Рафик Шами

Секрет каллиграфа

ИБН МУКЛЕ (886–940) — величайшему архитектору букв и своего несчастья

Слухи, или Как начинаются истории в Дамаске

Старые кварталы Дамаска еще дремали под серым покровом сумерек, а среди первых посетителей уличных трактиров и пекарен уже пронесся невероятный слух: Нура, жена всеми уважаемого и состоятельного каллиграфа Хамида Фарси, сбежала от мужа.

Апрель 1957 года выдался жарким, но в этот час в воздухе еще витали ночные ароматы пряностей, влажной древесины и цветущего жасмина. Прямая улица еще лежала окутанная темнотой, только в окнах кофеен и хлебных лавок уже горел свет. Наконец тишину прорезал голос муэдзина, отозвавшийся в узких переулках многократным эхом.

И когда над Восточными воротами поднялось солнце, разогнав остатки ночного мрака, а в воздухе запахло маслом, дымом и лошадиным пометом, все мясники, зеленщики и бакалейщики уже знали о бегстве Нуры.

К восьми утра улица дышала испарениями кумина, фалафелей[1] и стирального порошка. Столяры, парикмахеры и кондитеры только что приступили к работе, побрызгав водой тротуары перед дверями своих заведений, а в городе уже говорили о том, что Нура была дочерью известного ученого Рами Араби.

Когда же аптекари, часовщики и антиквары открывали свои мастерские и лавки, никуда не торопясь и не ожидая от этого дня больших прибылей, слухи о Нуре уже достигли окраины города. Теперь это был огромный комок догадок и сплетен. Он так разросся, что не прошел в Восточные ворота и, отскочив от каменной арки, разлетелся на тысячи мелких кусочков, которые, подобно крысам, боящимся дневного света, шныряли теперь по переулкам и проникали в дома.

Злые языки говорили, что причиной бегства Нуры стали жаркие любовные признания, которые писал ей супруг. В этом месте опытный дамасский сплетник всегда делал паузу, словно для того, чтобы дать слушателям время заглотить приманку.

— Как? — возмущенно восклицали слушатели. — Жена оставила мужа только потому, что тот признавался ей в любви?

— Не совсем, — отвечал со спокойствием победителя сплетник. — Он сочинял эти послания по поручению известного бабника Назри Аббани. Тот хотел с их помощью соблазнить красавицу. У этого прощелыги денег куры не клюют, хотя ничего вразумительного, кроме собственного имени, он написать не может.

Назри Аббани был известным дамским любимчиком. Он унаследовал от отца дюжину домов и прекрасный сад в окрестностях Дамаска. Оба его брата, Салах и Мухаммед, славились как честные труженики и благочестивые мужья. В противоположность им, Назри развратничал, как только мог. Кроме четырех законных жен, проживавших в четырех отдельных домах и рожавших ему в год по ребенку каждая, он навещал в городе трех проституток.

С наступлением полдня, когда палящий зной выжег все запахи, а тени редких прохожих сократились больше чем вполовину, слухи о бегстве Нуры распространились не только среди мусульман, но и среди жителей христианского и иудейского кварталов. Богатый дом каллиграфа находился неподалеку от Римских ворот и греческой церкви Девы Марии, в том месте, где встречаются все три части города.

— Одних мужчин мучает арак или гашиш, других губит их ненасытный желудок. А вот Назри болен женщинами. Это как простуда или туберкулез: кого-то эта напасть минует, а кого-то почему-то настигает, — так говорила повитуха Худа и подчеркнуто медленно, словно намекая на то, что и сама страдает подобным недугом, выставляла на стол изящные кофейные чашки.

Худа была доверенным лицом всех четырех жен Назри: хранила их тайны и принимала у них роды. Пять ее соседок, затаив дыхание, кивали.

— И это заразно? — с напускной серьезностью спросила самая тучная из них.

Повитуха покачала головой, а женщины смущенно заулыбались, как будто вопрос показался им неприличным.

Одержимый неутолимой похотью, Назри не пропускал ни одной юбки. Он не делал разницы между крестьянками и дамами из высшего общества, старыми развратницами и юными девушками. Шестнадцатилетняя Альмас, самая молодая из его жен, как-то сказала:

— Назри не может видеть дырку без того, чтобы не вставить туда палку. Не удивлюсь, если однажды он воткнет ее в пчелиное гнездо.

Отказ воспламенял в нем настоящую страсть, как это обычно бывает с мужчинами такого типа. Нура сводила его с ума уже тем, что и слышать о нем не хотела. И Назри на несколько месяцев забыл всех своих шлюх.

— Он совсем потерял голову, — доверительно сообщала Альмас повитухе Худе. — Теперь он редко спит со мной, а когда приходит, я чувствую, что душой он с другой. Но до сих пор я не знала, кто она.

И вот каллиграф стал сочинять для Назри письма, которые могли бы расплавить и камень, однако гордая Нура посчитала их верхом бесстыдства. Она показала письма отцу, и ученый суфий, являвший собой образец невозмутимости, поначалу не поверил дочери. Он решил было, что некий злой дух покушается на семейное благополучие его зятя. Однако доказательства были неоспоримы.

— Дело даже не в том, что они написаны почерком каллиграфа, — продолжала повитуха, понизив голос до шепота. — Прелести Нуры воспеты в них в таких подробностях, о которых, кроме самой Нуры, могли знать разве что ее мать да супруг. Ведь только им известно, как выглядит ее грудь, живот и бедра и какие места на ее теле отмечены родимыми пятнами.

Худа говорила так, будто сама читала то, о чем рассказывала. А потом одна из соседок добавила, что в ответ на обвинения каллиграф не нашел лучшего оправдания, как только сказать, что понятия не имел, кому именно Назри собирается отнести его работу, и что поэт всегда пишет, опираясь на собственный опыт.

— Что за беспринципный человек! — весь следующий день, словно не имея других забот, повторяли жители Дамаска. А потом, если поблизости не было детей, добавляли, качая головами: — Позор на голову каллиграфа, если Нура ляжет в постель с Назри.

— Но она не ляжет с Назри, — поправляли другие, — она сбежала, оставив их обоих, и это самое удивительное.

Истории с известным началом и концом живут в Дамаске недолго. Но в данном случае начало казалось слишком загадочным, а конец оставался непонятным. Поэтому слух о красавице Нуре распространялся среди мужчин, из одной кофейни в другую, и среди женщин, из одного внутреннего двора в другой, раз от разу меняясь и обрастая новыми подробностями.

Злые языки говорили об алчности каллиграфа и о немыслимых суммах, которые платил ему Назри за письма. Он якобы платил за них золотом и ценил по весу. И поэтому каллиграф писал огромными буквами, да так размашисто, что из одного послания делал пять. Все это и заставило наконец молодую женщину принять роковое решение.

Зерно истины оставалось скрытым от всех. И этим зерном была любовь.

А началось все за год до описываемых событий, в апреле 1956 года. Тогда жизнь Нуры зашла в тупик. Но явилась любовь, и стена, преграждавшая ей путь, рухнула. Нура обнаружила себя стоящей на перекрестке и поняла, что пришло время действовать.

Потому что истина, в отличие от абрикоса, имела два зерна, о чем и сама Нура тогда еще не догадывалась. И вторым была история каллиграфа.

Часть первая

Первое зерно истины

Я следую за любовью, куда бы ни тянулся ее караван.

Любовь — моя религия и вера.

Ибн Араби, ученый суфий (1165–1240)

1

Под крики и улюлюканье группы юношей, спотыкаясь, вышел из крупяной лавки человек. Тотчас на него посыпались удары. Он отчаянно вцепился в дверь, но его оторвали от нее и стали бить по рукам. Молодежь смеялась, как будто получала удовольствие от его страданий. Мучители распевали странную песню, в которой хвала Господу Богу перемежалась с непристойными оскорблениями в адрес истязуемого. Это были рифмованные частушки — из тех, что сочиняет неграмотная чернь.

— Помогите! — закричал мужчина хриплым от страха голосом.

Но никто не отозвался на его зов.

Вокруг молодежи, обступившей несчастного плотным кольцом, словно осы, роилась детвора в лохмотьях. Мальчишки ныли и попрошайничали, но между делом всячески стремились задеть человека из лавки. Они падали, теснимые старшими ребятами, снова вставали, шумно и далеко плевали, как взрослые, и перемещались по улице вместе с толпой.

Стоял март 1942 года. После двух лет засухи вот уже больше недели беспрерывно шли дожди. Наконец-то жители Дамаска могли спать спокойно. Их ночные кошмары остались позади.

Предвестники несчастья появились уже в сентябре 1940-го. Это были стаи копыток, искавших воды и пропитания в зеленых садах Дамаска. С незапамятных времен люди знали, чтó несут с собой эти пестрые степные голуби — засуху. И та осень не стала исключением. Крестьяне ненавидели этих птиц.

И стоило появиться степным копыткам, как оптовики тотчас подняли цены на пшеницу, чечевицу, бобы, сахар и турецкий горох.

Имамы с декабря молились о ниспослании дождя. С ними были толпы юношей и детей, ходивших с песнопениями из одной мечети в другую. Но небо словно проглотило все тучи до единой. Его синева подернулась пылью. В сухой земле посевы ждали воды. А пробившиеся на поверхность всходы — тонкие, как волос ребенка, — быстро умирали от жары, державшейся до конца октября. Крестьяне из ближайших к Дамаску деревень за кусок хлеба нанимались на любую работу. И были довольны, потому что знали: скоро явятся еще более голодные земледельцы с высохшего юга, которые согласятся и на меньшую плату.

Шейх Рами Араби, отец Нуры, совсем выбился из сил. Кроме положенных пяти молитв в своей маленькой мечети, он должен был всю ночь водить зикры,[2] чтобы умилостивить Бога и выпросить у Него дождя. А днем в промежутках между намазами[3] к шейху устремлялась молодежь, чтобы вместе с ним тянуть печальные гимны, призванные смягчить сердце Всевышнего. Он терпеть не мог эти раздирающие душу песнопения, порожденные предрассудками.

Суеверие подобно колдовству. Не какие-нибудь уличные бродяги, а уважаемые в городе мужи всерьез полагали, что во время молитвы шейха Хуссейна Кифтароса, этого полуграмотного выскочки с длинной бородой и огромным тюрбаном на голове, каменные колонны соседней мечети источают слезы.

Рами Араби знал, что колонны не плачут. Просто из пара, выдыхаемого молящимися, конденсируются капельки воды. Но он не должен был никому об этом говорить. «Предрассудки нужны для того, чтобы и неграмотные не забыли Аллаха», — повторяла его жена.

Первого марта с неба упали первые капли. Шейх помнил, как в мечеть вбежал мальчик. В это время там пели сотни детей, но он закричал так пронзительно, что все разом смолкли. Ребенок испугался внезапной тишины, но главные слова, тихие и застенчивые, сами собой пришли на язык:

— Идет дождь.

Вздох облегчения прокатился по мечети, а потом со всех сторон послышались слова благодарения: «Аллах акбар!» И даже взрослые заплакали, как будто вдруг собственными глазами увидели то, о чем сказал мальчик.

Снаружи действительно шел дождь. Первые робкие капли вскоре превратились в настоящий ливень. Пыльная земля поначалу, казалось, содрогалась от восторга. Однако потом напиталась, почернела и успокоилась. Через несколько дней заблестели очищенные от пыли мостовые Дамаска, а желтые поля за городом покрылись нежно-зеленым пухом.

Особенно радовались бедняки. Крестьяне сразу потянулись из города в свои деревни, к женам и семьям.

И только шейх Рами расстроился, потому что его мечеть сразу опустела. Теперь на молитву приходили лишь несколько стариков. «Бог для них все равно что официант в ресторане, — ворчал шейх. — Они заказывают Ему дождь и забывают о Нем, едва только получат желаемое».

Дождь почти перестал, и теплый ветер высушивал последние капли на лицах молодых людей, все еще глумящихся над человеком из крупяной лавки, теперь уже посреди улицы. Окружив несчастного плотной стеной, они дружно протянули к нему руки — и вот над их головами взметнулась рубашка, которую беснующаяся детвора тут же принялась топтать, словно змею или паука, а потом разорвала в клочья.

Мужчина прекратил сопротивление: очевидно, град пощечин парализовал его волю. Его губы беззвучно двигались. Наконец взлетели и приземлились в луже на мостовой его очки с толстыми стеклами.

Пение продолжалось. Правда, теперь один из юношей, охрипший от возбуждения, выкрикивал вместо куплетов лишь отдельные бранные слова. Время от времени толпа с возгласом «Господь услышал нас!» поднимала руки к небу.

Между тем глаза несчастного беспомощно блуждали, пока наконец не остановились на Нуре. Ей было тогда лет шесть или семь, и она укрылась от дождя под цветным тентом кондитерской лавки, стоявшей на повороте в ее переулок. Нура как раз собиралась насладиться красным леденцом, который купила у продавца Элиаса за один пиастр, когда ее внимание привлекла сцена избиения. Сейчас молодые люди срывали штаны со своей жертвы, которой так никто и не решился прийти на помощь. Лицо мужчины побледнело и словно окаменело. Казалось, он не чувствовал сыпавшихся на него ударов. Он никого не проклинал и не просил пощады, а просто в поисках очков шарил рукой по асфальту под тощими ногами своих мучителей.

— В луже, — подсказала ему Нура.

К лежавшему на мостовой мужчине направился какой-то пожилой господин в сером, как у чиновника, пиджаке, однако человек в национальной одежде грубо схватил его за руку. Это был мускулистый крепыш лет тридцати, обутый в туфли без задников, гладко выбритый, с пышными вощеными усами и изящной бамбуковой тростью под мышкой. Его костюм состоял из белой рубашки под пестрым жилетом и черных шаровар, подпоясанных широким шелковым поясом. Узорчатая черно-белая куфия — арабский мужской платок — складками ниспадала на плечи. Любой житель Дамаска с первого взгляда признал бы в нем местного задиру из тех, кого называли здесь турецким словом «кабадай», что значит «сорвиголова». Это были бесстрашные и ловкие бойцы, которые часто искали драки. Средства к существованию они добывали себе шантажом или выполнением за деньги разнообразных сомнительных поручений. Сейчас кабадай с нескрываемым удовольствием наблюдал за действиями молодежи.

— Не мешай детям разбираться с неверным, отнимающим у них последний кусок хлеба, — сказал он, хватая старика левой рукой за шею и хлопая его бамбуковой тростью пониже спины.

Человек в сером пиджаке принялся хныкать, как наказанный школьник, чем вызвал смех наблюдавших за сценой прохожих.

Теперь неверный лежал посреди улицы, съежившись в комок, совсем голый, и беззвучно плакал. Толпа молодежи, оставив наконец несчастного в покое, потекла по улице, не прекращая пения и танцев. Маленький бледный мальчик с изрытым оспинами лицом вернулся к лежавшему, чтобы нанести ему последний удар в спину, после чего, раскинув руки в стороны и изображая таким образом самолет, побежал догонять своих товарищей.

— Нура, иди домой. Здесь нечего смотреть девочке, — с мягкой укоризной заметил торговец Элиас, наблюдавший сцену избиения из окна своей лавки.

Нура вздрогнула, однако не двинулась с места, не сводя глаз с голого мужчины. Тот медленно сел и огляделся, прикрываясь оставшимися от штанов лохмотьями. Проходивший мимо нищий подобрал очки, которые, несмотря ни на что, остались целыми, и поднес их сидевшему. Не обращая внимания на нищего, мужчина нацепил очки на нос и, поднявшись, удалился в свою лавку.

Когда за обедом, задыхаясь от волнения, Нура рассказала обо всем этом матери, та выслушала ее равнодушно. А толстая соседка Бадия, едва ли не каждый день заходившая к ним в гости, громко рассмеялась, стукнув кофейной чашкой о стол.

— И поделом бессердечному поклоннику креста! Будет знать, как взвинчивать цены, — зашипела мать.

Нура вздрогнула.

Развеселившаяся гостья сообщила, что неподалеку от мечети Омейядов молодежь избила одного еврейского торговца и также бросила его голым посреди Прямой улицы.

Отец вернулся поздно и очень расстроенным. Нура слышала, как они спорили с матерью по поводу сегодняшних расправ. Отец горячился, именуя распоясавшихся юнцов безбожниками, и успокоился только за ужином.

Позже Нура вспоминала, что в тот вечер чувствовала себя стоящей на перекрестке двух дорог, одна из которых вела к отцу, а другая — к матери. И окончательно выбрала первую. И с тех пор день ото дня отношения с матерью становились все прохладнее.

А на следующее утро Нура задалась вопросом: как человек в очках может вообще жить без сердца? К тому времени прояснилось, лишь небольшая флотилия белых облачков пересекала небо. Девочка выскользнула в открытую дверь и побежала по переулку. Потом она повернула налево и прошла мимо той самой крупяной лавки, конторское помещение которой выходило окнами на главную улицу. Рядом находился просторный зал, где рабочие взвешивали и складывали один на другой тяжелые мешки с зерном. Там Нура и увидела вчерашнего мужчину, который как ни в чем не бывало сидел в элегантном темном костюме за заваленным бумагами столом. Оторвавшись на мгновение от толстой тетради, мужчина поднял голову и посмотрел в окно. Девочка тут же отвернулась и побежала по улице. Через несколько домов, возле мороженщика, она остановилась, перевела дух и пошла обратно. На этот раз Нура избегала смотреть в окна крупяной лавки.

Однако образ лежащего на земле голого человека еще много лет преследовал ее. Он снился ей ночами, и тогда она просыпалась в ужасе.

Через несколько лет Нура смогла прочитать вывеску над входом в его лавку: «Иосиф Афлак. Зерно, крупы». Незадолго до того она узнала, что этот человек — христианин. Мать Нуры называла его, как и всех немусульман, неверным.

Продавец сладостей со смешными рыжими волосами тоже верил в Христа. Его звали Элиас, и он любил шутить с Нурой. Он единственный называл ее принцессой. Как-то раз она спросила Элиаса, почему тот не заходит к ней в гости. Девочка надеялась увидеть его как-нибудь на пороге своего дома с большим пакетом конфет. Однако Элиас только рассмеялся.

Магазинчик, где продавали мороженое, тоже принадлежал христианину Римону. Когда у него не было посетителей, он брал со стены лютню и начинал завлекать народ пением. А потом спрашивал у собравшихся слушателей, не желают ли они мороженого.

«Мать не любит христиан за то, что они такие веселые и всегда продают самое вкусное», — так одно время думала Нура. Ее мать была тощая как щепка, редко смеялась и ела только по необходимости.

Отец часто говорил, что, если так пойдет дальше, его жена скоро перестанет отбрасывать тень. Дородная соседка Бадия опасалась, что когда-нибудь мать унесет порывом ветра. На старых фотографиях мать Нуры действительно выглядела румяной и пухлой и была гораздо красивее.

Незадолго до окончания девятого класса Нура узнала от отца, что Иосиф, торговец зерном, умер и что перед смертью он вспоминал тот день, когда его избивала толпа молодых людей. Тогда, потеряв на мгновение сознание, Иосиф якобы видел, словно в кадрах кинохроники, как его дочь Мария и сын Михель принимали ислам.

Никто не отнесся к этим откровениям всерьез, поскольку перед смертью старик лежал в горячке. Его дочь действительно вышла замуж за мусульманина, влюбившись в него без памяти, чего отец так и не принял. Брак этот оказался неудачным.

Что же касается сына Михеля, который подался в политику, не пожелав продолжать отцовское дело, то Иосиф злился на него до конца жизни. Однако и в этом пункте видение сбылось: через полвека Михель, к тому времени старый, ожесточенный жизнью политик в багдадском изгнании, объявил о своем переходе в ислам. Вскоре после этого он умер и был похоронен в Багдаде под именем Ахмада Афлака. Но это уже совсем другая история.

Тупиковый переулок Айюби расположен в квартале Мидан, что на юго-западе Старого Дамаска, однако уже за пределами городских стен. Весь пропахший анисом, он давно наскучил Нуре. В нем жили всего четыре семьи, и дом родителей Нуры замыкал этот каменный мешок. Сплошная стена склада, где хранился анис, составляла его правую сторону.

В первом доме по левой стороне жила Бадия с мужем, чья крупная, бесформенная фигура напоминала старый платяной шкаф. Бадия — единственная подруга матери Нуры. Ее девятерых детей Нура знала лишь взрослыми. Они всегда вежливо здоровались, но сторонились соседки. Одна только дочь Бадии Бушра с детства осталась в памяти девочки. Она любила Нуру, целовала ее и называла «моя красавица». От Бушры исходил аромат экзотических цветов, поэтому Нура с удовольствием позволяла ей обнимать себя.

Второй дом населяла пожилая бездетная пара, также не отличавшаяся общительностью. А рядом с ними жила большая христианская семья, с которой мать Нуры за всю жизнь не перекинулась ни словом. Ее глава имел привычку сердечно приветствовать соседей-мужчин всякий раз, когда сталкивался с ними в переулке. Мать при этом бормотала нечто похожее на заклинание от нечистой силы.

В семействе христиан было семь или восемь сыновей и ни одной дочери. Мальчики постоянно играли в мяч или бабки или просто носились по улице, как озорные щенки. Нура часто наблюдала за ними с порога своего дома, готовая в любую минуту захлопнуть дверь. Двое из них, что были постарше, любили подразнить девочку, жестами изображая объятия и поцелуи. Тогда Нура быстро скрывалась в доме и продолжала наблюдения уже через замочную скважину. Сердце ее бешено колотилось, и она весь день не высовывала на улицу носа.

Однако порой братья действительно досаждали ей. Когда Нура возвращалась из лавки со сладостями или мороженым, мальчики могли, встав стеной, преградить путь и заявить, что не пустят ее домой, пока она не даст им попробовать лакомства. Они исчезали лишь после того, как Нура начинала плакать.

Как-то раз свидетелем такой сцены стал мороженщик Элиас, случайно проходивший мимо их переулка. И он немедленно пришел девочке на помощь с огромной метлой в руке. Отругав одного из хулиганов, он повернулся к Нуре:

— Если будут еще приставать — только скажи. — А потом добавил, повысив голос: — Моей метле не терпится попробовать чьей-нибудь задницы.

И это возымело действие. С того самого дня, завидев Нуру, братья выстраивались по сторонам переулка, словно почетный караул. И только один не сдавался.

— Ты красивая, — шептал он вслед девочке. — Я хочу на тебе жениться.

Он был толстый, белокожий, краснощекий и младше Нуры.

Как-то раз братья засмеялись:

— Дурак! Она же мусульманка.

— Тогда я тоже стану мусульманином! — отчаянно закричал карапуз.

Кто-то из старших отвесил ему оплеуху.

Толстяка звали Морис, другого Гиоргиос. «Смешные имена», — подумала Нура. Ей стало жаль малыша, который теперь ревел белугой.

— А я все равно стану мусульманином! — упрямо вопил он. — И я люблю Мухаммеда больше, чем тебя!

Он заработал еще одну оплеуху и сильный удар по ноге. Морис всхлипывал, не сводя глаз с дома Нуры, как будто ждал оттуда поддержки.

Вскоре раздался голос его матери, и мальчик, повесив голову, поплелся домой. Прошло еще немного времени, и Нура услышала крики, ругань и отчаянные детские мольбы.

С этого дня Морис прекратил все разговоры о женитьбе и стал избегать соседки, как чумной. Как-то раз мальчик сидел возле своего дома и всхлипывал. Завидев Нуру, он отвернулся к стене. Девочка остановилась. Она увидела его опухшие, красные уши и поняла, что малыш только что получил взбучку. Нуре стало жаль его. Она подошла и осторожно тронула Мориса за плечо. Он сразу перестал плакать и повернул к ней улыбающееся сквозь слезы лицо, по которому тут же принялся тщательно размазывать рукавами слезы и сопли.

— Нура… — удивленно прошептал он.

Девочка покраснела и убежала домой. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда она отдавала матери бумажный пакет с луком, купленным в лавке зеленщика Омара.

— Продавец тебе сказал что-нибудь? — спросила, глядя на нее, мать.

— Нет, — ответила Нура, направляясь к двери, чтобы посмотреть на Мориса.

— На тебе лица нет. Натворила что-нибудь? — продолжала допытываться мать.

— Нет, — повторила Нура.

— Подойди-ка, — велела мать, — я все прочту у тебя на лбу.

Дрожа от страха, Нура приблизилась и встала перед матерью в ожидании ее приговора.

Та долго вглядывалась ей в лицо.

— Иди, ты ничего плохого не сделала, — наконец разрешила мать.

И в течение нескольких лет после того случая Нура верила, что мать может прочитать на лбу все ее злодеяния. Поэтому каждый раз после встречи с толстым мальчиком она смотрелась в зеркало и терла лицо оливковым мылом, которое потом тщательно смывала водой.

Мать вообще казалась ей странной женщиной. Она как будто чувствовала на себе ответственность за весь мир. Однажды отец взял их обеих на праздник, где танцевали дервиши, и Нуре редко бывало так хорошо, как в тот день. Один дервиш крутился на месте с закрытыми глазами, а остальные ходили вокруг него, словно планеты вокруг Солнца. Но мать заметила только грязные пятна на платье старика.

На праздники родители Нуры, как и все мусульмане города, украшали свой дом цветными тканями. С балконов и окон свешивались нарядные ковры, в дверях стояли горшки и вазы с цветами. По улицам ходили процессии с песнями и танцами, фехтовальщики с саблями и бамбуковыми палками в руках демонстрировали свое искусство. Вспыхивали фейерверки, из окон на головы прохожих лилась розовая вода.

Нура давно заметила, что христиане отмечают свои торжества куда скромней, без знамен и шумных процессий. Разве колокола в их церквях били в такие дни громче обычного. Правда, некоторые из них тоже любили наряжаться. Однако никогда не устраивали ни ярмарок, ни аттракционов.

И еще Нура заметила, что христианские праздники каждый год повторялись в одни и те же дни. Рождество всегда приходилось на конец декабря, Пасху отмечали ранней весной, а Троицу в начале лета. С мусульманскими все было иначе: Рамадан мог выпасть на любое время года. В середине лета он переносился особенно тяжело. Каково при сорока градусах в тени продержаться с раннего утра и до позднего вечера без глотка воды и крошки хлеба во рту! Морис жалел Нуру. Как-то раз он открыл ей, что тоже постится втайне от всех, чтобы терпеть те же муки, что и она.

Нура навсегда запомнила тот день, когда Морис из любви к ней вызвал маленький переполох в мусульманской общине.

Тогда ей было четырнадцать, и Рамадан в тот год пришелся на август. Нура постилась и страдала. Внезапно раздался голос муэдзина, и все дружно набросились на еду. И только мать Нуры удивилась:

— Этого не может быть! Отец еще не вернулся со службы, да и пушка не выстрелила.

Через полчаса муэдзин запел снова, на этот раз под аккомпанемент пушечного выстрела. Потом появился отец, который сообщил о неправильном сигнале муэдзина, раньше времени выгнавшем людей из мечети. Нура уже знала, кто за всем этим стоит. Через час в ворота христианского дома постучались двое полицейских, а потом послышался детский крик.

Из всех праздников Нура больше всего любила двадцать седьмое число месяца Рамадан. «Это время, — говорил отец, — когда небеса раскрываются и Всевышний выслушивает желания людей». Всю свою сознательную жизнь Нура напряженно готовилась к этому дню и думала над тем, чего бы ей попросить у Бога.

Однако ни одно из ее желаний так и не исполнилось.

Похоже, Богу она не нравилась. Толстый Морис объяснил Нуре, что красивые девушки Господу точно по душе, просто Он не слышит ее голоса.

— В эту ночь взрослые взывают к Богу так громко, что у Него болит голова и Он закрывает ворота в Небо прежде, чем туда долетят молитвы детей, — объяснил Морис.

И действительно, двадцать седьмого числа месяца Рамадан отец в окружении родственников и друзей во весь голос вымаливал счастье, здоровье и прощение грехов. Наблюдая за собравшимися во дворе, Нура мысленно соглашалась с Морисом. Когда же она во весь голос попросила у Господа ведро ванильного мороженого с фисташками, взрослые только рассмеялись и потом так и не смогли сосредоточиться на молитве.

И только мать Нуры оставалась серьезной, опасаясь гнева Всевышнего. И она оказалась единственной, кто весь следующий день мучился поносом. Мать недоумевала, почему Господь наказал именно ее, ту, которая сдерживала смех посреди всеобщего неуместного веселья? Мать вообще была очень суеверна. Например, она никогда не стригла ногтей по ночам, чтобы нечистый не поразил ее кошмарными снами. И не сливала горячую воду в раковину без упоминания имени Аллаха. Иначе, полагала мать, злые духи, гнездящиеся в водопроводных трубах, будут мстить за то, что она их ошпарила.

Тем не менее с того самого дня Нуре запретили молиться вместе со взрослыми. Теперь она могла обращаться к Богу только из своей комнаты. Хотя чаще всего девочка просто лежала на кровати и смотрела в звездное небо.

Нура с детства заметила, что по праздникам ее отца охватывает какая-то непонятная грусть. Тот, чьим словам внимали в мечети сотни верующих, кого приветствовали на улицах самые уважаемые люди города, а иногда даже прерывали свои разговоры, чтобы спросить его совета, — этот человек каждый раз после праздничной молитвы чувствовал себя несчастным. Нура видела, как после службы отец ковылял к дивану, согнувшись в три погибели, потом опускался на мягкие подушки и всхлипывал, будто ребенок.

Причины она так и не узнала.

2

Несчастье, как тень, следовало за Салманом с той самой морозной февральской ночи 1937 года, когда он имел неосторожность появиться на свет. Повитуха Халима торопилась. Файза, непоседливая жена дорожного полицейского Камиля, разбудила ее тогда ради своей подруги Мариам и ее первенца. Халима прибыла в маленькую квартирку в плохом настроении и, вместо того чтобы поддержать худенькую двадцатилетнюю роженицу, принялась ворчать и пенять ей на несвоевременные схватки. А потом, словно черт решил вдруг выложить все свои козыри, появилась Ольга, старая служанка богатой семьи Фарах. И маленькая, крепкая Файза перекрестилась, потому что боялась ее дурного глаза.

Усадьба Фарахов находилась сразу за пыльной стеной Двора милосердия, где теснились убогие жилища бедняков.

Здесь дозволялось жить бесплатно несчастным со всего света. Когда-то Двор милосердия представлял собой часть огромного домовладения с роскошным господским особняком и садом. Обширные территории были застроены мастерскими, сараями, амбарами и жильем для прислуги. Более тридцати человек трудились на полях, в коровниках и в господском доме. После смерти бездетных владельцев особняк с садом унаследовал их племянник Мансур Фарах, состоятельный торговец пряностями. Остальные родственники обогатились земельными угодьями и породистыми лошадьми. А Двор милосердия, со всеми его постройками, был передан католической общине, взявшей на себя обязательство принимать туда обездоленных христиан, чтобы, согласно пафосному завещанию, «не осталось в Дамаске ни одного брата по вере, не имеющего крыши над головой». Однако не прошло и года, как торговец пряностями воздвиг необозримую стену, отделившую его дом с садом от остальной части имения, дабы вид голодранцев не травмировал его утонченную господскую душу.

Католическая община была рада заполучить столь обширную территорию в самом центре христианского квартала, однако не дала ни пиастра на ремонт квартир. Поэтому жилье, кое-как залатанное самими обитателями досками, глиной, картоном и листовым железом, с каждым годом все больше ветшало. Кто-то пробовал подретушировать убожество аккуратными горшочками с цветами, однако сквозившее за всем этим уродливое лицо нищеты обнаруживало лживость показного благополучия.

Сам Двор находился в переулке Аббара, неподалеку от Восточных ворот. Тем не менее горожане рассматривали его как особую, изолированную часть Дамаска, словно над ним тяготело проклятие. Деревянные ворота бедняки давно уже пустили на дрова, оставив только каменную арку, однако ни один житель переулка не входил добровольно в эти владения нищеты. Их обитатели оставались в Дамаске чужаками. Двор милосердия походил на деревушку, перенесенную бурей в город со своего законного места где-нибудь на краю пустыни, со всей ее пылью и грязью, убогим населением и тощими бездомными псами.

Отец Салмана прибыл в Дамаск из Хабаба, маленького христианского селения на юге. Он искал здесь работу, и дальний родственник помог ему получить большую комнату во Дворе милосердия. Вторую, меньшую, отец Салмана отвоевал в кулачном бою с конкурентами, которые хотели занять помещение еще до того, как тело его бывшей владелицы предали земле. Каждый из претендентов явился со своей историей и неуклюжими доказательствами того, что именно его умершая хотела видеть своим единственным наследником, дабы душа ее упокоилась с миром. Иные называли ее своей дальней родственницей. Другие утверждали, что она осталась им должна. Однако одного взгляда на руки этих проходимцев было достаточно, чтобы понять, что они никогда не прикасались к деньгам. Когда же все истории слушатели признали лживыми, страсти накалились и в ход пошли кулаки. И здесь уж отец Салмана не знал себе равных. Одного за другим отправил он соперников в нокаут, а потом и обратно домой с пустыми руками.

— Ну а дальше твой отец сделал дверь между двумя комнатами, и теперь у вас есть двухкомнатная квартира, — рассказывала Салману Сара.

Дочери Файзы было известно все, недаром называли ее Сарой Всезнающей. На голову выше и на три года старше Салмана, она еще в детстве имела репутацию умной девочки и танцевала лучше всех своих сверстниц.

С Салманом она познакомилась случайно. Ему было восемь или девять лет, когда он пришел к ней домой, чтобы позвать на улицу поиграть, и впервые увидел, как она танцует. Салман так и застыл в дверях, а девочка долгое время ничего вокруг не замечала, занятая своим делом. И лишь смущенно улыбнулась, поймав наконец взгляд соседа.

Позже она часто танцевала для него, когда ему бывало грустно.

Тогда они с Сарой отправились на Прямую улицу, где девочка купила себе эскимо за пять пиастров. Она разрешила и Салману лизнуть лакомство, но запретила откусывать. Так они и стояли на повороте в свой переулок, лизали мороженое и наблюдали за кучерами, грузчиками, лошадьми, ослами, нищими и лоточниками, которые в этот час толпились на Прямой улице.

Наконец, когда от эскимо осталась лишь голая деревянная палочка да приятный холодок во рту, дети заторопились домой. И тут дорогу им преградил рослый мальчишка.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он Саре, не замечая Салмана.

Та содрогнулась от отвращения.

— Пошел прочь! — закричал Салман, встав между ней и верзилой.

— Уйди, комар, не то раздавлю! — ответил мальчишка, отодвигая его в сторону и хватая Сару за руку.

Но Салман прыгнул ему на спину и укусил за правое плечо. Великан завопил и отбросил его к стене. Тут Сара тоже закричала, да так громко, что привлекла внимание прохожих. Мальчишка скрылся в толпе.

У Салмана кровоточил затылок. Его отвели в аптеку Иосифа, что на перекрестке Кишле. Иосиф закатывал глаза, осматривая место удара, а потом перевязал пострадавшему голову, не взяв с него ни пиастра.

Рана, вообще-то, оказалась пустяковой. Но, провожая Салмана из аптеки, Сара смотрела на него влюбленными глазами. Так они и шли до самого дома, взявшись за руки.

— Завтра я обязательно дам тебе откусить, — пообещала Сара на прощание.

Ему же больше всего на свете хотелось, чтобы она еще хоть раз станцевала только для него одного. Но попросить об этом Салман так и не решился.

А теперь вернемся в ту злосчастную февральскую ночь 1937 года, когда старая служанка Ольга, словно по велению дьявола, появилась в квартире роженицы. Она прибежала в халате и тапочках, чтобы срочно позвать повитуху к своей госпоже, у которой уже отошли воды. Миловидная акушерка, не утратившая к сорока годам свежести лица, вот уже несколько месяцев пользовала болезненную супругу торговца пряностями, получая за каждый визит больше, чем могли бы дать ей и десять семей бедняков. Ольга непозволительно громко кричала, что повитуха хочет бросить ее госпожу в самый ответственный момент, а потом повернулась и, шаркая ногами, побрела прочь, бормоча себе под нос проклятия в адрес «неблагодарной черни». Файза послала ей вслед парочку заклинаний, из тех, что очищают воздух после визита подобных персон.

Однако проклятия старой служанки, как видно, оказались сильнее, потому что настроение у повитухи испортилось еще больше. Две роженицы, да еще и среди ночи — это для нее было слишком. Кроме того, она ненавидела работать во Дворе милосердия.

Муж Ольги, садовник Виктор, помимо всего прочего, дарил ей после каждого посещения полную корзину фруктов и овощей. Чего только не произрастало в саду богачей Фарахов! Сами они, правда, предпочитали мясные блюда, а сладости, овощи и фрукты пробовали только из уважения к гостям.

Ходили слухи, что загорелый, жилистый садовник и рано овдовевшая повитуха состояли в любовной связи. Действительно, Виктор выглядел гораздо моложе своих шестидесяти лет. Ольга же, напротив, уже состарилась и вечером добиралась до постели только для того, чтобы уснуть. В саду стоял небольшой павильон для экзотических растений с выходом непосредственно на улицу. Поговаривали, что там садовник и принимает своих многочисленных любовниц. Он якобы даже угощал их плодами одного бразильского дерева, от которых женщины совершенно теряли голову. Однако Халима любила садовника уже за то, что он один мог ее рассмешить.

В то холодное февральское утро повитуха, видя, что возни с молодой роженицей предстоит еще много, тем не менее оставила ее и поспешила в богатый дом. У ворот Двора милосердия женщину попыталась задержать соседка Файза.

— У Мариам девять жизней, как у кошки. Так просто она не умрет, — заверила соседку повитуха.

Этим она хотела успокоить и свою совесть. Потому что вид роженицы, которую Халима оставила на грязном матрасе, как и всего того, что ее окружало, оставлял желать лучшего.

Файза отпустила повитуху и проводила ее глазами, пока та не свернула направо, в направлении церкви Булос. Именно там и находился дом Фарахов.

Утро уже занималось, но пыльные фонари в переулке Аббара еще горели. Файза вдохнула свежего воздуха, собрала длинные черные волосы в конский хвост и снова поспешила к своей подруге Мариам.

Роды были тяжелыми.

Когда около восьми утра Халима снова заглянула в маленькую квартирку во Дворе милосердия, Салман уже лежал, завернутый в старые платки. От повитухи пахло водкой. Заплетающимся языком она сообщила Файзе радостную новость: у Фарахов родилась чудесная девочка. Потом, бросив взгляд на Салмана и его мать, еще раз прокряхтела Файзе на ухо: «Кошки так просто не умирают» — и, пошатываясь, удалилась.

На следующий день каждый из жителей переулка получил в подарок по фарфоровой миске с розовыми конфетками из засахаренного миндаля. Все молились о здоровье и счастье новорожденной дочери Фарахов Виктории. Супруги якобы долго не могли прийти к согласию по поводу имени ребенка и в конце концов согласились на вариант, предложенный повитухой. Угощение также запомнилось, и еще много лет спустя люди называли девочку Виктория Засахаренный Миндаль. На рождение ее братьев Георга и Эдварда отец уже не дарил соседям никаких сладостей, вероятно, потому, что в переулке пронесся слух о связи жены Фараха с его младшим братом. Злым языкам не давал покоя тот факт, что оба мальчика сразу после рождения обнаружили поразительное сходство с дядей, бравым золотых дел мастером, и так же, как он, косили.

Но это случилось позже.

Мать Салмана не умерла при родах, однако несколько недель пролежала в горячке, а когда очнулась, не на шутку испугала домашних. Женщина то выла, как собака, то смеялась без причины, то бросалась в слезы. Лишь когда к ней подносили сына, она успокаивалась. «Салман, Салман, он Салман», — повторяла она, имея в виду, что младенец получился здоровым и спокойным. И вскоре окружающие стали звать мальчика Салман.[4]

Отец, бедный слесарь, сразу возненавидел ребенка, из-за которого его жена потеряла рассудок. В конце концов он запил. От дешевой водки отец Салмана делался злым, в противоположность мужу Файзы Камилю, полицейскому, который, нализавшись, всегда орал песни, пусть ужасным голосом, зато в прекрасном настроении. Камиль утверждал, что каждые сто граммов арака избавляют его от килограмма смущения, а после нескольких стаканов он становится беззаботным, как соловей. Файзе нравилось пение мужа, хоть и фальшивое, зато исполненное поистине пламенной страсти. Иногда она даже подпевала ему. Салману их дуэт казался странным. Как будто ангел, нанявшись свинопасом, решил подпевать хрюканью своих подопечных.

Шимон, зеленщик из евреев, тоже много пил. Однако утверждал, что он никакой не пьяница, а последователь Сизифа. Ему невыносим вид полного стакана, поэтому он немедленно опорожняет его. А потом вид пустого стакана навевает на него меланхолию. Дом Шимона был первый справа от Двора милосердия. Он стоял на пересечении Аббара с Еврейским переулком. Из окон его террасы на втором этаже хорошо просматривалась квартира Салмана.

Шимон напивался до беспамятства каждую ночь, беспрестанно смеялся и рассказывал разные неприличные истории, в то время как в трезвом состоянии всегда бывал угрюм и малообщителен. Говорили, что днем он постоянно молится, потому что его мучает совесть за ночные выходки.

И только отца Салмана арак превращал в животное. Он изрыгал проклятия в адрес жены и сына, даже бил их, пока кто-нибудь из соседей не урезонивал разбушевавшегося пьяницу и не уводил его в постель.

Поэтому Салман рано понял, о чем ему надо молиться. Он просил Деву Марию не оставить его в трудный момент без помощи и как можно скорее прислать соседа. Сара учила мальчика, что к остальным святым обращаться в таких случаях бесполезно.

Сара была костлявая и тоненькая, как и Салман. От отца она унаследовала красивое лицо, а от матери — деятельную натуру и острый язычок. Волосы собирала на затылке в конский хвост, оставляя на виду маленькие, аккуратные ушки, которым Салман всегда завидовал. С другой прической он ее не помнил. Но главное, Сара много читала. Она посвящала книгам все свободное время и привила Салману уважение к знаниям.

Однажды они вместе пускали привязанных за нитку майских жуков, и Салман неудачно пошутил в адрес Девы Марии. Тотчас его жук рванулся, и к ногам мальчика упала нитка с привязанной к ней безжизненной лапкой. Подопечный же Сары по-прежнему весело жужжал в небе, насколько позволяла длина поводка, в то время как девочка шепотом просила Деву Марию сохранить ему лапки. Наигравшись, Сара накормила насекомое листьями тутового дерева и посадила его в спичечный коробок, после чего, исполненная гордости, поспешила в свою квартиру, отделенную от дома Салмана лишь дровяным сараем.

Сара была первой, кто рассказал Салману о мужчинах, которые ходят к соседке Самире, когда ее мужа, бензозаправщика Юсуфа, нет дома. Они жили на другом конце Двора милосердия, между домом пекаря Бараката и курятником. Когда же Салман спросил подругу, почему мужчины ходят к Самире, а не к ее мужу, та рассмеялась:

— Дурачок! Потому что у женщины есть дыра, а у мужчины иголка. И он зашивает дыру, но все расходится снова, и тогда приходит следующий мужчина.

— А почему Юсуф сам не зашивает ей дыру? — поинтересовался Салман.

— Наверное, ему не хватает ниток, — пожала плечами Сара.

Потом она объяснила Салману, почему его отец, напившись, теряет над собой контроль. Это произошло в воскресенье, когда отец вдоволь набушевался, а потом, не без помощи Шимона и других мужчин, улегся наконец в кровать. Сара села рядом с Салманом и погладила его по руке. Потом подождала, пока мальчик перестанет плакать, вытерла ему нос и сказала:

— В его сердце поселился медведь. — Она похлопала Салмана пальцами по груди. — Вот здесь. И когда твой отец напивается, медведь начинает буйствовать, а отец становится для него чем-то вроде покрывала.

— Покрывала? — переспросил Салман.

— Да, покрывала, — кивнула девочка. — Представь, что ты набросил на себя простыню и танцуешь. Все видят только простыню, но ведь танцуешь ты, а не она.

— А кто живет в сердце твоего отца?

— Ворон, но он считает себя соловьем. Поэтому и поет так ужасно. А в сердце Шимона поселилась обезьяна, поэтому он так веселится, когда напивается.

— А у меня кто?

Сара приложила ухо к груди мальчика:

— Я слышу воробья. Он осторожно клюет зернышки и все время чего-то боится.

— А у тебя?

— Ангел-хранитель одного маленького мальчика. Кого — угадай с трех раз, — ответила Сара и убежала, потому что мать позвала ее домой.

Вечером, ложась в постель, Салман рассказал матери о медведе. Та удивилась и, подумав, кивнула.

— Это опасный зверь. Не становись у него на пути, мой мальчик, — сказала Мариам и уснула.

Мать оправилась от своей болезни только через два года после рождения Салмана, однако пить отец все равно не бросил. Женщины из соседних квартир боялись приближаться к нему, потому что он был силен как бык. Только мужчины могли его успокоить.

Иногда Салман пытался загородить мать своим телом. Напрасно. Отец в ярости отбрасывал сына в угол и кидался на жену. С тех самых пор, как мальчик стал молиться Деве Марии, кто-нибудь обязательно спешил ему на помощь. Однако для этого надо было кричать изо всех сил, лишь только отец поднимет руку. Сара говорила, что однажды от его крика у них в квартире случилось короткое замыкание.

Для матери это стало настоящим спасением. Стоило шатающемуся на нетвердых ногах супругу появиться в дверях, как она шептала сыну: «Пой, моя птичка», и тот голосил так, что отец порой не осмеливался войти в квартиру. Много лет спустя Салман вспоминал, как счастлива была мать, когда он в первый раз избавил ее от побоев. Мариам взглянула на сына веселыми, округлившимися глазами, чмокнула и погладила по лицу, а затем, довольная, улеглась спать в своем углу на потертом матрасе.

Иногда отец приходил ночью и на руках, как маленькую девочку, уносил мать в другую комнату. А потом Салман слышал, что он извинялся перед ней за свое поведение и тихо смеялся. Мать же взвизгивала в ответ, как счастливая собачонка.

И такие перепады случались изо дня в день, пока в одно из весенних воскресений отец после крестного хода не напился до положения риз и не набросился на мать с кулаками. Тогда на помощь поспешил Шимон, который успокоил соседа и уложил его в кровать.

Оставшись с матерью в маленькой комнате, Шимон устало прислонился к стене.

— А знаешь ли ты, что дом покойного ткача возле церкви Булос вот уже полгода как пустует? — спросил он.

Разумеется, матери это было известно, как и всем вокруг.

— Так чего же ты ждешь?

И зеленщик Шимон вышел, не дожидаясь ответа.

— Пойдем же, пока он не пришел в себя! — торопил Салман мать, так и не поняв, куда надо идти.

Мать огляделась, встала, сделала пару кругов по комнате и, посмотрев на Салмана, кивнула со слезами в глазах:

— Идем.

В тот вечер на улице дул ледяной ветер, и над Двором милосердия нависали темные тучи. Мать надела на Салмана два свитера, а себе на плечи накинула пальто. Снаружи соседи Марун и Баракат ремонтировали водосточную трубу. Они видели, как уходила Мариам с мальчиком, но ничего не заподозрили. Зато Самира, жена бензозаправщика, что жила в другом конце Двора милосердия и была в тот вечер занята готовкой, стиркой и прослушиванием радионовостей, поняла все.

— Мои тетрадки! — спохватился Салман, когда они уже подошли к воротам Двора.

Но мать как будто не слышала. Она молча шла вперед, держа сына за руку.

В тот холодный вечер переулок был пуст, поэтому они быстро добрались до дома ткача. Мать толкнула дверь, и они оказались в кромешной темноте, пропахшей плесенью и сыростью.

Мать до боли сжала руку Салмана, и он понял, как она боится. Этот дом и ему показался странным. Длинный коридор заканчивался выходом во внутренний двор под открытым небом. На первом этаже от комнат остались только груды мусора. Окна и двери были выломаны. Погруженная в темноту лестница вела на второй этаж, где и обитал раньше владелец дома.

Салман осторожно следовал за Мариам.

Помещение оказалось большим, но для жилья непригодным. Повсюду лежали кучи хлама, валялась сломанная мебель, газеты и остатки еды. Мать села, прислонившись к стене под окном, покрытым слоем сажи, пыли и паутины и потому пропускающим только тусклый серый свет, и заплакала. Она рыдала так долго, что мальчику стало казаться, будто воздух в доме стал еще более влажным.

— А девушкой я мечтала… — начала она, проглотив конец фразы. Некоторое время мать молча всхлипывала, а потом предприняла еще одну попытку высказаться: — Куда я попала? Я хотела…

Однако и на этот раз она не договорила. Прогремел гром, будто камни посыпались на железную крышу. Перед самым заходом солнца робкий луч пробился сквозь щель между домами и исчез, так и не найдя себе места в этой обители нищеты.

Мать обхватила колени, положила на них голову и улыбнулась:

— Я глупая, правда? Вместо того чтобы ободрить тебя, разогнать страх, я… реву.

Железный желоб под порывом ветра стукнулся о стену, и снова полил дождь.

Салман хотел спросить мать, чем он может ей помочь. Но она снова ударилась в слезы. Потом протянула руку и погладила его по голове.

Мальчик быстро уснул на матрасе, пропахшем прогорклым маслом. Когда он проснулся, темнота вокруг была полной, а снаружи шумел ливень.

— Мама, — испуганно позвал Салман, потому что ему показалось, что ее рядом нет.

— Я здесь, не бойся, — прошептала мать сквозь слезы.

Он сел, положил ее голову себе на колени и тихо запел песню, которую знал от нее.

Мальчику очень хотелось есть, но он не смел сказать об этом матери, чтобы не расстроить ее еще больше. На всю жизнь запомнил Салман этот голод. Он стал для него мерилом долгого ожидания и вошел в поговорку. «Это тянулось дольше, чем мой голодный день», — иногда, уже будучи взрослым, повторял Салман.

— Завтра я вымою окно, — сказала мать и почему-то рассмеялась.

— А свечей здесь нет? — спросил Салман.

— Да, и об этом тоже нужно позаботиться, — внезапно оживилась она, как будто ей на ум пришла какая-то идея. — У тебя хорошая память?

Салман кивнул, и мать продолжила, хотя не видела его в темноте:

— Тогда поиграем. Итак, завтра мы принесем старые тряпки…

Теперь была его очередь:

— Мы принесем старые тряпки и свечи.

— Мы принесем старые тряпки, свечи и коробок спичек, — подхватила мать.

И уже поздно ночью, лежа на ее руке и не в силах открыть глаза от усталости, он слышал сквозь сон ее смех и голос:

— …И для всего этого нам понадобится грузовик.

Дождь ритмично стучал в оконные стекла. Салман прижался к матери. От нее пахло луком. Мариам каждое утро готовила мужу луковый суп.

Давно он не спал так крепко.

3

Мать Нуры, порой державшая мужа за неразумного мальчишку, безропотно повиновалась ему, когда дело касалось дочери. Казалось, в этих случаях она трепетала перед ним больше, чем ее маленькая Нура. Любое ее решение имело силу лишь при условии, «если папа не против». А без благословения отца все всегда кончалось плохо.

Так случилось и в тот день, когда Нура в первый и последний раз сопровождала дядю Фарида, сводного брата матери. Это был красивый мужчина. Лишь много лет спустя Нура узнала, что именно в те дни дядя Фарид стал банкротом. Но тогда ничто не выдавало в нем человека, пережившего катастрофу.

Три магазина текстиля, которые он унаследовал от отца, разорились и были проданы с молотка. Фарид обвинял родителя в неправильном ведении дела, говорил, что тот постоянно вмешивается в процесс производства со своими старомодными идеями и тем самым препятствует прогрессу. Отец Фарида, великий Махаини, лишил его за это наследства. Но разве настоящему жизнелюбу можно испортить настроение такой мелочью?

Поскольку дядя Фарид учился в лучших школах страны, имел хорошо подвешенный язык и изящный почерк, он освоил редкую профессию ардхальги — составителя прошений. В Дамаске середины двадцатого века больше половины жителей не умели ни читать, ни писать, а современное бюрократическое государство даже для самого ничтожного запроса требовало строго установленной формы. Любая бумажка принималась, только если была составлена надлежащим порядком и заверена множеством обязательных штемпелей и печатей, словно власть таким образом стремилась завоевать уважение граждан, склонных к анархии и беззаконию из-за своих бедуинских корней.

В Дамаске шагу нельзя было ступить без заявления, ходатайства или прошения. «Если твой сосед — чиновник, здоровайся с ним в надлежащей письменной форме, может, тогда получишь ответ», — шутили горожане.

Им отвечали, что бюрократия необходима для лучшей работы государственного аппарата. Позволь речистым сирийцам подавать запросы в устной форме, и любое прошение разрастется до бесконечной истории, с многочисленными вставками и лирическими отступлениями. И помимо всего прочего, такую историю не заверишь печатью.

У входа в любое учреждение можно было видеть раскладные столики под выцветшими зонтиками, за которыми работали писцы. Полиция не дозволяла им иметь больше одного стола и одного стула, поэтому клиентам приходилось стоять. Они излагали ардхальги суть дела, и тот принимался за работу. Ардхальги всегда писал от руки и крупными буквами, чтобы лишний раз убедить заказчика, каких усилий и затрат потребовало от него именно его прошение.

В этом деле важно было иметь хорошую память, потому что заявления в суд в целом отличались от прошений в министерство финансов, а те, в свою очередь, от бумаг службы регистрации гражданских актов. Иной ардхальги держал в голове больше полусотни шаблонов, которые ловко воспроизводил один за другим, день-деньской лавируя между разными кабинетами.

Дядя Фарид сидел под изящным красным зонтиком у входа в Семейный суд. Он выглядел элегантнее своих коллег и поэтому не имел недостатка в заказах. Люди думали, что он на короткой ноге с адвокатами и прокурорами, и дядя Фарид не разуверял их.

Ардхальги не только писал, но и консультировал клиентов, в какое учреждение им лучше обратиться со своим делом, где лучше заверить бумагу и сколько заплатить. Он утешал отчаявшихся и вселял мужество в протестующих, подбадривал робких и охлаждал пыл не в меру оптимистичных, тех, кто ожидал от своего ходатайства слишком многого.

Ардхальги приходилось выслушивать много историй, смешных и трагических, которым не находилось места в документах. Не будь дядя Фарид так ленив, он мог бы написать большую книгу.

Дядя Фарид составлял не только официальные бумаги, но и личные письма. Особенно часто люди заказывали послания родственникам за границей. И здесь дяде Фариду было достаточно сообщить имя и место проживания адресата — и текст длинного письма сам собой складывался у него в голове. Со временем Нура поняла, что это были совершенно пустые послания, все содержание которых уместилось бы в нескольких строчках. Суть их выражалась в одной простой просьбе: пришли, пожалуйста, денег. Но эти три слова люди прятали за многословными хвалебными одами, пространными заверениями в верности и любви, преувеличенными описаниями своей тоски и цветистыми выражениями об отчем доме и материнском молоке. Любой слезоточивый прием был здесь к месту. Позже Нуре довелось прочесть несколько таких произведений дяди Фарида, и они показались ей смешными. Но вообще-то, дядя не любил говорить о своих письмах. Большинство их осталось его личной тайной.

Люди побогаче приглашали дядю Фарида к себе домой и там в спокойной обстановке излагали, что хотели бы передать адресату. Такие письма стоили дороже, но и составлялись тщательнее.

Однако самые состоятельные жители Дамаска обращались не к ардхальги, а к каллиграфу. И тот выводил текст изящными буквами, пересыпая его цитатами из классиков, которые только он мог найти в своей обширной библиотеке. И такие послания были уникальны, в отличие от поточной продукции уличных писак.

Каллиграфы возвели процесс написания письма в ранг настоящего искусства, со своими тайнами и ритуалами. Для посланий жен к мужьям и мужей к женам полагалось использовать медные перья, в то время как для переписки друзей брали серебряные, а в особых случаях и золотые. Для любовных признаний существовали перья из клюва аиста, а для объяснений с недругами — вырезанные из древесины граната.

Дядя Фарид любил мать Нуры, свою сводную сестру, и навещал ее при каждом удобном случае, вплоть до своей гибели в автомобильной аварии через два года после свадьбы Нуры. Позже Нура узнала, что именно сплотило их: общая нелюбовь к старику Махаини.

Нуре нравилось общаться с дядей, потому что он был веселым и щедрым. Однако она не должна была рассказывать об этом отцу, который называл дядю Фарида «лакированным барабаном» и говорил, что его письма так же пусты и аляповаты, как и он сам.

В тот день дядя Фарид появился у них рано, еще до обеда. Как всегда, в безупречно элегантном костюме и красных туфлях из тонкой кожи, которая скрипела при ходьбе. Такая обувь особенно ценилась, потому что считалось, что только благородные туфли могут издавать приятные слуху звуки. Открыв дяде, Нура увидела большого белого осла, привязанного к кольцу входной двери.

— Ну что, малышка, хочешь прокатиться на этом звере? — спросил ее дядя Фарид.

От удивления девочка разинула рот.

Дядя Фарид объяснил матери, что должен съездить к одному богатому клиенту, заказавшему ему важный документ. Он щедро платит, уверял дядя. А потом попросил разрешения взять с собой Нуру, чтобы мать могла хоть немного от нее отдохнуть. Матери его предложение понравилось.

— Хоть ты оторвешь ее от книг. Весь день глаза портит! — И тут же добавила, загадочно усмехаясь: — Но пусть вернется до того, как прокричит муэдзин. Его превосходительство должен застать ее дома, когда придет обедать.

Дядя взял Нуру на руки и посадил на спину осла. У девочки от страха сердце упало. Дрожащими руками вцепилась она в рукоятки, торчащие из прикрытого ковром седла.

Этих животных хорошо знали в Дамаске. Неподалеку от дома Нуры находилась одна из многочисленных станций, где такого осла можно было взять напрокат.

Лишь несколько богатых семей в городе имели свои автомобили. Трамваи, два или три автобуса да несколько повозок составляли весь общественный транспорт Дамаска. А этого было недостаточно. Животных со станций проката узнавали сразу, по хвостам, выкрашенным в ярко-красный цвет. Согласно правилам, очередной клиент забирал осла, как только тот освобождался. Если предыдущий наниматель не собирался лично возвращаться на станцию проката, хозяин сразу давал ему в сопровождение мальчика, который бежал рядом с ослом, пока тот был занят, а потом приводил его назад.

Вот на таком животном и ехала Нура вместе со своим дядей по улицам Дамаска. Сначала они двигались по центральной улице, потом свернули в какой-то переулок и оказались в окружении низеньких одноэтажных строений. Однако в самом конце этого глинобитного лабиринта стоял красивый каменный дом, возле которого дядя и остановил осла. Он привязал его к фонарному столбу и постучался в ворота. Вскоре показался приветливый мужчина, который, после недолгих приветствий, пригласил гостей во двор, а сам снова поспешил на улицу забрать животное. Дядя отговаривал его, стараясь не причинять лишних хлопот, но мужчина настоял на своем. Он привязал осла к тутовому дереву во дворе и поставил перед ним чашу из дынной кожуры, наполненную свежими кукурузными листьями.

Нуре налили лимонада. Вскоре она познакомилась с детьми этого дома. Вместе с ними она гладила и кормила осла. Это были очень необычные дети. Они угощали девочку пирожными и абрикосами и ничего не требовали взамен. Нуре захотелось остаться с ними жить.

Дядя Фарид устроился на тенистой террасе и стал писать то, что диктовал ему хозяин дома. Время от времени он останавливался, чтобы подумать, а потом снова принимался за работу. Так продолжалось до тех пор, пока не раздался голос муэдзина, тогда они пустились в обратный путь.

Папа ругал и Нуру, и ее мать, стоило девочке переступить порог своего дома. Дядя любезно извинился у дверей и быстро исчез.

Почему отец так ругался? Нура заткнула уши, чтобы не слышать его. Есть она не хотела, поэтому сразу ушла в свою комнату и легла на диван.

— Ты заметила, как счастливы эти люди? — спросил ее дядя на обратном пути.

Нура кивнула.

— Этот человек — резчик по камню, — пояснил дядя. — Он не голодает, но и отложить на черный день ему нечего. Тем не менее он живет как король. Почему?

Она не знала.

— Ни деньги моего отца, ни книги твоего никому не принесли счастья, — сказал дядя. — Счастливым делает человека только его сердце.

— Только сердце, — повторила Нура.

Дяде было позволено и в дальнейшем навещать мать Нуры. Однако к его клиентам девочка больше не ездила.

4

Осенью 1945 года, будучи восьми лет и семи месяцев от роду, Салман впервые вошел в низенькие ворота школы Святого Николая, где учились дети бедных христиан. Он не хотел в школу. Но даже то, что он уже умел читать и писать, ему не помогло.

Сара давно уже занималась с Салманом. С тех пор как девочка начала открывать ему тайны букв и цифр, он называл ее не иначе как «госпожа учительница». Когда он бывал прилежным учеником и давал умные ответы, она целовала его в щеки, лоб и, в случае особого успеха, в губы. Когда он ошибался, Сара качала головой и грозила указательным пальцем у самого его носа. Если же Салман не слушался ее или шалил, Сара несильно дергала его за мочку уха или давала подзатыльник, приговаривая:

— Это мотылек бьет крыльями. Не балуй!

Салман не хотел идти в школу, но пастор Якуб убедил его отца в том, что только там мальчик сможет стать настоящим католиком.

— Иначе могут возникнуть проблемы с первым причастием, — пригрозил он.

Отец понимал, что это значит. Могут возникнуть проблемы с квартирой, в которой они живут лишь по милости католической общины.

И вот Салман ступил в темный школьный двор, оставив солнечное октябрьское утро за воротами. Здесь пахло плесенью, сыростью и мочой. Жирная крыса, ища спасения от преследовавших ее мальчишек, нырнула в подвальное окно с выбитым стеклом.

Здесь был ад. На уроках Салмана немилосердно били учителя, а во дворе, из-за его щуплого телосложения и оттопыренных ушей, не давали проходу школьники. Его дразнили «тощим слоном», и даже педагоги не упускали случая посмеяться над мальчиком.

Однажды они проходили глаголы движения. «Человек…» — кричал учитель, обрывая фразу на полуслове. И ученики заканчивали: «…идет». Рыба плывет, птица летит — это знали все. Насчет змеи, посовещавшись между собой, дети решили, что она ползет. О скорпионе же большинство знало только, что он жалит. «А Салман?» — спросил учитель. Ученики засмеялись и принялись перечислять все известные им способы передвижения. Однако ни один из ответов не удовлетворил учителя. Салман опустил голову, его уши стали красными.

— Он плывет под парусами, — подсказал учитель.

И засмеялся, а вместе с ним и весь класс. Только один мальчик не разделил всеобщего веселья, Беньямин, сосед Салмана по парте. «Лысая задница», — шепнул он Салману на ухо. И тот рассмеялся, потому что у учителя на голове была большая плешь.

Салман ненавидел школу, здесь он задыхался, но Беньямин вовремя показал ему путь к свободе.

Товарищ Салмана уже второй раз учился в первом классе. Это был рослый мальчик с самым длинным носом, какой только Салман видел в жизни. Несмотря на свои двенадцать лет, он еще не прошел церемонию первого причастия. От Беньямина пахло прогорклым маслом, потому что его отец день-деньской жарил шарики фалафели в забегаловке на углу, неподалеку от католической церкви. Как и отец Салмана, он не хотел посылать сына в школу. И ни за что не сделал бы этого, если бы не Якуб, новый фанатичный пастор католической общины. Это он настроил против отца Беньямина всю округу, намекая, что тот нечист на руку, и выражая сомнения в его преданности христианской церкви. Все это пастор делал втихую, так что отец Беньямина только через месяц узнал, почему постоянные клиенты вдруг предпочли ему лицемера Георга, чьи фалафели воняли несвежими носками, но в забегаловке которого крестов и икон было навешано больше, чем в иной церкви.

И вот однажды, после того как школьный надзиратель задал Салману во дворе хорошую трепку, Беньямин открыл ему одну важную тайну.

— В этой проклятой Богом школе учителя не следят, кто из учеников ходит на уроки, а кто нет, — шепнул он. — Только по воскресеньям они проверяют, все ли идут в церковь. Иногда они даже не помнят, в каком классе находятся, и только к концу урока узнаю`т, что приняли второй класс за четвертый.

Салман очень боялся прогуливать школу. Габриэль, сын портнихи, рассказывал ему, что за это на весь день сажают в подвал, где одному мальчику голодные крысы обгрызли уши, которые предусмотрительные учителя смазали прогорклым жиром.

— А от тебя крысам будет чем поживиться, — противно засмеялся Габриэль.

— Габриэль трус, — объяснил Беньямин.

Незадолго до Рождества он на собственном примере показал, как можно четыре дня не появляться в школе, чтобы этого никто не заметил.

Только тогда Салман решился, и вскоре, в один из холодных, но солнечных январских дней оба приятеля провели несколько незабываемых часов на рынке — даже сладостей попробовали, воспользовавшись рассеянностью продавцов.

Дома никто ничего не узнал, поэтому со временем такие рейды стали повторяться все чаще.

Зато в воскресенье Салман, вымытый и причесанный, демонстрировал учителю свои чистые ладошки и коротко остриженные ногти. Грязнуль били по рукам палкой, но Салман редко оказывался в их числе.

— А я все равно уйду из школы после первого причастия, — сказал ему Беньямин. — Отец говорит, что мне здесь последние мозги вышибут. И ничего не прибавится, кроме шрамов на заднице. У меня девять братьев и сестер, лучше я пойду зарабатывать деньги.

— А я перейду в школу Сары, — отозвался Салман.

Беньямин подумал, что он имеет в виду лучшую школу, но уточнять не стал.

Из всех одноклассников Салман и Беньямин завидовали только сыну каменщика Гирги. Его отец, великан ростом под два метра и метр в плечах, сумел завоевать уважение приятелей.

Как-то раз учитель по имени Кудси побил мальчика, который стащил бутерброды из преподавательской, в то время как Кудси, по его словам, «вел борьбу с темными силами за детские души». Эту фразу Кудси повторял так часто, что коллеги прозвали его Рыцарем Тьмы.

Отец Гирги Ибрагим в это время ремонтировал стену особняка богачей Сихнави, которые жили напротив школы. Неподалеку от него двое молодых людей чистили канализацию. Работали они медленно, как и все служащие государственных компаний, поэтому успели испортить не только воздух в переулке, но и настроение каменщику. Парни вычерпали из ямы зловонную черную жижу, оставили ее на обочине дороги, а сами отправились в ближайшую кофейню перекусить.

Тут к Ибрагиму подбежали две девчушки и, задыхаясь от волнения, сообщили ему, что видели собственными глазами, как учитель бил бамбуковой тростью его сына Гирги да еще ругал при этом его родителей, называя их прислужниками дьявола. А потом учитель принудил Гирги повторить эти слова.

Ибрагим про себя восхитился девочками, которые хоть и сильно волновались и говорили наперебой, а все же обстоятельно изложили суть дела, чего у Гирги никогда не получалось.

Каменщик на секунду зажмурился, потому что перед глазами у него заплясали цветные искры. Опережая девочек, он устремился в направлении школы, и, прежде чем достиг низеньких деревянных ворот с изображением святого Николая — освободившего, кстати, в свое время детей из соляной кадки, — к нему присоединились: цирюльник, который в это время дня гонял мух да в сотый раз фабрил свои и без того безупречной формы усы; чистильщик ковров, работавший на улице; двое молодых людей, что чинили канализацию; продавец овощей да пара случайных прохожих, которые сразу поняли, что зрелище обещает быть интересным.

И никто из них не ушел разочарованным.

Ибрагим ударом ноги распахнул деревянные ворота и с воплем Тарзана выбежал на середину школьного двора.

— Где этот сукин сын! Мы не пособники дьявола, мы честные католики! — кричал он.

Навстречу ему вышел директор школы, коренастый человек в очках. Однако не успел он выразить свое возмущение происходящим, как получил такую оплеуху, что был сбит с ног и отброшен на несколько метров. При этом с головы у него слетел парик, что сильно напугало каменщика, решившего было, что он одним ударом скальпировал директора, как в фильмах про индейцев.

Поверженный заскулил и тут же получил еще один удар в живот. При этом Ибрагим держал его за правую ногу, как будто набивал мешок хлопком. Директор умолял возмущенного родителя отпустить его. Ведь он-то никогда не сомневался в том, что Ибрагим — добрый католик. И вообще, у него болит зуб.

— Где тот сучий сын, что обидел Гирги? — зарычал каменщик.

Ученики выбежали во двор, уроки были сорваны.

— Кудси… в туалете. Он спрятался в туалете… — задыхаясь от возбуждения, сообщил один из них.

Тут каменщик увидел в толпе своего сына, бледного и с растерянной улыбкой на лице.

Возмущенный отец бросился в указанном направлении. Дети устремились следом. Сначала из туалета доносились удары, которые были слышны даже во дворе, потом Кудси стал молить о пощаде, повторяя при этом: «Вы хороший христианин… Добрый католик… Нет… Гирги хороший ученик, а я…» А потом все стихло.

Наконец взмокший от пота Ибрагим снова появился во дворе.

— И так будет с каждым, кто тронет Гирги или скажет, что мы плохие христиане, — провозгласил он.

И с этого дня Гирги оставили в покое.

Но была еще одна причина, по которой Салман завидовал сыну каменщика. У этого бледного мальчика, чей отец был беден как церковная мышь, всегда водились деньги. На переменах он покупал сладости в школьном киоске, а потом аппетитно лизал, сосал и грыз содержимое разноцветных пакетов и ни с кем не делился.

Салману отец не давал ни пиастра, даже когда бывал пьян.

У их соседей тоже не водилось денег, и когда Салман помогал им, с ним расплачивались в лучшем случае свежими фруктами или цукатами. Только продавец овощей Шимон мог заплатить монетой, но такое случалось лишь тогда, когда он получал достаточно заказов. Конечно, давал он мало, но были еще чаевые, а потому Салман всегда соглашался помогать Шимону, когда тот его звал.

Салман мог весь день носить фрукты и овощи в дома, где готовились свадьбы или какие-нибудь другие торжества, чтобы заработать несколько пиастров. А в перерывах сидел на корзине и наблюдал за торговлей Шимона. Иногда даже давал ему бесплатные советы.

Шимон был превосходным кулинаром, в противоположность своей жене — маленькой, бледной женщине, умершей от внутреннего кровотечения. Она мало ела и в плохом настроении весь день беспокойно шастала по квартире. Шимон любил жену и сказал как-то, будто она что-то потеряла, но никому не говорит, что именно. Действительно, эта женщина с тех самых пор, как умерла ее мать, вечно что-то искала. И каждый вечер ложилась в постель с твердым намерением наутро продолжить поиски.

Шимон часто консультировал своих покупательниц. Ему было известно, какие именно овощи, пряности и травы возбуждают мужчин в определенное время года, а какие усмиряют. Не в меру пылким он прописывал помидоры, морковь, инжир, бананы, укроп, мяту и шалфей. Инжир, кориандр, перец, артишоки, гранат и абрикосы рекомендовал, напротив, недостаточно активным. И постоянно советовал дамам использовать вместо духов масло нероли, которое лично перегонял из цветков померанца.

Обычно его лечение давало немедленный результат, и дамы горячо благодарили Шимона. Однако случались и промахи. Салман сам слышал, как одна расстроенная женщина говорила зеленщику, что ее супруг стал еще слабее от его снадобий. Тот внимательно выслушал ее и задумался.

— Значит, у твоего мужа неправильная печень, — наконец сказал он и рекомендовал женщине подходящий для таких людей овощ.

В случае повторного обращения денег он, как правило, не брал.

Салман плохо представлял себе, чем неправильная печень отличается от обычной, однако соседок диагноз Шимона привел в восторг.

Иногда, когда в лавке выдавалась спокойная минутка, зеленщик доставал из корзины какой-нибудь овощ — баклажан, артишок или головку сельдерея, — гладил его ладонью и доверительно наклонялся к Салману:

— Знаешь, что можно приготовить из него одного? — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Двадцать два блюда, мы с Софией подсчитали недавно. Двадцать два совершенно не похожих друг на друга блюда. Представь себе стол, крытый белоснежной скатертью, а на нем множество разных чаш и мисок — узких и широких, плоских и глубоких, прямоугольных и круглых. И в каждую положено по доброй порции закуски из баклажана, артишока или, скажем… картофеля. И по всему столу рассыпаны лепестки роз, красных и желтых. А возле моей тарелки стоит бокал сухого ливанского вина. Что еще может предложить мне Господь в раю, а?

И Салман не нашел ничего лучшего, как сказать ему в ответ:

— Кальян и чашку кофе с кардамоном.

Шимон засмеялся, погладил Салмана по голове и несильно дернул за ухо:

— Ах, мальчик, мальчик… С тобой все в порядке, это я тебе говорю. И если отец не убьет тебя по пьяни, из тебя выйдет толк, попомни мои слова.

Работать у Шимона было нетрудно, однако зеленщик настаивал, чтобы мальчик всегда являлся к нему вымытым, причесанным и в чистой одежде.

— Фрукты и овощи услаждают глаза и нос, прежде чем доставить удовольствие желудку, — повторял он.

Сам зеленщик отличался безупречной аккуратностью, в чем превосходил, пожалуй, даже аптекаря Иосифа. Один раз он отправил Салмана домой, когда тот пришел в лавку потный после футбольного матча.

— Ты лицо моего магазина. Что подумают обо мне люди, если увидят тебя грязным?

И это было справедливо, потому что Салман носил корзины только в богатые дома. Их внутренние дворы походили на райские кущи, которые расписывал пастор Якуб на уроках Закона Божьего. Именно поэтому Салману больше нравилось разносить покупки, чем помогать в лавке.

Салману щедро платили все заказчики, кроме одного известного скряги. Им был университетский профессор, который всегда давал деньги только в конце месяца.

— Есть вещи и поважнее монет, — учил мальчика Шимон. — Такие покупатели — украшение моего магазина.

— Почему вы не женитесь? — спросил однажды Салман профессора.

— Я так уродлив, — рассмеялся тот, — что дал бы развод самому себе, если б мог.

Среди постоянных покупательниц были женщины, которые каждый раз благодарили Салмана то конфеткой, то кусочком шоколада, то поцелуем в щеку. Но особенно нравилось ему относить овощи вдове Марии, которая жила в богатом доме одна. Ее двор походил на джунгли, где водились даже три попугая.

Вдова Мария покупала много и сразу платила. Часто она брала себе лишь малую часть заказанного, а остальное приказывала отнести в соседний двор.

— Мария передала овощи, чтобы у ваших детей были красные щеки! — радостно объявлял Салман, доставляя корзину беднякам.

Но главная причина, по которой Салман любил навещать дом вдовы, все-таки состояла в другом. Мария каждый раз ставила под старым апельсиновым деревом стул для него и угощала экзотическим вареньем, какого ему больше нигде не доводилось пробовать. Померанцевое, айвовое, сливовое, из розовых лепестков, с добавлением разных других фруктов и пряностей. Она варила его сама. Часами напролет колдовала Мария над новой смесью, хотя сама не могла попробовать ни ложки, потому что страдала диабетом.

Ей нравилось смотреть, как люди наслаждаются ее стряпней. Каждый раз, намазывая Салману булку, она просила его есть не спеша и интересовалась, каково варенье на вкус. А потом давала следующую.

И Салман подавлял в себе желание проглотить угощение в один присест. Ему очень хотелось отнести что-нибудь Саре и матери, но мальчик стеснялся попросить вдову дать ему варенья с собой.

Стоило Салману насытиться, и Мария принималась рассказывать ему о своей жизни. Только о покойном муже никогда не говорила ни слова, в отличие от большинства вдов. И всегда все вокруг нее дышало печалью.

Когда Салман попытался расспросить о ней Шимона, тот только вздохнул. Муж Марии оставил глубокую рану в ее душе, но говорить она об этом не любит. Так или иначе, ребенку этого не понять, добавил Шимон. Потом сбрызнул водой редис и поправил выложенные в коробке яблоки.

Лишь годы спустя Салман узнал, что Мария происходила из богатой и очень известной семьи. В двадцатые годы она была в числе первых девушек в Дамаске, сдавших экзамены на аттестат зрелости.

Но уже на второй день после свадьбы она застала мужа в объятиях кухарки. Тогда Мария простила его, однако вскоре он «отблагодарил» ее новой изменой. До шестидесяти лет волочился ее супруг за каждой юбкой, пока наконец его не доконал сифилис.

С тех пор Мария жила одна и в свои шестьдесят выглядела на восемьдесят.

Пока Салман дремал, насытившись ее сладостями, вдова делилась с ним секретами их приготовления.

— Может, и мне стоит зайти к ней, — рассуждала Сара. — Я скажу Марии, что очень бедна и скоро умру, и что мне приснилось, будто у нее большое сердце и много-много банок разного варенья, и что мне хотелось бы напоследок скушать хотя бы десяток ее сладких булочек.

Салман рассмеялся. А Файза, слышавшая через открытое окно, о чем говорила дочь, немедленно спустилась к детям и обняла девочку.

— Тебе не нужно никуда идти, — сказала она. — Завтра я сварю тебе варенье из лепестков розы.

Сара расплылась в улыбке.

— А послезавтра сделаю желе из айвы, — пообещала мать.

Тут во Двор милосердия на велосипеде въехал полицейский. Завидев Сару и Салмана, он коротко усмехнулся, а затем спросил, где находится квартира некоего Аднана. Этот Аднан, сказал он, подлежит аресту за поломку множества дорогих лимузинов, из которых он демонтировал с целью продажи те или иные части: сиденья, радиоприемники, а один раз даже рулевое колесо.

— Ага, — кивнула Сара и показала в направлении дома Самиры, матери Аднана, которая жила в другом конце Двора милосердия.

— С такими способностями он мог бы стать известным автомехаником или гонщиком, — добавила девочка, когда полицейский ушел.

— Ты шутишь? — удивился Салман. — По-моему, он пропащий тип.

Время от времени у Аднана случались припадки ярости, и тогда он мучил кошек, щенков, крыс и мышей. Аднан хватал несчастного зверька за хвост, крутил его над головой, а потом бросал на землю. Бедняги шатались, как пьяные, иногда их рвало. А соседи только смеялись, чем поощряли его жестокие выходки. Салман находил все это отвратительным.

Это Аднан в свое время заставил Салмана тренировать мускулы. Как-то в воскресенье Сара решила в очередной раз угостить Салмана мороженым, и они отправились в лавку на перекрестке Кишле. Девочка выбрала лимонное эскимо. И на обратном пути, как раз на повороте в свой переулок, они повстречали этого омерзительного типа. Он стоял в окружении приятелей и противно скалился вместе с ними.

— Беги, если боишься, — шепнула Салману Сара. — Я выкручусь.

— Ешь мороженое, не отвлекайся, — ответил Салман, ощущая в себе невесть откуда взявшуюся силу. — Я разделаю его под орех.

— Эй, ты, парусник — ослиное ухо, — выдавил сквозь зубы Аднан, и ребята засмеялись.

Потом он вцепился Саре в плечо. Она же, как сумасшедшая, лизала свое эскимо и тяжело дышала.

— Убери свои грязные руки от моей подруги, — ответил Салман.

И, прежде чем тот успел опомниться, ударил его в пах.

Хулиган согнулся, Сара успела убежать, а Салману преградили путь приятели Аднана. Мороженщик Римон увидел драку из окна своей лавки и велел мальчикам прекратить, однако те не слушали. Тогда Римон выскочил на улицу с метлой и принялся изо всех сил колотить по их спинам и задницам. Приятели оставили Салмана и бросились врассыпную.

В тот день и решил Салман накачать мускулы. Ночью ему приснилось, как он одной рукой выбрасывает Аднана из окна овощной лавки. Вскоре Салман нашел на улице длинный железный шест, словно Небо услышало его молитвы. Салман знал, что с ним делать: он налил в ведро бетон, воткнул туда шест и оставил застывать. А потом проделал то же самое с другим концом. Бетон он попросил у каменщика Михаила. Для одного конца штанги Салман нашел возле курятника ржавое ведро. Для другого, за неимением второго ведра, пришлось взять помятую оловянную кадку. В результате готовая штанга имела довольно странный вид: с одной ее стороны висело цилиндрическое бетонное копыто, с другой — нечто похожее на кусок колбасы. Внешний вид снаряда не имел для Салмана никакого значения: ему был нужен вес. Однако отжимать эту штуку оказалось неудобно, поскольку вторая сторона на несколько килограммов перевешивала первую. Салман мог удерживать штангу всего несколько секунд, после чего терял равновесие и бросал ее в сторону. Снаряд с грохотом падал на пол. Сару это забавляло.

Мальчик не оставлял своих тренировок, хотя большого успеха они не имели. Как-то раз Сара застала приятеля лежащим на полу, уставившись в потолок, с валяющимся неподалеку снарядом.

— С этой штуковиной мускулов ты не нарастишь, — покачала она головой. — В лучшем случае научишься ходить боком, как краб, или падать на кровать, как мой отец, когда бывает пьян в стельку.

Тогда Салман отбил бетонные концы молотком и сдал штангу в пункт приема металлолома. Там за нее дали целых тридцать пиастров.

— Шесть порций мороженого! — объявил он, хвастаясь своим богатством.

Три из них он отдал Саре. Благодарностью ему стал влюбленный взгляд девочки, от которого — Салман почувствовал это точно — в груди у него прибавилось и мускулов, и силы.

5

Квартал Мидан лежит к юго-западу от Старого города. Отсюда караваны паломников отправлялись в Мекку, здесь же их встречали по возвращении. Поэтому на главной улице квартала, которая носит то же название, что и он, Мидан, так много мечетей и лавок, где можно купить все необходимое для хаджа, а также общественных бань, складов пшеницы и другого зерна. От этой улицы расходится множество меньших улочек и переулков. В их числе и Айюби, где стоят всего четыре дома и большой анисовый склад, вход в который расположен на параллельной улице.

Нура любила этот конфетный запах.

Переулок назван в честь клана Айюби, который раньше занимал все четыре дома и глава которого, Самих Айюби, отличился в восстании 1925 года против французов. Преследуемый властями, он бежал вместе с семьей в Иорданию, где нашел приют у англичан. Позже, когда Иордания стала королевством, Самих Айюби получил должность личного секретаря его величества и шпионил при дворе в пользу Британской короны. В Дамаск он так и не вернулся.

Вскоре после его бегства эти дома за относительно небольшую сумму купил богач Абдулла Махаини, чьи предки, выходцы из Центральной Сирии, поселились в Мидане еще в семнадцатом веке. Теперь магазины Махаини, торговавшие текстилем, кожей, оружием, строительными материалами и ценными породами древесины, были разбросаны по всей стране. Махаини имел представительства нескольких иностранных компаний: одной голландской фирмы, производящей электронику, немецкой — швейные машины, и французского автоконцерна.

Переулок заканчивался тупиком. Небольшой дом, образующий дно этого каменного мешка, по праву считался жемчужиной архитектуры старого Дамаска. Махаини преподнес его своей дочери Сахар, матери Нуры, на свадьбу. Остальные три дома он с большой выгодой продал.

В отличие от первой жены Махаини, подарившей ему четырех сыновей, вторая, мать Сахар, была, судя по всему, способна производить на свет только девочек. Все они отличались крепким здоровьем, и ни одна не задержалась в родительском доме дольше необходимого срока: к пятнадцати годам каждой нашелся супруг. Злые языки говорили, что их отца смущала разница в возрасте некоторых его жен и дочерей, потому что чем больше старел Махаини, тем моложе выбирал себе невест.

Сам он до самой смерти проживал в своем дворце неподалеку от мечети Омейядов. Женихи день-деньской обивали его порог, потому что заполучить в жены дочь Махаини было все равно что крупно выиграть в лотерею.

То же касалось и Сахар, не умеющей, как и все ее сестры, ни читать, ни писать, зато одаренной миловидностью. Многие искали ее руки: торговцы и портные, аптекари и учителя — и уходили ни с чем. Махаини только сочувственно улыбался матери Сахар, когда та сожалела об отказе.

— Я нашел для Сахар особого мужа, — повторял Махаини спокойно, как говорят люди, уверенные в своих словах. — И для нас большая честь иметь такого зятя.

Абдулла Махаини был начитанный человек и не без чувства юмора.

— Все мои силы уходят на поддержание мира среди моих девяти боевых жен, сорока восьми детей, десятерых слуг и двухсот пятидесяти работников. Наполеону приходилось легче.

Он был консервативен, но в меру. Взял себе девятерых жен, но ни одна из женщин его семьи не закрывала лицо на улице. Когда же кто-нибудь из ортодоксальных мусульман спрашивал его о причине столь странного решения, Махаини отвечал ему словами своего любимого ученого суфия:

— Бог дал нам лица, чтобы мы видели и узнавали друг друга. А благочестие надо блюсти в сердце.

А своим женам и дочерям Махаини объяснил, что паранджа — не изобретение ислама. Обычай закрывать женщинам лица существовал на территории Сирии за тысячу лет до пророка. В те времена это считалось признаком богатства и знатности. Только самые высокородные женщины могли публично носить паранджу. Крестьянок и рабынь за это наказывали.

Махаини любил компанию и остроумных собеседников. Он приглашал их к себе домой и в хамам,[5] где порой заключались торговые сделки. В числе его лучших друзей были два иудея и три христианина.

Купец восхищался всеми уважаемым, но небогатым суфием шейхом Рами Араби и не пропускал ни одной из его проповедей в квартале Мидан, предпочитая их помпезным службам Великого муфтия в ближайшей к его дому мечети Омейядов.

Так тщедушный шейх стал зятем великого Махаини, а потом и отцом Нуры.

Мать шейха Рами Араби так и не нашла общего языка с невесткой, в то время как его отец любил ее до безумия. Однако он был малообщителен и жил закрыто, в прямом смысле этого слова. Дедушка никогда не приходил без крайней необходимости, но уж тогда-то мать Нуры привечала его как желанного гостя. Бабушка же Нуры по отцовской линии, напротив, часто баловала их своими визитами. Это была энергичная и бесцеремонная старушка.

— Дайте мне только одним глазком взглянуть на благословенную Нуру — и я уйду, не то прислуга меня обворует, — говорила она, только переступив порог их дома. — И чем скорей мне подадут здесь приличный кофе, тем скорей я исчезну.

Ни для кого мать Нуры не готовила кофе так быстро, как для нее.

Сам Махаини навещал их каждую пятницу после праздничной молитвы. Он утверждал, что только по пятницам и может спать спокойно, не мучаясь никакими проблемами. Потому что молодой суфий, словно по наущению свыше, дает во время проповеди ответы как раз на те самые вопросы, которые волнуют старого торговца в течение всей недели. Сахар, мать Нуры, пошутила как-то, что шейху было бы лучше жениться не на ней, а на ее отце. «Они так подходят друг другу», — сказала она соседке.

Однако и эти приятели нередко спорили, стоило им только остаться друг с другом наедине. Махаини советовал юному шейху во время проповеди не витать в облаках и время от времени оглядываться на паству, не поспевающую за его мыслью. Иначе он даст хорошую фору своим врагам и, вместо того чтобы стать муфтием Сирии, будет до конца своих дней наставлять неграмотную чернь да глухих стариков.

— Что вы такое говорите? Разве вы неграмотный? — поинтересовался у тестя Рами Араби.

— Что?! — громко переспросил тот и захохотал.

— Сирийцы громко храпят, пока мимо них мчится поезд цивилизации. Со спящим можно вытворять что угодно. Но храпун громко вскрикивает, если его разбудить, — продолжал отец Нуры, всплескивая руками.

После таких встреч старик Махаини всегда бранил себя за то, что слишком жестко раскритиковал своего ученого зятя. Тот же, напротив, каждый раз решал для себя следовать мудрым советам тестя и впредь давать людям неудобоваримое лекарство не ведерными дозами, а по чайной ложке.

Нуре запомнился один случай, хорошо выявивший суть отношений между ее отцом и дедушкой Махаини.

Однажды отец чинил ящик, в котором она хранила игрушки. Тут появился дедушка, которому, по всей видимости, не давали покоя какие-то важные вопросы. Отец строгал и стучал молотком, словно не замечая старика, в то время как тот, глядя на него, беспокойно ерзал на стуле.

Когда же Махаини принялся рассуждать о неуемном чадолюбии и неразумной трате времени на детей, шейх удалился в свой кабинет и вскоре принес оттуда ножницы и два листа бумаги.

— Можете ли вы сделать из этого ласточку, которая умеет парить? — спросил он.

— Я что, ребенок? — пробурчал купец.

— Это то, чего я могу только пожелать и вам, и себе, — ответил отец Нуры, возвращаясь к ящику для игрушек.

Тут появилась мать с кофе, который она приготовила для своего отца, и немало удивилась, когда старик, опустившись на корточки, с блаженной улыбкой на лице стал складывать из бумаги птичку.

Это была первая бумажная ласточка в жизни Нуры. Девочка пускала ее из окна второго этажа, и она медленно кружила над двором, иногда застревая в кроне дерева, или стремительно пикировала на землю.

Дом родителей стоял, погруженный в тишину, несмотря на близость главной улицы. Все городские звуки умирали в длинном темном коридоре, соединявшем ворота с внутренним двором, небольшим, тенистым и выложенным цветной мраморной плиткой, которая образовывала узор, продолжавшийся на полу в ближайших комнатах. В центре двора был небольшой фонтан, чье журчание в жаркий день услаждало слух лучше любой музыки.

Бывало, отец часами сидел возле него, прикрыв глаза. Поначалу Нуре казалось, что он спит, но она ошибалась.

— Вода — райское утешение, поэтому при мечетях обязательно должны быть фонтаны. Эти звуки словно возвращают меня в утробу матери, к самому моему началу. Или еще дальше, в глубины моря, чьи волны бьются в такт ударам материнского сердца, — так сказал однажды отец, заметив, что Нура за ним наблюдает.

Узкая лестница вела на второй этаж, плоская крыша над которым была огорожена красивыми коваными перилами. Здесь развешивали белье, занимавшее большую часть ее площади. Тут же сушились на солнце фрукты и размазанный по бумаге джем. Примерно четверть крыши занимала освещенная мансарда, служившая отцу кабинетом.

Под лестницей размещался туалет. А вот ванной не было, как и в большинстве арабских домов. Мылись в фонтане или на кухне и раз в неделю ходили в расположенный поблизости хамам.

Летом здесь было особенно хорошо. Ближе к вечеру солнце не так палило, довольная мать приходила от соседки Бадии, с которой пила кофе после обеда, сбрызгивала водой растения во дворе, а затем протирала мраморную плитку, возвращая замысловатому узору яркие краски.

— Вот и вечер расстилает ковер прохлады, — каждый раз повторяла она.

Это был своего рода ритуал. Она надевала свежее домашнее платье и открывала кран фонтана. Вода из крохотных дырочек устремлялась вверх и с шумом падала в бассейн, где плавала огромная дыня. Мать брала тарелку с солеными орешками и садилась на край бассейна. К возвращению отца дыня успевала охладиться и пахла свежестью.

Однако с появлением супруга настроение Сахар мгновенно менялось, и она сразу становилась резкой и злой. Отношения между родителями Нуры были, мягко говоря, прохладными. Девочка видела, как обнимаются другие пары, шутят или даже целуются, как соседка Бадия с мужем. Ее удивляло, когда женщины, не смущаясь, обсуждали в своем кругу вопросы интимной жизни. Они давали друг другу советы и делились секретами соблазнения мужчин, обсуждали белье, напитки, духи и с увлечением описывали разные виды поцелуев. И это были те самые женщины, которые на улицах кутались в платки и шарахались от прохожих.

Нура ни разу не видела родителей целующимися. Их словно разделяла невидимая стена. Однажды девочка через приоткрытую дверь наблюдала, как они вместе пили кофе у фонтана. Ни мать, ни отец не замечали дочь и оба находились в прекрасном настроении: шутили, вспоминая свою свадьбу, и обсуждали родственников. Стояла жара, и на матери была только легкая ночная сорочка. Внезапно отец встал, подошел к жене и хотел погладить ее оголившееся плечо. Но та отшатнулась, стоило ему только прикоснуться к ней.

— Оставь, тебе же скоро в мечеть! — возмущенно прошептала она и пересела на другой стул.

Кроме этого холода в отношениях между родителями, красной нитью через детские воспоминания Нуры проходили книги.

— Книги, везде эти вонючие книги, — ворчала мать.

Книги не воняли, но они действительно лежали повсюду. Ими были доверху заполнены обе комнаты первого этажа и мансарда, где они громоздились кучами и штабелями на полках и даже на полу. Стул возле письменного стола оставался единственным свободным местом. Там Нура сидела допоздна и читала.

Родительская спальня и кухня также считались свободными от книг территориями. Таково было желание матери, которому отец скрепя сердце подчинился. В конце концов, дом принадлежал ей, даже после свадьбы.

— Все имущество твоего отца — три десятка вшей да три тысячи этих пропахших плесенью томов, — усмехалась мать.

Она не преувеличивала. Как ученый суфий, Рами Араби невысоко ценил мирские блага и всем земным удовольствиям предпочитал умную литературу.

В отличие от его первой жены, Сахар, мать Нуры, не умела читать. Она была на семнадцать лет моложе мужа и вышла за него тоже в семнадцать. От первого брака Рами Араби имел троих сыновей, теперь уже ровесников Сахар. Все они давно обзавелись своими семьями и редко навещали отца, потому что Сахар не любила ни их, ни их покойницу-мать. Она презирала пасынков за то, что те не только так и остались нищими, как и их отец, но и, в отличие от него, так и не набрались мудрости. Отца Нуры это сильно печалило. Он любил дочь и говорил, что хотел бы иметь такого умного сына, как она.

— Будь ты мужчиной, — повторял Рами Араби, — из тебя получился бы замечательный проповедник.

Отец не отличался ни внушительным видом, ни голосом, что у арабов считается очень важным. Хотя сыновья продолжали разочаровывать его, о своей первой жене он отзывался только хорошо, и это особенно злило мать.

— Не имею ничего против того, чтобы курить фимиам покойникам, — говорила она. — Однако здесь уж очень попахивает тлением.

Несмотря на все это, мать Нуры оставалась верной и послушной женой. Она готовила и стирала мужу, гладила его одежду, сочувствовала и утешала в неудачах, хотя и не любила его ни секунды.

Дом принадлежал матери, но последнее слово всегда оставалось за отцом. Следуя обычаю, Сахар предпочла бы носить чадру, чего, однако, не делала, повинуясь желанию мужа.

— Бог наградил тебя красотой, чтобы доставлять людям радость, — повторял он и до, и после брака.

Однажды незнакомая женщина, восхитившись лицом Нуры, намекнула отцу, что такую прелесть выставлять напоказ рискованно, зачем лишний раз вводить людей в искушение? Но тот только рассмеялся в ответ:

— Если бы все было так, как вы говорите, мужчинам тоже полагалось бы носить чадру. Ведь их красота соблазняет женщин не меньше, или я ошибаюсь?

И тогда женщина вскочила, будто ужаленная, и спешно покинула дом, потому что поняла отцовский намек: все, кроме ее мужа, знали, что она крутит любовь с красавчиком-соседом. Матери Нуры поведение мужа показалось тогда непозволительно бесцеремонным, и она еще два дня не находила себе места. Она вообще постоянно пребывала в каком-то напряжении. После стирки всегда старалась вешать нижнее белье на средних веревках, чтобы загородить его от любопытных взглядов соседей. Она стыдилась его, будто белье было сделано не из хлопка, а из ее собственной кожи.

Соседка Бадия тоже не носила чадру. Ее муж хотел даже, чтобы она сама принимала гостей. Дом этого богатого торговца тканями часто навещали и европейцы, и китайцы. Но Бадия сторонилась их, потому что полагала, что общение с неверными может ее осквернить.

В противоположность Бадии, не особенно трепетавшей перед своим супругом, Сахар боялась и уважала шейха Рами, как и мужчин вообще. Вероятно, не последнюю роль здесь сыграла трепка, которую когда-то в детстве задал ей отец. Тогда Сахар при гостях, без всякой злобы, назвала его петухом в курятнике и посмеялась над ним. Дождавшись, пока все разойдутся, Махаини велел прислуге принести палку и крепко держать дочь. Пока он бил, Сахар должна была повторять: «Муж — голова жене». Она захлебывалась от слез, но отец оставался глух к ним так же, как и к мольбам прислуги.

Муж тоже мог вспылить. Он никогда не бил ее, но его язык бывал острее ножа из дамасской стали. У Сахар сердце замирало, лишь только губы его начинали дрожать, а лицо бледнело.

Сахар очень хотела сына, но после Нуры все ее дети умирали либо до, либо вскоре после рождения.

Позже Нура вспоминала, как ходила с матерью на старое кладбище у ворот Баб-аль-Сагир. Кроме простых могил, там были увенчанные куполами гробницы основателей ислама, родственников и сподвижников пророка. Мать всегда навещала могилу его жены Ум Хабибы и правнучки Сакины. Возле них постоянно толпились одетые в черное женщины, в основном паломницы-шиитки из Ирана. Они старательно обтирали памятники платками и лентами, чтобы увезти домой предметы, касавшиеся святыни. И хотя мать Нуры причисляла себя к суннитскому большинству, а шиитов сторонилась больше, чем иудеев и христиан, она вместе с ними молилась о сыне. Сахар гладила надгробие, а потом прикладывала руку к животу. Принести с собой платок она так и не решилась, потому что знала об отношении своего мужа к подобным суевериям и боялась, что разгневанные покойницы накажут ее выкидышем.

Вообще Нура чаще помнила мать на кладбищах, чем в окружении живых людей. В определенные дни священных месяцев Раджаб, Шабан и Рамадан в Дамаске устраивались праздничные шествия. Сахар была их неизменной участницей и вместе с сотнями верующих поднималась на гору Квассиун, чтобы возложить веточки мирта на могилы великих мудрецов и подвижников ислама. Нура не любила эти рейды, которые начинались ранним утром и заканчивались только с полуденной молитвой муэдзина. Но она должна была сопровождать мать, в то время как отец всегда отлынивал, считая подобные ритуалы суеверием.

Каждый раз, когда процессия достигала наконец ворот мечети у подножия горы Квассиун, сотни, если не тысячи верующих принимались выкрикивать свои пожелания Всевышнему. Далее все происходило в ускоренном темпе: посещение кладбища, возложение цветов и миртовых веточек и молитвы. Потому что и ангелы, и пророк выслушивают просьбы людей только до обеда, говорила мать. И действительно, стоило муэдзину подать сигнал, как все разом замолкали. Когда-то ворота той мечети украшало множество бронзовых колотушек и металлических колец, которыми верующие, согласно обычаю, стучали во время молитвы. Однако, не выдержав шума, тамошний шейх в конце концов велел их убрать.

— Если Аллах и Его пророк не слышат ваших молитв, то и греметь ни к чему, — так объявил он людям.

Мать Нуры любила эти шествия и всегда стояла в толпе, словно загипнотизированная действом. Она лучше отца знала, когда какую могилу следует посещать и какое время суток больше для этого подходит.

— Кто из нас шейх, наконец, ты или я? — вздыхал раздраженный отец.

Он категорически запретил супруге обращаться к знахарям, предпочитая им толковых врачей, и слышать не хотел о паломничестве к мертвым или живым святым. Поэтому Нура никогда не рассказывала ему о посещении кладбищ. Она сочувствовала матери. Дело дошло до того, что девочка тоже стала молить Аллаха о ниспослании Сахар сына.

Восемь раз набухал живот Сахар, и все безрезультатно. Так Нура узнала слово «выкидыш». Но никакие муки не могли сломить упорство матери. Последний случай оказался особенно тяжелым. Врачам чудом удалось спасти жизнь Сахар. С тех пор она не беременела. А муж обвинил во всем шарлатанов, доведших ее до бесплодия.

Этот последний, восьмой выкидыш Нура запомнила на всю жизнь. Мать вернулась из больницы постаревшей на несколько лет.

Как-то в хамаме она впервые заметила, что у дочери набухает грудь.

— Ты стала женщиной! — воскликнула она, восторженно и как будто с упреком.

С этого момента Нура в ее глазах перестала быть ребенком, и Сахар все чаще стала замечать устремленные на девочку похотливые взгляды мужчин.

Когда Нура рассказывала отцу об опасениях матери, тот только смеялся. Однако со временем и он стал относиться внимательнее к происходящим в дочери переменам. Мать же с некоторых пор на каждого молодого мужчину смотрела с подозрением, словно видела в нем насильника, готового наброситься на Нуру в любой момент.

— У меня в подвале припасена веревка, — как-то раз сообщила она. — Если с тобой что-нибудь случится, я повешусь.

Нура бросилась в подвал, но обнаружила там только тонкие шпагаты для белья. Однако с тех пор она стала бояться за мать и многое от нее скрывать.

Как лицу публичному, отцу Нуры часто приходилось принимать дома гостей. Люди шли к нему за советом. Он терпеливо выслушивал всех и редко раздражался, даже когда его спрашивали, зачем Аллах создал мух и почему положил человеку тратить время на сон. При этом неизменно приветливый с посетителями, шейх не терпел, когда его спрашивали о женщинах. В таких случаях он нередко прерывал гостя словами: «Это не ко мне. Обратитесь лучше к повитухе или собственной матери». Создавалось впечатление, что он просто боялся подобных тем.

Отец не раз вспоминал, что еще пророк предупреждал о женском коварстве. Он рассказывал притчу о мужчине, которому фея пообещала выполнить любое его желание. Когда тот захотел мост от Дамаска до Гонолулу, фея вытаращила глаза и сказала, что это для нее слишком сложно. Нет ли у него желания попроще? И тогда мужчина сказал, что хотел бы понимать свою жену. Тут фея задумалась, а потом спросила, какой именно мост он имел в виду, с односторонним или двухсторонним движением.

И как могла Нура при таких обстоятельствах рассказать матери о молодом кузнеце, который вечно подкарауливал ее на улице и спрашивал, не нужно ли ей зашить дырку между ног? У него якобы есть подходящая для этого иголка. Дома Нура подолгу разглядывала себя в зеркало. Действительно, в этом месте есть нечто похожее на дырку. Но зашить?..

Конечно, она видела в хамаме голых мальчиков. Женщины брали с собой маленьких сыновей. Лишь при появлении первых признаков взросления их отправляли мыться с отцами. Но до сих пор девочка верила тому, что как-то сказала ей в хамаме одна соседка: мальчики с рождения отличаются неаккуратностью и постоянно писаются, поэтому Господь дал им эту трубку специально для того, чтобы облегчить мочеиспускание.

Она вообще многому научилась в хамаме, где люди не только мылись и ухаживали за своим телом, но и отдыхали и веселились. Здесь, в пропахшем лавандой, амброй и мускусом зале, ей приходилось слышать истории, каких не прочтешь ни в одной книге. Как будто вместе с одеждой женщины оставляли в предбаннике и свой стыд.

Здесь девочка перепробовала много экзотических напитков и изысканных блюд. Заботясь о своей репутации, женщины щеголяли друг перед другом кулинарным искусством и все лучшее приносили в хамам. Они садились в кружок и пробовали собственноручно приготовленные яства, запивая их сладким чаем. Каждый раз Нура возвращалась домой, полная впечатлений.

Когда Нура рассказала о навязчивом кузнеце своей однокласснице Самие, та назвала его обманщиком.

— У мужчин не иголка, а резец, — сказала она. — И они сделают твою дырку еще больше. Лучше скажи ему, чтобы для начала зашил дырку своей сестре. А потом и матери, если нитки останутся.

Нуре также хотелось спросить у матери или у отца, почему она каждый раз выдумывает себе тысячу причин, по которым ей непременно нужно увидеться с этим бледным большеглазым юношей, который той осенью 1947 года, когда она перешла в пятый класс, поступил на обучение к обойщику.

Мастерская обойщика находилась неподалеку от их дома. Увидев Нуру в первый раз, мальчик застенчиво улыбнулся. Когда она в следующий раз проходила под окнами мастерской, он стоял на своем коврике на коленях в углу и молился. Так было и на следующий день, и потом. Нура удивилась и спросила родителей, что бы это могло значить. Но те только пожали плечами.

— Вероятно, просто совпадение, — ответил отец.

— А может, он замаливает какой-нибудь грех? — предположила мать, налив себе супа.

Увидев мальчика и на следующий день в углу на коленях, Нура не выдержала и спросила обойщика, не совершил ли его ученик какое-нибудь преступление.

— Что ты, бог с тобой! Это хороший мальчик, — ответил мастер с короткой белой бородкой. — Но прежде чем работать с хлопком, шерстью, текстилем и кожей, ему надо научиться обхождению с людьми. Мы сами развозим свою продукцию клиентам. Нередко дома при этом оказывается только хозяйка или старая бабушка. А случается, наших людей вообще оставляют в доме одних, чтобы они ремонтировали там кровати, матрасы и диваны, пока заказчики ходят за покупками, работают или болтают с соседями. Репутация мебельщика должна быть безупречна, иначе пятно ложится на всю гильдию. Поэтому нам предписано воспитывать в своих работниках благочестие.

В этот момент подмастерье театрально округлил глаза и возвел их вверх. Нура улыбнулась, уловив красноречивый намек.

Она решила дождаться, когда он выйдет к уличному фонтану набрать для мастерской воды. Как и многие дома в городе, мебельная мастерская не была подключена к водопроводу. Поэтому подмастерье приходилось носить воду ведрами, обеспечивая нужное ее количество лишь за несколько ходок.

Один раз девочке удалось его выследить. Мальчик снова встретил ее улыбкой.

— Если хочешь, я тебе помогу, — предложила Нура, показывая ему ведерко, которое принесла с собой.

Юноша засмеялся.

— Я бы с радостью, — ответил он, — но, боюсь, тогда мне придется молиться на полчаса дольше. Если ты не против, я могу немного поболтать с тобой.

Тут он подставил под струю огромное ведро.

К этому фонтану люди подходили не так часто и подолгу возле него не задерживались.

Этого юношу Нура вспоминала каждый раз, когда слышала стихи или песни об ангельской красоте. Она не понимала, почему люди воспевают прелести непонятных существ с огромными крыльями, не замечая Тамима, с которым не сравнится ни один мальчик из их квартала. А когда Тамим начинал говорить, сердце отзывалось на каждое его слово.

Один знакомый шейх научил мальчика грамоте. Тамим занимался у него всего два года, а потом пошел работать, потому что его родители были бедны. Собственно говоря, он хотел стать капитаном корабля, а не обивать матрасы, стулья и кровати.

— И при этом молиться всякий раз, когда выпадает свободная минутка, — добавил мальчик. — У меня уже ссадины на коленях.

Однажды Тамим сообщил подруге, что на следующий день собирается на рынок Сук-аль-Хамидия, чтобы по поручению своего мастера закупить ниток и цветной пряжи у одного оптового торговца. Нура решила встретиться с ним там и в нужное время подошла к лавке «Бакдаш», где продавали мороженое.

Уже утром девочка объявила матери о своем плохом самочувствии, и та, как всегда в таких случаях, не хотела пускать ее в школу, однако вслух об этом сказать не решилась, опасаясь разозлить мужа. Сахар вообще не любила школу, в то время как шейх Рами непременно хотел, чтобы дочь окончила среднюю ступень.

Собственно, тогда отец тоже нашел Нуру бледной.

— Если тебе станет хуже, отпросись с уроков и поезжай домой на трамвае, — разрешил он.

Итак, Нура пошла на занятия.

Однако уже через час она, бледная как смерть, постучалась к директрисе и дрожащим голосом сообщила ей о своем недомогании. Но стоило девочке отойти от школы на десять шагов, как на ее щеках снова заиграл румянец, а походка стала увереннее и тверже. Школа располагалась не так далеко от рынка Сук-аль-Хамидия, и Нура предпочла сэкономить десять пиастров и пройтись пешком.

В десять часов подошел Тамим. Он принес огромную корзину для покупок и был сейчас еще красивей, чем в мастерской.

— Если кто-нибудь спросит, почему мы гуляем вместе, отвечай, что мы брат и сестра, — предложила она.

Над решением этой проблемы Нура билась всю ночь.

Когда Тамим взял ее за руку, ей показалось, что она умирает от счастья. Так они и шли вместе по оживленному рынку.

— Не молчи, — попросила Нура Тамима.

— Мне нравится твоя рука, — сказал он. — Она такая же теплая и сухая, как у моей матери, только намного меньше.

— У меня есть десять пиастров, — сообщила девочка. — Мне не надо тратить их на трамвай, потому что домой я пойду пешком. Какое мороженое ты любишь?

— Лимонное, — ответил Тамим.

— А я «Дамасские ягоды». От него язык становится синим.

— А у меня от лимонного мороженого бывает гусиная кожа, — мечтательно облизнулся Тамим.

Они купили по эскимо и продолжили прогулку. В весеннем воздухе витали цветочные ароматы. Нура поймала себя на том, что насвистывает свою любимую песенку, как это делают мальчики, хотя девочке такое не к лицу.

Теперь они уже не держались за руки, потому что Тамиму надо было нести и корзину, и эскимо. От удовольствия он громко причмокивал, и Нуре захотелось высмеять его. Вскоре на рынке стало так многолюдно, что они разделились и были вынуждены пробираться друг к другу сквозь толпу. Рядом запел слепой нищий, и девочка заслушалась. Она спросила себя, почему у слепцов такие красивые голоса, и тут снова почувствовала свою ладонь в руке Тамима. Нура еще не съела и половины мороженого, а он уже управился! Она повернулась и встретила его улыбку.

— Спокойно, я твой брат, — напомнил он.

У входа на рынок мальчик взял ее за обе руки, и они остановились. Глядя Тамиму в глаза, Нура почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Он привлек ее к себе.

— Брату положено целовать сестру на прощание, — сказал он, прикасаясь губами к ее щеке. — Когда я стану капитаном, обязательно заберу тебя отсюда.

С этими словами Тамим быстро исчез в толпе, словно застыдившись слез, которые текли по его лицу. А месяц спустя на коленях в углу мебельной мастерской стоял уже другой мальчик.

— А где… — Нура прикусила язык, не решаясь произнести имя, которое целый месяц шептала ночами в подушку.

— Ах тот! — догадался мастер. — Он убежал от меня, а несколько дней назад передал своим родителям, что нанялся на греческое грузовое судно. Сумасшедший мальчик!

В ту ночь Нуре вызвали врача. Ее лихорадило еще целую неделю.

А через два года после бегства Нуры к ним в дом постучался видный мужчина в форме. Капитан дальнего плавания, как говорил потом отец. Мать Нуры лежала тогда в больнице с аппендицитом.

Услышав о бегстве Нуры, мужчина улыбнулся и крепко пожал шейху руку.

— Она всегда тосковала по морским просторам, — сказал он.

Эти слова так запали отцу в душу, что он, к большому огорчению матери, часто потом повторял их, даже на смертном одре.

Но это случилось лишь спустя несколько десятилетий.

6

Когда Салман после многодневного отсутствия появился на занятиях, никто не спросил, где он был. Из сотни учеников и пяти учителей школы лишь один встретил его радостной улыбкой: Беньямин, сосед по парте. Вернувшись домой, Салман застал мать за уборкой их убежища. Напрягаясь из последних сил, Мариам приводила помещение в порядок. Она чистила, мыла, выносила мусор во внутренний двор и складывала его в здании бывшей ткацкой мастерской.

С утра Мариам приготовила еду для мужа, а затем снова вернулась в свое укрытие. От Шимона она узнала, что может прятаться в нем спокойно по крайней мере несколько лет. Наследники ткача судятся друг с другом. Выяснилось, что этот домишко из-за своей близости к исторической церкви Булос стоит немалых денег.

Мариам быстро перестала плакать, и вскоре в комнатах запахло не плесенью, а луком и тимьяном. Электричества не было, но пламя свечей разгоняло и мрак, и холод. Даже туалет и ванна работали: за разбирательствами и спорами наследники забыли отключить в доме воду.

Вскоре мать и сын стали смеяться, представляя, какую глупую физиономию скорчит отец, когда вечером ему, пьяному, некого будет побить.

Однако счастье бедняков мимолетно.

Как-то ночью отец Салмана появился в доме покойного ткача. Пламя свечей задрожало при его появлении, поэтому тень на стене заплясала и задергалась. Все его тело насквозь было пропитано араком. Почувствовав знакомый запах разложения и смерти, Салман затаил дыхание.

Позже Салман узнал от Сары, что Самира, жена бензозаправщика Юсуфа, чей дом находился между курятником и квартирой пекаря Бараката в другом конце Двора милосердия, выдала отцу тайну их убежища за одну лиру. Из своего окна Самира видела все, что происходит в восьми квартирах, двух туалетах, двух сараях и одном курятнике Двора милосердия. Салман так и не смог простить ей предательства. С тех пор он никогда больше не произносил в разговоре имени Самиры, заменяя его словом «доносчица».

В ту ночь отец Салмана, схватив жену за волосы, поволок ее вниз по лестнице и дальше, на улицу, и если бы не Шимон с Камилем, преградившие ему путь, дотащил бы несчастную женщину до самого Двора милосердия. Мужчины вызволили Мариам из его цепких рук. И пока Шимон помогал ей встать на ноги, полицейский Камиль урезонивал разбушевавшегося пьяницу.

— Будь умником, не принуждай меня надевать форму, — говорил он, толкая отца в сторону Двора милосердия. — Ты знаешь, куда я тебя отведу в этом случае.

Глядя из окна на залитое слезами лицо родителя, Салман больше всего на свете боялся, что завтра тот вернется уже за ним и за волосы потащит домой. А потом, успокоившись, мальчик захотел одного: к матери. Но в этот момент на первом этаже раздался лай, перешедший затем в скулеж и повизгивание, как будто собака чего-то сильно испугалась или хотела есть.

Салман поднял свечу над головой, пытаясь разглядеть происходящее во внутреннем дворе, но мрак поглощал отсвет робкого пламени до того, как тот успевал достигнуть земли. Когда любопытство пересилило страх, мальчик робко ступил на лестницу, и, прежде чем дошел до последней ступеньки, под ноги ему подкатилось нечто похожее на мохнатый черный клубок. Пара сверкающих глаз уставилась на Салмана.

Собака была большой, хотя неуклюжая щенячья игривость выдавала ее молодой возраст. У нее была красивая голова и большая пасть. Лишь запекшаяся кровь обратила внимание мальчика на рану на ее шее. Создавалось впечатление, будто кто-то оставил умирать недобитое животное в заброшенном доме.

— Подожди, — велел ей Салман.

А сам поднялся на второй этаж, достал чистые тряпки, которые мать хранила в ящике шкафа, и осторожно перевязал ими собаку, которая сразу пошла за ним и вела себя на удивление спокойно.

— Ты не умрешь, — сказал Салман, обнимая ее. — Ты совсем как моя мама.

Но тут животное снова взвыло от голода, и Салман вспомнил о бараньих костях, которые подарил им мясник. Мать сварила суп, а кости отложила, чтобы Салман, как проголодается, мог обгладывать с них остатки мяса. Мальчик принес кости собаке, которая, беспрерывно виляя хвостом, с нескрываемым удовольствием проглотила их. Она успокоилась, лишь когда Салман снова погладил ее. А потом они сидели и смотрели друг на друга, словно два изгоя, и мальчику на всю жизнь запомнился этот собачий взгляд.

Затем Салман выскочил на улицу, не забыв тщательно закрыть за собой калитку, будто боялся, что собака убежит.

Утро уже занималось, когда он проскользнул в квартиру родителей. Мать все еще дремала на матрасе в углу, а отец громко храпел в соседней комнате.

— Скоро он прекратит тебя пугать, — шепнул Салман на ухо матери. — Теперь у меня есть большая собака и, когда она станет еще больше, сожрет любого, кто будет тебя обижать.

Мать улыбнулась, взяла его за руку и тут же снова погрузилась в глубокий сон. Салман провел остаток ночи без движения, хотя и не спал. Наконец отец крикнул из соседней комнаты: «Кофе!» — и мать проснулась. Когда она поднималась, направляясь на кухню, мальчик многозначительно кивнул ей.

Салман задремал, и ему привиделось, как они втроем — он, мать и Сара — летают над христианским кварталом на спине крылатой белой собаки, огромной и сильной, как жеребец. Мать испуганно обнимает сына, а Сара уверяет ее, что пес — заколдованная ласточка, и потому он знает свое дело и никогда не сбросит их. А потом Сара закричала Салману, что он должен дать собаке имя, а иначе она исчезнет.

— Как же мне ее назвать? — громко спросил Салман, перекрывая ветер.

— Пилот! — хором отозвались мать и Сара.

Собака сделала круг над церковью Девы Марии, и Салман впервые посмотрел на этот храм сверху. Потом пес полетел вдоль переулка Аббара и достиг ворот Двора милосердия. Салман увидел, как соседи выходят из своих домов, тычут пальцами в небо и кричат: «Пилот!»

Тут Салман вздрогнул и проснулся. Отец как раз закуривал вторую сигарету и собирался уходить на работу. «Мою собаку зовут Пилот», — пробормотал Салман, вскакивая с матраса.

7

На Пасху 1948 года Салман принял первое причастие.

Теперь, когда он учился во втором классе и уже успел вкусить свободы, школа стала для него еще более невыносимой. Салман избегал ее. И только зимой, когда на улице было холодно, он иногда заходил на уроки, каждый раз заново убеждаясь, что в этом Богом забытом заведении с тюремными порядками ему делать нечего. Весной же их с Беньямином манили зеленые поля за городской стеной. Там пахло жизнью, воздух имел привкус абрикоса и горького молодого миндаля, который мальчишки срывали с дерева еще зеленым.

Они много смеялись и играли с собакой. Пилот сразу полюбил крепкого Беньямина и позволял ему носить себя на плечах, словно меховой воротник. За шесть месяцев пес вырос в красивое и большое животное. Наступил день, когда Беньямин уже не смог взвалить его на плечи.

— Это не пес, а осел в собачьей шкуре, — простонал он, падая под тяжестью Пилота.

Тот убежал, а Беньямин рассмеялся.

— Сам ты осел, — заступился за пса Салман. — А мой Пилот — замаскированный тигр.

В начале лета отец Якуб, из-за своего фанатизма окончательно утративший популярность в Дамаске, был переведен епископом в какую-то горную деревушку на побережье. Незадолго до этого, к окончанию второго класса, Беньямин оставил школу навсегда. Теперь он работал с отцом, симпатичным невысоким человечком с изрытым морщинами и оспинами лицом. Тот восхищался сыном, который возвышался над ним на целую голову и мог поднять его одной рукой, когда в лавке не было посетителей.

Через два дня после ухода Беньямина и Салман вышел за ворота с изображением святого Николая, чтобы никогда уже больше в них не войти. Никто из соседей так ни разу и не поинтересовался, почему он не ходит в школу, как другие дети. Во Дворе милосердия образование ценилось невысоко. Здесь боролись за выживание. Случай Салмана тем более не вызывал никаких сомнений: он сидел дома с больной матерью, которая только в его присутствии переставала плакать и причитать.

— Почему ты не в школе? — спросила его как-то Сара.

— Моя мать… — Он подыскивал подходящие слова, но под взглядом Сары ложь умерла у него на языке. — Я ненавижу школу… Это ужасно… Я больше не хочу учиться, — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Хочешь, я почитаю тебе, как раньше? — предложила Сара, которая знала, почему Салман так ненавидит школу.

— Я вообще не хочу больше книг, — ответил Салман. — Лучше расскажи мне что-нибудь.

— Не будь дураком, книги — это чудесно! — воскликнула Сара. — Никто так не расскажет, как книга.

И она стала читать ему вслух. С каждой новой книгой это увлекало Салмана все больше. Как-то раз Сара принесла учебник с хитроумными математическими задачами, и Салману очень понравилось их решать. Девочку удивила скорость, с какой Салман выполнял в уме сложные арифметические действия. В тот день она наградила его тремя поцелуями в лоб и одним в губы.

Но особенно восхитила Салмана книга о Земле. Он терпеливо изучал карту и вскоре безошибочно мог показать, где находится та или иная страна и как текут крупнейшие реки. Вот только с чтением у него возникли проблемы. Салман слишком торопился, проглатывая буквы, а то и целые слова.

— Не спеши, нас никто не гонит, — успокаивала мальчика Сара, гладя по голове.

Через год Салман мог читать вслух без ошибок и с правильной интонацией. Сара занималась с ним почти каждый день и была в восторге от его успехов.

Со стороны картина выглядела довольно умилительно.

Разумеется, соседи подшучивали над ними, а Самира уже болтала о свадьбе. Это-то и вывело из себя мать Сары, которая отправилась к жене бензозаправщика, чтобы дать ей хорошую отповедь.

— И не забывай, мой муж работает в полиции, — сказала соседке на прощание Файза. А потом прошла с гордо поднятой головой мимо всех сплетниц, что сидели в тот день на скамейках перед домами.

С тех пор пересуды прекратились.

Тем временем Сара продолжала соблазнять Салмана историями о дальних странах и разных народах. Она не давала своему ученику расслабиться, уроки не прекращались даже во время каникул. Последний раз занимались незадолго до ее свадьбы. В тот день они много смеялись, а когда закончили обсуждать последние страницы романа Ги де Мопассана «Сильна как смерть», Сара сказала:

— Я долго ждала момента, когда же наконец все это тебе наскучит.

Салман молчал. Он не знал, как выразить ей свою благодарность.

Сара подготовила и аттестат об окончании школы, на котором написала по-арабски и по-французски: «Салману — лучшему ученику». Она поставила дату и заверила документ своей подписью и тремя штемпелями: красным, зеленым и синим. Салман узнал печати, которыми пользовался ее отец.

— Прямо как ордер на арест, — засмеялся он.

Но все это случилось лишь девять лет спустя.

Вернемся в лето 1948 года, когда Салман навсегда покинул школу Святого Николая.

Когда потеплело, он часто совершал длительные прогулки по полям лишь в обществе Пилота, потому что Беньямин в это время работал с отцом в закусочной. Собака освежалась в протекающей в окрестностях города речушке и на обратном пути метила каждое деревце.

Пилот ел все, что давал ему Салман, и понимал каждое его слово. В отсутствие хозяина пес смирно сидел во дворе, поэтому сажать его на цепь было излишне. Он жалобно стонал, когда Салман оставлял его одного, но повиновался. Однажды в августе Пилот обратил в бегство двух крепких крестьянских парней, которые напали на Салмана во время прогулки. Оба были сильными и хотели, как видно, подшутить над городским слабаком. Услышав крик хозяина, Пилот выскочил из реки и примчался на помощь. Щеки Салмана раскраснелись от гордости. В тот день он дал Пилоту большую миску мясных объедков, а сам ушел в дом родителей во Дворе милосердия.

— Пойдем в убежище. Сегодня мы под надежной охраной, — сказал он матери.

— Бесполезно, — ответила та. — Он заберет меня среди ночи.

— Никто тебя не заберет. Пилот справился с двумя такими, как отец, — настаивал Салман.

Он не отстал от матери, пока та не согласилась уйти с ним в дом ткача. Увидев Пилота, Мариам удивилась, что пес так вырос. А когда Салман рассказал ей, как двое верзил удирали от него с дырками на задницах, рассмеялась.

— Они даже кричали какие-то заклинания, чтобы остановить Пилота, — говорил Салман.

— Эта собака не понимает по-арабски, — ответила мать.

Потом они ели хлеб и маслины, пили чай. Много лет спустя Салман вспоминал, что никогда маслины не казались ему такими вкусными, как в тот день.

Салмана разбудили отчаянные крики и ругань отца. Взяв свечу, мальчик спустился с лестницы посмотреть, что случилось. Отец лежал в коридоре на животе и скулил от страха, а над ним в позе победителя стоял Пилот.

— Никогда больше не приходи сюда, — пригрозил Салман отцу и свистнул собаку.

Отец исчез прежде, чем его проклятия достигли ушей сына. Мальчик никогда не видел его удирающим так быстро.

Не прошло, однако, и года, как наследники покойного ткача поладили друг с другом и сговорились продать «убежище» за хорошие деньги католической церкви. В ближайшее время на его месте планировалось построить современный Дом престарелых.

Собаке не нашлось места во Дворе милосердия. Не только отец, но и ближайшие соседи высказались против Пилота, опасаясь за своих детей. Напрасно Сара и Салман доказывали им, что пес не трогает маленьких. Особенно старалась Самира, боровшаяся с собакой со всей неутомимостью своего языка.

— Самира боится за мужчин, которые к ней ходят, — предположила Сара.

— Какие мужчины? — поинтересовался Салман.

— Это не для маленьких мальчиков, — ответила Сара и отвела в сторону полный значения взгляд.

Прибежище для Пилота дети отыскали в полуразрушенном здании бывшей бумажной фабрики, неподалеку от Восточных ворот. Там стояла маленькая сторожевая будка. Увитая плющом, она хорошо сохранилась. В ней и жил Пилот до самого своего таинственного исчезновения семь лет спустя. В течение этого времени в жизни Салмана произошло много важных событий, о которых мы не вправе умалчивать.

В свободное от занятий с Сарой, помощи матери по дому, случайной работы и прогулок с Пилотом время Салман играл на улице. Каждый раз компанию ему составляло с десяток мальчишек. Он охотно водился с ними, но так и не примкнул по-настоящему, всегда оставаясь немного в стороне.

Пятеро ребят, как и он, жили во Дворе милосердия и происходили из нищих семей. Однако, оказываясь в компании сытых и хорошо одетых ровесников, они всегда делали вид, что один только Салман беден как церковная мышь. Особенно часто предметом насмешек становились его оттопыренные уши. Сын Самиры Аднан рассказывал о них душераздирающую историю:

— Повитуха торопилась, а Салман все никак не хотел появляться на свет. Он боялся жизни. И тогда она схватила его за уши и вытащила наружу.

Позже Аднан называл его «сыном сумасшедшей», и тогда у Салмана холодело внутри. Да, мать болела. Сильно болела. Но при чем здесь этот недоумок?

У Салмана на языке так и вертелось «сын шлюхи». Однако страх загонял эти слова обратно в глотку, потому что Аднан был большой и сильный.

Позже Салман не мог точно сказать, когда именно он пристрастился к кулинарии. По всей видимости, это случилось в тот год, когда они с матерью окончательно ушли из дома ткача. Файза вспоминала, какой потерянной была тогда Мариам. Она боялась пускать ее на кухню одну и стала готовить и на себя, и на семью подруги. Иногда матери помогала Сара, и вот однажды к ним присоединился Салман.

— Научи меня готовить, — попросил он Файзу.

Но та только посмеялась над ним:

— Твое дело играть с ребятами. Кухня не для мужчин.

Делать нечего. Мальчик стал исподтишка наблюдать, как она моет рис, режет лапшу, чистит лук, толчет чеснок и раскалывает баранью ногу, чтобы добраться до костного мозга. Не прошло и года, как Салман научился множеству несложных блюд. Файзе и Саре нравилась его стряпня. А отцу? За пять лет он так и не заметил, что еду ему давно уже готовит не жена. Но теперь, когда Мариам становилось хуже, он не кричал и не бил ее. Однажды Салман, притворившись спящим, видел, как отец гладил мать по голове и что-то тихо напевал ей.

— Все у вас не так, как у людей: женщина валяется в постели, а мужчина убирается, — сказал однажды сосед Марун, когда Салман мыл окна.

Марун ютился с женой и десятью детьми в крохотной двухкомнатной квартирке напротив.

— Он спит одними только глазами, в то время как его задница музицирует так, что я слышу ее через свой матрас, — подмигнула Салману Сара, когда сосед удалился.

Марун работал билетером в «Аиде». Лучшие времена этого кинотеатра давно миновали, сейчас там шли только старые фильмы. Вход стоил двадцать пиастров. Салман был достаточно наслышан об этой вонючей дыре, чтобы никогда в нее не заглядывать. Публика там обыкновенно состояла из мужчин, тоскующих по мальчишеским задницам, а также голодных, драчливых и зачастую пьяных парней. Марун нередко возвращался с работы с подбитым глазом или в порванной рубахе.

Его жена Мадиха была маленькая, симпатичная и воспитанная женщина. Она часто рассказывала Салману, за кого вышла бы замуж, если бы не совершила самую большую ошибку в своей жизни.

— Однако жизнь так ничему ее и не научила, — смеялась Сара.

Каждый год на Пасху Мадиха приносила по ребенку, но ни один из ее детей не унаследовал и малой толики красоты и интеллигентности матери. Все они удались в недоумка-отца, который только и знал, что проверять на входе билеты, отрывая один конец и возвращая остальное зрителю.

Дети постоянно что-то жевали.

— Нельзя сказать, что их мучает голод, — говорила Файза. — Они сами — воплощение голода.

Салман безуспешно искал работу. День его тянулся бесконечно долго, потому что Сара приходила из школы только во второй половине дня. А отсутствие меди в карманах угнетало его еще больше, чем скука. Отец оставлял соседке Файзе ровно столько денег, сколько требовалось на продукты. Не последней причиной было и желание избегать общения с родителем, который после их окончательного возвращения домой настолько лучше стал относиться к жене, насколько хуже обращался с сыном. Салман не хотел больше видеть этого крупного, грязного мужчину с темным, небритым лицом. Он не желал больше слышать его окрика: «Вставай, ленивый сучий сын!», сопровождаемого пинком в спину, который настигал Салмана прежде, чем тот успевал сквозь сон осознать всю серьезность ситуации.

Салман завидовал соседским детям, слыша их сердечные прощания с родителями, и сам всей душой отвечал на каждое обращенное к нему во дворе приветствие. Но в то же время он сочувствовал им, потому что каждое утро они отправлялись в школу Святого Николая. Все, кроме одного, Саида, который уже имел работу и потому считался взрослым. Им Салман восхищался.

Саид был сиротой, его родители погибли при крушении автобуса. Он жил у старой вдовы по имени Лючия в маленькой квартирке напротив ворот, между комнатами пекаря Бараката и большой общей кухней. Лючия приютила Саида, потому что была бездетна, а на содержание этого мальчика, чей отец десять лет проработал кастеляном в элитной католической школе, церковь давала деньги. Эта школа находилась неподалеку от той, где учился Салман, но предназначалась для детей богатых христиан.

Ровесник Салмана, Саид был миловиден, как дочки пекаря, и ограничен, как дети билетера Маруна. После гибели родителей — он учился тогда в четвертом классе — Саид ни дня не задержался в школе. Он пошел работать в хамам неподалеку от площади Баб Тума помощником банщика. Жалованья Саид не получал, однако его заменяли чаевые, которые давали мужчины, когда оставались им довольны. Все до пиастра мальчик отдавал своей приемной матери, которая этим очень гордилась.

Когда Салман попросил Саида узнать у своего начальника, не нужен ли в хамам еще один мальчик, тот так удивился, словно слышал эту просьбу впервые. Прошел год, прежде чем банщик вызвал Салмана к себе. В тот день мальчик почти до крови натер свои бледные щеки пемзой.

— У тебя свадьба? — спросила Сара, увидев, как ее приятель моется и прихорашивается на кухне.

— Банщик хочет на меня посмотреть, — засмеялся Салман. — Я должен выглядеть здоровым.

— Волнуешься?

Салман кивнул.

В одной майке и с полотенцем, обвязанным вокруг бедер, банщик походил на японского самурая и выглядел действительно устрашающе. Придирчиво оглядев Салмана, он покачал головой.

— Ты сказал, что он сильный мальчик, но я этого не вижу, — обратился он к Саиду. — Он похож на зубочистку. Здесь баня, а не больница для особо тяжелых случаев истощения.

8

— Араби, — говорила бабушка, — это фамилия моего мужа и, соответственно, твоего отца. А имя мое Карима. Поэтому называй меня бабушка Карима, а не бабушка Араби. А понимаешь ли ты, малышка, о чем говорит мое имя? — (Нура покачала головой.) — Карима означает «благородная», «драгоценная» и «щедрая». Женщине щедрость особенно к лицу. И мужчинам это нравится, потому что они вечно трясутся над каждым куском хлеба, словно боятся голодной смерти. Щедрость давно вошла у меня в привычку, поэтому проси у меня чего хочешь, и я тебе дам. Даже если это будет воробьиное молоко. — Так говорила бабушка, складывая из разноцветной бумаги змея.

Когда Нура поинтересовалась у отца, каково воробьиное молоко на вкус, тот засмеялся и ответил:

— Это одна из выдумок твоей бабушки. Хотя не исключено, что она его когда-нибудь пробовала.

Мать же, напротив, разозлилась:

— Что за чушь болтает твоя мать? Воробьи откладывают яйца и не дают молока. Стыдно морочить голову ребенку! — И закатила глаза.

В следующий раз девочка попросила у бабушки воробьиного молока. Та удалилась на кухню и принесла оттуда миску с какой-то лиловой жидкостью.

— Этот воробей сегодня клевал ягоды, — объяснила она.

Молоко оказалось сладким и пахло мороженым «Дамасские ягоды».

В переулке, где жила бабушка Карима, всегда стоял вкусный аромат. Он доносился из пекарни, располагавшейся неподалеку от ее дома. Там продавали особенный хлеб: тонкие лепешки до полуметра в диаметре. Стоили они дешево, и бедняки покупали их в большом количестве. Однако родителям Нуры они не нравились, потому что, по их мнению, отдавали гарью и были пересолены.

Но бабушка покупала эти лепешки каждый раз, когда Нура приходила к ней в гости. И они ели их вместе за большим столом, просто так, без всего, а дедушка смеялся:

— Как будто в доме больше есть нечего. Сидите здесь, как индийские факиры, и жуете сухой хлеб.

— Девочку надо приучать радоваться в жизни любой малости, — отвечала ему бабушка. — Мужчины этого не умеют.

Нура хотела бы навещать бабушку как можно чаще, но, пока она была маленькой, должна была ждать, когда отец сможет ее сопровождать. Сахар редко ходила к свекрови. Каждый раз, когда девочка просилась к бабушке Кариме, у матери начиналась мигрень и Нуру отводил отец.

Девочка долго потом вспоминала бабушку и ее маленький дом. Внутренний двор представлял собой сплошные джунгли. Стулья и скамьи были скрыты в зарослях вьющегося жасмина, миниатюрных померанцевых деревьев, олеандра, роз, гибискуса и других цветов, которые росли в горшках на выкрашенных в зеленый цвет деревянных подставках. И каждый раз бабушка сплетала для внучки жасминовый венок, который тут же надевала ей на голову.

Дедушка был маленьким тихим старичком, который в это время сидел где-нибудь в «джунглях» или молился. Лицом и оттопыренными ушами он напоминал Нуре отца, только голос у дедушки был еще выше и пронзительнее.

Как-то раз Нура при нем стала читать газетные заголовки.

— Ты знаешь буквы! — удивился дедушка.

Нура еще до школы читала бегло. Она уже не помнила, когда именно этому научилась.

И каждый раз бабушка мастерила для нее бумажного змея. Ее змеи были красивее, чем те, что продавались в лавке Абдо, торговца разной мелочью. Они летали, и при каждом запуске Нуру со всех сторон окружали мальчишки, умоляя дать им подержать веревку, чтобы нарисовать в небе петлю развевающимся бумажным хвостом.

Матери это не нравилось, потому что змей считался мальчишеской забавой. Отец же только смеялся, однако, когда Нуре исполнилось десять лет, запускать змея запретил.

— Теперь ты молодая дама, и тебе не нужны детские игрушки, — сказал он.

Однако самой большой страстью бабушки было приготовление варенья. Она варила его не только из абрикоса, сливы или айвы, что делали в Дамаске все, но и из всего того, что попадалось ей под руку: розовых лепестков и апельсинов, померанца и разных трав, а также винограда, инжира, фиников, мирабели, яблок и опунции.

— Вареньем можно подсластить языки и друзьям, и недругам, чтобы они говорили о тебе меньше плохого, — повторяла она.

Как-то раз Нура долго разыскивала дедушку, чтобы похвастать перед ним своим новым платьем, но его нигде не было. Тут на память девочке пришли слова ее матери, которая ни разу не пробовала сладостей бабушки Каримы и однажды сказала соседке Бадии, что ее свекровь — ведьма и, должно быть, варит варенье даже из лягушек, змей и пауков.

— Где дедушка? — подозрительно спросила девочка бабушку Кариму. — Ты и из него сварила варенье?

— Нет, он отправился в дальнее путешествие, — ответила та и ушла на кухню.

Когда же Нура пошла за ней, то заметила, что бабушка плачет. Долго еще у Нуры в голове не укладывалось, что дедушка умер. Так незаметно прошла мимо нее его смерть.

Когда Нуре исполнилось десять, она почти перестала играть на улице с ребятами. Все они были хорошие и воспитанные дети, однако мать каждый раз звала ее домой.

Нура начала проявлять интерес к книгам. Еще раньше, вернувшись из мечети, отец читал ей вслух то, что она хотела. Он же учил ее азбуке. Грамоту Нура усвоила на удивление быстро. Вскоре она уже сидела в отцовской библиотеке, где проглатывала книгу за книгой, рассматривала иллюстрации. А потом поразила отца, продекламировав ему наизусть стихотворение, воспевавшее красоту мироздания.

Тот даже заплакал от радости.

— Аллах благословил меня. О таком ребенке я мог только мечтать, — сказал он, обнимая дочь и царапая ей щеку своей щетиной.

Раньше, когда Нура поднималась в мансарду, мать всякий раз останавливала ее вопросом, что дают девушке эти пыльные фолианты. Однако с тех пор, как отец назвал страсть дочери к чтению благословением Господним, она прикусила язык.

Нура читала медленно, громко и с интонацией. Она будто пробовала на вкус каждое слово, вслушиваясь в ту мелодию, которую оно обретало у нее на языке. С годами она развила в себе особый музыкальный слух к звучащей речи. Поэтому, если верить ее отцу, еще до поступления в школу Нура читала стихи из Корана лучше любого пятиклассника.

Она ждала начала занятий с таким нетерпением, с каким узник считает дни до выхода на свободу.

Лучшие из немногочисленных женских школ Дамаска принадлежали христианским общинам. Одна из них, находившаяся в ведении монахинь, располагалась неподалеку от их дома. Однако мать пригрозила оставить семью или покончить с собой, если ее дочь пойдет учиться к неверным. Она вывела из себя отца, было много шума и слез. Наконец Нуру решили отдать в престижную мусульманскую школу в довольно отдаленном фешенебельном квартале Сук-Саруя.

Итак, к августу было решено, что Нура будет учиться именно в этой школе. А потом отец принес из мечети неожиданное известие: Надия, дочь его друга и правоверного мусульманина Махмуда Хумси, тоже записана в эту школу и будет ездить туда на трамвае.

Мать чуть удар не хватил. Со слезами на глазах она принялась обвинять мужа, столь легкомысленно игравшего жизнью Нуры. Как можно доверить нежную девушку этому железному монстру? Что, если водитель ее похитит, она ведь такая красивая!

— Водитель трамвая никого не может похитить, он всегда ездит по одному и тому же маршруту, — ответил отец. — А остановка семьдесят второго находится на главной улице, в двадцати шагах от нашего дома и на таком же расстоянии от дома Махмуда Хумси.

Нура готова была летать от счастья. Вечером они с родителями пошли на церемонию обрезания в богатой семье Хумси, где девочка должна была познакомиться со своей будущей одноклассницей Надией.

Дом был полон гостей, и Нура крепко держала мать за руку. Незнакомые люди целовали и гладили ее по голове. Девочка узнала только соседку Бадию с мужем.

Надия в красном бархатном платье походила на принцессу. Взяв новую подругу за руку, она отвела ее в угол, где громоздилась целая пирамида сладостей.

— Бери, а то после взрослых одни крошки останутся, — сказала Надия и сама взяла со стола фисташковый рулет.

Нура очень волновалась. Ей никогда еще не доводилось видеть такого большого дома и многолюдного торжества. Все радовались, обстановка была праздничной. В тот день Нура впервые услышала о ритуале тахур — церемонии обрезания, хотя не вполне понимала, что это такое. Надия сказала только, что сегодня ее брат станет настоящим мусульманином.

Столы ломились от яств, как будто хозяева собрали здесь умирающих от голода. Уже один вид пирамиды из слоеных пирожных с орехами пробудил в Нуре волчий аппетит. Но она стеснялась взять что-нибудь, в то время как Надия пихала в рот одну сладость за другой.

Наконец по толпе пробежал взволнованный шепот: «Идет, идет…», и Нура увидела Салиха, парикмахерская которого находилась неподалеку от лавки Элиаса, торговца сладостями. Это был высокий, худой мужчина, всегда аккуратно выбритый, с напомаженными и зачесанными назад волосами. На работе он носил белый халат и держал в своем салоне пять канареек, которые хором выводили трели. Нура видела, как в отсутствие посетителей он изображал дирижера своей маленькой капеллы.

Почтительно кивая в ответ на приветствия мужчин, господин Салих с чемоданчиком в руке прошел в конец внутреннего двора. Только теперь Нура заметила там бледного мальчика в разноцветной одежде. Дети в толпе гостей пытались пробиться вперед, чтобы лучше видеть его. Он был не намного старше их.

— Оставайся здесь, — велела мать Нуре, которая вместе с Надией протискивалась сквозь ряды взрослых, двигавшихся степенно и на почтительном расстоянии друг от друга.

Однако вскоре девочка оказалась в первом ряду.

Какой-то мужчина, вероятно дядя мальчика, попросил детей отойти на несколько шагов, чтобы не мешать работе парикмахера.

— Не бойся, — сказал Салих мальчику. — Я просто хочу посмотреть, какой ты стал большой, чтобы сшить тебе рубашку и брюки.

— Почему шить рубашку и брюки должен господин Салих, а не портниха Далия? — спросила Нура Надию.

Но та не слышала ее вопроса, направив свое внимание на человека, которому парикмахер, как видно, поручил снять мерку для обуви. Это был тот самый мужчина, который только что просил детей немного разойтись. Сейчас он подошел к уже плачущему мальчику, наклонился и обеими руками ухватил его за ноги, так что теперь тот не мог сдвинуться с места. Взрослые, как по команде, принялись громко петь и хлопать в ладоши, чтобы заглушить его крики. Нура слышала только, как несчастный звал мать.

Салих достал из чемоданчика острый нож. Мальчик рядом с Нурой застонал, обеими руками схватился за пах, как будто почувствовал там боль, и отступил в задние ряды. Что именно отрезал Салих, Нура так и не поняла, но истязуемый жалобно стонал. Оглянувшись, она увидела, что из детей в первом ряду остались только она да еще один побледневший юноша. Даже Надия ушла назад.

Вскоре две женщины возложили на голову мальчика венок и одарили его деньгами. Тот стоял бледный как смерть посреди всеобщего ликования. Нура погладила мальчика по руке, когда его уносили отдохнуть на второй этаж. Страдалец взглянул на нее мутными глазами и чуть заметно улыбнулся.

В первый день занятий девочек провожала мать Нуры. Потом они добирались до школы самостоятельно. В трамвае Надия обычно безучастно смотрела в окно. Для Нуры же каждая поездка оборачивалась незабываемым приключением.

Надия была тихая, полноватая девочка с рыжими волосами. Она не любила ни книг, ни школу. Уже в семь лет Надия мечтала выйти замуж и родить тридцать детей. Она никогда не принимала участия в развлечениях одноклассниц, считая их слишком детскими. Нура же, напротив, никогда не упускала возможности поиграть.

Кроме прыжков через скакалку, ей нравились прятки. Ее отец считал, что эту игру изобрели Адам и Ева, когда прятались от Всевышнего, отведав запретного плода. И когда Нура пряталась, она всегда воображала себя Евой, которую ищет не кто иной, как сам Господь Бог.

Еще одну любимую Нурой игру придумала Ханан, умная девочка из их класса. Двое играющих становились друг против друга. Один защищал женщин, другой — мужчин. Первый перечислял, что есть плохого и злого в мужчинах, второй парировал каждую реплику контраргументом о женщинах.

— Черт и гроб — слова мужского рода, — говорила первая девочка.

— Вина и чума — женского, — отзывалась вторая.

— Зад и вонючий газ из него — мужского рода.

— Преисподняя и крыса — женщины.

И так продолжалось, пока одна из играющих не ошибалась или слишком медлила с ответом. За соблюдением правил следила третья девочка, судья. Если в течение достаточно долгого времени победительницы не выявлялось, судья поднимала руку и поворачивала ладонь тыльной стороной. Это означало начало следующего раунда, в котором перечислялись только хорошие качества.

— Луна и звезды — женщины, — говорила первая.

— Океан — мужчина, — вторила другая.

— Добродетель тоже женского рода, — объявляла первая.

И так продолжалось до победы одной из сторон или очередной смены светлых красок на темные.

Надия не находила в этом состязании никакого удовольствия. Она с трудом дотянула до пятого класса, а потом ушла из школы, еще больше располнела и в шестнадцать лет вышла замуж за своего кузена, адвоката, который на сумму выкупа, заплаченную за Надию его богатым отцом, мог бы открыть новый современный офис. Впоследствии Нура узнала, что детей у Надии не было. Однако муж не хотел с ней разводиться, как того требовал обычай. Он любил ее.

С шестого класса Нура стала ездить в школу одна, почти не ощущая отсутствия Надии.

Ей нравились кондукторы в великолепных серых мундирах и с ящичками для билетов. Контролер, появлявшийся на маршруте раз в неделю и вежливо спрашивавший у пассажиров проездные документы, носил темно-синюю форму. Он выглядел как король и сверкал золотыми кольцами на пальцах, поэтому Нура долгое время принимала его за владельца трамвая.

Через две остановки после Нуры в трамвай входил пожилой господин благородной наружности в черном костюме. На вид ему было за семьдесят. Всегда аккуратно одетый, высокий и худощавый, он имел при себе изящную трость с серебряным набалдашником. Вскоре Нура узнала, почему ни кондуктор, ни контролер не требовали билета у барона Грегора. Он был сумасшедший. Старик не сомневался в том, что ему суждено открыть тайну царя Соломона. И как только он узнает ее, станет королем Вселенной. А пока все должны звать его просто бароном. Барон Грегор был армянин и жил один, без жены и сына, известного в Дамаске часовщика и ювелира.

День-деньской барон носился по городу и раздавал направо и налево должности в государствах, которые со временем перейдут в его руки. Если кто-нибудь из прохожих кланялся ему и называл «ваше превосходительство», старик расплывался в улыбке.

— Жалую тебе Египет и Ливию в придачу, — объявлял он, хлопая притворщика по плечу.

С него не требовали денег ни в ресторанах, ни в кафе, а в киосках он просто так брал самые дорогие сигареты.

— Для вас, господин барон, совершенно бесплатно. Но не забудьте и о моей скромной персоне, когда выведаете эту тайну, — говорил ему продавец.

— Разумеется, дорогой, — отвечал ему старик. — Вы будете печатать деньги. А вечером после работы сможете и для себя состряпать пару лишних купюр.

Позже Нура узнала от отца, что сын-ювелир каждую неделю оплачивал эти подарки. При этом продавцы и хозяева ресторанов и кафе часто предъявляли ему заниженные счета, потому что уважали безумца за доброту и вежливость.

— Да, он не в себе, — говорил как-то кондуктор одному пассажиру, который вздумал смеяться над стариком. — Но он живет так, как другие могут только мечтать. На такую жизнь кладут годы тяжелого труда.

Барон вышел на остановке перед школой, где училась Нура, попрощавшись с пассажирами исполненным достоинства жестом. Кондуктор в его честь дважды ударил в колокол, после чего старик повернулся и помахал ему рукой. Белизна ладони и медлительность придавали каждому его движению поистине королевское величие.

Иногда Нура просто так доезжала до кольца, а потом возвращалась к школе.

Кондуктор хватался за голову:

— Неужели мы забыли ударить в колокол на твоей остановке?

Нура беззаботно смеялась, хотя сердце колотилось от волнения. Теперь она побывала в тех районах, о которых даже ее мать не имела представления. Но девочка не должна была ей об этом рассказывать, ведь та всегда ожидала самого худшего. Поэтому Сахар и встречала дочь каждый день на остановке возле дома. И так продолжалось с первого дня занятий и до последнего.

Школа Нуры располагалась в престижном районе Сук-Саруя, в здании, которое по праву считалось жемчужиной арабской архитектуры. Увенчанное шпилем строение имело при себе внутренний двор, украшенный роскошным фонтаном. Окна окаймляли наличники из цветного стекла, а многочисленные аркады давали во время перемен приют от дождя и палящего солнца. В школе училось порядка двухсот девочек, с первого по девятый класс.

Вскоре после того, как Нура сдала экзамены за курс средней ступени, это здание снесли, а на его месте воздвигли безликий торговый центр, где разместилось множество магазинов и большой склад бытовой техники.

В классе Нуры учились восемнадцать девочек. Каждая из них жила в своем мире, но все держались вместе, как сестры.

В школе Нура обнаружила, что у нее красивый голос. Она стала много и с удовольствием петь, и даже матери нравилось ее слушать. Отец же не только восторгался ее даром, но и учил контролировать дыхание. Его собственный голос никак нельзя было назвать хорошим, но в искусстве постановки дыхания он считался специалистом.

Особенно любила Нура уроки религии. Ей нравился преподаватель. Молодой шейх, ученик и страстный поклонник ее отца, он, ко всему прочему, был красивым мужчиной. Его восхищала манера Нуры декламировать стихи, и поэтому он часто просил ее цитировать Коран. И девочка пела суры с таким чувством, что на глазах одноклассниц выступали слезы. В качестве поощрения учитель гладил ее по голове, и это прикосновение Нура воспринимала как воспламеняющий удар молнии. Позже Нура узнала, что не одна она потеряла тогда голову от молодого учителя, по которому сох весь класс.

Нура на долгие годы сохранила добрую память о школе. Лишь одно неприятное происшествие омрачало ее.

Это случилось в седьмом классе, когда Нура была первой ученицей по всем предметам, кроме математики. Она не любила нового учителя Садати, а каждая задача по геометрии оборачивалась для нее настоящей катастрофой. Простейшие расчеты углов и сторон треугольника заводили девочку в лабиринт, из которого она никак не могла найти выход. Математика всем давалась с трудом, но для Нуры каждый урок становился тяжким испытанием и стоил немалых нервов.

Наконец случилось то, что должно было случиться. В один прекрасный день учитель Садати, который, как видно, встал в то утро не с той ноги, вызвал ее к доске и велел изложить все изученные до сих пор теоремы, пояснив каждую конкретным примером.

В тот момент Нура пожелала себе немедленной смерти, а на учителя Садати обрушила про себя все мыслимые проклятия.

Она стояла у доски и молчала, пока первый удар бамбуковой тростью не вывел ее из оцепенения. Потом трость снова взметнулась со свистом. Удары сыпались ей на спину, ноги, пока она наконец не сообразила, что должна вытянуть вперед руку. Нура не чувствовала боли. Сквозь пелену слез она видела, как остолбенели одноклассницы. Некоторые из девушек тоже заплакали и стали просить учителя прекратить. Но тот не остановился, пока не выбился из сил.

Дома мать отругала девочку. Отец же, напротив, взял ее сторону.

— Садати — осел, — сказал он. — Он не учитель. Я знаю его отца и дядю. Стадо ослов.

Нура вздохнула с облегчением.

— Я ненавижу его, — прошептала она. — Ненавижу…

— Успокойся, дитя, — отвечал отец. — Господу не по душе ненавистники, и только любящие достойны Его защиты и безграничной милости. Имей сострадание к несчастному. Он занимается не своим делом и тем самым уже наказан достаточно.

Через год учитель Садати исчез. Он учинил расправу над одной шестиклассницей, не подозревая, что ее отец — старший офицер спецслужбы. По приказу министерства культуры Садати был переведен куда-то на юг. Должно быть, для него это стало настоящей катастрофой, поскольку он особенно ненавидел все связанное с югом и его крестьянами.

В Сук-Саруя Нура училась только до окончания средней ступени. Для продолжения образования отец выбрал другую школу. Но тут мать не выдержала. Заливаясь слезами, она пала перед мужем на колени и грозилась свести счеты с жизнью, если ее и дальше будут разлучать с Нурой.

— Все, что нужно женщине, — это не науки, а мужчина, от которого она родит детей, — причитала мать. — И если Нура будет хорошо готовить и шить и сумеет воспитать своих сыновей правоверными мусульманами — чего лучшего ей можно пожелать?

И отец сдался. Это стало первой трещиной в их отношениях. В дальнейшем, вплоть до самого бегства Нуры, они множились и углублялись. Доверие подобно стеклу: оно хрупко и никому не под силу вернуть ему первозданный вид.

Мать вдохновилась идеей сделать из дочери портниху. Так в возрасте пятнадцати лет Нура поступила на обучение к Далие, которая жила в их квартале, в переулке Роз.

Примерно в это же время у них появился новый сосед. Бывший владелец второго, считая с начала переулка, дома вот уже два года как умер. Его жена переехала к племяннице куда-то на север, а дом продала. Новый его хозяин работал в энергетической компании. У него была маленькая и очень приветливая жена и четверо сыновей — веселых ребят, часто смешивших соседей своими шутками. Семья исповедовала ислам, однако открыто общалась и с христианами.

С Нурой новые соседи с самого начала обращались приветливо и поэтому сразу ей понравились. Девочка подружилась с сыновьями и с удовольствием слушала их захватывающие истории об Африке. Семья долгое время прожила в Уганде. Когда же их болезненной матери стал совсем невмоготу африканский климат, отец бросил там высокооплачиваемую работу и нашел место в Дамаске. Мать выздоровела сразу, как только ступила на сирийскую землю.

Особенно пришелся по сердцу Нуре второй по старшинству брат Мурад. От него всегда приятно пахло, и, когда он начинал смеяться, Нуре хотелось заключить его в объятия.

Полгода спустя Мурад признался, что влюбился в нее с первого взгляда. Он был лет на пять старше Нуры и почти такой же красивый, как Тамим. Впервые за долгое время Нура почувствовала, как под взглядом молодого мужчины пляшет в груди сердце.

Однажды, оставшись дома одна, Нура решилась встретиться с ним у ворот. Она взяла с собой две луковицы и положила их в бумажный пакет. В случае внезапного появления родителей юноша должен был взять лук, за которым якобы пришел, поблагодарить хозяйку и уйти. В темном коридоре, соединяющем ворота с внутренним двором, каждый шаг отдавался эхом. Нура дрожала от возбуждения, когда впервые почувствовала его поцелуй на своих губах. Мурад оказался опытным любовником. Он ласкал Нуре грудь, уверяя при этом, что не собирается заниматься с ней ничем непристойным.

— Это нельзя делать до свадьбы, — объяснил он.

Нура рассмеялась.

В следующий раз он расстегнул ей платье и потрогал губами соски. Нура дрожала и едва держалась на ногах.

— Не бойся, это безопасно… — только и шептал Мурад.

Как-то он спросил, любит ли она его и согласна ли ждать, пока он закончит учиться на парикмахера. Если да, то потом они поженятся и откроют в этом квартале салон. «Суперсовременный», — так сказал Мурад.

Нуру удивил его вопрос. Она ответила, что согласна не только ждать, но и умереть за него.

— Что за египетская сентиментальщина! — рассмеялся Мурад. — Лучше оставайся жить и дай от ворот поворот следующему жениху. Такие красавицы в девках не засиживаются.

Чем могла она доказать ему свою любовь? Нура сказала, что готова прийти к нему ночью, пренебрегая всеми правилами приличия.

Но Мурад не поверил ей.

— Ты просто хвастаешь, — сказал он.

Его слова больно ранили Нуру.

— Сегодня, лишь только часы на церковной башне пробьют полночь, я буду на крыше твоего дома, — сказала она.

Мурад ответил, что она сошла с ума. Но если она действительно придет, он займется с ней любовью на плоской крыше.

— Я не сошла с ума, — возразила Нура. — Я люблю тебя.

Перешагнуть с крыши на крышу было совсем не сложно, домá разделял лишь узкий проход. Ночь выдалась довольно холодная, но внутри Нуры все горело.

Мурада на месте не оказалось. Нура отказывалась это понимать. Ведь ему было достаточно просто подняться по лестнице из своей спальни на первом этаже. Девушка стояла у выкрашенной темной краской бочки, где днем под палящими лучами солнца грелась вода. Она присела на корточки, прижавшись к ней всем телом, и ждала.

Мурад не шел. Время тянулось медленно. Каждые четверть часа, провожаемые ударом колокола на часовой башне, казались ей вечностью. Лишь когда пробило два, Нура встала. Колени ее болели, руки окоченели. Та мартовская ночь была ветреной. В окне спальни мелькнула тень Мурада. Он махнул рукой, и сердце Нуры затрепетало. Не сразу поняла она, что он велит ей уйти. Беспросветная, давящая темнота вмиг сгустилась вокруг девушки. Босые ноги стали тяжелее свинца. Нура побежала к своему дому и вдруг оказалась на краю бездонной пропасти, разделявшей обе крыши. Где-то далеко внизу, в бесконечной глубине двора слабо мерцала лампа.

Она собиралась прыгнуть, но остановилась, парализованная страхом.

Нуру нашли на следующее утро и принесли домой. Мать беспрерывно причитала:

— Что подумают о нас люди? Что о нас подумают?

— Прекрати ныть! — оборвал ее отец. — Что здесь думать, если девушка в лихорадке ночью вышла на улицу?

— Как бы там ни было, — продолжала мать, — твоя дочь нуждается в опеке сильного мужчины, и как можно скорее.

Отец возразил, что для этого Нура слишком молода. Но когда мать напомнила ему, что Нуре уже семнадцать, а в таком возрасте девушку никак нельзя считать слишком юной для брака, он согласился.

Через две недели Нура снова увидела Мурада. Когда он, улыбаясь, спросил ее, нельзя ли занять у них пару луковиц, девушка в сердцах плюнула в его сторону.

— Ты сумасшедшая, — испуганно прошептал Мурад. — Чокнутая!

9

И много лет спустя помнил Салман то утро во всех подробностях. Незадолго до Пасхи Беньямин принес ему, как всегда, две фалафели и в первый раз сигарет. Вместе с Пилотом они отправились к реке, где Беньямин закурил. Сделав пару глубоких затяжек, он прокашлялся, сплюнул и передал сигарету Салману. Тот втянул в себя дым, после чего его охватил такой сильный приступ кашля, что казалось, глаза вот-вот выкатятся из орбит. Салмана тошнило. Пилот сочувственно смотрел на хозяина и вилял хвостом.

— Это не для меня, — сказал Салман, возвращая Беньямину сигарету. — Слишком пахнет отцом.

— Как же ты собираешься стать мужчиной? — удивился Беньямин.

— Не знаю, но курить в любом случае не буду, — ответил Салман, продолжая кашлять.

Он поднял с земли маленькую веточку и бросил ее в реку, чтобы отвлечь внимание Пилота от своих страданий.

Беньямин пребывал в тот день в скверном настроении, так как недавно узнал, что его детство почти закончилось: в ближайшее время ему предстояло жениться на своей кузине. Сам он ненавидел эту девчонку. Однако она была богатой наследницей, а отцу не терпелось рассчитаться со всеми своими кредиторами.

Но Салман понятия не имел, почему его приятель так раздражен, что принуждает его курить, да еще и издевается над ним.

— Терпеть не могу таких пердунов! — бурчал Беньямин. — На прошлой неделе ты отказался дрочить со мной наперегонки, а теперь не хочешь курить. Трус ты вонючий!

У Салмана от этих слов комок к горлу подступил. Он чувствовал, что теряет своего единственного друга.

В этот момент раздался неистовый лай Пилота.

Каждую весну на этой реке было половодье, и она из невзрачного ручейка превращалась в бурлящий поток, уносящий целые деревья и остатки разрушенных хижин. Даже размывала мост возле огромного абрикосового сада, принадлежавшего семье Аббани.

Салман побежал на берег и увидел Пилота, отчаянно борющегося с волнами. В пасти он держал человеческую руку, и Салман понял, что это утопленник. Пилот плыл под углом к направлению течения, только так и можно было пересечь бурный поток. Тем не менее он все больше удалялся от берега. Крикнув Беньямина, Салман побежал туда, куда относило собаку и человека. У разрушенного моста Пилот вытащил свою ношу на берег. Когда подоспел Салман, пес уже стоял на мелководье и вилял хвостом. Маленький, худой человек, по-видимому крестьянин, лежал на спине. Похоже, он разбил голову.

— Помоги мне! — закричал Беньямину Салман.

Однако тот не приближался, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны.

— Пойдем, — сказал Беньямин. — Он все равно мертв, а у нас будут неприятности.

Кровь бросилась Салману в лицо.

— Помоги мне, придурок! — возмутился он. — Он еще жив!

Пилот прыгал вокруг и лаял, словно тоже призывал Беньямина. Однако тот уже исчез в зарослях плакучей ивы, чьи ветки, подобно занавесу, склонялись к самой воде.

И это были последние слова, которыми обменялись Салман с Беньямином. С этого дня Салман стал избегать бывшего приятеля. Со временем он узнал, что Беньямин женился на своей кузине и переехал в Багдад. Но это случилось лишь два или три года спустя.

Итак, Салман в одиночку вытащил спасенного на берег и попытался пробудить его к жизни. Он массировал ему грудь и хлопал по щекам. Внезапно мужчина открыл глаза и закашлял.

— Где я? Кто вы? — растерянно спросил он, глядя на Салмана с Пилотом.

— Вы тонули в реке, а собака вас спасла, — с гордостью ответил Салман. — Она у меня прекрасно плавает.

— Они чуть не убили меня, — прошептал человек.

Позже Карам — так звали спасенного — сказал Салману, что в то утро началась его вторая жизнь. И если первую ему подарила мать, то вторую — Салман с Пилотом.

С того самого дня Салман всю неделю без выходных работал у Карама в его маленькой, уютной кофейне в престижном квартале Сук-Саруя. Карам так и не рассказал ему, за что его избили до бесчувствия и бросили в реку. Только один работник кафе как-то обмолвился, что за всем этим стоит какая-то история.

— Это значит, — сделала вывод всезнающая Сара, — что здесь замешана одна женщина и несколько мужчин, которым не нравилось, что твой спасенный спит с ней под одним одеялом.

— Под одним одеялом? — переспросил Салман.

— Ой, только не говори мне, что понятия не имеешь о том, что делают мужчина и женщина, оставшись наедине в темной комнате! — закатила глаза Сара.

— Ты имеешь в виду, что его бросили в реку за то, что он занимался любовью? — удивился Салман.

Сара кивнула.

Всю ночь Салман не мог сомкнуть глаз. Почему человек рискует жизнью только за возможность переспать с женщиной?

Он не находил ответа.

Не выдержав, Салман все-таки спросил Карама, встречается ли тот опять со своей женщиной.

Тот округлил глаза.

— Женщиной? Какой женщиной?

— Из-за которой вас бросили в воду, — пролепетал Салман, уже сомневаясь в правильности догадки Сары.

— Ах с той! — загадочно захохотал Карам. — Нет, ту я никогда больше не видел.

Салман понял, что Карам над ним просто смеется.

Лишь спустя год юноше открылась вся правда, и тогда стало ясно, что на этот раз Сара оказалась далека от истины.

Кафе Карама стало Салману вторым домом. Жалованья ему не платили, но чаевые составляли сумму больше той, что зарабатывал его отец. Салману приходилось относить заказы в богатые дома квартала Сук-Саруя: закуски и прохладительные напитки — все, что нужно для утоления внезапно подступившего голода или для угощения неожиданно нагрянувших гостей. А гости в Дамаске редко предупреждают о своем визите заранее.

Два других работавших в кафе разносчика Салману не нравились. Старший из них, Самих, был сморщенный, озлобленный карлик. Дарвиш, более молодой, напротив, тщательно следил за собой, причесывался и брился. Он отличался спокойным характером, плавной походкой и говорил голосом женщины. Позже Салман узнал, что Дарвиш, с виду приветливый, как монахиня, внутри ядовит, как кобра. Самих говорил ему, что, поздоровавшись с Дарвишем за руку, следует проверить, все ли пальцы остались на месте.

Двое коллег Салмана должны были делить с ним доставку заказов на дом и обслуживание посетителей кофейни. Ни один ни другой не могли ничем серьезно досадить новичку, поскольку знали, какую слабость питает к нему хозяин. Им оставалось лишь догадываться о причинах особого отношения Карама к этому костлявому юноше с оттопыренными ушами и держать свои версии при себе. Обоим было известно, что становиться Караму поперек дороги опасно.

В то же время ни Самих, ни Дарвиш никогда — вплоть до ухода Салмана из кафе осенью 1955 года — не упускали возможности разозлить его или заманить в ловушку, с тем чтобы оставить себе лучших клиентов и самые щедрые чаевые. Как правило, все это оборачивалось для них напрасной тратой сил. Салман был вежлив и обходителен от природы и пробуждал к себе сочувствие даже в самых отпетых скрягах.

Но особенно раздражали их привилегии, которые Салман получил уже на вторую неделю работы. Новичок был вхож к хозяину. Раз или два в неделю Карам поручал ему сделать покупки и отнести к нему домой.

Владелец кофейни жил в окрестностях горы Квассиун, что высится над Дамаском в его северо-западной части. Немногочисленные дома этого квартала утопают в зелени, со всех сторон окруженные ухоженными садами и огородами, с фруктовыми деревьями, миртом и зарослями опунции. Жилище Карама располагалось неподалеку от площади Хоршид, которую еще называют площадью конечных остановок, потому что ею заканчиваются в Дамаске все трамвайные маршруты.

Половину приусадебного участка занимали яблони, абрикосы и миртовые деревья. Опунция и вьющаяся роза оплетали забор, образуя непроницаемую для посторонних взглядов стену. В доме было слышно журчание реки Ясид, из которой Карам для своих нужд откачивал ручным насосом воду.

Этот дом с садом он унаследовал от бездетной тети и жил там один.

Пройдя по узкой тропинке, обсаженной кустами олеандра, и миновав порог в три ступеньки, можно было от садовой калитки добраться до деревянной входной двери — настоящего шедевра дамасских резчиков. Открывавшийся за нею темный коридор делил дом на две части и заканчивался спальней. С правой его стороны находились большая кухня и крохотная ванная, с левой — просторная гостиная и маленькая светлая комнатка с окнами в сад.

Спальня в конце коридора не имела окон. Здесь всегда витал запах плесени. Карам пытался бороться с ним разной цветочной водой, но делал только хуже. Впрочем, он все равно не любил пускать гостей в эту комнату.

Салман чувствовал себя непривычно в доме Карама. В квартире его родителей для разных нужд не выделялось отдельных помещений: в каждой комнате и мылись, и готовили, и спали, и отдыхали.

— Спальня — мой храм, — говорил Карам.

Там действительно иногда стоял запах ладана.

Правда, старший из работников кофейни, Самих, утверждал, что это не ладан, а гашиш, который по ночам Карам курит в огромных количествах.

Как-то раз, оказавшись один в доме Карама, Салман не выдержал и заглянул в спальню. В центре ее стояла огромная кровать из темного дерева. Больше ничего интересного там не было. Но над кроватью Карам соорудил целый иконостас с фотографиями. Приглядевшись, Салман увидел, что все это снимки одного человека: парикмахера и культуриста по имени Бадри, который часто захаживал в кафе, чтобы заказать меню для своих мышц.

Фотографии Карама представляли его в самых разных позах и ракурсах: улыбающимся и подчеркнуто серьезным, одетым и в одних плавках, с кубком чемпиона в руке и без. Бадри ежедневно тренировался в спортивном клубе и никогда не упускал возможности продемонстрировать свои мускулы. Волосы на груди, ногах и руках он тщательно сбривал, как женщина. У него была загорелая кожа и глуповатый взгляд.

Салман каждый день занимался с Сарой, после чего относил Пилоту миску с мясными обрезками, которые за гроши покупал у мясника, и до изнеможения играл с собакой в полуразрушенном здании бывшей бумажной фабрики.

Несколько грошей он всегда отдавал Файзе, чтобы та купила для матери чего-нибудь вкусненького, потому что денег, которые выделял отец, хватало только на то, чтобы ей не умереть с голоду. Оставшуюся сумму Сара прятала в укромном месте на черный день. Салман полностью доверял девочке, хотя за услуги она требовала от него ежемесячно большую порцию фисташкового мороженого. Она называла это процентами. Лишь по прошествии нескольких лет Салман понял, что эти отчисления было бы правильнее назвать банковским сбором. Но мороженое он всегда покупал ей без возражений. И не только потому, что любил и Сару, и ее мать, но и потому, что не имел другой возможности хранить свои капиталы.

За два года Салману удалось накопить так много, что он решил сделать матери подарок. За Мариам водилась одна странность, которую Салман помнил с самого раннего детства. Каждый год перед Пасхой она говорила сыну:

— Ну что, Салман, давай принарядимся к празднику, как порядочные люди.

Первое время мальчик клевал на ее приманку. Думал, что отец дал ей денег. Он тщательно умывался, причесывался и отправлялся вместе с матерью на рынок Сук-аль-Хамидия, где было много магазинов и витрин с красивой одеждой.

Мальчик радовался, потому что ботинки, которые он носил всю зиму, к весне просили каши и размокали внизу, в то время как сверху, наоборот, становились твердыми, как жесть. «Обувь бедняка предназначена для истязания, чтобы он мог искупить свои грехи и после смерти попасть в рай», — говорил Махмуд, разносчик из соседней пекарни, похлопывая ботинок, от которого у него кровоточила нога. При этом раздавался звук, как будто он стучал по дереву.

И так, из года в год, Салман не терял надежды получить на Пасху новую обувь и отправлялся с матерью на базар. Там они ходили от витрины к витрине, иногда мать останавливалась и подолгу разглядывала какое-нибудь платье или охала при виде детского костюмчика или пары ботинок, потом переводила взгляд на сына и рассматривала его, словно прикидывая, подходит ему этот размер или цвет. И двигалась дальше.

Спустя час Салман не выдерживал и дергал мать за рукав:

— Мама, мама, когда же наконец мы куда-нибудь зайдем?

— Зайдем? — переспрашивала Мариам. — А зачем нам куда-нибудь заходить?

— Чтобы купить мне ботинки, а тебе платье, — удивлялся Салман.

— Ах, мальчик мой, где же я возьму столько денег!

Теперь он смотрел на нее испуганно.

— Ну не делай такое глупое лицо, — говорила она ему. — Просто любуйся всей этой роскошью и воображай, что гуляешь здесь нарядный и красивый.

Словно рассердившись, Мариам прибавляла шагу и быстро проходила оставшиеся ряды.

И вот за неделю до Пасхи Салман пригласил мать на рынок Сук-Аль-Хамидия, и дорóгой они много смеялись, вспоминая прошлое. Возле одной из витрин мать увидела красивое платье и остановилась.

— Нравится? — с издевкой спросил Салман.

— Нравится? — печально повторила мать. — Это платье сделало бы из меня принцессу.

— Тогда оно твое. Примерь и начинай торговаться с продавцом. Деньги у меня при себе.

Голос отказывал Салману, хотя он старался говорить уверенно и бодро.

— Ты шутишь? — не поверила мать.

Салман полез в кошелек и вытащил оттуда две сотенные бумажки голубого цвета и множество купюр по десять лир.

— Я скопил все это, чтобы сделать из тебя принцессу, — пояснил он и быстро добавил: — Туфли тебе тоже надо купить, а мне нужны новые штаны, рубашка и лакированные ботинки. Я все рассчитал. Сто девяносто — максимум две сотни лир, если будешь хорошо торговаться.

Несмотря на слабость, мать торговалась хорошо. Домой они вернулись навьюченные тяжелыми сумками, а в кошельке у Салмана еще оставалось тридцать лир. Не забыл он и о паре белых носков для Сары. Та криво усмехнулась, принимая подарок: носки оказались на три размера больше, чем нужно. Она отдала их матери.

На Пасху Салман взял выходной, и они с матерью отправились к утренней мессе. Продефилировав по ковровой дорожке с гордо поднятой головой, мать уселась в первом ряду. Она действительно выглядела потрясающе. Священник так и застыл с разинутым ртом. Причащая Салмана, он даже забыл сказать фразу «тело Христово», так как не сводил глаз с благородной дамы, в которой с трудом узнал свою прихожанку.

Отец в это время отсыпался после очередной пьянки.

Счастье Мариам длилось три недели, после чего она слегла. Поскольку мать Салмана не слишком заботилась о своем здоровье, легкая простуда вскоре вылились в пневмонию. Обертывания, компрессы и травяные настои не помогали, поэтому Файза вызвала врача. Он был очень любезен, но попросил пять лир вперед. Салман заплатил, хотя лекарство, которое выписал доктор, все равно оказалось для него слишком дорогим.

Соседки, прежде всего Файза, советовали ему не слушать врача и продолжать лечение травами. Но Салман знал, что матери поможет только дорогое лекарство. Сбережений Сары тоже оказалось недостаточно.

По понедельникам посетителей в кафе обычно было не много, поэтому в тот день Карам на работу не явился. Самих, старший официант, отвечал в его отсутствие за кассу. Он только рассмеялся, когда Салман попросил у него взаймы двадцать лир.

— Будь доволен, если я ссужу тебе двадцать пиастров. Знаешь ли ты, что такое двадцать лир? Это две сотни чашек чая, или сотня кофе, или семьдесят пять кальянов. С какой стати я должен тебе все это дарить? Шеф повесит меня и прикрепит на грудь щит с надписью «Казнен за глупость».

Дарвиш с Самихом хохотали так громко, что Салман, разгневанный, покинул кофейню. Он знал, где живет Карам, и отправился прямиком к нему.

Калитка оказалась незапертой. Салман прошел через сад и уже возле входной двери услышал доносившийся изнутри смех. Дверь также была открыта, и Салман вошел в дом. Голоса доносились из спальни.

Салман надолго запомнил, как это бывает, когда сердце вдруг перемещается внутрь черепной коробки. Он не был чужим в этом доме, приходил к Караму и уходил из него, когда заблагорассудится. Парикмахера Бадри он тоже встречал здесь часто. Но сейчас, заглядывая из коридора в приоткрытую дверь спальни, Салман увидел нечто в высшей степени странное. Бадри лежал на кровати под его шефом и нежным голоском кинодивы повторял: «Еще, еще…» В свои четырнадцать лет Салман не понимал, что происходит в спальне. В горле у него пересохло, и каждый глоток колол, словно наждачная бумага. Салман осторожно повернулся и покинул дом. Лишь на улице до него дошло, что он стал свидетелем любовной игры, в которой Бадри отводилась роль женщины. Разумеется, ему уже приходилось слышать слово «голубой», но до сих пор он воспринимал его как оскорбление и не задумывался над его смыслом.

Салман знал, что выглядит сейчас бледнее обычного. Щеки покрылись ледяной испариной. Он притаился за дверью, пока мужчины шумно мылись в ванной. Лишь когда все стихло, Салман выпрямился и три раза постучал входным молоточком.

Прошло довольно много времени, прежде чем ему открыл испуганный Карам.

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, — заговорил Салман, захлебываясь слезами. — Но моя мать больна. Мне срочно нужно двадцать лир. У нее… у нее… тяжелая форма пневмонии. Я верну вам с процентами.

— Подожди.

Карам исчез, но вскоре снова появился, на этот раз в новой голубой пижаме. Он протянул Салману купюру в двадцать лир и еще пять монетами.

— На пять лир купишь матери фруктов. Это мой подарок. Остальное вернешь.

Салману захотелось поцеловать Караму руку, но тот быстро погладил его по голове и снова исчез со словами:

— Хорошенько закрой за собой садовую калитку.

Мальчик слышал, как он запер дверь на два оборота.

Приняв лекарство, мать впервые за долгое время уснула спокойно.

Но Салман все крутился с боку на бок и мучился вопросом: почему его начальник, имея такой дом и деньги, любит не женщину, а мужчину? И на что ему эта гора мускулов с напомаженными волосами? Бадри даже двигаться толком не умел. Когда он поднимал ко рту чашку с кофе, создавалось впечатление, будто она весит десять килограммов.

Когда Салман рассказал Саре о том, что видел в доме Карама, та, как всегда, всему нашла объяснение.

— Любовь — это карнавал, — сказала она. — Должно быть, Господь второпях вложил сердце женщины в тело мужчины.

Салман удивленно вытаращил глаза, и она попробовала выразиться точнее:

— Это как в хамаме, когда банщик по ошибке отдает одежду одного посетителя другому. — Тут она вздохнула. — И у Саида тоже сердце женщины, потому-то его так любят все мужчины.

Тут Сара закатила глаза и сияюще улыбнулась, изображая красавчика Саида.

— У Бога тоже случаются оплошности, — продолжила она. — Неудивительно, ведь Ему приходится поддерживать порядок во всей Вселенной.

Тут девочка перечислила по меньшей мере с десяток случаев Божественных ошибок.

Сара была непостижима. Салман искренне восхищался ею. Школа, в которой она училась, находилась в ведении монашек Безансона, которых Сара не уставала радовать своими успехами. Салман уже представлял ее врачом где-нибудь в Африке или медсестрой в резервации индейцев. Услышав об этом, Сара только рассмеялась в ответ.

— Глупый, — сказала она. — Индейцы как-нибудь обойдутся без меня. Я буду учительницей, выйду замуж и рожу двенадцать детей, из которых один станет мясником, другой пекарем, третий столяром, четвертый слесарем, пятый парикмахером, шестой сапожником, седьмой портным, восьмой учителем, а девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый — полицейским, цветочником, врачом и аптекарем, чтобы я ни в чем не нуждалась в старости.

Впоследствии она действительно снискала себе славу одного из лучших педагогов страны и вышла замуж по большой любви за водителя автобуса, который до конца своих дней боготворил ее. Двенадцать их детей выучились на ремесленников, учителей и торговцев. Одна из дочерей Сары стала врачом, другая адвокатом. Вот только мясником быть никто не пожелал.

Со временем Салман узнал, что его начальник в тот день, когда они с Пилотом вытащили его полумертвого из реки, пострадал не из-за женщины, а из-за молодого мужчины. Он назначил юноше свидание, на которое вместо него явились два его брата с целью убить Карама.

Разносчик Дарвиш тоже числился среди его любовников, и Карам оставил его работать в кафе, после того как они расстались. Однако Дарвиш до сих пор любил Карама. Он был женат и, несмотря на равнодушие к женскому полу, сделал семерых детей.

Салман уже начинал чувствовать симпатию к силачу Бадри и втайне сочувствовал женщинам, которым никогда не достанется эта гора мускулов. Бадри мог не только поднять Салмана одной рукой, но и носить его в зубах. Для этого Салман должен был лечь на пол и напрячься, а Бадри брал его зубами за ремень и поднимал. При этом на затылке атлета набухали жилы толщиной с палец.

Бадри часто захаживал в кафе, но Карам делал вид, что едва знаком с ним. Он подавал ему напитки, шутил, но держался отстраненно. Тем не менее опытный взгляд безошибочно распознал бы в этих двоих любовников. И Дарвиш тоже чувствовал это. Однако его сбивало с толку, что Бадри заходил не каждый день и всегда платил, поэтому Дарвиш был склонен видеть любовника хозяина скорее в полноватом разносчике из кондитерской, который приносил в кафе сладости на продажу. С ним хозяин непристойно шутил, то и дело норовя ущипнуть, обнять или пощекотать.

Бадри был глуповат и религиозен и являл собой олицетворение опасной смеси невежества и фанатичной веры. С Салманом он разговаривал только потому, что того любил Карам.

— Ты единственный христианин, которому я подаю руку, — говорил Бадри. — Если кто-нибудь из нечестивцев случайно забредет в мой салон, я немедленно выставлю его вон. А потом еще прокипячу ножницы и бритвы, чтобы смыть с них запах неверного.

— Голову даю на отсечение — этот человек живет в страхе, — заметила на это Сара. — Если до него доберутся фанатики, сделают из него фарш.

— Много же котлет будет у них в тот день, — отозвался Салман.

Он уже представлял себе, как бородатые фанатики вроде тех, что борются против аморального образа жизни в Дамаске, стоят вокруг огромной мясорубки, в которой исчезает силач Бадри.

— А ты в своем кафе глупеешь день ото дня, — добавила Сара.

Сама она за всю свою жизнь не съела ни кусочка мяса.

Сара первой, задолго до Салмана, заметила, что работа у Карама, кроме хорошего заработка, ничего ему не дает. Свой вердикт она вынесла еще летом 1952 года, в то время как Салман покинул кафе осенью 1955-го. Позже у него сохранились лишь смутные воспоминания обо всем, что имело отношение к Караму и его товарищам. В памяти главные события того времени оказались связаны с Сарой. Их ежедневные занятия продолжались. Теперь она заставляла Салмана пересказывать содержание прочитанных романов и критически комментировать их, учила алгебре, геометрии, биологии, географии, физике и немного французскому языку, на котором разговаривала без акцента.

Позже она блестяще сдала экзамены на аттестат зрелости, два года проучилась на педагогическом факультете, а потом преподавала математику и французский язык в одной элитной школе. Она была востребована и в качестве репетитора в богатых христианских семьях, но взяла только дочь бразильского консула из-за высокой почасовой оплаты. Сара хотела оставить себе достаточно времени для чтения и занятий с Салманом.

Потом она вышла замуж за водителя автобуса, пухлого, лысоватого парня, любившего ее безмерно. Кузина Лейла делала намеки на невзрачность ее жениха и как-то призналась, что сама она втайне мечтает об одном живущем неподалеку актере и замуж выйдет лишь в том случае, если любовь устроит в ее сердце настоящий пожар. Сара немедленно дала ей бесплатный урок жизни.

— Тогда тебе надо выходить за пожарного, — сказала она. — Это только на экране актеры — рыцари без страха и упрека и покорители женских сердец. В жизни они воняют, храпят, и иногда у них вскакивают прыщи на заднице. Мне нравятся полноватые мужчины: они симпатичные и с юмором у них все в порядке. Согласно статистике, они смеются на сорок процентов больше, чем худые. А если у такого человека еще и доброе сердце — чего большего я могу себе пожелать?

Свадьба Сары вылилась в грандиозное событие. С погодой повезло: февраль выдался сухим и теплым, как май. Жених Сары был родом из города Хомса. Родители его умерли, поэтому справлять свадьбу решили в Дамаске. Так захотел отец Сары, который понимал толк в праздниках. В церковь Сара входила как принцесса: десять полицейских в парадной форме выстроились у входа, образовав почетный караул.

Семь дней гулял Двор милосердия, словно был населен одними только родственниками Сары. Особенно удивили Салмана Самира и ее сын Аднан, к тому времени уже женатый, — проживал он в Еврейском переулке и работал водителем такси. Оба они занимались свадьбой с таким рвением, будто всегда любили Сару. Самира готовила для гостей, а Аднан исполнял роль мальчика на побегушках. Мать Салмана Мариам тоже помогала по мере сил. А уж накрывали столы и покупали напитки всем двором. Шимон тоже проявил щедрость, пожертвовав на торжество несколько корзин овощей и фруктов.

Жених был счастлив и повторял, что за всю свою жизнь не переживал ничего подобного.

И Салман радовался бы не меньше его, если бы за неделю до того не пропала его собака. Однажды ему дали в ресторане бесплатно костей и мяса, и он хотел отнести все это Пилоту, но обнаружил вместо него лишь клок черной шерсти да несколько капель крови. Что произошло? Салман не сказал Саре об исчезновении Пилота, чтобы не портить ей настроение перед свадьбой.

После семи дней праздника Сара и ее муж уехали в Хомс, прекрасный город на реке Оронт. Это случилось в марте 1955 года. Сара обняла Салмана на прощание и шепнула ему на ухо:

— Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год — счастливый и для меня, и для тебя. Я вышла замуж за человека, которого люблю. Ты тоже скоро шагнешь в ворота, ведущие к твоему счастью.

Салман молча кивнул и крепко прижал к себе подругу. Его тревожило здоровье матери и судьба Пилота, который, если вообще был жив, наверняка чувствовал себя теперь еще более одиноким, чем его хозяин.

Прошли годы, прежде чем Салман снова увидел свою собаку. Но уже той осенью он убедился, что в прогнозах на будущее Сара не ошиблась.

10

— Почему твои жены живут так далеко друг от друга? — недоумевал аптекарь. — Почему не поселить гарем в отдельном доме, как это делали твои отец и дед?

— Мои жены не могут жить рядом, — отвечал ему элегантно одетый гость. — Они тут же выцарапают друг другу глаза. Лучше бы их разделяло три океана, а я жил бы где-нибудь на острове между ними. Мой компас каждую ночь безошибочно показывал бы, к которой из них мне направиться.

— Я тоже не прочь, чтобы три пустыни отделяли меня от жены, — кивнул аптекарь. — Но у нас, христиан, брак, как смерть, возможен только один раз. Ваш пророк любил жизнь. А наш Господь Иисус был революционером и поэтому ничего не понимал в женщинах.

— Возможно, поэтому Он так и не женился, хотя они буквально падали к Его ногам, — согласился мужчина в белом костюме.

Друзья пили кофе, приготовленный дородной помощницей аптекаря, облаченной в белый халат. Кроме торгового помещения, здесь была подсобка с кухонным углом и холодильником, где в контейнере с кубиками льда всегда лежала наготове бутылка превосходного арака.

— Тебе нужны капли от воспаления глаз? Для кого? — спросил аптекарь.

— Не знаю, — пожал плечами Назри Аббани.

— Но для меня важно, ребенок это или взрослый, — настаивал аптекарь.

Он уже проводил гостя до двери и теперь прощался с ним, небрежно пожимая руку.

— Я могу спросить жену. У тебя есть телефон? — повернулся к нему Аббани.

— Откуда у бедного аптекаря телефон? Я Элиас Ашкар, а не Назри Аббани, — развел руками хозяин.

— Хорошо, я сегодня же узнаю, а завтра тебе сообщу, — пообещал элегантный господин, покидая аптеку.

«Постараюсь, во всяком случае, — подумал он, переступая порог. — Ламия много говорит, но, в конце концов, никто не знает, чего она хочет».

Лучше бы отец сам на ней женился, чем подсовывать ему. Тогда Назри был молод. «Тебе надо обуздать похоть», — сказал ему отец. Ламия, как никакая другая девушка, подходила для этой цели. Дочь известного судьи, она пахла чернилами и книгами и казалась воплощением женской холодности. Ее отличала непоколебимая уверенность в собственной правоте. Она не оставляла без комментариев ни единого слова мужа и каждый раз в качестве подтверждения приводила мысль какого-нибудь идиота из греков, китайцев или арабов. Если же Ламии не удавалось найти среди них достаточно авторитетного союзника, она ссылалась на своего отца.

В отличие от других жен, рядом с ней Назри никогда не чувствовал себя дома. Особняк с большим садом, расположенный неподалеку от Итальянской больницы, был свадебным подарком ее отца, и Ламия, не стесняясь, называла его своим.

Страсть мужа не возбуждала, а усыпляла Ламию. Она начинала зевать, лишь только он прикасался к ней.

— У тебя на коже выключатель, — сказала он ей как-то в постели, разозлившись, — стоит мне лишь тронуть его — и ты гаснешь.

— Неостроумный и заезженный образ, — отвечала Ламия, засыпая.

Она отличалась пугающей худобой, имела плоскую грудь и все время читала.

Назри же, напротив, за всю жизнь не осилил ни одной книги. Его тошнило даже от газет.

— Сын с твоим лицом и ее умом станет украшением нашего рода. Я дам ему свое имя, — так сказал отец, оставляя их в спальне в первую брачную ночь.

Все получилось иначе. Ламия родила шесть девочек, и все как одна удались в мать. Она так и не порадовала Назри сыном. Этот брак оказался самой большой ошибкой его отца. Так думал Назри, каждую третью ночь направляясь к дому Ламии исполнять супружескую обязанность. Он бывал счастлив лишь в последние месяцы ее беременности, потому что в это время не должен был ее трогать, — запрет, которому Назри охотно следовал.

Назри Аббани имел привычку каждое утро после легкого завтрака заглядывать в кафе, чтобы выпить сладкого кофе и почитать газету. Потом он гулял по базару, попутно заказывая продукты и отправляя их по адресу той жены, чей дом собирался посетить ближайшей ночью. Зеленщики, рыбники, пекари, мясники, а также кондитеры и продавцы специй добросовестно выполняли все его пожелания, потому что Назри славился щедростью. Он никогда не торговался и не проверял товар. Он просто платил, не забывая о чаевых для разносчика.

Назри Аббани одевался по-европейски, хотя особенности климата вынуждали его гораздо чаще надевать светлые костюмы из льна и шелка, чем темные, английского сукна. Он предпочитал шелковые рубашки, итальянскую обувь и каждый день вдевал в петлицу свежую розу или гвоздику. Единственной восточной деталью его туалета оставались галстуки с арабским орнаментом. Кроме того, он имел целую коллекцию прогулочных тростей с золотыми и серебряными набалдашниками.

Его называли Назри-бей. Бей, или паша, — османский титул, реликт исторического прошлого, не имевший в Дамаске никакого реального веса. Однако он окружал своего обладателя аурой знатного происхождения, потому что лишь высокородные потомки приближенных султана удостаивались чести носить этот невидимый орден.

Назри Аббани им очень гордился и, несмотря на дружелюбие, ни с кем не сходился близко, кроме аптекаря Элиаса Ашкара, превосходившего познаниями в медицине любого врача.

Современная аптека Ашкара находилась в квартале Салихия, неподалеку от офиса Назри и дома его второй жены Саиды. Рядом, на оживленной улице Короля Фуада, которая после Суэцкой войны 1956 года называлась улицей Порт-Саида, располагался Модный Дом знаменитого Альберта Абирашеда. Переименованием сирийцы хотели почтить жителей египетского города Порт-Саида, храбро оборонявшихся против англо-франко-израильских захватчиков. Назри Аббани этот ход казался смешным. До конца своих дней он признавал только старое название.

Он посещал аптекаря каждое утро. Говорили, тот снабжает Назри микстурами, помогающими телу выдержать его неуемную похоть.

Около десяти утра — иногда позже, но не раньше — Назри переступал порог своего офиса на втором этаже роскошного современного здания. Первый его этаж делили между собой магазин электротехники и компания «Эр Франс». На третьем размещалась штаб-квартира фирмы, торгующей персидскими коврами. Все они дорого платили за аренду, поскольку улица Короля Фуада была главной артерией современного Дамаска с его роскошными отелями и ресторанами, книжными магазинами и редакциями газет, международными бизнес-центрами, кинотеатрами и салонами высокой моды.

Назри был владельцем помещения на втором этаже, состоявшего из современной кухни, туалета и двух комнат для хранения архива и других материалов. Одна из них выходила окнами на улицу и напоминала скорее гостиную: кроме двух диванов, обитых красным бархатом, и простого письменного стола, окруженного множеством дорогих стульев, в углу стоял маленький журнальный столик с канцелярскими принадлежностями и телефоном.

Через узкий коридор можно было попасть во вторую комнату, такого же размера, но без окон. Вся ее меблировка состояла из письменного стола и заполненных папками полок. Здесь сидел старый сослуживец Аббани Тауфик вместе с двумя опытными секретарями и тремя молодыми помощниками.

Тауфик был ровесником Назри, однако благодаря тощей комплекции, привычке горбиться и ранней седине казался представителем другого поколения. Темные круги под глазами выдавали в нем измотанного жизнью человека.

— У твоих братьев есть мозги, а у тебя Тауфик, — так сказал Назри отец на смертном одре. — Слушайся его. Если Тауфик уйдет, ты пропадешь.

Старик Аббани, чье богатство вошло в поговорку, до конца дней прекрасно разбирался в людях. Он был фабрикантом, маклером и владельцем поместья. Говорили, что каждый второй абрикос в Дамаске вызревает в его владениях, а вся связанная с этим фруктом продукция выпускается на его фабриках. Кроме того, Аббани считался крупнейшим поставщиком абрикосовых косточек — незаменимого сырья при производстве персипана,[6] масел и многочисленных ароматических веществ.

Тауфик пришел к Аббани пятнадцатилетним подростком, маленьким и до предела истощенным. Складские работники поручили ему наполнять мешки абрикосовыми косточками и зашивать их для транспортировки. Но опытный глаз Аббани безошибочно распознал в Тауфике не только гения финансовых расчетов, но и смелого, самостоятельно мыслящего человека. Это случилось после того, как Тауфик вступил с хозяином в спор, на что не решился ни один из его служащих. Если б не этот бледный мальчик, старик Аббани разорился бы тогда из-за своих неверных расчетов. Потом он долго злился, но только на себя самого. А когда успокоился, отправился на склад, чтобы вознаградить понятливого мальчишку одной лирой. Тауфика, однако, нигде не было видно. От работников Аббани узнал, что заведующий складом Мустафа избил его палкой до полусмерти за то, что Тауфик осмелился перечить хозяину. Все остальные, которые, конечно, тоже заметили ошибку, из почтительности держали рот на замке. И когда наконец Тауфика отыскали и привели к шефу, Аббани сказал ему:

— С сегодняшнего дня, мой мальчик, мы работаем вместе. И все будут проявлять к тебе уважение, потому что отныне ты мой первый секретарь. — А потом добавил, обращаясь к остальным сотрудникам: — Попробуйте только косо посмотреть на него — немедленно будете уволены.

Уже через несколько месяцев Тауфик умел производить практически все нужные операции, включая расчеты процентов и составление таблиц. Он с ходу освоил несколько полезных трюков, позволяющих уменьшить налоговые выплаты, — то, чему Аббани давно уже отчаялся научить двух своих бухгалтеров.

С тех самых пор с Тауфиком обращались как с членом семьи Аббани. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец Назри рекомендовал ему в жены молодую и состоятельную вдову из деревни Гарамана, что к югу от Дамаска. Это была хорошая женщина, и Тауфик наслаждался семейным счастьем. Воистину старик Аббани стал для него Божиим благословением.

Со временем Тауфик разбогател, и жена родила ему троих детей. Он оставался скромным, никогда не повышал голоса и разговаривал почтительно даже с мальчиками-посыльными. Из благодарности к своему покровителю Тауфик опекал и его никчемного сына, которого больше интересовало женское белье, чем процентные ставки и цены на землю. Вскоре Тауфик стал единовластным правителем небольшой финансовой империи. С годами он привязался к Назри, который полностью ему доверял и никогда не попрекал ошибками. К тому же, в отличие от своих братьев, Назри не скупердяйничал. Он мало понимал в делах, зато знал толк в жизни. Подобно своему отцу, Назри не питал ни малейшего почтения к власть имущим и всегда был рад обвести их вокруг пальца.

— Каждому Господь дает свое, — говаривал Тауфик. — От чемпиона по боксу нельзя требовать умения танцевать в балете.

Оставаясь верным своим методам работы, Тауфик никогда не заключал сделок без согласия Аббани. И он всегда получал его, поскольку Назри представления не имел обо всех операциях, совершаемых с абрикосами и продукцией его многочисленных фабрик. Не вдавался он и в подробности продажи недвижимости и покупки новой, которая в ближайшее время якобы заполонит нежилые кварталы Дамаска, где сегодня нет ничего, кроме гранатовых деревьев, олеандра и сахарного тростника. Просто потому, что некое посольство оставило свои роскошные апартаменты в Старом городе и переехало именно туда.

— Делай как знаешь, — сказал Назри Тауфику.

А через два года эта земля подорожала в пять раз. Но когда Назри, предвкушая хорошие деньги, собирался было на радостях продать ее, Тауфик снова ему отсоветовал.

— Теперь-то мы должны купить еще большую площадь, — сказал он. — А через пять лет ты будешь иметь в пятьсот раз больше.

— Как хочешь, — снова согласился Назри, хотя и не был вполне уверен в правильности такого шага.

А через пять лет земля в квартале Абу-Румман действительно стала самой дорогой в городе. Выигрыш Аббани, по подсчетам Тауфика, составил шестьсот пятьдесят процентов.

Появляясь в офисе, Назри спрашивал Тауфика: «Что нового?», и тот каждый раз отвечал ему: «Одну минутку, Назри-бей».

Потом кивал мальчику, чтобы тот принес два кофе из ближайшей кофейни: один, очень сладкий, для Аббани и другой, без сахара, но с большим количеством кардамона, для него самого.

И потом, за кофе, кратко вводил шефа в курс последних событий, зная, что подробный доклад быстро тому наскучит. За какие-нибудь семь минут Тауфик успевал дать хозяину исчерпывающее представление обо всех финансовых потоках и проблемах экспорта, аренды и ремонта всех многочисленных зданий его маленькой империи.

— Я вижу, все в порядке, — рассеянно подводил итог Назри, даже если где-то баланс получался отрицательным.

Потом Аббани не меньше часа разговаривал с друзьями по телефону. Почти каждую неделю он обедал с каким-нибудь влиятельным лицом в своем любимом ресторане «Аль-Малик», неподалеку от Парламента.

— За обедом я все улажу, — говорил он своему управляющему.

И Назри не преувеличивал. Как человек хорошо информированный, к тому же не без шарма, он умел произвести впечатление на гостей. Разумеется, он оплачивал все их удовольствия. Повар был родом с Севера, а если какая кухня и превосходит дамасскую в своеобразии ароматов и изысканности подбора композиций, так это алеппская.

Когда же приглашать ему было некого, Назри отправлялся обедать один. Только в такие дни и мог владелец ресторана перекинуться парой слов со своим высокородным клиентом. Днем Назри не любил обедать с женами и детьми, с ними он только ужинал.

После трапезы Аббани отправлялся к своей любимой проститутке Асмахан. Она жила в маленьком домике в сотне шагов от ресторана. Асмахан нравилось, что он приходил в обед, когда ни один из ее богатых клиентов не находил для нее времени. Назри рассказывал анекдоты, над которыми она смеялась до слез, потом занимался с ней любовью, валялся в постели, принимал душ, платил и исчезал.

Иногда, выходя от нее, он думал о том, что Асмахан слишком охотно соглашается на все его прихоти. Эта механическая покорность раздражала его, ему хотелось больше страсти. Лишь годы спустя Аббани узнал, чем можно завоевать сердце Асмахан. Но в остальном она имела все, что нравилось ему в женщинах: прекрасное лицо с голубыми глазами, светлые волосы, обворожительное тело цвета мрамора и сладкий, как мед, язык.

Ни одна из жен не могла дать ему этого.

11

В один из январских дней 1952 года Назри Аббани появился в мастерской каллиграфа Хамида Фарси. Его приятно удивила царившая там чистота. До сих пор Назри не доводилось посещать каллиграфов, и он ожидал встретить здесь бородатого старичка с перепачканными чернилами пальцами. Однако вместо того увидел стройного и элегантно одетого молодого господина, сидящего за небольшим столиком из древесины грецкого ореха. Назри улыбнулся, поздоровался и, отряхнув свой зонтик, поставил его в угол возле окна.

Вдруг ему пришло в голову, что он совершенно не готов к этому визиту. Аббани огляделся. Повсюду громоздились рукописные книги, на стенах висели листки со стихами, мудрыми изречениями или сурами Корана. Того, что ему было нужно, Назри не видел.

— А вы принимаете… специальные заказы? — робко спросил он.

— Разумеется, господин, — негромко ответил каллиграф.

— И секретные? Речь идет о подарке одному высокопоставленному лицу…

— Все, что не содержит оскорбления Аллаху и Его пророку и должно быть изложено красивым шрифтом, — уверенно кивнул каллиграф.

Он сразу понял, что сделка с этим состоятельным и хорошо пахнущим господином сулит немалые деньги.

— Это приветствие нашему президенту, — сказал Назри, вытаскивая из кармана записку, которую ему написал Тауфик. — «Его превосходительству Адибу Шишакли.[7] Веди наш народ к победе…»

Каллиграф прочитал записку, которая ему, очевидно, не понравилась. Заметив, что мастер качает головой, Назри поспешил добавить:

— Здесь только общий ход мысли. Думаю, вы лучше сможете все сформулировать.

Хамид Фарси облегченно вздохнул. «Важная птица», — подумал он и тут же предложил:

— Сверху я золотом выведу имя Аллаха и Его пророка. Ниже красным — имя нашего президента. И дальше светло-зеленым напишу: «Бог и Его пророк поставили Вас вести нашу нацию к победе». — Каллиграф сделал паузу. — Я слышал, он очень религиозен, значит, эти слова будут как нельзя кстати. Потом пойдет ваше пожелание ему долгих лет правления, это всегда нравится властителям.

— А вы уверены, что именно Аллах поставил его тогда во главе путча? — поинтересовался Назри, желая разрядить обстановку, которая начинала казаться ему уж слишком официозной.

— Тогда это были КГБ или ЦРУ, но ведь о них мы написать не можем, — не моргнув глазом парировал каллиграф и поморщился.

Назри громко рассмеялся, но мастер его не поддержал.

Когда каллиграф показал дорогую бумагу и золотую рамку, которые он выбрал для этого послания, Аббани пришел в восторг. Мастер согласился отложить все свои заказы, чтобы выполнить этот в течение недели. Фарси назвал цену, которая и самому ему показалась завышенной, но Назри только улыбнулся:

— Давайте договоримся так: я заранее соглашаюсь на вашу цену, а вы делаете для меня все в наилучшем виде, хорошо? — И он протянул мастеру руку, не сомневаясь, что его условие будет принято без возражений.

— Согласен, — спокойно кивнул Хамид.

Назри удивился, что этот человек ни разу ему не улыбнулся и не поблагодарил за заказ. Странный парень. Тауфик посоветовал Назри сделать подарок президенту, рассчитывая на беспошлинный ввоз большого количества машин, которые они хотели купить за границей. Этот подарок мог дать им триста процентов прибыли.

— После путча все делается через президента, — объяснил Назри Тауфик. — А он каждый день напивается до бесчувствия, смотрит фильмы из истории гитлеровской Германии и изображает из себя правоверного мусульманина.

Назри поразился осведомленности своего управляющего, на которого как будто работала целая секретная служба.

По мнению Тауфика, Фарси был лучшим каллиграфом в Дамаске. Да, он берет дорого, неконтактен и невыносимо заносчив, но из-под его пера выходят настоящие произведения искусства. И потом, он абсолютно надежен. Подарок нужно будет преподнести точно к сроку. Через две недели в порт города Латакия, что на севере страны, прибудет судно с машинами. И до этого им надо заручиться поддержкой президента. Одного его звонка будет достаточно, чтобы сам министр торговли вприпрыжку побежал урезонивать таможенников.

Тауфик был умный черт с кротким лицом уставшего от жизни ангела.

Назри выглянул в окно: дождь уже кончился. Тут он вспомнил о своей просьбе, которую планировалось изложить в дополнительном послании.

Он обернулся, уже стоя в дверях.

— Вы не могли бы написать еще сопроводительное письмо от моего имени? — спросил он. — Будет невежливо, если я своим куриным почерком…

— Разумеется, — перебил его мастер. — Только мне нужно знать ваше полное имя и адрес, чтобы я смог снабдить послание «шапкой», увидев которую его не посмеет задержать ни секретарь, ни чиновник.

Он протянул гостю листок бумаги, на котором тот вывел свое полное имя и адрес, окончательно убедившие Хамида Фарси в серьезности намерений клиента.

Тем временем снаружи распогодилось. На пороге мастерской Назри облегченно вздохнул: каллиграф оказался серьезным и вполне деловым человеком. Вот только изо рта у него воняло невыносимо. Назри вспомнил, как ходил когда-то с отцом за кулисы цирка. Директор позволил им под присмотром дрессировщика подойти на достаточно близкое расстояние к клеткам с хищниками. От животных несло мочой, что само по себе было неприятно. Но когда тигр, лев или гиена начинали рычать, из пасти у них поднималось целое вонючее облако и Назри задыхался.

Уже через неделю Тауфик забрал у каллиграфа готовую работу. Она оказалась гораздо красивее, чем ожидал Назри. Обрамлявшая текст рамка с роскошным орнаментом придавала ей нечто сакральное.

— Думаю, теперь нам ничто не помешает, — сказал Тауфик, и Назри увидел сатанинский блеск в его глазах.

А еще через неделю Назри получил персональное приглашение на ужин с главой государства. Шофер доставил его во дворец. Вечеринка так понравилась президенту, что с тех пор он каждую неделю устраивал совместные трапезы с несколькими бизнесменами, в числе которых неизменно находился и Аббани.

Обстановка была дружеской, насколько это возможно в таких кругах. Однако Назри благодаря своей открытости и остроумию быстро снискал особое доверие первого лица страны. Он разглядел в этом беспощадном военном одинокого человека, чья безрадостная жизнь с самой ранней молодости проходила в склоках и заговорах. Остальные приглашенные вели себя как лицемеры и хихикали в кулачок, когда президент в очередной раз показывал им один и тот же фильм. Шишакли был поклонником Гитлера и во всем стремился ему подражать, поэтому ему очень нравился «Триумф воли» Лени Рифеншталь,[8] сеансы которого он устраивал в своем дворце каждую неделю.

Назри не любил ни немцев, ни войны. Поэтому он, извинившись, покидал дворец. Этим он заслужил уважение крестьянского сына Шишакли, увидевшего в Аббани образованного и самостоятельно мыслящего человека, который умел выслушать и понять собеседника, всегда оставаясь при своем мнении.

В результате товар, уместившийся на трех грузовиках, пропустили через таможню почти беспошлинно: мешалки для теста и порционно-фасовочное оборудование для пекарен, сверлильные машины и токарные станки для авторемонтных мастерских — первый экспорт из Венгрии. Тауфик сказал, что получил генеральное представительство этой фирмы в Сирии, чтобы их компания крепко стояла на обеих ногах.

— «На обеих ногах», ты сказал? Но мне кажется, ты давно уже сделал из нее сороконожку, — ответил ему Аббани.

Оба они рассмеялись.

В тот день Назри принес в подарок проститутке Асмахан дорогие духи. Когда он вошел в гостиную, Асмахан вырезáла из журнала красиво оформленное изречение. Она поблагодарила Назри за подарок и сообщила, что с детства питает слабость к каллиграфии.

— Это как портрет слова, — сказала она. — А слова я люблю еще больше, чем мужчин.

Только сейчас Назри заметил, что стены ее гостиной, спальни, кухни и даже ванной увешаны листками бумаги с изящными надписями в рамках. Застыдившись своей слепоты, Назри понял, что теперь он знает подход к сердцу Асмахан. Когда она удалилась, чтобы привести себя в порядок, Назри переписал фразу, которую она только что вырезала из журнала: «Все разумное в любви — сумасбродство».

В тот день Аббани решил жениться на шлюхе Асмахан, наплевав на честь рода и все приличия. Она соединяла в себе достоинства всех трех его жен: ум Ламии, веселость Назиме и красоту Саиды. И в отличие от всех них умела быть благодарной. Разумеется, она требовала платы за услуги в постели. Но и другие женщины делали то же, только более изощренными способами, и брали при этом гораздо больше. Асмахан же могла весь день радоваться флакону духов или модному французскому журналу из книжного магазина «Универсальная библиотека».

От подобных размышлений его каждый раз отвлекал внутренний голос, слишком напоминавший ему отца: «И ты думаешь, глупец, что удовлетворишь ее? — спрашивал он. — Эта женщина имеет семерых любовников, и что она будет делать, оставшись с одним таким храпуном, как ты? Она немедленно найдет себе второго, третьего, четвертого и увенчает тебя семиярусной конструкцией рогов, которая не войдет ни в одну дверь».

Назри тряхнул головой — и тут в комнату вошла Асмахан. Она завернулась в легкую шелковую накидку, а светлые волосы уложила в виде пирамиды, украсив их стразами и страусовыми перьями.

Асмахан считалась самой красивой проституткой Дамаска, и если мужчины не выстраивались в очередь под ее дверью, то только из-за высокой цены. Сотня лир за один сеанс — ровно столько зарабатывал за неделю Тауфик. Только депутатам парламента, министрам, богатым землевладельцам, генералам и крупным бизнесменам было по карману такое удовольствие.

В тот день после короткой любовной игры Назри захотел узнать, который он у нее сегодня по счету.

— Третий, — спокойно ответила Асмахан, надевая нижнее белье.

— Может, на сегодня достаточно? — вырвалось у него.

Но Асмахан только рассмеялась.

— Поторопись, — сказала она спустя некоторое время. — Скоро придет спикер парламента. С ним я изображаю невинную студентку. Ты же знаешь, он профессор.

— А потом? — поинтересовался Назри.

— Поторопись, — повторила она. — Потом будут еще трое, или четверо, или пятеро — все зависит от того, насколько ревнивы их супруги.

С этими словами Асмахан, смеясь, но решительно подтолкнула его к двери.

«Странная женщина, — в который раз подумал о ней Назри. — Как будто не арабка».

Асмахан совершенно не стыдилась своей работы и смотрела на нее как на обыкновенный бизнес.

— Проститутка — древнейшая профессия на земле, — сказала ему как-то она. — Один продает силу своих рук, другой — глаз, третий — спины. Я продаю работу своего влагалища.

Все выглядело вполне естественно, но Назри не понравились ее рассуждения.

— Представим себе, — продолжала Асмахан, — красивую и умную девушку, вступившую в брачный возраст. Какого жениха выберут ей родители из сотен претендентов? Нет, не самого душевного и красноречивого. И не самого умного, не говоря уже о самом честном. Они выберут самого богатого и влиятельного, а что это, как не покупка и продажа? Здоровую и красивую женщину отдают в обмен на власть и защиту для нее самой и ее семьи. Но я вижу, ты меня не понимаешь…

Назри окончательно запутался. Она говорила как будто по-арабски и в то же время на каком-то чужом языке.

На этот раз Аббани отправился к каллиграфу во второй половине дня, надеясь, что к тому времени он успеет чем-нибудь прополоскать рот. Действительно, теперь мастер дышал запахом апельсина и кориандра.

— Понравилось ли президенту наше последнее письмо? — спросил Фарси сразу после приветствия.

— Да, очень. Разве может не понравиться то, что вышло из-под вашего пера? — спросил Назри, направив свое внимание на острый нож, которым мастер обрабатывал тростниковую трубочку.

— Я почти закончил. Садитесь, пожалуйста. — Он показал гостю на стул.

К каллиграфу подошел подмастерье и спросил сусальное золото. Фарси открыл шкаф и достал из него толстую тетрадь.

— Осталось семьдесят листов. Когда закончишь, напишешь, сколько взял, и поставишь дату на странице в конце тетради. И осторожней, это золото!

Подмастерье был уже не мальчик и почувствовал себя неловко оттого, что его наставляли в присутствии гостя.

— Да, господин, я всегда обращаюсь с ним бережно, — покорно ответил он.

— И пришли сюда Юсуфа, пусть принесет нам два кофе, — велел напоследок каллиграф.

Из мастерской вышел маленький косоглазый мальчик и спросил Фарси, какой именно кофе он хочет.

— Много сахара и чуть-чуть кардамона, — ответил тот, после чего малыш отправился в кофейню Карама в самом конце улицы.

Наблюдая за мальчиком, Назри удивился его опрятности. Вообще, учеников Фарси от работников соседних лавок отличала какая-то особая элегантность.

— Каллиграфия не терпит небрежности, — коротко ответил мастер на комплимент клиента.

— Сегодня я пришел к вам с необычной просьбой, — сказал Назри, допив свой кофе и подвигая стул ближе к Фарси. — Это личное, для женщины, понимаете? — продолжал он шепотом. — Разумеется, не для жены. Кто пишет любовные послания законной супруге?

Каллиграф холодно усмехнулся.

— Вот, посмотрите. — Назри достал из бумажника сложенную записку, развернул и протянул мастеру.

Фарси прочитал фразу, которая ему понравилась.

— Какого размера должна быть надпись? — спросил он.

— С мою ладонь, — прошептал Назри. — И прошу вас… не жалейте золота.

— Это срочно?

— Да, как всегда. И снова нужно будет сделать сопроводительное письмо. Вашим чудесным почерком, но без моей фамилии и обратного адреса. Чтобы дама могла его показать, понимаете? Достаточно будет подписать его моим именем: Назри.

— Но вы должны изложить, что хотите сказать ей в этом письме. А я уж постараюсь сформулировать.

Назри заерзал на стуле. К этому вопросу он оказался не готов.

— Ну знаете ли… что-нибудь про любовь и все такое… — пробормотал он.

Каллиграф усмехнулся про себя, глядя на беспомощность, с какой этот могущественный и богатый человек пытается выразить свои чувства.

— Хорошо, — снисходительно кивнул он. — Тогда скажите, по крайней мере, что любит эта дама и что вы находите в ней особенно красивым. Подумаю, как мне это оформить.

Назри покраснел, точно ребенок, и принялся расписывать голубые глаза и прочие достоинства своей проститутки. Под конец он упомянул об удивившем его признании, что она любит слова больше, чем мужчин.

Мастер все записал. В душе он позавидовал этому денежному мешку, любовница которого преклонялась перед искусством каллиграфии.

Только на улице Назри почувствовал, что вспотел.

12

Всю жизнь потом Нура с благодарностью вспоминала время, проведенное у портнихи Далии. Чего она только не узнала за эти три года! Позже она повторяла, что если отец приобщил ее к чтению, а мать к кулинарии, то Далия научила ее жить.

Работа у Далии нравилась Нуре еще и потому, что она позволяла ей меньше бывать дома и общаться с матерью. Девочка освобождалась от уборки и готовки. Теперь у нее была профессия, а это мать уважала.

Дом портнихи стоял в месте, где сходились два переулка, и имел необычную треугольную форму. Он походил на нос огромного парохода и имел две двери — по одной с каждой стороны. У него не было внутреннего двора. Только узенькая полоска земли, засаженная садовыми растениями, отделяла его от соседних домовладений. Старый корявый померанец, высокая пальма и два лимонных дерева с непроходимыми зарослями олеандра и роз между ними образовывали настоящие джунгли, огороженные темно-зеленой с белыми вкраплениями цветов стеной вьющегося жасмина.

В середине террасы, выложенной наподобие шахматной доски красной и белой плиткой, плескал небольшой фонтан. Здесь швея и ее помощницы отдыхали после работы. На террасе десять месяцев в году пили чай и кофе и курили. В мастерских это строго запрещалось.

Ателье располагалось на первом этаже. Оно состояло из уютной приемной, двух мастерских, просторной кухни и небольшого складского помещения. Туалет находился в маленьком домике в саду, за померанцем.

На втором этаже жила Далия. Туда она никого не пускала, даже Нуру. Над третьим этажом находилась мансарда, куда вела лестница, пристроенная к заднему фасаду. Там же располагалась большая площадка, где сушилось белье. Но она не была огорожена перилами, как в доме Нуры. Девушка не любила подниматься туда, чтобы снять или повесить одежду: на шаткой лестнице у нее кружилась голова.

Далия любила дом, который сама купила и привела в порядок. Наследство отца поделили между собой четверо ее братьев. Они ловко лишили сестру доли на основании ее психической неблагонадежности. Обман Далия заметила слишком поздно. С тех пор она не перекинулась ни единым словом ни с братьями, ни с их детьми, хотя те и не оставляли попыток наладить отношения с известной и уважаемой портнихой.

— Сначала верните то, что украли у меня ваши отцы, или катитесь к черту со своей лестью, — говорила Далия племянникам.

Портниха жила в двух шагах от родителей Нуры, и это было единственным, что не нравилось девушке в ее новой работе. Первое время Сахар появлялась у Далии по нескольку раз на дню. Нура стыдилась, потому что мать разговаривала с ней, как с маленькой. Далия быстро поняла, почему так нервничает ее ученица, и решила положить конец ее мучениям.

— Послушай-ка, — сказала она как-то Сахар, поднимая глаза от швейной машинки. — Воспитывай дочь у себя дома. Сюда она ходит, чтобы учиться у меня, и никто, кроме меня, не будет читать ей здесь наставлений. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Матери все стало ясно, и визиты сразу же прекратились. Как ни странно, она даже не обиделась на Далию.

— Сильная женщина, — говорила о ней мать. — Она свела в могилу трех мужей и знает, чего хочет.

В ту ночь Нура долго не спала. Как ее родителям удавалось все это время терпеть друг друга? Отец был неисправимый филантроп, который и в последнем преступнике видел несчастного человека, нуждающегося в любви. Мать же, напротив, не доверяла людям. На любого прохожего она смотрела как на волка в человеческом обличье, готового в любой момент сожрать ее дочь.

— Успокойся, мама, ко мне никто не пристает, — смеялась Нура. — Пусть только сунутся — любого пошлю к черту!

Она не говорила матери ни о парикмахере, чей взгляд, казалось, оставлял на ее коже следы ожогов, ни о продавце бобов Измаиле, к которому питала симпатию.

Лавка Измаила находилась неподалеку от их дома. Ее хозяин отличался приветливостью, хорошо одевался и чисто брился, однако в квартале не было мужчины уродливее его. Измаил имел лицо стервятника и тело бегемота. При этом, всегда в хорошем настроении, он, перекрикивая трамваи, во весь голос расхваливал свой товар: вареные бобы, фалафели и другие вегетарианские блюда, которые продавал за буфетной стойкой.

В его тесном магазинчике едва хватало места для горшков, фритюрницы и его самого. Отец Нуры говорил, что, если Измаил хоть чуть располнеет, ему некуда будет поставить солонку. Тем не менее соседям нравилась стряпня Измаила, секреты которой он унаследовал от своих предков. Двадцать два их поколения — так гласила вывеска над дверью — жарили и тушили овощи в этой лавке. Рассказывали, что сам султан Селим останавливался здесь на пути в Палестину и Египет, привлеченный аппетитными запахами. Свою благодарность султан изложил на бумаге, которая вот уже четыреста лет висела на стене и вплоть до распада Османской империи служила предкам Измаила надежной защитой от посягательств чиновников.

Когда Измаил видел Нуру, губы его сами собой изображали поцелуй. Иногда он даже прикасался ими к ручке своего огромного половника, кокетливо играя при этом бровями.

— Выходи за меня, Дамасская Роза! — крикнул он как-то утром, когда Нура, погруженная в свои мысли, шла по улице.

Она вздрогнула, а потом рассмеялась. С тех пор на душе у нее теплело от взгляда Измаила, и она проходила мимо его лавки медленно и с высоко поднятой головой, с наслаждением внимая его поэтическим признаниям.

Чем мог быть опасен этот толстяк? Два раза являлся он Нуре во сне шариком фалафели. Разбрызгивая вокруг себя кипящее масло, он кричал нараспев: «Съешь меня! Съешь меня!», и Нура пробуждалась с улыбкой на лице.

С десяти-одиннадцати лет она перестала посвящать мать в свои тайны, жалея и ее, и себя. И поэтому время от времени, когда мать обнаруживала нечто вызывающее у нее опасения, у них случались ссоры.

В то время все дамасские девушки и молодые женщины были влюблены в певца и актера Фарида аль-Атраша,[9] исполнителя популярных песен о любви. Самый печальный голос арабского мира, он умел довести до слез любую женщину. Газеты еженедельно сообщали о его новых романах. Поговаривали, правда, что слабому полу Фарид аль-Атраш предпочитает мальчиков, но женщины этому не верили.

Отец Нуры оставался равнодушен к его искусству. Мать ненавидела аль-Атраша за то, что тот соблазняет девушек своими песнями.

— Он же друз![10] — восклицала она. — И чего можно ожидать от человека, чья мать зарабатывала на хлеб игрой на лютне? Ты знаешь, чем кончила его сестра? Она утонула в Ниле. Это была красивейшая женщина арабского мира, но вместо того, чтобы стать королевой, она пела по ночным кабакам, пока ревнивый любовник-англичанин не бросил ее в реку, предварительно задушив.

Портниха Далия боготворила Фарида аль-Атраша. Она не только постоянно напевала его песни, но и пересмотрела все фильмы с его участием в кинотеатре «Рокси». Некоторые из них, вроде «Мечты молодости» или «Медового месяца», она видела по меньшей мере раз десять. Над ее столом в мастерской висела рекламная афиша фильма «Я не могу так поступить», на которой Фарид как будто собирался что-то сказать зрителю, в то время как его партнерша, танцовщица Тахия Кариока,[11] ревниво наблюдала за ним со стороны. И каждый раз, когда клиенты торопили Далию, она молча показывала пальцем на плакат и возвращалась к шитью.

Однажды — Нура к тому времени уже больше года училась у Далии — среди работниц ателье пронесся слух, что скоро в кинотеатре «Рокси» пройдет новый фильм с участием Фарида «Последняя ложь» и на премьере ожидается сам исполнитель главной роли, с детства живший в Каире.

Далия никому не сказала, как ей удалось раздобыть пять пригласительных билетов. Так или иначе, весь коллектив ателье пошел в тот день в кино.

Девяносто процентов публики составляли женщины, которые явились, как и предсказывала Далия, в самых дорогих и модных нарядах, чтобы понравиться этому звездному холостяку. Когда он появился, по залу пробежал полный томления вздох.

Фарид оказался ниже ростом, чем можно было ожидать. На бледном, гладком его лице не было даже усов. Нура покраснела и почувствовала, что ее сердце проваливается в пустоту, когда певец остановил на ней взгляд огромных, печальных глаз. Она тут же без памяти влюбилась в него. Весь вечер Нуре казалось, что он поет только о ней, а не о своей возлюбленной из фильма Самие Гамаль. Душа ее то смеялась, то плакала, а потом произошла короткая встреча, лишившая девушку сна в ту ночь.

Когда зрители вышли, певец стоял у входа в зал, окруженный известными в городе людьми, желавшими с ним сфотографироваться, и раздавал автографы. И те самые дамасские женщины, которые никогда не стоят в очередях и любому торговцу глаза выцарапают за медлительность, выстроились перед ним в ряд, смирные, как ученицы монастырской школы. Одна за другой они брали из его рук подписанные снимки и робко отходили в сторону.

— Сейчас или никогда, — шепнула Далия Нуре.

Девушка была во взятом напрокат свадебном платье и себя не помнила от страха.

Когда подошла ее очередь, певец протянул ей подписанный снимок и улыбнулся, коснувшись ее пальцев. Нура была близка к обмороку.

Другое дело Далия. Она тут же взяла себя в руки и, дождавшись своей очереди, запечатлела на щеке звезды звонкий поцелуй.

— Я, Далия, маленькая портниха и трижды вдова, поцеловала самого Фарида аль-Атраша. Теперь я могу спокойно умереть, и пусть Господь отправит меня в ад.

Так говорила она по пути домой, а ее работницы хохотали.

Вернувшись на следующий день из ателье, Нура обнаружила фотографию певца, которую прятала под подушкой, разорванной на мелкие кусочки. Она остолбенела, а потом ее охватил гнев. Ей захотелось покинуть родительский дом немедленно. Пусть даже ценой замужества — только бы никогда больше не видеть мать.

Ничто не ускользало от внимания Далии.

— Ах, детка, побереги слезы, — сказала она своей ученице. — Вот тебе новое фото, у меня их много. Ну разве не красавчик? Один только запах!

И портниха протянула ей новый снимок Фарида-аль-Атраша.

Подарок Далии Нура спрятала в платяном шкафу и вскоре о нем забыла.

Только после своего бегства Нура вспомнила об этой фотографии и, подумав о том, какая история может прийти в голову тому, кто найдет ее в шкафу в следующем веке, улыбнулась.

Далия была настоящим мастером и превыше всего ценила точность. Она с тоской наблюдала за своими швеями, работавшими спустя рукава. Многие считали себя портнихами уже потому, что им удалось хоть раз скроить себе передник или прихватку. «Ничего-то ты не можешь, девушка», — часто повторяла она своим помощницам, которые хотели освоить ремесло лишь для того, чтобы составить хорошую партию в браке. Портновское мастерство считалось вторым, после умения готовить, достоинством жены.

— Ножницы, игла, нитки и швейная машина — лишь вспомогательные средства, — наставляла Далия Нуру уже в первую неделю обучения. — Шить по правилам ты научишься самое большее через два года. Но настоящая портниха — та, что при первом взгляде на отрез знает, какое платье из него нужно сшить. А этого не прочтешь ни в одной книге. Нужно развить в себе особое чувство, чтобы сразу видеть единственно возможный вариант.

Нура внимательно следила за действиями Далии, когда клиентки приносили ей ткань. Сначала она разворачивала рулон, трогала материю пальцами, прикладывалась к ней щекой, смотрела на свет. Наконец на лице портнихи мелькала чуть заметная улыбка — верный признак того, что у нее появилась идея. Тогда она брала лист бумаги, набрасывала фасон и снова сличала рисунок с тканью. Если Далия оставалась довольна, Нура видела, как идея словно передавалась через ее пальцы ткани, и отрез вдруг становился каким-то другим. Далее незамедлительно начиналась работа, которая заканчивалась, только когда появлялось готовое платье, еще скрепленное булавками и остатками наметки.

Кроить она не доверяла никому, кроме опытной Фатимы. Однако ученицам советовала упражняться на остатках ткани: «Сначала старый добрый хлопок, а потом дойдет очередь и до их величеств шелка и бархата».

Первое время Нуру удивляли долгие дискуссии, которые вела портниха с клиентками. Как правило, те являлись к ней с четким представлением, какое именно платье они хотят. Далия же обычно полагала, что именно такой фасон совершенно не к лицу заказчице.

— Нет, мадам, — возражала она. — Оранжевый и красный не пойдут к вашим глазам, цвету волос и прежде всего — к вашей благословенной полноте.

— Но красный любит мой муж! — настаивала жена директора банка аль-Салема.

— Пусть сам его и носит, или вам придется сбросить килограммов десять-пятнадцать, — отвечала портниха, доказывая, как той пойдет синий, который, ко всему прочему, стройнит.

— Как ты видишь все это? — спросила Далию Нура, после того как они проводили жену известного хирурга, при виде обновы чуть не лишившуюся от счастья дара речи.

— Я должна увидеть, прежде чем возьму в руки ножницы, — отвечала та. — Представь себе складки морской волны, зелень апельсинового дерева, белизну лепестков жасмина или стройность пальмы. Природа дает нам лучшие образцы элегантности.

Угодить Далии было невозможно, однако и она часто раздражалась попусту. В гневе она не щадила даже Фатиму, старейшую и лучшую портниху в ателье.

— Посмотрите на Фатиму, — возмущалась Далия. — Она у меня вот уже десять лет и до сих пор не может как следует обметать петлю.

Фатима ненавидела обрабатывать петли, но в остальном шила великолепно. Она единственная, кроме самой Далии, пришла сюда до появления Нуры и оставалась после того, как та их покинула. Фатима не только работала за троих, она была душой ателье. Помогала молодым, поддерживала их и открыто вступала в спор с начальницей, когда та бывала несправедлива. Девушки не задерживались в ателье надолго, потому что не любили работать. Большинство их приходили к Далии с твердым намерением овладеть ремеслом за год. Столкнувшись с непредвиденными трудностями, они разочаровывались и уходили. Некоторых выгоняла сама Далия.

— Теперь ты можешь сшить мужу брюки — этого с тебя достаточно, — говорила она в таких случаях.

Далия выплачивала своим сотрудницам мизерное жалованье, которого едва хватало на покрытие транспортных расходов. Однако каждая из работниц бесплатно получала горячий обед и кофе в неограниченном количестве. Алкоголь запрещался, хотя сама начальница выпивала.

Позже именно первый год обучения казался Нуре самым трудным. Дальше, когда она без посторонней помощи смогла от начала и до конца сшить платье, дело пошло веселее.

Наконец Нуре стала сниться мастерская, клиенты и коллеги. Когда она рассказала об этом Далии, та, смеясь, похлопала ее по плечу:

— Ты и во сне делаешь успехи.

Между тем тот сон не предвещал ничего хорошего.

Нура видела одну женщину, заказавшую свадебное платье. Ей не понравилась работа, хотя платье чудесно сидело и скрывало ее беременность. Нура решила напоить ее кофе и ушла на кухню, оставив незадачливую невесту, готовую разреветься, перед зеркалом. Клиентка питала глубокое уважение к Далии, поэтому по пути Нура попросила начальницу успокоить ее. В этот момент раздался смех. Оглянувшись, Нура увидела, что заказчица сама укоротила ножницами платье примерно на ширину ладони.

— Вот так! — радостно кричала она, демонстрируя обкромсанный подол.

Нура проснулась, встревоженная.

— Теперь профессия вошла тебе в плоть и кровь, — сказала, выслушав ее, Далия. — Подождем, пока она уютно устроится у тебя в голове.

Это платье было первой самостоятельной работой Нуры.

Училась она прилежно и, возвращаясь после ужина в свою комнату, каждый вечер повторяла трудные названия расцветок и тканей, приносила из мастерской обрезки, на которых осваивала новые швы и элементы кроя. Вскоре она могла перечислить множество оттенков синего, от «морской волны» до цвета, называемого «чернослив». Красный имел целых шестнадцать нюансов, самым ярким из которых был «кардинал», а самым нежным — розовый, и Нура отчетливо различала их все.

Далия отличалась прямолинейностью, в том числе и по отношению к клиенткам. Одна из них, которой портниха шила свадебное платье, стремительно полнела от примерки к примерке. Причиной тому могли стать частые визиты к будущим гостям в преддверии праздника. Далия распарывала и перешивала ей платье три раза. На четвертый не выдержала.

— У тебя не тело, а дрожжевое тесто, — сказала она будущей невесте. — Решай сама, девушка: свадебное платье или фисташки с пирожными.

Заказчица покраснела и бросилась вон из ателье. Через десять дней она появилась снова, бледная, но заметно постройневшая.

— Красивым людям одежда не нужна, — рассуждала Далия. — Бог скроил их тела наилучшим образом. Но такие — редкость. Остальным наше искусство помогает подчеркивать достоинства и скрывать недостатки внешности.

Далия работала на швейной машинке «Зингер» с ножным приводом, которой очень гордилась. В распоряжении остальных портних были три старые ручные машинки.

И через много лет после своего бегства Нура часто вспоминала эту загадочную женщину и все то, чему она у нее научилась.

13

Как-то раз Далия решила рассказать о своей жизни.

— Первого мужа мне, понятное дело, выбрали родители, — вспоминала она. — Оба были заметными фигурами в квартале Мидан. Мать и особенно отец пили много арака. Оба они исповедовали ислам, но считали, что заповеди и запреты создавались для древних людей и давно отжили свой век. Лично я никогда не видела родителей пьяными. Еще со времен турок Мидан славился как квартал мятежников, таким он оставался и при французах. Случалось, его весь огораживали колючей проволокой и полицейские проверяли каждого встречного и поперечного. Если и это не помогало, нас начинали бомбить.

Люди жили тогда теснее и лучше знали друг друга. А мой отец был вроде лидера. Поэтому любого чужака, силой или по доброй воле, приводили к нам в дом. Если ничего подозрительного не обнаруживалось, его привечали как гостя и все соседи готовили ему праздничное угощение. Если же чужак внушал опасения, его вышвыривали вон из квартала или наказывали еще строже. В годы восстания трупы двух шпионов были найдены возле той самой колючей проволоки с приколотыми записками на груди: «Передавай привет Сараю!» Генерал Сарай командовал французскими войсками в Сирии.

Как-то раз в холодный январский день 1926 года — а в стране после восстания против французов летом 1925-го царила полная неразбериха — у нас появился молодой человек из города Алеппо. Он хотел знать, как организована борьба с захватчиками в нашем квартале. Его звали Салах, и он помнил наизусть много красивых стихов.

Увидев меня, он захотел жениться, и отец сразу же дал свое согласие. Мой жених принадлежал к знатному и богатому роду. Салах преклонялся перед мужеством жителей нашего квартала, и отец счел вполне естественным, что он берет в жены его уроженку. Меня, конечно, никто ни о чем не спрашивал. А было мне тогда шестнадцать, и от одного взгляда этого черноглазого, кудрявого мужчины у меня подкашивались ноги.

Далия налила в стакан арака, добавила воды и залпом выпила.

— На свадьбе Салах был ласков со мной весь вечер, — продолжала она. — Пока гости пели и танцевали, он читал мне стихи. Я немедленно влюбилась в него. А когда мы ушли в спальню, Салах запер дверь и улыбнулся, и у меня перехватило дыхание. Я вспомнила, что мать советовала сначала оказывать легкое сопротивление, однако плохо себе представляла, что именно должна делать. Поэтому я сидела и дрожала как осиновый лист. Когда Салах расстегнул на мне платье, я чуть не упала в обморок. «Хочешь арака?» — спросил он. В комнате стояло ведерко с кубиками льда и бутылкой. Я кивнула, решив, что алкоголь добавит мне смелости. Мать говорила также, что он пробуждает желание, благодаря чему можно получить удовольствие и от первой ночи. — Далия снова сделала глоток. — И вот я вылила в себя целый стакан и почувствовала, как шипит во мне спирт, огнем выжигая внутренности. Тем временем Салах уже расстегивал штаны. Мать наказывала мне стонать, как только он прикоснется к моей груди, чтобы дать ему понять, что мне приятно. Если же мне не понравится, я должна была оставаться неподвижной, как кусок дерева. Я и окаменела вся, стоило только Салаху тронуть меня между ног. Все во мне умерло. К тому времени он уже совсем разделся, и я увидела его член, маленький и сморщенный. Я не смогла сдержать смех. Тогда он влепил мне первую пощечину, потому что у него ничего не получалось. Он широко раздвинул мои ноги, как будто посадил на слона. «Боже, какой урод!» — подумала я, глядя на него голого. Вся моя страсть словно вылетела в открытое окно. Он потел и странно пах. Свежими огурцами, что ли… Салах упорствовал в течение нескольких часов, а потом пальцами лишил меня девственности, доказательства которой были наутро представлены ликующим родственникам. Через три недели моего мужа остановили на контрольно-пропускном пункте. Он пытался провезти оружие и был расстрелян. Весь квартал шел за его гробом и клялся отомстить Сараю и французам за Салаха. Взрослые мужчины плакали, как осиротевшие дети. Но я солгу, если скажу, что тосковала по нему. Салах так и остался мне чужим. В тот день мне помог лук. Я думаю, Бог создал лук, чтобы помочь вдовам в трудный час сохранить свое лицо. Родственники утешали меня и опасались за мое здоровье. Я казалась самой себе чудовищем, но сердце мое молчало.

Нура всегда страдала дальнозоркостью, поэтому вдеть нитку в иголку скоро стало для нее проблемой. Так она надела очки. Мать настояла на самых дешевых и уродливых. «С ними ты никого не соблазнишь», — таков был ее аргумент. Нура стеснялась носить очки дома и на улице, поэтому сразу отдала их на хранение Далии. Мать советовала дочери никому не говорить про очки, потому что невестка-очкарик никому не нужна, тем более дальнозоркая.

Далия, напротив, всегда носила очки с толстыми линзами, и Нура очень удивилась, когда однажды она их сняла. Оказалось, что у портнихи большие и красивые глаза, а не маленькие черные горошины, которые она видела за стеклами.

Нура любила несложную, механическую работу, которая давала ей покой и возможность погрузиться в свои мысли. Странно, но она никогда не думала о замужестве, как другие работницы ателье. Она хотела влюбиться в кого-нибудь до безумия, но ничего подобного с ней не случалось. Каков он, мужчина ее мечты? В воображении Нура наделяла его умом своего отца, веселостью мороженщика Рамона, глазами нищего с рынка Сук-аль-Хамидия, страстностью торговца бобами Измаила, голосом певца Фарида аль-Атраша и легкой походкой актера Тайрона Пауэра,[12] которого видела в кино. А потом она шутила сама с собой, что вследствие ошибки монтажа результат мог бы быть и другим, и тогда мужчина получил бы от ее отца невысокий рост, от торговца бобами — круглый живот и лысину, от певца Фарида — пустые глаза и скверный характер — от Тайрона Пауэра.

Как-то раз одна из сотрудниц явилась в ателье вся в слезах и рассказала подругам, что провалила экзамен.

— Что за экзамен? — поинтересовалась Далия.

— Экзамен на невесту, — ответила девушка.

Далия облегченно вздохнула и вернулась к работе.

Эта девушка в тот день с утра убиралась на кухне и варила кофе, после чего ее отправили домой отдыхать. Клиенты не должны были видеть ее заплаканного лица.

Что же, собственно, произошло? Родители одного молодого мясника выбрали ее невестой своему сыну, однако остались недовольны более подробным осмотром. Им не понравились зубы претендентки и то, что она потеет от волнения. Когда же в хамаме на животе девушки обнаружили два больших шрама, она была отвергнута окончательно.

О таком результате Нура могла только мечтать!

Пока несчастная на кухне жаловалась на судьбу, Нуре вспомнилась картина одного французского художника, которую она видела в альбоме с репродукциями. На картине был изображен невольничий рынок: красивую светлокожую женщину ощупывал грубого вида человек со спрятанным под маской лицом. Он смотрел ей в зубы, как это делают крестьяне, когда покупают осла.

Между тем Нура осваивала ремесло, и мать была в восторге от ее успехов. Всю оставшуюся жизнь гордилась она темно-красным, с ярким узором домашним платьем, которое подарила ей дочь на праздник жертвоприношения. Это была несложная модель, не стоившая Нуре больших усилий.

Мать до глубины души тронул этот подарок.

— Всю свою жизнь я мечтала быть портнихой и шить людям красивую одежду, — вздыхала она. — Но мой отец считал постыдным для женщины самой зарабатывать себе на кусок хлеба.

Как ни странно, мать полностью доверяла Далии, хотя та и бывала с ней резковата. И когда Нуру вместе с портнихой пригласила к себе домой одна богатая клиентка, она возражать не стала.

— Сильная рука — вот то, что тебе нужно, — ответила мать, имея в виду опеку Далии. — Только не говори о приглашении отцу. Он не любит богатых и испортит тебе праздник длинной проповедью.

— Ну вот и все на сегодня, — сказала Далия, откладывая в сторону готовое летнее платье для подруги. Она еще раз осмотрела работу и отдала ее Нуре, чтобы та прошлась по ней утюгом. — В нем София помолодеет на десять лет!

Портниха взяла бутылку арака, стакан, сигареты и поковыляла на террасу. Там она повернула кран небольшого фонтана, и вода с тихим журчанием заструилась в маленький бассейн.

Нура последовала за начальницей. После ее настойчивых просьб Далия продолжила свой рассказ.

— Мой второй муж Кадир был автомехаником, — начала Далия. — Он приходился мне кузеном и работал в большой мастерской в пригороде Дамаска. Кадир запомнился мне молчаливым юношей, волосатым, словно обезьяна. У нас дома шутили, что его мать согрешила с гориллой. Но это оказалось не самое страшное. Кадир появился сразу после смерти моего первого мужа. Тогда он собирался открыть собственную автомастерскую. Мне же еще не исполнилось семнадцати, и я жила не столько в Дамаске, сколько в фильмах, которые смотрела. Кадир оказался умницей и хорошо повел дело. Скоро у него не стало отбоя от клиентов. Когда он приходил к нам в гости, весь дом вонял бензином. В основном он молчал или беседовал с отцом об автомобилях. Мой отец тогда водил один из своих первых «фордов». Я не любила кузена Кадира, но он пришелся по душе моим родителям, особенно папе, который теперь мог бесплатно ремонтировать у него свою машину. «У Кадира золотые руки, — повторял отец. — Он из любой груды металлолома сделает автомобиль». Совсем не таким представляла я мужчину своей мечты. Он был речистым, стройным арабом, с тонкой полоской усиков и острой бородкой. Иногда, когда я того хотела, он являлся мне и с чисто выбритым лицом. Его волнистые волосы блестели, а в руках он постоянно держал журнал или газету. И еще, этого мужчину мои глаза и губы интересовали гораздо больше, чем нижняя половина тела. Он восхищался моим умом и тонул в моем взгляде. Но этот блистательный образ рассыпался в прах в первую же брачную ночь. Моего жениха не интересовали ни прически, ни журналы. Даже кино он считал чепухой. Он вообще не замечал того, что сделано не из мяса и не из железа. Он не ел овощей, никогда не пел и за всю свою жизнь не посмотрел ни одного фильма. Кадир не видел, что у меня есть губы и глаза. Его интересовало лишь то, что расположено ниже пояса. Он даже не поцеловал меня в нашу первую ночь. Он лежал на мне и ржал как жеребец, а его пот вонял мазутом. Меня чуть не вырвало после роскошного свадебного обеда. Я была ему не только любовницей в постели, но и заботливой матерью, а также домработницей и секретаршей. Разве что только его спецовку стирала не я, а прачка. Ведь он каждый день требовал чистую! Как я завидовала женам наших прапращуров! В их гаремах обязанности распределялись строго: одна воспитывала детей, другая принимала гостей, третья убиралась в доме, четвертая готовила, пятая играла на музыкальных инструментах. А сегодня мужчины всего этого хотят от одной женщины! И разумеется, при минимальных затратах. Целый год он дважды в день брал меня, так что я не могла ходить. А потом настала ночь расплаты. Однажды он закричал в постели, как Тарзан, и тут же упал на бок. Он был мертв. Три дня я кричала от ужаса, а не от горя, как думали все.

Нура ушам своим не верила. Ей хотелось хорошенько расспросить Далию, выяснить подробности, но она не решалась ее перебивать.

Портниха оказалась хитрей и проворней родни своего второго мужа. Она продала мастерскую его старшему работнику, а шестнадцатицилиндровый «кадиллак» одному богачу из Саудовской Аравии, оставив с носом братьев и сестер Кадира.

О своем третьем супруге Далия ничего не рассказывала. А когда незадолго до своего ухода из ателье Нура спросила ее о нем, только махнула рукой. Нура поняла, что это связано с какой-то душевной раной. И довольно глубокой, как позже узнала она от одной соседки.

Они познакомились в больнице, куда Далия пришла навестить больную подругу. Он был совсем молод и умирал от рака. Далия сразу влюбилась в этого бледного юношу. Поскольку жена главврача была ее постоянной клиенткой, Далия могла видеть своего возлюбленного, когда хотела. Наконец она решила выйти замуж за человека, имени которого так ни разу и не назвала. Друзья и родственники отговаривали ее, но у Далии была своя голова на плечах, причем лоб ее не уступал в твердости граниту. Итак, они поженились, юноша переехал к Далии, и она заботилась о нем, пока он не встал на ноги и на лице его снова не заиграл румянец. Далия была на седьмом небе. Ее муж отличался и красотой, и остроумием. Ее мало заботило, что он сидит у нее на шее. «Он столько страдал! — отвечала она в ответ на упреки друзей и родственников. — Дайте же ему насладиться жизнью, вы, скряги и завистники».

Она давала ему столько денег, сколько он хотел, а сама работала как одержимая, чтобы не влезть в долги. Супруг был само очарование и поначалу даже как будто любил Далию, но вскоре начал ей изменять. И это видели все, кроме нее.

В один из прекрасных летних вечеров Далия ждала мужа к праздничному ужину, собираясь отметить третью годовщину свадьбы. Число «три» она считала счастливым и многого ждала тогда от жизни.

Вдруг зазвонил телефон, и равнодушный женский голос сообщил, что она может забрать тело своего мужа, скончавшегося на лестнице такого-то дома от сердечного приступа. Это оказалась известная проститутка из нового района, а муж Далии действительно лежал на лестнице в публичном доме.

Далия вызвала полицию. Тут же выяснилось, что покойный часто захаживал в этот притон. Прислуга и девушки знали его как щедрого и богатого человека, потому что он всегда требовал только самых молодых проституток. Именно поэтому инфаркт и убил его.

После этого шока Далия продолжала крутить романы с мужчинами, но никогда больше с ними не жила. Нура не сомневалась, что у нее есть любовник, потому что время от времени замечала синяк на ее шее. Но кто он — Нура не знала.

Среди клиенток и работниц ателье Далия слыла опытной женщиной. Иногда Нуре казалось, что к ней ходят не столько за платьями, сколько за советом.

Со своего места Нура слышала все разговоры, что велись на террасе, если только у нее не работала швейная машинка. Так она узнала о проблемах юной и богатой дамы по фамилии Аббани. Ее нельзя было назвать красавицей, зато она обладала действительно волшебным голосом. Нура заметила одну странность. Пока мадам Аббани молчала, она не вызывала в окружающих никаких чувств, кроме жалости. Но стоило ей заговорить — и она превращалась в обворожительную женщину. Аббани получила хорошее образование и разбиралась в астрологии, поэзии и особенно в архитектуре. Однако о мужчинах она знала мало и была несчастна с мужем. Госпожа Аббани заказывала Далии двенадцать платьев в год, поэтому раз в неделю обязательно заглядывала в ателье, чтобы заодно облегчить душу за чашкой кофе. Далия называла ее Назиме, в то время как остальные обращались к ней не иначе как «мадам Аббани».

Когда-то Назиме Аббани была лучшей ученицей в классе и не думала о мужчинах. Она мечтала о карьере архитектора и еще девочкой рисовала в тетрадке эскизы домов будущего, рассчитанных на теплый климат и не предусматривавших системы отопления. Их изюминку составляла сложная система вентиляции, которую Назиме видела в Йемене во время летних каникул.

Мать Назиме очень рано овдовела. Муж оставил ей значительное состояние, и ее задачей стало не потерять его в борьбе с самозваными наследниками. Она решила составить хорошую партию для единственной дочери и двух сыновей, что ей удалось. Все они создали семьи с отпрысками богатых родов.

Назиме выдали за сына материной подруги. То, что она стала его третьей женой, мать не смущало. Далия знала этого человека. Владелец многих домов и поместий, он считался одним из самых влиятельных людей в городе.

Большой проблемой для Назиме было каждую третью ночь изображать страстную супругу. Два дня после этого она себя ненавидела. Мужу она не могла и слова поперек сказать, все время только поддакивала. После этого Назиме чувствовала себя разбитой от усталости, потому что ложь утомляет, если ее не принимает сердце. А оно у Назиме было чистое, как у пятнадцатилетней девочки. С наигранной веселостью Назиме целовала мужа, делала ему массаж и возбуждала, доводя до экстаза. При этом она не любила его тело. Оно казалось ей слишком белым и рыхлым, как тесто. А когда супруг Назиме потел, он становился скользким, как лягушка. Прежде чем заняться с ней любовью, он всегда пил арак, так что со временем она возненавидела запах аниса. Кроме того, он принимал редкий в Дамаске препарат, придававший ему мужской силы. Чем больше Назиме молила мужа о пощаде, тем больше он неистовствовал. Лежать под ним было для нее пыткой. Она родила от него троих детей, которых любила. С ними она отдыхала в перерывах между его визитами.

Далия посоветовала Назиме курить гашиш накануне встреч с мужем. Некоторые из ее клиенток утверждали, что это зелье помогает им переносить супругов. Однако Назиме ответила, что это не для нее: один вид этого мужчины вызывает у нее рвотную реакцию, с которой, накурившись гашиша, она не справится.

Далия попыталась успокоить клиентку, предположив, что, по-видимому, организм господина Аббани производит слишком много семени, от которого, хочет он того или нет, ему надо избавляться. «Я думаю, у него и мозги состоят из семени», — горько пошутила Назиме.

Обе женщины рассмеялись, и Нура впервые обратила внимание на журчащий, обворожительный смех мадам Аббани. Нура подумала, что, будь она мужчиной, непременно влюбилась бы в нее. Она и не подозревала, что Назри Аббани согласился взять в жены эту женщину только после того, как услышал ее смех. Именно тогда он последовал желанию матери, еще не видя в глаза свою будущую невесту.

И уже незадолго до ухода из ателье Нура слышала последний совет, который дала Далия Назиме Аббани.

— Тогда остается одно — развод, — сказала она. — А потом ты легко найдешь себе мужа, которого сможешь полюбить.

К концу третьего года Нура могла работать с такими дорогими тканями, как бархат и шелк. Далия поручала ей выполнение заказов, чем давала понять, как высоко ценит мастерство своей ученицы, и даже вызывала ревность старейшей работницы ателье Фатимы.

Так Нура и окончила бы свое обучение, счастливая и довольная собой, не появись однажды в ателье тетя знаменитого каллиграфа.

В то утро по дороге на работу девушка видела двух полицейских, только что застреливших собаку. С неделю назад пошел слух, будто в городе орудует банда, которая ловит собак и перекисью водорода пишет на их спинах имя президента Шишакли. На светло-каштановой шерсти несчастного животного светились белоснежные буквы. Пуля полицейского убила его не сразу. Когда Нура рассказала обо всем Далии, та оцепенела от ужаса.

— Храни нас Бог, добром это не кончится, — прошептала она.

Но в течение дня обе они забыли и о собаке, и о президенте.

Полковник Шишакли, пришедший к власти в результате государственного переворота, был свергнут в феврале 1954 года. Лишь по прошествии нескольких лет Нура убедилась, что слова Далии были не данью пустому суеверию, но самым настоящим пророчеством.

14

Миновали годы, прежде чем отдельные эпизоды уложились в голове Нуры в целостную картину. Она часто вспоминала бабушку, составлявшую из разноцветных кусочков материи настоящие пейзажные полотна.

Незадолго до своего бегства Нура узнала, что идея свести ее с Хамидом Фарси принадлежала ее однокласснице Набии аль-Азм. Семья Набии занимала большой дом в полусотне шагов от мастерской Хамида. Ее брат, которого Нура знала с детства, восхищался искусством каллиграфии и числился среди постоянных клиентов Фарси. Когда он однажды рассказал сестре об одиноком мастере, та сразу решила, что лучшей пары, чем Нура, ему не найти.

Позже Нура вспоминала, как случайно встретилась с Набией на рынке Сук-аль-Хамидия, куда пришла за особыми пуговицами для Далии. Располагая свободным временем, Нура приняла предложение бывшей одноклассницы вместе поесть мороженого. Набия, которая тогда была влюблена и готовилась к свадьбе, удивилась, что Нура до сих пор не замужем.

— Я думала, что с твоим личиком ты уже в пятнадцать подцепишь какого-нибудь богача, — сказала она. — Рядом с тобой я чувствую себя просто ощипанной курицей.

Две недели спустя отец сообщил об одном знатном отпрыске, высказавшем желание взять Нуру четвертой женой. Разумеется, ему отказали. Ведь дочь шейха Араби заслуживала мужа, который будет любить только ее одну.

А еще через месяц соседка Бадия пригласила их с матерью на чашку кофе. Нура согласилась лишь из вежливости. Позже, вспоминая тот день, она снова и снова приходила к выводу, что мать обо всем знала с самого начала. Именно потому она так настаивала, чтобы Нура оделась красиво. Странное требование, если учесть, что соседи обычно захаживали друг к другу в домашних платьях, а иногда и в тапочках.

В гостиной сидела элегантная пожилая дама, которую Бадия представила Майдой. Она оказалась дочерью известного купца Хамида Фарси и ее подругой. Муж Майды работал в Саудовской Аравии и редко приезжал в Дамаск. Далия несколько раз повторила, что он пользуется там большим уважением и что живут они во дворце, но в Саудовской Аравии им бывает скучно, и поэтому на лето они подыскивают себе домик в Салихии.

По ходу рассказа женщина не сводила с Нуры маленьких, но пронзительных глаз. Их взгляд словно проникал сквозь одежду, отчего девушка чувствовала себя неловко.

Все было фарсом с самого начала, но Нура этого не видела. Бадия попросила ее сварить кофе, который у нее якобы получается особенно вкусным. Нура готовила кофе не лучше и не хуже любой семнадцатилетней девушки, однако послушно удалилась на кухню. Дом Бадии она знала, как свой собственный. Нура не замечала, с каким вниманием элегантная гостья следит за каждым ее движением. Глотнув кофе, дама воскликнула:

— Какая прелесть!

Женщины, не смущаясь, говорили обо всем, и Нуре беседа показалась слишком интимной, чтобы вести ее в присутствии малознакомой женщины. Ни с того ни с сего Бадия вдруг стала расхваливать какого-то богатого и рано овдовевшего каллиграфа, с которым, по-видимому, была хорошо знакома. Мать Нуры поддержала ее, посетовав на то, что покойная жена не оставила ему детей.

— Детей у него нет, и слава богу, — отозвалась пожилая дама. — Но он, конечно, будет рад завести их от молодой супруги с глазами газели.

Тут гостья многозначительно задергала бровями. Нура наконец поняла намек и готова была провалиться на месте от смущения.

Вскоре они с матерью распрощались с дамой и Бадией и собрались уходить. Уже в дверях мать остановилась и наставительно заметила, что Нуре следует хорошенько обдумать то, о чем говорили женщины. На что пожилая дама отреагировала тут же, со всей свойственной ей откровенностью.

— Газель, храни ее Господь от дурного глаза, — вздохнула она, глядя на Нуру. — Слишком худа, но это поправимо, потому что сложена она хорошо и походка ее женственна. У нее теплые и сухие руки и гордый взгляд. Быть может, слишком гордый.

— Конечно-конечно, — закивала Бадия. — Таковы они все, девушки, читающие книги. Но если твой племянник мужчина, он в первую же ночь покажет ей, кто в доме хозяин. А если он этого не сделает, значит так тому и быть. В конце концов, наши с тобой мужья тоже живут неплохо.

Тут обе женщины рассмеялись.

Мать внимательно слушала их разговор. Нуре же стало не по себе, и она хотела одного: домой.

Лишь спустя несколько месяцев девушка узнала, что мать уже на следующий день отправилась взглянуть на жениха. Мастерская каллиграфа располагалась в светлых, богатых комнатах, блиставших мрамором и стеклом и напоминающих интерьеры современного музея. Сук-Саруйя считался одним из престижнейших кварталов города.

Тем не менее мать не могла взять в толк, как этот человек умудряется жить на писанину. Ведь ее муж написал несколько книг и остался беден. Когда она поделилась своими мыслями с Бадией, та заверила ее, что ее супруг ни в какое сравнение не может идти с Хамидом Фарси — одним из лучших каллиграфов в Дамаске и владельцем богатого дома. Бадия даже раздобыла ключи, но мать наотрез отказалась вступать во владения каллиграфа без сопровождения его тети. Наконец они встретились на рынке специй Сук-аль-Бусурия и все вместе отправились в дом Хамида Фарси.

— Настоящий райский уголок, — шептала мать, избавляясь от последних сомнений.

Дом действительно походил на рай, каким его представляли в Дамаске. Вошедший в него с восточной стороны попадал в коридор и в прохладной темноте тут же забывал о пыли, жаре и суете улицы. Где-то посредине коридора с левой стороны была дверь, за которой открывалась просторная кухня, как раз такая, о какой мечтала мать Нуры. Напротив нее находилась каморка, где хранилась старая мебель, посуда, большие кухонные котлы и разные другие предметы, которыми пользовались не чаще одного раза в год. Через этот же коридор можно было выйти во внутренний двор с цветной мраморной плиткой, фонтаном, лимонными, апельсиновыми и абрикосовыми деревьями, кустами роз и вьющегося жасмина. По его периметру располагались разукрашенные ниши и двери, ведущие в роскошные спальни, гостиные и прочие жилые комнаты.

Второй этаж мать Нуры осматривать не стала. Увиденного оказалось достаточно, чтобы сделать необходимые выводы.

Она так и не рассказала о своем визите ни мужу, ни дочери.

Однако с тех самых пор Сахар не сомневалась, что Хамид Фарси может составить счастье Нуры, и осторожно начала убеждать в этом мужа. Позже, после бегства дочери, она утверждала, что жених с самого начала вызывал у нее подозрения. Отец Нуры редко сердился, но, когда жена начинала перевирать события, связанные со сватовством Хамида Фарси, он ругал ее.

А еще через неделю после посещения дома каллиграфа Бадия и Майда пришли к ним на чашечку кофе. Вместе с хозяйкой они сидели у фонтана и рассуждали о том, что все мечты женщины сходятся в одной точке, а именно в желании сделать мужа счастливым. В их устах это звучало как чистой воды лицемерие, потому что ни Сахар, ни Бадия никогда не придерживались этой максимы. С любой другой женщиной отец был бы счастливей — в этом Нура не сомневалась уже в детстве.

Иногда Майда обращалась к ней, и тогда начинался долгий и пустой обмен вежливыми фразами, поддерживать который умела любая дамасская девушка. На прощание тетя Хамида Фарси крепко обняла Нуру и разрешила называть ее просто Майдой. А когда она поцеловала девушку в губы, та удивилась по-настоящему. Не сказать чтобы это было неприятно — дама хорошо пахла и имела красивый рот, — однако девушка сильно смутилась.

— Зачем? — недоумевала она, оставшись с матерью наедине.

— Майда хотела лишний раз убедиться в том, что у тебя ароматное дыхание и аппетитные губы, — сказала мать.

— Но зачем? — удивилась Нура.

— Потому что племянник Майды, известный каллиграф, ищет себе жену, — ответила мать, — и если у нас все получится, ты будешь счастлива.

Нуре льстило, что такой уважаемый человек просит ее руки.

Через неделю они с матерью отправились в хамам, где должны были встретиться с Майдой и Бадией.

Лишь позже Нура поняла, что тетя Хамида Фарси захотела увидеть ее голой, прежде чем принять окончательное решение. И тут Нура удивилась в очередной раз. Ее мать, стыдившаяся, как казалось, и случайно залетевшего во двор воробья, позволила чужой женщине щупать и осматривать родную дочь. Нура и сама была будто не в себе и не протестовала, когда Майда проверяла ее грудь, подмышки, нос, уши, влагалище.

Обычных в такой ситуации вопросов об отношениях с мужским полом Нура избежала. Репутация семьи Араби делала их излишними.

Далее последовали недели томительного ожидания. После хамама Майда исчезла. Мать не спала ночами, как будто сватались к ней.

Наконец Майда объявилась с радостной вестью: Хамид Фарси готов назвать Нуру своей законной женой. Сахар плакала от радости. Тут же определились и с размером выкупа, и с датой, когда мужчины должны будут высказать вслух то, о чем женщины договаривались последние несколько месяцев.

Незамедлительно прибыл из Саудовской Аравии дядя Хамида Фарси, муж Майды. Направляясь в дом невесты, он взял с собой трех богатых торговцев с рынка Сук-аль-Хамидия, словно желая показать тем самым, какие люди стоят за женихом.

Шейх Араби поразил гостей своей ученостью. Они задавали ему каверзные вопросы, касающиеся морали и веры, ели фрукты, курили и пили сладкий черный чай. Когда же наконец речь зашла о деле, стороны поладили быстро. Вопреки желанию жены шейх заявил, что размер выкупа ему безразличен. Главное — он должен быть уверен, что его дочь в надежных руках. Деньги — дело наживное, в отличие от любви и взаимного уважения супругов. Позже Сахар, слышавшая весь разговор из кухни, пеняла мужу, что, будь он ловчей, выторговал бы гораздо большую сумму, чем та, что уже была обговорена с тетей жениха. Он отдал свою дочь задешево, словно старую деву. Дядя Хамида придерживался того же мнения, но молчал, посмеиваясь в усы. Глядя на шейха Араби, он лишний раз убеждался в неспособности книжных людей вести дела и в их неприспособленности к жизни. За такую умную и красивую девушку сам он взял бы в три раза дороже.

Согласовав срок свадьбы, мужчины встали и пожали друг другу руки. Отец благословил их союз сурой из Корана.

Через несколько дней посланец Хамида Фарси принес часть выкупа, и дальше все пошло быстро. Портниха Далия получила свой главный в этом году заказ. Позже Нура вспоминала, что дни подготовки к свадьбе пролетели как в лихорадке. Никогда ни до, ни после этого она не ходила так много по магазинам и не тратила столько денег. Матери всего было мало: посуды, одежды, украшений — хотя Нура отправлялась в обустроенный дом, который ее будущий супруг приобрел много лет тому назад и обжил со своей первой женой.

Однако Сахар настояла, что посуда и постельное белье должны быть новыми. Жених попробовал спасти хотя бы дорогую посуду, но мать Нуры сказала, что есть из тарелок, которыми пользовалась покойница, — плохая примета. Скрепя сердце каллиграф уступил. Он отдал будущей теще ключи от дома и перестал интересоваться тем, что там происходит. Мать Нуры увидела в этом жесте великодушие и истинное благородство и всей душой полюбила зятя.

Сразу в дом Хамида Фарси привезли только тяжелую мебель. Остальное до свадьбы выгрузили в доме родителей Нуры. Покупки заполняли комнату за комнатой. Отец не мог дождаться, когда же наконец этот хлам свезут на двор к жениху. Ему пришлось набраться терпения.

Далия работала только на свадьбу Нуры. Она жаловалась, что не успевает к сроку, пила много арака и мало спала.

— Ты отправишься на кладбище раньше, чем настанет моя первая брачная ночь, — шутила Нура, чтобы успокоить свою совесть.

Годы спустя она часто вспоминала эти последние недели в ателье Далии, которую очень расстроил ее уход.

— Вечно меня покидают те, кого я люблю, — неожиданно призналась Далия, оставшись наедине с Нурой.

Ее печалило, что жених богат, ведь девушка обещала стать хорошей портнихой. Когда же пришло время прощаться, слезы сами хлынули из глаз Нуры.

— Возьми, это я сшила для тебя из обрезков, — сказала Далия, протягивая ей шелковую рубашку. — А пуговицы прикарманила у одной богатой клиентки. Не бери в голову: краденое носится лучше, чем купленное. — Она была пьяна в стельку.

Прощание с Далией запомнилось Нуре еще и потому, что именно в этот день она снова отправилась в хамам, чтобы пройти еще одну неприятную процедуру.

До свадьбы оставалось совсем немного. Через несколько минут после их прибытия в хамам к матери подошла известная в их квартале повитуха, и вскоре Нуре было велено следовать за ней. В просторном зале женщины шумели и брызгались водой, как маленькие девочки. Они сидели группами, мылились, терли друг друга губками или пели.

Дородная дама отвела Нуру в нишу в конце зала, глубокую, как кабина без двери, заглянула в нее и кивнула: «Здесь».

От матери Нура знала, что в этот день ей удалят все волосы на руках и ногах. Повитуха взяла специальный сладкий шарик из теста и прошлась им по телу Нуры, безжалостно и деловито обрабатывая участок за участком. Это было похоже на удары утыканной гвоздями доски или укусы ос. Боль усиливалась и стала невыносимой, когда женщина дошла до паха. Нуре казалось, что с нее сдирают кожу. Она заплакала, но повитуха, вместо того чтобы утешить, влепила ей пощечину.

— Молчи, девушка, — проворчала она. — Как ты будешь жить с мужем, если не можешь вытерпеть такое? Поверь, это цветочки.

Она вымыла Нуру, грубо тиская, и удалилась.

Подошедшая вскоре парикмахерша успокоила девушку, расстроенную бесцеремонностью повитухи, остригла ей ногти, вымыла и уложила волосы и рассказала, как быстрее довести мужчину в постели до экстаза.

Вспоминая те дни, Нура сравнивала себя с ягненком, которого мариновали и сдабривали пряностями, готовя к праздничному столу.

Парикмахерша напудрила и надушила ее. У Нуры пересохло в горле, но она не решалась попросить воды. Тело горело, а воздух в хамаме все накалялся. Когда Нура попыталась сесть, стена поплыла у нее перед глазами. Парикмахерша тут же подхватила девушку под мышки. Нура почувствовала на шее ее дыхание.

— Что с тобой, детка? — ласково спросила женщина и поцеловала ее.

— Я хочу пить, — ответила Нура.

Парикмахерша осторожно опустила ее на пол и быстро ушла. Вскоре она принесла холодной воды в медном ковше, и первый глоток причинил Нуре боль. Потом парикмахерша гладила ей грудь, а Нура безучастно следила, как набухают соски, словно они не были частью ее тела.

— Приходи ко мне, когда захочешь. Так, как я, не ублажит тебя ни один мужчина, — прошептала парикмахерша и поцеловала Нуру в губы.

После бани Нура с матерью возвращались домой молча. Нура была печальна, потому что вся радость предвкушения свадьбы у нее прошла.

Официальная церемония обручения проходила в доме ее родителей, едва вместившем всех приглашенных. В зале стоял тяжелый аромат благовоний, духов и воска. На всякий случай мать закупила в Алеппо сотню огромных свечей лучшего качества. Она не доверяла электричеству. Пока в стране хозяйничали французы, станция работала бесперебойно. Однако стоило стране обрести независимость, как ток стали отключать по два раза на неделе. Мать боялась остаться в темноте в день свадьбы или помолвки. В ее понимании это стало бы зловещим знаком, предвещавшим беспросветные жизненные тяготы.

Напрасно люди не слушали Сахар, когда выходила замуж ее племянница Бараке. Нура помнила, как в тот день погас свет. Никого, кроме матери, это не напугало. Масляные лампы зажгли тогда вопреки ее протестам. Сахар уговаривала не делать этого ни в коем случае, ведь запах нефти ядовит.

И когда через три года племянница Сахар отравилась после третьего выкидыша, мать не сомневалась, что причиной несчастья стало отключение электричества в день ее свадьбы.

Нуре надолго запомнился запах ладана. Отец хотел, чтобы было как в храме. Этот аромат казался ему чувственным. Юная родственница по знаку матери то и дело добавляла в медные курильницы кусочки смолы.

Но вот на стол вскарабкался отец с книгой в руках, и все притихли. Он прочитал несколько историй из жизни пророка, попеременно бросая строгий взгляд на женщин, беспрерывно жевавших конфеты и засахаренные фрукты.

Обручение по просьбе жениха проводил известный шейх мечети Омейядов Махмуд Надир. Сам Хамид не присутствовал. Обычай запрещал ему видеть невесту до свадьбы.

Нура в этом долгом обряде участия почти не принимала. Поскольку отец Хамида Фарси умер, жениха на церемонии представлял его дядя, снова прилетевший из Саудовской Аравии, на этот раз, как говорили, на королевском самолете, поскольку король был его другом. В присутствии шейха Махмуда он пожал Рами Араби руку, подтвердил желание своего племянника взять Нуру в жены и отдал ему остаток выкупа за невесту. Потом мужчины помолились, и шейх Надир произнес короткую проповедь о святости брачных уз.

Нура сидела в стороне на высоком, похожем на трон стуле, украшенном розами, лилиями и базиликом. Она оставалась серьезной, потому что улыбка могла быть истолкована как насмешка. «Можешь громко зарыдать, если получится», — советовала ей мать. Нура пыталась вспомнить печальные события из своей жизни или грустные фильмы, но в голове вертелись лишь сцены из свадебных комедий. Несколько раз она едва не прыснула от смеха, потому что заметила в толпе гостя, напомнившего ей героя одной египетской мыльной оперы.

Ко всему прочему, ее смешил дядя Фарид. Переживший недавно шестой развод в своей жизни и округлившийся, как арбуз, он стоял неподалеку от Нуры и рассказывал анекдоты. Его окружение хохотало так громко и заразительно, что мать Нуры вскоре попросила его перейти на другое место.

Мысленно поблагодарив маму, Нура прикрыла глаза и стала думать о мальчике, который так жалостливо плакал в доме ее подруги Надии под ножом господина Салиха. Так ей удалось заплакать, и вскоре мать и другие женщины принялись ее утешать. Потом мужчины читали вслух благословлявшие брак суры из Корана, и в общем хоре она различила голос отца.

— Моя маленькая принцесса, — сказала мать, повернув к ней заплаканное лицо, — Такова наша доля. Женщина должна рано или поздно покинуть родительский дом.

За несколько дней до свадьбы по обычаю праздновали «день хны». Для него всегда закупали немереное количество этой природной краски, а в доме собирались женщины, из родственниц и соседок, чтобы петь, танцевать и веселиться. Гостьи красили себе руки и ноги в красный цвет. Одни рисовали на теле геометрические узоры, другие довольствовались нанесением цветных точек.

Наконец наступил и день свадьбы, когда длинная процессия понесла подарки к дому жениха, и отец Нуры вздохнул с облегчением.

Впереди медленно вышагивали с десяток самых уважаемых жителей квартала Мидан. За ними следовал высокий человек в арабской одежде, который держал над головой раскрытый Коран. За ним шли два аккуратно одетых мальчика, у одного на голове была подушка жениха, а у другого — невесты, и четверо крепких парней с новыми матрасами и другими постельными принадлежностями. Шестеро мужчин, выстроившись в две колонны, несли на плечах свернутые ковры. За ними еще четверо толкали тележку с двумя небольшими шкафами и прикроватными тумбочками, закрепленными веревками. Человек атлетического сложения держал в руках большое зеркало в раме, где быстро сменялись прыгающие отражения домов. С десяток носильщиков шли, груженные посудой, за ними еще шестеро — столовыми приборами. Остальные тащили стулья и банкетки, подушки, сложенные занавеси и белье. Одни только платья Нуры, упакованные в разноцветные тюки, волокли шестеро парней.

В доме жениха гостей встретили ликованием, песнями и прохладительными напитками. Носильщики, получив от отца Нуры щедрое вознаграждение, поцеловали ему руку и, радостные, удалились.

Накануне Нуру еще раз подвергли осмотру. Парикмахерша внимательно изучила ее тело, удалив оставшиеся после первой депиляции волоски, и смазала всю ее сильно пахнущим жасминовым маслом. Затем Нура проскользнула наконец в тяжелое свадебное платье. Десять браслетов защелкнулись вокруг ее левой руки, на шее повисла массивная цепь, а в ушах заблестели серьги в форме обручей — все из чистого золота. Потом настала очередь румян и пудры. Когда женщины закончили, Нура не узнала себя в зеркале, такой красивой и женственной она стала.

Мать по правую руку и Майда по левую — вывели ее из родительского дома и посадили в разукрашенную повозку, словно сошедшую с экрана, на котором демонстрировалась египетская мелодрама. За нею выстроились в ряд двадцать других, в которых разместились родственники и друзья. Колонна пришла в движение и потянулась в сторону Прямой улицы, сразу оказавшись в центре внимания многочисленных прохожих, нищих и уличных торговцев. Время от времени в толпе раздавались крики: «Да благословит вас пророк! Да пошлет он вам детей!»

— А с одной из моих племянниц на прошлой неделе случилась беда, — рассказывала дорогой Майда. — Родители жениха за два часа до свадьбы потребовали освидетельствования ее девственности. Осмотр должна была провести их знакомая акушерка в присутствии будущей свекрови. Собственно, моя племянница, которая очень любила своего жениха и чувствовала себя на седьмом небе от счастья, не возражала, потому что действительно была невинна. А вот ее родители отказались наотрез. Они вообще посчитали это заранее продуманным маневром матери жениха, которая с самого начала не хотела этого брака. В результате получился большой скандал, не обошлось и без драки. Полиция приехала только через час. Ужас что творилось на внутреннем дворе! Груды мусора и разбитая жизнь моей племянницы — вот во что вылилась эта свадьба.

У Нуры похолодело в желудке. «Зачем она все это рассказывает? — подумала она. — Это что, намек?»

У дверей своего нового дома Нура сошла с повозки прямо в объятия торжествующей толпы. Здесь было больше сотни человек. Далия коротко обняла свою бывшую ученицу.

— Ты прекрасней любой принцессы из кино, — прошептала она и тут же исчезла.

Возле дверей к ней подошел мужчина из окружения жениха. Он принес стул, а одна из женщин протянула Нуре комок теста величиной с кулак. Нура знала, что надо делать. Она встала на стул и изо всех сил запустила комком в каменную арку над входом. Тесто прилипло, а толпу охватил новый приступ радости.

— Да растет и умножается ваш род, как на дрожжах! — кричали люди.

Нура вошла в дом, а потом во внутренний двор, очаровавший ее с первого взгляда. Как до того у себя дома, мать расставила здесь множество свеч и курильниц с благовониями.

Напрасно Нура высматривала отца в этом море мужчин и женщин. Она чувствовала себя одиноко и искала поддержки, однако его нигде не было видно.

Потом мать потянула ее в комнату, полную усмехающихся пожилых женщин. И началось получасовое представление, о котором она слышала от подруг. Женщины говорили поодиночке и хором, Нура стояла посредине, а мать наблюдала сцену со стороны, словно не имела к происходящему никакого отношения.

— Что бы он ни сказал тебе — не возражай. Мужчины этого не любят, — скандировали старухи.

— О чем бы он тебя ни спрашивал — ты не знаешь. Мужчины не любят умных.

— Не сдавайся, оказывай сопротивление. Дай ему победить тебя. Мужчины это любят. А отдашься просто так — даже если по любви, — он будет считать тебя легкодоступной женщиной.

— А когда он возьмет тебя — не бойся. Стисни на мгновение зубы, пока он войдет в тебя, и, прежде чем успеешь сосчитать до десяти, он выплеснет в тебя сок желания. Потом начинай отсчет снова. Не успеешь дойти до сотни, как услышишь храп. А если он очень силен, тебе придется повторить это три раза, прежде чем он превратится в мокрую тряпку.

— Выжми из него все соки в первую брачную ночь, потому что не после первого раза, а после последнего он станет твоим рабом. Если же первая ночь ему не понравится, он будет тебе господином и подружится со шлюхами.

Так наставляли Нуру пожилые женщины, как будто отправляли ее к врагу. Почему она должна вести себя с ним так, будто он — это не он, а кто-то другой, и она не та, за кого себя выдает?

Больше она ничего не слышала. Комната вдруг стала вращаться, как будто Нура стояла в центре карусели. Колени подкосились, но женщины подхватили ее под руки, посадили на скамейку и продолжили говорить. Окруженная стеной их голосов, Нура попыталась было сделать в ней лаз, чтобы расслышать, что происходит во дворе. И тут ее позвал отец.

Он постучался в дверь, и она растолкала старух, прокладывая себе путь на свежий воздух.

— Где ты была? Я искал тебя, — сказал он, смеясь.

— Я тебя тоже, — прошептала она и заплакала, уткнувшись лицом в его плечо.

С ним Нуре было спокойно. Сразу пошла на спад подступившая было волна злобы на мать, которая бросила ее в это змеиное гнездо. Но слова старух надолго застряли у нее в голове, словно мелкий мусор.

В центре двора танцевали женщины с разноцветными свечами в руках. Мать раздавала указания, и Нура на некоторое время осталась одна. Со стороны переулка доносились крики и шум. Внезапно появившаяся родственница жениха схватила ее за руку.

— Пойдем, — шепнула она.

И прежде чем Нура успела опомниться, они оказались в темной комнате.

— Вообще-то, этого делать нельзя, но смотри! — Женщина подошла к окну и отодвинула тяжелую штору.

И тут Нура впервые увидела Хамида. Он направлялся к дому в белом европейском костюме, окруженный факельщиками и фехтовальщиками с саблями.

Со дня помолвки Нуре не терпелось увидеть его. Со слов матери она знала, где находится его мастерская, но обходила ее за версту из опасения быть узнанной.

— Чего мужчины не любят, так это любопытных женщин, — говорила мать. — Это вселяет в них недоверие.

Окольными путями она раздобыла для дочери фотографию, которая мало о чем говорила. Это был групповой снимок, сделанный во время пикника. Фигура Хамида, стоявшего в заднем ряду, прорисовывалась лишь в общих чертах.

Процессия остановилась, и в этот момент жених оказался так близко, что Нура могла бы к нему прикоснуться, если бы открыла окно. Он был невысок, но имел гордую осанку и атлетическое сложение. Нуре он показался гораздо красивей и мужественней, чем она представляла себе по описаниям.

— В свете факелов любой мужчина красавец, — произнес женский голос рядом.

Но Хамид выглядел как настоящий принц. Он был неправдоподобно прекрасен.

Процессия достигла дверей дома, где ее встретили с криками ликования.

— Ну а сейчас ты взойдешь на трон, — сказала родственница Хамида.

Нура выскочила за дверь и тут же нос к носу столкнулась с матерью.

— Где ты была? — возмущенно заверещала та.

Но тут в дверях показался Хамид. Встретив его умный взгляд, Нура покраснела и уставилась в пол. Он уверенно шагнул к ней, взял за руку и повел в спальню.

Хамид успокаивал Нуру. Он говорил, что полюбил ее еще до того, как увидел, но в действительности она оказалась гораздо прекраснее, чем он ожидал. Он сделает ее счастливой. Она должна подчиняться ему, но бояться его не надо.

Хамид приблизил к себе ее лицо, и Нура заглянула ему в глаза. Потом он поцеловал ее в правую щеку и в губы. Нура притихла, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Хамид пах лавандой и цветками лимона. Его поцелуй оказался горьковат, но приятен. Потом он оставил ее и ушел в ванную.

В этот момент в комнату вошли мать и соседка Бадия, которые, как видно, стояли под дверью. Они сняли с Нуры тяжелое свадебное платье и украшения, дали ей взамен шелковую ночную сорочку, постлали постель и ушли.

— Помни, что все мы прошли через это и, как видишь, живы, — сказала ей Бадия и неприятно рассмеялась.

— Не огорчай меня, девочка, — шептала мать сквозь слезы. — Очаруй его и станешь его госпожой.

С этими словами Сахар поцеловала дочь, сидящую на краю кровати, и выскользнула наружу. Нура не сомневалась, что обе женщины остались стоять за дверью.

Хамид вернулся из ванной в красной пижаме и протянул ей руки. Сейчас он был еще красивей, чем в белом костюме.

Во дворе пели песни о любви и страсти, о странствующих мужчинах и оставшихся дома женщинах, о бессонных ночах и неутолимой жажде нежности. Уже на третьем куплете Хамид вошел в нее. Он был очень осторожен, и Нура застонала, похвалив его мужественность, как советовали ей мать и подруги. Он и вправду выглядел очень счастливым.

Боль оказалась гораздо слабее, чем ожидала Нура, но и удовольствия она получила мало. Кроме того, игра слишком затянулась. Когда Нура наконец удалилась в ванную, Хамид сорвал с постели простыню и отдал ожидавшим под дверью родственникам, которые приняли ее с криками ликования. К возвращению Нуры постель была застелена чистой.

— Ту я отдал женщинам, чтобы оставили нас в покое, — объяснил он со смущенной улыбкой.

Он оказался прав: с этого момента их действительно больше никто не тревожил.

Хамид был в восторге от Нуры.

— Ты самая красивая женщина в моей жизни, — шептал он влюбленным голосом. — Дедушка ошибался насчет тети Майды, — добавил он и тут же заснул.

Последних слов Нура не поняла.

До утра она так и не смогла сомкнуть глаз: слишком потрясли ее события последнего дня, да и лежать в постели с незнакомым мужчиной было непривычно.

Праздник продолжался неделю, и Хамид ложился с ней в постель в любое время суток, будь то ночь, утро или полдень. Нуре нравилось быть желанной, но со своей стороны она не чувствовала ничего подобного.

— Все придет со временем, — утешала ее подруга.

И она ошибалась.

15

Работы Фарси нравились полковнику Шишакли, поэтому чуть ли не каждую неделю Назри посылал каллиграфу новое классическое стихотворение. С легкой руки Аббани в мастерской стали появляться и другие знакомцы президента. Хамид Фарси радовался заказам и с каждым разом все приветливее обходился с Назри, на что тот едва ли обратил внимание.

Уже вторая каллиграфия растрогала президента так, что тот положил руку на плечо Назри. Недосягаемый Шишакли признался, что последний раз чувствовал себя таким счастливым, когда ему, бедному крестьянскому мальчику, позволили одному съесть целые соты меда. «Ты настоящий друг», — всхлипывал он, обнимая Аббани.

Оставив других гостей за столом, Шишакли вышел с ним в сад, где долго и с жаром жаловался на своих сподвижников. Могущественный правитель вмиг стал деревенским юношей, пожелавшим открыть свое сердце участливому горожанину. Назри ничего не понимал в политике и держал рот на замке.

Когда через два часа они вернулись, усталые гости встретили президента подобострастными улыбками. Не обращая на них внимания, Шишакли еще раз поблагодарил Назри за каллиграфию и ушел в спальню. Через некоторое время появился офицер, позволивший гостям покинуть дворец. Назри сиял, в то время как остальные про себя ругались.

Тауфик верно говорил, что каллиграфия действует на араба как заклинание. Даже проститутка Асмахан стала привечать Назри по-особенному с того дня, как он подарил ей первую работу Фарси. Она плакала от радости, разглядев под изречением сигнатуру знаменитого мастера. В первый раз в постели она любила его по-настоящему. Ее нежное тело окружало облако ароматов, и Назри словно переместился в рай. Ничего подобного он до сих пор не испытывал ни со шлюхами, ни с законными женами. Сердце его загорелось. Почему же он не сказал, что влюбился в нее без памяти? Он боялся ее смеха. Как-то раз Асмахан призналась, что ничто так не веселит ее, как признания доведенных до оргазма женатых мужчин, которые, едва управившись и еще лежа рядом с ней, неподвижные и обессилевшие, вспоминают своих жен и мучаются угрызениями совести.

Назри молчал и проклинал свою трусость. А вскоре, когда Асмахан вернулась из ванной, одарив его, как всегда, холодной улыбкой, он был рад, что ее здравый смысл и на этот раз одержал победу над его мимолетным безумием.

Назри заплатил и ушел. Он поклялся себе никогда не влюбляться в шлюху. Но с тех самых пор он время от времени дарил ей каллиграфии да еще и привирал, что сопроводительное письмо мастер писал под его диктовку.

Назри поразило, что молодая проститутка, так же как и президент Шишакли, замечала в работе Хамида Фарси подробности, ускользавшие от его взгляда, легко различала слова и буквы в надписи, представлявшейся Аббани сплошной изящной вязью. Он видел все это лишь после того, как она начинала читать ему изречение вслух. Назри захотелось расспросить каллиграфа о секретах его искусства, но он боялся показать свое невежество и уронить себя в глазах этого ученого человека.

Лишь раз представилась ему возможность приоткрыть краешек волновавшей его тайны. Это случилось в тот день, когда, явившись в мастерскую, Назри не застал там Фарси, который через своего старшего ученика просил его подождать. Чтобы клиент не скучал, подмастерье показал ему каллиграфию. Очередное приветствие президенту представляло собой сплошной узор из тонких вертикальных линий, размашистых петель и множества точек. Назри смог различить во всем этом только имя Аллаха.

— Я ничего не понимаю, — робко обратился он к подмастерью, — и прошу вас объяснить мне.

Тот поначалу удивился, а потом, приветливо улыбнувшись, принялся водить пальцем по стеклу. И вскоре из неразличимого клубка завитушек стали проступать отдельные слова: «вождь народа», «полковник Шишакли», «Господь ведет тебя». Назри поразился, как легко читается текст. Однако вскоре все снова исчезло. Остались слова «Аллах», «Шишакли» и «вождь», остальное скрылось в золотой чаще линий.

1954 год начался плохо. То там, то здесь вспыхивали мятежи. Шишакли стал отменять еженедельные приемы, теперь Назри видел его только в газетах. На фотографиях президент выглядел бледным и постаревшим, с печальным и потерянным взглядом. Назри снова подумал о крестьянском сыне, однажды открывшем ему боль своего сердца. «Лишь шрамы и тернии», — шептал Назри, словно читая эту фразу в глазах Шишакли.

А весной президент был свергнут в результате бескровного переворота. Шишакли произнес короткую прощальную речь и покинул страну, прихватив с собой чемоданы с золотом и долларами. Несколько недель Назри пребывал в трауре. Им нечего бояться, заверил его управляющий Тауфик. Новое демократическое правительство откроет границы. Никто не посмеет трогать предпринимателей в свободной стране. Его, по правде говоря, порядком раздражал этот недалекий крестьянский сын, слишком много говоривший о делах, в которых ничего не смыслит.

— Теперь тебе не надо будет каждый месяц заказывать дорогую каллиграфию, — смеялся Тауфик.

Назри возмутила неблагодарность и бесчувственность Тауфика. Фраза «ты уволен» уже вертелась на языке, но Аббани сдержал гнев, когда услышал ликование соседей, еще недавно демонстрировавших готовность отдать жизнь за президента Шишакли. Тогда Назри успокоился на мысли, что Дамаск — шлюха, раздвигающая ноги перед любым правителем. Новый носил имя парламентской демократии.

Он вдруг обнаружил, что давно уже любит свергнутого президента, как брата, хотя до сих пор и не признавался себе в этом. Назри не давал покоя кошмарный сон, в котором он видел его на пороге своего дома вместе с каким-то человеком. Шишакли улыбался своему спутнику, лица которого Назри никак не мог вспомнить. А потом улыбка вдруг застывала, превращаясь в маску, незнакомец направлял на Шишакли пистолет и раздавался выстрел. Назри просыпался в холодном поту.

Страна не погрузилась в хаос, как предсказывал президент. Летом 1954 года дамасцы казались Назри приветливей, чем обычно, они как будто стали громче смеяться, и никто уже не вспоминал низложенного тирана. Никогда еще крестьяне не собирали такой богатый урожай. А в киосках неизвестно откуда вдруг появилось свыше двадцати разных газет и столько же журналов.

Происшедшие в стране перемены проститутка Асмахан восприняла холодно.

— Для меня все мужчины равны, — равнодушно заметила она. — Когда они без одежды, я не делаю разницы между зеленщиком и генералом. Нагота скрывает лицо лучше любой маски.

У Назри по спине пробежал холодок, когда на обратном пути он понял смысл этих слов.

Тем не менее Асмахан нравились каллиграфии, которые дарил ей Назри, и она восхищалась письмами, якобы написанными Хамидом Фарси под его диктовку. В них воспевалась жизнь со всеми ее радостями, но не было ни слова о горячей любви Назри Аббани к Асмахан. Когда нечто подобное сквозило между строчек, Назри просил каллиграфа переделать письмо.

— Я не хочу, чтобы она неправильно меня поняла, — говорил он. — Женщины каждое слово истолковывают по-своему. Это мы, мужчины, понимаем все буквально. Давайте не будем усложнять.

Тогда Фарси предложил написать, что Назри не может уснуть от тоски по Асмахан, но то, что сам он считал лишь поэтической фантазией, вскоре обернулось самым настоящим пророчеством. День ото дня господин Аббани чувствовал все сильнее, что любовь к Асмахан сводит его с ума. Лишь при упоминании одного ее имени на душе у него теплело. Как ни клялся Назри самому себе не привязываться к ней, в конце концов был вынужден признать, что сердце его не слушает. С тем же успехом он мог бы приказать самому себе не умирать. Самое же скверное состояло в том, что никому, даже аптекарю Элиасу, не мог он рассказать ни о своей страсти, ни о снедавшей его ревности к другим мужчинам Асмахан, потому что боялся быть высмеянным. Представить только, что солидный мужчина, имеющий трех жен, потерял голову из-за какой-то шлюхи, словно неопытный юнец!

Никто не знал, что Назри с детства дал себе обет ни к кому не прикипать душой, а если, случалось, осмеливался его нарушить, любимый человек все равно оставлял его. Маленьким мальчиком он глубоко почитал своего отца, мать же была для него одной из многих женщин отцовского гарема. Он оценил ее лишь годам к двадцати, осознав все ее достоинства, и уж тогда стал превозносить сверх всякой меры. Свою третью жену он взял лишь за то, что она нравилась матери. Назиме и впрямь отличалась покладистым характером и имела хорошо подвешенный язык, однако, к его огорчению, была слишком непривлекательна. И что же сделала мать, вместо того чтобы порадоваться их союзу? Она умерла на следующий день после свадьбы.

Он часто размышлял над тем, что за проклятие преследует его. Или любовь — бездонное озеро, которое человек всю жизнь засыпает свадьбами и семейными хлопотами, чтобы не утонуть в нем? Самыми желанными для него оставались женщины, которых он не мог заполучить. А жены? К первому браку его принудил отец, ко второму — пистолет брата невесты, а третий он заключил, повинуясь желанию матери. О любви ни разу речи не было.

Снова и снова приказывал себе Назри не любить Асмахан, чтобы не потерять ее. Но каждый раз, блаженствуя в ее объятиях и утопая в ее голубых глазах, он терял контроль над собой. Иногда он даже громко пел, лежа с ней в постели, хотя и знал, что голос у него ужасный.

— Ты можешь кричать, как Тарзан, — это смешно, — сказала она как-то раз. — Только прошу тебя, не смотри на меня сальными глазками. Я боюсь тебя такого и начинаю подумывать о том, чтобы заменить тебя каким-нибудь старичком, чопорным и безопасным.

Назри смущенно улыбнулся и с тех пор старательно прятал свои чувства под маской безразличия.

— Можете ли вы подобрать слова так, чтобы любовь, которую они скрывают, проникала прямо в сердце, не рискуя показаться смешной разуму? — спросил он как-то раз Хамида Фарси.

В этот жаркий майский день Назри настроился на обстоятельный разговор с мастером. Он хотел заказать тому каллиграфию с полным именем Асмахан и особенно изысканное сопроводительное письмо.

— Как же слова достигнут сердца, минуя ворота разума? — спросил его Фарси.

Сейчас он работал над заголовком какой-то книги. Назри зачарованно следил, как он выводит тени составлявших его букв. Они появлялись там, где должны были бы быть, если бы свет падал со стороны левого верхнего угла. Под пером мастера заголовок на глазах обретал третье измерение.

— Так же как каллиграфия радует душу, даже если не можешь ее прочитать, — ответил на его вопрос Назри.

Фарси вздрогнул и поднял глаза. Он не ожидал услышать такое от полуграмотного толстосума. Повисла напряженная тишина, которая длилась от силы пару минут, но для Назри растянулась в вечность.

— Это совсем другое, — наконец сказал мастер. — Каллиграфия воздействует на мозг посредством внутренней музыки, а потом уже открывает путь к сердцу. Как мелодия, которая ни о чем как будто не говорит, делает вас тем не менее счастливым. — (Назри ничего не понял, но кивнул.) — В любом случае не будет ошибки, если подарить ей известное стихотворение о любви, и чем древнее, тем лучше, — продолжал Фарси. — Всегда можно представить дело так, что вы посылаете его просто потому, что оно вам понравилось. Конечно, оно не минует ворот ее разума. Любовное признание нельзя провезти контрабандой.

— Всегда надежнее выражаться двусмысленным языком поэзии, — заметил Назри.

Он видел эту фразу в утренней газете, и она ему приглянулась. В заметке речь шла об одном высказывании нового главы государства, известного своей манерой злоупотреблять эзоповым языком.

— Это срочно? — поинтересовался Фарси.

Недавно он получил почетное задание от министерства переработать все школьные учебники в духе демократии и убрать из них любое упоминание о президенте Шишакли. Но лишь только собрался он пожаловаться господину Аббани на занятость, как тот неожиданно резко оборвал его:

— На сегодняшний день у вас нет более срочных дел, чем заказы Аббани. Парламент подождет. Надеюсь, вы со мной согласны?

И Хамид Фарси повиновался, потому что Назри платил ему в десять раз больше любого другого ценителя его искусства.

Уже на пятый день Асмахан получила украшенную изящной рамкой каллиграфию известного любовного стихотворения Ибн Саидуна. Как всегда, она нашла ее восхитительной, а сопроводительное письмо тронуло ее до слез. Назри стоял посреди комнаты и наблюдал за юной проституткой, пораженной его подарком. Он видел, как растаяла ледяная клетка ее равнодушия и Асмахан выпала из нее прямо в его объятия.

— Сегодня делай со мной что хочешь. Ты господин моего сердца, — сказала она и отдалась ему с такой страстью, как никогда раньше.

Назри провел у нее всю ночь, а наутро она отказалась брать у него деньги.

— Этим письмом ты вернул мне то, что украл у меня мир, — прошептала она и поцеловала его в губы.

Выйдя на улицу, Назри еще некоторое время постоял под дверью ее дома, вспоминая прекрасную грудь, губы и духи, которыми она сбрызгивала свои волосы после купания. Теперь он не сомневался, что Хамид Фарси послан ему на счастье.

Господин Аббани жестоко ошибался. Но мог ли он об этом знать, когда, одурманенный счастьем и ароматом жасмина, как на крыльях летел от Асмахан в свой офис?

16

Хамид Фарси оставался Нуре чужим не только в первую брачную ночь, но и во все последующие, вплоть до самого ее бегства. Все заверения добропорядочных женщин о том, что «стерпится — слюбится», остались для нее не более чем благими пожеланиями. Можно привыкнуть к мебели, дому, даже к своему одиночеству. Но как привыкнуть к чужому тебе мужчине? Ответа на этот вопрос Нура не знала.

В постели он бывал обходителен и осторожен, но тем не менее не стал для Нуры родным. Она буквально задыхалась, лежа под ним, ей не хватало воздуха. А отчужденность ранила ее еще больней.

Когда все свадебные угощения были съедены, песни перепеты и последние гости ушли, праздник обернулся обыденностью и тоской. Теперь Нура смотрела на Хамида другими глазами: как будто ее жених незаметно покинул дом, а его место занял совершенно незнакомый мужчина.

Нура сразу заметила, что Хамид никогда не слушает женщин, ни чужих, ни собственной жены. Не обращая внимания на ее слова, он говорил только о своих делах, больших и малых. Похоже, Нура интересовала его в последнюю очередь. Когда же она попробовала расспросить его о работе, он пренебрежительно махнул рукой:

— Это не для женщин.

Любое ничтожество мужского пола он ставил выше своей умной супруги.

Вскоре она вообще перестала с ним разговаривать.

Нура мучительно привыкала и к его жесткому распорядку. Хотя ее отец управлял мечетью, он никогда не торопился и вообще не придавал большого значения течению времени. Именно такое поведение ее муж считал признаком упадка арабской культуры. Он ненавидел выражение «на днях», которое так часто используют люди Востока, назначая деловые встречи и определяя сроки заказов.

— Хватит болтать, — оборвал он как-то плотника. — Назови мне конкретную дату. Любой день имеет начало и конец.

Этот плотник три раза обещал сделать полки для кухни. В конце концов Хамид купил их в магазине.

День Хамида Фарси подчинялся строгому распорядку. По часам он вставал, мылся, брился, выпивал чашку кофе и ровно в восемь покидал дом. В десять он звонил Нуре и спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, чтобы лишний раз не гонять мальчика-посыльного, когда тот пойдет за обедом. Мальчик стоял под дверью ровно в половине двенадцатого, весь в мыле, как загнанная лошадь. Бедняга тоже страдал от пунктуальности своего хозяина.

В шесть Хамид возвращался домой и принимал душ. В половине седьмого он брал в руки газету, которую покупал днем в магазине, чтобы дочитать до конца. В семь он хотел есть и каждый раз смотрел на часы. В понедельник и среду Хамид засыпал ровно в девять. По вторникам, пятницам и воскресеньям он занимался любовью с Нурой, отрывая полчаса от ночного отдыха. В такие дни он старался развеселиться и хотя бы на некоторое время забыть о своей главной страсти — каллиграфии. Нура приучила себя встречать его с улыбкой на лице.

По четвергам Хамид до полуночи играл в карты с тремя своими коллегами в новом квартале города. По субботам он принимал участие в еженедельном заседании какого-то союза каллиграфов. Хамид никогда не рассказывал Нуре о том, что там обсуждалось. «Это не для женщин», — отмахивался он.

На некоторое время Нура засомневалась, не навещает ли ее муж по субботам шлюх. Однако однажды обнаружила документ, выпавший из кармана рубашки, в которой Хамид ходил на заседания. Это был протокол. Прочитав повестку дня, Нура нашла ее скучной и удивилась скрупулезности, с какой секретарь записывал все, что говорили каллиграфы. Речь шла об арабском шрифте. Нура снова сложила листки и сунула их в карман, так чтобы Хамид ничего не заметил.

Не прошло и трех месяцев, как ее жизнь превратилась в сплошное невыносимое одиночество. Стоило ей на минутку остаться без дела, и оно поворачивало к ней свое тоскливое лицо. Любимые романы, которые Нура привезла с собой, вскоре наскучили, и она потеряла к ним всякий интерес. А новые книги она могла покупать лишь с согласия супруга. Три раза Нура спрашивала у Хамида разрешения и получала отказ. Это были современные авторы, которые, по его словам, разрушали мораль и нравственность. Нура страшно злилась на мужа, потому что он даже не читал этих книг.

Одно время она завела привычку громко петь, однако вскоре услышала брошенное через забор замечание, от которого у нее тут же пересохло в горле.

— Если эта женщина выглядит так, как поет, то ее муж спит с ржавой лейкой, — смеялся их сосед, низенький мужчина с приветливым лицом.

С тех пор Нура перестала с ним здороваться.

Она пробовала отвлечься уборкой, однако, когда заметила, что протирает одно и то же окно вот уже третий раз за неделю, бросила тряпку в угол, села на край фонтана и заплакала.

Все без исключения соседки были с ней приветливы. Заглядывая к ним на чашечку кофе, Нура неизменно встречала искренний и радушный прием. Женщин восхищала ее манера говорить и умение шить, и они приглашали ее вместе попариться в бане. Два раза в день — после завтрака и ближе к вечеру — они встречались за чашечкой ароматного кофе, чтобы обменяться последними сплетнями. А между посиделками помогали друг другу готовить или вместе жевали сладости и засахаренные фрукты.

Нуре нравилось общаться с соседками. В отличие от ее матери, они умели радоваться жизни и любили посмеяться, в том числе и над собой. Превыше всего они ценили хитрость, которая помогала им справляться с жизненными трудностями. Нура многому у них научилась.

Однако и соседки ей скоро наскучили. Простые женщины, они ничего не могли сказать о жизни, если только разговор не касался того, в чем они были настоящими экспертами: мужчин, детей или кухни. Ни читать, ни писать они не умели. Все попытки Нуры вывести их за пределы тесного мирка семейной жизни терпели неудачу, поэтому вскоре она их прекратила. Что же ей оставалось делать?

Ее спасением стал телефон. С его помощью Нура общалась с бывшими одноклассницами. Это несколько облегчало ей жизнь и пусть временно, но избавляло от скуки. Веселая девушка Сана как-то дала ей дельный совет: «Заведи дневник. Опиши в нем все тайные стороны своего брака. Расскажи о том, что тебе запрещают и по чему ты тоскуешь. Только для начала найди для него надежный тайник!»

Тайник Нура нашла в кладовке, в старом шкафу, на дне которого обнаружилась одна незакрепленная доска.

Так Нура начала писать и одновременно внимательно наблюдать за своим супругом. Все, что она замечала, а также свои выводы по поводу увиденного она записывала в толстую тетрадь. Нура училась формулировать свои мысли и задавать самой себе трудные вопросы. Это доставляло ей странное облегчение, даже если ответов на них она не находила.

С каждой исписанной страницей дистанция между ней и мужем все увеличивалась. К своему удивлению, Нура узнала о нем много такого, на что не обращала внимания раньше. Она открыла в Хамиде замечательного мастера своего дела, которого, в отличие от его отца, интересовала только форма слов, но никак не их содержание. «Музыка слова и его пропорции на бумаге должны гармонировать», — сказал он ей как-то.

«Не могу поверить, — писала Нура в дневнике, — чтобы каллиграф совершенно пренебрегал смыслом». Эту фразу она подчеркнула красным.

Однажды Хамид принес домой очаровательную каллиграфию в рамочке. Нура не переставала хвалить изящество замысловатого шрифта, однако не сумела разобрать ни единого слова. Ни один из немногочисленных гостей дома, включая отца Нуры, также не смог прочитать надпись, хотя все находили ее прекрасной, «усладой телу и душе». В ответ на настойчивую просьбу Нуры открыть тайну этой каллиграфии Хамид загадочно улыбнулся: «С удобрениями овощи лучше растут». Должно быть, испуг жены лишний раз убедил его в отсутствии у нее чувства юмора.

Окруженный стеной своего гордого молчания, Хамид жил, как в хорошо укрепленном замке. Женщинам там места не было. Он допускал к себе разве что старого мастера Серани да премьер-министра аль-Азма, горячего поклонника каллиграфии и своего постоянного заказчика, чей дом стоял неподалеку от ателье.

Но и эти люди, несмотря на уважение, которое питал к ним Хамид, оставались ему далеки. В глубине души он был одинок. Каждый раз, пытаясь приблизиться к мужу, Нура с горечью натыкалась на неприступную стену. Напрасно подруги утешали ее тем, что и у них дела обстоят не лучше. Вот что, например, рассказывала Сана о своем болезненно ревнивом супруге:

— Он устраивает целый спектакль, если кто-нибудь смотрит на меня на улице. Разыгрывает из себя офицера ВВС, а я готова сквозь землю от стыда провалиться. Он вечно боится, что меня кто-нибудь уведет, как будто я осел, машина или его игрушка, и тут же идет в наступление. Уж и не знаю, у кого он этому научился: у отца, соседа или героев египетских мелодрам, которые колотят друг друга почем зря, пока их женщины, словно овцы, козы или куры, терпеливо ждут, кто выйдет из схватки победителем.

Сана ничего не знала о службе своего мужа в ВВС. Как видно, эта информация тоже была не для женщин.

— Для нас только похоронки, — горько усмехалась она.

Ее слова оказались пророческими. Через несколько лет супруг Саны погиб при испытании нового боевого самолета.

Остальные подруги держали своих мужей за несмышленых мальчиков, забавляющихся строительством песочных замков. Нура должна радоваться, говорили они, что супруг ей не изменяет. И каждая вторая обвиняла Нуру в неблагодарности, потому что Хамид дал ей благосостояние, о котором она могла только мечтать.

— А что, если он тратит на рестораны и притоны больше, чем на родную жену? О какой благодарности можно говорить в этом случае? — ворчала Далия.

Нура и без нее не могла чувствовать никакой благодарности по отношению к человеку, который общался с ней только в постели и месяцами не интересовался ни ее делами, ни самочувствием.

Хамид избегал лишний раз прикоснуться к жене, как будто боялся чем-то от нее заразиться. На улице он всегда бежал на несколько шагов впереди. Нура просила Хамида идти рядом, потому что считала унизительным для себя постоянно догонять его. Хамид обещал больше так не делать, однако уже за следующим поворотом все начиналось сначала. Он никогда не держал супругу за руку. «У меня есть чувство собственного достоинства», — сухо объяснял он.

Почему мужчина, имеющий чувство собственного достоинства, не может идти по улице под руку с собственной женой? Ответа на этот вопрос Нура не находила.

Если Нура преграждала Хамиду путь, с тем чтобы он дотронулся до нее, он всегда обходил ее стороной. Когда она сама брала его за руку, он вздрагивал. Нура никогда не видела его без одежды, да и сам он отворачивался к стенке, когда она голая направлялась из спальни в ванную. Однажды муж всю ночь ворчал на Нуру за то, что за ужином она коснулась его под столом.

В тот вечер Нура с Хамидом навещали ее родителей, и те угостили их на славу. Мать веселилась, как никогда в жизни, и впервые прилюдно погладила мужа по щеке. Нура была счастлива и хотела поделиться радостью с Хамидом. Когда она легонько толкнула мужа по ноге, тот так испуганно сжался, что ей с трудом удалось сохранить на лице улыбку. Дома он кричал, что она ведет себя как шлюха, что такое обращение с мужчиной недостойно порядочной женщины. В тот вечер Нура впервые повысила на него голос. Она была вне себя от ярости и кричала, что, если так пойдет дальше, она просто-напросто замерзнет в этом доме. Муж на это язвительно заметил, что, если ей холодно, можно затопить печь. Дров у них достаточно.

С этими словами он оставил жену сидеть в гостиной. Спустя некоторое время Нура услышала его храп.

Что было ей делать? Она ничего не хотела, кроме покоя. Разве не говорила ей мать, что даже плохой брак — надежное убежище для женщины? Теперь Нура никак не могла с ней согласиться. Никогда еще она не спала так плохо, никогда так часто не задумывалась о побеге.

Что же беспокоило ее? Она и сама этого не понимала, пока не встретила Салмана. Лишь с его помощью Нура узнала, что это чувство проистекало от осознания того, что жизнь проходит впустую.

Записи в дневнике Нура делала регулярно и чувствовала себя шпионкой, заброшенной во вражеский тыл. Даже находясь рядом с мужем, она соблюдала эту внутреннюю дистанцию, позволявшую ей вести непредвзятые наблюдения.

Хамид фанатично защищал все, что делал и думал, хотя и оборачивал свои острые суждения толстым слоем вежливости. Он всегда стремился превзойти всех, однако был неопытным ребенком во всем, что не касалось каллиграфии. Нура часто замечала, как ее отец поддакивает ему только ради того, чтобы не выставить дураком. Когда она заговорила с ним об этом, отец ответил:

— Ты права, дитя мое, о многих предметах он имеет лишь свое собственное суждение, которое ошибочно принимает за истину. Но если я буду смущать его каждую неделю, он просто перестанет сюда приходить. А для меня видеть твое лицо гораздо важнее, чем отстоять свою правоту пусть даже перед всем миром.

Хамид претендовал на победу в спорах на теологические, философские, литературные и другие темы, хотя ничего не читал, кроме своей ежедневной газеты. Из многолетней борьбы за звание лучшего каллиграфа Дамаска он вышел победителем и теперь, как все победители, преувеличивал свои возможности.

Когда Нура выходила за него, Хамид стоял на вершине славы. От клиентов не было отбоя, несмотря на высокие расценки. Тем не менее Хамиду ни разу не пришло в голову спихнуть часть заказов на своих сотрудников. Разумеется, ретуширование или составление эскизов он оставлял им. Но главную часть работы всегда выполнял собственноручно и с большим удовольствием. Брал Хамид дорого, но взамен клиенты получали от него истинные произведения искусства. Ему льстило, когда профессора, академики или политики лишний раз возвращались к нему, чтобы сказать «спасибо» за каллиграфии, а также за то, чтó они получили благодаря им.

— Я принес тебе лишь скелет своего письма, а ты одел его плотью и наделил душой, — так сказал Хамиду Фарси один из заказчиков.

Особенно часто обращались к нему состоятельные крестьяне, которые плохо ориентировались в столичной жизни. Они не торговались, поскольку знали, какие двери открывают эти письма. Хамид никогда не повторялся и поэтому очень неохотно расставался со своими шедеврами.

Дни напролет он прорабатывал стиль письма, пока наконец не находил для изречения идеальную форму. Он превращал шрифт в музыку, воздействующую на адресата в нужном клиенту направлении.

За работой Хамид ощущал себя скорее композитором, чем писцом. Еще его учитель отмечал у него особое чувство музыки шрифта. Хамид лучше других видел, какой длины должна быть буква, где остановить закругление и как расположить точки. Он развил в себе и довел до совершенства этот особый музыкальный слух, инстинктивно чувствуя малейшие диссонансы.

Собственно, что есть арабский шрифт, как не музыка для глаз? Поскольку пробелы между словами отсутствуют, особое значение получает длина связующей линии. Ее сокращение или приращение равносильно изменению долготы звучания тона. Буква «алиф», имеющая вид вертикальной прямой, играет роль такта. При этом, поскольку согласно законам пропорции размеры этой буквы являются определяющими для всех остальных, она устанавливает и высоту «звучания» каждой строчки в целом. Различная ширина букв и переходов от одной части буквы к другой также оказывает влияние на мелодический рисунок, равно как и удлинение горизонталей, чередование закруглений и углов наклона. В результате надпись получается либо игривой и легкой, либо спокойной и меланхолической, либо печальной.

И если подобное «музицирование» невозможно без внимательного и осторожного обращения с буквами, то работа с пустотами между ними требует еще большего мастерства. Незаполненное пространство в каллиграфии равносильно паузе. Как и арабская музыка, это искусство опирается на периодическое повторение определенных элементов, не только ритмизирующих движения тела и души в танце, но и уводящих в иные сферы.

17

Жизнь Нуры проходила в мертвой тишине. Вечерами она особенно мучилась. После работы Хамид мог не сказать ей ни слова и даже сексом занимался, стиснув зубы.

Иногда Нура тоже молчала, чтобы проверить, как ему это понравится. Реакции не было. Хамид мылся, ел, пил как ни в чем не бывало свой кофе, а затем отправлялся в постель, с ней или без нее. Если он и заговаривал с Нурой, то лишь для того, чтобы пересказать хвалебные речи своих поклонников.

Как долго можно было терпеть такую жизнь?

Как-то раз в знак протеста Нура положила на тарелку грязную тряпку, украсила ее стальной мочалкой, которой чистила сковородки, насыпала рядом спичек, добавила свечных огарков, присыпала все это оливковыми косточками и поставила всю эту красоту рядом с кувшином, из которого Хамид умывался. Он опять ничего не заметил и спокойно принялся за мясной пирог.

Ко всему прочему, супруг Нуры был скуп. Каждый день в половине двенадцатого она посылала ему с мальчиком обед. В матбакию — трехуровневый сосуд с ручкой — Нура укладывала салат, второе и гарнир. Десерт Хамид никогда не заказывал, а кофе пил у себя в мастерской.

Добрая половина соседок тоже посылали своим мужьям еду в матбакии. Однако в отличие от Нуры все они получали от супругов деньги, с которыми шли на рынок. Там они торговались, пили чай и кофе, слушали и разносили сплетни и заигрывали с торговцами. Нура с детства любила рынок. Еще маленькой девочкой ходила она к известному зеленщику Сами, чтобы послушать его фантастические истории об овощах.

Однако Хамид полагал, что может сам купить то же самое за полцены. Кроме того, он считал, что красивой жене знаменитого каллиграфа не пристало торговаться на базаре вместе с простыми бабами.

«Что бы ты понимал!» — писала Нура в своем дневнике.

Дамасцы любили торговаться, но Хамид не знал в этом толка. Он посылал ей самые дешевые мясные обрезки и тому подобные продукты, какие торговец может всучить только мужчине. Хамид покупал их в огромных количествах, как будто собирался устроить обед в сиротском доме, и требовал, чтобы Нура готовила из всего этого изысканные блюда. Ей на помощь приходили соседки со своими секретными рецептами, позволявшими из любой дряни извлечь более или менее сносный вкус. В благодарность Нура шила для них бесплатно, предоставляя женщинам возможность потратить часть денег, выделенных их мужьями на кофе, кардамон, сладости и билеты в кино.

Хамид обо всем этом понятия не имел.

Он не принуждал жену носить платок. Дамаск переживал время демократических перемен, и только старые женщины ходили с покрытыми головами, а паранджа вообще стала большой редкостью.

Хамид не был ревнив, однако не позволял жене принимать гостей в его отсутствие. К Нуре никто и не ходил, кроме соседок, мужья которых тоже не любили, чтобы их женам наносили визиты, когда их нет дома. Правда, ни одна женщина в переулке, включая Нуру, не следовала этому запрету, о чем Хамид также не имел понятия.

Фарси жил без родственников и друзей. Он был одинаково приветлив со всеми и одинаково ко всем равнодушен. Случайно узнав об очередном визите соседки, он возмущенно округлял глаза:

— Им нельзя ходить к тебе, когда меня нет дома!

И ни одна женщина, кроме матери Нуры, не чувствовала себя комфортно рядом с ним.

— Таковы мужчины, — объясняла Султане, их маленькая одноглазая соседка. — Они по природе охотники, поэтому ищут счастья на стороне. А мы коллекционеры и собиратели, поэтому каждую пядь земли исследуем на предмет семян и кореньев. Иногда мы находим историю, которая так мала с виду, что ее с трудом удается заметить, но она несет в себе целую жизнь и так прочна, что и слон ее не растопчет. Истории, как семена. Поэтому женщины любят их больше, чем мужчины, и внимательней слушают.

Нура попыталась было разбудить любопытство Хамида и принялась рассказывать ему за ужином истории из жизни соседских семей, полные чудесных событий и захватывающих приключений. Однако вскоре она заметила, что муж ее не слушает.

— Держись подальше от обиженных судьбой. Убожество привязчиво, как грипп, — таков был его единственный комментарий.

Где Хамид взял это изречение, которое вымучивал так долго, Нура не знала. Воспринимать его всерьез не могла. По крайней мере, до того дня, когда Хамид бесцеремонно вытолкал ее подругу Бушру за дверь.

Бушра, дочка Бадии, выросла, как и Нура, в переулке Айюби. Это Бадия свела когда-то семью Хамида и Нуры. Кроме единственной дочери, она вырастила пятерых сыновей. Бушра умела звонко и заразительно хохотать и была любимицей квартала. Продавец сладостей Элиас время от времени посылал ей в подарок леденец, потому что смех Бушры прогонял печали и озарял лица улыбками. Нура тоже души в ней не чаяла. Когда Бушра, которая была старше Нуры на семь лет, гладила ее по голове и называла «моя красавица», она просто таяла от счастья.

Родители, одноклассники и друзья хором прочили Бушре самого богатого жениха, и поначалу казалось, что их ожидания оправдываются. Адвокат Кадри, увидев однажды из окна, как Бушра возвращается из школы, сразу же послал к Бадие мать обговорить условия свадьбы. Женщины поладили и передали дело мужчинам, которые представили все так, словно давно уже своим безошибочным отцовским чутьем распознали в пятнадцатилетней Бушре и двадцатипятилетнем Кадри идеальную пару.

После свадьбы Бушры Нура на семь лет потеряла подругу из виду. А потом прошел слух, будто Кадри обрюхатил собственную кузину и теперь женится на ней. Та, однако, настаивает на разводе с первой женой. Вскоре Бушра с тремя дочерьми вернулась в родительский дом. Ей шел двадцать третий год. Она выглядела бледновато, но в целом неплохо для матери троих детей. Бушра была высокой и стройной, как ее отец, а от матери унаследовала красивое лицо.

Соседи с удивлением смотрели на ее девочек. Все три выглядели точными копиями матери на разных возрастных стадиях. Старшей было шесть, младшей три года.

Нура тогда еще училась портновскому делу и снова стала видеться со старой подругой. Далия была тертый калач, но и Бушра тоже могла кое-что рассказать ей о супружеской жизни.

— В первую брачную ночь он надавал мне пощечин, так что я, стоя перед ним на коленях, повторяла: «Да, мой господин. Ты властитель души моей, а я ничто». Чего можно было ожидать от такого мужчины? — говорила ей Бушра за кофе. — И вот после шести лет брака и рождения троих детей он открыл наконец, что любит свою кузину, и развелся со мной.

Обе понимали друг друга с полуслова, как будто ни на минуту не расставались все это время. Примерно через полгода Нура узнала, что Бушра снова выходит замуж. На этот раз за друга своего брата Юсуфа, который всегда ей нравился и ничего не имел против ее дочерей.

Нура радовалась за подругу. Далии же Юсуф не приглянулся, потому что, по ее мнению, был не в меру ревнив и имел слишком мелкую душонку для такой большой женщины, как Бушра. Была ли Далия тогда пьяна или действительно так считала?

Не прошло и трех лет, как Бушра снова неожиданно объявилась у Нуры, которая к тому времени уже вышла замуж.

Бушра нервничала, обжигаясь кофе, как будто торопилась излить подруге всю душу.

— Он с ума сошел от ревности, когда я родила ему девочку, — рассказывала она. — Он был уверен, что должны быть только мальчики, как две капли воды похожие на него. Но Дуния — девочка, и она моя копия. Он сказал, что во мне еще осталось семя первого мужа, которое будет оплодотворять меня до конца моих дней. Врач уверял его, что такое невозможно. Семя умирает самое большее через пару суток. Все напрасно. Он обвинил врача в том, что тот со мной спит, и гонялся за ним по дому с кухонным ножом в руке.

На этих словах в комнату вошел Хамид. Он побагровел от гнева, увидев рыдающую Бушру. Не поздоровавшись, он велел ей немедленно покинуть его дом вместе со своим несчастьем.

Нура чувствовала себя униженной и понимала, что теряет Бушру навсегда. Она проплакала всю ночь. Хамид же, прихватив свое одеяло, ушел спать в гостиную. Для себя он этот вопрос решил, как будто закончил каллиграфию.

Много лет спустя до Нуры дошли слухи, что после развода с мужем Бушра жила для своих детей, занимала второй этаж родительского дома и работала в офисе авиакомпании. Смеялась она теперь так же громко, как в молодости.

В тот день, когда Хамид вытолкал Бушру за дверь своего дома, она с плачем обнимала Нуру в темном коридоре.

— Этот тоже болен ревностью, — всхлипывала она. — Бедная моя сестра!

18

— Тебе надо искать другую работу. Или хочешь сказать, что научился в кафе чему-то такому, что даст тебе возможность кормить семью? — спросил Карам однажды теплым осенним утром. Ответа он ждать не стал. — Каллиграф Хамид Фарси ищет себе посыльного. Косоглазый Мустафа сбежал от него, — добавил он, глотнув кофе. — Наймись к нему. Каллиграфия — золотая жила, это я тебе говорю.

Салман остолбенел от ужаса. Уж не наябедничал ли на него старший официант Самих за вчерашнее?

Это была их первая серьезная ссора за много лет. Карам, как всегда в понедельник, на работу не пришел. И, как всегда в отсутствие начальника, официант Дарвиш злился. У него были свои предположения, но Салман знал наверняка: Карам развлекается с любовником Бадри, у которого, как и у всех парикмахеров, в понедельник выходной. Но ведь кафе не парикмахерская!

Ссора разгорелась, лишь только последний посетитель покинул кофейню. Старший официант Самих посчитал кассу и перенес цифры с многочисленных записок в клиентскую книгу. Среди посетителей были завсегдатаи, а также некоторые лавочники в квартале, которые платили раз в неделю, а то и в месяц. Салман и Дарвиш тем временем убирались, мыли посуду, протирали пол, расставляли стулья и чистые пепельницы. Шеф не выносил грязи с утра.

Дарвиш все время задевал Салмана, будто искал с ним ссоры. В тот вечер ювелир Элиас Баракат пожаловался на высокомерие Дарвиша и потребовал, чтобы его обслуживал Салман. Самих предупреждал его не становиться поперек дороги Дарвишу, но Салман не хотел отказывать гостю. Кроме того, ювелир давал хорошие чаевые и был к тому же христианином. Последнее много значило для Салмана. Он подозревал, что мусульмане Самих и Дарвиш обращаются с посетителями-христианами намеренно грубо.

Салман обслужил ювелира и получил на чай целую лиру. «Я еще вернусь», — пообещал Баракат на прощание и добавил, что в этом кафе есть по крайней мере один воспитанный официант.

Оставшись наедине с коллегами, Салман физически почувствовал исходящую от них ненависть к нему, «свиноеду», как называл христиан Дарвиш. Самих говорил мало, больше кивал, соглашаясь с товарищем, и подстрекал его. Незадолго до полуночи Дарвиш намекнул, что Салман дорабатывает свое в постели шефа, а иначе тот давно вышвырнул бы вон такого недотепу.

Тут терпение Салмана лопнуло.

— Да ты просто завидуешь! — закричал он. — Успокойся, на мою костлявую задницу не покусится даже ворон. Карам имеет другого, куда более красивого мужчину. Но его имени я тебе не открою, хоть ты лопни от ревности.

Дарвиш поник, словно рухнувший карточный домик, и жалостливо заревел. Самих с ненавистью прошипел:

— Поклонник креста, чертово отродье! Зачем тебе понадобилось мучить его? Разве ты не знаешь, как он страдает?

Самих, в общем-то, не наушничал. Но когда начальник предложил Салману новую работу, в душу ему запало подозрение, что старый официант его сдал.

Но почему именно к каллиграфу?

Предложи ему Карам устроиться к плотнику или слесарю, и Салман не знал бы этой головной боли. Сам он не раз слышал, как Карам и особенно его любовник Бадри между собой называют Хамида Фарси хитрющим змеем и бранят его. А теперь вот шеф решил отправить Салмана именно к этому человеку. Но он не мог подробнее расспросить об этом Карама, потому что ловил их с Бадри беседы о каллиграфе урывками и чисто случайно. С некоторого времени Салман начал прислушиваться к тому, о чем сплетничают между собой эти двое, и теперь ему стали известны такие городские новости, которыми можно было удивить даже всезнающую Сару.

С тех пор как не стало Аднана, Салман редко радовал ее интересными байками. Таксист Аднан, сын Самиры, в перерывах между рейсами частенько заглядывал к ним в кафе с разными историями. Он появлялся по два-три раза на дню вплоть до самой своей смерти и всегда пил очень сладкий чай. Однажды ночью на проселочной дороге его машина врезалась в стоявший грузовик. Аднан и его пассажир скончались на месте.

И вот подвернулся такой захватывающий сериал о Караме и его любовнике Бадри! Сара буквально подсела на него и никак не могла наслушаться. Бадри был не только известным филантропом. Он состоял в таинственном объединении, именующем себя Союз чистых и борющемся с организацией под названием Лига знающих, а также с христианами и иудеями. В той Лиге каллиграф Хамид Фарси как будто играл не последнюю роль. Бадри утверждал, что члены ее двуличны, как змеи, и только с виду похожи на мусульман, в то время как в душе — враги ислама. Все они поклоняются греческим богам и спят с родными сестрами. Сара смеялась, слыша об этом, потому что терпеть не могла троих своих братьев.

— У этого Бадри хорошие мускулы, но в голове один навоз, — говорила она. — Но его роман с Карамом развивается интересно.

Сам Салман не все понимал в их отношениях. С одной стороны, Карам на дух не выносил фанатиков, с другой — никогда слова худого не сказал о «Союзе чистых», чтобы не разозлить Бадри, которому был всей душой предан. Иногда, поссорившись с Бадри, Карам плакал от тоски по нему и умолял по телефону о прощении, пока тот не переставал дуться. Карам познакомился с Бадри еще совсем молодым и уже тогда млел от каждого его прикосновения и самоотверженно выполнял все его капризы.

Сара называла любовь двуликой богиней, которая освобождает и порабощает одновременно. Она специально совершила длительную прогулку в квартал Амара, где находился задрипанный салон Бадри, и вынесла свой вердикт:

— Карам, должно быть, совсем голову потерял. Как может возбудить нормального человека эта гора мускулов? Не удивлюсь, если однажды Карам отдаст жизнь за Бадри. У него от дури ногти заржавели.

Салман долго смеялся над последней фразой.

«Но почему именно к каллиграфу?» — спрашивал он себя каждое утро.

И однажды Карам дал ответ на этот вопрос, как будто его услышал.

— Это благородное искусство, — сказал он. — Посмотри, сколько врачей и министров среди его заказчиков. И каждый хочет «лично поговорить с господином Хамидом Фарси».

Салман кивнул, хотя не ожидал от каллиграфа ничего хорошего. Чуть ли не каждый год капризный и высокомерный Фарси выгонял очередного мальчика на побегушках, если только тот, как косоглазый Мустафа, не оставлял его добровольно.

— Закрой рот, — весело подмигнул Салману Карам. — Я же не в притон тебя посылаю! Каллиграфия — благородное искусство. Богачи это дело любят и всегда готовы за него платить. И самое главное, их не волнует цена. Знаешь, сколько просит Хамид Фарси за изречение «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного»? Сотню лир! Разумеется, он мастер. Но сколько стоят его чернила и бумага? Одну лиру. А мы здесь что? Я и за неделю столько не зарабатываю, да еще терплю плевки, пот и вонь изо рта. Клиентура Фарси с поклоном благодарит его за работу. А наша замечает нас, только когда что-нибудь не так.

— Но ты же знаешь, — возражал ему Салман, — я ненавижу школу и книги.

— Ты хочешь обмануть старика Карама, маленький плут? — засмеялся шеф. — Сара подготовила тебя лучше всякой школы. Только не говори своему мастеру, что ты все знаешь. — Он доверительно наклонился к Салману: — Можешь смело сказать каллиграфу, что окончил два класса в школе и совершенно не интересуешься книгами. Тогда у тебя будет возможность тайно научиться его искусству. Эта братия никому не выдает своих секретов, поверь. Ну а если он тебя выгонит, милости прошу обратно ко мне.

— А можно мне тебя навещать? — облегченно вздохнул Салман.

— Ты что, с ума сошел? — удивился Карам. — Будешь обедать у меня в кафе каждый день и раз в неделю приходить ко мне домой, чтобы упражняться в каллиграфии. В твоей квартире не позанимаешься. Я подготовлю тебе комнату. Но другим — ни слова. Они твоим успехам не обрадуются. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Салман молча кивнул.

Поразмыслив, он согласился с Карамом. Работа в кафе ничего не давала ему, кроме времени для занятий с Сарой и чаевых, которые он приносил домой на радость матери. Надежды на большее не оправдались. Напрасно Салман ворошил свою память. Три раза один богатый маклер пытался заполучить его в постель. Он жил один, каждый день перекусывал в кафе и все норовил ущипнуть Салмана. Глаза маклера горели от страсти, когда он умолял молодого официанта задержаться на минутку. «Я всего лишь хочу тебя погладить», — повторял он. Перепуганный Салман обратился за помощью к Караму. Тот многозначительно усмехнулся и с тех пор стал посылать к маклеру Дарвиша, приплачивая ему за молчание пару лир.

Еще Салман помнил Надию, двадцатилетнюю дочь торговца коврами Махмуда Бустани. У ее родителей был красивый дом в переулке Роз, что располагался в самом центре квартала Сук-Саруйя. Ее отец по дороге в свою лавку каждый день около трех часов заходил в кафе. Надия же недавно развелась, прожив год в браке с иорданским принцем. Она строила Салману глазки, пока он не влюбился в нее, и все приставала с расспросами, когда он приносил заказы ее родителям или соседям. Ее интересовало, где Салман живет, и он солгал, что в переулке Баб Тума, самом центре христианского квартала. А когда Надия поинтересовалась, согласился бы он из-за любви перейти в мусульманскую веру, Салман сказал, что скорей стал бы иудеем или даже буддистом, но к исламу душа его никак не лежит. На вопросы о доме он отвечал уклончиво, так как боялся выдать свою бедность. Красота особняков квартала Сук-Саруйя поразила Салмана. Мог ли он признаться Надии или любому из этих богачей, в какой крысиной норе живет на самом деле? Здесь стояли дома самой изысканной архитектуры, с внутренними дворами, спроектированными по образцу райских кущ. Карам не преувеличивал, когда говорил, что рай разочарует любого дамасского богатея. «У меня было лучше, — скажет он. — Стоило ли поститься и быть добродетельным ради этого?» Салман был согласен с Карамом. Рай нужен только беднякам. Тем более если там вдоволь еды и приличные жилищные условия.

Надии не нравилось, что Салман просто стоит и смотрит на нее влюбленными глазами, ей тоже хотелось услышать от него что-нибудь приятное. Поскольку самому ему ничего такого на ум не приходило, Салман обратился за помощью к Саре, и та продиктовала ему перевод одного французского стихотворения о любви.

И здесь вышла промашка, потому что Надия не стала даже прикасаться к листку. От одной подруги она узнала, что Салман живет в крысиной норе, в чем сама убедилась, посетив его двор.

— Притон нищих! — возмущалась она. — И у тебя еще хватило наглости врать мне! Ты меня не любишь.

Тут Надия истерически рассмеялась, но Салман видел, что она просто пытается подавить слезы разочарования. Он хотел сказать, что обманывал из любви к ней, но Надия не дала ему возможности оправдаться. Она кричала, что Салман противный маленький врун и она лишь из жалости не выдаст его хозяину кафе.

Расстроенный, Салман вернулся к Караму.

Несмотря на утешения Сары, он так и не смог заснуть. Ему было стыдно за свою ложь, потому что в глубине души он не хотел ничего другого, как только целовать Надию и чувствовать на себе ее нежные руки.

Однажды Карам позвал Самиха на кассу, а сам отправился с Салманом на рынок Сук-аль-Хамидия. Он купил для них обоих две рубашки, двое штанов, носки и новые ботинки, а потом они с Салманом отправились в кафе «Бакдаш».

— Мастер Хамид предпочитает иметь дело с неграмотными простаками, — рассказывал он Салману за мороженым. — Он не терпит конкуренции и разорил тайными интригами трех коллег, пытавшихся открыть салоны в этом квартале. Он ни с кем не хочет делиться. Хотя в квартале аль-Бахса каллиграфов как собак нерезаных. Выдавать свои секреты он также не желает. Ты должен явиться к нему под маской ни в чем не заинтересованного дурачка. Может, тогда он забудет об осторожности и ты сможешь выведать его тайны. Узнай рецепт приготовления его знаменитых чернил и все те уловки, которыми он пользуется, когда пишет. В чем, собственно, состоит его мастерство? Сам я в этом не разбираюсь, но говорят, его работы узнаются с первого взгляда. Почему? Ты должен все это выяснить, если хочешь преуспеть. Записывай и прячь тетрадь у меня. Не доверяй чертям, что с ним водятся! Ты никому не должен об этом рассказывать, даже Саре. Если проколешься, он не только выгонит тебя раньше времени, но и жестоко накажет. Он уже дважды делал такое с талантливыми, но неосторожными учениками. Один из них с искалеченной рукой теперь просит милостыню возле мечети Омейядов, второй продает лук. И ни тот ни другой не догадываются, кто изувечил их. Этот Фарси — сущий дьявол! — По испуганному лицу своего юного друга Карам понял, что перегнул палку, и продолжил уже спокойнее: — Но тебе он ничего плохого не сделает. Если хоть один волос упадет с твоей головы, я пересчитаю ему все косточки, а от его ателье камня на камне не оставлю. Так что учись и ничего не бойся.

— А что, если эта наука окажется мне не под силу?

— Ты умный, и у тебя твердая рука. Все не так сложно, если знаешь секрет. Один мой друг сказал, что рецепт чернил и умение чинить перо — половина каллиграфии. Поэтому внимательно следи за мастером, пока не выучишь все назубок.

— Но зачем ты все это для меня делаешь? — спросил Салман, скользнув взглядом по пакетам с покупками.

— Это пустяки, мой мальчик. У меня нет детей, а тебе я обязан по гроб жизни. — Тут Карам погладил Салмана по голове. — Сейчас ты отправишься в парикмахерскую и оттуда в хамам. А завтра в девять будешь у меня красивый, как принц, и мы пойдем к Фарси. Я позвоню ему уже сегодня, потому что он не любит, когда являются без предупреждения. Французский посол ведет себя скромнее, я тебе говорю.

Они простились на рынке Сук-аль-Хамидия, и Карам долго не отпускал руку Салмана.

— Даю тебе два года, чтобы стать мастером. Ты понял? — с пафосом произнес он.

— Да, господин, буду стараться, — по-военному ответил Салман, отдавая Караму честь.

Он смеялся, а на самом деле был так растроган, что едва сдерживал слезы.

Знал ли он тогда, что выполнит приказ Карама?

Мать немало удивилась, увидев рано утром сына одетым с иголочки.

— Ты выглядишь как жених. Или Сара решила дело в твою пользу?

Подготовка к свадьбе Сары была тогда в самом разгаре.

— Нет-нет, — успокоил ее Салман. — Сегодня я попытаюсь получить новое место. У каллиграфа.

Мать обхватила его ладонями за голову и поцеловала в лоб.

— Похоже, у тебя это получится, — сказала она.

Хамид Фарси оказался вовсе не таким страшным, каким его описывал Карам. Они были знакомы уже много лет, однако с ним, как и с другими своими соседями, Фарси держался холодно.

Маленькие, проницательные глаза каллиграфа — вот что поразило Салмана, кроме царящей в салоне чистоты. Салман постоянно чувствовал на себе их взгляд и, вопреки советам Карама, не стал лгать и представлять свою семью в лучшем свете. Он честно отвечал на вопросы мастера, не утаив ни болезни своей матери, ни пьянства отца. Хамид Фарси поднял брови, дивясь прямоте этого юноши, который в свои от силы семнадцать-восемнадцать лет, казалось, уже познал все тяготы жизни. А оттопыренными ушами Салман напомнил каллиграфу его учителя Серани, носившего на своей голове такие же роскошные паруса.

Когда же мастер спросил Салмана, чего он ждет от нового места, тот отвечал так, как велел Карам:

— Работы, господин. Работы и возможности получать за нее деньги. — И тут же добавил, будто по подсказке Сары: — Мой господин, я едва знаком с грамотой, но очень люблю наш арабский шрифт. Из меня не выйдет ни каллиграфа, ни ученого человека, но я могу стать вам хорошим помощником и слугой. Я буду старательно выполнять все ваши приказы.

Карам не сомневался, что Салман все испортил. Однако он ошибся.

— Ну что ж, тогда попробуем, — сказал на это, к величайшему удивлению Карама, самый знаменитый каллиграф Дамаска. — С этого момента ты принят, и я немедленно покажу тебе, с кем и чем ты будешь иметь у меня дело. Попрощайся же со своим прежним хозяином. Если бы не он, ты не переступил бы порога моей мастерской.

Салман подошел к Караму и пожал ему руку.

— Большое спасибо, господин, — сказал он.

— Работай, мой мальчик, и приходи ко мне обедать каждый день. И будь таким же прилежным, как у меня, — быстро проговорил Карам и вышел.

Лишь снаружи он почувствовал на спине струйки холодного пота.

— Гора с плеч, — выдохнул Карам и, смеясь, направился к своему кафе в конце улицы.

19

Карам не преувеличивал. В каллиграфии Салман открыл для себя новую вселенную. Он и не подозревал, что написание слов может стать настоящим искусством. Раньше Салман думал, что каллиграфы — в лучшем случае оформители, которые расписывают вывески магазинов и рекламные щиты на зданиях. В мастерской Фарси мальчик приоткрыл тайны, граничащие в его понимании с колдовством. В отличие от школы, он никого здесь не боялся и не ждал с нетерпением вечера. Дни пролетали быстрей, чем ему хотелось.

Работа в кафе изматывала Салмана физически, однако не требовала никаких умственных усилий. Поэтому мысли его блуждали всюду, ни на минуту не останавливаясь на том, что он делал. Здесь же Салман трудился не только руками и ногами, но и головой. В мастерской всегда было тихо, как в церкви, когда там не служат мессу. Не только Хамид Фарси, но и другие каллиграфы оказались немногословными, сдержанными людьми. Несмотря на это, голова Салмана буквально бурлила новыми идеями. Поглощенный тем, что творится вокруг него, он забывал о Саре, матери, Пилоте и Караме. К вечеру он совершенно выбивался из сил, но чувствовал себя счастливым, как никогда.

Каждый день Салман тщательно убирался в мастерской. В аккуратности его мастер превосходил даже аптекаря, он не мог выносить вида пыли. Кроме того, Салману было дозволено учиться у подмастерьев. «Торопливость — от дьявола. Ничего нельзя сделать в спешке» — так гласила вывеска над входом в мастерскую. Уже в первый день Салману довелось наблюдать за работой Самада, правой руки Фарси и непосредственного начальника над его работниками. Салман следил, как, словно в результате многократного зеркального отражения, треугольник с орнаментом превращался под пером Самада в шестиугольник и как постепенно исчезали слова в его центре. В эскизе Салман еще разбирал надпись, но вскоре она пропала, превратившись в прекрасную, как роза, и таинственную арабеску.

Каждая линия была словно прорезана ножом, однако буквы вдруг выпрыгнули из плоскости бумаги, когда подмастерье Басем пририсовал тени к заголовку книги, выведенному уверенной рукой Самада. Салману разрешили на это посмотреть. Он быстро и старательно выполнял все приказы учеников каллиграфа, и им остались довольны.

Хамид Фарси коротко взглянул на работу подмастерьев, одобрительно кивнул и поставил под каллиграфией свою подпись. Потом что-то отметил в книге заказов и удалился продолжать работу над каким-то сложным стихотворением.

Салман взял ненужный листок бумаги, написал на нем карандашом свое имя и попытался изобразить под буквами тени. Получилось неплохо, однако у него слово не выпрыгивало в третье измерение, как у Басема.

Когда во второй половине дня Салман приготовил для сотрудников Фарси чай, те снова похвалили его. Салман очень старался, он заварил, как его учил Карам.

— Кофе крепкий напиток, и его не испортишь парой негрубых ошибок. Но чай — поистине сын мимозы. Малейшая неосторожность — и он теряет весь свой цвет, — так говорил Карам.

Помощники Хамида Фарси заметили неподдельное воодушевление, с которым Салман для них готовил. Они вовсе не ожидали такого от мальчика на побегушках. Даже мастер Фарси его похвалил.

— Скоро ты составишь конкуренцию бывшему хозяину, — сказал он, сделав хороший глоток ароматного цейлонского чая.

— Никогда не забывай о солнце, — наставлял его Басем. — Смотри, когда я вывожу линию, которая так петляет и изворачивается и идет то прямо, то зигзагом, я мысленно помещаю солнце в левый верхний угол. Куда же должна падать тень?

И он не спеша рисовал тень, попивая чай, а Салман следил, как она менялась, следуя поворотам линии. Хамид Фарси на секунду заглянул в мастерскую и одобрительно кивнул, глядя, как его помощник опекает нового мальчика. При виде каллиграфа Салман вскочил с табуретки, но господин Фарси только улыбнулся:

— Сиди, мы здесь не в казарме. И мотай на ус, что тебе говорит Басем.

С того самого дня Салман жадно впитывал в себя все, что видел и слышал в мастерской. Все было для него необычным и полным тайны. Даже бумага и чернила открывали ему целый мир.

А в пятницу, когда Хамид Фарси, как и все мусульмане, отдыхал и закрывал свою студию, Салман на весь день уходил в комнату, которую приготовил для него Карам. Это оказался маленький, уютный кабинет с письменным столом, старым, но удобным табуретом, узкой кроватью и крошечной полкой. Он хорошо освещался, северная стена имела большое окно на уровне письменного стола, откуда весной сюда проникал тяжелый аромат мирта. Даже электричество здесь было.

Салман получил и ключ, и разрешение приходить когда угодно, кроме понедельника. За это ему поручили поливать кустарники, цветы и деревья, убирать дом и ходить за покупками для Карама. Воду для полива и хозяйственных нужд Салман откачивал из реки. Выложенный цветной плиткой пол легко мылся, а стирку Карам отдавал прачке. Сам он каждый день, кроме понедельника, приходил сюда только спать.

— Ты можешь пользоваться телефоном на кухне, но не снимай трубку, когда звонят, — разрешил Карам.

Сам он много подолгу разговаривал по телефону, когда бывал дома.

Карам дал Салману две тетради: одну для упражнений в каллиграфии и другую — для секретных рецептов и других тайн.

Теперь Салман каждую неделю с нетерпением ждал пятницы, чтобы в спокойной обстановке переписать в тетрадь с разрозненных бумажек свои наблюдения. И каждый раз Салман находил в своей комнате два-три стихотворения, которые Карам оставлял ему для заучивания наизусть.

— Стихи откроют твоему сердцу тайны языка, — говорил Карам.

А Салману было стыдно, потому что иногда он не мог их даже запомнить.

Он осваивал каллиграфию, как неоткрытый континент, на земли которого только что ступил. Люди общались здесь тихо, как в храме, почти шептались. Привыкший к шуму в кафе, Салман в первые дни замечал, что разговаривает громче всех. Старший подмастерье Самад только смеялся, когда трое его подчиненных, Махмуд, Ради и Саид, а также помощники Басем и Али то и дело прикладывали палец к губам, чтобы напомнить новичку, где он находится.

Кроме грубоватого Махмуда, никто здесь ни разу не наградил никого подзатыльником и не использовал бранных выражений. Когда однажды Салман произнес слово «задница», Самад строго предупредил его, чтобы впредь он оставлял такие слова на улице. По окончании рабочего дня он сможет снова собрать их там, чтобы использовать на свое усмотрение. С тех пор перед тем, как войти в мастерскую, Салман останавливался под дверью и разговаривал со своими неприличными словами. Он просил подождать его снаружи и обещал не забыть о них вечером. После этого Салману сразу становилось легко, словно он сбрасывал с себя свинцовый груз.

Однажды Хамид Фарси заметил, как Салман что-то бормочет на пороге, и улыбнулся, выслушав его объяснение. Впрочем, это была холодная улыбка господина. В мастерской Хамид Фарси властвовал безраздельно. Никто здесь не осмеливался ни шутить с хозяином, ни случайно дотронуться до него в разговоре, как это было принято в кафе Карама. Каллиграф сидел неподалеку от входа за элегантным столом из древесины грецкого ореха. Все обращались к нему уважительно, даже благоговейно, и в первую очередь Самад, который был старше мастера и руководил всеми его помощниками. Никому из сотрудников не разрешалось задерживаться в той части салона, где находилось место каллиграфа, разве только если позвал Фарси. В задней части мастерской царствовал Самад — правая его рука, сорокалетний мужчина с красивым лицом и дружелюбным характером. Он руководил работой трех подмастерьев, двух помощников и одного мальчика на побегушках. Каждый занимал здесь свое место и, как казалось, никому не завидовал. Оклады были фиксированы и выверены многолетним опытом. Более высокое жалованье назначалось тому, кто больше умел и выполнял более сложную работу.

Зарплата Салмана составляла лишь половину того, что он получал в кафе. Карам утешал его тем, что каждый мастер был когда-то мальчиком на побегушках.

Зато Салман бесплатно обедал у Карама. Он съедал какую-нибудь закуску, пил чай и возвращался в ателье. Самих и Дарвиш сразу переменились к нему и встречали его как дорогого гостя.

— Будь осторожен с ними, — предупреждал Карам. — Не рассказывай им о своей работе у мастера. И ни слова о комнате в моем доме. Оба глупы и мать родную продадут ни за грош.

Салман чувствовал, что висит на крючке. При Самихе и Дарвише он готов был ругать своего мастера, который так богат и так жаден. Фарси не курил, не пил, не играл в нарды, никогда не делал ставок и не заходил в кафе. Каждый день он довольствовался обедами, которые присылала ему жена, да чаем и кофе, приготовленными в его собственной мастерской. Только для важных клиентов кофе и лимонад приносили из кафе Карама.

Под началом подмастерьев Салман учился легко и с удовольствием. Хамид Фарси, казалось, перестал обращать на него внимание и вспоминал, лишь когда надо было сходить за чем-нибудь на рынок или что-нибудь приготовить. Салмана это мало заботило, потому что каллиграф со всеми держался отстраненно, хотя прекрасно знал, кто чего стоит. Он ни на кого не давил, но был беспощаден, если речь шла о качестве. Подмастерья дрожали, когда он принимал у них работу, и, удостоившись одобрения, с легким сердцем возвращались на место. Лицо Фарси никогда не выражало воодушевления. Начальнику подмастерьев Самаду как-то раз пришлось утешать своего подчиненного Ради, который вернулся от Фарси опечаленный и плюхнулся на свой стул, как мешок с картошкой. Каллиграф велел ему переписать «шапку» письма для одного ученого, потому что посчитал шрифт недостаточно сбалансированным.

— Даже в письменах Господа Бога наш мастер найдет к чему придраться, — сказал Самад, помогая товарищу выбрать новый стиль и перестроить фразу.

Вторая каллиграфия оказалась значительно лучше прежней, Салман это увидел. Через день Хамид Фарси посмотрел ее и одобрительно кивнул, после чего подозвал Салмана и сообщил ему адрес ученого и сумму, которую тот должен за работу. Заказчик, проживавший в квартале Салихия, пришел в восторг и дал Салману на чай целую лиру. Вернувшись в ателье, мальчик с лицом невинного агнца рассказал об этом мастеру и спросил, должен ли он разделить эти деньги с товарищами, чему Фарси немало удивился.

— Как же ты собираешься это сделать? — поинтересовался каллиграф.

Он и не подозревал, что у Салмана давно готов ответ на этот вопрос. Мальчик решил инвестировать эту лиру в свои отношения с сотрудниками, чтобы завоевать их симпатию.

— Я думаю купить чай «Дарджилинг».[13] Он имеет цветочный привкус и пахнет так, будто с каждым глотком во рту распускается целый сад, — ответил Салман.

В этот момент мастер по-настоящему восхитился этим худеньким юношей.

Товарищи по ателье тоже были приятно удивлены. Они охотно угостились «Дарджилингом», однако в дальнейшем, в отличие от Хамида Фарси, предпочли остаться при старом, крепком «Цейлоне».

— Цветы — это хорошо, но уж больно быстро он летит, — пояснил Самад.

— И уж очень бледный, — добавил Ради. — Он напоминает мне фенхелевый чай, который моя бабушка заваривала себе для желудка.

Позже Салман наедине с Карамом проклял матерей, породивших на свет таких неблагодарных тварей. Однако его прежний хозяин только рассмеялся.

— Ты очень умно завоевал симпатию своего мастера, а это гораздо важнее того, что думают о тебе его подчиненные, — сказал он.

И действительно, через два дня после этого случая Хамид Фарси вызвал Салмана к себе.

— Ты здесь всего месяц и уже делаешь большие успехи. Со следующей недели будешь каждый день в одиннадцать часов ходить за моим обедом и отдавать моей жене пустую матбакию с предыдущего раза. Заодно относить заказы, которые я тебе передам. Твоему предшественнику требовалось четверть часа на дорогу. Но он хромал и любил задерживаться возле уличных торговцев и фокусников. Ты, конечно же, управишься и за половину этого времени. В любом случае, ровно в двенадцать обед должен быть у меня на столе, что бы там ни творилось в городе, — так говорил Салману каллиграф, обтачивая острым ножиком бамбуковую палочку.

— Не напрягайся, двигайся не спеша, — посоветовал Салману Ради, помешивая чернила.

А Карам шепнул ему за обедом:

— У каллиграфа, должно быть, красивая жена. Лови момент! — И засмеялся так, что Салман, разозлившись, пнул его ногой под столом.

— За кого ты меня принимаешь? — пробурчал он.

— За кого я тебя принимаю? — переспросил Карам. — За мужчину, чей голодный удав между ног почуял жирного кролика.

Тут он захохотал еще громче, и Салман не выдержал.

— Сегодня ты несносен! — бросил он Караму, выбегая из кафе.

Салман успокоился только на улице. Он купил свое любимое мороженое «Дамасская шелковица», чтобы остудить им подступивший гнев и подсластить горький привкус во рту. Потом, возвращаясь в мастерскую и проходя мимо кафе, он услышал голос Карама:

— До пятницы!

— До пятницы, — ответил Салман, к тому времени уже переставший дуться.

На следующий день Хамид Фарси рассчитал пожилого мужчину, который временно возил ему обед. В кузове, прицепленном к его велосипеду, торчало не меньше пятидесяти ручек матбакий с едой для ремесленников и торговцев окрестных районов. Мужчина не умел читать, поэтому на сосудах не было этикеток. Однако он никогда не путал своих клиентов.

Теперь его обязанности перешли к Салману.

— Помните, что я всегда к вашим услугам, — сказал мужчина мастеру, поклонился и вышел.

— Очень добросовестный человек, — отозвался о нем Фарси.

Он всегда обращался к этому разносчику, когда не доверял мальчику на побегушках или не имел такового.

Скупость хозяина часто становилась предметом шуток Самада, хотя сам он ел только сухой хлеб с оливками и козий сыр и не чаще одного раза в неделю ходил к Караму.

— Просто нашего мастера воротит от кабаков и ресторанов, — нашел объяснение Саид.

Самад засмеялся, а Ради, который все слышал, покачал головой.

— Хозяин скуп, — выдохнул он и потер друг о друга указательный и большой пальцы — жест, не только в Дамаске означающий деньги.

Подмастерья Ради и Саид находили кафе Карама слишком дорогим и обедали вместе с помощниками Али и Басемом в одной грязной, но дешевой забегаловке неподалеку. Только Махмуд весь день ничего не ел. Это был высокий мужчина, который постоянно курил, утверждая, что в еде не видит никакого удовольствия и предпочитает питаться табачным дымом.

Как-то в четверг Салману передали, чтобы он дождался Хамида. В шесть часов каллиграф закрыл мастерскую и пошел впереди Салмана по улице, да так быстро, что тот едва успевал за ним. Маршрут пролегал из квартала Сук-Саруйя до цитадели, а оттуда через рынок Сук-аль-Хамидия в направлении мечети Омейядов. Хотел ли хозяин этой пробежкой показать ему, насколько короток путь до его дома? Как раз в тот момент, когда Салман подумал об этом, Фарси поскользнулся и упал. Это случилось у поворота на улицу Бимаристан, на гладкой базальтовой мостовой. Салману было непривычно видеть своего могущественного мастера таким беспомощным. Или Хамид Фарси поскользнулся, потому что Салман, сам того не заметив, мысленно пожелал ему этого?

— О, это проклятье! — воскликнул хозяин.

Никто не понял, что он имел в виду. Какой-то продавец напитков помог ему подняться и предложил стакан холодной воды. Мастер категорически отказался и пошел дальше, мимо знаменитой больницы Бимаристан двенадцатого века, но теперь уже гораздо медленнее. Колено его кровоточило, а штанина была разодрана, однако Салман не решался сказать ему об этом. Он молча последовал за хозяином в переулок Махкама с его многочисленными разноцветными лавками, а потом вышел за ним в Портняжный переулок, который хорошо знал, потому что одно время носил заказы портному-христианину. Портняжный выходил на Прямую улицу, от которой отходил переулок, где жил каллиграф. Напротив него начинался Еврейский переулок. Они прошли еще чуть по Прямой улице, почти достигнув христианского квартала. Не далее чем в ста метрах от поворота к дому мастера стояла церковь Девы Марии и Римские ворота. Переулок Салмана находился в каких-нибудь пятистах метрах отсюда.

— Здесь, — сказал мастер, остановившись перед красивым домом. — Ты постучишь три раза и будешь ждать. — Он показал на бронзовую колотушку. — Моя жена передаст тебе обед, а ты ей — пустую посуду от вчерашнего.

С этими словами мастер Фарси открыл дверь, которая, как было принято в Дамаске, днем не запиралась.

— И еще, — повернулся к нему мастер, — никто не должен знать моего адреса, ни твоя семья, ни Самад. Ты понял?

Не дожидаясь ответа, каллиграф исчез за дверью и загремел засовом.

Салман облегченно вздохнул. Теперь ему предстояло хорошенько изучить этот путь, который из-за случившейся с мастером неприятности он запомнил плохо. Салман повернул назад и еще раз проверил дорогу, переулок за переулком, до самого ателье. Хотя его прошиб пот, на все про все ему понадобилось ровно двадцать минут.

В воскресенье, первый рабочий день мусульманской недели, Салман поднялся раньше обычного. За окном занималось теплое осеннее утро. Отец еще спал, а мать удивленно вскинула брови.

— Так рано? Ты что, влюбился? Или теперь сердце заменяет тебе будильник?

— Сегодня я понесу мастеру обед, а его жена передаст мне матбакию, — ответил Салман. — Я никогда еще не видел мусульманских женщин вблизи, тем более не бывал у них дома.

— Мусульманские, иудейские или христианские — какая разница? Тебе же не есть ее? Только возьмешь у нее матбакию и передашь своему хозяину. Не придавай этому такого значения, дорогой. — С этими словами она поцеловала его в оба глаза.

Ровно в одиннадцать Салман покинул ателье и отправился к Караму, чтобы выпить у него чашечку чая и быстро попрощаться.

— Ты, похоже, нервничаешь. Мне кажется, сегодня ты влюбишься, — сказал тот, потрепав ежик волос на голове Салмана.

Когда юноша стоял перед домом Хамида Фарси, его сердце билось как сумасшедшее. Он набрал в грудь воздуха, стукнул дверным молотком один раз и произнес почти про себя: «Добрый день». Заслышав шаги, Салман собрался с духом и повторил уже громче:

— Добрый день, госпожа… или мадам?

В проеме показалось красивое, почти мальчишеское лицо. Жена каллиграфа выглядела вполне дружелюбно. Она носила современную одежду и была худа, как подросток.

— А, ты тот мальчик, который с сегодняшнего дня будет носить обед! — приветливо воскликнула она, передавая ему трехэтажную матбакию.

Салман отдал женщине пустой вымытый сосуд от вчерашнего обеда.

— Спасибо, — сказала она и закрыла дверь прежде, чем он успел с ней поздороваться.

Дорóгой Салман пытался успокоиться. Пот лил с него в три ручья, и он отошел в тень. Еще двенадцати не пробило, когда он стоял перед мастером в ателье.

Хамид Фарси посмотрел на него сочувственно.

— Тебе не следовало так бежать, — заметил он. — Мне не надо, чтобы ты появлялся здесь в мыле или, чего доброго, получил солнечный удар. Обед — вот все, что мне нужно.

Салат, ягненок в йогуртовом соусе и рис. Все выглядело аппетитно и вкусно пахло. Салман понял, почему хозяин пренебрегает ради этого ресторанной едой.

Карам угостил его в тот день фаршированными баклажанами. У матери Салмана это блюдо тоже получалось хорошо, однако у него самого вечно выходило пережаренным и отдавало горечью его души.

— Ну? — спросил Карам, лишь только юноша насытился. — Ты влюбился?

Салмана обеспокоил его вопрос.

— Нет, но как только это случится, я поставлю тебя в известность, — ответил он.

На следующий день Салман поздоровался с женой господина Фарси еще до того, как она открыла дверь:

— Добрый день, мадам.

Госпожа Фарси приветливо улыбнулась и вместе с матбакией дала ему пакетик с абрикосами. От кузины ее матери, как объяснила она.

В тот день мастер ел мясной пирог, запеченный картофель и салат. А у Карама была бамия в томатном соусе и рис. Салман не любил склизкую бамию. Он взял козий сыр, хлеб и немного оливок.

В тот день в мастерской пахло абрикосами. Для Салмана их аромат был отныне связан с красивой женой каллиграфа.

Со временем Карам еще больше сблизился с Салманом. Теперь владелец кафе жаловался ему на парикмахера Бадри, который, несмотря на свои мускулы, оказался раним, как школьница. Разумеется, Карам не называл имени своего любовника, которое и без того давно уже было известно Салману.

— Иначе он покинет меня, — причитал Карам. — Он так боится своих людей и стесняется наших отношений.

— Каких еще людей? — не понял Салман.

— Тебе незачем это знать, — махнул рукой Карам. — Они очень религиозны, и любовь между мужчинами считается у них большим грехом, — добавил он полным отчаяния голосом.

Обычно немногословный и мрачноватый, Бадри весь преображался, когда рассказывал о своих видéниях. В них были мужчины и женщины в языках пламени. Они превращались в ужасных животных или высовывали двухметровые огненные языки. И все потому, что жили в грехе, в то время как праведников по окончании молитвы ангелы на крыльях переносили в Мекку и обратно. Нечто подобное Салман слышал еще в школе о христианах, но никогда не верил этому.

Со слезами на глазах Бадри рассказывал о разных европейских и американских знаменитостях — изобретателях, актерах, генералах и философах, — которые тайно приняли ислам, потому что слышали среди ночи голос, призывавший их на арабском языке перейти в единственно правильную веру.

— Почему же они скрывают это? — поинтересовался Салман, который слышал нечто подобное и от католических священников.

— Потому что прежде они должны выполнить свою миссию среди неверных, — невозмутимо отвечал ему Бадри, как будто располагал информацией из самых первых рук.

Теории Бадри оставались непостижимы для рассудка. От его рассказов у Салмана через некоторое время начинало звенеть в ушах. Сара говорила, что иной раз ей нужно несколько часов, чтобы вымести из головы весь мусор после общения с родственниками и соседями. На ликвидацию последствий бесед с Бадри требовались дни.

Как-то ночью парикмахер явился в дом Карама с каким-то человеком. До Салмана доносились их голоса, но, занятый упражнениями в каллиграфии, он не имел особой охоты слушать всякие бредни, поэтому остался в своей комнате.

Наконец раздался телефонный звонок и громкий смех Карама.

Немного погодя владелец кафе появился в комнате Салмана с чашкой чая и вежливо сообщил, что у него на кухне важный разговор с гостями и будет лучше, если Салман некоторое время посидит у себя.

— Я и не собираюсь мешать вам, — успокоил его Салман. — В понедельник я должен показать мастеру три очень сложных упражнения шрифтом «тулут», которые мне пока не даются.

Карам улыбнулся и ушел.

Через час по пути в туалет Салман услышал, что на кухне идет ожесточенный спор. Бадри и незнакомец, лица которого Салман не мог видеть, недвусмысленно заявляли, что «чертово отродье надо перерезать, как коз». Карам с ними не соглашался.

— Если хочешь как следует насолить врагу, — говорил он, — не убивай его, а просто мучай и желай ему долгих лет жизни.

У Салмана задрожали колени, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Молнией метнулся он в сад, где некоторое время от ужаса не мог расстегнуть штаны. Из-за пережитого шока ему расхотелось делать то, зачем он сюда пришел. Кого мечтали извести эти двое и при чем здесь Карам? Лишь через годы разрозненные эпизоды, как пазл, сложились в целостную картинку. А в тот вечер рука Салмана дрожала так, что занятия каллиграфией пришлось отложить.

Секрет знаменитых чернил Салман узнал уже в первые месяцы. Он участвовал в их приготовлении лишь в качестве подручного, однако все видел и удержал в памяти необходимые пропорции. Потом он тайком записал их на бумажку, откуда в пятницу собирался перенести в тетрадь, что хранилась у Карама.

В мастерской вдруг понадобилось много разноцветных чернил, чтобы выполнить заказ одного архитектора, разработавшего проект новой мечети. Чернила готовил Ради под руководством Самада. А Салман с рынка пряностей мешками таскал гуммиарабик.

Растворив его в воде, Самад соединял раствор с точно взвешенным количеством сульфида мышьяка и порошком из какого-то пакета без этикетки. На вопрос Салмана о содержимом последнего Самад пробурчал что-то насчет натрия. В тот день Ради замешал большое количество ярко-желтой краски. Для небольших и совсем миниатюрных каллиграфий брали дорогой экстракт шафрана, но пользоваться этой благородной краской разрешалось только мастеру Хамиду. Оранжевый цвет Самад тоже получал из сульфида мышьяка, белый — из свинцовых белил, а синий — из перетертого в пыль лазурита. Для одних оттенков красного была нужна киноварь или оксид свинца, для других — мыльник, квасцы и вода. Экстракт кошенили, названный так в честь насекомого, служащего для него сырьем, делал красный более интенсивным.

Самад предупреждал об осторожном обращении с красками, среди ингредиентов которых, в отличие от безобидных чернил, было много сильных ядов. Но подмастерье Ради только смеялся над страхами Самада. Он все размешивал руками, которые потом не мыл даже перед едой. Год спустя у него начались сильные спазмы желудка. Как человек небогатый, он не мог пригласить более или менее приличного врача, поэтому лечился отварами и прочими домашними снадобьями. Лицо Ради побледнело и посерело, как будто он работал на стройке. Весной его часто рвало, а к концу февраля 1957 года, незадолго до того, как Салман покинул ателье, Ради был болен настолько, что не мог работать. У него отнялись руки, а когда он говорил, на лице появлялась страшная гримаса. На деснах Ради образовалась черная кайма. Наконец, выплатив небольшое выходное пособие, Хамид отпустил его.

Однако мастер не любил краски не только из-за их токсичности.

— Черное и белое — это музыка, — так он сказал однажды одному клиенту. — Когда взгляд скользит между двумя этими полюсами, возникает ритм, компоненты которого — эмоции точности. Цвет — это игра, легкое наслаждение хаосом.

Салман записал эту мысль на краешке старой газеты, оторвал клочок и сунул в карман брюк, прежде чем идти подавать чай.

Лишь золото на зеленом или голубом фоне нравилось мастеру. «Мой золотой экстаз», — так он называл это.

Одно время Салман спрашивал себя, зачем мастер снова и снова отправляет его на рынок специй за медом, хотя сам меда не ест. Ответ он узнал в конце августа: это был золотой цвет, королева красок, замешивать и использовать которую могли только Самад — правая рука мастера — и сам Фарси. Более того, никому не дозволялось наблюдать в это время за их работой. Салман подсматривал тайком, когда каллиграф уходил в маленькую кухоньку в задней части ателье. Прямоугольные и тонкие, как пленка, пластины золота, получаемые путем вальцовки и отбивки, хранились между листами пергамента в толстой тетради с кожаным переплетом.

Хамид брал фарфоровую чашу, добавлял в нее мед, желатин, растворенную и отфильтрованную смолу, затем погружал туда золотой лист и тер его указательным пальцем, пока тот не растворялся. Потом делал то же самое со вторым, третьим и четвертым листом. Наконец мастер подогревал раствор и отставлял на некоторое время в сторону. Затем Хамид Фарси декантировал жидкость,[14] а незначительный нерастворенный осадок оставлял на несколько дней в чаше высыхать. Он добавлял в золотой раствор воды и размешивал его до однородной консистенции. Потом помещал в бутыль остаток из чаши и заливал его золотыми чернилами.

Золотую краску Хамид всегда наносил толстым слоем, а потом полировал поверхность гладким драгоценным камнем, пока буквы не начинали блестеть.

Салман обратил внимание и на острый золингенский нож каллиграфа. Нож Самада, которым он очень гордился, был сделан на знаменитом заводе в иранском городе Синган. Самад купил его у одного иранца, бывшего в Дамаске проездом.

Свой же Салман получил от одного молчаливого сапожника-армянина, жившего по соседству. Салман написал для него красивый прейскурант, потому что сапожник был не больно силен в арабском, и получил нож в качестве благодарности.

Салман постигал и сложное искусство приготовления перьев из тростниковых и бамбуковых палочек. Наиболее тяжело ученикам давался последний надрез, определявший длину и угол наклона пера.

— Не пили, а режь! — испуганно кричал Самад помощнику Саиду.

Самад взял бамбуковую палочку, положил ее на деревянную дощечку и обрезал одним ударом ножа. Потом заточил и расщепил на конце, чтобы можно было набирать чернила. Кончик пера получился острым и имел угол наклона около тридцати пяти градусов.

Помощник только рот разинул от удивления.

— Вот теперь ты сможешь писать шрифтом «тулут», — сказал он. — Будь уверенней, иначе у твоего пера вместо острого язычка, которым оно должно ласкать бумагу, будут зубы. А таким инструментом ты не решишься нацарапать даже собственной теще.

С этими словами Самад возвратился на свое место.

Следующую пятницу Салман посвятил приготовлению перьев. Он чувствовал, что ему не хватает не только опыта, но и решимости, чтобы нанести один-единственный точный удар.

Перо не должно мучить бумагу, учил Самад. Ему следует скользить по ней поступью нежной феи. Он же объяснил функции каждого пальца правой руки:

— Перо лежит так, что указательный палец толкает его сверху вниз, средний — справа налево, а большой — в противоположном направлении.

И улыбался, довольный, глядя, с каким жаром Салман упражняется на любом попавшемся ему под руку клочке бумаги.

Позже Салман вспоминал решающий момент своей жизни, сделавший, по его словам, из него каллиграфа. Это случилось в январе 1956 года. В тот вечер Салман, как и другие сотрудники ателье, не ушел домой, а остался помогать мастеру сверхурочно. Они выполняли заказ посольства Саудовской Аравии. За него полагалась десятикратная оплата, но и качество требовалось наивысшее. Посол хотел в минимальный срок получить огромное полотно с изречениями, которое намеревался преподнести в дар своему королю во время его визита в Дамаск.

В ту ночь Салман как зачарованный следил за рукой мастера, под которой на предварительно размеченной плоскости листа из ничего возникали буквы. До самого рассвета стояла у него перед глазами эта картина, прекрасная, как мир в первый день творения. «Я буду каллиграфом и буду создавать такое…» — повторял про себя Салман, возвращаясь домой.

В дополнение к упражнениям он читал одну небольшую книжку, доступную всем работникам мастерской. В ней говорилось, что пропорции арабских букв основываются на законах геометрии, открытых больше тысячи лет назад гениальным каллиграфом Ибн Муклой. Их гармония проистекает из равновесия между разными противоположностями: прямого и изогнутого, сжатого и расслабленного, видимого и скрытого. Вскоре Салман научился различать семь стилей арабского письма. Одни давались ему легко. Юноша буквально влюбился в популярный стиль «нас-ши», которым написано большинство книг, а вот стиля «тулут» боялся. Однако Салман занимался с таким рвением, что время от времени удостаивался похвалы самого мастера.

Имя Ибн Муклы упоминалось почти в каждой главе этого небольшого учебника. В ателье мало знали об этом гении. Тем не менее не проходило и недели без того, чтобы мастер Хамид не превозносил багдадского каллиграфа, чье учение о пропорциях букв до сих пор оставалось в силе.

— Мы учимся нашему искусству, — говорил Хамид Фарси, — Ибн Мукле же его даровал сам Всевышний. Поэтому то, что он сделал для каллиграфии, не под силу и сотне мастеров.

Эту мысль Салман тоже записал на бумажку, поставив рядом с именем Ибн Муклы большой знак вопроса.

В течение 1956 года Салман почти полностью освоил основы арабской каллиграфии. Он изучил ее составные части, узнал о равновесном расположении строчек на поверхности листа, о ритме шрифта, который, как и в музыке, имеет свои законы, о доминировании одной части слова или буквы над другими, о гармонии, симметрии и контрасте, о перекрывании и отражении и о тайнах пустого пространства.

Но главное, в этом году Салман впервые в своей жизни научился любить женщину.

20

Девятый или десятый брак дяди Фарида снова оказался несчастливым. У Нуры не осталось сил выслушивать, чтó он говорит о женщинах. Дядя Фарид знакомился с одинокими дамами, которые заказывали ему письма, пока не влюблялись в его почерк и манеру выражаться. Разочарование не заставляло себя долго ждать. Но интерес к прекрасному полу у дяди Фарида не ослабевал.

— Брак требует зрелости, а он все еще глупый ребенок, — сказал как-то отец Нуры, услышав об очередном разводе своего шурина.

Нуре же казалось, что дядя упускает из внимания один важный момент: свой возраст. Он постарел, набрал вес и теперь выглядел смешно в своем белом костюме с красными туфлями. Кокетство беззубого Казановы стало раздражать женщин. Когда он в очередной раз явился к Нуре, та не пустила его в дом. Она объяснила дяде Фариду, что не может принять его в отсутствие мужа, и просила приходить, когда тот будет дома. Нура знала, что дядя Фарид терпеть не может Фарси. Они были разными, как огонь и вода.

— Но я же твой дядя, Нура, — ласково мурлыкал дядя Фарид. — Неужели ты не можешь меня принять?

— Это касается всех мужчин, — строго отвечала она, закрывая дверь.

Больше дядя Фарид не приходил, и Нура не тосковала по нему даже после его смерти.

— Время — злейший враг и в тюрьме, и в супружестве, — так сказал ей однажды продавец лука, который катал по переулкам тележку, монотонным голосом расхваливая товар.

Этот человек провел в тюрьме три года и был несчастлив во втором браке. Нура купила лук, улыбнулась невезучему торговцу и закрыла дверь. На глаза наворачивались слезы. Все ее многочисленные попытки ускорить ход времени оборачивались ничем. Телефонные разговоры с подругами с некоторых пор оставляли в душе неприятный осадок.

Время будто превратилось в клейкую, тягучую массу. Особенно тяжело давались Нуре «дни любви»: вторник, пятница и воскресенье, когда ей после ужина больше всего на свете хотелось куда-нибудь спрятаться.

От первоначального восхищения мужем не осталось и следа. Нура словно другими глазами вдруг увидела в нем скучного и претенциозного человека. Но даже такому ему она отвела место в уголке своего сердца, свободного от злобы и презрения вплоть до той самой ночи, когда он впервые поднял на нее руку. Это произошло через полгода после свадьбы, и с тех самых пор чувство унижения окончательно вытеснило его и из этого уголка. С этим ощущением Нура связывала теперь и специфический запах жженой резины, исходивший от его тела. Ароматы первой брачной ночи давно уже выветрились из ее памяти.

Стоило Фарси переступить порог дома, как комнаты наполнялись каким-то странным холодом, от которого Нуру будто парализовало. Она вспоминала один фильм о том, как где-то в Сибири замерз на путях поезд. Все пассажиры погибли, их глаза превратились в ледышки. Каждый раз, встречая Фарси, Нура коченела, как тогда в кинозале. На какое-то мгновение она еще чувствовала в своем сердце робкий огонек, словно пытавшийся спасти ее от обледенения, но вскоре гас и он, и мороз, исходивший от мужа, начинал проникать и в нее.

Хамид тщательно ухаживал за собой. Он ежедневно принимал душ и смазывал руки кремом из смеси оливкового и лавандового масла, чтобы они оставались гладкими и эластичными. Для каллиграфии, конечно.

Тот день начался с несчастья. Большая стеклянная чаша, полная миниатюрных маринованных баклажан, которые были нафаршированы грецкими орехами, выскользнула у нее из рук и разбилась вдребезги. Пол и шкафы на кухне оказались забрызганы оливковым маслом. Нура целых два часа приводила все в порядок и выметала осколки.

Она еще нашла в себе силы приготовить мужу его любимое блюдо — суп из чечевицы с лапшой, послала ему обед и прилегла на полчаса отдохнуть.

Когда соседка Варда пригласила ее на небольшую пирушку, Нура обрадовалась. Она думала поправить себе настроение, не подозревая о том, каковы будут последствия. У Варды Нура отравилась молочным рисовым супом. Ее вырвало за вечер три раза, отчего она вконец обессилела и чувствовала себя хуже некуда.

Хамид, однако, ничего не понял.

— Я хочу тебя, — сказал он, трогая ее за ягодицу, когда она подавала ему салат.

Нура рассказала мужу о своем недомогании и болях в животе, но он ничего не желал знать.

— Ты можешь болеть, когда тебе угодно, но только не в ночь на вторник, пятницу и воскресенье, — сказал он. — Это право, данное мне Богом. Разве твой ученый отец не говорил об этом?

Нура хотела ответить, что отец никогда не принуждал мать спать с ним, но язык не слушался. Слезы брызнули из глаз.

В постели она боялась за себя, за свою жизнь и коченела от страха.

— Что ты лежишь как труп? — разозлился Хамид.

Нура почувствовала, как в ней поднимается волна гнева. Когда она попыталась оттолкнуть мужа, тот поднял на нее руку.

Фарси бил нещадно, словно лишился рассудка. Нура так испугалась, что не могла даже плакать.

Внезапно ей вспомнилось, как мать учила ее ублажать мужчин, и Нура принялась извиваться, стонать и просить еще и еще.

И это сразу понравилось Фарси. Сделав свое дело, он уснул, не сказав ни слова. Кожа Нуры стала клейкой от его пота и отдавала жженой резиной. Она пошла на кухню, где до боли терла себя мочалкой. С тех пор этот странный запах всегда сопровождал Фарси, проникая сквозь любую парфюмерию, и каждый раз напоминал Нуре о той ужасной ночи.

Всегда в самый неподходящий момент являлась мать со своими бесполезными советами. Змея. Ненависть к ней постепенно сменилась у Нуры чувством глубокого презрения. Иногда ей казалось, что Сахар просто влюблена в зятя. Она превозносила его до небес, нежно прикасалась к нему и поддакивала любой его глупости.

— Муж тебе голова, дочь, — поучала она Нуру. — Ты должна прислуживать ему, пить воду, в которой мыла ему ноги, и благодарить Господа за такую возможность. Надменные женщины кончают жизнь в канаве.

Тут Нура включила радио на всю громкость, и мать, не попрощавшись, покинула дом. Нура не хотела видеться с родителями, но Фарси принял приглашение отца отобедать у них в пятницу. Это случилось за неделю до Нового года. Еда была превосходной, и Хамид заливался соловьем, нахваливая ее. Сахар смотрела на него влюбленными глазами.

— Научи этим словам своего тестя. Он никогда мне их не говорит.

А когда Фарси поблагодарил ее за кофе, Сахар в порыве восторга схватила его за ногу, чего не могла позволить себе даже Нура. Но каллиграф только улыбнулся теще. Нура чуть не взвыла от ярости.

— Ты предательница, — шипела она на кухне на мать.

Она ненавидела ее глупую улыбку, делавшую Сахар существом из другого, чуждого Нуре мира.

— У твоей матери доброе сердце, и она заботится о тебе, — уже за дверью сказал Хамид Нуре.

Она чуть не задохнулась от возмущения.

— Привет, Нура! — закричал продавец сладостей Элиас. — Или ты больше со мной не здороваешься?

Нуре стало стыдно, что она не заметила своего уже беззубого, но до сих пор смешливого соседа.

— Добрый день, дядя Элиас, — улыбнулась она.

— Господин каллиграф похитил прекраснейшую из наших букв, и теперь в нашем алфавите зияет дыра. Почему бы ему не купить для своей принцессы килограмм шоколада пралине? Или, скажем, уш-аль-бюль-бюль — «гнездо соловья»? Или, если угодно, превосходный барасек — масляные кексы с кунжутом и фисташками? У меня есть все, чем можно смягчить сердце красивой женщины.

Элиас говорил, как и все дамасские торговцы, нараспев, соблазнительно играя бровями.

— Нам не нужны конфеты, — отвечал ему, поджав губы, Фарси.

Нуре оставалось бросить на торговца сочувственно-виноватый взгляд и вприпрыжку бежать за мужем.

Однажды ночью, еще задолго до того, как в начале 1956 года он начал посещать мечеть по пятницам, Фарси запретил Нуре выходить из дома без платка. А потом под угрозой развода — разговаривать на улице с христианами. Он словно взбесился. Дрожа всем телом, выплевывал слова сквозь стиснутые зубы.

— А чего ты хотела? — спрашивала соседка Видад, когда Нура рассказывала ей о своей скуке. — Даже чудо перестает быть чудом, если повторяется триста шестьдесят пять раз в году. Через пять лет ты будешь воспринимать его как брата. Наши мужчины здесь ни при чем. Время стирает с них весь блеск, оставляя нам нечто невзрачное и скоропортящееся, что и называется «мой супруг» или «отец моих детей».

Видад попивала тайком, чтобы снова почувствовать страсть к своему мужу. Хмельная, она возвращала ему в постели силу семнадцатилетнего юноши.

Самия, молодая соседка родом с Севера, муж которой работал учителем и отличался грубостью, утверждала, что умеет выходить из тела, лишь только он к ней прикоснется. Она так преуспела в этом искусстве, что порой не замечала, занимается ли супруг с ней сексом или уже уснул.

Нура тоже решила попробовать. Когда Хамид вошел в нее, она закрыла глаза и принялась мысленно блуждать по спальне, разглядывая кровать. Потом переместилась на кухню, выпила кофе и вспомнила одну историю из своего детства. Увидев на столе скалку, которой днем раскатывала тесто для пирожков, Нура подумала о том, что хорошо бы засунуть ее мужу в задницу. Представив себе испуганные глаза Фарси, она прыснула от смеха.

Прошел год, а Хамид по-прежнему с ней не разговаривал. Он выглядел довольным и считал, что все идет лучше некуда. Иногда она слышала, как он разговаривает по телефону, и завидовала людям, сумевшим пробудить его интерес. Какую бы тему Нура ни затронула, Хамид тут же обрывал ее. «Разумеется, это так», — кивал он. Или отмахивался: «Это бабий вздор». За все это время Нура к нему так и не приблизилась.

Выслушивая ее жалобы, Далия лишь пожимала плечами:

— То же самое говорят о своих мужьях мои клиентки. Похоже, в системе брака не все продумано как следует, хотя она работает со времен Адама и Евы. — Тут она сделала хороший глоток арака. — Замуж нужно выходить на семь месяцев, а потом менять супруга. Вот тогда скука исчезнет.

Неужели она смеялась? Нура совсем не была настроена шутить.

К платку Нура привыкла быстро. В конце концов, она выходила из дома, закутав голову по форме яйца, как шутил ее отец, лишь для того, чтобы навестить соседок или купить продукты, о которых забыл Хамид.

Ей приходилось лучше, чем другим женщинам, напомнила как-то раз соседка Видад. Нура знала, что та, так же как и Султане и другие ее подруги, вообще не появлялась на улице без сопровождения мужа. Их мир ограничивался стенами дома. Султане даже в окно выглядывала украдкой, чтобы никто ее не заметил. Подходить к телефону им разрешалось только для того, чтобы снять трубку. Поэтому Нура звонила соседкам как минимум раз в день.

В молодости Султане мечтала переодеться юношей, отправиться в кафе «Бразилия» и там, в мужской компании, сорвать с себя рубаху. И еще ей хотелось посадить своего супруга на цепь, чтобы он с полгода мог передвигаться только между спальней, ванной, туалетом и кухней, а потом спросить его: «Ну, как тебе мой мир?»

Нура поражалась беспощадности, с которой Султане судила обо всех членах своей семьи. Ни единого доброго слова не находила она для отца и для мужа, рыхлого, бледного человека, чье тело, будто состоявшее из мягких диванных подушек, источало своеобразные запахи. «Каждая подушка — свой», — горько шутила Султане.

У Нуры не хватало сил описывать ей свои мучения.

Часы, месяцы и дни повторяли друг друга, подавляя в зародыше малейшее ожидание нового. Нура чувствовала себя ослом на оливковой маслодавильне. Такая была в квартале Мидан, где она жила девочкой. Несчастное животное от восхода до заката солнца ходило по кругу с завязанными глазами и вращало жернов.

— Повязка нужна, чтобы он думал, будто идет к какой-то цели, — объясняла ей Далия. — Каково же приходится бедному животному, когда вечером ее снимают и он обнаруживает себя стоящим на том же самом месте, где был утром?

— Но ведь я не осел, — возмутилась Нура. — Бог создал меня красивой женщиной не для того, чтобы я изо дня в день топталась на месте с завязанными глазами.

Далия удивленно подняла брови.

— Ах, девочка, девочка… — шептала она вслед Нуре, направляющейся к двери, чтобы покинуть ее дом.

Одна из подруг посоветовала Нуре обратиться к ясновидящей, которая, по ее словам, мало брала и много давала. Она же вызвалась сопровождать Нуру, которая в первый раз боялась отправляться одна в незнакомый район.

— Она единственная провидица в нашем городе, и это по ней сразу видно, — шептала Нариман по дороге в квартал Мухайирин, куда они добирались двумя автобусами, а потом еще шли пешком. — Моего мужа как-то приворожила другая женщина. Провидица дала мне нужные снадобья и научила заклинаниям, так что потом этот мужчина, который раньше смотрел на меня, как на вязанку дров, вдруг воспылал такой страстью, что, вернувшись с работы, думать не мог ни о чем другом, как только поскорей заняться со мной любовью, — уже громче рассказывала Нариман. — Ну а потом выяснилось, кто иссушал его и разлучал нас, — продолжила она, выдержав паузу. — Одна моя дальняя родственница, которая рано овдовела и надеялась женить его на себе и развести со мной. Ясновидящая мне ее точно описала и сказала, что джинн, который поселился в моем муже и парализовал его член, выйдет из него, а потом возьмет нечестивицу за ухо и приведет ко мне. Действительно, вскоре эта женщина объявилась у меня на пороге с красным ухом и спросила свою кузину, которую так давно не навещала. Я не пустила ее в дом. Пусть устраивает спектакли на улице, — усмехнулась Нариман.

— И долго она там стояла? — поинтересовалась Нура.

— Пока не вернулся мой муж. Тогда она преградила ему путь и потребовала объяснить, почему он оставил ее. Но он оттолкнул ее и сказал, чтобы убиралась к черту, потому что он излечился и хочет к своей жене. И тогда она закричала на весь переулок и надрывалась так, пока не выбилась из сил.

В благодарность за услугу Нариме, как и договаривались, принесла ясновидящей ягненка.

— А может она сделать так, чтобы мой муж спал со мной поменьше и побольше разговаривал? — спросила Нура Нариме и сама себе показалась смешной.

Подруга с удивлением посмотрела на нее:

— Ты хочешь меньше? Ты что, больна?

Ответить Нура не успела, потому что в этот момент они подошли к дому гадалки.

Переступив порог комнаты, где пахло куриным пометом и прогорклым жиром и все было занавешено черным, Нура почувствовала нарастающую волну страха.

Ясновидящая оказалась маленькой, некрасивой женщиной в засаленном черном одеянии и с множеством серебряных побрякушек на шее, которые звенели при малейшем ее движении.

Как только Нариме распрощалась, гадалка раскинула карты и уставилась на Нуру пронзительными черными глазками.

— Твое сердце запечатано семью замками, — сказала она. — Твой муж любит тебя, но еще не нашел от него ключей. Ты должна ему помочь. Я дам тебе семь порошков, пусть семь дней принимает по одному. И каждый раз ты будешь сжигать одну из записок с семью заклинаниями. А эти семь свинцовых медальонов ты положишь ему под подушку.

За первый сеанс она взяла три лиры. Это было много, но что значили деньги по сравнению с тем, если бы ее колдовство помогло?

Через несколько дней у Фарси начался понос, и он стал жаловаться на странный привкус некоторых блюд. Вот и весь результат.

И все-таки Нура еще раз пошла к гадалке, теперь уже одна, чтобы рассказать ей один странный сон. На четвертые или пятые сутки «лечения» Фарси Нуре привиделся зеленщик Омар. Это был крепкий мужчина с блестящей лысиной, не красавец, но и не лишенный шарма, чей магазин стоял на Прямой улице. Во сне он протирал тряпкой баклажан. Завидев Нуру, он улыбнулся, и тогда она заметила, что стоит перед ним голая. Омар положил ее на джутовый мешок и присыпал лепестками роз. Потом взял большой нож, вырезал огромный ломоть из сердцевины арбуза и засунул ей в рот, держа другой его конец между зубами. И пока Нура ела, она чувствовала, как он входил в нее. Последний кусочек арбуза упал на ее голый живот, Омар подобрал его ртом и проглотил. А потом толкнул ее так, что она ума лишилась от страсти.

Нура проснулась в хорошем настроении.

Выслушав ее, гадалка заметила:

— Значит, мои чары действуют в нужном направлении. На того, кто на самом деле владеет ключами от твоего сердца.

Нуре ее вывод показался глупым, и впредь она решила избегать общения с ясновидящими. На выходе ей встретилась женщина, которая привела к гадалке свою подругу, но сама входить к ней не захотела.

— Обыкновенная шарлатанка, — отозвалась эта женщина о ясновидящей. — Катается как сыр в масле, наживаясь на чужих бедах.

Нура поразилась ее словам и захотела услышать больше. Она пригласила женщину поесть мороженого. По пути в кафе Сафийе — так звали новую знакомую Нуры — поведала о счастливой жизни со своим мужем, который день ото дня любил ее все больше и в котором она открывала все новые и новые стороны. Она работала учительницей, он слесарем. До свадьбы они едва были знакомы, однако сразу пришлись друг другу по сердцу, и за десять лет брака их отношения стали только нежнее.

Сафийе все говорила и говорила, а Нура внимательно слушала. Ей казалось сказкой, что в Дамаске еще существуют счастливые пары. На прощание женщины обменялись адресами, и Нура пообещала зайти к Сафийе в гости.

— Я думаю, — размышляла Сафийе, — причина твоего несчастья отчасти в том, что ты не используешь свои возможности. Ведь ты способная женщина. Ты должна заняться чем-то таким, что действительно тебя увлечет, и не ждать разрешения мужа.

Когда Нура сообщила Хамиду, что хочет работать портнихой, на него напал приступ ярости. Она сказала ему, что во всем переулке нет никого, кто владел бы этим ремеслом, но каллиграф не слушал. Вдоволь накричавшись, он спросил, как могла прийти ей в голову такая идея.

Нура молчала.

На следующей неделе она несколько раз побывала у Сафийе и убедилась, что та не преувеличивала. Во время одного из визитов муж Сафийе оказался дома, так как повредил на работе руку. Он был приветлив и, приготовив им кофе, оставил женщин одних. Он еще смеялся, когда после первого глотка жена спросила его: «А что, кофе теперь в дефиците?» Такого мужчину Нура видела впервые в жизни.

Чужое счастье ранит, поэтому Нура решила больше не ходить к Сафийе. Понимание — это так просто. Почему же Хамид не хочет сделать ни шагу в нужном направлении? Он даже не мог принести солонку, если ее не оказывалось на столе.

— Соль, — приказал он, и Нура не отреагировала, надеясь, что Хамид встанет сам. Но он схватил ее за руку и прорычал еще раз: — Ты что, оглохла? Я сказал «соль»!

И Нура поняла, что оказалась в тупике. Ситуация безвыходная, однако осознание этого факта само по себе много значило.

И вот как раз когда она отчаянно искала выход, появился Салман. Юноша, как нарочно, нищий, безбородый и лопоухий! Поначалу она давала ему не больше пятнадцати лет, пока он, покраснев до кончиков ушей, не признался, что ему уже двадцать. Нура с трудом сдержала смех, глядя на него в этот момент.

Почему именно он? Нура не знала. Она утешала себя тем, что любовь своенравна, как и смерть. Она приходит без предупреждения и так же неожиданно улетучивается. И выбор ее бывает удивителен. Так и смерть порой настигает здоровых и полных сил, в то время как безнадежно больные напрасно призывают ее к себе.

В тот день Нура почувствовала острую потребность доверить бумаге все то, что бурлило в ее голове и чем она ни с кем не могла поделиться. «Любовь — дикий и к тому же невоспитанный ребенок, который отворяет двери сердца без стука», — записала она.

Но самое удивительное, что это не была любовь с первого взгляда, о которой так любят говорить в Дамаске. Когда в начале октября Салман впервые появился под дверью Нуры, он едва удостоился ее приветствия. Каждый день она принимала у него матбакию и тяжелую корзину с покупками. Более двухсот раз в течение семи месяцев, с октября 1955-го по апрель 1956-го, повторялась эта сцена. Иногда, из вежливости или сострадания, она заговаривала с ним, иногда нет. Салман был застенчив и не больно речист. Стоило Нуре закрыть дверь, как она о нем забывала. Но однажды не смогла, ей вдруг стало стыдно за то, что она так высокомерно с ним обходится.

Как-то в середине апреля Нура всю ночь думала о Салмане. Годы спустя она вспоминала, что эта мысль была как долото, под ударами которого камень за камнем рушилась стена ее тупика. И прежде чем Нура успела заснуть на рассвете, глазам ее открылся удивительной красоты ландшафт.

«Неужели я и вправду влюбилась в него?» — спрашивала себя Нура на следующее утро.

Три раза смотрела она на часы и, когда услышала удары дверного молотка, чуть не умерла от счастья. Нура старалась взять себя в руки, но стоило ей увидеть Салмана, как она тут же поняла, чтó с ней случилось.

Салман молчал, глядя на нее с испугом, и ждал приказаний. Нура же, встретив его взгляд, сразу почувствовала себя будто в море, где волна накатывает на волну. Она рывком втащила Салмана во двор и закрыла дверь.

— Хочешь? — спросила она, затаив дыхание. — Хочешь кофе, конфет или шоколада пралине?

Сердце танцевало в груди как сумасшедшее.

Салман молча улыбался. Было бы правдой сказать, что он хочет есть, и спросить, нет ли у нее кусочка хлеба, или сыра, или вареного яйца. Но он сдержался.

— Или ты голоден? — продолжала она, словно прочитав ответ в его глазах.

Салман пристыженно кивнул, словно она в чем-то его уличила. Нура облегченно вздохнула и побежала на кухню, откуда принесла большую тарелку с сыром, бастурмой, фаршированными оливками и другими вкусностями. Салман ждал в коридоре, прислонившись к стене. Нура протянула ему тарелку и две лепешки.

Салман присел на корточки и осторожно поставил угощение перед собой. Он ел и улыбался, а она смотрела на него, счастливая, как никогда.

В тот день Нура впервые узнала, что ее рука имеет собственную волю. Еще тогда, в коридоре, она сделала самостоятельный жест в направлении Салмана. Нура должна была ей следовать и положила ладонь на лоб юноши, словно хотела проверить, не горячий ли он. Внезапно Салман прекратил есть и заплакал.

— Сегодня я узнал, что чувствовала моя собака, когда я впервые дал ей миску с мясными обрезками, — выдавил он сквозь слезы.

А потом рассказал Нуре о том, как однажды ночью познакомился с брошенным щенком, из которого впоследствии вырос его пес Пилот.

Нура поцеловала Салмана в губы, которые оказались солеными. Он тоже поцеловал ее и вдохнул окутывавший ее щеки запах лимона.

А когда он взял ее лицо в свои ладони и прикоснулся губами к векам, Нура ощутила, как начинает гореть изнутри, и прижала к себе Салмана. Ей вдруг пришло в голову, что надо торопиться. Она поцеловала его в последний раз и встала.

— Семь замков сломаны и лежат у твоих ног, — сказала она.

Салман не понял ее слов, схватил матбакию и быстро скрылся. Только тут ей пришло в голову, что он почти ничего не съел.

Нура чувствовала себя уставшей, как будто только что пересекла горный хребет. Ее удивляло, какие сильные и приятные переживания вызвало у нее всего лишь легкое прикосновение к Салману.

После обеда ее начала мучить совесть. Быть может, она всего лишь неблагодарная изменница и подло обманывает человека, давшего ей достаток? И Нура решила, что в следующий раз окажет Салману холодный прием: просто протянет ему матбакию и закроет дверь. Снова и снова убеждала она себя, что так будет лучше для всех. Потом ей захотелось, совсем как в одном египетском фильме, поблагодарив его за минуты счастья, прочитать проповедь о долге и супружеской верности. Подготовка речи была в самом разгаре, когда Нура взглянула на часы. Почти одиннадцать. Салман вдруг стал ей нужен, как утопающему глоток воздуха. Она втащила его в дом, не дожидаясь второго удара дверного молотка.

И время исчезло.

21

Мастер Хамид редко выходил из себя. Как говорил Самад, в сравнении с ним даже Будда был жалкий холерик. И только визиты сестры, крупной, симпатичной дамы, раздражали его. Фарси не любил сестру за вульгарные манеры и вызывающие костюмы. Когда она приходила в ателье, каллиграф начинал ерзать на стуле, поминутно глядя на дверь, как будто боялся внезапного появления кого-нибудь из своих правоверных клиентов, который мог бы поинтересоваться, кто эта бесстыдница.

Сотрудники Фарси тоже нервничали. Несмотря на то что гостья была сестрой их хозяина, они бросали на нее нескромные взгляды, спровоцированные ее соблазнительными формами. Мастер давал Силах — так звали его сестру — нужную ей сумму, с тем чтобы она как можно скорее покинула его салон. А потом долго ругал ее непутевого мужа — жалкого, по его словам, фотографа.

Неожиданный визит моложавой тещи расстраивал его строгий распорядок дня. Фарси оживлялся и будто млел от смущения. При этом каждый раз он куда-то уводил ее из ателье. Самад утверждал, что в ближайший отель, и ошибался. Хамид угощал Сахар в семейном кафе неподалеку и через час возвращался, вполне довольный жизнью.

Одно время теща появлялась в ателье слишком часто и стала раздражать Хамида. Его работники сразу это почувствовали.

— Эта баба покоя ему не дает, — качал головой Самад.

Однако потом ее визиты прекратились раз и навсегда.

Весной мастера Хамида часто вызывали в министерство культуры. В его отсутствие работники ателье немного расслаблялись. В последние месяцы им пришлось выполнить особенно много заказов и выложиться, как говорится, по полной.

В один из солнечных майских дней, когда работы было не много, а хозяин ушел в министерство, Самад разрешил своим подчиненным отдохнуть лишний часок. Салман тут же побежал к Караму.

Тот встретил его в хорошем настроении.

— Ну что, мой усердный каллиграф, твой шеф решил заказать что-нибудь из еды?

— Нет-нет, он в министерстве, — отвечал Салман, — и Самад дал нам часок отдохнуть, потому что мы закончили все заказы, которые должны отдать после обеда.

Салман замолчал, раздумывая, стоит ли рассказывать другу, заменившему ему отца, о своем романе с Нурой, который к тому времени длился уже три недели. Караму он доверял целиком и полностью и чувствовал потребность ему открыться.

— Можешь уделить мне немного времени?

— Все мое время в твоем распоряжении, а в чем дело?

— Есть одна женщина, только не спрашивай ее имени. Я ее толком не знаю, но она очень красива… и я… я не уверен, но, по-моему, она мне нравится, — проговорил, запинаясь, Салман.

— И в чем проблема?

— Может, я ошибаюсь, но, по-моему, она меня любит. Или просто хочет развлечься. К тому же она мусульманка.

— Первое нетрудно проверить. Второе — вопрос деликатный, и к его решению надо подойти с умом. В любом случае все в твоих руках.

Салман горько усмехнулся.

— Она замужем, — добавил он. — За богатым и могущественным человеком.

— Ах боже мой! — воскликнул Карам. — Теперь ты такой же, как я. Начал с безобидной истории и вдруг словно громом поразил. Так ты влюбился в женщину? Так бы и сказал. Если вы любите друг друга, все остальное — пустяки: вера, пол и ваше семейное положение. Для любви все это неважно. — Тут Карам наклонился к нему через стол и продолжил: — Ты знаешь, что я люблю Бадри, что бы он там ни говорил и что бы ни делал. И он тоже любит меня. Не так, как мне хотелось бы, но в меру своих способностей. Бадри — мое несчастье. И я не отступлюсь от него, даже если это будет стоить мне жизни. Любовь не выбирает, где безопасней, надежней и лучше. Иначе это не любовь, а торг. Ты согласен?

— Я очень люблю ее, — кивнул Салман, — но не уверен в ее чувствах. Я нравлюсь ей, вне всяких сомнений. Но что, если она испугается, когда узнает, что я живу во Дворе милосердия?

— Если так, то немедленно оставь ее, потому что она тебя не стоит. Но я считаю, этой женщине должно быть все равно, откуда ты. Важно, кто ты, и здесь ей крупно повезло. Действуй — вот тебе мой совет. Так ты быстро узнаешь, любит она тебя или нет. Разве не ваш Иисус сказал: «Стучите — и отворят вам»? Или это был Будда?

Салман не знал. Час отдыха закончился, и ему надо было возвращаться в ателье. Уже на улице Карам схватил его за руку:

— У меня кое-что есть для тебя.

Карам показал на стоявший на тротуаре велосипед. Он был ржавый, со слишком широкими для такого размера колес шинами и небольшим багажником, вмонтированным над передним колесом. Бакалейщики и пекари развозили на таких товар.

— Сделано в Голландии, — с гордостью сообщил Карам. — Я получил его за долги от одного горе-поэта, который мог бы заставить наших кривоногих спринтеров побить все олимпийские рекорды, если бы с часок помучил их своими стихами. Велосипед покрыл четверть его долга. Когда он выплатит половину, я разрешу ему снова пить у меня чай.

Салман, потрясенный подарком, обнял друга.

— Думаю, с ним ты сможешь экономить по полчасика каждый день для нее, — прошептал ему в ухо Карам.

Салман так и застыл от счастья.

— Не говори никому о том, что у тебя есть велосипед, — продолжал Карам. — Можешь оставлять его у моего друга, гончара Яссина. Ты знаешь, где его лавка. Будешь забирать, когда захочешь, но отсюда до ателье возвращайся пешком. А если кто-нибудь из мастерской увидит тебя на велосипеде, говори, что взял у Карама.

С утра Салман думал только о Нуре, и без четверти одиннадцать его терпение лопнуло. Он схватил пакетик с жареным кофе, который Фарси приобрел для своей супруги, и направился к двери.

— Еще нет одиннадцати, — пробурчал Самад.

— Оставь его, пусть прогуляется, — вступился за Салмана Ради, и Самад отступил.

Первые пять шагов Салман прошел медленно, а потом припустил по направлению к лавке гончара, сел на велосипед и поехал.

Через десять минут он был у дома каллиграфа.

— Ты сократил мои мучения на двадцать минут, — прошептала Нура, уже в коридоре прижимая его к себе.

Салман никого еще не целовал так долго. Скоро Нура устала стоять и затащила его в комнату напротив кухни. Это было что-то вроде чулана со старым широким диваном. Нура убрала с него горшки, лампы и множество коробок с разной бытовой техникой.

Некоторое время Салман казался ей существом из другого мира. Впервые поцеловавшись с ней в середине апреля, он так и не пытался заполучить ее в постель. Нура вся горела от желания, но он ласкал ее так нежно и осторожно, словно ее кожа была сделана из розовых лепестков, которые он боялся помять своими пальцами. И это окончательно лишило ее рассудка.

Но в тот день терпение Нуры лопнуло, и она забыла обо всех своих страхах. Она сама спустила Салману штаны и взяла его без всяких объяснений. Впервые в жизни Нура почувствовала то, о чем говорили ее подруги: райское блаженство.

Ее жилы вдруг начали словно гореть, и вдоль тела пробежала струя горячего воздуха. Сердце заколотилось бешено, когда она увидела перед собой самое прекрасное в мире лицо, принадлежавшее мужчине, который сейчас стонал от счастья, как дельфин. Внезапно она ощутила страх за него и прижала к себе.

— Ты пахнешь жареными фисташками, — удивился он, лаская ей грудь языком.

Когда они вместе лежали на диване, Нура впервые заметила, что Салман не обрезан.

— Тебя забыли обрезать? — удивилась она.

— Нет, у нас не принято.

— Но почему? Ведь это делается в знак того, что мальчик стал взрослым.

— Наверное, Иисус хотел, чтобы Его последователи всегда оставались детьми, — отвечал Салман.

22

Никогда в жизни не думал Назри Аббани, что столь сильная страсть может пройти так внезапно. Больше года он был влюблен в пятнадцатилетнюю Альмас. Даже лежа в постели с другими женщинами, он закрывал глаза и видел перед собой ее божественное тело. Пальцы Назри никогда не уставали ласкать нежную кожу Альмас. А ее запах! Альмас в совершенстве владела искусством обольщения. Она кружила мужчинам головы, не давая ни согласия, ни окончательного отказа. Указывая на дверь, она не отталкивала и не обижала. «Ты приложил недостаточно усилий. Постарайся еще», — вот в чем состоял ее намек.

Альмас была дочерью одного из его арендаторов. Еще не выйдя из детского возраста, она стоила трех его жен, вместе взятых. От природы одаренная остроумием, она за словом в карман не лезла, чем приводила Назри в восторг. Нередко восхищался он ее острым язычком, способным нанести врагу смертельную рану. Ростом Альмас была пальца на три повыше Назри, а лицом походила скорей на шведку, чем на арабку.

Он знал ее, когда она еще играла в куклы. Уже тогда Альмас умела смотреть с вожделением, чем провоцировала и прельщала мужчин. Родители делали вид, что ничего не замечают.

Всякий раз, когда Назри навещал ее отца, который был ненамного его старше, ему казалось, что она его ждала. Альмас буквально липла к нему. Назри щедро ее одаривал и никогда не забывал приносить ее любимое лакомство — фисташковые рулеты. Однажды холодным январским днем 1955 года он приехал к ее отцу обсудить один важный проект, однако того не оказалось дома. Родители Альмас на несколько дней уехали на похороны куда-то на Север. Вечером пришла тетя, чтобы девочка не оставалась на ночь одна. Стоило Альмас надкусить фисташковый рулет и облизать губы, как Назри потерял голову от страсти. Так он ее обрюхатил.

Его братья и управляющий Тауфик пришли в ярость, когда обо всем узнали. Назри хотел уладить дело с помощью денег, но отец Альмас обнаружил горячий нрав. Или Аббани женится на ней, или он дважды разрядит свою двустволку: один раз в рот соблазнителя, другой — в свой собственный. Лучше смерть, чем такой позор, повторял возмущенный крестьянин, не поддаваясь ни на шантаж, ни на посулы.

Тауфик, управляющий Назри, первый уговорил его на это. Лучше жениться на Альмас и укрепить род Аббани ее детьми, чем ввязываться в скандал, который неизвестно чем кончится. Самая скверная жена предпочтительней лучшей из шлюх, потому что на нее не надо тратить ничего, кроме своего семени.

— Хоть в этом я дам фору своим братьям, — утешал себя Назри. — Я приумножу род Аббани в четыре раза, потому что я лучший племенной бык в Дамаске.

Он вспомнил международную ярмарку, проходившую в их городе прошлой осенью, где в одном голландском павильоне демонстрировались отвратительные быки, которые, если верить информационному бюллетеню, вот уже более трех тысяч раз становились отцами.

Итак, Назри сдался и женился на Альмас. Любовь к ней молодила его, в то время как с другими женами, ворчливыми и вечно чем-то озабоченными, он, напротив, чувствовал себя старше.

Сразу после свадьбы он увез ее в Каир, и там она заблистала по-настоящему. Молодая женщина, в жизни ничего не видевшая, кроме крестьянского двора своих родителей на окраине Дамаска, вдруг превратилась в светскую даму. И в отеле, и на теплоходе во время путешествия по Нилу мужчины так и роились вокруг нее. Каждый хотел чем-нибудь услужить Альмас. Назри чуть язык не проглотил от изумления. А однажды, когда в постели, сразу после экстаза, он, пьяный от счастья, задремал на ее плече, она сделала нечто такое, что позже сам он объяснял ее болезненной ревностью и неутолимым властолюбием: Альмас потребовала, чтобы Аббани немедленно провозгласил ее первой среди своих жен и назвал госпожой своего сердца и чтобы общался с тремя другими не иначе как только с ее разрешения.

Назри не хотел давать никаких обещаний и предложил компромисс. Так, повинуясь ее желанию, он сделал из двухнедельного отпуска месячный. В ответ на предложение назвать ее госпожой он объявил, что в доме Аббани всегда главенствовали мужчины. Но Альмас стала его любимой женой и тем удовлетворилась.

Назри объяснил Тауфику по телефону, что подхватил египетскую лихорадку и остается еще на две недели лечиться в санатории на Красном море. Он велел своему управляющему хорошо заботиться об оставшихся дома супругах и выполнять все их желания.

Ночное соглашение с женой лишь усугубило проблемы Аббани. Альмас нервничала и продолжала изводить его своей ревностью. Стоило Назри сказать приветливое слово горничной отеля или уличной продавщице, как она тут же закатывала сцену. Как будто все женщины мира объединились с одной-единственной целью разрушить ее семейное счастье с Назри.

По возвращении в Дамаск они въехали в роскошный дом на престижной Багдадской улице. Но Альмас уже в первую ночь стала жаловаться на холод и европейскую обстановку. Она хотела фонтан и сад с апельсинами и лимонами, жасмином и виноградными лозами, цветочными клумбами и газонами. Только так она и могла жить, а не в этом тоскливом строении.

Забеременев, Альмас вдруг стала катастрофически полнеть. Вероятно, не последнюю роль здесь сыграли пирожные и разные сладости, которые она запихивала в себя в огромных количествах, да пирожки с разными начинками, что каждую неделю присылала ей мать, как будто дочь помирала с голоду в доме мужа.

Назри знал, что во время беременности организм женщины перестраивается. Однако с его первой женой Ламией никаких видимых изменений не происходило вплоть до последних недель. Вторая жена Саида действительно несколько располнела и уже на третьем месяце стала отказывать ему в близости. Она где-то вычитала, что Назри может пробить их ребенку голову своим членом. Третья жена Назиме, будучи, в общем, равнодушной к сексу, забеременев, вдруг воспылала к мужу такой страстью, что была готова спать с ним чуть ли не каждый день.

С Альмас же происходило нечто в высшей степени странное. Ее грудь, живот и ягодицы разрослись так, что родственники и подруги с трудом ее узнавали.

Теперь Альмас не дышала, а пыхтела, не ела, а пожирала, проглатывая пищу большими кусками. Она ничего не делала, в том числе и по хозяйству. Альмас призвала себе на помощь множество родственников и щедро платила им из кармана мужа. И только запах ее остался по-прежнему женственным и все так же привлекал Назри.

И с каждым набранным килограммом возрастала ее ревность, потому что муж спал с ней все реже. Она подозревала всех женщин города в заговоре против нее. Насмешки ее обжигали, словно срывались с языка, вымоченного в горячем перечном масле.

Назри утешали, что после родов все встанет на свои места: восстановится вес, исчезнет нервозность и улетучится плохое настроение. Но когда в сентябре на свет появилась Нариман, Альмас стала еще несноснее. Теперь центром ее вселенной оказалась дочь, а все остальные должны были ей прислуживать. Самое страшное, что родственники Альмас дружно взяли ее сторону. Отец с матерью в присутствии дочери превращались в лепечущих идиотов. Глядя на них, Назри хотелось немедленно позвонить в психушку.

Потом ему пришлось перевозить ее в Старый город, потому что ее родители получили там в наследство от тети дом, который не хотели продавать чужим людям. Много жилья в городе пустовало. Дамаск, насчитывавший в то время меньше трехсот тысяч жителей, по площади равнялся Каиру. Поскольку Назри не хотел арендовать дом или жить в нем по милости родителей жены, он немедленно купил у них тетино наследство.

Дом стоял к югу от мечети Омейядов, в одном из переулков, отходивших от Прямой улицы. При нем имелся небольшой, но красивый внутренний двор с садом, померанцами, апельсиновым деревом и фонтаном. Все здесь было маленьким и тесным. В надстроенную над вторым этажом мансарду можно было подняться по высокой деревянной лестнице.

Переезд отнял у Назри последние силы, потому что Альмас почти совсем ему не помогала и вечно оставалась недовольна. В ответ на его жалобы аптекарь Элиас лишь цинично рассмеялся:

— Со следующей твоей женитьбой в Дамаске разразится жилищный кризис.

Назри его шутка не показалась удачной.

Родители Альмас, похоже, переехали вместе с ней. Когда бы Назри ни пришел к жене, он заставал их там. Много раз он был близок к тому, чтобы развестись с Альмас, но братья и управляющий Тауфик призывали его к терпению в интересах рода.

Тогда после долгого перерыва Аббани снова зачастил к шлюхе Асмахан. Но и та к тому времени изменилась. Теперь она хотела от него не только страстной любви. Асмахан объявила Назри, что хочет покончить с проституцией и жить только ради него.

Влюбленная Асмахан становилась опасна. Все те годы, пока он не спал ночей от тоски по ней, она оставалась холодна, как скала, а теперь, когда ему ничего от нее не было нужно, вдруг загорелась.

Бегство — единственное, что оставалось Назри.

Разумеется, Альмас все узнала и потребовала от мужа объяснений. Он понимал, что сейчас ей, как никогда, нужны его любовь и забота и рано или поздно она отомстит ему за измены. Присутствовавшие при их разговоре родители смутились и хотели уйти, но Альмас жестом приказала им сидеть.

— Бабы многое болтают, — презрительно ответил Назри. — Со шлюхами у меня нет ничего общего.

Аптекарь Элиас предупреждал Аббани, чтобы тот серьезней относился к Асмахан. Но Назри не осознавал нависшей над ним угрозы и считал, что давно уже разобрался со своими чувствами.

Вскоре Альмас успокоилась, однако более желанной не стала. Когда однажды Назри приходил к ней четыре дня подряд, она ему наскучила. Он научился бесцеремонно выпроваживать из дома ее родителей, настолько они были теперь ему отвратительны. Впрочем, иногда их кривляния забавляли Назри. Старики разыгрывали клоунов перед крошкой Нариман и беспрекословно выполняли все капризы дочери.

Но однажды весь этот цирк надоел Назри окончательно. Он переселился на второй этаж, ограничив владения жены первым. Здесь, наверху, он чувствовал себя в безопасности.

После родов Альмас не сбросила ни килограмма и передвигалась как борец сумо. Лишь прежний магический аромат и дочь напоминали Назри о ее былой красоте.

Однажды в октябре Аббани сидел вместе с тестем за бутылкой арака на крошечной террасе перед мансардой. Было по-летнему тепло. День клонился к вечеру, и они смотрели на крыши постепенно затихающего Дамаска. Голубятники выпускали на волю своих питомцев и пронзительно свистели, пока те кружили над Старым городом, пикируя и петляя в воздухе. Звуки становились все меланхоличнее и приглушеннее.

Мужчины потягивали из изящных бокалов ледяной молочный арак, закусывая его поджаренным арахисом, и рассуждали о женщинах, семейном счастье, нынешнем урожае и войне в Суэцком канале.

Когда бутылка была выпита, орехи съедены, а запас сплетен исчерпан, тесть направился на первый этаж. Он боялся шаткой деревянной лестницы, соединявшей мансарду с прачечной внизу, и не ступал на нее, не произнеся прежде имени Аллаха. Стулья и маленький столик Назри убрал в мансарду, состоявшую всего из одной комнаты с единственным окном, расположенным с противоположной стороны от двери и выходящим на восток.

Из этого маленького окошка просматривался соседский дом. Несмотря на неудобный угол зрения, можно было разглядеть часть внутреннего двора с фонтаном и деревьями, окно кухни на первом этаже и кладовую на втором.

Назри увидел ее случайно через полузадернутые шторы, когда она купалась, ни о чем не подозревая, и что-то весело напевала. Он был сражен ее красотой и застыл, не в силах оторвать взгляд, пока у него не пересохло в горле. Когда жена позвала его ужинать, Назри спустился, однако не проглотил ни кусочка и не слышал, о чем говорили за столом.

На следующее утро, едва проснувшись на рассвете, Назри поспешил в мансарду. Соседский дом еще дремал в утренних сумерках.

Незнакомая женщина с тонкими чертами лица и огромными глазами завладела сердцем Аббани. Ростом чуть пониже его самого, она отличалась мальчишеской худобой. Такой женщины у него никогда не было. Кто она и почему в доме нет мужчины? Вдова? Или одна из многочисленных жен, которую супруг навещает раз в неделю?

Кто бы она ни была, Назри хотел ее.

Аббани решил набраться терпения: на днях им с Тауфиком предстояла важная деловая поездка в Саудовскую Аравию, Иорданию и Марокко, от которой он не мог отказаться.

И вот две недели спустя Назри поднялся на борт видавшего виды самолета сирийской авиакомпании. В кейсе управляющего Тауфика лежали баснословные контракты, и он сиял от счастья, в то время как сам Аббани пребывал в мрачном настроении.

По возвращении в Дамаск Назри немедленно поспешил в мансарду, но таинственная соседка как сквозь землю провалилась. Куда она подевалась? Он решил осторожно шпионить за ней, так, чтобы Альмас ничего не заподозрила. Пока Назри размышлял об этом, супруга, пыхтя, преодолела лестницу и поинтересовалась, что он здесь делает.

Самым удобным временем наблюдений оставалась сиеста. Альмас спала как убитая. Даже у плачущей Нариман не было никаких шансов привлечь к себе внимание матери. Девочке приходилось успокаиваться самой, если поблизости не оказывалось бабушки с дедушкой, потому что Альмас лежала трупом и храпела так, что мухи в испуге покидали комнату.

Что было делать Назри? Время от времени голос разума укорял его в том, что он ведет себя как мальчишка. В новом городе полно проституток, одна краше другой, а он с бьющимся сердцем ждет появления незнакомки. Но Назри не слушал, упорно повторяя одно: «Что ж в этом такого? Любовь делает из нас детей».

Наконец настало то ненастное декабрьское утро, когда Аббани, весь бледный от любовных страданий, переступил порог мастерской каллиграфа.

Хамид Фарси в это время разбирался с супружеской парой, явившейся к нему за своим заказом. Назри вежливо поздоровался и уселся в уголке подождать. Он был рассеян и ничего не воспринимал из их разговора на повышенных тонах, кроме того, что клиенты находили цену слишком высокой.

— Ваш кофе, — произнес рядом чей-то голос.

Тощий молодой человек с оттопыренными ушами подал ему чашку сладкого кофе.

Кофе показался Назри некрепким, а супружеская пара настойчиво продолжала торговаться. Хамид Фарси заметно нервничал. «Что за люди! — читал Назри на его лице. — Заказывают работу лучшему каллиграфу города и падают в обморок, когда дело доходит до оплаты».

Через четверть часа Фарси договорился с мужчиной. Новая цена была на десять лир меньше прежней. Однако миниатюрную рыжеволосую супругу заказчика это не устраивало. Она шипела мужу что-то невнятное, а потом, не дождавшись его реакции, закатила глаза и повернулась в сторону Назри, ища его поддержки. Однако и он был не в том настроении, чтобы удостоить ее понимающей улыбкой, так часто объединяющей недовольных покупателей или клиентов.

Когда дело было сделано, Фарси засунул деньги в ящик стола и повернул к Аббани широко улыбающееся лицо.

— Где вы пропадали все это время? — спросил он. — Вы целую вечность не давали о себе знать. Я был у вас недавно, чтобы обсудить одно предложение.

— Вы приходили ко мне? — удивился Назри.

«Почему мне ничего не сказали в офисе?» — сердито подумал он.

— Да, мы хотим открыть школу каллиграфии, — продолжал Фарси, — и уже получили горячую поддержку министерства культуры и известнейших семей Дамаска. Кланы Аль-Азм, Бакри, Сихнави, Бараси, Асфар, Гази, Мардам-бей, а также такие люди, как Шукри-аль-Кватли, Фарес-аль-Хури, Халид-аль-Азм, Фахри-аль-Баруди и Сабри-аль-Ассали, не только приветствовали наше начинание, но и поддержали нас внушительными пожертвованиями. И я думаю, вы должны к ним присоединиться. Сохранение арабского шрифта — наше общее дело. Самое прекрасное из искусств не должно прийти в упадок, оставшись без нашей поддержки. Его следует изучать и развивать, очистив от ненужного балласта. Если мы будем бездействовать, в недалеком будущем каллиграфов заменит европейская техника. — Тут Фарси заметил некоторую рассеянность своего гостя и нашел, чем привлечь его внимание: — Разумеется, мы увековечим имена наших благодетелей на мраморной доске. Зная вашу щедрость, не сомневаюсь, что ваше имя будет среди первых.

Теперь Назри понял, почему ему ничего не сказали в офисе. Сотрудникам компании было велено не отказывать прямо тем, кто приходил за финансовой поддержкой, но и окончательного ответа не давать, а тянуть кота за хвост, в конце концов вынуждая просителя — а их в Дамаске множество — отступиться.

Но здесь был совсем другой случай. Для начала Назри представил себе зависть братьев, увидевших его имя в списке жертвователей — выдающихся деятелей политики и культуры; затем лица своих учителей, утверждавших, что Назри Аббани ежедневно позорит арабский язык своей безграмотной речью. Ему даже захотелось пригласить самого ненавистного из своих наставников — шейха Рашида Думани — на церемонию открытия.

— Хорошая идея, — ответил он Фарси. — Думаю, смогу быть вам полезен. У меня есть только что отремонтированный дом на Багдадской улице, который я на ближайшие десять лет безвозмездно передаю в ваше распоряжение. По истечении этого срока аренда станет платной, если только школа не согласится выкупить его у меня. Главное, чтобы и через десять лет дом находился в том же безупречном состоянии, что и сегодня. Как вам мое предложение?

— Я не нахожу достойных слов благодарности, — прошептал Фарси, и его глаза увлажнились.

Назри равнодушно наблюдал за внезапным эмоциональным порывом этого, как ему до сих пор казалось, бесчувственного человека. Кроме особняка на Багдадской улице, у Аббани пустовало еще четыре дома. И если таким образом Назри сможет снискать себе славу, то путь к ней лежит отнюдь не через науку, а значит, он был тысячу раз прав, когда пренебрегал школой.

— У вас достаточно педагогов и учеников? — поинтересовался он, чтобы нарушить гнетущую тишину.

— Педагогов — да, а вот учеников придется набирать по всей стране, — отвечал Фарси. — Только лучшие из лучших достойны места в нашей школе. Скоро она будет греметь на весь мир, ведь наш ориентир — легендарный Ибн Мукла. Юноши из всех арабских стран приедут к нам учиться. Эта школа сделает Дамаск одним из центров ислама. Когда я могу осмотреть здание?

— Осматривать особенно нечего, поскольку речь идет о современном европейском доме, — развел руками Аббани. — На первом этаже семь комнат, на втором и третьем по пять. Кроме того, на каждом этаже имеется кухня, две ванные и два туалета. Вы уже сегодня можете подписать договор у моего управляющего. Я позвоню и распоряжусь. Когда вы думаете начать занятия?

— Даст Бог, в мае, но церемония открытия планируется уже на март. С февраля мы начинаем набор, а потом разошлем приглашения. — Каллиграф сделал паузу и обернулся. — Салман! — На зов явился тот самый юноша, что угощал Назри кофе. — Сбегай к Караму и принеси нам два кофе.

— Нет-нет, благодарю, — заулыбался Аббани. — Я должен буду скоро вас покинуть, и там, куда я направляюсь, мне тоже придется пить кофе. Огромное спасибо, на сегодня мне достаточно. Могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз, мастер Хамид? — Назри поднял глаза на лопоухого юношу.

— Мы можем пройтись, — предложил Фарси. — В квартале Салихия есть несколько кафе, которые в это время уже открыты.

Десять минут спустя они сидели в кафе «Аль-Амир».

— Дело касается одной женщины, молодой вдовы, — начал Назри, после того как угрюмый официант поставил на стол две чашки дымящегося кофе. — Она похитила мое сердце, и теперь мне нужно письмо и ваша помощь. Я знаю, каким магическим действием обладают ваши работы. Никто не сделает этого лучше вас.

— Сколько лет женщине? Она богата? Читает ли она стихи?

— Видите ту продавщицу в магазине текстиля? — Назри показал в окно. — У нее такая же фигура. Но лицо намного нежнее… Это лицо прекрасного юноши. Насчет стихов я ничего не знаю.

Каллиграф посмотрел в окно.

— Ну, эта тоже ничего, — усмехнулся он.

Но Назри покачал головой и принялся описывать, насколько эротичнее выглядит его избранница в сравнении с продавщицей. Он перечислял детали внешности, говорил о манере двигаться и особой ауре, окружавшей эту женщину. Он объяснял, что почувствовал сразу: она никогда не знала удовлетворения в постели.

— Это хорошо видно, — продолжал Аббани. — Вот у продавщицы, к примеру, с этим все в порядке.

Хамид пытливо вглядывался в витрину и никак не мог взять в толк, из чего его богатый клиент сделал такое заключение.

— Это письмо, как и другие в ближайшие десять лет, я подготовлю для вас бесплатно, — великодушно пообещал каллиграф.

Назри немедленно позвонил Тауфику и объяснил, что отныне он меценат и дом на Багдадской улице на ближайшие десять лет безвозмездно передается школе каллиграфии. Он думал, на него обрушится взрыв протестов, однако Тауфик отреагировал спокойно.

— Звучит неплохо, — засмеялся он. — А кто еще участвует в этом деле?

И когда Назри нарочито громко принялся перечислять самых известных в городе людей и упомянул о мраморной доске, где его имя будет в числе первых в списке жертвователей, Тауфик испугался, что его хозяин пьян.

— Мой управляющий ждет вас, — улыбнулся Назри, вернувшись к каллиграфу.

— Я вынужден задать вам еще несколько вопросов, — заговорил Фарси. — Боюсь обидеть вас и вашу возлюбленную, но… как живет эта женщина?

Назри прошиб холодный пот. Не ожидал он от немногословного каллиграфа такой настойчивости.

— Ну… здесь, неподалеку от Парламента… — соврал он.

— Вы меня неправильно поняли, — перебил его Фарси. — Где она живет, меня не интересует. Мне важно знать как, то есть с кем она живет. Насколько я понимаю, вы хотите передать ей письмо тайно. Если вы можете сделать это лично и есть риск, что вас кто-нибудь заметит, я напишу обо всем прямо, но без упоминания вашего имени. Если письмо будет передано с посыльным, я буду менее откровенен. В этом случае лучше воспользоваться симпатическими чернилами. Поэтому мне важно знать, живет она одна или с кем-нибудь.

— Нет-нет, в доме она совершенно одна, — успокоил его Назри. — Я еще не знаю, как передам ей это послание. А что за симпатические чернила?

— Специальные добавки делают чернила видимыми только после воздействия на них тепла или особых химических веществ, — отвечал Фарси. — Писать можно чем угодно: молоком, соком лука или лимона. Есть дорогие разновидности чернил, которые исчезают лишь спустя некоторое время.

— Не надо, пожалуй, — замахал руками Аббани. — Я хочу получить письмо из-под вашего замечательного пера, под которым будет стоять моя подпись — «Назри Аббани». Такие имена не прячут!

— Хорошо, значит, симпатических чернил не надо, — кивнул Фарси. — Дайте мне три-четыре дня — и вы его получите.

— И подождите с формулировками, — прощаясь, напутствовал каллиграфа Назри. — Я позвоню вам самое позднее завтра, когда станет ясно, в каком направлении двигаться.

Он спешил. Его жене Ламии предстоял визит к офтальмологу. Вот уже несколько месяцев, как у нее в левом глазу лопнул сосуд, отчего глаз стал темно-красным, как будто Назри избил ее. Ламия боялась, что это рак. Все это походило на истерию. Любая мелочь, которая раньше благополучно излечивалась травяными настоями, воспринималась теперь как начальная стадия рака. И больные шли не к знахаркам, а сразу к специалистам.

23

Хамид Фарси удивился радушию управляющего Аббани Тауфика. В вопросах этого маленького седого человека с внимательными глазами и умной улыбкой он не услышал ни недоверия, ни неприязни. При этом они были умело сформулированы и полны хитро расставленных ловушек. Когда же Тауфик узнал, что Хамид Фарси лично возглавит школу, почетным директором которой станет легендарный каллиграф Серани, вежливость его стала почти подобострастной. Он передал мастеру документ, в котором указал, что на срок действия соглашения арендатор освобождается от платы, обратив особое внимание Фарси на параграф, предусматривающий немедленное расторжение договора в случае, если дом будет использоваться не по назначению или брошен.

— У господина Аббани много недвижимости и арендаторов, поэтому этот пункт необходим, — доброжелательно пояснил Тауфик. — Иначе нам придется все время заниматься только ремонтом.

Понимающе кивнув, Хамид Фарси подмахнул документ.

А на следующий день Назри позвонил каллиграфу, чтобы дать ему указания относительно своего заказа.

— Не забывайте про золото, — повторял он. — Напишите, что за удовольствие видеть ее глаза и целовать родинку на ее животе я готов отдать столько золота, сколько весит она сама, или что-нибудь в этом роде. Так или иначе, в письме должно быть упомянуто золото.

— Счастливица! — кричал Хамид в трубку. — Половина женщин Дамаска ляжет к вашим ногам за мешок хлопка, не говоря уже о золоте.

— Это так, — отвечал Назри. — Но сердце — дикий зверь. Его невозможно приручить и подчинить голосу разума.

— «Сердце — дикий зверь…» — повторил каллиграф нараспев. — Это вы красиво сказали, я запишу. У меня уже есть набросок, думаю, вам должно понравиться. Две страницы обычного формата, но бумага из Китая, очень тонкая и ручной выделки. Белая как снег, поэтому черный шрифт будет смотреться на ней потрясающе. Некоторые слова я выделю сусальным золотом. Через два дня вы его получите. Ваш любезный управляющий уже сообщил вам, что договор подписан? Он передал мне ключи. Прошлой ночью я не смог сдержаться и отправился на Багдадскую улицу посмотреть особняк. Поистине это жемчужина, а не дом! Вы не преувеличивали. К началу января мраморные доски будут готовы.

— «Доски», вы сказали? — удивился Назри. — Разве у вас так много жертвователей?

— На одной я хочу перечислить самых видных наших меценатов и друзей школы, — пояснил Фарси, — и здесь вы, конечно, будете на первом месте. На второй — всех остальных.

У Назри возник оригинальный план по поводу доставки своего признания красавице. Несколько дней назад он отказался от идеи отыскать ее переулок и передать письмо лично или через посыльного.

Он пытался определить местоположение дома. Трудно было разглядеть входную дверь из окна мансарды. Однако Назри заметил необычный коричневый цвет желоба и надеялся сориентироваться по этому признаку.

Не успел он, однако, свернуть с Прямой улицы в переулок загадочной незнакомки, как услышал голос своего дальнего родственника Балаля Аббани. Это был человек недалекого ума, но с длинным языком. Когда-то он попал в аварию и теперь, парализованный, круглые сутки смотрел в окно.

— Кого я вижу! — прохрипел омерзительный голос. — Кузен Назри Аббани! Что ты делаешь в нашем переулке? Или опять обрюхатил кого-то и теперь носишь алименты?

Тут Балаль рассмеялся так грязно, что Назри пожелал ему немедленной смерти.

— Добрый день, — только и ответил он, пробегая мимо окна кузена.

Однако не успел Назри сделать и десяти шагов, как его настигла новая неожиданность. Откуда ни возьмись, появилась сестра одного из его арендаторов и схватила его за локоть. Очевидно, женщина намеревалась поцеловать Назри руку и крикнула во двор дома, который снимал у Аббани ее брат:

— Вот он, наш великодушный хозяин! Выйдите же посмотреть на этого благородного человека!

Аббани вырвался и ускорил шаг, проклиная свое невезение. Он слышал, как женщина сказала проходившей мимо соседке:

— Какой стеснительный! Настоящий Аббани!

А еще через пять метров его окликнул какой-то нищий.

— Господин Аббани? — хрипло прокричал он. — Какая неожиданность!

Пока Назри недоумевал, откуда проходимцу известно его имя, тот вцепился ему в рукав. Аббани стряхнул его, однако был так расстроен, что не только потерял надежду найти дом красавицы, но и всякое понятие о том, где находится и как ему вернуться назад.

«Нет, — подумал он, — этот переулок — минное поле». Сколько еще таких, как кузен, сестра арендатора или этот нищий, готовых втоптать в грязь его репутацию, торчит сейчас под дверьми и окнами? Назри вспомнил историю одного влюбленного, сорок лет выжидавшего случая незаметно сунуть женщине письмо. Когда ему наконец удалось это сделать, у нее было четверо сыновей и двадцать внуков.

«Я не пойду по этому пути», — решил Аббани. Тут он увидел, как мальчишки играют с аккуратно сложенными «ласточками» рядом с мечетью Омейядов, и в голову ему пришла необычная идея: «Почему бы мне не сложить из бумаги птицу и не пустить ее вместе с письмом со своей мансарды в ее двор?»

Прием у окулиста занял не много времени. Осмотрев за пять минут больной глаз, доктор Фарах успокоил Аббани и его супругу, назначил препарат и выписал чек на тридцать лир.

— Как дорого! — возмутилась Ламия за дверью кабинета.

Назри показал на висевший на стене рекламный щит, где были выставлены сертификаты из больниц Нью-Йорка, Лондона, Лиона, Мадрида и Франкфурта как свидетельства высокой квалификации Фараха.

— Кто-то должен оплачивать путешествия в эти прекрасные страны, — заметил он.

Вернувшись в дом Ламии, Назри принялся складывать «ласточек» и пускать их с балкона второго этажа. Четыре старшие дочери радостно прыгали вокруг него, две младшие тыкали пальцами в бумажных птиц, которые стремительно пикировали или рисовали в воздухе изящные петли, чтобы застрять потом в кроне какого-нибудь садового дерева или просто приземлиться «на брюхо», как самолеты в аварийных случаях.

Наблюдая за ними, Назри сделал вывод о ненадежности «ласточек». Некоторые из них, подхваченные порывом ветра, улетали даже в соседский двор. У Аббани дыхание перехватило от гнева, когда он подумал о том, что послание может получить соседка прекрасной незнакомки и прочитать его кузену Балалю.

«Что с ним?» — недоумевала Ламия.

Никогда прежде она не видела, чтобы Назри так играл с дочерьми. Тем более в такой холодный, хотя и солнечный, декабрьский день.

Наконец третья по старшинству девочка, Самира, которой надоело складывать «ласточек», решила сделать проще: она три раза свернула листок, так что он стал похож на линейку, а потом еще раз согнула его посередине буквой «V» и бросила вниз. Листок опускался медленно, кружась в воздухе подобно пропеллеру вертолета, пока не приземлился недалеко от балкона. Назри был в восторге.

— Вот оно! — закричал он.

После чего сложил из бумаги такую же фигуру, утяжелив ее по центру монетой, которую закрепил небольшим количеством клея. На этот раз «вертолет» пошел вниз строго вертикально и сел точно под балконом.

24

Через неделю после подписания договора в самой большой комнате здания новой школы собралось около сорока мужчин. Поскольку ни столов, ни стульев в помещении еще не было, Хамид позаботился о том, чтобы пол застелили коврами. Расположившись на них и попивая чай, гости слушали доклад председателя собрания Хамида Фарси, которого они называли Великим магистром. Он по пунктам объяснял важнейшие принципы организации обучения и говорил уверенно, как генерал перед хорошо спланированной битвой. За его спиной на стене был прикреплен набросок вывески, пока еще на бумаге: «Школа каллиграфии имени Ибн Муклы».

— Тем самым мы сделаем важный шаг в развитии и изучении искусства, принципы которого столь почитаемый нами мастер Ибн Мукла разработал еще в девятьсот тридцать седьмом году, за три года до своей смерти. Наши враги не успокоятся, поэтому церемония открытия и громкие имена наших жертвователей должны обескуражить их и заставить трепетать. Не успеют они оправиться от шока, как откроется вторая школа, в Алеппо. Внезапность — залог победы. Ну а пока они будут обсуждать наши успехи в Дамаске и Алеппо, третья школа в Хомсе и четвертая в Латакии распахнут свои двери перед учениками. В них — будущее нашей каллиграфии. Сохраняя традиции, мы продолжим экспериментировать в новых направлениях и разрабатывать динамичный алфавит. Попутно — я полагаю, с периодичностью в четыре года — мы будем группу за группой выпускать высокообразованных, искуснейших каллиграфов, которые вырвут нашу письменность из мрака косности, обогатят и оживят ее. Думаю, через двадцать лет мы вернем нашей каллиграфии подобающий ей статус божественного искусства. Бородатые недоумки, называющие себя «чистыми», обвиняют нас в нарушении религиозных традиций, потому что мы хотим реформировать наш шрифт. Не дайте им запугать себя, братья. Мы не допустим вырождения одного из красивейших языков мира именно потому, что чтим Коран и любим ислам. Кто почитает язык, почитает разум, а Бог есть величайшее в мире разумное начало. На глупцов Он наводит страх, мы же беззаветно любим и Его, и Его пророка. Я мечтаю об арабском языке, способном передать все звуки Земли, от Северного полюса до Южного. Но путь к этому долог. Поэтому вставайте, солдаты цивилизации, точите свои перья. Мы идем в атаку.

Шквал аплодисментов прокатился по всему дому. Фарси встал под восторженные крики почитателей. Ему первому из членов Лиги удалось открыть официально признанную школу. Даже самые закоснелые недруги не могли не признать этой его заслуги.

Двенадцать из присутствующих в зале мужчин составляли Совет мудрейших, тридцать шесть входили в «Круг посвященных», те и другие возглавляли Лигу знающих — тайную организацию, основанную еще в 1267 году Йакутом аль-Мустахсими, который был не только выдающимся каллиграфом, но и библиотекарем, пережил в один из холодных февральских дней 1258 года разорение Багдада монголами, предавшими огню все библиотеки в городе и утопившими в Тигре столько книг, что вода семь дней оставалась черной, словно река оделась в траур, оплакивая гибель арабской культуры.

Но у Йакута не было времени предаваться унынию. Он не только открыл крупнейшую в Багдаде школу каллиграфов, но и разослал наиболее выдающихся учеников во все стороны света пропагандировать и обучать своему искусству. А теперь словно дух Йакута аль-Мустахсими вселился в Хамида Фарси.

25

Стоял холодный декабрьский день, ледяной дождь прошел только на рассвете, превратив все, даже самые маленькие, неровности Двора милосердия в лужи. Салман поднялся с постели очень рано, чувствуя себя смертельно усталым. Накануне в мастерской была сверхурочная работа, поэтому все сотрудники Хамида Фарси в ту ночь спали мало. Салман рухнул на кровать как подкошенный, однако так и не смог сомкнуть глаз. Слушая стук дождя по железной крыше, он думал о Нуре и завидовал мужчине, имеющему счастье спать рядом с ней. От воспоминаний о ее нежной коже Салману стало жарко. И тут ему в голову впервые пришла мысль, которой он ужаснулся: что, если мастер Хамид что-нибудь заподозрил?

Он вскочил с постели, наскоро умылся и проглотил булочку с вареньем, которую приготовила для него мать. Ее выпечка пахла землей. Мать снова улыбалась. Странная лихорадка, мучившая ее на протяжении нескольких месяцев, прошла.

Отец только что отправился на работу. Салман сунул пять лир в карман вязаной материнской кофты.

— Купи себе что-нибудь и выздоравливай окончательно, — сказал он ей.

Мариам поцеловала сына, обхватив его голову руками, и шумно втянула ноздрями воздух.

— От тебя пахнет счастьем, — улыбнулась она.

Салман рассмеялся и выбежал на улицу. Он как раз успел на автобус, поэтому в мастерскую явился без опоздания.

Мастер Хамид сидел мрачный. С раннего утра в ателье успела побывать его сестра Сихам. Она клянчила денег якобы мужу на операцию, так объяснил Самад. Хамид накричал на нее. У него не касса для бедных, ее муж должен работать, а не пьянствовать и курить гашиш! В конце концов он дал ей то, что она просила.

Плохое настроение мастера сказалось на всем коллективе. Даже жизнерадостный Ради воздерживался от шуток. А подмастерье Махмуд все время ворчал и давал Салману скучную работу, не оставлявшую возможности учиться.

Главное задание этого дня состояло в подготовке большого списка цитат из Корана и изречений пророка на каждую букву алфавита. Сотрудники мастерской работали как на конвейере. Десять экземпляров списка были уже готовы, и Салман только ждал, когда высохнут чернила, чтобы свернуть листки и засунуть их в маленькие полотняные мешочки, которые заказчица — известная в городе повитуха — зашьет и будет продавать суеверным женщинам за немалые деньги.

Салман вспомнил анекдот об одном глупом деревенском священнике, который еще в школе слышал от Беньямина. Тот пастырь, известный экзорцист, был приглашен как-то к одному мальчику для изгнания дьявола. Поставив одержимого на колени, он положил ему на голову Библию и принялся за дело:

— «В», и «н», и «а», и «ч», и «а», и «л», и «е» — дают нам «В начале». «Б», и «ы», и «л», и «о» — дают «было». «С», и «л», и «о», и «в», и «о» — «Слово».

— И как долго ты собираешься так читать? — спросил его дьявол зловеще булькающим голосом.

— Пока не закончу всю Библию, — спокойно ответил священник и продолжил: — «И», и «с», и «л», и «о», и «в», и «о» дают нам…

— Достаточно! — перебил его дьявол. — Я ухожу. Но не потому, что ты святой. Просто с тобой ужасно скучно.

Салман усмехнулся про себя, но не стал пересказывать анекдот коллегам, потому что те были мусульманами. К счастью, подошло время идти к Нуре за матбакией для Фарси.

Когда Салман вернулся в ателье, Хамида не было на месте: он ушел куда-то с одним богатым клиентом. Поставив матбакию, юноша побежал к Караму. Он чувствовал неописуемое блаженство, впервые поняв, что имела в виду Сара, когда говорила о счастье любить и быть любимым. По дороге в кафе Салману хотелось обнять каждого встречного.

Карам ежедневно требовал от него свежих новостей о школе каллиграфии и буквально дрожал от нетерпения, как в лихорадке. Это раздражало Салмана, который знал не так уж много: что занятия должны начаться в мае, а на начало марта планируется большое торжество с участием самых известных политиков и деятелей культуры; что большие пожертвования уже стекаются со всей страны и на оставшиеся деньги планируется открытие еще одной школы, в Алеппо; что это начинание поддерживает некая организация, к которой имеет отношение и Хамид, и критикует какая-то другая. Больше сообщить ему было нечего — Фарси говорил о школе не слишком много. Но Карам продолжал докапываться: он подозревал за всем этим какие-то тайные планы.

— Тайные планы? Ты шутишь! — воскликнул Салман. — Ты говоришь совсем как Бадри, который видит сионистский заговор в каждом изменении погоды. Нет здесь никаких планов, кроме того, что Фарси хочет таким образом увековечить свое имя.

Карам напряженно молчал.

В противоположность ему мастер Хамид пребывал в приподнятом настроении. Никогда еще Салман не видел его таким веселым и приветливым. Он работал за двоих. Заказы выполнял в срок, как и обычно, но, кроме того, часами говорил по телефону о школе: получал необходимые разрешения, согласовывал покупку мебели, кампанию в прессе и многое другое, что нужно было сделать до церемонии открытия. Иногда он оставался в ателье до полуночи, но остальных отпускал не позже начала восьмого.

26

В то утро Салману поручили нарисовать тени к буквам изречения, которое подготовил Самад. Это была его первая самостоятельная работа, поэтому Салман и не прислушивался к тому, что говорил Хамид Фарси по телефону.

— Салман! — вдруг позвал его мастер, и юноша вздрогнул от неожиданности. — Ты отнесешь моей жене корзину с орехами из лавки торговца Аделя, а по пути захватишь и специи, которые я заказал у Халаби. Передай ей, что сегодня я обедаю с министром культуры, поэтому присылать мне ничего не нужно.

Фарси говорил так громко, словно хотел оповестить о своих планах всех сотрудников. Салман удивился тому, что мастер сам не сказал этого жене по телефону. Действительно, вскоре Фарси позвонил домой и повторил Нуре то, что сказал Салману, добавив, что вечером она должна пойти к своим родителям, откуда он ее заберет на обратном пути из министерства, где ему предстоит важное совещание с экспертами.

В начале одиннадцатого Салман выполнил порученное ему задание, и Самад похвалил его за аккуратность. Поскольку мастер в ателье возвращаться не собирался, он отпустил юношу домой.

— Доставь корзину с орехами и всем остальным в дом Фарси и отправляйся отдыхать, — разрешил Самад. — А завтра приходи пораньше со свежими силами.

Сам Самад собирался уйти во второй половине дня, закончив свои дела.

Салман не стал заходить за велосипедом, решив отправиться к Нуре пешком. Он осторожно балансировал с тяжелой корзиной на голове между прохожими, извозчиками и ослами, которые в тот день были особенно неповоротливы и туги на ухо и словно сговорились мешать ему продвигаться вперед.

— У тебя не только замечательные уши, но и самые красивые глаза, какие я только видела в жизни, — сказала Нура, целуя его в веки. — Они круглые и умные, как у кошки.

Салман ласкал Нуру, касаясь ее лица кончиком носа.

Позже он вспоминал, что она была первой женщиной, увидевшей в нем что-то красивое. Саре он нравился, но она никогда не говорила ему комплиментов. Между тем Салман знал, что глаза у него действительно удивительные. Вот только что Нура нашла в его ушах, он не понимал.

— Научи меня играть в шарики, — неожиданно попросила она, показывая коробку с десятью шарами. — Я всегда завидовала мальчикам нашего переулка, потому что нам, девочкам, не разрешали эту игру.

Они играли. Нура проявляла сообразительность, но ей ни разу не удалось победить Салмана.

— Тебе не хватает навыка. Я прошел хорошую выучку во Дворе милосердия, руки стирал до крови, — объяснил Салман, когда она восхитилась его сноровкой.

Он подвинулся к ней и взял ее правую руку, чтобы показать, как лучше держать шарик. Теплая волна пробежала по телу Нуры, и сердце учащенно забилось, но она сдержалась, чтобы продолжить игру.

Потом оба они разделись.

— Если сейчас вернется твой муж, в два счета отправит меня в ад, — говорил Салман, пока Нура собирала шарики.

— Но он этого не сделает, потому что не захочет марать руки, которые нужны ему для каллиграфии, — возразила Нура. — Он трижды повторит формулу развода: «Ты мне не жена, ты мне не жена, ты мне не жена» — и отпустит меня на все четыре стороны. У нас не так, как у вас. Язык мужа — вот все брачные узы мусульманки. Правда, ему может понадобиться свидетель, но в твоем лице он найдет и свидетеля, и преступника.

С этими словами она подтолкнула Салмана к дивану, слегка шлепнув по ягодице.

— Я не гожусь в свидетели, — отвечал Салман. — Ты забыла, что я христианин.

— Я это помню, — сказала Нура. — А ты сейчас, пожалуйста, забудь о моем муже.

Тут она поцеловала его, и Салман забыл обо всем.

27

Ливень все не прекращался, и лица дамасцев, только было просветлевшие, потому что дождь в этой засушливой местности всегда считался предвестником хорошего урожая, становились тем мрачнее, чем дольше и ожесточеннее хлестали холодные струи по крышам глинобитных домов. Через пять дней началось наводнение. Старый город затопило быстро. Река Барада, усыхавшая каждое лето до размеров ручья, превратилась в бушующий поток. Прежде чем достигнуть Дамаска, вышедшая из берегов вода размыла берега и уничтожила сады, унося в своем течении остатки разрушенных хижин. Прибрежные рестораны и кафе стояли в воде до уровня второго этажа. От моста Виктории до площади Мучеников город превратился в озеро. Особенно пострадал Сук-аль-Хататин и улица Каллиграфов в квартале Бахсса. Вода поднялась ночью, поэтому разрушения были тяжелыми.

Хамид радовался, потому что его мастерская, находившаяся в квартале Сук-Саруйя, осталась невредимой. Теперь он и еще несколько каллиграфов, чьи ателье не достигла илистая речная вода, могли получить заказы, которые их менее удачливые коллеги не имели возможности выполнить.

Через семь дней дождь кончился. На ослепительно-голубом небе засияло солнце.

Когда Салман в начале двенадцатого ехал по Старому городу на велосипеде, плоские крыши дымились, как свежевыпеченные лепешки. Он петлял, чтобы не оказаться в грязной воде по колено, и удивлялся ребятишкам, которые шумно резвились на улицах, словно на морском пляже.

Нура приготовила две небольшие порции зеленых бобов с мясом и помидорами. Было вкусно, но Салман не имел возможности задерживаться.

— Жаль, но мне надо спешить, — сказал он. — Вода затопила дороги, добираться приходится дольше.

— Подожди, торопыга, я хочу тебя на десерт, — улыбнулась Нура, кусая мочку его уха.

— С ушами делай что хочешь, они у меня большие, — разрешил Салман.

Когда юноша ушел, Нура наблюдала из зарешеченного окна, как он с велосипедом пробирается сквозь толпу людей. При виде Салмана на лицах прохожих появлялись улыбки, словно в руках у него была волшебная кисть, которой он щекотал их сердца. Впервые в жизни Нуре встретился человек, распространявший вокруг себя столько радости. Она удивлялась, что не почувствовала этого сразу.

«Береги себя», — шептала она.

Махмуд показывал, как раскрашивать бумагу под мрамор. Салмана это заинтересовало бы, будь у него другой учитель. Махмуд постоянно щипал его за руку, давал — без всякой на то причины — подзатыльники и при этом плохо объяснял. После обеда Ради растолковал Салману все как следует. Потребность в бумаге «под мрамор» была велика: из нее делали рамки для каллиграфий.

В середине декабря в гости заглянула Сара. Она была беременна и еще красивей, чем раньше. Она буквально светилась счастьем.

Стоял солнечный день, но на улицах после последнего дождя еще оставались лужи. Пожилой старьевщик заглянул в ворота Двора милосердия.

— Ста-а-рое платье, обувь, железо! — устало прокричал он.

По его голосу чувствовалось, что от этого места он не ожидает большой поживы.

Во дворе мать успокаивала четырехлетнего сына.

— А этого черта не купишь? — обратилась она к старьевщику.

Малыш испуганно уставился на грязного старика с большим мешком и поспешил спрятаться в квартире.

— Ах, мадам, этого добра мне хватает, — махнул рукой тот. — Девять штук, и каждый работает как молотилка, уничтожая все, что попадает ему в руки.

Сара нежилась в лучах солнца у дверей родительской квартиры. Салман взял табуретку и сел рядом. Как и много лет назад, они говорили обо всем: о жизни Сары с мужем, болезни Мариам и судьбах жителей Двора милосердия. Сара знала, что после трагической гибели сына Самира сразу постарела и стала очень набожной. Она принимала свое горе как наказание за грехи и больше не водила домой мужчин.

Похоже, в своем далеком Хомсе Сара была лучше информирована о соседях, чем Салман в Дамаске. Она рассказывала о Саиде. Этот красивый юноша вырос в толстого, большого мужчину, который даже передвигался как женщина. Уже давно люди заметили странности в развитии этого мальчика.

— Саид — мужчина-проститутка, — объяснила Сара. — Сначала он ублажал клиентов в бане, получая за это хорошие чаевые, потом его соблазнил один из них, другой добился своего с помощью денег, ну а третьему он пошел навстречу просто так, — вздохнула она.

Еще девочкой она жалела, что такой красивый мальчик встал на порочный путь.

— Печально, — кивнул Салман.

Он вспоминал посетителей кафе, которые за чаевые любили щупать официантов. Это были одинокие мужчины, богатые и бедные, и Салман всегда старался растолковать им без обид, что он не тот мальчик, который им нужен.

— Ну а у тебя как? — неожиданно спросила Сара. — Уже влюбился или все еще живешь как монах?

— И монаху не всегда под силу устоять перед искушением, — улыбнулся Салман. — Ее зовут Нура, и она ввергнет в грех любого отшельника!

— Не так громко! — покачала головой Сара. — Или ты еще на той стадии влюбленности, когда гормоны мутят разум?

— Я нисколько не преувеличиваю, — возразил Салман. — Ты видела актрису Одри Хепберн?

— Да, конечно. «Римские каникулы», «Сабрина». Эти фильмы я смотрела по два раза. Но при чем здесь она?

— Они с Нурой похожи как близнецы.

— Ты шутишь?

— Серьезно, — ответил Салман и тут же добавил, вспомнив слова Карама: — Но главное — я ее люблю. И я не отступлюсь от нее, даже если она потеряет один глаз или охромеет. Она у меня здесь, — хлопнул он себя по груди. — Она почти такая же замечательная, как ты.

— Ну а ты у нас такой обаятельный, что устоять перед тобой невозможно, — усмехнулась Сара.

— О да! — воскликнул Салман. — У меня есть поклонники и в кафе, и в мастерской.

— И чем она занимается, твоя красавица?

В это время появился Саид. Устало поздоровавшись, он направился в свою квартиру, где после смерти заменившей ему мать вдовы проживал один.

— Она училась на швею, но не работает по этой специальности, потому что ее муж — состоятельный каллиграф, — ответил Салман и не смог сдержать язвительную усмешку: он знал, чтó сейчас скажет подруга.

— Салман, Салман… — покачала головой она. — Это жена твоего мастера или кого-нибудь из его врагов?

— Это его жена, — кивнул Салман. — Для жен его врагов мне понадобился бы целый гарем. Их у него множество.

— Ах, мальчик, мальчик, как ты изменился, — удивленно продолжала Сара. — Ты стал речист, будто журналист.

— Любовь изменила меня, — сказал Салман. — И наплевать, что она мусульманка.

— Что здесь поделаешь! — воскликнула Сара. — Отговаривать тебя от этой женщины бесполезно, но мне важно, чтобы тебе не прострелили голову в каком-нибудь темном переулке. Будь осторожен! А я каждую ночь, прежде чем закрыть глаза, буду молить Деву Марию защитить тебя.

С этими словами Сара погладила его по голове и встала. Они с матерью собирались навестить ее больную тетю, и Файза уже поджидала дочь.

— Как тогда жука, — прошептал ей вслед Салман.

Но Сара его не услышала.

В среду Салман должен был в последний раз за эту неделю принести обед мастеру Фарси, который в четверг уезжал на три дня на Север. Салман предложил Нуре встретиться с ним в доме Карама, где он по пятницам работал один.

— Мы сможем целый день провести вместе, — сказал он.

Нура записала адрес и нужные номера автобусных и трамвайных маршрутов и, прощаясь, поцеловала Салмана.

— Мне принести что-нибудь из еды? — спросила она.

— Не надо, — ответил Салман. Еды у Карама было достаточно. — Приходи сама, чтобы я мог насытиться тобой.

Нура рассмеялась. Если бы тогда Салмана спросили, что на свете прекраснее всего, он ответил бы, что это звонкий смех Нуры.

Она вручила Салману матбакию и пакет с выглаженными рубашками и чистыми носками для Хамида. Вечером каллиграфу предстояла важная встреча с одним влиятельным ученым, а времени заехать домой не оставалось.

— Мне тут пришла в голову одна мысль, — сказал Салман, уже направляясь к двери.

Нура засмеялась, потому что хорошо знала все его трюки.

— Мы не целовались целую вечность, — закончила она, передразнивая Салмана.

— Я серьезно, — оборвал он. — Ты разбираешься в каллиграфии?

— Чуть-чуть, — вздохнула Нура. — Но у Хамида лучшая библиотека на эту тему. Ты что-то хотел?

— Кто такой Ибн Мукла? Каллиграфы боготворят его. Твой муж почитает его чуть ли не как святого. И что это за Лига, в которой состоит Фарси? Но ты не должна его об этом спрашивать: это тайное общество. Я случайно подслушал телефонный разговор.

— Я не знаю ни о какой Лиге, — отвечала Нура. — Хамид и тайное общество? Не представляю. Но я попробую разузнать. Если мы увидимся в пятницу, думаю, мне будет что тебе сообщить. — С этими словами Нура поцеловала его в губы. — Ну почему ты такой вкусный?

— Я же обучался искусству зеркального отражения в каллиграфии, — улыбнулся Салман. — И теперь мой рот отражает твои запахи, вошедшие в него после нашего первого поцелуя. Это ты такая вкусная, — уверенно добавил он, прежде чем исчезнуть за дверью.

Какой-то мальчишка уже успел уютно устроиться на багажнике его велосипеда. Увидев Салмана с матбакией в руках, он соскочил и дал деру.

28

В последний раз Нура так рано выходила из дома, когда училась в школе. Она долго думала, не надеть ли для пущей безопасности паранджу, и в конце концов решила, что не стоит.

Сильный ветер взметал клубы пыли вместе с обрывками бумаги и прочим мусором. Птицы в переулках низко летали над землей. «Почему я не воробей или не голубка?» — спрашивала себя она. Одна из соседок сказала как-то Нуре, что она скорее похожа на кактус, чем на какое-нибудь животное или птицу. «Я роза Иерихона», — прошептала Нура. Год от года мучает ее ветер пустыни. Он считает себя ее господином. Но стоит упасть на землю первым каплям дождя, как роза вспоминает, что она есть не что иное, как маленький оазис.

И Нура уже вкусила этих капель. Берегись, Фарси!

В половине седьмого Нура села в автобус на ближайшей к дому каллиграфа остановке. С утра Дамаск выглядит как невинный младенец, его жители заспанны и приветливы, как дети. Нура заметила нищего Тамера, которого не встречала уже целую вечность. Люди разное рассказывали о его внезапном исчезновении, а теперь он возник перед ней веселый, чистый и причесанный. Его лицо было еще мокрым, а с волос капала вода. Обычно Тамер стоял на вокзале Хиджас со своей тростниковой флейтой. Играл он божественно. Говорили, когда-то он был одним из лучших музыкантов оркестра Центрального радио, пока его за какую-то провинность не выгнали оттуда. С тех пор Тамер жил на улице.

Закрыв глаза, можно было услышать в его музыке, как ветер поет в пустыне. В переполненном школьниками автобусе стоял невообразимый шум, но и сквозь него дошла до Нуры печальная мелодия флейты Тамера.

Внезапно Нура вспомнила о своем дневнике. Не сожги она его неделю тому назад, конечно же, посвятила бы страничку и Тамеру. Но уже после первого поцелуя Салмана Нура обращалась к дневнику все реже, и записи уже не отличались прежней наблюдательностью и искренностью. Салман стал тайной, которую никто не должен был знать. Поскольку Нура потеряла всякий интерес к мужу, теперь она писала только о своих терзаниях. Снова и снова отмечала она, что не хочет больше встречаться с Салманом. А в одиннадцать часов в сердце в очередной раз закрадывалась надежда, что сегодня юноша придет хоть чуточку пораньше. Странная, нечеловеческая сила влекла ее к нему. Нура не только чувствовала в себе желание защищать Салмана, как будто он был беспомощный ребенок. Его запах, взгляд, вкус его губ будили в ней дикое физическое влечение, какого она никогда не испытывала раньше, о каком никогда не слышала и нигде не читала. Все это оставалось ее тайной. Салман тоже не должен был знать, в какое исступление поверг ее первый его поцелуй. Уже тогда она решила порвать с ним. Разум убеждал ее, что эта любовная афера замужней мусульманки с христианином может кончиться только трагедией. Однако голос разума звучал робко, словно ребенок в самый разгар буйного народного танца вдруг решил спросить, который час.

Как часто Нура готовилась поговорить с Салманом, спокойно и обстоятельно изложить ему все свои аргументы против этой животной страсти! Но стоило ей услышать удары дверного молотка, как решение менялось: она скажет ему об этом позже, когда они оба будут лежать рядом, усталые и довольные, лучшего времени для объяснений не придумать. Но в нужную минуту Нура обо всем «намеренно забывала», как писала она тогда. Дневник стал беспощадным зеркалом, отражающим ее нерешительность. Салман узнавался в нем с первых строчек, хотя она ни разу не упомянула его имени. Именно поэтому, опасаясь за жизнь возлюбленного, Нура и сожгла тетрадь в медной чаше, а пепел рассыпала под розовым кустом.

В автобусе Нура улыбалась, вспоминая свои метания, а через час уже была на месте. Открыв садовую калитку, как учил Салман, Нура быстро направилась к дому. Дверь распахнулась перед самым ее носом. Не успела Нура испугаться, как улыбающийся Салман впустил ее в прихожую. Первым делом она упала в его объятия и забылась в долгом поцелуе.

— Завтрак ждет, мадам, — сказал Салман, вешая на стул ее пальто.

Нуру это приглашение растрогало до глубины души. На кухне она действительно увидела накрытый стол: джем, сыр, оливки, свежий хлеб и чай. Довольно скромно, однако это был первый завтрак, приготовленный для нее мужчиной.

Салман смутился, разгадав ее чувства. «Давай есть», — только и смог выдавить из себя он, хотя хотелось сказать так много. И долгие годы спустя Салман злился, что не смог в нужный момент воспользоваться ни одним из тщательно подготовленных поэтических вступлений, а вместо этого выдал такую банальную фразу.

Салман не считал, сколько раз они занимались любовью в то утро.

— Если меня еще когда-нибудь спросят, верю ли я в рай, я скажу, что не верю, а наверняка знаю, что это такое, ведь я сам побывал там, — говорил он, в очередной раз целуя Нуру.

Потом он гладил ее лицо, а она целовала ему пальцы.

А когда наконец она встала с кровати и застегнула на руке часы, то присвистнула от удивления:

— Четыре часа непрерывной любви, госпожа Нура! Добро пожаловать в рай.

— Ты собралась уходить? — встревожился Салман.

— Нет-нет, но мне надо надеть платье, потому что я собираюсь прочесть тебе кое-что не слишком веселое. Я не могу делать это, лежа в кровати, без одежды или в одной пижаме. Это у меня от отца: прежде чем взяться за книгу, он всегда обряжался во что-нибудь пристойное, как будто отправлялся в гости к автору или герою. А когда я закончу, снова вернусь в постель и буду любить тебя со страстью дикой обезьяны.

— Тогда я тоже встаю! — Салман вскочил. — В конце концов, я здесь хозяин, и мне не пристало валяться голым перед гостьей в элегантном платье.

Он быстро оделся, заправил постель, причесался и уселся напротив Нуры.

— Итак, о тайном обществе я ничего не узнала, — начала она. — Должно быть, здесь какая-то ошибка. Даже мой отец ничего не знает об этом. Я сказала ему, что прочитала в газете статью о тайном союзе каллиграфов, и он ответил, чтобы я не воспринимала всерьез журналистские выдумки. У них тяжелая работа, объяснил он, каждый день надо о чем-то писать, потому что газета, которая не врет, долго не продержится. А вот об Ибн Мукле у меня для тебя кое-что есть, и это печальная история. Мой муж когда-то опубликовал о нем статью в одном журнале. Я переписала ее для тебя и даже пересчитала даты с мусульманского летоисчисления на христианское. Сам прочтешь?

— Лучше ты, — попросил Салман.

И Нура прочла Салману статью.

Ибн Мукла родился в восемьсот восемьдесят пятом или восемьсот восемьдесят шестом году в Багдаде. Точная дата не установлена, так как он происходил из очень бедной семьи. Умер он в июле девятьсот сорокового года, и это известно доподлинно, потому что Ибн Мукла окончил свою жизнь в тюрьме, под надзором, и к тому времени успел прославиться на весь мусульманский мир. Мукла — значит «очи». Это поэтическое прозвище его матери, данное ей отцом, дедушкой нашего героя, у которого она была любимой дочерью. Когда эта женщина вышла замуж за бедного каллиграфа, супруги сделали ее прозвище своей новой фамилией. В те времена, как и теперь, такое случалось крайне редко, обычно жена брала фамилию мужа. Все их сыновья и внуки пошли по стопам отца, но прославился лишь один, Мухаммед Ибн Мукла, непревзойденный каллиграф и архитектор арабского шрифта. Он не только разработал множество стилей письма, но и основал науку о пропорциях букв, их симметрии и гармонии. Его учение и по сей день не утратило своего значения.

Буква «алиф», имеющая вид вертикальной линии, была выбрана им в качестве меры для всех остальных. Поэтому с тех пор каждый каллиграф начинает работу с установления ее размера. Расчет производится с помощью вертикально следующих друг за другом точек, расположение которых, в свою очередь, зависит от используемого каллиграфом пера и величины точки, которая получается при прикосновении последнего к бумаге. Все остальные буквы, как горизонтальные, так и вертикальные, должны иметь длину и высоту, установленную законами Ибн Муклы, причем единицей измерения служит расстояние между точками буквы «алиф». Радиус закруглений большинства букв также зависит от ее высоты. Соблюдать эти пропорции на письме — все равно что следовать ритму музыкального произведения. Именно они придают шрифту гармонию и делают его музыкой для глаз. Любой человек способен освоить эти правила после многолетней практики. Кроме того, разработанный Ибн Муклой метод точек позволяет быстро проверить правильность пропорций любой каллиграфии.

Ибн Мукла известен и как одаренный математик и естествоиспытатель. Он интересовался трудами таких знаменитых богословов и философов, как Ибн аль-Раванди, Ибн аль-Мукваффа, аль-Рази и аль-Фарад. Но особенно почитал он ученого аль-Гахиза. Его кумир никогда не задерживался больше трех дней при дворе халифа аль-Махмуна, знаменитого покровителя наук и литературы и сына великого Харуна аль-Рашида. В отличие от него, Ибн Мукла был близок к властям предержащим: он занимал пост Великого визиря, то есть по сути премьер-министра, при трех халифах подряд. Снова и снова добивался он высокого положения, что в конце концов и привело его к гибели.

Мукла понимал, что арабская письменность — произведение человеческого гения, и замечал ее слабые места. Поэтому он рано начал размышлять о реформировании ее источника — алфавита, экспериментировал и выжидал подходящего момента. Багдад был в то время мировой столицей, центром религиозной и светской власти ислама. Многие переводчики и ученые жаловались, что им не хватает букв для передачи некоторых звуков в иностранных именах и названиях, и это лишний раз убеждало Ибн Муклу в необходимости действовать. После многолетних исследований в голову ему пришли некоторые замечательные идеи. Разумеется, Мукла знал, что фанатики считают арабское письмо священным, потому что именно им Всевышний изложил Коран. В то же время каллиграф прекрасно помнил, что арабский шрифт совершенствовался уже несколько раз.

Наиболее радикальные нововведения были сделаны именно в Багдаде за сто лет до рождения Муклы. До того времени в арабском языке не использовались буквы с точками, и отдельные знаки обнаруживали такое сходство, что это часто приводило к путанице и неверному прочтению. Даже ученые ошибались. Дело пытались поправить, внося несущественные изменения, но успех имела лишь крупная реформа, самая значительная за последние двенадцать столетий.

К пятнадцати буквам — а это составляло больше половины алфавита — были добавлены точки, которые расставлялись над или под основным знаком, что практически исключало разночтения. Тогда халиф Абдулмалик бин-Марван вместе с кровавым наместником восточных провинций аль-Хагагом в зародыше задушили протесты консерваторов, возвысивших было голоса против реформы. Халиф повелел переписать Коран новым шрифтом, чтобы сделать священною книгу доступной пониманию любого школьника. Но не только религиозным текстам не хватало ясности. Язык арабской поэзии, науки, равно как и повседневная речь, стал точнее и выразительнее. Без сильной руки халифа это было бы невозможно. Ибн Мукла понимал, что нуждается в поддержке своего просвещенного и дальновидного властителя. Он любил арабский шрифт, как отец свое дитя, и в конце концов пожертвовал ради него всем.

Добивался ли он тем самым власти, как полагают его враги, чьи сочинения полны надуманных разоблачений? Нет, Ибн Мукла и так стоял на вершине могущества, когда подошел к решающему этапу своей реформы, повлекшему за собой его падение.

При своем последнем халифе аль-Ради Биллахе он занимал должность наставника и обучал своего господина философии, математике и арабскому языку. Его можно было бы сравнить с Аристотелем при Александре Великом, обладай аль-Ради Биллах великодушием македонского завоевателя.

Будучи в зените славы, Ибн Мукла выстроил в Багдаде дворец, о котором в народе ходили легенды. На огромной глыбе тесаного камня с внутренней стороны садовой стены было выбито изречение: «Созданное мною переживет время». В дворцовом парке Ибн Мукла, очень любивший животных, устроил своеобразный зоосад. Звери там передвигались свободно на просторных и отгороженных друг от друга территориях. Чтобы обеспечить свободу и птицам, Ибн Мукла повелел натянуть над садом шелковую сеть. За питомцами каллиграфа ухаживали специальные работники под началом персидского ученого Мухаммеда Нуреддина.

Наблюдая за зверями, Ибн Мукла стремился открыть тайну Творения. Сотрудники его зоосада проводили эксперименты по скрещиванию среди разных видов, результаты которых не только вызывали изумление, но и усиливали ненависть и подозрение к личности каллиграфа. Впрочем, об этой работе за пределами дворцовой стены было известно не много. Незначительные успехи в селекции птиц, собак, кошек, овец, коз, ослов и лошадей достигались ценой появления на свет множества больных и уродливых животных.

Тем не менее Ибн Мукла был полон энтузиазма продолжать научную деятельность. Двадцатый халиф династии Аббасидов аль-Ради Биллах ему благоволил, и Ибн Мукла очень рассчитывал на его поддержку в задуманной реформе арабского шрифта. Аль-Ради Биллаху было двадцать четыре года, он писал стихи, любил вино, женщин и отличался космополитическими взглядами. Изгнав из столицы ученых ренегатов, он окружил себя либеральными теологами. Однако, как и большинство халифов, он не был единовластным хозяином при своем дворе. Чиновники, князья, высшие военные чины и жены строили козни и изгоняли реформаторов из его окружения.

Много недругов и завистников приобрел Ибн Мукла благодаря своей учености и богатству. Дожив почти до пятидесяти лет, каллиграф окончательно понял, что халифат прогнил до мозга костей. Он волновался, что не сможет провести в жизнь задуманное. Багдад стал беспокойным местом, где неустанно работали заговорщики и мятежи вспыхивали один за другим. Ибн Мукла и сам отличался непреклонным характером и горячим нравом и нередко проявлял несдержанность в общении с придворными сановниками. Утвердившись, несмотря на интриги, в должности визиря, он почувствовал себя победителем и стал невыносимо заносчив.

Верные друзья советовали ему, пока не поздно, удалиться от двора и греться в лучах славы на безопасном от него расстоянии. Однако планы по усовершенствованию алфавита требовали поддержки халифа в борьбе против духовенства. Ибн Мукла переоценил своего правителя и заплатил за это высокую цену.

Каллиграф был знатоком не только арабского, но и персидского, арамейского, турецкого и греческого языков и изучил все метаморфозы арабской письменности на протяжении ее истории. Результатом кропотливой работы стал новый арабский алфавит, который мог передать звуки всех известных тогда языков всего лишь двадцатью пятью буквами. Для этого пришлось упразднить некоторые из букв прежнего алфавита и ввести новые. В случае особенно ожесточенного сопротивления со стороны своих противников Ибн Мукла намеревался сохранить «мертвые» знаки и добавить к ним другие, а именно обозначающие звуки П, О, В и Е, чтобы лучше передавать персидские, японские, китайские и латинские слова, а также особенности многих африканских и азиатских наречий.

Ему прекрасно было известно, что сама мысль об изменении «священного» шрифта при всех халифах считалась страшным грехом. Те самые властители, что держали в своих дворцах многотысячные гаремы и нередко употребляли вино в больших количествах, чем дозволяла их вера, проявляли завидную стойкость в религиозных вопросах. Они варварски убивали или подвергали порке известных философов и поэтов, когда те требовали усовершенствования государственных структур или сомневались в истинности Корана.

Не стесняясь в выражениях, халифы называли себя тенью Всевышнего на земле, а свой халифат — воплощением божественной власти. Поэтому и сами они, и особенно их наместники реагировали болезненно на любые попытки изменений. Стремясь придать арабскому алфавиту однозначность, Ибн Мукла и не подозревал, что тем самым поддерживает стоявших у власти суннитов в борьбе с шиитами. Сторонники одного из крайних направлений шиизма, исламизма, толковали Коран аллегорически и находили в нем множество смысловых уровней. Некоторые из них утверждали, что простым людям доступна лишь «оболочка» священного текста — «аль-сахер», в то время как самое важное — «батин», внутреннее содержание, остается скрытым. За это их и прозвали батинитами. Согласно их учению, каждое слово в Коране наделено несколькими значениями. Сунниты же, напротив, не видели в священной книге никакой двусмысленности.

Сам багдадский халиф, его советники, придворные философы и богословы были суннитами. Свое противоборство с шиитами они представляли как войну избранного Богом праведного халифа с ренегатами и отщепенцами. Им нравилось, что Ибн Мукла разработал для букв точную систему пропорций, а на ее основе — простой шрифт «нас-ши», что означает «копировать», — шрифт, которым переписчики могли изложить текст Корана ясно и без излишних вычурностей. По сей день «нас-ши» остается самым популярным шрифтом арабского книгопечатания.

Изобретение Ибн Муклы стало главным орудием в борьбе аль-Ради против шиитской оппозиции. Однако халиф и его богословы не знали, что каллиграф планирует куда более радикальные реформы.

Аль-Ради любил Муклу и публично возносил ему хвалы, но, когда каллиграф посвятил его в свои планы, халиф был шокирован. Он призвал Ибн Муклу к осторожности, но тот, решив, что это предостережение союзника, лишь утвердился в своих намерениях и начал собирать единомышленников. Многие ученые и известные переводчики, признавая необходимость усовершенствования арабской письменности и языка, оставались в стороне, опасаясь мести консервативных кругов. Ибн Мукла же недооценивал грозившей ему опасности, потому что не сомневался в поддержке халифа.

Враги Муклы, прослышав о его планах, бросились к халифу. Они напомнили аль-Ради об экспериментах над животными, в которых каллиграф, по их мнению, ставил себя на место Творца. И вот теперь этот богохульник взялся переписывать Коран! Молодой халиф настоятельно советовал своему визирю отказаться от задуманного.

Ибн Мукла был искренне верующим человеком, хотя и не до фанатизма. И он поклялся халифу, что скорей умрет, чем усомнится в истинности священной книги. Его нововведения, напротив, сделают возможным широкое распространение Корана.

Друзья разошлись в опасном заблуждении: каждый считал, что переубедил другого. Халиф, который хотел защитить своего высокочтимого наставника от вражеских козней, решил, что тот осознал серьезность угрозы. Ибн Мукла, напротив, укрепился во мнении, что стоит на верной дороге. Он написал несколько трактатов, в которых изложил недостатки арабского языка и письменности и наметил пути их исправления.

Собственно говоря, халиф аль-Ради изначально ничего не имел против реформ. Но ученые из его окружения угрожали покинуть его, чтобы сохранить верность исламу, если он примет сторону каллиграфа. Халиф, недавно переживший смерть отца, растерзанного разъяренной толпой, и дяди от рук мятежников, прекрасно понимал, чтó это значит.

А потому, когда аль-Ради донесли о заговоре, что возглавил против него Мукла, он немедленно велел арестовать своего наставника, даже не поговорив с ним. Халиф не нашел в себе мужества лично допрашивать визиря и поручил это одному из своих эмиров, тому самому, что строил козни против каллиграфа. Ибн Муклу выпороли, но он не открыл, где хранит проект нового алфавита. Тогда сановник приказал отрубить ему правую руку и предать огню дворец Ибн Муклы вместе с зоосадом. Сгорело все, кроме фрагмента стены со словом «время». Уцелевшее в пожаре имущество разграбила голодная багдадская чернь.

Недруги прямо утверждают, что Муклу обвинили в государственной измене. Однако это не согласуется с тем фактом, что каллиграф не был казнен, как пишет придворный хроникер. Более того, после ареста он еще занимал должность придворного врача и обедал вместе с халифом.

Ибн Мукла горько оплакивал свое увечье. «Мне отрубили руку, словно вору, — говорил он. — Руку, которая дважды переписала Коран».

Ему перевалило за пятьдесят, но он не хотел сдаваться. Мукла научился привязывать перо к своему обрубку и продолжал писать, пусть даже не так красиво, как раньше. Он основал первую крупную школу каллиграфии, чтобы распространять свои знания среди молодежи. Самые одаренные из его учеников составили «круг посвященных». Им рассказал Ибн Мукла о своих планах, чтобы дело его не пропало. Единомышленники отреклись от него, пока он пребывал в опале, это разочаровало и озлобило каллиграфа, и теперь его учение стало тайной, которую он поверил лишь избранным, чтобы спасти от забвения и смерти.

Ибн Мукла не заметил, как угодил в очередную ловушку. Враги донесли халифу о новом заговоре, уже в школе, и возмущенный властитель приказал заключить каллиграфа под домашний арест, вдали от города, где он не смог бы ни с кем встречаться.

Так и жил каллиграф на полном государственном обеспечении, не видя никого, кроме своих стражей. В конце концов враги добились того, что ему отрезали язык и бросили в темницу на краю пустыни, где он доживал свой век в крайней нужде. Заступничество известных поэтов и ученых не помогло. В июле 940 года каллиграф скончался.

На его могиле выдающиеся поэты, такие как Ибн Руми и аль-Саули, произносили пламенные речи. Если бы Мукла действительно был замешан в заговоре против халифа или обвинен в ереси, как утверждают его враги, никто не осмелился бы оплакивать его публично. Все арабские поэты и ученые того времени работали при дворе халифа и полностью зависели от его милости.

«Созданное мною переживет время» — так гласит самое известное из дошедших до нас изречений Ибн Муклы. И оно лишний раз свидетельствует о дальновидности великого каллиграфа, потому что разработанные им законы не устареют, пока жив арабский шрифт.

Закончив, Нура положила листки своего доклада на стол. Тишина воцарилась в маленькой комнате. Салмана впечатлила история Муклы, но он не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства.

— Он не был мятежником, — тихо сказала Нура.

Юноша кивнул, и они услышали, как скрипнула калитка.

— Кто-то идет! — заволновалась Нура, набрасывая пальто. — Иди посмотри, а я позабочусь о себе сама. Если это Карам, я убегу. — Она кивнула в сторону окна и, прежде чем Салман успел выбежать из комнаты, распахнула его.

Окно располагалось почти на уровне пола, поэтому ей было достаточно сделать шаг, чтобы оказаться снаружи.

— Ну что, мой маленький каллиграф, — произнес Карам, появившись в дверях. — В кафе сегодня посетителей негусто, и я подумал, не заглянуть ли мне к тебе на минутку. — Он положил пакет с хлебом на кухонный стол и взглянул на Салмана. — А ты чего такой бледный? Или что-то скрываешь от старика Карама?

И прежде чем Салман успел ответить, распахнул дверь в его комнату. У юноши сердце упало.

— А я-то думал, у тебя кто-то есть, — разочарованно протянул Карам. — Собственно, я не против гостей, но ты ничего не должен от меня скрывать.

— Ты напугал меня, — прошептал Салман. — Я принял тебя за вора.

Он прошел к себе в комнату, закрыл за Нурой окно и сгреб бумаги с историей Ибн Муклы в ящик стола.

Карам направился к телефону. Видимо, чтобы пригласить в гости Бадри, который не пожелал явиться без напоминания.

Салман оглядел помещение и мысленно поблагодарил Нуру за то, что та вовремя убралась на кухне после их совместного завтрака. Внезапно он заметил на полу серебряную заколку Нуры, тут же схватил ее и прижал к лицу.

Салман чуть не плакал, думая о том, скольких трудов и страха стоило Нуре его приглашение, и в то же время смеялся про себя, вспоминая разочарованную мину Карама. Потом открыл ящик, чтобы еще раз просмотреть статью о Мукле, и вдруг обнаружил еще одну страницу, которую Нура не успела прочитать. На ней было любовное стихотворение какой-то поэтессы одиннадцатого века. Заслышав шаги Карама, Салман резко задвинул ящик.

— Ты много работаешь сегодня, — заметил Карам, заглядывая в комнату. — Ел что-нибудь?

— Я не голоден, — покачал головой Салман.

И снова склонился над своей тетрадкой. Карам уже стоял у него за спиной.

— «Шрифт есть равновесие между земным и небесным, горизонтальным и вертикальным, прямым и изогнутым, открытым и замкнутым, широким и узким, радостным и печальным, жестким и мягким, строгим и игривым, взлетом и падением, ночью и днем, бытием и небытием, созданием и создателем», — прочитал он на листке, что лежал перед Салманом, и задумался. — Чудесное изречение. Где ты его взял?

— Из большой толстой тетради, куда мастер записывает свои секреты, — ответил Салман. — Он прячет ее в огромном шкафу вместе с другими важными вещами.

— Что за вещи? — продолжал допытываться Карам.

— Рецептуры разных чернил, две книги, написанные тайным шрифтом, тетрадь с сусальным золотом, дорогой нож и собственно тетрадь, — ответил Салман.

— Что еще в ней есть, кроме умных изречений?

— Не знаю, я едва успел ее просмотреть. Она очень толстая, — сказал Салман, поправляя записку, чтобы скрыть волнение. Он приложил руку к губам и задумался. — Да, там еще было что-то про живые и мертвые буквы! Но я не понял. Наверное, об этом написано в тех книгах секретным шрифтом. Буквы там как будто арабские, но язык не арабский, не персидский и не турецкий, — добавил он.

— Мертвые буквы? Ты уверен? — переспросил Карам.

— Да, а почему тебя это так волнует?

— Ну, никогда не лишне знать, что замышляют такие, как он, — пробурчал Карам. — Мертвые буквы… — повторил он, и в глазах его появился странный сатанинский блеск.

Вскоре Карам оставил Салмана в покое, поскольку ему надо было возвращаться в кафе. После ухода Карама Салман пошел на кухню и встал на стул, чтобы понаблюдать за ним в окно, располагавшееся высоко над полками, где стояли банки со специями. Карам стремглав бежал по направлению к остановке.

Салман заварил себе чая и начал успокаиваться. В пятом часу он позвонил Нуре:

— Все в порядке?

— Да, мое сердце, — ответила она. — Где-то в саду я обронила свою заколку.

— Нет-нет, я нашел ее под кроватью, — сказал Салман. — Могу я оставить ее себе на память о нашем любовном приключении?

— Она твоя, — разрешила Нура. — Я купила ее несколько лет назад на чаевые, которые дала мне одна богатая клиентка портнихи Далии. Карам приходил тебя проверять? Объясни мне, пожалуйста, что все это значит?

— Сам не знаю, — вздохнул Салман. — Проверял или забрел случайно, хотел ли нас уличить, и если да, то зачем…

— Может, из-за меня? — предположила Нура. — Он ведь такой одинокий, бедняга…

— Нет-нет, — перебил ее Салман. — Карама не интересуют женщины, если ты понимаешь, о чем я. Полагаю, он зашел случайно, просто потому, что ему стало скучно в кафе.

Они поговорили еще немного: высказывали разные предположения и строили планы на будущее. Вдруг Салман вспомнил кое-что, о чем непременно должен был сообщить Нуре.

— Мне предстоит тяжелый допрос, помолись, чтобы все прошло удачно.

Он хотел сказать ей об этом еще в постели, но забыл.

— Что за допрос? — удивилась Нура.

— Кто-то шпионил за моим шефом, и об открытии школы каллиграфов узнали его враги — фанатики ислама, прежде чем эта информация стала официальной. Добряк Ради слышал, что Фарси и его помощник Самад подозревают меня. Он и предупредил.

— Это потому, что ты христианин, — догадалась Нура. — Глупцы! Или они думают, что ты связан с «чистыми»? Но не волнуйся, Фарси — плохой муж, но в остальном он человек осторожный и умный. Я не буду молиться за тебя, быть может, все это лишь неудачная шутка. Вот увидишь, — успокоила она Салмана и положила трубку.

Салман работал еще около часа, а потом почувствовал вдруг такое беспокойство, что, как ни старался, не мог сосредоточиться. Тогда он засунул тетрадь и записку с изречением в ящик, спрятал заколку в карман и решил пройтись.

Юноша чуть не вскрикнул от неожиданности, когда снова обнаружил Карама на пороге дома.

— Что-то не сидится мне в кафе, — произнес тот, холодно улыбаясь. — Решил вот вернуться и приготовить нам чего-нибудь поесть. Ты сегодня много работал.

— Спасибо, но мне пора домой, — ответил Салман, впервые чувствуя страх перед Карамом. — Матери нездоровится.

На улице было холодно. Наблюдая из окна трамвая вечерний Дамаск, Салман отметил про себя, как изменился за день город. Люди куда-то спешили. Счастливые и усталые, груженные покупками и полные планов, они суетливо бегали по улицам. На мгновение Салман забыл, где находится. Он представил, что сидит на карусели, а вокруг мелькают освещенные изнутри здания, разноцветные витрины, смеющиеся дети и согнувшиеся под тяжестью лет старики. Салман зажмурил глаза. Открыв их, он увидел перед собой улыбающееся лицо подвыпившего мужчины. Тот сразу повернулся в сторону водителя и спросил:

— Ты идешь сегодня в Аргентину?

Водитель как будто знал шутника.

— Нет, — ответил он. — Сегодня только до Гонолулу, а с тридцатого февраля снова буду ходить через Аргентину.

Лишь немногие из пассажиров доехали, как Салман, до центра города. Там он пересел на другой трамвай, который шел в христианский квартал Баб Тума. Салон был полон, и Салман обрадовался, обнаружив одно свободное место. Шумная толпа нарядно одетых мужчин и женщин направлялась на какой-то праздник.

Сатанинский блеск в глазах Карама не шел у Салмана из головы. Он спрашивал себя, с чего это вдруг владелец кафе так заинтересовался секретами каллиграфа? Едва он успел подумать об этом, трамвай развернулся по кривой на полной скорости. Зараженный настроением пассажиров, водитель распевал песни. Внезапно он нажал на рычаг до упора. Красивая и довольно полная женщина не смогла удержаться и плюхнулась Салману на колени. Остальные вцепились в поручни. Увидев это в зеркало заднего вида, водитель затормозил, и пассажиры попадали друг на друга.

— Бедный мальчик, ты его чуть не раздавила! — воскликнул мужчина в темном костюме с гвоздикой в петлице.

— Да ладно, ему было приятно! — возразил другой, в парадной военной форме.

Поднимаясь, пострадавшая смущенно хихикала. Салман с наслаждением втянул в себя ее духи — смесь ароматов лимона и спелых яблок. Потупив глаза, женщина встала рядом.

Прошли годы, прежде чем Салман снова увидел этот сатанинский блеск в глазах Карама. Позже он с трудом вспоминал объятия и поцелуи Нуры в тот день, а вот приключение в трамвае надолго засело у него в голове. Потому что именно в тот момент он понял, что означал этот странный взгляд Карама.

В ту ночь Салман узнал, что продавец овощей Шимон уехал в Израиль. С чего это вдруг? Весь следующий день Салман то и дело выглядывал в окно, надеясь увидеть свет в его окнах. Напрасно. Лишь спустя месяц двухкомнатную квартиру зеленщика заняла супружеская пара. А владелец помещения, которое Шимон снимал под магазин, долго еще жаловался, что тот остался ему должен за три месяца. Скряга! Все соседи знали, что брошенных Шимоном специй, экзотических фруктов и бутылей оливкового масла хватило бы, чтобы оплатить аренду за год.

29

Мастер Хамид не любил фанатиков и не был религиозным человеком. Он не сомневался в существовании некой высшей силы, правящей мирозданием, и до глубины души гордился тем, что Аллах, питая особую любовь к арабскому языку, изложил на нем Коран пророку Мухаммеду. Но в остальном все религии, в его понимании, стоили одна другой, а показное благочестие он считал признаком недалекости. При этом Фарси уважал иудаизм больше, чем христианство, потому что находил, что он имеет больше общего с исламом. Каллиграф многого не мог принять в христианстве: Бога, который зачал сына, Бога, который пил вино и дал себя распять. Требование же любить своих врагов оставалось для него тем более непостижимым.

Фарси редко посещал мечеть. Но все изменилось в январе 1956 года, когда глубоко почитаемый им каллиграф Серани вдруг настоятельно посоветовал ему ходить по пятницам в мечеть Омейядов.

Там встречались выдающиеся богословы, политики, видные бизнесмены и главы влиятельных кланов. Серани беспокоила репутация его любимого ученика.

— Люди болтают о тебе разное, — сказал он Фарси. — Мне это не нравится. Приходи в пятницу на молитву, пусть все видят, что ты правоверный мусульманин.

Забота Серани тронула Хамида, и он твердо решил не пропускать пятничных служб.

А вскоре после этого, в феврале 1956 года, он в очередной раз восхитился дальновидностью своего бывшего наставника. Почтенные мужи, теологи, ученые и политики, стали приглашать его в гости на чашку чая. Они удивлялись тому, что он разрешает своей жене появляться на улице с непокрытой головой, и с прискорбием отмечали, что у них на этот счет иная точка зрения.

В мае Фарси объявил своим новым приятелям, что недавно отклонил большой заказ католической церкви и вскоре собирается в Мекку.

И только сотрудники его мастерской не могли принять столь внезапной перемены.

— Наверное, он ожидает работы от посольства Саудовской Аравии, — неуверенно предположил Самад.

Подмастерья сильно сомневались в искренности обращения своего шефа, который, если верить Махмуду, каждый четверг в компании трех других каллиграфов навещал один небольшой бордель в Новом городе.

— Они еще в карты играют, — добавил Махмуд.

— Да, и не где-нибудь, а у мадам Жюльет, — подхватил Самад. — Мне рассказывал кузен, который работает у одного из приятелей Фарси и живет неподалеку от этой дамы. Они играют у нее каждый четверг, и проигравшие покупают победителю проститутку.

К осени 1956 года Хамид Фарси уже не сомневался в том, что убедил всех влиятельных людей города, включая самых консервативных богословов, в необходимости поддерживать искусство каллиграфии. Он не мог не заметить, что большинство их, при всей своей доброжелательности, отнеслись к его проекту довольно сдержанно. И все-таки Фарси понимал, что своих верных псов — «чистых» — они держат на коротком поводке. О реформах он не говорил им ни слова.

Однако мастер переоценивал влияние либеральных теологов на фанатичных поборников ислама. Через две недели после подписания договора аренды в офисе Назри Аббани появился незнакомый Тауфику бородач и сухо спросил «хозяина лавки». Тауфик едва сдержался, чтобы не прыснуть от смеха.

— В этой лавке я мальчик на побегушках, — ответил он. — Чем могу быть полезен?

— Твой господин допустил ошибку, — сказал бородач. — Мы ничего не имеем против его клана, но своими деньгами он поддерживает богохульника Хамида Фарси. Лучше бы он раздал их бедным мусульманам или пожертвовал на ремонт мечети. Тогда его никто не тронул бы.

Мужчина не выражал никаких эмоций, но Тауфик почувствовал, как душу его охватывает волна панического страха. Подобные непробиваемые типы с детства внушали ему ужас. Они ничего не хотели понимать и ни перед чем не останавливались, потому что считали, что одной ногой они уже в раю. Холодность была им оружием и защитой.

— Послушайте, — возразил Тауфик утрированно заносчивым тоном, чтобы скрыть страх. — Мой шеф спонсирует не бордель, а школу каллиграфии.

— А мы полагаем, что эта школа лишь прикрытие для его дьявольских козней, — возразил бородач, неожиданно разволновавшись. — Но я здесь не для того, чтобы спорить с тобой или с ним. Мое дело — предупредить. — С этими словами он повернулся и вышел.

Некоторое время Тауфик стоял посреди своего кабинета, пытаясь собраться с мыслями. Потом глубоко вздохнул и набрал номер Назри. Он застал хозяина в прекрасном расположении духа.

— В следующий раз пошли его к черту, — велел Назри, выслушав своего управляющего. — Только для начала пусть побреется и примет душ. Если каллиграфия — дьявольские козни, мне незачем оставаться на стороне Бога.

Тауфик кивнул, однако, стоило ему повесить трубку, снова разволновался. Ему вдруг вспомнились наставления покойного отца Аббани.

— Не оставляй Назри ни на минуту, — говорил тот. — Иначе оглянуться не успеешь, как он обрюхатит женщину или пустит с молотка какой-нибудь магазин.

Долго думал старый управляющий, как помочь своему хозяину. Он звонил ученым-исламистам, профессорам, либеральным и консервативным журналистам, и все они смеялись над его страхами и в один голос уверяли, что каллиграфия — высокое искусство, породившее арабскую культуру.

— Эти варвары и в божественной игре букв видят руку дьявола, — возмущался Мамдух Бурхан, главный редактор консервативной газеты «Аль-Айям». — Они враждебны ко всем радостям жизни, а это совершенно не в духе ислама. Наш пророк — Всевышний да благословит его душу — понимал толк в чувственных наслаждениях.

Лишь один ответ выходил за рамки пустого утешения.

— Им нет дела до школы, — сказал Тауфику Хабиб Кахале, главный редактор сатирического журнала «Аль-Мудхик-аль-Мубки». — Фанатикам, как я слышал, не дают покоя какие-то секретные планы каллиграфа. Но Назри не имеет к ним никакого отношения, так что у тебя нет причин беспокоиться за него.

Редактор посоветовал выбросить из головы незваного гостя, но холодные глаза бородача и во сне не давали покоя Тауфику.

В противоположность ему Назри Аббани забыл о неожиданном визите сразу после того, как положил трубку. Он съел десерт, допил кофе и пошел к себе в комнату на второй этаж.

Там он открыл кейс и достал оттуда папку с письмом от Фарси. Произведение искусства на двух страницах! Описание женщины оказалось превосходным. Когда Назри сощурил глаза, строчки заметались, как язычки пламени.

Что за божественный шрифт! Назри пришлось преодолеть себя, чтобы сложить эту бумагу. Он сделал это осторожно, точно совместив края листка с серединой. Потом Назри взял тяжелую золотую монету, которую купил на улице Ювелиров, положил ее точно на середину полоски и аккуратно закрепил клеем. Он несколько раз встряхнул бумагу — монета сидела крепко. Забравшись на кровать, Назри выпустил сложенное письмо из рук. Полоска завертелась, как пропеллер, опускаясь перпендикулярно земле.

Назри терпеливо ждал, пока теща вымоет посуду и уберется на кухне. Прошла целая вечность, прежде чем она направилась в спальню. Назри знал, что Альмас давно храпит рядом с Нариман, которая день ото дня все больше походила на мать.

В доме царила тишина, как на кладбище. Назри на цыпочках направился к деревянной лестнице, поднялся в мансарду и быстро запер за собой дверь.

Снаружи светило солнце. Его лучи расстилались по земле подобно прозрачному ковру, распространяя тепло, хотя помещение мансарды еще хранило прохладу ночи. Дрожа от холода, Назри подошел к окну. Незнакомка из соседнего двора сидела на большом стуле возле фонтана и читала. Когда Аббани открыл окно, она взглянула вверх и улыбнулась. Назри чуть не умер от счастья. Он кивнул ей на бумагу. Ветер к тому времени совсем стих, и Назри выпустил письмо из рук. Удивление отразилось на лице женщины. Она рассмеялась и прикрыла рот рукой. «Вертолет» приземлился метрах в двух от стены, неподалеку от фонтана.

Незнакомка выпрямилась и, еще раз улыбнувшись Аббани, встала, чтобы поднять письмо. Потом Назри услышал шаги и грохот, словно кто-то ударил молотком в дверь. Он быстро закрыл окно, замер на несколько секунд, а потом вышел на небольшую террасу перед мансардой. В этот момент он увидел, как его жена ступила на лестницу, соединяющую первый этаж с его комнатами на втором. Назри остановился. Напрасно: появления Альмас на втором этаже он так и не дождался.

«Галлюцинации нечистой совести», — подумал Аббани и ухмыльнулся. Последний раз угрызения совести мучили его еще в детстве. Шагнув на первую ступеньку, Назри попытался другой ногой нащупать следующую, но в этот момент доска под ним затрещала, и он провалился в темноту, отчаянно размахивая руками в поисках опоры, а потом ничего уже не чувствовал, кроме боли.

Очнулся Назри в больнице с загипсованной левой ногой.

30

Хамид Фарси бушевал перед собравшимися сотрудниками своего ателье, потому что только они знали о подарке Назри Аббани и двух мраморных досках, на которых по эскизу мастера Самад выбил имена жертвователей. Самад же обратил внимание каллиграфа на посыльного Салмана как на возможного шпиона, потому что тому больше других приходилось слышать разговоры, которые каллиграф вел с клиентами.

— Но он же христианин! — удивился Фарси.

Самада не смутил этот довод.

— И христиане, и иудеи — все они предатели, — ответил он. — Разве не выдали они своего Иисуса за тридцать сребреников? Махмуд должен все из него выжать. Посмотрим, как он будет заливаться канарейкой в его руках!

Некоторое время Фарси молчал, а потом согласился.

На следующий день несчастный юноша пришел в мастерскую весь в синяках. Один глаз у него заплыл, рана возле правого уха припухла и покрылась коричневой коростой. Махмуд так ничего из него и не вытянул. Самад стоял перед своим хозяином, опустив голову.

Когда Хамид спросил Салмана, что с ним случилось, тот ответил, что упал с велосипеда в канаву. Так запугал его Махмуд.

Это произошло за день до Рождества.

— Завтра вы празднуете рождение своего пророка, не так ли? — спросил Фарси, которому стало жалко Салмана.

Юноша кивнул.

— Ну а потом будет Новый год, — сказал мастер и полез за бумажником. — Оставайся дома до второго января и отдыхай.

С этими словами Фарси выдал Салману его месячное жалованье и попрощался.

Стоило Салману переступить порог ателье, как в дверях появилась сестра мастера Сихам.

— Исчезни, — прошипел Фарси, выталкивая ее за дверь. — Сегодня у меня нет ни денег, ни времени.

Сихам пробормотала что-то, потом ударила кулаком в стеклянную дверь и ушла.

— Ну а в наказание Махмуд поработает у нас мальчиком на побегушках, — громко, чтобы слышали все, провозгласил Фарси.

Для взрослого мужчины Махмуда это было тяжкое унижение. Но самые страшные испытания предстояли ему в январе.

Салман по телефону сообщил Нуре о своем приключении, и она немедленно пожелала его видеть. Юноша стыдился синяков и заплывшего глаза, но Нура настаивала на встрече.

Спустя некоторое время они сидели в кафе неподалеку от кинотеатра «Фардус». Салман молчал. Нура была в ужасе. Она не ожидала от своего мужа такой жестокости. Увидев Салмана, она заплакала, а потом принялась его целовать. Страха она не чувствовала. Хозяин кафе смотрел на молодую пару жалостливыми глазами. Внезапно Нура ощутила приступ ненависти к Фарси. Расставшись с Салманом, она отправилась к Далии и ничего не стала ей рассказывать, только впервые выпила с ней арака. Нуре сразу полегчало. На прощание портниха крепко сжала ее в объятиях:

— Береги себя.

Нура кивнула и отправилась домой.

Третьего января Салман вернулся в мастерскую. В обеденный перерыв Карам спросил его, слышал ли он о болезни Махмуда. Юноша покачал головой.

— Говорят, он нездоров и с завтрашнего дня работать не сможет, — сказал Карам, многозначительно улыбаясь.

В тот день Салман ни на чем не мог сосредоточиться. Накануне Нура вскользь помянула, что знает людей, которые за сто лир могут состряпать подлинные документы на любое имя. Салман хотел спросить ее, как такое делается. До сих пор он слышал только о хороших и плохих подделках.

— Вероятно, они имеют доступ к бумагам регистрационной службы, — объяснила Нура, словно прочитав его мысли, — и это дает им возможность воскрешать мертвых или создавать двойников.

Салман так заинтересовался этим вопросом, что совсем забыл о болезни Махмуда. Лишь на следующий день он вспомнил об этом и пожалел, что слушал Карама невнимательно.

Ночью на подмастерье Махмуда напали трое бородатых мужчин. Они жестоко избили его, повторяя при каждом ударе: «Аллах акбар!», словно молились таким образом. А потом самый крупный из них кувалдой раздробил ему правую руку.

Если бы не случайный прохожий, обнаруживший в темном коридоре складского помещения жалобно скулящего Махмуда, тот умер бы от внутреннего кровотечения. Но и это не все. Ранним утром в ателье позвонил незнакомец, который сообщил Хамиду, будто его подмастерье пытался изнасиловать молодую женщину, за что ее братья и раздробили руку, которой он к ней прикасался. Фарси бросил трубку, словно она обожгла ему ладонь. Хотя он никому ни слова не сказал о нападении, на следующий день о случившемся знали все его сотрудники.

Мастер Хамид был на заседании в министерстве, когда зазвонил телефон и трубку снял Самад. Это оказалась жена Махмуда, которая, плача, сообщила, что жизнь ее мужа — слава богу! — теперь вне опасности. Однако работать правой рукой он никогда уже не сможет. В больнице стало известно, что Махмуду отомстили как насильнику, добавила женщина, захлебываясь от рыданий, и теперь их обоих все презирают.

Пробормотав утешения, Самад повесил трубку.

Салман чувствовал благодарность к Караму, несомненно приложившему руку к избиению, и одновременно ужасался жестокости наказания. Ведь оно затронуло и семью Махмуда, обреченную отныне на нищету. Что за игру ведет Карам?

В этот день беднягу Ради вырвало в первый раз. От мастера это утаили, а на следующий день Ради как будто полегчало. Когда у него начинались спазмы желудка, Салман лечил его травяными настоями.

Хамид недолго оплакивал Махмуда. Через неделю он послал своего помощника Самада к одному молодому талантливому каллиграфу с предложением работы. Самад должен был угостить его хорошим обедом, на который мастер дал ему двадцать лир.

— Не жадничай, — напутствовал Фарси Самада. — За едой он станет сговорчивей.

Через два дня в ателье появился новый подмастерье. Его звали Башир Магди, и он мечтал разработать новые шрифты для всех газет и журналов. Это был веселый, современный молодой человек, которому Салман сразу же пришелся по душе.

— Ты здесь не для того, чтобы заниматься пустяками, — осадил Башира Хамид, прослышав о его планах. — Мы работаем для вечности.

Но Башир вечно куда-то торопился. Через два месяца он не выдержал и ушел в какую-то крупную газету, где стал главным каллиграфом.

Матери Салмана стало совсем плохо. На Рождество она лежала с температурой, потом немного оправилась и снова заболела. Салман покупал дорогие лекарства, но они только снимали боль. Каждую пятницу он водил ее к доктору Сахуму, который в этот день принимал бедняков бесплатно. Приемная была переполнена, но доктор оставался приветлив со всеми, вплоть до последнего пациента. Он так и не смог толком сказать, что случилось с матерью Салмана. Общее истощение? Инфекция? Наконец он отвел юношу в сторонку и шепотом сообщил ему, что Мариам долго не проживет. Ей к тому времени не исполнилось и сорока.

Салман и его внезапно взявшийся за ум отец ухаживали за Мариам не покладая рук. Им помогали соседи. Однако состояние матери не улучшалось.

«Что же это такое? — думал Салман, возвращаясь с работы. — Эта женщина родилась в нищете и всю свою жизнь потратила на человека, которого не любила и не уважала и который не любил и не уважал ее. Она испытала столько боли, а теперь осуждена на медленную и мучительную смерть».

— Иногда мне кажется, что Господь наказывает не тех, — сказал он Нуре.

В тот день, после обычной еженедельной уборки в ателье, Салман должен был до обеда отнести одному клиенту законченную и уже оплаченную каллиграфию. Около десяти утра он завернул драгоценную ношу в газету и отправился в путь. На мосту Виктории Салман увидел Пилота, который послушно сидел возле какого-то слепого нищего.

— Пилот, мой верный пес, кто бы мог подумать! — прошептал Салман.

Юноша рванулся было к внезапно обретенному другу, но страх за дорогую каллиграфию остановил его. Салман решил сначала зайти к архитектору, жившему через три улицы, и отдать ему заказ. Там ему пришлось ждать, пока архитектор смог лично принять его и поблагодарить за работу, так велел Салману мастер.

Каллиграфы — гордый народ. Хамид часто рассказывал ему историю о египетском властителе по имени Мухаммед Али и персидском мастере Синклахе. Мухаммед Али заказал ему переписать одну поэму религиозного содержания, чтобы повесить ее в мечети, которую планировал выстроить в Каире. Каллиграф трудился два месяца, после чего приказал слуге доставить свое произведения в Каир. Во дворце он должен был объявить, чтó везет. В случае, если Мухаммед Али не принял бы свиток стоя и с подобающим уважением, слуге было велено привезти каллиграфию назад. Но не только сам правитель, весь его двор встретил работу мастера Синклаха стоя и с возгласами ликования.

В офисе архитектора секретарша хотела побыстрей отправить Салмана назад, но тот уперся, пока наконец не добился приема у ее шефа. Архитектор просиял, принимая заказ, дал Салману чаевые и просил передать мастеру сердечный привет и благодарность.

Выбежав на улицу, юноша устремился к мосту Виктории. К счастью, собака все еще была там. Она легла на лапы и наблюдала за прохожими. Рядом молодой слепец пел жалостливую песню о своей нелегкой судьбе. Внезапно пес вскочил и огляделся. Он выглядел старым и потрепанным жизнью, однако глаза по-прежнему горели щенячьим восторгом. «Собаки умеют смотреть так, будто все понимают», — подумал Салман.

Виляя хвостом, Пилот прыгнул на Салмана и чуть не сбил его с ног. Он узнал своего старого хозяина.

— Пилот! — закричал Салман. — Милый Пилот!

Нищий прекратил петь.

— Айни! — позвал он. — Айни, место!

Но пес не обращал на него внимания.

— Помогите, у меня хотят увести собаку! — отчаянно завопил нищий. — Помогите слепому, Бог вознаградит вас!

— Прекрати орать! — перебил его Салман. — Я не вор. Это моя собака. Я спас ей жизнь, когда ее бросили еще щенком. При мне она выросла и жила, пока ее не украли. Ее зовут Пилот. Смотри, как она меня слушается. Пилот, сидеть!

Он испуганно взглянул в лицо молодого нищего. Собака села и снова завиляла хвостом. Она сгорала от нетерпения броситься к своему старому хозяину, но оставалась на месте. Нищий понял, что Салман говорит правду.

— Это мой пес, и я ищу его уже много лет, — продолжал Салман. — Сколько ты за него хочешь?

— Может быть, когда-то это и был твой пес, — печально ответил нищий, — но теперь он — мои глаза, и зовут его Айни — «глаз». Он целый день водит меня. Ты не можешь его забрать. Когда однажды злые мальчишки хотели меня ограбить, он защитил меня. Ты видишь шрамы?

— Но… — хотел возразить Салман.

— Не волнуйся, мы с Айни дружим уже много лет. Он мне как брат. Он даже плачет, когда мне грустно.

— Я все понял, — кивнул Салман. — Я оставляю собаку тебе и вдобавок сделаю еще один подарок. Если ты с сегодняшнего дня будешь называть его Пилотом, я покажу тебе одну хорошую кофейню в квартале Сук-Саруйя, не так далеко отсюда. Тамошнему хозяину Караму Пилот когда-то спас жизнь. Он знает и любит эту собаку. Каждую среду ровно в двенадцать ты и Пилот будете там обедать. Согласен? Карам — щедрый человек. Но это при условии, что ты будешь звать своего пса Пилотом.

— Согласен. За обед я буду звать его Пилотом. Последний раз я ел горячее несколько дней назад. И как называется кофейня?

— «Кафе Карама». Я бываю там между двенадцатью и часом дня.

С этими словами Салман погладил Пилота, который успел задремать, успокоенный дружественным тоном беседы.

Карама как подменили. Он знать не желал никаких собак и нищих и во всеуслышание отказался отпускать им еду.

Когда в дверях появился Салман, Карам покачал головой и втащил его в кафе за ворот рубахи. В это время Дарвиш уговаривал слепца идти своей дорогой вместе с собакой и не пугать посетителей. Напоследок он сунул ему хлеба и фалафелей.

— Ты с ума сошел! — возмущался Карам. — Зачем мне этот попрошайка и его паршивая псина?

Салман был шокирован. Он хотел спросить, что плохого в том, если нищий будет раз в неделю заходить в кафе со своей собакой, но Карам не дал ему сказать.

— Молчи! — зашипел он. — Знаешь, кто сюда ходит? Разве ты не достаточно долго служил здесь? Люди высших кругов: бывший министр, нынешний премьер-министр, его кузен, ювелиры, профессора, ученые, шейх мечети Омейядов, генералы. Вот мои постоянные посетители! А ты присылаешь ко мне этого бродягу! Выйди и отведи его как можно дальше от моего кафе.

В этот момент Салман услышал голос слепца:

— Айни, Айни! Пойдем, здесь плохо пахнет. Бог накажет того, кто направил нас сюда. Пойдем, Айни!

Салман плакал от ярости. Он ненавидел мастера Хамида, из-за которого пробéгал всю первую половину дня и не успел предупредить Карама; самого Карама, который устроил весь этот спектакль. Но прежде всего себя.

Пилота он больше не видел.

Велосипед Салман использовал только для того, чтобы привезти обед мастеру. Он с радостью похвастал бы им перед соседями, но боялся Басема и Али, которые жили в какой-нибудь сотне метров от Двора милосердия.

С велосипеда он будто видел Дамаск другими глазами. Почему-то сразу бросалось в глаза множество работающих здесь иностранцев. Однажды он наблюдал за крестьянином, который бежал за своим крепким, тяжело нагруженным мулом. Поклажу составляли хворост и ветки, за которыми зверя почти не было видно.

— Дрова! Дрова! Посторонитесь! — кричал крестьянин сонным голосом.

От отца Салман знал, что на продажу крестьяне рубят только старые и больные деревья и это приносит им хорошие деньги. Сами они топят лишь лепешками из коровьего навоза и соломы.

Хозяин мула добежал до перекрестка, неподалеку от которого, опершись на огромные топоры, смеялись и курили трое мужчин. Потом к ним подошла женщина и купила два полена. Один из дровосеков тут же разрубил поленья на кусочки. Он был албанец и таким образом зарабатывал себе на хлеб.

Дамасские точильщики ножей происходили из Афганистана, часовщики из Армении, продавцы ковров из Персии, а уличные торговцы орехами из Судана.

В начале февраля погода улучшилась. После нескольких солнечных дней дамасцы вздохнули с облегчением. Даже мать Салмана почувствовала себя лучше. Щеки ее порозовели, а в голове тут же созрело множество планов. Однако врач советовал ей беречь силы.

Однажды за завтраком мать удивила его необычной просьбой.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросила она. Салман покачал головой. — Прокатиться по нашему двору на велосипеде. Сама я ездить не умею, но если бы ты взялся меня прокатить, я была бы тебе благодарна. Ты можешь выполнить это мое желание?

— С удовольствием, — ответил Салман.

И в один прекрасный день после работы он въехал во Двор милосердия на велосипеде, подстелил на багажник стеганое одеяло и пригласил мать садиться.

Они сделали первый круг. Все соседи вышли на улицу и уселись на своих табуретках полюбоваться счастливой женщиной. Пекарь Бакарат, отец множества красивых дочерей, к тому времени уже замужних, бросил Мариам красную вертушку на длинной палке. Она со смехом подхватила ее, любуясь крутящимся на ветру красным колесиком. Впервые в жизни Салман слышал, как она пела веселую песню.

Больше двадцати кругов сделал по двору Салман. К нему присоединились и другие велосипедисты. Все мальчишки, у кого был транспорт, разъезжали с ним в тот день по двору с криками и песнями. А полицейский Камиль, отец Сары, стоял посредине в форме и со свистком и регулировал движение.

Салману бросилось в глаза, как хорошо выглядит Камиль по сравнению со своей женой. Мать Сары казалась старой и изможденной, к тому же была очень ревнива.

— Каждый вечер она проглатывает свою ревность и решает доверять мужу, — говорила Сара. — Но стоит ей ночью открыть рот, как ревность вылезает на свободу. И когда ранним утром отец уходит на работу, ревность проворно вскакивает матери на плечо и шепчет ей в ухо, что ее подозрения не лишены оснований. И она кормит эту мерзкую тварь, словно домашнее животное. К вечеру ревность становится величиной с курицу. А когда отец возвращается с работы, матери становится стыдно, и ее поцелуи полны раскаяния. Тогда она убивает свою ревность и снова съедает ее.

Наконец, обессилевшая и счастливая, мать попросила Салмана остановиться. Он подвез ее к дверям квартиры, где Мариам слезла с багажника и обняла сына.

— Это было прекраснее, чем мечта, с которой я не расставалась с самого детства, — сказала она.

Через неделю Мариам впала в кому. Салман сидел у ее постели и тихо напевал. Иногда ему казалось, что мать делает слабое движение рукой, выражая тем самым желание слушать его и дальше.

В конце февраля, через день после увольнения Салмана, она умерла. Это произошло ночью, на ее губах застыла едва заметная улыбка. Салмана разбудил крик отца, который рыдал, как ребенок, целовал мертвую жену и просил у нее прощения. Под ее подушкой обнаружили красную вертушку на палке.

После случая с нищим Салман целую неделю не появлялся в кафе Карама, а в пятницу не пошел к нему домой. Через несколько дней Салман приехал к горшечнику, чтобы оставить там велосипед, и увидел Карама. Закончив со своей машиной, юноша собрался было исчезнуть, но Карам схватил его за руку.

— Погоди, куда ты? — Голос его звучал приветливо, почти умоляюще.

Салман молчал, опустив глаза.

— Ты должен понять меня, — продолжал Карам. — Я не могу накормить всех голодных в этом городе.

— Никто и не требует от тебя этого, — отвечал Салман. — Я просто хотел снова видеться с Пилотом. В тот день я не предупредил тебя заранее, и это обидно. Но я вовсе не хотел тебя разорить.

— Нет, ты не хотел меня разорить, — согласился Карам. — Мне очень жаль, что так получилось, и я прошу у тебя прощения. Помиримся?

Салман кивнул, и Карам обнял его.

— Не так крепко, а то еще дойдет до Бадри, — пошутил Салман.

Они направились в кафе.

— Ну? — спросил Карам, уединившись с Салманом за столиком в углу. — Что нового на любовном фронте?

Но Салману совсем не хотелось говорить с ним о Нуре. И не из-за недоверия к Караму. Просто он ни с кем не хотел делиться самой драгоценной из своих тайн.

— Любовь по-прежнему есть только с моей стороны, — вздохнул Салман. — Возможно, я ей нравлюсь и она жалеет меня, однако остается верной своему мужу и не хочет иметь дело с лопоухими мальчишками. — Он усмехнулся и хмыкнул про себя, да так глубоко, что чуть не подавился.

31

Это его письма заставили Асмахан забыть, что она ни в кого не должна влюбляться. Это из-за них она теряла власть над своим сердцем и никогда не изменявшую ей трезвость ума, стоило лишь Назри переступить порог ее дома. Он снова превратил ее в ту девочку, что больше десяти лет назад с трепетом ожидала признания своего избранника и не спала ночами, если его очередное письмо запаздывало.

Асмахан было десять или одиннадцать лет, когда она без памяти влюбилась в бледного соседского мальчика по имени Малик. Ему уже исполнилось пятнадцать. Он понимал толк в поэзии и открыл ей целый мир. Это было давно.

Мать Асмахан происходила из богатой семьи. Будучи третьей женой, за два года до рождения дочери, в 1930 году, она сдала экзамен на аттестат зрелости.

Отец был из известного в городе купеческого рода, еще в Средние века поддерживавшего торговые отношения с Венецией, Веной, Лондоном и Любеком. Он владел табачной фабрикой и, несмотря на то что исповедовал ислам, отправил Асмахан вместе с другими своими детьми в элитную христианскую школу. Она располагалась в квартале Салихия, через три улицы от нынешнего дома Асмахан, и в ней заправляли строгие и странно одетые монашки. Их белоснежные головные уборы имели по краям остроконечные выступы. Когда монашки двигались, белые кончики дрожали так, что походили на бьющих крыльями лебедей.

В школе имелась богатая библиотека, но ученикам не разрешалось прикасаться к книгам. Дома Асмахан тоже не могла выбрать себе чтение по душе. Отец хранил книги в красивом шкафу со стеклянными дверцами. Девочка знала наизусть названия всех томов, но ей и в голову не приходило снять что-нибудь с полки. Малик сказал ей, что наиболее ценна именно запрещенная литература. И тогда Асмахан раздобыла ключ от шкафа и взяла книгу, название которой давно уже не давало ей покоя: «Тайны слов». Она открыла ее с бьющимся сердцем. Малик знал эту книгу и посоветовал Асмахан дочитать ее до конца. То, что окажется для нее непонятным, будет, словно нераспустившийся бутон, ждать своего часа, так сказал он.

Асмахан понадобилось пять лет, чтобы прочитать всю отцовскую библиотеку. На тайные свидания с Маликом она всегда брала какой-нибудь том, чтобы прочитать мальчику стихотворение или назидательную историю о любви. Слушая ее, Малик бледнел еще больше. Если же в стихотворении описывались любовные страдания, он плакал.

Никогда потом Асмахан не встречала человека, умевшего так слушать. Как будто в уши Малика были вставлены магниты, притягивающие ее слова. Когда Асмахан ему читала, у нее странно чесался язык.

После декламации Малик растолковывал ей, о чем говорится в стихотворении, и тогда у нее возникало чувство, будто он берет ее за руку и они вместе гуляют по заколдованному лесу. Малик видел не только то, что написано. Ему были доступны скрытые смыслы слов.

Каждый день Асмахан проникала в сад Малика через лазейку в изгороди. Он был большой и походил на джунгли. Родители юноши не любили возиться с деревьями и кустарниками и не умели ухаживать за розами, виноградом и шелковицей. Они запустили доставшееся им по наследству богатство. Ко времени их отъезда в Америку в 1950 году их роскошный дом тоже порядком обветшал.

Но это случилось спустя много лет, когда Асмахан уже вышла замуж, а Малик вот уже три года как лежал в земле.

В течение пяти лет они встречались почти ежедневно, и семья Малика ничего не замечала вплоть до самой его смерти. Это было как наркотик. Юноша всегда сидел там, будто ожидал ее прихода. И каждый раз при ее появлении на лице его появлялось выражение облегчения.

Они вместе садились на старый диван — когда-то, должно быть, обтянутый роскошным красным бархатом, — Малик нежно касался пальцами ее губ и начинал читать стихи о женской красоте. Позже Асмахан узнала, что это были стихи Малика и в них он воспевал ее прелести. И она не замечала вокруг ни сложенных цветочных горшков, ни ржавых инструментов, оставшихся от прежнего садовника, ни леек, ни шлангов. Слова Малика переносили Асмахан в другой мир, который принадлежал только им двоим.

Однажды Малик принес с собой большую книгу, страницы которой были сплошь заполнены орнаментом непонятного ей шрифта. Асмахан узнавала отдельные слова и буквы, но не могла прочитать текст, представлявший собой непроходимые джунгли из изящных черных узоров на фоне белого листа.

А когда у Асмахан закружилась голова от поцелуев и Малик взял ее указательный палец и стал водить им по черным линиям, слова будто хлынули в нее потоком. Книга лежала перед ней на низеньком столике. Малик склонился над страницей в поисках выхода из лабиринта петель, точек и прямых. В солнечном свете, падающем сквозь цветные оконные стекла, он был красив как бог. Когда Асмахан поцеловала его в мочку уха, Малик распутывал сложный узор, в котором она только теперь смогла прочитать слово «любовь».

На другой день юноша сидел в садовом домике, склонившись над огромным томом. Увидев Асмахан, он встал, улыбнулся, взял ее за руку и повел к дивану. Он ласкал ее, забыв обо всем, так что в конце концов она испугалась. Словно слепец, Малик прикасался губами не только к ее лицу и шее, в исступлении он целовал ее ремень, браслет и платье и хныкал при этом, как младенец, который ищет грудь матери.

Потом он улыбнулся, сел, подождал, пока она оправится, и, взяв ее за руку, принялся распутывать первый узор в своей большой книге.

Это была эротическая поэзия, и Асмахан сразу поняла, что читает запретную книгу о любви. Автор жил в четырнадцатом веке. Он собирал такую лирику по всему миру, а потом зашифровал ее в своих каллиграфиях. Непосвященные видели вместо текста лишь красивый орнамент.

Страница за страницей, оживали под рукой любимого страстные сцены и описания нарастающего вожделения. Снова и снова во всех деталях воспевалась красота мужского и женского тела. Иногда стихи перемежались с ненавязчивыми религиозными наставлениями, которые было легко прочитать. Малик водил пальцем Асмахан, пока та не обняла его. А потом, лежа на нем, она слушала биение его сердца.

Она любила его со всей страстью и чистотой молодости. Месяцы и годы проходили как минуты. Позже, в воспоминаниях, они стали для нее неразличимы. Асмахан опомнилась, когда Малик внезапно заболел.

Однажды на пороге дома Асмахан появилась его сестра и пробормотала, потупив взгляд, что Малик лежит при смерти и хочет ее видеть. Ни слова не говоря, Асмахан побежала в Итальянскую больницу, располагавшуюся довольно далеко от ее переулка. В палате Малика было многолюдно. Увидев Асмахан, юноша улыбнулся.

— Это она, — прошептал он во внезапно нависшей тишине.

Опомнившись под неодобрительными взглядами присутствующих, Асмахан поняла, что стоит в домашних тапочках.

— Подойди, я хочу кое-что тебе показать, — позвал Малик.

Малик говорил очень тихо, но Асмахан отчетливо слышала каждое слово, как будто он шептал ей на ухо.

Едва передвигая ноги, она подошла к постели. Устремленные со всех сторон взгляды давили, словно свинец.

— Оставьте нас одних, — услышала она голос Малика.

Тут она увидела его мать с опухшими от слез глазами. Та держала сына за руку.

Асмахан присела на край кровати. Когда Малик потянулся к ней, она смущенно огляделась и увидела, что комната вдруг опустела, словно по мановению волшебной палочки.

— Я здесь кое-что написал для тебя, — сказал Малик, вынимая из прикроватной тумбочки небольшой прямоугольный пакет, неуклюже завернутый в бумагу и перевязанный шпагатом.

Асмахан принялась распутывать узлы дрожащими пальцами, а потом, не выдержав, просто разорвала бумагу. Внутри она обнаружила небольшую каллиграфию в рамочке. На первый взгляд она казалась очень сложной и походила на розу.

— Это тебе на память, если сможешь прочитать, — произнес Малик, с трудом хватая ртом воздух.

«Любовь — единственная болезнь, от которой я не хотел бы излечиться», — вот что смогла разобрать она только через полгода.

И это изречение она хранила всю жизнь, словно икону.

А через два дня после посещения больницы Асмахан проснулась на рассвете в холодном поту. Ей показалось, что кто-то ее зовет. Она выскочила на террасу, но мать и трое младших братьев еще крепко спали на другой половине дома. Позже Асмахан узнала от сестры Малика, ночевавшей все это время в его палате, что в то утро юноша, прежде чем умереть, громко повторял ее имя.

Малику не было и двадцати лет, Асмахан исполнилось пятнадцать. Через неделю после его смерти она слегла в лихорадке и потеряла сознание. Когда девушка очнулась, мать знала о ней и Малике все. Откуда — осталось для нее загадкой. Утешая Асмахан, мать спросила, все ли у нее в порядке «ниже пояса». Убедившись, что дочь невинна, она вздохнула с облегчением.

Асмахан поклялась никого больше не любить. Она объявила свое сердце мертвым, не принимая в расчет, что оно не имеет разума, чтобы понимать приказы. С годами Асмахан становилась все взрослей и женственней, но пылкие взгляды мужчин не трогали ее.

— Ей всего пятнадцать, так что ж с того? — говорила отцу мать Асмахан. — В любовных вопросах у нее больше опыта, чем у меня. Ей срочно нужен мужчина.

Асмахан вышла замуж через год, за своего двадцатишестилетнего кузена-патологоанатома, которому было привычнее иметь дело с трупами, чем с живыми людьми.

В начале 1950 года отец Асмахан получил важное письмо из Флориды. Оно пришло вовремя, потому что к тому времени он потерял на финансовых спекуляциях почти все свои капиталы. Конечно, оставалась еще зарплата директора табачной фабрики, но, ведя расточительную жизнь, отец влез в долги. Не прошло и полгода, как дом был заложен. Спасительное письмо подоспело в самый последний момент. Оно было от дяди отца, богатого и бездетного владельца отеля. Тот возненавидел Америку после нескольких разорительных бракоразводных процессов и теперь из страха, что это государство унаследует все накопленное им за долгую трудовую жизнь, связался со своим единственным племянником, которого знал еще до эмиграции. Чтобы завладеть имуществом дяди, отцу Асмахан оставалось приехать в США и получить «зеленую карту». Прилагавшийся к письму билет окончательно убедил его в том, что это не шутка.

Уже через три недели отец имел на руках все необходимые документы, чтобы вместе с семьей навсегда покинуть родину. Прощание в Бейрутском аэропорту было тяжелым. Все плакали, только муж Асмахан постоянно шутил и смеялся. Асмахан возненавидела этого человека. Дождавшись отправления самолета, она набросилась на него с упреками. Весь обратный путь они ругались, и незадолго перед прибытием в Дамаск Асмахан потребовала развода.

— Только после того, как я найду более красивую любовницу, — грубо рассмеялся супруг. — Помоги мне, если так торопишься. — Тут он захохотал так громко, что едва не устроил на дороге аварию.

А еще через неделю у нее появился первый любовник. Ей не было равных на приеме у тогдашнего министра культуры Фуада Шайеба. Оставалось только выбрать.

Попивая шампанское, наблюдала Асмахан увивающихся за ней мужчин, которые казались ей заносчивыми и несмышлеными, словно мальчишки. Она видела, как подобострастно корчился ее высокомерный супруг перед министром здравоохранения, а тот перед премьер-министром, который, в свою очередь, лебезил перед главнокомандующим — карликом с огромным, покрытым шрамами носом, в мундире, увешанном разноцветной мишурой, звеневшей при малейшем его движении. Он походил на обезьяну, которую Асмахан видела как-то в детстве на ярмарке. На обезьяне была роскошная наполеоновская форма, она умела отдавать честь и при этом противно кривила морду.

«А одна из этих обезьян может испортить тебе настроение», — подумала Асмахан, наблюдая, как ее бывший муж заливается в новом приступе смеха. Она улыбнулась хозяину дома, маленькому обаятельному человеку из христианской деревни Малула. Он славился остроумием и ученостью и был симпатичен Асмахан. Но как человек слишком культурный и к тому же не имеющий никакой власти, не подходил на роль любовника. Лучшим кандидатом казался ей единственный мужчина, что смеялся в тот вечер громче ее бывшего мужа, — министр внутренних дел Саид Бадрахан. Бесстрашный авантюрист, выходец из самой богатой на Севере семьи, он вел себя соответственно. Против этого человека ее муж не посмел бы и пикнуть, она это знала. Так оно и случилось. Через полгода о муже Асмахан пошли неприятные слухи. Он тут же согласился на развод, чтобы избежать большего скандала. Министр внутренних дел дал ему понять, что, если хоть один волос упадет с головы Асмахан, он — труп.

Вскоре любовник подарил Асмахан небольшой дом неподалеку от здания Парламента. А через два месяца Саид Бадрахан погиб в загадочной автомобильной катастрофе. Тормоза оказались не в порядке. Документация исчезла, а слухами правительство не интересовалось. Говорили, он убит по приказу главы государства, потому что в министерстве внутренних дел хранился компромат на президента. Однако вдова Бадрахана полагала, что это роман с молодой проституткой стоил ее супругу жизни: якобы бывший муж Асмахан нанял киллера, дабы отомстить за поруганную честь.

Сама Асмахан оставалась в стороне от шумихи. Случайно или нет, но именно в день похорон она впервые переспала с мужчиной за деньги. Он был депутат парламента и щедрый человек. Именно он посоветовал Асмахан не устанавливать определенной платы за свои услуги.

— Посмотри вокруг, — сказал он. — Самый дорогой товар выставляют в витрине без ценника. Тщательно выбирай клиентов, и они вознаградят тебя сверх всяких ожиданий, если ты им понравишься.

Депутат как в воду глядел. Вскоре у Асмахан отбоя не стало от клиентов из высшего общества. Позже ходили слухи, что в неделю она зарабатывает больше, чем премьер-министр за месяц или учитель гимназии за год. И Асмахан инвестировала деньги с умом.

Спустя три месяца после развода в ее салоне появился Назри. Он с самого начала показался Асмахан необыкновенным человеком. Все-то у него схвачено в этом городе, под ним и над ним, как пошутил он однажды. Назри был великодушен и щедр и отличался тонким вкусом. Долго Асмахан сдерживала свои чувства, пока наконец его каллиграфии окончательно не лишили ее способности сопротивляться.

Асмахан позабыла свои клятвы и после третьего-четвертого письма влюбилась в Назри без памяти. Но именно эти подарки, так растрогавшие и окрылившие Асмахан, сделали ее жизнь невыносимой. Ей стали противны ласки других мужчин. Асмахан старательно улыбалась, но опытные клиенты видели ее насквозь. Они оставались недовольны и вместо того, чтобы, как раньше, благодарить ее за райское блаженство, пеняли ей на холодность и отстраненность и говорили с ней, как врачи с больной.

Асмахан казалось, она и дня не сможет прожить без Назри, без того, чтобы видеть его, отдаваться ему, вдыхать его запах. И он регулярно навещал ее после обеда.

Но Назри страшно перепугался, когда однажды Асмахан сказала ему, что хочет любить только его и жить ради него. С тех пор он перестал дарить ей письма и сам приходил все реже. А когда Асмахан звонила Назри, ей все чаще отвечали, что его нет на месте. Так прошли четыре самые тяжелые недели в ее жизни. Назри как сквозь землю провалился. Наконец однажды утром Асмахан появилась в его офисе. Аббани был там и смеялся вместе с каким-то седовласым сотрудником. Увидев Асмахан, он изменился в лице. Его компаньон исчез из кабинета быстро и бесшумно, словно хотел укрыться в безопасном месте от надвигающейся грозы.

— Что тебе здесь нужно? — грубо спросил Назри.

— Тебя, я волновалась. Разве ты не рад меня видеть? — спросила она умоляющим голосом.

Вместо ответа Назри натянуто улыбнулся и принялся разглагольствовать о каких-то делах, напрочь лишивших его памяти. Он обещал объявиться у нее в ближайшее время, но так и не пришел.

А когда она спустя долгое время снова пришла к нему, седовласый управляющий Тауфик твердо взял ее за руку и вывел на лестничную площадку.

— Здесь приличная фирма, а не бордель, — сказал он и захлопнул дверь.

Асмахан вспомнились слова одной старой подвыпившей проститутки: «Когда тебя отвергнут в первый раз, знай, что ты уже стоишь на склоне, и спуск пойдет гораздо быстрей, чем ты думаешь».

— Нет! — закричала Асмахан и стремглав выбежала из дома.

Она поклялась отомстить Назри и вернулась к работе в надежде забыться в объятиях своих клиентов.

Она снова оказалась на высоте. Уже первый посетитель, известный кондитер, прощаясь, превозносил Асмахан до небес и повторял, что никогда не испытывал ничего подобного.

Слова старой проститутки скоро забылись. Но Асмахан твердо решила в случае повторной неудачи покончить со своим бизнесом немедленно, уехать куда-нибудь на север средиземноморского побережья и, выдав себя за молодую вдову, открыть кафе где-нибудь на пляже. Там она собиралась жить в свое удовольствие и никогда больше не возвращаться к прежнему ремеслу. А денег и уверенности в себе у нее было достаточно.

32

Ни перелом, ни ревность четвертой жены Альмас не отвратили Назри от задуманного. В начале февраля он уже мог ходить без палочки, а мансарду с первым этажом теперь соединяла железная винтовая лестница.

Назри ни слова не сказал мастеру Хамиду о случившемся. Вместо этого он предавался мечтам о чудесном действии, которое должно оказать на незнакомку его письмо, а потом задумал заказать еще одно.

Назри добавил несколько деталей: описал улыбку своей избранницы и ее нежные руки и собрался было идти, когда каллиграф сказал ему:

— Спасибо, что не побоялись и не пошли на попятный.

— На попятный? — посмотрел удивленно Назри. — Почему это я должен был пойти на попятный?

— Потому что вас беззастенчиво шантажировали «чистые» и подослали своего бородатого фанатика к вашему управляющему. Он позвонил мне немедленно, и я его успокоил. С нами в одной лодке не только президент республики, но и все христианские патриархи. Ума не приложу, как этим бараньим головам удалось все пронюхать!

О «чистых» Назри впервые услышал два года назад. Его младший брат тайно симпатизировал им, сам же Назри не выносил их на дух. Он видел в них отвратительную карикатуру на арабов и находил их пропаганду крайне бестолковой. Они представляли угрозу обществу, потому что хотели упразднить республику и демократию и вернуть в Сирию халифат и шариатские суды. Как партия они не имели никаких шансов в открытой политической борьбе, поэтому держали свою армию в подполье, и она действовала жестоко и бескомпромиссно: шантажировала, устраивала провокации и террористические акты, в то время как верхушка «чистых» читала доклады о славном прошлом арабского народа и призывала к нему вернуться.

— Но послушайте, — возмутился Назри, — вы плохо знаете Назри Аббани. Я действительно считаю, что такая школа нам крайне необходима!

Он замолчал. Ему вдруг стал неприятен собственный пафос. В сущности, он считал каллиграфию безобидным искусством.

— Воюйте с вашими бородатыми сколько угодно, только не забывайте о письме, которое обещали сделать не менее бородатому клиенту, — пошутил Назри, протягивая мастеру на прощание руку.

Он успел выйти за дверь, прежде чем до Фарси дошел смысл этих слов.

Через три дня Аббани бросил в соседский двор следующее письмо. Красавица по-прежнему сидела там и что-то переписывала в тетрадь из большой книги. Назри снова приложил к посланию золотую монету и предложил незнакомке встретиться в любом удобном для нее месте.

Женщина рассмеялась и, подобрав листок, исчезла.

С середины декабря Хамид Фарси снова стал ездить по стране. Он собирал деньги и уговаривал влиятельных людей поддержать его проект. Пожертвования текли рекой, так что Фарси решил сразу после дамасской открыть школу и в Алеппо. Планировалось еще пять филиалов в крупнейших городах страны, однако центром подготовки каллиграфов должен был остаться Дамаск.

Но еще больше, чем пожертвований, искал он подтверждения главной своей идеи: о том, что время реформирования арабского шрифта настало. Когда год назад он заговорил об этом в Совете мудрейших, главном органе Лиги знающих, его подняли на смех. Иные трусы находили эти взгляды опасными и были готовы проспать еще не одно столетие, лишь бы сберечь собственную шкуру. Когда же Фарси от своих планов не отступился и во всеуслышание объявил о готовности лично отвечать за все — пусть даже ценой собственной жизни, — атмосфера недоверия развеялась и зал разразился аплодисментами.

Страна была на подъеме. Что ни день, открывались новые возможности, о которых раньше можно было только мечтать.

В середине февраля Хамид Фарси сел в автобус, направлявшийся из Дамаска в Алеппо. По расписанию он отъезжал в восемь часов, однако с места тронулся лишь около девяти. Машина долго петляла, пока наконец не достигла северной окраины города, поселка Квабун, и не выехала на Национальное шоссе в направлении города Алеппо.

На улице Порт-Саида Фарси увидел Назри, увлеченно беседовавшего о чем-то с известным аптекарем Элиасом Ашкаром. Мастер Хамид спросил себя, почему он не может так подружиться с этим общительным и щедрым Аббани, который, вольно или невольно, мог бы оказать хорошую поддержку Лиге знающих. Некоторые из членов Лиги подозрительно относились к этому жизнелюбивому богачу, другие хотели бы воспользоваться его деньгами без того, чтобы видеть его имя на мраморной доске на здании школы.

Хамид Фарси лез из кожи вон на том заседании. Из-за чего сыр-бор, в конце концов? Или «мудрейшие» решили брать пример с базарных баб, что пережевывают каждую новость, пока она не превратится в грязную сплетню?

— Никто из нас не собирается жениться на Назри Аббани, — уверял он. — Речь всего лишь о том, чтобы привлечь его на нашу сторону, а значит, его распутство не имеет отношения к делу. Или вы проверяли, сколько раз тот или иной министр, генерал или бизнесмен обманывал свою жену, просителя или Господа Бога?

Публика аплодировала. На какое-то мгновение Хамиду Фарси стало не по себе, так что по спине пробежал холодок: он почувствовал, какая стена отделяет его от остальных членов Лиги, равно как и от Назри Аббани, которого он защищал.

В Алеппо Фарси намеревался пробыть три дня, после чего отправиться оттуда в Стамбул для участия в конгрессе каллиграфов и ради получения важной работы. В Анкаре планировалось строительство новой мечети на деньги Саудовской Аравии, и знаменитым каллиграфам предлагалось принять участие в конкурсе на ее оформление. Были приглашены и три арабских мастера. Хамид Фарси мог вполне рассчитывать на победу и хороший заказ.

Уже на следующий день после его отъезда сотрудники ателье стали сокращать рабочее время, перемежая его со все более длительными перерывами и перекурами.

Самад был отличным техником. Он уверенно владел всеми приемами каллиграфии, но ни на йоту не отклонялся от предписываемых стандартов.

— Не нарушив правил, ты никогда не станешь мастером, — говорил ему Хамид.

Но у Самада не было ни фантазии, ни честолюбия. Он не стремился, как Фарси, жить только ради каллиграфии. Он обожал свою жену и троих сыновей, любил готовить им еду и петь с ними песни. Семья была для него всем, а каллиграфия — всего лишь хорошей профессией, позволяющей добывать деньги. Конечно, он никогда не признался бы в этом мастеру, иначе немедленно лишился бы места. За десятилетия совместной работы Самад стал правой рукой Фарси. Никто не платил бы ему больше.

Но Самад никогда не упускал случая похвалить коллег, и за это они любили его. Хамида же боялись, поэтому всегда радовались, когда тот уезжал в командировки. Вот и на этот раз Самад отпустил всех почти сразу после обеда. Лишь один сотрудник остался дежурить на телефоне до шести.

Хамид Фарси вернулся в Дамаск в плохом настроении. Заседание в Алеппо прошло не так, как ему хотелось, да и заказ в Стамбуле получил каллиграф из Египта.

— Турки хотели дать работу мне, но представитель Саудовской Аравии предпочел египтянина, потому что решил, что я шиит. Он думает, если моя фамилия Фарси, что означает «перс», то я непременно должен быть шиитом, — возмущался он.

О конгрессе в Алеппо он ничего не рассказывал. Каллиграфы громко протестовали против школы в Дамаске. Почему бы не устроить ее на Севере, вдали от властей? И кто, собственно, заправляет в Лиге? В стране демократия, а каллиграфы живут по законам халифата, и Великий магистр передает свой пост выбранному им же преемнику. Так не пойдет!

Хамид оставался непреклонен. В конце концов каллиграфы успокоились и в открытом голосовании дружно выступили за школу в Дамаске.

— В Алеппо любят поспорить, но — в отличие от Дамаска — никогда не подводят друзей, — с гордостью заметил председатель секции.

Его слова больно задели Хамида.

Позже Фарси понял, что в Алеппо все получилось вовсе не так плохо, как ему казалось поначалу. Он познакомился с каллиграфом Али Бараке, маленьким молодым человеком, который неизменно держался стороны Фарси и не слушал никаких обвинений в его адрес. Али Бараке буквально смотрел ему в рот. Именно поэтому позже Фарси выбрал его в качестве своего преемника. Помимо всего прочего, он надеялся таким образом завоевать симпатии северян. Но было поздно.

Только переступив порог ателье и убедившись, что там все в порядке, Фарси успокоился. Внезапно он почувствовал желание записать свои впечатления о поездке в Алеппо и Стамбул. Фарси велел Салману приготовить чашку кофе, полез в шкаф за своей толстой тетрадью и вдруг обнаружил, что в тайнике кто-то побывал.

Ничего не пропало, но, открыв тетрадь в черном кожаном переплете, Фарси понял, что к ней прикасалась чужая рука. На корешке была складка, из тех, что остаются навсегда. Кто-то неаккуратно перегнул тетрадь. Если бы она была переплетена плохо, Фарси обязательно недосчитался бы нескольких страниц. Но мастер Серани приобрел ее у известного переплетчика Салима Баклана, прежде чем подарить Хамиду. А потому эта тетрадь просто открывалась на той самой странице, где перегнули корешок.

Хамид взорвался. Он закричал так громко, что его сотрудники вздрогнули. Он тут же позвал Самада и обрушил на него все мыслимые проклятия.

Помощник мастера стоял, опустив голову, и думал о том, кто из работников ателье последнее время больше всех нервничал. Ответ пришел быстро: Салман.

И когда наконец Фарси смолк, потому что ему надо было набрать в грудь воздуха и потому что под окнами ателье уже начали собираться соседи, Самад не без некоторого снисхождения в голосе заметил:

— Ты позоришь меня перед людьми, Господь тебя за это простит. Но я здесь ни при чем. Этот замок мог взломать кто угодно, однако я вижу, что здесь работал профессионал. Не удивлюсь, если в следующий раз он явится ночью и унесет твою тетрадь, сусальное золото, нож или что-нибудь еще. Ты можешь купить себе стальной сейф, но, как я слышал, король дамасских воров взламывает любой сейф с закрытыми глазами. Если хочешь моего совета, уволь своего посыльного. Сдается мне, он нечист на руку.

Хамид поднял голову, глаза его горели.

— Вышвырни его вон, — прошептал он срывающимся голосом.

33

В особняке на Багдадской улице вовсю кипела работа. Маляры, электрики, слесари и плотники круглые сутки не выходили из здания, чтобы за неделю до открытия школы оно было отремонтировано и блестело свежей краской.

Церемонию назначили на первое марта. Из ста двадцати приглашенных прийти отказались только четверо. Событием заинтересовалась пресса, даже крупнейшая ливанская газета «Аль-Нахар» обещала прислать корреспондента.

За два дня до открытия школы Назри получил от каллиграфа уже третье письмо. Он был в отчаянии. Неужели его признания не имели успеха? В тексте, присланном Фарси, предлагалось закончить игру в прятки и открыто ставился вопрос о причине отказа. К посланию прилагались два стихотворения из сборника лирики седьмого века, в которых поэт умолял возлюбленную об одном-единственном свидании. Назри еще надеялся завоевать этим сердце незнакомки. Фарси искренне желал ему этого.

Сначала Аббани направился в офис обсудить дела с Тауфиком, а потом к жене Альмас, которая лежала с тяжелой формой гриппа. Он не должен был давать ей никаких оснований для подозрений.

В ту ночь он хотел лишь убедиться в том, что его красавица никуда не исчезла. Поднявшись в мансарду, Назри заглянул в освещенный внутренний двор соседнего дома. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть: рядом с прекрасной незнакомкой сидел не кто иной, как Фарси.

Бледный от ярости, Назри бросился к себе в спальню. Какое коварство! Он доверился, платил, а этот лицемер выбрал момент и теперь, по всей видимости, шантажирует молодую женщину!

Всю ночь Назри обдумывал планы мести и, когда наконец понял, как ему уничтожить Фарси, так широко улыбнулся в темноту комнаты, что в ней как будто стало светлее.

— Хамид, Хамид, — прошептал он. — Ты совершил самую большую глупость в своей жизни.

Если бы Назри знал, как он ошибается!

34

Слезы текли у Салмана по щекам, когда он вместе с отцом шел за гробом матери. И только когда четверо мужчин стали опускать сбитый из досок ящик в землю, все чувства умерли перед охватившим юношу ужасом: он понял вдруг, что никогда больше ее не увидит.

Только соседи из Двора милосердия да Карам провожали Мариам в последний путь. Был и отец Базилиус. Этот вел себя крайне раздражительно и постоянно ругал двух своих причетников, вечно делавших что-то не то. Пробормотав положенное, отец Базилиус поспешил домой. Ему стало холодно, кроме того, убожество церемонии угнетало его.

Карам простился с Салманом во Дворе милосердия и крепко прижал его к груди.

— Да смилуется Господь над ее душой, — сказал он. — Я понимаю твое горе, но, поверь, теперь она освободилась от мук. — Карам отвел глаза. Салман молчал. — Я нашел тебе хорошее место у ювелира Элиаса Бараката, — продолжал Карам. — Ты его знаешь и очень ему нравишься. — С этими словами он поцеловал юношу в лоб и исчез.

Каждый, как мог, выражал свое сочувствие, но до конца жизни запомнил Салман лишь слова соседа Маруна.

— Я не стану утешать тебя, — сказал тот. — Я оплакиваю свою мать до сих пор. Мать — Божественное создание, и когда она умирает, в нас умирает Бог. И любое утешение только притворство.

По лицу Маруна текли слезы. Никогда не было оно таким мудрым и красивым, как в тот момент.

Вернувшись домой, Салман нашел свою квартиру опустевшей и ужаснулся. Отец провел остаток дня с Маруном, Камилем и Баракатом в винном баре неподалеку от поворота в переулок Аббара.

Внезапно Салман обнаружил домашние тапочки матери. Они валялись под столом, там, где она оставила их, прежде чем слечь окончательно. Салман взял их в руки и снова заплакал.

Отец дополз до кровати только около полуночи.

Спустя два дня Салман позвонил Нуре с почтамта. Ему сразу полегчало от ее голоса, а она в очередной раз убедилась в ранимости друга. Его душа походила на хрупкую вазу, которая, стоило ей только треснуть, грозила в любой момент развалиться на части. Когда Салман положил трубку, Нура спросила себя, станет ли она так же горевать, когда умрет ее мать. Нет, конечно нет, ответила она себе и устыдилась.

Салман пригласил Нуру в гости. Она давно хотела знать, где и как он живет, но стеснялась напрашиваться. И вот теперь он ждал ее во второй половине дня. У христиан не принято интересоваться, кто ходит в гости к соседям. Домá всегда открыты, и мужчины и женщины навещают друг друга, когда хотят. Она сама наблюдала это еще маленькой девочкой в квартале Мидан, где жило много христиан. В их домах мужчины и женщины сидели вместе за одним столом.

Салману было все равно, что скажут соседи. Единственный человек, чье мнение оставалось ему небезразлично, находился далеко от Дамаска: Сара. Отец где-то пропадал целыми днями, а нередко и ночами. Где он околачивался, не волновало никого, Салмана в последнюю очередь. Мать была единственным мостом между ними, и теперь отец и сын, как два берега реки, не имели никаких точек соприкосновения.

В тот день, когда собиралась прийти Нура, Салман встал в самом начале двенадцатого, оседлал свой велосипед и поехал к Караму.

Тот был сама приветливость, как в старые времена, и, лишь когда Салман заговорил с ним о взломе шкафа Фарси, принялся извиваться, как угорь.

Салман проклинал свою наивность. Он действительно полагал, что Карамом движет чистое любопытство. Он сам подготовил ему слепок старого замка, а через три дня Карам передал ему дубликат ключа. И пока мастер был в отъезде, Салман без труда открыл его шкаф и достал оттуда красивую толстую тетрадь с тайными записями каллиграфа.

Переписать ее за столь короткий срок было невозможно, поэтому в Дамаске пятидесятых годов оставался один выход: фотография. Позже, вспоминая то время, Салман ругал себя на чем свет стоит — таким безобидным и безопасным находил он тогда это приключение.

Четыреста двадцать страниц. У фотографа была хорошая камера, он сделал двести десять снимков, по одному на каждый разворот. Салман стоял рядом. У него сердце в пятки ушло, когда хрустнул кожаный корешок переплета: фотографу нужна была горизонтальная поверхность.

— Не переживай, никто ничего не увидит, — успокоил его Карам.

Осталась заметная трещина.

Он сделал двести десять дорогостоящих снимков, подставил Салмана. «Не слишком ли много ради удовлетворения праздного любопытства?» — спрашивал юноша Карама. Тот же продолжал вилять хвостом и все твердил о хорошем месте у ювелира и о маленьких и больших жертвах ради дружбы. Салман впервые заметил, что улыбка Карама часто не выражает никакой душевной радости, а является лишь игрой лицевых мускулов, обнажающей оскал зубов.

В этот момент в кафе зашел мальчик и заказал что-то за барной стойкой.

— Хасан, новый посыльный Фарси и дальний родственник Самада, — кивнул Карам в сторону парня, с наслаждением уплетающего фалафели.

Салман решил забрать свои инструменты и прежде всего тетради из дома Карама. Он должен был развязаться с ним как можно скорей. И уж во всяком случае, не участвовать в его темных делишках. Он скорей помрет с голоду, чем еще хоть раз зайдет к нему в кафе.

Всю ночь Салман не сомкнул глаз. И не только разочарование в бывшем друге мучило его. Мысли одна ужасней другой приходили в голову. Неужели Карам с самого начала использовал его, чтобы шпионить за Хамидом Фарси? А может, это он подослал его к жене каллиграфа, чтобы сделать ее любовником? Так он отплатил за свое спасение? Карам неоднократно давал понять, что ни во что не ставит благодарность. Он мог кого угодно обмануть и лебезил перед кем угодно. Что, если он специально подсунул Салману Нуру? Сможет ли Салман после этого относиться к ней по-прежнему? Ответа на этот вопрос он не знал, но решил немедленно поделиться своими сомнениями с Нурой, пусть даже сам пока еще ничего не понимал. Сара как-то говорила ему, что умалчивание — первая трещина в отношениях. За ней обязательно последует другая, пока наконец любовь не распадется на тысячи осколков.

Но Карам ни о чем не должен подозревать, пока Салман не перевезет свои вещи в надежное место. Самое главное — тетради. В двух из них было все то, чему он научился за время работы в ателье Хамида: технические приемы и советы мастера, рецептура чернил, состав и секреты красок и корректирующих карандашей. Но особенно дорожил он третьей тетрадью, где Нура записывала ответы на его вопросы, которых, после знакомства с биографией Ибн Муклы, у него становилось все больше. Нуре нравилось помогать Салману: ей доставляло удовольствие рыться в библиотеке мужа, да и время за книгами летело быстрее. Салман с жадностью выслушивал все, что она рассказывала ему о каллиграфах, каллиграфиях и секретах старых мастеров. В благодарность он так нежно целовал ей пальцы и мочки ушей, что Нура не выдерживала и кидалась к нему в объятия.

— С такой учительницей трудно ограничиться одними вопросами, — смеялся Салман.

До своей квартиры он добрался только в половине второго. Открыл окна и двери, подмел и протер влажной тряпкой пол, поставил на стол блюдо со свежими кексами и вскипятил воду для самого лучшего чая, какой только нашел у торговца с Прямой улицы, как раз напротив поворота на рынок специй Сук-аль-Бусурия.

Сердце Нуры забилось, лишь только она увидела Салмана. Он стоял, прислонившись к двери своей квартиры на левой стороне прямоугольного Двора милосердия. Улыбнувшись, он пошел ей навстречу, несколько торжественно и сдержанно поздоровался и, по обычаю гостеприимства, первой пропустил в дом.

Нуру удивила царившая в комнатах чистота и безукоризненный порядок. Салман прочитал это в ее взгляде.

— Всего-то дел было на два часа с четвертью, — усмехнулся он.

Потом снял с гостьи пальто и застыл, любуясь ее новым платьем.

— Ты похожа на фотографию из модного журнала, — заметил он, обнимая ее.

Нура хотела поблагодарить за комплимент, потому что сшила это платье сама, но губы оказались заняты другим. Они опомнились лишь в постели, голые и потные.

— Ты забыл запереть дверь? — испугалась Нура.

— У нас не запирают дверей, и до сих пор ни у кого ничего не пропадало, — ответил Салман.

Нура задумчиво смотрела на юношу, пока они пили на кухне чай.

— Нам надо бежать из Дамаска, — сказала она. — С тех пор как я тебя полюбила, жизнь с ним стала невыносимой. Здесь у нас нет будущего. Он убьет нас. Но мы найдем место, где сможем спокойно любить друг друга день и ночь. — Она улыбнулась своей наивности. — Разумеется, мы еще будем зарабатывать на жизнь. Я умею шить, а ты — делать каллиграфии.

Салман молчал. Соблазнительная картина, обрисованная Нурой в нескольких словах, шокировала его.

— А если они все-таки до меня доберутся, — продолжала она, — ни минуты не пожалею о том, что была счастлива с тобой хотя бы неделю.

— Они нас не найдут, — уверенно возразил он. — Мы будем жить как можно незаметнее, и чем больше город, тем это легче.

— Алеппо, — предложила Нура. — Второй по величине город Сирии.

Салман предложил Бейрут, потому что слышал, что именно в ливанскую столицу стекается большинство изгоев мусульманского мира, но она переубедила его тем, что для отъезда за границу нужно будет оформлять много документов, кроме того, в Алеппо замечательная кухня, и в этом отношении он даст фору и Дамаску, и Бейруту.

— Мне нужны две твои фотографии паспортного формата, на которых были бы видны оба уха.

— Оба уха? — удивился Салман. — Тут паспортного формата будет маловато, нужно панорамное фото.

Несмотря на напряженную обстановку за столом, Нура так захохотала, что подавилась и закашлялась, поставив чашку на стол. Смех Салмана словно очистил ее сердце. Он был сухой и беззвучный, как у астматика, а не звонкий и заливистый, как обычно. Нура случайно сдвинула с места стул, и тот, как ей показалось, тоже радостно скрипнул. «Он даже стулья заражает своим весельем», — подумалось Нуре.

— Кстати, о фотографиях, — продолжила она, успокоившись. — Очень тебе советую забрать все негативы снимков книги Хамида, пока это не сделал Карам. Я вспомнила о них прошлой ночью. Мой муж говорил о взломе шкафа в его ателье несколько дней назад. Он упомянул, что в той книге — история каллиграфии, со всеми ее техническими премудростями, философией и прочим. Ты рисковал всем и имеешь на это право. Кто знает, возможно, тебе это еще пригодится.

— Но что мне сказать фотографу? — недоумевал Салман. — Негативы принадлежат Караму, он оставил их у него на хранение на случай, если станут обыскивать его дом.

— А фотограф хорошо знает Карама? — спросила Нура.

— Они почти не знакомы, — ответил Салман. — Он живет в Новом городе. Карам не хотел приглашать того, кто его знает.

— Отлично, значит, ты позвонишь ему, представишься Карамом, скажешь, что тебе нужны негативы и что ты пошлешь за ними свою жену. Ее зовут Айша, а число снимков — двести десять — пусть будет паролем. Опиши ему, если это потребуется, мои волосы и скажи, что я ношу очки.

— Очки? — удивился Салман.

— Это одна из тайн жены каллиграфа, — рассмеялась Нура. — Подождешь меня в каком-нибудь переулке, и я передам тебе пакет с негативами.

На прощание они поцеловались. В дверях Нура обернулась.

— Мне нравится, что у тебя такой порядок, — сказала она. — Ты будешь отличным мужем такой занятой швеи, как я.

Поворачивая с переулка Аббара на Прямую улицу, Нура засомневалась, правильно ли она поступила, ни слова не сказав Салману о письмах, которые ей шлет навязчивый соблазнитель. Каждый раз, когда она собиралась об этом заговорить, ей что-то мешало. Словно язык проталкивал эти слова обратно в горло, и она, пересилив себя, снова проглатывала их. Она утешала себя тем, что всегда успеет поднять эту тему. Сейчас ей предстояли другие, более сложные дела, при мысли о которых Нура сжала в карманах кулаки. Она решила идти до конца, что бы ни случилось.

Когда спустя два дня Салман въехал в ворота Двора милосердия на велосипеде, на ухабах подпрыгивал привязанный к багажнику пакет. У дверей своей квартиры юноша приветствовал соседа Бараката.

— Это съедобно? — кивнул на пакет пекарь.

— Нет, это для души, — засмеялся Салман.

— Тогда оставляю его тебе и желаю приятного чтения, — ответил сосед.

Дома Салман открыл большой чемодан, который купил на случай отъезда. Он был пуст. Юноша взвесил в руке тяжелый пакет и, не распечатывая, положил в чемодан.

Лишь спустя два месяца он поинтересовался содержимым пакета и остолбенел, осознав, какое тайное и опасное знание оказалось в его руках.

При следующей встрече он поделился с Нурой подозрениями, что Карам нарочно толкнул их в объятия друг другу. Юноша выглядел подавленным.

— Ну и что из того? — улыбнулась Нура. — Если бы я тебя не полюбила, у него все равно ничего бы не получилось. Давай предоставим всем им, Караму, Бадри, Хамиду, знающим и несведущим, чистым и нечистым, заниматься своими делами, а сами останемся при своем, — решительно заключила она.

Салман облегченно вздохнул.

35

Открытие школы первого марта получилось пышным и торжественным сверх всяких ожиданий. Лишь одна малость омрачала настроение Фарси: на праздник не явился Назри Аббани. Вскоре, однако, каллиграф о нем забыл.

Высокопоставленные гости рассыпáлись в похвалах. Президент аль-Куатли тоже почтил церемонию своим присутствием, однако держался скромно. Он так и не решился произнести речь в присутствии стольких ученых мужей. Поговаривали, что высокопоставленные гости из Саудовской Аравии, с которыми семью президента связывали многолетние отношения, не рекомендовали аль-Куатли выступать, чтобы не придавать открытию частной школы политический характер. Услышав это, Хамид так и раздулся от гордости.

Ученые единодушно высказались за установку у входа в здание памятника Хамиду Фарси, потому что никому еще не удавалось в одиночку так много сделать для развития арабской письменности.

Министр культуры хвалил мастера Фарси за упорство и дальновидность. Хамид наносил ему визиты почти каждую неделю, пока наконец не получил письменного разрешения на открытие школы.

Министр вспомнил один свой разговор с мастером. «Когда возник этот дерзкий план?» — спросил он Фарси. «В девятьсот сороковом году», — ответил тот. Министр подумал, что ослышался. «В тысяча девятьсот сороковом, вы хотели сказать?» Фарси улыбнулся и не стал поправлять его из вежливости, однако позже один из его ученых сотрудников и большой поклонник Хамида Фарси объяснил министру, что мастер имел в виду именно девятьсот сороковой, год смерти величайшего из каллиграфов всех времен Ибн Муклы.

— И сегодня мне выпала особая честь открыть школу, возвращающую к жизни это имя, — закончил министр.

Гром аплодисментов прокатился по зданию.

Когда на трибуну поднялся Хамид Фарси, зал озарился вспышками фотокамер. Директор школы поблагодарил присутствующих и заверил, что сделает все, что в его силах, для развития каллиграфии. Его речь была короткой, но впечатляющей.

— Я обещаю вам, дамы и господа, что здесь, в самом сердце арабского мира, наше искусство расцветет с новой силой и Дамаск снова станет столицей великой нации.

Восторг публики тронул Хамида Фарси до слез.

Когда он медленно, смакуя каждое слово, читал список жертвователей, снова вспомнил Назри Аббани. Почему он не пришел?

Гости ели и пили, шумели и смеялись до полуночи. То и дело вспыхивали фотокамеры, потому что многие хотели сняться на память с кем-нибудь из выдающихся гостей, например с легендарным Фаресом аль-Хури — единственным в истории Сирии премьер-министром-христианином.

Когда же гости разъехались, здание погрузилось в тишину. Хамид бродил по пустым коридорам, вспоминая прошедший праздник. Его мечта сбылась, но стал ли он от этого счастливее?

Почему Назри Аббани проигнорировал его приглашение? Ответа на этот вопрос не знал никто. Бывший учитель Аббани шейх Думани, почтенный старец, которого Фарси пригласил, чтобы порадовать Назри, удивлялся, что имя худшего из его учеников за полвека педагогической практики ныне возглавляло список поборников арабской каллиграфии.

— Мне казалось, домашние задания за него делают куры, настолько ужасно он писал, — вспоминал Думани, улыбаясь беззубым ртом.

А на вопрос Фарси, почему Аббани не явился на церемонию, Думани громко крикнул, прикладывая левую руку к низу живота:

— Стало быть, парень подцепил на крючок очередную рыбку.

— Хорошо, что нам с вами такое не грозит, — отозвался старый Фарес аль-Хури.

Мужчины рассмеялись.

И все-таки где Назри? Уж не стоят ли за этим «чистые»? Фарси вспомнил разговор с Тауфиком, правой рукой Аббани, который звонил ему за день до церемонии и жаловался, что им угрожают, а потому его шеф склоняется к расторжению договора аренды. «Мы опасаемся за нашу собственность, вы понимаете?» — говорил он. Хамид ничего не понимал, но адвокат успокоил его: договор подписан и не может быть аннулирован ни при каких обстоятельствах.

Назри Аббани не только проигнорировал праздник. Он не подходил к телефону и не перезванивал.

Что случилось?

Хамид терялся в догадках.

36

Десятого апреля 1957 года Нура и Салман сели в рейсовый автобус «Дамаск — Алеппо». Их багаж состоял из трех больших чемоданов и сумки с едой и напитками.

— Ну-ка, подставляй руки, — сказала Нура, вытаскивая тяжелый бархатный мешочек.

— Что это? — удивился Салман.

— Семьдесят золотых монет, которые Хамид подарил мне на свадьбу. В качестве предоплаты за работу по дому, а также компенсации за то, что я его терпела. Чтобы оплатить остальное, ему не хватит никаких денег, — тихо добавила она.

Она смотрела на рабочих, очищавших от земли пути. Вот уже третья трамвайная линия оказалась заблокированной.

— Я не осел, — прошептала Нура и покачала головой.

«О чем это она? — недоумевал Салман. — Бежит из родного города, бросает мужа, а говорит о каком-то осле».

— Я твой осел навеки, — улыбнулся он, обнимая Нуру.

Но шутка не показалась ей удачной.

За два часа до отъезда они зашли к Далии. Та подняла глаза от швейной машинки и поняла все.

— Я уезжаю, — сказала Нура.

— Я так и подумала, когда увидела вас, — отозвалась портниха. — Ты уверена?

Нура кивнула.

Прощаясь, обе плакали. Далия знала, что никогда больше не увидит свою юную подругу. Позже она вспоминала, что осознала в тот день одну истину: иногда человек готов расстаться с жизнью не из ненависти, а из любви к ней.

Напоследок Нура навестила и родительский дом. Ей было известно, что отец вот уже несколько дней лежит в постели с гриппом. Она отдала ему конверт с письмами, коротко объяснила, что это такое, и попросила беречь их как зеницу ока. Сделав это, она выбежала вон. Отец бросился догонять ее в тапочках.

— Что-нибудь случилось, дитя мое? — кричал он. Нура плакала. — Чем я могу помочь тебе? — спросил отец. Он был так слаб, что едва держался на ногах.

— Прочитай письма и реши сам, что можешь для меня сделать. А пока я позабочусь о себе сама.

По его лицу текли слезы, но Нура пересилила себя и выбежала на улицу.

— Бог да благословит тебя, — шептал он, все еще надеясь, что в конце переулка дочь обернется и помашет ему рукой, как делала всегда.

Но Нура уже исчезла за поворотом на главную улицу.

Рами Араби медленно вернулся в свою спальню и вскрыл дрожащими руками большой конверт. В нем было длинное прощальное письмо Нуры и больше тридцати записок с его собственными изречениями. Шейх сразу понял, что это не предвещает ничего хорошего.

Письма Назри заставили его содрогнуться от ужаса.

Шейх не верил собственным глазам и напрасно пытался взять себя в руки. Он снова и снова перечитывал строки, в которых Нура писала о своем разочаровании и муках неудавшейся семейной жизни. Она уверяла, что не будет проклинать ни его, ни мать, но отныне сама займется своей жизнью, поскольку родители оказались не в состоянии ее защитить.

Рами Араби слишком хорошо знал свою дочь. Она так подробно описала ему все, прежде чем бежать, потому что ее душа пропиталась горечью и она должна была выжать ее, как губку.

Трижды перечитав объяснение Нуры, шейх бросил взгляд на письма соблазнителя, написанные рукой супруга дочери, и задрожал от негодования.

— Проклятый сводник, — громко произнес он.

В тот апрельский день мать узнала о визите Нуры только вечером, вернувшись с заседания одного женского религиозного общества. Она попросила мужа прочесть ей вслух письмо, по тону которого сразу поняла, что ее дочь уже покинула семью. На крик Сахар сбежались перепуганные соседки. Они решили, что ее убивает муж, и поспешили на помощь.

Салман же в тот день отправился в дом Карама. Он забрал свои тетради и инструменты и оставил на память бывшему другу маленькую круглую каллиграфию. Вернувшись с работы и обнаружив ключ в замке, Карам удивился и обрадовался. Он всегда ждал Салмана.

В середине марта он заходил к нему во Двор милосердия, но не застал дома. Соседка сообщила Караму, что Салман учится у шеф-повара ресторана «Аль-Андалуз» премудростям дамасской кухни. Это был элитный ресторан, он располагался неподалеку от квартала Баб Тума.

Тогда Салман как будто обрадовался его появлению. Он признался, что, с тех пор как открыл для себя искусство кулинарии, гораздо уверенней орудует поварешкой, чем пером. Сейчас у него много работы: он готовит две свадьбы. Однако как только выпадет свободная минутка, обязательно навестит Карама и, возможно, немного позанимается каллиграфией. Его новый шеф Карлос — на четверть испанец, на четверть иудей, на четверть араб и максимум на четверть христианин — любит каллиграфию и считает ее, наряду с кулинарией, верховой ездой и фехтованием, обязательным для каждого настоящего мужчины искусством.

На Карама эта встреча произвела сильное впечатление. Он впервые заметил, что Салман может так хорошо говорить. Если это шутка, засмеялся Салман, то, возможно, Карам и прав. До сих пор он чувствовал что-то вроде узла на языке, и вот теперь любовь и запах специй развязали его.

«Салман больше не мальчик, он мужчина», — думал Карам, возвращаясь в кафе.

Он чувствовал глубокую привязанность к этому молодому человеку, не имеющую ничего общего ни с состраданием, ни тем более с угрызениями совести. Она расцвела в его сердце, как роза, заглушив плотское влечение к Бадри. В тот день Карам впервые заметил неотразимую привлекательность Салмана. Он хотел сказать ему об этом при следующей встрече и все ждал, что юноша позвонит ему или зайдет в кафе. Но март подходил к концу, и надежды влюбленного Карама таяли с каждым днем. Бадри переживал, наблюдая терзания Карама. В душу его закрались подозрения, в которых он не ошибся.

Когда в тот апрельский день Карам открыл дверь своего дома и позвал юношу, ему никто не ответил. Дверь в комнату Салмана была открыта, ящики письменного стола выдвинуты. Салман забрал все свои бумаги, лишь на столе Карам обнаружил каллиграфию размером с ладонь, но он не смог ее прочитать.

Спустя два дня Карам показал ее Самаду, подмастерью Хамида Фарси, зашедшему в кафе перекусить.

— Ты можешь расшифровать эту галиматью? — спросил он.

— Это не галиматья, — возразил Самад. — Это сложный шрифт с зеркальным отображением. Работа выполнена чисто, все пропорции, углы, размеры выдержаны верно, хотя ей недостает изящества. Кто это писал?

— Мой друг, — гордо ответил Карам.

— Но этого не может быть, — покачал головой подмастерье.

— Почему? — удивился Карам.

— Потому что здесь написано: «Сердце Карама — кладбище».

Кровь бросилась в лицо Караму. Даже его черные глаза, казалось, побелели. Он поплелся в свою комнату за барной стойкой и, когда вышел оттуда, его работники готовы были поклясться чем угодно: волосы его имели не иссиня-черный, как раньше, а пепельно-серый цвет.

По своему обыкновению, Салман исчез незаметно. Он ни с кем не попрощался. Только написал длинное письмо Саре, в котором просил ее никому не говорить о них с Нурой и даже солгать при необходимости, чтобы никто не мог напасть на их след.

Свой велосипед Салман продал за хорошие деньги одному торговцу из квартала Амара.

Однако во Дворе милосердия никто, кроме матери Сары, не заметил его исчезновения. Соседи вспомнили о Салмане лишь два месяца спустя, когда его отец слег с тяжелой болезнью печени. Многие из них радовались предстоящей возможности занять двухкомнатную квартиру. Но отец Салмана выздоровел и прожил еще много лет, в течение которых не выпил ни капли спиртного.

Примерно тогда Файза вернулась из города Хомса, где ее дочь Сара родила своего первенца, девочку. Она доверительно сообщила мяснику Махмуду и соседке Самире, что Салман работает поваром в Кувейте и получает хорошие деньги.

— Но это между нами, — заговорщически подмигнула Файза.

Это было все равно что дать объявление в газете. Самира и Махмуд быстро разнесли последнюю сплетню.

Через двадцать семь часов и тридцать три минуты она достигла и ушей Карама. Тот не поверил, позвонил в «Аль-Андалуз» и спросил шеф-повара о своем друге Салмане.

— К сожалению, он меня покинул, — ответил повар. — А я собирался сделать этого веселого парня своей правой рукой. Ни один из моих работников не учился всему так быстро и с таким удовольствием. У него хороший нюх, а в нашем деле это все. В Кувейте, как я слышал, он зарабатывает намного больше, чем имел в моем ресторане.

Повесив трубку, Карам заплакал от злости. На нефтяного шейха, «чистых», Бадри, собственную глупость и бессердечность бывшего друга.

История Салмана облетела город, и когда к осени снова вернулась к матери Сары, та с трудом узнала в ней пущенную ею когда-то сплетню.

37

Годы спустя Фарси якобы рассказывал всем имеющим уши и терпение его выслушать, что бегство жены открыло ему глаза. В тот день гибель арабского мира стала для него очевидной. Если одно время Хамиду еще хотелось расшевелить своих соотечественников, то теперь руки его опустились окончательно. Здесь не о чем было жалеть. Народ, который преследует своих реформаторов и гонит пророков, обречен.

Об исчезновении жены Хамид узнал, вернувшись поздно вечером домой. В школе было много работы. Лишь далеко во второй половине дня ему удалось довести нелегкие переговоры до успешного завершения. Теперь Фарси получил заказ на все орнаменты и каллиграфии для мечети Саладина, строительство которой финансировала Саудовская Аравия. Это далось ему тем более не просто, потому что конкуренты выразили готовность работать и за пятую часть его гонорара. Трое известных сирийских мастеров ушли ни с чем. Хамид предложил им уроки в школе за хорошие деньги, и они с радостью согласились. Поистине это был благословенный день!

Итак, Фарси возвращался домой довольный и счастливый. Занятия начались в первых числах апреля, на месяц раньше запланированного срока, а в Лиге знающих ему удалось побороть всех завистников, оспаривавших у него титул Великого магистра. Подавляющее большинство членов союза оказало ему полное доверие. Оппоненты Фарси выбрали неудачный момент: теперь он был не просто лучшим мастером, но и героем, чьи заслуги перед каллиграфией казались неоспоримы.

«Ты это сделал, Хамид», — напевал он себе под нос, а потом глубоко вздохнул и произнес почти вслух: «Да!»

Фарси спешил домой, к жене. Он нес ей подарок: ночную сорочку из прозрачного красного шелка.

В дорогом магазине Фарси купил двести граммов бастурмы — вяленой говядины в пикантной оболочке из острых специй, а также деликатесного сыра и оливок. Он взял для Нуры и стакан маринованных в оливковом масле артишоков из Италии. В овощной лавке на углу Фарси впервые разорился на дорогой ананас.

— Сегодня особенный день, — пояснил он продавцу.

Мастер открыл дверь, напевая любовную песню.

На всю жизнь Фарси запомнил эту зловещую тишину. Как ни странно, он сразу понял, что Нура не у соседки и не у родителей и произошло нечто ужасное. Хамид направился на кухню, положил пакеты на стол.

— Нура! — позвал он.

Сердце учащенно билось.

Ни ответа, ни записки. Фарси вышел во двор и в бессилии опустился на стул возле фонтана. В этот момент он осознал всю непоправимость катастрофы.

— В жизни бывают мгновения, когда понимаешь, что твоя жизнь — сплошная ошибка, начиная с того, что ты родился не в то время и не в том месте. Я чуть не умер от ужаса, когда со мной случилось такое, — вспоминал он позже.

Его слушатели сочувствовали ему, но ничего не понимали.

Многое из того, что он сделал, казалось ему неправильным. Он хотел одного: спасти шрифт. Тот самый, передающий несколькими божественными знаками шум океана, ширь пустыни и величие гор, заставляющий сердце учащенно биться, а дух парить. Разве не буква делает бессмертным все то, что люди доверяют бумаге? Такое под силу только Богу. И Фарси понял это. Буква — божество, и лишь пожертвовавший ради нее всем достоин войти в ее рай. Что такое жена и дети в сравнении с этим? Разве не чувствовал Хамид Фарси себя чужим в родительской семье? Только сумасшедший может ударить сына за его божественный дар. Значит, отец был нездоров? А мать, ни разу его не защитившая и никогда не любившая? Или она тоже болела?

И как только ему могла прийти в голову эта идиотская идея насчет женитьбы? Разумеется, он не создан для этого. Он ведь не такой сластолюбец, как этот петух Назри. Нет. Никогда еще любовь не приносила ему столько счастья, сколько каллиграфия.

Так и сидел Фарси в своем покинутом доме, ожидая, когда придет сосед и скажет ему, что Нура упала в обморок или свалилась с лестницы и сейчас находится в больнице. Но никто не стучал дверным молотком и не звонил, хотя Фарси включил свет во всех комнатах и радио на всю громкость, чтобы уведомить соседей о том, что он дома.

Через несколько часов версия с несчастным случаем показалась ему абсурдной, а осознание собственной беспомощности стало невыносимым. Окажись Нура в больнице, ее родители давно бы сообщили ему об этом.

Фарси не заметил, сколько проспал в ту ночь. Его жесткое расписание раз и навсегда нарушилось. День больше не отделялся четкой границей от ночи, и отныне каллиграф жил в неопределенном времени суток, где сон перемежался с часами бодрствования.

Внезапно его разбудил стук в дверь. Фарси вздрогнул и встряхнул руку: ему снился кошмарный сон, в котором его между указательным и средним пальцем ужалила оса. Внезапно он обнаружил себя лежащим на кровати в костюме. Впервые в жизни Фарси завалился спать, не помывшись и не сняв с себя одежду. Было рано, за окном только рассветало.

Под дверью стоял отец Нуры, бледный и с красными от слез глазами. Он выглядел хуже некуда.

— Ассалям алейкум, — сухо поздоровался каллиграф.

По своему обыкновению, шейх не стал вертеть хвостом и сразу перешел к делу. Он молча бросил письма на столик, стоявший во внутреннем дворе, и застыл, глядя на Хамида. Мастер, конечно, сразу узнал свои работы. Но как, во имя всего святого, они попали в руки шейха Рами? Внезапно ему все стало ясно. Фарси понял, что хочет сказать ему ученый тесть своим молчанием. Колени его обмякли, и он повалился на стул. Что мог ответить Хамид отцу своей жены? Он все еще надеялся, что происходящее — всего лишь кошмарный сон.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он. — Произошло большое недоразумение, и я мог бы все объяснить Нуре.

«Она просто ушла к родителям и прислала отца требовать объяснений», — с некоторым облегчением подумал каллиграф. Однако виду не подал, сохранив на лице выражение шока.

— Ей следовало бы поговорить со мной, прежде чем беспокоить вас. Эти письма…

— Нура не у нас, — затряс головой шейх Араби. — Она сбежала. Я доверил тебе невинный цветок, и что ты сотворил с ним, бесстыдник?

Шейх говорил запинаясь, словно давился невысказанным горем. Потом бросил на зятя полный презрения взгляд и ушел.

Хамид Фарси сидел ошарашенный.

Назри Аббани обманул его. Проклятый бабник! Он соблазнял его жену его же письмами, и кто знает, кому успел рассказать обо всем этом, чтобы уничтожить Хамида Фарси и втоптать в грязь его доброе имя! Не так ли было задумано им с самого начала?

Он все еще надеялся на ее возвращение. Позвонив в ателье, Фарси сообщил, что его сегодня не будет. Такого еще не случалось на памяти его сотрудников, однако с этого момента и до закрытия мастерской стало повторяться все чаще.

Хамид побрился, облачился в летний костюм и отправился к родителям Нуры в квартал Мидан. Шейха Араби не оказалось дома.

— Что ты наделал? — запричитала Сахар в дверную щель. — Я же любила тебя как сына!

Она лукавила, потому что на самом деле была влюблена в этого жилистого волевого человека. Сердце отзывалось на каждое его слово или случайное прикосновение, но Сахар пожертвовала своими чувствами ради семьи. А теперь все изменилось. Сахар понимала, что правильно сделала, не поддавшись его обаянию. Этот человек погубил бы ее.

Она и не думала его впускать. В этом квартале не было принято, чтобы жена в отсутствие мужа принимала других мужчин. Даже кузены и зятья дожидались возвращения хозяина дома.

— Позвольте мне объясниться…

Он попытался схватить ее за руку, но Сахар резко отпрянула и захлопнула дверь.

— Но когда это случилось? — прокричал Хамид.

— Мы ничего не знаем, — плача, ответила Сахар.

На пороге своего дома появилась соседка Бадия.

— В чем дело, я могу тебе помочь? — обратилась она к каллиграфу, которого хорошо знала.

Она чувствовала, что-то случилось, потому что впервые в жизни Сахар ничего ей не объяснила. Она лишь пробормотала несколько раз: «Ужас, ужас…» — и скрылась в доме.

— Нет, спасибо, — ответил Бадие Фарси и поплелся на главную улицу, чтобы взять там извозчика и вернуться домой.

Все оказалось хуже, чем он предполагал.

— Я осел! — восклицал Фарси, сидя вечером у фонтана и думая о Назри.

Он произнес это так громко, что обратил на себя внимание соседей. До того момента они не знали о бегстве Нуры. Только вечером это известие проникло в их дом. И лишь на рассвете обрело всепроникающую способность слуха и начало свое шествие по кофейням и пекарням.

Назри Аббани как сквозь землю провалился. И через неделю после исчезновения Нуры Хамид не мог его найти. Он не знал, что думать. В больном воображении Фарси представлял себе, как Аббани продает «нефтяному шейху» соблазненных красавиц.

В ателье Фарси появлялся теперь не чаще двух раз в месяц. Он махнул рукой даже на самые важные и срочные заказы.

В конце мая парикмахер Салим, чей салон располагался неподалеку от мастерской Фарси, рассказал ему, что слышал, Назри не случайно выбрал именно его из всех каллиграфов. У Аббани были свои причины желать ему разорения. Некие высокопоставленные лица якобы дали Назри задание заказать Хамиду несколько дорогих каллиграфий и соблазнить его деньгами, чтобы потом представить письменные свидетельства его бесхарактерности. Они точно все рассчитали. Тут Салим доверительно наклонился к Фарси. Пока Назри Аббани втаптывал в грязь его репутацию, банда отпетых уголовников похитила Нуру. Так принято обходиться с политическими противниками и прочими нежелательными лицами в Бейруте, Каире и Багдаде.

— Нет более верного способа уничтожить араба, чем представить его сутенером собственной жены, — говорил Салим. — Клан Аббани разорил моего отца, если уж на то пошло. Они в сговоре с самим чертом! А на какие деньги, ты думаешь, он скупил половину домов в Абу Руммане?

Не дождавшись ответа, он встал и распрощался с Фарси вялым рукопожатием.

Хамид готов был взвыть от ярости. Этот человек высказал ему вслух его же собственные мысли. Назри Аббани — хитрый змей. Теперь Фарси стало ясно, почему он не явился на праздник.

Чтобы выйти на Аббани, а заодно и заморозить текущие расходы, Фарси решил в июле временно закрыть мастерскую. Напрасно Самад напоминал ему о важных заказах. Каллиграф оставался непреклонен.

Тем временем слухи о Нуре обрастали новыми подробностями, словно по мановению палочки невидимого дирижера. Теперь уже ее якобы видели на английском пассажирском судне, отплывшем из Бейрутского порта в направлении Персидского залива.

В сердцах Хамид уволил всех своих помощников, начиная с Самада и кончая юным посыльным Хасаном. На прощание он высказал им то, что утаивал долгие годы: все они — жалкие ремесленники, и потому искусство каллиграфии не много потеряет с их уходом. Он посоветовал Самаду открыть на пару с Хасаном авторемонтную мастерскую. Может, так они смогут принести хоть какую-нибудь пользу человечеству.

Не только Самад, все его бывшие сотрудники были глубоко оскорблены. Они решили, что их начальник совсем потерял голову от расстройства, если не нашел для них ни одного слова благодарности. И только маленький, тощий Хасан последовал совету своего шефа и вскоре побежал в авторемонтную мастерскую. Там он сразу выложил грубоватому хозяину, что его бывший начальник-каллиграф предсказал ему хорошую карьеру механика.

— Мало ли что болтают каллиграфы, — усмехнулся мужчина в пропахшей бензином спецовке, обнажая желтые зубы. — Ну да что нам с того? Мне нужен мальчик на побегушках. Ты умеешь готовить чай?

— Никто не заварит тебе чай лучше меня, — с гордостью отвечал Хасан.

— Тогда пока лира в неделю, а там посмотрим, — решительно объявил механик.

38

19 апреля 1957 года, через девять дней после бегства Нуры, десять бородатых мужчин ворвались около полудня в школу каллиграфии. Они заперли дверь изнутри, вырвали из стены телефонный кабель и переломали всю мебель. Была пятница, поэтому из сотрудников в здании находилась только секретарша, которая пришла доделать накопившуюся за неделю бумажную работу. Этот день запомнился ей на всю жизнь. Погромщики словно сошли с экрана кинотеатра, на котором демонстрировался дешевый фильм про арабских боевиков.

— Так ты работаешь в пятницу, неверная! — закричал один из них.

Сильный удар в лицо сбил женщину с ног.

Другой сорвал с вешалки куртку и бросил ей в лицо.

— Покрой голову, сука!

Она не могла даже закричать. Мужчины вставили ей в рот кляп и привязали к стулу. Потом они устремились из комнаты в комнату, круша все на своем пути. Вернувшись в приемную, погромщики исписали все стены угрозами и лозунгами, а потом исчезли, как привидения.

В начале мая занятия в школе прекратились в целях безопасности учеников. Хамид не сомневался, что за всем этим стоит Назри Аббани.

39

Одни говорили, что он переселился в Бейрут, другие — в Стамбул, третьи якобы слышали, что он давно проживает в Бразилии вместе со своим другом, бывшим президентом Шишакли.

Никто не поставил бы и лиры на то, что Назри Аббани никогда не покидал Дамаска.

Он любил родной город самозабвенно, как женщину. Он был из тех истинных дамасцев, что считают его раем на земле. Каждый раз, когда обстоятельства вынуждали его отсюда уехать, пребывание на чужбине представлялось ему чем-то вроде пытки: в темноте, холоде, лишениях и трудах, к которым Назри не чувствовал себя готовым.

Управляющий советовал ему отнестись к униженному Фарси со всей серьезностью. Тауфик верил, что Назри не касался жены каллиграфа, но это ничего не значило. В городе сплошь и рядом судачат, словно тому действительно есть свидетели, что Фарси за деньги писал любовные письма для известного соблазнителя. Мало того что от мастера Хамида сбежала жена, закрылась школа каллиграфов — мечта всей его жизни. Фарси ослеплен яростью и непредсказуем в своих действиях.

— Меня не интересует, куда ты воткнешь свою штуку, в женщину или в осиное гнездо. Главное, чтобы этот сумасшедший ничего не воткнул в тебя, — сказал Тауфик.

Какой тон взял его бухгалтер! В первый раз Назри почувствовал, что он недооценивал Тауфика. Перед ним сидел не бумажный червь, ничего не замечающий в жизни, кроме счетов и квитанций, но опытный человек с крепкими нервами. С тех пор как Назри стал скрываться от каллиграфа, в голосе его управляющего зазвучали новые нотки, не то чтобы грубые, но скорее нетерпеливые, даже властные. Он все больше напоминал Назри его отца.

— Речь идет о жизни и смерти, — повторял Тауфик, настаивая на беспрекословном следовании своим приказам, которые он из чисто дамасской вежливости называл предложениями.

Первые шесть недель в бегах Назри перенес очень тяжело. Ему пришлось привыкать жить по-новому: вставать, когда другие спят; проводить долгие часы и даже дни за закрытыми дверями, потому что о его местонахождении не должны были знать даже соседи. И при этом все время молчать, к чему Назри совсем не привык. Одиночество стало для него самой страшной пыткой. Раньше Аббани лишь просматривал заголовки газет. Теперь он читал даже рекламные объявления и некрологи, а время все равно тянулось невыносимо медленно.

Назри начал задумываться о проблемах, которые раньше никогда его не волновали, и приходил к неожиданным выводам.

Час от часу муки его становились все нестерпимей. Глаза болели от всего того, что он видел, уши — от того, что слышал, сердце было готово остановиться или взорваться, голова ныла от боли, словно мозг Назри не мог вместить всех рождающихся там мыслей. Слова росли где-то внутри, как эмбрионы в чреве матери, пока наконец язык не начинал выкрикивать их в потолок, стены, окна. Лишь тогда сердце его успокаивалось и головная боль проходила. «Так, должно быть, начиналось человечество, — думал Аббани. — Одиночество взращивало внутри слова, чтобы сердце не взорвалось от тоски и мозги не разлетелись в клочья».

Случайная встреча на улице могла стоить ему жизни. Отныне он не мог позволить себе ни малейшей небрежности. Как бы ни сложилась ситуация, Назри должен был оказаться проворней любого доносчика и хитрей этого проклятого каллиграфа.

Те немногие старые знакомые, с которыми он пытался еще общаться, разговаривали с ним не так, как прежде. Друг детства отказался даже встретиться с ним, а один высокопоставленный военный чин, из тех, кто особенно лебезил перед ним во времена президента Шишакли, даже не подошел к телефону и передал через молодого офицера из числа своих подчиненных, что не знает никакого Назри Аббани.

Назри размышлял об этом часами. Нет, он совсем не злился на этих так называемых друзей, им тогда был нужен не он, а окружавшая его аура счастья и благополучия, при помощи которой они надеялись хоть немного развеять мрак своей жизни. Снова и снова вспоминал Назри брата своего деда, тоже одно время скрывавшегося от преследователей. Ахмад Абу Халил Аббани еще ребенком влюбился в театр, это презренное шутовство, которым тогда развлекали посетителей кофеен и танцевальных залов. Он решил поднять его на уровень высокого искусства и создал труппу, игравшую как пьесы его собственного сочинения, так и переведенные с французского. Как первый режиссер Сирии, он претерпел все: поджоги и унижения, угрозы и преследования. Все свои средства он вложил в свое любимое детище, которое сожгла подстрекаемая фанатиками чернь. В 1930 году муфтий Дамаска запретил мужчинам, а не только женщинам, играть на сцене. Немногочисленные оставшиеся в городе певцы и актеры были иудеями и христианами.

Ахмад Абу Халил Аббани скрывался, пока не уехал вместе со своей труппой в Каир. Там он снова открыл театр и воспитал целое поколение египетских, сирийских и ливанских актеров. В 1900 году он опять пережил поджог, после чего вернулся в Дамаск, где в 1903 году умер от разрыва сердца.

Сейчас Назри плакал, вспоминая его портрет, висевший в кабинете отца рядом с фотографиями других родственников. Тоскливый взгляд дедушки глубоко проникал ему в душу.

Первые две недели Назри жил у своей жены Ламии, однако, когда это стало известно ее соседям, те настоятельно посоветовали ей освободиться от ставшего опасным супруга. «Не хватало только, чтобы твои дети пострадали из-за его волокитства!» — возмущались они.

Ламия ходила бледная, часто плакала по ночам и вздрагивала при малейшем шорохе. Ее жизнь превратилась в ад.

Наконец, наученные матерью, дочери хором проревели просьбу пожалеть их и переселиться куда-нибудь в другое место. Назри проклял Ламию и своего отца, навязавшего ему этот брак, и съехал к Назиме, потому что знал, что у второй жены, Саиды, полно гостей. Южные родственники имели обыкновение так громко выражать свою любовь к ней, что пребывание в ее доме в такие дни становилось невыносимым.

Его третья жена, Назиме, чей медовый язык позволял когда-то на некоторое время забыть о ее непривлекательности, не упустила возможности свести счеты с мужем. Она завела старую песню о своей пропащей жизни, так и не полученном архитектурном образовании и не построенных домах. Через семь дней он не выдержал и ударил ее. Назиме завопила так громко, что сбежались соседи, решив, что на нее напали грабители. Она успокоила женщин, не открыв им истинной причины своей истерики, однако повелела Назри немедленно покинуть дом. Аббани хотел извиниться перед женой и поблагодарить ее за храбрость, потому что он слышал все, что она говорила соседкам, но Назиме не оставила ему выбора.

— Ты уберешься отсюда в течение трех часов, или я больше не желаю тебя знать, — твердо сказала она и вот уже в который раз повторила, что в семье ее родителей ни один мужчина ни разу не поднял руку на женщину.

Тогда Назри позвонил Саиде, и та очень обрадовалась, потому что скучала одна с тех пор, как уехали родственники. Она накрыла роскошный стол и подарила мужу долгую ночь любви.

Она давно подозревала, призналась Саида, что Назиме не женщина. Потому что только мужчины могут забивать себе голову проектами каких-то домов. А Ламия всегда была истеричкой. Он может оставаться у нее целую вечность, разрешила Саида. Она не желает ничего другого, как только каждую ночь наслаждаться его телом. Саида ничего не боялась. Назри восхищался ее мужеством и день ото дня находил ее все красивей.

Дом Саиды находился в современном квартале Салихия, поэтому, когда она засыпала, Назри отправлялся бродить по ночным клубам.

Первую неделю все шло хорошо. Однако Саида вовсе не была храброй, как поначалу казалось Назри. Просто она не осознавала грозящей мужу опасности, а потому хвалилась перед каждым встречным и поперечным тем, что он у нее застрял. И вскоре в ее дом устремились многочисленные друзья, родственники и прочие желающие взглянуть на Назри. Он чувствовал себя обезьяной в клетке, и вскоре это стало его раздражать.

Наконец Назри позвонил Тауфик, узнавший о его местонахождении из случайно подслушанного в кафе разговора.

— Немедленно покинь ее, — велел он. — И не ходи больше к женам, потому что Фарси держит на прицеле все четыре дома. Бери такси и поезжай ко мне. Я тоже скоро буду, и мы все обсудим.

Проворство, с которым действовал Назри, спасло ему жизнь. Всего лишь через час после его спешного отъезда в дом ворвался Хамид Фарси. Оттолкнув в сторону перепуганную Саиду, он ринулся обыскивать комнаты, держа наготове нож.

— Сегодня он ускользнул от меня, — шептал он потом, дрожа всем телом. — Но в следующий раз я найду и убью его.

Фарси вылетел из квартиры, хлопнув дверью.

Жена Тауфика приготовила роскошный ужин и оставила мужчин одних. За чаем управляющий как ни в чем не бывало докладывал хозяину о делах компании. Только удачные сделки! Назри глотал свои язвительные замечания, запивая их крепким чаем.

— Все это не имеет смысла, если он поймает меня, — только и сказал он.

Тауфик был уверен, что Аббани следует немедленно покинуть город, однако тот и слышать не желал ни о чем подобном. Тогда управляющий стал подыскивать безопасное место в Дамаске и его окрестностях и вспомнил о дяде Назри Бадрульдине. Тот был владельцем похожего на замок особняка в деревне Думмар, в пригороде.

Выбирать не приходилось. Когда однажды, устав от одиночества, Назри средь бела дня зашел в кафе «Гавана», он чуть было не попал в руки своего преследователя. Попивая кофе, Аббани наблюдал за публикой, как вдруг увидел на другой стороне улицы Хамида Фарси, который, как ему показалось, внимательно смотрел в сторону кафе. Если бы не трамвай, так вовремя загородивший обзор, Назри непременно оказался бы в поле его зрения. Воспользовавшись моментом, Аббани бежал через черный ход, запрыгнул в такси и умчался в Думмар. Теперь каллиграф представлялся ему огромной каракатицей, простиравшей свои щупальца всюду, куда бы он ни направился.

Дядя Бадрульдин был богатым землевладельцем старого поколения и считал всех горожан пропащими людьми. Еще в детстве Назри замечал его ограниченность. Навещая в Дамаске его родителей, дядя обязательно привозил своих яблок и любил порассуждать о последних временах, «когда люди забыли мать-землю». А если он заговаривал об испорченности молодежи, развратных женах, выхлопных газах или войнах, что то и дело вспыхивают в разных частях планеты, становилось совсем скучно. Больше десяти минут Назри не выдерживал. Дядя ни разу не рассказал ни одной интересной истории, он только проповедовал против упадка нравов.

Теперь же, дожив до семидесяти лет, дядя Бадрульдин, ко всему прочему, стал бояться Страшного суда, которого ожидал со дня на день. Что бы ни случилось в мире — непогода, война или эпидемия, — служило ему лишним доказательством того, что конец света близок.

Все это никак не облегчало участи Назри, вынужденного постоянно находиться в его обществе. Во рту у старика не осталось ни одного зуба, поэтому, увлеченный разговором, он брызгал на собеседника слюной.

— Конец близок, и Земля упадет на Солнце и сгорит, как лист бумаги, — говорил дядя.

После таких апокалиптических пророчеств Назри с трудом удавалось заснуть. Одна кошмарная картина сменяла другую, пока он не просыпался среди ночи в холодном поту.

Вскоре Назри совсем потерял счет времени.

Другим испытанием стало для него крестьянское хлебосольство.

— Что ты ковыряешься, как капризный школьник? — кричал дядя. — Накладывай! Наши гости не ложатся спать голодными. Ешь смелей, мы не городские.

При этом Назри твердо знал, что дядя считает каждый проглоченный им кусок.

Назри в жизни не ел десерта, считая овощи и сладкое пищей детей и больных. Ему требовался крепкий кофе с кардамоном. Дядя на это возразил, что кофе ядовит и, поскольку в его доме на стол подают исключительно дары сирийских полей, он у него не в чести. Курение также воспрещалось, а арак Аббани пил тайком, прямо из бутылки, без воды и льда. Это было невыносимо!

Проходили дни и недели, так похожие друг на друга, пока однажды холодной ночью Назри словно очнулся от кошмарного сна. Он бежал и, только увидев на шоссе огни направляющегося в Дамаск автобуса, перевел дух. Аббани замахал рукой, и шофер остановился. Салон был почти пуст. Лишь несколько направляющихся на рынок крестьян, с овощами и курами, составили компанию Назри.

Вскоре его охватил глубокий сон. Аббани очнулся на въезде в Дамаск, где водитель резко затормозил, пропуская через дорогу небольшую отару овец. Пастух, ругаясь, погонял вожака, который встал посреди шоссе и пялился в сторону пробуждающейся столицы.

— Даже бараны влюбляются в этот город, — сказал Назри своему соседу.

— Через три дня эти бараны будут играть там в нарды и пить арак, — ответил ему мужчина. — Именно поэтому скот быстро забивают. Кто выживет, станет гражданином Дамаска.

В этот момент палка пастуха опустилась на голову вожака. Небо над городом уже просветлело.

Первым делом Назри поспешил в свой офис, к Тауфику.

— И куда ты собираешься теперь податься? — устало спросил его тот.

— К моей шлюхе. Там меня никто не будет искать, — отвечал Назри.

— Неплохая идея, — одобрил Тауфик. — Только не выходи на улицу днем. Будь осторожен!

По дороге к Асмахан Назри спрашивал себя, почему законные жены кажутся ему такими уродливыми. Он понимал, что каждая из них красива по-своему, однако не для него. Почему люди, которых мы больше не любим, сразу становятся безобразными? Асмахан он находил миловидной и очень привлекательной, Тауфик же, напротив, не считал ее красивой. «Следовательно, — делал вывод Назри, — я люблю ее. Возможно, именно потому, что она не моя. Она как пустыня — принадлежит всем и никому». Тут он увидел, как из дома Асмахан выходит очередной клиент, маленький пожилой господин. Назри перешел улицу и нажал кнопку звонка.

40

Асмахан слышала о бегстве жены каллиграфа, но роль Назри в этом деле оставалась для нее неясной. Однако он исчез и вот теперь неожиданно появился. Должно быть, перед этим он некоторое время высматривал ее дом, потому что лишь спустя несколько минут после ухода старого ювелира Хабиба в дверь снова позвонили. Асмахан подумала, что это предыдущий клиент забыл таблетки, очки или прогулочную трость. Этот скряга всегда находил предлог вернуться, чтобы еще раз, бесплатно, обнять ее. Асмахан, смеясь, отворила дверь — на пороге стоял Назри, бледный как смерть.

— Впусти меня, пожалуйста, за мной охотится один сумасшедший, — прошептал он.

Она дала ему войти, даже на некоторое время почувствовала что-то вроде сострадания к своему бывшему любовнику. Назри тут же выложил ей суть своей просьбы. Он хотел бы некоторое время пожить у нее на первом этаже, куда не ходят клиенты. Каллиграф нанял для него киллера, пояснил Назри.

— Но если они найдут тебя, — ответила Асмахан, — то заодно убьют и меня. И мне хотелось бы, по крайней мере, знать за что. Это каллиграф сочинял письма, которые ты дарил мне? Неужели у тебя самого не нашлось для меня ни слова и ты платил ему, чтобы он выражал твою любовь? Напиши мне что-нибудь. — Она бросила на стол лист бумаги.

Назри взбесился. Он кричал, что это форменное сумасшествие, но ничего не помогало. Сейчас ее волновало лишь то, что он обманывал ее. Постепенно ее сочувствие сменилось смешанной с презрением жалостью.

Тут раздался звонок. Асмахан усмехнулась, потому что теперь точно знала, как ей навсегда избавиться от Назри. Анекдот, который она еще в детстве слышала от одноклассницы, натолкнул ее на эту мысль.

— Лезь сюда, — прошептала Асмахан, толкая Назри в тесную комнатку, заваленную ведрами, метлами и тряпками.

Что за жизнь! Пока он вздыхал, пристраиваясь на корточках среди этого барахла, раздался звонкий смех Асмахан. От ее спальни комнатку отделяла лишь тонкая фанерная перегородка, и поэтому Назри слышал, как она занималась любовью с очередным посетителем, получая от этого немалое удовольствие. Когда же игры в постели наконец закончились, разговор зашел о Назри. Мужчина пересказывал Асмахан, что говорят в городе о нем и Нуре. Аббани вжался в стенку, от стыда его сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Этот боров платит за письма, чтобы соблазнять ими женщин, в то время как с его собственными женами не спит только ленивый, причем без всяких каллиграфий, — громко произнес мужчина.

— Правда? — удивилась Асмахан. — И что, ты тоже ходишь к его женам?

— Нет, — ответил мужчина. — Но один из моих друзей имел их всех.

Назри дрожал от возмущения. Он был готов свернуть Асмахан шею, однако вместо этого лишь застыл, затаив дыхание. В это время он понял, что любовник его шлюхи вполне может оказаться важной птицей из какой-нибудь спецслужбы. Он был хвастлив, как и все они, однако на редкость хорошо информирован.

— Мои люди уже начали охоту на Назри, — продолжал мужчина.

— Почему? — поинтересовалась Асмахан. — Или он успел добраться и до их жен?

— Нет, просто потому, что он нужен каллиграфу. Работники спецслужб частенько берутся за такие поручения. Сам я тоже не прочь подзаработать, только чтобы не марать рук. Что делать? Нам немного перепадает от демократов. При сильной власти, которую теперь болтуны называют диктатурой, мои люди были заняты.

— А теперь они получили задание найти и убить Назри Аббани? — спросила Асмахан.

— Только найти, — ответил ее собеседник. — Остальное каллиграф берет на себя. Это его честь втоптал в грязь этот подонок. Моим людям разрешено только вынюхивать, не давая волю рукам. Если я узнаю, что кто-то из них нарушил этот запрет, уволю немедленно. Оснований у меня достаточно, все ящики забиты компроматом на каждого из них. — Тут мужчина засмеялся так звонко, что у Назри заболели уши.

— И что получит тот, кто его обнаружит?

— Тысяч двадцать — двадцать пять. Это срочная работа, а каллиграф богат.

Назри оказался в ловушке. Никогда он не испытывал такого страха. Как могло получиться, что этот писака, чью школу он поддержал своими деньгами, так возжелал его смерти? Как вышло, что его жизнь оказалась в руках Асмахан, которой сейчас было достаточно сделать один намек, жест, чтобы обогатиться? Что с ним произошло?

В спальне стало тихо. Прошла целая вечность, прежде чем Асмахан открыла дверь. Она была пьяна, в глазах стояли слезы.

— Убирайся к черту, пока я не позвонила каллиграфу, — сказала она, показывая на входную дверь.

От Асмахан Аббани направился в отель «Аль-Амир» и оттуда вызвал к себе Тауфика. Рассказав о случившемся, Назри спросил его, что делать дальше.

Тауфик посоветовал ему уехать в Бейрут. Но Назри ненавидел Бейрут. Он терпеть не мог море и образ жизни ливанцев.

— Тогда нам остается только квартира моей покойной сестры, — ответил Тауфик. Он уже знал, что незнакомые люди пытались подкупить сторожей из принадлежащих Назри особняков и интересовались, где скрывается их хозяин. — Довольно скромная квартирка, но обставлена добротно, — продолжал управляющий. — Мы хотели ее продать, но это может подождать несколько месяцев, пока вся эта лихорадка не закончится. Она находится в современном пятиэтажном доме, рядом с шестьюдесятью такими же квартирами, чьи владельцы и съемщики постоянно меняются. Поистине это ничейная территория! — Тауфик поднялся. — Кроме того, квартира имеет два выхода на разные улицы. Я возьму машину. — У выхода Тауфик обернулся. — Будь осторожен, — по-отечески ласково предупредил он Назри.

Через четверть часа Аббани наблюдал из окна, как его управляющий паркует у входа в отель свой «ситроен». Он надел очки, оплатил номер и прошмыгнул в машину.

Квартира располагалась на третьем этаже современного здания неподалеку от горы Квассиун. С балкона открывался прекрасный вид. Назри любовался маленькой пыльной площадью, от которой главная улица квартала поднималась к центру города.

— Здесь я готов жить хоть целую вечность, — сказал он Тауфику, который вскоре оставил его одного.

Назри переполняло чувство благодарности по отношению к этому человеку. Он понял, что его управляющий в тот же день успел убраться в квартире и забить холодильник разными деликатесами. На кухне Аббани обнаружил кофе, сахар, кардамон и чай. Там же лежала записка: «Если что-нибудь будет нужно, дай мне знать».

Назри позвонил только через два часа. Выразив свою признательность, он спросил Тауфика, не мог бы тот доставить к нему в квартиру аптекаря Элиаса Ашкара, по которому Назри очень скучает. Это проверенный друг и очень милый человек. Тауфик не пришел в восторг от этой идеи.

— Он же христианин, — напомнил управляющий.

— Ну и что, — возразил Назри, начиная раздражаться. — Будь он хоть иудеем или огнепоклонником, он порядочный человек, как ты и я.

Аббани почувствовал, что Тауфику не по душе это сравнение.

— Как скажешь, — сухо ответил он. — Завтра вечером я тебе его доставлю.

— И передай ему, чтоб захватил бутылку «львиного молока», — добавил Назри.

Он знал, что управляющий категорически откажется доставить ему бутылку арака, в шутку называемого «львиным молоком».

Вечером они подъехали. Заметно нервничавший Тауфик быстро распрощался, оставив друзей одних. Польщенный доверием, Элиас Ашкар крепко обнял Назри.

— Я так соскучился по нашим с тобой утренним посиделкам за чашкой кофе, — сказал он.

Элиас лишь подтвердил то, что Назри знал и без него: каллиграф не пожалеет ни сил, ни денег, чтобы сжить его со света.

— Почему бы тебе самому с ним не расправиться? — поинтересовался Ашкар. — Вокруг так много безработных сорвиголов, готовых кого угодно уложить за сотню лир. И всем твоим несчастьям пришел бы конец.

Бутылка к тому времени опустела, оба были пьяны.

— Нет, так не годится, — покачал головой Назри. — От него ушла жена, мастерская его закрылась, а школу разгромили. Бедняге нужно объяснить, что я тут ни при чем. Тауфик отправится к нему завтра и попробует привести в чувство. С ним пойдет ювелир Нигиб Рихан.

Назри помнил, чтó сделал для него каллиграф. Когда арак окончательно разогнал страх, он рассказал аптекарю, какое волшебное действие оказали письма Хамида на проститутку Асмахан и президента.

Когда Ашкар вышел в туалет, Назри обратил внимание на объявление в газете, которую принес с собой его гость: «Парижские модели демонстрируют зимнюю коллекцию 56/57 модного дома „Карвен“ в отеле „Самир Амис“». Назри улыбнулся, вспоминая показы мод в этом отеле. Как давно это было!

Поздно вечером аптекарь покинул дом. Он долго озирался у входа, прежде чем решился шагнуть в сторону освещенной фонарями улицы.

Через три дня объявился Тауфик с известием, что каллиграф совсем сошел с ума. У него мания преследования! Хамид Фарси предпочел разговаривать с Тауфиком с глазу на глаз и всерьез обвинял Назри в организации заговора с целью опорочить его, потому что он, мастер Фарси, хочет реформировать арабский шрифт. О Нуре речи не было. Все это задумано единственно для того, чтобы очернить его честное имя, именно поэтому Аббани должен теперь умереть.

Назри бушевал. Аптекарь прав, есть только один способ предотвратить катастрофу. Фарси нужно убить, чтобы не быть убитым от его руки.

Тауфик молчал. Когда Аббани остановился, чтобы набрать в грудь воздуха, он объявил, что ему нужно возвращаться в офис.

— Сегодня у нас важные переговоры с японцами, — пояснил он.

Возмущенный поведением своего управляющего, Назри проклинал и его, и японцев.

Когда Аббани подошел к окну, кровь остановилась в его жилах от ужаса. Не далее как в десяти метрах от здания, на другой стороне улицы он увидел Хамида Фарси. Каллиграф укрылся за стволом огромного тополя и как будто наблюдал за его домом.

Тауфик вышел из подъезда и направился к своему «ситроену». Хамид постоял еще некоторое время, пока вид ему не заслонил подъехавший автобус, а потом с проворством ласки устремился к входной двери.

Назри обмер. Он знал, что на его двери, как и на многих других, нет никакой таблички. Но не исключал того, что каллиграфу известно его местонахождение. Аббани пошел на кухню. Он все перерыл в поисках большого ножа, но нашел только маленький, с гнилой деревянной ручкой. Вскоре, однако, на глаза ему попался достаточно длинный шампур. «Добро пожаловать, Хамид Фарси, сейчас я насажу тебя на эту штуку», — зловеще усмехнулся Назри, представляя себе, как поджаривает каллиграфа над огнем с луком и паприкой.

Зажав шампур в правой руке, Аббани на цыпочках подкрался к входной двери и прислушался. В соседней квартире справа громко плакала девочка. В квартире слева на пол с грохотом упала крышка от кастрюли. Этажом ниже ругалась женщина. Назри послышались шаги. Ему вдруг подумалось, что гробовая тишина в квартире может навести Фарси на след, и он включил в гостиной радио. «Такое нравится домохозяйкам», — решил Аббани, поймав какую-то сентиментальную песню. Он вернулся на кухню и пустил воду. Потом ударил деревянной ложкой по разделочной доске и со звоном опустил стакан в жестяную миску.

Со стороны это выглядело смешно, и Аббани взвыл бы от жалости к себе, если бы страх не заглушил в нем все остальные чувства. Он снова прошмыгнул к окну. Хамид Фарси вышел из подъезда и вернулся на свой наблюдательный пункт за тополем.

Назри набрал номер управляющего. Тот молчал, слушая его.

— У меня для тебя новость, — наконец сказал Тауфик. — Хорошая или плохая, решай сам. — И прежде чем Назри успел раскрыть рот, пояснил: — Здесь твоя жена Альмас. Она соскучилась по тебе. Ты можешь приехать к ней и понаблюдать за Хамидом Фарси из ее дома.

Назри задумался.

— Неплохая идея, — ответил он. — Скажи, я буду завтра около полуночи.

Назри вспомнилось множество историй об умных красавицах, которые он слышал еще в детстве. Он тряхнул головой, представив себе, как ночью будет следить за своим преследователем из окна дома Альмас. «До такого может додуматься только женщина», — усмехнулся Назри.

Весь следующий вечер Назри наблюдал за своим противником, который проторчал под тополем до наступления темноты. Незадолго до полуночи Аббани вышел из дома через черный ход, взял такси и поехал к Альмас. Любимый город действовал на него успокаивающе. Назри погрузился в размышления о том, что с ним приключилось. «Не лучший ли это шанс покончить со своим прошлым?» — спрашивал он себя. Назри решил сделать первый шаг навстречу новой жизни и развестись со всеми своими женами. Это будет непросто и недешево, но жить с нелюбимыми женщинами он больше не станет.

Назри был полон решимости, как никогда. Он и не подозревал, как мало времени осталось в его распоряжении.

41

Хамид Фарси отчаянно искал Аббани. Он не сомневался, что тот находится в городе. В конце июля двое из его осведомителей независимо друг от друга видели Назри в кафе «Гавана» на улице Порт-Саида, неподалеку от здания, где находился его офис. Поэтому каллиграф подкарауливал своего обидчика возле книжного магазина «Всемирная библиотека». Однажды он заметил его сидящим за столиком у окна, но оплошал: Аббани обнаружил преследователя и скрылся через черный ход.

Дома жен Назри караулили частные детективы. Это обходилось недешево, и тревога каждый раз оказывалась ложной. Однажды Фарси позвонил агент, который точно видел Аббани в доме его второй жены в квартале Салихия. Фарси устремился туда, постучал в дверь и ворвался к женщине. Та упала на пол. Хамиду было жаль ее, но Аббани успел скрыться. У третьей жены в квартале Мидан операция также провалилась. Четвертая не дала ему сказать ни слова, не говоря уже о том, чтобы впустить в дом. Она стояла, широко расставив ноги, и осыпала проклятиями и Фарси, и своего мужа. «Чертов сводник!» — прокричала она, хлопнув дверью.

Это слово больно резануло Хамида по сердцу.

Аббани перестал появляться и у себя в офисе. Его управляющий заметил Фарси и пригрозил вызвать полицию. Хамид не боялся тюрьмы, однако вмешательство полицейских могло сорвать его планы. Поэтому с того дня он старался как можно реже появляться на улице Порт-Саида.

Хамид не спускал глаз с Тауфика, так посоветовал ему один опытный агент секретной службы. И когда тот на своем старом «ситроене» направился к дому у подножия горы Квассиун, Фарси последовал за ним. Он был уверен, что управляющий приведет его к своему хозяину. Однако там Фарси не обнаружил никаких следов пребывания Назри. Два дня и одну ночь не спускал он глаз с дома. Напрасно.

А через неделю Хамиду позвонил Карам. Владелец кофейни сказал, что хочет сообщить ему нечто важное. Хамид приехал к нему немедленно и узнал, что Назри вот уже несколько дней скрывается у своей четвертой жены Альмас.

— Откуда тебе это известно? — не поверил ему Фарси.

В последнее время находились желающие поиграть на его натянутых нервах. Они звонили ему среди ночи и сообщали разные адреса, по которым якобы видели Аббани. Один раз шутники направили его в бордель, два раза в известные ночные клубы. Во всех случаях они выставили его на посмешище.

— Послушай, его четвертая жена Альмас — моя племянница, — ответил ему Карам. — И ей надоело волокитство Аббани. Он не только не пропускает ни одной шлюхи в городе, но и продает женщин в Саудовскую Аравию за большие деньги. А теперь он вернулся к ней как ни в чем не бывало. Ты же знаешь ее дом в переулке Дакак, — продолжал Карам. — Она говорила мне, что ты заходил к ней. Это как раз параллельно твоему переулку.

Хамид был ошарашен. Да, он действительно разговаривал с этой ворчливой толстухой. Но кто бы мог подумать, что они соседи!

— Сначала Назри жил с ней на Багдадской улице, как раз в том особняке, где сейчас школа, — пояснил Карам. — Однако вскоре моя племянница узнала, что он спит сразу с двумя их соседками. Какой позор! Альмас ни дня не захотела оставаться в этом доме, и они срочно переехали в Старый город. Тут она вздохнула с облегчением, но потом Аббани увидел твою жену…

— Как он мог ее увидеть? — спросил Фарси, у которого пересохло в горле от волнения.

— Из окна его мансарды просматривается твой внутренний двор, — ответил Карам.

— Из какой мансарды? — продолжал допытываться Фарси. — С трех сторон наш дом выше соседских, а с четвертой я видел лишь глиняную стену без окон.

Каллиграф сам понимал абсурдность этого допроса. Еще трудней ему было представить, что Назри вот уже несколько дней скрывается от него под самым его носом.

— Ты ничего не видел, потому что ты порядочный человек, — продолжал Карам. — Но Назри не таков. Ты смотришь в землю, потому что чужие жены для тебя — табу. Ты и не представляешь себе, сколько их мог бы увидеть со своей террасы. Он же использует любое крохотное окошечко. Присмотрись сегодня, когда вернешься домой.

С этими словами Карам встал, потому что его позвали к телефону.

Хамид тоже поднялся, поблагодарил его и направился домой. Он действительно обнаружил в стене маленькое оконце. Там, повыше его дома, должно быть, и располагалась мансарда. Стена выглядела такой обшарпанной, что на ней почти невозможно было разглядеть деревянные створки, когда окно было закрыто. Однако сейчас его распахнули настежь. Хамиду показалось, что там, внутри, стояла женщина, которая помахала ему рукой. Он ей не ответил.

Фарси был вынужден признать, что прежде не обращал внимания ни на этот дом, ни на другие по соседству. Он даже собственный знал не выше первого этажа. Хамид никогда не поднимался ни на второй, ни на плоскую крышу, где его жена развешивала белье. Он никогда не интересовался тем, что происходит в близлежащих внутренних дворах. «Это нас не касается», — так учили его отец и дед. Чужой дом — запретная территория.

А сейчас Хамид стоял под чужим окном и смотрел вверх. «Оттуда можно сбросить письмо, утяжелив его, к примеру, камешком», — подумал он.

Вернувшись на стул возле фонтана, Фарси опять взглянул на соседский дом. Окно снова было закрыто и почти незаметно на фоне стены.

На следующее утро каллиграф ушел из дома рано и вернулся только вечером. Могло ли так быть, что Назри занимался соблазнением Нуры в первой половине дня? Фарси вспомнил, как Аббани говорил ему, что никогда не встает с постели раньше девяти, потому что ночами не сидит дома. Поэтому и ужинает с очередной женой рано. Как бы то ни было, уже после первой встречи с Нурой Назри должен был знать, что она жена Фарси, и прекратить заказывать письма ее супругу. Или он подставил его намеренно? Неужели Назри с самого начала использовал Нуру, чтобы унизить Хамида? Думая об этом, каллиграф бледнел от ненависти. Вот как отплатил ему Аббани за все то, что он для него сделал! Даже щедрый подарок школе каллиграфии казался теперь Хамиду частью какого-то дьявольского плана. Нет, его враг не какой-то там бородатый недоумок, а улыбчивый господин, только и ожидающий подходящего момента нанести ему смертельный удар.

На следующее утро Хамид несколько раз пытался безуспешно дозвониться до Карама. Тогда он вышел в Старый город, впервые в жизни чувствуя на себе взгляды прохожих. Однако вернулся с полдороги, запер за собой дверь и пробрался в темную спальню.

Тут раздался звонок, и Хамид кинулся в комнату, где стоял телефон. Это оказалась Лайла Бакри, школьная подруга его жены. Она хотела знать, не вернулась ли Нура.

Фарси зажмурил глаза, перед которыми вдруг заплясали искры.

— А тебе какое дело, глупая сука? — закричал он в трубку.

42

Однажды поздно вечером, через пять месяцев после исчезновения Нуры, Хамид Фарси ударил ножом Назри Аббани. Это произошло на повороте в переулок, где жила Альмас. Аббани возвращался к ней из хамама «Нуреддин», что на рынке специй.

Назри умер, так и не узнав о предательстве Альмас и Карама. Так жена отомстила ему за волокитство. Их брак был расплатой за минутную слабость. Беременной Альмас не оставалось ничего другого, как выйти за него замуж, а потом всю жизнь терпеть его измены.

Когда-то, в самом начале их супружеской жизни, и она пылала к Назри страстью. Его невозможно было не любить за одну только его щедрость. Однако чем сильней становились ее чувства, тем холодней казался ей Назри. И когда однажды, сразу после рождения Нариман, она открыла ему свое сердце, Аббани насмешливо заметил:

— Не страшно, это пройдет. Это как лихорадка. Может, только похудеешь немного.

В тот же день ее любовь умерла.

А потом Карам рассказал ей об Асмахан, шлюхе высшего класса, которую Назри навещает ежедневно вот уже много лет. Проститутка как будто влюбилась в него, но, когда он не ответил на ее чувства, Асмахан перестала его принимать. А потом случился этот скандал с женой каллиграфа. Альмас давно подозревала неладное: уж слишком часто Назри поднимался в мансарду. История с Нурой ранила ее больней, чем визиты к проститутке, потому что на этот раз Назри развратничал не где-нибудь, а у нее в доме.

Падение и перелом не стали ему уроком, он взялся за старое, прежде чем сняли гипс. И сразу же принялся за постройку новой винтовой лестницы из железа.

Тогда Альмас обратилась к дяде Караму, и тот, как всегда, немедленно явился на ее зов. Он был, собственно говоря, дальним родственником ее отца, но часто помогал ей и ничего не требовал взамен. Ее успокаивал низкий голос дяди Карама. Карам часто давал ей советы, при условии, что она не станет рассказывать об этом мужу, которого он недолюбливал.

Дядя Карам решительно встал на сторону Альмас, в то время как родители пытались ее урезонить. Он не знал компромиссов. Он намекнул, что в случае с Нурой Аббани взял на себя роль сводника, однако посоветовал Альмас набраться терпения и молчать, иначе Назри просто вышвырнет ее вон и ей с Нариман придется жить в нищете. У него в судах все схвачено, говорил дядя Карам.

Назри должен умереть, так для нее будет лучше. Так ей больше не придется разыгрывать из себя покорную супругу и давать ему приют, в то время как другие жены давно указали ему на дверь. Кроме того, это единственный для нее способ обеспечить будущее себе и своей дочери.

— Скажу тебе как есть: Хамид все равно до него доберется. Это вопрос времени. Три раза Аббани удавалось от него ускользнуть. Твоя задача — извлечь из этого пользу.

Альмас немедленно позвонила Тауфику и предупредила, что в ближайшие полтора часа хочет к нему зайти. Он должен быть один, потому что она хочет поговорить с ним с глазу на глаз. У нее появилась идея, но это не телефонный разговор.

Карам улыбнулся, обнял Альмас и ушел.

Двенадцать ударов в сердце нанес своей жертве Хамид Фарси. И каждый из них был смертельным, как показало вскрытие. Назри не успел опомниться, чтобы достать из кармана пистолет. Впрочем, за всю свою жизнь он не сделал ни одного выстрела.

И много лет спустя вспоминал Фарси последние мгновения жизни Назри Аббани.

— Хамид, ты сумасшедший, — хрипел тот. — Ты убиваешь меня, а я не причинил тебе никакого зла.

— А как же моя жена, негодяй? — рычал Фарси.

Назри лежал в луже крови. На мгновение он поднял руку, как утопленник. Его губы дрожали в слабом свете уличного фонаря.

Пожизненное заключение — минимум, что можно было дать за столь жестокое предумышленное убийство. Рашид Сабуни — один из лучших адвокатов Дамаска — даже не пытался переубедить в этом судью и присяжных. Не только число ударов, все говорило против Фарси. Владелец кафе Карам Мидани также свидетельствовал не в его пользу. Он утверждал, что с тех пор, как пропала жена обвиняемого, он был одержим одной-единственной идеей: мести Назри Аббани.

Хамид Фарси тряс головой. Ему казалось, он сходит с ума. Он сообщил суду, что свидетель состоит в тайной организации, члены которой называют себя «чистыми», и является известным в городе гомосексуалистом. Кроме того, он настраивал Назри Аббани против него и даже дал тому пистолет. Хамид Фарси совершенно потерял голову и чуть было не набросился на Карама Мидани, после чего двое полицейских удалили его из зала заседания.

Вопиющее неуважение к суду, а также полное отсутствие раскаяния сделали свое дело: Хамид Фарси получил пожизненный срок. Из него без малого два года он отсидел в Дамасской цитадели, где, к негодованию клана Аббани, был заключен в одну из трех привилегированных камер, называемых «виллами». Он снискал расположение начальника тюрьмы, для которого делал каллиграфии. Жалобы не помогали: клан аль-Азм, к которому принадлежал начальник, был еще могущественней клана Аббани.

Младший брат Назри Мухаммед, потерявший голову от горя и ярости, сумел подкупить одного убийцу, отбывающего срок в той же тюрьме, с тем чтобы он расправился с Хамидом Фарси. Однако тот был обнаружен надзирателем, охраняющим «виллу». Трех ударов в лицо оказалось достаточно, чтобы преступник назвал имя своего заказчика.

Мухаммеду грозило обвинение в подстрекательстве к убийству.

Адвокат взялся замять дело при условии, что Аббани подпишут составленную им бумагу. В чем именно состояло соглашение, он открыл лишь на следующий день после его заключения. И тогда братья Назри, к своему негодованию и ужасу, узнали, что отныне они берут на себя полную ответственность за все то зло, которое может случиться с Хамидом Фарси в тюрьме.

Часть вторая

Второе зерно истины

Одни читают, чтобы учиться, мы же вынуждены учиться, чтобы уметь прочесть.

Таха Хусейн, египетский писатель (1882–1973)

Правда подобна драгоценному камню. Она не только делает богатым того, кто обладает ею, но и подвергает его жизнь опасности.

Иосиф С. Фадели, сирийский алхимик (1803–1830)

1

Только в тюрьме Хамид Фарси стал впервые задумываться о своей жизни, которая вдруг показалась ему какой-то чужой. Он чувствовал странное облегчение оттого, что попал в камеру, и это пугало его. «Остаток жизни я проведу в тюрьме», — мысленно повторял он, чтобы довести до сознания весь ужас своего положения. Однако, к своему удивлению, не находил в этом ничего трагического.

Лежа на своей койке, Хамид размышлял о том, как стремительно рухнуло все созданное им ценой стольких усилий. Его честное имя, слава, уверенность в завтрашнем дне, счастье. А ведь совсем недавно он жил, как в хорошо укрепленной крепости.

Вечером за чаем он сказал начальнику тюрьмы аль-Азму, обращаясь скорее к самому себе:

— Жизнь — вечная борьба против распада и гибели. И в конечном итоге мы обречены на поражение.

Его падение началось с исчезновения Нуры. Почему она не сбежала с Назри, осталось для него загадкой. Она как будто тоже хотела его смерти, искупления какой-то его вины. Вероятно, Аббани скрыл от нее, что женат, и это разозлило ее после того, как она переспала с ним.

А может, она хотела преподать ему урок? Или просто недооценивала своего мужа? Уж не думала ли она, что он, Хамид Фарси, простит Назри свое унижение, отвесив ему пару пощечин? Или надеялась, что Назри убьет его? Хамид никогда не понимал женщин. Его дедушка как-то сказал, глядя в ночное небо, что ему легче пересчитать все звезды над Дамаском, чем проникнуть в женскую душу.

Цитадель занимала большую площадь в северной части Старого города. Со времен Саладина ее неоднократно разрушали и возводили вновь. В эпоху Османского владычества ее гарнизон не подчинялся губернатору Дамаска, но получал приказы непосредственно из Стамбула. Турки понимали, что такой беспокойный город, как Дамаск, было бы легче держать в повиновении без всякой цитадели. И действительно, при каждом восстании, когда горожанам удавалось выманить из крепости верных султану солдат, они одерживали победу.

Французы ввели в нее свой гарнизон и сделали местом заключения сирийских повстанцев. Тюрьмой она оставалась и в эпоху независимости и носила официальное название Тюремной цитадели, однако в обиходе именовалась просто Цитаделью.

Это сокращение оказалось провидческим, потому что через пятьдесят лет после изгнания французов, в 1996 году, Дамасская крепость после ремонта снова получила официальное название Цитадели, а тюрьму перенесли в другое место.

Дамасская цитадель — одна из немногочисленных крепостей на Востоке, построенная не на возвышенности, а на том же уровне, что и город. В пятидесятые годы ее еще окружало заграждение из колючей проволоки и скрюченных стальных стержней, служившее дополнительной стеной и защитой от посторонних взглядов.

Камера Хамида находилась на третьем этаже северного крыла. В этом было большое преимущество, так как именно эта сторона оставалась летом недосягаемой для лучей палящего солнца. Через зарешеченный проем в стене открывался вид на внутренний двор крепости, а также на крыши домов Старого города, среди которых был и его собственный, затерявшийся в лабиринте переулков особняк. Маленькое зарешеченное окошечко с противоположной стороны смотрело в сторону квартала Сук-Саруйя, туда, где когда-то располагалось его ателье.

Фарси был одним из трех привилегированных заключенных среди почти восьмисот узников. По соседству с ним сидел сын одного богатого торговца, осужденный за убийство семерых человек. Этот тихий мужчина с бледным, внушающим сочувствие лицом перерезал семью своей жены. В третьей, несколько более просторной камере отбывал пожизненный срок сын какого-то эмира, предательски лишивший жизни своего кузена. Они не поладили, занимаясь контрабандой оружия. Не будь жертва зятем президента, он бы и дня не оставался в тюрьме, утверждал убийца. Это был неприятный тип, хвастливый, шумный и плоский. Фарси избегал встречаться с ним.

Хамид жил в просторной камере. Если бы не решетки, она скорее походила бы на небольшую уютную мансарду. Ему разрешили иметь при себе необходимые для каллиграфии инструменты, потому что директор аль-Азм, дальний родственник премьер-министра, считал себя поклонником этого искусства. Уже в первый день за чаем он сообщил Фарси, что сожалеет о том, что ему придется находиться здесь из-за женщины. У него самого четыре законные и пять неофициальных жен, и ни одна из них не заслуживает чести стать предметом его ссоры с мужчиной.

Директор посетовал, что не может дать Фарси свободу. Но пока он занимает пост начальника тюрьмы, каллиграф будет пользоваться исключительными привилегиями, ведь его искусство — основа арабской культуры.

— Что я, со своим юридическим факультетом Сорбонны, рядом с тобой? — спрашивал аль-Азм с напускным смирением.

Хамид не был расположен произносить пространные речи, в то время как его собеседник болтал без умолку, будто пьяный. Однако вскоре Хамид убедился в том, что он не шутит. И охранники, и старые заключенные — наиболее уважаемые обитатели тюрьмы — относились к каллиграфу с почтением. Его не только не заставляли ничего делать, но он был избавлен даже от необходимости о чем-либо просить. Два раза в день один из служителей стучался к Хамиду в дверь и интересовался смиренно, хотя и не без юмора, не желает ли он чего-нибудь, кроме свободы. Горшки с любимыми цветами, жасмином и розами, были доставлены к нему в камеру незамедлительно. Теперь они украшали проход под открытым небом, отделявший его камеру от выходящего во внутренний двор балкона. Кроме того, Фарси получал чернила и бумагу самого высокого качества.

Уже в первую неделю заключения Хамиду поступил заказ: изречение из Корана шрифтом «куфти», который ему не особенно нравился.

Впоследствии он выполнил немало каллиграфий, которыми господин начальник одаривал своих высокопоставленных друзей как в Сирии, так и за границей.

— Это срочно, — каждый раз добавлял надзиратель.

Ему дозволялось спускаться на нижние этажи тюрьмы. Во время своей первой и единственной прогулки в сопровождении охранника Фарси убедился, в каком «люксе» живет он и его соседи — привилегированные отпрыски знатных кланов. Большинство заключенных ютились в темных, промозглых конурах, из которых несло гнилью.

Кто были эти люди? Среди них попадались профессора и поэты, адвокаты и врачи, которые часами могли говорить не только об арабской, но и греческой, французской или английской поэзии или философии и тем не менее готовы были без жалости удавить человека за сигарету, миску супа или так, без всякой причины. За воротами тюрьмы человек сбрасывал с себя культуру и цивилизованность, словно легкий дождевой плащ.

Никогда больше Хамид Фарси не ступал на эти этажи.

Кроме необходимых для работы принадлежностей, сертификата, подтверждающего его квалификацию мастера, драгоценной рукописи тринадцатого века, множества теоретических пособий и тетрадей с тайными шрифтами, а также каллиграфии восемнадцатого века, подаренной ему одним коллегой, Фарси хранил у себя старую фотографию, которая висела в рамке над его столом возле окна. Она выцвела от времени и сырости, так что и без того неяркие цвета перешли в бледную сепию.

Это был его детский снимок, сделанный в доме бабушки и дедушки после семейного праздника. В то время сестра Сихам и младший брат Фихми еще не появились на свет.

Никогда прежде Хамид не видел это изображение таким, как сейчас.

2

На первом плане, гордый как король, восседал дедушка, с ним, любимым внуком, на коленях. Оба торжествующе смотрели в камеру. Бабушка Фарида с цветами сидела на скамейке слева, несколько поодаль, словно не имела никакого отношения к своему мужу. Позади нее, в центре, стоял дядя Аббас, слева от него дядя Башир, а еще левее отец. Вместо того чтобы унаследовать предприятие деда, как полагается старшему сыну, он посвятил себя каллиграфии, но до конца жизни оставался посредственным ремесленником. Отец выглядел усталым. На некотором расстоянии от него одиноко стояла мать. Она смотрела куда-то вдаль.

Тетя Майда выбрала место за дедушкой, рядом со своим супругом дядей Субхи, одетым в военную форму. Тогда он еще имел чин офицера французских ВВС. Позже его, известного и хорошо оплачиваемого летчика, пригласили служить в молодой армии Саудовской Аравии, с перспективой получения гражданства. Он эмигрировал, но тетя Майда нашла жизнь в новой стране скучной, а климат слишком жарким. Каждое лето она с детьми возвращалась в Дамаск. В конце концов их стало девять, а каникулы в Сирии год от года затягивались все дольше. Поговаривали, что муж тети Майды взял в жены саудовскую принцессу. Это тем более походило на правду, что дядя Субхи занимал высокий пост в тамошнем министерстве обороны и был близок к королевской семье.

Лишь позже, когда тетя Майда состарилась и стала приезжать в Дамаск одна, в то время как ее сыновья и дочери оставались с отцом или своими семьями, всем стало ясно, что она не живет с мужем. Он платил ей большое ежемесячное пособие, но никогда больше не навещал ни ее, ни родной город.

Майда любила Хамида, но общалась с ним мало, потому что не терпела его родителей. Однако, когда племянник нуждался в ее помощи, она немедленно объявлялась. Так было во время его первой и второй женитьбы.

— Дедушка говорил правду, — убеждал сам себя Хамид. — Тетя Майда приносит несчастье. За что бы она ни взялась — все идет плохо.

Он снова поднял глаза на фото. Между тетей и ее мужем стоял их старший сын Рушди. Он был на три года старше Хамида и сильно косил. Поначалу Хамид думал, что он делает это шутки ради, но после того, как однажды Рушди обеими руками потянул его за уши, так что при этом Хамид скосил глаза еще больше, он перестал смеяться. Четыре сестры Рушди не приехали на праздник, и на снимке их не было. Они гостили у родителей своего отца, которые, в отличие от бабушки Фариды и ее мужа, с радостью принимали у себя девочек.

Справа от Субхи красовалась тетя Сахлийе со своим женихом Халимом. Она старательно позировала, словно снималась для прессы. Халим пользовался славой известного исполнителя народных песен, и по нему сходили с ума все женщины Дамаска. Злые языки говорили, что после трех лет брака с ним тетя Сахлийе так и оставалась девственницей. Потом он подал на развод и отбыл со своим новым любовником, канадским дипломатом, за границу. Миловидная тетя Сахлийе вскоре вышла за одного молодого режиссера. Уехав с ним в США, она потеряла связь с семьей.

Наискосок от Халима виднелось лицо тети Басмы, тогда еще двенадцатилетней девочки. Бабушка родила ее в сорок лет и совсем не любила. Басма была белой вороной в семье. Даже на этом снимке она не разделяла всеобщего торжественного настроения, но смотрела с вызовом, словно хотела потребовать у фотографа объяснения происходящему.

В середине тридцатых годов Басма влюбилась в одного врача-еврея и уехала с ним в Израиль. Тогда эта страна называлась Палестиной и находилась под английской оккупацией. Дед воспринял это как личное оскорбление и демонстративно лишил ее наследства, призвав в свидетели уважаемых в городе купцов и шейхов. Вероятно, таким образом он пытался спасти свою репутацию.

Возле тети Басмы стояла старая повариха Видад. Ее присутствие на снимке объяснялось суеверностью бабушки и ее страхом перед числом тринадцать. Хамид хорошо помнил эту женщину, которая вечно хлопотала на кухне в перепачканном жирными пятнами переднике. На фотографии она была в элегантном черном платье.

Теперь этот снимок стал для Хамида окном в другой мир, словно журнальные фотографии индейских вождей, гавайских танцовщиц или обитательниц гарема. Запечатленное мгновение счастья из прошлой жизни. Не много таких довелось пережить ему в детстве и юности. Дедушка любил Хамида, защищал, баловал и играл с ним, как приятель. Со временем он хотел передать ему свой магазин ковров, потому что считал мальчика умнее любого из собственных сыновей.

Именно дед впервые стал заниматься с Хамидом математикой и астрономией. Вскоре расчеты превратились для мальчика в увлекательную игру, заставившую его навсегда полюбить мир чисел. А когда внук чего-то не понимал, дедушка терпеливо объяснял ему, не жалея своего драгоценного времени.

Хамид мечтал остаться здесь навсегда. Каждый визит заканчивался для него трагедией, потому что надо было возвращаться к родителям, где царили казарменные порядки и пахло кислятиной. А в доме бабушки в воздухе вечно витал аромат жасмина и розы.

Дедушка, которого тоже звали Хамид Фарси, до смерти оставался ему защитником и покровителем. И это очень злило мать, которая ненавидела свекра. На фотографии она выбрала себе место как можно дальше от него и стояла, сжав губы, словно это она, а не ее сын незадолго до того получил трепку. На снимке этого не было видно, но Хамид помнил, как горело его правое ухо. Хотя победа над матерью заставила его забыть о боли.

В тот день бабушка праздновала юбилей, а мать с утра пребывала в плохом настроении. Пока фотограф готовился во дворе, она в маленькой комнате без окон надавала мальчику оплеух за то, что тот непременно хотел сидеть у деда на коленях, а не стоять между ней и отцом. Кухарка услышала его крик и попросила мать прекратить избиение. Иначе, пригрозила она, об этом узнает хозяин дома, Хамид-бей, которому, конечно, не понравится, что обижают его любимца.

Когда мать стремглав выбежала из комнаты, кухарка умыла и причесала Хамида. Чтобы утешить мальчика, она еще раз повторила, как любит его дедушка, и угостила карамелью.

В то время Хамиду было лет пять или чуть меньше — вполне достаточно для того, чтобы все понять.

3

Как старшему сыну, Хамиду, по старинному, еще со средних веков установившемуся обычаю, дали имя его деда, не подозревая о том, что оно определит его судьбу.

Через год после того, как был сделан семейный снимок, на свет появился брат Хамида Фихми. Он походил на мать, такой же голубоглазый и круглый блондин, в то время как Хамид унаследовал темный цвет волос, глаз и кожи от деда.

Мать обожала Фихми, который не оставил в ее сердце места ни для сестры, ни для брата. Когда ему исполнилось два года и он еще не умел ни говорить, ни передвигаться как следует, она начала ходить с ним по врачам. Поскольку настоящих докторов тогда в Дамаске не хватало, «лечили» мальчика в основном шарлатаны.

Ничего не помогало. Позже установили, что Фихми страдал неизлечимой болезнью мозга. Малыш отличался кукольной внешностью. С длинными волосами, он походил скорее на хорошенькую девочку. Мать приглашала для него дорогих фотографов, а потом украшала снимки оливковыми веточками, иногда даже зажигала перед ними свечи или курила в миске кусочки ладана.

Сихам, которая появилась на свет через год после Фихми, тоже не удалось завоевать любовь матери. Девочка росла бы сиротой при живых родителях, не появись однажды в их доме соседка-вдова, которая очень хотела детей, но не имела их. Женщина стала заботиться о Сихам как о родной дочери. Иногда мать забывала забрать у нее девочку поздно вечером, и та не ночевала дома.

И вот однажды все изменилось. В тот день мать пошла к соседке поболтать, а Хамид проскользнул в спальню родителей, где на большой кровати дремал его брат Фихми. Хамид хотел немного поиграть с ним и, возможно, чуть-чуть подразнить и потряс за плечо. Фихми не реагировал. Когда Хамид слегка ущипнул его, малыш закричал так громко, что мальчик испугался и зажал ему рот. Фихми задергался, размахивая руками. Что произошло потом, навсегда осталось тайной. Хамид никому не рассказывал об этом.

Брат упал, стукнувшись головой о кафельный пол, и затих. Охваченный ужасом, Хамид бросился в свою комнату и притворился, что играет в шарики. Вскоре раздался крик матери, болью пронзивший его сердце. Сбежались соседи. На Хамида никто не обращал внимания.

Смерть Фихми стала для родителей тяжким потрясением. Отец утверждал, что мальчика убили шарлатаны и их таблетки, а падение здесь ни при чем.

— Он бы еще намучился, не передай ты его так вовремя в руки Всевышнего, — рычал он.

Отец полагал, что несчастный случай устроили ангелы, дабы избавить Фихми от дальнейших страданий.

Услышав это, Хамид задумался. На мгновение ему показалось, что он действовал, направляемый сильной, но невидимой рукой. Однако это наблюдение он решил оставить при себе, глядя на метавшегося в отчаянии отца и убитую горем мать. Бедная женщина никого и ничего вокруг не замечала, только плакала и во всем винила себя. Она проклинала кофе, который пила в тот момент, когда умирал ее мальчик. До конца своих дней не притронулась мать к этому напитку.

Теперь несчастный малыш окончательно превратился для нее в святого, которому она молилась день и ночь. Она зашла так далеко, что заказала медальон с фотографией сына. Отец видел в этом нелепое подражание обычаям христиан и смеялся над ней.

А Сихам уже к шести годам так зачерствела душой, что совершенно утратила уважение и к родителям, и к брату. Религиозность матери — которая, как ни сопротивлялся ей отец на первых порах, постепенно передалась и ему — раздражала девочку. Прошло время, и родители стали молиться вместе, жгли свечи, курили ладан и ни о чем другом не говорили, как только об ангелах и демонах.

Сихам жестоко насмехалась над родителями, несмотря на их тычки и подзатыльники. Сердце ее стало холодней ледяной глыбы.

С годами из худенькой девочки выросла крупная женщина, на чьи пышные формы на улице оглядывались мужчины. Отец с матерью жили в вечном страхе, со дня на день ожидая, что она навлечет на семью позор. Поэтому, когда бедный фотограф попросил руки Сихам, ему тут же ответили согласием. К тому времени ей исполнилось шестнадцать. Годы спустя сестра призналась Хамиду, что замужество было целиком и полностью ее затеей. «Я хотела вырваться из этой проклятой могилы», — повторяла она. В то время как не слишком сообразительный супруг всерьез полагал, будто эта красотка с улыбкой американской кинозвезды действительно влюблена в него, она обращалась с ним, точно с комнатной собачкой. Хамид обходил их дом стороной, потому что не терпел ни холодности сестры, ни раболепия ее мужа.

Она не переживала по поводу его падения. Сихам всегда волновали только деньги. Пока он был в зените богатства и славы, она выказывала ему уважение и льстила. Снова и снова наведывалась она к нему в ателье, чтобы выпросить пару купюр на какую-нибудь безвкусную безделушку. Каждый раз, когда сестра, хихикая, прятала подачку в сумку, а потом с довольным видом покидала мастерскую, отчаянно переминая во рту жевательную резинку, Хамид проклинал себя за мягкосердечие.

Теперь Сихам стеснялась навещать брата в тюрьме, что, однако, не помешало ей прибрать к рукам его накопления и имущество.

Чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний о сестре, Хамид принялся разглядывать через увеличительное стекло лицо отца.

Мог ли отец тогда предвидеть, какие финансовые трудности ему предстоят? За год до того праздника в доме бабушки он, из одной только лени, перестал брать уроки у знаменитого каллиграфа аль-Шарифа и открыл собственное дело. Отец и не подозревал, каково завоевывать клиентов в Дамаске, не имея ни протекции, ни сертификата мастера. Из честолюбия он арендовал помещение в квартале каллиграфов аль-Бахса, однако вскоре вынужден был отказаться от него, потому что, помимо всего прочего, этот район пострадал от наводнения. С тех пор отец работал дома. Комната, которую он громко называл мастерской, имела два окна, одно из которых выходило на улицу, а другое в детскую. Таким образом Хамид мог часами наблюдать отца за работой, оставаясь при этом незамеченным.

Мать по-прежнему была одержима Фихми. Она говорила только о своем мертвом любимце и посещала дорогостоящие сеансы у шарлатанов, пытаясь установить контакт с ним. Семья разорялась. Отец оказался слишком слаб, чтобы потребовать у жены развода. Вместо этого он все крепче привязывался к сползающей в безумие супруге. Немногочисленных заказов едва хватало на самое необходимое.

Примерно через год после смерти Фихми мать сошла с ума окончательно. Отец последовал за ней чуть позже. Хамид давно уже прекратил всякие попытки урезонить несчастную женщину. Стоило ему лишь слово сказать ей поперек, как она выходила из себя и начинала махать руками и биться, а однажды так сильно ударила сына в ухо, что из него потекла кровь. Тогда Хамид оглох на целую неделю и годы спустя слышал правым ухом хуже, чем левым.

Почему он так и не смог заплакать на их похоронах? Не жалкие почерневшие их останки, которые представили ему после автомобильной аварии, стали тому виной. И не лицемерие шейха, сочинившего за хорошие деньги хвалебную речь об отце. Нет, истинную причину Хамид сформулировал для себя лишь здесь, в тюрьме. Родители так часто заставляли его плакать, что в конце концов у него не осталось слез, чтобы оплакивать их.

4

Где-то вдали прогремел гром. У Хамида застучало в висках, как обычно при наступлении непогоды. Гроза все приближалась. Когда она обрушилась на Дамаск, головная боль отпустила. Электричество отключили, город погрузился в темноту. В ушах Хамида раздавались проклятия дамасцев из ближайших к тюрьме переулков, лавок и кофеен. Он зажег свечу и продолжал рассматривать лица на фотографии. Хамид спрашивал себя, не является ли то, что он знает о своей семье, порождением его собственной фантазии? Теперь он ни в чем не был уверен.

Вскоре свет появился, но только в служебных помещениях и трех «привилегированных» камерах. Нижние этажи оставались погруженными во мрак, из которого, словно из преисподней, доносились крики истязуемых. Хамид услышал голос, от которого у него кровь застыла в жилах. Мужчина молил о пощаде, отчаянно и безнадежно, как теленок перед закланием. Его вопль снова и снова заглушался взрывами хохота сокамерников. Несчастный звал на помощь надзирателей, однако те не спешили.

Хамид вернулся к фотографии. Облик его деда производил сложное впечатление. Он выражал самодовольство и любовь к жизни, при этом в нем чувствовалась меланхолия и душевная боль. Дедушка гордился своим благородным происхождением и успехами в коммерции.

Хамид вспомнил, что дед, не будучи религиозным, часто рассказывал о своем любимом ученом суфии по имени аль-Халладж, который говорил, что Бог и человек единосущны и представляют собой нераздельное единство. За это суфий был колесован в Багдаде в 922 году.

А он, Хамид? Что за вина лежит на нем? Он решил реформировать шрифт, не тогда ли начались все его несчастья? Забота о языке означает совершенствование человека. Почему же он встречал вокруг столько непонимания? Почему в нем видели врага ислама? В нем, праведном мусульманине, которому еще дед советовал не быть к себе слишком строгим? Поистине рай, как и ад, есть изобретение человека, и они существуют только на Земле. Хамид огляделся. Разве сейчас он не заперт в аду, в то время как его вероломная жена развлекается неизвестно где?

Несмотря на свое жизнелюбие, дедушка отличался сложным характером. С одной стороны, он производил впечатление счастливейшего в Дамаске человека, с другой — сильно страдал от разочарования в сыновьях. Он даже просил внука, чтобы тот рос как можно скорей, потому что видел в нем последнюю возможность сохранить созданное трудами всей своей жизни. Тогда Хамиду исполнилось семь лет. Стараясь выполнить дедушкину просьбу, он стал съедать за обедом двойную порцию.

Позже Хамид понял, почему его недолюбливала бабушка. Она вообще не выносила всего того, что нравилось дедушке: праздников, смеха, женщин.

— Стоит мне только найти кого-нибудь несимпатичным, как она тут же с ним братается, — сказал как-то дедушка.

Хамид поднес лупу к его лицу. Боль в уголках глаз и рта. Боль — вечная его ноша. Он был персом, четвертым ребенком в семье, бежавшей из Ирана в Дамаск. Фанатики на его глазах учинили расправу над сестрой и матерью, потому что дедушкиного отца обвинили в симпатиях к повстанцам-суннитам.

Многие беженцы находили тогда спасение в Дамаске, как прадедушка Ахмад с сыном Хамидом. Им чудом удалось вырваться из лап преследователей. Ахмад Фарси к тому времени успел хорошо разбогатеть на торговле коврами. На вывезенные из Ирана динарии он купил роскошный дом близ мечети Омейядов и открыл магазин на рынке Сук-аль-Хамидия, который после смерти отца унаследовал его сын.

Так прадедушка Ахмад и дедушка Хамид стали сирийцами. Отец Хамида до конца жизни ненавидел фанатиков любого толка и боялся их пуще дьявола. «Потому что дьявол, — говорил он, — господин с благородными манерами. Он не отнимал у меня ни жены, ни дочери. Их задушил мой сосед-фанатик».

Ахмад никогда не молился.

Его сын, дедушка каллиграфа, появлялся в мечети только для того, чтобы встретиться с кем-нибудь из своих компаньонов. Двери своего дома он держал открытыми для приверженцев всех вероисповеданий и часто обедал с иудеями и христианами, словно со своими кровными родственниками.

На фотографии дедушка был при галстуке и в жилете, из кармана которого торчали золотые часы. Хамид разглядел даже изящную цепочку. В то время его дед считался одним из самых влиятельных в городе купцов.

В день его похорон Хамид шел за гробом сам не свой от горя. Тогда ему было лет двенадцать, и он уже стал учеником известного мастера Серани. Мальчик не мог взять в толк, что больше никогда не увидит дедушку. Почему смерть всегда торопится забрать самых любимых? Почему именно дедушка, когда вокруг так много неприятных соседей?

Много лет спустя Фарси понял, что в тот день похоронил свое счастье. Словно он сам лежал в гробу рядом с дедушкой Хамидом. Никогда не радовалось его сердце так, как при встрече с ним. Конечно, Фарси достиг многого, и ему завидовали менее удачливые коллеги. Однако никто из них не знал, как тяжело бывало на душе у знаменитого каллиграфа.

Смерть дедушки Фарси перессорила его наследников. Отцу Хамида досталось только пять ковров. Дом получил средний сын покойного, магазин отошел к младшему. Отец Хамида никогда не проявлял интереса к семейному делу и выбрал в жизни собственный путь. Возможно, купец обделил своего первенца, так и не простив ему отступничества.

Он с детства отличался богобоязненностью. Стихи Корана и надписи на стенах мечети завораживали его задолго до того, как он смог их прочитать. Еще мальчиком отец Хамида решил учиться на каллиграфа. Он и стал им, однако до конца своих дней так и не смог подняться выше уровня посредственного ремесленника.

Мать Хамида утверждала, что ее мужа лишили наследства из-за нее. Это она не нравилась свекру, который с самого начала хотел женить сына на одной из его кузин. И это еще больше укрепляло ее во мнении, что семья мужа — за исключением его самого — сплошь состоит из подонков и злодеев.

Сестра Хамида Сихам усматривала в этом другую причину. Все дело в том, считала она, что отец Хамида незадолго до смерти деда заразил мальчика любовью к каллиграфии и тем самым отвадил от семейного предприятия. «Этот бездельник Ахмад, — якобы говорил дедушка, — трижды разбил мое сердце. Он женился против моей воли, пренебрег моим делом и совратил с пути истинного моего любимого внука».

Как бы то ни было, отец Хамида остался ни с чем. Однако, блюдя честь семьи, на скандал не пошел. Вместо этого Ахмад Фарси с удовлетворением наблюдал за неудачной коммерцией обоих своих братьев, в конце концов доведших магазин до разорения. Он видел в этом Божью кару, и сердце его переполнялось радостью.

Средний из братьев, Башир, вскоре после смерти дедушки заболел. Мышцы его атрофировались, так что он не смог ходить. Дядя Башир целыми днями сидел дома и проклинал жену, изводившую его своим поведением. Отец Хамида почти не навещал их дом, хотя тот находился в какой-нибудь сотне метров от его собственного и в том же самом переулке.

Когда же Хамид сам приходил к дяде, его глазам открывалось ужасное зрелище. Дядя Башир сидел на потертом матрасе посреди куч мусора, а его жены либо не оказывалось дома, либо она собиралась куда-нибудь уходить. Она никогда не отличалась красотой, однако умело красилась, была хорошо сложена и пахла изысканными духами «Вечера Парижа». Однажды Хамид взял себе один из голубых флакончиков, стоявших у нее в ванной. Его аромат каждый раз напоминал ему о тете.

Хамид часто являлся в дом дяди Башира, порой тайком от родителей. И вовсе не из сострадания, как объяснял он своей сестре. Дядя Башир удивлял его тем, что мог, не сходя со своего места, следовать за женой в чужие дома, где она встречалась с разными мужчинами, чтобы иметь возможность покупать себе платья, косметику или духи.

Одну за другой выдавал дядя потрясающие эротические истории. Он рассказывал их так, словно речь шла не о его супруге, а о совершенно посторонней женщине. Дядя с воодушевлением описывал ее любовные приключения и очень волновался, когда его героине угрожал ревнивый любовник или какая-либо другая опасность.

Дядя радовался, когда рассказывал о счастливой любви своей жены к другому мужчине, однако это не мешало ему осыпать супругу проклятиями, если она забывала приготовить ему обед.

— Стоит ей выйти за порог, и она становится для меня чужой. Но здесь она моя жена и должна все делать как следует, — так объяснял эту странность дядя Башир.

Дядя никогда не рассказывал одну и ту же историю дважды. Когда Хамида особенно трогал его рассказ, он прерывал его на полуслове:

— На сегодня хватит. Судачить о собственной тете — грех. Отправляйся домой и приходи, когда забудешь все, что я тебе говорил.

Но Хамид появлялся на следующий же день и делал вид, что ничего не помнит. Так хотелось ему услышать продолжение очередной истории.

Хамид приблизил лицо к снимку, разглядывая дядю Башира. Тот стоял рядом бабушкой, выпятив грудь и широко улыбаясь. Что за хрупкое существо человек! Малейший вирус или замыкание в мозгу — и он превращается из героя в тряпку.

5

Хамид перевел взгляд на бабушку. Она сидела не возле мужа, как обычно на семейных фотографиях того времени, а в стороне, на скамейке. Рядом она положила букетик цветов, словно в знак того, что место занято. Это был ее праздник. Бабушка происходила из знатного дамасского рода аль-Абед. Она любила поэзию и цветы. Ее отец, Ахмад Исат-паша аль-Абед, дружил с турецким султаном Абдулхамидом и занимал пост его советника.

Поэтому бабушка Фарида так обожала султана и ненавидела все связанное с демократией. Она оборвала контакты со своим братом Мухаммедом Али аль-Абедом, некогда преданным сыном Османской империи и послом султана в США. В Америке брат неожиданно изменил свои взгляды и превратился в пламенного республиканца. Позже он стал первым президентом Сирии.

Ахмад Исат был сказочно богат. Его роскошный особняк, построенный по проекту одного испанского архитектора, находился на площади Мучеников в центре Дамаска. Там, окруженная многочисленной прислугой, выросла бабушка Фарида. Как и ее отец, она говорила на четырех языках: арабском, турецком, французском и английском. Она стала первой мусульманкой, вступившей в женский литературный клуб, основанный в 1922 году представительницами знатных христианских фамилий. При поддержке жены президента, мадам Мушака, ей впервые удалось открыть в библиотеках читальные залы для женщин. Вскоре она взяла на себя организацию публичных чтений и переписки с известными писательницами со всего мира, которых приглашала выступить в Дамаске. В их числе была и Агата Кристи, чьи письма бабушка потом с гордостью всем показывала.

Она восхищалась своим просвещенным отцом, чей портрет висел у нее в салоне на почетном месте. Часто она стояла перед ним, словно погруженная в безмолвный разговор с этим маленьким бородатым мужчиной с умными глазами и большим носом. На том портрете Ахмад Исат был в парадной форме, с маленькой красной феской на голове. На груди его сияли огромные восьмиконечные звезды, кресты, красовались всевозможные медальоны на цветных лентах. Вся эта мишура нисколько не придавала ему величия. Хамид находил ее смешной, однако никогда не говорил об этом бабушке.

— Обезьяна в погонах, — прошептал Фарси фразу, которую столько лет держал при себе.

Бабушка Фарида принимала гостей по-королевски, давая понять, что они могут рассчитывать лишь на короткую аудиенцию. Она была красива, но уж слишком манерна. Фарси не мог вспомнить случая, когда она разговаривала с ним по-человечески. Как тогда, незадолго до ее смерти, когда он попросил у нее стакан воды.

— Вода в глазах любимого, — прошептала бабушка, закатывая глаза, — исходит из облака его сердца.

Однако дедушка Хамида боготворил жену и, будучи человеком не без чувства юмора, терпел все ее чудачества. Когда он, что случалось не чаще одного раза в год, целовал ее, бабушка ругала его по-французски, потом театрально вытирала рукой щеку и поправляла платье, словно на что-то намекая.

В то время для нее никого не существовало, кроме младшего сына Аббаса. В драме ее жизни ему отводилась главная роль, остальные были не более чем статистами. Бабушка боролась со старостью из последних сил, не понимая всей нелепости этого сопротивления. Пожилая дама красилась, как легкомысленная молодая особа, накладывая яркий макияж на морщины. Косо обведенные красной помадой губы делали ее похожей на клоуна. Но Аббас умел повернуть себе на пользу и старческие слабости, и любовь бабушки Фариды. До конца ее дней он поддерживал ее во всем, словно не замечая того, чтó она творила.

— А вот и дядя Аббас, чертов бабник, — презрительно прошептал Хамид, переводя взгляд на смеющегося молодого человека.

Он единственный фотографировался тогда не в костюме, а в элегантном белом жакете, накинутом поверх темной рубашки навыпуск. Его рука лежала на плече матери Хамида, которая смотрела на него, как на своего жениха.

Через год после смерти мужа бабушка Фарида подхватила лихорадку и внезапно последовала за ним. Не прошло и трех лет, как дядя Аббас разорил их магазин. Он пристрастился к алкоголю и бежал из Дамаска, спасаясь от преследований фанатиков-мусульман. Дядя Аббас умер нищим в Бейруте. Там его похоронили в безымянной могиле, потому что никто не хотел перевозить его тело в Дамаск.

Отец Хамида не сомневался, что Господь примерно наказал всех его врагов. В то время он уже стоял на пути безумия, и его мозг был окончательно одурманен суевериями.

«Удивительно, до чего опустилась моя семья за три поколения, — думал Хамид. — Я последний из Фарси в Дамаске. И где мне суждено окончить свои дни? В тюрьме». Один из охранников говорил ему, что он тоже представитель третьего поколения некогда могущественного сирийского клана. И куда забросила его судьба? Туда же. Третье поколение разрушает то, что было заложено первым и построено вторым. Похоже, это закон.

Хамид Фарси еще раз взглянул на фотографию. Что сталось с его тетями? Он не знал. После распрей из-за наследства они потеряли связь с семьей. Попытки его матери затеять судебный процесс с их участием успехом не увенчались.

Тогда фотограф выстроил их всех возле большого фонтана, так любимого дедушкой. Хамид вспоминал, что в его бассейне впервые увидел плавающих рыб и это зрелище привело его в восторг.

Тот особняк стоял до сих пор. Три года назад Хамид побывал там. Внутренний двор словно ссохся, по сравнению с тем, каким он его помнил. Каллиграф попросил у приветливого хозяина разрешения осмотреть дом своего детства, и тот пригласил его на чашечку кофе.

О семействе Фарси этот чиновник таможенной службы не знал ничего. Он купил имение у одного маклера, который не хотел вводить его в подробности истории разорения предыдущих владельцев. Ему этот дом тоже принес несчастье, рассказывал маклер. Его сын удавился по неосторожности, играя на апельсиновом дереве. После этого случая новый хозяин спилил все деревья. Теперь он хочет продать особняк, чтобы купить просторную квартиру для себя и своей жены где-нибудь в Новом городе. Что скажет на это Хамид?

Но Хамида не заинтересовало его предложение.

6

Над южной частью города прогремел гром, и дождь усилился. Лампочка замигала. Хамид встал и предусмотрительно зажег свечку.

Теперь он разглядывал лицо своего отца, словно прикрытое маской из дубленой кожи. Таким неживым было оно и в день похорон дедушки, и на первой свадьбе Хамида. Корпел ли отец над своими каллиграфиями, завязывал ли шнурки — он всегда сохранял это выражение.

Хамид помнил день, когда показал ему свою первую работу. Тогда ему было девять или десять, и он уже несколько лет втайне от родителей занимался каллиграфией. Он мог забыть об играх и даже о еде, но не проходило ни дня без многочасовых упражнений.

Отец побагровел от гнева и зависти, когда сын представил ему стих, выполненный стилем «тулут». Мальчик и не подозревал, что выбрал самый сложный шрифт, которым владели только настоящие мастера. Его отец — нет.

— Ты это списал, — процедил Ахмад Фарси сквозь зубы, после чего вернулся к оформлению рекламной афиши для какого-то индийского фильма.

Нет, отвечал мальчик. Он придумал все сам. Это стихотворение они учили в школе, и теперь он хочет подарить его отцу.

— Списал, — упрямо повторил отец.

Он отложил в сторону перо, которым только что заполнял краской чернильные контуры букв, и медленно встал. В этот момент Хамид понял, что будет избит, и попытался прикрыть голову.

— Лжец!

Посыпались удары, но мальчик продолжал настаивать на своем.

— Это сделал я! — закричал он, прежде чем попросить пощады.

Он звал мать, но та, лишь на мгновение появившись в дверях, покачала головой и удалилась.

— Этого не может быть, даже мне такое не под силу, — пыхтел от возмущения отец. — Где ты списал это стихотворение?

Новый удар обрушился на голову мальчика.

Следующий пришелся в правый глаз. Хамид думал, что ослепнет, потому что на несколько секунд вокруг будто наступила ночь.

Мальчик тряхнул головой, не опуская глаз.

— Упрямый осел, — процедил сквозь зубы отец.

Потом Хамид сидел в маленькой, темной кладовке, полной крыс, сразу заставивших его забыть о боли. Никто не принес ему ни кусочка хлеба, ни стакана воды. Маленький крысенок высунул из норки голову, посмотрел на него грустными глазками, что-то просвистел и снова исчез.

В ту ночь Хамид так и не сомкнул глаз, потому что накануне мать сказала ему, что крысы любят отгрызать маленьким лгунам нос и уши.

Бедняга задремал только под утро, и ему снилось, что он пробирается через непроходимые заросли какой-то каллиграфии. Даже крохотный цветок в этих джунглях был изящно выписанной буковкой. Позже Хамид часто вспоминал этот сон. И не только потому, что он стал для него предвестием новой жизни, но и потому, что с тех самых пор Фарси разлюбил цветной шрифт и стал отдавать предпочтение черно-белому.

Хамид раздвигал руками ветки и шел вперед. Когда его кто-то окликнул, он коротко оглянулся и продолжил путь. Он не заметил выпирающих из земли корней, поскользнулся, упал и в этот момент проснулся.

В дверях стоял отец.

Хамид в испуге принялся ощупывать свой нос и уши и облегченно вздохнул оттого, что крысы не сочли его обманщиком.

— Выходи и перепиши стихотворение еще раз, — приказал отец.

Он проявил благоразумие. Позже Хамид узнал, что один богатый антрепренер, для которого Ахмад Фарси рисовал афиши, говорил с ним о непостижимости таланта. Тот якобы видел у дверей своего театра нищего мальчика, который лучше исполнял старинные песни и чище играл на лютне, чем господа во фраках, именующие себя певцами и музыкантами.

Правый глаз Хамида болел, и это пугало его.

— Ты выглядишь как сосед Махмуд. — смеялась сестра Сихам. Махмуд был пьяница и драчун. — Махмуд! Махмуд! — кричала она.

В конце концов Сихам так раздразнила брата, что тот задал ей трепку, после чего девочка заревела и укрылась в своей спальне.

Отец положил на стол бумагу самого высокого качества и перо.

— Пиши.

Хамид пригладил листок и взял перо в руки. Оно оказалось намного лучше, чем его прежнее, выстроганное из тростниковой трубочки кухонным ножом. Это было удобно держать, а острый кончик колол, как иголка.

Ахмад Фарси стоял рядом, не спуская глаз с сына.

— Отец, я прошу вас отойти на пару шагов, — сказал Хамид, не оборачиваясь.

Никогда ни до, ни после этого случая он не обращался к отцу на «вы». Позже Хамид пришел к выводу, что именно в тот момент решилась его судьба как каллиграфа. Пока мальчик говорил, он смотрел на нож, которым его отец чинил перья. Хамид положил его рядом с чернильницей, словно намекая на то, что может пустить его в дело, если отец еще хоть раз ударит его без причины.

Ошеломленный Ахмад Фарси сделал пару шагов назад, глядя, как ловко его сын воспроизводит буквы. Мальчик много лет наблюдал за работой отца и никогда не понимал, почему тот пишет так нерешительно и медленно, допускает ошибки, слизывает языком кляксы, подчищает грязь лезвием ножа, после чего смачивает лист и полирует его кусочком мрамора. Иногда он протирал бумагу до дыр и ругался, потому что теперь все надо было начинать сначала.

Хамид прищурил глаза, вглядываясь в свою работу. Только так он мог оценить распределение черного и белого в целом, не останавливая внимания на отдельных буквах. Он облегченно вздохнул, убедившись, что сумел выдержать нужный ритм. Каллиграфия показалась ему еще удачнее предыдущей.

— Пожалуйста, — кивнул он отцу.

Это прозвучало скорее вызывающе, чем гордо. Отец уставился на его работу. Сам он не мог создать ничего подобного. В каллиграфии сына было нечто, что он искал всю жизнь, но так и не смог найти: музыка. Знаки на бумаге будто следовали некой мелодии.

— Это у тебя случайно получилось, — сказал Ахмад Фарси, когда его волнение несколько унялось. — Теперь напиши: «Я должен чтить своих родителей и помогать им». Стилем «дивани», если можешь.

— А ты держись подальше от стола, — отозвался Хамид, заметив, что отец собирается к нему приблизиться.

— Хорошо, хорошо, только делай, что я сказал, — настаивал отец.

Хамид взял чистый лист и окунул перо в серебряную чернильницу. Ее содержимое пахло сыростью. Всю свою жизнь потом будет Хамид наказывать ученикам каждый день перемешивать все его чернила. Если их не трогать, они плесневеют. И еще он всегда будет добавлять в чернильницу каплю камфары. Это оживляет их. Другие каллиграфы использовали только ароматизаторы, например розовое или жасминовое масло.

Хамид некоторое время размышлял под строгим взглядом отца, пока не прикрыл глаза и не увидел подходящую для предложенного изречения форму: волну. Сразу после этого он решительно изобразил отцовскую фразу, которая чем-то напоминала морской прибой.

— Я должен показать это мастеру Серани! — воскликнул Ахмад Фарси.

Так Хамид впервые услышал имя знаменитого дамасского каллиграфа.

Внезапно отец обнял и поцеловал его:

— Бог дал тебе все то, чего так хотел я. Ему одному известно почему. Но ты мой сын, и я горжусь тобой.

Наконец наступил долгожданный день визита к Серани. Хамид впервые в жизни облачился в костюм. Легкий и светлый, приобретенный отцом в самой дорогой лавке на рынке Сук-аль-Хамидия. Мальчик никогда не надевал ничего подобного. Собственно, отец не платил за него денег. Взамен он пообещал продавцу изготовить новую вывеску для его магазина. Старой было около полувека. Она отсырела, отслаивалась во многих местах и едва поддавалась расшифровке.

— Сколько ты будешь ее писать? — спросил Хамид отца на обратном пути.

— Неделю, — ответил тот.

Хамид посмотрел на вывеску над лавкой, потом на пакет с обновой и покачал головой. Он поклялся себе, что, когда будет таким же старым, как его отец, ни дня не будет работать на какой-то там костюм.

Ателье мастера Серани располагалось неподалеку от мечети Омейядов. В нем трудились трое подмастерьев, пятеро помощников и двое посыльных.

В тот день Хамид осознал все ничтожество своего отца. Два раза подходил он к дверям мастерской Серани и отступал назад, не решаясь войти. Ладони его вспотели. Только с третьей попытки Ахмаду Фарси удалось себя пересилить. Он открыл дверь и робко поздоровался с хозяином.

Потом он стоял, смиренно склонившись перед высоким, как трон, стулом, на котором восседал каллиграф. Серани был небольшого роста, с тщательно причесанными редеющими волосами и тоненькими прямыми усиками, придававшими его лицу немного печальное выражение. Но глаза его смотрели живо. Никогда еще Хамид не встречал такого взгляда, соединяющего в себе меланхолию, ум и осторожность. Позже это первое впечатление от мастера Серани только подтверждалось. Учитель Хамида редко смеялся, отличался религиозностью и с людьми был сдержанно вежлив. Иногда он выдавал изречения, достойные мудрости философа.

Только одна странность в его внешности смешила Хамида: правое из оттопыренных ушей мастера по величине раза в два превосходило левое. Создавалось впечатление, что на нем кто-то хорошо потоптался.

— Что привело тебя ко мне, Ахмад? — спросил Серани, сухо поприветствовав гостя.

Он говорил тихо и дружелюбно, но как будто со скрытым раздражением.

Серани и отец Хамида когда-то вместе учились у знаменитого мастера Махмуда аль-Шарифа, однако никогда не испытывали симпатии друг к другу.

Отец Хамида хотел зарабатывать деньги и поэтому вскоре оставил учебу. Он посвятил себя коммерческой каллиграфии, больше рассчитанной на внешний эффект и не имеющей ничего общего с настоящим творчеством. Серани же задержался у мастера аль-Шарифа на целое десятилетие, пока не выведал у него все тайны его искусства. Уже в середине двадцатых годов его слава достигла Каира, откуда он стал получать важные заказы, связанные с реставрацией мечетей, дворцов и произведений мастеров древности.

— Речь пойдет о моем сыне Хамиде, — отвечал отец.

Серани перевел глаза на маленького, тощего подростка. Хамид выдержал его взгляд и не смутился. Это тоже было своего рода испытание. Лицо каллиграфа смягчилось. Он почти улыбался. В то время Серани исполнилось тридцать шесть лет, но выглядел он на все пятьдесят.

— Что ж, покажи мне, малыш, что ты умеешь, — мягко попросил он Хамида.

Потом поднялся со стула и достал из шкафа перо.

— Каким шрифтом ты владеешь?

— «Тулут», — тихо отвечал Хамид.

— Тогда напиши изречение, с которого у мусульман начинается все: любая молитва, книга, письмо, — у всех мусульман, даже если они не арабы: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного».

Хамид прикрыл глаза. Сотни вариантов этой фразы пронеслись у него в голове, но ни один не лег на душу. Он не помнил, сколько так стоял. Внезапно над ухом раздался голос отца:

— Давай же, у мастера нет вре…

Должно быть, под строгим взглядом Серани Ахмад Фарси оборвал фразу на полуслове. Только через год услышал Хамид от мастера правило, которому следовал уже тогда: никогда не браться за перо, пока в голове не сложится ясная картина каллиграфии.

Наконец мальчик нашел форму, передающую молитвенное звучание изречения. В голове его родилась мелодия. Хамид открыл глаза и принялся за работу. Он выводил слово, не отрывая руки от бумаги, а потом снова макал перо в чернильницу. Чернила пахли цветками лимона, из которых в Дамаске изготовляли прекрасное ароматическое масло. Мастер любил его запах.

Когда Хамид закончил, Серани долго разглядывал его работу, время от времени переводя взгляд на мальчика. Он спрашивал себя, как могло получиться, что на кусте чертополоха расцвела роза, и лишний раз убеждался в неисповедимости путей Всевышнего.

— Поставь слева свою подпись и дату по мусульманскому календарю, — велел Серани. — А через год посмотрим, куда ты продвинешься.

Итак, мастер дал свое согласие. Ахмад Фарси заплакал от радости. Для Хамида это был в любом случае поворот к лучшему, ведь отец отныне стал ласков с ним.

Мальчик изучал у Серани не только технику каллиграфии, но и искусство приготовления чернил и перьев, а также геометрию, симметрию, перспективу, учение о гармонии, соотношении света и тени и многое другое. Важное место мастер уделял истории каллиграфии и разновидностям арабского шрифта. А когда выпадала свободная минутка, Серани протягивал Хамиду Коран или сборник арабской поэзии.

— Вкуси сладостей языка, — говорил он.

7

Серани был скуп на похвалы, однако неизменно вежлив со всеми. День-деньской его ателье гудело как улей. Кроме подмастерьев, помощников, посыльных и клиентов, сюда приходили сыновья самых влиятельных дамасских кланов. Искусство арабского шрифта, наряду с верховой ездой, считалось обязательной частью образования аристократа.

Хамид учился прилежно. Мастер снисходительно относился к его ошибкам, гораздо больше его раздражали неудачные попытки их замазать или подретушировать. Особенно ненавидел Серани, когда кто-то подчищал кляксы лезвием.

— То, что нельзя подправить языком, нужно переделать, — говорил он.

Сам он никогда не прикасался к бумаге ножом, однако мог слизать только что оброненную кляксу, и делал это молниеносно. Хамида поначалу удивлял и смущал этот метод, которым пользовались в ателье все. Однако практика и многочисленные эксперименты убедили мальчика в его эффективности. Позже он узнал, что так поступают все каллиграфы, если ошибка или помарка достаточно свежая. Шутили, что каллиграф может считать себя опытным не раньше, чем выпьет банку чернил.

Тот, кто подчищает пятна лезвием, не уверен в себе, полагал Серани. А отец царапал почти каждую бумагу.

Серани никогда не считал времени, потраченного им или кем-либо из его сотрудников на каллиграфию. Он считал, что они работают для вечности. С такими установками мастер не мог разбогатеть за счет своего искусства. Зато его шедевры украшали лучшие мечети, дворцы и самые высокие кабинеты города.

Серани никогда не отправлял Хамида к себе домой с поручениями. И годы спустя тот понятия не имел, где живет учитель. Мастер держал Фарси на особом счету и не хотел унижать его работой посыльного.

Мальчика на побегушках звали Исмаил, и он по нескольку раз в день наведывался в дом каллиграфа: выполнял поручения его жены и приносил Серани обед в матбакии. Исмаил рассказывал Хамиду, как скромно живет их хозяин.

Серани был настолько строг, что за десять лет ни разу не выдал никому из своих учеников свидетельство мастера каллиграфии. Многие из них уходили обиженными и навсегда оставляли ремесло. Другие открывали свои ателье и трудились там кто более, кто менее успешно, не нуждаясь ни в каких свидетельствах.

Хамиду тоже ничто не давалось даром. Помимо собственных многочасовых упражнений, он должен был помогать в работе другим, потому что Серани отдавал предпочтение коллективному творчеству. Он повторял, что европейцы осваивают свои искусства в одиночку, потому что каждый мнит себя центром Вселенной. Но это убеждение неверных, считал Серани. Мусульманин знает, что он — лишь часть целого, и поэтому каждая выполненная в мастерской каллиграфия — общее дело.

Обязанности были несложными, но требовали терпения и настойчивости. Хамид обладал этими качествами в полной мере. И когда он, выжатый как тряпка, падал ночью в постель, он ни на минуту не забывал, что его работа — рай по сравнению со школой. В мастерской Серани все разговаривали друг с другом тихо и редко кого из учеников ругали или били. Лишь один раз Хамид заработал подзатыльник от старшего ученика Хасана, когда опрокинул большой сосуд со свежеприготовленными чернилами. Тогда Хасан показал себя хорошим товарищем. Хотя он и позволил себе распустить руки, но не выдал Хамида мастеру. Ему пришлось потратить еще несколько часов на приготовление смеси по рецепту алхимиков древности. Он добавил в воду гуммиарабик, сажу и жженые лепестки розы, перемешал, профильтровал и снова выпарил, пока не получилось что-то вроде мягкого теста. И все это осторожный подмастерье делал тайком, чтобы хозяин ничего не узнал об оплошности Хамида. Когда спустя три дня Серани спросил чернила, они были готовы и даже ароматизированы лимоном.

И когда Хамид искромсал в щепки перо, ему никто ничего не сказал. Мальчик и не подозревал, что эту неказистую с виду трубочку, прежде чем выпустить на рынок, три года обрабатывали в Персии. Мастер Серани покупал только самые дорогие инструменты.

— Кто экономит на перьях и чернилах, теряет на каллиграфии, — говорил он.

Это была целая вселенная. Хамид слышал о том, через что проходят другие юноши, обучаясь ремеслу, в какой грязи им приходится копаться, какие унижения терпеть. Он чувствовал себя принцем и не уставал благодарить судьбу.

Его приятели-школьники смотрели на него с завистью. Он больше не разделял их печальной участи. Начальная школа до сих пор оставалась адом, где детей колотили палками. Учителя считали себя всесильными великанами, во власти которых находились бесправные карлики-ученики. В школе Хамид любил слушать истории о старых временах и читать Коран. Он лучше всех решал задачи по математике. Однако не проходило ни дня без того, чтобы учителя или одноклассники не били его. Один мальчишка преследовал Хамида на каждой перемене. Его называли Хасун, что значит «щегол», хотя внешность его не имела ничего общего с этой изящной птичкой. Кроме Хамида, этот рослый парень обижал еще троих малышей и каждое утро забирал у них завтраки. Однажды они попробовали оказать ему сопротивление, и хулиган по очереди избил каждого, подкараулив в темном переулке. А потом еще схватил Хамида за пах, да так, что тот чуть не потерял сознание. Хамиду каждую ночь снилось, как он лупит своего мучителя в лицо. Но утром, стоило ему услышать звонок на перемену, он чувствовал боль между ног и добровольно протягивал вымогателю лепешки.

Несмотря на все это, школа была на хорошем счету, поэтому детям никак не удавалось убедить своих родителей, в какой ад они отправляют их каждое утро.

— Школа — фабрика людей будущего, — говорил отец.

Хамид снова разглядывал его лицо на фотографии. «Фабрика людей», — повторил он, тряхнув головой. Хамид несколько раз прошелся взад-вперед по своей камере и бросил взгляд на темное небо за окном. Почему его держат за решеткой? Это был честный поединок. Он сражался с могущественным Аббани, который прибирал к рукам все, что хотел, не задумываясь о том, что может разрушить чужую жизнь. Хамид убил его отнюдь не вероломно, как представил дело этот проклятый адвокат семьи Аббани. Это владелец кофейни Карам выдал Назри, сообщив, что тот живет у своей жены Альмас, но каждый вторник вечером посещает хаммам «Нуреддин». Когда они вдвоем пили кофе в кафе «Гавана», Карам предупредил Фарси, что Аббани вооружен, и посоветовал прихватить с собой пистолет. Он даже взялся раздобыть таковой для Хамида. Но Фарси отказался. Это оружие не для мужчины. Любому ребенку под силу пристрелить человека. Только нож мог помочь ему отомстить за поруганную честь.

А потом тот же Карам оклеветал его в суде. Беспринципный человек. Кто знает, какую роль сыграл он в этой истории.

Он, Хамид, столкнувшись с Назри в переулке, прямо сказал, что убьет его, ведь он надругался над его честью. Но этот выродок, вместо того чтобы извиниться, заорал: «С каких это пор у таких, как Фарси, появилась честь? Они даже не арабы. Персидские крысы, беженцы!» При этом он отчаянно шарил рукой в кармане, но громоздкий пистолет застрял. Или Хамид должен был ждать, пока этот гад его пристрелит? Разумеется, он его заколол.

Так было ли это убийство таким уж «хладнокровным», как утверждалось на суде?

Хамид горько усмехнулся. Это был смертельный поединок. Почему же никто не признал его победы? Почему даже мастер Серани укоризненно качал головой, не говоря о судье и адвокате. «Ты угодил в ловушку», — шептал Серани. Он усматривал за всем этим заговор против Фарси. Он якобы слышал, что владелец кафе подарил револьвер Назри Аббани, хотя тот и не просил его об этом, да и никогда не держал в руках оружия. Во всяком случае, в тот вечер Аббани был пьян в стельку, так показало вскрытие.

Его учитель тоже видел в Назри Аббани невинную жертву и винил во всем Карама и «чистых». Но это еще полбеды. Мастер Серани попросил Хамида вернуть документы, подтверждающие его титул Великого магистра, чтобы Лига могла избрать на его место другого и таким образом избежала бы раскола. Половина каллиграфов, говорил он, восхищается Фарси и просит его самого назначить себе преемника. Остальные же требуют исключить его из Лиги, однако готовы пойти на компромисс, если он добровольно сдаст полномочия.

— Скажи им, я уже нашел преемника, которому передам свой титул, — отвечал Фарси.

Серани печально склонил голову. Уходя по тюремному коридору, он обернулся в последний раз, надеясь, что Фарси изменит свое мнение и позовет его. Но тот стоял неподвижно, как статуя.

Взволнованный, Хамид снова мерил шагами свою каморку. Он думал о том, что от Назри несло водкой и речь его походила на детский лепет. О непонятной роли владельца кафе в этом деле. Предал Карам его добровольно или его вынудили, шантажом или угрозами, дать показания против Хамида? А может, его подкупили? Карам мог натравить Хамида на Аббани за то, что тот якобы изнасиловал его племянницу Альмас. Семья пострадавшей удовлетворилась тем, что он взял ее четвертой женой. Но именно от этой женщины Караму стало известно, где и когда можно встретить Аббани. На суде Карам отрицал все это. И вдова со свидетельского места, как могла, превозносила верность своего покойного супруга, пока судья не отправил ее домой. Накануне заседания адвокат шепнул Хамиду, что судья любил развлекаться в борделях в компании Аббани.

— Да как бы я еще мог поймать этого развратника, если не без помощи Карама! — кричал на суде Фарси.

Но судья руководствовался фактами, а не логикой. А они подтверждали, что Фарси на протяжении нескольких месяцев упорно искал встречи с Назри Аббани и спрашивал о его местонахождении многих мужчин и женщин. И это стало главным аргументом в пользу «умышленного убийства».

Оспаривать обвинение было бессмысленно.

Хамид в гневе ударил кулаком в стену:

— Проклятая система! Наша Фемида — шлюха с завязанными глазами, которую водят за нос все, кому не лень.

Фарси присел на край койки, наклонился и вытащил из-под нее продолговатый деревянный ящик. Открыв его, он извлек лист бумаги. Это была та самая каллиграфия, которую он сделал во время своего первого визита к Серани. Хамид до сих пор помнил, чтó говорил в тот день мастер, прощаясь с его отцом.

— Ахмад, Всевышний выбирает, кого хочет, не считая нужным объяснять нам причину. И Его дар — тяжелая ноша. Скажу больше, да не покажутся тебе богохульством мои слова. Это благословение и испытание одновременно. Иди же и радуйся, что ты избежал этой участи. И береги мальчишку. Я не хочу больше слышать о том, что ты бьешь его. Ты понял меня?

Ахмад Фарси молча кивнул.

Однако мастер Серани вовсе не хотел делить с кем-либо заботу о Хамиде. Он назвал его своим учеником и оставался доволен его успехами. Прошло пять лет, прежде чем по Дамаску пошли слухи о чудесном мальчике-каллиграфе. Хамид считал их преувеличенными. Он знал, что недостоин подать и стакан воды своему учителю, между тем люди говорили, что каллиграфии Серани и Хамида невозможно различить.

Хозяин давал ему все более ответственные поручения. Уже в шестнадцать лет Хамид заведовал ателье в отсутствие мастера, который проводил в разъездах почти половину рабочего времени. Некоторые из сотрудников годились Хамиду в отцы, но для Серани это ничего не значило. Равно как и то, что коллеги стали недолюбливать Фарси из-за его привилегированного положения. Тем более что Хамид, беспощадно строгий к самому себе, даже опытным подмастерьям не прощал ни малейшей оплошности. И это, конечно, тоже не добавляло ему популярности в мастерской.

Серани знал о недовольстве своих помощников, но был очарован любимым учеником.

— Хамид — мой заместитель, — повторял он. — Кто не желает ему подчиняться, может покинуть ателье прямо сейчас.

Фарси положил свою первую работу обратно в ящик и хотел было задвинуть его под кровать, как вдруг взгляд его упал на толстую тетрадь в черной обложке, некогда купленную Серани у знаменитого переплетных дел мастера Салима Баклана. Это ей доверял Фарси свои сокровенные мысли и секреты. Она служила ему одновременно рабочим журналом и дневником. По совету учителя он не дал ей названия, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Салим Баклан снабжал роскошными переплетами самые дорогие издания Корана.

— Сделанное мастером Бакланом переживет века, — сказал Серани, вручая Хамиду подарок.

И вот на корешке тетради появилась трещина, как будто кто-то перегибал ее. Самад, правая рука Фарси, обвинил во всем Салмана, посыльного, нанятого по рекомендации Карама.

Хамид тряхнул головой, прогоняя воспоминания о двуличном владельце кафе, и вернулся к тетради. Когда-то он каждый вечер записывал в нее темы своих ежедневных упражнений, находки и открытия. А потом в дневнике появились его мысли об арабском шрифте и тайные планы.

Он мог без страха доверить их бумаге, потому что имел в ателье свой собственный ящик в шкафу, ключ от которого носил на цепочке на шее. И даже когда он оставлял его открытым, никто не проявлял интереса к его секретам. Хранить записи дома было рискованно: ничто не ускользало от внимания сестры Сихам, перед любопытством которой не мог устоять ни один замок.

Поэтому, когда Фарси обзавелся собственным ателье, он стал класть дневник в шкаф за своим письменным столом. Трудно было переоценить важность этих заметок. Они содержали не только идеи Фарси и его планы по реформированию арабского шрифта, но и имена его соратников в тайной организации Лига знающих, а также его мнение о каждом из них. Ему казалось, тетрадь надежно спрятана среди множества других, а также книг по орнаментике и каллиграфии. Ведь шкаф всегда запирался, потому что в нем, помимо всего прочего, держали сусальное золото и дорогие инструменты.

Ни один из его помощников не имел доступа к содержимому этого тайника. Фарси не сомневался в этом. Одно время он поставил на двери метки, позволяющие определить, прикасался ли кто-либо к ней, кроме него. Однако сколько ни проверял Фарси, так и не обнаружил ничего подозрительного. Никто из его сотрудников, похоже, не интересовался его секретами.

И только этот Салман проявлял неуемное любопытство. Любую информацию из области каллиграфии он впитывал как губка. Хамид вспомнил, что он делал записи на клочках бумаги. Однако при этом Салман оставался беден как церковная мышь. После разоблачения и увольнения он работал в ресторане. Если бы этот юноша был посвящен в тайны каллиграфии, он не подался бы в повара.

Остальные его сотрудники отличались завидным трудолюбием и упорством. Трое из них стали даже довольно неплохими ремесленниками, однако назвать их каллиграфами было бы преувеличением.

«Перо в руке, что язык вот рту», — такую надпись сделал мастер Серани на первой странице тетради по просьбе Хамида.

«Каллиграфия, — как он сам однажды пафосно заметил, — есть искусство запечатлеть радость черной краской, создать ее образ на пустом листе белой бумаги, сделать ее зримой».

Фарси просмотрел несколько страниц с расчетами пропорций букв. Они перемежались с эпизодами из жизни, которые он счел нужным записать.

«Пророк любил наш шрифт и Коран, — говорил мастер Серани. — Само слово Всевышнего для нас не более чем буквы. И первая услышанная Мухаммедом фраза звучала так:

Читай во имя Господа твоего,

Создавшего человека из сгустка крови,

Читай, потому что Господь щедр:

Он научил человека тому,

Чего он не знал прежде.

После победы при Бадре пророк пообещал свободу каждому пленнику, при условии, что тот научит читать и писать десять мусульман».

Хамид пролистал еще несколько страниц, посвященных истории инструментов для письма и правилам их хранения. Он хорошо помнил то время. Он уже около года учился у Серани, когда порадовал его каллиграфией, выполненной за ночь по заказу одного клиента. Тогда мастер похвалил его работу. Один из старших подмастерьев из зависти отравил Хамиду все утро своим ворчанием. Серани отвел его в сторону и отчитал как следует. Они разговаривали за ширмой, и Хамид все слышал. И сейчас, сидя на тюремной койке, он слово в слово мог повторить то, что сказал тогда своему помощнику Серани: «Ты прилежен, а он благословен. Подобно пчелам, умеющим строить соты правильной шестиугольной формы, Хамид не знает, кто направляет его перо, когда из множества незримых линий и форм выбирает одну-единственную. Поэтому не завидуй тому, кто непричастен к собственному дару».

В то время Хамида осенила одна идея.

Это произошло рано утром, когда он еще лежал в постели. Родители давно уже оставили его в покое. Мать всегда вставала на рассвете, однако не будила сына. Отец обычно спал до десяти часов. Хамид выработал в себе привычку подниматься рано, чтобы принести из пекарни свежих лепешек, которые он смазывал оливковым маслом и посыпал тимьяном. Одну из них он съедал на кухне, другую заворачивал в пакет и брал с собой в ателье. Хамид, как всегда, тщательно умылся, растер на лице каплю ароматического масла из цветков лимона и, насвистывая, поспешил к Серани. Он радовался предстоящей работе и тому, что ему не придется торчать весь день дома.

В мастерской он первым делом изложил учителю то, что пришло ему в голову на рассвете. Серани одобрительно кивнул, и только после этого Хамид записал свою мысль в тетрадь: «Каллиграфия есть танец, и каждая строчка — музыка для глаз». Только одно уточнение внес Серани: «Не для глаз, а для души». Но Хамид счел это преувеличением. Он и по сей день не изменил своего мнения, поэтому записи не поправил.

Хамид улыбнулся, вспоминая тот случай.

Далее речь шла о трудностях, с которыми сталкивается каллиграф при написании отдельных букв. Для Фарси особую сложность представляла буква «ха», однако учитель полагал, что тому, кто умеет выводить «у», никакие другие особенности арабского шрифта не страшны. «Подмастерье Хасану, — как было отмечено в тетради, — тяжелее других давалась буква „раа“. Она только с виду кажется легкой, утверждал он, кроме того, способна придать изящество целому слову».

«Бедняга Хасан», — подумал Фарси. Взбесившаяся лошадь убила его ударом копыта в висок. Это произошло в конюшне его родителей. Он пролистнул еще несколько страниц, пока не дошел до вклеенного в тетрадь снимка: мастер Серани с учениками на пикнике. Они расположились на берегу реки Барада. Хасан держал шампур, словно кинжал, которым хотел заколоть фотографа. Жаль его, душевный был человек. Он не заслужил такой смерти.

Хамид вернулся к тому месту, где размышлял о трудностях написания букв.

Через две страницы он обнаружил записанный им разговор мастера Серани с одним из его коллег. Тогда Хамид хотел было спрятаться в одной из задних комнат, пока Исмаил готовил для гостя кофе, но Серани настоял, чтобы он, его лучший ученик, присутствовал при их споре. Поэтому Хамид остался сидеть в углу и все слышал.

Однако, как свидетельствовала запись, дискуссия не особенно затронула Хамида. От нее осталось лишь несколько мыслей и ярких изречений, подобно крупным камешкам гальки, просеянной через грубое сито.

Тогда Хамид влюбился в симпатичную девушку из христианской семьи. Она работала горничной в богатом доме, мимо которого он проходил, направляясь в мастерскую. Она была лет на пять или шесть его старше и очень смелая. С тех пор как Хамид поцеловал ее пару раз, она каждый день поджидала его у окна. Но за неделю до памятного разговора Серани с тем каллиграфом девушка куда-то исчезла. Осталось только имя: Роза.

«В конце концов, Коран написан по-арабски». В скобках автор высказывания: Шейх Мустафа.

«Коран был открыт человеку в Мекке и Медине. Записан в Багдаде. Прочитан в Египте. А самые красивые его списки созданы в Стамбуле». Это слова мастера Серани.

Далее шли фразы, которые Хамид записал, несмотря на тоску по Розе, хотя ни один человек на земле не смог бы объяснить, что они значат. Он занес их в тетрадь с расчетом при случае расспросить об этом учителя. Однако потом забыл.

Позже Фарси узнал, что, помня о заслугах самих арабов и персов, нельзя забывать то, что сделали для арабского шрифта турки. Османские писцы подняли каллиграфию на уровень настоящего искусства. Помимо всего прочего, они разработали новые стили, такие как «дивани», «дивани-гали», «тугхра», «руква» и «сунбули».

Хамид обнаружил страницу, на которой ничего не было, кроме написанной красным фразы посредине: «Я изобрету новый стиль». Когда Хамид показал ее мастеру, тот покачал головой.

— Чем скакать, как жеребенок, научился бы лучше правильно дышать во время работы. А то пыхтишь, высунув язык, как собака под палящим солнцем.

«Вблизи незначительная вещь кажется большой, а главное можно упустить», — прочитал Хамид еще через несколько страниц и вспомнил, чтó сказал по этому поводу покойник Хасан:

— Вот лучшее объяснение тому, почему пророки и гении больше всего страдали от своего окружения.

Бедняга оказался прав. Хасан, вероятно, понимал больше, чем казалось на первый взгляд. Скромный крестьянский сын с острым умом и несчастливой судьбой, он так и не женился, потому что хромал. В детстве Хасан сломал правую ногу, и какой-то костоправ неправильно наложил ему гипс.

Как-то раз, лет в двенадцать, Хамид помогал Хасану рисовать сложный орнамент. В тот день они оба оказались свидетелями громкого спора об арабском шрифте, который вели два друга Серани. Сам мастер занял нейтральную позицию, вежливо соглашаясь то с одним, то с другим. По его голосу чувствовалось, что больше всего ему хотелось прекратить эти дебаты.

Хасан разделял мнение того, кто высказывался против канонизации шрифта и отдельных букв.

«Одними и теми же знаками ты можешь написать и самое красивое, и самое мерзкое из слов», «Арабский алфавит не может быть творением Всевышнего, в нем полно недостатков», — так говорил этот каллиграф.

Последнее высказывание Хамид тоже записал посредине чистой страницы красными чернилами. Как будто уже тогда знал, что в нем то самое семя сомнения, которое впоследствии изменит его жизнь.

8

Хамид прочитал немало книг о языке. Он собрал и записал множество звуков и слов, которые плохо передаются буквами арабского алфавита. Он изучил все недостатки и слабости шрифта, а также предложения реформаторов за много столетий. Теперь у него перед глазами оказался заголовок, выписанный стилем «нас-ши»: «Реформа арабского шрифта. Сочинение слуги Всевышнего Хамида Фарси». Называть себя «слугой Всевышнего» он научился у Серани и долго подписывался этим титулом, пока сам не стал находить его смешным.

Свои планы Фарси разрабатывал на протяжении двух лет и записывал на отдельных листах и клочках бумаги, прежде чем перенести в тетрадь. Сейчас он перечитывал их снова, и не без гордости за точность формулировок и новизну идей. На пятидесяти страницах, испещренных мелким, но понятным почерком, Фарси изложил суть своей реформы и наметил основы трех новых стилей.

Арабский шрифт не менялся вот уже больше тысячи лет, а каллиграфия около ста пятидесяти. Лишь несколько идей мастера Серани были признаны да один уродливый египетский стиль, разработанный Мухаммедом Махфузом специально для короля Фуада I. Подражая европейцам, его автор предложил ввести заглавные буквы, которые он снабжал закорючками, похожими на короны, почему и назвал свое изобретение «коронным шрифтом». Фарси видел в этом шаг назад. Большинство его коллег также не поддержали нововведения.

Два существенных недостатка арабского шрифта, исправить которые мог только каллиграф, отметил Хамид Фарси в своей тетради. Первый состоял в том, что одна и та же буква изображалась по-разному в зависимости от места, которое она занимала в слове. Это означало, что школьникам приходилось выучивать сотни разновидностей букв. Другая несуразность, по мнению Фарси, состояла в том, что многие арабские буквы слишком походили друг на друга, различаясь лишь одной, двумя или тремя точками.

«Нам нужен новый алфавит, — решительно заявлял Фарси, — передающий каждый звук нашего языка не более чем одним знаком, который невозможно было бы перепутать с остальными».

«Очевидно, некоторых букв в нашем алфавите не хватает, — писал далее Фарси, — в то время как другие излишни».

Вывод: «Эффективный алфавит!»

Тогда Хамиду было девятнадцать, и он экспериментировал денно и нощно, ожидая только случая представить Серани свой проект реформы. И здесь его решительность натолкнулась на непробиваемый скептицизм учителя. Во всем, что касалось шрифта, мастер оставался неисправимым консерватором. Он не принимал даже входившее тогда в моду раздельное написание букв. Дешевка для европейцев! Каллиграфия для туристов, для тех, кто не умеет и не должен читать по-арабски. То есть каллиграфия для неграмотных.

— Ты неправ, — покачал головой мастер. — Наше искусство состоит в изображении всего слова целиком, а не отдельных букв. Если француз нарисует китайское слово в сюрреалистической манере, можно ли считать это китайской каллиграфией? — насмешливо спросил он.

Фарси презирал «каллиграфов», которые производили такого рода картинки на продажу «нефтяным шейхам», по большей части малограмотным. Огромные плакаты маслом с чудовищным нагромождением букв в форме пустынь и оазисов, верблюдов и целых караванов. Богачи охотно покупали их, поскольку ислам запрещал им украшать свои покои полотнами на европейский манер. Серани решительно отвергал не только это непотребство, но и подражания японцам, а также входившие тогда в моду грубые каллиграфии кистью.

— Это нарисовал осел, обмакнув хвост в чернила, — сказал Серани Хасану, когда тот принес ему одну такую работу своего приятеля.

Итак, Хамид был готов оставить своего учителя, заменившего ему отца. Он хотел открыть ему сердце, пусть даже ценой ссоры и окончательного разрыва.

Но все вышло иначе.

В ту пору время неслось для Хамида подобно штормовой волне. Он раздражался на шутки товарищей, стал нетерпим к ошибкам учеников. Однажды ночью он не смог уснуть, встал с постели и отправился в ателье. Кроме мастера Серани, он один имел ключ от входной двери. Утро занималось, и робкие лучи солнца уже разгоняли мрак в узких переулках. Заметив издали, что в здании горит свет, Хамид поначалу разозлился, решив, что кто-нибудь из учеников вечером забыл его выключить. Каково же было его удивление, когда он увидел мастера Серани, сидевшего за своим столом и читавшего его тетрадь!

— Далеко завела тебя дерзость, — сказал ему тогда учитель. — Я дважды перечитал твои предложения. Тетрадь лежит на моем столе, такое нельзя бросать где попало. Только истинному знатоку под силу оценить это сокровище. Но в руках невежды оно может превратиться в грозное оружие.

Хамиду сразу стало холодно. Он налил себе горячего чая, который только что заварил мастер, и присел на низенький стульчик напротив него.

— Не иначе как ангел направил тебя ко мне, — продолжал Серани, задумчиво глядя на юношу. — Это может показаться невероятным, но я проснулся, проспав всего два часа, и почувствовал, что должен прийти сюда. Я спешил, словно бежал от надвигающейся катастрофы. Потом я нашел на своем столе твою тетрадь. И что я увидел, открыв ее? То, что сам писал лет двадцать тому назад. Я изучил все пятьдесят страниц и сравнил. Вот моя работа! Читай спокойно. Отныне ты мне не ученик, а коллега.

С этими словами Серани достал из выдвижного ящика свою тетрадь. Она оказалась тоньше и большего формата. Хамид листал разлинованные от руки и исписанные аккуратным почерком страницы, однако от волнения не мог прочитать ни строчки.

— Наши идеи похожи как в части неудач, так и достоинств. Я обнаружил у тебя ошибки, которые сам когда-то допустил.

— Что за ошибки? — прохрипел Хамид, у которого пересохло в горле.

— Сократить количество букв, — отвечал Серани. — Ты называешь такой алфавит «эффективным», я — «чистым». Ты хочешь упразднить двенадцать букв, я в свое время замахнулся на четырнадцать. И то и другое, полагаю я теперь, — а быть может, за меня говорит сейчас мой возраст, — было бы не усовершенствованием, а разрушением.

— Разрушением? — Хамид словно пробудился. — А как же быть с буквами-дублерами? А с никому не нужным знаком «ла», который обозначает слог из двух звуков, для каждого из которых имеется своя буква?

— Не хочу тебя разочаровывать, но эту букву ввел в алфавит пророк, и она в нем будет, покуда существует Земля. Не трогай ничего, таков мой совет. Потому что тем самым ты настроишь против себя весь исламский мир. Не забывай: это буквы Корана! В арабском языке их всего двадцать девять, и чем больше их ты уничтожишь, тем больше потеряет наш алфавит в определенности и точности. Но тебе нечего стыдиться. В свое время я предлагал то же. Когда-то я думал, что арабы вполне могут обойтись пятнадцатью буквами. Теперь я смеюсь над этим. Ты знаешь английский?

Хамид отрицательно покачал головой. У них в школе преподавали только французский.

— В этом языке, — продолжал Серани, — есть много букв, которые существуют на бумаге, но не обозначают звуков. А некоторые знаки становятся немыми только в определенных сочетаниях, как, например, в словах «night» и «light». Это хорошо, как ты думаешь? Две буквы молча стоят рядом и смотрят друг на друга. Прочие же могут, группами или поодиночке, притворяться другими буквами. Особенно часто «о» выдает себя за «u». Вообще, один мой друг насчитал порядка семидесяти сочетаний, которые в английском обозначают «u». У «i» тоже нет недостатка в масках. А есть и такие, вроде «с» и «h», которые, если стоят рядом, сливаются в совершенно новый звук, для которого в английском алфавите и буквы-то не предусмотрено! И я называю это богатством. Хитрые англичане не выбросили ни одной буквы, они составляют из них новые и новые комбинации, каждая из которых словно новая буква. Они сохраняют все, чтобы не терять связи со своим прошлым и будущим. Дерзость — грех молодости. — Серани махнул рукой, словно отгоняя назойливых мух, и подлил себе чая.

— А во французском три буквы: «а», «u» и «х», вместе выступают под маской буквы «о», — смущенно добавил Хамид.

Но Серани листал его записи и ничего не слышал.

— Именно, — кивнул он наконец. — Никто не избавляется от якобы лишних букв, каждой из которых не одно тысячелетие. А ведь ни французы, ни немцы не имеют своего Корана, в отличие от тебя, мусульманина. Мы подошли к деликатному вопросу: будь осторожен, мой мальчик. Тогда, как и теперь, следует опасаться фанатиков. Один мой коллега заплатил жизнью за то, что, подражая туркам, хотел упразднить арабский шрифт и ввести латиницу. Он не слушал меня. — Лицо Серани сделалось печальным. — Нет, — вдруг прошептал он, — так можно долго лежать на дне. Нужно вербовать сторонников — авторитетных ученых, которые открыто возвысят голос в защиту реформ. Без них нам не обойтись.

— Но они никогда не пойдут на решительный переворот, — возразил Хамид.

— А кто говорит о решительном перевороте? — поднял голову Серани. — Нам не надо революций. Алфавит нуждается в некоторой корректировке, чтобы арабы говорили на самом красивом и выразительном из языков мира. Упирай на чувство национальной гордости. Вообще, я нахожу второе из твоих предложений довольно дельным, — продолжал мастер. — Ты полагаешь, что наш алфавит нуждается в четырех дополнительных буквах, чтобы лучше передавать некоторые звуки турецкого, персидского, японского, китайского, а также многих европейских языков. Я думаю, что этих букв должно быть шесть. Не будем трогать Коран, однако современная жизнь требует некоторых нововведений. Ты на правильном пути. Старые знаки нужно изменить, чтобы исключить их неправильное прочтение и подмену одного другим. Однако это дело не одного дня. Пройдет не меньше столетия, прежде чем из множества вариантов выкристаллизуется идеальная форма.

— А что, если ученые скажут, что мы идем против ислама и что арабскому языку не нужно больше букв, чем есть в Коране? — спросил Хамид.

— Они обязательно будут это говорить, — кивнул Серани. — Но ты ответишь им, что арабский шрифт уже реформировался два или три раза. Буквы, которыми написан первый экземпляр Корана, выглядели иначе. Они не имели точек и совершенствовались целое тысячелетие, прежде чем обрели современный вид. Ты можешь также добавить, что персы дополнили арабский алфавит до тридцати двух букв. Разве стали они от этого худшими мусульманами?

Серани встал и подошел к окну. Некоторое время он внимательно разглядывал дворников, которые утром первыми выходили на улицы.

— То, что я сейчас скажу, может показаться тебе обидным, — произнес он. — Поэтому я прошу тебя не отвечать сразу, а подумать над моими словами хотя бы один день. Я знаю, каким трудом дается мастерство. И ты мне дороже сына, который знать не хочет ни о какой каллиграфии. Однако у тебя есть то, чего я никогда не имел, — твой божественный дар. И он может сделать из тебя гордеца, в то время как каллиграфия — искусство смиренных. Лишь перед кроткими отворяются ворота ее последней тайны. Помни, высокомерие коварно. Ты и не заметишь, как оно заведет тебя в тупик.

Хамид затаил дыхание и почти плакал. Внезапно он вздрогнул, почувствовав на правом плече руку Серани.

— Возьми и почитай мою тетрадь, — сказал мастер. — Я освобождаю тебя от всех обязанностей в мастерской, пока ты ее не изучишь. Убедись, что вот уже больше двадцати лет я только и делаю, что разрабатываю новый шрифт. Пока это мне не удалось. И вовсе не из-за недостатка воображения. Просто я не понимаю, что еще можно там сделать после османов. А ты? Ты пишешь, что хочешь ввести семь новых стилей, из которых три уже готовы. Давай присмотримся к ним внимательней. Тот, что ты назвал стилем «моргана», я бы обозначил как «пьяный тулут». Манеру выписывать буквы угловатыми ты называешь «пирамидой». Стиль «фантазия» вообще не имеет никакой структуры. А твой «модерн I» напоминает мне разорванную веревку. Там нет внутренней музыки. Стиль «салим» начисто лишен изящества. Наконец, тот, что ты назвал моим именем. Он совершенно мне чужой. Нет, каллиграфу не нужно придумывать так много. Посмотри, как менялись стили. Сосредоточься на одном из них, и ты поймешь, какая редкость настоящее изобретение. Если тебе когда-нибудь удастся такое — имя твое переживет века.

Хамид тихо плакал. Разочарование и ярость душили его. Он злился на самого себя. Ему многое хотелось сказать, но он сдерживался, помня просьбу мастера. Позже Фарси был благодарен за нее Серани, потому что, не прояви он в этот момент терпения, навсегда потерял бы своего благодетеля.

Через месяц Серани задержал его в ателье после работы. Мастер закрыл дверь, приготовил чай и сел за стол напротив своего ученика.

Долгое время он молчал.

— С того самого момента, как я увидел тебя, ты стал мне дороже сына, это я тебе уже говорил, — начал Серани. — Прошло девять лет, и вот теперь ты руководишь моей мастерской, и тебе суждено большее. Потому что, как бы ни были деловиты и трудолюбивы твои товарищи, огонь не коснулся их сердца. Я уже сегодня мог бы выдать тебе свидетельство мастера, но обычай требует, чтобы его изготовил ты. Это, так сказать, твоя итоговая работа. На листке будет только текст заключения, который ты оформишь сам. Ты можешь использовать цитаты из Корана, выбрать изречения пророка или близких тебе мудрецов. У меня есть небольшая коллекция таких свидетельств. Просмотри ее, прежде чем определишься со стилем.

С этими словами он протянул Хамиду небольшой листок бумаги, на котором было написано, что он, Серани, выдает этот документ Хамиду Фарси как достойному титула мастера каллиграфии.

— Принесешь мне его в начале следующего месяца на подпись, — сказал Серани, — а потом заберешь домой. Ты еще слишком молод и должен опасаться завистников. Пусть это останется пока нашей тайной.

В этот момент Хамид почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В порыве восторга он схватил и приложил к губам руку Серани.

— Бог с тобой! — испугался тот. — Ты не целовал мне рук даже в детстве.

— Потому что был слишком глуп, чтобы понять, кто ты есть, — отвечал Хамид и неожиданно для себя залился слезами.

Когда через месяц бумага была готова, Фарси принес ее в мастерскую завернутой в широкую шаль и до окончания рабочего дня спрятал в ящик своего стола.

— Сегодня чай готовишь ты! — прокричал ему Серани.

Он продолжал как ни в чем не бывало заниматься своими делами, пока Хамид не появился с чашкой ароматного «цейлона».

Серани с нескрываемым удовольствием разглядывал его работу.

— Боже мой, а может, и для меня изготовишь такое же? — пошутил он.

— Твое свидетельство нерукотворно. А это всего лишь прах.

— Но я есть прах и люблю прах, — отвечал ему мастер. — Ты выбрал для него изречения, так или иначе связанные с темой изменений, — заметил мастер. — Мне же в свое время ничего в голову не пришло, кроме слов благодарности. Я был тогда так наивен и прост, что ни на что другое у меня не хватило фантазии.

С этими словами он взял перо и подписал документ такими словами: «Титул мастера каллиграфии дан и подтвержден слугой Всевышнего Салемом Серани».

— Ну а теперь, мастер, сядь сюда. — Серани указал Хамиду на место рядом с собой. — Я должен кое во что тебя посвятить.

И учитель рассказал Фарси о Лиге. И чем больше говорил мастер, тем глубже опускался Хамид с небес блаженного неведения в самое пекло преисподней, где томились «знающие». Через неделю он был торжественно принят в эту организацию.

Хамид пролистал дальше свою тетрадь, пока не обнаружил страницу, исписанную им популярным в Лиге знающих секретным шрифтом «сийякат».

Хамид вспомнил свое первое заседание. Энциклопедические знания господ каллиграфов произвели на него сильное впечатление. В то же время коллеги показались ему туго соображающими и вообще несколько тяжеловатыми на подъем. Именно тогда он и услышал это пафосное изречение, якобы принадлежащее Ибн Мукле: «Земля — ад для знающих, чистилище для недоучек и рай для невежд». Здесь, в Совете мудрейших, высшем органе Лиги знающих, он никакого ада не увидел. Все здесь буквально сияло благополучием. Каждый из мастеров был хорошо обеспечен и имел множество молодых жен.

Хамид с пониманием отнесся к обету молчания. Со дня основания Лиги над ее членами висела смертельная опасность, поэтому болтливость и предательство могли дорого обойтись каждому.

Среди «знающих» было принято и особое приветствие, что якобы позволяло отличать «своих» от «чужих». Так повелось с древнейших времен, хотя этот обычай давно уже утратил всякое практическое значение, поскольку в Дамаске каллиграфы и так знали друг друга, а с иногородними членами Лиги общались только после представления последними рекомендательных писем.

Тайный шрифт «сийякат», разработанный придворными каллиграфами турецких султанов, так очаровал Фарси, что тот сразу же посвятил ему несколько страниц своего дневника. При Османском дворе его использовали для ведения своего рода стенограмм. Некогда он считался очень сложным. Все распоряжения султана записывали шрифтом «сийякат», дабы защитить их от непосвященных, хотя любому более или менее толковому каллиграфу ничего не стоило взломать этот замок. Позже Фарси предложил не использовать больше этот шрифт в делопроизводстве Лиги. И Совет мудрейших с ним согласился, потому что «сийякат», затрудняя общение каллиграфов-единомышленников, практически не защищал их тайн от врагов.

Тогда Фарси казалось, что он способен изменить многое. Однако вскоре коллеги охладили его пыл. Предложение Хамида воспользоваться ситуацией национального подъема в стране и вынести реформу шрифта на всенародное обсуждение встретило решительный отпор. Это преждевременно и опасно для Лиги, заявили каллиграфы.

Позже, когда нечто подобное наметил министр культуры, «знающие» с восторгом приняли его начинание. Ни один из них не вспомнил в тот момент о Хамиде и тем более не пожелал перед ним извиниться.

Теперь Фарси попалась на глаза запись, которую он сделал тогда в гневе: «Арабы никогда не признаю`т своих ошибок. Между тем цивилизация есть не что иное, как сумма поправок и корректив».

— Это не мудрецы, а стадо баранов, — покачав головой, проворчал Фарси.

Они продолжали и дальше сопротивляться его начинаниям, так что за десять лет не приняли ни одного его предложения, кроме тех, что касались школы каллиграфии.

— Завистливые бараны! — Фарси в ярости захлопнул тетрадь.

Два разработанных им за последние несколько лет стиля были высмеяны на заседаниях Лиги. Хамид защищал свои идеи, он написал циркулярное письмо, в котором представил их оба. Шрифт «дамасский» отличался бесспорным изяществом, однако и излишней декоративностью; «новый» был энергичен и прост, наклонные линии в нем предпочитались вертикальным. Хамид ждал критики и надеялся на слова одобрения. Однако ответа так и не получил.

В то время он как никогда тяжело переживал свое одиночество.

9

Хамид закрыл тетрадь и положил ее обратно в ящик, который снова задвинул под койку. Он встал, подошел к стене и внимательно оглядел прикрепленную к ней каллиграфию шрифтом «тулут»: «Господь прекрасен и любит прекрасное». Она была выполнена в 1267 году сусальным золотом на темном фоне. Бесценный раритет размером не больше ладони. Это сокровище в числе других семи каллиграфий он попросил доставить ему в тюрьму. Никто не знал, какую тайну хранила эта миниатюра: она удостоверяла его принадлежность к Лиге знающих и титул Великого магистра, который он получил уже после двух лет пребывания в ней. Документ передал ему Серани на тайной церемонии членов Лиги. Он же в свое время получил его от своего мастера аль-Шарифа, а тот — от знаменитого Сибахи. Список всех обладателей был зашифрован на футляре, в котором хранился шедевр, и начинался с Великого магистра Йакута аль-Мустахсими, его автора и смиренного ученика каллиграфа всех времен Ибн Муклы.

И в XX веке Лига оставалась верной цели, поставленной ее основателем. Во времена Йакута аль-Мустахсими она послала двенадцать лучших и преданных ее делу каллиграфов в двенадцать областей арабского государства, простиравшегося от Китая до Испании. Штаб-квартира мастера мастеров первое время находилась в Багдаде, откуда позже переехала в Стамбул, где и оставалась в течение четырех столетий. После падения Османской империи и введения в 1928 году основателем современной турецкой республики Мустафой Кемалем Ататюрком латинского шрифта между Багдадом и Каиром развязался ожесточенный спор за первенство в Лиге. За полстолетия он так и не разрешился. Однако принципы организации остались прежними. В каждой стране отделение Лиги знающих управлялось Советом мудрейших, состоявшим из трех, шести или двенадцати членов — в зависимости от величины региональной организации — и возглавляемым Великим магистром. Члены Совета мудрейших называли себя «посвященными», и каждый из них был обязан влиять на определенный круг «непосвященных» каллиграфов в интересах Лиги.

Главной задачей этой организации оставалась забота о чистоте языка и искусства каллиграфии, поэтому ее члены боролись с недостатками шрифта и стиля как членов союза, так и «непосвященных». Особо преуспевшие получали титул «бессмертного». Все это делалось втайне, и многие мастера сложили головы по вине доносчиков. Рядом с их именами в списке стояла отметка «мученик».

Хамид хорошо помнил момент посвящения. Он преклонил колена перед своим мастером, а тот положил на его голову левую ладонь и приставил указательный палец правой руки к губам Хамида.

— Я, твой учитель и покровитель, повелеваю тебе принести клятву в сердце своем о том, что отныне ты посвящаешь жизнь арабскому шрифту и никогда не выдашь наших тайн.

Хамид кивнул.

Потом они вместе вознесли благодарственную молитву Всевышнему, и мастер подвел его к столу, на котором лежал хлеб и стояла тарелка с солью. Лишь преломив со своим учеником хлеб, Серани надел на указательный палец его левой руки маленькое золотое колечко.

— Этим кольцом я посвящаю сердце твое делу великого Ибн Муклы, — провозгласил он.

Потом мастер Серани повернулся к «мудрейшим», простился с ними, как велит обычай, и пообещал и впредь хранить верность Лиге и оказывать покровительство новому магистру.

В завершение церемонии каждый из двенадцати по очереди подошел к Хамиду Фарси, поцеловал кольцо на его пальце и обнял новопосвященного со словами: «Мой магистр».

Несколько дней спустя Серани, оставшись в мастерской наедине с Хамидом, сказал:

— Я стар и устал, и я очень рад, что нашел тебя для Лиги. В этом моя самая большая заслуга перед ней. Было время, и в моем сердце пылал огонь. Однако теперь жар его угасает под грудой накопившегося с годами пепла. Я сделал не так много. Самое важное, пожалуй, — некоторые небольшие усовершенствования в стиле «таалик». Но за тридцать лет я удвоил в нашей стране число «посвященных», а «непосвященных» благодаря мне стало в три раза больше. Те и другие — посредники между кругом мастеров и массой невежд, и ты должен вести их, воспитывать и наставлять. Отправляй «посвященных» к людям, чтобы они несли знания и противостояли сыновьям тьмы, называющим себя «чистыми». Теперь ты Великий магистр, и Господь дал тебе для этого все. Твой долг обязывает тебя, как бы молод ты ни был, любить двенадцать мастеров из Совета мудрейших как своих собственных детей и защищать их. Помни, что покой есть благо, и не затевай ссор без крайней необходимости. Ты не должен просвещать «невежд» и добиваться их вступления в наши ряды. Они не знают, чтó действительно может повредить нашему союзу, и поэтому могут легко переступить наш закон и быть исключены. Но тебе дано право решать, достоин ли «непосвященный» того, чтобы ввести его в наш круг. Еще тщательней должен ты подходить к выбору новых «мудрейших» взамен умерших членов Совета. Не позволяй молве обмануть себя. В конце концов, это ты принимаешь клятву и ручаешься за каждого новичка. Не подставляй себя. Можешь спрашивать меня сколько угодно, каждого из мастеров и «посвященных» я знаю лично. Тогда тебе будет известно не меньше моего. Я устал. Я давно уже чувствую это, но до сих пор тщеславие не позволяло мне уйти. Не хотел признаваться, но, когда я вижу тебя, понимаю, как много значит огонь и страсть. Поэтому я с радостью передаю тебе знамя. С этого момента я не более чем старый, беззубый лев.

Тогда Серани не исполнилось и пятидесяти, но выглядел он совершенно обессилевшим.

В ту ночь они сидели долго.

— До завтра, — улыбнулся на прощание мастер. — И принимайся искать себе преемника. Это непросто. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы найти тебя. И знаешь, за что я тебя выбрал? За твои вопросы, сомнения. Этому нельзя научиться. Одни и те же буквы были в распоряжении всех учеников, но только ты интересовался, чтó они значат на самом деле. Ты всего лишь задавал вопросы, но это не менее ценно, чем знать ответы. Не останавливайся на том, кто просто тебе симпатичен, — настоятельно продолжал Серани. — Выбери лучшего каллиграфа. Он может быть неприятен тебе как человек, но тебе ведь не жить с ним. Ты всего лишь дашь ему рекомендацию и приведешь в Лигу.

— Кого же мне выбрать, мастер, из нескольких учеников, одинаково искусных и преданных делу? — спросил Хамид.

— Того, к кому почувствуешь зависть и кого втайне признаешь лучше себя, — ответил Серани, ласково улыбаясь.

«И это значит… Нет!» — Хамид оборвал мысль, не додумав ее до конца.

— Да, именно лучше себя, — повторил тогда Серани. — По-человечески подмастерье Махмуд милей мне в сто раз, а Хасан в двести, чем ты. Но ты знаешь, что у первого хромает стиль «дивани», а у второго «тулут». И все потому, что оба терпеть не могут геометрию. Это все равно что математику не любить алгебру, — добавил Серани. — Твои буквы словно выписаны невидимым циркулем. Однажды я дал Махмуду и Хасану твою каллиграфию и линейку и попросил их найти хотя бы один знак, отклоняющийся от заданного диаметра больше чем на миллиметр. Оба знали, что ты не пользуешься ни линейкой, ни циркулем. Через час они стояли передо мной бледные, опустив глаза.

Спрятанный за раритетной миниатюрой список содержал имена арабских, персидских, а с XVI века в основном турецких мастеров. Хамид был в нем третьим сирийцем со времен распада Османской империи.

Десять лет он искал себе преемника, но среди коллег и подмастерьев никто не поднимался выше уровня среднего ремесленника. За месяц до бегства жены один старый мастер обратил его внимание на Али Бараке, одаренного каллиграфа из Алеппо. Рука его тверда, а стиль виртуозен, сказал тот коллега. Хамид заказал фотографии работ Бараке и после тщательного их изучения пришел к выводу, что тот станет ему идеальным преемником в случае, если, кроме техники письма, обнаружит соответствующий характер. Во время жарких споров, разгоревшихся в Алеппо в связи с открытием школ, Бараке как скала стоял на стороне Хамида. И тогда Фарси стал серьезно задумываться о нем как о своем преемнике.

Катастрофа в личной жизни не позволила Хамиду Фарси внимательней присмотреться к Али Бараке. И сейчас, в тюрьме, Хамид ждал начала января, когда директор обещал ему большую работу. Летом клан аль-Азм собирался преподнести подарок новой мечети в Саудовской Аравии. Начальник уже заказал восьмиметровую деревянную основу под каллиграфию из благороднейших сортов ливанского кедра. Три столяра под руководством Хамида отполировали ее до зеркального блеска и изготовили для изречения раму с замысловатой резьбой.

Теперь Хамид попросил себе в помощники каллиграфа из Алеппо, чьи шедевры уже украшали не одну мечеть. Фарси показал директору несколько снимков, и аль-Азм пришел в восторг. Хамид написал Бараке письмо с замысловатым орнаментом в качестве заголовка, прочитать который мог только настоящий мастер. Сам текст представлял собой обычное официальное приглашение, однако главное было зашифровано выше: предложение принять из рук Хамида Фарси титул Великого магистра.

Ответ пришел почтой. Али Бараке писал, что работать для мечети священной для любого мусульманина страны для него большая честь, поэтому он отказывается от всякой платы и смиренно просит лишь место для ночлега и еды один раз в день. Он извинялся, что не сможет приехать раньше апреля, потому что на конец марта запланирована церемония освящения новой мечети в Алеппо с участием президента. Он работает по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, чтобы успеть к сроку. Но апрель он готов провести в тюрьме и посвятить заказу аль-Азма.

Начальник ликовал. Он пригласил Хамида к себе в кабинет и положил перед ним письмо. В замысловатой каллиграфии, окружавшей основной текст подобно драгоценному окладу и недоступной пониманию простого смертного, Бараке сообщал, что никто до сих пор не предлагал ему более щедрого вознаграждения и что он сочтет за честь принять его, хотя и чувствует себя всего лишь жалким дилетантом рядом с таким мастером, как Фарси.

Убедившись, что преемник явится, Хамид немедленно послал надзирателя за своей сестрой Сихам. Та немало удивилась просьбе Хамида, как будто и за тюремными стенами сохраняющего власть над людьми.

Фарси сразу перешел к делу.

— По моим подсчетам, ты обворовала меня почти на миллион лир, — сообщил он сестре. — Принесешь мне сюда пятьдесят тысяч — и я тебя прощаю. Только не продавай дом. Если я отсюда выйду, буду в нем жить. Сдавай его в аренду, но деньги передавай мне. Они нужны на благое дело. Если я ничего не получу от тебя в течение недели — немедленно натравлю на тебя юристов, которые заставят тебя выложить то, что ты от меня поимела. И помни, я скоро освобожусь. Директор обещает мне помилование через семь лет. Ты слышишь? Знаешь, что такое семь лет? Принеси мне пятьдесят тысяч и живи спокойно.

— Я сделаю все, что в моих силах, — смущенно пробормотала сестра и вышла.

Через десять дней директор снова пригласил Хамида к себе. Он передал ему большую сумку с бамбуковыми и тростниковыми трубочками.

Первым делом Хамид отблагодарил охранника. Оставшись один, он надрезал дно сумки и усмехнулся:

— Дочь дьявола!

Сихам прислала ему всего сорок тысяч лир. Но и это было целое состояние.

Именно на эти деньги его преемник Али Бараке должен был организовать штурмовой отряд для борьбы с «чистыми» — злейшими врагами Лиги.

«Почему мы, как покорные овцы, вечно ожидаем от них удара? Пусть поймут, что за каждого убитого нашего соратника они заплатят кровью троих своих головорезов», — подумал Фарси.

В начале апреля 1958 года Али Бараке должен был приехать в Дамаск. Еще в феврале Хамид занес его имя и год рождения — 1929 — в тайный список. Он надеялся посвятить Бараке в свои секреты и осуществить с его помощью хотя бы часть планов.

Но все вышло иначе.

10

Однажды начальник тюрьмы послал за Хамидом надзирателя. Тот, по своему обыкновению, был предупредителен, как дамасский аристократ, среди которых Фарси всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Они постоянно улыбались, точно китайцы, даже когда им хотелось наброситься на собеседника с ножом или приходилось терпеть смертельные оскорбления. Хамид никогда так не умел. Мастер Серани говорил, что на лице Фарси написаны все его мысли, как в книге с разборчивым шрифтом.

Хамид общался с ними только как с клиентами. Он помнил, что всех этих господ — титулованных «беев», «пашей» и самых обыкновенных — интересует не он сам, а его искусство и восхищаются они не Хамидом, а каллиграфиями.

Фарси держался с ними без излишней скромности и смирения, даже с гордостью, доходящей порой до высокомерия. Этим он как бы напоминал им, рожденным в шелках, что все, чем владеет, он получил собственным, а не отцовским трудом и за это имеет право требовать, по крайней мере, уважительного к себе отношения. Фарси знал, что клан аль-Азм, представителей которого он числил среди своих постоянных клиентов, еще в восемнадцатом веке подавлял народные бунты. Другие аристократы были не лучше. Поэтому Хамид раздражался, когда кто-нибудь из этих толстосумов снисходительно замечал, глядя на его работу: «У вас талант». Хамида это унижало. Такая похвала могла бы понравиться ребенку или дилетанту, но никак не первому каллиграфу Дамаска.

Директор встал из-за своего стола и приветствовал Хамида с распростертыми объятиями.

— Всего лишь маленькая, но изящная каллиграфия, — начал он, после того как надзиратель накрыл стол для чая. — Золото на зеленом, если вы не против. Это любимые цвета моего кузена. Али-бей — большой поклонник вашего искусства. Он спикер парламента и через неделю выписывается из больницы. Язва желудка, можно сказать, производственная травма. Я ненавижу политику, а он всегда хотел ею заниматься. Вот угадайте, кем он обычно был в наших детских играх?

Хамид тряхнул головой. Он не понимал, о чем спрашивает его директор.

— Кузен всегда хотел играть президента, — ответил за Фарси аль-Азм. — Ну да ладно… Он знаток каллиграфии и всегда жалел, что ему не хватает времени на письмо и рисование. Но он восхищается вами и согласен со мной в том, что держать вас в тюрьме — большое преступление. Как я говорил, кузен устроит вам помилование через семь лет. Он ведь зять президента. Я не должен был вам его выдавать! Ну ладно… Так о чем я? Ах да! Если можно, сделайте эскиз в форме сокола или орла. Мой кузен — большой любитель соколиной охоты.

Хамид закатил глаза. Он ненавидел в каллиграфии как растительные, так и животные орнаменты, в которых буквы походили на цветы, львов или хищных птиц. Ему было смешно и горько, что шрифт низводили до положения раба, делали его средством создания рисунка. То, что получалось, было в любом случае хуже фотографии или живописного изображения.

Директор заметил недовольство мастера.

— Это всего лишь мое предложение, — поспешил уточнить он. — Я не так много в этом понимаю. Пишите, как вам нравится. — Аль-Азм помолчал и подлил Хамиду чая. — Тут есть один момент, — осторожно заметил он. — Моя тетя, мать вышеупомянутого кузена Али-бея и сестра премьер-министра аль-Азма, пожертвовала деньги на реставрацию малой мечети Омара. Я уже рассказывал вам об этой своей тете?

Хамид отрицательно покачал головой, он все еще не понимал, чего хочет добиться от него директор своими историями.

— Ей сто десять лет, и она до сих пор каждый день ходит за покупками, — продолжал аль-Азм. — Она спит после обеда и каждый вечер выпивает литр красного вина. А полгода назад у нее второй раз в жизни прорезались молочные зубы. Сам не поверил бы, если б не увидел! Маленькие такие, белоснежные зубки… Ну да ладно… Легенда гласит, что ту мечеть построил третий халиф Омар, после того как одному суфию приснился вещий сон. Это было в восемнадцатом веке, когда Шелковый переулок, где она расположена, считался, так сказать, криминальной зоной. — Тут директор многозначительно усмехнулся и глотнул чая. — Мраморная доска на входе будет напоминать всем об участии в возрождении мечети моей тети. Для нашей семьи большая честь, если автором эскиза будете вы. У меня уже есть на примете три резчика, которые ее выгравируют. Двое из них осуждены на пожизненное, третьему дали пять лет.

На обратном пути в камеру охранник рассказывал Хамиду о своем брате, семилетний сын которого весь с головы до ног покрыт волосами и уже полностью созрел в половом отношении. На некоторое время Хамиду показалось, будто он находится в психушке. Он тряхнул головой, пока надзиратель открывал дверь камеры, а потом закашлялся. Ему требовалось время, чтобы привести в порядок мозги после последней беседы.

А потом вновь нахлынули воспоминания. Тогда Хамиду было двадцать девять, он был счастлив и стоял на вершине славы. Не так далеко от его ателье, в самом красивом доме квартала Сук-Саруйя жил министр Хашим Уфри, богатый промышленник и большой поклонник каллиграфии. Он часто делал Хамиду заказы, однако никогда не говорил для кого.

В 1949 году министр Уфри преподнес одну из каллиграфий Хамида в дар королю Египта Фаруку. Через месяц в ателье Фарси заявился египетский посол и, несколько смущаясь, сообщил ему, что его работа очень понравилась королю. Никогда еще его величество не приходил в такой восторг от каллиграфии, сказал египтянин. За исключением, конечно, некоторых старых османских мастеров, но те, как известно, уже умерли, да и работали они на короля королей.

— Вероятно, вас удивит, что его величество — страстный каллиграф, какими были и его отец, и дед. Он желает купить у вас перья, которыми вы создали это чудо.

Хамид побледнел от злости, но сдержался.

— Если его величество — каллиграф, он должен знать, что мастера никогда не продают свои перья и ножи.

— Нет таких предметов, которые не продавались бы, если их хочет купить мой король, — отвечал посол. — Не делайте себя и меня несчастным.

Хамид вспомнил, что король Египта был близким другом диктатора Хуссни Хаблана, правившего в Сирии с марта месяца, а тому безграмотному выскочке ничего не стоило бы, упаковав в коробки, отправить в Каир все ателье.

Угроза, тонкий намек на которую Фарси уловил в словах посла, представлялась вполне реальной.

— Перья не продаются, но я дарю их его величеству, — с отчаянием в голосе воскликнул каллиграф.

Он открыл шкаф позади своего стола, завернул инструменты в кусок красного войлока и протянул маленькому темнокожему мужчине с блестящей лысиной.

Лицо посла просияло. Он восхитился проницательностью своего друга из сирийского министерства иностранных дел, превозносившего Хамида Фарси за его разумность.

— О вашей щедрости будет доложено его величеству, — пообещал посол. — Тем более что из уважения к вам он просил меня лично доставить во дворец эти бесценные перья.

Хамид Фарси оплакивал потерю недолго. После двух дней непрерывного строгания и шлифовки он имел новые, вполне устраивавшие его инструменты.

Через месяц посол снова появился в ателье с письмом от короля. Это был заказ, крупнейший из всех, что до сих пор приходилось выполнять Хамиду. «Почему мои перья не пишут так красиво, как ваши?» — спрашивал его далее король.

Три месяца трудился Фарси, пока не закончил изречения для каирского дворца, а потом сел за сопроводительное письмо.

«Ваше Величество, — отвечал Фарси на вопрос монарха. — Вы уже поняли, — и Его превосходительство посол Махмуд Саади может это подтвердить, — что я передал Вам лучшие из своих перьев. Однако я не могу присовокупить к ним руку, которая ими водила».

Похоже, эти слова восхитили короля Фарука больше, чем каллиграфии, которыми он украсил спальню. В своем дневнике его величество заметил, что никому до сих пор не удавалось увидеть с такого расстояния, чем он пишет. Только этому сирийцу, посоветовавшему ему никогда больше не прикасаться к стальным перьям, которые он только что получил из Европы.

Хамид Фарси редко работал стальными перьями, предпочитая им бамбуковые и тростниковые. Для каждой каллиграфии он собственноручно вырезал новый набор. Существовали проверенные и одним каллиграфам известные правила их изготовления. Тростник следовало срезать в определенное время года и долго потом выдерживать в конском навозе и разных секретных растворах. Лучшие заготовки доставляли в Дамаск из Персии.

— Стальные перья сделаны из мертвого материала, — повторял Серани. — Они хорошо пишут, но грубы и холодны. Тростник же крепок и податлив одновременно, как сама жизнь.

Приемы вырезания и шлифовки перьев составляли одну из самых сокровенных тайн каждого каллиграфа.

— Кто не умеет работать ножом, никогда не будет хорошо писать, — говорил Хамид.

Когда он занимался трубочками, всегда оставался один, не желая видеть рядом ни подмастерьев, ни мальчика-посыльного. Фарси удалялся в маленькую комнатку, запирал дверь и включал свет. Выходил он оттуда лишь с готовыми отшлифованными и расщепленными перьями.

Свой нож Фарси прятал в шкаф, рядом с письменными принадлежностями и записями секретных рецептов. Никто не имел права прикасаться к нему, даже если он открыто лежал на столе.

11

Директору аль-Азму нравилась каллиграфия на стене камеры Хамида, и он захотел взять ее себе. Фарси умолял оставить ему этот подарок любимого учителя, пообещав взамен написать не менее красивую миниатюру того же изречения.

— Только раза в два больше, если вас не затруднит, — улыбался директор.

Он решил, что фраза: «Господь прекрасен и любит все прекрасное» как нельзя более подходит для подарка молодой любовнице. Ведь она так часто спрашивала его: «Почему ты любишь именно меня?» И вот теперь наконец он принесет ей ответ. А каллиграфия на стене Хамида все равно старая и пропылившаяся. Конечно, новая будет лучше. Аль-Азм возвращался в свой кабинет донельзя довольный собой.

Хамида сильно напугал этот каприз начальника. Он словно остолбенел при одной только мысли о том, что может лишиться миниатюры Йакута аль-Мустахсими.

Лишь спустя долгое время Хамид смог опомниться и сесть за эскиз. Вскоре он уже знал, какую форму придаст этому изречению. Фарси никогда не испытывал страха перед чистым листом. Напротив, вид нетронутой бумаги вселял в него силы и решительность — качества, так необходимые мастеру в самом начале работы. С чем сравнить появление первых чернильных штрихов на белой поверхности, это ощущение рождения образа из ничего? Оно происходит не в состоянии опиумного опьянения или музыкального экстаза, но в высшем напряжении сознания. Хамид чувствовал, как его рука передает изображению жизнь, ритм и форму. Лишь поставив последнюю точку, он понял, что смертельно устал.

Далее началась рутинная часть работы: нанесение теней, завитков и точек над и под буквами, обеспечивающих правильное прочтение фразы. Наконец — прорисовка орнамента. Здесь требовались ремесленный навык и терпение.

Хамид обмакнул перо в чернила и одним движением написал сверху слово «Господь». Оно должно стоять выше всех остальных.

Когда через два дня все было готово, Фарси подошел к старой миниатюре на стене и ласково пригладил ее пальцами.

— Спасена, — прошептал он.

«Господь прекрасен и любит прекрасное». Его первая жена Маха была красива, но до того глупа, что он считал ее больной. Разве Господь любил ее?

Фарси вспомнил, как все начиналось. Серани без обиняков, хотя и осторожно, посоветовал ему взять жену, потому что взгляд Хамида становился все более беспокойным, стоило ему лишь заслышать шаги женщины. Фарси не планировал тогда ничего подобного. Он наслаждался собственной независимостью, раз в неделю ходил в бордель и обедал в кафе. Чтобы оставить себе больше времени на работу, одежду он отдавал прачке, которая стирала, гладила и чинила ее за два пиастра.

И надо же было такому случиться, что уже через день после памятного разговора с Серани в Дамаске объявилась тетя Майда, сбежавшая из Саудовской Аравии от летней жары и одиночества. Она сразу сообщила ему, что имеет на примете жемчужину среди женщин, словно специально созданную для него. Хамид удивился: откуда тетя, девять месяцев в году не покидавшая аравийскую пустыню, знает о том, что происходит в Дамаске? Однако он удивился еще больше, когда она назвала ему имя претендентки, которой оказалась Маха, миловидная дочь его учителя Серани.

Хамида очаровала ее спокойная красота. Свадьбой он занимался сам, поскольку его родители к тому времени давно уже потеряли связь с реальной жизнью.

Поначалу Хамид полагал, что не может желать себе лучшей невесты, чем единственная дочь мастера Серани. Учитель его не отговаривал, но отзывался о его выборе сдержанно, хотя, по своему обыкновению, осторожно. Он не знал своей дочери — такой вывод сделал позже Хамид. Иначе Серани принял бы во внимание, что та любит все, что угодно, только не каллиграфию.

Маха держала Фарси за тирана и рассказывала о нем жуткие истории.

Был ли он таким на самом деле?

— Почему я не тростниковая палочка? — рыдала Маха. — Отец так заботится о них, а меня даже ни разу не обнял.

Сходство между отцом и мужем с каждым днем становилось для нее все очевидней. Неудивительно, что вскоре после свадьбы Маха всей душой возненавидела Фарси.

Между тем он оставался лучшим каллиграфом в ателье Серани и первым, кому тот за последние десять лет выдал свидетельство мастера. Пришло время открывать собственное дело. Фарси не решался объявить об этом Серани, тем более что в последнее время тот уже открыто говорил, что со временем передаст ему свою мастерскую, а сам удалится на покой.

— Лет через двадцать-тридцать, — смеялся Серани, — когда моя рука будет дрожать.

Некоторые из его друзей и в восемьдесят пять уверенно водили пером.

Итак, Хамиду оставалось набраться терпения и ждать возможности протянуть своему наставнику горькую пилюлю.

В то время Фарси пытался получить абсолютно черные чернила. Незадолго после свадьбы он начал эксперименты в маленькой комнатке в задней части мастерской. Фарси смешивал разные вещества, сжигал, растворял золу, добавляя в нее всевозможные соли, смолы и металлы в виде порошков. Однако черней тех оттенков, которыми уже пользовались его коллеги, у него ничего не получалось.

На опыты с черной краской Серани в свое время потратил десять лет жизни. Хамид вовсе не стремился превзойти наставника, он хотел открыть тайну черного цвета и выделить его как можно в более чистом виде. В знак признательности он хотел назвать этот оттенок «черный серани». Но как ни старался Хамид, как ни опрашивал знакомых аптекарей, химиков, алхимиков, зеленщиков и знахарей, все усилия проходили впустую.

Только теперь, в тюрьме, Фарси осознал, сколько сил потратил на решение этой проблемы. В его секретной тетради, в главе под названием «Чернила», сохранилась такая запись: «Мой цвет — черный. Не надо заказывать мне радугу».

«Черный — самый могущественный из цветов. Он гасит все остальные и убивает свет. Он холоден, как разум, и неумолим, как логика», — такое пафосное замечание оставил он после нескольких месяцев изучения литературы о красках.

Мастер Серани не без удовлетворения и даже восторга следил за усилиями своего ученика, каждый день покидавшего мастерскую с перепачканным лицом. Фарси искал бархатисто-угольный оттенок, представляя зияющие глубины космоса. Там, в бесконечности Вселенной, находилось то, к чему он так стремился. Внезапно Хамид обнаружил, что любит ночь, он спрашивал себя, почему именно в это время обыкновенно просыпается влечение к женщине. Когда он поинтересовался этим у Серани, тот пожал плечами: вероятно, есть какая-то связь между темнотой и эросом, и тут же пожурил Хамида, посоветовав сосредоточиться на выделении чернил.

Фарси начал с испытанных методов. Растворял спрессованный голубиный помет, кампешевое дерево, чернильный орех, кости, зерна оливок, листья сумаха — растения, содержащего дубильные вещества, и анилин в закрытом сосуде, потом нагревал, выпаривал, толок, кипятил все это с солями железа и меди или нитратом серебра. Одно время он попробовал воздействовать на смесь спиртом и уксусом. Порой Фарси отмечал незначительное продвижение к цели, однако ни о каком качественном рывке говорить не приходилось.

Товарищи называли Хамида трубочистом, но он, весь покрытый черной пылью, как одержимый носился по мастерской и ничего не слышал.

Он нашел древние рецепты, разработанные греками и турками, взял пережженный пчелиный воск и ламповую сажу, смешал с измельченной смолой, прокипятил, отставил на неделю, после чего отфильтровал и сгустил. В конце концов получился насыщенный черный цвет, но и это было не то, что искал Хамид.

Как-то раз в кафе неподалеку от ателье Серани он столкнулся с одним алхимиком из Магриба. Попивая чай, Фарси слушал его разговор с несколькими мужчинами о сохранении потенции. Хамиду показалось, что этого человека с умными глазами, в длинном белом одеянии порядком утомили напиравшие со всех сторон собеседники. Внезапно Хамид поймал его взгляд, который долго потом не мог забыть. Он не отвел глаз, но ответил африканцу понимающей улыбкой, после чего тот, подхватив свой стакан с чаем, пересел за его столик.

— Господина не интересуют ни женщины, ни яды, — начал, улыбаясь, чужестранец. — Чем же он занят? Быть может, он ищет философский камень?

— Золото безразлично мне так же, как и женщины, — засмеялся Хамид. — Нам не по пути.

— Что-то темное и тяжелое лежит у тебя на сердце, — спокойно заметил незнакомец.

— Ты прав, — вырвалось у Хамида. — Я хочу получить чернила абсолютно черного цвета.

— Так ты каллиграф, — догадался африканец. — На земле нет ничего совершенного. Ищи его на небе. Но из всех земных красок мои самые черные.

Хамид горько усмехнулся.

— Я дам тебе один рецепт, — продолжал человек в белом. — И если ты останешься доволен результатом, вышлешь на мой бейрутский адрес сотню маленьких каллиграфий с изречениями из Корана и хадисами[15] нашего пророка. Каждая должна быть не больше твоей ладони и выполнена зеркальным шрифтом. Ты согласен?

— Обязательно в Бейрут? — весело спросил Хамид.

— Завтра утром я покину Дамаск и месяц пробуду в Бейруте. Если за это время я не получу, что должен, прокляну тебя, — невозмутимо объяснил мужчина. — Ну а теперь пиши.

Хамид достал блокнот, который всегда носил с собой, чтобы отмечать в нем курьезные наблюдения и случаи из жизни. Такой совет дал ему когда-то Серани, никогда не выходивший из дома без записной книжки.

Алхимик помнил рецепт наизусть. Он диктовал ингредиенты и пропорции, перечислял стадии процесса и время, необходимое для завершения каждой. При этом он глядел куда-то в пустоту, словно читал в невидимой книге.

Никто в Сирии не получал более глубокой черной краски. В этом Хамид не сомневался, даже если его результат и нельзя было назвать идеальным.

Эти чернила принесли Хамиду не только богатство и славу, но и множество бессонных ночей. Потому что в порыве увлечения Фарси забыл о данном африканцу обещании и вспомнил о нем слишком поздно. Его посылка вернулась обратно с уведомлением, что получатель по указанному адресу больше не проживает.

Или это тот алхимик наслал на Хамида несчастье?

Для приготовления краски Фарси потребовалась шерсть с живота черной овцы, которую он сжег и растер со смолой, гуммиарабиком и дубильными веществами. Полученную смесь Фарси растворил в воде и загустил на медленном огне. Получилась похожая на тесто масса, в которую Хамид добавил оксиды разных металлов, после чего растворил, снова сгустил до консистенции пасты и отправил охлаждаться в ледник.

В результате вышло нечто похожее на глыбу угля. Для получения чернил, из всех существовавших наиболее близких к абсолютно черным, было достаточно отломить от нее кусочек и растворить в воде.

Слух о новом достижении Хамида быстро распространился среди каллиграфов, и каждый уважающий себя мастер счел своим долгом сделать ему заказ.

И только Серани оставался недоволен.

— Скоро мы превратимся в чернильную фабрику, — ворчал он.

Когда Хамид открыл собственное дело, производство черной краски было поставлено на широкую ногу. Оно оказалось затратным, однако, в отличие от большинства красок, безвредным. Многие каллиграфы умирали молодыми, не подозревая, что отравлены ядовитыми веществами, входившими в состав их чернил. Тут Хамид вспомнил подмастерье Ради, заплатившего жизнью за свою беспечность.

К первой жене Махе Фарси часто возвращался смертельно усталый, весь пропитавшийся «химией» и с перепачканным сажей лицом. Маха ненавидела этот запах и каждый раз выдумывала предлог не ложиться с мужем в постель.

И даже когда Хамид окончательно встал на ноги и смог благодаря крупному заказу греческой церкви купить у богатого еврея Эхуда Малаки роскошный особняк, это не улучшило ее настроения. И тогда не нашлось у Махи для мужа ни единого доброго слова.

Это из-за нее Хамид открыл мастерскую не в Бахсе, районе каллиграфов, а на самой красивой улице квартала Сук-Саруйя, где проживали одни богачи. Эту часть города дамасцы называли «маленьким Стамбулом». Но Маха не захотела даже взглянуть на ателье и ни разу не побывала там.

Тогда, идя навстречу супруге, Хамид прекратил наконец свои эксперименты и стал возвращаться вечером таким же элегантным и надушенным, каким покидал дом утром. Однако и это не помогло.

С каждым днем его жена мрачнела все больше и все глубже замыкалась в себе. Целый год она изводила Фарси своими капризами, пока однажды, в очередной раз отказавшись лечь с ним в постель, не вынудила избить ее.

Года через два после свадьбы Маха тяжело заболела. Она сильно похудела, и все ее тело покрылось гнойниками. Соседи шушукались, что она отравилась ядовитыми красками, которые хранил ее муж в черном ящике в подвале.

Жизнь дома превратилась для Фарси в ад. Он боялся, что жена отравит его. Но она и не думала его убивать. Маха пожелала ему долгих лет жизни, в этом и состояла ее месть, как призналась она сама на смертном одре.

Поначалу Фарси мучили угрызения совести, но вскоре он успокоился и стал наслаждаться свободой и покоем.

Тосковал ли он по ней? «Ни секунды», — ответил себе Хамид и сам испугался собственного признания.

С тех самых пор он жил в доме один, в твердом убеждении не жениться до конца жизни. Его не интересовали ни клиентки, ни одинокие соседки, которые то и дело стучались к нему под разными предлогами. Хамид знал, чего они хотят на самом деле, поэтому встречал их неприветливо.

Однажды к Фарси явился один из его богатых клиентов по имени Мунир аль-Азм. От своей сестры он узнал о дочери известного, но небогатого ученого Рами Араби — очень необычной девушке, не только умеющей читать и писать лучше иных мужчин, но и красивой, и хорошо воспитанной. Он и сам хотел взять ее пятой женой, но ее отец отклонил предложение, потому что полагал, что его дочь должна безраздельно владеть сердцем своего мужа.

Фарси на мгновение оторвался от работы.

— Подождем месяц, пока моя тетя не приедет из Саудовской Аравии, — усмехнулся он. — Пусть она все разузнает, а там посмотрим.

— Приходи к нам, — пригласил услужливый клиент. — Я уговорю сестру позвать малышку в гости.

Но Хамид покачал головой: у него были дела поважнее.

Спустя некоторое время Фарси заболел. Он лежал в постели с температурой и чувствовал, как ему не хватает человека, который мог бы заботиться о нем. В хозяйстве тоже все пошло наперекосяк. В конце концов Хамид попросил пожилую соседку готовить ему еду, стирать и ухаживать за цветами в саду.

Ночами Хамид ощущал свое одиночество особенно остро. Когда он слышал разносившееся по пустому дому эхо собственных шагов, ему становилось страшно.

Выздоровев, Фарси отправился к проститутке, однако у входа столкнулся с крупным мужчиной вульгарного вида, который, оглядев Хамида, повернулся к ее двери со словами:

— Этакий маленький велосипедик после моего грузовика! Наконец-то твой гараж отдохнет.

Когда Фарси услышал пьяный смех женщины, ему стало совсем не по себе и он побрел назад.

С того самого дня Фарси стал с нетерпением ожидать возвращения тети, которой, в свою очередь, не терпелось загладить оплошность предыдущего сватовства. Стоило Фарси назвать имя девушки, как среди многочисленных знакомых тети Майды нашлась старая школьная подруга по имени Бадия, проживавшая в том же переулке, что и Нура. И она подтвердила, что дочь шейха Рами Араби будто специально создана для ее племянника.

Так ли это было на самом деле? Ах, если бы! Чрезмерно худая, хотя и с обворожительным лицом, она, на его вкус, слишком много говорила. На первый взгляд воспитание ее действительно казалось безупречным, однако держать рот на замке ее не научили. Иногда, не дослушав Хамида, она перенимала инициативу и начинала рассуждать о чем-то своем, а он тут же забывал, что именно хотел ей сказать. Вероятно, родители воспитывали ее не совсем как девушку, и поэтому она с чисто мужской уверенностью заводила речь о чем угодно. Поначалу Хамид находил это забавным, однако вскоре она утратила в его глазах всякую женскую привлекательность. В постели Фарси с неудовольствием замечал, что у нее почти нет груди. Вдобавок ко всему, через месяц после свадьбы Нура коротко остригла волосы. Но при этом от нее исходил приятный запах и она умела изящно двигаться. Время от времени Хамид замечал, что жена плачет. Но как сказал однажды его дед, «женщины — порождения морской стихии, им нужно много соленой воды». Не хватало ему только обращать внимание на их слезы!

Фарси надеялся, что жена забеременеет. Он слышал, что у таких, как она, грудь, живот и ягодицы появляются только после зачатия ребенка. Поэтому Хамид старался как можно больше времени проводить с ней в постели и как можно меньше болтать. А когда жена открывала рот, он пропускал мимо ушей все, что она говорила. Однако вместо того, чтобы стать женственной, Нура вздумала бунтовать. Иногда Хамиду казалось, что он спит с сумасшедшей. Когда в разгар любовной игры супруга вдруг разражалась хохотом, он не мог избавиться от ощущения, что она смеется над ним.

Несколько раз, возвращаясь домой усталый и голодный, он обнаруживал, что она ничего не приготовила ему поесть. «Я весь день читала и размышляла», — так объясняла она. Тогда он стал являться домой неожиданно, потому что подозревал, что Нура завела себе любовника или болтает с соседками, наплевав на его запреты. Однако жена снова и снова с холодной улыбкой уверяла его, что никого не принимает и ни к кому не ходит. Несколько раз звонил телефон, и когда подходил Хамид, на том конце клали трубку.

Подозрения о ее сумасшествии подтвердились, когда однажды он увидел ее играющей во дворе в шарики. Одну! Хамид бушевал, а она только смеялась. Это был шок, уже тогда ему следовало вызвать врача. Однако Хамид решил, что будет лучше обратиться к женщине.

И что наговорила ему эта проклятая тетя Майда?

— Чего только не выдумывают жены, когда мужчина не удовлетворяет их в постели! Ты должен больше спать с ней и сломить ее, иначе она будет тебя презирать. Только так ты сделаешь ее женственной и разумной. И тогда она не возьмет в руки других шариков, кроме твоих.

Хамид ложился с женой в постель каждый день, и, когда однажды она снова рассмеялась, он ударил ее. Тогда она плакала с утра и до вечера, а потом стала пуглива. Нура перестала разговаривать с ним и день ото дня все больше бледнела. Араби навещал их три раза и наказывал Хамиду лучше заботиться о его дочери, которую он якобы никогда еще не видел такой несчастной.

Но все свои силы Хамид отдавал работе. Ведь книги и рукописи нужны для того, чтобы делать людей счастливыми. Ради каллиграфии Фарси привык жертвовать всем: и дружбой, и радостями жизни, и семейным счастьем. Однажды недовольный тесть спросил его, принимают ли у них вообще в доме гостей, и Хамид не знал, что ему ответить.

Когда же он наконец пересилил себя и пошел жене навстречу, ей уже ничего не было нужно. Она окончательно замкнулась в своем одиночестве, отгородившись от мужа домашними хлопотами и жалобами на головную боль.

И вот в один прекрасный день у него в мастерской появилась мать Нуры и стала вести себя как влюбленная девчонка. Фарси отправился с ней в ближайшее семейное кафе, потому что в ателье Самад ловил каждое их слово. И там теща призналась ему, что пришла по поручению своего мужа, хотя всегда готова навещать Хамида просто так, из одного только удовольствия видеть его. Шейх Араби полагает, передала она, что, вместо того чтобы так много работать, Хамиду следует уделять больше времени своей жене. Самой-то ей прекрасно известно: Нура не в состоянии по достоинству оценить мужчину. Она еще не вполне для этого созрела. Только опытная женщина способна увидеть в Хамиде воплощение порядочности и мужественности. Сама она, Сахар, считала бы себя счастливицей, обладай ее супруг хотя бы десятой частью его трудолюбия и бережливости. У Нуры многое от отца, в том числе и болтливость. Это достойно сожаления. Однако, добавила Сахар, заговорщически поглаживая ему руку, вместе они сделают из нее женщину.

На прощание Сахар поцеловала его. Ее тело излучало тепло, какого он никогда не чувствовал рядом с Нурой.

Хамид так и не смог последовать советам тестя, а поведение тещи окончательно смутило его и еще больше отдалило от жены. Сахар приходила в ателье все чаще, чтобы поговорить о Нуре. В конце концов Хамид попросил ее прекратить эти визиты, потому что его работники и соседи якобы начали шушукаться. Фарси лгал, просто с некоторых пор он стал терять голову от одного только прикосновения к этой женщине. Сахар была старше его всего на каких-нибудь три года, а выглядела моложе и привлекательней, чем ее дочь.

Увидев однажды Хамида в обществе Сахар, тетя Майда самонадеянно заметила, что могла бы, если он того хочет, поменять дочь на мать.

«Вестница несчастья», — выдавил сквозь зубы Хамид, переводя взгляд с тюремной койки на фотографию, в правом углу которой улыбалась тетя Майда.

12

Хамид стремительно носился по камере, будто перед этим проспал не меньше десяти часов. Давно у него не бывало таких ночей! Он так же нервничал перед расставанием со своим мастером. Тогда он отдыхал не больше трех часов в сутки, все думал, как ему объявить Серани о своем решении. И все впустую. Учитель уже за неделю, словно предчувствуя разрыв, стал выглядеть больным и постаревшим сразу на несколько лет.

Он пожелал Хамиду успехов и счастья, однако уже через два дня назвал его уход предательством. И год спустя Хамид задавался вопросом: в чем, собственно, упрекал его мастер, если сам отказался от крупного заказа в его пользу?

Месяцем ранее Серани дважды отклонял предложения католической церкви. Это были небольшие, но хорошо оплачиваемые работы. Но Серани не интересовали деньги. Он не имел дел с христианами из религиозных соображений. Именно тем и был для него свят арабский язык, что им написан Коран. Серани не хотел продавать свои каллиграфии неверным. Многих из его коллег это возмущало, потому что Дамаск славился веротерпимостью. Христианские, мусульманские и иудейские каменщики, архитекторы и строители издавна бок о бок трудились над реставрацией мечетей.

Хамид старался переубедить Серани. Напрасно.

Однажды сам Александр III, патриарх Дамасской греческой церкви и большой поклонник арабской каллиграфии, прислал своего человека к мастеру Серани. Он попросил его украсить каллиграфиями и арабесками только что отреставрированную церковь Девы Марии, заведомо соглашаясь на любую установленную мастером цену.

Серани отклонил его предложение в резких выражениях. Божественный шрифт не для неверных. Всю свою жизнь мастер придерживался мнения, что расписанные каллиграфиями мечети походят на книги для мудрецов, в то время как христиане разрисовывают свои церкви картинками для неграмотных.

Алексис Дахдух, посланец патриарха, словно окаменел, не зная, что ответить на такую непочтительность. А Хамид впервые в жизни застыдился учителя. Он проводил элегантно одетого господина к выходу, посоветовав повременить с ответом Его Святейшеству, а лучше наведаться в ближайшее время к нему в ателье, чтобы там в спокойной обстановке обсудить все еще раз.

Через неделю после подписания контракта с греческой церковью и получения аванса Фарси появился в ателье учителя, чтобы забрать свои инструменты и, объявив, что отныне работает самостоятельно, вежливо попрощаться.

— Знаю, знаю, — махнул рукой Серани. — Желаю тебе семейного счастья как тесть и благословляю как мастер.

Сердце Хамида разрывалось. Больше всего ему хотелось в этот момент разрыдаться и обнять учителя. Однако вместо этого он развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Итак, Фарси отделился от Серани и взял самый дорогой в своей жизни заказ от греческой церкви. Он оформил изречения, как того хотело руководство храма и архитекторы, ни минуты не задумываясь над тем, какие же глупцы эти христиане, если верят в Бога, который послал Своего сына на землю, натравил на него озлобленных евреев и вдобавок ко всему позволил римлянам его распять. Что же это за Бог? Другой на Его месте надавил бы на Палестину пальцем, так чтобы от нее осталась лишь глубокая океанская впадина.

Хамид, не раздумывая, принял условие заказчика работать в храме самому только три раза в неделю, предоставляя оставшееся время подмастерьям и ученикам, а также резчикам и плотникам, воплощавшим его эскизы в мраморе и камне. В свободные дни Хамид отправлялся в свое ателье, где поджидал первых клиентов.

Через два года храм был готов. Его руководство щедро заплатило мастеру. На полученные деньги Фарси купил дом и оборудовал собственную студию. Хамид оказался единственным каллиграфом в этом районе, где имел богатую и могущественную клиентуру. Поэтому очень скоро он стал вне конкуренции.

Мастер Серани словно игнорировал его, особенно после смерти дочери. Завидев бывшего питомца на улице, он как можно дальше обходил его стороной. Люди видели причину в профанации искусства каллиграфии Хамидом, который не только работал на христиан, но и составлял за деньги личные письма и выражения соболезнования. Даже расписывал ванные комнаты. Весь город судачил о восхитительных каллиграфиях любовных стихов, которые Хамид создал по заказу премьер-министра. Этот семидесятилетний старец взял себе двадцатилетнюю жену, поклонницу творчества ученого суфия Ибн Араби.[16]«Философ любви» — так называли этого похороненного в Дамаске поэта.

С того самого дня у Фарси отбоя не стало от клиентов из парламента и министерства. Должно быть, Серани держал его за продажного гения, готового на кого угодно работать за деньги. Однако поговаривали, он избегал Хамида, потому что винил его в смерти своей дочери.

Серани был тяжело болен. На последней стадии рака он решился навестить бывшего ученика, с тем чтобы уговорить его передать магистерские полномочия достойному преемнику. Этот визит потряс Хамида. И не только потому, что Серани потребовал его отречения, но и из-за того, что старик объяснил истинную причину, по которой избегал контакта со своим учеником: страх. Хамид чересчур рьяно рвался вперед и обнародовал свой проект реформы шрифта слишком поспешно.

— Ты настроил против себя не только консервативные научные круги, но и фанатиков, и это страшит меня, — признался мастер. — С реакционерами или поборниками прогресса можно спорить, но фанатики не вступают в дискуссии, они просто убивают своих противников.

— И ты знаешь кого-нибудь из тех, кто угрожал мне? — спросил Хамид.

— Нет, — покачал головой Серани. — Об этом всегда узнаю`т слишком поздно. Есть четыре или пять религиозных групп, которые действуют в подполье. Никому не известно, кто именно в очередной раз вложил нож в руку убийцы. На совести этих людей гораздо больше ученых и каллиграфов, чем сутенеров. К последним они терпимее.

— Тогда они лишь сумасшедшие… — хотел сделать вывод Фарси, но мастер перебил его.

— Это не так, — вздохнул он. — Они никогда такими не были, не таковы они и сейчас. Мне тяжело это признать, но не так давно я понял, что и наш союз не остался в стороне от этого, как ты считаешь, безумия. И вместо того чтобы просто-напросто сжечь документы и заниматься тобой как перспективным мастером каллиграфии, я вмешался в их дела и теперь прошу у тебя прощения.

— Ах, — отмахнулся Фарси, не желая знать, в чем состоит вина его мастера. — Это всего лишь кучка безумцев. Вот посмотришь, мы их…

— «Безумцы, безумцы», только и слышу, — сердито перебил его Серани. — Те, о ком мы говорим, повсюду, и они не спускают с нас глаз. Стоит только кому-нибудь на шаг отклониться от заданного ими пути, как его тут же находят с ножом в боку или с проституткой, в стельку пьяного, даже если до того он за всю жизнь не выпил ни капли спиртного. Около двадцати лет назад они подложили в постель одному талантливому каллиграфу из Алеппо юношу, который утверждал на суде, что мастер Мустафа соблазнил его деньгами. Все ложь от начала и до конца, однако нашему коллеге дали десять лет. Какие еще нужны доказательства? Ибн Мукла — философ, композитор, архитектор и геометр арабского шрифта. Если пророки несут нам Слово Божие, то Ибн Муклу можно назвать пророком каллиграфии. Он первый сделал ее наукой и искусством одновременно. Он стал для арабского шрифта тем, чем был Леонардо да Винчи для европейской живописи. И как ему отплатили? Отрубили руку и отрезали язык как последнему злодею. Воистину, мы обреченный народ. Посмотри на турок, разве они худшие мусульмане, чем мы? Ни в коем разе. А их султаны почитали великих каллиграфов наравне со святыми. Во время войны мастеров прятали как национальное достояние. И действительно, когда Селим I завоевал Тебриз, то не тронул там ни врачей, ни астрономов, ни архитекторов. А вот всех каллиграфов, что там были, — шестьдесят человек! — забрал с собой в Стамбул. А султан Мустафа Хан держал чернильницу известному каллиграфу Хафизу Османи, когда тот работал, и просил взять его учеником и посвятить в тайны шрифта. Я рассказывал тебе о последнем желании этого мастера? — поинтересовался Серани, словно желая подбодрить Хамида новой историей.

Фарси покачал головой.

— Когда в тысяча сто десятом году Хафиз Османи покинул этот мир, ученики выполнили его последнюю волю. Всю свою жизнь Османи собирал щепки, оставшиеся после вырезания, шлифовки и заточки бамбуковых и тростниковых перьев. Под конец их набралось девять огромных мешков. Османи повелел их сварить и в той воде омыть после смерти его тело. — Серани печально посмотрел на своего любимого ученика. — А знаешь, — усмехнулся он, — в двадцать лет я мечтал изменить мир и разработать новый алфавит, которым пользовались бы все люди на планете. В тридцать я хотел всего лишь спасти Дамаск и радикально реформировать шрифт. В сорок я был бы счастлив помочь жителям нашего переулка в Старом городе и подкорректировать несколько арабских букв. Сохранить то, что осталось от моей семьи, — вот все, к чему я стремлюсь в шестьдесят.

Серани плакал, прощаясь с Хамидом в комнате свиданий, и умолял бывшего ученика о прощении. Фарси же как мог уверял, что не держит на учителя никакого зла и не питает к нему других чувств, кроме благодарности.

Шаркая ногами и согнувшись в три погибели, Серани поплелся из комнаты. У дверей он обернулся и помахал Хамиду рукой. Однако у того уже не оставалось сил ему ответить.

Тяжесть сдавила Хамиду сердце, потому что Фарси знал, его наставник нисколько не преувеличил угрозы. Кое-что ранее непонятное прояснилось после этого разговора с мастером.

«Но где я оступился?» — спрашивал себя Хамид.

Ответ он нашел быстро.

За месяц до открытия школы он так и кипел деятельностью, много ездил, давал материалы в прессу, в которых снова и снова намекал на необходимость реформ, при этом неизменно отмечая, что текст Корана следует оставить нетронутым. И вот однажды корреспондент одной ливанской газеты, большой поклонник Хамида, позволил себе в статье некоторую вольность.

В интервью с Хамидом он напрямую спросил его о реформах. В ответ Фарси поведал о слабых местах арабского алфавита и сказал, что его надо несколько расширить, с тем чтобы арабский язык отвечал требованиям сегодняшнего дня. Вторым шагом, «который предстоит сделать нашим детям и внукам лет через пятьдесят, а то и сто», сказал Хамид, должно стать упразднение некоторых лишних знаков и изменение других, чтобы не было путаницы при чтении. Журналист вычеркнул фразу о детях и внуках, тем самым сведя на нет обозначенный Хамидом временной промежуток, самовольно добавив, что арабский шрифт должен в итоге походить на персидский. Результатом были три неприятных звонка с оскорблениями и угрозами, а потом все стихло. Коллеги критиковали Фарси жестче и настойчивей, потому что не хотели подражать персам-шиитам. Он успокаивал их, сознательно кривя душой, потому что стремился именно к тому, чего они так боялись: приблизить арабский алфавит к персидскому.

Хамид горько улыбнулся. Пока реформа шрифта оставалась лишь абстрактной идеей, каллиграфы спокойно обсуждали ее на заседаниях своего союза. Но стоило придать ее огласке, как они тут же разделились на группы и группки. И сам Совет мудрейших трудно теперь было, как то предписывал древний закон, считать центром Лиги, напоминавшей сейчас многоголовую гидру. Именно в такой обстановке Хамиду приходилось организовывать школу. Многочисленные завистники только и ожидали случая подставить ему подножку, а он как никогда нуждался в поддержке и помощи. Одни находили реформы слишком нерешительными и неопределенными, другие предлагали ввести новый шрифт уже в дамасской школе каллиграфии, третьи вообще не стремились к каким-либо переменам, ограничиваясь жалобами на недостатки существующего алфавита.

Хамид требовал от соратников послушания и дисциплины и всей силой своего авторитета боролся за восстановление единства. Странно, но его начинания нашли поддержку именно на Севере, в то время как в Дамаске двое мастеров даже покинули союз в знак протеста.

Потом наступило затишье. Церемония открытия школы в Дамаске убедила Фарси в том, что разногласия и протесты были лишь бурей в стакане воды: руководство страны единодушно стояло за его реформы.

Однако вскоре он понял, что ошибался. После нападения на школу шейх мечети Омейядов открыто высказался в поддержку погромщиков и сознательно переврал слова Хамида в интервью одной газете. Тогда Фарси впервые обвинили в сепаратизме, и якобы демократическое правительство запретило его школу, вместо того чтобы объявить «чистых» вне закона.

Его противники в Лиге молчали, но лишь до той поры, пока он не попал в тюрьму. А теперь они во весь голос заговорили о справедливых выборах нового Великого магистра. Север во главе с Али Бараке твердо держался стороны Хамида и просил его лично назначить себе преемника.

Но не только Лига изменила Фарси. С того самого дня, как он начал открыто заявлять о своих идеях, его бойкотировали клиенты. Две мечети спешно отменили свои заказы. Только сейчас Хамид уловил в их действиях недвусмысленный намек.

Теперь ему стало ясно, почему мастер Серани избегал его. Он боялся за свое дело и жизнь.

13

Может, Фарси преувеличивал непроходимую тупость этих бородачей? Неужели у руководства «чистых» хватило ума и хладнокровия уничтожить его на всех уровнях? Могли ли они сознательно стремиться к большему, чем физическая смерть врага?

А что, если им удалось проникнуть и в Лигу? Он давно замечал, что некоторые наиболее консервативные члены союза, и даже кое-кто из «мудрейших», питают симпатии к «чистым», однако никогда не заговаривал с ними об этом в открытую, прекрасно осознавая расплывчатость границы между реакционерами и фанатиками. Теперь Фарси казалось, что «чистые» приложили руку и к расколу Лиги, случившемуся именно в тот момент, когда ему, как никогда, требовалась всеобщая поддержка.

Не исключено, что они имели отношение и к похищению Нуры и его позору. Теперь Фарси допускал, что роль Назри Аббани состояла лишь в том, чтобы заказывать ему письма, которые в дальнейшем позволили выставить его сутенером собственной жены.

Неужели он убил не того человека?

Почему владелец кафе давал показания против него? Или его принудили к тому шантажом? Ведь как гомосексуалист, Карам вечно жил под угрозой тюремного заключения. Адвокатам и братьям Назри не составило труда установить причастность к его убийству четвертой жены Альмас. Ведь это в ее доме Аббани нашел прибежище незадолго до смерти. Но зачем было Караму натравливать Хамида на Назри? Неужели все из-за его дородной кузины? Вряд ли. Или таким образом они отомстили Аббани за его меценатство? А может, они просто убрали Аббани, пока тот не открыл Хамиду правды о его письмах?

Разве не заявлялся к нему накануне сосед Нагиб, прижимистый ювелир, ранее никогда не переступавший порога ателье Фарси, с недвусмысленным предложением от неких уважаемых людей сесть за стол переговоров с Назри и его управляющим Тауфиком? Разгневанный Хамид выставил его вон и велел навсегда забыть дорогу в мастерскую.

Но какое отношение мог иметь ко всему этому Карам? Ведь накануне прихода ювелира он предупредил Хамида о том, что Нагиб — неверный христианин и сам страдает от блудливой жены. Нагиб Рихан — шестидесятилетний старец — недавно женился на двадцатилетней женщине, третьесортной певичке.

Но если Назри Аббани никогда не был любовником его жены, за что же он умер? Неужели сам Фарси послужил орудием уничтожения его же собственного союза?

Этот вывод поразил Хамида как молния. Он тряхнул головой, не потому, что отрицал возможность такого поворота событий, а просто потому, что сама эта мысль была для него невыносима.

Кроме того, ответов на свои многочисленные вопросы он не знал.

14

Наделенный разумом жестоко страдает и в раю,

А неразумному и в несчастье ведомо райское блаженство.

Хамиду было двенадцать или тринадцать лет, когда он впервые услышал эти стихи. Тогда он видел в них не более чем игру слов. Только теперь он понял, какая горькая правда заключена в этих строках. Это понимание недостатков арабского алфавита привело его в ад, в мир погрязших в грехе невежд, по большей части неграмотных, для которых буквы были неприкосновенной святыней, а не орудием мысли.

В Европе, как сказал когда-то Хамиду министр, ему бы поставили памятник. Здесь же никто не поручится даже за его жизнь. Фарси сжал зубы и перевел взгляд на свои босые ноги, втиснутые в некогда элегантные туфли, служившие ему теперь, с обрезанными задниками, домашними тапками.

Что же случилось с ним?

15

Долгое время Фарси полагал, что нападки на него начались в январе 1956 года, когда были обнародованы связанные со школой планы.

Однажды он обнаружил в своем дневнике запись, которая не на шутку встревожила его. Фарси несколько раз перечитал эту незаметную строчку: «Неприятный звонок. Мужчина обозвал меня „агентом неверных“». Дата — 11 октября 1953 года.

Разумеется, тогда он не придал этому большого значения. Хамид был буквально завален заказами, и ни на что другое сил у него просто не оставалось.

Как он мог проглядеть эту запись? Только сейчас, в камере, Хамид понял, что недруги взяли его на мушку гораздо раньше, чем он полагал до сих пор. И эта дата, 11 октября 1953 года, тоже неслучайна.

Вскоре после свадьбы Фарси встречался с многочисленными коллегами, либеральными шейхами, учеными-исламистами, профессорами и политиками с целью убедить их в необходимости реформы арабского шрифта. Напрасно.

Тестя Хамид числил среди самых рьяных своих сторонников. Однако Рами Араби полагал, что ни один мусульманин не осмелится на усовершенствование алфавита из страха перед фанатиками, ошибочно усматривающими в реформах противоречие Корану. Именно поэтому он сдерживал и Фарси.

Однажды Хамид спросил, почему бы ему, уважаемому шейху и ученому, чье имя напоминает о столь чтимом в Дамаске поэте и суфии Ибн Араби, не выступить в поддержку изменений публично? В ответ Араби только рассмеялся. Он подивился наивности зятя и объяснил, как оказался шейхом в такой маленькой мечети: из-за разногласий с начальством. Рами Араби рассказал, что незадолго до того к нему был подослан некий фанатик, задававший провокационные вопросы о каллиграфии и, в частности, о нем, его зяте. Молодой человек проявлял такую напористость, что шейх Араби испугался и вот-вот ожидал нападения. Но Всевышний оказался к нему милостив. Тем не менее перевод в эту мечеть, чей приход составляла одна неграмотная чернь, для человека науки едва ли не худшее, чем смерть, наказание.

Или он, Хамид, до сих пор не понял, что в данном случае речь идет не о мужестве или трусости, но всего лишь об отношении к властям предержащим. Арабский язык и алфавит всегда находились в ведении государства, а оно, в свою очередь, никогда не принимало в расчет мнение большинства своих граждан. Фарси противостоит какому-нибудь десятку человек, управляющих самыми могущественными в стране кланами. Стоит их убедить, и «чистые» согласятся на любые реформы и даже будут писать китайскими иероглифами, если потребуется.

Хамид понимал, что его тесть прав, но не мог подавить в себе разочарование. И не надо делать такое лицо, сказал ему на прощание Рами Араби. Чем он, шейх захолустной мечети, будет заниматься, если они лишат его места? Просить милостыню он не умеет, а для певца слишком уродлив. Потом, похлопывая Хамида по плечу, пошутил, что, пожалуй, сможет готовить для него чернила и убирать ателье.

Однако неделей позже Хамида постигло еще большее огорчение. Он встретился с шейхом Мухаммедом Саббаком, имевшим в ученом мире ислама репутацию мужественного реформатора и сторонника прогресса. Саббак выступал со смелыми тезисами об освобождении женщин и в защиту социальной справедливости. В Дамаске шутили, что из-за позиции в женском вопросе ему заказан путь в добрую половину мусульманских государств, в то время как другая половина отказывает ему во въезде, видя в нем замаскированного коммуниста. Однако в Сирии шейха Саббака уважали, тем более что министр обороны приходился ему зятем. Этому-то человеку Хамид и решил с глазу на глаз изложить свои идеи.

Фарси просил поддержки, но, выслушав его, коренастый шейх подскочил, словно ужаленный скорпионом.

— Вы с ума сошли или только притворяетесь? — вскричал он. — У меня жена и дети! Кто будет кормить их, если я умру, опозоренный обвинениями в безбожии?

В конце 1952 года Хамид много слышал о храбрости ученых из Алеппо. Он посетил множество исламских профессоров в этой столице сирийского Севера, но все они ответили ему отказом.

Когда Хамид рассказал о своих неудачах мастеру Серани, тот воспринял все равнодушно, не проявив ни малейшего участия. И только на прощание посоветовал ученику не рваться так рьяно вперед, потому что люди медлительны и в этом случае могут потерять его след.

Тогда Фарси еще не понимал, что именно из-за своей нетерпеливости он и оторвался от соратников.

Прием у министра культуры в то время казался Хамиду большой удачей. И только в тюрьме он понял, что уже тогда эта встреча не предвещала ничего хорошего.

В середине апреля 1953 года Хамид получил письмо из министерства, в котором ему, как и многим другим каллиграфам, лингвистам, педагогам, специалистам в естественных науках и иллюстраторам, предлагалось принять участие в подготовке новых школьных учебников. Таким образом власть хотела улучшить их внешний вид и привести к единому стандарту содержание. Хамиду предлагалось отвечать за шрифты. Больше в том письме ничего не было.

В то утро Фарси встал в четыре часа. Его не покидало чувство, что предстоящий день обещает быть для него особенно важным. В министерстве Хамид столкнулся со старым известным ученым Сати аль-Хурси, неутомимым участником общественных дебатов по разным вопросам и большим другом националистов. Аль-Хурси считал язык фундаментом нации.

Опустившись на свободный стул, Хамид увидел напротив табличку с незнакомой ему фамилией. Сидевший рядом мужчина сообщил ему, что министр заранее определил место за столом каждому из приглашенных. «Этому он, конечно, научился у французов», — добавил он, усмехаясь. Хамид отыскал свою фамилию между двумя молчаливыми владельцами типографий. Вскоре прибыли все участники совещания, за исключением самого министра. Хамид заметил, что среди присутствующих нет ни одного шейха.

Наконец вошел и он. Все сразу почувствовали исходящую от этого человека силу, воздух в помещении словно завибрировал. Жорж Мансур, высокообразованный молодой литературовед, учился во Франции, а потом некоторое время работал в Дамасском университете, откуда в конце 1952 года был призван президентом Шишакли для реформы школьного образования.

У Хамида поначалу не укладывалось в голове, как может христианин отвечать за воспитание детей в стране, большинство жителей которой составляют мусульмане. Однако уже через час после начала беседы он был настолько очарован Жоржем Мансуром, что совершенно забыл об этом маленьком недоразумении.

— Я не стал приглашать учителей религии, потому что наша тема не имеет к ним никакого отношения, — начал министр. — Шейхи соберутся завтра на отдельное заседание, на котором мы с господином Саббаком ознакомим их с новыми принципами преподавания ислама, установленными нашим президентом. А сегодня нам предстоит разговор с двумя лучшими печатниками Дамаска, которые, надеюсь, могут нам кое-что посоветовать и охладить наш пыл, в случае если мы слишком много о себе думаем. Они имеют дело с газетами и должны знать, что у нас богатое воображение.

Министр знал, что делает. Жорж Мансур отличался завидным красноречием и владел арабским языком лучше иного суфия. Он мастерски жонглировал цитатами, стихами и известными литературными сюжетами.

— Дамаск — сердце арабского мира, — сказал он в самом начале беседы. — Как может тело быть здоровым, если сердце больно?

Как и все в зале, Хамид буквально смотрел в рот этому краснобаю. Тот, конечно, продумал все до мельчайших деталей. Он сразу сообщил, что президент дал зеленый свет радикальной реформе школьного образования, предоставив им, экспертам, самые широкие полномочия. Остальное зависит только от них.

Хамид почувствовал, как заколотилось его сердце. Он начинал понимать, куда клонит министр, и не ошибся.

— Мы начнем с существенных усовершенствований в области языка, — продолжал Мансур, понизив голос, — ведь это то, что формирует человеческую мысль. Не секрет, что нам дан прекраснейший, однако во многих отношениях устаревший язык. Он страдает множеством недостатков, о которых я не буду сейчас распространяться. Упомяну только один, чтобы продемонстрировать, как тяжело залечиваются оставленные временем шрамы: это его перегруженность синонимами. Ни один другой язык не знает подобной проблемы, которая иногда представляется большим достоинством и даже наполняет наши сердца особой гордостью. Мы должны избавить арабский язык от этого ненужного балласта, чтобы сделать его мобильнее и точнее. Посмотрите на французов! Они реформировали свой язык множество раз, пока не привели его в соответствие с требованиями времени и не сделали образцом для других народов. Первая «чистка» была проведена еще в тысяча шестьсот пятом году под руководством Малерба.[17] Потом последовал ряд смелых реформ, как будто вдохновленных мыслью философа Декарта о том, что точность — первая заповедь языка. Именно это и позволило графу Антуану де Риваролю[18] в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году воскликнуть: «Сказанное недостаточно определенно сказано не по-французски!» А что можем ответить на это мы? «Слово, имеющее менее пятидесяти синонимов, — не арабское».

В зале послышался сдержанный смех.

— И в самом деле, французский — очень точный язык, — продолжал министр. — У каждого слова свое значение, при том что оно может иметь ряд различающихся стилистически синонимов. И он способен развиваться дальше и обогащаться новой лексикой, вызванной к жизни потребностями культуры. Только такой непрекращающийся процесс омоложения языка и позволит нам идти в ногу с цивилизацией и, более того, участвовать в формировании ее облика. Арабский язык прекрасен, но его словарный запас чрезмерно раздут. Это предоставляет большие возможности поэтам, но создает не меньшие неудобства ученым, в том числе и философам. Вы не хуже меня знаете, что для одного только слова «лев» у нас существует более трехсот синонимов, а согласно Ибн Фарису — более пятисот, для слова «борода» — более двухсот и не меньшее количество для слов «вино», «верблюд» или, к примеру, «меч».

— Но все эти слова вошли в лексиконы, — робко возразил один молодой лингвист. — Мы будем их оттуда вычеркивать?

Министр улыбнулся, словно ожидал этого вопроса, но тут поднял руку семидесятилетний Сати аль-Хурси.

— Молодой человек, — по-отечески обратился он к юноше, — не просто вычеркивать, а помещать в музей и создавать новые, современные лексиконы. Европейцы нашли в себе мужество похоронить мертвые слова, которые давно уже вышли из употребления и только загрязняют язык. А мы со всех сторон окружены трупами! Словари не кладбища. Разве нам нужно больше пяти слов для обозначения такого животного, как лев? Я полагаю, нет. А вы? Двух-трех синонимов к слову «женщина» будет вполне достаточно, столько же к слову «вино». Все остальное — мусор.

— Но что вы станете делать с синонимами, которые ведут свое происхождение из Корана? — поинтересовался седой мужчина с аккуратными усиками — автор нескольких книг по педагогике.

— Все, что есть в Коране, войдет в новые словари, — нетерпеливо оборвал его Хурси. — Никто не покушается на священную книгу. Но так ли уж нам обязательно хранить в Коране пять сотен наименований льва и прочего зверья? Разве это не унизительно для Божественного текста?

— И где это в Коране сказано, что наш язык должен тащить на себе весь этот парализующий его балласт? — поддержал старика министр. — Ученые подсчитали, что словарь современной физики насчитывает около шестидесяти тысяч лексических единиц, химии — порядка ста тысяч, медицины — двухсот. В зоологии насчитывается более миллиона видов животных, а в ботанике около трехсот пятидесяти тысяч видов растений. Я был бы счастлив перевести все это с латыни и транслитерировать арабскими буквами. Но представьте себе, что будет, если все эти слова войдут в наши словари вместе с синонимами! Катастрофа! Поэтому мы должны найти в себе мужество избавить наши лексиконы от избыточных накоплений, чтобы расчистить место понятиям, которые откроют нам дорогу к цивилизации. После такого пополнения наши словари станут необъятны, но полны жизни. Поэтому я попрошу многоуважаемого Сати аль-Хурси назначить комиссию, которая возьмет на себя труд разрешить эту деликатную задачу в течение ближайших десяти лет. — Тут Мансур повернулся к аль-Хурси. — И благодарю вас за мужество.

— Через пять лет я и моя комиссия представим вам новые словари, — удовлетворенно кивнул ученый.

Должно быть, старик вспоминал этот момент и на смертном одре летом 1968 года, через пятнадцать лет после памятного заседания. Жизнь сурово наказала его за высокомерие. Тогда, в пятидесятые — шестидесятые годы, он считался духовным отцом всех арабских националистов. Поэтому верные ученики, прослышав о его неизлечимой болезни, устремились к нему со всех концов исламского мира. Двенадцать мужчин, отсидевшие в тюрьмах в совокупности не менее века. Они достигли высокого положения, каждый в своей стране. В основном, конечно, в результате переворотов и путчей, но это не смущало старика Хурси. Трое из них стали премьер-министрами, двое — партийными лидерами, еще двое — министрами обороны, трое — начальниками секретных служб и остальные двое — главными редакторами правительственных газет.

В тот день они окружили его, как дети умирающего отца, благодарили за все, что он сделал, и превозносили, как могли. Сати аль-Хурси лишь горько улыбался, выслушивая хвалебные речи. Реформа, которую некогда поручил ему Жорж Мансур, не удалась, как и все его начинания. Ни одного слова не вычеркнули они из арабских лексиконов, оставив язык со всеми его тысячелетними недостатками. Его идея образования единого арабского государства также потерпела крах. Арабские страны были разделены как никогда и, вместо того чтобы объединяться, продолжали делиться и множиться. Особенно тяжким потрясением стало для аль-Хурси сокрушительное поражение, нанесенное арабам израильскими войсками летом 1967-го, за год до его смерти. Поэтому лесть учеников была старику невыносима.

— Прекратите! — подняв руку, оборвал он их. — Вы мне надоели. Я ухожу от вас неудачником. Но не один я таков. Или с вас недостаточно позорной войны с Израилем? Скажите, что вы после этого сделали? Может, нашли еще семьдесят синонимов к слову «поражение», вместо того чтобы хоть чему-нибудь научиться на ошибках? Или вы настолько наивны, что не понимаете, чем держится сегодня мировой порядок? Ну хорошо, — продолжил он нарочито ласковым тоном, — тогда скажите мне, милые детки, как это, по-вашему, называется?

С этими словами старик поднял правую ягодицу, сдавил ее изо всех сил и издал такой звук, что его жена вскочила с постели в соседней комнате.

— Ну и как это называется в ваших странах? — усмехнулся аль-Хурси.

Ученики так и не смогли дать ему внятный ответ. Каждый из них вспомнил несколько арабских синонимов к слову «пукать», наиболее употребительных в его стране.

— И вы не можете прийти к согласию в таком простом вопросе? — во весь голос спросил аль-Хурси, перебивая спорящих мужчин. — Как же вы хотите стать единой нацией?

Тут старик рассмеялся так громко, что тут же умер от разрыва аорты.

Когда супруга покойного вошла в комнату, его учеников и след простыл.

— Здесь уже попахивает разложением. — Вот первое, что якобы сказала она, увидев труп.

Но вернемся к тому заседанию, на котором присутствовал Хамид. Тогда у министра культуры были основания сомневаться, что его учитель справится с возложенной на него задачей за пять лет, как утверждал он сам. Жорж Мансур оглядел присутствующих. Мужчины задумчиво качали головами.

— Устарели и методы обучения в наших школах, — продолжал министр. — Мы бьем наших детей, пока они не зазубрят материал, как попугаи. Само заучивание наизусть было бы эффективно в пустыне, однако у нас есть книги, которые сохраняют информацию лучше человеческой памяти. Зубрежка апеллирует к инстинкту подчинения и подавляет инициативу. В результате они могут выучить целую книгу, не понимая ее содержания. Мы должны побуждать детей к тому, чтобы они задавали нам вопросы. В этом и состоит обучение. В следующем году я хочу ввести новую систему, которую я видел во французских школах, где дети усваивают алфавит при помощи осмысленных слов. Он называется «метод цельного слова». — Тут Мансур сделал паузу и с вызовом оглядел своих гостей. — Что касается алфавита, я не из тех горе-новаторов, которые хотят его усовершенствовать ценой уничтожения нашей культуры и нашего языка и предлагают пойти по стопам Мустафы Кемаля Ататюрка, заставившего в свое время турок писать латиницей. Подобные идеи не новы. Изгнанные из Испании в тысяча четыреста девяносто втором году арабы из страха или соображений маскировки тоже пробовали писать по-арабски латиницей. Их шрифт, равно как и соответствующий стиль в архитектуре, носит название «мудахер». Неостроумные шутки такого рода давно уже позволяли себе и французский ориенталист Массиньон, и иракец Галаби, и египтянин Фахми. А теперь еще и ливанец Саид Акиль открывает нам Америку, в очередной раз предлагая цивилизовать нас путем введения латинского алфавита. Нет, латиница не решит наших проблем, а лишь создаст новые, — продолжал министр. — Наш язык являет собой древнее и добротное строение, но кто-то должен его подновить, пока оно не рухнуло. И не надо убеждать меня в том, что арабский не подвержен влиянию времени! Такое можно сказать только о мертвых языках. Быть может, честь сделать первый шаг в этом направлении принадлежит нам, дамасцам. Со следующего года сирийские школьники будут учить только новый алфавит, из двадцати восьми букв. И никакой «ла»! Этому заблуждению уже больше тысячи лет. Пророк Мухаммед был человек, а никто, кроме Всевышнего, не застрахован от ошибок. Поэтому нам нет никакой необходимости обманывать наших детей, презрев здравый смысл. Есть только двадцать восемь букв. Всего лишь небольшая корректировка, но она сделана в нужном направлении.

По залу пробежал ропот. Сердце Хамида затрепетало от радости. Сати аль-Хурси многозначительно улыбался. Министр дал своим слушателям возможность прийти в себя. Он походил на режиссера, до мельчайших деталей продумавшего свою постановку. На последней фразе он встал и направился к двери. Через некоторое время в зал внесли чай и выпечку.

Присутствующие прекрасно поняли, о чем говорил министр. И чай им был нужен для того, чтобы промочить пересохшее от волнения горло.

Об этой букве «ла» ходили легенды. Согласно известному анекдоту, один из сподвижников спросил пророка, сколько букв дал Адаму Всевышний. «Двадцать девять», — ответил тот. Ученый товарищ Мухаммеда заметил на это, что он ошибается и что в арабском языке букв всего двадцать восемь. Пророк повторил, что их двадцать девять. В ответ на это его друг пересчитал все буквы и снова возразил ему.

— Семьдесят тысяч ангелов тому свидетели, их двадцать девять! — вскричал пророк, побагровев от гнева. — И двадцать девятая — буква «ла»!

Все соратники Мухаммеда знали, что он ошибается. «Ла» не буква, а слово, состоящее из двух букв и обозначающее «нет». Но не только они, но и тысячи ученых арабов и бесчисленное множество простых людей, умеющих читать и писать, молчали об этом на протяжении более чем тысячи трехсот лет и учили детей неправильному алфавиту с одной составленной из уже имеющихся двух, а потому излишней буквой.

— Моя цель, — продолжал министр, — дать образование сирийским детям, а это значит оградить их от всего того, что не ведет к истине. Как мы этого добьемся — наше дело. «Ищи правды, даже если она заведет тебя в Китай», — не так ли завещал нам пророк? — Тут Мансур повернулся к Хамиду: — И от вас, уважаемый каллиграф Хамид Фарси, я жду многого. Поистине ваше искусство непостижимо для разума! Оно может увековечить на бумаге человеческую речь и в то же время уничтожить ее, превратив в мертвые, не поддающиеся расшифровке знаки. Под пером каллиграфа буквы утрачивают функцию носителей мысли и превращаются в чисто декоративные элементы. Я ничего не имею против орнаментов на стенах, коврах или вазах. Но в книгах нахожу такую узорчатость излишней. В этом отношении шрифт «куфи» для меня особенно неприемлем.

Хамид чуть не подпрыгнул от радости. Он тоже ненавидел «куфи». Единодушие превзошло самые смелые его ожидания. Когда в перерыве заседания Мансур подозвал Фарси к себе, тот приблизился к нему с замиранием сердца.

— Я очень рассчитываю на вашу поддержку, — повторил министр. — Вы должны принять участие в оформлении учебников. Каллиграф — мастер письменной речи. И я прошу вас разработать стиль, который упрощал бы усвоение материала, вместо того чтобы усложнять его, как те шрифты, которыми до сих пор пользовались ваши коллеги.

Хамид уже подготовил несколько вариантов. Вскоре он опять явился к министру, который, как казалось, всегда находил для него время. Попивая чай, они сличали разные стили и определялись с размером букв. После четырех аудиенций оба пришли к единому мнению по поводу шрифта для новых учебников.

Похвалы министра много значили для Хамида. Расположение столь высокопоставленного лица должно было сыграть роль рычага, при помощи которого он надеялся сдвинуть с места этот неподъемный камень, запустить наконец реформу языка, и куда более радикальную, чем та, о которой говорилось на заседании.

Много ночей подряд Хамид спал урывками.

Оба они были откровенны друг с другом. Когда Фарси однажды удивился рвению, с каким христианин Мансур занимается священным для каждого мусульманина арабским языком, министр только рассмеялся.

— Мой дорогой Хамид, — сказал он, — священных языков не бывает. Их выдумал человек, чтобы облегчить свое одиночество. Поэтому любой язык есть не более чем отражение многогранного человеческого существования. Речь может быть красивой и безобразной, нести любовь и смертельную угрозу, войну и мир. Я был пугливым мальчиком, и оплеухи, которыми награждал меня учитель за то, что я видел в арабском алфавите только двадцать восемь букв, заставили меня начать собственное исследование. Но пока я искал неопровержимые доказательства своей правоты, мой наставник, к сожалению, умер.

— Но нам нужны и новые буквы, — воспользовавшись возможностью, продолжал Хамид. — Не хватает четырех. А кое-какие еще надо бы выбросить, чтобы в конечном итоге мы имели динамичный алфавит, способный передать красоты всех языков мира.

— Вы хотите изменить алфавит, я правильно понял? — поднял на него удивленные глаза министр.

— Освободить его от ненужного балласта и добавить четыре новых знака, — кивнул Фарси. — Пока хромает алфавит, наш язык — жалкий калека, не имеющий никаких шансов угнаться за цивилизацией. Я экспериментировал несколько лет, — продолжал Хамид. — Я мог бы предложить вам новые буквы, для звуков «п», «о», «в» и «е», выведенные на основе уже существующих.

— О нет! — вдруг воскликнул министр. — Теперь-то я вас понял. Мой дорогой Хамид, — продолжал он, успокоившись, — отвечу вам, что буду вполне удовлетворен своей скромной реформой, если только мне удастся внедрить ее в школах в следующем учебном году, начиная с октября месяца, а самому после этого благополучно дожить до пенсии. Быть может, ваши предложения гениальны, но они должны быть признаны нашими учеными. Со своей стороны замечу, что упразднение буквы «ла» и сокращение словаря — это предел моих возможностей. — С этими словами Мансур встал и пожал Хамиду руку. — Я ценю ваше мужество, но эти идеи вряд ли осуществимы, пока государство не отделено от религиозных институтов, — продолжал он. — Это дело далекого будущего, а у меня слишком мало времени, чтобы успеть хоть что-нибудь изменить. Тем не менее, — министр крепко сжал ладонь Фарси, — открывайте свои школы. Одну, другую, десятую… Нам нужны новые типографии, газеты, издательства. А главное, ваши ученики и сотрудники станут нашими соратниками, которые будут понимать и защищать наши идеи. Они смогут сделать больше, чем десять министерств.

И еще, сказал ему на прощание Жорж Мансур, он должен быть осторожен. Даже здесь, в министерстве культуры, о таких вещах следует говорить шепотом, потому что и в этом здании полно братьев-мусульман. Большинство безвредно, но среди них встречаются и члены разных тайных союзов вроде «чистых» или как их там… А уж они-то не остановятся ни перед чем.

Но Хамид не испугался.

Когда он вышел, все в нем кипело. Он чувствовал себя как тот рыбак, которого он однажды видел в кино. Несчастный оказался в маленькой лодке посреди бушующего океана, и его так швыряло в разные стороны, что у Хамида дыхание перехватывало. Вот так и сейчас. Министр совершенно сбил его с толку своими метаниями. Но в одном он прав: они должны открывать школы каллиграфов, чтобы со временем армия вооруженных перьями соратников выступила на борьбу с глупостью и невежеством.

Однако и эта перспектива не внушала Фарси особого оптимизма. Открытие школ каллиграфии — работа на многие годы. По дороге в мастерскую Хамид решил, что сейчас для него важно склонить на свою сторону хотя бы одного видного ученого. Так он сможет подвигнуть министра на следующий шаг по пути реформ. Эта мысль снова наполнила сердце Фарси надеждой.

В ателье Хамид смотрел на сотрудников отсутствующим взглядом и не ощущал никакого желания работать. Наконец он отправился прогуляться и вернулся домой лишь около полуночи. Жена поинтересовалась, не случилось ли чего-нибудь, настолько бледным и рассеянным он выглядел. Фарси покачал головой и отправился спать.

В первом часу ночи он снова проснулся, прошел на кухню и, взяв листок бумаги, выписал имена тех ученых, с которыми, по его мнению, имело смысл поговорить.

Следующие несколько недель Фарси посвятил поискам союзников в исламском научном сообществе, однако везде натыкался на отказ, порой агрессивный. Один из собеседников посоветовал Хамиду совершить паломничество в Мекку и помолиться там об исцелении своей души. Другой, прощаясь, отказался пожать ему руку. Еще трое отклонили само предложение встретиться, хотя Хамид не успел сказать им, о чем собирается вести речь.

Не в этих ли кругах стоило ему теперь поискать виновника своего несчастья? Все как будто указывало на это, однако даже по прошествии стольких лет полной уверенности не было.

Министр оказался прав. Уже в сентябре, сразу после обнародования проекта реформы и до начала учебного года, по мечетям столицы прокатилась волна возмущений. Фанатики клеймили Мансура и его сторонников «безбожниками», и многие шейхи призывали к расправе над вероотступниками. Президент отреагировал решительными мерами: крикунов схватили и обвинили в подстрекательстве к мятежу.

Протесты прекратились, однако люди продолжали роптать и сплетничать. Судачили в том числе и о Фарси, почему мастер Серани и посоветовал ему ходить по пятницам в мечеть Омейядов. Не столько для того, чтобы помолиться, сколько чтобы показать себя перед уважаемыми людьми города правоверным мусульманином.

Только сейчас, в тюрьме, ему все стало ясно. Уже 10 октября 1953 года, через неделю после введения нового двадцатидевятибуквенного алфавита, одна из мечетей и администрация центрального городского кладбища без всяких объяснений отозвали свои заказы. Хамид отметил это в дневнике, но никак не прокомментировал, потому что не знал тогда недостатка в клиентах. Теперь же, прокручивая в памяти события того времени, он по-настоящему испугался.

Фанатики взяли его на мушку самое позднее в середине пятьдесят третьего года, но никак не в конце пятьдесят шестого или начале пятьдесят седьмого. Его фамилия значилась в выходных данных каждого учебника. То, что они сразу его не прикончили, составляло часть их изощренного и вместе с тем убийственно простого плана. Они не хотели, чтобы он умер как мученик. Сначала они втоптали в грязь его имя, а потом похоронили заживо, предоставив ему возможность ежедневно желать себе смерти.

— Со мной такое не пройдет! — в голос произнес Хамид. — Вы еще увидите, на что я способен.

На этом наша история кончается и начинаются не заслуживающие особенного доверия слухи

Зимой 1957 года в тюремной мастерской развернулись большие столярные работы. К концу апреля ждали знаменитого Али Бараке, который вместе с Хамидом Фарси должен был приступить к созданию каллиграфии.

Мастер из Алеппо только что дал свое согласие. С мая и до середины июля заключенные-резчики под руководством Фарси золотили раму.

Начальник тюрьмы аль-Азм ног под собой не чуял от счастья, потому что этот шедевр должен был обессмертить его имя как мецената новой мечети в Саудовской Аравии. Аль-Азм считал себя атеистом, одинаково безразличным ко всем мировым религиям, но только не к чести своего клана и не к уважению родственников.

Теперь он, как никогда, баловал Хамида. С января месяца каллиграф стал ежедневно получать горячий обед из ближайшего ресторана «Аши». Спал Хамид в ту пору на удивление крепко.

Жаль только, счастье его длилось недолго.

В феврале 1958 года Сирия неожиданно для многих заключила союз с Египтом. Начался мрачнейший из периодов ее истории. За одну ночь были распущены все партии и запрещены все газеты. Одна волна арестов следовала за другой.

В конце марта 1958 года аль-Азма сместили с поста директора тюрьмы, и вскоре он сам оказался в заключении. Ему предъявили обвинение в связях с ЦРУ с целью свержения правящего режима.

Прибытия нового начальника ожидали со дня на день.

Хамид чувствовал, как под его ногами разверзается адская бездна. Измученный переживаниями, он едва мог ходить.

Однако Фарси быстро справился с парализовавшим его ужасом и взял себя в руки. Он решил предложить новому директору написать на подготовленной доске какое-нибудь патриотическое изречение и преподнести его президенту в качестве подарка от заключенных. Время цитат из Корана миновало. Саудовская Аравия ненавидела Насера, а тот, после неудачного на него покушения, нещадно преследовал исламских фундаменталистов по всей стране.

Теперь Фарси с замиранием сердца ожидал нового начальника. Он быстро забыл своего прежнего покровителя. Первое время его мучила совесть, но тревога за будущее Лиги и свое собственное быстро взяла верх. Не стесняясь в средствах, он решил идти на все, что могло бы облегчить передачу магистерских полномочий Али Бараке.

Вскоре, однако, Хамида постигло горькое разочарование. Новый директор оказался офицером из крестьян, который едва мог поставить на бумаге свою подпись. Он не скрывал ненависти к книгам и грамотеям, а в каллиграфах видел садистов и извращенцев, стремящихся любыми средствами затруднить человеку чтение. Даже за закрытыми дверями своего кабинета он не снимал черных очков.

Хамид страдал, слыша обо всем этом. Он не спал три ночи подряд, и не без оснований. На пятый день после прибытия нового директора его ожидало самое глубокое падение в жизни.

Выслушав его предложение, новый начальник чуть не лопнул от смеха.

— Миллионы и миллионы патриотов, — сказал он, — боготворят нашего президента Насера, и ему начхать на любовь жалкой кучки крыс из тюремных подземелий.

Приготовленную под каллиграфию доску он велел пустить на дрова. Но и это еще не все. Новому директору тоже были нужны «виллы» для своих любимцев. Поэтому их прежних привилегированных обитателей он отправил в «преисподнюю», то есть в самые обычные камеры. Каллиграфии на стенах комнаты Хамида, равно как и его фотографии, тетрадь и дорогие инструменты, он без колебаний выбросил в мусорную корзину. Заключенным запрещено иметь личные вещи, объяснил начальник. Фарси должен быть счастлив уже тем, что государство кормит его, преступника. Какое искусство может быть в тюрьме? Где такое есть? А? В Швеции? Чиновник не стал дожидаться ответа. Он понятия не имел, где находится эта Швеция. Большинству арабов Швеция или Швейцария представлялись далекими сказочными странами, населенными одними счастливыми людьми.

В то утро телега сборщика мусора, запряженная старым, костлявым мулом, вместе с кухонными отходами, опилками из мастерских и бумагами из канцелярии увозила на свалку забвения бесценные реликвии каллиграфии.

И куда подевались его сорок тысяч лир? У Хамида ничего не было, кроме одежды, когда его провожали в общую камеру.

В конце апреля у ворот тюрьмы появился сухопарый человек, утомленный долгим автобусным путешествием из Алеппо в Дамаск, и вежливо спросил Хамида Фарси и директора аль-Азма. Он показал приглашение. Однако, прочитав подпись, офицер охраны в резких выражениях велел гостю убираться, покуда тот цел. Старый надзиратель с двумя желтыми зубами в зияющем провале рта объяснил чужаку, что бывший директор тюрьмы аль-Азм оказался шпионом ЦРУ и Израиля, а Хамид Фарси — очень опасный преступник.

Захлебываясь слезами, Али Бараке — так назвал себя неожиданный визитер — сказал, что он ничего не знает про аль-Азма и ЦРУ, но Хамид Фарси — каллиграф от Бога, которого надо носить на руках, вместо того чтобы держать в тюрьме. Он лично знаком с молодыми мастерами из Алеппо, готовыми отдать жизнь за этого гения.

Выслушав пафосную речь, охранник покачал головой, а потом привлек сухопарого человека к себе.

— Тебе лучше забыть и того и другого, — прошептал беззубый страж. — И убраться отсюда поскорей, не то окажешься там же, где они.

Хамид, сломленный и обобранный, был ввергнут в камеру для особо опасных преступников, приговоренных как минимум к одному пожизненному сроку. Он оказался в аду, кишащем крысами и убийцами, с мозгами, окончательно разъеденными сыростью, поскольку цитадель располагалась неподалеку от реки. В свое время ветеринары французской армии нашли его непригодным даже для содержания лошадей и мулов.

Но самое страшное, что и в этой дыре все уже знали о позоре Хамида Фарси и ни один из четырнадцати обитателей «преисподней» не желал слушать его объяснений.

— Но я же его убил, — повторял Хамид. — Я нанес ему двенадцать ножевых ранений.

Сам он не считал, сколько раз вонзил нож в тело Назри, за него это сделал адвокат семьи Аббани.

— Ты идиот, — отвечал ему Фарис, приговоренный к четырем пожизненным срокам. — Ты убил не того. Назри всего лишь поимел твою жену, а директор аль-Азм взял ее в свой гарем. Или ты думаешь, он содержал тебя на «вилле» за твои писульки?

Хамид взвыл от горя и отчаяния, но Фарис увидел в этом лишь признание своей правоты.

Через два месяца новый директор тюрьмы, под давлением встревожившихся охранников, поместил Хамида Фарси в психиатрическую лечебницу «Аль-Асфурийя» к северу от Дамаска.

Накануне отправки тело каллиграфа было покрыто синяками и калом.

— Я пророк шрифта и правнук великого Ибн Муклы. Почему эти преступники мучают меня каждую ночь? — хрипел он. Сокамерники Фарси покатывались со смеху. — Дайте мне бумагу, и я покажу вам, какие буквы рождаются под моим пером. Кто умеет делать это так, как я?

— И каждый день такой театр, — развел руками громила с похожим на клюв носом и татуировкой на груди. — А стоит начистить ему физиономию — и он воет, как баба.

— Сбрызните его водой и протрите спиртом, — брезгливо морщась, велел директор тюрьмы. — Я не хочу, чтобы врачи думали обо мне плохо.

Много месяцев провел Фарси в клинике, откуда впоследствии был переведен в одно из закрытых психиатрических заведений. Там его следы затерялись, осталось лишь имя.

Все имущество мастера унаследовала сестра Сихам. Особняк она продала одному генералу, но и десять лет спустя соседи называли его «домом безумного каллиграфа», и это стало одной из причин, по которым генерал тоже вскоре сменил место жительства. Последним владельцем дома значился финский посол, которого не смущало, что один из его предшественников сошел с ума. Кроме того, новый хозяин ни слова не понимал по-арабски.

Ателье Сихам продала старшему помощнику Самаду за баснословную сумму. Предприимчивый подмастерье сохранил вывеску с именем Хамида Фарси, все его печати и документы. Свои каллиграфии он обычно подписывал мелко и неразборчиво, словно не желая, чтобы его имя бросалось в глаза. Слава Хамида Фарси к тому времени достигла пределов Марокко и Персии, поэтому поток заказов не иссякал.

Самад оставался хорошим техником, однако в том, что он делал, не было и намека на совершенство работ бывшего мастера. Специалисты это понимали, но богатые горожане, торговцы и владельцы компаний прежде всего хотели иметь каллиграфию из ателье Хамида Фарси. Самад звезд с неба не хватал, но не был обделен остроумием, и когда ему однажды намекнули на то, что нынешние каллиграфии выходят почему-то хуже прежних, он, не смущаясь, ответил: «Зато я и кончил не так, как он».

Чем же все-таки закончилась история Хамида Фарси? На этот счет есть множество версий. Согласно одной из них, появившейся вскоре после перевода его в больницу, Хамиду помогли бежать и он доныне занимается каллиграфией в Стамбуле. Нашлись и свидетели. Бывший охранник «Цитадели» десять лет спустя сообщил корреспонденту одной газеты, что, будучи в заключении, Фарси получил три письма из Алеппо, с которыми, конечно же, предварительно ознакомилась тюремная администрация. Они производили впечатление совершенно безобидных посланий с роскошными орнаментами по краю листа, однако после третьего каллиграф сошел с ума, по крайней мере, так казалось со стороны.

Руководство психиатрической лечебницы комментировать это заявление отказалось. Обычно случаи бегства их пациентов никого не интересовали. И только сейчас общественность всполошилась, особенно клан Аббани, который видел за всем этим тщательно спланированную операцию.

А еще через двадцать лет один радиожурналист сделал на основании истории каллиграфа сенсационный репортаж. Хамид сбежал — таков был его вывод, — а тогдашний директор клиники умолчал об этом. Покинуть Цитадель у Фарси не было никаких шансов, утверждал репортер, но и перспектива провести остаток жизни в компании убийц его не радовала. Потому по договоренности со своими приятелями из Алеппо каллиграф стал разыгрывать сумасшедшего и, очевидно, не прогадал. «Здесь ему оставалось преодолеть лишь невысокий забор, — убеждал журналист. — Пара подарков главврачу — и он стал еще ниже». Потом репортер принялся опрашивать случайных прохожих, которые в один голос уверяли радиослушателей, что даже для совершенно неспортивного человека это ограждение из сетки не преграда. Передача порадовала дамасцев. Тогда появилось много анекдотов о подавшихся в политику бывших пациентах клиники.

Но репортер не имел в виду ничего веселого, когда обвинял в коррумпированности директора, сорок лет возглавлявшего клинику. Его передача закончилась недвусмысленным утверждением, что главврач лгал, уверяя, что Хамид Фарси мертв и похоронен на больничном кладбище.

— Почему тогда мне не сообщили о смерти брата? — возмущенно кричала в микрофон сестра каллиграфа.

Если это правда, саркастически добавила она, пусть мне и представителю прессы покажут его могилу.

Однако доктор Салам переживал скандал, не опасаясь за свое место: его младший брат был генералом ВВС. Доктор отмалчивался. В отличие от владельца богатого автомобильного салона Хасана Барака, который дал журналистам интервью, вызвавшее переполох в столице.

Барак без обиняков говорил об упадке арабской культуры.

— Хамид Фарси пророк, теперь вы это видите, — хрипел он от волнения в камеру. — Так кончают наши гении. Мы Богом проклятый народ, преследующий своих пророков. Мы гоним, распинаем, расстреливаем их и помещаем в сумасшедшие дома, в то время как другие народы носят своих на руках. Хамид Фарси и по сей день живет в Стамбуле.

Так говорил тот самый мальчик, который больше тридцати лет назад оставил каллиграфию по совету Хамида Фарси и теперь стал одним из богатейших и известнейших автомехаников города. Как-то раз, будучи в Стамбуле в отпуске, рассказывал Барак удивленным слушателям, он случайно увидел в салоне одного галериста каллиграфию, в которой тут же признал руку своего бывшего мастера, и купил ее за большие деньги как бесценный раритет. Галерист описывал автора миниатюры как седовласого старца, но в ответ на просьбу Хасана Барака устроить ему встречу с художником только рассмеялся:

— Нет, он не желает иметь никаких дел с арабами!

А еще неделю спустя, когда автомеханик показал этому журналисту, а также другим репортерам и экспертам свою реликвию, профессор Багдади подтвердил, что она принадлежит перу известного каллиграфа. Он даже смог расшифровать похожую на дамасскую розу подпись: «Хамид Фарси».

В апреле 1957 года за триста шестьдесят километров от Дамаска, в городе Алеппо, молодая пара въехала в маленький дом в переулке Арбахин, что в старом христианском квартале столицы сирийского Севера. А вскоре молодой человек открыл напротив ассирийской католической церкви небольшой салон каллиграфии. Его звали Самир, фамилия аль-Хаурани никому ни о чем не говорила. У юноши были оттопыренные уши и приветливый нрав. Не то чтобы он отличался особым талантом, но на работу каждое утро шел с радостью.

Мечети и исламские типографии редко становились его клиентами. Однако, поскольку просил молодой мастер немного, владельцы ресторанов, кинотеатров, редакции христианских газет и журналов охотно заказывали ему афиши, вывески и рекламные плакаты. Священник Иосиф Гамаль, недавно открывший издательство, оформлял у него каждую свою новую книгу. Кроме того, Самир продавал в своем салоне, помимо открыток, чернил и прочих письменных принадлежностей, изображения святых, а потом по совету священника приобрел и специальную машинку, позволявшую ему изготовлять штемпели и печати для различных государственных учреждений, школ, клубов и прочих организаций.

Но все это он делал ради хлеба насущного. У Самира была мечта, которой он отдавал все свое свободное время: молодой каллиграф разрабатывал новый арабский шрифт — ясный, изящный и вместе с тем открытый веяниям времени.

Его жена Лейла оказалась превосходной портнихой и первая в переулке приобрела электрическую швейную машинку марки «Зингер». Известность ее росла, и уже через год Самира называли не иначе как мужем швеи.

Как и большинство арабских мужчин, он хотел сына. Однако после многочисленных выкидышей Лейла произвела на свет одну-единственную здоровую девочку, Сару.

Много лет спустя она стала известным каллиграфом.

~

DAS GEHEIMNIS DES KALLIGRAPHEN

Rafik Schami

Copyright © Carl Hanser Verlag München 2008

All rights reserved

© О. Боченкова, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство Иностранка®

Примечания

1

Фалафели — арабское блюдо, представляющее собой жаренные в масле шарики из измельченного нута или бобов с добавлением пряностей. — Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.

2

Зикр — молитва в исламе, чаще коллективная, иногда сопровождающаяся движениями по кругу, напоминающими хоровод.

3

Намаз — молитва, совершаемая ежедневно пять раз.

4

Салман — по-арабски «мирный», «тихий».

5

Хамам — общественная баня на Востоке.

6

Персипан — кондитерская смесь; производится аналогично марципану, но вместо миндаля используются ядра абрикосовых или персиковых косточек. — Прим. ред.

7

Адиб ибн Хасан аш-Шишакли (1909–1964) — сирийский военачальник, президент Сирии (1953–1954). — Прим. ред.

8

Лени Рифеншталь (1902–2003) — немецкий кинорежиссер и фотограф, а также актриса и танцовщица; ее документальные фильмы «Триумф воли» и «Олимпия» сделали Рифеншталь активной пропагандисткой Третьего рейха. — Прим. ред.

9

Фарид аль-Атраш (1915–1974) — египетский композитор и певец сирийского происхождения; один из крупнейших арабских музыкантов XX века. — Прим. ред.

10

Друзы — приверженцы одной из мусульманских шиитских сект. — Прим. ред.

11

Тахия Кариока (1920–1999) — легендарная звезда восточного танца живота. — Прим. ред.

12

Тайрон Пауэр (1914–1958) — американский театральный и киноактер, известный своими ролями в классических голливудских фильмах. — Прим. ред.

13

«Дарджилинг» — чай, выращенный в окрестностях одноименного города в Северной Индии в Гималаях; светлый напиток с утонченным мускатным, слегка терпким вкусом и цветочным ароматом. — Прим. ред.

14

Декантировать жидкость — медленно и осторожно сливать жидкость, отделяя ее от осадка.

15

Хадис — предание о поступках и изречениях пророка Мухаммеда; совокупность хадисов, признанных достоверными, составляют сунну. — Прим. ред.

16

Ибн Араби (1165–1240) — исламский богослов, живший в Испании, крупнейший теоретик суфизма. — Прим. ред.

17

Франсуа де Малерб (1555–1628) — французский поэт, чьи произведения во многом подготовили поэзию классицизма. — Прим. ред.

18

Антуан Ривароль (1753–1801) — французский писатель; настаивал на своем знатном происхождении, присвоив себе графское звание, в действительности происходил из простой итальянской семьи. — Прим. ред.

Content

Рафик Шами
Секрет каллиграфа

Слухи, или Как начинаются истории в Дамаске

Часть первая Первое зерно истины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть вторая Второе зерно истины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

На этом наша история кончается и начинаются не заслуживающие особенного доверия слухи

~

Примечания