Барбара Картленд

Прелестная беглянка

Примечание автора

В этом романе использованы подлинные факты, которые я почерпнула в книге Стрезерна Гордона и Т. Дж. Б. Кока «Людская совесть». В ней описываются шесть судебных расследований по вопросам детской проституции, проводившихся в течение 1729—1837 годов специальными комиссиями палаты общин. Однако, несмотря на общественный резонанс, власти не предприняли никаких решительных мер по искоренению этого зла. В Викторианскую эпоху положение таких детей еще больше ухудшилось.

Старинный район Парадиз-Роу, упоминаемый в романе, был уничтожен в 1906 году. Воксхолл-Гарденс прекратил свое существование в 1859 году земли, служившие местом развлечения для высокопоставленных особ, были застроены частными домами. Описания пожарной службы и пожарных команд того времени достоверны, названия газет и их содержание подлинны.

Глава 1

1819 год

Пристяжная вдруг захромала, и граф Стэвертон, чертыхнувшись сквозь зубы, остановил фаэтон. Грум, сидевший на высоком заднем сиденье, соскочил на землю.

— Похоже, всему виной камешек, милорд, — заметил он оживленно и забежал вперед. — Уж больно плохие здесь дороги!

— Да, дороги действительно плохие, — ответил граф, подавляя желание выразиться покрепче.

Он привязал поводья к передку фаэтона и наклонился посмотреть, в чем дело. Дорога была усыпана мелким гравием; один из острых осколков камня застрял в копыте лошади.

Граф подумал, что, наверное, чересчур быстро гнал по такой скверной дороге, но уж очень он спешил в Лондон, подальше от скуки, которую испытывал, гостя близ Сент-Олбэнс. Его не увлекла даже жаркая схватка двух боксеров, наблюдателем которой он был. Сама борьба была замечательная, и граф поставил на победителя довольно крупную сумму, но общество хозяина дома, человека очень нудного, его угнетало, а еда, такая же пресная, как и сам хозяин, не способствовала хорошему пищеварению.

Следует, однако, признать, что графа вообще не так-то легко было развлечь. Большинство окружавших его людей и предметов наводили на него смертельную скуку.

Было прекрасное весеннее утро. У дороги среди зеленой травы пестрело множество полевых цветов: лютики, колокольчики, ромашки...

Сначала граф смотрел, как грум возится с лошадью, осторожно вытаскивая острый камешек из ее подковы, а затем с удовольствием окинул взглядом остальных лошадей. Все они были как на подбор одной масти — вороные. Это была самая известная упряжка в клубе «Четверка коней». Такой, конечно, не было ни у кого в городе.

Граф решил немного размяться и направился чуть в сторону по росистой траве, не обращая внимания на то, что желтая цветочная пыльца оставляет следы на его сапогах из немецкой кожи, до блеска отполированных шампанским по рецепту «красавчика» лорда Бруммеля, главного законодателя мод.

Сбоку тянулась достаточно высокая кирпичная стена, ограждавшая парк какого-то казенного заведения.

Узкие кирпичи, когда-то красные, со временем несколько выцвели, и теперь стена была темно-розового цвета, что позволило графу, слывшему знатоком по части древностей, заключить, что она возведена еще при королеве Елизавете.

Глядя на эту ярко освещенную солнцем стену, отчего она казалась еще прекраснее, граф невольно залюбовался. Ему захотелось, чтобы ограда вокруг его родовой усадьбы в Оксфордшире была хотя бы отчасти похожа на эту. Неожиданно его размышления были прерваны просвистевшим в нескольких дюймах от его головы каким-то тяжелым предметом, который с шумом упал у его ног. Граф с удивлением увидел, что это обычный кожаный саквояж, но, несомненно, представляющий опасность, если использовать его как снаряд.

Граф оглянулся, желая понять, откуда взялся саквояж, и увидел юную особу, появившуюся наверху ограды.

На секунду перед его взором промелькнули стройные ножки, и в следующий момент девушка ловко спрыгнула на землю. Природная гибкость не позволила ей упасть навзничь, как можно было бы ожидать.

Девушка выпрямилась и, обернувшись, встретилась взглядом с графом.

— Это был очень неосмотрительный поступок с вашей стороны, — холодно сказал тот. — Если бы саквояж угодил мне в голову, я мог, чего доброго, потерять сознание.

— Но откуда мне было знать, что вы стоите в том самом месте, где я собралась перелезать через забор? — спросила она.

С этими словами девушка приблизилась к нему, и он увидел, что на руке у нее висит капор, а волосы золотистые, с рыжинкой. Она взглянула на него, и граф отметил, какие большие у нее глаза, со слегка раскосым разрезом, отчего взгляд казался довольно дерзким. Линия губ была причудливо очерчена, что придавало им несколько капризный вид.

«В строгом смысле слова эту девушку нельзя назвать красивой, но лицо у нее очаровательное», — подумал граф, заинтересованный необычной внешностью незнакомки.

— Полагаю, вы совершаете побег? — заметил граф.

— Вряд ли я стала бы перелезать через стену, если могла бы выйти через ворота, — ответила она.

Девушка нагнулась за саквояжем и в этот момент увидела лошадей.

— Они ваши? — спросила она с невольным почтением в голосе.

— Мои, — ответил граф, — но из-за ваших отвратительных дорог пристяжная захромала.

— Но дороги не мои! — пылко возразила девушка. — Однако лошади у вас чудесные! Никогда не видела ничего лучше.

— Ваша похвала для меня — большая честь! — ответил граф, иронически улыбнувшись.

— Куда вы едете?

— В Лондон как будто.

— Тогда, пожалуйста, возьмите меня с собой! Именно туда мне и надо. О, как я хочу проехаться на такой замечательной четверке!

И девушка подбежала к лошадям, забыв о саквояже.

— Я думаю, мой долг все же осведомиться, от кого вы бежите и почему?

Девушка, казалось, не слышала его вопроса — она остановилась, оглядывая лошадей сияющими глазами.

— Они просто превосходны! — выдохнула она — Как это вам удалось подобрать их в масть?

— Я вам задал вопрос! — настаивал граф.

— Какой вопрос? — переспросила девушка рассеянно, а затем добавила: — Ах да! Я бегу из пансиона, и мы должны торопиться, иначе меня хватятся.

— Я не хочу быть замешан в чем-либо предосудительном. — Граф постарался придать своему голосу как можно больше твердости.

— Это звучит очень напыщенно! — презрительно поморщилась незнакомка. — Но если вы не хотите меня увезти, тогда это сделает Джеб, мясник. Он вот-вот должен подъехать.

— Вы с ним уже договорились?

— Я говорила с ним насчет такой возможности и уверена: он охотно согласится помочь мне.

Девушка нетерпеливо взглянула на дорогу, но Джеба не было видно, и она снова обратилась к графу:

— Пожалуйста, возьмите меня с собой! — Девушка умоляюще сложила руки. — Что бы ни случилось, я ни за что не вернусь назад. Или вы меня отвезете в Лондон, или — Джеб. Решайтесь! Мне бы так хотелось проехаться с вами!

В этот момент к ним подошел грум:

— Теперь все в порядке, милорд, мы можем ехать!

Девушка все еще не сводила глаз с графа.

— Пожалуйста!.. — почти прошептала она.

— Я захвачу вас, но при одном условии.

— Каком?

— Вы мне расскажете, что вас заставило бежать, и если я не найду причину уважительной, то отвезу вас обратно.

— Неужели вы способны на такое! — воскликнула девушка. — Впрочем, моя причина достаточно веская и уважительная.

— Хорошо бы так, — угрюмо ответил граф.

Он помог ей подняться в фаэтон и распутал поводья.

Грум взял саквояж, поставил его на высокое, похожее на стул сиденье и сам сел рядом. И они тронулись в путь.

После недолгого молчания граф заметил:

— Я жду!

— Ждете? Чего? — удивленно подняла на него глаза девушка.

— Вы прекрасно знаете чего, и у меня такое ощущение, что вы намеренно тянете время, чтобы как можно дальше уехать от пансиона, прежде чем вам придется объяснить причину побега.

Ее очаровательные губки изогнулись, и она подарила графу ослепительную улыбку:

— Как вы умны!

— Да, я не туп, как вы, по-видимому, считаете! — съязвил граф. — А с кем вы должны встретиться по приезде в Лондон?

Его спутница слегка усмехнулась:

— Мне очень хотелось бы, чтобы это был какой-нибудь страстный поклонник, но, увы, это не так, иначе мне не пришлось бы полагаться на Джеба или случайную встречу с незнакомцем вроде вас.

— Значит, поклонника нет? Почему же вам не терпится попасть в Лондон?

— Я уже достаточно взрослая, чтобы выйти из пансиона, а мой ужасный, отвратительный опекун настаивает, чтобы я все каникулы провела в Харрогите.

— А чем Харрогит плох?

— Всем! Там можно умереть от скуки среди стариков и больных. Я была там на Рождество и не видела ни одного мужчины, кроме священника!

Девушка сказала это с таким искренним негодованием, что граф невольно рассмеялся.

— Да, видно, что вы очень страдали, — ответил он. — Но разве вы не можете найти себе более подходящее место?

— Мой опекун считает, что нет. Этот противный человек даже не пишет мне, а на все мои просьбы его поверенный отвечает отказом.

— Да, он, по-видимому, черствый человек, ваш опекун, — согласился граф. — Когда вы приедете в Лондон, то, наверное, устроите ему скандал?

— Вовсе нет! Я не испытываю ни малейшего желания выяснять с ним отношения. От таких людей лучше держаться подальше. Кроме того, он, наверное, истратил мое состояние и потому избегает встречи со мной и не отвечает на мои письма.

Граф повернулся и внимательно оглядел свою спутницу: уродливый капор с синими лентами, простое, невыразительное платье. Девушка, поймав его взгляд, горячо заговорила:

— Вы думаете, что внешне я не похожа на богатую наследницу, но разве это удивительно? Ведь одежду мою выбирает кузина Аделаида, а ей почти уже восемьдесят, и платит за все поверенный моего опекуна.

Она поджала губы, но через минуту продолжила:

— На прошлой неделе мне исполнилось восемнадцать. Все мои подруги — настоящие, я хочу сказать — еще в прошлом году стали выезжать в свет. Но я в то время все еще носила траур по отцу, и, наверное, это послужило причиной того, что меня не представили ко двору. Но уж в этом-то году я была уверена, что выйду из пансиона и уеду в Лондон.

— И какие основания были у вашего опекуна, чтобы отказать вам?

— Я ведь уже сказала, что этот невежа ни разу не написал мне. После Рождества я засыпала его письмами, но поверенный сообщил, что я должна остаться в пансионе на неопределенное время — до нового распоряжения.

Она вздохнула и добавила:

— Я ждала целых три месяца, а потом приняла важное решение. Отныне я сама буду вести свои дела.

— И что вы собираетесь делать по приезде в Лондон?

— Я хочу стать «божьей коровкой».

— Э... «божьей коровкой»? — переспросил граф.

— Так их называет брат Клэр — Руперт, но, кажется, есть и другое название: «муслиновый лоскуток» или «киприада».

От изумления граф выронил поводья, и лошади припустились галопом.

Он едва успокоил их, а потом спросил:

— А вы хоть немного понимаете, о чем говорите?

— Конечно, понимаю! — ответила его спутница. — Коль скоро мне не позволяют занять соответствующее моему положению место в обществе, я буду жить так, как захочу, по собственному усмотрению. Назло всем!

— Не могу поверить, что вы отдаете себе отчет в том, что говорите!

— Моя лучшая подруга Клэр мне все объяснила еще в прошлом году, перед выходом из пансиона. Все модные молодые люди имеют любовниц, и та дама, которую выбирает такой модник, должна принадлежать ему, и никому больше. А «божья коровка» может искать и выбирать сама. И если один мужчина ей надоест, она может найти другого, более интересного.

— И вы действительно полагаете, что такой образ жизни вам подойдет? — спросил граф, стараясь тщательно выбирать слова.

— Но это же веселее, чем киснуть в скучном пансионе, где ты уже выучила все, что только могут тебе преподать! Конечно, я буду очень осторожна в выборе мужчины, с которым стану проводить время.

— Надеюсь, что так! — заметил граф.

— Как приятно делать все, что хочется, без оглядки на людей, которые все время ругают тебя за ошибки и неприличное поведение.

— А чем, по-вашему, вы станете заниматься?

— Во-первых, отправлюсь в Воксхолл и посмотрю на жонглеров и их фокусы с огнем. Потом буду разъезжать в своем фаэтоне по парку, каждый вечер танцевать, заведу собственный дом и не стану беспокоиться насчет того, выйду я замуж или нет.

— Вы не хотите выйти замуж?

— Конечно, не хочу. Это еще хуже, чем быть любовницей, ведь, выйдя замуж, всегда будешь привязана к одному-единственному человеку. Да и Клэр говорит, что светское общество — это большая брачная контора.

— Что ваша подруга Клэр имела в виду?

— Она считает, что каждая девушка, только что принятая в светском обществе, должна выбирать, за кого выходить замуж — титулованного дурака или толстого старика с красным лицом, только лишь потому, что они богаты. Но мне, по крайней мере, не надо беспокоиться о деньгах — у меня самой очень большое состояние.

— Но если это так, опекун охотно позволит вам истратить какую-то сумму на ваши нужды?

— Но я же вам говорю, что он не отвечает на мои письма! Поверенный сказал, что я должна посылать ему свои счета и он будет их оплачивать. А я хочу иметь деньги в своем кармане!

— Мне кажется, что для этого необязательно приобретать профессию, о которой вы рассуждаете.

— Профессию? — удивилась девушка. — Вы считаете, что «божья коровка» — это такая же профессия, как врач или юрист? Интересно!

Графу пришло на ум по крайней мере с полдюжины ехидных замечаний, которые он мог бы сделать, будь перед ним особа, более умудренная жизненным опытом. Вместо этого он, нахмурившись, промолчал.

Да и что он мог сказать этому своенравному ребенку, почти девочке, которая, несомненно, ни в малейшей степени не подозревала, к чему ведет «профессия» «божьей коровки». И он представил себе опасности, которые будут подстерегать это наивное дитя в компании развязных, а иногда и просто беспутных молодых людей, которые разъезжают повсюду в поисках приключений.

— Но вы не сказали, как вас зовут, — напомнил он, помолчав.

— Петрина... — начала она и остановилась.

— Но у вас есть и фамилия!

— Я и так вам слишком много о себе рассказала и не хочу рисковать, называя свою фамилию. А вдруг вы окажетесь бывшим другом моего отца?!

— В этом случае я решительно попытался бы убедить вас отказаться от вашей безумной затеи.

— Теперь меня уж ничто не остановит! — заявила Петрина. — Я приняла твердое решение. А когда я устрою свои дела, то, может быть, и дам о себе знать своему опекуну.

— Полагаю, это обязательно придется сделать, ведь вам понадобятся деньги.

Петрина хихикнула:

— А я все гадала, вспомните вы об этом или нет. Я подумала и о деньгах, прежде чем отправиться в Лондон. Правда, из-за них мне пришлось немного задержаться в пансионе.

— И что же вам удалось предпринять за это время?

— Благодаря моей врожденной сообразительности я накопила довольно приличную сумму.

— Каким же образом?

— Я посылала поверенному список необходимых мне вещей с просьбой перевести деньги для их приобретения на мой банковский счет.

— И что же было в вашем списке?

— Книги, школьная одежда и тому подобные вещи. Я сначала опасалась, что меня заподозрят в обмане, но они очень охотно оплачивали все счета!

В юном голосе зазвучало такое торжество, что граф не мог не улыбнуться.

— Я вижу, вы чрезвычайно находчивы, Петрина.

— Приходится, — отвечала она скромно, — ведь мои родители умерли, а других родственников, кроме бедной старой кузины Аделаиды, у меня нет, да и она уже одной ногой в могиле.

Граф на это ничего не ответил, и Петрина продолжала:

— Уверена, что на первое время у меня хватит денег. А потом, когда я стану притчей во языцех, опекун будет вынужден отдать мне состояние.

— А если, предположим, он откажется?

Петрина слегка вздохнула:

— Да, он, конечно, способен на это, и тогда придется ждать: по закону в двадцать один год я получу половину своего состояния, а в двадцать пять я буду владеть всем, что имею.

— Подозреваю, что, как в большинстве завещаний, там есть одно маленькое условие: если выйдете замуж.

— Вот именно! — согласилась Петрина. — И поэтому у меня нет ни малейшего желания вступить в брак, только чтобы передать свое состояние мужу и позволить ему распоряжаться им, как своим собственным.

Она помолчала, а потом презрительно добавила:

— Он же может оказаться таким, как мой опекун, — будет все держать при себе, а мне ничего не даст.

— Ну, не все же мужчины таковы, — мягко заметил граф.

— Клэр говорит, что в обществе очень много людей, жадных до денег. Молодые аристократы только и делают, что высматривают себе богатых жен, чтобы те их содержали. Нет, я устроюсь как «божья коровка»... Это куда лучше, уверяю вас!

— Вы, по-видимому, очень низкого мнения о мужчинах, — заметил граф, — и я не думаю, что те из них, с которыми вы будете общаться, смогут вам понравиться.

Петрина, немного подумав, заметила:

— Но в отличие от других женщин я не буду предъявлять к ним слишком больших финансовых требований. Брат Клэр рассказывал, что его любовница обходится ему чуть ли не в целое состояние. Она требует экипажи, лошадей, дом в Челси, драгоценности, а ему все это не по средствам.

— Какое бы положение в обществе ни занимал брат вашей подруги, я бы не стал принимать на веру его описание жизни бомонда.

— Брат Клэр — виконт Кумб, — ответила Петрина, — и Клэр говорила, что он первейший модник.

«Тут она попала в точку», — подумал граф.

Он был знаком с виконтом, считал его приятным молодым человеком, который, однако, бездумно просаживал деньги, выдаваемые отцом, маркизом Моркомбом, о чем уже начали поговаривать в клубах квартала Сент-Джеймс.

Словно угадав, почему он молчит, Петрина воскликнула:

— Вы знаете Руперта!

— Да, я с ним встречался в обществе, — согласился граф.

— Клэр считала, что он очень подходящий для меня муж, потому что ему всегда требуются деньги. Но я ей объяснила, что муж мне не нужен, мне нужна независимость.

— Но вы должны понять, что это совершенно невозможно!

— Тогда как же другие женщины становятся «божьими коровками»?

— Ну, начнем с того, что они не являются богатыми наследницами.

— Но какая польза от наследства, если не можешь его получить? — логично возразила Петрина.

— Позвольте дать вам совет, — сказал граф. — Прежде чем предпринять решительные шаги, навестите своего опекуна.

— Но чего я этим добьюсь? — возразила Петрина. — Он, разумеется, будет очень удивлен, что я по своей воле бросила пансион, и отошлет меня обратно под конвоем. И мне опять придется бежать.

— Но, думаю, если вы ему объясните, что больше не можете находиться в пансионе и что все ваши подруги уже выезжают в свет, он поймет ваши доводы.

— Доводы! — фыркнула Петрина. — Пока он этих доводов не понял. Ну почему, почему папа выбрал мне в опекуны этого сухого, чопорного, набожного старика, который и слышать не хочет о каких-либо развлечениях?!

— Но почему вы его рисуете себе именно таким?

— Потому что папа, сам проживший волнующую и полную приключений жизнь, хотел защитить от нее меня. Он всегда говорил: «Когда ты вырастешь, моя дорогая девочка, я сделаю все, чтобы ты не повторила моих ошибок!»

— А он наделал много ошибок в жизни?

— Не думаю. Во всяком случае, отцом он был очень хорошим. Правда, он часто дрался на дуэлях из-за прекрасных дам и, наверное, это имел в виду, когда говорил об ошибках.

Но тут она всплеснула руками и воскликнула с горечью:

— Как бы то ни было, теперь я скована по рукам и ногам этим отвратительным старым опекуном! Как подумаю, что он запер все мои деньги в сейфе или держит их под матрасом, сердце разрывается на части!

Они молча проехали небольшой отрезок пути, потом граф сказал:

— Я вам уже говорил, что не хочу быть вовлечен в вашу безумную затею и ничего не обещаю, но, может быть, учитывая обстоятельства, при которых мы встретились, я мог бы поговорить с вашим опекуном.

Петрина удивленно повернулась к нему и широко раскрыла глаза.

— Вы действительно так сделаете? Как вы добры! Я беру назад все свои дурные мысли на ваш счет!

— А что вы обо мне подумали? — полюбопытствовал граф.

— Я подумала, что вы чересчур высокомерный старый аристократ, напичканный избитыми истинами и снисходящий к бедной деревенской простушке, которая не умеет себя вести.

Граф не мог удержаться от смеха.

— Нет, вы самая скверная девчонка, какую я когда-либо встречал! Не могу поверить в серьезность ваших намерений. И все же вы так непредсказуемы, что я почти опасаюсь, как бы вы действительно не осуществили их.

— Но мои намерения совершенно серьезны! — заверила его Петрина. — И если вы встретитесь с моим опекуном и он вам ответит отказом, то в таком случае я найду надежное место, где меня никто не отыщет, и во что бы то ни стало осуществлю все свои планы.

— Ваши планы не только нереальны, они к тому же абсолютно недопустимы с точки зрения морали! — резко сказал граф. — Ни одной женщине, считающей себя настоящей леди, они и в голову не придут.

Петрина рассмеялась:

— А я знала, что рано или поздно мы заговорим о настоящих леди. Ну конечно, «настоящая леди не выходит из дому без перчаток», «леди никогда не огрызается», «леди никогда не выходит на улицу без сопровождения и не танцует с мужчинами, пока не станет совершенно взрослой»! Я по горло сыта всеми этими разглагольствованиями о «настоящих леди», которые в действительности ведут самую скучную, тоскливую, праведную жизнь. Я хочу быть свободной.

— Но та свобода, о которой вы мечтаете, совершенно невозможна!

— Просто вы хотите видеть во мне «настоящую леди».

— Вы должны с этим смириться.

— Если только не захочу стать «божьей коровкой».

Помолчав, она задумчиво добавила:

— А я все гадаю, какие они, эти «божьи коровки»?.. Говорят, в Лондоне они встречаются на каждом шагу. Клэр уверяет, что их можно определить с одного взгляда они модно одеваются, очень хорошенькие и разъезжают в парке без сопровождения.

Петрина сделала паузу, а потом, глядя на графа из-под ресниц, добавила:

— Джентльмены, конечно, не в счет.

— Женщины, о которых вы говорите, не леди, и у них, конечно, нет такого состояния, как у вас, чтобы вести соответствующий образ жизни.

— Но вы только подумайте, как обрадуются джентльмены, если им не придется снабжать меня экипажами и осыпать драгоценностями!

Граф промолчал, и тогда Петрина спросила:

— А вам во сколько обходится ежегодно ваша любовница?

Граф от изумления снова чуть не выронил поводья.

— Юной леди не пристало задавать такие вопросы и даже упоминать о подобных женщинах! Вы должны вести себя прилично! Вы поняли?

— А почему вы говорите со мной в таком тоне?! У вас нет на это никаких прав!

— Я могу отказаться везти вас дальше! — пригрозил граф.

Петрина с улыбкой оглянулась вокруг.

Они уже выехали на главную дорогу к Лондону. Здесь было оживленное движение: то и дело мелькали частные экипажи, фаэтоны, почтовые кареты и дилижансы.

— Если бы у меня было хоть сколько-нибудь здравого смысла, — ввернул граф, — я давно бы вас высадил, ничуть не заботясь о вашей дальнейшей судьбе.

Петрина рассмеялась:

— А я не боюсь, если вы действительно так сделаете. Теперь, когда мы почти в Лондоне, я могу проделать остаток пути в дилижансе или почтовой карете.

— А когда вы попадете в Лондон, то где намерены остановиться?

— В гостинице.

— Ни в одной приличной гостинице вас не примут.

— Но я знаю одну, где мне можно остановиться, — возразила Петрина. — Руперт говорил Клэр, что он там жил некоторое время с одной «божьей коровкой», так что они, наверное, не откажут и мне.

«У виконта Кумба, наверное, не все дома, — сердито подумал граф, — если он ведет такие вольные разговоры с сестрой».

— Вы слышали о гостинице Гриффина рядом с Джермин-стрит?

Да, граф слышал об этой гостинице и знал, что обстановка там самая неподходящая для молодой одинокой женщины, особенно такой юной и неопытной, как Петрина.

— Я отвезу вас прямо к вашему опекуну! — заявил он твердо. — Я объясню ему, в каком вы трудном положении. Могу обещать, что он, по крайней мере, меня выслушает и, надеюсь, будет действовать разумно.

— Только в том случае, если вы сколько-нибудь важная персона, — помедлив, ответила Петрина. — И это, наверное, так, судя по вашим лошадям.

— А как зовут вашего опекуна?

Петрина ответила не сразу.

Граф догадывался, что она раздумывает: можно ему довериться или нет.

И так как она колебалась, он почувствовал, что теряет терпение.

— Проклятие! Я изо всех сил пытаюсь вам помочь, и любая другая девушка была бы мне за это благодарна!

— Я вам благодарна за то, что вы меня подвезли почти до Лондона, — медленно проговорила Петрина.

— Тогда почему вы не хотите мне довериться?

— Дело не в этом, просто мне кажется, что человек вашего возраста уже все забыл и не понимает молодых.

Граф обиженно выпятил нижнюю губу.

«Старый! — подумал он. — Это в тридцать три года!» Но, наверное, восемнадцатилетнему созданию он и должен казаться старым. Эта мысль отчасти успокоила графа, и он взглянул на Петрину: в ее глазах была неприкрытая насмешка.

— Так вы меня нарочно поддели! — укорил он ее.

— Да, но вы всю дорогу держались так напыщенно и надменно, — пожаловалась она, — и говорили так снисходительно, словно у меня в голове солома. Могу вам доложить, что многие считают меня чрезвычайно умной и сообразительной.

— Но то, что вы хотите предпринять, совсем не свидетельствует об уме! — отрезал он.

— А я вас, кажется, задела за живое, — поддразнила она, — и просто в восторге от этого!

— Почему?

— А потому, наверное, что вы производите впечатление человека неуязвимого во всех отношениях, способного перенести любую житейскую бурю. Мне просто хочется забросать вас камнями — такой у вас вид!

— Вы уже сделали одну такую попытку, бросив в меня саквояж. Я бы сейчас, возможно, лежал без чувств на земле, а вас бы арестовали за нанесение телесных повреждений.

Петрина скорчила забавную рожицу и лукаво улыбнулась:

— А я бы не стала ждать, пока меня арестуют. Я бы убежала.

— Вот это, пожалуй, у вас получается лучше всего.

— Во всяком случае, для первого раза неплохо, не правда ли? Я почти подъезжаю к Лондону, и везут меня самые замечательные лошади, и сижу я рядом с...

Тут она запнулась и посмотрела на графа — кажется, впервые за все это время. Она увидела искусно завязанный белоснежный галстук и высокие воротнички, великолепный дорожный сюртук из серого твида, прекрасно сидящие желтые панталоны и высокую шляпу, сдвинутую несколько набок, так что были видны темные пряди волос.

— Я знаю, кто вы. Вы богатый прожигатель жизни, и я всегда мечтала познакомиться с таким, как вы.

— Вместо того чтобы рассуждать, кто я такой, я бы хотел услышать от вас ответ на мой вопрос: как зовут вашего опекуна и как ваше полное имя?

— Очень хорошо, я рискну, — ответила Петрина. — Ведь если это обернется плохо для меня, я всегда смогу скрыться от вас так, что вы меня никогда не найдете.

— Но тогда вы не сможете стать притчей во языцех, как собираетесь.

Она усмехнулась:

— А вы за словом в карман не лезете. Мне нравится, когда вы говорите колкости.

Граф славился большим остроумием, его bon mots[1] подхватывались завсегдатаями клубов, и сейчас эта наивная похвала заставила его саркастически усмехнуться, но он промолчал, ожидая ответа на свой вопрос.

— Ладно, все в порядке! — вздохнула Петрина. — Мой ужасный, жестокий, отвратительный опекун — граф Стэвертон!

«Так я и думал!» — мелькнуло у графа в голове.

Обрывочные сведения теперь выстроились в четкой последовательности и обрели смысл.

Медленно, растягивая каждое слово, он проговорил:

— А вы, значит, девица Линдон и вашего отца звали Счастливчик Линдон?

— Как вы узнали? — вытаращила глаза Петрина.

— Потому что именно мне выпало несчастье быть вашим опекуном.

— Не верю! Это невозможно! Вы для этого, во-первых, не такой уж старый...

— Но минуту назад вы мне сказали, что я слишком стар.

— Но я думала, что вы немощный, седой и ходите с палочкой!..

— Сожалею, что разочаровал вас.

— А если вы действительно мой опекун, то что вы сделали с моими деньгами?

— Уверяю вас, насколько мне известно, они в полной целости и сохранности.

— Тогда почему... почему же вы так ужасно вели себя по отношению ко мне?

— Сказать откровенно, я совершенно забыл о вашем существовании, — отвечал граф.

Он заметил, что от этих слов Петрина вся сжалась, и, почувствовав угрызения совести, стал объяснять:

— Так получилось, что я был за границей, когда ваш отец умер. А когда вернулся, то у меня было очень много личных дел: я только что унаследовал отцовский титул, его земли и состояние. Боюсь, я был слишком занят своими делами, чтобы вникать в ваши.

— Но это вы сказали поверенному, что я должна на каникулы ездить в Харрогит и жить там в обществе кузины Аделаиды!

— Я ему поручил делать все как можно лучше, но по его усмотрению.

— Но вы знали папу?

— Мы с вашим отцом служили в одном полку, и перед сражением под Ватерлоо многие из нас написали завещания. Те, у кого были жены и дети, просили взять их под свое покровительство кого-нибудь из друзей.

— Но папа был старше вас!

— И даже намного, — согласился граф. — Но мы часто играли в карты и оба очень любили лошадей.

— И поэтому, раз вы умели управляться с лошадьми, папа решил, что и со мной вы так же хорошо справитесь! — с горечью заметила Петрина — Надеюсь, что, будучи сейчас на небесах или где бы то ни было, он видит, как прекрасно вы исполняете свои обязанности.

— Я был очень удивлен, что ваш отец так и не изменил завещание.

— Наверное, он не нашел более подходящего человека. Да и смерть его была неожиданной.

— Да, конечно. Это был несчастный случай?

— Однажды, возвращаясь домой после дружеской попойки, он побился с кем-то об заклад, что спрыгнет с очень высокой стены. Ну и...

— Мне жаль!..

— Я его любила хотя он часто бывал очень непредсказуем в своих поступках.

— А ваша мать?

— Она умерла во время войны, когда папа служил в армии Веллингтона.

— И из родственников осталась только кузина Аделаида?

— Да, кузина Аделаида, — подтвердила Петрина изменившимся тоном — И никто, кроме вас, не счел бы ее подходящей спутницей для молодой девушки.

— Очевидно, я должен предоставить выбор компаньонки вам самой? Что ж, если вы не будете меня раздражать, я позволю вам сделать это!

Петрина подозрительно взглянула на графа:

— Вы собираетесь вывезти меня в свет?

— Полагаю, это мой долг, но признаться, Петрина, у меня нет ни малейшего желания этим заниматься. Не представляю, что я должен делать, имея на своем попечении дебютантку, особенно такую, как вы.

— Но я не желаю выезжать в свет. Я хочу стать «божьей коровкой»!

— Если я еще хоть раз услышу об этом, — твердо заявил граф, — я вас как следует отшлепаю. Подозреваю, что к такому методу вашего воспитания не прибегали, а жаль!..

— Если вы будете так со мной разговаривать, то я сию минуту сбегу, и вы меня никогда больше не увидите!

— Тогда я растрачу ваше состояние, тем более что вы уже меня в этом обвинили.

— Неужели вы еще ни разу не поддались этому искушению?

— Разумеется, нет. Я, между прочим, чрезвычайно богатый человек.

— Тогда я желаю, чтобы все, чем я владею, было в моем распоряжении, и немедленно!

— Вы, очевидно, получите половину, когда вам исполнится двадцать один год, а остальные — в двадцать пять или все сразу, если выйдете замуж.

Петрина топнула ногой.

— Вы повторяете мои собственные слова! Я слишком поздно узнала, кто вы такой. Как жаль, что я не дождалась Джеба!

— Какое бы это было счастье! — съязвил граф. — Но, увы, вам не повезло: вы угодили в объятия вашего ненавистного опекуна. И как в волшебной сказке, я взмахнул жезлом, и вы прибыли в Лондон. И теперь вы можете поклониться королеве в Букингемском дворце и, если пожелаете, принцу-регенту. Во всяком случае, вы можете рассчитывать на благосклонное внимание высшего общества.

— И все это лишь потому, что мой опекун — вы?

— Не только. Ведь вы вдобавок богатая наследница!

— Но я не собираюсь выходить замуж, даже если вы найдете мне подходящего мужа.

— Если вы полагаете, что я стану поощрять вашу склонность к приключениям, вы сильно ошибаетесь! Я найду вам компаньонку, а так как у меня очень большой дом, то, очевидно, некоторое время вам придется пожить у меня. Если же вы станете надоедать или утомлять меня, то я сниму вам отдельный дом.

— И я никогда не буду вас видеть?

— Не каждый день, — ответил граф уклончиво. — Я веду упорядоченный образ жизни, мой день расписан по минутам, я постоянно чем-то занят и общество молодых девиц нахожу для себя весьма скучным.

— Ну, если они такие, с которыми я училась в пансионе, то ничего удивительного. Но некоторые молодые девицы вырастают и становятся остроумными и опытными женщинами, с которыми вы вступаете в бурные любовные отношения.

— Кто это вам сказал? — громовым голосом осведомился граф.

— Клэр утверждает, что у всех модных джентльменов есть любовницы, да, в конце концов, и регент такой же. И у многих красивых женщин есть любовники.

— Если вы перестанете цитировать вашу глупую и несведущую приятельницу, мы скорее поладим! — раздраженно заметил граф.

— Но ведь это верно, правда? — не унималась девушка.

— Что верно?

— Что вы любили многих красивых леди?

Этот факт отрицать было невозможно, но не обсуждать же его с какой-то девчонкой!

— Может, вы перестанете говорить о вещах, о которых ни одна благовоспитанная девушка не должна даже знать? — взорвался граф. — Имейте в виду, Петрина, в обществе вас подвергнут остракизму все великосветские дамы, если вы будете вести эти вульгарные разговоры, которые я слышу вот уже в течение часа, буквально с момента нашего знакомства.

— Думаю, вы ко мне несправедливы, — пожаловалась Петрина. — Ведь вы сами задавали вопросы, а я только честно отвечала на них. И теперь вы осуждаете мою искренность?

Граф с трудом сдерживал раздражение.

— Не могу поверить, что девушка, подобная вам, не хочет иметь в обществе успех, но для вас это станет несбыточной мечтой, если вы не укоротите свой язык.

— К этому меня призывали еще в пансионе, и я надеялась, что, покинув его стены, смогу наконец-то говорить то, что думаю. Ну что в этом плохого?

— Такое поведение недопустимо! — сурово ответил граф. — Хорошо воспитанные, благонравные девицы начинают выезжать, чтобы выйти замуж, и ничем другим они не интересуются.

— Вы хотите сказать, что им ничего не известно о «божьих коровках» и «муслиновых лоскутках»?

— Да!

— Но Клэр о них все знает!

— У Клэр есть брат, который безответственно относится к своей сестре.

— У меня такое ощущение, что у нас с Рупертом много общего.

— Вполне возможно, и в этом случае он, вероятно, захочет на вас жениться, и так как со временем он станет маркизом Моркомбом, я от всего сердца дам согласие на такой союз.

— Ну вы и хватили! — воскликнула Петрина. — Рассуждаете в духе какой-нибудь вдовствующей мамаши-наседки, которая выставляет свою дочь на продажу на ярмарке невест! — Она презрительно фыркнула и продолжила: — Как все просто: Руперту нужны мои деньги, мне — его титул. Дорогой опекун, позвольте мне еще раз напомнить вам, что у меня нет намерения выходить замуж, если только я не переменю своего отношения к мужчинам.

— Которых вы совсем не знаете, если не считать священника.

— Ну вот, вы опять возвращаете мне мои слова! Ладно, я ничего не знаю о мужчинах, но кое-что слышала о любви...

— Удивительно! Вы первый раз упомянули об этом таинственном чувстве.

— Но я о нем думала, — серьезно ответила Петрина, — и очень много.

— Очень рад это слышать!

— Но у меня такое ощущение, что сама я этого чувства никогда не испытаю.

— Почему?

— Потому что, когда я слушала разговоры о любви девушек из пансиона, мне становилось так скучно! Они вздыхали о каком-нибудь мальчике, случайно увиденном во время каникул, так, словно это был сам Адонис. Ложась спать, они писали его имя на клочке бумаги, который потом прятали под подушку, — в надежде увидеть во сне своего героя. С Клэр куда интереснее! Она уже целовалась!

— Об этом нетрудно догадаться, — ответил граф насмешливо.

— Она рассказывала, что в первый раз была очень разочарована — ну совсем не то, что она ожидала. Во второй раз было лучше, хотя и не романтично.

— А чего она ожидала? — гневно спросил граф.

— Что это будет как у Данте с Беатриче или у Ромео и Джульетты. Но мне кажется, обыкновенные люди не могут так чувствовать.

Наступило молчание, которое нарушила Петрина:

— И я решила, что никто меня не поцелует, если я сама не захочу этого. Но если кто-то осмелится на это без моего желания, я живо поставлю храбреца на место!

— Суть в том, что ваш взгляд на жизнь свидетельствует о совершенном невежестве, — ворчливо сказал граф. — Вы знаете только то, что вам рассказывала Клэр, а она, в свою очередь, все это узнала от брата. Мой совет: не полагайтесь на чужой опыт.

— Да, конечно, может быть, в действительности все не так, как я предполагаю.

— Очень надеюсь на это.

— А можно мне иметь много-много платьев?

— Сколько угодно, тем более что вы сами будете за них платить.

Она легонько, с видимым удовлетворением вздохнула.

— Как это будет приятно, когда мужчины станут смотреть на меня с восхищением и смеяться моим шуткам, ведь я очень остроумна!

— Ну, пока я этого не заметил! — пробурчал граф.

— У меня просто не было подходящего случая! Но вот когда я окунусь с головой в новую жизнь, тогда вы увидите, на что я способна!

— Надеюсь, этого не произойдет, — ответил граф. — При мысли о ваших способностях меня бросает в дрожь.

— Вы слишком серьезно относитесь ко всему, — заметила Петрина. — Как я уже сказала, вы забыли, что такое молодость и беззаботность. Если я действительно, как вы утверждаете, должна явиться в свете, то уж постараюсь стать самой выдающейся, восхитительной дебютанткой, о которой в Лондоне будут говорить больше, чем о ком бы то ни было.

— Вот этого-то я как раз и опасаюсь! — простонал граф.

— Ну вот, вы опять превратились в чопорного, надменного опекуна! — заявила с упреком Петрина.

Глава 2

Они ехали уже по Лондону, по Парк-лейн, и Петрина смотрела на все сияющими от восторга глазами.

Она жила в отцовском доме в Вустершире и в Лондоне была всего лишь несколько раз, и неудивительно, что она успела забыть, как пестры и многолюдны лондонские улицы.

Увидев Стэвертон-Хаус, Петрина от удивления открыла рот. Вот уж не думала она, что ей придется жить в таком внушительном особняке! Он возвышался на углу Верхней Гросвенор-стрит и Парк-лейн и занимал три акра земли.

Подъезд представлял величественный портик из восьми колонн с массивными фонарями-светильниками между ними.

Въезд во двор был огражден великолепной металлической решеткой. Сверху она была украшена треугольными фронтонами с изображением фамильного герба.

— И вы живете в таком огромном доме совсем один? — спросила Петрина, посмотрев сначала на западное, потом на восточное крыло дома, отходящие от центрального здания.

В ее голосе звучало почтение, что побудило графа ответить:

— Рад, что хоть что-то имеющее ко мне отношение произвело на вас впечатление.

Войдя в огромный мраморный холл, Петрина увидела величественные двери красного дерева, отделанные золотым узором, камин из каррарского мрамора и столики из ляпис-лазури на медных цоколях, и все это произвело на нее еще большее впечатление.

Позднее она узнала, что в этом доме находится лучшее в стране собрание картин Рембрандта, произведения Веласкеса и Рубенса.

В большом зале висели картины итальянских, французских, голландских и фламандских мастеров, а в малой гостиной — два шедевра Гейнсборо и портрет великой актрисы миссис Сиддонс кисти сэра Джошуа Рейнолдса.

Но всего этого Петрина в то время не знала. Она только лишь чувствовала благоговение перед окружавшим ее великолепием, на фоне которого она казалась себе маленькой и незначительной. Как бы в знак протеста Петрина воинственно вздернула подбородок.

— Добро пожаловать домой, милорд! — поклонился дворецкий. На нем была черная с золотом, отделанная золотым же позументом ливрея, которую до него носили многочисленные его предшественники.

— Немедленно пришлите ко мне мистера Ричардсона! — приказал граф, едва сняв шляпу и перчатки.

— Я должен сообщить вашему сиятельству, что ее светлость, герцогиня Кингстонская, прибыла сегодня во второй половине дня, — почтительно доложил дворецкий.

— О, это как нельзя более кстати! — воскликнул граф и добавил, обращаясь к Петрине: — Приехала моя бабушка! Более счастливого совпадения нельзя и придумать!

— Ее светлость отдыхает, — вставил мажордом.

— Передайте миссис Медоуз, чтобы она позаботилась о мисс Линдон! — приказал граф и стал подниматься по витой лестнице вдоль галереи прекрасных портретов, написанных по заказу отца графа современными художниками.

Поднявшись на первую площадку, он повернул в западное крыло здания — это место, наиболее отдаленное от апартаментов графа, предназначалось для гостей (граф не любил шума).

Здесь же были две комнаты, в которых обычно жила бабушка графа, изредка наведывавшаяся в Лондон. И сейчас граф нашел ее удобно устроившейся в кресле, в очень уютной гостиной, смежной со спальней. В воздухе стоял аромат тепличных цветов, присланных из оранжереи загородной усадьбы графа.

Словно ожидавшая его прихода, герцогиня с приветливой улыбкой взглянула на внука. В молодости она была замечательной красавицей! Герцог Кингстонский влюбился в нее с первого взгляда и в тот же день, в полночь, обвенчался с ней в Мэйферской церкви, чтобы предупредить возможное сопротивление со стороны своей семьи, которая рассчитывала на более выгодную партию. Тем не менее этот брак оказался единением двух истинно любящих сердец.

Ныне вдовствующая герцогиня была значительной и интересной личностью. Почти все знавшие ее — от королевы до представителей самого низшего сословия — восхищались ею и почитали ее.

Теперь волосы герцогини были белее снега, а лицо изрезано глубокими морщинами, но она была все еще красива той красотой, которую художники всегда стремятся запечатлеть на полотне, а движение, с которым она протянула графу руку, было исполнено невыразимого изящества.

— Мне сказали, что ты уехал, Дервин! — воскликнула она.

— Но я вернулся и был весьма рад узнать о вашем приезде, бабушка.

Граф поцеловал ей обе руки и поинтересовался:

— А что вас привело в Лондон, смею спросить, дорогая бабушка? — В глазах графа запрыгали веселые чертики — ему-то было очень хорошо это известно.

— Мне нужно повидаться с зубным врачом, — твердо ответила герцогиня.

— Ну уж нет, бабушка! Позвольте вам не поверить! Скорее всего вы ни за что не хотите пропустить бурное начало светского сезона. Я жду вашего приезда уже две недели.

— Полно, я слишком стара для светских удовольствий, — ответила герцогиня, однако ее улыбка опровергала слова.

— Что касается меня, то вы не могли бы приехать в более подходящий момент, — сказал граф, усаживаясь в кресло подле герцогини.

Он говорил серьезно, и бабушка, взглянув на него, с тревогой спросила:

— Надеюсь, ты не собираешься известить меня, что обручился с одной из этих настырных вдов, которые так упорно тебя осаждают?

— Нет, бабушка, — поспешно возразил внук, — я не обручен и не имею ни малейшего желания быть скованным цепью Гименея ни с одной женщиной на свете.

— Но насколько мне известно, ты заигрываешь со многими из них?!

— Ах, бабушка, от вас ничего не скроется! Вы знаете все сплетни, касающиеся и Карлтон-Хауса, и других домов.

— Карлтон-Хаус!

Тон вдовствующей герцогини был очень многозначителен.

— Но я хочу вам кое-что рассказать, — прервал ее граф, зная по опыту, что если бабушка начнет обсуждать поведение принца-регента, то ее трудно будет остановить.

— О чем?

— Я случайно узнал, что допустил большой промах в отношении опекаемой мною особы...

— Опекаемая особа? — воскликнула герцогиня. — А я и понятия не имела, что ты являешься опекуном! Помню, мой бедный супруг...

— Я уверен, что дедушка в высшей степени ответственно относился к своим обязанностям, — опять перебил ее граф, — но я, к сожалению, вспомнил о своих только сегодня.

— А что случилось сегодня? — с любопытством спросила вдовствующая герцогиня.

— Я случайно встретился со своей подопечной и привез ее в Лондон.

— Так это особа женского пола! — воскликнула герцогиня с таким видом, словно сделала необыкновенное открытие. — И, полагаю, сумев навязаться тебе в качестве дорожной спутницы, она теперь попытается стать постоянной?

Граф рассмеялся:

— Напротив, бабушка. Она твердо намерена вообще не выходить замуж.

— Вообще? Неужели на свете существует такая девушка, которая не старалась бы подцепить себе мужа и, если возможно, тебя?

— Вы должны познакомиться с Петриной. Между прочим, она богатая наследница, и это одна из причин, почему она не очень спешит связать себя брачными узами.

— Но ты говоришь, что привез эту девушку сюда?

— Под ваше крылышко, бабушка, хотя бы на сегодняшний вечер.

— Уверена, что за время моего отсутствия ты несколько повредился в уме. Девушка в Стэвертон-Хаусе! Никогда не приходилось слышать прежде ни о чем подобном!

— И мне тоже, — скорбно подтвердил граф. — Но так как ее мать и отец умерли, а сама она сбежала из пансиона, ей больше не к кому обратиться за помощью.

— А как она выглядит? — с подозрением в голосе спросила вдовствующая герцогиня. — Если ты думаешь, что я стану покровительствовать какой-нибудь дерзкой девчонке, некрасивой и невоспитанной, ты очень ошибаешься!

— Она хорошенькая, и ее отец — майор Морис Линдон. Когда-то мы с ним служили в одном полку.

— Счастливчик Линдон?

— А... вы о нем слышали?

— Ну разумеется, я о нем слышала. Но ты, наверное, слишком юн, чтобы помнить, как твой кузен Гервез Канингэм вызвал его на дуэль.

— И они дрались?

— Конечно, дрались! — ответила вдовствующая герцогиня. — Линдону повезло, как всегда, и он ранил беднягу Гервеза в плечо, хотя повод к дуэли подал он сам: его застали при самых компрометирующих обстоятельствах с женой Гервеза — Кэролайн.

— Должен признаться, что если я и слышал об этом, то давно забыл.

— Кэролайн была, как и многие другие женщины, безумно увлечена Морисом Линдоном и, конечно, его огромным состоянием.

— А как он сделал его?

Герцогиня выразительно всплеснула руками.

— Игрой, но не карточной. Он орудовал акциями, кораблями и собственностью в разных частях света. Кроме того, мне кажется, что однажды он выиграл миллион франков во французской лотерее.

— Ну раз вы так много о нем знаете, вам и дочь его покажется интересной. Но я вас очень, очень прошу, бабушка, не рассказывайте ей подробно о приключениях ее отца. Ей не терпится начать свою собственную жизнь, полную приключений.

— Но она слишком еще молода для этого!

— Вы будете удивлены, бабушка! — ответил граф загадочно и исчез из комнаты.

Он направился в покои Петрины, желая немедленно представить ее бабушке.

Пока граф разговаривал с бабушкой, Петрина сняла капор и короткий жакет, который был надет поверх простого платья пансионерки. Она бы выглядела наивной и неопытной, если бы не золотистая рыжина в волосах, озорной блеск чуть раскосых глаз и насмешливо приподнятые уголки губ. Глядя на нее, можно было смело утверждать, что эта девушка в высшей степени непредсказуема в своих поступках.

— Моя бабушка согласилась взять вас под свою опеку, но только на сегодняшний вечер, — сурово предупредил граф, поднимаясь вместе с Петриной по лестнице. — И если вы ей понравитесь, вам не найти лучшей покровительницы для первого выхода в свет.

— Иными словами, вы хотите дать мне понять, чтобы я следила за своим языком, — ответила Петрина.

— И за поведением! — прибавил граф.

Она взглянула на него смеющимися глазами:

— У меня такое ощущение, будто вы волнуетесь за меня.

— Я, разумеется, не желаю, чтобы вы покрыли позором свою голову или мою, потому что мне на долю выпало несчастье быть вашим опекуном.

— Смею сказать, вам очень понравится эта обязанность, когда вы привыкнете ко мне, — ответила Петрина. — А кроме того, как я заметила, вы просто упиваетесь собственным величием и думаете только о собственной значимости. Наступило время пробудить вас!

— Но у меня нет желания просыпаться, если мне придется тратить свое время на вызволение вас из разных неприятных ситуаций! — все так же сурово отчеканил граф. — И позвольте сообщить вам, Петрина, что я имею достаточно власти, чтобы снова отослать вас в Харрогит в случае вашего плохого поведения. И отошлю, понравится вам это или нет!

Петрина состроила гримаску.

— Железный опекун держит речь! — усмехнулась она — Но не волнуйтесь, я сделаю все возможное, чтобы не путаться у вас под ногами.

— Хотелось бы верить в это... — С этими словами граф открыл дверь в комнаты бабушки и услышал, как за его спиной хихикнула Петрина.

Петрина встала рано. Она не любила спать до полудня, как это было принято в обществе.

Она подошла к окну спальни и увидела, что граф скачет верхом по короткой подъездной дорожке.

Она уже знала что он всегда поднимается рано и отправляется на верховую прогулку в парк, пока там немного народу, и ей снова захотелось — как уже хотелось десяток раз, — чтобы он пригласил ее с собой.

«Интересно, — думала она, — встречается ли он во время прогулок с какой-нибудь умопомрачительно красивой дамой или предпочитает одиночество в столь ранний час?»

Да, с тех пор, как Петрина приехала в Лондон, она многое узнала о графе.

Начать с того, что ее подруга Клэр, которой она дала знать о себе на следующий же день после приезда, была потрясена, услышав, где она остановилась и кто ее опекун.

— Но почему ты мне раньше ничего не рассказывала о графе?

— Я предпочитала не говорить, что мой опекун совсем не обращает на меня внимания, — ответила Петрина. — И я его ненавидела, считая, что он стар, замшел и противен.

— Но оказывается, он совсем не такой, — заметила Клэр. — Ах, Петрина, как же я тебе завидую! Я всегда мечтала познакомиться с графом, но ведь хорошо известно, что он никогда не разговаривает с незамужними женщинами.

— Со мной ему приходится разговаривать.

Однако Петрина не могла признаться подруге, что после ее приезда в Стэвертон-Хаус у нее не было ни одного разговора с графом наедине и что она могла видеть его только во время званых обедов, когда он восседал за другим концом стола.

Первое время она только тем и занималась, что ездила по магазинам и делала покупки.

Оказалось, что вдовствующая герцогиня не только с удовольствием посещала с Петриной самых дорогих портних на Бонд-стрит, но также очень правильно рассуждала, как должна быть одета ее подопечная, чтобы завладеть вниманием высшего света.

Сначала Петрина опасалась, что ее гардероб будет сплошь состоять из платьев «для юной девушки» и она превратится в самую тривиальную дебютантку сезона и затеряется в толпе молодых леди, как две капли воды похожих одна на другую. Этого Петрина не могла бы пережить.

Однако, к ее восторгу, девушка вскоре убедилась, что старая герцогиня, которая в свое время добилась всеобщего признания не с помощью родословной, а исключительно благодаря своей неповторимой внешности, совершенно точно знала, как стать заметной, не нарушая правил хорошего тона.

Так что появление Петрины в бальном зале стало сенсацией, и юная леди понимала, кому обязана своим успехом.

Она и не подозревала прежде, что ее волосы, собранные в высокую прическу, могут пламенеть, словно факел, на ее красиво посаженной головке или что щепотка белил может сделать ее кожу ослепительно-белой, а глаза — такими огромными!

Более того, под скучными и бесформенными платьями, что выбирала для нее кузина Аделаида, скрывалась точеная, изящная фигурка, и это сразу выявилось, когда она попала в искусные руки французской портнихи.

— Я сегодня очень гордилась вами, дорогая, — сказала старая герцогиня девушке, снискавшей несомненный успех на балу у герцогини Бедфордской.

— Но это все благодаря вам, — просто ответила Петрина.

— Но вас стоит хорошо одевать, особенно если учесть, что при этом вы еще можете выражать собственные мысли. Мне никогда не нравились сюсюкающие девицы или такие застенчивые, что глаз не могут оторвать от своих туфель.

Петрина рассмеялась:

— Опекун не считает меня чересчур застенчивой. Напротив, слишком откровенной и прямой. Иногда он просто с ужасом ожидает, что я скажу.

Говоря это, она подумала, что вряд ли графу в ближайшее время угрожает опасность часто слышать ее речи. Хотя он и сопровождал их на несколько балов, граф ни разу не пригласил ее танцевать. Она заметила, что его партнершами были привлекательные и умудренные житейским опытом женщины, как она, впрочем, и предполагала. Клэр подтвердила ее наблюдения.

— Граф почти уже год, — сообщила она подруге, — увлечен леди Изольдой Герберт. Она овдовела совсем юной, во время последней войны, и считается первейшей красавицей.

— Ты думаешь, граф на ней женится?

Клэр пожала плечами.

— Кто знает! Очень многие старались его поймать, но, говорят, его любовные увлечения недолги. Как только он хорошо узнает женщину, она становится ему скучной.

— Ты узнала об этом от брата Руперта?

— О, ему было что порассказать, когда я его однажды спросила о графе! В частности, он сообщил мне, что у твоего опекуна есть любовница. Очень привлекательная женщина! Мне кажется, Руперт сам имел на нее виды, но она ему не по средствам Ее зовут Ивонна Вуврэ. Она певичка в Воксхолл-Гарденс.

— Хотелось бы мне на нее посмотреть!.. — сказала Петрина.

— Сомневаюсь, что старая герцогиня разрешит тебе отправиться в Воксхолл. Это совершенно исключено для молодых девушек, только что начавших выезжать, но, может быть, нам с Рупертом удастся тайно тебя туда провести как-нибудь вечером, так, чтобы никто об этом не узнал.

— Пожалуйста, постарайся! — стала умолять Петрина.

Ей было чрезвычайно любопытно увидеть любовницу графа, хотя она уже и догадывалась, что та темноволосая, подобно леди Изольде.

Мода на светлые волосы и голубые глаза, которую олицетворяла леди Девоншир, стала уходить, и теперь всеобщий восторг вызывали брюнетки, особенно если они походили на леди Изольду.

У нее были волосы как вороново крыло, того же цвета, что и лошади графа. Под высокими, дугообразными бровями сверкали такие же черные глаза, в глубине их вспыхивал пурпурный отблеск; все это подчеркивалось чудесными рубинами, изумрудами и опалами, которые леди Изольда надевала на званые вечера, а платья ее тоже сияли всеми цветами радуги.

— О чем ты задумалась? — спросила как-то Клэр Петрину, приехав к ней в гости на чаепитие.

Девушки сидели в одиночестве — вдовствующая герцогиня после многих часов, проведенных в разъездах по магазинам, отправилась к себе отдохнуть. Им подали чай в маленькую гостиную, которая казалась Петрине самой прелестной комнатой во всем доме.

— Да я думала о леди Изольде.

— Ты вчера с ней познакомилась?

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, как ты приехала на бал и стояла рядом с ней. Вы о чем-то разговаривали?

— Она подала мне два холодных пальца и посмотрела на меня, гордо задрав вверх аристократический нос. Этим она и ограничилась.

— И это потому, что ты живешь в Стэвертон-Хаусе. Я встречалась с ней в свете пять раз, но она никогда меня не узнавала.

Петрина рассмеялась:

— Она такая же напыщенная, как мой опекун. Наверное, поэтому она ему и нравится.

Клэр оглянулась, словно опасаясь, что ее могут подслушать, и тихо сказала:

— Руперт говорит, что в клубах ее зовут тигрицей.

— Тигрицей? Почему?

— Потому что она такая пламенная и страстная.

— На мой взгляд, она такой не кажется.

— В этом-то и состоит вся хитрость! Она выглядит холодной и пренебрежительной, пока не остается наедине с мужчиной, который ей нравится.

— А так как ей нравится... граф... — прошептала Петрина.

— Руперт говорит, что они в связи и все теперь бьются об заклад, что он рано или поздно на ней женится.

— Ну жениться таким образом довольно скучно!..

Клэр засмеялась:

— Но я же говорила тебе: если хочешь подцепить мужа, надо надеть на него наручники и силком подтащить к алтарю. Мужчины не очень-то любят добровольно вступать в брак.

Она заметила недоуменный взгляд Петрины и рассмеялась еще громче.

— К тебе это не относится, и ты это прекрасно знаешь. Ведь ты богатая наследница! Руперт говорит, что все модные щеголи расхваливают твои привлекательные качества, включая и банковский счет.

— Я об этом догадывалась, — ответила Петрина.

* * *

Петрина вошла в Стэвертон-Хаус вслед за вдовствующей герцогиней, которая двигалась с трудом, уже не первый год страдая от ревматизма.

Дворецкий поклонился им в своей обычной подобострастной манере и, когда герцогиня стала подниматься по лестнице, сказал Петрине:

— Его светлость желает побеседовать с вами в своем кабинете.

Петрина почувствовала внезапное волнение: первый раз за две недели, что она жила в Стэвертон-Хаусе, граф хотел ее видеть.

Она сделала над собой усилие, чтобы продолжать неспешно шествовать за дворецким, хотя ей хотелось броситься со всех ног вперед.

Дворецкий открыл дверь из красного дерева с золотой отделкой и объявил:

— Мисс Линдон, милорд!

Граф сидел за столом и что-то писал. Петрина подошла к нему, и граф встал. При этом она подумала, что никто не умеет выглядеть так внушительно и в то же время изящно, как ее опекун.

Другие мужчины тоже заботились о своем внешнем виде; их одежда была так же элегантна и хорошо скроена, как у графа, но на нем все сидело как влитое, ничто не сковывало его движений — словом, изысканная одежда на этом джентльмене была так же привычна, как скучающее выражение — на его лице.

«Но сейчас граф как будто скучает меньше», — подумала Петрина, когда он окинул ее острым взглядом, словно желал найти погрешности в туалете.

Однако она нисколько не беспокоилась на этот счет. Петрина знала наверняка, что ее платье цвета бледных нарциссов хорошо сочетается с золотисто-рыжим оттенком ее волос и с маленьким топазовым ожерельем — фамильной драгоценностью Стэвертонов. Весь ее туалет отличался безукоризненным вкусом.

Она присела, граф равнодушно поклонился и сказал:

— Садитесь, Петрина, я хочу с вами поговорить.

— Разве я что-нибудь натворила?

— Судя по всему, вы хотите спросить, что вы такого натворили, о чем мне стало известно.

— Вы со мной говорите, как директор пансиона! — обиженно надула губки Петрина. — Но я могу вам сообщить, если вы еще не знаете, что все это время я была образцом благонравия и приличного поведения. Ваша бабушка мною очень довольна, а значит, должны быть довольны и вы.

— Тогда почему вы защищаетесь? — Графа немного забавлял этот разговор.

— Чем вы занимаетесь ежедневно? — неожиданно спросила Петрина. — Я знаю, что каждое утро вы ездите верхом, иногда по вечерам я вижу вас на балах, и при этом вы как будто все время заняты чем-то еще.

— До вашего приезда сюда, как я уже говорил вам, я вел чрезвычайно организованный и упорядоченный образ жизни и не имею ни малейшего желания изменять своим привычкам.

— Я спросила просто из любопытства, но, разумеется, у вас уйму времени отнимают ваши возлюбленные.

— Я же просил вас не говорить на эти темы! — резко возразил граф.

— Но я не имела в виду ничего неприличного, — сделав невинные глаза, отвечала Петрина. — Меня лишь интересовала леди Изольда. Вы собираетесь жениться на ней?

Граф довольно сильно стукнул кулаком об стол.

— Я вызвал вас к себе не для того, чтобы обсуждать свою личную жизнь! — ответил он сердито. — Когда вы, наконец, поймете, Петрина, что подопечной не подобает так говорить со своим опекуном, а тем более девушке на выданье!

Петрина довольно печально вздохнула:

— Вы сейчас ведете себя, как тогда, когда мы только познакомились. Надеюсь, вы остались бы довольны, узнав, как примерно я исполняю все ваши указания, но я думала, что по крайней мере с вами я могу быть самой собой. Однако я теперь понимаю, что ошиблась.

В ее словах так явно звучало уязвленное самолюбие, что граф слегка улыбнулся:

— Мне бы хотелось, чтобы вы всегда оставались честной и правдивой по отношению ко мне, Петрина, но вы не хуже меня знаете, что любопытство касательно некоторых предметов недопустимо, даже когда вы говорите со мной.

— Не могу понять почему. Ведь, в конце концов, весь Лондон обсуждает вашу возможную женитьбу на леди Изольде, и я бы очень глупо себя почувствовала, если бы однажды утром прочла извещение о вашем браке в «Газетт».

— Могу вас заверить, что вам нет нужды беспокоиться на этот счет. У меня нет намерения жениться на леди Изольде и, между прочим, ни на ком другом.

Он увидел торжествующий огонек в глазах Петрины и, слегка усмехнувшись, добавил:

— Вы, наверное, считаете, что выудили из меня весьма ценные сведения?

— Все окружающие вами интересуются, и я в их числе. Согласитесь: о вас гораздо приятнее сплетничать, чем о краснолицем, толстом, отвратительном, старом принце-регенте.

— Вы не должны так отзываться о вашем будущем монархе, — укоризненно заметил граф.

Петрина рассмеялась:

— А вот сейчас вы опять заговорили, как наш директор. «Да, сэр! Нет, сэр! Я буду хорошей, сэр!» Зачем вы послали за мной?

Граф явно проглотил замечание, которое собирался сделать по поводу ее чересчур вольной манеры разговора с ним, и после минутного молчания сказал:

— Я должен вас известить, что лорд Роулок обратился ко мне с просьбой дать ему возможность сделать вам матримониальное предложение. Я ему сообщил в ответ, что не только не дам своего согласия на этот брак, но категорически запрещаю ему под каким-либо предлогом обращаться к вам, а если он все-таки сделает это, то я вам не позволю с ним говорить...

— Лорд Роулок! Но он довольно забавен.

— Он охотник за приданым, человек самого низкого пошиба, — ответил граф. — Вот уже многие годы он старается поймать богатую невесту. Ему следовало бы сначала проверить, все ли у него в порядке с головой, прежде чем обращаться ко мне с подобной просьбой.

— Я вовсе не желаю выходить за него замуж, но он гораздо забавнее тех безбородых юнцов, которых мне представляют их расчетливые мамаши.

— Итак, вы имеете насчет Роулока мои указания, Петрина. Если же граф заговорит с вами, проигнорируйте его, если он причинит вам беспокойство, дайте мне знать — я с ним сам разберусь.

— А что вы с ним сделаете? — с живым любопытством осведомилась Петрина.

— Нет необходимости углубляться в подробности, — ответил холодно граф, — но могу заверить вас, что я найду очень эффективный способ отделаться от Роулока.

— Вы вызовете его на дуэль? Вот было бы волнующее зрелище! Мне бы так хотелось посмотреть, как вы будете драться из-за меня на дуэли!

— Дуэли ныне запрещены, — твердо заявил граф.

— Но это не так! Только на прошлой неделе два приятеля Руперта дрались в Грин-парке. Руперт был секундантом.

— Меня не интересует поведение молодых людей в возрасте Кумба, которым больше нечем заняться! — сказал граф высокомерно. — Повторяю, Петрина, лорд Роулок больше не должен числиться среди ваших знакомых.

При этих словах Петрина едва не задохнулась от возмущения и, вскочив, решительно направилась к двери.

