извлекать пользу из своей притворной слабости.

Откинув голову на спинку кресла, миссис Гриффин продолжала говорить, словно находясь в легком трансе. Мне уже приходилось видеть ее в подобном состоянии, и я решила быть настороже.

— Говорят, она велела убить своего сына, чтобы посадить на трон племянника, хотя тот и не был прямым наследником престола, — монотонно продолжала она. — Сына она не любила, а вот к племяннику относилась очень нежно, потому что могла им руководить. Как вы думаете, это правда, что мы больше любим то, что нам подвластно? У меня есть три ее платья. А в ее гардеробе было больше десяти тысяч.

Я промолчала, предоставив ей говорить дальше, хотя это ее явно утомляло.

— Я купила его в Китае в 1948 году, как раз перед тем, как к власти пришли коммунисты. Часть мебели в этой комнате из Запретного города. — Она слабо махнула рукой. — Как вам нравятся обои?

Она указала на яркие обои, расписанные вручную, на которых были изображены сценки из жизни древней китайской знати.

— Я нашла их в антикварной лавке в Лондоне много лет назад. Часть из них подлинные, остальные же я велела скопировать, потому что на всю комнату не хватало. Сможете отличить настоящие? Подойдите поближе, посмотрите, потрогайте.

Я обошла комнату, внимательно рассматривая обои. Все в них было превосходно — и цвет, и текстура, и рисунок, и композиция.

— Ну так как? Можете отличить копии от подлинника? — спросила миссис Гриффин.

— Нет, не могу.

Подняв руку, она указала на одну из стен.

— Вот здесь подлинники. На остальных стенах подделки.

Я тщательно пригляделась к оригиналу, сравнивая его с копиями.

— Но их же невозможно различить.

— Если получше приглядеться, то можно заметить, что на копиях просто перемешаны те сценки, которые есть на подлиннике. Художник, который делал для меня эти копии, хотел придумать свои собственные сюжеты, но я сказала ему: «Мне не нужно ваше воображение. Я предпочитаю то, что придумали они». Он очень обиделся, — сказала она с улыбкой. — Но в конце концов был вынужден признать, что я оказалась права.

— Да, это действительно необыкновенная комната.

Миссис Гриффин надолго замолчала, как бы обдумывая, стоит ли мне сообщить нечто важное. Наконец она произнесла:

— Раньше это была комната Кэсси.

Я вдруг поняла, что стою в той самой комнате, где убили Кассандру Гриффин.

— Комната вашей дочери?

— Да. Комната, где она выросла и умерла…

Ее монотонный голос в сочетании с жутковатой симметрией событий заставил меня содрогнуться. Она как будто прочитала мои мысли.

— Вы, вероятно, удивляетесь, как я могу оставаться здесь после всего, что произошло?

Ее прямота придала мне решительности.

— Да, я действительно этого не понимаю.

Миссис Гриффин стала теребить рукав своего платья, накручивая его на пальцы. Ее лицо застыло как маска.

— Долгое время я делала вид, что этой комнаты не существует. Я велела закрыть дверь панелью и покрасить ее в цвет стен. Проходя по коридору, вы ни за что не догадались бы, что здесь есть комната. Только темные окна выдавали ее присутствие. И все равно я старалась не ходить в эту часть дома. Но когда умер Холт и я осталась здесь одна, то решила воскресить прошлое. В Древнем Китае люди клали в гробницы самые дорогие для покойника вещи. Я хотела вновь увидеть эту комнату, потому что в ней оставались дорогие моему сердцу предметы. Когда мы стареем, главным содержанием нашей жизни становятся воспоминания. Их не выбросишь, как старую вещь, даже если они не приносят нам радости. От них вообще невозможно избавиться. Они постоянно окружают нас, как домашняя обстановка. И я решила, что не стоит отгораживаться от них стеной.

Она положила руки на ручки кресла, поглаживая ладонями полированное дерево.

— Я смотрела, как рабочие взламывают стену, и мне казалось, что они открывают мою гробницу. Я почувствовала невыносимую боль вот здесь… — проговорила она, ударив маленьким кулачком по голове золотого дракона, которая находилась как раз над ее сердцем. — Когда я вошла в комнату, то чуть не лишилась чувств. После стольких лет там все еще стоял запах смерти. Только подумайте… Все запахи давно выветрились, а этот жуткий запах остался. Кто-то из великих охарактеризовал безумие как попытку вспомнить все сразу. Я вдруг вспомнила все ужасные подробности ее смерти. Весь этот кошмар… Это ведь я ее нашла. Вы знали, что это я нашла ее тело?

— Да, — прошептала я.

— Она лежала вот здесь…

Миссис Гриффин указала на черный лакированный стол, стоявший у дальней стены.

— Там была ее кровать. Она лежала на полу, вся в крови. Глаза широко раскрыты… Она выглядела совсем юной и растерянной… Я попыталась ее поднять… Но умершие становятся такими тяжелыми.

Немного помолчав, она спросила:

— Хотите, я вам покажу?

— Простите? — переспросила я, уверенная, что ослышалась.

— Я хочу вам показать, как это было, — ответила она, четко выговаривая каждое слово, как будто говорила с ребенком.

— Ну, как вам будет угодно.

Она подвела меня к этому месту. Было видно, что каждое движение дается ей с трудом.

— Комната сейчас выглядит совсем иначе, но если вы встанете вон там…

Подняв руку, она указала на тот же стол. Я пересекла комнату.

— Я вам покажу, как я ее нашла.

Я встала у длинного стола. Сквозь бамбуковые жалюзи пробивался солнечный свет, разбрасывая по комнате резкие тени. Миссис Гриффин поднялась с кресла и медленно пошла к двери. Ее платье с шуршанием волочилось по полу.

— Ложитесь, — скомандовала она, добравшись до двери.

— Что?

— Прошу вас. Ложитесь на пол. Прямо здесь, перед столом. Лицом вниз.

Миссис Гриффин всерьез решила разыграть эту сцену, выступив режиссером собственной трагедии. Я подчинилась и легла ничком на ковер.

— Немного левее, — попросила она.

Я стала ерзать по полу, пока она не осталась довольна.

— Вот так, — кивнула она. — Теперь правильно. Просто отлично.

С этими словами миссис Гриффин покинула комнату, закрыв за собой дверь. Я осталась лежать на полу в том самом месте, где была убита Кассандра. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я продолжала игру, не в силах освободиться от чар этой незаурядной женщины. Точнее говоря, мне не терпелось увидеть, что она будет делать дальше.

Наконец дверь распахнулась и на пороге показалась миссис Гриффин все в том же платье с драконами. Войдя, она неподвижно застыла на месте. Мне показалось, что прошла целая вечность. В руках она держала какой-то предмет, но со своего места я не могла его разглядеть — Фрэнсис прятала руки в складках одеяния. Наконец она двинулась ко мне медленным семенящим шагом. Опустившись на колени, она начала гладить мои волосы одной рукой, не выпуская из другой таинственный предмет. Потом потрепала меня по щеке. Рука у нее была холодная как лед. Я невольно сжалась от этого прикосновения.

— Ну, ну, не бойтесь, — сказала она, заметив мою болезненную реакцию. — Я не причиню вам зла.

Я наблюдала за ней краем глаза, но угол зрения был слишком неудобен, чтобы рассмотреть подробности.

— Я не собираюсь делать вам больно, — произнесла хозяйка дома низким грудным голосом, в котором звучала какая-то странная угроза.

Освободив руку из шелкового плена, она положила перед моим лицом скрываемый предмет. Это был ритуальный кинжал в виде полумесяца с украшенной сапфирами ручкой. Затаив дыхание, я смотрела, как они переливаются в косых лучах солнца.

— Я точно не помню, где лежал нож, — сказала миссис Гриффин. — Мне кажется, что вот здесь, но я не совсем уверена. Разумеется, это не тот нож. Он из моей коллекции. Там был другой, и он лежал здесь. Так мне кажется. Я почти уверена, что видела его. О Боже…

Она вдруг замолчала и закатила глаза. Потом схватилась за голову. Казалось, она теряет сознание.

— Миссис Гриффин?.. Миссис Гриффин? С вами все в порядке?

Она не ответила. Стоя на коленях, она раскачивалась из стороны в сторону, вцепившись в голову руками. Я посмотрела на этот ужасный кинжал со сверкающими сапфирами. Так Кассандру убил Мади? Или кто-то еще? Знает ли миссис Гриффин, кто убил ее дочь? Лежа на полу, я чувствовала, что истина находится где-то близко. Ведь любая маскировка со временем ветшает и отваливается, даже если ее делал самый искусный мастер.

Я лежала неподвижно, пока у меня не затекло все тело. Перевернувшись на спину, я увидела, что миссис Гриффин не отрываясь смотрит на меня. Встретив мой взгляд, она широко раскрыла глаза, словно увидела нечто ужасное. Лицо ее стало пергаментно бледным. Она задрожала, судорожно подняла руки и стала водить ими по лицу и волосам.

— О Боже, Боже! — повторяла она. — Это была ошибка, ужасная ошибка! Вставайте… Какая страшная ошибка!

Я исполнила ее команду. Сама же Фрэнсис продолжала стоять на коленях, сотрясаясь от озноба. Ее возбуждение все возрастало. Она схватила кинжал, но не удержала его в трясущихся руках, и он упал на пол. Женщина стала корчиться, издавая жалобные стоны. Я смотрела на нее как завороженная, пытаясь представить, какие кошмары проносятся в ее воспаленном мозгу. Вдруг она содрогнулась и издала пронзительный вопль. Казалось, ужас рвет ее тело на части. Это было невыносимое зрелище.

Вся дрожа от пережитого шока, миссис Гриффин смотрела на меня помутившимся взглядом, умоляюще протягивая тонкие хрупкие руки. Опустившись на колени, я обняла ее. Ее тело было похоже на завернутую в шелк щепочку. Тяжело дыша, она приникла к моей груди и через некоторое время успокоилась.

— Вам станет гораздо легче, если вы не будете ничего скрывать, миссис Гриффин. Уверяю вас. Вы должны сказать правду ради Кассандры.

— Да, я знаю, — произнесла она тоненьким голосом.

— Вы ведь знаете, кто ее убил?

Она растерянно взглянула на меня.

— Ведь знаете? — повторила я.

— Да, — прошептала она. — Знаю.

— Кто же? Скажите мне.

Она покачала головой.

— Я… я не могу.

— Миссис Гриффин, разве вы не хотите передать это дело в суд?

Она поморгала глазами.

— В суд? — рассеянно повторила она. — Какой здесь может быть суд?

— Это сделал Мади? Роберто Мади?

Миссис Гриффин закрыла глаза, и на лице ее появилось некое подобие улыбки.

— Так думали все.

— А на самом деле? Это был он?

— Я думаю… — сказала она, а потом тихо пробормотала что-то нечленораздельное.

— Что вы думаете?

— Я очень устала.

Но я не хотела упускать случай и решила надавить на нее.

— Вы думаете, это Мади ее убил?

Она промолчала, и я сочла это за подтверждение.

— Да? — продолжала допытываться я.

— Все так думали, — вяло повторила она.

— Но, миссис Гриффин, вы-то знаете, кто это сделал. Я уверена, что знаете. Почему вы не хотите сказать?

Она надолго замолчала. Затем произнесла:

— Убийство может происходить постепенно.

— Что вы имеете в виду?

— Оно может тянуться годами и быть совершенно незаметным. Все родители желают лучшего своим детям. Если ваш ребенок страдает, это разрывает вам сердце, а потом вы вдруг обнаруживаете, что ваше невинное дитя мертво.

— Я не совсем понимаю… — произнесла я.

— Но не все, кто убивает, виновны в убийстве. Некоторые просто приводят приговор в исполнение.

Я искоса посмотрела на нее. Что она пытается мне сказать?

— И кто же привел в исполнение приговор вашей дочери?

Она закрыла лицо руками.

— Оставьте меня в покое! Прошу вас, — простонала она. — Не мучайте меня.

— Вы знаете! Знаете! Почему вы не хотите мне сказать? — упрашивала ее я.

— Ничего я не знаю! Оставьте меня в покое! — закричала она.

Ее снова начала сводить судорога. Я крепко прижала ее к себе.

— Вы должны мне сказать, миссис Гриффин. Не держите это в себе. Вы не можете умереть с таким грехом на совести.

— Меня никто не осудит.

— Ну что вам стоит сказать? — умоляла я ее.

— Я не могу, не могу, — захныкала Фрэнсис.

В конце концов она закрыла глаза и погрузилась в сон. Я посмотрела на нее. На сухой землистой коже резко выделялись кроваво-красные губы. Вид у старой леди был жалкий — настоящая мумия. С каждым вздохом она, казалось, уменьшалась в размерах, все больше теряясь в широких складках своего шелкового наряда, словно они затягивали ее вглубь, как морские волны. Я укачивала ее, как младенца в люльке, размышляя, расстанется ли она когда-нибудь со своей ужасной тайной.

10

Эта жутковатая сцена только подогрела мое желание разгадать загадку убийства Кассандры. Тем временем в моей работе наступил небольшой перерыв. Миссис Гриффин передала мне через Дина, что ей понравились мои эскизы.

Всю следующую неделю прибывшие рабочие устанавливали в павильоне леса, превращая стены в подобие огромных медовых сот. Я руководила их работой, прибегая к помощи Дина, который оказался очень полезен. Ему нравилась вся эта суета, как, впрочем, и мне: она отвлекала его от грустных мыслей о Пом-Поме, которого дворецкий никак не мог забыть. Я же всегда получала удовольствие от перемены деятельности. Дин стал называть танцевальный зал «Сикстинской капеллой», а меня — «мисс Микеланджело».

Наконец рабочие ушли, и следующие несколько недель я просидела на лесах, смешивая краски и думая о миссис Гриффин и ее несчастной жизни. Паря на высоте двадцати футов над холодным мраморным полом, я думала, как бы восприняло высшее общество зрелище своего кумира, трясущегося и рыдающего, ползающего по полу и прижимающего к себе кинжал, словно это ее убитое дитя. И это она — квинтэссенция стиля и утонченности, образец элегантности и безупречных манер.

Иногда я грезила наяву, представляя этот пресловутый первый бал. Передо мной витали фантомы той волшебной ночи. Мне казалось, что я слышу отдаленные звуки оркестра, играющего попурри из сладких мелодий, всегда звучащих на подобных празднествах. Я представляла, как миссис Гриффин, вся в шелках и бриллиантах, величественно входит в танцевальный зал, помахивая на гостей веером из страусовых перьев, словно фея, держащая в руках волшебную палочку. Я так и видела, как наследная принцесса Кассандра в роскошном атласном платье, слегка смущаясь, несмотря на свой высокий титул, приветствует гостей, протягивая им затянутую в перчатку руку, в то время как ее мать, эта самозваная королева, принимает как должное всеобщее внимание и лесть. Холт Гриффин, высокий и элегантный, стоит рядом с дочерью, с гордостью помогая ей вступать на трон. Ночь грез, где царило семейство Гриффинов, вознесясь над миром заурядных, некрасивых и несчастных людей.

Что же пошло не так? В чем их тайна? Мне было искренне жаль всех троих. А может быть, на самом деле все происходило совсем не так, как я себе представляла?

Впрочем, мои фантазии ничуть не мешали художественному процессу. В результате многолетнего опыта у меня выработались легкость движений и уверенный мазок, что так важно для профессионала. Накладывание красок стало частью моей натуры. Утром, когда рука тверже, я, лежа на лесах, расписывала потолок. Постепенно над танцевальным залом появилось небо, засверкали звезды и поплыли облака. Маленькие херувимы свешивали головки с небес, пытаясь рассмотреть, что происходит внизу. Я подолгу возилась с каждой деталью, добиваясь максимального эффекта. С помощью тряпочек и кисточек я терпеливо подправляла написанное, выделяя или приглушая отдельные детали и добиваясь той степени правдоподобия, что ввела бы в заблуждение самого искушенного знатока.

После обеда, когда острота восприятия несколько притуплялась, я водила кистью по пилястрам, нишам и карнизам, имитируя мрамор и редкие породы дерева. Подобно читателю, проглатывающему интересную книгу, я часами не отрывалась от своих имитаций, придумывая новые фактуры.

К концу дня я с ног до головы была обрызгана краской, словно меня осыпали новогодним конфетти. Мне нравилось все, что было связано с моей работой: долгие приготовления, запах краски, творческий беспорядок, царящий вокруг. В процессе творчества я обретала чувство целостности бытия. Мир склонялся к моим ногам, принимая форму, доступную моему пониманию.

Ко мне часто приходил Дин, чтобы выкурить сигарету-другую и понаблюдать, как я рисую. Обычно он был немногословен, а иногда приносил мне чашку чая с каким-нибудь изделием местного повара — тот, ввиду отсутствия званых обедов, постоянно практиковался в выпечке.

Я все ждала, что в павильон придет моя заказчица, чтобы посмотреть, как подвигается дело. Но она не появлялась и не давала о себе знать, так что каждый день я заканчивала со смешанным чувством облегчения и разочарования. Миссис Гриффин была на волосок от того, чтобы раскрыть мне свою тайну, и любая отсрочка могла этому помешать. А ведь она находилась где-то рядом. Иногда я испытывала искушение отправиться к ней и вызвать на беседу, но, поразмыслив, приходила к выводу, что вряд ли это поможет. Принуждением ничего не добьешься. Я попыталась увидеться с Фрэнсис под тем предлогом, что мне необходим ее совет относительно кое-каких деталей, но всякий раз она передавала через Дина, что «не расположена» встречаться. «Не расположена» — вполне подходящее словечко для старомодной атмосферы этого дома.

Дела у меня шли хорошо. Я закончила потолок меньше чем за месяц, и рабочие разобрали леса. Когда танцевальный зал принял прежний вид, Дин позвал всех, кто работал в доме, посмотреть на мои успехи. Они долго рассматривали темно-синее небо с кудрявыми облаками, пухлыми херувимами, падающими звездами и мерцающей луной. Потом стали поздравлять, поочередно подходя и пожимая мне руку.

Теперь, когда мне не мешали леса, я приступила к окончательной доводке гостей, или «массовки», как я их называла. Фигуры и композиции были уже очерчены, и мне оставалось проработать детали — лица, цветовое решение, текстуру, — чтобы вдохнуть в них жизнь. Самое большое удовольствие я получала, расцвечивая забавные сценки, разбросанные по основному фону. Джентльмен, как бы невзначай дотрагивающийся до груди своей дамы; еще один, запустивший руку в складки платья партнерши по танцу; официант, заглядывающий в глубокое декольте; подвыпивший музыкант, упавший на свою виолончель; собачка, лижущая пролитое шампанское; кобелек, задравший лапку на брюки одного из гостей; птица, вылетающая в окно с бриллиантовой серьгой в клюве, — изящные виньетки, не бросающиеся в глаза, но вносящие живость в общую картину.

Лето незаметно перешло в осень. Дождливый увядающий август сменился чередой холодных сентябрьских дней. Мы с Гарри изредка разговаривали по телефону, но я была слишком занята, чтобы встретиться с ним по-настоящему. Как-то вечером, позвонив ему домой, я наткнулась на автоответчик, который сообщил, что моего друга нет в городе и связаться с ним невозможно. Это было довольно неожиданно: раньше он всегда предупреждал меня о своих поездках.

Как-то раз, гуляя по саду во время обеденного перерыва, я заметила у дома черный «кадиллак». Позже, когда Дин принес мне чай с лимонным пирогом, я поинтересовалась, чья это была машина, и заметила:

— Значит, миссис Гриффин достаточно хорошо себя чувствует, чтобы принимать гостей?

— Боюсь, что нет, — ответил он, зажигая сигарету. — Это был доктор. Они решали, стоит ли ей ложиться в больницу.

— О Господи! Ей так плохо?

Дин пожал плечами:

— Не знаю. Доктор сказал, что завтра он снова приедет.

— Надеюсь, она выздоровеет.

— С сердцем шутки плохи. Моя прежняя хозяйка умерла от сердечного приступа. Я лично ни за что не лег бы в больницу. Дома и стены лечат.

Растоптав окурок, Дин поднял его с пола и аккуратно положил в карман.

— В больницах только гробят людей, — сказал он, уходя.

Я подумала, что если миссис Гриффин умрет в больнице, я ее больше никогда не увижу. Нельзя допустить, чтобы она унесла свой секрет в могилу. Запивая чаем пирог, я размышляла, как лучше к ней подобраться. В любом случае я ничего не потеряю, если поднимусь к ней в спальню, чтобы в последний раз поговорить. Прежде я воздерживалась от лобовой атаки, но не ради соблюдения приличий, а просто сознавая, что спешка здесь ни к чему. Теперь же все изменилось. К черту осторожность — настал момент для решительных действий!

Как шкодливый подросток, я тайком пробралась к дому и тихо скользнула в дверь, стараясь, чтобы меня никто не заметил, в первую очередь — Дин и сиделка. Поднявшись на цыпочках на второй этаж, я осторожно огляделась и поспешила по коридору к спальне миссис Гриффин.

Дверь оказалась слегка приоткрытой. Я легонько толкнула ее и вошла. В комнате было темно, сквозь задернутые шторы проникал лишь отблеск дневного света. Пройдя на середину комнаты, я с трудом различила хрупкую фигурку, лежащую на кровати. Откуда-то издалека послышался слабый голос. Я вздрогнула — мне показалось, что меня окликнула сиделка. Но это была Фрэнсис Гриффин.

— Я спрашиваю, кто здесь? — хнычущим голосом спросила она.

— Это Фейт, миссис Гриффин.

— Фейт, — вяло повторила она.

Приблизившись к кровати, я почувствовала сладковатый запах, в котором было что-то отталкивающее. Запах смерти? Я взглянула на не прикрытую париком голову, на которой торчали жалкие кустики пегих волос, делая ее похожей на кокосовый орех. На подушке практически не было вмятины. Под плотно натянутым и подоткнутым одеялом неподвижное сухонькое тело выглядело как египетская мумия.

— Миссис Гриффин?

Голова чуть приподнялась над подушкой. Глаза широко раскрылись. Она была явно испугана.

— Кто это?

— Это Фейт, миссис Гриффин. Фейт Кроуэлл. Вы помните меня?

Она несколько раз моргнула, словно пытаясь сфокусировать на мне взгляд. Потом, с трудом вытащив из-под простыней руку, протянула ее мне. Я почувствовала холодную влажную кожу.

— Воды, — прошептала Фрэнсис, облизнув сухие белесые губы, похожие на два застарелых шрама.

Я налила воды из хрустального графина, стоящего на ночном столике, и, поддерживая рукой ее голову, прижала стакан к губам. Казалось, вода возвращает ее к жизни. Сделав несколько глотков, старая леди махнула рукой.

— Фейт… Спасибо вам.

— Как вы себя чувствуете, миссис Гриффин?

— Какой глупый вопрос, — чуть слышно произнесла она.

Я улыбнулась:

— Я слышала, у вас был доктор. Я очень беспокоилась.

Она некоторое время молчала. Потом медленно и с видимым трудом произнесла:

— Скажите мне, Фейт… Я умру? Только не лгите.

— Не знаю, миссис Гриффин. Вас могут положить в больницу.

— Умирать?..

Я чуть помедлила:

— Никто не знает своего часа.

Она сжала мою руку, но так слабо, что я почти этого не почувствовала.

— Посидите со мной… Я так боюсь.

— Конечно, посижу. Я даже могу поехать с вами в больницу, если вы захотите.

Казалось, мое присутствие ее ободряет. Она чуточку ожила.

— Поговорите со мной. Расскажите что-нибудь, — попросила она, как маленький ребенок.

Вряд ли она была в состоянии внимать моим рассказам, скорее ей просто хотелось услышать звук человеческого голоса.

— Работа в зале идет полным ходом. За время вашего отсутствия он очень изменился. Надеюсь, мне удалось передать настроение того вечера.

— Настроение того вечера… — кисло повторила она.

— Надеюсь, у меня получилось.

Миссис Гриффин болезненно усмехнулась.

— А я надеюсь, что нет, — с горечью сказала она.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы ведь знаете выражение «злосчастный день»? Так вот, в нашей семье такой день был.

— Не совсем понимаю.

— Этот зал был построен специально для нее. Каждая деталь, каждый карниз, каждое лепное украшение — все для нее… Я вложила в него всю свою душу. Мне хотелось, чтобы у нее было все, чего в молодости была лишена я. А ее мать могла дать своей дочери все что угодно…

— Продолжайте, — сказала я, чувствуя, что она немного не в себе.

— Вы же видели ее платье. Я послала его вам. Разве оно не прекрасно?

— Да, очень красивое платье.

— Вы бы надели такое?

— Разумеется.

— Разумеется… И для вас это не было бы наказанием?

— Нет, конечно, нет.

— Она его надела. И оно ей так шло. Но она сразу же сорвала его и швырнула мне. Кинула его мне под ноги.

— Платье?

— Сказала, что все это делается для меня, а не для нее. Крикнула, что я всю жизнь любила только себя и никогда не любила ее. Вы представляете? Любила себя? Да я никогда о себе не думала, только о ней. С самого ее рождения. Я построила для нее этот зал, все для нее подготовила — для нее и только для нее! Она стала говорить такие ужасные вещи и обо мне, и о своем отце… Все кричала: «Ты мне не веришь! Не веришь!» Но как я могла ей поверить? Как?

Закашлявшись, миссис Гриффин стала ловить ртом воздух. Я прижала ее к себе, стараясь успокоить.

— Не расстраивайтесь так, прошу вас, — увещевала я ее. — Ну, успокойтесь, успокойтесь…

Я начала гладить ее по плечу, и она затихла.

— Она так и не увидела его, — сказала миссис Гриффин.

— Кого?

— Танцевальный зал.

— Что? — потрясенно спросила я.

— Она его не видела. Во всяком случае, в тот вечер.

— В какой вечер?

— Вечер ее первого бала. Кэсси там так и не появилась.

Я не поверила своим ушам.

— Кассандра не пришла на свой первый бал? — недоверчиво спросила я.

— Нет.

— Но фотографии в газетах…

— Там не было ни одной ее фотографии на балу. Только студийный портрет. Вечер прошел без нее, — холодно сообщила миссис Гриффин. — Мы сказали, что она больна, но вряд ли гости нам поверили. Мне кажется, они нас жалели.

— А где же она была?

— Просто ушла из дома, — с обидой в голосе сказала миссис Гриффин.

Я почувствовала острый приступ жалости к этой старой женщине.

— Вы, вероятно, очень расстроились.

— Холт так хотел сопровождать свою дочь на бал.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы переварить эту новость. После длительной паузы я спросила:

— Миссис Гриффин, зачем же вы решили расписать этот зал, если с ним связаны такие грустные воспоминания?

Фрэнсис недоуменно посмотрела на меня.

— Мне захотелось там все поменять.

Она вдруг приподнялась на локтях и надменно произнесла:

— Я не люблю однообразия.

Этот порыв лишил ее последних сил. В полном изнеможении она откинулась на подушки, и по ее морщинистым щекам потекли ручейки слез. Наша с ней близость стала казаться мне совершенно естественной. Прижав ее к себе, я погладила ее по голове, стараясь утешить.

— Скажите мне, кто убил Кассандру.

— Я не могу! И хотела бы, но не могу! — громко выкрикнула миссис Гриффин.

Она подняла дрожащие руки, словно пытаясь отогнать какое-то видение.

— Не волнуйтесь, вам ничто не угрожает. Я вас не оставлю, — подбодрила ее я.

Она тяжело и учащенно дышала.

— У меня… у меня…

— Что? Что у вас?

— У меня… приличный вид? — произнесла она наконец.

— Конечно, — в замешательстве ответила я. — Конечно, приличный.

— Хорошо… Тогда пойдемте!

Прежде чем я успела спросить, куда она собирается, из горла у нее вырвался хрип. Вся одеревенев, она вцепилась в простыни и стала ловить ртом воздух. Тело ее изогнулось дугой, глаза были плотно закрыты. Сделав несколько судорожных вдохов, она вдруг обмякла.

— Миссис Гриффин? Миссис Гриффин?!

Я осторожно ее потрясла, но она оставалась неподвижной. «Наверное, умерла», — пронеслось у меня в голове. Миссис Гриффин лежала без всяких признаков жизни и, кажется, уже не дышала. Нужно было срочно звать людей. Я бросилась вон из комнаты и, скатившись по лестнице, побежала через весь дом. Когда я ворвалась на кухню, все слуги сидели за большим обеденным столом и пили чай. Моего появления они даже не заметили.

— Скорее врача! — крикнула я, запыхавшись.

Все как по команде повернули головы в мою сторону. Я повторила громче и на этот раз более вразумительно:

— Позовите доктора. Миссис Гриффин, кажется, умерла.

Дин вскочил из-за стола и выбежал из кухни. За ним бросилась сиделка. Остальные молча уставились на меня.

— Где доктор? — закричала я.

— Только что уехал, — ответила одна из горничных.

Я побежала обратно в спальню. Там я увидела, что Дин вызывает «скорую помощь». Сиделка стояла у кровати с кислородной подушкой. Положив трубку, Дин спросил:

— Что вы тут делали?

— Пришла попрощаться на тот случай, если ее увезут в больницу.

— Вы должны были спросить разрешения.

— Я знаю. Простите меня, — сказала я, опустив голову.

Мы посмотрели на сиделку, которая с хмурым и озабоченным видом продолжала давать больной кислород. Наконец простыня на теле хозяйки чуть приподнялась, и она задышала. Сиделка ободряюще кивнула нам, как бы говоря: «Мы успели как раз вовремя». Все облегченно вздохнули. Дин с улыбкой повернулся ко мне.

— Как хорошо, что вы здесь оказались, — с благодарностью сказал он.

Приехавшая машина «скорой помощи» забрала миссис Гриффин в больницу. Вечером Дин позвонил мне домой, чтобы сообщить, что миссис пришла в себя, но пока к ней никого не пускают. Врачи сказали, что она поправится и через несколько дней будет дома.

— Со смертью всегда так, — заключил дворецкий. — Никогда не знаешь, когда ее ждать. К одним запаздывает, а к другим приходит раньше времени.

С этими словами он положил трубку.

На следующий день я снова поехала в усадьбу и долго бродила по залу с сигаретой в руках, глядя на свое почти законченное произведение. Мне вдруг расхотелось работать дальше. Все сделанное стало казаться лишь забавной обманкой. Я легла на брошенную посередине зала тряпку и, положив под голову руки, стала смотреть в потолок.

Я никак не могла понять, почему миссис Гриффин захотела воскресить то, что принесло ей столько разочарований. Если Кассандра действительно не появилась на своем первом балу, и этот зал оказался никому не нужным, зачем ее матери эти грустные воспоминания? Потому что это как-то связано с убийством ее дочери? И с семейной тайной?

И какой на самом деле была Кассандра? Ясно, что совсем не такой, какой я себе ее представляла — застенчивой невинной девушкой в белом платье, неохотно подчиняющейся требованиям высшего света. Передо мной возникала совершенно другая личность — сильная, непокорная и даже чем-то опасная. С этими мыслями я заснула.

Когда я проснулась, уже темнело и все фигуры на стенах утонули в сумерках. Только безликая Кассандра, стройная и величавая в своем длинном белом платье, ярко выделялась в угасающем свете дня.

