Жиль Легардинье

НЕ ДОВЕРЯЙТЕ КОШКАМ

1

Вам когда-нибудь встречались люди, которые празднуют свой развод? Мне — да. Обычно шумные празднества любят устраивать молодожены. В субботу их машины громко сигналят, направляясь к мэрии, но уже накануне на улицах веселятся шумные ватаги их друзей. Разодетые как клоуны или почти голые, они под звуки труб и барабанов демонстрируют тусклым прохожим свою радость: совсем скоро их молодые холостяцкие жизни будут похоронены — иногда более чем на тридцать пять лет… Но не проходит и года, как девятнадцать процентов из них разводятся, и тогда уже никто не смеется и не разбрасывает конфетти. Так вот, к Жерому это не относится.

Я не присутствовала на двух его первых свадьбах, но была на третьей. Три брака и три развода в тридцать два года — это не может оставить равнодушным. Пословица гласит: «Если корабль тонет во второй раз, не пеняй на море». Народная мудрость не рискнула дойти до третьего раза.

Скажу вам по секрету, лично мне празднование его развода нравится гораздо больше, чем свадебные торжества. Не надо строить из себя кого-то, соблюдать приличия, выполнять обязательную программу, надевать удушающее платье, взгромождаться на высоченные каблуки, с которых можно упасть и разбиться насмерть; тащиться в церковь, объедаться несочетаемыми блюдами в неперевариваемых соусах и слушать дебильные шутки его дяди Жерара, которого к тому же никто не приглашал. На этот раз здесь собрались только люди, с которыми Жерома действительно что-то связывает и которым он может честно признаться: «Я опять облажался, но вы мне по-прежнему дороги». Мне кажется, пришла даже его первая жена.

И вот октябрьским субботним вечером я оказываюсь в битком набитой квартире, в гуще людей, которые благодаря Жерому развлекаются на полную катушку. Еще довольно рано, все улыбаются друг другу, обмениваются случайными фразами, и постепенно, в несколько сюрреалистической, но легкой атмосфере, народ принимается рассказывать о своих неудачах и сожалениях. Ощущение — словно попал в общество анонимных неудачников. Открывает бал Жером:

— Спасибо, что пришли, дорогие мои. Праздновать, в общем-то, нечего, кроме удовольствия снова видеть вас. Каждый из вас является частью моей жизни. Сразу же хочу предупредить, что щедрые подарки, на которые вы не поскупились — особенно некоторые из вас, — возвращаться не будут. Сегодня вечером на мне нет красивого костюма, и я больше не жду от вас финансирования моего свадебного путешествия, впрочем, и жены у меня уже нет. Мне даже пришла в голову извращенная мысль, на которую я считал себя неспособным: возможно, единственной причиной этого развода стало желание собрать вас всех на этой вечеринке. Поэтому я принимаю все как есть. И делаю вам этот подарок: да, я хуже всех, я застрял на последних строчках рейтинга везунчиков. И если однажды вы почувствуете себя жалкими, начнете злиться на себя и обвинять во всех неудачах, вспомните обо мне, и — искренне надеюсь — вам станет легче.

Его слова вызвали всеобщий смех и аплодисменты, а потом сидевшая рядом девчонка рассказала, как три недели назад вылетела с работы за то, что подняла на смех одного сексуально озабоченного парня, не дававшего ей прохода. Она приняла его за рядового сотрудника, страдающего от избытка тестостерона, тогда как это был молодой и горячий президент крупной компании, один из важных клиентов ее босса… Так она оказалась безработной и умирающей со смеху. И все подхватили эту тему.

Признание за признанием, и время полетело с космической скоростью: людям было чем поделиться. Никто не обсуждал телепередачи и прочие бесполезные вещи, которые лишь засоряют нашу жизнь. Никто не нуждался в алкоголе, чтобы поднять себе настроение. Мы были в кругу себе подобных, обычных смертных, способных совершать ошибки. Когда празднуется чья-то победа, день рождения или другое счастливое событие, подобная атмосфера невозможна. Всегда есть звезда или пара звезд, гордо восседающих на пьедестале, и все остальные, которые смотрят на них снизу вверх. Мы многое теряем, не празднуя свои промахи — без пьедесталов и ложного величия, просто наслаждаясь жизнью, сидя бок о бок. Наверняка поводов для сожаления у каждого найдется гораздо больше, чем для гордости. Как бы то ни было, в тот вечер, несмотря на прозвучавшие признания, я так и не осмелилась взять слово. Слишком страшно, слишком стыдно, да и столько бы пришлось всего рассказать! Если бы я решила сознаться во всех своих косяках, у меня бы ушли на это месяцы, и то при условии, что я говорила бы очень быстро…

Я пришла на эту вечеринку, чтобы побыть с Жеромом, ненадолго отвлечься, хорошо провести время, и не была разочарована. Тем не менее даже в такие минуты судьба не упускает нас из виду. Никогда не знаешь, в какой момент она даст о себе знать и каким способом. Со мной это случилось в тот самый вечер, и ее посланник выглядел довольно странно.

Решив подышать свежим воздухом, я вышла на балкон и оказалась в компании курильщиков, укрывшихся в сторонке, словно рецидивисты в бегах. Было темно, немного прохладно. С пятого этажа открывался прекрасный вид на крыши домов и ближайший парк. Я облокотилась на железные перила. Они были ледяными. Сделав глубокий вдох, я глотнула вовсе не свежего ночного воздуха, а облако дыма, приплывшее от стоявшего поодаль высокого типа. Прокашлявшись, я повторила попытку. На этот раз все получилось. Главное — не сдаваться. Прохладный воздух наполнил мои легкие. Блаженство. Со своего места я слышала смех, доносящийся из гостиной. Он смешивался с затихающим шумом засыпающего города. По телу пробежала приятная дрожь.

Я принялась размышлять о том, что мне пришлось пережить за последние месяцы. Я чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы думать об этом отстраненно, словно речь шла о чьей-то чужой истории, которую я могла равнодушно изучать. Нет, в настоящие проблемы я не углублялась. С ними мне никогда не справиться. Слишком запутанные, слишком реальные. Я просто пыталась составить общую картину, нейтральную, лишенную эмоций, только для того, чтобы хоть на мгновение поверить, что сейчас я в безопасности и спокойно взираю свысока на поле битвы.

Именно в эту секунду я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Повернув голову, я увидела молодого парня в большом растянутом свитере в стиле хиппи. Не знаю почему, но его лицо напомнило мне мордочку белки. Забавные глазки-бусинки, подвижный нос и зубы, созданные для разгрызания орехов. Подходящая внешность для посланника судьбы. Он пристально смотрел на меня.

— Привет!

— Добрый вечер.

— Я Кевин, а ты?

— Жюли.

— Ты подружка Жерома?

— Как и все, кто здесь собрался.

— Скажи мне, Жюли, а в твоей жизни какой поступок был самым дурацким?

Меня смутил не сам вопрос, а ответы, которые тут же хлынули мне в голову. Я могла бы рассказать о том, как однажды натягивала свитер, сбегая вниз по лестнице, и позорно рухнула на ступеньки, застряв в нем головой и запутавшись в рукавах. Итог: сломанная рука, два треснутых ребра и синяк на подбородке в течение месяца. Я могла бы вспомнить, как ремонтировала подключенную электрическую розетку и мне понадобились обе руки, чтобы привинтить подрозетник, а в голову пришла гениальная мысль придержать провода губами… После этого перед глазами целый час прыгали желтые зайчики.

Я могла бы дать ему пятьдесят ответов, один смешнее другого, но не стала этого делать. Его вопрос подействовал на меня как пощечина. Не знаю, кем был этот Кевин, мне кажется даже, что я не сказала ему ни слова, но в моей голове начали бурлить мысли. Какой поступок был самым дурацким в моей жизни? Тут было над чем поразмыслить — их был вагон и маленькая тележка. Я могла бы составить список. В алфавитном или хронологическом порядке — на выбор. Одно было ясно: на этот раз мне придется дать ответ самой себе. Этого не избежать. Мой мозг не оставлял мне никаких спасительных выходов. Словно он давно ждал этого сигнала, чтобы загнать меня в угол и поставить перед жизненно важным вопросом, от которого я уклонялась слишком долго…

И тогда я сказала себе, что отвечу честно, по-настоящему. Именно поэтому я пришла к вам. Я расскажу, какой самый глупый поступок совершила в своей жизни.

2

Касатка, входящая в воду после прыжка, — потрясающее зрелище. Зачаровывает ее мощь и точность, с которой она рассекает волны, набрасываясь на свою добычу. И как тут спастись, когда тебя только что бросили?

Меня зовут Жюли Турнель, мне двадцать восемь лет, и я в депрессии. Не из-за касатки, конечно, которая плывет к нам, а потому, что моя жизнь далека от идеала. Не вызывает сомнений — не нужно было принимать это приглашение. Я снова поддалась на уговоры. Кароль сказала мне: «Приезжай к нам на юг, тебе это пойдет на пользу. Мы давно не проводили уик-энд вместе. Наболтаемся вдоволь. Увидишь наконец свою крестницу. Она здорово подросла, просто очаровашка, и будет рада тебе. Приезжай!»

Синди и правда выросла, и, полагаю, это только начало. Ведь ей всего девять. Правда и то, что она очаровашка, но, поскольку я обещала быть с вами честной до конца, должна уточнить, что к концу нашего первого совместного утра от этой очаровательности не осталось и следа. Мне странно, что я могу такое сказать, поскольку я обожаю детей. То есть я думаю, что буду обожать своих, если они когда-нибудь у меня появятся. Итак, в одну из суббот августа я оказываюсь на Лазурном Берегу, в Антибе, в парке водных аттракционов, втиснутом между двумя автострадами, чтобы вместе с тысячами других людей увидеть, как большие рыбы, запертые в огромных бассейнах, гоняются за маленькими сардинами. На улице уже жарко, асфальт прилипает к подошвам, а бутылка воды стоит как баррель нефти. Поднимаюсь от паркинга, забитого семейными автомобилями с детскими сиденьями, и спрашиваю себя, что я здесь делаю. Ответ приходит довольно быстро, когда наступает момент угостить Синди сахарной ватой. В детстве мне почему-то казалось, что она лишь немного прилипает к губам. Папа, мама, приношу вам свои извинения: сахарная вата — это ужас и настоящее зло. Она огромная, и она повсюду. Эта пакость липнет не только к губам, но и к носу, одежде, волосам. Самое неприятное случилось, когда какой-то здоровенный тип толкнул меня на Синди и ее сахарная вата оказалась на моем красивом светлом топе. Одна милая дама поведала мне, что это называется «проклятием Человека-паука», по аналогии с липкой паутиной. И это мы еще не вошли в парк…

Перед главным представлением дельфинов мы побаловали себя посещением маленьких павильонов с педагогическим уклоном, где на аквариумах с плавающими существами висят таблички с комментариями: «Животные — наши друзья», «Мы ответственны за них», «Земля в опасности». Да, это правда. Но в этот день, мрачный для меня, несмотря на яркое солнце, мне хочется сказать, что я тоже в опасности, однако никто не кричит об этом с плакатов.

— Ой, смотри, крестная: черепаха! Ее зовут Жюли, как тебя!

— И глаза у нее такие же, — весело добавляет Кароль. — Но она-то, похоже, сумела удержать своего парня…

Не знаю, откуда берется сила, позволяющая улыбаться в ответ на такие шутки, тогда как на самом деле хочется реветь белугой. Видимо, она же мешает вам влепить звонкую оплеуху подруге за жестокий юмор. Жара усиливается. Синди хочет пить, Синди хочет плюшевых игрушек, а я хочу умереть.

Остаток уик-энда — медленное погружение в ад. Вас пригласили в настоящую семью, в дом, утопающий в цветах, с припаркованным перед ним автомобилем, с игрушками, разбросанными по гостиной, фотографиями на стенах, шуточками, которые понятны только хозяевам. Несмотря на всю их приветливость, вы чувствуете себя чужой в этом наполненном нежностью мире, таком привычном для тех, кому повезло в нем жить.

Синди играет мне на флейте отрывок из какого-то произведения. Только я не понимаю, какого. Искалеченный «Прозрачный фонтан»? Превращенная в кашу ода «К радости»? Нет. Опус прыщавого калифорнийца, плакатами которого обклеены стены ее комнаты. После этого мы перешли к дегустации горелого печенья. Если однажды у меня обнаружат рак, я буду знать его причину. Потом мы поиграли в «Сделай мне макияж». Пришлось добавить ей побольше туши для ресниц вокруг ноздрей, так как она не постеснялась намалевать мне помадой губы до самых ушей.

Но худшее ждало впереди. Кароль сдержала обещание: мы действительно поболтали.

— Да тебе просто повезло, что Дидье ушел. Это был не твой мужчина. Он бы никогда не повзрослел, а ты бы так и тащила его на себе всю жизнь.

Заметьте, если заменить «Дидье» на «Донована» и добавить, что ему были нужны только мои деньги, получится диалог из американского сериала. Спасибо, Кароль. Ты мне очень помогла.

Возвращаясь домой на поезде, я плакала всю дорогу. Испробовала все, чтобы отвлечься от грустных мыслей. На вокзале, в порыве минутной слабости, купила журнал, рассказывающий о валиках жира и курсах детоксикации у знаменитостей. Я никогда не могла понять, как можно публиковать статью о детях, умирающих от голода, а рядом печатать снимки топ-моделей в шикарных автомобилях, расхваливая достоинства их дурацких шмоток, которые невозможно носить и на которые этим несчастным детям пришлось бы работать шесть тысяч лет, если бы они вообще еще были живы на момент выхода статьи. И кто мы после этого? Я пролистала страницы до гороскопа. «Лев: прислушайтесь к своей второй половинке, иначе не избежать конфликта». Какой половинке? Я только и делала, что слушала его, и что в итоге… «Здоровье: не злоупотребляйте шоколадом». «Работа: вам сделают предложение, от которого вы не сможете отказаться». Просто сенсационное предсказание! Очень интересно, как можно по звездам прочитать, что нельзя злоупотреблять шоколадом. Не думаю, что Плутон или Юпитер могут дать мне советы по питанию. Те, кто утверждает обратное, как минимум шарлатаны. Мне также не удалось сосредоточиться на сплетнях о псевдозвездах, делающих сногсшибательные заявления типа «Готова на все, чтобы стать счастливой» или «Обожаю, когда меня любят». Я отложила журнал в сторону.

После этого попыталась разобрать, что Синди изобразила на красочном рисунке, который вручила мне перед самым отъездом. Кота, раздавленного огромной кастрюлей? Клеща под микроскопом? Но так и не поняла и расплакалась. Я думала о Дидье. Спрашивала себя, чем он занимается в эту минуту. Как он провел уик-энд? Он бросил меня всего две недели назад, но я была уверена, что уже кого-то нашел. Музыкант, мотоциклист и красивый парень не может долго оставаться свободным. Я сама влюбилась в него без памяти. Какая же он все-таки сволочь, если разобраться! Я познакомилась с ним на концерте, конечно же. Он был вокалистом альтернативной рок-группы «Музыкальный шторм». Уже одно название должно было меня насторожить. Я пришла с двумя подружками. Билеты нам достались бесплатно, поэтому мы и решили пойти. Звук оказался слишком громким, мои барабанные перепонки выжили чудом. Музыка была посредственной, но на сцене в лучах света стоял Дидье среди своих истеричных приятелей, возомнивших себя рок-звездами. Он пел на очень приблизительном английском, но выглядел как бог. Первое, на что я обратила внимание, это его задница. Моя подружка Софи всегда говорит, что красивая задница бывает только у плохих парней. У Дидье она была умопомрачительной. После концерта я увидела его глаза, и все закрутилось с невероятной скоростью. До сих пор не понимаю как, но он меня увлек. В нем было что-то от артиста, что-то от азартного подростка, а остальное я вообще не разобрала. Настоящая любовь с первого взгляда. Какая глупость… Всегда надо помнить, что нам понравилось в человеке в первую очередь. В моем случае это оказалась задница. Мы ушли вместе, и я начала ездить с ним на все его концерты. За двадцать шесть лет своей жизни я ни разу не была в ночном клубе, и вот всего за три месяца я посетила все злачные места нашей округи. Ради него я забросила подруг. Он говорил мне, что я нужна ему. Хуже всего было, когда он «творил». Становился злой, как цепной пес. Что удивительно — только со мной. Мог часами сидеть перед телевизором не шевелясь и вдруг неожиданно взрывался. Уезжал на своем мотоцикле, заявляя, что ему нужны новые шмотки. Я и раньше слышала, что у творческих натур бывают подобные кризисы. Не стану спорить, но уверена — это не касается тех, у кого есть талант. Мы проводили вместе все время. Я слушала, как он рассказывает о тысяче вещей, которые собирается сделать, наблюдала, как он листает свои журналы с мотоциклами, смотрела, как он занимается со мной любовью, не сводила с него глаз, когда он искал вдохновение все равно в чем — в Интернете или в пакетах с завтраками «Миль Попс». Что там может вдохновить, в смеси «Миль Попс»? Какой же я была глупой… Чтобы помогать ему, я бросила учебу и устроилась на первую попавшуюся работу — в банке «Креди Коммерсиаль», отделение «Центральное». Днем ходила на семинары по мотивации, чтобы научиться лучше впаривать неизвестно что уже и так разорившимся клиентам, а вечерами меня ждали концерты и истерики. Не стану вам рассказывать, как однажды вечером в приступе мании величия Дидье в конце второго припева бросился в объятия «своей» публики, чтобы его несли на руках, как рок-звезду… Но два десятка плешивых зрителей расступились, и он плюхнулся на пол, как пакет йогурта. Я должна была увидеть в этом знак.

Разумеется, Дидье переехал жить ко мне. Я оплачивала все. Он относился ко мне как к своей фанатке. Я это сознавала, но всякий раз находила этому оправдания. Наша лав стори продлилась два года. Я прекрасно понимала, что мы не сможем быть вместе всю жизнь, но часто — я вам в этом уже признавалась — мне бывает сложно смотреть в лицо реальности. В итоге мой вокалист ушел, а я осталась заложницей работы ради куска хлеба в банке, который считает себя «единственным достойным доверия». С этого момента моя жизнь покатилась под откос. Сначала одиночество, потом вечеринки с незамужними подружками. Играем в дебильные игры, делаем вид, что дорожим своей свободой, утверждаем, что жизнь намного лучше без этих кретинов мужского пола. Повторяем это друг другу до тех пор, пока одна из нас наконец не влюбляется. Успокаиваем друг друга как можем. Я говорю «одна из нас», но точнее будет сказать «одна из них», потому что я чувствую себя словно посреди пустыни. Вокруг меня нет ничего живого. На этих вечеринках нас становится все меньше. Иногда бывшие возвращаются. Настоящий клуб «брошенок». Теперь, когда я об этом думаю, самым трогательным мне кажется именно то, о чем мы друг другу не говорим. Все эти взгляды, не участвующие в комедии, которую мы разыгрываем, чтобы не раскисать. В них есть нечто вроде нежности, сочувствующей, неловкой, едва заметной, но реальной. И приходим мы вовсе не за идиотскими играми, а именно за этой стыдливой солидарностью. А когда возвращаемся в одинокий дом, там нас поджидают безжалостные вопросы: «Любила ли я когда-нибудь? Наступит ли моя очередь? И есть ли она вообще, эта любовь?»

Проплакав в поезде два часа семнадцать минут, я вышла как раз с этими вопросами в голове. Пересекла полгорода пешком. Стоял прекрасный летний вечер. Мне не терпелось вернуться на свою улицу, в свой маленький мирок, но судьба еще не до конца разобралась со мной. Ты думаешь, что прекрасно знаешь свое окружение, но стоит измениться всего одной детали, и вся твоя жизнь может пойти по другому руслу. Причем происходит это нежданно-негаданно…

3

Я очень люблю свою улицу. Здесь все привычное, родное, настоящее. Дома старые, человеческих размеров, на балконах полно всякой всячины: растения, велосипеды, собаки. В плане инфраструктуры все тоже замечательно — от небольшого книжного магазина до прачечной. Это не крупная магистраль, поэтому посторонних людей сюда приводит только какое-нибудь дело. К западу идет небольшой уклон. Когда садится солнце, кажется, что там, внизу, — порт, горизонт, море, хотя ближайшее побережье находится в нескольких сотнях километров. Я выросла совсем недалеко отсюда. Когда мои родители вышли на пенсию и переехали на юго-запад страны, я решила остаться. Здесь я знаю всех и чувствую себя дома. Единственный раз у меня возникло желание уехать как раз после ухода Дидье. Слишком много воспоминаний, в основном плохих. Но хорошие довольно быстро одержали верх. Я восхищаюсь людьми, которые могут собрать чемодан и отправиться путешествовать, прожить год в Чили или выйти замуж за австралийца. Или просто взять билет на самолет, а по прилету разбираться на месте. Я на это не способна. Мне нужны мои корни, мой мир и особенно те, кто его населяет. Я так быстро привязываюсь к людям… Для меня жизнь — это прежде всего те, с кем я живу. Я обожаю свою семью, но вижусь с ней всего два раза в год, зато с друзьями встречаюсь почти каждый день. Зачастую ежедневное общение оказывается сильнее родственных связей. Даже моя булочница, мадам Бержеро, является частью этой странной семьи. Она уже много лет видит мою физиономию и разговаривает со мной. Она знала меня совсем маленькой, и мне кажется, что иногда, несмотря на мой возраст, ей все еще хочется протянуть мне вместе со сдачей конфетку. Ее магазин находится рядом с лавкой Мохаммеда, которая так и называется «У Мохаммеда». Она работает круглосуточно. На моей памяти сменился уже третий Мохаммед. Лично мне кажется, что так звали только первого, а тем, кто пришел ему на смену, было легче взять себе это имя, чем поменять вывеску.

Чем дальше я иду по своей улице, тем лучше себя чувствую. Если когда-нибудь я сойду с ума, потеряюсь во времени, у меня есть верное средство узнать, какой сегодня день. Достаточно посмотреть на витрину хозяина китайской кулинарии месье Пинга. Иногда мне кажется, что это тоже не настоящее его имя. За пять лет он так и не улучшил свой французский, но я почти уверена, что он специально поддерживает такой имидж. Чтобы узнать, какой сегодня день недели, достаточно посмотреть на его витрину: в пятницу он снижает цену на креветки в натуральном виде. В субботу — на соте из креветок с солью и перцем. В воскресенье креветки продаются уже в пяти специях. В понедельник они под кисло-сладким соусом — больше кислом. Во вторник — с сычуаньским перцем, в среду — в остром соусе. Если вы будете в наших краях, никогда не покупайте креветки после воскресенья. Как-то раз, когда я только сюда переехала, я купила их в среду вечером. Как же мне было плохо! Последующие три дня я почти не выходила из туалета. В итоге прочла даже телефонный справочник.

В этот понедельник, когда я шла к дому, было еще светло, стояла теплая погода. Я наслаждалась этим моментом. Прошла мимо дома Натальи, в ее окнах горел свет. Приближаясь к своему подъезду, я испытывала чувство, сравнимое с тем, когда погружаешь уставшие ноги в любимые тапочки. После трех дней, проведенных у Кароль, я наконец-то оказалась дома, на своей земле. Думаю, что даже болван Дидье понимал, что ему здесь не место. Мохаммед артистичными движениями укладывал абрикосы.

— Добрый вечер, мадемуазель Жюли.

— Добрый вечер, Мохаммед.

У моего подъезда все как обычно. Я набрала код, толкнула дверь и направилась к почтовым ящикам. Открыла дверцу своего — два счета и реклама. На конверте крупными буквами написано, что я могу получить годовой запас еды для своего кота. У меня нет кота, а сама я еще не дошла до того, чтобы есть сухой корм. И после этого нас призывают экономить бумагу, чтобы спасти планету. Перестали бы для начала заваливать нас рекламными проспектами…

Лишь захлопнув дверцу, я заметила имя на соседнем ящике. Мне было известно, что семейная пара с четвертого этажа недавно съехала, потому что у них родился второй ребенок. Но я не знала, что здесь уже кто-то поселился. Месье Рикардо Пататра. [1]Вот это имечко. Может, в наши края приехал цирк и клоун решил пожить здесь? Конечно, нехорошо смеяться, но все же. Я несколько секунд читала и перечитывала табличку на ящике нового жильца с глупой улыбкой на лице. Первой за весь уик-энд.

Потом я поднялась к себе. Позвонила Кароль, сообщила ей, что добралась хорошо и что, к сожалению, высокий брюнет, сидевший напротив меня в поезде, не попытался меня соблазнить. После чего включила стиральную машину и отправилась в душ. И угадайте, что? Не переставала думать об этом имени. Сколько может быть лет этому Рикардо Пататра? Как он выглядит? Согласитесь, такое имя включает воображение! Если на верхний этаж въезжает какой-нибудь Франсуа Дюбуа, вам кажется (возможно, зря), что вы все о нем знаете. Наверное потому, что я знавала одного Франсуа Дюбуа в школе и в последний раз слышала о нем от цветочницы, ходившей утешать его мать, когда его приговорили к двум годам условно и крупному штрафу за торговлю поддельным оливковым маслом. Но Рикардо Пататра — совсем другое дело. Это звучит громко, сильно, как имя какого-нибудь аргентинского волонтера, выступающего в защиту орангутанов. Или изобретателя тостера для альпинистов. Или известного испанского иллюзиониста, который удалился в изгнание, потому что проткнул свою партнершу шпагой, да так и не смог от этого оправиться, поскольку был в нее тайно влюблен. Это простое имя может сказать о многом, очень о многом. И вот, стоя под душем, я нашла себе новую цель в жизни: узнать, кто он, этот загадочный сосед. Выключив воду, я взяла полотенце. В эту самую минуту на лестничной клетке послышались шаги. Подумав, что это он поднимается к себе, я бросилась к дверному глазку. Сорвалась с места как ненормальная, тут же поскользнулась, и в следующую секунду растянулась на полу, чувствуя дикую боль. Вот идиотка! Я еще даже не видела этого типа, а уже пострадала из-за него. Это было моим первым глупым поступком, но далеко не последним. И, как оказалось, не самым худшим…

4

Не знаю, существуют ли люди, которым действительно нравится работать в банке, но лично я это просто ненавижу. Для меня банки символизируют крах нашей цивилизации. И клиенты, и персонал ходят туда с одинаковой неохотой. У них просто выбора нет.

Каждое утро, прибыв в отделение банка, мы должны проверить состояние банкоматов. Если что-то не в порядке, об этом надо сообщить в службу поддержки. Если аппарат нужно просто почистить, мы делаем это сами. Представляете? Они расставили повсюду свои машины, чтобы лишить нас работы, и мы еще должны эти машины обслуживать. Это все равно, как если бы вам пришлось умывать, кормить и наряжать инопланетного паразита, который в итоге вас же и сожрет. Сегодня утром на банкомате оказалась лишь одна рекламная наклейка — рэп-группы. Я вдруг представила, что обнаружила наклейку «Музыкального шторма» с анонсом их жалких выступлений. В этом случае я бы не стала утруждать себя уборкой, а сразу бы подпалила агрегат.

Чтобы попасть в отделение банка до открытия, нужно пройти через шлюзовую кабинку. Всякий раз, оказавшись внутри этой стеклянной колбы, я холодею при мысли, что курица Жеральдина ошибется кнопкой и вместо того, чтобы открыть внутреннюю дверь, впрыснет мне дозу удушающего газа. Я представляю, как буду задыхаться, размахивая руками, и биться словно рыба, которую несут с рынка в целлофановом пакете. Какой будет моя последняя мысль? Напрасно я убеждаю себя, что способна выдать что-нибудь умное, историческое. Скорее всего, это будет: «Ну и бестолочь эта Жеральдина!» Она никогда не стала бы заместителем, если бы длина ее ног не была обратно пропорциональна длине юбок.

Сегодня я выжила в шлюзовой кабинке — дверь благополучно открылась.

— Привет, Жюли. Да ты хромаешь! Что случилось?

— Поскользнулась в душе.

— Опять вытворяла безумства со своим телом!

Я не ответила. Бедная Жеральдина. Понятно, что с ее умопомрачительной внешностью она не может принимать душ, не вытворяя безумств со своим телом. Она наверняка это делает даже когда выносит мусор. Думаю, что в глубине души она совсем не злая. Мне она даже симпатична. Но когда видишь, как потрясающая молодая женщина меняет мужчин как перчатки и при этом делает карьеру, остается только убеждать себя, что она глупая.

Я собралась занять свое место за окошком, когда месье Мортань высунул голову из своего кабинета.

— Мадемуазель Турнель, зайдите, пожалуйста, ко мне.

Мортань — начальник отделения. Петух, правящий своими курами. Иногда мне кажется, что он и правда верит в то, что написано в рекламных проспектах, раздаваемых клиентам. Его костюм — как из игрушечного набора. Что-то в нашем мире не так, если такие типы получают ответственные должности.

— Садитесь, Жюли.

Он опускается в свое кресло, словно аэробус, у которого отказали оба двигателя. Прищуривает глаза, чтобы разглядеть что-то на своем экране. Сейчас утро вторника, первого дня нашей рабочей недели, и он собирается воздействовать на меня «целями и задачами».

— Это ведь вы обслуживаете счет мадам Бензема?

«Разумеется, кретин, это написано в ее клиентской карточке».

— Да, месье.

— На прошлой неделе она была в двух шагах от того, чтобы оформить у нас страховку на автомобиль и квартиру. Она хотела также открыть депозит для своей дочери. В итоге — ничего. У вас ведь была с ней встреча, не так ли?

— Да, месье, в прошлый четверг.

— Тогда почему же она не подписала документы?

— Она попросила у меня совета…

— Замечательно, мы здесь как раз для того, чтобы давать советы.

— Она была готова все это сделать, потому что вы предложили ей взамен краткосрочный кредит.

— Это правда. Я заключил с ней взаимовыгодное соглашение. Это тоже входит в наши обязанности.

Нет, вы только посмотрите на него, с его победоносным видом, маленьким галстуком и гелем в волосах. Идиот несчастный. Полное отсутствие нравственности и здравого смысла. Если бы я была мужчиной, то прямо сейчас поднялась бы и помочилась на его стол просто для того, чтобы таким примитивным способом показать ему, до какой степени я его презираю. Кстати, я не уверена, что женщины в таких случаях выглядят элегантнее мужчин. Они гораздо ограниченнее в своих возможностях, когда встает вопрос о том, чтобы справить малую нужду.

— Вы меня слышите, мадемуазель Турнель?

— Конечно, месье.

— Тогда объясните, в чем дело.

— Я не хотела ее заставлять. Мне показалось, что я злоупотребляю ее доверием…

— Вы забыли, где работаете? Мы не служба помощи старикам! В этом мире действует только одно правило: есть или быть съеденным. Поэтому, когда речь идет о подписании честного договора с клиентами, которым мы, кстати, помогаем, я не вижу, как вы можете злоупотреблять их доверием! Вам следует понять философию этой профессии, иначе вы рискуете никогда не продвинуться по служебной лестнице.

Он был похож на питбуля с докторской степенью по жульничеству. Внезапно выражение злобы на его лице сменилось подобием улыбки, словно его ударило электрическим током. Более мягким тоном он добавил:

— Ладно, не буду вас больше мучить. Вы и так выглядите несчастной со своей ушибленной ногой. Сегодня я вас прощаю, но в следующий раз мне придется принять меры.

Я встала со стула и вышла из кабинета. Никогда не забывайте прописную истину: самое ужасное в мире — не испытания, а несправедливость.

Несмотря на неприятное начало дня, я не собиралась унывать. Я думала только об одном: сегодня вечером я буду дежурить возле своей двери, наблюдая в глазок за лестницей. И через несколько часов наконец увижу, что собой представляет таинственный Рикардо Пататра.

5

Придя домой, я вынула почту из своего ящика и, убедившись, что никто не спускается по лестнице, встала на цыпочки, пытаясь разглядеть, есть ли что-нибудь в ящике месье Пататра. Я заметила два или три конверта. Он их не забрал, — значит, домой еще не вернулся. У меня были все шансы увидеть его, когда он будет проходить мимо моей двери. Если, конечно, он не забыл забрать свою почту — в таком случае я буду только зря тут топтаться.

Полная решимости, я поднялась к себе. Программа моего вечера была насыщенной. Я наметила себе много дел. Прежде всего запаслась одной из местных бесплатных газет с предложениями работы. После очередной выходки Мортаня я стала всерьез думать, что настало время продолжить свой карьерный рост где-нибудь в другом месте. Переоделась в домашнее и включила чайник.

Мой план был так прост, что не мог провалиться. Я устраиваюсь за столом, не включаю музыку, и просматриваю объявления. Как только слышу шаги на лестнице, бросаюсь к двери — на этот раз с сухими ногами и предварительно убедившись, что ничто не помешает мне достичь цели. На самом деле дистанция не так уж велика и сложна: мой уголок в гостиной от входной двери отделяет меньше трех метров…

Я как раз читаю заманчивые объявления о продаже товаров на дому — гороскоп и то выглядит правдоподобнее, доложу я вам, — когда с лестницы доносится шум. Я бесшумно подкрадываюсь к двери и прижимаюсь к глазку. Кто-то включил реле времени в освещении подъезда. Четко вижу лестничную клетку, деформированную, округлую, как в рыбьем глазу. Слышу, как кто-то поднимается, волоча за собой что-то тяжелое. Раздается ритмичный стук. Я напрягаю зрение, чтобы разглядеть того, кто вот-вот появится. Только бы это был месье Пататра! Что-то тяжелое — это наверняка его коробки для переезда. Если он пожилой, я выйду и помогу ему. И если симпатичный. Я просто обязана это сделать. Ведь я думала о нем весь день. Внезапно на повороте, ведущем со второго этажа, я замечаю тень. Силуэт разглядеть невозможно. Улавливаю чье-то тяжелое дыхание, вижу руку на выцветших перилах, слышу размеренные шаги. Вдруг появляется лицо: это мадам Рудан, пожилая дама с пятого этажа. Обычно я рада ее видеть, но только не сейчас. Она тащит свою сумку на колесиках, которая набита до отказа, что довольно странно для одинокой старушки. Я не первый раз замечаю ее с этой ношей. Судя по ее комплекции, много она не ест. Что же она может делать с таким количеством продуктов?

Я разочарована, к тому же чувствую себя неловко. Если я выйду, чтобы помочь мадам Рудан, она будет смущена, что кто-то застал ее врасплох, и решит, что я целыми днями шпионю за соседями. А если не выйду, меня совесть заест, что позволила старушке тащить такую тяжесть. Мадам Рудан всегда со мной очень мила. Я никогда не слышала, чтобы она о ком-нибудь отзывалась плохо. И потом, я испытываю к ней нежность потому, что она одинока, а мне всегда жалко одиноких людей. Когда на меня нападает особенно сильная хандра, я говорю себе, что через сорок лет стану такой же, как она. Буду есть только для того, чтобы не умереть, больше ничего не ожидая от жизни. Несмотря на свой порыв, я так и не убедила себя выйти помочь старушке. Пока я договаривалась с собственной совестью, она уже раз десять успела подняться на свой этаж.

Я снова погрузилась в газетные объявления. Впечатление удручающее. Ничего приличного. А что если отправиться в Пиренеи разводить коз. Из молока варить сыр, из шерсти вязать пледы. Из остального делать колбасу и паштет. Во всяком случае, это не хуже, чем впаривать клиентам потребительские кредиты.

Я доедала яблоко, когда на лестнице снова послышался шум. Пришлось тотчас вернуться на свой наблюдательный пост. На этот раз шаги более быстрые. Они ассоциируются у меня только с девушкой с верхнего этажа, но мне кажется, что она уехала куда-то на каникулы. Глупо, но сердце начинает биться чаще. Снова появляется тень, затем мужская рука на перилах. Довольно высокий силуэт. Он как раз должен показаться из-за поворота, но в эту секунду гаснет свет. Наступает кромешная тьма, незнакомец спотыкается и падает — судя по звуку, всеми частями тела. Слышно, как он ругается. Слов не разобрать, но я понимаю это по интонации. Я словно сошла с ума. Мне хочется открыть дверь, включить свет и быстро вернуться в квартиру, чтобы он меня не заметил, а потом снова разглядывать его через глазок. Должно быть, он сильно ударился. Потер ушибленное место. Не знаю какое — на лестнице по-прежнему темно. Выругавшись еще раз, он продолжил подниматься наощупь. Я бы выцарапала глаза тому, кто установил реле времени на такой короткий интервал. Рикардо Пататра здесь, я чувствую его присутствие, слышу его шаги за своей дверью. Он поворачивает выключатель рядом с моим звонком. Снова становится светло, но под этим углом мне ничегошеньки не видно. Напрасно я расплющиваю лицо о дверь и выворачиваю шею — ничего не получается. Полный провал. Я чувствую себя убитой. Вечер прожит зря. Жизнь испорчена. Конец света.

6

Я обещала быть с вами честной, хоть это и нелегко. Так вот: с этого дня мною буквально овладела навязчивая идея его увидеть. На работу я шла, как зомби. Даже не понимала, с кем разговариваю. Всем говорила «да». Не оплачивала счета… Так прошел весь день.

Вечером я вихрем ворвалась в свой подъезд и первым делом проверила, есть ли почта в его ящике для писем. Я даже усовершенствовала технологию. Приподняв крышечку щели почтового ящика, осветила его внутренность маленьким фонариком, чтобы убедиться, что это не вчерашние письма. Вы когда-нибудь видели такую дуру? Если бы меня знал Хичкок, он бы снял обо мне свой самый знаменитый фильм. Я провела в засаде под своей дверью несколько часов. Я забыла о еде. Не решалась отлучиться в туалет. Это ужасно, но я даже подумывала поставить ночной горшок возле двери. Правда, не сделала этого. Честное слово.

Я заступила на свой пост в четверть шестого и до половины двенадцатого его не покидала. Жизнь корейского пограничника. Я пережила пытку ожидания, восторг от включающейся на лестничной площадке лампочки, возбуждение от приближающихся шагов. Каждый раз во мне вспыхивала надежда, ладони становились влажными, уровень адреналина подскакивал, и я напряженно пыталась различить мир глазами форели. И всякий раз чье-то появление сопровождалось внутренней эйфорией, сравнимой с тем, что я испытала в шестилетнем возрасте на Рождество, когда распаковывала подарки в надежде найти говорящую куклу.

Я видела, как мимо проходят люди. Месье Хоффман, который все время насвистывает одну и ту же мелодию. Мадам Рудан как всегда со своей сумкой на колесиках. Учитель физкультуры, считающий себя божеством, даже когда идет один по лестнице. Я буквально приклеилась к двери. Рисунок ее резьбы отпечатался на моей щеке. Я могла бы составить график передвижений по нашему дому с указанием времени вплоть до минуты. Стоя под дверью, я сделала по меньшей мере один вывод: закон подлости все-таки есть. Представьте себе — за долгие часы моего сидения в засаде месье Пататра прошел мимо несколько раз, но мне каждый раз что-то мешало его увидеть.

В первый раз, как вы уже знаете, он поднимался по лестнице в темноте. Сегодня вечером он прошел с большой коробкой, скрывавшей его наполовину. Я увидела его ноги, ботинки и четыре пальца руки. Когда он шел обратно, мне позвонила мать. Разговор продлился всего десять секунд. Но я отвлеклась, и он этим воспользовался. Вот невезуха!

Не стану испытывать ваше терпение. Я все-таки увидела его! Но до сих пор от одной только мысли об этом мне становится дурно.

На третий день, как обычно, я перед работой забежала в булочную за круассаном.

— Здравствуй, Жюли. Ты почти не хромаешь сегодня.

— Здравствуйте, мадам Бержеро. Мне действительно уже лучше.

Не знаю, как она это делает. Всегда одинаково бодра, улыбчива, внимательна к людям. Мне кажется это единственная женщина, которая действительно любила своего мужа. Он пек хлеб, она его продавала. Три года назад он неожиданно умер. Инфаркт в пятьдесят пять лет. Я впервые увидела, как она плачет. На следующий день после похорон она открыла магазин. Ей было нечего продавать, но она открылась. Приходили покупатели. Она стояла за кассой, но вид у нее был растерянный. Люди не осмеливались смотреть на пустые прилавки. Каждый находил для нее несколько теплых слов. В течение двух недель никто в квартале не ел хлеба. За это я тоже люблю наши места. Мохаммед не воспользовался ситуацией, чтобы извлечь из нее выгоду. Он незаметно наблюдал за мадам Бержеро через витрину. Именно он разместил объявление в газете, и месяц спустя она приняла на работу Жюльена, нового булочника. Он молод, и хлеб у него вкуснее, но мадам Бержеро никто никогда об этом не скажет.

Тем утром, как обычно, в булочной пахло теплой сдобой. Продавщица Ванесса выкладывала круассаны на витрине. Я всегда обожала этот вкусный, особенный запах. Когда выпекается хлеб, его аромат наполняет улицу. Я многое бы отдала, чтобы жить в квартире над булочной и через открытые окна постоянно вдыхать его. Мы перекинулись парой фраз, и мадам Бержеро завернула мне мой круассан. Когда я собралась попрощаться с ней и выйти на улицу, она задержала меня:

— Подожди, я пойду с тобой. Нужно сказать пару слов Мохаммеду: он снова влез на мой тротуар со своими овощами.

— Если хотите, я могу ему передать.

— Нет, мне полезно размяться. К тому же я пытаюсь ему втолковать, что нехорошо посягать на чужую территорию.

— Думаю, он с вами согласится, мадам Бержеро…

— Тогда зачем он ставит свои овощи рядом с моей рекламой мороженого?

Она вышла со мной на улицу и, полагаю, собралась обрушить на меня одну из своих политико-экономических тирад, которыми обычно бомбардирует бедного Мохаммеда. В такой ситуации они напоминают две многонациональные корпорации, которые борются за рынки стоимостью в несколько миллиардов долларов.

Внезапно сменив тему, она мимоходом бросает:

— Кстати, новый жилец из твоего дома не лишен обаяния.

— Кто?

— Месье… Патайа.

Я чуть не задохнулась.

«Будьте точнее. Его зовут Пататра. Опишите мне его немедленно, в мельчайших подробностях. У вас случайно нет его фотографии? Никто так не жаждал увидеть этого человека, как я. Каждый вечер ради него я часами топчусь под своей дверью. Почему я единственная, кто до сих пор его не видел? Судя по всему, я увижу его последней, тогда как первой смеялась над его фамилией».

Я сдерживаю себя:

— Правда? Он симпатичный?

— Мне кажется, в нем что-то есть. Он выходит по утрам сразу вслед за тобой, скоро вы наверняка пересечетесь.

Эта фраза подхлестнула меня. Разве я из тех, кто может довольствоваться каким-то «скоро»? Я поставила себе ультиматум. Сегодня же вечером, неважно каким образом, но я его увижу. Если понадобится, притворюсь мертвой и буду лежать на лестнице до тех пор, пока он не вернется и не обнаружит меня. Или поднимусь на его лестничную площадку, изображая слепую и страдающую амнезией. Или еще лучше — позвоню в его дверь и предложу купить календари за полгода до Рождества, якобы желая опередить других распространителей. Я торжественно поклялась себе, что больше не буду проводить вечера, приклеившись к дверному глазку.

Я даже не слышала перебранки мадам Бержеро и Мохаммеда. Я отправилась на работу, как на передовую, полная решимости. В этот день я всем говорила только «нет». Когда часы пробили конец рабочего дня, навела порядок на своем столе и помчалась домой. Трагедия произошла на самом входе.

7

Первым делом бросаюсь проверять его почтовый ящик. Встаю на цыпочки. Свечу фонариком внутрь и вижу три конверта. Он переехал сюда всего несколько дней назад, и уже столько писем! Я различаю какой-то официальный конверт, быть может, из префектуры или министерства. Интересно, что это? Если мне удастся это выяснить, я возьму реванш. Раз уж все увидели его раньше меня, я хотя бы первая узнаю, чем он занимается. И потом могу сказать с невинным видом: «А вы разве не знали?»

Я изо всех сил стараюсь разглядеть надпись, но мешает конверт сверху. Можно попробовать сдвинуть фонариком, он как раз пролезет в щель. Я опускаю его как можно глубже. Не хватает всего чуть-чуть. Удерживая фонарик кончиками пальцев, делаю последнее усилие. Мне это почти удалось, но вдруг: тарарах в почтовом ящике Пататра! Снова срабатывает закон подлости. Мой включенный фонарик падает на его письма. Теперь его ящик похож на освещенный кукольный домик. Вот здесь можно устроить гостиную, там кухню, и говорящая кукла войдет сюда, когда получит ключи. Что за бред лезет мне в голову! Я снова совершила глупость. Нужно как-то достать фонарик. Просовываю в щель пальцы — в конце концов, до него не так уж далеко. И пальцы у меня тонкие. Я с усилием протискиваю их внутрь. Эта гадкая кукла могла бы мне и помочь. Чувствую себя маленькой обезьянкой, застрявшей в браконьерской ловушке своими крохотными лапками, которые не хотят выпускать арахис, спрятанный в кокосовом орехе. Касаюсь фонарика кончиком среднего пальца. Он ускользает от меня. Держи его, дрянная кукла, или я оторву тебе голову! У меня нет выбора, и я протискиваю руку дальше. Ладонь почти целиком внутри, но фонарик по-прежнему не дается. Второго шанса у меня не будет, поэтому я напрягаюсь изо всех сил, невзирая на боль. Готово: рука ободрана, но зато пролезла вся ладонь. На этот раз пострадало запястье — металлическая пасть ящика, расплющив мне руку, яростно впилась в кожу. И тут я застываю от ужаса. Слышатся щелчки домофона. Кто-то набирает код, собираясь войти. Сейчас меня застанут висящей на почтовом ящике соседа. Теперь я знаю, что испытывает кролик, попавший в свет фар несущегося на него грузовика. Господи, умоляю, пусть это будет какой-нибудь подслеповатый старик! Или сделай меня невидимой! Я настолько испугана, что, кажется, произнесла это вслух. Представляете, какой бред приходится выслушивать Богу? Даже лучше, если его нет, — одним свидетелем нашей глупости будет меньше. Дверь открывается. Рука не дает мне повернуться и посмотреть на вошедшего.

— Что с вами случилось?

Голос мужчины. Это он, я узнаю его по ботинкам и четырем пальцам. Катастрофа! У меня подкашиваются ноги, в глазах темнеет.

— Да вы застряли! Погодите, я вам помогу.

Господи, пожалуйста, пусть грянет взрыв! Пусть кто-нибудь свалится с лестницы со стеклянным газовым баллоном, для разнообразия. Не мадам Рудан, она очень милая, а, к примеру, этот дебильный физрук. Но Всевышний глух к моим молитвам. Ничего не взрывается. Ну, где там святой заступник всех застрявших? Чего он медлит?

Мужчина приближается, рост у него скорее высокий. На моем запястье его рука — теплая, мягкая. Вторая тоже. Он стоит совсем рядом. И восклицает:

— Но это же мой ящик!

Есть ли что-нибудь среднее между обмороком и смертью? Потому что именно это со мной сейчас произойдет. Взрывается не только мой мозг, а все тело целиком. Я впервые встречаю этого парня с забавным именем, и как раз тогда, когда похожа на мышь, застрявшую в мышеловке. Теперь я понимаю королей, рыцарей и святых, которые, угодив в подобную ситуацию, клялись, что построят собор, если выберутся. Проблема в том, что моих доходов от силы хватит на собачью конуру или большую нору. Но я обещаю это сделать. Сейчас я не могу поднять руку, чтобы торжественно поклясться, но говорю это от всей души. К тому же он начал вытаскивать мою руку, и я испытываю муки мученические. Меня уже можно причислить к лику святых. Святая Жюли, мадонна почтовых ящиков. Следует признать очевидное: я не уверена, что когда-нибудь освобожу свою руку. Это как гарпун, который уже не вытащить. Мне придется провести остаток жизни с дверцей почтового ящика в качестве браслета. Представляете, как сложно будет надевать обтягивающее платье?

Он встает сзади и обнимает меня.

— Я попробую вас приподнять. Так вам будет проще освободиться. Но как вы умудрились это сделать?

Его руки обвивают меня, я чувствую спиной его торс, ощущаю дыхание на своей шее. Стыдно признаться, но мне совершенно наплевать на свое запястье. Мне хорошо. Я займусь своей лапкой позже, наложу шину, сделаю компресс, намажу мазью, но сейчас я не знаю, что со мной творится. Я парю над землей.

— Как странно вы застряли. Прошу вас, скажите хоть что-нибудь. Вам больно?

Я молчу. Я готова часами стоять, прижавшись к нему, с рукой, застрявшей в пасти почтового ящика.

— Нет, так у нас ничего не получится. Нужны инструменты.

Он осторожно ставит меня на пол, моя рука снова натягивается, и мне кажется, что она сейчас оторвется. Боль помогает мне вернуться к реальности. Я бормочу измученным голосом:

— В соседнем доме, тридцать первом, есть двор. В глубине — гараж, там вы найдете Ксавье, у него инструменты…

— Может быть, лучше вызвать пожарных?

— Нет, идите к Ксавье, у него есть все, что нужно.

— Держитесь, я быстро.

Его руки разжались, скользнув по моим плечам. Он отодвинулся, и мне сразу стало холодно. Мой спаситель бросился бегом из подъезда. Он дотрагивался до меня, говорил прямо в ухо, прижимал к себе, но я по-прежнему не видела его лица.

8

«Здесь покоится Жюли Турнель, скончавшаяся от стыда». Вот что будет написано на моем надгробии в окружении маленьких мраморных табличек от моих близких. «Я буду продавать меньше круассанов» — от булочницы. «Будешь знать, как совать свой нос не в свое дело» — от Жеральдины. «Вы сделали невыгодное вложение своей руки» — за подписью Мортаня с логотипом банка.

Я недолго оставалась в одиночестве, повиснув на почтовом ящике, но мне это показалось вечностью. В томительном ожидании я пыталась выбрать позу, чтобы выглядеть как можно достойнее при его возвращении. Но мне это так и не удалось. Месье Пататра вернулся вместе с Ксавье и ножницами для резки металла. Вдвоем они искорежили дверцу почтового ящика и освободили меня. Ксавье выглядел встревоженным, но, поняв, что я буду жить и что я в надежных руках, снова отправился к своим железякам. Месье Пататра отвел меня в ближайшую аптеку, и месье Бланшар, ее хозяин, оказал мне необходимую помощь. Мой спаситель проявил тактичность, объяснив аптекарю, что я просто прищемила руку дверью. На обратном пути он поддерживал меня под здоровую руку, как старушку.

— Да вы еще и хромаете…

«Так это из-за тебя я растянулась на полу, когда рванула к дверному глазку, чтобы наконец увидеть твое лицо».

— Ерунда, я просто поскользнулась.

Когда мы вошли в подъезд, я невольно отшатнулась, увидев почтовые ящики. Теперь я понимаю, что чувствуют ветераны вьетнамской войны при виде бамбуковых хижин. Маленькая железная дверца лежала на полу, словно ее разворотило бомбой. Он элегантным жестом поднял ее и произнес:

— Я не могу вас так оставить, пойдемте ко мне.

Я не смела поверить своим ушам и поэтому решила, что он разговаривает со своей дверцей. Но почему он обращается к ней на «вы»? Ведь она-то ему точно не чужая.

И вот я сижу за его столом, посреди картонных коробок. И стараюсь смотреть на него так, чтобы он не видел. Мадам Бержеро была скромна, утверждая, что он не лишен обаяния. Он просто умопомрачителен! Карие глаза, мужественный подбородок, красивая улыбка, темные волосы, постриженные коротко, но не слишком. И фигура у него спортивная. Не накачанная, а именно спортивная. Представляю, как выгляжу я! Морская свинка, не сводящая с него влюбленных глаз.

— Мне очень жаль, — произносит он, — но кофейник где-то в коробках. Могу предложить вам только растворимый кофе.

— Спасибо, меня это вполне устроит.

Я ненавижу кофе. Мне не нравится его запах, это настоящее экологическое бедствие. Я не понимаю, как этот напиток смог приобрести всемирную популярность. Если долго и настойчиво что-то повторять, людям можно навязать что угодно. Но я не стану ему этого говорить. Я молча выпью все, что он мне даст.

Его движения спокойны и уверенны. Все делается последовательно, без спешки, это проявляется даже в том, как он ставит чашку. Он поворачивается и идет к раковине. Задница у него потрясающая. Меня наполняет тревога. Господи, только бы он не оказался плохим парнем…

— Вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

Он бросает на меня через плечо удивленный взгляд, его глаза смеются:

— Почему вы спрашиваете? Беспокоитесь, что я нарушу тишину в доме?

— Нет, из простого любопытства.

— Я ни на чем не играю. А по поводу тишины в доме не волнуйтесь, я веду себя тихо.

Пока он кипятит воду, я внимательно осматриваюсь вокруг. Его одежда аккуратно сложена. Я впервые вижу парня, который складывает свои вещи, когда не ждет визита. Может, он гей? Я замечаю строительный мастерок. Возможно, он каменщик? Ему бы пошла каска и клетчатая рубашка, расстегнутая на груди. На одной из коробок стоит открытый ноутбук. Быстро же он подключился к Интернету. Быть может, он часами напролет играет в сети?

Он возвращается к столу и садится напротив меня. Наливает кипяток в чашку и подвигает ко мне. От нее воняет кофе.

— Сколько сахара?

«Тридцать восемь, чтобы перебить этот гадкий вкус».

— Два, спасибо.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше. Мне жаль, что ваш ящик…

— Ерунда. Как-нибудь вы расскажете мне, как это получилось.

— Я хотела достать свой фонарик…

Он не настаивает. Спокойно смотрит на меня.

— Вы давно здесь живете? — спрашивает он.

— Я всю жизнь провела в этом квартале, но в доме живу пятый год. Третий этаж, налево.

— Слушайте, а ваш приятель Ксавье — необычный парень. В его гараже я заметил странную машину. Она похожа на космический корабль из научно-фантастического фильма. Он что, сам ее сделал?

— Он еще мальчишкой увлекался бронированными машинами. Мы знакомы с детского сада. Он хотел стать военным, но провалил экзамены. Сильно переживал. И тогда решил построить себе бронеавтомобиль.

— В одиночку? В своем гараже?

— Он тратит на это все свободное время. Хороший парень. Вы увидите, у нас здесь много приятных людей. Если у вас возникнут вопросы, понадобится узнать о каком-нибудь ресторане или магазине, все равно о чем, обращайтесь ко мне.

— Спасибо. Я недавно приехал и совсем не знаю города. Постепенно исследую его. Сегодня на ужин я купил креветки в остром соусе у продавца-азиата.

«Прощай, Рикардо, я тебя больше не увижу. Мое сердце разрывается на части».

Я проглатываю кофе, чтобы придать себе уверенности. Он бросает взгляд на часы.

— Не хочу отнимать ваше время. У вас наверняка полно дел.

— Я сам распоряжаюсь своим временем. Меня никто не ждет. А вот вы…

— Меня тоже никто не ждет.

— Если бы я знал, то купил бы у китайца побольше креветок и пригласил вас.

«Убийца!»

— Вы и так достаточно сделали для меня сегодня.

Он провожает меня до двери. Мы неуклюже топчемся, не зная, как попрощаться. Если бы я была честной, то посоветовала бы ему не трогать креветки. Но я не осмелилась. Мне до сих пор стыдно. Я предпочла причинить ему страдания, лишь бы не стать посмешищем во второй раз. Это отвратительно!

— Кстати! — восклицает он, возвращаясь к столу. — Не забудьте свой фонарик. Похоже, вы им очень дорожите, раз подвергли себя такому риску…

Мне чудится в его голосе оттенок иронии. Я глупо улыбаюсь — это я делать умею. Беру свой фонарик, и мы расстаемся. Он закрывает дверь. Будь я на его месте, я бы сейчас приклеилась к глазку.

На свой этаж я спускаюсь в странном состоянии. Немного мучает боль в руке, но больше всего — страх, оттого что я выглядела как идиотка. И все же, несмотря на все это, я чувствую себя на удивление хорошо. Я взволнована. Не думаю, что на меня так подействовал кофе.

9

Это глупо, но мне сразу же стало его не хватать. Мне хотелось быть с ним постоянно. Я могла бы помочь ему распаковать его коробки. Мне вполне достаточно просто на него смотреть. Такого со мной еще не было. Это не пылкая страсть. Что-то другое. Наши квартиры, если смотреть через потолок и несколько стен, разделяет от силы пятнадцать метров. Где он спит? И спит ли он вообще? Всю ночь я размышляла о том, как исправить ущерб, нанесенный его почтовому ящику. Вначале решила предложить ему пользоваться вместе со мной моим ящиком, но в итоге отказалась от этой мысли. Представляю лица остальных жителей дома, когда всего через неделю после его переезда они обнаружат наши два имени рядом. Прощай, репутация! Даже Жеральдина не может похвастаться такой скоростью.

К двум часам ночи мне пришла в голову гениальная мысль: я попрошу Ксавье сделать новую дверцу. Тем временем месье Пататра займет мой почтовый ящик, а моя почта может спокойно полежать в его раскуроченном. Решено.

На следующее утро, отправляясь на работу, я подсунула ему под дверь записку:

«Доброе утро, еще раз спасибо за вашу вчерашнюю помощь, вы были очень любезны. Надеюсь, вы простите мне… бла-бла-бла…» и в конце: «Я занесу вам ключ от моего почтового ящика около семи вечера. Если вас не будет дома, зайдите ко мне. С дружеским приветом, Жюли».

Эта незамысловатая записка далась мне тяжелее, чем учеба в университете. Мне было проще написать доклад на двухстах десяти страницах о необходимости оказания помощи развивающимся странам, чем нацарапать ему эти несколько строк. Я мучилась, словно сочиняла сценарий для голливудского фильма. Сто двадцать пять черновиков, более шести миллиардов задействованных нейронов, три словаря, пять миллионов сомнений, более двух часов на выбор заключительной фразы: «До скорого», «С сердечным приветом», «С дружеским приветом», «С любовью» или «Ваша душой и телом».

Затем пришлось думать над тем, как сложить записку и просто ли сунуть ее под дверь или протолкнуть подальше в глубь квартиры. Ведь он может наступить на нее и не заметить или же, открывая дверь, задвинуть мое послание к стене и обнаружить его только при следующем переезде! Если каждая встреча между двумя людьми создает столько проблем, понятно, почему мы размножаемся медленнее кошек, которые вот-вот захватят господство на планете.

Оставив записку, я зашла в булочную за своим круассаном. С самого порога я почувствовала, что в воздухе висит напряжение. И явно не из-за дамочки, покупающей половину багета. Поначалу я решила, что речь идет об очередной стычке с Мохаммедом.

— Как ваши дела, мадам Бержеро?

— Не очень, моя милая Жюли. В жизни не бывает все гладко.

— Что-то случилось?

Лучше бы мне прекратить эти расспросы. Каждый раз знаю, что мне это выйдет боком, но не могу себя остановить. Моя мать утверждает, что я слишком беспокоюсь о людях.

— Только представь, Жюли, не успела я отразить угрозу вторжения Мохаммеда, как Ванесса сообщает мне о своем уходе.

Продавщица появляется из задней комнаты магазина, еле сдерживая слезы.

— Один круассан для мадемуазель Турнель, — сухо бросает ей хозяйка.

Ванесса начинает плакать. Если она еще чуть-чуть нагнется, то оросит слезами мой круассан. У нее вырывается крик души:

— Я беременна, и Максим больше не хочет, чтобы я работала!

Так и есть, ситуация накаляется. Мне нужно что-нибудь сказать, чтобы ее разрядить. И я выпаливаю:

— Но это же чудесно!

Зачем я это сказала? Мадам Бержеро не так часто меня бранила. Последний раз когда мне было восемь лет, и я забыла попрощаться с ней, выходя из булочной. Не следовало отыгрываться за это сегодня утром. Надо же было такое ляпнуть! Она всплеснула руками и разразилась тирадой:

— Дело не в этом! Я потратила два года на ее обучение. Несколько месяцев я работала за двоих, чтобы дать ей время освоиться. И теперь, когда она наконец всему научилась, она меня бросает! Через три недели люди возвращаются из отпусков… И что я буду делать?

Дрожа с головы до ног, Ванесса бросает на меня полные отчаяния взгляды, в которых одновременно читается облегчение, что ее хозяйка переключилась на кого-то другого. Подождав, пока буря утихнет, я вышла из булочной, не забыв попрощаться.

Прибыв в банк, я поняла, что судьба еще не закончила разбираться со мной. Я сразу заметила, что с Жеральдиной творится что-то неладное. В ее взгляде не было привычного восторга юного матроса-романтика, познающего мир. Я села на свое место, и она тут же подошла ко мне, сделав вид, что ей нужен сейф с чековыми книжками.

— Жюли…

— Что случилось?

— Не оборачивайся. Он за нами следит, — прошептала она, показывая глазами на камеры наблюдения, установленные в каждом углу потолка.

Я сделала вид, что пишу. И даже старательно что-то написала. На самом деле мне это понравилось, потому что я всегда мечтала сыграть в каком-нибудь шпионском фильме. Я была бы агентом ЖТ — Жюли Турнель или Женственной Труженицей, супершпионкой, а Жеральдина должна была бы передать мне секретный документ, от которого зависела судьба мира. Она стала бы агентом ЖД — Жеральдиной Дагуэн или Жуткой Дурой и спрятала бы микрофильм… не в своем бюстгальтере, поскольку она их никогда не носит, и не в своих стрингах, так как, несмотря на небольшой опыт работы в разведке, ей все же известно, что это опасно для здоровья… Знаю! Она спрятала бы его в одном из своих огромных уродливых перстней. Да, точно.

— Ты выглядишь расстроенной, Жеральдина…

Она шмыгает носом. Похоже, сейчас расплачется. Неужели угроза, нависшая над миром, столь ужасна? Это уже вторая женщина, которую я вижу плачущей этим утром, они словно сговорились…

— Ты что, беременна? — спрашиваю я.

— С чего ты взяла? Тебе ли не знать, что я одна уже две недели…

— И поэтому ты так расстроена?

— Нет. Вчера вечером Мортань вызвал меня на ковер по промежуточным итогам.

— Уже?

— Он решил сделать это заранее. И постарался на славу. По его утверждению, я полный ноль. Ничего не делаю как надо. Он опустил меня ниже плинтуса, вывалял в грязи. Мне было так плохо, что меня стошнило.

Не обращая внимания на камеры, я оборачиваюсь. Жеральдина действительно выглядит подавленно. Я беру ее за руку.

