Тарас Михайлович Рыбас

Синеглазая

Рассказ

I

Впервые Владислав Тобильский встретился с Оришей Гай летом 1942 года, в лагере военнопленных, на окраине Лисичанска…

Он сидел в тени под зданием бывшей шахтной конторы и тупо глядел на измученных, едва передвигающихся людей, когда у колючей загородки еврейского сектора лагеря появилась светлокудрая, тонкая, синеглазая девушка и наклонилась над раненым, почерневшим от боли и смертной тоски пленным. Раненый, глянув на нее, отвернулся.

Девушка достала из маленькой матерчатой сумочки простиранные старые бинты, флакончик с бесцветной жидкостью, осторожно промыла и перевязала рану. А потом легко поднялась, повела широкой бровью на седого, сумасшедшего еврея, бегающего за колючей проволокой, и, опустив голову, направилась к другому раненому, который лежал под старым разбитым тополем. «С этим посложнее, — подумал Владислав, — у него сломана ключица, нужен гипс…» — но с места не двинулся, продолжая наблюдать за действиями девушки.

— Больно, сестрица… — простонал раненый, — в груди горит…

Девушка молчала. Она внимательно разглядывала наскоро перебинтованную рану. Доброе, детское округлое лицо её стало суровым, полные, вишневого цвета губы плотно сжались, а глаза глубже запали в темную синеву глазниц.

— Если бы две маленькие дощечки… — проговорила она.

«Решение единственно правильное, — одобрил Владислав, — ничего другого не придумаешь в этих адских условиях…»

Товарищи раненого сразу же отыскали две дощечки и передали ей. Она молча приступила к делу.

Худое, продолговатое лицо раненого выглядело мужественным и спокойным, только боль расширила и округлила большие серые глаза. Тобильский отвернулся: он боялся людей с широко открытыми глазами.

«Кто разрешил ей делать перевязки?» — недоумевал Владислав. Сколько ни пытался ими заняться он сам, сразу же получал удар прикладом. А эта чистенькая девушка явилась специально, чтобы обрабатывать и перевязывать раны, и никто ее не бьет, не толкает…

Скорбно грудятся обломки металлического копра, и кажется, не только нога, но и все на этом разбитом шахтном дворе, спешно приспособленном немцами под лагерь, наполнилось давящей болью. Даже птицы сюда не прилетают. «А вот эта пришла, — с непонятным самому себе раздражением подумал Владислав и снова посмотрел на девушку, склонившуюся над раненым. — Всех не перевязать…» — решил он и отвернулся от нее.

Жара. На небе — ни облачка. Хочется пить. Потные, давно не мытые волосы слиплись. Тело гудит. Лучше думать о своем, хотя бы о прохладном леднике, который он заметил в еврейском секторе лагеря и вторые сутки разглядывал, медленно строя планы, как раздобыть кусочек льда. Там была желанная прохлада. За колючей проволокой. Если бы найти длинный шест с крючком и попытаться растолковать тому сумасшедшему… Неужели у него не бывает ни единой минуты просветления?

А пролезть под колючей проволокой нельзя, — опасно, охрана, конечно, начнет стрелять…

— Льда, нужно бы льда достать, — услышал Владислав голос девушки.

«Попробуй достань, тебе, видно, все здесь дозволено», — подумал Владислав, метнув на нее сердитый взгляд, и тут же увидал, как трое лагерников в изодранных солдатских гимнастерках, заросшие, грязные, измученные, но решительные, поднялись и направились к колючей ограде, отделявшей ледник. Видимо, многие так же, как и Владислав, думали о льде, и просьба девушки послужила толчком к тому, чтобы сразу несколько человек бросились ее выполнять. Один из них чуть приподнял слабо вбитый в землю кол, и внизу образовалась щель, достаточная, чтобы пролезть одному человеку. Владислав пугливо оглянулся, ища охранников, — вблизи никого не было. К троим смельчакам присоединились еще четверо. Вот один, затем второй, третий, четвертый… пролезли под колючей оградой и сразу же скрылись в провале полуразрушенного ледника. Вскоре оттуда выбрался первый, черноволосый, похожий на цыгана, и, поблескивая ослепительно белыми зубами, победно оглянулся на товарищей. Лицо его озаряла улыбка. Черными, цепкими пальцами он держал облепленные перегнившей соломой куски льда и кричал:

— Давай!.. Там много!.. А холод — как зимой!

Он радовался тому, что достал лед первый. И никто бы его теперь не смог отговорить от опасной затеи.

— Я передам, а ты еще… — предложил ему кто-то из стоявших возле ограды.

Черноволосый отдал добычу и снова нырнул в ледник.

Над сгрудившимися у ограды стояло жаркое солнце. Оно жгло, палило. Куски льда передавались из рук в руки, и счастливчики прикладывали остуженные льдом ладони к накаленным лицам.

Владислав приподнялся. С затаенным страхом он следил за происходящим. Минуты тянулись медленно. От напряжения в ушах стоял шум. Владислав наверняка знал, что каждую секунду в этот шум мог ворваться выстрел, затем второй, третий, смельчаки упадут у ледника, истекая кровью. Взглянул на девушку — она спокойно завернула кусок льда в обрывок плащ-палатки и положила на бледный, потный лоб раненого. «Одного спасает, десяток толкает под пули!» — чуть не крикнул Владислав и, с трудом поднявшись, захромал к ней.

— Я — врач, — сказал он, едва сдерживая волнение. — С медицинской точки зрения вы действуете правильно. Но ведь люди рискуют жизнью, доставая лед…

— Вы — врач?.. — спросила девушка и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Да, врач, хирург. Но не об этом речь сейчас, в эту минуту. Охранники их убьют, — он указал в сторону ледника, где суетились пленные.

Девушка нахмурилась. Она внимательно слушала его. В синих глазах ее Владислав не находил сочувствия.

— Верните людей, — прошептал он. — Только вас они послушаются… Теперь никто из них не думает о смерти. Каждый хочет добыть кусочек льда.

— Возможно… — тихо сказала девушка. — Вы, должно быть, не можете оказывать первую помощь раненым потому, что у вас ничего нет под руками… Я дам вам бинты и немного перекиси…

Она склонилась над сумкой. Владислав увидел на шее девушки плохо затянувшийся рубец от раны.

— Ничего другого нет, — сказала она, разгибаясь. — Наш госпиталь не пользуется централизованным снабжением… А вы тоже ранены?

— Мне не нужна ваша помощь… Возвратите людей, — потребовал Владислав.

— Что ж, попытайтесь это сделать вы.

— Меня они не послушают.

— Они должны подчиниться приказу командира. Среди них вы, должно быть, старший по званию, командир…

— Здесь нет командиров… Люди напрасно рискуют.

Девушка посмотрела в сторону ледника. Теперь глаза ее возбужденно блестели. Владислав не понимал, чего она хочет.

— Раненому необходим лед.

— Мало ли что необходимо каждому из нас.

— Если это необходимо, надо рисковать. Речь идет о жизни человека.

— Возможно, он не стоит тех, которые за него…

— Меня не интересует, кто он, — перебила девушка.

— Но они же рискуют. Пленные, безоружные…

— Мне когда-то говорили, что пленные остаются солдатами. Они и должны рисковать, как солдаты, — произнесла она, не глядя на Владислава.

— Погибнут… Глупо погибнут, из-за двух кусочков льда.

Не успел Владислав произнести эти слова, как послышался приближающийся собачий лай. Два огромных пса неслись к ограде. За ними бежали немцы, крича и размахивая плетьми.

Люди заметались. Всем удалось проскочить за ограду…

Лишь один, черноволосый, пропуская других, задержался, и два пса набросились на него в тот момент, когда он просунул голову в дыру под оградой. Они рвали его и без того изодранную одежду, грызли тело. Крик ужаса, лай и звериное рычание смешались в сплошной рев. Подскочившие немцы хохотали, улюлюкали, притопывали начищенными до зеркального блеска сапогами и размахивали плетьми.

— Тубо!.. Тубо!.. — вдруг крикнул кто-то.

Псы подняли окровавленные морды, отпустили несчастного, и он быстро, подгоняемый инстинктом самосохранения, пролез через дыру, поднялся, пробежал несколько шагов и упал, истекая кровью.

Девушка бросилась к нему. За ней сразу же захромал Владислав. Он грубо взял девушку за руку, когда она наклонилась над пострадавшим, поднял и оттолкнул.

— Идите отсюда! Он и без вас сможет умереть.

Девушка повернулась и пошла из лагеря, провожаемая молчанием. Раздобытый такой дорогой ценой лед таял в руках, о нем забыли. А распластанный на твердой, усыпанной угольным штыбом земле человек постепенно затихал…

Девушка споткнулась и чуть было не упала. Но ее заботливо поддержали и проводили к выходу из лагеря. Владислав видел это и не понимал, почему у людей не было обиды на нее — виновницу, как ему казалось, всей затеи со льдом, кончившейся так трагически.

II

В тот же день, когда солнце скрылось за плоской шиферной крышей здания шахтной конторы, к Владиславу Тобильскому подошел охранник в черной гимнастерке, плотно облегавшей сильные плечи.

— Ты, говорят, доктур? — спросил он, тыча винтовочным дулом в грудь.

— Да, я доктор, — сразу же ответил Тобильский, чувствуя, как холодный металл разливает мороз по телу.

— Вставай, живо, — приказал охранник.

Владислав поднялся. Ноги противно дрожали. Потрескавшиеся губы скривились в жалкой улыбке — он не знал, что его ожидает и чем можно защититься от охранника.

— Иди! — скомандовал тот грубо и ткнул Владислава дулом в бок.

Владислав заспешил, навалился сгоряча на раненую ногу и вскрикнул от боли. Сидевшие рядом пленные повернули головы в его сторону. Серые их тела сжались в плотную массу. Напряженная тишина вздрогнула от единогрудого вздоха. Охранник услышал, повел глазами вокруг и закричал, ободряя себя:

— Иди, говорю! Марш!