Уже на пороге она услышала гневное напутствие графа:

— Предупреждаю, Петрина, если вы не сделаете так, как я сказал, последствия будут для вас печальны!

— Да вы волк, большой серый волк! — обернулась Петрина, сверкая глазами. — И я вас просто обожаю, когда вы такой злой и властный! Неудивительно, что земля у ваших ног усыпана разбитыми сердцами.

С этими словами она проворно вышла, затворив за собой дверь, прежде чем граф нашелся с ответом. С минуту он гневно смотрел на дверь, за которой только что скрылась Петрина, а потом вдруг неожиданно расхохотался.

Ему хорошо было известно, что в первый же свой выход в свет Петрина произвела фурор в обществе, хотя граф, как человек трезвомыслящий и хорошо знакомый с нравами света, был склонен отнести ее успех за счет слухов о ее состоянии, как правило сильно преувеличенных. Конечно, немалую роль сыграли и природное обаяние Петрины, и великолепные туалеты, выбранные для нее его бабушкой.

В этой строптивой девице было что-то бесконечно милое, что, однако, не мешало графу испытывать чрезвычайное раздражение, особенно когда Петрина дерзила ему. Все же он был достаточно проницателен, чтобы понимать: поведение Петрины — своеобразный вызов ему, опекуну.

— Видит бог, ей нужен муж, — сказал он себе, но тут же задумался: а какой мужчина подошел бы ей в качестве мужа и смог поладить с ней? Вопрос был не из легких.

Между тем его бабушка была просто в восторге от Петрины.

Девушка относилась к ней почтительно, с любовью и вниманием, будучи чрезвычайно благодарна старой женщине за живое участие в ее судьбе. Граф был потрясен, узнав, что Петрина поверяла вдовствующей герцогине все свои тайны, пересказывая разговоры с поклонниками на балах, и даже показывала их любовные письма.

Герцогиню, в свою очередь, развлекало общение с юной леди.

Ей хотелось знать обо всех светских новостях. Она была в курсе всех событий и на удивление благосклонно относилась к нравам молодого поколения.

— Петрина сказала, что ты не велел ей поддерживать какие-либо отношения с лордом Роулоком, — сказала герцогиня графу, когда он под вечер заглянул в ее гостиную.

— Да, он имел дерзость спросить меня, не могу ли я представить его Петрине! — сердито ответил граф.

— Да, он, конечно, охотник за приданым, — заметила герцогиня, — но в то же время с твоей стороны было неумно запрещать Петрине видеться с ним. Тебе не хуже, чем мне, известно, что запретный плод — самый сладкий.

— Вы хотите сказать, что она поступит мне наперекор?

— Я бы не удивилась. В конце концов, Дервин, ты должен понимать, что Петрина не заурядная безмозглая девица. У нее есть ум и воображение. И она чрезвычайно привлекательна, как мне кажется.

— Но она невероятно упряма! — резко заметил граф.

— Только в тех случаях, когда ты неправильно с ней себя ведешь. Предоставь все мне. Я сама предупрежу Петрину, чтобы она была с графом Роулоком поосторожнее.

— Одной осторожности мало, — так же сердито продолжал граф. — Этот проклятый хлыщ опасен! Если он не сможет завладеть богатой наследницей одним способом, то найдет другой и в конце концов добьется своего. Я совершенно уверен, что Петрина, такая молодая и неопытная, не догадывается, каков он на самом деле.

— Да, он умен и необыкновенно красив, — ответила старая герцогиня. — И это очень нравится молодым. Берегись, Дервин, ты сам можешь бросить ее в его объятия.

— Я скорее убью его, чем позволю жениться на Петрине! — воскликнул гневно граф.

Он был очень раздражен и, не сказав больше ни единого слова, покинул гостиную бабушки.

Вдовствующая герцогиня была сильно удивлена поведением внука, но постепенно удивление уступило место раздумью, и, наконец, на ее тонких губах заиграла странная улыбка.

* * *

На следующее утро Петрина приехала с визитом к Клэр в дом ее отца на Ганновер-сквер.

Маркиз Моркомб не был богатым человеком, хотя владел обширным поместьем в Бакингемшире. После роскошных графских апартаментов дом маркиза, Моркомб-Хаус, показался Петрине старым и неухоженным, но сейчас ее занимала только Клэр. Заметив, что глаза подруги покраснели от слез, Петрина с тревогой заглянула в ее лицо.

Клэр была светловолосая, голубоглазая, хорошенькая девушка, но яркой ее внешность нельзя было назвать. Правда, ей очень шло оживление, тогда в ее глазах зажигался веселый огонек, и многие молодые люди находили Клэр привлекательной. Однако сейчас, с распухшим от слез лицом, она показалась Петрине цветком, побитым проливным дождем.

— Что случилось, дорогая?

— О, Петрина, я так рада, что ты приехала! Ты должна помочь мне… Ты должна! Я просто не знаю… что мне... делать!

— Но что случилось?

— Я даже не знаю, как тебе сказать.

— Успокойся! Ты же знаешь, что я не оставлю тебя в беде!

Клэр всхлипнула:

— Я думала, что сегодня или завтра смогу тебе сказать, что я… обручена.

— С Фредериком Броддингтоном?

— Как ты догадалась?

— Дорогая моя, ты только о нем и говорила с тех самых пор, как я приехала в Лондон! Ну что ж, он мне очень нравится. Ты будешь с ним счастлива, я уверена.

— Да, я бы... просто утопала в блаженстве, но теперь... Теперь я не могу выйти за него замуж, и мне... И лучше бы я умерла!

Она залилась слезами, и последние слова были сказаны совсем невнятно, однако Петрина разобрала их. Она быстро подошла к Клэр, сидевшей на стуле, стала перед ней на колени и обняла ее за талию.

— Все будет в порядке, — успокаивала Петрина, — вот увидишь, все устроится. Расскажи, что случилось и почему ты не можешь выйти за Фредерика? Он так глубоко тебя любит, он сам мне об этом говорил.

— Он и мне это говорил... И он был у папы вчера... и папа, конечно, согласился.

Было бы странно, если бы маркиз поступил иначе, ведь Фредерик Броддингтон был сыном одного из богатейших людей Англии.

Лорд Броддингтон владел большой земельной собственностью не только в Лондоне, но также в Бирмингеме и Манчестере.

А кроме того, он был старинного дворянского рода. Основу его благосостояния заложил еще прадед, дальновидно скупавший земли на окраинах развивающихся городов.

В довершение всего Фредерик был наделен такими качествами, которые делали его, по мнению Петрины, идеальным мужем для Клэр: он был добр и внимателен к ней и в то же время умен и отличался независимостью мнений.

Броддингтон нравился Петрине, ей доставляло удовольствие беседовать с ним, и она не сомневалась, что, любя Клэр по-настоящему, он обязательно сделает ее счастливой.

— Но что же случилось? — опять спросила Петрина. — Ты поссорилась с Фредериком, и если да, то почему?

— Ах боже мой, я не ссорилась с ним! — ответила Клэр сквозь слезы. — Все испортил сэр Мортимер Шелдон... О, Петрина, зачем я с ним познакомилась — и почему вела себя как... д-дура?

— Сэр Мортимер Шелдон?

Петрина старалась вспомнить: кто это? Ах да, это тот красивый молодой человек, одетый франтом, которого она видела на каждом балу, но знакома с ним не была.

— Да... Мортимер Шелдон. Он еще просил, чтобы я его тебе представила, но я отказалась. Я боялась, что он может... причинить тебе... неприятности, какие причинил мне.

— Что он сделал?

Клэр яростно вытерла глаза маленьким промокшим платочком.

— Он... шантажирует... меня!

— Шантажирует? Но каким образом это ему удается?

Но тут Клэр вновь залилась слезами, и прошло несколько секунд, прежде чем она достаточно овладела собой, чтобы продолжать.

— Когда я… только приехала в Лондон... он увивался за мной, говорил комплименты, а так как он старше меня и очень красив, то я решила... что влюбилась в него.

Петрина широко раскрыла глаза.

— Но что ты сделала? Почему он тебя шантажирует?

— Я писала ему письма... очень глупые письма. Но он был так обаятелен!.. И мне теперь кажется, что он хотел... чтобы я ему писала именно такие письма.

— А что было в письмах?

— Как сильно я его люблю... и что я больше никого не стану любить... и как я считаю часы... до встречи с ним... — Клэр опять всхлипнула так горько, что у Петрины защемило сердце, и продолжала: — Он мне твердил, как много мои письма для него значат!.. Но что сам он... не может мне отвечать из боязни, что моя мама их увидит.

— Сколько писем ты послала?

— Я точно не помню. С десяток, может быть, больше... Я не могу вспомнить.

— А когда он перестал тебе нравиться?

— Он меня бросил — он влюбился в одну из моих приятельниц и охладел ко мне... Некоторое время, недолго, я была несчастна, но затем вдруг поняла, как мне повезло, что я... от него избавилась!

— И тебе действительно повезло! — сказала Петрина. — Но каким же способом он может тебя шантажировать?

— Он узнал, что мы с Фредериком любим друг друга, и требует, чтобы я выкупила у него свои письма.

— А если ты откажешься?

— Тогда он предложит их Фредерику... Чтобы избежать скандала, Фредерик купит письма, но не разлюбит ли он меня после всего этого?

Петрина присела на корточки и задумалась.

— Сколько просит Мортимер?

С минуту Клэр колебалась, не в силах назвать цифру, затем дрожащими губами прошептала:

— Пять тысяч фунтов.

— Пять тысяч? Но это же огромная сумма!

— Сэр Мортимер считает, что я смогу выплатить такую сумму, когда буду замужем, и он готов ждать до этого времени, но прежде я должна дать ему расписку, что уплачу эти деньги в течение двух лет, а иначе он пойдет к Фредерику!

— Да это самый дьявольский план, о котором я когда-либо слышала! — сердито вскричала Петрина.

— Да, я знаю и согласна с тобой, но я сама в этом виновата, и только я, — тихо ответила Клэр. — И ты единственный человек, Петрина, кто может мне помочь... Пожалуйста... пожалуйста... одолжи мне деньги!

— Ну конечно, дорогая, одолжу, — сказала Петрина. — Но прежде чем ты покорно вручишь их сэру Мортимеру, дай мне немного времени все обдумать. Не хочу, чтобы такому подлецу все сошло с рук!

— Но с этим мы ничего не можем поделать... Придется смириться. Обещай мне, Петрина, что ты никому не скажешь.

В голосе Клэр звучала мольба. Петрина поспешила успокоить подругу:

— Обещаю. И обещаю тебе также, что все будет в порядке! Фредерик никогда ничего не узнает, если только ты сама не расскажешь ему, как глупо себя вела.

Клэр глубоко, с облегчением вздохнула.

— Дорогая моя Петрина, как я смогу тебя отблагодарить?

Петрина встала и прошлась по гостиной.

— Ты меня отблагодаришь, если не станешь больше волноваться и забудешь обо всем этом навсегда. Но мне потребуется день или два, чтобы достать денег, — понимаешь?

— Ты не расскажешь... своему опекуну?

— Нет, конечно нет, я никому не расскажу, но мне хочется прежде хорошенько подумать.

— О чем?

— О сэре Мортимере Шелдоне.

— Но... почему?

— Потому, что мне не нравится, когда плохие люди наживаются на несчастьях хороших, — твердо ответила Петрина.

Клэр не поняла, что имела в виду ее подруга, однако это было не столь важно.

Она вытерла глаза и крепко обняла Петрину.

— Спасибо, спасибо тебе! — сказала Клэр. — Ты самый добрый человек на свете!

— А ты скоро станешь самым счастливым человеком, — ответила Петрина.

— А я думала что уже потеряла Фредерика... Ой, Петрина, если бы ты знала, как это чудесно — любить!.. Когда-нибудь ты это тоже поймешь.

— О, в этом я сильно сомневаюсь, но очень рада, Клэр, что ты счастлива.

Петрина поцеловала подругу, и они расстались. Всю обратную дорогу в Стэвертон-Хаус, сидя в удобном экипаже, она думала о сэре Мортимере Шелдоне.

Глава 3

Граф ловкими движениями завязывал галстук, что всегда приводило в негодование его камердинера, считавшего себя непревзойденным мастером этого дела.

В это время за его спиной раздался капризный голос:

— Почему ты уходишь? Ведь еще рано.

Леди Изольда лежала на кушетке с самым недовольным видом. Не оборачиваясь, граф ответил:

— Я думаю о твоей репутации.

В его голосе прозвучала еле заметная насмешка, но леди Изольде было не до веселья, и она резко сказала:

— Если бы тебя она действительно беспокоила, ты бы женился на мне!

Последовало молчание: граф придирчиво рассматривал результат своих трудов — завязанный замысловатым узлом галстук.

— О нас говорят, Дервин, — сказала, помолчав, леди Изольда.

— Но, Изольда, о тебе говорят с того самого момента, когда ты, словно комета, появилась на светском небосклоне.

— Но я имею в виду совсем другие разговоры!

— Какие же?

— О твоей возможной женитьбе на мне. В обществе утверждают, что мы были бы исключительно красивой парой.

— Общество мне льстит! — насмешливо заметил граф.

Леди Изольда приподнялась, подложив шелковые подушки себе за спину.

— Я люблю тебя, Дервин!

— Сомневаюсь в этом. И говоря честно, Изольда, я не думаю, что ты когда-либо кого-либо любила, кроме себя самой.

— Но это неправда! Никто так меня не возбуждает, как ты!

— Ну, это совсем-совсем другое. И к тому же не всегда залог счастливого брака, Изольда.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь! — сердито возразила она — Я знаю только одно: ты губишь мою репутацию и просто обязан просить меня стать твоей женой.

— Обязан? — переспросил он, удивленно подняв брови.

Она взглянула на графа, подошедшего к кушетке, и протянула к нему белые руки.

— Поцелуй меня! Я хочу, чтобы ты почувствовал, как мы нужны друг другу.

Но граф покачал головой:

— Я поеду домой, Изольда, а ты должна поспать, чтобы красота твоя не увяла раньше времени.

— А когда я увижу тебя снова?

— Завтра вечером, на очередном балу. И кто бы его ни давал — Ричмонды, Бофоры или Мальборо, — он ничем не будет отличаться от других балов, на которых мы уже бывали!

— Но ты же знаешь, я говорю не о балах! — раздраженно ответила леди Изольда. — Я хочу быть наедине с тобой, Дервин. Я хочу, чтобы ты меня целовал и обнимал. Я хочу близости с тобой…

Трудно понять, почему графа не тронули страсть, заключавшаяся в этих словах, губы, призывно раскрывшиеся навстречу поцелуям, и огонь, сверкнувший из-под полуопущенных век. Покончив с галстуком и оставшись вполне довольным своей работой, Стэвертон надел вечерний сюртук. Выглядел он очень респектабельно и элегантно, и, несмотря на все свое недовольство, леди Изольда не могла не признать, что более красивого и привлекательного мужчины она никогда не встречала. Но и более стойкого к женским чарам.

Леди Изольда пустила в ход все ухищрения и уловки из своего обширного женского репертуара, чтобы приворожить графа. Сделать его своим любовником ей не составило труда, но вот заставить произнести те слова, которые ей хотелось услышать, она была не в силах.

Граф оглянулся — не забыл ли чего, хотя в тусклом свете трех свечей в канделябре увидеть что-нибудь было непросто. Леди Изольда понимала, что он опять ускользает из ее рук, растворяется в темноте. Правда, на этот раз ей показалось, что она теряет его навсегда.

Пораженная этой мыслью, она вскочила с кушетки, подбежала к графу и бросилась к нему на грудь, зная по опыту, как трудно устоять перед ее обольстительным телом, ароматом надушенных волос, полураскрытыми в ожидании поцелуя губами.

— Я хочу тебя... я тебя хочу, Дервин! — шептала леди Изольда. — Останься, я не вынесу разлуки с тобой!

Ее руки сомкнулись у него на шее, но граф весьма проворно расцепил их и, подняв леди Изольду на руки, довольно бесцеремонно бросил ее на шелковые подушки кушетки.

— Постарайся вести себя прилично, Изольда. Если, как ты сказала, люди о нас говорят, так в этом больше твоей вины, и твоя репутация пострадает больше, чем моя.

Это была бесспорная истина, и леди Изольда могла только в сердцах ответить:

— Ненавижу, Дервин, когда ты обращаешься со мной, как с ребенком!

— Но в тебе совсем нет ничего детского, Изольда, — ответил граф с улыбкой. — Напротив, у тебя очень зрелая натура.

С этими словами он направился к двери. Когда она закрылась за ним, леди Изольда в бессильной злобе стала колотить кулаками по подушке.

И так всегда, подумала она о графе. Он приходит, когда ему это удобно, и уходит, когда захочет. И что бы она ни сказала и ни сделала, это ничего не меняет. С другими мужчинами все было по-другому: они повиновались, как рабы, каждому ее слову. Граф же с самого начала их знакомства выступал в роли ее господина.

— Я заставлю его жениться, чего бы мне это ни стоило! — с угрозой процедила сквозь зубы леди Изольда.

Однако одно дело — пообещать, и совсем другое — выполнить свое обещание.

* * *

Граф вышел из дома леди Изольды на Парк-стрит. До Стэвертон-Хауса было совсем недалеко, и он решил прогуляться пешком.

Хорошо, подумал граф, что он не оставил здесь экипажа, иначе слуги могли бы узнать о его перемещениях.

Парк-стрит пролегала позади Стэвертон-Хауса, и ему требовалось пересечь переулок с конюшнями, большая часть которых находилась в его собственности, и войти в сад через калитку, от которой у него был ключ.

Стояла прекрасная теплая ночь. На небе медленно поднимался полумесяц, и граф легко мог видеть дорогу, шагая по булыжникам переулка. Он любил запахи конского пота, кожи и сена, ему нравилось слышать, как лошади постукивают копытами в стойлах. Через переулок с конюшнями пролегала дорога на Парк-лейн, и на другой стороне он уже видел заросли своего сада.

Вдруг из окна дома на углу, со второго этажа, выпал какой-то большой предмет и с грохотом ударился о мостовую. Граф от неожиданности вздрогнул. В сумерках ему не удалось разглядеть, что это был за предмет, но когда он поднял взгляд, то с удивлением увидел, что из окна второго этажа вылезает человек и довольно ловко начинает спускаться по водосточной трубе.

Это было несколько рискованное занятие, и граф с любопытством наблюдал за движениями вора — несомненно, это был именно вор. Выждав, когда тот ступил на землю, граф неслышно подкрался к похитителю и схватил его за руку.

— Я поймал тебя на месте преступления! — сказал он громко. — И уверяю, старина, что это дело будет стоить тебе долгих лет тюрьмы, если, по счастью, тебя не вздернут!

Его голос прозвучал в ночной тишине, как набат.

Ростом воришка оказался не выше подростка. Он вскрикнул от страха и стал вырываться. Но граф держал его крепко.

— Прекрати, а то я тебя как следует вздую! Ты это вполне заслужил!

От отчаянных попыток вырваться из цепких рук графа у мальчика слетела фуражка, и граф увидел, как тускло блеснули золотистые волосы, а под ними забелело лицо, которое заставило его остолбенеть.

— Петрина!

— Да, это я, успокойтесь, ретивый полицейский. Должна сказать, что бороться с вами мне не под силу.

— Какого дьявола вы здесь делаете? — вскипел от ярости граф.

Он был потрясен и какое-то мгновение не знал, что сказать; голос его почти не слушался.

Наконец он разжал пальцы, и Петрина, встряхнувшись, как терьер, которого погладили против шерсти, подобрала с земли фуражку, а потом направилась к предмету, который выбросила из окна, — это был какой-то ящик.

— Хорошо, что и на этот раз я вас не задела.

Она подняла ящик, и граф, изо всех сил стараясь держать себя в руках, сказал:

— Я желаю услышать объяснение вашему поступку, и постарайтесь, чтобы оно было убедительно.

Петрина вздохнула:

— Да, наверное, я должна вам все объяснить, но не здесь. Надо побыстрее отсюда убираться! — Она посмотрела на окно, словно ожидая, что кто-нибудь выглянет из него. Но этого не произошло — вокруг стояла полная тишина; в окнах дома было по-прежнему темно.

— Зачем вы туда лазили? Кто там живет? — спросил граф, но уже не так гневно — от Петрины ему передалось чувство опасности.

Девушка не ответила, но с тяжелой ношей в руках двинулась прочь.

Не скрывая возмущения, граф отнял у нее ящик:

— Понесу я!

И, взяв ящик, вдруг воскликнул:

— Бог мой, я знаю, чей это дом! Он принадлежит Мортимеру Шелдону!

В ответ на это Петрина снова оглянулась и сказала:

— Тише, не кричите! Можете привлечь внимание.

— Это я могу привлечь? — сердито переспросил граф. — А как насчет вас? Вы чем здесь занимаетесь?

— Идемте, идемте скорее!

И, опередив графа, Петрина быстро приблизилась к калитке сада Стэвертон-Хауса и остановилась, поджидая его, хотя граф был почти уверен, что у нее тоже был ключ.

Опустив ящик на землю, Стэвертон вынул из кармана свой ключ, отпер калитку, и они вошли в темный сад.

Теперь они стояли под деревьями, посаженными у самой стены, огораживающей сад. Воздух был напитан ароматом ночных цветов. Из окон нижнего этажа падал золотистый луч света на террасу.

Граф сделал несколько шагов по лужайке и остановился рядом со скамьей возле террасы.

— Не имею ни малейшего желания, чтобы мои слуги увидели вас одетой столь неприлично, — сказал он. — Мы сможем поговорить и здесь.

— Но никто меня не видел и не увидит. Я тихонько спустилась по лестнице — ваша бабушка решила, что я легла спать, — и выскользнула из дома через окно библиотеки.

— Ну хорошо, хорошо! — сдаваясь, проворчал граф. — Мы можем вернуться тем же путем.

Он поднялся впереди Петрины по ступенькам террасы и увидел, как и ожидал, что французское окно библиотеки было открыто.

В комнате горели свечи; на столе его ждали бутылка шампанского в ведерке со льдом и накрытые салфеткой бутерброды с паштетом на серебряном блюде.

Граф поставил ящик на стол около софы и налил себе бокал шампанского. Он вдруг почувствовал, что очень устал, и не только леди Изольда была причиной этому.

Узнав, что Петрина в мужском платье спустилась из окна дома сэра Мортимера Шелдона, Стэвертон тогда же понял, что впереди его ждут одни тревоги и хлопоты, связанные с этой неугомонной девицей.

С бокалом в руке граф обернулся и посмотрел на Петрину. Она стояла посреди комнаты и внимательно следила за ним. Свет свечей подчеркнул рыжеватый отблеск в ее волосах, которые, как теперь обратил внимание граф, были уложены вокруг головы.

В туго натянутых панталонах и в его итонской курточке она нисколько не походила на мальчика-подростка, но, напротив, выглядела очень женственно и, надо признаться, очень привлекательно.

Но ее огромные глаза, полные страха и ожидания, и побледневшие щеки его чрезвычайно насторожили.

— Итак, — произнес граф повелительно, — что вы делали и как оказались в доме Шелдона, да еще в таком виде?

— Я сожалею, что все так получилось! — ответила Петрина. — Но, согласитесь, я же не могла заранее предвидеть, что именно вы и именно в тот самый момент пройдете под окнами?!

— А если бы это был не я, то, по вашему мнению, никто никогда бы не узнал об этой отвратительной выходке? — сказал, повышая голос, граф. — Или к этому событию имеет отношение сам Шелдон?

Он спросил это таким язвительным тоном, что Петрина сразу же самолюбиво вздернула подбородок.

— Только сэр Мортимер и имеет к этому отношение, и самое непосредственное, но прямым образом меня это не затрагивает.

— Что в ящике?

Тут граф впервые осмотрел предмет, который поставил на стол. Это был тяжелый ручной сейф, вроде тех, которыми пользуются в деловых конторах.

— Я не могу сказать вам об этом, — упавшим голосом проговорила Петрина.

— Вы обязаны рассказать мне все! — вспылил граф. — И могу заверить вас, Петрина, что рассматриваю ваше поведение как серьезный вызов моему гостеприимству.

— Сожалею, что так рассердила вас!.. — еще тише пролепетала она.

— Но на самом деле вы хотите сказать, — тут граф изобразил в своем голосе горечь, — как жаль, что я поймал вас на месте преступления. Очевидно, вы приготовили убедительное объяснение своему поступку, хотя одному богу известно, что руководило вами в действительности!

Петрина промолчала, и граф, не выдержав, взорвался от гнева:

— Не смейте молчать! Рассказывайте все с самого начала! Послушаем, какую дьявольщину вы измыслите на этот раз!

— Но это не моя... тайна, — неуверенно отвечала Петрина. — И я... обещала, что... не скажу вам.

— Нет, вы мне скажете, даже если для этого мне понадобится прибегнуть к силе! — угрюмо ответил граф. — Скажите спасибо, что, приняв вас за мальчишку, я не поколотил вас!

— Но ведь это несправедливо — бить того, кто меньше и слабее! — сказала Петрина с некоторым вызовом.

— С ворами и взломщиками надо поступать так, как они того заслуживают! — отрезал граф. — А теперь вы скажете мне все как есть, в противном случае придется вытряхнуть из вас правду вместе с потрохами.

Он двинулся к ней, словно собираясь осуществить угрозу, и Петрина поспешила ответить:

— Я скажу; но, пожалуйста, нельзя ли мне сначала попить? Меня мучает ужасная жажда.

Сжав губы, граф налил полбокала шампанского, поставил его на поднос и направился к Петрине. Та, не двинувшись с места, протянула руку.

Она отпила два-три глотка, облизала губы и сказала:

— Я доверю вам чужую тайну, потому что вынуждена это сделать, но прежде пообещайте, что не расскажете об этом ни одной живой душе на свете!

— Никаких обещаний! — ответил граф. — И я не собираюсь торговаться с вами.

— Послушайте, граф, если будет разглашена хоть малая часть того, что я собираюсь открыть вам, это может причинить неизмеримый вред двум людям и погубить навсегда их жизнь!

Голос ее звучал так искренне, что граф ответил:

— Надеюсь, я не сделал ничего такого, что могло бы заставить вас усомниться в моей честности.

Петрина взглянула ему прямо в глаза и, помолчав, ответила:

— Нет... Конечно, нет.

Она чуть-чуть покраснела, подошла к ящику и положила на него обе руки.

— Думаю, здесь лежат... любовные письма, — тихо сказала она.

— Ваши? — спросил граф, словно выстрелил из пистолета.

Петрина покачала головой.

— Как я уже вам говорила, я никогда не влюблялась, но… моя подруга решила... что любит сэра Мортимера. Это увлечение длилось недолго, но она успела послать ему несколько очень глупых писем, а теперь он... шантажирует ее.

— Шантажирует? — с трудом выдавил из себя граф.

— Он ей сказал, что, если она не пообещает заплатить ему пять тысяч фунтов стерлингов в течение двух лет, он отнесет письма ее жениху, что может расстроить их свадьбу, или уже мужу, когда они поженятся.

— Всегда считал, что Шелдон — человек не нашего круга, — тихо проговорил граф, — но не думал, что он способен на такую пакость!

Граф сказал это как бы про себя, а затем, в другом тоне, переспросил:

— Но какое отношение это имеет к вам? Почему вы вмешались в это дело?

— Потому что, будучи готова уплатить эти пять тысяч, чтобы помочь моему другу, я хотела наказать сэра Мортимера — почему этому господину должно все сойти с рук?!

Какое-то мгновение казалось, будто граф собирается наброситься на нее с гневными упреками. Затем, словно вопреки своему желанию, он слабо улыбнулся, поднес руку ко лбу и сел в кресло.

— Только вам, Петрина, могло прийти в голову такое решение!

— Однако никто бы и не узнал, что я там побывала, не проходи вы случайно в это время по конюшенному двору.

— А если бы это оказался кто-нибудь другой? — возразил граф. — Завтра утром вы могли бы предстать перед судом или хуже того... Впрочем, об этом я даже и говорить вам не хочу.

Петрина с любопытством взглянула на графа. Затем спросила:

— А мы не можем открыть этот ящик и убедиться, что в нем именно те самые письма?

— А почему вы думаете, что они здесь?

Петрина отошла от стола и села на коврик перед камином, у ног графа.

— Но я действительно проявила большую смекалку.

— Рассказывайте! — приказал он.

— Когда Клэ... мой друг...

— Я уже догадался, что вы помогали Клэр Кэттерик, — вставил граф. — Я совсем недавно узнал, что она обручилась с Фредериком Броддингтоном.

— Когда Клэр рассказала мне, что сэр Мортимер ей угрожает, я твердо решила постараться вернуть эти письма, ничего за них не заплатив.

— Но вам трудно было бы снять со счета такую крупную сумму без моего ведома, — заметил граф и потом прибавил: — Не обращайте внимания, продолжайте ваш рассказ.

— Так что вчера вечером, когда я увидела на балу сэра Мортимера, я попросила кое-кого из знакомых представить меня ему. Он захотел потанцевать со мной, и во время танца я сделала вид, что чем-то очень сильно озабочена. Так что, как я и предполагала, он спросил меня, о чем это я думаю. Я рассмеялась и с этаким смущенным видом ответила: «Вы, конечно, решите, что это глупо с моей стороны, но я подумала, как было бы забавно вести дневник и заносить туда все, что я здесь вижу и слышу».

«Дневник дебютантки, — пробормотал он. — Вот хорошая мысль!»

«Я знаю, что это может быть чревато последствиями, но ведь я не собираюсь его публиковать! — хихикнула я. — Ну, по крайней мере до тех пор, пока все эти сведения не устареют вместе со мной!»

«Мне кажется, вы действительно должны этим заняться, — сказал сэр Мортимер. — Заносите туда все свои мысли и не забудьте о сочных сплетнях — лакомстве для последующих поколений, особенно если это сплетни о знаменитостях».

— И у меня было такое чувство, — вставила Петрина, глядя на графа, — что он обдумывал возможность использования моих записей в своих интересах.

Граф ничего не ответил, и Петрина продолжала:

— «Вы думаете, я сумею?» — спросила я сэра Мортимера, удивленно раскрыв глаза.

«Я уверен, мисс Линдон, что это будет умопомрачительный документ, — ответил он. — Записывайте все, о чем подумаете и что услышите на следующей неделе, а затем разрешите мне взглянуть».

«Но я никому не могу показывать свои записи, иначе это все будет выглядеть клеветой, как в тех случаях с принцем-регентом, о которых пишут в газетах».

«Я позабочусь, чтобы вы не попали в затруднительное положение, — ответил он задушевным тоном. Я минуту-две помолчала, и он спросил: — Что же вас опять беспокоит?»

«Я просто не знаю, — сказала я, — где мне хранить свой дневник. Вам, как и мне, хорошо известно, что ящики письменного стола не защищены от любопытных взглядов слуг, а больше спрятать дневник некуда».

«Личный денежный сейф — вот что вам нужно, — посоветовал он. — Вы можете купить такой в магазине Смитсонов на Бонд-стрит, со специальным ключом, дубликат которого сделать нельзя».

«Замечательная мысль! — воскликнула я. — Тогда моя единственная забота — это спрятать ключ, и тогда никто не сможет прочесть, что я написала».

«Никто, кроме меня, — сказал сэр Мортимер. — Вам не следует забывать о моем обещании быть вашим редактором и советником».

«О, как вы добры, как удивительно добры! — отвечала я. — Завтра же займусь этим делом».

«Да, и вы можете купить и тетрадь для дневника у Смитсонов, не только сейф», — сказал он.

«Я завтра же утром туда поеду», — пообещала я...

И Петрина взглянула на графа:

— Не правда ли, это было очень умно с моей стороны? Ведь теперь я знала, где он сам хранит письма Клэр.

— Но каким образом вы догадались, где Мортимер прячет ящик?

— Я была уверена, что он держит его в спальне. Если он считает, что письма от Клэр стоят пять тысяч фунтов, то не станет рисковать, оставляя их в гостиной. И я была также уверена, что они спрятаны в платяном шкафу или на нем. — Петрина улыбнулась и прибавила: — Папа мне однажды говорил, что, когда букмекеры или жокеи выигрывают на скачках, они всегда прячут деньги наверху гардероба в спальнях, куда воры обычно забывают заглянуть.

— И где же вы нашли ящик? — спросил граф.

— Там, где я и предполагала!

— А как вы пробрались в дом?

— Я и здесь проявила смекалку. Поразмыслив, я пришла к выводу, что сэр Мортимер не богат, иначе он не стал бы шантажировать Клэр. А если это так, значит, он не держит много слуг. Так что я смело направилась к полуподвальному помещению и посмотрела, все ли его окна заперты.

Петрина опять улыбнулась.

— И еще одно, что мне было известно от папы. Воры часто проникают в дом именно через полуподвальные окна, потому что слуги, страдая от жары и духоты, чаще всего оставляют окна открытыми на ночь.

— Но вас легко могли поймать!

— Нет, это было не очень опасно, — ответила Петрина. — Там всего два окна. Из одного доносился мужской храп. Я заглянула в другое, полуоткрытое, и удостоверилась, что в комнате никого не было. — Тут Петрина заговорщически понизила голос и сказала: — Я влезла в это окно, пробралась по коридору и ощупью нашла лестницу. Это же маленький дом.

— От каждого вашего слова меня в дрожь бросает! — воскликнул граф. — Ну предположим, что вас поймали бы?

— Вы бы внесли за меня залог, и меня бы выпустили из тюрьмы. Но я надеялась, что вы найдете способ заставить сэра Мортимера не доводить дело до суда.

Ей показалось, что граф рассердился, и она поспешила добавить:

— Я была совершенно уверена, что сэра Мортимера нет дома, ведь он возвращается только под утро. Кроме того, прежде чем влезть в цокольное окно, я удостоверилась, что во всех комнатах свечи были погашены.

Она взглянула на ящик и с торжеством закончила:

— И я нашла то, что искала... Вот он, здесь, перед нами! Давайте откроем!

И, не дожидаясь ответа, она подскочила к ящику. На вид он был очень прочный, и пока граф глубокомысленно изучал его, Петрина схватила со стола золотой нож для распечатывания писем.

— Может быть, попробуем открыть вот этим? — сказала она. — Или я пойду на поиски чего-нибудь более подходящего?

— Нет, в таком виде вам выходить нельзя! — резко заметил граф.

— Очень хорошо, — кротко согласилась Петрина. — Если не получится открыть этим ножом, то можно воспользоваться кочергой.

После долгих попыток, сопровождавшихся потоком брани, граф-таки открыл ящик.

Петрина откинула крышку и негромко вскрикнула: ящик был до отказа заполнен аккуратно перевязанными пачками писем. Здесь были также счета, записки и несколько долговых обязательств, подписанных явно нетрезвой рукой.

Граф опустился в кресло.

— Да, Петрина, это действительно богатый улов!

— Так много писем! — подхватила она. — Интересно, а где здесь письма Клэр? — Она просмотрела довольно много пачек, прежде чем нашла то, что искала. — Вот они! — сказала она с торжеством. — Я сразу могу узнать ее почерк среди всех прочих.

Здесь, по ее расчетам, было писем двенадцать, и некоторые казались довольно пространными.

Петрина собрала их все.

— Только они мне и нужны. Что делать с остальными?

Граф посмотрел на взломанный ящик.

— Полагаю, Петрина, об этом позабочусь я.

— А что вы собираетесь делать?

— Я анонимно верну письма их законным владельцам, которые таким образом высвободятся из когтей Шелдона. Никто из авторов этих писем никогда не узнает о вашей роли в этом деле. Однако не сомневаюсь: они будут вечно благодарны своему таинственному избавителю.

— Вы хотите сказать, что сэр Мортимер шантажировал всех этих людей?

— Не желаю размышлять на тему о его неблаговидном поведении, — высокомерно заметил граф, — но обязательно позабочусь о том, чтобы многие высокопоставленные дамы не включали его имя в список приглашаемых гостей.

— А вы сможете этого добиться?

— Да, смогу и во что бы то ни стало исполню свое намерение.

— Тогда я очень рада! Мортимер достоин презрения. Бедняжка Клэр не помнила себя от горя.

— Скажите ей, чтобы свои благодарные чувства она выразила полнейшим молчанием и никому ничего не рассказывала, и прежде всего Фредерику Броддингтону.

— Ну, она не настолько глупа.

— Женщины очень любят исповедоваться в своих грехах, — заметил саркастически граф.

— Но не Клэр. Она хочет, чтобы Фредерик ее не только любил, но и восхищался ею. Как бы то ни было, я заставлю ее поклясться всем, что для нее свято, что она будет молчать.

— Вот это разумно, — одобрил граф. А затем, бросив выразительный взгляд на наряд Петрины, добавил: — Но неразумно пребывать в таком виде и дальше! Отправляйтесь спать, а не то я опять рассержусь на вас!

Петрина посмотрела на графа с едва заметной улыбкой.

— Но на самом деле вы не сердитесь? Вы ведь тоже считаете, что заплатить сэру Мортимеру было бы в высшей степени глупо!

— Глупо или нет, — твердо заметил граф, — но в следующий раз, если у вас возникнут подобные затруднения, вы мне обязательно о них расскажете. Обещаете?

— Но я... не уверена в этом, — заколебалась Петрина. — Обещать вам что-нибудь окончательно... было бы равносильно... прыжку в пропасть.

— Перестаньте препираться! — взревел граф. — Если сегодня я легко спустил вам проступок, то это не значит, что в будущем я буду позволять вам проделки, подобные этой.

Он думал, что Петрина станет упрямиться, но вместо этого она внезапно заявила:

— Вы были очень добры, и много помогли, и вели себя... приятнее, чем я могла ожидать. Итак, если это вам доставит удовольствие, я даю обещание.

— Без каких-либо условий и оговорок? — спросил он подозрительно.

— Без оговорок, — как эхо повторила Петрина.

Однако на губах ее заиграла лукавая, так хорошо ему известная улыбка.

— В конце концов, — прибавила она, — не так уж много сэров Мортимеров в высшем обществе.

— Вы мне будете рассказывать о всех возникающих проблемах, прежде чем сами попытаетесь решать их. И еще, Петрина, позвольте мне со всей определенностью заметить вам: я не желаю, чтобы вы надевали мою одежду.

Петрина взглянула на свой наряд, словно только сейчас вспомнила, как она одета.

— Почему вы решили, что это ваша одежда?

— А кто еще, кроме меня, носит в этом доме итонский костюм?

— А он очень удобен, — улыбнулась Петрина. — Вы представить себе не можете, как юбки сковывают движение.

— Но это еще не повод, чтобы расхаживать по дому в таком виде. Молю бога, чтобы бабушка вас не увидела.

— Хотелось бы мне рассказать ей всю эту историю, — грустно ответила Петрина. — Она бы ей очень понравилась.

С этим граф легко мог согласиться, но, приняв важный вид, ограничился тем, что сказал:

— Отправляйтесь спать, упрямая девчонка, и не забудьте о своем обещании, или вас ожидает Харрогит, а может, кое-что похуже, где вы будете под строжайшим наблюдением!

Петрина встала, все еще держа в руке письма Клэр.

— Спокойной ночи, опекун. Вы были очень добры и вежливы, и я вам благодарна, несмотря на то что вы чуть не свернули мне шею, а запястья у меня еще долго будут в синяках.

— Неужели я действительно причинил вам боль? — поспешно спросил граф.

— И еще какую! Теперь вам придется возместить мне ущерб, пригласив на верховую прогулку.

— Ну а теперь вы меня шантажируете! — Так я получу возмещение или нет?

— Ладно, — уступил он, — но это не должно превращаться в привычку. По утрам я с трудом выношу женскую болтовню.

— Я буду тиха, как мышка, — пообещала Петрина.

— Вот уж такой вы никогда не будете. А теперь идите спать и предоставьте мне уладить это грязное дело.

Петрина посмотрела на связки писем в ящике.

— По крайней мере, теперь вы сможете установить, кто получал более пылкие и нежные письма: вы или Мортимер?

Граф снова полусердито взглянул на нее, но понял, что она его поддразнивает.

— Ступайте спать! — громовым голосом приказал он.

В ответ он услышал лишь короткий смешок, после чего Петрина исчезла за дверью.

Поднявшись наверх, в спальню, Петрина спрятала письма в надежное место, разделась и, убрав одежду графа в платяной шкаф, легла в постель.

Перебирая в памяти события этого вечера, она пришла к выводу, что в конце концов ей повезло: окажись на месте графа кто-нибудь другой, неизвестно, чем бы все кончилось.

Ей угрожал бы не только арест за воровство, но и опасность другого рода. Здесь, в Лондоне, были мерзавцы, которые преследовали женщин самым ужасающим образом. Об этом Петрина узнала, когда приехала в Лондон. Некоторые сведения она почерпнула из случайных разговоров, о многом прочла в газетах. Так, ей было известно, что в стране очень неспокойная обстановка из-за строгих ограничений, введенных правительством, что в Англии очень многие живут в нищете, но главное — именем закона чинится несправедливость. В газетах, которые приносил домой граф, сообщали такие политические новости, которые никогда не обсуждались и даже не упоминались в ее пансионе. Теперь она узнала, что принца-регента засыпают петициями о реформах, но он не обращает на них никакого внимания.

В Бирмингеме, прочла она, собрался митинг, на котором присутствовало по крайней мере двадцать пять тысяч человек — рабочих, не имеющих своего представителя в парламенте. В газете также говорилось, что они никогда не получат места, если правительство будет проводить все ту же внутреннюю политику. Участники митинга избрали своим представителем радикально настроенного баронета.

Гнев сотен и тысяч страдающих от возобновившегося спада торговли и промышленности выразился в создании политических клубов, члены которых платили взносы — по пенсу в неделю. Эти клубы организовывали свои читальни и воскресные школы.

После утомительных четырехлетних дебатов парламент принял наконец закон, ограничивающий детский труд на ткацких фабриках всего до двенадцати часов в день!

В независимых газетах Петрина читала еще более откровенные сообщения о социальных условиях жизни в Лондоне и других больших городах.

И она чувствовала, что если бы граф узнал, что события в стране ее волнуют куда больше, чем светские сплетни, он бы обязательно пресек поток подобной информации. Поэтому Петрина не проявляла при нем особого интереса к воинственно настроенным газетам и журналам, на которые он подписывался. Она нашла очень простой способ добывать их незаметно для графа. На следующий день после выхода газеты обычно привозили из библиотеки и складывали у двери кабинета графа. Здесь они лежали неделями, и для Петрины не составляло никакого труда под благовидным предлогом посещать мистера Ричардсона, хранившего в сейфе фамильные стэвертоновские драгоценности и снабжавшего Петрину и вдовствующую герцогиню карманными деньгами на мелкие расходы.

Выйдя из кабинета, Петрина обычно вытаскивала интересующие ее газеты из стопки, лежащей в коридоре, например «Политический наблюдатель», издаваемый Уильямом Коббетом. Газета расходилась каждую неделю в количестве пятидесяти тысяч экземпляров и весьма откровенно критиковала правительство и аристократов во главе с принцем-регентом за равнодушие к страданиям бедняков.

Из этой газеты Петрина узнала, что полиция бездейственна и по большей части продажна и что не принимается никаких мер против воровских притонов, где мальчиков с детства приучают к пьянству и карманному воровству. Она узнала, что, если таких мальчишек арестовывали за какую-нибудь мелкую кражу, их бросали в тюрьму, пороли, после чего снова вышвыривали на улицу без гроша в кармане.

Не имея средств к существованию, эти сорванцы опять возвращались в притон, где их ждала еда, тепло и... необходимость снова заняться воровским промыслом.

Из «Политического наблюдателя» Петрина узнала также об адских мучениях «лазающих мальчиков», которые спускались в каминные трубы, чтобы прочистить их. Официальный возрастной минимум для таких мальчиков был восемь лет, но часто использовался труд четырех- и шестилетних. Их плохо кормили, спали они на полу и месяцами не умывались.

Но не только из газет узнавала Петрина о том, что творилось за стенами Стэвертон-Хауса.

Однажды ей попались в руки листовки с карикатурами, и очень злыми, на те великосветские вечера, которые она посещала.

На одной из листовок был изображен невероятно толстый принц-регент, на котором ехала верхом леди Хартфорд, с ног до головы увешанная королевскими драгоценностями.

У Петрины незаметно произошла переоценка ценностей: сверкающая светская авансцена, которая вначале ей казалась такой привлекательной, теперь сильно потускнела, потеряв часть позолоты. Девушка недоумевала, почему граф так спокоен и важен? Неужели он не видит, что общество, начиная с принца-регента, живет в непозволительной роскоши, в то время как большая часть населения страны страдает от бедности и тяжелых условий труда.

«Ничего не понимаю», — говорила себе Петрина и продолжала читать все, что попадало под руку, и нередко чувствовала искушение расспросить графа об удивлявших ее вещах. Но она предвидела, что он сочтет ее надоедливой и велит не вникать в дела, которые ее не касаются.

«Такое должно касаться всех и каждого!» — в этом Петрина не сомневалась. Когда они с вдовствующей герцогиней ехали в карете по Пиккадилли, она замечала как бедно одеты подметальщики улиц, видела оборванных детей, караулящих прохожих, чтобы стащить у них кошелек. В лучшем случае эти дети надеялись вызвать к себе жалость и получить мелкую монету.

Но самое удивительное, что такая ужасающая нищета никого, по-видимому, не трогала. Да, все это очень удивляло ее; и Петрина, от природы будучи чувствительной к чужим страданиям, решила хоть как-то помочь отверженным.

«Но ведь я обещала графу, что ничего не стану делать, не предупредив его заранее», — думала она теперь, лежа в темноте.

Она представила себе, как граф сортирует письма, которые она украла у сэра Мортимера. Совершая этот поступок, она хотела лишь восстановить справедливость. Но ведь сколько еще зла творится в мире! И какие трудности подстерегают того, кто становится на путь борьбы с ними!

Петрина легонько вздохнула, понимая, что придется самой искать решение. Граф не поймет. Он считает ее надоедливой девчонкой, ребенком, который играет с огнем.

И она на мгновение действительно почувствовала себя ребенком — так нуждалась она в помощи этого сильного и влиятельного человека, который был в силах сделать такое, о чем она даже не могла и мечтать.

Но тут Петрина вспомнила леди Изольду. Конечно, его занимает только эта красивая дама. А что леди Изольда была красавица сомневаться не приходилось.

При этой мысли у Петрины слегка защемило сердце. Она понимала, что на фоне обольстительной светской львицы она должна казаться невзрачной и чересчур ребячливой.

«А что, если он на ней женится, как все говорят?! — подумала Петрина. — Что будет тогда со мной?»

Задав себе этот вопрос, она внезапно ощутила страх перед будущим. Ведь ей станет очень неприятно жить в Стэвертон-Хаусе, который она уже полюбила.

Но дело не только в доме и его прекрасных окрестностях. Ее волновал — а почему, она объяснить бы не смогла — сам хозяин этого дома. Она видела его нечасто, он бывал подолгу в разъездах, и тем не менее она живо ощущала его незримое присутствие.

Когда он спускался в столовую перед обедом или, в редких случаях, составлял компанию герцогине и ей в одинокие вечера, Петрине начинало казаться, что время ускоряет бег, и она чувствовала странное волнение в крови, чего прежде не замечала.

Но в то же время ей хотелось постоянно спорить с ним, подсмеиваться, дразнить. С другими мужчинами она этого желания никогда не испытывала, а вот с графом оно возникало неизменно, и, однако, она не смогла бы объяснить почему.

«Господи, пожалуйста, не допусти, чтобы он женился... так скоро!..» — взмолилась Петрина.

Еще никогда в жизни она не молилась так горячо.

Глава 4

Граф оторвался от газеты, которую читал, и увидел, что у порога библиотеки стоит его секретарь.

— В чем дело, Ричардсон? — спросил он.

— Могу я поговорить с вами, милорд?

— Конечно, — сказал граф, откладывая газету. Он заметил, что Ричардсон явно чем-то обеспокоен.

Это был пожилой человек, служивший еще отцу графа и знавший о стэвертоновских домах и угодьях больше, чем их владельцы.

Он тактично вел себя со слугами и в то же время твердой рукой вершил дела, входя во все подробности. Поэтому граф был уверен, что в отличие от многих аристократических домов у него повара не продавали провизию на сторону, а дворецкие не крали вино.

— Что вас тревожит, Ричардсон? — любезно осведомился граф.

— Мне кажется, ваша милость должны знать, что мисс Линдон снимает крупные суммы со своего банковского счета.

— Наверное, для уплаты за туалеты и разные модные безделушки, которые считаются необходимыми для лондонской барышни, только что начавшей выезжать в свет.

— Нет, милорд, это я плачу по счетам портних и модисток и не могу сказать, что эти суммы чрезмерны.

Граф переменился в лице.

— Вы хотите сказать, что мисс Линдон снимает наличными большие суммы?

— Да, милорд. Она говорит, сколько ей нужно, выписывает чек, и на следующий день я выдаю ей требуемую сумму.

В подтверждение своих слов Ричардсон подал графу листок бумаги.

— Это суммы, которые мисс Линдон запросила на этой неделе, милорд.

Граф пробежал глазами бумагу и спросил зловещим тоном.

— Мисс Линдон дома?

— Мне кажется, милорд, она только что вернулась с верховой прогулки.

— Тогда пошлите лакея сказать ей, что я желаю немедленно с ней переговорить.

— Очень хорошо, милорд, — проговорил Ричардсон и после недолгой паузы добавил: — Надеюсь, я правильно поступил, рассказав вашей милости о том, что произошло? Я думаю, однако, что как ни богата мисс Линдон, все же, если так будет продолжаться, она нанесет непоправимый урон своему состоянию.

Ричардсон был явно смущен, что ему пришлось обо всем рассказать, и граф подбодрил его:

— Вы поступили совершенно правильно, Ричардсон. Как вам известно, я опекун мисс Линдон и должен дать ей отчет о ее состоянии, когда оно перейдет в ее полное распоряжение.

— Благодарю вас, милорд.

Мистер Ричардсон поклонился и вышел из комнаты, а граф, нахмурившись, встал и подошел к окну.

«Черт возьми, что опять задумала Петрина?»

Он посмотрел на цифры, выведенные рукой мистера Ричардсона на листке бумаги, и поджал губы.

Граф был уверен, что, дав ему обещание сообщать о всех своих намерениях, Петрина будет стараться это обещание сдержать. Но этого не произошло. И сейчас он ругал себя за излишнюю доверчивость: глупо думать, что хоть одна женщина на свете может быть искренней и честной! Все они обманывают при первой же возможности.

На столе перед ним лежали два письма от леди Изольды, еще не распечатанные. Вот уже несколько дней он не виделся с ней, и леди бомбардировала его посланиями и записками, не догадываясь, что таким образом только приближает конец их связи.

В отношении прекрасного пола граф был само непостоянство. Ему неизменно становилось скучно с тобой женщиной, как бы ни была она прекрасна и привлекательна Леди Изольда не была исключением. Обнаружилось это очень быстро. Ее речи стали казаться графу чересчур напыщенными, а постоянные жалобные просьбы жениться на ней вызывали зевоту. И уж ее никак нельзя было назвать женщиной, с которой ему хотелось бы связать свою жизнь.

Правда, он и сам точно не знал, какая именно женщина была бы достойна его любви. Но в одном граф был уверен: она не должна походить на Изольду ни внешне, ни поведением.

У него было уже слишком много affaires de coeur[2], и он не мог не знать, что финал, как правило, бывает очень неприятен для обеих сторон. Что же касается Изольды, то с ней он должен быть особенно осторожен, иначе расставание с этой леди будет стоить ему слишком дорого.

— Проклятие! Зачем я только связался с ней! — воскликнул граф с досадой в голосе.

Правда, трудно было устоять перед мощным натиском леди Изольды: она буквально преследовала его, движимая страстным желанием заполучить его в мужья.

Размышления графа были прерваны появлением Петрины. Она вбежала в его комнату, как всегда задорная и оживленная. Граф обернулся к ней, и глаза его потемнели.

— Простите за опоздание, дорогой опекун, — сказала Петрина, сверкнув глазами, — но, когда вы меня позвали, я принимала ванну. Конечно, я могла бы поспешить, но тогда мне пришлось бы предстать перед вами в одном полотенце. Не думаю, что вы одобрили бы это!

Она непринужденно засмеялась и приблизилась к графу, очень привлекательная в бледно-голубом утреннем платье, отделанном мелкой оборкой и узкими бархатными ленточками того же цвета. Взглянув ему в лицо, Петрина замерла — она только сейчас заметила, что граф настроен отнюдь не дружелюбно.

— Что случилось? — спросила она упавшим голосом.

— Я думал, что могу верить данному вами обещанию, — голос графа был резок, как удар хлыста, — но вижу, что ошибся.

— Какому обещанию? — спросила Петрина. — Если вы имеете в виду обещание посвящать вас в свои планы, то я его не нарушала. Я не сделала ничего предосудительного, уверяю вас.

— Вы лжете! — жестко оборвал ее граф. — И позвольте вам заметить, Петрина, что для меня нет порока отвратительнее, чем лживость.

— Но... я не лгу.

— Нет, лжете! — грубо ответил граф.

— Но что случилось, в конце концов! Объясните, в чем я провинилась.

— Вас шантажируют?

Граф заметил, как она удивилась и широко раскрыла глаза.

— Клянусь всем, что для меня свято... Меня никто не шантажирует. И в любом случае я не подала никакого повода к шантажу.

— Тогда, может быть, вы объясните мне вот это, — произнес граф зловеще. Он протянул ей листок, который держал в руке. Петрина посмотрела на цифры, и краска залила ее щеки.

Граф победоносно прошелся по кабинету и остановился у камина.

— А теперь я, может быть, услышу правдивый отчет?

Петрина слегка вздохнула.

— Я хотела вам рассказать, но подумала, что вы не... поймете.

— Что это за человек и почему он имеет над вами такую власть?

— Но такого человека не существует!

— И вы думаете, что я вам поверю?

— Но это правда!

— Тогда кому вы отдавали деньги?

После паузы Петрина сказала:

— Это... мои деньги.

— Но отвечаю за них до вашего совершеннолетия я!

— Может быть, я должна была... спросить у вас разрешения, но я чувствовала, что вы... помешаете мне сделать то, что я... хотела.

— В этом вы можете быть совершенно уверены.

— Я не могла вам тогда рассказать.

— Но вы можете рассказать мне сейчас! — настойчиво повторил граф.

Петрина опять заколебалась, а потом тихо сказала:

— Я хотела узнать у вас, как помочь тем несчастным девушкам, но чувствовала, что вы... не одобрите и... помешаете мне. И поэтому я решилась дать им денег без вашего ведома.

— Каким девушкам? — Граф удивленно посмотрел на нее, а потом сказал более мягким тоном — Может, вы расскажете обо всем с самого начала? Мне довольно трудно уяснить себе, о чем вы толкуете.

С этими словами он сел в кресло у камина и кивнул головой Петрине, указывая на кресло рядом.

Она робко присела и настороженно, потемневшими глазами взглянула на графа, словно опасаясь, что он будет с ней чрезмерно резок.

— Однажды утром, когда вашей бабушке нездоровилось, я поехала по магазинам с горничной Ханной. Когда мы вышли из кареты, то увидели стоявшую поодаль девушку с младенцем на руках. Он показался мне таким худеньким и болезненным на вид. Она попросила меня помочь, и я дала ей немножко денег. И так как девушка была очень юная, я спросила, чей это ребенок.

Петрина бросила на графа быстрый, несколько смущенный взгляд и продолжила, понизив голос:

— Она мне рассказала, что ей было всего четырнадцать, когда она приехала в Лондон из деревни в поисках работы. На остановке дилижансов к ней подошел некий человек и сказал, что поможет ей. — Петрина перешла почти на шепот: — Он ее напоил джином, и она не очень уверена, что случилось потом, но больше она его не видела.

— Такие вещи случаются с девушками, которые тайком приезжают в Лондон, — сухо заметил граф.

— Этель — так ее звали — сумела устроиться на работу, но, когда стало известно, что у нее будет ребенок, хозяева ее уволили. — Голос Петрины дрогнул. — И единственное, что ей оставалось, чтобы не умереть с голоду, это стать проституткой.

Наступило неловкое молчание, и, так как граф ничего не отвечал, Петрина заговорила опять:

— А когда родился ребенок, ей пришлось просить милостыню, чтобы хоть как-то выжить.

— И она вам это все рассказывала, а вы стояли на улице и слушали ее?

— Но мы были не на Бонд-стрит, а на Мэдокс-стрит, на которой не так много прохожих, — объяснила Петрина. — И мне было очень ее жалко. Я отдала ей все деньги, что были со мной, и пришла на следующий день, чтобы дать побольше, но не нашла ее.

Граф издал нетерпеливое восклицание, и Петрина поспешила докончить рассказ:

— Я не могла спать в ту ночь и все думала, какая она худая и больная и какой маленький и больной у нее ребенок.

— Ну, это объясняет трату некоторой суммы денег, однако что вы скажете об остальных?

— Когда я ездила по Лондону с вашей бабушкой, я видела оборванных мальчиков и девочек с накрашенными лицами и в ярких платьях, которые стояли и заговаривали с проходящими джентльменами.

— Вам не следует замечать подобные вещи! — резко заметил граф.

— Но как я могу не замечать, если я не слепая? — возразила Петрина.

В ее голосе послышался прежний вызов. Затем, словно испугавшись, что рассердила его еще больше, она продолжала более спокойно:

— Я читала об условиях существования женщин и молодых девушек в Лондоне, об уличной проституции и как этих женщин эксплуатируют...

— Это не подходящее для вас чтение, — заметил граф. — Где вы могли почерпнуть такие знания?

Петрина не ответила, и он настойчиво повторил свой вопрос.

— В ваших газетах и журналах, — еле слышно проговорила Петрина.

— Но они не предназначены для ваших глаз.

— Думаю, ничего ужасного нет в том, что меня интересует, как живут в Лондоне обычные люди, — возразила Петрина. — И я читала не только «Политический наблюдатель», который обо всем этом пишет, но и речи в палате общин.

Граф знал, что в парламенте много раз обсуждались доклады специального комитета, который был образован в прошлом году для изучения реальных условий существования отверженных обществом женщин.

Полицейские, на честность которых можно было положиться, выступили в качестве свидетелей, и члены парламента были ошеломлены и шокированы тем, что узнали.

Эти сведения живо обсуждались в обществе, но исключительно среди представителей сильного пола, — дамы не решались проявить интерес к этой теме. Поэтому он был потрясен осведомленностью Петрины, хотя вслух сказал только:

— Я желаю знать, кому еще вы давали деньги.

— Боюсь, как бы вы не рассердились на меня, — ответила Петрина, — но однажды вечером, после того как я познакомилась с Этель, я сама прошлась по Пиккадилли, чтобы собственными глазами увидеть, как это происходит...

— Вы прошлись по Пиккадилли?! — едва вымолвил граф. — Одна?!

— Нет, не одна, я не настолько глупа! Я оставила карету в конце Бонд-стрит и велела лакею Джиму сопровождать меня.

— Но Джиму не позволяется поступать таким образом! — загремел граф.

— Вы не должны на него сердиться! — встрепенулась Петрина. — Это я его заставила! Я сказала, что, если он откажется, я пойду одна.

Граф открыл было рот, чтобы разразиться яростной бранью, но сдержался и только спросил:

— И что потом?

— Я обращалась ко многим женщинам, одна-две были со мной грубы, но другие, поняв, что я хочу им помочь, охотно отвечали на мои вопросы и рассказывали, как они стали проститутками.

— И вы им давали деньги?

— Конечно! И большинство из них были очень мне благодарны. Они говорили, что теперь могут не работать одну ночь и рано лечь спать у себя дома.

Граф сомневался, что все так и было в действительности. Наверняка сутенеры, которые постоянно крутятся вокруг таких женщин, отнимали у них эти деньги.

Но он не высказал своих сомнений, и Петрина продолжала:

— Одна из девушек мне сказала — а я об этом прежде не знала, — что ей не позволят оставить деньги себе, поэтому я договорилась с ней о встрече на следующее утро в парке. И после этого я так договаривалась со многими из них.

Граф поднес руку ко лбу, словно для того, чтобы разгладить набежавшие морщины. Он был озадачен, более того, совершенно убежден, что Петрине не удастся помочь падшим женщинам, хотя она, очевидно, на это надеется.

Сутенеры, мужского и женского пола, очень зорко следили за несчастными созданиями, на доходы которых они могли разъезжать в каретах и строить собственные дома в респектабельных районах.

Он вспомнил, как кто-то в палате общин сожалел, что ни одна из этих гарпий не была осуждена — во всяком случае, официальная статистика таких сведений не имела.

Хозяева борделей были настоящими тиранами по отношению к уличным женщинам, как правило занимавшимся своим ремеслом в состоянии опьянения. Отдавая свои жалкие гроши в обмен на крышу над головой, они продавали свою любовь, пока не утрачивали окончательно свою привлекательность или не заболевали.

— Я помогала женщинам с Пиккадилли, но больше всего мне хотелось помочь тем из них, у кого есть дети. И теперь они узнают мою карету, когда я проезжаю по Бонд-стрит, и обычно две-три женщины там меня и ожидают.

Тут Петрина обеспокоенно взглянула на графа и пояснила:

— Я вкладываю им в руки маленькие сверточки с деньгами, так что ваша бабушка ничего не замечает. — Она пытливо посмотрела на него и добавила: — Боюсь, я потратила весьма немалую сумму на это, но каждый раз, надевая красивое платье или чудесное украшение из ваших фамильных драгоценностей, я не могу не думать об этих несчастных женщинах, зарабатывающих деньги таким образом, и об их несчастных детях.

В голосе Петрины послышались сдавленные рыдания, и глаза ее наполнились слезами.

Она вскочила и быстро подошла к окну, чтобы граф не увидел, как она плачет.

Он смотрел на ее хрупкую фигурку, четко вырисовывавшуюся в лучах солнечного света, который, падая на ее рыжеватые волосы, окружал головку юной леди золотистым нимбом. А затем тихо сказал:

— Сядьте, Петрина, я хочу с вами поговорить.

Она украдкой вытерла глаза и подчинилась, опустившись на стоявшее рядом кресло.

— Я понимаю ваши чувства, но мне хотелось бы знать, насколько они глубоки и осознаны вами.

— Я боялась, что вы мне помешаете. Папа всегда говорил, что подавать нищим — значит бросать на ветер кровно заработанные деньги. Но я... обязана им помочь.

— Я могу понять ваше желание, но, уверяю вас, от вашей помощи должна быть практическая польза.

Петрина взглянула на графа.

— Я собиралась, когда мне исполнится двадцать один год и я стану совершеннолетней и получу свои деньги, построить для таких женщин дом или гостиницу, где они могли бы жить вместе со своими детьми.

— Это очень хорошая мысль! — ответил граф.

Он не хотел ее разочаровывать и поэтому умолчал о том, что многих детей, которым она хотела помочь, женщины брали напрокат и передавали их одна другой, используя только как средство, чтобы растрогать мягкосердечных прохожих.

— Вы хотите сказать, что поможете мне?

— Я, разумеется, дам вам совет, как разумно и с пользой для дела заниматься благотворительностью.

— Мне хотелось бы помогать таким девушкам, как Этель, которые расплачиваются за то, что однажды имели несчастье ошибиться.

— Ну, это было бы нетрудно. Но мне кажется, уже существует служба помощи незамужним матерям.

— Действительно существует? Что-то не очень заметно!

— Да, правда, — согласился граф.

Он понимал, что Петрина не подозревает о степени глубины и сложности проблемы, с которой она случайно столкнулась и, будучи более чувствительной, чем другие женщины из высшего общества, занялась ею.

— Однако мне известно, что церкви, как, например, Сент-Джеймсская на Пиккадилли, опекают подобных женщин, особенно с детьми. Думаю, самое лучшее, что вы можете сделать, Петрина, — обсудить это дело со священником.

По ее лицу он видел, что эта мысль не вызвала у нее особенного энтузиазма, и прибавил:

— Церковь занималась бы этой деятельностью намного успешнее, будь у нее побольше средств.

— Но я могу дать эти средства, — сказала она почти беззвучно.

— Разумеется, — опять согласился граф, — при условии, что вы сначала посоветуетесь со мной и мы оба будем уверены, что ваши деньги будут употреблены с наибольшей пользой.

— О, спасибо, спасибо!

— Но это ведь ваши деньги, не мои.

— Я хочу помогать! Хочу, чтобы мои деньги пошли на доброе дело, — ответила Петрина. — Но чего я не могу понять™

И она запнулась, не решаясь продолжить свою речь.

— Чего вы не можете понять?

— Почему так много женщин ходят по улицам и почему столько мужчин... интересуются ими?

При этом она подумала, как невоспитанны и неинтересны многие из уличных женщин, особенно те, что нагрубили ей.

Самое тягостное впечатление производили молодые девушки, большинство из которых были пьяны и едва могли держаться на ногах.

Эти уличные картины, которые одновременно и шокировали Петрину, и вызывали у нее жалость, навсегда врезались в ее память. Она стала смотреть на мир совсем другими глазами.

И, как бы прочитав ее мысли, граф медленно проговорил:

— Нужно много времени, чтобы переделать этот мир, Петрина, и никто не сможет с этим справиться в одиночку.

— Я знаю, но ведь вы обладаете таким могуществом, вас так уважают! Вы можете выступить с речью в палате лордов и повлиять на принца-регента.

Граф улыбнулся:

— Дорогая моя, вы наделяете меня властью, которой я не обладаю. Но мне уже случалось говорить о сем предмете в палате лордов, и я готов сделать еще одну попытку.

— О, это было бы так прекрасно! Ведь эти женщины нуждаются в помощи, а не в законах, из-за которых они в конце концов попадают в тюрьмы.

— Вы задели одну из самых болезненных проблем нашего общества, с которыми мы сталкиваемся постоянно. Но в то же время, Петрина, я бы хотел, чтобы ваш интерес к этим женщинам не входил в противоречие с вашим положением девушки, только что начавшей выезжать в свет.

Он сказал это по-доброму, и Петрина молча встала и подошла к окну. Пытаясь скрыть смущение, она проговорила:

— Вы не должны... смеяться надо мной, над тем, что я вам говорила... когда ехала в Лондон... Кем я собиралась быть.

Граф улыбнулся. У него в ушах все еще звучал ее голос, когда она с вызовом сообщила, что желает стать «божьей коровкой».

— А я вам тогда сказал, что вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Мне... стыдно! И я стыжусь не только своих слов, но и того, что считала такой образ жизни забавным, не задумываясь над тем... какой это... ужас и позор!

По ее тону он понял, что она потрясена, столкнувшись воочию с ужасом и позором, и сердито подумал, что больше такого она видеть не должна.

— Подойдите ко мне, Петрина.

Но она не послушалась, тогда он встал и сам подошел к ней.

— Я хочу дать вам небольшой совет. Сомневаюсь, что вы ему последуете, но то, о чем я скажу, рано или поздно должен усвоить любой реформатор.

— Что это?

— Вы не должны чересчур эмоционально относиться к людям, которым стараетесь помочь. — Он увидел по ее взгляду, что она с этим не согласна, и добавил: — Даже если вы будете рвать свое сердце на части ради них, все кончится тем, что вы превратитесь в фанатичку. Вы утратите трезвый, разумный взгляд на вещи — то, чем необходимо обладать для любого дела, какого бы рода деятельность вы ни избрали.

Петрина с минуту обдумывала его слова, потом сказала:

— С этим нельзя не согласиться. Но, дорогой опекун, мне невыносимо думать о тех молодых девушках и о том, почему... мужчинам, которых они ждут на улицах... этих девушек не жалко.

— Если вы желаете, чтобы я помог вам в этом начинании, послушайте моего совета: поезжайте завтра же к настоятелю Сент-Джеймсской церкви на Пиккадилли. Вы узнаете, какую помощь оказывает он этим несчастным женщинам, и, я совершенно уверен, он всем сердцем будет вам благодарен за любую финансовую помощь. Я могу вас сопровождать, если хотите.

— Вы в самом деле поедете со мной?!

— При одном условии. — Она с опасением взглянула на него. — Что вы больше не станете заниматься самостоятельными исследованиями этих обстоятельств. И запомните: это не просьба, а приказание!

— Я так и знала, что вы мне помешаете.

— Из лучших побуждений: во-первых, чтобы вы не оказались обманутой, и во-вторых, такой предмет не должен интересовать леди.

— Нет, должен! — яростно воскликнула Петрина. — Каждая женщина должна знать, что некоторым представительницам ее пола приходится страдать, особенно когда они слишком молоды и неопытны, чтобы самим о себе позаботиться.

— Это последнее можно отнести и к вам, — тихо ответил граф.

Петрина печально улыбнулась:

— Но обо мне заботитесь вы!

— Когда вы мне это разрешаете.

— Я жалею сейчас, что не сразу вам обо всем рассказала, но ведь вы сами в свое время запретили мне даже с вами обсуждать эту тему!

— А я должен был заранее предположить, что вы всегда найдете, чем оправдать свое поведение!

— Но я хочу, чтобы вы мне помогли! — воскликнула Петрина. — Я очень этого хочу! Это будет так замечательно, если мы возьмемся за это дело сообща!

Она протянула руку и вложила ее в его ладонь.

— Не думала, что вы сможете меня когда-нибудь понять, — тихо продолжала она, — но вы поняли, и у меня такое чувство, что все будет хорошо. — Она ощутила крепкое пожатие его пальцев и прибавила: — Вы не расскажете вашей бабушке, что я... обманывала ее и ходила по Пиккадилли в сопровождении Джима? Она думала, что я прогуливалась вместе с Клэр.

— Обещаю, что я сохраню в тайне все вами рассказанное.

Петрина улыбнулась графу, но ее взгляд снова затуманился.

— Какой вы замечательный! — воскликнула она. — Вы просто чудо! И я обещаю вам, что в будущем стану примерно себя вести.

— Ну в этом я очень сильно сомневаюсь, — сказал граф, однако улыбнулся.

* * *

Петрина с волнением оглянулась вокруг.

Знаменитые «Сады» в Воксхолле были точь-в-точь такими, как она их представляла, но огни оказались ярче и все предшествовавшее ужину гораздо интереснее, чем она ожидала.

Готовясь к торжеству, Петрина чувствовала легкие угрызения совести, так как ей пришлось обмануть вдовствующую герцогиню и, следовательно, графа. Но не могла же она разочаровать своим отказом Клэр после того, как та затратила столько усилий для устройства этого вечера!

Клэр была так благодарна Петрине за возвращенные ей письма, что горела желанием доставить подруге хоть какое-нибудь удовольствие.

Когда Петрина вложила в ее руки пачку писем, Клэр заплакала.

— Петрина, мои письма! Смогу ли я тебя когда-нибудь отблагодарить? — с трудом проговорила она сквозь рыдания. — Я верну тебе деньги. Ты же знаешь, я в долгу не останусь, хотя мне, наверное, потребуется для этого немало времени.

— Ты мне не должна ни единого пенни, — спокойно ответила Петрина.

Клэр так удивилась, что слезы ее моментально высохли.

— Н-но... как же... я ничего не понимаю... — пробормотала Клэр, заикаясь. — Не мог же он по собственной воле отдать их тебе!

— Я их украла! Но ты никому не должна об этом рассказывать. Ты должна мне поклясться, Клэр, что никому никогда не проговоришься ни о письмах, ни о том, как я их добыла.

— Клянусь... конечно, клянусь! — пообещала Клэр. — Но расскажи... расскажи, как все случилось?

И когда Петрина все рассказала, Клэр долго не могла прийти в себя.

— Как ты смогла совершить такой храбрый поступок? Как могла ты пойти ради меня на такой риск?

— Потому что ты мой друг, Клэр, и потому что я считаю сэра Мортимера крайне низким человеком. Я не могла мириться, что этот человек приобретет такую огромную сумму денег таким бесчестным путем!

Клэр посмотрела на Петрину с восторженным удивлением. А потом они вместе сожгли письма на решетке камина — сожгли тщательно, пока все, до единого клочка, не обратилось в пепел.

Когда пламя погасло, Клэр облегченно вздохнула:

— Теперь Фредерик никогда об этом не узнает.

— Не узнает... если только ты сама не скажешь ему... А ты никогда не должна этого делать!

— Я тебе обещала, Петрина, — торжественно произнесла Клэр, — и я никогда не нарушу своего обещания!..

Клэр поцеловала подругу и дала себе слово воздать ей за ее доброту и дружбу. И когда Клэр пригласила Петрину на ужин в Воксхолл, та поняла, что этот вечер посвящается ей, но об этом знают только они двое. Сначала подруги отобедали в доме маркиза и маркизы Моркомб, тщательно соблюдая осторожность в застольном разговоре. Сказав старикам, что они уезжают на бал, Клэр и Петрина в сопровождении Фредерика Броддингтона и виконта Кумба отправились в Воксхолл-Гарденс.

Несмотря на несколько сомнительную репутацию, это увеселительное заведение носило на себе отпечаток респектабельности, поскольку его часто и весьма охотно посещал принц-регент. Принц имел здесь свой собственный павильон с отдельным выходом на улицу. Однако это было место общественного увеселения, и сюда мог прийти любой, кто был в состоянии купить входной билет. Петрину предупредили, что здесь есть и карманные воры; благодаря своему неправедному занятию они хорошо одеты и жизнь ведут самую беспечную.

Джентльмены поспешно провели девушек по запруженным гуляющей публикой дорожкам к ротонде, где в маленьких нишах, убранных в восточном стиле, сервировали ужин.

Каждая ниша была украшена росписью, и та, куда вошла Петрина, называлась «Дракон».

На стене было изображено огнедышащее зеленое чудовище, и виконт Кумб заявил, что оно напоминает ему принца-регента, когда парламент отказывается голосовать за выделение ему дополнительных средств.

Петрине брат Клэр не очень нравился. Он действительно оказался «модником» и при этом еще напускал на себя томный вид, щурился и говорил таким тоном, словно все ему давно уже наскучило на этом свете. Так было принято в «кружке денди», но Петрину это страшно раздражало. В отличие от виконта Фредерик Броддингтон с каждой встречей нравился ей все больше и больше. Но сейчас было ясно, что Фредерик замечает только Клэр, и Петрине ничего лучшего не оставалось, как поддерживать вежливый разговор с Кумбом.

Однако это у нее плохо получалось, и в какой-то момент у Петрины появилось ощущение, будто сестра оказала на виконта давление и заставила его пойти с ними «для ровного счета».

Все же виконт был любезен и даже заказал для присутствующих знаменитую, невероятно дорогую воксхоллскую ветчину, а также шампанское, которое, впрочем, как показалось Петрине, уступало по качеству тому, что пили в Стэвертон-Хаусе. После нескольких неудачных попыток завязать оживленную беседу с виконтом Петрина сосредоточила все свое внимание на картинах, развешанных по стенам ротонды. По преданию, они принадлежали кисти Хогарта и изображали Генриха VIII и Анну Болейн.

Из ниши она могла также видеть разукрашенную двойную оркестровую площадку, напоминавшую китайскую пагоду, хотя над ней и развевались геральдические перья принца Уэльского.

Музыканты играли, и несколько пар танцевали, но большинство прогуливались, разглядывая друг друга в свете пяти тысяч масляных ламп — Воксхолл считался одним из самых ярко освещенных мест в Лондоне.

— Когда начнется концерт? — спросила Петрина у виконта.

— Уже, наверное, скоро, — ответил он, — но я пойду узнаю поточнее.

Он с такой готовностью покинул ее, что Петрина заподозрила, нет ли у него других причин оставить ее общество. Однако она в его отсутствие не скучала, с интересом наблюдая за присутствующими.

Фредерик Броддингтон нашептывал что-то Клэр, очевидно любовные признания, а Клэр, с разгоревшимися от волнения щечками, выглядела очень хорошенькой и очень счастливой.

Петрина отодвинулась как можно дальше на другую сторону ниши, чтобы даже случайно не подслушать их речи. И тогда через тонкую перегородку, отделявшую их нишу от соседней, до нее донесся знакомый голос:

— ...Она не только поет божественно, но еще и очень соблазнительна. Наш благородный граф это оценил по достоинству.

— Будь он проклят! Опередил меня в этих скачках на самую малость. В следующий раз ему это не удастся! — ответил другой голос, незнакомый Петрине.

— Ты хвастаешь, Рэнлэг! — засмеялся первый говоривший, и Петрина узнала лорда Роулока.

Более того, она была знакома и с его собеседником — на одном из балов ей представили герцога Рэнлэга, и она даже танцевала с ним.

Тогда он показался ей хвастливым, самоуверенным молодым человеком, который держался с ней подчеркнуто небрежно.

— Слышал, что Стэвертон купил Ивонне дом в Парадиз-Роу, в Челси; по роскоши ему нет равных. Граф и здесь побил все рекорды.

— А я не только слышал об этом доме, но и побывал там, — сказал герцог.

— Бог мой! — воскликнул лорд Роулок. — Ты что же, пролез через замочную скважину? Не верю, чтобы граф пригласил тебя посмотреть на интерьер.

— Ну, я и сам не промах! — хвастливо заявил герцог. — Буду с тобой откровенен, Роулок, наша французская очаровательница дала мне ясно понять, что без ума от меня.

Лорд Роулок не ответил, и герцог продолжал:

— Но я был с ней честен. Я сказал, что у меня не такой глубокий карман, как у Стэвертона, и мы пришли к дружескому соглашению.

— Какому же?

Петрина не могла видеть лица герцога, но была уверена, что он смотрит победителем, самодовольно подмигивая приятелю.

— Когда кошка уходит, мышки резвятся! — уклончиво ответил герцог и многозначительно усмехнулся.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Сам догадайся! Стэвертон иногда отлучается из Лондона; не бывает он в Челси и когда его вызывает требовательная леди Изольда.

— Ты хочешь сказать?.. — выдавил из себя лорд Роулок.

— ...что я очень желанный гость в доме нашей маленькой французской певуньи.

Лорд Роулок даже вскрикнул:

— Ради бога, старина, будь поосторожнее во всем, что касается Стэвертона! Он стреляет без промаха, и, я уверен, никому не позволит, тем более тебе, посягать на свою собственность.

— Но я сама скромность, дорогой друг, — с беспечностью отвечал герцог. — Кроме того, увидев, какие бриллианты Ивонна выманивает у своего покровителя, я понял, что у нее нет намерения потерять его.

— Ну, ты, значит, смелее меня, — заметил лорд Роулок.

— Да, тебе не хватает напора и решительности, чтобы получить от жизни то, чего ты хочешь.

— Это — твое жизненное кредо? — спросил лорд Роулок изменившимся тоном.

— Я всегда умел добиваться своей цели, — ответил герцог, — если даже для этого нужно было пойти на известный риск. — Он засмеялся: — Когда я лежу в постели Стэвертона с его любовницей и пью отличное шампанское Стэвертона, я повторяю про себя: «До чего же ты ловок, Рэнлэг!»

— Я тоже хочу выпить за это, — ответил лорд Роулок. — Ты подал мне мысль, и, если мне удастся ее осуществить, я буду тебе искренне благодарен.

— Ну что ж, я рад, что оказался тебе полезен.

Петрина слышала, как они чокнулись бокалами, потянувшись, наверное, через столик.

Невольно она подслушала разговор герцога Рэнлэга и лорда Роулока, которых ей было велено вычеркнуть из списка знакомых. Но самое неприятное было то, что они смеялись над графом, полагая, что он одурачен. Это рассердило Петрину.

У нее, однако, не было времени, чтобы поразмыслить над услышанным: вернулся виконт и сообщил, что начинается выступление Ивонны Вуврэ. И точно, едва он успел сесть на место, как распорядитель, о появлении которого возвестили звон металлических тарелок и барабанный бой, объявил о выходе примадонны:

— Дамы и господа! Сегодня мы имеем честь услышать пение одной из самых знаменитых примадонн во всей Европе. Гражданка Франции, она пела в известной парижской «Опера» и в миланском «Ла Скала». За удивительный по красоте голос эту женщину называют Соловьем. Мне выпало величайшее удовольствие предоставить вам возможность насладиться пением мадемуазель Ивонны Вуврэ.

Раздался шквал аплодисментов, и распорядитель вывел на балкон обладательницу знаменитого сопрано. Даже на расстоянии, с того места, где она сидела, Петрина не могла не заметить, насколько привлекательна француженка. У нее были огромные глаза, опушенные длинными ресницами, и красиво очерченные пурпурные губы. Бледность лица подчеркивали темные волосы — темнее, чем у леди Изольды, и казалось, что в них поблескивают голубые огоньки.

Одета она была в изящное длинное платье, усыпанное блестками, которые отражали свет многочисленных ламп и создавали впечатление, будто ткань платья соткана из лунного света.

Ивонна запела — и стало ясно, что она в полной мере заслуживала комплименты, в избытке расточаемые прессой.

Но, как все артисты, величайшей похвалой она считала то, что все ее слушали, замерев, в совершенном молчании. У нее был редкий тембр голоса, удивительно чистый и прозрачный, словно у мальчика из церковного хора. При этом Ивонна выглядела очень женственной и чрезвычайно соблазнительной. Фигура ее отличалась, пожалуй, чуть-чуть излишней полнотой, но длинная шея и округлые руки были прекрасны, как у юной богини.

Слушая ее, Петрина наслаждалась красотой и мощью ее голоса.

«Она прекрасна, талантлива, — думала Петрина, — и неудивительно, что он...» При этой мысли сердце девушки болезненно сжалось. Было слишком мучительно думать, что эта женщина с действительно соловьиным голосом принадлежит графу.

С минуту она недоумевала, почему сознание этого ранит ее и почему боль в сердце возрастает с каждой нотой, пропетой Ивонной Вуврэ. И когда она поняла, у нее едва не вырвался крик протеста. Увы, было поздно отрицать, что она, Петрина, ревнует — ревнует к любовнице графа, ревнует с мучительной болью в сердце!

Она ревновала, потому что любила.

Глава 5

— Я договорилась, что сегодня мы поедем в Девоншир-Хаус, — сказала вдовствующая герцогиня. — Сегодня наше присутствие дома нежелательно, потому что мой внук пригласил на обед гостей.

— Гостей? — удивилась Петрина, решив, что будут приглашены только мужчины.

Старая герцогиня улыбнулась:

— Принц-регент тоже будет, — сказала она. — И хотя Дервин пригласил немало красивых женщин, все внимание будет сосредоточено не на них.

Петрина вопросительно взглянула на герцогиню, и та пояснила:

— Дервин решил выиграть золотой кубок на Аскотских скачках, выпустив свою кобылу Беллу, а принц совершенно уверен, что приз выиграет его новый жеребец.

И Петрина поняла, что обеденный разговор между соперниками ожидается очень оживленный, тем более в присутствии других известных членов жокей-клуба. Все же ей было не очень приятно, что она не приглашена.

Словно угадав, о чем думает Петрина, вдовствующая герцогиня сказала:

— Принц-регент предпочитает общество более зрелых и умудренных житейским опытом женщин. Он, конечно, привезет с собой леди Хартфорд, и я уверена, что, так или иначе, леди Изольда тоже сумеет попасть в число приглашенных дам.

В голосе герцогини послышалась ледяная нотка, и Петрина знала почему — герцогиня не любила леди Изольду, однако не больше, чем сама Петрина. С тех самых пор, как она поняла, что любит графа и ревнует его к дамам, удостоенным его благосклонности, она потеряна душевный покой. Как ей хотелось быть такой же обаятельной и женственной, как Ивонна Вуврэ, и такой же уверенной и блестящей, как Изольда Герберт!

Если бы она знала, что графа все больше и больше раздражают настойчивые требования леди Изольды и что в ящике его стола растет стопка ее нераспечатанных надушенных писем...

Но Петрина видела лишь то, что на каждом балу, приеме или в собрании леди Изольда была неизменно в обществе графа, словно он притягивал ее как магнит, и что ежедневно грумы в ливрее дома Гербертов звонили в парадную дверь и оставляли послания для графа.

«Нет, я рада, что не присутствую на этом обеде», — подумала Петрина.

Она понимала, что ей было бы трудно уделять внимание джентльменам, сидящим по обе стороны от нее, в то время как ее взоры искали бы графа в сопровождении леди Изольды, целиком завладевшей его вниманием. Петрина была уверена, что граф безумно увлечен необыкновенной красотой своей постоянной спутницы и что их брак — только вопрос времени.

«Я люблю его!» — в который раз повторяла она, вспоминая широкие плечи, темноволосую голову, красивое, довольно насмешливое лицо графа.

Несколько дней тому назад он, как и обещал, отправился с ней к настоятелю Сент-Джеймсской церкви на Пиккадилли. Здесь Петрине пришлось выслушать рассказ о том, что церковь пытается делать для нежеланных детей в своих приходах — а этих детей подкидывали иногда даже в церковь. Петрина понимала, что усилия церкви были затруднены отсутствием средств, но все же ей казалось, что делалось недостаточно для того, чтобы предотвратить опасность соблазна для молодых деревенских девушек — вступить на стезю греховной жизни.

— Нельзя ли устроить так, — спросила Петрина, — чтобы на конечной остановке дилижансов, у гостиниц всегда присутствовал кто-нибудь из служителей церкви? Если в город приедет молодая девушка, беспомощная и испуганная, ее можно будет отвезти в безопасное место или в дом, где ей предложат место служанки?

— Это, конечно, хорошая мысль, мисс Линдон, — ответил священник, — но, если говорить совершенно откровенно, у меня достаточно таких помощников, и сомневаюсь, что большинство молодых девушек, прибывающих в Лондон, прислушаются к доброму совету.

Однако это, по мнению Петрины, была пораженческая позиция, и, покинув приход и оставшись наедине с графом, она стала настаивать на своем предложении, говоря, что уверена в возможности предотвратить беду.

— Я поговорю об этом в полицейском участке, — пообещал граф.

— Но деревенская девушка может испугаться полицейского! — возразила Петрина. — Нам нужна всего-навсего какая-нибудь пожилая, добрая, по-матерински участливая женщина, которая сможет добиться доверия со стороны таких девушек и заставить их понять, как они должны быть осторожны.

Граф не ответил — он-то знал, что, как правило, приезжих девушек подстерегают сутенерши, которые, обещая хорошую работу и высокое жалованье, заманивают своих жертв в позорные дома, откуда те уже не возвращаются.

— Обещаю, что я серьезно займусь этим делом, — ответил наконец граф. — Я уже обсуждал его с лордом Эшли, одним из наших главных реформаторов. Но вы должны знать, что результаты последуют не очень скоро, и проявить терпение.

— Но я нетерпелива! Каждый день, каждый час гибнут все новые молодые девушки, все больше несчастных, больных младенцев родится на свет!

В голосе ее звучало страстное участие, и граф растрогался.

Среди знакомых ему женщин не было ни одной, которая бы так глубоко печалилась о судьбе своих менее счастливых сестер.

И он стал смотреть другими глазами на лондонских проституток и с большим вниманием, чем прежде, читал сообщения в газетах о преступности. Многие его друзья чрезвычайно удивлялись, когда он заводил с ними серьезные разговоры на эту тему, цитируя целые абзацы из сообщений специальной комиссии.

— Мне кажется, Стэвертон, вам хватает женщин, чтобы заботиться еще об уличных пташках, — пошутил какой-то член парламента. Однако другие прислушивались к его словам, зная, что он пользуется авторитетом в палате лордов.

«Да, он, конечно, добр, — думала Петрина, — хотя ко мне не питает особого интереса. Да и с чего бы, если у него уже есть две такие соблазнительные, блестящие женщины!»

Влюбившись в графа, она думала только о нем, плохо спала и стала худеть. Эти перемены не укрылись от глаз вдовствующей герцогини.

— Наверное, хорошо, что светский сезон скоро закончится, — сказала она как-то. — Эти ночные бдения и бесконечные танцы лишат вас свежести, если не принять меры.

— Сезон скоро кончится, — повторила Петрина едва слышно.

Она недоумевала, что будет тогда делать и есть ли у графа какие-нибудь планы в отношении нее. Она боялась, что ее отвезут в деревню или даже в Харрогит, и не осмеливалась задавать вопросы.

Скоро она узнала, что, как только окончатся Аскотские скачки, принц-регент отправится в Брайтон и постепенно все богатые дома перестанут устраивать приемы, а их владельцы или последуют за его королевским высочеством, или же до осени удалятся в свои загородные усадьбы.

...Петрина спросила у мистера Ричардсона, кто будет обедать у графа в этот вечер, и секретарь показал ей список приглашенных. Их было всего двадцать, и возглавляли список, разумеется, принц-регент и леди Хартфорд, а следующее имя, которое бросилось Петрине в глаза, было имя леди Изольды.

Петрина отправилась с герцогиней на званый обед в Девоншир-Хаус, чувствуя себя Золушкой, которую не пригласили на бал.

Обед в Девоншир-Хаусе носил сугубо домашний характер, так что вернулись они рано и только поднялись по ступенькам портика, как дворецкий возвестил:

— Леди только что покинули столовую и направились в гостиную, а джентльмены все еще за столом.

— Ну, тогда мы незаметно проскользнем наверх, — ответила, улыбнувшись, герцогиня.

Она поцеловала Петрину в щечку и сказала:

— Спокойной ночи, дорогая. Не задерживайтесь и не ждите меня. Вы же знаете, как медленно я поднимаюсь по лестнице!

— Спокойной ночи, мэм, — ответила Петрина, приседая.

Герцогиня, опираясь на перила, стала неспешно подниматься со ступеньки на ступеньку. Петрина, подумав немного, сказала:

— В голубой гостиной есть книга, которую мне хотелось бы почитать. Я зайду за ней на минутку. — Она надеялась, что никого не встретит в гостиной, потому что этой комнатой никогда не пользовались по вечерам. Петрина отыскала нужную ей книгу, а также захватила журнал, который начала читать еще днем, и уже собиралась уйти, как вдруг почувствовала неодолимое желание выйти на воздух. Она знала, что вряд ли скоро заснет, если ляжет в постель. Последние два дня стояла сильная жара, так что Петрине даже пришлось прекратить верховые прогулки в парке. А сейчас ей так захотелось ощутить прикосновение ночной прохлады!

Она отложила взятые книги, откинула тяжелые шелковые занавеси, открыла французское окно и вышла на террасу.

Здесь она услышала женские голоса, доносившиеся из большой гостиной, а также мужской смех из столовой, окна которой тоже выходили в сад.

Петрина не стала прислушиваться, а скользнула вниз по ступенькам и не спеша, держась в тени, пошла по лужайке.

В саду было, как она и ожидала, тихо и прохладно. Яркий свет луны и звезд, сиявших в ночном небе, освещал дорожку, так что Петрина могла не бояться наступить на клумбу с цветами или наткнуться на кусты.

Девушка помнила, что в самом конце сада есть скамья недалеко от калитки в стене, через которую они с графом вошли в ту ночь, когда она украла письма из дома сэра Мортимера.

Ей хотелось посидеть здесь и отдохнуть от преследовавших ее мыслей о прекрасной леди Изольде и блестящей Ивонне Вуврэ. Она твердила себе, что есть много других предметов, достойных ее внимания, но ничего не могла с собой поделать. Она любила и, как женщины всех времен, хотела быть самой красивой и желанной для мужчины, которого любила.

Граф так умен, думала Петрина, она так невежественна, что, конечно, он находит ее во многих отношениях скучной.

Петрина скромно оценивала свои способности и была уверена, что леди Изольда, напротив, может умно, со знанием дела рассуждать о политике, скачках и о других интересующих его вещах, а она, Петрина, по своей молодости еще не скоро приобретет такие обширные познания.

«Но я постараюсь, — с яростным упорством сказала она про себя, — я постараюсь!»

Книга, которую она взяла в библиотеке и собиралась почитать в постели, была посвящена выведению различных пород лошадей, и в частности скаковых.

Петрина почти дошла до конца сада и уже искала в тени очертания скамьи, когда с удивлением заметила, что кто-то мелькнул и исчез в кустах.

Петрина замерла на месте.

— Кто здесь? — окликнула она.

Ответа не было.

— Я вас видела, — укоризненно сказала она, — так что прятаться незачем!

Она решила, что это кто-нибудь из слуг, а им не позволялось бывать в саду.

Петрина подошла к скамье, и ей показалось, что рядом в негустых кустах она видит фигуру.

— Выходите, — резко скомандовала она, — если не хотите, чтобы я позвала кого-нибудь из лакеев и вас вытащили силой!

Кусты раздвинулись, и вышел мужчина.

При свете луны она разглядела незнакомое лицо. Этот человек был не из Стэвертон-Хауса.

— Кто вы? — спросила Петрина. — И что здесь делаете?

— Я должен принести извинения.

— Вы понимаете, что это — частное владение и вход посторонним не разрешен?

— Да, и я сейчас же уйду.

Петрина неуверенно оглядела его и сказала:

— Если вы вор или взломщик, я не должна вам этого позволить!

— Клянусь, мисс Линдон, что у меня не было каких-либо дурных намерений.

— Вы меня знаете?

— Да.

— Но откуда и почему вы здесь очутились?

— Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, но, уверяю вас, я не собираюсь причинять вам зла и, если желаете, сейчас же уйду.

— Кто вы? — спросила она опять.

Незнакомец улыбнулся, и она поняла, что он еще молод, не больше двадцати пяти, и хотя Петрина видела его не очень отчетливо, все же заметила, что одет он опрятно, пусть и не так элегантно, как подобает джентльмену.

— Меня зовут Николас Торнтон, но мое имя вам ничего не скажет.

— Чем вы занимаетесь?

— Я репортер.

— Вы репортер? — повторила Петрина и добавила: — Вы хотите сказать, что проникли сюда, чтобы описать происходящие события в доме графа? Уверена, что ему это не понравилось бы. Обед носит сугубо частный характер.

Петрина знала, что, когда принц обедал у кого-нибудь из своих друзей, принимались всевозможные меры предосторожности, чтобы слухи об этом не дошли до прессы.

Николас Торнтон опять улыбнулся:

— Уверяю вас, мисс Линдон, что визит его королевского высочества в Стэвертон-Хаус — не главная цель моего здесь присутствия.

— Тогда что же? — удивилась Петрина.

— Об этом я пока не могу говорить, но был бы благодарен вам за разрешение остаться.

— Интересно, а как вы проникли в сад?

— Я перелез через стену.

— Тогда вы действительно нарушили границы частой собственности. И мне ничего не остается, как громко закричать и позвать на помощь, чтобы вас отсюда вышвырнули!

— Умоляю вас не делать этого. Я знаю, вы добры к людям, стоящим ниже вас на социальной лестнице, и взываю к вашему милосердию.

— Почему вы решили, что я добра? — подозрительно спросила Петрина.

— Я слышал, что вы раздаете деньги уличным женщинам.

Слова Торнтона напугали Петрину: неужели ее поступки получили такую широкую огласку?!

— Пожалуйста, ничего об этом не пишите в вашей газете! — Теперь Петрина умоляла молодого человека. — Это чрезвычайно уязвит моего опекуна, да и сама я не хочу, чтобы такие сведения стали достоянием публики.

Николас Торнтон молча смотрел на Петрину. От него не укрылось волнение девушки, и он кое-что придумал.

— А могу я, в свою очередь, попросить вас об одолжении?

— Каком?

— Чтобы вы позволили мне остаться?

— Похоже, для вас это действительно важно, — все еще колеблясь, сказала Петрина. — Но я бы хотела знать почему.

— Так и быть, я вам откроюсь, если вы поклянетесь, что не перемените своего решения и не выбросите меня из сада.

— Но я могу поклясться, только узнав ваши доводы!

Петрина старалась быть острожной, ей очень не хотелось, чтобы граф прочел и газетах сообщение о ее щедрости к проституткам с Пиккадилли. Она могла себе представить, как будет шокирована вдовствующая герцогиня, узнав, что она, Петрина, разговаривала с уличными женщинами.

В растерянности девушка опустилась на скамью.

— Рассказывайте, и я постараюсь пойти вам навстречу.

— Это очень великодушно с вашей стороны, мисс Линдон! — ответил Николас Торнтон и сел рядом с ней. — Скорее всего мои обстоятельства покажутся вам не заслуживающими особого внимания, но от них зависит моя жизнь.

— Каким же образом?

— Если я получу сегодня материал для статьи, то в будущем смогу стать преуспевающим журналистом. Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Уильям Хоун?

— Нет!

— Обычно его называют «героем прессы». В тысяча семьсот девяносто шестом году он стал сторонником реформ, в шестнадцатилетнем возрасте вступив в Лондонское корреспондентское общество.

— А что он делает сейчас?

— Он издает еженедельник «Реформист-наблюдатель».

— Я об этом издании слышала. По правде говоря, даже читала.

— Я пишу для этого издания, — сообщил Николас Торнтон. — Но Уильям Хоун в прошлом году угодил в тюрьму, и в его отсутствие журнал почти захирел.

— А что с ним сейчас?

— Сейчас он на свободе и собирается издавать газету «Джон Буль». И он обещал мне хорошее место в редакции, если газета будет расходиться, а я-таки думаю, что будет.

— Но она еще не выходит?

— Чтобы издать новую газету, требуется время, а пока я хочу наглядно продемонстрировать Уильяму Хоуну, какие статьи мне по плечу. Его друг, владелец «Курьера», согласился их опубликовать.

— Понимаю, но о чем будет статья, так необходимая для вашей карьеры?

— Я буду с вами совершенно откровенен, мисс Линдон, иначе меня попросту выбросят из сада, и тогда мне придется написать статью о вас, а не ту, за материалом для которой я сюда влез.

Он сказал это любезно, но Петрина уловила в его словах скрытую угрозу.

— Расскажите, что это за статья. О ком?

— Вы знаете леди Изольду Герберт?

— Разумеется.

— И вы знаете, что все только и ждут, когда будет объявлено о ее помолвке с графом Стэвертоном, и это может произойти в любой момент?

— Да, — очень тихо ответила Петрина.

— Ну так, по всей вероятности, граф не очень спешит сказать слова, которые сделают миледи графиней Стэвертон.

Петрина промолчала. Она ощутила пронзительную боль в сердце, которую причинили ей слова этого человека.

— И леди Изольда придумала свой собственный маленький план, как все ускорить.

Петрина буквально онемела от услышанного.

— Свой собственный план? — вымолвила она наконец. — Какой же?

— Она попросила меня подождать здесь и заметить точно время ее отъезда из дома графа.

— Но чего она этим добьется? — спросила Петрина и в тот же момент поняла, в чем заключался замысел леди Изольды.

Сплетникам из высшего света будет весьма интересно узнать, что в доме графа состоялся званый обед, на котором присутствовал принц-регент. Но еще интереснее им будет узнать, что леди Изольда после отъезда гостей осталась в Стэвертон-Хаусе и вернулась домой только ранним утром следующего дня.

Длительность ее пребывания в гостях будет подчеркнута особо, и графу, как благородному человеку, придется сделать ей предложение.

В ту ночь, когда граф поймал Петрину с украденными письмами, у нее уже были кое-какие подозрения на его счет: она догадывалась, что он возвращается от леди Изольды, которая жила совсем близко от Стэвертон-Хауса. Но если граф в ту ночь пробрался домой незамеченным, то миледи отбудет из Стэвертон-Хауса с шумом и громом, и ее слуги, так же как и слуги графа, будут знать, что сообщение в газете соответствует действительности.

За время своего пребывания в Лондоне Петрина узнала неписаные, но очень жесткие правила поведения, налагаемые обществом на своих членов.

Джентльмен мог напиться до бесчувствия и валяться под столом, задолжать кому только можно, иметь бесчисленные любовные связи с замужними женщинами, но он не должен был ни под каким видом нарушать принятый обществом кодекс чести.

Он должен был защищать честь и репутацию дамы, и Петрина знала, что если граф запятнает эту честь, то общественное мнение заставит его загладить свою вину.

Леди Изольда придумала умный план и действовала наверняка.

Граф неоднократно говорил Петрине, что не собирается жениться ни на леди Изольде, ни на ком другом. Она ему поверила. Но за последние несколько дней грум леди Изольды так часто стучал в их дверь, привозя очередное послание, что Петрина начала в этом сомневаться.

Но сейчас, узнав о давлении, которое оказывали на графа, заставляя сделать то, чего он не желал, Петрина поняла, что должна его спасти.

Ее пылкое воображение стало рисовать самые различные способы осуществления этого замысла. Девушка с головой ушла в свои мысли, так что Торнтон с некоторым беспокойством поглядел на нее:

— Надеюсь, вы мне поможете?

Петрина слышала его слова как сквозь туман. Конечно, она должна ему помочь, но в то же время нельзя допустить, чтобы Торнтон написал эту статью.

— Сколько вам заплатит леди Изольда?

— Десять соверенов, — ответил Николас Торнтон.

— Я дам вам двадцать! — быстро сказала Петрина.

— Вы очень добры, мисс Линдон, и я, конечно, принимаю ваше предложение. Но я должен написать статью. Все мое будущее зависит от этого!

— Статью! Статью! — Мозг ее лихорадочно работал, и наконец решение было найдено. С торжествующей улыбкой она обратилась к Торнтону: — Если я дам вам двадцать соверенов и хороший сюжет для статьи, вы обещаете не упоминать имя графа, особенно в связи с леди Изольдой?

— Хороший сюжет? — заинтересовался Николас Торнтон.

— Очень хороший! — повторила Петрина.

— А кого он касается?

— Герцога Рэнлэга.

— Ну что ж, о нем говорят, и все, что с ним связано, вызовет несомненный интерес.

— Тогда слушайте!.. — сказала Петрина, понизив голос.

— Мы едем в Аскот на скачки? — спросила Петрина у вдовствующей герцогини.

Герцогиня покачала головой.

— Только очень ненадолго! Надеюсь, вы не будете разочарованы, дорогое дитя, но я не могу три дня подряд быть на скачках. Это для меня непосильно.

— Нет, конечно, — согласилась Петрина.

— Наверное, нам имеет смысл посмотреть розыгрыш Золотого кубка, чтобы поддержать Беллу. Дервину это было бы приятно!

— А он с нами поедет? — не могла удержаться от вопроса Петрина.

Старая герцогиня покачала головой.

— Нет, он отправится в Виндзорский замок. Принц-регент всегда рад видеть его, но мы с вами не включены в список приглашенных. — И презрительно усмехнувшись, она добавила: — Но у меня и нет особого желания терпеть покровительство леди Хартфорд, которая из кожи вон лезет, чтобы показать, что она во дворце хозяйка. Я не выношу эту женщину!

— Тем более хорошо, что мы останемся в Лондоне, — улыбнулась Петрина.

— Но мы приглашены на ленч в королевскую ложу в день розыгрыша кубка. Это будет интересно. Кроме того, у вас появится прекрасный повод надеть то хорошенькое платье, что купили на прошлой неделе.

— Чудесно! — обрадовалась Петрина.

Но едва оставшись одна, она быстро набросала записку и приказала лакею отнести ее по адресу, прочитав который он удивленно вскинул брови.

Через два дня, когда граф в своем новом, черном с желтым, фаэтоне отбыл в Виндзорский замок, Петрина получила ответ на свое послание. Она прочитала его, спрятала в сумочку и направилась в гостиную старой герцогини.

— У вас есть какие-нибудь определенные планы на сегодняшний вечер, мэм?

— Приглашений нет. Вы же знаете, что все или отправились в Аскот, или делают вид, что отправились. Очередной наш бал будет только в пятницу, после скачек.

— Тогда, если вы не возражаете, мэм, я бы хотела сегодня пообедать с Клэр.

— Да, конечно, — одобрительно кивнула герцогиня, — а я прикажу подать мне обед в постель. Моя нога все чаще дает о себе знать, чем сильно досаждает мне. К тому же доктор твердит, что я должна побольше отдыхать.

— В таком случае следующие два дня вы должны провести в покое, и, если не захотите в четверг поехать в Аскот, я ничего не буду иметь против.

— Но тогда я не увижу, как лошадь Дервина выиграет Золотой кубок! — воскликнула герцогиня. — Ну уж нет, будет болеть нога или нет, но я должна видеть, как Белла первой придет к финишу.

— Ну конечно! — улыбнулась Петрина. — Но пока отдыхайте как можно больше. Вы всегда так добры и повсюду меня сопровождаете, а я знаю, что иногда это для вас очень утомительно.

— Ничего нет более утомительного, чем старость, — ответила вдовствующая герцогиня. — Но уверяю, что вашего первого сезона я не пропустила бы ни за что на свете!

Петрина поцеловала герцогиню и ушла к себе, чтобы приготовиться к вечеру.

Она, естественно, должна была уехать из дома в одной из карет графа и остановиться у подъезда дома Клэр.

Петрина заблаговременно удостоверилась, что Клэр уехала в Аскот, и, когда дворецкий маркиза Моркомба с удивлением воззрился на Петрину, она сказала:

— Я знаю, что леди Клэр нет дома, но мне нужно оставить для нее очень важное сообщение, которое она должна получить сразу же по возвращении. Могу я написать ей записку?

— Да, конечно, мисс, — ответил дворецкий и провел Петрину в холл.

Петрина нацарапала что-то вовсе неважное, запечатала и подала конверт дворецкому.

— Я вам была бы очень благодарна, если бы вы передали это леди Клэр из рук и руки в тот самый момент, когда она вернется из Аскота.

— Можете на меня положиться, мисс.

Дворецкий отворил дверь, посмотрел на улицу и был очень удивлен, не обнаружив там кареты графа.

— О господи! — воскликнула Петрина нарочито взволнованно. — Кучер, наверное, не понял, что должен меня подождать. Он решил, что я, как обычно, останусь обедать.

— Да, очевидно, вышло недоразумение, — ответил дворецкий.

— Вы не вызовете мне наемный экипаж?

Другого выхода не было. Вскоре прибыла карета, и кучер получил приказание доставить Петрину в Стэвертон-Хаус.

Однако лишь только они отъехали от дома, Петрина дала кучеру другой адрес. Через некоторое время карета остановилась в Парадиз-Роу. Там ее поджидал Николас Торнтон.

Выйдя из экипажа, Петрина дала ему деньги, чтобы он расплатился с кучером, и спросила:

— Они у вас?

— Да, все здесь, — сказал он, держа в руке пакет.

— Хорошо, а вот деньги, которые я вам обещала. — С этими словами она подала ему конверт, и Николас Торнтон сунул его в карман. — Все в порядке?

— Все, как мы и задумали. Так, приехали. — И он указал на угловой дом.

Петрине он показался очень приличным на вид: элегантный подъезд с фонарем, резные колонны и углубленные в стену окна. Все дома в Парадиз-Роу были построены еще во времена Стюартов, и, глядя на один из них, Петрина вспомнила об одной из первых обитательниц этого старинного уголка — герцогине Мазарин. Листая как-то в библиотеке графа одну из исторических хроник, она наткнулась на жизнеописание этой прекрасной, доброй и бесшабашной герцогини, пленившей сердце Карла II.

Король назначил ей ежегодное содержание в четыре тысячи фунтов, но, испытывая непреодолимую страсть к карточной игре, герцогиня просаживала все свои деньги, и после смерти короля, когда долги стали сильно превышать ее доходы, бедной женщине пришлось навсегда обосноваться в Парадиз-Роу.

«Одна — любовница короля, другая — графа!» — подумала Петрина и затем, отбросив все посторонние мысли, стала внимательно слушать Николаса Торнтона.

— Если мы пройдем немного вперед, то увидим нежилой дом; там на его ступеньках мы сможем расположиться и наблюдать за особняком Ивонны.

— Да, это очень удобное место, — согласилась Петрина.

Они подошли к дому и огляделись. Действительно, здесь они могут, оставаясь незамеченными, спокойно наблюдать за всем, что происходит на улице.

Николас Торнтон обмахнул каменную ступеньку носовым платом, и Петрина села. Внезапно ее охватило волнение. Мысль, что она поступает крайне предосудительно, терзала ее. И в то же время это был единственный способ спасти графа от леди Изольды.

— Подождите-ка, я вас устрою поудобнее! Тут есть немного сена, — суетился вокруг нее Торнтон.

Петрина оглянулась и увидела в небольшой нише припрятанную охапку сена. Торнтон разложил его на верхней ступеньке, и Петрина, усаживаясь, весело рассмеялась:

— О, как на диване с подушками! — И, увидев в руках Торнтона небольшой сверток, который тот протягивал ей, спросила: — Что это?

— Кое-что из съестного. Я знал, что вы уедете из дома до обеда, и решил прихватить с собой на случай, если вы проголодаетесь.

— Вы обо всем подумали! — воскликнула Петрина.

— В нашем деле каждая деталь важна! — ответил Торнтон торжественно, и они рассмеялись.

Петрина развернула пакет. В нем были хлеб, ломтики ветчины и сыра, которые они и разделили поровну.

— Как долго придется ждать? — спросила Петрина, прожевывая последний кусок.

— Меньше, чем мы предполагали.

— Почему?

— Я узнал, что мадемуазель Ивонна сегодня не будет выступать в Воксхолле.

— Не будет петь в Воксхолле?

— Нет, она сейчас дома, отдыхает. Так мне сказали в «Садах».

— Но почему?

— Ну, судя по всему, она пригласила к обеду какую-то важную персону.

— Вы уверены? Но ведь это довольно рискованно?

— Кто может знать что-либо заранее? Граф в Аскоте, и если она отменила выступление по нездоровью, то Воксхолл-Гарденс найдет другого артиста, и никому не будет дела до того, чем занимается на самом деле Ивонна Вуврэ.

— Да, никому, — согласилась Петрина. — А сколько сейчас времени?

— Мои часы в закладе, — ответил Николас Торнтон — Но кажется, сейчас около восьми.

— Да, верно. Я уехала из Стэвертон-Хауса незадолго до половины восьмого: Моркомбы обедают довольно рано и никого не принимают в это время.

— Я вижу, вы тоже продумали все детали, — улыбнулся Торнтон.

— А вы не забыли про мальчиков? — встрепенулась Петрина.

— Конечно, нет! Не беспокойтесь, все идет хорошо.

— Не хвалитесь, — покачала головой Петрина.

— Да я и не думаю и вообще волнуюсь больше вас!

— Глядя на вас, этого не скажешь, — возразила девушка.

Он не ответил, но сидел, напряженно обхватив руками колени, и внимательно наблюдал за угловым домом.

У Николаса было тонкое, одухотворенное лицо, и во всем его облике чувствовалось что-то такое, что внушало Петрине доверие.

Она не сомневалась, что он умен, интеллигентен и хорошо владеет пером «Какая жалость, однако, — думала она, — что ему приходится опускаться до вульгарных сплетен, которые собирают газеты, нападающие на регента и правительство!»

У Петрины было такое ощущение, что Торнтон способен на большее: он может писать умные, серьезные статьи. И она твердо решила поговорить с ним о реформах — к этой теме благосклонно отнеслись бы такие газеты, как «Курьер» и, конечно, «Джон Буль».

Но сейчас не время для таких разговоров — они должны целиком сосредоточиться на плане, который разработали.

Наконец, словно вняв их горячим молитвам, на улицу въехала закрытая карета и остановилась у дома на углу.

— Герцог!.. — прошептала Петрина, узнав изображенный на дверце кареты герб.

Николас Торнтон кивнул, и они стали внимательно наблюдать за происходящим. Лакей спрыгнул с запяток и опустил подножку, а затем открыл дверцу. Появился герцог и, как показалось Петрине, довольно поспешно вошел и дом. Когда парадная дверь закрылась, карета уехала.

Петрина почувствовала внезапный приступ гнева, но он относился не к герцогу, а к той, которая так бесстыдно обманывала графа с другим мужчиной.

«Как она может так поступать с ним?» — думала Петрина. Ей тем более это было непонятно, что герцог в ее представлении не шел ни в какое сравнение с графом Стэвертоном.

Правда, ей вспомнились однажды сказанные слова отца: «Англичане — снобы, все без исключения, от принца до самого бедного из его подданных. Их в этом отношении превосходят только французы, самые большие снобы во всей Европе».

«Наверное, с точки зрения леди Ивонны, известной своим снобизмом, герцог — это поважнее, чем граф», — подумала Петрина.

Что касается самой Петрины, то, если бы граф был не важной персоной, а простым, обыкновенным человеком, она все равно бы его любила и почитала королем среди всех остальных мужчин.

— Теперь надо подождать, пока не стемнеет, — сказал ей на ухо Торнтон.

«Однако это произойдет лишь через несколько часов», — подумала Петрина и принялась за новый кусок ветчины.

Вообще-то время бежало быстро, потому что вопреки принятому решению Петрина все же заговорила с Торнтоном о положении в стране. А это неизбежно привело их к теме отверженных обществом людей, в частности уличных женщин, которым она старалась помочь.

Николас Торнтон рассказал, как однажды ему пришлось побывать в одном из притонов квартала Сент-Джайлс. Он был потрясен, увидев среди его обитателей малолетних детей.

— Все это было похоже на ад! — вздохнув, произнес Торнтон.

Сын частного поверенного из маленького городка, он всегда хотел стать писателем или журналистом и отказался, к досаде отца, пойти по его стопам — стать членом семейной фирмы.

Он приехал в Лондон с твердым намерением сделать карьеру журналиста и переходил из одной газеты в другую, пока не познакомился с Уильямом Хоуном и не понял, что, работая у него, он получит возможность писать, что хочет.

Он рассказал Петрине, что принц-регент и многие другие вельможи платили газетам, чтобы те не публиковали о них сатирических материалов.

Особенно старался принц-регент — очевидно, он чувствовал, что дает слишком много поводов для этого.

Так, известный в Лондоне книжный иллюстратор и карикатурист Джордж Крукшенк получил сто фунтов за обещание не изображать принца-регента в непристойном виде. Издателям было выгодно получать такие «запретительные» деньги.

— Но это же неправильно, когда злободневная тема становится запретной! — заметила Петрина.

— Согласен с вами и, если когда-нибудь я стану издавать собственную газету, клянусь, что буду писать в ней только правду, даже если после этого земля провалится в тартарары!

Петрина засмеялась.

— А я вам помогу, — сказала она уже серьезно. — Обещаю.

Наконец начало темнеть, и в окне первого этажа зажегся свет.

У Торнтона был план внутреннего устройства дома. И Петрина еще раз убедилась в том, что он все предусмотрел, когда Торнтон показал место расположения спальни Ивонны Вуврэ.

Прошло еще полчаса. Теперь улицу освещали только два фонаря в отдалении, около Королевской больницы, и молодая луна.

Вдруг в тишине раздался звук шагов, и появились два оборванных мальчугана лет десяти. С каждым из них Николас поздоровался по имени.

— Ну ты, Билл, знаешь, что делать, — сказал он тому, кто повыше. — Беги в пожарную команду «Дружеская помощь» и скажи, что им надо прибыть в Парадиз-Роу. Да скажи, чтобы поторапливались, так как дом принадлежит графу Стэвертону, который регулярно платит страховые пожарные взносы.

— Понятно, сэр, — ответил Билл.

— Тебе дается десять минут, чтобы туда добежать, — продолжал Николас Торнтон, — а затем беги обратно, и тогда получишь деньги.

— Прибегу, как пить дать прибегу, сэр! — И мальчишка помчался исполнять поручение.

Другому мальчику Торнтон протянул охапку сена:

— Брось это за решетки подвальных окон, Сэм, и старайся не шуметь.

Сэм перебежал через улицу и в точности выполнил задание.

Между тем Торнтон открыл большой пакет, что принес с собой, и Петрина увидела всякие пиротехнические изделия, все, что нужно для фейерверка, который в отличие от моментально взмывающих в небо и рассыпающихся ракет действует более длительное время.

Фейерверки в увеселительных лондонских местах были очень популярны, и в Бокс-холле их устраивали почти каждую неделю.

Петрина, будучи в пансионе, читала о грандиозном огненном фестивале в Лондоне четыре года назад, когда объявили о наступлении мира, и знала, что каждый год в честь победы на Ниле тоже устраивают фейерверк.

Она с детства любила такие потехи, но сейчас фейерверк должен был послужить серьезному делу. При таком разнообразии пиротехники было трудно усомниться в успешном осуществлении их плана.

Они опять замерли в ожидании, и, может быть, впервые за все время Николас Торнтон почувствовал волнение. Он нервно барабанил пальцами сначала по коленке, потом по каменной ступеньке, на которой сидел. Наконец взялся за пакет.

— Билл уже, наверное, поднял по тревоге пожарную команду.

С этими словами он встал, перешел на другую сторону улицы и направился к дому Ивонны. Сначала Петрина не могла разглядеть, что там происходит. Затем она увидела яркую вспышку бенгальского огня. Николас бросил его в сено у окон подвального этажа, и сразу же стены дома осветились багряным светом, а когда Николас бросил в сено вторую ракету, раздался оглушительный взрыв, за ним последовал треск петард за фасадом дома. Вскоре вернулся Торнтон. Они стали молча следить за происходящим. В соответствии с инструкцией Сэм выбежал из укрытия на перекресток перед домом и начал кричать что есть мочи:

— Пожар! Пожар!

Через мгновение окно спальни Ивонны отворилось, и в отсветах пламени Петрина разглядела герцога.

Но он поспешно скрылся, как только на улице появилась первая пожарная машина. Ее везли две лошади; сбоку, на скамьях, расположенных по обе стороны повозки, сидели лицом друг к другу шесть человек, беспрестанно звонил колокол.

Пожарная машина была снабжена кожаным шлангом — недавнее изобретение, а также последним по времени образцом стальной пожарной лестницы и, наконец, ручным огнетушителем — изобретение капитана Мэнби, которым стали пользоваться с 1816 года.

Пожарные, которых часто в те времена называли пожарной полицией, были облачены в форму «Дружеской помощи»: красные бархатные штаны, бумажные чулки и башмаки с серебряными подковками, голубой мундир с большими серебряными пуговицами. Этот изысканный туалет завершали черные шляпы с высокой тульей.

Зрелище впечатляющее! Кроме того, у «Дружеской помощи» была знаменитая эмблема две руки, соединившиеся в крепком пожатии, а над ними — корона присвоенная ей еще в 1679 году. Пожарные из этой команды считались самыми надежными и ретивыми служаками во всем городе.

И сейчас, словно в подтверждение этому, они сразу приступили к делу, оглушительно застучав кулаками в дверь и требуя, чтобы жильцы немедленно покинули дом. Их приказания были выполнены так стремительно, что Петрине показалось, будто герцог и Ивонна поджидали пожарных в коридоре.

Они выбежали на мостовую. Герцог успел надеть панталоны; это была его единственная одежда, если не считать накинутого на плечи зеленого шелкового покрывала с кровати.

Ивонна Вуврэ, напротив, была облачена в очень изысканное и красивое неглиже из розового шелка, украшенное кружевами и лентами. Ее черные волосы разметались по плечам, и, хотя она явно была взволнована и напугана, это не мешало ей выглядеть, как ревниво отметила Петрина, чрезвычайно соблазнительно.

Ивонна и герцог перешли на другую сторону улицы, чтобы не мешать пожарным, которые поливали из кожаного шланга огонь у фундамента дома.

Пламя быстро убывало, и стало совершенно очевидно, что оно не причинило никакого ущерба зданию. Неожиданно перед герцогом и Ивонной возникла фигура Торнтона с блокнотом в руке.

— Может ли ваша светлость что-нибудь сказать по поводу происшествия? — услышала Петрина его вопрос.

— Нет! — отрезал герцог. — И я не понимаю, почему вы называете меня «ваша светлость».

— Но если я не ошибаюсь, вы — герцог Рэнлэг, ваша светлость, — ответил Николас.

— Это не соответствует истине, и я запрещаю вам публиковать столь клеветнические измышления!

— Но публика интересуется всем, что касается знаменитой мадемуазель Ивонны Вуврэ.

— И не желаю, чтобы cette histoire[3] была опубликована в газете, — вмешалась Ивонна. — Убирайтесь! Allez![4] Оставьте нас в покое! Мы не желаем, чтобы о нас писали в газетах.

— И это очень понятное желание, — Николас Торнтон поклонился и хотел было уйти, но герцог остановил его:

— Послушайте-ка, старина!..

Он тихо о чем-то заговорил, но Петрина нисколько не сомневалась, о чем именно.

Герцог хотел подкупить Торнтона, не подозревая, разумеется, что тот уже подкуплен, Петрина все заранее предусмотрела и, когда они только начали вырабатывать план, предупредила Николаса:

— Сколько бы герцог вам ни предлагал, желая купить ваше молчание, я дам вам больше. Я не хочу, чтобы вы были в убытке из-за того, что помогаете мне.

— Я и себе помогаю, — ответил тогда Торнтон.

— Но вы много трудитесь и очень добры!

Петрина подумала, что готова отдать все свое состояние, лишь бы спасти графа от двух женщин, которых ненавидела. И сейчас, глядя на подходящего к ней Николаса, она радовалась, что одним выстрелом убила двух зайцев: избавила графа от необходимости жениться на леди Изольде и поддерживать связь с Ивонной Вуврэ, которая обманывала его.

Глава 6

— Мистер Ричардсон, я возвращаю брошь и браслет, которые надевала вчера, — сказала Петрина, — и хочу узнать, могу я подобрать что-нибудь из драгоценностей для сегодняшнего вечера?

— Разумеется, мисс Линдон, — ответил Ричардсон. — Что вы хотели бы: ожерелье или брошь?

— Наверное, ожерелье. У меня шелковое платье цвета бирюзы, и, думаю, бирюзовое ожерелье очень к нему подойдет.

— Уверен, что так.

Ричардсон отпер сейф и вынул несколько кожаных футляров, в которых хранилось с дюжину ожерелий.

Коллекция стэвертоновских драгоценностей была столь велика, что содержала украшения из почти всех известных камней — бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров, бирюзы и топазов. У Петрины разбежались глаза — одно ожерелье было краше другого, и какое из них подходит ей больше? Одних только бирюзовых ожерелий было три: с бриллиантами, с жемчугом и еще одно, довольно пикантное, с сапфирами и рубинами.

Петрина все еще решала, какое больше подходит к ее вечернему туалету, когда дверь комнаты отворилась и она услышала, как слуга сказал:

— Я принес ключи от дома в Парадиз-Роу, сэр.

— Благодарю, Клементс, — невозмутимо ответил Ричардсон, — повесь их на доске.

На стене была доска с крючками, на которых висели ключи от всех комнат Стэвертон-Хауса и, как предполагала Петрина, от других домов, принадлежавших графу.

Она не могла удержаться от удовлетворенной улыбки, поняв, что Ивонна Вуврэ освободила дом в Парадиз-Роу от своего присутствия, а граф себя — от связи с ней.

История с пожаром получила огласку — сначала только на страницах «Курьера», а затем была перепечатана в нескольких других. Одновременно с этим появились листовки с карикатурами, изображавшими герцога и Ивонну в компании пожарных, заливающих пламя. Особую пикантность происшествию придавало то обстоятельство, что пламя было вызвано пиротехникой и большой опасности не представляло. Виновник события остался неизвестен. Одни считали, что это злая шутка случайного прохожего, другие утверждали, что это дело рук озорников мальчишек.

Как бы то ни было, событие вызвало большой интерес в обществе, и, хотя Петрина никоим образом не могла узнать, что обо всем этом думает гриф, она не сомневалась, что после этой скандальной истории он перестанет покровительствовать Ивонне Вуврэ.

Ее план сработал, и Петрина была довольна.

Поднимаясь наверх, чтобы переодеться в платье для верховой езды, она на секунду задержалась у двери графа. Ее страшно занимал вопрос, так ли просто он расстался с леди Изольдой.

Вдовствующая герцогиня чувствовала себя не вполне здоровой, и Петрина зашла к ней сказать, что во время верховой прогулки ее будет сопровождать грум.

— У тебя веселый, счастливый вид, дорогое дитя, — проницательно глядя на улыбающуюся Петрину, сказала старая герцогиня.

— Сегодня прекрасный день, мэм, и я хотела бы только одного — чтобы и вы чувствовали себя получше.

— Я постараюсь встать к ленчу, — ответила герцогиня, — но если это потребует слишком больших усилий, вы меня должны извинить.

— А если так, то я поднимусь к вам и позавтракаю вместе с вами, — пообещала Петрина.

— Сначала надо бы узнать, что делает Дервин, — сказала герцогиня. И вдруг воскликнула: — Ну конечно? Я совсем забыла! Он сказал, что поедет в Чизвик на призовой матч, который состоится в Остерли-парк.

— Ну тогда мы действительно будем завтракать вдвоем.

Петрина вышла из спальни герцогини и поспешила вниз по лестнице.

Ее норовистая кобылка уже ожидала у подъезда. Рядом стоял графский желто-черный фаэтон, тоже наготове. В него была впряжена вороная четверка, которой Петрина с каждым разом восхищалась все больше и больше: другую такую четверку трудно было бы отыскать во всей стране. Девушка подошла и ласково потрепала лошадей по холке.

— Я забыл спросить вас, — раздался голос графа у нее за спиной, — как ваши успехи в верховой езде. И научились ли вы править упряжкой?

Петрина не слышала, как он подошел, и, обернувшись, увидела, что граф стоит совсем рядом, как всегда элегантный, с чуть насмешливой улыбкой. Сердце девушки екнуло.

— Эбби мной очень доволен, а вы говорили, что он один из лучших кучеров, — пролепетала Петрина.

— Ну, если Эбби доволен, — протянул граф, — значит, вы действительно очень хорошо правите и, полагаю, однажды захотите попробовать свои силы и на этих лошадях?

Глаза Петрины загорелись от радости.

— А можно? Это было бы самым замечательным подарком с вашей стороны.

— Тогда вам нужно назначить день, когда вы пригласите меня покататься, — улыбнулся граф.

Глаза Петрины засияли, как две звезды, и она подумала, что он еще никогда не смотрел на нее так благосклонно.

Но как раз в этот момент их разговор перебили.

— Извините, — сказал чей-то голос, — это вы — мисс Линдон?

Петрина и граф обернулись и увидели подошедшего к ним пожилого человека. Вид у него был, как у почтенного лавочника, и Петрина сказала:

— Да, это я.

— Извините, что побеспокоил вас, мисс, но тот джентльмен говорил, что вы гарантируете оплату всех закупок. Я занимаюсь мелким бизнесом, а вам был выписан такой большой счет!

— За что? — спросила Петрина, не понимая, о чем идет речь.

— За фейерверк, мисс.

Петрина замерла.

— Фейерверк? — удивленно переспросил граф. — А кто его закупал?

— Это было в начале прошлой недели, сэр, и все закупил мистер Торнтон, но у него не было денег, и он сказал, что мисс Линдон заплатит. И еще он сказал, что она проживает в Стэвертон-Хаусе. Поэтому я не беспокоился, когда он унес товар с собой.

— А какого это было числа?

В голосе графа зазвучали нотки подозрения, и у Петрины появилось такое чувство, словно сейчас она упадет в пропасть с высокой скалы и разобьется насмерть, а предотвратить это невозможно.

— Это было шестого июня, сэр, — ответил лавочник.

Граф взял счет, достал из жилетного кармана два соверена и подал их лавочнику, который стал рассыпаться в благодарностях. Не слушая его, граф повернул к дому, бросив на Петрину беглый взгляд.

Она и так знала, без слов, что должна последовать за ним, и она последовала и вошла в холл с таким ощущением, что ее ведут на казнь. Лакей открыл перед ними дверь кабинета. Петрина вошла, граф молча проследовал за ней — раздался лишь звук закрываемой двери.

Положив счет на письменный стол, граф с минуту глядел на него. Сердце Петрины билось так густо, что она опасалась, как бы он не услышал его стука в наступившей тишине. Наконец граф резко сказал:

— Я желаю, чтобы вы все объяснили!

Петрина на мгновение замерла.

— Это... чтобы... спасти вас, — едва слышно вымолвила она.

— Спасти меня? Что вы хотите этим сказать?

— Леди Изольда... заплатила газетному репортеру, чтобы он напечатал... кое-что неприятное о вас.

Граф был искренне изумлен:

— Да о чем вы? Я ничего не понимаю!

— Я... правду говорю, — ответила несчастная Петрина — Я нашла мистера Николаса Торнтона в саду в тот день, когда у вас обедал принц-регент.

— Николас Торнтон? Кто такой?

— Это репортер из «Курьера».

— Вы говорите, он был в саду? Почему же вы не позвали слуг, чтобы они вышвырнули его прочь?

— Он мне сказал, что леди Изольда заплатила ему десять соверенов и за это он должен был сообщить... когда она уедет из Стэвертон-Хауса... А она собиралась сделать это после... отъезда... других гостей... под утро.

— Вы говорите правду?

— А зачем мне лгать?

— А почему ее вообще заинтересовала вся эта история с репортером?

Немного помолчав, Петрина ответила:

— Леди Изольда полагала, что это... заставит вас сделать ей предложение... И он тоже так думал.

Граф издал восклицание, которое было очень похоже на сдавленное ругательство. А затем придирчиво осведомился:

— А зачем вам и этому репортеру понадобилось устраивать фейерверк уже совсем в другом месте Лондона?

— Я... я ему предложила другой материал... — заикаясь, продолжала Петрина. — Ему необходимо было написать статью. От этого зависела его карьера.

Граф взглянул на счет, словно не веря своим глазам, и тихо сказал:

— Тогда, значит, вы заранее знали, что у герцога Рэнлэга будет свидание с мадемуазель Вуврэ. Каким образом вам это стало известно?

Наступило неловкое молчание. Потом Петрина очень тихо ответила:

— Я... подслушала кое-что из слов герцога... в Воксхолл-Гарденс.

Граф чуть не сорвался на крик:

— Когда вы ездили в Воксхолл-Гарденс?

— Однажды вечером... меня туда... пригласила... Клэр.

— Зачем?

— Она знала, что мне хотелось... послушать, как поет мадемуазель Вуврэ.

— Вам было известно, что она имеет ко мне некоторое отношение?

— Д-да!

Граф плотно сжал губы: теперь ему стал понятен смысл всего происшедшего.

Зная, где будет герцог в тот вечер, когда граф уедет в Виндзорский замок, они с Николасом Торнтоном составили план, который, как она пообещала репортеру, даст ему хороший сюжет для статьи.

Наступило долгое молчание. У Петрины опять гулко билось сердце, губы пересохли. Затем неожиданно граф со всей силой стукнул кулаком по столу так, что она вздрогнула.

— Проклятие! — воскликнул он. — Это просто невыносимо! Я должен терпеть ваше любопытство и вмешательство в мою личную жизнь!..

Он посмотрел на Петрину; глаза у него почернели от гнева.

— Как посмели вы вести себя таким образом? — бушевал он. — Кто вам дал право совать свой нос в мои дела, да еще с каким-то репортеришкой!

— Я... сделала это... чтобы спасти вас.

— А кто вас просил об этом?!

Петрина ничего не ответила, и он опять закричал:

— Кто бы мог подумать, что мне придется терпеть такое от сопливой девчонки, живущей под моей крышей! Да из одного чувства приличия она даже думать о таких вещах не должна!

Граф так увлекся своей гневной речью, что полностью утратил самообладание.

— С тех самых пор, как я вас узнал, вы проявляете нездоровое любопытство к вещам, которые вас совершенно не касаются, и, с точки зрения человека здравомыслящего, этот интерес просто отвратителен! — Тут он перевел дух и торжественно закончил: — Меня ужасает ваше поведение, и, уверяю вас, я приму, и немедленно, самые строгие меры, чтобы пресечь все ваши попытки бесстыдного вмешательства в мою жизнь!

Голос графа, казалось, отражался от стен с утроенной силой. Петрина едва слышно прошептала:

— Извините... что... рассердила вас.

— Рассердила?! — повторил в бешенстве граф. — Вы меня не рассердили, вы меня возмутили! Убирайтесь с моих глаз!

Он сказал это с такой яростью, что Петрина, слабо вскрикнув, бросилась бегом из библиотеки; стремительно пересекла холл и спустилась по ступеням портала. Лошадь и грум по-прежнему ждали ее у подъезда.

Грум подсадил девушку в седло, и она поскакала по дороге через Парк-Лейн в Гайд-парк.

Петрина понятия не имела, куда ехать. Все, что она хотела, — бежать от гнева графа, от его яростного голоса, заставившего ее содрогнуться, будто он ее ударил.

Она повернула лошадь в сторону более глухой части парка и поскакала, не разбирая дороги, забыв даже о том, что за ней следует грум Ей казалось, что мир перевернулся и вокруг нее — одни руины. Как несправедлив, как груб с ней был граф! Он совсем не понял, что все свои поступки она совершала ради его же блага! И вместо благодарности он прогнал ее! Постепенно чувство обиды сменилось негодованием. Теперь уже заявил о себе ее строптивый характер: она больше не чувствовала себя подавленной и униженной, но, наоборот, готовой защищаться и наступать.

Поведение графа теперь вызывало у нее сильнейшее недовольство. И, проезжая по мосту через Серпентайн в направлении к Роттен-Роу, Петрина не переставала повторять про себя, что граф и несправедлив, и неблагодарен.

Погруженная в свои мысли, она вздрогнула от неожиданности, услышав рядом с собой голос:

— У вас очень задумчивый и серьезный вид, прекрасная мисс Линдон. Я у вас все еще в немилости?

Петрина повернулась и увидела, что рядом с ней на лошади едет лорд Роулок.

Говоря это, он сорвал с головы шляпу и показался Петрине таким красивым, что она решила не упускать возможность отомстить графу.

— Доброе утро, лорд Роулок! — сказала она очень любезно.

— Вы были со мной так жестоки! — пожаловался он. — Однако надеюсь, что как бы я ни провинился перед вами, вы мои грехи ныне отпускаете.

— Ну это... не то чтобы грехи, — несколько замялась Петрина, — это все из-за моего опекуна...

— Понимаю! — быстро прервал ее лорд Роулок. — Ну, разумеется, я вас понимаю. Мне известно, что граф рекомендовал меня как охотника за приданым, но мои чувства к вам, Петрина, — нечто совсем иное!

Петрина знала, что ей сию же минуту следует уехать, не позволяя этому господину продолжать разговор в столь интимной манере, но она все еще негодовала на графа и в пику ему прислушивалась к речам лорда Роулока.

— Я знаю все, что говорят обо мне плохого, — продолжал тихо Роулок, — но я бы влюбился в вас, Петрина, не будь у вас и гроша за душой. Господи, неужели вы не понимаете, как вы прекрасны! — В голосе его прозвучала искренняя нотка, и Петрина вопреки самой себе почти расчувствовалась.

— Извините, — сказала она тихо.

— Вы сделали меня очень несчастным человеком!

— Но я ничем вам помочь не смогу.

— Но кое-что, если захотите, вы для меня сделать могли бы.

— Что такое?

— Вы знаете, у меня очень мало денег, и мне это безразлично, но в прошлую ночь я побился об заклад — хотя это, наверное, весьма глупо, — что найду женщину, которая могла бы участвовать в бегах против леди Лоули и выиграть мои ставки.

— Вы предлагаете мне соперничество с леди Лоули? — переспросила Петрина.

Она знала, что эта дама — самая искусная наездница в высшем свете.

У богатых модников было в обычае дарить своим любовницам двухколесные коляски и даже фаэтоны, чтобы они могли принимать участие в бегах.

Эти наездницы не решались править самолично, обычно им помогал сам покровитель или грум, так как большинство из них выезжали лишь для того, чтобы покрасоваться своими туалетами и драгоценностями на зависть менее удачливым дамам. Однако леди Лоули была исключением.

Петрина удивленно взглянула на лорда Роулока.

— Так вы хотите, — спросила она, помолчав, — чтобы я приняла участие в бегах?

— А почему бы и нет? — ответил он вопросом на вопрос — Я видел, как вы ездите в парке, и подумал, что вы исключительно ловко управляетесь с поводьями. И многие из моих друзей считают так же, как я.

О таком комплименте Петрина и не мечтала.

Как она и сказала сегодня утром графу, кучер Эбби действительно был ею доволен и обращался с ней, как с победительницей Золотого кубка в Аскоте.

И то, что лорд Роулок серьезно рассматривал возможность для нее выступить на равных с леди Лоули и даже победить, было для Петрины более лестно, чем если бы он сравнил ее с Афродитой или Венерой Милосской.

— Но я могу не оправдать... ваших ожиданий, — ответила Петрина, помолчав.

— Нет, я уверен, что вы ее победите! — настаивал лорд Роулок. — Она недавно похвасталась, что в высшем обществе нет ни одной женщины, которая знает, как управлять лошадьми.

— Это звучит очень самонадеянно, — возразила Петрина.

— И я хочу, чтобы вы доказали, что она ошибается.

Соблазн был слишком велик, и Петрина не устояла.

— А когда состоятся бега? — осведомилась она.

— Как только вы того пожелаете, да хоть сегодня, если вы согласны.

Петрина быстро сообразила, что сегодня граф не вернется домой раньше вечера.

«Он ничего не узнает», — подумала она.

И если она победит леди Лоули, то уж ни за что не будет чувствовать себя такой несчастной и униженной.

— А когда и где мы начнем? — спросила она лорда Роулока.

— Ах, я знал, что вы меня не подведете! — воскликнул он. — Ну может ли кто-нибудь, кроме вас, быть такой предприимчивой и смелой?

И Петрина опять не могла устоять перед его восхищенным взглядом.

— Я только надеюсь, что не подведу вас.

— Вы никогда и ни в чем меня не подведете, — ответил он, и Петрине показалось, что он имеет в виду не только бега.

Они договорились, что он и леди Лоули заедут за ней в Стэвертон-Хаус в час дня.

Петрина поехала домой, моля бога, чтобы старая герцогиня не вышла к ленчу.

Приехав, она узнала, что молитвы ее были не напрасны: герцогиня просила извинить ее — испытывая сильные боли, она приняла снотворное и просила ее не беспокоить.

«Удачнее быть не может!» — подумала Петрина, поднимаясь по лестнице, чтобы переодеться. Она надела очень элегантное и одно из самых красивых своих платьев, чувствуя, что бросает вызов графу не только тем, что будет участвовать в бегах заодно с лордом Роулоком, но также и туалетом, который подчеркивал ее привлекательность.

Она надела капор в тон платья, не очень большой, чтобы не слетел от ветра, и плотно завязала ленты под подбородком, надеясь сохранить прическу.

Теперь Петрина была уверена, что лучше выглядеть невозможно. Слегка перекусив, она вышла в холл и стала ожидать Роулока.

Он подъехал к крыльцу в легком двухколесном экипаже, запряженном двумя подобранными в масть гнедыми. Упряжка уступала, конечно, графским лошадям, но пара лорда Роулока была хорошо обучена и резва.

Глаза Петрины заблестели, когда лорд Роулок помог ей сесть на место кучера и она взяла в руки вожжи. Она знала, что сумеет справиться с лошадьми, и совершенно их не боялась.

Они отъехали от Стэвертон-Хауса и углубились в парк.

— А где мы встретимся с леди Лоули? — полюбопытствовала Петрина.

— Она выехала одновременно с нами, — ответил лорд Роулок, вынимая часы из жилетного кармана, — то есть в пять минут второго.

— А откуда?

— Из Портсмэн-сквер, а мы выехали из Тайберна. Мы поручились честью, что никто не выедет ни минутой раньше.

— А почему из разных мест?

— Потому что бега — это проверка не только выносливости лошади, но и изобретательности наездника, — объяснил Роулок. — Победит тот экипаж, который первым достигнет гостиницы «Плюмаж» — она совсем рядом с Большой северной дорогой, — но каждый поедет своим путем. — Он улыбнулся Петрине и пояснил: — Я разработал очень хитрый план и надеюсь, что с его помощью мы обставим леди Лоули.

Петрина легонько вздохнула. Было приятно узнать, что бега зависят не только от ее мастерства.

Еще дома, одеваясь, она вспомнила, что леди Лоули называют «главной погоняльщицей», и боялась, что не сможет сравниться в умении править лошадьми с женщиной, которая по крайней мере на пятнадцать лет ее старше и обладает гораздо большим опытом в обращении с лошадьми.

Но она была почти убеждена, что если ставки в забеге велики, то лорд Роулок приложит все силы, чтобы выиграть бега, и когда через минуту он сказал: «Можем начинать!» — Петрина почувствовала необыкновенное возбуждение при мысли о состязании.

Они тронулись с места. Он стал подсказывать, куда повернуть, и Петрина поняла, что он знает в Лондоне все ходы и выходы.

Она отдала должное его сообразительности: Роулок выбирал тихие улицы с особняками, где не было большого движения, и вскоре они выехали за город.

День был жаркий, но дул легкий, освежающий ветерок. Петрина предоставила лошадям самим выбрать аллюр и почувствовала, как ветерок заигрывает с колечками волос на ее раскрасневшихся щеках.

— Как восхитительно! — сказала она лорду Роулоку. — Интересно, намного нас опередила миледи?

— Надеюсь, она не так хорошо знает дорогу к северу от Лондона, как я. И вообще можно считать, что мне повезло, когда по жребию выпал именно этот путь.

— Так вы бросили жребий, по какой дороге ехать?

Он кивнул:

— С самого начала все было устроено по принципу справедливости. Я даже согласился на небольшой гандикап: стартовать в парке, что давало миледи некоторое преимущество в расстоянии.

Петрина посерьезнела.

— Но ведь это означает, что она может оказаться намного впереди!

— Возможно, но мне кажется, что вам не стоит беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь, — ответила Петрина. — И мне нравятся наши лошади.

— Хотел бы я, чтобы они были мои, — сказал он печально, — на самом деле их мне одолжил мой друг.

Петрина внезапно заподозрила, что этим другом является герцог Рэнлэг, но ей не хотелось задавать много вопросов.

Не было у нее и желания сообщать лорду Роулоку, что она была в Воксхолл-Гарденс, где случайно подслушала его разговор с герцогом.

Прошел час... Они все ехали, и Петрина стала с беспокойством вглядываться в даль, ожидая увидеть силуэт леди Лоули.

Хотя мимо промчалось немало легких беговых колясок — всеми правили мужчины. Миледи не было и в помине.

Еще через час Петрина поняла, что они уже недалеко от цели, и спросила у Роулока:

— Предположим, что, приехав в «Плюмаж», мы застанем там леди Лоули. Вы много денег потеряете?

— Больше, чем мне по средствам.

— Как неприятно! — пробормотала Петрина.

— Но никто не правит лучше вас, — сказал лорд Роулок. — и не могу выразить, как я вам благодарен за помощь и понимание.

— Вы это выразите, когда мы выиграем, — сказала Петрина, — но я не могу отделаться от мысли, что леди Лоули нас опередила.

— Но с той же вероятностью она может и отставать, — ответил с улыбкой лорд Роулок.

— Да, шансы наши пятьдесят на пятьдесят.

Ей очень хотелось помочь ему выиграть, и она все время подстегивала лошадей, и следующие полчаса они мчались так быстро, что у нее захватывало дух. Никогда еще ей не приходилось править лошадьми на такой скорости!..

«Сам граф не смог бы ехать быстрее на паре лошадей», — подумала она.

Воспоминание о графе заставило ее сердце болезненно сжаться.

Она старалась не думать о том, как он в ярости на нее кричал, как потемнели от гнева его глаза, какие слова он ей сказал. Петрина досадовала на себя, что так и не смогла объяснить ему причину своих поступков. Однако у нее было такое чувство, что он все равно не стал бы ее слушать.

— У вас обеспокоенный вид, — заметил лорд Роулок. — Позвольте мне сказать вам, Петрина, что даже если я проиграю, уже одно то, что я могу наслаждаться вашим обществом, окупит проигрыш до последнего пенни.

— Граф был бы очень недоволен, знай, где я сейчас нахожусь, — заметила Петрина.

— А он никогда об этом не узнает, так что о нем не беспокойтесь.

Но Петрина помнила, что ей надо успеть вернуться в Лондон до приезда графа, а они были в пути уже два с половиной часа.

— Сколько нам еще осталось ехать? — спросила она, тревожась.

— Чуть больше двух миль, — ответил Роулок, и Петрина почувствовала облегчение.

Наконец они подъехали к гостинице «Плюмаж», которая располагалась в чудесном старинном здании, в полумиле от главной проезжей дороги. При гостинице был большой двор, и, въехав туда на коляске, Петрина убедилась, что он пуст. Сердце ее забилось от радости.

— Мы первые! — воскликнула она.

— Да, кажется, — согласился лорд Роулок.

Он вышел из коляски и, когда слуга подбежал к лошадям, чтобы распрячь их, спросил:

— А коляска, которой правила леди, прибыла?

— Нет, сэр.

— Так, значит, наша взяла! — закричала Петрина. — Наша взяла! О, я так за вас рада, так счастлива!

— А я не могу выразить, как я вам благодарен! — Он взял руку Петрины и поцеловал.

Отдав приказание слуге отвести лошадей в стойла, как следует вычистить их и напоить, Роулок помог Петрине выбраться из коляски, и они направились к гостинице. Войдя в небольшой холл с низкими потолками, пересеченными массивными балками из корабельных мачт, они увидели хозяина, который поспешил к ним навстречу, кланяясь, готовый к услугам. Похоже, их появление произвело на него большое впечатление.

Горничная в чепчике провела Петрину наверх, в ее комнату, где стояла большая четырехугольная с высоким изголовьем кровать; полукруглое окно выходило в сад.

«Постояльцы гостиницы «Плюмаж», — подумала Петрина, — окружены всеми удобствами». Она сняла капор, вымыла руки, причесала гладко волосы и сошла вниз. Лорд Роулок ждал ее в маленькой гостиной. Он уже успел откупорить бутылку шампанского, объясняя, что должны же они отпраздновать победу!

— Но мы не будем ждать леди Лоули, — предупредил он и, вручив Петрине, бокал с шампанским, поднял свой и сказал: — За здоровье самого искусного возничего и самой прекрасной дамы, моя любовь к которой безгранична!

Петрина покраснела и отвернулась.

— Вы не должны разговаривать со мной в таком тоне и о таких вещах. Вы же знаете, как рассердится граф.

— Но графа, по счастью, с нами нет, — ответил лорд Роулок. — И сейчас я чувствую себя самым счастливым и самым удачливым человеком на свете!

— Я так рада, что выиграла для вас этот заезд, — сказала Петрина. — Боюсь, однако, что леди Лоули это будет очень неприятно.

— О, она будет просто в ярости! — согласился лорд, и они засмеялись.

Он приказал подать еду. Петрина считала, что они должны дождаться своих противников, но она была так голодна, что Роулок с легкостью уговорил ее съесть несколько ломтиков холодной индейки и только что испеченного, прямо из духовки пирога.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, когда они поели. — Полагаю, вы захотите править и на обратном пути, а это довольно утомительно!

«Верно», — подумала Петрина и позволила усадить себя в большое удобное кресло и подставить под ноги скамеечку. Откинувшись на подушки, она поняла, что смертельно устала и не прочь вздремнуть.

Возможно, подействовало шампанское, а может быть, это было следствием напряженной езды, да и про огорчения, вызванные разговором с графом, нельзя забыть.

Как бы то ни было, не успела она закрыть глаза, как тут же погрузилась в глубокий сон...

Когда Петрина проснулась, в маленькой комнате было очень тихо, и с минуту она не могла понять, где находится. А затем вдруг увидела лорда Роулока, сидевшего на подоконнике и глядевшего в сад.

— Боже мой, я заснула! — в смятении воскликнула Петрина.

— Но у вас были все основания, чтобы чувствовать себя уставшей, — ответил лорд ласковым тоном.

Он встал, подошел к креслу и посмотрел на девушку сверху вниз.

— А вы такая красивая, когда спите!..

Петрина приподнялась и поправила волосы.

— Вам следовало меня разбудить, — твердо ответила она. — Который час?

Лорд Роулок вытащил из нагрудного кармашка часы.

— Почти пять вечера.

Петрина от ужаса слегка вскрикнула.

— Пять часов? Тогда мы должны немедленно выехать в Лондон!

Она подумала, что не успеет добраться до дома прежде графа, и опять последуют неизбежные расспросы, и он снова рассердится на нее, на этот раз за то, что она нарушила его приказание и находилась в обществе лорда Роулока.

— Мы должны ехать! — твердо объявила она — Но что с леди Лоули? Где она?

Лорд Роулок пожал плечами:

— Может, что-то случилось по дороге. А может быть, она не смогла найти гостиницу.

— Но это очень странно!

— Согласен, но, возможно, поняв, что проиграла, леди Лоули была слишком уязвлена и не захотела с нами встречаться?..

— Я немедленно должна ехать обратно! — решительно заявила Петрина, встав с кресла.

— Пойду прикажу, чтобы запрягали лошадей.

Лорд Роулок вышел, а Петрина быстро поднялась в свою комнату. Она надела капор и, взглянув и зеркало, увидела встревоженный, беспокойный взгляд. Граф и так был на нее сердит, и усугублять его недовольство у нее не было ни малейшего желания. Теперь она бранила себя за глупость и ребячество, поддавшись которым отправилась в поездку с лордом Роулоком. С этими мыслями Петрина спустилась по дубовой лестнице. Внизу ее ждал лорд Роулок. Взглянув на него, Петрина сразу поняла, что случилось нечто серьезное.

— В чем дело?

— Одна из лошадей потеряла подкову.

— О господи! — вскричала Петрина.

— Да все и порядке, — сказал Роулок успокаивающе, — кузнец живет всего в четверти мили отсюда, и я немедленно послал за ним грума.

— Но это значит, что мы еще на какое-то время задержимся! — сказала Петрина, почти обезумев от волнения.

— Но что же делать!.. — ответил Роулок.

— Да, делать нечего, — согласилась Петрина. — Ах, ну почему вы не разбудили меня раньше?!

— Не сердитесь, Петрина, вы были так утомлены поездкой! Кроме того, я все время высматривал леди Лоули.

Его оправдания не показались Петрине достаточно убедительными, но винить по-настоящему она должна была только себя и поэтому промолчала.

— Пойду взгляну, не видно ли кузнеца. — И с этими словами лорд Роулок вышел.

Петрина взволнованно ходила по маленькой комнате. Она чувствовала, что должна срочно что-то предпринять, но что?

Через некоторое время вернулся лорд Роулок.

— Что слышно о кузнеце? — быстро спросила она.

Он покачал головой:

— Конюхи говорят, скоро будет.

— Мы могли бы нанять другую лошадь, — предложила Петрина.

— Вряд ли это возможно, — отвечал Роулок. — И даже если бы такая запасная лошадь и была, она вряд ли так же быстра на ходу, как наша пара.

— Да, конечно, — согласилась Петрина.

— И все же пойду взгляну, нельзя ли чего-нибудь еще предпринять. — И лорд Роулок поспешно вышел.

На этот раз он отсутствовал так долго, что Петрина решила, будто он сам наблюдает, как подковывают лошадь. Но вот он наконец появился, и по его лицу Петрина поняла, что новости плохие.

— Грум, которого я посылал за кузнецом, вернулся с известием, что его нет дома, но родные ждут его с минуты на минуту и, как только он появится, сразу же направят его в гостиницу.

— Что же нам делать? — в отчаянии воскликнула Петрина.

— Будьте разумны, отнеситесь к этому спокойнее, Петрина, — отвечал лорд Роулок. — Это очень неприятное стечение обстоятельств, но мы не в силах что-либо изменить. Я хочу предложить вам отужинать, а как только лошадь подкуют, мы сразу же отправимся в Лондон.

То, что он говорил, казалось разумным, и Петрине нечего было возразить. Она неохотно сняла капор и так же неохотно выбрала несколько блюд, которые предложил хозяин. Роулок в отличие от нее проявил большой интерес к еде и заказал обильный ужин с большим количеством вина.

Может быть думая успокоиться, она приняла из его рук небольшой бокал мадеры, после чего лорд Роулок немедленно заказал бутылку шампанского и вышел узнать, как идут дела на конюшне.

Петрина с отчаянием подумала, что уже смеркается и, когда она наконец приедет в Лондон, граф будет вне себя от гнева и уж теперь-то наверняка отправит ее в наказание в Харрогит.

Подали ужин, и лорд Роулок стал всячески пытаться развлечь и развеселить Петрину. А она постаралась убедить себя, что у нее нет причин быть с ним нелюбезной, — ведь он не виновен в случившемся.

Лорд Роулок настаивал, чтобы она выпила шампанского, но Петрина сделала лишь один глоток — именно шампанское так предательски ее усыпило. Этого она не могла себе простить.

Во время ужина Роулок расточал ей комплименты и признавался в любви. Такое поведение граф признал бы в высшей степени непозволительным.

Несколько раз Петрина пыталась перевести разговор на другие темы, но Роулок снова и снова возвращался к тому, как он сильно ее любит и каким несчастным себя чувствовал, когда она избегала с ним встреч.

— Я потерял сердце в ту самую минуту, когда впервые вас увидел, — сказал он. — И по иронии судьбы единственная в мире особа, на которой я хотел бы жениться, была мне недоступна. Нас разделяло ее состояние.

— Кузнец, наверное, уже пришел? — перебила его Петрина.

Ей трудно было сосредоточиться на том, что говорил Роулок. Ее мысли беспрестанно возвращались к графу и тому, как он теперь сильно на нее рассердится, о чем она и сказала Роулоку.

— Да, уверен, вам не избежать скандала, — ответил Роулок ласково и удалился из комнаты. Вошли служанки, чтобы убрать посуду, и оставили на столе только графин с портвейном.

— Мы больше не будем пить, — сказала Петрина, с удивлением заметив, что рядом с бутылкой появились два бокала.

— Но это джентльмен заказал портвейн, мэм.

На это нечего было возразить. Похоже, Роулок не собирался уезжать отсюда, во всяком случае, в ближайшее время.

Все складывалось крайне неудачно. Во-первых, было большой глупостью так далеко отъехать от Лондона, да еще вдобавок заснуть после обеда. Теперь она точно не вернется до приезда графа. Во-вторых, эта проклятая подкова. И надо же было так случиться, что кузнеца не оказалось дома!

— Но он должен уже прийти, должен! — пробормотала едва слышно Петрина.

В это время появился Роулок.

— Что кузнец? — нетерпеливо спросила Петрина.

Лорд Роулок развел руками.

— Я не могу больше ждать! — закричала она. — Я требую, чтобы вы сейчас же наняли экипаж и отвезли меня в Лондон!

— Боюсь, что это тоже невозможно.

— Но почему же? Неужели не найдется хоть какой-нибудь повозки!

— Даже если и найдется, — ответил лорд Роулок, — я не собираюсь ехать в Лондон.

Петрина изумленно посмотрела на Роулока.

— Что все это значит? — с трудом проговорила она.

— Это значит лишь то, что я вас люблю и мы сегодня в Лондон не вернемся. Мы останемся здесь!

Глаза у нее расширились от ужаса.

Он подошел поближе, с улыбкой на устах.

— Я полюбил вас с самой первой встречи. Но ваш опекун отказал мне от своего дома, и я потерял всякую возможность видеться с вами. Мне показалось несправедливым, что мое счастье зависит от прихоти графа.

— О чем вы говорите? — спросила едва слышно Петрина.

— Я вам повторяю, что мы останемся здесь на ночь, а когда завтра утром вернемся в Лондон, граф будет только рад дать согласие на наш брак — ничего другого ему не останется!

— Вы с ума сошли?

— Да, — ответил Роулок. — Я от вас без ума, и уже давно. Я люблю вас, Петрина!

— А я не собираюсь здесь оставаться! — закричала она. — Я сейчас же отправлюсь в Лондон, даже если придется идти пешком!

Петрина побежала к двери, но только успела сделать два шага, как руки лорда Роулока обхватили ее за талию, и он крепко прижал ее к себе.

— Вы останетесь! Потому что я этого хочу и у вас нет другого выхода, моя маленькая Петрина! Так что смиритесь с неизбежностью и хорошенько воспользуйтесь ею.

— Как вы смеете! Как вы смеете притрагиваться ко мне! — в ярости закричала Петрина.

Она попыталась вырваться из его рук, но поняла, что это бесполезно: Роулок был сильнее ее, и она чувствовала себя абсолютно беспомощной перед ним.

— А мы будем вместе очень счастливы, — с улыбкой заметил он. — В вас есть то, чего я хочу от жены, и я научу вас любить меня так же, как сам люблю вас.

— Никогда! Никогда! Я вас не люблю! Я вас ненавижу!

— Ну, тогда мне придется изменить направление ваших мыслей.

Чувствуя, что ее силы ослабевают и в любой момент она может уступить его натиску, Петрина решила изменить тактику. Она перестала сопротивляться и проговорила с мольбой в голосе:

— Отпустите меня!.. Вы же знаете, никто из нас не будет в таком браке счастлив, если вы... принудите меня выйти за вас.

— О, я-то буду очень счастлив, и во всех отношениях, — ответил, улыбаясь, лорд Роулок. Было ясно, что он имеет в виду ее богатство.

Слишком поздно Петрина поняла, что попала в заранее расставленную ловушку. Оскорбленный лорд Роулок просто-напросто осуществил свой план, родившийся в его голове еще тогда, в Воксхолл-Гарденс, когда герцог его упрекнул в нерешительности.

Все это время он настойчиво искал возможность скомпрометировать ее и наконец добился своей цели. Как глупо она позволила провести себя!

— Пожалуйста, выслушайте меня! — взмолилась она в отчаянии. — Если вы сейчас отвезете меня в Лондон, я обещаю, что помогу вам деньгами и не позволю графу причинить вам какой-либо вред.

— А он и не станет этого делать, когда я на вас женюсь.

— Но я не могу за вас выйти... я не хочу этого!

— Но вам придется захотеть, и наша жизнь станет очень интересной и веселой, когда у нас будет возможность удовлетворять все мои желания.

Петрина понимала, что он уже чувствует себя хозяином ее состояния и, если они вместе проведут ночь в этой маленькой гостинице, ей действительно не останется ничего иного, как выйти за него замуж.

Ужасаясь при одной только мысли, что он намеревается сделать с ней, Петрина вдруг с пронзительной ясностью поняла, что безмерно любит графа и даже прикосновение другого мужчины для нее равносильно смерти.

— Пожалуйста, пожалуйста, — шептала она в полубезумии, — выслушайте меня!..

— Уже поздно что-либо говорить, — ответил Роулок. — Вы мне кажетесь очень соблазнительной, и я предвкушаю восхитительную ночь любви.

Говоря это, он наклонился и стал искать ее губы, а она, отчаянно сопротивляясь, понимала, что сил у нее хватит ненадолго.

На какой-то миг Петрине показалось, что избавления уже не будет и надежда на счастье утрачена навсегда. Но тут она почувствовала, что лорд притиснул ее к сервированному столику, и, протянув руку назад, Петрина нащупала некий предмет...

Глава 7

Граф съездил в Остерли-парк, затем побывал на ленче у графа Джерси и теперь направлялся обратно в Лондон с ощущением необходимости поскорей оказаться дома.

Он с трудом мог сосредоточиться, рассматривая сокровища, хранившиеся в великолепном графском доме, с большим искусством, украшенном знаменитым декоратором.

Перед глазами у него стояло печальное лицо Петрины, а в ушах звучал ее надрывный голос, умоляющий выслушать ее. Но он не сделал этого, он прогнал ее!

Сейчас, когда гнев улегся, граф мог спокойно обдумать случившееся. Он ясно понимал мотивы, заставившие Петрину пообещать репортеру хороший сюжет для статьи, — таким образом она спасала его от преследований леди Изольды.

Он также понял, почему леди Изольда так настойчиво желала остаться у него после отъезда принца-регента и других гостей. Тогда она сказала графу, что хочет сообщить ему нечто очень важное, но когда они остались одни, то выяснилось, что это «нечто важное» — просто желание добиться его ласк. Но этого-то он как раз и не хотел в собственном доме: совсем рядом, у себя в апартаментах, спала его бабушка, да и присутствие Петрины обязывало.

Между ними произошла словесная дуэль, точнее перепалка, и только решительность графа, граничащая с грубостью, заставила леди Изольду удалиться.

При расставании он ясно дал ей понять, что их связи пришел конец, и теперь ему стало понятно, почему она тогда не устроила сцены, приняв это известие с поразительным равнодушием. Она была уверена, что какие бы слова ни сказал граф, она заставит его жениться на себе.

Что же касалось Петрины, то свою вспыльчивость в отношении нее он объяснил нежеланием посвящать девушку в свои любовные похождения. Петрина и так проявляла излишнюю осведомленность в этих вопросах, что было крайне неприятно графу. Взять хотя бы ее пристальный интерес к положению бедных проституток! Правда, и сам он испытывал живое сострадание к этим несчастным созданиям, на долю которых выпали невероятные муки. Но он-то взрослый мужчина, с устоявшимися взглядами на жизнь! А Петрина слишком юна. В то же время он понимал, что этот интерес вызван самым благородным стремлением помочь страждущим.

Он восхищался ее желанием помогать нуждающимся, но, будучи ее опекуном, считал своим долгом помешать ей в этом.

«Это так похоже на Петрину, — размышлял он. — Обнаружить запутанные отношения между мной, Ивонной Вуврэ и герцогом могла только она!»

Когда в «Курьере» появилась статья с рассказом о пожаре в Парадиз-Роу, графу пришлось столкнуться с добродушной насмешливостью друзей и открытым злорадством врагов. Он был слишком удачлив и незауряден, чтобы люди не ухватились за возможность перемыть ему косточки из-за неверности его любовницы, что, конечно, несколько пошатнуло его репутацию в обществе.

Граф воспринимал все пересуды и сплетни с циничной улыбкой и невозмутимым добродушием, что, конечно, лишало насмешников значительной доли удовольствия. Но втайне, в глубине души граф испытывал ярость от такого унижения, и ему очень не хотелось, чтобы Петрина имела хоть какое-то отношение к этой истории.

Впервые в жизни он усомнился в правильности своего мужского поведения и почувствовал нечто подозрительно напоминающее стыд. Он послал Ивонне Вуврэ резкое письмо с требованием покинуть его дом в Парадиз-Роу. Но, как он и предполагал, она, ожидая такого поворота событий, приняла покровительство чрезвычайно богатого старого пэра, который уже некоторое время преследовал ее своим вниманием. Разумеется, она не вернула графу роскошные драгоценности, которыми он ее осыпал, а также карету и лошадей.

Что касается герцога, то граф его не упрекнул ни единым словом, сохранив прежние приятельские отношения. Он знал, что молодой аристократ взволнован, знал также, что в клубах поговаривают о возможности вызова на дуэль, но граф всегда отличался тем, что, допустив промах, он тут же о нем забывал. На этот раз вмешательство Петрины делало забвение невозможным, и граф сердился не только на то, как с ним обошлись. Главное, что не давало ему покоя, было то, что его подопечная, такая юная и прекрасная, знает о его любовных похождениях. Это и бесило его больше всего.

Въезжая в Лондон, граф уже сожалел о том, что наговорил Петрине столько резких слов, и твердо решил загладить свою вину. Теперь-то он понимал, что она изо всех сил старалась ему помочь. Разумеется, недопустимо, чтобы девушка на выданье была вовлечена в подобные дела, но Петрина не относилась к обычному типу светских дебютанток, которые либо были бы шокированы происшедшим, либо хихикали над ним с подругами.

«Она не лишена смелости, — сказал себе граф, — и у нее самое пылкое воображение, которое я когда-либо встречал».

Только Петрина, подумал он с немного грустной улыбкой, могла придумать такой хитрый способ выманить на улицу Ивонну Вуврэ и герцога в столь неподобающем виде, и все из-за того, что несколько петард сгорело у фундамента дома.

И чем больше граф размышлял об этой истории, тем забавнее она казалась ему. Так что выехав на Парк-лейн, он уже готов был смеяться над тем, что произошло. Как бы ему хотелось увидеть герцога в одних панталонах и с покрывалом на плечах и Ивонну в прозрачном неглиже в толпе пожарных! Он уже видел карикатуру, высмеивающую этот инцидент, и пообещал себе сохранить ее, чтобы в будущем не доверять «божьим коровкам», как их называла Петрина.

Все еще улыбаясь, граф подъехал к Стэвертон-Хаусу. Было половина седьмого, и он решил, что не поедет к «Уайту» обедать с друзьями, как обещал, а вместо этого останется дома и постарается загладить перед Петриной свое дурное поведение. Однако дворецкий известил его, что мисс Линдон еще не вернулась.

— Она уехала кататься, милорд, примерно в час дня.

— С кем?

— Сожалею, милорд, я был внизу в это время, и ее провожал только лакей, а ему неизвестно имя джентльмена, который заехал за мисс Линдон. Но лакей говорит, что прежде видел его здесь.

Граф, недоумевая, кто бы это мог быть, поднялся в комнату бабушки.

Она очень обрадовалась, увидев внука.

— Ну как, хорошо провел время в Остерли-парк? — спросила герцогиня.

— Да, дом там великолепный! А где Петрина?

— Петрина? — переспросила вдовствующая герцогиня. — Я не видела ее с утра. Боюсь, что я проспала сегодня весь день.

— Ну, полагаю, она скоро вернется, — ответил граф, стараясь не обеспокоить понапрасну бабушку. Она, как многие старые люди, во всем видела повод для волнений.

Граф пошел к себе, чтобы переодеться, но, спустившись к ужину, узнал, что Петрина все еще не вернулась. Он прождал ее час и затем в дурном настроении начал ужинать в одиночестве. Граф был очень удивлен тем, что Петрина не предупредила бабушку, что уезжает к друзьям и вернется домой поздно. Это было совсем на нее не похоже: с тех пор как девушка поселилась в Стэвертон-Хаусе, она всегда выказывала по отношению к вдовствующей герцогине самое глубокое почтение.

У графа возникло неприятное предположение, что, огорченная его словами, она намеренно задерживается, чтобы не выслушивать новых упреков.

Ужин закончился, и граф направился в библиотеку, приказав, чтобы ему сразу же доложили, как только Петрина вернется. Он прочитал дневные газеты и взял книгу, которая до сих пор казалась ему очень увлекательной, но сейчас он не мог сосредоточиться на чтении. Граф поминутно смотрел на часы и, невзирая на принятое решение сохранять спокойствие духа, чувствовал, что опять начинает сердиться.

— Ну это же смешно — исчезнуть вот так! — воскликнул он в сердцах и потянул за шнур сонетки, чтобы справиться, не вернулась ли Петрина, но в этот момент открылась дверь, и вошла сама Петрина.

Он открыл было рот, чтобы упрекнуть ее за длительное отсутствие, но слова замерли у него на устах. Достаточно было только посмотреть на это бледное лицо с испуганными глазами, на растрепанные волосы, чтобы убедиться, что произошло нечто необычное. Петрина стояла неподвижно и глядела на него, дрожа всем телом.

— Что случилось? — бросился к ней граф.

С минуту казалось, что она не в силах произнести ни слова. Затем тихим, слегка охрипшим голосом, так что он едва мог ее расслышать, Петрина сказала:

— Я... я... убила человека и украла коляску.

Девушка покачнулась, и граф подхватил ее на руки, донес до дивана и осторожно опустил на подушки.

— Простите... простите меня! — прошептала она несчастным голосом.

Граф подошел к подносу с вином и налил в бокал немного бренди. Затем вернулся к Петрине, обнял ее и поднес бокал к губам девушки.

— Пейте! — приказал он. — Тогда сможете рассказать, что случилось.

Петрина глотнула и с отвращением затрясла головой.

— Еще выпейте! — твердо сказал граф.

Она слишком ослабла, чтобы спорить, и отпила еще глоток. Огненная струя скользнула в желудок и унесла с собой мглу, которая, казалось, грозила поглотить ее, надвигаясь со всех сторон.

Когда Петрина подняла руку, чтобы оттолкнуть полупустой бокал, граф поставил его на столик рядом с диваном и сказал спокойно и убедительно звучным, низким голосом:

— А теперь расскажите обо всем, что случилось.

Петрина подняла на него потемневшие, испуганные глаза.

— Я убила его... убила!..

— Кого убили?

— Лорда... Роулока!

Граф стиснул зубы, а затем сказал тихо и без всякого выражения:

— Может быть, вы все-таки расскажете, что произошло?

Неуверенно, заикаясь, крепко держась за руку графа, Петрина рассказала, как встретила лорда Роулока в парке и, будучи уязвленной и обиженной словами графа, приняла его предложение состязаться с леди Лоули.

— Теперь я понимаю, — сказала она жалобно, — что я... ни с кем не состязалась. Что это был всего лишь предлог увезти меня.

И Петрина рассказала, как они мчались по Северной дороге, как остановились в гостинице «Плюмаж», где она имела неосторожность заснуть, как потом обнаружилось, что одна из лошадей не подкована. В этом месте рассказа граф насмешливо поморщился:

— Эта уловка стара, как сама преисподняя, но откуда вам было это знать! Продолжайте!

Она рассказала, как они поужинали, якобы ожидая приезда кузнеца, и как после лорд Роулок признался в своем замысле остаться с ней на ночь в гостинице, чтобы вынудить ее выйти за него замуж.

— Тогда только я поняла, — тихо и хрипло сказала Петрина, — как была глупа, отправившись с ним в эту поездку. Я пыталась убежать от него, но он очень сильный, и я не могла с ним совладать, потому что он... обнял меня.

Она всхлипнула и замолчала, а граф спросил:

— Что же потом?

— Я с ним... боролась, и он прижал меня к столу, на котором еще стояли блюда с закусками. Я протянула назад руку и наткнулась на... нож. — Она судорожно вцепилась в руку графа. — Я знала, что это единственный путь к спасению для меня.

Граф молчал, и она продолжила:

— Он держал меня за локти, и я едва могла шевельнуть кистью руки, но я...

Опять голос ее замер, и граф спросил:

— Так что же вы сделали?

— Я изловчилась и изо всей силы воткнула нож ему в живот! — Петрина зарыдала, спрятав лицо в ладонях. — Это было ужасно! Нож вошел так легко... прямо по рукоятку... И он с минуту не двигался, а потом вскрикнул и упал.

Граф чувствовал, то Петрина дрожит всем телом.

— Он лежал, истекая кровью...

— И что вы сделали?

— Я не могла на него смотреть... Это было ужасно! Я была уверена, что он мертв. — Петрина содрогнулась. Образ Роулока, лежащего в луже крови, не выходил у нее из головы и приводил в ужас. — Я выбежала из комнаты в коридор. Дверь гостиницы была открыта, и на дворе я увидела коляску. Она была не такая элегантная, как у вас, но запряжена двумя лошадьми. Рядом стоял грум. Он держал в руках поводья.

Наступила пауза. Петрина сделала над собой усилие и продолжила:

— Я подбежала к нему и сказала: «Случилось несчастье! Хозяин немедленно требует вас к себе! А я подержу лошадей!»

— И он вам поверил? — удивился граф.

— Он подал мне поводья, я вскочила на место кучера и в ту же секунду тронулась с места. Мне казалось, что кто-то что-то кричал мне вслед, но я не оглядывалась. Настегивая лошадей, я выехала на большую дорогу и помчалась в Лондон...

Граф не мог не признать, что она проявила немалую изобретательность и расторопность, устроив себе таким образом побег.

— До Лондона оказалось не так уж далеко, как я думала. Очевидно, лорд Роулок нарочно выбирал окольный путь, чтобы провести как можно больше времени в дороге до «Плюмажа»...

Дойдя до конца повествования, Петрина поникла головой и тихо, испуганно сказала:

— Он... мертв... я уверена в этом.

— Вот это я сейчас и должен узнать, — ответил граф.

Она вопросительно взглянула на него, и граф пояснил:

— Я хочу удостовериться в том, жив или мертв лорд Роулок, а заодно верну упряжку, которую вы позаимствовали. Не хочу, чтобы вас ославили как воровку.

Последние слова он произнес с улыбкой и поднялся с дивана. Петрина со всей силой схватила его за руку.

— Не... покидайте меня!.. — взмолилась она.

— Ненадолго, но я должен вас оставить, — возразил граф. — Верьте, я не задержусь ни на минуту дольше, чем это необходимо. Оставайтесь дома или лучше ложитесь спать, Петрина. Когда вернусь, расскажу вам все, что узнаю.

Он хотел идти, но она все еще его не отпускала.

— Я... сожалею... Я ужасно... ужасно сожалею... что стала причиной такого скандального происшествия... А я знаю, вы так ненавидите... всякие скандалы!

— Но я постараюсь, чтобы скандала не было! — успокоил ее граф. — Не отчаивайтесь, Петрина. Все может быть не так плохо, как вы предполагаете.

Он освободил руку и ласково уложил Петрину на подушку дивана.

— Спите, — сказал он, — вы измучились, что неудивительно. Ничто так не истощает силы, как страх.

Петрина посмотрела на него. На ее бледном лице глаза казались огромными.

— Я приеду, как только смогу, — пообещал граф, наклонился и поцеловал ее в губы.

Это был всего лишь легкий поцелуй, так он мог бы поцеловать ребенка.

Но уходя, граф знал, что не ребенка он сейчас поцеловал и что ничего детского не было в ее ответном поцелуе.

Петрина лежала на диване в той же позе, как он ее положил, и думала, что ничего прекраснее этого легкого прикосновения губ в ее жизни не было.

Она знала, что граф поцеловал ее лишь для того, чтобы подбодрить и утешить после всех пережитых ею невзгод, но она любила его, и это было самое главное для Петрины; остальное для нее не существовало. Восторг, какого раньше она никогда не испытывала, наполнял ее сердце.

Он ее поцеловал!..

Она будет вспоминать об этом всю жизнь. Внезапно Петрина подумала, что, возможно, жить ей осталось не так уж долго. Она убила человека, а расплата за убийство — смерть.

Петрине приходилось читать об ужасных муках, переживаемых приговоренными в Ньюгейтской тюрьме. Убийцу почти всегда вешали или же — что считалось актом милосердия — ссылали на вечное поселение в Австралию.

И все, о чем она прежде читала, ожило в ее сознании как кошмарное видение. Она слабо вскрикнула и закрыла лицо руками. Кто кого опередит: граф ли приедет в гостиницу «Плюмаж» или полиция явится в Стэвертон-Хаус? Ведь если хозяин гостиницы найдет у себя в заведении мертвое тело и немедленно сообщит в полицейский участок, ее арестуют прежде, чем граф успеет прийти ей на помощь! А может быть, хозяин гостиницы не знает, кто она? Но лорд Роулок мог ему об этом сказать, подобно Николасу Торнтону, назвав ее имя как гарантию того, что по счету будет уплачено.

Напуганная этими мыслями, Петрина встала. Больше она не могла лежать спокойно, не говоря уж о том, чтобы заснуть, как посоветовал ей граф, и пошла наверх, в свою комнату.

Она хотела позвонить горничной, но передумала, решив, что сама справится. Однако, увидев себя в зеркале, Петрина ужаснулась: волосы были растрепаны, платье запылилось и помялось. Она целый день не переодевалась и выглядела прескверно.

Петрина стащила с себя грязную одежду, швырнула ее на пол, умылась и подошла к платяному шкафу. Открыв дверцы, она не могла не подумать о том, что обычно носят женщины в тюрьме, и задрожала от непреодолимого, острого ужаса! В следующую секунду она уже прислушивалась, не идет ли кто по лестнице, ожидая: вот сейчас в дверь постучит слуга и скажет, что внизу ее ждет полиция.

— Мне надо спрятаться! — сказала себе Петрина. — Мне надо хорошенько спрятаться, пока не вернется граф.

Петрина поспешно надела другое платье и накинула на плечи темный бархатный плащ. Сумочка с деньгами лежала в ящике комода.

Через несколько минут она открыла дверь спальни и, чтобы не попасться на глаза дежурному лакею, спустилась вниз по другой лестнице. Очутившись в холле, куда выходила дверь кабинета мистера Ричардсона, Петрина прислушалась. Все было тихо, и она совершенно уверилась, что мистер Ричардсон уже покончил с дневными трудами и удалился на покой в свои апартаменты в другой части дома.

Петрина осторожно приоткрыла дверь, в кабинете горела единственная масляная лампа, но света было достаточно, чтобы найти то, что она искала.

Двигаясь неслышно, словно тень, Петрина подошла к доске с ключами и легко — все ключи были снабжены бирками — нашла два от дома в Парадиз-Роу. Девушка взяла один их них, выбежала на террасу и скрылась в глубине сада...

* * *

Петрина отперла входную дверь дома в Парадиз-Роу. Кругом царила кромешная тьма, но она помнила план дома, показанный ей Николасом Торнтоном, и на ощупь добралась через небольшой холл в комнату направо. Это, как она твердо помнила, должен быть большой, во всю длину дома, зал с окнами, выходящими на улицу.

Она думала, что в зале пусто, но тут же налетела на стул. Медленно, боясь споткнуться и упасть, она ощупью пробралась к дивану и села. Прежде чем покинуть Стэвертон-Хаус, она оставила графу записку у себя на подушке.

Не найдя ее в библиотеке, он наверняка поднимется к ней в комнату. В записке она сообщала, где ее искать.

И теперь ей оставалось только одно — ждать. И чтобы не терять время даром, она стала строить план бегства: если граф решит, что ей угрожает опасность ареста, он может дать ей денег, и она уедет за границу или в Шотландию, где ее никто и никогда не найдет.

Было страшно подумать, что всю оставшуюся жизнь ей придется провести в полном одиночестве и, может быть, под чужим именем. Эта мысль привела Петрину в такое уныние, что она даже подумала: лучше смерть, чем такая жизнь! Совершенное ею убийство будет тяготеть над ней как злой рок, и она уже не сможет быть счастливой, а граф никогда не простит ей того скандала, который в очень скором времени разразится. И хотя он и выслушал участливо ее рассказ, это еще ничего не значит. Ведь сказал же он, что она внушает ему отвращение, когда узнал о фейерверке.

— Но я люблю его! Люблю! — прошептала Петрина и опять почувствовала его губы на своих губах и радость в груди, как в момент, когда он ее поцеловал.

«Он такой замечательный!.. Он безупречен во всех отношениях, — подумала она. — Разве может он смотреть на меня иначе, чем на капризного, надоедливого ребенка?»

Ему явно не хотелось быть ее опекуном; она вспомнила, как неохотно взвалил он на себя этот груз.

Могла ли она вообразить, что так в него влюбится и что жить с ним под одной крышей будет для нее наивысшим счастьем?

«Но, по крайней мере, он меня поцеловал», — сказала она себе и грустно подумала о том, что ее ждет впереди. Согласится ли граф устроить ей побег и поцелует ли опять, на прощание? Ей хотелось почувствовать его объятия, хотелось, чтобы он завладел ее губами, как это собирался сделать лорд Роулок. Но тут Петрина резко одернула себя: не слишком ли она самонадеянна в своих мечтах? В ее-то положении размышлять о подобных вещах по меньшей мере смешно.

Время тянулось медленно — так медленно, что Петрина, оцепенев от напряженного ожидания, начала подумывать, что граф, не найдя ее в Стэвертон-Хаусе, решил отказаться от дальнейшего попечения о ее судьбе. Ему безразлично, что она сидит в пустом доме совсем одна. А может быть, он подумает, что это наилучший способ отделаться от нее раз и навсегда, забыть о самом ее существовании? А вдруг, подумала Петрина, ему не понравится, что она спряталась в доме, где он содержал свою любовницу? Как ей раньше не пришло это в голову? Все в этом доме связано с неприятными для него воспоминаниями.

Впервые после побега из Стэвертон-Хауса Петрина усомнилась, что поступила правильно.

Ей даже причудилось, что она ощущает в воздухе аромат духов Ивонны Вуврэ и слышит, как граф говорит ей о любви, а Ивонна отвечает ему прекрасным, мягким голосом с французским акцентом.

Петрина негромко вскрикнула, зажав уши руками, словно ее оглушал этот воображаемый любовный разговор.

Когда она опустила руки, ей показалось, что кто-то неслышно вошел в дом. Петрина замерла, прислушиваясь. В тишине она различила звук приближающихся шагов. Чья-то фигура появилась на пороге, и ее позвали по имени:

— Петрина!

Невозможно было ошибиться в том, кому принадлежал этот звучный, низкий голос, и, вскрикнув так, что темнота отозвалась эхом, Петрина вскочила и подбежала к графу. Тот обнял ее и, почувствовав, как она жадно прильнула к нему, такая мягкая, теплая, еще крепче прижал ее к себе.

— Все в порядке, — проговорил граф, — он жив!

Петрина оторвала лицо от его груди и заглянула в глаза графа.

— Он... не умер? — еле слышно спросила она.

— Он жив! Хотя ему здорово досталось. И поделом!

Петрина опять спрятала лицо у него на плече, чувствуя невыразимое облегчение, смешанное с удивлением от того, что руки графа так крепко ее обнимают.

— Вы уверены? — спросила она, запинаясь.

— Совершенно уверен! — ответил граф, и в голосе его прозвучала ласковая насмешка. — Так что вам, дорогая, незачем прятаться от полиции! Вы можете спокойно вернуться домой.

Петрина не могла поверить своим ушам. Она подняла лицо и хотела что-то сказать, но в этот момент губы графа опять коснулись ее губ.

Сначала ей показалось, что все это снится. Потом чувство радости и восторга, которое она испытала, когда граф впервые поцеловал ее, снова, с еще большей силой, овладело всем ее существом. Теперь у нее не осталось сомнений в реальности происходящего, тьма исчезла, и Петрина почувствовала себя неотъемлемой частью этого человека. Словно он взял в свои руки ее сердце и душу, всю ее любовь к нему, и она совершенно ему предалась, как того желала.

Его губы стали требовательнее, и ей начало казаться, будто их окутал какой-то неземной свет.

«Я люблю вас!» — хотелось ей сказать, но не было слов, чтобы выразить чувства, и она подумала, что они уже не земные существа, но боги.

Он оторвал ее от земли и вознес высоко в небо, и она стала как сияющая звезда в бесконечном просторе Вселенной.

Это был поцелуй такой прекрасный, такой чудесный, что Петрина подумала: должно быть, она умерла и уже в раю.

Наконец, спустя долгое время, граф поднял голову.

— Мое сокровище! — сказал он глухо и прерывисто. — Нет на свете другой такой же непредсказуемой и своенравной женщины, как ты, Петрина. Но я бы не хотел, чтобы ты стала иной.

— Я тебя люблю! — прошептала Петрина, все еще смущенная и взволнованная этим поцелуем.

— Я тоже люблю тебя!

И хотя она не могла видеть его лица, она догадалась, что он улыбнулся, говоря эти слова.

— Ты... любишь меня? — прошептала она — Это... действительно так?

— Действительно! Это правда, — ответил граф. — Но, дорогая, согласись: это не самое лучшее место, где я могу говорить о своей любви к тебе.

— Да разве это имеет значение, где говорить? — спросила Петрина. — Я мечтала, я молилась о том, чтобы ты почувствовал ко мне хоть немного... тепла... Но о твоей любви я не могла и мечтать!

— Я сопротивлялся этому чувству, — признался граф. — Я не хотел никого любить, но перед тобой, Петрина, устоять было трудно. Я понял: какое бы тяжкое преступление ты ни совершила, я готов прийти тебе на помощь. А это значит, что я не могу жить без тебя!

Петрина слабо вскрикнула это был возглас счастья — подлинного, глубокого счастья. Объятия графа стали еще теснее.

— И если ты действительно убила бы Роулока, мы вместе уехали бы за границу.

— Ты хочешь сказать, что уехал бы со мной?

— Неужели ты думаешь, что я оставил бы тебя в беде одну? — спросил он почти резко и рассмеялся. — Уж если ты умудрилась навлечь на себя столько неприятностей, будучи под моей опекой, то страшно даже представить, что ты способна натворить без моего присмотра!

— Я хочу только одного — быть с тобой ежечасно и навсегда!

— Так оно и будет, дорогая! — ответил граф. — Хотя я заранее трепещу при мысли, что за жизнь ты мне устроишь.

— Я буду хорошей... Я сделаю все, что ты захочешь! — И в голосе Петрины прозвучала страсть.

Она помолчала, а затем вновь обратилась к нему с тревогой во взгляде:

— Но ты... правда так думаешь? Ты действительно думаешь, что... как ты сказал... любишь меня?

— Да, именно это я думаю и чувствую! — ответил граф. — И я сделаю все, чтобы ты поверила в это, моя милая, как бы долго мне ни пришлось тебя убеждать.

Петрина затаила дыхание.

— Пожалуйста, — прошептала она, — пожалуйста, поцелуй меня опять!

И опять она ощутила губы графа, и снова у нее было такое чувство, будто она вознеслась на небеса.

Поцелуй был еще более страстный и требовательный, и она вдруг почувствовала, как внутри нее словно вспыхнул язычок пламени, обострив все ее тайные желания и разгораясь все больше и больше, грозя превратиться в пожар страсти.

Его сердце бешено билось у ее груди, и она поняла, что возбуждает его.

— Я тебя люблю! Люблю тебя! — прошептала она, однако он разжал объятия.

— И я тебя люблю, моя своевольная и непредсказуемая красавица! А теперь, любимая, поедем домой!

Когда они вышли из особняка, Петрина с наслаждением вдохнула свежий ночной воздух и прошептала:

— Да, это место правильно назвали райским!

Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. Взявшись за руки, они медленно перешли на другую сторону улицы — там поджидала их карета с гербом Граф подсадил Петрину и поднялся следом за ней; лакей захлопнул за ними дверцу, и влюбленные снова оказались в объятиях друг друга. Петрина склонила голову к плечу графа, вздохнула блаженно и сказала:

— Расскажи, как все было.

— Я приехал в «Плюмаж». Один из моих грумов вел в поводу запасную лошадь, другой правил коляской, которой ты завладела таким странным для великосветской дамы образом.

— Владелец был очень возмущен?

— Когда я подъехал к гостинице — между прочим, вся дорога заняла три четверти часа — и вошел в холл, я увидел перед собой небольшую группу людей, которые что-то громко обсуждали. Заметив меня, они замолчали. Я спросил: «Никто из вас не потерял коляску и двух лошадей?» На мгновение все удивленно замолчали, а потом пожилой джентльмен, по виду деревенский помещик, выступил вперед и произнес «У меня стащили экипаж, сэр!» — «Тогда я имею удовольствие вернуть его вам, — сказал я. — Я обнаружил его у дороги. Рядом никого не было, и лошади мирно щипали травку на обочине».

В этом месте рассказа граф улыбнулся и продолжал:

— Раздались возгласы, поднялся шум, и наконец мне удалось спросить: «А что случилось? Почему вы решили, что лошадей и коляску украли?» — «Их стащила какая-то лондонская вертушка, сэр, — объяснил хозяин. — Она приехала сюда с джентльменом, назвавшимся лордом Роулоком». — «И что же все-таки случилось?» — «Очень нехорошая девица оказалась, сэр, — отвечал хозяин. — Она поссорилась с джентльменом, а затем пырнула его в живот ножом». — «Благое небо! — вскричал я. — И он серьезно ранен?» — «Да уж, серьезнее не бывает, сэр. Хирург сказал, что за ним нужно как следует ухаживать несколько недель, прежде чем он встанет на ноги». — «Какое это для вас неудобство!» — посочувствовал я. Но хозяин мне подмигнул и ответил: «Да нет, у нас сейчас мало постояльцев, сэр». — «Ну, тогда я уверен, что вы за ним будете очень хорошо ухаживать!»

Петрина глубоко вздохнула:

— А я думала, что он умер!.. Крови было так много...

— Забудь об этом! — отрывисто сказал граф. — И больше никогда не вспоминай!

— Ты меня простишь за то, что я приняла его приглашение?

— Я тебя прощу, если ты пообещаешь, что никогда не будешь править чужими лошадьми, а только моими!

Тут Петрина хитро усмехнулась:

— Неужели ты думаешь, что я захочу править другими! Ни у кого на свете нет таких превосходных лошадей, как у тебя!

— Но я стану ревновать тебя к собственным лошадям, если ты будешь уделять им слишком много внимания!

— Ты же знаешь, что я ни о чем и ни о ком не хочу думать, кроме как о тебе, — ответила Петрина. — Но я все еще никак не могу поверить, что ты действительно любишь меня! И... и это после всего, что я натворила.

При свете мелькнувшего фонаря она успела увидеть, что граф улыбается.

— Понимаю, что тебе сейчас необходимо иметь рядом человека, который строго следил бы за твоим поведением. И знаешь, о чем я подумал? В роли мужа я добьюсь большего, чем в роли опекуна!

— Так ты... действительно женишься на мне? — прошептала Петрина.

— Надеюсь, ты не предполагаешь занять какое-нибудь другое место в моей жизни?

Петрина покраснела, вспомнив, как ему не понравился ее интерес к «божьим коровкам».

— А если я разочарую тебя? — поспешила она спросить. — Или опять попаду в какую-нибудь неприятную историю и постепенно тебе разонравлюсь?

— Но ты меня не разочаруешь, — твердо возразил граф. — Ты можешь заставить меня тревожиться, испытывать недовольство, даже иногда рассердить, но я все равно буду тебя любить, дорогая! Я еще никогда в жизни не встречал такую, как ты, и никогда не был никем так очарован!

— О, какие чудесные, прекрасные слова ты говоришь! — воскликнула Петрина — И как же мне выразить свою любовь к тебе?

— Просто люби меня. Именно этого я хочу, в этом нуждаюсь, моя драгоценная и скверная маленькая подопечная.

Петрина прильнула к нему теснее.

— Не знала... что можно быть такой счастливой!..

— Я тоже не знал.

Лошади повернули на въездную дорожку и остановились перед парадным подъездом Стэвертон-Хауса.

Петрина вошла в холл, и яркий свет едва не ослепил ее: быть может, она слишком долго пробыла в темноте, а может быть, это ее счастье сияло таким необыкновенным, волшебным блеском. Они вошли в библиотеку, и, когда дверь за ними закрылась, Петрина повернулась к графу и заглянула ему в глаза.

«Нет, никто другой, — думала она, — не может быть таким красивым и элегантным и в то же время значительным».

Он тоже не мог отвести от нее восхищенного взгляда, и какой-то момент они стояли молча, глядя друг другу в глаза и нежно улыбаясь.

— О чем ты думаешь? — спросил наконец граф.

— Мне кажется, что это все сон... — И голос у Петрины дрогнул. — Не может быть... чтобы ты меня любил!

— Иди ко мне! Я расскажу тебе, как сильно я тебя люблю! — И как бы в доказательство этих слов он раскрыл объятия. Петрина подбежала к нему, и он крепко прижал ее к груди. — Никогда не поверил бы, что можно быть такой прекрасной и одновременно столь загадочной и оригинальной.

Петрина, затаив дыхание, слушала.

— Есть что-то особенное в тебе, моя любовь, перед чем я никак не мог устоять, я то и дело ловлю себя на том, что постоянно думаю о тебе, вспоминаю твои слова, и выражение глаз, и рыжинку в твоих волосах. — Граф рассмеялся. — Ты, наверное, меня околдовала! Вот уж никогда не думал, что способен чувствовать к женщине то, что испытываю к тебе сейчас.

— Но, может быть... когда ты узнаешь меня лучше... я... надоем тебе? — шепотом сказала Петрина.

— Это маловероятно — хотя бы по той простой причине, что ум у тебя такой же привлекательный, как лицо, моя любимая! Никогда прежде не встречал женщины, думающей и чувствующей, как ты.

— Но мои мысли и чувства так часто тебя сердили!

— И будут еще сердить, в этом нет сомнений! — ответил граф. — Но согласись: нельзя одновременно сердиться и скучать.

Петрина рассмеялась:

— Я так волнуюсь при мысли, что теперь мы всегда будем вместе и у нас с тобой найдется достаточно времени для уроков!

Граф с удивлением посмотрел на нее, и Петрина объяснила:

— Ты так умен, так мудр, что мог бы многому меня научить! В сущности, я еще мало что знаю! А задавать тебе слишком много вопросов мне не хотелось. — Она прижалась к нему теснее и спросила: — Так ты научишь меня тому, что знаешь сам?

— Я не могу давать обещаний, — ответил осторожно граф, — но есть нечто, мое сокровище, чему я тебя наверняка научу.

— Что это?

— Любовь, — ответил он, — и, уверяю тебя, даже если ты окажешься очень способной ученицей, это все равно займет очень много времени!

— Но это как раз то, чему бы я хотела научиться в первую очередь! — прошептала Петрина.

— Да и мне есть чему поучиться тоже. Теперь-то я знаю, что до встречи с тобой я никого по-настоящему не любил.

— А я не похожа на других?

И тут Петрина не могла не вспомнить о красоте леди Изольды и привлекательности Ивонны Вуврэ.

— Ты совсем другая! — твердо заверил граф. — И именно поэтому я прошу тебя стать моей женой. Ни одной женщине я еще не говорил этих слов.

— Я рада, так рада... так счастлива!

И словно она не могла дождаться, когда он опять ее поцелует, Петрина обвила его за шею и притянула к себе.

— Я люблю тебя всем своим существом! Мое сердце, ум... и моя душа — все твое!

Граф так крепко ее обнял, что она едва могла дышать.

Он поцеловал ее, не выпуская из плена рук, и ей показалось, что в ответ маленький язычок пламени, который она чувствовала внутри себя, вспыхнул с новой силой.

«Совсем как фейерверк в Парадиз-Роу!» — невольно подумала она.

А затем были только луна, звезды и их сияющий свет, когда граф вознес ее над миром в небеса, принадлежавшие только им двоим.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Остроты (фр.).

2

любовных связей (фр.).

3

эта история (фр.).

4

Уходите! (фр.).

Content

Барбара Картленд
Прелестная беглянка

Примечание автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

1