— Ты же знаешь, какой он. Наверняка он и половины этого не думает. Просто выполняет свою работу. Не принимай близко к сердцу…

— Я его ненавижу.

— Да его все ненавидят. Даже его мать сбежала в Индию, только бы его не видеть.

— Это правда?

— Нет, Жеральдина, я шучу.

— Ну что ж, тебе повезло, что у тебя шутливое настроение, поскольку он сказал, что сегодня утром твоя очередь. Смотри, вон он, выходит из своего кабинета…

10

Судя по всему, нас держат за дураков. Используют метод кнута и пряника. Каждый год многочисленных сотрудников банка приглашают на цирковое представление под названием «ежегодные беседы». «Неформальная встреча для свободного обмена мнениями о работе сотрудников в целях улучшения деятельности предприятия в целом через развитие персонала». Можно подумать! Те, кто через это прошел, прекрасно понимают, какая пропасть отделяет эту якобы действенную программу от реальности.

Чаще всего один или два мелких начальника объясняют вам, почему, «несмотря на неоспоримые усилия», вам не светит повышение зарплаты в этом году. Если вы сопротивляетесь, приводите аргументы, «неформальная и свободная» встреча превращается в судилище инквизиции. На вас беспощадно вываливают все. Сколько раз мне приходилось утешать коллег, о которых буквально вытерли ноги! Со слащавыми улыбочками, опираясь на низкопробные принципы, вам преподают урок, попирая ваше достоинство. По сути, это всего лишь способ оправдать тот факт, что вам больше не дадут пирога, который едят другие. Но к тому времени и аппетит уже пропадает…

Я сижу напротив Мортаня, он читает мне нотацию. Знаете, что такое снежная слепота? Это явление возникает, когда ваши глаза слишком долго подвергаются воздействию яркого солнечного света, отражаемого снегом, и вы перестаете видеть. Так вот, в маленьком кабинете, где еще пахнет рвотой Жеральдины, у меня наступает… не слепота, конечно, а полная глухота от изрекаемых глупостей. Их так много, что мои уши перестают функционировать. Я смотрю, как он жестикулирует, чередуя любезные улыбки с укоризненными взглядами. Он размахивает руками, словно кандидат в президенты, выступающий по телевизору. Мне очень жаль, но у него из носа торчит волос, и это все, что я вижу. Прическа, уложенная гелем, красивая одежда, купленная со скидкой по Интернету, массивные часы, которые всего лишь имитация дорогой марки, — а я не свожу глаз с одиноко торчащего волоса.

Но и не слушая, я прекрасно знаю, о чем он сейчас говорит: этот престижный крупный банк оказывает мне честь, оставляя меня в своих стенах, поскольку, откровенно говоря, по шкале «корпоративного духа предприятия» я получила ноль. Я даже не привела в банк никого из членов своей семьи. Не продала ни одного банковского продукта своим подружкам. Плохой дилер.

Не знаю, сколько времени я уже сижу перед ним, но это не имеет значения. У меня болит рука. Этот мужлан даже не поинтересовался моим здоровьем, хотя прекрасно видел повязку. Толстокожее животное. Жалкое насекомое. Этим вечером ты будешь гордиться собой. Отчитаешься о проделанной работе своему начальнику. Тебе так нравится править своим курятником. Ты уничтожил Жеральдину, теперь топчешь меня. Но ничего, я переживу. А когда мне все надоест, мой Рикардо придет и разобьет твою крысиную физиономию.

— Ну что, договорились, Жюли?

«Понятия не имею, я ничего не слышала».

Он настаивает:

— Обещаете мне об этом подумать? Это в ваших же интересах…

«Ладно, посмотрим».

Я ничего не отвечаю. Встаю со стула и выхожу из кабинета. Меня поджидает Жеральдина:

— Ну что? Как все прошло? Долго он тебя продержал.

— Отлично! Он считает меня перспективным работником и решил поднять мне зарплату на тридцать процентов.

Жеральдина застывает на месте. Лицо ее становится таким пунцовым, словно она проглотила огромную чашку горячего шоколада вместе с ложкой. Когда о ком-то говорят, что он закипает, наверняка имеют в виду именно такое состояние. Я не успела ей сказать, что это шутка. Жеральдина с криком бросается к кабинету Мортаня. Она не стучит — по крайней мере в дверь. Скрывается в кабинете, откуда раздается грохот и рев. Судя по звуку, она набросилась на шефа прямо через стол, сметя все на своем пути. Мортань только успел крикнуть:

— Да что на вас нашло?

В ответ последовала звонкая пощечина: таких громких шлепков я никогда не слышала. Удар дровосека, которым можно уложить на месте быка. Затем наступила тишина. Жеральдина вышла из кабинета немного растрепанная, но с явным облегчением на лице. Время в конторе словно остановилось. Я задавалась вопросом, жив ли Мортань. Не хотелось идти проверять. Мне больше нравилось представлять его бездыханное тело с багровой щекой и запрокинутой головой, которое вылетело из кресла, как манекен для краш-теста после столкновения с контейнером, полным утюгов, на скорости сто тридцать километров в час. Впервые за все время на нас повеяло гармоничной безмятежностью. В этот день что-то изменилось в отделении банка. И во мне.

11

Я люблю навещать Ксавье. Давненько я этого не делала. Его дом стоит вплотную к моему, но атмосфера там совершенно другая. У нас небольшая лестница, скромные квартиры, тогда как в его доме есть консьержка, большой двор с гаражами в глубине, за которыми виднеются тополя ближайшего сквера. Ксавье всегда жил здесь, в квартире своих родителей. Когда он опаздывал в школу, то взбирался на крыши гаражей, пересекал небольшой парк и попадал прямиком в школьный двор через дырку в решетчатой ограде. Мы часто играли вместе. Насколько я помню, он с детства был самым сильным в нашей компании. Честный парень, ни в чем дурном не замешан, средний ученик, в прошлом несколько подружек. Он спокойно проживал свою жизнь до неудачи с воинской службой. Никто так и не понял, что случилось. Он никогда об этом не рассказывал. Зато у него репутация мастера с золотыми руками. В квартале все обращаются к Ксавье, когда нужно что-нибудь припаять или требуется эксперт по сварке, металлу и трубам. Он неплохо зарабатывает в конторе, занимающейся промышленным водоснабжением. За четыре месяца поднялся до бригадира, но ему это не понравилось, поскольку он перестал работать с металлом. Тогда Ксавье попросил вернуть его обратно. Ночами он вкалывает на стройках, а в остальное время трудится над своим опытным образцом.

По Ксавье можно сверять часы. Каждый день, зимой и летом, вы можете быть уверены, что найдете его в мастерской после половины шестого. Он купил два гаража в глубине двора. Ежедневно распахивает их двери настежь и выводит своего механического монстра наружу. Он приобрел старую колымагу, у которой сохранился только мотор. И заново ее переделал, превратив в бронеавтомобиль, способный вызвать зависть у президента Соединенных Штатов. Каждая деталь в нем — настоящее произведение искусства. Дети приходят на него посмотреть, соседи интересуются, как продвигается работа. Если у какой-нибудь женщины возникают проблемы с водопроводом, она зовет Ксавье прямо через окно. С тех пор как развелись его родители, когда ему было восемнадцать лет, я ни разу не видела, чтобы он брал отпуск.

Сегодня, как и предполагалось, я нахожу его лежащим под металлическим монстром. Только ноги торчат.

— Ксавье?

Он вылезает из-под машины.

— Привет, Жюли. Как твоя рука?

— Уже лучше. Спасибо. А как твой болид?

— Я придумал ему имя: КСАВ-1. Что скажешь?

— Звучит неплохо. Все получается?

— Я усовершенствовал подвески. С моими модификациями КСАВ-1 сможет на полной скорости преодолеть ухабистую дорогу, и пассажиры даже не почувствуют дискомфорта. Еще ни одному конструктору не удавалось этого добиться. Мой автомобиль будет таким же красивым, как «Роллс-ройс», и надежнее, чем автобус. Если захочешь, я тебя прокачу.

— Очень на это надеюсь. И когда ты закончишь свой КСАВ-1?

Ксавье, похоже, счастлив услышать из моих уст название своего детища.

— Месяца через два. Работы не так уж много осталось.

— Нужно будет это отметить.

— Ты права. Разобьешь бутылку шампанского о решетку радиатора!

— С удовольствием. Но пока этот великий день не настал, я зашла поблагодарить тебя за то, что вытащил меня из вчерашней передряги.

— Не за что. Ты не раз делала то же самое для меня.

— Я хотела у тебя кое-что спросить. Ты не мог бы сделать новую железную дверцу для почтового ящика?

— Без проблем. Легко. Если хочешь, в эти же выходные и сделаю.

— Это не срочно. В любом случае я пока отдам свой ящик новому жильцу.

— Пусть оставит его себе. Для тебя я сделаю красивую дверцу.

— Можно самую простую. Не хочу тебя утруждать.

— И все же. Ведь ты в первый раз просишь меня сделать тебе что-то из металла!

Всегда рад помочь — в этом весь Ксавье. Я побыла с ним еще немного. Мне хорошо с Ксавье. Есть что-то успокаивающее в том, что ты растешь вместе со своими друзьями детства. Мы сохраняем связь с прошлым и идем дальше вместе. Неважно, что мы говорим и что делаем, главное — мы всегда рядом.

Мы поболтали, он показал мне свои подвески, я ничего не поняла, но мне понравилось, с каким энтузиазмом он объяснял. Люди становятся красивыми, когда занимаются любимым делом. Я не заметила, как пролетело время, и, когда взглянула на часы, поняла, что нужно срочно возвращаться. У меня оставалось всего полчаса до того, как отправиться к обаятельному соседу. После моего вчерашнего жалкого появления я была полна решимости его покорить.

Я встала перед шкафом и принялась перебирать свою одежду. Подумала даже, не надеть ли платье, которое покупала для свадьбы Манон. В каком образе предстать? Легком и доступном? Слишком просто. Утонченном и неприступном? Не пойми что. Без десяти семь мои вещи были разбросаны по всей спальне и гостиной. В итоге я выбрала льняные брюки и красивую блузку с вышивкой, которую никогда не надеваю, потому что ее нельзя стирать — нужно сдавать в химчистку. Без двух минут семь я стояла перед зеркалом в ванной и поправляла прическу. Выпустить прядь? Заколоть волосы? А вот кошки, говорю я себе, долго не раздумывают. И делают котят во всех кустах.

Ровно в семь часов я стучусь в его дверь. Прислушиваюсь к малейшим звукам. Ничего не происходит. В семь ноль одну снова стучу, уже сильнее. Жду. По-прежнему ничего. Его нет дома. Хуже того, он не нашел мою записку. Еще хуже, если он ее нашел, но ему на нее плевать, потому что он отправился спать с Жеральдиной. Через четыре минуты я совсем скисла. Мой план увидеть его снова потерпел поражение. Я понуро спускаюсь на третий этаж и только собираюсь открыть свою дверь, как меня кто-то окликает:

— Мадемуазель Турнель!

Он взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. И вот он уже рядом со мной.

— Я так и подумал, что вы придете вовремя. Поэтому постарался вернуться как можно быстрее. Вы не нашли мою записку — я подсунул вам ее под дверь?

Если бы мне сейчас делали электрокардиограмму, при этих словах на экране появился бы огромный зубец.

— К сожалению, нет. Я только что пришла с работы.

Он держит в руке свою почту. Я сейчас покраснею. Понимаю, что нельзя, но точно покраснею.

— Спасибо, что решили отдать мне свой ящик, — говорит он, — но это совсем необязательно.

— Нет, я настаиваю.

— Тогда я согласен. Нельзя расстраивать красивую девушку.

Я сейчас не только покраснею, но и захлопаю глазами.

— Знаете, — добавляет он, — нам следовало бы обменяться номерами мобильных телефонов. Тогда не пришлось бы писать друг другу записки.

Я краснею, осталось только захлопать глазами. Я заливаюсь хрустальным смехом, как дурочка, которая не поняла вопроса или не хочет на него отвечать.

— И правда, — говорю я. — Но для начала вы должны называть меня Жюли.

— С удовольствием. А меня мои близкие обычно зовут Риком.

Он протягивает мне руку:

— Рад познакомиться, Жюли.

Я поднимаю свою забинтованную ладонь.

— И я очень рада, Рик.

Он осторожно касается моих пальцев. Это восхитительно. Мы стоим вдвоем на лестнице и наконец-то встречаемся так, как я этого хотела. Перед нами моя дверь. В подобных обстоятельствах мне следовало бы пригласить его выпить по стаканчику, чтобы отдать свой ключ от почтового ящика, но по всей квартире разбросана одежда. Мне даже кажется, что на раковине висят мои трусы. Он ни в коем случае не должен туда проникнуть. Если он попытается, мне придется выцарапать ему глаза. У него выжидательный вид. Это настоящий кошмар. Какую бы очередную глупость попросить у Бога, чтобы выбраться из этой ситуации? Землетрясение было бы идеальным выходом. Балла три, пожалуй. Не слишком сильное, но пугающее. Рик возьмет меня на руки и вынесет из дома, туда, где у него не будет никаких шансов увидеть мои трусы. Мы будем помогать людям, уворачиваясь от цветочных горшков, падающих с балконов вместе с велосипедами и собаками. Это было бы здорово!

Но землетрясения не произошло. И спас меня не Рик, а месье Полиньи, пенсионер, который нес огромный пакет. Я воскликнула с подозрительным энтузиазмом:

— Позвольте вам помочь! Мне кажется, вам тяжело.

Рик, разумеется, подхватил сверток, и мы втроем поднялись на верхний этаж. Месье Полиньи вошел в свою квартиру, а мы волшебным образом оказались перед дверью Рика. Я вынимаю из кармана ключ от своего почтового ящика:

— Вот он… Не забудьте повесить на ящике свою фамилию, иначе мне придется беспокоить вас каждый день, чтобы забрать свою почту.

— Это не страшно.

Скажите мне честно, я что, сейчас хлопаю глазами? Я снова смеюсь. Какая же хохотушка эта Жюли! Он продолжает:

— Я не приглашаю вас в гости, потому что у меня много работы. Но мы обязательно встретимся как-нибудь вечерком, вы не против?

«Еще как не против, мой Рикушка!»

— С удовольствием. А в какой сфере вы работаете? Если не секрет…

— Информационные технологии. Восстанавливаю базы данных, что-то в этом роде. А вы?

— А я — в банке. Считаю денежки, но не свои. В центральном отделении «Креди Коммерсиаль».

— Правда? Я как раз подумываю открыть там счет. Но поскольку я недавно приехал, я рассматриваю и другие банки. Было бы забавно…

Соображай быстрее, Жюли. Если он откроет счет в твоем банке, ты будешь видеть его часто, узнаешь все о его делах, просматривая его операции, к тому же сможешь похвастаться, что привела нового клиента. Подумай хорошенько, Жюли, из всех этих причин только одна приемлема. Остальные просто возмутительны.

— Если хотите, я принесу вам документы. Вы сможете сами сделать выбор.

Он согласно кивает и говорит:

— Вынужден вас оставить. До следующей встречи.

Мы снова расстаемся. Мы не настолько знакомы, чтобы поцеловаться. Но уже достаточно знакомы, чтобы ограничиться простым рукопожатием. Поэтому лишь смущенно улыбаемся друг другу.

Лишь придя домой, я осознала, что мы так и не обменялись мобильными телефонами. Проклятие! Но это не страшно. Я придумала беспроигрышный вариант, чтобы увидеться с ним уже завтра.

12

Я тщательно проверила каждую деталь своего плана: он безупречен. Завтра, в субботу, я работаю только до обеда. На обратном пути зайду к Рику и скажу, что у меня сломался компьютер. Насколько я успела его узнать, он не оставит меня в беде. Но прежде, чем насладиться тем, как он бросится мне на помощь, следует для начала вывести компьютер из строя. Причем сделать все как следует. Хотя я совершенно в этом не разбираюсь, все равно не стану ограничиваться удалением какой-нибудь программы. Мне не нужно, чтобы он справился с моей проблемой за пять минут. Великие спасения должны длиться не меньше часа. Иначе в них нет никакой романтики, и остается чувство неудовлетворенности. Поэтому я решила бросить на это все свои силы, не пожалев целого вечера. Вместо запланированного ужина у Сандры я осталась дома, сославшись на необъяснимую головную боль, чтобы в одиночку совершить диверсию против собственного имущества.

Несмотря на то что в моей жизни было немало компьютеров, мне еще ни разу не доводилось ломать ни один из них. На сегодняшний день у меня их два. Один большой, он стоит на письменном столе, и ноутбук, которым я пользуюсь для переписки. Вообще-то я не большая любительница компьютеров. Я заметила, что зачастую люди, подсевшие на Интернет и игры, оказываются оторванными от жизни. Конечно, это полезное изобретение, но все хорошо в меру, иначе у вас могут возникнуть опасные заблуждения: что вы все знаете, все поняли о жизни и имеете сотню друзей. Я предпочитаю жить реальной жизнью, а не проводить ее за клавиатурой.

Конечно, можно сколько угодно критиковать чрезмерное увлечение нынешней молодежи компьютерами, но сейчас они по крайней мере сослужат мне службу и помогут встретиться с Риком. Идея состоит в том, чтобы спрятать ноутбук и рыдать над вышедшим из строя стационарным компьютером. Именно поэтому я стою с отверткой в руках перед зияющей задней частью моего системного блока.

Я никогда еще не видела внутренностей компьютера. Все эти платы, покрытые таинственными схемами… Настоящий лабиринт для электронов. Все очень компактно и заполнено маленькими штуковинами, припаянными друг к другу. Моя невинная жертва скрывается среди них. Я раздумываю, оцениваю, прикидываю и выбираю длинную круглую штучку, втиснутую возле микропроцессора и закрепленную красивыми красными и оранжевыми колечками. Осторожно просовываю отвертку снизу и приподнимаю детальку. Она почти не сопротивляется. Победа! Теперь, как это сделала бы знаменитая шпионка ЖТ, я аккуратно поставлю все на место и сотру отпечатки своих пальцев. После этого, если соседи еще не лягут спать, я рассмеюсь демоническим смехом в своей двухкомнатной квартире.

Мне потребовалось больше часа, чтобы снова закрыть заднюю панель компьютера. Я неосмотрительно перепутала все винтики, а один из них и вовсе куда-то укатился. Не иначе этот дружок электронной детали, которую я только что испортила, вознамерился мне отомстить. Мне с трудом удалось его отыскать. Затем я перешла ко второму этапу своего дьявольского плана: навести в квартире безупречный порядок, чтобы Рику здесь понравилось.

Я редко принимаю гостей, и чаще всего ко мне приходят подружки или приятели, которые не обращают особого внимания на порядок в доме. Хотя после ухода Дидье я многое выбросила, последнюю генеральную уборку я делала в мае, к приезду своих родителей. Просто ужасно, сколько пыли и грязи может накопиться за какие-то три месяца. После наведения чистоты следовало подумать о декоре. Тут мне пришлось во всем делать выбор. Я оставила на стенах фотографии своих путешествий, но убрала подальше любимого плюшевого мишку. Его зовут Туфуфу. Я поцеловала его и попросила прощения за то, что он проведет эту субботу в ящике с моим нижним бельем. Затем красиво расставила посуду и прошлась по квартире, стараясь смотреть на нее глазами мужчины. Что Рик подумает обо мне, увидев мое жилище? Я разложила диски с джазом на видном месте и спрятала песни «АББА». Убрала телепрограмму и положила на ее место диск со старым фильмом. Думаю, даже в Белом доме не принимают таких продвинутых мер. Протерла две медали по плаванию, которые получила еще в шестом классе. Спрятала все книги, в которых говорится о похудении, но оставила кулинарные издания. Мама говорит, что мужчины ценят женщин, которые умеют готовить. В ванной — хотя я не представляю, что он может там делать, — убрала с полки половину всех косметических средств. Закончив, я оглядела квартиру и сказала себе, что мне бы очень хотелось познакомиться с девушкой, которая здесь живет. У меня дома никогда еще не было так чисто и прибрано. Но на часах уже два ночи. Я чувствую себя усталой, но довольной. Ощущение такое, словно я провела этот вечер с Риком. Вот уже несколько месяцев я не делала ничего серьезного для кого бы то ни было. Внезапно мой мозг резко возвращает меня в реальность, и мне становится стыдно. Все, что я сделала этим вечером для Рика, — всего лишь лживая мизансцена, призванная заманить его к себе. Я отвратительная обманщица, но мне на это плевать: завтра он будет здесь.

13

Утро прошло очень быстро. Обычно суббота бывает напряженной, но сегодня — видимо, из-за летней атмосферы и моего внутреннего состояния — все мне давалось легко. Мортань отсутствовал «по личным обстоятельствам», и отделением управляла сияющая Жеральдина. Мне удалось уйти на четверть часа раньше, и я вприпрыжку примчалась домой, чтобы осуществить свой коварный план.

Поднимаясь по лестнице, я поправила свою блузку. Сделав глубокий вдох, постучала в дверь Рика. Послышался шум, и дверь открылась почти сразу.

— Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство…

— …Мы опять забыли обменяться мобильными.

— И правда! Но я зашла узнать, не могли бы вы оказать мне небольшую услугу. Мне очень неловко вас беспокоить, но мой компьютер сломался, а мне в понедельник нужно сдать презентацию. Поэтому я хотела попросить вас…

— Взглянуть на него? Без проблем. Сейчас вам удобно?

«Жюли, тебе должно быть стыдно злоупотреблять любезностью этого парня. Сколько вору ни воровать, а расплаты не миновать. Нечестно добытое добро не приносит пользы. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить».

— Я не хочу злоупотреблять вашей любезностью.

— Об этом не волнуйтесь! Сейчас возьму ключи и вернусь.

Он исчезает в глубине квартиры и тут же появляется, держа в руке связку ключей. Я спрашиваю:

— Разве вам не нужны инструменты?

И тут же пугаюсь, что допустила оплошность. Откуда я могу знать, что придется разбирать компьютер? Агент ЖТ, возможно, уже провалилась…

— Необязательно лезть в материнскую плату, и так будет понятно, в чем проблема… Чаще всего это быстро исправляется.

«Не рассчитывай на это, милый…»

Открыв дверь, я впервые приглашаю его к себе. Я стараюсь выглядеть как можно естественнее. Главное — принять безразличный вид. Чтобы войти в роль, пытаюсь убедить себя, что безукоризненный порядок — обычное явление в моей квартире. Но мне это не удается. Должно быть, это и есть искренность…

— Ну что, где больной?

— Направо, в комнате на столе.

«Прошу тебя, Туфуфу, не говори ни слова, иначе мой план провалится!»

Рик направляется прямо к компьютеру. Он даже не смотрит по сторонам. Ему абсолютно наплевать на четыре часа уборки. Вот они, мужчины. Я могла бы написать крупными буквами на стене прихожей «Женись на мне» или в спальне «Сорви с меня одежду», он бы ничего не заметил.

Он начинает с того, что проверяет подключение. Все теми же уверенными движениями. Без колебаний усаживается на стул, словно находится у себя дома, нажимает на кнопку включения. Я подхожу к нему.

— Как вы поняли, что он сломался?

— Вчера вечером я работала над своей презентацией, и вдруг он погас. И больше не захотел включаться.

«И „Оскар“ за лучшую фантазийную роль присуждается Жюли Турнель! Зал встает, я благодарю публику и плачу перед миллиардом телезрителей, следящих за церемонией награждения в прямом эфире».

Рик ждет, пока отреагирует «центральный процессор», как он его называет. Он спокоен. Я подхожу еще ближе. Делаю вид, что интересуюсь темным экраном, но думаю о том, что мой подбородок находится всего в паре сантиметров от его плеча. От него хорошо пахнет.

— Действительно, есть проблема, — бросает он, набирая на клавиатуре странную комбинацию знаков.

«Какое счастье! Больше слова плохого не скажу о компьютерах. Они великолепны, поскольку даже в сломанном состоянии объединяют людей. И это продлится несколько часов. Я так счастлива, что мой комп сломался!»

На своем лице я чувствую тепло его щеки. Он не осознает, что я почти положила голову ему на плечо. Мужчины этим удобны, они ничего не замечают.

Он пробует другую комбинацию клавиш. Словно четырехлетний ребенок, который пытается играть Шопена на слишком большом для него рояле. Проблема в том, что у него все получается. Компьютер запускается. Я резко выпрямляюсь, пораженная тем, что он способен функционировать после моей диверсии.

«Но это невозможно! Я сама выдернула какую-то деталь вчера вечером! Не могу в это поверить…»

Я ошеломлена, но не могу ничего сказать. Пальцы Рика бегают по клавишам.

— В конечном счете ничего серьезного, — говорит он. — Думаю, что у вас случилось короткое замыкание микросхемы, поэтому он выключился. Сейчас он загружается вполне нормально. Через пять минут все будет в порядке.

Я вне себя от злости. Мне хочется поджечь этот подлый компьютер. Когда нужно, чтобы он работал, он зависает, а когда хочешь, чтобы сломался, он работает. Это невыносимо! В этом агрегате десять тысяч разных деталей, а я умудрилась вытащить единственную бесполезную.

Пока я пытаюсь совладать с эмоциями, Рик проверяет программное обеспечение. Судя по его виду, он рад за меня. А я не могу выдавить из себя ни слова. Мне надо бы облегченно улыбнуться, возможно, подпрыгнуть от радости. Но я даже не успела предложить ему что-нибудь выпить, не успела насладиться тем, как он меня спасает. Немного его тепла, аромат одеколона — это все, что я получила.

— Вот и все, — говорит он, поднимаясь со стула. — Теперь все о'кей.

— Выпьете что-нибудь?

— Нет, мне очень жаль, но я должен сегодня закончить свою работу, иначе завтра у меня не хватит времени на пробежку.

— Вы бегаете?

— Стараюсь это делать как можно чаще. Меня это успокаивает. Голова освобождается от мыслей, а в данный момент я в этом нуждаюсь.

«Жюли, иногда в твоей жизни появляются возможности, которые нельзя упускать. Решайся!»

И я слышу, как произношу:

— Я тоже бегаю. Когда не хромаю, конечно!

— Правда? На какую дистанцию?

— Точно не скажу, за меня это решают пейзажи. Когда они мне надоедают, я возвращаюсь домой!

«Какая поэтичная девушка! Врушка несчастная. Еще расскажи ему, что ты добежала до Швейцарии и, поскольку вокруг было красиво, добралась трусцой до Австрии, не забыв заглянуть на север Италии, где природа просто изумительная».

Он улыбается. Мне он кажется таким красивым. Уверена, что именно из-за его улыбки я осмеливаюсь добавить:

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Еще не закончив фразу, я понимаю, что мне это дорого обойдется, но рассудок в этом деле больше не помощник. Начиная с этого момента моя история превращается в басню под названием: «Красавец, бестолочь и закон подлости в действии». Мораль скоро последует…

Он улыбается еще шире. Похоже, эта идея ему нравится. Я без ума от счастья.

— С удовольствием, — отвечает он. — Там, где я раньше жил, я тоже частенько бегал с соседом. Но вы гораздо симпатичнее, чем он! Обычно я начинаю пробежку в восемь утра, пока нет жары. Вам это подходит?

— Вполне.

— Тогда я зайду за вами без пяти восемь?

— Я буду готова.

Он идет в прихожую. Сейчас он снова меня покинет.

— Удачи с вашей презентацией!

В дверях он колеблется. Думаю, он хотел бы чмокнуть меня в щечку, но не решается. Я знаю, что сделал бы кот на его месте. Он открывает дверь и выходит. Оборачивается в последний раз:

— Тогда до завтра?

— До завтра, и спасибо, что снова меня спасли.

— Не за что.

Легкий кивок, и он поднимается к себе. Я закрываю дверь. Мне кажется, я сейчас разрыдаюсь. У меня на это столько причин!

14

Истинная природа людей познается в беде. Со дна пропасти особенно хорошо видно, что они из себя представляют. И рядом с вами в итоге остается два типа личностей: те, кто вам помогает, и те, кто пользуется вашим бедственным положением. Хочу сразу прояснить ситуацию: я ни разу в жизни не бегала. В лицее у нас был преподаватель, который пытался заставить нас наматывать круги по беговой дорожке стадиона, но в конце концов он отказался от этой затеи. Мы падали, смеялись, прятались за оградой, когда он поворачивался к нам спиной, — в общем, наше поведение было несовместимо с практикой бега. С тех пор я только ходила; конечно, как-то раз мне все же пришлось пробежать дистанцию метров в тридцать, когда меня едва не растерзал злобный маленький пес одной милой старушки, но это был единичный случай. Другая проблема состоит в том, что у меня нет для этого ни специальной одежды, ни обуви. Именно поэтому я упомянула о том, как ведут себя некоторые люди, почувствовав свою власть над вами.

Единственная спортивная особа среди моих знакомых — это Нина. Она перепробовала все: от верховой езды до гимнастики, включая танцы. Предполагаю, что она просто подсела на соревнования и медали. Неутомимая спортсменка. У нее черный пояс по теннису и золото высшей пробы по плаванию. Правда, я не видела ее уже несколько месяцев, и, наверное, не очень прилично являться к ней без предупреждения, чтобы позаимствовать необходимое снаряжение. Но это все же не оправдывает того, что она имела наглость попросить взамен. Будучи клиенткой центрального отделения «Креди Коммерсиаль» и глядя мне прямо в глаза, Нина заявила: «Либо я не плачу за обслуживание счета в течение полугода, либо ты побежишь босиком». Добрая девочка! Будь я на месте пони, еще получила бы сейчас удар кнутом. Самое ужасное, что я на это согласилась.

Вечером я постирала все, что она мне одолжила, чтобы за ночь все это высохло. Шорты чем-то похожи на сценические костюмы той самой группы, диски которой я убрала с видного места, — правда, без блесток. Майка неоновая, а обувь, по всей видимости, была разработана инженерами NASA для полета на Плутон.

Я постаралась поужинать как можно легче, рано легла спать и поднялась в шесть утра, чтобы успеть сделать разминку. Хочу вам сообщить еще один секрет: если бы смешное убивало, этим утром я бы точно была мертва. Чтобы размять свое бедное тело, я попыталась вспомнить упражнения по физкультуре из начальной школы. Я выполнила потягивания, наклоны и мельницу руками, чуть не сбив свой единственный настенный светильник. Туфуфу сидел на кровати, все еще недовольный своим недавним заключением. По его взгляду я чувствовала, что он считает меня ненормальной.

Без пятнадцати семь я была на пике своей формы. Я могла бы разгрузить фуру с рыбой или донести на спине мадам Рудан вместе с сумкой до ее квартиры. В семь тринадцать я дрожала, сидя на стуле, измученная слишком короткой ночью и непривычной физической активностью. В семь двадцать восемь судорожно рылась в аптечке в поисках витаминов, словно наркоманка, которой срочно требуется очередная доза. Откопав две шипучие таблетки, я проглотила их, забыв про воду. В семь сорок семь я напоминала уже ядерный реактор и была готова дать оплеуху первому, кто меня напугает. В семь пятьдесят пять Рик тихо постучал в дверь. Пунктуальный, как и я. Мне это нравится.

Я открываю. Он тихо произносит:

— Привет. Готовы к марафону?

«Милый мой, если бы ты только знал…»

Он окидывает меня быстрым взглядом с головы до ног. Я не хочу даже догадываться о его выводах. Тем временем он добавляет:

— Ну что, вперед?

Утро прекрасно, улица пустынна, словно мир существует только для нас. Рик раскидывает руки в стороны. На нем синие бриджи и черная футболка. Его обувь выглядит нормально. Он говорит:

— Предлагаю подняться к парку бывшего фаянсового завода. Это не слишком далеко, и пейзаж довольно привлекателен.

«Не слишком далеко? На вертолете, может быть, но пешком…»

— Согласна.

Он проводит рукой по волосам и очень уверенно трогается с места. Я устремляюсь за ним следом, как в школе. При этом остаюсь чуть позади, в надежде, что он не заметит моей поступи, которая вовсе не так воздушна, как у него.

— Вы где? — спрашивает он.

Любезным жестом руки он приглашает меня поравняться с ним. И тут происходит что-то невероятное. Мы бежим с ним рядом, в одном ритме. Словно в сцене из фильма о любви. Все идеально, они любят друг друга, и кажется, что они летят навстречу своему счастью, не хватает только ликующего звука скрипок и девушки-дублерши.

Мне хорошо рядом с ним. Словно знаю его много лет. От него исходит какая-то надежность. Он бежит размеренно, похоже, совсем не напрягается. Я наблюдаю за ним краешком глаза. Даже в беге он остается элегантным. Мне очень нравится легкое покачивание его плеч. Пожирая его глазами, я не осознаю, что мое тело уже начинает подавать мне сигналы тревоги. В конце улицы сердце колотится как бешеное, и я уже не чувствую ног.

— Ритм вам подходит? — спрашивает он, даже не запыхавшись.

Я молча киваю, но это ложь. Его красивый профиль, губы и длинные ресницы еще некоторое время отвлекают меня, но к середине бульвара я уже не могу игнорировать пределы своих физических возможностей. С ужасом понимаю, что вот-вот рассыплюсь на кусочки или размажусь о стену, как переспелая груша. Мы минуем сквер, затем школу. Обычно мне требуется минут десять, чтобы добраться сюда, а сейчас мы домчались меньше чем за две. Чтобы придать себе стимул, я представляю, что мы убегаем от страшной опасности. Позади нас изрыгается гигантский поток лавы, в котором плавятся дома. Или же на город напали гигантские скарабеи. Город уже разрушен, скарабеи пытают Туфуфу. Мы с Риком — последние, кто остался в живых, поэтому спасаемся бегством изо всех сил. На нас возложена великая миссия. Оказавшись в укрытии, нам придется много заниматься любовью, чтобы вновь заселить планету людьми. Спасибо скарабеям!

Впереди вижу церковную колокольню. Вот уже много лет я не приходила сюда. Сегодня я выбралась за пределы своего привычного периметра жизни. Разумеется, мне доводилось ездить на машине и дальше, но для машины это слишком близко, а пешком — далеко, поэтому для похода сюда нужны веские основания. Я не раз бывала здесь, когда мама водила меня в школу. Как все изменилось! Скобяная лавка превратилась в агентство недвижимости, химчистка стала магазином уцененных товаров. В душе просыпается ностальгия, но укус судороги быстро отвлекает меня от нее. Я полна решимости держаться. Я просто должна это сделать, чтобы остаться с Риком, чтобы продолжать на него смотреть. Сразу видно, что он любит бегать. У него на лбу нет даже намека на испарину.

Кроме никудышной физической подготовки, я ощущаю некоторую душевную неловкость. Я рядом с ним и должна бы чувствовать себя счастливой. Но я понимаю, что это не мое место. Меня не покидает ощущение, что я занимаю его незаконным путем, лгу ему, перестаю быть собой. Это мешает мне наслаждаться происходящим. К тому же у меня начинает колоть в боку. Я делаю глубокий выдох и внезапно понимаю, что не могу вдохнуть необходимое количество воздуха. Боже, я сейчас задохнусь и упаду. Решено, я обязательно займусь спортом. А пока веду переговоры с каждой частью своего тела, чтобы она держалась до последнего. Моим ногам явно надоело терпеть, они вот-вот устроят забастовку. Левая кажется менее сварливой, но протест нарастает. Легкие благодарны мне за то, что я никогда не курила, но они тоже на последнем издыхании. Моя трахея вся горит и уже не отвечает мне, когда я с ней заговариваю. Спина пытается уговорить меня лечь на землю. Тем временем Рик продолжает бежать, свободный и полный сил. Со своей отросшей за ночь щетиной он похож на вырвавшегося из джунглей дикаря.

За несколько минут мы выбрались из центра города. И теперь двигаемся на север. Я замечаю улицу, на которой выросла. Появляется крыша нашего бывшего дома и высокое вишневое дерево. Я не была здесь с тех пор, как отсюда уехали мои родители. В тот день я спряталась в глубине сада и плакала. Дом стоит на прежнем месте, но он больше не наш. Я сохранила камень из бордюра аллеи. Тысячи раз я проходила мимо него, не обращая внимания, но в последний день взяла его с собой, поскольку он единственный выпал из бордюра. Этот пустячный предмет приобрел огромное значение. Он стал моей реликвией, доказательством того, что все мои воспоминания реальны. Ностальгия снова пытается подобраться ко мне слева, но в эту минуту я, к счастью, чувствую резкую боль в лодыжке. Похоже на растяжение. Боль не оставляет места чувствам. Какое странное путешествие я совершаю этим утром — и телом, и душой!

Лицо у меня, наверное, пунцовое. Волосы прилипли к взмокшему лбу. Жалкое зрелище! Как же у него так легко получается? Может, передо мной киборг, ультрасовременный робот в образе человека? Только мне могло так повезти! Инопланетяне высадились на нашу планету и начали завоевывать ее с моего дома. Я же сразу заметила, что у него странное имя. А сейчас он уводит меня за пределы города, где его ждет космический корабль, замаскированный под ярмарочную карусель. Оказавшись на месте, он сорвет с себя человеческую оболочку и предстанет передо мной в своем истинном свете: в виде желеобразного существа с щупальцами вместо рук и висящими на ниточке глазами.

Так и есть, мой разум помутился. Кровь больше не поднимается в мозг, застряв на уровне ягодиц. Чтобы найти в себе силы, я планирую разрешить себе некоторые поблажки. На следующем перекрестке я позволю немного поныть своим плечам. Через два пешеходных перехода мои глаза могут поплакать. Рик поворачивается ко мне:

— Не хочу показаться вам бесцеремонным, но думаю, мы могли бы перейти на «ты»…

Откуда он берет достаточное количество воздуха для такой длинной фразы, не замедляя речи? Что он сказал? Перейти на «ты»? Мы можем даже говорить друг другу «любовь моя». Дыши глубже, Жюли!

— Полностью согласна.

У меня не хватило дыхания на окончание последнего слова. Рик смотрит на меня.

— Ты уверена, что все в порядке? Если скорость тебе не подходит, скажи, не стесняйся. Тебе следует беречь себя, а то снова начнешь хромать…

Он впервые обратился ко мне на «ты», и это для того, чтобы позаботиться обо мне. Сегодня десятое августа, восемь часов двадцать девять минут. Все просто замечательно, кроме моего сердечного ритма.

Мы пробежали мимо пригородного квартала и направились в сторону бывшего завода. Рик смотрит на меня все чаще, у него встревоженный вид. Представляю, как ужасно я выгляжу…

За высоким решетчатым забором виднеется парк. Рик произносит:

— Сделаем паузу.

— Это необязательно.

— Мне так не кажется.

Возле входа он останавливается.

— Сейчас найдем скамейку, и ты немного отдохнешь.

— Я не хочу тебя задерживать.

Я в первый раз обращаюсь к нему на «ты». Он показывает мне на ближайшую скамью.

— Давай сядем сюда. Не торопись, отдыхай сколько нужно. И если хочешь вернуться, нет проблем.

Мне стыдно. Я не хочу, чтобы он прерывал пробежку из-за меня.

— Беги дальше один, тебе же это нужно, ты сам сказал.

— Все нормально. Я с удовольствием побуду с тобой.

Когда он говорит такие вещи, глядя на меня, я чувствую волнение. Но угрызения совести не дают мне покоя. Внезапно меня осеняет:

— Я просто подожду тебя здесь. Ты беги, а на обратном пути захватишь меня. Я как раз отдохну, и мы нормально добежим до дома.

Он задумчиво смотрит на меня.

— Ты уверена?

— Конечно! Беги спокойно, я тебя дождусь.

Он провожает меня до скамейки. Я опускаюсь на нее, он садится на корточки напротив. Смотрит на часы.

— Нормально будет, если я вернусь через полчаса?

— Просто отлично. За это время я приду в себя, и мы сможем вместе вернуться домой.

Он улыбается и встает:

— Тогда до скорого.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку. Машу ему рукой. Он устремляется вперед. Я смотрю, как он удаляется, легкий, гибкий. Когда он разговаривает со мной, он само очарование, но со спины — это действительно очень плохой парень.

15

Утро предвещает погожий летний денек. Небо абсолютно голубое. Солнечные лучи ласкают мою кожу и озаряют листья липы, под которой я сижу. Легкий ветерок шевелит нежно-зеленую листву. Синицы с писком прыгают друг за другом с ветки на ветку. В парке пока никого нет, за исключением пожилого мужчины, выгуливающего пса на другом конце главной аллеи. Что я здесь делаю?

Я жду мужчину, которого едва знаю, но с которым уже веду диалог, более свойственный семейной паре: «Я с удовольствием побуду с тобой». «Беги спокойно, я тебя дождусь». «Мы сможем вместе вернуться домой».

Очарованная Риком, я даже не обратила внимания на место, где оказалась, и на воспоминания, которые оно вызвало в моей памяти. На этот раз, похоже, штурм ностальгии будет успешным, и вместе с несколькими сообщниками она прорвется сквозь линию обороны.

В последний раз я приходила в этот парк, когда мне было шестнадцать лет. Погода тогда была не такой приятной. Я училась в лицее «больших надежд». Одна из моих лучших подруг Наташа жила как раз рядом. У нее был старший брат Давид. Многие из нас считали его красавчиком. В субботу утром, шестого марта, он разбился на скутере, который только что подарили ему родители. Эта новость стала для нас всех большим шоком. Мы впервые теряли близкого человека, такого молодого и так внезапно. Это были первые похороны, на которых я присутствовала. Я их никогда не забуду. Все эти люди в черных одеждах, стоящие вокруг гроба… Слезы, невыносимое чувство беспомощности, осознание непреодолимой черты между «до» и «после».

Вскоре после этого семья Наташи распалась. Они не смогли справиться с потерей и чувством вины. Глядя на них, я поняла важную вещь: смерть постоянно бродит рядом с нами и никогда не упускает случая схватить тех, кто слишком неосторожно к ней приближается. После гибели Давида мы все повзрослели. Утешая Наташу часами напролет, я приняла решение любить людей, пока они со мной, и говорить им об этом, пока они рядом. С тех пор меня преследует чувство затаенного страха, что каждое «до свидания» может превратиться в «прощай».

В ту пору я много времени проводила с Наташей, чтобы помочь ей пережить трудный этап жизни. Мы приходили в этот парк почти каждый вечер. Устраивались на скамейке, расположенной чуть дальше на боковой аллее. Я вижу ее отсюда. Лавровые деревья вокруг нее выросли. Мы долго разговаривали, часто до самой ночи. На нас даже иногда проливался дождь, но мы оставались сидеть под его струями, дрожа от холода, но довольные тем, что смогли выдержать это маленькое испытание. Я почти забыла об этом. Ведь прошло уже двенадцать лет.

Наташа с мамой не захотели здесь оставаться. Все им напоминало Давида: гимназия, где он играл в гандбол, школа, небольшой магазин, возле которого он встречался со своими друзьями и где работал летом, его комната, дом, звуки скутеров… Их жизнь здесь стала невыносимой. Они переехали.

Я не теряла связи с Наташей, но с течением лет наши встречи становились все более редкими. Она больше никогда не заговаривала о трагедии. Сегодня мы лишь время от времени обмениваемся сообщениями. Она живет в Англии. А я сижу здесь совсем одна, во власти воспоминаний, которые неожиданно нахлынули на меня этим утром. Есть вещи, о которых мне порой хотелось бы забыть навсегда.

Мои ноги расслабляются, дыхание приходит в норму. Меня мучает такая жажда, что я бы с удовольствием выпила затхлой воды из центрального фонтана. Я думаю о Рике. Он должен вернуться через десять минут. Мне кажется, он будет пунктуален. Но как я могу об этом судить? Я совсем его не знаю. Мы встретились меньше недели назад, а он уже занимает все мои мысли. Интересно, это он на меня так действует или же я придаю ему столько значения только потому, что у меня нет ничего другого в жизни? Хороший вопрос. И все же я чувствую, что с ним все по-другому. Он заставляет меня реагировать. Сначала его имя, потом его почта, затем руки, глаза и все остальное. Честно говоря, я считаю, что он — не просто повод разнообразить мою жизнь. Во всяком случае, я еще ни с кем не чувствовала ничего подобного.

Когда я увидела его вдалеке, моим первым порывом было побежать навстречу и броситься ему на шею. Мне удалось себя сдержать только потому, что я знаю: именно из-за таких поступков парни считают нас ненормальными. Я терпеливо ждала его на скамейке. Он по-прежнему бежал легко и даже не запыхался. Остановился передо мной, уперев руки в бока, против света. Статуя греческого бога.

— Ты выглядишь гораздо лучше. Я сожалею, что навязал тебе такой ритм.

— Ты здесь ни при чем. Мне следовало потренироваться, прежде чем бежать с тобой. Надеюсь, ты на меня не в обиде.

Он удивленно поднимает брови:

— Смеешься? Я чувствую себя таким виноватым, что, если бы у тебя разболелась нога, я бы донес тебя на руках.

«Моя нога ужасно болит. Пожалуйста, возьми меня на руки на эти пять километров и прижми к себе крепче, чтобы подлая ностальгия не смогла втиснуться между нами».

Мы добежали обратно рысцой. Физически это было почти приятно. Я ощутила что-то новое между нами, словно наше расставание на полчаса каким-то парадоксальным образом нас сблизило. Нет, я точно ненормальная. Мне начинает казаться, что мои мечты сбываются.

Когда мы подбегаем к нашему дому, меня охватывает чувство глубокой грусти. Мы снова расстаемся, и у меня нет никакого плана, чтобы скорее его увидеть. Мы поднимаемся по лестнице. Он оставляет меня у моей двери.

— До скорого! — бросает он со своей неотразимой улыбкой.

«До скорого» — как я ненавижу это выражение! На меня, которая панически боится потерять людей, эти простые слова навевают тоску. Они означают: не известно, когда состоится встреча. Подразумевается, что все решит случай. Это невыносимо. Я хочу быть уверена, что увижу тех, кем так дорожу. Только в этом случае я смогу спать спокойно. Я должна знать, когда именно мы увидимся. Никогда не следует говорить: «До скорого», нужно уточнять: «Встретимся через неделю» или «Увидимся через два дня», а еще лучше: «До встречи через 18 дней, 16 часов и 23 минуты». Ясно одно — если дело касается Рика, я не хочу ждать восемнадцать дней.

16

Последний раз я спала днем, когда мне было семь лет, — мама заставила. Меня это привело в такую ярость, что я дулась на нее целых три дня — рекорд. Больше она не повторяла попыток. Я ненавижу дневной сон. Иногда я завидую тем, кто может спать днем, но лично для меня это в некотором смысле пустая трата времени, которое дарит нам жизнь. Однако в этот воскресный полдень, расположившись в кресле, чтобы поразмышлять, я неожиданно провалилась в сон. Путешествие на другой конец города и навалившиеся воспоминания совсем вывели меня из строя. Около пяти вечера меня разбудил звонок мамы.

— Все в порядке, дорогая?

— Да, все хорошо. Ты мне не поверишь, но я уснула.

— Ты? Надеюсь, ты хорошо питаешься?

— Разумеется, мама, не волнуйся. Как у вас там дела?

— Сегодня утром уехали Стивенсоны, передавали тебе привет. Отец бродит по саду. Как каждое лето, он собирается соорудить бассейн. Говорит, что тогда ты будешь чаще приезжать… К тому же он пригодится внукам.

«На колу мочало: это уже тысяча семьсот девяносто восьмой намек на появление потомства, которого с нетерпением ждут мои родители. Но события развиваются такими темпами, что папа успеет вырыть бассейн чайной ложкой, и хотя кошки быстрее делают малышей, они все равно не любят воду…»

Мы поболтали минут пять. Даже если мы не сообщаем друг другу ничего нового, этот воскресный звонок — обычай, которым я дорожу. Сегодняшний разговор был немного странным, так как я хотела рассказать маме про Рика, но посчитала это преждевременным. Думаю, через неделю будет самое время.

Сегодня вечером я не стану впадать в депрессию, спрашивая себя, чем он сейчас занят, потому что отправляюсь на ужин к Софи. На этот раз ежемесячный девичник состоится у нее. Нас соберется чуть меньше, чем обычно, потому что многие девчонки уехали отдыхать, но хуже от этого не будет. Наши путешественницы поведают нам о своих приключениях в сентябре, с обязательным просмотром фотографий. Я спрашиваю себя, стоит ли мне рассказывать им о Рике.

Софи живет через две улицы от меня, в новой квартире с окнами на площадь Республики, в самом центре города. Сегодня моя очередь нести десерт, это будет мороженое. Мне очень нравится Софи. Мы знакомы уже больше семи лет. Вместе начинали учебу в институте и сразу подружились. Если хорошенько поразмыслить, то свело нас именно общее чувство юмора. Как правило, нам кажутся забавными одни и те же странности жизни и необычные ситуации. В плане мужчин она гораздо более продвинута, чем я, но серьезно мы разговариваем об этом, только когда одна из нас двоих страдает. Мы немного потеряли друг друга из виду, когда я жила с Дидье, поскольку она не могла ему простить, что он вынудил меня бросить учебу, и постоянно ему об этом говорила. Софи всегда прекрасно разбиралась в жизни других, но совершенно терялась в своей собственной. Ее подружка Джейд чем-то на нее похожа. Мы встречаемся с ней только на этих девичниках, но я знаю, что у нее всегда были проблемы с мужчинами. Если у нее есть парень — это обязательно трагедия, если нет — это катастрофа. Она ищет прекрасного принца, поэтому в итоге всегда испытывает разочарование.

— Привет, дорогуша!

Дверь мне открыла не Софи, а Флоранс. Мне довольно сложно с ней общаться. Она держит всех остальных за тупиц, и это чувствуется. Все свои фразы она начинает с местоимения «Я» и никогда не упускает случая бросить невзначай: «Неудивительно, что у тебя ничего не вышло: кто же так делает».

— Привет, Флоранс.

— Ты покупала мороженое в универсаме? Надо было брать в «МаксиМаге», тебе бы это вышло на десять процентов дешевле.

«А если бы я его украла, было бы вообще бесплатно».

Я протягиваю ей пакет.

— Положи, пожалуйста, в морозилку.

Софи выходит из своей комнаты и присоединяется к нам в гостиной.

— Я пыталась успокоить Джейд, — шепчет она мне. — Она совершенно подавлена.

Но почему Софи едва сдерживает смех?

— Она рассталась с Жан-Кристофом?

— Нет, с ним давно покончено, еще две недели назад. Этого зовут Флориан, он носит футболку с номером 163 на спине.

Чувствую, что она вот-вот рассмеется. Я отвожу ее в сторонку, и мы оказываемся на ее крошечной кухне.

— Как ты можешь смеяться над ее несчастьем?

— Она снова говорила о самоубийстве…

Софи держится из последних сил. Одно только упоминание о попытке самоубийства Джейд вызывает у меня нервный смешок. Конечно, насмехаться над этим недостойно, но по-другому не получается.

— Самоубийство… как в прошлый раз?

— Да, но на этот раз она наверняка удвоит дозу!

Теперь Софи больше не контролирует слезы, которые появляются в ее глазах, пока она улыбается во весь рот. Внезапно она начинает хохотать. Следует пояснить, что в прошлый раз, когда Джейд попыталась покончить с собой, она проглотила десять капсул пивных дрожжей. От этого можно промучиться газами часа два — и только. Самое ужасное, что она вызвала скорую помощь. Хорошо, что приехала женщина, иначе она бы тут же влюбилась в своего спасителя. В этом вся Джейд. Разумеется, она не умерла, зато потом целый месяц у нее были блестящие волосы и крепкие ногти.

Софи встает у раковины, делая вид, что хлопочет над чем-то, пытаясь таким образом переждать, пока пройдет приступ смеха. Я наклоняюсь к ней:

— Представь, если она решит повеситься на туалетной бумаге…

И вот мы обе трясемся от смеха над открытым краном. Из дальней комнаты до нас доносятся стенания Джейд.

— А как твои дела? — спрашивает Софи, вытирая глаза.

— В банке снова неприятности, меня уже все достало.

— Возвращайся в институт, ты же способная.

— Да как-то пока не тянет…

Софи улавливает что-то в моем взгляде. Я отворачиваюсь, покраснев как помидор.

— Жюли…

На кухню врывается Флоранс. Пожалуй, впервые в жизни я рада ее видеть.

— Ну, милочки, что будем пить?

«Если она еще раз назовет меня дорогушей или милочкой, я скажут ей все, что думаю о ее прическе и блузке, от расцветки которой сдох бы хамелеон».

Мы возвращаемся в гостиную. Только что подошла Соня. Она невероятно возбуждена, поскольку нашла мужчину своей мечты. И ей не терпится нам о нем рассказать. Его зовут Жан-Мишель. Он милый, у него хорошая работа, он тоже хочет иметь пятерых детей, как и она. Ее смущает только одна мелочь: он немного странный, потому что считает себя ниндзя. В остальном все просто замечательно.

— Как это — считает себя ниндзя? — спрашивает Флоранс.

— Он коллекционирует книги, сабли, все, что сможет найти. Он даже соорудил себе mizu gumo— специальные ботинки с надутыми пакетами, позволяющими держаться на воде, чтобы выслеживать врага. По квартире он ходит в традиционной одежде с капюшоном, в котором есть отверстия для глаз, и издает короткие крики. Он развесил везде мишени и без предупреждения бросает в них сюрикены…

— Что бросает?

— Сюрикены, металлические звездочки с острыми, как лезвие, краями…

— Это же опасно!

— Он обещает улучшить меткость. А пока часто бросает мимо… Настенные часы разбиты, обои в гостиной порваны. Он даже распотрошил куклу в моей комнате.

— Что, все так серьезно? — удивляется Софи.

— Не то слово. Главное — вовремя увернуться, когда на него это находит. А в целом он спокойный. За исключением прошлой недели. Настроение у него упало, потому что он решил отметить переход на более высокую стадию духовного развития, сделав себе татуировку символа ниндзя на спине и на плечах. А татуировщик ему сказал, что ее все равно не будет видно.

Я осмеливаюсь спросить почему.

— Потому что он чернокожий.

Лучше бы не спрашивала. Софи убегает на кухню. Я остаюсь одна перед Соней, представляя себе ее поразительного Жан-Мишеля, чернокожего ниндзя, и изо всех сил пытаюсь сдержать смех.

Чтобы сменить тему, я спрашиваю о Саре, которая помешана на пожарных. Она тоже девушка со странностями. Ей нужны только борцы с огнем. Она прошерстила все местные казармы и теперь расширила свои охотничьи угодья. Ездит на уик-энды в другие города и даже за пределы страны в поисках мужчины своей мечты. Еще в лицее она устраивала ложные вызовы пожарных, чтобы полюбоваться огромными красными машинами, заполненными мужчинами в форме, готовыми взять ее на руки или сделать ей дыхание «рот в рот». Она просто одержима ими… Летом ее нечасто увидишь, поскольку она носится по стране, чтобы по максимуму использовать балы пожарных. А на Рождество, в горячую календарную пору, отдыхать ей тоже некогда. Трудится как пчелка. Она может явиться к вам без предупреждения только для того, чтобы не прозевать пожарных, которые обходят дома и квартиры. Она уточняет их маршруты, копит деньги. Да, копит деньги, поскольку только в прошлом декабре приобрела аж пятьдесят три календаря…

Джейд выходит из комнаты с заплаканным лицом и садится рядом со мной. Я ее обнимаю:

— Софи мне все рассказала. Держись. Ты должна быть сильной.

Ее глаза полны благодарности, она в слезах прижимается ко мне. В это время Софи, высунувшись из кухни, изображает, как Джейд глотает свои капсулы. Я нервно смеюсь, а Джейд решает, что я плачу вместе с ней. Да, веселый предстоит вечерок… Предвкушаю его заранее. Однако, как я вам уже говорила, — кажется, что вроде бы все уже знаешь, и вдруг какая-нибудь случайная деталь все меняет. Со мной это вновь произошло сегодня вечером, и это было больше, чем просто деталь.

Мы как раз пили аперитив — мускат из Бом-де-Вениз, прохладный и сладкий, который я смаковала, глядя в окно. Перед моими глазами горел огнями перекресток, за ним — площадь Республики. Я задержала взгляд на красиво изогнутых тенях в теплом вечереющем свете. Внезапно мое внимание привлек бегущий силуэт. Рик! Сначала я решила, что у меня галлюцинации, что мое навязчивое состояние сыграло со мной злую шутку, но нет, это был действительно он! Его бриджи, его футболка. Никакого сомнения.

Он поднимается по бульвару, точно так же, как сегодня утром. Он что, не набегался? И почему у него рюкзак за спиной? Что в нем? Куда он направляется?

В эту секунду мой рассудок кричит, чтобы я успокоилась, но моя интуиция перекрикивает его, утверждая, что дело тут нечисто.

— Жюли, ты меня слышишь?

Это Флоранс. Я не могу оторвать глаз от силуэта Рика. Софи касается моей руки:

— Все в порядке?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? У тебя такое лицо, словно ты увидела привидение! Это же не…

«Нет, если бы это был Дидье, я бы просто открыла окно и сбросила ему на голову Флоранс».

Софи выглядывает в окно. Она окидывает взглядом десяток прохожих, но не замечает маленькой точки, которая быстро удаляется.

17

Интересно, так бывает со всеми? Всякий раз, стоит мне влюбиться, наступает момент, когда я хочу знать все о предмете своей любви. Это сродни булимии. Что он читает? О чем думает? Чем занимается? Неуемный голод мучает меня двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Что изнурительно, но, к сожалению, неотвратимо. И сейчас я погрязла в этом по уши. Несмотря на кавардак в голове, я еще способна сознавать, что никогда ранее мое любопытство не достигало подобных масштабов. С Риком все просто чрезмерно. Обнаружилось, в частности, что моя зрительная память достигла в его квартире совершенства. Агент ЖТ превзошла саму себя. Я могу описать вам в мельчайших подробностях все, что видела. Если бы проводился чемпионат мира по игре «Найдите десять отличий», я бы стопроцентно его выиграла. Могу также сообщить по секрету, что во время совместной утренней пробежки я его словно сфотографировала. И теперь способна в точности описать, какие у него руки, как он ставит ноги, когда бежит, его подбородок, наклон головы, то, как он щурится от солнечного света, его улыбку, его особую манеру приподнимать левую бровь, когда он говорит о чем-то серьезно… От меня ничего не ускользнуло. Желание узнать все, подобраться как можно ближе никогда еще не было таким яростным.

Разумеется, существует и оборотная сторона медали. На этой стадии, заполняя пробелы в информации, ты начинаешь додумывать все сама, строить догадки. Это успокаивает и еще больше привязывает к объекту страсти. К великому сожалению, при малейшем сюрпризе, при самом ничтожном расхождении между придуманным образом и реальными фактами на тебя выливается ушат холодной воды. И сразу кажется, что тебя обманули, предали. С этим ужасным ощущением приходит уверенность, что человек ускользает от тебя, собирается с тобой расстаться. Из-за ничтожного жеста, ничего не значащей фразы моральный дух падает и сердце разбивается на части.

В тот вечер у Софи я больше не произнесла ни слова, что для меня нехарактерно. Девчонки сразу оставили в стороне все свои истории, чтобы заняться мною. Я их ни о чем таком не просила, тем более что они, несмотря на трогательные знаки внимания, не могли ничего изменить в моем состоянии. Даже среди подруг, доброжелательно мне сострадавших, я чувствовала себя одинокой. Безумно одинокой.

Добравшись домой в состоянии зомби, я долго не могла уснуть. Лежала в кровати с открытыми глазами и спрашивала себя, почему он снова отправился на пробежку. Либо он просто одержимый, либо за всем этим кроется какая-то тайна, а я остерегаюсь тайн. И обрету покой, только когда найду ключ к разгадке.

Если поразмыслить, этот парень слишком хорош, чтобы быть реальностью. Воспитанный, образованный, красивый, аккуратно складывает свои вещи, даже когда никого не ждет. Конечно, я должна была догадаться! Это как если бы ангорские кошки не оставляли повсюду свою шерсть: такого не бывает. Под милой внешностью наверняка скрывается серийный убийца. Он хладнокровно и методично соблазняет меня, чтобы украсть все мои сбережения. Однако его ждет разочарование. Так ему и надо. После этого он зарежет меня, как кролика, и аккуратно сложит, как одну из своих рубашек, прежде чем закопать в парке бывшего фаянсового завода.

Ночь и весь понедельник я провела в тревожных раздумьях. Это просто безумие. Мы, девчонки, если уж о ком-то думаем, то делаем это постоянно. Он ежесекундно занимает каждый уголок нашего мозга. Вы изо всех сил стараетесь отвлечься, но малейший пустяк, способный вызвать случайные ассоциации, возвращает вас обратно. Пленница наваждения. Я протягиваю клиентке рекламный буклет о семейном страховании — и мечтаю о том, как однажды создам с ним семью. Или выливаю свой чай и вижу, что он почти такого же цвета, как его глаза. А если листаю книгу с кулинарными рецептами «Необычные пироги и торты» — да, я дошла до этого, — невольно отмечаю, что в словах «пироги» и «торты» есть буква «р», как и в имени «Рик». Складка на шторе — и я вспоминаю, как красиво обтягивает его торс рубашка. Любой повод хорош. Я похожа на наркоманку, но не хочу отказываться от этого наркотика. И тогда я пытаюсь отвлечься. Отправляю несколько писем по электронной почте, но заодно ищу в Интернете какую-нибудь информацию о нем, и результат поражает: я ничего не нахожу. Никаких следов ни на одном сайте. У него нет бывших одноклассников, он не участвовал в муниципальных соревнованиях, не учился в каком-нибудь безвестном лицее, не получал диплома по информатике. Словно никакого Рика не существовало. А точнее, словно Рик существует только в текущей реальности. Я снова вижу его жесты, слышу его слова, будто просматриваю материалы судебного дела. И в моей голове начинается настоящий судебный процесс. Я то облачаюсь в адвокатскую мантию, и каждая улика доказывает его невиновность, то занимаю место прокурора, и тогда все его изобличает. Но каким бы ни был приговор, я мечтаю стать его надзирателем.

Чтобы немного развеяться, я попыталась поболтать с подружками по телефону, но и это не помогло… Тогда я заставила себя выйти на улицу, чтобы побыть на солнышке, но в результате просто машинально обошла квартал, ничего не видя вокруг, потому что снова и снова спрашивала себя, зачем он опять отправился на пробежку. В конце концов я вернулась домой, чтобы чувствовать себя ближе к нему. Вы, наверное, считаете меня ненормальной. Когда я подошла к своей квартире, мне вдруг захотелось подняться на его этаж, чтобы, в определенном смысле, побыть с ним. Я могла бы сидеть там на последней ступеньке или свернуться клубочком на его половике, как верный пес. Но в тот момент, когда я уже стояла возле его квартиры, послышался какой-то шум, и я одним сверхъестественным прыжком очутилась внизу. Можно было разбиться насмерть, но он ни в коем случае не должен был увидеть меня здесь. Я металась по своей квартире, словно лев в клетке. Рик занимал все мои мысли, вопросы не давали мне покоя. Это был настоящий кошмар.

