Ким Уозенкрафт

Разыскиваются полицией

Посвящается моим сестрам

От автора

Сердечная благодарность моему первоклассному агенту Бетси Лернер и превосходному редактору издательства «Сент-Мартинз» Дженнифер Эндерлин. Ваша помощь и руководство решили все. Я также благодарна Дональду Джей Дэвидсону за его внимательное прочтение романа, Биллу Чапу за то, что постоянно находился рядом, Блэр Брирд и Анни Носенти за их комментарии на первоначальных стадиях подготовки рукописи. Хочу сказать, как люблю и ценю свою мать, Терри Уозенкрафт, всю мою семью и команду Страттон: Ричарда, Макса, Дэш и Сашу.

Глава первая

Временами казалось, что ночное дежурство никогда не закончится. Дайана уже три часа сидела за рулем и кружила по тихим, пустынным дорогам в окрестностях пригорода, не в силах побороть усталость, так и не отпустившую ее после короткого трехчасового сна. Целый день она провела в суде, пытаясь вздремнуть в так называемом кресле, которое на самом деле являлось одобренным отделом снабжения орудием пытки. Ее вызвали в свободное от дежурства время, и Дайана с утра прождала своей очереди, чтобы свидетельствовать против одетого словно рэппер, заумного интернетовского аса, державшего себя нагло с того момента, когда она подошла к его сияющему черному «порше», заметив, что он проехал на красный свет и чуть не сшиб велосипедиста.

Дайана так и не проронила ни слова, и когда судья отпустил ее, поспешила домой, незадолго до шести легла в кровать и постаралась уснуть. В десять тридцать вернулась в управление, сидела в комнате для совещаний и, пытаясь справиться с отяжелевшими веками, пила вторую чашку кофе. Сержант напоминал собравшимся, что, не исключено, по городу рыщет маньяк со стволом сорок пятого калибра под передним сиденьем и ждет, чтобы его задержали, и уж тогда он выместит на полицейских всю накопившуюся злобу. Сила гравитации одержала верх, и глаза Дайаны закрылись. Она тряхнула головой, сделала новый глоток, набрала полный рот кофейных зерен, прожевала и проглотила. Это должно помочь. Сержант продолжал гнусавить:

— …следует соблюдать осторожность…

Дайна почти три года выслушивала подобные наставления — с тех самых пор, как офицер Ренфро завербовал ее в студенческом городке Техасского университета в Болтоне, когда ей не было двадцати одного года.

— Уэллман! — окликнул ее сержант. — Вы с нами?

Дайана поспешно разлепила глаза и, услышав грубоватый мужской смешок коллег-полицейских, выпрямилась.

— Так точно, сэр, — кивнула она. От безуспешных попыток уснуть на стуле в суде ломило спину.

«Какие там маньяки? — сонно думала она. — Не маньяки, а сограждане-идиоты наносят реальный урон полицейским».

Дайана проехала «Севен-илевен»[1] — аванпост стандартного питания на раздвигающейся границе города, неоновый свет лился с рекламных щитов «Супермегагалп слерпиз», миновала пустую темную автостоянку. Днем, во время обеденного перерыва, здесь собирались строительные рабочие, чтобы набить животы приготовленными в микроволновке чили-догз и выкурить «Мальборо». Решила завернуть, но при мысли о еще одной чашке кофе пришла в ужас — ведь ее дежурство не перевалило даже за середину.

— Два часа ночи и никаких происшествий, — пробормотала Дайана и повернула налево.

Этот путь должен был вывести за границы района, туда, где доживали свой век сельскохозяйственные фермы. Наверное, глупость: ее могли застукать за пределами зоны ее патрулирования. Но она не собиралась сильно удаляться из своего сектора — как в прошлый раз, когда, встретившись с Ренфро, проскочила чуть не половину города. Вот это настоящая глупость, однако больше ничего подобного не повторялось.

Озеро Болтон находилось совсем близко, ночь стояла тихая, и Дайана знала, что через десять минут возвратится туда, где ей надлежало быть. А в случае вызова по времени ответа не удастся определить, что она покинула зону ответственности. В общем, абсолютно безопасно.

Свернув на тянувшуюся вокруг озера узкую каменистую дорогу, Дайана выключила фары и поехала медленно. Ей нравилось, как лунный свет, отражаясь от раскрошившегося белого камня, освещал путь, словно она двигалась по настоящей Луне, а когда черепаха или какая-нибудь рыбешка всплывала на поверхность озера, разбегался по воде причудливыми завитками. После заката прошло уже много времени, однако Дайана чувствовала исходившее от молодой весенней травы тепло.

А затем она различила какое-то движение. Или подумала, что различила движение. Вскоре поняла, что это и в самом деле движение. Впереди, примерно в двадцати футах, кто-то метнулся поперек дороги; в той точке к ней примыкала узкая тропинка, выводившая к излюбленному месту сборища подростков, приходивших сюда пообжиматься с девчонками, покурить травку и попить пива. Но обычно к этому часу все давно уже расходились, на вытоптанной траве оставались пустые мятые алюминиевые банки да пыль под зонтиками дубовых крон. Может, на сей раз здесь продолжали тусоваться особенно упертые?

Дайана включила фары и успела заметить нырнувшую в заросли фигуру, а внутренний голос, не уставая, твердил ей, что она находится не на своем участке. Надо послать все к чертям и возвращаться к себе. Но тут что-то не так: она же видела, это не подросток. «Пусть происходит все, что угодно, а ты отправляйся на свою территорию». Но ей показалось, что-то не в порядке: человек не был похож на подростка. Дайана машинально регистрировала информацию: белый мужчина, лет тридцати пяти, среднего телосложения, ростом примерно шесть футов. Шатен. С бородой. Одет в синие джинсы и темно-синюю майку. Во что он обут, она не разглядела. Подобное Дайане хорошо удавалось. Преподаватели академии восхищались ее способностью наблюдать и запоминать. Сокурсники-мужчины смеялись над ней, когда во время учебных обысков она заявляла, что немаловажную роль играет интуиция, но именно интуиция подсказывала ей сейчас: дело нечисто.

Дайана ехала по дорожке и старалась уловить движение, свет или хоть что-нибудь. За поворотом песчаной колеи фары выхватили из темноты росший в нескольких футах в стороне низенький дубок.

А под ним — тело.

Дайана вышла из машины, пистолет наготове, глаза осматривают местность, рация в руке — она вызывала подмогу. Говорила тихо, спокойно, напористо. Черт! Перед ней действительно тело. И явно неживое. Проклятие! Ее ведь здесь не должно быть!

Подросток. Привалился к дубу, словно прилег в теньке в послеполуденную жару. Рот заклеен липкой лентой. Руки сложены на коленях. В солнцезащитных очках. Грудь в крови. Кровь сочилась из ран и пропитывала тонкую ткань хлопчатобумажной майки.

Дайана услышала потрескивание в эфире и догадалась, что дежурная запрашивает подтверждение ее местонахождения. Она подтвердила, что находится у северной оконечности озера Болтон. Черт! Дайана пробормотала в микрофон:

— Да, я за пределами своего района.

— Два-сорок, — отозвалась дежурная, — пожалуйста, повторите. Вы пропадаете.

— Пришлите мне быстрее подмогу, «скорую помощь» и группу криминалистов. Северная оконечность озера Болтон. Я зажгу фары. Дайте оповещение об особо тяжком преступлении.

Голос дежурной прохрипел что-то в ночи, затем раздались сразу несколько голосов — это дежурная передавала приказ по подразделениям ответить на вызов, а потом наступила тишина. Вдруг послышался хруст — кто-то там, у патрульной машины, наступил на сухую ветку. Адреналин ожег Дайану до кончиков пальцев. Она повернулась и крепче сжала направленный вверх пистолет. И в этот миг увидела мужчину — он скользнул к водительскому сиденью ее полицейского автомобиля. Дьявольщина! Дайана пригнулась, побежала, нырнула за дерево. Прицепила рацию к поясу и выхватила из футляра фонарь. Высунулась из-за ствола, вытянула руку так, чтобы фонарь смотрел по другую сторону дерева, и нажала кнопку. Луч прорезал в ночи просеку и выхватил из темноты лицо. В свете мелькнула бледная щека, но мужчина отвернулся. Это был тот самый, что перебегал дорогу. Дайана заметила, как злобно сверкнули едва видные из-под всклокоченных волос глаза.

— Стоять!

Ее голос требовал повиновения. Но мужчина бросился за руль ее патрульной машины и захлопнул дверцу.

— Я сказала: ни с места! — разозлилась Дайана и, пригнувшись и целясь в ветровое стекло, побежала к своему автомобилю. — Стой! — На мгновение ее ослепил свет фар. Она вскинула руку, заслоняя глаза, нырнула за дерево, упала на землю, но пистолет по-прежнему был направлен на машину.

Задние колеса патрульного автомобиля выплюнули песок с грязью, машина окуталась тучей пыли и, зацепившись протектором за грунт, прыгнула вперед. Водитель, разгоняясь на извилистой дорожке, то газовал, то бил по тормозам и, резко вращая руль, превратился в подвижную цель. Дайана, пытаясь поймать водительскую сторону на мушку, выпустила шесть пуль. Стремительно освободила барабан от стреляных гильз и сорвала с пояса кассету быстрой перезарядки. Но когда вновь снарядила боеприпасами пистолет, машина, ее машина, моргнула стоп-сигналом, резко накренившись, вошла в поворот и, разбрасывая за собой камешки, скрылась в ночи.

Дайана посмотрела ей вслед. А затем взорвалась:

— Что б ты сдох, подонок! — И осталась глупо стоять. Даже не глупо, а ошалело глупо. Надо же так вляпаться!

Черт! Черт! Черт! Она топнула так сильно, будто старалась вбить в грязь всю злость на саму себя. Уши заложило — в них стоял звон от выстрелов. Легкие душила поднятая машиной пыль. Ее машиной! Вот непруха! Проходимец спер патрульный автомобиль! Что могло быть хуже этого? Так проколоться! Чтоб ему! Оставалось лишь стоять и слушать, как стихал звук мотора в ночи.

— Зараза! Дерьмо! — кипела Дайана, ругая непонятно кого: то ли угонщика, то ли саму себя.

Дайана обернулась, следуя взглядом за лучом фонаря, и шагнула назад по направлению к страшной картине под дубом. Около семнадцати лет. Может, и того меньше.

Дайна скользнула лучом по мертвому мальчику, отвела фонарь и, освещая местность, направилась дальше — к столу для пикников, вперед по стиснутой лесом замусоренной просеке. Здесь валялся обычный хлам. Но вот луч фонаря отразился от серебристой алюминиевой банки из-под «Серебряной пули». Здешние подростки предпочитали «Курс», и эта жестянка одиноко лежала в кустах. Решив подобрать ее, Дайана сошла с дороги, вынула из кармана авторучку и, чтобы не оставлять на металле отпечатков пальцев, подцепила ею банку за отверстие.

И чуть не споткнулась о второе тело.

Рядом лежало третье.

Дайана почувствовала, как что-то оборвалось у нее внутри, словно что-то отторглось от самого сердца. Разумеется, не невинность, но нечто подобное. Надежда или вера в человеческие возможности. Вероятно, она просто испугалась.

Девушки, тоже подростки. Руки и ноги стянуты липкой лентой. Рты заклеены. И все изрезаны. Множество колотых ран. Трусики отсутствовали. Бедра стали лиловыми от синяков.

Дайана стояла, смотрела и прислушивалась к ударам собственного сердца; она пришла в ужас при виде убитых детей и впервые ощутила, что значит находиться рядом с мертвым человеческим телом. Обезображенным. В желудке сделалось пусто, точно в надутом шарике, легкие сдавило, будто глубоко под водой. Она не могла ни сглотнуть, ни говорить. Застыла в тени и смотрела, как лес окрашивался то в красный, то в синий, то в белый цвета — это вращались проблесковые маячки на крыше прибывшей первой машины управления шерифа. В надежде никого не спугнуть, Дайана приближалась по коду «два» — без сирены, с одной световой сигнализацией.

Дайана вернулась на просеку и направилась обратно к дубу.

На место преступление прибыл сам шериф, Гиб Лоув, он вышел из машины, за ним следовал помощник. Дайана проводила их к дереву, и шериф, лет сорока, славившийся тем, что у него хватало нервов на все управление, стоял и приглаживал белокурые завитки над ушами — единственную растительность на голове — и почесывал слегка нависающий над ремнем живот.

— Мертвый, да? — Лоув посмотрел на Дайану так, словно изрек нечто глубокомысленное.

Она кивнула.

— А вы, — он указал на табличку с фамилией на ее груди, — полицейский Уэллман, какого черта здесь делаете?

— Несу ночное дежурство.

— Это не объясняет, почему вы оказались тут. Насколько я понимаю, ваша юрисдикция не распространяется за границы города. Здесь моя территория — территория управления шерифа.

— Я просто спустилась к озеру посмотреть на воду, — призналась Дайана. — На минутку. Хотела охладиться. Немного встряхнуться.

— А где, черт побери, ваша машина? Или вас направили пешим дозором? — Помощник шерифа криво усмехнулся.

— Я заметила какого-то человека в стороне от дороги, — принялась объяснять Дайана. — Стала его преследовать, — она взглянула в глаза шерифу, — и он увел мою патрульную машину.

— Что?

— Он угнал мой автомобиль.

Шериф молча смотрел на Дайану. Он не рассмеялся, даже не улыбнулся и не ухмыльнулся. Вытащил рацию и нажал на кнопку передачи.

— Всем подразделениям. Разыскивается полицейский патрульный автомобиль. Угнан несколько минут назад. Водитель… — Лоув вопросительно покосился на Дайану.

— Белый мужчина, — тихо подсказала она и описала его внешность.

Шериф повторил в микрофон приметы, и все, кто слушал эфир в управлении, узнали о позоре Дайаны. Она представила, как подчиненные шерифа — и те, что были на дежурстве, и те, что находились в штаб-квартире, — заулыбались, заржали и принялись качать головами. Что за кретин — позволил умыкнуть полицейскую машину!

Шериф Лоув прицепил рацию на пояс.

— Не тревожьтесь, дорогуша, — произнес он. — Мы отыщем негодяя, укравшего ваш патрульный автомобиль.

Дайане захотелось застрелить его на месте, но она сделала вид, будто не слышала его замечания. Шериф направил луч фонаря на мертвого подростка. Сложил ладони на животе и молча стоял.

— Проклятие! — Он пожевал тонкими губами. — Так это же сын министра Логана!

Помощник пожал плечами.

— Все, что я знаю: он умер, мертвее не бывает. — Помощник, застыв, не сводил глаз с убитого юноши.

— Похоже, его ударили ножом не менее двух дюжин раз, — заметил Лоув. Помощник покачал головой и сплюнул. Шериф повернулся к Дайане: — Тот тип, которого вы заметили, тот, что умыкнул вашу машину… Как вы считаете, он это сделал?

— Да. И не только это.

Шериф дернул головой.

— Что значит «не только это»?

— Есть другие трупы. Вон там. Два женских. Примерно того же возраста.

— Господи помилуй… — пробормотал шериф, и со стороны показалось, что он молится. Затем кивнул Дайане: — Ведите.

С Лейксайд-роуд свернула вереница из шести полицейских машин, проехала по ведущей к парку аллее и остановилась около места преступления. За ними следовали два фургона «скорой помощи». У всех на крышах сверкали проблесковые маячки, и от этого создавалось впечатление, что вокруг места убийства закружился в танце лес — деревья, прижав ветви к бокам, вращались, подпрыгивали и отплясывали под мелькание красных, синих и белых огней. Дайана стояла посреди всей этой суеты, кровь сочилась из ран трех подростков, врачи вытаскивали из задних дверей фургонов носилки, полицейские из управления шерифа деловито расхаживали взад и вперед, уничтожая следы на земле и иные улики, все бестолково мешали друг другу, а красное, синее и белое кружение продолжалось. Дайану мучило желание подсказать шерифу прогнать людей с места преступления, пока бригада криминалистов не соберет все, что требуется, но она сознавала, в каком оказалась дерьме, и не ей учить человека, как поступать, даже если он полный профан.

Появилась машина корреспондентов новостей седьмого канала. Дайана не сомневалась, что к ним пожаловал не кто иной, как сам Брет Даллас, проныра-журналист, который не упускал возможности сунуть нос в дела полицейского управления. Он словно объявил полиции вендетту и был из тех, кого коробило при виде формы. Повсюду искал, где бы раздобыть материал. Пару раз даже приглашал Дайану на свидание, однако она понимала, что у него на уме: все, что угодно, только не она.

Дайана отступила в тень, а Брет шагнул к дубу, где у трупа подростка, опершись локтем о колено и опустив голову на ладонь, замер шериф. Его нарочитая сосредоточенность повергла Дайану в странное состояние — сначала она испытала ужас, а затем почему-то чуть не прыснула от хохота. Уж хоть бы кто-нибудь отпустил шуточку, чтобы окружающие не решили, будто она смеется над бездыханным телом. Потом, когда смущенный шериф склонился над другими убитыми, немного пришла в норму. Хотя и сейчас Гиб Лоув походил на сына земель библейского пояса[2] в позе роденовского «Мыслителя».

— Клянусь! — воскликнул он, поднимаясь, бросил взгляд по сторонам и, убедившись, что пресса внимает ему, снова посмотрел на убитых. — Клянусь Сыном Божьим, что найду того, кто это сделал, и да свершится правосудие!

Из Болтона прибыл фотограф «Морнинг телеграф» и успел запечатлеть эту сцену для первой полосы утреннего выпуска. К счастью, никто, кроме Дайаны, не заметил, как к ней приблизился Ренфро и похлопал по плечу. Она последовала за ним к Лейксайд-драйв, где он оставил машину.

Они ехали в управление, Дайана высовывалась из окна и глотала воздух, стараясь избавиться от запаха смерти в ноздрях. Ренфро предложил ей «Алтоид». Она взяла всю жестянку, отправила две пастилки в рот, а остальное положила в карман. Ренфро вел машину молча, пока они не оказались в участке, и там сержант, начальник смены, отвел душу, назвав ее самым мерзким проколом месяца, а может, даже года. Дайана стояла перед его столом и понимала: он говорит правду, ей нет прощения, и кивала в подходящих местах. Сержант замолчал, ожидая, что она начнет оправдываться. Но Дайана лишь пожала плечами. Командир прав. Она облажалась по-крупному. Сержант смягчился и произнес:

— Вы заступили на дежурство не выспавшись. Мы все иногда покидаем пределы своих участков. Но вы заехали очень далеко, провели там много времени и позволили поймать себя.

— Наверное, мне следовало уехать, вернуться на свою территорию. И пусть бы трупы нашли люди из управления шерифа. Вы это хотите сказать?

Сержант серьезно посмотрел на нее:

— А вы бы смогли?

— Если бы могла, мы бы сейчас здесь с вами не говорили. Я видела убийцу, сержант.

— Хорошо. — Он указал на дверь. — Идите, отоспитесь.

Но Дайане пришлось остаться — сначала она описывала криминалисту приметы замеченного мужчины, и тот вводил их в компьютер, чтобы создать фоторобот подозреваемого. Потом ждала, пока явится помощник шерифа и снимет с нее письменные показания о том, что случилось. Это был тот же человек, что приехал с шерифом на место преступления сразу после Дайаны. И, едва переступив порог участка, он повел себя так, словно не верил ни единому ее слову.

Глава вторая

Восемнадцать лет Гейл Рубин не видела восхода солнца. Не видела она и луны. Был в ее жизни период, когда она спала в мягкой, удобной постели, и в конце жаркого летнего дня в окна дул прохладный вечерний ветерок и овевал ее тело. Но Гейл не могла вызвать это ощущение в памяти, оно было похоронено под годами бессонных ночей на тонком, в комках, матрасе на металлической койке, когда каждую ночь она слушала, как брякают ключи у охранников, совершающих обходы в двенадцать, в три и в шесть часов утра. И стоило протянуть руку, как она наталкивалась на холодную шлакобетонную плиту стены.

Но завтра… А завтра почти наступило. Завтра состоятся слушания об ее условно-досрочном освобождении. Она не могла об этом думать. Не могла. Гейл прошла данную процедуру четыре года назад. Обычно заключенные совершают попытки каждые два года. Однако она держалась. Первую попытку предприняла после десяти лет отсидки. Даже члены комиссии смотрели на Гейл так, словно она слегка свихнулась. Не исключено, что были правы. После десяти лет в тюрьме она потеряла рассудок, и все это видели, кроме нее самой. Годы. Дни. Часы. Минуты. Сколько минут она провела за решеткой? А секунд? Итак, завтра…

Гейл услышала, как по коридору прошел Джонсон — узнала его по характерной походке: он двигался быстро, но запинался через каждые несколько шагов. Джонсон был злобным, как цепная пила, и печальным, как горбатый полумесяц. Ать-два-три-четыре. Как всегда, точен, появился из дежурки минута в минуту в полночь. «Отбой, дамы». У Гейл в ушах звучали детские голоса: «Улыбки на лицах, веселые взгляды, новому дню мы все очень рады». Откуда эта песенка? Из подготовительной школы? Сорок с лишним лет назад, когда четырехлетней Гейл приходилось напрягать волю, чтобы целых полчаса удерживать голову в правильном положении над маленькой деревянной партой. Уже тогда она терпеть не могла ограничений и, отчаянно стараясь сохранить требуемую позу, подчас ощущала, как под тяжестью головы у нее затекают руки.

Джонсон порывисто двигался по коридору, и казалось, голос отстает от него. Иногда он постукивал по решеткам шариковой ручкой.

— Рубин, гаси свет!

Он шел быстро и деловито. Замки заперты. Ключи болтаются на поясе. Никаких улыбок. Никаких поблажек. Ни малейшей надежды на снисходительность, если он заметит непорядок, даже незначительное нарушение. Если кто-нибудь улыбается, он обязательно подойдет и проверит, в чем дело, а к тому времени, когда удалится, человеку больше не захочется улыбаться. Некоторые надзиратели относились к заключенным дружелюбно, по крайней мере вежливо. Джонсон тоже был вежлив, однако постоянно показывал им, какое они дерьмо. Об этом свидетельствовали его глаза.

Гейл вложила между страниц закладку, захлопнула книгу, оставила на маленьком столике и поднялась повернуть выключатель. Она услышала, как в соседней камере плещет водой Ронда Крыса. Полуночное охорашивание, а на дежурстве тот самый Джонсон.

— Ронда… — Гейл прижалась лицом к решетке.

— Что? — Плеск прекратился.

Гейл стояла и вспоминала, что собиралась сказать Ронде. Мысли испарились, может, и к лучшему. «Наверное, я собиралась дать понять Ронде, что знаю о происходящем. Но кому какое дело до того, что происходит?»

— Ничего, — проговорила она. — Уже нашла.

— Что нашла?

— Туалетную бумагу. А то уж я решила, что у меня кончилась.

— Тем лучше. Потому что у меня последний рулон, которым я пользуюсь.

Гейл понимала, что Ронда лжет. Крыса слыла жуткой скопидомкой. Ей многое перепадало по ведомству Титек и Задниц, но у нее было не только лицо проныры-хорька, но такие же повадки. Господи, что за место! Ужасное, вонючее, шумное, убивающее душу, глупое, суетливое!

До того как Гейл впервые предстала перед комиссией по условно-досрочному освобождению, миновала целая вечность. Она хотела подать апелляцию раньше, но ее адвокат заявил, что это неразумно. Мэл Чэп сидел напротив в комнате свиданий, смотрел, как по ее щекам катились слезы, смахнул несколько слезинок с собственных глаз и взял ее за руки.

— Если ты предстанешь перед ними прежде, чем они решат, что ты осознала серьезность того, что совершила, и заплатила за свой проступок достойную цену, тебе откажут. Лучше сейчас потерпеть, чем после отказа удвоить время до следующей апелляции. Послушай меня, — сочувственно продолжил он. — Я знаю, ты хороший человек. А сюда тебя привела наивность и ложно направленная восприимчивость к политике, которой не преминули воспользоваться. Да, ты можешь заявить, что являешься политической заключенной. Вероятно, с этим кто-нибудь согласится. Но только не судья и не комиссия по условно-досрочному освобождению. Они не станут даже слушать. В Соединенных Штатах нет политических заключенных. Стоит тебе назвать себя так, и они убедятся, что тебя и дальше следует держать в тюрьме. Решат, что ты до сих пор считаешь, будто насилие является законным способом достижения политических перемен.

Гейл так не считала, да и раньше, пожалуй, тоже так не думала. Ее взяли в подвале арендованного дома с оружием и взрывчаткой. Вместе с Томом Файрстоуном и всего через несколько недель после того, как они обручились. Том искренне верил в то, что делал, и его пыл заражал. Нет, она вовсе не пыталась перевалить вину на него, но сама никогда бы намеренно не причинила зла другому человеку, сколько бы пользы это ни принесло обществу в целом. Терроризм не ее выбор. Максимум — идейно обоснованное преступление против собственности. В тот период Гейл испытывала отчаяние оттого, что не способна переступить черту. И сомневалась, что на нее вообще бы обратили внимание, если бы не Том. Не понимала, то ли у нее просто кишка тонка, то ли в поисках любви она оказалась втянутой в то, что выше ее понимания. Однако в душе всегда чувствовала, что насилие — зло. Если, конечно, только не приходится защищаться от нападения других. Но ничего подобного она не решалась сказать на собраниях. Хотя в организации, которая именовала себя «Свободу без промедления!», было много тех, кто придерживался подобных взглядов. Это было разношерстное сборище людей, которые сходились в одном — все хотели положить конец тому, что считали преступной деятельностью правительства США, но спорили по поводу методов, как это сделать. И лишь немногие, самые крутые, не сомневались, что человеческая жизнь — законная жертва ради осуществления их мечтаний. Эти люди ограбили банк в Филадельфии. Когда все пошло не по плану, застрелили двух охранников и кассира. И они же скрылись с двумя миллионами долларов, которые так и не попали в сейфы организации.

Звяканье ключей Джонсона в двери Ронды вернуло Гейл в пределы ее камеры. Она отвернулась от стены и накрыла ухо старенькой перьевой подушкой, давно ставшей жестче свинца. Но и сквозь подушку слышала все. Джонсон обладал сильным голосом, сексуальным, зовущим. Этот голос проникал сквозь камень.

Гейл начала тихо напевать — ничего определенного, случайный набор нот, лишь бы не слышали уши под подушкой. Джонсон был либо слишком глуп и не понимал, что задумала Ронда, либо не хотел замечать. Гейл не испытывала к охранникам симпатии, однако сознавала, что ждет Джонсона, когда Крыса решит объявить себя жертвой изнасилования, — нечто вроде современного варианта суда Линча.

В тюрьме сидели такие, которые, как Ронда, отдавались надзирателям в обмен на особое отношение. И другие, желавшие завести любовников. Так проявлялась их похотливость. Гейл улыбнулась, но почувствовала, что не в состоянии выносить запах мертвого пера. Она сбросила подушку с головы и, стараясь не слушать, отключилась. Ее саму много раз домогались, и она однажды имела непродолжительную связь с заключенной, которую оборвала, поняв, что не в состоянии вынести любовных отношений в гадюшнике, где все про всех знают. Любая тайна через несколько часов становилась достоянием гласности. Несколько лет Гейл потихоньку пыталась мастурбировать, удивляясь, зачем ей это надо, и в конце концов пришла к воздержанию. Так спокойнее: обуздать свое либидо и направить энергию в иное русло. Гейл читала, набиралась знаний, писала, разбиралась в собственных ощущениях и анализировала. На пятом году заключения разработала программу ликвидации безграмотности осужденных. Программа оказалась настолько удачной, что была принята федеральной системой исправительных заведений. Но это раньше, когда еще действовали подобные программы. Теперь же тюрьмы больше походили на публичные дома.

Загремело радио, громкий звук докатился до их яруса, отразился от стен, и на фоне смеси рока и фанка юный голос чернокожего то ли пропел, то ли сказал речитативом: «…еще один братец в застенке…»

— Заткни это дерьмо! — крикнули в ответ.

— Иди сюда, — предложил визгливый женский голос, но радио приглушили.

Гейл вздохнула, расправила на себе колючее зеленое шерстяное армейское одеяло, прижала ладонями к бокам. Под одеялом она была высокой и худощавой. Попыталась представить, как бы выглядела, если бы у нее в животе зрел ребенок. Эту большую припухлость. Однажды она вынашивала плод, но менее девяноста дней, а затем прервала беременность. До сих пор не могла слышать этого слова. Это было сразу после окончания колледжа в Оклахоме, куда она, наплевав на родителей, поступила изучать национальное искусство Америки. Родители хотели, чтобы она училась в Йельском, Колумбийском университетах или в Брауне, и Гейл могла бы легко в них попасть, но слишком устала, ее просто воротило от ханжества верхнего среднего класса[3] с его показным восточным либерализмом: мол, мы простые люди, однако детей посылаем в частные школы. Она презирала свою прекрасную просторную спальню в замечательном, просторном, добром родительском доме с великолепными коннектикутскими газонами, плавательный бассейн с вечно голубой водой на заднем дворе, Хуана, который приходил, чтобы поддерживать в должном состоянии лужайки и сад, воскресные сборища у бассейна и весь этот сонный пригородный застой. И когда наступил день получения аттестата женской школы Дорис Канн, сбежала в Оклахому.

А теперь Гейл размышляла, что было бы, если бы она послушалась родителей и окончила один из университетов «Лиги плюща»,[4] — ведь они говорили, что желают ей только счастья. Наверное, сидела бы в своей кухне и ждала возвращения детей из школы. Она знала, как выглядят женщины, вернувшиеся из комнаты свиданий после того, как встречались со своими детьми. В их глазах отражалась странная смесь счастья и отчаяния. Одни без умолку тараторили о том, что творится у них дома, и с готовностью рассказывали о своих отпрысках, другие после свидания погружались в холодное, тоскливое молчание.

Гейл посмотрела на койку у себя над головой. Она давно наблюдала, как война с наркотиками приводила в эти стены все больше женщин, в том числе молодых. Главным образом контрабандисток. Жертв любви. И большинство из них просто подставили. Как Ронду Крысу. Впервые ее арестовали в девятнадцать лет за то, что у нее нашли три грамма кокаина. Три жалких грамма. Потом снова, когда ей было двадцать шесть, — за половину унции. А в этот последний раз с унцией, но без веских на то оснований решили, будто Ронда участвовала в деле, где крутились многие килограммы. Обвинителю не пришло в голову, что она ни при чем — лишь встречается с одним из торговцев или отдается за кокаин. Три ареста, и в итоге ее песенка спета. Никого не взволновало, что общего количества найденного наркотика не хватило бы, чтобы наполнить нагрудные карманы рубашки колумбийского генерала. Ронде Крысе припаяли пожизненное без права условно-досрочного освобождения. Даже судья не высказался по данному делу. Так почему же не трахаться с надзирателями, если дошло до такого? Отдашься им, а они принесут кокаин или марихуану, обеспечат хорошую еду и не заметят, когда арестантка пропустит вечером в субботу стаканчик и расслабится с девчонками. Гейл понимала, почему Ронда делает то, что она делала. Если не свершится чудо — не примут какой-нибудь невероятный закон или к власти не придет президент, у которого решимости полные штаны, Ронде суждено умереть здесь или в такой же камере на необъятных просторах американской исправительной системы.

Гейл села, сбросила с себя одеяло. Черт! Жить рядом с тем, что происходит сейчас за стенкой, — иногда это сильно доставало. Надо отсюда выбираться. Необходимо. Завтра это произойдет. Так по крайней мере считал Мэл, а это уже кое-что. Раньше он ничего подобного не утверждал. На том, первом заседании ей удалось держать в узде свой стыд, злость и сомнения в себе, и она постарается так же вести себя завтра. Но если дело сорвется, трудно ее осуждать. Восемнадцать лет в камере восемь на десять, где тебя с трех сторон окружают шлакоблочные стены, а с четвертой решетка, — долгий срок. Намного дольше, чем полчаса в подготовительном классе, где Гейл тихо сидела, уронив голову на парту и притворившись, что спит.

Она перевернулась на живот и осторожно натянула на плечи одеяло, чтобы жесткая шерсть не колола шею и лицо. Гейл была в майке и просторных брюках. Тюремное шмотье. Когда она попала в застенок, им разрешали два раза в год получать посылки с одеждой. Не чаще. Верхняя одежда считалась вне закона. Они пользовались обносками с плеча военных и летчиков. Гейл находилась здесь достаточно давно и сумела раздобыть такой желанный зимой летный шелковый зеленый пуховик на оранжевой подкладке. В нем намного теплее, чем в бушлате. И еще у нее имелся вещмешок из такого же материала, большой, вместительный, с ручкой в виде петли, который можно носить на манер ранца через плечо. Он был с ней постоянно, за исключением тех моментов, когда Гейл находилась на работе или на тренировке. В нем хранился дневник, заметки по поводу ее дела и статьи, которые она рассылала в журналы. Несколько даже удалось опубликовать: в «Нэшн», «Техас мансли» и парочку в «Тюремной жизни». Но в последнее время она опасалась это делать — ее писанина нервировала начальство, и Гейл не желала вызывать к себе ненужную враждебность накануне слушаний об ее условно-досрочном освобождении.

Наконец все стихло, кроме Храпуньи в конце коридора. Но этот звук был самым невыносимым и больше других мешал заснуть. Мучительный, невероятно громкий. Бедная девушка. Казалось, ей совершенно не хватало кислорода. Гейл представила теплый белый свет в самой середине мозга. Заставила себя расслабиться, почувствовав, как уходит скованность из шеи и плеч, а тело погружается в то, что с большой натяжкой можно назвать матрасом. Завтра она поднимется рано, сделает разминку и тщательно оденется. Сходит перекусить и вернется в камеру ждать вызова. Когда ее пригласят, будет собранной, серьезной, выразит чистосердечное раскаяние по поводу ошибок молодости, станет защищаться сосредоточенно, но без позерства. Сумеет убедить членов комиссии.

И те рекомендуют условно-досрочное освобождение.

Иного Гейл не могла представить.

Она заснула, повторяя себе: «Пора, ты готова и заслужила начать новую жизнь». Но не сумела избавиться от слова «может». Гейл сомневалась, что достойна нового шанса, — не слишком ли ужасным было ее преступление? А если бы ее не поймали и взрывчатка с оружием были бы использованы по назначению? Может, ей пришлось бы всю жизнь провести в тюрьме, мучаясь мыслью, что и это недостаточное наказание за глупость, совершенную в двадцать лет. Вот что ее постоянно преследовало: причиной всех этих проведенных за решеткой восемнадцати лет являлась ее глупость. Да, она любила Тома. Надеялась выйти за него замуж и родить от него детей. Или даже не выходить замуж, но все равно родить детей. Так или иначе, они бы образовали семью. Но не от отчаяния ли тешилась тогда Гейл этой надеждой? Может, от страха, что, если не получится с Томом, не получится ни с кем. После фиаско в Оклахоме, когда ее приятель, клявшийся, будто полюбил ее навечно, быстренько сделал ноги, узнав, что она беременна, Гейл не сомневалась, что у нее не будет семьи. Но Том — иное дело; он был близким ей по духу. Понимал, что к чему, видел абсурдность системы, как она калечит людей и обрекает влачить рабскую жизнь. Он отказывался считаться частью культуры дай-дай-дай, которая называется «Америка инкорпорейтед». Ненавидел войну. Хотел изменить жизнь к лучшему. Сделать, как он говорил, мир лучше для их детей. Для всех детей. Это требовало крутых мер, но он не боялся. И нуждался в Гейл. Любимой. Желанной. Его страсть заражала.

Теперь Том на свободе. Уже два года.

Но Гейл о нем ничего не знала.

Уговаривала себя, что у него нет возможности связаться с ней, ведь Тома освободили условно. Он не имел права писать. Отвечать на ее телефонные звонки. Любой контакт с заключенным или имевшим судимость расценили бы как сговор, и у него возникли бы неприятности. Решение об условном освобождении отменили бы, и Том снова попал бы за решетку. Это надо понимать.

Однако Гейл не понимала. Ведь существуют же разные приемы. Есть люди, способные передать весточку. Том мог написать под вымышленным именем. Попросить написать друга. Да все, что угодно. Гейл не ждала, чтобы он клялся в искренней, неумирающей любви. Но хотя бы сообщил, что, выйдя на свободу, помнит о ней, еще сидящей за решеткой. Чтобы она не подумала, что их былые отношения — сплошной обман с его стороны.

Тогда бы Гейл считала, что совершила преступление не потому, что полагала это правильным, а ради любви. Любовь — единственно реальное и стоящее.

Гейл попыталась вообразить его, но не сумела. Лицо, обрамленное черными курчавыми волосами, расплывалось будто в тумане. Том в синих джинсах и джинсовой рабочей рубашке. Но черт она не различала. Не удавалось припомнить его улыбку, глаза. Может, так легче стереть его из памяти? Гейл ничего не понимала. Не могла сказать, верила ли когда-нибудь в то, что они делали. Не представляла, почему оказалась слабее других: потому что всегда ненавидела насилие, какими бы причинами его ни оправдывали, или просто испугалась швырнуть вместе с другими бутылку с «коктейлем Молотова»? Какая теперь разница? Важно одно: чтобы завтра ей удалось убедить комиссию, что она достойна выйти на волю. Она заслужила свободу. Почему ей необходимо себя уговаривать? Неужели за решеткой она потеряла веру в себя? И годы, проведенные среди преступников, превратили ее в человека без закона — без цели и отрешившегося от всего разумного? Если это так, завтра еще один день в раю, а что решат члены комиссии, абсолютно не важно.

Гейл застыла на койке. Стоит ей пошевелиться, и она рассыплется на миллионы пылинок. А душа превратится из понятия морального в материальное и тоже канет в вечность.

Гейл беседовала о вине и неотвратимости наказания с раввином, который раз в две недели приходил в тюрьму и вел службы. Он советовал ей не относиться к себе чрезмерно строго. Капеллан Фуэнтес, с которым она много раз общалась за прошедшие годы, говорил то же самое:

— Прости себя. Я тебя знаю, ты не преступница, не испорченный человек.

Гейл старалась поверить, и временами ей это удавалось. А потом вспоминала оружие, холодные, безжалостные винтовки и жуткие ящики с предостерегающими ярлыками, которые, словно упаковки с домашним соусом, стояли в подвале на металлических стеллажах и ждали, чтобы за ними пришла полиция, и тогда ее охватывал леденящий страх. Гейл понимала, капеллан прав: она неплохой человек. Но в таком случае, как она могла так поступить? Мысли расходились в голове неторопливыми кругами — все медленнее и медленнее, пока глаза не закрылись и сознание не воспарило сквозь решетки в мир сновидений и свободы.

Глава третья

Дайана взяла микрофон и назвала дежурной позывные: «десять-четыре». Слишком жарко, вечер начала весны, и люди в Болтоне срывают раздражение друг на друге. Это ее шестой вызов за дежурство и далеко не последний. Но ее по крайней мере отстранили от ночных смен. Она заступила в три, в самый разгар послеполуденного пекла, и успела сообщить о лающей собаке, украденном велосипеде, магазинном воришке, юношеском вандализме — несколько подростков обмотали туалетной бумагой двухэтажный дом — и о чем-то еще, о чем, уже успела забыть, но аккуратно заносила в лежащий на заднем сиденье журнал. А теперь вот домашние разборки.

Дайана подъехала к тротуару и остановилась в нескольких домах от указанного адреса. Быстрым шагом направилась к стоящему в середине квартала одноэтажному зданию. Такие же дома выстроились слева и справа по улице. Осторожно приблизилась, стараясь подметить любой непорядок. Все спокойно. Тогда она нажала кнопку звонка, ей открыла женщина в джинсовых шортах и майке с надписью «Рикки Мартин» и провела через гостиную в кухню, откуда слышались вопли. Дайана завернула за угол в тот момент, когда два сорванцы с криками «Противный обед! Противная еда! Хотим в „Макдоналдс“!» схватили по котлете и запустили в стену. Увидев Дайану, они немедленно прикусили языки, и у них отвалились челюсти, словно они впервые увидели женщину в полицейской форме.

Отец сидел, смотрел на них и улыбался.

— Это он первый начал, — сообщила жена. — Шарахнул на новые обои кастрюлю картофельного пюре и соус. А я их сама клеила, потратила все выходные, чуть не подохла.

— Лучше бы подохла, — провозгласил глава семейства.

Дайана обожгла его взглядом и посмотрела на стену. Обои с рисунком из винограда и вишен, сочетание лилового и красного, нечто подобное можно было купить в магазине «Бережливость Спасителя» в Овертоне, штат Техас, где она выросла. Вот из-за таких вызовов она ненавидела свою работу.

— Ужасные вещи вы говорите. — Она повернулась к мужчине.

Он сидел и по-прежнему улыбался. Дайана не знала отца, но если он хоть сколько-нибудь напоминал этого человека, слава Богу, что ей не довелось его видеть. Она смотрела на стену: ошметки пюре пристали к обоям, на полу подтеки соуса. Идиотизм! Зачем понадобилась полиция? Им требуется воспитатель из детского сада. Все было настолько глупо, что Дайана едва не расхохоталась. Глупые люди в глупом доме проживают свои глупые жизни. Дайана покосилась на валяющиеся на полу свиные отбивные, подумав, что, когда росла она, мать никогда не жарила свиных отбивных, пару раз делала цыплят с шейк-н-бейк,[5] да и они вечно подгорали. Вспомнила, как сама готовила в кухне. В шесть лет Дайна уже могла сделать себе омлет. Ее старший брат Кевин приносил ворованные в магазине продукты и оставлял в холодильнике или в шкафу, а если мать настолько напивалась, что ему было противно ее видеть, — прямо на столе и уходил, качая головой и тихо ругаясь. Дайана все убирала и возвращалась на улицу, на удушающую жару пропитанного запахом хвои техасского лета и искала тень.

Салат был все еще на столе. Никто к нему не прикоснулся. Латук и помидоры, которые, судя по виду, сорвали каменно-зелеными и завернули в целлофан, где они наполовину созрели, наполовину сгнили. Дайана проследила за стекающим по стене соусом. Внизу ползал малыш и подъедал с пола картошку. Она посмотрела на женщину, в ее зареванное лицо, на завитки волос. Затем на мужа в грязной майке; тот выпятил подбородок, давая понять, что не потерпит никакого проявления власти со стороны женщины. Дети не сводили глаз с ее значка и пистолета и таращились с таким удивлением, точно не замечали под формой и ремнями живого человека.

Прибыло подкрепление — Ренфро. Он шумно вошел в дверь и появился на пороге кухни, держа фонарь наподобие дубинки. Дайана подала знак, что все под контролем. Он остановился, перенес вес на ногу с той стороны, где у него было оружие, и положил ладонь на рукоятку пистолета в кобуре. Эдакая гангстерская поза, но он никому не грозил — просто хотел опереться обо что-нибудь рукой.

— Мы можем уйти? — спросила Дайана. — Вы способны перейти к десерту, но при этом не разнести к чертям собачьим весь дом? Или нам все-таки лучше посадить на ночь за решетку этого хмыря?

Настала ее очередь ухмыльнуться достойному папаше. Она понимала: если придется забирать его в участок, дойдет до драки, но не боялась потасовки. Он это видел и больше не петушился. Ренфро, чтобы скрыть улыбку, опустил голову и посмотрел на свои сияющие черные, хоть к вечернему костюму, ботинки.

— С нами все в порядке, — промолвила женщина. — Спасибо, офицер. Извините, что побеспокоили.

— Нет проблем, — отозвалась Дайана, подумав, что, как только они с Ренфро покинут дом, женщина примется извиняться перед своей семейкой.

Можно не сомневаться, она из тех людей, которые просят прощения по двадцать раз на дню. Так жить проще, если только пустые слова не оставляют на языке дурного послевкусия. Перед тем как шагнуть к двери, Дайана воткнула вилку в миску с салатом и отправила в рот кусочек зелени. Прожевала. Семейство во все глаза смотрело на нее. Дайана проглотила и обратилась к женщине:

— Восхитительно! — Она повернулась к ребятне: — Не забывайте о зелени. Она очень полезна.

Выйдя на прилизанную окраинную улочку, где с каждой стороны на ухоженных газонах возвышались приличествующих размеров дубки, Дайана прислонилась к водительской дверце патрульной машины и сделала пометку в блокноте.

Ренфро смотрел, как она составляла рапорт. Дайана чувствовала его плечо; он не касался ее, однако стоял так близко, что она ощущала его силу. Но не настырную, а почти нежную, мягкую, которая всегда будет использована только во благо. Приятное ощущение, и Дайана невольно откликнулась на него.

— Гражданские. — Он криво усмехнулся. — Этот парень — профессор в университете дураков.

— Хорошо, ты подоспел вовремя. — Дайана продолжала делать пометки в блокноте. — Он будто собирался задраться.

— Ну и зря. С тобой лучше не связываться.

— Точно. — Она прикрепила авторучку к планшетке и посмотрела на Ренфро.

У него были красивые уши, чего не скажешь о большинстве мужчин. Хотя и о нем Дайана никогда не произносила ничего подобного вслух.

— Когда меня отправили к тебе на помощь, я собирался проверить автостраду. Хочешь, пообедаем вместе?

Дайана швырнула планшетку в машину. Ренфро сделал новую прическу. Она еще не видела, чтобы он так коротко стриг свои рыжевато-каштановые волосы. Ей понравилось. Они оттеняли его глаза, голубоватые, с бирюзовым отливом, пытливые, откровенно красивые. Однажды утром Дайана слышала, как Кэти Райан говорила в туалете, что он в физическом отношении превосходный экземпляр. Верно, но также верно и то, что для офицера Райан этого было достаточно, а Дайана предпочитала мужчин с мозгами. А таких в полицейском управлении раз-два и обчелся. Но Ренфро составлял исключение — Дайана признала это с самого начала. К тому же хорош собой. Все это слишком здорово. Она до сих пор не могла поверить в то, что произошло между ними. И машинально сохраняла безопасную дистанцию.

— Стоит нам появиться вместе в ресторане, и пойдут кривотолки. — Дайана забралась в машину, опустила стекло и завела мотор.

— Ну и пусть. — Ренфро постучал костяшками пальцев по крыше. — Давай сходим в «Харбиндженс». Я слышал, там сегодня готовят особые свиные отбивные.

За столом он приглушил рацию и положил на испещренную золотистыми точками белую поверхность рядом с металлической штуковиной, на которой по бокам аккуратных стопок пакетиков стояли слегка засаленные стеклянная солонка и перечница. В белых пакетиках находился настоящий сахар, а в красных — искусственная дрянь. Людям внушали, будто она способствует снижению веса, но на самом деле только вызывала рак у крыс. Ренфро принадлежал к тем жилистым мужчинам, которые могли наворачивать, точно перед концом света, и при этом не прибавить ни грамма. Дайана, хоть и не такая поджарая, но тем не менее подтянутая и спортивная, тоже не страдала недостатком аппетита, а посему не гнушалась куриными котлетами и вообще жареным цыпленком в любом виде. Лишь бы под хорошим соусом.

— Размазали по полу хорошую еду. — Ренфро отправил в рот галету. — Что это на них накатило?

— Семейное счастье. — Дайана посмотрела на него со значением.

— Мои старики до сих пор живут в браке и любят друг друга. Такое случается.

— Но не часто.

— Ты намерена пройти по жизни одна, не иметь детей и не испытать, что такое семья? Чего ты боишься?

— Уж только не тебя. — Дайана почувствовала, что улыбка выдает ее попытку защититься, и больше ничего.

Ренфро покосился на нее. Он хотел свести все к шутке, к забаве, чтобы не было повода огорчаться.

Дайана понизила голос до шепота и наклонилась к нему, будто они замышляли кражу бриллиантов:

— Ну как, что-нибудь слышно?

Миновало почти пол года с тех пор, как она обнаружила трупы, и полицейское управление совместно с управлением шерифа, не теряя времени, выдвинули обвинение некоему опустившемуся наркоману, Рику Черчпину. Суду представили заключение эксперта, который установил, что прикус подозреваемого соответствует отметинам зубов на теле жертв. Двое молодых мексиканцев объявили присяжным, будто они чинили «шеви-нова» Черчпина и возвратили машину хозяину в день убийств. Рисунок протектора был идентичен следу на месте преступления. И самое ужасное — шериф Лоув выступил на суде и поклялся на Библии, что Черчпин, пока находился в ожидании процесса в тюрьме округа, признался в преступлениях. В тот день дежурный помощник шерифа заболел, и поскольку Лоув засиделся допоздна в своем кабинете, он решил подменить его. Шериф вывел Черчпина из камеры и заставил убирать блок, и тут обвиняемого прорвало: он ощутил потребность излить душу. Шериф, стоя перед молодым Черчпином на коленях на бетонном тюремном полу предрассветным воскресным утром, в ужасе слушал, как тот, утирая слезы, рассказывал, что произошло в ночь убийств. Обвиняемый не намеревался ничего подписывать, а всего лишь желал снять с сердца камень. А Лоув не хотел рисковать: он не сомневался, что, если прервет Черчпина для включения видеокамеры, тот замкнется и не станет продолжать. Зашита выразила недоверие к показаниям с чужих слов, однако судья, учитывая положение Лоува как сотрудника правоохранительных органов штата Техас, решил принять его свидетельские показания. Это следовало понимать так: случай поразил и возмутил добропорядочных граждан Болтона. Грядущей осенью планировались выборы. И окружной прокурор желал закрыть дело как можно быстрее. Однако позднее во время процесса, вероятно, опасаясь судебной ошибки, судья призвал присяжных не принимать в расчет показания Лоува. Но ущерб Черчпину был уже нанесен. Судья не колеблясь отправил его в камеру смертников. Дайана была вне себя. Черчпин родился от чернокожего отца и матери-мексиканки, а она в ту ночь видела мужчину белее белого. Но все ее попытки указать на это несоответствие встретили холодное презрение окружного прокурора. А в кабинете шефа полиции Томпсона откровенно посоветовали обо всем забыть. Разве шеф полиции сам не забыл об угнанной патрульной машине, которую так и не удалось отыскать? Дайана не нашлась что ответить. Когда улеглись эмоции и она немного пришла в себя, то больше всего пожалела о пропавшей книге с автографом «Большая белая ложь», которую возила в кейсе. Книга повествовала о нарковойне, и Дайана намеревалась почитать ее в обеденные перерывы. Хорошо, хоть начальник не обнаружил, что она прихватывала на дежурство постороннюю литературу — это противоречило инструкциям.

Ренфро откинулся на стуле, вытянул под столом ноги, но внезапно подался вперед.

— Я слышал от очень надежного источника, будто великий шериф округа Брирд обосновался в большой камере на верхнем этаже окружной тюрьмы. Застелил ее коврами. Въехал и чувствует себя как дома. Как в собственном пентхаусе или что-то в этом роде.

— Очень смешно. — Дайана сделала большой глоток холодного чая. — Продолжай. Я серьезно. Ты прекрасно понимаешь, о чем я спросила.

— Не совсем, — отозвался Ренфро. — Я слышал, старина шериф Лоув вовсю развлекается.

— И ты веришь в эту чушь?

— Говорят, принимает двух заключенных девиц прямо в своем пентхаусе. Одну — наркодеву, взяли на кокаине, другая — долбаная проститутка из южной части. Наверняка кошмарные страшилы. Не понимаю, как он мог на такое позариться.

— Каждый выбирает по себе, — быстро проговорила Дайана.

В школе она боялась, что станет как мать, хотя росла совершенно иным человеком. Она набрала полный рот жареного картофеля и стерла салфеткой кетчуп с губ. Официантка и глазом не моргнула, когда Дайана заказала к цыпленку жареный картофель и пюре. Она знала, что Дайана не могла остановиться на чем-либо одном, как правило, просила принести оба гарнира. Дайана чувствовала, как лодыжка Ренфро терлась о ее голень, и от этого возникало вызывающее дрожь ощущение электрического разряда, сердце, как у воровки, учащенно стучало, и ей хотелось наклониться вперед и поцеловать его. Дайана окинула взглядом помещение. Никто ничего не замечал, но она на всякий случай убрала ногу и отстраненно посмотрела на своего собеседника. Ренфро выпрямился, занялся отбивной, но не сводил с Дайаны глаз.

— Не надо на меня так пялиться. Нам следует поддерживать свое реноме.

Ренфро тоже оглядел кафе.

— Плевать. Кому какое дело?

— Мне есть дело. Не хочу, чтобы меня вызвали на ковер из-за того, что ты не можешь дождаться, когда мы освободимся.

— Освободиться от чего? — улыбнулся он и передал ей кетчуп. — Извини, но рядом с тобой я просто не могу не вытянуться по стойке «смирно».

— Хорошо. Тогда даю команду «вольно». — Дайана отправила в рот пюре, но думала лишь о том, как бы поцеловать Ренфро.

Он умел целоваться, как никто, да и она знала в этом деле толк. Иногда ей казалось, что эти ощущения от того, что он ее любит. Ренфро вел себя именно так. И это ее пугало. Меньше всего на свете ей хотелось серьезных отношений, которые кончаются слезами, ссорами и ненавистью друг к другу. Не нужно это все.

— Ты сегодня ершистая.

— Может быть.

— Не в духе? — Он послал ей свой особенный взгляд.

Дайана промолчала.

— Черт возьми, девочка, кто тебя достал?

— Лоув — преступник! — Посетители повернулись в их сторону. Она понизила голос: — Ты это знаешь так же, как то, что мы с тобой здесь сидим.

— Не исключено, что знаю. Но не собираюсь раздувать дело. Только благодарю Бога, что расстался со значком помощника шерифа до того, как он заступил в должность. И сочувствую тем, кто работает в его округе. Скажу тебе так: служить в полиции — гораздо лучше.

Однажды Ренфро спросил ее, когда ей впервые пришло в голову стать копом, но она не ответила. А произошло это, когда Дайана училась в седьмом классе и, возвращаясь из школы, напоролась на пороге дома на выходившего из материнской спальни сожителя. Они нестерпимо долго смотрели друг на друга; девочка вспыхнула от стыда, и ее щеки приобрели цвет растущего во дворе олеандра. А он, напротив, не опешил, не смутился, посмотрел на нее холодно, свысока, словно на грязь под ногами, и гордо уселся в свою «тойоту-пикап», скрипучий автомобильчик, который и грузовичком-то не имел права себя называть. Дайана смерила ненавидящим взглядом удаляющуюся машину: «Только попадись мне на глаза!» Она заставит себя уважать. Он еще подойдет к ней на полусогнутых, если она будет в этом нуждаться. Да не только он, но и все остальные в Овертоне. Кроме разве что матери. Мать не понимала, что значит уважать даже саму себя.

— Ренфро, — промолвила Дайана, — шериф Гиб Лоув не дурак. Он воплощенное зло.

— Ну давай, договаривай, Дайна, — подмигнул он ей. — И подминает здесь все под себя, полагая, что выполняет работу Создателя.

— Как, например, когда записал Рика Черчпина в смертники? Бог свидетель, прекрасный пример мастерского сыска.

— Черчпин — дрянь. Однако не вкручивай мне мозги, не уверяй, будто сочувствуешь ему.

— Я никому не сочувствую. Но не он совершил эти убийства.

— Не уверен.

— Вспомни, меня хоть раз вызывали для дачи показаний? А ведь именно я присутствовала на месте преступления. Убийца был белым, Черчпин — нет. Он даже отдаленно не напоминает того человека. А у Эла Суэрдни кишка тонка, чтобы даже называться окружным прокурором. Я к нему иду рассказать о том, что видела, а он заявляет, что следствие обойдется без моих показаний. Не желает сделать ничего, чтобы не смутить присяжных. Мерзкий тип!

— Ну, ну, девочка, — успокаивающе произнес Ренфро. — Проехали. Угомонись. Не стоит кипятиться. Уверен, адвокат Черчпина подаст апелляцию. Может, тогда и тебя позовут дать свидетельские показания.

— Велика радость! Выступать от имени защиты! Погубить дело для обвинения! Я стану посмешищем для всех. Без малейшей надежды на повышение. Будь уверен, я готова бросить эту службу. Можно с таким же успехом быть юристом.

— И возиться в том же самом дерьме, только с более высокой зарплатой и меньшим риском. Не придуряйся, тебе нравится работать на улице. Ты сама это знаешь.

Дайана вздохнула:

— Хорошо бы, кто-нибудь ограбил банк или обокрал супермаркет. Ерундовыми вызовами я сыта до следующей Пасхи.

— Дайана!

Она горестно вздохнула.

— Если ты серьезно насчет юридического факультета, а я бы этого хотел, и если бы ты поступила в университет…

— Ты бы этого хотел?

— То могла бы жить у меня. В моей квартире. Ведь тебе придется платить за образование и все такое… — Он так серьезно на нее посмотрел, что Дайане показалось, она вот-вот растает.

— Очень мило, Ренфро, но беда в том, что я никак не соображу, что мне делать. Пока не решила. Выхожу из себя из-за того, что творится вокруг. А это неправильно.

— Не исключено, что ты вообще не видела убийцу. А тот парень делал там что-либо еще. Согласен, в такой поздний час, конечно, что-нибудь незаконное. Но убил не он. А когда заметил тебя, психанул и увел твою машину. Согласна?

— Слушай, ты желаешь убедить меня, что обвинения Гиба Лоува против Черчпина хоть сколько-нибудь обоснованы? Говори, в чем дело?

— В свое время он мечтал стать курсантом, — спокойно ответил Ренфро.

— Черчпин?

Ренфро кивнул.

— Когда учился в средней школе. Тогда детектив Эфирд служил патрульным сержантом. И в соответствии с программой подготовки Черчпин несколько раз выезжал с ним на дежурства.

— Что же с ним приключилось?

— Метамфетамин. Пристрастился глотать калики, вот что с ним приключилось. Эфирд перепробовал все, что мог, но Черчпин только глубже тонул. Стал твердить, что ему уже не выкарабкаться. А был неплохим парнишкой.

— Ну и я о том же! А теперь его засунули в камеру смертников. Поразительно! На его месте должен быть шериф. Хотела бы я знать, как он вывернется.

— А кто с него спросит? — усмехнулся Ренфро. — Ты? Я? Они с окружным прокурором — два сапога пара и делают все, что хотят.

— Скажи что-нибудь новенькое.

— А как тебе понравится вот это: затащу-ка я тебя на заднее сиденье своего сине-белого патрульного «шевроле», стяну с тебя форму и буду трахать, пока не запросишь пощады.

Щеки Дайаны покраснели. Черт бы его побрал!

— Только попробуй! Сам запросишь пощады.

Они улыбнулись, но Дайана покачала головой: не выйдет.

Ренфро взял с тарелки то, что осталось от отбивной — а осталась кость, — зажал зубами и глухо зарычал.

Дайана старалась не рассмеяться, но не удержалась. Она заметила, как с другой стороны покрытого синими линолеумными плитками зала на них уставилась пара, и быстро одернула себя. Во всяком случае, постаралась.

— Слушай Ренфро, если ты не перестанешь валять дурака, то засадишь нас по шею в дерьмо. Веди себя прилично.

Он немедленно послушался, изображая военную выправку, расправил плечи, с подчеркнутым изяществом орудуя ножом и вилкой, доел жареную окру и обратился к Дайане официальным тоном:

— Офицер Уэллман, прошу разрешения расплатиться по счету!

Ренфро взял грубо вырванный из чековой книжки официантки зеленый листик бумаги, расправил на столе четыре доллара чаевых, поставил на них бутылочку с кетчупом и направился к кассе. Кассир потянулся за чеком, а Ренфро сделал вид, будто намеревается достать бумажник. Кассир посмотрел на него, чуть заметно кивнул и нанизал чек на металлический стержень надписью вниз. За счет заведения.

Они вышли на знойную улицу. Дайана чувствовала, как жар поднимается от черного асфальта автостоянки и проникает сквозь подошвы ее ботинок. Она вспотела, пока добралась до патрульной машины, с радостью сняла шляпу и забралась в салон, где работал кондиционер. Ренфро постучал в окно. Дайана опустила стекло.

Его глаза светились откровенным желанием. Оно передалось ей, и Дайану потянуло прижаться губами к его губам.

— Черт тебя побери, Ренфро, и что, по-твоему, мне делать? — Она откинулась на спинку сиденья.

Ренфро погладил ее по руке, с улыбкой отвернулся и бросил через плечо:

— Полицейскому требуется подкрепление. Поезжай за мной. — Он сел в машину, вырулил со стоянки и повернул на юг.

Дайана повернула на север.

Миновала два квартала и, не в силах сопротивляться, плавно развернулась и поднажала на газ, чтобы догнать его.

Болтон так быстро разрастался, что новые пригороды возникали буквально за одну ночь. Там, где совсем недавно простирались поля с пшеницей, хлопком и пастбища для скота, возникали заборы, землю нарезали аккуратными участками, мостили, подводили коммуникации и готовили к строительству домов, которые, хотя и собирали за несколько недель, тем не менее считались спроектированными по заказу покупателя. Клиенты выбирали по большим каталогам с отдельными листами кирпич, фасад, цвет крыши, обои, половое покрытие, деревянную облицовку стен и через шесть недель вселялись в новое жилье. Сразу же появлялись маленькие грузовички с цистернами, и в местах, где посреди асфальта все еще сохранялась грязь, рабочие в синих комбинезонах разбрызгивали зеленый клейкий состав. Там через три дня возникал без единого сорняка газон. На задних дворах устраивали бассейны, и овальные, прямоугольные или изогнутые поверхности отливали голубой прохладой воды. Вырастали частные ограды.

Странное это было дело. Дайана брала два выходных в неделю, как правило, вторник и среду, а когда опять выходила на дежурство, приходилось запоминать названия еще трех новых улиц. И там уже жили новоселы. Она понимала, что не ей судить, но, по ее мнению, если кто-нибудь и заслуживал смертной казни, то планировщики и архитекторы пригородов.

Дайана двигалась вслед за Ренфро по району новостроек, где на обильно поливаемых красивых зеленых газонах не играл ни один ребенок. Наверное, из-за адской жары, или они прилипли к телевизорам или компьютерам. По сторонам на фоне тускло-голубого неба мелькали скелеты домов. Бетон такой чистоты, что хотелось лизнуть. Дайана вспомнила, как девочкой она с подругами бегала босиком по мостовой на Стадиум-стрит и пальцами ног старалась раздавить полупрозрачные пузырьки на гудроновых лентах между бетонными плитами. Другим детям, если они возвращались домой с перепачканными ногами, часто доставалось от матерей. Но у Дайаны по этому поводу с матерью не возникало проблем. И по другим тоже.

Она надеялась, что следует за Ренфро на безопасной дистанции и их никто не заметит. Но какая уж тут безопасность на пустынных дорогах предместья? Они въехали в безымянный тупик на границе города, где еще недавно находилось пастбище. Пройдет совсем мало времени, и здесь появятся газовые мангалы, патио и азалии под окнами. Или вощеные листья кустов вечнозеленой бирючины — нечто колючее от малолетних воришек, залезающих в окна за игровыми приставками и компьютерами. Ренфро остановился, вышел из машины, привалился к крылу и стал ждать, пока подъедет Дайана. Широко улыбнулся и сдернул с себя портупею, не дождавшись, когда залезет в ее автомобиль. Она стояла и смотрела, как он открывает заднюю дверцу ее патрульной машины и скидывает планшетку с сиденья на пол. Затем он притянул Дайану к себе и накинулся с поцелуями.

Чертовски жарко! Но они умудрились забраться на заднее сиденье — он сверху, она снизу, — хотя и не удосужились расстегнуть ремни с кобурами. Последовали суетливые движения пальцев, тянувшихся к пуговицам и пряжкам; Ренфро даже вытолкнул два патрона из небольшого патронташа на поясе с запасными боеприпасами и немного опешил, хотя не перестал целовать Дайану в грудь. А потом оружие, патроны, портупеи, ремни, молнии, радиопередатчики и наручники перестали им мешать, и он мощным движением оказался в ней, соблазнительно заворчал, и Дайана с радостью ответила, будто бы они лежали обнаженными на тропическом острове, а не на заднем сиденье патрульного автомобиля в сумерках в Техасе.

Послышалось потрескивание рации, но оказалось слишком поздно: ни у одного из любовников не хватило сил ответить. Дайана ощущала, словно в ней расцветает огромный красный цветок и опускается к самым пальцам ног — Ренфро был настоящим подарком для женщины, — а где-то далеко, за пределами этого чувства, ей почудилось, что она слышит голос диспетчера по рации. Голос стал все настойчивее проникать в сознание. Вот черт! Ее действительно вызывают.

— Два-сорок. — Пауза. — Два-сорок, ответьте. У нас предположительно сигнал 27 по адресу Брукшир-роуд, номер 48. — Динамик рации плевался помехами. — Два-сорок?

Дайана резко выдохнула и оттолкнула от себя Ренфро. Он скатился в пространство между спинками переднего сиденья и подушкой заднего, настолько узкое, что даже не провалился до пола. Дайана освободилась, выпорхнула из дверцы и, шлепаясь на водительское место, схватила рацию. Стараясь, чтобы не поняли, насколько она задохнулась, проговорила в микрофон:

— Два-сорок, десять-четыре, Брукшир, 48, я на дороге, код 3, — швырнула микрофон на пол, завела мотор и выпрыгнула из машины извлечь Ренфро из-под спинок сиденья.

Он чуть не опрокинул ее, когда она наконец вызволила его из узкого пространства. Но удержался на ногах и удержал ее, подтянул брюки и проверил, не выпал ли из кобуры пистолет. Дайана поспешно приводила в порядок одежду.

— Черт побери! — выругался Ренфро.

— Черт побери! — отозвалась Дайана, прыгнула за руль и включила скорость. — Я поехала.

Ренфро ухватился за раму окна и просунул голову, чтобы поцеловать ее.

— Ты первоклассная трахальщица. — Широкая ухмылка осветила его лицо.

— К сожалению, за границами района, где мне положено трахаться. — Дайана нажала на педаль.

Ренфро что-то крикнул ей вслед, но за шумом мотора она не расслышала.

За три квартала до места происшествия выключила сирену и проблесковый маячок, а за два дома до указанного адреса оставила машину и тихо, осторожно приблизилась к цели. Оказавшись у неказистого каркасного дома с облупившейся белой краской, которую давно следовало подновить, Дайана сообразила, что не слышала, чтобы диспетчер требовал подмогу, хотя он должен был отдать такое распоряжение. Видимо, настолько натрахалась, что пропустила мимо ушей или не запомнила.

Передняя дверь была закрыта. Дайана, стараясь различить малейшее движение, двинулась вдоль стены. Задняя дверь приоткрыта. Дайна медленно отворила створку и сняла с ремня фонарь. Кухня. Маленькая, чистая, опрятная. Ничего подозрительного. Она остановилась и прислушалась. Где-то по соседству лаяла собака. В доме царила тишина. Дайана, следуя за лучом света, направилась по коридору. И, бесшумно ступая, пыталась уловить, нет ли кого-нибудь поблизости.

Труп лежал в задней спальне.

Дайану поразил стоявший в комнате запах. Тело женщины еще было теплым, а из ран сочилась кровь. Ее натекло очень много. Вот этот запах и ощущала Дайана. Запах крови. Таинственность смерти и первозданный страх перед трупом гнали ее прочь. Пришлось сделать усилие, чтобы остаться. Казалось, подойди она ближе, и мертвая высосет из нее жизненную энергию, впитает в себя и встанет, а Дайана останется лежать на полу бездыханная. В ней проснулось первобытное сознание — из тех времен, когда люди только-только поднялись на ноги и, еще не вполне уверенные, что им суждено стать прямоходящими, лицезрели воочию богов и монстров. Дайана застыла на пороге, а из-за ее плеча смотрел дух лежащей на кровати женщины.

Послышались сирены и, пронзая усиленным электронным ревом тягучий летний воздух, приблизились к дому. Вскоре в выходящем на улицу окне над деревянным столиком, который явно обыскивали, запляшут синие и красные всполохи. Такие столики продаются в магазинах мебели-полуфабриката. Этот был выкрашен в желтый цвет и по кромке крышки расписан по трафарету маленькими цветами лаванды. Дайана двинулась вперед, рассчитывая каждый шаг, чтобы не сдвинуть ничего с места. На столике хрупкая коробка из-под обуви, крышка сброшена на пол. В коробке письма в раскрытых конвертах — вероятно, когда-то прочитанные и засунутые обратно. Еще письма, разбросанные по столу. Их явно в спешке просматривали. Дайана не прикасалась к конвертам, но заметила на одном обратный адрес: 00986–345, Эллис, блок 1, Хантсвилл, Техас. Она помнила этот адрес — адрес человека-смертника. Верхнее письмо на столе начиналось словами: «Дорогая мама!» На углу аккуратная стопка — судя по всему, хозяйственные счета. Поверх других счет за телефонный разговор на имя Хуаниты Черчпин.

Дайана посмотрела на труп в пропитанной кровью блузке и облегающих синих джинсах. Кровь капала на покрывало и окрашивала его, будто разлившееся вино. Где предел способности насыщения? Когда на кровати станут образовываться лужицы? Губы женщины были растянуты в гримасе ужаса, но смерть смягчила выражение лица, и теперь казалось, что убитая чем-то смущена, не может на что-то решиться.

Мать Рика Черчпина. Господи Боже мой! Заколота ножом! Убита тем же способом, что подростки у озера.

Дайана достала рацию из чехла на поясе и нажала кнопку микрофона.

Она вызвала отдел уголовных расследований и бригаду криминалистов. Вернулась к машине, вынула из багажника ярко-желтую ленту и принялась огораживать место преступления. Стали собираться соседи. Дайана взяла блокнот и приступила к первичным допросам, не обращая внимания на враждебность в глазах сгрудившихся у тротуара по другую сторону улицы подростков и хулиганского вида парней в джинсах, майках и банданах на головах. Компания Рика Черчпина: подсевшие на химию типы, выезжающие по пятничным и субботним вечерам на скутерах за город с записями хэви метал и пивом «Будвайзер». Он мог показаться лишним на фоне этих, в основном белых, лиц. Но их объединяло пристрастие к метамфетамину.

Прибыли два полицейских: детектив Эфирд из отдела уголовных расследований и криминалист Льюис, всю свою жизнь посвятивший общению с трупами. Он выглядел так, точно купался в формальдегиде, а кожа круглый год сохраняла зеленовато-желтый оттенок. Сдвинутый малый. Дайана встречала таких немало с тех пор, как поступила на службу в полицию. Зато Эфирд совсем недавно вышел из продолжительного отпуска и напоминал человека, просидевшего месяц в солярии. В управлении ходили слухи, что он находился не в отпуске, а восстанавливал здоровье. Кивком он пригласил Дайану обратно в дом. Казалось, он выскочил прямо из постели, влез в один из своих коричневых костюмов, но, выходя за порог, забыл причесать торчащие во все стороны волосы. Они выглядели короче обычного. Однако Эфирд успел побриться, как поступал всегда, в какое бы необычное время его не вызывали на место преступления. Дайане не приходилось видеть на его лице даже намека на дневную щетину. Вероятно, причина тому — ямочка на подбородке, которую Эфирд стремился показать всем в лучшем виде. Он держал в руке почти полную бутылку газировки «Доктор Пеппер». Дайана стояла рядом с ним в узком коридоре у спальни, а Льюис шагнул в комнату с камерой и набором принадлежностей для обнаружения отпечатков пальцев.

— Личность уже установили? — Эфирд разорвал зубами пакетик с арахисом, положил в карман оторванную кромку целлофана и старательно затолкал орешки в бутылку с «Доктором Пеппером».

— Похоже, это мать Рика Черчпина. Хуанита.

Эфирд заткнул горлышко большим пальцем и, размешивая в жидкости орешки, встряхнул бутылку.

— Чертовски странно. Спустя год после того, как ее придурок-сын сел на казенные харчи.

— Да. Но если хотите знать мое мнение, в этом есть какой-то смысл.

Дайана сложила руки на груди и ждала, что добавит Эфирд. Тот осматривал комнату, отмечая каждую деталь.

— Там на столе пачка писем от него. Похоже, в них кто-то копался.

— В этой берлоге и воровать-то особенно нечего. — Эфирд сделал глоток газировки и разжевал несколько орешков. — У тебя прерывный график? — Он посмотрел в сторону гостиной.

— Дежурю по вечерам. В одиннадцать сменяюсь. — Дайана проследила за его взглядом.

Квартирка была никудышной и располагалась в непрестижной части города, но мать Черчпина поддерживала ее в хорошем состоянии.

— Я тоже. После работы мы собираемся пропустить стаканчик-другой в «Чейсе». Приходи.

— Не могу. — Дайана взглянула в сторону спальни.

— А я считал, ты хочешь стать детективом.

— Детективом — да. Но не подружкой детектива.

— Ах да, — улыбнулся Эфирд. — Ты же занята.

— Откуда такие мысли?

— Управление полнится слухами. Ну-ну, не обижайся. Ренфро — хороший парень.

— Согласна. Но я не то чтобы занята.

— В таком случае тебя можно пригласить?

— Сомневаюсь.

Эфирд вывел ее в коридор, они вошли в гостиную и приступили к осмотру комнаты. Детектив был полностью поглощен этим занятием, и Дайна подумала: неужели он видит детали и ключики, которые не замечает она?

— Вы были с ним знакомы? — спросила она.

— С Черчпином? Да. Много лет назад. Жалкий придурок.

— Я слышала, он внезапно свернул не на ту дорожку?

— Так оно и случилось, — печально согласился детектив.

— А ее вы знали? — Кивок в сторону спальни.

— Можно сказать, нет. Встречался однажды, когда она подвозила сына в участок. Он решил стать курсантом — несколько раз ездил со мной на дежурства.

— Слышала.

Эфирд удивился:

— Неужели? От кого?

— Управление полнится слухами.

— Что верно, то верно, — улыбнулся он. — Из Черчпина мог бы получиться хороший полицейский. Сбился с пути после школы.

— Я побеседовала с соседями, — произнесла Дайана.

— Попробую угадать, каков получился результат, — хмыкнул детектив. — Никто ничего не видел.

— Один парень, он живет напротив, утверждает, что несколько дней назад, вечером, здесь крутилась небольшая черная машина.

— Ценные сведения. Моя мать водит небольшую черную машину. И много тысяч других людей. Ни марки, ни номера он не запомнил?

Дайана покачала головой:

— Сказал, что не придал этому значения. Просто вышел на крыльцо покурить и случайно заметил, что она ездит туда-сюда.

— А он не уточнил, что именно курил?

— Другие вообще ничего не знают.

— В таком случае все в порядке. — Эфирд распрямился. — Покрутись тут, пока Льюис не закончит. А затем положи мне на стол рапорт.

— Вы уезжаете?

— Ты всех опросила?

— Соседа справа дома не оказалось.

— По дороге прикреплю ему на дверь свою визитную карточку. Больше мне здесь делать нечего. Если передумаешь, мы собираемся в баре примерно в половине одиннадцатого. Ты знаешь, где находится «Чейс»?

Дайана кивнула, и Эфирд допил остатки «Доктора Пеппера».

— Судя по всему, у тебя тут все под контролем. — Детектив, прощаясь, махнул рукой. Он был высок, и, когда выходил из дома, плечи закрыли дверной проем.

Дайана вернулась в холл и сквозь дверь в спальню стала наблюдать за Льюисом. Криминалист почтительно двигался вокруг трупа, посыпал специальным порошком окна, дверь и ящички туалетного столика. Аккуратно собрал письма и поместил каждое в отдельный пластиковый пакет для улик. Дайана подумала, не позвонить ли дежурному капитану, чтобы тот прислал другого детектива, но это привело бы лишь к неприятностям. Она считала, что Эфирд не должен был покидать место преступления, однако ей льстило, что он все оставил на ее попечение. Или он часто так поступал, когда не хотелось крутиться возле трупа, пока не закончат работать эксперты и не опечатают двери? Ведь Эфирд понимал: в данный момент продвинуться никуда не удастся. И был прав. Ни единой зацепки. Только маленькая черная машина. С чего начинать?

Эфирд казался таким грустным, что это поразило Дайану. Многие в управлении считали, будто он больше ни на что не годится — отработанный материал. С тех пор как в прошлом декабре его девушка заперлась в ванной комнате и снесла себе голову из его револьвера, Эфирд, стараясь забыться, медленно, но упорно пил. Другой на его месте давно бы спился, но Эфирд оказался настолько стойким к спиртному и настолько способным к работе в состоянии самого жуткого перепоя, что в управлении принялись слагать о нем легенды. Все же он не стал конченым человеком. Дайане иногда хотелось с ним заговорить, попытаться помочь, но она не знала, как приступить к делу. Воспоминания о пристрастии матери к спиртному разрушали надежды на благоприятный исход дела.

Льюис завершал работу, когда в гостиной раздались шаги. Дайана, готовая преградить дорогу непрошеному гостю, быстро направилась навстречу. В конце коридора она столкнулась с шерифом Гибом Лоувом. Тот вывернул из-за угла и бесцеремонно прошел мимо.

— Ну-ка, милашка, пусти меня туда.

Она повернулась и поспешила следом.

— Шериф! Постойте! Шериф Лоув, там работает криминалист!

Он покосился на нее, узнал и усмехнулся:

— Ах это ты? Снова на посту? Так твою машину нашли или замяли дело и дали новую? — Шериф говорил очень громко, точно обращался к залу без помощи микрофона. Дом наполнился его утробным смехом, вслед за ним расхохотался Льюис.

Дайане показалось, что она ростом не более трех дюймов.

— Шериф, — парировала она, — это расследование не округа, но тем не менее спасибо.

— Как и то, старое? Вот что, милашка, тебе следует выслушать окружного прокурора. Несколько минут назад я общался с ним по телефону, и он дал мне указание лично заняться расследованием. — На его лице появилась знакомая мина. Так мужчины со времен пещерного человека и по сию пору выражают отношение к женщине: «Ступай домой, девочка, и займись хозяйством».

Санитары «скорой помощи» перестали трепаться и уставились на них из противоположного конца коридора. Льюис застыл на пороге спальни с кисточкой в руке. Он распылял ею порошок, стараясь обнаружить отпечатки пальцев, но теперь казалось, будто собирается нанести мазок на живописный холст.

— Шериф, — сказала Дайана, — могу я поговорить с вами наедине?

— Я занят, милашка. Отойди, не мешай. — Лоув отвернулся.

Но она встала между ним и дверью.

— Вы не имеете права…

— Я следую указаниям окружного прокурора. А теперь я был бы тебе благодарен, если бы ты позволила мне заняться делом.

— Это неправильно…

Кровь бросилась ей в лицо. Дайана сознавала: она проигрывает. Шериф стремился к тому, чтобы она повела себя как жалкая маленькая девчонка, и добился своего.

— Слушайте, офицер Уэллман, я не могу тратить время на всю эту чушь. У меня на руках еще одно убийство. — Он попытался ее обойти.

— Это не ваше расследование. — Дайана не сдвинулась с места, озадачив шерифа.

— Хорошо, давайте разбираться. Убита Хуанита Черчпин. Окружной прокурор пожелал, чтобы я взял расследование в свои руки. Существует вероятность, что преступление связано с убийствами на озере Болтон, которые, как вы, вероятно, помните, я раскрыл весьма эффективно. Управление шерифа десять минут назад официально приняло на себя расследование. Так что можете возвращаться на улицы, где, я нисколько не сомневаюсь, требуются ваши услуги. Или ступайте в кухню и соорудите нам кофейку. — Он пошел напролом в спальню. Дайана ухватила его за плечо, но шериф резко повернулся и сбросил ее руку. — Надеюсь, автомобильные ключи при тебе? Мне бы не хотелось, чтобы у тебя угнали еще одну патрульную машину. Знаешь, эти штуковины стоят больших денег.

— Шериф, — продолжила Дайана, — это мое расследование. Я намереваюсь идти до конца. И вам не удастся украсть его у меня.

— Насколько мне известно, ты вообще не детектив. — Лоув наклонился так близко, что она разглядела прожилки в белках его глаз, и злобно прошипел: — И вот что, выскочка, я начал служить в полиции, когда ты барахталась в пеленках. Знаю, что такое место преступления, гораздо больше, чем ты о своих прокладках. В одном ты совершенно права: я не смогу украсть у тебя это дело, потому что дело мое.

— Чтобы вы засадили за решетку еще одного невинного? — бросила Дайана и решила, что Лоув сейчас лопнет.