Сгорбившись, Владислав захромал к выходу из лагеря. Ему не хватало времени и сил, чтобы оглянуться на товарищей: он беспрерывно повторял про себя: «Выдала, выдала… а на вид красива и добра… Разве что-нибудь поймешь в этой жизни? Выдала… Мстит за то, что выгнал из лагеря. Черт меня дернул… Видел же, чистенькая, сытая. Рана на шее — не в счет. Служит немцам… Выдала… И сразу заговорила о звании… Заставят служить, а потом убьют…»

Они шли около получаса и оказались возле одноэтажного длинного дома из серого камня-песчаника. Окна в доме были целы и занавешены белыми занавесками. Двери плотно прикрыты. Дорожка, ведущая к входу, посыпана желтым песком. Дом и двор выглядели так, словно война прошла очень далеко от этого места.

Но Владислав с опаской оглядывался вокруг: он не верил в чудеса, в существование каких-то тихих, обойденных войной домов, и чувство обреченности все больше овладевало им. Он остановился в нерешительности: «Тюрьма или душегубка?»

— Чего стал? Иди! — грубо приказал охранник, для острастки басовито покашливая.

Владислав оглянулся — толстые губы, свидетельствовавшие о грубости натуры, черные, продолговатые глаза не обещали ничего доброго. Он захромал по дорожке, слыша за собой твердые, уверенные шаги, дрожащей рукой открыл дверь и вошел в полутемный коридор, куда свет проникал из верхнего наддверного оконца.

Открылась дверь, и навстречу вышла та самая девушка, которую он видел в лагере.

— Пройдите сюда, — сказала она и посторонилась, пропуская Владислава вперед.

Он не удивился ни ее появлению, ни ее суровому тону, ни тому, что охранник сразу же исчез, как только она появилась.

Владислав прошел в чистую, светлую комнату. В нос ударил специфический больничный запах йодоформа.

— Вы здесь работаете? — спросил Владислав, чтобы о чем-то спросить и прибавить себе уверенности.

Девушка не ответила.

— Понимаю, конечно… — пробормотал Владислав, еще более растерявшись.

Его угнетала чистота комнаты, пугал загадочный вид девушки, сбивала с толку мертвая тишина, царящая в доме. «Она у них важная персона», — подумал Владислав о девушке. И эта догадка хоть немного успокоила, потому что была определенной.

— Вы можете здесь переодеться, — услышал он низкий, приглушенный голос девушки и робко посмотрел на нее. — Там — умывальник, одежда и халат, — девушка указала на дверь, которую он сразу не заметил. — Потом возвратитесь сюда.

Здесь она выглядела хозяйкой. Строгий, независимый вид делал ее старше. Речь ее была короткой, отрывистой, похожей на речь перегруженных работой штабистов или не допускающих возражений ученых. Она внимательно посмотрела на Владислава, затем не спеша вышла из комнаты. Эта подчеркнутая суровая неторопливость так не соответствовала ее тоненькой, гибкой, подвижной фигурке, что Владислав готов был улыбнуться. Но удержался: он вспомнил о своем положении пленного.

«Что ожидает меня здесь?» — подумал Владислав, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться.

С минуту он прислушивался. В доме по-прежнему стояла мертвая тишина. Ни шумов, ни криков, ни приглушенного говора. Ничего лагерного. Ни запаха человеческого пота и прогнивших портянок, ни стонов раненых. Только тишина и неповторимый больничный запах свежего белья и йодоформа.

Владислав вздохнул. Больничный покой приятно волновал, заставлял отвлечься от настоящего, вспомнить далекое, почти сказочное прошлое, себя смеющимся и здоровым, друзей, юношеские надежды и свободу. Владислав, осмелев, прошелся по комнате, ощупал себя и даже прошептал несколько слов, чтобы услышать свой голос: «Я попал в больницу… я хожу по больнице…» С наслаждением сбросил он с себя изодранную гимнастерку. Потное, грязное тело казалось чужим. Только ноющая рана на ноге была собственной, потому что все время давала о себе знать. «Ничего, пройдет, — успокаивал он себя. — А здесь лучше, чем в лагере… И, главное, чистая, холодная вода!»

Под умывальником он мылся с давно не испытанным наслаждением. А когда надел шуршащий накрахмаленный халат, то и вовсе перестал думать о пугающей неизвестности, о том, что его, может быть, заставят здесь врачевать ненавистных немцев, а если вздумает отказаться, — расстреляют. В течение нескольких минут Владислав словно навсегда позабыл обо всем страшном, что его недавно окружало. Настрадавшись, человек не любит вспоминать о страданиях, даже если его новое положение кажется ему шатким и недолговечным.

Он хотел почувствовать себя в привычной обстановке и начал тщательно мыть руки, как всегда это делал, приступая к дежурству в своем госпитале.

Вдруг послышался легкий шум открывающейся двери и — тихие шаги. Плечи его сгорбились, тело напряглось. Он не оглянулся, он знал, что эта она.

— Как вас зовут? — спросил Владислав чужим, свистящим голосом.

— Ориша Гай, — ответила она быстро и объявила затем, отчетливо чеканя каждое слово: — Вам надо оперировать больного, и для этого вас сюда привели…

— А если я не захочу? — тихо и неуверенно произнес Владислав, поворачиваясь к Орише.

Лицо хозяйки больницы ничего не выражало, она будто не слышала Владислава и продолжала:

— Ваш пациент — важная персона. Отправлять его в немецкий госпиталь — поздно. Нужно оперировать здесь.

— Диагноз? — спросил Владислав, невольно поддаваясь тону ее голоса.

— Не знаю… Мне трудно ставить диагноз, — я медицинская сестра. Больной жалуется на резкие боли в области живота. Живот вздут, твердый…

«Очевидно, надо немедленно оперировать», — заключил Владислав. В нем пробуждался врач, хирург, вынужденный принимать быстрые и точные решения. Но обычной профессиональной собранности мешала тревога за свою судьбу.

— По чьей рекомендации я попал сюда? — спросил он.

— Не знаю… Но я подтвердила, что вы — хирург, — добавила она после паузы. — Мне кажется, для вас будет лучше…

Последняя фраза ободрила Владислава: в ней не было прежнего сухого, холодного тона. Однако он хотел все выяснить до конца.

— Если операция пройдет неудачно, меня расстреляют?

— Не знаю.

— Я рискую?.. Рискую, как тот несчастный, который добывал лед…

Ориша вздрогнула. Но лицо ее оставалось спокойным.

— Вы не уверены в своем умении? Хирург должен рисковать…

— Перчатки! — резко и вызывающе потребовал Владислав. В нем заговорило чувство врачебного долга.

Ориша стояла, отвернувшись к окну. Темный вечер покрывал синевой стекла. На их фоне белый халат также отдавал синевой. Синева казалась случайной и загадочной.

— Перчатки! — повторил Владислав.

— Перчаток нет, — ответила Ориша, поворачиваясь.

И теперь — синие глаза!

Все одно и то же, все один и тот же синий цвет!

Владислав обмяк: синева была неприятной, мучительной.

— Где операционная? — спросил он тихим, усталым голосом.

— Идите за мной, — сказала Ориша и пошла вперед. В комнате, освещенной сравнительно сильной аккумуляторной лампой, на узкой кровати лежал широкий, толстомордый немец. Глаза его были закрыты. Он глухо стонал. Владислав приблизился к нему, взял рыжеволосую руку, с трудом прощупал пульс. Затем придавил ладонью живот. Больной вскрикнул, открыл маленькие, свирепые глазки и уставился на Владислава. Врач обычно не успевает следить за такими мелочами, как выражение глаз больного. Но тут произошло необычное: маленькие, зеленоватые глаза показались Владиславу знакомыми. «Где еще я видел эти глаза?» — он на минуту задумался.

— Надо оперировать, — коротко повторила свое требование Ориша.

— Будем оперировать… — не сразу ответил Владислав.

Ориша вышла, чтобы позвать санитаров и с их помощью перенести немца на стол. Владислав, прищурившись, рассматривал лежащую на кровати тушу и спрашивал себя в десятый раз: «Где я видел эту свирепую скотину?» Он так силился припомнить обстоятельства, при которых встречался раньше с немцем, что не заметил, как больного перенесли на стол, и услышал голос Ориши только тогда, когда она потянула его за рукав.

— Да, начнем… — сказал Владислав погромче, чтобы заглушить стоны немца. — Дайте морфий. Скажите ему, пусть считает. Будете мне ассистировать.

Немец затих.

Владислав принялся за дело.

Вначале он словно забыл, где и что в действительности с ним происходит. Привычные движения, привычная обстановка. Но затем — неудачный поворот, шаг в сторону, резкая боль в ноге, и сразу же — возвращенная реальность. «Кого я оперирую?» — спросил себя Владислав, продолжая автоматически делать привычное.

— Скальпель… Зажимы… Следите за пульсом, — звучал его ровный, бесстрастный голос.

«Скорее всего я спасаю жизнь свирепому фашисту, — продолжал он рассуждать сам с собой. — И меня заставляет это делать синеглазая девчонка…»

Открылись внутренности. Пора начинать промывку брюшины… «Вот она, печень… Я могу обмануть и девчонку, и всех! — молнией пронеслось в голове. — Стоит чуточку задеть печень скальпелем, и через несколько дней немец умрет страшной, мучительной смертью. Да, да, операция пройдет успешно, больной вначале почувствует себя лучше, а потом наступит резкое ухудшение, и только специалист сможет определить причину смерти».

От одной этой мысли ему стало жарко. Частые росинки пота выступили на лбу. Рука со скальпелем поднялась, чтобы ловко скользнуть вблизи печени…

— Вытрите у меня пот, — резко произнес Владислав и опустил руку.

Ориша взяла клочок марли и вытерла ему лоб и лицо.

— Что с вами? — спросила она тихо, и Владислав по тону голоса понял, что она догадывается о его намерении.

— Вытрите пот! — повторил он еще резче.

Но все было позади: рука не поднялась на явное убийство.

Оставалось лишь одно любопытство — где он раньше видел немца? Владислав подался в сторону и посмотрел на мертвенно-желтое лицо оперируемого. Видна была дряблая щека, словно вылепленный из светло-желтого пластилина нос и маленькие, черноватые бугорки на коже.

Владислав сделал шаг и глянул с другой стороны. Очертания лица будто изменились, но тупое безразличие оставалось прежним.

— Подождите, подождите!.. — прошептал Владислав белеющими губами.

Он вспомнил!..