Не сумев обрести спокойствие на личном фронте, я решила шаг за шагом провести ревизию своей маленькой жизни и искоренить все, что ее осложняет. Раз уж самое главное от меня ускользает, можно попытаться по крайней мере навести порядок в остальном. В результате я приняла в этот вечер столько важных решений, сколько не принимала никогда.

18

Во вторник утром, не успев прийти в банк, я уже чувствовала себя уставшей. Интересно, Жеральдина будет выглядеть еще лучше на фоне моего плачевного состояния? Когда она открыла мне дверь и я увидела ее стоящей за своим окошком, я не подумала, что она красива — об этом всем давно известно, просто отметила, что в ней появилось больше достоинства, чем раньше.

— Привет, Жюли! Похоже, твой уик-энд прошел весело!

«Она говорит это потому, что я хромаю, или потому, что у меня мешки под глазами?»

— Не совсем, Жеральдина. А ты, я смотрю, в форме?

— Еще в какой форме!

Никогда раньше я не замечала, чтобы она реагировала с таким энтузиазмом. Выходит, иногда полезно давать оплеуху какому-нибудь болвану.

Я отнесла свои вещи к себе в уголок. Поскольку моя первая встреча с клиентом должна состояться не раньше чем через полчаса, я решила поговорить с Жеральдиной. Она стоит возле сейфа и раскладывает недавно полученные чековые книжки. К каждой из них нужно прикрепить листок. Жеральдина пытается сделать это скрепками, но они слишком маленькие, поэтому каждый раз отскакивают ей в лицо, как пружинки. Спрашиваю:

— Можно тебя отвлечь на минутку?

— Разумеется. Видишь, я как раз сражаюсь с этой пакостью. Нас не учили этому на стажировке. Как ты делаешь, чтобы они держались?

— Я беру скрепки из соседней коробки, они крупнее.

Лицо Жеральдины озаряется. Теперь я знаю, какое выражение было у Христофора Колумба, когда он открыл Америку. У Жеральдины это еще круче, поскольку ее глаза к тому же наполняются благодарностью. Подбородок у нее дрожит. Мне кажется, она сейчас заплачет. В эту секунду я говорю себе, что, возможно, зря собралась ей довериться. Особенно когда решается мое будущее. Я отступаю как можно более естественно.

Жеральдина повторяет попытку с чековыми книжками, используя более крупные скрепки. Она восхищенно разглядывает их, растроганная тем, что они больше не отскакивают ей в лицо, затем поворачивается ко мне:

— Ты хотела мне что-то сказать. Тебе нужен мой совет?

В ее взгляде читается нечто похожее на искреннюю доброжелательность. Меня всегда трогает подобное проявление внимания. Все мои колебания тут же улетучиваются.

— Да, я действительно хотела тебе кое о чем сообщить и попросить совета.

— Давай.

В эту минуту Мортань высовывает голову из своего кабинета. Обычно он сухо выговаривает нам, что личным беседам не место в банке, а если мы общаемся на производственные темы, то можно просто звонить из кабинета в кабинет, поскольку это производит впечатление на клиентов. Он нам говорил об этом не раз. Но сегодня утром, на удивление, он ограничивается глуповатой улыбкой:

— Прошу прощения, мадемуазель Дагуэн. Не могли бы вы зайти ко мне, когда у вас будет свободная минутка? Это по поводу досье мадам Болдиано.

Заметив меня, он добавляет:

— Доброе утро, мадемуазель Турнель. Прекрасно выглядите. Хорошо провели выходные?

Если бы Жеральдина знала, кто такой Альфред Нобель, она бы увидела на моем лице точно такое же выражение, какое было у него, когда первый изобретенный им брусок динамита с треском взорвался прямо перед ним. Я буквально остолбенела. А Жеральдина как ни в чем не бывало ответила:

— Зайду, как только освобожусь. Но пока я занята.

— Спасибо, Жеральдина.

Я поражена. Шавка залезла обратно в свою конуру. Жеральдина поворачивается ко мне:

— Так что ты хотела мне сообщить? Ты беременна?

Не дожидаясь ответа, она принимается хихикать, подпрыгивая на месте:

— Отец известен? Ты хочешь спросить меня, нужно ли оставлять ребенка? Знаешь, Жюли, ребенок — это чудо…

Все, Жеральдину понесло. Она складывает руки, как в молитве, обращает взгляд к небу — в данном случае к неоновым лампам — и вдохновенно говорит о любви, о счастье… Настоящий театр одного актера. Я касаюсь ладонью ее руки:

— Жеральдина, я собираюсь увольняться.

Она замирает.

— Ты хочешь уйти из банка?

— Да, подумываю.

— Ты встретила богатого мужчину и можешь больше не работать?

— Нет. Я больше не могу. Эта работа меня угнетает. Даже не сама работа, а то умонастроение, с которым ее нужно выполнять. Мне неудобно перед клиентами, я не согласна с иерархией приоритетов. Так больше не может продолжаться. Я не хочу смириться и безропотно сидеть здесь до пенсии — только не в моем возрасте. Попытаюсь найти место, которое подходит мне больше.

Жеральдина неподвижно стоит еще секунду и внезапно порывисто обнимает меня. Он прижимает меня к себе с искренним волнением. Ее огромный безобразный кулон впивается мне в грудь. Я не решаюсь отодвинуться. Теперь отпечаток ее нелепого украшения останется на мне до конца моих дней. Наконец она меня отпускает и смотрит мне прямо в глаза:

— Знаешь, Жюли, из всех коллег, с которыми мне доводилось работать, ты единственная, с кем мне действительно хотелось бы подружиться. Чтобы быть не просто приятельницами, а именно подругами. Ты хорошая девчонка. И мне очень жаль, что ты уходишь. Но все-таки подумай хорошенько, не губи просто так свою карьеру.

— О какой карьере ты говоришь? Если я останусь здесь, то загублю свою жизнь. У меня к тебе просьба: не могла бы ты узнать, когда я смогу уйти? Я хотела бы сократить срок обязательной отработки, даже если придется отказаться от отпуска.

Ее лицо становится задумчивым. В случае Жеральдины это всегда вызывает легкое беспокойство.

— Только без паники! Я все узнаю.

Моя первая в этот день встреча с клиентом прошла вовремя. Могу вам сказать, как точно узнать, во сколько клиент придет на встречу. Когда он идет о чем-то просить вас, он пунктуален. Если для него это очень важно, он даже приходит раньше. Зато когда ему нужно явиться по вашему приглашению, зная, что вы будете предлагать ему сделать «выгодное вложение», он всегда опаздывает, если вообще не отменяет встречу. Моему сегодняшнему клиенту понадобился кредит для покупки коллекционного автомобиля, который мог уплыть у него из рук. Я просмотрела его досье: женат, двое детей, хорошая должность, которая тем не менее не позволяет ему коллекционировать автомобили. Ну а когда я пролистала отчеты о его расходах, стало ясно, что он тратит больше денег на свое увлечение, чем на улучшение жизни своей семьи. Неужели я должна ввести в долги его семью только для того, чтобы утолить эту подростковую страсть, которая, возможно, и сама скоро остынет? К великому неудовольствию банка, я поступила по совести и попыталась убедить клиента, что он вряд ли получит кредит на эти цели…

Жизнь — странная штука. Теперь, когда я приняла решение об уходе, я смотрю на место своей работы другими глазами. Еще немного, и меня охватит ностальгия. Фабьен, глотающая кофе чашку за чашкой; плакат с красивой девушкой, которая своим видом пытается внушить нам, что безумно счастлива иметь здесь свой счет; Мортань и его глупые речи; Мелани и ее комнатное растение, с которым она разговаривает… Даже с ними мне уже не хочется расставаться. Хочется никогда никого не терять. В отношении Мортаня это, должно быть, объясняется стокгольмским синдромом, когда жертвы в итоге привязываются к своим мучителям. Ощущение еще более удивительное оттого, что я ухожу по доброй воле и в глубине души понимаю, что поступаю правильно. Снаружи меня ждет мое будущее. Снаружи течет настоящая жизнь. Снаружи есть Рик.

19

Одно из ценнейших качеств Ксавье — это умение держать слово. Вот и сейчас он не отступил от своего правила. Пообещал сделать красивую дверцу для моего почтового ящика — и сделал. Можно даже сказать, что перестарался…

Я вошла в подъезд, поглощенная мыслями о Рике и о своей профессиональной ориентации. Однако, сделав шаг вперед, уперлась взглядом в новую дверцу. Ксавье превзошел самого себя. Не удивлюсь, если за образец он взял свой бронированный лимузин. Хотя нет, знаю: для моего почтового ящика он сделал точную копию дверцы сейфа капитана Немо на «Наутилусе». Блестящие медные крепления, крупные заклепки, толстый металл, красивая патина. Все прекрасно подогнано, отполировано. Мне кажется, что это произведение искусства весит не меньше двух тонн и вот-вот обвалится, обрушив всю секцию почтовых ящиков. Рядом с другими дверцами из крашеного железа моя напоминает дверь в камеру Железной Маски.

Я должна обязательно поблагодарить Ксавье, поскольку он проделал огромную работу. Теперь никто не сможет украсть мои рекламные проспекты. Денежные средства банка были бы в большей безопасности за этой дверцей, чем в самом банке. Но мне все же хотелось бы что-нибудь попроще и поскромнее…

Так тебе и надо, Жюли. Отныне эта дверца — твой крест. Если бы ты не исковеркала почтовый ящик Рика, ничего бы этого не было. Поэтому твое наказание будет следующим: все соседи немедленно усомнятся в твоей адекватности, только взглянув на эту жуткую железную дверцу, а лет через пять, состарившись и ослабев, ты даже не сможешь ее открыть.

Из щели ящика торчит записка. Я с опаской вытаскиваю ее, памятуя о застрявших недавно пальцах. «Если хочешь снова увидеть свою почту, приходи за ключом, я в мастерской. Ксавье».

У подъезда его дома из машины выгружает вещи семейство, только что прибывшее с отдыха. Родители все в хлопотах, а дети уже играют во дворе. Вскрикнув, я чудом уворачиваюсь от их мяча, а они хохочут от радости.

Огромный лимузин Ксавье стоит возле гаража в окружении инструментов, устилающих землю. Его металлический корпус сияет и, наверное, сильно разогрелся на солнце, которого сегодня много. На ходу я пытаюсь подготовить благодарственную речь. «Это самая красивая дверца, какую я когда-либо видела!» Нет, это чересчур. Нужно придумать что-то другое. Я замечаю ноги Ксавье, торчащие из-под машины. Меня ждет сюрприз: рядом видна вторая пара ног и как будто даже слышен смех. Я в задумчивости останавливаюсь. Мне прекрасно знакомы старые кеды Ксавье, но кому принадлежат две другие ноги? На какую-то долю секунды в голове проносится мысль, что Ксавье наконец-то нашел себе подружку, которая тоже увлекается машинами. Но волосы на ногах противоречат этой гипотезе, или же она просто пренебрегает эпиляцией, потому что все свободное время посвящает своему грузовику. Черт, я уже стала как Жеральдина — придумываю себе фильмы на ходу. Видимо, она заразила меня, когда обнимала.

Из-под машины снова доносится смех. Слышатся приглушенные голоса. Мужские голоса! Они разговаривают на сленге автомехаников:

— Держи лонжерон, пока я вытяну палец.

— О'кей, ставь шпонку.

Если я буду продолжать стоять молча, то рискую провести здесь целый час, глядя на их ноги. Поэтому решаюсь подать голос.

— Ксавье?

Раздается громкий звук удара. Похоже, кто-то стукнулся головой о металл.

— Жюли? Это ты? Погоди, я сейчас вылезу.

Ксавье выбирается из-под машины. Он смеется. Ударился явно не он. Второе тело не шевелится, издавая слабые стоны. Ксавье отряхивается и весело спрашивает:

— Ты пришла за ключом?

Я не могу отвести взгляда от второй пары ног, владелец которой в свою очередь начинает выползать из-под машины. Ксавье добавляет:

— Ну, как тебе новая дверца?

Его товарищ наконец выбирается на волю. Это Рик. Я бормочу:

— С ума сойти…

— Что?

— Я говорю, что от твоей дверцы можно сойти с ума. Надежная, широкая, ладная, никогда не видела ничего подобного.

Ксавье вытирает руки.

— Полагаю, я заслужил поцелуй, — говорит он, подставляя мне щеку.

Я целую его. Рик выпрямляется, потирая голову. Ксавье прыскает со смеху.

— Когда он услышал твой голос, подскочил, как разжатая пружина! Надо же, как ты на него действуешь!

Оба хихикают, как мальчишки в детском саду. Мне это странно. Может быть, однажды мне кто-нибудь объяснит, почему парни так быстро находят общий язык? Глядя на них сейчас, можно подумать, что они дружат с самого детства и прошли вместе три войны, по очереди спасая жизнь друг другу. И эти два экземпляра — не единичный случай. Поместите двух незнакомых парней в одну комнату, на одну стройку или куда-нибудь еще, и через три минуты они уже начнут обращаться друг к другу на «ты», через пять минут — вместе смеяться над какими-то только им понятными вещами, а через час станут настоящими братьями. Как это возможно и почему такого не бывает у нас, девчонок?

И вот они оба стоят передо мной. Ксавье даже хлопает Рика по плечу, а тот в свою очередь шлепает его по лбу вымазанными в машинном масле пальцами, оставляя на коже боевую раскраску. Если бы я не знала Ксавье так хорошо, я бы решила, что он пьян. Но нет. Хотя неизвестно, что хуже: вести себя так в трезвом виде или быть алкоголиком. Я пытаюсь логически объяснить происходящее:

— Вы что, теперь вместе работаете?

— Рику понадобилась одна штуковина, а я как раз мучился с одной слишком длинной деталью, которую нужно было присоединить к раме. И он предложил мне помощь.

«Рику понадобилась от тебя штуковина? Ксавье, во имя нашей дружбы быстро скажи мне, что это за штуковина. Информация будет добавлена в досье. И будь осторожен, этот тип, возможно, серийный убийца».

Ксавье идет к своему верстаку и возвращается с двумя ключами, связанными проволокой.

— Держи, это тебе, — говорит он.

Я беру ключи и целую его еще раз:

— Спасибо большое. Мне бы хотелось возместить тебе затраченное время и стоимость материалов…

— Об этом не может быть и речи. Это подарок.

— Спасибо, что сделал все так быстро. И к тому же надежно!

— Да, Жюли, могу поручиться, что никто не сможет взломать твой ящик. Кстати, постарайся не засовывать в него руку, так как на этот раз вызволить тебя будет намного сложнее…

И вот они снова гогочут, на этот раз надо мной. Так слаженно, так по-приятельски, что мне хочется влепить кому-нибудь из них пощечину. Кого же выбрать? Моего друга детства или красивого парня, заставляющего меня делать глупости? Сейчас узнаете, мои сладкие…

20

Решив многое поменять в своей жизни, я ничего не делала наполовину. Хозяйка химчистки, расположенной рядом с банком, рассказала мне о девчонках, которые три раза в неделю собираются у входа в городской сад, чтобы вместе отправиться на пробежку. Состав бывает разный, но маршрут всегда один и тот же. По утверждению ее сестры, которая долго туда ходила, атмосфера там вполне приятная. Признаюсь, меня прельщает возможность потренироваться с себе подобными, прежде чем снова отважиться на пробежку с Риком. Теперь мне еще меньше хочется попасть впросак, поскольку я знаю, что потом он будет смеяться надо мной вместе с Ксавье, своим новым лучшим другом. Но я не привыкла опускать руки, и, кто знает, может быть, в следующий раз он будет восхищен?

Кроме того, я приняла еще одно глобальное решение: отныне я буду готовить. Я уже вытащила все книги, которые дарила мне мама, и собираюсь опробовать рецепты. Кстати, нужно будет купить более адаптированные к сегодняшней жизни издания, поскольку я плохо представляю себя за готовкой рагу из белого мяса под соусом из трюфелей или тушеного мяса с бобами, запеченными в глиняной плошке. Надеюсь, что на мои обеды и ужины будут приходить все, кого люблю, но если быть честной, моя главная цель — научиться достойно принимать Рика. Я уже наметила список подопытных кроликов. Сначала позову к себе наименее требовательных гостей, затем постепенно доберусь до тех, кто не упускает ни одной мелочи, а также до тех, у кого слабый желудок. Может, это и не очень хорошо — кормить людей едой сомнительного качества, но ведь кошки тоже приносят дохлых мышей и обезглавленных воробьев, чтобы продемонстрировать свою любовь. Так что лучше уж поупражняться заранее.

А сейчас мы приближаемся к самому главному пункту моей грандиозной программы по изменению жизни. Вопрос должен решиться через несколько минут, а у меня на руках далеко не все козыри. Прежде чем выйти, я проверяю перед зеркалом, как выгляжу. Черные джинсы, пиджак. Серьезная, но не чрезмерно. От волнения у меня сводит желудок. Следует сказать, что игра идет по-крупному. Возможно, вам моя идея покажется нелепой, но могу вас заверить, что я долго над этим думала.

Поднимаюсь по улице и толкаю дверь булочной. Три покупателя. За четверть часа до закрытия здесь мало что осталось из выпечки. Ванесса здоровается со мной, упаковывая два пирога с мирабелью для невысокого мужчины.

Я жду своей очереди. Волнение нарастает. Прямо передо мной молодая женщина ворчит, что закончился хлеб без корочки. Маленький мальчик, которого она держит за руку, тянет ее изо всех сил к витрине с конфетами. Сколько детей замирало перед этими разноцветными сладостями, вцепившись пальчиками в деревянную обшивку витрины!

Подходит моя очередь.

— Чего желаете?

— А где мадам Бержеро?

Ванесса кажется удивленной. Инстинктивно она кладет руку на свой живот, словно опасаясь неприятностей. В булочную торопливо заходит очередная покупательница. Я наклоняюсь к продавщице и тихо говорю:

— Я возьму у вас половину багета, но мне хотелось бы поговорить с мадам Бержеро, если это возможно.

Ванесса успокаивается. Она просовывает голову в дверь, ведущую в заднюю часть магазина, и пронзительным голосом кричит:

— Мадам Бержеро! К вам пришли…

Я отодвигаюсь в сторону. Мое артериальное давление достигает значений кавказского газопровода. Вот-вот сорвет болты на трубах. Мои ладони становятся влажными. Если бы кто-то сказал мне, что однажды здесь будет решаться моя судьба, я бы ни за что не поверила. И все же…

Появляется хозяйка булочной. Похоже, у нее не очень хорошее настроение. Она встает за кассу, с вопросительным видом поворачивается к Ванессе. Продавщица подбородком указывает в мою сторону.

— А! Добрый вечер, Жюли. Прости, сегодня вечером я немного не в себе. Послушай, это же не твое время. Что, приезжают твои родители и ты хочешь заказать торт?

Я нерешительно мнусь:

— Нет, я хотела поговорить с вами…

— Слушаю тебя.

Она никак не может взять в толк, что мне от нее понадобилось.

— Это личное…

Она понимает, что я чувствую себя неловко.

— Что у тебя случилось, моя девочка? Пойдем в заднюю комнату. Там нам будет спокойнее.

Она уводит меня в заднюю часть магазина. За все двадцать пять лет я ни разу здесь не была. В детстве не раз пыталась представить себе это таинственное место, откуда доносились голоса и странные звуки. И теперь моему взору открылась простая маленькая кухня, заполненная разным хламом: корзины, этажерки, стол, накрытый клетчатой клеенкой… Стены увешаны графиками, а на буфете сложены картонные коробки для пирожных. Еще одна дверь, приоткрытая, ведет в пекарню.

— Ну, рассказывай, Жюли, что у тебя приключилось.

— Ванесса по-прежнему хочет уйти?

— Она уволится через две недели, и это сильно осложнит мне жизнь. Почему ты спрашиваешь?

— Значит, вы наймете новую продавщицу?

— Как только мне удастся ее найти. Но, думаю, в августе это будет непросто…

— А если я попытаю счастья?

— Не понимаю.

— Как вы смотрите на то, что я стану вашей продавщицей?

Мадам Бержеро смотрит на меня круглыми глазами.

— Тебя уволили из «Креди Коммерсиаль»?

— Нет. Я сама решила уйти.

Она выдвигает стул и садится. Впервые в жизни вижу ее сидящей.

— Знаешь, Жюли, ты мне очень нравишься, и я буду с тобой откровенна. Я знаю тебя с самого детства, ты умная девочка. Ты училась в институте. Продавщица в булочной — не самая перспективная работа. Будь ты на двадцать лет старше или матерью семейства, я бы согласилась, но здесь я не уверена…

— Уверяю вас, что я долго думала над этим решением. Не могу вам обещать, что останусь на десять лет, но точно не брошу вас внезапно. Поработаю у вас годик, может, два. И уверяю вас, что я не беременна.

Она улыбается. Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы понять, что она не отвергает эту идею.

— Признаться, ты меня сильно озадачила. Обещаю подумать. Я была бы рада работать с такой девушкой, как ты.

— Тогда скажите мне «да».

21

В этом году августовское затишье не для меня. Я живу в напряжении. Мне кажется, мадам Бержеро примет мое предложение. В воскресенье она предложила мне попробовать поработать до обеда. Неожиданно Ванесса стала на меня дуться. Несмотря на то что она сама решила уйти, она ведет себя так, словно я ее подсиживаю.

Сплю я ужасно. Постоянно просыпаюсь, задавая себе множество вопросов о новой работе. Я прекрасно понимаю, что это серьезно и что принятое решение ко многому обязывает, но при этом продолжаю воспринимать работу в булочной как отпуск. Думаю, лучше пока ничего не говорить родителям. Зато я решила поделиться новостью с Софи, которая отреагировала так же, как, без сомнения, отреагировали бы мои родители:

— Да ты с ума сошла! Стать булочницей! Скажу тебе честно, Жюли, в последнюю нашу встречу ты уже вела себя странно, но это уж слишком! Ты подумала о своей тринадцатой зарплате, отпуске, страховке? Ты будешь вкалывать в Рождество и в остальные праздники, когда все будут отдыхать. И потом, прощай интеллектуальное развитие!

— Ты наверняка права. И все же ты не представляешь, насколько лучше я себя чувствую при мысли, что могу быть полезна людям. Мне больше не придется загонять их в угол, продавая дурацкие услуги, я буду просто предлагать им то, что они любят есть.

Софи, похоже, под впечатлением от моего звонка, но я ей еще не все сказала. Попытаюсь подобраться к новой теме осторожно:

— Что ты делаешь завтра утром, часиков в восемь?

— К чему этот вопрос?

— Просто я хочу взять тебя с собой.

— Куда это? Ни один магазин не открывается так рано.

— Так у тебя нет никаких планов?

— Представь себе, есть! Завтра суббота, и я планирую выспаться. Но что ты там задумала?

— Я решила снова заняться бегом и подумала, что ты могла бы составить мне компанию.

Удивленное молчание на том конце провода взрывается возмущенной тирадой:

— Ты снова собралась бегать, когда лето почти закончилось? И к тому же в восемь часов утра? Такими глупостями занимаются по весне и не на рассвете!

— Солнце встает в шесть двенадцать, я проверяла. И потом, я нашла девчонок, которые делают это регулярно, но мне не хочется идти к ним одной. К тому же тебе это тоже будет полезно…

— Так, резюмируем: ты мне позвонила, чтобы сказать, что станешь булочницей и что я толстая!

— Вовсе нет. Скорее — что у меня большие перемены в жизни и я хочу, чтобы моя лучшая подруга была рядом.

«Жюли Турнель, какая же ты сволочь. Эти слова — чистой воды манипуляция, можно даже сказать, удар ниже пояса».

Чтобы не дать ей времени отреагировать, я добавляю:

— Кстати, Софи, я хочу предложить провести следующий девичник у меня.

Новое молчание в трубке. Мне чудится какой-то шум: возможно, это челюсть Софи упала на паркет.

— Софи?

— Что происходит, Жюли? Ты знаешь, что можешь рассказать мне все.

— Ты о чем?

— О твоей жизни. Что означает весь этот кавардак? Обычно, когда переживают очередное разочарование в любви, меняют шторы в комнате или идут к парикмахеру. Но не посылают свою жизнь ко всем чертям.

— Но я вовсе не посылаю свою жизнь ко всем чертям. Я просто ухожу с работы, которая мне ненавистна, снова собираюсь заняться бегом — надеюсь, вместе с тобой — и приглашаю вас всех к себе на ужин. Это все.

— Здесь наверняка замешан мужчина.

— Если бы он был замешан, я бы пригласила на ужин не нашу веселую банду чокнутых одиночек.

— Жюли, не забывай, что я не Джейд. Я хорошо тебя знаю и готова держать пари, что за всем этим стоит какой-то парень. В последний раз ты сошлась с этим дебилом Дидье и месяцы напролет таскала меня на его убогие концерты. Что на этот раз? Ты положила глаз на марафонца и планируешь его обогнать?

Вот за это я люблю Софи. Как сказал бы Ксавье, у нее есть кое-что под капотом. Почти опускаясь до подлости, я отвечаю:

— Вот пойдешь завтра утром со мной на пробежку, я тебе все расскажу!

— Ах ты, мерзкая шантажистка…

— Спасибо, мне будет очень приятно с тобой повидаться. В семь сорок пять у моего подъезда. Не опаздывай!

— Нет, вы на нее посмотрите…

— Извини, больше говорить не могу. Я тоже тебя обожаю. До завтра!

И я кладу трубку.

22

Семь сорок четыре. Я крадусь вдоль почтовых ящиков и нажимаю на кнопку домофона. Осторожно приоткрываю дверь, прижавшись к стене, как показывают в фильмах про войну. Софи наверняка поджидает меня где-то здесь и, насколько я ее знаю, готова наброситься на меня с кулаками. Ослепленная утренним светом, я просовываю голову, чтобы осмотреть окрестности. И тут же подпрыгиваю на месте:

— В твоих же интересах рассказать мне все пикантные подробности, иначе убегать тебе придется от меня.

Софи стоит, спокойно прислонившись к стене и принимая солнечные ванны. Мы целуемся.

— Спасибо, что пришла. Мне немного неловко…

— Не добавляй еще одну ложь к своему позору. У тебя нет никаких угрызений совести. А теперь, когда тебе удалось втянуть меня в свою идиотскую авантюру, рассказывай.

— Знаешь, рассказывать-то особо нечего.

Она пристально смотрит на меня. Если бы я ее не знала, то испугалась бы. Правда, даже зная ее, я все равно пугаюсь. Придется рассказать все, даже то, что мне самой неизвестно. Мы поднимаемся по улице по направлению к городскому саду. Недавно в это же самое время мы бегали с Риком. Чем я могу поделиться с Софи? Я и сама еще толком ничего не поняла…

— Я его уже видела?

— Нет.

— Откуда он приехал?

— Не знаю.

— У него здесь есть родственники, какие-нибудь знакомые?

— Не думаю.

Софи хватает меня за руку.

— Жюли, что это за игры?

— Клянусь тебе, я о нем почти ничего не знаю. Он переехал в мой дом, на четвертый этаж. Сначала я обратила внимание на его имя.

— И как его зовут?

— Рикардо Пататра.

Софи еле сдерживает смех.

— Слушай, если будешь над ним смеяться, я тебе больше ничего не скажу.

— Прошу прощения, но согласись, имя у него необычное.

Я едва заметно улыбаюсь. Софи это замечает, и мы вместе смеемся. Я сдаюсь:

— Ну да, оно смешное, поэтому мне и захотелось взглянуть на его владельца.

На углу улицы мы столкнулись с мадам Рудан. Она опять везла битком набитую сумку на колесиках.

— Доброе утро, мадам.

— Здравствуй, Жюли. Как рано ты поднялась.

— Вот, хотим немного пробежаться.

— Это хорошо, вы молодые, пользуйтесь этим.

Она удаляется с несколько смущенным видом. Что она все время возит в своей сумке? Может, поселила у себя тайных жильцов?

— Ты ее знаешь? — спрашивает Софи.

— Она живет в моем доме. Очень милая старушка, только непонятно, чем у нее все время набита сумка.

— Не пытайся сменить тему. Расскажи мне о Рикардо. Вы встречаетесь?

— Смеешься? Мы еще только присматриваемся друг к другу, точнее, это я присматриваюсь, а он, как мне кажется, просто считает меня хорошей соседкой.

— Мне это совсем не нравится, тебе не стоит к нему привязываться.

— Легко сказать! Думаешь, у меня есть выбор? Я уже ничего не контролирую. Этот парень заполнил собой всю мою жизнь.

Впереди показались высокие деревья городского сада. У входа оживленно щебечет небольшая группа девушек, некоторые уже разминаются. Все они разных возрастов, есть высокие и маленькие, худые и потолще. Нас встречает женщина лет сорока, точеная фигура которой явно свидетельствует об интенсивных занятиях спортом.

— Привет, девчонки! Раз уж вы здесь впервые, добро пожаловать. Вы увидите, у нас все просто. Никаких членских взносов, расспросов, состязаний. Мы не ставим целью подготовку к чемпионату мира! Каждая бежит в своем ритме. Стартуем мы вместе, а дальше — полная свобода действий.

С полдюжины бегуний приветственно машут нам рукой. Мы отвечаем им тем же.

Я прекрасно знаю городской сад, но никогда бы не подумала, что он служит местом для подобных занятий. После окончания уроков тут можно встретить мамаш с детишками. Ближе к вечеру сюда стекается молодежь, а еще позже здесь назначают свидания влюбленные. В полдень в парк приходят офисные служащие, чтобы немного отдохнуть в обеденный перерыв. Мне кажется странным, что такие разные миры сосуществуют в одном и том же месте, никогда не соединяясь.

Маленькая группа бегуний устремляется вперед. Мы с Софи следуем за ними. С первых же шагов становится понятно, что у всех разный уровень подготовки. Совсем юная девочка, казавшаяся такой спортивной, быстро остается в хвосте, а та, что покруглее, оставляет нас всех позади. Софи бежит, глядя на свои кроссовки.

— Что ты делаешь? Подними голову, иначе врежешься в столб.

Не отрывая глаз от своих ног, она отвечает:

— Вот уже десять лет я не видела, чтобы они так быстро двигались. Это завораживает.

— Еще спасибо мне скажешь, что я тебя в это втянула…

— И не мечтай. Я еще не получила свою порцию пикантных подробностей…

Я могла бы ей рассказать, как Рик обнимал меня, что его руки самые нежные из всех, что я знаю, а его глаза почти такие же потрясающие, как и его задница. Все это правда и наверняка удовлетворило бы ее любопытство, но зато испортило бы чистоту моих ощущений, а я этого не хочу.

— Вы часто видитесь?

— Я все время пытаюсь увидеть его. Использую любые предлоги. Угодила уже не в одну нелепую ситуацию в попытках встретиться с ним.

— Тебя послушать, так складывается впечатление, что ты бегаешь за ним уже несколько недель.

— Мне вообще кажется, что я бегаю за ним не один год.

— Ты хоть пыталась поговорить с ним об этом?

— С ума сошла? Он решит, что я нимфоманка, которая бросается на все, что движется.

Группа бегущих девушек начинает удаляться от нас. Незаметно для себя мы с Софи замедляем бег. Замедляем — это громко сказано. Скорее, тащимся как черепахи. Ненадолго же нас хватило.

— Но если ты о нем ничего не знаешь, что тебя в нем так привлекает?

— Ничего. Или, скорее, все. Его жесты, его галантность, какая-то спокойная уверенность, которая от него исходит…

Я с задумчивым видом начинаю его себе представлять. Софи присвистывает:

— Судя по всему, ты здорово втрескалась. Я ни разу не слышала, чтобы ты говорила так о ком-нибудь из своих мужчин.

— Скажешь тоже — «моих мужчин»… У меня и был-то один Дидье, который вынудил меня бросить учебу, не давал видеться с тобой и заставлял слушать свои дебильные песни. Он даже ни разу не сделал над собой усилие и не посмотрел хотя бы один из фильмов, которые мне нравились. Он отрезал меня от меня самой. Это был настоящий паразит. С Риком все по-другому. Он не ищет, к кому бы прилепиться. Он решает — он делает. Я никогда еще не встречала такого мужчину.

Мы остановились. Наши бегуньи уже скрылись из виду. Софи смотрит на меня с легкой усмешкой:

— Это из-за него ты решила заняться бегом?

— Да. Не смейся надо мной, но я надеюсь произвести на него впечатление.

— Лучше не теряй времени и сразу учись летать, поскольку, даже не будучи специалистом в этом деле, я вижу, что большие дистанции тебе не по плечу.

Я со вздохом пожимаю плечами.

— Я знаю.

Мы пробежали всего метров четыреста и уже взмокли. У меня болят ноги, на лице Софи застыла гримаса напряжения. Нас снова разбирает смех.

— А у тебя что с Патрисом? Ты мне давно о нем ничего не рассказывала.

Софи поднимает лицо к солнцу и закрывает глаза. Затем залпом выпаливает:

— Он проводит отпуск с женой, и, думаю, мне пора перестать верить его обещаниям. В конечном итоге наша пара оказалась пустым звуком. Для меня он — надежда, а я для него — всего лишь очередная любовница.

Я не знаю, что блестит у нее в уголке глаза — слезинка или капелька пота. Спрашиваю:

— Что ты собираешься делать?

Софи смотрит на меня.

— Попытаюсь стать свободной.

Она улыбается и продолжает:

— Хорошая попытка перевести разговор, но сейчас не моя очередь рассказывать. Моя история подходит к концу, а вот твоя только начинается. Знаешь, Жюли, у меня было больше парней, чем у тебя. Но я сейчас открою тебе один секрет, которым ни с кем никогда не делилась и в котором с трудом признаюсь даже себе. Все эти отношения, все эти любовные истории ничему меня не научили. Они лишь избавили меня от иллюзий и наивности, с которой мы все бросаемся в свой первый омут любви. Я тебя очень люблю. Когда мы только познакомились, ты казалась мне старомодной со своими принципами, тогда как я не пропускала ни одного приключения. Единственный серьезный роман у тебя был с Дидье, и я до сих пор не понимаю, как такая умная девчонка, как ты, дала обвести себя вокруг пальца этому кретину. Но ты это сделала со всей своей искренностью. Возможно, в этом и есть секрет счастья. Сейчас ты говоришь об этом Рике так, как я никогда не смогла бы рассказать ни об одном из своих мужчин. Я многого не знаю, но по крайней мере поняла одну вещь. Настоящее чудо — это не жизнь. Она бурлит повсюду. Настоящее чудо, Жюли, — это любовь.

23

Воскресенье наступило очень быстро. Я больше не видела Рика и от этого испытываю грусть и одновременно досаду. Досаду, потому что знаю, что он снова бегал куда-то с рюкзаком за плечами, еще более увесистым, и я постоянно спрашиваю себя, чем он может заниматься. Но если оставить в стороне эти вопросы, мне его очень не хватает. И все же я больше не стану пускаться в дьявольские авантюры, чтобы получить то, чего мне не дает судьба или он сам. Я слишком боюсь, что снова вмешается закон подлости.

Мадам Бержеро назначила мне в булочной встречу в половине седьмого утра. Она велела мне постучать в дверь запасного выхода, из соседнего двора. Рядом на тротуаре Мохаммед уже весь в трудах — выстраивает в ряд свои ящики с овощами в лучах восходящего солнца.

— Доброе утро, Жюли, что заставило вас подняться в такую рань?

— Доброе утро, Мохаммед. Я иду работать в булочную. Сегодня утром нечто вроде пробного сеанса.

Всегда такой спокойный, на этот раз он хмурит брови:

— Что вам пожелать? Удачи?

— Я думаю, все будет в порядке.

— Тогда удачи! И не робейте перед Франсуазой. На самом деле она добрая.

Франсуаза? Мохаммед называет мадам Бержеро по имени? Я даже не знала, что оно у нее есть. Это странно: все свое время они проводят в спорах, словно два конкурирующих промышленных магната, а он называет ее по имени…

Мне пора идти, и я, к сожалению, не могу продолжить беседу. Я рада, что смогла обменяться парой слов с Мохаммедом, на меня это действует успокаивающе. Постучав в заднюю дверь, я чувствую, как от волнения сводит живот. Мне открывает мадам Бержеро.

— Это замечательно, что ты пунктуальна. Входи скорее и тщательно вытри ноги, я представлю тебя остальным, но только очень быстро.

В пекарне я вижу пятерых человек, которые суетятся и громко разговаривают друг с другом, пытаясь перекрыть гул вентиляторов большой печи. В воздухе царит аромат теплого хлеба, смешанный с запахами круассанов, сдобы, шоколада и, возможно, даже клубники. Только вдохнув все это, я уже прибавила три килограмма веса.

Мадам Бержеро объясняет:

— Это наша пекарня. Командует тут Жюльен. Здесь выпекается хлеб и венская сдоба. Никогда не крутись без нужды на проходе. Если чего-то будет не хватать в магазине, обращайся к Жюльену и больше ни к кому.

Я едва успеваю поздороваться, как она уже ведет меня в другое помещение, расположенное в глубине.

— Здесь находится «лаборатория», и это не то же самое, что пекарня. Тут главный Дени, он вместе с двумя помощниками готовит все кондитерские изделия.

Я даже не знала, что существует такое различие. Пекарня, лаборатория… Пытаюсь усвоить всю информацию, которой меня буквально бомбардируют. И ощущаю себя двенадцатилетней девочкой на экскурсии с преподавателем.

— Теперь идем в магазин, продолжим там. Сегодня тебе повезло, народу много не будет, но обычно воскресное утро — довольно напряженное для нас время.

Мы проходим мимо широкой тестомесилки. Один из работников проверяет температуру теста. Он с любопытством смотрит на меня. Пахнет мукой и дрожжами.

Когда мы пересекаем маленькую кухню, мадам Бержеро спрашивает:

— У тебя есть халат?

Я отрицательно мотаю головой.

— Я так и думала, поэтому приготовила для тебя халат, который носила сама, когда была помоложе. Ты стройнее, чем я тогда, но на сегодня сгодится. И потом, мне будет приятно, что наденешь его именно ты.

Времени на эмоции нет, мадам Бержеро уже в магазине.

— Тебе нужно подобрать волосы, так будет опрятнее. Как только придет Ванесса, поможешь ей все разложить по местам. Хорошо, что ты знаешь ассортимент, это твое преимущество. Нужно будет поторопиться, мы открываемся в семь часов. Сегодня утром будешь просто отпускать товар, кассой займусь я сама. Я тебе доверяю, но мне также известно, что, какой бы легкой ни казалась эта работа, если смотреть на нее с другой стороны прилавка, для начинающих темп слишком высок и они часто путаются с расчетами и сдачей.

Она смотрит на меня:

— Тебе все понятно?

— Думаю, да.

На самом деле нет. Я боюсь совершить оплошность, обратиться не к тому человеку, не понять, чего хочет покупатель. На помощь!

Приходит Ванесса. Становится ясно, что она не собирается облегчать мне жизнь. Она едва смотрит в мою сторону, разговаривает как с низшим по званию и не дает мне спуску.

«Держи поднос прямо, а то все свалится». «Шевелись быстрее! С такими темпами ты не справишься, когда очередь выстроится на улице». «Разуй глаза, и увидишь разницу между этими батонами!»

Ванесса очень плохо восприняла тот факт, что я займу ее место, и теперь будет ставить мне палки в колеса. В пекарне обстановка в буквальном смысле накалилась: круассаны чуть не подгорели. У Жюльена разъяренный вид, и никто не решается с ним заговорить. Лезвием он раздраженно намечает бороздки на первых багетах, прежде чем отправить их в печь.

В глубине я замечаю Дени, который вытанцовывает вокруг своих пирожных с пакетом кондитерского крема. Вы и представить не можете, сколько всего и с какой скоростью нужно сделать, чтобы люди затем могли позволить себе спокойно съесть бутерброд или отведать заварное пирожное.

— Что застыла? — ворчит Ванесса. — Здесь тебе не театр. Пора открываться.

Я заняла свое место за прилавком, готовая встретить полчища покупателей. Ванесса идет к входным дверям. Хотя на улице я замечаю всего одного человека, воображение подсказывает мне, что по бокам от входа притаились сотни других людей, готовых хлынуть внутрь, как орды варваров на спящие деревни… Когда дверь открывается, я жду, затаив дыхание. Но вижу лишь невысокого старичка, который направляется к нам мелкими шажками.

— Доброе утро всем, — бросает он от двери. — Э, да у вас новенькая!

Мадам Бержеро сама любезность:

— Здравствуйте, месье Симеон! Как вы себя чувствуете в этот погожий день?

— Спасибо, хорошо.

— Вы идете сегодня проведать жену?

— Да, я собираюсь к ней. Ей больше нравятся ваши лимонные пироги, чем мне, но это моя Симон…

Мадам Бержеро наклоняется ко мне:

— Для месье Симеона два лимонных пирога и один багет, не поджаристый. Пироги не заворачивай, а положи в коробку.

Мне удается довольно быстро найти пироги, с этим я справляюсь. Коробку тоже ловко складываю, но вот с лентой возникают проблемы. Ванесса одаривает меня презрительным взглядом. За стеклом витрины мне уже видятся выстроившиеся в ряд судьи, которые поднимают свои таблички с оценками, как на соревнованиях по фигурному катанию. Жюли, Франция: два, один, один. Неудача с лентой лишает меня места на пьедестале. Мадам Бержеро уже дала сдачу, а месье Симеон все еще ждет меня. Когда я протягиваю ему пакет, он старается быть любезным, но по его раздраженно дрожащей руке я понимаю, что обычно это происходит быстрее.

Он уходит. Это был мой первый клиент. Меня не покидает ощущение, что я опять начинаю все с нуля. Сейчас такие мысли для меня не редкость.

24

Когда у меня наконец появляется время взглянуть на часы, я чувствую глубокое разочарование. Только половина одиннадцатого, а мне кажется, что я выдавала хлеб и пирожные целую неделю без перерыва. Ванесса слегка расслабилась. Мадам Бержеро по-прежнему величественно возвышается за кассой, неизменно внимательная к покупателям. С темными волосами, безукоризненно уложенными в пучок, со своей благородной внешностью и осанкой, она временами напоминает оперную диву, сердечно принимающую своих поклонников после сольного концерта.

Жюльен оказывается очень милым, и вскоре я начинаю неплохо разбираться в хлебе. С пирожными несколько сложнее. У меня давно с этим проблемы. Помню, когда отец приносил домой какой-нибудь десерт, мне часто приходилось пробовать его, чтобы понять, что это такое. Здесь я не могу этого сделать.

Не знаю, сколько я протянула багетов, завернула круассанов, птифуров и пирожных, но пальцы у меня гудят. Все здесь для меня в новинку. В этом особенном мире свежий хлеб — это теплый хлеб. У меня кружится голова от непрерывного мельтешения покупателей и рабочих, которые подносят все новые порции выпечки. Я еле успеваю поворачиваться и даже начинаю считать себя недостаточно крепкой для этой профессии, и все же на душе у меня хорошо. Ничего общего с атмосферой, царящей в банке. Клиенты здесь совсем другие. Нет, не так. Клиенты как раз те же, но приходят они сюда совершенно в ином расположении духа. В банке, за исключением немногих из них, люди чувствуют себя в положении слабого. Они молчаливы, сдержанны, озабочены и говорят только о деньгах. Сюда же они приходят раскованными, в элегантной одежде или в шортах, с детьми и с желанием доставить себе удовольствие. Мы нечасто об этом задумываемся, но хлеб едят все: и богатые, и бедные, люди всех религий, разного происхождения. За одно только утро я увидела половину жителей своего квартала. Это забавно. Продавщица цветов выглядит более спокойной, чем на работе. Я никогда еще не видела хозяина автомастерской в белой рубашке, а аптекаря — в яркой тенниске. В половине двенадцатого к нам даже зашел Ксавье:

— Так… А ты что здесь делаешь?

— Пытаюсь переквалифицироваться. Что будешь брать?

— Один багет, четыре сладкие булочки и одну сдобную, пожалуйста. Так странно заказывать это у тебя…

Он смотрит на меня, словно видит в первый раз.

— Ты классно выглядишь с такой прической…

— С вас одиннадцать пятьдесят, — перебивает его мадам Бержеро.

Вот уже с четверть часа она наблюдает за Мохаммедом через окно. Он сложил в стопку пустые ящики, которые на десять сантиметров возвышаются над витриной с пирожными. Похоже, снова будет война. Я уже слышу вой противовоздушных сирен и вижу, как в ООН собирается экстренное заседание. Держу пари, что, как только у мадам Бержеро выдастся свободная минутка, она отправится к Мохаммеду, чтобы прочесть ему одну из своих лекций об экономическом протекционизме и управлении торговыми зонами. Это забавно, потому что, несмотря на всю свою любовь к людям, когда дело касается ее магазина, она становится похожа на министра торговли, отстаивающего свои интересы перед Советом Европы. При этом она активно использует современные экономические и технические термины. Откуда в ней это? На кухне я видела только журналы о жизни знаменитостей…

Странно, но сегодня утром я ощущала на себе взгляды многих людей. Работая здесь, я некоторым образом проникаю в частную жизнь моих покупателей. Слушаю их истории, новости, каждый из них немного раскрывается, и я узнаю о нем какие-то личные подробности. Такого никогда не бывает в банке. Но и покупатели оценивают меня, приглядываются ко мне и, доверяя свои тайны мадам Бержеро, спрашивают себя, достаточно ли я доброжелательна, достойна ли доверия, чтобы выбирать им пирожные и дотрагиваться до их хлеба. Я нахожу это трогательным.

Двенадцать пятнадцать. Чувствую себя разбитой. Ванесса держится молодцом, а мадам Бержеро по-прежнему свежа, как роза. Мои мысли путаются, я заново упаковываю заварные пирожные «Саламбо», которые перепутала с «Сент-Оноре»… Подаю вместо кофе шоколад и наоборот. Бестолковая ученица. Ванесса, похоже, не сердится на меня за это. Хозяйка делает вид, что не замечает моих промахов. К счастью, скоро уже час дня, и мои мучения закончатся.

Внезапно в хвосте очереди я замечаю Рика и совершенно теряюсь. Мне приходится изо всех сил напрягать внимание, чтобы понять разницу между круглым деревенским хлебом и формовой булкой. Перед Риком стоят четыре покупателя. Кажется, он меня еще не видит. Опустив голову, упаковываю пирожные и бегу в подсобку узнать, остались ли еще багеты. Два покупателя. Он в бермудах и темно-синей футболке. Небритый. Я не видела его уже четыре дня, шесть часов и двадцать три минуты. Не знаю, верите ли вы в приметы, я — да, особенно когда они меня устраивают. Если, отправляясь в лицей, я видела собаку в соседском саду, для меня это означало хорошую оценку по контрольной. Если к тому же она давала себя погладить сквозь ограду, я была уверена, что точно получу пятерку. Собаку звали Клафути, и это был мой талисман на пути в школу. В данном случае я не знаю, кого бы мне погладить на удачу. Можно, конечно, попробовать погладить Ванессу, но, боюсь, это будет неуместно, да и слова «хороший песик» ей вряд ли понравятся… Я специально не торопясь упаковываю яблочный пирог, чтобы Ванессе досталась женщина, стоящая перед Риком. Мысленно загадываю: если все получится и обслуживать его буду я, значит, мы будем любить друг друга всю жизнь. Ванесса отправляется в подсобку за очередным заказом. Я медленно перевязываю коробку лентой, словно детсадовский ребенок, старательно завязывающий шнурки. И даже точно так же высовываю кончик языка. Ванесса возвращается и занимается женщиной. Ура, победа! Я поднимаю голову, и Рик меня узнает. Теперь с полным правом можно сказать, что мне удалось хоть раз застать его врасплох. У него изумленное лицо, еще хуже, чем было у Альфреда Нобеля с его динамитом.

— Здравствуй, Рик!

Он запинается. Никогда не думала, что такое возможно.

— Ты же вроде работаешь в центральном отделении «Креди Коммерсиаль»…

— Я работаю здесь только сегодня утром, пока мадам Бержеро не примет решение.

У него явно растерянный вид. Он продолжает:

— Это у тебя я должен просить что мне нужно?

«Да, Рик, проси у меня все, что хочешь!»

— Я здесь для тебя, то есть я хотела сказать именно для этого.

— Тогда половину батона и две пиццы из тех, что остались.

«Что, больше нет желания отведать китайской кухни?»

Упаковывая его заказ, спрашиваю как бы невзначай:

— Ты бегал сегодня утром?

— Нет, вчера я поздно лег, были кое-какие дела.

«С кем? Надеюсь, не с девушкой? А две пиццы — это для двоих или для тебя одного на два приема?»

Он смотрит на меня. И неожиданно произносит:

— Хочешь, поужинаем вместе на следующей неделе?

Я сейчас упаду в обморок. Усталость, все эти названия выпечки, маленькие причуды покупателей, мрачный взгляд Ванессы, безумная мадам Крюстатоф, которая два часа выбирает себе пирожные, а теперь еще внезапно появившийся Рик, приглашающий меня на ужин, — это уже слишком. Я незаметно опираюсь на рабочий стол и пытаюсь ответить ему так, словно его слова не взорвались в моей голове настоящим фейерверком:

— С удовольствием, но приглашаю я. Поужинаем без изысков у меня. Идет?

— Идет. В пятницу вечером нормально?

Я делаю вид, что задумалась, чтобы дать понять, что по горло завалена делами.

— Да, мне это подходит.

— Отлично.

Усталость забыта. У меня уже не болят ноги. Я снова умею считать до трех. Пирожные с вишней меня больше не пугают. Меня вообще ничего не пугает. Я счастлива.

25

Все навалилось, как снежный ком. Не успела я прийти в себя от утренней работы в булочной, как уже пора возвращаться в банк. Непонятно, правда, зачем. Моя бабушка была права, когда говорила: «Жизнь каждый день преподносит нам уроки». Она была настоящим кладезем мудрости. К любой ситуации умудрялась найти пословицу или афоризм, которые просто выводили из себя окружающих. Я недолго знала своего дедушку — он умер, когда мне было восемь лет, но прекрасно помню, как однажды он чуть не набросился на нее с кулаками. Это случилось, когда он вернулся домой после аварии, в которой сгинул его любимый новенький автомобиль. Бабушка тут же обрушила на него целую вереницу сентенций: «Главное — никто не умер», «Одну потерял — десять найдешь», «Это все же лучше, чем съесть крысу на свадьбе» — последнее что-то вроде афганской поговорки… Причем она выдала ему все это, даже не подняв глаза от морковки, которую чистила. Вот тут я и увидела, как дедушка изменился в цвете быстрее, чем новомодный зонт-хамелеон под дождем. Но даже несмотря на эту почти криминальную историю, я бы хотела послушать мнение бабушки о том, что происходит в банке.

Жеральдина сидит в кабинете Мортаня, оттуда доносятся смех, гогот и, похоже, даже звук поцелуев. Понимаю, что для любви нет преград, но все же. Согласитесь, что для начала лав стори существует много иных способов, кроме удара по лицу, особенно если атакует молодая женщина. Теперь-то я понимаю, что кошки действуют точно так же. Это наводит на определенные мысли. В пятницу, когда Рик придет в гости, я неожиданно прыгну на него со шкафа и для начала хорошенько тресну бейсбольной битой. Потом вырву у него клок волос и расцарапаю его красивую физиономию. После чего мы будем просто обожать друг друга. Жизнь не так сложна, как кажется, когда понимаешь механизмы ее действия…

Трудно поверить, но мне не хватает запаха хлеба. Вот уже два дня я перебираю в памяти мельчайшие подробности воскресного утра, снова слышу голоса покупателей, вижу мадам Бержеро. Взвесив все «за» и «против», прихожу к мысли, что это не такая уж глупая затея — работать с ней.

Мой телефон звонит. Я снимаю трубку. Это Мортань. Немного наклонившись вперед, я вижу, как он разговаривает со мной, сидя всего в нескольких метрах. Без трубки его голос слышно даже лучше. Вот он, прогресс.

— Жюли, не могли бы вы ко мне зайти?

Невероятно, немыслимо, настоящее чудо. С тех пор как я здесь работаю, впервые слышу от него вежливую фразу, к тому же законченную и без ошибок. Мое дурное «я» шепчет мне, что нужно сослаться на необходимость свериться со своим ежедневником и уточнить, есть ли у меня свободное время, но встревает проснувшаяся совесть.

— Уже иду.

О чем он собирается со мной говорить?

— Садитесь, Жюли.

Я сажусь. Сегодня утром на нем даже нет галстука. Неужели у него украли этот предмет туалета или Жеральдина сорвала его, как сделала бы кошка?

— Жеральдина сказала мне, что вы хотите нас покинуть.

«Предательница! Клянусь, когда она будет проходить через тамбур на входе, я пущу ей парализующий газ. Вот ведь какая! Я же просила никому не рассказывать…»

— Не стану скрывать, что для меня это плохая новость. Вы сотрудник, достойный доверия…

«Презренное насекомое, ты осмеливаешься делать мне этот лживый комплимент после выволочки, которую устроил неделю назад!»

— …Но я уважаю ваш выбор. Мы много говорили об этом с Жеральдиной…

«Внимание, мне нужна медицинская помощь, я начинаю задыхаться. Не шучу».

— …И она убедила меня поддержать вашу просьбу о сокращении обязательной отработки за счет оставшегося у вас отпуска. Мы не станем удерживать вас здесь насильно! Можете на меня рассчитывать — я передам в отдел кадров суперположительную характеристику. Но уже сейчас могу сообщить, что, если вам удобно, вы можете быть свободны со следующей недели.

«Вызовите также реанимацию, потому что я в состоянии шока. Мне хочется расцеловать Мортаня, Жеральдину и даже папоротник Мелани».

— Вы не рады?

«Рада — не то слово! Но дело не только в этом. Мортань, кретин несчастный, ты живое доказательство того, что даже самый ничтожный из мужчин способен творить добро благодаря женской любви и звонкой оплеухе. Планета спасена! Наш вид — самый замечательный среди живущих, даже ты, Мортань. Кошки никогда не победят. Я тебя люблю».

— Конечно, я рада, просто еще не осознала. В любом случае я вам очень благодарна, от всей души…

Перечитайте последнюю фразу. Вот доказательство того, что в этой жизни возможно все. Остерегайтесь категоричных суждений. Никогда не говорите «никогда». Любите друг друга, но все же не доверяйте кошкам. Я тоже заговорила афоризмами, похоже, это наша семейная традиция.

26

Моя жизнь — почти как небо в эту пятницу августа: безоблачна. Через час Рик будет здесь. Стол накрыт, в квартире идеальный порядок. Я собрала волосы заколкой, которую мне подарила Софи, — это принесет мне счастье. Потом долго смотрела на себя в зеркало, улыбаясь, разговаривая, изучая себя, словно незнакомого человека. Вот я склоняю голову с шаловливым видом, прыскаю от смеха и заговорщицки подмигиваю шторке душа. Ну и соблазнительница эта Жюли!

Я выбрала маленькое легкое платье, нечто среднее между Мэрилин и жрецом инков, — не знаю, поможет ли вам это сравнение представить его. Оно кремового цвета, с красивой шелковой текстурой. Единственная проблема — тонкие бретельки: стоит пошевелить рукой, становится видно бюстгальтер. Я долго раздумывала, как быть, и в приступе решимости впервые в жизни отважилась обойтись без него. Сегодня вечером все должно быть безупречно.

Стол уже накрыт, поскольку я репетирую этот ужин уже двое суток. С позавчерашнего дня каждый вечер ставлю на стол две тарелки, нарезаю в плетеную корзинку хлеб, зажигаю свечи — каждый раз новые. Потом складываю красиво салфетки и пробую свои морские гребешки с фондю из лука-порея. У меня может случиться несварение, но я не могу рисковать — первое блюдо, которое мы отведаем вместе, должно быть безупречным. Поэтому я тренируюсь до потери пульса. Видели бы вы, какое лицо было у торговца рыбой, когда я взяла у него пять кило очищенных гребешков! Но мне нужно было попрактиковаться, тем более что других гостей я пригласить так и не успела. Рику первому придется оценить мои кулинарные таланты.

Должна вам признаться: я боюсь морских гребешков. Еще совсем маленькой я видела, как их готовила мама. Они шевелились в раковине… Меня до сих пор пугает это воспоминание. Помню, мне даже снились про них кошмары. Сейчас продавец сам их почистил, но, когда дело дошло до готовки, я — стыдно признаться — все время боялась, что один из них подберется ко мне и укусит.

Два вечера подряд у меня все получалось. Гребешки были нежными на вкус и совершенно неподвижными, а лук-порей в кремовом соусе источал тонкий аромат.

Что касается обстановки, тут я продумала малейшие детали, вплоть до того, что сменила обои на компьютере: убрала пальмы и пляж с белым песком и поставила лесной пейзаж. То есть предусмотрела все. Если он спросит, почему я выбрала эту фотографию, отвечу, что обожаю бегать в подобных местах. Гнусная лгунья. Обо всем позаботилась. Зато сегодня вечером я решила не прятать Туфуфу. Конечно, я не дошла до того, чтобы поставить ему тарелку рядом с нами: он восседает на кровати и кажется вполне довольным. Думаю, ему нравится мое платье.

Через двадцать четыре минуты Рик будет здесь. Я купила несколько бутылок аперитива, половину которых вылила в раковину, чтобы у него сложилось впечатление, будто у меня нередко бывают и другие гости. Поэтому сейчас я наклоняюсь к раковине, чтобы убедиться, что от нее не пахнет алкоголем, иначе мой имидж снова пострадает.

Я все приготовила, но совершенно не представляю, о чем мы будем говорить. У меня накопилось к нему два миллиарда вопросов. Я надеюсь многое о нем узнать, тем более что моя тревога по поводу его таинственной деятельности еще не улеглась. Интуиция подсказывает мне, что этот парень достоин доверия, но я уверена, что он что-то скрывает. Я не знаю, где он работает. Судя по всему, он сам себе хозяин, но я не понимаю, как местные жители могут так по-приятельски к нему обращаться, ведь он только что приехал. Как-то вечером мы столкнулись: он шел с почты с огромной посылкой и, кажется, был раздосадован, что я его увидела. Сказал мне, что это оборудование для компьютеров, но я успела прочесть на этикетке название предприятия-отправителя и, справившись в Интернете, узнала, что оно производит инструменты для тяжелых работ, в частности для резки металла. Он что, чинит свои компьютеры, кромсая их, как в фильме ужасов?

Еще десять минут. Звонит телефон. Я молюсь, чтобы это был не Рик, решивший по каким-либо причинам отменить встречу.

— Алло?

— Здравствуй, милая, это мама. Я тебя не отвлекаю?

— Конечно, нет. Как у вас дела?

— Твой отец немного устал, но это наверняка из-за Жанто. Они уехали сегодня утром, и, признаюсь тебе, мы вздохнули с облегчением. С возрастом они лучше не становятся. Жоселин без умолку трещит о своих внуках, а Раймон все причитает, до какой степени деградировал мир часовой индустрии с тех пор, как он ушел на пенсию. Но я звоню тебе не за этим.

— Что-то случилось?

— Представь себе, сегодня в полдень я разговаривала с мадам Дуглен по телефону, и она утверждает, что ты работаешь продавщицей в булочной рядом с твоим домом. Невероятно, правда?

«Как выбраться из этой передряги? Я уверена, что мою мать подкупили морские гребешки, чтобы совершить диверсию: сейчас они как раз выползают из своей банки, чтобы всем скопом напасть на меня. Рик обнаружит мое наполовину съеденное тело и открытое окно. Это станет началом уничтожения мира».

— Жюли, ты здесь?

— Да, мама. На самом деле я действительно была в булочной, но просто помогала. Ванесса, продавщица, беременна, и ей стало плохо. Мадам Бержеро попросила меня помочь.

— Я смотрю, она не теряется.

— Я сама предложила. В общем, расскажу тебе все в воскресенье, потому что сейчас мне пора бежать.

— Встречаешься со своими полоумными подружками?

— Они не полоумные, мама.

— Разумеется, полоумные, я сама была такой в их возрасте. Ну, беги, дорогая. Так ты позвонишь в воскресенье?

— Можешь не сомневаться. Обнимаю тебя. Не забудь поцеловать от меня папу!

Четыре минуты до встречи. Я проверяю свою прическу. Поправляю платье. Я не могу усидеть на месте. Что мне сказать родителям по поводу смены работы? Как продержаться целый вечер с Риком, если обычно мне хватает нескольких минут, чтобы поставить себя в нелепое положение? А вдруг Туфуфу заговорит? А может, дать денег морским гребешкам, чтобы они сами попрыгали в кастрюлю?

В дверь звонят. Я открываю. Он здесь. Отличные джинсы, белая рубашка, слегка расстегнутый ворот. Рик что-то держит за спиной.

— Добрый вечер.

— Входи. Я очень рада, что ты пришел.

«Идиотка. Не показывай свои чувства слишком быстро».

— Это я рад быть у тебя в гостях.

— Знаешь, ужин будет самым простым. Соорудила на скорую руку, что смогла. Сейчас у меня не так много свободного времени.

Он входит и протягивает мне большой красивый букет. Я ахаю и благодарю его. Думаю, под этим предлогом я даже могла бы чмокнуть его в щечку, но замешкалась, и теперь это будет выглядеть не так непринужденно. Букет смотрится замечательно, хотя на языке цветов это полная абракадабра. Голубые фрезии означают постоянство, красные розы — страсть, зеленые веточки — надежду и верность, маргаритки — простое увлечение, а желтые цветы — предательство. Если попытаться обобщить, он меня любит, и это надолго, но сумеет побороть соблазн. А поскольку в букете есть все, можно также предположить, что он займется со мной любовью, как дикий зверь, а потом убежит, выпрыгнув в то же окно, что и морские гребешки… Нет, лучше просто считать это красивым букетом. Я достаю вазу и наливаю в нее воду.

— Как твоя нога?

— Кажется, нормально, она меня больше не беспокоит. Я даже попыталась побегать с подружкой. Но нет. Для бега еще рановато. А ты по-прежнему бегаешь?

— В данный момент не слишком часто.

«Обманщик. Берегись! У меня целая армия морских гребешков, которые только и ждут моего сигнала, чтобы броситься в атаку».

— Ты серьезно собираешься бросить свою работу в банке и пойти в булочную?

— На какое-то время — да. У меня нет банковского высокомерия, и уж точно я не хочу там состариться.