Его лицо покраснело и вздулось. Кулаки сжались, готовые нанести удар, если она произнесет еще хоть слово. Дайана отступила. Первое правило самозащиты гласит: «Создай дистанцию между собой и атакующим». Ее глаза говорили: «Только сунься, подонок. Я готова!»

Лоув замедлил дыхание. Дайана наблюдала, как вздымалась и опускалась его грудь, пока он пытался успокоиться. Он сделал к ней шаг и снова склонился над ней:

— Убирайся отсюда! — И двинулся мимо нее в спальню.

Дайане потребовалось самообладание, чтобы повернуться и уйти. Хорошо. Подождем благоприятного момента. Дайана постаралась, чтобы Лоув услышал, как она сняла с пояса рацию и сказала в микрофон, что покидает место преступления, посоветовав дежурному, чтобы, в соответствии с мнением окружного прокурора, расследование дела оставили управлению шерифа.

Она шла по выжженной солнцем траве двора к переулку и вспоминала, как Гиб Лоув хвастался своими способностями раскрывать преступления — чем-то сродни экстрасенсорному дару. Не от лукавого, а по Божьему благословению ощущать в вибрациях на месте преступления, как произошло и что. Вооруженный подобным умением, Лоув посчитал себя первоклассным детективом и, однажды установив, кто именно погрешил против закона, подгонял под свою версию факты. А уж в этом он был мастер.

Отлично. Пусть действует, как ему угодно, и считает, будто расследование в его руках. Пусть думает, что и с Риком Черчпином все получится, как он задумал.

Дайана села в патрульный автомобиль; ее щеки еще пылали от злости, но она не обращала внимания на собравшихся зевак, застывших на ступеньках своих домов в пижамах и банных халатах, полагая, что чрезвычайность ситуации позволяет им показаться на улице в чем угодно. Люди, которые ничего не видели, ничего не слышали и ничего не знали. Как правило, Дайана старалась не поддаваться обычному соблазну полицейских видеть в толпе исключительно сборище придурков, но всякий раз, когда вокруг собирались любители поглазеть на большие или малые трагедии и видела их глаза, а в них то ли страх, то ли сосредоточенность, то ли признательность («Слава тебе, Боже, что это не я!»), едва удерживалась, чтобы не принять их за стадо. И любой, кому случалось приближаться на расстояние окрика, должен был бы усвоить, что корова нема, как заборный столб.

Дайана поехала прочь — подальше от шерифа Гиба Лоува и своего подпорченного самовосприятия, прочь от окровавленного тела Хуаниты Черчпин и соседей, которым через двадцать минут надоест глазеть, и они вернутся в удобные кресла перед телевизорами. Миновав несколько кварталов, она подрулила к тротуару и достала магнитофон, чтобы надиктовать подробный отчет об осмотре места преступления. Позднее женщины в специальном отделе расшифруют запись и напечатают рапорт. Дайана не забыла упомянуть, что окружной прокурор поручил управлению шерифа взять расследование на себя и любые последующие действия должны быть согласованы с шерифом Лоувом. Не исключено, что начальник полиции придет в бешенство, но Дайана сомневалась в этом. Начальник полиции, как правило, все спускал на тормозах. Не любил свары между ведомствами.

Она кружила по знакомым улицам, медленно продвигаясь вперед, чувствовала вечерний зной и знала, что от него не наступит облегчения даже в предрассветные часы, когда порядочные люди спят дома, а снаружи, в темноте, крадутся лишь грабители, горькие пьяницы пытаются найти дорогу в свои жалкие жилища, а подростки, случается, выбираются тайком из окон своих спален в поисках свободы: сигарет, пива, а то и быстрого секса.

Может, Эфирд, узнав, что произошло, психанет и вернет дело. Если захочет. Однако с прошлого декабря он, кажется, мало чего желает. Слух пронесся быстро, прошелестел по залитым флуоресцентным светом коридорам полицейского управления, Мистером Чистюлей[6] проник в комнаты для допросов, взвился снежным торнадо, оставляя после себя шепоток: «Эфирд, подружка, 357-й калибр, ванная комната на замке, он умолял ее выйти. Бах! Мозги и куски черепа на стекле».

Дайану не удивило, что после таких событий жизнь Эфирда пошла кувырком. Она пыталась представить, как бы повела себя, если бы нечто подобное учудил Ренфро, хотя ему и за миллион световых лет не пришло бы такое в голову. Ренфро по натуре счастливый человек, и эта особенность больше других привлекала Дайану. Но если бы все-таки решился… уважает она Эфирда или нет, но сочувствует из-за того, что ему пришлось испытать. Почти все из полицейского управления прибежали посмотреть на него на похоронах. А он изображал техасского мачо. Застыл словно статуя. Ни одной слезинки. Обнимал плачущую мать погибшей девушки, покачивал и встряхивал, не позволяя упасть в обморок. Таков уж мужской удел — проявлять силу в таких обстоятельствах, и Дайана считала это тяжелой ношей. Вероятно, поэтому многие из них быстро ломались.

Было уже без двадцати одиннадцать, когда Дайана сообразила, что пропустила половину одиннадцатого. Теперь следовало поднажать, чтобы успеть в участок, вовремя смениться и оставить патрульную машину счастливчику, который станет дежурить всю ночь до утра.

Она повесила ключи зажигания на приборную доску и бросилась в раздевалку. Но сразу же натолкнулась на Ренфро.

— Привет! — Он поймал ее в объятия. — Куда ты так несешься?

— Домой! — бросила Дайана.

Ренфро притянул ее к себе и прошептал что-то на ухо. Дайана повела плечами и высвободилась из его рук.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно. Просто устала и хочу домой.

— Я тебе позвоню.

— Пожалуйста, не надо. Мне необходимо поспать.

Ренфро отступил на шаг и пожал плечами:

— Как хочешь. Тогда позвони мне сама. — И он, не оборачиваясь, двинулся в мужскую раздевалку.

Когда Дайана переобувалась, ее ноги гудели. Она действительно вымоталась. Устала от того, что случилось на месте преступления, сильно подействовало само убийство, разозлилась на себя за то, что потянуло к Ренфро — ее снова могли накрыть за пределами района патрулирования, — расстроилась, позволив себе трахаться на дежурстве. Служба в полиции значила для Дайаны очень много, хотя в последнее время ей все чаще казалось, что придется уйти. А сейчас требовалось пообщаться с людьми, которые не являлись копами и вращались в огромном мире. Ха! Будто такой мир существует! Его никогда не будет, пока она остается копом. И чем больше Дайана сомневалась в своей успешной карьере, когда сталкивалась с подобным тому, что произошло нынешним вечером, тем сильнее в ней поднималось чувство, что она хоть и не может назвать себя незаменимой, но по крайней мере востребована. Она мечтала найти убийцу Хуаниты Черчпин и надеть на него наручники. Это было бы здорово.

Дайана попрощалась с коллегами в ярко освещенных коридорах полицейского управления, открыла дверь в зной и направилась по черному асфальту к своей машине, зеленому джипу «рэнглер», который сиял как новенький, поскольку она не ленилась ухаживать за ним. Завела мотор, отъехала от стоянки и ткнула пальцем кнопку CD-проигрывателя. Она собиралась заехать в «Чейс», но решила, что лучше не стоит. И без того успела натрахаться сегодня по горло. А с Эфирдом и его приятелями встретится в другой раз, когда не будет в таких растрепанных чувствах. Сегодня домой. Отдыхать.

Громкая музыка гнала мысли из головы. Дайана думала об одном: как бы утереть нос Гибу Лоуву. Ему и тому ослу, на котором он ездит. Не исключено, что важный шериф способен официально отстранить ее от расследования, но никто не смеет указывать ей, чем заниматься в свободное время.

Глава четвертая

Утром Гейл открыла глаза, и краткое ощущение свободы разбилось, как только она сообразила, где находится.

Сегодня.

Все случится сегодня.

Коридоры убегали в бесконечность, в предрассветные часы зеленый линолеум на полу отражал горевший в буферных зонах свет. На стенах окрашенная в белую краску белая штукатурка; их каждый год перекрашивали — снова и снова наносили белое по белому. Белое нарушала лишь вереница дверей — серых, металлических, с надежными замками и сменяемыми табличками с фамилиями. Адвокаты. Психиатрическая помощь. Каптерка. Общие комнаты. Дежурка. Гейл шла за надзирателем, стараясь не слушать, как бренчат ключи, задевая за синие форменные полистероловые брюки. Бряк-бряк-бряк. Тяжелые медные ключи. Бряк-бряк-бряк. Походка надзирателя свидетельствовала: «Я при исполнении, не вяжись ко мне». Гейл следовала за ним и, по мере того, как приближалась к залу заседаний, все больше холодела. Она еще не переступила порог, а ее уже трясло. Надо было захватить с собой свитер, но она намеревалась продемонстрировать свое послушание: не надела ничего лишнего, даже часов — лишь то, что выдали в тюрьме. Гейл была в брюках цвета хаки и такой же куртке. Под ней белая майка. Рабочие ботинки. Даже носки тюремного происхождения. Она подчинялась правилам. Короткие темные волосы стянуты на затылке в хвостик резинкой. Никакой косметики. Зеленые глаза смотрели открыто и тревожно. Гейл хотела, чтобы к ней отнеслись дружелюбно.

Дверь следовала за дверью. И вот наконец комната, перед которой стояла простая деревянная скамья. Надзиратель приказал Гейл сесть. Она повиновалась. Надзиратель повернулся и зашагал обратно. Бряк-бряк-бряк. Вскоре звуки замерли в конце коридора.

Гейл сидела, мяла в руке папку и вдруг услышала чей-то тихий вздох. Через несколько секунд поняла, что вздохнула она сама.

Дверь отворилась, из комнаты вышла заключенная и быстро двинулась прочь. Гейл посмотрела на свое дело. Слова переполняли ее, складывались в фразы, в голове, точно пляшущие мячики, скакали обрывки мыслей последних восемнадцати лет: что-то от раскаяния, что-то от злости, что-то от отчаяния. Вновь заболел коренной зуб, хотя тюремный дантист убеждал, что с ним все в порядке. Другой дантист, который работал здесь раньше, вычистил и запломбировал ей канал в корне. Это было еще в девяносто третьем году. С тех пор зуб не переставал беспокоить. Что-то не ладилось с работой у этих дантистов.

Дверь опять открылась. Гейл не пошевелилась, она боялась поднять голову. Мужчина на пороге взглянул на папку в ее руке.

— Мисс Рубин, — он посмотрел ей в глаза без тени недоброжелательства, — Чак Рокко. Прошу вас, заходите.

Гейл последовала за ним в комнату и закрыла за собой дверь. Обстановка по-спартански скромная. Квадратное помещение. В противоположной стене окна с зелеными шторами. Шкаф с делами. В середине коричневый стол из древесностружечной плиты, крышка с пластиковым покрытием. По одну сторону — стулья с металлическим каркасом, обитые тускло-оранжевым дерматином. На них сидели те, кто решал вопрос об условно-досрочном освобождении. По другую сторону — стул, и на него указал ей мистер Рокко.

Гейл отошла от двери и приблизилась к стулу. Господи, как же здесь холодно! Села. Интересно, чувствуют ли эти люди, что ее сердце готово выскочить из груди? Вежливо улыбнулась, осторожно положила свое дело перед собой на стол. У них были стопки папок. В сотню раз больше, чем у нее. Гейл не очень понимала, зачем принесла с собой эту папку. Видимо, для того, чтобы было что мять в руках, пока ждала перед дверью.

Она знала всех членов комиссии, запомнила с прошлого раза. Рядом с мистером Рокко сидел мистер Уайт, самый главный. Он не менялся в течение четырех лет, отличался бледной кожей и красным носом. Волосы лежали неряшливо, но глаза по-прежнему светились весельем. Женщина рядом с ним улыбнулась Гейл:

— Лоррейн Грей. Как вы теперь поживаете, мисс Рубин?

Гейл услышала собственные слова: «Время летит незаметно, когда вокруг столько всяких развлечений», — но сообразила, что они прозвучали только в ее голове. Она вежливо кивнула Лоррейн Грей, подумав, какими эти четыре года показались членам комиссии, какие изменения принесли им, как прошли — быстро или медленно? Они явно ее помнили. Или сверились с делом и проявили достаточно такта, намекнув, что не забыли.

Рокко включил магнитофон.

— Гейл Розалинн Рубин, дата рождения 16 марта 1960 года, заключенная 09046–086, — начал председатель комиссии. — Мы присутствуем в федеральном исправительном учреждении в Сандауне, штат Нью-Йорк, на рассмотрении просьбы об условно-досрочном освобождении осужденной по делу «Соединенные Штаты Америки против Гейл Розалинн…»…

Гейл почувствовала, что не в состоянии следить за его речью. Она видела — его губы шевелятся, в принципе знала, что он должен сказать, но между ними будто опустился туман и поглотил все звуки. Она его не слышала. Голову давило и распирало так, что отказал слух. Губы Уайта шевелились, во рту формировались слова, иногда он отрывался от бумаг, стараясь перехватить ее взгляд. Совершенно не казался ни сердитым, ни недоброжелательным. Просто что-то читал. Гейл пыталась дышать как можно медленнее, пару раз проглотила застрявший в горле ком и дышала, дышала. Ну вот, вроде проходит.

— …это самое главное, — продолжил мистер Уайт. — На нас произвело впечатление, что вы совершенно отреклись от насилия как способа ведения политической борьбы.

— Да, — подтвердила Гейл. — Совершенно. Уже несколько лет назад. Я не… Я только…

— Мы знаем, — кивнула Грей.

Гейл лишь наклонила голову, опасаясь решиться на что-либо иное, чтобы как-нибудь не обидеть эту женщину с редкими, ниспадающими на покрытые платком плечи волосами. Она и двое мужчин в костюмах из отдела готового платья универмага «Сирс» и прическами госслужащих обладали властью отпустить ее на волю. В это невозможно было поверить.

Гейл одернула себя, едва не войдя в штопор рассуждений о том, насколько абсурдна эта ситуация. Сложила руки на коленях и переводила взгляд с одного члена комиссии на другого. Они — человеческие существа. И она — человеческое существо. Все в этой комнате люди. Значит, необходимо найти общий язык. Посмотреть друг другу в глаза.

Рокко наклонился к ней:

— Ваша программа борьбы с неграмотностью оказалась чрезвычайно полезной для тысяч заключенных федеральной исправительной системы. Вы довольны?

Каверзный вопрос.

Если она ответит, что довольна, члены комиссии решат, что ей следует еще на несколько лет задержаться в тюрьме, поскольку заключенным не должно ничего нравиться.

— Мы встречаемся утром по вторникам, четвергам и субботам, — промолвила Гейл.

— Вы полагаете, все это закончится, если вас отпустят? — вступил в разговор Уайт.

Гейл попыталась улыбнуться. Она боялась поверить собственным ушам. Это подсказка. Намек.

— Я не сомневаюсь, что сумею найти кого-нибудь на эту роль, — промолвила она.

Рокко посмотрел на Уайта. Гейл не сумела расшифровать его взгляд, однако догадалась, что он недоволен.

— Мисс Рубин, — произнес Рокко, — мы хотим быть правильно поняты. Мы полностью вам сочувствуем. Мы прочитали все отзывы и рекомендации, одна из них, от сенатора Страттона, произвела на нас особое впечатление. Мы понимаем: вы переменились и превратились из человека, вообразившего себя революционером, в образцового гражданина. Уверены, как ваш воспитатель и сто процентов персонала тюрьмы, что вы исправились и отдали столько же сил своему исправлению, сколько усилий приложила к этому тюрьма. Вы не представляете опасности для общества, если окажетесь на свободе. Таковы критерии, которыми руководствуется наша комиссия перед тем, как дать рекомендации бюро по условно-досрочному освобождению. Считайте, что вы прошли этот этап на ура.

— Мы целиком и полностью поддерживаем ваше прошение об условно-досрочном освобождении, — добавила Лоррейн Грей.

Гейл едва удержалась на стуле. Но что-то не так. Они еще не произнесли заветных слов.

Мистер Уайт взял листок из стопки:

— Я должен прочитать вам вот это, чтобы вы осознали ситуацию.

Гейл напряглась, но постаралась не показать этого. В чем дело? Какую ситуацию она должна осмыслить? Ее давно засадили за решетку. Она не преступница. И успела свое искупить.

— «Господа, зная, что в скором времени вы намерены рассматривать петицию Гейл Р. Рубин об условно-досрочном освобождении, пишу вам, руководствуясь глубоким осознанием долга и стремлением предотвратить ошибку правосудия. Полагаю, что прежде, чем встретиться с Рубин, вы должны узнать нижеследующее и только после этого рассматривать ее просьбу об освобождении из тюрьмы. Как вам, вероятно, известно, я являлся главным государственным обвинителем в печально известном деле об ограблении банка в Филадельфии в 1984 году…»

Гейл почувствовала, как ее тело наливается свинцом. Элвин Дж. Лэнгхед, заместитель Генерального прокурора США. Подонок! Ее лицо вспыхнуло, и она гадала, насколько сильно оно побагровело. Но на нее никто не смотрел. Рокко уставился в потолок, Грей разглядывала накрашенные ногти, а Уайт склонился над бумагой и старательно, как третьеклассник, читал:

— «…во время которого в тот кровавый день террористами-грабителями из группы „Свободу без промедления!“ были зверски убиты два охранника и кассир и похищены свыше двух миллионов долларов. Вам также, вероятно, известно, что правительство, выдвинувшее обвинение против Рубин и ее соответчика по делу об ограблении банка, позднее отказалось от их судебного преследования. Хочу отметить: это случилось не потому, что мы не рассчитывали добиться их осуждения, а в силу того, что Рубин и ее соответчику Тому Файрстоуну незадолго до того был вынесен приговор, согласно которому они лишались свободы на срок семьдесят два года за хранение оружия и взрывчатых веществ. Это обстоятельство вы должны принять во внимание, когда станете рассматривать петицию Рубин об условно-досрочном освобождении. Мы решили, что срок семьдесят два года — достаточное наказание и дальнейшее судебное преследование окажется лишь напрасной тратой средств налогоплательщиков. В то время нам не пришло в голову, что Рубин способна питать какие-либо надежды на условно-досрочное освобождение, тем более — подать об этом прошение. Рассмотрим факты».

Гейл смотрела на свои лежащие на коленях руки и слушала, как Уайт перечислял приводимые Элвином Лэнгхедом доводы.

— «Мы не сомневаемся, что Рубин участвовала в подготовке и осуществлении ограбления банка в Филадельфии. Она известная подручная…»

И так далее в том же духе. Но это не факты, а предположения. Если бы у Лэнгхеда имелись факты, разве он не потащил бы ее в суд? Гейл не имела никакого отношения к ограблению банка, и он это прекрасно знал. Она могла доказать свою Невиновность судье и присяжным. Вот поэтому Лэнгхед отказался от обвинения, а вовсе не из чувства доверительной ответственности перед хреновыми недоумками-налогоплательщиками Америки. Дьявольщина! Гейл испугалась, как бы растущий в ней гнев не отразился в глазах, как бы они не позеленели или с ними не приключилась иная странность. Она не представляла, как в ближайшие мгновения сумеет справиться со своим чувством. И ощутив, как что-то острое впивается в ладони, поняла, что это ее ногти. Она не подняла головы. Иначе могла бы сорваться.

В тот раз Гейл пыталась принудить Генерального прокурора к действию, обратилась с петицией к суду, чтобы ее дело было рассмотрено, но истец отказался от иска, и судья согласился. Все очень просто. Мы не выдвигаем обвинений. У тебя не будет шанса доказать свою невиновность. Не будет шанса встретиться лицом к лицу с обвинителями. Суд, дорогуша, не посвятит тебе ни единого дня. Ступай в тюрьму, где тебе место.

В комнате воцарилось молчание. Уайт опустил письмо на стол. Лоррейн Грей и Рокко смотрели на Гейл. Слава Богу, она не расплакалась. Это было бы самым последним делом. Нет, она не прольет ни слезинки перед… этими кретинами.

— Не подумайте, что мы не сочувствуем вашему положению, — произнесла Лоррейн Грей.

Гейл не отрываясь смотрела на нее. Рокко уже это говорил. Председатель комиссии тяжело вздохнул, положил пухлые ладони на письмо и разгладил на столе.

— Это отказ, — подытожил он. — Генеральный прокурор США требует еще двенадцати лет заключения, прежде чем согласится на условно-досрочное освобождение. Вы выслушали доводы. Вы могли бы возместить убытки. Но во время ограбления банка в Филадельфии погибли три человека и было утрачено свыше двух миллионов долларов. Такой долг не вернуть.

— Но я этого не делала! — Гейл поднялась со стула и нависла над Уайтом. — Меня не судили. Мне не предъявили обвинения. А если бы судили, то непременно оправдали бы. Это нечестно!

— Полагаю, вы не вправе утверждать, виновны или нет. Но в любом случае это то, что требует обвинитель.

То, что требует обвинитель… Хорошо бы Мэл был сейчас с ней. Но они решили, что без него слушания пройдут в более сердечной обстановке. Гейл знала, что сказать. Беда в том, что ее слова не имели никакого значения. Решение приняли задолго до того, как она предстала перед комиссией.

Гейл стояла у стола. Она не чувствовала пола под ногами. Стены шевельнулись и двинулись в ее сторону. Трое членов комиссии смотрели на нее с таким равнодушием, что ей захотелось отхлестать их по щекам. Сделать хоть что-нибудь — повалить с мест, вышибить из них самодовольство. Возникло острое желание все переломать: стол, стулья, идиотские, никчемные папки, разрушить стены и дверь, всю проклятую тюрьму. Своими руками разнести по кирпичику. Удастся ли ей это сделать через двенадцать лет?

Гейл села и скрылась в темном омуте внутри себя, где находила убежище от собственной жизни. Ее больше не существовало. Место, где она находилась, было нереальным. Тут ничего не происходило. Не существовало ни небес, ни преисподней. Гейл представляла собой лишь скопище случайно соединившихся друг с другом частиц и последовательную цепь химических реакций, которые вели к новым химическим реакциям. А жизнь — это нечто такое, что случалось с другими. Не здесь, а там, в реальном мире.

Рокко взял со стола прокурорское письмо, расправил на столе страницы, вложил в папку и поместил ее в стопку других папок. Точная бухгалтерия: учет и суммирование людских преступлений и людских возможностей. Трое членов комиссии, поджав губы, холодно смотрели на Гейл. Вскоре ее вывели за дверь.

Она шла по коридору, и от непомерного усилия держаться прямо у нее подгибались колени. Но она шла. Черт бы их всех побрал! Гейл отмотала свои восемнадцать лет. С ней не имели права поступить подобным образом. Не имели.

Еще двенадцать лет. Двенадцать. Когда в следующий раз она предстанет перед комиссией по условно-досрочному освобождению, ей исполнится пятьдесят шесть лет. Эта цифра ее поразила. Восемнадцать лет позади. Двенадцать впереди. И свобода в пятьдесят шесть.

Будь все проклято!

Гейл добралась до своей камеры. Дверь оказалась заперта. Гейл ухватилась за решетку и потянула. Тщетно. Потянула снова. Решила, что сейчас расхохочется, но, ощутив на щеках влагу, сообразила, что плачет.

Заперта. Заперта вне своей камеры.

Глава пятая

«Чейс» был устланным коврами ночным заведением в торговом ряду на окраине города. Здание из кирпича на юго-западный манер с коричневой вывеской из пластика с подсветкой не оскорбляло взглядов и, напротив, манило посетителей «Данкин доунатс»[7] и «Тако Белл».[8] Прохладный от кондиционеров воздух, полумрак в зале, пепельницы на треногах, а дальше места, где можно посидеть и выпить. Телевизоры с двух сторон обитого шпоном бара. Блеск в голубом неоновом отсвете нержавеющей стали аппарата для приготовления льда для коктейля «Маргарита», а над ним логотип пива «Лоун стар». Почти полночь, но в заведении много посетителей. Из колонок льется мелодия «Баллады о красных королях» Уилли Хаббарда: «…Тот, кто сумел подняться над слепой верой, тот, который не способен молиться. Он вспыхивает и увядает».

Дайана стояла в дверях и раздумывала, не поехать ли после дежурства домой, как поступила вчера. Но она не хотела, чтобы Эфирд решил, будто она опасается его или боится посидеть с ним в баре. Пусть знает: она умеет держаться в любых обстоятельствах. На службе и в свободное время.

Они заметили друг друга одновременно. Эфирд махнул ей рукой, приглашая к столику. Дайана узнала Раска и Картера, двух детективов, которые первый год работали в управлении. Они склонили головы над своими стаканами с пастельно-зеленой «Маргаритой» и внимали рассказам Кэти Райан, одной из семи женщин-патрульных. Кэти закончила повествование и, не поморщившись, сделала глоток загадочной бурой жидкости. В управлении поговаривали, будто она могла принять на грудь любое пойло, и с удовольствием. Дайана снова засомневалась, разумно ли ей сидеть в такой компании. Стоит приобрести репутацию Кэти, и ни один человек в управлении не станет воспринимать ее всерьез. Кэти считали лишь наряженной в форму девицей — для антуража, не более. И еще там находился парень, которого Дайана не узнала. Длинные светло-каштановые волосы завязаны на затылке в хвостик, черты лица несколько резковатые, шмотки от дизайнеров. На безымянном пальце левой руки золотое кольцо, на левой — ничего. На запястье дорогие часы. На столе рядом со стаканом мобильный телефон, в стакане, судя по всему, «Маргарита» безо льда. Дайана кивнула Эфирду и направилась к столику, сомневаясь, надо ли ей общаться с его компанией.

— Черт побери, девочка, — приветствовал ее детектив, — я ждал тебя вчера.

— Я же сказала, что не могу, — произнесла Дайана. — Пришлось какое-то время провести на месте преступления.

— А я, несмотря ни на что, надеялся. Ждал, пока меня не выставили отсюда под зад.

— Сочувствую. Но в конечном счете какая разница, вчера или сегодня. Всем известно, Эф, что вы каждый вечер здесь. — Дайана почувствовала неловкость, назвав его так, будто они были закадычными друзьями, но Эфирд, похоже, не заметил.

— Святая истина, — продолжил он. — Выкинули прямо за дверь. — Он сделал знак официантке и поставил рядом с собой стул. — Бросай сюда свои кости и отдыхай.

Дайана села и почувствовала, как ей в поясницу уперся пистолет. Он была в майке на лямках и блузке, под которой прятала пристегнутое сзади к поясу на джинсах оружие. Дайана потянулась и переместила пистолет направо.

— Ты со всеми знакома, — сказал Эфирд.

Она кивнула и стала здороваться с сидящими за столом, пока не наткнулась взглядом на того, с хвостиком. Парень встал и протянул ей руку.

— Джимми Рэй Смит, — представился он. — Искренне рад.

Рука теплая, сильная, но нежная. Дайана, скрывая удивление, улыбнулась. Она слышала о Джимми Рэе Смите. В правоохранительных органах округа Брирд, а может, и во всем Техасе все о нем слышали. Секретный агент отдела по борьбе с наркотиками управления общественной безопасности штата. Начинал добросовестным патрульным на шоссе, затем его перевели в отдел борьбы с наркотой. А теперь, по слухам, он сам сделался заядлым любителем кокаина, не пренебрегал даже метамфетамином, если ничего иного не оказывалось под рукой. Его начальники об этом знали, однако закрывали глаза — Джимми Рэй Смит распутал множество дел, и это было все, что им там, в их высших сферах, требовалось. Дай нам результат — и можешь вести себя как угодно. Джимми Рэй Смит жил в Остине, но часто приезжал к Эфирду. Обычно полицейские штата и местные копы не водят друг с другом дружбу, но Джимми и Эфирд вместе выросли, ходили в школу, играли в одной футбольной команде, один принимающим, другой квортербеком. Они были приятелями. Джимми вовсе не казался сломленным жизнью. Вел себя как джентльмен, иногда даже чуть-чуть переигрывая.

Эфирд повернулся к официантке:

— Всем еще по одной. — И посмотрел на Дайану: — Чем будешь травиться?

Она покосилась на стакан Джимми. Тот заметил ее взгляд.

— «Маргарита» безо льда и без соли, и пусть попросит, чтобы капнули ликера.

Эфирд перевел взгляд с Джимми на Дайану, откинулся назад и будто невзначай положил руку на спинку стула.

— Разгребла дерьмо на Брукшир-роуд? — Он сделал щедрый глоток «Лоун стар» и посмотрел на нее поверх очков.

— Записала рапорт на магнитофон, как только вернулась в контору — отправила стенографисткам, — ответила она. — Вы не получили?

— Нет. — Эфирд изогнул бровь и поставил на стол стакан с пивом.

— Там объявился шериф Лоув. — Дайана почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. — Заявил, будто окружной прокурор дал ему указание взять расследование на себя.

— Что за чушь! — вспыхнул детектив. Его глаза сверкнули гневом. Он изрядно глотнул спиртного и треснул стаканом по столу, словно был бандитом с Дикого Запада и готовился выйти на пыльную улицу пришить очередного бедолагу. — Этот придурок вознамерился украсть мое дело? — Он повернулся к Рэю и посвятил его в детали, какими они представлялись на данный момент.

Услышав о Рике Черчпине, тот посмотрел на приятеля:

— Помню такого. Жалкий ублюдок. — Он улыбнулся Дайане: — Приходилось иметь с ним дело?

— Нет. — Она покачала головой, не желая вдаваться в подробности, как впервые столкнулась с этим человеком.

Однажды вечером он пронесся мимо на кольцевой дороге, когда Дайана мерила скорость проезжающих машин. У нее уже слипались от усталости глаза, и вдруг на радаре прозвучал сигнал тревоги. Красные цифры на экранчике показали восемьдесят семь миль в час, хотя разрешенный предел составлял всего сорок пять.

Сначала ей показалось, будто он собирается удрать. И это ему удалось бы, учитывая, какую развалину Дайане выдали в ту смену в полицейском автопарке. Но Черчпин свернул к обочине, достал права и вел себя относительно вежливо. Однако тот, кто собирается заслужить настоящее уважение, не станет признаваться детективам и агентам по борьбе с наркотиками, что стоял на дороге с радаром. Он станет притворяться, что его интересуют исключительно вопросы жизни и смерти, хотя автомобили как раз и входят в эту категорию. Но дорожные полицейские не только не сексуальны — они кажутся жалкими вымогателями, осуществляющими узаконенные поборы в пользу города.

— Я глазам своим не поверила, когда объявился этот подонок, — произнесла Дайана. — Ввалился так, словно все принадлежит ему и он делает другим одолжение, что берет дела под свое крыло.

— Да, — кивнул Эфирд. — Этот ублюдок утомляет: вообразил себя главным санитаром округа Брирд. — Он отпил изрядный глоток пива и схватил Дайану за руку. — Впрочем, ну его к бесу. Пойдем танцевать.

К удивлению Дайаны, Эфирд подвел ее к музыкальному автомату, выбрал несколько синглов и нажал кнопки. Дайана не была уверена, что хочет с ним танцевать, но это казалось достаточно безопасным. Судя по всему, он не собирался к ней приставать и желал ограничиться лишь танцем.

Зал наполнил низкий голос Стива Эрла: «Рядом с ними в неземном голубом…» И Эфирд увлек ее на крохотную танцплощадку.

— Не возражаешь? — проговорил он. — Просто потанцуем. — Он был искренен, и Дайана, сознавая, что Эфирд не перейдет определенных границ, кивнула.

Эфирд обнял ее, однако не прижал к себе, чтобы не смущать, держался не напряженно. Просто хотел, чтобы она наслаждалась с ним музыкой. Он напомнил Дайане ее первого, самого настоящего друга из девятого класса, такого милого, хорошего и славного. Эфирд оказался нежным, чего она о нем никогда бы не подумала. Он был из тех мужчин, которые поражают, если их как следует рассмотришь и впустишь в свою жизнь. Не капитан футбольной команды, не редактор школьной газеты, не выскочка, не классный шут, не юный дебошир и не завидный красавчик. А обыкновенный парень — вежливый, учтивый, с доброй улыбкой. Эфирд умел танцевать; Дайана послушно следовала его движениям, и они закружись под музыку. Она забылась в мелодии и в его умелых объятиях. Прижалась к нему теснее и раскачивалась в такт ритму. Эфирд был сильным и спокойным, Дайана ощущала легкий запах его туалетной воды, немного пряный, отдающий дымком.

— Чем ты душишься? — спросила она.

— «Майкл для мужчин». Только не подумай, будто я педик. Просто хороший аромат. Согласна? — Он повел ее под музыку.

Дайана кивнула.

— Тебя возбуждает? — усмехнувшись, спросил Эфирд.

— А тебе бы хотелось? — Она рассмеялась.

Эфирд тепло улыбнулся, и она поняла, что в его словах нет ничего от мачо — это просто шутка.

— Ты хорошо танцуешь, — продолжил детектив. — Нам надо чаще встречаться. Или ты слишком занята с Ренфро?

— Я не компанейский человек. — Она пропустила намек мимо ушей.

— Собираешься замуж?

— Что? — Дайана чуть не выскочила из его рук. — Вот уж это никак не входит в мои планы.

— Каковы же твои планы? Хочешь обзавестись детьми?

— Пока нет.

— А что подсказывают тебе твои крохотные биологические часы?

— Забыла завести будильник. — Она слегка отстранилась и посмотрела на него. — Может, будем просто танцевать?

— Хорошо. — Эфирд снова прижал ее к себе, а затем, отступив, протянул руку над головой Дайаны и лихо крутанул, не сбиваясь с ритма танца.

Замужество? Дети? Разве это для нее? Дайана вспомнила женщину в майке с надписью «Рикки Мартин», ползающего под столом и подъедающего раскиданную картошку карапуза. И мужа. Ничего не скажешь — превосходный спутник жизни. Нет уж, к черту такие браки. И дети ей тоже не нужны, чтобы реализоваться как женщине. А нужен значок детектива и, очевидно, диплом юриста. Дайана посмотрела на ямочку на подбородке Эфирда и подумала: может, именно женитьба была у него на уме в тот вечер, когда его подружка застрелилась в ванной комнате? И он от этого теперь испытывает такое опустошение?

— Что ты собираешься предпринять по поводу убийства Черчпин? Отдашь расследование Лоуву?

— Да, — ответил Эфирд. — Пусть занимается. Хотя хук справа был бы самым милым делом.

Дайана хмыкнула и, когда он положил ее голову себе на плечо, не сопротивлялась. Она заметила, что на его рубашке не хватает пуговицы, и это показалось ей очень милым. Эфирд — сумасшедший детектив, трудоголик, пьянчуга и дебошир — к женщинам и детям всегда относился тепло. Он был в какой-то мере старомодным, однако очень привлекательным, несмотря на свое сумасбродство. Дайана не могла представить его жилища, но не сомневалась, что там царил хаос.

— Он что-нибудь говорил обо мне? Упоминал Линду? — спросил Эфирд.

— Нет. Почему ты интересуешься?

— Потому что он ублюдок, подонок и враль, — проворчал детектив. — Слова доброго обо мне не скажет, но готов трепаться перед каждым, кто станет его слушать. Вот почему.

Эфирд произнес ее имя, возможно, впервые после ее смерти — Линда.

— По-испански — красивая.

Дайана хотела задать тысячу вопросов, узнать детали, понять, что произошло тем вечером. Будто могла разгадать, что заставило девушку приставить к голове пистолет и нажать на курок. Редкий случай. Женщины обычно не стреляют в голову. Женщины метят в сердце. Дайана ждала и продолжала танцевать с Эфирдом.

— Да, — печально вздохнул он. — Красивая. Такой она и была. Знаешь… — Он снова притянул Дайану к себе и прошептал на ухо: — До того, как она стала моей…

— Я слушаю. — Дайана кружила в унисон с ним.

— Она гуляла с Риком Черчпином. Еще в то время, когда тот был курсантом. Так я с ней и познакомился.

Дайана слышала музыку, но мелодия больше не трогала душу, поскольку перед ее внутренним взором неотступно стоял Эфирд. В форме, в патрульной машине. Рядом Рик Черчпин. Внимает ему словно Богу, и каждое слово старшего товарища кажется юноше откровением полицейской работы. А затем он связался с девчонкой Черчпина.

Дайана старалась не сбиться с такта, но вдруг в ее голове зазвучала мелодия Джеймса Макмартри: «Эй, что у тебя на уме? Я знаю, слышал, что говорили ребята на бензоколонке. У нас маленький городишко». Она наступила на носок ботинка Эфирда. Партнер подхватил ее, и они продолжали танцевать, будто ничего не случилось. А Дайана подумала, как мало она знает об этих местах и о жизни этого человека. Слышала, что он тут вырос, играл квортербеком в футбольной команде, выступал на чемпионате штата. Те, кто постарше, говорили об этом так, словно все случилось в прошлом сезоне. Но четыре проведенных Дайаной года в колледже — слишком маленький срок, чтобы узнать о местной жизни. Хотя Дайана родилась неподалеку, ей казалось, она приехала из другой страны. И до сих пор оставалась тут иностранкой.

— После того, как этот жалкий щенок сел на колеса?

Эфирд прижал ее к себе. Ему хотелось поговорить с ней, крепче обнять, стать ей ближе.

— Рик очень быстро скатился. Пару раз избил ее. Пришлось помогать девчонке выбираться из дерьма. — Теперь он по-настоящему обнимал ее, точно нужно было удержать, не дать убежать. — Одно цеплялось за другое.

— Ты был ей необходим, — тихо проговорила Дайана.

— Вот уж никогда бы не сказал. Но я любил ее, хотя тогда и не понимал этого.

— Что она наделала!

— Иногда я бываю полным придурком. — Эфирд замолчал, казалось, сейчас он хотел одного — танцевать. И ни о чем не думать, кроме льющейся из колонок печальной мелодии.

Когда танец закончился, он выпустил Дайану из объятий, но еще несколько мгновений держал за руку. Потом медленно разжал пальцы. Дайана поняла: он желал, чтобы она осталась с ним. Его к ней тянуло, но он предпочитал об этом молчать. Чтобы не получить отказа. Хотя вовсе не обязательно услышал бы отказ. У нее сложилось ощущение, что этот человек не так прост, как кажется, и ранимее, чем готов признать.

Эфирд отвел ее к столу, придержал стул. Дайана сделала глоток «Маргариты». Джимми Рэй наблюдал за ней.

— Восхитительно, — похвалила она.

— Не то что из автомата. — Эфирд подвинулся к Дайане.

— Эф! — Джимми бросил на Дайану многозначительный взгляд, мол, вижу, втюрилась в моего дружка, он наверняка уложит тебя сегодня в постель. Не обращая внимания, хотя ответом было бы категорическое «нет», она подалась вперед и стала смотреть на колонку. Джимми постучал костяшками пальцев по столу. — Мне нужно кое-что забрать. У одного старинного приятеля. Поедешь со мной?

— Дела? — протянул Эфирд.

— Нет, — усмехнулся Джимми. — Этот парень припас для меня «пушку». Никакого отношения к работе. «Глок» восемнадцатой модели.

— Господи Боже мой! — воскликнул Эфирд. — Полный автомат!

— Точно, — кивнул Джимми. — Боссы решили, что у них должны быть автоматические стволы.

— На кой он тебе сдался?

— А как ты считаешь, на кой он мне сдался? Что бы ты с ним делал во время секретной операции в Накогдочесе?[9] Грозил бы, носил с собой, производил впечатление, когда покупаешь наркоту, — вот что. Когда торговцы дурью видят «глок», они понимают, что имеют дело с серьезным человеком.

— Следи за своим языком, братец.

Дайана перехватила предостерегающий взгляд Эфирда, который тот послал своему старому школьному другу.

— Спокойно, приятель, — отозвался Джимми Рэй. — Я полагал…

— В этом-то и проблема, — перебил его Эфирд и улыбнулся, — что ты полагал. — Он поднял руку, подзывая официантку. — Все готовы выпить по-новой?

— С меня довольно. — Дайана отодвинулась от стола. — Мне пора в комнату для маленьких девочек.

— Постой! — Джимми Рэй встал. — Ты идешь со мной или нет?

— Мне надо быстрее домой. Я совсем никакая.

Эфирд улыбнулся Джимми Рэю:

— Я с ней. — Он поспешно повернулся к Дайане: — Это не то, что ты подумала. Я тоже устал и хочу домой.

Он явно прощупывал обстановку. Дайана направилась в дальнюю часть бара, желая поехать с Джимми Рэем и свести знакомство с его торговцем. Нет, ей не хотелось владеть автоматическим пистолетом, но она была заинтригована. Дело касалось Эфирда. Оказывается, он тоже тайный агент. А она не слышала ни единого намека, хотя обычно в таких ситуациях не обходится без слухов. Вот это новость! Когда весной Эфирд исчез на шесть недель, Дайана, как и большинство в управлении, решила, что его отправили на реабилитацию. Куда-нибудь в Аризону, восстанавливаться после самоубийства Линды. А он под маской торговца наркотиками приобретал дурь в Накогдочесе. Такого добра там наверняка навалом. Крэк, калики… Интересно, как часто раздают подобные поручения? Дайана бы не отказалась от чего-нибудь похожего. Это стало бы огромным шагом к обретению значка детектива, ведь она собирается заниматься юриспруденцией. Дайана не будет спешить, но, когда придет время, выспросит у Эфирда, как можно получить такое задание. Все, что угодно, лишь бы уйти из патрульных.

Когда Дайана вернулась к столику, Джимми Рэй и остальные ушли. Остался Эфирд. Перед ним на столе стояли две «Маргариты». Безо льда. И без соли.

Снаружи был свет. Она ощущала его сквозь закрытые веки, которые казались такими слипшимися и тяжелыми, что потребовалось бы колоссальное усилие, чтобы их просто поднять. Она чувствовала, что не способна на это, но знала: дневной свет где-то есть.

Потом. Она разберется позднее. А пока вновь погрузилась в темноту. За закрытыми веками нарастающая головная боль грозила громом и молниями. Господи Боже! Что же это такое? Она боролась, сопротивлялась, старалась не потерять сознание, даже если не могла открыть глаза. Поняла, что находится не дома. Попыталась определить, на чем лежит. Решила, что на диване: нащупала пальцами грубую ткань, что-то вроде джута, пеньки или мешковины. Раньше она здесь никогда не бывала. В комнате возникло движение, разнесся аромат кофе и — Господи, нет! — туалетной воды Эфирда. Страх помог ей открыть глаза. Лившийся в окна дневной свет резанул по зрачкам, взорвался на сетчатке, полыхнул пожаром в глазах. Она вздрогнула, поежилась, поморщилась и заставила себя вновь поднять веки. Получилось не лучше, но хотя бы удалось удержать глаза открытыми.

Он стоял в трусах около электрокофеварки и наливал напиток в кружку. Поднял, предлагая ей. Она кивнула: да-да, спасибо. Попыталась сесть, однако тело оказалось неготовым подчиняться командам. Почти беспомощная, она осталась лежать. И это не похмелье. Придется сдаться. Подчиниться ситуации. И вскоре она сумеет подняться. Ей удалось посмотреть на себя. Боже! Она лежала в одной майке и трусиках. Эфирд тоже в нижнем белье. Ее джинсы валялись на полу, измазаны чем-то черным. От них воняло нефтью. Скорее спросить и покончить со всем. А затем можно по-настоящему себя презирать.

— Эфирд, — прошептала она.

— Ну, как ощущения?

— Расскажи. Я ничего не помню.

— Твой кофе. Молоко? Сахар?

— И того и другого. Побольше. — Ей казалось, голова вот-вот скатится с плеч и расплавится на полу. — Что, черт возьми, со мной приключилось?

— Не знаю.

— Мы у тебя дома?

Он подал ей кофе и помог сесть. Дайана дрожала, внутри все сотрясалось. Она дотронулась до лба.

— Может, простудилась, заболела? — произнес Эфирд.

— Что было в «Маргаритах»?

— Ничего особенного. Мы выпили по две порции, и все. Черт побери, ты не умеешь пить?

— Что бы там ни было, это не от текилы. — Стараясь собраться с мыслями, Дайана огляделась. — Мы у тебя дома?

— А где же еще?

— Очень чисто.

— А тебе не приходило в голову, что я аккуратный человек?

Ей наконец удалось сосредоточиться.

— Может, я брежу?

Комната была безукоризненно чистой и обставленной по «мотивам Запада». Разумеется, если в том, чем владел Эфирд, просматривался хоть какой-нибудь мотив. Диван, на котором сейчас сидела, а до этого беспомощно распласталась Дайана, деревянный, обитым джутом. На деревянном полу мексиканский коврик, на стене одеяло. На скромной каминной полке над небольшим очагом стояла пара свечей. И стеллаж. С настоящими книгами. Даже в твердых обложках. Дайана никогда бы не подумала, что Эфирд — любитель чтения. Но она никакие могла прочитать названия. Дайана закрыла глаза и вздохнула. Больше всего ее поразил царивший в доме порядок. Вещи не валялись как попало, все на своих местах. Она посмотрела в сторону коридора и ванной комнаты. Эфирд перехватил ее взгляд.

— Это случилось не здесь. Я переехал из того дома.

Дайана виновато вздохнула, раскаиваясь, что проявила любопытство.

— Что произошло?

— Она заперлась в ванной комнате и вышибла свои чертовы мозги. — Эфирд говорил таким тоном, словно рассказывал о лопнувшей по дороге на работу шине.

— Я хотела спросить о вчерашнем вечере, — уточнила Дайана. — Что случилось со мной?

— Не знаю. Ты просто вырубилась. Я вынес тебя на улицу, решив, что свежий воздух поможет. Но ты потеряла сознание. Я уже собрался везти тебя в больницу.

— Я не об этом. Что произошло здесь? Между нами?

Он удивленно, даже обиженно поморщился:

— За кого ты меня принимаешь? Я никогда бы не позволил себе. — Эфирд сел рядом с ней. — И потом, я нисколько не сомневался — тронь тебя, ты мне потом выдашь по полной. — Он улыбнулся и сделал глоток кофе. Его волосы торчали в разные стороны.

Дайана вспомнила о Ренфро. Плохо. Если до него дойдет…

— Ощущение, словно меня накачали наркотиками, — пробормотала она.

— Я бы тоже так решил, если бы не был с тобой. Похоже на какую-то сногсшибательную «дурь». Только минуту назад ты была абсолютно нормальной. Вдруг — бац! И привет. Я еще подумал, если бы ты могла говорить, я бы вызнал все твои секреты. — Эфирд рассмеялся.

Дайана слабо улыбнулась.

— Ты в порядке? — Его голос доносился будто из тумана.

Она заставила себя кивнуть.

— Я отвезу тебя домой, — предложил детектив. — А твою машину переправим позднее.

Дайана с трудом натянула на себя одежду и поплелась за ним на стоянку. Эфирд помог ей влезть в автомобиль. Дайана будто издалека услышала, как он заводит мотор.

Солнцезащитные очки лежали дома на туалетном столике рядом с кроватью. Отлично. Наденет их, когда окажется там. И наконец избавится от этого проклятого дневного света. Когда она пила кофе в квартире Эфирда, то решила, что было раннее утро. Но теперь все выглядело так, словно день уже в разгаре — стояла жара, как бывает часа в три дня.

— Блуберри-Ридж?[10] Не ошибаюсь?

— Откуда ты знаешь?

Как он выяснил, где она живет?

— Тоже мне секрет! Только слепой не видел машину Ренфро напротив твоего дома.

Справедливо. Нечего воображать бог знает что. Копы в курсе, где живут коллеги. Присматривают друг за другом. У каждого есть в управлении приятели. Люди помнят, какие у кого автомобили, какие адреса у сослуживцев.

— Блуберри-Ридж, — кивнула Дайана. Ей очень хотелось открыть глаза. — С обратной стороны. Западная часть. Номер 212. — Хотя чернику тут не отыщешь. Разве что в супермаркете «Пиггли-Уиггли», что в двенадцати перекрестках от кольцевой.

— Дайана! — Голос Эфирда прозвучал резко. Он крепко сжал ее плечо.

Она с усилием подняла веки. Детектив сидел рядом, расплывался по краям неясным пятном, но она могла его различить.

— Ты в порядке?

— Да, — она снова закрыла глаза, — только устала и хочу домой, отдохнуть.

Она попыталась понять, не голодна ли и пришлась бы ей по вкусу теперь черника. Уж черники-то точно не окажется в ее обычно скудном холодильнике. Она точно знала, что в буфете есть сальса[11] и чипсы тортилья,[12] хотя и не первой свежести. Скорее бы попасть домой, избавиться от этого невыносимого света. Боже, что с головой? Дайана хотела заслониться от света ладонями, но руки опустились.

Она почувствовала, что машина остановилась. Эфирд вышел и захлопнул дверцу. Обошел автомобиль с другой стороны и помог вылезти Дайане. Она открыла глаза, заслонилась руками и уставилась в землю, пока Эфирд вел ее по деревянным и бетонным маршам.

Она умудрилась вставить ключ в замок и шагнула в холл.

— Со мной все в порядке. Просто дай мне поспать.

Эфирд остался по другую сторону порога.

— Ты уверена?

Она кивнула и оперлась о дверную ручку, но так, чтобы он не видел.

— Позвони, если что-нибудь понадобится.

— Сколько сейчас времени?

— Почти четыре.

— Черт!

— Отдохни и придешь в себя.

— Я сегодня дежурю в ночь. В десять тридцать должна быть на инструктаже.

— Скажи, что заболела.

— Наверное, придется.

— Позвонить тебе? Разбудить?

— Позвони в девять. Все зависит от того, как буду себя чувствовать.

— Договорились. — Эфирд снова посмотрел на нее и даже наклонился, чтобы заглянуть в глаза.

Дайана постаралась выдержать его взгляд, сознавая, что поездка в больницу станет лишь формальностью и не добавит ничего хорошего ее послужному списку.

— Не беспокойся обо мне. Я бы только хотела выяснить, кто это сделал, зачем и каким способом.

— Именно это я и собираюсь выяснить, — кивнул Эфирд. — Жди моего звонка в девять.

Дайана закрыла за ним дверь. Губы еле шевелились. Пальцы казались распухшими. Она прошла в кухню, встала перед холодильником и наслаждалась идущим изнутри потоком прохладного воздуха. Внутри оказалась пицца, парочка буррито[13] и баночка со взбитыми сливками, которую она купила в «Харбинджерс», когда последний раз дежурила ночью. Дайана намеревалась съесть ее утром с печеньем, но когда утром открыла холодильник, то обнаружила, что там нет ни печенья, ни пончиков. Надо было подумать раньше. Или взять привычку составлять список необходимых продуктов. Многие так делают. Составляют списки. Ведут организованную жизнь.

Дайана подумала о тайленоле, но затем вспомнила, что недавно читала, как губительно он сказывается на печени, если его принимают, чтобы избавиться от головной боли, вызванной непомерным количеством спиртного. Но она не принимала непомерного количества спиртного. По крайней мере сама так считала. Однако не собиралась рисковать. Закрыла холодильник. Двигалась медленно, но движения ей удавались.

В постель. Заснуть. Окунуться в темноту. Это все, что требовалось.

Спальня была оазисом полумрака — солнце не пропускала в комнату приклеенная к стеклу пленка. Дайана поставила термостат на девятнадцать градусов и услышала гудение снаружи центрального кондиционера. Сбросила одежду и забралась между прохладными хлопчатобумажными простынями. Натянула до подбородка одеяло и засунула руки под подушку. Голову давило, но не так болезненно, как раньше. Она не болела, а пульсировала.

Дайана посмотрела на телефон на прикроватной тумбочке. Теперь спать. Эфирд ее разбудит, и она пойдет на работу.

На панели автоответчика мигал сигнал. Наверное, Ренфро. Дайана не представляла, что скажет ему. И чего не скажет. Если некий человек подсыпал ей в напиток какую-то дрянь, что ж, это не более фантастично, чем когда мать нанимает пару болванов, чтобы те освистали ее дочь во время главных школьных соревнований. Дайана была далека от мысли, что ее пытались убить. Просто хотели напугать. Кто? Не исключено, что Эфирд. Или Джимми Рэй. Любой за столом. И, как обычно, главный вопрос — зачем? Странно, но ее успокаивала мысль, что это не подонок-шериф. А ведь Дайана считала, что он — ее единственный враг.

Она смотрела на моргающую лампочку автоответчика.

Вспышка, вспышка, вспышка.

Дайана закрыла глаза. Она встретится с Ренфро на инструктаже. И, видимо, все расскажет ему, хотя до последнего момента станет сомневаться, как ей поступить.

Глава шестая

Дверь камеры с треском распахнулась. Гейл спросонья вскочила, не понимая, где находится, пока в просвете между решетками не разглядела Джонсона, который заводил к ней молодую женщину.

— Что за… — начала она, но тот остановил ее взглядом и нахмурился.

— Разберемся потом, — буркнул он. — Мне некуда поместить ее.

— А туда? — спросила Гейл и ткнула пальцем в стену камеры Родент.

— Познакомься со своей новой соседкой, — строго произнес Джонсон, закрыл дверь камеры и двинулся прочь по коридору.

Гейл вздохнула и улеглась на койку. Женщина стояла у двери и так смотрела на верхние нары, словно надеялась взглядом прожечь в них дыры. На вид ей двадцать лет. На руках сохранились следы от наручников. Она швырнула скатку на койку, развернула постель, забралась сама и рухнула на матрас. Гейл смотрела на нары над собой.

— Черт! — Тягучий акцент смягчил слово, но не скрыл злости новенькой.

Гейл ждала, что девушка начнет исповедоваться, и прикидывала, какое отношение к правде будет иметь ее рассказ.

— Я провела в этом проклятущем автобусе тринадцать чертовых дней! Неужели необходимо тринадцать долбаных дней, чтобы доехать из Бомонта, штат Техас, в этот хрен-знает-где, штат Нью-Йорк? Ведь я не ошибаюсь, это штат Нью-Йорк?

— Сандаун.

— В Сандаун. Что это еще за дерьмо?

Гейл улыбнулась. Судя по характерному тягучему произношению, женщина была явно из Техаса или близлежащих мест. Она замолчала. Гейл слышала, как новенькая старалась сдержать дыхание. Что это ей взбрело в голову, что камера больше дня останется в ее распоряжении? Тюрьма забита под завязку.

Наступила тишина. Затем наверху послышался шорох — новенькая устраивалась поудобнее.

— Дизельная терапия, — произнесла Гейл.

— Что?

— Здесь это так называется. Заключенную мурыжат в автобусе много дней подряд — везут, можно сказать, не спеша. Кому-то в голову пришла светлая мысль: проведешь столько времени в автозаке и смиришься с любыми порядками того места, куда попадешь.

— Гнусные извращенцы!

Гейл не могла вспомнить, сколько у нее сменилось сокамерниц, но не сомневалась в одном: ее нисколько не тянуло к полуночной беседе. Сокамерницы приходили и уходили. А она оставалась.

Откуда-то сверху послышался смех. Невеселый. Гейл повернулась лицом к стене, надеясь, что девушка на нарах над ней поймет, что время задушевного чаепития уже миновало.

В тишине опять раздался короткий смех и замер. Сокамерница кашлянула. Гейл ждала, но ничего не последовало. Она закрыла глаза, призывая сон. Минуты бежали одна за другой. Гейл ненавидела, когда у нее возникало ощущение времени: минут, секунд.

— Кстати, — проговорила новенькая, — меня зовут Дайана.

Гейл не ответила.

Дайана лежала на верхнем ярусе нар на животе, затем повернулась на бок. Матрас был до такой степени спрессован, что местами казался не толще листа бумаги на металлическом каркасе. От подушки несло заплесневелым пером, не иначе ее именно этим и набили. Но по крайней мере теперь у Дайаны появилась возможность растянуться, и ее больше не трясло в воняющем выхлопными газами автозаке. Она гадала, кто та женщина, которая спит на нижнем ярусе? За что здесь? А что, если она узнает, что Дайана служила в полиции, и пришьет ее? Следовало соблюдать осторожность — следить за языком, за тем, как обращаться к соседке, как вести себя. Следить за каждой мелочью каждую минуту бодрствования. Она вспомнила Эфирда и Джимми Рэя. Как бы они повели себя в подобной ситуации? Если ее спросят, за что посадили в тюрьму, надо придерживаться указанной в деле версии: хранение кокаина с целью продажи.

Дайана огляделась в полумраке. Шлакоблочные, окрашенные в светло-зеленый цвет стены. Цементный пол, в середине сток. Помещение можно мыть из шланга, как камеру предварительного заключения в полицейском управлении. Сколько подозреваемых она доставила туда! Пьяницы и наркоманы, грабители и воры, насильники, дебоширы из бара и избивающие жен мужья. Бывало, она сидела в канцелярии, печатала бумаги, передавала арестованных охранникам и возвращалась на улицу. А вот теперь заняла место своих подопечных. Однажды она подшучивала над братом, потому что тот читал книгу о мистицизме Эдгара Кейси, а он ей сказал: карма соответствует сущности человека. Только это оказалось неправдой. Ее сущность не предполагала, что придется соответствовать этому месту, — все было подстроено некоей третьей силой, не имевшей ничего общего с воздаянием, и тем более с самоусовершенствованием.

Она была повинна в том, что она сидела в бетонной камере с железными решетками, окруженная такими же камерами с осужденными. Это так же верно, как то, что на нее надел наручники агент из управления по борьбе с распространением наркотиков, который не видел ничего дальше собственной задницы, зато отлично подчинялся приказам: слушаюсь, сэр, рад стараться, сэр.

Хорошо, что не пристрелил ее на месте. Или она его.

Все произошло, пока она спала. С тех пор как Эфирд привез Дайану домой, миновало не более двух часов. Сон пришел не сразу, но потом она окунулась в нереальность и продолжала погружение в тошнотворную глубину. Свистяще громыхнуло — это входную дверь сорвали с петель, и Дайана одним движением вскочила с кровати. Схватила пистолет и заняла позицию в гостиной, готовая выпускать пулю за пулей, пока не опустеет магазин. И вдруг увидела двух мужчин в синем. Один из них закричал: «Управление по борьбе с распространением наркотиков! Ни с места! Управление по борьбе с распространением наркотиков! Оружие на пол! Лечь! Руки в стороны!» И еще множество команд, которые он выкрикивал настолько быстро, что Дайане не оставалось ничего иного, как медленно, очень медленно опустить свой девятимиллиметровый пистолет и, осторожно нагнувшись, положить его на пол.

Незнакомцы не двигались, стояли, направив на нее стволы. Дайана подошла к дивану, взяла шерстяное одеяло с изображением солнца, луны и планет и, скрывая свою наготу, завернулась в него.

— Я служу в полиции, — заявила она. — Мое удостоверение в задней комнате.

— Мы знаем, — ответил один. — У нас ордер на обыск.

Она села на диван. В это время сквозь разбитую дверь вошел третий агент, наклонился и опасливо подобран пистолет Дайаны.

— Предъявите мне ордер. Я желаю видеть ордер.

Формальности были соблюдены. Тайный агент, надежность информации которого подтверждал один из предъявивших ордер сотрудников, сообщал, будто в течение последних двадцати четырех часов он некоторое время присутствовал в квартире Дайаны Уэллман по адресу Блуберри-Ридж, 212, расположенной в округе Брирд, штат Техас, где собственными глазами видел значительное количество белого порошка и определил его как кокаин. Подписано судьей Уинстоном Л. Смитом из окружного суда.

Дайана отдала ордер агенту.

— Туфта. Подстава, и вы прекрасно об этом знаете.

Агент не сводил с нее глаз — ждал, как она поступит. Начнет буянить — придется утихомиривать. И тут Дайана сообразила, что ворвавшиеся в ее дом люди не в курсе, что попались на обман. Решили, что все это чистая правда и они накрыли с поличным полицейского-оборотня.

Дело заняло не много времени. Один агент сторожил Дайану, а двое других с величайшей осторожностью копались в вещах, точно выбирали в антикварной лавке особенный подарок.

Вскоре один добрался до кухни и, стоя перед холодильником, благоговейно прошептал:

— Бог ты мой!

В морозильнике лежал пакет «Зиплок»[14] с комочками белого вещества.

— Что там? — спросил, оборачиваясь, тот, что охранял Дайану.

Она замерла, не сводя глаз с пакета. Ее здорово подставили.

— Иди посмотри, — отозвался стоящий рядом с холодильником мужчина. — Сдается мне, что это кокаин. — Он потряс пакетом. — От десяти до пожизненного.

Дайана почувствовала, как что-то переворачивается у нее внутри — некая ее часть сжалась в пружину, но мгновенно превратилась в жидкость и испарилась. Она была не в силах пошевелиться. Сидела на диване, завернувшись в одеяло с изображением солнца, луны и планет. Когда Ренфро увидел Дайану в таком виде, то обозвал ее хиппи. Сидела и не двигалась. Полностью, абсолютно, бесповоротно в дерьме, и притом безоговорочно, официально оболганная…

Странный звук вернул ее обратно в клетку. Казалось, где-то дальше по коридору безуспешно пытались завести цепную пилу. Нет, человеческое существо не способно издавать подобные звуки. Храпела женщина. Храпа такой мощи Дайане не приходилось слышать. Он резал ухо, словно зазубренный колотый лед.

Оказывается, все правда. Она находилась в камере федеральной тюрьмы, и с этим ничего не поделать.

Невероятно!

Но так оно и было. И устроил это один человек.

Дайана подумала: «И где же он, наш выдающийся шериф округа Брирд Гибсон Эзра Лоув, сильный мира великого штата Техас, у которого вместо серого вещества дерьмо и кому явно бы пошло на пользу промыть мозги?»

После отказа в ответ на ее просьбу об условно-досрочном освобождении Гейл словно впала в оцепенение. Она жила в воображаемом мире, единственно реальном, и расширившимися от ужаса глазами созерцала окружающий ее кошмар. Еще двенадцать лет! Нет, она не вынесет. Она не хочет этого выносить. Ее новая сокамерница держалась на расстоянии. Слава Богу. С той первой ночи они едва перебросились несколькими фразами. И ближе всего оказывались друг к другу в четыре дня, когда обеим следовало подойти к решетке на перекличку. Гейл умела сходиться с сокамерницами, но на сей раз ей было безразлично. Иногда она ненадолго проникалась сочувствием к соседке, но недостаточно, чтобы пригласить за свой стол во время еды или помочь ей с официальными бумагами — Дайана собирала документы, надеясь на пересмотр дела. Они скапливались на маленьком столике в углу камеры, и новенькая билась над ними, стараясь разобраться в юридическом жаргоне. Наверное, она помогла бы, если бы Дайана попросила.

Что она чувствовала? Большую часть времени ничего. Ей стало на все наплевать. И на всех. Она готовилась.

Дни бежали за днями. Ночи сменяли друг друга. Однообразие унижало. С понедельника по пятницу она оставляла Дайану в камере и с бригадой озеленения выходила из ворот тюрьмы. Вскоре ее соседка предстанет перед судом и после того, как ей вынесут приговор, получит работу. Здешние обитатели не спешили и не старались повышать производительность труда — и у заключенных, и у охраны времени было вдоволь. Казалось, чем больше его потратишь впустую, тем медленнее оно станет тянуться — перевернутая шиворот-навыворот теория относительности. У некоторых — по большей части у охранников — валандаться без дела считалось естественным даром. Другим приходилось этому учиться. Попадались и такие, кто довел это умение до искусства.

Гейл и за решеткой вела себя так, точно жила в большом мире. И в этом смысле бригада озеленения оказалась приятным назначением. Здесь она сажала растения, но могла бы этим же увлекаться на досуге, если бы жила на свободе.

Сегодня она копалась в земле, вытаскивала личинок и давила между камнями. Гейл никогда не нравилась эта работа, просто ею следовало заниматься, чтобы сохранить посадки. Но сегодня Гейл представляла, что личинки — это пальцы уважаемого мистера Лэнгхеда, государственного обвинителя, те самые пальцы, что держали микрофон, в который он надиктовал письмо. Его секретарь забил письмо в государственный компьютер, государственный принтер в приемной господина Лэнгхеда плюнул на бумагу специальным порошком, и на ней образовались слова, настолько запугавшие достойных членов комиссии по условно-досрочному освобождению, что те решили отказать Гейл.

Отказали ей в свободе.

Хорош, пора тормознуть. Она давила личинок и ухмылялась печальной иронии судьбы — работа принесет ей освобождение. Сейчас не время менять свое поведение и таким образом приковывать к себе внимание. Работай, как обычно, с грустинкой, но без опустошения. Если надзиратели заметят, насколько ты опустошена, они начнут к тебе приглядываться. Надо показать, что Гейл искренне исправилась и приняла все правила и причуды системы.

И еще: Гейл не хотела упустить льготы, которые давала работа в бригаде озеленения. Здесь постоянно шли какие-то махинации. Раз в пару недель одна заключенная, контрабандистка марихуаны, Хиллари, направляла свой трактор к границе стодвадцатиакровой тюремной зоны и косила траву до тех пор, пока не оказывалась у огромного клена, росшего на этом месте не менее двухсот лет. У подножия дерева она находила мешок для мусора, брала и накрепко привязывала к сиденью. А потом отдавала заключенной Лизе, которая отвечала за порядок в доме надзирателей, старом каменном здании с пристройками и множеством кустов роз. Розы имели свои имена, например Пенелопа, Корнелия, Фелиция. Гейл больше других нравилась Балерина, она была совершенно не похожа на розу: с широкими плоскими белыми лепестками, лишь слегка тронутыми по краям красным. Когда Лиза звала Гейл за ее долей, та, прежде чем последовать за ней в сарай, замедляла шаг, чтобы полюбоваться цветами. Постепенно, в течение рабочей недели женщины переправляли содержимое мешка через задние ворота. Охранники, как правило, ограничивались небрежным охлопыванием по одежде, но всегда существовала возможность, что кого-нибудь вытащат из строя на шмон.

Таким образом, женщины умудрялись доставлять в тюрьму бумажные деньги, водку, наркоту, косметику, хорошие канцелярские принадлежности, гостиничные швейные наборы (куда входили миниатюрные ножницы, которые почти ничего не резали, но все-таки были лучше, чем ничего), ручки-фонарики (с ними так удобно читать по ночам под одеялом, когда выключают общий свет), ароматизированные свечи, благовония, шампуни на травах, кремы, лосьоны и витамины. Все, что нельзя приобрести в тюремной лавке.

Солнце сияло и приятно грело спину. Гейл бы многое отдала, чтобы прийти сюда рано и увидеть восход. Хотя бы раз. Если ей суждено мотать срок, лучше заниматься этим на свежем воздухе. Может, пора прекратить проносить вещи в ворота? Случись провал, и ее засадят в четырех стенах. Например, в кухне. Или в прачечной. Гейл нравилась ее добровольная работа по вечерам в библиотеке, но она не представляла, как обошлась бы без регулярных выходов. Она открыла водопроводный кран и дождалась, пока бьющая из шланга струя станет ледяной. Попила, наклонилась и намочила волосы.

«Зеленые ошметки крысиных кишок, убитой обезьяны мяса клок, облако жуткой вони и ноги симпатичного маленького пони». Обрывки стишка из начальной школы звучали в голове Дайаны, когда она поднимала на стол огромную кастрюлю из нержавеющей стали с нераспознаваемой белесой бурдой. Зеленые ошметки крысиных кишок…

— Уэллман!

Дайана повернулась и увидела средних лет мужчину в белом; его имя было вышито красными нитками на левом нагрудном кармане рубашки: Карл. Он носил передник, который некогда считался белым. Лицом Карл напоминал мопса, к тому же сходства добавлял катышек жевательного табака под верхней губой. Он подозрительно смотрел на Дайану.

— Ты когда-нибудь работала на предприятиях общественного питания? На воле?

Она покачала головой.

— Вымой руки! — бросил Карл. — Хоть это-то ты должна знать. Остальному я научу.

Бесстрашная перед ликом глупости Дайана кивнула. Мимо прошел заключенный с банкой «Кулэйда».[15] Только это был не настоящий «Кулэйд», а какая-то генетическая разновидность. Но именно такой им приходилось пить каждый день. Дайана уже выучила: один день красный «Кулэйд», на следующий — зеленый, затем снова красный. И так далее. А иногда — оранжевый.

— Закончишь загружать стол — и марш в посудомоечную. Там твое место во время обеда.

Дайана отправилась в кухню за новой кастрюлей.

Ее первый рабочий день. До этого она сидела в камере, закопавшись в бумагах, и пыталась найти способ доказать, что ее подставили. Вполне вероятно, что те пятьдесят пять граммов содержали наркотик, но лишь минимальную дозу, чтобы состав считался незаконным. Впрочем, любое количество, даже след наркотиков, уже подпадает под статью. Но это все-таки лучше, чем восьмидесятипроцентный кокаин. Даже ее тупица-адвокат поверил. Хотя какое это имело значение? Вопрос в том, чтобы заключить наивыгоднейшую сделку. Иначе можно было получить пожизненный срок без права условно-досрочного освобождения. Дайане предложили двадцать лет. Адвокат советовал согласиться. Она согласилась. Дайана понимала, что адвокат прав: сейчас она примет их условия, а бороться начнет позднее. Пожизненное заключение без права досрочного освобождения — медленный смертный приговор.

Хорошо, что на воле был Ренфро. Он отправил ей все, что сумел откопать, чтобы разобраться в ее деле. Рисковал потерять работу, посылая письма под фамилией умершего юриста с пометкой «Юридическая почта». Это означало, что тюремные копы не имели права вскрывать их, и Дайане доставляли нераспечатанные конверты. Она отчаянно хотела позвонить ему, однако не решилась рискнуть. Устраивалось выборочное прослушивание телефонных звонков заключенных, и начальник полиции в Болтоне сразу узнал бы, если бы засекли, что она говорила с Ренфро. Да и к телефону всегда стояли длинные очереди. Ждать приходилось не менее получаса. Дайана едва сдерживалась, чтобы не позвонить и не спросить, где находится стенограмма процесса над Черчпином. Может, на столе какого-нибудь судебного репортера ждет расшифровки.

Дайана волокла на стол огромный четырехугольный чан с фасолью, и ее так и подмывало бросить его на пол и посмотреть, как взлетят вверх зеленовато-коричневые, пропитанные влагой фасолины, а затем раскатятся по красным плиткам. Как отреагирует Карл? Прогонит ее? Поставит на ассенизацию? Она не против. Ей не впервой иметь дело с дерьмом.

Когда Карл пришел в посудомоечную, Дайана насквозь промокла от пота и горячей воды, ее тошнило от выскребания бадеек с недоеденной пищей, которую и едой-то трудно назвать.

— Уэллман!

Она обернулась. Карл держал в руках клочок желтой бумаги.

— Тебя желает видеть человек, который управляет твоим делом.[16] Поторопись!

Дайана сняла желтые резиновые перчатки, зеленый резиновый передник, увернулась от Карла и выскользнула из посудомоечной.

Человек, который управляет ее делом… Мистер Иджер мог бы сойти за младшего брата Карла, хотя в отличие от него накачивался и следил за своей внешностью. Он пригласил Дайану сесть на стул напротив своего исключительно аккуратного стола.

— Вы служили в полиции?

Она почувствовала, как ее желудок скручивается в тугой узел.

— Да, — промолвила Дайана.

— Пожалуйста, не тревожьтесь. Дальше меня это никуда не пойдет.

Хорошенькие дела. Менее девяноста дней за решеткой, а уже поползли слухи. Смеху подобно: персонал тюрьмы до смерти испугался, как бы ее не убили.

— Послушайте, — Дайана старательно сдерживала гнев, — я понимаю, что вы наверняка слышали такую фразу гораздо чаще, чем способны припомнить, но я невиновна в том, в чем меня обвиняют. Пусть меня посадили за решетку. Теперь я хочу лишь отбыть срок и приложить все силы к тому, чтобы доказать свою непричастность. Мне не нужно, чтобы кто-нибудь впутывался в мои дела.

— Что произошло с вами на свободе, меня не касается. — Тяжелые брови Иджера сошлись у переносицы. — Отбывайте свой срок, но не пытайтесь со мной крутить, и мы прекрасно поладим.

— Нет проблем, — отозвалась она.

— Кто-нибудь вас здесь знает? Вы кого-нибудь узнали? Кто-нибудь признал в вас полицейского?

— Нет.

— Уверены?

— Да. А что?

— В случае малейших сомнений в вашей безопасности мы можем поместить вас в такое изолированное место, где вам ничто не будет угрожать.

— А что под этим подразумевается? — Слово «изолированное» звучало не слишком пристойно, но она хотя бы избавится от сокамерницы, этой стервы Гейл.

— Ничего. — Иджер сдержанно, почти смущенно улыбнулся. — В некоторых кругах это место называют дырой.

— Понятно.

— Наш, так сказать, вариант «без удобств».

— Думаю, мне хорошо и здесь.

— Дайте мне знать, если у вас появятся любые сомнения относительно своей безопасности.

— Непременно.

Иджер откинулся на спинку, и его стул скрипнул.

— Тогда все в порядке. — Новая сдержанная улыбка. — Можете возвращаться к работе.

Дайана встала и направилась к двери.

— Уэллман!

— Слушаю вас.

— Если решите сотрудничать с нами и просветите нас, откуда вы взяли наркоту, вероятно, мы сумеет что-нибудь сделать с вашим приговором.

Дайана открыла дверь.

— Вот что я вам скажу: если вычислю, откуда взялась наркота, вы первый об этом узнаете.

Дайана тихо закрыла за собой дверь.

Гейл вошла в сарай последней: за Хиллари, которая сидела напротив, и двух женщин. Три другие были из третьего блока. Начальник бригады Нортон привалился к столу у кофейника. Гейл не понравилось, как он посмотрел на них. Улыбнулся, взглянул в упор на Хиллари и выплюнул мякиш жевательного табака в банку из-под кофе «Форджерс», которую использовал для этой цели. Поставил банку на стол и двинулся к лестнице, ведущей в складское помещение над раздевалкой. По спине Гейл пробежал озноб страха. Там припрятана большая заначка. Насколько она знала, не наркотики и не спиртное. Они хранились в помещении охраны. Но много иных полезных вещей: косметика, канцтовары, еда. Сюда приносили добычу после рейдов в сад, поскольку здесь было самое прохладное место и провизия портилась не так скоро.

Под ложечкой неприятно засосало, но и без этого противного чувства все было ясно: они пойманы с поличным.

Нортон опять улыбнулся бригаде и, насвистывая, начал подниматься по встроенной в стену раздевалки деревянной лестнице.

Хиллари нервно переминалась с ноги на ногу рядом с Гейл.

— Мы в заднице, — прошептала она.

Сверху скатился арбуз, едва не угодил на крышу гаража, ухнул вниз и, разбрасывая зернышки, сочно раскололся на полу.

Из-за ограждения склада высунулся Нортон, черные крохотные провалы глаз на багровом, точно волдырь, лице сверкали злобой.

— Негодяйки! — проревел он. — Как это на вас похоже: бесполезная кража, пустая дерготня! Хреновы воровки!

Женщины молча смотрели на него. А он выхватил из-за пояса мачете и принялся расправляться с овощами: рубил арбузы, кукурузу и швырял им в лица пригоршни зеленой фасоли.

Жиг-жиг-жиг — безумно пело лезвие и врезалось в дерево. Гейл обвела глазами гараж. Взгляд остановился на столе рядом с конторкой Нортона под стеной, где висели мачете. То, что ее интересовало, по-прежнему оставалось там, куда заключенным запрещено ступать: кусок стали, погнутое, сломанное лезвие газонокосилки. Гейл заприметила его сразу после того, как побывала на комиссии по условно-досрочному освобождению. Сегодня, похоже, последний шанс добыть его. Ей очень нужно это лезвие.

Она толкнула в бок Хиллари, послала ей выразительный взгляд и, пока Нортон продолжал бушевать, шагнула в сторону. Вот она уже на месте, протянула руку и ощутила холод стали; лезвие скользнуло ей в брюки, и она сжала его между ног.

Из-за ограждения показалась голова Нортона. Гейл похолодела. Она стояла в самой середине запретной зоны. Хиллари поспешно наклонилась, подобрала горсть фасоли и запустила в начальника.

— Эй, — закричала она, — а кто сказал, что это дерьмо — наше? Ты что, не знаешь, мы туда никогда не поднимаемся без твоего приказа.

Нортон хрястнул мачете по деревянным перилам, лезвие застряло в поручне и, вибрируя, осталось торчать. А он принялся неловко и торопливо спускаться по лестнице. Гейл скользнула обратно и встала за спинами других; сердце колотилось так, что было готово выскочить из груди.

Нортон подошел вплотную и гаркнул в лицо Хиллари:

— Понятия не имею, что ты о себе вообразила. Но тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока я не выдвинул против тебя обвинения в нападении на федерального полицейского.

— Зеленой фасолью? — рассмеялась женщина.

— Сгинь! — прошипел он и, плюясь, крикнул всей бригаде: — Вон! Пошли к черту!

Хиллари вывела заключенных из сарая. Когда они приблизились к задним воротам, где дежурили три надзирателя, в голове Гейл стало необычайно легко. В ушах звенело. Как вообще она решилась на такое? Ей казалось, что она несла между ног чемодан. Одно неверное движение — лезвие провалиться в штанину и звякнет, ударившись об асфальт. Последует серьезное наказание. Обвинение в хранении оружия. Мгновение назад Гейл считала, что ей нечего терять. А теперь поняла, что может потерять все.

Но поздно: обратной дороги не существовало — только вперед, к воротам, последней в строю и ждать, когда ее обыщут.

Гейл встала в очередь и слушала, как билось сердце. «Будь все проклято! Дура ты, дура! Спокойно! Расслабься и сделай так, чтобы ничего не заметили по твоему лицу. Сегодня все как всегда, как в любой другой обыкновенный день, когда ты идешь через ворота. Ничего не изменилось. Ты устала, и тебе все наскучило. Опротивели ежедневные обыски на входе и на выходе, потому что ты не совершаешь ничего противозаконного». Гейл справилась с собой и обрела обычное состояние — уверенности и покоя, с ними она встречала регулярное унижение.

Гейл следила, как руки надзирателя охлопывали Хиллари. Ту самую Хиллари, которая только что сильно рисковала ради нее. Но Хиллари любит рисковать и легко решается на риск. Гейл обратится к ней первой, когда настанет время искать сообщницу для побега. Перемахнуть через забор и стать свободным человеком. Интересно, что проносила на себе Хиллари? Что бы это ни было, надзиратель не заметил. И пропустил в ворота. Следующей в очереди на охлопывание стояла Гейл.

Надзиратель пристально посмотрел на нее. Что-то заставило его обратить на нее внимание. Он все таращился и таращился. Гейл не отвела взгляда и попыталась обуздать нетерпение. Надзиратель, ворча, наклонился и старательно ощупал ее лодыжки. Черт! Слишком уж старательно. Он не спешил, медленно водил руками. Видимо, рассчитывал что-нибудь найти. Гейл посмотрела на него сверху вниз, он ответил ей взглядом. В этот момент послышались шаги. Надзиратель сразу распрямился. Гейл обернулась и увидела Нортона. Тот шел с мачете в руке, лицо побагровело, сальные волосы взлохмачены. Запыхавшись, он остановился у ворот и сверкнул глазами на женщин.

— Вот что, вы все здесь больше не работаете! Была бы моя воля, я бы вас всех до одной отправил чистить нужники. Чтоб я вас больше не видел!

Надзиратель у ворот посмотрел на Нортона, сделал знак заключенным проходить, шагнул к нему и обнял за плечи. Гейл не стала ждать, что произойдет дальше и, двигаясь по ведущей к главному зданию асфальтовой дорожке, старалась сохранить нормальную походку. Шла себе и шла. Путь от задних ворот до главного корпуса тюрьмы составлял около ста пятидесяти ярдов. На сей раз Гейл показалось, что он занял сто пятьдесят лет.

— «Вы все здесь больше не работаете!» — передразнила Нортона Хиллари. — За то, что прятали лимскую фасоль. — Она похлопала Гейл по спине, давая понять, что та может немного расслабиться и вести себя естественно, как всегда. Гейл рассмеялась вместе с остальными. Ее губы улыбались, голова согласно кивала, но ей хотелось лишь одного — скорее вернуться внутрь.

Попав в привычную обстановку камеры, она растянулась на койке. Дайана сидела в углу за столиком и читала бумаги. Гейл порылась в тумбочке, вытащила маленькие ножницы из контрабандного швейного набора и распустила с их помощью шов в матрасе. Это оказалось непросто. К тому времени, когда в толстой холстине образовалось достаточное отверстие, пальцы изрядно саднило.