Этот немец стоял недалеко, когда его, Владислава, чуть не убили на переправе…

Усталые после бессонной ночи, под дождем тянулись пленные по раскисшей дороге. Колонна растянулась в длинную, прерывающуюся местами цепь. На пути ее оказался шумный, мутноватый ручей. Передние свернули туда, где лежали белые мергельные камни, по которым можно было пройти и не промочить ноги. Следовавшие за ними приостановились. На низком, топком бережку сразу же образовалась сутолока. Кто-то обнаружил другие камни. Направились к ним. Колонна рассыпалась по низинке. Конвоиры заметались, послышались выстрелы, крики.

Владислав был среди самых слабых, еле передвигавших ноги раненых, больных, измученных голодом и побоями. Будто сквозь сон он услышал собачий лай. Невольно повернулся и увидел бегущую прямо на него овчарку, едва сдерживаемую тонким, прыщеватым конвоиром. Спасаясь, Владислав ступил в ручей. Холодная вода придала ему сил, и он выскочил на противоположный берег. Земля была скользкой — он упал. Тело дрожало. Во рту пересохло. Боль палила ногу. И вот над самой головой раздался выстрел…

Он медленно поднимался, уверенный, что стреляют в него, и желая лишь одного, если не убьют совсем, — не оставаться лежащим в грязи: жидкая, холодная грязь пугала больше смерти, потому что смерти своей он не представлял, а от грязи страдал. Поднимаясь боком, искоса посмотрел в сторону выстрела: в двух шагах от себя он увидел плотного, коренастого немца с дымящимся пистолетом в руке. Немец стоял к нему боком и не видел ничего, кроме сутолоки на противоположном берегу.

В точности так же, как теперь, увидел он мясистую щеку, мертвый, будто вылепленный из пластилина, нос и усыпанную черноватыми бугорками кожу на шее. Он! Он!..

Медленно тогда возвращалась способность мыслить. Владислав пополз, не упуская из виду стреляющего немца, все быстрее и быстрее, а потом поднялся и побежал, припадая на раненую ногу, под защиту людей, перебравшихся через ручей, и спрятался между ними. В ту минуту он не замечал, каким был жалким, он думал только о себе, о своем спасении, ему не было дела до тех, что падали под пулями на берегу мутного ручья.

Но зато теперь он вспомнил о пролитой крови невинных и о своем позоре! Немец-зверь лежал на столе, и не было в его руках пистолета и той власти, которую дает оружие. Владислав снова подумал: «Я могу обмануть девчонку и всех…» Вот она, печень. Там где-то слабо пульсирует сердце. Развороченная брюшина. В комнате — тишина. Никого — один он и загадочная Ориша Гай. Санитары ушли. Возможно, они вовсе покинули дом. Никто не схватит его за руку. И власть теперь в одной его руке. Ориша не заметит и не поймет. Один лишь слабый порез. Ведь немец этот — зверь. Если он выздоровеет, он будет продолжать убивать. Лучше сейчас… сразу…

— Вам плохо? — услышал он слова, произнесенные отчетливо и медленно, как несколько минут тому назад.

Владислав поднял голову. Синие, потемневшие глаза, сузившись в щелки, строго глядели на него. «Она понимает, что я хочу убить!.. Неужели ей не хочется, чтобы я убивал?.. Кто же она такая, эта синеглазая Ориша Гай?..»

— Выпейте, здесь спирт. — Ориша протянула Владиславу маленькую мензурку. Голос ее стал низким, почти мужским.

Владислав взял мензурку и жадно выпил. Ориша была бледна. Мягкая синева глаз теперь казалась холодной и недоступной. Владислав посмотрел на нее и понял, что она хочет, чтобы он продолжал операцию, и что он не может идти против ее воли, боится совершить справедливую казнь, боится этой девушки…

Он подчинился. И теперь им овладело безразличие. Пусть все будет, как есть…

Владислав закончил операцию. На зов Ориши сразу же явились санитары, один — высокий с неестественно крупными чертами лица и щетинистыми седыми волосами, другой — низенький, верткий, с сильными жилистыми руками и впалыми глазами желудочного больного. «А ведь они стояли за дверью и ждали Оришиного зова. Хорошо, что я не возражал ей», — подумал Владислав и с облегчением вздохнул.

Санитары взяли носилки. Высокий сгорбился, вытянул руки, у низенького от напряжения появился легкий румянец на худых щеках. По тому, как они неловко брали носилки, Владислав определил, что это не профессиональные санитары.

— Ваши помощники? — спросил Владислав, когда они вышли.

— Да, они входят в персонал нашей больницы, — ответила Ориша усталым, с хрипотой голосом. — Вы можете в той же комнате вымыть руки и выпить стакан чаю.

Он медленно мыл руки, стараясь продлить еще на несколько минут пребывание в чистой комнате, а затем не спеша хлебал чуть подслащенный искусственным медом кипяток из жестяной кружки. Невеселые мысли сменяли одна другую. То и дело возвращался он к оправданию своих поступков. «Я — врач. Я не мог отказаться и не оперировать… Я — врач, я не могу покрывать свою профессию позором преднамеренного убийства. Врачи вынуждены спасать жизнь даже кровожадным… В другом случае я бы мог поступить иначе. В открытом бою рука моя не дрогнула бы…»

Как и все слабые, впечатлительные люди, он начал рисовать себе картины одну фантастичнее другой.

Раздумья прервала Ориша. Она вошла молча. На лице ее отражались усталость и равнодушие.

— Сейчас вас отведут в отдельную комнату, — сказала она и, не обращая внимания на то, как реагирует хирург на ее слова, продолжала: — Вам придется понаблюдать за состоянием больного…

Владислав втайне надеялся остаться в больничном доме. Теперь его надежды оправдывались. Ему было приятно и радостно: одна мысль о возвращении в лагерь пугала.

— Вы спасаете меня от лагерной грязи, как спасли своих мнимых санитаров… Мы ведь люди, у которых одна Родина… — произнес он тихо, понимая по-своему ее решение.

— Повторяю, — резко прервала его Ориша, — вас отведут в отдельную комнату. Постарайтесь лучше отдохнуть. Возможно, вам придется еще поработать… Допивайте чай и ждите, за вами придут… Прошу не возражать! — повысила она голос, хотя Владислав и не думал возражать и слушал с таким вниманием, на какое только был способен. — Не забывайте, время наше суровое, — сказала и вышла.

Владислав провожал ее долгим, недоуменным взглядом. Именно это суровое время приготовило ему такую встречу, свело его с человеком, которого он не в состоянии был понять.

III

Он оказался в полутемной комнате, скорее напоминающей тюремную камеру, чем больничное помещение. Огражденное решеткой, высоко расположенное оконце, тяжелая дверь из толстой дубовой доски, возле стенки — скамья с одеялом и подушкой и покрытый простыней маленький столик. Владислав потрогал дверь и решетку — из комнаты не уйти. «Тюрьма…» — прошептал он и, почувствовав невероятную усталость, опустился на скамью, лег и закрыл глаза. Тошнота подступила к горлу. И тогда, превозмогая боль и усталость, Владислав резко поднялся. В душе вдруг пробудился протест.

— Немецкая потаскушка… — бормотал он, не прислушиваясь к своим словам. — Гадина… Какого парня загубила!.. И моими руками спасла жизнь палачу!.. Какой ужас!.. Я противен, противен себе!..

Владислав вскочил, но тут же упал на скамью от нестерпимой боли в колене.

Боль успокоила, но не прогнала чувства гадливости к самому себе. Одна за другой вставали в памяти картины пребывания в плену. Вот он идет в колонне, растянувшейся на добрый километр по ровной степной дороге. Рядом едва передвигает ноги худой, измученный, заросший густой щетиной человек, о котором он знает лишь одно, что это политрук роты. Человек молчит. Он знает так же, как и Владислав, что на первом же привале появится эсэсовец и скомандует: «Коммунисты и комиссары — два шага вперед!» — и тех, кто сделает эти два роковых шага, немедленно поведут на расстрел. У Владислава нет жалости к этому человеку. Он не хочет его смерти, но и не понимает, почему человек, идет; почему до сих пор он не совершил ни единой попытки к бегству. «Ему нельзя идти дальше! А мне?.. Мне — что, я не политрук, я — врач, меня никто не станет расстреливать…»

И вот — привал. Ферма с огорожей для скота. Команда: «Построиться!..» Три немца в зеленых мундирах с черными нашивками. Политрук бледнеет. Черная щетина на щеках теперь кажется синей. Тобильский замечает рядом с ним низенького, большеголового солдата с серыми навыкате глазами. Раньше Владислав не видел этого солдата, и потому взгляд его невольно тянется к браво вытягивающемуся маленькому большеголовому уродцу. «Последствия рахита», — думает Владислав.

— Сейчас, он меня выдаст… — слышит он, как шепчет политрук.

«Предатель!..» — от этой мысли по телу Владислава пробегает холод. Глаза его бегают, руки бессильно опускаются, он хочет что-то сказать и не находит нужного слова.

К большеголовому плотнее придвигаются другие. Он испуганно водит глазами. Владислав слышит;

— Только попробуй, гад…

Большеголовый молчит. А политрук трет грязными пальцами заросшие щеки и нервно покашливает.

Небо к вечеру затянулось серыми тучами. В темноте брызнул мелкий, сеющий дождь. Одежда быстро влажнеет. Становится тоскливо от одной мысли, что под этим слабеньким и нудным дождем придется пробыть всю ночь. Прошлое кажется далеким и недостижимым раем. Харьков… Отшлифованная брусчатка на площади Дзержинского, такой же мелкий дождь, зонт над головой и теплая, уютная квартира впереди. Книги о мире и красоте человеческой жизни. Мягкие домашние туфли, хрустящие, свежие простыни, гренки, кофе…

Все это, кажется, было, но так давно, что вспоминалось, как сказка. И, должно быть, потому, что сейчас угнетали неизвестность, грязь, бесправие, память вызывала к жизни картины свободы, чистоты и уюта, неистощимой радости, беспечного детства и каких-то смешных детских волнений. Что стоили они по сравнению с теперешним его положением? — спрашивал себя Владислав.

Теперь — иное…

Теперь скотская загородка, бесконечная ночь и неизвестность.

Владислав попробовал сгрести слежавшуюся в уголке загородки старую солому, чтобы подмостить под себя, н сразу же поранил пальцы. Он с завистью посмотрел на коренастого солдата, который делал это куда ловче. «У меня слишком нежные руки», — с грустью подумал он и отполз в сторону, на маленький бугорок, где было сравнительно сухо.