— Для таких крутых перемен нужна смелость. Ты молодец.

Я ставлю букет на стол и приглашаю Рика сесть.

— Еще раз спасибо за цветы.

Он оглядывает комнату:

— Как твой компьютер, больше не барахлит? Вижу, что работает.

— Да, благодаря тебе. Что тебе налить? У меня небогатый выбор. Анисовый ликер, виски, портвейн — очень хороший. В холодильнике есть еще мускат, пиво и остатки водки, в которую можно добавить апельсиновый сок, если хочешь.

— Если не возражаешь, я бы просто выпил апельсинового сока.

«Ничего себе! И что я буду делать с этой батареей спиртного? Раковина и так немало выпила, и если я вылью в нее все, она будет мертвецки пьяной».

— Хорошо, пусть будет апельсиновый сок. Я присоединюсь к тебе.

— Если тебе хочется чего-нибудь покрепче, не стесняйся.

«Давай, обзывай меня алкоголичкой на нашем первом ужине…»

— Нет, все хорошо. Алкоголь я держу в основном для гостей.

Я наливаю ему сок и продолжаю:

— Как твоя работа, ты доволен?

— Не жалуюсь. В августе обычно затишье, но, с другой стороны, конкуренты тоже в отпусках, поэтому я всегда при деле.

«Хорошо сыграно, дружок. Звучит правдиво, но я за тобой слежу, и любое, самое незначительное изменение в выражении твоего лица скажет мне больше, чем твои слова. Нет, только не смотри на меня своими красивыми темными глазами, я теряю контроль над собой!»

Я продолжаю свой допрос:

— Почему ты сюда переехал? У тебя в этих местах родственники?

— Да нет. Просто я люблю новые места, и мне захотелось найти что-нибудь спокойное, но достойное.

«Какой хороший игрок. Так просто не сдается. Но имей в виду, ты не выйдешь из этой квартиры, пока не ответишь на несколько вопросов: откуда у тебя такое смешное имя? Что ты носишь в своем рюкзаке? Ты меня любишь?»

Вечер начинается хорошо. Мы разговариваем. Все идет так, как я мечтала, за исключением того, что Рик о себе почти ничего не рассказывает. Гребешки прекрасны, его лицо тоже. Он расслабляется, я тоже. Мы говорим о фильмах, кулинарии, путешествиях. Смеемся все более непосредственно. В его смехе ничего не меняется, зато мой все больше напоминает лай гиены, застрявшей лапой в эскалаторе. Я вижу, что он наблюдает за мной. Сама я стараюсь смотреть на него не так часто, как хотелось бы. Он аккуратно подбирает соус со своей тарелки, и мне кажется, что я действительно в него влюбляюсь.

Хочется, чтобы этот вечер никогда не кончался, чтобы Рик снова рассказывал мне о том, как обдувал ветер его лицо, когда он мчался по волнам под парусом, чтобы он поделился со мной планами на будущее. Частые паузы и заминки в его рассказах свидетельствуют о том, что он не привык много разговаривать. Но со мной он говорит. Он улыбается именно мне, даже когда я догадываюсь, что его мысли уносятся гораздо дальше тех слов, что он произносит. Будь я увереннее в своих самых потаенных чувствах, я могла бы поклясться, что у этого парня есть тайна. И если однажды он мне ее доверит, значит, наши судьбы сойдутся навсегда. Мне хочется, чтобы этот вечер стал началом, после которого мы бы больше не расставались. Я хочу постоянно чувствовать то, что переживаю в эту секунду: желание отдать все тому, кто меня поймет и примет.

Однако закон подлости на пару с судьбой решили в очередной раз испортить мое счастье. Неожиданно раздался взрыв такой силы, что нас обоих сбросило со стульев.

27

Я знаю, что сказала бы моя бабушка. Не переставая чистить свою морковь, она бы заявила: «Сколько вору ни воровать, а расплаты не миновать», или «За все приходится платить», или еще «Нечестно добытое добро пользы не приносит» и даже «Горгона может превратить в камень праведника, но душа его все равно упорхнет легкой бабочкой».

Как бы то ни было, но, когда что-то взорвалось в моей квартире, я рухнула со стула, опрокинув тарелку. Рик же инстинктивно нагнулся, уклоняясь от опасности, и бросился ко мне, чтобы защитить. Наконец-то я вывела его на чистую воду: это секретный агент, лучший в своем деле, который пытается забыть о тяжелом прошлом и начать новую жизнь.

Взрыв произошел в моей комнате. Это буквально разлетелся на части мой компьютер. Клубы дыма, несколько языков пламени, но самое ужасное — отвратительно удушающий запах горелой пластмассы.

Рик поспешно хватает первую попавшуюся тряпку и сует ее под воду.

— Открой окна. Не нужно этим дышать.

Он бросается к адской машине, выдергивает шнур питания, отодвигает мои вещи и накрывает компьютер влажной тряпкой. Я дрожу как осиновый лист. Подхожу ближе, стараясь держаться позади Рика.

— Недолго же он проработал, — шутит он, чтобы разрядить обстановку, и склоняется к компьютеру. Задняя часть вся разворочена. Края почернели, словно в него выстрелили ракетой. — Черт, на этот раз мне уже не удастся его починить простым перезапуском. Ты сохраняешь информацию на внешнем диске?

— Время от времени.

— Твоя презентация по-прежнему здесь?

— У меня есть копия в банке…

«Даже умирая, она продолжает врать».

— Судя по разрушениям, жесткий диск вряд ли уцелел. Последний раз я видел такое во время учебы. Один шутник напортачил со схемой электропитания, и все взорвалось. Точно так же, как сейчас.

Он замечает, что я дрожу. Берет мои руки.

— Жюли, все хорошо. Больше ничего страшного не случится. Второй раз компьютер не взорвется. Лучше пойди на кухню, подыши свежим воздухом, потому что этим запросто можно отравиться. Я не хочу закончить сегодняшний вечер в приемном отделении неотложной помощи.

Я подчиняюсь. С самым невинным видом интересуюсь:

— Что там сделал твой однокурсник с электропитанием?

— Он вывел из строя одну крошечную деталь, ерундовый резистор. Но в таких машинах размер деталей никак не связан с их важностью. Тот случай научил нас, что всегда нужно помнить об этом.

«Ты тоже, Жюли, кое-чему научилась. Ты изобрела бомбу замедленного действия, которая взрывается, когда ей хочется».

Рик еще ближе склоняется к компьютеру.

— У тебя есть фонарик?

И тут же улыбается мне:

— Разумеется, есть, ты ведь им так дорожишь…

Мне хочется провалиться сквозь землю. Мой сказочный вечер медленно превращается в полицейское расследование после покушения. Мне, пожалуйста, одиночную камеру. Если я дам ему фонарик, из-за которого чуть не лишилась руки, застряв в его почтовом ящике, он может увидеть деталь, которую я намеренно испортила, чтобы заманить его к себе. Вы осознаете весь ужас и нелепость ситуации?

Я молчу. Делаю вид, что не слышу. Продолжаю стоять у окна, вдыхая свежий воздух, словно опьяневший от ветра пес, высунувший из машины голову со свисающим из пасти языком. Рик решает не настаивать и просто спрашивает:

— Ты выключаешь компьютер на ночь?

— Не всегда.

— Значит, тебе невероятно повезло, потому что, если бы этот взрыв случился ночью, когда ты спала, ты бы заработала сердечный приступ плюс, возможно, загоревшееся одеяло.

«Да уж, повезло… Наше первое свидание превратилось в военную сцену. Если это везение, то…»

Он добавляет:

— Зато мы всегда будем вспоминать, что наш первый ужин сопровождался фейерверком! Но среди этого запаха и дыма продолжать, как мне кажется, сложно…

— Мы не можем так расстаться!

Неуместный крик души. Я знаю, что не должна была так реагировать, но это вышло само собой. Два его последних гребешка наверняка остыли, мои прилипли к стене, прямо под ними виднеются осколки разбитой тарелки. Теплая дружеская атмосфера улетучилась, в квартире воняет. Я погружаюсь в депрессию.

Он улыбается:

— Если хочешь, мы можем взять твой вкусный ужин и закончить его у меня.

Меня переполняет благодарность. Даже если он бывший шпион в бегах, я никогда его не выдам. Я готова поклясться, что провела с ним ночь, если ему понадобится алиби. Я даже готова на самом деле провести с ним ночь, чтобы это выглядело более убедительно.

Мы складываем все на поднос и поднимаемся к Рику. Он расчищает место на столе, мы смеемся. Словно два подростка, тайком устроившие себе пикник.

— К сожалению, — говорит он, — у меня нет красивой скатерти, и бокалы самые простые, но зато нам не понадобятся противогазы.

Мы садимся, и о чудо! Мы снова общаемся, все продолжается так, словно компьютер и не взрывался. В какой-то момент я — в полной уверенности, что мы по-прежнему у меня дома, — встаю и иду к своему холодильнику, но оказываюсь перед дверью в его туалет.

Это вызывает у Рика смех. Он смеется искренне, громко, раскованно. Все, как я люблю.

— Садись, — говорит он, — я сам достану твой торт.

Я возвращаюсь на место и наблюдаю за ним. Он выкладывает на блюдо красивый клубничный торт. Этот торт — моя первая зарплата в булочной. Мадам Бержеро вручила его мне в знак благодарности за воскресную работу. Протягивая мне коробку, она сказала, что я несомненно буду замечательной продавщицей и, пока я еще не нашла себя, она будет счастлива поработать со мной. Этот торт — не просто лакомство, он — мой шанс, плод моего труда, и я разделю его с Риком.

— А в школе ты был примерным учеником или лодырем?

— Маленьким серьезным мальчиком. Я любил посмеяться, но сам никогда не паясничал. Дома это было делать непросто…

Он замолкает. Встает со стула, стараясь выглядеть естественно, но я вижу, что ему не по себе, словно он слишком много сказал. Да, он явно проговорился и теперь выглядит смущенным. Когда я оказывалась в подобной ситуации, он всегда проявлял тактичность. Я должна протянуть руку помощи. Поэтому продолжаю:

— А я один раз осталась на второй год.

— Из-за какого предмета?

«Из-за мальчишек».

— Немного из-за математики, но в основном из-за поведения.

— Ты что, была недисциплинированной?

— Представь себе!

Он со смехом расставляет на столе десертные тарелки. И вдруг замирает на месте, хотя в этот раз не сказал ничего такого, что могло бы создать проблему. Видно, что он к чему-то прислушивается.

— Ты ничего не слышишь?

— А что я должна слышать?

Рик разворачивается, бросается в ванную комнату и исчезает за дверью, которая сама закрывается за ним.

Я слышу его ворчание. К нему примешивается какой-то шум, который я не могу определить. Рик ругается. У меня не остается сомнений: это он тогда упал на лестнице, когда неожиданно погас свет.

— Жюли!

Бегу к нему, но не решаюсь открыть дверь в ванную. Спрашиваю:

— Ты хочешь, чтобы я вошла?

— Да, зайди, пожалуйста.

На этот раз я отчетливо слышу шум. Распахиваю дверь и вижу Рика, который стоит в ванной под потоками воды и пытается заткнуть трубу своего водонагревателя, висящего на стене. У него ничего не получается. Он злится:

— Я знал, что нужно вызвать слесаря, да все откладывал…

Вода хлещет отовсюду, и из ванной тоже. Я осторожно подхожу, обходя лужи на полу. Беспокоюсь:

— Смотри, не обожгись.

— Не волнуйся, это труба с холодной водой. Не могла бы ты перекрыть запорный кран под раковиной на кухне?

— Уже бегу.

Я открываю шкафчик под раковиной и ищу кран. Отодвигаю все, что мне мешает. Это режущие инструменты, довольно крупные. Наконец вижу кран, протягиваю руку, пытаюсь его повернуть, но он не поддается. Видимо, слишком старый. Я напрягаю все силы так, что пальцы белеют, но ничего не выходит. Расстроенная возвращаюсь в ванную. Вода течет все сильнее, Рик уже вымок насквозь.

— У меня не получается. Не хватает сил.

Рик по-прежнему пытается сдержать поток, который превращается уже в водопад. Он оценивает ситуацию:

— Если я сейчас отпущу трубу, не выдержит крепление, и будет настоящий потоп. Ох, уж эти старые квартиры…

— Я могу подержать вместо тебя.

Он окидывает меня взглядом. Вода продолжает прибывать. Я настаиваю:

— Я меньше тебя ростом, но, мне кажется, я справлюсь. В любом случае другого выхода нет…

Смирившись, он кивает. Я снимаю туфли и иду к нему. Сквозь струи воды, хлещущие ему в лицо, он почти кричит:

— Прости, что пришлось тебя в это впутать. Шагай в ванну. Тебе нужно пролезть между моими руками и положить ладони вокруг крепления. Судя по всему, ржавчина разъела металлическую стенку бака, и она может отвалиться вместе с трубой.

Я делаю знак, что поняла. Перешагиваю через край ванны. Сверху на меня льется холодная вода. Давление струи гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. Проскальзываю под руками Рика и прислоняюсь спиной к его груди. Такое у нас уже было, но без холодного душа. Я стою по щиколотку в воде, по лицу стекают струи — даже моя водостойкая тушь вряд ли устоит. Рик направляет мои руки к креплению. Я чувствую тепло его тела. Мне с трудом удается сосредоточиться на задаче, которую я должна выполнить. Нас захлестывает вода. Он кричит мне в ухо:

— Клади свои руки сюда и держи изо всех сил. Я сейчас отодвинусь, и ты почувствуешь давление воды. Готова?

Я киваю. Его подбородок возле моей щеки, на нас сверху льются потоки воды. Как мы до этого дошли? Я чувствую себя довольно странно. Мне хочется повернуться к нему, забыв о потопе, и поцеловать. Но я стою под душем между его руками. Шумит вода, заливающая все вокруг. У меня кружится голова. Рик говорит:

— Будь внимательна, я убираю руки. Не волнуйся, это ненадолго.

Его руки медленно отодвигаются, как и все его тело. Я закрываю глаза. Он вылезает из ванны, дверь за ним закрывается. Я остаюсь одна под ледяным душем. Похоже, металл действительно проржавел, поскольку под своими пальцами я чувствую, как прогибается стенка водонагревателя. Внезапно поток воды ослабевает и вскоре прекращается вовсе. И тогда я осознаю, что мое маленькое платье промокло насквозь и стало почти прозрачным — в единственный день в моей жизни, когда я не надела бюстгальтер.

Дверь в ванную открывается. Появляется Рик, тоже вымокший до нитки, в рубашке, прилипшей к телу. Он чертовски хорошо сложен. Надеюсь, он то же самое думает обо мне… Я, как идиотка, стою в его ванне, не зная, что делать дальше, кроме как смотреть на него.

— Ты, должно быть, продрогла, — говорит Рик, устремляясь к шкафчику, из которого достает банное полотенце.

Он разворачивает его, помогает мне вылезти из ванны и набрасывает полотенце на мои плечи. Мягкими движениями растирает мне спину. Я снова рядом с ним, по его лицу стекает вода. Обожаю, когда он растрепанный, с мокрыми волосами. Говорит он, я не могу выдавить из себя ни слова.

— Спасибо тебе. Сегодня вечером нам обоим повезло. Если бы мы не пришли сюда, здесь все бы залило, включая потолок нижней квартиры…

Взрыв и потоп во время нашего первого ужина. Это знаки, но я не очень понимаю, как их интерпретировать. Я по-прежнему еще не сказала ни слова. Наверное, нахожусь в состоянии шока. И дело не в ледяной воде, и не в испорченном ужине, и даже не в платье, которое теперь можно выбросить, и не в просвечивающих сквозь него сосках. Дело в Рике.

Он берет полотенце и вытирает лицо. Со смехом произносит:

— Такое ощущение, что кто-то решил осложнить нам жизнь сегодня вечером. Но мы так просто не сдадимся. У нас еще торт не съеден. Хочешь пойти к себе переодеться?

Я не в силах оставить его даже на пять минут. Думаю, он читает это в моих глазах.

— Могу дать тебе свои вещи.

Я плохо себя контролирую, но мне кажется, что я киваю. Он ведет меня в комнату, достает из шкафа бермуды и теплую рубашку.

— Ты пока переодевайся, а я пойду уберу воду. Полагаю, сегодняшний план по неприятностям мы уже выполнили и можем быть спокойны остаток вечера…

Он выходит, закрыв за собой дверь. Я по-прежнему нема как рыба. Снимаю с себя платье и стою совершенно голая в его комнате. Представляю на своем месте Жеральдину. И кошек. Первая наверняка бы уже принялась вытворять безумства со своим телом, а вторые давно бы сбежали из-за воды. Рубашка Рика очень уютная. Здесь даже нет зеркала, чтобы посмотреть, на кого я похожа в его слишком больших для меня бермудах и в рубашке с чересчур длинными рукавами. Только бы тушь не растеклась… Я возвращаюсь в гостиную. Рик с голым торсом вытирает воду в ванной комнате.

— На этот раз мне придется менять водонагреватель. Воду пока лучше не открывать… Как думаешь, я могу попросить помощи у Ксавье?

«Ты можешь вообще больше не включать воду, а приходить мыться ко мне. Можешь даже жить у меня, если захочешь».

Он выпрямляется, подходит ко мне совсем близко. Я чувствую волнение. Но ему просто нужно пройти:

— Я тоже пойду переоденусь…

Мы встречаемся за столом, где лакомимся моей первой зарплатой из булочной, в полной тишине, не решаясь поднять друг на друга глаза. Как обычно ведут себя в подобных ситуациях? У меня перед глазами все еще вид его обнаженного торса. Если то, что рассказывают о парнях, правда, он, по всей видимости, тоже сейчас отгоняет от себя мысли о моих сосках, выпирающих из-под влажной ткани.

— Очень вкусный торт, — наконец произносит он, поднимая на меня глаза.

Я улыбаюсь ему так, как никогда еще никому не улыбалась.

28

Мы расстались около часа ночи. Говорили обо всем, кроме него. В момент прощания без колебаний поцеловали друг друга в щечку. Я чуть не обняла его рукой за шею, но вовремя спохватилась. Он был прекрасен. Все было прекрасно. Взрыв, потоп, его взгляды, его кожа. Я на цыпочках спустилась по лестнице в его одежде, держа в руках пакет с мокрым платьем.

Домой я вернулась со странным ощущением, во-первых, потому что в квартире по-прежнему стоял мерзкий запах, во-вторых, потому что там не было Рика. Легла спать в его вещах, но долго не могла уснуть: пыталась придумать, как не возвращать ему бермуды и рубашку. Я могла бы организовать ограбление и сказать, что у меня их украли. Или соврать, что постирала их, чтобы вернуть чистыми, вывесила сушиться за окно, но их утащили сороки. Да что заморачиваться! Я просто притворюсь мертвой и подожду, пока он не востребует их у меня заказным письмом.

Уснуть мне удалось лишь за час до звонка будильника. Поэтому вы понимаете, что моя производительность труда в банке была нулевой. Я провела утро в состоянии невесомости, витая между воспоминаниями о Рике, то пригнувшемся после взрыва компьютера, как агент спецслужбы, то стоящем передо мной в рубашке, облепившей его грудь после потопа. Короче, в мыслях о Рике.

Странно, но этим утром, несмотря на мой одновременно усталый и глупый вид, Жеральдина не спросила меня, вытворяла ли я безумства со своим телом. А ведь как раз сегодня мне было о чем рассказать.

По дороге с работы я зашла в булочную. Мадам Бержеро отвела меня в сторонку.

— Ты сегодня выглядишь усталой, Жюли.

— Вчера вечером в доме была протечка.

— Знаешь, я все хорошенько взвесила: ты можешь приступить к работе во вторник, двадцать второго, если тебе это подходит.

— Через неделю?

— Для тебя это слишком рано?

— Нет, нормально. Я выйду.

«Нужно только перед этим выспаться…»

Значит, в пятницу я отрабатываю в банке последний день, а во вторник выхожу на новую работу в булочную. На этот раз выбора нет, придется рассказать обо всем родителям.

Вы наверняка сочтете меня безответственной, но, выйдя из булочной, я совершенно не думала о предстоящей смене профессии. Я размышляла лишь о возможности почаще видеться с Риком. Мне безумно его не хватает. Вот приду домой и, даже не обедая, плюхнусь в кровать в его одежде.

Я уже почти подхожу к своей двери, когда слышу чей-то слабый голос:

— Жюли, это ты?

Голос доносится с верхних этажей. Опираясь на перила, я вытягиваю шею.

— Кто меня зовет?

— Это мадам Рудан. Не могла бы ты ко мне подняться?

С багетом в руке взбираюсь на два этажа выше. Прохожу мимо двери Рика. Интересно, он дома?

Мадам Рудан ждет меня на лестничной клетке. Вид у нее усталый.

— Я только что спускалась к тебе. Совсем забыла, что по субботам ты утром работаешь. Тогда я решила подождать тебя здесь.

— Нужно было оставить мне записку или позвонить…

— Тогда пришлось бы спускаться еще раз, а в моем возрасте приходится экономить силы. И телефона у меня давно нет… У тебя есть минутка?

— Конечно.

Она знаком приглашает меня следовать за ней. Никогда еще мне не доводилось посещать столько квартир в этом доме, как за последние несколько дней. Войдя внутрь, я словно перемещаюсь во времени. Все здесь старое, покрытое патиной. Краска на стенах пожелтела и облупилась. Невозможно понять, какого цвета они были изначально. Деревянный стол, единственный стул. На краю потрескавшейся раковины из белого фаянса — одна тарелка. Древний холодильник гудит, как дизель. На нем стоит пустая ваза. Я слышала, что мадам Рудан — самая старая обитательница дома, но не думала, что настолько.

Она придвигает к себе расшатанный табурет, предлагая мне стул. Я отказываюсь:

— Лучше сделаем наоборот, если вы не против.

Мадам Рудан не заставляет себя упрашивать. Похоже, у нее больная спина. Это неудивительно, если без конца таскать такие тяжелые сумки.

— Возможно, тебе это неизвестно, Жюли, но я знаю тебя давно. Когда я была помоложе, я иногда гладила белье у соседей твоих родителей. И часто слышала, как ты смеешься с друзьями в своем саду…

— Вы мне никогда об этом не рассказывали.

— Я мало разговариваю. Но я была рада, когда ты переехала сюда.

У меня возникает странное ощущение, что она с завистью смотрит на мой багет.

— Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я тебя позвала.

— Да.

— Я тебе доверяю и, если ты согласишься, хотела бы попросить тебя об одной услуге. Дело в том, что через несколько дней мне придется уехать.

— В путешествие?

— Не совсем. Я ложусь в больницу.

Я хмурюсь.

— Что-то серьезное?

— В июне врач направил меня на анализы, и они оказались плохими. Он велел сделать другие, и у меня нашли какую-то гадость. На прошлой неделе я ходила в больницу на биопсию, а вчера мне сказали, что я должна лечь в стационар по крайней мере на месяц.

Она говорит это просто, без особых эмоций.

— Как видишь, я не очень богата, и если бы органы соцобеспечения не взяли лечение на себя, я бы уже, наверное, умерла.

— Что я могу для вас сделать?

— Я бы хотела, чтобы ты позаботилась о единственной вещи, которая хоть что-то значит для меня…

«Сейчас она попросит меня приходить сюда и кормить семью беженцев, которую укрывает у себя. Это так на нее похоже».

— …Если я вернусь, мне это понадобится, чтобы продолжать жить.

Она встает, опираясь на стол, и мелкими шагами идет в комнату. Старая кровать с вышитым покрывалом, какие делали раньше, похудевшая до ниток перина, маленький ночной столик с полустертой фотографией, прислоненной к ножке настольной лампы из прошлого века, кое-как починенный шкаф и покрытая пылью картина в рамке с изображением поблекшей жатвы.

Мадам Рудан подходит к окну, открывает его и начинает медленно перелезать через подоконник. Я бросаюсь к ней:

— Нет, не надо!

Она тихо смеется.

— Не волнуйся, Жюли. Смотри.

Я смотрю по направлению ее руки, и глаза мои округляются от удивления. Прямо под окном обнаруживается небольшой огород, обустроенный на плоской крыше соседнего дома, имеющего общую стену с нашим. Помидоры, зелень, горошек, еще какие-то овощи и несколько кустиков клубники растут в этом скрытом от глаз оазисе.

— Я сделала все это тайком. Привожу землю в сумке на колесиках и выращиваю овощи. Никто об этом не знает. Жильцы соседнего дома, возможно, когда-нибудь заметят мой огород, но поживем — увидим.

Похоже, ей приятно мое удивление. Действительно, требуется немалая выдумка и недюжинная смекалка, чтобы устроить огород в таком странном месте.

— Я была бы тебе очень признательна, если бы ты приходила сюда в мое отсутствие и поливала землю. Я вложила в это столько труда… Будет жаль, если все погибнет. Можешь брать себе овощи, чтобы они не пропали.

Я потрясена до глубины души.

— Почему вы не сказали мне раньше? Я могла бы вам помочь.

— У людей своя жизнь. Не люблю никого беспокоить.

— Когда вы ложитесь в больницу?

— Завтра утром. Я брошу свой ключ в твой почтовый ящик.

— Куда вас госпитализируют?

— В Луи Пастера.

— Я буду вас навещать.

— Не трать свое время. Лучше посмотри, где я храню лейку и садовые инструменты.

29

Мне кажется, что за последние три недели я узнала больше, чем за всю свою жизнь. И чувствую себя совершенно измученной. Слишком много эмоций, таких разных. Я оставила свой багет мадам Рудан и спустилась к себе. Накинула рубашку Рика и попыталась навести порядок в мыслях. Запах гари все еще чувствуется. Первым делом я тщательно упаковала останки своего компьютера в мусорный пакет, не зная, что с ним делать дальше. Затем зажгла ароматизированные свечи. Но, как выяснилось, аромат жасмина, смешанный с запахом горелых электронных деталей, не приносит удовольствия…

На кухне и на столе в комнате еще лежат остатки нашего прерванного ужина. Я убираю все или почти все. Мне не хочется мыть его тарелку и бокал прямо сейчас. Так у меня будет ощущение, что он еще со мной. Говорят, если отпить из бокала другого человека, узнаешь все его мысли. Я собираюсь это сделать. Наконец-то узнаю, что он думает обо мне и зачем ему нужны все эти странные инструменты, хранящиеся у него под раковиной. Этот парень и впрямь необычный.

В дверь кто-то стучит. Наверняка это мадам Рудан, которая забыла мне что-то сказать. Открываю, не спрашивая. Это не мадам Рудан. Это мужчина, рубашка которого сейчас на мне и который никогда не должен видеть меня в таком виде.

— Привет.

— Здравствуй, Рик.

Он показывает на свою рубашку:

— Тебе идет. Еще раз спасибо за вчерашний вечер. Он получился суматошным, но я получил удовольствие.

— Я тоже.

— Запах гари вроде рассеялся?

— Я убрала компьютер в мусорный мешок, собираюсь выкинуть.

— Хочешь, попробую восстановить данные с твоего жесткого диска?

— Если ты думаешь, что это возможно, буду тебе благодарна, но у тебя наверняка полно своих дел. Там нет ничего важного.

— Давай я его возьму и посмотрю, когда у меня появится свободная минутка.

— Спасибо.

Он достает из кармана листок бумаги:

— Держи, это номер моего мобильника. Он не всегда включен, но вдруг понадобится.

Я поспешно хватаю драгоценную бумажку и иду к столу, чтобы написать ему свой номер. Закончив, вздрагиваю от неожиданности. Он, оказывается, прошел за мной и стоит в комнате.

А на моей разобранной кровати Туфуфу наполовину скрылся в его бермудах.

— Как же ты теперь будешь без компьютера?

— Ну, для переписки могу использовать старенький ноут. Что же касается остального… Знаешь, булочнице нечасто приходится делать доклады по поводу презентаций.

— Это точно.

— Ты завтра пойдешь на пробежку?

— Попытаюсь, но мне еще нужно кое-что сделать.

«Тебе вечно нужно кое-что сделать, посмотреть, подготовить. Но ведь есть кто-то, нуждающийся в твоем внимании, ласке, любви!»

Он берет листок с номером моего мобильного и направляется к двери. Сразу находит упакованный компьютер.

— Сообщу тебе, как только смогу на него взглянуть. Думаю, шансы на успех составляют меньше двадцати процентов, но попробовать стоит.

Своей большой ладонью он подхватывает мешок и поднимает его с впечатляющей легкостью. Ну вот, теперь я буду какое-то время мечтать о его руках.

Мы обмениваемся поцелуем в щечку, и он исчезает за дверью. Я не сразу осознаю, что он ушел. Видимо, застигнутая врасплох его неожиданным визитом, не могу поверить, что он приходил. Мне срочно нужно поспать, иначе я опять что-нибудь натворю. И еще похлеще, чем обычно.

30

Атмосфера в банке меняется на глазах. Теперь, когда я отсюда ухожу, мне, возможно, не увидеть его лучшего периода. Жеральдина стала более спокойной. Она вертит Мортанем как хочет, и результат поразителен. Стало меньше стычек, напряжение ослабло. Мелани перестала разговаривать со своим растением и все чаще обращается к нам. В убытке только ее папоротник.

Моя последняя рабочая неделя. Мне это так странно… Все трогательно милы со мной. Почему нужно дожидаться, пока люди соберутся уходить, чтобы попытаться сблизиться с ними? Потому что нам будет их не хватать? Или потому, что они выходят из игры? Не знаю.

Не успела я сесть за стол, как зазвонил телефон. Это Софи.

— Что ты там делаешь? Никак не могу до тебя дозвониться.

— Привет, Софи. Прости, долго говорить не могу, я на работе.

— Издеваешься? Скажи еще, что ты загружена больше всех в банке, особенно в августе месяце, да еще за четыре дня до увольнения. Ну, как все прошло с Риком?

«Нас чуть не взорвали, мы вместе приняли душ, я надела его одежду, он съел всю мою зарплату, в общем, полное безумие!»

— В целом неплохо. Он и вправду очень милый.

— Оставь подобные фразы для своей матери. Мне нужна реальная картина. Что вы делали, он к тебе приставал? Вы теперь встречаетесь?

Я боюсь говорить. А вдруг кто-нибудь в банке меня услышит? Прикрываю рукой трубку:

— Мне сложно здесь разговаривать…

— Ладно, поняла, можешь отвечать только «да» или «нет». Вы занимались любовью?

— Нет.

— Он что, гей?

«Это стало бы трагедией всей моей жизни, и я бы ушла в монастырь».

— Не думаю.

— Ну, он хотя бы был мил с тобой?

— Да.

— С тобой и впрямь интересно разговаривать. Сомнений нет, ты моя лучшая подруга. Ты уже рассказала родителям о своей новой профессии?

— Бывшая соседка им обо всем доложила.

— И как они отреагировали?

— Лучше, чем я думала. Они были так поражены, что даже не нашлись, что сказать. К тому же, думаю, их сейчас больше беспокоит здоровье моего отца.

— Что-то серьезное?

— У него будет обследование на следующей неделе.

— А что с твоей булочной?

— Есть хорошая новость: я начну работать по полдня до тех пор, пока Ванесса, другая продавщица, не уйдет в декрет. И, не поверишь, зарабатывать буду столько же, сколько и здесь.

— Рада за тебя. Добавлю в эту кучу хороших новостей еще одну. Следующий девичник пройдет у Мод. Нас будет слишком много для твоей маленькой квартиры, и, поскольку у нее самая большая жилплощадь, мы это вместе обсудили, и она согласилась. И не говори мне, что ты расстроена: теперь, когда твой первый ужин с Риком уже состоялся, тебе больше не нужны подопытные кролики… За тобой выпивка.

— Согласна.

— И не надейся легко отделаться, ничего не рассказав. Тебе не увильнуть. Ну, мне пора, целую!

31

В среду вечером я решила зайти к Ксавье. Мне хотелось с ним повидаться, но, если быть до конца искренней, я надеялась встретить там Рика.

Не успела я войти во двор его дома, как меня ослепил яркий свет. Мне даже пришлось прикрыть ладонью глаза. Похоже, Ксавье конструирует не автомобиль, а установку со смертоносными лучами. Давно подозревала, что он в сговоре с инопланетянами, прилетевшими с планеты Рика, поэтому они так хорошо ладят. Наконец-то я поняла, почему парни быстро находят общий язык: они все прибыли из другой галактики! Пошатнувшись, выбираюсь из радиуса действия ослепляющего света, который оказывается всего лишь солнечным лучом, отражающимся от новенького бронированного стекла.

Над машиной, как в невесомости, плывет широкая металлическая пластина, прикрепленная к мини-крану. С сосредоточенным видом Ксавье ставит ее на место с точностью часовщика. Он настолько сконцентрирован на этой операции, что даже не замечает меня. На лбу у него блестят капельки пота. Он направляет пластину немного вправо, легонько подталкивает вглубь, опускает еще немного, проверяет, правильно ли она встала, и наконец закрепляет ее. Вздохнув, выпрямляется и видит меня:

— Жюли! Ты меня напугала.

— Привет, Ксавье. Чем ты занят?

Он вытирает лицо своей рубашкой и чмокает меня в щеку.

— Я поставил первую деталь кузова. Черную, матовую. Никто ее еще не видел, ты первая. Что скажешь?

— Потрясающе. Весь КСАВ-1 будет покрыт такой броней?

Он радостно кивает, как гордый собой ребенок.

— Весь корпус будет готов через три недели. Завтра планирую провести испытания мотора: пока народ еще не вернулся из отпусков, можно немного пошуметь.

Его машина будет огромной и наверняка очень впечатляющей, но я все же пытаюсь перевести разговор на интересующую меня тему:

— Ты не видел Рика?

— Нет, сегодня не видел. Кажется, у него какие-то дела.

«Опять дела!»

— Он говорил тебе о своем водонагревателе?

— Да, мы собираемся им заняться в ближайшие выходные. Он совсем ни на что не годится.

«Кто не годится? Рик или водонагреватель?»

Ксавье осторожно смахивает рукавом пыль со своего новенького капота. И как ни в чем не бывало добавляет:

— Рик говорил со мной не только о водонагревателе…

«А о чем? Что он тебе рассказал? Ты знаешь, на какую секретную службу он работает? Признавайся сейчас же, или я возьму ключ от твоей дверцы к почтовому ящику и сделаю жирную царапину на твоем красивом капоте, садистски смеясь с запрокинутой головой».

— Правда? И о чем же вы говорили?

— Между двумя вопросами о сопротивлении металлов он расспрашивал меня о тебе.

— Серьезно?

— Он интересовался, давно ли я тебя знаю, что ты из себя представляешь, хотел узнать побольше о наших друзьях и даже о твоих парнях…

«Ксавье, если ты все ему разболтал, клянусь, я подожгу твою тачку».

— Не волнуйся, ничего лишнего я ему не сказал, но мне кажется, у него на тебя планы, если ты понимаешь, о чем я… Не знаю, что ты об этом думаешь, но он вроде порядочный парень.

«И не только. Но объяснять слишком долго».

— Спасибо, Ксавье. Спасибо, что не сдал меня.

Он выпрямляется и смотрит мне в глаза.

— Нет проблем. Знаешь, Жюли, это, может быть, странно звучит, но ты мне как сестренка. Мы так давно знакомы и, думаю, дорожим друг другом, и все же между нами наверняка никогда ничего не будет. Потому что наши отношения скорее родственные…

Как может мужчина, нежно гладящий свои железяки, словно волосы женщины, выдавать фразы, на которые способен не каждый романтический писатель XIX века? Я потрясена.

Ксавье спокойно продолжает, будто не сказал ничего особенного:

— Рик меня удивляет.

— Почему?

— Он интересуется неожиданными вещами.

«Прекрати ходить вокруг да около, Ксав. Все равно ты мне все расскажешь. Смотри, у меня в руке ключ…»

— Какими, например?

— Он расспрашивает меня о металле, способах его скручивания и резки. Зачем ему это в информатике?

— Наверное, это как-то связано с твоей машиной.

— Вовсе нет. Я рассказывал ему о восьмицилиндровых двигателях и о сварке. Но это его совершенно не интересовало. Он перевел разговор совсем на другую тему. Признаюсь, у меня это вызвало определенные мысли.

— Какие?

— Ну… Это чудно, но если бы он собирался устроить кому-нибудь побег из тюрьмы, то задавал бы именно такие вопросы.

32

Как вы уже догадались, фраза Ксавье прочно засела в моей голове. И это еще слабо сказано — она произвела настоящее землетрясение. Ближайшая тюрьма находится где-то в шестидесяти километрах отсюда, и в ней содержатся женщины. Здравствуй, депрессия. В первый же вечер только по одному имени на его почтовом ящике я его почти разоблачила. Рикардо Пататра — очень похоже на шпиона в бегах, готовящего план по спасению возлюбленной, которая томится в тюрьме. Ради нее он пойдет на любой риск. Он так и не смог себе простить, что ее схватили во время их последней операции в Новосибирске, и поклялся, что вытащит ее оттуда. А потом они убегут вдвоем в огромное поместье, спрятанное в глубине бразильского леса, полного забавных зверушек. В этом райском уголке, приобретенном благодаря кредиту на индивидуальное жилищное строительство от ЦРУ, они будут предаваться страсти, обнаженные. Мой Рик с этой дрянью. Я страшно разочарована. Если она мне попадется, я прищемлю ей колени капотом Ксавье. Как представлю ее в объятиях Рика, сразу хочется выть. А я буду влачить свое жалкое существование, продавая в перерывах между девичниками банковские продукты, чуть позже сменив их на хлебобулочные. Сердце мое разбито. Я рыдаю со вчерашнего вечера, когда Ксавье мне все рассказал. Рыдаю по-настоящему.

Подойдя к больнице, я вытираю слезы, прежде чем спросить в приемном отделении:

— Подскажите, пожалуйста, где палата мадам Рудан?

Молодая женщина стучит пальцами по клавиатуре, смотрит на экран. Она хорошенькая, жизнь должна ей улыбаться, однако вид у нее грустный. Вполне возможно, ее парень тоже сбежал со шпионкой. Если подумать, проблемы у нас с мужчинами всегда одни и те же.

— Онкологическое отделение, третий этаж, палата 602.

— Спасибо.

Двери лифта захлопнулись так быстро, что смяли коробку с заварным пирожным, которое я принесла.

Иду по бесконечно длинным коридорам. В последний раз я посещала больницу, когда один из моих приятелей сломал ногу. Тогда в коридорах было полно народу, но в этом отделении, где лежат больные раком, мне попадаются в основном медсестры и врачи в белых халатах. Я подхожу к палате и тихонько стучу в дверь.

— Войдите!

Это явно не голос мадам Рудан.

Вхожу. Вижу две кровати. На одной очень прямо сидит пожилая дама в ночной рубашке в желтый цветочек, с безупречной прической директрисы пансиона благородных девиц. Она смотрит на меня своими темными глазами, явно недовольная тем, что ее отвлекают от телеигры, участники которой должны отвечать на дебильные вопросы под взрывы заранее записанного смеха.

— Здравствуйте, — говорю я с робкой улыбкой.

Дама строго кивает в ответ. Думаю, она вполне могла бы работать надзирательницей в тюрьме, где сидит пассия Рика.

Мадам Рудан на дальней кровати возле окна меня даже не замечает. Телевизор словно околдовал ее. Она смотрит на него восхищенными глазами, как ребенок на рождественскую витрину. Может, она никогда раньше не видела телевизора? Я подхожу ближе:

— Мадам Рудан…

Она переводит взгляд на меня, и восхищение в ее взгляде тут же сменяется удивлением:

— Жюли? Что ты здесь делаешь? Надеюсь, ты не заболела?

— Нет, все в порядке. Я просто зашла вас проведать.

На ее лице читается скорее неловкость, чем радость:

— Не стоило этого делать. Ты очень милая. Но, знаешь, я ведь привыкла быть одна.

— Я решила принести вам пирожное.

— Какая прелесть!

— Вам все можно есть?

— Пока да, но, насколько я поняла, это ненадолго.

Я кладу пакет на тумбочку. Ловлю завистливый взгляд соседки.

— Упаковка немного помялась — я не ожидала, что двери лифта так быстро закроются…

Мадам Рудан недоверчиво смотрит на меня. Думаю, ей непривычно, что с ней разговаривают. Обычно она поздоровается с кем-нибудь пару раз в неделю, обменяется банальными фразами о погоде или о своих старческих болях, и все. А здесь мало того что медсестры заходят к ней раз десять на дню, так еще я рассказываю о коварстве лифта…

— Садись, — говорит она мне. — Здесь много стульев.

— Как вы себя чувствуете?

— Не хуже, чем дома.

— Вам сказали, когда вас выписывают?

Она теребит платочек:

— Мне ничего не говорят.

В этой светлой комнате мадам Рудан кажется еще бледнее, ее волосы выглядят более тонкими. Хотя выражение лица вроде не такое напряженное, как во время наших встреч на лестнице. Она наклоняется ко мне, чтобы не слышала соседка:

— А как мой огород?

— Вчера я ходила его поливать, все в порядке. Думаю, помидоры созреют на следующей неделе. Я их вам принесу.

Эта перспектива, кажется, ей нравится. Спрашиваю:

— Может быть, вам что-нибудь нужно: журнал, телефон или что-то еще?

Она отрицательно кивает, подкрепляя ответ жестом руки.

— Здесь у меня есть все, что нужно. Как в отеле. Видишь, достаточно заболеть, чтобы получить комфортабельный номер. Да еще с телевизором…

Мадам Рудан кивает в сторону экрана. На ее лице снова читается восхищение. Она шепчет:

— Все эти люди, их истории — с ума можно сойти. Жизнь целого мира на этой маленькой сцене. Не знаю, многие ли смотрят телевизор…

— Многие, мадам Рудан, многие.

Она ничего не сказала мне о своей болезни. А я не осмелилась расспрашивать. Думаю, она давно ни с кем не разговаривала, поэтому ее ответы на все вопросы были короткими. Уходя, я пообещала прийти снова. Мне показалось, ей это понравилось. Прежде чем сесть в лифт, я заглянула в кабинет медсестер.

— Не могли бы вы рассказать мне о результатах обследования мадам Рудан, палата 602?

— Вы ее родственница?

«И снова приходится врать…»

— Да, племянница.

Женщина смотрит в карточку.

— В графе «предупредить в случае необходимости» никто не указан. Давайте я запишу ваши координаты.

— Пишите.

Я диктую номер своего мобильного.

— Что с ней?

— У нас будет более точная информация через неделю, по результатам очередного обследования. Когда вы придете сюда в следующий раз, зайдите к доктору Жолио, он вам все объяснит.

— Хорошо.

— И заодно принесите какую-нибудь одежду, поскольку ваша тетя взяла с собой минимум вещей. Ей нужны ночные сорочки и что-то, в чем можно выйти прогуляться в саду…

— Я об этом позабочусь.

33

Наверное, это ненормально для моего возраста, но я очень чувствительна к тому, что делаю в последний раз. Возможно, это объясняется страхом потерять людей, о котором я вам уже рассказывала. Сегодня мой последний день в банке. Последняя встреча с клиентом, последний открытый депозит, последняя операция на компьютере. Это странно — испытывать ностальгию по месту и профессии, с которыми не терпится расстаться. Мне кажется, что в моей жизни завершается период, который мне совершенно не соответствовал. И прежде чем перейти к следующему этапу, я сбрасываю с себя личину банковского работника, неразрывно связанную с Дидье.

Мне не хочется устраивать прощальные посиделки со всеми коллегами, но в полдень я отправляюсь пообедать с Жеральдиной. Мортань попытался было вклиниться между нами, но Жеральдина ему не позволила.

Это тоже кажется странным. Я прекрасно помню день, когда впервые увидела Жеральдину. Она перешла к нам из другого отделения. Если говорить точнее, в первый раз я ее не увидела, а услышала. В тот момент она находилась в кабинете бывшей директрисы, где громко кому-то рассказывала:

— Когда я еду на велосипеде, всегда наклоняю голову вправо, потому что где-то читала, что почти в половине всех аварий страдает левая часть черепа. А так я увеличиваю свои шансы уцелеть, если вдруг упаду!

Так что еще до личной встречи я уже получила о ней определенное представление… И все же сейчас мы обе сидим на залитой солнцем террасе кафе «Большая липа». Мне досаждает одна деталь: Жеральдина в солнцезащитных очках. То, что она похожа в них на муху, меня не беспокоит, но я не вижу ее глаз. А я не люблю разговаривать с человеком, чей взгляд не могу поймать.

Жеральдина выглядит шикарно. Она умеет себя подать. Интуитивно всегда выбирает выгодную для себя позицию. Папарацци могут появиться в любой момент, она все равно выйдет красавицей на фото. Это у нее в крови. Я смотрюсь рядом с ней гадким утенком. У меня нет ее осанки, ослепительного кулона и декольте, привлекающего взгляды мужчин. Даже меню она держит по-особенному. Словно королева, собирающаяся читать речь своим верноподданным.

— Я буду, — произносит она, — моцареллу с помидорами. А потом два десерта…

— Я возьму то же самое, но, чур, я угощаю. И не спорь.

Она жестом подзывает официанта, который мчится к ней со всех ног. Думаю, меня он даже не заметил. Не удивлюсь, если он спросит у нее, не принести ли мисочку воды для ее домашнего питомца.

— Мне будет тебя не хватать, Жюли.

— Мне тоже, но мы ведь можем видеться.

— Очень на это надеюсь. Я была в шоке, когда узнала, что ты уходишь из банка, чтобы стать булочницей. Знаешь, меня это навело на размышления о собственной жизни…

«Боже мой, что я наделала!»

— …Нужно обладать смелостью, чтобы так кардинально изменить свою жизнь, как ты это сделала. Я решила последовать твоему примеру. Собираюсь записаться на конкурсные испытания в банке. Хочу подняться по карьерной лестнице как можно выше. Знаю, что это будет нелегко, потому что у меня не все получается, но я буду работать над собой и попытаю удачу.

— Это отличная мысль.

— Ты меня вдохновила, Жюли.

— Тем лучше. А что с Мортанем?

— С Рафаэлем? Это любовь. Нужно было просто получше его узнать.

«А главное, влепить ему пощечину».

— У вас все серьезно?

— Еще рано об этом говорить. Он хочет пятерых детей и уже показывал мне фотки дома, который собирается нам купить, но я так далеко не планирую. Но все же, скажу тебе честно, я представляю себя рядом с ним.

— Жеральдина, можно тебя кое о чем попросить?

— Все, что захочешь.

— Не могла бы ты снять свои очки? Они меня нервируют.

— Почему бы и нет? Я знала одного кастрированного йоркшира, на которого это производило точно такой же эффект. Как только он видел кого-нибудь в темных очках, сразу начинал лаять как ненормальный и даже кусался. Ты ведь не станешь лаять, Жюли?

«Нет, но, возможно, укушу тебя, чтобы дать понять официанту, который возвращается с нашими тарелками, что я надеялась получить мисочку с кормом… Кстати, может, именно из-за своей собачьей сущности я вечно придираюсь к кошкам».

— Мне просто хочется видеть твои глаза.

— Ты находишь их красивыми? — с невинным видом спрашивает она, принимая позу кинозвезды.

Официант ставит перед нами две тарелки. Жеральдина смотрит на содержимое с присущим только ей видом. Что творится у нее в голове? Наука много бы выиграла, узнав ответ. Жеральдина подмигивает мне. Я чувствую, что сейчас она выдаст очередной шедевр:

— У меня всегда одна проблема, когда я ем моцареллу с помидорами.

— И какая же?

— Я все время думаю, почему они не сделают белые помидоры и красную моцареллу. Это было бы не так заурядно, не находишь?

— Приятного аппетита, Жеральдина.

Не знаю, как у вас, но поначалу в моей жизни было лишь два вида людей: те, кого я обожала, и те, кого ненавидела. Мои лучшие друзья и мои заклятые враги. Те, для кого я была готова на все, и те, кому желала смерти. С тех пор я повзрослела. Между черным и белым обнаружились и другие оттенки цвета. Теперь мне встречаются люди, которые не то чтобы мои друзья, но которых я все же немного люблю. И наоборот, те, кого я принимаю за близких, без конца втыкают мне нож в спину. Не думаю, что это открытие означает, будто я изменила своим принципам или утратила целостность натуры. Это просто другой взгляд на жизнь. И именно благодаря ему я сейчас получаю искреннее удовольствие от общения с этой курицей Жеральдиной Дагуэн. Мир стал бы более унылым и в конечном счете менее красивым без таких людей, как она.

34

Мой первый настоящий рабочий день в булочной. Теперь я официально продавщица. Папа с мамой позвонили мне вчера вечером, чтобы пожелать удачи, Софи тоже. Все спрашивают, когда я собираюсь возобновить учебу… Я все надеялась, что Рик тоже проявится, но так и не видела его с прошлых выходных. И даже не знаю, поменял ли он с Ксавье свой водонагреватель. Я уже раз пятьдесят проверяла, не разрядился ли мой телефон, не включен ли виброзвонок, но нет — ни звонков, ни сообщений не было. Видимо, Рику снова понадобилось «кое-что» сделать.

Когда я пришла в булочную, Дени, кондитер, вышел, чтобы поздравить меня с вступлением в их команду. Покраснев, он пробормотал какую-то фразу, в которой я ни слова не поняла, но это было очень мило. Жюльен тоже хорошо меня принял. Один из рабочих помахал мне рукой. Его зовут Николя, он довольно симпатичный. Ванесса, похоже, свыклась с мыслью, что я стала частью обстановки. Может быть, она тоже начинает испытывать нечто вроде ностальгии при мысли о том, что скоро отсюда уйдет? Мне прекрасно знаком этот феномен.

Выкладывая пончики на серебряный поднос, мадам Бержеро сразу же задает тон:

— С сегодняшнего дня работы прибавится. Люди начинают возвращаться из отпусков.

Сразу после открытия народу было немного. Я сказала себе, что она, возможно, ошиблась и все еще продолжают отдыхать. Но не тут-то было. После девяти утра поток страждущих уже не иссякал. Мы тщетно старались работать быстрее, очередь все росла, выходя за пределы магазина. В банке я никогда не видела такого количества толком не проснувшихся клиентов. Многие из покупателей были загорелыми. Подростки, подходя к прилавку, перечисляли нужные продукты, словно по выданному родителями списку, который они старательно выучили наизусть. Иногда люди в нескольких словах рассказывали о своем отдыхе. Мадам Бержеро любезно отвечала одними и теми же фразами, следя, однако, за тем, чтобы не использовать одинаковые слова, обращаясь к людям, которые уже могли их слышать в очереди. Представляете, какая для этого нужна память? «Судя по вашему загару, погода была хорошей». «Главное — это быть с семьей». «Сама я там никогда не была, но слышала, что это прекрасное место». «Как-то раз я видела репортаж по телевизору, это очень красиво, вам повезло». «Полагаю, питание там хорошее, но у нас все равно лучше!» Тридцать лет в профессии. У нее десятки подобных фраз в запасе. Только за это утро я слышала каждую по меньшей мере раз десять. Когда с отдыха вернутся все постоянные клиенты, она уберет свои фразы до следующего года, как новогодние украшения. Большинство покупателей провели свой отпуск во Франции, некоторые ездили за границу; многие из них были одеты в пляжную одежду, как бы желая еще немного продлить атмосферу отдыха. Те, кто стремился произвести впечатление, громко рассказывали о своем сказочном отдыхе на далеких райских островах.

В середине утра в булочную вошла маленькая девочка. Я не могла отвести от нее глаз. Показалось, что это я сама, только двадцать лет назад. Такая же робкая, в скромном платьице. Она прилежно со всеми поздоровалась и попросила дать ей багет. Когда мадам Бержеро протянула ей сдачу, девочка пересчитала монеты и бросилась к витрине с конфетами. Мне было прекрасно знакомо ее состояние в эту секунду, когда возможно все. Пусть денег хватает только на одну конфету, но, прежде чем ее выбрать, ты обладаешь властью взять каждую из них, то есть все. Это волшебный момент. И я впервые наблюдаю за ним с другой стороны прилавка. Теперь я понимаю, почему мадам Бержеро каждый раз выглядела такой растроганной. Девочка выбрала конфету в виде маленькой бутылочки с колой. Я до сих пор помню ее вкус. Сначала вы чувствуете, как она пенится во рту и на языке тают крупинки сахара. Постепенно конфета становится мягкой, и вы жуете ее, жмурясь от удовольствия… Я бы сама хотела обслужить девочку, но ею занялась Ванесса. Ничего, она наверняка придет еще.

Я пока не решаюсь активно общаться с покупателями. Просто обслуживаю их, отвечаю на вопросы, улыбаюсь, но сама стараюсь с ними не заговаривать. Тем не менее каждый человек, который появляется передо мной, вызывает у меня определенные чувства. Я говорю себе, что он мог бы стать моим лучшим другом или злейшим врагом. Но мы-то с вами знаем, что это неправда.

Один из покупателей заставил буквально содрогнуться Ванессу: маленький старичок с почти облысевшей головой, в старомодной рубашке, бесформенных брюках и вьетнамках на ногах.

— Этим занимайся сама, — бросила она мне, делая вид, что перекладывает безе. — Я его не выношу. Он такой противный, что меня может вырвать.

Старичок, конечно, не шикарно выглядит, но зачем же так реагировать… В очереди он пятый по счету. Женщина, которая расплачивается у кассы, рассказывает, что ездила в Испанию навестить родных. Внезапно ее прерывает громкий голос:

— Там бы и оставалась, здесь и без вас полно народу.

Неловкая пауза не смущает сварливого покупателя.

Следующая дама жалуется на то, что давно не получала вестей от дочери, уехавшей в путешествие. И снова старичок не упускает случая высказать свое мнение:

— Тревожные мысли создают маленьким вещам большие тени…

Подавленное молчание. Наконец подходит его очередь, и Ванесса, придерживая живот, убегает в подсобку.

— О, да у нас новенькая! — начинает он.

Мадам Бержеро берет огонь на себя:

— Здравствуйте, месье Калан. Вы хорошо выглядите сегодня.

— Нужно сказать ей, что я обычно беру, поскольку я ненавижу повторять. Мы не должны страдать от некомпетентности новых работников. Им следует быстрее учиться. Где малышка Ванесса? Я бы хотел с ней поздороваться…

— Мы ей передадим, — отвечает хозяйка булочной. — Жюли вас сейчас обслужит.

Она поворачивается ко мне:

— Положи для месье Калана половину поджаристого багета, как можно менее клейкую лепешку с изюмом и меренгу с кремом.

Я выполняю. Он следит за моими движениями с подозрительным видом.

— Нет, не эту лепешку, — приказывает мне он. — Я хочу ту, что лежит прямо за ней.

Я подчиняюсь и в этот момент за стеклом витрины вижу Рика, который бежит мимо булочной. В бриджах и футболке. Видимо, отправляется на свою пробежку. Я взволнована. К тому же, несмотря на то что он быстро исчез, я успела разглядеть на его спине рюкзак.

— Вы просили еще меренгу с кремом?

Дотошный старик раздраженно закатывает глаза и шумно вздыхает:

— Плохое начало! Не в состоянии запомнить даже три наименования. Вас еще нужно учить!

Мадам Бержеро вмешивается:

— Это ее первый день, месье Калан, вот увидите, она вам обязательно понравится.

С пренебрежительным видом он бросает мне:

— Живи, чтобы учиться, и ты научишься жить.

После чего забирает свои покупки, сдачу и выходит из магазина. Неудивительно, что, как только он перешагивает порог, напряжение спадает. Словно все, включая покупателей, дружно вздыхают с облегчением. Ванесса возвращается.

Других инцидентов до обеденного перерыва не было. Ванесса показывает мне, как закрывать дверь и опускать штору витрины.

Я бы с удовольствием провела обеденную паузу, поджидая возвращения Рика, но у мадам Бержеро на сегодняшний полдень оказались свои планы. Поскольку это был мой первый рабочий день и один из последних Ванессы, она организовала обед для всего коллектива.

В пекарне рабочие отодвинули в сторону мешки с мукой и тележки, чтобы освободить место. За длинным столом нас собралось девять человек. Мадам Бержеро восседает во главе стола, но она же всех и обслуживает. Жюльен по правую руку от нее, остальные как придется. Николя, хлебопек, уселся напротив меня. Он не сводит с меня глаз. Ванесса рассказывает:

— Калан достался Жюли, и она чуть не ошиблась!

— Вот ведь мерзкий старикашка! — восклицает хозяйка, наливая вина мужчинам.

Николя наклоняется ко мне:

— Он и правда скверадкий…

«Скверадкий?»

Дени, шеф-кондитер, видит мое замешательство. Он с улыбкой объясняет:

— Тебе потребуется время, чтобы научиться понимать язык Николя. Он объединяет слова, чтобы создать новые. Скверадкий — это скверный и гадкий. Так ведь, Нико?

— Совершенно верно, месье Дени.

Дени тихо добавляет:

— Такие странные ребята могут только хлеб выпекать. А чтобы делать пирожные, нужно быть настоящими профессионалами.

— Я все слышу, — возмущается Жюльен. — Оставь моих ребят в покое. Они хотя бы не обмазывают своих подружек кондитерским кремом…

Николя снова наклоняется ко мне:

— Это просто поражиданно…

Видимо, он хочет сказать «поразительно» и «неожиданно». А может быть, и нет…

К концу обеда я много узнала о новой профессии. Отныне я уже никогда не смогу смотреть на пирожное прежним взглядом.

35

Как ни странно, хотя я только осваиваю новую профессию, она уже спасла меня от одной из главных опасностей, угрожающих моей жизни: одержимости Риком.

Поскольку я все время в запарке, вижу множество людей, чему-то учусь, мне случается не думать о нем несколько минут кряду. Но во второй половине дня народу в булочной немного. На улице я замечаю Мохаммеда, только что получившего очередную партию товара. Он торопится занести ящики внутрь, потому что поставщик выгрузил большую их часть прямо перед булочной. И если мадам Бержеро это увидит, тут же помчится к нему, и вовсе не для того, чтобы поздороваться.

В магазин заходит женщина с десятилетним сыном. Она берет птифуры, поскольку собирается навестить свою старенькую крестную, пока ее сынишка будет штудировать математику, готовясь к началу учебного года, до которого остались считаные дни. Мальчишку явно не радует такая перспектива, тем более что на улице полно ребят, гоняющих на велосипеде и играющих в футбол. Некоторые из тех, что постарше, приходят с девчонками покупать мороженое, держась за руки. Земля дышит солнечным теплом, машин на дорогах мало. В воздухе витает беспечность, которую может подарить только лето. Именно в эту секунду появляется Рик. Лицо его сияет.

— Привет!

«Где ты был? Я жду тебя уже три дня! С кем ты опять встречался?»

— Привет.

— Я хотел непременно зайти к тебе в твой первый рабочий день. Надеюсь, ты найдешь здесь то, что искала.

«Если ты рядом, у меня уже есть то, что я искала».

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

Когда он так на меня смотрит, я таю, как мороженое у подростков, обнимающихся на тротуаре напротив.

— Что ты еще не продала за сегодняшнее утро?

— Ты о чем?

— Что у тебя покупатели еще не спрашивали?

— Тебе зачем это знать?

— Чтобы ты продала сегодня все и это принесло бы тебе счастье.

Ванесса, у которой всегда ушки на макушке, возвращается из подсобки и шепчет мне:

— Кофейные желе. Никто их никогда не берет. Впрочем, они наверняка не очень свежие.

Я не свожу глаз с Рика:

— Мы не продали ни одного кофейного желе…

— Тогда я куплю у тебя одно.

— …потому что они не…

К кассе возвращается мадам Бержеро. Рик громко произносит:

— Ты меня уговорила, беру два.

Ванесса смотрит на Рика, словно он круглый идиот. Я стараюсь не рассмеяться, но это дается мне с трудом.

Рик протягивает деньги мадам Бержеро, потом возвращается ко мне:

— Ты любишь музыку?

Какое это имеет отношение к желе? Кстати, что он собирается с ним делать? Надеюсь, не станет угощать меня. Впрочем, если он пригласит меня к себе, я согласна съесть оба.

— Люблю ли я музыку? Что за вопрос! Я обожаю музыку.

— Как ты смотришь на то, чтобы сходить со мной на концерт в воскресенье?

Я прекрасно знаю, что не должна прыгать от радости в магазине, но мне так сложно сдерживаться. Он меня приглашает!

— С удовольствием!

— Загляни ко мне как-нибудь вечерком, и мы договоримся, хорошо?

«Как-нибудь вечерком? Я заканчиваю в три двадцать четыре, а у тебя буду в три двадцать шесть».

Он уточняет:

— Скажем, завтра вечером, если тебе удобно. Заодно отметим мой новый водонагреватель.

— Хорошо, тогда до завтра.

Он уходит. Мадам Бержеро хмурит брови:

— Это случайно не новый сосед из твоего дома?

— Да, это он.

— Он смотрит на тебя таким взглядом…

Ванесса картинно закатывает глаза. Мадам Бержеро спрашивает меня:

— Как тебе удалось убедить его купить кофейные желе? Никогда так больше не делай. Их никто не берет. Этот упрямец Дени продолжает их готовить, несмотря на мои уговоры. А уж теперь, из-за твоего приятеля, он ни за что не откажется от этой затеи…

36

Из всех девичников мне больше всего нравится тот, на который мы собираемся в конце лета. Из отпусков каждая из нас привозит невероятные истории, и все мы рады снова видеть друг друга.

Когда я звоню в квартиру Мод, в руках у меня две огромные сумки с бутылками. Открывает дверь Соня. Судя по доносящемуся из комнат шуму, народ уже собрался. То и дело раздаются взрывы смеха.

— Привет, Жюли! Ты принесла выпивку? Супер, праздник может начинаться. Могла бы и десерты заодно захватить!

Однако новости быстро распространяются. Соня берет одну сумку и тащит меня на кухню. Джейд здоровается со мной и идет за нами, держа в руках фотографию. Соня объясняет:

— Я как раз показывала Жан-Мишеля.

Она берет снимок у Джейд и сует мне его под нос. Я вижу здоровенного негра в черном кимоно, застывшего со свирепым взглядом в позе Брюса Ли. Похоже, он искренне верит в то, что является реинкарнацией непревзойденного супергероя. Джейд еще раз смотрит на фотографию, явно сожалея, что ей некого показать.

Появляется Софи и целует меня:

— Приветик. Ну, как тебе первая неделя?

— Устаю ужасно. Но это физически. Зато узнала уже половину города. В плане сплетен у меня самое стратегическое место.