Дайана продолжала работать, делая вид, будто ничего не происходит и она не замечает усилий сокамерницы. Но когда Гейл встала, повернулась к ней спиной и полезла за лезвием в штаны, не выдержала.

— Я бы вышла, если бы могла. Но не могу. Поэтому не стесняйся, делай, что тебе надо. Я здесь слепа. Ничего не вижу.

Вовремя сказано. Хотя у Гейл не было особого выбора — только не стесняться и продолжать делать, что ей нужно. Однако слова сокамерницы произвели на нее впечатление. Она снова легла на койку, засунула нож косилки в матрас и подоткнула простыню. Шов она зашьет после вечерней жрачки, когда Дайана уйдет на прогулку, а ее руки не будут трястись так, точно у нее белая горячка.

В следующий раз, когда Дайана уйдет на работу и Гейл останется в камере одна, она найдет для лезвия другой тайник. Хотя долго прятать его Гейл не собиралась.

Надо было смотреть, куда ступаешь, если не хочешь повредить себе лодыжку. Окружавшая Большой двор овальная дорожка длиной в четверть мили была грязной, в выбоинах и ямах, но Гейл бегала почти каждый вечер и успела изучить все главные ловушки. Этим вечером ей определенно требовалась пробежка. А позднее она постарается выяснить, готова ли Хиллари драпануть из этого проклятого места. Проблема заключалась в том, что Хиллари осудили на относительно короткий срок. На тридцать восемь месяцев. Неудавшийся побег добавит к ее приговору пять лет. Гейл полагала, что даже заядлая любительница рисковать Хиллари не готова понести такое наказание.

Гейл дышала в такт шагов: на четыре — вдох, на четыре — выдох. Она не подгоняла себя до последней четверти мили. А когда миновала софтбольный бэк-стоп,[17] скрученную цепью развалюху с двумя рядами расходящихся за ним деревянных скамеек, разминающаяся женщина перестала махать битой и посмотрела на Гейл. Та не обратила на нее внимания, даже когда услышала: «Хорошее тело», — и продолжала смотреть перед собой на дорожку. Она не хотела осложнений, особенно теперь.

Гейл прислушивалась к шлепанью своих подошв по утоптанному грунту. К их ритму, характеру и старалась определить, громкий это звук, тихий или нечто среднее. Сейчас он был почти не слышен на фоне шума — криков и смеха, глухого стука баскетбольного меча, металлических ударов алюминиевой биты, аплодисментов после удачного взмаха бэттера. Парк звуков. Люди за игрой. Гейл взглянула на свои ступни на дорожке. Она знала, как убежать. И это помогало ей сохранить — или почти сохранить — рассудок. Она должна убежать, выполнить все точно и скрупулезно. И сумеет все сделать, если только не закроют стадион, как случилось два года назад, когда чинили и выравнивали беговую дорожку и закладывали выбоины грунтом, сложенным в кучу за медицинским корпусом. Пару дней Гейл с удовольствием тренировалась, не боясь на стометровке угодить ногой в яму. А затем начальство обнаружило, что в том грунте, который использовали для ремонта, полно незаконных медицинских отходов, в том числе чрезвычайно востребованные шприцы. Разумеется, использованные, но если не пожалеть немного дезинфицирующего вещества, их можно опять пустить в дело. Контрабандный рай для наркоманов, но спортсмены расстроились, когда надзиратели второй раз за месяц закрыли Большой двор, чтобы очистить напичканную иглами землю.

Гейл поставила себе задачу пробегать милю по воскресеньям, полторы по понедельникам и наращивать каждый день по половине мили, чтобы к пятницам получалось три с половиной. Суббота — день отдыха. Стадион и беговая дорожка полны любителями. По субботним вечерам Гейл обычно играла в карты с пятью другими женщинами, в том числе с Лизой, Хиллари и Крысой. С тех пор как Крыса начала трахаться с Джонсоном, в компании возникла напряженность, но женщины между собой решили: пока они вместе за карточным столом, не придавать значения отсутствию здравого смысла у партнерши. А в остальное время она была сама по себе. В хорошую погоду картежницы собирались за одним из уличных столов во внутреннем дворе, откуда можно было любоваться закатами, правда, недолго, потому что, едва лишь солнце касалось горизонта, надзиратель выкрикивал: «Дамы, двор закрывается! Расходитесь по своим блокам! Двор закрывается!» Здесь же сразу выделялись те, кому нравилось лишать заключенных удовольствия даже от столь малой толики свободы. Этих людей выдавало ликующее злорадство в голосе, когда они важно расхаживали и кричали в зажатые в кулаки мегафоны.

Гейл часто задавалась вопросом: как устроены мозги у этих созданий, охранников, смотрителей, насколько они преданы своему делу? Если в один прекрасный солнечный день тюремный начальник издаст приказ, согласно которому всех заключенных следует построить у гандбольной стенки и расстрелять, сколько человек из этих служак примут участие в убийстве? А потом отправятся по домам, к семьям, к своим дружкам или подружкам или в одинокие квартиры с пыльными кофейными столиками, откроют холодное пивко и устроятся перед телевизором. Ну и денек, будь он проклят!

Гейл бегала. До тюрьмы она почти не тренировалась. Была худощавой и могла есть что угодно, не подсчитывая калорий. Иногда возникала иная проблема — потребить достаточное количество калорий для поддержания веса. Случались периоды, когда она очень худела. Казалась по-настоящему изможденной. Можно стать тощей, превратиться в скелет, не прилагая к этому ни малейших усилий, если нарушено душевное равновесие. Гейл тоже испытала в жизни нечто подобное — тогда ее обуял такой страх, что она даже боялась есть. Оклахома. Гитарист. Ребенок, который не родился. Будущее их семьи растворилось в страхе всего, что угодно. Вернувшись из клиники в Далласе, Гейл два месяца жила на воде и соли. Да и это не всегда могла проглотить. Хотелось умереть, и она старалась заморить себя голодом, а другим говорила, будто сбрасывает лишний вес. Ее размер стремительно уменьшался: десятый, восьмой, шестой и, наконец, четвертый. Через несколько месяцев после того, как приятельница Оши уговорила ее образумиться, она достала на свет божий из шкафа свою маленькую черную юбку, и та показалась им не больше носового платка. Они посмеялись. А что оставалось делать? Это был единственный подобный эпизод в ее жизни, хотя тюремная еда могла привести к новому срыву. Но Гейл старалась сохранить аппетит. Или хотя бы его подобие.

Солнце висело низко — над тройным рядом скрученной в кольца проволоки спирального барьера безопасности. Вскоре надзиратели закроют Большой двор на ночь. Полоски перистых облаков на высоком небе окрасились снизу в розовое и оранжевое, а с обратной стороны подернулись сероватой синевой. Гейл не хотелось возвращаться в камеру. В этот вечер она чувствовала себя одиноко.

Гейл заканчивала последний отрезок полутора миль и воображала, что бежит на свободе по лесу, когда услышала за собой стук подошв. Кто-то буквально наступал ей на пятки. Она прибавила скорость. Преследователь не отставал. Замедлила бег. Сзади поступили таким же образом. Гейл перенесла центр тяжести на одну ногу и обернулась.

Дайана.

— Так и будешь висеть у меня на хвосте?

— Нет! — крикнула в ответ сокамерница. — Это ты фиг догонишь! — Она сделала рывок и легко обогнала Гейл.

Ее волнистые каштановые волосы развевались. Дайана бежала увлеченно, с изяществом прирожденной спортсменки. Гейл вышла на прямую, завершила дистанцию в своем обычном темпе и уложилась в достойные две минуты двадцать секунд, хотя в последнее время этот результат давался ей нелегко. Она тяжело дышала и видела, как Дайана легко преодолела финиш, который находился напротив ступеней, ведущих в массивное здание из красного кирпича с лабиринтом коридоров внутри. Это здание и было Сандауном.

Дайана стояла, закинув руки за голову, и восстанавливала дыхание. Гейл, стараясь не слишком громко пыхтеть, подошла к ней. Под нижним ребром полыхнула режущая боль. Ничего серьезного. Просто перенапряжение. Пройдет. Она надеялась, что никто не заметит.

Женщины молчали. Они жили в одной камере, как показалось Дайане, долгие годы, но перепалка на беговой дорожке стала самым длинным их разговором.

— А ты неплохо бегаешь, — похвалила Гейл.

— Выросла, гоняясь за коровами.

— Сколько тебе лет?

— Какая разница?

Гейл смотрела на Дайану и ждала.

— Двадцать четыре. А тебе?

— Какая разница?

— Ты же считаешь, что есть.

— Я этого не говорила.

Дайана пожала плечами, повернулась, бросилась вверх через две ступени, рванула дверь и, не оглянувшись, скрылась за порогом. Гейл согнулась, уперлась ладонями в колени и, медленно и тяжело дыша, хватала ртом воздух. Она оставалась в такой позе, пока боль из-под ребра не ушла, разогнулась и окинула взглядом двор. Ей показалось, что в сорокасемитысячный раз. Солнце стояло низко, над самой спиральной проволокой, которая была натянута между V-образными опорами по периметру ограждения. Двадцать четыре. Совсем ребенок. Попала в тюрьму явно за наркотики. Дайана годилась ей в дочери. И как бегает! Гейл стала размышлять, смогла бы она проявить себя на длинной дистанции или хороша только в спринте?

— Подъем! На проверку! — Утреннюю тишину нарушил пронесшийся по коридору распевный крик Свиной Задницы, огромной чернокожей женщины, чье прозвище говорило само за себя.

Дайана посмотрела, как Гейл молча поднимается и встает у двери, оторвалась от койки, потянулась, зевнула и заняла место рядом. Когда Свиная Задница прошла мимо, Гейл взглянула ей вслед, улыбнулась и покачала головой:

— Восьмое чудо света — федеральная жопа.

Дайана хихикнула:

— Размеры достигаются постоянным сидением и бездельничанием на государственных харчах.

Свиная Задница удалилась. Дайна забралась обратно на койку. Сидела, привалившись к стене и дожидаясь, когда закончится проверка и откроются двери камеры. Она испытала огромное облегчение оттого, что ее сокамерница заговорила с ней дружески. И в то же время у нее возникли подозрения: с чего бы это Гейл стала вести себя с ней если не тепло, то по крайней мере корректно?

Как только Свиная Задница закончила проверку, плюхнулась в дежурке на стул и открыла двери камер, к ним ворвалась Лиза, заключенная из ряда напротив, беспокойно посмотрела на Дайану и, запыхавшись, повернулась к Гейл.

— Мне надо немного мочи, — прошептала она.

— Что? — удивилась и одновременно забеспокоилась Гейл.

— Я узнала, что меня внесли в список сдачи анализов на сегодня. Как пить дать, накроют, если предоставлю свою. Из меня эта дрянь не выходит. Только вчера выкурила мастырку. — Она протянула картонный стаканчик и умоляюще изогнула брови. — Поможете?

Гейл покосилась на стаканчик, пожала плечами и двинулась к стоящему в глубине камеры унитазу из нержавеющей стали. Лиза отвернулась, будто из уважения к ее скромности. Вскоре Гейл вернулась со стаканчиком в руке.

— Ты что? — Лиза уставилась на дно. Там не оказалось ни капли мочи.

— Я писаю тогда, когда есть чем. Что, больше не к кому обратиться?

— Я никому больше не доверяю. — Лиза скривилась, будто вот-вот готова расплакаться.

Дайана соскользнула с койки:

— Давай.

Гейл и Лиза посмотрели в ее сторону.

— Поможешь? — взмолилась Лиза.

Гейл не произнесла ни звука, но ее взгляд говорил: «Действуй!» Дайана взяла стаканчик и удалилась в зону туалета. Господи, дело оказалось более неприятным, чем посещение гинеколога. Потребовалось немало усилий, чтобы выдавить из себя достаточное для анализа количество жидкости. «Анализ мочи на наркотики, — думала Дайана. — Надеюсь, я его пройду».

Наконец у нее получилось. Когда она отдавала полный до краев стаканчик, то испытывала странное чувство гордости. И одновременно ощущение, что немного сошла с ума.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — Лиза уже собралась уходить, но повернулась к Дайане: — А ты уверена, что у тебя…

— Не хуже, чем у самой Евы, — ответила та. — Но как ты ухитришься… Ведь за тобой будут наблюдать.

Лиза достала из брюк цвета хаки резиновую хирургическую перчатку и помахала перед ее носом:

— Вот. Наполню мочой, завяжу узлом на запястье и запихну в себя. Только надо запастись французской булавкой. — Лиза направилась через коридор в свою камеру.

— Удачи! — пожелала ей Гейл и обратилась к Дайане: — Отлично сработано. Скоро увидимся.

И все. В ней больше не нуждались, она снова предоставлена самой себе. Гейл будет сидеть за завтраком в кругу подружек, смеяться, шутить и сочувственно выслушивать их жалобы. А она пойдет за стол, где сидят отбросы. Возникали моменты, когда Дайана предпочитала работать на кухне, а не отдыхать. Она больше не трудилась в посудомоечной, ее повысили и приставили к столам раскладывать поварешками по пластиковым тарелкам так называемую еду. По крайней мере, когда Дайана работала, ей не приходилось ломать голову, за какой столик сесть в зале.

Глава седьмая

Гейл услышала бряканье ключей и, взглянув вдоль коридора, увидела Джонсона, который, словно рэпер, привалился к косяку. Он мог вихлять телом, не двинув ни единым мускулом.

— Сколько тебе осталось?

— Протереть одну секцию и отполировать, — ответила она.

— Давай быстрее. Нечего тут возиться всю ночь.

— Слушаюсь и повинуюсь, масса Джонсон, — поклонилась Гейл.

Он презрительно махнул рукой и пошел по коридору.

Нортону не удалось записать их всех в ассенизаторы, хотя Гейл не сомневалась, что он пытался. Хиллари назначили работать в изолятор, и она каждый день возвращалась в страхе, что заразилась всеми вирусами, которым только случалось нападать на человечество. Лизу загнали в библиотеку.

А Гейл наказали сильнее других. Или думали, что так наказали. Теперь в ее обязанности входило убирать коридор. Этот труд считался собачьим и не шел ни в какое сравнение с бригадой озеленения, однако Гейл он не показался непомерно тяжелым. Надзиратели сидели в дежурке, скабрезно шутили и травили военные байки, заключенные, кроме немногих, таких как Гейл, у которых имелись ночные обязанности, были заперты в камерах. Не спали лишь уборщики. В ее распоряжении был весь пустой коридор. Много места, много пространства. Обычные стены, никаких решеток. Иллюзия свободы.

Гейл повезло, что лейтенант назначил ее в административную секцию, где не приходилось драить бетонные полы, но зато ей дали очень длинный коридор. Это означало, что сначала по нему следовало пройтись сухой шваброй на колесиках, затем наполнить большое желтое ведро горячей водой, растворить в нем антибактериальное мыло, присоединить отжиматель и катить по всей длине — сначала туда, потом обратно. А затем — отполировать.

Гейл дождалась, пока Джонсон скроется в конце коридора, и вернулась к работе. Кто-то выплюнул на пол жевательную резинку, а Гейл не заметила, когда убирала всухую. Антибактериальное мыло растворило резинку, и теперь ее следовало отдирать. Гейл вернулась в туалет взять коричневое шершавое бумажное полотенце. Отскребла резинку и стала оглядываться, куда бы ее бросить, вспоминая, как ходила на занятия в университет, рассчитывая в итоге получить научную степень, и видела, как люди выгуливают собак и собирают их экскременты в специально взятые пакетики или газету. Как они похожи друг на друга: шли и несли в руках куски дерьма. Тогда Гейл считала безумием заводить в городе собак, однако скучала по жившей в родительском доме своей любимице, белой дворняжке, которую в седьмом классе выловила из пруда, принесла домой и назвала в честь писательницы Колетт. Колетт жила с ней до тех пор, пока Гейл не поступила в юридический институт, осталась в доме родителей, в Коннектикуте, и вечером в пятницу маячила в эркере, дожидаясь, не приедет ли ее хозяйка на выходные. В это время проходила операция «Абскам»,[18] русские вторглись в Афганистан и погиб Джон Леннон. Гейл разругалась с родителями. Ее отец пришел в неистовство, когда в начале осеннего семестра она позвонила ему, и отцу пришлось вносить за нее залог в первый полицейский участок. Его нисколько не успокаивало, что дочь была одной из двух сотен демонстрантов, собравшихся в южном Манхэттене протестовать против использования ядерного оружия. На обратном пути в Вудбридж отец и дочь молчали, Гейл не посмела признаться, что в очереди на сдачу отпечатков пальцев познакомилась с мужчиной. Какой смысл настраивать против него отца, если они могут вообще никогда не встретиться? Кто знает, не окажется ли он как Андре, тот гитарист из Оклахомы? «Я полюбил тебя навек. Как ты сказала? Ты беременна? Тогда пока». Да и что он такого сделал? Записал ее телефон на ладони и обещал позвонить. Это еще ничего не значит. Гейл извинилась перед отцом за то, что вытащила его в город и разорила на две сотни баксов, вынудив заплатить за нее залог, но не уступала своих позиций, утверждая, что дело стоило свеч, ведь они хотели остановить маньяков, готовых взорвать планету.

Через два месяца отцу исполнялось пятьдесят пять лет, и он уже перенес инфаркт. Он провел рукой по густым седым волосам и посмотрел на дочь:

— Никто не собирается взрывать планету. Люди так много в нее вложили, что не захотят уничтожить ее в огне. — Он вел машину молча, а затем улыбнулся. — Откровенно говоря, я горд, что ты отстаиваешь свои убеждения. — Он сжал ее руку, и Гейл охватила бурная радость.

В этот миг ей захотелось большего взаимопонимания, но она не сомневалась, что родители — существа иного сорта и с ними невозможно настоящее общение. Вероятно, сказались годы неодобрительных взглядов и поджатых губ, когда Гейл одевалась не так, как надо, делала не такую прическу, выбирала не те клубы в школе и водилась не стой компанией. «Моя дочь — радикалка, — заявлял отец за обедом, когда Гейл высказывала свои взгляды. — Моя дочь — коммунистка. Чего ей не хватает? Нам повезло, что мы живем в наше время в этой стране. Ты представить не можешь, как тебе повезло». Дело кончалось тем, что Гейл запиралась в своей комнате и слушала Джони Митчел или «Кровь на дорогах» Дилана, читала «Историю народа США» Зинна, Гинсберга,[19] Плат[20] или Секстона. Она давно перестала спорить с матерью по поводу украшения комнаты и увезла в общежитие свои вызывающие недовольство плакаты с изображением Че Гевары и Джона Леннона. Дома она появлялась только на выходные. А после смерти Колетт стала приезжать и того реже.

Гейл прикатила ведро с грязной водой в туалет и с усилием подняла, чтобы вылить в раковину. Вымыла щетку и повесила на крюк. Затем выкатила полотер. Это было хромированное устройство огромных размеров, тяжелое и неуклюжее, но лишь до той секунды, когда включали в розетку длинный грязный оранжевый шнур и нажимали выключатель на ручке. Агрегат срывался с места и, раскачиваясь, устремлялся по коридору, а новичка при этом мотало, как вывешенное в ветреный день на улицу белье. Гейл поняла это лет шестнадцать назад, тогда ее впервые за провинность назначили на уборку. Нарушение заключалось в том, что у нее нашли тунца — это было в те времена, когда она еще ела существ с глазами. Гейл купила три банки консервов за полтора доллара и расплатилась четвертаками — единственной монетой, которую разрешали иметь заключенным. Притом общей суммой не больше десяти долларов. Кто-то, кто работал на кухне, занялся контрабандой и сорвал на черном рынке отличный куш. Накрыли одну Гейл. Она решила, что это проверка. И если не ошибалась, то проверку прошла. Лейтенант допытывался, откуда у нее контрабанда, однако Гейл стояла как скала.

Она взяла квадрат зеленого шерстяного одеяла, расстелила на полу, затащила на него щетку полотера, крепко взялась за ручки и надавила на выключатель. Агрегат медленно двигался по коридору, Гейл водила его от стены к стене, слушала равномерное жужжание и смотрела, как линолеум приобретал свежий блеск. Для управления полотером требовалась немалая сила, и Гейл пользовалась случаем, чтобы потренировать верхние отделы мышц. С этой точки зрения новое назначение не вызывало у нее отвращения, а если работа не в тягость, то наказание нельзя считать наказанием. В общем, она опять взяла верх над своими тюремщиками. Пусть даже Джонсон и велит поторопиться, она не станет спешить.

Гейл одолела половину коридора и теперь трудилась автоматически, размышляя над планами освобождения. Ей потребуется больше писем. Надо попросить Мэла подключить важных персон. Больше политиков, чтобы надавили на апелляционный совет в Атланте.

Кого она хочет обмануть? Гейл уже использовала все средства. За нее некому заступиться. Ее обманули. Гейл со злостью толкнула полотер, и он стал выписывать широкие дуги от края до края коридора, ударяться о стены, и вдруг послышался глухой стук — агрегат толкнул дверь комнаты с делами.

Дверь приоткрылась. Не распахнулась, приглашая внутрь. Образовалась только маленькая щелка. Какая халатность! Дверь не заперли на замок. Неужели возможно? Да запросто. Людям на все наплевать. Работающие в этой комнате женщины предпочитают поскорее убежать из государственного кабинета домой — красить ногти и смотреть по телевизору «мыльные оперы». Пользуются любым предлогом, чтобы задержаться на обеде, возвращаются окосевшие. Постоянно у кого-нибудь день рождения. Гейл посмотрела налево, затем направо. Никого. Ни одной живой души.

Она отпустила кнопку выключателя, полотер замер. Снова оглянулась.

Приоткрыла створку, проскользнула в комнату, оставив в двери щель, чтобы внутрь проникал свет из коридора. Двинулась к букве «Р» и нашла свое дело. Восемнадцать лет заключения, а бумаг набралось на два дюйма толщиной. Или из дел время от времени выбрасывают старые документы? Когда Гейл листала страницы, ее руки дрожали. Она не сомневалась, что удары ее сердца разносились по всему коридору. Доклад о личности и обстоятельствах жизни подсудимого:[21] рекомендуется срок заключения 240 месяцев, хотя за такие преступления обычно полагается 60. Ее жалобы на неспособность управления тюрем обеспечить нормальное медицинское обслуживание, зубоврачебную помощь, достойную еду, предоставить возможности повышать образовательный уровень. Жалоб немного, но на каждую в жесткой бюрократической манере получен ответ. Далее доклады воспитателя — похвалы за ее поведение, стремление помочь другим, искреннее желание перевоспитаться. Черт! Гейл поставила папку на полку и собралась убраться из комнаты подобру-поздорову. Но тут услышала шорох в углу. Замерла. Чуть не упала от страха. Кому пришло в голову прятаться в темноте? Она боялась вздохнуть. И вдруг увидела.

Мышь.

Нагло кралась по полу и косилась на Гейл. Потом заметалась, юркнула вдоль стеллажей и выбежала в открытую дверь. От выброшенного в кровь адреналина Гейл едва не потеряла сознание. Прислонилась к полке, дождалась, когда придет в себя, и пошла вдоль шкафов.

На глаза ей попалась секция с буквой «У».

Она быстро нашла дело. Уэллман Дайана. Дата рождения — 23 мая 1977 года. Пол женский, белая… Что дальше? Хранение кокаина. Значит, так оно и есть. Юная Дайана попала за решетку за наркотики. Бог ты мой! Гейл не поверила собственным глазам и перечитала последний абзац. В момент вынесения обвинения подсудимая служила в полицейском управлении Болтона, штат Техас, и выполняла обязанности патрульной. Пользовалась уважением коллег, многие из которых выражали недоумение по поводу ее ареста по обвинению в хранении наркотиков…

Черт побери, она коп! И не просто коп, а коп-оборотень! К ней подсадили полицейского! Гейл засунула папку в ящик и выскользнула в освещенный ярким люминесцентным светом коридор. Прикрыла за собой дверь. Мышь исчезла. Совершила побег. Гейл включила полотер. Туда-сюда. Сердце колотилось. Она работала машинально, пол отливал зеленью, неестественно блестел. Откуда-то донеслись голоса: ругались Гилда Раднер и Дэн Эйкройд. Это воск для пола. Нет, глазурь для десерта. Воск! Глазурь! «Субботним вечером в прямом эфире».[22] Она со своими подружками, старшеклассницами школы для девушек «Доррис Канн», их порхающая из дома в дом компания. Каждый уик-энд они собирались у той, чьи родители отправлялись в театр, а после — в ресторан поужинать. Курили немного травки, перекусывали и напоследок угощались козьим сыром. Слушали «говорящие головы» или Пэтти Смит. Смеялись над «Лихорадкой субботним вечером» и «Дамской комнатой», которая приводила в хорошее настроение всех, и нередко для полного балдежа баловались кокаином. Гейл водила полотером туда-сюда. А теперь подонки подсадили к ней полицейского. Чертова полицейского. В ее дом, в ее камеру!

Зачем? В этом не было никакого смысла. С какой стати сажать к ней копа? Разве что Джонсон не наврал — в камере Гейл оказалась единственная в тюрьме свободная койка. Если не считать Крысу. Но та — особая статья.

Когда Гейл возвратилась в камеру, Дайана лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и всхлипывала. Рано или поздно такое случается со всеми. С любой новенькой, которая просидела за решеткой несколько месяцев, а иногда и недель, и вдруг поняла, что ее адвокат не такой мастак, чтобы вытащить ее отсюда — «С сегодняшнего дня вы на свободе!» Тогда тяжесть тюрьмы и предстоящего срока начинает давить, и люди ломаются. Доходят до самоубийства. Впадают в истерику. А большинство, как Дайана, плачут. Кто-то часами, кто-то днями. А есть и такие, кто плачет до тех пор, пока их не переводят в психиатрическое отделение.

Гейл шла очень осторожно, словно боялась сделать неверный шаг и что-нибудь сломать. Умылась, собралась ложиться. Ей не верилось, что рядом с ней — коп. Дайана плакала, будто девушка-подросток, заставшая любимого парня с другой. Гейл посмотрела на себя в висевшее над раковиной из нержавеющей стали маленькое зеркальце — не больше, чем в туалете самолета на коммерческой авиалинии. И заметила страх. Успокойся. Расслабься. Она такая, какая есть — в данный момент заключенная. Ее, как сказано в деле, поймали на кокаине. Управление по контролю за соблюдением законов о наркотиках, никак не меньше. Может, когда-то и была полицейским, но не теперь. Джонсон, наверное, не соврал. Больше не нашлось места. Гейл опять взглянула в зеркало: Так-то лучше. Заметила морщинки вокруг глаз. Возраст. Как она будет выглядеть, если отсидит еще двенадцать лет? Волосы станут седыми, как у отца, когда она в последний раз встречалась с ним в комнате для свиданий много лет назад. Взгляд сделается жестким. А ведь, несмотря на долгие годы за решеткой, Гейл удалось сохранить приветливость взгляда. Не потеряла способности быть доброй и открытой. Но что с ней станется через двенадцать лет? К тому времени у нее украдут большую часть ее сознательной жизни.

Гейл взяла зубную щетку из консервной банки на краю раковины. Она услышала, что Дайана успокоилась, села, завернулась в одеяло. Гейл выдавила на щетку пасту.

— Сегодня я разговаривала со своим адвокатом, — произнесла Дайана. Ее нос распух от слез. — Вечером.

Гейл чистила зубы.

— Мне отказано в правиле тридцать семь.

— Никогда о таком не слышала.

— О ходатайстве о сокращении срока?

— Это правило тридцать пять.

— Какая разница? Мне отказали. Придется мотать всю двадцатку. — Дайана задыхалась, словно надорвавшийся Сизиф.

Придется, подумала Гейл. В 1987 году федералы отменили условно-досрочное освобождение. И если приговор вынесен позже, комиссии не рассматривали ходатайства. Условно-досрочное тебе не светит. Сама Гейл имела шанс лишь потому, что ее осудили раньше. Большинству судей и надзирателей не понравился новый закон — он сделал их работу труднее. Он рассчитан на заключенных, которым нечего терять.

Гейл ополоснула щетку и вернула на место в консервную банку. Привалилась к раковине и посмотрела на Дайану. Лицо девушки опухло от слез. Она очень расстроилась. Есть из-за чего.

Гейл вспомнила агентов, бравших ее и Тома. Фэбээровцы. Высадили дверь тараном. Набился полный дом федералов. Их обоих уложили на пол и шесть часов продержали в таком положении. Асами перевернули все вверх дном. Методично. Продолжали обыск даже после того, как обнаружили в подвале тайник. Дробовики и взрывчатку. Присовокупили также обвинение в хранении наркотических веществ — отыскали пол-унции марихуаны в прикроватной тумбочке Тома. Гейл помнила, как лежала той ночью на полу. Юная идеалистка, страстно желавшая изменить мир. Господи, что она делала? О чем помышляла? Иногда по ночам, лежа на своей неуютной койке, думала, что понесла самое суровое на свете наказание. Возникали периоды, когда считала, что не простит себя за то, что совершила. Или почти совершила. А временами радовалась, что ее поймали и лишили возможности заложить взрывчатку в здание телефонной компании. Таковы были планы — лишить связи округ Колумбия. Взять под контроль коммутатор. Но при этом чтобы ни один человек не пострадал. Совершить преступление исключительно против собственности, и, заметьте, собственности Дяди Сэма. А иногда Гейл считала, что образумилась бы сама, остановилась, если бы дело дошло до насилия. Надеялась, что поняла бы: ее чувства к Тому — одно, а к организации — совершенно иное. Не исключено. Многообещающая мысль. Вероятно, она не зашла бы так далеко. Не ранила бы так больно родителей. Нашла бы другого человека, не такого фанатично идеалистичного, который принес бы в ее жизнь стабильность и нежность.

— На что ты таращишься? — Голос Дайаны вернул Гейл к действительности.

— На тебя. — Она наклонилась к сокамернице. — Расскажи, почему ты здесь оказалась?

Дайана вытерла лицо одеялом и подняла голову.

— Я тебе говорила. Меня подставили. Подложили кокаин.

— Кто?

— Его нашли сотрудники управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках. Не исключено, что сами и подсунули. А может, кто-нибудь еще. Тот, кто их вызвал. Мне показалось, агенты верили, что поступают правильно.

— Хочешь совет? — Гейл пристально посмотрела на Дайану. — Никогда не верь полицейским.

— М-м-м… — Дайана пожала плечами, то ли соглашаясь, то ли возражая.

— Кто тебя подставил? Зачем?

— Ну, у меня есть некоторые соображения…

— Кому ты насолила? Да так, что оказалась здесь. Почему тебя не посадили в Форт-Уэрте? Или в Алдерсоне? Есть много тюрем гораздо ближе к Техасу, чем эта. Есть много тюрем в самом Техасе. Почему тебя загнали так далеко?

— Черт! Да что же это такое? Ты вообразила себя прокурором и устраиваешь мне перекрестный допрос? — Дайана уронила голову на руки и долго оставалась в таком положении. — Не знаю, почему меня загнали сюда. Наверное, кому-то очень захотелось убрать меня подальше от Техаса.

Гейл ждала, но Дайана молчала.

— Ты «крыса»? На кого-либо стучишь?

Дайана спрыгнула с полки и оказалась лицом к лицу с Гейл.

— Нет! Ничего подобного! Что тебе взбрело в голову? Тебе кто-нибудь сказал, что я «крыса»?

Гейл не дрогнула и не отвела взгляда. Ей было важно узнать, что к чему.

Дайана распрямилась. Она была не намного выше Гейл, но ее поза свидетельствовала, что она не боится драки. Гейл приблизилась к ней вплотную — так, что видела теперь крохотные золотистые прожилки в ее обычно зеленых, но сейчас покрасневших глазах. Наверное, девушке многое пришлось повидать на своем веку.

Они стояли друг против друга. Из дальней камеры донесся чей-то смех. Гейл заговорила спокойно, открыто, вызывая на откровенность:

— Зачем потребовалось подставлять тебя? Что ты такого сделала?

Дайана отступила на шаг. Потупилась. У нее был такой вид, словно она снова вот-вот расплачется. Уставилась в стену за плечом Гейл, точно видела что-то из прошлого.

— Откровенность — лучшая линия поведения, — мягко подтолкнула ее к ответу Гейл.

Дайана вытянула руку и повернула ладонью к потолку.

— Ну, пошли банальности.

— Это не банальности.

— Как хочешь называй.

— Так ты мне объяснишь?

Дайана в упор посмотрела на Гейл. Она боялась проронить хотя бы звук. Понимала, что ей нельзя откровенничать. Но что-то в ее сокамернице подкупало, говорило, что она порядочный человек, а не какая-нибудь отмороженная. Ей хотелось доверять. Дайане не приходилось работать тайным агентом, но она ясно представила, что чувствуешь, когда тебя раскрывают. Пропади все пропадом!

— Я была копом, — наконец произнесла она.

— Вот это да! — удивилась Гейл.

Девчонка сказала правду. Опасную для нее правду. Гейл опустилась на койку. Дайана подошла и встала рядом, не сводя с нее вопросительного взгляда. Гейл пригласила ее сесть. А что оставалось делать?

— Удивлена? — Дайана скрестила ноги и сложила руки на груди.

Гейл оперлась спиной о стену.

— Долбаным копом? Не могу поверить.

— В этом нет ничего странного.

— Есть. Ты только вдумайся. До обалдения странно.

— Не более чем все остальное. Сначала наивно хлопаешь сияющими глазами, а затем понимаешь, что к чему.

— Пресыщаешься?

— Что-то в этом роде.

— Не представляю тебя копом.

— И не надо. — Дайана попыталась улыбнуться, но губы плаксиво дрогнули. Пожала плечами. — Могу сказать тебе точно: я больше не коп.

— Как тебя угораздило?

— Сама не знаю. Так получилось. Завербовали в колледже.

— А это было твое?

— Что?

— Наркотики.

— Полная ахинея! — Дайана энергично замотала головой. — Чушь! Вранье! Ни разу в жизни не прикасалась!

— Очевидно, кому-нибудь насолила?

— Так, неприятности с шерифом и окружным прокурором. Хотела вывести их на чистую воду.

— Наверное, не стоило связываться?

— Они приговорили одного парня к смертной казни. А я уверена, что он невиновен. Подставили, как меня. Я не могу этого допустить.

— Что значит «не могу»? Я так понимаю, что все уже случилось.

— Я хотела сказать, что парень — отпетый подонок, верно. Все в городе об этом знают. Но преступления, в котором его обвиняют, он совершить не мог.

— Расскажи.

— Меня это просто взбесило. Наехала на шерифа, заявила, что в курсе того, что он сделал. И хлоп — загремела в тюрьму!

— Где ты живешь, что существуют такие порядки?

— Округ Брирд, штат Техас, дорогуша. Дикий Запад не умер, он процветает.

— Шутишь? Ты в самом деле решилась взбаламутить это дерьмо? — Гейл посмотрела на Дайану.

Та расхохоталась, но ее смех грозил обернуться истерикой.

— Святая истинная правда, — ответила она. — Когда я хандрю, когда мне становится жаль себя, я вспоминаю бедолагу Рика Черчпина, который сидит в Хантсвилле и ждет палача. Тогда я понимаю, что мне очень повезло. — Дайана внезапно притихла и серьезно посмотрела на Гейл. — Вот почему мне необходимо выбраться отсюда.

— Так ты мечтаешь явиться в город, когда его прикрутят к электрическому стулу, и спасти положение? Нет, так в жизни не бывает. Жизнь в основе — грязная, несправедливая штука.

— Ты это мне рассказываешь?

— А если желаешь отсюда слинять, то с какой-нибудь разумной целью, а не потому, что намерена корчить из себя героиню.

— Послушай, у меня единственное желание: спасти не чью-нибудь, а свою задницу. Ясно? И не учи меня. Сама знаю, что делать. Меня по-крупному подставили, и я намерена с этим разобраться.

— Почему ты не обратилась в средства массовой информации? Журналисты с удовольствием хватаются за подобные темы.

— Они слушают власть имущих, а не девчонку-копа с тремя годами службы за спиной. Журналисты прямиком бы направились к шерифу и окружному прокурору. У меня не было особого желания, чтобы меня убили.

— Ты служила в полиции. Кто мог тебя убить?

— Да хоть бы шериф. Я слышала, он собственноручно застрелил троих. В свободное от службы время.

— Ты знаешь это доподлинно?

— Нет, я знаю доподлинно, что он меня подставил. Вот это я точно знаю. — Злость взбудоражила ее; она вскочила и принялась расхаживать по камере.

— Дайана! — воскликнула Гейл. — Прекрати. Иначе мы обе сойдем с ума. Сядь.

Девушка устроилась на краешке ее кровати и прошептала:

— Мне надо выбираться отсюда. Иначе я свихнусь. Покончу с собой.

— Только не в камере. Договорились?

— Я серьезно.

— И я тоже.

— Гейл…

— Даже не заводи об этом разговора. — Господи, какая упрямая девчонка! — Здесь есть уши и у стен. — Она многозначительно посмотрела на Дайану. — Завтра вечером, если позволит погода, возьму тебя на свою обычную карточную игру. Любишь играть в карты?

Дайана бросилась ничком на койку и яростно ударила кулаком по матрасу. В карты? Двадцать предстоящих лет провести за карточным столом? Она сверкнула на Гейл глазами.

— Нет? Так научишься, — продолжила та. — Я помогу тебе подать прошение две тысячи двести пятьдесят пять…

— Что еще за хреновина?

— Последняя надежда. Habeas corpus.[23] Вряд ли будет большой прок. Но может, хоть что-нибудь.

— Мне не нужно помогать с бумагами. Мне необходимо выбраться отсюда.

Гейл распрямилась и ткнула пальцем ей в грудь.

— Тебе надо уметь слушать, делать так, как я говорю. Прекрати беситься и запоминай мои слова. Занимайся рутиной. Тогда не свихнешься.

— Ты вообразила себя моей матерью?

— Вот еще! Я ничья мать! — рассердилась Гейл и ужаснулась своим словам. — Но я отмотала в этой шарашке восемнадцать лет. А ты сколько? Три месяца? Девяносто дней будет? В общем, следуй моим советам.

Дайана встала, взяла со своей койки подушку, легла на место Гейл и накрыла лицо. Затем приподняла подушку и уставилась на пустые нары над головой. Кто-то нацарапал на металле: «Soyez tranquille».

— Это ты сделала?

— Нет.

— Знаешь, что это означает?

— По-французски: «Будь спокойна. Не трепыхайся».

— Это ты написала. Признайся.

— Я же сказала: нет. Ты держишь меня за лгунью?

Дайана покосилась на надпись.

— Сделай одолжение, — промолвила она. — Ты помнишь сцену из кино, где Джек Николсон попадает в сумасшедший дом и после того, как психиатры оттяпали ему кусок мозгов, выпускает пар и лупит огромного индейца? Так вот, возьми подушку и бей меня сколько хочешь. Обещаю, не стану жаловаться.

Гейл привалилась к стене. Из коридора донеслись первые скребущие звуки — Храпунья отошла ко сну. Бензопила, да и только. Огромная бензопила. Низкое, утробное урчание. Поразительно. Вот и еще одна ночь наступила. Никчемная и бездарная в этом никчемном, бездарном месте.

— А ты что сделала?

— Кто? Я? — Гейл рассмеялась.

— Колись. Я же, можно сказать, призналась в вине. Так что давай, исповедуйся. Восемнадцать лет — большой срок. Такой дают за серьезное преступление.

— Оно и было серьезным.

Восемнадцать лет. Мысль не давала покоя — зудила, точно начинающаяся головная боль. И вдруг скрутила голову. Впереди еще двенадцать. Без шести столько же, сколько уже отбыла. Невероятно. Она не вынесет. Какой смысл в жизни, если предстоит провести в тюрьме еще двенадцать лет? Никакого, если нет надежды на свободу. А как ни печально это признавать, она понимала: в апелляции ей откажут. Остается один путь — исчезнуть, скрыться, убежать. Если написать в двух колонках: над одной «отбыть срок», а над другой — «бежать», над первой нужно прибавить: «неминуемая смерть». Это непреложная истина. Жить здесь — значит умереть. Либо от собственной руки, либо от отчаяния, которое вскоре поглотит ее. Побег сулит опасность. Могут убить. Поймать. Но существует шанс, что она вырвется на свободу. Она сильная, может подтянуться сорок семь раз в минуту. Бегает все быстрее и быстрее и способна убежать насовсем. А если ляжет на дно, ее не найти. Мать умерла. Отец тоже. У нее нет ни братьев ни сестер, ни мужа, ни детей. Ближайший друг — Мэл, ее адвокат. Гейл не сомневалась, он ей поможет. Если дойдет до дела, ей терять нечего. И ее сокамерница, эта возмутительница спокойствия тоже как будто на все готова. Дайана напомнила Гейл ее саму лет двадцать назад. Наивная. Идеалистка. Неистово верующая, что в мире победит добро. Но не странно ли, что бывшая служительница правопорядка появилась в ее жизни, чтобы помочь совершить побег? Гейл доверяла интуиции. А если это ловушка, ну и черт с ней!

Гейл поймала себя на мысли: она жалеет, что слушания завершились подобным образом, и рассердилась на себя за то, что размякла. Жаль то, жаль другое, жаль третье. Не хватит двенадцати следующих лет срока перебирать. Сидеть в тюрьме и жалеть, что всякие бумагомараки не способны проявить хоть каплю здравого смысла и сострадания? Нет уж, увольте, это не для нее. Хватит о чем-либо жалеть. Она не позволит им больше себя наказывать. Довольно. Она и без того пожертвовала лучшими годами жизни, когда могла бы родить детей. Больше не собирается.

Она станет действовать. И совершит то, что планировала последние три года. Это было ее развлечением, когда она просыпалась ночами на нарах и пыталась вспомнить, как выглядит луна. Гейл наконец сообразила, что Хиллари — не крутая. Хиллари — хохмачка, но она никогда не решится бежать. Единственный человек, который на это способен и поможет совершить побег ей, — сокамерница Дайана.

— Дайана! — Гейл понизила голос.

— Что?

Гейл склонилась к ее уху и прошептала:

— Ты серьезно? — И взмахнула рукой, замыкая круг, который означал все, о чем они говорили. Означал побег.

Дайана приподнялась и заглянула в зеленые глаза сокамерницы, такие глубокие, насыщенные в проникающем из-за решетки свете. Протянула к ней руку, дотронулась. Она прошла проверку.

— Расскажи, за что тебя посадили? Я не побегу с кем попало.

— За хранение оружия и взрывчатки.

— Вот это да! И что же ты…

— Замышляла? Взорвать телефонную станцию в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Зачем?

— Политический акт. Протест.

— Когда это случилось?

— Ты была карапузом.

— Я считала, что вся эта ерунда закончилась в шестидесятые годы.

— Она продолжается со времен войны за независимость. Ты слышала о ней?

— Да.

— Видишь ли, это процесс.

Дайана не позволяла себе думать, что произойдет, если их поймают. В ее картину побега это не вписывалось. Она твердо знала одно: ей не выдержать двадцати лет в этой адской дыре за преступление, которого она не совершала. И еще она понимала, что при всех обстоятельствах потащится в Техас, чтобы призвать к правосудию окружного прокурора и шерифа округа Брирд. Если этого не сделали федералы, то сделает она.

— Дайана! — Гейл распустила шов на матрасе и достала обломок лезвия косилки.

Девушка посмотрела на него, потом на Гейл и кивнула. Без спешки. С чувством. Чуть улыбнувшись. Легкая улыбка. Слегка изогнутая бровь. Теперь они стали сообщницами. Партнерами.

Гейл ответила ей улыбкой, и Дайана впервые увидела, как улыбается ее сокамерница. Открыто и в то же время с усилием. С какой-то болью.

— Хорошо, — проговорила Гейл. — Я слышала, на праздник нас выпустят в Большой двор на барбекю. Гамбургеры и хот-доги.

— На какой праздник? — удивилась Дайана.

— На День независимости, — объяснила Гейл и, наклонившись к уху Дайаны, прошептала: — Нашей независимости.

Глава восьмая

Джонсон надел поверх формы передник и, стоя перед входом во двор с лопаточкой в одной руке и вилкой для барбекю в другой, широко улыбался. Он не позволит готовить другим надзирателям, а заключенным тем более прикоснутся к грилю.

— Каждый год одна и та же старая песня, — прокомментировала Гейл. — Охрана жарит венские сосиски и уверена, что оказывает нам великую милость.

— Все-таки лучше, чем в столовой. — Дайана радовалась, что выбралась на свежий воздух. Балдела от удовольствия и была в приподнятом настроении.

— Зависит от того, кто готовит. — Гейл ощущала звон во всем теле и пыталась выгнать из себя страх — вести себя непринужденно и естественно. Сегодня всего лишь очередной день в заключении.

Они вышли во дворе одеялами и пластиковыми бутылками с водой. Гейл еще в прошлый четверг, ее обычный день покупок, запаслась в тюремной лавке двухсотпятидесятиграммовыми бутылочками польской газировки. Женщины оделись по последней здешней моде: в подвернутые рабочие брюки, распахнутые поверх белых маек куртки цвета хаки на пуговицах, с коротким рукавом и черные рабочие ботинки с металлическими подковами. Гейл выпустила майку поверх пояса, а под ней спрятала веревку, которую во времена работы в бригаде озеленения нашла в гараже помощника начальника тюрьмы и пронесла в камеру. Еще она взяла софтбольную рукавицу, почти протершуюся после стольких лет игры, и L-образное лезвие от косилки, которое прятала в матрасе. Когда-то Гейл ходила на покрасочные работы и сумела припасти малярную клейкую ленту. Теперь с ее помощью смастерила лезвию рукоять — обмотала длинную часть разорванной на полоски старой майкой, а сверху прикрутила лентой. Конечно, получился не настоящий нож, но если с таким застукают, припаяют хранение оружия.

Дайана стояла рядом и обводила взглядом Большой двор — площадь, окаймленную с двух сторон трехэтажными кирпичными строениями. В этих местах никак не пройти. Две другие стороны ограждал забор с натянутым поверх него спиральным барьером безопасности. Зловещая штуковина: кажется, если на проволоку долго смотреть, лишишься глаз. Контрастом жестокой обнаженности проволоки служил роскошный дуб — единственное дерево, умудрившееся вырасти и уцелеть в иссушающей обстановке тюремного двора. Дуб стоял неподалеку от того места, где забор соединялся с углом здания. Ему было много лет, нижние ветки висели в пятнадцати футах над землей. Дайана оценивающе разглядывала двор, и ее ошеломило то, что она увидела: размеры двора, высота забора. За забором акры убегающего к лесу луга и круто взбирающийся на холм густой лес.

Гейл покосилась на нее: девчонка держала себя в руках, мол, будь что будет, — рискнем. Гейл понравился ее настрой. Смогла бы и она вести себя так в ее годы?

Крыса уже заняла столик — массивный, нераскладной, из выцветшего коричневого дерева почти в самой середине двора — и тасовала карты. Гейл подвела к ней Дайану и познакомила. Лиза и Хиллари должны были присоединиться к ним позднее.

— Давай немного передвинем, — предложила Гейл.

Крыса бросила на нее острый взгляд, однако встала и взялась за край стола. Женщины поставили его туда, куда указала Гейл — на десять футов левее, над самым люком диаметром три фута, который, как ни странно, был едва заметен в середине двора. Несколько лет Гейл исподтишка наводила справки и выяснила, что под крышкой находилась уличная система управления водоснабжением тюрьмы. Однажды солнечным днем она умудрилась посветить в широкую замочную скважину контрабандным фонариком в шариковой авторучке и заметила толстые ржавые трубы и вентили-заслонки. Места внизу было совсем немного.

Они играли в карты до тех пор, пока во дворе не появились два амбала-надзирателя, Ник и Нэк, с большими коробками, в которых оказались не хот-доги и не гамбургеры, а бифштексы. Эта весть так быстро облетела собравшихся, что Гейл показалось, она волной летит от стола к столу. И не просто бифштексы. С кукурузными початками, картофельным салатом. Команда надзирателей, так омрачавших этот пир, тоже радовалась неожиданному угощению. Джонсон увлеченно приступил к работе и, приплясывая и напевая, бросил на решетку первые куски мяса. Стала образовываться очередь.

— Пошли, — предложила Хиллари. — Как только узнают в блоках, все бездельники выскочат во двор. На них не напасешься. — Она положила карты «рубашками» вверх и придавила бутылкой с водой.

Остальные последовали ее примеру — взяли картонные тарелки, пластмассовые вилки, ножи и встали в очередь.

— Разве можно разрезать этим мясо? — Дайана с сомнением посмотрела на ломкие столовые приборы.

— Я всегда считала, что у вас в Техасе откусывают прямо с кости. — Лиза улыбнулась, давая понять, что не хотела никого обидеть.

— Очень остроумно. — Дайана засунула вилку и нож в карман брюк и приняла откровенно скучающий вид.

— Я не пользовалась нормальным ножом с двадцати лет, — произнесла Гейл. — Забыла, как это делается.

— Ты забыла, как делается не только это, — подковырнула ее Лиза.

Гейл собиралась ответить, но заметила, что Хиллари внимательно следит за их разговором. До появлении Хиллари в тюрьме, до того, как Гейл решила больше ни с кем не сближаться, она некоторое время дружила с Лизой.

Их очередь подошла, и вскоре бифштексы закончились. Гейл взяла, хотя знала, что не станет есть. Отдаст Крысе в качестве маленького дополнительного вознаграждения, чтобы та держала язык за зубами. Кукуруза оказалась восхитительно маслянистой. Даже картофельный салат неплохо приготовили. Гейл наклонилась к Дайане и прошептала:

— Очень недурно. Может, останемся?

Дайана хихикнула и покачала головой. Смех человека, решившего рискнуть жизнью, можно сказать, не смех — крик души.

Гейл подняла бутылку с водой и предложила тост:

— За День независимости! — И обратилась к Дайане: — Чтобы хорошо бегалось!

Женщины чокнулись пластиковыми бутылками, выпили по глотку воды и рассмеялись абсурдности своего положения.

А затем — Гейл едва могла поверить — солнце буквально вошло в пике над горизонтом. Нырнуло к земле сюрреалистически быстро, даже быстрее, чем в обычные дни, когда все ее желания сводились к одному — еще хоть несколько минут побыть на свежем воздухе.

— Хорошо, — сказала она. — Пожалуй, мне нечего добавить. Говорите теперь или вечно храните молчание. — Она обвела глазами женщин: Крысу, Лизу, Хиллари, Дайану.

Все молча кивнули. Гейл осмотрела двор. За заключенными наблюдали два надзирателя — один ходил по периметру забора и находился у дальнего конца беговой дорожки, другой увлекся матчем в софтбол. Гейл пожала подругам руки и нырнула под стол.

Ей почудилось, время сначала остановилось, затем ринулось вперед с небывалой скоростью, обрушилось на нее всей тяжестью, зарокотало в ушах. Гейл увидела собственные руки — они вытащили из кармана обломок лезвия косилки и вставили в замочную скважину проржавевшей, тяжелой крышки люка. Гейл потянула. Она предполагала, что крышка поддастся с трудом, может, окажется ей не по силам. Даже надеялась, что не справится с весом и, побежденная, возвратится в камеру. Но страх придал Гейл силы, и крышка легко сдвинулась с места.

— Так, — проговорила Гейл и, взглянув сквозь доски стола, обнаружила, что ее подруги замерли. — Играйте в карты, черт вас побери! — Те зашевелились. — Дайана, сюда!

Девушка одним скользящим движением пролезла под стол и скрылась в люке. Они стояли рядом, но им пришлось согнуться в три погибели, чтобы спрятать головы под землей и подвинуть на место крышку.

Тьма! Однако в замочную скважину проникал тусклый серый свет. В нос ударил запах сырой земли, ржавчины, и вскоре — страха их вспотевших тел. Мокрые трубы холодили ноги, шум Большого двора казался нереальным и долетал словно издалека.

Дайана ткнулась носом в ухо Гейл.

— Здесь теснее, чем в заднице у быка.

— Сделай одолжение, не трепись, — промолвила та. — Помолчи. Если попадемся — это автоматически еще пять лет к моему сроку.

— Полагаю, и к моему тоже.

— Закрой рот.

— Теперь понимаю, как быть грибом.

— Закрой рот.

Дайана горестно выдохнула в грубую цементную стену их убежища. Гейл сосредоточилась на сердцебиении, стараясь укротить его ритм. Она не сомневалась, что стук ее сердца раздавался на софтбольном поле. Но заставить сердце биться медленнее было непросто. Страх неподдельный. Однако возбуждение от сознания, что скоро она окажется на свободе, сильнее страха. Впервые за восемнадцать лет вернется в большой мир.

А затем Гейл услышала крик надзирателя: тот объявлял, что двор закрывается и заключенным надлежит вернуться в свои блоки.

— Как бы не так, в свои блоки! — прошептала Дайана.

Гейл ткнула ее в бедро средним пальцем и почувствовала, как девушка дернулась от боли.

— Молчи!

— Молчу-молчу. О Боже!

Кто-то, наверное Лиза, на прощание топнул по крышке люка. Сообщницы-картежницы встали и поплелись по камерам. Гейл нащупала на поясе коней веревки и стала перебирать, будто четки. Господи, спаси и сохрани!

Сквозь замочную скважину доносились обрывки фраз — заключенные, в который раз разозлившись на закат, возвращались по своим блокам. Послышалось потрескивание. Рации. Гейл и Дайана замерли. Где-то рядом находился надзиратель. Гейл попыталась выглянуть в замочную скважину.

Он поставил ногу на лавку уличного стола и оперся ладонью о бедро. Это все, что она увидела. Но знала: надзиратель осматривает двор — нет ли какого-нибудь непорядка. Гейл подумала, что она вот-вот намочит трусы. Но тут почувствовала в темноте, как Дайана взяла ее за руку и ободряюще пожала. Так они и стояли рука об руку, вспотевшие, словно после спринтерского забега на четыреста метров, пока не услышали, как охранник снял ногу с лавки и сказал в рацию:

— Во дворе все чисто. — Вскоре его шаги замерли на мягкой траве внутреннего дворика.

Вдали со стуком захлопнулась тяжелая стальная дверь, и запорный механизм с внутренней стороны встал на место. Дайана присела и посмотрела в скважину.

— Сколько теперь ждать?

— Ума не приложу, как ты могла служить в полиции, если не в состоянии подчиняться простейшим приказам, — усмехнулась Гейл.

— Заткнись! — прошептала девушка. — Почему мне нельзя разговаривать? Во дворе никого нет. Ты ведешь себя как злющая библиотекарша. — И добавила: — Точно, как библиотекарша. Но ты не на работе, и мы не в библиотеке. Так что не ори на меня и отвечай на вопрос.

Гейл чуть не сорвалась, но прежде чем напуститься на Дайану, поняла, что та права: они могут разговаривать. Хотя бы шепотом.

— Примерно двадцать минут. Пока как следует не стемнеет.

Женщины сидели в тесной сырой яме и ждали. «Вот в чем между нами разница, — подумала Гейл. — Я умею ждать. Знаю, как коротать время. А у этой горячей головы терпения не больше, чем у двухлетнего ребенка».

Дайана едва владела собой. Ей никогда не приходилось находиться в местах, вызывающих приступы клаустрофобии. Это оказалось пыткой. Она изогнула спину, прижалась к стенке и ощутила незыблемую твердость бетона. Ей хотелось двигаться, но она не могла пошевелиться. Горло стиснул страх, но Дайана напомнила себе, зачем она здесь — бежать из тюрьмы. Возвратиться в Техас и вернуть себе доброе имя. Вернуть работу и друзей. Возобновить отношения с Уиллом Ренфро.

Вот уж кто-кто, а он был совершенно ошарашен. Навестил ее всего один раз, когда ее содержали в местном карательно-исправительном учреждении, и пробыл ровно столько, чтобы сказать: он в нее верит, и совершенно невозможно, чтобы она надолго задержалась в тюрьме. Однако начальник полиции посоветовал ему ни во что не впутываться и ради собственного блага и блага Дайаны держаться от нее подальше. Так он и поступал.

— Ренфро, — спросила она, — как можно быть таким рассудительно-уравновешенным?

— Я тебе помогу, девочка, — произнес он. — Только пока не уверен, как лучше это сделать.

Если бы он попытался, ничего хорошего из этого не получилось бы.

— Тебя судили? — Дайана обратилась к Гейл.

— Конечно.

— Почему же ты не обжаловала решение суда?

— Потому что не считала себя виновной.

— Ты невиновна?

— По первому делу — да. А что?

— У меня процесс прошел настолько быстро, что я глазом не успела моргнуть, как оказалась здесь.

— Виновной себя признала?

— С какой стати?

— Твое дело разбирал суд присяжных или один судья?

— Суд присяжных. Компания тупоголовых сограждан. У старшины задница варила лучше головы, настолько он был глуп.

— Может, его ввели в заблуждение?

— Трудно не впасть в заблуждение, если три агента из управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках под присягой свидетельствуют, что обнаружили у обвиняемой в холодильнике кучу кокаина. Одного я не понимаю: эти ребята, агенты, в самом деле ни ухом ни рылом или тоже замазаны?

— Если речь идет о наркотиках, не требуется никакого мотива. Наркотики и есть мотив.

— Когда ты получила диплом по юриспруденции?

— Когда угодила в тюрьму. Тюрьма, детка, лучшая школа в стране. — Гейл смотрела, как в замочной скважине меркнет серый свет. Момент приближался. Был как никогда близок.

Дайана то ли вздохнула, то ли хмыкнула.

— Но плата за обучение убивает, — добавила Гейл.

Дайана согнулась, насколько позволяло пространство. Ее колени упирались в подбородок, руки плотно прижались к бокам. Но она по крайней мере пошевельнулась — пусть это было еще большее скрючивание ее и без того стиснутого тела. Она расслабилась и вдруг напряглась снова, пусть лучше она ощущает себя как утробный плод, которому настало время появляться на свет и его подхватывает лихорадочный ритм родов.

Неожиданно она ощутила тычок Гейл.

— Готова? — В прошлую ночь они повторяли, что им предстоит делать.

— Задолго до того, как оказалась здесь, радость моя.

Женщины сдвинули крышку люка, выбрались наружу и присели, стараясь оставаться в тени стола. Прожектора по углам ограды освещали периметр двора, и он стал похож на теннисный корт. Свет ярче, чем предполагала Гейл. Она знаками попросила Дайану помочь ей поставить на место крышку люка.

— Пошли. — Гейл набрала в легкие воздух и первой, пригибаясь, бросилась к дубу. На бегу приготовила веревку, и когда они оказались у цели, метнула вверх, целя накинуть петлю на нижнюю ветку по эту сторону забора.

Петля не зацепилась за ветку.

— Черт! — выругалась Дайана. — Дай мне!

Гейл не обратила на нее внимания. Попыталась опять. И еще раз.

— Проклятие! — Дайана отобрала у нее веревку, набросила на ветку, затянула петлю и подала Гейл. — Я за тобой.

Гейл накрутила веревку на правую кисть и принялась забираться на дерево, перебирая ногами по стволу и подтягиваясь силой рук. Дайана стояла на земле и подталкивала ее. Гейл старалась изо всех сил, но, не достав до ветки, сорвалась и повисла на веревке.

— Ну же, соберись! — Дайана повернула ее так, чтобы сокамерница обрела под ногами опору, и принялась толкать.

Не помогло. Гейл уже потянулась к ветке, но рука соскользнула, она повисла на веревке и тяжело упала на землю. Лежала, смотрела на дерево, а в голове проносились мысли, настолько стремительные, что не ухватить. Кроме одной — «Ты сошла с ума».

Дайана взяла веревку, обмотала вокруг кисти, отошла как можно дальше от дерева, разбежалась и, перехватывая веревку, буквально взлетела по стволу, обвила ногой ветку, а затем вцепилась рукой. Подтянулась, передвинулась к стволу и бросила веревку лежащей на земле Гейл.

— Давай! Шевелись, поднимай свою задницу! — Но как только Гейл собралась встать, Дайана предостерегающе прошептала: — Подожди.

Со своего наблюдательного пункта на дереве она заметила какое-то движение. Втянула веревку наверх и прижала к себе. Внимательно посмотрела в сторону ярко освещенной, как футбольный стадион, стоянки машин сотрудников тюрьмы. Надзиратель шел к своему автомобилю и вдруг остановился, окинув взглядом парковку. Дайана прижалась к ветке, стараясь слиться с дубом. Ей показалось, надзиратель смотрит прямо на нее. Ну почему он не садится в машину? Господи, пусть он идет своей дорогой! Она ждала, ждала…

— Что там такое? — спросила с земли Гейл. Она не смела пошевелиться.

Дайана, призывая молчать, прижала палец к губам. Надзиратель наконец отвернулся и открыл дверцу машины. Послышался звук стартера — не звук, а песня, — автомобиль выехал со стоянки, мигнул красными габаритными огнями и унесся по ведущей к окружному шоссе петляющей дороге.

Дайана опустила веревку и наблюдала, как Гейл уцепилась за нее.

— Работай ногами, упирайся в ствол и взбирайся по веревке. Я тебя здесь подхвачу.

— Это я и делаю, — огрызнулась Гейл, пытаясь карабкаться вверх.

Дайана видела, что ей не справиться. Но она должна справиться. Должна, и точка! Дайана переместила центр тяжести тела назад, прижалась спиной к стволу, левой рукой ухватилась за дерево и, насколько сумела, свесилась вниз. Когда Гейл начала карабкаться по веревке, она сомкнула пальцы на ее запястье и что было сил потянула вверх, чувствуя, как напрягается каждая ее клеточка.

Победила то ли сила, то ли объединенная воля двух женщин — Гейл с ободранными руками и ногами все-таки оказалась на дереве. У Дайаны тоже саднили ягодицы, но не было времени посмотреть, что случилось.

— Отлично, — проговорила она. — Так-то лучше.

Дайана начала переступать по дереву вокруг ствола, пока не оказалась на ветке, которая свешивалась по другую сторону забора. Внизу разверзла акулью пасть проволока спирального барьера безопасности, готовая при малейшей неосторожности поглотить беглянок. Перепрыгнуть ее — непростое дело. Гейл взялась за ветку над головой, чтобы не прогибалась та, на которой она стояла. Сосредоточила взгляд на лежащем на земле камне.

— Если девчонка лазает по деревьям, это не значит, что она хочет быть мальчишкой, — усмехнулась Дайана. — Просто девчонке нравится лазать по деревьям.

Гейл удивленно обернулась на нее. Она не могла поверить тому, что услышала. Девушка говорила так, словно твердила мантру, дожидаясь своей очереди ступить на ветку, после того как Гейл спрыгнет с дерева. Дайана перехватила ее взгляд, в свою очередь, долго смотрела ей в лицо и, наконец, прошептала:

— Ни пуха, ни пера.

Единым движением Гейл выпустила ветку над головой, пригнулась и оттолкнулась от дерева. Колючая спираль мелькнула внизу, Гейл вытянула вперед руки и отвесно понеслась к земле. От удара она чуть не потеряла сознание, но мгновенно перекатилась на спину. Открыла глаза и увидела, как к ней летит Дайана — размахивая руками и ногами, точно бежала в безвоздушном пространстве. Девушка приземлилась на четыре точки, гася энергию удара, грациозно перекатилась на бок, вскочила на ноги. Протянула руку Гейл и помогла ей подняться:

— Нечего разлеживаться.

Дайана потащила Гейл прочь от тюрьмы. Они побежали. Дайана дышала тяжело, но ровно. А Гейл, задыхаясь, хватала ртом воздух. Она бежала второй и старалась не отстать, сосредоточившись на дыхании. Сердце гулко колотилось в груди. Только бы не позволить страху овладеть собой. «Успокойся. Беги и ни о чем не думай. Ты умеешь бегать. Беги. Дыши. Беги».

Гейл слышала топот их ног на склоне спускающегося к лесу луга. Сто ярдов, двести ярдов от смутно виднеющегося позади кирпичного здания тюрьмы. Гейл бежала энергично, используя силу гравитации на склоне, чтобы удлинить шаг, но постоянно следила за своими движениями, боясь споткнуться. Дайана обернулась и увидела сокамерницу прямо за спиной, а за ней, теперь уже вдалеке, расплывались контуры огромной грозной тюрьмы, и на спиральном барьере безопасности мерцали розовато-желтые отсветы.

— Вот вам всем! — выкрикнула она.

— Беги! — оборвала ее Гейл. — Закрой рот и беги!

Она чувствовала, как что-то теплое течет у нее по ноге, но не обращала внимания. Какое это имеет значение? Она бежала все дальше от своих страданий. От одиночества. От бессмысленности. От смерти и к смерти. Что-то теплое сочилось ей на ботинок. Она понимала, что это кровь. Но бежала.

Женщины достигли леса. Местность пошла на подъем. Они пробивали себе путь сквозь густые кусты и вьющуюся растительность, мчались мимо искривленных старых толстых деревьев и худосочных молодых. Гейл встала впереди, перешла на шаг и, разбирая дорогу, стала подниматься на холм, руководствуясь больше эмоциями, чем зрением. Миновало еще минут пять, и наступила полная темнота. Гейл включила ручку-фонарик, и тонкий лучик, точно прожектор, прорезал черноту леса. Она нашла палку и, пользуясь ею как тупым мачете, сшибала тонкие ветки. Но чаще старалась этого не делать — чем меньше останется следов, тем лучше.

Гейл остановилась, почувствовав, что ее носок пропитался насквозь. Посветила на ногу — ей не понравилось то, что она увидела. Рана была почти три дюйма длиной и довольно глубокая. Запыхавшаяся Дайана наклонилась посмотреть.

— Надеюсь, ты захватила свой швейный набор. — Слова вырывались изо рта толчками.

Гейл кивнула. Ее грудь тоже тяжело вздымалась и опускалась. Дайана оторвала от своей майки полоску ткани и крепко обмотала ей ногу.

— Пока так, — сказала она. — Теперь нам куда?

— Вверх. Наткнемся на старую дорогу с лесоразработок или из карьера. Они куда-нибудь нас выведут.

— Откуда ты знаешь, что мы на них наткнемся?

— Рано или поздно должны. Они повсюду на здешних холмах.

— Откуда ты знаешь?

— Читала. Не забывай, я же работала в библиотеке.

Гейл светила фонариком вперед и прокладывала путь. Она вспотела, устала, но успокоилась и после безумного спринта из тюрьмы вновь обрела ощущение цели. Она посмотрела на циферблат. До десятичасовой вечерней поверки оставался почти час.

Почти час до того момента, когда Сандаун превратится в ад и на их поиски бросятся вооруженные люди с собаками.

Пот катился у Гейл по лбу, заливал глаза, от жгучей соли выступили слезы. Но она восстановила дыхание — дышала глубоко и тяжело, но собранно и равномерно. Густой подлесок не давал бежать быстро, и она перешла на трусцу. Постоянно вытирала рукавом лицо. Но не останавливалась. Двигалась вперед. Лодыжка разболелась, хотя, наверное, она болела и раньше, просто Гейл было недосуг замечать боль. Она замедлила шаг. Дайана держалась рядом. Женщины в темноте леса следовали за лучиком крохотного фонарика. Затем они выбрались на оленью тропу, едва приметную, однако различимую. Кустарник поредел, лишь изредка под ногами попадалась ежевика да молодые стебельки клена. Прошлогодние листья успели перепреть, и тропинка пружинила под подошвами ботинок. Гейл смахнула пот с глаз. Рукав майки насквозь пропитался потом. И вся майка стала мокрой.

Дайана внезапно остановилась. Гейл последовала ее примеру. Они со страхом прислушивались, боясь различить собачий лай, но было тихо.

Вскоре в темноте — в пятидесяти ярдах, в стороне — послышалось журчание воды. Женщины свернули с тропы и углубились в чащу, на звуки нежных переливов музыки в ночи. Кроветворных сосудов Матери-Земли.

Они приблизились к ручью. Гейл села, расшнуровала ботинок, сняла пропитавшийся кровью носок и погрузила ногу в воду. Сосредоточилась на том, чтобы замедлить дыхание, и, позволив ледяной влаге омывать рану, радовалась, как утихает боль. Она сидела на берегу ручья и ощущала это всем своим существом. Завтра ей не придется просыпаться на тюремной койке.

Дайана встала рядом и, будто от кого-то защищая, положила руку на плечо. Она знала: если долго стоять и смотреть в одну точку, в темноте начнут проявляться силуэты предметов. На небе вышла луна и светила между верхушками деревьев. В иных обстоятельствах это место показалось бы ей сказочным. Дайана заметила, что дыхание Гейл становится ровнее, ощутила под ладонью, как расслабляются только что скрученные стальным жгутом мышцы. Дайана присела на колени посмотреть на рану Гейл. Ничего хорошего. Дайана хлебнула свое, выезжая на автомобильные аварии и семейные ссоры, и знала, когда следует накладывать швы. Она поднялась и уставилась в чащу.

Там росло много деревьев.

Она помогла Гейл встать, оторвала от майки еще лоскут и перевязала порез. На сей раз крепче, чтобы остановить кровь. Она считала, что пока Гейл потеряла немного крови, но обильное кровотечение продолжалось. С этим следовало что-то делать.

Женщины осторожно брели в темноте, не удаляясь от воды, пока не обнаружили мелкий участок. Сняли ботинки и вошли в ручей. Дальше они двинулись вброд, радуясь, что можно двигаться медленно. Дайана прикинула, что они оставались в воде на протяжении не менее мили, затем глубина стала увеличиваться. Она вывела Гейл на противоположный берег. Женщины надели ботинки и, прислушиваясь, не раздадутся ли какие-нибудь звуки, кроме журчания потока, продолжали путь вдоль ручья. У Гейл от холода онемели ноги, пусть это не слишком приятно, но лучше, чем терпеть боль от раны.

Внезапно она натолкнулась на Дайану, которая как вкопанная остановилась перед ней.

— Что такое?

Дайана подняла руку, призывая к молчанию. Гейл замерла и затаила дыхание. Звук слышался вдалеке, но совершенно отчетливо.

Собаки.

Они не рычали. Не лаяли. Издавали нечто вроде сдавленного общего кашля, исходившего из самой глубины легких, из их до глупости примитивного нутра, которое обучено лишь одному — лизать руку хозяина.

— Пошли, — прошептала Дайана.

Гейл надела промокший от крови носок и зашнуровала ботинок. Дайана взяла ее за руку, потянула вперед, перешла на трусцу. Гейл старалась не отставать, надеялась, что онемение в ее лодыжке не пройдет, пока они не доберутся, она сама не знала куда. Туда, куда им суждено добраться.

Обратно в тюрьму. Где ей добавят к сроку пять лет за побег.

Нет! Только не туда!

Страх придал ей силы. И Гейл увеличила темп.

Они трусили, бежали, продирались сквозь заросли и темноту. Дайана чувствовала себя на удивление спокойно и вспоминала, как утирала другим нос на ежегодном кроссе с препятствиями, который устраивало полицейское управление, и всегда приходила к финишу в первой пятерке, оставляя за спиной пузатых мужичков, из всех физических упражнений признававших одно — сидя перед телевизором и наблюдая матч Национальной футбольной лиги, подносить ко рту банку «Пабста».

Гейл держалась прямо за ней и поспевала след в след. Только бы не сломаться! Дайана вглядывалась в тропу, освещаемую лучиком фонаря. У нее возникло ощущение, будто она ведет машину сквозь густой туман с одной фарой и едет так быстро, что не способна различить, что у нее впереди.

Она почти натолкнулась на это. Скорее почувствовала, чем увидела. Остановилась и повела фонарем вкруговую на уровне плеч. Вспомнила ту ночь на озере. Трупы. Память не вызвала никаких физических ощущений. Адреналина и так хватало — сердце билось учащенно, она дышала тяжело, но ровно. В следующую секунду ей удалось собраться. Луч фонаря натолкнулся на замшелую стену из кедровых бревен.

Хижина охотника. В окнах темно. Надо надеяться, внутри никого.

Дайана погасила фонарик и, нащупывая под ногами дорогу, тихо направилась к хижине. Лунный свет лился сквозь кроны деревьев, и ветви отбрасывали на подлесок серовато-белые тени — то неподвижные, то трепещущие от порывов ветерка.

Она долго стояла и прислушивалась. Гейл подумала, что Дайана может сосчитать удары ее сердца. А ее барабанные перепонки вот-вот взорвутся от непереносимого грохота.

Когда Гейл поднялась на небольшое крыльцо, у нее под ногой скрипнула доска. В свете луны увидела, как Дайана предостерегла ее взглядом. Гейл замерла, затаив дыхание, а Дайана попыталась открыть дверь.

Она подалась легко, но когда Дайана толкнула створку внутрь, петли завизжали пронзительно, как из фильма ужасов. Девушка надавила резче, и петли смолкли. Она повела фонариком и осмотрела комнату. Пара заплесневелых лавок, небольшой стол, печь, шкаф и несколько вбитых в стену гвоздей с одеждой. По запаху не чувствовалось, чтобы кто-нибудь недавно сюда заглядывал.

Гейл осторожно вошла и попыталась рассмотреть, что находится в темноте.

— Даже не закрыто, — прошептала она.

— Да, — отозвалась Дайана. Она говорила обычным тоном, но Гейл показалось, что очень громко. — Замки не остановят воров. Однако благодаря им честные люди останутся честными.

— Все, кроме нас.

— Насчет тебя не знаю, но себя я считаю честной.

— Мы незаконно врываемся в чужой дом. Разве нет?

— Две несчастные осужденные, которые отчаянно нуждаются в помощи, пока их не настигли собаки. Пошевеливайся. Посмотрим, что здесь найдется. Вода? Несколько пластинок пластыря? Неужели охотники обидятся на нас, если мы позаимствуем такую малость? — Дайана пошарила в шкафу. Наружу с металлическим звуком выкатились алюминиевые банки. — Дверь все равно была не на запоре, — добавила она. — Что будешь пить?

— Сейчас, минуту.

— Гейл, у нас нет ни единой минуты.

Гейл покачала головой, села на лавку, сняла ботинок и еще больше напитавшийся кровью носок. Дайана поставила банки, подошла и посветила на ногу фонариком.

— Ничего себе…

— Да. — Гейл попыталась улыбнуться, но чувствовалось, как она напряжена.

Дайана поспешила к буфету и вернулась с рулоном эластичной ленты и ржавым ножом. Отдала фонарик Гейл и стала кромсать ленту. Затем оторвала еще один лоскут от своей майки, которая теперь едва прикрывала ее живот. Она нарезала ленту на полоски и соорудила из них повязку так, чтобы в середине каждого витка находилась ткань и лента не прикасалась к ране. Она работала быстро и держала голову так, чтобы слышать через дверь, не приближаются ли собаки.

Гейл тоже прислушивалась, но уже десять минут не могла ничего различить.

— Может, сбились со следа?

— Или прямо за дверью.

Дайана закончила перевязку и заметила, что кровотечение стало несильным. Отобрала у Гейл фонарик и вернулась к шкафу. Достала из него черный аэрозольный баллончик и нечто похожее на эластичную тесьму с прикрепленными грязными белыми подушечками.

— Подойдет. — Она положила все это на стол и посмотрела на стену, где висела одежда.

Гейл ждала на скамье. Дайана медленно поворачивалась и в первый раз внимательно осмотрела помещение. Прошлась лучом фонарика из угла в угол, вдоль пола и опять осветила стену.

— Посмотри! — вдруг воскликнула она.

Гейл вгляделась в точку света на пустой стене из кедрового дерева.

— Что? Что там такое?

Свет метнулся и ударил ей в глаза.

Дайана рассмеялась, полезла под лавку, затем под другую.

— Есть! Я знала, что тут должен быть тайник. В девяти из десяти хижин устраивают тайники.

— Что еще? — Гейл была готова к новой проказе, но услышала скрип дерева о дерево.

Дайана разогнулась и поднялась во весь рост. У нее в руке был зажат револьвер. Тупорылый черный пистолет. И предмет, похожий на коробку с патронами.

— «Кольт». — Дайана была в восторге.

Гейл покачала головой.

— Три пятьдесят семь, — продолжила Дайана. — Из такого завалить человека — раз плюнуть.

— Что сделать? — рассердилась Гейл. — Убить?

— Не забывай, — усмехнулась Дайана, — я профессионал.

Гейл различила в ее голосе сарказм, и ей стало не по себе. Дайана не принимала себя слишком всерьез. И вот теперь Гейл представила ее в форме копа — с пистолетом, рацией, наручниками и прочей полицейской ерундой на ремне. Как она стоит рядом со зданием управления, слушает скабрезные шуточки и хвастливую болтовню коллег. А может, и сама что-нибудь рассказывает.

— Оставь здесь, — сказала она.

Дайана положила пистолет рядом с собой и посмотрела на Гейл:

— Ты не в своем уме. Нам на пятки наступают вооруженные люди с собаками, собираются вернуть нас в тюрьму, а ты говоришь, чтобы я не брала оружие.

— Что ты собираешься с ним делать? Стрелять в них?

Дайана открыла барабан и принялась вставлять в него патроны.

— Не знаю, что буду с ним делать, — задиристо ответила она. — Но уверена в одном: я не позволю отволочь себя обратно в тюрьму. Просто — как день.

Женщины смотрели друг на друга и вдруг поняли, что собаки снова напали на след и их ненавистный сиплый рык огласил лес. Пока еще вдалеке, но они явно знали, куда бежать.

Дайана засунула пистолет за пояс на спине, сдернула с гвоздя джинсовую куртку и надела так, чтобы не видно было оружие. А патроны из коробки пересыпала в карманы. Схватила со стола эластичную тесьму и прикрепила к ботинкам, чтобы некогда белые подушечки оказались на подошвах. Пару тесемок она бросила Гейл:

— Надень.

Гейл повиновалась, но очень медленно, не понимая ее замысла. Дайана взяла со стола аэрозольный баллончик и распылила жидкость на подушечки.

— Давай ноги. — Она брызнула на подошвы.

— Господи, — возмутилась Гейл, — воняет так, будто сгнивший кочан капусты полили дешевым мужским одеколоном. Что это за дрянь?

— Моча енота. Маскирующий запах. Этим составом пользуются охотники. Будем надеяться, что он собьет собак с толку. — Дайана посветила на баллончик и прочитала наклейку: «Только для охоты. Внимание: не разбрызгивать на тело и на одежду. Опасность подвергнуться нападению». Она опустила баллончик в карман брюк.

— Дайана! — Голос Гейл прозвучал спокойно.

Та тяжело вздохнула:

— Пошли, пока эта моча не высохла.

По пути к выходу Гейл сняла с гвоздя на стене камуфляжную куртку, аккуратно затворила за собой дверь и присоединилась у ручья к Дайане.

— Луна ходит по небу так же, как солнце? — Девушка посмотрела на проглянувший над водой сквозь крону деревьев полумесяц.

— Если бы ты ловила таких, как мы, беглянок, каковы бы были твои предположения, куда они направились?

— Конечно, в Нью-Йорк, — отозвалась Дайана. — Хотя, желая тебя обмануть, я побежала бы в противоположную сторону. Что у тебя на уме?

— Разумеется, город. Но не сразу. Мы пойдем кружным путем. Давай повернем на север.

— А в какой стороне север? — улыбнулась Дайана.

— Луна продолжает всходить. Значит, там восток.

— А где север?

— Ты не знаешь?

— Если честно, то знаю. Умею читать карты, запоминать ориентиры и всякую прочую муть. Просто хотела выяснить, ты-то знаешь, где этот самый север?

— Не важно, если одна из нас знает.

— А если мы разделимся или придется разделиться по какой-либо причине?

— Дайана! — От раздражения у Гейл прошла усталость. — Сейчас я не способна загадывать настолько вперед.

Она перешла на трусцу и повернула вдоль берега к северу. Вскоре Дайана догнала ее и, приноровившись к шагу, заняла место впереди. Они бежали, бежали и бежали. Гейл старалась не думать о прохладе текущего неподалеку ручья. Соизмеряла дыхание в соответствии с темпом, как делала многие годы, когда тренировалась на тюремной беговой дорожке. Теперь задача сводилась к усилию воли. Все исходило из головы: ей следовало заставить тело продолжать двигаться, в то время как оно больше всего на свете жаждало распластаться на земле. Остановиться. Замереть.

Но они бежали. Дайана гналась за крохотным пятнышком света впереди и оглядывалась проверить, все ли в порядке с Гейл.