Вскоре совсем близко послышалось частое дыхание. Владислав повернулся. Рядом с ним стоял на коленях коренастый солдат и держал жмут соломы.

— Возьми, товаришок, половину…

— Не надо… зачем… вам же не хватит самому… — попробовал возражать Владислав и сразу же умолк, поймав себя на скверной мысли, что возражает лишь потому, что не хочет показаться жадным до чужого «добра».

Они легли рядом. От солдата несло горьковатым потом. Запах пота был настолько сильным, что забивал навозную вонь.

— Спать будешь? — спросил солдат.

— Нет, вряд ли, — ответил Владислав, чуть не плача от жалости к себе.

— А я, должно, посплю, — сказал солдат и придвинулся спиной к Владиславу.

Дождь падал бесшумно. Слышались вздохи и стоны. Лишь изредка вспыхивал и затухал горячий, приглушенный говор невидимых в темноте людей. Ныла нога. Нужно перевязать, но бинты засохли, и Владислав боялся причинить себе еще большую боль. Прикусив губу, он изредка стонал.

— Болит? — вдруг спросил солдат.

— Ничего, не беспокойтесь, — ответил Владислав.

— Я и не беспокоюсь… Теперь для каждой боли разве хватит беспокойства. Терпи, держись. Не в больнице и не в госпитале, на навозе лежим, — сердито буркнул солдат и чуть приподнялся на локте. — Бежать вот как-то надо, а как — ума не приложу.

— Да, звери какие-то эти немцы…

— То ясно, что звери. Но вот ответь мне: почему это мы стали смирными телятами? Ну, кинулись бы все враз, и от зверей одно мокрое место осталось бы.

— Тише! — испуганно прошептал Владислав. — Среди нас есть предатели… Я слышал сегодня, как пригрозили одному…

— Слышал и я, — ответил, не понижая голоса, солдат. — Знаю и то, что убоялся доносчик.

Владислав понял, что наступил такой период в его жизни, когда силы души его могут окрепнуть только рядом с той силой, которой обладал солдат. Но сила эта казалась слишком грубой и поэтому пугала. Он не знал, о чем можно говорить с солдатом.

Ночь тянулась медленно. Сон не приходил. Они тихо разговаривали. Вернее, говорил солдат, а Владислав больше молчал.

— Жизнь, товаришок, случается, уготовит такое, что только хлюкнешь. Идет себе, идет, а потом как станет гопки, так аж спина зачешется. Глянь на меня. Разве я думал, что попаду сюда? Жил справно, работал ладно, воевал — тоже ничего себе. А вот загнали в загородку. Что прикажешь делать? Есть две дорожки отсюда. Одна — иди себе, куда погонят. Другая — тяни свое. Терпи, давись, а тяни свое. Которое, скажем, больше подходит для меня? Известно, второе. Надо только выждать. — Солдат вздохнул и выругался. Видно, не очень нравилось ему ждать, но понимал — ничего не поделаешь. Помолчал, покряхтел и снова: — В плен попал по-дурацки. Командир у нас — молодой. Все кричал: пуля — дура, а штык — молодец. Засели мы в лесочке и ждем, чтобы показать «молодца». А немец обошел нас сторонкой, да и покатил себе по большаку дальше. Звонили, звонили по телефону в штаб полка насчет дальнейшего приказа, пока и не подпер он нас танками. Танку штыком не возьмешь. Разбрелись — кто куда. Я, к примеру, к бабе в погреб. А она, анафема, и привела рыжих по моему следу. Взяли, как зайца. Тьфу! Чтоб ты пропала! — выругался он снова, однако беззлобно.

— А меня ранило, — сказал Владислав о своей более понятной причине пленения.

— Вижу, — отозвался солдат с нотками зависти в голосе.

Владиславу стало неудобно, что он напомнил о своем ранении, как будто в этом была необходимость. Чтобы загладить неловкость, он решил переменить разговор:

— И когда мы, наконец, отступать перестанем?

— Трудно время назвать, товаришок. По-моему, когда озлимся. Теперь еще все идет не по-всамделишному. Играет будто парень. Его толкнут, а он отбивается легонько и не разберет, откуда все на него навалилось. Бабы голосят, а он все думает, что за напасть такая. А брови пока еще не хмурит. Тело ноет от побоев, а до сердца боль не дошла. Вот когда до сердца дойдет, тогда отступать перестанут.

— Просто очень получается…

— Чего же тут сложного. Я вот, скажем, все думал, шутки ради загнали нас в загородку. Пошутят немного, да и отпустят по домам. И пули на позиции летали не всерьез. И немец скалится не всерьез, чтоб ему коляку в глотку… А оно, видишь, плохие шутки получаются. Гонят, как скот, и жрать не дают, хату теплую для ночевки не приготовят.

Владислав в глубине души соглашался с солдатом, но почему-то боялся поддержать его открыто. То ли стыдился детской простоты подобных рассуждений, то ли сомневался в искренности солдата, но не признался, что и на двадцатой операции в госпитале он сам никак не мог согласиться, что имеет дело с огнестрельной раной, возможной только на войне.

Вскоре солдат умолк. Дождь теперь хлюпал в лужицах, но шум его не слышался за стонами и приглушенным говором измученных людей. За оградой рычали собаки, поставленные сторожами. Где-то очень далеко что-то ухало — не то гроза, не то орудия крупного калибра. Владислав продрог и прижался к солдату, не чувствуя теперь запаха горького пота. Грязное тело, мокрое и липкое, пощипывало и зудело. Рот заполняла голодная, густая слюна. Зубы часто стучали, и временами все тело вздрагивало от озноба.

— Слышь, товаришок, — отозвался солдат, — долго так не побарствуешь. Надо что-то делать.

— Что же делать? — спросил с надеждой вконец ослабевшего человека Владислав.

Солдат повернулся к нему лицом и зашептал:

— Когда нас загоняли в загородку, я заметил мешок с подсолнухами. Стоит он у самого входа. Надо утянуть.

— Как?

— Не знаю как, но утянуть надо. Хоть подсолнухом брюха понабиваем. Со вчерашнего ж утра — ни маковой росинки во рту. Голод не свой брат.

— Там конвоир…

— Знаю.

— И собака — рядом…

— Тоже знаю. Но добыть надо.

Солдат поднялся на четвереньки, поглядел в темноту, прислушался. «Что он, рехнулся? Неужели он всерьез собирается за подсолнухами?» — с ужасом подумал Владислав и ничего не сказал.

— Пойдешь за мной, старайся не терять меня из виду, — прошептал солдат, видимо, решивший, что надо делать.

— Опасно ведь, — попробовал возразить Владислав.

— Ясное дело, опасно, — покорно согласился солдат и толкнулся в темноту.

Владислав невольно подался за ним. На ноги он не поднимался, полз боком, ныряя руками в жидкую, липкую и зловонную грязь.

— Подожди… — прохрипел он вслед уходящему, — не торопись так…

Но солдат двигался не останавливаясь, обходя кучки прижавшихся друг к другу дрожащих от холода людей. Владислав старался не терять его из виду. Темное пятно уходило все дальше и дальше. Дождь глухо барабанил по мокрой одежде. Шум падающих капель был невыносим, и, стараясь приглушить его, Владислав задрал гимнастерку, чтобы капли падали на голое тело. Еще усилие, и Владислав теперь, кажется, в полной тишине продвинулся на несколько метров вперед. Вдруг перед ним вырисовались темные столбы ограды. Солдат был уже у самых столбов. Владислав остановился. Сердце билось гулко, и удары его отдавались во всем теле. Это мешало прислушиваться к шорохам ночи, к тому, что делает возле ограды солдат. «Откуда у человека такое бесстрашие? — думал Владислав. — Ради горсти семечек он рискует жизнью».

Владислав на минуту закрыл глаза и когда открыл их, потерял из виду солдата. «Ползти к нему? Нет, не надо… Он сам приползет…» — рассуждал Владислав.

И вдруг раздался треск автоматной очереди. Блеснул огонь. Над головой фьюкнули пули. Владислав припал к мокрой земле и застонал. Несколько минут он ничего не видел и не слышал. Очнулся от хрипящего, очень знакомого голоса.

— Тов-ва-ришо-ок… слы-ышь… то-ва-ари-шо-ок…

Владислав открыл глаза. Совсем близко от него полз, подминая под себя грязь, солдат. Огромное тело его поднималось и затем падало, тяжелое, обессиленное. Владислав подался вперед и наткнулся рукой на горячее, скользкое плечо. «Кровь!» — пронеслось в сознании.

— Слы-ышь, това-оришо-ок, — прохрипел солдат, — м-меш-шок ту-ут ряд-дом… возьм-мешь… Я, в-вид-дать, кон-нчусь… — Он вздохнул и упал плашмя на грудь. Владислав приблизился к его лицу. — А-а… т-ты го-ово-ри-ил, в-все ш-шутки-и… — сказал он и затих.

Владислав потрогал пульс, прислушался к дыханию, перевернул тело, припал ухом к груди — мертв. В страхе он отпрянул от трупа и мелкой рысцой, припадая на больную ногу, подался в глубь лагеря. Упал на пустое место, начал отмывать руки, — тер их жидкой грязью, измазывал лицо. И все это молча, с одной-единственной мыслью: «Если настанет утро, никто не должен заметить на мне следов крови…»

А имени солдата он так и не узнал.

IV

Владислав лежал на твердой скамье и с отвращением вспоминал эти недавние картины своей жизни. В тесной комнате было темно. Ни теней, ни оттенков, ни отсветов со стороны крохотного оконца. Все залито чернотой. И от этого комната казалась еще теснее, как одиночная камера, изолированная от остального мира, и тоска одиночества врывалась в душу.

— Какой я слабый человек, — прошептал Владислав и застонал: ему стало больно, что это прошлое уже никогда не даст покоя.

Рано утром, после бессонной ночи, он вышел по первому требованию охранника и направился в знакомую комнату с умывальником. Там уже была Ориша. Красивое белое затворническое лицо ее показалось ему другим, не таким холодным и непроницаемым. Она была чем-то озабочена. Плечи опустились, стали покатыми, возвращая ее тонкой фигуре женственность. В руках она держала термометр. «Что бы это значило?» — спросил себя Владислав.