11

В отсутствие хозяйки дома слуги впали в летаргию. Им больше не за кем было ухаживать, и, сознавая свою бесполезность, они часами сидели на кухне, болтая и предаваясь чревоугодию. Чем меньше у них оставалось обязанностей, тем чаще они ими пренебрегали. Несмотря на болезнь и затворничество, старая миссис Гриффин до последнего момента оставалась центром, вокруг которого вращалась вся жизнь в доме.

Теперь я очень редко встречалась с Дином, который под разными предлогами постоянно куда-то исчезал. Я тоже чувствовала беспокойство, которое не давало мне сосредоточиться на работе. Я переживала и за миссис Гриффин, и за судьбу своего творения. Меня терзала мысль, что главная фигура моей композиции так и не появилась на своем балу. Какого черта я пытаюсь увековечить событие, которое никогда не происходило, во всяком случае, в том виде, в каком его задумали?

Я все чаще поглядывала на дом, размышляя, не там ли находится ключ к разгадке столь ревниво охраняемой тайны. Постепенно он стал приобретать в моих глазах черты живого существа, некоего бездушного стоглазого монстра, постоянно меняющего выражение лица, а потом полностью завладел моими мыслями, несмотря на все попытки изгнать его оттуда. Это становилось невыносимым, и как-то утром, положив кисти, я вышла в сад и направилась к злополучному дому.

Несмотря на то, что миссис Гриффин отсутствовала всего три недели, дом казался пустым и необитаемым. Я медленно проходила по комнатам, прикасаясь к мебели, просматривая пришедшую почту (только счета и рекламные проспекты) и слушая размеренное тиканье старинных часов. Некогда сверкающее серебро потускнело, в темных уголках виднелись клубы пыли. Было душно и пахло сыростью, везде царила гнетущая тишина покинутого жилища. Я грустно бродила среди антикварной мебели, дорогих картин и произведений искусства, чем-то напоминавших узников, заключенных в золотую клетку.

Погуляв по парадным залам, я стала исследовать задние комнаты и коридоры, которые во множестве пересекали дом, создавая скрытые проходы для слуг. На втором этаже я наткнулась на дверь, за которой оказалась темная потайная лестница. Я начала подниматься по узким ступенькам, все время ожидая, что какая-нибудь из них треснет пополам и я кубарем полечу вниз. Но в реальности они оказались прочнее, чем на вид. Я благополучно достигла верхней площадки и толкнула крохотную дверь из кедрового дерева. Из кромешной тьмы на меня пахнуло слабым запахом камфары. Я нащупала на стене выключатель.

Над головой что-то мигнуло, и комнату залил холодный свет люминесцентных ламп. Это было громадное помещение без окон и дверей, до отказа набитое одеждой. Я с трудом верила своим глазам. На бесчисленных стойках висели платья, костюмы и пальто, каждое в отдельном прозрачном пакете. В центре стоял огромный прямоугольный стеллаж с ячейками и ящиками, в которых разместились десятки шляп, сумочек, перчаток и туфель. Все эти вещи выглядели старомодными, но совершенно новыми, словно их никогда не надевали. На отдельных полках покоились шляпы для дневных и вечерних выходов: десятки шляпок из перьев с вуалями и разного рода отделками, дюжины фетровых и меховых головных уборов. Их аккуратные ряды чем-то напоминали лес отрубленных голов.

Я сняла пластиковые пакеты с нескольких платьев. В основном это были вечерние наряды, причем в таком количестве, словно Фрэнсис Гриффин всю свою жизнь провела на балах. Некоторые из них были настоящими произведениями искусства: ручная вышивка, стеклярус и сверкающие камни, китовый ус и замысловатые корсеты. Я никогда не видела ничего подобного.

Бродя среди всего этого великолепия, я думала, для кого Фрэнсис это все хранила. Для Кассандры? Для себя? Или для музея? Ее страсть к коллекционированию была поистине всеобъемлющей. Мне вдруг показалось, что она собирала все это для меня, стараясь в какой-то степени раскрыть себя.

Покинув чердак, я спустилась в подвал, где обнаружила еще одну коллекцию. Подвал с его толстыми цементными стенами напоминал подземный бункер. Все это необъятное помещение было завалено антиквариатом, картинами, фарфором, серебром, старинными книгами и декоративными изделиями, упакованными в деревянные ящики, завернутыми в пленку или просто стоящими на полу. Здесь было достаточно добра, чтобы обставить дюжину таких домов. Точно так же, как на чердаке было довольно тряпок, чтобы одеть десятки женщин.

Пробродив весь день по дому незамеченной, я вышла в сад покурить. Сидя на лужайке, я уже другими глазами смотрела на «Хейвен», который выглядел холодным даже под лучами послеполуденного солнца. Он казался не домом, а надгробным памятником, величественным монументом материальному благополучию, наподобие египетских пирамид. В нем не было милых семейных фотографий, недорогих безделушек и скромных сувениров, напоминающих о времени, проведенном с другими людьми, не чувствовалось присутствия человека. Все кричало лишь о богатстве и безудержной страсти к накоплению. Мне стало искренне жаль миссис Гриффин. Казалось, она не жила, а лишь наживала добро. Она заживо похоронила себя среди своих приобретений, и, подобно сокровищам фараонов, это все, что после нее останется. Других ценностей она не нажила.

Я представляла себе, как Фрэнсис лежит одна в палате, лишенная всех тех вещей, которые были для нее единственным средством самовыражения. Теперь она могла путешествовать лишь вглубь себя, и, судя по всему, такие вояжи причиняли ей немало мук.

Докурив, я вернулась в дом. Ключ к разгадке все еще не был найден, но мне казалось, что что-нибудь обязательно подскажет мне ответ, будь то какой-нибудь предмет или документ, картина или просто интуиция. Я поднялась в спальню миссис Гриффин. Она была какой-то белесой и сырой, словно над ней навис туман. Я почувствовала слабый запах ароматической смеси. Кровать под розовым атласным покрывалом была похожа на пруд, освещенный закатным солнцем.

На всем, что было в комнате, лежала печать красоты и хорошего вкуса. Присев рядом с трюмо, я стала рассматривать туалетные принадлежности из слоновой кости, аккуратно расставленные на стекле. Каждый предмет украшала золотая монограмма Фрэнсис Гриффин. На лакированном столике разместилась целая коллекция крошечных деревьев и цветов из драгоценных камней в горшках из жадеита. На стене, на голубых бархатных лентах, висели английские миниатюры, объединенные одной общей темой. Морской котик, вырезанный из оникса, отдыхал на сверкающей бриллиантами льдине между двух золотых подсвечников. Над камином висела известная картина Ренуара, изображавшая прелестную молодую купальщицу с распущенными золотыми волосами и обольстительными глазами, от которой, казалось, исходил аромат юности. Я столько раз видела репродукции с этой картины, что слегка растерялась, встретив оригинал.

Потом я прошла в ванную комнату, где еще никогда не бывала, и словно попала в какой-то ледяной дворец: мое отражение многократно повторялось в сотне сверкающих зеркал. Они были повсюду — на стенах, на потолке, на дверях. Узкие полоски, тщательно подогнанные друг к другу, самым причудливым образом преображали смотрящегося в них человека, разбивая его фигуру на бесчисленное множество повторяющихся фрагментов.

Я ошеломленно оглядывалась вокруг, пытаясь сориентироваться в этом сверкающем лабиринте. Потом осторожно двинулась вперед. Но любое передвижение в этой огромной Г-образной комнате, разделенной перегородкой, было весьма затруднительно. Я все время натыкалась на свое отображение. Здесь не было ни верха, ни низа, ни сторон, ни каких-либо ориентиров — лишь мириады моих движущихся двойников, уходящих в бесконечность. Каждое мое движение тысячекратно повторялось. Подняв руки над головой изящным жестом балерины, я видела, как это движение воспроизводилось бесконечным кордебалетом, терявшимся в холодной и прозрачной глубине зеркал.

Подставив руки под холодную воду, я ополоснула разгоряченное лицо и вдруг подумала: а что, если принять здесь ванну? Эта мысль показалась мне интересной. Что я буду чувствовать, погрузившись туда, где Фрэнсис Гриффин совершает один из самых интимных человеческих ритуалов?

Раздевшись, я встала посередине комнаты. Мое обнаженное тело, многократно отраженное в зеркалах, казалось, избавилось от всех своих изъянов. Оно стало предметом, вещью, моей неотъемлемой собственностью.

Наполняя ванну горячей водой, я следила, как поднимающийся пар оседает на зеркалах, разрисовывая их причудливыми узорами. Потом осторожно легла, и вокруг меня забурлили маленькие водовороты, после чего вода успокоилась. Посмотрев на потолок, я увидела свое отражение — лицо без тела, покоящееся на ложе из мокрых спутанных волос, живой барельеф на плоском прямоугольнике непрозрачной воды. В ванну с бульканьем падали редкие капли. Я закрыла глаза, чувствуя себя в тепле и безопасности, вдали от мирских забот и волнений. Задремав, я увидела во сне ужасную Медузу Горгону со змеями вместо волос. Я вздрогнула и проснулась, подняв вокруг себя волны. Мне вдруг стало ясно, что я не столь уж чужда роскоши. Это меня испугало, потому что она, подобно Медузе, обращает людей в камень.

Вдруг на меня повеяло прохладой, заставив слегка вздрогнуть. Потом в зеркалах мелькнула часть чьего-то лица, и я в ужасе обернулась. На меня изумленно смотрел Дин, заглянувший в ванную комнату. Я вскочила, прикрыв грудь руками и тяжело дыша. Мы оба на мгновение застыли. Дворецкий смерил меня взглядом, как бы спрашивая: «Господи, что вы тут делаете?» На лице его не выразилось никакого интереса к моей наготе. Я почувствовала, что он возмущен моим поведением, и попыталась оправдаться, но не смогла произнести ни слова. Он молча поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Наше общение длилось не более пяти секунд.

После всего этого я не стала выскакивать из ванны как ошпаренная. Наоборот, снова легла в воду, недовольная, что меня потревожили. Дин сам виноват, что нарушил мое уединение. Никто его сюда не звал. Я повернула кран, чтобы добавить горячей воды и согреться. Я отнюдь не чувствовала себя узурпатором, у меня было такое ощущение, что я нахожусь здесь по праву.

Я не торопясь принимала ванну, капая в воду духи и масла из хрустальных флаконов, стоявших рядом на полке. Подушечки моих пальцев сморщились и стали похожими на маленькие рельефные карты. Я провела руками по телу. Кожа казалась гладкой как шелк, а ресницы склеились от пара. Полузакрыв глаза, я смотрела, как на воду падают узкие полоски солнечного света, вспыхивая в глубине, словно стайка золотых рыбок. Мне казалось, что я плыву внутри калейдоскопа. Я еще долго лежала неподвижно, окруженная сверкающими бликами, и слушала, как плещется вода.

Наконец я встала и взяла белый махровый халат, висевший рядом с ванной. Но прежде чем его надеть, бросила взгляд на свое отражение в одном из длинных узких зеркал. Раскрасневшееся лицо, нежная влажная кожа. Мелкие морщинки вокруг глаз и рта, эти неизгладимые шрамы, наносимые временем, чудесным образом исчезли. Мокрые пряди волос разметались по розовым плечам, лоснящимся от масел. Из зеркала на меня смотрела совсем молодая женщина. И хотя моя молодость прошла и никогда не вернется, я с удовольствием смотрела на свое волшебное преображение.

Я представила, как миссис Гриффин пыталась заполнить свою жизнь роскошью и накопительством, которые заменяли ей любовь и человеческие чувства. Теперь она состарилась, так и не увидев подлинной жизни, и к ней пришло горькое отрезвление. Какую тайну она так упрямо скрывала? Видимо, она хочет, чтобы я разгадала ее сама. Скинув халат, я быстро оделась.

В тот вечер, уезжая из «Хейвена», я впервые подумала: а не сама ли миссис Гриффин убила Кассандру?

Вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике несколько суматошных сообщений от Гарри Питта, умоляющего срочно ему позвонить.

— Гарри, это я. Где тебя носило?

— Фейт, это ты? — спросил он сонным голосом.

— Да. Куда ты запропастился? Ты мне не говорил, что собираешься уехать.

Последовала пауза.

— Гарри! Ты меня слышишь? Мне так надо с тобой поговорить.

— Я спал. Извини. Который сейчас час?

Я посмотрела на часы.

— Около семи.

— Вечера или утра?

— О Господи, вечера, конечно. Чем ты там занимался?

— Не спрашивай. Пытался вернуть прошедшую молодость.

В трубке раздался какой-то шорох.

— Что происходит? Я терпеть не могу, когда ты исчезаешь, не предупредив.

— Я встречался с Родни, — сообщил он, оживляясь. — И знаешь, что он мне сказал? Что он вспоминал меня каждый день. Можешь себе представить?

— Могу. Тебя не так просто забыть, Гарри.

— Спасибо, дорогая. Но ведь прошло уже восемь лет.

— Старая любовь не ржавеет.

— А еще знаешь, что он сказал? Что иногда его так и подмывало рассказать обо всем жене, чтобы было с кем поговорить обо мне. Ну разве он не прелесть? Он сказал, что я научил его ценить красоту. Ты только подумай! Видела бы ты, в какой дыре он живет. Я никогда не думал, что он придает какое-то значение моим словам. Мне было так приятно это услышать, ведь нам не слишком часто удается произвести впечатление на других.

— Так ты уехал с ним? Куда же?

— В Монток. Мы остановились в «Холидей Инн». Это было настоящее романтическое путешествие, полное опасности и приключений. Ад и рай одновременно.

— Но ты отсутствовал довольно долго.

— Еще я ездил за покупками, а потом вернулся и снова встретился с Родни. Но, Фейт, дорогая, я же не сказал тебе главной новости.

— Какой?

Сделав эффектную паузу, Гарри объявил:

— Я нашел Роберто Мади. Да, я его обнаружил!

Я подскочила на диване. Браш удивленно склонил голову набок.

— Что?!

— Ну, не совсем я. Это несносный отпрыск Родни откопал его на своем компьютере.

— Что значит нашел? Где он? — спросила я, не веря своим ушам.

— В каком-то местечке под названием Броукенридж, — пренебрежительно сказал Гарри. — Это в Колорадо.

Американские географические названия в устах Гарри всегда звучали несколько необычно.

— Не могу поверить! Господи, Гарри, так ты его все-таки нашел! Ты уверен, что это тот самый Роберто Мади?

— Да.

— Откуда ты знаешь? Их может быть несколько.

— Их и есть несколько. Целых семь, — подчеркнуто медленно произнес Гарри. — Во всяком случае, я нашел именно столько. Но это как раз тот, кого мы ищем.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я им всем позвонил, назвавшись писателем, который работает над книгой о деле Гриффинов. Все остальные не имели ни малейшего представления, что это такое, а тот отрезал: «Я никогда не говорю об этом периоде моей жизни!» — и повесил трубку.

— Значит, это он.

— Конечно, он, — уверенно сказал Гарри.

— Он говорит с акцентом?

— Да, с небольшим.

— Я приду к тебе ужинать, — решительно сказала я.

— Но у меня дома шаром покати. Мистер Спенсер съел последнее пирожное.

— Ты какой ужин предпочитаешь — китайский или итальянский?

— Китайский — от Фу, если можно. Свинину, блинчики, креветки, цыпленка в имбирном соусе… Я закажу сам, ты только заберешь. И проследи, чтобы они положили побольше…

— Знаю, знаю. Побольше печенья с предсказанием судьбы.

Я так разволновалась, что забыла покормить Браша. Услышав жалобное мяуканье, я вернулась в комнату и наложила ему полную миску еды.

— Прости меня, Браши, но тут такие дела!

Я взяла такси и поехала к Фу — он держал ресторан элитной китайской кухни рядом с домом, где жил Гарри. Питт позвонил туда заранее и заказал гору еды на свой домашний счет. Нагруженная двумя огромными пакетами, я прошла пешком до жилища Гарри и села в скрипучий лифт, который вознес меня на девятый этаж. Там толстая серая дверь с грохотом распахнулась, и я вышла в коридор, оклеенный желтыми обоями под кирпич, на которые Гарри не уставал жаловаться.

«Поверните направо и идите вдоль желтой кирпичной стены», — обычно напутствовал он тех, кто приходил впервые. Лет семь назад он попытался уговорить соседей скинуться и сменить этот казарменный декор на стильные темно-красные обои с геометрическим рисунком. В результате его усилий жильцы разделились на две враждующие партии, которые Гарри называл «прогрессисты» и «ретрограды». Мой друг обожал всякого рода пустые конфликты. Они позволяли ему отвлечься от более серьезных проблем.

Когда я прошла половину коридора, одна из дверей открылась. В проеме стоял Гарри в красном бархатном смокинге, надетом на зеленый шелковый халат, спортивной вязаной шапочке и шлепанцах с острыми носами, на которых были вышиты его инициалы. Веселая красная физиономия делала его похожим на какого-то расхлябанного Санта-Клауса. Сложив на груди руки, он низко поклонился.

— Вхадите, позалста. Добри вечер! — величественно произнес он с забавным китайским акцентом.

— Очень смешно. Спасибо за заказ, — бросила я, прошмыгнув мимо него в квартиру. — Здесь столько жратвы, что можно накормить целую армию!

— Не стоит благодарности, — ответил Гарри с поклоном, закрывая за мной дверь.

— Ты собираешься весь вечер изображать Чарли Чана?

— Какой вы серьезный женщин, — продолжал в том же духе Гарри, провожая меня на кухню.

Я заметила, что он уже накрыл на стол, поставив бело-голубые китайские тарелки, которые весьма изысканно смотрелись на фоне оранжевых стен столовой. Для Гарри не существовало понятия парадной посуды: он пользовался антикварной посудой и серебряными приборами, даже когда ел один. Его кухня была завалена выщербленным геральдическим фарфором и треснувшими севрскими тарелками восемнадцатого века, на которых он ел свой ежедневный бекон с яичницей или консервированного тунца.

Я стала открывать маленькие белые коробочки с едой и перекладывать их содержимое в тарелки и салатницы из того же сервиза, что стоял в столовой.

— Я заберу кое-что с собой — здесь слишком много даже для двух армий, — сказала я, выкладывая на тарелку третий креветочный салат. На этот раз — с водяными орехами.

Вдруг из спальни донесся приглушенный лай.

— Ты что, опять запер Спенсера в туалете?

— В шкафу, — коротко ответил Гарри.

— Гарри Питт! Я сообщу о вашем поведении в Общество защиты животных! Бедняжка Спенсер! — воскликнула я, выбегая из кухни.

Влетев в спальню, я повернула ключ в замке резного дубового шкафа. Мистер Спенсер, маленький серый шнауцер с клочковатой шерстью и неровной бородой, соскочил с кучи обуви и стал носиться по квартире, лая как заведенный.

— Ты с ним сегодня гулял? — спросила я, стараясь не обращать внимания на весь этот гвалт.

— Пять раз, — простонал Гарри. — Это не собака, а какой-то террорист!

— Ты сам виноват. Никогда не занимался бедной собачкой.

— Я пытался его дрессировать, но он настоящий аристократ, представитель младшей ветви вымирающего немецкого дворянского рода, и не терпит насилия.

Очень скоро визгливый лай мистера Спенсера стал действовать нам на нервы.

— Ты не можешь дать ему валиум? — спросила я, внеся два последних блюда с едой в столовую и зажигая свечи.

— А может быть, секонал? Спенсер, иди сюда, — устало сказал Гарри, ставя тарелку с едой в угол комнаты. — Давай наверни курочки с рисом. Вот умница, настоящий маленький солдат.

Пес умолк и начал поглощать угощение.

— Какое облегчение! — вздохнула я, приступая к нашему китайскому пиршеству.

Мы наложили себе по полной тарелке. Гарри открыл бутылку отличного мерсо, и мы приступили к делу.

12

— Как же тебе удалось разыскать Мади? — спросила я.

— Одну минуточку, — сказал Гарри, подняв указательный палец, словно хотел погрозить мне. — Терпеть не могу, когда китайские блюда едят ножом и вилкой. Извини.

Встав из-за стола, он подошел к маленькому английскому буфету и открыл средний ящик. Достав оттуда две пары палочек, Питт вручил одну из них мне. Поблагодарив, я взмолилась, чтобы он наконец начал рассказывать.

— Я же тебе говорил, — Гарри ловко поддел палочками креветку, — его нашел этот маленький сорванец, сын Родни. Он выудил в Интернете всех Роберто, Робертов и Бобов Мади по их кредитным картам. Гениально, правда? Сам я бы никогда не додумался. Родни сказал, что для сыщика это плевое дело. Потом я стал обзванивать их всех. Кстати, у нашего мистера Мади золотая карта «Америкэн экспресс».

Я оставила всякие попытки ухватить палочками большой кусок курицы в имбирном соусе и прибегла к помощи ножа и вилки.

— Миссис Гриффин лежит в больнице, — сообщила я, беря палочками нарезанные кусочки.

Гарри поднял глаза.

— Да что ты! Что-нибудь серьезное?

— Не знаю. Но думаю, что она еще поживет какое-то время.

Гарри наложил себе по второй порции всех блюд и начал по очереди уничтожать отдельные кучки. Меня поразило его знание дела.

— Ты жил в Китае?

— В Гонконге. Удивительный город. Но ты, я вижу, не слишком интересуешься моей находкой.

— Не в этом дело, — рассеянно сказала я, вспоминая мои приключения в «Хейвене». — Ты знаешь, чем я сегодня занималась?

— Чем? — спросил он, запивая еду вином.

— Бродила по особняку миссис Гриффин и мылась в ее личной ванной комнате.

Гарри поднял брови.

— Зачем? Ты что, так извозилась, что не могла дотерпеть до дома?

Я захихикала.

— Нет. Просто мне захотелось прочувствовать, каково быть на ее месте. Меня застукал дворецкий. Он был в ужасе, но, как воспитанный человек, удалился, не сказав ни слова. Я же чувствовала себя там как дома. С возрастом перестаешь стесняться. А перед этим я обнаружила чердак, забитый новой одеждой, и огромный подвал с антиквариатом, книгами и произведениями искусства — все безумно дорогое и бесполезное.

— А что в этом особенного? Заваленные хламом чердаки и подвалы? В больших домах это обычное дело.

— Нет, Гарри, ты бы видел все это. Какой там хлам — это накопительство в чистом виде. Ты себе просто не можешь представить. Горы мебели, склад одежды… Сразу видно, что эта женщина одержима манией стяжательства. Она холодна как камень, Гарри. Вряд ли ей ведомы человеческие чувства.

— Избави Бог от всех этих чувств. В современной жизни их и так чересчур много, — взвыл мой друг. — Все только и говорят что о своих чувствах, хотя на самом деле черствы и жестокосердны. Разве нельзя просто жить и наслаждаться жизнью, как это делали во времена моей молодости? Весь мир свихнулся на психотерапии. Какая скучища! Мой девиз — «Избавьте меня от вашего участия!».

— Но бесчувственные люди просто опасны, Гарри. Разве ты этого не знаешь? А более всего те, кто притворяется участливым. Они похожи на ядовитую омелу.

— Омелу? — озадаченно повторил Гарри. — Ты имеешь в виду это рождественское украшение?

— Да, в какой-то степени. Есть разновидность этого растения, которая поселяется на деревьях и так ловко имитирует их листву, что само дерево не может отличить ее от своей. Постепенно омела разрастается и душит несчастное дерево. Один из моих клиентов как-то принес мне две веточки. Одна из них принадлежала омеле, а другая самому дереву. Издали они выглядели совершенно неотличимо, но вблизи можно было заметить разницу. Листья омелы имели ту же форму и окраску, что и листья дерева, но были непомерно большими. Вот и притворщики обычно переигрывают, пытаясь одурачить окружающих. Фрэнсис Гриффин чем-то напоминает мне эту омелу.

— Ты ошибаешься, Фейт. Когда человек так долго и успешно вращается в обществе, он становится его частью. В Америке нет ничего подлинного, мы все в какой-то степени придумываем себя. Весь вопрос в том, когда мы начинаем это делать, а как именно — не имеет значения.

— Я говорю не о ее месте в обществе, а о том, какая она мать.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Гарри, не переставая закидывать себе в рот кусочки еды.

— Я много думала об этом и пришла к выводу, что, возможно, это миссис Гриффин убила свою дочь. И пожалуйста, не отметай с ходу эту версию.

Положив палочки, Гарри молча уставился на меня.

— Это объясняет ее шизофренические припадки, — продолжала я. — Она пару раз впадала при мне в настоящий транс, принимала меня за Кассандру и просила прощения. За что, спрашивается? Сначала я думала, что она знает, кто убил ее дочь, и чувствует вину из-за того, что не стала преследовать убийцу. Мне казалось, что это сделал Роберто Мади, которого она по каким-то причинам не захотела привлечь к суду. Но потом у меня возникло предположение — всего лишь предположение, — что она просит прощения у Кассандры за то, что ее убила. И делает это через меня. Кто знает? Ты же сам сказал, что Фрэнсис Гриффин лицемерка. Она вся поддельная. А любая фальшивка хочет выглядеть безупречно и стремится к внешнему совершенству. Кассандра была от него весьма далека, и миссис Гриффин это раздражало.

— Нет, нет, — нетерпеливо затряс головой Гарри, — это невозможно. Я этому просто не верю.

— Ты же ее не видел. Как ты можешь судить? Она ужасно страдает, уверяю тебя. И это отнюдь не проявление эмоций. Мне кажется, ее мучает сознание вины.

— Но, Фейт, как мать может убить свою дочь?! Это что-то немыслимое! — возмущенно воскликнул Гарри.

— В том-то все и дело, что она не относилась к Кассандре как к дочери. Для нее она была просто вещью. Фрэнсис не интересуют люди, она привязана лишь к вещам. Только благодаря им она имеет положение в обществе и только их умеет ценить. Ее дом напоминает музей, где она является главным смотрителем. Там нет ни сувениров, ни милых безделушек, ни каких-либо фотографий. Только один портрет Кассандры, да и тот здорово приукрашенный. Она вполне могла смотреть на свою дочь как на некую собственность, которая не отвечала ее вкусам. Продолжение ее самой, которое приносило лишь разочарования. Несоответствие идеалу — вполне весомый мотив для убийства. Тебя убивают, потому что ты оскорбляешь чей-то вкус своим несовершенством. Абсолютно бессмысленное убийство, как, впрочем, и вся жизнь Фрэнсис Гриффин.

— Фейт, ты перегибаешь… — вздохнул Гарри, покачав головой.

— Мне кажется, она и не на такое способна. Эта женщина холодна как лед. Мне ее, конечно, жаль, но это не меняет дела. Она посвятила свою жизнь не людям, а накоплению вещей и обладанию ими. Дочь была для нее просто частью обстановки, да к тому же не совсем удачной. Видишь, мое предположение не так уж беспочвенно.

— У тебя мощное воображение, Фейт. Все двенадцать цилиндров. Я не утверждаю, что Фрэнсис Гриффин не знает, кто убил ее дочь, но совершенно однозначно, что это не она.

— Может быть, и не она. Но идея интересная, ведь правда?

— Интересная, но совершенно нереальная.

— Ну и ладно, — беззаботно ответила я. — Я просто люблю теоретизировать.

— Она тебе не нравится?

— Не знаю. Мне ее жаль.

— Но тебе она неприятна?

Я на мгновение задумалась.

— Нет, я бы не сказала. Просто я ее опасаюсь. Мне кажется, здесь кроется какая-то загадка, но пока не могу ее разгадать. Возможно, это сделал отец. Уверена, что это дело семейное.

— Версия с отцом кажется мне более убедительной, — заявил Гарри.

— Почему?

— Я тебе говорил, что видел его однажды. Это кусок льда в человеческом облике. Ничуть не удивлюсь, если он окажется убийцей.

— Гм… Но и о Мади не стоит забывать, — напомнила я ему. — Должна признаться, мне очень интересно, что он за птица.

— В любом случае эти двое вызывают гораздо больше подозрений, чем старушка Фрэнсис.

— Но она знает, кто убил. Уверена, что знает.

— И утверждает, что это Мади. Так почему бы нам не поехать и не поговорить с ним?

— Меня так и подмывает это сделать, хотя это и чистое безумие.

— А чем мы рискуем?

— Своими жизнями, своим рассудком. Я хочу сказать, что только сумасшедшие могут думать об этом всерьез… И расходы немалые.

— Подожди минуточку.

Гарри с некоторым усилием встал из-за стола и вперевалку заковылял к двери. Через пять секунд после его ухода я почувствовала, что кто-то царапает мою ногу. Мистер Спенсер скреб меня лапой, выпрашивая подачку. Я дала ему кусочек курицы и стала смотреть, как он ест, что давалось ему с трудом ввиду отсутствия передних зубов, за исключением одного, который торчал посередине. Когда Гарри вернулся, пес все еще возился с едой. По всему ковру валялись изжеванные кусочки курицы.

— Зря ты кормишь его со стола, — недовольно сказал Гарри.

— Извини, но он так настойчиво скреб меня лапой, что я просто не смогла ему отказать.

— Он научился этому, когда служил в африканской колонии.

Мне нравилось, когда Гарри придумывал подробные родословные и истории для мистера Спенсера, словно тот был значительной персоной, жившей в те периоды, которые вызывали у Гарри восхищение с чисто научной точки зрения.

— С тех пор как я его видела в последний раз, зубов у него поубавилось, — заметила я, наклоняясь, чтобы убрать разгрызенную курятину.

Мистер Спенсер предупреждающе заворчал.

— Да. Ветеринарный врач оставил ему только один передний зуб. «Для красоты» — так он выразился. Как тебе нравится врач, который оставляет старому, немощному шнауцеру один зуб «для красоты»? Ладно, кончай свою дурацкую уборку и закрой глаза, — скомандовал Гарри.

— Не поняла.

— Делай, как я говорю.

Я выпрямилась и сделала так, как мне сказали.

— Это какая-то шутка? — спросила я, крепко зажмурившись.

— Никаких шуток. А теперь открой глаза, — продолжал командовать Гарри.

Я подчинилась и посмотрела на стол. У моего бокала лежал длинный голубой конверт.

— Что это? — спросила я, поднимая его, чтобы получше рассмотреть.

Это оказался не конверт, а небольшая папка, набитая бумагами.

— Два билета до Колорадо и обратно, — гордо объявил Гарри. — Плюс заказ на прокат машины и забронированные места в лучшем — и единственном — отеле в Броукенридже, который носит вполне подходящее название «Фортуна».

Взглянув на папку, я подняла глаза на Гарри.

— Почему ты это сделал?

— Потому что ты задела меня за живое, черт побери. Даже душка Родни был заинтригован. Ты понимаешь, Фрэнсис Гриффин для меня как икона. В отличие от тебя я был свидетелем всего этого скандала, и для меня нет большего удовольствия, чем раскрыть это убийство. А судя по твоим рассказам, мы к этому уже близки. Думаю, что стоит поговорить с этим парнем.

— Не спорю, но почему ты думаешь, что он нам все выложит?

— Не знаю, но попытаться стоит. Мы же ничего не теряем.

— А если он не захочет с нами встречаться?

— Думаю, если ты позвонишь ему и скажешь всю правду, он не устоит.

— Какую правду? — озадаченно спросила я.

— Ну, мы позвоним — я могу это сделать сам — и скажем, что ты расписываешь танцевальный зал для Фрэнсис Гриффин. Он сразу поймет, о чем идет речь. Потом я скажу, что миссис Гриффин уже стара и больна, и ты думаешь, что она скрывает, кто убил ее дочь. И что она сама сказала тебе, что «Роберто Мади знает всю правду».

Эта идея показалась мне забавной.