Когда луна достигла высшей точки на небе, даже воля стала сдавать. Желание совершить побег ослабело. Легкие Гейл больше не справлялись, и она остановилась, оперлась ладонями о колени и ловила воздух ртом. Дайна тоже прервала бег, взяла Гейл за руку и повела на берег ручья. Она знаком показала Гейл, чтобы та оставалась на месте. А сама отошла от ручья ярдов на двадцать, сняла с ботинок пропитанные охотничьим аэрозолем подушечки и побежала по широкому кругу, огибая несколько берез, белевших в ночи, словно привидения. Замкнула три петли, иногда отбегая в сторону и возвращаясь к собственному следу. Остановилась там, где начала бег, достала аэрозольный баллончик, освежила состав на подушечках, надела на ботинки и по широкой дуге направилась к ручью.

Когда она вернулась, Гейл настолько пришла в себя, что больше не ловила воздух ртом. Дышала по-прежнему тяжело, однако не так, как прежде. Пот лился по ее лицу. Гейл наклонялась утереться камуфляжной курткой, завязанной рукавами у нее на поясе.

— Дай твои тесемки, — попросила Дайана, не выпуская из рук баллончика с мочой енота. Гейл послушалась. — Переходи на другой берег.

Гейл принялась прыгать с камня на камень, стараясь не промочить ботинки. Дайана опылила место, где они только что стояли, и прыгнула следом.

На противоположном берегу брызнула аэрозолью на подушечки, подала Гейл тесемки и завязала свои.

Внезапно в тишине послышался лай собак. Близко, неотвратимо близко. Дайана повернулась к Гейл, кивнула в сторону леса, и они помчались изо всех сил, спасая свои жизни, продирались сквозь цеплявшийся за ноги и руки кустарник, топтали подошвами густую поросль. Дайана запуталась ногой в траве и грохнулась на землю; фонарик отлетел в сторону.

— Черт побери! — прошипела она и, поднявшись на колени, тряхнула головой. Поползла на пятнышко света, подобрала фонарь и встала.

Гейл смотрела на нее, но так запыхалась, что не могла вымолвить ни слова. Страх отнимал у нее силы, зато желание выжить придавало энергии. Гейл не забыла секунды, складывавшиеся в минуты, часы, дни, недели, месяцы и годы — почти два проклятых десятилетия жизни, которые она провела в тюрьме, время, когда в бесконечной тюремной тягомотине она не принадлежала себе и день за днем тонула в путанице ограничений и правил и не могла вспомнить, как выглядит луна. И вот появился шанс все это прекратить и своими глазами взглянуть на луну.

Гейл подняла голову: вот она, луна, прямо над ней. Она побежала. Гналась за Дайаной, но не выпускала луну из виду — это величественное отражение солнечного света — и видела на ее лике улыбку, точно луна знала некий восхитительный секрет, о котором Гейл лишь догадывалась.

Она бежала, и откуда-то взялся прилив энергии — дышать стало легче, двигаться проворнее, потому что это было необходимо.

Сколько миновало времени: несколько секунд, час, вечность? Дайана остановилась и, запыхавшись, согнулась пополам. Гейл уперлась ладонями в бедра и пыталась отдышаться. Дайана втянула в себя воздух и, прислушиваясь, задержала дыхание. Гейл последовала ее примеру. Отлично. Они оставили собак позади. Лай раздавался где-то вдалеке и, похоже, погоня сбилась со следа — взяла резко в сторону и оказалась в противоположной части леса.

Дайана улыбнулась Гейл, и они снова помчались. Гейл пожалела, что на ней не кроссовки, а рабочие ботинки — они все больше оттягивали ноги.

Но она бежала, хотя чувствовала, что ее легкие скоро взорвутся, если она не даст им отдохнуть. Бежала.

Глава девятая

Ложе из сосновых иголок на краю леса. Ниже на склоне неосвещенное шоссе, двухрядная проезжая часть, посередине двойная желтая разделительная полоса предупреждает водителей, что обгон запрещен. По сторонам поля и лес.

Женщины присели отдохнуть. Дыхание успокоилось. Иногда со свистом проносились машины, и свет фар отражался на сером покрытии дороги. Дайана не обращала на них внимания, а Гейл они казались маленькими и круглыми. Ей было очень приятно сидеть и нормально дышать, хотя в легких по-прежнему саднило от сухости, будто это была выброшенная на берег высохшая губка. В мышцах накапливалась молочная кислота. Хорошо, если завтра она вообще сможет пошевелиться.

Дайана легла на спину и закинула руки за голову.

— Ничего не поделаешь, надо двигаться дальше.

— Еще несколько минут.

— Как рана?

— Терпимо.

Ногу дергало, но она онемела, словно сделали местное обезболивание лидокаином. Гейл не верила, что их спринтерский побег из тюрьмы по полю и ночной кросс по лесу удались и она на свободе. Пока. Ее воодушевила удача, но она не обольщалась. А Дайана, похоже, приняла все так, точно побег из-под стражи — нечто вроде занятий по аэробике, куда она ходит каждый четверг в половине шестого. Гейл понимала, что за девушкой нужен глаз да глаз, чрезмерное доверие может обернуться чем-нибудь очень опасным. Однако Дайана никуда не делась, а ведь могла бы, оказавшись за оградой, рвануть от нее подальше. Но нет, осталась верной.

К тому же полезно, пока все не уляжется, иметь рядом бывшего копа. А уляжется тогда, когда имена Гейл Розалинн Рубин и Сары Дайаны Уэллман останутся только в анналах службы федеральных маршалов.[24] Или там все теперь компьютеризировано? Дайана знала, какие веревки могут затянуться на ее шее петлей палача.

— Как ты считаешь, они долго будут гоняться за нами?

Дайана села и посмотрела на дорогу.

— А сколько они гонялись в тот раз?

— Не знаю, сколько времени за нами следили. Но за мной гонялись, пока не поймали, — ответила Гейл. — Среди нас была «крыса». Они знали о нас все: где мы, что у нас было.

— Узнали, кто это?

Гейл покачала головой:

— Нет. Я не пыталась. Другие пробовали, но ничего не получилось.

Дайана кивнула:

— Представляю, как распсихуются парни в Сандауне, что две женщины утерли им нос.

Гейл попыталась вызвать в памяти лицо Тома Файрстоуна. Не получилось. Представила его крепкую фигуру, растрепанные каштановые волосы, бороду, которую он одно время отпускал. Но черты лица оставались размытыми. Интересно, куда он делся, когда его освободили, что чувствовал, выходя из ворот тюрьмы в Люисберге, вспоминал ли о том, что она по-прежнему за решеткой, хотя их осудили за одно преступление?

— К нашему делу приставят какого-нибудь проныру, которому не терпится выдвинуться, и он станет гоняться за нами, пока не поймает. — У Дайаны был такой вид, будто она хотела кого-нибудь ударить. — Или не приведет доказательств, что нас нет на свете.

— Из таких, как ты? — вздохнула Гейл.

— Я никогда не лезла из кожи вон. Наоборот, некоторые считали, что я ни на что не гожусь. Хотя сама я так не думаю. — Она вздохнула. — Видишь, отвела собак от наших задниц. Важное достижение.

Дайана решила, что собаки так и бегают вокруг берез, которые она полила из аэрозольного баллончика. Спасибо Всевышнему, однажды брат взял ее на охоту. Ох, как же Дайана волновалась, когда Кевин дал ей ружье и она пальнула во взлетающую стаю уток! Ее оглушил грохот, и она очень удивилась, что одна птица замертво шлепнулась на землю. И пришла от этого в ужас. Утку взяли домой и съели. Поэтому поступок Дайаны не показался таким дурным. Потом она много размышляла над этим и пришла к выводу, что охотиться с ружьем правильнее, чем ходить в бакалею под названием «Мальчик-с-пальчик» и покупать замороженную, упакованную в полиэтилен и пенопласт разукрашенную тушку. Дайане понравился вкус дичи, хотя Кевин показал ей, как он избавляется от него, замачивая дичь на ночь в молоке, потом заворачивая утку в свиную грудинку, чтобы мясо стало мягче.

— Кусаешь ее, а зубы отскакивают, как от резиновой, — пожаловался брат.

Дайана ходила на охоту один раз. А когда ее пригласил Ренфро, заявила, что скорее пришьет всех ханыг в камере для алкашей, чем снова выстрелит в животное. Он подхватил ее, швырнул на кровать и обозвал слабачкой, но когда их свидание закончилось и он выплывал из ее застеленной коврами, прохладной от работающего кондиционера квартиры, колени от слабости вихляли у него.

Следующим вечером Ренфро пришел опять, и прежде чем заступить на ночное дежурство, приготовил тушеную оленину с овощами.

— Трогаемся, — сказала Дайана. — Чем больше я сижу, тем больше хочется есть. Просто жуть. — Она со стоном поднялась.

Гейл с трудом встала. Они некоторое время смотрели на шоссе.

— Это уже не голод, а полное истощение, — промолвила Дайана. — Знаешь, что такое фуражировка?

— Только знаю, как это пишется.

— Я слышала, что, когда совсем подводит живот, можно есть желуди.

Гейл покосилась на нее.

— Мы же с тобой не в Сахаре. — Она показала на дорогу под склоном. — Могу сказать тебе точно: мы в паре миль от «Макдоналдса». А где «Макдоналдс», там в баках мусорные отбросы. И люди.

— И, судя по всему, «Данкин доунатс» тоже. Не знала, что они есть в Нью-Йорке. Вот бы сейчас навернуть чили-дог.

— На завтрак?

— А что? Я так голодна, что башка не варит. Говорят, мозг и желудок связаны напрямую.

— Что же тогда говорить о моих мозгах, если мой желудок восемнадцать лет не получал ничего хотя бы отдаленно напоминающего нормальную еду?

— Вот и я к тому же: один чили-дог в «Соник Драйв-ин» — и твоих хворей как не бывало.

— Я не ем ничего, что наделено глазами.

— А разве у хот-догов есть глаза?

Женщины выбрали направление, решив, что там север, но после сумасшедшей гонки от собак и теперь, ночью, когда луна уже скрылась, а солнце не обнаружило себя даже заревом на небе, не были уверены, что идут куда надо. Лес тянулся еще полчаса, а потом началось кукурузное поле, простиравшееся почти до самой дороги. Наверное, его засеяли очень рано, поскольку стебли для этого времени года выросли необыкновенно высокими. Женщины постояли на краю, понимая, что на открытом пространстве им не избежать постоянного ощущения уязвимости.

— Вот там и есть старый добрый свободный мир, — полушутя-полусерьезно проговорила Дайана и повернулась к Гейл.

Наконец они решились выйти из-под защиты леса и направились по краю поля, скрываясь в посадках каждый раз, когда мимо проезжала машина. Однажды им надолго пришлось задержаться в междурядье, когда по шоссе проносилась вереница идущих бампер в бампер автомобилей.

В зелени стеблей сохранялась вечерняя прохлада. Гейл сорвала початок, присела, очистила от листьев и куснула. Дайана наблюдала за ней, затем последовала ее примеру: сорвала початок, очистила и жадно впилась зубами. Ее удивил вкус — сладкий, как у какого-нибудь фрукта.

— Никогда не пробовала кукурузу без масла и соли, — произнесла она. — А то, что ела, как теперь понимаю, было переварено.

— Одно из преимуществ работы на природе в бригаде озеленения: учишься есть все сырым, — усмехнулась Гейл.

— А я считала, что этому учит не работа на природе, а тюрьма.

Гейл кивнула. Свет фар от летящих по дороге машин проникал между листьями кукурузы, и на лице Дайаны вспыхивали яркие отсветы. Гейл повернулась к дороге.

— Господи, как быстро здесь все движется! Я совершенно забыла, что такое спешить.

Дайана потянулась за вторым початком, и Гейл заметила, как у нее за поясом блеснул пистолет.

— Дайана!

Девушка обернулась. Она выглядела почти подростком, и в выражении лица мелькнуло невинное любопытство.

— Что?

— Оружие. Надо от него избавиться.

Дайана покачала головой и принялась чистить початок.

— В чем-то я доверяю тебе, но в чем-то ты должна доверять мне. Это моего ума дело. — В подтверждение своих слов она глубже засунула пистолет за пояс. — Я тебе говорила, что никогда не принадлежала к полицейским, которых хлебом не корми, только дай им куда-нибудь сунуться. И если бы не весь этот идиотизм, наверное, ушла бы из полиции. Но в сложившейся ситуации пистолет нам нужен. По крайней мере мне. Я умею им владеть. Я осторожна. И никому не собираюсь причинять зла. Договорились?

Гейл сорвала очередной початок.

— После первых восьми лет срока я поняла, что любое убийство — дурное дело.

— Черт побери, я не собираюсь никого убивать. Но представь, что те, кто за нами гонится, возьмут нас за задницы. Пистолет — эффективное средство, чтобы заставить их отвалить. Особенно если они вознамерятся пальнуть по нам. Не думала о такой возможности? Или ты считаешь, что те копы с собаками не способны нас изрешетить? Ошибаешься.

— Кто добывает себе на жизнь мечом, от меча и погибнет. — Фраза прозвучала не в меру патетично и совершенно бездоказательно. Памятуя о понятиях «реальной политики»,[25] Гейл сознавала, что Дайана права.

— Я не добываю им себе на жизнь, а пользуюсь исключительно в целях самообороны. И лишь в той степени, в какой это необходимо. Пошли.

Гейл последовала за Дайаной, однако сдаваться не собиралась.

— Если под рукой нет необходимого инструмента, всегда находится способ выполнить работу другим способом, — заявила она. — Не будет пистолета, и из любой ситуации, когда тебе кажется, что он необходим, выкрутишься как-нибудь иначе.

— Мне ничего не кажется. Мы с тобой в розыске, подружка. Совершили побег из тюрьмы. Враги закона. И должны любыми средствами оторваться от погони.

— Откуда ты знаешь, что они до сих пор у нас на хвосте? Они нас потеряли. Мы исчезнем и заживем счастливо…

— Постой! — Дайана замерла, приложила палец к губам и прислушалась. — Извини, показалось. Очевидно, Прекрасный принц спешит к своей Золушке. — Она повернулась и быстро двинулась дальше. — Интересно, как ты сохранила оптимизм после стольких лет в тюрьме?

— Если бы не сохранила, то не выдержала бы. Оптимизм позволяет выжить. Или оптимизм, ненависть, или желание отомстить. Но последнее не по мне.

— Не сваливай все в одну кучу. — Дайана замедлила шаг и дождалась, когда Гейл поравняется с ней. — Убийство убийству рознь. В чем разница между убийством и лишением жизни из сострадания? Однажды мне пришлось умертвить лошадь, которая вот в такой же предрассветный час прыгнула на ветровое стекло какой-то дамы. У бедняги были выпущены все внутренности, голова на руле, и, не сомневайся, она очень страдала. Даму отправили в больницу. Дорожный полицейский стоял у разбитой машины и регулировал движение. Я пристрелила лошадь, и уверена, что она была мне благодарна. Избавила животное от мучений. Хотя потом пришлось исписать кипу бумаг, объясняя, каким образом израсходовала патрон. Видимо, поэтому дорожный полицейский и тянул — хотел предоставить эту честь мне.

— То лошадь. А представь, что страдала не лошадь, а та дама за рулем? Ее бы тоже прикончила?

— Разумеется, нет. Она отделалась несколькими выбитыми зубами. Меня обвинили бы в убийстве. Но если бы я увидела, что она безнадежна, испытывает нечеловеческую муку и медленно умирает…

Потрясенная, Гейл посмотрела на Дайану и вдруг заметила, что та хитро улыбается — она ее разыгрывала.

— Очень смешно!

— Нисколько не смешно. Я с тобой согласна, когда ты говоришь: не убий. Но как поступить, если собираются погубить тебя? Не сметь поднять на обидчика руку? Я тебе что, Ганди? Если нападают на меня, я отвечаю тем же. И было дело, даже подумывала перейти в убойный отдел.

— Не могу взять в толк, кому хочется гоняться за психопатами и отыскивать трупы?

— Но кому-то же надо. Это важно. Правосудие должно свершиться.

— Ах, правосудие! Что за понятие? Ты из полицейских, которые не сомневаются, что Всевышний на их стороне?

— Вряд ли. Это те подонки, которые меня засадили, не сомневаются, что с ними Господь. — Гейл не поняла, то ли Дайана улыбнулась, то ли поморщилась. — Окружной прокурор каждое четвертое воскресенье читает проповедь в первой баптистской церкви. Сама пару раз слышала. Не часто хожу в церковь, однако стало интересно, когда рассказали. Вот и отправилась посмотреть. «Адские муки и пламя» и всякие такие слова. Классный проповедник, но какой же лицемер!

Гейл шла молча. Внезапная страстность Дайаны взволновала ее. Она чувствовала, что от бессонной ночи тупеет. Надо найти место, где можно поспать.

Показалось солнце. Его кромка выглянула из-за горизонта, и Гейл ощутила, что ее переполняет неведомое чувство — страхи исчезли, зато нахлынуло нечто иное, чего она много лет не испытывала. Похоже на радость. Ведь в ее жизни столько лет не было ничего хоть сколько-нибудь положительного. Радость. Она вырвалась из мрачной бетонной клетки, где хотелось вовсе не просыпаться. Теперь она могла идти по полям, существовать, дышать, щуриться на солнце и любоваться красотой восхода.

Миновав по пути пару неказистых сельских домишек, они подошли к обветшалой мастерской по ремонту автомобильных радиаторов. Дайана бросила взгляд на Гейл и, увлекая ее, стала огибать трусцой здание сзади. Но при этом следила за окрестностями. Ни единой живой души. Она решительно приблизилась к задней двери. Подергала ручку и, словно пробуя на прочность, нажала на деревянную створку.

— Закрыта. — Дайана отошла на шаг, огляделась и сильно ударила ногой, метя ботинком рядом с замком.

Запор раскололся, дверь грохнула о внутреннюю стену и отскочила обратно. Дайана ворвалась внутрь, а Гейл смотрела в дверной проем и не верила тому, что только что увидела.

— Входи! — произнесла Дайана.

Гейл послушалась.

Дайана стояла у витрины и вытаскивала две майки и сумку. Проверила кассовый аппарат. Пусто.

— Ты сошла с ума! — Руки Гейл безвольно опустились, снова запульсировала боль в ноге.

— Скоро люди выйдут на работу. Теперь или никогда. Отнеси на счет необходимости. — Дайана по-деловому осмотрелась, выискивая, что еще может пригодиться. Гейл лишь кивнула, оставляя ей возможность действовать. Дайана бросила ей майку: — Настало время переодеться.

Она сняла с себя джинсовую куртку, завернула в нее пистолет и положила в полотняную сумку. Надела новую синюю майку и ждала, когда Гейл натянет на себя красную. На груди и у той и у другой красовалась яркая желтая надпись: «Мастерская радиаторов Боба — лучшее место, чтобы отлить».

Гейл свернула камуфляжную куртку. Дайана подставила ей сумку.

— Подожди! — Она скрылась в туалете и вернулась с аптечкой. Белый пластик был заляпан темными отпечатками пальцев. — Перебинтуем твою ногу как следует.

Они сели на пол, и Гейл смотрела, как сокамерница снимает с ее лодыжки липкую ленту.

— Выглядит не так плохо. — Она смазала ногу каким-то антисептиком, умело обернула марлей и заклеила пластырем. Потом сняла с себя носки и протянула Гейл. — Извини, что пропитались потом. Но ты не можешь ходить вот в этом. — Она подняла окровавленный носок Гейл и оглянулась. — Дай сюда другой.

Гейл сняла второй носок и отдала Дайане. Та свернула испачканный носок, вложила в чистый и только после этого опустила в сумку вместе с изорванными в лохмотья майками. Гейл сидела и смотрела на носки сокамерницы.

— Я не могу их взять. Они нужны тебе самой.

— Я не ранена, — возразила Дайана. — Тебе они нужнее. Давай, надевай и будем сматываться, пока какому-нибудь хмырю не вздумалось завернуть сюда починить радиатор.

Гейл надела носки и зашнуровала ботинки. Дайана билась со своими: их трудно было натянуть на распухшие от долгого бега ноги. Чтоб им! Именно сейчас, когда надо рвать когти, пока новость о двух беглянках из тюрьмы не попала на радио, телевидение и в Интернет!

Они выбрались на шоссе и поспешили дальше. Остановились, когда между ними и мастерской Боба по починке радиаторов оказалось не менее двух миль. И только тогда перешли на противоположную сторону дороги, по которой машины направлялись на юг. Гейл услышала шум приближающегося автомобиля и подняла большой палец. Мимо пронесся фургон, у него на борту было написано что-то о водопроводных работах.

Опять послышался шум мотора, Гейл снова подняла палец. Но и эта машина пролетела, лишь обдала ее ветром. Подошла Дайана.

— Может, мне попробовать?

— Ты когда-нибудь путешествовала автостопом?

— Нет.

— А почему думаешь, что у тебя получится?

Дайана закатила глаза и потрясла головой.

— Для того, чтобы торчать на обочине и махать пальцем требуется специальная тренировка? Отойди в сторону, а я, как тот мальчик из стишка, что ковырялся пальцем в рождественском пироге, посмотрю, на что я способна.

Гейл, отступив, сделала вид, будто поглощена созерцанием указателя с обозначением федерального шоссе номер 209. Разумеется, Дайане повезет больше. Она молодая. Симпатичная. С беспечным видом, который способен развеселить или навлечь неприятности. Гейл почти увидела в ней себя много лет назад — беззаботную, или, лучше сказать, легкомысленную. Как проехала весь Юго-Запад автостопом на втором курсе в университете Оклахомы. И даже осмелилась сочинять стихи в мастер-классе профессора Мэтлин, чьей любимой темой оказалась ярость женщины Юга. Что-то насчет того, как ее возвели на пьедестал, где с ней обращаются вежливо, учтиво, а в то же время считают недочеловеком с неполноценными мозгами, лишают прав и свобод, что приводит южных красавиц в отчаяние. Глупенькие девчонки не могут даже унаследовать состояние отцов.

О чем она думает? Никогда Гейл не была легкомысленной. Наоборот, очень серьезной — целый семестр пыталась представить себя южной девушкой и писала от ее имени совершенно ужасные стихи. Хотя стиль и концовки строк ей не давались, она считала их прочувствованными, иногда даже сентиментальными. А вот с гневом не ладилось. Многое тогда вообще не ладилось. В Белый дом пришел Рейган, и сразу после принятия присяги ему пришлось освобождать заложников в Иране, цены на нефть поползли вверх, Сальвадор не сходил со страниц газет, получил распространение СПИД, умер Боб Марли[26] (или, кто знает, может, его убили). Гейл чувствовала, что находится на острие событий, варится в котле американской несправедливости, и готовилась изменить мир.

Скрипнули тормоза, словно разом пропели рожок и туба, и вывели Гейл из забытья. Она подняла голову и увидела, что на обочину свернул большой мусоровоз. «Вы нас звали — вот мы и приехали» — эта надпись была выведена ярко-желтыми буквами на его зеленой кабине. Дайана энергично показывала водителю оба больших пальца и подпрыгивала на месте. Она покосилась на Гейл и дала знак подойти. Грузовик остановился, дверца с пассажирской стороны открылась.

— Вам куда?

— А вы куда едете? — спросила Дайана.

— В Нью-Йорк.

— Вот и нам туда же. — Она улыбнулась водителю.

Тот кивнул:

— Будет тесновато, девочки, но, думаю, уместитесь.

Гейл показалось, что этот человек вышел из 1968 года: длинные, неряшливые волосы, борода, повязка на голове. Майка, «ливайсы». Она вспомнила себя в средней школе. Тогда Гейл видела, как хиппи шатались по городскому парку — в расклешенных на флотско-армейский манер брюках, с плетеными ремешками с бусинками на головах, в ожерельях и браслетах. Куда ни кинь взгляд — всюду символы мира и «варёнка». Когда они проезжали мимо городского парка, мать смотрела на них испуганно и с интересом. Хиппи, глядя на зеленовато-голубой «кадиллак», отвечали ей улыбками. У этого шофера были такие же светящиеся глаза и улыбка хиппи. Гейл посмотрела на помятую кабину и, пропуская Дайану вперед, отступила в сторону. Девушка устроилась на пассажирском сиденье, Гейл втиснулась с ней рядом. Сиденье не было рассчитано на двоих; оно не было рассчитано даже на одного крупного человека. В итоге Дайана оказалась чуть ли не на коленях у Гейл. Та захлопнула дверцу и, чтобы оставить как можно больше места, крепко прижалась к ней.

— Меня зовут Майк, — произнес водитель. — Устроились?

— Конечно, — отозвалась Дайана. — Нам случалось ездить и не в таких стесненных обстоятельствах. — Гейл ущипнула ее за бок, но Дайана продолжила: — Видел номер «человек-змея»? Сейчас это редкость. А раньше показывали в цирке. Когда была маленькой, цирк приезжал в наш город и я ходила туда.

Майк слушал ее вполуха и, включая скорость и выезжая на федеральное шоссе номер 209, поглядывал в зеркальце заднего обзора.

— Там был один тип, так он настолько сложился, что забрался в стеклянный ящик не больше моего аквариума, в котором я держала петушков. Ноги обвились вокруг плеч, руки и голова под туловищем. Невероятно!

Майк покачал головой:

— Не видел ничего подобного. Я вообще не любитель цирка. Мне жаль слонов.

— Я тебя понимаю, — улыбнулась Дайана. — Сама люблю животных.

— А ты нездешняя, — промолвил водитель. — У тебя южный выговор.

— Из Луизианы. Но приехала давно.

На Гейл произвело впечатление, как легко ложь соскакивала с языка Дайаны.

— Не похоже на тамошний акцент. Я много ездил. Возил рис из Техаса. Я бы сказал, что ты как раз оттуда.

— А в Луизиане ты был? — В голосе Дайаны прозвучали злость и испуг.

Секундой раньше Гейл казалось: еще немного, и шофер пригласит ее сокамерницу пообедать. Но теперь ситуация становилась опасной.

— Нет, но слышал, что там говорят по-иному.

— Никогда не заворачивал в Монро, штат Луизиана?

— Я же сказал, нет. — Майк начал выходить из себя.

— Так спроси кого угодно! — с напором воскликнула Дайана. — Очень трудно отличить техасца от жителя Монро. Ты, наверное, имел в виду южную Луизиану, в районе Нового Орлеана.

В манере девушки было что-то угрожающее. Гейл не могла понять, что это ей напоминает. Затем в памяти всплыл Джонсон — его развязный вид и пронзительный взгляд, — и она поняла: так ведут себя копы, когда ситуация выходит из-под контроля и они распространяют вокруг себя ауру абсолютной власти, не сомневаясь (чтобы не сомневались и другие), что они все равно возьмут верх. До того как попасть в тюрьму, Гейл считала, что это манера людей с оружием. Но Джонсон держался так же, хотя надзирателям оружие не положено.

Почему так занервничала Дайана, и это после того, что им пришлось испытать в последние девятнадцать (если считать с ужином в Большом дворе) часов? Странно. Но следовало переломить ее настроение.

Гейл протянула руку и включила радио. Кабину наполнил красивый распев Джимми Дейла Гилмора. Майк поерзал на сиденье, стараясь сосредоточиться на вождении и не обращать внимания на сидящую так близко от него раздражительную особу. Дайана прибавила звук и стала подпевать: «И хотя она разделила его любовь…»

— Он тебе нравится? — спросила она водителя.

— Да, — ответил тот, не отводя глаз от дороги.

Дайана повернулась к Гейл:

— Ты о нем скорее всего вообще не слышала.

— Предпочитаю ар-энд-би.[27] Или рэп, когда чернокожий певец всю песню держит себя за промежность и вещает, как уложит всех вокруг из автомата, в секунду разбогатеет и тогда у него будет очень много шлюх и он сможет их избивать, когда захочет. Вот это мой тип музыки.

Майк усмехнулся:

— И мой тоже… — Он был рад поддержать шутку. — Уж это точно. Куда едете, девочки?

— В город, — произнесла Гейл.

— Вы обе работаете у Боба? А где этот Боб? — Водитель покосился, стараясь рассмотреть надпись на майке Дайаны.

Гейл понятия не имела, где этот Боб и в каком захолустном городишке Дайана вышибла дверь Боба. Она почувствовала, что Майк смотрит на нее, но притворилась, будто из-за музыки не разобрала его последних слов.

— Да там, позади, на дороге, — сказала Дайана. — Местечко — типичный отстой. Но мы там не работаем. Там мне пришлось оставить машину, и мы взяли майки. Надо было сто раз подумать, прежде чем покупать «гремлин».

— «Гремлин»? — расхохотался шофер. — Да у него же на спидометре не менее миллиона миль!

— Около того, — согласилась Дайана. — Хотя я не сомневаюсь, что проходимец дилер, у которого я купила машину, еще и подкрутил счетчик. Но я все-таки решила, что этот «гремлин» довезет нас с Линдой до Катскилл[28] и обратно. Мы там останавливались с палаткой. Какая же там красота! Но теперь мне сильно хочется под душ!

— Воздержусь от комментариев, — подмигнул ей Майк.

— Вот я и подумала, что надо сесть в автобус и вернуться домой, пока Боб не разберется с нашим авто. Вряд ли это будет скоро.

— А как же ваше барахло?

— Барахло?

— Ну, палатка и прочее.

— Он пообещал, что за всем приглядит. Не пойми меня неправильно, я считаю, что он честный малый. Только с машиной больно долго тянет.

— Так это же «гремлин», а не что-нибудь. — Майк улыбнулся Дайане, она улыбнулась в ответ.

— Не дашь попробовать свою штуковину?

— Какую штуковину? Грузовик?

— Ну да. Спорим, я отлично с ним справлюсь.

Шофер усмехнулся и покачал головой:

— Ни секунды не сомневаюсь. Но ты же знаешь, существуют определенные ограничения.

Дайана согласно кивнула и, стараясь устроиться на сиденье удобнее, спросила:

— У тебя не найдется воды?

— За тобой. За спинкой стоит упаковка польской газировки. Угощайся.

Дайана опустила руку за сиденье, достала две бутылки воды и одну подала Гейл. Она старалась не проглотить всю воду сразу. Но удержаться оказалось трудно.

— Я насквозь прожарилась, — объяснила она.

— Если не хватит воды, у меня есть еще пиво, — подмигнул Майк.

Дайана мило улыбнулась, подумав, что если бы встретила этого типа в баре, то не обратила бы на него внимания.

Гейл смотрела, как мелькали за окном деревья и поля. Она все предоставила Дайане. Девушка она высший класс, да к тому же искусная лгунья. В умении обманывать ей нет равных. Гейл заметила, как Майк оценивающе косился на Дайану, видимо, прикидывая, с какой стороны зайти. Он явно ею заинтересовался, но не знал, как вести себя дальше.

Дайана сложила руки на груди, закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья в тесном пространстве кабины.

«Бесстрашный» с истребителями на палубе и толпящиеся вокруг туристы. Похожее на буксир, раскрашенное в красный, зеленый и белый цвета судно кольцевой линии покоится на водах Гудзона. И пустое место в небе, где некогда стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра. В тот день, наверное, единственный раз за все восемнадцать лет Гейл радовалась, что она в тюрьме. Тюрьма казалась самым безопасным местом во всей стране, и, очевидно, так оно и было. Какой враг государства нападет на людей, которых оно осудило?

Транспорт по шоссе еле тащился. Гейл жадно впитывала окружающее — виды, запахи… Вбирала каждой клеточкой тела, будто дышала сквозь кожу. Она больше не взаперти, она вырвалась. На свободе. Жаркий город полон запахов, и Гейл всеми легкими вдыхала выхлоп. Повсюду люди. Люди, которые понятия не имели, насколько они счастливы, потому что могут свободно гулять по улицам и никакой надзиратель не кричит им, чтобы они делали то, а не это. Никто не приказывает выключить свет и не вызывает в кабинет начальника тюрьмы.

Майк вел грузовик сосредоточенно и, как показалось Гейл, постоянно что-то высматривал. Она знала этот путь и понимала, что ему на грузовике сюда нельзя — коммерческое движение здесь запрещено. Но Майк сказал, что сегодня ему везет, и свернул на съезд так, что Гейл и Дайана не успели возразить. И в самом деле, удача пока не покидала его. Однако Гейл сомневалась, что он стремился удержать ее. Наоборот, ей казалось, что ему хотелось попасться. Уж не догадался ли он про них? Майк свернул на Двадцать шестую улицу и улыбнулся пассажиркам:

— Мы у цели.

Дайана улыбнулась в ответ, а у Гейл возникли нехорошие предчувствия.

Они приближались к Десятой авеню, когда Дайана вынула из сумки пистолет и приставила шоферу к груди. Она держалась хладнокровно и твердо, и ни у кого бы не возникло сомнений, что она готова пустить оружие в ход.

— Паркуйся!

Майк покосился на нее, но мгновенно сообразил, что пассажирка спорить не склонна, подвел грузовик к тротуару напротив склада, затормозил и положил ладони на колени.

— Поступайте, как вам надо. Я не хочу неприятностей.

— Извини, — искренне проговорила Дайана. — Будешь делать то, что я тебе скажу, и ничего плохого не случится.

Она внутренне сжалась, понимая: если он не подчинится, ей придется либо прикончить ублюдка, либо сдаться. Этот человек не заслуживал смерти, но, черт побери, им необходимо бежать! Выбираться отсюда. Если для этого придется убить его, что ж, она пойдет и на это. Хотя постарается только ранить, чтобы он надолго отключился и они успели удрать.

— Я догадался, кто вы такие, — пробормотал Майк. — Слышал по радио.

— И тем не менее посадил?

— Нет. Посадил до того, как догадался. А потом было поздно.

Дайана кивнула:

— Нет нужды, чтобы кто-нибудь из нас пострадал.

Шофер протянул ей запястья, и она обмотала их остатками липкой ленты.

— В любом случае спасибо, что подвез, — поблагодарила Дайана. — Это было мило с твоей стороны. — Она связала Майку ноги и уложила на сиденье, но так, чтобы рычаг переключения передач не упирался ему в спину.

— Мы могли бы ехать дальше, — предложил он. — Я подвезу вас, куда вам надо.

Дайана посмотрела на Гейл. Ее сокамерница стояла на краю тротуара и беспокойно озиралась.

— Он хочет ехать с нами.

Гейл дернула головой: мол, давай сматываться.

— Мне правда очень жаль, — промолвила Дайана и заклеила ему лентой рот.

Майк по-настоящему рассердился, и она почувствовала себя настолько виноватой, что поскорее выпрыгнула из кабины и поспешила вслед за Гейл в сторону Двадцать шестой улицы. Ее сокамерница была настолько зла, что едва могла говорить.

— Куда мы идем? — наконец спросила Дайана.

— Ищем телефон-автомат, если ты даешь слово, что не откроешь по нему огонь.

— Я бы не стала стрелять в Майка.

— Не дури мне голову.

— В этом-то вся хитрость: необходимо, чтобы тебе поверили, иначе действительно придется давить на чертов курок. Все должно казаться реальным.

— Все было сверхреально. Я не сомневалась, что ты убьешь его.

— Гейл, я не собиралась стрелять в него!

— Ты ненормальная маньячка!

— Хочешь, можем на этом расстаться. Только нечего на меня давить. Мы с тобой не четвероклассницы в туристическом походе.

Гейл шла молча. Дайана поспевала рядом. Они направлялись на юг по Седьмой авеню, и никто не обращал внимания на двух женщин в одинаковых майках мастерской Боба и рабочих ботинках с металлическими подковами. Гейл вдыхала ароматы города: поднимающийся от асфальта жар, пряные запахи с лотков продавцов съестного: хот-догов, засахаренных орешков и соленых крендельков… Все ее пьянило, несмотря на страх.

— Как твоя рана? — наконец спросила Дайана.

— Болит, но тебе вовсе не обязательно поддерживать со мной беседу.

— Я этого и не делаю. Нам не следует остановиться?

— С какой целью?

— С целью оказания медицинской помощи. На противоположной стороне улицы есть подходящая забегаловка.

— Пойдем дальше.

— Дальше — это куда?

— Недалеко. Утихни.

— Нет проблем, — отозвалась Дайана. — Если хочешь так, пусть будет так. Что я так трепыхаюсь? Я тебя даже толком не знаю.

— Вот именно. — Гейл опустила в автомат четверть доллара.

Слава Богу, захватила с собой свою последнюю монету. Слава Богу, в тюрьме разрешались монеты именно этого достоинства. Слава Богу, не пришлось заходить в какой-нибудь магазин просить мелочь или попрошайничать на улице. Слава Богу, Майк не получил пулю в бок.

Мэл ответил после первого звонка.

— Куда? — только и спросила она.

— 212–555–4776. Через десять. — Он повесил трубку.

Гейл вышла из кабинки и дала Дайане знак следовать за собой. Они молча отправились по Двадцать третьей улице мимо магазинов, торгующих по сниженным ценам, ресторанов и жилых домов.

— Поесть бы! — бросила Дайана.

— У тебя есть деньги?

— Нет.

— А у меня осталось на пару телефонных звонков. Но мы скоро придем.

Через десять минут Гейл зашла в другую телефонную будку. Дайана вопросительно посмотрела ей в спину, а затем, вспомнив, что в ее сумке все еще лежат окровавленные носки, вынула их и швырнула в урну рядом с телефоном-автоматом, постаравшись, чтобы они провалились как можно глубже.

Гейл набрала номер. Снова ответил Мэл, но на сей раз тоже в телефоне-автомате.

— Я, — проговорила она.

— Семьдесят восьмая, — сказал Мэл. — Грамерси-парк, восточная сторона. Коэн, 3-В.

Швейцар хоть и воротил нос, но позвонил наверх и провел их к лифту. Пока они медленно поднимались на третий этаж, Дайана показала на богатую отделку красным деревом:

— Похоже, коммунистишки зашибают хорошую деньгу.

— Он адвокат, — объяснила Гейл. — Мой адвокат.

— Пусть адвокат, но все равно коммунист? Ты же революционерка? Ему положено жить в каком-нибудь месте попроще.

— Он работает, выполняет свое дело. А я не революционерка. Но чтобы удовлетворить твое любопытство, отвечу: это не его квартира.

— А чья же?

— Давай договоримся: не будем задавать друг другу лишних вопросов.

Девушка кивнула, но Гейл заметила, что она уязвлена. Когда они выходили из лифта, Дайана остановилась.

— Ты сама не знаешь.

— Наконец дошло.

Мэл Чэп поспешно провел их в квартиру, закрыл дверь, крепко обнял Гейл и восторженно встряхнул. На лице появилась радостная улыбка — в ней было все: любовь, понимание, благодарность.

— Господи! — воскликнул он. — Не могу поверить!

Дайана удивилась, что адвокат не в костюме. Он был в брюках цвета хаки и голубой рубашке с пуговицами до самого низа и закатанными на три четверти длины рукавами. Дайана не могла представить, чтобы ее вот так же любили. Мэл выпустил Гейл из объятий и покосился на ее спутницу. В глазах мелькнули искорки подозрения, но он сразу подавил его. Дайана не проронила ни звука. Ей не приходилось бывать по эту сторону закона. «Встряхнись!» — приказала она себе. В подобных обстоятельствах первое впечатление — это все.

— Входите, — пригласил Мэл. — Вы обе выглядите просто ужасно. Словно только что вырвались из тюрьмы.

Он провел их в гостиную. В квартире была настоящая гостиная. Гейл села рядом с Дайаной на диван. На мягкую, удобную подушку — божественно! С плотной полотняной обивкой. Светло-зеленой, почти оливковой. Посередине потолка медленно вращался вентилятор и создавал в комнате легкий ветерок. Окна были открыты, и до Гейл доносился шум проезжающих по улице машин и обрывки разговоров идущих летним вечером по тротуару людей. Квартиры с такими высокими потолками строили до войны.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — спросил Мэл. — Бокал вина?

— Душ, — попросила Гейл. — Душ — то, что надо.

— А мне бы чего-нибудь поесть, — сказала Дайана.

Адвокат посмотрел на Гейл:

— Иди за мной.

Оказавшись в ванной комнате, закрыв — по своей воле, а не по приказу надзирателя — за собой дверь и почувствовав под ногами чистые прохладные плитки пола, Гейл дала волю слезам. Она тоже испытывала голод, но еда может подождать. Сейчас ей больше всего на свете хотелось побыть одной. Она беззвучно плакала. Не потому, что ей стало грустно или она смутилась и испугалась. И это было тоже, но сейчас она проливала слезы облегчения. Облегчения от того, что впервые за восемнадцать лет ей комфортно и она сумела уединиться. Никто не кричит в коридоре, не надо опасаться, что появится охранник и потащит в кабинет к начальству или по дороге в столовую ее попытаются расколоть на деньги. Уединение. Личное пространство в перенаселенном мире, даже если оно временное. Гейл села на унитаз и осторожно размотала бинт. Дайана умело справилась с делом, однако рана пока не затянулась. Между рваными краями скопилась свернувшаяся кровь. Гейл подумала, что рану лучше бы не мочить, но плюнула и встала под душ.

Льющаяся по телу теплая вода вызвала ощущение блаженства. Гейл взяла шампунь, полила на волосы, прошлась по коже мылом. Она все еще не могла поверить, что моется одна, а не в общем душе вместе с шестью женщинами. Казалось бы, мелочь, но именно потому, что в тюрьме не хватает подобных мелочей, жить в ней настолько ненавистно. Мыло пахло лавандой. А в тюрьме то, что выдавали вместо мыла, воняло «Лизолом». Гейл наслаждалась струящейся водой и не спеша терла себя губкой. Здесь она ощущала себя в безопасности, хотя и временно. Мэл не человек — скала.

Но на периферии сознания роились иные мысли, мелкие, не соответствующие моменту: «Что мне делать дальше? Что мне делать дальше?»

А в гостиной сидела и переживала Дайана. Оттого что попала в руки врага. Она вспомнила день присяги, когда вместе с новобранцами стояла, подняв правую руку, и клялась защищать и оберегать среди прочего Конституцию США. Дайана не могла считать себя знатоком текста Конституции. Представляла преамбулу: «Мы, народ Соединенных Штатов Америки с целью создания более совершенного союза, установления правосудия и внутреннего спокойствия…» — и так далее и тому подобное, все, что изучается в средней школе, плюс касающиеся правоохранительных органов поправки: о порядке обыска и задержания и о безотлагательном судебном разбирательстве — все, что требуется патрульному. Но теперь у нее возникло ощущение, что она не сумела защитить Конституцию от компании Гейл — этой сети радикалов. Правда, у нее больше не было законных оснований это делать. Ее вышибли из полиции, использовали, вернее, нарушили закон, чтобы засадить за решетку. Эти люди стали ей такими же врагами, какими и для Гейл. Хотя Гейл, кажется, больше не считает их врагами. Словно она прошла подростковый период и выросла. Все, что теперь ей требовалось: раствориться, найти себе работу и место, где жить — стать частицей сообщества. Дайана не могла вообразить ничего подобного. Мысль, что ее основным занятием станет поход за продуктами в бакалею, выводила ее из себя. Она хотела не этого. Жизнь должна быть интересной. Возбуждающей. Иногда опасной. Вот что ей нравилось. Она на этом просто расцветала. Подайте мне буррито из «Тако белл», а на закуску автомобильную погоню.

Мэл принес тарелку с несколькими сортами сыра и крекерами и поставил на журнальный столик перед Дайаной. Сходил еще и вернулся с виноградом и двумя бокалами вина.

— «Пино гриджо» подойдет?

— Отлично.

Дайана понятия не имела, что это за вино. Но если его пил адвокат, оно, наверное, приличное. Что она знала о винах? Винное заведение «Чейс», нечто вроде кабаре. Дайана была там всего раз, потому что ей понравился цвет, в какой окрашен дом, — отдаленно напомнил ей сироп от кашля, который ей давали в детстве.

Дайана сделала глоток. Вино оказалось хорошим. Она взяла крекер и нож для сыра.

— Я чувствую себя так, точно на мне скакали и поставили в стойло в мыле, — проговорила она с набитым ртом.

Как же она голодна! Дайана надеялась, что Мэл предложит им обед, а не одни закуски. Он с недоумением посмотрел на нее.

— Это вроде как после скачки, — объяснила она. — Если лошадь вымоталась, нужно поводить ее шагом, чтобы остыла. А если поставить в конюшню потную, жди, что у нее сведет ноги и всяких других неприятностей с мышцами. У меня сейчас именно такие ощущения. Сколько себя помню, мы постоянно бежали.

— Невероятно! — удивился Мэл. — Не могу представить. — У него оказался мягкий голос с легкой гнусавостью, словно он только-только оправлялся от простуды.

— Я тоже, но я это сделала. — Дайана вонзила зубы в крекер и попыталась одновременно улыбнуться.

Адвокат ответил ей улыбкой.

— Как вам удалось бежать?

Она стала рассказывать, заканчивая каждое предложение новым укусом крекера с сыром. В памяти живо возникли недавние события. Когда Дайана подошла к концу, то почувствовала себя совершенно вымотавшейся, но одновременно на взводе.

— Значит, есть еще водитель грузовика, и вы оставили его на Двадцать восьмой улице? — проговорил Мэл.

Дайана кивнула.

— То есть не исключено, он уже дает показания копам. Следовательно, нам нужно действовать быстро.

Дайана застыла и, перестав жевать, оглянулась, словно ждала, что дверь вот-вот вышибут.

— Он, наверное, еще обездвижен, — предположила она. — Я его очень хорошо связала. Неловко перед ним, но иначе было нельзя.

— Пройдет немного времени, и он предстанет перед полицейскими.

— Может, он решит, что ему лучше не соваться в чужие дела.

— А вы как считаете?

— Не знаю. Он вроде тот еще тип. Вдруг он везет в грузовике марихуану или «химию»? Шоферы грузовиков этим часто живут. В таком случае он не станет торопиться встретиться с представителями закона.

— Я все-таки уверен, что он вызовет полицию.

— Я тоже, — кивнула Дайана. — Я просто размечталась. — Она не решила, как ей вести себя с Мэлом. — Скажите-ка мне: раз вы нью-йоркский адвокат, где ваш блистательный костюм и остроносые ботинки? — Она улыбнулась, чтобы Мэл, не дай Бог, не подумал, будто она говорит серьезно.

— Берегу для суда, — усмехнулся он. — А в этом хожу, когда отдыхаю от работы.

Дайане показалось, он передразнивал ее улыбку. Она так и не поняла, доволен он или нет, что она попыталась растопить между ними лед.

Дайана потупила глаза, вспомнив, против каких важных птиц ей приходилось выступать в суде округа Брирд. Но несмотря на то что Мэл адвокат, он вроде неплохой парень. Дайана встала, подошла к окну и посмотрела на парк. Люди выгуливали собак, катили коляски с младенцами. И все казались… казались совсем у себя дома. Дайане почудилось, что она персонаж виртуального реалити-шоу. Ей захотелось, чтобы Гейл поспешила и не слишком задерживалась в ванной комнате.

— Какие у вас планы? — поинтересовался Мэл.

— Никаких. Господи, я даже не представляла, куда мы направляемся, пока не попала сюда. И теперь не знаю, где я нахожусь.

— Вы в безопасности, — улыбнулся Мэл.

— Спасибо.

— Гейл не предупредила, что с ней будет кто-то еще. Поэтому я был немного огорошен.

— Все произошло неожиданно, — объяснила Дайана. — Гейл не планировала взять с собой меня, но одна она оттуда не выбралась бы. Во всяком случае, таким способом, каким бежали мы. — Дайана села и серьезно посмотрела на Мэла. — Не хочу хвастаться, но Гейл повезло, что я оказалась рядом с ней.

— Верю.

— На мой счет не беспокойтесь, — продолжила Дайана. — Но хочу признаться: до того, как меня подставили, я служила в полиции.

Мэл не моргнул глазом.

— Я слышал, новая сокамерница Гейл работала до ареста копом. Она рассказала мне по телефону. Однако я ценю вашу искренность. Что вас привело в полицию?

Дайана сделала глоток вина.

— Занесло каким-то образом. Подумывала поступить в юридический институт.

— Вот как? Значит, ваши родители не служили в полиции?

— Господи помилуй! Вот уж чего я бы никогда не хотела, так идти по стопам родителей. Царствие им небесное, они были проходимцы.

Мэл кашлянул.

— Давайте посмотрим новости — возможно, вы уже стали достоянием гласности.

Дайана последовала за ним в небольшой кабинет и села на кожаный диван. Он моментально стал теплым от ее тела. Из глубины квартиры появилась Гейл в махровом банном халате, с полотенцем на голове.

— Как твоя нога? — спросила Дайана и обратилась к адвокату: — Ей необходимо в больницу.

— Сядь, — попросил он Гейл. — Дай посмотреть. — Мэл поморщился, увидев рану. — Она права. — Он сходил в холл и возвратился с полотенцем. Поставил распухшую лодыжку Гейл на диван и осторожно приложил полотенце. — Схожу вызову врача. А вы не отзывайтесь на звонки — ни в дверь, ни по телефону.

— Прими душ, — предложила Дайане Гейл. — Божественное ощущение.

Девушка отправила в рот очередной крекер, запила вином и двинулась в ванную комнату. Она вымылась быстро, но тщательно. А когда вернулась, Гейл покончила и с виноградом, и с сыром, и с крекерами.

Пришел Мэл, Дайана пожарила омлет с ветчиной, и женщины наслаждались вкусом приготовленной из натуральных продуктов горячей пищи.

— Надеюсь, мой желудок не свихнется от подобной перемены, — заметила Гейл.

Телевизор был настроен на «Нью-Йорк-1» — единственный городской кабельный канал, который передавал исключительно новости: на экране «говорящие головы» чередовались с видеоматериалами и живыми репортажами. Обсуждался недавний местный политический скандал, похищение, убийство и четырнадцатилетняя мать, отправившая своего новорожденного младенца через мусоропровод в мусоросжигатель. И ни слова о беглянках из тюрьмы.

— Похоже, нам везет, — заметила Дайана. — Майк, наверное, завел двигатель и отправился по своим делам.

— Или все еще дает показания, — охладил ее оптимизм Мэл. — Этот процесс занимает определенное время.

Вечером приехал врач, личный друг адвоката. Он наложил швы на лодыжку Гейл, забинтовал и велел не тревожить в течение суток. Когда он удалился, в комнату Гейл вошел Мэл. Она лежала на кровати и читала журнал, который считался интеллектуальным изданием для женщин, но на самом деле был набит сведениями, как сохранить красоту, советами желающим похудеть и бессмысленными предложениями, как управлять собственной жизнью и сделать ее спокойнее. Ничего значимого. Мэл сел с ней рядом, он выглядел слегка обескураженным.

— В чем дело? — спросила Гейл.

— Как бы выразиться поделикатнее… Ты должна избавиться от нее.

Гейл была ошеломлена. На мгновение ей показалось, что адвокат прав, но она сразу устыдилась собственных мыслей.

— Не могу. Если бы не она, меня бы уже вернули в тюрьму и предъявили обвинение в побеге.

— Это понятно. Но теперь вы обе на свободе. Ты должна идти своим путем.

— Я не готова так поступить. У Дайаны нет связей, ей некому помочь. Без меня ее наверняка поймают.

— Решила сыграть роль ее матери? Тебе надо скрыться, и мы поможем это сделать. Рано или поздно новость объявят: из тюрьмы бежали две белые женщины. Вам необходимо разделиться.

— Нет.

— Почему?

— Будем скрываться, и все. Мы уже скрылись. Завтра уйдем отсюда. Подальше. Исчезнем.

— Это не в твоих интересах.

— Я ей обязана. Мы бежали вместе. Не по отдельности, а вдвоем.

— Ты ей ничем не обязана.

— Я никому ничем не обязана. Но она заслуживает, чтобы ей протянули руку помощи. Господи, ее же подставили! Это же ясно: оболгали и посадили за решетку.

— Ты тут ни при чем.

— Сущая правда. Но я хочу помочь ей.

— Почему?

— Чувствую, что она во мне нуждается. И еще чувствую, что способна это сделать.

— Ты нисколько не изменилась.

— Абсолютно изменилась. Но по-прежнему намерена поступать как считаю правильным.

— Это правильно? Рисковать и снова угодить за решетку? И из-за кого? Из-за копа!

— Сказать по правде? Мне нечего терять.

— Сказать по правде, ты можешь потерять свободу. Ты провела за решеткой восемнадцать лет и опять готова сесть?

— Не собираюсь.

— Вас гораздо легче поймать, если вы соответствуете описанию.

— В городе множество белых женщин, полно парочек, подружек. Что нас выделяет среди других?

— Ты что, влюбилась?

— Нет! Разве мы ведем себя как влюбленные?

— Твоя верность ей впечатляет.

— Однако она основана не на любви.

— Хорошо, — вздохнул Мэл. — Смотри не ошибись.

— Не больше, чем обычно.

Мэл рассмеялся и ослабил галстук.

— У тебя есть немного денег. От родителей. — Из кармана появился конверт и лег рядом с Гейл. — Здесь пятнадцать тысяч. Есть еще. Но они вложены. Я бы не советовал изымать оттуда крупные суммы на случай, если за этими инвестициями установят контроль. А так оно и будет.

Гейл потрогала конверт и вспомнила день, когда отец внес залог и выкупил ее из полиции. Каким он казался ранимым и гордым, возвращаясь в Коннектикут. И мать, которая ни словом не упомянула про тот случай, лишь радовалась, что дочь во время учебы в колледже приезжала на выходные домой. Это случилось целую вечность назад. Родители были хорошими людьми. Теперь Гейл жалела, что не была с ними близка.

— Я могу связаться с властями, — промолвил Мэл, — обсудить твое возвращение в тюрьму и попытаться договориться о твоем освобождении с учетом отбытого срока.

— Нет.

— Но мой долг — сказать тебе об этом.

— Забудь, что ты мой адвокат. Просто друг.

— И как друг говорю тебе: оставайся на свободе.

— Хорошо.

— А это значит, что тебе необходимо скорее избавиться от компаньонки. С ней опасно.

— Как ты можешь так говорить? Ты ее совершенно не знаешь.

— Сужу по ее настрою.

— У каждого свой настрой. Она в бешенстве. Ты не поверишь, что с ней сделали.

— Вот и присяжные не поверят. Избавляйся от нее.

— Это не так просто.

Адвокат вздохнул и посмотрел на Гейл:

— Для тебя все непросто. Слушай, Гейл, я не хочу, чтобы тебя опять засадили.

— Я тоже не хочу.

— Завтра принесут документы. Забирай водительские права и уезжай подальше. Устраивайся на работу, заводи семью. Ты это заслужила. Отсидела свое. Беги.

— Я не способна на нее наплевать.

— Чем ты ей обязана? Ничем! Сделала ей доброе дело. Теперь пора позаботиться о себе. Послушай, Гейл, у тебя есть знакомые, друзья. Они готовы тебе помочь. Все знают, что ты заслужила жизнь. Отсидела больше, чем положено. Уходи. Живи своей жизнью. Неужели не способна? — Мэл провел ладонью по седым волнистым волосам. — Присмотрись к ней. Она снова угодит за решетку. Могу предсказать это прямо сейчас. И что будет, если в момент ареста ты окажешься рядом с ней?

— Я не стану уходить без нее, — заявила Гейл. — Эта девушка буквально вытащила меня из тюрьмы. — Она с удовольствием вдыхала давно забытый запах старого дерева и мебельной политуры.

— Гейл, твои отец и мать просили меня позаботиться о тебе, когда ты выйдешь на свободу. Тебе с ней не по дороге. Она подведет тебя под арест.

— Я не могу бросить ее.

— При чем тут бросить? Так будет лучше для вас обеих. Она поймет, когда ты ей объяснишь. В конце концов, она же служит в полиции.

— Служила.

— Коп всегда коп.

— Только не в данном случае.

— Почему?

— Изменилось все, во что она верила.

— Это случилось со всеми, кого я знаю, — улыбнулся адвокат.

— Слышал что-нибудь о Томе?

— Меняешь тему разговора?

— И да, и нет.

— Не слышал. И никто не слышал. Но от него тебе тоже следует держаться подальше.

— Просто любопытствую.

— По слухам, он где-то на Среднем Западе. Наверное, делает то, что я советовал тебе: живет своей жизнью.

— Потребуется время, чтобы я приспособилась.

— Знаю, знаю. Поверь мне, Гейл, я тебя понимаю. Однако самое безопасное для тебя — поселиться подальше отсюда, получить работу, обзавестись друзьями и вести обычную жизнь. Приспособишься. Самое главное, чтобы тебя не нашли и не упекли обратно. Поэтому тем более важно, чтобы вы с ней расстались.

Гейл наклонилась к Мэлу:

— Не могу. Более того, не буду. Во всяком случае, не теперь. — Она сознавала, что адвокат прав, ее саму мучили сомнения. Но это было важнее сомнений — речь шла о верности. Гейл не собиралась бросать Дайану в опасности в Нью-Йорке. Или где-нибудь еще. Она должна помочь ей.

Девушка появилась на пороге и молчала, ожидая, пока кто-нибудь не заговорит. Гейл и Мэл сидели и смотрели на нее.

— Что не будешь? — наконец не выдержала она.

— Мэл советует нам разделиться, и пусть каждая идет своей дорогой.

— Вероятно, он прав. — Дайана пристально, оценивающе посмотрела на адвоката.

— Ты этого хочешь? — спросила Гейл, почувствовав, как в глубине души шевельнулась надежда. Но испытала облегчение, когда девушка покачала головой. Не хочет!

— Мне требуется человек, который бы прикрывал спину. И тебе тоже. — Дайана покосилась на Мэла.

Гейл тоже перевела на него взгляд. Адвокат уставился в потолок и произнес:

— Я пытался сделать лучше. Для вас обеих.

Глава десятая

Дайана с трудом заставила себя отвести взгляд и не смотреть в изумлении, как Мэл проталкивается впереди нее к поездам, увертывается от людей, разворачивая плечи то вправо, то влево, и ухитряется разминуться со встречными буквально в миллиметре. Гейл шла следом за ней, держась так близко, что дважды наступала на пятки, но Дайана была настолько поражена этим плаванием по морю человеческих существ, что даже не обернулась. Невероятно! В одном этом здании находилось больше людей, чем во всем Болтоне. А сколько полицейских? Она ощущала себя, как никогда, незащищенной и уязвимой. Каждое мгновение ожидала нападения со стороны — захват, арест, наручники.

На вокзале Пен-стейшн пахло, как в шапито. Дайана заметила в коридоре лоток с поп-корном. Июльский зной. Здание, вероятно, охлаждали кондиционеры — при таком количестве народа судить было трудно, — однако Дайана чувствовала, что у нее по шее побежали тоненькие струйки пота. Но не была уверена, что причиной тому жара. Она повернулась к Гейл и едва узнала ее — настолько непривычными были их новые прически и цвет волос, косметика. Словно и не Гейл, но кто-то гораздо лучше. Черные полотняные слаксы и черная удлиненная блузка на бретельках с голубым с золотом африканским рисунком подчеркивали стройную фигуру. Черные кожаные сапоги до икр на молниях скрывали рану на ноге и поддерживали забинтованную лодыжку. Дайана вновь посмотрела на сокамерницу, стараясь убедить себя, что их невозможно узнать. А если бы еще выражение ее лица было таким же, как у Гейл… Ни намека на отчаяние. Лицо как у всех пассажиров, чья единственная забота — сесть вовремя в свой поезд.

По сторонам коридора мелькали магазинчики, на витринах выложено множество всякого товара: миниатюрные зеленые статуи Свободы, накладки на ногти с надписью «Я люблю Нью-Йорк», галстуки, кофейные чашки, маленькие желтые такси, книги, обувь, блестящие черные рубашки с ярким оранжевым изображением пламени на груди и на рукавах, рубашки столичных полицейских, шорты команды «Янки», члены команды «Никерброкеров», куртки команды «Джайантс». В нос Дайане ударили разнообразные запахи — сувлакии,[29] благородный хлебный аромат рогаликов, пряно-чесночный масляно-бурлящий жареной картошки. Она старалась казаться спокойной, собранной, хотя на самом деле очень волновалась, а от исходящих из ресторанов и деликатесных магазинчиков запахов ее рот наполнился слюной. Деликатесный магазин. Ей нравились сами слова — в детстве она не знала таких. А сейчас казалось забавным произносить — пусть думают, что и она понимает толк в жизни. И гораздо больше, чем на самом деле, поскольку ей выпало несчастье родиться в городе, где работало всего одно заведение общепита — «Корнер кофе кап», место сборища всяких чудаков и сплетников, где посетителей обслуживали у стойки, ведь за столик садиться было бесполезно. А тем, кому уж очень захотелось посидеть, приходилось ждать три тысячи лет, пока подходила Донна с гримасой, свидетельствующей о том, каких от нее потребуется усилий принести из кухни пару гамбургеров.

Дайана шла дальше, словно в мире царила гармония, а сама чувствовала, что мысли выходят у нее из-под контроля и она стремительно несется в пространство хаоса, которое ее сильно раздражало, когда она туда попадала, — напрасная трата энергии и эмоций: все грохочет, бьется о стенки черепа, обрывки памяти, обрывки ощущений и чего-то такого, чего раньше ни разу не видела, и все-таки это возникало в образах, клочках фраз, а в итоге ни во что не складывалось и оставалась лишь пустота. Ноль. Дайана пыталась сосредоточиться, но боялась и понимала, что причина всего — страх. Думай о чем-нибудь другом, но не о том, что происходит здесь и сейчас, утихни, забудь, что ты сбежала из тюрьмы, идешь по нью-йоркскому вокзалу и открыта всем взглядам, как может быть открыто обнаженное тело. Беглянка! Нельзя, чтобы у тебя был такой вид и такая энергетика.

Мэл шел очень быстро, как все, и Дайане приходилось прилагать усилия, чтобы не отстать и не потеряться в толпе пассажиров. Она ощущала Гейл у себя за спиной.

Преступники и сбежавшие из тюрьмы излучают некие колебания, и находятся полицейские, которые способны улавливать их, словно приемник, настроенный на волну криминального радио. Им даже не требуется смотреть на внешность. Если преступник попадает в поле зрения обладающего таким даром полицейского, ему конец. Он попался. Коп его вычислит сразу. Поэтому Дайана старалась мыслить, как отправляющаяся в поездку туристка, унять внутреннюю дрожь и беспокойство, не позволить им вылиться наружу и накликать на нее беду. Но напряжение путало ее мысли; это напомнило ей случай, когда брат Кевин попал ракетой в четвертинку арбуза, которую она только-только начала есть. Дайана наблюдала за запуском ракеты, сидя на тротуаре, и откусывала первые восхитительные кусочки, и сок тек по ее подбородку. Вдруг бутылка из-под «Орандж краш», которую он использовал в качестве направляющей для ракеты, опрокинулась, и снаряд зигзагом полетел в ее сторону. Прежде чем Дайана успела пошевелиться, ракета угодила в арбуз и забрызгала красной мякотью и черными косточками ее и все вокруг. Вот что произойдет с ее мозгами, если она не окажется в безопасном месте, и как можно быстрее. Беда в том, что Дайана не представляла, где оно, безопасное место, и как туда добраться.

Кто-то сильно толкнул ее, откинул к стене. Дайана хотела повернуться к наглецу, но Гейл схватила ее за руку:

— Не обращай внимания. Иди за Мэлом.

И она пошла. Спокойно, обуздав свой нрав. Демонстрируя окружающим, будто знает, что делает, и, заставляя себя думать о чем угодно, только не о том, что делала. Сейчас не время.

Они прошли мимо пожилой женщины с тележкой, в которой та везла покупки — дюжину пакетов из продовольственного магазина. Пакеты свешивались по бокам и были привязаны к ручкам. Женщина переваливалась с боку на бок, ее лодыжки были толще колен, на голове бирюзовая лента. Поверх всех своих богатств она положила кипу журналов «Образ жизни Марты Стюарт». Дайана хмыкнула, но мгновенно опустила голову, чтобы кто-нибудь не подумал, что ей смешно. Она одернула себя и подняла взгляд — навстречу шагали два городских патрульных. Прямо на нее. Синие мундиры направлялись к ней, Мэлу и Гейл. Адреналин хлынул ей в кровь, закололо кожу на подушечках пальцев, потребовались невероятные усилия, чтобы просто дышать. Дайана откинула голову назад и снова попыталась усмехнуться, но звук получился такой, будто она подавилась. Она больше не притворялась и сосредоточила все внимание на спине Мэла, который приближался к полицейским. Интересно, сколько раз она сама, когда ходила в форме, производила на людей такое же впечатление? Не на обычных людей — на преступников. Что тогда сказал брат, когда она поймала его на заднем дворе за чтением Эдгара Кейси? «От кармы никуда не денешься». «Может, тебе лучше зваться Эдгаром Наткейсом?»[30] — предложила Дайана. Брат улыбнулся. От кармы никуда не денешься…

Полицейские двигались на нее, в форме, в портупеях. Они беседовали и не смотрели по сторонам. Вдруг тот, что повыше, пристально взглянул на Дайану. И хотя она старалась не встретиться с ним глазами, это все же произошло, и она неотрывно смотрела на него, надеясь лишь, что он решит, будто приглянулся девчонке, вот она и таращится на него. По его лицу трудно было судить — он просто смотрел на Дайану так, как она много раз смотрела на других. Взглядом, предназначенным для штатских, которые ничего не понимают и никогда не поймут, взглядом, возводящим стену между полицейским и любым человеком, кто не служит копом. Дайана смотрела, и он смотрел, и время точно замедлило бег. Она заметила, как стучали его каблуки по грязному полу, как морщились брюки в такт шагу, как он властно размахивал руками, заметила характерный жест, который выдает тайного агента, если только он не приложил все силы, чтобы от него избавиться: правая рука описывала широкие дуги вокруг револьвера сорок пятого калибра в кобуре на бедре. Это входит в привычку — рука действует так, чтобы не задеть оружие. Жест заметен, даже когда человек в штатском, а окружающие считают, что видят проявление чванливой полицейской манеры держаться. Но этот коп был в форме и пристально смотрел на нее, а Дайана не могла отвести глаз, напустить на себя какой угодно вид, только бы он не уловил ее полного, всепоглощающего страха. У нее задрожали колени, она сделала неверный шаг, и в этот момент Мэл обернулся, взял ее под руку, широко улыбнулся и показал куда-то вперед:

— Да вот же они!

Дайана позволила увлечь себя в море людей, подальше от полицейского. Их нагнала Гейл, подхватила сокамерницу с другой стороны, и они вдвоем увели ее от опасности.

Она шла между ними, пока спутники не принудили ее остановиться, и все трое принялись изучать огромное черное электронное табло с чехардой надписей: номерами поездов, временем отправления и пунктами назначения. Затем Дайану вновь заставили идти, и она не помнила, как оказалась на приподнятой бетонной платформе и, вдыхая запах электричества — здесь было столько электричества, что оно действительно пахло, — смотрела на крепкие стальные рельсы внизу.

Мэл выпустил ее руку, притянул к себе Гейл и крепко, от всего сердца, обнял. Дайана наблюдала за ними — глубина отношений между этими людьми вызвала в ней ощущение, будто она в пустыне видит оазис. Но как бы ей ни хотелось пить, рассудочной частью сознания она понимает, что оазис — мираж.

Мэл разомкнул объятия, Гейл смахнула слезы с глаз и направилась к тяжелой двери поезда «Амтрэк».[31] Дайана, сама не зная почему, смущенно отвернулась и протянула адвокату руку. Он ответил на рукопожатие, а затем тепло и нежно обнял. Дайана положила голову ему на плечо, подумав: странно, ей двадцать четыре года, а она впервые прикоснулась к костюму в полоску. Ткань оказалась шершавой, но в меру. Дайана так и не поняла, какое чувство вызывает в ней объятие человека, с которым она познакомилась вчера. Почему он это сделал: из вежливости, чтобы она не почувствовала себя брошенной, или из уважения и благодарности за то, что она помогла Гейл?

— Если до этого дойдет… — К платформе подавали состав, локомотив нещадно гудел, и чтобы она расслышала слова, Мэл приблизил губы к ее уху. — Если до этого дойдет, поступи как должно. Она достаточно настрадалась. Почувствуешь, что попалась, не тащи ее за собой. — Адвокат отступил, взял Дайану за плечи и заглянул в лицо. В его взгляде не было никакой угрозы. Никакой просьбы. Он лишь констатировал, как, по его мнению, она должна поступить.

Дайана кивнула, прикидывая, как ему объяснить, что отныне они с Гейл напарницы. Как в полиции, когда от напарника зависит жизнь или смерть. Эта связь образовалась в тот момент, когда они вдвоем вышли за пределы спирального барьера безопасности.

Дайана потянулась к уху адвоката и прошептала:

— Я не попадусь.

На ступеньке вагона она обернулась. Мэл смотрел в ее сторону и грустно улыбался. Дайана прошла в коридор. Удивительно: она питала к этому человеку уважение. А приведись встретиться с ним при иных обстоятельствах, до ее ужасного испытания, и узнай, что он сделал нечто подобное, что только что сделал для них с Гейл, она бы его арестовала. А теперь все перевернулось — она не могла отличить правого от левого, низа от верха. Ничего не понимала.

В вагоне Гейл закрыла за собой дверь в спальное купе и поставила зеленый чемодан на колесиках с убирающейся ручкой. Привалилась к двери, тяжело вздохнула и огляделась.

— Опять невыносимо маленькое помещение. Когда я получу достаточно пространства?

— Когда попадем в Техас. Он славится своими просторами.

Перегородки купе были отделаны бежевым пластиком. Дайана постучала по стенке пальцем. Гейл нахмурилась:

— В билете указано Чикаго. Вот куда мы едем.

— Да. Сойдем в Чикаго, встретимся с твоими друзьями, получим новые документы и возьмем билеты до Техаса.

— Дайана!

— Мне надо в Техас, подружка.

— Давай сначала выберемся из Нью-Йорка.

— Заметано.

— Единственная причина, по которой ты хочешь оказаться в Техасе, — извращенное желание либо быть убитой, либо опять попасться и оказаться за решеткой.

Дайана села на узкую полку и приподняла шторку на большом стеклянном окне. На соседнем пути стоял состав. Она опустила шторку.

— Извини за то, что там произошло.

Гейл удивленно посмотрела на нее.

— Я чуть не облажалась, — объяснила Дайана. — Те копы. Ужасно перетрусила.

— А мне показалось, ты хочешь пригласить их с нами, — рассмеялась Гейл, но, заметив, как смутилась Дайана, осеклась. — Не думай об этом.

— Не могу. Это меня тревожит. Я вела себя глупо, потеряла над собой контроль. Надо брать себя в руки.

— Считай, что ничего необычного не происходит. Мы путешествуем. Как все остальные пассажиры поезда. Вполне нормальная ситуация.

— То, что является нормальным для тебя, ненормально для меня.

— У нас есть время остыть, точнее, появится через несколько минут. Скорее бы поехать. Мне будет намного спокойнее, когда мы покинем вокзал.

— Вот чего я боюсь: существуют полицейские, которые настроены на волну правонарушителей. Стоит одной из нас послать им не ту волну, их антенны немедленно поднимутся, и мы мгновенно окажемся в наручниках.

— Не посылай им не ту волну.

— А ты знаешь, как это сделать? Я привыкла воспринимать, а не передавать.

— Не посылай ничего. Мысленно помести себя в иное место. А тут не показывайся. — Гейл давала советы с серьезным видом, но на самом деле просто старалась успокоить Дайану — слишком та распсиховалась.

— Многие копы не подозревают об этом, другие не верят, однако пользуются этим даром и прислушиваются к интуиции.

— А ты?

— Благодаря ей я и оказалась на вокзале.

— На твоем месте я бы продолжала к ней прислушиваться.

— Интуиция советует мне ехать в Техас.

— Посоветуйся с ней еще раз.

— Я серьезно, Гейл. Абсолютно серьезно. Ты не понимаешь.

Гейл встала и посмотрела ей в лицо:

— Я-то понимаю. Это ты не понимаешь. Тебе когда-нибудь приходилось скрываться от полиции? — Она помолчала. — Полагаю, что нет. Кое-что в этой ситуации допустимо, но есть такие вещи, о которых даже нельзя помышлять. Что важно для розыска преступников?

— Исследование их поведения. Как правило, они после побега направляются домой.

— В таком случае почему тебе пришла в голову мысль двигаться в том же направлении?

— Я должна.

— Прислушайся к тому, что сама говоришь. Обдумай все хорошенько. Ничего ты не должна.

— Меня несправедливо засадили за решетку.

— А почему ты уверена, что с тобой не проделают тот же трюк?

Дайана молча теребила шнурки на ботинках. Гейл права: если представится возможность, негодяи не задумываясь разделаются с ней. Она ответила едва слышно, но в ее голосе звучала решимость.

— Меня не поймают, со мной ничего не сделают.

— Неужели ты думаешь, что я хоть на миг поверила, что меня арестуют и приговорят к семидесяти двум годам заключения? — Гейл покачала головой. — Я считала себя умнее всех. А власти — кучкой отращивающих себе задницы придурков. А твоя ситуация такова, что у тебя гораздо больше шансов попасться.

Дайана вздохнула:

— Не могу с тобой согласиться. Я просто должна сделать это.

— Ты рассуждаешь как ненормальная.

— Слушай, давай прекратим этот разговор. — В голосе Дайаны Гейл уловила раздражение. — Делай, как тебе лучше, а мне позволь поступать, как я считаю нужным, чтобы жить в мире с собой. Все очень просто.

— Я не сказала: «ненормальная». Я сказала: «как ненормальная». Ты слишком умна, чтобы совершить подобную глупость. Ну-ка, что здесь такое? — Она открыла дверь в крохотный туалет в углу и мрачно уставилась внутрь. Затем продолжила как ни в чем не бывало: — Я надеялась, что в моей жизни больше не будет унитазов из нержавеющей стали. Хорошо, хоть обошлось без фонтанчика.

Дайана поставила ноги на чемодан, который ничем не отличался от чемодана Гейл. Что эта Гейл понимает? Она справится и без нее.

— Проехали, — угрюмо промолвила Дайана.

Гейл села напротив и провела ладонями по обивке полки.

— Не могу привыкнуть сидеть на мягком.

— Пройдет немного времени — привыкнешь.

— Тебе-то откуда знать? — Гейл смягчила улыбкой резкость слов. — Ты столько не сидела, сколько я.

— Трех минут вполне достаточно, — парировала Дайана. — Достаточно того, что тебя втащили в тюремные ворота. — Она подняла и опустила шторку окна. — Достаточно одной мысли об этом.

Гейл снова улыбнулась. Отлично. Поезд дернулся, отошел от перрона и, слегка раскачиваясь, понесся сквозь тьму.

— Ну наконец. — Она потянулась через голову спутницы и открыла шторку.

Они ехали. Гейл опять опустилась на сиденье и протянула поднятую ладонью вверх руку Дайане, та хлопнула по ладони Гейл и громко рассмеялась.

Дайана оглядела купе и заметила:

— Теперь главный вопрос в том, кто займет нижнюю полку.

Гейл открыла дверь в вагон-ресторан и обвела взглядом салон. Всего один клиент потягивал кофе и читал «Уолл-стрит джорнал». Хорошо.

Дайана, казалось, хорошо представляла, где ей хотелось бы сидеть, и повела Гейл к последнему столику в противоположном углу вагона рядом с дверью. Она устроилась спиной к стене, Гейл села напротив у широкого окна.

— Разве ты не хочешь сидеть так, чтобы смотреть в окно? — спросила Гейл.

— Нет, — спокойно ответила Дайана. — Я хочу сидеть так, чтобы видеть все внутри и в случае необходимости быстро выскочить в дверь. А ты, пожалуйста, наслаждайся видами. Я буду начеку.

— Смотри не перестарайся, чтобы кто-нибудь не понял, что ты начеку. Мы здесь в безопасности. Расслабься.

Дайана откинулась назад и взяла меню. Гейл наблюдала за ней.

— Ты при… — начала она.

— Хочешь спросить, при оружии ли я, — подсказала Дайана. — Да. Кому-то же из нас надо иметь при себе пистолет.

— Никому не надо. Без него безопаснее.

— Неправда.

— Нам надо об этом поговорить.

— Только не здесь.

Гейл хотела подняться и уйти в свой вагон, однако решила остаться. Им ни к чему раздоры. Они с Дайаной нуждались друг в друге, по крайней мере в ближайшее время. Самое главное, что Дайана хорошо понимала образ мыслей полицейских, как копы могут себя повести в различных ситуациях и где таятся подвохи. Гейл не нравилось, что Дайана носила оружие, однако она испытывала нечто вроде облегчения, словно та являлась ее защитником. Гейл обидел выговор, она отвернулась и стала молча смотреть в окно. Поезд направлялся на север и катил вдоль Гудзона. Смотреть в окно… То, что могут делать обыкновенные пассажиры. Любоваться красотами широкой реки и пышной зеленью спускающихся к воде берегов. До того как Гейл посадили за решетку, она воспринимала все это как должное. А теперь испытала такое потрясение, что чуть не расплакалась.

Дайана изучала меню, и оно произвело на нее сильное впечатление: омлет, свежая спаржа, волованы с копченым лососем, мелко нарубленная отварная маринованная солонина домашнего приготовления со слегка обжаренными яйцами и горячие тосты. Гейл тоже поразил выбор: пицца, ореховое масло, джем. Она сомневалась, что сумеет на чем-нибудь остановиться.

— Ты знаешь, что такое волованы? — Дайана посмотрела на нее поверх меню.

— Это шутка?

— Нет. Вопрос. Ни о чем подобном не слышала.

— Корзиночки из теста. Очень тонкого. Легкого. Хрустящего. Вроде того, что в пахлаве.

— А это еще что такое?

— Понимаю, на что ты нацелилась. Возьми, не пожалеешь.

— Но все-таки, что такое волованы?

— Могу сказать тебе только, на что они не похожи. Они не похожи на тортилью. — Гейл прилагала усилия, чтобы помириться.

— Ха-ха! Значит, как слоеный пирожок?

— Да. Пирожок из нежнейших слоев. Очень рассыпчатый. Вкусный.

— Тебя кормили этим в тюремной столовой?

— Неостроумно. Помню с тех пор, как была маленькой.

Дайана наблюдала, как Гейл взяла белую салфетку со стоящей на белой скатерти белой тарелки. Ее руки слегка дрожали. Столовые приборы поблескивали в лучах утреннего солнца, льющихся в широкое вагонное окно. Поезд набрал скорость, и катящийся по рельсам вагон потряхивало. Дайана снова посмотрела на Гейл. Та опустила голову и прижала салфетку к груди.

— Гейл, — едва слышно проговорила Дайана. — Ты здорова?

Гейл положила салфетку на колени и ответила:

— Да. Со мной все в порядке.

— А что это было?

Гейл рассмеялась и пожала плечами:

— Здесь все так… так цивилизованно. — Она пригубила воду из стоявшего перед ней бокала, в котором плавали кубики льда. — Ты же помнишь, как было там. Как было ужасно, хотя ты провела там совсем немного времени.

Дайана кивнула и сжалась от нахлынувших воспоминаний.

— Я попала в тюрьму — только вдумайся в это, — когда тебе было шесть лет.

Дайана откинулась назад. Невозможно поверить. Невероятно. С тех пор как ей было шесть лет, прошла целая вечность. Она мало что помнила, лишь то, что в тот год приезжал дядя Джон и возил ее с братом Кевином в национальный парк «Карлсбадские пещеры», где они видели сотни и сотни летучих мышей, на закате вылетавших из пещер. Затем он взял их к себе, на свое маленькое ранчо неподалеку от Луббока, удивительно плоское, Богом забытое место. Но у дяди были три лошади, и он разрешил Дайане с братом кататься на двух наиболее смирных, и это было самое забавное развлечение в ее жизни. Сердце Дайаны чуть не разбилось, когда он упаковал их сумки и целый день вез на машине обратно в восточный Техас к матери. Она влюбилась в Сильви, небольшую кобылку, на которой каталась две недели, и меньше всего хотела возвращаться к тому, что ждало ее дома.

Когда они приехали, мать выглядела иначе — лицо не распухшее и пунцовое, как часто случалось раньше, и от нее пахло мятой, а не мартини. Она улыбнулась детям, и в этом было что-то пугающее. Даже Кевин обнял ее, хотя Дайана не сомневалась, что он не верил происходящему. Мать несколько секунд прижимала дочь к себе, затем обняла дядю Джона, поблагодарила за все, что тот для них сделал, и пригласила выпить чаю со льдом. Он согласился, но оставался в их доме ровно столько, чтобы сказать ей, как она хорошо выглядит и он надеется, теперь все пойдет к лучшему. А затем сел в свой «джи-эм-си»[32] и укатил в сторону шоссе.

Вечером брате сестрой сидели на заднем дворе под любимой сосной, и Дайана сказала, что мать не похожа на себя.

— Трезвая, — усмехнулся он, но в его голосе прозвучали злые нотки. — Побывала на реабилитации.

— Что такое реабилитация?

— Место, где бросают пить и употреблять наркотики. Эх ты, салага!

— Я не салага! — Кевин всегда обзывал ее этим словом и с трех лет оно превратилось в прозвище. — Надолго бросают?

— Иногда навсегда. Помнишь моего друга Джорджа? Его отец находился на реабилитации почти четыре года назад и с тех пор спиртного в рот не берет. На него подействовало.

— А на маму?

— Будем надеяться, — ответил Кевин.

Сначала казалось, что действительно подействовало. Мать не пила, даже устроилась на работу в «Корнер кофе кап», убирала утром кровать и детям велела делать то же самое. И это единственное, что не нравилось Дайане в ее новой, трезвой маме, — она не любила каждый день застилать кровать. Это утомляло. Но она согласилась бы делать это по несколько раз за утро, если бы мама больше никогда не прикасалась к спиртному.

Мать продержалась шесть недель — по крайней мере Кевин так потом ей рассказывал. Вставая утром, заставляла себя взбивать подушку и разглаживать покрывало. А затем сорвалась.

Дайана тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Она не любила неприятные вторжения из прошлого. Гейл смотрела в окно.

— И после стольких лет… — пробормотала Дайана.

Гейл подскочила и уставилась на нее. Обе рассмеялись.

— Извини, — промолвила Дайана.

Гейл кивнула.

— О чем ты думала? Ясно, что не о завтраке.

— Ты научилась читать мои мысли?

— На мгновение показалось, ты вот-вот расплачешься.

— В самом деле?

— Да.

— Я вспомнила, что моя мать была долбаной алкоголичкой.

— Не грубовато ли о матери?

— Да. Но это правда.

— В тюрьме пользовались термином «алкоголезависимые». Так говорили адвокаты.

Дайана подняла голову.

— Ни за что бы не догадалась.

— Я иногда бывала на собраниях. Помогала чем могла.

— Что они за люди?

— Приятные. Борются со своей нелегкой ношей.

— Осужденные. Наркоманы. Запойные. Алкаши. Приятная компания.

— Если бы ты видела меня с моими приятельницами, когда мы учились в школе, ты бы решила, что мы вырастем наркоманками. Однако никто из нас не пристрастился к наркотикам.

Дайана, не соглашаясь, покачала головой. К ним подошел официант с блокнотом и избавил Гейл от продолжения спора. И так уже было высказано немало желчных слов. Наверное, расходились нервы, подумала Гейл. Дальше будет легче. Или Мэл прав и ей следует отшить эту девчонку?

— Ты в самом деле помнишь, что собой представляют волованы? — спросила Дайана.

Перед официантом она сменила тон на вежливо дружеский. Гейл кивнула.

— В таком случае принесите их мне.

— Мне тоже. — Гейл повернулась к официанту. Вот. Все не так трудно.

После завтрака они вернулись в свое купе.

Там Гейл чувствовала себя на удивление спокойно. Может, потому что поезд, отделяя их от остального мира, несся вперед, и она ехала в нем не по указке других, а по собственной воле. Совсем не то что сидеть в каком-нибудь якобы безопасном доме и ждать, что в дверь вот-вот ворвутся копы. Страх был, но в данный момент она приписывала его паранойе. Да и то сказать, опасность реальная, как эта молодая маньячка, что сидит напротив нее. Копы ворвались бы и в купе… если сели на поезд в Нью-Йорке. Хотя если бы сели, их бы уже арестовали. Не стоит волноваться, пока они не доедут до следующей станции. А Кливленд еще в нескольких часах пути. До тех пор можно выходить из купе, если захочется, пройтись по составу, посидеть в вагоне-ресторане. Но было в этом нечто пугающее. Гейл поняла, что в тюремной жизни существовало определенное удобство: не мучила проблема выбора, надо было только поступать, как приказывали. Отсутствие ответственности обеспечивало своеобразную свободу.

И в то же время душило. Странно: долгие годы она желала лишь одного — выйти на волю. Но вот обрела свободу — и почувствовала себя в заключении. Следовало делать выбор. Решать. Этот выбор влек за собой далеко идущие последствия. В тюрьме ей нечего было терять. Здесь она могла потерять свободу.

Дайана вытащила из-под рубашки пистолет и положила на полку рядом с подушкой.

— Поэтому тебе нравится свободная одежда?

Дайана в упор посмотрела на Гейл:

— Незачем пугать людей.

— Ты пугаешь меня. Попадемся с оружием — и получим новый срок. И это помимо того, что причитается за побег. И помимо того, что мы должны отсидеть по основному обвинению.

— Угу. — Дайана подняла голову и, подбоченившись, положила руку на бедро. Едва заметно кивнула. — Давай считать, у меня и так уже двадцатка плюс за побег не менее пяти плюс целое новое дело. Черт возьми! Долго же мне придется сидеть, если я попадусь! А что у тебя? Двенадцать плюс сколько-то за побег? Но я гарантирую, за пистолет ты ничего не схлопочешь. Это мой пистолет, и ты уговаривала меня выбросить оружие. Договорились?

— Утешила, — усмехнулась Гейл.

— Давай на этом сойдемся, подружка. — Дайана достала пистолет, положила в чемодан и закрыла на молнию. — Так тебе больше нравится?

Гейл промолчала.

— Нас с тобой откровенно подставили и держали за решеткой. Следовательно, и мы можем выкручиваться как угодно, чтобы нас не поймали.

— Только никакого насилия. Пусть меня лучше поймают, прежде чем я совершу жестокий поступок.

— Как знаешь, — пробормотала Дайана.

— Нам надо заключить своего рода соглашение.

— Даю тебе слово, тебе не придется совершать насилия.

— Придется, если ты воспользуешься пистолетом.

— Не собираюсь. Я знаю, как с ним обращаться.

— Не зарекайся.

— Я не выброшу оружие. И покончим на этом.

Нет смысла спорить. Гейл отвернулась и стала смотреть в большое вагонное окно. Вот промелькнул плакат: «Добро пожаловать в Пенсильванию!» Америка начинается здесь, словно штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси не существовало. Будто Пенсильвания являлась началом и концом всего. Рай «дровосеков».[33] Здесь, в Алленвуде,[34] Том просидел семь лет своего срока. Гейл задумалась: где он, чем занимается, кроме того, что не хочет с ней знаться? Его освободили более двух лет назад. Наверняка подцепил кого-нибудь, кто ему стирает, готовит еду, открывает почту и прыгает в кровать, когда ему приспичит — а это случается часто. Для самой Гейл секса теперь не существовало. С ней это было так давно. Но она не сомневалась, что любовь — это замечательно. Если только заниматься ею с идеальным мужчиной в идеальном месте. После стольких лет воздержания Гейл не собиралась ложиться в кусты с первым встречным, которому пришло в голову перепихнуться. Видимо, частично из страха, что она больше не привлекательна, ее пора миновала, она больше не юная цыпочка, наоборот, старуха, песок сыплется, и на нее уже никто не позарится. Гейл посмеялась над собой. Всегда найдется такой, кто позарится. Вопрос в том, способный или нет. За окном катились плоские зеленые равнины Пенсильвании. Свобода — это только слово… Гейл понимала: рано или поздно ей придется об этом задуматься. В горячке побега и физического напряжения она не задавалась вопросом, куда стремится, чем будет заниматься. Сейчас она все еще бежала, но нельзя бежать вечно. Надо думать о будущем — как распорядиться своей жизнью. И главным образом о том, как вести себя в непростом положении беглянки. Выбор простой: либо постоянно скрываться, пока ее не поймают и не водворят обратно в тюрьму, либо снова стать членом общества, законопослушной гражданкой. Обрести новую личность, достать документы, устроиться на приличную работу. Может, даже завести семью. Гейл читала о женщинах, которые рожали детей, когда им было за сорок, даже за пятьдесят. Она ведь не такая уж и старая? Могла бы… Она одернула себя, не решаясь надеяться. Вспомнить хотя бы Сару Джейн Олсон. Она находилась в бегах двадцать четыре года, и все считали ее законопослушной гражданкой. Но однажды, когда она ехала в мини-вэне по пригородам Сент-Пола, ее арестовали. Конец свободе. В «Нью-Йорк таймс» появился заголовок, который Гейл помнила до сих пор: «Неужели эта заботливая мамаша — бывшая террористка?»

А если она, как предрекал Мэл, сумеет устроить нормальную жизнь, заведет детей, станет их нежно растить, выдержит суматоху семейного существования и доживет до того дня, когда старший сын окончит школу, но по дороге на выпускную церемонию ее арестуют и опять посадят за решетку? Что надо от нее властям? Что они готовы у нее отнять? Все, что сумеют, украдут каждую минуту ее существования, и лишь только потому, что имеют силу. Не проще ли оставаться вне закона, находиться постоянно в бегах и не пытаться вести нормальное существование? Гейл не испытывала уверенности, что стремится к нему, даже если бы были возможности. Когда она вспоминала детство в своей более чем нормальной семье и родителей, которых любила, а с годами научилась уважать такими, какими они были (после ее заключения их политические взгляды стали значительно глубже), когда она вспоминала былую жизнь в их пригороде, то сильно сомневалась, что захотела бы вернуть ее. Она была бы такой же удушающей, как тюрьма. А в некоторых отношениях даже коварнее.

Дайана закрыла глаза, и веки Гейл тоже стали сдаваться усталости, силам тяготения и бог знает чему еще; она почувствовала, как тело окутывает теплый туманный покров сонливости. В тюрьме Гейл этого не понимала, но здесь ей стало ясно, что за решеткой она по-настоящему не отдыхала. Спала — да, лежала с закрытыми глазами, даже видела сны, но настоящего отдыха не было. Не попадала в то место, где происходило обновление и подзарядка. Гейл вздохнула: «Господи, как хорошо!» — и задремала.

Она проснулась от того, что хлопнула дверь купе, открыла глаза и не могла сообразить, что происходит, пока не узнала в темноволосой, коротко подстриженной девушке Дайану. Она казалась испуганной, Стояла, прижавшись спиной к двери, сжимая в руке газету «Нью-Йорк пост».

— Ты не поверишь! — Она подала ей газету.

Они были на первой полосе, рядышком. Две ужасные тюремные фотографии из их дел, под подбородками номера. Ниже — заголовок черным жирным шрифтом:

ДВЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В БЕГАХ

Перебежчица из бывших полицейских и бывшая революционерка совершили дерзкий побег из тюрьмы

Гейл не сводила глаз с газеты и благодарила судьбу, что журналисты сумели раздобыть ее фотографию почти двадцатилетней давности. Ее глаза горели дерзким презрением, волосы бурно завивались и рассыпались по худеньким плечам. Она посмотрела на свое отражение в зеркале на двери купе. Ничего похожего на снимок в газете. Если в ней и осталось какое-то презрение, то она испытывала его лишь в тех случаях, когда позволяла себе, да и то умела скрывать. Глаза сделались спокойными. Буйство кудрей покорилось прическе. Если она наденет деловой костюм, то сойдет за юриста, биржевого брокера или исполнительного директора. Отвратительно, но полезно.

Дайане повезло меньше — ее фотография была сделана всего несколько месяцев назад. Но прическа и цвет волос многое изменили. Гейл решила, что не всякий патрульный узнает ее, если только она не повесит на себя пистолет и не примется размахивать им перед носом каждого встречного. Она выглядела довольно хиппово, но стильно.

— Ты читала?

— Нет! — фыркнула Дайана. — Увидела, что кто-то оставил на столе в вагоне-ресторане, и взяла.

Гейл развернула газету. Там оказалась фотография тюрьмы Сандаун, которая выглядела как замок мазохистов. И еще одна фотография Гейл вместе с другими заключенными, ее, как она вспомнила, сделали, когда действовала программа ликвидации безграмотности, а федералы стремились продвигать все замечательные программы реабилитации преступников, которые сами же предлагали. Это было связано с перспективой финансирования на следующий год. Гейл взглянула еще раз на старую фотографию и немного успокоилась: по тому, что напечатала газета, ни ее, ни Дайану узнать не сумеют.

— Недоумки! — воскликнула Гейл. — Кретины! Это все Джонсон. Готова спорить, он.

— Что такое? Ради Бога, объясни! — не выдержала Дайана.

— Журналист ссылается на работающий в тюрьме неназванный источник, который утверждает, будто несколько месяцев ему было очевидно, что я готовлю побег и принудила бежать тебя.

— И что из того? — улыбнулась Дайана. — Почему ты считаешь их настолько глупыми?

— А ты бы работала в тюрьме, если бы имела возможность получить другую работу? Какую угодно?

Дайана устроилась на небольшом сиденье рядом с Гейл и прочитала статью.

— Не исключено, что это даже нам на руку. Если они действительно так считают, то должны предположить, что я вскоре от тебя сбегу или мы уже расстались.

— Самое умное для нас изображать мать и дочь.

— С меня довольно собственной матери — боюсь, не справлюсь.

— Притворись.

— Слушай, давай останемся подругами, а не родственницами. Кроме того, ты не выглядишь достаточно в возрасте, чтобы сойти за мою мать.

— Тюрьма законсервировала. Чистоплотная жизнь, постоянный распорядок. Выглядишь молодой, даже если чувствуешь себя мафусаиловым деревом. Вроде того, что растет в Калифорнии. Иногда в тюрьме я ощущала себя именно так — укоренившейся и растущей там тысячи лет.

— Мама не пойдет, — решительно заявила Дайана.

— Почему?

— Это слово оставляет дурной привкус на моем языке.

— Ты говоришь о ней, точно она монстр.

— Она и была монстром. Своего рода.

— Она была больна, Дайана.

— Откуда тебе знать? Ты ее ни разу не видела.

— Зато видела много таких, как она. И могу сказать тебе вот что: ты должна простить ее и жить дальше. Конечно, мы не слишком хорошо друг друга знаем, но мне кажется, в тебе слишком много злости. Я понимаю, что значит…

— Может, понимаешь, а может, и нет.

— Понимаю, что значит носить в душе столько злости. Она съедает тебя. Тебе следует избавиться от нее.

— Научишь, как это сделать?

— Тебе придется решать самой.

— Ладно, на досуге подумаю. Что там пишут еще?

Гейл пробежала глазами статью до конца.

— Самые разыскиваемые в Америке. На этой неделе полиция охотится за нами больше, чем за кем-либо иным.

— Черт бы их побрал!

— И еще Интернет. Наши фотографии поместили в Интернете, а я даже не представляю, что это за штуковина.

— Не парься. — Дайана ходила из стороны в сторону — три шага туда, три шага сюда — и чуть не натыкалась на стены. — Просто наши лица увидит множество людей. Мы спеклись.

— Ничего подобного. Не надо так говорить. И, пожалуйста, сядь. Надо просто шевелить мозгами. Наша внешность отличается от того, что изображено на фотографиях. Документы вполне солидные. У Мэла хорошие связи. Самые лучшие.

— Что еще? — Дайана снова села с ней рядом и посмотрела на газету.

— Похоже, им не удалось заполучить комментарии родственников. Дальше говорится, будто ты объявила себя невиновной. А я больше не признаю насилия.

— Замечательно! — Дайана оперлась локтем о колено и уронила на руку голову так, чтобы Гейл не могла видеть выражения ее лица. — Что, так оно и есть?

— Да, я отказалась от насилия.

— На моем месте не отказалась бы.

— Наверное, не отказалась бы. Не знаю. — Гейл заметила, как на руку девушки упали слезинки — кап, кап… маленькие, светлые. Она погладила Дайану по спине.

— Нас так подставили, — прошептала девушка. — Я мечтаю убить тех подонков. Всей душой.

Гейл отдернула руку. Ей показалось, что от ее сокамерницы повеяло холодом. Ей приходилось жить бок о бок с убийцами. Однажды даже в одной камере. У тех, кого она знала, были нежнейшие души, словно свершенные ими злодеяния открыли в них некие глубины, куда постоянно стекала печаль, но не могла наполнить их до краев. Но в данном случае нечто иное. Предвосхищение события, негативная энергия гнева, способная довести Дайану до убийства.

Тихое, пугающее отчаяние.

Гейл опустилась на полку и смотрела на Дайану. Та распрямилась, смахнула слезы со щек, вытерла ладони об одежду и встала. Прислонилась к окну и взглянула на проносящийся пейзаж. Показались городские предместья — выгоревшие дома неярких цветов.

— Похоже, подъезжаем к Кливленду, — проговорила Дайана. — В Чикаго наши пути разойдутся. Каждая пойдет своей дорогой.

— Ты совершаешь ошибку. Тебе надо подождать. И все хорошенько обдумать.

— Нечего обдумывать. Я хочу найти их и заставить признаться судье в том, что́ они со мной сделали.

— Под дулом пистолета? Вряд ли суд примет такого рода признание. По крайней мере если судья узнает, как оно было получено.

— Все будет не так. А как, я пока не знаю.

— Тогда тебе нечего туда соваться. Во всяком случае, до тех пор, пока не созреет план.

— Отличная мысль, Гейл… то есть, я хотела сказать, Лиз. Однако план не залог безопасности. Я могу придумать самый лучший план, но из-за нелепой случайности все может пойти насмарку. Вот, например, у меня был план пойти в юридический институт, а меня увели совсем в иную сторону. Не получится никакого плана, пока я не окажусь на месте и не сведу концы с концами. Мне необходимо кое с кем пообщаться.

— Ты слышала о междугородней связи?

— Ты слышала о прослушивании телефонных разговоров?

— Ты слышала о телефонах-автоматах?

— Я еду. А тебе вовсе не обязательно. Ты не обязана меня сопровождать.

— А вдруг ты меня сдашь? Ты знаешь, как меня теперь зовут, как я теперь выгляжу. Что, если тебя арестуют и ты решишь заключить с властями сделку?

Дайана круто повернулась, ее лицо исказила злость.

— Да пошла ты!

Гейл встала.

— Успокой меня.

Дайана долго не произносила ни слова, лишь тяжело дышала. Спокойно! Никаких проблем. Она старается поступать правильно. Делать как лучше, для нее самой и для Гейл.

— Обещаю, я тебя не сдам, — медленно проговорила Дайана. Она уже вполне владела собой. — Даю тебе слово, а мое слово, подруга, крепкое.

Гейл смотрела на Дайану и не сомневалась, что та говорит правду. Нет, она не считала, что Дайана способна ее предать. Если бы она так думала, они сидели бы не здесь, а в тюремной камере. Но она хотела, чтобы Дайана успокоилась, поразмыслила над тем, что́ собирается предпринять, и отказалась от поездки в Техас, по крайней мере на время. Гейл не до конца понимала, зачем ей это надо. Наверное, увидела в Дайане многое от себя самой, когда была сорвиголовой двадцати с небольшим лет. Хотя помыслы Дайаны направлены в иную сторону. И еще ей ясно, что девушка ни перед чем не остановится: навлечет на себя серьезные неприятности, может, даже погибнет. Господи, не допусти, чтобы это случилось с Дайаной. И ни с кем другим. Гейл не сомневалась: Дайана — хороший человек, только запуталась, переживает трудный период и позволила гневу овладеть собой. В этом состоянии она способна совершить роковую ошибку. Как-никак она же бывший коп.

— Дайана, — произнесла Гейл, но запнулась, почувствовав, что поезд внезапно начал сбавлять скорость.

Ее потянуло вперед, а Дайана, чтобы не упасть, шагнула к перегородке купе. За окном возникла платформа, но на станцию это было не похоже. Состав остановился. Дайана взглянула на Гейл. На лице промелькнула тень страха — всего лишь тень, — и оно снова стало решительным.

Гейл это не понравилось.

Дайана прижалась лицом кокну. Гейл последовала ее примеру. Они разглядели немногое: серые строения, длинную бетонную платформу, а за ней множество путей, которые убегали в тоннели, а там, откуда они приехали, сливались в три или четыре колеи.

После нескольких часов перестука колес и мерного раскачивания вагона в купе стало спокойно и тихо. Они услышали, как открылась дверь соседнего купе и раздались деловые мужские голоса.

— Черт! — прошептала Дайана и направилась к выходу. Гейл схватила ее за руку и попыталась усадить на полку. — Нет! — прошипела девушка. — Если бы ты была обыкновенной пассажиркой, как бы ты поступила в такой ситуации? Вышла бы посмотреть, в чем дело. Вот именно это я и собираюсь сделать. Отпусти! — Она высвободила руку и открыла дверь.

Гейл поспешно опустилась на полку и раскрыла газету, чтобы спрятать помещенные на первой странице фотографии ее и Дайаны. Похоже, она вот-вот упадет в обморок; в разреженном воздухе купе плясали молекулы. А затем в дверях показались полицейские. Охрана поезда? Разве составы «Амтрэк» сопровождает полиция? Наверняка. И полиция привела с собой немецкую овчарку.

— Разрешите ваши документы!

Гейл полезла в сумочку за новенькими, с иголочки, водительскими правами. Проводник собаки зашел в купе, овчарка, вынюхивая запахи, повела мокрым носом. Дайана, пропуская полицейских в купе, шагнула в сторону туалета и достала права из кармана брюк.

— Пожалуйста, — сказала она.

Гейл подала документы молча. Она благодарила Бога хотя бы за то, что у нее не дрожит рука. Полицейские в купе, подрагивающий нос разыскной собаки. Гейл почувствовала запахи их формы из полиэстра, кожи ремней, на которых висело оружие, пса, услышала потрескивание рации и попыталась изобразить законопослушную гражданку, опасающуюся присутствия полиции, но которой нечего скрывать.

В горле застрял ком. Она с трудом его проглотила. Ей нечего скрывать.

Коп взял водительские права и достал рацию.

— Шестьсот семьдесят первый. Требуется десять семнадцать на двух лиц. Первое: фамилия Кинг, имя Д-е-б-о-р-а. Инициал второго имени — Э. Белая, пол женский. Дата рождения: 12/07/61, Нью-Джерси, водительское удостоверение 165566989. Вторая: фамилия Райт, имя Ники, инициал Л. Белая женщина, дата рождения: 3/15/79, Оклахома. Водительское удостоверение 9146874076. До связи.

— Десять четыре шестьсот семьдесят первому. Не отключайтесь.

Гейл посмотрела на подругу, не в состоянии понять эфирную галиматью. Зато Дайана прекрасно все слышала и представляла, что происходит. Сейчас дежурный забивал полученную информацию в компьютер. Проведут проверку. Национальный центр информации о преступлениях и преступниках даст ответ. Если документы Мэла не так хороши, как он обещал, они в глубоком дерьме. Проводник собаки щелкнул пальцами, и пес принялся усердно нюхать, кончик хвоста подрагивал.

Они ждали. Гейл поморщилась от запаха одеколона полицейского с рацией. Каждый раз, когда он переносил вес с одной ноги на другую, до нее долетали волны одеколонного аромата, молекулы надушенного копа проникали в нос и, растекаясь, захватывали все тело. Тошнотворное ощущение. Гейл вдохнула через нос, чтобы прочистить пазухи.

— Как зовут вашу собаку? — спросила Дайана.

Проводник покосился на нее не слишком дружелюбно и коротко бросил:

— Джинджер.

Услышав свою кличку, пес поднял голову. Проводник направился к туалету, Джинджер последовал за ним. Сел, ожидая приказаний. Мол, нет тут ничего, хозяин. Полицейские выскользнули в коридор. Первым — коп с рацией в руке. Стоял и ждал. Женщины сели. Дайана бросила взгляд на устроившегося за дверью Джинджера и вспомнила прочувствованный речитатив Джорджа Клинтона: «натасканный на травку пес подсел на наркоту по самый нос…» Запись принес в участок Ренфро, и все прослушали диск не менее восьми раз, прежде чем разобрали слова. Но когда поняли смысл, схватились за животы.

Из рации до Гейл донеслась новая чехарда звуков, зато Дайана уловила, что было сказано:

— Шестьсот семьдесят первый, оба объекта вне подозрений.

— Десять четыре. — Полицейский пожал плечами напарнику, кивнул Дайане и Гейл, вышел из купе и плотно задвинул за собой дверь.

Когда замок щелкнул, Гейл обмякла.

— Не могу поверить! Это Америка? Мы едем по Америке? Или нас везут по Европе сороковых годов? Что, черт возьми, это значит?

Дайана встала, выглянула из двери, задвинула створку и заперла на замок.

— Одно из двух, — по-деловому заговорила она, и Гейл увидела в ней копа. — Или у них имеется информатор, который сообщил, что в этом поезде везут наркотики. Или…

— Или?

— Или человек, утверждающий, что он тебе верный друг, а на самом деле не друг.

— На Мэла можно положиться.

— Гейл, эти полицейские располагают какими-то сведениями. Видно по их поведению. Они действуют не наобум. Что-то знают. Вопрос в том, о нас или не о нас.

— Очевидно, не о нас, иначе мы бы уже ехали в тюрьму. Документы выдержали проверку.

— Если только они не хотели убедиться, что это мы, и теперь станут за нами следить.

— Зачем?

— Хочешь меня убедить, что у тебя нет законспирированных друзей?

— В подполье?

— Да, в своего рода подполье. У любого полицейского слюнки потекут, только дай проследить за Гейл Рубин.

— Не думаю, что происходит именно это.

— Ты уверена, что происходит нечто другое?

— Мы не можем сойти с поезда, иначе полицейские решат, что с нами не все в порядке.

— Да. Подождем станции, когда они закончат обыск.

Женщины сидели и ждали. Воздух в купе сделался спертым. Они вспотели. Гейл стала разгадывать кроссворд в «Пост». Через сорок минут раздался гудок, и локомотив дернул состав. Поезд медленно покатил к станции. Черные буквы на белом фоне свидетельствовали, что они прибыли в Кливленд. Дайана принялась собирать вещи.

Гейл решила, что они совершают ошибку. В их билетах указано Чикаго — там они и должны сойти. А потом изменила мнение и тоже стала собираться. Черт! Не угадаешь. А в подобном состоянии — тем более. Наверное, так ощущаешь себя, если вводишь в вену наркотик. Отказывает голова, и ничего не соображаешь.

— Остаемся, — сказала она Дайане.

— С чего вдруг? — Девушка, не выпуская ручки собранного чемодана, плюхнулась на полку. — Нам надо выходить.

— Нет. Мы едем до Чикаго.

— Ты с ума сошла.

— Если полицейские увидят, как мы выходим из вагона, они все поймут.

— Заметим, что за нами наблюдают, останемся. Но я бы предпочла свалить — сил нет сидеть и дожидаться, когда нас арестуют.

— Ты паникуешь.

— Нет, я спокойна, насколько это возможно.

Поезд двигался в тоннеле. За окном мелькали тусклые, неяркие фонари. По мере того как поезд замедлял ход, интервалы между ними становились все длиннее. Наконец они оказались в огромной, освещенной пещере.

Глава одиннадцатая

Гейл сидела и смотрела на стоявшую в дверном проеме Дайану, которая сжимала побелевшими от напряжения пальцами выдвинутую ручку чемодана.

— Ошибка. Фатальная ошибка, — тихо твердила Гейл. Она вжалась в подушки на полке, словно, цепляясь за них, могла избежать ареста.

— Тебя схватят, — промолвила Дайана. — И отведут обратно в тюрьму.

— Я знаю, что делаю.

— Ни одна из нас не знает, что делает, но я руководствуюсь тем, что вижу и чувствую. Говорю тебе прямо: тебя возьмут за задницу, если ты здесь останешься. Это так же верно, как то, что я тут стою. Будь уверена.

Гейл достала из сумочки пачку банкнот и подала Дайане:

— Вот возьми, деньги тебе пригодятся.

Девушка посмотрела на купюры, но не пошевелилась.

— Бери.

Дайана взяла деньги и стала запихивать в карман брюк. Но вдруг остановилась.

— Пошли со мной. Я сумею тебя вывести.

— Неужели? — сердито буркнула Гейл. — У тебя есть план?

Дайана опустилась на колени, расстегнула на чемодане молнию, достала новую одежду и начала переодеваться. Наверное, чтобы заглушить страх. Или в надежде, что Гейл сдастся. Или чтобы побороть панику. Через минуту она совала деньги и водительские права в карман джинсов, опять зашнуровывала ботинки и запихивала пистолет за ремень. Чтобы спрятать его, набросила на плечи легкую хлопчатобумажную кофточку-распашонку. А прежнюю одежду сложила в чемодан и поставила его в угол купе. Ее одолевали сомнения: бежать, не бежать? Она не знала. И именно в тот момент, когда ей больше всего на свете требовался ответ, Дайана не представляла, что делать, и села на полку рядом с Гейл.

— Я хочу встретиться с тобой в Чикаго.

— Я не могу дать тебе координаты своих людей. Не имею права.

— Не надо. Давай договоримся, где встретимся. Например, в ближайшем к вокзалу пункте проката автомобилей «Херц».

— Грандиозный план.

— Ты придешь или нет? — Дайана заметила, что Гейл смотрит мимо нее в окно. Будто ее и вовсе здесь не было.

— Завтра в пять вечера. Если тебя не окажется, приду на следующее утро в девять. Если не явишься и тогда, начну смотреть новости и выясню, где тебя накрыли.

— Или предположишь, что я проскочила. И где-то скрываюсь.

Дайана поднялась, по-прежнему сожалея, что Гейл не передумала. Она так и не сумела понять, кто из них прав. Не сваляет ли она дурака и не попадет, выйдя из вагона, в руки закона.

Был момент, когда в повисшей в купе тишине возникло ощущение, будто нарушено какое-то обещание. Вот только они не давали друг другу никаких обещаний. Дайана хотела сказать что-то, чтобы Гейл поняла, насколько она ей благодарна, но не сумела, не нашла нужных слов. Любые слова покажутся банальностью или извинением за то, что бежит от сокамерницы. Гейл наверняка так считает: Дайана бежит от нее и совершает большую ошибку.

— Что бы ни случилось — удачи, — пожелала Дайана. — Что сделано, то сделано.

Она вышла из купе, оставив чемодан в вагоне, а с собой захватила черный нейлоновый рюкзачок, который на ходу забросила за плечо. Она радовалась, что не сумела подобрать слов. После того, что им пришлось испытать. И что бы она ни думала о преступниках, когда носила форму, пока она сидела в тюрьме, все в ее голове вывернулось наизнанку. Гейл была ее поддержкой. Вдохновением. Возможно, они прощались навсегда и Дайана будет скучать по ней.

Она вышла из вагона и улыбнулась стоящему на перроне кондуктору, убедилась, что никто не увязался за ней в тамбуре, окинула взглядом платформу. Никого. Но Дайана чувствовала себя обнаженной. Вспомнила, какой испуганной и уязвимой ощутила себя на вокзале. Снова оглянулась, а ноги уже несли ее вместе с толпой. Она будто плыла по плотному, как вода, воздуху. Погрузилась в омут, боролась с глубинным течением, хотела дышать, пыталась подняться к поверхности и хлебнуть воздуха.

Никаких полицейских. Впереди эскалатор. Копов нет. Дайана приблизилась к эскалатору и вместе с пассажирами встала на движущуюся лестницу. Пока все хорошо. Она убегала. Смывалась. Однако не верилось, что дальше пойдет так же гладко. Все вокруг вдруг приобрело удивительную плотность и концентрацию; она давила, не позволяя вздохнуть. Дайану окружали люди, но она чувствовала себя одинокой. Ей требовалась напарница. Гейл.

А Гейл сидела в купе, где стены отсвечивали бежевым цветом и исторгали волны мерцающей жары, как случается на шоссе во время зноя. Ей казалось, она различает пляшущие молекулы воздуха, и боялась упасть в обморок. Лодыжку дергало. Гейл наклонилась вперед, подтянула ноги к подбородку, зажала голову между коленями. Исчезли всякие ощущения, и она, сидя одна в купе, сохранила единственное желание — замереть, отринуть от себя шквал вопросов, которые, точно в замедленной съемке, вылуплялись в ее голове из коричневых коконов, трепетали и, подобно пойманным под стеклянный колпак бабочкам, бились о стенки. Только это стекло было стенками ее черепа.

Не следовало позволять Дайане уходить. Но она не могла остановить ее. А теперь девушка без присмотра. А если ее поймают? Не захочет ли она заключить сделку? Такое вполне вероятно. Теперь это в порядке вещей. Даже у парней из пресловутой мафии развязывается язык, когда копы берут их в оборот. Любой расколется. А полицейским будет приятнее посадить за решетку революционерку, пусть даже бывшую, чем своего человека.

Дайана, смешавшись с пассажирами, быстро шла по платформе. Она напустила на себя сосредоточенный вид. «Не забывай о Пен-стейшн, — вертелось в голове. — Вспомни, какими спокойными были Мэл и Гейл. Постоянно помни, что ты не беглянка». Вокзал кружился в водовороте и расплывался перед ее глазами. Дайана попыталась сконцентрироваться на отдельных деталях: вот дама, имевшая глупость пуститься в путь на каблуках-шпильках, девочка-подросток с розовыми волосами и таким количеством пирсинга, что, казалось, ее лицо вот-вот даст течь, гул голосов в транзитном зале, обрывки разговоров и топот. Дайана заметила обозначающую выход табличку. Надо туда добраться. А для этого просто продолжать идти вперед.

Затем возникли они: копы и собака — стояли справа у дверей, которые Дайана приняла за главный выход. Кого-то искали: осматривали пространство вокзала и пассажиров. Дайана знала этот взгляд, эту позу. Пес то поднимал морду на своего проводника, то смотрел перед собой; нос ловил запах страха. Вот он уловил чье-то напряжение и поднялся, ожидая команды.

Дайана вильнула налево под арку к поездам. Обратно туда, откуда пришла. Действовала по интуиции, потерянная, но двигавшаяся так, словно четко представляла, куда ей надо и как туда попасть.

Она скользнула мимо стоящей у эскалатора семьи и поехала вниз.

Ниже, ниже. Медленнее самого времени. Эта штука просто тащилась. Дайана побежала по движущейся лестнице, протискиваясь между чемоданами, едва в состоянии выдавить из себя вежливые реплики извинения. На нее косились. Вот и платформа. Поезд номер 909, отправление ежедневно. Дайана села и притворилась спокойной. Оглядываясь, она поняла, что следовало использовать всю силу убеждения, чтобы Гейл поняла, что происходит, попытаться вытащить ее из вагона. Но она бы все равно не пошла, Дайана не сомневалась. А теперь поздно. Гейл сделала свой выбор, и от Дайаны ничего не зависело. Черт с ним со всем. Надо бежать. Беги и не останавливайся. Дайана сделала вид, будто идет в начало состава, того, в котором сидела Гейл, — мимо редких кондукторов, помогавших пассажирам подняться в вагоны. Рукой зацепила лямку рюкзачка, переместила его на спину и одновременно передвинула пистолет на живот.

Она добралась почти до головы состава и посмотрела на пути, тянувшиеся параллельно тем, на которых по эту сторону платформы стоял поезд Гейл. Там не было другого состава, лишь чернота тоннеля выводила куда-то в мир. Дайана покосилась на окна поезда и сделала вид, что намерена садиться. Взглянула на кабину машиниста, заметила в окне чью-то спину. Оглянулась на платформу — пассажиры спешили закончить посадку. У нее был один шанс. Единственный.

Она спрыгнула с платформы на свободный путь и, очутившись на земле быстрее, чем ожидала, чуть не споткнулась. Рюкзачок зацепился за край платформы, Дайана дернула плечом, стараясь его освободить, упала на гравий, вскочила, поспешно и крепко прижалась спиной к бетону. И, пригибаясь и прячась за платформой, нырнула в тоннель. Она мчалась до тех пор, пока перрон не закончился и она не оказалась в мрачной прохладе под сводами. Остановилась в нескольких ярдах от входа и обернулась. Глаза скользнули мимо бегущих на посадку последних пассажиров, кондукторов, снимающих желтые лесенки и ставящих их к опорам в середине платформы эскалатора.

Дайана сжалась, ее дыхание остановилось.

Полицейские. Собака.

На эскалаторе. Один из них держал в руке рацию и говорил в нее что-то.

Она еще раз посмотрела в их сторону — копы вошли в поезд. Гейл!

Дайана бросилась наутек. Сначала спотыкалась о шпалы, пока глаза не привыкли к тусклому свету развешанных вдоль тоннеля маломощных красных, зеленых и желтых лампочек. Затем побежала быстрее, гравий хрустел под ногами, топот отдавался от сводов подземелья, точно беглым шагом маршировал целый полк. Дайана бежала, бежала, бежала. Казалось, целую вечность, всю свою проклятую жизнь.

Она запыхалась, рюкзачок колотил ее по спине. Выхватила из-за пояса пистолет и неслась, держа его в руке — внезапно испугалась, что он может самопроизвольно выстрелить ей в ногу или, того хуже, в живот. Сжимала рукоятку и мчалась. Тяжело дышала, вспотела, но продолжала бежать. Спокойно, спокойно. Теперь только вперед!

Внезапно в тоннеле возникло расширение, нечто вроде отростка. В этом месте к стене притулились два старых холодильника, образовав подобие будки. В проходе показались две тощие, узловатые, обросшие волосами фигуры. Потянулись в ее сторону. На темной от сажи коже лица сверкали белки широко раскрытых глаз. Дайана, пробегая мимо, показала им оружие, чтобы у них не появилось желания погнаться за ней.

— Спокойно! — бросила она. — Меня уже здесь нет.

Один из них открыл рот и крикнул вдогонку:

— Ну и катись, милашка!

Дайана не обернулась. Сохраняла темп.

Вскоре в тоннеле стало светлее. А затем появилось тусклое пятно выхода. Примерно в двух сотнях ярдов впереди. Точнее она определить не могла. Дайана припустила быстрее. Пот капал со лба, заливал глаза. Она протерла их рукавом, но они все равно горели от соли.

Гейл. Ее, наверное, уже арестовали. Или она по-прежнему сидит в купе и не знает, что ее вот-вот схватят. Дайана не могла определить, что ее поддерживало, — раньше это была надежда. Она бежала и представляла, как ее сокамерница проходит незамеченной, будто привидение, мимо полицейских и вырывается на свободу.

В коридоре, примерно в двух купе от нее, возникла суматоха. Гейл узнала голос одного из полицейских — того, что был с собакой.

— Ищи, Джинджер, ищи! — И щелчки потных пальцев. Затем приглушенные голоса, и в их басовитости властность военной команды.

Им ответил молодой голос, чистый и звонкий:

— Да пошли вы! Вы этого не сделаете! — Вслед грозный рык пса. В купе что-то упало, а потом по коридору поволокли тяжелый предмет.

Типичные звуки ареста. Подозреваемого тащат к месту заключения. Они отдавались у Гейл в ушах, звенели в голове, были живы в памяти. Но все происходило на самом деле. Надо было бежать с Дайаной. Бежать, пока был еще шанс.

Гейл сжалась в купе, боясь пошевелиться, боясь дышать.

В страхе, что на очереди она.

Она не представляла, сколько так просидела. Сколько прошло времени.

Звуки стали тише. Наконец Гейл решилась — протянула руку и подняла шторку. Прижалась щекой к стеклу, стараясь разглядеть, что происходит на платформе. Заметила полицейских, между ними парня в наручниках. Сзади шел важно поводивший хвостом Джинджер. Еще мгновение, и они исчезли из поля ее зрения.

Гейл вздохнула с облегчением и рухнула на полку. Теперь ждать. Пытаться успокоиться и ждать.

Заработали моторы локомотива, и она ощутила дрожание пола. «Слава Богу, сейчас поедем. Куда угодно, лишь бы убраться подальше».

Раздался стук в дверь. Гейл подскочила и молниеносно повернулась посреди тесного купе на триста шестьдесят градусов. Подняла шторку и беспомощно посмотрела в плексигласовое окно. На платформе никого. Стенки купе закружились у нее перед глазами. Она знала, кто стоит за дверью. Мужчины в форме. Мужчины с оружием. Она вдруг пожалела, что у нее нет пистолета. Но тут же прогнала эту мысль, взяла себя в руки. Зачем-то одернула рубашку.

И открыла дверь, не сомневаясь, что сейчас ее толкнут к стене и наденут на запястья наручники.

Но это был носильщик. Чернокожий, в нарядной белой рубашке и черных брюках. Он улыбался. Губы шевелились, он говорил что-то, но Гейл не разбирала слов — их заглушал звучащий в ее голове гимн «Аллилуйя». Она попыталась улыбнуться, прикусила себе щеку, чтобы не рассмеяться от нахлынувшего облегчения, от которого кружилась голова.

— Мисс Кинг?

Гейл кивнула. Она еще не привыкла к новой фамилии.

— Да. — Она посмотрела мимо носильщика, стараясь, чтобы он не заметил ее взгляда. Полицейских в коридоре не было. Она по крайней мере не увидела.

— У меня для вас факс. — Он подал ей простой коричневый конверт, поклонился и удалился.

Гейл снова проверила коридор, закрыла и заперла дверь. Прислонилась к створке, посмотрела на конверт. Улыбнулась, покачала головой, рассмеялась. Точнее, попыталась рассмеяться. Факс. Первый факс за всю ее жизнь.

Она узнала почерк Мэла с округлыми завитками. Всего страничка. Обычная бумага. Ни к кому. Ни от кого. Отправлено из Кинко в Нью-Йорке. В письме говорилось: «Твой давнишний приятель справлялся о тебе. Если хочешь, чтобы я дал его номер, позвони в любое удобное время. Но я бы не стал с ним общаться. Плюнь».

Том. Гейл села на полку и приступила к нудному занятию разрывания факса на мелкие кусочки. Позже она пройдет по составу и распихает клочки по общим туалетам и мусорным урнам в других вагонах. Наверное, она излишне осторожничала, но, как некоторые считают, человек не может быть слишком худым или слишком богатым. Гейл же полагала, что не может быть слишком бдительной. Она посидела и подождала, пока успокоится сердце.

Том. Черт возьми! Чтобы привлечь его внимание, потребовалось всего-то бежать из тюрьмы. Ну и человек! Гейл сознавала: Мэл прав. Надо держаться от него подальше. Даже не звонить Мэлу. Пусть Мэл скажет Тому, что не получил от нее ответа.

Поезд шел вперед, а Гейл сидела и улыбалась. Она улизнула. Ей удалось. Разболелась шея, и Гейл сосредоточилась на том, чтобы прогнать напряженность из плеч и спины, приказать мышцам расслабиться. Состав набрал ход, и вокзал остался позади. Прощай, Кливленд. Все было хорошо. Очень здорово. Какого дьявола убежала Дайана? Ведь все сложилось как нельзя лучше. Или почти как нельзя лучше. Теперь шесть часов до Чикаго. Гейл стала думать, будет ли там Дайана? Придет ли на встречу?

Приятное головокружение охватывало ее, и она не стала с ним бороться — легла на полку и вытянула ноги. Ей удалось — она сбежала. Она на свободе. Гейл не помнила, чтобы чувствовала себя подобным образом. Она может распоряжаться своей жизнью. Будущим. Ей надо шевелить мозгами, чтобы выжить… вне клетки.

Она узнала это веселое возбуждение — его вызывал риск. И вспомнила, когда испытывала подобные чувства.

Том. Интересно, где он и что ему нужно? Гейл не сомневалась: ему что-то надо.

— Видимо, так оно и есть, — тихо промолвила она. — Но какая разница?

Гейл поняла, что разговаривает вслух, и тут же одернула себя. Она и в тюрьме иногда ловила себя на том, что, оставшись одна, беседует сама с собой. Просто чтобы не забыть, как звучит не ругающийся и не выкрикивающий команды человеческий голос. Порой это был голос друга, иногда — прокурора, который устраивал ей перекрестный допрос по поводу событий ее жизни.

Теперь у Тома новые слушатели. А когда-то Гейл являлась его аудиторией. Сначала он убеждал ее, будто она самый главный на земле человек. Но потом, хотя чувство не угасло, ей досталась именно эта роль. Стать частью его аудитории. В седьмом ряду в середине. Сиди и не рыпайся.

— Может, он наконец повзрослел? — Гейл снова заговорила вслух. Тихо, словно за чашкой кофе с подругой. И дальше мысленно: «Кого ты пытаешься обмануть?» Это прозвучал голос рассудка. Единственного собеседника, с которым Гейл любила проводить время. Но этот гость был чаще всего занят и не задерживался на чашку чая.

Сумерки быстро сгустились, и наступила ночь. Дайана сжалась под невысоким дубом на насыпи; под ней железнодорожные пути, точно переплетение нервов, разбегались и сходились на станции. Она вспотела, однако дыхание почти восстановила. Дайана ждала. Ждала, когда среди путей появятся полицейские и собака. Ждала двадцать минут. Тридцать.

Ничего не происходило.

Стало совсем темно. Дайана слышала шум машин, проходящих по шоссе по другую сторону насыпи. Она встала, осмотрелась и обнаружила, что оказалась у пересечения дорог, где развязка образовывала «лист клевера». Огромный зеленый указатель перечислял названия магистралей и улиц, но они ничего не говорили Дайане. Она обвела взглядом горизонт — беспорядочно разбросанную окраину делового города. Ей бросилась в глаза реклама: «Самые чистые туалеты в Америке». Она могла бы спрятаться в туалете, как поступила в шестом классе, когда четыре девочки попытались ограбить ее у аптеки на Мэйн-стрит. Днем, после школы — четыре известные в городе озорницы. Дайана отбилась — сама стукнула их несколько раз и вырвалась, чем вызвала их несказанное удивление. Забежала за питьевой фонтанчик и юркнула в дамскую комнату. После этого ее оставили в покое.

Дайана тронулась в путь, рюкзачок небрежно висел на плече. Двигалась в сторону самых чистых туалетов в Америке на окраине Кливленда, шла так, как могла бы шагать студентка колледжа, проводящая летние каникулы в Париже.

Ее цель оказалась дальше, чем она представляла. Дайана попросила у кассира ключ. Он подал ей огромный горшок с дыркой в донышке, сквозь которую была продета веревка — на одной стороне ключ, на другой завязан большой узел.

— Уж такое не потеряется, — хмыкнула Дайана.

Прыщеватый паренек кивнул и повернулся к следующей клиентке.

Дайана зашла за угол и засунула ключ в скважину.

Дверь за ней автоматически закрылась. Она приблизилась к раковине и посмотрела в сияющее зеркало. Неудивительно, что парень не захотел с ней общаться. Ее короткие волосы ссохлись и спутались от пота, лицо в грязи. Ужас! Словно выскочила из преисподней. Дайана плеснула водой на лицо, потянула из дозатора полотенце, расчесала пальцами волосы и опять взглянула в зеркало. Уже лучше. Сходила в туалет — какое облегчение! — расправила одежду, стряхнула пыль с джинсов.

Выйдя, достала двадцать долларов из денег, которые дала ей Гейл, и купила телефонную карту.

На улице пахло бензином и разогретым после жаркого дня асфальтом. Дайана долго стояла и размышляла, не совершила ли она ошибку. По ту сторону дороги в ночи сверкали высотки Кливленда, обновленного Кливленда, нового Кливленда. Нет, ошибки не было. Она не стала бы задерживаться на одном месте более десяти минут. Дайана поняла, что, пока она находится в движении, ее скорее всего не поймают. Если кто-нибудь не донесет, а она уж позаботится, чтобы этого не произошло. Итак, вперед! Она подняла трубку.

Послышался сонный ответ:

— Говорит Ренфро. Дайана? — Он моментально проснулся. — Где, черт побери, ты находишься?

— На другом конце провода.

— Ты в порядке? М-м-м… Ну разумеется, в порядке. Как дела?

— Хорошо. А у тебя?

— Нормально.

— Завел новую подружку? — попробовала пошутить Дайана.

— С полдюжины. — Ренфро кашлянул. — Дайана, что ты творишь? Я читал о тебе, видел по телевизору. Ты свихнулась?

— Я не могла оставаться там и гнить.

— Но ты читала документы, которые я тебе посылал? Существуют законные пути.

— Хорошо, считай, я свернула в тупик.

Ренфро крякнул, будто пытался рассмеяться.

— Тебе необходимо вернуться и бороться в суде.

— Лишь в одном случае: если я буду уверена, что меня вновь не засадят за решетку. — Дайана вздохнула. — Слушай, ты волен ответить «нет», но мне требуется помощь.

— Догадываюсь.

— Мне нужна стенограмма судебного заседания. Когда судили Черчпина.

— Не одной тебе. Но судебная стенографистка никак не расшифрует текст. Работает, не напрягаясь.

— Когда она собирается закончить?

— Даже судья накричал на нее. Со дня на день.

— Мне очень важна эта стенограмма.

— Как я тебе ее передам?

— Я тебе позвоню, когда придумаю.

— Когда?

— Не знаю. Потребуется некоторое время. А ты возьми стенограмму, как только сумеешь.

— Нашли твою машину.

Дайана вспомнила свой позор: как признавалась ублюдку Лоуву, что прошляпила патрульный автомобиль, и покраснела от стыда.

— Где?

— В паре сотен миль отсюда. В лесу, к востоку от Накогдочеса.

— Есть подозреваемый?

— Нет. Твой кейс исчез. Тот, кто угнал машину, все тщательно подчистил.

— Ни волоса, ни шерстинки?

— Автомобиль на закрытой площадке управления шерифа. Не знаю, занимаются ли такой мелочевкой. Слышал, что ищут отпечатки пальцев.

— Кретины не желают даже выяснить, кто это был. Вот что там происходит.

— И еще — твой приятель Эфирд свалил.

— Эфирд? Как?

— Шеф хотел, чтобы он посещал психиатра, ну, насчет его пристрастия к рюмке и травмы после того, что совершила Линда. Ему было бы полезно. А он посчитал, что это закроет ему путь к продвижению.

— Не исключено.

— Так вот, он взял и ушел. Заявил шефу, что ему хватит на три жизни этого дерьма, и бросил на стол значок.

— Он никогда не был моим приятелем.

— Только не надо мне вкручивать.

— Слушай, давай договоримся, я очень бы хотела, чтобы ты мне поверил.

— Извини. Я просто не знаю, что сказать. Очень скучаю по тебе и безумно за тебя боюсь.

— Я по тебе тоже скучаю. — От того, что Дайана произнесла эти слова, боль стала еще острее. — Куда подевался Эфирд?

— А зачем тебе?

— Мне надо знать.

— Слышал, переехал куда-то в окрестности Накогдочеса. Живет в трейлере. — В трубке послышался вздох. — Ты должна была мне признаться.

— В чем?

— В том, что было у вас с Эфирдом.

— Я тебе уже сказала: у нас ничего не было.

— Если не считать того, что ты отключилась и провела ночь в его доме. — В голосе Ренфро прозвучали напряженные нотки. — Ты мне об этом даже не упомянула.

— Кто тебе, черт возьми, это сказал?

— С тех пор как тебя упекли за решетку, о тебе еще не то болтают.

— Могу представить, но это не значит, что ты должен верить.

— Признайся.

— В чем?

— Что у вас было с Эфирдом?

— Ничего. Ровным счетом ничего. Я вырубилась, это правда. Но не от того, что слишком много выпила. Кто-то подсыпал мне наркотик. И все. Больше ничего не было.

— А почему не сказала мне?

— Решила, что ты взбесишься. Вот как сейчас.

— Я бы не взбесился.

— А чего же сейчас бесишься?

— Ты должна была мне сказать.

— Извини.

— Дайана, тебе следует сдаться.

— Перестань, дружок.

— Найдется способ, как все уладить.

— И это говоришь ты? Слушать тебя не желаю.

— Я хочу лишь одного: чтобы ты осталась в живых.

— Мне придется жить за решеткой.

— Дайана…

— Мне пора. Я тебе позвоню. — Она повесила трубку и осмотрелась. Дорога была прямо перед ней — можно продолжать путь.

Нет, нельзя. Дайна вернулась к туалету спросить, как пройти к автобусной остановке.

Гейл разбудил скрежет металла о металл. Состав громыхал на повороте, колеса вагона терлись о рельсы. Она поднялась с полки и открыла шторку. Чикаго.

Протиснулась в тесное пространство перед раковиной, почистила зубы, причесалась. Гейл еще не привыкла к своей новой внешности, но по крайней мере уже не испытывала шока, когда смотрела в зеркало.

Поезд остановился, и Гейл была готова выйти из купе. Появились другие пассажиры с заспанными лицами. Она старалась вести себя как остальные: катила по узкому проходу один чемодан перед собой, другой сзади.

Вышла из вагона. Остановилась на перроне, удивленная, что ее не встретили полицейские. Мимо спешили люди. А Гейл стояла как вкопанная, ожидая самого худшего. Думала, вокруг нее одни тайные агенты, вот они сейчас выхватят оружие и… По коже пробежал холодок. Гейл тряхнула головой, повела плечами и заставила себя идти вперед.

Никто не обратил на нее внимания.

Гейл шла по запруженному людьми вокзалу, стараясь не таращиться на тех, кто звонил по мобильным телефонам. Странно видеть, как люди говорят на ходу в маленькие коробочки в руках. Как они раньше обходились без них? Может, вместо того чтобы беседовать, размышляли над смыслом жизни? Вот бы увидеть все эти радиоволны — слова, которые неслись от аппаратов к антенне и обратно к телефонам. Атмосфера вокруг, наверное, пронизана словами: миллионы слов, преобразованные в электронные импульсы, неслись в эфире с невообразимой скоростью.

Гейл оказалась в зале ожидания с арочным потолком из туфа и повторяющими его изгибы матовыми окнами, наполняющими помещение светом. Пассажиры сидели на расставленных рядами деревянных полированных скамьях — дремали, читали, болтали по телефонам. Гейл захотелось иметь телефон, но она где-то слышала, что полиция в течение нескольких секунд способна установить его местонахождение. Она не знала, так это или нет, однако сочла свое помешательство на осторожности вполне разумным.

Гейл отыскала дамскую комнату и шагнула в кабинку для инвалидов.

Когда она вышла из нее, то катила только свой чемодан. Чемодан Дайаны оставила в кабинке рядом с унитазом. Ее ботинки Гейл опустила в мусорную корзину и прикрыла двумя бумажными полотенцами. В это время в помещении появилась пассажирка, и Гейл поспешила в зал, на ходу поправляя рубашку. Боялась, что идущая навстречу женщина разглядит ее лицо. Мелькнула мысль, что в этом нет необходимости. Есть! Осторожность необходима, как движение. А движение теперь превыше всего.

В зале ожидания Гейл обнаружила кафе «Старбакс». Похоже, они распространились повсюду. Она видела их в Нью-Йорке. И вот сейчас здесь. Гейл захотелось что-нибудь попробовать, но еще больше — поскорее убраться из вокзала. Она направилась мимо сделанных под старину часов, показывающих двадцать две минуты восьмого, мимо «Старбакса» и через деревянные двери вышла на улицу. Перед ней возвышались огромные колонны, мало чем отличающиеся от вездесущих столпов правосудия, украшающих здания федеральных судов и вполне оправдывающих свое название.

Гейл не знала, куда идти. Она держала в памяти заученный со слов Мэла номер телефона, но звонить была пока не готова. Он снабдил ее и телефонной картой, которую купил в аптеке, чтобы ее невозможно было отследить. Гейл повернула на Адамс-стрит, заметила кафетерий и нырнула внутрь.

В зале было прохладно и пахло беконом. Гейл села в кабинку и сняла с держателя меню. Стандартный набор кафетерия, но ее опять поразила возможность выбора. Гейл остановилась на кофе и рогалике. Она прикидывала, где теперь Дайана. Хотела купить газету, но если бы даже Дайану арестовали, эта новость не успела бы попасть в утренний выпуск.

Гейл едва не подавилась рогаликом, увидев, что в зал, миновав стеклянные двери, вошли двое чикагских полицейских. Она проглотила застрявший в горле кусок, заставила себя жевать и отвернуться. Сердце затеяло партию в пинг-понг и, словно на ответственном чемпионате, стремительно билось и металось между ребер. «Успокойся. Они просто решили заказать себе кофе». Гейл взяла чек, схватила чемодан и двинулась к кассе.

Они были всего в шести футах от нее, стояли молча. Ждали, когда продавец нальет кофе навынос в чашечки с напечатанным синей краской изображением Пантеона. Кому ей молиться? Зевс, унеси мою задницу отсюда поскорее!

Гейл расплатилась и вышла, понимая, что они не станут ее преследовать, но боясь в это поверить. Свернула налево по Адамс-стрит в сторону вокзала. Мэл дал ей отличные туфли, в них легко ходить. Гейл шла быстро, но не настолько, чтобы кто-нибудь подумал, будто она удирает.

Такси!

Такси, такси, такси!

Увози меня отсюда. Увози меня отсюда.

Пять часов. Дайана сидела в пункте проката, притворялась, что читает газету, ждала Гейл и очень хотела вымыть из волос запах автобуса. Этот пункт проката «Херц» на Кэнел-стрит был ближайшим к вокзалу. У прилавка собралась очередь, и занятые люди недоумевали, почему администрация не увеличит количество обслуживающих клиентов сотрудников. Они нетерпеливо дожидались, когда подойдет их черед. А Дайана набралась терпения и просто ждала.

Она старалась не каждую минуту смотреть на часы, но в четверть шестого не сомневалась, что Гейл взяли. И не понимала, то ли больше злилась, то ли печалилась. Наверное, и то и другое. Решила дать ей еще немного времени. Может, Гейл объявится, если она еще посидит.

Люди приходили и уходили, целые семьи, но главным образом бизнесмены. Явилась парочка подростков. Они поворчали, мол, это несправедливо, что им не дают напрокат машину без кредитной карточки совершеннолетнего, и с завистью покосились на ботинки Дайаны.

Следовательно, черновой план А, думала Дайана. У нее-то уж точно не было пластиковых денег. И ей никогда не приходилось брать напрокат машину. С тех самых пор, как научилась водить, всегда имела свои, хотя ее первые колымаги только с натяжкой можно было назвать автомобилями. Дайана взглянула на свои ботинки. Выданы в тюрьме, черные, с окованными железом носками, на шнурках. Клевые. Модные. До этого она не понимала, почему ей так хотелось надеть их. Считала, что эти ботинки практичны и прекрасно подходят для побега, поскольку было неизвестно, по какой местности им с Гейл придется пробираться. Но теперь она сообразила, что хотела иметь что-нибудь оттуда, что-нибудь стащить из тюрьмы. У Мэла она начистила их до зеркального блеска. Сейчас они выглядели почти новыми. Но были разношенными и удобными. Дайана представила, как дает обутой в этот ботинок ногой пинок под зад Гибу Лоуву — бац! — в самое очко.

Остановилось такси. Это она. Гейл. Мать честная! Дайана подпрыгнула и оказалась у двери, прежде чем ее сокамерница успела расплатиться с водителем. И кинулась на сиденье рядом с Гейл.

— Мы едем или вы выходите, дамы? — Удивленный водитель уставился на них в зеркальце заднего обзора.

— Едем, — ответила Дайана и повернулась к Гейл: — Здесь остались одни малолитражки. — Она обратилась к водителю: — Вы знаете что-нибудь вроде «Холидей инн»?

Таксист кивнул, включил счетчик и отъехал от тротуара. Гейл обняла Дайану и чмокнула в щеку.

— Я рада, что ты тут.

— Я тоже. — Дайана откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Как прошло путешествие? — улыбнулась Гейл.

— Я выбрала живописный путь. А у тебя?

— В поезде пришлось поволноваться.

— Не сомневаюсь.

— Ну и как же вышло, что я все-таки здесь?

— Ты мне сама лучше скажи.

— Взяли какого-то другого придурка.

Дайана заметила, что водитель посмотрел на них в зеркальце, и ткнула сокамерницу в бок.

— Да, — протянула Гейл. — В Западной Виргинии было хорошо, но мне требуется неделя, чтобы побыть в одиночестве. Знаешь, я люблю твоего отца, но мне необходимо время. Что ты надумала насчет Суортмора?[35]

Дайана шумно вздохнула. Ни о чем подобном она не слышала, но по интонации Гейл догадалась, что речь идет об учебном заведении.

— Не знаю. Не могу решить. — Она уронила руки на колени.

— Нет никакой спешки. У тебя много времени. Ты еще не знакомилась с Северо-Западным университетом?

— Отличное учебное заведение, — вступил в разговор водитель. — Мой сын там учится.

— Вот как, — подхватила Дайана. — Студент или уже получил первую степень?

— Он на младшем курсе.

— Я ищу хорошее учебное заведение, — объяснила Дайана.

— Сын собирается заниматься более четырех лет. Диплом обеспечит его хорошей работой.

— Зависит от того, чем он хочет заниматься.

Таксист выключил счетчик и остановился под аркой входа в «Холидей инн». Он пожелал Дайане удачи и послал Гейл многозначительный взгляд — мол, морока с этими детьми. Когда женщины вошли в отель, они напоминали двух усталых путешественниц. Дайана опустила на пол рюкзачок и села на диван в холле. Гейл плюхнулась рядом с ней.

— Почему мы не могли взять напрокат машину? — спросила она.

— Для этого необходима кредитная карточка.

— У меня есть. Мэл мне дал.

— Спасибо, что призналась.

— Раньше не приходилось к слову.

— Хорошо, проехали. Хочешь вернуться? Пошли.

Гейл развалилась на диване. Так хорошо не двигаться! Тело требовало отдыха. Мозг требовал отдыха.

— Я совершенно выжата, — промолвила она. — Давай здесь переночуем. Думаю, что тут безопасно, с нами ничего не случится.

— Я надеялась, что ты предложишь это, — отозвалась Дайана. — Вчера я устроила себе спринтерский забег на четыре сотни ярдов.

— Жду не дождусь услышать твой рассказ.

— И теперь чувствую себя помойным ведром. Хоть бы кто-нибудь высыпал меня в мусоропровод. И то было бы легче.

Гейл встала:

— Подожди здесь. Пойду зарегистрируюсь.

Гейл взяла пульт дистанционного управления и устроилась на одной из стоящих в номере двуспальных кроватей. Нашла кнопку включения, и телевизор ожил. На экране появилось все, что клиент мог пожелать: кинофильм, открытые телеканалы, служба отеля… Это было очень непривычно. Гейл выбрала канал Си-эн-эн, и на экране появилась дородная азиатка, которая сообщала о биржевых новостях. По нижней кромке бежала строка новостей: «Священник из города Акрон, штат Огайо, обвиняется в том, что с 1964 по 1972 г. совершил развратные действия по отношению к тридцати семи алтарным служкам… В Бивилле, штат Техас, жертвами торнадо стали три человека, еще двадцать девять получили ранения… Оставленный в дамском туалете железнодорожного вокзала „Амтрэк“ в Чикаго чемодан заставил власти эвакуировать пассажиров из здания. Отправление поездов задержали на три часа. Чемодан оказался пустым…»

— Черт!

— Что такое? — Дайана подсела к Гейл и тоже посмотрела на экран.

— Твой чемодан.

— Что с ним?

— Утром я оставила его в дамской комнате на вокзале. Кто-то заявил в полицию, и вокзал на три часа закрыли.

— Зачем ты это сделала?

— Лучше было оставить в вагоне, чтобы там его нашли полицейские?

— Нет. Ты поступила правильно. Но лучше было оставить где-нибудь на улице.

— Я спешила.

— Понимаю. И не осуждаю тебя. Просто вижу, что ты из-за этого расстроена, и предлагаю вариант.

— Поздновато.

— На случай, если опять возникнет подобная ситуация.

— Будем надеяться, не возникнет.

— Гейл, не переживай. Люди на вокзале просидели три часа. Ты отсидела восемнадцать лет.

— Я не просто сидела. Я что-то делала, — ответила Гейл, подумав, что пора прекратить любую деятельность и не привлекать к себе внимания.

Она приспособится к требованиям общества, и настанет момент, когда сама усомнится в собственной жизни, в том, что является представителем разумных существ на планете Земля.

Дайана может сколько угодно планировать свое кровавое пришествие в Техас с громкими пиф-паф и бум-бум — сейчас положу вас всех, — однако она вроде приходит в себя. У Гейл свои, хотя и смутные планы. Она еще не представляла, куда отправится и как долго пробудет на одном месте.

Но куда бы ее ни занесло и что бы она ни затеяла, она станет ступать очень легко, чтобы не оставить никаких следов.

Глава двенадцатая

Гейл посмотрела в «глазок». Стоявший в коридоре отеля мужчина был в костюме с галстуком, черные волосы аккуратно подстрижены и прилизаны к затылку. Широкий лоб, острый, но доброжелательный взгляд. В руке он держал матерчатый портфель. Реакция Гейл — не паника, но настороженность — свидетельствовала, что она привыкает к своему новому положению.

— Кто там? — спросила она через дверь.

— Рик Рид.

Гейл узнала голос — недавно говорила с этим человеком по телефону. Она подняла голову. Потребовалось несколько мгновений, чтобы связать внешность мужчины с воспоминаниями о Рике, которые сохранились у нее с прошедших под лозунгом «Свободу без промедления!» времен. Она открыла дверь, впустила его в номер и заперла замок. Они стояли и смотрели друг на друга, а затем Рик сгреб ее в объятия.

— С тобой совершили несправедливость, девочка. Огромную несправедливость.

— И продолжали бы совершать до сих пор, — улыбнулась Гейл.

Она провела его в номер, где Дайана уже несколько часов, с тех пор как узнала о чемодане, не отрывалась от программ Си-эн-эн. Каждый раз, когда на экране появлялась бегущая строка, она повторяла:

— Вот, опять. Сколько раз можно передавать одно и то же? — Она прекрасно знала ответ: до тех пор, пока не появится более забойная новость.

Гейл представила их друг другу, но назвала лишь имена, хотя не сомневалась, что Мэл просветил Рика насчет Дайаны. Рик пожал девушке руку и устроился в углу комнаты за маленьким столиком со стеклянной крышкой. Там лежал проспект с рекламой ресторана, обещающий ударные дозы спиртного, замаскированного под напитки ярких тропических тонов.

Странно для Чикаго, подумала Дайана. Не исключено, что «Холидей инн» устраивает одинаковую кампанию во всех местах, где расположены отели. И вот в этом месяце — у них такая кампания. Дайана вернулась на кровать, откуда могла следить за тем, что передавали по Си-эн-эн, и одновременно слушать, о чем беседовали Гейл и Рик.

— Хорошо выглядишь, — сказал Рик, но Гейл не сомневалась, что он ей льстит.

Годы за решеткой не прошли даром. А вот Рик, напротив, выглядел прекрасно. Отличный цвет лица, живые голубые глаза, губы с намеком на улыбку, даже когда он не улыбался. Рик достал из портфеля документы, включая паспорта. А с паспортами бывает очень непросто. И положил на стеклянный столик.

— О наших перемещениях подумали? — спросила Гейл, открыв паспорт. Там была приклеена ее фотография. Снимок сделали в квартире Мэла после того, как ей изменили внешность. Взгляд напряженный, как у дикого зверя, застывшего в свете фар на пустынной сельской дороге.

— На ваше усмотрение, — ответил Рик. — Отправляйтесь туда, где вам будет удобно.

Гейл заметила, что Дайана повернулась, собираясь что-то сказать, но опять уставилась в телевизор.

— Нам нужны новые пластиковые карточки. В поездах, куда ни сунься, всюду полицейские.

— Вы еще не летали самолетами. В международном аэропорту О’Хэйр установили такую штуку, которая сличает радужную оболочку человека и тем самым устанавливает личность. Можете представить? Точно из фильмов с Томом Крузом. — Рик снова полез в портфель и достал кредитную карточку «Виза». — Безлимитная, но Мэл просил передать, чтобы ты пользовалась ею в случае крайней необходимости. — Рик улыбнулся. — И еще напомнить, что это все поступило с твоего счета. Разумеется, не напрямую. — Он кивал, словно хотел убедиться, что Гейл в самом деле сидит перед ним.

Новые водительские права были из Нью-Йорка. Теперь Гейл стала Ниной Розалин Фишер. Она взяла паспорт Дайаны. Блэр Эллен Паркер. Из Батон-Руж, штат Луизиана. Гейл толкнула Дайану в бок и подала ей паспорт. Та открыла книжицу, прочитала имя и бросила паспорт на стол.

— Нет проблем. Я уже Блэр. И пусть только вздумают ко мне прицепиться. Я из Батон-Руж.

— Не надо изображать из себя девушку-ковбоя, — предупредил Рик. — Вам обеим следует вести себя тихо.

— Шучу, — успокоила его Дайана. — Вы бывали в Батон-Руж?

Рик отрицательно покачал головой.

— Вот поэтому и не поняли.

— Как ты жил все это время? — Гейл отвлекла от Дайаны внимание Рика. — Чем сейчас занимаешься?

Рик откинулся на спинку стула, ослабил галстук и расстегнул пуговицу на белом накрахмаленном воротничке.

— От «Свободы без промедления!» пришел к «Прочитайте без промедления!», — усмехнулся он. — Но ранее несколько лет лежал на дне.

— Помнится, тебе предъявили официальное обвинение.

— Предъявили всем. Даже тем, кого не рассчитывали осудить, но намеревались заставить сотрудничать. Двадцати семи, из них восемнадцать остались на свободе. Каково? Судьи рвали и метали, когда им предъявляли доказательства, при помощи которых хотели нас осудить. Безумие! А тех, кто был в банке, так и не поймали.

— Ты говоришь о грабеже. А я о своем деле: Томе, оружии, ну, ты знаешь…

— Я по тому делу не проходил, и мне не предъявляли обвинения. Взяли тебя, Тома, Хэла и Билли, но их за участие в заговоре, а не за хранение оружия. А Криса и Мишелл даже не упоминали.

— Криса? Мишелл?

— Ты не знала? Они начинали деятельность, когда до тебя копы уже добрались. Крис, — Рик покосился в сторону Дайаны, — должен был подключиться к вашим ребятам и все организовать.

Гейл старалась не выразить удивления. И соединить в голове одно с другим. Как во взрывном устройстве. Она понятия не имела, кто еще принимал участие в заговоре. Том сказал, они должны хранить оружие, пока не придут другие и не возьмут дело в свои руки.

— Я думал, ты знала.

Гейл покачала головой.

— Ты о них что-нибудь слышала? О Томе?

— Не от них самих. — Гейл поймала себя на том, что потирает руки. Так случалось, когда она стояла перед присяжными в суде. Она положила руки на колени.

— А о Крисе и Мишелл?

— Ни слова.

— Почти за двадцать лет?

— Было бы глупо со мной контактировать. Согласен?

Рик выглядел озадаченным, словно ждал от нее чего-то большего. Гейл обратилась к Дайане:

— Переживаешь, потому что в твоем паспорте проставили, что ты из Батон-Руж?

— Вот еще! — Дайана уже изображала уроженку Луизианы. — Мне плевать, душечка, откуда я взялась. Мне лишь интересно, куда я денусь.

Гейл улыбнулась, покачала головой и повернулась к Рику:

— Ты сказал: «Прочитай без промедления!» Что это такое?

— Группа ликвидации безграмотности. Мы работаем с детьми из бедных семей в рабочих кварталах Чикаго. Так называемыми непривилегированными.

— Я занималась тем же в тюрьме. Пришлось создавать собственную программу.

— Наверное, мы могли бы ею воспользоваться.

— Она в распоряжении федералов. Видимо, так и не вышла из-за решетки.

— Пройдет время, устроишься, и мы с тобой свяжемся.

— Попробуй. Непривилегированные? Ты имеешь в виду ребят из гетто?

— Да. Уродливое обозначение. Как понять, что такое привилегии? Безнаказанность? В таком случае что остается тем, у кого меньше привилегий? Если каждый обладает привилегиями — мы сейчас рассуждаем теоретически, — то не может быть больших или меньших привилегий. Они составляют право каждого.

Дайана подняла на Рика глаза. Он разнервничался, дергал себя за галстук, жестикулировал.

— Если подразумевается, что все обладают одинаковыми правами, то откуда берутся непривилегированные? — Его лицо раскраснелось. — Слово перестает соотноситься с тем понятием, которое оно обозначает. Кто придумал этот термин? Какая-нибудь республиканская стервочка, вознамерившаяся протолкнуть в Белый дом своего муженька.

Дайана смотрела на Рика, едва сдерживая смех. Гейл беспомощно вскинула руки:

— Я вижу, ты горишь прежним задором.

Рик усмехнулся:

— Неправда. Если честно, я почти перегорел. Из-за того, что приходится видеть изо дня в день.

— Что-то не верится. — Дайана взяла пульт дистанционного управления и настроилась на канал местных новостей.

Рик удивленно покосился на нее, пожал плечами и с серьезным видом произнес:

— Мне искренне жаль, Гейл.

— Ты о чем? — Она не понимала, за что должен был извиняться перед ней этот человек.

— С тобой поступили жестоко. А ты всегда была очень славной.

Гейл улыбнулась и покачала головой:

— Мы были в те годы сумасшедшими. Верили в то, чем занимались. Слишком сильная вера — опасная штука.

Рик рассмеялся, но смех прозвучал грустно.

— Представляю, что бы произошло, если бы мы…

— Преуспели?

— Вот именно.

— Когда ты отошел от прошлого? Решил повернуть в другую сторону.

Рик покосился на Дайану и вопросительно посмотрел на Гейл.

— Считайте, что меня здесь нет, — произнесла Дайана. — Я отсюда очень далеко.

— Думаю, это произошло в тот день, когда я осознал, как легко могу оказаться в совершенно ином месте.

Банк. Рик не собирался откровенничать при Дайане и не стал говорить ничего конкретного, однако Гейл догадалась, что он имел в виду. Во время ограбления банка Рик дежурил водной из машин. Но ему повезло — налетчики скрылись в другой.

— Ты обзавелся семьей? — Гейл потянулась к лодыжке. Нога чесалась — значит, заживала.

Рик откинулся на стуле и положил ногу на ногу.

— Да. Был женат. Двое детей. Но я в разводе.

— Жаль.

— Ничего. Такое случается. Часто. Я встречаюсь с детьми каждую неделю, и моя бывшая ведет себя очень прилично. Видишь ли… я так усердно добивался стабильности и, должен признаться, искал для себя укрытия, что буквально ворвался в ее мир. Ее часы тикали, и в один прекрасный момент мы поняли, что совершили ошибку. Во всем, за исключением детей. У нас прекрасные дети. — Рик выпрямился. Со стороны могло показаться, что он никак не найдет удобной позы.

— Здорово, — кивнула Гейл.

У нее возникло ощущение, что ей придется привыкать к подобному. Родители, у которых растут дети, жалеют ее, потому что ей перевалило за сорок, а она по-прежнему бездетная. В тюрьме это не имело значения. Там все были заперты, и ни у кого не было ни родителей, ни детей.

Хватит, оборвала она себя. Вспоминать тюрьму — значит продлевать свой срок заключения.

— Она знала?

— Жена?

— Да.

Рик помолчал.

— Нет.

— Как долго вы были в браке?

— Почти восемь лет.

— И ты ей не сообщил? — поразилась Гейл. — Как у тебя получалось быть с ней одновременно настолько близким и настолько далеким?

— До чего-то допускал. Но только если это не грозило встречей с кем-нибудь из моих старых товарищей, кто знал, что я за птица и откуда взялся. И никогда, никогда не помышлял открыть, кто я на самом деле. Во-первых, нечестно ставить в такое положение людей, особенно тех, кто не догадывается о природе моей свободы. А во-вторых, это бы на сто процентов увеличило вероятность ареста.

Гейл вздохнула. Рик абсолютно прав. Она перехватила взгляд Дайаны, и ее смутило выражение лица девушки. Она выглядела виноватой.

— Ты ощущал дистанцию?

Рик покачал головой:

— В основе я был и остаюсь самим собой. У меня новые имя и фамилия, новые документы, которые я предъявляю властям. Я плачу налоги, однако жульничаю, если появляется возможность, потому что мерзавцы того заслуживают. Делаю все, что в моих силах, чтобы научить читать детей из гетто. Они отличные ребята. Я люблю свою работу, но она выжимает все силы.

Дайана свесила ноги с кровати и спросила:

— А как получилось, что вы в костюме?

Рик улыбнулся:

— Обычно я не хожу в костюмах. Но в данном случае этого требует ситуация. Сохранение инкогнито, ну, вы понимаете.

Дайана кивнула.

— Я не спрашиваю, куда вы направляетесь, но если пожелаете, можете мне сообщить.

— Я пока не знаю, — ответила Гейл и, перехватив взгляд сокамерницы, добавила: — Но уверена, что ты бы не хотел, чтобы я таскала с собой твои визитные карточки.

Рик рассмеялся и покачал головой.

— Встретишь Тома или кого-нибудь еще, передавай от меня привет.

— Спасибо, передам.

Рик встал и замялся, не зная, как попрощаться. Гейл протянула ему руки и ощутила теплоту его объятий. Она пожалела, что не может остаться в них дольше. В объятиях Рика Гейл чувствовала себя в безопасности.

Карту расстелили на кровати Дайаны, и Гейл провела пальцем линию на юг, до Оклахома-Сити. А за окном в сумерках зажигал огни город Чикаго. Сзади бурчал телевизор. Гейл не могла привыкнуть к нему, но Дайана настояла, чтобы продолжать слушать новости.

— На машине часов двенадцать-тринадцать. Если прорвемся.

— Ты можешь так долго сидеть за рулем?

— Да. Но лучше, если время от времени ты станешь меня подменять.

— Я почти двадцать лет не водила машину. Не знаю, вспомню ли, как это делается.

— Успокойся. У нас в стране половина водителей с правами не представляют, как это делается. Как с велосипедом — стоит сесть в седло, сразу вспомнишь.

Гейл снова посмотрела на карту.

— Господи! — Дайана схватила пульт дистанционного управления и прибавила звук.

«Меня застали врасплох. Они показались мне совершенно безобидными. Две нуждающиеся в помощи женщины, и я им помог. Наплели, будто у них сломался автомобиль, а им до зарезу необходимо в город…» — говорил водитель мусоровоза. Гейл не запомнила его имени. У его рта образовался почти правильный прямоугольник сыпи.

— Кто бы мог подумать? — бросила Дайана. — У него аллергия на клеящуюся ленту. Нехорошо получилось.

Гейл села на кровать прямо перед экраном, Дайана устроилась рядом, поджала под себя ноги и, подавшись вперед, не сводила с телевизора взгляда.

— Майк, — вспомнила Гейл.

— А обещал, что никому не скажет. И ты была готова ему поверить. Теперь понимаешь: иногда я знаю, что необходимо делать.

Гейл промолчала.

«…только мы добрались до города, как та, что помоложе, наставила на меня триста пятьдесят седьмой калибр. Может, и не триста пятьдесят седьмой, но очень большой — дырка просто огроменная…»

Голос Майка задрожал, глаза забегали из стороны в сторону, веки затрепетали под тяжестью навернувшихся слез, однако он взял себя в руки.

«Будь я проклят, если еще кого-нибудь подсажу. Я решил, что она меня застрелит. Так и подумал. Говорю вам, эти дамочки не шутили».

Не успел ведущий поблагодарить Майка, как на экране появились снимки из досье Дайаны и Гейл. Один возле другого, под подбородками номера, подбородки почти одинаково непокорно задраны.

— Смотри-ка, — усмехнулась Гейл, — нас показывают по телевизору. Теперь мы полноценные люди. Существуем в реальности.

Дайана молча смотрела на экран и слушала ведущего, который охарактеризовал их как «революционерку и предательницу» и сообщил, что полиция считает, будто беглянки по-прежнему в Нью-Йорке, хотя вероятно, что они ускользнули из города.

— Иными словами, — прокомментировала Дайана его слова, — ни черта-то ты не знаешь. — И удовлетворенно вздохнула. Она успокоилась.

Вслед за новостями стали передавать рекламу, и Гейл нажала кнопку приглушения звука.

— Что скажешь?

— А ты?

— Фотография нисколько на тебя не похожа.

— Слава Богу, и на тебя тоже. Ну у тебя здесь и видок! Давненько же тебя упекли.

— Хватит с нас обеих, — промолвила Гейл.

— Да.

Они погасили свет, выключили телевизор, и каждая погрузилась в свои мысли. Дайана легла на бок и спросила:

— Рик был твоим дружком?

— Почти.

— Ты ему доверяешь?

— Разве это не очевидно?

— На него можно положиться?

— Я ему верю, как верю другим.

— Мне, например.

Гейл повернулась к ней.