Соня и Джейд продолжают болтать о своем, перестав обращать на нас внимание. Софи тихо говорит мне:

— С Патрисом все кончено. Я его выгнала. Надоело терпеть. Не говори пока никому, еще рано. Только ты в курсе.

— Сильно переживаешь?

— Ужасно, но будто груз с плеч упал. Столько времени потеряла… А у тебя как с Риком?

— Завтра идем на концерт юных дарований в собор Сен-Жюльен.

— О, да у вас прогресс. Но там вы вряд ли сможете поворковать…

Из комнаты выплывает Лена и радостно вскрикивает, увидев меня:

— Жюли! Как здорово, что ты здесь, мне нужно твое мнение.

Лена — довольно своеобразная особа. В погоне за совершенством она тратит половину своей зарплаты на покупку разных кремов, сывороток, красок для волос, а в последние два года всерьез увлеклась пластическими операциями. Она решила стать секс-бомбой и использует для этого все научные достижения. Наиболее полное представление о ней дает ее ник в Интернете: «Принцесса мечты». Правильно, лучше сразу открыть карты. Но судя по тому, что мы о ней знаем, ее стратегия не слишком хорошо работает, поскольку до сих пор никто не явился похитить красавицу. Поэтому она наращивает обороты. Именно ей пришла в голову идея представить нас в виде фей на календаре, издаваемом в пользу нуждающихся парикмахерш. Все отказались, кроме Джейд, которая тут же представила себя с маленькими крылышками и мерцающей палочкой в руках. Кроме того, Лена пыталась убедить муниципалитет организовать конкурс красоты… Мы видели ее огненно-рыжей, жгучей брюнеткой, платиновой блондинкой, и сейчас мне кажется, что она снова как-то изменилась, только я не могу уловить, в чем именно. Она подплывает ко мне с глубочайшим декольте. Бог мой, до меня наконец-то доходит…

— Видала? Красивые, правда? Я сделала их в одной из самых модных клиник.

Она трясет грудью, как исполнительница танца живота под электрическим напряжением. Софи начинает как-то странно улыбаться, и мне это не нравится. Я пытаюсь быть любезной:

— Да, выглядит впечатляюще.

Внезапно Лена поднимает свою и без того коротенькую майку и сует мне под нос огромные груди:

— Потрогай, какие они приятные на ощупь.

Я не могу. Это невозможно. Софи весело добавляет:

— Давай, Жюли, тебе придется их потрогать. Увидишь, это просто невероятно. Мы все через это прошли!

Лена берет мою руку и кладет на свою грудь, прижав пальцы, чтобы я могла ее помять.

— Ни один парень не догадается, что это фальшивка. Если тебе нужен адрес клиники, звони.

— Спасибо, Лена.

Меня сейчас стошнит. Неужели кто-то может принять это безобразие за настоящую грудь?

Я прохожу в гостиную и вижу красиво накрытый стол, окруженный по меньшей мере пятнадцатью стульями. Понизив голос, говорю Софи:

— Нас никогда еще не было так много.

— Да, соседям, конечно, не поздоровится, но мы развлечемся на славу! Надеюсь, никто из девчонок не сменил летом пол, иначе тебе придется и это щупать.

— Какая же ты гадкая!

Первой меня обнимает Майлис, мы чмокаемся. Здороваюсь со второй, третьей… В дверь звонят. Подтягиваются остальные. Царит всеобщее оживление. Я вижу, как Лена бросается к Корали, чтобы та потрогала ее новые аргументы обольщения. Во всех углах о чем-то шепчутся, делятся секретами, обмениваются впечатлениями. Слышу, как одна, похудев на несколько килограммов, дает советы другой, которая набрала целых три. Инес рассказывает о своем «умопомрачительном» отдыхе, закатывая глаза в конце каждой фразы. Розали получила повышение и через месяц уезжает в другой регион. Лоранс, которая недавно развелась, провела отпуск с двумя детьми и очень довольна. Я смотрю на них, оживленных, искренне радующихся этой встрече, стремящихся поделиться друг с другом не только своими историями, но и чем-то большим. Сегодня вечером нет места страху, одиночеству, разбитым надеждам. Сегодня вечером все счастливы. И только я чувствую себя немного чужой. Настоящая близость связывает меня лишь с Софи. Не подумайте, однако, что я ставлю себя выше других. Все девчонки порой лучше меня справляются с неприятностями, и жизнь у многих гораздо сложнее моей. Нет, просто мне кажется, что я как бы не вписываюсь в сегодняшнюю атмосферу. Думаю, любой человек рано или поздно испытывает нечто подобное. Глядя на них, я вижу, как течет жизнь, разворачиваются судьбы, и меня это трогает.

— Ты что, решила уединиться?

Софи опускается на диван рядом со мной.

— Нет, наслаждаюсь моментом.

— Ты наслаждаешься моментом? Это что-то новое.

Флоранс и Камиль разливают аперитив — пунш, приготовленный Камиль с добавлением рома, который она привезла с Антильских островов, где пережила знойную страсть с местным инструктором по парусному спорту.

Когда мы поднимаем бокалы, чтобы чокнуться, Сара берет слово:

— У меня для вас новость! Но сначала я должна вам кое-что рассказать.

Шепоток среди присутствующих. Сара, сделав глубокий вдох, начинает:

— Этим летом я приняла мужественное решение больше не бегать по балам пожарных в поисках своего принца.

Аплодисменты.

— Пора переходить к чему-то другому.

Джейд комментирует:

— А мне пожарные кажутся очень сексуальными.

— Заткнись! — кричит Софи, изменив голос.

Сара продолжает сквозь взрывы смеха:

— Короче, этим летом я поехала в Австралию, чтобы немного развеяться. Там сказочно красиво, повсюду серфингисты. Что, в общем, тоже неплохо… Я нашла недорогой отель поближе к пляжу. На вторую ночь у них на кухне что-то загорелось. Повсюду огонь, жуткий дым… Мой номер на седьмом этаже. Сирена, эвакуация. Я в ужасе металась между заблокированными лифтами и окнами, которые не открывались из-за кондиционеров. Тогда я схватила сумку, прикрыла нос полотенцем и бросилась вниз по пожарной лестнице. Мы начали спускаться вместе с итальянками и японкой, вцепившейся в своего парня. Не знаю, как я умудрилась это сделать, но среди дыма и паники я потерялась.

— Давай быстрее! А то мы от жажды умрем.

Софи смеется, но волнение уже нарастает.

— Хорошо, я быстро. Итак, я уже начинаю задыхаться и не понимаю, где нахожусь — на первом или на втором этаже. Уже прощаюсь с жизнью, и вдруг дверь черного хода распахивается, словно кто-то ее вышибает. В проеме появляется высокий силуэт в каске и огнестойком костюме, с топором в руке. Мне становится плохо. Он берет меня на руки и выносит.

Больше никто не смеется, все ловят каждое слово Сары.

— И там, в свете прожекторов, посреди всего этого бардака, он заговаривает со мной, убирая волосы с моего лица. И даже в своих огромных перчатках он делает это так нежно… Девчонки, это самый красивый пожарный из всех, что я видела.

Она роется в сумке и достает фотографию парня в форме, рядом с которым стоит сама. Он выше ее на голову. Широкие плечи, умопомрачительные голубые глаза, потрясающая улыбка.

— Его зовут Стив, мы безумно любим друг друга. Он давно хотел обосноваться в Европе и приезжает на следующей неделе. Девчонки, у нас свадьба двадцать пятого сентября, и я вас всех приглашаю!

Сара плачет от радости. Майлис и Камиль бросаются ей на шею. Раздается шквал аплодисментов, крики, топанье ног. Соседи снизу бегут вызывать полицию.

И только Джейд спрашивает:

— А ты вообще-то представляешь, что могла погибнуть в этом пожаре?

Мне кажется, что, даже выйдя замуж за Рика, я не перестану бывать на наших девичниках.

37

Глядя, как мы шагаем рядом в этот погожий воскресный день, нас вполне можно принять за супружескую пару. Причем за давно женатую пару, поскольку мы уже не держимся за руки. И пускай только случайные прохожие могут подумать, что мы с Риком вместе, моя радость вовсе не меркнет, так как это наш первый выход в свет.

Надеюсь, я ничего не испорчу: вчерашний девичник закончился после двух часов ночи, а утром я работала в булочной, поэтому не очень хорошо соображаю.

Я счастлива, что иду на концерт с Риком. Фраза будет еще правдивее, если вы уберете из нее «что иду на концерт». Он надел элегантную темно-серую рубашку и безукоризненно отглаженные льняные брюки. Секретный агент должен уметь гладить. Я же долго выбирала платье и в итоге остановилась тоже на темно-сером, с рисунком. Теперь люди будут думать, что мы живем вместе, еще и потому, что наши наряды так хорошо сочетаются.

Легкий ветерок ласкает мое лицо, я чувствую себя прекрасно. Мне хочется взять Рика за руку, но, боюсь, это будет неуместно. В конце концов, мы просто соседи, знакомые, один из которых начинает без памяти влюбляться в другого, при этом спрашивая себя, с чем же все-таки связаны его таинственные забеги. Вчера вечером я ничего не рассказала девчонкам, но Софи едва не вывалила на них всю мою историю. Мне удалось ее остановить, пригрозив, что тогда все узнают о ее разрыве с Патрисом. Конечно, я бы этого не сделала, но зато она быстро успокоилась.

Перед входом в собор мы попадаем в толпу зрителей. Большие плакаты возвещают о событии: «Пятый праздник музыки» под шефством пианистки-виртуоза Аманды Бернштейн. Этот фестиваль довольно известен, но я никогда на нем не была. Отчасти потому, что благодаря Дидье не слушала ничего, кроме его ничтожных песен.

Мне очень интересно посмотреть, на что способны наши юные дарования. Мероприятие спонсируется мэрией, областью и знаменитыми мастерскими Шарля Дебрей. Это известная марка дорогой кожгалантереи, заводы которой обеспечивают городу определенную славу.

Нарядно одетая публика устремляется в собор Сен-Жюльен, переполненный как по большим праздникам. Проходя под входным портиком, я держусь рядом с Риком и закрываю глаза. Невольно вспоминаю о предстоящей свадьбе Сары и думаю о нас. Хочу ли я замуж?

Внутри царит прохлада. Рик увлекает меня к первым рядам.

— Думаю, найдется два местечка для нас…

Прямо перед алтарем ждет своего часа черный рояль. Солнечный свет, окрашенный витражами, заполняет пространство и проецирует их узоры на каменные колонны, возвышающиеся до самого свода. Шаги и приглушенные голоса сотен человек усиливают ощущение важности предстоящей церемонии. Я замечаю нескольких клиентов банка, а также многих посетителей булочной. Присутствует даже господин Пинг, хозяин китайской кулинарии.

Постепенно люди рассаживаются по своим местам. Появляется господин мэр, в зале наступает тишина.

— Добрый вечер, благодарю вас за то, что вы снова пришли на наш фестиваль. Сегодня вам покажут свое мастерство финалисты отборочных туров, проходивших в течение года. После их выступлений мы объявим имя того или той, кто получит главный приз. Одни из вас пришли послушать юные дарования нашего города, другие хотят насладиться игрой великой Аманды Бернштейн, которая оказала нам честь своим присутствием, но всех нас собрала здесь любовь к музыке и искусству, бла-бла-бла…

Рик внимательно слушает речь. Я украдкой разглядываю его профиль, руки, которые он положил на колени ладонями вниз.

— …А теперь я передаю слово нашей щедрой меценатке мадам Албан Дебрей.

Зрители аплодируют. Появляется мадам Дебрей, единственная внучка и наследница основателя престижной марки, — то, что принято называть выдающейся личностью. Дамские сумочки и чемоданы, изобретенные ее знаменитыми отцом и дедом, известны во всем мире и раскупаются нарасхват по запредельным ценам. Исключительная кожа, оригинальная форма, узнаваемая среди других, но главное — маркетинг среди звезд и коронованных особ, который убеждает тысячи женщин, что без сумочки «Шарль Дебрей» нельзя прослыть элегантной. Мадам размашистым шагом выходит на сцену, задрапированная в длинное красное платье с бриллиантовым украшением. Ее невозможно не заметить. Она хорошо держится, представительно выглядит и никогда не упускает случая выставить напоказ последнюю модель сумочки, продолжающей приносить ей деньги и славу…

— Добро пожаловать на фестиваль! — начинает она.

Мадам Дебрей говорит о творчестве, таланте, волнении, и все думают, что речь идет о музыке, но она не может обойти молчанием свои мастерские. Мне очень нравится, что она поддерживает подобные мероприятия, но я не совсем понимаю, зачем она это делает — чтобы дать шанс ребятишкам или чтобы потешить свое тщеславие.

Рик тоже внимательно ее слушает. Я бы даже сказала, еще внимательнее, чем мэра. Он пристально смотрит на нее, замерев, наклонившись вперед, стиснув ладонями колени.

Она заканчивает свою речь, пожелав удачи юным артистам, и предлагает начать этот вечер выступлением Аманды Бернштейн.

Аплодисменты. На сцену выходит маленькая женщина, одетая в нечто, похожее на двойную штору. Она даже не смотрит в сторону зала. Похожая на привидение, скользящее по мраморному полу, она под приветственные возгласы добирается до рояля. И как только поднимает руки, шум сразу смолкает. Слышатся первые ноты. Дебюсси. Необязательно разбираться в музыке, чтобы попасть под ее очарование. Так действует на нас любое искусство. Оно затрагивает нашу душу. Пальцы пианистки бегают по клавишам, связывая звуки и рождая мелодию, которая разливается по собору. Нас несколько сотен, но ничто не разрушает охватившую всех магию. Все-таки странные существа — люди. Как подумаешь, сколько потребовалось таланта, умения, труда, чтобы мы могли услышать эту композицию, сыгранную на этом инструменте, в этом месте, этой маленькой женщиной… Просто кружится голова. Сколько веков усилий и страстей, чтобы все собравшиеся здесь и каждый по отдельности, погрузившись в свои собственные переживания, могли испытать единое волнующее чувство. Музыка всегда на меня так действует.

Рик слушает, но как будто чем-то недоволен. Невозможно спросить его, дотронуться до него. До последней ноты Аманды публика сидит, затаив дыхание, очарованная волшебными звуками. Мне кажется, что я первая начинаю аплодировать. При этом вскакиваю с места так быстро, что сама пугаюсь: вдруг исполнение еще не закончено, а я, словно варвар, прерываю чудо своей бурной радостью. Кошмар длится микросекунду. Слава богу, я всего лишь первая, и произведение окончено. Маленькая женщина, великая пианистка уходит, даже не взглянув на нас. Но мы ей прощаем. Ее пальцы подарили нам то, в чем отказали ее глаза.

Затем настает черед юных финалистов. Им будет непросто выступать после Аманды Бернштейн. Четыре пианиста и одна флейтистка. Признаюсь, я отдаю чуть большее предпочтение роялю. Флейтистка открывает бал. Вивальди, аранжировка для флейты. Высокие ноты, кажется, могут пройти сквозь каменные стены, настолько они тонкие. Против всякого ожидания, мне понравилось.

Первый пианист усаживается за рояль, ему всего четырнадцать лет. Он выбрал для исполнения джазовую композицию, и в нем действительно чувствуется талант. Публика очарована. Второй музыкант, едва ли чуть старше, предлагает нам Шопена, которого исполняет с блестящим мастерством. Третьей выходит девочка по имени Роман, которая играет очень хорошо, несмотря на несколько неуверенных нот. Произведения следуют друг за другом, они совершенно разные. Когда за рояль садится четвертая и последняя пианистка, я не верю своим глазами. Это одна из дочерей господина Пинга. Ее зовут Лола. Она единственная из всех здоровается с публикой. Время позднее, и все уже думают о скором вручении приза и о своих дальнейших планах. Однако, когда Лола начинает играть, публика замирает. Это Рахманинов. Считается, что ребенку ее возраста этот композитор не по силам. Отрывок сам по себе роскошный, но что она с ним делает — это просто божественно. Она его модулирует, проживает, усмиряет. Ее маленькие пальчики порхают над клавишами. Истинный момент благодати. Она не выглядит ни серьезной, как два мальчика, ни чопорной, как другая девочка. Она просто счастлива. Точно так же она играла бы и у себя дома, и перед стотысячной аудиторией — наедине со своим роялем. А нам всего лишь повезло быть свидетелями ее таланта и наслаждаться эмоциями, которые дарит нам ее исполнение.

Когда прозвучали последние аккорды, Лола получила больше аплодисментов и криков «браво!», чем сама Аманда Бернштейн. Публика словно наэлектризована игрой этой робкой малышки, которая, откланявшись, поспешила вернуться к своим родителям.

Под крики «браво!», которые не хотят смолкать, вновь появляется господин мэр. Он приглашает присоединиться к себе мадам Дебрей. Показывает конверт, в котором скрывается имя победителя:

— Вот и настал момент истины. Думаю, все согласятся со мной, что награды достойны все исполнители, но, поскольку нужно выбрать одного, жюри долго совещалось и сейчас готово огласить имя будущей знаменитости нашего города.

В глубине души я уверена, что победила Лола. Остальные тоже были хороши, но она, без всякого сомнения, превзошла всех.

Мэр протягивает конверт улыбающейся мадам Дебрей. Она распечатывает его и достает лист бумаги. С широкой улыбкой объявляет:

— С удовольствием называю имя победителя: это мадемуазель Роман Дебрей!

Публика в ступоре. Мэр начинает аплодировать, но его никто не поддерживает. И только когда девочка выходит за наградой, люди встречают ее овацией. Ей аплодируют даже Лола, ее брат, сестра и родители. Я в шоке. Правильно ли я расслышала? Роман Дебрей? Родственница мадам Дебрей? Если это так, тогда мы присутствуем при позорном событии. Все счастье, которое подарили нам эти дети, осквернено тем, что сейчас произошло. Для Лолы это не конкурс, а верх несправедливости.

По дороге домой я просто киплю от ярости. Рик старается меня успокоить, но, поскольку он пытается найти им оправдание, я начинаю злиться и на него тоже.

— Как это — Роман, возможно, всегда выступала лучше, чем сегодня? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты слышал малышку Лолу?

Я уязвлена, возмущена, разгневана тем, что девочка, подарившая всем такие эмоции, не вознаграждена по заслугам. И почему? Потому что Роман — родственница известной особы, а Лола — дочь безвестного китайского торговца, от еды которого мы все хоть раз да пострадали? Это недопустимо.

Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне кажется, что Рик растерялся от моего гнева. Он впервые видел меня такой. Но, по правде говоря, в тот вечер мне на это было наплевать. Просто хотелось, чтобы он разделил со мной мое возмущение, казавшееся вполне естественным после публичного оскорбления талантливого человека.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы хоть как-то успокоиться. Я все рассказала по телефону маме, потом папе, а затем Софи. Лишь гораздо позже я осознала, что, подтасовав результаты, организаторы конкурса не только незаслуженно обидели одаренную девочку, но и невольно высветили во мне ту грань характера, которая могла разрушить мои отношения с Риком. И тут я испугалась.

38

Я знаю, как проведу свой последний день в банке — в ожидании малейших признаков жизни от Рика. Минуту за минутой. Мне плохо. Учитывая состояние, в котором я была вчера, и то, как мало я для него значу, я перебрала все варианты, включая худшие. Возможно, он больше не захочет со мной разговаривать. И в следующий раз, когда мы встретимся, просто отвернется. У меня скрутило живот так, что невозможно дышать. Что мне делать? Позвонить ему? Извиниться? И все же я уверена, что вчера была допущена несправедливость. Столько вопросов. Зачем он вообще позвал меня на этот концерт?

Сегодня утром я должна полить огород мадам Рудан. Поднимаясь по лестнице, прохожу мимо двери Рика, замедляя шаг. Он так близко и так далеко. Из квартиры не доносится ни звука. С трудом заставляю себя идти дальше. Мне невыносимо грустно.

В квартире мадам Рудан ненамного тише, чем в ее присутствии. Я наполняю лейку и пересекаю комнату. Открываю окно, спугнув несколько птиц. Перешагиваю через ограждение. Методично поливаю грядку за грядкой. Хожу взад-вперед, словно робот. Весь участок плоской крыши покрыт толстым слоем земли, которую она, должно быть, приносила несколько месяцев. Сколько раз ей приходилось поднимать наверх тяжеленную сумку на колесиках, чтобы обустроить свой тайный огород? Я осторожно обхожу кустики клубники, чтобы полить растущие за ними помидоры. Случайно обернувшись, обнаруживаю, что стою на самом краю крыши. Под ногами — пустота, и лишь тремя этажами ниже виднеется дворик соседнего дома. В глазах темнеет, голова начинает кружиться. Я возвращаюсь к окну, решив сделать перерыв. Проверяю свой мобильный. По-прежнему ничего. Где же ты, Рик?

Мысль о том, что я могу его потерять, помогает мне понять, насколько важно его присутствие в моей жизни. Если убрать его из моего уравнения, в результате получится ноль. Этот парень ни о чем меня не просил, не сделал первого шага навстречу и даже не дал понять, что у нас может быть какое-то совместное будущее. Я сама, как последняя идиотка, прилепилась к нему. Сама как безумная, под воздействием эмоций, которые он во мне вызывает, послала, выражаясь словами Софи, «свою жизнь ко всем чертям».

Буду ли я получать удовольствие от работы в булочной, если Рика не станет в моей жизни? Не знаю. Что дает мне желание двигаться дальше, становиться лучше? Это я знаю. Внезапный страх от мысли, что я все построила на пустоте и двигаюсь над пропастью, просто парализует меня. Я больше не хочу ничего пробовать, не хочу рисковать. Мне хочется, чтобы все стало, как раньше. До него. Снова ходить в банк, делать, что мне велят, а в конце дня спокойно убирать свои вещи в ящик стола. Ни на что не надеяться, чтобы никогда не испытывать разочарования.

Я собираю урожай: два помидора и несколько ягод клубники. Отнесу их мадам Рудан. Съедающая ее болезнь гораздо серьезнее моих переживаний. Хотя мне кажется, что ее недуг, возможно, родился из боли, подобной той, что сейчас испытываю я. Счастливые люди меньше болеют.

После обеда мне удалось встретиться с доктором Жолио. Хоть он и крупного телосложения, вид у него далеко не цветущий. Если снять с него халат, а самого доктора положить на носилки, он вполне может сойти за одного из своих пациентов в тяжелой стадии заболевания.

— Присаживайтесь, мадам, — говорит он мне, занимая место за своим столом.

«Мадам»? Неужели отсутствие Рика так быстро меня состарило?

— Мадам Рудан — ваша тетя, так ведь?

— Совершенно верно, доктор.

— Буду с вами честен: анализы у нее плохие. Метастазы распространяются, затронута печень. Общепринятые методы лечения в ее возрасте могут принести столько же вреда организму, сколько сами раковые очаги.

Я подавлена. Доктор наверняка привык сообщать о подобных диагнозах родственникам, но каждый, кто сидит перед ним, слышит это в первый раз. Он продолжает:

— Мы решили пока не сообщать вашей тете о том, как далеко зашла ее болезнь. Но если пожелаете, мы можем это сделать, либо возьмите это на себя. Выбор за вами. Я считаю, что лучше будет ее не волновать, просто делать все необходимое.

— По вашим прогнозам, сколько ей осталось?

— На этот вопрос никогда не бывает точного ответа. Некоторые виды лечения могут замедлить течение болезни. Ситуация может стабилизироваться. Но может и быстро прогрессировать. Через несколько дней мы сделаем повторные анализы, тогда сможем уже говорить о тенденции развития болезни.

— При самом плохом раскладе сколько она проживет?

Вопрос слишком прямой, но я должна знать.

— Мне очень жаль, но у меня нет для вас ответа.

— Она страдает?

— Судя по ее словам и по нашему опыту, боли у нее только начинаются. Но, опять же, боль для каждого человека — понятие относительное.

— Чем же можно ей помочь?

— Ваша тетя из тех людей, у кого под скромной внешностью скрываются сильный характер и яркая индивидуальность. Могу дать вам совет: не меняйте ничего в вашем поведении с ней.

— Она задавала вам вопросы о своем состоянии?

— Медсестры считают, что она догадывается о тяжести болезни. Но я все же думаю, что волновать ее не стоит.

— Спасибо, доктор. Пойду ее проведаю.

— Хорошо. Да, чуть не забыл: мы перевели ее в отдельную палату. Там ей будет комфортнее.

Отделение, куда перевели мадам Рудан, еще более спокойное, чем предыдущее. Прежде чем зайти в палату, я передала медсестрам одежду и туалетные принадлежности, которые купила накануне. Кроме того, я договорилась, чтобы ей принесли телевизор. На стук в дверь мне отвечает слабый голос. Я осторожно заглядываю в палату:

— Здравствуйте, мадам Рудан.

— Жюли! Но ведь неделя еще не прошла?

— Нет, но помидоры созрели… И сегодня у меня выходной.

Она с трудом выпрямляется на кровати. Я открываю перед ней коробку.

— О, да тут еще и клубника! — восклицает мадам Рудан.

Закрыв глаза, она вдыхает легкий аромат ягод.

— Скоро поспеет и другой сорт. Ваш огород восхитителен.

— Я рада, что ты ухаживаешь за ним.

Я сажусь на стул рядом с кроватью.

— Значит, вас перевели в более спокойную палату.

— Да, но там мне очень нравилось. Соседка, правда, не отличалась любезностью, зато был телевизор.

— Не волнуйтесь, вам поставят здесь телевизор, самое позднее завтра утром.

— Это правда?

— Абсолютная.

— И не нужно будет ничего платить?

— Нет, мадам Рудан. Не беспокойтесь.

Я меняю тему:

— Как вы себя чувствуете?

— Аппетита нет, но это, может быть, потому, что я здесь ничего не делаю. Лучше расскажи, как у тебя дела.

И я принялась рассказывать о работе в булочной, о покупателях. И даже о Рике. Как ни странно, на душе стало легче, словно я поговорила со своей бабушкой. В результате мне удалось осмыслить наши отношения, понять, что я на самом деле чувствую. Мадам Рудан выглядела счастливой, лицо ее оживилось. Я провела с ней больше часа, пока не заметила, что она устала. Тогда я оставила ее, пообещав вернуться не позднее следующего понедельника. Когда я уходила, она захотела меня поцеловать. Я с удовольствием согласилась. И для нее, и для себя. В моем нынешнем состоянии малейшее проявление любви помогает мне прожить следующую четверть часа.

39

Я никак не ожидала, что с сегодняшнего дня начну работать самостоятельно. У меня больше нет поддержки. Врач Ванессы запретил ей работать. Мадам Бержеро расстроена, но не слишком. Я сама поднимаю жалюзи, открываю дверь. На тротуаре меня приветствует Мохаммед. Я выхожу на улицу, чтобы перекинуться с ним парой слов.

— Ну что, все в порядке? — спрашивает он. — Принята на работу?

— Да, и я рада. Теперь помогу вам наладить отношения с мадам Бержеро.

— Не беспокойся об этом. Хочу тебе открыть один маленький секрет: иногда я ставлю ящики перед булочной специально, чтобы она вышла. Иначе мы бы никогда не общались. Она хорошая женщина, но поговорить с ней можно, только купив у нее хлеба или раздразнив ее…

Я смотрю на Мохаммеда круглыми глазами. Он хитро улыбается и говорит:

— А теперь беги работать, к вам уже вошел покупатель.

Каждому времени дня соответствует своя публика. Сначала заходят те, кто открывает магазины, за ними следуют идущие на работу, а уже после них — родители, чьи дети еще не пошли в школу. Единственное, о чем я сожалею, — это о том, что сама не забегаю больше сюда по пути в банк, чтобы купить круассан. Целая гора круассанов постоянно лежит теперь передо мной, но мне их почему-то уже не хочется.

Воспользовавшись моментом, когда в магазине нет покупателей, ко мне подходит мадам Бержеро.

— Почему ты все время смотришь на улицу? Боишься, что покупатели не придут?

«Нет, боюсь, что Рик больше не придет. Надеюсь хотя бы увидеть, как он пройдет мимо. Я жду только этого. Конечно, это ничего не изменит, поскольку я не смогу побежать за ним, но станет как минимум понятно, что он не переехал».

Хозяйка булочной улыбается:

— Не волнуйся, ты будешь на высоте.

Я знаю, что она говорит о работе, но мне хочется слышать в этих словах ободрение своим чувствам к Рику. Она продолжает:

— Теперь, когда Ванесса ушла, нам нужно подумать, как без нее организовать работу. Мой халат можешь оставить себе. И если ты чувствуешь себя способной рассчитываться с покупателями, можешь попробовать. Но будь внимательна, это дело серьезное. Помни, что ты не одна здесь работаешь: наша булочная кормит восемь человек.

«Забавно звучит — булочная кормит…»

После небольшой паузы мадам Бержеро добавляет:

— Хотя физически нам будет сложнее вдвоем, в личном плане я довольна, что Ванессы с нами больше нет. Она не очень хорошо тебя приняла и даже начала грубить сотрудникам.

Уперев руки в бока, она рассматривает меня в своем халате:

— Если бы мне сказали, что однажды ты придешь сюда работать, я бы ни за что не поверила. Я ведь знала тебя еще малышкой. Помнишь, как-то раз я тебя отругала?

«Еще бы, у меня до сих пор мурашки по коже бегают. Вы думаете, почему я теперь здороваюсь со всеми, когда куда-нибудь прихожу?»

— Да, помню.

— Сколько тебе было лет?

В магазин входит покупательница. Я не сразу ее узнала. Это продавщица книг. Очаровательная женщина. Мадам Бержеро выходит из-за прилавка, чтобы чмокнуть ее в щечку.

— Ну что, Натали, как отдохнули?

— Я сделала все, как ты мне советовала, но Тео в переходном возрасте стал совершенно неуправляем. Находил разные предлоги, чтобы сбежать от меня. За два дня завел себе подружку, представляешь?

Удивительно, как сильно меняются люди, когда видишь их в непривычной обстановке. Для меня продавщица книг всегда была дамой воспитанной, сдержанной, которая даст вам совет, только если вы ее об этом попросите. Я видела, с каким неподдельным воодушевлением она рассказывает и о произведениях классиков, и о кулинарных книгах. Сейчас же нетрудно было догадаться, что за сегодняшней наигранной безмятежностью скрывается любящая и, видимо, не очень счастливая женщина…

— Я уже не знаю, что делать, — грустно говорит она. — Когда я хочу с ним поговорить, он меня отталкивает, но когда я ему нужна, то должна явиться немедленно.

— В пятнадцать лет с детьми всегда сложно. Нужно дать ему время. Он пытается найти свое место, пытается понять, кто он. Тео — хороший мальчик. Он успокоится.

— Если бы только в доме был отец…

Ее зовут мадам Боманн, и я помню, что она была одной из первых, кто произвел на меня впечатление. Я тогда училась в пятом классе и пришла в ее магазин, чтобы купить «Британик» Расина, который мы изучали в школе. Мне совсем этого не хотелось. Заметив мой насупленный вид, она открыла книгу и прочла несколько фраз, играя, как настоящая актриса. Это было так необычно, таинственно. Вряд ли она это помнит. Сегодня она меня даже не узнала.

Она уходит с тремя багетами, песочным печеньем и мини-пиццами, которые наверняка проглотит Тео, перед тем как отправится жить своей жизнью. Когда мадам Боманн пересекла улицу, хозяйка булочной произнесла слова, которые я никогда не забуду:

— Знаешь, Жюли, глядя на то, как страдают матери, когда от них отдаляются их малыши, я говорю себе, что, может, и не так страшно, что у меня нет детей.

Я знаю, что она так не думает. На самом деле она имеет в виду совершенно другое. Что никогда нельзя терять надежду, несмотря на возможные разочарования. Что нужно испытать в жизни все, не боясь боли, и нужно научиться отдавать все, рискуя остаться ни с чем. Все, что стоит попробовать в жизни, неминуемо подвергает вас опасности. Если бы Рик прошел в эту минуту мимо, я бы приняла это как знак, и мой моральный дух резко бы поднялся. Но я напрасно напрягаю глаза, вглядываясь в прохожих, — я вижу только незнакомцев.

Внезапно я замечаю Мохаммеда, который, подмигнув мне, ставит свой рекламный щит к краю нашей витрины. Я улыбаюсь ему. Мадам Бержеро возвращается из задних помещений магазина. Ее датчики вторжения начинают мигать, и она заводится с пол-оборота.

— Нет, вы только на него посмотрите! Такое ощущение, что он это делает нарочно. Пойду скажу ему пару слов.

Она торопливо выходит из зала. Я вижу их, но не слышу. Очередная война между Франсуазой и Мохаммедом. Раньше меня это расстраивало, но теперь я нахожу их трогательными. Интересно, она догадывается о маленькой хитрости своего соседа?

У мадам Бержеро есть одна привычка, которая мне очень нравится: она часто сравнивает людей с пирожными или с венской сдобой. Один похож на эклер, другая — на горбушку. Жюльен — милый, как сдобный хлеб, а Ванесса была тортом. То же самое применимо и к ней самой. Видя, как она ссорится с Мохаммедом, я лучше понимаю ее сущность: под хлебной коркой всегда есть мякиш.

40

Прошли часы, дни. Вы не представляете себе мое состояние. Я даже не могу больше надевать рубашку Рика: мне кажется, что она меня отвергает. Он не забегал купить хлеба, ни разу даже просто не прошел мимо булочной. Я уверена, что он меня избегает. Где он? Может, он ползком пробирается мимо магазина по тротуару, чтобы я его не заметила? Или огибает квартал и выходит на улицу с другой стороны, лишь бы не встретиться со мной? А если он повесился на своем новом водонагревателе, потому что я была настолько отвратительной в тот вечер после концерта, что он впал в отчаяние? Каким бы ни был ответ, во всем виновата я.

Завтра воскресенье, то есть ровно неделя с нашей последней встречи. Я решилась отправить ему эсэмэску. Опыта у меня маловато, и чем меньше слов, тем для меня сложнее, особенно если это предназначено Рику. Хорошенько все обдумав — в течение двух ночей, — я написала: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь также скоро тебя увидеть. Целую. Жюли». Софи снова поднимет меня на смех, потому что я пишу слова целиком и ставлю знаки препинания, но я плохо представляю себя отправляющей послание типа: «Ты где скучаю позвони жужу». Этот прогресс цивилизации мне еще не по зубам.

Мне пришлось заново набирать свое сообщение, поскольку я так волновалась, что нечаянно нажала на «Удалить». Может, это знак?.. С тех пор я нахожусь в режиме ожидания. Телефон на виброзвонке лежит в моем заднем кармане. Как только моя попа завибрирует, я буду надеяться, что это Рик. Разве кому такое расскажешь?

А пока я полностью погрузилась в работу. Я превратилась в королеву тарталеток, в эксперта по не слишком поджаристым багетам. Каждое утро примерно в одиннадцать пятнадцать появляется мое испытание дня: месье Калан. Николя прав: он и вправду скверадкий. Он даже грязнусный: грязный и гнусный. Подозреваю, что он моется всего раз в неделю, в пятницу вечером, поскольку сегодня на нем хоть и отвратительная, но не очень грязная рубашка и волосы не такие сальные. Ванессы здесь больше нет, поэтому его мишенью стала я. Думаю, он специально приходит, когда собирается очередь. Так он может слушать других и изливать на них свою желчь.

В среду одной даме, которая не знала, какое пирожное выбрать, он выдал: «Тот, кто знает других, — мудр; тот, кто знает себя, — просвещен».

Но самое неприятное было вчера. В магазин зашла беременная женщина с большим животом, которую все, разумеется, пропускали без очереди. Но когда она поравнялась с месье Каланом, он осадил ее: «Сожалею, но я пришел раньше вас. Терпение — основа всякой мудрости».

«Однажды моя рука доберется до основы твоей крысиной морды», — сказала я себе. Но этот вредный старик — единственный неприятный момент в моих трудовых буднях, который просто нужно переждать.

После обеда я узнала новость, которая почти подняла мой упавший дух. К сожалению, она не связана с Риком. Но зато несомненно укрепляет веру в человечество. Одна из покупательниц рассказала нам, что некий Кевин Голла, молодой менеджер с неприятными длинными зубами, который живет в доме Ксавье, уехал добровольцем на три недели в Африку, помогать рыть колодцы. Это довольно неожиданно для такого самодовольного парня, но в людях всегда нужно видеть хорошее. В жизни всякое бывает.

От Рика по-прежнему нет ответа. От Ксавье, кстати, тоже никаких новостей. С моей везучестью не удивлюсь, если они уже живут вместе.

Вечером я закрыла дверь булочной и опустила штору, предварительно выждав несколько секунд: вдруг сами знаете кто примчится в последний момент. Прошла через пекарню и лабораторию, чтобы со всеми попрощаться. Мне не хотелось задерживаться, потому что я пообещала себе сделать одну вещь, с которой и так слишком долго тянула.

Я поднялась по улице до китайской кулинарии. Сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

— Добрый вечер. Давненько вас не было! — приветствует меня господин Пинг со своим неподражаемым азиатским акцентом.

— Как поживаете?

— Хорошо, а вы? Я узнал, что вы работаете в булочной. Это хорошее место. К тому же ваша красота будет привлекать всех парней округи, и выручка резко подскочит вверх!

«Мне достаточно одного, чтобы сразу все подскочило…»

— Спасибо, вы очень любезны.

— Что для вас приготовить? Вам с собой?

— Я хотела бы взять весенние рулеты и равиоли с креветками.

— Отличный выбор.

— Господин Пинг, в прошлое воскресенье я была в соборе и хочу вам сказать, что ваша дочь меня просто покорила. Лола замечательно играла. И мне очень жаль, что ей не досталась награда, которую она заслужила.

Он замирает на месте. Медленно поднимает голову. Привычная улыбка исчезает с его лица. Он оглядывается по сторонам, наклоняется ко мне и тихо произносит:

— Вы первая говорите мне об этом. Вы даже представить себе не можете…

Он не заканчивает фразу. И у него больше нет никакого акцента. Он жестом приглашает меня следовать за ним. Мы проходим за штору из бисера. У лестницы, ведущей на второй этаж, он кричит:

— Лола, выйди сюда, пожалуйста.

И поворачивается ко мне:

— Не могли бы вы повторить это моей дочери? Она рыдает уже целую неделю. Как дети могут к чему-то стремиться, когда их так предают? Сам мэр ей обещал…

На лестнице слышны шаги. Появляется девочка. Она выглядит такой обычной. Пока нет клавиш под руками, ничто не отличает ее от других маленьких девочек. Еще чьи-то шаги на лестнице. Женщина. Господин Пинг берет ее за руку:

— Позвольте представить вам мою жену Элен. Дорогая, эта девушка — одна из клиенток, но она пришла…

Он прерывается и показывает мне на Лолу. Я становлюсь на колени, чтобы быть вровень с ней:

— Здравствуй, Лола, меня зовут Жюли. Я часто прихожу к твоему папе за разными вкусными вещами. Но сегодня я пришла сказать тебе, что в прошлое воскресенье в соборе ты играла восхитительно. Я никогда раньше такого не слышала. Для меня и для всех, кто слушал тебя, ты победительница. Не нужно отчаиваться, опускать руки. Взрослые иногда совершают ошибки или бесчестные поступки, но это не должно тебя останавливать. Ты любишь музыку и даришь эту любовь нам. Я очень горжусь, что знакома с тобой, и мне не терпится снова услышать, как ты играешь.

Девочка смотрит на меня так внимательно, как могут смотреть только дети. Она делает шаг ко мне и крепко обнимает своими худенькими ручками. Я чувствую на своей спине ее маленькие пальчики, которые способны творить чудо.

Когда она отпускает меня, ее мать кивает мне. Она взволнована. По ее губам я читаю: «Спасибо».

Господин Пинг протягивает мне руку.

— Вы не представляете, что вы сделали для нас. Если однажды вам понадобится моя помощь…

— Ну что вы, господин Пинг, я не сделала ничего особенного. Вот ваша дочь — да.

Мне так странно слышать его речь без акцента. Мы возвращается в магазин.

— Господин Пинг, можно задать вам личный вопрос?

— Пожалуйста.

— Зачем вам акцент?

Он спокойно улыбается:

— Люди хотят, чтобы мы были такими, какими они привыкли нас видеть. Я китаец, живущий в этом квартале. Это моя роль. Вы можете представить себе китайца без акцента? Людям неинтересно знать, что я родился на севере Франции, им плевать, что мой сын изучает театральное искусство, а у дочери — способности к музыке. Они хотят, чтобы мы не выходили за рамки отведенной нам ниши.

— Моя бабушка ответила бы вам, что нет такой тюрьмы, из которой нельзя было бы сбежать.

«Рик тоже мог бы так сказать…»

Когда я выхожу на улицу, небо уже затянуто темными облаками. Вдалеке гремит гром. Первые грозы конца сезона. Пересекая улицу, чувствую, как наэлектризован воздух. Гром гремит все ближе. По спине пробегает дрожь. С вечным моим везением меня еще и молния ударит. Или это вибрирует телефон? Замерев посреди улицы, я трясущимися руками достаю из кармана мобильник. Это Рик, и он не шлет эсэмэс, а звонит!

Я думаю о Лоле, о глупых предрассудках, о Мохаммеде, о равиоли, забытых в кулинарии, размышляю обо всех знаках, которые мне посылает судьба. Я очень боюсь того, что скажет мне Рик, но я так долго ждала этого звонка, что ничто не помешает мне на него ответить.

41

Почему они обладают такой властью над нами? Как им удается переводить нас из одного состояния в другое буквально за несколько миллисекунд?

— Спасибо за твое сообщение. Я не фанат эсэмэс-общения, поэтому решил дождаться, пока ты закончишь работу, чтобы поговорить с тобой. Я тебя не отвлекаю?

«А сам-то как думаешь? Вот уже шесть дней как я не сплю, сутками высматриваю тебя, хожу мимо твоей двери. Ты что, так ничего и не понял?»

— Нет, все в порядке. Как прошла неделя?

— Неделя? И правда, сегодня уже суббота. Я даже не заметил, как пролетело время.

«Зато я считала каждую минуту, миллиард раз загоралась надеждой и умирала от горя почти столько же… теперь на один раз меньше».

Он продолжает:

— Ну а как ты? Освоилась в булочной?

— Нужно просто войти в ритм, а так все нормально.

Это ужасно, но меня не покидает ощущение, что нам нечего сказать друг другу. Как бывает у пожилых пар с их размеренной, будничной жизнью. Мы словно оба чувствуем себя неловко: я посреди улицы, а он… Я осмеливаюсь спросить:

— Ты чем занят?

— Делаю работу для одного клиента.

— В субботу вечером?

— Срочный заказ.

«Ладно, поверим».

— Рик, я хотела извиниться за прошлое воскресенье. Я вела себя не очень корректно после концерта, но я была настолько…

— Извиниться? Да перестань ты извиняться за все подряд! Я уже не первый раз тебя об этом прошу. Я очень рад, что пошел на концерт вместе с тобой, а что касается вручения награды, думаю, ты была права. Если бы все люди реагировали так же, как ты, в мире стало бы меньше несправедливости.

Мне так хотелось бы, чтобы он стоял сейчас передо мной и я могла бы видеть его глаза. Не знаю, как спросить его, но мне не терпится узнать, когда мы снова увидимся. Тем временем он продолжает:

— Завтра утром я иду на пробежку. Ты в это время будешь в булочной, но на обратном пути я к тебе заскочу, и мы что-нибудь придумаем.

«Да, Рик, давай уже что-нибудь придумаем».

— Отлично. Удачи тебе в твоем срочном заказе и в завтрашней пробежке.

— До завтра.

— До завтра, Рик.

Какое счастье произнести эти простые слова! На сей раз он не сказал «до скорого». «До завтра» — это уже свидание.

Между звонком и короткими гудками отбоя прошло от силы три минуты, в течение которых я испытала тревогу, волнение, благодарность, стыд, надежду, счастье и нетерпение. Зачем они с нами это делают?

Теперь у меня осталось только одно желание: спать. Рубашка Рика снова протянула мне свои рукава. Я нырнула под одеяло, рассказала обо всем Туфуфу и провалилась в сон.

42

Я как раз укладывала в пакет восемь булочек с шоколадом, когда Рик прошел мимо. Мне даже пришлось их пересчитать. За спиной у него виднелся рюкзак. Во мне автоматически включился хронометр. Вернулся он спустя час и двадцать одну минуту. К сожалению, десятые доли я пока считать не научилась. Со своей средней скоростью бега он мог продвинуться довольно далеко в город и даже выйти за его пределы.

Рик входит в магазин. Мадам Бержеро его приветствует:

— Добрый день, молодой человек. Жюли займется вами, обслужит по высшему разряду. Но мне кажется, вы уже знакомы…

Обычно я редко краснею, но сейчас стала похожа на клубничный торт.

— Привет, Жюли.

— Здравствуй, Рик.

«И на переполненном стадионе ликующая толпа ревет в унисон: „Придумайте что-нибудь! Придумайте что-нибудь!“ — а руки девушек из группы поддержки сплетаются в буквы и слова».

— Я возьму у тебя багет. Это много для меня, но, возможно, у меня к ужину будут гости. Если нет, я положу его в холодильник.

Зачем он мне это говорит? Разве мало я страдала всю прошлую неделю? Может, ему удалось устроить побег своей уродине — что объясняет его долгое отсутствие — и они собираются поужинать, прежде чем отправиться сами знаете куда заниматься сами знаете чем, и он будет с любовью делать ей бутерброды?..

Я выбираю ему самый поджаристый багет, совсем не такой, как он любит. Он тихо говорит мне:

— Слушай, я только что виделся с Ксавье. Сегодня после обеда он устраивает небольшую вечеринку в честь доставки последней дверцы его авто. Он попросил меня пригласить тебя. Если хочешь, пойдем туда вместе.

Я поперхнулась. Мой старый приятель Ксавье приглашает меня через какое-то третье лицо, с которым знаком от силы месяц? Наверное, я брежу. Рик добавляет:

— К трем часам. Тебе удобно?

— Нет проблем. Ты за мной зайдешь?

— Хорошо.

Он уже собирается уходить, но в последний момент спрашивает:

— С тобой все нормально? Ты как будто поперхнулась…

На улице стало чуть прохладнее, чем в предыдущие дни. Во дворе трое детей играют в теннис у глухой стены соседнего здания. Ксавье накрыл своего монстра огромным синим чехлом. Это выглядит так громоздко, что кажется, будто он прячет там подводную лодку. Рик идет впереди меня. Несколько гостей уже прибыло. На первый взгляд, только парни. Появляется Ксавье. В комбинезоне цвета хаки он неотразим.

— Привет, Рик! Привет, Жюли! Спасибо, что пришли.

К счастью, целует он только меня…

— Ну что, сегодня великий день? — говорю я.

— Для кузова — уж точно. Скоро увидите зверюгу. Подождем еще одного коллегу с женой, и я вам покажу свою красотку.

Все крутятся вокруг накрытого монстра.

— Тебе удалось увеличить объем бензобака? — спрашивает Ксавье рослый здоровяк.

— Да, я немного урезал багажник.

Наконец пришли двое последних. Молодая пара. Держатся за руки. Поправка: скорее, она цепляется за него. Надо следить за собой, чтобы никогда не вести себя так с Риком.

— Натан и Од! — восклицает Ксавье. — Мы ждали только вас. Подходите ближе, сейчас состоится официальная презентация. Вы только полюбуйтесь на это чудо из металла!

Все здороваются с вновь прибывшими. Нетерпеливый, как мальчишка, Ксавье встает возле своей машины:

— Я очень рад видеть вас всех здесь. Это действительно многое для меня значит. Все вы так или иначе помогали мне в этом проекте. Через несколько недель КСАВ-1 помчится по дорогам, но уже сегодня я хочу разделить с вами радость этого мгновения.

Он взволнован. Ухватившись за край чехла, он стягивает его вниз.

Ткань медленно скользит по автомобилю, постепенно открывая его. Перед нашими взглядами возникают капот, дверцы, крыша, багажник. Черный матовый цвет и размеры более чем впечатляют. В течение нескольких месяцев я видела, как Ксавье соединяет то, что больше походило на разнообразный железный хлам, но в результате перед нами во всей красе предстал элегантный силуэт седана. Все невольно принимаются аплодировать. Глаза Ксавье на мокром месте. Коллеги горячо поздравляют его. Мы с Риком стоим в сторонке. Привлеченные шумом, несколько жителей его дома открыли окна. Какая-то женщина восклицает:

— Ксавье, она просто восхитительна!

Этажом выше супружеская чета кричит «браво!». Ребятишки бросили игру, завороженные автомобилем, какие бывают только в фильмах.

Один из гостей гладит корпус бронемашины. Наверняка таким же чувственным жестом он касался бы женщины своей мечты. Нужно, чтобы однажды мне кто-нибудь объяснил это мужское пристрастие.

— Она просто красавица, — восхищенно произносит он.

Другой гость достает фотоаппарат:

— Давайте увековечим этот исторический момент!

Мы все выстраиваемся у машины и просим самого старшего из ребятишек сделать снимок. Если бы мне сказали, что когда-нибудь я буду позировать рядом с автомобилем и испытывать при этом счастье… Но этой фотографией я уже дорожу. Во-первых, потому, что мне нравится видеть Ксавье в таком состоянии, а во-вторых, это первый наш с Риком снимок.

Ксавье зовет нас:

— Еще одна маленькая формальность, друзья мои. Пока я не установил обшивку приборной панели, прошу вас оставить вот здесь свои автографы. Это будет мой личный святой Кристофер, мой амулет.

Он достает из кармана маркер и протягивает его рослому здоровяку. Каждый по очереди садится на место водителя и пишет свое послание. Ксавье подходит ко мне:

— Тебя хочу оставить на десерт, чтобы последний штрих в эту картину добавила красота. Ты не возражаешь?

Я польщена. Когда подходит моя очередь, Ксавье придерживает дверцу, помогая мне устроиться на водительском сиденье. Вид у салона еще несколько производственный. Все индикаторы и кнопки уже на своих местах, но держатся на голой металлической поверхности. Как раз на ней гости и оставили свои пожелания. Рик тоже. Он написал: «Пусть твоя дорога будет длинной и ровной. Я рад, что наши пути пересеклись. Рик». Как мило. Хотя мне кажется, что это звучит как прощальное послание тому, кого ценишь, но вынужден покинуть. Рик знает, что уедет. Мой живот сводит от страха, но в глубине души я всегда это чувствовала.

Ксавье садится рядом со мной на пассажирское сиденье.

— Насладись моментом, Жюли! Ты наверняка впервые сидишь за рулем! В следующий раз я буду твоим шофером, а ты устроишься сзади, как принцесса.

Мы хохочем как дети. Через бронированные стекла остальные наблюдают за нами и щелкают фотоаппаратом. Что мне написать? Я никогда еще не оставляла автографов на приборной панели. Наконец решаюсь. Ксавье читает по мере того, как появляются слова, и это меня очень смущает. «Ты уже давно — один из двигателей моей жизни. Я хочу, чтобы наши дороги всегда шли рядом. От всего сердца. Жюли». Он бросается мне на шею.

— Для меня большая честь отметиться на твоем шедевре, Ксавье. Здорово ты придумал.

— Это не я. Идею мне подал Рик. Он сказал, что его родители всегда подписывали свои работы вот так, изнутри.

«Рик говорил с тобой о своих родителях?»

Я смотрю на Ксавье, который уже вылезает из машины. Снаружи Рик веселит шутками гостей. В голове у меня полная сумятица. Ксавье открывает мне дверцу с предупредительностью дворецкого. Я бы с удовольствием еще немного посидела в машине, чтобы переварить полученную информацию. Но именно в эту секунду один из друзей Ксавье говорит:

— Слушай, твоя тачка такая здоровенная. Мне кажется, ты сделал ее гораздо шире, чем планировал.

— Да, на пятнадцать сантиметров.

— Ты ее уже выгонял со двора?

— Еще нет.

— А ты уверен, что она пройдет через арку твоего дома? Вот был бы прикол…

43

Оставшуюся часть дня мы все утешали Ксавье. Такого никто не ожидал. Даже если снять корпус, автомобиль в арку не проходит. Есть только три возможных решения: расширить проход (что невозможно), разрезать машину (невыполнимо без нанесения ей непоправимых повреждений) или вынести ее на вертолете. Можно еще призвать на помощь фей и гномов, но этот вариант никому не пришел в голову. Ксавье был так зол на себя, что мы даже начали прикидывать, сможем ли скинуться и оплатить погрузку его детища на вертолет. Рик не меньше остальных переживал за Ксавье и действительно был готов вложиться в воздушную эвакуацию.

В понедельник утром я попыталась позвонить Ксавье, но у него был включен автоответчик. Наверное, он провел ужасную ночь. Мне почти стыдно, что я так хорошо спала. Каждый вечер мир делится на две большие категории: на тех, кто спит без задних ног, и остальных, у кого на следующий день круги под глазами. Все время от времени переходят из одного лагеря в другой в зависимости от того, каким боком повернется жизнь. Бедняга Ксавье, сегодня его очередь на бессонную ночь…

Провожая меня домой, Рик дал понять, что мы встретимся через несколько дней. Поэтому я снова в режиме ожидания. Сама проявлять инициативу по-прежнему не решаюсь.

На этот раз я положила пирожные для мадам Рудан в пластиковую коробку, так что двери больничного лифта больше не раздавят малышек (не верю, что я это сказала).

Войдя в палату, я застала мадам Рудан сидящей на кровати в ночной рубашке, которую я передала медсестрам.

— Здравствуй, Жюли!

Похоже, она рада меня видеть.

— Здравствуйте, мадам Рудан. Вы не смотрите телевизор?

— Сейчас твое время, поэтому я его выключила и жду тебя.

— Вы хорошо выглядите.

— Я так рада, что ты пришла. Ты видела, какую красивую ночную рубашку мне выдали? И туалетные принадлежности. Даже духи есть.

— Вот и хорошо.

Я вижу, что она следит за моей реакцией. Чтобы сменить тему, показываю ей новый урожай с ее огорода.

— Скоро поспеет зеленый горошек.

— Это уже для тебя. Врачи запрещают мне все больше продуктов.

Она показывает мне на капельницу в своей руке.

— Они говорят, что такое питание меньше утомляет мой организм. Ну, как твои дела в булочной? Твой злой покупатель приходил?

— Он каждый день приходит.

— Не давай ему себя обижать.

— Я не могу ничего сделать — клиент всегда прав.

— Можешь мне поверить: люди ведут себя так, как мы им позволяем.

— Моя бабушка тоже так сказала бы.

— А что с Риком?

Я ей все рассказала. Признаюсь, на душе у меня сразу стало легче. Я знаю, что она меня не осудит. Мы хорошо провели время. Поговорили о ее огороде, потом о нашей улице, о квартале и даже о городском саде, откуда, по ее признанию, она стащила большую часть земли для своего огорода. Утомилась она еще быстрее, чем в прошлый раз. Мне это не нравится. Я не хочу видеть в этом дурной знак.

Тот, кто утверждает, что нельзя делать несколько дел одновременно, глубоко заблуждается. Я слушала, как мадам Рудан рассказывает мне о городском саде, когда внезапно у меня в голове раздался щелчок и сразу пришло озарение. Я поняла, как вытащить машину Ксавье!

44

— Ксавье, открывай! Это я, Жюли.

Я снова стучу в дверь его квартиры. За ней слышится шум.

— Что ты там заперся? Мне нужно с тобой поговорить.

Звякает замок, дверь приоткрывается. Ксавье выглядит убитым.

— Возможно, я нашла решение твоей проблемы.

— Ну что ж, тогда ты гений, потому что это невозможно.

— Выслушай меня, Ксавье!

Я иду за ним внутрь квартиры. Здесь нет такого порядка, как у Рика. Телевизор включен, по дивану рассыпаны чипсы. Скомканный комбинезон валяется в углу.

— Мне нужно кое-что проверить в твоей мастерской прямо сейчас.

Он допивает остатки чего-то в стакане и ворчит:

— Ширину своей тачки я знаю. Ширину арки тоже. Это смерть. И нечего тут обсуждать.

— Речь не об этом. Будь добр, проводи меня в гараж.

В итоге он подчиняется. Кажется, что его автомобиль притаился в темноте, словно крупный хищник, решивший умереть в своей клетке. Я бросаюсь к дальней стене гаража. Исследую ее, поднимаюсь на цыпочки. Кирпичи.

— Ксавье, ты готов немного поработать каменщиком, чтобы освободить КСАВ-1?

— Что ты несешь?

— За этой стеной находится городской сад. Если сломать ее и разобрать часть садовой ограды, находящейся сразу за гаражом, можно попасть прямиком на боковую аллею. Мы сможем вывезти твою машину через городской сад.

— Ты свихнулась?

— Сделаем вид, что я ничего не слышала. Подумай.

Он подходит к стене.

— Говоришь, с другой стороны только забор?

— Я проверила. Он закреплен на опорах, которые легко разобрать. Разбираем, выезжаем, собираем обратно, и готово дело!

— А как быть с живой изгородью?

— Твоя изгородь, Ксавье, была живой, когда мы учились в начальной школе. С тех пор все засохло, и тем лучше для нас. Если не веришь мне, полезай на крышу, сам все увидишь.

Он выскакивает наружу как черт из табакерки. Я за ним не успеваю: он уже на крыше и придирчиво оценивает обстановку. Со вздохом чешет в затылке. Смотрит на меня сверху и наконец спрыгивает.

— Ты гений, Жюли. Может, у нас ничего и не выйдет, но ты гений.

И он заключает меня в объятия.

Этим же вечером я без предупреждения нагрянула к Рику. Прежде чем он открыл дверь, я явственно слышала, как в квартире что-то поспешно передвигают. Что же он там замышляет?

— А, это ты! Проблемы?

— Скорее, их решение. Но мне нужна твоя помощь.

Он приглашает меня войти. Я с энтузиазмом выкладываю ему свой план. Рик внимательно слушает, ничем не выдавая своих мыслей. Когда он понимает, что я закончила, спокойно возражает:

— Нам никто не даст на это разрешения.

— Именно поэтому мы и не будем его спрашивать. Если нас будет много, мы сможем управиться быстро, и никто ничего не заметит.

— Ты представляешь, сколько потребуется народу? Даже если заранее сломать кирпичную стену в гараже, надо будет еще разбирать садовую ограду. К тому же танку Ксавье придется пересечь почти половину городского сада, прежде чем он выберется на улицу. Понимаешь, как сложно будет все организовать и скоординировать?

— В общих чертах. Я уже составила список.

Он улыбается.

— Ты действительно удивительная девушка.

«Он мог бы сказать, что я красивая, чувственная, обаятельная… Но ладно, пока мне достаточно и этого».

Только теперь до меня доходит вся серьезность ситуации. Я неожиданно превратилась в организатора преступления. Не знаю, почему я приняла эту историю так близко к сердцу. Может, потому что очень дорожу Ксавье, а может, две большие несправедливости за несколько дней оказались для меня невыносимы. Лоле я ничем не могу помочь, но для КСАВ-1 выложусь на полную катушку.

45

Во вторник начинается учебный год. В булочной мы в полной мере ощутили его приближение. Толпы детей с мамашами буквально заполонили магазин. Все вместе они проглотили, наверное, две тонны молочных булочек, пирожных с кремом, бриошей и разнообразной венской сдобы. Как подумаешь, страшно становится.

Давайте, ребятишки, берите свои портфели, пеналы с новыми ластиками. Закончились игры на улицах с мороженым в руках. Пора отправляться в школу и заводить себе друзей, с которыми двадцать лет спустя будете делать разные глупости типа тайной эвакуации чрезмерно большой машины, которая не может пройти через ворота…

С мадам Бержеро мы прекрасно сработались. Я даже иногда веду кассу. Мне кажется, покупатели меня приняли. Месье Калан приходит в одно и то же время и по-прежнему выкидывает свои номера, но он меня больше не раздражает. Этот тип обязательно получит по заслугам. Не потому, что я верю в торжество справедливости или в какого-нибудь мстительного бога. Просто считаю, что каждый поступок вызывает определенную реакцию и чаша терпения скоро переполнится.

Менеджер из соседнего дома, продающий кухни, по имени Голла, в котором вдруг проснулось человеколюбие, вернулся из поездки в Африку. Он загорел, отчего его золотая цепь и браслет стали еще заметнее, и купил себе маленькую красную машину, которую выдает за гоночную. Я, конечно, удивлена, что такой воображала, ставящий себя выше других, смог принести людям пользу, но должна сказать, что мое уважение к нему выросло и мне хочется быть с ним любезнее. И все же я никогда не видела такого самодовольного человека. Голла будто уверен, что каждое его появление освещает наши тусклые жизни и что он — предел мечтаний всех девчонок и пример для подражания всем ребятам. Как и положено задаваке, он сделал так, чтобы все узнали, как он помогал несчастным африканцам, затерянным в своих деревнях. Что они подумают о нас после встречи с ним? Он берет свой хлеб без корки и сырные гренки, подмигивает мне и уходит.

Мне очень нравится моя сегодняшняя жизнь. Я часто вижу Рика, дорабатываю свой план по спасению Ксавье и очень удивлена, что все согласились принять участие в этой авантюре.

Софи предложила подежурить на углу бульвара. Соня уговорила своего ниндзя помочь нам, представив ему это как священную миссию. Я убедила Ксавье задействовать его коллег, чтобы разобрать кирпичную стену. Кроме того, он позаимствовал на работе рацию. Рик возьмет на себя демонтаж садовой ограды. Еще две девчонки будут наблюдать за домом Ксавье и южным крылом городского сада. И, наконец, только что я получила подтверждение, что друзья моих родителей, имеющие участок земли в пригородной зоне, приютят у себя КСАВ-1.

Вот уже в четырнадцатый раз я просчитываю с секундомером каждый этап и убеждаюсь, что это действительно может сработать. К операции мы приступаем в субботу вечером. В первую неделю учебного года вечерами на улицах должно быть меньше народу. Муниципальные служащие закрывают ворота сада в половине двенадцатого. Я попросила Ксавье убедиться, что его машина заправлена и заведется с пол-оборота.

В пятницу вечером, накануне дня X, я отправляюсь проведать ребят, которые ломают кирпичную стену. Пересекаю двор насвистывая, чтобы не вызвать подозрений. Меня охватывает сладостная дрожь заговорщицы. Двери гаража закрыты. Подойдя ближе, слышу глухие удары, но не настолько громкие, чтобы вызвать тревогу у соседей. Я стучу в дверь условным стуком. Так захотел Ксавье. Он очень серьезно относится к этой операции. Еще бы: у него есть свой бронеавтомобиль, а мы — его коммандос. Об этом он всегда мечтал.