— Отлично! — засмеялась я. — А он скажет: «О чем речь, ребята! Я расскажу вам все, что знаю, раз вы такие умные и проницательные». Да полно тебе, Гарри! Он и не подумает трепаться с незнакомыми людьми. Представляешь, сколько раз к нему уже подкатывались, чтобы узнать правду?

— Кто знает, как он себя поведет? — возразил Гарри. — Ведь прошло уже много лет, и с ним давно не говорили на эту тему. Давай я ему позвоню. Что мы, собственно, теряем?

— А что, если Мади и есть убийца?

— Ну, тогда он не захочет с нами встречаться. Но давай исходить из того, что убийца не он. Мади может пролить свет на это дело — у него может быть своя версия случившегося. Но даже если ему ничего не известно, ты наверняка узнаешь много нового о Кассандре и Фрэнсис. Скажи мне, Фейт, тебе ведь хочется встретиться с Мади? Тебе интересно, как он выглядит, что собой представляет?

— Конечно.

— Тогда стоит попробовать.

Слушая разглагольствования Гарри, я все больше проникалась этой идеей. Каким бы ни был результат, эта поездка — своего рода приключение. И Гарри существенно облегчил нам задачу, заказав билеты и места в гостинице. Интересно, где он взял деньги на все эти расходы? Я решила компенсировать ему хотя бы часть затрат.

— Хорошо, но я сама заплачу за свой билет и гостиницу, — заявила я.

— Нет, нет. Это подарок к твоему дню рождения.

— Но мой день рождения будет через полгода. Будь так добр, не торопи события.

— Ты слишком строга, — поддразнил меня Гарри. — Мы будем путешествовать за мой счет, и никаких разговоров. А сейчас пойдем в гостиную и выпьем кофе. Я сейчас сварю.

— Тебе помочь?

— Нет-нет. На кухне должна быть одна хозяйка.

Пока Гарри варил кофе, я в сопровождении мистера Спенсера отправилась в гостиную. Опустившись на один из коричневых диванов, стоящих по бокам камина, я утонула в бархатных складках. В подсвечниках горели свечи, придавая комнате сходство с освещенной костром пещерой. Мистер Спенсер тоже прыгнул на диван и растянулся у моей ноги. Я стала перелистывать прекрасно изданную книгу о художнике Давиде. Ее автор, французский искусствовед Люк де Нантель, сделал для Гарри дарственную надпись.

Мне всегда нравилось сидеть у Гарри в гостиной, читая книги или просто отдыхая. Из ничем не примечательного небольшого помещения он сумел создать чудесный уголок, затянув стены и потолок тканью и разместив в нем свою экзотическую коллекцию изделий из слоновой кости и черепахового панциря. Этот интерьер сохранялся в течение многих лет, хотя обстановка время от времени менялась. Гарри всегда шутил, что все в его доме предназначено для продажи, включая хозяина. Одно время его гостиная была заполнена прямо-таки музейным антиквариатом. Мой друг никогда не стеснялся расхваливать свои трофеи. «Господь Бог посылает их мне в качестве компенсации за то, что создал меня толстым и некрасивым», — говорил он. Он любил находить шедевры, особенно когда их просмотрели другие. Гарри всегда издевался над своими коллегами-дилерами за их безграмотность, особенно над теми, кто торговал всякими «Хьюи, Дьюи и Людовиками Пятнадцатыми».

С годами от его изумительной коллекции мебели осталась только пара вещей — на месте остальных появились красивые, но малоценные поделки. Гарри никогда не жаловался на отсутствие денег, но я догадывалась, что он был вынужден продавать лучшие образцы из своей коллекции, чтобы как-то сводить концы с концами. И даже несмотря на это, его апартаменты, как и сам Гарри, сохраняли свою неповторимую оригинальность.

Я столько раз сидела в этом углу, наблюдая, как он красуется передо мной, рассуждая об искусстве и вспоминая о своих самых удачных покупках и знаменитых чудаках, с которыми его свела судьба. Я вдруг подумала, что мой друг получал больше удовольствия от своих рассказов, чем от реальной жизни. Чтобы позабавить слушателей, он часто приукрашивал свои истории вымышленными деталями. Он сам признавался, что, не желая разочаровывать аудиторию, часто переиначивает подлинные события и не жалеет позолоты для их участников. Таков уж Гарри: он жаждет восхищения и ради красного словца готов на все, но более близкого друга у меня никогда не было. Он знал меня лучше, чем кто бы то ни было, неизменно вникал во все мои переживания и всегда приходил на помощь в трудные моменты жизни.

Я вспомнила, как мы впервые встретились тринадцать лет назад. Неужели так давно? Трудно поверить. Наш общий друг пригласил меня к нему на ужин, сказав, что Гарри восхищается моими работами, все про меня знает и хочет познакомиться. У нас оказались общие клиенты — молодая богатая пара, которая заказала мне расписать их огромную столовую на Пятой авеню под древнеримские руины, а Гарри — найти соответствующую обстановку.

Несмотря на некоторую скованность — незнакомая обстановка, чужой человек, — я была сразу же покорена его обаянием. Он блистал остроумием, но без злопыхательства, был занимателен, но без попыток завладеть разговором, любезен, но без тени лести. Его интересовало все, что касалось меня и моей работы, но явно не из праздного любопытства. Оказалось, что у нас много общего во вкусах. Мы также сошлись во мнении относительно одного современного художника, надутого и бездарного, работы которого поражали своей ничтожностью и баснословной ценой. Минут двадцать мы без остановки изливали на него свой сарказм, после чего Гарри обернулся ко мне с невинной улыбкой ребенка и произнес: «Вы знаете, дорогая, ничто не связывает людей так крепко, как общее чувство ненависти». Я долго смеялась. Так началась наша дружба.

— Ну как ты там? — крикнул Гарри из кухни. — Через минуту все будет готово.

— Спасибо, хорошо, — отозвалась я. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь?

— Нет-нет. Я уж лучше сам все испорчу!

Наконец Гарри показался в дверях, неся черный лаковый поднос, на котором стояли кофейник, тарелка с печеньем и вазочка с шоколадной соломкой и имбирным сахаром, которые он всегда подавал после ужина.

— О Господи! Я забыл ложки!

— Мне не надо. Я буду пить без сахара, — сказала я, махнув рукой, чтобы удержать его от возвращения на кухню.

Облегченно вздохнув, Гарри стал разливать кофе.

— Какие красивые! — восхитилась я, разглядывая синие с золотом чашки из тончайшего фарфора.

— Правда, прелесть? Они принадлежали русскому царю Николаю Второму, этому бедняге. Я оставил себе парочку таких.

— Большая честь для меня. А что будет, если я ее уроню? — коварно спросила я.

— Тебя немедленно свергнут и расстреляют.

— И даже не дадут кинуть прощальный взгляд на Зимний дворец?

— Если ты разобьешь и блюдце, то нет, — строго сказал Гарри. — Какая была красивая семья эти Романовы. Просто сердце разрывается, когда смотришь на их фотографии.

— Красивая, но бесперспективная, — заметила я.

— Ну и словечки у тебя. Кстати, о бесперспективных семьях — так мы едем в Колорадо?

— Едем, — ответила я не задумываясь.

Гарри просиял.

— Возьми печенье с судьбой, — предложил он, протягивая мне тарелку.

Взяв одно из печений, я разломила его пополам и вынула тоненькую полоску бумаги.

— «Поздравляем, вы близки к тому, чтобы раскрыть давнее убийство», — громко прочитала я.

Мой друг недоверчиво посмотрел на меня.

— Брось свои шутки! — воскликнул он.

— Но здесь так написано.

— Дай посмотреть, — потребовал Гарри, выхватывая у меня бумажку, и, надев очки, прочитал: — «Куй железо, пока горячо». Маленькая лгунья!

— Ладно, а что у тебя?

Гарри разломил печенье и внимательно изучил послание.

— Здесь написано: «Опасайтесь художниц, которые говорят неправду».

— Совершенно справедливо. А что там на самом деле?

— «Мудрец старается быть незаметным». Возьми еще одно.

Разломив печенье, я с изумлением прочитала текст.

— В чем дело? — спросил Гарри, заметив удивленное выражение на моем лице.

— Как-то странно все это.

— А что там? Ты словно призрак увидела.

Я вручила Гарри листочек с предсказанием, и он громко прочел:

— «Искусство — сообщник любви». Очень мило. Что же здесь странного? Не совсем предсказание, конечно, но…

— Точно такую же записку прислала мне миссис Фрэнсис, когда я начала у нее работать. Вместе с цветком нарцисса.

— Ну и что?

— А то, что это поразительное совпадение. Тогда эта фраза показалась мне оригинальной. Но обнаружить ее в печенье от Фу…

— Может быть, она тоже ест это печенье?

— Гарри, ты, кажется, не понимаешь. Она никуда не выходит.

— Возможно, это просто известное выражение, — небрежно махнул рукой он.

— Но признайся, что это странно.

— Жизнь вообще полна странностей. Фейт, я должен тебя поблагодарить.

Я закурила.

— За что?

— Благодаря тебе я снова увиделся с Родни. Это самое лучшее, что было в моей жизни. Ничто не может сравниться с истинной любовью. Ничто. Это настоящий фонтан юности.

Он процитировал пару строк из какого-то стихотворения.

— Это Драйден? — рискнула спросить я.

— Донн, — важно сказал Гарри.

— Ах да, конечно. «Нет человека, который был бы, как остров». Интересно, а к женщинам это относится? Я в этом сомневаюсь.

— А что, ты чувствуешь себя островитянкой?

— Причем на необитаемом острове.

Мы немного помолчали, слушая, как храпит Спенсер, привалившийся к моей ноге. Я думала о своей жизни «на необитаемом острове». Она уже начала клониться к закату, когда впереди меньше, чем позади. Неужели романтика и приключения остались в прошлом и я проведу остаток жизни, сожалея об упущенных возможностях, вместо того чтобы воспользоваться новыми? Внезапно я почувствовала, что вовсе не ищу покоя. Мне захотелось новых впечатлений.

— Звони Мади, Гарри, — решительно сказала я. — Теперь мы уж точно поедем.

Мой друг робко посмотрел на меня.

— Фейт, должен тебе признаться, что я уже позвонил, перед тем как купить билеты. Он нас ждет.

— Старый плут, — растерянно сказала я.

— Но какой смысл тратиться, если парень не захочет с нами встречаться?

— Гарри, ты не перестаешь меня изумлять.

— Не забудь, дорогуша, что я всегда действую в твоих интересах, — мягко сказал он.

Я с усмешкой откинулась на спинку дивана, удивляясь проницательности Гарри. Он всегда лучше меня знал, чего я хочу.

— Когда мы едем? — спросила я.

— В четверг. Ты сможешь? На мой взгляд, чем раньше, тем лучше.

— В четверг так в четверг.

— Отлично!

— Ты действительно старый плут, Гарри Питт…

Я затушила сигарету, но пепел продолжал тлеть. Ну и Бог с ним.

13

Выйдя от Гарри, я завернула в ресторан Фу. Там я спросила метрдотеля, заходит ли к ним миссис Гриффин. Покачав головой, тот сказал, что это имя ему незнакомо. Я попыталась описать Фрэнсис, но результат был тем же самым: он ее не помнил. Тогда я поинтересовалась, кто пишет предсказания для печенья. Метрдотель ответил, что не знает — ресторан заказывает их у крупного поставщика в Бруклине, и, если меня интересует его имя, он может мне его сообщить. Я отказалась. Возможно, это действительно известная поговорка.

Всю ночь я проворочалась в постели. В ушах навязчивой мелодией звучало «Искусство — сообщник любви». Браш, которому я тоже не давала спать, не выдержал и в три часа ночи сбежал от меня на кресло.

Рано утром, едва забрезжил рассвет, я вскочила с постели, быстро позавтракала и поехала в «Хейвен». Мне нужно было привести все в порядок перед поездкой и предупредить Дина, что меня не будет несколько дней, на случай если миссис Гриффин станет справляться обо мне. Подъехав к дому, я увидела у дверей машину «скорой помощи».

— Она уже дома, — сообщил Дин, открывая мне дверь.

— Как она?

— Очень слаба. Хочет вас немедленно видеть.

Дворецкий ничего не сказал о том инциденте в ванной, но держался очень холодно. От тех товарищеских отношений, что постепенно возникли между нами в последние несколько месяцев, не осталось и следа. Он мне явно не доверял, и у него были для этого все основания — ведь я вторглась на личную территорию его хозяйки. Но я не жалела о содеянном. Этот эксперимент позволил мне глубже проникнуть в характер хозяйки дома, который до сих пор оставался для меня загадкой. Ради такой возможности вполне стоило стерпеть недовольство Дина.

Когда я вошла, миссис Гриффин мирно спала на своей кровати. Рядом примостилась худая темнокожая сиделка в белой форме, которая что-то вязала. Тихое постукивание ее спиц перемежалось с неровным дыханием больной. Сиделка подняла голову, и я увидела темные глаза и лицо с острым подбородком. Блестящие черные волосы были собраны в тугой пучок. Мне она показалась похожей на хищную птицу, поэтому я была приятно удивлена, услышав мягкий мелодичный голос.

— Миссис Гриффин, ваша гостья уже здесь, — сказала сиделка, слегка дотронувшись до ее плеча.

Старушка повернулась ко мне. Ее испуганные глаза, бледная кожа и парик, жесткий и неправдоподобно черный, делали ее похожей на уродливую куклу.

— Фейт, — произнесла она слабым, дребезжащим голосом. — Я все время думала о вас.

Сиделка встала и отошла в дальний конец комнаты. Я села на освободившийся стул. Миссис Гриффин протянула мне руку. С некоторым колебанием я взяла ее в свою. Если мои догадки относительно ее виновности в преступлении верны, этот жест — скорее акт вежливости, чем сострадания.

— Я тоже думала о вас, миссис Гриффин. Вы, наверное, рады вернуться домой?

— Боже упаси умереть в больнице. Это ужасное место. Там все белое, современное и безобразное. Именно так я представляю себе ад… Скажите мне, вы уже закончили?

— Почти. Осталось совсем немного.

— Мне так хочется посмотреть, что получилось. Пойдемте прямо сейчас.

— Сейчас? Но это неразумно, миссис Гриффин. Вам нужно поправиться…

Не обращая внимания на мои слова, миссис Гриффин приподнялась и сделала знак негритянке.

— Элли, это мисс Кроуэлл. Та самая девушка, о которой я вам говорила.

Я была несколько удивлена, что миссис Гриффин говорила обо мне с сиделкой. Меня также позабавило, что она назвала меня девушкой, особенно учитывая тот факт, что эта дама явно моложе меня.

— Здравствуйте, мисс Кроуэлл, — сказала она.

— Зовите меня просто Фейт.

Сиделка с улыбкой повторила мое имя:

— Фейт.

— Элли, подвезите мою коляску, пожалуйста. И позовите Дина.

Отложив вязанье, сиделка подошла к кровати.

— Миссис Гри, — сказала она, словно обращаясь к ребенку, — ваша подруга совершенно права. Я думаю, мы пока не должны вставать с кровати.

— Мою коляску, пожалуйста, — твердо произнесла миссис Гриффин. — Немедленно.

Неодобрительно покачав головой, девушка вышла из комнаты. Она, вероятно, решила не перечить причудам старой дамы, которая, несмотря на всю свою слабость, выглядела достаточно грозно.

— Боюсь, что мне придется взять небольшой отпуск, — заявила я.

— Да? Именно сейчас, когда я вернулась?

— У меня важные дела, которые я и так достаточно откладывала. Но больше не могу, уж извините.

— Как долго вы будете отсутствовать?

— Совсем недолго. Дня четыре или пять. Самое большое — неделю. Вы и оглянуться не успеете, как я вернусь, обещаю вам.

— Поторопитесь. У меня не так уж много времени в запасе.

Приложив руки к лицу, она осторожно ощупала каждую его черточку.

— У меня такое ощущение, что эта голова принадлежит кому-то другому. Я очень изменилась?

Я решила солгать:

— Да, вы выглядите гораздо лучше. Лицо заметно посвежело.

— Обманщица, — беззлобно сказала миссис Гриффин. — Жизнь — странная штука, Фейт. Все кажется, что она еще не начиналась, а потом вдруг оказывается, что она уже пролетела. Но даже тогда ждешь, что будет что-то еще, какой-то финальный аккорд, который придаст ей смысл.

— Возможно, таким финальным аккордом может стать правда, — предположила я.

Она отвернулась.

— Я скоро умру — вот моя правда.

Эти горькие слова прозвучали как простая констатация факта, без тени печали или сожаления. Мне стало ее искренне жаль.

— Нет, вы еще долго проживете. Это просто необходимо. Вам ведь предстоит дать еще один бал, — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

— Вы так думаете?

Высвободив протянутую мне руку, миссис Гриффин стала теребить ленточки своей ночной сорочки.

— Я слышала, вы знакомились с домом, — произнесла она.

— Что?

— Это Дин мне сказал. Он всегда мне все рассказывает.

Глядя, как она завязывает бант, я думала, что было крайне наивно предполагать, что Дин сохранит нашу встречу в секрете.

— Извините, миссис Гриффин. Я, конечно, не должна была этого делать.

— Не извиняйтесь, — сказала она, рассеянно развязывая бант, над которым столько трудилась. — Я знаю, что вы любопытны по натуре, и была уверена, что в мое отсутствие вы не удержитесь и начнете исследовать дом. Такой уж у вас характер. Вы любите заглядывать за фасад. Я не возражаю. Мне это даже нравится.

— Скажите, миссис Гриффин, зачем вы сохраняете все свои вещи?

— Я их не сохраняю. Просто мне трудно что-либо выбросить.

— Почему?

— Не знаю. Не могу ни с чем расстаться. Это слишком нелегко для меня. Всякий раз, когда я собираюсь от чего-то избавиться, у меня возникает ощущение, что я выбрасываю часть своей жизни. Видите ли, Фейт, в один прекрасный день этот дом станет живым свидетельством прошлого. Я предусмотрела это в своем завещании и оставила деньги на его содержание. Это будет маленький музей, оазис покоя в этом ужасном мире. Его посетители смогут увидеть, какой была жизнь людей, которые смогли противостоять уродству современной жизни.

— Вы собираетесь превратить «Хейвен» в музей?

— Да. Гриффины — важная часть американской культуры. Я уверена, что людям будет интересно узнать, как мы жили. Вот почему ваша работа должна быть безукоризненной, Фейт. Ее увидят тысячи людей, когда нас с вами уже не будет на свете.

«Так вот к чему она стремится. К бессмертию», — подумала я про себя.

— Фейт, дорогая, вы же знаете, как я вас люблю. У меня такое ощущение, будто Кэсси вернулась к жизни. Мне ничего для вас не жаль.

— Вы очень добры.

— Поймите меня правильно, я вовсе не сержусь. Наоборот, восхищаюсь вами. Скажите, почему вы решили принять ванну в моей ванной комнате?

Я вспыхнула от смущения, хотя была готова к этому вопросу. Если Дин информировал свою хозяйку обо всех моих передвижениях, трудно ожидать, что он пропустил самое интересное.

— Какой странный выбор, — продолжала она. — Почему именно ванна? Мне очень любопытно. Почему вы это сделали?

— Я… мне кажется… — забормотала я, стараясь подобрать нужные слова. — Мне кажется, таким образом я хотела… сократить дистанцию между нами.

— А зачем?

Я не могла понять, дразнит она меня или говорит серьезно, и решила ничего не скрывать.

— Миссис Гриффин, мне казалось, что вы несколько раз порывались сообщить мне нечто важное, но по какой-то причине так и не рискнули.

— А позвольте спросить, как это связано с мытьем в моей ванной комнате?

— Не могу сказать. Тогда мне казалось, что так я смогу вас лучше понять.

— Ну и как, поняли?

— Не знаю.

— Да или нет?

— Возможно, у меня сложилось неверное впечатление, — с трудом произнесла я.

— Какое же?

— Что вы из тех, кто любит вещи больше, чем людей.

— И это все? — спросила она, подняв брови.

— Да.

— Вы правы. Я действительно считаю, что иметь дело с вещами проще, чем с людьми. Но ведь это не единственный вывод, к которому вы пришли?

— Единственный. А о чем вы подумали?

— Вы считаете, что мне известно, кто убил мою дочь.

Взглянув на нее, я решила забыть о такте и щепетильности.

— Да, миссис Гриффин, именно так я и считаю.

— Тогда почему я это скрываю?

— Не знаю.

Она стала нервно подергивать выбившиеся пряди на своем парике.

— Возможно, вы думаете, что это сделала я? Вот к какому выводу вы пришли.

Я не знала, что ответить.

— Вам ведь приходила в голову такая мысль?

— Да, — прошептала я.

— В какой-то степени вы правы.

Я затаила дыхание. Миссис Гриффин надолго замолчала, потом произнесла:

— Это я ее убила.

Я смотрела на эту странную высохшую старушку, которая, казалось, едва дышала, и пыталась решить, верна ли моя теория или она играет со мной в очередную игру.

— Не в буквальном смысле, конечно, — добавила она, широко раскрыв глаза.

— Тогда кто?

Фрэнсис поморгала.

— Этого я сказать не могу. Но в случившемся есть и моя вина, так что я тоже в ответе за то, что произошло.

Она затрясла головой, повторяя:

— В ответе, в ответе.

Я провела рукой по ее лбу. Он весь горел. Она схватила мою руку и поцеловала.

— Вы все понимаете, я уверена!

— Миссис Гриффин, пожалуйста, скажите мне, что на самом деле произошло. Не держите это в себе. Я уверена, вы сами хотите мне все рассказать.

— Нет, вы не понимаете. Я просто не могу… Ни одна живая душа об этом не узнает. Но уверяю вас, что я люблю не только вещи. Не такая уж я плохая, хотя сделала много такого, о чем впоследствии жалела, и считаю себя виноватой в смерти своей дочери. Каждый божий день я думаю о ней, тоскую без нее, мучаюсь от сознания собственной вины. Нет, я вовсе не злодейка и вполне способна на человеческие чувства! Я хочу, чтобы вы это поняли, Фейт. Вы должны понять и простить. Обещаете мне?

Я не успела ответить. Вернулась сиделка в сопровождении Дина, везущего кресло-каталку. Эта черно-белая парочка своим непреклонным видом напоминала некую суровую скульптурную группу.

— Вот ваше кресло, мадам, — объявил Дин.

— Только ненадолго, — тихо сказала мне Элли.

— Я не уверена, что она вообще захочет выходить, — ответила я.

— Что вы там шепчетесь? — строго спросила старуха. — Я не переношу, когда шепчутся в моем присутствии.

— Так вы будете смотреть мою работу, миссис Гриффин? Дин готов отвезти вас, если вы захотите.

— Нет, — проговорила она, отмахнувшись от нас движением руки. — Я слишком устала. В другой раз.

Дворецкий с сиделкой чуть заметно усмехнулись, как бы празднуя надо мной победу. Я смущенно смотрела, как Дин неторопливо и с достоинством вывозит кресло из спальни. Жаль, что я утратила его расположение.

— А сейчас нам надо немного поспать, — обратилась Элли к миссис Гриффин.

Проскользнув мимо меня, она принялась взбивать подушки и поправлять одеяло, но Фрэнсис жестом приказала ей отойти.

— Я сейчас пойду в зал и кое-что доделаю, а потом поеду домой, — сказала я.

— Подождите! — закричала миссис Гриффин. — Когда я вас снова увижу?

— Через неделю, не позже.

— Подумайте над тем, что я вам сказала.

— Обязательно. Всего хорошего.

Сиделка закрыла за мной дверь. Если у меня и были какие-то сомнения относительно поездки к Роберто Мади, после этого разговора они окончательно исчезли. Вероятно, Гарри был прав, когда утверждал, что миссис Гриффин не убивала Кассандру. Тогда почему она хранила молчание целых двадцать лет и даже на смертном одре отказывается раскрыть тайну? Или правда столь ужасна? Значит, это отец. Безупречный Холт Гриффин. Он — убийца, а она по какой-то причине его покрывает. Но зачем отцу убивать свою собственную дочь?

Спустившись вниз, я взяла в библиотеке фотографию Кассандры. Она была нужна мне, чтобы дописать портрет. Спрятав ее под пальто, я вышла в сад. Утренний воздух был пронизан холодом и сыростью, небо затянули тучи. Я шла и смотрела, как мое дыхание превращается в легкие клубочки пара.

Взбежав по лестнице, я вошла в павильон и осмотрелась. Моя работа была почти закончена, все стены покрывала роспись. Я была довольна тем, что получилось, а то обстоятельство, что миссис Гриффин собирается превратить «Хейвен» в музей, только увеличивало мою радость. Хотя я всегда гордилась своим безразличием к памяти потомков, должна признаться, что эта идея меня взволновала.

Я медленно обошла танцевальный зал, разглядывая каждое панно и вспоминая, как я его писала. Это было похоже на переживания матери, вырастившей детей и перебирающей в памяти самые волнующие моменты их жизни. Я представила себе, как сюда начнут приходить люди. Заинтересуется ли кто-нибудь из них художником, написавшим все эти картины?

Зал уже не был тем пустым пространством, которое предстало передо мной, когда я вошла сюда весной. Сейчас здесь царил праздник. Я сумела остановить время. Гости застыли в ожидании, пытаясь разглядеть Кассандру, эту загадочную фигуру в белом платье, но все еще без лица, неуверенно входящую в зал, где начинается бал в ее честь. Момент, который так никогда и не наступил.

Я стала рассматривать портрет дочери Фрэнсис, взятый в библиотеке, пытаясь запомнить отдельные черты лица и общий облик. Конечно, воссоздать ее истинный образ на основе безликой студийной фотографии будет вряд ли возможно, поэтому я отложила снимок в сторону и решила положиться на интуицию. Взяв палитру и кисти, я встала у стены, на которой светлел пустой овал, и начала набрасывать черты ее лица по памяти. Через некоторое время на стене появилось лицо, но пока оно было безжизненным, как посмертная маска.

Я стала размышлять, какое выражение придать лицу женщины, которую я никогда не видела и которая вряд ли захотела бы, чтобы ее увековечили таким образом. Сделать так, чтобы она смотрела на зрителя или куда-то в пространство? Пусть смеется или что-то говорит? Схватить какой-то момент или изобразить ее в классическом виде, с высоко поднятой головой, сверкающими глазами и опущенными руками, величественной и грациозной, как древнегреческая богиня? Бросить на ее лицо тень страданий, которые ей суждено перенести? Как не погрешить против истины?

Я просидела все утро, трудясь над лицом Кассандры, но результат был неутешительным — на фоне оживленных гостей оно напоминало застывшую маску. Несмотря на все мои усилия, портрет оставался безжизненным. Стирая нарисованное в пятый или шестой раз, я вдруг вспомнила обещание, данное Кассандре в момент, когда на меня нашло вдохновение. Я хотела написать ее лицо последним, когда все остальное будет уже готово. Сейчас весь антураж на месте, но как я могу закончить работу, когда не разгадан главный ребус — кто убил Кассандру Гриффин и почему? Пока я не узнаю ответ, у меня вряд ли что-нибудь получится. Сложив кисти и краски, я покинула зал, как никогда уверенная в необходимости встречи с Мади.

На следующий день я купила на распродаже длинную спортивную куртку с капюшоном. После обеда сложила в сумку теплую одежду, лекарства от простуды, травяной чай и аптечку. Я никогда не бывала на Западе и представляла его как необъятное холодное пространство, где мало людей и еще меньше удобств.

Вечером я зажарила курицу и допила бутылку шабли, которая стояла у меня в холодильнике, а после ужина поднялась наверх и оставила Браша у соседки. Эта пожилая женщина, у которой уже есть две кошки, обычно приглядывает за моим любимцем, когда я уезжаю по делам. На прощание я поцеловала кота: мне было жаль расставаться с ним.

Вернувшись в квартиру, я позвонила Гарри, но мне никто не ответил, поэтому я оставила на автоответчике сообщение, что мы, как и договорились, встречаемся в аэропорту рано утром. Я ужасно боялась, что кто-нибудь из нас опоздает на самолет или на нас обрушится стихийное бедствие. Меня так волновала техническая сторона нашего путешествия, что я бесконечно изучала свой билет, чтобы не ошибиться с датой и временем вылета, и несколько раз перетряхнула сумку с тревожным чувством, что я что-то забыла положить.

Я весь вечер названивала Гарри, но его по-прежнему не было дома. Пришлось оставить несколько сообщений, последнее из которых было просто криком души: «Где тебя черти носят?!» Мне так нужна была его поддержка. Без нее в мозгу возникали картины авиакатастроф, механических неполадок, незабронированных мест и высаженных из самолета пассажиров, словно мир вокруг был ввергнут в хаос, грозящий неприятностями даже самым бдительным и примерным путешественникам.

Перед тем как лечь спать, я заказала такси на половину седьмого утра, хотя самолет на Денвер вылетал лишь в девять. В половине одиннадцатого наконец позвонил Гарри и задыхающимся голосом принялся извиняться, что не смог объявиться раньше.

— Все готово, ковбой?

— Очень смешно. Значит, мы встречаемся у билетной стойки ровно в восемь?

— Именно так.

— И билет у тебя при себе?

— Да, — успокоил он меня. — А ты свой взяла?

— Взяла. Я купила себе куртку и прихватила с собой травяной чай, антибиотики и аптечку. Не знаю, что еще брать.

— А как насчет шестизарядных пистолетов и крытой повозки?

— Не смейся над бедной девушкой.

— Я еще раз разговаривал с мистером Мади. Он ждет встречи с нами, — уже серьезно сказал Гарри. — Завтра вечером мы с ним ужинаем в отеле. Он собирается в кругосветное путешествие, так что мы перехватим его как раз вовремя: через пару дней он уедет.

— Ты смотри, как нам везет. Просто поразительно! Кстати, у меня новая версия преступления.

— Какая?

— Думаю, это отец ее убил.

— Откуда такая уверенность?

— Ты был прав, это не миссис Гриффин. Мне кажется, она на такое не способна. Она призналась, что знает, кто это сделал, но сказать не может. Очень похоже, что это ее муж, тебе так не кажется? Весь вопрос — почему? Зачем отцу убивать свою дочь?

— Я искренне надеюсь, что мистер Мади прояснит ситуацию. Желаю тебе спокойной ночи.

— Гарри, подожди. Почему Мади вдруг захотел с нами встретиться?

— Понятия не имею. Вот мы у него и спросим. Послушай, Фейт, мне еще нужно собраться и немного поспать, а тут еще мистер Спенсер хандрит. Так что извини, давай закругляться…

— Хорошо. До завтра. Люблю тебя.

— И я тебя тоже, — ответил Гарри и повесил трубку.

Я проворочалась всю ночь, не в силах заснуть от беспокойства. Такси приехало ровно в половине седьмого, и через час я была уже в аэропорту. Купив чашку кофе, булочку и газету, я устроилась на одном из оранжевых пластиковых стульев напротив билетной стойки, где мы с Гарри договорились встретиться в восемь, и так увлеклась статьей об археологических раскопках в Умбрии, что совсем забыла о времени. Когда я наконец взглянула на часы, было уже четверть девятого. Гарри так и не появился. Вдруг я услышала, как меня вызывают по громкоговорителю:

— Мисс Фейт Кроуэлл, пожалуйста, подойдите к телефону. Мисс Фейт Кроуэлл, пожалуйста, снимите трубку, — настойчиво повторял бесстрастный механический голос.

Я бросилась к билетной стойке, где мне указали на один из аппаратов.

— Это ты, Гарри?!

— Да, Фейт, это я, — хрипло ответил он.

— Ты где? Что случилось?

— Мистер Спенсер умер.

— О нет, Гарри, нет! Боже мой, какое горе!

Последовала пауза. Я слышала, как Гарри рыдает на том конце провода.

— Я не могу лететь с тобой, Фейт. Мне очень жаль, но я просто не могу. Мне слишком плохо.

— Прими мои соболезнования, но как же я полечу одна? Я тоже не могу.

— Почему?

— Я не могу явиться туда совсем одна. А что, если Мади окажется убийцей или негодяем? Нет, я не полечу. Я боюсь.

— Господь с тобой, Фейт, ну какой он убийца? Разве бы он тогда согласился с нами встретиться?

— Послушай, почему бы нам не подождать, пока ты успокоишься, а потом полететь вместе, как мы и собирались?

— Делай что хочешь, но учти, что он уезжает. В кругосветное путешествие, я же тебе говорил. Сейчас или никогда, Фейт. Тебе придется справляться одной. Ты ведь сама все это затеяла.

Сердце у меня отчаянно забилось.

— Я знаю, но…

— Послушай, дорогая, мне трудно разговаривать. Я слишком потрясен. Надо еще организовать похороны. Я хочу его кремировать, чтобы его пепел всегда был со мной, — сказал Гарри прерывающимся голосом. — Прости, что не могу тебя сопровождать.

Раздались гудки. Я долго стояла с трубкой в руках, размышляя, что же мне теперь делать. По радио сказали:

— Объявляется посадка на рейс 182 до Денвера. Пассажиров просят пройти к выходу номер 3.

Гарри прав. Сейчас или никогда. Я решила рискнуть своей тихой и налаженной жизнью. Бросив трубку, я помчалась к выходу.

14

К моему удивлению, все шло как по маслу. Погода была ясная, самолет вылетел по расписанию. Я с удобством расположилась в конце большого салона, слушая убаюкивающее гудение моторов. Оторвавшись от земли, я успокоилась. Я чувствовала себя искательницей приключений, и это придавало мне уверенности.

Меня сморил сон. Когда я проснулась, мы уже приземлялись в Денвере. До самолета на Гранд-Джанкшен оставалось еще два часа. У меня было достаточно времени, чтобы выпить кофе и поглазеть на пассажиров. Мужчина в блестящем коричневом костюме, ковбойских сапогах и широкополой шляпе отгадывал кроссворд. Мимо меня вразвалку прошел малыш с леденцом, игнорируя призывные крики своей мамаши. Люди возникали из ниоткуда, мелькали передо мной и растворялись в толпе. Я вдруг забыла о своей нелюбви к аэропортам. Среди здешнего шума и суеты я чувствовала себя вполне комфортно. Наконец объявили посадку на мой рейс. Я прошла к выходу и заняла свое место в самолете.

Когда мы взлетели, я прижалась носом к стеклу и стала смотреть, как сумрачный Денвер уменьшается в размерах, становясь похожим на дымчатый топаз. Я начала читать журнал, но быстро потеряла к нему интерес и задремала. Проснувшись, я взглянула в окно. До самого горизонта тянулись горы. Яркое солнце слепило глаза. Вскоре мы приземлились. Когда я вышла из самолета, меня словно накрыло холодной волной. От ледяного ветра заслезились глаза. Идя к аэровокзалу, я все время смотрела по сторонам. Здесь даже свет казался другим — с каким-то фиолетовым оттенком. Все предметы, даже самые дальние, были видны с удивительной четкостью. Я взяла машину, которую заказал для нас Гарри, и поехала в Броукенридж, находившийся в семидесяти милях от аэропорта. Если верить карте, которую мне вручили вместе с автомобилем, добраться до него было довольно просто.

Дальний Запад поражал своими пространствами, но здесь было вовсе не так страшно, как я ожидала. Казалось, причудливые нагромождения гор и огромные живописные валуны были вытесаны какой-то вымершей расой гигантов. Иногда я останавливалась, чтобы полюбоваться соснами, накрывшими шалью из веток огромную гранитную плиту, или серебристым потоком, несущимся с гор и исчезающим в глубокой расщелине. По небу, густо-синему, как королевская мантия, были разбросаны завитушки облаков, подсвеченные угасающим вечерним солнцем. Постепенно я перестала изумляться здешним масштабам. Суровая красота этих мест настроила меня на романтический лад. Я чувствовала себя охотником и первопроходцем.

Спустились сумерки. Исчезающее за горами солнце вспыхнуло раскаленным блеском, посылая на землю предсмертные лучи. Остановив машину, я стала смотреть, как бледнеет его золотисто-красное пламя, превращаясь в слабую дымку света. Когда и она растаяла, наступила ночь, но не то бледное и невыразительное ее подобие, к которому я привыкла у себя на Восточном побережье, а настоящее торжество темноты, подсвеченной мерцанием миллионов звезд.

Я завела машину и поехала дальше. Через несколько миль после большого зимнего курорта я заметила указатель поворота с названиями нескольких городков, среди которых был и Броукенридж. Я съехала с шоссе и углубилась в темноту. Фонарей на дороге не было, и только фары моей машины освещали выцветшую разделительную линию. Минут через пятнадцать я увидела впереди слабый свет, потом справа появился большой знак с изображением оленьих рогов и надписью: «Въезд в Броукенридж».

Я двинулась по улице, по обеим сторонам которой стояли старомодные деревянные дома и немногочисленные припаркованные машины. Кое-где виднелись прохожие, но больше никаких признаков жизни не наблюдалось. Я медленно ехала вперед, высматривая поворот к центральной части города, когда справа от меня появился еще один знак с рогами, гласивший: «Выезд из Броукенриджа». Дальше была только темнота. На деревянной стрелке, прибитой к дереву, я прочла: «Шедоу-Крик — 2 мили».

Судя по всему, весь Броукенридж состоял из одной главной улицы, которую я только что проехала. Я развернулась и поехала обратно, на этот раз очень медленно, чтобы не пропустить отель «Фортуна», где Гарри забронировал нам места. Дважды проехав всю улицу, я так ничего и не нашла, поэтому, остановившись рядом с каким-то прохожим, опустила стекло и спросила:

— Простите, вы не подскажете мне, как проехать к отелю «Фортуна»?

— Он вон там, где горят синие лампочки, — ответил тот, указывая на один из домов в центральной части улицы. У входа действительно висели два синих фонаря.

— Это действительно гостиница?

— Да, они сдают номера.

Мужчина пошел дальше, а я подъехала к указанному им дому, припарковала машину и вынула из багажника свою сумку. Поднявшись по деревянным ступенькам, я заметила над дверью маленькую латунную табличку с надписью «Фортуна». Выходящий из гостиницы человек в джинсах и ковбойских сапогах придержал для меня дверь. От него сильно пахло виски.

В плохо освещенном холле стояла тяжелая викторианская мебель и висели виды Дикого Запада и заключенные в рамки объявления о разыскиваемых преступниках. Здесь же толклись несколько человек, с интересом уставившихся на меня, когда я подошла к стойке. Среди них я заметила высокую красивую блондинку с загорелым лицом, которая разговаривала с двумя мужчинами. На ней были длинная джинсовая юбка, замшевая куртка с бахромой на рукавах и красные ковбойские сапоги. Длинные распущенные волосы доставали до пояса. Мне показалось, что она шепнула своим собеседникам что-то касающееся меня, но я решила не обращать на это внимания.

Из соседней комнаты раздавались музыка и смех. Видимо, отель «Фортуна», и в частности его бар, был центром светской жизни Броукенриджа.

За стойкой никого не было, но рядом со звонком висело написанное от руки объявление: «Вызов администратора». Я легонько нажала ладонью на звонок, и через мгновение за стойкой появилась та самая блондинка.

— Привет, — сказала она, широко улыбаясь. — Рада вас видеть.

Вблизи женщина выглядела гораздо старше. Моложавые черты лица портили глубокие морщины и пятна. Казалось, ее кожа была собрана из отдельных кусочков. Вероятно, ей было уже за сорок, хотя издали никак нельзя дать больше тридцати. Она походила на стареющую хиппи.

Открыв допотопную книгу записи постояльцев, женщина вручила мне ручку и попросила:

— Ваше имя, пожалуйста.

Посмотрев на мою подпись, она сказала:

— А, мисс Кроуэлл. Ваша комната готова. А мистер Питт, я вижу, не приехал?

— Нет, не приехал. Я должна встретиться здесь с одним человеком. Мы поужинаем вместе.

— Да, у нас есть ресторан, — печально сказала она, закрывая книгу и беря из шкафа увесистый ключ.

— До каких часов вы подаете ужин?

— До девяти. Но вы можете заказать гамбургер или тако в любое время, пока мы не закроемся. Бар работает до двух. Добро пожаловать в «Фортуну». Я провожу вас в номер.

Она вышла из-за стойки и взяла мой чемодан. Поднявшись по лестнице с широкими дубовыми перилами на два пролета, мы оказались на площадке, от которой начинался коридор. Его стены были оклеены обоями с коричневыми розами, на которых висели журнальные иллюстрации девятнадцатого века в деревянных рамках.

— Сколько лет этой гостинице? — спросила я, когда мы шли по коридору.

— Она была построена в 1880 году, когда здесь нашли руду. Потом ее забросили, в пятидесятые превратили в жилой дом. Мы с моим бывшим мужем купили его вместе с двумя соседними домами и снова открыли здесь гостиницу. В вашей комнате есть буклет с ее историей. Она называется «Фортуна», потому что ее бывший владелец сколотил на руде круглый капитал.

— Вам, вероятно, пришлось ее восстанавливать, — предположила я.

— Знаете, муж у меня был плотником с дипломом доктора философии. Вы просто не представляете, какими одержимыми могут быть дипломированные плотники.

Она отперла дверь и включила свет. Перед моим взглядом предстала большая комната с бледно-желтыми стенами, украшенными портретами красавиц девятнадцатого века. Всю середину занимала огромная латунная кровать, рядом — ночной столик со старинным кувшином и тазом. В одном из углов стоял сосновый платяной шкаф, в другом — письменный стол, на котором лежали буклет гостиницы и открытки с местными видами. Все дышало свежестью и чистотой.

— Еду в номер мы не подаем, — объявила хозяйка, ставя мою сумку на подставку в ногах кровати. — Завтрак с шести до половины девятого. Ванна и туалет здесь. Если что нужно будет, покричите. Меня зовут Салли.

— Салли, — окликнула я ее, когда она выходила. — Вы ведь здесь всех знаете?

— Как облупленных. Каждое новое лицо — это событие.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Роберто Мади?

— О Бобе Мади? Конечно. Я как раз с ним говорила, когда вы вошли. Так это с ним вы ужинаете?

Меня бросило в жар. Как же я не догадалась?

— Да, — ответила я, стараясь не выдать своего волнения.

— Ну и хитрюга этот Боб, никогда ничего не скажет. Он постоянно торчит у нас. Каждый божий день сидит в баре, пока мы не закроемся. Вы его знакомая?

— Не совсем так. У нас просто общие друзья.

— Ну и ладно. Дайте мне знать, когда спуститесь вниз, я вам его покажу, — сказала она, закрывая за собой дверь.

Я распаковала вещи, приняла душ и переоделась. Потом взглянула в старое мутное зеркало на двери платяного шкафа. На моем лице не было следов страха или дурных предчувствий. Преисполненная важности своей миссии, я покинула комнату, не очень представляя, как и что скажу Роберто Мади. Спускаясь по лестнице, я чувствовала легкий озноб. Вероятно, это дух Кассандры реял где-то рядом, направляя и защищая меня от напастей.

Салли куда-то отошла, поэтому мне пришлось идти в бар одной. Я увидела большую комнату, украшенную ковбойской символикой и индейскими поделками и слабо освещенную старинными газовыми лампами, к которым было подведено электричество. В углу тихо играл музыкальный автомат. За круглыми столами, накрытыми скатертями в красно-белую клетку, сидели немногочисленные посетители. Я села и, прикурив от свечи, стоявшей в середине стола, посмотрела по сторонам.

У длинной дубовой стойки стояли четверо мужчин, среди которых я сразу же узнала мужа Кассандры. И не потому, что уже видела его рядом с Салли или представляла именно таким. Нет, просто что-то подсказало мне, что это он.

Мади повернулся и посмотрел на меня. Я поняла, что Салли уже успела рассказать ему о нашем разговоре. Отступать было некуда. Я улыбнулась.

На вид ему было лет сорок пять, хотя из газет я знала, что он старше. Среднего роста, с густыми темными волосами, гладко зачесанными назад, он был удивительно красив. Тугие синие джинсы и клетчатая рубашка, низко расстегнутая на груди, подчеркивали стройность подтянутой фигуры. В молодости он, вероятно, был неотразим: черные сверкающие глаза, прямой нос и мужественный рот с резко очерченными губами. Смуглая оливковая кожа выдавала его южное происхождение — так мог выглядеть испанец, итальянец и даже араб. В нем была какая-то первобытная дикость. Он двинулся ко мне, держа в руках стакан. Дойдя до моего стола, он какое-то время стоял молча, пристально глядя на меня, и наконец спросил:

— Мисс Кроуэлл?

Я почувствовала легкий акцент, о котором говорил Гарри. Кивнув, я жестом пригласила его сесть за стол.

— Мистер Мади?

Я протянула ему руку. Он пожал ее, задержав чуть дольше, чем того требовала необходимость, и все так же пристально глядя на меня. Наступило неловкое молчание.

— Итак, — уверенно начала я, — вы Роберто Мади.

Он усмехнулся:

— Давно меня так никто не называл.

— Как?

— Роберто.

— А как же вас называют?

— Боб. А вас как зовут?

— Фейт.

— Рад познакомиться, Фейт. Вы будете что-нибудь пить?

— Бокал красного вина, если можно.

— Здесь лучше взять бутылку. Так безопаснее. Разрешите мне.

Встав из-за стола, он отправился к бару, дав мне возможность собраться с мыслями. Судя по акценту, он итальянец, но я могла и ошибаться. Вблизи он оказался гораздо приятнее, чем на первый взгляд. Подкупающие манеры, масса обаяния.

Мади вернулся с открытой бутылкой и, сев за стол, налил нам по бокалу.

— Будем здоровы! — провозгласил он, поднимая свой.

Я тоже подняла бокал, мы чокнулись и выпили до дна. Вино меня приятно согрело, но на голодный желудок сразу ударило в голову.

— Ну как вам? Немного кисловато?

— Нет. Вполне приличное.

— В этих местах вино очень посредственное. Здесь не знают, что надо выбирать, потому что вообще не любят вина. Вот пиво — другое дело. А где же мистер Питт?

— У него умерла собака, и он не смог приехать.

— Весьма печально.

— Да, для Гарри это настоящее горе. Мистер Спенсер — так звали его собаку — был для него как ребенок. Он совсем убит.

— Я его понимаю. Моя жена любила животных больше, чем людей. Она считала, что только им можно по-настоящему доверять. Мне кажется, она была права.

Он говорил с обезоруживающей прямотой.

— Когда вы говорите о жене, вы имеете в виду Кассандру? — чуть поколебавшись, спросила я.

— Да, Сэнди.

— Вы называли ее Сэнди? Ее мать зовет ее Кэсси.

— Для меня она Сэнди, — твердо сказал Мади, глядя на меня в упор. — Извините, что я на вас все время смотрю, но вы так похожи на нее.

— Правда?

Я заерзала на стуле, нервно потягивая вино.

— Сколько вам лет?

— Тридцать девять.

Он искренне удивился.

— Я дал бы вам не больше тридцати двух, честное слово.

— Когда люди говорят «честное слово», я точно знаю, что они лгут.

— Но ведь вам нравятся лгуны? — чуть насмешливо спросил он. — А я говорю вполне искренно.

Я не удержалась от улыбки.

— Значит, вы сейчас работаете у Фрэнсис, — продолжал он, наливая нам еще вина.

— Да. Она заказала мне расписать танцевальный зал. Я работаю в технике оптических иллюзий.

— А, знаменитый танцевальный зал, — презрительно произнес он. — Оптические иллюзии? Вполне в ее духе. И что же вы решили изобразить?

— Вы ведь знаете, что зал был построен специально для первого бала вашей жены. Поэтому я решила воссоздать этот праздник и сделать ее центральной фигурой.

Мади поставил стакан и, опустив глаза, надолго замолчал. Когда он снова посмотрел на меня, взгляд его был серьезен и печален.

— Зачем вы ко мне приехали?

— Узнать о Кассандре.

— Что именно?

— Миссис Гриффин утверждает, что вы знаете, кто ее убил, — медленно и раздельно произнесла я.

Он ничего не ответил.

— Мне кажется, миссис Гриффин тоже это знает, но не хочет говорить. А я должна знать.

— Зачем?

Я на минуту задумалась.

— Точно не знаю, но это не простое любопытство. На то есть свои причины. У меня с ней какое-то странное родство.

— С кем — с Сэнди или с Фрэнсис?

— С Кассандрой. Не могу это объяснить. У меня такое чувство, что я обязана сделать это для нее.

— Как вы меня нашли?

— Это не я, а мистер Питт. По вашей кредитной карте. Разве он вам не сказал?

— Да, он что-то говорил об этом… Значит, Фрэнсис сказала вам, что я знаю правду?

— Да.

— Удивительно, что она не заявила, что это моих рук дело, — ухмыльнулся он.

— Что вы имеете в виду?

— Мы с Фрэнсис не слишком любим друг друга. Думаю, вы понимаете почему. Когда это случилось, на меня набросилась толпа репортеров, журналистов и писателей. Они преследовали меня повсюду, задавая одни и те же вопросы: «Это вы убили свою жену?», «Какой у вас был расчет?» А Фрэнсис палец о палец не ударила, чтобы опровергнуть эту брехню. Наконец у меня лопнуло терпение. Я им сказал: «Что вы хотите от меня услышать? А? Да, я убил свою жену и признаюсь вам в этом, раз уж вы так настаиваете…» Какой бред!

Он покачал головой и осушил свой стакан.

Из всех возможных реакций эта была самая откровенная и неожиданная. Мади, конечно, устал от этой темы, но говорил обо всем совершенно открыто. А что еще я надеялась от него услышать? Я вдруг почувствовала себя охотником без ружья.

— Значит, Фрэнсис послала вас ко мне, чтобы уладить дело?

— О нет. Она даже не знает, что я здесь.

Он недоверчиво покачал головой.

— Вы храбрая женщина, если не побоялись приехать сюда одна.

— Я собиралась приехать с Гарри, но…

— Его собачка сдохла, — перебил он меня.

— Да.

— Вот что я вам скажу: мне наплевать, что думают люди. Я любил Сэнди. Она была всей моей жизнью. И пусть думают, что хотят.

— Мистер Мади…

— Боб, — поправил он меня.

— Боб, вы знаете, кто ее убил?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Не кажется ли вам, что если бы ее убил я, они бы уж точно закатали меня в тюрьму? Беднякам в отличие от некоторых других никогда не спустят убийства.

— А кому спустят?

Он пожал плечами:

— Ну, это и так понятно…

— Но вы ведь знаете, кто ее убил?

Он сцепил руки и наклонился вперед.

— А если и знаю, почему я должен с вами об этом говорить? Дорогая моя, что вас заставило сюда приехать? И почему вас вообще так заинтересовала эта старая, всеми забытая история? Думаю, что такая красивая женщина могла бы найти себе другое занятие.

Я несколько растерялась. Красивой женщиной меня назвали впервые. Конечно, это всего лишь хорошие манеры, уловка из арсенала соблазнителя богатых дамочек, но мне почему-то показалось, что он и вправду так думает, и я покраснела от удовольствия.

— Ну, тогда просто расскажите мне о ней. Как вы встретились? Какая она была?

— Извините, — сделанной важностью сказал он, — но я никогда не даю интервью натощак!

Потом широко улыбнулся:

— Позвольте пригласить вас на ужин.

— Почему бы и нет? — польщенно ответила я. — Что мы закажем?

— Господи, ну не здесь же! — воскликнул Мади. — У них тут отвратительная кормежка. Поедемте в Снежную Королеву. Это недалеко, и там есть очень хороший итальянский ресторан, который держат мои друзья. Он открыт допоздна. Мы закажем спагетти и еще вина, и я расскажу вам о своей жизни, а потом вы — о своей. Поехали, я умираю от голода.

Он поднялся и, протянув руку, помог мне встать из-за стола. Мы прошли через холл и очутились под ночным ноябрьским небом. Его джип стоял на небольшой площадке за отелем. Мади открыл дверь, и я забралась внутрь. Он был очень вежлив и корректен, что не мешало мне ждать, когда же проявятся темные стороны его натуры.

Пока мы ехали, Роберто развлекал меня светской беседой.

— Вы когда-нибудь были в Снежной Королеве? — спросил он.

— Нет, это в первый раз. Я вообще никогда не была на Западе.

— Меня всегда изумляло, почему американцы не путешествуют по своей собственной стране. У них самые красивые места в мире, а они почему-то вечно рвутся в Европу.

— Вы правы. Я уже пять раз ездила за границу, а вот здесь никогда не была — почему-то всегда побаивалась Запада. Но теперь вижу, что напрасно.

Какое-то время мы ехали молча. С обеих сторон нас обступала темнота. Очевидно, мы двигались по проселочной дороге.

— Где вы родились? — спросила я.

— В Италии.

— А где именно?

— В Милане. Вы там были?

— Нет, в Милане я не была, но Италию просто обожаю, особенно Венецию. Не понимаю, почему вы живете здесь, если родились в Италии. Я бы осталась там из-за одной вашей кухни, не говоря уже об искусстве.

— Европа слишком стара и находится в упадке, — вздохнул он.

— Современная Америка ничуть не лучше.

— Да, но американский декаданс свеж и наивен как дитя, а европейцы одряхлели и полны цинизма. Мы слишком много всего видели. Наш декаданс выдохся. Мы полностью поддались ему, а американцы еще способны сопротивляться. Вы по-прежнему стремитесь к чистоте, а европейцы воспринимают разложение как непреложный факт бытия. В Европе так скучно, там ничего не происходит.

— Так вы приехали в Америку за острыми ощущениями? — насмешливо спросила я.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Я женился на Сэнди.

— А где вы с ней встретились?

— В Сент-Морице.

— А что вы там делали?

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Сколько еще вы будете разыгрывать неведение?

— Что вы хотите сказать?

— История нашей встречи широко известна. Ничтожный лыжный инструктор встречает наследницу огромного состояния. Разве вы не знали этого?

— Только в общих чертах. Без подробностей.

— Вы действительно храбрая женщина, если прикатили сюда, ничего обо мне не зная.

— Может быть, — пожала я плечами.

— Храбрая и глупая.

Я вдруг на самом деле почувствовала себя глупой и беззащитной. Забралась черт знает куда и еду по темной дороге с человеком, которого же сама подозревала в убийстве.

— Мне это нравится, — продолжал он. — Типично американская черта — прыгать в воду, не посмотрев, есть ли там камни.

— Некоторые прыгают, даже если видят эти камни.

Он улыбнулся, и у меня отлегло от сердца.

— Кто этот мистер Питт, который должен был приехать с вами?

— Мой друг. Он занимается продажей антиквариата.

— А он-то почему заинтересовался этим делом?

— В основном из-за меня. Но и потому, что в какой-то степени к нему причастен. Он знает миссис Гриффин.

— Так это вы уговорили его поехать?

— Как раз наоборот — он уговорил меня. Сказал, что небольшое приключение пойдет мне на пользу. Это он убедил меня поработать на миссис Гриффин.

— Какая трогательная забота, — произнес Мади с некоторой долей сарказма.

— Да, это так. Я вела слишком замкнутый образ жизни. Работа у миссис Гриффин дала мне возможность проявить себя. Но хватит обо мне. Я хочу знать, как вы встретились с Кассандрой.

Мади не отвечал, пока мы не выехали на главное шоссе.

— Я вырос в нищете, — начал он, словно говоря сам с собой, — и думал, что хуже ее нет ничего на свете. А потом я встретил Сэнди, такую красивую, такую добрую, такую богатую… И на редкость несчастную.

— В каком смысле? — спросила я, тронутая искренностью его чувств.

— Во всех, — покачал головой он. — Она была как раненая птица. Каждую ночь ей снились кошмары. Она с криком просыпалась, и я держал ее в объятиях, пока она не засыпала снова. Мы оба хорошо понимали чужую боль.

— Вы считаете, что не бывает любви без страдания? — спросила я.

— Это касается только большой любви, но ведь она не вся такая. Есть и другая, более удобная, которая основывается совсем на других чувствах. К сожалению, это не для меня.

Я искоса взглянула на него. В профиль его лицо выглядело не таким мужественным.

— Мы с Сэнди приезжали сюда на медовый месяц. Это она познакомила меня с Западом. Она терпеть не могла Восточное побережье. Ненавидела суету и тесноту.

— Она, должно быть, не любила «Хейвен», — предположила я, вспомнив давящую роскошь этого дома.

— Она называла его тюрьмой.

— Тогда почему вы вернулись на Восточное побережье?

— Мы туда не возвращались. Мы все время жили здесь. Вместе построили дом. Я и сейчас в нем живу.

Я несколько удивилась, так как считала, что Кассандра всегда жила в Нью-Йорке.

— Значит, вы жили на Западе, когда…

— Ессо![2] — перебил он меня. — Вот и Снежная Королева.

Впереди сияли огни зимнего курорта.

— Вы, должно быть, проголодались? — спросил Мади.

— Вообще-то да. Я целый день ничего не ела.

— Прекрасно. Мне нравится смотреть, как едят женщины.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно спросила я.

— Не бойтесь, — усмехнулся он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке, и погладил меня по руке. — Знаете, вы такая серьезная, даже слишком.

Я не убрала руку. Его прикосновение было мне приятно. Ничего удивительного, что он так понравился Кассандре — я и сама начала поддаваться его чарам.

15

Мы въехали в Снежную Королеву, курортное местечко, прилепившееся у подножия горы с тем же названием. Мади устроил мне небольшую экскурсию, провезя по нарочито живописным улицам, застроенным типовыми домиками в альпийском стиле. Везде виднелись резные деревянные таблички, даже у подъемников и туалетов. Казалось, что весь городок собран из деталей какого-то гигантского конструктора — плод фантазий заштатного архитектора, уставленный пряничными домиками, дикая помесь Австрии с Диснейлендом. Это было лишенное всякой истории и совершенно неинтересное место, где можно было только кататься на лыжах, ходить по магазинам, есть и спать. На мой взгляд, старый и обветшавший Броукенридж был гораздо привлекательнее. Так, по-видимому, думал и Мади.

Голосом плохого гида он рассказывал мне о местных «ничем не примечательных достопримечательностях», как он их называл, и об истории городка, который был построен в середине шестидесятых, как раз перед тем, как Америка вновь воспылала любовью к Дальнему Западу. Потом пришли спекулянты и взвинтили цены.

— Сейчас меньше чем за полмиллиона здесь ничего не купишь, — сообщил Роберто. — Я приезжаю сюда только поесть. Здесь слишком шикарно и невыносимо скучно.

Мади припарковался, и мы пошли в «Роффредо», крохотный итальянский ресторанчик, приткнувшийся за спортивными магазинами у подножия Снежной Королевы. Обрадованный хозяин посадил нас за угловой столик с потрясающим видом на гору. На залитом электрическим светом склоне застыл подъемник, похожий на черное ожерелье.

Мой спутник заказал бутылку кьянти и какие-то особые спагетти. Я сгорала от нетерпения как можно больше узнать о его жизни с Кассандрой и одновременно чувствовала, как растет наше взаимное влечение. Пару раз я замечала, что в его взгляде сквозит то же напряженное любопытство, с каким смотрела на меня миссис Гриффин во время нашей первой встречи.

— Почему вы на меня так смотрите? — наконец спросила я.

— Вы так похожи на Сэнди, — просто сказал он.

— То же самое говорила мне миссис Гриффин.

— Ничего удивительного. Вы могли бы быть сестрами.

— Сколько лет сейчас было бы Кассандре? Тридцать девять? Сорок?

— Сорок, без малого сорок один. Она родилась в декабре. А вам, как вы сказали, тридцать девять?

— Тридцать девять, без малого все сто.

Он засмеялся.

— Когда я спросил вас о возрасте, вы ответили без всякого кокетства. Большинство женщин не так откровенны.

— Зачем отрицать свершившийся факт?

— Но ведь факты бывают неудобными, почему бы их не умалчивать?

— На что вы намекаете?

— Факт — это просто событие. Оно происходит или же не происходит. Гораздо важнее ваше отношение к этому событию. Если вы выглядите и чувствуете себя моложе своих лет, ваш истинный возраст не имеет значения.

— Вы читали басню «Ворона и лисица»? — спросила я.

Мы оба засмеялись.

— Иными словами, «кончай трепаться». Я правильно понял?

— Правильно.

— Вы мне нравитесь, Фейт, — произнес он с какой-то новой откровенностью. — Это действительно так. Мне редко нравятся женщины. Я их либо люблю, либо ненавижу, но нравятся мне очень немногие.

— Вы собирались рассказать мне, как вы встретились с Кассандрой.

Откинувшись на спинку стула, он допил свое вино и налил себе снова.

— Вы должны понять, что Сэнди — это вся моя жизнь, моя судьба, — начал он со вздохом.

— Была.

— Была, есть… Какая разница?

— Скажите еще раз, где вы встретились?

— В Сент-Морице.

— Вас с ней кто-то познакомил?

— Она приехала кататься на лыжах, а я был ее гидом. Когда я заехал за ней в отель и спросил, какую программу она предпочтет, она ответила: «Я предпочту вас».

Он грустно улыбнулся, на миг вернувшись в прошлое.

— Сколько ей было лет?

— Девятнадцать.

— Вы знали, кто она, когда с ней познакомились?

— Что вы имеете в виду?

— Вы когда-нибудь слышали о Холте Гриффине?

— Non! Certo non![3] — воскликнул он.

— А когда же вы узнали, кто она?

— Когда было уже поздно. Великий Холт Гриффин, — с горечью произнес он, качая головой. — Какое чудовище!

— В каком смысле?

Мади закурил и допил свой бокал.

— В каком смысле? — повторил он. — Лучше вам этого не знать.

— Но я хочу знать, — горячо произнесла я.

Он выпустил струю дыма. Взгляд его стал холодным и отсутствующим. Он закусил губу.

— А что вам известно о нем?

— Немногое. Только то, что он был очень богат и происходил из почтенной семьи. Очень элегантен. Возможно, бисексуал. По крайней мере так говорил мне Гарри Питт. В «Хейвене» нет ни одного его портрета. Странно, правда? Я видела его фотографии в газетах, но у меня нет о нем четкого представления.

— Я вам расскажу одну историю, — сказал Мади, прищурившись.

— Давайте.

— Холт назвал одну из своих скаковых лошадей в честь дочери — Кэсси Миа. Когда Сэнди было двенадцать лет, он как-то забрал ее из школы, и они полетели на его личном самолете в Луисвилль, где проходили скачки. Там он разыграл целый спектакль, познакомив ее с жокеем и дав повозиться с лошадью в стойле. За скачками они следили из личной ложи Холта.

— Пока звучит неплохо, — вставила я.

— Не спешите, — ответил он, поднимая руку. — Кэсси Миа не пришла первой. Когда Сэнди попросила опять показать ей лошадь, Холт объявил, что велел ее застрелить. Он сказал Сэнди: «Вот что происходит с теми, кто мне не подчиняется».

— О Господи! — задохнулась я. — Невероятно. Застрелить лошадь без всякой причины? Вы уверены, что она не захромала и не стала калекой?

— Нет. Слушайте, что было дальше. Они переночевали в Луисвилле, и всю обратную дорогу Сэнди проплакала. Но когда они прилетели домой, угадайте, кого она там увидела.

Я растерянно покачала головой.

— Ту самую лошадь. Кэсси Миа.

— Что? — спросила я, не веря своим ушам.

— Да. Кэсси Миа была жива и здорова. Холт и не думал ее убивать. Наоборот, подарил ее Сэнди.

— Не понимаю.

— Видите ли, он хотел продемонстрировать Сэнди свое могущество и показать ей, что волен распоряжаться жизнью принадлежащих ему существ, как ему вздумается. Чтобы она сделала соответствующие выводы.

— Господи, какой ужас!

Мади усмехнулся:

— Это еще цветочки.

— Не могу в это поверить. А где же, черт побери, была Фрэнсис?

— Она панически боялась мужа, как и все, кто знал его близко. Нет, не совсем так. Его боялись все, кто хоть в чем-то от него зависел.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если вы от него не зависели и ни о чем его не просили, тогда вам ничего не грозило. Он мог быть очень щедрым — как добрый друг и бескорыстный благодетель. Но горе тем, кто в нем нуждался. И особенно тем, кто состоял с ним в родстве.

— Я что-то не припомню, как он выглядел.

— Обаятелен, элегантен и утончен. Всегда безукоризненно одет, как истинный джентльмен. Неплохое чувство юмора. В общем, он был совершенно неотразим. Даже мне он сумел понравиться при нашей первой встрече, — с неприязнью произнес Мади.

— Вы думаете, Фрэнсис его любила?

— Она любила его деньги и положение.

— Но не его самого? — допытывалась я.

— Не думаю, что она отделяла человека оттого, чем он обладал. А все, чем обладал Холт, вызывало у нее священный трепет. В конце концов, это он сделал из нее гранд-даму. До встречи с ним она ничего собой не представляла. Холт научил ее разбираться в искусстве и всем тонкостям светского обращения. А потом, как это часто бывает, ученица превзошла своего учителя.

— А Кассандра его любила?

— Он был ее отцом. Дочери любят своих отцов, разве не так?

— Это он ее убил? — напрямую спросила я.

Мади отвел глаза и покачал головой, но я знала, что он, как и миссис Гриффин, чего-то недоговаривает. Я была уверена, что они оба знали правду об убийстве Кассандры. Роберто показался мне уставшим от войны наемником, который готов перейти на сторону противника. Через какое-то время мне наверняка удастся его разговорить.

— И что было после того, как вы встретили Сэнди? — спросила я, решив чуть ослабить натиск.

— Мы поженились, — коротко ответил он, явно довольный сменой темы.

— В Швейцарии?

— Да. А потом мы поехали в Америку, и весь следующий год ее отец пытался аннулировать наш брак.

— Неужели? А почему?

— Совсем не по той причине, которая кажется всем очевидной.

— А какая причина кажется всем очевидной?

— То, что я бедняк без роду и племени. Охотник за приданым.

— А разве это не так?

— Нет, не так.

Мади пристально посмотрел на меня, словно надеясь, что я сама пойму истинную причину мстительности Холта. Но я никак не могла понять, на какую «истинную причину» он намекает, хотя начала догадываться, что она как-то связана со смертью Кассандры.

— Это была глупая тактика, — продолжал Мади. — В результате мы только больше привязывались друг к другу. Как вы поразительно похожи на нее, — вдруг сказал он, не отрывая взгляда от моего лица.

Я оставила это замечание без внимания.

— А что Фрэнсис? Как она относилась к вам?

— Фрэнсис тоже боялась этого монстра.

— Холта Гриффина?

Он кивнул.

— Вы ей нравились?

— Думаю, что да, хотя она не подавала виду. Мне кажется, что она была рада за Сэнди.

— Почему же теперь вы ее ненавидите?

— Потому что… ненавижу. И даже больше, чем Холта, — покачал головой Мади.

— Но почему? — продолжала я наступать. — Что случилось? Это как-то связано с убийством?

— Не будьте так настойчивы. И потом, есть еще один человек, которого я ненавижу больше, чем этих двух.

— Кто? — изумленно спросила я.

— Никто. Я унесу этот секрет в могилу.

Я пригубила бокал, размышляя, что за секрет он так ревностно хранит. Ясно, что он знает, кто убил Кассандру — так же как и ее мать. Я больше не думала, что это сделал сам Роберто, но он явно был в этом замешан.

— А как выглядела Кассандра? — наконец спросила я.

— Посмотритесь в зеркало, — ответил Мади.

— А если серьезно? Я видела ее портрет, но миссис Гриффин говорит, что она была совсем не такая.

— Да, она плохо выходила на снимках и поэтому не любила фотографироваться. У нее было слишком живое лицо, чтобы точно поймать его выражение. Я снимал ее на камеру — там видно, какая она красивая. Особенно когда смеется.

— А у вас есть сейчас эти пленки?

— Я сохранил все, что с ней связано.

— Правда? Даже ее одежду?

— Да, хотя у нее было не так много вещей. Она ненавидела тряпки.

— Протест против матери? — предположила я.

— Конечно. Одна любопытная деталь. Она носила только однотонные вещи, никогда никаких рисунков. «Роберто, мне не дают носить пестрых платьев, потому что моя мать считает, что у меня и без того слишком беспокойное лицо», — говорила мне она.

Я засмеялась.

— Какая забавная самокритичность.

— О да, с юмором у нее было все в порядке. Но при этом она была застенчивой. Немногие знали ее истинный характер. У вас ведь тоже есть скрытые качества, о которых можно только догадываться.

Я оставила это замечание без внимания, потому что оно прозвучало как приглашение к флирту. А мне не хотелось уходить от темы.

— У нее было много друзей? — продолжала допрашивать я.

— Нет. Отец отгородил ее от всех. Он очень боялся.

— Чего?

— Потерять ее. Вот вы, Фейт, боитесь что-нибудь потерять?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что я больше боюсь того, что уже потеряно.

Мади взял меня за руку.

— Сейчас вы просто вылитая Сэнди, — тихо сказал он.

Я не стала отдергивать руку. Просто посмотрела поверх свечи в его темные глаза, которые неотрывно смотрели на меня.

— Я больше никогда не женился и не имел серьезных связей, — сказал Роберто.

— Почему?

— Вы же сами сказали — слишком многое было потеряно. Вы напомнили мне ее, как ни одна другая женщина.

На глаза у него навернулись слезы. Я протянула к нему руку, и он накрыл ее своей.

— Не знаю, как это объяснить, но все эти месяцы я чувствовала с ней какую-то таинственную связь. Словно я стала ее ангелом-мстителем. У меня такое чувство, что она руководит мной. Я ехала сюда, чтобы распутать ее убийство, но сейчас…

— Что сейчас?

— Не знаю. Сейчас мне кажется, что, скорее, для того, чтобы распутать собственную жизнь.

— Как распутать? Расскажите мне, Фейт.

Он нежно посмотрел на меня, и в этом взгляде я прочла молчаливое предложение помощи.

«Фейт! Ты, кажется, начинаешь терять голову», — подумала я про себя.

— Я хочу знать, почему я выжила, а она — нет, — начала я. — Ей сейчас было бы столько же, сколько мне. Я чувствую, что существует какая-то связь между ее смертью и моей жизнью. Возможно, я успевала вовремя расстаться с мужчинами, которые могли меня погубить.

— И что же это были за мужчины?

— Ну, прежде всего мой отец, который нас бросил, когда я была совсем маленькой. А потом были и другие, после которых мне удавалось не потерять себя, потому что расставание с ними было уже чем-то знакомым и предопределенным. В особенности с одним.

— С кем? — заинтересовался Мади.

— Не важно, — ответила я, стремясь поскорее закрыть эту тему.

— Но вы же вернулись к жизни.

— Возможно, — чуть улыбнувшись, произнесла я. — Иногда я в этом не совсем уверена.

— Так кто же был тот человек? Скажите мне.

— Какая разница? Он был писатель.

— Он плохо с вами обращался?

— Не нарочно. Просто он был со мной самим собой.

Мади выпустил мои руки и придвинул свой стул поближе ко мне. Потом осторожно погладил меня по щеке тыльной стороной ладони.

— Какая у вас нежная кожа, — сказал он, отводя назад мои волосы. — И такие маленькие изящные ушки.

Наклонившись, он поцеловал меня в шею.

После второй бутылки мы перенеслись в призрачный мир иллюзий, где существовали только взгляды, прикосновения и стук сердец. Во всей Вселенной остались только мы двое и те дивные ощущения, что возникали при малейшем физическом контакте. Все остальное кануло в небытие, оставив по себе лишь смутные воспоминания. Мы, как считают буддисты, превратились в какую-то иную сущность, подчиняющуюся лишь нашему взаимному влечению. К концу ужина, выпив изрядное количество вина и сказав друг другу слишком многое для такого короткого знакомства, мы уже знали, что станем любовниками.

Когда далеко, за полночь мы вышли из ресторана, на улице было совсем холодно и темно. Роберто обнял меня за талию, и мы молча пошли к машине. Она промерзла и не сразу завелась. Мади сделал попытку прижать меня к себе, но между сиденьями торчал рычаг коробки передач. Я придвинулась как можно ближе к нему, не задумываясь, куда мы едем. Вокруг было темно. Я закрыла глаза и погрузилась в приятную алкогольную истому.

Через некоторое время машину стало слегка трясти, словно мы ехали по целине. Я выпрямилась и посмотрела в окно. Мы свернули с шоссе на посыпанную гравием дорогу, по обе стороны которой возвышались темные деревья.

— Где мы? — сонно спросила я.

— Мы едем ко мне домой. Что-нибудь не так?

Он быстро взглянул на меня. Я молча смотрела вперед. Машина начала подпрыгивать на ухабах, и я вцепилась в панель, чтобы сохранить равновесие.

— Прошу прощения за неудобства, но я нарочно не ремонтирую дорогу, чтобы отпугнуть посетителей, — усмехнулся Мади.

— Как далеко ваш дом от Броукенриджа?

— Три мили по прямой. По дороге получается больше.

Он переключил передачу и повел машину по пологому холму. Внезапно подъем закончился, и мы оказались на ровной площадке. На фоне неба возникли очертания одноэтажного фермерского дома, над крыльцом которого горел одинокий фонарь. Затормозив у входа, Роберто помог мне выйти из машины, крепко взяв меня за руку. Когда мы поднимались по лестнице, у меня все поплыло перед глазами. Моего спутника тоже слегка пошатывало.

Простой одноэтажный дом был построен из грубо отесанных бревен. Роберто открыл входную дверь и потянулся к выключателю, с трудом удержавшись на ногах. После ночного холода очутиться в тепле было особенно приятно. Едва я вошла, Роберто прижал меня к себе, и мы долго обнимались. Я ждала, что он меня поцелует. Мне этого очень хотелось. Подняв лицо, я в упор посмотрела на него.

— Как я хочу тебя, Фейт, — прошептал он.

Наклонившись, он легко коснулся меня губами. От него сильно пахло вином. Я вдруг осознала всю нелепость ситуации — мы оба пьяны и не очень соображаем, что делаем. Я заехала в какую-то глушь с человеком, которого едва знаю и которого совсем недавно подозревала в убийстве. Эта мысль вдруг молнией пронзила мой затуманенный алкоголем мозг, разрушив все колдовские чары. Когда Роберто начал меня целовать, я отшатнулась, но это только распалило его. Обхватив меня за плечи, он впился мне в губы. Я вскрикнула от боли и попыталась вырваться, но Роберто только крепче сжал меня. Я стала мотать головой, пытаясь уклониться от поцелуев.

— Перестаньте! Мне больно! — закричала я.

Внезапно он отпустил меня, подняв руки вверх. Мне показалось, что он меня сейчас ударит, но итальянец лишь яростно вцепился в свою шевелюру. Я застыла, с трудом переводя дыхание. Он посмотрел на меня. Лицо мое горело от волнения. Я потрогала свои губы. Они болезненно распухли.

— Простите! — резко бросил Роберто и вышел из комнаты.

Меня забила дрожь. А вдруг он и вправду убийца? Его отсутствие дало мне возможность успокоиться, перевести дух и немного оглядеться.

Я стояла в большой комнате с дощатым дубовым полом и огромным каменным камином. Обставлена она была весьма скудно. На бревенчатых стенах висели четыре старинных индейских одеяла, аккуратно прибитых гвоздями. У камина стояли потертый кожаный диван и полотняные шезлонги. Комнату украшали индейские горшки и корзины и несколько других сувениров — деревянная кукла, изображающая духа качина, перуанская флейта, копье. Картину довершала самая современная техника — музыкальный центр, огромный телевизор, видеомагнитофон и множество аудио — и видеокассет и компакт-дисков, аккуратно разложенных на стойках.

Это была чисто мужская комната. Никаких попыток создать уют или хоть чуть смягчить спартанскую обстановку. Я представила себе, как Мади целыми днями сидит в этой норе, не видя ни одной живой души. Заметив копье, я подумала, что в случае чего смогу им вооружиться. Если бы только я не была так пьяна.

Наконец появился Роберто, держа в одной руке видеокассету, а в другой — сигарету с марихуаной. Кассету он положил на телевизор.

— Напомните мне показать вам это чуть позже, — сказал он, предлагая мне затянуться.

— Что это?

— Травка.

— Нет, я имею в виду кассету.

— Потом увидите.

Он снова протянул мне «косячок». Я покачала головой. Тогда он вышел на середину комнаты и встал там, глубоко затягиваясь сигаретой. Он явно был под кайфом — что-то бормотал и делал неверные движения, роняя пепел на пол.

— Ну как вам? Похоже на «Хейвен»? Это был наш ответ ее родителям. Вы можете представить здесь Фрэнсис Гриффин? Даже на день или на час? Она бы сошла с ума, — засмеялся он, схватившись за стол, чтобы не упасть. — Я ничего здесь не менял. Все осталось так, как было при Сэнди, за исключением этих железок, — махнул он в сторону техники. — Она мне говорила, что только здесь была счастлива… Затянитесь пару раз — это просто фантастика!

— Нет, спасибо, — отказалась я.

Голова у меня и так шла кругом.

Мади докурил свой «косячок» и вытащил из самодельного бара бутылку коньяка. Налив немного в стакан, он лихо опрокинул его в рот, с шумом выдохнув воздух.

— Коньячку? — предложил он, протягивая мне бутылку.

Я покачала головой. Куда уж еще!..

Следующий глоток Роберто сделал уже из бутылки и, взяв ее с собой, тяжело упал на диван, утонув в его мягких кожаных складках.

— Иди посиди со мной, — позвал он меня, похлопав себя по бедру.

— Можно я сначала осмотрюсь? — спросила я, опасаясь близко подходить к нему.

Я медленно обошла комнату, чувствуя, что хозяин наблюдает за мной. Мои шаги глухо отдавались на голом полу. Интересно, о чем он думает, сидя вот так неподвижно и разглядывая меня? Сколько женщин перебывало в этом доме после смерти Кассандры? Какой образ жизни он вел?

Я заглянула в соседнюю темную комнату. Там лежал большой матрас с кучей одеял и подушек. На полу, рядом со стопкой газет и журналов, стояла небольшая лампа. Больше в комнате ничего не было. Даже телефона, который интересовал меня больше всего.

— Спальня хозяина? — шутливо сказала я, оборачиваясь.

Позади меня стоял Роберто, незаметно поднявшийся с дивана. Я вздрогнула.

— Да не напрягайся ты так, — со значением сказал он.

Я медленно отошла в сторону. Роберто за мной не последовал — просто молча смотрел на меня, прислонившись к косяку.

— Сэнди по натуре была бродягой, — заметил он. — Она не любила ничего постоянного.

— А вы?

Роберто не ответил. Глаза у него закрывались, словно он из последних сил боролся со сном.

— Мне пора идти, — сказала я.

Отойдя от двери, он взял с телевизора кассету.

— Разве ты не хочешь посмотреть это?

— Не уверена.

Кассета с легким шорохом исчезла в утробе видеомагнитофона. Роберто опустился на диван, жестом пригласив меня сесть рядом, но я предпочла примоститься на стуле на почтительном расстоянии от дивана. Его это рассмешило, и он затряс головой, произнося что-то нечленораздельное.

Взяв пульт, Роберто включил телевизор. Через несколько секунд серая пустота экрана сменилась осенним горным пейзажем. Камера скользила по склону, заросшему сверкающими золотом тополями. Потом на экране возникла смеющаяся девушка в джинсах и красном свитере, лежащая на одеяле рядом с остатками от пикника. Я сразу ее узнала — это была Кассандра.

Пленка была не озвучена. Кассандра дурачилась перед камерой, переходя от застенчивости к буйному озорству. Роберто был прав — её живое подвижное лицо было гораздо красивее официального портрета, хранящегося в библиотеке Фрэнсис.

Девушка закрывала лицо руками, смеялась и корчила рожицы, махая руками на снимающего. Просила его уйти, пыталась спрятаться, но он был неумолим. Наконец она схватила бутылку с газированной водой и, заткнув ее пальцем, угрожающе направила на оператора. Тот немного отошел, но продолжал снимать. Она убрала палец с горлышка. Картинку залили потоки воды, камера перевернулась, экран погас, и на нем появилась другая сцена.

На этот раз Кассандра сидела под деревом с книгой в руках, не замечая, что ее снимают. Время от времени она отводила волосы рукой. Камера задержалась на ее лице. Я взглянула на Мади.

— Какая она красивая. Жаль, что мы не были знакомы.

Он не ответил и продолжал осушать бутылку, уставившись в телевизор. Потом внезапно вскочил с дивана и ушел в свою спальню. Я как завороженная не отрывалась от экрана, намереваясь досмотреть пленку до конца.

Изображение вдруг стало черно-белым. Неподвижная камера была направлена на неубранную кровать. В комнате было темно и плохо видно. На экране появлялись и исчезали какие-то белые округлости. Сначала я не поняла, что это такое, но потом разобрала очертания движущихся голых ягодиц. Картинка сменилась. На кровати лежала обнаженная Кассандра с сигаретой в руке. Ее маленькая круглая грудь возвышалась как два пологих холма. С улыбкой затянувшись, она поманила кого-то рукой. На экране появился стройный мускулистый мужчина, который скользнул к кровати и накрыл девушку своим телом. Была видна только его спина. Кассандра кокетливо предложила ему сигарету. Мужчина повернул голову, чтобы сделать затяжку, и я узнала Роберто — молодого, поджарого, с длинными волосами и пушистыми усами.

Далее последовала бурная любовная сцена. Кассандра, как покорная наложница, предлагала себя в самых разных позах. Роберто гладил и лизал ее, играл с ее волосами, целовал ее соски и впивался в нежную плоть между ее ногами. Распалившись, она оседлала его и стала яростно извиваться, жадно оглаживая все изгибы своей фигуры. Глаза ее были закрыты. Потом опустила руки на его распростертое тело, словно верховная жрица, передающая простому смертному свою магическую силу. Сбросив Кассандру на кровать, Роберто снова оказался наверху и мощным аккордом завершил дело, буквально вдавив ее в матрас.

Я смотрела на них со смешанным чувством любопытства и отвращения. Хотелось отвернуться, но меня завораживала их животная страсть. Они возились и извивались на кровати, не обращая внимания на камеру. Казалось, Кассандра борется за свою жизнь и старается освободиться, царапаясь и нанося удары, но Мади был неумолим. Я вспомнила наши с Джоном любовные схватки, сдобренные изрядной долей ярости.

Кино кончилось, и экран погас, но я продолжала смотреть в телевизор. Тошнило и кружилась голова, но я не шевелилась, боясь, что меня вырвет. Сейчас мне больше всего хотелось вернуться в отель, принять ванну, надеть толстую фланелевую рубашку, забраться в кровать и, натянув на голову чистую белую простыню, сладко заснуть.

Услышав позади себя шорох, я, не поворачиваясь, спросила:

— Зачем вы мне это показали?

— А зачем ты смотрела?

Он бросил мне на колени желтый конверт. Я не шевельнулась.

— Что это?

— Открой.

— Не буду.

— Открой! — повысил голос Роберто.

Сделав глубокий вдох, я открыла конверт и вынула оттуда фотографию, лежавшую оборотной стороной кверху. Перевернув ее, я остолбенела, не поверив своим глазам. Это был черно-белый снимок мертвого тела Кассандры, сделанный полицией на месте преступления. Она была похожа на марионетку, которую уронили на пол. Я с ужасом смотрела на запрокинутую голову, залитую кровью ночную рубашку, безжизненное лицо, широко открытые невидящие глаза, бледные губы, открытый рот и спутанные волосы. В этой мертвой женщине я увидела себя. Сердце заколотилось от страха.

— Посмотри на нее.

— Не надо… — пролепетала я, отодвигая снимок.

Роберто схватил фотографию и поднес к моему лицу. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее и резкий запах спиртного.

— Посмотри на нее! — прикрикнул он на меня.

— Я… я вижу.

— Ты помнишь, я сказал тебе, что есть человек, которого я ненавижу больше, чем Холта и Фрэнсис? — свистящим голосом спросил итальянец.

Я молча кивнула, слишком испуганная, чтобы говорить.

— Ты знаешь, кто это?

Я покачала головой. В горле у меня пересохло.

— Это я сам! — простонал он. Потом отбросил в сторону фотографию и крепко схватил меня за плечи.

Я с криком вырвалась и вскочила на ноги.

— Хочу обратно в гостиницу! — закричала я.

Роберто посмотрел на меня бессмысленным взглядом. Лицо его опухло. Он был пьян в лоск.

— Останься на ночь, крошка… — невнятно пробормотал он и, рухнув на диван, отключился.

Надо было уносить ноги. Надев куртку, я тихо прокралась к двери, стараясь не разбудить Роберто. Интересно, где у него ключи от машины? Я точно не помнила — или он их оставил в зажигании, или положил в карман — мы оба были изрядно навеселе. Я осторожно повернула ручку двери. Струя морозного воздуха подействовала на меня отрезвляюще. Побежав к машине, я рывком открыла дверь и упала на водительское сиденье, моля Бога, чтобы ключи оказались на месте. Но их там не было.

У меня все поплыло перед глазами. Я вспомнила фотографию убитой Кассандры. Возвращаться в дом было рискованно. В тот момент хозяин дома казался мне гораздо страшнее пронизывающего холода. От последнего я надеялась спастись небольшой пробежкой.

Труся по дороге, я вдруг представила, что Мади проснулся и бросился за мной вдогонку. Мне даже показалось, что я слышу его приближающийся джип. Скатившись с насыпи, я спряталась в гуще деревьев.

Вокруг было темно как в могиле. Меня начал пробирать холод — настоящая арктическая стужа. Еще немного, и я замерзну насмерть. Надо было двигаться дальше. Я быстро взобралась на насыпь и побежала по дороге, стараясь не впадать в панику.

В конце концов я выбралась на шоссе. Выбрав наугад направление, я бодро зашагала вперед. Через несколько минут вдали засветились фары, и вскоре меня нагнал старенький «шевроле». Выбирать не приходилось, и я подняла руку. Машина остановилась.

— Вам помочь? — спросила пожилая женщина, опустив окно.

— Я пытаюсь добраться до Броукенриджа, — сказала я, облегченно вздохнув.

— Вы идете в противоположную сторону. Броукенридж милях в пяти отсюда.

Я попросила ее подвезти меня до того места, куда она едет, чтобы я могла вызвать оттуда такси. Это ее почему-то рассмешило.

— Садитесь. Я довезу вас, — сказала она.

Поблагодарив, я забралась в машину. Женщина развернулась, и мы поехали в Броукенридж.

— Опасно ходить ночью одной, — заметила она.

— Я знаю, — коротко ответила я.

Голова у меня раскалывалась.

— Откуда вы?

— Из Нью-Йорка.

Она понимающе кивнула, и остальной путь мы проделали молча. Когда мы добрались до отеля, я была так измучена, что сумела выдавить из себя лишь короткое «спасибо». Женщина восприняла это как должное и сразу же уехала.

Я с трудом дотащилась до своей комнаты, сбросила сапоги и, рухнув на кровать, заснула, не раздеваясь.

16

Утром меня разбудил настойчивый телефонный звонок. С трудом очнувшись, я потянулась к трубке, не сразу поняв, где я нахожусь. Но, услышав на том конце провода мужской голос, сразу все вспомнила.

— Фейт, с вами все в порядке?

Это был Роберто. Я растерялась. Перед глазами пронеслись вчерашние сцены.

— Фейт, вы слышите меня?

— Я вас слышу, — после долгой паузы ответила я.

— Фейт, я так виноват перед вами. Пожалуйста, простите меня.

Я не ответила. Невольно содрогнувшись, я вспомнила, как вчера он целовал меня, и решила выждать, что последует дальше.

— Вчера я был мертвецки пьян. Могу себе представить, как вы испугались. Но зря вы уехали. Ночью здесь опасно ходить одной.

— Да, мне уже говорили об этом.

— Как вы добрались до отеля?

— Роберто, зачем вы мне звоните? — раздраженно спросила я. — Вы боитесь, что я расскажу о вашем поведении? Не волнуйтесь, не расскажу.

— Вы разрешите вас увидеть? Прошу вас.

— С какой целью?

— Вы не все знаете. Я должен вам кое-что рассказать.

В голосе его звучало отчаяние.

— Нет, — сказала я, но уже не так твердо.

Перспектива увидеть его опять меня совсем не радовала, хотя интуиция подсказывала, что теперь он не опасен.

— Послушайте, я хочу рассказать вам правду, — решительно заявил он. — Я просто должен это сделать.

— Почему? — подозрительно спросила я, чувствуя, как во мне опять вспыхивает интерес к этому делу.

— Вчера я потерял голову не только из-за вина. Вы так похожи на нее, что я невольно вспомнил прошлое. Я думал, что оно навсегда ушло и я научился жить один, но оказалось, что все не так. Фейт, прошу вас, дайте мне еще один шанс. Теперь я расскажу вам все, что вы хотите. Ну, пожалуйста… Пора наконец сказать правду.

— Где вы сейчас? — спросила я.

— Внизу, в холле. Я жду вас.

Чувствуя себя как выжатый лимон, я разделась и налила ванну. Прежде чем залезть в воду, я посмотрела на себя в зеркало. Кожа на губах и щеках потрескалась от холода, бледное изможденное лицо выглядело постаревшим. Сияние молодости ушло, сменившись мелкими морщинками — предвестницами старости. Кожа становилась сухой и дряблой. Я погрузилась в горячую воду, закрыла глаза, расслабилась и стала лениво рассуждать.

Мог ли Роберто быть убийцей, как я думала вначале? Или это все-таки Фрэнсис Гриффин? Или Холт? Кто из них троих? А может быть, кто-нибудь посторонний? Одно ясно — все трое сговорились, и этот сговор не прошел для них даром. Разгадка была уже близка, но что я буду с ней делать? Как мне поступить с открывшейся правдой, Кассандра?

Полежав еще немного в ванне, я оделась, сложила вещи и спустилась вниз. Мади сидел в углу ресторана, поодаль от завтракающей публики. Когда я вошла, он вскочил с места. Я села за его столик. Роберто тоже выглядел не лучшим образом: небритое землистое лицо, синяки под глазами, мерзкий запах перегара. Я посмотрела на его стакан.

— Не волнуйтесь, это всего лишь «Кровавая Мэри», — усмехнулся Роберто, поднимая его.

Даже в таком виде он был не лишен обаяния. Я не могла не улыбнуться. К столику подошла официантка, и я заказала апельсиновый сок и яичницу. Когда она ушла, мы с Роберто долго молча смотрели друг на друга. Наконец он хрипло произнес:

— Я… сожалею о вчерашнем. Вы меня простите?

Я молча опустила глаза.

— Вы напомнили мне о ней. Уже давно ни одна женщина не вызывала во мне таких чувств. Это было выше моих сил. Есть призраки, которые преследуют нас постоянно, и чем старше становишься, тем они настойчивей. Вы можете это понять?

Я посмотрела на него. Он вглядывался в мое лицо, стараясь увидеть на нем сочувствие. Официантка принесла мне апельсиновый сок. Роберто заказал еще одну «Кровавую Мэри».

— Как же вы вчера добрались? — спросил он, доставая сигарету.

— Как видите, добралась.

— Я, наверное, был ужасен? — В его голосе слышалось искреннее раскаяние.

— А вы разве не помните? Роберто покачал головой:

— У меня плохая память.

Несмотря на свой нарочитый цинизм, он в этот момент был похож на мальчишку.

— Вы были сильно пьяны, — ответила я. — И давайте не вдаваться в подробности.

Он прикурил и с наслаждением затянулся.

— Вы собирались рассказать мне всю правду, — заметила я.

— Ах да, правду. Действительно, я хотел вам исповедаться. Я ведь католик, а вы?

— Моя мать была пресвитерианкой, а отец — дезертиром.

— А что это за вера?

— Просто неудачная шутка. Не обращайте внимания, продолжайте.

— Значит, вы никогда не исповедовались?

— Нет.

— Исповедоваться в церкви очень просто. Вы идете к священнику, рассказываете ему о своих прегрешениях, каетесь, и он отпускает вам грехи. Но есть грехи, которые нельзя искупить, даже если вы трижды раскаетесь. Вы живете с ними, и наказанием за них становится вся ваша жизнь, — мрачно произнес он.

— И что у вас за грехи, Роберто?

Немного поколебавшись, он прерывающимся голосом произнес:

— Я не помешал ее убийству.

Меня бросило в жар. Стало трудно дышать. Я представила, как он безучастно взирает на убийцу, всаживающего нож в сердце Кассандры. Догадавшись, о чем я подумала, Мади протянул через стол руку. Я в ужасе отпрянула.

— Да не буквально, нет! — воскликнул он.

— Так кто это сделал? Кто?

— Я вам все расскажу. Но я хочу, чтобы вы знали: в ее смерти виноват я.

— Что это значит, Роберто? Говорите яснее.

Он медленно сказал:

— Я виноват, потому что отпустил ее домой… И позволил ей провести ночь под одной крышей с этим чудовищем…

— Каким чудовищем? — спросила я, пораженная глубиной его переживаний.

— …хотя я прекрасно знал, что он за тип и что ей может грозить, — продолжал Роберто.

— Да кто?!

— Холт Гриффин, — произнес Роберто, не отрывая глаз от моего лица. — Великий Холт Гриффин.

— Ее отец?

— Ее так называемый отец, — словно выплюнул Роберто. — Ее убийца.

Я сразу поверила ему. Мои подозрения оправдались.

— Но почему? Почему он это сделал? — с недоумением спросила я.

— Выдающийся коллекционер, известный филантроп, настоящий джентльмен — человек-легенда Холт Гриффин, — презрительно произнес он. — Таким его видел свет. Но на самом деле все обстояло несколько иначе.

— Но почему, Роберто? Да скажите же мне наконец.

— Скажу, потому что вам я доверяю. Холт Гриффин убил Сэнди задолго до того, как всадил в нее нож.

— А если точнее?

— Могу и точнее. Отец лишил Сэнди девственности, когда ей было одиннадцать лет.

— О Боже. Он ее изнасиловал?

— Хуже. Он ее соблазнил. Поработил. Сделал своей любовницей, — простонал Роберто.

— Не может быть!

Он лишь утвердительно кивнул.

— О Господи!

Я была ошеломлена, но в то же время ничуть не усомнилась, что Роберто говорит правду. Потом подумала о миссис Гриффин.

— А ее мать знала об этом?

— Трудно сказать. Но в любом случае она не желала ничего видеть. Слишком многое было поставлено на кон.

— Но она не могла не знать или, во всяком случае, не догадываться.

— Даже если она что-то подозревала, то делала вид, что ничего не происходит. В конце концов Сэнди сама сказала ей об этом.

— Когда?

— Перед тем знаменитым балом.

— Вот почему она не пошла туда! — ахнула я.

— Да, и это самое интересное. В тот вечер Сэнди отказалась надеть бальное платье, потому что оно было белым.

Я вспомнила, как стояла перед зеркалом в атласном платье Кассандры.

— Сэнди сказала матери, что не имеет права надевать белое платье, — продолжал Роберто. — Фрэнсис пришла в ярость и стала кричать, что ее дочь неблагодарная эгоистка, которая хочет испортить такой большой праздник. Тогда-то Сэнди и призналась ей во всем.

— И что же Фрэнсис?

Мади отпил из стакана и закурил еще одну сигарету.

— Она не поверила Сэнди. Тогда та позвала Холта. Он, конечно, все отрицал. А что еще он мог сказать? «Да, я восемь лет трахал свою собственную дочь»? Сэнди рыдала и кричала, а потом просто ушла из дома. Но праздник все равно состоялся. Холт и Фрэнсис как ни в чем не бывало принимали гостей.

— Боже милосердный! — недоверчиво покачала головой я.

— Мне говорили, что бал прошел очень успешно, — сухо заметил Роберто.

— Но как они могли?

— Ничто не должно прерывать спектакль. Представление продолжается, господа, — саркастически произнес Роберто, с отвращением раздавив сигарету. — У меня во рту и так все пересохло.

— Неужели Фрэнсис обо всем знала?

— А вы думаете, нет? Наверняка знала. Но в любом случае ее дочь выбрала крайне неподходящий момент для признания. В тот вечер бал был важнее, чем прошлые грехи.

— Но разве отсутствие Кассандры не удивило гостей? Неужели никто не поинтересовался, куда делась виновница торжества?

— Конечно, удивило. Но Фрэнсис с Холтом, вероятно, придумали какую-нибудь отговорку. Люди не любят углубляться в суть вещей. Они — как комары, вьющиеся над водой.

Теперь все выстраивалось в один ряд — отсутствие Кассандры на балу, желание миссис Гриффин реанимировать зал, ее попытки исповедаться мне в чем-то важном, присланное мне белое платье.

— А что случилось потом?

— Сэнди ушла из дома, хотя потом все-таки вернулась.

— Вернулась? Но почему?

— Это был ее мир. Вы даже не представляете, с чем могут мириться люди, чтобы не нарушать привычный образ жизни, — с горечью произнес Роберто.

— Боже всемогущий! — только и смогла сказать я. — Но подумайте, с каким камнем на сердце живет миссис Гриффин. Она, наверное, ужасно страдает.

— За нее не волнуйтесь, — скривил губы Роберто.

— Почему же? Она явно хочет искупить свою вину.

— Вы так думаете? — небрежно спросил он.

— Да. Меня раньше удивляло, почему она хочет воскресить событие, которого, по сути, никогда не было. Думаю, что вы правы. Она все знала и мирилась с этим. Переделывая танцевальный зал, она хочет переписать прошлое.

— Я не собираюсь ее жалеть, — бросил Роберто.

— Да? А мне ее жаль.

— С какой стати? Если вы знаете, что происходит нечто отвратительное, и ничего не делаете, чтобы это пресечь, то становитесь соучастником, так ведь? И виноваты ничуть не меньше.

Он стал нервно передвигать предметы, стоящие на столе, — стаканы, солонку с перечницей, незажженную свечу.

— Когда мы поженились, я заставил Сэнди пообещать мне, что она никогда больше не будет ночевать под одной крышей со своим отцом. Тот ее безумно ревновал и делал все, чтобы разрушить наш брак. Рассказывал всем, что я сидел в тюрьме — что было неправдой, — что я женился на Сэнди из-за денег — что тоже было неправдой, — что я хочу убить ее — и это было самой чудовищной ложью, — перечислял Роберто, загибая пальцы. — Я любил Сэнди всей душой! — воскликнул он, ударив кулаком по столу. — Ни одну женщину я не любил так сильно! И никогда не полюблю! Поэтому вчера и пошел вразнос. Вы на меня больше не сердитесь?

Я покачала головой. Чуть улыбнувшись, он со вздохом стал рассказывать дальше:

— Холт пытался выслать меня из страны. При его связях это было вполне реально. Я предложил Сэнди уехать в Италию и жить там, но она хотела жить на Западе, в своем собственном доме. В конце концов она убедила меня, что ей надо съездить домой и уговорить отца оставить нас в покое. Но одну я ее не отпустил.

Я представила себе тот вечер в «Хейвене». Все участники драмы как живые стояли перед моими глазами, включая таинственного Холта Гриффина, который вдруг обрел ужасающую реальность.

— Мы приехали к ним на ужин. Нас было только четверо — Фрэнсис, Холт, Сэнди и я. Холт запомнился мне особенно хорошо. Он был оживлен и забавлял нас рассказами о войне и своей дипломатической карьере. Был со мной как никогда вежлив, но я с ним не разговаривал — меня тошнило от одного его вида, — с отвращением сказал Роберто.

Перегнувшись через стол и понизив голос, он продолжал:

— После ужина Сэнди отозвала меня в сторону и попросила уехать, чтобы им с матерью было легче уговорить Холта прекратить меня преследовать. Она знала, что если я останусь, то сделаю что-нибудь такое, о чем нам обоим придется пожалеть. — Роберто прикусил губу. — В этот момент я еще мог изменить ее судьбу, да и свою собственную тоже. Я не хотел уезжать, но Сэнди убедила меня, что так будет лучше и без меня ей проще убедить отца. Какой же я был дурак, что послушался ее и уехал!

Он потер лицо руками, потом вцепился себе в волосы, словно хотел их вырвать. Я смотрела, как он корчится от боли, вспоминая подробности той ужасной ночи.

— Я оставил ее наедине с этим монстром, а я ведь поклялся, что никогда этого не допущу. Когда я пришел утром… она была уже мертва.

Он замолчал и стал вытирать глаза салфеткой. Я терпеливо ждала, пока он успокоится.

— Я думаю, что Холт пришел к ней ночью, чтобы восстановить свои права. Когда она стала сопротивляться, он…

Голос его задрожал.

— Фрэнсис сказала мне, точнее, поклялась, что он убил ее случайно. По ее словам, это был несчастный случай. Нож лежал на тарелке с фруктами рядом с кроватью Сэнди и каким-то образом в пылу борьбы…

— А вы верите, что это была случайность?

Он покачал головой:

— Нет.

— Что же это, по-вашему, было?

— Я думаю, он сделал это намеренно, — тяжело произнес Роберто. — Он не хотел, чтобы она принадлежала кому-то другому.

Я на минуту задумалась.

— Роберто, а почему Фрэнсис сказала вам правду? Вас ведь там не было. Почему они не предложили вам ту же версию, что и полиции?

— Потому что я слишком много знал, — с уверенностью сказал он.

— Понимаю. А когда Фрэнсис призналась вам во всем?

— Через два дня, когда полиция что-то заподозрила.

— Они начали подозревать Холта?

— Думаю, что да, — кивнул Роберто. — Но все было не так просто. Холт Гриффин был значительной фигурой, на короткой ноге с президентами и судебными властями. Как можно арестовать такого человека за убийство собственной дочери? Какой мотив у такого преступления? О нем мог рассказать только я.

— Верно. А где был Холт все это время?

— Глотал успокоительное в своей комнате. Я его не видел.

— А Фрэнсис?

— Всем заправляла, как обычно, она, — горько усмехнулся итальянец. — В тот момент главное было сохранить репутацию семьи. Для этого она не пожалела бы ничего, даже своей дочери. И ей это удалось.

Я смотрела, как он допивает свой коктейль. Передо мной сидел конченый человек.

— Роберто, вы ведь ее любили, — осторожно произнесла я. — Почему же вы не пошли в полицию? Почему не сказали им о Холте? Вы ведь его ненавидели.

Он со вздохом отвел глаза.

— Фрэнсис предложила мне деньги. Проценты с пяти миллионов долларов.

— А как же деньги Кассандры? Вы же ее наследник. Разве этого было недостаточно? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально деликатно.

— Сэнди не могла распоряжаться своими деньгами до тридцати лет. В случае ее смерти они возвращались в семью. Мне ничего не доставалось, — откровенно признался мой собеседник.

— Значит, вы ее продали?

— Да. За те самые тридцать сребреников, — проговорил он, смахивая слезу.

Роберто выглядел таким жалким, что я не стала развивать эту тему. Удивительно, как глубокие чувства могли уживаться в нем со столь трезвым расчетом?

— И за все эти годы вам ни разу не захотелось нарушить молчание?

— Конечно, хотелось, — сказал он, посмотрев на меня как на слабоумную. — Но я этого не сделал.

— Почему?

— Потому что я сказал себе, что Сэнди уже не вернешь. И мне все равно никто не поверит. Но главным образом потому, что я… привык к деньгам. Мне нравилось быть богатым.

— Но вы живете совсем не как богач.

— Нет. Я пошутил, — сказал он с ужимкой.

— Так вы никому ничего не сказали? Ни одной живой душе? Молчали все это время?

— Да. Вы первая, кто узнал правду, — торжественно провозгласил он.

— А почему именно я?

Чуть поколебавшись, Роберто сказал каким-то будничным голосом:

— Из-за моего поведения прошлой ночью. Я чувствую угрызения совести. А впрочем, не знаю. Вы так похожи на Сэнди, а я ее по-прежнему люблю. Возможно, я надеялся, что признание облегчит мне душу.

— Ну и как? Полегчало?

— Нет, — с улыбкой покачал головой он.

Мы долго молчали. Постепенно до меня стали доноситься звуки ресторана — разговор посетителей, стук тарелок и стаканов. Музыкальный автомат в углу играл мелодию в стиле кантри-вестерн. Наконец принесли яичницу, но мне больше не хотелось есть. Проглотив пару кусков, я отставила тарелку и закурила.

— Но правда могла открыться гораздо раньше.

— Этому бы никто не поверил, — пожал плечами Роберто. — В любом случае всем было наплевать.

Мы оба грустно улыбнулись.

— А как умер Холт Гриффин? Кажется, от сердечного приступа?

— От сердечного приступа? — усмехнулся Роберто. — У него не было сердца.

— Так писали в газетах. Я что-то припоминаю.

— Холт Гриффин умер от передозировки наркотиков.

— Вы шутите?

— Возможно, он сделал это намеренно. Тут я не уверен.

— Вы хотите сказать, что он покончил с собой? — изумленно спросила я.

— Вполне вероятно. Подозреваю, что именно так. Но с наркотиками ничего нельзя знать наверняка.

Роберто с жалостью посмотрел на меня.

— Милая моя Фейт, когда вы наконец поймете, что они никогда — никогда — не говорят правды?

— Бедная Фрэнсис. Ну и жизнь была у нее.

— Она сама ее выбрала, — резко бросил Роберто.

— Может быть. Но сейчас она хочет во всем признаться и покаяться. Я это точно знаю.

— В чем признаться? — раздраженно спросил итальянец. — В том, что ее муж был чудовищем? Что ее дочь была с самого начала обречена? Что вся ее жизнь не стоит и ломаного гроша? Да она никогда ничего не скажет. Как же она может опорочить великий род Гриффинов? Ведь она всю свою жизнь посвятила созданию легенды миссис Гриффин. Это единственное, что у нее есть. От этого зависит, войдет ли она в историю — и от Холта тоже.

— Но она хочет, чтобы я узнала правду, — возразила я. — Это очевидно.

— А вы не задавали себе вопроса — почему? — загадочно улыбнулся Роберто.

— Что вы хотите сказать?

— Почему она хочет, чтобы вы все узнали? Вам не кажется это странным? — допытывался он.

Я на минуту задумалась.

— Она хочет мне исповедаться, так же как и вы, — предположила я. — Она старая больная женщина и боится умереть с таким грехом на совести. Ей надо кому-то открыться.

— Но почему именно вам? Она могла бы выбрать для этого психоаналитика или священника.

— К чему вы клоните?

— Этот мистер Питт, он ваш близкий друг?

— Да, очень близкий. А при чем здесь он?

— Тогда спросите у него.

— О чем?

— Поговорите с ним, — продолжал настаивать Роберто.

— Я и так собиралась это сделать, но на что вы намекаете, Роберто? Я что-то не пойму.

Он откинулся назад, скрестив на груди руки.

— Я и сам точно не знаю, — задумчиво произнес он. — Но здесь что-то нечисто, уверяю вас.

Мади потянулся за сигаретами, но пачка была пуста. Он скомкал ее в маленький шарик и бросил на стол, где она начала медленно разворачиваться.

— Почему она выбрала именно вас для своего грандиозного проекта? — продолжал Роберто. — Вы когда-нибудь об этом задумывались?

— В общем-то да. Видите ли, мне почти столько же лет, сколько было бы сейчас Кассандре. Как художница я вполне могу представить себе мир миссис Гриффин, хотя сама туда и не вхожа. И потом, я напоминаю ей о дочери…

Роберто покачал головой:

— Сомневаюсь.

— Но вы же сами сказали, что я похожа на Кассандру.

— Не в этом дело, — сказал он, отмахнувшись.

— А в чем?

— Я скажу вам, что думаю по этому поводу.

— Сделайте одолжение.

— Мне кажется, здесь есть какая-то тайная причина, которую вы непременно должны узнать. Вы забыли, что Фрэнсис очень подозрительно относится к людям. Она никого не подпускает к себе.

Я вспомнила, как миссис Гриффин устроила за мной слежку.

— Но что же это может быть? — озадаченно спросила я.

— Не знаю, но все это очень странно. Скажите, а как она вас нашла?

— Она сказала, что прочитала мою статью о Веронезе.

Роберто присвистнул.

— Да бросьте!

— Но она действительно ее прочла, — запротестовала я. — Мы с ней ее обсуждали.

— Все равно это не повод, чтобы приблизить вас к себе. Уж поверьте мне.

— И кроме того, я работала у ее знакомых.

— Вам позвонил ее секретарь?

— Нет. Я никогда не общалась с ее секретарем. Она сама пришла ко мне в студию. Совершенно неожиданно.

— Сама? — прищурился Роберто.

— Да.

— Без предупреждения?

— Ну да.

Роберто расхохотался.

— Что же здесь смешного?

— Это поразительно. Фрэнсис никогда не приходит без предупреждения. Она слишком не уверена в себе, чтобы делать что-либо самостоятельно. Вы же знаете, что она не настоящая аристократка и приобрела свое положение только благодаря замужеству. Все выскочки боятся делать что-то сами. У них всегда целая армия секретарей и слуг, которые поддерживают их связь с миром. Им кажется, что только отгородившись от людей, они могут сохранять свое величие.

— Но она совсем не такая, — возразила я.

— Я знаю ее лучше, чем вы, — заметил Роберто. — И потом, после смерти Сэнди Фрэнсис никуда не выходит.

— Откуда вы знаете? Вы ведь не виделись с ней уже много лет, не так ли?

Роберто чуть поколебался.

— Так.

— Вот видите. Возможно, она изменилась, — предположила я.

— Люди не меняются со временем. Это обстоятельства меняются, а люди к ним приспосабливаются. Фейт, поверьте мне, я хорошо знаю Фрэнсис. Она ничего не делает просто так, без внутреннего мотива.

— Без скрытого мотива, — поправила я его.

— Какая разница?

— Что же она, по-вашему, задумала?

— Понятия не имею, но вы скоро сами узнаете, — зловеще произнес Роберто.

— Но если это не связано с Кассандрой, то что тогда?

— Фейт, вы мне очень нравитесь, — сказал он, беря меня за руку. — Что бы это ни было, будьте осторожны.

— А как насчет вас, Роберто? Если она узнает, что вы мне все рассказали, вы лишитесь своих денег.

— Какие они мои, если мне от них никакой радости, — вздохнул он. — Мне наплевать, что об этом узнают. Для меня уже ничего не имеет значения. Ничего. Через пару дней я уезжаю, и только Бог ведает, когда вернусь.

— А куда вы едете?

— Сам не знаю, — ответил он, поглаживая мое запястье. — Да это и не важно. Попробую отыскать место, непохожее на все другие. Нелегкая задачка. Для меня все места одинаковы.

Мы молча сидели, слушая смех посетителей, перекрывающий веселую мелодию, льющуюся из автомата. Не слишком подходящая обстановка для такого разговора.

— Ну, я, пожалуй, пойду — сказала я, поднимаясь со стула. — До свидания, Роберто.

Он тоже встал. Мы пожали друг другу руки. Потом он наклонился и поцеловал меня в щеку.

— В молодости, когда мы уверены в себе и полны сил, мы мечтаем сыграть с судьбой в рулетку. Но рано или поздно проигрывают все. Благослови вас Господь, Фейт. И не забудьте, что я вам сказал — будьте осторожны.

17

Днем я уехала в Денвер и села на ближайший рейс до Нью-Йорка. Самолет оказался почти пуст, в моем распоряжении был целый ряд кресел. Закрыв глаза, я стала думать о Роберто и Кассандре, вспоминая видеозапись, где они занимались любовью. Вдруг, как кадр из фильма ужасов, передо мной возникло окровавленное тело девушки, зарезанной собственным отцом. Я в ужасе открыла глаза, с трудом удержавшись от крика.

Я не сомневалась, что Роберто сказал мне правду. Мне припомнилось, как он, ссутулившись, уходил из бара, печальный и растерявший весь свой гонор. В ушах у меня звучало его предупреждение. Но постепенно его образ потускнел, вытесненный зловещей фигурой Холта Гриффина — светского льва и безжалостного чудовища в личной жизни.

Кем он был на самом деле? Обладал ли теми обаянием и эрудицией, о которых столько говорили? Видимо, да, иначе вряд ли он сумел бы одурачить всех, создав образ честного и благородного джентльмена. А возможно, он не был столь безупречен даже с виду. Люди могли ему многое прощать из-за того, что он олицетворял. Его положение было столь блестящим, что окружающие охотно верили в легенду. Несомненно, были и такие, кто догадывался о неприглядной изнанке, но молчал, потому что был предан, хотя боялся его или надеялся со временем попасть в круг его друзей.

Интересно, а что подумала бы я, доведись мне встретиться с Холтом Гриффином? Была бы я очарована его внешностью, элегантностью и знаниями, щедро приправленными богатством и культурой, или сумела бы разглядеть истинную сущность этого человека? Возможно, что-то в его манерах или выражении лица выдавало скрытую порочность? Мне хотелось думать, что я бы сумела его раскусить.

Конечно, он совершил преступление — теперь я в этом не сомневалась. Но был ли он закоренелым злодеем, лишенным стыда и совести, или пал жертвой пагубной страсти? Роберто сказал, что Холт умер от передозировки наркотиков. Что это было — случайность или самоубийство? Можно ли оправдать такого человека?

Я подумала о несчастной судьбе Кассандры. Мне вдруг вспомнилось, как я работала в огромном, как динозавр, особняке девятнадцатого века в северной части Нью-Йорка, где мне заказали подправить стенную роспись. Над гигантским камином там была высечена надпись: «Не в деньгах счастье». Тогда это меня позабавило. Я представила себе самодовольного жуликоватого нувориша, который заказал эту надпись как своего рода искупление за свое сомнительное богатство, наглядным свидетельством которого был пятидесятикомнатный дом времен королевы Анны. Как же подходило это изречение к жизни Кассандры, утопавшей в роскоши и комфорте. Вот уж поистине — «не в деньгах счастье».

Потом мои мысли обратились к Фрэнсис Гриффин. Только сейчас я поняла всю глубину ее вины и страданий. Кем была эта странная отшельница и чего она хотела от меня? Я подозревала, что Мади прав: она не случайно выбрала меня для росписи своего зала. Но что за этим стояло?

Самолет прибыл в Нью-Йорк в одиннадцать вечера. Я взяла такси и к полуночи была уже в своей квартире. Позвонила соседке, которая была поздней пташкой, и она принесла мне Браша. Он был счастлив. Потом я позвонила Гарри, но услышала автоответчик. Я попросила, чтобы Питт позвонил мне, как только вернется домой, даже если будет очень поздно. На моем собственном автоответчике я обнаружила странное послание от какой-то миссис Грубек. Номер, который она оставила, принадлежал мотелю Говарда Джонсона в западной части города. Я попросила соединить меня с миссис Грубек, но оказалось, что она отключила телефон на ночь. На всякий случай я оставила свои координаты, уверенная, что кто-то ошибся номером.

Уже в постели я снова начала просматривать газетные статьи об убийстве Кассандры. Браш прикорнул рядом со мной. На этот раз меня интересовали только фотографии, поскольку все остальное оказалось фикцией. Разложив на кровати снимки Холта, Кассандры и Фрэнсис, я некоторое время смотрела на них. Самым интересным, был, конечно, расплывчатый портрет Холта. Как же ловко ввел он всех в заблуждение. Он действительно выглядел как истинный джентльмен, но его аристократически благообразная внешность, на которой лежала печать острого интеллекта и четкого сознания собственных достоинств, сейчас казалась мне зловещей, как вынутый из ножен охотничий нож.

Кассандра вызывала жалость, как иссохший от зноя подсолнух. Она была похожа на отца, что, видимо, льстило его самолюбию. Вероятно, Холт видел в ней свое воплощение в женском образе и не мог противиться столь неотразимому обаянию.

Но больше всего поразила меня фотография Фрэнсис Гриффин. С молодого лица смотрели те же холодные стальные глаза. Они ничуть не изменились со временем, не затуманились и не стали мягче. Они все еще чего-то хотели.

Я вспомнила одну из наших прежних встреч, когда Фрэнсис сказала мне: «Когда-нибудь мне понадобится все ваше сочувствие». Тогда эта фраза показалась мне странной, и даже сейчас ее значение было для меня не вполне ясно. Наконец, уступив усталости, я отложила снимки и закрыла глаза.

Когда я проснулась, было уже утро. Газетные вырезки рассыпались по полу, у кровати все еще горела лампа. Я вскочила, чтобы немедленно помчаться в «Хейвен». Когда я была в ванной, зазвонил телефон. Выскочив из-под душа, я схватила трубку, надеясь, что это Гарри.

— Слушаю! — выпалила я, роняя на пол капли воды.

— Это мисс Кроуэлл? — спросил женский голос, в котором угадывалась жительница Среднего Запада.

— Да, с кем я говорю?

— Мое имя — Эдна Грубек, — произнесла женщина, растягивая слова.

— Ах да. Вы уже звонили.

— Да. Я… сестра Гарри, — чуть запнувшись, сказала она.

— Гарри Питта?

— Ну да.

Внутри у меня все перевернулось. Я поняла, что что-то случилось.

— А где Гарри? Я пыталась ему дозвониться.

После долгой паузы она сказала:

— Боюсь, что Гарри с нами больше нет.

У меня закружилась голова. Опустившись на кровать, я завернулась в простыню.

— Что? Что вы сказали? — услышала я свой голос.

— Да, — подтвердила она. — Он умер позавчера утром от сердечного приступа. Раз — и конец.

— Но я же говорила с ним позавчера, — возразила я, вспоминая наш последний разговор в аэропорту.

— А мой бедный муж вообще говорил с ним по телефону, когда он грохнулся. У Гарри умерла собака, и он очень переживал. Сдается мне, что это и свело его в могилу. Я примчалась первым же рейсом, сейчас вот разбираю вещи. Мы будем хоронить его в Цинциннати. Только сейчас удалось избавиться от этой собаки.

Она продолжала говорить, но я ее уже не слушала. Передо мной как живой стоял Гарри, в ушах звучал его голос. Невозможно было представить, что я его больше не увижу.

— Вы сможете заехать к нему на квартиру и забрать ее? — вдруг услышала я.

О чем она говорит?

— Я говорю, вы сможете заехать к Гарри и забрать ее?

— Кого забрать?

— Картину.

— Какую картину?

— Ту, что он оставил вам. Я же вам только что сказала. Она не очень большая.

— Извините. Я прослушала.

— Ничего, милочка. Ясное дело, вы расстроились. Чего уж там. Я тоже поплакала, хотя Гарри и оторвался от семьи. Значит, так — завтра утром я отсюда уезжаю и мне не с руки тащить эту штуку с собой в мотель и оставлять ее там на стойке.

— А что это за картина?

— Я же сказала, милочка, это какая-то старая картина, которую завещал вам Гарри. Она вся упакована. Вы единственная, кому он что-то оставил, не считая нас с Джо, конечно. Извините за беспокойство, но давайте вы подъедете за ней прямо сейчас?

— А где вы?

— У Гарри на квартире. Буду весь день укладывать вещи.

— Укладывать вещи?

— Да. Вчера до полуночи провозилась. Господи, сколько же здесь всякого барахла!

Я вдруг представила себе, как весельчак Гарри лежит на одной из своих шелковых подушек и смотрит остекленевшими глазами, как его бесцеремонная родственница упаковывает в пластиковые мешки всю его жизнь.

— А где сейчас Гарри?

— Тело уже в аэропорту, — прогнусавила она. — Я повезу его домой. Мы с Джо решили, что это наш христианский долг.

— Я сейчас приеду.

Я кое-как оделась и поспешила вниз. Поймав такси, я дала водителю адрес Гарри и села на ободранное заднее сиденье. Пока машина тряслась по улицам, я, закрыв глаза, пыталась прийти в себя.

Мы добрались довольно быстро, я побежала к лифту, который столько раз поднимал меня к знакомой квартире, и нажала звонок. Дверь открыла пожилая женщина в рыжевато-коричневом брючном костюме из полиэстера и допотопных очках в зеленой оправе. Довольно приятного вида, подтянутая и опрятная, с резко вылепленными чертами лица, которые говорили о несокрушимом здоровье. За толстыми линзами очков ее глаза казались непропорционально большими и даже слегка выпученными. Короткие седые волосы с крутой химической завивкой слегка отдавали в голубизну. В руках она держала пачку пластиковых пакетов и катушку со скотчем.

— Здравствуйте, я Фейт Кроуэлл, — отрекомендовалась я.

— Эдна Грубек. Входите, входите. Спасибо, что приехали. Прошу прощения за мой вид, — улыбнулась она, проведя рукой по волосам. — Весь день разбираюсь. Видит Бог, мой братец всего натаскал к себе в нору не хуже древесной крысы.

Было трудно поверить, что это родственница Гарри, тем более родная сестра. Он никогда не рассказывал о своем детстве, лишь упоминал о нем в весьма пренебрежительном тоне. В начале нашей дружбы я пыталась интересоваться его прошлым: спрашивала, откуда он родом, как прошло его детство, кем были родители и есть ли у него братья и сестры. Но эта тема оказалась ему явно не по вкусу.

— Извини, — прервал он меня в самой середине расспросов, — но то время не вызывает у меня интереса.

В тот момент я почувствовала, как с него спадает маска самоуверенности, открывая печальное лицо одинокого мальчишки, каким он оставался всю свою жизнь. Я больше никогда не возвращалась к этой теме и старалась не касаться его прошлого. Сам же Гарри не делал таких попыток. Со временем я заметила, что он восхищается людьми, перечеркнувшими свое прошлое и сумевшими подняться на новую ступень. Фрэнсис Гриффин занимала в этой компании самое почетное место. Мой друг говорил о них со странной непоследовательностью, одновременно восхищаясь и подтрунивая, словно и сам не знал, как к ним относиться. Вероятно, в этом отражалась его собственная неуверенность человека без прошлого.

«Ну и сестрица у Гарри», — думала я, идя за Эдной по коридору. Она была его полной противоположностью во всех отношениях, начиная от манеры одеваться и двигаться и кончая взглядами на жизнь. Судя по всему, в одежде ее интересовала только практичность. Интересно, как бы отнесся Гарри к ее наряду, в особенности к белым туфлям с зелеными шнурками и носовому платочку с веселым рисунком из уток и ружей, торчавшему из нагрудного кармана? Не слишком грамотная речь этой дамы тоже разительно отличалась от безукоризненного выговора ее брата. Услышав, как она отзывается о его работе, я стала подозревать, что живопись для нее — что-то вроде дорогих обоев. «Все эти модные штучки, из-за которых он разорился» — так она охарактеризовала карьеру Гарри.

Возможно, ее жизненные принципы были тверже, чем у брата, но дружить я бы предпочла все же с ним. Гарри был веселый человек, знаток искусства и тонкий ценитель талантов. Вряд ли то же самое можно сказать о его сестре. Удивительно, как человек из подобной семьи смог стать столь изысканным эстетом.

Идя за Эдной по длинному коридору, я вспоминала счастливые часы, проведенные в этой квартире. На пороге комнаты я чуть задержалась и, закрыв глаза, представила, как Гарри в своем парчовом халате курит сигарету, выпуская дым из ноздрей, пьет красное вино и вершит свой суд над людьми. Он создал прекрасные декорации для своего придуманного «я». Трудно было поверить, что его больше нет, и ничего в этом мире не будет напоминать о нем, кроме кучки вещей, которые обретут новых хозяев.

В комнате меня ждал шок. Со стен содрали всю ткань. Навесной потолок висел длинными клочьями, обнажая грязную изнанку. Люстра была снята — от нее осталась только цепь. Вся мебель оказалась сваленной в две большие кучи. Повсюду стояли ящики и коробки, перетянутые скотчем или ждущие, когда их набьют доверху. На щербатом рассохшемся полулежали свернутые в рулоны ковры.

— Извините за беспорядок, — сказала миссис Грубек. — Тут ко мне приходили какие-то люди из дома. Они хотели глянуть на стены и велели ободрать все эти тряпки. И слава Богу, потому что под ними оказалась протечка. Куда же я задевала эту штуковину? Ведь она была здесь, ей-богу.

Я смотрела, как Эдна суетится среди вещей. Они с Гарри были очень похожи внешне. Те же близко посаженные глаза, высокий лоб, опущенные уголки рта, придававшие лицу виноватое выражение, — одним словом, чуть более женственный вариант толстой физиономии моего друга.

— Чистое наказание вся эта кутерьма с вещами, — произнесла она как бы между прочим. — Ага, вот она.

Миссис Грубек вытащила картину из-за круглого стола, покрытого скатертью, и, с трудом подняв, вручила ее мне.

— Берите.

— Спасибо.

— Мы продадим все это хозяйство. Все-таки кое-какие деньги.

— Если у вас проблемы с расходами на похороны, я буду рада помочь, — предложила я. — Гарри был мне очень дорог.

— Нет, спасибо. Мы сами справимся. Всегда справлялись. Но это очень мило с вашей стороны. Нет, мой Джо просто святой. Он поддерживал Гарри последние два года, даже несмотря… ну, вы сами знаете…

— Нет, не знаю. А что?

— Несмотря на то, что он не одобрял его наклонности, — сказала она, слегка поджав губы.

Я поняла, что она старается проявить такт. Тем не менее, я инстинктивно встала на его защиту.

— Наклонности? — повторила я. — Вы имеете в виду то, что он был геем?

Она покраснела.

— Знаете, дорогая, по мне так пусть каждый живет как знает, — примирительно произнесла она.

Я видела, что она сказала это искренне, и с улыбкой кивнула. Ее лицо посветлело.

— Если захотите приехать на похороны, то они будут послезавтра в Цинциннати. Мы будем вам рады.

Мне, конечно, хотелось увидеть Гарри перед погребением и посмотреть на его родственников. Но я решила не ехать, чтобы запомнить его таким, каким он был при жизни и каким наверняка хотел остаться в людской памяти. У меня было такое чувство, что я оскорблю его память, если стану копаться в том, что он всю жизнь так тщательно скрывал.

— Спасибо за приглашение, но я вряд ли смогу, — вежливо ответила я.

Сестра Гарри пожала плечами, как бы говоря: «Дело ваше», и направилась к выходу. Я пошла за ней, неся ящик с картиной, который оказался не тяжелым, но довольно громоздким. Открыв входную дверь, миссис Грубек предложила помочь снести картину вниз, но я отказалась.

— До свидания, — попрощалась я на пороге. — Извините, что не могу подать вам руки.

— Прощайте, Фейт. Спасибо, что пришли, иначе пришлось бы волочить ее с собой.

— Спасибо вам. Мир его праху.

— Аминь.

Мы обменялись взглядами, и она закрыла дверь. Возвращаясь домой в такси, я всю дорогу думала о смерти Гарри. В моих мыслях он по-прежнему был со мной. Сейчас, когда я сознавала, что мы больше никогда не увидимся, образ его приобрел какую-то особую живость. И все же его больше нет. Казалось, он просто отстал, когда я отвернулась. Ничего не подозревая, я двигалась вперед, уверенная, что мой друг шагает за моим плечом и стоит мне оглянуться, как он тотчас же окажется рядом. А потом он исчез. Просто остановился, молча смотря, как я ухожу вперед. Неужели это и есть смерть?

Придя домой, я поставила ящик с картиной на кухонный стол и внимательно его осмотрела. Его уже открывали, а потом крепко забили гвоздями. Я осторожно вытащила их обратной стороной молотка. Сидя на стуле, Браш внимательно наблюдал, как я снимаю деревянную крышку. Внутри на слое стружки лежала завернутая в газету картина. Очень небольшая — где-то фут на полтора. Я осторожно вынула ее из ящика. На пол посыпались стружки. Пока Браш пытался их поймать, я отнесла все еще завернутую картину в комнату и положила на диван. Я была уверена, что Гарри оставил мне какое-нибудь послание.

Я медленно освобождала картину от бумаги, стараясь не смотреть на полотно, пока оно не будет полностью открыто. Когда упали последние обрывки газеты, я, отступив на шаг, долго смотрела на картину. Это был старинный портрет женщины с ребенком в золоченой раме. Дама в роскошном парчовом платье, расшитом жемчугом и драгоценными камнями, сидела на зеленом бархатном диване, держа на коленях маленькую невзрачную девочку. Малышка, одетая в простое белое платьице, протягивала матери цветок.

Однако в этой очаровательной паре было что-то странное. Они были какие-то ненастоящие, словно художник хотел внести ноту беспокойства в картину безмятежного семейного счастья.

Приглядевшись, я заметила, что и мать и дитя были составлены из морских ракушек, имитирующих части тела. Каждую из них — глаза, нос, рот, волосы, руки — изображала отдельная раковина, идеально подобранная и мастерски написанная, так что ее невозможно было отличить от живого тела. Таких потрясающих образцов оптической иллюзии мне еще не приходилось видеть. Вещь была совершенно уникальной.

Холст не был подписан. Я перевернула картину, чтобы посмотреть, нет ли на обратной стороне имени художника или даты. Там я увидела лишь пожелтевшую этикетку с выцветшей надписью. Поднеся картину к настольной лампе, я прочитала: «Собственность Гарри Питовского. Январь 1976». Гарри Питовский. Гарри Питт.

Я вернулась на кухню, где Браш все еще гонял по полу стружки, и переворошила всю упаковку, надеясь найти записку. Но там ничего не было. Почему он оставил мне именно эту картину? Потому что она была написана в любимой мной технике, которую только я сумею оценить по достоинству? Выбор темы показался мне довольно странным — моя мать давно умерла, у меня же детей не было. Но Гарри явно на что-то намекал.

Ночью, лежа в кровати и глядя на ракушечную картину, стоящую на комоде, я размышляла о бренности бытия. Я думала о Гарри, о своей утраченной семье, о Кассандре, Гриффинах и о том, что в этой жизни нам всем не хватает любви. Наконец меня сморил сон.

18

Следующие несколько дней я провела в своей квартире, предаваясь скорбному безделью. Я заказывала еду в окрестных ресторанчиках, перелистывала старые книги по искусству, смотрела телевизор, кое-что читала и много спала. Браш все время терся около меня, чувствуя, что я как никогда нуждаюсь в его обществе. Временами мне казалось, что меня посещает дух Гарри. Я разговаривала с ним, вспоминая наше прошлое, и жаловалась, как мне его не хватает. Подолгу смотрела на его картину, пытаясь отгадать тайный смысл подарка. Иногда вспоминала о танцевальном зале, прикидывая, как и когда я его закончу. После смерти Гарри мне уже не хотелось встречаться с миссис Гриффин.

Как-то вечером, когда я стала подумывать о возвращении в «Хейвен», зазвонил телефон. На этот раз я сама подняла трубку. Всю предыдущую неделю за меня это делал автоответчик.

— Алло, — настороженно сказала я.

— Фейт, это Фрэнсис Гриффин.

Я так и подскочила.

— Миссис Гриффин, я как раз о вас думала. Как вы поживаете?

— Я скучаю без вас, Фейт. Когда вы приедете?

— Я собиралась приехать завтра, — сказала я, чувствуя большое желание поскорее с этим покончить. — Там осталось кое-что доделать.

— Да. И нам надо серьезно поговорить. Жду вас завтра. — Она повесила трубку.

На следующее утро я поднялась так рано, что Браш с трудом продрал глаза, чтобы позавтракать со мной. В половине восьмого я уже выехала из дома.

На улице было холодно и мрачно. С утра зарядил дождь, но его хватило ненадолго. По небу катились серые тучи, тяжело заваливаясь за горизонт. Я быстро катила по шоссе, вспоминая, как первый раз подъезжала к «Хейвену». Тогда яркие весенние краски создавали ощущение праздника, впереди меня ждала увлекательная работа у знаменитой Фрэнсис Гриффин. Теперь же ее усадьба не радовала глаз. Она была похожа на психиатрическую больницу посреди голого пустыря. Ее же обитательница ныне казалась мне не королевой, а лишь одинокой больной старухой, чья жизнь была сплошной трагедией и обманом.

Подъехав к дому, я вышла из машины. Гравий еще не высох от дождя. Дин сразу же открыл дверь, словно знал, когда меня ждать. Он не поздоровался и никак не отреагировал на мое недельное отсутствие.

— Миссис Гриффин ждет вас в павильоне, — без всякого выражения произнес он.

Интересно, как она догадалась, когда я приеду?

Дворецкий провел меня через дом, но дальше сопровождать не стал. Открыв одну из стеклянных дверей гостиной, он махнул в сторону танцевального зала. Вся его фигура дышала холодом под стать осеннему дню.

Я пошла по саду. Промозглая сырость пронизывала до костей. Листья опали, и сад сразу съежился, потеряв перспективу. Я прошла под аркой с глицинией, спутанные стебли которой походили на окаменевших змей. Яркие цветочные клумбы исчезли — среди пожухлой травы темнели лишь пятна коричневой земли.

Ступеньки, ведущие в зал, были мокрыми от дождя. Войдя внутрь, я увидела миссис Гриффин, сидящую в инвалидном кресле посередине зала. Ноги ее закрывал меховой плед. Услышав мои шаги, она обернулась.

— Ах, Фейт, вы уже здесь…

Спускаясь по лестнице, я смотрела на законченную роспись. Время покажет, удалось ли мне создать подлинное произведение искусства, но с работой я по крайней мере справилась отлично. Мне удалось оживить этот зал. Казалось, вот-вот зазвучит музыка и послышатся голоса гостей. Взгляд невольно останавливался на девушке в белом платье на центральном панно. Она была той осью, вокруг которой вертелся весь этот праздник. Оставалось лишь дописать ее лицо.

Сейчас миссис Гриффин олицетворяла для меня все несовершенство мира. Надвинутый на глаза парик походил на какую-то нелепую шляпу, лицо было густо покрыто макияжем, в морщинки вокруг губ затекла помада. Я не чувствовала к этой женщине ни жалости, ни неприязни, просто ее непонятная игра стала мне надоедать.

— Миссис Гриффин, почему для этой работы вы выбрали именно меня? Мне бы хотелось знать, почему я здесь.

Она чуть заметно вздрогнула.

— Что вы имеете в виду?

— Почему именно я?

— Я же говорила вам — мне понравились ваши работы.

— Нет, дело совсем не в этом.

— Как раз в этом.

— Нет! — воскликнула я, слушая, как гулко отдается мой голос в пустом зале. — Здесь какая-то другая причина.

— А какая? — как-то по-детски спросила она.

— Точно не знаю, могу лишь предположить.

— Я слушаю вас…

— Вам вовсе не нужно было расписывать этот зал. Это был лишь предлог, чтобы пригласить меня сюда.

По ее лицу пробежала тень. Она судорожно вздохнула, и я поняла, что попала в цель.

— Зачем-то вам понадобилась я, — продолжала я. — Если бы я была сантехником, вы бы позвали меня починить кран.

Она нервно рассмеялась.

— Я говорю совершенно серьезно. Вам нужна не моя работа, а я сама. Разве не так?

Ее тело напряглось, потом вдруг обмякло. Она с облегчением вздохнула.

— Ну что ж, — наконец сказала она. — Вы совершенно правы.

Я кивнула с видом победителя.

— Но почему, миссис Гриффин? Зачем я вам?

Она посмотрела на меня с каким-то новым выражением, потом попросила:

— Придвиньте-ка сюда этот стул.

Я поставила мой рабочий стул рядом с ее креслом и села. От Фрэнсис сильно пахло духами, но их перебивал какой-то странный затхлый запах.

— Вам не холодно? — спросила она.

— Нет, нисколько, — резко ответила я.

— Успокойтесь. — Она потрепала меня по руке.

Я постаралась взять себя в руки.

— Извините, миссис Гриффин, я просто расстроена. Меня многое огорчает. Вокруг столько непонятного. И потом, у меня случилось горе, но я не хочу докучать вам своими проблемами.

— Какое горе? Не скрывайте его от меня, — мягко попросила она.

— Дело в том, что у меня умер очень близкий друг, и я совсем расклеилась, — проговорила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, и с трудом удержавшись, чтобы не заплакать.

— Бедный старина Гарри, — услышала я голос миссис Гриффин.

Я изумленно подняла глаза.

— Что вы сказали?

— Я сказала «бедный старина Гарри».

— Вы знали Гарри?

— О да, — ответила она, многозначительно посмотрев на меня.

Я слегка вздрогнула.

— Вы говорите о Гарри Питте — известном антикваре?

— Да, дорогая. Гарри Питт был моим старым другом. Вот возьмите.

Она вынула из-за обшлага кружевной платочек и протянула мне. Но я обошлась бумажным, который был у меня в кармане.

— Старым другом? — повторила я, вытирая глаза. — Гарри говорил мне, что встречался с вами только пару раз, и то очень давно. Вы приобрели у него комод и попросили купить кое-какие вещи на аукционе.

— Да, именно это я и попросила его вам сказать, — чуть поколебавшись, кивнула она.

Кровь бросилась мне в голову.

— Вы его попросили?

— Да, моя дорогая. Ну надо же! — сказала она, сцепив пальцы. — Я думала, что вы уже обо всем догадались.

Я изумленно посмотрела на нее.

— Догадалась? О чем?

— О том, что мы с Гарри были друзьями.

— Нет, я не д-догадалась, — ответила я, слегка заикаясь.

— Возможно, это к лучшему, — вздохнула она. — Вы доверчивы. Это хорошо. Видите ли, мы с Гарри знаем друг друга очень давно. Он был мне другом во многих отношениях, так же как и вам. Мне так его будет не хватать, — грустно улыбнулась она.

Я покачала головой, все еще отказываясь верить.

— О чем вы говорите, миссис Гриффин?

— Почему вы так обеспокоены? Я вижу, что вы волнуетесь, но для этого нет никаких оснований.

— Но почему Гарри мне ничего не говорил? Когда я с ним советовалась относительно этой работы, он сказал только, чтобы я соглашалась. Он никогда не упоминал, что поддерживает с вами отношения. Наоборот, все время спрашивал о вас, словно сгорал от любопытства.

— Он расспрашивал вас, чтобы выяснить, что вы обо мне думаете.

— Я весьма озадачена, миссис Гриффин. И хочу наконец разобраться, что происходит.

— Конечно, дорогая. Я вполне вас понимаю и собираюсь рассказать вам все прямо сейчас, — размеренным голосом заговорила она. — Гарри Питт очень хорошо меня знал. Мы познакомились сразу после нашей свадьбы с Холтом. Я действительно зашла в его магазин и купила там комод. Судя по вещам, которые там стояли, у него был острый глаз, и я попросила его работать на меня, но так, чтобы об этом никто не знал. Я обязана ему несколькими лучшими вещами в моей коллекции.

Я вскочила со стула.

— Но почему он мне ничего не говорил?

— Мне было важно сохранить наши отношения в секрете, чтобы никто не знал, для кого он покупает эти вещи, иначе нам пришлось бы платить втридорога. Вы же знаете, каковы люди. И потом, я предпочитаю не афишировать свои знакомства и покупки. Это никого не касается.

Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

— Так Гарри был знаком с вашим мужем?

— Да, конечно. Хотя Холт не слишком часто прибегал к его услугам. Он не любил геев.

— А Кассандра? — спросила я, заранее зная ответ.

— Он ее обожал, а она называла его «дядя Гарри». Я хотела, чтобы он стал ее крестным, но Холт был против. И потом, тогда все бы узнали о наших отношениях.

Фрэнсис невинно заморгала глазами. Я начала ходить по залу.

— Почему он лгал мне? Зачем?

— Боюсь, что это я виновата, дорогая Фейт, — ответила миссис Гриффин, следуя за мной взглядом. — Я подумала, что вы не захотите прийти сюда, если сразу узнаете правду. Мы с Гарри обсуждали это много раз и пришли к выводу, что будет лучше, если вы дойдете до всего сами. Постепенно к вам придет понимание.

— Что же я должна была понять?

— Меня, конечно. Вы помните, я вам сказала, что когда-нибудь мне понадобится все ваше сочувствие. Этот момент настал.

Я резко обернулась.

— Так что же произошло?

Она опустила глаза.

— Если вы полюбите меня, как дочь, то сумеете понять и простить.

— Как дочь? — удивилась я.

— Как вы знаете, моя дочь умерла. В этом есть и моя вина, но прошлого не вернешь. Я хочу, чтобы у меня снова появилась дочь, которая заменит ту, которую я потеряла. Мне нужна дочь. Короче, мне нужны вы.

Я молча ждала, что еще она скажет.

— Через пару лет после смерти Холта Гарри стал уговаривать меня кого-нибудь усыновить. Пожалуйста, подойдите и сядьте рядом со мной.

— Спасибо, я постою.

— Вы что, считаете меня закоренелой злодейкой? — несколько театрально спросила она.

— Нет, миссис Гриффин. Я пока ничего не считаю.

— Сядьте, пожалуйста… — сказала она, указывая на стул.

Я подошла и села рядом с ней.

— Я сказала Гарри, что слишком стара, чтобы усыновлять ребенка, но оказалось, что он имел в виду взрослого человека. Конечно, подобрать идеальную кандидатуру было довольно сложно, ведь совершенства так трудно достичь. Уверена, что вы со мной согласитесь.

Я молча кивнула головой.

— А как вам понравился Роберто Мади? — спросила она уже совсем другим голосом.

О Господи! Я совсем забыла о нем.

— Вы знаете, что я ездила в Колорадо?

— Знаю. Это я вас туда послала, дорогая моя.

— Вы?

— Ваше любопытство существенно облегчило задачу. Гарри оставалось лишь чуточку подтолкнуть вас. Он позвонил мне, когда умерла его собачка. Очень расстраивался, что не смог с вами поехать, беспокоился за вас. Весь наш последний разговор был посвящен исключительно вам.

— Понимаю.

— Я пыталась уверить его, что Роберто совершенно безобиден и будет вести себя, как ему велели. Но Гарри был такой неврастеник… Скажите, а вам не показалось странным, что он так легко нашел Мади и тот согласился заговорить после стольких лет молчания?

И в самом деле, абсурдно. Как же легко я попалась!

— Нет, не показалось, — вздохнула я.

— Очаровательно! И в этом вы похожи на Кэсси. В чем-то умудренная, а в чем-то совсем наивная. Вам несвойственна подозрительность, это очень хорошо. Подозрительные люди всегда так одиноки.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я разговаривала с Роберто после вашего бегства. Он рассказал мне, что произошло. Вы не должны были уходить ночью. Это очень опасно.

— Я испугалась.

— Вполне естественно. Я отругала его за то, что он показал вам ту полицейскую фотографию. Он, как обычно, стал обвинять меня во всех смертных грехах, включая ваш приезд. Старая песня — во всем виновата только я, — с раздражением сказала она.

— Это вы заставили его показать мне кинофильм?

— Не знаю ни о каких фильмах и знать не хочу, — бросила старуха. — Я попросила его рассказать вам, что там произошло на самом деле. О Холте и всем остальном. Теперь вы понимаете, почему я не могла сделать этого сама.

— Да, понимаю.

— Роберто очень эмоционален, он может устроить целое представление. Но не верьте этим страстям — это весьма практичный субъект, — презрительно сказала она. — Почему, вы думаете, он молчал все эти годы?

Я пожала плечами.

— Потому что боялся, что я лишу его средств к существованию. Что бы он там ни говорил о равнодушии к деньгам, вряд ли ему хотелось их потерять.

— Вероятно.

— Так или иначе, он был поражен вашим сходством с Кассандрой. Мне кажется, вы произвели на него большое впечатление. Хотя мы и не терпим друг друга, я ему многое прощала, потому что он так любил Кэсси. Я велела все вам рассказать. Мне казалось, что будет лучше, если вы узнаете обо всем от третьего лица. Но я, конечно, не предполагала, что он потеряет голову.

— Вы ему велели? — недоверчиво спросила я.

— Надеюсь, вы понимаете, Фейт, что, посвящая вас в семейную тайну, я оказываю вам особое доверие? Никто на свете этого не знает, кроме меня, Роберто, Гарри и теперь вот вас. Бедняжка Гарри умер, и нас осталось только трое — причем Роберто можно не брать в расчет.

Я смотрела на ее узловатые пальцы, теребящие меховой плед. Фрэнсис оглядывала стены. В тусклом свете зимнего дня ее кожа казалась совсем прозрачной.

— Я вижу, вы почти закончили, — заметила она.

— Миссис Гриффин, зачем вам понадобились все эти хлопоты?

— Потому что я не хочу ничего второсортного и поддельного. Мне нужно только самое лучшее… Итак, — весело сказала она, — осталось написать всего одно лицо.

— Скажите мне вот что…

— Все, что хотите, — с готовностью произнесла она.

— Это Гарри сказал вам обо мне?

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Вы узнали обо мне из статьи о Веронезе, от друзей или от Гарри?

— От Гарри, конечно. Он и дал мне вашу статью.

— Значит, вы знали обо мне задолго до нашей встречи?

— Да, моя дорогая, — благожелательно сказала она. — Но мне кажется, вы еще не совсем поняли.

— Что именно?

— Гарри подружился с вами по моей просьбе. Это он нашел вас для меня.

— Нашел меня для вас?

Я никак не могла понять, о чем она говорит.

— Фейт, Гарри вас просто обожал, можете в этом не сомневаться. Он вас очень долго искал, а когда встретил, то сразу понял, что это то, что нужно.

— То, что нужно? — переспросила я.

— Вы могли стать прекрасной заменой Кэсси, — сказала она как нечто само собой разумеющееся. — Кто-то рассказал ему о вас, и все сразу сошлось. Прежде всего вы с Кэсси почти ровесницы. Вы одиноки. Вы художница и, значит, можете тонко чувствовать искусство и ценить красоту, что так важно для меня. Все это давало надежду, и Гарри решил с вами встретиться. Какие-то общие знакомые привели вас к нему в гости. Ведь это было так?

— Да, — прошептала я.

— Он сказал мне, что не поверил своим глазам, когда вы появились на пороге, — с торжеством произнесла миссис Гриффин. — Когда вы ушли, он сразу же позвонил мне и долго говорил, как вы похожи на Кэсси. Ужасно волновался. Сказал что у вас так много общего — та же внешность, манера поведения, та же восторженность. Он был просто вне себя от восторга. А узнав вас поближе, искренне полюбил вас. Говорил, что вы могли бы быть с Кэсси сестрами, так много у вас общего, включая вашу слабость к недостойным мужчинам — таким, как мистер Ноланд.

— Вы и о Джоне знаете? — пораженно спросила я.

— Я считала своим долгом знать о вас абсолютно все, — ласково улыбнулась она, словно в этом не было ничего особенного. — Мы с Гарри, бывало, шутили, уж не внебрачная ли вы дочь Холта — так много у вас было сходства с его родным чадом, — со смешком сказала она. — Просто какое-то божественное провидение.

— Скажите мне… — вздохнула я, все еще переваривая новость, что Гарри подружился со мной, чтобы заполучить меня для миссис Гриффин. — Почему вы так долго ждали? Ведь я познакомилась с Гарри тринадцать лет назад.

— Сказать по правде, у нас на примете была еще одна женщина.

Я судорожно глотнула.

— Вы шутите?

— Гарри сразу понял, что это не то. Но она была не такая независимая, как вы, и поначалу мне казалось, что она больше подходит для моих целей.

— И что же вас заставило выбрать меня? — вежливо спросила я.

— Время, — улыбнулась она. — Мы долго наблюдали за вами обеими. За это время Гарри присмотрел еще несколько кандидаток, но они мне не подошли. Мы должны были быть уверены, что та, кого мы выберем, сумеет оценить все это. — Она показала в сторону дома. — И когда придет время, распорядится этим по-хозяйски. Мы скоро поняли, что та, другая женщина — пусть она останется неизвестной — недостаточно подготовлена, чтобы занять такое положение. О, это была очень милая девушка, но по некоторым причинам совершенно непригодная для этой миссии. С другой стороны, вы, Фейт, имеете для этого все задатки. Гарри изучал ваш характер годами, и мы оба пришли к выводу, что вы идеально подходите для… этого места.

— Понимаю, — кивнула я.

— Фейт, я стара, богата и скоро умру, — продолжала она без видимых эмоций. — В моей жизни было много грехов, которые я должна искупить. Когда-то я думала, что, сделав Кэсси счастливой, сумею заслужить прощение у Бога и, возможно, у себя самой. Но Кэсси умерла, и теперь, на склоне лет, я хочу сделать счастливым кого-то еще.

Она пристально посмотрела на меня своими холодными голубыми глазами.

— Мне нужен близкий человек, которому я могла бы доверять. Но только не платная компаньонка, — с отвращением сказала она. — Это лишь видимость дружбы, а я, как вы знаете, признаю только подлинные вещи. Мне нужна дочь, которая будет меня любить, прощать и принимать такой, какая я есть, даже зная обо мне всю правду.

Она взяла меня за руку.

— Когда я пришла в вашу студию, то сразу поняла: Гарри нашел то, что я хотела. Ту самую единственную, которая мне нужна. Вообще-то я собиралась вам все сказать еще тогда.

— А почему не сказали?

— Не знаю. Наверное, хотела узнать вас получше и убедиться, что вы мне нравитесь, — деловито сказала она.

— Убедиться, что я вам нравлюсь?

Это было забавно.

— Я сразу полюбила вас, потому что вы очень похожи на Кэсси, но тогда я еще не знала, понравитесь вы мне или нет. Чувствуете разницу? Должна признаться, что Кэсси мне не очень нравилась, хотя я любила ее всей душой. Если бы мне не понравилось ваше поведение, из этой затеи ничего бы не вышло. Когда делаешь такой важный выбор, нужно учитывать все.

— О да. Для вас это вполне естественно.

— В таких деликатных вопросах нужно проявлять осторожность, иначе можно промахнуться, — сказала она тоном антиквара, оценивающего подлинность мебельного гарнитура.

— А если бы мое поведение вам не понравилось? Гарри стал бы присматривать кого-нибудь еще?

— Нет, — вздохнула она, откинувшись на спинку кресла. — Я слишком стара, чтобы начинать все сначала. Это такая долгая процедура. Если бы вы не подошли, я была бы вынуждена отказаться от этой идеи. Но вышло так, что я в вас не разочаровалась. Нам будет очень хорошо вместе в то недолгое время, что мне отпущено.

Она замолчала, давая мне возможность вернуть ей комплимент.

— Миссис Гриффин, — сказала я, откашливаясь, — а что именно вы от меня хотите?

Она посмотрела на безликий портрет, потом перевела взгляд на меня.

— Фейт, вы будете самым важным приобретением в моей жизни. Вы станете моей дочерью.

Я вспомнила картину, оставленную мне Гарри. Теперь мне был ясен смысл этого загробного послания.

— Что это будет означать?

— То, что вы будете жить здесь и все, что я имею, перейдет когда-нибудь к вам. Вы простите меня и будете заботиться обо мне до конца моих дней.

— Простить вас? За что, миссис Гриффин?

— За Кэсси… за все мои грехи… Подумайте, как мне жилось все эти годы, Фейт, — тихо сказала она. — Только представьте, что я чувствовала.

Я представила, как эта женщина сидит одна в своей спальне, страдая от страха и унижения, пока ее мерзкий муж совращает за стеной их дочь. Она, вероятно, обо всем знала. Их семья была каким-то дьявольским сожительством людей, связанных одной ужасной тайной, которые не в силах сопротивляться обстоятельствам и менять привычный уклад жизни.

— Вы — моя последняя возможность искупить свою вину, — с надеждой в голосе произнесла миссис Гриффин. — Я дам вам все, что хотела дать Кэсси.

— Вы действительно считаете, что я могу стать средством искупления?

— Я… я надеюсь на это. Думаю, мне станет легче. Я так страдаю, — сказала она, тряся головой. — О Боже, Боже! Никогда не думала, что мне придется пережить такое. Как будто все разлетается в прах.

— А скажите, миссис Гриффин, Гарри полагались за меня комиссионные? — спросила я, игнорируя ее театральные эффекты.

— Семьсот пятьдесят тысяч долларов после подписания документов об удочерении.

Я вытаращила глаза.

— Ах, Фейт, не судите его так строго. Он же был дилером и всю жизнь занимался куплей-продажей. Я знала, что он нуждается в деньгах, но в его к вам отношении материальный расчет не играл никакой роли. Он к вам по-настоящему привязался и желал вам только добра.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответила я, скрывая иронию.

— Для дочери Фрэнсис Гриффин нет ничего невозможного. Мир будет у ваших ног, — напыщенно произнесла она. — Посмотрите вокруг, моя дорогая. Все это будет когда-нибудь вашим.

Но вокруг я видела только разрисованные стены и портрет девушки без лица, которую совратил и убил собственный отец.

— Все это, — машинально повторила я.

— Я понимаю, вы потрясены.

— О да.

— Но что дурного в том, что я хочу иметь дочь? А, Фейт? Разве это плохо, что я хочу именно вас?

— Ничего дурного в этом нет, — ответила я, совершенно сраженная услышанным. — Просто это очень грустно.

— Грустно? Почему грустно?

— Не знаю. Наверное, потому, что говорит об одиночестве.

— Да, верно. Это свойство человеческой натуры. Но когда два одиноких человека находят друг друга, одиночество отступает и они могут быть вполне счастливы вдвоем. А? Вам так не кажется?

— Не знаю.

— А я знаю, — бодро сказала она. — И поскольку я старше и опытнее вас, вы должны доверять моему мнению. Чем скорее мы выполним все формальности, тем лучше. Мои адвокаты уже подготовили все бумаги, и как только вы дадите свое согласие, мы обратимся в суд. Это займет не так много времени, а пока вы можете переехать сюда. Я распоряжусь, чтобы Дин вам помог. Можете взять с собой все, что хотите, мы куда-нибудь это пристроим. Будете жить со мной, выберете себе любые комнаты. В павильоне можно будет сделать вашу мастерскую. А в конце года, если я буду хорошо себя чувствовать, мы поедем в путешествие. Куда захотите — в Европу, Южную Америку. Я буду покупать вам все, что вы пожелаете. Мы вместе будем выбирать мебель и картины. Это так увлекательно. Я представлю вас всем как мою дочь. Познакомьтесь, это моя дочь, Фейт Гриффин.

Она потрепала меня по руке, сияя от радости. Я не знала, что сказать.

— Как вам такая перспектива, а? — не отставала она.

— Извините, миссис Гриффин, я… мне надо подумать.

Она нахмурилась.

— О чем же здесь думать?

— Да есть о чем. Мне нужно время.

Она была поражена.

— Но в чем дело? Ваша родная мать умерла. Вы, как и я, совершенно одиноки. Подумайте, что я вам предлагаю. И потом, я долго не проживу, — добавила она, словно это было самой привлекательной частью сделки.

— Прошу вас, миссис Гриффин, дайте мне подумать.

— Хорошо. Дадите свой ответ завтра, — согласилась она.

19

Вечером, сидя на постели в своей маленькой спальне и поглаживая Браша, я перебирала в памяти события последних дней. Мне до сих пор не верилось, что мой дорогой Гарри, которому я так доверяла, все эти годы тайно работал на миссис Гриффин, а его дружба была не чем иным, как заранее просчитанным ходом в некой сложной игре. Я вспоминала наши доверительные беседы, гадая, был ли он со мной искренен, или его вдохновляла лишь перспектива получить щедрое вознаграждение.

Семьсот пятьдесят тысяч долларов… Эта сумма казалась мне совершенно абсурдной. У меня было такое чувство, что меня переоценили и недооценили одновременно. Три четверти миллиона за суррогатную дочь. Интересно, как они пришли к этой цифре? Вели долгие переговоры? Торговались? Это были твердые комиссионные или процент от стоимости дочери? А если бы они выбрали ту, другую женщину, комиссионные были бы такими же? Сколько стоила она — миллион или только шестьсот тысяч? Как все это дико! Требовал ли старина Гарри задаток, чтобы окупить текущие расходы? Он ведь не жалел денег, чтобы меня развлечь. В конце концов, я была своего рода инвестицией.

Сейчас мне многое стало понятно. Подаренное платье, совет Гарри принять предложение миссис Гриффин, его успешные поиски Мади и идея поехать в Колорадо, не говоря уже о печенье с предсказанием судьбы. А Родни? Неужели он и это придумал? Сыграл на моем сочувствии к его романтическим приключениям? Сделал вид, что ищет Мади, чтобы встретиться со старым любовником? Конечно, я не думала, что из этого что-нибудь выйдет, но когда он его нашел, я, естественно, решила, что грех не воспользоваться таким удачным случаем. Теперь-то мне ясно, что ни с каким Родни он не встречался. Просто действовал по указке миссис Гриффин и сочинил всю эту историю, чтобы заморочить мне голову.

Я вспомнила начало нашей дружбы, когда я изливала ему душу по поводу своих размолвок с Джоном Ноландом. Как мы обсуждали мое трудное детство, как поверяла я ему самые сокровенные тайны. Гарри был готов выслушивать мои излияния в любое время дня и ночи. Он, вероятно, постоянно сравнивал меня с Кассандрой и сообщал о результатах миссис Гриффин. Удивительно, но мне и в голову не приходило, что им движет что-то помимо простой человеческой доброты.

Однако ненависти к нему я не чувствовала. Он меня не предал, а скорее разочаровал. Интересно, если бы он не умер, рассказал бы он о поручении миссис Гриффин, или их сговор навсегда остался бы тайной?

Теперь, когда я знала, что наша дружба началась по заказу, она потеряла для меня всю прелесть, хотя Гарри искренне любил меня и был настоящим другом. Ведь, по словам миссис Гриффин, он считал, что делает доброе дело, готовя меня в дочери одной из самых богатых и элегантных женщин в мире.

Когда я готовила нам с Брашем ужин, меня посетили и другие мысли. Знал ли Роберто о планах миссис Гриффин? Вероятно, нет, поскольку именно он заподозрил, что она что-то задумала, и посоветовал мне быть осторожнее. Я решила, что Мади просто выполнял то, о чем его попросили, но ожившие воспоминания вскружили ему голову. Интересно, где он сейчас? Действительно уехал путешествовать, или это была лишь уловка, чтобы заманить меня?

Есть мне не хотелось. Браш слизал остатки еды с моей тарелки и был очень удивлен, что я не прогнала его со стола. Я налила себе вина и, сев у горящего камина, стала принимать самое важное решение в своей жизни.

Столько денег и прекрасных вещей… В пламени заплясали золотые слитки. За одни картины можно продать душу. И какова цена за все это? Не так уж много. Пару лет — а может быть, и меньше — прожить с женщиной, которой я не доверяю, но которую жалею и, возможно, сумею полюбить. Разве так ужасно быть ее компаньонкой? Она будет меня баловать, исповедоваться в грехах, поверять мне свои страхи и желания. Взамен я буду жить в «Хейвене», купаясь в роскоши и не думая о куске хлеба. У меня будет собственная студия. Я скрашу ее последние дни и постараюсь любить ее, как дочь. А потом — ведь я постоянно буду ждать этого — я стану богатой. Какая у меня начнется жизнь! Я смогу покупать все, что мне заблагорассудится, помогать художникам и жить в окружении сокровищ, не задумываясь о деньгах. Очень соблазнительно. А почему бы и нет? Что такое два года по сравнению с богатством и беззаботностью, не говоря уже о том, сколько пользы я смогу принести.

А как отнеслась бы к этому моя покойная матушка? Конечно, одобрила бы и постаралась меня уговорить. Она всегда хотела для меня самого лучшего, а что может быть лучше Фрэнсис Гриффин? Во всяком случае, по общим понятиям. Конечно, мать никто не заменит, но было бы неразумно упустить такой шанс.

— Ты хочешь неприлично разбогатеть, Браш? А? — спросила я у кота, свернувшегося у моих ног.

Я стала оглядывать свое жилище, мысленно прикидывая, что я возьму с собой. Вот латунные песочные часы, которые Гарри подарил мне на Рождество, — их я, конечно, сохраню. Как и все остальное, что он дарил мне. Мой старый диванчик — брать его с собой? Он такой уютный. Нет, пожалуй, его можно оставить. Мои вышивки, ботанические рисунки, шаткие викторианские стулья с оборванной бахромой, подставка для дров в виде собачьей головы, ведерко для угля, в которое я ставила высушенные цветы, книги, которые я собирала много лет… Все это не имело большой ценности, но… Я остановила себя на полуслове. Не становлюсь ли я похожей на миссис Гриффин? Так же цепляюсь за накопленное добро. Почему бы не уйти налегке?

Но чем больше я смотрела по сторонам, тем меньше мне хотелось покидать мое гнездышко. Маленькое и скромное, как и вся моя жизнь, оно было частью меня самой. Я чувствовала к нему глубокую привязанность, ведь оно давало мне ощущение собственной значимости. Я подумала о своей профессиональной репутации, которую создавала годами… Много лет… Как быстротечно время. Раньше я этого не ощущала.

Камин погас. Стоящие на нем часы громко тикали, отсчитывая секунды. Я посмотрела на спящего Браша. Его маленький животик чуть заметно поднимался в такт ровному дыханию. Потом перевела взгляд на свои руки. Кожа на них чуть сморщилась, и под ней обозначились вены. В волосах сверкали седые прядки. Под глазами намечались мешки, рот как-то обмяк, а лицо потеряло беззаботное сияние молодости. Я стала быстрее уставать, крепкий сон не освежал меня, как это было раньше. Читала я теперь в очках, а мой желудок начал бунтовать против гастрономических излишеств.

Фрукт явно перезрел — но еще не совсем. Я дошла до середины жизни, когда самым ценным капиталом становится время. Кто знает, может быть, я еще встречу настоящую любовь… Или стану большим художником. Жизнь таит столько возможностей. Я вдруг осознала, что не могу растрачивать ее, подыгрывая старой женщине в ее печальной драме.

Утром я поехала в «Хейвен». Миссис Гриффин встретила меня в оранжерее — большой застекленной комнате, заставленной цветочными горшками и летней мебелью в индийском и викторианском стиле. На ней было красное шелковое платье и пестрый шифоновый шарф. Она словно помолодела и выглядела бодрой и энергичной, как в тот день, когда я встретила ее впервые. Когда я вошла в комнату, она подлетела ко мне танцующей походкой и повисла на шее.

— Ах, Фейт, я так рада видеть вас! Надеюсь, вы приняли решение после всех ваших раздумий?

— Да, приняла.

— Прекрасно.

Она тревожно взглянула на меня, словно чувствуя, что я собираюсь ей сказать.

— Почему вы такая серьезная? Разве вы не думали о тех удовольствиях, которые нас ожидают? Я всю ночь строила планы. Мне не терпится ввести вас в свой мир и показать вам все, что я так любила в молодости. Я так хочу вас порадовать.

— Миссис Гриффин, — неуверенно начала я, стараясь подбирать слова. — Я очень тщательно все обдумала, и хотя ваше предложение для меня большая честь, я вряд ли смогу его принять.

Она непонимающе посмотрела на меня.

— Простите?

— Боюсь, что мне придется отказаться.

Она отшатнулась.

— Вы шутите?

— Нет, я серьезно.

После короткой паузы она воскликнула:

— Что еще за глупости!

— Извините.

— Но это не может быть серьезно. Если хотите, я дам вам еще время подумать.

— Это ничего не изменит; миссис Гриффин. Ответ будет таким же. Поверьте, мне безумно жаль. Я вам очень благодарна за ваше предложение.

— Не спешите. Вы понимаете, что я могу вам дать все, что захотите?

В ее голосе зазвучали панические нотки.

— Вы очень добры, но мне ничего не нужно.

— Неужели вы ничего не хотите? — взмолилась она, глядя на меня так, словно я ударила ее по лицу. Я готова была провалиться сквозь землю.

— Видите ли, вы были правы насчет меня. Я слишком независимая, — сказала я, пытаясь ее утешить. — Мне очень жаль. Может быть, вы все-таки возьмете ту, другую женщину?

— Я ее не хочу, — капризно нахмурилась она. — Я хочу вас.

— Послушайте, миссис Гриффин, мы ведь можем остаться друзьями. Я буду приезжать к вам. Очень часто. Честное слово.

— Это не одно и то же.

Она опустилась в одно из антикварных ротанговых кресел со спинкой в виде веера.

— Но почему? Почему вы не хотите стать моей дочерью? — спросила она, негодующе глядя на меня.

— Мне трудно вам объяснить. Я и сама не знаю.

— Я вам не нравлюсь?

— Я бы не сказала.

— Вы не одобряете моего поведения? Считаете, что я слишком тщательно вас проверяла?

— Вовсе нет.

— Не лгите мне! — бросила она.

Я почувствовала, что она начинает злиться.

— Я не лгу. Ваше поведение здесь ни при чем, клянусь вам.

— О Господи! Я же делаю вам царский подарок! Вы что — ненормальная?

Я покачала головой:

— Возможно.

— У вас не будет возможности ничего исправить, — с угрозой в голосе произнесла Фрэнсис. — Если сегодня вы скажете «нет» — все, это конец. Вы это понимаете?

— Да, понимаю, — тихо ответила я.

Старуха опустила голову и долго молчала. Потом подняла на меня побелевшие от ярости глаза и прошипела:

— Безмозглая сучка!

От неожиданности я начала смеяться.

— Что здесь смешного?

— Ваша реакция.

— А чего еще ты ждала? — взвизгнула она.

Ее черты вдруг исказились от бешенства, а в голосе зазвучали презрение и бессильная злость.

— Не знаю. Я об этом не думала.

— Все вы одинаковы. Думаете только о себе.

— Это вы о ком?

— Обо всех вас! Не твое дело!

Интересно, кого она имела в виду?

Фрэнсис сидела, наклонив голову и теребя в руках шарф. Мы обе долго молчали.

— Миссис Гриффин, — нарушила я молчание. — Я, пожалуй, пойду в танцевальный зал и закончу свою работу.

— Вы хоть понимаете, сколько времени я на вас потратила? Столько лет потеряно! Столько лет!

— Я лучше пойду.

Я двинулась к двери, но тут она издала ужасный вопль.

— Ааааа! Черт бы тебя побрал! Я больна и совсем одна! — причитала она со слезами в голосе. — У меня никого не осталось!

Она зарыдала. Я смотрела на нее не отрываясь. Боже, какое печальное зрелище — по морщинистым щекам текли черные струйки туши, губная помада расплылась и сбилась в комки. Она вдруг резким движением сорвала парик, забросила его в угол комнаты и завизжала:

— Чтоб тебе пропасть! Проклятая моя жизнь!

Воздух звенел от ее криков. Наконец она замолчала и без сил рухнула на кресло.

— Мне очень жаль, миссис Гриффин. Простите меня.

— Этого мало, — махнула на меня рукой Фрэнсис.

— Но большего я предложить не могу.

Истерика закончилась, и старуха снова владела собой. Приняв величественный вид, она указала на парик, валявшийся под небольшим диванчиком, и распорядилась:

— Поднимите мой парик.

Опустившись на колени, я достала его из-под дивана и протянула хозяйке. Выхватив парик из моих рук, миссис Гриффин пару раз тряхнула его, словно выбивая пыль, после чего нахлобучила себе на голову. Достав из кармана зеркальце, она поправила прическу, пригладив выбившиеся пряди, потом одернула платье и обрела прежний вид.

— Вы еще не закончили свою работу, — холодно сказала она.

— Да.

— Что вам осталось?

— Написать лицо Кассандры.

— Заканчивайте прямо сейчас.

— Хорошо.

— Я вам скажу, как это сделать. Пойдемте.

Мы вышли из оранжереи и направились к павильону. Миссис Гриффин шла впереди. Ей, вероятно, было холодно в легком шелковом платье. Я предложила ей свое пальто, но она отказалась.

— Но вы простудитесь.

— Вам-то что за дело? — резко бросила она.

Внутри ее ждало инвалидное кресло с меховым пледом, стоявшее в центре зала. Спустившись по ступенькам, она забралась в него и завернулась в мех.

Я приготовила палитру и краски, чувствуя на себе ее неотрывный взгляд. Приблизившись к незаконченному портрету, я долго стояла без движения, поочередно представляя в пустом овале то лицо Кассандры, то свое собственное. Едва я подняла кисть, чтобы по памяти написать лицо убитой девушки, старуха подозвала меня к себе.

Я подошла к ее креслу.

— Вы не будете рисовать Кассандру.

— Но она же центр всей композиции. В ней вся соль.

— Вы не будете изображать ее лицо, — твердо сказала она.

— Хорошо. Тогда чье лицо я должна написать?

Миссис Гриффин вынула из-под пледа какой-то прямоугольный предмет. Сначала мне показалось, что это рамка, но потом я догадалась, что это такое.

— Посмотрите сюда, — скомандовала она. — Вы нарисуете вот это лицо.

Она повернула предмет в руках. Это было то самое зеркало, перед которым она поправляла парик. В нем отразилась моя физиономия.

— Мое? — растерянно спросила я. — Вы хотите, чтобы я изобразила свое лицо?

— Да. Хоть это у меня останется.

— Но я не уверена…

— Это требование заказчика, — перебила она меня. — Вы сделаете так, как я хочу.

Теперь передо мной была настоящая Фрэнсис Гриффин — суровая и требовательная хозяйка, привыкшая диктовать свою волю мастерам, которых она нанимала.

— Воля ваша… Позвольте зеркало?

Она сунула мне его в руку. Возвратившись к мольберту, я снова взяла палитру, посмотрела в зеркало и начала писать. Делая набросок своего лица в пустом овале, я чувствовала себя так, словно все эти годы стояла на обочине жизни и только сейчас, в этот самый момент, начинаю жить по-настоящему. Я прорисовывала черты лица, стараясь придать им столь знакомое мне выражение и время от времени поглядывая в сторону миссис Гриффин, которая, словно окаменев, не спускала с меня глаз. Я возилась довольно долго, стараясь как можно точнее передать особенности своей внешности.

Сделав последний мазок, я отложила палитру и отступила назад, чтобы оценить, что получилось. Но прежде чем я успела что-либо подумать, резкий женский голос произнес:

— Плохо!

Я обернулась.

— Лучше у меня не получится.

— Придется сделать лучше, если вы хотите, чтобы вам заплатили за работу.

Я прикусила язык.

— Можно узнать, что вам не нравится?

— В нем нет жизни и глубины. Это не портрет, а просто красивая картинка. Плоско и невыразительно. Довольно посредственная мазня и ничего больше.

Я снова посмотрела на портрет. Она была права. Лицо действительно было плоским и невыразительным.

— Но я просто не знаю, как сделать его лучше.

— Сотрите его полностью и начните заново. Сосредоточьтесь прежде всего на выражении. Не думайте о чертах. Только выражение лица делает портрет живым.

Я подчинилась — стерла написанное и начала все снова.

— Начните с глаз, — бесстрастно инструктировала она. — Загляните в них, прежде чем писать. Пусть они будут живыми. Но прежде решите, куда они будут смотреть.

Я поняла, что она имеет в виду. Те глаза, которые я нарисовала вначале, были пустыми и незрячими.

— На что они у вас смотрят?

— На вас, миссис Гриффин, — ответила я, не оборачиваясь.

— Отлично.

Вскоре на лице появилась пара живых человеческих глаз. Я повернулась, чтобы посмотреть, понравились ли они миссис Гриффин.

— Уже лучше, — кивнула она. — Теперь овал лица. Начните со скул. Вы должны научиться проникать в суть характера, если намерены рисовать не только комиксы и обманки. Техника не заменит душу.

Я начала набрасывать нос, щеки, рот и подбородок. Голову я изобразила чуть склоненной набок, чтобы придать всему облику пытливое выражение. Постепенно лицо обрастало плотью. Это был долгий и трудоемкий процесс. Наконец я закончила и снова повернулась к миссис Гриффин.

— Теперь сконцентрируйтесь на губах. Именно по ним можно отличить великого портретиста от искусного ремесленника.

Моя кисть летала по холсту, вливая жизнь в застывшие формы. Время от времени до меня доносились чуть слышные замечания:

— Уже лучше… Гораздо лучше… Нет, это не годится…

Направляемая столь твердой рукой, я почувствовала вдохновение и взялась за дело по-настоящему. Первый раз в жизни я работала, вкладывая в свое творение всю душу. В написанном мной лице угадывались усталость и удивление, умудренность жизнью и наивность, мужество и робость. Суровая правда жизни была смягчена на портрете теплым светом снисходительности. Я не щадила себя, но и не была слишком строга.

Я потеряла счет времени. День уже клонился к вечеру, когда я наконец положила кисть и с гордостью посмотрела на свое произведение. Впервые мне удалось нечто большее, чем простое изображение предметов. Теперь я вполне могла назвать себя художником, а не искусным ремесленником.

Миссис Гриффин мирно спала в своем кресле. Подойдя к ней, я осторожно дотронулась до ее плеча.

— Миссис Гриффин, все готово.

Старуха дернулась и издала испуганный крик, не сразу поняв, где она находится.

— Я закончила, миссис Гриффин, посмотрите.

Она стала вглядываться в портрет. Теперь перед ней была не безликая девушка, а женщина средних лет. Она смотрела на Фрэнсис Гриффин с доброй всепрощающей улыбкой. Казалось, она хочет взять ее за руку и провести сквозь толпу туда, где они могут побыть наедине. Дочь, ждущая свою горячо любимую мать.

Миссис Гриффин молча смотрела на портрет. Я стояла рядом, ожидая похвалы или по крайней мере какого-то замечания. Но ничего подобного не последовало.

— Скажите Дину, чтобы он забрал меня отсюда. Я устала и замерзла, — сказала она бесцветным голосом и закрыла глаза.

Натянув плед по самое горло, она задремала.

Идя по саду, я взглянула на дом. «Хейвен» был похож на декорацию к спектаклю, где мне была уготована главная роль.

Дворецкого я нашла в буфетной, где он наблюдал за чисткой серебра.

— Миссис Гриффин хочет вернуться в дом, — сообщила я.

Едва взглянув на меня, он надел пальто и вышел из комнаты. За ним последовала сиделка, оказавшаяся рядом на кухне. Я поплелась следом.

Когда мы вошли, миссис Гриффин не произнесла ни слова. Она молча смотрела перед собой, пока Дин с сиделкой тащили ее кресло по мраморной лестнице и выкатывали его в сад. Я следила, как печальная троица движется по голому зимнему саду, пока они не скрылись из виду.

Собрав краски и наведя порядок, чтобы помочь Дину, я некоторое время с восхищением рассматривала свой шедевр, дольше всего задержавшись у портрета. Он был по-настоящему хорош. Самое лучшее мое творение. Мне не терпелось поскорее сфотографировать его. Я искренне гордилась своим произведением. Особенно приятно было то, что его увидит множество людей, когда здесь будет музей.

Выйдя из зала, я положила ящик с красками на землю и, закурив, стала перебирать в памяти череду последних событий. На самом деле мастером оптических иллюзий была не я, а Фрэнсис Гриффин. Обман зрения был ее коронным номером.

Затянувшись последний раз, я бросила окурок на землю и раздавила его каблуком, решив не поднимать. Пусть поваляется на девственно чистом газоне.

Когда я садилась в машину, из дома неожиданно вышла миссис Гриффин и направилась ко мне, делая знаки, чтобы я не уезжала.

— Миссис Гриффин! — воскликнула я, бросаясь ей навстречу.

— Фейт, дорогая… — ласково произнесла она, нежно потрепав меня по щеке. — Простите меня. Боюсь, что я была слишком резка.

— Ну что вы. Не стоит извиняться…

— Нет, я была не права, и вы должны простить меня. Это от огорчения.

Я почувствовала, что таю.

— Миссис Гриффин, надеюсь, мы останемся друзьями.

— Да, — сказала она, грустно глядя на меня. — Я хочу, чтобы вы всегда помнили меня.

— Ну конечно, конечно, дорогая миссис Гриффин…

Она снова казалась мне хрупкой и беззащитной.

— Извините, что я не похвалила вашу работу, — продолжала она. — Ваш портрет просто великолепен.

Я затрепетала.

— Он превзошел все мои ожидания. Это ведь самая лучшая ваша работа, как вы считаете?

Немного подумав, я убежденно сказала:

— Да, миссис Гриффин. И мне кажется, что ничего лучшего я уже не напишу.

Она согласно кивнула.

— И все благодаря вам. Это вы заставили меня превзойти саму себя.

— Ну что же, я счастлива, что смогла хоть в чем-то вам помочь, — нежно проворковала она. — Так приятно приложить руку к великому творению.

— А вы считаете его великим, миссис Гриффин? Для меня это так важно.

— О да. Я думаю, что это так, — кивнула она.

— Я рада, что он здесь и всегда будет с вами.

— Да.

Она помолчала.

— Жаль, что у нас с вами не сложилось. Но такова жизнь, не так ли?

— Я буду приезжать. Обещаю. Мне так хочется дружить с вами.

Миссис Гриффин одарила меня лучезарной улыбкой. Она выглядела совсем бодрой. Поразительно, как быстро она обрела силы после полного изнеможения.

— Вы уверены, что не передумаете? — спросила она так, словно уже знала ответ.

Я печально покачала головой:

— Уверена, дорогая миссис Гриффин.

— Ну, ничего не поделаешь, — вздохнула она.

— До свидания, — попрощалась я.

— Нет, нет! — воскликнула она. — Еще рано прощаться.

— Почему же?

— Приезжайте завтра. Я хочу окончательно расплатиться с вами. Ведь вы приедете?

Я была приятно удивлена, что так скоро получу причитавшиеся мне деньги, но больше всего мне не терпелось сделать фотографии для своего альбома.

— Ну разумеется, я приеду завтра, — пообещала я. — А можно мне привезти аппаратуру? Я всегда фотографирую свои работы.

— Конечно, — просияла миссис Гриффин. — Обязательно привозите. Такое замечательное произведение надо непременно запечатлеть.

Я видела, что она искренне радуется моему успеху. Она вела себя так доброжелательно, словно забыла о моем вероломстве.

— Фейт, дорогая, уже поздно, и я немного замерзла, — сказала она, целуя меня в щеку. — До свидания… до завтра.

Миссис Гриффин повернулась и пошла к дому, зябко поводя плечами.

Всю дорогу домой я терзалась сомнениями, правильно ли я поступила, отказавшись от столь щедрого подарка. Я представляла, как одиноко бродит по заваленному роскошными вещами дому его престарелая пленница, угасающая от страшной болезни. Разве нельзя было скрасить ее последние дни? Тем более что их осталось не так уж много — она ведь практически умирает. Не слишком ли эгоистично я поступила?

Ведя машину, я пыталась представить, как она будет жить, лишившись моего каждодневного присутствия. Я видела, как она приходит в танцевальный зал, чтобы посмотреть на мои фрески и вспомнить обо мне. Будет ли она звонить мне и приглашать повидаться? Сколько она еще проживет? Я твердо решила поддерживать с ней отношения. Чувствовалось, что ее прощальная любезность далась ей нелегко. После такого разочарования трудно было ожидать от нее доброты. Для этого ей пришлось собрать все свое мужество. Такую женщину нельзя не полюбить, и она вполне достойна уважения. Ведь именно она заставила меня создать мою лучшую картину, выведя меня на дорогу, которую я так долго искала. И наконец, она — единственная ниточка, которая связывает меня с Гарри, которого я продолжала любить, несмотря на все его прегрешения.

Всю ночь я провела на ногах, выбрасывая газетные статьи о Кассандре, составляя список клиентов, которым надо сообщить, что я вернулась к работе, и готовя аппаратуру для завтрашней съемки. Я сложила в сумку лампы, штатив, две фотокамеры и несколько рулонов пленки, цветной и черно-белой. Мне хотелось как можно лучше снять все написанное мной, и в особенности — мой автопортрет.

Я приехала в «Хейвен» около полудня, надеясь, что яркий дневной свет поможет мне в работе, но когда я подъехала к дому, солнце, ярко светившее все утро, спряталось за тучами. Все вокруг как-то зловеще потемнело. Поставив машину на площадке, я стала вынимать свою аппаратуру.

Идя по саду к бальному павильону, я прикидывала, где может быть миссис Гриффин. Придет ли она в зал, чтобы посмотреть, как я снимаю, или просто простится со мной перед отъездом? Вокруг было пусто. Даже Дин, неизменно возникавший при моем появлении, сегодня куда-то запропастился. Глядя на сгущающиеся тучи, я радовалась, что не поленилась привезти с собой несколько осветительных ламп.

Вся увешанная аппаратурой, я взбиралась по лестнице, волнуясь от предстоящей встречи со своим произведением. Не разочаруюсь ли я в нем сегодня? А может быть, миссис Гриффин права, и это лучшее, что я сделала за всю свою жизнь? Какое счастье, что портрет останется здесь, где его будут бережно хранить! Раз уж он не принадлежит мне, лучшего места для него не найти.

Я почему-то долго медлила, прежде чем войти в зал. Положив на пол аппаратуру, я глубоко вздохнула и, зажмурившись, распахнула дверь. Мне хотелось, чтобы мои фрески появились передо мной как бы внезапно. Собравшись с духом, я открыла глаза.

Представшее передо мной зрелище повергло меня в неописуемый ужас. Я зажала себе рот, чтобы не закричать. Зал был абсолютно белым! Но это была не обычная аккуратная побелка: стены грубо замазали белой краской, словно по ним растеклась морская пена. Все мои фрески исчезли под разводами и брызгами, сметенные безжалостным ураганом краски! От моего детища не осталось ничего, кроме редких цветных пятен, просвечивающих сквозь мертвенную белизну. Даже потолок был заляпан краской, поглотившей и херувимов, и луну, и облака.

Но самая ужасная судьба постигла мой портрет, мой несравненный шедевр. На нем не было краски, но выглядел он чудовищно. Мое лицо и фигура были изуродованы и напоминали разлагающийся труп, а платье выглядело так, словно по нему прошлись паяльной лампой.

Поначалу я не поняла, какой экзекуции подвергли мой несчастный образ. Я медленно пошла к нему. Мой глаз, чудом уцелевший на истерзанном лице, пристально следил, как я иду по залу. На расстоянии трех футов я почувствовала характерный запах, идущий от стены, и все сразу поняла. Я застыла на месте. Мой автопортрет, мой шедевр был уничтожен кислотой!

У меня закружилась голова — от запаха и от всего увиденного. Прислонившись к стене рядом с еще влажным, пропитанным кислотой портретом, я сползла на пол, словно меня ударили ножом. Потом начала рыдать.

Из всех возможных способов отомстить мне Фрэнсис Гриффин выбрала самый жестокий. Она вознесла меня до небес, чтобы потом безжалостно сбросить на землю. Убила мое дитя, которому сама же помогла появиться на свет!

Не знаю, сколько я просидела там, рыдая от охватившего меня смятения, гнева и жалости к себе. Постепенно мои стенания сменились редкими всхлипываниями, и я замолчала. Тяжело поднявшись с пола, я, шатаясь, вышла из зала и собрала свою аппаратуру, а потом побрела к машине по пустынному саду.

Бросив вещи на заднее сиденье, я уже собиралась сесть за руль, но тут кто-то дотронулся до моего плеча. Вздрогнув, я обернулась. Рядом со мной стоял понурый Дин. Нервы у меня не выдержали. Бросившись на него, я стала бить его кулаками в грудь.

— И ты ей позволил! — кричала я. — Позволил все уничтожить! Сволочь! Подонок!

Дворецкий стоял неподвижно, терпеливо снося мои побои. Когда я наконец успокоилась, он вынул из кармана носовой платок и протянул его мне. Я вытерла глаза.

— Простите меня, Дин. Я знаю, что вы ни в чем не виноваты, — сказала я, покачав головой. — Но зачем она это сделала? Зачем?

— Не знаю, мисс, — огорченно ответил он.

— А кто ей помогал? Вы?

— Она закрасила все сама, даже потолок. Я только принес лестницу. Она трудилась всю ночь.

— Она ведь плеснула на мой портрет кислотой?

Опустив голову, Дин чуть заметно кивнул.

— Сумасшедшая, — вздохнула я, не ожидая, что он мне ответит.

Он и не ответил. Вынув из пиджака конверт, Дин протянул его мне. Я узнала бледно-голубые почтовые принадлежности Фрэнсис.

— Миссис Гриффин просила передать вам это. Это окончательный расчет, — тихо сказал он.

Я открыла конверт. Там лежал чек на астрономическую сумму. Столь неправдоподобную, что это было похоже на оптический обман.

— Этот чек никак не может быть моей последней платой, Дин, — потрясенно сказала я. — Здесь в десять раз больше, чем весь мой гонорар.

— Я ничего не знаю, — коротко ответил дворецкий.

— Больше она ничего не просила передать?

— Нет.

— Ну что же… Это, вероятно, своего рода компенсация, как вы считаете? Она убивает мое дитя, а потом вручает мне круглую сумму за старание. Все имеет свою цену, не так ли, Дин? — спросила я, с трудом проглотив комок в горле.

Дин выглядел растерянным. Он явно боролся с собой.

— Видите ли, мисс. — Он понизил голос, испуганно озираясь по сторонам, словно боясь, что нас подслушивают.

— Что, Дин?

— Мы все считаем, что это была замечательная работа. Очень красивые картины.

Я была так тронута этими словами, что на глаза опять навернулись слезы.

— Правда? Вы действительно так считаете? Вы не представляете, как это для меня важно.

— Да, мы все так думаем, — застенчиво сказал он.

— Большое спасибо.

Я снова посмотрела на чек, потом аккуратно разорвала его пополам и вручила Дину.

— Будьте любезны, передайте миссис Гриффин, что в ее деньгах нет никакой необходимости. Она уже расплатилась со мной сполна.

Дворецкий сочувственно кивнул и чуть заметно улыбнулся:

— Я передам.

Я уже хотела сесть в машину, но вдруг остановилась.

— Дин, — окликнула я дворецкого, пораженная пришедшей мне в голову мыслью.

— Да, мисс Кроуэлл?

— Как же, черт возьми, она это сделала?

— Что, мисс?

— Как она сумела побелить целый зал? Ведь это такая работа!

Дин в замешательстве посмотрел на меня. Я чувствовала, что он хочет мне что-то сказать.

— Дин! — не отставала я. — Дин, разве это возможно?

Он еще раз огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не видит. Потом наклонился и шепнул мне на ухо:

— Она не больна.

— Что?

— У нее нет никакого рака. Она вовсе не умирает. Все это было придумано, чтобы вызвать сочувствие и бог знает для чего еще. Она здорова как бык. Эта старая сука переживет нас всех.

Я вытаращила глаза от удивления.

— Что вы такое говорите? Ради чего ей прикидываться? И зачем убеждать меня, что она смертельно больна и скоро умрет?

Но я уже знала ответ.

— Вам виднее, — сказал Дин, бросив на меня проницательный взгляд.

Мы понимающе кивнули друг другу. Дин повернулся и пошел к дому. Я села в машину и медленно поехала к воротам. В зеркале я увидела, как дворецкий вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Потом в окне второго этажа мелькнула какая-то фигура. Ударив по тормозам, я выскочила из машины и посмотрела на дом. В окне стояла Фрэнсис Гриффин и, глядя вниз, раскачивалась, как маятник. В холодном зимнем воздухе звонко разносился ее безумный смех.

Я подняла руку и погрозила ей пальцем. Смех сразу затих, лицо ее окаменело. Она отступила от окна и исчезла в темноте. Спектакль окончился.

Эпилог

Я выставила на аукцион картину, завещанную мне Гарри. Она ушла за большие деньги, в основном благодаря своему происхождению. Специалисты из «Сотбис» обнаружили, что когда-то она принадлежала мистеру и миссис Гриффин. Это обстоятельство было указано в каталоге крупным жирным шрифтом. Деньги, вырученные за картину, и те, что успела заплатить мне Фрэнсис Гриффин, позволили мне сделать передышку.

На моей двери больше не висит табличка «Оптические иллюзии». Моя мастерская временно закрыта. Я путешествую.

Примечания

1

Английское «brush» можно перевести и как «кисть художника», и как «хвост» (в первую очередь — лисий). — Примеч. ред.

2

Приехали (ит.)

3

Нет! Конечно же, нет! (ит.)

Content

Джейн Стэнтон Хичкок
Обман зрения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог

Примечания