— Я не убеждена, что верю тебе. Или верю до конца.

— Почему?

— Я верю тебе, но не твоим суждениям.

— Вот теперь ты точно говоришь как мать.

— Не пренебрегай чужим опытом.

— О Боже мой!

— Я серьезно. Успела кое-чему научиться.

— В основном сидела за решеткой. Полжизни в тюрьме, полжизни на свободе. А свобода главным образом приходится на детство. Ты собираешься учить меня, как себя вести?

— Я тебя призываю сделать шаг назад, осмотреться и тщательно оценить ситуацию.

— И для этого мы направляемся в Оклахома-Сити, расположенный по соседству с Техасом?

— Там безопасно. Живут мои институтские друзья. Можно перекантоваться.

— Знаешь, почему штат Техас никак не может съехать в Мексиканский залив?

— Почему?

— Потому что штат Оклахома полное дерьмо.

— Даже не смешно. Детские шуточки.

— Согласна. Но это именно то, что я чувствую по отношению к Оклахоме. От нее абсолютно никакой пользы. Плоская, пыльная, страшная. Как тебя занесло туда учиться?

— Культура коренных американцев.

— Я была в нескольких резервациях. Все равно что сходить в зоопарк. Только в клетках не звери, а люди. Печально до невозможности.

— Я работала в одной из них. Сразу после того, как получила диплом.

Дайана немного помолчала.

— Во мне течет немного индейской крови.

— Правда?

— Благодаря прапрапрабабке со стороны отца. Наверное, надо добавить еще одно «пра». Я почти ничего об этом не знаю — лишь то, что она была из апачей из резервации Уорм-Спрингс. Мать мне однажды сказала. Я хотела выспросить у нее побольше, но она и сама толком ничего не знала.

— Это можно исправить. Один из тех людей, с кем мы будем жить, преподает в университете и имеет доступ ко всяческим метрикам и архивам.

Воцарилось долгое молчание. Гейл стала засыпать и сквозь дремоту услышала, как Дайана пошевелилась и зашуршала простынями.

— Гейл!

— Да?

Дайана хотела рассказать о телефонном звонке и разговоре с Ренфро, но передумала. Может, позднее, когда все наладится.

— Ничего. Просто хотела поблагодарить за то, что взяла меня с собой.

Гейл улыбнулась и отозвалась:

— Без тебя я бы не справилась.

Дайана лежала в темноте и, как бывало по ночам в тюрьме, слушала дыхание своей сокамерницы. Она вспомнила приход Рика Рида, и что-то в его поведении ей показалось немного искусственным — похожим на картофельное пюре быстрого приготовления: вроде бы хорошо взбито и аппетитно, но всегда присутствует легкий привкус картонки от упаковки. Очевидно, он просто нервничал оттого, что оказался рядом с копом. Точнее, с бывшим копом. Но Дайана знала, даже законопослушные граждане считали: полицейский — всегда полицейский. Так же как полицейские не сомневались: преступник — всегда преступник. А в ее голове все перепуталось.

Дайана поднялась и подошла к окну. С высоты двадцать четвертого этажа обвела взглядом плотно застроенный городской пейзаж: высокие дома светились окнами и сверкали огнями, на улицах было еще много машин. Дайана вспомнила лицо Майка на телеэкране, услышала его голос — как он призывал Америку опасаться ее и Гейл. Двух несчастных беглянок. Господи, сколько же на свете всякого дерьма!

Она стремилась в Техас, однако сознавала, что это путь к погибели. Но чувствовала себя свободной, до головокружения легкой, будто, несмотря на крепко сжимавшие оковы гравитации, плавала в некоем лишенном сил тяготения пространстве. Или как в «Гравитоне», на ежегодной ярмарке в округе Брирд, когда Дайана ощущала, как вращающийся цилиндр подхватывает ее с бешенством центрифуги, а пол уходит из-под ног. В шесть лет она впервые прокатилась на этом аттракционе с Кевином, а затем упросила его повторить забаву, хотя каждый раз им приходилось снова стоять в очереди.

Ей надо вернуться. Дайана посмотрела на Чикаго. Ей не приходилось жить в подобном городе. Тут повсюду сверкали огни, и из четырех звезд на небе можно было разглядеть всего лишь одну. Загрязнение светом — вот что это такое. Ночь должна быть ночью. Пусть светит луна и звезды, а не неон и плавающая дымка.

— Дайана! — Гейл приподнялась на подушке.

Дайана вернулась к своей кровати, села, скрестив ноги, и посмотрела на свою сокамерницу.

— Я не из тех, кто стремится из дома в большие города искать богатства и славы, — произнесла она. — Я люблю округ Брирд. И если честно, то не шутила, когда говорила, что собиралась уйти из управления и учиться дальше. Но тут все как раз и произошло. Знаешь, я была сыта службой в полиции.

— Может, еще поучишься.

— Вот уж не думала, что в наше время в институты принимают сбежавших из тюрьмы. Очень либерально.

— Дайана, пойми, все переменилось. Тебе не удастся вернуться туда. Придется поменять систему координат.

— Ты знаешь, как это сделать?

— Тебя снабдят другим школьным аттестатом. Не потому что у тебя нет своего, а просто потребуется другой. С новой фамилией.

— Пусть хоть оценки там будут лучше, чем в моем, — рассмеялась Дайана. — Средняя не ниже трех целых восьми десятых.[36]

— Дайана, я серьезно. Хотя отметки мы приукрашивать не станем. Это точка зрения Дилана: «Тот, кто живет вне закона, должен быть честен».

— Да я пошутила.

— А мне показалось, ты действительно так считаешь.

— Нет.

— Ты способна этого добиться. Надо где-нибудь обосноваться, пожить годик-другой, обустроиться, и можно подавать заявление. Это — способ заново влиться в жизнь.

— Я не готова распрощаться с прежней жизнью.

— Дайана, прислушайся к себе. Это здравая мысль. Не помню, кто это был: то ли Уатсон, то ли Крик — один из тех, кто открыл модель ДНК. Он объяснял, как ему пришло в голову, что делать с собственной жизнью. И сказал, что следует обращать внимание на то, что творится в собственной голове. Если находится предмет или тема, которые интересуют человека до такой степени, что возвращаются снова и снова в его беседах с самим собой, следовательно, он должен заниматься именно этим.

Дайана легла на кровать и укрылась одеялом.

— Значит, стану лучше прислушиваться к себе.

Она уже знала, какая мысль неотступно преследует ее. С тех пор как агент из управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках зачитал ей ее права. И эта мысль не давала Дайане покоя.

Гейл взбила подушку — настоящую, мягкую, свежую. И такой же матрас. Она вспомнила отдых всей семьей. Целый день они ехали в машине, а затем останавливались в «Холидей инн» и отец давал ей монетку в четверть доллара. Она опускала ее в металлическую коробочку рядом с кроватью, и пять безумно тряских минут весь матрас вибрировал и колебался.

— В самом деле неплохая идея. Ты говорила о юридическом институте?

— Да. Именно туда ведут меня тайные мысли в голове — к криминальным делам.

— Обдумай все как следует. Серьезно. Ты станешь хорошим юристом. После того, что тебе пришлось испытать, сумеешь принести много пользы. — Гейл повернулась лицом к стене. Так она всегда поступала в камере, намекая Дайане, что настал конец разговорам и пришло время спать. Только здесь стена располагалась не в дюйме от ее носа.

А Дайана всматривалась в проникающее в окна светлое марево и прислушивалась к тому, что творилось в ее голове. Ей не давали покоя одни и те же мысли: об округе Брирд, шерифе Гибе Лоуве и окружном прокуроре Эле Суэрдни. О Рике, Хуаните Черчпин. И все мысли были об одном — как бы свести счеты.

Глава тринадцатая

Дайана собралась обогнать вереницу грузовиков, но, сверившись со спидометром, передумала. Лучше не превышать скорость. Это давалось ей нелегко — она привыкла водить машину, пользуясь относительной безнаказанностью. Сидеть за рулем со значком в кармане. К тому же она спешила, хотя старалась не показывать этого. Желала быстрее пронестись по сельской Америке, мимо фермерских домиков и бесконечных акров широких кукурузных и пшеничных полей, доставить Гейл, куда ей требовалось в Оклахоме, а самой повернуть на юг. В Техас. Домой, что бы ее там ни ждало. Дайана испытывала странную уверенность, однако в глубине души, когда решалась туда заглянуть, под покровом спокойствия ощущала безумный страх. И поэтому решила туда не соваться — оставалась на поверхности, где могла здраво размышлять, не обременяя себя такими чувствами, как ужас и ненависть. Так ей и надо держаться — одной, не прибегая к посторонней помощи. За окном проносились равнины Средней Америки, плоские и спокойные, как поверхность пруда в полдень.

— Хочешь, поменяемся? — Дайана выгнула спину и снова прижалась к спинке сиденья.

Чикаго спал, когда до рассвета они тронулись в путь во взятом напрокат серебристом «таурусе». Теперь день клонился к закату, и она устала так долго сидеть за рулем.

— Давай, если тебе надо отдохнуть.

Гейл пока побаивалась управлять автомобилем и без нужды не желала садиться на водительское место. Она нервничала, не уверенная, что ей удастся удержать несущуюся на скорости пятьдесят пять миль в час тяжелую груду металла. Сидела напряженно и смотрела на мелькающий за окном пейзаж, точно хотела охватить взглядом прошедшие после побега дни. Последовательность времени ускользала от нее. Когда мысль о побеге впервые пришла ей в голову? До того, как её вывели из зала суда. Как только судья огласил приговор: срок заключения не более семидесяти двух лет. Тогда мысль еще не успела оформиться в слова, она была расплывчатой и неясной. Гейл лишь сознавала, что в любом случае не останется так долго за решеткой. Важно было решиться в принципе, что же до средств — их еще предстояло придумать. Можно перелезть через стену или сделать подкоп. Изменив внешний вид, пройти через главные ворота. Или избавиться от неволи иным способом — повеситься, наглотаться таблеток. Трудно было разработать план, не видя тюрьмы, не прочувствовав и не изучив изнутри. Но Гейл знала одно: она не проведет за решеткой столько времени. Не согласна. Но когда примерно через шесть месяцев Гейл попала в тюрьму, миновал первый шок и жизнь показалась если не сносной, то хотя бы терпимой, мысль о побеге исчезла, по крайней мере перестала довлеть над другими мыслями. Тогда Гейл начала помогать заключенным, ведь она имела гораздо больше, чем многие из них. Белая, получила образование, родилась в благополучной семье из верхнего среднего класса.[37] Это означало, что многие двери были для нее открыты. Гейл вспомнила момент, когда осознала, какие ей были даны возможности. Она проходила мимо телефона. К нему стояла очередь — в основном из чернокожих, — заключенные ждали, когда настанет их черед трехминутного телефонного разговора. Гейл услышала, как одна женщина говорила другим: «А знаете, здесь очень даже хорошо. Трехразовое питание, теплая постель, и никто не бьет. Не на что жаловаться».

Дайана сняла руку с руля, и это привлекло внимание Гейл. Они ехали за автомобилем-универсалом с номерами штата Индиана. Сзади сидели двое ребятишек. Они прижали носы к стеклу и радостно махали руками. Дайана улыбнулась, но они не угомонились и смотрели на Гейл. Та тоже помахала рукой. Детские головки скрылись из окна, вслед за ними и машущие руки.

— Им следует пристегнуться ремнями безопасности, — произнесла Дайана. Она действовала словно на автопилоте.

— Ты не засыпаешь? Я поведу, если ты действительно устала, — предложила Гейл.

— Ничего, — ответила девушка.

Дайана привыкла дни напролет проводить за рулем. В этом заключалась патрульная служба. Восемь часов в автомобиле, преимущественно разбавленная рутинными звонками скука и лишь изредка настоящая встряска. Эфирд утверждал, что работа детектива не намного интереснее, но не болит спина от долгих часов на сиденье патрульной машины и не надо носить на поясе сорок фунтов снаряжения.

— Это не обязательно должна быть Оклахома, — заметила Гейл. — Ты вольна ехать куда угодно.

— Я знаю, — кивнула Дайана.

Но она не знала другого: какие чувства испытает, когда расстанется с Гейл. У нее ни семьи, ни друзей, к которым можно вернуться. Домой, как и Гейл, нельзя. Но она все-таки была в лучшем положении: если ей удастся обелить свое имя, она сумеет возвратиться к прежней жизни. Окружающие станут ее уважать. Может, даже сильнее, чем раньше. А Гейл дорога домой закрыта. Ее друзья — заключенные, бывшие заключенные или соратники по движению. Она не может рисковать поселиться с ними.

— Эти люди, к которым мы едем…

— Давнишние друзья, — промолвила Гейл и вздохнула. — Познакомилась с ними, когда училась здесь в колледже. Они со старого доброго востока, принимали участие в движении, но откололись после ограбления банка. Многие так поступили. Они не хотели иметь ничего общего с такого рода насилием. Они уехали в Калифорнию, получили там дипломы, вернулись и обосновались тут окончательно. Я думаю, что они больше не числятся ни в каких списках подозреваемых.

— Не будь настолько уверена.

— Я не сказала, что это так. Я только полагаю, что это вполне вероятно. У них мы можем перекантоваться, принять какие-то решения.

— А они не… ну, ты понимаешь… Оклахома-Сити?

— Господи, нет! Дайана, как ты могла подумать?

— Я ничего не подумала. Но даже сенаторы иногда переходят из партии в партию.

— Мы не являлись политической партией.

— А кем вы были?

— Группой подростков, желавших изменить мир.

— И поэтому ограбили банк?

— Я не грабила. Это совершили отморозки из непримиримых. Большинство из нас понятия не имели, что нечто подобное планировалось.

— Но обвинитель считал по-иному.

— То ли считал, то ли таким способом добивался продвижения.

— Жесткая тактика.

— Да, — кивнула Гейл. — Но не более жесткая, чем у тех, кто судил тебя.

Дайана замолчала. Повсюду простиралось голубое небо, и лишь на самом горизонте белели крохотные пушистые облака. Одно из них по форме напоминало кролика — задние лапы застыли, готовые к прыжку.

— Откуда в тебе это взялось? Почему ты внезапно перестала мне доверять?

— Нервничаю, — поморщилась Дайана. — Не знаю людей. Никого из тех, кто нам помогает. Помогает тебе. Чувствую себя собачонкой, которую тебе некуда пристроить и поэтому ты вынуждена везде таскать за собой.

— Чушь!

Гейл не сказала, что их союз не просто упряжь. Но, задумываясь о недавнем прошлом, настоящем и перспективах на будущее, не могла не признать, что Дайана — ее ближайший друг. В данный момент, напомнила она себе. Их дружба вынужденная, скорее не дружба, а партнерство. Однако это не объясняло щемящего чувства, возникающего в груди при мысли, что Дайана способна совершить глупость, вернуться в Техас к тем подонкам, а она не в состоянии ее остановить.

— Знаешь, что я решила, когда в Оклахома-Сити случился теракт?

Дайана резко повернула голову, в глазах появился вопрос, но она тут же отвернулась и стала смотреть на дорогу.

— Разумеется, после того, как прошел первый шок и немного померк ужас. Когда аналитики начали свою бесконечную работу и заявили, что бомба была сделана из обычного удобрения…

— А что, трудно делать бомбы?

— Тоже интересный вопрос, — продолжила Гейл. — Но я постоянно себя спрашиваю: почему мы удобряем наши поля взрывчатыми веществами?

Дайана махнула рукой в сторону комбайна. Огромное зеленое механическое чудовище ползло к горизонту, оставляя за собой полосу — одну из сотен, даже из тысяч, испещривших поле.

— Вот тебе и ответ. Здесь больше нет семейных ферм. Это мегахозяйства, принадлежащие крупным корпорациям, и они предпримут все возможное, чтобы снизить затраты на производство и увеличить доходы. Все очень просто. — Она показала в сторону комбайна: — Словно экспедиция на Луну. У них теперь в кабинах кондиционер и стереосистемы.

— Где бы ты хотела жить, если бы у тебя был выбор?

Дайана на мгновение задумалась.

— Наверное, в тропиках. На Гавайях. В Аризоне. В общем, где жарко. А ты собираешься остаться в Оклахоме?

— Тоже пока не знаю. Согласна на все, где бы со временем почувствовала себя в безопасности.

— Шутишь?

— Нисколько. Искренне надеюсь, что пройдут годы и я сумею расслабиться. Мне необходимо многое наверстать. Пока я понимаю одно: все переменилось. Мир, куда я пришла и в котором намереваюсь жить, — совершенно иной. Я словно получила право на вторую попытку. Хочу, чтобы она удалась и все получилось. Мечтаю учиться, познавать и обзавестись добрыми, хорошими друзьями.

— Ты говоришь словами рекламы какого-нибудь колледжа или военной службы.

Гейл надолго замолчала, а затем вздохнула:

— Я подумываю о том, чтобы обзавестись семьей. Но сомневаюсь: не поздно ли?

— Выйти замуж за бухгалтера, отречься от собственного прошлого, сделать вид, что ничего подобного не было? И добиваться крох счастья в каком-нибудь предместье?

— А ты жестока. Такая молодая — и циничная. — Гейл посмотрела в окно. Комбайн превратился в зеленую точку на краю горизонта. И куда ни глянь, всюду простирались поля. — Я даже не представляю, могу ли я иметь детей. Ведь я перешла сорокалетний рубеж, и с каждым днем шансов становится все меньше.

— Ты хочешь ребенка? — Интонацией Дайана попыталась смягчить смысл вопроса.

— Да.

— Ренфро тоже поговаривал о детях. А у меня голова всегда была забита другим. Скажите пожалуйста, семья! Но на твоем месте я бы не ставила на себе крест. В наши дни медицина на многое способна.

— Мне кажется, самое трудное — найти мужа.

— А зачем муж? — Дайана так покосилась на свою спутницу, что та поняла, какая между ними пропасть. Пусть она старше и мудрее, но во многом не сведуща. — Нуклеарных семей[38] становится все меньше. Я читала в журнале. Таких, чтобы был муж, жена, один или двое детей. Их число снизилось до двадцати процентов от населения. Люди или разведены, или предпочитают не жениться, или вообще голубые. Не желают слепо следовать традиции и не хотят юридических осложнений. Не говоря уже о душевных страданиях.

— А как же насчет радости от того, что посвящаешь себя родным, семье?

— Гейл, что с тобой? Откуда это в тебе?

— Не знаю. Наверное, боязнь адаптации. Видимо, давит сознание, что нужно приноравливаться к новой жизни.

— Согласна, это не просто. Но спешки нет.

Гейл пожала плечами и грустно улыбнулась:

— Тик-так, тик-так, тик-так.

— Знаешь, я за тебя переживаю. Надеюсь, у тебя все получится. Но сама я к этому не стремлюсь.

— Может, изменишь свои взгляды, когда станешь старше.

— Посмотрим. О, черт! — Дайана сняла ногу с педали газа. Автоматическая реакция — машина замедлила ход, но при этом стоп-сигналы не загорелись.

— Что такое?

— Увидела в зеркальце. Дорожный патруль.

Гейл напряглась и вжалась в сиденье.

— Мы не превышали скорости?

— Вот еще! Пусть я ненормальная, но не настолько глупая.

— Поезжай за тем грузовиком. Веди автомобиль и ни на что не обращай внимания.

— А я что делаю?

— Мы ничего не нарушаем. Едем, и все.

— Он быстро приближается.

— Да.

Дайана следовала за грузовиком, но немного поотстала, чтобы увеличить дистанцию. Окинула взглядом окрестности. Ничего, кроме полей и плоской земли. Некуда бежать, негде спрятаться. Коп двигался по левой полосе, догонял их, расстояние сокращалось.

— Похоже, за кем-то гонится.

— Не за нами. Мы ему не нужны.

Дайана не разобрала, то ли Гейл констатировала факт, то ли молилась вслух.

Патрульная машина оказалась в трех корпусах позади, затем в двух, исчезла в непросматриваемой в зеркальце зоне и снова появилась борт о борт. Дайана покосилась на полицейского, отвела взгляд и стала смотреть на дорогу. Как поступила бы любая автомобилистка, надеялась она. Заставила себя разжать пальцы на рулевом колесе. «Веди машину спокойно! Поезжай вперед по дороге, будто ты нормальная, законопослушная американка».

Патрульная машина обогнала их, потом идущий впереди грузовик и скрылась из виду.

— Черт бы его побрал, — прошептала Дайана, досчитала до десяти и перестроилась в левый ряд.

— Что ты делаешь? — встревоженно спросила Гейл.

— Хочу посмотреть, куда он делся.

— А нам какое дело? Пусть едет своей дорогой.

— Вот в этом я и собираюсь убедиться. Что он едет своей дорогой.

Полицейский был уже далеко, и машины поспешно перестраивались в правый ряд, пропуская его вперед. Дайана выждала еще несколько минут — патрульный автомобиль не собирался снижать скорость. И она опять укрылась за грузовиком.

— Вот так-то. — Дайана повернулась к Гейл. Та закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья. Со стороны казалось, что она спит. — Иногда очень плохо, если не служишь в полиции.

Дайана задала команду автоматической системе поддержания заданной скорости, включила радио и меняла станции, пока не услышала Бонни Райта — «Давай дадим людям повод, чтобы было о чем поговорить». Вела машину и думала: как Гейл может сейчас спать? И удалось ли Ренфро выполнить ее просьбу.

Солнце стояло уже низко. Дайана решила, что если она затормозит у заправки и остановится отдохнуть, то Гейл проснется, но ее спутница не открыла глаза. Дайана наполнила бак, расплатилась и вырулила на стоянку. Гейл спала. Ее веки подрагивали. Дайане хотелось в туалет, но она боялась оставить спутницу одну, спящей в машине в таком месте, где любой мог незаметно приблизиться к ней. Она дождалась, когда веки Гейл перестали трепетать, и поняла, что у той закончилась фаза быстрого сна, период сновидений.

— Гейл. — Она дотронулась до ее плеча.

Гейл пошевелилась. Стряхнула с себя сон, взглянула в ветровое стекло и протерла глаза.

— Где мы?

— На северной окраине Оклахома-Сити.

— Серьезно?

— Вполне. Пойду в туалет. — Дайана направилась к дамской комнате, по дороге завернув на колонку за ключом.

Гейл осталась в машине, ее лицо было заспанным. Она не могла поверить, что проспала всю дорогу. Не помнила, когда так спала. Глубоко. Если вообще когда-нибудь так спала. Ей никак не удавалось прийти в себя. Она все видела словно сквозь тончайшую дымку. И даже указатель на бензоколонке, который, как она прекрасно знала, был сделан из ярко-красного и оранжевого пластика, теперь казался размытым. Гейл заставила себя выйти из автомобиля, постояла, потянулась, провела ладонями по лицу. И двинулась на подкашивающихся ногах в туалет.

Когда она вернулась к машине, Дайана уже сидела за рулем. Гейл наклонилась к окну:

— Ты в порядке? — Дайана кивнула. — Мне нужно позвонить.

Дайана наблюдала, как Гейл направилась к будке телефона-автомата у въезда на бензоколонку. Она говорила недолго, протерла глаза и записала инструкции на клочке бумаги. Дайана надеялась, что их благодетели, кем бы они ни были, надежны, как утверждала Гейл. Но показалось странным, что сеть заговорщиков только и ждала момента, чтобы оказать ей помощь. Возможно, товарищи Гейл хотели отблагодарить ее за то, что она столько лет провела в тюрьме и ни разу не обмолвилась о своих сообщниках. Похоже на кодекс полицейских — обычной в их среде стене молчания. Благодаря которому ее, вероятно, и удалось упечь за решетку.

Дом находился в северных предместьях Оклахома-Сити и стоял в конце петляющей дорожки, которая мимо сосны и низкорослого дубка выводила на шоссе на восток, в Арканзас. Когда Дайана остановила машину, у Гейл засосало под ложечкой. Сейчас она увидит, как годы изменили ее друзей.

Дом был двухэтажным, из кедровых бревен, с выложенным каменными плитами двориком под навесом, отчего со стороны крыльца приобретал вид фермерского жилища. Вверху массивных дубовых дверей вставлены матовые ребристые стекла, ниже — дверной молоток в виде морды льва. По периметру крыльца на джутовых плетенках висели глиняные кашпо ручной работы с темно-красными и белыми бальзаминами. Во дворике — садовые деревянные столики и кресла-качалки.

К пологому скату крыши гаража на две машины была приделана баскетбольная корзина, во дворе натянут батут. Гейл подметила все эти детали, пока они приближались к дому. Она понятия не имела, что у Криса и Мишелл есть дети. А почему бы и нет? Они поженились примерно через год после того, как был ограблен банк. Гейл не могла вспомнить точной даты. В памяти всплыла отвратительная телефонная будка из красной фанеры рядом с дежуркой в тюрьме. Ей позвонила мать и сообщила: к ним домой пришло приглашение на свадьбу Криса и Мишелл с припиской, что они очень сожалеют, что Гейл не удастся к ним приехать. Но они помнят о ней. К тому времени Гейл еще недолго провела в тюрьме. И надеялась даже с ее приговором выйти лет через пять, хотя и такой срок казался ей непомерно большим.

Не успели Дайана и Гейл выйти из машины, как из дома показалась Мишелл в длинной, со складками, коричневой юбке с орнаментом и желто-коричневом топике из какого-то волокнистого материала — то ли хлопка, то ли пеньки. Длинные волосы локонами падали на плечи. Она раскрыла объятия и приветливо улыбнулась Гейл. Не менее бурно она поздоровалась и с Дайаной.

— Заходите, заходите! — Мишелл повела их в дом.

Гейл удивил ее тягучий выговор. Она внезапно остановилась и обернулась. Дайана оставила машину на подъездной дорожке.

— Может, нам лучше поставить автомобиль в гараж?

Дайана кивнула, вернулась, запустила мотор, дождалась, когда Мишелл откроет ворота, завела «таурус» внутрь и выключила зажигание. Петли скрипнули, хозяйка с трудом закрыла створку.

— Крис обещал смазать, — объяснила она. — Никак не соберется.

Мишелл увела гостей с вечернего зноя в созданную кондиционерами прохладу дома. Женщины миновали вход с полом из плитки и оказались в просторном помещении, которое совмещало в себе кухню, столовую и гостиную.

— Хотели добиться эффекта большого пространства. — Мишелл гордо обвела взглядом стены. — Чаю со льдом?

— С удовольствием.

Дайана осмотрела удобную обстановку. Много дерева и подушек, мексиканские одеяла и большой каменный камин. Одну стену целиком занимал набитый книгами шкаф, другие были сложены из необожженного кирпича. Все очень приземленно. Гейл узнала стоящую на камине керамическую фигурку рассказчицы — ребятишки сидели у нее на коленях, на плечах, прижались к рукам бабушки и затаив дыхание слушали, как она сплетает им сюжет волшебной сказки.

— Хороший дом, — похвалила Дайана, принимая из рук Мишелл большой стакан чая.

— Видели бы вы, каким мы его купили, — усмехнулась хозяйка, провожая женщин в гостиную и усаживаясь в кресло-качалку. — Развалина. Мы его восстанавливали год за годом по кирпичику.

Гейл опустилась на пышные подушки дивана. Дайана устроилась рядом.

— Ну вот. — Мишелл накрутила на палец локон и сделала глоток чаю.

Дайана, продолжая рассматривать убранство дома, тоже пригубила напиток. Она чувствовала некую неловкость. Или это ощущение проникло под крышу вместе с ними? Похоже, ей здесь не рады.

— Где Крис? — спросила Гейл.

— Поехал купить на обед рыбу. Мы решили пожарить ее на гриле. Ты ешь рыбу?

— Да.

— У рыб есть глаза, — напомнила Дайана.

Мишелл удивленно покосилась на нее.

— Сделаю исключение. — Гейл вспомнила рыбные палочки в столовой тюрьмы — напичканные хлебом безвкусные ломти белой массы. — Рыба — это замечательно.

Мишелл, не прекращая крутить локон, снова поднесла к губам стакан с чаем.

— Надеюсь, привезет тунца.

Дайана встала и очень осторожно опустила стакан на лежащую на столе подставку. Она оказалась в идеальном доме и боялась что-нибудь пролить или разбить. Все тут на своих местах. Ни единой пылинки. Видимо, хозяева убрались к приезду гостей. Дайана надеялась, что это так. Ей претила мысль, что кто-нибудь может жить в такой неестественной обстановке, хотя знала, что бывают любители идеального порядка. Пару раз заезжала по вызовам в подобные дома. Но обычно, когда прибывает полиция, лоск и спокойствие в доме уже поколеблены, если не разбиты вдребезги.

— Не возражаете, если я попрыгаю на батуте?

Голубые глаза Мишелл на мгновение округлились, но в следующую секунду губы сложились в любезную улыбку.

— Разумеется. Чувствуйте себя как дома.

Дайана взяла чай и вышла во двор, радуясь возможности покинуть помещение. Она не понимала, что связывало Гейл и Мишелл, но ей показалось, они не очень ладили, и было неприятно на это смотреть. Дайана пересекла газон, развязала шнурки на ботинках, сняла носки и забралась на черную пружинящую сетку. Поначалу попыталась сообразить, как надо двигаться. Дайана пробовала прыгать на батуте всего раз или два в жизни, но запомнила, как это забавно.

А в доме Гейл сняла со стоящего перед диваном грубо сколоченного дубового столика небольшую вазу. Столик мог бы называться кофейным, если бы не его основательность. Гейл сжала вазу в ладонях. Она была белой с бледно-лиловым налетом, а внутри — темно-лиловой. До обжига и окончательной отделки на внешнюю поверхность нанесли миниатюрным инструментом искусный рисунок.

— Сандра сделала, — объяснила Мишелл. — Назвала ее «Ваза, полная воздуха». Завоевала второе место на ярмарке.

— Сколько Сандре лет?

— На первом курсе в Райсе.[39] Но эту вазу закончила, когда училась в школе. А наш сын Райан в предпоследнем классе. Летом работает в спортивном лагере. Сандра уехала в Париж. Такая же любительница всего французского, как ее дед. — Мишелл вздохнула. — Когда мы только приехали сюда, я боялась, что наши дети вырастут ковбоями. Но, слава Богу, пронесло.

Гейл кивнула:

— Рада за вас. — Она действительно испытала это чувство. Рада, что они вышли невредимыми из безумств юности. Не попались и, судя по всему, легко отделались.

Мишелл посерьезнела, посмотрела на Гейл, и что-то переменилось в выражении ее лица.

— Я так переживаю из-за того, что с тобой случилось. — Она перестала крутить волосы, поставила стакан на стол и подалась вперед. — Я не знала, как сказать об этом. — Мишелл кивнула в сторону двери. — Но хочу, чтобы ты помнила: я… мы все… Ужасно, ужасно! Мы себя чувствовали абсолютно беспомощными…

Гейл сделала глоток, опустила стакан и аккуратно промокнула каплю в уголке губ.

— Все в порядке.

— Наверное. Я оглядываюсь назад и вспоминаю, какими мы были. Не сомневались в своей правоте, считали чрезвычайно важным то, чем занимались, полагали, что все вокруг окончательно рушится, знали ответы на все вопросы и возомнили себя людьми, которые изменят мир, сделают его лучше. Все эти бредни о готовности отдать жизнь за то, во что верим… — Мишелл печально покачала головой. — Революция, да и только.

Послышался звук мотора, к дому подъехала машина, и через несколько мгновений в дверь, похрустывая пакетами с продуктами, вошел Крис.

— Дорогая, ты дома?

— Да.

— Я привез сюрприз.

Крис поставил пакеты на отделяющий кухню от гостиной длинный стол. Увидел Гейл, и на его узком лице появилась улыбка. Он оказался выше, чем у нее сохранилось в памяти, в джинсах и синей джинсовой рубашке. Видимо, Крис еще не закончил расти, когда они были знакомы. А теперь достиг отметки шесть футов.

— Давненько не виделись! — Он чмокнул Гейл в щеку. — Как прошло пребывание в гостинице Гадеса?[40] — Он по-прежнему улыбался и говорил непринужденным тоном.

Гейл рассмеялась, радуясь, что этот человек сохранил в себе отличавшую его во всех ситуациях кипучую энергию. Вернулась Дайана, босая, с ботинками в руках.

— Ну вот, — продолжил Крис, — узнаешь этого незнакомца?

В комнате появился кто-то еще.

— Еще бы, — ответила Гейл, но не поднялась поздороваться, не протянула приветственно руки.

Она застыла. Онемела. Перед ней стоял он, пытался улыбнуться и в то же время, терзаясь неизвестностью, сдерживался. Каштановые волосы коротко подстрижены, былая неаккуратная поросль на подбородке превратилась в ухоженную бородку. Он явно возмужал — грудь и руки под серой майкой бугрились мускулами. Настолько стал солиднее, что Гейл не узнала бы в нем прежнего худощавого радикала с безумными патлами и огнем в глазах. Пламя сохранилось, но находилось под строгим контролем.

— Том, — промолвила Гейл.

Он улыбнулся и шагнул к ней. Поднял с дивана, прижал к себе. Очень нежно. Так нежно, словно боялся, что она вот-вот исчезнет, а в его объятиях останется лишь воздух. Ласково гладил и целовал в глаза.

Гейл ощутила его руки — здесь, сейчас, в действительности, после стольких лет в тюрьме, когда она мечтала о нем. И обвила его шею руками, желая убедиться, что это на самом деле он. Гейл не ожидала от себя такого — думала, что после стольких лет молчания испытает просто холодное любопытство: ей интересно узнать, что побудило этого человека исчезнуть из ее жизни. Когда к коленям Гейл вернулась сила и она смогла самостоятельно стоять, ее руки скользнули по плечам Тома и она уронила голову ему на грудь, будто прислушиваясь к биению его сердца. Она не понимала, что это за чувство, но ей хотелось, чтобы оно продлилось дольше, хотелось не сходить с места и долго-долго его обнимать. И чтобы он обнимал ее.

— Не предполагал, что мы дождемся этого дня, — прошептал Том.

Дайана из-за стола с продовольственными пакетами наблюдала, как Мишелл приложила палец к подрагивающим губам — она едва не расплакалась. А Крис счастливо улыбался, радуясь, что послужил орудием этого воссоединения. Затем Том отодвинулся, и Дайана получила возможность рассмотреть лицо своей сокамерницы. Она сообразила, что те трое видели то, что ожидали увидеть: трогательное свидание двух давно разлученных любовников. Но Дайана догадалась: происходило нечто иное. Она заметила на лице Гейл недоверие и одновременно желание сыграть ту роль, которую ждали от нее друзья. Но она не справлялась с этой ролью. Гейл даже не знала этого мужчину, и у Дайаны возникло ощущение, что у нее не появилось желания с ним заново познакомиться. Слишком сильна была боль. Слишком много лет между ними сохранялось молчание. Дайане захотелось встать между Гейл и Томом, ошпарить его взглядом и спросить: какого черта он лезет в жизнь этой женщины, если так долго держался от нее в стороне? Но Дайана молчала — стояла, наполовину скрывшись за столом с продуктовыми пакетами, и желала одного: чтобы Крис стер с лица идиотскую улыбку и проникся реальностью происходящего. Вероятно, этот малый и тянул на профессора каких-то там наук, но, по мнению Дайаны, был совершеннейшим болваном. Крис сказал:

— Это дело необходимо отпраздновать. Мишелл вам еще не показывала наш винный погреб?

— Почему бы и нет? — протянула Дайана, изображая произношение далласской светской львицы и визгливо напирая на конечное «нет».

Гейл подняла голову и машинально улыбнулась. Том посмотрел на Дайану, и в его глазах мелькнул интерес. Но он сразу погасил его и посторонился, давая пройти Гейл. Та последовала за Крисом, а остальные за ней — по коридору, через дверь, по крутой лестнице в подвал.

— Крис считает себя знатоком вин, — объяснила Мишелл.

— А вот я полагаю, — заметила Дайана, — каждый может рассуждать о букете, послевкусии и содержании сахара, а на деле все хотят одного — забалдеть.

Гейл послала сокамернице взгляд, мол, давай-ка полегче. Но та не отвела глаз.

Мишелл рассмеялась и обняла Дайану за плечи:

— Вы совершенно правы.

Места едва хватило для пятерых. Три стены подвала занимали стеллажи, почти полностью набитые бутылками. Это произвело на Дайану впечатление. Крис протиснулся мимо нее, чтобы взять бутылку с середины стеллажа, и обратился к Мишелл:

— Как ты считаешь, крошка? «Сен-Эмильон» в самый раз? У меня есть потрясающий «Ангелус» девяносто восьмого года. Ждет подходящего случая. — Он повернулся к Гейл: — Любишь красное?

Она кивнула, испытывая единственное желание — как можно скорее выбраться из замкнутого пространства.

— Тогда отлично. — Крис дождался, когда остальные освободят подвал. Он уже закрывал погреб, но что-то вспомнил и хлопнул себя по лбу. — Подождите. О чем я только думаю? Я точно знаю, что нам необходимо. — Он скрылся за дверью и через несколько минут появился со второй бутылкой в руке и показал ее Гейл.

Она посмотрела на этикетку: виноградник Дакхорн. Каберне совиньон. Из вин она помнила лишь бутылки, которые Крис приносил на собрания группы «Свободу без промедления!». На них были этикетки типа «Бульдог Бако» темное и «Лав май гоут» красное.

— Времена не меняются, — усмехнулась Гейл.

— Да, — пробурчал Крис. — Посмотри на год урожая.

Она снова взглянула на этикетку: 1986.

— В тот год меня посадили.

— Именно. Этот напиток находился взаперти столько же, сколько ты.

— Наверное, стоит много денег, — вступил в разговор Том. — Выдержанное до совершенства.

— Почти три сотни за бутылку, — ответил Крис. — Разумеется, я никогда не беру в розницу.

— Триста долларов?! — воскликнула Дайана. — Вы шутите?

Крис едва заметно вздернул подбородок и, словно защищаясь, изогнул брови.

— Нисколько. Вы поймете, когда попробуете вино.

— Хватит разговоров! — перебил его Том, поднимаясь по лестнице. — Вышибай пробку.

Гейл переводила взгляд с бутылки на Криса.

— Когда ты его купил?

Крис на мгновение задумался.

— Нет, Гейл, не тогда. Пару лет назад. — Его поступок был навеян минутным настроением, он хотел сделать для нее нечто особенное.

— Откуда мне знать? — не поверила она. — Ты всегда был немного…

— Со странностями? Да. Но не настолько, чтобы поставить на сохранение бутылку с вином в тот год, когда тебя посадили в тюрьму. Подтверди, Том.

Том остановился, предложил Гейл руку и указал в сторону кухни.

— Нет, он не настолько подвинутый.

Крис обогнал их и стал быстро подниматься, а Гейл не отняла у Тома руку, и они вдвоем последовали за ним. Процессию замыкали Дайана и Мишелл. Ощущение было такое — Гейл боялась об этом подумать, — будто вернулись старые времена. До того, как она запретила себе помышлять о воссоединении. Когда по ночам в камере вспоминала прикосновения Тома и как их тянуло друг к другу. Те времена, когда они после собраний оставались вдвоем, Том наливал по бокалу вина, зажигал свечи, ставил на проигрыватель что-нибудь мелодичное и долго-долго исследовал ее тело поцелуями, тихими стонами и восклицаниями «Ах-Боже-мой!». Гейл поднималась по лестнице, ощущала его теплую сильную руку и чувствовала в себе жизнь. Однако вынуждена была остановиться. Пришлось. Перехватило в горле. Она вовсе не хотела, чтобы получилось именно так. Высвободила руку, и Том легко ее отпустил, посмотрел на нее и улыбнулся. Гейл ухватилась за перила, крепко стиснула пальцы и потащилась наверх.

В кухне Крис разыграл из откупоривания бутылки целый спектакль. Разлил по стаканам воду из бутылок, а каберне оставил немного подышать.

— Вот уж без чего я мог бы спокойно обойтись, так это без воды из здешнего района. Она либо с серой, либо с мелом в зависимости от того, как угодно водоносным пластам. Наша — с мелом. В ванной комнате сами увидите.

— Сейчас нигде нельзя пить воду, — поддержал его Том. — Да и та, что в бутылках, часто попадается плохая. Знаете, что вытворяют «Кока» и «Пепси»? Видели «Дасани» в отделе вод в магазине? Производит старая добрая компания «Кока-Кола». Наливает из городского крана, пропускает через фильтр, разливает по бутылкам и зарабатывает деньги.

— Надо же, — пожала плечами Мишелл. — Никак не угомонятся. Может, это отдел ЦРУ? — усмехнулась она.

— А я отказываюсь платить за воду, — заявила Дайана. — Не покупаю ее в магазине. Очевидно, та, что течет из крана, и не самая вкусная в мире, но меня устраивает. С чем вырастешь, к тому и привыкаешь. Я не замечаю.

— Вы не замечаете хлора в водопроводной воде? — удивился Том.

— Нет, если она из артезианского колодца.

— В таком случае, в ней сельскохозяйственные стоки.

— Это можно проверить, — сказал Крис. — Сейчас воду можно проверить на все.

— Верно, — кивнул Том, — кроме пригодности для питья.

Гейл переводила взгляд с одного на другого, стараясь следить за линией разговора, но ей мешало присутствие Тома. Она наблюдала, как Дайана с Томом никак не могли уступить друг другу место, пока девушка не устроилась слева от Тома, между ним и Крисом. Гейл ощущала исходящий от Тома жар. Он спорил с Дайаной и энергично жестикулировал, задевая рукой Гейл. Вроде бы невзначай, но с умыслом, демонстрируя, что он хотел бы получить больше. Хотел ее. Целиком. Гейл сомневалась, что в состоянии это вынести. От смятения чувств отчаянно билось сердце, мысли путались, словно она была беспомощным подростком и переживала, что никому не нравится на первом школьном балу.

— Крис, — обратилась к мужу Мишелл, и Гейл решила, что она каким-то образом почувствовала ее состояние, — ты забыл про вино.

Гейл смотрела, как рубиновая жидкость струилась в ее бокал, и вспоминала тот день, когда ее ввезли в тюремные ворота на автобусе — старом школьном автобусе, но выкрашенном в темно-синий цвет. Окна забраны плотной металлической сеткой, делившей небо на дымчато-серые бриллианты и пахнувшей как пригоршня мелочи. В наручниках и кандалах ее проводили в приемное отделение тюрьмы. Картина до сих пор стояла в ее глазах: множество слоев желтой краски на огромной металлической двери, кирпичные стены высотой двадцать футов и лица заключенных за забором в Большом дворе. Они с неприязнью смотрели на вновь прибывших. Но радовались: если стольких привезли, значит, многих скоро увезут.

— …наша дорогая Гейл! — говорил Крис. Она подняла бокал. Крис посмотрел на нее и осознал, что она вновь с ними. — За ту, которая защищала то, во что верила, и за тех, кто верил вместе с ней. За нашу настоящую героиню. Мы желаем, чтобы на воле ты принесла столько же пользы, сколько принесла в тюрьме, и нашла бы достаточно счастья, чтобы скрасить горькую память о долгих годах за решеткой. Нет, что это я — не достаточно счастья. Пусть счастье переполняет тебя. В общем, слава Богу, что ты на свободе. Мы тебя любим. Слава Богу, ты не в тюрьме. Всего тебе доброго.

Бокалы зазвенели, и Гейл почувствовала, как ее глаза наполняют слезы. Она пригубила вино. Оно оказалось вовсе не сладким, но Гейл и не хотела, чтобы оно было сладким. Вино сухое, не терпкое, очень подходящее к случаю. Гейл смахнула слезы. Крис и Мишелл обняли ее, затем к ним присоединился Том — обхватил всех троих своими большими руками, и они стояли, раскачиваясь, с полными бокалами в руках. Осторожно, чтобы не расплескать вино урожая 1986 года. Краем глаза Гейл заметила Дайану. Девушка оперлась о разделяющий кухню и гостиную стол и нюхала содержимое бокала. Гейл ни за что бы не поверила, но ей показалось, на ее глазах блеснули слезы.

Гейл отступила и подняла бокал:

— За моего друга Дайану! Потому что, сколько бы вы ни благодарили Бога, если бы ее здесь не было, то и меня бы здесь не было.

Дайана протянула свой бокал навстречу, и когда они чокнулись, Гейл услышала звон хрусталя. Девушка переминалась с одной босой ноги на другую и, смакуя, перекатывала во рту вино. Проглотила, одобрительно кивнула Крису и посмотрела на Гейл:

— А там пусть жрут рыбные палочки.

Крис цокал языком, притопывал ногой и тряс головой.

— Как раз то, что нужно. — Он вдруг серьезно спросил: — А каково быть полицейским?

Том кашлянул и поинтересовался, откуда можно позвонить. Крис указал на телефон. Том взял трубку и, извинившись, вышел в коридор, а Дайана удивилась: неужели он не мог говорить при товарищах?

— Ну так как же? — повернулся к ней Крис.

Дайана скривила губы.

— Постоянно один и тот же вопрос. Даже те, кто клянется, что никогда не согласился бы служить в полиции, непременно хотят выяснить, каково быть копом. Словно эта какая-нибудь тайна или нечто фантастическое. А на самом деле все обыденно. Точно играешь в одной команде, все в одной форме, и ездишь, смотришь, где что не так.

— Как же вы выдерживаете ежедневную рутину? — Мишеля взяла мужа под руку. — Сталкиваться с людьми, которые вас ненавидят только за то, что вы делаете, злятся, что вы выписали им квитанцию на штраф, или обезумели от горя. Как вам удается справляться психологически?

Дайне показалось, что ее пригласили лектором на курс 101[41] по социологии. Но здесь собрались явно очень хорошие люди, искренние, и они действительно желали понять, что к чему. Она покосилась на Тома. Он присоединился к остальным, обнял Гейл за плечи, однако внимательно следил за беседой. А Гейл, избегая глаз Дайаны, опустила голову и сделала глоток вина.

— Психологически? Чувства приходится отставлять в сторону. Тут не до чувств, если надо помочь раненому выбраться из искореженного автомобиля или исследовать детали изнасилования, чтобы поймать негодяя. Да мало ли какая возникает ситуация. Я доходчиво объясняю?

Все дружно кивнули.

— Посмеиваешься. Загоняешь это все в глубь себя, отпускаешь непристойные шутки.

Мишелл, не сводя с Дайаны взгляда, поднесла бокал к губам.

— Это называется нездоровым чувством юмора полицейских. Оно помогает в работе. Но когда коп оказывается в компании не полицейских и начинает смеяться в неподходящий момент, его принимают за извращенца.

— Но вы говорите, что это своего рода механизм приспособления? — Крис пристально посмотрел на Дайану. Та кивнула.

— Это многое объясняет, — промолвила Гейл. Она улыбнулась подруге, стараясь избавить ее от беседы, которая той явно не доставляла удовольствия.

— А теперь скажите вы, — обратилась Дайана к Крису, — что вам напоминает вот это? — Она подняла бокал к свету.

— М-м-м… — Крис слегка взболтал вино и попробовал на вкус. Принял вид занудного профессора, улыбнулся, но сразу вернулся в образ. — Я бы… — Он кашлянул. — Я бы назвал это вино будоражащим напитком. С ароматом черной ягоды — мне приходит на ум слива. На вкус я ощущаю темный шоколад и дубильные вещества, что придает оттенок сочной вишни и горького шоколада. Очень грамотно и сбалансированно подобранный букет.

— Во дает! — воскликнула Дайана. — Наверняка защитил диссертацию по этому делу. — Она посмотрела на Мишелл и Гейл.

Мишелл держалась все так же доверительно, но в ее глазах появилось нечто виноватое. Том подмигнул женщинам:

— Что касается меня, не могу навязывать своего мнения. Хочу подчеркнуть, что я не специалист в данном вопросе. — Крис обернулся в его сторону. — Согласен, вино будоражит, но склонился бы в пользу черной смородины и шоколада. Мне нравится, как твердые вкрапления формируют сочный, полноценный вкус. Чувствуется крепкая, приятная дубильная кислота. Но особенно мне кажется пикантным сортовой привкус графитового карандаша.

Гейл и Мишелл старались не прыснуть со смеху.

— Господи, — поддержала Тома Дайана, — со второго класса не сосала карандаши.

— Потешайтесь, потешайтесь! — воскликнул Крис. — Но вы не можете не признать, что это потрясающее вино. — Он допил свой бокал.

— Согласна, — кивнула Мишелл. — А теперь разводите огонь. Пожарим рыбу. Надеюсь, это тунец? Ты привез тунца?

Крис направился во двор. Том двинулся за ним. Мишелл достала три вида салата, огурец, несколько морковок и сладкий красный перец.

— Должно хорошо получиться. — Она сняла с подоконника над раковиной помидоры и извлекла из-под стола прочную кленовую разделочную доску.

— Я тебе помогу, — предложила Гейл, взяв брикеты замороженного салата, базилик, резеду. — Мы не можем это есть, — сказала она с серьезным видом Дайане. — Здесь нет марихуаны.

— Представим, что есть, — отозвалась та.

Мишеля улыбнулась, радуясь, что подруга в хорошем настроении. И дала Дайане рыбу и большое блюдо.

— Сейчас только замочу кукурузу, и мы готовы.

— Вы жарите кукурузу прямо в листовой обертке? — удивилась Дайана.

— Чуть-чуть вымачиваю и помещаю на гриль. Получается очень вкусно.

Дайана положила тушку тунца на блюдо:

— Вот так он выглядит в жизни?

— Да. До того, как его законсервируют. — Мишелл ополоснула руки и проверила, все ли в порядке с рыбой.

— Последний раз мы ели кукурузу сырой, — промолвила Дайана. — Прямо с грядки. Мы сидели между грядок на кукурузном поле.

— Будто сто лет назад. — Гейл с удовольствием разрывала салат и бросала листки на овощерезку. — Знаешь, Мишелл, у тебя все так…

— Дорого обставлено? Как у яппи?

Гейл кивнула.

— Только не подумай, что я тебя осуждаю. Просто там я вообразить не могла, что так может быть.

— Да. Сама не представляла, что у меня будет солидная мебель. И вот тебе, пожалуйста, — мой милый, любимый дом.

— Вы счастливы? — спросила Дайана. Она надеялась, что ее вопрос сочтут за шутку, но искренне хотела узнать это.

Мишелл на мгновение задумалась и наконец ответила:

— Да, я счастлива. Люблю детей, люблю мужа. Нам повезло: мы оба преподаем в университете. У нас… все хорошо.

— А не скучаете по своим революционным денькам? — Дайана держала поднос с тунцом, готовая нести его мужчинам, но не хотела обрывать разговор. — Вам не жаль ушедшего чувства волнения? Ощущения братства?

— Товарищества, — поправила ее Гейл. — Вот этого мне не хватает. Что касается остального — нисколько не жалею.

— Ты вспоминаешь, как парни иногда бесились, или мы, отправившись на стирку, вдруг бежали попить кофейку?

Дайана рассмеялась:

— Я считала, вы были исключительно передовыми и идейными. Теперь рассказывайте, что только полицейские такие свиньи! — Дайана поставила поднос и оперлась рукой о стол. — Однажды вечером мой сержант отправился со мной на патрулирование — так положено два раза в году. Начальство ездит с нами, а затем пишет рапорт, как мы выполняем свою работу. В тот раз была моя очередь, и сержант сидел за рулем. Нам сообщили, что в квартире на восточной окраине города семейный скандал. Мы повернули туда. Сержант остановился перед входом. Квартира находилась не на первом этаже, но в целях безопасности полагалось припарковаться в стороне, на границе квартала. А сержант тормознул у самой двери. Мы стали вылезать из машины, как вдруг — ба-бах! — этот козел пальнул в нас из ружья и угодил в переднюю дверцу, в самый щит и девиз «Служить и защищать». Мы бросились в укрытие. Ба-бах! — псих выстрелил из второго ствола. Невероятно! Мы вызвали подкрепление. Я распласталась за машиной, сержант рухнул за другой. Выстрелов больше не последовало, а подкрепление прибывало. Не прошло и пяти минут, как собралась куча стволов, и все были нацелены в одно окно. Короче, мы лежали там несколько часов. Оказалось, некий тип приехал в квартиру бывшей жены, чтобы умыкнуть детей. Она уговорила его не делать этого и сбежала с ребятишками. А он, пьяный в хлам, остался. Прибыли начальник полиции, его заместитель и капитаны. Дошло до того, что они организовали в соседней квартире командный пункт. В какой-то момент мне передали по рации, чтобы я явилась туда. Я не знала, чего ждать, решила, что увязла по уши в дерьме, поскольку сержант, спасая свою задницу, заявил, будто это я остановила машину перед подъездом. Но оказалось…

Дверь с треском распахнулась, и в кухню с лопаточкой в руке ворвался Крис. За ним стоял Том.

— Тревога! — задыхаясь, проговорил он. — У вас две возможности: либо спрятаться в подвале, либо бежать. — Он переводил взгляд с Дайаны на Гейл.

Женщины застыли.

— Крис! — воскликнула Мишелл. — Откуда тебе известно…

Он достал из кармана рубашки «Моторолу» и поднял над головой.

— От Кевина. Он на дороге. — Крис повернулся к Гейл: — Я бы посоветовал бежать. Но не знаю, сколько их и где они находятся. Кевин видел всего одну машину.

Гейл и Дайана не знали, как поступить.

— Вот что, — предложил Крис, — если они явятся с ордером на обыск, я устрою скандал, а вы скроетесь через заднюю дверь. Я постараюсь задержать их, чтобы дать вам возможность уйти. — Он посмотрел на Тома. — Полагаю, это лучший вариант.

Дайане показалось, что этот человек, пока был у мангала, претерпел метаморфозу: ушел во двор профессором, а вернулся генералом Колином Пауэлом. А Гейл увидела в Крисе прежнего юношу.

— Пошли, — позвал Том.

Крис отвел их по лестнице в подвал и открыл дверь в винный погреб.

— Здесь где-то есть штопор. Только не откупоривайте «Ротшильда».[42] — Он подмигнул и закрыл створку. Наступила непроглядная темнота.

— Садитесь и располагайтесь поудобнее, — прошептал Том. — И с этого момента не двигайтесь, пока не услышим его крика.

— Постойте, — перебила его Дайна. — Кто назначил вас главным? И вообще, с какой стати вы прячетесь?

— Главных здесь нет, — огрызнулся Том. — Мы должны сотрудничать. Иначе, госпожа полицейская, не успеют часы пробить полночь, как мы все снова загремим в тюрьму. Я был за решеткой и, как видите, уцелел. Так что предлагаю вам поостыть и…

— Какого черта? — вспыхнула Дайана.

— …держаться друг друга. Ради вежливости объясню: я освобожден условно-досрочно.

— И что?

— Поэтому прячусь. Не имею права общаться со своими бывшими сообщниками. А теперь я хочу помолчать, чтобы нас никто не услышал.

Держаться друг друга… Пистолет Дайаны лежал в машине в отделении для перчаток. Проклятие! Если необходимо бежать, надо лететь, задрав хвост, к гаражу, пока еще не подъехали те, кого несет сюда нелегкая. Если только они охотятся за ними. Но зачем? Этого Дайана понять не могла. На шоссе за ними никто не следил — она постоянно проверяла в зеркальце заднего обзора. Никто не гнался. Дайана опустилась на бетонный пол, села, скрестив ноги, и привалилась плечом к стеклянным горлышкам бутылок на стеллаже за спиной. Она чувствовала себя беспомощной. Во власти находившегося наверху профессора с поехавшей крышей. Хотя крыша у него сразу встала на место. Очевидно, до этого была одна лишь поза? Или в нем действительно уживались два человека? Он учил первокурсников английскому языку, был приятным малым, чуточку бестолковым, но в целом неплохим. Но до того лишь момента, пока прошлое не похлопало его по плечу. И тогда превратился в прежнего крутого, расчетливого радикала с единственной мыслью — выжить. А кто бы вел себя по-другому в его положении? Теперь Дайане оставалось сидеть и ждать. Не трепыхаться. Сохранять спокойствие и ясную голову. И быть готовой бежать.

Снова бежать. Дайана замедлила дыхание, стала вдыхать глубоко и ровно и потерла затылок, уговаривая надпочечники повременить хотя бы минуту и не выбрасывать с такой интенсивностью в кровь адреналин. Он ей пока не требуется.

Гейл увидела, что Дайана села на пол, и последовала ее примеру. Том устроился рядом. Обнял за талию. Гейл подумала, не стоит ли отстраниться, отодвинуться в сторону? Но ей не хотелось этого делать. Сказывались годы за решеткой, где человек лишен естественной потребности — любить и быть любимым. Сказывались ночи, когда она думала о Томе и, хотя понимала, почему он с ней не может связаться, все-таки недоумевала, почему он этого не делает. Том притянул ее к себе, прижал к груди, нагнулся поцеловать волосы.

— Теперь не упустить ни единого дня, — прошептал ей в самое ухо.

Из темноты донесся тяжелый, раздраженный вздох.

— Остынь, — тихо проговорила Гейл.

— Нет нужды, — ответила Дайана. — Я и так настолько окоченела, что вся кожа в пупырышках.

Вот что, наверное, переживает мать-одиночка, подумала Гейл, которую в кои-то веки пригласили на свидание, а у нее на руках упрямый ребенок. Но Дайана должна знать: как бы Гейл ни хотелось завести семью, излишне уступчивой она не будет. Она могла поддаться обольщению Тома, это было нетрудно. Однако уступчивость — путь не для Гейл, это что-то вроде неведомой тропинки, которая прячется в густых кустах и заросла травой. Не в ее характере выбирать такие тропы. А если она даже решится ступить на нее, то начнет плутать и спотыкаться. Она сознавала: Том пользуется ситуацией, чтобы смягчить боль, которую сам ей причинил. И еще понимала, что он смотрит на все по-иному. Он никому не морочил голову — он лгал себе, и причем искренне, как какой-нибудь прекраснодушный политик.

Сидя в темноте, Гейл уговаривала себя, а сама была натянута, как нейлоновая веревка во время игры в перетягивание каната. Кожа горела в предвкушении его прикосновений. Она хотела отстраниться, но не могла ни пошевелиться, ни освободиться из восхитительных объятий Тома. Ее обволакивала его сила; мысли бесконтрольно взлетали и с такой стремительностью носились в голове, что приходилось гоняться за каждой и ловить по одной, и лишь тогда она вникала в их смысл.

На верхнем этаже раздался топот сапог, послышался властный низкий мужской голос. И нервный ответ Криса. Новые вопросы и новые ответы «Я не знаю». Гейл глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Освободилась из рук Тома, но осталась рядом — только чтобы между ними был прохладный воздух подвала. Гейл к этому давно приспособилась — сохранять привычную дистанцию между собой и любым находившимся поблизости живым существом. Это ей было знакомо. Она прислушивалась к голосам наверху, стараясь сообразить, не грозит ли опасность. Последовали новые вопросы. С таким баритоном только петь в «Метрополитен-опера». Но слов не разобрать. Прозвучал голос Мишелл — легкий, мелодичный, но очень серьезный. Вновь что-то сказал представитель власти. Шарканье ног на месте…

— Слава тебе Господи! — выдохнула Дайана.

Они сидели в темноте, пока не услышали у двери шаги Криса. Погреб наполнился светом, который заставил их зажмуриться, закрыть руками глаза. Том легко вскочил и подал руку Гейл. Она позволила ему помочь ей подняться.

— Меня до сих пор ломает после нашей гонки, — призналась она.

— Еще бы, — произнес Том.

Крис дождался, пока они покинут погреб, и нырнул внутрь взять вина.

— Не знаю, как вы, а я хочу откупорить бутылочку.

Дайана спустилась следом и захватила еще две:

— Какой вам смысл бегать вверх-вниз всю ночь?

Крис усмехнулся и придержал перед ней дверь. А наверху продолжил:

— Нас посетили два судебных маршала. Я не понял, как много они знают, но вряд ли они искали что-нибудь определенное, да и действовали с прохладцей. Сказали, что выполняют приказ, правда, не упомянули чей, проверять подряд, — кивок в сторону Гейл, — всех бывших твоих сообщников. У меня сложилось впечатление, что кто-то воспользовался твоим побегом, чтобы обновить наши досье.

— Не такая уж неправдоподобная мысль, если принять во внимание сегодняшние настроения в стране. — В голосе Тома сквозило облегчение; вертикальная морщина между бровями разгладилась.

В гостиной он сел рядом с Гейл на один из диванов, но оставил ей достаточно места. Дайане показалось, что комната изменилась. Наверное, от того, что были закрыты ставни и плотно задернуты шторы.

— Номера на вашей машине настоящие? — спросил Крис.

— Она взята напрокат, — объяснила Гейл. — На вымышленную фамилию.

— Надо поменять. Уверен, автомобиль уже вычислили. И разослали радиограммы по всем точкам.

Дайана слушала Криса и восстанавливала в памяти мягкий допрос, которому подвергли его и жену. Профессор владел собой, но недостаточно, окружающие поняли, что это дается ему с усилием и он нервничает. Дайана не осуждала его. Сама была в растрепанных чувствах и не избавилась от страха, который нахлынул на нее, когда она оказалась в подвале с двумя беглецами и без кобуры на бедре. Чего уж тут хорошего. Дайана отошла к кухонной стойке, налила себе вина и, прислушиваясь, о чем говорят в гостиной, выпила быстрыми глотками. Затем выскользнула в дверь и двинулась в гараж за пистолетом.

Когда она вернулась, ее ждали. Сидели на диванах и смотрели на вход.

— Куда ты ходила? — негромко, но настойчиво спросила ее Гейл.

— Кое-что взять из машины.

— Нам надо сваливать, — заметила Гейл.

— Я готова. Хоть сейчас. — Дайана подбоченилась, засунула за ремень джинсов большой палец и как-то странно отставила руку.

Гейл не сразу догадалась, что ее ладонь покоится на воображаемой кобуре.

— Нет, — возразил Крис. — Лучше подождать. Хотя бы пару часов. Пусть маршалы отъедут подальше. — Он пригласил Дайану присоединиться к остальным. — Присаживайтесь. Хотите еще вина?

— Не стоит, — покачала головой Дайана. — Если не возражаете, я немного полежу. Отдохну. Я сидела за рулем весь день.

Она не обратила внимания на взгляд, который послала ей Гейл, и направилась в предоставленную ей комнату, сына Криса и Мишелл. Там засунула пистолет под подушку. На стене висел плакат с изображением мерзкого вида группы музыкантов хэви метал. На верхних полках книжного шкафа награды за участие в соревнованиях по борьбе. Дайане показалось странным гостить в чужой комнате. Ей часто приходилось бывать в незнакомых домах, но в качестве представителя власти. И сейчас у нее возникло нелепое чувство, будто она все еще остается полицейским. Дайана рассматривала корешки книг, но большинство названий ей ничего не говорили. Здесь стояли книги подростка, не очень интересовавшегося чтением. Дайана узнала «Над пропастью во ржи» и «Повелителя мух». Шкаф не был забит до отказа. В нем хранились подарки, наверное, произведения, которые следовало прочитать по школьной программе. Дайана поймала себя на том, что рассматривает шкаф, словно присутствует на месте преступления и ищет улики. Однако здесь не совершилось ничего противоправного. Возникло ощущение дежа-вю, будто она уже когда-то тут была. Очевидно, она соскучилась. По поискам улик. И по тому моменту, когда улики накапливались, тянули на ордер на арест и на запястьях преступника защелкивались наручники. Вот это кайф. Дайане не хватало его.

На нижней полке стояла коробка из-под ботинок с бейсбольными карточками, волшебными карточками и даже парочкой старых карточек с покемонами. Она достала их и стала рассматривать. Под карточками пальцы наткнулись на какой-то пакет. По размеру такой же, как порционный пакетик арахисового масла, но с камуфляжной раскраской. На упаковке черные буквы: «Камуфляжные презервативы» и ниже: «Пусть никто не заметит, что ты уже вошел». Любопытно, знает ли Мишелл, что ее сын хранит подобные вещи?

Когда Дайана помещала коробку на место, ее внимание привлекла книга. Твердый переплет, красная надпись на корешке: «Глубокое прикрытие». Автор Майк Левин. Бывший сотрудник управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках. «Большая белая ложь». Может, тот, кто нашел ее машину, прежде чем сообщить, что автомобиль копа из Болтона стоит в лесу неподалеку от Накогдочеса, присвоил ее кейс, а книгу за ненадобностью выбросил? Или убивший троих несовершеннолетних подонок вгрызается в нее и таким образом лечится от травмы? Нет, скорее продал в букинистический магазин на той же улице, где загнал ее кейс. А затем книга снова всплыла в памяти Дайаны: яркий белый супер и жирное черное название приковали внимание ее покрасневших глаз в квартире Эфирда в «великое утро после», как она называла то пробуждение. А ведь Дайана не предполагала, что в квартире Эфирда найдется хотя бы одна книга. А тут целых три полки, корешок к корешку! Но ей он отказался дать почитать. Проходимец! Дайана сняла книгу и бросила на кровать, рассчитывая полистать и настолько себя уморить, чтобы побыстрее заснуть. Она не сомневалась: после событий прошедшего вечера иначе ей сна не видать. Но тут вспомнила про стеллаж в гостиной и решила поискать что-нибудь еще.

Мишелл и Гейл устанавливали стол, а Крис и Том вернулись к мангалу. Гейл укладывала вилку на салфетку, но застыла и с немым вопросом подняла на Дайану взгляд. Та пожала плечами и повернулась к стеллажу.

— Вряд ли вам здесь что-нибудь подойдет, — заметила Мишелл. — Что касается литературы, мы клонимся влево.

В ушах Дайаны зазвенели голоса заводил болельщиков команды «Кугуаров» школы Овертона: «Клонись влево, клонись вправо, встань, сядь и — вперед, вперед!» Они подпрыгивали, размахивая помпонами. И с ними кричал весь город, поскольку в пятницу вечером делать все равно было нечего. Но никто не следовал словам: не наклонялся ни влево и ни вправо, не садился и не вставал. Дайане захотелось, чтобы Крис приготовил пирожок «Фрито», а не жареного тунца. Она вспомнила вкус: «Фрито» подавали в таких же непрочных картонных упаковках, как большие порции жареного картофеля, но с ложкой горячего соуса чили и крошками сыра чеддер. Дайана была уверена, что лучшие в Техасе «Фрито» готовили в закусочной на стадионе Парижской школы. Но команда Овертона не поднималась выше района, и Дайана могла сказать только, что и в Абилине и Эль-Пасо тоже приличные «Фрито». В колледже Дайана ходила на соревнования не часто, и ей ни разу не попались такие же вкусные «Фрито», как во время игр парижских «Диких кошек».

Она внезапно сообразила, что смотрит на полки, но ничего не видит. И возобновила поиски, хотя не очень понимала, что ищет. В глаза бросились названия книг формата учебников: «Поваренная книга анархиста» и «Женские извращения». Дальше — «Яркая сияющая ложь», однако никакой «Большой белой лжи». Вдруг удастся обнаружить где-нибудь копию в бумажном переплете? Или к ней возвратится ее экземпляр. Школьная подруга Дайаны, отрывавшая от книг свой нос, чтобы поесть или поспать, однажды призналась, что не она находит книги, а книги находят ее и заставляют себя прочитать. Стоя перед массивным, полным книг стеллажом, Дайана подумала, что могла бы осуществить то, что предложила Гейл: сбежать в институт и спрятаться в башне из слоновой кости. И целый полк маршалов не догадался бы искать ее в кулуарах академии. Разве не такой развязки хотела она сама, пока не попала в этот переплет? Правда, придется выбрать другой, не юридический, институт — там Дайану все-таки могут найти. Только как, если у нее надежные документы? Именно в юридический институт ей и следует идти.

Дайана лежала в темноте, в итоге решив, что чтение — не то, что ей требуется нынешней ночью. Она слышала, как в кухне возились Крис и Мишелл. Звякали тарелки, Крис говорил что-то, жена смеялась. Видимо, они действительно счастливы. Может, есть такие люди, которые искренне радуются семейной жизни?

Смолкли их голоса, посудомоечная машина завершила цикл, перестав хлюпать и гудеть, а Дайана все лежала с открытыми глазами и ждала, когда часы в комнате хозяйского сына покажут три часа утра. В это время они договорились бежать и надеялись, что их не станут поджидать маршалы. Она скучала по прежней жизни, хотя и не была от нее в восторге. Но все же это гораздо лучше, чем сейчас. Дайана скучала по Ренфро. Сначала полагала, что ей просто не хватает плотских утех, но вскоре осознала, что это нечто большее. Вероятно, он был ей нужен лишь потому, что стал единственным, кому Дайана могла довериться для получения кое-каких сведений. Все смешалось в голове. Наконец усталость взяла свое, и Дайана ощутила, как тяжелеют веки.

В комнате застрекотал сверчок. Знакомый по дому звук. Как давно она его не слышала. В тюрьме никаких сверчков не было. Разумно со стороны сверчков. А вот тараканы тюрьму обожали. Повсюду полно крошек от еды, которую заключенные проносили в камеры, хотя не имели права.

Затем умолк и сверчок; выключилась система центрального кондиционирования, прекратилось шипение поступающего из вентиляционного отверстия в потолке воздуха. И из-за двери донеслись другие звуки — Том и Гейл занимались любовью.

Судя по тому, что слышала Дайана, Том прекрасно справлялся со своими обязанностями.

Пальцы ее потянулись к пупку, затем еще ниже. Она закрыла глаза и представила Ренфро. Его притягивающий взгляд, когда он находился у нее внутри. И выражение лица, которое ясно свидетельствовало, что он ее любил.

Глава четырнадцатая

Дайана почувствовала руку на плече и вскочила. Выхватила из-под подушки пистолет и, стараясь пробиться сквозь сон и вернуть сознание, вгляделась в темноту.

— Бо… — воскликнула Мишелл, одернула себя и закончила лихорадочным шепотом: — …же мой! — и продолжила уже спокойнее: — Положите эту штуку. Вам пора в путь.

Дайана вскочила, натянула джинсы, схватила ботинки. Сердце колотилось в груди, но не испуганно — посылало кровь, куда требовалось. Исправно работало. Дайана действовала на автопилоте. Двигалась быстро, но без спешки — точно и без ошибок. Засунула пистолет за ремень и выскользнула в коридор. Мишелл с ее рюкзачком последовала за ней. По коридору, шепотом ругаясь, на цыпочках крался Том… В руках ботинки — точно как напившийся муж, старающийся на рассвете незамеченным пробраться в спальню.

— Зачем мы шепчем? — почти выкрикнула Дайана. — Разве в доме есть кто-нибудь посторонний? Или за нами гонятся?

— Лучше перестраховаться, — ответила Мишелл.

Том сел за руль, Дайана устроилась на заднем сиденье. Она не спросила, почему он собирается вести машину и что вообще происходит. Том обернулся:

— Где Гейл?

Дайана от изумления открыла рот.

— Откуда мне знать? Она была с вами. — Дайана сидела, гадая, когда же кто-нибудь из них соберется привести Гейл. В это время из дома появилась Мишелл.

— Гейл не хочет идти, — сообщила она. Ее лицо было встревожено, а палец нервно крутил завиток на шее. — Но не объяснила почему.

Том схватился за ручку дверцы, но Дайана оказалась проворнее:

— Я разберусь.

Он сообразил, что лучше не вмешиваться.

Приближаясь к двери спальни, Дайана услышала всхлипывания. Гейл свернулась в углу — подтянула колени к груди, обхватив их руками. Она слегка раскачивалась. По щекам текли слезы.

Дайана опустилась рядом на колени, положила руку ей на плечо. Гейл дернулась и отстранилась.

— Не могу, — проговорила она. — Не могу больше бежать.

— Надо, Гейл, — начала уговаривать Дайана. — У тебя нет выбора. Пошли.

Она поднялась и принялась поднимать подругу. Гейл прижалась к стене и яростно замотала головой, упираясь, словно скаковая лошадь, которую ведут к стартовому барьеру.

Дайана вернулась и села рядом. Молча обняла Гейл за плечи. Та всхлипывала, стараясь подавить рыдания, но чувствовала, как в груди копится жар — готовая взорваться бомба.

Гейл не понимала, что с ней произошло. Только чувствовала, что ее лицо сморщилось, легким не хватало воздуха. Она задыхалась, перед глазами плавала пелена. Долгие годы, все долгие годы за решеткой, она отчаянно хотела сбежать, но сейчас реальность ужаснула ее: до нее внезапно дошло, что бегать ей придется всю оставшуюся жизнь. Не будет ни спасения, ни передышки — лишь постоянный страх, что ее вновь поймают и поместят за решетку. Что она, вкусив жизни, опять лишится свободы. И еще ей было очень грустно — никто из ее друзей никогда не испытывал подобной грусти. Кто эти люди, которые рассуждают о правосудии? Откуда им знать, какое отмерить наказание, если они сами на свободе и не испытали, что такое тюрьма и насколько разрушительно одиночество?

Гейл ощутила прикосновение Дайаны. Девушка потянула ее вверх, закинула руку Гейл себе за плечо и вывела из комнаты. Как солдат, вытаскивающий товарища с линии огня, освободила из невидимой клетки, провела по коридору, к выходу из дома и с крыльца к машине.

Том вылез из-за руля и помог Дайане устроить Гейл на переднем сиденье. Она застегнула на ней ремень безопасности, сама села сзади. Крис и Мишелл смотрели на них.

— Она в порядке? — прошептала Мишелл и громче повторила вопрос, повернувшись к Гейл: — Ты в порядке?

Та, не отводя взгляда от ветрового стекла, едва заметно кивнула.

Крис закинул чемоданы в багажник и забежал с другой стороны поцеловать на прощание Гейл.

— Позвоните, когда сможете, — попросил он Тома и шагнул к крыльцу.

Не успели беглецы свернуть с подъездной аллеи, как в доме погасли окна и был заперт замок. Дайана представила, как Мишелл будет притворяться заспанной, когда постучат в дверь. Если вообще постучат. Может, сразу вышибут? Но она не поддастся так просто — придется изрядно поколотить. Толстый дуб. Красивая дверь. А может, больше никто и не придет. Не исключено, что власти ограничатся состоявшимся допросом. Может, может, может… Может, папа римский баптист?

Дайана откинулась на спинку сиденья, пристегнулась ремнем и посмотрела на Гейл. Дрянная ситуация.

Том вел машину быстро и умело. Не прошло и минуты, как они выехали на главную дорогу округа, кстати, не широкую, а затем свернули на проселок. Дайане показалось, что здесь не было никакого покрытия — песок и по нему разлили гудрон. Но Том припустил с такой скоростью, что деревья в свете фар слились в одну мутную бурую стену.

Дайана положила лодыжку на колено, собираясь надеть носки и ботинки. Ее так и подмывало спросить, зачем с ними увязался Том. Но она решила повременить. Если она спросит, то легче не станет. А так ей не надо сидеть за рулем. К тому же с белым мужчиной в их компании меньше шансов быть узнанными. И с Гейл тоже может потребоваться помощь. Ее сокамерница уснула. Наверное, она научилась этому в тюрьме: когда дела совсем плохи и выхода нет, закрой глаза и смотри сны.

Том неотрывно следил за дорогой. Дайана обернулась, ожидая увидеть позади фары. Но за ними клубилась лишь пыль, окрашенная светом задних габаритных фонарей цвета охры. Иногда пыль вспыхивала красными бликами — это Том нажимал на педаль тормоза.

— Куда вы нас везете? — спросила Дайана, пытаясь разглядеть какие-нибудь ориентиры, но впереди и позади машины дорога была совершенно одинаковой — деревья и больше ничего.

— Что скажете насчет Далласа?

— Отлично. По мне, просто превосходно.

— Нет, — отозвалась Гейл. — В Арканзас, в Нью-Мексико, в Колорадо, но не в Техас.

— Нет, нет, — перебила ее Дайана. — Даллас подойдет.

Гейл повернулась к ней и заявила:

— В Техас мы не поедем.

— Я думала, ты спала, — удивилась Дайана. — Думала, ты далеко отсюда.

— Была далеко, — кивнула она. — Но не спала. Отключилась.

— А теперь в порядке?

— Да. Мне совестно, что я вырубилась. Спасибо тебе, что помогла мне уехать оттуда. Извини.

— Тебе незачем извиняться, — отмахнулась Дайана. — Напарники на то и нужны. — Она надеялась, что Том слышит ее слова.

Гейл обратилась к нему:

— Тебе не следовало этого делать. Тебя выпустили условно.

— Ну и черт с ним. Меня не поймают.

— Знакомые фразы, — усмехнулась Дайана. — Сколько раз я их слышала.

— Не от меня.

— Поживем — увидим. — Дайана сдвинула торчащий за поясом пистолет вбок. Так намного удобнее. — Сколько добираться до Далласа?

— После того как окажемся на шоссе, останется три часа. — Том покосился на Гейл, снял с руля руку и положил ей на плечо. — Подброшу вас туда и к полудню успею вернуться домой. А Крис утром туда позвонит, и вам приготовят новые документы. Вы сможете снова взять напрокат машину. Никто не говорит, что следует оставаться в Техасе дольше, чем необходимо, чтобы приготовиться для следующей дороги.

Дайана сделала жест, словно закрывает на молнию рот. Она не поняла, видел Том или нет, но Гейл не заметила, иначе не сидела бы в такой позе, откинув голову на спинку сиденья.

Они добрались до федерального шоссе и некоторое время ехали молча. Дайана никак не могла унять свои мысли; казалось, в мозгу боролись пять разных планов, и каждый стремился, чтобы выбрали именно его. Наконец она соскользнула на сиденье, свернулась и закрыла глаза. Ее бдительность в данной ситуации никому не нужна. А маршалы ищут двух женщин, а не семейную пару. Она смотрела в окно на черное небо и размышляла вслух:

— Вот вопрос, почему они решили искать нас здесь?

— Не думаю, что они на самом деле искали, — отозвался Том. — Иначе расстарались бы не так. Скорее всего Крис прав: решили воспользоваться побегом Гейл, чтобы обновить информацию на всех ее бывших сообщников. А если в процессе наткнутся на вас — тем лучше.

— Сомневаюсь. Все это мне кажется странным. У нас не возникло никаких проблем в Чикаго, где нас снабдили документами. — Она приподнялась и посмотрела на Тома. — Вы знаете тамошних людей? Ту часть организации?

— Я знаю одно: с кем бы вы там ни общались, вас не подставили. Никто вас не сдал. Иначе мы бы все сидели за решеткой.

— Хорошо бы разделять вашу уверенность, — пробормотала Дайана. — С какой стати маршалам являться к Крису? Они знали, что мы где-нибудь поблизости.

Том взглянул на нее, как папаша в отпуске, которого достали балующиеся на заднем сиденье дети.

— Дайана! — одернула сокамерницу Гейл.

— Подожди, пусть выскажется, — произнес Том тихим, спокойным тоном.

— Когда вы узнали, что мы приезжаем?

— Вчера во второй половине дня. Мне позвонил Крис. Он даже не объяснил, кто должен быть. Просто настойчиво позвал на обед.

— В вашем распоряжении был целый вечер? А что насчет телефонного звонка. Кто это был? Кому вы звонили?

— Дайана! — недовольно воскликнула Гейл. — Перестань его допрашивать!

Том помолчал и, прежде чем ответить, смущенно на нее посмотрел.

— Я отменил встречу. Собирался пойти кое с кем на танцы. — Он снова покосился на Гейл.

— Дайана, угомонись! — попросила та. — Это мог бы быть Том, но это не он. Например, Рик из Чикаго. Но это тоже не он. И, разумеется, не Мэл. Это вообще никто. Мои люди подобным не занимаются.

— С какой же стати явились маршалы? Кто их навел?

— Никто. — Гейл сложила руки и села поудобнее. — Все произошло так, как предположил Том. Считаешь, федералы настолько простофили и им не известно, кто такие Крис и Мишелл? Прекрасно знают и в курсе их прошлого. Но теперь, как ты заметила, Крис и Мишелл ведут правильную жизнь.

— Ни у одного из нас нет никаких оснований крысятничать, — добавил Том. — Согласны? Ни один из нас не подвергнет опасности свободу Гейл. Она достаточно настрадалась за решеткой, и мы сделаем все возможное, чтобы ее не арестовали. — Он обнял Гейл за плечи и промолвил: — А я тем более.

Воцарилось молчание. Дайана распласталась на заднем сиденье, а Том вел машину. Бетонное шоссе, ровное и прямое, разворачивалось в свете фар, будто его сматывали с катушки, лишь ритмично мелькала белая прерывистая разделительная полоса. Дайана наблюдала, как она неслась из темноты навстречу машине и скрывалась под бампером.

— На обратном пути доведу ее до Норманна,[43] испорчу и оставлю без номеров. — Том похлопал рукой по приборному щитку. — Бедняга! Сам сяду в автобус и двинусь назад в Оклахома-Сити.

— Знаешь, зачем меня вызвали? — Дайана села на сиденье и обратилась к Гейл. — На командный пункт, в тот вечер, когда сумасшедший стрелял в меня и сержанта?

Гейл не сразу поняла, что ее подруга продолжала начатую накануне историю. Нежели это было так недавно? Гейл было глубоко наплевать, зачем и куда вызывали Дайану, но хотелось доставить ей удовольствие.

— Расскажи.

— Им захотелось кофе, и меня послали за ним в «Севен-илевен».

— Кто же в вас стрелял? — Том положил руку на спинку сиденья.

— Пьяный идиот. Продырявил дверцу моей патрульной машины мелкой дробью.

— Зачем?

— Напился. Захотелось пальнуть в полицейских. Разве вам никогда не хотелось подстрелить копа?

Гейл не понравился ее вопрос.

— Нет, — ответил Том. — Сколько бы у меня ни было недостатков, вот этого не хотелось. Ни копа, ни кого-либо иного.

— На это стоило посмотреть, — вдруг добродушно рассмеялась Дайана, и Гейл удивилась сменам ее настроения. — Я скакала от тощего деревца к другому с кофейником в одной руке и с пистолетом в другой, надеясь, что придурок с ружьем не перешел от переднего окна квартиры к заднему. — Дайана шумно вздохнула и перевернулась на бок. — На женщин всегда и везде плюют. Так было всегда.

— Не обязательно, — возразил Том. — Перемены требуют времени, если не хотите принимать радикальных мер. Такова теория!

— Скажите мне вот что, Том, — продолжила Дайана, — как получилось, что у вас и Гейл один приговор, вы начали отбывать срок в один день, но добились условно-досрочного освобождения два года назад. А она, если бы мы не драпанули из тюрьмы, сидела бы еще целых двенадцать лет. Так поведайте мне, Том, каким образом вам выгорело освобождение? Со стороны может показаться, что это либо потому, что мужикам всегда везет, а женщин посылают куда подальше. Либо вы скрысятничали. Ничего иного мне не приходит в голову.

— Дайана! — закричала Гейл, и ее лицо покраснело от гнева. — С кем, черт побери, ты разговариваешь? Кто ты сама такая? И по какому праву выдвигаешь подобные обвинения? Если ты считаешь, что вокруг тебя одни предатели, почему бы нам не остановиться, чтобы ты покинула машину? Ты этого желаешь? Остаться одна? Потому что я тоже не намерена находиться рядом с тобой, если ты сомневаешься в моих людях. Они прекрасные друзья, если ты вообще понимаешь, что значит дружить. Ты просто выводишь меня из себя своей глупой болтовней!

— Послушайте, — промолвил Том, — я не совсем понимаю, почему вам не дает покоя то, что я еду с вами. Я помогаю вам обеим. Я на вашей стороне. А женщина, сидящая рядом со мной, самый главный в моей жизни человек. Я люблю ее. Буду любить вечно. Сделаю все, чтобы ей помочь. Куда бы вы ни собрались поехать — ваше дело. Я не стану вмешиваться.

Дайана вновь легла на сиденье. Пропади все пропадом! Она не знала, какие чувства испытывает Гейл, но сознавала, что сама она обрадуется, когда Том отвалит обратно в Оклахома-Сити. Допустим, не он сдал их маршалам. Теперь она в это верила: он не предатель. Но почему он так спешит возвратиться: из-за того, что освобожден условно-досрочно? Или это означало, что он навсегда скроется из их жизни? Дайана надеялась, что этот человек уберется и оставит в покое Гейл. Том поступил с ней низко — это ясно любому недоумку. Воспользовался ситуацией, хотя Дайана допускала, что он верил, что это любовь. Мужчины именно так представляют любовь. Подобрать себе женщину, которая станет вести хозяйство, готовить еду и ложиться в постель, когда им угодно. А в остальном — не путаться под ногами. Дайане показалось, что Том из таких. Привык, чтобы о нем заботились. Дайана сомневалась, что Гейл подойдет на такую роль. Но у них было прошлое — тяжелое прошлое. Откуда Дайане знать, чем двадцать лет назад руководствовалась Гейл, принимая решения? Вот у матери Дайаны выбор был невелик. Наверное, поэтому ей нравилось топить себя в водке? Это примиряло ее с фактом, что она родилась женщиной. Даже в нынешние времена Дайане иногда хотелось биться головой о стену, пытаясь доказать, что она способна стать детективом. Но если бы ей это удалось, все бы вокруг заявили, что это лишь благодаря тому, что она женщина. Очень символично. Если бы не эти мысли, Дайана бы спокойно проспала весь путь. Хотя какого черта она трепыхается? Им надо уносить свои задницы в Даллас, обзавестись новыми документами и начать все сначала. И так до бесконечности — опять и опять. Неужели навсегда? Даже если она сумеет воспользоваться советом Гейл и, поступив в институт, забудет прежнюю жизнь и начнет новую, словно жизнь подобно змеиной коже можно менять каждый год. Нет, Дайана не согласна. Она мечтала о той жизни, какую вела раньше. Пусть далекую от совершенства, но теперь, когда ее отняли, казавшуюся очень хорошей. А если бы Дайана сумела ее вернуть, то сейчас знала бы, как поступить, чтобы сделать ее еще лучше. Относилась бы добрее к Ренфро. Воспринимала бы его серьезнее. Она могла постоянно твердить себе, что ей не хватает лишь секса с ним, однако понимала: это нечто большее. Ей нужен Ренфро. Весь.

Дайана легла поудобнее и расслабилась, чтобы ушло напряжение из мышц. Она почти задремала, когда в заднее стекло ударил свет фар.

— Гейл, что такое?

— Не знаю. Похоже, ничего хорошего.

Дайана привстала и посмотрела назад. Дальний свет, фары быстро догоняли и светили примерно в двух футах над поверхностью дороги. Очень по-деловому. Вот они настолько приблизились, что залили светом все заднее окно. И тут вспыхнул синим, белым и красным высокотехнологичный, на уровне нового тысячелетия, проблесковый маячок техасского дорожного патруля.

Дайана, подавшись вперед, просунула голову и плечи между подголовниками.

— Ну, давайте, объясните мне, как могло такое произойти? В чем дело? Почему у нас на хвосте патруль? — Она почти перелезла на переднее сиденье, кричала Тому в лицо, обжигала осуждающим взглядом.

— Если мы попадемся, я тоже загремлю за решетку. А теперь сядь и пристегнись. Я не хочу, чтобы ты покалечилась.

Он вильнул вправо, наехал на противосонную гребенку — машину нещадно тряхнуло, — пересек противотуманную разметку, нырнул в дренажный ров, вынырнул на другой стороне, изящно и быстро сманеврировал и, оказавшись на ровной поверхности, крепче взялся за руль, вдавив в пол педаль газа.

Дайана подтянула ремень безопасности и вцепилась в дверцу. Черт! А этот парень умеет управляться с автомобилем.

Позади патрульная машина только-только выбиралась из дренажной канавы, но свернула под острым углом, и ее отшвырнуло в сторону. Это дало им выигрыш во времени.

Беглецы летели по полю, на котором ровный слой грязи засох почти до твердости бетона. Повсюду росла неопрятная бурая трава, но Том без оглядки утюжил ее колесами. Он правил к дубовой рощице, до которой, как показалось Дайане, была тысяча миль, а на самом деле не более полумили.

— Ну давай, колымага, — подбадривал он автомобиль, поглядывая в зеркальце.

Дайана обернулась, но увидела лишь клубы пыли. Она сообразила, что Том обращался к машине. Пыль у земли была белой, а сквозь нее просвечивали красные и синие блики. Копы снова сели им на хвост и догоняли. Том отчаянно крутил рулем.

— Ну же, рухлядь, поднажми. Выноси нас, детка!

Мотор ревел так, будто готов был взорваться. Они выскочили на тряскую дорожку. Гейл стукнулась головой о стекло передней дверцы. Но даже если ей было больно, она не пожаловалась.

— У нас единственная попытка, — громко сказала Дайана.

— Поклянись мне, что не станешь стрелять, — попросила Гейл.

— У нас одна-единственная попытка, — повторила Дайана. — Том, вы остановитесь в лесу. Мы выскочим и рванем в трех разных направлениях. Копу придется выбирать, за кем гнаться или в кого метить. В три цели ему попасть не удастся — мы раньше скроемся в темноте.

— Как ты считаешь, кого он выберет? — крикнул Том, перекрывая шум мотора. Он скрючился за рулем и что есть духу гнал по полю.

— Думаю, мужчину. А вы как считаете?

— А если это женщина-полицейский?

Дайана рассмеялась:

— Очко в вашу пользу. Вы настоящий мужчина.

Машина проскочила между двумя развесистыми дубами, едва не врезалась в третий и заскользила боком. Дайана расстегнула ремень безопасности и ухватилась за ручку дверцы. «Ну вот, опять начинается», — подумала она, удивившись, какие странные мысли возникают в голове в такой неподходящий момент. За ними гонится патрульный. Судя по всему, у него есть право стрелять на поражение. Случай очень серьезный. Остается надеяться, что он не станет пороть горячку.

Том ударил по тормозам, резко вывернул руль и нажал на газ — машина развернулась на месте и, прежде чем замереть, встала фарами в сторону погони. Не успел автомобиль остановиться, а Дайана уже выскочила с заднего сиденья и побежала, как скаковая лошадь. Со старта, сразу по грязи. Она слышала, как взвизгнули шины — патрульный автомобиль вильнул и стал огибать рощицу, освещая фарами лес. Луч прошелся по Дайане, и она рухнула на землю, больно ударившись. Звук мотора сместился влево: патрульная машина делала резкий разворот, и колеса царапали корку грязи.

Вновь стало темно. Дайана вскочила и помчалась, молясь, чтобы на пути не попалась сусликовая нора. Она пыталась оторваться от шума мотора и света фар полицейского автомобиля. Сухой горячий ночной воздух обжигал горло. Дайана как заклинание повторяла про себя, будто отдавала патрульному приказ: «За Томом! За Томом! За Томом!»

Она бежала, ботинки бухали по земле, пыль забивала рот. Бег отдавался не в мышцах, а в костях. Мускулы были перенапряжены. Каждый шаг, каждый толчок вспыхивал болью в коленях и бедрах.

Дайана неслась, пока, задыхаясь, не упала на землю. Вдыхала напоминавший аромат дома запах выжженной солнцем травы. Ловила воздух ртом, а ноги бессильно подрагивали. Дайана понимала: надо встать и продолжать двигаться. Но не могла. Пока не могла.

Она лежала до тех пор, пока не стих шум мотора патрульной машины, и тогда вновь стала слышна песня сверчков. Дайане всегда казалось, что сверчки обращались в темноту: «Эй, есть там кто-нибудь?» Она надеялась, что патрульный погнался за Томом. Очень надеялась. Том сумел скрыться, но Дайане очень хотелось, чтобы он увел за собой полицейского и дал возможность убежать Гейл.

Она слушала сверчков, пока к ней не вернулось зрение и она сумела оторвать голову от земли.

Впереди, в нескольких милях, еще далеко, но явственно мерцали огни Далласа. В небе над городом вспухал пузырь света с легкими оттенками желтого и красного, поднимался в высоту и затмевал звезды.

Дайана опустила голову на засохшую грязь и облизнула губы, пытаясь дать им хоть каплю влаги. Язык распух, будто зубной врач делал ей заморозку и попал не в тот нерв. Она села, потянулась за спину, поправила пистолет.

— Ну давай, Дайана, — сказала она себе. — Поднимай задницу, и вперед!

И в этот момент услышала, словно что-то громко хлестануло по воздуху. Звук спутал все ее мысли, но придал ускорение ногам. Дайана вскочила и бросилась к дубовой рощице, надеясь оказаться под защитой деревьев прежде, чем ее обнаружит прожектор с вертолета. Он нащупывал жертву, резал темноту, принимал форму гигантского круга и скользил по земле, преследуя ее, даже если сам того не знал. Дайана бежала.

Оглянулась: луч приближался — был от нее футах в пятидесяти пяти. Она напряглась и преодолела то, что считала пределом своих возможностей, и бросилась вперед, превозмогая боль. Дайана бежала так быстро, что мозг с трудом контролировал тело. Свет, свет; огромные лопасти вертолета исправно молотят воздух, и звук все ближе и ближе. Дайана подняла голову: зловещая черная машина, похожая на большого жука с выпученными глазами, висела в небе и исторгала свет, который устремлялся вниз, лизал грязь, траву и кустарники. Дайана посмотрела вверх и споткнулась. Упала на землю, но сразу поднялась — сначала на четвереньки, затем во весь рост и продолжала двигаться вперед. Свет приближался, но она больше не оборачивалась. Осталась одна способность — бежать, толкать себя вперед. Двигаться! Отдать себя всю! Дайана опять споткнулась и на сей раз ударилась очень сильно: легкие враз опустели, тело сковала судорога, она тщетно открывала рот, не в силах втянуть в себя такой желанный воздух. Только видела, что свет приближается, мчится по земле, готовый омыть ее сверкающим жаром. Дайана опустила голову, вдыхала запах пыли и выжженной травы, ловила воздух ртом и ждала, когда ее обнаружит прожектор.

Вскоре она сообразила, что свет не нашел ее. Сводящие с ума мерные удары вертолетных лопастей стали удаляться, шум еще был где-то рядом, однако не нарастал, а уходил прочь. Дайана открыла глаза и увидела, что лежит в темноте.

Вертолет вильнул вправо и полетел по диагонали через поле.

Дайана села, и, качаясь как пьяная, с трудом поднялась. Сделала шаг, побежала, хотя это было не похоже на бег. Но она не останавливалась. Двигалась вперед.

Впереди мерцали огни Далласа — стекло и зеркала, зеркала и дымка. Шум вертолетных винтов затихал, машина кружила над полем.

Перед Дайаной расстилалось ровное пространство. Она с трудом спустилась с берега пересохшей реки и, шлепая по воде, побрела на противоположную сторону по плоскому дну широкого русла, где только в самой середине осталось несколько дюймов глубины. Цепляясь руками за красную грязь, выбралась на берег и оказалась перед тремя расположенными в ряд, идеально круглыми и почти белыми бетонными трубами водовода. Они манили, предлагали убежище от вертолетного прожектора, правда, вели неизвестно куда, но уж явно на задворки Далласа. Дренажный водовод из-под уличных сточных решеток принимал дождевые потоки, когда в период весенних ливней на улицы города менее чем за час обрушивались тысячи галлонов воды.

Дайана отступила на шаг и стала следить за вертолетом: машина летала над полем зигзагами, и за ней зигзагами носился по земле прожектор. Гейл… Она бежала так же отчаянно, как и Дайана, бежала, когда не оставалось физических сил, на одной воле.

— Только скройся, — прошептала Дайана. — Господи, не дай ей попасться! — Сдавило горло, захотелось плакать. Она с трудом заставила себя оставаться на месте. Хотелось бежать на помощь сокамернице, утащить ее в спасительную темноту.

В следующее мгновение вертолет резко вильнул вправо, оставив Гейл ковылять во мраке. И Дайана заметила, что обнаружил пилот. Там, куда он повернул, стоял Том и кричал что-то в небо, как ненормальный жестикулировал и размахивал руками. Дайана не разобрала слов, даже не заметила, как шевелились его губы, но догадалась, что он ругался. Рука вскинута в небо, средний палец выставлен в направлении вертолета. До нее дошло: он издевался над полицейскими.

Дайана присела, сползла к берегу и, нырнув в ближайший водовод, побежала. Ей даже не пришлось пригибаться — такой большой оказалась дренажная труба. Оказавшись футах в двадцати от входа, Дайана остановилась. Прислушалась: лишь ее дыхание в тоннеле — свистящие судорожные вдохи, от которых продирало болью гортань.

Впереди зияла абсолютная темнота. Она поднесла руку к лицу, почувствовала запах грязи на ладони, но не увидела пальцев. Пот струился по лбу, по всему телу. Дайана обернулась и посмотрела в сторону отверстия, где брезжил круг иссиня-черной ночи. Дальше идти нельзя, по крайней мере до утра, но и тогда, не обладая источником света, вряд ли удастся двигаться в глубь тоннеля.

Она привалилась к изгибу бетонной стенки и сползла вниз. Ноги оказались у кромки воды — посредине трубы журчал крохотный ручеек. Положила руки на колени и преклонила голову. Ей казалось, она бежала целую вечность. Всю жизнь.

Затем запрокинула голову, прижалась затылком к холодному бетону, накрыла макушку ладонями и оставалась в такой позе, пока не нормализовалось дыхание. Снова перенесла вес тела на колени. От сидения на бетоне онемел копчик. Медленно текущая вода распространяла сырость в трубе. Дайана представила, какого цвета этот ручей — белесо-зеленого.

А неудобства — да плевала она, ей теперь везде удобно.

Не было сил двигаться. Воли осталось лишь на то, чтобы поддерживать жизненные процессы: заставлять бежать по жилам кровь и наполнять саднящие легкие воздухом. Дайана не могла думать, забыла все слова. Только пребывала в этом месте — существо из мира твердого белого камня и абсолютной темноты.

Дайана не ощущала бега времени. Оно не имело значения, превратилось в понятие ученых и математиков. А другим до него не было дела.

Вдруг она услышала шаги, тихие, но быстрые. Кто-то приближался к ней по тоннелю.

Дайана пошевелилась. Шаги замерли.

До нее донеслись звуки сдерживаемого дыхания, оно почти оборвалось. Но это было не тяжелое, не мужское дыхание. Невероятно!

Со стенки трубы сорвался кусочек щебня или маленький камешек, стукнулся о бетон и скатился в воду. Его падение вызвало сильное эхо.

И тут послышался шепот:

— Дайана!

Девушка кашлянула, но ничего не смогла выговорить. Это была Гейл.

— Дайана, это я. Все в порядке. — Теперь можно было не задерживать дыхание, и Гейл с шумом вобрала в себя воздух, как после последних спринтерских двухсот метров забега на милю на тюремном стадионе. Дайане это было знакомо. — Все в порядке, — повторила Гейл. — Я последовала за тобой. Видела, как ты побежала сюда. Мы спасены, я оторвалась от них.

Дайана молчала: ждала, не ворвутся ли в коллектор вслед за Гейл полицейские, прислушивалась, не брякнет ли амуниция на «сэме брауне»,[44] не раздастся ли потрескивание из рации. Встрепенулась, насторожилась, усталость испарилась, опасность вымыла ее, словно пот, который всего несколько минут назад капал со лба.

— Дайана, ради Бога!

Девушка поднялась, услышала, что Гейл задержала дыхание, а затем произнесла обыденным, почти веселым тоном:

— Ты в самом деле решила от меня свалить?

— Заходи, — кивнула ей Дайана. — Добро пожаловать в мою могилу!

Гейл хихикнула. Шаги приблизились, стихли, и в следующую секунду Гейл ее обняла. Такая же потная и заляпанная грязью, как и она. Женщины стояли, положив головы друг другу на плечи.

— Том, — наконец проговорила Гейл. — Он встал в луч с вертолета. Отвлек их на себя. Увел за собой.

— Я видела, — кивнула Дайана.

— Велел мне бежать, и я побежала. Вскоре заметила, как ты показалась из-под берега реки, но не могла сразу к тебе добраться. Спряталась под кустом и дождалась, пока они не улетели. Они его, наверное, схватили, иначе до сих пор бы искали. Он им что-то наплел. Какую-нибудь чушь. Чтобы спасти нас.

Дайана почувствовала что-то горячее на щеке и крепче обняла Гейл.

Номер в отеле «Харви» пах почти так же, как их номер в «Холидей инн» в Чикаго. Тот номер сейчас наверняка шерстили маршалы, а может, обыск уже успели закончить. Гейл втянула воздух: запах шампуня для ковров, шибающего в нос чистящего средства вроде «Аякса», полистеролового постельного белья на кроватях и искусственно охлажденного воздуха. Кондиционер гудел на обычном месте под подоконником, расположенный так, чтобы не загораживать вид из окна.

Ее одежда задубела от того, что она выстирала ее в ванной и высушила на перекладине шторок душевой кабинки. Их чемоданы, не иначе, хранились в помещении для вещественных доказательств или в них копались маршалы, пытаясь найти улики. Но ничего не сумели обнаружить, кроме одежды. Гейл стояла справа от кондиционера, чтобы ее не задевала ледяная струя из вентиляционного отверстия, и смотрела сквозь зеркальное стекло окна на федеральную магистраль, где ни на мгновение не прекращалось движение. Перед ней были отели, стрип-моллы, автозаправочные станции. Все выглядело очень новым, словно было построено месяц назад. Исключение составлял асфальт на автостоянках — его выбелило безжалостное техасское солнце, и он приобрел сероватый оттенок. Потребительский рай. Тоска! Гейл наблюдала, как на стоянки заруливали машины и из них выходили водители. Некоторые вели подпрыгивающих ребятишек на другую сторону дороги в «Тойз-ар-ас».[45] Раньше Гейл считала, что тюремный рацион повинен в том, что так много женщин прибавляют в весе, хотя многие уже попадали за решетку нехуденькими. Но вот сейчас видела, что отнюдь не изможденные люди направляются в «Макдоналдс», «Бургер Кинг» и стоящий неподалеку «Сиззлер».[46] Она смотрела, как они появляются из ресторанов и, разговаривая по мобильным телефонам, идут вразвалочку к своим автомобилям, и думала, что, пока она находилась в заключении, страна стала многолюднее. Больше машин, магазинов, предприятий быстрого питания, народу. И этот народ, судя по всему, погрузнел. Как и сама страна — потяжелела, сделалась медлительнее, хотя все вокруг двигалось быстрее, чем раньше.

Гейл отвернулась от окна. Дайана уставилась в телевизор и, нажимая кнопки на пульте дистанционного управления, переключала каналы. Один вопящий ведущий сменял другого. Но вот наконец возникло изображение тюрьмы и заключенного в хаки, которого вели к центральным воротам. На сей раз диктор не говорил, а шептал: «…и вот в десять наступает долгожданное время выхода на волю. Добро пожаловать в свободный мир…»

Гейл снова посмотрела в окно. Диктор объявлял программу передач на вечер. Свободный мир… Н-да… Жизнь на воле.

Человек с документами пришел и ушел. Он был похож на страховщика. Принес им водительские удостоверения с новыми фамилиями и фотографиями и сказал, что паспорта тоже скоро будут готовы. Он быстро вытащил все необходимое и терпеливо ждал, пока женщины разбирали упаковки фирмы «Л’Ореаль», которые он им принес. Гейл превратилась в блондинку, а Дайана стала рыжей, но не яркой, а естественного оттенка. Гейл не поняла, что предлагает им курьер, когда тот протянул два мобильных телефона размером три на четыре дюйма и едва ли в дюйм толщиной. Шестьдесят минут разговора уже оплачены. Следовало использовать это время и выкинуть аппараты. Нечего жалеть — безопасность важнее. Это разовый товар. Выкинуть и купить новые. Гейл спросила, имеется ли возможность проследить разговор, и курьер ответил, что аппараты не удастся ни с кем связать. Засечь телефон можно, но нет шансов определить, кому он принадлежит. К тому же их столько развелось в последнее время — и в сети, и действующих в данную минуту, — что у федералов физически нет времени узнать, какие из них служат плохим парням. К тому времени, когда им становится это известно, телефон уже отработал свое и покоится где-нибудь на свалке, а его прежний владелец приобретает новый с другим номером.

Гейл ощущала тяжесть, ее гнуло к земле, будто планета замедлила скорость вращения и увеличилась сила притяжения. Ее мучил вопрос: где теперь Том? Хотя она знала ответ — в тюрьме. Но в какой и на каких основаниях? Гейл надеялась, что за него внесут залог и он выйдет на свободу до того, как состоятся слушания об аннулировании условно-досрочного освобождении и замене его лишением свободы. Потому что потом он, несомненно, окажется за решеткой. И будет вынужден как нарушитель условий освобождения полностью отбыть свой срок. Том сделал это ради нее. Увел за собой преследователей. Пожертвовал свободой, чтобы она успела убежать. Теперь ему предстоит провести два года в тюрьме. Гейл не могла этого постичь, осознать глубину его поступка, силу любви. Степень преданности. Но могла прочувствовать, и это воодушевляло ее, подбадривало, давая силы сохранить стремление остаться на свободе.

Солнце низко висело над куполообразной крышей большого торгового центра. Перед ним на подъездной дороге к магистрали располагались более мелкие торговые ряды. Можно было бы туда заглянуть. Но, похоже, в этом городе никто не ходил пешком. До сих пор Гейл не заметила ни одного пешехода.

— Давай возьмем напрокат машину, — предложила она.

Дайана приглушила звук и воскликнула:

— Ты представляешь, какое там пекло?! Июль в Техасе, дневная жара. Можно пойти попозже.

— Лучше займемся этим сразу. Без автомобиля я ощущаю себя очень уязвимой.

Они сели в автобус, совершающий рейсы в международный аэропорт Далласа, и через полчаса езды мимо выбеленных солнцем стрип-моллов и жилых домов, на которых там и сям пестрели рекламы самой выгодной в этом месяце распродажи жилья, или объявления, что та или иная квартира свободна, или условия аренды на два года, оказались за городом. Но поля тянулись недолго — вдоль дороги опять появились торговые ряды и похожие на пакгаузы склады, приземистые массивные строения с бытовыми товарами, ковбойскими сапогами, мебелью, электроникой. Гейл удивлялась такому невероятному количеству магазинов. Чем там торгуют, без чего она обходилась почти двадцать лет? В ее распоряжении были в основном еда и книги. Бумага и авторучка. И это, как она считала, сохранило остроту ее мышления. Остроту, позволяющую осознать, что все увиденное на воле — это непристойность, американский стиль.

В автобусе они с Дайаной были вдвоем и сели подальше от кабины, чтобы их не слышал водитель. Хотя ему не было до них никакого дела. У него работала портативная двусторонняя рация, и он трещал в нее как из пулемета то ли на арабском, то ли на урду. Ничего не замечал, кроме движения на дороге и своей рации.

Гейл повернулась к Дайане:

— Там, где ты выросла или работала, так же?

— И да, и нет. — Дайана посмотрела в окно, словно боялась ошибиться в сравнении. — Там, где я выросла, совсем маленький городок. Очень бедный. Ничего похожего на это. Бакалейная лавка, аптека, церковь. Церковный благотворительный магазин, почта, бензозаправочная станция. Вот, кажется, и все. А там, где я работала… Да, во многом напоминает Даллас. Конечно, не так много дорог, и город не настолько велик, как Даллас и Форт-Уэрт в районе Метроплекс…

— Знать бы еще, что это значило.

— …но и там все это присутствует: «Синеплекс»,[47] «Хоум дипо»,[48] «Уол-март»[49] и прочее.

— Тоска зеленая…

— Но по крайней мере можно сходить в кино. Когда я была девчонкой, до ближайшего кинотеатра приходилось добираться тридцать миль. Так и жили, пока не провели в Овертон кабельное телевидение.

— Я подумываю, не податься ли на Запад. — Гейл испытующе посмотрела на Дайану, но лицо девушки осталось непроницаемым.

— Куда?

— Пока не решила. Для начала в Нью-Мексико. Если там не понравится — в Аризону. Буду пробовать одно, другое, пока не найду то, что требуется, или не доберусь до побережья Тихого океана.

— Я бы тоже не отказалась.

— В самом деле?

— Это было бы очень разумно.

Гейл наклонила голову.

— И очень весело, — добавила Дайана. — Мы с тобой несколько месяцев сидели в клетушке восемь на десять. Пора взглянуть на большой мир.

— Речь не идет о чем-то долгосрочном, — улыбнулась Гейл. — Но я считаю, мы должны друг на друга полагаться, пока… как бы лучше выразиться… не наступит некоторая стабильность.

— Рассчитывай на меня.

— Вот и отлично. Нам надо выбрать ближайшее место, где можно достать новые документы, и это, конечно, не Чикаго. В каком направлении мы собираемся двигаться и что станем делать?

— Ты намерена смотаться из Техаса, — помрачнела Дайана.

— Это вообще не вопрос, — произнесла Гейл. — Нам необходимо смотаться из Техаса. А тебе в особенности. — Она заметила, что глаза Дайаны наполняются слезами, и обняла ее за плечи. — У тебя нет выбора.

Девушка кивнула, а Гейл почувствовала, как под ее рукой безвольно опустились плечи подруги. Похлопала Дайану по спине, шутливо провела ладонью по ее рыжим волосам.

— А тебе идет этот цвет.

— Спасибо. — Дайана покосилась на водителя и, убедившись, что тот всецело поглощен дорогой, смахнула слезы с глаз.

— Так ты со мной?

— Мне надо подумать. Ты же не собираешься срываться с места и покидать отель сегодня вечером?

— У меня нет конкретного плана. Не знаю, как кажется тебе, но я считаю, что все складывается неплохо. Мы оторвались от погони, по крайней мере на данный момент. После событий позапрошлой ночи имеем право остаться еще на сутки и передохнуть. Хотя, честно говоря, я бы предпочла оказаться где-нибудь подальше отсюда.

В аэропорту на них никто не обратил внимания. Женщины взяли напрокат машину и успели вернуться до заторов, которые, если верить радио, должны были начаться еще до четырех часов дня.

Они не пробыли в номере и десяти минут, как Гейл решила сходить в магазин на противоположной стороне дороги.

— Нам нужна одежда, — заявила она. — И спортивная обувь.

— Неужели захотелось побегать? — Дайана приняла излюбленную позу — легла на живот, подсунула под подбородок подушку и взяла пульт дистанционного управления.

Гейл покачала головой:

— Хочу иметь на всякий случай подходящие кроссовки. Такие ситуации возникают, когда их меньше всего ожидаешь.

— Ничего подобного больше не случится. Не должно.

— Я же сказала: когда меньше всего ожидаешь.

— Поедешь на машине?

— Хотела прогуляться пешком.

Дайана усмехнулась:

— На улице слишком жарко. Я лучше посижу в отеле.

Она бы легко выдержала жару, но не хотела рисковать привлечь внимание к себе и Гейл. Они находились в паре сотен миль от Болтона, но, как знать, кто-нибудь мог приехать в Даллас навестить кузину, завернуть в магазин и заметить ее. Да, узнать ее непросто, однако рассчитывать на это она бы не стала. Дайана поняла, что так будет всегда, пока она остается в Техасе или где-нибудь поблизости.

— Хочешь что-нибудь конкретное? — Гейл смотрела телевизор стоя.

Дайана приглушила звук и читала новости об их побеге на бегущей по нижней кромке экрана строке. Полицейский оператор сделал несколько потрясающих кадров из вертолета: прожектор выхватывает из темноты Тома, тот стоит посреди поля и как сумасшедший размахивает руками. Пальцы на экране размыты — нельзя показывать по телевизору непристойности.

— Купи мне «левайсы» и рубашку. У меня десятый размер.

— А обувь?

— На твой вкус можно полагаться?

— Больше чем на твой, моя радость. Какой размер?

— Восемь с половиной. Что-нибудь на дутой подошве.

— Хорошо.

Дайана с выражением неподдельной скуки на лице вновь улеглась на кровать.

Гейл взяла ключи, только это были не обычные ключи, как раньше, прицепленные к пластмассовому квадратику с номером комнаты, названием отеля и адресом. Прежние ключи она помнила с тех времен, когда путешествовала с родителями. Теперешние были больше похожи на кредитную карточку, но пластмасса мягче и гибче. Нигде никаких указаний, какой номер открывает данный ключ. Лишь стрелка, чтобы не перепутать конец, который следует всовывать в замочную щель.

Дайана заметила, с каким выражением ее сокамерница смотрит на ключи, и спросила:

— Что случилось?

— Сама не знаю. Иногда накатывает. Появляется ощущение, словно дежа-вю наоборот. Будто меня перенесли в будущее, только это не будущее, а настоящее. Странно. Так все переменилось.

— Это называется карточка-ключ, детка. Как та, что открывает взятый напрокат автомобиль. Предполагается, что это остановит воров, но ты уже слышала мои занудные теории насчет замков и грабежей.

— Эксперты, видимо, с тобой не согласятся.

— Эксперты варятся в теориях. Они прекрасно понимают, что новомодные замки не уберегут от воров, лишь заставят их совершенствовать свое мастерство. Все это вспомогательные средства для поддержания у рядового гражданина иллюзии безопасности. Ведь ему каждый вечер сообщают в новостях, какая опасность подстерегает его за каждым углом. Но это срабатывает.

— Спасибо, утешила. — Гейл опустила карточку-ключ в сумку, где лежал ее новый мобильный телефон. — Я чувствую себя нашпигованной всякими хитроумными штуковинами.

— Не то еще увидишь. Приятного похода в магазин.

Насчет жары Дайана оказалась права. Когда Гейл дошла до магазина, пот лил с нее градом. Поток холодного воздуха в здании моментально потеплел, когда натолкнулся на обжигающий вихрь, ворвавшийся в дверь вместе с Гейл. Она миновала следующий ряд дверей и ощутила на коже прохладу, которая словно сознательно набрасывалась на выступившую на шее и под мышками влагу.

Универмаг оказался огромным, бесконечная вереница магазинчиков, где продавалось все, что необходимо, и все, что можно пожелать. Гейл шагала по широкому, вымощенному плиткой проходу, и здравый смысл подсказывал ей, что вещи, которые она видела вокруг, никому не нужны. Существовала обратная зависимость между бесполезностью, уродливостью и ценой, хотя Гейл старалась не судить субъективно. Если изображение играющих в покер собак на черном бархате кому-то казалось вершиной художественного мастерства, почему она должна утверждать, что это барахло? Гейл искала обувной магазин, и у нее возникло странное ощущение, что она оказалась в некоем потребительском зазеркалье. «Мьюзак»[50] действовала угнетающе, огромные кондиционеры наполняли воздух едва различимым гудением, и от этого появлялся страх, что проектировщики допустили ошибку и здание вот-вот рухнет. А поднимавшийся из закусочной запах, где над источающим испарения прилавком висели кричащие эмблемы, а за прилавком стояли скучающие прыщавые, бросившие школу лоботрясы, наводил на мысль, что кошерная еда в тюрьме была не так уж плоха. В голове вертелась фраза — Гейл слышала, как ее пел хор в Бойсе: «…свободная земля, вотчина храбрецов…» Славословие. И все опять сначала. Гейл попыталась мысленно приглушить звук, раз не получалось избавиться от нее вовсе. Ничего не вышло. Решила перебить другой мелодией. Но на ум пришла одна-единственная: «…буль-буль, лей-лей, пей, не жалей». Она вертела головой по сторонам: где тут продают спортивную обувь? И наткнулась на магазин «Найк». «Галочка»[51] этой компании стояла буквально на всем, наверное, если приглядеться ясным вечером, даже на луне. Покупать кроссовки с таким логотипом против убеждений Гейл. Он символизирует дешевую рабочую силу, потогонные цеха в зарубежных странах и самую стильную, самую крутую обувь. Но она поняла, что если немедленно не отоварится кроссовками, спортивными шортами и блузкой на бретельках, то наверняка сломается, завернет в закусочную и до отвала наестся сдобными крендельками без холестерина, зато с таким количеством калорий, что одного хватило бы на целую неделю, и запьет все это йогуртом, который и йогуртом назвать нельзя. Его окрестили «Лучшим деревенским йогуртом», но стоит ознакомиться со списком ингредиентов, и станет очевидным, что более подходящее название — «Это вовсе не йогурт». А еще неплохо вспомнить «Кентакки фрайд чиккен». Городские байки гласят, что компания изменила название, желая уйти от судебных исков, поскольку продавала под видом куриных крылышек, куриных грудок и куриных окорочков существ, которые вовсе не являлись цыплятами, а созданиями, генетически дорощенными до такого состояния, когда они лишились законных оснований именоваться курицей. А сумели бы они вывести из петуха ворону?

Наконец мелодия отпустила ее. Гейл смотрела в витрину магазина «Найк». Самого настоящего магазина «Найк». Когда-нибудь будет достаточно просто написать «Магазин» с заглавной буквы и нарисовать при входе эмблему. «Галочку», и никаких слов. В мире, который взаимодействует с человеком лишь графически, словам нет места. Будто мир вернулся в семнадцатый век. Только тогда люди смотрели в витражи готического собора и читали в них историю любви и мук Всевышнего. Чернь в красноречии не нуждается. Смотри на картинки и узнавай символы. Тебе ясно, что продается за дверью, и этого довольно для счастья: увидел знакомый логотип, и вперед — покупай! покупай! покупай!

Гейл вошла. Пропади они пропадом! Ей необходима обувь. А еще надо скорее убраться отсюда. К ней приблизился продавец. Она ткнула пальцем в пару кроссовок и сказала, что ей нужны синие восьмого размера и персиковые размера восемь с половиной. Затем Гейл выбрала рубашки и шорты среднего роста. Для себя голубые. Для Дайаны персиковые иного фасона. И на каждой вещи логотип компании. «Найк» должна платить покупателям, поскольку они рекламируют ее товары. Гейл вернулась в обувной отдел. Снова появился продавец. Она примерила синие кроссовки, кивнула и сообщила, что возьмет обе пары. Продавец уложил их в коробки и отнес на кассу. Гейл заплатила, схватила пакеты и покинула магазин.

Заскочила в «Файлинс»,[52] провела там рекордно короткое время и вышла с джинсами и парой ничем не примечательных блузок для себя и Дайаны.

Она смотрела вперед по проходу. Она смотрела назад по проходу. И ей захотелось завыть.

Бросился в глаза магазинчик подарков фирмы «Спенсер». Изнутри исходило темное сияние, в витринах плакаты. Некоторые вещи явно могли бы выдержать испытание временем. Гейл поискала указатель и повернула туда, где вошла в торговые ряды.

Открыла дверь и очутилась точно в духовке. Снаружи царил иссушающий зной. Гейл задержала дыхание — жара пыталась выдавить воздух из легких. Сверкание припаркованных на стоянке автомобилей ослепляло. Она отвела взгляд и направилась через необъятные просторы парковки на шум едущих по федеральной автостраде машин. И дальше к перекрестку, где свернула в узкий проезд вдоль тоннеля.

Она возьмет газету — в холле лежали бесплатные экземпляры «Ю-Эс-Эй тудэй», — почитает, пока не станет прохладнее, а затем совершит пробежку. Неспешную пробежку, чтобы сжечь излишки молочной кислоты в мышцах и избавиться от вызываемой ею ломоты. А сейчас, по такой изнуряющей жаре, бежать — просто безумие. Если только за тобой не гонятся копы. Гейл тихо рассмеялась.

Молодой человек за конторкой приветливо кивнул, но Гейл поняла, что он даже ее не видит. Замечательно, подумала она, поднимаясь в лифте. В баре в номере стояли бутылки с водой. Большая бутылка холодной воды — то, что теперь требовалось. Гейл вставила карточку-ключ в щель, раздался щелчок, и красный свет сменился на зеленый.

Она отпустила створку, и послышался легкий свист гидравлических петель.

Телевизор выключен, в комнате тишина. Может, Дайана решила прогуляться или спустилась в ресторан?

Гейл миновала холл, окинула взглядом кровати и стулья. Посмотрела на стол.

И увидела записку.

Глава пятнадцатая

Будь все неладно!

Она либо сошла с ума, либо спасет свою жизнь. Судить пока не время. Невозможно еще судить. Вперед, Джон Уэйн,[53] она выйдет из этой передряги свободной женщиной (если существует такое понятие) или погибнет. Но в этот момент, когда Дайана вела машину по автостраде — вождение стало второй натурой, — ее нисколько не пугало, если попытка будет стоить ей жизни. Жизнь превратилась в расходный материал. После того, что с ней сделали шериф Гиб Лоув и окружной прокурор Эл Суэрдни, ею не надо дорожить. И Дайана радовалась, что может рискнуть.

За окном тянулись бескрайние, ровные, почти пустые поля пшеницы или сорняков в зависимости от того, какой здесь хозяйствовал фермер. А голубизна неба распространялась от горизонта в огромный, как завтрашний день, дальний космос.

Ренфро ждал ее звонка, и Дайана не сомневалась, что сумеет что-нибудь отыскать в расшифровке стенограммы заседания суда, которую он однажды вечером забрал у судебной репортерши и при этом, как он выразился, сбежал из ее квартиры, не потеряв невинности. Какой-нибудь прокол, совершенный Гибом, когда он давал свидетельские показания. Нельзя настолько завираться и не совершить ошибки. На этих страницах будет нечто такое, что приведет к правде об убийствах и ее подставе. И еще, после того, что Ренфро сказал об Эфирде, Дайане захотелось повидать его. Застать врасплох и попытаться выяснить его роль. Посмотреть, как он отреагирует на ее появление. Эфирда крепко достала работа в управлении, и он вряд ли пожелает сдать беглянку. Дайана знала, что он обладал способностью проникнуть в образ мыслей человека вне закона. Поняла это в тот день, когда он ей сказал, что хороший детектив — тот, кто мог бы стать успешным преступником.

Не важно, будет он ей помогать или нет. Дайана всем займется сама. Без этого ей нельзя — иначе ее жизнь кончена. Она ничего не сумеет начать, если не уладит свои дела. Как бы Дайана далеко ни убежала и чем бы ни занялась — все это будут лишь осколки прежней жизни. Груз незавершенного дела станет давить на нее, гнуть до скончания дней и, словно астма, не позволит дышать.

Рукоятка пистолета ощущалась на боку, возле почки. И от этого делалось спокойнее, хотя она немного давила. Странно возвращаться домой вот так. Изгоем. Беглянкой. Опозоренной блюстительницей порядка. Дайана вспомнила, как после письменного экзамена, проверки реакции и стрельб на полигоне к ней подсел офицер и спросил, как, по ее мнению, она будет себя ощущать, если в ходе выполнения задания ей придется отнять человеческую жизнь? Дайана думала об этом еще до собеседования, но и тогда не спешила с ответом — хотела выразить как можно точнее то, что творилось у нее внутри. Медлила так долго, что лейтенант, кажется, начал терять терпение. Но когда она наконец ответила, что сможет это сделать, то была уверена, что так оно и есть. Сказала не просто для того, чтобы получить работу. А теперь? Можно будет назвать выполнением служебных обязанностей, если она шлепнет Гиба Лоува, а затем поднимется в лифте в кабинет окружного прокурора и застрелит Эла Суэрдни? Пусть она больше не служит в полиции, но у нее нет сомнений, что эти двое — жулики и не в состоянии честно работать. Дайана признавалась себе, что больше всего на свете мечтает уничтожить этих проходимцев. Истинная правда. Но то, что она серьезно, без всяких шуток обдумывала убийство, до смерти ее пугало. В горле застрял ком, который Дайана безуспешно пыталась проглотить. Она задыхалась от мысли, что способна на преступление и хладнокровно планирует его. И это будет не убийство под влиянием момента, минутной ярости. Она считала, что Гиб Лоув и Эл Суэрдни заслуживают смерти, однако никто, кроме нее, не пожелает сделать грязную работу. А иначе ей не устроить так, чтобы они поменялись местами с Риком Черчпином и сели в камеры смертников.

Ренфро однажды заявил, что Дайану надо занести в список вымирающих видов, поскольку она не признающий смертной казни коп, хотя она и объясняла, что пожизненное заключение кажется ей гораздо более суровым наказанием, чем казнь на электрическом стуле или инъекция яда. Лишение жизни — избавление от заключения в тюрьме.

А что теперь? Когда она знает, насколько горько безвинной оказаться за решеткой и сознавать, что у тебя отняли жизнь? И это сделали двое людей с положением в обществе, двое хороших парней, двое рыцарей в сияющих доспехах, столпов баптистской церкви Болтона, двуличных, бесчестных, алчных, лживых, которые для достижения собственных целей легко втопчут человека в грязь.

Дайана размышляла об этом и вела машину в послеполуденную жару по автостраде под бескрайним небом по территории, которую некогда клялась защищать ценой даже собственной жизни, и не сомневалась: да, она способна на убийство. Способна свершить правосудие старинным способом — как в былые времена в Техасе и вообще на Западе творили справедливость и несправедливость. Явиться к Гибу Лоуву, посмотреть в глаза и застрелить. Затем открыть дверь в кабинет окружного прокурора и одним выстрелом опрокинуть богомольного ловкача с его мягкого прокурорского кресла. Разделаться с ними обоими. У нее даже есть шанс скрыться. А если не удастся? Дайане не впервой отбывать срок. Ее быстро засунут в камеру смертников. Так что очень может быть, не пройдет и двух лет, как она покинет этот мир. А то, что она боролась… кто-нибудь и прислушается. Услышит. Ясно одно: терять ей нечего. У нее отняли право голоса, достоинство, работу, возлюбленного, смешали с грязью ее имя. Лишили всего. И еще они были убийцами, разве что не выпускали кишки собственными руками. Использовали для этого грязного дела государственный механизм.

Дайана почувствовала, как в ней закипает злость. Сидела неподвижно, вела автомобиль по прямой, как стрела, автостраде и ощущала, как ее бросает то в жар, то в холод. Да, Гейл права: не следовало брать эту штуковину из охотничьей хижины. Она потянулась и дотронулась до рукоятки пистолета, желая убедиться, что оружие на месте. Пистолет никуда не делся. Внутри всколыхнулась волна энергии, родилась из гнева, поднялась из глубин ее существа, легким покалыванием взлетела по позвоночнику к голове, наполнила силой руки и ноги. Вроде бы такое же, но совсем непохожее ощущение на то, что Дайана испытала, когда ночью обнаружила незапертую дверь склада и поняла, что внутри засели грабители и брать их придется ей. Опасность. Сознание опасности. Разница заключалась в том, что это ощущение возникло не извне, а непосредственно изнутри, захлестнуло целиком, наполнило все ее существо. А затем пронесло сквозь гнев, сквозь самую миазматическую его сердцевину и выбросило по другую сторону.

Дайана успокоилась. Стала совершенно безмятежна. Как никогда. Теперь она знала, что сможет их убить.

А Гейл тем временем сидела на кровати и держала перед глазами записку.

«Привет!

Многого доверить бумаге не могу. Я должна сделать то, что мне следует сделать. Я тебе об этом говорила. Исправить положение любыми средствами. Я взяла свой телефон, если захочешь со мной связаться. Но не собираюсь тебя в это втягивать. Спасибо за помощь и за то, что была мне самым верным другом из всех, кого я знала. Желаю тебе счастья и никогда не забуду.

Любящая тебя Д.

P. S. Машину верну, как только со всем покончу».

Идиотизм! Дайана сошла с ума! Рехнулась. Гейл ничего не оставалось, как признать это. И держаться от нее подальше. Необходимо выметаться из отеля. Туда, где Дайана не сумеет ее найти, а значит, рассказать другим, где ее найти.

Самый верный друг из всех, кого она знала? Печально, что Дайана так одинока. А может, и нет. Гейл задумалась: насколько она сама способна приспособиться к другим, ужиться с человеком, если он не отбывал срок? В этом все дело. Тюрьма изменяет навсегда. Физическое ограничение в пространстве расширяет личность, раздвигает внутренние горизонты, и становится видимым то, что было заложено в человеке всегда, но оставалось скрытым от неискушенных глаз. Не испытавший тюрьмы не в состоянии понять до конца того, кто там был. Зато Гейл сообразила, о чем говорилось в записке. Они стали подругами навечно. В том смысле, в каком не могли бы дружить с теми, кто не сидел под замком.

И вот Дайана сбежала. Исчезла раньше, чем настало время. Решилась на то, что выше ее сил. Гейл устало сгорбилась на кровати. Наверное, подобные чувства испытывает мать, узнав, что дочь-подросток удрала с любовником.

Гейл старалась отвлечься, представить себя там, где долгие годы мысленно находила убежище, когда сидела в тюрьме. В пустоте. Где отсутствовали всякие чувства. И вообще ничего не существовало. Она старалась оставаться закаленной заключенной. И рассмеялась.

Что неладно у Дайаны на душе? Гейл не требовалось спрашивать. То же, что и у нее. Когда много лет назад Гейл отправилась за решетку, ею владело заблуждение, что жизнь должна быть справедливой. Или по крайней мере люди должны вести себя справедливо. Природа справедливостью не отличалась — она просто жила, во всем своем великолепии и мерзости. Но человек обладал сознанием, памятью и свободной волей. Поэтому люди должны быть справедливыми. Система правосудия обязана работать. Дайана жаждала предстать перед судом, и Гейл сознавала, какую ярость способен вызвать отказ.

Но пора вернуться к жизни, к реальности. Гейл достала из сумочки синий пластмассовый мобильный телефон с изображением кенгуру на клавиатуре. Вложила в ухо наушник — «наушник», какое странное слово, будто на приеме у врача, и он готовится произвести какие-то действия с больным ухом. Микрофон представлял собой черную пластмассовую бусинку с дырочками и вместе с наушником был соединен проводом с ее разовым телефоном. Странные вещи. Словно сошли со страниц научной фантастики. Повсюду дерьмовая пластмасса. Может, современной науке удастся вернуть в оборот и ее? Освободить от десятка лет? Гейл набрала номер Дайаны, один из тех, что заучила наизусть, и нажала кнопку вызова. Раньше она не обращала внимания: между зеленой кнопкой вызова и красной окончания разговора находилась еще одна, такого же зловещего красного цвета — 911. Господи, чтобы не запоминать три цифры и вместо трех клавиш нажимать одну! Скорее всего преследовалась не функциональная, а психологическая цель: тревожная кнопка напоминала человеку, что все может принять непредсказуемый оборот, и именно тогда, когда меньше всего ждешь. Человеку требуется помощь. И настолько неотложно, что он не в состоянии удержать в памяти три простые цифры. В этом случае остается одно — нажать тревожную кнопку. Только не перепутать бы и ее. Эта кнопка призвана поддерживать в человеке страх. Гейл печально покачала головой. Пока она столько лет находилась в изоляции в месте, к которому с одинаковым отвращением относятся и преступники, и законопослушные граждане, Америка чиновников и корпораций (кто теперь в состоянии отделить одно от другого?) внедрила на свободной территории культ страха. Это позволяет устраивать на граждан охоту. А народонаселению остается шептать: «Охраняйте нас, нам не важно, во сколько это обойдется. Оградите от прячущихся под кроватями монстров!» Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый[54] наступил наяву. Только задержался на пару десятков лет.

Гейл вызвала мобильный телефон Дайаны. Раздался щелчок, а затем механический голос: «Пожалуйста, оставьте сообщение». Она нажала кнопку рассоединения. Замечательно! Просто великолепно!

Ничего не остается, как только ждать и надеяться. Надеяться, что по каким-нибудь причинам Дайана свяжется с ней. Захочет извиниться за то, что взяла автомобиль. Посмотрим. Гейл легла на кровать. У нее еще было несколько минут до того, как рвать когти отсюда. Надо решить, куда бежать дальше. Ей требовалась новая кредитная карточка и, для пущей безопасности, наверное, новые документы. Хотя она не думала, что Дайана ее сдаст, если попадется (очень вероятное развитие сценария). Но лучше об этом забыть и больше не тревожиться. Она останется на некоторое время в Далласе и сообщит человеку Мэла, что необходимо все переделать. Гейл хладнокровно строила планы и начинала все больше и больше злиться на Дайану. Схватила «Ю-Эс-Эй тудэй» и приказала себе: «Успокойся, почитай газету».

Взглянула на серию снимков и похолодела. На второй странице напечатаны фотографии — те же уродливые полицейские изображения, что в «Пост». Но под ними другие, видимо, снятые камерой видеонаблюдения в «Холидей инн» в Чикаго. Она — с элегантной темной прической, Дайана — молодая блондинка. Зернистые черно-белые снимки. Смазанные, будто заяц хвостом возил. Судя по всему, отель «Холидей инн» много лет не обновлял аппаратуру. Хоть за это спасибо. Ниже кадров видеокамеры цветная фотография бравого мужчины. Рыжеватый блондин в форме с сияющим значком над карманом рубашки. Шериф Гиб Лоув. Если верить статье, шериф считал, что Дайана, а соответственно и Гейл вооружены и очень опасны со всеми вытекающими последствиями. Оскорбление миролюбивой женской натуре. Это напомнило ему, как заболел бешенством его охотничий пес Бастер. Недуг зашел так далеко, что собаку нельзя было спасти. И тогда шериф вогнал ей в череп девятимиллиметровую пулю. На благо обществу и самому Бастеру. Лоув не мог смотреть, как пес страдал. Что же до Дайаны и Гейл — у него нет никаких свидетельств, ни научных, ни судебных, ни даже просто словесных, чтобы подтвердить свои предположения, но он не сомневается: эта парочка направляется в Техас. И если еще не в пределах штата, то скоро будет там. Уводите детей и животных в дома, запирайте двери. Гейл не столько читала статью, сколько просто смотрела в газету — выхватывала из текста отдельные куски из комментариев шерифа и проглатывала их, словно пила пепто-бисмол, красную жидкость, которую давала ей мать, когда у нее болел желудок.

Неужели его принимают всерьез? Зачем тогда берут интервью? Какое отношение к ней и Дайане имеет его пес Бастер? Гейл стало ясно, что Дайана не преувеличивала, утверждая, будто этот человек — трахнутый пыльным мешком. Он явно ненормальный. Когда Дайана объявится в Болтоне… Гейл было страшно об этом подумать.

Она дождется темноты и выпишется из отеля. Нет смысла бежать средь бела дня, даже если она совершенно не похожа на свое изображение на фотографиях. Гейл не собиралась уезжать из страны, хотела осмотреться, привыкнуть к новым реалиям и лишь тогда принимать решение, где обосноваться.

Она уложила чемодан, оставила его незакрытым на кровати Дайаны и легла на свою отдохнуть. Когда приблизится ночь и наступят сумерки, она пустится в бега. С ней будет богиня победы Ника — рекламировать корпорацию «Найк», одну из тех, которые ни во что не ставят женщин в Азии. Гейл будет бежать до тех пор, пока не потеряет способность думать о чем-либо ином. И станет притворяться, что физическое упражнение освежает ей голову.

Дайана не могла рассчитывать на помощь. Это угнетало. Гейл, если не удастся справиться самой, знала, куда обратиться. У Гейл друзья. В этом разница. Гейл вышла из мира, где подразумевалось, что человек из их среды может пострадать и попасть за общее дело в тюрьму. Но, выйдя оттуда, оказывайся в кругу друзей и мог рассчитывать на всяческую помощь. Дайана завидовала этому.

У нее самой, кроме Ренфро — да и тот под большим вопросом, — больше никого нет. Где находился ее брат, она не представляла. Мать же наверняка не вылезла из бедности и не бросила пить. Так что, появись у нее Дайана, придется стирать, убираться и бегать в винный магазин. Кроме того, можно не сомневаться, что ее адрес известен маршалам. А все остальные друзья — копы, о них и речи быть не может.

Ну и пусть. У нее еще оставалась одна попытка: связаться с Ренфро и Эфирдом, выяснить, в чем дело, и рассказать кому-нибудь — Дайана пока не представляла кому, такого человека еще предстояло найти, — кто бы сумел распорядиться этой информацией.

А если не получится, приступить к плану номер 2, предусматривающему использование огнестрельного оружия.

Хорошо, что Гейл не с ней. Дайана не хотела ввязывать ее в подобные дела. Но она скучала по ней. Ей было одиноко совершать этот самостоятельный полет. Одной отправляться домой… Забавно, насколько плоским кажется все вокруг. Раньше она не замечала.

— Нет-нет-нет, не домой, — сказала Дайана себе. Определенно не домой. Она на вражеской территории, об этом нельзя ни на минуту забывать.

Дайана миновала поле, где вдоль забора тащилось в хлев стадо коров и косилось на торчащие по другую сторону колючей проволоки высохшие сорняки.

Неужели животным кажется, что там растет зеленая трава? Вокруг не было ни одной зеленой травинки — только различные оттенки бурого и бежевого. А в последних лучах заходящего солнца поле вдруг вспыхнуло огнем.

В часе езды к востоку от Далласа местность стала меняться. Здесь простиралась такая же голая равнина, но начали попадаться зеленые пятна, в основном вечнозеленые деревья. Наконец Дайана оказалась в сосновых лесах восточного Техаса и почувствовала, что погода тоже стала иной. С юга надвигались грозовые облака. Картина зловещая: на фоне потемневшего неба торчали тонкие верхушки сосен.

Дайана поймала себя на том, что дважды за десять минут превышала скорость восемьдесят миль в час. И после второго раза установила устройство автоматического поддерживания скорости на шестьдесят пять. Но сама гнала семьдесят семь. Понимала, что ни один уважающий себя дорожный патрульный не станет выписывать штраф за превышение скорости менее чем на пятнадцать миль в час. Она включила радио и настроила режим сканирования так, чтобы приемник задерживался на три секунды на каждой станции, а затем начинал искать следующую. После четырех или пяти полных кругов наткнулась на Эмиллу Харриса[55] и, нажав клавишу, подтвердила выбор станции. Эмиллу Харрис мог всегда рассчитывать на ее внимание.

Дайана остановилась на бензоколонке неподалеку от Гам-Спрингс, хотя «таурус» не требовал много горючего. Никаких магазинчиков и удобств. Здание из известняка, окно с зеркальным стеклом и навес, чтобы укрыться от дождя. На дверях медный колокольчик, извещающий о появлении клиента. У допотопного кассового аппарата пыльные пакетики со сладостями. Дайана оглянулась и заметила то, ради чего остановилась: на стене за кассой висели телефонные карты. Пластиковые, размером с кредитную карточку «Американ флегс». В середине надпись «Свобода выбора», в нижнем левом углу изображение юноши в комбинезоне с телефонной трубкой у уха. По его сияющей физиономии можно было судить, что нет в мире большего удовольствия, чем говорить по телефону.

Дайана протянула одну из стодолларовых банкнот и пожалела, что не имеет денег мельче, чтобы ее не запомнили, если кто-нибудь начнет ею интересоваться. Но оператор, явно страдающая остеопорозом морщинистая женщина с голубыми волосами, дала сдачу, не подняв головы.

— Счастливого пути, детка, — пожелала она сухим и тонким, как газетная вырезка времен Франклина Делано Рузвельта, тоном, вернулась на стул под телефонными картами, закурила и взялась за вязание.

Дайана поблагодарила, открыла дверь, радуясь треньканью колокольчика, и вышла на улицу, страшась звонка, который ей предстояло сделать. Но все было очень просто. Он либо достал, либо не достал. И с этим она ничего не могла поделать.

Он ответил после первого гудка. Дайана продиктовала ему напечатанный на таксофоне номер и, нажав на рычаг, разъединилась. Но со стороны казалось, будто она опирается о телефон и продолжает вести беседу. Хотя сама сомневалась, нужны ли такие предосторожности: вокруг никого, лишь курящая на бензозаправке бабуся.

Гроза пронеслась, не уронив на землю ни капли дождя. Было по-прежнему сухо и жарко. Солнце стояло высоко над горизонтом и все так же жгло и вызывало жажду.

Когда раздался звонок, Дайана убрала с рычага ладонь. Он задохнулся от волнения.

— Ты где?

— Неподалеку, — ответила Дайана.

— Что скажешь?

— Ты достал?

— Достал.

— И как? Ты мне поможешь?

— Да, да, никаких проблем.

Дайане показалось, что он изрядно нервничал. Его состояние передавалось ей через трубку.

— Учти, ты не обязан это делать. Я все пойму.

— Нет! — Он успокаивал сам себя. — Нет! Я намерен тебе помочь. Прочитал бумаги вчера вечером и думаю, ты права.

— В каком смысле?

— Насчет того, что его оговорили.

— А меня?

— Давай условимся, я тебе верю. — Его дыхание стало реже, он успокаивался. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Извини, я всю дорогу сюда бежал. Так вот, я тебе верю. И никогда в тебе не сомневался. Постоянно пытаюсь связать воедино две части этой истории и уловить некий смысл. До меня не сразу дошло, что это невозможно. Они не сойдутся.

— Это не игра.

— А разве я говорю, что игра?

— Надеюсь, ты это делаешь не потому, что хочешь перепихнуться?

Он рассмеялся. Как она рассчитывала, громко и весело. Но сразу оборвал себя.

— Я скучаю по твоему телу, будь спокойна, но влез в передрягу не только из-за секса. Надеюсь, тебе больше не придется возвращаться за решетку. Надеюсь, ты…

— Ты можешь со мной сейчас встретиться?

— Да. Я дежурю в дневную смену.

— К югу от города. На старой ферме Куилларда.

— Договорились.

— Примерно через сорок минут. И вот еще что.

— Что?

— Это не… Ты не…

— Ты о чем? — Бесстрастный тон дал ей понять, что лучше не обижать его вопросом.

— Так, ни о чем, — проговорила Дайана. — Не хочу, чтобы ты впутывался в это дело и огреб неприятности.

— Уже впутался, — буркнул Ренфро. — И вбей себе в голову: я тебя люблю.

Дайана промолчала.

— А вот тебе ответ на твой невысказанный вопрос, — продолжил он. — Это не Ловушка. — И повесил трубку.

Дайана вышла из будки таксофона словно в тумане, нашла стоящую у раздаточной колонки машину и повернула к ней. Точнее, попыталась повернуть. Что сказала ей мать после реабилитации? «Далеко не загадывай. Не спеши, сделай сначала шаг, потом принимайся за следующий».

Черт побери! Непохоже, чтобы Ренфро ждал, что она выйдет за него замуж. Он помогал ей выбраться из передряги. Знал, что Дайану подставили самым жутким образом, и пытался помочь. Все. Нет, не все. Он ее любил.

Ренфро был мастак добиваться исповедей и находил ключик к преступникам. Мог разговорить любого, и ему рассказывали самые ужасные вещи. Дайана присутствовала при том, как он выбил признание из насильника после того, как остановил на обочине его фургон по приметам, которые дала в больнице покрытая синяками, испуганная девочка-подросток. Дайана страховала Ренфро и наблюдала, как он влез насильнику в душу и убедил облегчить совесть, убедил, что единственный способ сохранить жизнь — признать свою вину и начать все сначала. Неужели он и теперь проделывал тот же трюк? И, передавая стенограмму, будет убеждать ее начать все сначала. Заявит, что любит, и защелкнет на запястьях наручники.

Дайана чувствовала, что не в состоянии думать. Но думать ей необходимо. Если не пошевелить мозгами, то не выжить.

Она осторожно вела машину по двухрядной пустынной шоссейной дороге. Ее догнал зеленый «шеви» и держался в трех корпусах позади ее заднего бампера. Дайана заметила в автомобиле двух мужчин. Снизила скорость постепенно, как человек, который небрежно управляет автомобилем и допускает скачки скорости. «Шеви» ее не обогнал и тоже замедлил ход. Но Дайана видела, что мужчины курили и болтали друг с другом. Может, они просто не следили за тем, как ехали. Она еще снизила скорость — на целых десять миль ниже разрешенного лимита. Ничего не изменилось. Но затем включила указатель поворота и свернула на гравийную дорогу. «Шеви» пронесся мимо, даже не вспыхнули стоп-сигналы. Дайана не выезжала на шоссе, пока он не скрылся за горизонтом.

До поворота налево на старую ферму Куилларда других машин не попалось.

Ренфро уже ждал ее там. Его автомобиль стоял рядом с сараем, где старый мистер Куиллард доил коров, пока его не разорили посредники. На укрепленном на крепких столбах раскрашенном листе фанеры красными буквами на белом фоне сообщалось, что продаются 77,34 акра земли в индустриальной зоне. А сам мистер Куиллард, после того как бандиты лишили его Последнего цента прибыли и заставили бросить дело, которым он занимался почти сорок лет, переехал жить в Корпус-Кристи[56] с семьей дочери. И благоустроители набросились на жертву.

Дайана, не снижая скорости, миновала ферму, отсчитала пять миль, круто развернулась и направилась обратно.

Свернула с главной дороги на гравийную, ведущую к покинутому фермерскому дому и амбару, и остановилась рядом с патрульной машиной Ренфро. Он посмотрел на нее так, точно ждал, но не знал, увидит или нет. И не сводил глаз, открывая дверцу, на лице играла беспокойная улыбка. Дайана заглушила мотор, вышла из автомобиля, приблизилась к Ренфро. А он стоял, привалившись к водительской дверце. И вдруг будто узнал ее и раскрыл объятия. Дайана бросилась к нему, он прижал ее к себе, уткнулся лицом в шею. Она слышала, как он повторял: «Слава Богу! Слава Богу!» Была готова утонуть в его аромате, насытиться его спокойной силой и впервые после того, как ее посадили за решетку, осознала, какой он хороший человек и как она по нему скучала.

— Ты хорошо справилась, — похвалил Ренфро. — Встретил бы тебя на улице и не узнал бы. — Он погладил ее волосы и добавил: — Пожалуй, немного перестаралась…

— Если понадобится опять менять внешность, придется воспользоваться париком или причесаться под могавка.

— Будем надеяться, не понадобится.

Гейл остановилась у конторки выяснить маршрут пробежки. Служащий, ухоженный молодой человек с безукоризненной внешностью, положил перед ней карту.

— На какое расстояние вы хотите бежать? — спросил он.

— Думаю, на сегодняшний вечер будет довольно мили, — ответила она, подумав: «Буду бежать до тех пор, пока за мной не перестанут гнаться».

Глава шестнадцатая

Дайана закрыла стенограмму и аккуратно положила на сиденье между собой и Ренфро. Текст содержал свидетельские показания шерифа и вызванного штатом судебного стоматолога. Остальные тома находились в портфеле на заднем сиденье. Не менее двух тысяч страниц. Правда и ничего, кроме правды, чернилами по бумаге.

— Что-то я не догоняю, — призналась Дайана. — Ты сказал, здесь содержатся доказательства, что они оговорили Черчпина?

Ренфро повернулся и привалился к пассажирской дверце.

— Я не говорил этого. Сказал лишь, что я согласен с тобой, что его посадили за преступление, которого он не совершал. И так оно и есть. Ты прочитала показания дантиста?

— И что в них такого?

— Следы зубов на одном из женских трупов соответствуют прикусу Черчпина.

— Я понимаю, о ком ты.

— Заглянул в Интернет и выяснил, кто такой этот дантист. Он официально зарегистрирован в ассоциации стоматологов, которая выдает сертификаты на право заниматься профессией, однако до сих пор набирает баллы для экзамена. Необходимо иметь определенное количество баллов, и после этого человека сертифицируют и ему официально разрешается работать. Один из способов зарабатывать баллы — давать свидетельские показания на заседаниях суда.

— А разве для того, чтобы давать показания в суде, не нужно сначала получить сертификат?

— Мне тоже кажется, что тут все повернуто с ног на голову. Однако привлекло меня не это. Догадайся, какую школу оканчивал этот тип?

Дайана пожала плечами.

— «Раунд-Рок». — Ренфро наклонился к ней так близко, что она решила, будто он собирается ее поцеловать. — Класс 1976 года, — прошептал он. — Ну-ка, пошевели мозгами, кто с ним учился и получил аттестат в тот же год?

Дайана молчала.

— Гиб Лоув. Они были в одной легкоатлетической команде.

— Лоув занимался легкой атлетикой?

— Мало того. Его приятель еще метал диск.

Дайана разочарованно откинулась на сиденье.

— Что это доказывает? Вообще ничего не доказывает.

— Я понимаю. — Ренфро нервно поерзал. — Но согласись, это попахивает сговором: окружной прокурор вызывает свидетелем по очень важному делу, в котором хочет непременно добиться обвинительного приговора, бывшего одноклассника шерифа. И этот свидетель даже не обладает дипломом. Не лучше ли было пригласить компетентного человека?

— Разумеется. Но этого недостаточно.

— Все-таки лучше, чем ничего.

— Ренфро, я ценю то, что ты откопал, однако присяжные приняли показания этого малого за чистую монету.

— А окружной прокурор, судя по всему, расплатился звонкой монетой. Наличной зеленью.

— Подонок… — Дайана взяла Ренфро за руку. — Когда ты все успел? Откуда у тебя время?

— Выкроил, — усмехнулся он. — Вспоминал тебя каждый день.

— Спасибо. — Она прижала его руку к губам и поцеловала кончики пальцев. — Это очень мило. — Выпустила руку, и она упала на стенограмму, словно Ренфро был не в состоянии держать ее на весу. — Я тоже по тебе скучала.

— Эфирд не слишком помог. Я пытался обсудить с ним дело Черчпина, но он готов был говорить лишь об одном — о тебе. — Ренфро положил руку на спинку сиденья и легонько дотронулся до плеча Дайаны. — Словно помешался.

— У меня ничего с ним не было, — промолвила Дайана. — Никогда и ничего.

Ренфро кивнул.

— Я чуть не написал тебе об этом. Но не знаю, что бы подумали те, кто читает нашу переписку. Хотел переслать с официальной почтой, но решил, что это опасно.

— Мог бы погореть. Шеф не одобрил бы контактов с осужденной.

— Да я и не знал, что сказать. Боялся загнать тебя еще больше, ты и без того была загнана.

— Куда бы я смогла убежать?

— Ведь убежала же.

— У меня не оставалось выбора.

— Не могу поверить, что ты это провернула. Просто удивительно.

— Эфирд не пожелал с тобой беседовать?

Дайана старалась сгладить неприятное ощущение от возникшего у обоих осознания, что все кардинально переменилось. Что, вероятно, ей придется исчезнуть из Техаса и у них нет надежды на общее будущее. Если только Ренфро бросит привычную жизнь и последует за ней…

— А как удалось…

— Вот уж никогда не признаюсь, — шутливо произнесла Дайана. — Где теперь проживает Эфирд?

— Придется тебе показать. Это в стороне от больших дорог.

— Тебе нельзя меня сопровождать. Он взбесится, и твоя карьера разрушится. Слышал о таком понятии — «укрывательство преступника в бегах»?

— А если он взбесится и нападет на тебя?

Дайана приподняла край рубашки и повернулась на сиденье так, чтобы Ренфро заметил рукоятку пистолета.

— Как-нибудь спасусь, — рассмеялась она. — Опасная преступница — я. Бояться следует меня. — Дайана хотела казаться веселой, но слова застревали в горле.

Преступница. Осужденная. Чудовище. Отличное от человека существо, которого следует презирать и бояться.

— Я с тобой! — решительно заявил Ренфро. — Если у тебя нет никого на примете иного. Кстати, где твоя сокамерница? Вы разделились?

— Это касается лишь меня и ее. Моя проблема.

— Ты не поедешь туда одна.

— Поеду. Я не собираюсь впутывать тебя в это дело. Больше, чем ты уже впутался. Ни в коей мере. И он не сумеет причинить мне вред.

Ренфро вздохнул, взял стенограмму и начал рисовать план на задней стороне обложки.

— Позвони мне. Я напишу здесь номер моего мобильного.

— Нет!

Ренфро покачал головой:

— Прошу тебя, позвони и сообщи, что с тобой все в порядке.

— Не пиши. Просто скажи. Я запомню.

Он удивленно уставился на нее.

— Если со мной что-нибудь случится, я не хочу, чтобы у меня нашли номер твоего телефона, — объяснила Дайана. — У тебя, случайно, нет с собой кувалды?

Ренфро, продолжая вычерчивать план, покачал головой.

— Зачем тебе?

— Для страховки.

— Не вешай мне лапшу на уши, — хмыкнул он. — Хотя магазин инструментов еще открыт.

— Когда ты обзавелся мобильным телефоном? — Дайана смотрела, как он писал названия улиц аккуратными печатными буквами. Ей нравился его разборчивый, красивый почерк.

— Примерно через месяц после того, как тебя посадили. Сама понимаешь, от женщин не стало отбоя. — Ренфро улыбнулся и подмигнул. И она потянулась коснуться его щеки.

— Еще бы.

— Но я всем давал от ворот поворот. Говорил, что в их приглашениях на свидания не хватает твердости. — Ренфро притянул Дайану к себе, обнял за плечи и прошептал: — Признайся, в тюрьме у тебя были романы? — Он провел пальцем по ее ключице и нарисовал линию к сердцу.

— Так я тебе и сказала.

— А я надеялся.

— Не дождешься.

— Кто-нибудь приставал к тебе?

— Только не по поводу секса.

— Времени не хватило.

Дайана почувствовала, как его пальцы расстегивают пуговицы на ее блузке; теплота от его прикосновений проникала в самое нутро, превращаясь в желание.

— Не могу поверить, что ты рядом, — промолвил Ренфро и потянулся поцеловать ее. — Я считал, мне понадобится много-много лет, чтобы вытащить тебя оттуда. — Он еще крепче прижал ее к себе. — Я скучал по тебе, родная.

Они сидели обнявшись. В салоне машины становилось темнее, на небе появились первые звезды. Прошло еще немного времени, Ренфро посмотрел на Дайану и улыбнулся:

— Знаешь, а ты не застанешь Эфирда, пока не закроется последний бар. Может, поразвлекаемся в сарае?

Матрас показался ей удобным. Свет был погашен. Кондиционер гудел, заглушая рокот проезжающих по шоссе автомобилей. Гейл лежала, закрыв глаза, и пыталась уговорить себя заснуть.

Комната в удобно расположенном на автостраде отеле «Марриотт-Норт» была как две капли воды похожа на ту, что в отеле «Харви», которую она покинула после девяти часов вечера. У нее возникло ощущение, что можно обойти весь свет, однако покажется, что двигаешься кругами и, куда ни заберись, попадаешь в номер того же отеля. Это напомнило последнее кино, которое Гейл видела в тюрьме, пока политики не развернули кампанию по борьбе с преступностью и тюремное начальство не прекратило показы кинофильмов. Оно называлось… да, точно, «День сурка». Герой продолжал жить и вдруг обнаружил, что всякий день — это День сурка. Так и с ней: как бы далеко она ни убежала, а просыпается в том же номере отеля.

Гейл рано легла в кровать, и теперь на электронных часах мерцали цифры 11.24. Точка свидетельствовала о том, что время вечернее. Ночь только началась, а Гейл уже проснулась. Ей хотелось еще поспать, но сон не шел. Однако она не шевелилась и не вставала. Даже если не удастся заснуть, пусть тело отдохнет. Надо застыть, сосредоточиться на том, чтобы расслабиться, и сохранить энергию и надежду для восстановления сил.

Если она намерена выбраться из этой ситуации и искренне верит, что останется на свободе, следовало принять решение. Все продумать, действовать с осторожностью и не позволять чувствам довлеть над разумом. Беспристрастие — то, что необходимо прежде всего. В этом заключалось основное различие между Гейл, сидящей в неволе, и Гейл, вырвавшейся на свободу. И теперь все зависит только от нее, попадет она за решетку или нет. Разумеется, слепая удача может сопутствовать любой стороне: на нее может напороться коп и, не растерявшись, воспользоваться ситуацией. Или не напороться. Везение играет большую роль. Однако Гейл должна сделать все, чтобы подобного не случилось. Не гнаться за Дайаной. Предоставить сокамерницу ее судьбе. Бросить друга.

Все годы в тюрьме Гейл не приходилось принимать решений. Не было случая, даже если возникало желание. За нее решали другие. Она сидела за решеткой и не могла никуда уйти. Ела то, чем кормили. Ходила туда, куда велели, и делала то, что приказывали. Заключенные понимали, что ими правят идиоты, но психология раба удерживала от любого проявления бунта. Они присосались к государственной титьке и, как поросята на куче соломы, дрались между собой за место у соска. Им указывали, на что они имеют право и в какое время. Но тюремщики не могли проникнуть в их мозги. Отнять свободу мысли. Вот в этом-то и заключалась проблема, с которой предстояло справиться Гейл. Когда не возникало необходимости в действии, мысль летела свободно, а слова превращались в расхожий товар. Теперь положение изменилось: если Гейл считала что-либо нужным, ей следовало действовать. Или признать, что это пустые бредни, и ничего не делать.

Дайана стала ее другом. Помогла убежать из тюрьмы. Если бы она не помогла ей взобраться на дерево, не тащила бы через лес, не бинтовала бы ее рану и не взяла на себя всю грязную работу по выживанию, Гейл до сих пор сидела бы в камере и безвольно наблюдала бы, как ее жизнь, будто вода, утекает сквозь пальцы.

Но если она последует за Дайаной, то рискует собственной свободой.

Гейл снова посмотрела на часы. Курьер сказал, что придет рано. С паспортом. И тогда она сумеет уехать, куда ей заблагорассудится. В Европу. В Азию. Или на какой-нибудь дальний, дикий остров, где нет пластиковых денег, ничто постоянно не жужжит и не попискивает, а воздух пахнет чистотой.

Рано — это хорошо. Чем раньше, тем лучше.

Если она погонится за Дайаной и попадется — это будет предательством. Предательством Мэла, Криса и Мишелл, Рика Рида и Тома. Особенно Тома. Интересно, где его держат? Подвергнуть себя ненужному риску равнозначно отступничеству от веры.

Она может скрыться. У нее развязаны руки. Никто ее не осудит. И в первую очередь Дайана.

Дайана медленно ехала по дороге, пока не наткнулась на автофургончик Эфирда: старый, проржавевший белый с бирюзой «чампион» был втиснут на повороте в просвет между деревьями. Детектив сделал все, чтобы окружение напоминало: он очень далеко убрался из города. На мили вокруг не было ни одной живой души. В нескольких футах от ржавого остова гриля находилось то, что служило ступенями в жилище на колесах: доски на шлакобетонных блоках, все выкрашено из распылителя в серебристый цвет. От ближайшей ко входу ветки до рахитичного вида яблони в десяти футах была натянута гирлянда пластмассовых фонариков, бросающих красноватые отсветы на вытоптанный пятачок голой земли. Под деревом возвышалась внушительная гора зеленых, коричневых и прозрачных бутылок из-под пива и груда стеклотары более солидных размеров. Почти все бутылки были из-под «Уайлд терки». Хозяин фургона не отказывал себе в спиртном.

Нынешним вечером он находился дома. Окна фургона мерцали желтоватым светом. Дайана не покидала машины до тех пор, пока дверь фургона не открылась и оттуда с пистолетом в руке не появился Эфирд.

— Кого еще принесло? — Тон был наполовину угрожающим, наполовину шутливым, точно детектив подсмеивался над своей позой крутого мачо.

— Бывшая сотрудница полиции. — Дайана заставила себя рассмеяться, чтобы в голосе не прозвучало угрожающих ноток.

Эфирд замер на сооруженной из шлакоблоков и досок хлипкой лестнице. Одна ладонь так и осталась на ручке двери. Дайана захлопнула за собой дверцу автомобиля и направилась к Эфирду, держа руки таким образом, чтобы он мог все время их видеть. Когда ее осветил свет гирлянды, у Эфирда от удивления округлились глаза.

— Вот это да! — воскликнул он, спустился с лестницы, засунул пистолет спереди за пояс брюк и, двинувшись вихляющей походкой ей навстречу, распростер объятия. — Гром и молния, Уэллман! Делаешь все возможное, чтобы подставить свою задницу под арест?

— Я уже это проходила.

— Ну давай, давай, — прогудел он. — Заходи в дом. Ах ты, черт побери!

— Подожди, Эфирд. — Дайана отступила на шаг и засунула руки в карманы. — Не хочу никого подставлять. Если ты попросишь меня уйти, я уйду, и никто никогда не узнает, что я здесь была. Не желаю, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

Эфирд демонстративно осмотрелся: обернулся кругом, поднял глаза в небо, вгляделся в чащу.

— Ты кого-нибудь видишь? Я — нет. У меня тут нет даже мобильника. Пропади все пропадом. Заходи!

Внутри царил полный разгром.

— Прости за беспорядок, — извинился Эфирд. — Я еще не распаковался. Это временное жилище, мой дядя пользуется им для охоты. А остальное время года оно свободно.

Дайана кивнула, обводя взглядом разбросанные по гостиной коробки, горы книг на диване и сваленную под маленьким столом грязную одежду.

Они устроились на диванчике в крохотной кухоньке. Эфирд снял с полки два стакана. На них была изображена символика «Техасских рейнджеров», скрещенные биты и бейсбольные картинки. Дайана видела, как такие стаканы бесплатно раздавали тем, кто заправлялся на бензоколонках «Экссон». Эфирд поставил стаканы на пластиковый стол, взял занимавшую законное место рядом с солонкой и перечницей бутылку «Уайлд терки» и принялся разливать. Дайана сделала знак, что ей вполне достаточно, но пришлось повторить его дважды, прежде чем детектив послушался и начал наполнять свой стакан.