Открывает мне Рик, в одной майке, с зубилом в руках. Он так быстро захлопывает за мной дверь, что чуть не задевает меня. Еще немного, и он спросит, не привела ли я за собой хвост. Мужчины — это же взрослые дети…

В гараже развернулась настоящая стройка. Ксавье накрыл машину брезентом. На полу расстелили покрывала, чтобы приглушить звук падающих кирпичей. Кувалдой орудует Жан-Мишель, парень Сони, а Ксавье с другим сообщником вытаскивают кирпичи.

Рик комментирует:

— Как видишь, работы хватает.

Жан-Мишель одет в черную боевую форму, как в фильмах про кун-фу. С каждым ударом он делает резкий выдох, и мне кажется, что он кланяется падающим кирпичам. Он тоже довольно привлекателен…

Я спрашиваю:

— Ну как вы, укладываетесь?

Ксавье смотрит на часы.

— Закончим часа через четыре. Медленно продвигаемся, потому что я хочу сохранить кирпичи, чтобы потом восстановить стену. Рик, твоя очередь.

Жан-Мишель протягивает кувалду Рику. Он не такой мускулистый, как ниндзя, но вкладывает в работу всю душу. Удары его точны. Я любуюсь им. Еще немного, и я забуду о своей миссии агента ЖТ.

Мне нравится эта атмосфера, яркий свет электрических ламп, равномерные удары кувалды, Ксавье, осторожно высвобождающий зубилом кирпичи. Все это напоминает мне фильм про войну, в котором герои роют тоннель, чтобы убежать из вражеской крепости.

Через десять минут за кувалду берется напарник Ксавье. Рик переводит дыхание. Волосы у него в цементной пыли. Он подходит ко мне. Его плечи блестят, руки кажутся еще более сильными. Вы сейчас подумаете, что я все время любуюсь им, и это правда. Обещаю, что, если когда-нибудь он покажется мне некрасивым, я вам об этом скажу.

46

Суббота, вечер. Час до начала операции. Сейчас я уже уверена, что это самая глупая и идиотская затея в моей жизни. Прежде чем перейти к действию, команда подкрепляется у Ксавье. Я принесла пирожные, хоть такого и не бывает в фильмах про войну. Странная атмосфера. Многие члены отряда коммандос КСАВ-1 не знакомы друг с другом.

Ксавье показывает Софи, как пользоваться рацией. Рик в последний раз проговаривает этапы операции с коллегой Ксавье, в то время как Жан-Мишель медитирует на стуле в немыслимой позе. Он надел свою боевую повязку. Соня пожирает его глазами.

Ксавье заканчивает инструктаж Софи. Она подходит ко мне:

— Не могу поверить, что этот безумный план придумала ты.

— Это комплимент?

— Предупреждаю сразу: если нас поймают, я скажу, что вы напичкали меня наркотиками.

— Что бы ты ни сказала, тебе поверят.

— Это ужасно.

— Ты готова?

— Ты вообще понимаешь, что делаешь?

— Нет, я запрограммировала включение сознания через два часа.

Я встаю:

— Ребята, пора.

«Господи, какая заезженная реплика. Я насмотрелась сериалов…»

На улице почти стемнело. Вокруг все спокойно и тихо.

— Команда «Радар», все на местах?

— Наблюдение за домом: на месте. Все чисто.

— Наблюдение за садом: на месте. Все чисто.

— Наблюдение за улицей: все… пом… не… лем.

— Софи, если хочешь, чтобы тебя поняли, нужно держать кнопку нажатой.

— Вот я дубина!

— Вот теперь тебя все услышали. Команда «Болт» на месте?

— Так точно!

Ксавье делает глубокий вдох и выдох, чтобы успокоиться. Такое ощущение, что речь идет о его жизни. Я вместе с ним в гараже. Именно мы должны дать сигнал к началу операции. Стена полностью разобрана, видна ограда, окружающая сад. Как только путь будет свободен, Ксавье прыгнет за руль КСАВ-1 и выгонит машину.

Он берет у меня рацию:

— Внимание всем, начинаем операцию.

— Отбой, отбой! — кричит Софи. — Сюда идут гуляющие. Что им здесь понадобилось?

— Сообщите, когда они уйдут, — отвечает Ксавье, все больше нервничая.

Секунды кажутся бесконечными. Если кого-нибудь из нас поймают, его будут пытать до тех пор, пока он не назовет имена сообщников. Я никогда не выдам Рика. Они, конечно, могут на меня надавить, взявшись за Джейд, но я ничего им не скажу. Лучше смерть.

Затрещала рация. Голос Софи:

— Они ушли, путь свободен.

— Если у всех чисто, приступаем.

Все подтверждают.

— Тогда вперед, друзья!

В ту же секунду раздается жужжание шуруповертов — это Жан-Мишель с Риком принимаются за работу. Менее чем за три минуты они сняли первую панель ограды. Треть прохода свободна. Я иду в сад, чтобы помочь коллеге Ксавье Натану сдвинуть панели. Ниндзя еще откручивает гайки, Рик уже берется за столбы. Он говорит Ксавье:

— Садись за руль и будь готов выехать.

Из кустов появляется кот и смотрит на нас. Я шепчу ему:

— Если ты проболтаешься, клянусь, я устрою тебе эпиляцию…

— Что ты там бормочешь, Жюли? Помоги лучше передвинуть вторую панель.

У Жан-Мишеля, похоже, проблемы с последними болтами. Он жмет на шуруповерт все сильнее.

— Не дави, — говорит ему Рик, — сорвешь головку.

Слишком поздно: шуруповерт взвизгивает в ночи.

— Черт, болту крышка!

Жан-Мишель смотрит на нас и решительно говорит:

— Мы не можем отступить, осталось всего два болта на последней панели. Пусть нас ведет боевой дух!

«Все, мы погибли. Напрасно я втянула их в эту аферу. Мы все безрукие и безмозглые идиоты».

Ксавье нервничает. Рик отсылает его обратно в машину. Внезапно Жан-Мишель забавно вскрикивает и, подпрыгнув, с силой поддает ногой последнее крепление. И падает словно подкошенный. Забор выиграл раунд.

— Черт! — вопит он. — Я сломал ногу!

Рик, не медля ни секунды, бросается в гараж, роется в инструментах и выскакивает с ломом в руках.

— Придется вырвать болты.

Работая ломом как рычагом, он выдирает последнюю панель. Жан-Мишель подползает сбоку, и мы сдвигаем ее в сторону.

— Ксавье, заводись и вали отсюда!

Когда он поворачивает ключ зажигания, выхлопная труба изрыгает огромное черное облако. Но окружающей среде ничего не грозит, поскольку Жан-Мишель вдыхает большую его часть. Шесть лет пассивного курения менее чем за секунду. Настоящий герой.

Погасив все огни, КСАВ-1 медленно пятится к нам. Даже я считаю, что мотор работает с потрясающим звуком. Рик снаружи руководит маневрами Ксавье.

Машина проезжает еще немного назад и начинает разворот, чтобы выехать на аллею в нужном направлении. Ксавье опускает стекло:

— Ну что, я еду?

— Давай, все чисто. Встречаемся у тебя.

Рик берет рацию:

— Южная зона и ворота, подтягивайтесь к выходу, КСАВ-1 прибывает.

Ксавье трогается с места, и его огромный темный болид скользит в ночи между клумбами, заняв всю ширину аллеи.

Рик не теряет времени:

— Жан-Мишель, укройся в гараже, мы с Натаном поставим все на место. Жюли, иди с ним, окажи ему первую помощь.

— Вы скоро придете?

— Не волнуйся. Как только поставим все обратно.

Он провожает меня и вместе с Натаном задвигает за мной панель. Он там, с другой стороны забора, молча работает в темноте.

Жан-Мишель корчится от боли.

— Обопрись на меня, поднимемся к Ксавье, посмотрим, что с тобой.

47

Кто-то стучит в дверь квартиры Ксавье. Условный сигнал верный. Это Рик. Я буквально бросаюсь ему в объятия. Прижимаюсь к испачканной в земле щеке. Обвиваю руками его шею. Крепко-крепко обнимаю. Он кладет руки мне на спину. Наверное, потому, что он не обнимает меня с той же страстью, я внезапно осознаю, какую вольность допустила. Ну и пусть, это было восхитительно, а под грязью на моем лице он не увидит, как я покраснела. Я веду его в гостиную, где лежит Жан-Мишель со льдом на лодыжке, в окружении всех девчонок. Отдых уставшего воина. Рик спрашивает, как он. Отвечаю, что жить будет. Вот его самооценка, боюсь, пострадала больше…

— Есть новости от Ксавье? — спрашивает Рик.

— Он звонил. Все в порядке. Думаю, скоро будет.

Девчонки уже делятся впечатлениями, кто какого страху натерпелся. Жан-Мишель задумчиво молчит или, возможно, медитирует. Натан разливает по бокалам вино, но мы ждем Ксавье, чтобы чокнуться.

Рик подходит ко мне:

— Ты была великолепна. Настоящий солдат элитного подразделения.

— Ты правда так думаешь?

— Ты действовала как профессионал.

— А меня впечатлило твое хладнокровие.

В квартиру снова стучат. Это условный сигнал, но не совсем правильный. Я подхожу к двери:

— Кто там?

— Это я, — быстро произносит Софи, — открывай, я забыла, как надо стучать. Еще две секунды, и мне придется пописать прямо на лестничной площадке!

Через несколько минут к нам присоединяется Ксавье. Наконец команда в полном сборе. Мы победили. Вместе нам удалось провернуть безумную аферу. И, словно опытные агенты, мы не оставили после себя никаких следов, кроме отпечатков шин на траве между гаражом и аллеей. Мы так горды и довольны собой, что, отмечая успех, шумим на всю катушку после вынужденной тишины во время операции. Еще немного, и мы затянули бы воинственные песни, но я, к примеру, знаю только детские считалки. Вы можете себе представить батальон особого назначения, поющий хором «Мышка, мышка, длинный хвостик»?

И как раз в тот момент, когда все чокаются и со смехом вспоминают подробности безумной операции, меня вдруг охватывает дикий страх и я начинаю дрожать с головы до ног. Сейчас со мной случится первая в жизни истерика. Ко мне подходит Софи. Она выглядит совершенно спокойной.

— Браво, дорогуша, — говорит она. — Ни минуты опоздания.

Я с трудом выдавливаю сквозь рыдания:

— Ты о чем?

— О запрограммированном включении сознании. Прошло ровно два часа. Какая пунктуальность! Сейчас-то ты хоть понимаешь, во что нас втянула?

Я знаю, что мне нужно, чтобы успокоиться: холодный душ вместе с Риком, без одежды.

48

В последующие недели что-то изменилось. Начиная с субботнего вечера все, кто участвовал в операции, стали ближе друг другу, словно связанные общей тайной. Как сказал бы Ксавье, мы теперь — однополчане.

С Риком мы созваниваемся почти каждый день, если не видимся. Голос диктора за кадром: тема наших сегодняшних теледебатов — «Начиная с какого момента следует ждать поцелуя от парня или попытки заняться с вами любовью?». В числе приглашенных экспертов — учитель физкультуры, он же знаток мужской психологии, возомнивший себя божеством; Жеральдина Дагуэн, специалист по канцелярским скрепкам; менеджер с лопатой, освоивший в Африке рытье колодцев, и, конечно же, кот.

Боюсь, то, что сейчас вырисовывается между Риком и мной, — худший из всех возможных вариантов. Мне кажется, что, откручивая деревянные панели, затыкая собой водонагреватели и спасая квартиру от пожара, мы превратились в лучших друзей — и не больше того. В наших отношениях нет ни намека на флирт. Конечно, мы вместе ходили на концерт, но слово «романтичное» к этому свиданию мало подходит. И что мне делать?

В булочной я совсем освоилась и нашла общий язык с командой, которая не жалеет об уходе Ванессы. Дени то и дело зовет меня, чтобы я попробовала его новые рецепты, Николя учит новым словам, благодаря чему я смогла назвать месье Калана «стардиот…», убедив его, что этим хвалебным словом раньше именовали самых знатных людей в наших краях. Даже мадам Бержеро чуть не умерла от смеха…

Теперь, как расторопная продавщица, я могу одновременно упаковывать самые капризные пирожные и слушать последние сплетни, которыми обмениваются покупатели. Уже через несколько дней после операции «КСАВ-1» наши клиенты взволнованно обсуждали слухи о том, что какие-то бандиты, удирая от полиции, сломали ограду городского сада, а их машина таинственным образом испарилась в двух шагах от боковой аллеи. Мадам Туна даже утверждала, что в саду до сих пор видны следы от шин. Еще несколько дней спустя это был уже НЛО, пролетевший той ночью над нашим городом. Очевидцы божились, что явственно видели огромный черный космический корабль, скользивший на бреющем полете над аллеями сада — наверняка для того, чтобы взять образцы нашей флоры и фауны. Будет над чем посмеяться с ребятами!

Короче говоря, за эти дни я поняла, что булочная — превосходный наблюдательный пункт для тех, кто интересуется себе подобными. Люди здесь предстают во всей своей красе. В магазин надо набирать не продавщиц, а исследователей-антропологов и психологов. Не стоит ждать, пока исчезнет цивилизация, чтобы потом пытаться составить о ней представление по останкам, обнаруженным при раскопках. Если вы хотите познать подлинную суть человеческого вида, вам достаточно целыми днями продавать хлеб.

Со своего места я не испытываю ни желания, ни потребности давать оценку услышанному. Я просто учусь. Болтливость покупателей порой меня раздражает, а то и шокирует, но в конечном итоге помогает лучше понять людей. Интеллект, воспитание и внешность, конечно же, много говорят о человеке, но лучше всего люди познаются по тому, что они готовы сделать или рассказать без принуждения. Вариантов тут бесконечное множество, но, глядя на вереницу людей всех возрастов и званий, я заметила, что человеческий род в целом делится на тех, кто создан для любви, и тех, кто даже не понимает, что это такое. Чувствительные натуры — и все остальные. С тех пор я с любопытством смотрю на людей через эту призму. Отличить два этих типа можно как по внешности, так и по поведению. Начиная с того, как человек смотрит на вас, и заканчивая тем, как он отсчитывает деньги. Включая вежливое «здравствуйте» у двери, которая захлопывается перед носом идущего следом. Одни напрасно пытаются спрятать доброе сердце под напускной суровостью. Другие могут сколько угодно рассыпаться в любезностях — они думают только о себе. Даже мне этот метод познания людей вначале показался слишком простым, но попробуйте сами, и вы увидите, что он работает.

Я неминуемо задаю себе вопросы о тех, кого знаю: Софи, мадам Рудан, Мохаммеде, моих родителях, Ксавье и самом важном для меня человеке — Рике.

Как и у всех других, в его натуре нет ничего ни слишком черного, ни исключительно белого. Но именно о нем мне особенно сложно составить четкое мнение. Это оттого, что моя теория глупа, или потому, что он недостаточно откровенен? Судя по его манерам и поступкам, он хороший парень. Однако сомнений нет: рассказывает он далеко не все. Думай, Жюли, думай, от этого, возможно, зависит немалая часть твоей жизни…

Вечером, когда Рик сказал, что зайдет ко мне, я, признаюсь, вообразила все, что только можно и нельзя. Чтобы не оказаться застигнутой врасплох, я мысленно подготовила различные ответы на его возможные предложения:

«Мы можем вместе поужинать?»

Да!

«Пойдем погуляем?»

Да!

«Могу я тебя поцеловать?»

Да!

«Ты замерзла в своем легком платье?»

Да!

«Ты выйдешь за меня?»

Да!

Иными словами, я была готова ко всему. Но вы же знаете, как мужчины умеют нас удивлять…

49

— Мне нужно уехать на несколько дней. А мой запорный вентиль не внушает доверия. Не могла бы ты иногда заходить ко мне и проверять, не превратилась ли моя квартира в бассейн?

«Жаль, что ты не живешь над мадам Рудан, не было бы необходимости поливать ее огород».

Признаюсь, что о таком варианте я не подумала. Но ответ в любом случае «да». К тому же Рик выглядит озабоченным.

— Не хочу быть бестактной, но у тебя какие-то проблемы?

— Нет, ничего страшного.

— С родителями все в порядке?

— Да, не волнуйся, все хорошо.

— Можешь на меня рассчитывать, я присмотрю за твоей квартирой.

— Спасибо тебе большое.

— Хочешь, буду и почту вынимать?

— Не нужно, меня не будет всего пять-шесть дней.

«Пять или шесть? Будь точнее. Чтобы я могла подсчитать, сколько седых волос у меня появится».

— Если возникнет протечка, позвонить тебе на мобильный?

— Боюсь, я буду вне зоны, но оставь сообщение и предупреди Ксавье.

«Он уезжает. В неизвестном направлении. Точной даты возвращения не называет. Будет вне зоны».

— Когда ты едешь?

— Завтра рано утром.

Мой моральный дух трещит по швам. Я пытаюсь унять дрожь в подбородке, как ребенок, готовый вот-вот разрыдаться.

«Мне будет тебя не хватать. Я не знаю, куда ты едешь, может, вытаскивать из тюрьмы другую девицу, но я очень боюсь, что ты не вернешься. Если это так, то я вижу тебя в последний раз».

— Жюли, все в порядке?

— Да, да. Все нормально.

Должно быть, я выгляжу неубедительно. Он подходит ко мне и обнимает. Крепко прижимает к себе. Его руки поднимаются к моему лицу, и он нежно сжимает его ладонями. Он так близко. Я чувствую его дыхание на своей коже.

— Не волнуйся, — шепчет он. — Для меня это очень важно. Потом я буду свободен.

Он касается губами моих губ. Я закрываю глаза. Теряю ощущение реальности. Медленно рассыпаюсь, словно карточный домик. Когда я снова прихожу в себя, Рика уже нет, а его ключи лежат на столе.

50

Моя жизнь без Рика. Как вам объяснить? Я думаю о нем еще больше, чем когда он где-то рядом. Нам уже приходилось подолгу не встречаться, но я по крайней мере могла надеяться, что увижу его хотя бы мельком. А сейчас я знаю, что этого не произойдет, и боюсь, что не произойдет больше никогда, несмотря на его обещание.

Его поцелуй продолжает согревать самые потаенные уголки моей души и сердца. Что это было — выражение чувств или прощальный подарок?

Я постоянно думаю о его словах: «Потом я буду свободен». Что он имел в виду?

Мне кажется, что, уходя, он поручил мне присматривать за целым миром, и я стараюсь быть достойной его доверия. Чтобы вы поняли, до какой степени я стараюсь, могу сказать, что уже почти готова взять одного из котят, объявление о которых висит на нашей витрине. В каждом из своих поступков, даже самых незначительных, я пытаюсь быть безупречной, вести себя так, словно он все видит и слышит, чтобы он мог мною гордиться. Как-то раз я слышала нечто подобное от мадам Бержеро. Она говорила о своем покойном муже. Мне хотелось бы побеседовать с ней на эту тему, но подобные вещи слишком интимны, чтобы выносить их на обсуждение. Моя бабушка любила говорить, что счастьем мы можем поделиться с другими, а горе переживаем в одиночку. Мадам Рудан наверняка добавила бы, что чужое горе не задевает утешающего. Это не всегда правда, но чаще всего каждый сам несет свою ношу.

Когда я в первый вечер захожу в квартиру Рика, меня охватывает странное чувство. Словно он здесь и наблюдает за мной. Не слышно ни звука. Я на цыпочках иду вперед, словно безбожница, попавшая в храм. Проверяю пол на кухне — сухой. Открываю шкафчик под раковиной. Несколько флаконов с моющими средствами стоят на месте инструментов, которые я заметила в наш незабываемый вечер. Куда он их дел? Видимо, взял с собой, чтобы осуществить то, к чему тайно готовился.

Осматриваюсь по сторонам. Все чисто, убрано, практично. Ни одной фотографии, ни лишней безделушки, которые могли бы рассказать о его вкусах или о его прошлом. Я так боюсь быть бестактной, что не решаюсь подробно разглядывать обстановку. А ведь у меня накопилось столько вопросов: о чем он умалчивает, кем на самом деле является… Ответы наверняка здесь, внутри шкафов, в ноутбуке, в этих тщательно сложенных папках. Мне так хочется в них заглянуть, но я не могу. Это будет сродни предательству, злоупотреблению доверием. Внезапно мне приходит в голову мысль: он дал мне свои ключи, потому что действительно боится протечки или просто хочет меня проверить? В последнем случае его квартира начинена микрофонами и видеокамерами, и в этот самый момент он за мной наблюдает. Господи, а я даже не причесана!

Я старательно таращусь на запорный вентиль и, как плохая актриса, тщательно выговаривая слова, констатирую:

— Замечательно, ничего не течет. Я очень рада за Рика.

И вылетаю из его квартиры. На лестничной площадке я перевожу дух, прислонившись спиной к стене, словно преступник в бегах, решивший немного передохнуть. Вдруг меня осеняет, что он, возможно, установил системы наблюдения для охраны квартиры на входных дверях. Я подскакиваю как ужаленная.

— Уф! Как же здесь жарко! — громко восклицаю я.

Куда же он спрятал камеры?

Я и так была ненормальной, а теперь и вовсе превратилась в параноика. Выгляжу, наверное, уморительно. Но в этот вечер я узнала нечто абсолютно новое для себя: я остро нуждаюсь не в чем-то, а в ком-то.

51

Я считаю дни. Уик-энд без него был самым сложным. Я видела Ксавье, он замечательно выглядит. Встречалась с Софи, о которой этого не скажешь. Рассказала немного больше маме по телефону, и она без ума от радости, что я наконец-то нашла кого-то приличного. Мимоходом она мне призналась, что, хоть и видела Дидье всего один раз, он ей совершенно не понравился. Интересно, что она скажет о Рике, если однажды с ним встретится? Папа начнет рыть бассейн в предвкушении внуков, которых мы не замедлим сделать, как только найдем темный уголок и десять минут времени. Мяу!

В приступе фетишизма я купила такой же стиральный порошок, какой видела у него под раковиной, и постирала его рубашку, чтобы она продолжала пахнуть, как он.

Меня беспокоит мадам Рудан. Доктор Жолио говорит, что ее состояние не стабилизируется, болезнь прогрессирует. Он дает понять, что надежды нет. Теперь, когда мы знаем друг друга лучше, мадам Рудан соглашается погулять со мной в кресле-каталке по больничному парку. Обычно это длится недолго, потому что она очень быстро устает. Мне кажется, что овощи с домашнего огорода интересуют ее все меньше. Единственное, что еще вызывает у нее улыбку, это истории, которые я ей рассказываю, — о Рике, о пересудах в булочной. В свое время мне недолго довелось общаться с моей родной бабушкой, и наши отношения с мадам Рудан заполняют эту пустоту. Но в прошлый раз она попросила меня об услуге, которую я тут же восприняла как скверный знак. Она захотела, чтобы я принесла ей пожелтевший снимок, стоящий у нее дома на ночном столике. Мне это совсем не нравится, поскольку говорит о ее настроении. Буду стараться навещать ее почаще, хотя это непросто: булочная закрывается, когда часы посещения уже заканчиваются.

Прошло уже пять дней, как Рик уехал. Надеюсь, он вот-вот вернется. Или хотя бы пришлет мне сообщение. А может, он уже у нас дома — то есть я хотела сказать: в нашем доме.

Этим утром мадам Бержеро поручила мне особое задание. Мы с Дени должны доставить десять килограммов птифуров в мэрию — там будет проходить какое-то мероприятие. Я надела чистый халат. Грузовичок заполнен подносами с маленькими разноцветными пирожными, образующими безукоризненно ровные ряды.

Дени ведет машину. Он и правда очень обаятельный. Не понимаю, как такой славный парень до сих пор не женат. Он едет медленно, чтобы не повредить свои пирожные.

— Припаркуемся за мэрией, — говорит он. — Мэр — хороший мужик, увидишь.

— Я его видела, когда работала в банке. У его дочери там открыт счет.

— Ты не жалеешь, что сменила профессию?

— Это лучшее решение в моей жизни!

— Не знаю, говорила ли тебе хозяйка, но мы ничего не потеряли с уходом Ванессы.

— Спасибо, Дени.

Мы подъезжаем к мэрии. Он огибает парковку, уже заставленную машинами, многие из которых правительственные. Я спрашиваю:

— Что за мероприятие здесь будет?

— Без понятия. У них тут каждую неделю что-нибудь происходит. То инаугурация, то переговоры, то вручение наград.

Полицейский знаком показывает, чтобы мы припарковались возле запасного входа. Не успеваем мы остановиться, как оттуда выскакивает официант и кидается к нам:

— У нас запарка! Не поможете нам занести подносы?

— Нет проблем, — отвечает Дени.

Повсюду носятся люди. Техник проверяет микрофон, кто-то расставляет цветы в углах эстрады. Мы выкладываем птифуры на длинный стол. Внезапно появляется мэр, как обычно, с трехцветной лентой через плечо. Он приветствует всех с улыбкой перманентного кандидата. За ним шествует мадам Дебрей. Она никому не пожимает руку. Внимательно проверяет, все ли готово к началу шоу. На этот раз платье у нее голубое, такое же элегантное. Она держит в руках свою знаменитую сумочку, на ее груди переливается колье.

Мадам Дебрей стоит как раз в том месте, куда я должна поставить свой поднос с птифурами. Я никогда еще не видела ее так близко. Черты лица резкие, но внушают почтение. Ее взгляд скользит по мне, даже не споткнувшись. Я зачарованно смотрю на колье. Разумеется, бриллианты настоящие.

Она устремляется к мэру:

— Жерар, нельзя ли прибавить света? Мне кажется, здесь темновато.

Мэр поворачивается к муниципальным служащим:

— Ребятки, можете принести пару прожекторов?

Те тут же бросаются на поиски. Мадам Дебрей с видом императрицы продолжает:

— Эстраду тоже нужно осветить, она выглядит уныло.

Глядя на них, не сразу поймешь, кто тут народный избранник. Она не стесняется давать мэру указания, словно они одни, и он спешит их выполнить.

Дени возвращается с последним подносом. Он подходит поздороваться с мэром, затем с мадам Дебрей, которая словно не замечает его протянутой руки.

— Пойдем, Жюли, мы все сделали.

По возвращении в булочную меня ждала неприятность. Я пропустила визит месье Калана, но мадам Бержеро разнервничалась вовсе не из-за этого. Она слушает одну из покупательниц, которая говорит:

— Мне рассказала об этом дочка. Она лейтенант комиссариата. Вчера его допрашивали четыре часа. Ему грозят крупные неприятности.

Я испугалась, что речь идет о Ксавье. Кто-то узнал про его машину? Я сдамся властям и скажу, что именно я — мозг операции. А когда через двадцать лет выйду из тюрьмы, первым делом поймаю и эпилирую кота, поскольку уверена, что выдал нас он.

Мадам Бержеро возмущена как никогда. А ведь ей чего только не доводилось слышать…

— Представляешь, — обращается она ко мне, — тот менеджер с красной машиной, что живет по соседству, который ездил помогать несчастным африканцам…

Не закончив, она поворачивается к покупательнице:

— Расскажите лучше вы, мадам Мерк, у меня это вызывает отвращение.

— Ну так вот, он вовсе им не помогал. Судя по всему, он где-то вычитал, что один тип сделал себе состояние в Нигере, продавая разноцветные шоколадные драже, похожие на таблетки. И наш мерзавец подхватил идею. Он разъезжал по Сенегалу, представляясь врачом. Красные драже выдавал за таблетки от дизентерии, синие — для зачатия, зеленые — для роста детей. Он продавал эти «лекарства» по цене их двухмесячной зарплаты. Все служащие комиссариата хотели набить ему морду. Эту гнусную аферу раскрыли сотрудники Красного Креста и передали его властям.

Хоть я и девчонка, окажись он рядом, я бы показала ему где раки зимуют! А я еще старалась быть с ним приветливой! Всегда следует доверять своему первому впечатлению о людях. Он — подлый тип. И, надеюсь, получит по заслугам.

Мадам Бержеро разгневана еще и потому, что этот мелкий жулик повсюду раструбил о своей «гуманитарной» миссии. Внезапно до нее доходит:

— Так вот откуда у него новая машина! Вот увидите, он купил ее на деньги, украденные у этих бедняг!

Не скрою, что в последующие дни мы постарались сделать ему соответствующую рекламу. Но самое интересное случилось, когда он пришел к нам за хлебом…

52

Когда этот позор человечества останавливает свою яркую машину у тротуара, в булочной находятся всего три покупателя. Мадам Бержеро, реактивные двигатели которой уже загудели, заглядывает в подсобку и кричит:

— Жюльен, Дени, вы мне нужны!

Он заходит в своем дорогом костюме, который ему немного великоват. Сколько женщин в магазине! Он ведет себя, как петух в курятнике. Но, судя по убийственным взглядам двух покупательниц, информация о его подлинной сути уже распространилась. Однако его это, похоже, не смущает. Он доволен собой. Поразительно. Как этот, с позволения сказать, мужчина договаривается со своей совестью, чтобы иметь такой гордый вид, когда его вышвырнули из Африки, а теперь и вся система правосудия нацелена на него? Видимо, в этом и состоит сила подобных субъектов — быть глухими ко всему, кроме своих интересов.

Он останавливается перед мадам Бержеро, которая буквально кипит от негодования.

— Дайте мне два багета и четыре луковых пирога.

— Сожалею, но они закончились.

На его лице появляется неподдельное изумление:

— Шутите?

Он показывает на полки с хлебом и пирогами.

— А это тогда что?

— Оптическая иллюзия. Зато, если пожелаете, у нас есть пилюли от глупости и жадности, — добавляет хозяйка булочной, показывая на витрину с конфетами.

Появляются Жюльен и Дени. Наш главный пекарь даже прихватил с собой длинную лопату для печи.

Жалкий мошенник оценивает нашу маленькую гвардию и в очередной раз демонстрирует манию величия. Он грозит пальцем мадам Бержеро:

— Вы не имеете права… Это отказ в продаже. Я подам на вас в суд.

Мадам Бержеро сейчас взорвется. Жюльен ласково отстраняет ее, выходит из-за прилавка и встает перед негодяем:

— Слушай ты, дерьмо собачье, еще раз сунешься сюда — пожалеешь. Такие, как ты, — позор для нас.

— Думаешь, напугал меня? Я тебя не боюсь!

В качестве подкрепления подходит Дени:

— Это еще раз доказывает твою глупость. Тебе сказали валить отсюда. Убирайся из нашего квартала, из нашего города.

Мадам Бержеро добавляет:

— И даже с нашей планеты, жалкий мерзавец!

Он покидает магазин с гордо поднятой головой, уверенный, что выглядит достойно. В последующие три дня события нарастают. Мохаммед велел ему вернуть долг по кредиту и больше не приходить. Продавщица книг с ним не разговаривает. Его работодатель получил требования о возврате денег почти от всех покупателей, которым этот жулик успел продать кухни. Аптекарь организовал сбор денег, чтобы отправить их и настоящие медикаменты обманутым африканцам. Сумма получилась немаленькой. От этого на душе становится тепло. Иногда зло порождает добро. Может быть, нам удастся исправить последствия подлого поступка этого негодяя. Но скажу вам, что меня возмущает больше всего: несмотря ни на что, он вполне может отделаться легким испугом. Даже если он предстанет перед судом, у него будет право на адвоката, который может спасти его задницу. Подобные типы всегда находят себе оправдание. У них на это просто талант — ведь я жила с одним из таких несколько лет. Они вкладывают свою душу во что угодно, только не в поступки. Этот, к примеру, — в свою машину. Меня это поражает. Если бы я была парнем, встала бы рядом с Дени и Жюльеном. Я в ярости оттого, что ничего не сказала и ничего не смогла сделать. У меня есть одна идея по поводу его машины, но она не очень красивая.

53

Мне позвонил Рик — он возвращается сегодня поздно вечером. Пообещал ко мне зайти. Его не было ровно семь дней. Я очень обрадовалась, на душе сразу полегчало. Представила, как все ему расскажу: про НЛО, про мадам Рудан, про мерзавца-менеджера и даже про австралийцев, которые приехали на свадьбу Сары. Надеюсь, он тоже мне все расскажет и ответит согласием на мою просьбу.

Я принесла из булочной всяких сладостей и соленостей на случай, если он будет голоден. Решила также забрать его почту. Хотите — верьте, хотите — нет, но я даже не взглянула на письма, которые ему пришли. Представляете? Еще несколько недель назад я чуть не лишилась руки, пытаясь залезть в его ящик, а сегодня у меня есть ключи, но я даже не смотрю на его почту.

Я жду. Прислушиваюсь к шагам на лестнице. Мне хочется танцевать, настолько мне хорошо при мысли, что скоро его увижу. Туфуфу не одобряет моего поведения. В дверь стучат. Рик стоит передо мной. Мне кажется, что моя жизнь, сделав паузу, возобновляет свой ход. У него осунувшийся вид. Я нахожу его похудевшим. Глаза невеселые. На этот раз я сама увлекаю его внутрь и обнимаю. Я не решаюсь его поцеловать, но кладу голову ему на грудь. Он гладит меня по волосам.

— Я привез тебе маленький сувенир.

Он протягивает мне красиво упакованный сверток. Судя по форме, там вовсе не говорящая кукла, но я уверена — что-нибудь хорошее. Распаковываю подарок. Коробка. Внутри — мягкий, теплый, восхитительный свитер коричневого цвета. Мне кажется, это мужская модель. Я озадачена.

— Он потрясающий, большое спасибо.

— Поскольку ты любишь носить мужскую одежду…

«Чтобы я полюбила его так же, как твою рубашку, нужно, чтобы ты сначала носил его не меньше года, на голое тело. Но не обращай внимания, это все девчачьи штучки».

Надеваю свитер, он на два размера больше. Вторую половину можно сдать в аренду Софи или семейству кошек. К тому же по этому подарку мне ни за что не догадаться, где он был…

— С твоей квартирой все в порядке, протечек не было.

— Я знаю. Спасибо, что взяла мою почту.

«Можешь просмотреть записи с камер наблюдения — я нигде не рылась. Я даже не надевала твои вещи».

— Останешься, перекусишь что-нибудь?

— Спасибо, но я падаю с ног от усталости. Мне нужно поспать.

«Ты сделал то, что хотел? Теперь ты свободен? Больше не будешь скрытничать, бегать с таинственным рюкзаком за спиной, прятать под раковиной инструменты для распиливания тюремной решетки?»

— Поездка была удачной?

— Да, спасибо. Дашь мне мои ключи?

Он тщетно старается быть любезным, я все понимаю. Беру с книжного шкафа его связку ключей.

— Я знаю, что ты устал, но мне нужно у тебя кое-что спросить…

— Давай.

— В следующую субботу у моей подруги будет свадьба. Ты…

Я замялась. Мне так не хочется получить отказ в первый же вечер после долгой разлуки. Он ждет. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

— Хочешь пойти туда вместе со мной?

Дело сделано, я это сказала. Внутри меня тут же включается секундомер, отсчитывая тысячные доли секунды до ответа. Одновременно фиксирую его реакцию, словно веду видеозапись с высоким разрешением, чтобы потом прокручивать в голове и анализировать снятый фильм.

— С удовольствием. Скажешь, что нужно будет надеть.

Даже подозрительно, насколько все прошло просто. Какие же они странные, эти мужчины. Могут поднять бучу из-за сущей ерунды, а когда не ждешь от них понимания или поддержки, ведут себя как шелковые. У кого-нибудь есть инструкция по эксплуатации этих существ?

Он целует меня только в щечку, но уже не только как друга.

— Я очень рад тебя видеть. Я бы остался, но у меня правда совсем нет сил. Завтра созвонимся, хорошо?

54

Всю неделю мне трезвонили девчонки, чтобы рассказать, что они видели или Стива, или членов его семьи, или одного из его приятелей-пожарных. Некоторые даже забегали в булочную только для того, чтобы поделиться впечатлениями. Они все помешались на этих австралийцах. Софи провела вечер с Сарой и ее будущей семьей. Она говорит, что Сара и Стив выглядят очень влюбленными. А еще — что родители Стива так же уродливы, как он красив. Бывает и такое…

В субботу мадам Бержеро отпустила меня после обеда, чтобы я могла присутствовать на свадебной церемонии. Саре повезло, погода сегодня прекрасная.

Рик выглядит суперэлегантно. Кремовые льняные брюки, светло-коричневая рубашка, галстук и пиджак на один тон темнее. Я достала свои особые «пыточные» туфли на высоком каблуке, но для Сары я готова на все. Мы с Риком отражаемся в стекле витрины перед мэрией и, на мой взгляд, отлично смотримся вместе.

Первые гости уже собрались. Австралийцев легко узнать и без паспорта — они на голову выше всех. Это действительно красивые люди. И, похоже, рады оказаться здесь. Майлис и Лена уже приехали. Прибыли даже местные пожарные, чтобы поприветствовать своих коллег с другого края света и убедиться, что отныне они могут снимать котов с деревьев и проводить свои балы, не опасаясь, что на них набросится Сара. Я представляю Рика всем своим подружкам. Софи едва заметно усмехается.

Старинный автомобиль, красиво украшенный тюлем и лилиями, останавливается перед мэрией. Сара выходит первой. Вид у нее сияющий. Она не стала менять прическу, просто сделала ее более аккуратной и выбрала естественный макияж. Это она, но в улучшенном варианте. Саре определенно пришла в голову хорошая мысль. Большинство невест до такой степени преображаются в день свадьбы, что становятся неузнаваемыми. Появление Стива вызывает восхищенный шепот среди присутствующих. В основном реагируют девчонки. Думаю, некоторые из них умирают от зависти, а более хладнокровные говорят себе, что Сара была права, когда столько ждала своего счастья и в итоге отправилась за ним на край света. Широкоплечий Стив сразу же вызывает к себе симпатию. Он потрудился выучить несколько слов на французском языке и выглядит очень трогательно в окружении всех этих истеричек, которые буквально вешаются ему на шею, изображая радушный прием.

Церемония не затягивается. Мэр едва дает Саре время насладиться своим счастьем. Софи — свидетельница, австралийскую сторону представляет Брайан, лучший друг жениха. Стив отвечает с акцентом, от которого окончательно тают самые стойкие девицы. Джейд, как водится, не разочаровала, умудрившись упасть со стула в торжественный момент обмена кольцами.

Рик рядом со мной. Я чувствую себя взволнованной, глядя на счастливую Сару. Время, когда она унывала, ушло в прошлое. Подбодренная всеобщей радостью, я осмеливаюсь взять Рика за руку. Он улыбается мне. Я правильно сделала. Мэр поздравляет молодоженов. Аплодисменты, вспышки фотоаппаратов, крики радости и Джейд, вопящая «К черту!».

На выходе пожарные в форме образовали коридор, встречая молодую пару. Софи пробирается ко мне и шепчет:

— Мне кажется, Джейд начала праздновать раньше времени. Она уже навеселе…

— Будем за ней присматривать. Передай остальным.

Софи кивает и наклоняется ближе к моему уху:

— Теперь я понимаю, почему ты прячешь своего Рика, — он такой милашка!

Во время фотосессии перед мэрией гости знакомятся друг с другом. Каждый общается как может, преимущественно с помощью жестов и улыбок. Высокий блондин говорит Майлис, что у нее «красивый пейзаж». Звучит обнадеживающе.

Мне нравится смотреть на эти радостные лица. Наверное, свадьба — единственный день, когда можно собрать вместе всех, кто составляет нашу жизнь. Рядом семья, друзья, коллеги… Вы можете, конечно, заметить, что на похороны собираются те же люди, но в этом случае виновник торжества уже не в состоянии насладиться церемонией. Поэтому я буду делать, как Сара, — получать удовольствие от праздника.

Свадебный кортеж везет нас в «Царство Сирени» — небольшой замок, где проходят все местные торжества. Сара и Стив расстарались на славу. В парке, у подножия величественного здания, на огромной лужайке, окруженной высокими деревьями, виднеются тенты, столы с закусками и белые воздушные шары. Под открытым небом и в то же время изысканно. Гости развлекаются, дети носятся повсюду. Их красивые наряды недолго останутся чистыми. Фужеры наполняются. Звучит первый тост в честь молодоженов. Австралийцы затягивают свою песню. Даже зная английский язык, с их акцентом невозможно понять, что это — гимн или шутливая песня. Две пожилые дамы беседуют с другом Стива, тоже пожарным. Они стоят перед ним, как у подножия небоскреба, вынужденные высоко поднимать голову, чтобы увидеть верхушку. Всякий раз, когда гость пытается сказать что-то по-французски, дамы начинают хихикать. Они учат его новым словам: «свадьба», «замок», «искусство жить» и — не знаю, зачем, — «трусики».

Мы с Риком не расстаемся ни на секунду. У меня нет на этот счет иллюзий: дело вовсе не в ненасытной страсти, внезапно вырвавшейся на поверхность. Нет. Просто мы чувствуем себя как два подростка, немного смущенных, немного не у дел, и успокаиваем себя тем, что мы не одни. Я впервые вижу Рика таким, почти уязвимым. Он наблюдает, любезно отвечает всем, кто с ним заговаривает. Но вокруг слишком много людей, причем незнакомых, которые смотрят на нас как на пару. Они словно принимают нас, одобряют. Обращаются не к одному из нас, а к обоим. Спрашивают, женаты ли мы или не собираемся ли пожениться по примеру сегодняшних виновников торжества. В первый раз меня официально считают подругой Рика. Мне так хочется, чтобы это было правдой, и все же кажется, что я присваиваю его себе незаконно.

Из громкоговорителей раздается голос Сары. Она поднялась на эстраду и держит микрофон, который вечером, наверное, перейдет в распоряжение певца. Стив стоит рядом с ней. Они прекрасная пара. Сара красиво вскидывает руку вверх:

— Лето решило задержаться ради нас. Я так счастлива видеть вас здесь, папа, мама, братик, родные и друзья Стива, проделавшие такой длинный путь, чтобы встретиться с нами.

Аплодисменты.

— Я также хочу обратиться к моим подругам, с которыми я провела столько замечательных девичников. Став замужней женщиной, я лишусь членской карты этого необыкновенного клуба, но надеюсь, вы все же позволите мне навещать вас.

Аплодисменты и крики.

— Всем вам я желаю такого же счастья, какое мы со Стивом переживаем сегодня.

Она невероятно трогательна. Стив берет микрофон, достает из кармана лист бумаги и разворачивает его:

— Здравствуйте. Я еще не очень хорошо говорить френч, но очень рад. Друг Сары помогать мне писать этот текст. Я не очень хорошо понимать, и если говорить неправильно, извините меня.

Он поворачивается к своей жене:

— Первый раз я увидел тебя в огне. И ты зажгла огонь в моем сердце. Я люблю твою страну и приехал, чтобы быть с тобой.

Я уже вижу, как у некоторых на глазах выступили слезы.

— Я здесь для того, чтобы сделать тебе красивых детей огромным пожарным стволом…

Сара вырывает у него из рук листок, выражение абсолютного блаженства на ее лице сменяется подозрением. Она нервно смеется вслед за аудиторией, согнувшейся пополам от хохота.

— Кто помогал Стиву писать речь? Дайте мне автора!

Пока Сара проводит расследование, один из французских пожарных переводит фразу жениху. Фрэнк, брат Сары, сознается в авторстве под приветственные возгласы и аплодисменты публики. Смеющийся Стив подает знак своим соотечественникам, и те, подхватив Фрэнка, подбрасывают его в воздух, как мешок.

Празднество начинается весело. Погода хорошая, шампанское искрится на солнце, незнакомые люди общаются друг с другом, а Рик стоит рядом со мной. Австралийцы по желанию Стива уже разжигают огромное барбекю. Все обещает незабываемый день без всяких проблем. Если бы не Джейд.

55

Если я в чем-то виновата, то только в том, что недостаточно внимательно следила за Джейд, потому что все время была с Риком. Мы и раньше знали, что она плохо переносит алкоголь, но сегодня поняли, к чему это может привести с ее исключительным умом, острым, как банан.

Первый тревожный звоночек прозвучал часам к четырем, когда Сара захотела собрать всех своих подруг, чтобы сфотографироваться на память. Она по очереди представила нас своим родителям и родным Стива. Они и правда не очень красивы. Возможно, это не так бросалось бы в глаза, не будь их старший сын таким красавчиком. Контраст получился довольно резким.

Когда Джейд оказалась перед отцом жениха, она зачарованно уставилась на его морщинистое лицо и плоский череп без единой волосинки. Широко распахнув глаза, наша подруга осторожно протянула к нему руку с мобильником и произнесла заплетающимся голосом:

— Ты здесь, инопланетный гость! Я так рада, что ты решил остаться на Земле. Хочешь позвонить домой?

Затем она попыталась его обнять. К счастью, Софи оказалась рядом и прикрыла собой бедного мужчину, а Лена выставила вперед свою устрашающую грудь, чтобы отпихнуть Джейд на метр назад. Нам повезло, что папа не говорит по-французски. Мы смогли его убедить, что Джейд была потрясена его сходством с недавно почившим дядей, который оставил ей свой телефон. Идея не моя.

Нам следовало сделать из этого случая выводы и установить постоянное наблюдение за Джейд. Но у нас, разумеется, нашлись дела поважнее, чем присматривать за этой полоумной. Мы с Риком, например, решили помочь новобрачным. Так я оказалась за стойкой с напитками, а он — возле барбекю. Со своего места я видела, как он хлопочет вокруг пылающего огня вместе с другими мужчинами.

Сара пришла выпить воды. Я подала ей бокал и искренне поздравила.

— Ты выглядишь восхитительно, и праздник удался на славу. Никогда еще не видела такой замечательной свадьбы.

— Спасибо.

Она залпом проглотила воду:

— Чуть не умерла от жажды. Нужно везде успеть, но я так счастлива!

Ее взгляд вдруг становится недоуменным:

— А почему ты разливаешь напитки? Ты же гостья, наслаждайся весельем! Иди лучше погуляй с Риком.

— Он помогает твоему мужу с барбекю. А потом, ты же знаешь, что стоять за прилавком мне не в новинку. Как насчет поджаристого багета?

Она улыбается шутке и, глядя на веселую команду, собравшуюся вокруг барбекю, замечает:

— За этими солдатами огня сегодня нужен глаз да глаз. Я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются балы пожарных. Чаще всего они, конечно, тушат пожары, но им случается их и разжигать… Друг детства Стива уже успел пораниться. Чудом обошлось без трагедии.

— А что случилось?

— Они изображали мушкетеров, фехтуя инструментами для гриля. Брайан воткнул себе в шею вилку для сосисок.

Я ужасаюсь. Сара пытается смягчить впечатление:

— Они суровые ребята, но ведут себя порой как дети… Ладно, пора возвращаться к гостям. И, кстати, проследить, чтобы никто из наших девиц не соблазнил моего милого.

Наполнив очередной бокал, я смотрю в сторону барбекю. Даже Рик с его ростом выше среднего смотрится самым маленьким в их компании. Это очень трогательно. Издали он похож на подростка, играющего со своими старшими братьями. Я никогда еще не видела его таким. В этой атмосфере праздника, а также, надеюсь, из-за того, что мы вместе, он кажется более непринужденным и счастливым.

Находясь за стойкой, я успела перезнакомиться почти со всеми гостями. Зато Джейд не видела ни разу. Либо она решила больше не пить, либо уже валяется где-нибудь мертвецки пьяной или «угощается» в другом месте.

— Не хочешь пойти прогуляться?

Я подпрыгиваю от неожиданности. Рик подошел сзади, я даже не слышала его шагов. Что он мне предлагает?

Мне потребовалось меньше шести секунд, чтобы найти себе замену в лице очаровательной девушки. Думаю, она вряд ли отличит шампанское от газированной воды, но мне на это плевать. Рик берет меня за руку, и мы идем в сторону аллей, уходящих в подлесок. Мы уже почти минуем зону тентов, когда Джейд внезапно выскакивает из-под одного из них. Вот и ответ на мой вопрос: она нашла выпивку в другом месте.

— Джейд, тебе надо сделать паузу. Иди к Софи.

Похоже, она меня не узнает. Нахмурив брови и подняв палец, она многозначительно говорит:

— Они здесь, они повсюду. Я уже видела одного. Я должна их уничтожить, чтобы спасти детей.

— Джейд, что за чушь ты несешь?

Но она мне не отвечает. Рик держит меня за руку, готовый идти дальше. Разве я могу упустить такой многообещающий момент и остаться присматривать за Джейд, у которой сорвало крышу? Нет. И все же я должна была это сделать.

56

Шум празднества за нашими плечами постепенно стихает, сменяясь щебетаньем птиц. Верхушки деревьев медленно качаются под легким дуновением ветра. Солнечные блики рисуют на земле постоянно меняющиеся фигуры. Как это романтично — чужие свадьбы… Мы с Риком молча идем рядом, но теперь я знаю, что молчание не будет долгим. Каждый из нас внутренне тянется к другому.

Вдоль придорожной канавы лежит огромный ствол дерева.

— Давай посидим? — предлагает Рик.

— С удовольствием.

Я устраиваюсь, позаботившись о том, чтобы мое платье ниспадало красивыми складками. Рик садится рядом, ни на что не обращая внимания.

Шелестит листва, светит солнце, иногда с лужайки доносятся взрывы смеха. Время словно остановилось. Мне не хочется первой прерывать молчание. Пусть он сам выберет момент для разговора. Он свободен.

— Жюли?

— Да, Рик.

— Ты смогла бы жить где-нибудь в другом месте?

Я невинно улыбаюсь:

— Например, в лесу? Оттуда придется иногда выходить, чтобы найти пропитание, если только ты не начнешь охотиться. А так — почему бы нет? Мы могли бы построить себе хижину на деревьях. Я слышала, что мясо белки напоминает кроличье.

— Жюли, я серьезно.

«Я знаю, что ты говоришь не о лесе, а о том, чтобы покинуть город. Но я не могу ответить тебе серьезно, твой вопрос меня тревожит. Что за этим скрывается?»

Он настаивает:

— Когда я вижу тебя дома, в булочной, с твоими подругами, мне кажется, что здесь ты на своем месте. Как ты думаешь, ты сможешь быть счастлива где-нибудь еще?

— Смотря где. А главное, смотря с кем. Ты говоришь о каком-то конкретном месте?

— Нет, мне просто интересно…

— А ты? Где ты чувствуешь себя дома? Я даже не знаю, где ты вырос.

— Ты права. Я не много говорю о себе. Однажды ты все узнаешь.

— Я рассказала о тебе родителям.

Не успев закончить фразу, я пугаюсь, что зашла слишком далеко. Услышав о родителях, он решит, что я хочу его с ними познакомить, и сбежит. Вернись, Рик, они еще не начали рыть бассейн для наших детей!

Проходит несколько долгих секунд.

— Я тронут, что ты им обо мне рассказала…

Я ничего не понимаю в мужчинах. Совершенно. Но какое это имеет значение? Все, чего я хочу, это любить того, кто сидит сейчас рядом со мной. Поколебавшись, решаюсь ступить на зыбкую почву:

— А что твои родители?

Я не свожу с него глаз. От его ответа зависит моя жизнь. Внезапно раздается крик. Затем другой. Они доносятся с лужайки. Настоящие вопли. Нет сомнений, это не смех и не всплески радости.

— Ты слышала? — спрашивает Рик.

Я киваю. На душе становится нехорошо. По двум причинам. Во-первых, это неожиданное вмешательство позволит Рику уйти от ответа на мой вопрос. Во-вторых, я почти уверена, что эти вопли имеют прямое отношение к Джейд.

57

Когда мы выходим с просеки, сразу становится ясно, что на лужайке творится что-то неладное. Дети жмутся к ногам родителей. Пожилые люди с ужасом сбиваются в кучки. Внезапно я вижу мчащуюся во весь опор Джейд, босоногую и с доской в руках. Ее преследуют трое австралийских пожарных, которые явно не шутят. Джейд выписывает зигзаги между гостями, выкрикивая на бегу:

— Я разделалась с одним! Помогите мне справиться с остальными!

Около барбекю я вижу Брайана, лучшего друга Стива, который держится за голову. Рядом с ним сидит Софи и делает то же самое. По ее пальцам течет кровь. Рик решительным тоном говорит мне:

— Иди к Софи. Я помогу поймать эту психопатку.

Джейд носится по лужайке, продолжая издавать пронзительные вопли. Оправившись от первого испуга, гости наблюдают за разворачивающейся на их глазах сюрреалистической сценой. Истеричная молодая женщина мчится, как взбесившаяся суриката, а за ней гонятся здоровенные парни, которые даже не понимают, что она кричит. Они вот-вот схватят Джейд. Чтобы оторваться от погони, она избавляется от доски, швырнув ее в преследователей с криком:

— Никогда вы не получите моей крови!

Я бросаюсь к Софи. Мне кажется, что она сотрясается в рыданиях. Но нет. Она умирает со смеху. Но лоб у нее залит кровью.

— Что происходит? Ты ушиблась?

— Я в порядке. Чего не скажешь о Джейд. Нет, ты только посмотри на нее…

— Что она натворила?

— Она набросилась на Брайана, потому что приняла его за вампира. Я за него заступилась и тоже получила доской по голове…

Я в шоке. Брайан смеется. Он показывает мне две маленькие ранки на шее — след от вилки для сосисок после игры в мушкетеров. Это и правда напоминает укус вампира… Бедная Джейд, она насмотрелась ужастиков по телевизору. Брайан ощерившись показывает мне свои белые зубы, изображая кровавого монстра. Но меня гораздо больше пугает огромная шишка на его голове. Судя по всему, удар был нехилым.

Джейд орет как резаная. Ее наконец-то поймали. Трое здоровяков и Рик бросаются на нее все разом. Настоящая свалка в регби. Дети уже не боятся, а громко хохочут. Джейд вопит на двух языках. Четверым мужикам никак не удается с ней справиться. Из общей кучи появляется то нога, то рука, раздающая им оплеухи. Даже Жеральдина никогда не выделывала ничего подобного, вытворяя безумства со своим телом.

Брайан и Софи рыдают от смеха. Сара несется к нам с бинтами и йодом. Я забираю их у нее:

— Давай, я все сделаю. Твоя свадьба была великолепной, теперь она будет незабываемой.

Разгневанная Сара пока не в состоянии оценить весь юмор происходящего.

— Нет, ты можешь себе представить? Принять гостя за вампира! Да она больная!

Брайан снова показывает свои крупные зубы и рычит. Сара улыбается:

— Перестань сейчас же, если она тебя увидит, снова треснет по башке. Но где она взяла эту доску?

Безумная выходка Джейд окончательно разрядила обстановку. Развеселившиеся австралийцы изображали вампиров, а Лена с другими девчонками — их жертв, падающих в обморок. Флоранс и Мод занялись Джейд. Сначала они затащили ее в ледяной душ, затем устроили ей выволочку. Когда уже стало смеркаться, наша убийца вампиров появилась на лужайке с растрепанной прической и в разорванном платье, что, впрочем, вполне могло сойти за творение известного кутюрье. С виноватым видом она подошла к Брайану, который теперь словно скотчем приклеился к Софи… Сначала он сделал вид, что испугался, потом чмокнул ее в щечку и тут же набросился на нее, изображая, что собирается укусить в шею. После чего потребовался еще час, чтобы успокоить скандалистку.

Вечером певец упал с эстрады, потому что маленький подиум неожиданно обвалился. Теперь мы знаем, где Джейд взяла свою доску.

58

Мы с Риком так и не закончили наш разговор, но, когда он меня провожал, я узнала новость, которая тут же меня всполошила: в понедельник утром он собирается на пробежку. А ведь у него больше нет никаких причин это делать после того, как он уезжал на семь дней, «чтобы кое-что уладить». Для поддержания физической формы ему это тоже не нужно, поскольку он вдоволь набегался, гоняясь за Джейд. Поэтому я вас и спрашиваю: зачем ему снова понадобилось бегать?

Я не могу ждать целую неделю, чтобы получить жалкие крохи информации о его жизни. Меня это убивает. Если я буду собирать пазлы с такой скоростью, мне понадобится полвека, чтобы узнать его любимый цвет. Так что на этот раз я полна решимости принять меры. И для начала звоню подруге:

— Софи, я тебя не отвлекаю?

— У меня свидание с Брайаном через десять минут.

— Как ваши головы, лучше?

— Да, все отлично. Мне непросто это признать, но наша чокнутая Джейд оказала мне неплохую услугу…

— Треснув тебя доской по башке? Странная ты девушка…

— Без нее мы с Брайаном вряд ли начали бы встречаться… Послушай, у вас с Риком тоже все вроде нормально?

— Именно по этому поводу я и звоню. Что ты делаешь завтра утром?

— Ну нет! Знаю я твои безумные идеи!

— Софи, ты же моя подруга. Вспомни, сколько хорошего у нас было…

— Я бы хотела вспоминать только хорошее, но бывало и другое… Что меня ждет на этот раз? Марафон, вампиры или НЛО?

— Слежка.

— Что?

— Рик собирается на пробежку, и я не знаю, куда. Уверена, он от меня что-то скрывает. Давай возьмем твою машину, я спрячусь на заднем сиденье, и мы за ним проследим.

— У тебя с головой все в порядке? Ты закончишь в одной психушке с Джейд! Что ты там себе напридумывала — что он тебе изменяет? Но вы даже не живете вместе! Дай ему дышать свободно!

— Софи, не хотелось бы тебе напоминать, но мне довольно странно слышать это от девушки, которая, спрятавшись в шкафу, провела четыре часа в раздевалке, выжидая, пока волейбольная команда отправится в душ.

— Да как ты смеешь? А сама-то помнишь, как хотела прикрыться электрогитарой и тебя ударило током?

— Ты права! Я забыла!

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Зато я никогда не забуду того момента, когда они отправились в душ!

— Софи, пожалуйста, помоги мне.

— Ненавижу, когда ты начинаешь говорить таким голосом. Все время на это ведусь. Так нечестно.

— Раз ты все равно знаешь, чем это закончится, зачем терять время?

— Ну, смотри, если ты мне понадобишься и посмеешь отказать…

— Я подпишу тебе бумагу: «Готова на любой дурацкий план без возражений».

— Не нервируй меня. Во сколько он отправляется на пробежку?

— Чтобы не упустить его, лучше быть на месте к половине девятого.

— А как мне быть, если Брайан останется?

— Скажи ему правду. Ты должна спасти жизнь своей лучшей подруги. Думаю, австралийский вампир может это понять.

59

Этим утром я открыла одну из семи фундаментальных истин, правящих миром: перуанская шапка не идет никому.

Когда я увидела Софи за рулем машины в перуанской шапке, натянутой на лоб, и в огромных солнцезащитных очках, я чуть было все не отменила. Не знаю, в чем дело — в форме, материале или цвете, но, честно говоря, я понимаю, почему это нервирует лам, которые в отместку плюют в неверных.

— Это все, что мне удалось найти, чтобы твой Рик меня не узнал, — принялась оправдываться Софи.

— А ты не могла найти что-нибудь менее заметное?

— Если тебе не нравится, ищи другого водителя для своей слежки.

— Не обижайся, но видок у тебя еще тот…

Я сажусь на заднее сиденье. Софи говорит:

— Я бросила там покрывало на случай, если он подойдет к машине. При малейшей опасности ныряй под него и притворись мертвой.

— Отлично. Теперь шпики, разыскивающие НЛО, бросятся в погоню за перуанкой, таскающей за собой труп.

Мы припарковались на углу перекрестка, который Рик пересекает, направляясь в северную часть города. С этой позиции упустить его невозможно.

Когда Софи слишком быстро поворачивает голову, веревочки на ее шапке взмывают вверх. Сразу хочется заиграть на флейте Пана и принести человеческую жертву.

— Думаешь, чем он занимается, когда отправляется на пробежку?

— Если бы я знала, мы бы здесь сейчас не сидели.

— Мне кажется, у тебя паранойя.

— Понимаешь, меня беспокоит не только это. Слишком много подозрительных моментов. Я чувствую что-то неладное. На прошлой неделе он уехал на несколько дней, не дав мне никакого объяснения. Я даже не знаю, куда он ездил.

— Это не преступление, может, он просто дорожит своей свободой.

— Мне так не кажется. Я готова поклясться головой Джейд, что тут дело нечисто.

Софи поворачивает голову, веревочки взлетают.

— Прячься, он идет!

Я ныряю под заднее сиденье. Софи заводит машину:

— Пропустим его немного вперед. Тем более что моя тачка не любит медленной езды.

Я не решаюсь высунуть голову.

— Он бежит вверх по бульвару?

— Совершенно верно.

— У него рюкзак за спиной?

— Да, и очаровательная попка.

— Софи!

— Мы же здесь для того, чтобы наблюдать, вот я и наблюдаю.

Она включает первую передачу, и машина трогается с места. Я чувствую себя несчастным псом, которого душат пары бензина и при этом мотает из стороны в сторону. Похоже, меня вот-вот стошнит. Осторожно приподнимаюсь, чтобы посмотреть на Рика, а заодно открыть свое окно. Струя свежего воздуха сразу приводит меня в чувство, мой собачий нос снова мокрый. Я просовываю голову между двумя передними сиденьями. Софи предупреждает:

— Если обслюнявишь обивку, я тебя усыплю.

— А я тебя покусаю в приступе бешенства, если ты его упустишь.

— Даже не переживай.

Рик бежит в довольно быстром темпе. Намного быстрее, чем со мной. Представляю, какого он мнения о моих способностях.

— И ты надеялась научиться так же хорошо бегать?

— О любви говорят, что она слепа, про спидометр умалчивают…

— Мечтать не вредно.

— Спасибо за поддержку.

На пешеходном переходе возле школы Софи вынуждена остановиться, чтобы пропустить ватагу детей. Малыши со смехом показывают на нее. Вот так действует перуанская шапка на невинные души, которые еще не научились прятать свои чувства. Очаровательные детки. Один смеется так сильно, что спотыкается, запутавшись в ногах у матери. Это так мило. Их становится все больше на переходе, и все умирают со смеху. Меня охватывает паника:

— Мы его потеряем!

— Ты права, давай раздавим кого-нибудь из этих мерзких детишек, которые насмехаются надо мной, переходя дорогу.

Я уже представляю фоторобот, который ученики младших классов составят для ее розыска: голова с глазами как у мухи, на которую натянут мешок из пестрой тошниловки…

Рик превратился в маленькую фигурку. Наконец мы трогаемся. Две машины мешают нам разогнаться. Софи кладет руку на переключатель скорости:

— Придется рискнуть…

Что она собирается делать? Свернуть на тротуар? Нажать на секретную кнопку включения турбодвигателей?

Она переходит на третью скорость, мотор взвывает, и мы, как безумные, обгоняем всех. Мы почти поравнялись с парком бывшего фаянсового завода. Рик продолжает бежать в северном направлении, как и в тот раз, когда я ждала его на лавочке. Вскоре он сворачивает с большого бульвара направо. Софи едет за ним. На этих улочках меньше машин, поэтому нас легко заметить.

— Держи дистанцию. Мы слишком близко, если он обернется, увидит только нас.

— Моя тачка не любит медленной езды, я тебе говорила. Если она заглохнет, мы будем классно смотреться, толкая машину: ты в своем покрывале, и я, как опоссум, в темных очках и шапке.

Рик двигается вперед, не замедляя темпа. Похоже, он знает, куда направляется. Мы покинули жилые кварталы и выбрались за пределы промзоны. Что может его привлекать дальше?

Софи чешет голову, не снимая перуанской маскировки.

— Какая идиотская шапка! В ней жарко и все чешется.

Еще одна улица направо, потом другая, налево. Здания попадаются все реже, мы выехали за пределы города.

— Слушай, твой Рик со своей внешностью мог бы найти любовницу и поближе.

— Очень смешно.

Рик минует огороженный склад и бежит вдоль неухоженного леса. Внезапно он перепрыгивает через придорожный кустарник и исчезает среди деревьев. Проклятие!

— И что дальше? У меня не вездеход!

Я напряженно думаю. Нужно срочно что-то делать. Мы вот-вот его потеряем в лесу.

— Софи, ставь машину и иди за ним пешком.

— Что? Ты в своем уме?

— Если пойду я, и он меня заметит, — я пропала.

— А меня он в лучшем случае примет за проститутку, спустившуюся с плоскогорья Анд в надежде подцепить клиента. Спасибо большое.

— Софи, прошу тебя. Если мы за ним не пойдем, все было зря.

Она раздраженно тормозит.

— Обещаю тебе, Жюли, однажды ты мне за это заплатишь.

— Договорились, могу прямо завтра.

Софи выходит из машины и бежит к кустарнику. Ее шапка совершенно не подходит к джинсам и блузке. Она бросается в заросли и тоже исчезает из виду. Я остаюсь одна, стоя на четвереньках в машине, с покрывалом на спине, как нерасторопная кретинка в ожидании помощи из фильма-катастрофы.

Что ему понадобилось в этом лесу? Что здесь поблизости находится? На этот раз, я уверена, он выбрал этот маршрут вовсе не из-за красивого пейзажа. И приходит он сюда не для того, чтобы спокойно побегать по лесу. Здесь что-то другое. Я пытаюсь понять. Мне тревожно за Софи. В какую ловушку я ее отправила? Нужно срочно бежать за ней. Если с ней что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу. Это моя лучшая подруга. У меня никогда такой больше не будет.

Внезапно меня осеняет. Я понимаю, где мы оказались. Я знаю, что находится по ту сторону леса! Мы совсем рядом с поместьем Дебрей. Там, сразу за деревьями, начинается их огромное владение площадью в несколько десятков гектаров: дом, мастерские и завод по изготовлению самой известной в мире кожгалантереи. В моей голове начинает складываться пазл, когда внезапно из кустов, как черт из табакерки, выскакивает Софи. Она несется так, словно за ней гонится свора плотоядных лам. Из ее шапки торчат ветки, и мне кажется, что ее блузка разорвана. Она пулей влетает в машину и падает на сиденье.

— Прячься под покрывало! Он возвращается!

Софи хватает первую попавшуюся карту и раскрывает ее вверх ногами.

— Ты видела, что он делает?

Она никак не может отдышаться.

— Ты права, этот парень что-то скрывает.

— Так что он делал?

— Тихо, он здесь.

Я бросаю наружу осторожный взгляд. Рик преодолевает кустарник гораздо элегантнее, чем Софи. Он направляется в нашу сторону, я в ужасе. Пробегает рядом с машиной. Мне даже кажется, что он замечает Софи с ее картой. Видимо, для того чтобы выглядеть более естественно, эта идиотка не находит ничего лучшего, как сказать ему в открытое окно:

— Буэнос диас, сеньор!

Впервые в жизни я чуть не описалась.

60

Софи все мне рассказала. Через заросли деревьев и кустарников Рик пробрался к ограде поместья и принялся что-то фотографировать. Она говорит, его телеобъектив был нацелен на одну из дверей черного хода на задворках завода. Значит, Рик покушается на мастерские Дебрей. В свете этой информации многое становится ясным: его вопросы по металлу к Ксавье, его крупные режущие инструменты и таинственные посылки. Внезапно я осознаю, что и на концерт он, скорее всего, позвал меня потому, что хотел поближе посмотреть, что собой представляет наследница знаменитого дома. Он воспользовался мной как прикрытием. Я потрясена до глубины души. До меня вдруг доходит, что я совершенно не знаю этого человека. Я чувствую себя преданной, потерянной. Что подлинно в наших отношениях? Или он обманывал меня во всем?

Он спросил меня, смогла бы я жить где-нибудь еще, поскольку, совершив преступление, собирается уехать и, возможно, предложит мне последовать за ним. Мысль о том, что он хочет забрать меня с собой, мне приятна. Вор он или нет, я его обожаю. Но он использовал еще и моего старого друга Ксавье, чтобы подготовить свое грязное дело. За это я его ненавижу. Он убаюкивает меня иллюзиями и притворяется другом, чтобы создать себе алиби. Я ненавижу его еще больше. А ведь я поклялась, что больше не позволю себя обманывать. В моей голове адвокат и прокурор орут друг на друга. Они вот-вот сцепятся посреди зала судебного заседания. Как можно испытывать такое сильное влечение к столь непорядочному человеку? Может, со мной тоже не все в порядке?

Во время своей загадочной поездки он наверняка встречался с сообщниками. Но с кем именно? Может, он специальный агент какой-нибудь правительственной организации, расследующей хищение денежных средств на предприятиях Дебрей? Хотелось бы в это верить. Я была бы счастлива, если бы он делал все это в интересах закона. Но тут у меня перед глазами встает образ Албан Дебрей — в голубом платье, или в красном, или в строгом костюме, но всегда с умопомрачительными драгоценностями. А что если Рик собирается украсть эти украшения? И на самом деле он гениальный вор, готовящий свое самое громкое преступление? Возможно, это будет его последнее дело, после которого он навсегда затеряется на другом краю света. Готова ли я последовать за ним? И предложит ли он мне это сделать? Как я буду жить со всеми этими вопросами? Ответ прост: я больше не буду жить.

После обеда, несмотря на мое состояние, мне все-таки нужно проведать мадам Рудан. Она меня ждет. Я не приношу ей ни пирожных, ни овощей, ни ягод. К сожалению, ей больше нельзя их есть.

Войдя в палату, я тут же замечаю, как она сдала. Глаза ее лихорадочно блестят. Она отклоняет мое предложение погулять в парке. Пытается улыбнуться, но я понимаю, чего ей это стоит. Я пытаюсь ее отвлечь, но, учитывая обуреваемые меня чувства, мне трудно вести себя непринужденно. Надеюсь, она не догадывается, что я заставляю себя общаться.

На тумбочке возле кровати я замечаю пожелтевший снимок. На нем запечатлен высокий мужчина с усами, в бархатном жилете и мягкой шляпе. Он стоит возле колонны у входа в поместье. Эмалированная табличка на каменной стене из-за фотовспышки получилась смазанной, но цифру 20 на ней можно различить.

— Можно задать вам вопрос?

— Конечно, Жюли.

— Не хочу показаться бестактной…

— Мне нечего от тебя скрывать.

— Кто этот мужчина на фотографии? Ваш муж?

Мадам Рудан с трудом протягивает худую руку. Капельница стесняет ее движения. Она берет снимок с тумбочки:

— Я была замужем, Жюли, очень давно. Его звали Поль. Наш брак долго не продлился: он встретил другую женщину, более богатую и, наверное, более красивую, ради которой бросил меня. В то время подобные истории ставили крест на личной жизни. Репутация имела большое значение, и ко мне больше никто не приближался.

— Вы его еще любите?

— Поля? Конечно, нет. Пусть идет к черту! Думаю, он туда и отправился несколько лет назад.

— Тогда почему вы так дорожите этим снимком?

— На нем не Поль. Это мой брат Жан. Вот его мне не хватает.

Ее голос срывается.

— Где он?

— На кладбище, рядом с нашими родителями. Он умер четыре года назад.

— Вы его сильно любили?

— Обожала. Он был моим старшим братом. Мы не общались более двадцати лет, с тех пор как продали дом, который ты видишь на заднем плане.

— Из-за наследства?

— Так бывает в жизни… Он был холост, я тоже. Когда мать умерла, я предложила нам обоим поселиться в доме родителей. У каждого был бы свой этаж. Он жил в маленькой квартирке, я тоже, в разных концах города. Мы оба от этого выиграли бы. Жили бы на свежем воздухе, рядом с садом. К тому же в семье. Но он отказался. Он не хотел, чтобы я заняла место женщины, которую он надеялся встретить.

— И он ее встретил?

— Нет. Он вынудил меня согласиться на продажу дома, выслал мне половину суммы, и больше мы не общались.

— Вы обиделись на него?

— Я сердилась на него, но сегодня больше сержусь на себя за то, что не простила его, когда он был еще жив. Теперь у меня нет ни дома, ни семьи.

Ее лицо спокойно, взгляд равнодушный. Как можно говорить о таких важных вещах без малейшего волнения? Я переживаю за нее. Мне так хотелось бы ей сказать, что еще не поздно, что все устроится, но это невозможно. Я уже познала этот непреодолимый рубеж, разделяющий «до» и «после».

— Жюли, я хотела бы тебя еще кое о чем попросить. Не могла бы ты называть меня Алисой? Никто не обращался ко мне по имени с тех пор, как похоронили маму. А это было двадцать два года назад.

— С удовольствием, Алиса.

Мы еще некоторое время поболтали. Всплакнули немножко. Она поделилась со мной многими важными наблюдениями и мыслями, которые я внимательно выслушала. Вечером, уже у себя дома, мне остро захотелось позвонить родителям. Я с удовольствием слушала, как папа рассказывает о том, что он сейчас мастерит, а мама — о своей новой прическе, которая испортила ей волосы. У меня нет брата. Может быть, поэтому я так дорожу друзьями. Не имея большой семьи из кровных родственников, я создала себе семью из людей, близких мне по духу. И я бы многое отдала, чтобы узнать, является ли Рик ее частью.

61

Раньше я смотрела на Рика с восхищением. Теперь наблюдаю за ним с тревогой. Еще немного, и начну за ним шпионить. Все два месяца я жила с ощущением, что он готовит нечто сомнительное, но это не помешало мне влюбиться в него. Он с лихвой оправдал все мои подозрения. Его истинная сущность превзошла самые безумные мои сценарии. Сегодня у меня не осталось сомнений. Мне все известно. И теперь уже не воображение зашкаливает на пару с сердцем, а мой мозг отчаянно борется с чувствами.

Рик по-прежнему мил со мной, я бы даже сказала, становится все более и более внимательным. Мы часто видимся, проводим вместе прекрасные минуты и часы, как пара, которая вот-вот образуется. И все было бы замечательно, если бы я довольствовалась надводной частью этого айсберга. Но у меня так не получается. Заходя к нему, я постоянно думаю о том, что в его папках спрятана секретная информация, а за дверцами шкафов наверняка хранятся инструменты или, что еще хуже, оружие и взрывчатка. Как бы я хотела обладать способностью видеть вещи насквозь, как это делают супергерои в фантастических фильмах! Я смогла бы тогда все узнать, все прочесть. Не для того, конечно, чтобы выдать его или помешать ему осуществить задуманное. Нет. Я прекрасно понимаю, что в отношении Рика утратила всякую объективность. Просто хочется знать, кто он — чудовище в маске прекрасного принца или мужчина моей мечты.

К счастью, Софи была со мной, когда я узнала, куда он бегает тайком. В одиночку я не смогла бы вынести бремя этой правды. Она разговаривает со мной, спрашивает, как я себя чувствую, что планирую делать дальше. Дни проходят, ночи тоже, я думаю об этом постоянно и по-прежнему не знаю, как решить проблему.

Иногда Рик звонит или заходит, и у меня складывается впечатление, что он вдохновлен нашими отношениями больше, чем я. Вот до чего я дошла.

На работе я всегда одним глазом посматриваю на улицу и вижу, как он проходит мимо булочной, отправляясь на пробежку. Я заметила одну вещь: перед этим он никогда ни с кем не общается. В момент старта Рик максимально сконцентрирован, закрыт. Зато на обратном пути почти каждый раз он либо заходит что-нибудь купить, либо просто машет мне рукой через витрину. В начале и в конце пробежки это два разных человека. Джекил и Хайд. Доктор Рик и Мистер Пататра. Неплохо звучит…

Через девять дней, десятого октября, у меня будет день рождения. Рик уже пригласил меня к себе в ближайшую за этим днем субботу. Такого знака внимания мне хватило бы для счастья на десять жизней, если бы не вопрос, мучающий меня, когда мы оказываемся вместе.

Я нарезаю в хлеборезке развесной хлеб. Когда я оборачиваюсь, он уже здесь.

— Привет, Жюли!

— Привет, Рик.

Мадам Бержеро давно поняла, что он для меня значит. При каждом его визите она берет на себя других покупателей, предоставляя мне возможность обслужить его самой.

Рик показывает на торт, лежащий на витрине:

— Если я его возьму, ты придешь ко мне на чай сегодня вечером?

«Если ты сейчас же не ответишь на мой вопрос, я тебе такой торт устрою! Зачем ты околачиваешься возле мастерских Дебрей?»

— Почему бы и нет?

— Тогда я его покупаю и жду тебя к восьми.

«Что ты замышляешь? Умоляю тебя, Рик, расскажи мне все».

— Приду, как только закончу работу.

Еще совсем недавно, если бы вдруг фея подарила мне волшебную возможность задать ему один-единственный вопрос, на который он был бы обязан дать честный ответ, а потом забыть об этом и не вспоминать, я бы спросила, любит ли он меня по-настоящему или почему до сих пор не поцеловал. Но сегодня непреодолимое желание узнать, что он затевает, и страх, что это «нечто» может нас разлучить, возобладали над всем прочим.

Когда Рик покидает булочную, мадам Бержеро подходит ко мне:

— Не хотела бы вмешиваться в твою личную жизнь, но мне кажется, ты стала прохладнее с этим мальчиком. А ведь вид у него очень приличный. Он тебе не нравится?

«У него действительно очень приличный вид, и я от него без ума, но…»

— У меня есть кое-какие сомнения.

— Я не считаю, что имею право давать тебе советы, Жюли. Но в любви порой лучше оставить разум в стороне и прислушаться к своему сердцу. Слишком взвешенное решение редко приносит счастье. Следуй своей интуиции.

Она попала в самую точку. Раздумывать и сомневаться или позволить себе жить в надежде, что сон никогда не кончится? Мне хочется прижаться к мадам Бержеро и все ей рассказать, рыдая, как маленькая девочка, которой я давно не являюсь.

Внезапно выражение ее лица меняется. Сквозь стекло она только что заметила новый лоток с фруктами, который, словно по волшебству, вырос прямо перед нашей витриной…

— Это еще что такое?

«Разумеется, Мохаммед, выдвинувший новую пешку в странной партии, которую вы оба разыгрываете».

— Хотите, я узнаю, в чем дело?

— Нет, моя девочка, я сама все выясню. Чтобы справиться с этим субъектом, требуется опыт.

«Ну-ну».

62

Мои родители приехали за три дня до моего дня рождения. Они всегда возвращаются в наши края в это время, чтобы повидаться с оставшимися здесь друзьями, но главное, чтобы побыть со мной хотя бы раз в году. Время бежит быстро. Хоть они и на пенсии, график у них насыщен не меньше, чем у министров, а у меня — своя жизнь. Мама говорит, что мы наверняка будем видеться чаще, когда у меня появятся дети. Возможно, она права.

Когда они приезжают, то обычно останавливаются у Фочелли, наших бывших соседей. Я ходила в школу с их сыном Тони, но мы никогда не были близки. Еще в песочнице он придавал слишком большое значение своей персоне. Кричал налево и направо, что его замки самые красивые. В школе он сохранил эту манеру, утверждая, что пишет сочинения лучше всех и носит самую модную одежду. Он женился на самой красивой девушке, и я уверена, что, когда они развелись, он, вместо того чтобы расстроиться или попытаться измениться, продолжал везде трезвонить, что он самый лучший адвокат. Еще один бог во плоти. К счастью, его родители совсем другие, и я всегда с ними ладила.

Папа с мамой пригласили нас с Риком в ресторан. Они так настаивали на этом, что мне кажется, им больше хотелось увидеть его, чем побыть со мной. Увы, они будут страшно разочарованы, когда увидят в газетах крупные заголовки: «ВАШ БУДУЩИЙ ЗЯТЬ В ТЮРЬМЕ»; «ЭКСКЛЮЗИВ: ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ ОТЕЦ ТЕХ, ДЛЯ КОГО ВЫ СОБРАЛИСЬ РЫТЬ БАССЕЙН, — ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК!»

Только не подумайте, что я не хочу знакомить Рика с родителями. Просто я не знаю, кого буду им представлять.

Рик тоже с энтузиазмом принял эту идею. Не в силах сопротивляться столь мощному напору, я оказываюсь в ресторане «Белая лошадь», сидящей в отблесках свечи за круглым столиком. Рик оделся так же, как на свадьбе Сары, а я на сей раз предпочла туфли без каблука, чтобы иметь возможность сбежать, если ситуация выйдет из-под контроля.

Мои родители выглядят достойно. На маме драгоценности — не такие крупные, как у мадам Дебрей, но все же. Надеюсь, Рик не попытается их украсть. Она говорит без умолку, у нее на все есть свое мнение. Не тот цвет скатерти, официант стоит не так, песочные корзиночки к аперитиву сломаны… Мама постоянно что-то комментирует. Папа смотрит на меня. Наверное, думает, как же выросла его дочка. Каждый раз, когда мы встречаемся, он старается хоть немного побыть наедине со мной. Мне это очень нравится. Под его взглядом я чувствую себя моложе. Он вспоминает время, когда я помещалась у него в ладонях, а теперь перед ним сидит молодая женщина. Мне кажется, он всегда будет видеть во мне ребенка.

Я заметила, что мама оглядела Рика с головы до ног. Он немного скован, вежлив, взвешивает каждое слово. А я дрожу в ожидании, когда начнется обсуждение болезненных тем. Кто бросится в омут первым? Папа ничего не говорит, но его взгляды достаточно красноречивы. Хуже всего, когда он молчит и ногтем указательного пальца постукивает по ножке своего бокала. Если бы вы могли заглянуть под стол, то увидели бы, что он точно так же постукивает правой ногой. Со стороны мамы я опасаюсь вовсе не молчания — этим она никогда не грешила. Короче говоря, в настоящий момент я сама себе напоминаю кролика, радостно скачущего посреди минного поля. В уютной атмосфере этого старомодного ресторана, где из музыкального автомата приглушенно звучит джаз, а в аквариуме медленно ползают по камням омары в ожидании, пока их съедят, я чувствую себя как канатоходец, пробирающийся между двумя лагерями, которые вот-вот откроют стрельбу настоящими пулями.

— Скажите мне, Рик, — вы ведь позволите мне так к вам обращаться? — как идут ваши дела с информатикой?

— Замечательно, мадам Турнель. Иногда, правда, кое-что взрывается… Но в конечном счете, чем больше поломок, тем лучше для меня.

— Зовите меня Элоди, мне так больше нравится.

Папа наблюдает за Риком. Неприязни в его взгляде я не вижу. Мне всегда интересен момент, когда молодой самец встречается с более опытным. Они оценивают друг друга, обнюхивают. Наверняка задаются вопросом, смогли бы они подружиться, если бы не разница в возрасте. Мне уже доводилось быть свидетелем этого ритуала. Жених встречается с отцом красавицы. И начинается незаметный для всех экзамен, негласное испытание, целью которого всегда являемся мы, девушки. Цивилизация развивалась тысячи лет, а кажется, что мы все еще безропотно зависимы от мужчин, торгующихся за нас, как на базаре. Разве мы не в состоянии сами выбирать свою судьбу? Интересно, мужчины чувствуют себя ответственными за нас или просто считают нас своей собственностью?

Мой отец, вероятно, пытается сейчас понять, может ли он доверить безопасность своей маленькой девочки этому субъекту, а Рик просто хочет пометить свою территорию возле состоявшегося мужчины. А что делать мне? Это вообще-то моя жизнь.

Папа сначала разговаривает с ним о работе, подразумевая доходы, которые должны позволить содержать семью. Рик держится замечательно. Он получает десять из десяти баллов за первые три вопроса экзамена. Я робко надеюсь, что, если беседа так и будет держаться в рамках вежливого обмена мнениями по поводу универсальных ценностей, возможно, мне удастся выбраться из этого с наименьшими потерями. Но мама не дремлет:

— Значит, вы любите нашу Жюли?

«Я же вам говорила — настоящими пулями. Думаю, минуты через три она с той же непосредственностью спросит, практикует ли он сексуальные извращения».

Рик и бровью не повел. Его неотразимая улыбка ничуть не померкла:

— Думаю, лучше спросить об этом у Жюли…

«Трус, обманщик, предатель! Перевел стрелки на меня. Но мне плевать, у меня туфли без каблука, а запасной выход совсем рядом».

Сказать, что я сохраняю спокойствие, было бы ложью. На какую-то долю секунды мое левое веко судорожно дернулось, рука вцепилась в фиолетовую скатерть, а левая нога с силой ударила каблуком по голени правой, и если бы во рту у меня была еда, она оказалась бы сейчас на костюме отца. Блестящее самообладание, Жюли.

Три пары глаз уставились на меня. Впрочем, мне кажется, что на меня уставился весь ресторан, включая омаров.

Я могла бы, смеясь, отделаться какой-нибудь легкой шуткой или просто избитой фразой. Но единственный звук, который я сумела из себя выдавить, больше смахивал на поросячье хрюканье, чем на хрустальные переливы легкого женского смеха.

Меня спасает папа:

— Элоди, оставь их в покое. Это их дело.

«Спасибо, папа. Как хорошо, что ты здесь».

— Но почему я не могу спросить? Это же естественное любопытство для матери. Не правда ли, Рик?

«Вот так тебе. Попробуй-ка теперь улизнуть от ответа. Давай, выпутывайся, мой сладкий».

Рик опускает глаза. Перекладывает вилку. Мне неловко за него. Наконец он поднимает голову и смотрит маме в глаза:

— У меня нет ответа на ваш вопрос, мадам. Но я знаю, что никогда не дорожил ни одной девушкой так, как дорожу вашей дочерью.

На этот раз у меня дернулись оба глаза, я почти сломала себе голень, чуть не упала со стула и, думаю, даже открыла рот.

Я смотрю на Рика. Он выглядит спокойным. Даже если он что-то скрывает, сомнений нет — сейчас он сказал правду. Чувствую, как покрываюсь мурашками. Отец смотрит на меня. Похоже, он доволен молодым самцом. Мама тоже попала под его чудовищное обаяние. Рик один на один с нашей семьей. Он открыт, искренен, уязвим. И все же я никогда еще не видела его таким сильным. Он отважился на свое признание ради меня, в моем присутствии. Двое главных мужчин моей жизни идут на риск: один для того, чтобы защитить меня, другой — чтобы протянуть мне руку помощи. Что может быть лучшим подарком для женщины? Я принцесса, мой отец — король, Рик — мой рыцарь, а живу я в двухкомнатном замке, осаждаемом морскими гребешками. Жизнь прекрасна.

63

Дождь льет уже несколько часов. Давненько его не было. Никто и не заметил, как пришла осень, но этим утром она уже здесь. Улица кажется более темной, машины движутся в брызгах грязи, люди достали зонтики и ускоряют шаг.

Большинство разговоров сводится к понижению температуры и размеру дождевых капель. Мадам Бержеро приготовила новый запас подходящих фраз. Я вся как на иголках, потому что мои родители обещали зайти в булочную, полюбоваться своей дочерью за работой. Еще они хотят знать, когда я пойду в отпуск, — им не терпится пригласить нас с Риком к себе. Я немного опасаюсь их визита, поскольку на людях они по-прежнему считают своим долгом разговаривать со мной так, словно мне все еще шесть лет… Учитывая сегодняшнюю погоду, мама обязательно попытается надеть на меня шапку и рукавицы. Придется потерпеть…

Ближе к полудню в булочной собирается много народу. Люди теснятся, чтобы никто не остался на улице под дождем. В магазин входит месье Калан. Капли дождя блестят на его жирных волосах. Он выглядит довольным. Меня так и подмывает сказать, что он, словно липкий слизняк, радуется плохой погоде, но на самом деле я считаю, что его заплесневелой душе просто нравится видеть хмурые лица окружающих. Перед ним в очереди восемь человек. Он ворчит:

— Нужна вторая касса или продавщицы, которые справляются с работой…

Никто не обращает на него внимания. Я, не моргнув глазом, продолжаю хлопотать. Одна из женщин, когда подходит ее очередь, имеет неосторожность сказать мне, что сырая погода вызывает у нее боли. Пакостный старикашка тут же выносит ей безапелляционный приговор, заявив, что «вещи имеют только то значение, которое мы им придаем». Надо будет повторить ему эту же фразу, когда он себе что-нибудь сломает. Все молчат и терпят — через несколько минут он уйдет. Если хорошенько подумать, такие человеческие экземпляры, как он, парадоксальным образом приносят пользу: не дают нам привыкнуть к мысли, что доброжелательность и терпимость людей являются чем-то само собой разумеющимся. После месье Калана все окружающие кажутся более приятными. Можно представить себе его жизнь: рассорился с семьей, на ножах с соседями. Наверное, даже его кот писает ему в тапки. Все надеются, что однажды он получит то, что заслужил. Но никто не ожидал, что это случится прямо сейчас, да еще благодаря маленькой старушке в плаще, опирающейся дрожащей рукой на свой зонтик в цветочек.

Подходит ее очередь, она здоровается с мадам Бержеро, кивает мне. Обычно она приходит к нам каждые два дня. В прошлом месяце ей удалили катаракту, и взгляд ее полностью изменился. Такое ощущение, что она заново познает мир.

— Будьте добры, мне половину багета, и я бы взяла венского хлеба, если он у вас есть.

В разговор, естественно, встревает месье Калан:

— Где ему еще быть, как не в булочной!

Он один смеется своей остроте. Старушка со вздохом поднимает кверху глаза. Неприятный субъект продолжает:

— Глядя на иных женщин, понимаешь, почему Бог — мужчина…

В лице старушки что-то меняется. Она кладет свою половину багета на прилавок, огибает покупательницу, отделяющую ее от Калана, и устремляет на него свой новый ясный взгляд. Все замирают, затаив дыхание. Сейчас она скажет ему в лицо все, что о нем думает. И тут наш божий одуванчик внезапно поднимает свой зонтик и с силой обрушивает его на негодяя, приговаривая:

— Да заткнешься ты наконец, идиот!

Бабуля мутузит обидчика, словно кузнец, бьющий молотом по наковальне. Все опешили, но никто не вмешивается. На многих лицах я даже вижу некоторое удовлетворение. Забудьте о суперменах в их обтягивающих костюмах и плащах, развевающихся на ветру! Забудьте о мускулистых типах, спускающихся с лазурного неба, чтобы восстановить справедливость и спасти мир! Сегодня другие герои. Божественное мщение воплотилось в маленькой старушке, размахивающей самым грозным оружием на свете: зонтиком в цветочек.

Под градом ударов Калан прикрывает лицо руками. При этом он издает забавные звуки, похожие на писк грызуна, пятится и, теряя равновесие, падает на задницу. Старушка склоняется над ним:

— Вот уже несколько лет вы отравляете жизнь всего квартала. Вы не уважаете женщин, пугаете детей. Вы мерзкий тип!

Она отвешивает ему еще три неплохих удара и добавляет:

— И раз уж вы так любите афоризмы, запоминайте. Пифагор сказал: «Нередко из-за своих слов я что-то терял. Зато мое молчание всегда помогало мне что-нибудь обрести». Поэтому заткнись!

— Но мадам…

— Заткнись, я сказала! И никогда не забывай, что говорил Платон: «Будь приветлив каждый день, потому что все, кого ты встречаешь, ведут тяжелую битву».

Бурные аплодисменты. Калан на четвереньках добирается до выхода и исчезает на улице. Теперь, в отличие от первоначальной картины, зонтик старушки погнут, а сама она держится прямо. Все ее поздравляют. Мадам Бержеро не взяла с нее денег за венский хлеб и пирожное. Жюльен и Дени поцеловали ей руку. А я собираюсь подарить ей новый зонтик. Я знаю, что сказала бы моя бабушка: «Пока есть старушки, есть надежда».

64

Мне показалось подозрительным уже то, что Софи не позвонила поздравить меня с днем рождения. Но когда Ксавье пришел за хлебом и тоже не обмолвился об этом ни словом, я поняла, что дело нечисто. Думаю, меня очень скоро ждет сюрприз.

Двадцать девять лет — эта дата заставляет задуматься. Почти тридцатник. Первые итоги, и уже есть пройденные дороги, на которые больше не вернешься. Начинаешь пожинать плоды сделанного ранее выбора. Отдаешь себе отчет, что в спину уже дышит подрастающая молодежь. Я цепляюсь за спасительную цифру. У меня в запасе еще целый год, прежде чем начинать паниковать. А сейчас я поднимаюсь к Рику, с которым мы договорились вместе поужинать.

Открыв дверь, он целует меня и поздравляет с днем рождения, но все как-то непривычно: говорит вполголоса и ведет себя слишком сдержанно. Едва я успеваю войти, как дверь в его комнату резко распахивается и оттуда вываливаются мои друзья. Софи, Ксавье, Сара и Стив с подарками в руках окружают меня. Все они — часть моей жизни, некоторые уже давно, каждый по разным причинам. Ксавье с Риком накрывают на стол, достают тарелки, салаты, закуски, слабо гармонирующие друг с другом, и пирожные.

— Скажи спасибо своей хозяйке и кондитеру, — говорит мне Рик. — Они тайком приготовили для тебя пирожные, это их подарок.

Я безумно счастлива, что Рик догадался всех собрать, и очень рада, что никто не позвал Джейд. Мы ставим стулья вокруг стола, Ксавье устраивается на продавленном пуфике.

Постепенно речь заходит о том, насколько в нашей жизни сбылось то, о чем мы мечтали в детстве. Сара признается первой:

— В шесть лет я уже собирала пожарные машинки. Можно сказать, тогда я была в самом низу пожарной лестницы. Но никогда не думала, что однажды буду так счастлива, как сегодня. Подумать только, ведь он появился в тот момент, когда я уже отказалась от своей мечты…

— …Да, мы знаем, со своим огромным пожарным стволом, — шутит Софи.

Стив тут же реагирует:

— Я понял, что ты сказала. Вы все во Франции сексуально озадаченные.

— Озабоченные, — поправляет Ксавье, — сексуально озабоченные.

— Я так и сказал, — старательно повторяет Стив. — Вы все жутко сексуальные.

И он страстно целует свою жену.

Стив делает большие успехи в освоении французского. Ксавье научил его многим ругательствам и бранным словам. Остальные знания он черпает из книг и телевизора.

Когда наступает очередь Ксавье рассказать о своих детских мечтах, он становится серьезным:

— Я коллекционировал бронетранспортеры, танки и бронеавтомобили. Только не подумайте, что я мечтал выйти замуж за военного! Честно говоря, мое увлечение тяжелой военной техникой всегда казалось мне странным, поскольку по натуре я скорее пацифист. Может, так выражалась моя потребность в безопасности или желание защитить близких, не знаю. В итоге я получил свой танк, но мне пришлось сделать его самому, а вам — помочь мне его выкрасть…

Стив удивляется:

— Ты украл танк?

Мы рассказали Саре и Стиву, как эвакуировали машину Ксавье. Стив чуть не умер со смеху. Он говорит, что, если нам еще понадобится сделать нечто подобное, мы всегда можем рассчитывать на него.

После Ксавье черед делиться детской мечтой выпадает Софи. Однако она отвечает, что еще слишком рано говорить об исполнении желаний. Рано сегодня вечером или вообще в ее жизни? Она выглядит не очень счастливой.

Рик тоже уходит от ответа, сказав, что недавно приехал в наши края и что скоро его жизнь должна измениться. Он пристально смотрит на меня, я не знаю, как к этому относиться. В конце концов пришла моя очередь рассказывать, но я не успела даже слова вымолвить — все сделали это за меня. Сара прекрасно подытожила мои последние авантюры:

— Ты совершила настоящую революцию! Сменила работу, сменила парн…

Рик притворно хмурится, затем смеется, подмигнув Ксавье. Если Ксав проболтался, он за это заплатит. Споткнувшаяся на последнем слове Сара сравнялась цветом с одной из пожарных машин, которые собирала в детстве.

Мы засиделись допоздна, поглощая все подряд, поскольку каждый принес что-то свое. И даже попытались угостить нашим сыром Стива, который, несмотря на всю свою мужественность, отпрянул от маленького кусочка рокфора. Все готовы заниматься серфингом и бросать бумеранги, но как только речь заходит о том, чтобы съесть немного плесени, героев нет. Меня, как водится, заставили задуть свечи на торте и вручили мне подарки. Ксавье — восхитительное пресс-папье с завитками из смеси металлов, которое он сделал сам. Сара со Стивом — книгу о самых интересных путешествиях по миру. Рик — CD Рахманинова. Софи, как всегда, отличилась: тридцать маленьких коробочек, которые мне пришлось распаковывать одну за другой. В двадцати девяти из них лежали ароматизированные свечи, а в тридцатую она напихала мешочки с кошачьим кормом, презервативы и объявление об услугах частного детектива, вырезанное из бесплатной газеты. Дрянная девчонка. Все долго смеялись, особенно она сама.

Мы так много болтали обо всем подряд, что я даже не помню, каким образом вышли на эту тему, но в какой-то момент Сара спросила меня:

— Почему ты так не любишь кошек? Что они тебе сделали? Тебя что, оцарапали, когда ты была маленькой?

— Да я даже не знаю. Согласна, что они красивы, очень изящны, но, мне кажется, дают меньше любви, чем собаки.

— Это неправда, — возражает Ксавье. — Я знал многих очаровательных котов.

— Возможно, но тогда объясни мне, почему не бывает котов-спасателей или котов-поводырей? Потому что собаки умнее котов? Разумеется, нет. Ты когда-нибудь видел, чтобы собака поменяла хозяина, потому что ей у него не нравится? Никогда. А коты запросто это делают. Они используют нас, на свете нет более эгоистичного животного, чем кошка!

На последних словах мой голос победно звенит. Взобравшись на баррикаду, я призываю толпу дать отпор кошачьему вторжению.

Друзья испуганно смотрят на меня. Думаю, большинству людей, как правило, плевать на кошек и собак. Пора бы и мне перестать заниматься ерундой. К тому же кошки и правда очень милые создания.

Около двух часов ночи мы помогли Рику навести порядок и попрощались. Я его поблагодарила. Он меня поцеловал, но было слишком много народу, чтобы все прошло так, как мне хотелось бы. Софи спустилась вместе со мной, чтобы помочь донести подарки. Остановившись возле своей двери и подождав, пока остальные отойдут подальше, я тихо спрашиваю у нее:

— Не хотелось говорить при всех, но ты выглядишь грустной. Что с тобой? Скучаешь по Брайану?

— Если бы только это…

— Поговорим?

Мы входим в квартиру. Софи берет стул и устало опускается на него.

— Прости, не хотела портить тебе праздник, но мне так плохо…

— Рассказывай.

— Я много думаю о Брайане. Не знаю, что на меня так повлияло — свадьба Сары или твой влюбленный вид, но я чувствую себя очень одиноко. Я даже подумываю, не поехать ли жить к нему в Австралию, настолько мне неуютно сейчас здесь.

«Твой отъезд станет для меня настоящим ударом, но об этом я скажу тебе в другой раз».

— Ты говорила с ним об этом?

— Он сам это предложил. Мы созваниваемся по ночам. Из-за разницы во времени.

— Он мог бы приехать во Францию, поближе к Стиву…

— У него болен отец. Он не может его бросить.

Софи смотрит мне прямо в глаза:

— Но больше всего меня беспокоит не это, Жюли.

«Что она собирается мне сказать?»

Она явно подыскивает слова.

— Это связано с Риком…

И замолкает.

«Ну, говори же, не молчи! Ты видела, как он целуется с другой. Хуже, ты сама в него влюбилась…»

— Софи, пожалуйста, скажи мне…

— Ты ведь продолжаешь ломать голову над тем, что он задумал…

— Каждую минуту. Это настоящий ад. Я задыхаюсь от вопросов: зачем он наблюдает за поместьем Дебрей? Почему до сих пор не перешел к действию? Вот уже несколько месяцев он делает снимки и к чему-то готовится. Чего он выжидает?

— Я не знала, говорить тебе или нет, но больше не смогу смотреть тебе в глаза, если скрою это от тебя. Пообещай мне, что не наделаешь глупостей.

— Перестань, Софи, ты меня пугаешь. Что тебе известно?

— Нет, сначала пообещай.

«Да я сейчас могу поклясться, что земля плоская, только расскажи мне все».

— Обещаю.

Она достает из сумочки конверт. Внутри лежит газетная статья, которую она разворачивает и кладет на стол.

«Известный производитель кожгалантереи Дебрей открывает музей на территории своего обширного поместья. В нем будут представлены самые выдающиеся образцы семейной коллекции, бесценные произведения искусства и памятные исторические изделия, собранные Шарлем Дебрей и его потомками по всему миру, включая коллекцию драгоценностей его внучки Алан Дебрей, ныне возглавляющей компанию. Гости из разных стран смогут полюбоваться также фантастическими украшениями в последних моделях изысканных футляров одной из самых престижных ремесленных династий Франции. Торжественное открытие планируется через три недели, первого ноября, в присутствии многочисленных официальных лиц и знаменитостей…»

Вот, значит, чего выжидает Рик, вот его цель. Все подтверждается. Я по уши втрескалась в вора. С днем рождения, Жюли!

65

С наступлением дождей мне больше не требовалось поливать огород мадам Рудан. Я как раз собирала последние кабачки, когда зазвонил мой мобильный.

— Жюли Турнель?

— Слушаю.

— Я звоню по поводу вашей тети Алисы Рудан.

— Что-то случилось?

— С прискорбием сообщаю, что она скончалась сегодня утром. Примите мои искренние соболезнования.

Я стою среди грядок, мои руки испачканы в земле. На крыше дует ветер, надо мной нависло пасмурное небо. У меня кружится голова.

— Она не страдала?

— Уверяю вас, нет. Мы увеличили дозировку морфина. Нам пришлось отправить тело в морг, но вы можете ее увидеть. Она оставила для вас какие-то бумаги.

— Я скоро приеду. Мне нужно просто сообразить, как спланировать день.

— Как пожелаете, мадемуазель, срочности уже нет…

Завершив разговор, я села прямо там, где стояла. Слезы полились сразу же, теплым ручьем. Я плакала и гладила ее растения. Она не увидит последнего цветения своего огорода. Эта боль отличалась от той, что я испытала, когда Давид разбился на скутере. В ней не было протеста, ярости, лишь безграничная печаль. Впервые это чувство меня настигло, когда умер соседский пес Торнадо. Пока мои родители разговаривали с его хозяевами, я сквозь приоткрытую дверь увидела его труп. Пес больше не лаял, не бежал ко мне со своим мячиком. Я бросилась в глубь сада и спряталась в яме за клумбой с лилиями. Там было мое секретное укрытие. Сейчас я бы многое отдала, чтобы снова там оказаться. В тот день мои родители искали меня, звали, но я не отзывалась. Мне нужно было побыть одной. Лишь с наступлением темноты отец, еще раз обыскав весь сад, пока полиция вела поиски на улице, увидел меня в свете своего фонарика, съежившуюся, как испуганный воробей. Он прижал меня к себе, и мы вместе заплакали. Это был мой первый раз, моя первая встреча со смертью, первый уход существа, которое я любила. С тех пор я видела и другие смерти. Второй случай произошел несколько месяцев спустя и преподнес мне важный урок. Когда скончался мой дядя Луи, я не плакала. Честно говоря, мне даже не было грустно. Я с ужасом осознала, что соседский пес был мне намного дороже этого ворчливого старика. Мне стало стыдно, но с тех пор я научилась смотреть правде в лицо. Когда честен сам с собой, не станешь любить людей только потому, что, по мнению окружающих, должна это делать, или потому, что в ином случае тебя будет грызть совесть. В горе человеком движет не логика, а нечто другое. Иррациональное чувство, со всей силой проявляющееся только в такие дни, как сегодня. Мадам Рудан умерла, и мне от этого очень плохо.

Когда я приезжаю в больницу, все обращаются со мной так, словно я ее родственница. Мне предлагают взглянуть на тело. Я соглашаюсь. Алиса не похожа на себя, я ее не узнаю. Может, из-за резкого света неоновых ламп, а может, потому что в ней нет больше жизни. Еще два часа назад я собирала ее урожай, а теперь стою здесь и не решаюсь коснуться ее лба, опасаясь того, что почувствую. И все же я должна дать ей этот прощальный знак любви. Меня встречает чудовищный холод. Я снова начинаю плакать, целую ее. Она не была мне родной, однако я знаю, что ее уход оставит в моей душе огромную пустоту.

— Как вы распорядитесь насчет похорон?

— Вам нужен ответ прямо сейчас?

— Хотелось бы знать, будете вы кремировать тело или предадите земле?

— Я ее похороню. На северном кладбище должен быть семейный склеп. Там уже лежат ее мать и отец. Вы уверены, что, кроме меня, нет других родственников?

— Это вам лучше знать. В ее карточке указаны только вы, и все бумаги она оформила на ваше имя.

— Какие бумаги?

Мой собеседник протягивает мне довольно пухлый конверт. Я выхожу и сажусь в коридоре административного крыла. Вскрываю конверт. Сверху фотография ее брата. Под ней официальные бумаги, документы с печатями нотариуса, доверенность, еще какие-то напечатанные листы. Все датировано одним числом и, похоже, было подписано на прошлой неделе, на следующий день после нашей последней встречи. Среди документов есть еще один конверт, на котором от руки написано мое имя. Я открываю его:

«Дорогая моя Жюли!

Я чувствую, что скоро уйду, и не уверена, что продержусь до твоего следующего визита, поэтому диктую это письмо медсестре. У меня не особенно много имущества, и, не имея родных, я счастлива оставить все тебе. У меня к тебе есть еще одна, последняя, просьба. Похорони меня рядом с братом и родителями. Так мы снова соберемся одной семьей. Приходи иногда нас навещать, мне будет приятно. Квартира отныне оформлена на твое имя. Стоит она недорого, но это поможет тебе встать на ноги и продолжить учебу. Надеюсь, у тебя с Риком все сложится и вы будете счастливы. Я бы хотела увидеть вас вместе. Ты стала последним солнечным лучиком в моей жизни. Я словно обрела дочь, которой могла бы гордиться. Ты задаешь себе много вопросов. Я знаю, что ты обязательно найдешь на них ответы. Ты еще в том возрасте, когда не нужно следить за прогнозом погоды, чтобы делать то, что хочется. Это только старикам важно знать, прежде чем выходить на улицу. Спасибо за все, ты подарила мне счастье, на которое я уже не надеялась. Никогда не забывай, моя девочка, какой бы несчастной ты себя ни чувствовала, у тебя есть шанс, потому что ты жива и все еще возможно.

Целую тебя,

Алиса».

В четверг после обеда мадам Бержеро осталась в булочной одна. Софи, Ксавье и Майлис сопровождают меня на кладбище. Рик тоже с нами. Я не знаю, что больше меня потрясло: смерть Алисы или то, что мои друзья сделали все возможное, чтобы не оставлять меня одну. Я прижимаю к себе фотографию ее брата и письмо от нее. Дождя нет, но небо серое и мрачное. Мы все одеты в черное и ждем катафалк, стоя возле кладбища. Ветер срывает с тополей желтые листья. Мы молчим, но главное — мы вместе.

Когда приходит машина, мы следуем за ней до аллеи, где могильщики вскрыли семейную могилу. Я наблюдаю за происходящим в состоянии прострации. Словно в замедленной съемке, вижу, как сотрудники похоронного бюро выносят гроб и ждут моего сигнала, чтобы опустить его вниз. Он встает прямо над гробом ее брата. Мне хочется верить, что теперь они встретятся в другом мире и вновь обретут друг друга, чтобы больше никогда не терять.

Я стою на краю могилы. Помогаю разложить цветы. Софи плачет. Для нее это трудное испытание, ведь она потеряла отца всего год назад. Ксавье и Майлис стоят с серьезными лицами, не сводя с меня глаз. Рик словно прячется за ними. Я немного отступаю, чтобы мужчины могли сделать свою работу, и замечаю его взволнованное лицо. Похоже, дело здесь не только в сопереживании, но и в чем-то более личном.

Мы остаемся до самого конца, пока не ставят на место плиту. Скоро на ней выгравируют еще одно имя. Катафалк уезжает. На кладбище безлюдно. Я не умею молиться. Просто наклоняюсь и глажу надгробный камень. И тихо шепчу:

— Доброй ночи, Алиса. Поцелуйте их за меня. Я скоро вернусь, обещаю.

66

Наверное, я и впрямь внушаю жалость, поскольку все в булочной со мной очень приветливы. Меня терзает ситуация с Риком. Расхождение между нашей видимой жизнью и тем, что мне известно, слишком велико. Стыдно, но смерть мадам Рудан избавляет меня от расспросов по поводу моего расстроенного вида.

У меня больше не получается чему-либо радоваться, я думаю только о его плане ограбления и об открытии музея Дебрей, дата которого неумолимо приближается. Осталось всего две недели. Собирается ли он провернуть свое дело накануне? Сбежит ли сразу после этого? Предложит ли уехать с ним? Пока он ведет себя как ни в чем не бывало, а я медленно схожу с ума.

Постоянно сменяющие друг друга покупатели на время отвлекают меня от грустных раздумий. Однако каждый их разговор, каждое, даже самое безобидное, слово я воспринимаю через призму своих сомнений. Наблюдая за молоденькими девушками, которые заходят купить что-нибудь к обеду, я заметила, что они уже не болтают о парнях или о любви так, как мы в их возрасте. Они делятся новостями, сочувствуют друг другу, но главное — они полны надежд. Я нахожу их трогательными. У каждого поколения свои знаковые слова, свой жаргон, свои условные фразы. Влюбляясь, люди в разное время говорят о своих чувствах по-разному — мы «западаем» на парней, теряем голову, «подсаживаемся», увлекаемся и так далее. Однако существуют слова, которые независимо от эпохи остаются неизменными, не подверженными влиянию моды. Любить, надеяться, страдать, ждать и плакать. Никто, даже эти беззаботные девчонки, не смеет шутить на их счет, неосознанно понимая, что они и есть глубинная суть нашей судьбы.

Рик должен был зайти сегодня утром, но не пришел. Не видела я, и чтобы он проходил мимо. Пора закрывать магазин на обед. Я провожаю последнюю покупательницу и запираю дверь. Опуская штору, замечаю Мохаммеда, он машет мне рукой. Я отвечаю ему. Мне приятно знать, что он рядом. Мы перекидываемся парой слов каждое утро, когда я прихожу в магазин, и каждый вечер, когда булочная закрывается. Я часто задаюсь вопросом, как он живет в свободное от работы время. Впрочем, с таким графиком свободного времени остается не так уж много.

После обеда я начинаю уже беспокоиться, куда делся Рик. В последнее время он не пропадает так надолго без предупреждения. Звоню ему на мобильный:

— Рик?

— Привет, Жюли.

— Ты где? Я не узнаю твой голос.

— Да я заболел…

Он испуганно охает:

— Черт, уже три часа!.. Я валяюсь со вчерашнего вечера. Должно быть, где-то простыл.

Рик заходится в кашле, почти задыхается. Я никогда еще не слышала, чтобы он так хрипел.

— Ты лечишься?

— Кофе, аспирином.

— Я забегу в аптеку — и к тебе.

— Да ладно, не напрягайся. Завтра будет лучше.

— У тебя температура?

— Думаешь, я ее мерил…

— Лоб у тебя горячий?

— Скорее ледяной. И влажный.

— Пока отдыхай, я приду часам к восьми, со всем необходимым.

— Ладно.

Он не стал меня отговаривать, просто сказал: «Ладно». Моя бабушка любила говорить, что больные мужчины похожи на раненых волков. Они подпускают к себе только тех, кому доверяют. Мое настроение немного улучшается, поскольку сегодня вечером у меня свидание с волком.

Я опустошила аптеку до такой степени, что месье Бланшар разрешил мне принести назад все, что не понадобится. На стук в дверь Рик не отвечает. Тогда я стучу сильнее и слышу его приглушенный голос: «Заходи! Открыто…»

Он лежит в постели, бледный, одеяло натянуто до самого носа.

— Боюсь тебя заразить.

— И давно ты в таком состоянии?

— Лихорадить стало вчера вечером. Это что еще за огромный пакет с лекарствами? Предупреждаю сразу, свечи ставить не буду.

Я сажусь на край кровати.

— Могу я хотя бы пощупать твой лоб?

Он молча кивает.

Когда моя ладонь касается его кожи, он закрывает глаза, словно раненый зверь, почувствовавший небольшое облегчение. Лоб у него горячий.

— Горло опухло? Болит?

— Не знаю.

— Позволишь?

Рик послушно приопускает одеяло. Думаю, он лежит голым. Я ощупываю его шею под подбородком. Щетина колет мне кончики пальцев. Похоже, во время болезни она отрастает быстрее. Обожаю это ощущение.

— Ну, что там?

«Лучше бы вызвать врача, но я не против, если ты немного помучаешься, а я единственная буду за тобой ухаживать…»

— Сейчас дам тебе таблетки, и выпьешь микстуры. Здорово ты простыл. Неудивительно, ведь ты все время бегаешь в одном свитере, независимо от погоды.

Он улыбается:

— Жюли, мы еще не поженились, а у меня уже есть мамочка. Да еще этот твой учительский тон…

Что он сказал? «Поженились»? Его глаза блестят. Я совершенно растеряна. Вот уже несколько недель он не давал мне повода так волноваться. Внезапно я перестаю видеть в нем грабителя, я больше не остерегаюсь того, что он замышляет, а воспринимаю его таким же, как в первый день. Мне нужно срочно встать, иначе я наброшусь на него и заставлю передать мне свои микробы через рот.

— Ты, наверное, ничего не ел?

— Представь себе, у меня есть выбор между капустой с сосиской и чизбургером, но при одной только мысли о них меня начинает тошнить.

— Нельзя, чтобы желудок был пустым. Даже больной организм нуждается хотя бы в минимуме пищи. Я приготовлю тебе вкусный бульон.

«Докатилась! Какой ужас! Мне только что исполнилось двадцать девять, а я уже говорю как моя мать! Это конец, налицо все признаки надвигающейся старости! Однажды я велю ему надеть теплые носки, и он назовет меня „мамочкой“ перед нашими детьми…»

Отправляясь на кухню, интересуюсь:

— В твоем холодильнике, конечно же, не из чего сварить легкий бульон?

— Разве что из пиццы и мясных наггетсов…

Я позволяю себе открыть его холодильник. Класс. Я чувствую себя дома, у нас дома. На кухонном столе замечаю знакомые папки, сложенные в две стопки. Никаких надписей, ничего, что позволило бы догадаться об их содержимом.

Рик ворчит:

— Ненавижу болеть.

«Тоже мне новость! Мужчина, который не любит болеть! Покажите мне хоть одного, кто будет лечиться без нытья, не изображая из себя жертву инквизиции!»

Рик отбрасывает одеяло. Он действительно не одет, по крайней мере до пояса. А может, вообще весь голый. И снова ворчит:

— То жарко, то холодно, я так больше не могу. Может, откроем окно?

— Ты прав, как раз пневмонии тебе и не хватает.

— С меня сто потов сошло со вчерашнего вечера. Мне будет гораздо лучше, если я схожу в душ.

Мне кажется, он собирается встать. Я чувствую себя неловко. Лучше пойду домой, поищу, из чего можно сварить ему бульон. Не хочу видеть его без одежды, то есть не в таких обстоятельствах. Странные все-таки эти мужчины. Им проще показать свою задницу, чем открыть свое сердце.

— Пойду к себе за овощами.

— Ты вернешься?

Судя по его тону, он действительно этого хочет.

— Буду здесь через десять минут. Ты как раз успеешь принять душ, раз уж тебе так хочется.

— О'кей. Я не буду закрывать дверь.

На самом деле мне требуется всего три минуты, чтобы спуститься к себе, взять овощи, еще что-нибудь, пригодное для супа, и вернуться назад. Но я хочу дать ему время. Это нехорошо, но я так рада, что он заболел… Сейчас мы словно живем вместе, словно нет ничего, кроме наших отношений. Он нуждается во мне, я за ним ухаживаю, между нами никто и ничто не стоит. Идеальная жизнь. Наверное, это и есть счастье: парень, свалившийся с простудой, и девушка, умеющая варить суп.

Вернувшись назад, я с порога зову:

— Рик?

Тишина. В ванной не слышно шума воды. Прохожу в спальню. Рик уснул. Тихонько иду к нему на цыпочках. Он спит глубоким сном. Осторожно сажусь на край кровати. Смотрю на него и решаюсь прикоснуться к его лбу. Мои пальцы пробираются в его волосы. Я никогда еще не видела его с закрытыми глазами. Спящие люди всегда выглядят трогательно. В этот момент они уязвимы. Словно отправившись далеко, они в некотором роде доверяют вам свое тело.

Рик спит так крепко, что я могла бы прижаться к нему, и он бы даже не почувствовал. Но я не осмеливаюсь. Мне и так неплохо. Наконец я могу рассмотреть форму его плеча и руки. Наконец могу изучить линии лица, подбородок, губы. Длинные ресницы и веки пока скрывают его взгляд. Я снова глажу его, и мне нравится думать, что, несмотря на крепкий сон, он чувствует мое прикосновение и ничего не имеет против.

Рик, ты оказал мне доверие и впустил к себе в дом. Ты положился на меня в лечении. Позволяешь мне прикасаться к тебе, как никогда ранее. Почему же ты не рассказываешь мне о своей тайне? Отчего ты заболел? Тебя так подкосил твой безрассудный план? Я знаю, что ты ничего мне не скажешь. Мне просто хочется, чтобы это мгновение длилось вечно, я не прошу ничего другого у жизни, лишь бы всегда чувствовать то, что испытываю к тебе в эту секунду.

Неожиданно я вспоминаю о папках на кухонном столе. Сначала гоню от себя эту мысль, но она постепенно овладевает моим разумом. Рик никогда ни в чем не признается, но у меня есть шанс хоть что-то узнать. Я оборачиваюсь в сторону кухни и вижу их. Должна ли я следовать за своими пальцами, затерявшимися в его волосах, или идти за своей интуицией, приказывающей мне воспользоваться этой единственной возможностью? Адвокат и прокурор в моей голове распаляются все больше. Прокурор угрожает, но адвокат показывает ему язык. Разъяренный обвинитель выскакивает из-за стола и набрасывается на адвоката. Они носятся по залу суда, пытаясь задушить друг друга своими меховыми шарфиками. Это выглядит чудовищно. Приходится объявить перерыв.

Я оставляю Рика. Прикрываю дверь в спальню, чтобы он не застал меня врасплох. Руки у меня дрожат. С какой папки начать? Я беру первую попавшуюся. Там лежат счета. Вторая содержит акты по ремонту компьютеров. Если это его настоящая работа, она отнимает у него не много времени. А вот в следующей папке обнаруживаются фотографии. На них резиденция Дебрей — величественное сооружение с многочисленными черепичными крышами, мастерские и, по всей видимости, разные входы в поместье. На некоторых снимках запечатлен электронный кодовый замок, снятый в телеобъектив: видно, как чей-то палец нажимает на определенную кнопку. Сложив снимки вместе, получаешь код. Имеются также аэрофотоснимки. Я лихорадочно просматриваю документы. Где он все это раздобыл? Четвертая папка, красная, самая толстая. Я снимаю с нее резинки. У меня нехорошее предчувствие. Сверху лежит ксерокопия календаря — 31 октября отмечено крестиком. Далее следуют планы дома, мастерских и завода. На некоторых из них синим цветом намечены маршруты. Внезапно мне попадается на глаза нечто еще более удручающее: копия плана с надписью «Основной зал музея». Я плохо ориентируюсь в картах и планах, но совершенно понятно, что здесь отмечено расположение витрин. Витрина номер семнадцать энергично обведена красным.

Из комнаты Рика доносится шум. Я в панике закрываю папки.

— Жюли!

— Иду!

Рик сидит на кровати. Волосы у него взъерошены — и от моих ласк, и от подушки. Он потягивается.

— Долго я спал?

«Слишком долго или недостаточно долго — это как посмотреть: с твоей стороны или с моей».

67

Через двенадцать дней, накануне торжественного открытия музея Дебрей, Рик собирается выкрасть содержимое его семнадцатой витрины. Наверное, самые красивые бриллианты коллекции. Как я могу жить спокойно, зная об этом?

Неудивительно, что я вся на нервах. На работе подпрыгиваю от малейшего звука. Вчера я издала вопль, достойный фильма ужасов, поскольку мне показалось, что на меня с гигантским ножом надвигается маньяк. На самом деле это был всего лишь Николя, который, паясничая, нес багеты.

— Ты чересчур расстряжена, — заявил он мне.

Видимо, это означало, что я расстроена и напряжена. Хорошо, что месье Калан больше не приходит, а то бы я сама с ним разобралась. Даже Софи заметила мое состояние, но я ничего ей не рассказала.

— Эта история тебя добьет, — заявила она. — В таком напряжении ты долго не протянешь.

«В любом случае через двенадцать дней он будет либо в тюрьме, либо в бегах».

Я боюсь, что Рик передумает брать меня с собой. Он наверняка считает меня слишком примерной девочкой. И уверен, что я никогда не брошу свою налаженную жизнь, чтобы разделить с ним все тяготы побега. Прав ли он, думая так?

На что я действительно готова пойти ради него? Если оставить в стороне громкие слова, мечты о счастье, мелкие и наивные протесты сытого человека, на что я на самом деле способна? В том-то и дело, что я боюсь ответа. Боюсь, что Рик окажется мне не по зубам.

Однако уже не осталось никаких сомнений в том, что он значит для меня. Это не просто красивый парень, которым я увлеклась, потому что чувствовала себя одинокой. Нет. Я его не ждала, не искала флирта, даже мыслей не было о том, чтобы начать новые отношения. Что-то сдвинулось во мне благодаря ему. И результат меня поражает, тревожит, наполняет жизнью, но с равным успехом может и уничтожить.

Если он считает, что я неспособна бежать вместе с ним, нужно его переубедить. Я должна как-то осторожно намекнуть ему, послать едва заметный, но действенный сигнал — как я это умею. И тогда он предложит мне поехать с ним. Обещаю не брать с собой много: только две пары трусиков, овощечистку и Туфуфу. Нам нельзя будет терять ни секунды.

Рик еще не полностью оправился от гриппа. Я вижу, как он изо всех сил пытается скорее встать на ноги, но тело его не слушается. Во мне крепнет уверенность, что эта болезнь вызвана тревогой, отравляющей ему жизнь по мере того, как приближается дата намеченного им ограбления. Если ему это так тяжело дается, зачем он вообще все это затеял? Если у него не хватает смелости на ограбление, зачем так упорствовать, тщательно разрабатывать план? Может быть, где-то держат в заложницах его женщину, за которую он должен заплатить выкуп, или он наконец-то решил обеспечить достойную жизнь десятку своих внебрачных детей, умирающих с голоду? Если только он не вступил в тайную связь с Джейд, которая захотела сделать себе такую же грудь, как у Лены. Как бы то ни было, ослабленный болезнью Рик почти не выходит из квартиры.

Под предлогом смены обстановки я предложила ему прийти ко мне вечером на ужин. Он сразу же согласился. Могу сказать без всякого бахвальства, что сейчас скорее он ищет моего общества. Звучат фанфары, стреляют пушки, выпускают голубей. Спасибо, что не выпустили голубей до пушечных выстрелов — тогда бы от птичек вряд ли что-то осталось.

Я принесла из булочной салаты и легкий торт, чтобы это напомнило ему наш первый ужин. Наученная горьким опытом, проверила свой водонагреватель и отключила все, что могло помешать спокойному вечеру, даже — на всякий случай — телефон. Ничто не должно отвлекать нас. Нам есть о чем поговорить, я обязательно должна задать ему вопросы, которые меня мучают, и он не уйдет, пока на них не ответит. От этого зависит наше будущее, особенно мое.

Рик побрился и надел красивую рубашку. Войдя в квартиру, он огляделся вокруг.

— Такое ощущение, что я не был здесь целую вечность.

«Одно твое слово — и у тебя будет ключ».

Он продолжает:

— У меня даже не было времени снять с твоего компьютера жесткий диск. Ты на меня не сердишься?

— Это неважно, у тебя других дел полно.

«Как, например, воровать где-то планы зданий и прикидывать, через какое вентиляционное отверстие проникнуть в музей Дебрей…»

Он собирается помочь мне накрыть на стол, но я заставляю его сесть:

— Ты едва держишься на ногах. Я сама все сделаю.

«У тебя такой измученный вид, что я готова предложить тебе помощь в ограблении. Я могла бы нести твои сумки…»

Он спрашивает, как дела у моих родителей, у Ксавье и всех прочих. Затем плавно переходит к моей работе в булочной. У него просто дар вынуждать меня говорить о себе, что дает ему возможность не раскрываться самому. Я даже не уверена, что это осознанная стратегия. Скорее всего, он так ведет себя со всеми, все время, всегда. Он защищается. Как бы мне хотелось заслужить его доверие!

Ест он очень мало, поэтому трапеза не затягивается. Его глаза блестят все больше, но причиной тому — температура. До сих пор он старательно направлял нашу беседу в определенное русло, чтобы она не касалась его. Но мне все же пора перейти в наступление.

— Твоя болезнь не слишком сказалась на твоей работе?

— Нет, все нормально. Я просто перенес несколько встреч.

— Ничего срочного?

— Нет, мне повезло.

— Ты не собираешься в отпуск до конца года?

— Пока не знаю. А ты?

«Хороший ход, но я не попадусь на удочку».

— Нет. Может, просто отдохну пару дней.

Я снова иду в атаку:

— Ты поедешь проведать семью на праздники?

— До них еще два месяца, есть время подумать. А у тебя что нового с квартирой мадам Рудан?

«Какой же ты все-таки упрямец».

— Документы сейчас у нотариуса. Алиса сделала мне прекрасный подарок.

Стрелки часов бегут. Я должна получить ответы, пока волк не вернулся в свое логово. Он наверняка уже заметил, что я больше не иду у него на поводу в беседе. Я смотрю ему в глаза:

— Рик, если у тебя какие-то проблемы, знай, что ты можешь со мной поговорить.

Он нервно смеется. Я попала в больное место.

— Единственное, что меня сейчас беспокоит, — чертов грипп, и ты мне уже здорово помогла.

— Я имею в виду не это.

Мне не удается выдержать его взгляд. Я опускаю глаза:

— Не знаю, известно ли тебе, но ты очень много значишь для меня.

— Спасибо, Жюли, ты тоже.

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось…

— Успокойся, со мной ничего не случится.

— Просто, если тебя что-то тревожит, о чем тебе сложно говорить, помни, что я готова выслушать…

Он пристально смотрит на меня. В его позе появляется какое-то напряжение. Мне это уже знакомо: он закрывается от меня. Его губы сжимаются, превращаясь в ниточку. Я боюсь, но не должна отступать.

— Рик, всем нам случается совершать глупости или ставить перед собой невыполнимые цели…

Его взгляд становится жестче.

— Жюли, что ты пытаешься мне сказать?

Голос его холоден.

— Я просто хочу тебе помочь, Рик, ничего больше.

— Ты очень добра, и я ценю все, что ты для меня делаешь, но, поверь, у меня все в порядке.

— Мне бы очень хотелось, чтобы между нами не было недомолвок. Чтобы ты мне доверял и рассказывал обо всем, что тебя беспокоит.

Он отворачивается. Я не вижу его лица. Когда он снова смотрит на меня, это уже не тот Рик, которого я знаю. Это совершенно чужой человек, который испепеляет взглядом самозванку, пытающуюся влезть в его личную жизнь.

Нужно ли мне настаивать? Как преодолеть невыносимое чувство неловкости, возникшее между нами? Должно быть, он догадался, что мне что-то известно. Наверняка он напуган. Мне нужно успокоить его, но я не знаю как. У меня нет сил. Я с трудом сдерживаю слезы. Меня хватает только на то, чтобы протянуть к нему руку. Но он ее не берет.

— Рик, я боюсь тебя потерять. Все, чего я хочу, это жить рядом с тобой, и мне неважно, какую жизнь ты для нас выберешь. Я не пытаюсь тебя образумить, никогда не стану чинить препятствий, но, умоляю тебя, расскажи мне, что тебя мучит так, что даже довело до болезни.

Он сдерживается, но я чувствую, что внутри у него все кипит. Я рассчитывала совсем не на такую реакцию, но уже слишком поздно. Он нервно вертит в руках свою вилку, словно оружие, которое собирается метнуть в цель. Некоторое время раздумывает, затем смотрит на меня и встает:

— Жюли, ты мне очень дорога, но я должен идти. Думаю, нам лучше не видеться некоторое время. Я тебе позвоню. Спасибо за ужин.

Он покидает мою квартиру. Звук хлопнувшей двери подобен выстрелу в сердце.

Сегодня, девятнадцатого октября, в девять часов двадцать три минуты, я умерла.

68

На улице темно, немного прохладно. Я поеживаюсь, глядя с балкона квартиры Жерома на город в сияющих огнях. В голове проносится безумная мысль — перелезть через перила и прыгнуть вниз, но я вовремя представляю, какой оплеухой встретит меня в раю мадам Рудан. Впрочем, я не уверена, что попаду именно туда, особенно если слово дадут кошкам с их девятью жизнями. Празднование развода Жерома проходит замечательно. Думаю, что многие, кто пришел сюда один, уйдут парами. Жером вспоминает с бывшей женой свою первую свадьбу. Оба смеются. Будет забавно, если они снова поженятся… Я наблюдаю за ними через окно. Замечаю и своего посланника судьбы, странного типа с мордочкой белки. Он разговаривает с симпатичной девушкой с очень короткой стрижкой. Наверное, спрашивает ее, какую самую большую глупость она совершила в своей жизни. Может, сделав эту стрижку? Бывает и хуже.

Если он снова подойдет ко мне с этим вопросом, я знаю, что ему ответить: мой самый необдуманный поступок состоит в том, что я настроила против себя любимого мужчину. Еще несколько часов назад было возможно все. У него оставалось достаточно времени, чтобы предложить мне бежать с ним. Мы еще успевали обняться и ощутить силу чувства, которое, возможно, объединяет нас. Я еще могла отговорить его от ограбления иначе, чем путем допроса. Но мы уже перешли этот рубеж.

Доверие — основа всего. Я должна была верить ему, подождать, пока он сам откроет карты, а не лезть в его игру. Если бы сегодня вечером Жером устроил выборы мисс Неудача, я бы, без сомнения, получила главный приз. Потерять Рика — что может быть хуже? Я никогда не смогу забыть, как он покинул мою квартиру, сказав, что нам лучше больше не видеться, и ту боль, что пронзила мне сердце. Эти шрамы не видны, но они ноют всю жизнь.

Когда я стану старой, одинокой, измученной десятилетиями разлуки с тем, кого я считаю мужчиной своей жизни, я буду сжимать в руках нашу единственную фотографию, где в погожий воскресный день мы оба стоим возле огромной машины Ксавье.

Через десять дней наступит час Икс, и Рик отправится похищать драгоценности с витрины семнадцать. Он вор, и все же я не могу осуждать его за проступок, который он собирается совершить. Я даже искренне желаю ему удачи и счастья, которого я не смогла ему дать. Но в глубине души знаю, что никто не сможет дать ему больше, чем дала бы я. Хотя нет, не так. Единственная правда состоит в том, что никто не сможет дать мне больше, чем давал он.

Рик не преступник. Плохой парень не может так смотреть и говорить, он хоть раз выдал бы себя словом или жестом. И это вовсе не речи женщины, ослепленной любовью. Будь он обычным преступником, он не заболел бы с приближением намеченной даты. Когда я думаю, что еще больше усложнила ему жизнь, до такой степени, что он предпочел порвать с единственной компанией, в которой чувствовал себя хоть немного счастливым… Идиотка.

В гостиной Жерома я вижу всех его друзей: они смеются, развлекаются. Многие ждут встречи, которая превратит их существование в нечто большее, чем просто жизнь. Я упустила свой шанс, прозевала свое счастье.

Мне трудно видеть радостные лица, когда сама я чувствую себя разбитой. Я отворачиваюсь в темноту, к невидимой в облаках луне. Слышу, как шелестят под ветром деревья. Постепенно все остальные звуки исчезают, остается лишь шум ветра. Как исправить свою ошибку? Что мне сделать, чтобы помочь Рику? Как показать ему все, на что я способна? Как защитить его от него же самого?

Сквозь просвет в облаках вдруг появляется луна, яркая и четкая. Ее красота озаряет мою душу, и тени в ней, как на небе, ненадолго отступают. И как раз в этот момент меня осеняет гениальная мысль. Я обещала вам рассказать о самом глупом поступке, который совершила в своей жизни. Так вот, именно в эту секунду он и родился, вырвавшись в мир из глубин отчаяния. Я нашла решение всем своим проблемам, ответ на все свои вопросы. Я выкраду эти драгоценности раньше Рика.

69

— Жеральдина, это вопрос жизни и смерти! Умоляю тебя!

— Какие громкие слова! Ты вообще представляешь, о чем меня просишь? Я и так допускаю тебя к конфиденциальной информации — банковскому делу нашей самой крупной клиентки.

— Я знаю и очень тебе благодарна.

— Если Рафаэль заметит, что я использовала его коды доступа, он меня убьет, и я потеряю работу.

«Заметь, если он тебя убьет, работа тебе больше не понадобится».

— Я все понимаю, Жеральдина, но ты должна мне доверять. Ты же знаешь, что я не сделаю ничего, что могло бы тебе навредить, и что в банке я всегда была честной…

— Это так, но мне также известно, что ты со своей добротой способна увязнуть по уши в неприятностях ради кого-то другого.

— В любом случае если что-то пойдет не так, я возьму все на себя. Ты сможешь дать против меня показания. Мне это будет уже неважно, поскольку терять будет нечего.

— Что ты задумала?

— Лучше не буду тебе рассказывать. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Ты меня пугаешь, Жюли. Я немного знакома с этими Дебрей. В бизнесе это настоящие акулы, наверняка и в других сферах жизни тоже.

— У меня нет выбора, Жеральдина. Я не имею морального права просить у тебя этой помощи, но без тебя мне не справиться…

— Что именно тебе нужно?

— Ты ведь говорила, что мастерские Дебрей ищут частных инвесторов?

— Их счета вот-вот опустеют. У них не осталось резервов, и большая часть вещей, которые они собираются выставлять в своем музее, уже заложена.

— Однако сумки у них недешевые…

— Албан Дебрей живет на широкую ногу. Она разбазаривает все получаемые доходы. В прошлом году она даже взяла кредит под залог предприятия для финансирования конного завода, который прогорел. И так во всем. Еще два года, и без вливания свежих денег дом Шарля Дебрей будет вынужден продать себя по дешевке какой-нибудь крупной компании или фонду.

— Если ты порекомендуешь им инвестора, они тебя послушают?

— Мы не единственный их банк, но я уверена, что да.

— Они будут проверять его платежеспособность?

— Они попросят сделать это нас.

— Именно на это я и рассчитываю.

— Почему? Ты знаешь достаточно богатого инвестора?

— Я над этим работаю.

Я знаю, о чем вы сейчас подумали: она ненормальная. И вы правы. Но когда терять больше нечего, ставишь на карту все. Пытаясь себя успокоить, я перебираю в памяти исторических персонажей, совершивших невозможное только потому, что у них не было другого выхода. И теперь до этого дошла я.

Через шесть дней Рик перейдет к действию. Я должна успешно провернуть дело раньше него, без планов, без инструментов, без тренировки. Я рассчитывала приманить Албан Дебрей деньгами, даже не подозревая, насколько плачевно ее финансовое состояние…

Мой план прост: я встречаюсь с ней под предлогом вливания денег в ее компанию. Спрашиваю, можно ли посмотреть музей до его торжественного открытия. И оказавшись у витрины семнадцать, разбиваю стекло, хватаю драгоценности и убегаю. Потом приношу все Рику, подобно коту, таскающему дохлых мышей своим хозяевам. Ему не останется ничего другого, как полюбить меня, и мы заживем счастливо, как Белоснежка и ее принц, без гномов. Вас это не убедило? Меня тоже. Я ужасно боюсь, но эта афера — одновременно самоубийственная, безнадежная и глупая — мой единственный шанс доказать Рику, что я готова ради него на все. И когда я себе это говорю, я в это верю и полна решимости осуществить задуманное. Понимаю, что одной мне не справиться, и мой измученный рассудок, несчастный пленник в моей голове, уже придумал сценарий.

Как и в случае эвакуации машины Ксавье, больше всего меня поражает удивительная легкость, с которой люди принимают ваши идеи, даже самые безумные, когда вы сами глубоко в них верите. Я не утверждаю, что все идет без сучка и задоринки, просто я действительно думала, что все, к кому обращусь за помощью, хлопнут дверью перед моим носом и больше не захотят меня видеть.

Начала я с Жеральдины, и она согласилась. Несмотря на все мои обещания, она все же сильно рискует, и я чувствую себя виноватой. Чтобы снять с нее обвинения, я готова заявить, что пришла работать в банк только для того, чтобы ее использовать, и что я угрожала рассказать всем о ее связи с Мортанем.

Я обдумываю свой план днем и ночью. Тщательно изучаю его со всех возможных сторон. Каждые сорок секунд я нахожу очередной аргумент, доказывающий, что дело провалится, но избегаю говорить себе, что в итоге могу оказаться за решеткой. Одновременно я представляю, что Рик будет вне себя от благодарности за эту прекрасную, но неудавшуюся попытку, и тогда уже я стану той девицей, которую он попытается вызволить из тюрьмы. Жду не дождусь, когда он отвезет меня в свой дворец…

Странно, но я чувствую себя намного лучше с тех пор, как затеяла это дело. Я не говорю себе, что собираюсь совершить ограбление. И даже представить не могу, что агент ЖТ может быть втянута во что-то недостойное. Нет. Я делаю это для Рика. Я готовлю ему самый замечательный сюрприз в его жизни, самое большое доказательство любви, которое глупая молодая женщина может дать симпатичному парню. Самый дурацкий поступок в моей жизни, возможно, станет самым красивым.

Я не боюсь ни обвинительного приговора судьи, ни осуждения толпы, ни критических замечаний своей матери. Мадам де ля Саблиер говорила: «Цель не стоит той ошибки, которую совершает нежность». Мазарини утверждал: «Нужно быть сильным, чтобы противостоять катастрофе, нужно быть великим, чтобы обратить ее себе во благо». Мадам Триньоне, моя учительница по изобразительному искусству в лицее, добавила бы: «Сам кашу заварил, сам и расхлебывай».

Ничего, мы еще посмотрим. Если я выберусь из этой передряги, меня саму попросят написать афоризмы, которые будут жить века. Я непобедима. Мир принадлежит мне. Надо не забыть вынести мусор перед уходом.

70

Мне приснился сон. В самом красивом в мире концертном зале я выхожу на сцену в ореоле сияющих бесчисленных бриллиантов, покрывающих мое тело. Передо мной ровными рядами вытянулись тысячи кресел, обитых красным бархатом, абсолютно пустых, за исключением одного, в самом центре партера. У меня единственный зритель: Рик.

Горло сжимается от волнения, но я иду к центру сцены и величественно кланяюсь. Медленно, под звуки первых нот, из оркестровой ямы поднимается симфонический оркестр и замирает передо мной. Лола сидит за роялем.

Мой голос начинает тихо звучать, словно тайное послание, робкое признание. В этой песне вся моя жизнь, обещание, которое я даю любимому. Здесь есть и ритм, и скрипки, и рок, и блюз, и медленный фокстрот, диезы и соло. Несколько минут на квинтэссенцию одной жизни, несколько секунд на то, чтобы воспламенить сердце. Я пою для него, ему одному я готова все отдать.

Я уже слышу музыку, произношу слова. В моей песне говорится о любви, о надежде, обо всем, чем может пожертвовать женщина ради любимого. Я надеюсь, что он дослушает до конца. А потом к моим ногам упадет красная роза. Я хочу, чтобы он снял с меня все мои драгоценности. У меня больше нет сомнений — я там, где должна быть, делаю то, во что верю больше чем когда-либо. Единственное, чего я боюсь, — проснуться и увидеть перед собой полный зал с одним пустым креслом в середине партера. Именно сегодня решается моя судьба.

71

Ксавье часто рассказывал, что перед началом операции члены отряда коммандос молчат, чтобы лучше сосредоточиться. Наверное, поэтому он не произносит ни слова, когда везет нас к поместью Албан Дебрей, с которой у нас назначена встреча.

Ксавье надел тот же темный костюм, в котором был на похоронах мадам Рудан. Стоя в нем возле гроба, он был похож на мужчину в трауре, что не было правдой. На этот раз, за рулем своего впечатляющего бронированного автомобиля, он выглядит как телохранитель, который одним нажатием секретной кнопки может выпустить баллистическую ракету из потайного люка, — и это тоже неправда.

Мощная машина движется по улицам. Сквозь тонированные стекла я вижу, как прохожие оглядываются нам вслед.

Я сижу на заднем сиденье, рядом с мадам Бержеро. На ней роскошное меховое манто. Хоть оно и синтетическое, да к тому же немного ей мало, эффект потрясающий. С макияжем и прической от Лены она действительно похожа на русскую миллиардершу, роль которой должна исполнить в моем сценарии. Посадка головы, благородные черты лица, уверенность во взгляде — попробуйте продать более двух миллионов багетов и такое же количество круассанов самым разным людям!

Я одета в шикарный, довольно строгий костюм жемчужно-серого цвета, который одолжила мне Жеральдина. Думаю, мне он идет гораздо меньше, чем ей, но мадам Дебрей будет смотреть не на меня.

Теперь мне уже нельзя отступать от задуманного. Я стараюсь не думать о том, во что втравила дорогих мне людей. Софи наверняка уже прибыла в поместье Дебрей, где будет изображать журналистку, пожелавшую увековечить многообещающую встречу наследницы одной из крупнейших французских компаний по производству кожгалантереи класса люкс и богатейшей деловой женщины, которая, возможно, вложит средства в дальнейшее продвижение этой компании на международный рынок.

Машина сворачивает с бульвара и углубляется в узкие улочки. Независимо от скорости, на которой Ксавье выполняет повороты, подвески удерживают нас в строго горизонтальном положении, и мы не чувствуем никакого дискомфорта. КСАВ-1 и правда исключительный автомобиль. В зеркале заднего вида я ловлю взгляд Ксавье. Отправляясь в опасное место, коммандос имеет право гордиться своим творением. Мадам Бержеро тоже под впечатлением от машины. Она даже почти забыла о недостойном поступке, который собирается совершить ради меня. Еще час назад мы обе занимались обычной работой в булочной, но как только в полдень на витрине опустилась штора, декорации тут же изменились. Мадам Бержеро отправилась переодеваться. Один занавес опустился, другой поднялся.

Она наклоняется ко мне:

— Значит, я ничего не говорю, так?

— Совершенно верно, вы лишь шепчете мне что-нибудь на ухо, а я перевожу мадам Дебрей.

— Ты не оставишь меня ни на секунду, договорились? Иначе я совсем растеряюсь.

— Я буду следовать за вами как тень. Я же ваш переводчик и личный секретарь.

Ни ей, ни Ксавье, ни даже Софи я не сказала, что собираюсь делать. Моя официальная цель — осмотреть местность, в частности основной зал музея, чтобы помешать Рику совершить глупость накануне торжественного открытия. На самом деле я толком не знаю, как поступлю, оказавшись перед витриной номер семнадцать. Придется импровизировать. Если появится возможность, украду ее ценное содержимое и убегу. Я готова ко всему, и одна отвечу за последствия. Мои друзья не пострадают, потому что они ничего не знают, к тому же я написала три письма — в полицию, во дворец правосудия и в мэрию, — которые поручила Мохаммеду отправить завтра, если не зайду к нему до этого времени. Мосты сожжены, назад ходу нет. Вот увидите, я сама проведу в бегах остаток своих дней, а Рик будет меня сопровождать. В отличие от него, я без колебаний позову его с собой. Уверена, Стив сможет спрятать нас в Австралии. Мы будем питаться мясом кенгуру, а Рик станет меня лечить, после того как, бросив в первый раз бумеранг, я получу его обратно в физиономию.

Мы только что свернули на улицу, ведущую к поместью. По бокам ее выстроились роскошные владения, сгрудившиеся возле легендарного адреса, словно придворные вокруг монарха. Вдали уже различимы величественные ворота, на которых, как и на дорогих сумках, переплетаются инициалы знаменитого основателя. Здесь намного красивее, чем со стороны заводских помещений.

— Дамы, вы готовы? — спрашивает Ксавье.

Мадам Бержеро поправляет свое манто и кивает.

Я отвечаю:

— Мы готовы, Ксавье.

Не знаю, как вы, но, когда мне предстоит какое-нибудь испытание, я нередко говорю себе, что отдала бы десять лет жизни, только бы его избежать. Однако на этот раз все по-другому. Я напряжена, но совершенно не хочу отступать. Во-первых, потому что чувствую себя на своем месте, во-вторых, я больше не отдам ни часа своей жизни, которую планирую провести вместе с Риком.

Ксавье надевает солнцезащитные очки и останавливается перед воротами. Возле нас тут же появляется охранник. Он явно впечатлен машиной. Ксавье опускает стекло и бросает:

— У нас назначена встреча.

Охранник даже не осмеливается спросить, те ли мы, кого ждет его хозяйка. Запинаясь, он бормочет:

— Следуйте по дороге… Добро пожаловать.

КСАВ-1 углубляется в аллею, извивающуюся между вековыми дубами. Вскоре мы выезжаем к зданию, которое я видела на фотографиях. Каменная кладка, черепичные крыши, башенки на углах. По крайней мере с внешним обустройством у семьи Дебрей все в порядке. Огромная резиденция состоит из трех корпусов, окружающих мощеный двор, посреди которого возвышается искрящийся фонтан. В целом все выглядит впечатляюще, даже для голливудского фильма. КСАВ-1 останавливается у широкого подъезда. Тут же на пороге возникает мужчина.

Я замечаю машину Софи. Ксавье выходит из бронеавтомобиля и предупредительно открывает дверцу мадам Бержеро. Я выбираюсь сама и подхожу к мужчине, который вышел нас встретить:

— Добрый день, сообщите мадам Дебрей, что приехала мадам Ирина Достоева.

Я работала над своим акцентом всю ночь. Время у меня было, учитывая, что я почти не спала. Это тонкая помесь несерьезного русского, который мы слышим в шпионских фильмах, с чем-то еще, как если бы я дула себе феном в рот. Я точно знаю, какой эффект дает означенная процедура, поскольку опробовала ее ночью.

— Добро пожаловать в поместье Дебрей! Меня зовут Франсуа де Турней. Я поверенный в делах мадам Дебрей.

Я непринужденно протягиваю ему руку:

— Валентина Сергеева, личная помощница мадам Достоевой. Я буду также ее переводчиком, поскольку она не говорит на вашем языке.

Он бросается к мадам Бержеро, направляющейся к дому. Напыщенным и одновременно подобострастным движением целует ей руку:

— Мое почтение, мадам, это огромная честь для нас.

«Не утруждайся, дружок, учитывая состояние вашей конторы, мы знаем, почему вы так рады нас видеть…»

Внутри поместье выглядит еще более эффектно. Стены, мебель, каждый предмет просторного холла рассказывают историю компании и ее основателя. Увлекаясь путешествиями и сбором растений для гербария, Шарль Дебрей стал первым потребителем созданных им дорожных сумок, кофров и чемоданов. Он составил себе определенную известность в морских портах, а затем и в аэропортах, но богатство семье принес его сын Александр, отец Албан, благодаря своим знаменитым дамским сумочкам. Стены холла можно рассматривать, как витражи собора: здесь представлена вся семейная эпопея. Дебрей умеют себя преподнести.

— Мадам Дебрей подойдет через секунду. Она принимает журналистку.

— У нас мало времени, — уточняю я.

Он исчезает. Мадам Бержеро наклоняется ко мне и шепчет:

— Я видела фотографии в журналах, но живьем все гораздо красивее.

Ксавье, скрестив руки на груди, держится немного в стороне, готовый броситься на любого, кто посягнет на жизнь миллиардерши Ирины. Видимо, чтобы выглядеть еще солиднее, он не снял темные очки, хотя здесь намного сумрачнее, чем на улице. Я опасаюсь, как бы он не врезался в мебель.

Наконец появляется Албан Дебрей. Дорогой костюм, ослепительные драгоценности, походка завоевательницы:

— Мпибет, мадам Достоева.

Либо она говорит по-русски, и тогда мы пропали, либо она выучила всего одно слово, чтобы пустить пыль в глаза.

Женщины обмениваются долгим рукопожатием, оценивая друг друга. Мадам Бержеро держится ничуть не хуже наследницы. Булочница уводит у меня «Оскар» за лучшую роль. Я подхожу к ним:

— Мое почтение, мадам. Я Валентина Сергеева, личный секретарь и переводчица на время нашей встречи…

Она пожимает мне руку.

— Скажите вашей хозяйке, что я рада принимать ее в этих стенах, пропитанных историей. Я много о ней слышала. Мне нравятся женщины, умеющие брать судьбу в свои руки, и меня радует возможность нашего объединения.

С вдохновенным видом опытной переводчицы я лопочу что-то нечленораздельное как можно тише, с приблизительным акцентом. Мадам Бержеро удовлетворенно кивает. Теперь я точно уверена, что потеряла «Оскар».

Мы проходим в элегантный кабинет хозяйки поместья, где нас уже ждет Софи. Никогда не забуду выражения ее лица, когда она увидела нас троих: булочницу, сварщика и свою чокнутую подружку. В этот момент она напомнила мне конкистадора, впервые узревшего храм инков. Или мужа, обнаружившего в первую брачную ночь, что его жена — трансвестит.

Нас представляют друг другу, словно мы незнакомы. Настоящее испытание. Мы обмениваемся общепринятыми фразами. Все ведут себя достойно: пресса великолепна, русские не отстают, дамские сумочки тоже. Софи делает снимки, мадам Дебрей проявляет чудеса любезности. Затем Софи вежливо, но быстро отправляют восвояси. Она была гениальна. Я уверена, что дешево не отделаюсь, когда мы останемся с ней вдвоем.

Мадам Дебрей усаживает нас напротив письменного стола. В мягких креслах мы оказываемся сидящими чуть ниже, чем она сама. Так хозяйка поместья незаметно доминирует над нами, заняв место под огромным портретом своего отца. Ксавье остается стоять на заднем плане.

— Может быть, ваш телохранитель подождет в гостиной?

— Невозможно, — категорично отвечаю я. — Это не соответствует нашим нормам безопасности.

— Но здесь мадам Достоевой нечего опасаться…

— Мы не отступаем от этого правила.

Мадам Дебрей смиряется и протягивает нам две кожаные папки, специально изготовленные для нашей встречи ее лучшими специалистами.

— Здесь вы найдете ключевые позиции по предприятию и нашим проектам. Насколько мы поняли, мадам Достоева готова инвестировать в предметы роскоши.

— Она приехала в Европу, чтобы провести встречи и оценить обстановку, после чего отправится на другие континенты. И только тогда примет решение.

— Понимаю.

И хозяйка поместья начинает презентацию своей компании. Она явно отрепетировала это шоу и выглядит очень убедительно. Меня тревожит, как бы мадам Бержеро не выдала нас, отреагировав на слова, которые не должна понимать, но она держится превосходно. Я регулярно наклоняюсь к ней, чтобы прошептать невесть что на ухо, после чего она с важным видом кивает. Сзади я чувствую успокаивающее присутствие Ксавье.

Албан Дебрей предупредительна, вежлива, улыбчива — все, чем она не является на самом деле. Чего не сделаешь ради того, чтобы пополнить свои счета и продолжать жить на широкую ногу…

Мадам Бержеро пробегает глазами документы, составленные на английском языке, и отмечает параграф о собственных средствах предприятия. Она склоняется ко мне и шепчет:

— Похоже, здесь несостыковка. Попроси у нее разъяснений.

«Что вы делаете? Мы здесь не для аудита. И откуда у вас эти экономические замашки? Я думала, вы так шутите просто для того, чтобы поставить на место Мохаммеда!»

— Мадам Достоева желает получить разъяснения по параграфу шесть, второй абзац.

Албан Дебрей неловко смеется:

— Сразу чувствуется финансовая хватка! Эта цифра, должно быть, снижена за счет покрытия расходов, связанных со спадом производства. Нет причин для беспокойства.

Я перевожу. Мадам Бержеро делает мне знак наклониться:

— Такое объяснение недопустимо, поскольку на предыдущей странице она уже покрыла все отрицательные суммы из прибыли. Она не может проводить их дважды. Это мошенничество.

«Я вне себя от изумления. Продавая свои круассаны, мадам Бержеро вполне может рассчитывать на Нобелевскую премию по экономике».

— Проблема? — обеспокоенно спрашивает Албан Дебрей.

— Ничего серьезного. Мадам Достоева просто заметила мне, что мы можем свести вас с более опытным финансовым консультантом, чем тот, что составлял эти документы…

Мадам Бержеро кивает: «Да, да!»

Я сейчас хлопнусь в обморок. К счастью, Албан ничего не замечает и продолжает рассказывать о своей компании. Через двадцать минут я демонстративно смотрю на часы:

— Прошу прощения, но у нас очень плотный график. На сегодня назначена еще одна встреча, довольно далеко отсюда, по поводу возможной покупки двух тысяч гектаров элитного виноградника.

Мадам Дебрей не смеет настаивать. Я добавляю:

— И поскольку мы не успеваем посетить ваши знаменитые мастерские, мадам Достоева хотела бы взглянуть на музей, в котором собраны все ваши сокровища.

— Торжественное открытие состоится через два дня. Я рассчитывала пригласить вас на это мероприятие. Мадам Достоева могла бы стать почетной гостьей на ужине, разрезать ленточку вместе со мной и даже остаться на несколько дней. Она может жить в поместье.

— Это очень любезно с вашей стороны, но первого ноября мы должны быть в Соединенных Штатах на благотворительном обеде с президентом.

— С президентом… Понимаю. Послушайте, если вам это доставит удовольствие, я могу сама показать вам музей прямо сейчас. Там еще не все готово, но коллекции уже на своих местах. Я оставлю вас на минуту, чтобы организовать это для вас.

72

Ведя нас по коридорам своей резиденции, Албан Дебрей говорит без умолку. О своей жизни, о благодарных женщинах, рассказывающих, как сумочки этой марки изменили их жизнь, об отвратительных подделках, о новых разработках, одна из которых — чехол для жетонов продуктовых тележек… Как увлекательно. Я рассеянно слушаю ее болтовню, ощущая себя атлетом перед выходом на арену стадиона. В конце коридора меня ждет витрина номер семнадцать. Не знаю, что мне придется делать, метать ядра или бороться, но это неизбежно закончится спринтом, переходящим в бег на большие дистанции. Нечто вроде триатлона в исполнении Жюли. Надеюсь, в семнадцатой витрине не находится слишком тяжелая драгоценность или маска из массивного золота, иначе я не смогу с этим бежать. Как бы там ни было, я полна решимости завоевать медаль за двадцать четыре часа до того, как Рик в свою очередь выйдет на арену. Это моя главная цель, вершина моей карьеры. Я обгоню его на финише и подарю ему свою победу.

Мы попадаем в коридор, по которому в музей будут входить посетители. Паласы еще накрыты целлофаном. С навесного потолка свисают провода. Даже если искушение будет велико, я навсегда запомнила, что их НИКОГДА нельзя брать в рот. Проход загромождают стремянки и инструменты. Чувствуется, что из помещения в срочном порядке убрали всех рабочих, чтобы освободить для нас место.

На стенах вывешены фотографии, видимо, для того, чтобы ввести посетителей в нужное состояние, прежде чем они проникнут в святая святых. Шарль Дебрей во время своих путешествий, Шарль Дебрей или его сын, позирующие со знаменитостями, кумирами прошлых десятилетий и сильными мира сего. Выставлены напоказ и легендарные рекламные кампании. Актеры, певицы, спортсмены — все рано или поздно приобщились к модной кожгалантерее. На некоторых снимках видна и сама Албан в обществе известных людей. Могу поручиться, что она вывесит сюда одну из фотографий, сделанных Софи, если мадам Достоева соберется приехать к ней снова…

Тем временем хозяйка поместья продолжает экскурсию:

— Для публики, которая будет приходить в музей, отведен специальный вход в поместье. Парковка на сто мест, магазин со всякой мелочью по разным ценам… Так сказать, мерчандайзинг.

Мы входим в большой холл, ведущий в три разных зала музея. Трое вооруженных охранников стараются держаться как можно незаметнее. Я невинно интересуюсь:

— Должно быть, это место отлично охраняется?

— Мы используем все последние технические новинки. Видеонаблюдение ведется с самых подступов к поместью. Мы можем заблокировать все здания менее чем за четыре секунды.

«Удачи тебе, Рик, с твоей дрелью…»

Мы пересекаем два зала поменьше, где представлены различные технологии производства. На территории площадью в двадцать три мои квартиры они объясняют нам, как делаются дамские сумочки…

Мадам Бержеро шепчет мне:

— Мне нужно в туалет…

— Мадам Достоева хотела бы знать стоимость вашей экспозиции.

— Вся коллекция застрахована на сумму двадцать шесть миллионов. Но некоторые вещи просто бесценны. У нас, например, есть исторические образцы багажных изделий, а также эксклюзивные драгоценности из коллекции, собранной моим дедом. Мой отец ее значительно обогатил, и я в свою очередь продолжаю его дело. Вы сами сейчас все увидите.

И вот мы стоим на пороге самого просторного зала. Мне кажется, я узнаю контуры плана из папок Рика. Албан раскидывает руки, словно жрица в трансе:

— Мы находимся в сердце нашего музея. Мой дед и отец были бы так горды…

Глухие стены, низкий потолок, множество точечных светильников, создающих изысканную атмосферу, но, конечно, и камеры с детекторами повсюду. Дверь бронированная. Этот зал — настоящий сейф. Витрины в нем расположены продуманно. На каждой стоит временная карточка с цифрой.

В витрине номер один выставлено несколько экспонатов из потрепанной сафьяновой кожи: папка, бювар и украшение для стола.

— Эти предметы находились на столе английских монархов. Они были подарены королевскому дому одним моим предком, а позже отец выкупил их на одном из аукционов в пользу Короны.

Я пытаюсь разглядеть семнадцатую витрину. Напряжение нарастает. Если мне придется убегать, это можно будет сделать только через единственную дверь зала. В холле меня поджидают три охранника. Если я буду выглядеть спокойно и естественно, они вряд ли осмелятся меня задержать.

Витрина номер шесть: первое колье. Эффектное сочетание бриллиантов и изумрудов. Великолепно. Витрина закрыта, на черной бархатной подставке мигает красный огонек. На стоимость одного этого колье мы с Риком могли бы прожить остаток наших дней.

Витрина номер десять: дорожная сумка с секретными отделениями, изготовленная специально для знаменитого танцора и хореографа Владимира Таркова, который возил с собой священную реликвию — кусочек вуали святой Клотильды. Тарков считал его своим талисманом и перед выходом на сцену всегда целовал.

Витрина номер двенадцать: чемодан, в котором тело аргентинского диссидента Пабло Хуменьеса бросили в реку Паранд в Росарио.

— Если вы наклонитесь, — говорит мадам Дебрей, — то сможете увидеть на внутренней поверхности чемодана пятна крови и царапины от ногтей, которые он оставил, когда пытался выбраться. Должно быть, он сильно мучился, пока не захлебнулся.

Я уже вижу витрину номер семнадцать, но никак не могу понять, что в ней выставлено. В четырнадцатой и пятнадцатой представлены драгоценности, куда более крупные и дорогие. Есть даже яйцо Фаберже, как в Лондоне.

Наконец мы подходим к цели нашего визита: витрине, к которой так страстно стремится Рик. Увидев ее содержимое, я впадаю в шок. Здесь лежит лишь старая дамская сумка. Вряд ли Рик нацелился на нее. Мне необходимо все выяснить. Я делаю над собой нечеловеческое усилие, чтобы спросить непринужденным тоном:

— Ваш музей просто восхитителен. Мне очень нравится расположение витрин. По какому принципу вы распределяете экспонаты?

— В основном по наитию. Мы долго размышляли об оформлении этого зала, но до сих пор каждый день что-то корректируем.

Я так и думала. Они в последний момент все поменяли. Какую драгоценность наметил себе Рик? Колье из шестой витрины? Я в недоумении застыла перед семнадцатой, не зная, что делать дальше. Ко мне подходит мадам Бержеро. Она чувствует, что меня что-то беспокоит, но не решается со мной заговорить. Албан стоит слишком близко и может услышать. Ирина Достоева разглядывает старую сумку вместе со мной.

— Это особенная вещь, — комментирует мадам Дебрей, — но, признаюсь, я долго колебалась, прежде чем выставить ее на всеобщее обозрение. Сначала мы планировали разместить здесь одну из наших самых красивых драгоценностей.

«Я уже это поняла, и ты даже не представляешь, в какой тупик меня поставила…»

— Неужели?

— Наш консультант по музеографии сказал, что здесь недостаточно представлена история производства, и я уступила. Это первая сумка, изготовленная в наших мастерских. Предок всех наших коллекций, основа нашего знаменитого продукта.

Я продолжаю стоять в полной растерянности, не зная, что делать дальше. Мадам Бержеро тоже в замешательстве. Мадам Дебрей это замечает:

— Похоже, вас привлекла эта вещь?

— Первый камень в воздвигнутом здании всегда вызывает волнение, — выдавливаю я из себя.

Албан, похоже, колеблется:

— Если это доставит удовольствие Ирине, я буду рада подарить ей эту сумку.

— Вы очень любезны, но мадам Достоева не имеет обыкновения принимать такие дорогие подарки.

— Она как будто очарована этой сумочкой… Спросите, что она об этом думает. В любом случае я собиралась подарить ей нашу последнюю модель… Так пусть она возьмет первую! Если мы объединимся, она по праву будет иметь доступ к нашему наследию.

Я перевожу. Мадам Бержеро в шоке. Не дожидаясь ответа, мадам Дебрей подает знак в ближайшую видеокамеру. Она показывает на витрину. В ватной тишине раздается щелчок. Эта коллекция неприступна. Не знаю, какую драгоценность рассчитывает украсть Рик, но ему это в любом случае не удастся.

Албан Дебрей открывает бронированную витрину и достает сумку. С почтительным полупоклоном она протягивает ее мадам Бержеро:

— Возьмите это скромное напоминание о нашей первой встрече. И пусть оно не обязывает вас ни к чему, кроме долгой взаимной дружбы!

Я с горем пополам перевожу. В голове у меня полный кавардак. Что я скажу Рику? Какую победу ему преподнесу? Если он все равно попытается сюда проникнуть, несмотря на мою разведку, его схватят. Мой план рухнул. Я его не спасла. Не обошла на финише. И теперь окончательно понимаю, в какую западню он собирается броситься. Каким бы ни был исход, я его потеряю. В случае провала его посадят в тюрьму. Если, несмотря ни на что, ему удастся осуществить задуманное, он все равно сбежит без меня, поскольку я не сумела внушить ему доверие.

Мне нужен другой план, чтобы избежать катастрофы. Единственное, что мне приходит сейчас в голову, — это оглушить Рика и связать, чтобы помешать ему совершить преступление. А потом всю жизнь держать его взаперти. Я рассчитываю на стокгольмский синдром, чтобы по прошествии нескольких лет он все-таки меня полюбил.

73

Ксавье довез нас до булочной. На обратном пути они с мадам Бержеро, испытывая одновременно облегчение и гордость, смеялись и комментировали комедию, которую только что разыграли. Я не произнесла ни слова.

Софи ждала нас на тротуаре. Завидев огромную машину, Мохаммед вышел из своей лавки. Поняв, что это мы, он принес мне три моих письма.

— Все прошло нормально?

— Неприятностей ни у кого не будет, и это уже хорошо.

— Однако вид у тебя нерадостный.

— Нет повода для радости.

— Вот твои письма. Не знаю, что в них, но, судя по получателям, я рад, что мне не пришлось их отправлять. Отклей марки, прежде чем разорвать письма.

— Спасибо, Мохаммед.

Я чмокаю его в щеку.

Софи набрасывается на меня:

— Ну что?

— Ничего. У меня нет ни единого карата для Рика.

— Что ты будешь делать?

— Понятия не имею.

Я обнимаю ее.

— В любом случае я никогда не забуду, что ты для меня сегодня сделала. Если у меня есть сестра на этой планете, то это ты, моя старушка.

Я прижимаю ее к себе так сильно, словно больше никогда не увижу.

— Да что с тобой творится? Мы все-таки провернули эту аферу. И это был не пустяк! Скажешь своему парню, что ты попыталась ради него сделать невозможное, и не твоя вина, что это безнадега.

«Безнадега, как и моя жизнь».

— Софи, не удаляй, пожалуйста, свои фотографии. Пусть останутся на память.

— Не волнуйся, я их увеличу и буду тебя шантажировать.

— Гнусная вымогательница.

— Подлая воровка.

— Я тебя люблю.

Теперь она меня обнимает. К нам подходит Ксавье:

— Жюли, прости, но мне пора возвращаться на работу. Я здорово опаздываю.

Я заключаю его в объятья. Этот тротуар все больше напоминает вокзальный перрон, где происходят душераздирающие прощания.

— Ксавье, спасибо тебе за все. Твоя машина — настоящий шедевр, а ты золотой парень.

— Нет проблем, это было здорово. Не знаю, чего именно ты добивалась, затеяв эту комедию, но надеюсь, ты нашла, что хотела.

— Ваша помощь, то, как вы рисковали ради меня, — вот самое важное сокровище, которое я нашла в этом музее.

Я целую его от всего сердца.

— Мне невероятно повезло, что у меня такие друзья, а я — просто идиотка, что хочу большего.

Сейчас я разрыдаюсь, уткнувшись в его костюм. Он обнимает меня за плечи своими большими руками.

— Жюли, если Рик сам не поймет, какая ты фантастическая девчонка, я открою ему глаза парой пинков.

Мы расстаемся. Ксавье и Софи садятся каждый в свою машину. У Софи она почти такая же широкая, как у Ксавье. Странный кортеж, сигналя, исчезает в конце улицы.

Мы с мадам Бержеро остаемся одни на тротуаре.

— Это еще не все, моя девочка, — говорит экс-миллиардерша из России. — Нам пора приниматься за работу.

— Не знаю, как вас благодарить.

— Я ничего такого не сделала. Самым сложным было сдерживать свой мочевой пузырь.

Мне хочется обнять ее, но я не осмеливаюсь.

— Можно задать вам один вопрос?

— Конечно, но поторопись, скоро закончатся уроки в школе…

— Почему вы согласились ввязаться в эту безумную аферу?

Она задумывается, затем тихо произносит:

— Понимаешь, Жюли, Бог не дал мне детей. Я знаю тебя давно, и твой приход в булочную пошел на пользу всем, особенно мне. Ты напоминаешь мне дочку, которую мы с Марселем хотели бы иметь. Поэтому сегодня я за один раз совершила все безумные поступки, которые родители совершают ради своих детей. А теперь беги, открывай магазин.

Мадам Бержеро поправляет свое манто и прическу. Нет, она не просто похожа на знатную даму, она ею является.

74

Глядя на вещи и людей, я всегда сознаю, что когда-нибудь их потеряю. Мой план позорно провалился. И все же я зайду к Рику, чтобы рассказать ему о своей попытке. Не думаю, что это изменит ситуацию. Мне достаточно вспомнить его последний взгляд, чтобы снова ощутить страх.

Я стучу в его дверь. Не сразу, но она приоткрывается.

— Жюли, я же сказал, что встретимся позже.

— Я знаю, Рик. Я очень хорошо помню все, что ты сказал. Но мне нужно поговорить с тобой сейчас. Потом я тебя никогда больше не побеспокою.

Сбитый с толку, он впускает меня, предупредив:

— У меня мало времени.

«Кто бы сомневался».

— Кто бы сомневался, учитывая, что ты задумал.

Он удивленно приподнимает одну бровь.

— Что ты хочешь сказать?

— Я знаю, что ты собираешься пробраться в поместье Дебрей, чтобы ограбить его.

Он бледнеет.

— Ты хочешь взломать витрину номер семнадцать.

— Жюли, что ты несешь?

— Не перебивай меня, пожалуйста. Потом ты больше никогда обо мне не услышишь. Я просто пришла тебя предупредить, что эта витрина пуста. Там больше нет никаких драгоценностей. Ты также должен знать, что тебе никогда не удастся проникнуть в этот зал. Он защищен бронированной дверью, охранниками и напичкан электронными системами.

Рик подвигает стул и опускается на него. Я остаюсь стоять и продолжаю:

— У тебя нет никаких шансов, Рик. Не знаю, что именно ты хочешь украсть, но тебе это не удастся. Я даже хотела предложить тебе свою помощь. Ради тебя я была готова карабкаться по вентиляционным трубам или сидеть в засаде, но это бесполезно.

— Откуда ты все знаешь? Когда ты так хорошо изучила это место? Ты что, на них работаешь?

— Нет, Рик. Я побывала там сегодня днем, ради тебя. Все осмотрела. Все увидела.

— Господи, да как тебе это удалось?

— Неважно. Главное, что я смогла убедиться на месте в невыполнимости твоей затеи. Рик, ты можешь меня бросить, но я умоляю тебя, откажись от этого безумного плана.

Он недоверчиво смотрит на меня:

— Зачем ты это сделала?

— Потому что я люблю тебя, Рик. Потому что я предпочитаю рискнуть всем, что у меня есть, с тобой, чем притворяться счастливой без тебя. Если ты исчезнешь, вместе с тобой уйдет моя жизнь. В ней больше не останется смысла. Я не знаю, зачем ты хочешь выкрасть эти драгоценности, и признаюсь тебе, что этот вопрос мучает меня уже не один месяц. Но я знаю тебя, я знаю, какой ты. Я вижу твою суть, когда ты разговариваешь, бегаешь, даже когда спишь.

У меня не получится сдержать слезы.

— Я многого не знаю, Рик, но одно мне известно точно — если я тебя потеряю, моя жизнь больше никогда не будет прежней. Как если бы я упустила шанс, который дала мне судьба. Я могу любить целый мир при условии, что тебя я буду любить любовью, не похожей ни на какую другую. Я готова все бросить, все потерять, чтобы жить рядом с тобой.

Он опускает голову, но я еще не закончила:

— Раз уж я так далеко зашла, Рик, признаюсь тебе во всем. Я застряла в твоем почтовом ящике только потому, что хотела узнать, кто ты. Каждый раз, когда ты что-то говоришь, это отпечатывается в моей памяти. Я помню каждый твой взгляд, каждый твой поцелуй. Если бы ты знал, сколько раз я надеялась, что ты обнимешь меня…

Он обхватывает голову руками и вздыхает.

— Почему ты мне раньше об этом не говорила?

— Потому что боялась! Боялась тебя потерять, боялась, что ты оттолкнешь меня! Кстати, вот, на прощанье я принесла тебе маленький сувенир из музея.

Я роюсь в целлофановом пакете, который до сих пор прижимала к груди, словно спасательный круг.

— Ты подарил мне мужской свитер, поэтому, думаю, не обидишься, если я подарю тебе дамскую сумочку.

Я протягиваю ему старую сумку. Он изумленно смотрит на нее.

— Вот что лежало в витрине семнадцать. Не на что даже съездить на Багамы.

Он сидит неподвижно, не сводя взгляда с сумки.

— Ты не хочешь ее взять?

Я кладу сумку на стол перед ним. На глаза наворачиваются слезы.

— А теперь я ухожу. И никогда тебя не забуду.

Он протягивает руку и берет сумку. Голос его дрожит:

— Жюли, останься, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

75

Рик смотрит на меня, пытаясь побороть волнение. И начинает свой рассказ:

— Мои родители были скорняками на юге страны. Мы жили скромно. Мать вела хозяйство и брала работу у местных обувщиков. Отец проводил свои дни в глубине гаража, приводил в порядок салоны подержанных машин. Он некоторое время проработал на машиностроительном заводе, но ему казалось, что там его эксплуатируют. Тогда они с матерью решили оставаться бедными, но свободными. В перерывах между работой он делал мне игрушки из обрезков кожи, кобуру для моих пластмассовых револьверов, фантастических животных, необычные наряды. Я обожал за ним наблюдать. Именно благодаря отцу я понял, что работа порой может быть выражением любви. Нужно было видеть, как он просовывает под большие иглы куски кожи, наносит на них краску, наводит глянец мягкой тряпкой, разглаживает ладонью… Однажды мои родители услышали про конкурс для одной крупной компании. Речь шла о том, чтобы придумать дамскую «сумочку будущего» — то есть абсолютно новую модель. Отец с матерью вложили в это всю душу, объединив свои таланты.

Рик нежно кладет руку на старую сумку, словно лаская, гладит ее.

— Жюли, ты, сама того не зная, принесла мне то, что я хотел забрать. Воспоминание. Доказательство.

Он встает и идет за лезвием. Осторожно открывает сумку и, волнуясь, начинает отпарывать ветхую подкладку.

— Мои родители создали этот образец для Александра Дебрей. Он так и не заплатил им за работу. Сказал, что свяжется с ними позже. Больше они о нем не слышали. Несколько лет спустя, листая какой-то журнал у врача, моя мать наткнулась на рекламу, расхваливающую точную копию их детища. Это уже история, но факт остается фактом: семейство Дебрей разбогатело благодаря тому, что создали мои родители. По сути, ограбив их. Отец не вынес этого удара. Меньше чем через год он скончался от рака. У матери не было сил бороться. Она полностью посвятила себя мне, но постепенно угасала. Я поклялся отомстить, восстановить их честь и истину, начать судебный процесс, на который они не осмелились.

Он приподнимает подкладку. Под ней обнаруживаются сделанные чернилами подписи Шанталь и Пьетро, а также маленький рисунок собаки и детская подпись — Рик. Рядом виднеется надпись: «Пусть эта сумка наконец принесет нам удачу». У Рика в глазах стоят слезы.

— Теперь ты знаешь все, Жюли. Я приехал сюда, чтобы забрать то, что принадлежало моим родителям, и предать правосудию тех, кто их убил. Я не думал, что встречу тебя. В какой-то момент я даже решил, что смогу отказаться от мести, чтобы жить с тобой, но обещание, данное родителям, было сильнее. Поэтому я все-таки готовился к ограблению, хотя сердце мое разрывалось между ним и тобой.

— Теперь тебе не нужно этого делать.

— Нет. Благодаря тебе и твоей смелости.

— Что будешь делать дальше?

— Расскажу историю в прессе, подам в суд, надеюсь, меня услышат.

Рик выглядит обессиленным. Словно напряжение, мучившее его столько лет, наконец ослабло. Он смотрит на меня:

— Мне хочется плакать, петь, наброситься на тебя и расцеловать.

«Я не люблю, когда ты плачешь. Я слышала, как ты поешь на свадьбе Сары, и мне это тоже не очень нравится. А вот последнее, пожалуй…»

— Жюли, ты согласна жить со мной?

«Да!!!»

— Да!

Остальное касается только нас, но я все же хочу вам сказать, что желаю всем испытать хоть однажды то, что я чувствовала в этот момент. Должна также признаться, что теперь мы можем преподать урок кошкам и что, в отличие от них, нам не нужны кусты. Несмотря на все, что мы говорим себе, когда дела идут плохо, жизнь — наша самая большая удача. Время девять часов двадцать три минуты, и я снова живу.

76

Знаю, что вы сейчас скажете, но, клянусь вам, это не я. В прошлый понедельник, когда подлый менеджер, обманувший несчастных африканцев, только что помыл свою любимую машину с откидным верхом на станции техобслуживания, невесть откуда выскочил какой-то тип в капюшоне и вывалил ему на голову ведро с собачьим дерьмом, когда тот уже собирался трогаться. Нападавший скрылся, никто не смог его опознать. Салон автомобиля вычистить невозможно. Я здесь ни при чем. Я, конечно, рассказала о своей идее друзьям, поэтому в списке подозреваемых фигурируют Ксавье, Стив, Рик и даже Софи, но я пока не знаю виновного.

Я снова учусь на заочном, и мадам Бержеро помогает мне по экономике. Они с Мохаммедом больше не ругаются — с тех пор как его срочно госпитализировали с каким-то недомоганием, а она помчалась к нему в больницу. Им уже не с руки притворяться, иначе все поднимут их на смех. Жюльен и Дени утверждают, что это наверняка закончится совместной жизнью.

Мы больше никогда не видели месье Калана. Тео, сын продавщицы книг, немного успокоился, с тех пор как завел себе подружку, и его мать чувствует себя лучше. Лола продолжает совершенствоваться в игре на фортепиано, у нее концерт через три недели. Мы все планируем туда пойти.

Албан Дебрей согласилась урегулировать спор мирным путем, чтобы замять скандал, который еще больше ослабил бы ее компанию. Через месяц в музее появится новая витрина, которая расскажет о родителях Рика и их работе.

На праздники Софи едет в Австралию. Отец Брайана скончался. Софи сочувствует Брайану, но со стыдом признается, что не может не радоваться его намерению переехать к ней.

Лена попала в автомобильную аварию, но с ней все в порядке. Эксперты говорят, что ее грудь спасла ей жизнь. Я уже не знаю, что и думать.

Жеральдина беременна от Мортаня. У нее жуткий токсикоз, ее все время тошнит. В банке стоит запах рвоты, даже клиенты жалуются. Последний раз ее вырвало на папоротник Мелани. Разумеется, я напомнила ей, что ребенок — это чудо.

Что касается меня… Что вам сказать? Возможно, однажды кто-то будет смеяться, увидев на почтовом ящике — «Жюли Пататра». Но мне на это плевать. Рик со мной. Каждый вечер я ложусь спать на час позже него, потому что хочу еще немного на него посмотреть. Он именно тот, кто мне нужен. Он помогает мне узнать себя. Понимаю, что жизнь — непростая штука, что в ней всегда будут кретины, циники, испытания и несправедливости. Я знаю, что редко все получается так, как должно быть, но в глубине души верю, что сообща мы сможем справиться.

Здоровья вам! Любви! Рискуйте! Никогда не сдавайтесь! С любовью, Жюли.

P.S. Не позволяйте кошкам убедить вас, что перуанские шапки вам к лицу.

И В ЗАВЕРШЕНИЕ…

Я помню одну из последних бесед со своим отцом, когда мы сидели под липой в Ло, а перед нами расстилалась долина. Его слова глубоко запали мне в душу: «Мужчины по сути своей глупы, а женщины — безумны, но когда они встречаются, из этого порой выходит что-то хорошее».

На протяжении жизни я не раз убеждался в его правоте.

Поскольку я приемный сын, мне хорошо известно, что не только узы родства бывают крепкими. Дорогие мне люди, как в семье, так и среди друзей, каждый день это подтверждают. Я знаю, что этот мир не ждет меня с распростертыми объятьями и что лучший способ не оставаться одному — это приносить пользу.

Я занимаюсь своим ремеслом, чтобы встречаться с людьми. Надеюсь, что я их развлекаю, удивляю и время от времени делюсь с ними взглядами, которые могут быть конструктивными. В целом я такой же, как все: амбициозный — не всегда обоснованно — и полон энтузиазма, хотя редко понимаю, с какого конца начинать. Я не из тех, кто бросит первый камень. Скорее, я его поймаю…

С самого детства я наблюдаю, слушаю и, помимо воли, почти никогда ничего не забываю. Поскольку меня усыновила одна семья, приняли другие семьи, а вы позволяете мне быть свидетелем ваших жизней, сегодня я безо всяких проблем могу стоять перед вами и говорить, что я слаб, что я несовершенен, но в конечном итоге мы с вами одной крови, и я всех вас — за редким исключением! — люблю.

Должен признаться, что на моем жизненном пути меня поддерживали разные люди и почти всегда именно женщины не давали упасть или помогали подняться. Поэтому, дорогие дамы, эта история — для вас. Вы часто так любите нас, что не замечаете никого другого, а мы, к сожалению, бываем слепы, хотя ни один мужчина, достойный так называться, без вас ничего не добьется в своей жизни.

Спасибо, что проделали со мной этот путь до последней страницы. Каждая книга приносит мне новые встречи, новую поддержку, и этой силой, способной противостоять любой подлости и глупому цинизму, я хочу поделиться с вами.

От всего сердца вам, Жанин Бриссон, Мартин Бюссон, Матильда Булдуар, Мари «Мими» Камю, Сандрин Крист, Катрин Кост, Шанталь Дешам, Жеральдин Девожель, Жермен Френель, Элизабет Эон, Кати Лобауэр, Элен Ланжри, Габи Ле Поро, Гаэль Лепренс, Кристин Межеказ, Кристиан Миттон, Селин Тулуз, Иветт Тюрпен, Изабель Беаль-Тиньон, Катрин Вюрглер, я посвящаю эту книгу и благодарю вас. А также, конечно, Элен Бромберг, Алису Кутар, Жаклин Жиларди и Шарлотту Легардинье. Вы мои подруги, сестры, матери, восхитительные, потрясающие, иногда ненормальные (это папа говорит!), смелые, влюбленные, удрученные, потерянные, с бесконечным терпением, которого нам, мужчинам, никогда не понять, но без которого мы обречены. Поцелуйте от меня ваши замечательные семьи.

Спасибо Паскалю и Вилли Жоазену из восхитительной булочной-кондитерской «Слезы Осириса» в Сен-ла-Форе за то, что позволили мне узнать и понять еще больше. Спасибо Паскалю Баззо, Дельфин Ванхерсецке, Сандрин Жакен, Натали Вандекастили за их мнение и поддержку.

И тебе, Мишель, за нашу дружбу с детского сада, за шалаши, построенные в ближайшей рощице, за наш безумный хохот в минуты отчаяния, за твое успокаивающее присутствие в ключевые моменты моей жизни. Как забыть, что впервые о твоих сердечных проблемах я услышал, когда мы учились в начальных классах. Я играл со своими друзьями в полицейских и воров, а ты примчалась ко мне с воплем: «Жилу, Жилу, скорее веди меня к врачу, я беременна, Поль поцеловал меня в рот!» Из соображений конфиденциальности я изменил имя Паскаля Гулара на Поля.

Тебе, Сильвия, я бесконечно предан, несмотря на то что твой пятнадцатилетний медицинский опыт не помешал тебе разодрать мою спину, когда ты делала мне прививку. Мне очень дорог твой смех, твои рассудительные советы, твои замечания, пугающие нас всех, и твой взгляд, согревающий душу.

Тебе, Брижитт, я благодарен за твою позитивную и добрую энергию, которой ты нас наполняешь, за то, что ты — настоящий маяк моей жизни. Возможность говорить правду — самая главная роскошь нашей жизни, и с тобой никогда не было по-другому. Тебе, кто не боится ничего, кроме мух, кто может расхохотаться в самый неожиданный момент, поскольку ты знаешь, что на самом деле представляет собой жизнь, тебе я предлагаю продолжать идти вместе по этой жизни и по следующей, а там посмотрим.

Тебе, Анни, моей приемной маме, за твое тихое безумие, за твои усилия, которые почти всегда ни к чему не приводят, за твою неподражаемую индивидуальность, за те моменты, когда может случиться все, поскольку у тебя есть газ и спички. Если ты поторопишься, то еще успеешь закрыть дверцу холодильника, открытую два часа назад, пока этого не заметил Бернар. Спасибо, что ты есть.

Моей мамочке, которая, к сожалению, никогда не сможет прочесть этих слов и которая своим скверным характером, своими страхами, надеждами, сгоревшим картофельным суфле и колкими словами тоже выковала характер маленького мальчика, каковым я являюсь. Ты не придешь на воскресный обед, и меня это печалит.

Простите меня, милые дамы, но мне нужно также выразить признательность некоторым братьям по оружию.

Вам, моим друзьям, моей семье, Рожеру Балай, Патрику Базюйо, Стефану Бюссону, Стиву Креттенану, Жан-Луи Фокону, Мишелю Эону, Кристофу Лобауэру, Эрику Лавалю, Сэму Ланжри, Мишелю Легардинье, Филиппу Лепренсу, Марку Монмирелю, Эндрю Вильямсу. Ребята, пожалуйста, никогда меня не оставляйте. Если я окажусь один среди всех этих женщин, я пропал!

Соизику и Стефану — особая благодарность за вашу энергию, ваш юмор и ваши душевные качества, которые нас направляют. Как благодарить вас за этот незабываемый ужин, которым вы меня угостили в тот самый вечер, когда я пишу эти строки? Не думаю, что это случайность. Мы ели дыню под дождем, прямо перед тем как Стеф уронил мясо на землю… Это называется знаком. А если без шуток, спасибо за теплую дружбу, которую вы мне дарите так давно. Поцелуйте от меня Жан-Батиста и Ориан.

Тебе, Бернар, спасибо за то, что озаряешь мою жизнь, когда забываешь выключать свет в мастерской, за эти биологически чистые овощи, которые растут на радость голубям и воробьям и которые мы едим, если от них что-нибудь остается, за твои безумные идеи, которые порой расставляют все по местам, за все, чему ты учишь детей, меня самого, за все проведенные вместе моменты. В свое четвертое двадцатилетие ты имеешь полное право сбросить маску «сурового инженера, нервничающего из-за малейшей поломки», чтобы стать «чувствительным изобретателем, полным талантов и надежд», каковым ты и являешься. Я был уверен, что тележка в итоге поместится в багажник. Но хранить воду в треснутом контейнере…

Тебе, Томас, а также Кате и Филиппу. Спасибо за твое участие, поддержку, доверие. Не могу точно объяснить, что именно нас связывает, но это работает, и жизнь намного сноснее, когда мы можем рассчитывать друг на друга. Двигайся вперед, я постараюсь не отставать. Прости. Спасибо. Браво. Катя, тебе обязательно должны вернуть твою перуанскую шапку. Филипп, когда ты подрастешь и сможешь прочесть эти строки, спроси меня о своих родителях, мне будет что рассказать…

Тебе, Эрик, так как я считаю встречу с тобой одним из главных везений в моей жизни. Видя, как ты делаешь все эти более или менее дурацкие вещи, к которым нередко присоединяюсь сам, я испытываю бесконечную радость. Ведь нужно с кем-то смеяться над оплеухами, которые отвешивает нам жизнь. Когда однажды ты задашься вопросом, какой самый глупый поступок ты совершил в своей жизни, спроси меня: могу предоставить тебе список в алфавитном или хронологическом порядке, как захочешь. На букву «П» у меня есть «паук», а на «У» — «убийство», и, как ни странно, оба попадают на одну и ту же дату и время… Видишь, я двигаюсь вперед: перестаю рассказывать о твоих приступах гениальности, зато серьезно подумываю опубликовать то самое фото. Так что будь паинькой…

Гийому, своему сыну, подрастающему мужчине. Каждая секунда, которую мы проводим вместе, — настоящее богатство, кроме тех моментов, когда ты целишься в меня из своего автомата М4. Надеюсь, что волшебные алмазы Красной Панды сказали правду.

Хлое, моей дочери, молодой женщине, расцветающей с каждым днем все больше. Ты имеешь слишком много власти надо мной, и я сделаю все возможное, чтобы так оставалось всегда. Пиши, если хочешь, но главное — люби, и особенно если он не такой, как все…

Тебе, Паскаль, за то, что была так добра, что поменяла свою замечательную фамилию на мою, которая звучит не так красиво, но указана на нашем почтовом ящике. Спасибо, что ждала меня, помогала, направляла, подталкивала. Ты подсказала мне образ Жюли. Мой отец был прав: ты безумна, а я глуп, но нам повезло жить каждым днем, что происходит, когда такие люди, как ты и я, встречаются. Мяу!

И напоследок — тебе, читатель: я был счастлив писать эту историю в надежде, что она доставит тебе удовольствие. Для тебя я работаю каждое утро, когда куры и булочники еще спят, и это свидание я не пропущу ни за что на свете. Надеюсь, мы пройдем с тобой вместе часть пути. Моя жизнь, как и эта книга, в твоих руках. От всего сердца благодарю тебя.

Примечания

1

Бух! Хлоп! (фр.) — Прим. пер.

Content

Жиль Легардинье
НЕ ДОВЕРЯЙТЕ КОШКАМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

И В ЗАВЕРШЕНИЕ…

Примечания