— Хорошо, что вы отдохнули, — произнесла она, не поздоровавшись и торопливее обычного. — Вам сейчас придется оперировать…

«Еще, наверное, один немец, — подумал Владислав и слабо махнул рукой. — А черт с ним…» Он не мог возражать Орише Гай, обнаружив вдруг, что подчиняться ей приятно и удобно. Удобно потому, что, казалось, у нее есть какие-то свои, высшие соображения, которым должен служить и он.

— Я выполню ваше требование, — сказал он и начал мыть руки.

На операционном столе лежал человек, прикрытый простыней. На правой оголенной ноге, вздутой, сизовато-багровой, Владислав сразу обнаружил признаки гангренозного воспаления. На левой он увидел грязные тесемки солдатских кальсон, выглядывавшие из-под простыни. «Кто же этот человек, — подумал он, — фашист или свой? Подстреленный партизанами каратель или свой, земляк, лагерник?»

Ориша стояла рядом. Она держалась по-прежнему спокойно. Но Владислав заметил мелко дрожавшую тонкую руку. Он поднял глаза и взглянул на ее лицо — нет, оно спокойно. Только ему показалось, что среди светлых волос появилась прядь светлее, похожая на белую изморозь. «Седина!.. Как я раньше ее не заметил? Или она появилась сегодня ночью?.. Но отчего бы?..»

— Газовая гангрена… — произнес он, опуская глаза. — Рану не обработали вовремя. Приготовьте инструмент! — сказал он, уже не думая, кто лежит на операционном столе, понимая только одно — Ориша хочет, чтобы он скорее приступил к операции и спас раненого. — Надо делать лампасные разрезы…

Ему стало дурно от запаха гниющего тела. Припомнилась загородка, ночь, сеющий дождь и подобный запах гнили.

— Скорее! — торопил Оришу Владислав.

— Он рассматривал ногу — старые, каменные мозоли, раздавшаяся пятка.

Может, такая же нога была у того самого солдата, который так и погиб тогда в дождливую ночь…

— Держись, товаришок… — прошептал себе Владислав, принимаясь за дело и чувствуя, что с этими словами к нему вернулись спокойствие и уверенность.

Больной лежал тихо, в полузабытье и, по-видимому, не чувствовал ничего. Владислав работал быстро. Случай необыкновенно тяжелый: гангренозное воспаление распространилось слишком далеко. Проще было бы ампутировать ногу. Но ему этого не хотелось делать. Он надеялся на лучший исход. «Возбудитель гангрены не любит кислорода… Он предпочитает жить подальше от воздуха, — вспоминал Владислав лекции своего учителя, любителя всяческих шуток даже в серьезных случаях. — Разрезы, разрезы… А затем дезинфицирующие повязки… Все очень и очень просто… Нога останется…» — рассуждал он сам с собою. Рассуждения ему нужны были, чтобы сохранить самообладание.

— Тампон! — потребовал он, протянул руку и не получил из рук Ориши ничего.

— Тампон! — повторил он громче и поднял недоуменный взгляд на нее.

Она стояла, выпрямившись и прислушиваясь к какому-то шуму за дверью. Белое лицо ее еще больше побелело. Ресницы упали глубокими тенями. Между бровями появились две складки. Ориша не только прислушивалась, но и лихорадочно что-то обдумывала. Дверь распахнулась, и в комнату вошел серолицый немецкий офицер, похожий на плохо отесанную длинную палку. Он обратился к Орише по-немецки:

— Кто лежит на столе?

Владислав понимал по-немецки. В тоне вопроса он заметил нотки угрозы. Это не удивило. Поразил ответ Ориши:

— Солдат… Русский солдат, господин капитан. Я разрешила операцию по настоянию вот этого хирурга, — она взглядом указала на Владислава.

«Что это все значит?» — Владислав побледнел, но не испугался. Снова наклонившись над раненым, он произнес твердым голосом:

— Передайте немецкому офицеру, что я не смогу закончить операцию только в одном случае, — если он меня убьет.

— О чем говорит этот замарашка? — спросил немец.

— Он говорит, — перевела Ориша, — что не сможет закончить операцию только в том случае, если будет убит.

— Ха-ха-ха! — резко рассмеялся немец и так же резко оборвал смех. — Скажите ему, что я всегда успею убить его. Как чувствует себя лейтенант Штраух?

— К нему возвратилось сознание, господин капитан.

— Оперировал его тоже этот? — спросил немец, указывая пальцем на Владислава.

— Да, он, господин капитан.

— Очень хорошо. — Немец прошелся по комнате, присматриваясь к лежащему на столе.

Ориша передвинулась к изголовью, закрывая собой покрытое марлей лицо раненого. Владислав заметил это движение и подумал о существовании какой-то тайны, помочь ей сохранить которую может только он. И одна эта мысль о тайне, о том, что он причастен к ней, неожиданно изменила все.

— Передайте немецкому офицеру, — произнес Владислав строго, — что я не разрешаю никому из посторонних присутствовать на операции.

Ориша сразу же перевела.

— Ха, вот как! — воскликнул, бледнея, немец.

— Имейте в виду, — заметила Ориша, — что только он может помочь лейтенанту Штрауху… Он очень опытный хирург.

Немец стоял, широко расставив ноги, скрестив руки и щурясь на Владислава, словно на какую-то невидаль, Ориша закусила губу: она знала, на что был способен немецкий капитан, начальник лагеря военнопленных.

— Вы всегда сможете пригласить хирурга на стрельбище, — сказала она и дерзко посмотрела на немца.

Владислав не знал, что значит получить приглашение на стрельбище, но и без этого догадался, что под этим подразумевается.

— Вы правы, — произнес немец, покачиваясь на длинных ногах, и, круто повернувшись, вышел из комнаты.

— Тампон! — почти крикнул Владислав.

Руки его мелко и противно дрожали. Но он упорно продолжал операцию. «Я должен, я обязан закончить… Если я не закончу, человек умрет. Солдат умрет! Может быть, такой же солдат, как и тот, который отдал свою жизнь за горсть семечек, только бы не сидеть в бездействии в загородке для скота».

Ориша молчала. Владислав не смотрел на нее, но ему почему-то подумалось, что лицо ее стало маленьким, почти птичьим.

V

Когда все кончилось, он вернулся в свою комнату. А через-сутки конвоир объявил, что капитан на завтра приглашает его на стрельбище. «Конец, смерть…» Владислав почувствовал, как сразу для него стало безразличным все окружающее, кошмары лагеря, далекое прошлое, странная больница, в которой он успел сделать всего две операции, загадочная хозяйка больницы, мучительные раздумья о последних днях жизни. Звучал только в ушах затухающий зов солдата:

— Това-ариш-ок…

Почему не оставлял его этот зов, он не мог объяснить. Сознание приговоренных к смерти ничего не объясняет, оно становится таким же резким и переменчивым, как чувство.

Впереди была целая ночь. В больнице, наверное, — никого. Немца несколько часов тому назад унесли, чтобы отправить самолетом в госпиталь. А тот гангренозный куда-то исчез. Владислав ни о чем не спрашивал у молчаливой, каменноликой Ориши. Тайна, о которой он хотел узнать раньше, теперь не интересовала его.

Впереди была последняя ночь его жизни.

Было ли теперь еще что-нибудь важнее этого неотвратимого факта? «Еще сутки, и меня не станет, я уйду из этого мира навсегда, — подумал Владислав и на сей раз не пожалел себя. — Я слишком много принял мучений, чтобы жалеть…»

Но вдруг он услышал, как покряхтывает за дверью конвоир, и с болью подумал, что завтра этот конвоир еще будет жить, а он, Владислав, умрет. И тот, от кого зависит его судьба, не подумает, кто более необходим людям, всем людям: конвоир, который, как истукан, с винтовкой в руке караулит дверь и ни на что более не годен, или врач, способный лечить, спасать людей и бороться с самыми страшными недугами. Тот, с пистолетом в руке, даже не скажет ему, почему он лишает его жизни. Через месяц, через неделю, через час или минуту палач вообще забудет о казни, потому что казнь для него привычное занятие, потому что все его убийства безрассуднее всякой самой безрассудной философии. А когда пройдут годы, кое-кто из его соотечественников будет еще возмущаться, если ему напомнят о насильственной смерти какого-то пленного врача Владислава Тобильского. Острота тяжких потерь пройдет, и о палачах будут с неохотой вспоминать, как с неохотой вспоминают о позоре. Найдутся даже такие, которые дойдут в своем кощунстве до обвинения в злопамятстве и жестокости тех, кто не пожелает забыть преступлений немецкого фашизма в годы войны.

Явственно послышалось опять:

— Тов-ва-а-ришок…

Владислав вздрогнул. Не рано ли слышится голос с того света? Он поднялся, прошелся по комнате. Шаги приходилось делать мелкие — болела нога. Захотелось пить.

Только чтобы вода была очень холодной…

Владислав постучал в дверь. Послышалась в ответ немецкая речь:

— Что надо?

— Воды… Холодной воды, — произнес Владислав слабым, хриплым голосом и испугался его надтреснутого звука.

— Сиди там тихо, — сказал конвоир и, кажется, слабо зевнул.

«Ему хочется спать!» — подумал Владислав и удивился, что до сих пор в мире возможно такое желание.

Владислав приблизился к маленькому оконцу. Он хотел прислониться лбом к стеклу, но стукнулся о холодный металл решетки и теперь только подумал о невозможности изменить что-нибудь в своей судьбе. Тело обмякло, руки опустились, и чтобы не упасть на пол, он потянулся к скамье.

Началось забытье. Владислав как будто все сознавал и в то же время не понимал, что случилось с ним. Перед глазами замелькали картины с видами природы, чьи-то лица, кадры из кинофильмов, а в ушах звенели ясные скрипичные мелодии, названия которых он никак не мог вспомнить. Потерявшие чувствительность губы шептали:

— Я испугался… Я наверное схожу с ума… Не надо сумасшествия… Товарищи мои идут на смерть при полном сознании… И я пойду. Я не могу быть хуже и слабее товарищей.

Владислав поднялся. Прошелся по комнатке. Напряг руки. Тело было еще крепким, но в голове шумело, и, кажется, где-то очень близко звучали скрипки. Как человек, много прочитавший на своем веку книг, знавший немало созданных писателями историй «с благополучным концом», он стал придумывать различные способы спасения и бегства. Это занимало, отвлекало и успокаивало.