— Лед нужен?

Эфирд закупорил бутылку. Дайана кивнула. Он потянулся к холодильнику, достал формочку со льдом и выбил несколько кубиков. Предложил Дайане. Она бросила пару в виски. Затем, надеясь, что лед быстро растворится, добавила еще два. Эфирд чокнулся, набрал полный рот спиртного, проглотил и передернул плечами. Дайана глотнула и почувствовала, как напиток обжег ей гортань.

Детектив поставил стакан на стол, посмотрел на собеседницу и выпил снова.

— Ты веришь тому, что обо мне говорят? — Дайана помешала в стакане лед.

— Когда я рассказал о тебе Джимми Рэю Смиту, тот от огорчения чуть не замарал штаны. Видимо, собирался пригласить тебя поужинать. А потом нам сообщили, что ты в тюрьме, и мы сидели, тупо чесав затылки.

— Вот и я тоже ничего не могла понять. Сукины дети явились с ордером на обыск и обнаружили у меня кокаин. Клянусь тебе, это был не мой. Но что значит мое слово против слова федеральных агентов управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках? Присяжные, разумеется, поверили им. Обвинение выпустило на сцену своих химиков и криминалистов, устроило целое представление и перетянуло присяжных на свою сторону.

— И кого же затрахали на том представлении?

— Вашу покорную слугу.

Эфирд пропустил еще глоточек виски и покачал головой.

— Жаль, меня там не было, — проговорил он. — Но этот козел, начальник полиции, отдал приказ, чтобы никто не смел являться на заседание суда. Запретил всякие контакты с тобой.

— Слабак, — хмыкнула Дайана. — Всегда считала его пустым местом.

— Дерьмо, — подтвердил Эфирд и пригубил виски. — Но вот что я тебе скажу. — Он с заговорщическим видом наклонился и понизил голос до шепота: — Здорово ты свалила из хваленой федеральной тюрьмы. Сколько человек могут похвастаться тем, что совершили такой побег?

Дайана улыбнулась и посмотрела ему в лицо.

— А где другая женщина? Та цыпочка-радикалка?

— Наверное, на пути в Шри-Ланку. Она мне заявила, что намерена поселиться в коммуне. Звала с собой. — Дайана рассмеялась. — Но я решила, что этого точно не вынесу. Хотя сама она вполне нормальная тетка. — Она уставилась в стакан с виски. Детектив хоть и был подвыпивший, но чувствовал ложь не хуже, чем баптист Евангелие. — Там оказалось очень много приличных людей. Я даже удивилась.

— Представляю. — Эфирд внимательно посмотрел на нее, однако в его взгляде не было подозрения. — Ну и что ты намерена делать? Что вообще поделываешь в этой части света?

— Стараюсь разобраться в том, что случилось. Я не сомневаюсь, что за всем стоит Лоув. Это он решил от меня избавиться, пока я не докопалась до чего-нибудь такого, что стало известно о Рике Черчпине. Вот если бы мне удалось пообщаться с Черчпином…

Эфирд фыркнул:

— Он не больно-то теперь разговорчив.

— Никогда не отличался красноречием. Особенно после того, как убили его мать. Да и раньше тоже.

— Ты меня не поняла. Вчера я получил сведения, что этот придурок покончил жизнь самоубийством. Раздобыл что-то острое и вскрыл себе вены на запястьях.

Дайана не сводила глаз с Эфирда — смотрела, как его губы произносили звуки. Она осознавала, что должна что-нибудь почувствовать — нечто вроде сожаления, грусти или гнева. Но не ощутила ничего. Пульс остался ровным, сердце в груди выполняло обычную работу. Губы Эфирда шевелились, и она прислушалась к словам.

— …по мне, так мир ничего не потерял от того, что в нем не стало Рика Черчпина.

— Что он тебе сделал? Мне казалось, в свое время он тебе нравился.

— Верно. Славный был паренек. Из него бы вышел хороший коп. Но его повело не в ту сторону. Кстати, он крупно меня подвел.

— Полагаешь, Рик сам себя убил? Или ему помогли?

— Ни у одного человека на свете не было ни малейших причин желать смерти этому недоумку. Кроме родителей тех трех несчастных детей. Нет, он сам это сделал.

Дайана размышляла, не погибли ли со смертью Черчпина шансы рассказать всему миру правду о нем, а значит, и о себе самой.

— Сегодня об этом передавали в вечерних новостях, — продолжил Эфирд. — Ты не слышала?

— Нет. Почему ты ушел из полиции?

Детектив, близоруко щурясь, поднял на нее покрасневшие от спиртного глаза. Но как бы плохо ни влияло на него виски, Дайана видела, что он не опустился — заботился о себе: брился, чистил зубы, мыл волосы.

— Из управления? Сыт по горло, вот и все. — Он оперся подбородком на руку, алкоголь все-таки ударил ему в голову. — Довольно с меня дерьма. У меня хватает денег, чтобы дожить до момента, когда я решу, что мне делать дальше. Мы с Джимми Рэем подумываем податься в частные детективы. Мы хорошо бы справлялись, зарабатывали деньги и не огребали постоянно дерьма от горлопанов из начальства, настолько тупого, что оно не в состоянии отличить собственной задницы от восемнадцатой лунки на поле для гольфа. Будем с ним напарниками. Настоящими.

— Звучит недурно, — промолвила Дайана. — Желаю удачи.

— Хочешь, станешь нашей первой заказчицей? Клиенткой.

— Ну, если только вы прямо завтра займетесь частной практикой. Иначе будет поздно. Время поджимает, надо спешить, во всем разобраться. Меня схватят, препроводят обратно в тюрьму и припаяют очень большой срок. — Дайана встала, потянулась и шагнула к дивану. Но дорогу к нему преграждала гора коробок.

— Это кухня, а там так называемая задняя спальня, — объяснил Эфирд. — Все остальное пространство в этой развалюхе завалено накопленным мною бесполезным барахлом. Негде даже присесть.

Дайана повернулась и со стуком поставила стакан на стол между собой и детективом.

— У тебя есть где переночевать? — спросил Эфирд.

— Да. Меня ждет друг.

— Могу догадаться, кто такой.

— Не догадаешься. И чтобы сэкономить время, сразу скажу, что это не Уилл Ренфро.

— Понятно. — Эфирд снова скользнул в кухню. Чтобы не удариться головой о низкий потолок трейлера, ему пришлось наклониться. — Его защищаешь, а я, значит, побоку? Пусть со мной делают все, что угодно?

— Я еще на улице сказала: могу уйти. — Эфирд примирительно манул рукой, и Дайана добавила: — Ренфро еще служит в полиции.

— А я, слава Богу, нет. — Он немного постоял, подбоченясь и засунув палец за ремень. — Ренфро знает, что ты где-то рядом?

— Нет. Я не хочу, чтобы знал.

— Разумно.

— Хотела попросить тебя нанести визит Черчпину, поскольку Ренфро я об этом попросить не могу. Чтобы ты попытался выяснить, что было в том письме, которое он написал матери.

Эфирд приложился к виски и тяжело вздохнул:

— Насчет письма ничего сказать не могу. Знаю одно: через руки Черчпина проходило много наркотиков. Люди, в том числе я, подозревали, что наркота попадала к нему от кого-то из управления шерифа.

Дайана ощутила, как в мозгу, точно подожженный капсюлем, взорвался заряд. Наверное, нечто подобное испытывает почуявшая след охотничья собака, подумала она.

— Линда намекала на это, — продолжил детектив. Когда он произнес имя погибшей любовницы, его голос дрогнул, взгляд стал тяжелым. — Перед тем, как вышибить себе глупые мозги.

— Эфирд, нехорошо так говорить о ней…

— Что произошло, то произошло. Я лишь констатирую факт.

В трейлере повисло молчание. Дайана услышала, как в лесу закричала сова.

— Управление шерифа распространяло наркоту — миленькое дельце! — воскликнула она.

— Да. — Детектив поерзал на сиденье, взял со стола солонку и попытался поставить на ребро. — Пара моих информаторов уверяли, будто замазан сам шериф Лоув. Изымал конфискованные наркотики и реализовывал через Черчпина.

— Почему же ты…

— Господи! — Голос детектива взлетел до визгливых нот. — Вспомни, что случилось с тобой! Неужели ты считаешь, будто я решусь обвинить шерифа округа Брирд в махинациях с наркотиками, основываясь на информации жалкого ханыги, которому определили испытательный срок за то, что он надрал задницу своей шлюшонке? Позволь мне как-нибудь лучше распорядиться своей жизнью. — Эфирд поднялся, оперся о кухонный стол и осушил стакан. — Правда, пока не знаю, как именно, — рассмеялся он и осторожно опустил пустой стакан.

В этом жесте — медленном, подчеркнуто аккуратном — Дайана вдруг уловила скрытую угрозу. Внутри все сжалось, словно ей нацелили удар в солнечное сплетение. Откинулась на спинку скамьи и, создавая иллюзию беспечности, положила на нее ладони, открыв живот: мол, смотри, я не жду агрессии.

— Поэтому ты ушел из полиции?

— Хочешь сказать, ушел, обладая информацией, которая меня мучила? — Эфирд состроил гримасу, будто хотел плюнуть. — Ничего подобного. Я объяснил, почему ушел. Наглотался дерьма по самое горло. Опостылела бумажная волокита, надоело лизать начальству задницы и надоело, что повышают одних лизоблюдов. — Он наполнил стакан, собрал оставшийся в формочке лед и бросил в виски. — Так ты не собираешься в Шри-Ланку? А то бы я не раздумывая рванул вместе с тобой. Кстати, что там носят? Юбки из травы? Это ведь где-то в тропиках?

Дайана улыбнулась:

— Эфирд, я не могу ничего предпринять, пока не обелю свое имя и не сниму с себя обвинений.

— Понимаю, — посерьезнел он. — Однако не уверен, что у тебя получится. На твоем месте я бы бежал куда-нибудь подальше без оглядки.

Воцарилось молчание, и стало слышно, как в ночи к двери на свет прилетают майские жуки, монотонно бьются о трейлер и их твердые коричневые панцири глухо ударяются о металл.

Дайана посмотрела сквозь дверное окно и пожала плечами:

— Не знаю.

— Хотел бы рассказать тебе больше, — произнес детектив, — но ничего нет.

Она сделала глоток виски и поставила стакан в образовавшуюся на столе круглую лужицу.

— Никаких соображений, кто мог убить его мать?

Эфирд покачал головой:

— Помнится, расследование взял на себя шериф.

— А мне помнится, ты сказал, что у него нет ни малейшего шанса отобрать у тебя дело.

— С властями предержащими в городе не поспоришь.

— Разумно, Эфирд. Очень разумно.

— Послушай, нечего меня подковыривать. К тому же у меня имелись свои основания избавиться от этого расследования.

— Ты прав. — Голос Дайаны сделался мягче. — Я просто расстроена. Постарайся меня понять. Полагаю, дело до сих пор не закрыто?

— Насколько мне известно, нет.

Дайана встала, шагнула к раковине, поставила стакан на кухонный стол и опять посмотрела на горы коробок на диване и в гостиной.

— Наверное, нет смысла распаковывать, если ты рассчитываешь в скором времени переехать. — Она подошла к двери, но, прежде чем открыть, постучала по стеклу, прогоняя майских жуков.

Эфирд шагнул следом и дружески обнял Дайану.

— Сколько же тебе пришлось пережить. — Он отстранился, покачал головой и улыбнулся. — Как я могу с тобой связаться, если всплывет что-нибудь новое?

— Никак. Я постоянно перемещаюсь из одного места в другое. Но перед тем как навсегда убраться отсюда, непременно заскочу к тебе. А пока не знаю, что предпринять.

— Обращайся, если что-либо потребуется. Все, что угодно. Я помогу.

Дайана кивнула и направилась к машине. Пристегнулась ремнем. Она видела силуэт Эфирда за дверным стеклом. Детектив положил ладони на оконную раму, точно пытался раздвинуть ее. Прощаясь, махнул рукой, закрыл сетчатую дверь и скрылся в глубине трейлера.

Глава семнадцатая

Стоило Гейл услышать стук, как она тотчас оказалась у двери. Она давно встала, оделась и с самого восхода ждала, испытывая душевные муки от того, что приходилось выбирать между верностью подруге и собственной безопасностью. Она заснула с надеждой, что ее разбудит звонок Дайаны, а проснулась с ощущением смутного счастья от того, что до сих пор не в камере, но затем возникло сильное беспокойство — ее тревожило опрометчивое поведение подруги.

С курьером, который, как и в прошлый раз, явился в обличье бизнесмена, она едва перекинулась парой слов. Приняла пакет, его протянул курьер с любезной улыбкой. Заверил Гейл, что все расходы взял на себя Мэл.

Вот и все. Чемодан упакован, завтрак съеден, мобильный телефон заряжен. Гейл открыла конверт и проверила паспорта. Паспорт Дайаны тоже там. Но на ее паспорте приклеена новая фотография, Дайана еще не видела ее. Документы выглядели безукоризненными. По крайней мере Гейл на это надеялась. Но какими бы надежными ни казались бумаги, главный экзамен на их достоверность — таможня.

Гейл взяла пульт дистанционного управления, нажала необходимые кнопки, чтобы выписаться из отеля, положила карточку-ключ на туалетный столик и тихо выкатила новый чемодан за дверь.

Машина из аэропорта стояла в конце пандуса. Когда Гейл приблизилась к ней, водитель вышел и принял у нее багаж.

— В международный аэропорт Далласа, — сказала она. — На рейс «Эр Франс».

По дороге Гейл попыталась дозвониться по мобильнику Дайане, однако безликий голос вновь предложил ей оставить сообщение. На сей раз Гейл не нажала кнопку разъединения.

— У меня на руках есть нечто такое, что мне необходимо немедленно передать тебе, — сказала она. — Перезвони мне, чтобы мы могли договориться, где и когда. Это нужно сделать в ближайшие три часа. Пожалуйста, свяжись со мной. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Она могла положить паспорт в ячейку в камере хранения в аэропорту, а ключ спрятать в дамской комнате. Или, если Дайана даст ей адрес, послать по почте. Гейл до сих пор не могла поверить, что девушка от нее сбежала. Ценила ее стремление не подвергать подругу опасностям, которые накликала на себя, но невольно испытывала обиду. Дайана прежде всего должна была поговорить с ней — ведь это дело Гейл решать, участвовать в ее планах или нет. Судьба свела их в крохотной камере в тюрьме в северной части штата Нью-Йорк. Ничтожный шанс на зыбкой основе случайных совпадений, что кости лягут именно так. Помести Джонсон Дайану в другую камеру, и Гейл сейчас бы не ехала в аэропорт с фальшивым паспортом в сумочке. Скорее всего сидела бы в тюрьме и ждала нового приговора за попытку побега. Гейл никогда бы не призналась в этом Дайане, но именно благодаря ее бесшабашному настрою набралась храбрости для побега. Во многом видела в ней себя в молодости и не переставала удивляться, как это Дайану угораздило пойти служить в полицию. Ей, по натуре бунтарке, приходилось заниматься делом, смысл которого в насаждении ограничений и правил. Но ее стремление добиваться везде правосудия побудило Гейл признать, что правосудие свершилось и в ее случае. А затем свершалось снова и снова, пока не перестало быть правосудием, а превратилось в мелочную политику, требовавшую, чтобы она провела за решеткой как можно больше лет. И это осознание заставило ее пытаться бежать. Наверное, поздновато, но все-таки лучше, чем отсидеть срок до конца. И теперь она считала, что поступила единственно правильным образом.

Гейл вспомнила, как во втором классе удрала из дома с Кэрол Джонсон, девочкой из своего квартала. Они сделали себе сандвичи с ореховым маслом и желе и отправились жить в собачью будку, которую Питерсоны выставили к своим мусорным бакам в проезд после того, как весной убежал их пес. Вечером, как только на небе засияли летние звезды, большинство жителей квартала вышли на поиски беглянок. Вскоре в отверстии будки показалось лицо мистера Джонсона, и девочки не могли понять, хмурится он или улыбается.

Наверное, у матери было тогда такое же чувство, как у нее сейчас, лишь другие возможности. Гейл не хотела бросать Дайану, но та не оставила ей выбора. Что ей делать? Сидеть в отеле и дожидаться, когда явится подруга или придут за ней самой?

Из окна автомобиля Гейл наблюдала, как розовел край единственного на горизонте облака — новый день набирал силу. Но аэропорт уже работал в полную мощность. Гейл насчитала в небе восемь самолетов, которые кружили в ожидании своей очереди на посадку или взмывали вверх после взлета. Насколько многолюднее стала Америка, пока она сидела в тюрьме. Неужели то же самое происходит и в Европе?

Дайана открыла глаза и почувствовала, как у нее сдавило легкие от того, что она увидела. Номер в отеле был почти таким же маленьким, как тюремная камера, не хватало лишь решеток. Цементный пол застилал ядовитого цвета ковер, он, судя по ощущению босых ступней, когда Дайана шла в ванную комнату, вообще не имел мягкой подкладки. Окно едва пропускало лучи утреннего солнца. Дайана ощутила запах клея, которым соединялись пластиковые детали мебели, но решила, что так, видимо, пахнет химическое снадобье, каким здесь моют номер. Мрак, да и только. Отель представлял собой приземистое двухэтажное шлакоблочное строение из тех, что располагаются так близко от шоссе, что дребезжат стекла, когда мимо проезжают грузовики. Но хуже химической гадости раздражал запах пота. Здесь ночевали тысячи коммивояжеров — тех, кто задержался на низшей ступеньке лестницы армии белых воротничков, пока их дети росли без отцов. Дайане приходилось встречаться не с одним из таких, когда ее вызывали по поводу семейных скандалов. Они настолько привыкли к дороге, что не знали, как вести себя у домашнего очага.

Дайана взяла с полки затянутую в пленку пластмассовую кружку. Кружка стояла среди других точно таких же, перевернутых вверх дном, на подносе цвета детской неожиданности рядом с грязным ведерком для льда без крышки. Но в отличие от «Холидей инн» без пенопластовой подставки. Дайана сняла упаковочную пленку и открыла холодную воду в пластмассовом кране. Пусть сойдет из пластмассовых труб, где она за ночь могла накопить в себе поливинилхлорид. Может, Крис и Мишелл правы насчет воды в бутылках?

Но почему она вообще думает о них?

Потому что они ей помогали. И Гейл тоже. Ради них рисковали собственной свободой. Надежные люди. Хорошие. Такие же, как Мэл и Рик Рид. Сколько же ее убеждений, мыслей и чувств в последнее время спуталось, словно их поместили в миксер, взбили на высоких оборотах, а затем вылили эту мешанину обратно в голову.

Дайана выпила воду и достала из сумочки мобильный телефон. Она ощущала стыд, поскольку забрала машину, и еще сильнее переживала из-за того, что не призналась Гейл, что собиралась предпринять. Но она избавила Гейл от тяжелого решения, надо ли той следовать за своей спутницей. И поэтому Дайана считала, что поступила правильно. Сняла эту ношу с Гейл. А теперь она хотела позвонить подруге и сообщить, что у нее все в порядке, успокоить насчет машины — она ее непременно вернет. Заверить, что не наделает глупостей, но даже если ее арестуют, Гейл не о чем беспокоиться. Дайана хоть и коп, но не выдаст подругу по несчастью. Наоборот, станет все отрицать и заявит, будто бежала одна, а о других знать ничего не знает.

Гейл села на обитую черным материалом скамью неподалеку от информационного экрана отправления рейсов и начала просматривать фотографии и заголовки в свежем номере «Даллас морнинг ньюс». О них ни строчки, зато ее внимание приковал некрупно напечатанный заголовок. «Заключенный из Хантсуилла кончает жизнь самоубийством». Статья была о Рике Черчпине. То самое дело, которое не давало покоя Дайане. Черт побери! Куда подевалась сокамерница и не ее ли это рук дело? Очень странно. Может, Дайана стала задавать вопросы, которые ей не следовало задавать? Кто-нибудь услышал, сообщил кому следует. И вот пожалуйста: Рик Черчпин найден мертвым. Гейл застыла, стараясь унять гудение в голове и спокойно все обдумать. Какое ей дело? Что ей до того, что некий Рик Черчпин совершил самоубийство, если это, конечно, самоубийство? Она не знала деталей, только то, что прочитала в доприговорных материалах в ту ночь, когда случайно оказалась в комнате, где хранились документы в тюрьме. И еще те крупицы сведений, которые сообщила ей Дайана, пока они были вдвоем. Но эта газетная статья ее расстроила. Где теперь Дайана и чем занимается? И еще почему-то ей стало жаль Черчпина. Благодаря тому, что Гейл знала о тюрьме, она могла предположить: это действительно самоубийство. Ну и что? Дайана от нее сбежала, надо выбросить все из головы. Забыть, идти на посадку в самолет и убираться подальше из страны. Гейл потянулась за сумочкой, когда зазвонил ее телефон. Точнее, пикнул. Она достала мобильник, нажала зеленую клавишу и вставила в ухо наушник. Сказала:

— Алло.

Подождала. Повторила. Никакого ответа.

— Я разъединяюсь, — промолвила Гейл нараспев, стараясь скрыть страх.

— Подожди, подружка, не спеши.

Гейл почувствовала волну облегчения и злости.

— Где ты находишься? — Дайана говорила так, словно ничего не случилось. Будто собиралась пригласить ее в кино.

— В аэропорту.

— Извини за то, что произошло. Обещаю вернуть машину…

— Да черт с ней, с машиной! Ты сама-то где?

— Делаю то, что считаю нужным. Как написала в записке.

— В газете сказано, что тот тип убил себя в камере.

— Знаю.

— Бред какой-то.

— Да.

— Тебе может грозить опасность, — предупредила Гейл.

Дайана рассмеялась.

— Ты что, совершенно свихнулась? — Соседи начали раздраженно коситься на Гейл, и она, сообразив, что говорит громко, понизила голос.

— Ничего подобного, — возразила Дайана. — Меня это, наоборот, забавляет. Что-то вроде установления очевидного. Но, конечно, не прогулка по парку.

— Верно.

— Я связалась со старинным приятелем. Точнее, с двумя. Так что я не одна.

— Почему ты не звонила?

— Считала, что следует как можно меньше общаться.

— Отлично. Но могла бы перезвонить в ответ на мои вызовы.

— Вот я и звоню. Господи, ты говоришь, как моя мать, если бы она была хорошей матерью.

— Принимаю в качестве комплимента. Слушай, мы с тобой так много пережили, что нет смысла сейчас все портить. Выбирайся оттуда поскорее ко всем чертям! — Последовало молчание. Затем в трубке послышался тяжелый вздох. — Тот тип мертв. Насколько я понимаю, у тебя без него ничего не получится. Забудь обо всем. Мне скоро идти на посадку, но я могу подождать тебя.

— Куда ты собираешься линять? — спросила Дайана.

— В Европу.

— Расплывчатое понятие.

— Уточним, когда приедешь.

— Лечу на крыльях.

— Я серьезно.

— Дай мне тридцать шесть часов. Если я не нарою чего-нибудь стоящего, мы с тобой встретимся и вместе улетим.

— Ты сошла с ума. Тебе ничего не удастся доказать. Как ты не понимаешь?

— Я все понимаю. Прекрасно понимаю. Есть люди, которые обо мне позаботятся. Надежные ребята, на них можно положиться. Как те, твои, из Оклахомы. Соображаешь, о чем я?

— Ты очень рискуешь.

— Я не собираюсь совершать никаких глупостей. Лишь попытаюсь кое-что исправить. Нейтрализовать нанесенный мне вред и вернуть все, что раньше имела. Я обязана сделать это.

Гейл поразила прозвучавшая в словах Дайаны холодная решимость. Никакой ругани, спокойный тон.

— Обещаю, буду держать тебя в курсе, — продолжила Дайана. — И если мне хоть отдаленно покажется, что дело расстраивается, я мгновенно свалю. Обещаю.

— Мне необходимо знать, как с тобой связаться.

— У тебя есть номер моего мобильника.

— На случай, если с тобой что-нибудь произойдет.

— Помнишь человека, который мне писал, когда мы с тобой жили в одной комнате? Вот номер его сотового. Если не удастся связаться со мной, и ты начнешь психовать, попробуй позвонить ему. Но тебе не придется этого делать. У меня все под контролем. Парадней, и все закончится.

— Звони, — попросила Гейл. — Я не могу тут вечно торчать. — Она разъединилась, положила телефон в сумочку и сделала вид, что читает газету. А сама повторяла номер телефона Ренфро.

А затем набрала этот номер.

Глава восемнадцатая

На небе висел полумесяц, а не полная луна, и было не так светло, как хотелось бы Дайане, но, направляясь по дороге к трейлеру Эфирда, она все-таки могла обходиться без фар. Она объехала его сзади, намереваясь поставить машину позади дома на колесах, и неожиданно заметила тянувшийся с края поляны старый след. С трудом провела автомобиль между двумя дубами и следовала вдоль просеки, пока не обнаружила достаточно широкое место, чтобы развернуться. Под кронами деревьев царила темнота, Дайана включила фары, и лучи света прорезали край леса.

У нее перехватило дыхание. У ствола под сосной лежало тело. Рука потянулась за спину за пистолетом. Дайана положила оружие на бедро и осталась сидеть, дожидаясь, пока глаза привыкнут к яркому свету фар. Она прищурилась, и распростертое на земле тело обрело форму: глаза от страха навыкате, рот перекошен от боли. Повторялась та же картина, что на озере Болтон.

Дайана зажмурилась, тряхнула головой, открыла глаза и посмотрела опять.

Тело никуда не исчезло.

Она заглушила мотор, положила ключи в карман и с пистолетом на изготовку медленно вышла из машины. Впереди от света фар на землю упала ее тень — долговязая, тощая, перекрученная. Дайана приблизилась к телу, приготовившись к виду и запаху крови. И к тому, какие чувства в человеке вызывает пролитая кровь. За границей освящаемого фарами пятачка громоздилась черная масса леса. Чем ближе к трупу, тем ниже Дайана пригибалась к земле.

Вдруг она рассмеялась и пнула то, что находилось у ее ног.

Кусок деревяшки. Гниющий обрубок ствола с уродливой веткой, которая впечаталась в землю и стала похожа на искалеченную человеческую руку. Дайана спрятала пистолет и ждала, когда перестанет колотиться сердце в груди.

Она опустила голову. Никаких сомнений, это был ствол. Гниение лишило его коры, и под ней обнаружилась светлая, как человеческая кожа, древесина. Некогда пробитое дятлом дупло и пара сучков над кривой веткой, которую она приняла за руку, образовали лицо, напоминавшее лицо кричащего человека, вроде того, что она видела на плакате в ванной комнате Криса и Мишелл.

Дайана отступила к автомобилю и, не сводя с дерева взгляда, села за руль. Вспомнила другую ночь и лежащие на земле трупы. Тот, кто совершил убийства, до сих пор разгуливает на свободе. Зато окружной прокурор может не сомневаться: на очередных выборах в ноябре его изберут на новый срок.

В пассажирское окно залетела муха и, жужжа, стала биться в ветровое стекло. Дайана протянула руку, схватила с заднего сиденья стенограмму, свернула пополам и ждала удобного момента. Если бы Дайана смотрела на жизнь с точки зрения «один мир — одна любовь», не бралась бы судить других, хранила священное уважение ко всему живому и верила в возможность реинкарнации — чем она похвастаться не могла, — мухи бы ее доконали. Она ненавидела мух. С детства. И эта ненависть останется с ней навсегда.

Муха упала на приборную панель, и Дайана решительно прихлопнула ее стенограммой. Жужжание прекратилось. Девушка приоткрыла дверцу и сломала тонкую ветку. Счистила на землю с бумаги останки, а на бумаге осталось лишь пятнышко размером с кукурузное семечко. Показания шерифа Лоува опять принесли кому-то смерть.

В следующее мгновение снова послышалось жужжание, только на сей раз тише и выше тоном. Оно то замирало, то возникало опять, кружило вокруг головы и вдруг сделалось пронзительно писклявым, когда приблизилось настолько, чтобы укусить.

Не стоит стараться. Если появился один москит, скоро налетят полчища. Дайана подняла стекла и, бросив последний взгляд на обрубок ствола, постаралась выбросить из головы картину убитых подростков. Завела мотор и направилась к трейлеру Эфирда. Приблизившись к краю поляны, выключила свет и остановилась под прикрытием деревьев.

Вышла из автомобиля и прислушалась, как шелестели листья на легком ночном ветерке. В нескольких ярдах от нее кто-то быстро пробежал в кустарнике. Наверное, бурундук. Дайана понятия не имела, когда возвратится Эфирд. Очевидно, где-нибудь пьет, так что у нее есть часа два.

Она обошла машину и вынула из багажника кувалду. Дайане полагалось бы бояться или по крайней мере нервничать, но у нее было не больше эмоций, чем когда ее вызывали по поводу кражи велосипеда. Сделать свое дело и побыстрее убраться. Хотя Дайана не очень представляла, в чем заключалось дело. Хотелось познакомиться с жилищем Эфирда и выяснить, что он прячет. Каждый человек что-либо скрывает от других, а детектив раньше был близок с Черчпином, и в этой связи что-нибудь могло обнаружиться.

В тот памятный вечер Эфирд польстил ей, сказав, что оставляет расследование на месте преступления на нее. Но, оглядываясь назад, Дайана начинала понимать, насколько странно это выглядело. И не менее странным казалось появление шерифа, который после ухода Эфирда перехватил дело. Вероятно, все это простое совпадение. Возможно, Дайана обнаружит лишь порнографические картинки. Или не совсем законный ствол. Обычные штучки в жилище копа.

Дайана постучала в дверь — никакого ответа. Подергала ручку — на замке. Подняла кувалду и отступила на шаг занять удобное положение.

Размахнулась. Прицелилась в дверную ручку и без усилий опустила кувалду, давая тяжелому металлу возможность выполнить за нее работу. Раздался жалобный звук, и створка распахнулась. Дайана сделала выпад вперед и перехватила ее, чтобы она, отскочив, не ударилась с внешней стороны о стенку трейлера. Вот и все. Проникновение без ключа, и никаких видимых следов повреждений.

Она вошла внутрь и закрыла за собой сетчатую дверь. Стало темно, как в склепе. Или почти как в склепе. Лунный свет все-таки просачивался сквозь маленькие окна над кухонной раковиной и над диваном в гостиной. Стаканы из-под виски так и остались с прошлого вечера на кухонном столе. Судя по всему, после того как Дайана ушла, Эфирд прикончил «Уайлд терки». На законном месте между солонкой и перечницей, которые выглядели точно как те, что стояли в «Харбинджерс барбекю» (а может, оттуда и взялись), появилась новая бутылка.

В гостиной по-прежнему был беспорядок. Дайана переступила через коробку и шагнула к дивану. На дороге блеснули фары. Дьявольщина!

Она пригнулась, перебралась через коробку, закрыла дверь трейлера и съежилась на кухонном полу. Дайана слышала, как подъехал автомобиль, переползла на четвереньках в спальню и, только оказавшись рядом с кроватью, вспомнила о кувалде. Хлопнула автомобильная дверца, Дайана добралась до входа и, схватив тяжелый молоток, поспешила в спальню. Спряталась под кровать и, чтобы успокоить дыхание, сделала несколько глубоких вдохов.

Идиотка! Что она намерена делать? Дожидаться, когда детектив ляжет спать, и тогда выползти из-под кровати? Верный способ, чтобы тебя подстрелили. Зачем она прячется? Могла бы сесть в кухне, дождаться, когда хозяин включит свет, и поздороваться. Еще один верный способ схлопотать пулю.

Дверь трейлера отворилась, затем сетчатая дверь. Дайане следовало запереть замок.

— Эф! — Шаги раздались в кухне. — Эф!

Дайана не могла вспомнить, чей это голос, хотя слышала его раньше. В кухне зажглась лампа, шаги приблизились к спальне. Дайана разглядела синие джинсы и ковбойские сапоги, едва различимые в проникающем сквозь стекла тусклом лунном свете. Она затаила дыхание.

— Куда он подевался? — Теперь мужчина заговорил тихо, сам с собой, а не звал приятеля, и Дайана узнала его. Джимми Рэй. В недалеком будущем напарник Эфирда в бизнесе частного сыска. — Какая жалость, что у тебя нет телефона, — ворчал Джимми Рэй, снова двигаясь в кухню.

Дайана облегченно вздохнула. Она надеялась, что Джимми Рэй не останется надолго, ожидая дружка. Но вдруг услышала, как он затворил сетчатую дверь и направился в гостиную.

Послышался хруст открываемой коробки, и оттуда начали выкладывать вещи — судя по звуку, книги и бумаги. Рэй добрался до дна, пошелестел листами, выругался и приступил ко второй коробке.

Вот это да! Джимми Рэй явился сюда не для того, чтобы повидаться с Эфирдом. Он пришел обыскать дом. Дайана прижалась щекой к оранжевому ворсу покрывающего пол ковра. Ей еще потребуется энергия, так что нечего тратить ее, лежа в напряженной позе.

Джимми Рэй покончил с гостиной и перебрался в кухню. Чувствовалось, он разочарован. Не нашел того, что искал, грубо раскидывал вещи, перестал остерегаться, шумел.

Дайана выбралась из-под кровати и прихватила с собой кувалду. Встала рядом с дверью в спальню. В шести футах от нее располагалась задняя дверь трейлера. Отлично. Если он услышит ее, она бросится к машине. Если нет — побудет где-нибудь поблизости.

Дайана услышала, как Рэй захлопнул шкаф и двинулся в коридор. Вытащила пистолет и ждала, когда приблизятся шаги. Внезапно стало тихо. Открылась раздвижная дверь. Рэй вошел в туалет, расстегнул молнию на брюках и вздохнул, облегчаясь.

Господи, как же громко! Дайана с кувалдой в руке выбралась на улицу, засунула пистолет за пояс и стала ждать, когда зашумит смывной бачок. Вот оно! Девушка защелкнула замок.

Забралась под трейлер и укрылась за наваленными у заднего колеса шлакобетонными блоками и деревянными брусками. Баррикада оказалась невысокой, даже голову толком спрятать не удалось. Дайана слышала, как Джимми Рэй вышел из туалета и направился в кухню. Сквозь сетчатую дверь до нее долетели звуки продолжающегося обыска.

С другой стороны трейлера застрекотал сверчок. Дайана откинулась назад и осторожно привалилась к бревну, предварительно попробовав спиной, крепко ли оно лежит и выдержит ли ее вес.

Прошло еще немного времени, и Джимми Рэй протопал у нее над головой. Теперь он шагал в спальню. Хоть бы он поторопился и нашел то, что ему нужно. Она перехватит его у передней двери и выяснит, зачем он приходил.

А что потом? Рассыплется в благодарностях, извинится и скажет, что ей пора? Ведь она совершила побег из тюрьмы и ей необходимо торопиться. Придется связать его и оставить здесь. Но Рэй не такой человек, чтобы сдаться без борьбы, и либо одолеет ее, либо вынудит себя пристрелить. А это исключено.

Дайана села. Джимми Рэй швырял вещи, кричал, стучал в стены. Нет, надо позволить ему уйти. Чтобы ни намечалось между Рэем и Эфирдом, когда она расскажет детективу, кто перевернул вверх дном его дом, у нее появится хороший шанс выяснить, в чем дело.

Наконец все стихло. Сверчок тоже закончил свою песню, и Дайана услышала, как Джимми Рэй ходит из конца в конец трейлера. Туда-обратно и снова, только медленнее, туда-обратно.

Когда он показался из двери, на дороге блеснули фары. Дайана услышала, как щелкнул замок, и увидела сапоги на ступенях.

Машина остановилась, но фары не погасли. Из нее вышел Эфирд и захлопнул дверцу.

— Какого черта ты тут делаешь? — Его голос прозвучал враждебно.

Дайана прижалась спиной к бревну и повернулась так, чтобы можно было наблюдать.

— Я устал разгребать дерьмо, Эфирд. Черчпин мертв, скажу тебе на случай, если ты не знал. Не лучше ли взять и сжечь этот листок в твоем жалком подобии гриля и разом со всем покончить?

Дайана разглядела в наплечной кобуре Джимми Рэя девятимиллиметровый пистолет.

Эфирд приблизился к Джимми Рэю.

— Надо было засадить тебя в тюрьму.

— Ха! Недурно, Эф. — Рэй тряхнул головой, от чего взметнулись вверх его забранные в конский хвост волосы. — А еще чего придумаешь? — Он поморщился на свет фар и шагнул в сторону, чтобы лучи не били в глаза. Эфирд двинулся следом и снова оказался с ним лицом к лицу. Дайана увидела, что он тоже вооружен: сзади из-за пояса брюк торчала рукоятка пистолета.

— Слушай, почему бы нам, как мы и планировали, не отправиться в Остин?[57] — Эфирд заговорил спокойнее и дружелюбнее, но подбоченился и положил ладонь на бедро. Так он мог быстро и легко дотянуться до пистолета, однако Джимми Рэй этого не замечал. — Не понимаю, чего ты задергался?

— Устал. Сыт по горло твоими выкрутасами. — Он смерил детектива холодным взглядом. — Ты мне наконец ответишь! — Его рука дернулась к висевшей слева под мышкой кобуре.

Но Эфирд оказался быстрее, выхватил оружие из-за пояса джинсов и выпустил четыре пули противнику в грудь. Рэй несколько мгновений держался на ногах, взгляд из ледяного сделался болезненно-огненным. Губы скривились. Он выронил пистолет и прижал ладонь к груди, однако кровь из пулевых отверстий еще не сочилась. Раненый рухнул на колени, но ткнуться в землю головой не успел. Эфирд подхватил его и поволок к «ягуару».

Дайана едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть; от затылка по спине пробежал холодок, кожа покрылась мурашками. Она изо всех сил старалась не шевелиться. Внутренний голос вопил: «Сделай же что-нибудь! Сделай же что-нибудь!»

Дайана посмотрела на собственные руки и поняла, что тоже машинально сжимает оружие. Положила пистолет возле себя на землю и вздохнула. Медленно. Спокойно.

Укрылась за шлакобетонными блоками и, пригибая голову, слушала, как Эфирд открывает багажник и запихивает в него труп лучшего друга. Детектив вернулся, подобрал пистолет Джимми Рэя, долго вертел в руках, изучал. Затем поднялся в трейлер, и Дайана потеряла его из виду.

Через минуту он вновь появился на улице, все еще с оружием убитого в руках. Погасил фары в своем автомобиле, сел в «ягуар» и уехал.

Дайана пыталась осознать то, что увидела, впитать, переварить. Желала убедиться, что Эфирд не вернется.

Решив, что он уехал и не возвратится, она выползла из-под трейлера и стряхнула с себя грязь. Даже в темноте казалось, что она финишировала в забеге по пересеченной местности с препятствиями: грудь заляпана, джинсы спереди перемазаны.

Дайана приблизилась к месту, где упал Джимми Рэй. Эфирд подхватил его так быстро, что крови почти не было — лишь пара маленьких капелек рядом с двумя бороздами, которые оставили каблуки Рэя, когда Эфирд тащил его к «ягуару».

Поднимаясь по ступеням к входу в трейлер, Дайана услышала, как в голове прозвучал голос Гейл: «Мотай поскорее оттуда!» Но в трейлере находилось нечто такое, из-за чего Джимми Рэй и Эфирд были готовы убить друг друга. Необходимо обнаружить эту вещь.

Глава девятнадцатая

Джимми Рэй перевернул в трейлере все вверх дном, хотя и до него там царил такой беспорядок, что, казалось, хуже не придумаешь. Тарелки выброшены из шкафов, раскиданы по кухонному столу и свалены в раковину. Пачка спагетти разодрана пополам, содержимое на полу.

Дайана отодвинула стопку бумаг и в темноте села на диван. Сначала не могла понять, что ее гнетет. Потом догадалась — опустошенность. Как в детстве, когда она убегала на задний двор и, скрываясь от творившейся в доме, где ей выпало расти, реальности, садилась на жаре под сосну.

Эфирд мог с полным основанием заявить, что действовал в целях самообороны. Тогда зачем увез труп?

Дайана поднялась, зажгла свет и окинула взглядом гостиную. Она не знала, что искать. Взглянула на бумаги, которые сдвинула на диване. Старые отчеты о расследованиях, некоторые фамилии подозреваемых ей знакомы: грабители, наркоторговцы, автомобильные воры. Ее внимание приковал свернутый вчетверо листок. Дайана протянула руку и развернула его.

Это оказался выполненный компьютером со слов Дайаны рисунок человека, который угнал ее патрульную машину. Косматый, нечесаные патлы лезут на глаза, борода густая. Из-под волос видна только часть лица. Экземпляр Эфирда был из тех неофициальных вариантов, которые еще несколько недель после угона ходили по рукам в управлении. Внизу изображения напечатано: «Мужчина приятной наружности желает познакомиться с молодой, привлекательной, в меру сообразительной девушкой-копом для развлечений и проказ в предрассветные часы в лесу. Наличие личного транспорта обязательно».

По дороге в кухню за стаканом воды Дайана швырнула рисунок на стол, задаваясь вопросом, где его взял Эфирд и зачем сохранил. Под ногами хрустели сырые спагетти. Зародилось подозрение, что именно он напечатал на фотороботе шутливое объявление и разбросал в управлении. Но она вспомнила, что в это время Эфирд был далеко, как все считали, находился в длительном отпуске, приходил в себя после трагедии с его девушкой, а на самом деле был командирован в полицейское управление в Накогдочес, где действовал в качестве тайного агента. Иначе она решила бы, что это его выходка. Когда Дайана открыла кран, из раковины понесло тухлыми яйцами. В здешней скважине вода отдавала серой. Но Дайана тем не менее выпила: ее мучила жажда.

Поставив стакан, Дайана вышла из трейлера и по чахлой траве направилась к тому месту, где спрятала в лесу автомобиль. Вывела его из-под деревьев и оставила перед дверью. Нащупала у двери выключатель гирлянды. Если Эфирд не догадается, что это именно тот автомобиль, на котором она приезжала к нему в прошлый раз, пусть хоть знает, что в его доме кто-то есть. Меньше всего Дайана хотела устраивать ему сюрпризы.

Вернувшись в трейлер, она достала мобильный телефон, включила и набрала номер Гейл. Она попросит ее подождать. А потом отправится с ней в Европу, чтобы между ними и всеми этими мерзостями простирался Атлантический океан. Цифры отпечатались на экране, Дайана нажала клавишу вызова, но ничего не произошло. Она попыталась снова, но с тем же результатом. Не было сигнала.

Дайана зашла в спальню. Там царил такой же разгром: простыни валялись на полу, одежда выброшена из шкафа и свалена в кучу. Ящики комода выдвинуты, их содержимое в полном беспорядке. Она наклонилась и откинула в сторону лежавшие в верхнем ящике носки и трусы. Ничего. В среднем хранились майки, а под ними автоматический пистолет двадцать пятого калибра. Наверное, кто-нибудь сбросил. В нижнем ящике обнаружился еще один пистолет — «глок». Дайана проверила обойму, вставила на место, дослала патрон в патронник и поставила на предохранитель. Этот пистолет она засунула за пояс спереди, там, где он был хорошо виден. А свой оставила сзади, спрятанным под рубашкой. Наклонилась, развязала на правой ноге шнурок, вложила в ботинок пистолет двадцать пятого калибра и завязала шнурок.

Дайана вернулась на диван и села. От того, что она провела столько времени скрюченной под трейлером, ломило спину. Дайана освободила диван, скинув с него вещи на пол, и растянулась отдохнуть, устроившись на боку, чтобы оружие не впивалось в живот и спину. Дайана не желала излишних удобств, и хотя перевалило за полночь, о сне не могло быть и речи.

Ее разбудил шум подъезжающей машины. Дайана поспешно вскочила, проверила оружие и направилась к двери.

Эфирд остановил «ягуар» рядом с ее автомобилем, вышел и улыбнулся:

— Давно здесь?

— Кто-то побывал в твоем доме. — Она шагнула в трейлер.

— Что за дьявольщина?

Дайана любовалась тем, как он умело разыгрывал удивление.

— Джимми Рэй не с тобой? Это не его тачка?

— Попросил подвезти его из клуба, а сам завалился домой с какой-то блондинкой, — объяснил детектив.

Они стояли так близко друг от друга, что Дайана ощущала, как его пот отдавал запахом страха.

— Черт возьми, Эфирд, у тебя такой вид, точно ты пробежал три мили. Хоть выжимай.

Он подмигнул ей и улыбнулся:

— Не один Джимми Рэй сегодня потрудился на славу. Я тоже успел по-быстрому перепихнуться. — Детектив понюхал свою подмышку. — Что, дурно пахну?

Дайана шмыгнула носом.

— Ничего, переживу.

— Кто же это натворил? — Эфирд повел вокруг рукой и огляделся.

Когда он вошел в кухню, под ногами хрустнули рассыпанные спагетти. Нашел в свалке на столе два стакана, виски, заметил рисунок. Покосился на Дайану, поднял и швырнул на шкаф рядом с раковиной.

— Спасибо, мне не надо виски, — предупредила она. — Я за рулем.

Эфирд налил себе двойную порцию, проглотил и с облегчением вздохнул.

— Это мой пистолет у тебя за поясом?

Дайана кивнула:

— Валялся на кровати. Надо понимать, тот, кто устроил здесь разгром, приходил не за ценностями.

— Можно получить его обратно?

Она вынула оружие из-за пояса и подала Эфирду.

— Патрон в патроннике, — предупредила она. — Я боялась, что тот, кто все это натворил, может вернуться. Но пока никто не объявлялся.

— Ну вот, теперь я вооружен. — Детектив положил пистолет рядом с собой на стол. — Что тебя привело ко мне? Что-нибудь удалось узнать?

— Только то, что пора валить. Как можно дальше отсюда и никогда не возвращаться.

— А точнее?

— Нет. — Дайана положила руки на колени, но одну сдвинула так, чтобы она находилась ближе к пистолету. — Я знаю, что ты убил Джимми Рэя.

Голова Эфирда дернулась назад, будто ему нанесли удар в челюсть.

— Что ты сказала? — От удивления он перешел на шепот.

— Я была здесь, когда Джимми Рэй направил на тебя пистолет. И видела, как ты застрелил его.

Детектив отпрянул, но быстро пришел в себя и спокойно произнес:

— Вот как?

— Чего он хотел? Что искал?

— Вряд ли тебе это надо знать.

— Я могу спасти тебя от тюрьмы, — заявила Дайана. — Рассказать, как все произошло.

— Только для этого тебе придется сесть самой.

— Не придется, если я докажу, что меня подставили.

— Это будет непросто. Если учесть, что тот, кто это сделал, теперь совсем-совсем холодный.

Его слова оглушили, как удар в солнечное сплетение, Дайана задохнулась и вскочила. Эфирд молниеносно отклонился в сторону и накрыл рукой лежащий на столе «глок». Она медленно подняла руки и развела в стороны, давая понять, что в ее жесте нет угрозы. Эфирд успокоился и покачал головой:

— Что ты, девочка? Зачем так пугать дядю?

— Извини, не знала, как воспринять эту новость. — Дайана вошла в гостиную, обвела взглядом царящий там беспорядок и повернулась к Эфирду. — Так это Джимми Рэй?

Он кивнул, как обычно это делал, когда считал, что дело раскрыто и можно выезжать арестовывать преступника. Все в порядке — справедливость восторжествовала.

Дайана встала к нему спиной. И неожиданно увидела это. На полу названием вниз лежала книга в ярком, сбившемся на сторону белом супере. «Большая белая ложь». Она покосилась на детектива, переступила через коробку и подняла томик. Да, это ее. Та самая, что находилась в ее кейсе в злополучную ночь. Ее экслибрис на внутренней стороне обложки. Дайана закрыла книгу, поправила супер, вернулась к Эфирду и положила томик между ними на стол.

— Это Джимми Рэй тебе дал?

Детектив отрицательно покачал головой и сделал большой глоток виски, наблюдая за Дайаной.

— Что у тебя еще есть из моих вещей? Кейс? Моя любимая авторучка?

Она неподвижно сидела и смотрела Эфирду в лицо. Внезапно ей показалось, что из него исторгнулся и покатился в ее сторону сгусток энергии, комок ярких пляшущих молекул. Даже пришлось сделать усилие, чтобы он не отбросил ее назад. Ком был над ней и под ней, обволакивал со всех сторон, переполняя всепоглощающим, жутким страхом. Но в следующее мгновение прокатился дальше и исчез. Дайана ощущала себя так, будто ее со всей силой ударили в живот. Ей не хватало воздуха, она задыхалась.

Дайана не сомневалась, что перед ней сидит человек, который в одиночку или вместе с другими совершил убийство на озере Болтон.

— Это он подложил в мою квартиру наркотики? Я правильно поняла?

Она надеялась, что ее слова прозвучали не слишком глупо. Надо было что-то сказать, и быстрее. Принудить Эфирда продолжить разговор, а самой ломать голову, как выбраться из создавшегося положения. Если вообще возможно из него выбраться.

— Ты разве не слышала?

— Откуда ты знаешь?

— Верь мне. Это он подсунул дурь в твою хату, а потом отправил к федералам одного из своих информаторов. Агенты управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках не предполагали, что участвуют в подставе.

Джимми Рэй и Эфирд. Дайана почувствовала, как в ней зарождается злость, ударяет в голову и переполняет мозг, точно гудящий рой шершней. Сознание услужливо воспроизвело картину ареста — ее ареста. Ей стало муторно, к горлу подкатила тошнота.

— Подонок! — тихо произнесла Дайана.

Надо обвинять одного Джимми Рэя и ни в коем случае не показывать, что подозревает Эфирда. Пусть не подумает… не подумает что? Пусть не подумает, что она на него злится. Именно. Переполнявшая ее ярость сыграла с чувствами странную штуку: Дайана успокоилась. Перестала волноваться.

Снаружи послышалась какая-то возня. Эфирд вскочил и ударил рукой по выключателю — в трейлере стало темно, только снаружи в кухонное окно просачивался тусклый свет от гирлянды во дворе. Дайана увидела, как Эфирд пригнулся у двери и выглянул наружу. Затем метнулся по коридору к задней двери из кухни.

Она проследила за ним взглядом. Может, сейчас? Выскочить через переднюю дверь и броситься к машине? Дайана посмотрела в окно и прикинула расстояние. Не сводя глаз с всматривающегося в темноту Эфирда, переместилась к краю скамьи. Начала вставать, но внезапно детектив обернулся, посмотрел на нее, запер дверь и крикнул:

— Брысь отсюда! Убирайся! Живо!

Дайана медленно опустилась на скамью и заняла прежнее место за столом. Вернувшись, Эфирд сделал глоток виски и объяснил:

— Еноты, чтоб им пусто было! Приходят поживиться мусором. Этот урод дождется, я его прихлопну!

Дайана заметила сбоку на его джинсовой рубашке, прямо на шве, маленькое пятнышко крови. Эфирд тяжело вздохнул. Так ведут себя люди, решившиеся на трудное дело, за которое большинство не захотело бы браться.

— Знаешь, что искал Джимми Рэй, когда приходил сюда сегодня?

— Полагаю, это как-то связано с Черчпином.

Детектив кивнул. Открыл дверцу холодильника, достал коробку с замороженной пиццей и вытащил из-под нее большой пластиковый пакет. Бросил его на стол перед Дайаной. Она открыла застежку и вытряхнула находившуюся внутри бумагу.

Письмо. От Черчпина — матери.

— Тебе нет необходимости читать его. Я скажу, что там написано. — Эфирд уселся за стол, оперся на него локтями и подался вперед. — Там говорится, что, когда Линда бросила Черчпина, он заставил ее охмурить меня. Наверное, пригрозил, что вышибет из нее душу. Он же был моим информатором. Одним из многих. Самым лучшим. Дальше там сказано: он совершенно уверен, что Линда не застрелилась, а ее убил я, узнав, что она посвящает его в мои дела.

— А они были связаны… Попробую угадать…

— С метамфетамином. — Слово медленно, с чувством скатилось с его языка. — С белой «дурью». Химией. Каликами. Моя мама вырастила вовсе не дурака. Помнишь, меня отправили тайным агентом в Накогдочес? Джимми Рэй посвятил меня во все детали, и вскоре я понял, какие деньги можно зарабатывать на наркотиках и как использовать Черчпина для их распространения. Не мне пришла в голову эта гениальная идея. Подобное множество раз проделывали до меня. — Эфирд подмигнул Дайане и спросил: — Хочешь знать, почему я тебе об этом рассказываю?

— Да.

— Потому что ты вне закона. Совершила побег из тюрьмы и никому ничего не расскажешь, а если даже расскажешь, тебе никто не поверит. Ты преступница, гнусная наркоторговка.

Он прикусил губу и вздохнул. На мгновение взгляд его подернулся грустью.

— Извини, что пришлось выставить тебя в таком свете. Угнать твою машину и прочее.

Дайана встала и взяла со шкафа фоторобот.

— Признаюсь, плохая работа. Теперь понятно, почему с его помощью никто не попался.

Она смотрела то на рисунок, то на Эфирда. Затем села, положила листок на стол. Соединила ладони, оставив между пальцами рамку, и, накрыв изображение, отделила от прочего глаза и нос. Сходство было, но очень отдаленное.

— Не похоже? Может, это я?

Она пожала плечами:

— Не мне судить. Я тогда как следует не разглядела. Тебе виднее.

Эфирд рассмеялся и провел ладонью по коротко стриженным волосам:

— Видишь, привел себя в порядок.

Дайана попыталась улыбнуться. У нее кружилась голова. Она чувствовала себя в ловушке, раздавленной силой притяжения, точно в огромной центрифуге, которая вращалась и вращалась, вплющивая ее в стену. Она попала в западню.

Эфирд самодовольно усмехнулся. Дайана сидела, пережидая, пока пройдет дурнота, и ощущала себя безнадежно одураченной. Она совершила роковую ошибку, признавшись Эфирду, что видела, как он убил Джимми Рэя. Огромная ошибка: благодаря ее признанию у детектива развязался язык. И теперь он не отпустит ее живой.

— Зачем ты подсыпал мне наркотик?

— Хотел выяснить, насколько серьезно ты решила прижать Гиба Лоува и Эла Суэрдни. Надо было, чтобы ты говорила со мной откровенно.

— Какое это имело значение, если не они подставили Черчпина и меня?

— Имело в том смысле, что ты намеревалась бередить дерьмо. И если бы копала достаточно долго, то сумела бы доказать, что Черчпин не совершал убийств. Даже сообразить, что это я изображен на фотороботе.

— А я не сообразила.

— И тупоголовый шериф тоже. В тот день, когда он родился, Господь не знал, куда девать излишки человеческой глупости. Но хочу, чтобы ты знала: я не планировал той ночью убивать подростков. Будь он проклят, этот Джимми Рэй! — Эфирд встал и принялся расхаживать по кухне — три шага в одну сторону, три шага в другую. Каблуки стучали по голубому линолеуму, пока хруст спагетти под ногами не заставил его сесть. — Рик Черчпин сам навлек на себя беду. Допился до того, что, однажды продавая метамфетамин, проболтался ребятам, что связан со мной и Рэем. А те вздумали нас шантажировать. Решили, будто всю оставшуюся жизнь мы станем обеспечивать их «дурью». Не могли понять одного: нельзя шантажировать полицейских.

Дайана понимала, что Эфирд говорит правду, но гнусную, постыдную правду, чудовищную, безобразную. Троих подростков насильно отправили на тот свет. Черчпин умер. И единственный человек, которому было бы на это не наплевать, тоже покинул этот мир. Линда. Подружка Эфирда. Может, детектив очень переживал, что она ушла, и держался только на виски. Или сам убил ее. Дайана никогда не придавала особого значения слухам, но поверишь и не такому после того, что ей пришлось увидеть.

— Клянусь тебе, — продолжил Эфирд, — я понятия не имел, что Джимми Рэй способен на подобное. Да, он сам был поддатый в тот вечер, однако всему есть предел… — Дайане показалось, что Эфирд поежился.

— Хуанита?

— Нет, нет, не я. Тоже Джимми Рэй.

— А Рик? Его самоубийство?

— Джимми Рэй водил знакомство с людьми в тюрьмах.

— А откуда взялось письмо?

— После того, что случилось, мы были сильно пьяными, но сукин сын оказался пьянее меня, и письмо вывалилось у него из кармана на сиденье машины.

— Эфирд, но если Черчпин не убивал тех ребят, с какой стати он признался Лоуву?

— Кому какое дело, убивал он или не убивал? Лоув — тот еще прохиндей, не исключено, что таким способом обстряпывал свои делишки. А может, Черчпин решил, что ему безопаснее в тюрьме, чем на свободе. В ту ночь на озере он едва улизнул от Джимми Рэя.

— Так он тоже находился там?

— Да. Улика насчет совпадения рисунка автомобильного протектора не подтасовка. Меньше всего он пожелал бы встретиться с Джимми Рэем лицом к лицу.

— Или с тобой.

Эфирд пожал плечами:

— Есть еще вариант: Черчпин своим извращенным умишком решил, что не кто иной, а он повинен в убийстве подростков. И заслуживает заключения в тюрьму.

— Хотя полагаю, он не рассчитывал на смертный приговор, — вздохнула Дайана. — Что ж, пожалуй, более разумных объяснений мотивов преступления мне не приходилось выслушивать.

— Не хуже прочего дерьма, с которым я сталкивался, пока ношу значок.

— И все это ради щепотки наркоты?

— Не ради наркоты, ради денег. Наркотики — один из видов валюты. Разумеется, если не ширяешься сам. Лично я с той ночи к «дури» не притрагивался.

— Эфирд, не представляю, как ты способен с этим жить.

— Кончай проповедь, голубушка. Неужели урок Эла Суэрдни тебя ничему не научил? Мне не требуется прощение: ни твое, ни кого-либо иного.

— У тебя мозги совершенно набекрень. Ты — пропащий человек.

— Очевидно. Только ничего с этим не поделаешь.

— Неужели ты уверен, что к тебе не начнут приглядываться после того, как станет известно об исчезновении Джимми Рэя?

— Пусть приглядываются. Все равно ничего не обнаружат. К тому же у Джимми Рэя было достаточно врагов — любой мог ухлопать его. Он почти двенадцать лет занимался делами, связанными с наркотой. Множество людей точили на него зуб и мечтали взять за задницу. Я даже не попаду в первую десятку его недоброжелателей…

Раздался стук в дверь и заставил его замолчать. Эфирд засунул «глок» за пояс, принудил Дайану встать и повел перед собой. У двери толкнул локтем, приказывая отворить створку. Она повиновалась и изумленно уставилась на Гейл. Все ее чувства были настроены на человека, стоявшего у нее за спиной. Дайана ощутила, как тот шевельнул рукой и к ее виску прижалось дуло пистолета.

— Привет, — негромко, но угрожающе поздоровался детектив с Гейл. — Не представляю, кто, черт побери, ты такая, но заходи. — Он шагнул в сторону и потянул за собой Дайану.

Гейл переступила порог, стараясь не приближаться к сумасшедшему, который держал на прицеле ее подругу. Кивнула и прошла дальше.

— Я явилась за ней. Мы покидаем страну.

— Явилась? Каким способом? Притопала пешком?

— Оставила автомобиль на дороге, — объяснила Гейл. — Вы нас отпустите, и все будет так, словно нас никогда здесь не было.

— Поглядим, — буркнул Эфирд. — Но сначала надо поговорить. — Он крепче обхватил Дайану за шею и привлек к себе. Она сообразила, что он не собирается никого никуда отпускать. Почувствовала его губы рядом со своим ухом. — Я смотрю, ты хорошо упаковалась. Что ты там прячешь? — Прижимаясь к ней, он ощутил засунутое за пояс оружие.

— Мой пистолет, — тихо ответила Дайана. Эфирд ослабил хватку, вынул пистолет из-за пояса и снова стиснул шею. Дайана не сопротивлялась и не представляла для него никакой угрозы. — Отпусти нас, и мы исчезнем. Ты верно заметил, даже если я кому-то проболтаюсь, мне никто не поверит.

Эфирд попятился в гостиную, но не сводил глаз с медленно приближающейся Гейл.

— Заходи, — предложил он. — Располагайся. — Он отпустил Дайану и указал женщинам на стол. Переступая через коробку, Гейл споткнулась. Эфирд моментально поднял оружие и прицелился ей в голову.

— Нет! Не надо! — закричала Дайана, обняла Гейл, и они медленно опустились на скамью.

Эфирд сбросил со стула коробку и устроился напротив.

— Итак, нам необходимо решить, как лучше поступить.

— Я уже купила билеты, — сообщила Гейл. — Мы улетаем во Францию. Могу вам показать. И паспорта. У меня с собой наши паспорта.

Детектив задумался, но пистолета не убрал.

— Я вас не знаю, — продолжила Гейл. — Мне нет до вас никакого дела. Мне безразлично, что вы натворили. У меня одна забота: забрать подругу и увезти как можно дальше от службы федеральных маршалов. Нас разыскивает полиция.

— Эфирд, — подхватила Дайана, — отпусти нас. Обещаю, ты о нас не услышишь. А что случится с тобой — твое дело. Засадивший меня в тюрьму человек умер. Мне нечего больше желать. Я не собираюсь добиваться правосудия — бесполезно заниматься подобной чепухой. Позволь нам уйти — это лучший для тебя выход.

Эфирд слушал и размышлял. Было очевидно, что он перебирает в голове варианты. Затем выражение его лица переменилось, глаза подернулись тенью, черты стали жестче.

— Если я вас отпущу, то всю оставшуюся жизнь стану опасаться, как бы вы не вернулись. Или бояться, что вы уже вернулись и судья подписал ордер на мой арест. — Эфирд откинулся на спинку стула. — Откуда мне знать, что, оказавшись там, куда вы рвете когти, вы не решите на меня капнуть? Не позвоните окружному прокурору и не сольете информацию? — Он подался вперед. И при этом медленно водил рукой, направляя пистолет то на Гейл, то на Дайану. — Нет, так не пойдет.

Дайана наклонилась вперед и оперлась ладонями на колени.

— Со мной друг, — произнесла Гейл. — Он остался в машине. Я попросила его, чтобы он вызвал полицию, если я не вернусь через пять минут.

Детектив сидел и переваривал услышанное, а потом весело расхохотался:

— Хочешь, чтобы я в это поверил?

— Не важно, поверите или нет. Это факт.

— Эфирд, подумай, — подхватила Дайана и уронила голову на руки.

Ладонь скользнула к полу. Со стороны казалось, будто она настолько измучена, что не в состоянии умолять словами, и этой позой просит их пощадить. Пальцы все ближе к ботинку, где спрятан миниатюрный пистолет. Дайана понимала, что оружие нужно выхватить одним движением и сразу выпустить в противника пулю.

Вдруг Эфирд поспешно отвел от них взгляд и уставился на решетчатую дверь. Она распахнулась, и в трейлер ворвался Ренфро с пистолетом в руке. Он оценил открывшуюся перед ним картину. Затем молча бросился на детектива. Рука Эфирда метнулась в его сторону. Детектив нажал на курок. В салоне раздался оглушительный грохот. Ренфро нырнул на пол. Эфирд навис над ним, готовясь сделать роковой выстрел в свернувшуюся у ног мишень. Но в этот момент Дайана выхватила из ботинка оружие, повернулась к Эфирду, направила на него ствол, и пули пронзили тело. Эфирд удивленно, будто желая понять, откуда это взялось, повернулся к ней. Дайана, приблизившись, еще дважды нажала на курок. Швырнула на пол пистолет и отобрала у Эфирда «глок», пока он, размахивая, как акробат, руками, оседал на подламывающихся длинных ногах. На груди темнели пять пулевых отверстий, и из них на пол стекала жизненная сила детектива.

Ренфро поднялся с пола и шагнул к Дайане. Обнял за плечи, притянул к себе:

— Слава Богу!

Гейл тоже оказалась рядом, положила ладонь на талию подруги, и все трое стояли и смотрели на тело Эфирда. Первым очнулся Ренфро.

— Думаю, нам надо освободить помещение.

— Да, — согласилась Гейл. Мыслями она была далеко. Ничего этого не произошло. Она станет делать все, как ей скажет Ренфро. Надо спешить в аэропорт.

А Дайана даже не пыталась соображать. Поступала так, как говорил приятель, — взяла подругу за руку и повела к автомобилю, тому, из бюро проката. В котором они намеревались бежать. В нем она улизнула от Гейл. Села за руль и оставалась в машине целую вечность. Пока эту вечность не прервали вспышки красного, белого и синего света. С шоссе на лесную дорогу, поднимая клубы пыли, ворвался патрульный автомобиль. Полицейские ехали по маршрутному коду «два» — без сирены, с одними проблесковыми маячками.

Дайана смотрела в ветровое стекло.

— Проклятие! — выругалась Гейл. Она сжалась, точно водно мгновение усохла, сморщилась, превратилась в ничто.

— Гейл! — Дайана открыла дверцу, метнулась к багажнику и открыла его. — Давай с этой стороны! Назад! Залезай в багажник! Живее!

Гейл выбралась из водительской дверцы, залезла в багажник и потянула за собой крышку. Раздался щелчок, замок закрылся. Дайана осталась снаружи. Она вернулась к водительскому месту, облокотилась на дверцу и поставила ногу на подножку. Наблюдала за приближающейся машиной и надеялась, что те, кто в ней сидел, не заметили, как открывалась крышка багажника. В голове не складывалось ни единой фразы. Гейл. Тюрьма. Эфирд. Побег. Слова порхали свободно, как бабочки.

Автомобиль затормозил. Распахнулась водительская дверца.

Шериф Лоув обвел глазами местность. Помощник выскочил с водительского места как раз в тот момент, когда из трейлера Эфирда поспешно появился Ренфро и сбежал по ступенькам.

— Шериф! — окликнул он Лоува. — Вы именно тот человек, которого я надеялся увидеть.

Гиб Лоув заткнул пальцы за портупею и, раскачиваясь на каблуках, не сразу ответил на рукопожатие.

— Полагаю, мне нет нужды вас знакомить, — лукаво улыбнулся Ренфро.

Шериф повернулся в сторону Дайаны, и она была готова поклясться, что он вот-вот грохнется в обморок.

— Вы ли это, юная леди? — пробормотал он. — Насколько я понимаю, вы в данный момент в розыске.

— Шериф, — произнес Ренфро, — Дайана не виновата. Ее подставили, как она и утверждала с самого начала. Если честно, какое-то время мы думали, что вы тоже приложили к этому руку.

— Черчпин? — Гиб Лоув не сводил с Дайаны глаз.

Она медленно наклонила голову. Ренфро кивнул в сторону дома на колесах:

— Там вы найдете труп. А это, — он указал на Дайану, — полицейский, его следует восстановить в правах.

— В этом нет необходимости, — ответила она.

Ренфро нахмурился. Дайана энергично тряхнула головой.

Шериф удивленно спросил:

— Чей труп?

— Детектива Эфирда. Не знаю, куда он дел тело, но некоторое время назад Эфирд застрелил Джимми Рэя, занимавшегося наркотиками.

Шериф Лоув молча смотрел на Ренфро.

— Я слышал, как он сам признался, — продолжил тот. — Эфирд сидел в трейлере рядом с кухонным окном и рассказывал офицеру полиции Уэллман, что они вместе с Джимми Рэем Смитом совершили убийства на озере Болтон и много чего другого.

Дайана слушала, как Ренфро выкладывал все шерифу. Оказывается, он не пропустил ни единого слова Эфирда. Услышав шум, детектив решил, что в отбросах роется енот, а это, оказывается, был Ренфро, прятавшийся под окном кухни. Дайана старалась сосредоточиться, но думала лишь об одном: Гейл по-прежнему в багажнике. Надо скорее сматываться. Она заметила, как менялось выражение лица шерифа по мере того, как говорил Ренфро: сначала было недоверчивым, затем сделалось сердитым, а потом на нем появилось нечто вроде сострадания.

Дайана села за руль, надеясь, что это побудит Ренфро поспешить. Тот бросил на нее взгляд, сказал еще несколько слов шерифу, и тот важно кивнул. Ренфро направился к машине, и — какая удача! — они наконец могут ехать. Договорились, что встретятся с шерифом через час в его кабинете. Следовало дать показания. Таковы правила, протокол. Ведь Дайана еще не вышла на свободу.

Она завела мотор и включила передачу, но тут шериф махнул им рукой:

— Подождите минутку! — Он приблизился к машине и, опершись крепкой ладонью о дверцу, наклонился к водительскому окну. — Мне жаль, что с вами такое случилось. Очень жаль.

— Спасибо, — сказала Дайана как можно искреннее, хотя понимала, что должно пройти время, пока она не поймет, хочется ли ей благодарить шерифа или нет. Она не могла разобраться, то ли он преступник, то ли преступно не способен заниматься своим делом.

— Кстати, — продолжил Лоув, улыбнувшись, — вам лучше поспешить, отъехать отсюда подальше и разгрузить багажник. Там наверняка очень душно. — Он постучал костяшками пальцев по крыше автомобиля и двинулся на место преступления.

Машина медленно тронулась вперед. Дайана повернулась к Ренфро:

— Не могу поверить. Неужели он знает, что… кто у нас там, сзади?

Ренфро кивнул:

— Если и знает, то делает вид, будто в полном неведении. Если бы он хотя бы на секунду заподозрил, что там кокаин, то немедленно бы приказал открыть багажник.

— Он считал, что я недостойный коп?

— Да. Во всяком случае, когда я приходил заступаться за тебя, Лоув и слушать меня не желал. Был убежден, что обвинения против тебя справедливы.

— Как же так? Каждый, кто меня знает…

— Он тебя не знал.

— И теперь не знает.

— Но поверил настолько, что позволил уехать. Ты явишься к нему, — Ренфро поерзал на сиденье, — или сбежишь?

Дайана не ответила. Когда они выехали на шоссе, Ренфро указал налево:

— Там дальше есть придорожный парк.

— Знаю, — отозвалась Дайана. — Не забывай, у меня тренированная зрительная память.

— Помню, — улыбнулся Ренфро, взял ее за руку и тихо пожал.

Дайана ответила на пожатие, затем высвободила руку и с силой ударила по рулю.

— Черт!

Ренфро снова взял ее за руку.

— Я тебя понимаю. — Он нежно потер ушибленное место. — Я тебя понимаю.

Глава двадцатая

Когда открыли багажник, Гейл обливалась по́том, глаза остекленели. Ренфро помог ей вылезти. Она стояла и ловила ртом воздух. Он усадил ее за садовый стол. Гейл оглянулась.

Полицейских машин поблизости не было, проблесковые маячки не сверкали. Не было ничего, кроме прямого, ровного шоссе, которое, простираясь в обе стороны, исчезало в темноте.

— Что? — спросила она. — Удалось удрать?

К ней приблизилась Дайана.

— Мы отвезем тебя на автобусную станцию. — Она посмотрела на подругу и поддразнивающе улыбнулась. — Будешь паинькой — поедешь в салоне, не станем запихивать тебя в багажник.

Гейл медленно поднялась и взглянула на бывшую сокамерницу. Дайана чувствовала себя легко и свободно — это было видно по ее манере. Гейл удивилась, что она так быстро успокоилась после того, что произошло с Эфирдом.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Вполне. А ты?

— Спасибо. Да… я в порядке.

— В порядке, — промолвила Дайана, — насколько возможно, учитывая то, что недавно случилось. Но я приду в норму. Обязательно.

— Хорошо, — произнесла Гейл.

Она не хотела, чтобы Дайана приезжала сюда. Считала, что было бы лучше, если бы девушка держалась ее и покинула вместе с ней Америку. Но кто она такая, чтобы решать? Учить Дайану, как та должна поступать и чего ей не следует делать? Гейл, однако, удивило, что Дайана решила вернуться к убожеству прежней жизни. Но она заметила, с каким чувством, с какой заботой и любовью смотрит на Дайану Ренфро, и поняла, почему она не пожелала лететь с ней в Париж. Что ж, кто знает, что суждено в будущем. Гейл поклялась не прерывать с подругой связь. По крайней мере время от времени обмениваться почтовыми открытками и узнавать, как складывается ее жизнь. Но для этого необходимо выбрать псевдоним.

Ренфро занял место за рулем.

— Посадим вас на автобус в Лонгвью.[58] А я присмотрю за тем, чтобы шериф Лоув не осчастливил своим заявлением прессу, пока вы не окажетесь в самолете. Хорошо?

Гейл кивнула:

— Билеты можно обменять на другой рейс.

— Старина Гиб помнит о том, что предстоят выборы, — продолжил Ренфро, — и будет с удовольствием позировать перед объективами.

— Пусть! — усмехнулась Дайана. — Предоставим шерифу следить за тем, чтобы правосудие свершилось. — Но она больше не понимала, что это такое. Правосудие. Оно не действовало на уровне идеи. И не оправдывало себя в реальной жизни. Достаточно вспомнить Эфирда и Гейл. Дайана резко обернулась. — А я все-таки сделаю это.

Гейл просияла, решив, что они убегут в Европу вдвоем — с Дайаной в качестве ее протеже, хотя не считала, что в ее положении следует обязательно кого-нибудь наставлять. Но они вместе прошли через столько испытаний, что Гейл привыкла к мысли: после побега они с Дайаной не сразу расстанутся — станут держаться вместе хотя бы до тех пор, пока не начнут новую жизнь. Не исключено, что в основу этой жизни ляжет их дружба. Гейл серьезно надеялась, что Дайана полетит с ней в Европу, откроет для себя новые страны, узнает, насколько велик мир.

— Поступлю в юридический институт, — продолжила Дайана.

— Вот и хорошо, — обрадовался Ренфро. — Самое подходящее время.

Гейл накрыла ладонью лежащую на спинке сиденья руку Дайаны.

— Позвони Мэлу, — сказала она. — У него везде связи. Он тебе подскажет, кого найти в качестве защитника. Чтобы можно было положиться.

— Непременно, если ты дашь мне номер телефона.

— Вообще-то он значится в телефонном справочнике, — рассмеялась Гейл. — «Лернер, Гернетт, Эндерлин и Ченовит». Одна из крупнейших адвокатских контор в городе.

Дайана покачала головой и улыбнулась подруге.

— И насчет юридического института можешь с ним переговорить, — добавила Гейл. — Он поможет.

— Только захочет ли — вот в чем вопрос.

— С радостью. Обратить копа в адвоката — возьмется за это засучив рукава.

— Но откуда я достану денег, чтобы оплатить услуги первоклассных нью-йоркских юристов?

— Об этом не беспокойся. Я уверена, он чувствует себя тебе обязанным.

Гейл посмотрела на звезды. Дайана не видела у нее такого выражения лица с тех пор, как Гейл, работая в бригаде озеленения, украла нож от газонокосилки. Выражение, которое свидетельствовало, что человеку иногда необходимо решаться на риск, иначе он никогда не поднимется и ему придется навек остаться за решеткой.

Гейл не собиралась возвращаться туда. Дайана прекрасно об этом знала. Она ни за что бы туда не вернулась. И в полицейское управление тоже. Ей предстояла дорога домой — в новую жизнь.

Дальше они ехали молча. Дайана обернулась и увидела, что Гейл смотрит в заднее стекло машины. Она наклонилась и тоже бросила взгляд в ту сторону. Небо сверкало звездами, миллионами звезд. По обе стороны шоссе мелькали лес и поля. Зеленые и красивые днем.

Ночью темные и таинственные.

Примечания

1

Сеть однотипных продовольственных магазинов, в ассортимент которых также входит ограниченный набор товаров повседневного спроса. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Территория на Юге и Среднем Западе США, где живут приверженцы протестантского фундаментализма. До сих пор Библия является основной настольной книгой во многих фермерских семьях.

3

Общественная прослойка, в которую, как правило, включают крупных независимых предпринимателей, руководящих сотрудников ведущих компаний, представителей художественной элиты, а также свободных профессий, получающих высокие гонорары.

4

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

5

Порошкообразная кулинарная смесь со своеобразным сладковатым вкусом.

6

Товарный знак химических моющих средств компании «Проктер энд Гэмбл». Символ — лысый, добродушный великан. В переносном смысле — честный, морально безупречный человек.

7

Сеть закусочных быстрого обслуживания, в которых продаются фирменные пончики.

8

Сеть закусочных быстрого обслуживания, специализируется на блюдах мексиканской кухни.

9

Город на востоке Техаса.

10

«Черничный гребень» (англ.).

11

Мексиканский соус.

12

Сухие тонкие ломтики кукурузной лепешки со специями.

13

Свернутая пирожком кукурузная лепешка с начинкой из жареных бобов.

14

Товарный знак пластиковых пакетов, которые можно герметично закрывать при помощи специальной застежки.

15

Порошок для быстрого приготовления фруктовых прохладительных напитков.

16

Совокупность действий судьи, предшествующих решению или вынесению приговора.

17

В бейсболе и софтболе расположенный за «домом» щит, который препятствует мячу вылететь за пределы поля.

18

Сокращенное название тайной операции по борьбе с коррупцией, проведенной ФБР в 1978–1990 гг.; ряд высокопоставленных должностных лиц, включая семерых членов конгресса, были уличены во взяточничестве и осуждены.

19

Гинсберг, Аллен (р. 1926) — поэт, один из лидеров поколения битников и контркультуры.

20

Плат, Сильвия (1932–1963) — поэтесса, автор романтических исповедальных стихов, отразивших умонастроения ее поколения. Покончила жизнь самоубийством.

21

Предоставляется вниманию суда перед вынесением приговора.

22

Популярное полуторачасовое телешоу Эн-би-си.

23

Судебный приказ о доставлении в суд лица, содержащегося под стражей, для выяснения правомерности содержания под стражей (лат.).

24

Подразделение министерства юстиции США.

25

Оформившееся в 50-е годы XX в. направление в историографии Европы и Америки. Решающим фактором в международных отношениях считалось силовое давление.

26

Марли, Боб (1945–1981) — известный исполнитель и пропагандист ямайского рэгги.

27

Ритм-энд-блюз.

28

Горный хребет в южных Аппалачах. Расположен в юго-восточной части штата Нью-Йорк.

29

Греческое блюдо, преимущественно из мяса ягненка.

30

От англ. nutcase — псих.

31

Национальная корпорация железнодорожных пассажирских перевозок.

32

Один из автомобилей, выпускавшихся отделением компании «Дженерал моторс».

33

Так в западных штатах называют южан — жителей маленьких городков и фермеров, людей безразличных к политике, ханжей и консерваторов.

34

Федеральная тюрьма, сооруженная в 11 километрах от Уильямспорта, штат Пенсильвания.

35

Частный четырехлетний колледж высшей ступени в городе Суортморе, штат Пенсильвания.

36

По четырехбалльной системе оценок в средней школе.

37

Общественная прослойка, в которую, как правило, включают крупных предпринимателей, руководящих сотрудников крупных компаний и представителей художественной элиты.

38

Семьи, состоящие из родителей и детей.

39

Престижный частный университет в Хьюстоне, штат Техас.

40

Бог подземного царства теней.

41

Начальный курс дисциплины для первокурсников.

42

Вино известнейшего французского винного дома «Барон Филипп де Ротшильд».

43

Город в центральной части штата Оклахома.

44

Офицерский ремень с портупеей; по имени генерала С. Брауна.

45

Сеть магазинов игрушек и детской одежды.

46

Фирменная сеть семейных ресторанов, специализирующихся на приготовлении стейков по доступным ценам.

47

Многоэкранный кинотеатр.

48

Магазины по продаже строительных и отделочных материалов.

49

Универсальные магазины, где продаются товары по ценам ниже средних.

50

Система трансляции музыки в ресторанах, магазинах и клубах.

51

Росчерк в логотипе компании «Найк»; символизирует взмах крыла греческой богини Ники.

52

Универсальный магазин, где со значительной скидкой продаются товары известных дизайнеров.

53

Уэйн, Джон (1907–1979) — киноактер. Его имя стало символом стопроцентного американца и героя.

54

Имеется в виду роман-антиутопия «1984» английского писателя и публициста Джорджа Оруэлла.

55

Представитель музыкального направления кантри-рок, сочетающего в себе элементы кантри, музыки хиллбилли и рока.

56

Город на юге штата Техас на реке Нуэсес.

57

Город в центральной части штата Техас на реке Колорадо.

58

Город на востоке штата Техас на реке Сабин.

Content

Ким Уозенкрафт
Разыскиваются полицией

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания