Нагишкин Дмитрий Дмитриевич

Тихая бухта

Дмитрий Нагишкин

Тихая бухта

Повесть

Дорогим моим ребятам

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мальчик прилег на траву и огляделся.

Место вполне подходило для засады.

Тропинка, торопливо бежавшая по лесу, внезапно оборвалась. Дальше стояли кусты и журчала вода, перекатываясь через острые камни, усеивавшие дно протоки. С чуть слышным звоном она струилась вдоль низких берегов, поросших ивняком.

Вода в ручье была прозрачная. Ясно виднелись позеленевшие от старости камни, желтый песок на дне и какие-то маленькие рыбешки. Они то стремительно пронизывали воду, и их узкие тела сверкали, то застывали в тени камней, то целой стайкой медленно плыли вместе, то вдруг стремглав бросались за мушкой, упавшей на воду. Они толкались, мешали друг другу, возились вокруг добычи, пока она не исчезала, проглоченная самой ловкой из них. Вдруг они бросились в разные стороны и мгновенно скрылись из виду.

Приплыл целый выводок серо-сизых гусей. Заметив мальчика, гусиный вожак тихонько пробормотал что-то; гуси остановились, шевеля в воде красными лапами. Тени птиц легли на песчаное дно. Вожак, переваливаясь, вылез на берег. За ним, отряхиваясь от воды, крича и хлопая крыльями, вылезли остальные гуси.

Мальчик поднял ружье, старательно зажмурился и дернул курок. Раздался выстрел. Гуси закричали. Охотник выстрелил еще несколько раз. Но гуси не уходили с тропинки и, точно удивляясь, смотрели на мальчика, склонив головы набок и теснясь друг к другу.

В это время затрещал кустарник. Из-за ивняка выскочил другой мальчуган. Он подскочил к первому и крикнул:

— Ты чего в моих гусей стреляешь?!

Тот широко открыл глаза:

— Не в твоих, а в диких. Они ничьи.

— В диких?

Мальчуган захохотал, делая вид, что от смеха не может перевести дух. Охотник покраснел и, переступив с ноги на ногу, приготовился к потасовке.

У мальчика с ружьем были голубые глаза, длинный веснушчатый нос, белокурые прямые жесткие волосы. Он исподлобья наблюдал за противником и силился придать своему лицу устрашающее выражение. Он все-таки был вооружен.

Другой, заложив руки за спину, спокойно повел плечами и насмешливо проговорил:

— Эх ты, охотник! С винчестером шляешься, а домашних гусей от диких отличить не можешь. — Он прищурился и деловито добавил, уже без насмешки: — Когда стреляешь, надо левый глаз закрывать, а правым на мушку смотреть. А ты в белый свет палишь! Ружье-то пульное?

— Ну и что же, что пульное?

— А то, что птицу не пулей, а дробью бьют… Ты чей будешь?

— А ты чей?

— Я сын Пундыка, Савелия Петровича. А ты, должно быть, Вихрова? Отец говорил мне, что лесничий с сыном приехал. Он встречал вас… — Тут сын Пундыка засунул руки в карманы и спросил: — Драться будем или не будем?

Сын лесничего подумал. Силы были неравные. Схватка могла кончиться только в пользу Пундыка, крепкие ноги которого прочно держали его на земле, а ширококостое тело распирало старую, выгоревшую на солнце рубашку; застегнутая только одной пуговицей на шее, она раскрывалась, обнажая загорелую грудь.

Сын лесничего вежливо сказал:

— Я не дерусь, а если тебе хочется — давай.

— Очень мне надо! — спокойно сказал Пундык. — Я тебя все равно забью. Давай лучше дружить! Меня зовут Шуркой.

— А меня — Димкой.

— Ты из какого города к нам приехал?

— Из Владивостока. На «Алеуте».

— А мы с папкой таежные, давно уже здесь живем.

Гуси обступили ребят со всех сторон. Вожак ходил возле Димки, сердясь и пригибая голову к земле. Шурка сказал:

— Помоги мне гусей до дому загнать, а то они опять в протоку уплывут, потом ищи!

Ребята выгнали гусей на тропинку и пошли к поселку. Димка держал свой карабин за спиной.

— Я, брат, тоже так стрелял, — сказал Шурка и добавил с завистью: — Ружьишко у тебя хорошее! Отец подарил?

Димка искоса посмотрел на спутника — Шурка ему понравился.

— Приходи ко мне, — сказал он, — книги вместе читать будем! У меня книг много.

Шурка пренебрежительно отмахнулся:

— У нас тут, брат, интереснее, чем в книгах! Мы с отцом этой зимой на медведя ходили.

Димка с уважением сказал, веря только наполовину:

— Да ну-у!

Он уже оправился от смущения и неловкости и за ремень ружья держался с видом бывалого человека.

Через три дня ребята сделались друзьями.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бухта Тихая, куда Димка с отцом приехал на «Алеуте» всего лишь восемь дней назад, встретила их очень неприветливо.

Всю дорогу море было беспокойное. Да и само время было тоже бурное. Гражданская война еще не кончилась, и на этом берегу, как и во Владивостоке, еще были белые и японцы.

«Алеут» попал в туман; белесый и мокрый, он окружил корабль со всех сторон и становился все гуще и гуще. Предметы потеряли привычные очертания; в высоте пропали мачты, труба, даже капитанский мостик слился с этой мглой. Люди, сновавшие по кораблю, натыкались друг на друга.

Через каждые три минуты короткий взвизг сирены нависал над пароходом. И каждый раз этот звук, тревожный и неприятный, раздавался неожиданно. Казалось, что он идет откуда-то сверху, словно кто-то незримый предупреждал корабль о надвигающейся опасности.

Сырость забиралась всюду. Она капельками осаживалась на лицах и одежде людей, на кабестанах, бортах, обшивке, медных поручнях. Тонкие струйки сочились по металлическим предметам и, собираясь в ручейки, стекали на палубу и покрывали ее лужами.

Димка продрог от этой сырости, и оттого, что мгла и неизвестность пугали его, ему казалось, что пароход заблудился.

Но тут загрохотала якорная цепь, выходя из клюза. Резко прозвенел судовой телеграф. «Алеут» замедлил ход. Якорь тяжело бухнулся в воду, подняв столб брызг. Цепь со скрежетом поползла вниз, в морскую глубину, потянулась вдоль борта, к корме и напряглась, вздрагивая от тяжести судна, которую нужно было сдержать. С мостика спустился помощник капитана. Он увидел Димку с отцом. Они стояли у штормтрапа, готовые в дорогу. Увязанные вещи лежали на мокрой палубе. Помощник поздоровался с отцом, а Димку потрепал по щеке:

— Вот тебе и Тихая бухта. Приехали, путешественник!

Димка отодвинулся от помощника и посмотрел за борт. Приехали! Но вокруг ничего, кроме тумана. И Димка подумал, что помощник сам тоже ничего не знает.

И в самом деле, пароход гудел долго — так долго, как может кричать только человек, заблудившийся в лесу. Потом он замолк. Помощник прислушался. Откуда-то донесся звук, которого Димка не мог определить.

— Стреляют! — сказал моряк. — Молодец наш капитан — даже в таком тумане провел пароход куда надо.

— А кто стреляет? — встревоженно спросил отец Димки.

— Жители стреляют, чтобы место указать, куда наш кунгас должен идти на выгрузку. Тут ведь не везде можно выгрузиться.

С корабля спустили кунгас. И Димка с отцом по штормтрапу стали сходить вниз.

Димка судорожно вцепился в руку отца. Но и тот держался неуверенно. Подкидываемый волною, кунгас толкался в конец трапа, трап вздрагивал; веревки, на которых он держался, тоже трепетали.

Впрочем, все это, очевидно, казалось страшным только Димке, потому что один матрос подбодрил его:

— Не бойся, парень, не жмурься! Дальше воды не упадешь.

Кунгас отвалил от «Алеута», и сразу тот пропал из виду. С берега время от времени доносились выстрелы. Потом их заглушил ровный грозный гул. Димка шепотом спросил у отца:

— Это что такое?

— Это бар, — ответил помощник капитана и пояснил: — Прибой, идущий в устье реки. Он поднимает большие волны.

Скоро стал виден берег; на нем горели костры, суетились люди, что-то крича. Высаживаться можно было сразу на землю, но сбоку била высокая волна, и брызги от нее залили вещи и пассажиров. Димка вымок до нитки.

На берегу к ним подошел приземистый широкоплечий человек и, пристально вглядываясь сквозь сумрак в лицо отца, спросил:

— Вы новый лесничий будете?

— Да, — ответил отец.

— Я объездчик. Пундык Савелий Петрович. Будем знакомы!

Он протянул свою широкую ладонь, в которой совсем потерялась рука нового лесничего, и предложил проводить начальника до его квартиры в поселке.

Подхватив пожитки, Димка с отцом пошли, куда указывал объездчик.

Дорога, была скверная. Димка то и дело спотыкался о какие-то коряги и пни, валявшиеся вокруг.

— Дорог у нас тут нету, — сказал объездчик. — Место глухое, таежное…

У Димки сжалось сердце. И пароход, который за десять дней пути надоел ему, теперь показался родным домом. Захотелось обратно на пароход.

Но, обернувшись назад, Димка уже не увидел ни «Алеута», ни бухты — только один туман, в котором по-прежнему ровно и грозно ревел невидимый бар.

Димке не понравилось новое место. Гористый берег был загроможден валежником, нанесенным прибоем. По берегу реки Тихой в беспорядке раскинулись бревенчатые избы, потемневшие от ветров и дождей.

Димке с отцом пришлось жить в одной из таких изб. Правда, внутри было чисто и уютно. Но сразу же за плетнем, который окружал двор, начиналась тайга. Громадные лиственницы вперемежку с кедрами карабкались на сопку. Их крепкие корни вылезали из земли. Они цепко хватали каменистую почву.

Взбираясь все выше и выше, деревья все теснее жались друг к другу. В глубине они сливались в сплошную стену. Димке думалось, что через эту стену никто — ни зверь, ни человек — не проберется.

По ночам прилетавший с севера ветер раскачивал деревья и выл на разные голоса.

В первые дни Димка не отваживался уходить далеко от дома. Погода стояла скверная. Ветер рвал туман, но был не в силах одолеть его. Где-то в вышине солнце старалось пробраться через его мглистую пелену, маяча мутным светлым пятном.

И однажды оно разыскало какую-то лазейку, протянуло в нее свои лучи и раздвинуло в тумане окна. Ветер, наконец, оторвал туман от земли, разметал в клочья, и они растаяли в теплом воздухе.

В этот день отец подарил Димке охотничий винчестер. Он обещал объяснить сыну, как надо обращаться с ружьем, но забыл. А Димка не стал дожидаться, пока отец вспомнит. Он захватил винчестер, заряженный отцом, и отправился на охоту.

Облитая ярким солнцем бухта, река и поселок теперь казались Димке другими. Он с удивлением глядел вокруг.

Деревню окружали сопки. Их склоны, обращенные к реке, густо заросли травой, кустарником и лесом. Теперь, когда солнце осветило их, они переливались всеми оттенками зеленого и синего. Тут были и темно-зеленые сосны, и голубоватые кедры, и светло-зеленые березы.

Никогда не приходилось Димке видеть такой чащи. Сквозь густую траву с трудом продирались ноги. В ней стрекотали кузнечики. Ожили и замелькали стрекозы, сверкая своими прозрачными крыльями. Прогудела мимо пчела, села на цветок, раздвинула лапками тычинки, сложила крылышки, и Димке было видно только ее полосатое брюшко. Оно то светлело, то темнело: пчела, собирая цветочную пыльцу, ровно дышала.

Удивительно было в лесу!

Веками стоявшие деревья росли каждое по-своему. Вот совсем круглое, как шар. Кажется, тронь только его — покатится. А рядом — прямое, словно египетский обелиск, какие Димке приходилось видеть на картинках. Пролетов между ветвями почти не было видно, так густо они сплелись. Димка нырял туда, точно в пещеру. Он шел, не чуя под собою ног, оглядываясь и рассматривая диковинную заросль.

Тайга! Так вот она какая!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дни помчались быстро.

В эту весну целый мир открылся перед Димкой. Он раньше много читал и любил книги о приключениях и путешествиях. Но теперь предметы, и тайга, и река, которые он видел каждый день, казались ему ничуть не хуже, даже интересней, чем в книгах.

Однажды Шурка посадил его на ороченскую оморочку — узенькую, долбленную из тополя лодочку, такую маленькую, что она казалась игрушечной. Легкая, с одним веслом, она слушалась малейшего движения Шурки.

Как приятно, должно быть, сидеть в ней одному и плыть между деревьями по лесной реке!

Проехав несколько раз с новым приятелем, Шурка предложил и Димке поездить одному в оморочке. Димка охотно согласился. Но каково же было его удивление, когда он немедленно опрокинулся в воду, стоило ему только сесть на место Шурки! Пока он, отряхиваясь от воды, вылез на берег, Шурка хохотал, захлебываясь от смеха. Димка нахмурился:

— Нарочно подстроил?

Шурка перестал смеяться:

— Не нарочно, а ты, когда садился, на один борт оперся.

— Ну и что?

— А то, что в эту лодку так садиться нельзя: опираться надо сразу на оба борта.

Но прошло несколько дней, и Димка научился гонять оморочку так хорошо, что даже сдержанный на похвалы Шурка сказал ему:

— Да ты, брат, теперь совсем по-таежному!

Димке было очень приятно слышать это.

Теперь ребята предпринимали на оморочках длинные прогулки. У речки Тихой оказалось много проток — то тенистых от нависших над водой деревьев, то светлых, со сверкающими песчаными берегами, то таких быстрых, что против течения было трудно грести. Иногда на самой широкой и глубокой из проток ребята натыкались на каменистые перекаты: тогда оморочку приходилось перетаскивать через них волоком. А то вдруг сразу после илистой мели протока разливалась широким озером с чистой, прозрачной водой.

Иногда, оставив на берегу оморочку, ребята отправлялись в лес. Листва и хвоя, многие годы падавшие к подножьям деревьев, заглушали шаги.

Толпы кленов, елей и кедров окружали ребят. Темные ели встречали их неприветливо. Мальчики то и дело натыкались на их острые иглы. Зато березы и ветлы казались ласковыми, А кедры даже и разглядеть нельзя было, так высоко поднимали они вверх свои пышные шапки.

Шурка водил друга по лесу, как хозяин. Он знал по имени каждое дерево, знал, когда оно болеет, когда веселится.

Он часто останавливался и прислушивался к разноголосому говору зеленого народа. При этом Шурка говорил, что каждое дерево, каждая порода шумит на свой лад. Димка не верил этому.

Однако, когда и его уши стали различать шумы леса, он услышал, что, и верно, кедр шумит густо, клен же и береза не шумят, а звенят, а змея-дерево шуршит, как если бы оно не стлалось по ветру, извиваясь под его порывами всем своим серым гибким стволом, а ползло по земле.

Однажды Шурка остановился у раскидистого дерева, у которого кора была почти черной. Шурка постучал по нему согнутым пальцем.

— Вот этот в лесу всех старше! — сказал он с уважением. — Это тис. Когда он начинает шуметь, кажется, что все остальные шумят меньше.

— Тис? — удивился Димка. — Разве он здесь растет?

— У нас все растет! — сказал Шурка.

— У Робин Гуда был тоже лук сделан из тиса… Знаешь, Шурка, давай и мы сделаем из него себе луки.

Но Шурка не понял его:

— На что тебе лук? Хорошего ружья разве мало тебе? И кто такой этот Родингут?

— Не Родингут, а Робин Гуд! Знаешь, это был знаменитый разбойник, английский.

— Тю! — презрительно протянул Шурка. — Тоже нашел себе цацку!

— Так ведь Робин Гуд был хороший разбойник! — оправдывался Димка. — Он только богатых убивал. А бедным он помогал. Один раз он наказал неправедного судью — ноттингемского шерифа. О нем книжек много написано… Я сам читал.

— Помогал бедным? А ты не врешь? — переспросил Шурка.

— Честное слово! — сказал Димка горячо и даже побожился при этом.

— Ну, если так, то ничего, — снисходительно сказал Шурка, уже готовый примириться с Робин Гудом. — Степана Разина тоже разбойником называли… У тебя про Степана книжки нет? Или про Пугачева?

И тут, к удивлению Димки, оказалось, что Шурка знал много интересных историй не только про Степана Разина и Пугачева, но и про других людей, о которых он, Димка, пока еще ничего не слыхал.

— Мне про них батька рассказывал, — сказал Шурка. — Здорово! Правда?

И Димка должен был с ним согласиться.

Целыми днями бродили теперь мальчики по тайге, и она перестала казаться Димке такой страшной, как прежде. Он завел себе заплечный мешок, как у Шурки. В мешке держал соль, сахар, чай, сало и еще какую придется еду.

Из коры молодой березы Шурка делал коробочки, чашки, ложки, кастрюльки. Конечно, с этими предметами Шуркины изделия имели лишь весьма отдаленное сходство, однако ребята пользовались ими охотнее, чем настоящими.

В берестяных кастрюльках друзья кипятили на костре воду. Жар только слегка обугливал края. Вода пахла дымом и березой. Кора придавала ей приятный желтоватый оттенок. И чай казался во сто раз лучше и вкуснее домашнего.

Все это было очень интересно. Одно огорчало Димку — Шурка разжигает костер спичкой, как все обыкновенные люди. Это было слишком просто! Никто из героев его любимых книг не пользовался спичками. Обычно для этого употреблялись трут с огнивом, зажигательное стекло и, наконец, «вечный огонь». Димка стащил у отца увеличительное стекло и попросил приятеля, когда они в лесу, пользоваться стеклом, а не спичками. Шурка только усмехнулся при этом, но стекло взял.

Шурка научил Димку стрелять. И даже пообещал научить его подманивать птицу.

Он сдержал свое слово. Однажды, забравшись в чащу, Шурка вытащил из кармана несколько дудочек разной формы и размера: деревянных, из гусиного пера, металлических. Вокруг щебетали птицы. Шурка взял Димку за локоть:

— Слушай... Это кто кричит, не знаешь?

Димка послушал. Что-то знакомое. Он узнал кукушку. Димка обрадованно сказал:

— Это кукушка.

— Верно. А это кто?

— Тоже кукушка.

Шурка рассмеялся:

— Вот ты и ошибся! Ты лучше слушай. Это дикий голубь. Этот глуше. Потом он будто говорит «лу-гу», а не «ку-ку». А эта вот потихонечку говорит «цок-цок» — это куропатка. А вон цапля щелкнула, будто ножницами. Это она лягушку караулила, да промахнулась. А фазан, тот вроде петуха кричит, который сердится или испугался. — Шурка с гордость посмотрел на Димку. — А хочешь, я сейчас сюда позову птицу, какую ты скажешь?

— Ну, позови кукушку, — сказал недоверчиво Димка.

— Нет, кукушка не пойдет, она не любит других кукушек. Хочешь, пеночку позову? Она доверчивая и любопытная.

Шурка вынул узенький, из гусиного пера пищик и засвистел нежно и тонко:

— Пи-и-пи… Пи-и-пи…

Вдруг откуда-то сверху отозвалось:

— Пи-и-пи-пи… Пи-и-пи-пи…

Шурка велел Димке не шевелиться, чтобы не спугнуть птичку. Тот застыл с раскрытым ртом. Птичка свистнула еще несколько раз. Шурка отозвался. Тогда птичка вспорхнула и села на ветку, неподалеку от ребят. Ее красная грудка трепетала от биения сердца. Она топорщила перышки, перескочила несколько раз с одной на другую веточку и черными блестящими глазками рассматривала друзей, наблюдавших за нею. Пеночка опять свистнула. Шурка тихонечко ответил ей. Пеночка посмотрела на него, вспорхнула и стала летать возле ребят, потом опустилась в траву, пробежалась по ней, подпрыгивая. У Димки затекли ноги, и он переступил. Пеночка тотчас же взвилась кверху и пропала среди веток. Димка восхищенно посмотрел на Шурку, а тот только щелкнул языком.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Поселок делился на несколько частей. На одном берегу реки стояло полсотни деревянных домов, в которых жили русские старожилы, местные власти и служащие лесничества. Немного выше — китайская слободка, населенная китайцами и корейцами — огородниками и рыбаками. По вечерам в китайской слободке лаяли собаки, слышалась гортанная речь, женское пение. Все звуки покрывала нежная мелодия сяо, в которую иногда резко врывались визгливые звуки китайской скрипки.

На другом берегу реки стояла японская лесная концессия: несколько огромных бараков для рабочих, склады и дом Наямы-сана — управляющего концессией. Утром, чуть свет, они отправлялись на лесные работы, и до русского поселка, еще дремлющего в это время, долетали их протяжное пение и крики.

Иногда по делам концессии к отцу Димки, лесничему, приезжали сам управляющий и его приказчик Накано-сан. Никогда они не являлись с пустыми руками: то привезут вино, то папиросы или английский душистый табак. Все это они с поклонами вручали Вихрову, говоря, что получили посылку с родины и что Вихров-сан обидит их, если не примет подарки. Такой у них обычай. Дмитрий Никитич сперва отказывался, а потом стал принимать.

Нередко подарки Наямы привозили рабочие с концессии. Димка с любопытством разглядывал японцев. Одевались они просто: короткий синий кафтанчик с иероглифами концессии на спине и груди, подпоясанный кушаком, под кафтаном — трусы, на голове — широкополая шляпа из рисовой соломки. В сырую или холодную погоду японцы носили брюки, а поверх кафтана — плащ, тоже из рисовой соломы, доходивший до колен. На ногах они носили матерчатые, на резиновой подошве ботинки — таби.

Димка стал частым гостем у Шурки.

Савелий Петрович, отец Шурки, всегда что-нибудь мастерил. Со всей округи к нему несли испорченные ружья, ножи, пружины. Он все умел наладить.

Димке это нравилось. Он и сам бы не прочь смастерить что-нибудь — ружье или капкан из проволоки, а дома у отца ничего этого не было. Только шуршали бумаги, скрипело перо и сухо щелкали счеты. А самую интересную вещь — счетную линейку — отец никогда не давал в руки.

Савелий Петрович долго приглядывался к Димке и однажды сказал своему сыну:

— Ничего, из Димки твоего можно человека сделать. Ладный будет хлопец!

С некоторых пор у Пундыков появился для Димки новый интерес: Савелий Петрович починил одному орочану ружье и собирался отвезти его в стойбище, причем обещал Шурке и Димке взять их с собой. Теперь Димка ежедневно бегал к Пундыкам.

Ружье было исправлено, а Савелий Петрович все не ехал. Концессионеры стали сплавлять неклейменый лес, и Савелию Петровичу приходилось выдерживать жестокие схватки с японскими десятниками. Возвращался он домой усталый, сердитый и вполголоса ворчал:

— Вот силу начали забирать, желтолобые!

Наконец однажды вечером Савелий Петрович сказал ребятам:

— Ну, завтра едем!

Но утром Вихровых разбудил отчаянный стук в окно. В предрассветных сумерках Димка увидел бледное лицо Шурки. Тот прильнул к стеклу и кулаком что есть силы барабанил по раме.

Отец Димки, распахнув окно, с тревогой спросил:

— Что случилось?

Шурка шепотом проговорил:

— Папу японский кольцовщик убил. Помогите, Дмитрий Никитич.

Лесничий быстро оделся и вышел на улицу. Димка побежал за ним.

Пундык лежал на кровати с закрытыми глазами.

— Савелий Петрович, — тихо окликнул его лесничий, — кто это вас?

Пундык открыл глаза:

— Кольцовщик… ножом пырнул…

— За что?

— Я под утро вышел к штабелям на Бешеной протоке, а штабелей нет. Я — к бону, гляжу на одно бревно, на другое — все неклейменые… — Пундык замолк, потом с напряжением продолжал: — Мне бы стерпеть, а у меня сердце разгорелось. Я закричал на кольцовщика. Он глазами на меня зыркнул да как ударит! Я думал, кулаком, а как глянул — страшно стало: ножом ударил. Помогите, Дмитрий Никитич, живот перевязать. Шурка пока за фельдшером сбегает…

Дмитрий Никитич растерянно посмотрел на Пундыка:

— Савелий Петрович… Я не умею делать перевязки!

— Только завернуть полотенцем, пока Николай Иванович придет…

Шурка заметался по комнате, собирая для перевязки чистое тряпье, полотенца. Вихров стал кое-как перевязывать, а Шурка помчался в больницу.

Вскоре он вернулся с фельдшером Николаем Ивановичем, который, осмотрев рану, сказал Пундыку:

— Ничего, Савелий Петрович, зашьем — вдвое крепче будет.

Шурка помогал фельдшеру кипятить воду, инструменты, мыть руки. Димка тоже помогал. Он очень жалел Савелия Петровича, но в его душе шевелилось и любопытство: как это живого человека можно зашивать, точно мешок?

Однако, как это делается, Димка так и не увидел, потому что фельдшер, едва только закончены были приготовления, выгнал их обоих из дому.

Выйдя из избы, ребята молча сели на завалинку. Димка весь дрожал. Он боялся, что Савелий Петрович будет кричать. Но, как он ни прислушивался, криков никаких не услышал.

Через полчаса скрипнула дверь, и из избы выглянул Николай Иванович.

— Ну как? — с тревогой спросил Шурка.

— Что «как»? Сказал, крепче прежнего будет — значит будет!

И Шурка, обратившись к приятелю, сказал ему с гордостью:

— А ты что думал? У меня папка крепкий: жилы у него тяни — слова не скажет.

О поездке в стойбище теперь не могло быть и речи. Пундыку пришлось лежать в постели. Первые два дня он шутил, смеялся. Казалось, через неделю он сможет встать. Но потом шрам на животе вздулся, распух и побагровел. У Савелия Петровича начался жар.

Друзья не отходили от его постели.

На четвертую ночь Савелий Петрович начал метаться и бредить. Сперва он что-то невнятно бормотал, потом стал кричать. В бреду он говорил о партизанах, командовал, и Димка удивленно спрашивал У Шурки:

— Что это он говорит?

Шурка отвечал уклончиво:

— Мало ли что может человеку в бреду примерещиться.

Однако, когда Савелий Петрович затих и уснул, Шурка нехотя сказал другу:

— Ты не говори никому, что отец о партизанах кричал. А то здешний староста Чекрыга узнает — он нас изведет. Отец в Приморье партизанил, когда товарища Лазо[1] японцы в топке сожгли. Мы в Черниговке жили. Отец машинистом был на паровозе. Один раз белые заставили его вести поезд со снарядами, а он не захотел. Тогда его забрали в контрразведку и шомполами били. Батька слова не проронил, состав повел. Под Хабаровском паровоз с полного хода пустил на занятый путь. Жандарма — по зубам, а сам соскочил на полотно, и вся бригада за ним, — они заранее сговорились. Состав взорвался, а батька с бригадой — в сопки. Его потом везде искали. Мамку убили во дворе, когда она сказала, что ничего не знает. Меня допрашивали, били, а что я скажу, когда не знаю, где отец! А кабы и знал, так разве сказал бы? Потом меня один дядька, тоже машинист, приютил у себя. Через полгода отец ночью пришел, забрал меня — и во Владивосток. Потом мы сюда приехали. — Шурка нахмурился и серьезно посмотрел на друга: — Ты молчи, пожалуйста, никому не говори, а то, сам знаешь, убить человека легко, а ты попробуй найди такого, как мой папка!

Димка поклялся, что никогда никому не скажет.

Случай с Пундыком и возмутил и испугал лесничего. Он горячо говорил, что нужно разыскать и наказать преступника. Но объездчик отговаривал.

— Бесполезно это, — говорил он. — Не мы тут хозяева. Какой смысл Наяме выдавать этого хулигана? Ему такие люди и нужны — они помогают ему держать своих рабочих в ежовых рукавицах. Он его не выдаст.

— Но ведь Наяма человек культурный, — говорил лесничий. — Он не потерпит разбоя. Я схожу к нему сам и потребую наказать бандита.

Сначала он зашел к сельскому старосте Чекрыге. Староста был высокий рыжебородый человек с какими-то мохнатыми глазами. Это впечатление создавалось необычайно длинными и жёсткими ресницами, за которыми глаза Чекрыги прятались, словно в кустарнике.

Чекрыга выслушал Вихрова стоя, немного наклонившись, в позе, придававшей всей его крепкой, кряжистой фигуре такое выражение, словно он прислушивался к гудению шмеля, летавшего вокруг.

Затем он покачал головой:

— Ай-яй-яй, дело-то какое получается!.. — и неожиданно добавил: — Говорил я Савелию Петровичу, чтобы он с япошками бережнее держался!

— Но позвольте, — удивился Вихров, — при чем тут Пундык? Не он виноват.

— Да чего там… Разве они что-нибудь понимают, косоглазые? Азиаты ведь! С ними нужно, как с малыми ребятами…— певуче сказал Чекрыга и совсем закрыл глаза. — Вам бы, господин лесничий, сходить к господину Наяме! Тот мигом наладит все. Человек с головой.

Вихров отправился на концессию. Встретил его сам Наяма. Радостно скаля косые зубы, он засуетился, как будто не зная, куда усадить дорогого гостя, угостил Вихрова вином, предложил сигары. Потом любезно осведомился о цели прихода. Лесничий рассказал о происшествии с Пундыком. Наяма внимательно выслушал и озабоченно почмокал губами.

Потом хлопнул в ладоши, вызвал к себе слугу-китайца, приказал позвать Накано. Приказчик явился и так же внимательно выслушал Вихрова.

Наконец Наяма заявил:

— Вот, Накано-сан разыщет этого рабочего и сдаст русским властям.

Очень довольный, Вихров распрощался с концессионерами, приняв подарки, навязанные ему любезным, улыбающимся хозяином.

Наяма преподнес Вихрову дорожный кожаный прибор, а для Пундыка передал сшитый из дешевой шерсти костюм.

Вернувшись в поселок, лесничий тотчас же явился к Савелию Петровичу и рассказал ему о своем разговоре с Надмой.

Пундык сказал:

— Виновников не найдут.

От подарков же объездчик наотрез отказался, а когда лесничий стал его уговаривать, то сдвинул свои густые брови и отвернулся к стене.

Вихров ушел.

Через два дня к лесничему явился приказчик Накано и с бесконечными улыбками и поклонами сообщил, что человека, который чуть не убил Пундыка, зовут Саканами, что, к сожалению, его еще не разыскали. Испуганный своим поступком, он куда-то убежал. Накано просил Вихрова не беспокоиться: рано или поздно хулигана поймают… Если, добавил он, преступник не убежал на проходившем вчера пароходе.

К Пундыку Вихров зашел лишь через несколько дней.

— Не поймали еще вашего убийцу, — сказал он объездчику, — но убежать ему не дадут!

Пундык с усмешкой посмотрел на лесничего и ничего не сказал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тайна, которую узнал Димка, наполнила его уважением к Савелию Петровичу и к Шурке. Димка завидовал приятелю: не каждый мальчик имеет отца, который взорвал поезд со снарядами.

Шурка же, разболтав тайну, чувствовал себя нехорошо. Теперь он все больше молчал. Молчал и Димка. Но это нисколько не отразилось на их уходе за больным. Стоило Пундыку пошевелиться, как оба мальчика со всех ног бросались к нему, наперебой стараясь выполнить малейшее его желание.

Скоро дело пошло на поправку. Савелий Петрович мог уже садиться в постели. Настал, наконец, день, когда он, пройдясь по комнате, заявил ребятам:

— Ну, хлопчики, шабаш — выздоровел! Теперь можно и в стойбище ехать.

Наутро, чуть свет, Димка поднялся с постели. Отец еще спал. Димка тихонько оделся и вышел на улицу. Он решил починить у своей оморочки распорки, чтобы наилучшим образом быть готовым в путь.

Оморочка лежала на берегу. Димка перевернул ее и присел подле на камень.

С реки тянуло свежестью.

Из-за далеких гор побежали по небу алые полосы, словно птицы, одна за другой. Порозовели вершины сопок. Пушистым облаком оделась река. Она еще не проснулась. Под пеленой белой дымки поверхность ее была зеркально спокойной. Ни одна волна не пробежала еще по ней.

У Димки слипались глаза. Но он пересиливал себя.

Дымка над рекой постепенно растаяла. Тихий ветерок вывернулся откуда-то из-за поворота реки, с верховьев. Вода покрылась рябью. Заиграли на ней блики первых лучей солнца, искрясь и бросая отблески на листву прибрежных деревьев. Наконец огромным раскаленным шаром выкатилось из-за гор солнце. Разбуженная его яркими лучами, ни с того ни с сего тявкнула со сна собака лайка, спавшая на берегу, вскочила, потянулась, вытянув лапы по направлению к мальчику, и звучно зевнула.

Димка, по мальчишечьей примете, подумал: «К деньгам тянется!»

И хотя эта примета чаще всего оказывалась неверной, он повеселел. Собака подошла к реке, высунула длинный красный язык, полакала воды и остановилась, не зная, чем заняться. Посмотрела на Димку, потом вверх по реке и вдруг залаяла. Димка тоже посмотрел в ту сторону.

С верховьев быстро шла оморочка.

Димка поднес ладонь к глазам. Яркий свет солнца мешал ему рассмотреть, кто едет. Но оморочка быстро приближалась и скоро остановилась около Димки.

В ней сидел странный человек.

Короткий халат его был весь расшит шелковым шитьем. Красивый узор вился на плечах, воротнике, груди, на манжетах. Голову покрывал полотняный убор. Его увенчивала также расшитая малюсенькая шапочка с беличьим хвостом.

Лицо у человека было смуглое, с маленькими черными глазками. Не будь этих живых, острых, все замечающих, чуть прищуренных глаз — лицо человека казалось бы высеченным из камня. Широкие скулы, короткий нос с раздувающимися ноздрями, большой покатый лоб, крупные зубы, крепкий большой рот и решительный подбородок сообщали этому лицу выражение силы и какой-то задумчивости.

Димка, точно завороженный, смотрел на человека, не веря своим глазам. «Индеец!» — мелькнула у него мысль.

Розовые блики от воды играли на лице этого странного человека. Он вдруг улыбнулся, заметив изумление, написанное на лице мальчика.

— Эй, спичка есть-нету? — спросил человек.

Димка так растерялся, что промолчал.

Тот опять спросил:

— Тебе что, язык нету, а?

Он сильным ударом весла выгнал оморочку на берег, вылез, перевернул ее. Затем взвалил на плечи свой мешок и пошел по берегу. Собака зарычала. Но, должно быть учуяв что-то вкусное в мешке незнакомца, завиляла вдруг хвостом и пошла за ним следом.

Человек направился в поселок. Ступал он по земле легко. На ногах у него были красивые унты из оленьей кожи, на расшитом косточками поясе висели кисет и нож. Длинная трубка была заткнута за пояс.

Никогда в жизни Димке не приходилось видеть так нарядно одетого мужчину. Димка невольно посмотрел вверх по реке, откуда приплыл человек. Значит, там живут эти удивительные люди!

Между тем приехавший подошел к дому Пундыков и громко постучал в окно.

— Эй, Пундыка! Софрон приехал! Открывай дверь! — закричал он.

На лице Димки выразилось крайнее изумление.

Софрон! Значит, это тот самый ороч, к которому собирался ехать Савелий Петрович?

В доме Пундыка хлопнула дверь, и Софрон исчез, славно его и не было вовсе. Собака села возле двери и стала терпеливо ждать, неизвестно на что надеясь. А Димка, огорченный, поплелся домой. Он никак не мог простить себе, что упустил такой случай познакомиться со знаменитым охотником Софроном.

Вдруг из дома Пундыков выскочил Шурка. Протирая глаза, он бросился к Димке:

— Слышь, Бисанка приехал! Приходи — посмотришь.

— А я уже его видел.

— Да ну?

— Вот тебе и «ну»! Мы с ним разговаривали. Он у меня попросил прикурить.

— А ты что?

— Я — ничего… Я… Ты ведь знаешь, я не курю…

— Идем к нам!

— А как его зовут? Ты, кажется, «Бисанка» сказал?

— Бисанка — фамилия, а зовут Софрон.

— Ну, что это за имя — Софрон! Лучше бы его звали иначе: Ястребиный Коготь или Горный Рыкающий Тигр!

— Ему и Софроном хорошо называться, — рассудительно заметил Шурка. — Он лучший охотник из орочей. Белку на лету дробинкой в глаз бьет.

Против этого Димка не мог ничего возразить. Собственно, Шурке он возразил лишь потому, что оробел перед Софроном. А ему и самому ороч нравился. Беличий хвост на его шапке вполне заменял орлиные перья индейцев и придавал ему необычайно воинственный вид.

Два дня Димка был сам не свой. Ему не терпелось скорее поехать с Шуркой в стойбище, чтобы увидеть своими глазами, как же эти орочи живут, есть ли у них настоящие вигвамы. Между тем Софрон никуда не собирался уезжать и, должно быть, чувствовал себя в поселке прекрасно. Он часто ездил на ту сторону реки. В концессии его, видимо, охотно принимали. Возвращался Софрон пьяный. Кафтан его оттопыривался. Бисанка запихивал за пазуху без разбора все, что давали ему на той стороне. Негнущимися пальцами, с пьяной похвальбой довольного собой человека он вынимал из-за пазухи банки фруктовых консервов, американский жевательный табак или бутылку рисовой водки — сакэ, а иногда даже и коньяку.

— Эй, Пундык, Софрона Бисанка все любят! — хвастал он. — Софрон — охотник хороший. Зима будет — Софрон зверя бить будет, шкурка концессия таскать будет… Деньги много-много надо. Водка надо, табак надо, порох-дробь надо… Скоро Софрон тайга пошел.

— Эй, Софрон, в долг берешь? — качал головой Савелий Петрович.

— В долг.

— Платить когда будешь?

— Зима платить буду.

— Грабить тебя зимой будут!

— Ничего, зимой можно грабить: тайга богатый! Зверь много есть. Меня Наямка сильно уважает.

Димке было непонятно, как это Наяма будет грабить Софрона зимой. Когда он задал этот вопрос Шурке, тот рассказал ему, что концессия незаконно скупает у орочей пушнину по дешевке в обмен на водку и дрянные японские безделушки. Редко-редко ороч получает хотя бы третью часть настоящей цены. Летом старшины-приказчики ездят в стойбище, на Майдату, и в долг раздают порох, дробь, рис, водку, табак. Зато зимой с лихвой собирают долги. Хитрый Наяма не жалеет и взяток. Он ставит сети на лучших местах, забирая иной раз всю рыбу, сплавляет неклейменый лес, рубит заповедные деревья, скупает пушнину… И не сосчитаешь, на сколько миллионов он вывез из бухты Тихой всякого добра.

Рассказывая об этом, Шурка был так взволнован, так крепко сжимал кулаки, что Димке показалось, будто он сердится и на него самого, а не только на японца Наяму.

Но Димка не чувствовал себя виноватым. Ведь и ему было жалко этой тихой бухты, которую он успел полюбить, этих широких кедров, уплывающих куда-то вниз по реке. Они никогда не возвращаются оттуда. А сколько лет им нужно расти тут в тишине, чтобы головой они могли коснуться неба!

Разгоряченный Шурка сказал:

— А все взятки! Думали, новый лесничий конец этому положит, а он тоже…

Димка вступился за отца:

— Неправда, мой папа взяток не берет!

— Как же не берет! Весь поселок видит, как Наяма к Дмитрию Никитичу ездит. Он даром ездить не будет.

У Димки загорелись уши. Он с ужасом вспомнил вдруг, что штаны на нем тоже подарены Наямой. Он густо покраснел, но все же попытался защищаться:

— А твой отец ничего не берет?

— Нет! — строго ответил Шурка. — Он партизаном был. Он красный. Наяма к нему тоже подъезжал, да отец его так пужанул, что тот больше не суется.

— Мой папа политикой не занимается, — возразил Димка, вспомнив отцовскую фразу.

— Ага, политикой не занимается, а взятки берет, Наяме хозяйничать позволяет!..

Димке нечего было сказать, и, не слушая больше ничего, он бросился прочь от своего друга.

До вечера Димка просидел у реки.

Ему было очень тяжело. До сих пор отец казался ему лучшим человеком на земле. Правда, Димка немного побаивался его, потому что отец был скуп на слова и на ласку. Но все же Димке хотелось, когда он вырастет, быть таким, как отец. То, что он услышал от Шурки, глубоко его потрясло. И, не зная, что теперь делать, Димка лег на траву и заплакал.

Стемнело. Димка поднялся. Сквозь слезы глядел он на реку. А по ней, точно назло, то и дело одно за другим плыли вниз, вздрагивая и покачиваясь, черные бревна — кедры, сосны и пихты, освобожденные от ветвей и коры, гладкие, голые, точно раздетые шайкой разбойников. Может быть, из них ни одно не клейменое. Проклятые бревна! Они плывут по реке, люди смотрят на них и вспоминают, что новый лесничий — взяточник…

Когда река совсем пропала в черной пустоте ночи и только редкие всплески да глухие звуки сталкивающихся бревен давали о ней знать, Димка со вздохом поднялся и поплелся домой.

У него нестерпимо болела голова.

Придя, он сразу полез в чемодан. Отец, сидевший у стола, прищурился:

— Ты что там делаешь?

— Штаны переодеваю.

— Чего это на ночь глядя?

— Эти я больше не надену.

— Почему?

— Потому что это взятка.

— Что?!

Отец поднялся со стула. Громадная тень вскочила вместе с ним, взлетела на потолок и нагнулась, будто рассматривая Димку. Мальчик стащил с себя штаны и, бросив их на пол, стал надевать другие. Лицо Вихрова потемнело.

— Повтори, что ты сказал!

Тень метнулась по стене и закрыла огонь. Димка зажмурил глаза. Тяжелый клубок жгучей обиды на отца подкатил к горлу, соленые слезы защекотали глаза. Пусть отец делает что хочет. И Димка, чувствуя, что делает что-то непоправимое, закричал:

— Весь поселок говорит, что ты взяточник!.. Позволяешь Наяме хозяйничать!.. Носи сам его штаны!

— Как ты смеешь? Молокосос!

И Димка услышал, как отец сорвал с себя ремень.

— Ну, бей, пожалуйста, сколько хочешь! Убей! А я взяточником не буду!

Димка кричал, пока горло не перехватили рыдания.

Однако отец не стал его бить. Димка лег лицом на пол и опять заплакал. Плакал он долго и, наконец, устал. Он поднял голову. В комнате стояла тишина. Отец сидел за столом, закрыв лицо руками. Димка посмотрел на него. Отец не двигался.

От плача у Димки слипались глаза и в голове гудело. Все тело ныло от усталости. Он едва добрался до кровати, положил голову на подушки, подумал, что жизнь теперь разбита, и не заметил, как уснул.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Утром Димку разбудили солнечные лучи. Еще не раскрывая глаз, Димка потянулся и вспомнил, что сегодня Софрон и Шурка едут в стойбище.

Димка быстро вскочил. В комнате было светло и чисто. На столе было приготовлено молоко и хлеб с маслом. Возле кровати на стуле лежали его старые штаны, в которых он приехал из Владивостока. Тогда только Димка вспомнил ссору с отцом и всю свою обиду. Он быстро оделся и взял свое ружье. Он хотел уже было выйти, но в дверях столкнулся с отцом. Морщины на лице отца были резче, чем обычно, и лицо — землистое. Должно быть, он плохо спал эту ночь. Не глядя на Димку, он прошел к столу и сел.

— Я к ороченам поеду, — тихо сказал Димка, чувствуя все-таки жалость к отцу.

Отец ответил не оборачиваясь:

— Поезжай.

Оморочка Софрона была уже на воде, когда Димка вышел из дому, а сам Софрон уже сидел в лодке, прижимая ее веслом к берегу.

Димка и Шурка тоже сели в оморочку и взяли в руки весла.

Софрон подал знак, крякнул, мотнул своими толстыми косами, и оморочка, оторвавшись от берега, как ласточка помчалась вперед.

Софрон правил в сторону от главного русла. Тут не слышно было ни криков людей, ни собачьего лая, ни пыхтенья катеров — берег казался пустынным.

К полудню Тихая стала маленькой и узкой. Софрон резко повернул лодку в боковую протоку и, несколько раз взмахнув веслом, проплыл ее. Перед ними открылась широкая и стремительная река.

— Речка Май. С горы бежит. Сердитый речка. Теперь стойбище недалеко, — пояснил Софрон, кивая головой на берег и горы, голубевшие вдали.

Вскоре с берега послышались голоса и запахло дымом. Навстречу лодке высыпали ороченские ребятишки, все смуглые, с сережками в ушах. Волосы у них были заплетены в косички. Вперегонку с собаками бросились они к приехавшим. Почуяв чужих, собаки отпрянули в сторону и залились неистовым лаем. Ребята тормошили Софрона и исподлобья рассматривали Димку и Шурку. Софрон указал рукой на приехавших:

— Ну, товарищ будет, драться не надо. Гуляй!..

На этом кончились его заботы о Шурке и Димке. Ребята остались на берегу. Они постояли-постояли и медленно направились вдоль берега, разглядывая стойбище.

Орочи жили в шалашах из тонких слег, крытых берестой. Нерпичьи, медвежьи и оленьи шкуры устилали земляной пол. Около шалашей были сложены очаги из камней. Горячий дым вился над ними, огонь лизал побелевшие от жара камни. Вперемежку с шалашами стояли охотничьи палатки.

Возле одного шалаша на земле стояла берестяная люлька, крытая вышитой тканью. На дуге из лозы, укрепленной над люлькой, болталось множество побрякушек. За них цеплялся руками, смуглыми от загара и грязи, черноглазый малыш. Радуясь солнцу, теплу и шуму, он что-то выкрикивал, заливался смехом и от удовольствия пускал пузыри. Мать, с волосами, отливавшими на солнце синевой, сидела возле него на корточках и вышивала разноцветными шелковыми нитками по ровдуге[2]. Время от времени она чмокала губами в сторону малыша; тот тянулся к бусам, блестевшим на ее шее. В ушах у матери были громадные серебряные серьги, на шее, кроме бус, — медный китайский браслет; подол халата был расшит медными монетками. Ребята смотрели на проворные пальцы женщины. На их глазах ровдуга покрывалась ярким, красивым узором.

Разомлевшая от жары собака лениво оскалилась на ребят, хотела тявкнуть, но вместо этого подошла к люльке, длинным розовым языком лизнула ребенка по носу и поплелась в тень. Малыш залился смехом.

Кое-где на высоких шестах были уложены слеги, на которых висела рыба. От нее шел острый запах. Это вялился на зиму корм — юкола. Вдали от палаток седой старик медленно долбил тополь в два обхвата толщиной. Уже вырисовывались очертания ульмагды[3]. Старик работал самодельным долотом и подчищал струги узеньким кривым ножом. Мягкие стружки бесшумно ложились ему под ноги.

Кроме старика, мужчин в стойбище не было — ушли бить рыбу. Женщины варили еду, занимались шитьем. Одна ловко подбирала шкурки по рисунку и цвету. Получался красивый сыкту — постельный коврик. Другая набивала полотняный мешок сухой сохатиной шерстью.

Ребята остановились.

— Это что будет? — спросил Димка.

— Подушка будет.

Женщина, которая вышивала ровдугу, пригласила их пить чай, и ребята выпили чаю с тростниковым японским сахаром и вяленой рыбой.

Вечер подкрался незаметно. Вдалеке послышались громкие голоса. Это ловцы вернулись с добычей. Ярче запылали очаги, сильнее запахло дымом. Возле каждого очага кружком уселись хозяева и, перекликаясь между собой, ужинали вареной рыбой, сдобренной соей.

Три дня прожили мальчики в стойбище. Загорели, обветрились, научились играть во все ороченские игры: тянуться на поясках, прыгать через веревку и шест. Играли и в ладошки. Эта игра сопровождалась сначала медленным, потом все ускоряющимся пением. Но слова песни были непонятны и, как потом узнал Димка, и впрямь ничего не значили.

А-сим-си, а-сим-си…

Сидайнока бисим-си.

Пробовали гости бороться с ороченскими ребятишками, но осилить никого из них не могли.

Хотя у всех ороченских мальчиков были тонкие ноги и тонкие руки, а тело сухое и на вид слабое, но они оказывались сильнее не только Димки, но и самого Шурки.

— Почему это? — спрашивал Димка.

— А потому, — отвечал Шурка, — что они, брат, работают.

И в самом деле, ребята в стойбище не только прыгали через веревку и ловко тянулись на поясках, но и били рыбу острогой, плели из волоса петли для зверя, волочили через перекаты лодки и на своих тонких ногах по каменистому берегу, по корням в лесу исхаживали верст по тридцать за день.

Захотелось и Димке побывать в настоящем ороченском лесу.

Но в лес Софрон своих гостей не пустил.

— Сейчас охоты нет, — сказал он, — а мальчишка в лес пойдет — убьет кого-нибудь. Тогда хозяин леса рассердится, и придется шамана звать для камланья, людей кормить… Нет, лучше в лес не ходить.

Но Димке это показалось обидным. Как это их не пускают в лес! Ведь они не маленькие.

Он вскинул на плечи ружье и предложил Шурке идти вместе. Шурка, к его удивлению, ответил отказом:

— Сезона нет.

— Ты Софрона боишься! — сказал насмешливо Димка и один отправился в лес.

Опушка тайги подходила к самой реке. Глядя на кусты волчьей ягоды, на низкие деревья рябины и дикой черемухи, теснившиеся близко к воде, Димка никак не мог себе представить, чтобы это была та самая тайга — великий лес, без конца простирающийся на три стороны света: на север, на запад, на юг.

Но чем дальше входил он вглубь, тем сумрачней становилось в лесу. Ели и пихты заслоняли землю от солнца, и на ней уже не росла трава. А ведь это было совсем близко от стойбища! Еще сквозь шум деревьев было слышно, как звенит на перекате река.

Но на всякий случай Димка снял с плеча ружье и понес его в руках, держа перед собой наперевес.

Он все ждал, что вот сейчас вылезет из-за бурелома медведь или прыгнет с дерева рысь, и, насторожившись, округленными от ожидания глазами осматривал каждую ветку, каждый куст. Но они никого не прятали.

Один только бурундук встретился ему на пути. Димка узнал его по темным полоскам на спине, о которых рассказывал Шурка.

Бурундук черными блестящими глазками поглядывал на Димку и вовсе не собирался удирать. Он сидел на задних лапках, а передние сложил на светло-коричневом животе. Пушистый хвост его медленно двигался.

Димка оторопел.

Но стоило ему шевельнуться, как бурундук исчез. Димка не успел даже увидеть, в какую сторону он прыгнул. Только веточка, на которой секунду назад сидел зверек, раскачивалась перед самым носом Димки. Это было единственным свидетельством, что зверек не померещился.

«Ну и пусть удрал! — подумал Димка, хотя и пожалел, что не выстрелил. — Разве это дичь? Настоящий охотник и пачкаться бы не стал о такую мелочь!»

Крохотная, птичка с красной грудкой пролетела мимо Димки и чирикнула. Он цыкнул на нее. Но красногрудая птица еще несколько раз облетела вокруг, как бы готовая без сил упасть на землю. Димка догадался, что она только отманивает его от гнезда.

И он не стал стрелять: жалко.

Он повернул обратно к стойбищу, так и не встретив в тайге ни одного страшного зверя.

Вдруг что-то бурое замаячило поблизости в кустах. У Димки захолонуло сердце:

«Медведь!»

По правде сказать, первое, что ему захотелось сделать, — это удрать с быстротой, на какую только способны были его ноги. Но они точно приросли к земле. Он не мог пошевелить ими. Сердце отчаянно колотилось.

Потом Димке стало жарко…

Кто-то удалялся от него.

Тут Димка ощутил прилив отчаянной храбрости. Убежать или дать медведю уйти, даже не поглядев на него вблизи? Димке стало стыдно за свой страх. Он пригнулся к земле, пополз вслед. Молодая поросль мешала Димке хорошенько рассмотреть предмет своей погони. Но вот они вышли на опушку леса, и Димка увидел, что это человек.

«Вот тебе и раз! — подумал с огорчением Димка. — А почему он на корточках по лесу ползает?»

В это время человек опять нагнулся, потом распрямился, рассматривая что-то в руках. Вдруг он обернулся и увидел Димку, глядевшего на него. Большими шагами он пошел прочь, в тайгу. Димка успел лишь заметить, что это был молодой китаец с большим родимым пятном на лбу, одетый в меховую куртку.

Китаец скрылся меж деревьев.

Димка поопасился преследовать его дальше. Как знать, кто этот человек, передвигающийся по лесу на корточках!

Но, вернувшись в стойбище, он тотчас же сообщил Шурке об этой таинственной встрече в лесу. Шурка усмехнулся.

— Просто китаец черемшу собирал, — сказал он. — Тут ее целая пропасть растет! — Потом помолчал секунду, что-то соображая, и спросил: — Ты говоришь, у него было черное пятно на лбу? Это, наверное, Колька-китаец. Он одному старику свою кровь проиграл…

— Кровь?! — испуганно спросил Димка.

— Да, денег у него не хватило: он стал играть на свою кровь, ну, значит, на жизнь, что ли… Проиграл. Теперь этот старик с ним делает что захочет.

— Как так?

— А вот так. Уж я это знаю.

И Шурка рассказал другу, что в поселке живет много китайцев и что работают они артелями, а распоряжаются артелями старшины — джангуйды, которые подыскивают китайцам работу, нанимают для них фанзы и за это забирают себе большую долю заработка.

По ночам же, когда китайцы не работают, они играют в карты. И карты у них совсем не похожи на наши — в одной колоде штук сто. До самого утра в китайских фанзах светятся огоньки, и часто слышится оттуда шум споров и драк. А если и бывает тихо, значит они курят опиум.

Где берут они этот яд, неизвестно. Только у джангуйдов он всегда есть.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Неподалеку от стойбища орочи мастерили лодку. Такой Димке еще не приходилось видеть. Она была сделана из пяти огромных кедровых досок.

— Вот видишь, — сказал Шурка, с гордостью показывая на эти доски, почти в метр ширины, — какие у нас деревья растут. А ты как думаешь, что в этой лодке самое интересное?

Димка осмотрел лодку. Нос ее был высоко вздернут в воздух и с двух сторон защищен широкими досками, точно забралом. Снизу выступало бревно, на котором был сделан помост из досок, точно панцирем одевающий нос лодки.

— Она на рыбу походит… — неуверенно сказал Димка.

— А вот и не это! — сказал Шурка.

— Ну, тогда я не знаю.

— В ней нет ни одного железного гвоздя? — торжественно заявил Шурка.

— Врешь! А как же она держится?

— А ее скрепляют деревянными гвоздями. Понимаешь, чем больше она в воде стоит, тем лучше размокает. Если железные гвозди поставить, они будут ржаветь и воду пропускать. Вот. И называется она по-ороченски «тымкты».

К вечеру лодка была закончена, и охотники спустили ее на воду, чтобы испытать, как она будет ходить в море.

На этой тымкты Шурка и Димка уехали домой, привязав к корме свою оморочку.

Ребята взгромоздились на носовой помост лодки. Он высоко поднимался над водой, и на нем было удобно лежать. Мальчики, растянувшись, смотрели в воду. Савелька — молодой ороч, сын Софрона — тоже поехал с ними.

Орочи взмахнули веслами, и тымкты плавно двинулась по реке. На берегу собралась толпа. Женщины смотрели молча, дети же бежали вприпрыжку вдоль берега и кричали. Потом они отстали. Тымкты вышла на Майдату.

Солнце багровым кругом, почти без лучей, висело над морем. Было тихо-тихо. Словно никогда ветер не залетал в эти края; будто вечно не шевелясь, стояли деревья по берегам. И вода стала темной. Озаренные мертвенным красным светом заходящего солнца, борта лодки отражались в воде пылающими полосами. Димка взглянул на Шурку. Тот, не мигая, смотрел на солнце, и оно красными точками горело у него в зрачках. Димка толкнул друга под локоть. Тот обернулся, и огоньки в его зрачках исчезли.

— Ты чего толкаешься? — спросил он с удивлением.

— А ты чего уставился на солнце? — сказал Димка.

— Люблю смотреть на него, когда оно такое. Красиво!

Вдруг нижний край солнца точно кто-то обрезал ножом. Свет становился тусклее. Темнота выступила из всех уголков и поползла на реку, на берега, в лес. И Савелька, взглянув вверх, вдруг сказал про солнце.

— Его домой пошел. Двери закрывай. Его боиса ночи. Спать хочу.

Солнце исчезло. Тотчас же наступила темнота. Лишь на западе в непостижимой высоте пылало багровое облако. Края его колебались, точно вздуваемые ветром. Савелька, теперь совсем невидимый в темноте, сказал:

— Это солнце печка топи. Огонь труба ходи. Его тама очень холодно.

Впереди засветились огоньки. Это был поселок. Тымкты тихо причалила к высокому берегу. Орочи, привязав ее к березе, свисавшей над водой, отправились к избе Савелия Петровича. А Димка помчался домой.

Стремительно распахнув дверь, он влетел в комнату. Он собирался единым духом рассказать отцу обо всем, что произошло за эти три дня. Но отец был не один. Возле него стоял приказчик Накано с чемоданом в руке.

Димка насупился и прошел в свою комнату, не ответив на приветствие приказчика. Отец вполголоса говорил:

— Извините, Накано-сан, я сказал, что ничего не возьму. И передайте господину Наяме, чтобы он ничего мне больше не присылал. Я ничего брать не буду. До свидания, Накано-сан!

Приказчик, пятясь, вышел из избы. На пороге он низко поклонился, коснувшись руками колен, и сказал:

— О, я понимаю… обстоятельства изменились… Хоросо!

Димка молча разделся, лег в постель и сразу же стал засыпать. И сквозь сон слышались ему не то совсем рядом, не то далеко за бухтой какие-то песни. В это время кровать словно покачнулась и поплыла куда-то, разноцветные точки закружились в глазах Димки, понеслись в хороводе, сплетаясь в удивительные узоры. «О каких обстоятельствах говорил Накано?» — подумал Димка, засыпая.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Обстоятельства действительно изменились. Поутру Димка, выйдя во двор, увидел красный флаг на воротах. Он взглянул на другие дома. И там висели такие же флаги — на углах, на плетнях, на коньках дощатых крыш. Кто повесил их здесь ночью, в бухте Тихой, пока Димка спал? Ведь еще вчера их здесь не было, ведь еще староста Чекрыга тут, и начальник белой милиции, и Наяма, и Накано. А флаги висят, ничего не боясь, и утренний ветер с моря дует на них, распрямляя их складки.

Димка был озадачен. Не мерещится ли это ему, как вчерашнее пение? Но нет. Вон Шурка вышел из дому, умывается из рукомойника, висящего на шесте, вкопанном в землю. Он подставил свои черные вихры под струю воды, и она льется ему за воротник.

Димка бросался к приятелю:

— Что это, Шурка? Флаги?

Тот мокрой рукой хлопнул его по плечу:

— Красные, Димка, пришли!

— Как пришли?

— А ты ничего не знаешь? — удивился Шурка. — Тебе отец ничего не говорил? А я как пришел, батька мне все рассказал. Мы с ним песни пели. Наша теперь власть! Вчера красные без гудка с парохода сгрузились, белую милицию обезоружили. Чекрыгу, старосту, — под замок! И во Владивостоке и по всей России теперь советская власть. Здорово, да? К нам новый начальник милиции приехал, Прокопович. Папка с ним партизанил в Приморье… Сегодня будет митинг. Будут советскую власть выбирать.

— Значит, теперь Наяме конец? — спросил Димка.

— Конец, — твердо ответил Шурка.

Много удивительных событий прошло перед глазами Димки за эти несколько дней. Люди при встречах стали называть друг друга товарищами, собирались у домика милиции, и новый начальник ее часто звонил в обрубок рельса, висевший тут же, на низкой ветви сосны. Ту самую минуту, когда установили в бухте Тихой советскую власть, Димка так и не заметил, но всего больше удивило его то, что этой властью оказался Савелий Петрович, отец Шурки, лесной объездчик, простой человек, так ловко чинивший старые ружья и замки.

И еще оказалось, что не только Димке нравился он своим умом и приветливостью, но и всем орочам, и Софрону, и Савельке, и даже китайцам с другого берега реки. Его выбрали председателем сельсовета.

А отца Димки никуда не выбрали, хотя и оставили лесничим. Что и говорить, Димке было немного обидно за отца. Хотелось, чтобы и его любили так же, как Савелия Петровича. Потом ему еще очень хотелось знать, что теперь будет с Наямой.

Но ни от кого Димка не мог добиться никакого толку.

Один только Шурка охотно делился с ним всем, что он знал. А знал он, оказывается, много.

— Спрашиваешь, как будет? — с важностью говорил он Димке. — А вот как. Лес теперь сами рубить будем, без Наямы. У Чекрыги невода отберем — артель сделаем. Хищничать никому не дадим. Дела теперь хватит. У батьки народ с утра толпится. У меня аж голова заболела.

— Что же это у тебя голова болит? — не без зависти спрашивал Димка. — Ведь народ не к тебе ходит, а к председателю, к Савелию Петровичу.

— А потому, — отвечал Шурка вполне рассудительно, — что председатель-то он председателем, а объездчика другого у нас пока нет. Вот мы с батькой и пойдем завтра искать тайные лесосбросы.

И впрямь Шурка с отцом ушли наутро в тайгу. А Димка весь день до полудня бродил по берегу. Ах, и ему хотелось, чтобы от дел у него, как у Шурки, болела голова и чтобы в их домике толпился целый день народ!

Но как назло, голова не болела нисколько и дел никаких не было.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Перевалив через утес, Савелий Петрович решил идти по берегу. Снизу были видны спуски, по которым хищники скатывают в море лес.

Часа полтора шли отец с сыном, перелезая через валуны и горы валежника, намытого прибоем. Возле крайнего мыса Пундык еще издали увидел огромную заваль поваленного леса и бревен, громоздившихся друг на друга и беспорядочной кучей сползавших в море. На прибое покачивались отдельные бревна; они то отходили от берега, увлекаемые волной, то, окруженные шипящей пеной, неслись к нему, словно не желая расставаться с родной землей. Пундык взглянул вверх.

В этом месте скалы достигали метров трехсот в высоту и разделялись узким ущельем — естественным скатом. Все дно ущелья было устлано изуродованными, ободранными, разбитыми в щепки деревьями. Шурка удивленно спросил отца, что это значит. Савелий Петрович объяснил, что хищники не заинтересованы в сохранении леса: если из каждых ста бревен, сброшенных в море таким образом, останутся в целости хотя бы сорок-пятьдесят, ничтожные затраты оправдаются с лихвой.

Спуск казался безлюдным. Но по необсохшим ссадинам на бревнах было видно, что они сброшены недавно. А на самом верху стояли штабеля, приготовленные к сброске.

Пользуясь бревнами, как ступеньками, Савелий Петрович стал подниматься по ущелью вверх. Шурка едва поспевал за ним.

Вдруг над обрывом показалось увесистое бревно. Оно на секунду повисло в воздухе, потом, тяжело перевалившись, обрушилось вниз. Сначала медленно, затем все быстрее, делая громадные скачки, теряя куски коры и щепки, бревно покатилось по спуску.

Савелий Петрович побледнел. Отскочив в сторону, он прижал к себе Шурку и вместе с ним втиснулся в углубление скалы. Бревно со свистом промчалось мимо них и, гигантским скачком перелетев через всю кучу леса, лежавшего на берегу, ударилось о воду, подняв тучу брызг.

Савелий Петрович сделал попытку подняться выше и выглянул из своего убежища. Шурка потянул его за руку:

— Не надо, это сверху нарочно бросают!

И, точно подтверждая его слова, вниз ринулся целый штабель. Шурке было видно, как он, словно нехотя, пополз вниз. Сперва покатились верхние бревна, потом весь штабель, разваливаясь и теряя форму пирамиды, понесся к морю. Савелий Петрович прижался к скале и прикрыл своим телом сына.

Ущелье наполнилось грохотом, куски коры и щепки закидывали обоих. Савелий Петрович не обращал внимания на ушибы и только защищал руками голову да поглядывал, выдержит ли каменный козырек, под которым они укрывались.

Когда грохот утих, Пундык осторожно высунул голову из-под прикрытия и, вынув из кармана револьвер, стал внимательно разглядывать штабеля. Возле одного из них показался человек, который, очевидно, смотрел, уцелел ли объездчик. Савелию Петровичу его фигура показалась знакомой. Она напомнила ему Саканами — того самого человека, который уже однажды ударил его ножом.

Савелий Петрович подумал-подумал, потом кивнул Шурке:

— Пошли, хлопчик, домой! Сейчас сюда не сунешься — убьют. Место я запомнил. Подождем, когда сюда придет их лесовоз, тогда хищников и накроем.

Савелий Петрович и Шурка, осторожно выбравшись из опасного места, отправились домой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прошел целый месяц.

Димка все сильнее привязывался к своему приятелю. Всей душой завидовал он его ловким рукам, способным ко всякому делу, и его проворной, как у орочей, походке.

Димка старался подражать своему другу, и ему это удавалось неплохо. Научился он, например, так же неутомимо бегать по тайге, и ноги, натруженные на кочках и пнях, теперь уже не болели, как прежде; научился ловить рыбу в протоках, находить дорогу домой и отличать зов кукушки от крика дикого голубя.

Одно только было плохо: как ни старался Димка уходить подальше в тайгу, ни одного опасного и таинственного приключения с ним не случилось, и никак не мог он доказать Шурке, что, так же как все, любит он и красные флаги над бухтой и советскую власть и готов сделать для нее что-нибудь хорошее и смелое.

Для того же, чтобы ходить за брусникой на ближнюю сопку или собирать морские звезды среди скал против поселка, не требуется никакой смелости.

И Димка был уже готов примириться со своим печальным положением, как однажды Шурка, прибежав к нему под вечер, вызвал из дому и взволнованно сказал:

— Колька-китаец приехал в Тихую.

— Какой Колька?

— Тот, который кровь свою старику продал! — шепотом ответил Шурка. — Помнишь, ты его в тайге встретил?

Димка отлично все помнил, но все же не мог понять возбуждения своего друга.

— Так что же из того? — спросил он.

— А то, — ответил Шурка, — что я его выследил. Он к Ван Су-лину, огороднику, ходит. У Вана в фанзе опиум курят. Я сам подглядел. Было там человек десять китайцев рабочих. Все курили, а сам Ван не курил. Вот старый черт — рабочий народ мучает! И откуда он только опиум берет? Вот узнать бы! Батька бы спасибо сказал и Прокопович тоже.

— А если узнаем, советской власти будет от этого польза? — спросил Димка.

— Будет, — ответил твердо Шурка. — Мы, брат, против этого.

— Тогда ладно, пойдем к фанзе Ван Су-лина, — так же твердо ответил Димка и на всякий случай спросил, следует ли брать с собой ружье.

Теперь каждый вечер, едва опускалась на поселок темнота, казавшаяся еще гуще от мерцанья керосиновых ламп в домах, ребята отправлялись вверх по косогору, мимо домиков русского поселка. Шли не по тропинке, а по пожарищу, прячась за обгоревшими пнями, как только до них доносились голоса людей или шаги. Когда в темноте неясно вырисовывались низкие фанзы китайской слободки, ребята начинали двигаться ползком, затаив дыхание, и лишь у фанзы Ван Су-лина, прижимаясь к завалинке, переводили дух. Примыкавший почти вплотную к фанзе холм позволял им оставаться в засаде незамеченными.

В фанзе Вана обычно было тихо. Лишь иногда хлопала входная дверь, слышались шаги и голоса. Ребята внимательно вслушивались. Они вытащили из паза в стене кусок пакли и могли видеть, что происходит внутри.

Три вечера подряд наблюдения не принесли ничего интересного. Входившие к Вану получали на свой заискивающий вопрос сердитый ответ и быстро уходили. Ребята догадались, что у Вана кончился опиум и потому гости у него не задерживались. У Димки уже начинал пропадать всякий интерес к слежке. Не раз ему хотелось сказать: «А не плюнуть ли на это дело?»

Но отстать от товарища не хотелось. Было перед Шуркой стыдно.

На четвертый вечер, когда у Димки уже слипались глаза, дверь в фанзу хлопнула сильнее обычного. Ребята встрепенулись. Вошедший прихлопнул за собой дверь, повернулся: это был Колька-китаец.

Ван быстро заговорил с ним. Можно было догадаться, что он сердится. Колька нерешительно оправдывался, потом поднял куртку.

На голом теле Кольки ребята увидели широкий черный пояс из плотной материи с туго набитыми кармашками. Ван принялся лихорадочно вытаскивать из пояса одну за другой спичечные коробки, в которых были какие-то плитки, обернутые свинцовой бумажкой.

Ван развернул одну такую плитку, и в его руках оказалась золотистого цвета пластинка, которую он размял пальцами. Отделив от пластинки маленький кусочек, Ван навернул его на конец иголки, потом зажег маленькую медную лампочку, взял в рот трубку с толстым мундштуком и, держа иглу между огнем лампы и чубуком, затянулся. Колька терпеливо дожидался. Ван медленно сделал несколько затяжек и, наконец, довольным голосом сказал: «Хао!» — что значит по-китайски «хорошо».

Шурка обернулся к Димке:

— Ты видишь, Колька ему принес опиум! Значит, он у них где-то недалеко.

Ребята поудобнее устроились на завалинке и продолжали наблюдать. К счастью, вся ночь была в их распоряжении, так как Димка еще с вечера отпросился у отца к Шурке, а Савелий Петрович ушел на охоту с ночевкой.

Ван еще долго бродил по фанзе. Он насыпал в один мешок муки, в другой китайского проса — чумизы, сунул туда несколько связок чесноку, спичек, четверть с бобовым маслом, бутыль с соей, потом оглядел фанзу, как бы соображая, все ли положено, и потушил лампу. Уже в темноте ребята услышали скрип низких нар: Ван глубоко вздыхал и кряхтел, устраиваясь на них поудобнее.

В ожидании ребята тоже задремали на завалинке.

Было по-утреннему прохладно и пасмурно, когда их разбудили голоса в фанзе и хлопанье дверей. Ребята вскочили, протирая слипающиеся глаза. До них долетели звуки приглушенных голосов. Друзья замерли. В нескольких шагах от них стоял навьюченный мешками Колька-китаец. Ван поправил ему лямки, что-то сказал, и Колька пошел по тропинке вниз к реке. А Ван вернулся в фанзу. Как только за ним захлопнулась дверь, продрогшие ребята бросились вслед за Колькой. Он сел в свою лодку.

Через несколько минут и друзья были уже в оморочке и беззвучно погнали ее вслед по темной воде.

Отъехав километра три вверх по реке, Колька свернул в протоку, где течение было тише. В утреннем воздухе далеко разносились скрипение уключин и всплески воды. Забрезжило утро. Димка и Шурка порядком устали. Несколько раз они теряли Кольку из виду — китаец греб не останавливаясь. Поездка казалась бесконечной, как вдруг скрип впереди прекратился, лодка зашуршала дном о прибрежную гальку. Притаившись, ребята увидели, что Колька вытянул лодку на берег, затащил ее в кусты и прикрыл травой и ветками. Когда китаец, вскинув мешки на плечи, двинулся в глубь тайги, друзья также вылезли на берег и, подражая ему, припрятали оморочку в кустах, старательно забросав ее ветками, затем бросились в погоню.

Шурка бежал впереди. Он хорошо знал тайгу. И там, где Димка не видел ничего, кроме кустов и травы, такой же, как везде, Шурка находил след — сорванные листья, обломанные ветки, втоптанный в землю мох — и по этим приметам безошибочно шел за Колькой.

Уже совсем рассветало. Димке и Шурке приходилось теперь идти все время нагнувшись, перебегая от дерева к дереву, потому что Колька часто оглядывался и шел осторожно, чтобы не сильно мять траву.

— Ишь ты, следы заметает! — пробормотал Шурка.

Сам он то и дело заламывал ветки, чтобы заметить дорогу. Где они были сейчас, ребята не могли определить. От непривычно быстрой ходьбы и долгой гребли у них болели руки и ноги. Но вот деревья впереди поредели, и Колька вдруг исчез из виду.

Пройдя еще немного, ребята остановились.

Вместо густых зарослей, через которые они только что пробирались, перед ними расстилалась большая поляна. Лес на ней был выжжен, и стройные маки сплошь покрывали поляну. Огромные белые лепестки прекрасных цветов слабо колыхались от легкого ветерка. Кое-где в пышную массу белых цветов были вкраплены нежно-голубые и совсем редко — красные, особенно яркие на этом белом поле.

Это была маковая заимка.

На краю поляны чернела бревенчатая фанза. Подле нее они снова увидели Кольку. Друзья подкрались поближе и притаились в траве.

Колька уже успел сбросить с себя мешок и снял свою китайскую куртку — курму. По пояс голый, он расхаживал по земляной площадке перед фанзой и хлопотал по хозяйству: разжег в кирпичном очаге огонь, достал из бочки воды, в глиняном горшке замесил тесто и приготовил из него маленькие хлебцы — пампушки. В большом котле закипела вода. Накрыв котел деревянной решеткой, Колька положил на нее пампушки и прикрыл сверху чугунной крышкой.

Вскоре из фанзы послышался сердитый кашель, и в дверях показался другой китаец — старик, должно быть хозяин. Он тоже был по пояс голый, с нависшими бровями и злобным изможденным лицом. Старик принялся кричать на Кольку, сердито громыхая какими-то медными чашками, тазом. Вид у него был неприглядный: скулы и подбородок резко выступали вперед, глаза, глубоко ввалившиеся и окруженные коричневыми кругами, были тусклы, седая щетина покрывала его голову и клочками торчала из ушей и на кадыке. Громадный белый шрам с лиловатыми краями тянулся у него от подмышки через живот до бедра. При ходьбе шрам то сокращался, то вытягивался, как змея. Руки у старика были крепкие, жилистые, и когда он что-нибудь делал, узлы мускулов, как мыши, бегали у него под кожей. Он, видимо, был очень силен. Колька со страхом слушал старика. Видно, не сладко жилось ему у хозяина.

— Вот, попадись такому в руки! — испуганно прошептал Димка.

До полудня друзья лежали в траве. Теперь они ничего предпринять не могли — либо старик, либо Колька все время находились на площадке.

Китайцы варили себе пищу. Сняв пампушки, они поставили на огонь еще какое-то варево. Вкусный запах донесся до ребят. Друзья уже изрядно проголодались, но еды у них не было. Сильно хотелось есть. Димка шарил в карманах, собирал засохшие крошки и бросал их к себе в рот. Шурка не сводил глаз с фанзы.

Там уже обедали.

Поев, старик отбросил в сторону чашку и палочки, которыми пользовался при еде, и, захватив из фанзы маленький нож с двумя лезвиями и жестяную банку, пошел к макам. Колька поплелся за ним. Старик ходил по рядам и проворно разрезал ножом коробочки — головки отцветшего мака, а Колька, идя за ним следом, пальцем собирал в банку беловатый сок, выступавший из надрезов.

Солнце стало припекать. Голые спины макосеев покрылись испариной. Они обошли уже четверть поля. Старик ворчливо показал рукой на солнце и направился к фанзе. Колькой он был недоволен и опять принялся кричать на него. Потом, схватив корзину, сунул ее в руки Кольке, и тот, накинув на себя куртку, поспешно скрылся в лесу. Едва Колька исчез за деревьями, как старик быстро угомонился, залез в фанзу и больше оттуда не показывался.

Немного выждав, Димка подполз к фанзе. Услышав прерывистое, свистящее дыхание старика, Димка шепнул приятелю:

— Спит, старый черт!.. Что будем делать?

— А вот посмотри — что, — сказал Шурка.

Он кинулся в кусты, быстро вырезал себе крепкий, гибкий прут и налетел на маки. Димка последовал его примеру. Прутья со свистом рассекали воздух. Ребята носились по полю, рубили маки направо и налево. Белые, красные и голубые цветы валились как подкошенные. Шурка при каждом взмахе крякал от удовольствия, однако не забывал то и дело оглядываться на фанзу.

Димка же воображал, что перед ним враги, а он — предводитель армии. И он не оглядывался назад.

— Вперед, рыцари! — шептал он. — Алая роза! Смерть неверным!..

Ряд за рядом падали маки. Ребята устали и едва шевелили руками, когда под их ударами повалился последний ряд.

Еще недавно гордо высившиеся цветы, пламеневшие в лучах солнца, лежали теперь на земле, сломанные и растоптанные. Казалось, над полем пронесся тайфун. Но ребятам и этого показалось мало. Димка принялся таскать на поле хворост, чтобы сжечь это место дотла. И хотя вовсе не следовало этого делать, чтобы не разбудить старика, но Шурка поджег сухие ветки, и ребята отбежали в сторону — посмотреть, как будут гореть маки.

Белый дым пополз по сырым стеблям, прижимаясь к ним, обволакивая их. Желтенькое пламя пробежало, точно торопясь куда-то, пропало, появилось в другом месте, выглянуло сразу в нескольких местах. Его языки протянулись друг к другу и затанцевали на маках, пробираясь повсюду. Маки шипели, трещали, корчились, словно пытаясь встать. С глухим шипеньем лопались зелено-желтые коробочки.

Вдруг из фанзы послышался сухой кашель. Ребята опрометью бросились в кусты. Старик, позевывая и почесываясь, вышел из фанзы. Прищурившись, он посмотрел на солнце и, прикрыв глаза рукой, перевел взгляд на поле.

Сначала он как будто не поверил своим глазам, заморгал, точно прогоняя сон. Потом лицо его исказилось. С ругательствами кинулся он к кучкам хвороста и маков и стал разбрасывать дымящиеся стебли. Он обжигал себе пальцы, отламывал головки маков, злобно плевался, поднимая кверху руки. Слезы от ядовитого дыма и ярости текли у него по щекам. Немного опомнившись, он побежал в фанзу, выскочил оттуда с широким кухонным ножом и принялся срезать головки маков. Но большинство их опалил огонь, они почернели и стали хрупкими. Потом старик вскочил, постоял, немного, раздумывая, и вдруг, размахивая ножом, побежал в том направлении, куда ушел Колька.

Как только старик скрылся между деревьями, ребята вышли из своего убежища. Они чувствовали себя победителями. Димка пустился в пляс, крича во все горло «ура», пока Шурка, более осторожный, не толкнул его изо всей силы в бок.

— Тише ты, — сказал он, — не ори! Услышат. Улепетывать надо отсюда, пока китайцы не вернулись. Застанут нас — добра не будет.

Но Димке не хотелось уходить. Он предложил заглянуть в фанзу.

Между тем солнце клонилось уже к сопкам. Косые тени от деревьев потянулись по разоренному полю. Небо на востоке стало меркнуть. Со стороны реки потянуло вечерней сыростью.

Шурка посмотрел на друга, поколебался секунду, оглядывая фанзу со всех сторон, и смело шагнул на порог.

В нищенски обставленном жилище макосеев они нашли не много: китайские лепешки, посуду, палочки для еды, лежащие на полке. Димка хлебнул чего-то из бутылки, стоявшей в углу, и брезгливо сморщился. Жидкость сильно отзывала свеклой. Это была «лёза» — свекольный сироп, которым разбавляют опиум. Под грудой одеял ребята нашли несколько спичечных коробок, наполненных порциями опиума, завернутого в пергаментные бумажки и приготовленного к продаже.

Наткнувшись на медные чашки, в которых варился опиум, Димка раскидал их ногами.

Наконец Шурка заторопился.

Димка на этот раз послушно пошел за ним, но вдруг остановился:

— А что, если мы фанзу запалим? — сказал он. — Вернутся макосеи — ни маков, ни фанзы. Вот запрыгают!

— Эх ты, голова! — сказал рассудительно Шурка. — Спалить фанзу недолго, да зачем? Она пригодится кому-нибудь.

Но тут же новая мысль озарила Димкину голову:

— Тогда знаешь что? Тогда не будем никому говорить об этой фанзе. На охоту пойдем — здесь охотничий домик устроим, почистим ее как следует, книг сюда притащим, провизии.

— Так тебя китайцы и пустили сюда!

— Значит, пропадать фанзе? — Димка огорчился.

— Зачем пропадать? Батьке скажем, он уж придумает, что с ней делать. Может, и нам отдаст, когда макосеев отсюда выкурит.

— Вечно ты по-своему хочешь сделать! — обиделся Димка.

— А ты предложи что-нибудь дельное — по-твоему будет! — возразил ему Шурка и направился быстрым шагом к лесу.

По заметкам, оставленным Шуркой, друзья шли не останавливаясь. Стемнело. Очертания деревьев стали сливаться. Листва казалась черной. Но Шурка безошибочно отыскивал среди кустарника заломы на ветвях.

Их оморочка лежала, никем не потревоженная, на старом месте.

Ребята уселись в оморочку.

— Шурка, давай угоним Колькину лодку! — оказал Димка, слабо надеясь на успех своих слов.

Но неожиданно Шурка, подумав немного, согласился.

Ребята снова вылезли на берег, вытащили из кустов неуклюжую китайскую лодку и столкнули ее по обрыву вниз. Лодка тяжело плюхнулась в протоку, обдав брызгами Шурку.

— На буксир возьмем? — спросил Димка.

— На что она нам? Пусть вниз плывет! — ответил маленький Пундык. — Старье!

Покачиваясь тихонько, поплыла по темной воде протоки Колькина лодка. Она ткнулась сначала в один берег, потом медленно отошла от него, остановилась, точно не зная, куда идти, и пошла по течению, где чуть слышно журчал перекат.

Ребята выехали на прямую протоку и в два весла погнали свою оморочку. С тихим шелестом проносилась она мимо низких берегов.

Вдруг Шурка прислушался и знаком предложил Димке перестать грести. Димка послушно поднял весло в воздух.

Тихая вода донесла до их слуха частые сильные всплески. Кто-то ехал с верховьев. Шурка повернул оморочку к берегу:

— Обождем. Как бы на кого не нарваться.

Они спрятались в тени ивняка.

— На оморочке едет… Здоровый мужик. Ишь как выгребает! Кто же это такой? — шепотом сказал Шурка.

В просветах между ветвями ивняка замелькала стремительно несущаяся оморочка. Сидевший в ней греб ровными сильными взмахами. Он точно сросся с лодкой, сидя неподвижно, только руки его попеременно то сокращались, то вытягивались, когда он погружал весло в воду.

Легкое суденышко промчалось мимо притаившихся ребят. Шурка прищурился, увидев низкую посадку оморочки и фигуру гребца.

— С кладью едет. Знакомый кто-то! — Потом вдруг сообразил: — А ведь это мой батька! Ей-богу! Видно, с хорошим полем. Наверно, кабана убил. А ну, нажмем!

Услышав всплески весел, Савелий Петрович — Шурка не ошибся — перестал грести и поджидал нагонявших. Шурка еще издали закричал ему:

— С полем тебя, папка!

Савелий Петрович негромко отозвался:

— Тише, хлопчик, не шуми!

— Чего убил? — спросил Шурка, подъезжая. — Секача?

— Не «чего», а «кого». Убил, да не я.

— Как так?

— А так! Вот, в чекрыгинской протоке подобрал человека. Совсем было захлебнулся. Положил я его к себе да в больницу везу. Отделали его крепко!

— А кто это?

— Не знаю.

Поровнявшись с оморочкой отца, Шурка поспешно зажег спичку и осветил лежавшего. Неверное пламя ее выхватило из густого вечернего сумрака страшное лицо: перепутанные слипшиеся волосы, судорожно закушенные губы, запухшие глаза, глубокие раны на шее и родимое пятно на лбу. Несмотря на то, что черты лица были сильно искажены, ребята в один голос вскрикнули:

— Колька-китаец!.. Это его так старый черт отделал!

— А вы откуда его знаете? — спросил Пундык.

Ребята наперебой принялись рассказывать Савелию Петровичу о событиях прошедшего дня. Объездчик слушал их, время от времени качая головой. Когда ребята замолчали, Савелий Петрович сказал с укоризной:

— Э-эх, хлопчики! Не с того конца взялись за дело. Надо было меня предупредить. Глядишь, обошлось бы без крови. Может, этот молодец не по своей воле связался со стариком, в кабалу попал. Трудно ли человека загубить!

Ребята молчали. Может быть, и в самом деле они поступили не так.

Торопясь довезти китайца до больницы, Савелий Петрович принялся сильно грести вниз по течению и, наверстывая упущенное время, погнал оморочку вдвое быстрей.

Мальчики последовали за ним.

Облава, сделанная на другое утро, оказалась безрезультатной, хотя Прокопович и старый Пундык обшарили всю маковую заимку. Старик китаец исчез.

Тогда все направились к Вану.

Тот, не показывая виду, что испытывает какой-либо страх, разрешил войти в свою фанзу. Низко кланяясь, китаец принялся уверять, что никогда в жизни не торговал опиумом.

Начался обыск. Опиума, и верно, не нашли. Но пять трубок и пять ламп, найденные в разных местах фанзы, уличили его.

Кроме Вана, в фанзе оказался еще один китаец, старик, спавший в углу под целой грудой тряпья и одеял.

— Это папка мой. Старика…— сказал Ван. — Скоро помирай!

Старика разбудили, стали расспрашивать, но он тряс головой и показывал на уши, будто ничего не слышит.

Савелий Петрович велел войти в фанзу Шурке с Димкой.

— Не этот ли, хлопчики, ваш знакомый? — спросил Савелий Петрович.

— Он самый! — ответил Шурка.

И тут, забыв про свою глухоту, старик заявил, что видит мальчиков впервые.

Тогда ребята попросили его раздеть. Старик стал вырываться. Но его раздели, и все увидели страшный шрам. Однако и Ван и старик продолжали отпираться.

Пришлось устроить им очную ставку с Колькой-китайцем. Тот обладал поистине богатырским здоровьем и, придя в себя, уже мог разговаривать и двигаться. Полный зла на своего бывшего хозяина, изувеченный им, он сразу же выдал обоих: и Вана и старика. И при этом Колька рассказал, что старик был раньше в Маньчжурии разбойником-хунхузом, убивал искателей драгоценного корня женьшеня, на золотоискателей охотился, а как стар стал — принялся за добычу опиума.

Старика и Вана отправили во Владивосток.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Погода испортилась. Холодный северный ветер все чаще налетал на поселок. Он мчался по улицам, гоня перед собой пыль и гусиные перья, неведомо откуда взявшиеся, раскрывал берестяные рыбачьи шалаши, стоявшие на берегу. Береста отставала от жердей и трещала, как пулемет. А один шалаш ветер совсем снес в реку, и шалаш поплыл, медленно погружаясь в воду.

В домах стали ежедневно топить печи.

Сизые дымки из труб метались над крышами, и ветер, будто злясь, что его не пускают в тепло, загонял их обратно в трубы, стучал вьюшками, на разные голоса завывая под окнами.

Тайга стала неприветливой.

С жалобными криками потянулись к югу птицы. Гуси и утки летели большими стаями. И собаки, слыша свист их крыльев, их крики, поднимали вверх морды и тявкали. Иногда они выли, будто на них находили припадки беспричинной тоски. Тогда они убегали к реке, садились там, поджав хвост, на берегу и подолгу, не мигая, смотрели на холодную воду. Потом, словно что-то вспомнив, бежали домой, скулили и царапались в двери.

Непогода загнала в дом и ребят.

Охотничий сезон кончился. В лесу делать было нечего. На реке стало холодно и неуютно.

Димка, забросивший было свои книги, теперь вернулся к ним. Они по-прежнему стояли в порядке на полочке, укрепленной над его кроватью. Как давно он не прикасался к ним! Тут был и Гюго, и капитан Марриэт, и Жюль Верн — все в одном ряду. Но читать одному эти книги, без Шурки, показалось ему теперь невозможным.

И вот однажды он долго стоял перед книжками, не зная, что выбрать. Все они были ему одинаково милы.

Закрыв глаза, Димка взял толстую книгу — первую попавшуюся ему под руку. Это был «Айвенго» Вальтера Скотта. Зажав книгу под мышкой, Димка отправился к Пундыкам.

Те сумерничали. Комната озарялась только светом пылающих в печи дров. Этот неровный, мерцающий свет менял привычный облик вещей и придавал какую-то необычность всему вокруг. Ребята уселись перед открытой дверкой печи. Савелий Петрович тоже подсел к ним.

Димка читал вслух. Читал он хорошо, переживая неподдельно приключения героев книги. Иногда он даже захлебывался и принужден был переводить дух. Его волнение передалось и Шурке и даже Савелию Петровичу.

Жизнь, о которой читал Димка в книге своего любимого писателя, была чужда им и непонятна, но мужество и смелость его героев неизменно восхищали их.

Когда чтение было закончено, Шурка немного помолчал, чтобы скрыть волнение. Потом, вспомнив, должно быть, как часто Димка говорил ему о каких-то рыцарях, он вдруг рассмеялся:

— Теперь я знаю, откуда ты, брат, рыцарей берешь! Все рыцари да рыцари! Я думал, он тронутый, рехнулся немного, а он, значит, все еще играется, маленький!

Димка покраснел. Но Савелий Петрович задумчиво посмотрел на него и сказал успокоительно:

— Отчего же, если человек ничего плохого людям не делает, можно и рыцарем быть. Каждый за свое счастье сражается. И мы, брат, за свое счастье сражаемся. Дело это не простое. По-моему, Пугачев тоже рыцарь был, только русский.

Димка торжествующе поглядел на Шурку.

С этого вечера Шурка стал относиться к книгам менее пренебрежительно, чем прежде, и друзья все чаще стали вместе читать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Подкрадывалась зима.

Пароходы из Владивостока стали приходить реже.

Утренние заморозки становились все крепче, иней не сходил с звенящей земли и с деревьев до самого полудня.

С последним пароходом из Японии прибыла партия рабочих для изыскательских работ на новых участках, подготавливаемых к летнему сезону.

Бывший староста, Чекрыга, попросился их сопровождать в этой экспедиции. Неутомимый охотник, он был лучшим знатоком окрестностей, и новоприбывшие, должно быть, недаром выбрали его.

Отправляясь в тайгу, Чекрыга зашел к лесничему и попросил карту-двухверстку. Тот охотно дал ее, только извинился за небрежность, с которой она была выполнена.

— А мы ее уточним, — сказал Чекрыга и ушел.

Узнав об этом, Пундык неодобрительно покачал головой:

— Зачем им ваша карта, Дмитрий Никитич? В концессии есть не хуже.

У Савелия Петровича Чекрыга тоже побывал и попросил сменить боевую пружину в его берданке. Когда работа была окончена, он, поглаживая свою рыжую бороду, принялся расхваливать умение Савелия Петровича, а под конец вскользь посоветовал ему далеко от поселка не отходить.

Савелий Петрович напрямик спросил, что он имеет в виду.

Не смущаясь, Чекрыга ответил:

— А ушибиться можете как-нибудь. Некоторые плохо работают, штабеля кладут хлипко — чуть тронешь, рассыпаются бревна.

Савелий Петрович насторожился. Он никому не рассказывал о случае на тайном лесоспуске, когда хищники на него с сыном сбросили целый штабель леса.

«Эге, — подумал он о Чекрыге, — видно, одного он с ними поля ягодка! Иначе откуда бы ему про это знать?»

Но вслух Чекрыге ничего не сказал.

Через несколько дней перед рассветом Савелий Петрович услышал короткий и отдаленный гудок. Тотчас же вскочив с постели, он разбудил Шурку:

— Идем, хлопчик!

Савелий Петрович зашел к Прокоповичу и взял у него катер. Через полчаса вместе с Шуркой они были на том месте, где когда-то под крутым спуском нашли тайный лесосброс.

Там шла уже горячая работа. Грохот сбрасываемых штабелей заглушал стук мотора на катере Савелия Петровича. Километрах в трех от берега стоял слабо освещенный, без опознавательных огней, японский пароход.

Пришвартовавшись к борту, Савелий Петрович взбежал по трапу на палубу. Его обдало сладковатым отработанным паром, клубившимся у лебедок. Грузчики, с протяжными криками принимавшие лес на борт, не обратили на Савелия Петровича внимания. Воспользовавшись этим, объездчик беспрепятственно добрался до рубки и неожиданно предстал перед капитаном.

Пожилой моряк с седой щетиной вытаращил на русского глаза, удивленный его появлением на судне.

Объездчик потребовал судовые документы. Капитан безропотно вручил их.

Больше Савелию Петровичу на пароходе нечего было делать. Он спустился на катер, где его с беспокойством ждали моторист и Шурка, судорожно сжимавший в руках винтовку и готовый броситься на помощь отцу. Ни Шурка, ни сам Савелий Петрович не думали, что дело кончится так быстро и без всяких уловок со стороны пойманных на месте преступления хищников.

Катер понесся к берегу. Там тоже кипела работа. Сновали люди; падали в воду кедровые бревна, вздымая фонтаны брызг; лязгали кольца на тросах; стучали моторы катеров. А рассвета все еще не было. И на берегу горели костры. Пламя их то стлалось по земле, то взвивалось высоко вверх, освещая красные утесы, черные волны прибоя и фигуры людей на лесоспуске, длинными баграми направлявших мчащиеся вниз бревна. Кольцовщики вылавливали бревна из воды, сбивая их в плоты, а катера буксировали эти плоты к пароходу.

Савелий Петрович выстрелил в воздух. Огни костров осветили его белый катер, блики заиграли на волнах. Люди на берегу побросали работу, шум понемногу утих. Объездчик приказал кунгусам и катерам вернуться к пароходу.

Появление надзора было неожиданным. Повторять приказание Савелию Петровичу не пришлось. Катера направились к пароходу, оставляя на темной воде светящийся след. Савелий Петрович оставил на берегу своего моториста и Шурку, чтобы они следили за кольцовщиками.

А сам Савелий Петрович проконвоировал японские катера до парохода и проследил за их погрузкой на борт. Затем, не поднимаясь на судно, он вызвал к борту капитана и приказал ему отправляться на север, в Красную гавань. Там капитану предстояло заплатить штраф за заход в советские воды без разрешения и получить обратно судовые документы. Капитан кивнул головой и отдал приказание. Зашумели машины. Пароход стал медленно разворачиваться. Волны побежали от его кормы.

Стало светать, Пундык прочел на черной корме парохода написанное белыми буквами название: «Иена-мару». Но вместо курса на север «Иена-мару» повернул вдруг на восток и полным ходом направился в открытое море.

Савелий Петрович спохватился, но было уже поздно. Он развернул документы, отданные ему капитаном судна. Они были написаны на имя «Курода-мару». И, поняв тотчас же, что он обманут самым ловким образом, Савелий Петрович, чертыхаясь, направил свой катер к берегу.

Хищники, оставшиеся у лесоспуска, толпились у погасших костров. Японцев, продрогших от свежего утреннего ветерка, взяли на борт катера. Тут, к своему удивлению, среди низкорослых японцев Савелий Петрович заметил рослого, с рыжей бородой русского. Это был Чекрыга. Он спокойно раскланялся с Савелием Петровичем и сказал ему:

— Доброе утро!

Савелий Петрович сухо поздоровался и решил, что это дело даром Чекрыге не пройдет.

Но Чекрыга стал жаловаться, что его обманули и что лучше всего было бы ему, старому зверолову, заниматься только охотой.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Иена-мару» точно увез с собой хорошую погоду. Скоро повалил снег. Завыла пурга, с яростью заметая тропинки и дома. Река Тихая лениво катила свои холодные воды, готовая сдаться зиме в долгий плен. Полоса штормов, шедшая от Владивостока, трепала в море пароходы, покрывала их ледяной коркой.

Ветер вздымал огромные волны в бухте и ряд за рядом гнал их на обледеневший и застывший берег. С ревом сбрасывая на камни свои белые шапки, отмечали они водорослями и клубящейся пеной границу своего нападения. Но, не в силах сокрушить землю, они отходили — только для того, чтобы дать место еще более высоким и более страшным волнам. Неведомо откуда принесенные бревна, щепа, с корнями выхваченные из земли деревья сталкивались в воде, ломались, усеивая берег обломками; едва коснувшись земли, они покрывались ледяной коркой и застывали несокрушимой стеной. И каждая новая атака моря делала эту стену еще толще, еще тверже и неприступней.

Однако, несмотря на холод и ярость шторма, на Поворотном мысу день и ночь дежурили посельчане. Они то неподвижно стояли, всматриваясь в горизонт, то, не в силах выдерживать холод, принимались прыгать и бегать, чтобы отогреть замерзающие ноги. Напряженно следили они, не покажется ли в сером тумане пароход.

Наконец он пришел, но шторм держал его вдалеке от берега.

Посельчане раскладывали огромные костры, озарявшие ночью темноту и показывавшие пароходу место выгрузки. Днем в костры подбрасывали сырых ветвей, и густой дым высоко вздымался в небо, распускаясь там черным облаком. Оно было видно издалека.

А в море, то приближаясь, то удаляясь, боролся с ветром и волнами пароход. Время от времени, как от пушечных выстрелов, вспыхивали над ним блестящие клубы белого пара. До людей долетали гудки, чуть слышные и прерывистые. Иногда пароход высоко поднимался над волнами, и тогда его черные трубы и мачты ясно вырисовывались на сером небе; иногда исчезал, совсем закрываемый волнами.

Несколько раз подходили кунгасы с парохода к бару. С кунгасов кричали что-то, но голоса людей терялись, заглушаемые ревом шторма. Выброшенные канаты не долетали до берега, и подойти для выгрузки не было возможности. Гибель грозила кунгасам каждую минуту, и рулевые поворачивали назад.

Шесть суток маячил пароход на горизонте. А шторм не утихал, и ветер все нес над водой клочья облаков и снежную крупу.

На седьмую ночь огоньки корабля стали удаляться к югу. Долго виднелись они стоявшим на берегу. Потом исчезли.

Все поняли, что парохода до весны нечего ждать.

Ушли на юг запасы продовольствия, которые должны были зимой дать обитателям Тихой бухты свет и жизнь.

И потянулись дни один другого холодней и ветреней. Когда Савелий Петрович вместе с Прокоповичем подсчитали оставшееся в поселке продовольствие, то вышло, что хватит его не более чем на полмесяца. Красная гавань, отстоявшая к северу от Тихой на двести километров, помощи оказать не могла: там были свои люди — новые рабочие Дальлеса, которых надо было кормить до весны.

Служащие концессии в бухте Тихой изредка не без пользы для себя продавали жителям поселка рис, муку и консервы. Это натолкнуло председателя сельсовета на мысль попросить у концессии продуктов взаймы. Савелий Петрович поделился этой мыслью с Прокоповичем. Тот подумал немного и решил, что, пожалуй, стоит попробовать. Снарядили делегацию, в которую вошли самые уважаемые люди Тихой: Прокопович, Пундык и переводчик Когай — старый житель поселка.

В конторе концессии уполномоченных приняли с церемонной вежливостью, обычной для японцев. Наяма-сан пригласил их к себе на квартиру, предложил сигар и теплой рисовой водки, но в помощи продуктами отказал.

Тогда Прокопович сказал Когаю:

— Передай ты этой чертовой кукле, что не для себя просим — нам бы детей и женщин обеспечить варевом да хлебом.

Когай перевел, выбросив, конечно, упоминание про чертову куклу.

Но Наяма с сокрушенным видом отказал и в этом. Вскользь он заметил, что если поселок будет голодать, то вина ляжет на самих поселенцев и поселковые власти.

— Отыгрывается, — сказал по-русски Когай. — Чувствует, что скоро его лавочку прихлопнут.

Надежды больше не было никакой. Делегаты поднялись и, откланявшись, зашагали в обратный путь.

У сельсовета мрачных делегатов неожиданно встретил Колька-китаец. Со времени уничтожения маковой заимки и ареста старика и Ван Су-лина он занялся охотой. Савелий Петрович дал ему ружье и снабжал понемногу охотничьими припасами. И Колька был вполне доволен своей новой жизнью.

Только что он вернулся из тайги и теперь стоял посреди улицы, крича что-то Савелию Петровичу, а рядом с ним стоял молодой ороч с ружьем за плечами и весело глядел на всех своими черными узкими глазами. Вокруг толпился народ.

— Должно, новость какую принесли, — сказал Савелий Петрович, и все пошли быстрей.

— Пундыка! — крикнул ему Колька-китаец. — Моя на оленья тропка Савелька Бисанка встречай… Савелька Бисанка — Софрона сынка… Его говори, что парохода с груза ходи бухта Большой. Тама его мука, риса, всякий товара для вашей деревни в склады ложи… Савелька говори — надо наша люди Большой бухта ходи, продукта сюда таскай…

Ороч снял рукавицы и поочередно пожал руки мужчинам,

— Истина-правда…— весело проговорил он, подтверждая слова Кольки.

Савелий Петрович как будто ничем не выдал своей радости, только переглянулся с Прокоповичем и вытер тыльной стороной ладони свои усы.

— Так-то оно и должно быть, — сказал он, — своя власть не забудет. Зря, значит, к Наяме ходили. Вот и выходит, что мы с вами, товарищ Прокопович и товарищ Когай, старые дураки. Так али не так?

— Так, — ответил Прокопович и весело рассмеялся.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Как ни радостна была для всех жителей весть, принесенная из тайги молодым орочем и Колькой, это все-таки была только весть, а самые товары лежали далеко от Тихой. Как их привезти? Посылать людей пешком до Большой бухты было невозможно. Начинались первые бураны, и дороги никакой не было. Решили плыть на кунгасах по морю.

Но и это было опасно.

Два дня собирался в сельсовете народ, чтобы выбрать, кому ехать.

Первым вызвался Прокопович. Он был человек хладнокровный и смелый. Потом долго спорили, кого еще выбрать: холостых или женатых, старых или молодых, кто смелей, кто опытней, кто осторожно и бесстрашно проведет тяжелые кунгасы сквозь ветер по холодному зимнему морю.

Были на этом собрании и Колька-китаец, и молодой ороч Савелька, и даже бывший староста Чекрыга, молча сидевший в углу.

Вдруг он громко сказал, стукнув своей трубкой о каблук:

— Председателя надо послать, Савелия Петровича. Он председатель — и пусть едет. Он лучше всех сделает.

Слова его были как будто верные, и все собрание молчало несколько минут в тишине, обдумывая их. Но потом заговорили разом, обернувшись к Чекрыге:

— Хитер, бес! Савелия Петровича пошлем, а ты тут хозяйничать останешься. Так, что ли?

— А хотя бы и так! — нагло ответил Чекрыга.

— Похозяйничал, наворовал, поди, полные амбары — ему ехать нет надобности.

— Я и охотой пробьюсь. Моя хата с краю, — сказал с усмешкой Чекрыга. — Козюльку добуду, медведка убью — мне и хватит!

— В гости придем — твоих медведей кушать. Готовь угощение.

— Я и без помощников съем, а то моим угощением и подавиться недолго! — заметил Чекрыга и, громко топая своими болотными сапогами, пошел к двери.

Тогда молодой ороч Савелька, внимательно наблюдавший за всеми, поднялся из другого угла, где он сидел у стены на корточках, и сказал:

— Чекрыга худой человек. Ороч богатый люди нет, наша бедный люди. Какой зверь убить, можно русский люди пополам. Так ороч думай. Мой в стойбища ходи, старикам говори. Скоро наши люди мяса таскай будем.

И Савелька тоже вышел из избы.

А собрание вновь стало толковать, кому плыть на кунгасах в такую плохую погоду.

Но никому из рыбаков и охотников, громко споривших и горячо обсуждавших вопрос, не приходило в голову, что больше всех на свете хочется поехать в эту опасную дорогу двум мальчикам, все время крутившимся здесь в избе под ногами. Никто об этом не подумал. И Димка, вызвав Шурку на улицу, сказал:

— Шурка! А что, если мы попросимся?

— Не возьмут, — махнул Шурка рукой. — Не возьмут ни за что!

— А если без спросу? — Димка затаил дыхание.

— Надо подумать, — нахмурился Шурка. Потом он вдруг подмигнул Димке: — А страсть хочется!.. Пошли, Димка, отсюда, поговорим!.. — Он понизил голос и оглянулся на избу — не слышит ли кто-нибудь.

Наконец море устало от непрерывных схваток с ветром. Хотя по-прежнему еще шли на берег ряд за рядом свинцовые волны, но уже без прежней ярости. Ветер повернул на юг. Момент был удачный для выезда. Река уже готовилась стать, покрылась мелким льдом — салом — и текла не так стремительно. Морская вода далеко зашла в Тихую.

Добровольцы, отъезжающие на кунгасах, приготовили все с вечера.

Прокопович в это утро поднялся рано, со вторыми петухами, вышел на крыльцо, прислушался к ветру, потом, постучал в окошечко Савелию Петровичу и негромко крикнул:

— Ну, Савелий Петрович, будить народ надо. Пора! Самое время двигаться.

Собирались быстро. Провожатых не было, и никто не мешал при отправке. Вышли на двух кунгасах. Старые рыбаки и охотники во главе с Прокоповичем уселись в первый, большой кунгас и налегли на весла. Зажурчала вода по бортам, и скоро исчез из виду огонек, светившийся в окне сельсовета.

Бар прошли легко, только один раз качнуло. Было еще совсем рано, когда кунгасы вышли в открытую бухту.

— Ставь мачту: ветер попутный! — сказал Прокопович гребцам. — До утра я подежурю, потом Симонов руль возьмет. Остальные — спать. Все равно делать нечего.

Гребцы завозились, устанавливая мачту, до того пришвартованную к борту. Затем взялись за парус, который лежал в носовом отсеке. Когай полез туда. Наступив ногой на лежавшую там кипу брезента, он потянул к себе парус. Рядом кто-то чихнул раз и другой. Когай обернулся к Симонову:

— Ты чего расчихался? Будь здоров!

Однако старик Симонов вовсе не чихал и посмотрел на Когая с изумлением. Одна и та же мысль пришла им одновременно в голову. Они подняли брезент и, к своему удивлению увидели Димку, чихавшего спросонья от пыли. Когай посветил фонарем и тут же увидели и Шурку. Тот щурил глаза, протирал их руками. Свет фонаря и свежий ветер, обнявший их со всех сторон, мгновенно отогнали сон. Оба вскочили. Шурка молчал, а Димка умоляюще посмотрел на Когая, сказал:

— Вы, пожалуйста, не говорите никому, что мы здесь!

Когай, может быть, и промолчал бы до поры до времени, так как был добрый человек, но старик Симонов, не обращая внимания на мольбу Димки, во весь голос закричал: «Зайцев нашли!»

Охотники с любопытством собрались вокруг мальчиков. Прокопович, сразу же узнав Димку и Шурку, сердито сказал:

— Сейчас к Поворотному пристанем и высадим вас!

— Товарищ Прокопович, — попросил Димка, — не надо нас высаживать. Возьмите нас с собой. Мы вам пригодимся.

— Э, нет, ребята! Тут опасное дело.

— Вот и возьмите, раз опасное! — сказал Димка, не зная, что бы еще сказать неумолимому начальнику.

Но Шурка, более опытный, чем его друг, знал отлично, как тяжела всякая обуза в этой опасной дороге. Он вдруг предложил:

— Мы обед варить будем. Руль держать можем. Суп варить умеем, кашу. А провизия у нас своя есть. Вот.

Он указал на мешки, валявшиеся у их ног.

И в самом деле, они приготовились к дороге не хуже взрослых. В мешках у них лежали хлеб, рыба и даже чесноку и черемши немного. Одеты они были тепло и удобно. И, осмотрев ребят со всех сторон, Прокопович рассмеялся. А посмеявшись, стал колебаться в своем решении.

— Плохо, ребята, получается! — сказал он все-таки с сомнением. — Это значит — вы от отцов удрали?

— Ничего, — сказал Димка, — мы им оставили письмо, что с Прокоповичем уехали за продуктами. А раз мы с вами, они не будут беспокоиться.

— Когда же вы в кунгас залезли?

— А как только его снарядили, — ответил Шурка. — Сторож заснул, все спать пошли, а мы — сюда и тоже заснули. Думали, до утра никто нас не увидит, а тут Когай чуть нас не раздавил.

Рыбакам, отлично знавшим Шурку и Димку, понравилась проделка ребят. Когай, ни к кому не обращаясь, заметил:

— Да, с ними, пожалуй, веселее будет.

Его поддержали другие, и Прокопович сдался:

— Ну ладно, будь по-вашему. А вернемся — сам попрошу Савелия Петровича и Дмитрия Никитича выдрать вас хорошенько обоих.

Уголок, в который забились ребята, оставили им в постоянное пользование, и они опять улеглись.

Ветер дул не ослабевая, но холод не проникал через толстые тулупы, которыми гребцы прикрыли ребят. Скоро в кунгасе спали все, кроме Прокоповича. Он стоял на руле и по звездам, как по компасу, держал курс на юг.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Когда обнаружилось бегство Димки, Дмитрий Никитич сначала встревожился не на шутку, а потом рассердился. Он считал, что всему виной сын Савелия Петровича. Объездчик спорить не стал. Он только заметил:

— Эх, Дмитрий Никитич, не сидеть же всю жизнь ребятам на печи! Пусть привыкают. А потом — не одни поехали, с Прокоповичем. За ним они, как за каменной стеной. Мужик надежный. Опять же после драки чего кулаками махать? Вы думаете, мне за сына не страшно? А что делать! По воде за ними не побежишь.

Лесничий еще дня два посердился на председателя, а потом стал чаще захаживать к нему: дома было скучно без сына.

А спустя еще два дня после этого Савелий Петрович позвал нескольких сельчан и предложил им отправиться к Чекрыге для изъятия лишних продуктов. И чтобы Чекрыга не отказал, не вздумал сопротивляться с оружием в руках, он пригласил пойти с ними и лесничего.

— Вас, Дмитрий Никитич, Чекрыга уважает, считает начальством и подчинится скорее, чем мне. А может, вы сумеете уговорить его, чтобы не сидел, как собака на сене. Я говорить не горазд, а вы человек образованный.

С крайней неохотой согласился на это Дмитрий Никитич. Он не любил впутываться в такие дела, но все же считал, что Чекрыга должен поделиться с соседями.

У ворот Чекрыги Савелий Петрович пропустил лесничего вперед и сказал, что останется здесь и подождет. Понятые остались с ним.

Дмитрия Никитича сопровождал Колька-китаец.

Чекрыга встретил их довольно любезно, пригласил пить чай. Лесничий отказался и заговорил о деле. Чекрыга принялся клясться и божиться, что сам сидит без хлеба и не знает, как зиму прожить. Дмитрий Никитич стал горячо доказывать Чекрыге, что необходимо жертвовать своим добром ради спасения от голода женщин и детей.

Чекрыга, подперев щеку рукой, слушал, поддакивал, кивал головой и сочувственно чмокал губами.

Решив, что Чекрыга смягчается, Дмитрий Никитич удвоил рвение, уговаривая дать поселку взаймы муки, рису и сала. Чекрыга, казалось, совсем подобрел. Под конец он расслабленным голосом проговорил:

— Что делать! Видно, божья на то воля, Дмитрий Никитич. Не каменный я… Анна, подь сюды! — Он обернулся к жене, с заспанным лицом выглянувшей из соседней комнаты. — Аннушка! Насыпь товарищу лесничему пудика с два мучки, да сальца там малость, ну и рису пудовичок. Не звери же мы, в самом деле, или инородцы какие…

Дмитрий Никитич так и застыл, от изумления не находя слов. Он никак не ожидал такого исхода. Ведь он не для себя просил! А Чекрыга все повторял:

— Сами голодаем, ну да уж бог с вами! Пользуйтесь на здоровье.

В это время от двери раздался веселый голос Пундыка:

— Ну, вот и спасибо! Сразу доброго человека видно!

Пундык вошел неслышно. За ним вошли понятые. Председатель подошел к столу и вынул из кармана бумагу:

— Придется акт о приемке составить, Дмитрий Никитич.

Озадаченный появлением понятых и председателя, Чекрыга опустился на табуретку.

А Савелий Петрович начал диктовать:

— «Взято заимообразно у гражданина Чекрыги Николая Евтихиевича муки белой — пятнадцать кулей, рису — семь кулей, сала шанхайского — пятьдесят банок, сои японской — два бочонка…»

— Ты чего это мелешь? — прохрипел Чекрыга. — Какое сало, где соя, что за рис? Где ты его видел?

— Где, говорите? А под снегом, в ямке, возле вашего огорода нашли. Где есть еще, не знаю. Можно поискать.

Чекрыга вскочил и кинулся к председателю. Но жена перехватила его и резко крикнула:

— Николай Евтихиевич!

Он сверкнул на нее налитыми кровью глазами и сразу сел. Потом перевел глаза на Дмитрия Никитича и сказал со страшной злобой:

— Ловко ты, товарищ лесничий, меня подкузьмил, ловко. У наших жиганов, поди, учился?.. А я тут с тобой рассусоливал, думал, с хорошим человеком дело имею.

Лесничий поспешно ушел домой. Его терзала мысль, что он невольно обманул человека. Он вовсе и не думал, что Савелий Петрович поступит именно так. Ведь ему, Дмитрию Никитичу, хотелось сделать все по-хорошему. Теперь знакомые ему, наверное, не подадут руки. Однако в этот день к нему зашли несколько человек и весело поздравляли с такой ловкой проделкой. Восхищение их было таким неподдельным, что он не стал никого разуверять.

А вечером пришел к нему Савелий Петрович. Он был весел.

— Ребята-то сегодня свежий хлеб получили! — сказал он. — А бабы-то рады. Сказать невозможно, как благодарны вам. С таким, как Чекрыга, считаться нельзя. Он с нами воюет, а мы с ним. А на войне и хитрость требуется. Так что уж не серчайте на меня, Дмитрий Никитич.

— Но почему же вы мне ничего не сказали?

— Так ведь вы, Дмитрий Никитич, испортили бы мне всю музыку. Рассказали бы все Чекрыге, а он мог до обыска не допустить. Выходит, я опять прав.

И верно, Савелий Петрович был прав.

Продукты, изъятые у Чекрыги, облегчили немного голод в поселке. Затопили печи в избах, дети перестали плакать.

А через несколько дней подоспели с помощью и орочи. Савелька сдержал свое обещание.

С верховьев пришел целый обоз. От собак в упряжках валил пар, пронзительно кричали погонщики-каюры. Скрипели полозья нарт.

На шум повыскакивали из домов обитатели Тихой, и вмиг целая толпа собралась возле избы сельсовета, где хранились запасы продовольствия.

Орочи осадили собак, развели упряжки по сторонам, чтобы своры не перегрызлись, потом стали разгружать нарты. Один за другим вносили они тюки в избу. Больше всех работали Софрон со своим сыном Савелькой.

— Вот, Пундыка, — приговаривал Софрон, — ты меня помогай. Я, однако, тебя помогай!

Поделились орочи на совесть: в тюках было сушеное и вяленое мясо — кабанье, медвежье, оленье, вяленая рыба и немного муки.

Собаки угомонились, получив по куску сушеной рыбы — юколы, а орочи пошли к сельчанам угощаться чаем.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

С попутным ветром, не утихавшим ни на минуту, кунгасы в четыре дня достигли бухты Большой. Савелька оказался прав: продовольствие и припасы для Тихой были сложены в складе и дожидались людей и лодок. Не теряя времени, охотники принялись за работу и вскоре были готовы в обратный путь. Все продовольствие погрузили в самый надежный большой кунгас и посадили туда сменных рулевых: Прокоповича, Когая и Симонова. Прокопович взял с собой на кунгас и Шурку с Димкой.

Как будто все благоприятствовало поездке. Ветер повернул на север. Охотники радовались. Но Прокопович почему-то хмурился и молчал. Он был недоволен этим ветром.

— С попутным на юг хорошо идти, — сказал он потихоньку Когаю. — Волна с Татарского пролива идет тоже на юг. Ей по пути с ветром — значит тихо, не заплеснет. А если ветер против воды повернул — значит растрясет воду. Хорошо, если гребешками одними обойдется…

Однако целых сто километров прошли так же спокойно, как и в первый конец. Шурка с Димкой и впрямь пригодились: кашевары они оказались хорошие, хотя в первое время им помогал Прокопович, глаз не спускавший с ребят. Днем он доверял им даже руль, понемногу обучая их и этому делу.

— А перекладывать руль надо, когда волна собирается — говорил он мальчикам. — Ты под низ и старайся угадать, чтобы кунгас своей тяжестью поворот ускорял. А волна потом подхватит и уже в корму угодит.

Иногда его светлые глаза устремлялись вдаль, он прищуривался и вдруг спрашивал:

— А ну, моряки! Скажите, что вы там видите, справа, в тени вон той скалы?

Ребята всматривались туда, куда указывал Прокопович, но ничего не видели там, кроме серой ряби моря.

— Правильно, рябь. А что это значит? Значит — мель. Глаза моряку очень нужны. Вот, скажем, отчего вдруг птица низко летать начинает, а ветер то стихнет, то пробежит, будто мимоходом? Смекай и жди шторма. Тоже и по облакам можно угадать: низом пошли, серые стали, вверху будто медленно идут, а те, что ниже, без ветра мчатся — значит тоже быть шторму.

— А по звездам что можно узнать? — спрашивали ребята с любопытством.

— А по звездам — дорогу и время.

Однако звезды им мало приходилось видеть. Натрудившись за день в море, они крепко засыпали на мешках в своем углу под мерные удары воды.

Но однажды ночью ребята проснулись от сильных толчков. Они высунули головы из-под брезента, которым были накрыты на ночь. Что стало с морем! Оно ревело и двигалось, как живое. Кунгас мотало из стороны в сторону. Парус с мачты сорвало, и обрывки его трепались по ветру, цепляясь за нижнюю рею. Фонарь уцелел, и красноватые его лучи тускло освещали черную массу взбушевавшейся воды.

Прокопович, стоявший у руля, сердито прикрикнул на ребят и подозвал к себе Симонова. Вдвоем они с трудом сдерживали тяжелое правило, вырывавшееся из рук.

Когай стоял на носу и что-то кричал в темноту переднему кунгасу, с которого виднелся мачтовый огонек, лихорадочно плясавший на волнах. Но ветер заглушал крики Когая.

Вдруг впереди что-то блеснуло. Короткий визг металла раздался в ушах, как будто лопнула очень тугая струна. Это лопнул трос, связывавший оба кунгаса. Конец его взвился вверх и ударил Когая. Когай покачнулся, схватившись руками за голову, упал на борт, на момент повиснув на нем, потом тяжело перевалился и исчез в темноте. Симонов, пробравшись по мешкам до носового отсека, наклонился за борт и напряженно всматривался во мрак. Потом медленно, почти ползком, вернулся к Прокоповичу, волоча за собой обрывок троса. И оба они долго кричали в темноте, звали Когая, но отвечало им только море своим страшным ревом.

Прокопович, заметив, что ребята из своего убежища видели все, закричал на них сердито:

— Не вылазьте, слышите? Что бы ни случилось — ни с места, пока сам не скажу!

Огонь с переднего кунгаса исчез из виду. Со всей силой навалившись на правило, мужчины повернули кунгас к берегу. Скоро все возраставший гул прибоя показал им, что ветер гонит кунгас прямо на сушу.

Прокопович сказал:

— Ну, вывози, матушка волна. Держись, Симонов! Только бы нам сверху волну оседлать, а там вынесет…

Ребятам слышно было, как кунгас вдруг потащило: глухо шумела под ним вода. Потом кунгас с необычайной силой повернуло боком, и он точно повис в воздухе. Симонов, испугавшись, крикнул и вдруг, бросив правило, прыгнул в пустоту. Правило руля качнулось и ударило Прокоповича в грудь. Ребята в ужасе спрятались под брезент.

Кунгас дном ударился о землю так, что расселись пазы, и остался на месте. Мешки сдвинулись в сторону и накрыли собой Димку и Шурку.

Как велико было несчастье, случившееся с кунгасом, в первое мгновение ребятам было трудно понять.

Выбравшись из-под мешков, они осмотрелись. Кунгас лежал на берегу, рассевшийся, с пробитым бортом. С кормы слышался стон. Ребята бросились туда. Стонал Прокопович: правило на повороте размозжило ему грудь. В горле у него клокотало, лицо было страшное. Он пытался говорить. Ребята нагнулись к нему, стараясь его приподнять.

— Вы мне не поможете больше…— тихо произнес Прокопович. — Когда рассветет, возьмите сала, галет… Идите отсюда до Поворотного, держитесь берега… Море — справа. Надо дойти! Скажете, кунгасы пропали, продукты целы. Людей пошлют.

Он замолчал. Хотелось ему будто передохнуть, чтобы снова начать говорить. И мальчики ждали. Но он все молчал и молчал, а к утру, когда рассвело, совсем застыл. Ребята заплакали. Им было жалко Прокоповича и было страшно сидеть одним возле мертвого. Они принялись забрасывать тело Прокоповича снегом. Забросав, пошли искать Симонова. Может быть, он остался жив. Но нигде его не было. И он, должно быть, насмерть разбился об острые камни, повсюду торчавшие из воды. А море по-прежнему грозно качалось перед их глазами.

Ребята вспороли мешки, набрали галет и сала, как наказывал Прокопович, постояли над его снежной могилой и, запомнив место, зашагали на север.

По пути вдоль берега не раз встречались им обломки второго кунгаса. Значит, и он погиб в этот шторм.

Шли ребята дней шесть-семь. Они сами сбились со счета. Ветер все время дул в спину, но больше восьми километров в день им не удавалось пройти из-за снежных завалов.

Они шли на север. Глаза их воспалились от сверкания снега, веки распухли, белки налились кровью.

Снег скрадывал очертания местности. Идти было трудно. Снег набивался за воротник, в уши, в нос, в рот и таял, едва коснувшись разгоряченной кожи.

К концу дня свет становился умереннее, боль в глазах утихала. Тогда становилось веселее, и Шурка ободряюще говорил своему другу:

— Ну, Димка, ты не унывай, а иди, иди, иди!

— А сколько, Шурка, еще идти?

— Да немного уж… Вон тот мысок на Поворотный походит.

Димка совсем ослабел, усталость одолевала его, но все же он шел вслед за Шуркой, пробиваясь по снегу к тому же месту, на которое указывал его друг. Он верил ему, хотя мыса никакого не видел и даль была перед ним туманна.

Бывало, и в самом деле доходили они до мыска, но за ним виднелся еще такой же, даль опять терялась в дымке, а желанного поселка не было. Сменялись дни и ночи. И даже у Шурки не хватало сил. Они часами сидели на снегу. Они переставали ощущать холод, и им не хотелось вставать. Но, боясь замерзнуть, Шурка расталкивал Димку, и, не чувствуя ног, ребята снова поднимались и шли дальше.

Иногда на спусках они не шли, а скатывались вниз. На подъемах приходилось очень трудно. Наверх выползали в испарине и уставшие до изнеможения.

Сколько они прошли и сколько еще осталось идти, ребята не знали. Шурка утверждал, что до Тихой рукой подать, но и сам себе не верил. Ночью спать они боялись. Правда, ночью передвигаться было труднее, чем днем, но зато не болели глаза, а дороги все равно не было. Когда солнце, поднявшись высоко, грело землю, друзья выкапывали в снегу ямку и ненадолго засыпали в ней.

Так, может быть, они и дошли бы до Поворотного, если бы новое несчастье не обрушилось на них вдруг. Ветер повернул и стал дуть им в лицо, поднимая снег со скал и сбрасывая в ложбины.

Закрутились снежной пылью увалы. Поземка пошла перескакивать с бугорка на бугорок. И вскоре ветер усилился настолько, что трудно было уже сделать шаг. Ребята прикорнули за каким-то снежным гребнем, пригрелись и задремали.

Это было совсем недалеко от Поворотного, где в этот день Савелий Петрович и Колька-китаец — они теперь часто охотились вместе — решили заночевать в промысловой избушке, стоявшей одиноко за мысом.

Они развели огонь в печке, поужинали и затем, улегшись на нары, закрылись полушубками. Но заснули они только под утро.

С полуночи загудел разными голосами ветер в трубе, завыла вьюга. От ее порывов шаталась избушка, и слышно было, как громко шумел лес. Разбудила их тишина. Пурга стихла. Китаец встал первым, потянулся.

Он поискал глазами свою собаку. Та забралась в печь, улеглась на теплую золу и сладко спала. Колька растолкал ее. Собака вскочила, вся покрытая золой, и, подняв шерсть, собиралась отряхнуться. Колька выбросил ее за дверь.

Но оттуда послышались вдруг ее громкий лай и рычанье. Савелий Петрович прислушался.

Собака не унималась. Мужчины вышли посмотреть. Припадая на передние лапы, собака лаяла на что-то находившееся недалеко от избушки, по другую сторону снежного гребня, наметанного на утес. Ее смешная фигурка с толстыми лапами и большой головой ясно вырисовывалась на снегу. Мужчины направились к ней. Невдалеке от гребня что-то темнело.

Подошли ближе. Поспешно стали раскидывать снег. Под сугробом лежали два человека, тесно прижавшись друг к другу. Меховая одежда их была изорвана в клочья. Торбаса прохудились, и из дыр выглядывали ноги. Иссеченные ветром и снегом лица были одинаково темны, распухшие, воспаленные веки глаз плотно закрыты.

Сердце Савелия Петровича сжалось от страшной тоски: он узнал Шурку и Димку.

— Беда, Колька! — крикнул он.

С полчаса в избушке царило сосредоточенное молчание. Слышно было только тяжелое дыхание мужчин, растиравших ребят. Синева на телах скоро стала пропадать, кожа сперва порозовела, через некоторое время стала красной, потом багровой. Послышался прерывистый хрип; он сменился слабым стоном.

Ребята зашевелились. Савелий Петрович облегченно вздохнул.

Сняв с себя полушубок, он закутал в него Шурку. Колька одел сына Вихрова.

Взвалив ребят на плечи, мужчины пошли к поселку, перескакивая через сугробы, спеша как можно скорее дойти до больницы. Собака бежала за ними, виляя хвостом, стараясь попадать в следы человеческих шагов.

Пундык с китайцем стремительно ворвались к фельдшеру:

— Спирту, Николай Иванович, бинтов давай! Посмотри, что с ребятами!

Николай Иванович показал, куда положить ребят, раздел, внимательно выслушал, забинтовал обмороженные лица. Только тогда распрямился и посмотрел на Савелия Петровича.

— Ничего, выдюжат! Где вы их нашли?

— Около Поворотного. Должно быть, ночью их пурга остановила. До избушки не дошли.

— Около Поворотного… А остальные? — тревожно спросил фельдшер.

— Не знаем. Только ребят нашли, — развел руками Савелий Петрович.

Новость в поселке распространилась быстро. Едва успели уложить ребят на койки, послышался стук в дверь. У крыльца стояло несколько человек. По тропинке, полузанесенной снегом, вприпрыжку бежали еще люди.

Николай Иванович стоял в дверях. Он замахал руками:

— Завтра, завтра, товарищи, приходите! Очнутся ребята, сами расскажут, что и как. Сейчас никого не пущу! — И, заметив подходившего Вихрова, крикнул ему: — Дмитрий Никитич, и ты не ходи сейчас! Поговори пока с Пундыком.

И Николай Иванович прикрыл за собой дверь.

На другой день около больницы с утра толпился народ. Фельдшера встретили вопросами.

— Ну как? Можно войти?

— Можно.

Тихо, стараясь не шуметь, входили сельчане. Димка и Шурка лежали на койках. Лица и руки их были забинтованы. Они были очень слабы. В палате стояла тишина, и в заиндевевшие окна лился ровный свет. Глаза ребят были повязаны марлей, и через нее они видели людей, как во сне. Савелий Петрович подошел к ним, своими большими теплыми руками тихонько пожал им руки и вполголоса произнес:

— Ну, хлопчики, расскажите, как было.

Ребята принялись рассказывать. Говорили они тихо, прерывисто, но каждое слово ясно слышалось в настороженной тишине.

У многих односельчан во время рассказа на глаза навертывались слезы. И Савелий Петрович тоже плакал.

— Будем, товарищи, помнить…— сказал он. — За нас погибли люди.

Расходились жители поселка молча.

А наутро пятьдесят мужчин отправились к Красной скале, где мертвый Прокопович охранял хлеб для живых. Пошли и орочи, еще гостившие в Тихой. Савелька перед отправлением забежал в больницу посмотреть на ребят. Смеясь и хлопая их по плечам, он повторял:

— Хорошо, однако, хорошо! Молодса!

Потом потуже завязал ремешки на торбасах, выбежал из больницы и, обернувшись еще раз, помахал ребятам рукой.

Из окна, оттаяв дыханием стекла, Шурка и Димка смотрели на идущих.

Люди шли гуськом, ступая друг другу в след, и вскоре их не стало видно. Они скрылись за Поворотным мысом.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Эта зима была богата событиями. Однажды, после возвращения мужчин, ходивших за продуктами, на тропе, ведущей в Красную гавань, показался целый обоз. Одна за другой шли груженые нарты. А за нартами шагали люди, крича на собак и оленей.

Это были рабочие для базы Дальлеса. Два месяца перевозили они на нартах имущество и снаряжение, необходимое для лесных работ. Навезли и продовольствия, которого с лихвой хватило бы на всех жителей Тихой до самой осени. Глядя, как наполняются мукой, салом дощатые сараи Дальлеса, Савелий Петрович горестно качал головой:

— Эх, кабы знать… Не пришлось бы в Большую посылать народ. Гибнуть им не пришлось бы…

Весной в поселке должны были поставить пограничную заставу. С обозом Дальлеса приехали в Тихую начальник поста ГПУ и один пограничник.

Начальник был невысокого роста, коренастый блондин, латыш. Говорил он по-русски очень чисто. Его светлые глаза всегда смотрели прямо на собеседника.

Посту отвели одну избушку на самом берегу моря. Начальник проследил за тем, как избушку прибрали и вымыли, потом сам поудобнее установил стол, чтобы свет из окна падал слева, развесил занавески на окнах и по-военному оправил кровать.

Вечером начальник поста пригласил к себе Пундыка, Вихрова, Софрона Бисанку и нескольких лесорубов с концессии. Когда приглашенные вошли в комнату, начальник каждому пожал руку и назвал себя:

— Мойжес!

Он угостил их чаем. Слушал, время от времени задавал вопросы. Беседа не утихала ни на секунду.

У всех в памяти еще свежи были страшное крушение кунгасов, гибель Прокоповича, обыск у Чекрыги, и незаметно для себя посельчане перевели разговор на эти события. Мойжес слушал внимательно, потихоньку поглаживая согнутым пальцем верхнюю губу.

Когда, плутовато поглядывая на лесничего, Савелий Петрович рассказал о своей уловке с Чекрыгой, начальник поста весело усмехнулся и проговорил:

— На войне как на войне, говорите? Справедливая, знаете, поговорка!.. — Потом переспросил у Савелия Петровича: — Значит, ваш сын был с Прокоповичем?

— Да.

— И товарища Вихрова сынишка?

— Да, — отозвался лесничий.

— Надо мне с ними познакомиться, — будто шутя, заметил Мойжес. — Люблю смелых ребят. Был у меня сын, да не довелось вырастить его!.. — Он замолк.

Гости разглядывали нехитрую обстановку комнаты. Вихров, сложив руки за спиной, подошел к портрету, висевшему на стене, и стал разглядывать его. Потом он спросил:

— Это кто же такой, товарищ Мойжес?

— Феликс Дзержинский, — тоном, в котором слышалось преклонение перед этим именем, ответил пограничник.

Когда гости уже собрались домой, Мойжес сказал им:

— Буду к вам заходить. Нас тут мало, стоять надо локоть к локтю, как на войне! Сосед у нас, товарищи, неважный, — и Мойжес кивнул на окно, из которого видны были постройки японской концессии, разбросанные по каменистому берегу, у самой воды.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В эту зиму из стойбища в поселок часто приезжали гости. Любопытствуя, что будет делать Дальлес, орочи заходили в контору. Садились на корточки, дымили своими трубками и молча наблюдали.

Дальлес набирал из местных жителей рабочих на лесозаготовки. Орочей тоже приглашали идти на работу. Те в ответ лишь приветливо улыбались, но отрицательно качали головой.

Один Савелька решил попробовать новое ремесло. Он сказал Пундыку застенчиво:

— Пундыка, я леса пойду… Как тебе думай?

Тот обрадованно повел Савельку в контору. Получив расчетную книжку, молодой ороч показал ее родичам, тыча пальцем в надпись, сделанную на обложке. Там стояло его имя.

По совету Савелия Петровича Колька-китаец тоже завербовался в Дальлесе. Приняли туда и свояка Чекрыги — Диюка.

На делянах Дальлеса началась работа. Дмитрий Никитич составлял карты, отводил лесосеки, участки. А Савелий Петрович делал промеры и изредка с довольной улыбкой говорил, неизвестно к кому обращаясь:

— Ну вот, кончилось чужое хозяйство, сами теперь будем лес рубить!

И в первое время рубили хорошо. На делянах беспрерывно стучали топоры, звонко пели в холодном воздухе пилы, и, сотрясая землю своей тяжестью, валились в ряд на снег огромные кедры.

Но вскоре с делян стали приходить невеселые и странные вести. Среди приехавших завербованных рабочих начались ссоры, драки, поножовщина. На диюковской деляне ранили Кольку-китайца. И хотя в поселке не было ни водки, ни спирту, все чаще стали попадаться пьяные. Они с песнями и бранью ходили из барака в барак. Стал пропадать инструмент. Появились откуда-то спиртоносы. Кто-то мешал начатому делу.

«Кто это?» — думал с тревогой Савелий Петрович, возвращаясь с работы домой.

Однажды Савелий Петрович вернулся домой позже обычного часа. Шурка, который всегда охотно поджидал отца, открыл ему дверь и сказал:

— А я тебя ждал-ждал!..

Он любил, когда отец бывал дома, и поспешно принялся разводить огонь, но печь растапливалась плохо. Шурка кряхтел и посапывал носом. Отец рассмеялся над его хлопотами.

— А ну, хлопчик, иди до койки! Я сам тут управлюсь, сам сварю себе чай. Иди, иди…

— Не, я сам.

— Да ну, пусти!

Савелий Петрович шутливо схватил сына, повернул, прижал к стене своим большим телом, потом нагнулся к печке и, не отпуская Шурку, стал разводить огонь.

Шурка, видя, что с отцом ему не совладать, притих, обнял Савелия Петровича за шею. Тот потеснился немного и сел перед печью по-монгольски, сложив ноги. Шурка сел рядом с отцом. Дрова занялись ровным жарким пламенем. Приятное тепло ласкало губы и глаза. Отец и сын долго сидели молча.

Белые червяки поползли по красным угольям, съедая пламенеющее дерево. В движении огня была какая-то притягательная прелесть. От этого зрелища трудно было оторвать взгляд. Но вот пламя ослабело, стало красноватым. Язычки его становились все меньше и меньше и постепенно пропали совсем. Пламя сменилось синеватым мерцающим огоньком, который не касался даже углей, порхал над ними, точно бабочка, то складывая крылышки, то раскрывая их во всю ширь. Но вот исчез и он.

Савелий Петрович встрепенулся. Закрыв трубу, чтобы тепло не уходило, он сказал:

— Ну, давай чай пить, потом к Мойжесу пойду.

— К Мойжесу? Зачем, папка?

— Много знать будешь — скоро состаришься. Ишь ты, любопытный, сразу глаза, как у кошки, разгорелись! Раз иду — значит надо.

— Расскажи, зачем?

— Пока рассказывать нечего, хлопец.

Сын понял, что расспрашивать бесполезно. Но то, что отец поздно вечером идет к Мойжесу с каким-то разговором, сильно заинтересовало его.

— А придешь — расскажешь?

— Расскажу.

Напившись чаю, Савелий Петрович быстро оделся и вышел.

Шурка остался один. Он подумал, чем бы ему заняться до прихода отца, и принялся чистить ружье, с которым отец ходил на деляны.

Савелий Петрович был на редкость аккуратным человеком. Оружие он любил и всегда страдал, видя небрежное обращение с ним. Свое ружье он держал в образцовом порядке. Шурка посмотрел ствол отцовского ружья на свет. Канал ствола светился зеркальным блеском. Шурка вздохнул: его винтовка не всегда походила на отцовскую! Савелий Петрович говорил сыну:

— Эх, хлопчик! Белоручка ты, а не сын партизана. Винтовку чистить не научился. Стыд и срам! Оружие, хлопец, уважать надо. Мы им свободу завоевали. И, может, еще не раз ее этим оружием защищать придется. Так-то!

Повесив ружье отца на стену, Шурка принялся чистить свое.

В окно постучали. По стуку Шурка узнал приятеля. Тот влетел, раскрасневшийся от бега.

— Шурка, я у вас ночевать останусь! Мой папа уехал на ту сторону. А мне дома скучно… Ты чего винтовку чистишь на ночь глядя?

Шурке неудобно было признаться, что он обнаружил налет на своем ружье. Он подумал и ответил:

— Хочу завтра на охоту идти. Пойдешь со мной?

— Конечно! Почему ты мне раньше не сказал ничего? Я бы тоже приготовился.

Он принялся помогать Шурке: растопил печь, наплавил свинцу, вытащил пулелейку. Работа закипела, и время прошло незаметно.

Вернулся Савелий Петрович.

— Вы чего тут завод развели, хлопчики? — спросил он.

— А мы завтра на охоту хотим идти, папка, — ответил Шурка.

Савелий Петрович задумался. Видимо, намерение ребят его не вполне устраивало.

— Куда думаете отправиться?

— На Поворотный. А что?

— Да нет, ничего! Там должна быть сейчас хорошая охота. А на Красный перевал не пойдете?

— Нет.

— Ну и ладно. Я тоже с утра в лес уйду.

Димка не остался ночевать. Когда он вернулся домой, отец лежал уже в постели и читал книгу. Димка потихоньку, чтобы не тревожить отца, прошел в свою комнату. Начал было раздеваться, но потом побоялся, что утром разоспится и не успеет ничего к охоте приготовить. Стараясь не шуметь, он принялся снаряжаться. Долго, до зеркального блеска, чистил он свое ружье, до отказа набил патронташ, подвязал к рюкзаку сетку. Разыскал в печи свинину с бобами, из сеней притащил копченой рыбы. Положив все это в мешок, он добавил краюху хлеба, соли, спичек. Затем полез на печь, где лежала сухая береста для растопки, и сорвался. По всему дому разнесся грохот падающей табуретки. Отец спросил:

— Ты чего там шумишь?

— Так, — ответил Димка, но, как всегда, когда он хотел сделать что-нибудь тихо, все вырывалось у него из рук. Вещи словно сговорились причинять ему неприятности. Упала складная сковородка и загремела по всему дому.

— Дима, поди сюда! — сказал отец. — Ты чем занимаешься? Мало тебе дня?

Пришлось объяснить, чем вызваны поспешные сборы Димки. Боясь, что отец не разрешит ему отправиться на охоту, Димка стал говорить, что местность они с Шуркой изучили хорошо и что они набьют белок на целую шубу.

Отец, приподнявшись на локте, рассматривал сына, словно впервые видя его по-настоящему. Лицо Димки даже зимой было коричневым от загара. Руки вылезали из коротких рукавов, голос огрубел. Держался Димка прямо, высоко подняв голову и чуть-чуть расставив ноги. Он вытянулся, возмужал, стал совсем не похожим на того хилого городского мальчика, который не так давно приехал из Владивостока.

Вихров удивился: он как-то не замечал этого до сих пор. Видя, что отец разглядывает его, Димка замолк.

— Как ты вырос! — сказал отец. Он спустил ноги на пол, прошлепал босиком к сыну. — А ты, наверное, и меня уже догнал? — Он стал рядом с Димкой. — А ну, померяемся…

Димка был теперь отцу по плечо. Тог взъерошил ему волосы:

— Смотри, как вырос! Совсем молодой человек стал! — Потом, вспомнив, о чем шла речь вначале, сказал одобрительно: — Ну, коли на охоту собрались, идите. Охота — занятие полезное, прекрасный спорт! — На всякий случай он добавил, сам сознавая бесполезность совета: — Не заблудитесь только!

— Не заблудимся, — сказал Димка.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

На другой день, плотно позавтракав, Димка отправился к Шурке. Тот уже в полном снаряжении ждал его. Быстрым шагом ребята направились к Поворотному мысу. Вдруг Димка спросил приятеля:

— Послушай, а почему нам не пойти на Красный перевал?

— Да ведь мы же сговорились на Поворотный идти.

— Ну, какая тут охота, сам посуди!

— А что?

— А Савелий Петрович куда пошел? На перевал?

— Ну да…

— Значит, охота там лучше?

— Да почему же?

— А потому, что Савелий Петрович не хотел, чтобы мы шли туда же.

— Ты глупости говоришь.

— Как хочешь, а я на перевал пойду! Ты можешь идти на Поворотный.

Шурке, в сущности, было все равно, куда идти. Он повернул вслед за Димкой. Но до Красного перевала было значительно дальше.

Охотники миновали поселок. Он остался справа. Крайние избушки скоро скрылись за деревьями. Шурка решил отомстить Димке за лишний путь — он прибавил шагу. Димка не привык к быстрой ходьбе, которой научился его друг в частых походах с отцом.

Димка скоро устал. Шурка, не обращая внимания на пыхтенье приятеля, шагал не переставая. Димка стал отставать. Но признаться в усталости ему не хотелось. Когда расстояние между ними увеличивалось, он принимался трусить. А чтобы не зазвенело снаряжение, он поддерживал его рукой. Лыжи, которые на дороге приходилось нести на себе, мешали ему и оттягивали плечо. В рюкзаке все перевернулось, и что-то твердое, должно быть все та же сковородка, воткнулось ему в спину. Он вспотел. Расстегнул кухлянку и воротник рубахи. Но ничего не помогало. Лицо его приняло растерянное, жалкое выражение. Время от времени он старался шагать, как Шурка, будто не спеша, но делая широкие шаги. Однако этот шаг тотчас же сменялся трусцой.

Но вот дорога кончилась. Шурка присел на сугроб, оглянулся. Заметив это, Димка пошел шагом. Шурка крикнул ему:

— Давай быстрее!

Дождавшись приятеля, он пояснил с улыбкой:

— До перевала дальше. Значит, надо нажимать.

Димка сделал вид, что ему все равно. Но Шурка хлопнул его по плечу:

— Устал?

— Нисколько, — ответил Димка, едва переводя дух.

— Сделаем привал, — сказал Шурка.

Он снял с себя мешок и лыжи. Мешок был небольшой, аккуратно сложенный и тугой.

Бросив иронический взгляд на Димкин мешок, Шурка, не говоря ни слова, развязал его, вытряхнул содержимое и заново уложил. И у Димки мешок почти наполовину уменьшился. А ведь ему казалось, что дома он его так тщательно уложил!

— Видал, как надо укладывать? — сказал Шурка. — Бок о бок, чтобы друг другу не мешало, чтобы его можно было как угодно трясти и перевертывать. Понял?

Друзья разлеглись на пригорке, и Шурка продолжал учить своего приятеля:

— Когда долго идешь, на привале садись или ложись так, чтобы ноги повыше головы лежали. Это чтобы кровь от них отлила. Отойдут ноги — и шагай опять сколько хочешь!

Свинина с бобами очень пригодилась в дороге. Обоим охотникам она пришлась по вкусу. Подкрепившись, они двинулись дальше. Стали на лыжи. Теперь Димка шел наравне с другом.

Короткий зимний день близился к концу. Где-то на полпути солнце попало в облачный мешок, попыталось было вырваться из него, посветило бледными лучами, пытаясь раздвинуть сумрак вечера, но не справилось с ним и пропало. Как всплывает пятно крови в воде над раненой нерпой, так всплыл красный отсвет над местом, где пропало солнце. Он вмиг сменился фиолетовой трепетной дымкой, потом она стала синей. Сумерки еще больше сгустились.

Ночь пришла с востока и накрыла снег, и лес, и камни.

— Заночуем в макосеевской заимке! — сказал Шурка.

Со времени поимки старика и уничтожения макового поля ребята не бывали здесь. Фанза, где жили макосеи, стала охотничьей базой. В ней останавливались охотники, идущие к Сихотэ-Алиню за медведем или за козой.

Мальчики отправились к заимке.

Фанза была занесена снегом по самую крышу. Снег навис белой шапкой над дверями и наличником окна. Шурка отодвинул кол, которым была подперта дверь, и ребята вошли в фанзу. Шурка разыскал и зажег лампу. Тут давно никого не было: толстый слой пыли покрывал серой пеленой все предметы. В углу лежали два ватных одеяла. Шурка заглянул в ящик, прибитый к стене. Там в порядке стояли кульки с мукой, рисом, солью и прочей снедью. Шурка по-хозяйски осмотрел все. Продукты были в полной сохранности. Только сало немного зацвело. Шурка вынул его оттуда:

— Придется зажарить его, Димка, а то испортится совсем!

На место вынутого он положил свежее сало, принесенное с собой. Потом принялся приводить фанзу в порядок: смел пыль, выколотил одеяла на дворе. Димка отправился за топливом, нарубил тонких веток, пораскидал снег и нашел валежник. Дерево было сухое. Но когда он принес все это, Шурка сказал ему:

— Пойди наруби еще дровишек, можно и сырые. Покажу, как костер разжигать…— и сложил сушье под нары, где лежали принесенные кем-то раньше дрова.

Это поручение Димке выполнить было значительно легче. Он вернулся через несколько минут с целой охапкой смолистых веток и несколькими отсыревшими поленьями, лежавшими возле фанзы.

Шурка вынул бересту, нарвал ее тонкими лентами, положил в очаг и обложил сосновыми иголками. Потом взял одно полено, отколол от него несколько тоненьких палочек и стал стругать их так, что одним концом стружки были прикреплены еще к палочке. Стружки завивались мелкими кудряшками.

— Красиво! — сказал Димка.

— «Красиво»! Дело не в красоте, — отозвался Шурка. — Увидишь, как гореть будет! — И он ловко кругообразным движением подрезал стружки у основания. Собрал их и положил ни бересту. Сверху этого он клеточкой уложил тоненько расколотые дрова и несколько сухих веток. Лишь после этого положил в печь дрова потолще.

Шурка зажег одну — только одну спичку, как его самого учил отец, и, защищая ее ладонью, поднес к костру. Береста сразу запылала ярким красным пламенем. Густой черный дым от нее окутал дрова. Сосновые иголки затрещали, обстреливая крошечными огоньками все вокруг. Прозрачные стружки сначала обуглились с краев, потом робкое пламя пробежало по ним раз, другой и плотно въелось в них. Стружки занялись ровным пламенем. Шурка беспрестанно подкладывал их, давая пищу огню, когда его язычки беспомощно повисали и синели. Наконец стружки перекинули огонь на тонкие лучинки, загорелись и те. Дрова стали шипеть. Вода из них мутно-молочными хлопьями падала вниз, в огонь, и тотчас же испарялась. Лучинки бережно вынесли огонь на мелкие дрова; загоревшись, те перекинули пламя на верхний этаж здания, сооруженного Шуркой. Жар заструился по фанзе.

— Видал? Сейчас у нас все мигом закипит и сварится! — сказал Шурка.

Тишина окружала поляну, на которой стояла фанза. Лунный свет лежал на заснеженных кронах деревьев, не достигая земли. Длинная тень от фанзы протянулась вдоль поляны. Тишина была настолько глубокой, что ребята притихли, стали разговаривать вполголоса, будто кто-то мог подслушать их.

Поели, улеглись спать. Поленья все тлели в очаге, струя тепло.

Вдруг Шурка насторожился:

— Стреляют где-то!

Димка, которому сон уже склеил веки, пробормотал:

— Это стреляет дерево…

— Дерево от мороза стреляет, да не так, не раскатисто. Ты послушай.

Выстрел повторился. Теперь и Димка ясно расслышал его. Вслед за этим началась настоящая перестрелка. Выстрелы следовали один за другим, то с правильными промежутками, то, после долгого молчания, залпом. Шурка встревожился и сел на нарах:

— Что же это такое?

Он вскочил и выбежал из фанзы. Димка, накинув кухлянку, выбежал за ним.

— На чекрыгинской протоке стреляют, — определил Шурка.

Ребята постояли. Выстрелы прекратились. Димка дрожал от мороза и от страха и волнения, вызванного этой необъяснимой перестрелкой. Кругом было так глухо!..

— Не случилось ли чего с Савелием Петровичем? — спросил он прерывающимся голосом. — Ведь он пошел примерно в ту сторону.

Шурке эта мысль тоже пришла в голову; он нахмурился, что-то решая. А Димка, превозмогая страх, сказал:

— Может, мы пойдем туда?

— Куда?

— Где стреляют. Поможем чем-нибудь…

Шурка молча вошел в фанзу, оделся. Димка последовал его примеру. Они погасили лампу, закидали огонь снегом и подперли дверь колом, как было раньше. Затем стали на лыжи и пошли напрямик через лес.

Шурка шел впереди. Только скрип лыж по подмерзшему снегу нарушал тишину да ровное дыхание ребят. Облачко пара окутывало их лица, отлетало назад, осаживалось капельками на мехе кухлянок. Капельки индевели, и скоро на воротнике и возле ушей мех поседел. Ресницы на глазах тоже обледенели и слипались. Иногда верхние ресницы мгновенно примерзали к нижним и мешали смотреть, приходилось их отдирать рукой. Деревья не шевелились. Стрелой вытягивались они к глубокому небу. Тени прятались за деревьями.

Шли ребята минут сорок. Чекрыгинская протока была уже близко. Шурка пошел тише и предупредил товарища:

— Гляди по сторонам!

Димку опять взяла оторопь. Он таращил глаза, но ничего, кроме косых теней от деревьев, не видел. Сердце у него громко билось. Он не боялся, но нервная дрожь не оставляла его. Он старался ее унять, но чем больше старался, тем сильней охватывала она его. Тогда Димка перестал себя сдерживать, и дрожь неожиданно прекратилась.

Между деревьями показалась поляна, на которой стояла чья-то фанза. Шурка круто взял влево и стал обходить поляну, чтобы выйти с подлунной, теневой стороны. Теперь он шел совсем тихо, сняв ружье и держа его наперевес, готовый ко всяким неожиданностям. Подражая ему, Димка тоже взял ружье в руки и пригнулся.

Обошли поляну, притаились за деревьями. Фанза была ярко освещена луной, но оттуда не доносилось ни звука. Ребята подошли к фанзе. Обошли ее, выглянули из-за угла. Дверь была распахнута. Сердце у Димки сжалось на мгновение, но Шурка решительно подскочил к двери и, стукнув в нее прикладом, крикнул:

— Эй, кто тут есть?

Никто не ответил.

Ребята вошли. Шурка зажег спичку. Неверное пламя осветило стены, нары, печь. На полу валялась лампа «летучая мышь», возле нее чернела лужа керосина. Шурка поднял лампу, поболтал. В лампе булькнуло. Шурка зажег ее.

Стол был опрокинут, и одна из ножек у него сломана.

— Драка была! — сказал Шурка.

Ребята вышли на поляну. Сугроб слева был весь разрыт. Шурка расшвырял ногой снег и поднял гильзу от патрона. Еще несколько гильз виднелось в снегу.

— Здесь лежали! — сказал Шурка, показывая на углубление в снегу, сохранившее сходство с человеческим телом.

Друзья пошли дальше. На середине поляны было много следов. У первых деревьев, окружавших опушку, тоже были видны следы: отпечатки лежавших на снегу людей. Тут же валялось несколько гильз. Шурка посмотрел на одну внимательно, зажег спичку, рассмотрел на донышке цифры.

— Тридцать два — сорок! — сказал он. — Батька был тут! Его винчестер…— Шурка облегченно вздохнул. — Значит, батька кого-то караулил! Хуже, если б было наоборот…

От фанзы тянулась тропинка к проезжей дороге. Шурка стал рассматривать следы. Сбоку тропинки шла лыжня.

— Батькина лыжа! — сказал Шурка. — У него короткая, широкая, потом камус приклеен не сплошь, а узенькими полосками, вроде полозьев… Значит, батька кого-то поволок.

Шурка повеселел.

— А может, его самого поволокли? — усомнился Димка, не совсем доверяя своему приятелю-следопыту.

— А посмотри, с другой стороны лыжня есть?

— Есть.

— Значит, батька с кем-то вел тех, кто шел посредине дороги. Не поставят же они пойманных по бокам: удерут!

Да, теперь это было совершенно ясно и для Димки. Он сказал, с восхищением глядя на друга:

— Ты настоящий Шерлок Холмс!

О великом сыщике Шурка слышал. Похвала друга польстила ему. Но в глубине души он не совсем был уверен в правильности своего вывода. И когда Димка предложил нагнать ушедших, Шурка согласился.

Ребята помчались вдоль дороги, ведущей в поселок. Шурка сразу опередил Димку, и тот, стараясь его перегнать, зачастил. Под ноги ему попался кусок дерева, лыжи разъехались в разные стороны, и Димка уткнулся носом в снег.

— Рано картошку садишь — померзнет! — насмешливо крикнул Шурка. — Ждать не буду!

Димка встал, отряхнулся. Кусок дерева лежал возле. Димка поднял его. Это был обломок приклада, крытого светлым лаком. Полом старый, но винты, которыми он был скреплен, вырваны недавно. Димка с довольным видом положил его за пазуху. Все-таки и он кое-что нашел! Может, пригодится.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

После посещения Мойжеса Савелий Петрович поднялся очень рано и еще до зари ушел на деляны.

На лесном участке, где работы производил Диюк, свояк бывшего старосты Чекрыги, дела шли из рук вон плохо. Сам Диюк, пьяница, с угрюмым лицом, видимо еще не проспавшийся от вчерашней гулянки, на все вопросы Савелия Петровича отвечал неохотно и дерзко. В бараках пахло спиртом, рабочие бродили без цели и еще не начинали валить лес, хотя было уже утро.

Только Савелька Бисанка и Колька, работавшие на этой делянке, были уже на своем месте.

Савелий Петрович подошел к ним.

Визг пилы далеко разносился в морозном воздухе. Ороч и китаец, сняв с себя курмушки, работали. С ровным визгом пила вгрызалась в огромную лесину, направляемая умелыми, быстрыми руками. «Вжик-к… вжик-к…» Опилки тучкой вылетали то с одной, то с другой стороны дерева. Савелька взглянул вверх, на крону огромного кедра.

— Пойдет! — сказал Савелька, быстро вынув пилу из реза. Затем стукнул по дереву топором и отскочил в сторону.

Колька тоже отскочил. Дерево качнулось и, словно нехотя, стало клониться в одну сторону, все быстрее и ниже. Его верхушка смела с других деревьев снег. Он посыпался хлопьями. Дерево рухнуло на землю, подняв облако снежной пыли. Радуга заиграла на снежинках. Толстые сучья смягчили падение дерева. Оно подпрыгнуло, словно хотело стать на прежнее место, еще раз с вышины оглядеть редеющие ряды своих зеленых братьев, и застыло недвижно, зарывшись в снег.

Савелий Петрович наблюдал за лесорубами. Те с завистью следили за Савелькой и Колькой — это было видно по глазам, которые становились все более внимательными.

— Экую махину свалили! — восхищенно сказал один из лесорубов. Невольно он, поплевав на пальцы, схватился за топор и двинулся к дереву. Зашевелились и остальные.

За секунду до этого стоявшие без дела, они вдруг бросились наперегонки к упавшему дереву. Руки их замелькали, отделяя топорами ветви. Через десять минут оно лежало обнаженное, с длинным коричневым телом, уже не похожее на себя.

«Значит, не лень не дает им работать, — думал Савелий Петрович о лесорубах, — а кто-то мешает. Но кто же?»

И Савелий Петрович во что бы то ни стало решил поймать спиртоносов. Он отозвал в сторону Савельку и Кольку и рассказал им о том, что он думает.

— Ладно! Хорошо! — за обоих ответил Савелька.

Они согласились ему помочь.

А под вечер они встретились уже на тропе, которая шла к Красному перевалу. Там их ожидал пограничник Федя Речкин, балагур и весельчак.

До фанзы на чекрыгинской заимке они дошли быстро. Речкин развел огонь в очаге и вскипятил чай.

— Пейте, товарищи, чаек! — сказал он весело. — А потом — в путь. Идти будем по двое. Спиртонос по тропке не пойдет — побоится. Он ходит по тайге, где свежего следа нет. И мы так пойдем. Какую фанзу повстречаем, пошарим в ней, нет ли чего интересного. Один из вас со мной пойдет, другой — с Савелием Петровичем.

После чая фанзу прибрали, тщательно уничтожив все следы своего пребывания.

— Это так, на всякий случай, — объяснил Федя. — В нашей жизни всякое может быть. Иной раз пустяк, думаешь, а этот пустяк может человеку жизни стоить.

От чекрыгинской заимки прямо на север шла тропа на Красную гавань. Луна ярко освещала фигуры идущих, и лес, и путь. Пограничник остановился:

— Э, не годится нам такой парад, товарищи! Мы впереди ничего не видим, а нас за полверсты на снегу видать.

По совету пограничника группа разделилась, и пошли дальше, передвигаясь в тени деревьев. Время от времени останавливались и прислушивались.

Тишину тайги нарушали только шаги Савелия Петровича с Савелькой да слева — еле слышный скрип лыж по подмерзшему снегу. Это скользили китаец и пограничник.

В тишине каждый шорох был отлично слышен. Ухо стало различать посторонние звуки. Вдруг скрип слева усилился. Бисанка и Пундык остановились, спрятались за деревьями. До них донесся тихий свист. Показалась тень человека. Мужчины притаились и взвели курки винтовок. Человек приблизился еще и тихонько позвал.

— Пундыка, Савелька! Эй, ходи сюда!

Это был Колька-китаец.

— Речкин говори, — сказал он, — надо обратно Чекрыгин фанза ходи. Его следа нашел.

Через несколько минут они соединились с Речкиным. По старой лыжне вдвое быстрее все четверо дошли до чекрыгинской фанзы. Речкин распорядился:

— Савелий Петрович, Бисанка, вы заляжете по бокам тропы. Смотрите и по лыжне и по сторонам. Заметите что — сейчас к фанзе. А мы с Колей фанзу еще раз обыщем. Ждать, наверное, долго не придется: на делянах спирту нет — весь выпили. Значит, кто-то должен его принести.

Бисанка и Пундык залегли. Долго ждать действительно не пришлось. С северной стороны донесся скрип. Кто-то не спеша, останавливаясь, шел к чекрыгинской фанзе.

До Савелия Петровича донесся шепот Савельки:

— Его люди ходи…

— Слышу, — ответил Савелий Петрович.

Он подполз к дверям фанзы и осторожно постучал в нее. Дверь беззвучно распахнулась. Предусмотрительный пограничник смазал ее петли маслом. Он распорядился:

— Марш на дорогу к Тихой! Заляжете в боковинке и ждите сигнала, наблюдайте. Когда понадобитесь — крикну, тогда открывайте огонь. Все! Передвигаться ползком.

Сам он с китайцем отошел от избы в сторону.

Объездчик и ороч, отползшие от фанзы метров на двести, притаились за деревьями. Скрип прекратился. Двое подошли к фанзе и скрылись в ней.

Через некоторое время со стороны Тихой послышался людской говор. Савелька, не ожидавший никого с тыла, хотел было бежать. Но Савелий Петрович мгновенно прижал его к земле, забросал снегом и сам зарылся в сугроб.

Голоса стихли, но хруст снега усилился. Люди шли быстро, как ходят по хорошо знакомой дороге. На лыжне показались две темные фигуры. Они направились к фанзе. Черные силуэты слились с очертаниями хижины. Узкая полоса света пробилась через дощатую дверь и засеребрилась на снегу. Из темной массы деревьев справа отделились еще две тени и тоже направились к фанзе. Савелька заволновался. Но Савелий Петрович, показав ему на тени, сказал:

— Это Федя Речкин и Колька.

И верно, это были они.

Пограничник ворвался в фанзу. Свет тотчас же погас. Из фанзы послышались голоса и топот, раздались вскрики и брань. Звуки завязавшейся борьбы долетели до сидевших в засаде. Они привстали. Савелька сжал в руках винтовку и, вскинув ее к плечу, прицелился по направлению к фанзе. Лязгнул затвор: Пундык опустил ствол его ружья.

— А приказ помнишь — без сигнала не стрелять! Забыл?

Он вытягивал шею по направлению к фанзе, пытаясь рассмотреть, что там происходит, но с места не двигался. Савелька прильнул к дереву всем телом, слившись с ним, и не шевелился.

Вдруг стукнула дверь, шум оборвался, и четыре человека выскочили из фанзы. Они бросились бежать по дороге в Тихую.

Федя Речкин крикнул:

— Огонь!

И Савелий Петрович сказал Бисанке:

— Ну, теперь пали, хозяин!

Ороч несколькими прыжками перескочил дорогу, скрылся в кустарнике и тотчас же прицелился по бегущим. Красный огонь длинной струей хлестнул в темноту. Слева тоже прогремел выстрел. Это Пундык. Ороч выстрелил опять. Савелий Петрович отозвался двумя выстрелами.

Спиртоносы упали в снег и перекатывались к тайге. Снова загремели выстрелы. Спиртоносы остановились и спрятались за сугробами. Савелька снова пальнул. За сугробом сверкнул огонек, и мимо него с визгом пролетела пуля. Ороч бросился на старое место. Выстрелы Савелия Петровича слышались то ближе к Бисанке, то дальше. Спиртоносы отстреливались, надеясь уйти.

Пограничник и Колька использовали фанзу как прикрытие и из-за нее открыли стрельбу по спиртоносам. Те отвечали несколькими выстрелами, но с большой выдержкой. Федя Речкин закричал:

— Бросай оружие! Не стреляй — нас много. Убьем ненароком… Все равно бежать вам некуда — кругом стрелки!

За сугробом молчали.

— Я вам добра хочу! — громко сказал Речкин. — В сельсовет отведем, штраф заплатите…

Из-за сугроба отозвались.

— Капитана, наша не хунхуза! Наши люди — мала-мала купеза… Стреляй не надо, капитана, а?

Речкин ответил:

— Ладно, моя стреляй нету. Один ваша люди сюда ходи!

Из-за сугроба поднялся один и направился к фанзе. На полпути пограничник окликнул его:

— Эй, дальше ходи нету!

Он приказал ему положить ружье и отойти в сторону.

Спиртоносы послушно выполняли все приказания пограничника.

Через пять минут все четверо стояли с поднятыми руками на некотором расстоянии друг от друга. Речкин обернулся к Кольке-китайцу:

— Ты тут постой. Если какой худо есть — твоя стреляй, не жалей. Моя ходи обыскать.

Пограничник подошел к спиртоносам. Обыскав первого, он направился к следующему. Слышен был скрип его шагов и бормотанье:

— Так… так… чисто… Теперь тут пошарим… Ага!

И он отбросил в сторону какой-то черный предмет.

Третьего Речкин обыскивал недолго и направился к последнему. Тот стоял на лыжах. Едва пограничник подошел к нему, спиртонос что-то выхватил из-под полы и наотмашь ударил Речкина. Федя повалился в снег. Китайцы встрепенулись и опустили руки. Колька угрожающе прикрикнул на них и подкрепил свои слова выстрелом. Савелий Петрович, глядя на него, сделал то же. Спиртоносы снова вскинули руки.

Савелька стоял дальше всех и не сразу понял, что произошло. Сначала ему показалось, что бежит Речкин. Но перед ним вдруг выросла чужая фигура. В тот же момент над головой прогремел выстрел, в глаза ударило ослепительное пламя. Человек вихрем промелькнул мимо ороча, сбил его с ног и ударил чем-то по затылку. «Уйдет!» — с отчаянием подумал тот и вскочил:

— Стой!

Бисанка наугад пальнул несколько раз и пустился вдогонку. Человек на лыжах скользил по насту с недюжинной силой и скоростью. Ноги Савельки пробивали наст и увязали в снегу. Скоро он провалился по пояс в какую-то яму.

Когда он выбрался из нее, беглеца уже не было видно — он точно растворился в темноте. Погоня была бесполезной. Бисанка вернулся.

Не прошел он и пятидесяти шагов, как увидел двигавшуюся навстречу процессию. Впереди понуро шагали арестованные, по бокам с винтовками наперевес шли Колька-китаец и Савелий Петрович. Пограничник Речкин замыкал шествие. Ороч подскочил к пограничнику:

— Моя думай, спиртонос тебя убил!

— Что ты, милый! Меня рано убивать, я на твоей свадьбе еще не плясал, — шутливо ответил ему пограничник.

Ребятам так и не удалось догнать участников «битвы у фанзы», как окрестил это происшествие Димка. Несмотря на то, что они шли очень быстро, они опоздали: спиртоносов уже посадили под замок.

А Савелий Петрович был уже дома и совсем по-домашнему, босой, расстегнувшись, пил чай. Шурка рассказал отцу, чем окончилась их охота. А Савелий Петрович рассказал о своих приключениях, как Федя Речкин поймал спиртоносов. Ребята слушали с открытыми ртами. И они жалели только о том, что один из спиртоносов удрал и что так и не удалось узнать, кто это.

И Савелий Петрович тоже жалел об этом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Еще не раз на спиртоносов устраивались облавы. Теперь Федя Речкин не участвовал в них. Но Мойжес нашел среди жителей поселка немало добровольцев, которые охотно помогали Савелию Петровичу. По каким тропам ни ходили спиртоносы, их ждала засада. Как узнавал Мойжес, где думают спиртоносы пройти, оставалось его тайной, но они всегда попадали в его руки. Это показалось им невыгодным, и их путешествия в Тихую прекратились.

У Савелия Петровича было теперь работы по горло. Чуть не каждый день он пропадал на делянах с утра до ночи.

На участках появились черные и красные доски. Первое время на черной доске было записано так много фамилий бракоделов и прогульщиков, что доска побелела.

Перелом совершался незаметно, но неуклонно. На черной доске оставалось все меньше фамилий. Появились записи на красной доске. Настал, наконец, день, когда черная доска опустела.

Мойжесу пришлось применить и другие меры к некоторым особенно упорным бездельникам. Диюка, у которого на делянке работали хуже других и больше пьянствовали и дрались, начальник несколько раз вызывал к себе на заставу и вёл с ним разговор.

Наконец притих и Диюк.

А Мойжес по-прежнему каждое утро спокойно, не торопясь проходил по поселку, направляясь к посту, стоявшему немного в стороне от других домов.

Димка и Шурка подолгу смотрели ему вслед. Друзьям так нравились его спокойная фигура и движения!

Однажды на берегу реки ребята встретились с начальником заставы. Друзья собирались переехать на другую сторону, когда Мойжес подошел к ним.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. — Не перевезете ли меня?

— Пожалуйста, товарищ Мойжес, — ответили ребята разом.

— А вы откуда меня знаете? — спросил начальник, усаживаясь в лодку и лукаво поглядывая на ребят.

— Ну как же вас не знать! Вас весь поселок знает.

— Ну, тогда будем знакомы! — Он подал ребятам руку. — Как вас зовут?

— Дима Вихров.

— Шура Пундык.

Мойжес кивнул головой и усмехнулся:

— Значит, и я вас знаю. Это вы макосея помогли поймать?

— Да.

— И на кунгасе в Большую вы ездили?

— Мы.

— Ну вот, значит, и познакомились. Я ведь давно хотел увидеть вас. Хвалят вас люди. Говорят, вы парнишки храбрые…— И неожиданно спросил: — Чего вы ко мне не заходите? Придете?

Ребята смутились. Шурка сказал несмело:

— Спасибо, товарищ Мойжес, нам все некогда было.

— Почему? Учитесь, что ли?

— Нет, не учимся.

— Надо учиться, ребята! Время уйдет — не догоните. Я вот учусь всю жизнь и еще очень мало знаю.

— Ну да…— с недоверием протянули друзья.

— Честное слово! Надо, надо, ребята, учиться!

Ребята переехали уже на другой берег. Но Мойжес все сидел в лодке, продолжая разговаривать. И, странное дело, с этим взрослым человеком, одетым в защитную гимнастерку с зелеными петлицами, ребята чувствовали себя как с давно знакомым, близким человеком. Рассказали они, как беспокоились, когда Савелий Петрович ловил спиртоносов. Димка с восхищением рассказал Мойжесу, как Шурка, не видя никого, угадал все по следам. Начальник выслушал его очень внимательно. Потом хлопнул Димку по плечу, а Шурку обнял:

— Вот это следопыты! Я, наверное, не сумел бы так ловко узнать все. Смотрите, в случае чего я попрошу вас помочь мне.

Он распрощался с ребятами.

Друзья с сожалением проводили его взглядом. Хотя они и понимали, что начальник шутит, говоря об их помощи, но все же это была очень приятная шутка.

Дни шли за днями, похожие друг на друга. Димка так привык к Тихой, что про Владивосток совсем забыл. Иной жизни, чем та, которой он жил сейчас, он не представлял себе.

Позавтракав наспех, он бежал к Шурке. Если тот был занят, то Димка ждал, но чаще принимался помогать Савелию Петровичу и Шурке. Он уже к этому привык. Ему становилось стыдно стоять без дела, когда другие трудились над чем-нибудь.

Но Савелий Петрович нередко старался скорее доделать дело сам и отсылал ребят поохотиться.

И друзья до обеда, а то и до самого вечера уходили из дому. Домой возвращались они обветренные, уставшие, но румяные и счастливые и засыпали мертвым сном.

Дмитрий Никитич, отец Димки, сначала беспокоился, по целым суткам не видя сына. Потом тоже привык и даже был доволен тишиной, постоянно царившей в доме. Можно было работать без помехи.

И только одному человеку в поселке не нравилось, что ребята бегают, предоставленные самим себе.

Однажды в самой гуще тайги они лицом к лицу столкнулись с Мойжесом. Поглядев на их сумки, оттопырившиеся от битой птицы, начальник поздравил их с полем. Потом спросил:

— А что, товарищи дорогие, вы всю жизнь думаете гуляючи прожить?

Ребята озадаченно переглянулись. Мойжес пошел с ними.

— Ну, друзья, не думали вы над тем, как устроиться учиться?

Шурка шутя произнес:

— У нас Димка ученый. Он все книги перечитал.

— Книги надо с умом читать, — сказал Мойжес. Он попрощался с ними и посоветовал:

— Поговорите, ребята, с отцами, пока учиться время не ушло. А я немного помогу кое в чем. Идет? — сказал он и, повернув в сторону, исчез в березняке.

Шурка сообщил отцу о разговоре с Мойжесом. Савелий Петрович сразу же одобрил эту мысль, но потом задумался. Денег было мало, знакомых во Владивостоке почти никого не осталось. А без друзей и без средств как посылать сына в чужой и большой город?

Несколько дней он ходил озабоченный. Потом повеселел и сказал однажды друзьям:

— Вот что я вам скажу, хлопчики. Есть у меня один план. Слушайте.

План был хорош. Наловить рыбы и продать ее. Продать пойманные летом бревна, вынесенные из разорванных штормом бонов. Этих денег хватило бы на поездку во Владивосток, чтобы поступить в училище. А там видно будет.

План понравился и ребятам. Нужно было лишь согласие отца Димки. Дмитрий Никитич сказал:

— Неплохо придумано. Ладно, поезжай учиться. Я буду тебе помогать. Немного, а буду.

И с этих пор у друзей не было иного разговора, кроме как об их поездке.

Димке хотелось стать моряком. Шурка же, проведший свое детство у станции железной дороги, до сих пор сохранил уважение к паровозам.

По этому поводу друзья даже поспорили. Димку обидело, что его приятель хочет остаться на земле. Однако у Шурки был довод, который их примирил. Он заявил, что если все будут плавать на кораблях, то зачем существует земля? А ездить можно и на паровозе, да еще вдвое быстрей.

— Будем ездить, — сказал Шурка, — ты по океанам, а я по земле. Каждый полсвета объедет. Встретимся — друг другу расскажем, кто что видел, что слышал, что сделал, и опять в путь.

На том они и кончили спор.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Приближалась осень.

Косяки рыбы шли в устье Тихой. Началось горячее для рыбаков время. Но Шурка с Димкой ходили удрученные.

Четвертый день шла рыба, а сети приятелей пустовали. Улова не было. На берегу стояли пустые бочки. И Димка вздыхал, поминутно заглядывая со своим приятелем в лодку. Три маленькие рыбешки лежали на дне ее, и это был улов за целую ночь! Правда, улов был плохой у всех жителей поселка, но друзей это не утешало.

Только кряжистый Чекрыга солил рыбу. От него никогда не слышали жалоб на плохой улов. Против его засольного сарая один за другим выстраивались ряды пузатых бочек. Приезжая в поселок по делам, Чекрыга раскатисто хохотал над рыбаками, потерявшими всякую надежду на заработок и теперь мечтавшими наловить рыбы хотя бы себе на зиму. Рыбаки хмуро шутили:

— Ты, Николай Евтихиевич, должно быть, заговор на рыбу знаешь.

Чекрыга высоко задирал свою рыжую бороду. Его крепкие, большие желтые зубы ярко сверкали, и хитрые глазки совсем скрывались в мохнатых веках.

— Как не знать заговора, знаю! Сяду на берегу, рот пошире раскрою да приговариваю: «Ловись, рыбка большая и маленькая, ловись, рыбка большая и маленькая!»

Но Димке и Шурке слова Чекрыги не казались шуткой. Почему, в самом деле, у Чекрыги ловится рыба, а у других нет?

И ребята решили ночью посмотреть, как бывший староста ловит рыбу. Не знает ли он действительно какого-нибудь секрета, которого не знают другие?

И вот однажды, когда ночь была тихая, теплая и темная, ребята встретились на берегу. В такую ночь рыба ходит косяками, стенкой и часто, навалившись всей массой на сети, уносит их вместе с кольями. Шурка обмотал мокрыми тряпками уключины, чтобы они не скрипели, и вдвоем они тихо уселись в лодку.

— Отец посоветовал так сделать. Я ведь ему рассказал, — шепотом произнес Шурка. — Мало ли что может случиться! Нечего рот зря раскрывать.

Вода казалась тяжелой. На берегу — ни одного огонька, ни искорки. Как только лодка отошла, берег пропал во тьме, плотно слился с ней.

Лодка двигалась беззвучно, только едва различимый всплеск весел выдавал ее. Да и его можно было принять за всплеск рыбы.

Шурка прислушался.

— Ну, если и сегодня у нас будет неудача — значит Чекрыга, и верно, заговор знает!

Подъехав к сетям, ребята быстро перебрали их. Ничего!

Шурка стал грести вниз, к чекрыгинскому хутору, держась берега. Димка напряженно вглядывался вперед, боясь наскочить в темноте на чью-нибудь лодку.

Впереди послышался говор. Значит, чекрытинский хутор был близко. Димка задел головой за ветки березы, низко склонившейся над водой. Дерево стояло здесь много лет, готовое упасть, да так и не падало. И вспомнил Димка, как однажды Чекрыга, смеясь, сказал, что береза упадет, когда Чекрыга помрет, а жить он собирался до ста лет.

Справа отчетливо прозвучал женский голос. Потом заскрипели уключины. Ребята притаились, прижавшись к берегу.

Скрип стал удаляться вниз по течению. Чекрыга поехал к бару, где не было жилья. Ребята последовали за ним. Когда скрип затих, остановили и они свою лодку. Ничего не было видно. Зато на воде отчетливо был слышен разговор, точно люди стояли рядом.

— Нашла?

— Нашла.

— Ну, выбирай!

Слышно было, как заплескалась рыба, тяжело падая в лодку. Потом раздался хозяйственный голос Чекрыги:

— А ну, давай вывозить! Чего лодку перегружать? Лучше еще разок сгоняем.

Он стукнул веслами, надевая их на уключины. Те под тяжелым грузом заскрипели вдвое громче. Чекрыга раздраженно упрекнул жену:

— Тебе что, сала жалко стало? Не могла смазать!

Кунгас Чекрыги прошел к хутору. Лодку ребят легонько качнуло волной. Немного выждав, они направились к месту, где кулак ловил рыбу.

Ни кольев, ни условных знаков не было заметно. Тогда ребята принялись шарить в воде веслами и тотчас же наткнулись на сети, стоявшие на якорях. Димка стал перебирать их и заметил, что они стояли поперек течения.

Так вот почему рыба не достигает верховьев! Сети перегораживали ход косякам рыбы. Рыболовный закон был нарушен дважды: сетки стояли поперек течения и в устье.

Теперь секрет Чекрыги раскрывался очень просто.

— Вот тебе и заговор! — прошептал Шурка.

И ребята поспешили отплыть от опасного места.

Савелий Петрович не спал, дожидаясь рыболовов. Когда ребята вошли в избу, председатель поставил на стол чайник, миску с гречишным медом и положил свежий хлеб.

Ребята жадно принялись за еду. Перебивая друг друга, с полными ртами, рассказали они о проделке Чекрыги.

Савелий Петрович внимательно слушал их. Несколько раз он переспросил, где находится чекрыгинский «заговор», как найти сети и глубоко ли они стоят. Затем строго наказал, чтобы ребята никому не болтали о хищнике.

Утром Димка, едва одевшись, помчался к другу. Тот еще безмятежно спал, сладко всхрапывая. Не сразу Димке удалось его разбудить, Поняв, что спать ему не дадут, Шурка начал одеваться. А Димка в это время рассматривал охотничьи и военные ружья, которыми были увешаны все стены у Савелия Петровича. Все это приносили сюда старому машинисту для починки. Вдруг внимание Димки привлек нарядный винчестер со сломанным прикладом. Димка сорвал его со стены:

— Это чей такой?

— Чекрыги. Он его недавно принес отцу, просил приклад выточить. Зимой, говорит, на медведя ходил, да упал и приклад сломал. Говорит, самое его любимое ружье.

— Чекрыги, говоришь? Зимой на медведя ходил?..

Остатки приклада показывали, что некогда он был покрыт красивым светлым лаком. Димка задумался, не сводя глаз с винчестера, потом опрометью бросился из избы. Через десять минут он вернулся, пряча что-то за пазухой. Мальчик прикрыл за собой дверь, запер ее на крючок и, сняв со стены винчестер Чекрыги, кивнул приятелю головой:

— Иди сюда. Смотри!

Димка вытащил из-за пазухи обломок приклада, найденный им зимой у фанзы макосеев, и приложил обломок к прикладу. Тот пришелся как раз впору.

Тогда только и Шурка сообразил, в чем дело, и друзья, возбужденные и взволнованные своим открытием, решили рассказать о нем Мойжесу.

Они тотчас же отправились к дому, где находился пост.

— Гром и молния! — воинственно вскрикивал Димка.

Мойжес принял ребят приветливо, как старых знакомых.

— Ну, садитесь, друзья, — сказал он. — Почему долго не заходили?

Он засмеялся, и морщинки побежали у него по вискам.

Димка набрал полную грудь воздуху и заговорил:

— Спасибо. Некогда было… Товарищ начальник, мы к вам по делу.

Димка положил винчестер на стол и вынул обломок приклада.

Мойжес соединил приклад с обломком и посмотрел на ребят.

— Дальше! Рассказывайте.

И друзья рассказали ему все, что знали и видели в лесу у фанзы и темной ночью на реке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В рыболовную охрану Савелий Петрович пошел уже под вечер. Начальник охраны, старик Филькин, человек медлительный и молчаливый, выслушав Савелия Петровича, неохотно побрел за понятыми и потом еще долго возился со своим катером.

Выехали только в полночь.

Катер рыболовной охраны был гордостью старика Филькина: ходил он бесшумно, в любую погоду мотор работал безотказно.

Со слов сына Савелий Петрович хорошо знал место тайной рыбалки, и скоро катер остановился в маленькой бухточке, совершенно невидимой с реки.

С моря надвинулись грозовые тучи, и тьма стала густой.

Время выбрали удачное, долго ждать не пришлось. Вскоре послышались всплеск весел и приглушенные голоса. Филькин дал полный газ, и катер ринулся в темноту. Застигнутый врасплох, Чекрыга слишком поздно заметил его. Громко булькнули грузные сети, брошенные в воду. Филькин крикнул:

— Руки вверх!

Чекрыга поднял руки. Его жена проворно принялась выбрасывать в воду пойманную рыбу. Однако от старых глаз Филькина это не укрылось. Он заорал тонким голосом, пальнув в воздух из своей «пушки», как называли жители поселка его ружье:

— Эй, говорят, руки вверх!

Анна нехотя тоже подняла руки.

Катер подошел вплотную к кунгасу. На дне кунгаса белели остатки улова.

Узнав Чекрыгу, с которым он был в приятельских отношениях, Филькин смутился, потом оправился и распорядился:

— Гражданин Чекрыга и его супруга, пожалте в катер. Понятые — на кунгас, искать невод и сети. Николай Евтихиевич, напрасно беспокоитесь, нам все известно! Возражать будете в управлении.

Управлением он величал избушку, в которой ютился рыболовный надзор.

— Штрафик, Николай Евтихиевич, придется вам уплатить, несомненно, — сказал Филькин, угодливо улыбнувшись Чекрыге.

Чекрыга молчал. Молчал он и тогда, когда из воды выловили сети, полные рыбы. Он был уверен, что через несколько дней он получит обратно сети и кунгас и штраф уплатит сущие пустяки, так как со стариком Филькиным они часто вместе выпивали. И не раз Чекрыга на всякий случай ссужал его деньгами и мукой.

Темнота еще больше сгустилась, вдали прокатился гром, холодный ветер просвистел и затих. Стало свежо, как всегда перед сильной грозой.

Причалив к берегу, все вместе с задержанным Чекрыгой поспешно направились в избу рыболовного надзора. А позади Чекрыги важно шагал старик Филькин, с достоинством неся в руках свое ружье,

Чекрыга, глядя на него, ухмылялся в бороду.

Вдруг из темноты выступил человек и сказал:

— Гражданин Чекрыга, его жена, товарищ Филькин, товарищ Пундык, идите за мной. Понятые могут идти домой.

Чекрыга кинулся к Филькину.

— Это еще что за фокусы, старый черт?

Филькин повел плечами и прошептал растерянно:

— Ей-богу, не знаю, Николай Евтихиевич…— Но, разглядев Речкина, он испуганно промолвил: — Это не я, это ГПУ…

Чекрыга вынул трубку изо рта и со злостью бросил ее на землю.

Пограничник остановился и поднял трубку.

— Кто это бросил? Бросать не следует. Трубочка-то хороша.

Вся группа подошла к заставе. Анна тихонько всхлипнула, Чекрыга прикрикнул на нее. И все вошли в комнату, освещенную двумя лампами.

Мойжес сидел за столом, в тени. Он поднял глаза.

Чекрыга хмуро спросил, за что его задержали. Незаконная ловля — дело рыболовного контроля, а не ГПУ.

Мойжес отозвался:

— Как вы тонко, гражданин, разбираетесь в этих вещах! Вам придется немного у нас задержаться. Товарищ Филькин, составьте акт о хищничестве Чекрыги, а потом мы займемся другими делами.

Трясущимися руками старик составил акт, дал его подписать Савелию Петровичу и Мойжесу. На Чекрыгу он не смотрел, боясь встретиться с его мрачным взглядом. Мойжес прочитал акт, положил его перед собой на стол и посмотрел на пограничника, стоявшего у двери.

— Пропустите товарищей Пундыка и Филькина.

Когда те вышли, начальник заставы положил на стол сломанный винчестер.

— Скажите, это ваше ружье? Когда и где вы его сломали?

— Мое. Оно было в починке у Пундыка. А сломал я его зимой, когда на медведя ходил.

— На медведя, говорите?.. Это не от вашего винчестера кусок?

Мойжес вынул из ящика стола обломок приклада, принесенный ему Димкой.

Чекрыга равнодушно взглянул на обломок. Его взгляд ничего не выражал.

— Может быть, и от моего. Кто-нибудь из охотников нашел.

— А вот люди говорят, что этот кусочек отбили выстрелом, когда гнались за спиртоносами восьмого февраля. Троих тогда поймали, а четвертый ушел. Не вы ли были четвертый?

Чекрыга пристально поглядел на Анну и обычным тоном ответил:

— Ну, где мне со спиртоносами шататься! У меня старуха не пьет, да и мне не велит, против выпивки она… Брешут!

— Брешут, говорите? — медленно протянул Мойжес.

Он, должно быть, кого-то ждал.

И в самом деле, вскоре в дверь постучали.

Вошли пограничники со свертком, завернутым в рогожу, и осторожно положили его у стены. Сверток тяжело стукнул об пол.

Пограничник передал начальнику пакет и лист исписанной кругом бумаги. Мойжес, поглядывая на Чекрыгу, принялся читать бумагу вслух:

— «В правом подполье, за бочками с солью, найдено: тридцать четыре банчка для переноски спирта. В засольном сарае, в земляном тайнике, — два старых матерчатых пояса, приспособленных для ношения на спине и на груди, с двенадцатью отделениями, в которых найдено восемь банчков, наполненных спиртом…» — Мойжес сделал паузу, потом продолжал: — «Между стенками мучного ларя…»

Чекрыга закрыл глаза. Слышно было, как ветер бешено налетел на дом, загремел железной крышей.

— «…мучного ларя в кладовой…» Посмотрим!

Тут Мойжес развернул рогожу. При ярком свете ламп тускло заблестел металл.

Чекрыга зашевелился.

Мойжес в упор посмотрел на рыжебородого.

— Сидите спокойно, гражданин Чекрыга!

Чекрыга опять закрыл глаза и, точно обессилев, навалился на стенку. Мойжес вслух читал и делал замечания по поводу каждой вещи, лежавшей в свертке.

— Маузер в хорошем состоянии. Вы, Чекрыга, хороший хозяин… Четыре пистолета, системы «браунинг». Два пистолета «кольта». Неплохая коллекция! Японцы снабжали?

Чекрыга не ответил, только побледнел немного.

Мойжес вызвал пограничника и приказал убрать оружие из комнаты. Полчаса прошло в молчании. Чекрыга не шевелился.

Анна комкала платок, и лицо ее было залито слезами. Они текли у нее непрерывно по щекам, по носу и подбородку. Наконец начальник заставы поднял свой взгляд на Чекрыгу. Чекрыга пустыми глазами смотрел на него.

Мойжес продолжал:

— Долго мы вас не задержим. Жена может собрать ваши вещи. Завтра вы поедете на катере в Большую, а оттуда — с ближайшим пароходом во Владивосток. Там подробно выяснят всю вашу вредную деятельность.

И Мойжес позвонил, вызывая конвой.

Наутро все сети вплоть до излучины, где Тихая поворачивала на север, были забиты рыбой.

Начался большой ход. Сети глубоко погрузили, почти в каждой ячее застряла кета, а кое-где рыба сорвала с кольев и утащила сети в верховья.

Река точно ожила. Рыба шла огромными стаями. Острые гребни самцов вспенивали воду на всем протяжении реки. На мелких местах, на плесах и в узких протоках рыба выплескивалась на берег, задыхаясь лежала на песке, но и тут двигала жабрами и хвостом, словно еще плыла. Глаза ее постепенно стекленели. Вслед за рыбой в бухте Тихой появился и зверь: росомахи, медведи и рысь.

Медведи подходили совсем близко к поселку. Забирались по колени в воду и лапой загребали кету. Рыба подпрыгивала на песке, изгибаясь всем телом. Медведи глушили ее лапой, откусывали голову, а тушу клали в ямку и засыпали песком, чтобы потом прийти снова полакомиться.

Рыбаки работали днем и ночью. До сна ли тут было! Опасались только, хватит ли соли да бочек. А часть рыбы решили засолить сухим посолом, в штабелях.

Укладывая рыбу, мокрые, грязные, но веселые рыбаки улыбками встречали председателя сельсовета:

— Ай да Савелий Петрович! Ты, должно быть, в сорочке родился. Везет нам с тобой!

Савелий Петрович только смеялся, слыша эти слова. Но радовали его больше всего молодые друзья. С удовольствием смотрел он на Димку и Шурку, которые тоже работали не за страх, а за совесть, и бочки их были полны отборной рыбой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Страда у рыбаков давно кончилась. Третий день бродили Шурка и Димка в прибрежной тайге.

Ушли они охотиться, но дичи добыли немного. Как-то не хотелось в эти ясные, последние погожие дни бить птицу — так звонко и голосисто пела она по чащам…

Друзья подолгу лежали на высокой скале. Ласковое море ковшом лежало вокруг. Мелкие барашки гуляли по его синему простору. Шум прибоя не достигал высоты, на которой расположились ребята. Они видели, как косые волны набегали на берег ряд за рядом. Одни залезали на камни и падали на песок, жадно глотавший влагу, а другие убегали далеко в море, теряясь в нем. По небу тоже ряд за рядом шли перистые облака. И они то таяли, то рождались внезапно, и казалось, что в вышине раскинулось такое же море и облака на нем — те же волны.

Ровный шум леса, даже в полное безветрие шептавшего что-то, навевал удивительные, неуловимые мысли. И из них только одна была ясной, ощутимой и определенной:

«Как хорошо! — говорила она. — Как хорошо!»

Хорошо стало в самом деле в бухте Тихой! Штормов не было, и по спокойному морю приходили в бухту мелкие и крупные суда, выгружая на берег все новые партии рабочих Дальлеса. Теперь уже в тайгу уходили хорошо снаряженные люди, по берегам реки и на высотных лесосбросах вырастали аккуратные штабеля сухого смолистого леса, и в поселке ходили слухи, что японская концессия в Тихой не будет продлена.

Многие приезжали с семьями. На улицах стали появляться маленькие дети, и рядом с больницей на берегу моря вырос большой дом с новыми окнами — первая школа. Но для Шурки и Димки она уже не годилась.

Спокойная жизнь, казалось, надолго поселилась в бухте Тихой.

На побережье пришла сухая дальневосточная осень. Затем вдруг начались лесные пожары. Багровое зарево, не заходящее ни днем, ни ночью, остановилось над Тихой. Собаки выли, подняв вверх морды. К ночи тусклый дневной свет сменялся красным.

Вторую неделю все жители поселка, от мала до велика, поочередно уходили дежурить на пожарище, отстаивать свои дома и жизнь. Люди шли туда, где гулял по тайге страшный огонь, и через сутки возвращались домой, покрытые грязью и сажей, с руками, распухшими от ссадин и натуги.

Но и дома они не знали отдыха, боялись огня. Избы стояли пустые, все вещи были вынесены, горами валялись на улице. И, радуясь новому неожиданному развлечению, целыми днями среди вещей возились дети.

Крытые дранкой крыши были теплы от далекого жара.

Тучи дыма носились в море, осаждались копотью на палубах проходивших кораблей. Моряки втягивали ноздрями воздух, пахнувший гарью, смотрели на темную тучу, нависшую над берегом, и говорили:

— Сильно нынче горит тайга!

Тайга пылала.

Огненные языки лизали стволы деревьев. На их коре выступала прозрачная смола. Огонь жадно обнимал их, и мачтовый лес сгорал, как высокая свеча в жарко натопленной комнате.

Каждая порода горела по-своему.

Береза долго не поддавалась огню. На ней, точно от боли, лопалась и морщилась белая кора; ствол темнел, шипел, трещал, и лишь тогда, когда огонь добирался до сердца березы, она вспыхивала красивым белым пламенем, излучавшим нестерпимый жар.

Стройные лиственницы пылали, как факелы, высоко вздымая огненные шапки, над которыми вился светлый дым. До последнего момента стояли они, вытягиваясь к небу, будто стремясь вырваться из огненного бурана, бушевавшего вокруг. Потом они сразу рассыпались грудой искрящихся, словно драгоценные камни, углей.

Тис крепился больше всех. На его черном теле не так сильно виднелись следы ожогов, и когда пламя все-таки одолевало его, он горел красноватым огнем. Уже упав, он еще долго сохранял свою форму: тогда казалось, что дерево сделано искусным кузнецом из раскаленного железа.

Сырая осина быстро падала на землю и долго змеилась на ней, точно нежась в пламени. Иногда казалось, что дерево устоит перед огнем. Вот стоит ствол в пламенном вихре. Уже сгорели листья, не успев свернуться; с треском отлетели в сторону тонкие ветви, будто дерево отбросило их от себя за то, что они сдались огню; уже белый пар струится по стволу, а он все стоит несокрушимо. Но вот по коре тоненькой змейкой пробегает огонек, на мгновение гаснет, чтобы тотчас же вспыхнуть в другом месте. Ствол окутывается прозрачным дымком, сквозь который проглядывают огоньки, и в одну секунду все дерево занимается и падает, вздымая столбы искр.

Раскаленный воздух метался над тайгой. Ветер подхватывал столбы дыма и огня и нес их с собой на еще не тронутый пламенем лес, осыпая его искрами, и далеко, точно на крыльях, переносил пылающие головни.

Но люди побеждали. Они вырубали лес, копали длинные канавы, километра в два-три, и, приближаясь к ним, огонь утихал.

Успокоенные и усталые люди уходили в поселок, оставляя возле притихшего врага дежурных.

А огонь, словно ему кто-то показывал дорогу, за ночь перебирался на другой участок и занимался пуще прежнего.

И в Тихой стали говорить, что огонь не обходится без помощи человека. Мало было преграждать огню путь: надо было найти того, кто давал ему пищу, кто переносил его с места на место.

Так рассудил и Мойжес.

Вечером, после смены, начальник заставы, наравне со всеми воевавший с огнем, позвал к себе трех человек: Савельку Бисанку, Савелия Петровича и Кольку-китайца.

Показав им карту, он сказал:

— Надо поискать, кто тут вредит нам, товарищи.

Они отправились в лес и, войдя в него, тотчас же разошлись на поиски в разные стороны,

Мойжес пошел направо. Хотя огонь утих, но светлый дым еще стлался кисеей под его ногами и огоньки проползали по обуглившимся корням деревьев.

Он оглядел пожарище, от которого несло противной теплой сыростью, и пошел по пепелищу.

Изуродованные огнем деревья, почерневшие пни — вот что представилось его взору. Напряженно думая о чем-то, Мойжес дошел до того места, откуда начался первый пожар. Но и здесь ничто как будто не могло навести его на след.

Мойжес остановился и задумался, потом сильно потянул ноздрями воздух. В запахе гари, до сих пор носившемся над пожарищем, ему почудился какой-то посторонний, острый и терпкий запах.

Начальник принялся бить сапогом по обуглившемуся пню. Посыпалась сажа. Запах стал сильнее. Мойжес наклонился и стал разрывать слой пепла, покрывавший почву.

В эти места рубщики не заглядывали. Хвоя, опадавшая сотни лет, толстым ковром легла под ноги кедрам-великанам. Зеленый наряд сгорел, от него остались лишь черные пни. Но ковер хвои был так толст, что когда Мойжес стал его разрывать, он докопался до пожелтевшей от времени хвои. Она уцелела от огня, потому что смачивалась подпочвенными водами. Мойжес нагнулся. От хвои слабо пахло керосином. Раскопав пепел еще в нескольких местах, он убедился, что керосином облита площадь в несколько квадратных саженей.

Всю ночь бродил он от участка к участку, но больше ничего обнаружить не удалось. Однако и этого было вполне достаточно, чтобы убедиться в поджоге.

Два дня поселок провел спокойно. Дежурные с пожарища вернулись домой.

Пришли из тайги Савелька с Колькой, но ничего нового они не сообщили начальнику. Лишь в конце разговора Колька убежденно промолвил:

— Это люди Наяма-сана пожара делают. Моя будет говорить с ними. Моя очень хитрый люди. Чего-чего узнай, тебе скажу.

Савелька доложил начальнику, что он тоже слышал запах керосина на одном участке.

Мойжес с нетерпением ждал Савелия Петровича.

Вечером Димка и Шурка, принимавшие самое деятельное участие в борьбе с огнем, постучались к Мойжесу. Он был рад детям. Они уже давно не заходили к нему, хотя с самой весны бывали у него частыми гостями, слушая его рассказы о гражданской войне, о замечательных большевиках, из которых он многих знал. Он даже занимался с друзьями и политграмотой и географией, каким-то непонятным образом превращая эти часы в самое увлекательное для ребят занятие.

Но сегодня они ничем не занимались.

Однако, как всегда, Мойжес угостил ребят чаем. Пока он возился с чашками и закусками, приятели смирно сидели, посматривая на него. Он намазал на хлеб масло и кивнул ребятам. Те не заставили себя упрашивать.

Но едва друзья принялись за еду, раздался стук. Ребята застыли с раскрытыми ртами. Мойжес распахнул дверь. Вбежал Федя Речкин. Он показал в окно.

В темном небе алело зарево.

Мойжес в одно мгновение оделся, взял с собой оружие и посмотрел на своих гостей. Он знал отлично, как им хочется поехать с ним, и вдруг сказал:

— Ну что, приятели, хотите со мной? Тогда поехали!

Через несколько минут верхом на лошадях весь отряд поскакал к месту нового пожарища. Чем больше они углублялись в тайгу, тем сильнее тянуло дымом. Мойжес, определив фронт огня, послал одного пограничника в поселок предупредить об опасности и организовать встречный пал у Медвежьего ручья.

Важно было пробраться огню в тыл, чтобы установить, отчего снова вспыхнул пожар. Лошадей не приходилось подгонять, они бежали крупной ровной рысью.

Скоро меж деревьев заблестели огоньки. Сразу стало жарко. Отряд повернул налево, по ветру. Жар спал.

Мойжес точно нюхом чуял дорогу. Сделав несколько поворотов, отряд, наконец, остановился. Прямо перед ним было недавно выгоревшее место. А впереди был еще огонь, и до слуха отчетливо долетали треск и гул пожара.

Мойжес соскочил с коня, бросил поводья, осмотрелся.

Медленно пошел он по пожарищу, предупредив, чтобы никто не следовал за ним. Пограничники остались на месте, тихо разговаривая между собой.

— Жарко сейчас там. Хуже нет смерти, как от огня живьем сгореть.

— Да, худая смерть!

Через несколько минут послышался голос Мойжеса. Речкин помчался к начальнику. Шурка и Димка, видя, что пограничник с начальником что-то рассматривают, направились туда.

Но Речкин побежал к ним и загородил дорогу:

— Назад, ребятки, тут вам делать нечего! Шура, ты поезжай к Медвежьему ручью — передашь эту бумажку пограничнику, который там встречный пал пускает. Быстро — по приказу начальника.

Он передал Шурке сложенный вчетверо и заклеенный облаткой листок. Шурка, не очень охотно на этот раз, вскарабкался на коня и поехал обратно. Димка же остался на месте.

Между тем на Медвежьей протоке кипела работа. Люди трудились, словно одержимые, подчиняясь одной мысли: опередить огонь. Стук топоров слышался повсюду. Жужжали шмелями пилы. Высокие сосны рушились, круша окрест себя мелкий лес. Упавшие деревья подхватывали баграми, крючьями, топорами и оттаскивали в чащу. Люди расширяли протоку лопатами. Огромные глыбы земли обрушивались в воду. Их разбивали ломами и кольями. Медвежья протока вздулась, помутнела. Вода, журча, размывала комья, дробила в песок и уносила их с собой.

Савелька, работавший на этом участке, поспевал всюду и шумел больше всех. Ему впервые приходилось участвовать в борьбе против огня.

В роду Бисанки, как и у всех орочей побережья, считалось греховным противодействовать огню. Когда огненный Хозяин подымал над тайгой свою рыжую голову, все бежало, спасаясь от его горячего дыхания: и птицы, и звери. Орочи тоже вьючили свой скарб на нарты, на лодки и уходили в болота отсиживаться, пока гнев Хозяина не утихнет.

А тут люди осмеливались бороться с огнем. Они преграждали ему путь и смело говорили: «Сюда ходу нет! Уходи, умри!» И он умирал.

Савелька немного боялся, что Хозяин очень рассердится, но чувствовал прилив радостной силы в груди, которая требовала выхода. И Савелька валил деревья быстрее всех, бросался на толстые сучья, обрубая их в одно мгновение. Потом бежал на берег Медвежьей, втыкал высокий крепкий шест в землю, подскакивал и раскачивался на нем. Шест все глубже входил в почву. Она трескалась и обваливалась в воду. Случалось, Савелька летел вместе с землей. Этого тоже нельзя было делать — так говорили старики. Если человек падал в воду, он принадлежал Хозяину воды и не должен был плавать, пытаться спасти свою жизнь. Но, решившись на борьбу с огнем и водой, Савелька забыл обо всех запретах. Он хватался за протянутые ему багры, влезал на берег и опять работал за двоих.

Колька же работал молча. Савелька подбегал к нему, хлопал по плечу и кричал:

— Ты чего серчай? Не надо серчай! Кричи надо. Огонь кончай надо…

Однако Колька не кричал. Его жилистые руки и без того мелькали с непостижимой быстротой.

Возле него работал Шурка. А рядом, по ходу Медвежьей, рубили просеку.

Когда она была готова, пограничник, руководивший всеми работами, приложил руку ко рту и протяжно крикнул:

— Отходи за протоку-у!

Колька не отошел, пока не убедился, что все слышали команду и на этой стороне никого не осталось. Тогда и он переплыл. Пора было уходить.

Люди собрались за протокой, поджидая огонь и готовые к новой битве. Кудрявая шапка пожара показалась над тем местом, где только что они работали. Он налетел на лес ненасытно голодный и, испепеляя оставшиеся деревья, мчался дальше.

Палящий жар нагрел воду в протоке. С поверхности ее поднялся парок.

Но вот рухнули последние сосны, пламенея и превращаясь в угли. Перед огнем было вырубленное пространство. Огонь заметался, пополз по траве, по сучьям, приник к земле, пытаясь хоть на ней найти себе пищу.

Но навстречу ему уже шел огонь, уничтожавший и ту узенькую полоску леса, что разделяла просеку от протоки. Две огненные стены встретились. Пламя снова поднялось вверх. Но уже ни вверху, ни внизу не было ему ни пищи, ни дороги. А за выжженной полосой дымилась паром Медвежья. Ослабленный огонь не мог перескочить через нее. Его блестящая корона потускнела, поблекла и разбилась золотыми осколками, разлетевшись по выжженному полю. Огонь бился на черной земле, умирая, и сизый дым, точно саван, накрыл все пожарище.

Савелька плясал, как безумный:

— Огонь умирай! Вот русский хорошо!

На этот раз пожар удалось остановить быстро.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Шурка тоже вернулся в поселок и первым делом постучал в окно к Димке.

Димка сейчас же выскочил на стук. Но вид его показался Шурке странным: глаза у него распухли и покраснели — он, должно быть, плакал.

Шурка участливо посмотрел на друга и спросил:

— Отец обидел?

— Нет.

— А что случилось?

— Так просто…

И, не давая времени Шурке на расспросы, Димка торопливо заговорил:

— Идем к Мойжесу. Он просил тебя зайти, как только ты вернешься.

Димка накинул на себя куртку и, взяв приятеля за руку, потащил за собой.

Пожав плечами, Шурка подчинился. К Мойжесу идти нужно было мимо дома, и Шурка машинально повернул на знакомую дорожку.

Но Димка остановил его и сердито спросил:

— Неужели ты единственной просьбы Мойжеса не можешь исполнить? Мойжес не велел тебе заходить домой!

Шурке вдруг стало не по себе от этих слов, но все же он послушно пошел дальше, не зная, что и думать.

К Мойжесу ребят пропустили беспрепятственно. Он предложил им сесть и обратился к Шурке:

— Есть у тебя родные, Шура?

— Только папа.

— А кроме отца — никого?

— Никого.

— Скажи, ты бы стал у меня жить?

— Да ведь я с отцом живу, товарищ Мойжес!

Шурка насторожился, обвел глазами вокруг, глядя то на Димку, то на Мойжеса. Сердце начало сильно стучать. Что могло случиться? Зачем ему жить у начальника заставы?

— Твой папа в Красную гавань поехал, — сказал Мойжес. — Мы с ним сговорились, что ты пока будешь жить у меня.

Шурка нахмурил брови. Все это выглядело довольно естественно, но почему же нельзя зайти домой? Шурка побледнел. Что-то случилось с отцом!

Он привстал и в упор посмотрел на Мойжеса. Тот положил ему на плечо свою руку:

— Отец твой сильно болен, Шура.

— Что с ним?

— Шура, — сказал Мойжес, — ты уже большой. Ты не боишься ничего. Слушай, твой отец сильно обжегся. Он попал в пожар. Он сильно пострадал…

Шурка кинулся к дверям, чтобы бежать к отцу. Но Мойжес задержал его, прижав к себе:

— Куда ты?

— К отцу.

— Не надо, Шурик.

От этих слов, произнесенных тихо, Шурка весь похолодел.

— Отцу твоему, Шура, ничего уже не нужно… Он умер.

Шурка все еще стоял, хотя ноги его совсем не держали. Как умер? Ведь отец даже не попрощался с ним!

И вдруг он сел на пол, закричал, заплакал. И долго плакал, словно во сне ощущая руку Мойжеса, который изредка гладил его по голове. Потом в комнате появился огонек. Значит зажгли лампу, значит наступил вечер. Мойжес бережно приподнял Шурку и повел его к кровати.

— Усни, — сказал он ему. — Может быть, полегчает.

Он оправил кровать, убавил свет в лампе и сел к столу.

Шурка впал в забытье и не слышал, как Димка, тоже горько плакавший, подходил к его кровати.

Прошло несколько дней.

Начальник не давал горевать Шурке. Он ни на минуту не оставлял его без дела. То Шурка ехал с ним на участок, то на охоту. Мойжес стремился развлечь его. И Шурка незаметно еще крепче привязывался к своему новому заботливому другу.

Но отсутствие отца напоминало о себе на каждом шагу. Куда бы ни шел Шурка, он поминутно сворачивал на тропинку к своему бывшему дому. И вдруг останавливался. Ему казалось, что вот из-за поворота покажется крепкая, приземистая фигура отца, что сейчас он услышит его любимое слово «хлопчик». И какую бы вещь ни брал Шурка в руки, он вспоминал отца. Ружье подарил Шурке отец. Пулелейку изготовил отец. И даже пуговицы на курточке Шурки были сделаны им. Он сам пришивал их толстой белой ниткой и выучил этому сына. Стоило Шурке посмотреть на иглу, и ему виделось, как отец держит эту иглу в руках и приговаривает:

— Учись, хлопчик, за собой ухаживать. Прислуг у нас нет и не будет. То-то, сынка… Мужчина должен все уметь делать сам.

Несчастье, постигшее Шурку, не разлучило его с другом. Он не говорил с Димкой об отце. Но однажды, спустя недели две после похорон, он вдруг спросил, видел ли Димка отца мертвым. Тот после некоторого замешательства рассказал, что Савелия Петровича нашли на пожарище с сильно разбитой головой, и обгоревшим телом. Похоже было, что его придавило упавшим деревом.

— Только знаешь, Шурик, — заметил Димка, оглянувшись во все стороны, — Мойжес говорит, что это не так. Он говорит, что Савелия Петровича бросили в огонь уже после того, как… убили…

Шурка вскрикнул при этих словах.

— Не кричи, — шепотом сказал Димка. — Я слышал, что Мойжес ищет убийцу. Он думает, что Савелий Петрович застал поджигателей на месте, а они убили его, потом бросили в огонь. Возле него нашли пустой бидон из-под керосина. Будто поджигал лес он, понимаешь?

— Мой отец не мог этого сделать! — закричал Шурка еще громче.

— Тише, тише! — сказал Димка. — И Мойжес говорит то же самое и всем велит молчать. И я молчу, ты видишь, но у меня свои соображения есть. Та банка, которая лежала возле Савелия Петровича, не такая, как наши. На наших банках белые наклейки, а на этой название фирмы напечатано черными буквами: «Хаяси», а пониже «Токио», я хорошо запомнил это! И я нашел обгоревшую застежку от таби. Пороемся в японских бараках, что-нибудь похожее найдем, Мойжесу пригодится. Хочешь?

Шурка тотчас же согласился, потому что не было него более сильного желания сейчас, как найти убийцу отца, кто бы он ни был. Одно его пугало — убийцы могут удрать. Он слышал сам от Мойжеса, что концессия уезжает из Тихой. Надо было спешить.

В эти дни Шурка и Димка несколько раз встречались с Колькой-китайцем. Тот всегда очень приветливо здоровался с ними, но, заметив, что он стал частенько наведываться на ту сторону, иногда даже ночевал на концессии, мальчики стали отвечать на его поклоны сухо и скоро перестали здороваться и даже избегали встреч.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Однажды с моря донесся густой протяжный гудок. На рейде показался черный пароход с красным треугольником на трубе. Это был японский лесовоз.

В бараках засуетились. Служащие концессии, Накано-сан и сам Наяма-сан готовились к отъезду.

Шурка с Димкой, боясь, что им не удастся ничего сделать до их отъезда, решили сейчас же переправиться на другую сторону. Димка побежал за лодкой.

Спустя полчаса приятели были уже на другой стороне. Они спрятали лодку в кусты, а сами, словно гуляя, подошли к крайнему бараку. Он был уже пуст. Ребята скользнули в него.

На глинобитном полу барака в беспорядке валялись забытые и ненужные вещи: соломенные плащи и шляпы, деревянные колодки — гета, изорванная верхняя одежда, стоптанные, прохудившиеся таби. Здесь же лежали связки наконечников для сплавных багров, железные кольца для бревен, множество палочек для еды, деревянные и глиняные чашки.

Друзья стали перебирать весь хлам. Шурка выбирал из куч хлама таби, Димка же проверял, не подходит ли к ним найденная застежка. Но, к великому огорчению ребят, почти у всех таби не хватало застежек. Димка помрачнел. Вот, наконец, попалась пара таби, привлекшая внимание друзей. Она была прожжена в нескольких местах, и застежек на ней совсем не было. Димка сунул находку за пазуху.

Затем друзья наткнулись на целую гору керосиновых банок, похожих на ту, что видел Димка на пожарище. Они решили взять с собой и банку.

Вдруг неподалеку послышались голоса. Боясь, что их обнаружат, Шурка и Димка притаились за дверью барака.

В барак вошли двое: один из них — Колька-китаец, второй — японец, смутно напоминавший Шурке уже однажды виденное лицо. Колька в чем-то горячо убеждал японца. Тот отказывался, мотал головой и всем своим видом выражал несогласие. Беседовали они долго. У ребят затекли ноги.

Несколько раз японец порывался уйти, но Колька удерживал его. Постепенно японец сдавался на уговоры. Кончилась беседа новой неожиданностью для ребят: Колька стащил с японца кимоно с иероглифами концессии на груди и на спине, снял платок, которым была повязана голова рабочего, нахлобучил ему на голову свою фуражку, отдал пиджак и брюки, а сам остался в легкой китайской одежде.

Японец торопливо переодевался, то и дело прислушиваясь к звукам, доносившимся с берега. Когда все было кончено, Колька повернул переодетого японца и рассмеялся. Глядя на него, рассмеялся и японец. Потом они вышли.

Ребята не знали, что и подумать, но решили, что и об этом надо доложить начальнику заставы. Друзья бросились бежать к лодке. На середине реки они, будто по уговору, повернули головы к пристани концессии. Там шла погрузка на пароход.

— Скатертью дорога! — сказал Димка злорадно.

— Чтоб вы все подохли! — сказал Шурка.

К Мойжесу они ввалились без предупреждения, выложили перед ним все, что принесли: банку, таби без застежек, и в один голос рассказали ему о том, что видели в японском бараке.

Мойжес выслушал их и усмехнулся:

— Что же вы, молодые люди, не верите мне, что я разыщу, что мне надо, без вас?

Ребята смутились. Они никак не думали, что Мойжес именно так истолкует их желание помочь, и стали горячо оправдываться. Мойжес выслушал их, мельком осмотрел принесенные ребятами вещи и добавил все с той же усмешкой:

— Ладно, оставьте это у меня.

Потом, после небольшой паузы, Мойжес спросил друзей уже без всякой улыбки, не раздумали ли они ехать во Владивосток, и предупредил, что поедут они пока вдвоем, а он приедет позже.

— Но я вам дам записку к моим друзьям, — сказал он. — Первое время вам помогут. А там будем жить вместе, раз мы уж так сдружились.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Поздно вечером, когда Димка уже спал, кто-то постучался в дверь.

Дмитрий Никитич очень удивился, узнав в позднем госте Мойжеса.

И еще больше был он изумлен, когда тот сразу же заговорил о его сыне.

Дмитрий Никитич слушал его долго, не прерывая. Мойжес, человек посторонний, как будто высказывал о его сыне мысли, какие ему, отцу, за недосугом даже не приходили в голову. Ведь это был только непоседливый мальчишка. Но Мойжес за его беспокойными похождениями и жаждой приключений видел крепкую, цельную натуру. И при правильном воспитании из него обязательно должен выйти хороший человек, сказал под конец Мойжес.

Вихров густо покраснел. Ему стало стыдно. Неужели он был таким невнимательным отцом! Он даже не знал, что Димка хочет стать капитаном, не знал, о чем думает его сын, о чем он мечтает.

Беседа длилась долго. Пропели вторые петухи, а в доме Вихрова все еще горел огонь. Прощаясь с начальником заставы, Дмитрий Никитич крепко пожал ему руку.

Долго он не мог уснуть, ворочался с боку на бок, вздыхал, кряхтел, одну за другой курил папиросы. А утром подозвал к себе Димку, потрепал его ласково, озабоченно оглядел с головы до ног и сказал:

— Поезжай во Владивосток. Я согласен. Может быть, в самом деле так будет лучше для тебя. Выбивайся на счастливую дорогу.

И впервые за последнее время Дмитрий Никитич обрадовал сына. Димка доверчиво подошел к отцу. Он весь порозовел от счастья, у него даже уши покраснели. Димка обнял отца и крепко прижался к нему.

* * *

До прибытия парохода оставалось три дня. Димка был сам не свой. Он не знал, куда девать время, которое, казалось, тянулось страшно медленно. Несколько раз укладывал он свой багаж и снова вынимал сложенные вещи, перекладывая их по-другому. Или вдруг останавливался посреди дома, вспоминая, не забыл ли он что-нибудь взять.

Он, казалось, познакомился заново с каждой своей вещью, жившей с ним с детства, и со многими из них ему не хотелось расставаться.

Шурка тоже готовился к отъезду. Он впихивал в свой чемодан все, что, по его мнению, было необходимо в городе: меховые чулки и кухлянку, пулелейку и разобранный шомпол, два фунта дроби, банку пороху, восемь пищиков, перемет и стеклянные поплавки. Потом подумал, подумал и запихал туда еще несколько беличьих шкурок, косульи рога и закопченный медный котелок.

Все было готово у друзей, и только парохода не было.

Но вот, наконец, он пришел и стал далеко на рейде, прямо против бухты Тихой.

И Шурке, который с таким нетерпением ждал парохода, вдруг стало грустно, жаль стало милых мест, где все было знакомо и каждый камень известен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Мойжес сидел уже в кунгасе, когда Димка с отцом и Шурка подошли к пристани.

На море было свежо, кунгас сильно покачивало. С каждой минутой все меньше становилось расстояние до борта парохода, высокой стеной возвышавшегося над серыми волнами. Наконец кунгас оказался рядом с бортом парохода. Все взошли по трапу наверх. На палубе были все те же суета, шипенье пара и стук лебедок, которые Димка помнил отлично еще с той ночи, когда он в первый раз увидел бухту Тихую.

Но одно удивило его и Шурку: среди пассажиров они увидели того японца, с которым Колька-китаец переодевался в японском бараке. На японце до сих пор были вещи Кольки. Затем друзья заметили, что при виде Мойжеса японец низко раскланялся и Мойжес ответил ему на поклон. Японец прошел в помещение третьего класса, куда за ним последовал молодой красноармеец с винтовкой.

А Мойжес с ребятами отправился к капитану. Он передал ему пакет, лотом заговорил о своих маленьких друзьях. Капитан улыбнулся, посмотрел на ребят и кивнул им ласково.

— Хорошо, — сказал он, — я о них позабочусь. С каждым рейсом буду вам давать знать.

Пароход заканчивал посадку. Через несколько минут Шурка и Димка должны были покинуть Тихую. Все столпились у борта.

— А вот, кажется, и последний пассажир! — произнес капитан, показывая рукой на устье.

Оттуда полным ходом, приплясывая на волнах, шел зеленый пограничный катер. Мойжес крепко поцеловал Шурку и сказал:

— Помните, ребята, вы притащили мне однажды из японского барака какие-то вещи, хотели помочь отыскать убийцу Савелия Петровича? За хорошее желание спасибо, но нашли мы его и без вас: у нас руки крепкие, длинные, крепче, чем у вас, ребята. Мы повсюду достанем врага. Вот кто убил твоего отца, Шурка, вот кто поджигал тайгу…

Шагнув с зеленого пограничного катера на трап и ступая тяжело, точно у него были чугунные ноги, подымался Накано-сан. Позади него шли Федя Речкин с наганом в руке и радостный, сияющий Колька с Савелькой. Когда поднялись на палубу корабля, Речкин отрапортовал начальнику:

— Арестованный доставлен, товарищ начальник.

— Сдайте его под расписку судовой администрации, — ответил Мойжес и, повернувшись к ребятам, сказал: — Когда-нибудь потом я расскажу вам все подробно, а сейчас только знайте: во всем виноват Накано-сан со своим хозяином. Он воспользовался картой, которую Чекрыга взял у Дмитрия Никитича, чтобы впутать в дело о поджогах невиновных людей, сбить со следа. Поджигал приказчик не сам — он использовал для этого одного рабочего, вы его сейчас видели, по имени Саканами. Того, который однажды ранил Савелия Петровича. Это было давно… Но Накано-сан спрятал его тогда и, постоянно угрожая выдать, заставлял его действовать по своим планам.

Савелий Петрович настиг поджигателей в лесу. Он их преследовал. Но он был один, а их было двое. Накано приказал рабочему убить объездчика, но Саканами отказался, и никакие угрозы хозяина не помогли. Саканами уже надоело жить затравленным зверем. Тогда Накано, спрятавшись за дерево, сам выстрелил в Савелия Петровича и попал. А рабочего Саканами Накано объявил убийцей и посадил у себя в подвал, распространив среди рабочих слух, что тот сошел с ума.

— …Но, ребята, — закончил Мойжес, — я сказал уже вам: руки у нас достаточно длинные, и Колька недаром ходил в гости на концессию к японцам. Ведь и на концессии живут рабочие. Врагам нашим спрятаться трудно, ни уплыть, ни уехать.

Так закончил свой рассказ Мойжес и, потрепав ребят по плечу, добавил:

— Ну, друзья, счастливого пути! — Он еще раз поцеловал Шурку, поцеловал и Димку. — До свиданья, инженер-паровозостроитель. До свиданья, капитан дальнего плавания. Скоро и я буду с вами!

Послышался гудок парохода. Белый пар вырвался из тонкой трубы, смешался с дымом. Палуба сотрясалась ровной дрожью.

Все стали прощаться.

Дмитрий Никитич обнял Димку. Глаза его вдруг покраснели. Он застыдился слез, отвернулся и плачущим голосом сказал:

— Поезжай, сынок, поезжай!

Провожающие спустились в катер, и тот стал медленно отходить.

А друзья остались на корабле.

Через несколько минут устье Тихой закрылось Поворотным мысом. Скоро и его очертания поглотила голубая дымка. Берег слился с небом. Узкий серп молодого месяца посеребрил широкую, дорогу, расстилавшуюся перед кораблем. Казалось, конца-краю не будет этой дороге.

Ребята посмотрели вперед и взялись за руки:

— Ну, поехали, Шурик! — сказал Димка.

— Поехали!

Хабаровск, 1939-1942-1946 гг.

ОБ АВТОРЕ

Дмитрий Дмитриевич Нагишкин (1909-1961 гг.) родился в Чите, в семье землемера, исследователя Дальнего Востока.

Уже в детские годы вместе с отцом он совершает поездки по Дальнему Востоку, часто бывает на удэгейских и нанайских стойбищах, знакомится с жизнью и трудом людей, осваивающих богатства этого сурового края.

Неизгладимое впечатление на будущего писателя произвели годы иностранной интервенции Дальнего Востока, гражданская война и изгнание захватчиков с советской земли.

Трудовую жизнь Д. Д. Нагишкин начал на рыбных промыслах разделочником. Позже он работает художником-репортером ряда дальневосточных газет. К этому периоду относится и начало его литературной деятельности.

Д. Д. Нагишкин написал несколько книг для детей, в том числе «Амурские сказки», «Мальчик Чоко», «Храбрый Амзун».

Одно из наиболее значительных произведений писателя — роман «Сердце Бонивура». Эта книга, рассказывающая о героической борьбе комсомольцев-подпольщиков Приморья в годы гражданской войны, одна из любимейших книг советской молодежи.

Приключенческая повесть «Тихая бухта» посвящена периоду становления советской власти на Дальнем Востоке. Главные герои повести — ребята Шурка и Димка живут в гуще интересных событий, борьбы с оставшимися на советской земле врагами революции. В некоторых из этих событий юные герои принимают самое активное участие.

Примечания

1

Лазо Сергей Георгиевич (1894-1920) — коммунист, организатор и руководитель отрядов Красной гвардии и партизанского движения в Сибири и на Дальнем Востоке в период гражданской войны. Был предательски захвачен японцами и сожжен живым в паровозной топке.

2

Ровдуга — выделанная шкура сохатого (лося).

3

Ульмагда — долбленная из тополя корягообразная лодка на несколько человек.

Content

Нагишкин Дмитрий Дмитриевич Тихая бухта

Дмитрий Нагишкин Тихая бухта Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ОБ АВТОРЕ

Примечания