В минуту, когда ему уже представлялось, как кто-то подойдет, взломает дверь и выпустит его на свободу, тихо щелкнул замок, открылась дверь, и он увидел Оришу Гай. Она была одета в стеганку, повязана темным платком с бахромой, в руках у нее был тускло светящийся фонарик.

— Идите сейчас же за мной. Старайтесь не шуметь, — прошептала она и прислонилась к двери, чтобы пропустить его вперед.

В точности, как тогда, когда он впервые переступил порог больницы…

Владислав настолько подготовил себя к чему-то невероятному, неожиданному, что нисколько не удивился и послушно направился к двери. Выйдя из комнаты, он сразу же заметил распластавшееся на полу тело конвоира.

Ориша обогнала Владислава и прошептала:

— Идите за мной и не отставайте.

Она легонько открыла входную дверь, и они оказались во дворе. Владислав посмотрел на небо, не веря, что видит его в действительности. Оно было так густо усыпано звездами, что в глазах его зарябило, голова закружилась. Он зашатался. «Все это сказка», — подумал он и закрыл глаза.

— Держитесь же, нам надо скорее перебраться через Донец, — сказала Ориша, поддерживая его под руку.

— Да, сейчас… мне немножко дурно… Пройдет, — успокаивал ее и себя Владислав, не желая спрашивать ни о чем. Больше всего он боялся, что сказка оборвется и ему придется вернуться в темную комнатку.

Улица, по которой они пробирались, близко прижимаясь к стенам домов и заборам, вела вниз, к реке, в сторону, противоположную лагерю. Но и сюда доносился лай лагерных собак. Боясь отстать от Ориши и стараясь подальше уйти от лагеря, Владислав силился двигаться быстрее, несмотря на острую, режущую боль в ноге.

У крутого спуска они остановились.

— Здесь узкая тропинка, будьте осторожны, — предупредила Ориша и сразу же начала спускаться.

Темень, кажется, стала гуще. Повеяло прохладой. Внизу темнели придонцовые заросли, пустыри и совсем близкие леса. Владислав скорее угадывал, чем видел, к каким местам они продвигаются. Полторы недели тому назад он с трудом поднимался на эту высокую гору в колонне военнопленных. Туманные придонцовые поймы тогда казались ему неподвижными, застывшими и глухими. Теперь впечатление вязкой и темной их неподвижности усилилось. Но они звали, обещали запрятать, и Владислав тихонько радовался тому, что они есть.

По особой свежести и тишине, по тому, что крутая тропинка наконец стала ровной, он догадался, что река где-то очень близко.

Тихо отчалила лодка, и они поплыли. Сердце часто отстукивало тревожные секунды. Высокий берег тянулся темной громадой, и Владислав глядел на него, как на уходящий, навсегда оставляемый берег своих несчастий. Ориша молчала. Ее словно не было. Сказочное бегство будто происходило без нее.

Только теперь, когда лодку все дальше уносило от берега, он начал думать об Орише, вспоминать все то, что было связано с ней.

VI

После полуночи они добрались до места, густо заросшего молодой сосной, и спустились в землянку, освещенную слабым фитильком.

— Вот мы и пришли, — сказала Ориша, обращаясь не то к Владиславу, не то к самой себе, не то еще к кому-то третьему.

В землянке пахло корневищной прелью, керосиновым дымом и свежей сосновой доской. Владислав сел на низкую, грубо сбитую скамеечку, с облегчением вздохнул и вытер рукавом потный лоб. Глаза постепенно привыкали к полумраку. В правом углу он увидел что-то похожее на нары и лежавшего на них человека.

Ориша приблизилась к нарам.

— Пришли мы, Степан Павлович, — сказала она тихо и устало опустилась рядом на комлевый обрубок сосны.

— Слышу, — ответил человек слабым голосом.

— Я пойду, а он останется, — сказала Ориша.

— Хорошо.

Скоро рассвет, некогда засиживаться, — продолжала Ориша, внимательно глядя на лежащего неподвижно человека, а затем спросила: — Болит?

— Ничего, теперь легче…

— Петрович вернулся благополучно… В больнице никого не осталось.

— Надо осторожнее…

Человеку было трудно говорить. Ориша положила свою тонкую руку на его большую, неподвижно лежащую на сером одеяле руку, пожала ее легонько и встала, стряхивая с себя усталость.

Владислав понял, что попал в партизанскую землянку, а привычным глазом хирурга определил, что Степан Павлович лежит с перебинтованной ногой.

— Не мой ли пациент? — обратился он к Орише.

— Да, вы оперировали его, — сказала Ориша и впервые за все время посмотрела на него ласково, как смотрят только на близких людей. — Здесь есть медикаменты и пища… Выходить из землянки не следует. Я замаскирую вход. А теперь я пойду, — просто и неожиданно сказала она и пошла, ссутулившись, тоненькая, маленькая, как девчонка.

— Подождите, куда же вы?.. — воскликнул Владислав.

Ориша не остановилась.

Степан Павлович окликнул его:

— Не задерживайте ее, наверно, уже светает…

Владислав слышал шуршание веток наверху, хотел услышать еще ее голос. Но Ориша работала молча. Потом шуршание прекратилось. Ориша, должно быть, ушла. И Владислав, все еще не пришедший в себя после случившегося с ним, провожал ее мысленно как героиню еще не закончившейся для него сказки.

VII

Время тянулось медленно. Говорили о многом, но ничего так не волновало Владислава, как разговор об Орише. Степан Павлович понимал это, хотя и не подавал виду. Рассказывал охотно обо всем, что знал.

— Здешняя она? — спросил как-то Владислав, все больше проникаясь тревогой, что никогда больше не встретится с ней.

— Не знаю. Должно быть, все же не здешняя. Фамилии такие в этих краях не встречаются. Работала в медпункте на химкомбинате. А приехала, кажется, из Днепропетровска. Стало быть, приезжая. Но это значения не имеет, — закончил Степан Павлович и почему-то вздохнул.

— Я не потому, что имеет значение, — поспешил сказать Владислав.

— Понимаю, понимаю, после войны в гости к ней собираетесь.

— И не потому, что в гости… Совсем другое… — Владислав помедлил, подыскивая нужные, слова. — В жизни иногда встречаются люди, которые заставляют много думать о себе, о других, о времени и будущем. Встречаются они редко. Иному могут вовсе не встретиться. Но если такая встреча произошла, она никогда не забудется. Мы очень мало с ней говорили. И обидно, что я ее подозревал в чем-то плохом. Мне бы очень хотелось встретиться с ней еще.

— Все обойдется благополучно, встретитесь.

— Меня многое удивляет. Почему, например, она не могла завести откровенный разговор со мной? Ведь я бы сразу ее понял.

— А я думаю, она сразу угадала в вас друга и помощника.

— Если Ориша угадала во мне друга и помощника, почему же она тогда не отправила меня прооперировать вас здесь, в землянке, а решилась на риск тянуть вас в свою больницу, где всегда шатались немцы?

— Так, к сожалению, получилось. Ориша считала, что оперировать должен опытный хирург. А за вами внимательно присматривали, сразу вывести вас из больницы не удавалось. Ждать с операцией уже нельзя было. Поэтому Ориша пошла на риск. Все равно без операции я бы не был жильцом на свете. Наши ребята там были — санитары. В случае чего, помогли бы…

— Но и Штрауха я спас из-за нее.

— Вы спасли, а другие подкараулили.

— Как?!

— Да так. Самолетик-то разбился, не долетел до госпиталя.

Владислав обиделся, заговорил быстро, не скрывая обиды:

— Я должен был это сделать. Мне было проще, И она, по-моему, догадывалась. Нельзя же так. И зачем подвергать риску других людей! Устроить аварию самолета ведь не так-то просто. Ну, скажите, правильно ли это?

Степан Павлович кашлянул, промолчал.

— Он прежде всего передо мной в ответе. На моих глазах Штраух убивал пленных. Я должен был его казнить. — Владислав позабыл о своих колебаниях и раздумьях во время и после операции.

— А ведь, наверно, не об одной казни она думала.

— Я понимаю, готовились и другие операции… Вот вас пришлось спасать. Больница, должно быть, являлась каким-то партизанским опорным пунктом. Но если я туда попал, я обязан был сделать больше. Я мог бы…

Степан Павлович остановил его жестом жилистой руки.

— Много вы о себе говорите… Я извиняюсь, конечно. И думаете, наверно, частенько о себе. Так тяжело жить. Мой дед говорил: подумай о брате, а о тебе пускай мерин подумает, он привык к тяжелой работе. Я извиняюсь, конечно, что говорю по-простому.

— Пожалуйста, пожалуйста… Но объясните самое непонятное: зачем Ориша подговорила пленных на безрассудный риск со льдом?

Степан Павлович почесал кривым указательным пальцем заросший черной щетиной подбородок.

— А ведь она не подговаривала, — сказал он, глядя вприщур на Владислава.

— Ну, это уж положим! — вспыхнул Тобильский. — Я сам видел и слышал. Я был свидетелем трагической картины…

— Всякое бывает, — уклончиво заметил Степан Павлович.

Владислав не понимал, и было трудно объяснить ему всех сложность возвращения людей к борьбе, и то, что не Ориша, а они сами хотели этого.

Через час после того, как они снова заговорили о лагерной жизни, Степан Павлович по этому же поводу сказал больше:

— Знавал я таких людей, которые после тифа никак не могли снова научиться ходить. Так вот фельдшера советовали прыгать с госпитального крылечка. Помогало будто. Человек ведь от всего может отвыкнуть. А вот другое дело, опять же, как снова научить его. Тут он и сам стремится, и помощь должна быть. За льдом, я думаю, сами пошли — от тоски.

— Ориша ведь попросила…

— То неважно. Все равно пошли бы сами. Чего же на него глядеть, слюни глотать… А что касаемо Ориши, то она смелых любит. Сама отчаянная, и чтоб рядом с ней были отчаянные.

— А почему ей немцы так доверяли?

— Видишь ли, не о доверии речь. Их госпиталь где-то завяз в дороге, и Оришина больница была на какое-то время им необходима.

— Но она так чувствовала себя свободно. Ей верили больше, чем другим.

— Верят тому, кто не попался на обмане. А они — глупы, не по нашей Оришке тулупы. Умеет она и по-немецки, и по-французски, и по-всякому другому. Любого вокруг пальца обведет. Попробуй не поверь.

Степан Павлович говорил об Орише с гордостью — он не верил в то, что ее может постигнуть неудача.

Дни тянулись один за другим в неторопливых беседах и ожиданиях. Ни самой Ориши, ни посланцев от нее не было.

Прошло, наверно, больше двух недель, когда наконец явился посланец. Это был молоденький паренек, безусый, круглолицый и очень серьезный. Недоверчиво поглядывая на Владислава, он сообщил Степану Павловичу, что партизанский отряд выдержал тяжелый бой и вынужден был отступить вверх по реке. Орише пришлось уйти из своей больницы. Где она теперь — никто не знает. Командир партизанского отряда передал адреса новых явок в деревнях возле Изюма и предложил, когда дело пойдет на поправку, пробираться туда.

— Где же Ориша? — спросил Владислав.

— Нам это неизвестно, — ответил важно паренек. — Говорят, ушла. А куда ушла, нам не положено знать.

— Словом, ушла, обманула немцев, — заключил с довольной улыбкой Степан Павлович.

Паренек выбрался из землянки. Владислав проводил его, возвратился и снова, как и в первый раз, долго прислушивался к шуршанию веток наверху. Он думал об Орише. Ушла, исчезла… Встретит ли он ее когда-нибудь?

Еще несколько суток они прожили в землянке. Заживали раны. Появлялись силы. Можно было идти. Но Владислав все просил Степана Павловича остаться на денек, втайне надеясь — может, появится Ориша.

Приближалась осень. Начались дожди. В щели подул холод. Старая, худая кровля землянки протекала.

— Пора идти, доктор, — решительно заявил Степан Павлович.

— Да, дождемся вечера и пойдем, — согласился Владислав.

Он сел и написал записку:

«Дорогая Ориша Гай, мы ушли на новую базу. Очень жалею, что не увидел вас. Не знаю, увижу ли вообще. Но в человеческой памяти есть места, где остаются вечно живыми только немногие впечатления. Я благодарю природу, что и у меня есть память. Желаю вам довоевать до победы. Никогда не устану удивляться.

В. Тобольский».

Перед уходом Владислав положил эту записку на стол, придавив ее камнем. Но осторожный Степан Павлович, заметив записку, вернулся к столу и сунул ее в карман.

Выбравшись из землянки, Владислав слезящимися глазами долго вглядывался в темноту, в ту сторону, где был Лисичанск, лагерь, больница и где встретил он Оришу Гай.

VIII

После демобилизации из армии хирург Владислав Тобильский был направлен на работу в Западную Украину в университет на должность заведующего кафедрой хирургии. Затем, защитив кандидатскую диссертацию, решил переехать в Донбасс, в один из молодых, только что созданных медицинских вузов. Тянуло его в эти места многое. Хотелось перебраться в рабочий район, где и жизнь интереснее, и перспективы работы шире. Но не только поэтому. В Донбассе был Лисичанск — незабываемое место страданий и возвращения к жизни. В Донбассе он надеялся хоть что-нибудь узнать о судьбе Ориши Гай…

Он долго ее искал. Ему казалось, что, найдя ее, он нашел бы свое большое, настоящее счастье. Но поиски были безуспешными. Единственный знакомый «лисичанец», оставшийся в живых, Степан Павлович, с которым Владислав переписывался, постоянно отвечал: «А об Орише, дорогой, ничего не знаю. Жива ли она? Земля ведь не так и обширна, чтобы не отыскался дорогой тебе человек. Если до сих пор не отыскалась, значит, нет ее».

Степан Павлович, однако, мог и не знать: жил он на Урале, далеко-далеко от прежних партизанских мест.

С годами Ориша Гай для Владислава Тобильского становилась всего лишь дорогим воспоминанием, временами волнующим, но нереальным. В 1950 году, через пять лет после войны, Владислав женился на студентке последнего курса медицинского факультета, преданной, любящей и тихой нравом девушке. У них родился ребенок, хороший, здоровый мальчик.

Началась новая жизнь. Владислав считался серьезным и искусным хирургом. Успешно продолжалась работа над докторской диссертацией. Жена Лариса после окончания института работала на кафедре эндокринологии. Она проявила незаурядные способности к научной деятельности и вскоре после окончания аспирантуры защитила кандидатскую диссертацию. Материально они были обеспечены хорошо.

Владислав давно позабыл о своей лагерной жизни. Он просто не представлял, как могло все то случиться, как выдержал он весь тот кошмар и остался живым. Только иногда возвращалось прежнее в снах. Чаще всего солдат со своим зовом: «Тов-ва-ришок…»

После такого сна Владислав ходил обычно целый день в ожидании какой-нибудь неприятности, мрачный, раздражительный. Зов этот возвращал к чему-то тревожащему, к раздумьям о проявленной когда-то слабости. Люди ведь не любят слабости духа не только в других, но и в самих себе, не только в близких по времени, но и в очень далеких воспоминаниях. Он никак не мог простить себе, как оттирал следы крови зловонной грязью и как убегал прочь от погибшего солдата.

Однажды, расстроенный, подавленный преследующим его зовом, он вдруг услышал информацию по радио о съезде хирургов в Запорожье. Вначале информация удивила: он ничего не знал о съезде раньше. Затем, когда он уже почти перестал прислушиваться и собрался было позвонить по телефону директору института и спросить, знает ли тот что-нибудь о съезде хирургов, диктор произнес фамилию — Гай-Наливайко. Владислав остановился и с недоверием посмотрел на репродуктор. Неужели это оттуда?.. Диктор называл другие фамилии — Крамарь, Лиходеев, Зубавин… Какой Зубавин? Видимо, старик из Ленинграда. А Лиходеев — воронежский. Владислав прекрасно помнил высокого, прямого, как жердь, Лиходеева, светлоглазого, напоминавшего тихого толстовского чиновника Ивана Ильича. Крамарь тоже был знаком, но Владислав плохо помнил его лицо. Припоминалась только грузная, и в то же время удивительно легкая в движении, как гуттаперчевый мячик, фигура.

— Гай-Наливайко… — прошептал хирург, когда диктор умолк. — Была ли эта фамилия? — Он все смотрел на репродуктор и чего-то ждал.

Но репродуктор молчал. Звенело только в ушах: Гай-Наливайко, Гай-Наливайко…

Именно звенело, резко и беспокояще. Наверное, Владислав был мертвенно-бледным, потому что вошедшая в ту минуту Лариса заволновалась и немедленно уложила его на диван.

— Что с тобой, Владик?.. Сердце?.. Ну, говори же. Почему ты молчишь?

Владислав глубоко вздохнул, придавил ладонями уши, стараясь заглушить непрекращающийся звон.

— Ничего… проходит… Должно быть, я очень устал, — он попробовал подняться.

— Лежи, прошу тебя, — запротестовала Лариса.

Мягкая, нежная рука гладила его волосы. Белое, холеное лицо ее очень напоминало сдобную булочку. Чтобы избавиться от этого сравнения, Владислав закрыл глаза и снова услышал звон: Гай-Наливайко, Гай-Наливайко… Открыл глаза, увидел взволнованное лицо Ларисы, и звон прекратился. Владислав до боли закусил губу: он понял, что слышал в действительности эту фамилию и что он не может не поехать в Запорожье немедленно.

— Ты чем-то взволнован? — спросила Лариса.

«Да, да, — думал в эту минуту Владислав, — я должен поехать…»

— Владик, ты слишком переутомляешься. Нельзя же так. Тебе необходим отдых. И не возражай, ради бога!.. Мне надоело убеждать своих пациентов в необходимости учиться отдыхать. Теперь надо еще и тебе говорить то же самое. Изо дня в день — одно и то же, одно и то же… Так ведь нельзя. Нужны какие-то перемены, встряски…

— Да, конечно, нужны встряски, — произнес Владислав и тут же спросил себя: «А хватит ли мужества откровенно признаться Ларисе в том, что с ним произошло когда-то, и рассказать ей о своем решении ехать немедленно в Запорожье с тайной надеждой увидеть ту, которая, уже став нереальной, все еще владела его сердцем?»

Лариса глядела на него с глубокой тревогой. Водянисто-голубые глаза ее были влажны. На добром лице лежала печать сострадания. И эта обезоруживающая нежность:

— Владик, мой дорогой, подумай не только о себе, но и обо мне и о нашем сыне…

Он ничего не мог ей сказать. «Все ведь было очень давно… — попытался он так оправдать себя. — Мы встретимся, как старые товарищи…»

И все же было трудно. Он понимал, что не может не обмануть. Помимо воли, не он сам, а какой-то совершенно другой человек, не желающий утруждать себя прямым и честным разговором, произнес:

— Успокойся, Лариса… Я просто очень переволновался. Во время операции задел сосуд и с трудом остановил кровотечение… Я немножко отдохну, и все пройдет.

— Мне только того и хочется, Владик.

Через час Владислав объявил ей, что собирается ехать в район на консультацию. Он не счел нужным сказать о Запорожье, он решил, что такая поездка может обидеть Ларису, что она не поймет, что ей спокойнее будет жить так, как она жила до сих пор. Рассказав ей о причине поездки, Владислав не мог бы умолчать, что любил и продолжает любить ту удивительную, таинственную девушку.

IX

Самолет отлетал в два часа дня. Владислав едва успел к отлету. В кармане достаточно денег, чтобы оплатить самый дорогой билет, приехать в Запорожье к вечеру, а на другой день, в двенадцать часов, возвратиться домой. Так рассчитал Владислав. Самолет садился в Днепропетровске, а оттуда до Запорожья придется нанимать такси.

Прихрамывая, он направился к трапу. Мыслей о Ларисе, о сыне — никаких. Их словно не было на свете. Его занимали только мелкие заботы пути — не случилось бы чего с самолетом, прилететь бы в Днепропетровск засветло, добраться в Запорожье хотя бы к семи-восьми часам вечера.

Наконец взревели моторы, самолет вздрогнул и покатился по взлетной дорожке. Когда он поднялся в воздух и плавно понесся левее солнца, Владислав вздохнул с облегчением и задумался: «Ориша Гай, конечно, это она… Скоро, скоро я увижу ее, — повторил он несколько раз и улыбнулся: ему представилось, как удивится она. — Искал, искал и все же нашел. Прав Степан Павлович — земля наша тесна…»

На душе стало спокойнее. Но в то же время молнией блеснуло сомнение: а хорошо ли все то, на что он сейчас решился? Ведь светлое воспоминание прошлого омрачил сам характер его поступка. Ничего не сказать жене, обмануть ее, а затем, возможно, причинить неприятность другой женщине, потому что он не знал, как встретит она его. И нужна ли для них обоих эта встреча, хорошо ли все это? Может ли прошлое возвратиться? Нельзя же оборвать ту жизнь, которая есть? Нет, нет, только увидеть Оришу, больше ничего… Он закрыл глаза и постарался припомнить лицо Ориши, ее голос. Но это ему никак не удавалось. Только холодный взгляд ее в ту минуту, когда пленные добывали лед, а Владислав трусливо протестовал, он вспомнил явственно. Не будет ли тот взгляд таким же при новой их встрече?

Раздумья прервал резкий толчок — самолет приземлился. Владислав посмотрел в окно — равнина аэродрома. Открылась дверь кабины пилота.

— Днепропетровск…

— Так быстро! — невольно вырвалось у Владислава.

Он был рад, когда оставил последнюю ступеньку трапа и ступил на твердую землю. Посмотрел на часы — без пятнадцати четыре. Пошел быстро, не оглядываясь, к белому зданию аэропорта.

Владислав нанял такси и попросил шофера ехать как можно быстрее в Запорожье.

X

В вестибюле самой крупной гостиницы нового Запорожья Владислав появился в девятом часу вечера. Тишина, царившая там, показалась ему странной после шумной и утомительной дороги. Тяжелые гардины, массивная мебель производили впечатление официальной строгости, не терпящей шума. Владислав даже старался ступать мягче, хотя рубцы на старых ранах заявили о себе тупой, сковывающей движения болью. Внимание его привлекла картина в массивной золоченой раме. На ней была изображена лихая атака морской пехоты.

Голубая рябь тельняшек, ярко-голубое небо, багровые разрывы гранат, бронзовые тела и густая, алая кровь. Владислав надолго задержал свой взгляд на этой картине. Он вспомнил дни войны. По телу прошел холодок, рубцы на ране стали горячими. «Если Ориша действительно здесь, она видит картину каждый день», — подумал Владислав, стараясь представить, какие чувства картина вызывает у нее.

Он опустил голову и пошел к окошечку администратора. Но не успел он справиться о том, в каком номере живет Гай-Наливайко, как массивные двери вестибюля открылись и появилась она.

Да, это была Ориша! Она заметно пополнела. Но лицо — то же, нежное, округлое, губы яркие, брови приподняты, глаза светятся темной синевой, и волосы — густые, русые, заплетенные в узел. В руках у нее — булочка и бутылка с кефиром.

— Ориша… — тихо позвал Владислав.

Она посмотрела в его сторону, брови вздрогнули, глаза прищурились, как это бывает у близоруких, а затем широко раскрылись, и она пошла навстречу Владиславу.

— Вот, смотрите-ка, Владислав Тобильский! Здравствуйте, — сказала она просто, но краска все больше заливала ее лицо и выдавала овладевшее ею волнение.

— Да, это я, — бледнея, произнес Тобильский.

— Вижу, вижу, что вы. Но откуда? Вот приятная неожиданность!

Владислав молчал. Он не мог говорить. Он был рад ее доброму взгляду и приветливой улыбке.

— Пойдемте же скорее отсюда, — позвала его Ориша и быстро направилась к выходу, чтобы скрыть свою растерянность и неловкость. Теперь он видел ее спину и старый, давно затянувшийся рубец на прямой, красивой шее. «Время идет, а он все не исчезает», — подумал Владислав.

— Они отыскали славный уголок на берегу Днепра, где чьи-то умные руки расчистили площадку и поставили столики. Владислав слушал рассказ Ориши о ее жизни. С еле заметной улыбкой она говорила о том, как ускользнула от начальника лагеря Рогге, а потом была разведчицей, служила в госпитале.

— И вот все кончилось благополучно, — сказала Ориша и улыбнулась. — Наши, наверное, считают, что я погибла.

— Да, Степан Павлович вас разыскивал… — Владислав почему-то не решился сказать, что разыскивал ее и он.

— Где же он?

— На Урале.

— Он хороший, умный человек. Какой смелый подвиг вы совершили, спасая ему жизнь! Вам было так трудно. — Ориша вздохнула. — Ну, а у вас как же?

— Режу, пишу статьи в журналы, преподаю, — глухо промолвил Владислав.

Он не продолжал далее: женился, воспитываю сына…

Он вообще, кажется, позабыл, что минуло пятнадцать лет и со времени их последней встречи могло произойти очень многое. И не заметил, как эта забывчивость постепенно усложняла простоту встречи. Только тогда, когда Ориша сказала: «А мне всегда хотелось знать про вас все», — он опомнился, но было уже поздно. Владислав начал торопливо рассказывать о своей семье, о том, как женился, и несколько раз повторил:

— Не знаю, как это получилось…

И каждый раз после этой мелкой, дурацкой фразы замечал, как холодеет синева Оришиных глаз. Он очень волновался, вытирал платочком вспотевшие руки, и с каждой минутой речь его становилась суше, и сам он себе казался все отвратительнее и гаже. Даже о своем чистом чувстве к ней, о желании во что бы то ни стало повидаться, о том, как летел и торопился, он не смог сказать, просто и задушевно.

— Захотелось повидать старого, друга, — произнес он и сам удивился отвратительной хрипоте своего голоса.

— Что же, желание ваше сбылось, — Ориша сказала это равнодушно и отвернулась к реке, слабо освещенной тусклыми плафонами, установленными на берегу.

— У меня едва хватило терпения…

— О-о, вы сохранили юношеский трепет души, — промолвила Ориша с плохо скрываемой иронией.

Владислав чувствовал, как почва уходит из-под его ног, как все больше отдаляется он от Ориши, но не мог избавиться от пошленьких слов.

— Я ведь все эти годы только и думал о вас, Ориша.

Она резко повернулась в его сторону и посмотрела на него очень внимательно.

— Клянусь вам, это правда… — прошептал Владислав, и шепот придал еще больше пошлости правдивым и, возможно, выстраданным словам.

Ориша поднялась, взгляд ее снова вернулся к широкой, темной реке.

— Не надо, — попросила она, болезненно поморщившись, и пошла.

Владислав последовал за ней. Он сожалел обо всем, хотел ей счастья, но хотел и себе награды за долгие годы поисков, за многие часы раздумий, за то, что летел к ней, оставив все, что называлось нынешней жизнью. Она была рядом, красивая, когда-то очень смелая, решительная, а теперь, кажется, обиженная и несчастная женщина. Владислав потянулся к ней и сжал ее руку. Она молчала. Тогда он остановил ее и заглянул в лицо.

— Не надо, прошу вас, — сказала она, и в тоне этих слов уже не было просьбы.

Владислав отступил на шаг, не выдержав сурового взгляда.

Они пошли молча по набережной.

В вестибюле гостиницы ее ждала какая-то женщина.

— Я к вам, — обратилась она сразу к Орише. — В нашем отделении ургентный день. Час тому назад в тяжелом состоянии доставлен брат вашего покойного мужа. Узнав, что вы практикуете у нас, он просит, чтобы вы его посмотрели.

Ориша слушала внимательно, опустив взор.

— Диагноз? — спросила она.

— Острый живот.

— Хорошо, — сказала Ориша и едва заметно улыбнулась, — мы посмотрим его вместе с доктором Тобильским. В случае операции, ассистировать буду я. Вы согласны? — обратилась она к Владиславу, взгляд ее потеплел.

— Конечно, мой долг… — сразу же согласился Владислав.

— Тогда поедем, — не слушая его, предложила Ориша.

Через четверть часа они вдвоем смотрели больного.

Владислав был потрясен возвратом старой обстановки: Ориша и он — у операционного стола! Прошло так много лет. И случай — тот же. Только на столе не Штраух… Не надо волноваться.

— Скальпель, — произнес он и не услышал своего голоса.

Все казалось синим, необыкновенно синим.

Оришина рука передала ему скальпель.

На секунду их глаза встретились. «Да, да, синева от ее глаз…» — подумал Владислав и, успокоившись, начал операцию.

Он не помнил, сколько она продолжалась. Не волновал его и успех. Волновала только добрая улыбка на усталом лице Ориши. Он радовался этому счастливому случаю, радовался, что эта операция дала возможность совершить путешествие в прошлое и вернуть Оришину улыбку.

XI

Встреча Владислава Тобильского и Ориши Гай приближалась к концу. Всходило солнце. Пылали на небе рассветные пожары. Стояла тишь. Пахло росой и днепровскими камышами. Ориша провожала Владислава на аэродром. Они оставили машину и шли в сторонке от шоссе. Владислав молчал. Ориша говорила о его удивительном искусстве хирурга.

— Я ведь тоже потянулась к хирургии из-за вас… И, наверное, многие ваши студенты стараются вам подражать…

Она вдруг остановилась. У ног ее была расцветшая нежно-розовым цветом дикая мальва.

— Глядите, какая красавица!

Услышав ее возглас, Владислав молча опустился на колени, он хотел высказать все, что было у него на душе, что он ее любит, что не может с ней расстаться.

Но она отступила на шаг.

Владислав наклонился ниже, срезал ножичком облепленный цветами стебелек и протянул его Орише.

— Пусть останется память…

Ориша была задумчива.

— Удивительно, — сказала она, пройдя несколько шагов, — мне никто не дарил цветы. Даже мой муж. А он так меня любил… Но мне почему-то показалось, что и вы неожиданно для себя сделали этот подарок.

— Да, это верно…

— Вот и хорошо, что вы сознались, — Ориша засмеялась.

— Что же тут хорошего?

— Не люблю, когда о подарках долго раздумывают… Подарки — от чувства, а не от мысли. Вот так, сразу, и хорошо, и радостно. И не должно быть никаких сожалений. Я рада, что встретила вас.

Владислав вздрогнул и покраснел: она понимала все.

Прощаясь на аэродроме, Владислав пожал ее руку. А потом побежал, прихрамывая, к самолету. Она оставалась на аэродромном поле, поросшем синими цветами, как очень многие необходимые нам люди остаются в стороне от нашего единственного жизненного пути.

Content

Тарас Михайлович Рыбас
Синеглазая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI