Шарлотта Физерстоун

ПОХОТЬ

Бабуле Макалпин, чьи истории о мрачных и загадочных духах не возымели желаемого эффекта. Я ни капельки не боялась, что вдруг явится фея и выдернет меня из кровати, потому что всегда была настороже и не засыпала допоздна даже после того, как меня надежно укутывали одеялом. Я была очарована. И вдохновлена! Спасибо за те рассказы и за то, что привила мне любовь к феям и сказкам

Проклятие Неблагого Двора

Поговаривают, что феи всегда жили среди смертных, их мир существует параллельно нашему. Они обитают в двух дворах; добрые феи принадлежат Благому Двору, где царят радость и свет. Противостоят благим феям темные силы, которые населяют Неблагой Двор — или нечестивое королевство, как его еще называют. Мрачные феи таинственны и чувственны, они сведущи в вопросах плотских наслаждений. Молва гласит, что достаточно рассмотреть этих фей и их красоту, как тут же окажешься вовлеченным в их эротический, сладострастный мир. И стоит очутиться там, как твоя судьба будет решена бесповоротно, а твои тело и воля отныне не будут тебе принадлежать.

Именно это и случилось однажды, давным-давно, с прекрасной королевой Благого Двора, которую постигло несчастье привлечь внимание властителя королевства темных фей.

Король тотчас потерял голову от любви к светлой красавице, и с этого мгновения им двигало лишь одно безрассудное желание — обладать ею любой ценой. Все мысли короля Дуира сводились к королеве Айне, но та с презрением отвергла его пылкие чувства. И тогда темному владыке не осталось ничего иного, кроме как похитить обожаемую королеву из ее светлого счастливого двора, пока та спала. Подобно тому, как Аид унес Персефону в подземное царство, Дуир доставил Айну в свои мрачные владения, где и принялся донимать ее своими эротическими талантами. Король Неблагого Двора нисколько не сомневался, что сможет покорить Айну, но светлая королева на дух не выносила Дуира. Айна долго вынашивала коварный план по избавлению от похитителя, обещая уничтожить короля и весь его двор, но Дуир держал ее в заточении — наложницей для своих темных, порочных удовольствий.

Ненависть к королю буквально изводила Айну, и вскоре она уже не могла думать ни о чем другом, кроме мести. Подпитываемая отвращением, Айна отчаянно искала возможность вырваться на свободу — увы, напрасно. Все попытки Айны были тщетными до одного памятного дня, когда она произвела на свет двойню — сыновей короля. Восхищенный своим потомством и благодарный королеве за столь роскошный подарок, Дуир стал менее осторожным. Он предоставил королеве новые свободы, и именно тогда Айна нашла способ сбежать из его владений.

Однажды ночью королева ускользнула, забрав с собой одного из сыновей — златокудрого ребенка, который был живым воплощением светлых сил Благого Двора, бросив на произвол судьбы темноволосого сына, так похожего на своего отца. Сбежав, Айна наложила заклятие на Неблагой Двор: он увянет и никогда не будет процветать снова — до тех пор, пока темный мужчина-фея не сможет склонить женщину отдаться ему без принуждения, по доброй воле. Кроме того, Айна прокляла сыновей, которые родятся у близнецов Дуира, — а заодно и всех последующих мужчин из рода короля, — наложив на них по одному смертному греху. Так королева разрушила шансы своего собственного темного сына, лишив надежды встретить целомудренную женщину, которая с готовностью, без давления на нее, отдалась бы ему.

Заклятие королевы действует и по сей день. Неблагой Двор гибнет. У обители темных фей есть лишь одна надежда — найти семь женщин, которые олицетворяют добродетельные стороны человечества. Семь женщин, которые являют собой целомудрие, умеренность, милосердие, прилежание, терпение, доброту и смирение. Женщин, чьи благонравные сущности способны побороть грехи, скрытые глубоко в душах каждого принца, — грехи, жаждущие совратить эти добродетели с помощью эротических наслаждений.

Если Неблагому Двору суждено выжить, волшебные темные принцы найдут способ убедить воплощенные добродетели следовать за ними по доброй воле, удовлетворяя основные потребности их грехов. Тех самых грехов, которым, возможно, придется по вкусу каждая из добродетелей.

Пролог

«Дорогой дневник!

От рождения наделенная высшей силой — одаренная, облагодетельствованная… проклятая. Все это — я. Поговаривают, что это не только моя участь, такая же судьба уготована и моим сестрам, а началось все с одного благоприятного события. Подобно тому как к Деве Марии явился архангел Гавриил, моего отца посетила во сне королева фей, которая предсказала великое призвание и особое предназначение не только мне, но и трем моим сестрам. В этом сне отцу нашептали о роли, которую нам суждено сыграть в мире, еще нами не виданном, — мире, частью которого мы, кажется, никогда по-настоящему не станем.

Точно так же, как Дух Христов — в Непорочную Деву, королева вселила в моего отца качества, которыми желали обладать все люди, — добродетельные черты, которые многие надеются обрести через отпущение грехов в церкви, отдавая круглые суммы ради прощения каждого их проступка. Через семя отца эти добродетели передались по наследству его потомству, и теперь каждая из дочерей обладает высокоморальными качествами, каждую из нас характеризует одно из этих свойств — смирение, доброта, умеренность и целомудрие.

Мы крепко связаны со своими добродетелями, они необходимы нам как воздух. Эти качества определяют нас, наши личности, наши надежды, наши желания. Они порабощают нас. Сковывают нас, будто цепями — и так будет до того дня, когда станет ясна наша цель в этом маленьком, ограниченном мире.

Такова наша доля, наша роль в этой жизни. Кто-то наверняка скажет, что участь других намного хуже того, что выпало нам. В конце концов, мы родились в династии Ленноксов — в семье, чья власть простирается от юго-запада Англии до диких красот Шотландии. В семье, которая процветает, чье богатство неуклонно растет. В семье, которую глубоко почитают и даже чуточку боятся, а все из-за четырех дочерей, которые появились на свет друг после друга, разделенные считаными минутами.

В то время как одни всерьез опасаются, что мы — ведьмы, другие, жаждущие обладать богатством и властью, страшатся не таинственной истории нашего появления на свет, а того факта, что обладать нами невозможно. Мы сотворены для чего-то иного, того, что находится вне удовольствий и амбиций мужчин.

Мы созданы чистыми. Праведными. Добродетельными. Одинокими.

Только представьте, что мне придется провести всю свою жизнь, так никогда и не испытав всего, что она может предложить! Вообразите, каково это: мечтать — и содрогаться от ужаса при одной мысли — о будущем, совершенно тебе не известном. Мы с сестрами знаем, что появились на этот свет не ради исполнения такой приземленной миссии, как забота о доме и поддержание семейного очага, а по совершенно другой, мистической и, боюсь, зловещей причине.

Представьте, смогли бы вы вынести такую жизнь, никогда не чувствуя прикосновения мужчины или страстного желания, пронзающего ваши чресла? Вообразите, что вы слушаете, как ваши подруги болтают о кавалерах, с которыми они танцуют… Или что вы смотрите на рабочих с голыми торсами, усиленно трудящихся на земле, наблюдая, как пот струится между их мускулами, и боитесь, что никогда не сможете понять завораживающей силы этого видения или почувствовать, как ваши собственные щеки вспыхивают в порыве физического желания от этой типично мужской, сильной картины.

Нарисуйте в своем воображении, если сможете, как это могло бы быть — никогда не ощущать страстного жара, заставляющего кровь бурлить, когда взгляд мужчины ласкает вас, задерживаясь на грудях… Этот взгляд должен заставить вас чувствовать себя женственной и желанной, но взамен вы ощущаете себя изолированной. Безразличной. Фригидной…

Они называют меня высокомерной. Холодной. Но я — совсем не такая. Я — Честити, воплощенное целомудрие — таково мое имя{1}, моя добродетель. Это — я, это — все мое существо. И боюсь, это — моя тюрьма».

Глава 1

— Ваше величество, время пришло.

Он знал это. Слышал стенания, длившиеся, казалось, днями напролет, — отзвук громкого плача все еще стоял в его ушах. Даже здесь, в его личных покоях на верхнем этаже, нельзя было укрыться от душераздирающих воплей, которые, похоже, стали часто посещать его двор. Еще одно завывание, более надрывное, чем возвещающее смерть причитание привидения-плакальщицы, эхом отразилось в стенах замка, прожурчав по его крови и осев в самой глубине его черной души.

Проклятие лежало на них всех.

Ниалл, король Неблагого Двора, сын Дуира и самый могущественный из темных фей, стоял перед огромным камином, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. Немигающим взором Ниалл смотрел на оранжевые языки пламени, которые поглощали уже почерневшее дубовое полено и с шипением выплевывали искры через дымовую трубу, обдавая жаром комнату. Новый женский крик прорезал воздух; этот леденящий кровь звук опять отозвался в душе короля, который из последних сил боролся с собой, стараясь не выдать охвативших его эмоций.

— Ваше величество…

— Кто эта девица, что так отчаянно пытается произвести дитя на свет?

— Гертруда, женщина Айриэна.

Ниалл закрыл глаза, мучительно переживая боль осознания того, что его кузен будет страдать этой ночью.

Айриэн, несмотря на его эльфийскую кровь — или, возможно, благодаря ей — считался лучшим воином в королевстве. Для Ниалла не имело значения, что его кузен был мужчиной-феей лишь наполовину. Айриэна отличали преданность и надежность, он слыл королю настоящим братом. Был ближе, чем родной брат, с которым Ниалл в свое время делил одно чрево. Смешанная кровь Айриэна никогда не доставляла Ниаллу хлопот — ровно до сего момента.

— Это была ошибка — допустить его в святая святых, — проворчал провидец-фея. — Он навлек на себя гнев Матери Сотворительницы, и теперь пострадаем мы все.

Ниалл застыл на месте, глубоко дыша, стараясь сдержать охватившую его ярость.

— Нас прокляла не Мать Сотворительница, Гвинед, а моя мать.

За спиной короля раздалось злобное рычание провидца. Наконечник тисового посоха старика гневно стукнул по золотистым плитам, но Ниалл проигнорировал драматичный спектакль Гвинеда — никто не мог запугать короля, и уж тем более этот высохший старый чародей.

— Как же эта женщина оказалась при нашем дворе? — спросил Ниалл, готовый уцепиться за что угодно, за любую мелочь, которая могла бы сказать ему: эту подданную и ее ребенка минует ненависть его матери, они не станут жертвами проклятия, тяжелым гнетом лежавшего на его владениях.

Гвинед вздохнул и прошаркал вперед, его бархатная мантия зашуршала по полу.

— Эта девушка была служанкой. Айриэн купил ее у смертного. Тридцать сребреников — и благословение на ребенке, рожденном смертной.

— Похоже, это удачная сделка, взаимовыгодный обмен, — пробурчал Ниалл, стараясь не поддаваться нараставшей в душе тревоге. Эта женщина — Гертруда — не вскрикивала последние несколько минут.

Гвинед подошел ближе, понизив голос до шепота:

— Она не хотела становиться частью Неблагого Двора, несмотря на все заверения Айриэна, что с ней будут обращаться как с принцессой. Она пыталась убедить смертного забрать ее обратно, но потом Айриэн и его безумная эльфийская кровь взяли верх. Он похитил служанку и принес ее сюда, словно был богом подземного мира, а она — невинной девицей. Она попала сюда не по доброй воле и не смягчила своего отношения после, — прошипел Гвинед, напоминая Ниаллу — не слишком тонко и вкрадчиво — о проклятии, которое его мать наложила на королевство.

Айриэн любил смертную. Ниалл знал это. Но знал и то, что Гертруда была создана не для того, чтобы любить Айриэна. Они были обречены — точно так же, как и их дитя. Как весь Неблагой Двор.

Дверь в покои короля неожиданно распахнулась — так широко и резко, что толстая дубовая деревяшка с силой ударилась о стену. Ниалл услышал за спиной разъяренное дыхание и уловил запах горя, смешанный с приторным зловонием смерти.

— Она умерла.

Эти два слова были наполнены душераздирающей мукой. Ниалл закрыл глаза, пытаясь достойно встретить страдание и справиться с болью, звучавшей в голосе Айриэна.

— Будь ты неладен, она умерла!

Ниалл медленно обернулся, собираясь с силами перед тем, с чем ему придется столкнуться лицом к лицу. На руках Айриэна лежала Гертруда, ее тело обмякло, лицо казалось безжизненно-бледным. Начиная от талии нижняя часть ее белоснежного одеяния пропиталась красной субстанцией. Кровь возлюбленной капала на сапоги Айриэна, образовывая липкую лужицу между его ступней.

— Она будет удостоена особых, подобающих феи похорон, как если бы она была твоей женой, Айриэн. Поскольку ты — принц темного королевства, она была бы твоей принцессой. Она будет погребена с соответствующими почестями.

Ниалл поднял взгляд на сведенное мукой лицо любимого брата, пытаясь заставить Айриэна посмотреть на него в ответ. Но бесстрашный вояка был теперь буквально уничтожен горем, Айриэн мог видеть лишь свою мертвую нареченную супругу, лежавшую в его объятиях.

— Что с ребенком? — спросил Гвинед.

Яростно зарычав, Айриэн сделал угрожающий шаг в сторону провидца, но тут же перехватил взгляд Ниалла и успел сдержать порыв своей неистовой крови.

— Это мальчик. Он… жив. Но я не знаю, как долго он еще протянет. Повитуха из смертных говорит, что он родился слишком рано.

— Гвинед, — приказал Ниалл, — приведи какую-нибудь женщину, которая смогла бы кормить ребенка.

Старик посмотрел на короля так, словно тот обезумел.

— На протяжении многих лет в нашем дворе не рождалось ни одного ребенка, ваше величество. У наших женщин нет молока, чтобы выкормить это дитя.

— Тогда я даю тебе разрешение похитить кормилицу из королевства смертных.

— И навлечь на всех нас пущее несчастье? — прогремел провидец. — Ваше величество, я вас умоляю! Мы больше не можем красть смертных. Наш двор умирает! Мы просто обязаны найти способ снять проклятие вашей матери…

— А чем, по-твоему, я занимаюсь с тех самых пор, как взошел на престол? — в отчаянии взревел Ниалл. — Сижу на заднице, наслаждаюсь развеселыми приемами? Неужели ты думаешь, что я действительно развлекаюсь все проклятые дни напролет?

Провидец учтиво поклонился и сделал шаг назад.

— Я знаю, что вы ищете способ…

— Довольно! — рявкнул Ниалл. — Гвинед, ты прикажешь двум слугам взять молоко от коровы, которую фермер Дуглас оставил на пастбище специально для нас. Я одарил фермера и его жену ребенком, прибегнув к своим чарам. Корова — десятина, его плата за мою щедрость. Иди исполняй немедленно.

Ниалл перевел взгляд на убитого горем Айриэна:

— Позволь нам похоронить ее по нашему обряду, друг мой.

Рыдания вырвались из груди воина, стоило ему посмотреть вниз, на мертвое лицо возлюбленной.

— Она не хотела этого — оставаться здесь, со мной, в нашем королевстве. И, предчувствуя неотвратимо надвигающуюся смерть, молила меня, Ниалл, освободить ее. Я… обещал ей, что сделаю это.

Сглатывая вставший в горле комок, Ниалл наблюдал, как Айриэн опустился на колени, заливаясь слезами над безжизненным телом Гертруды. Уже не в первый раз проклинал Ниалл свою мать, королеву Благого Двора, за наложенное в сердцах заклятие. Он проклинал и собственного отца — за то, что тот преспокойно позволял годам течь, бездействовал целыми десятилетиями, не удосуживаясь искать способ снять заклятие. Но больше всего темный король проклинал тот день, когда мать убежала и взяла с собой его брата-близнеца, оставив его, Ниалла, в этом королевстве — в бессилии наблюдать, как его подданные чахнут и умирают, как вырождается его двор.

— Айриэн, — тихо произнес Ниалл, положив руку на плечо кузена. — Мы отомстим за ее смерть. Я тебе обещаю. Я найду способ разрушить это проклятие. Ты найдешь другую женщину, Айриэн, — у тебя все получится. И она будет хотеть тебя, желать тебя так же неистово, как ты будешь желать ее.

Айриэн поднял взор на двоюродного брата, темные глаза воина сверкали сквозь пелену муки, подобно ониксу.

— Мы все прокляты, Ниалл. Королевство гибнет. Несмотря на все наше богатство, обилие пищи в наших закромах и роскошь в наших покоях, мы прокляты. С материальной точки зрения у нас есть все, что только могут желать мужчины-феи, все, кроме любви женщин, все, кроме детей, — того самого, что помогло бы выжить нашему народу.

— Я сниму это ужасное проклятие, Айриэн. Ради этого я сделаю все, что только ни потребуется. Клянусь тебе в этом.

Лицо Айриэна исказилось, на смену горю пришел гнев.

— Кто же захочет нас, Ниалл, — горько усмехнулся безутешный вояка, — когда мы приговорены носить на себе бремя греха?

* * *

Стоя в спальне своего отца, Ниалл смахнул паутину, которой основательно заросло все вокруг за долгие годы, прошедшие со смерти Дуира. Именно в этой комнате была надежно спрятана тайна того, как разрушить проклятие, — Ниалл нисколько не сомневался в этом.

Дрожь омерзения пробежала вдоль его спины, когда он огляделся в давным-давно неприкосновенных покоях. Комната была холодной и гнетущей, совсем как человек, который когда-то обитал в ней. Несмотря на теплый яркий балдахин и многочисленные подушки из бархата и шелка, постель, точно так же как и вся спальня, оставляла впечатление могилы. Кроме того, эта комната была свидетельницей изнасилования благой королевы, равно как и зачатия Ниалла и его брата, а также их последующего рождения. Эти стены помнили ту ночь, когда мать Ниалла сбежала из Неблагого Двора, забрав с собой его брата-близнеца, который был копией светлой королевы и воплощением ее благих деяний. Тогда мать бросила Ниалла, как две капли воды похожего на своего отца, оставив расти здесь, на попечении человека, слывшего не кем иным, как буйным умалишенным.

В этой комнате царило отвратительное, грязное прошлое, но, лишь погрузившись в его темные тайны, можно было отыскать способ положить конец заклятию.

Ниалл бросил взгляд на массивную кровать, простыни цвета слоновой кости, смятые и свисавшие к полу, и перед его мысленным взором предстал образ короля — умирающего, передающего Ниаллу власть над двором, для которого не существует надежды. Двором, оскверненным грехами его отца.

Словно шепот, струившийся сквозь потертые от старости балдахины, Ниалл слышал раздававшееся вокруг бормотание о проклятии, словно кто-то напоминал ему о том, о чем он и так уже знал, — о тяжелом наследстве гнева его матери. Все это словно чернилами вывелось на коже Ниалла, поскольку те слова и материнское заклятие давно запечатлелись в каждой частичке его существа.

Мать… Ниалл взглянул на портрет, висевший над кроватью отца. У Айны были серебристые волосы и фиалкового цвета глаза — Ниалл унаследовал ее глаза. Айна происходила из двора солнечного света и радости, а его отец — из двора ночи и плотского греха. Дуир был олицетворением мира мрачной красоты и эротической чувственности, а мать Ниалла была зеркальным отражением темного мира. Но это короля совершенно не заботило. Владевшее Дуиром вожделение было настолько сильным, что он похитил Айну прямо из ее постели, пока она спала, и вынудил ее принять его плоть. Отец Ниалла, в своем ошибочном, самонадеянном неблагом неведении, был убежден, что может заставить Айну полюбить его с помощью секса.

Но мать Ниалла так никогда и не смирилась со своей участью. Точно так же, как и Гертруда, которая никогда не смягчилась в ответ на чувства Айриэна.

Ненависть и месть Айны были направлены против всего темного королевства. Ни одного смертного или бессмертного нельзя было привести к Неблагому Двору против воли и заставить полюбить темного мужчину-фею. Они должны были прийти сюда по своему собственному желанию. Должны были отдать их тела и души без принуждения, добровольно. И было совершенно очевидно, что ни одна женщина не захотела бы Ниалла или любого другого представителя темных сил, как только он раскрыл бы, кем на самом деле является. Сказочной красоте феи противостояли все грехи мира. Похоть, гордыня, зависть, чревоугодие… все семь, по одному на каждого из волшебных принцев, снедаемых пороками. Грехом Ниалла был гнев, и сегодня вечером ярость постепенно закипала в его душе. Король хотел мести — кровавой и беспощадной, он жаждал наказать свою мать, своего брата-близнеца и весь Благой Двор.

— Скажите мне как, — хрипло прошептал Ниалл. — Как мне лучше сделать это?

Он надеялся, что духи — как злобные, так и милостивые — те, что часто появлялись в этой спальне, услышат его.

— Скажите мне, как снять это убийственное проклятие и спасти мой двор от катастрофы!

Шепот, едва слышимый, пронесся мимо Ниалла. Какое-то движение у книжной полки привлекло его внимание. Трепещущий пергамент, окаймленный сусальным золотом, вдруг слетел с полки на пол, заставив короля склониться над ним. Магическим образом изображение слов на древнем волшебном языке предстало перед глазами Ниалла, подарив ему надежду впервые с тех самых пор, как он занял трон Неблагого Двора.

«Тех возвышает грех, тех губит добродетель…»

Глава 2

Гластонбери, Сомерсет, Англия

1789 год, канун Белтейна{2}

Скалистая вершина холма возвышалась над деревней подобно внушительному мегалитическому сооружению, сверкавшему на солнечном свете. На самом верху таинственной насыпи, как каменная игла, пронзающая облака, стояла полуразрушенная церковь Святого Михаила. Сельские жители веками уверяли, что там погребены король Артур и Гвиневра. Впрочем, некоторые твердо верили в то, что глубоко под волнистой зеленой травой, напоминавшей слои роскошного бархата, обитал народ фей. Поговаривали, что под этой травой, ниже вершины холма, расположен извилистый лабиринт склепов — магический путь в королевство фей.

Определенными ночами года, такими как сегодня, в канун Белтейна, завеса между бессмертным и смертным владениями делалась тонкой, и темные феи, все их красота и волшебство незримо появлялись среди людей. Но Белтейн наступал лишь с приходом сумерек. До этого момента оставалось еще несколько часов. Смертные были свободны от фей. По крайней мере, пока.

Бросая восхищенный взгляд на таинственную и впечатляющую скалистую вершину, Честити лучше других знала, что нужно верить в сказки о Дине Ши. Народе фей.

Чувствуя, как ее неудержимо тянет к скалистой вершине холма, Честити крепче сжала пальцами в перчатках ручку своей плетеной корзины, словно пытаясь устоять перед соблазнительной красотой, пытавшейся околдовать ее. Люди верили, что эта скалистая вершина была частью владений Неблагого Двора — порочного, страшного королевства сказочных фей. Темных, нечестивых колдунов. Загадочно эротичных, призрачных, полных мрачной красоты сил, развращающих душу с помощью всевозможных неземных, греховных наслаждений, которых ни один смертный не мог и желать. Этим темным силам и их порочному очарованию Честити сопротивлялась всем своим существом. Глубоко укоренившееся в ее душе целомудрие яростно противилось им — похотливым, искушающим созданиям, которые похищали девственниц прямо из их постелей и силой овладевали ими.

Честити не должна была интриговать таинственная вершина холма или заманчивая идея о существовании волшебного подземного королевства, которое и являл собой Неблагой Двор. Напротив, воплощенной добродетели следовало отвергать все это. Ей стоило быть испуганной до глубины своей смертной души. И все же еле заметное, легчайшее возбуждение в своем женском теле Честити чувствовала лишь в те мгновения, когда ее взгляд задерживался на священном холме. Даже сейчас, когда она прогуливалась по главной улице Гластонбери со своими сестрами, ее пристальный взор был устремлен на скалистую вершину. И этот загадочный пейзаж в который раз отдавался слабым трепетом в ее теле. Честити ощущала чье-то теплое прикосновение, ее бедра немного дрожали. Только окутанная тайной вершина холма и мысль о темных мужчинах-феях заставляли ее чувствовать себя подобным образом. Возможно, эта ноющая в душе тревога объяснялась тем, что темные силы слыли олицетворением опасности. Они были противоположностью Честити во всех отношениях. Она считалась самой добродетелью, темные силы — воплощением греха. Тем не менее Честити не могла не признавать, что ее кровь начинала закипать всякий раз, когда она думала о них. И такая реакция возникала лишь при мысли о мужчинах-феях, грустно заметила про себя Честити. Смертные мужчины не вызывали в ней никакого отклика, кроме необходимости поддерживать вежливую беседу и нелепого порыва скрыться под своей обычной маской целомудренного благочестия.

Словно подтверждая эти грустные мысли, Кейлеб Грэхем, сельский баронет, прошел мимо по улице, одарив Честити самой приветливой, обходительной улыбкой.

— Славного дня, леди, — пробормотал он, и в его голосе послышались типично мужские галантные нотки. — Леди Честити, — отдельно поприветствовал Кейлеб, сняв треуголку и учтиво поклонившись, — как восхитительно вы выглядите этим утром! Прогулка придала живительный румянец вашей коже.

Ни-че-го. Никакой реакции, даже слабейшего трепетания в животе. Честити слышала, как другие девушки из деревни — а особенно женщины постарше — говорили о красоте Кейлеба Грэхема. Его желанности. Честити прекрасно видела это и сама. Кейлеб был привлекательным мужчиной, его широкие плечи и грудь свидетельствовали о зрелой мужественности, которая так привлекала прекрасный пол. Но ничего типично женского не будоражило ее душу.

— Добрый день, сэр, — вот и все, что ответила Честити, неспособная вести непринужденную или оживленную беседу с представителями противоположного пола.

Ах, как бы ей хотелось обладать подобным умением!

Честити не могла не заметить, как помрачнели глаза Кейлеба, когда он снова водрузил шляпу поверх своих каштановых волос. Отчужденность Честити была совсем не тем, к чему привык баронет во время болтовни с женщинами. Но Честити была благословлена отнюдь не даром умелого флирта. Она не знала, как заигрывать. Просто не понимала этого. Ее талантом была непорочность, чистота разума, души и тела. Честити слыла образцом праведности, считавшимся выше искушений смертного мужчины.

— Вы собираетесь присутствовать на общественной лужайке сегодня вечером? — Вопрос Кейлеба был адресован Честити, в то время как его взгляд прочно приклеился к ее глубокому декольте, которое она благоразумно прикрыла углом своей шелковой шали.

— Боюсь, нет. Прошу извинить нас, сэр, но мы должны идти по своим делам.

Прозвучавшее в ее голосе осуждение поразило Кейлеба, и его красивые черты исказило выражение уязвленного самолюбия.

— Что ж, тогда — хорошего дня, — проворчал баронет, и до слуха Честити донеслось его тихое брюзжание: «Фригидная мегера!» Произнеся этот нелестный эпитет придушенным шепотом, Кейлеб с досадой стукнул тростью о землю и пошел дальше по главной улице.

— Не обращай на него внимания, — тихо произнесла Пруденс рядом с ней. — Он ничего не знает о тебе, и его оценка ошибочна. Кроме того, я слышала о нем такие сплетни! Он — не тот, кто мог бы завладеть твоим сердцем.

Не сумев сдержать вздоха, Честити кивнула и в компании сестер продолжила прогулку по булыжной мостовой, погрузившись в оживленные хлопоты по приготовлению к Майскому празднику. Эта предпраздничная суета помогла выбросить из головы неприятный диалог. Кейлеб был красив, так почему она не могла заставить себя смотреть на него — не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним? Честити всерьез опасалась, что была самой странной женщиной в христианском мире. И точно была непохожей ни на одну другую молодую леди из числа ее знакомых.

— Что и говорить, умеешь ты обращаться с противоположным полом! — захихикала другая сестра, Мэри. — Неужели это так трудно — одарить кого-то улыбкой?

Честити не поддалась искушению затеять спор. «Да что знает эта Мэри!» — в сердцах подумала она. Сестра не понимала моральных страданий, терзавших Честити, боли, которую та ощущала, осознавая, что отличается от других женщин. Интересно, как бы чувствовала себя Мэри, если бы узнала, что ей никогда не суждено испытать страстей, бушующих между мужчиной и женщиной?

— Ну же, Честити, ты могла бы хоть немного приободрить его! Кейлеб Грэхем вожделел тебя по меньшей мере год. Подари бедняге улыбку или, упаси боже, танец в бальном зале! Кто знает, возможно, тебе понравилось бы скинуть свою мантию непорочности.

— Прекрати, Мэри, — потребовала Пруденс. — Ты — просто вредина и злыдня! Ну а вдобавок не принято останавливаться посреди дороги и беседовать с мужчиной. Это выглядит неловко, даже пошло, и Честити была совершенно права, когда дала резкий отпор предосудительному поведению баронета.

Мэри метнула в Пруденс гневный взгляд.

— Приподнять шляпу и произнести вежливое «добрый день» — предосудительно? Вот это да, Пруденс, тебе пора перестать витать в облаках и начать жить в реальном мире! Клянусь, тебя хватил бы апоплексический удар, услышь ты некоторые вещи, которые нашептывали мне мужчины!

— Ну так что же, — весело произнесла другая сестра, Мерси, меняя тему разговора, — зайдем в пекарню и возьмем бэйквэлский пирог? Я куплю его, специально захватила свои карманные деньги.

Честити взглянула на свою самую младшую сестру. Мерси. Воплощение доброты, она пыталась сделать все возможное, чтобы помирить сестер, не говоря уже о том, чтобы сгладить неприятное, болезненное ощущение от колкости баронета Грэхема в адрес Честити.

— Пойдем, — взмолилась Мерси, — возьмем немного сладостей на всех, съедим по дороге домой!

— Собственно, нам не следует тратить время попусту, — ответила Честити. — Хотя… нет ведь ничего страшного в том, чтобы ненадолго задержаться и перекусить по дороге пирогами, не так ли?

Пруденс, вторая по старшинству, которая всегда была сдержанной и благоразумной, поспешила отказаться:

— На меня не рассчитывайте, благодарю вас. Но вы трое, разумеется, можете себя побаловать.

Честити понимающе кивнула и остановила взгляд на трех своих сестрах. Они были образцами совершенства. Все вокруг считали их прекрасными, просто безупречными. И все же каждая из сестер прекрасно знала, что окружающие желали быть кем угодно, только не такими, как они. Внешне сестры представлялись эталонами, неземными моделями идеала женщины. Внутри же были пустыми сосудами, пойманными в ловушку добродетелей, с которыми родились, чтобы служить их олицетворением.

— Что ж, тогда пойдемте, — сказала Мерси, успев удержать рукой свою шляпку, которую налетевший вдруг порыв ветра едва не сдернул с ее льняного цвета локонов. — У меня уже слюнки текут при мысли о пироге!

Всего через несколько минут они оказались в тесной маленькой пекарне, вдыхая свежие ароматы сдобной выпечки, миндаля и сливочной глазури.

— О, это божественно! — невольно пробормотала Честити. Реагируя на восхитительные благоухания, ее желудок громко заурчал. Или, возможно, решила Честити, бросив взгляд через плечо на ждущую у двери Пру, до нее донеслись призывы живота сестры, которые та так долго отрицала. Заметив голод в глазах Пру, Честити наклонила голову, показывая на деревянную полку с ожидавшими их бесчисленными угощениями. Но Пруденс поступила типично для себя: сжала губы и покачала головой. Возражение — это все, что знала Пру.

— Вот, — объявила Мерси, когда они вышли из пекарни, протягивая каждой из сестер по пирогу. Она купила порцию и для Пру, но когда та отказалась от яства, вручила пирог маленькой девочке. Малышка стояла рядом с матерью, торговавшей ирисками из плетеной корзины.

— О, спасибо, голубушка, — сердечно произнесла женщина, когда ее дочь схватила пирог и с жадностью запихнула его в рот.

— Не стоит благодарности. Это ведь канун Майского праздника, — ответила Мерси, — он не был бы полным без бэйквэлского пирога.

Улыбнувшись маленькой девочке, Честити вдруг выхватила взором что-то сияющее, возникшее посреди дороги. Оказалось, ее внимание привлек мужчина верхом на чистокровном белом коне, украшенном блестящей золотой уздечкой.

Незнакомец отличался неземной красотой, он казался потрясающим, самым эффектным из всех мужчин, которых когда-либо видела Честити. Всадник был высоким и светловолосым, его одежда выглядела так, словно ее соткали из золотой осенней паутинки. Наряд был отделан роскошной вышивкой, украшен слоями кружев и обтянутыми тканью пуговицами. Незнакомец не напоминал самодовольного павлина, подобно многим джентльменам, следовавшим последнему писку моды на кичливость. Каждой клеточкой своего существа он был мужчиной — требовалось особое мастерство, чтобы произвести подобное впечатление, достичь которого было почти невозможно в его искусно расшитом сюртуке и жилете.

Когда белый конь изящной рысью пробежал мимо, всадник перехватил внимательный взгляд Честити. Незнакомец почтительно склонил голову и двинулся дальше, заставляя пристальный взор Честити следовать за ним, пробиравшимся между телегами и каретами, которые заполонили главную улицу.

«Кто же это?» — спрашивала себя Честити, все еще завороженная незнакомым красавцем. Этот мужчина явно не жил в деревне. Иначе она обязательно заметила бы его раньше. Боже праведный, да все окрестные женщины только и твердили бы о нем! Честити наверняка увидела бы его в залах приемов, за чаем или ланчем — да где угодно!

Двигаясь вверх по крутому подъему дороги, всадник еще раз оглянулся на Честити через плечо. Он не уставился на нее, подобно другим мужчинам, со смесью любопытства и похоти. Он был джентльменом. Истинным, учтивым джентльменом.

Но потом незнакомец скрылся из вида, и Честити осознала, что отстала от сестер. Догнав их, она задержалась позади, чтобы съесть свой пирог и подумать о незнакомом наезднике. Он держался так, словно был принцем. Настоящим принцем из древних времен, размышляла Честити, кем-то вроде отважного рыцаря, который ведет своих подданных на войну.

«Слишком затейливое, нереальное впечатление», — подумала Честити. Но что еще ей оставалось делать в жизни, как не тешить себя причудливыми мыслями в ожидании неизвестного будущего?

— Общественная лужайка выглядит замечательно, не так ли? — завела разговор Мерси. — Обожаю Белтейн! Хотелось бы мне когда-нибудь поучаствовать в празднествах. Как я мечтаю пойти туда сегодня вечером! Погода просто восхитительна, а в небе будет висеть полная луна.

— Думаю, ничего страшного не случилось бы, если бы мы потанцевали вокруг майского дерева, — пробормотала Пруденс.

— Ты ведь знаешь, что случится, если я пойду на лужайку, — ответила Мерси, завязывая длинные розовые атласные ленты на своей шляпе. — Все в ужасе сбегут прочь, словно я — зачумленная.

Никто ей не ответил. Да и что они могли сказать? Это была чистая правда. Жители деревни отличались суеверностью, поэтому обходили сестер стороной. Единственными, кто не боялся разговаривать с ними, были чересчур смелые негодяи и развратники, которые хотели лишь немного поразвлечься — самым порочным образом. Эти распутные шутки были из разряда вещей, которые претили присущим сестрам добродетелям.

Но Мерси, с ее даром доброты, было намного проще смириться с их жребием в этой жизни. Ей было легче принять эту участь. По крайней мере, Честити считала, что это именно так, ведь Мерси никогда не жаловалась, не сетовала на судьбу.

— Это даже лучше, что местные жители столь осторожны, — напомнила сестрам Пруденс. — Мы не похожи на остальных. И этот факт никогда не был столь очевидным, чем теперь, когда мы достигли периода женской зрелости.

— О, ради всего святого, — укорила Мэри, — не говори о нас, как об изгоях! Мы — не такие, сама знаешь.

Сестры направились вниз по главной улице, и Честити бросила взгляд на Мэри, самую старшую из них четырех. Мэри не походила ни на нее саму, ни на Мерси или Пру. Она была совершенно иной. За всю их жизнь так и не стало ясно, какой же именно добродетелью обладала Мэри. Она была отнюдь не покорной, значит, не была олицетворением достоинства смирения; это же касалось и милосердия, ведь Мэри была печально известна своей неуклюжей бестактностью, когда речь шла об участии. Возможно, она воплощала собой добродетель прилежания? Старшая сестра определенно обладала впечатляющим энтузиазмом, но только в том, что касалось представителей сильного пола и ее увлечения ими.

— Мы и есть изгои, Мэри. — Строгий голос Пру резко вторгся в мысли Честити. — Это — факт, который нельзя отрицать.

— Да ладно, у меня вообще нет никаких трудностей с поиском друзей, не важно, мужчин или женщин.

И в самом деле, проблем с общением у нее не возникало. Мэри всегда окружали мужчины, и это ничуть не удивляло: она была самой красивой из сестер. Несмотря на то что они родились друг за другом, разделенные считаными минутами, все были индивидуальны, ни одна сестра не походила на других. Мэри обладала потрясающими черными волосами и темными глазами. От ее экзотической красоты захватывало дух. Идя рядом со старшей сестрой, Честити не могла не замечать реакции на ее потрясающую внешность. Мужчины, судя по всему, предпочитали темное очарование Мэри светлым волосам и зеленым глазам Честити.

— Боюсь, вы все умрете старыми девами, — пожурила сестер Мэри. — Вы придаете слишком много значения тому, какими вам следует быть, вместо того, какими вы могли бы быть.

— Ты слышала хоть что-нибудь из того, о чем говорил нам отец? — спросила Пру, и в ее голосе отчетливо зазвучало осуждение.

— Я не верю в нелепые рассказы отца о королеве фей, наделившей его дочерями, олицетворяющими добродетели. Это просто вздор!

Мэри никогда не верила в подобные вещи. Но в то же время она источала безудержные радость и веселье. Старшая сестра неизменно была в настроении, когда какой-нибудь мужчина заходил в гости на чай или очередной повеса приглашал ее на танец. Мэри испытывала то, что никогда не доводилось изведать ее сестрам. Она чувствовала саму жизнь.

Возможно, если бы Мэри вынуждена была вести существование истинной добродетели, размышляла Честити, она невольно поверила бы в сказки о феях — или, по крайней мере, испугалась бы их.

— Если бы вы трое позволили себе покинуть имение, вы могли бы найти себе поклонников. Во всем виновата ваша чудаковатая природа, это она заставляет других быть настороже, только и всего. Улыбнитесь, пококетничайте, выставите напоказ немного лодыжки или груди в виде исключения, и вы удивитесь, какую реакцию это вызовет.

— Ты слишком вольно общаешься с окружающими, — предостерегла Пру. — Лучше быть сдержанной и спокойной.

— И скучной, как дьявол, — возразила Мэри. Это было прямое попадание в цель. Но Пру встретила ее атаку достойно, как, впрочем, и всегда.

— Ну-ка, прекратите, мы же сестры, — прошептала Мерси, беря под руки Пру и Мэри. — Разве мы не должны относиться друг к другу по-доброму?

— Я просто пытаюсь помочь, — презрительно фыркнула Мэри. — А все потому, что у меня нет ни малейшего желания наблюдать, как все вы закончите свои дни старыми девами, и лишь я буду той единственной, которая не станет сидеть в своей одинокой комнате, становясь такой же, как вы. Сегодня вечером я отправлюсь на лужайку, буду танцевать и поедать мясной пирог, а еще я собираюсь пойти на Майский праздник, как и все остальные молодые леди.

Пру покачала головой, и это не укрылось от старшей сестры.

— В этом нет ничего предосудительного, Пруденс, — резко бросила Мэри, — так что можешь спрятать свои поджатые губы и неодобрительно сдвинутые брови. Так что же, кто-нибудь составит мне компанию?

Ответом ей было дружное молчание.

— Так я и думала. Вы трое совершенно безнадежны.

* * *

Ветви трещали под копытами лошадей, показавшихся из опушки леса. Перед всадниками струился солнечный свет, просачиваясь сквозь шептавшие о чем-то листья. Несшиеся рядом с лошадями гончие нюхали воздух, насторожив уши, темные, будто из обсидиана, глаза собак пристально наблюдали за людьми, которые готовились к празднованию Белтейна.

Слова Ниалла, казалось, шепотом разносились вокруг всех них: «Тех возвышает грех, тех губит добродетель…»

— Ты веришь ему? Веришь нашему королю, что это проклятие будет снято, как только мы отыщем добродетели?

В ответ на вопрос Киана Тейн лишь пожал плечами и продолжил следить за четырьмя женщинами, которые приближались к ним, следуя вниз по дороге. Ниалл, король темных фей, был для Тейна еще и сводным братом. На правах старшего Ниалл всегда внушал Тейну, который был моложе на пять лет, благоговейный трепет. Сомневаться в Ниалле еще ни разу не доводилось, к тому же король обычно не ошибался. Их дела шли хуже некуда из-за проклятия, так почему нельзя было доверять Ниаллу и его мнению?

— Это кажется великой глупостью — придавать хоть какое-то значение словам поэта, — проворчал Ринион. — В конце концов, он — лишь человек.

— Шекспир, — хрюкнул Эйвери. — Меня заинтересовал только «Сон в летнюю ночь». Но тогда я был неравнодушен к Титании.

— Точнее, к тому, чтобы трахать актрису из смертных, которая играет Титанию, — поправил Киан.

Тейн вскинул руку, чтобы заставить их шуточки смолкнуть. Указывая на женщин, он приказал всем замолчать, потом помахал рукой, чтобы скрыть их присутствие с помощью колдовских чар. Если женщины посмотрят вперед, на лежащую перед ними тропинку, они увидят лишь радужное мерцание солнечного луча, искрящегося сквозь деревья.

Убедившись, что их не смогут заметить или услышать, Тейн обернулся к своим спутникам.

— Ниалл не отправил бы нас сюда, если бы предполагал, что это было глупостью. Каждую сотню лет в смертном королевстве рождаются добродетели. Они уже появились на свет. И достигли совершеннолетия. Наш король верит, что это — единственный способ снять проклятие его матери, наложенное на наш двор.

— Ты думаешь, настала пора? — осведомился Эйвери, осаживая своего вороного коня. Женщины подошли уже совсем близко, и волшебная лошадь могла по запаху уловить их присутствие. — Прошло всего шесть месяцев с тех пор, как мы приходили сюда, чтобы похоронить женщину Айриэна.

— И ты похитил ту девицу из деревни! — в ярости бросил Киан.

Черт его побери, Киан явно намеревался затеять перебранку с Эйвери! Тейн метнул в своего брата-близнеца грозный взгляд, который тот, разумеется, не преминул возвратить.

Подобно Ниаллу, Киан был темным принцем, одержимым смертным грехом зависти. От Тейна не укрылось завистливое выражение, мелькнувшее в глазах брата, когда тот впился взором в Эйвери, в котором прочно засел грех чревоугодия. Из них семерых Эйвери и Киан враждовали больше всего. Как воплощение зависти, Киан жаждал обладать всем, что было у Эйвери. И как хозяин чревоугодия, Эйвери всегда имел больше, покупал больше и стремился к большему, заставляя зависть Киана усиливаться и постепенно закипать. Это был замкнутый круг чревоугодия и зависти — страстей, которые невозможно было удовлетворить хоть когда-либо.

Проклятый с рождения, Тейн всегда сетовал на свою участь. И все же в моменты, подобные этому, он осознавал, что быть пожираемым похотью — настоящий подарок судьбы по сравнению с вечным желанием обладать тем, что есть у остальных, или неустанным стремлением приобретать все больше. Похоть, по крайней мере, можно было утолить.

— Она была соблазнительно-округлой, с сочными формами, — поведал Эйвери со зловещей ухмылкой, вспоминая девицу, которую он украл из деревни. Множество щедрых наслаждений содержались в этом лакомом кусочке! Я поделился бы ею, но она предпочла быть с жадностью поглощенной кем-то сведущим в наслаждении, а не в зависти.

И он засмеялся, дразня Киана.

Тейн заставил своего коня встать между ними.

— Довольно. Между нами не должно быть разногласий. Мы оказались здесь ради наших душ, ради выживания нашего двора. Сейчас не до мелочной зависти и насмешек.

Киан бросил на него злобный взгляд, открыл было рот, чтобы возразить, но Тейн резко оборвал брата-близнеца:

— Мы не можем больше ждать. Мы должны найти — и овладеть — нашими добродетелями. Так что направь свои великолепные таланты на соблазнение, а не на колкости и обидные выпады.

— Чувствую, что действительно пора. Мы провели шесть месяцев в волшебном королевстве, это означает, что почти три смертных года прошло с тех пор, как мы видели воплощенные добродетели, — сообщил Ринион, носитель греха гордыни. — Значит, они уже совсем выросли. И к настоящему времени находятся в подходящем для соблазнения возрасте. Нет, я согласен с Тейном. Время пришло. Как сказал Ниалл, мы больше не можем ждать. Проклятие должно быть разрушено. К тому же нельзя исключать вероятность того, что наши враги из Благого Двора тоже могут искать их, иметь на них виды. Нам нужно добраться до них первыми.

Тейн почувствовал, как тело свело мучительной судорогой при звуке женских голосов, которые проплыли над ними, лаская его кожу. Сидевшая у него внутри похоть тут же настороженно подняла голову, заставляя кровь закипать. Взгляд Тейна остановился на проходящих мимо четырех молодых женщинах, одетых в украшенные богатой вышивкой шелковые платья. Тейн тотчас понял, кем были эти четверо. Девушки из семейства Леннокс. Их добродетели.

Он без труда определил, какая именно добродетель была предназначена ему. Целомудрие — Честити. Олицетворение противоположности его греха притягивало Тейна, словно джин — пьяницу. Воплощенную невинность можно было как следует рассмотреть сейчас, когда она проходила мимо, совершенно не ощущая присутствия Тейна и других принцев в этом лесу, совсем рядом с тропинкой.

Тейна поразило то, что добродетель может быть двойственной. Думая о встрече с Честити Леннокс, он ожидал увидеть девицу с чопорно поджатыми губами и хрупким, костлявым телом. Но Честити не была чересчур хрупкой, да и ее черты не отличались строгостью. Ее лицо казалось воздушным, прямо-таки эфирным, сияющим целомудрием, но ее тело… Тейн окинул жадным взглядом сочные, соблазнительные формы Честити и почувствовал, как его собственное тело реагирует типично мужским образом. Ее фигура была отнюдь не целомудренной. Ее формы приглашали к самым распущенным из фантазий, самым развратным из всех наслаждений. Стоило представить, что именно он и его грех могли бы сделать с этим сладостным телом, как Тейн покрылся потом под шелковым жабо и украшенными вышивкой жилетом и камзолом.

Честити Леннокс, осознал Тейн, должна стать восхитительной наградой. Он сгорал от нетерпения, желая коснуться ее, почувствовать ее в своих объятиях. Он не мог дождаться момента, когда сможет овладеть ею.

Тейн отбросил желания, которые настойчиво нашептывал его грех. Похоть была самостоятельной сущностью, жившей внутри его тела. Осознанной потребностью, которая при возбуждении становилась все более жаждущей и настойчивой. Потребностью, которая всегда желала секса и наслаждения. Дремавший у него внутри грех могло пробудить все, что угодно, — хорошенькое личико, пышная грудь или призывная улыбка. Черт возьми, кажется, даже дуновения сильного ветра было достаточно, чтобы дать выход сидевшему в нем греху.

Множество раз Тейну удавалось подчинять себе грех — отчасти. Но, как темный мужчина-фея, Тейн обладал естественной склонностью к удовольствиям плоти. Что, разумеется, приходилось весьма кстати для похоти. Греха, который крайне редко оставался неудовлетворенным и сгорающим от нетерпения.

Но сейчас Тейн был именно таким. И все же осознавал, что не может позволить греху управлять собой. Пока не может.

Случалось, что грех брал верх настолько, что Тейн не находил в себе сил, чтобы остановить его влияние. Выходя на первый план, похоть становилась мощным созданием, которое мешало Тейну так, словно и в самом деле жило обособленно, почти как отдельное существо. Обычно похоть тихо сидела внутри его. Тейн знал о присутствии греха только по мыслям и желаниям. Но стоило его неблагой крови закипеть от страстной потребности, как похоть стремительно вырывалась на волю, и ничто, совершенно ничто не могло остановить ее. Воспоминания о былом распутстве замелькали в сознании Тейна. Что ж, теперь придется довольствоваться этими воспоминаниями. Похоти придется научиться питаться ими, пока Тейн не добьется непорочной Честити.

— Это они, — пробормотал Эйвери, облизав губы, которые были неприлично эротичными для мужчины, а тем более для феи. — И один лакомый кусочек лучше другого, — промурлыкал он, пожирая всех четверых плотоядным взглядом. — Только представьте их при нашем дворе, окруженных всеми видами порочной роскоши! Какими сокровищами они будут! Я испытаю огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, когда продемонстрирую им, каким может быть истинное чувственное блаженство.

Похоть начала закипать внутри Тейна, заставляя все тело содрогаться. Грех заставлял обижаться на Эйвери и его гедонизм, на то, что его так занимали раздумья, каково это было бы — вкусить прелестей Честити. Эйвери был безнадежным обжорой, вечно неудовлетворенным, вечно жаждущим, вечно нуждавшимся в большем. Тейн знал, что Честити наверняка стала бы самой манящей, самой желанной утехой для Эйвери и его греха.

— Скажите-ка, а кто это, с зелеными глазами? — с явной завистью спросил Киан.

Тейн решил не обращать внимания на своего брата-близнеца, попытавшись взять под контроль непокорные мысли. Но стоило посмотреть на черные радужные оболочки глаз Эйвери, которые теперь были окаймлены фиолетовым, на его расширившиеся от неудержимого желания при взгляде на Честити зрачки, как с губ скорее порывисто, чем сдержанно сорвалось:

— Братья, я оставляю вас вашим добродетелям.

Мановением руки Тейн заставил завесу чар феи пасть.

Он пустил коня вперед и резко остановился рядом с сестрами Леннокс.

— Доброе утро, леди, — сказал Тейн, отчаянно сопротивляясь настойчивому желанию схватить Честити и усадить ее к себе на колени. Он не мог похитить ее. Только не в том случае, если хотел разрушить проклятие. Честити должна прийти к Неблагому Двору добровольно. Она должна отдать себя и свою душу Тейну по собственному желанию, он не может забрать все это силой. Тело Честити должно стать подарком Тейну, поэтому необходимо ждать, пока он не получит это бесценное подношение.

— Сэр, мы с вами не знакомы, — произнесла одна из сестер пухлыми, но крепко сжатыми, превратившимися в тонкую бескровную ниточку губами.

«Умеренность», — решил Тейн, перехватив осуждающий взгляд девушки, когда она с сестрами проследовала мимо него.

Соскочив с коня, Тейн взял узды в обтянутые перчатками руки и последовал за добродетелями.

— Тогда позвольте мне это исправить, — отозвался он, отвесив вежливый поклон.

— Пойдемте. Сейчас же, — пробормотала все та же строгая девица, подгоняя трех других сестер по дорожке, словно Матушка Гусыня, собирающая цыплят при приближении лисы.

— Пру, бога ради! — тихо произнесла одна из них, остановившись и приседая в реверансе. — Не будь такой грубой!

Когда приветливая сестра подняла взгляд, Тейна поразила темнота ее глаз и ониксовых локонов, которые танцевали на ветерке, выбиваясь из-под соломенной шляпы.

— Я — Мэри Леннокс, — сообщила девушка. — А это моя сестра Пруденс, моя другая сестра Мерси и… — Она посмотрела на соломенные шляпы и ниспадавшие мягкими складками шелковые шали, колыхавшиеся на майском ветру. — …та, что прячется позади них, Честити.

Тейн обменялся взглядами с олицетворявшей целомудрие сестрой и оказался сражен очарованием ее зеленых глаз. Он ощутил внутри мгновенный жар вспышки необузданного желания. Похоть хотела Честити. Хотела очень сильно. Тейн улыбнулся, вспомнив, что пытается изображать смертного джентльмена. Обычно темный принц творил что хотел. Манеры, принятые при их дворе, отличались от нравов смертного королевства. Но если бы Тейн вел себя сейчас как темный мужчина-фея, он никогда не получил бы шанс добиться Честити и вкусить все прелести ее капитуляции.

— Весьма польщен. — С глубоким поклоном он снял шляпу и прижал ее к своему сердцу. — А я — Тейн.

Он прикинулся паинькой, старательно строя из себя джентльмена. Но все напрасно: Честити едва взглянула на него, и определенно в ее взоре не было ничего, что можно было бы счесть ответным страстным желанием.

В этот самый момент волшебной гончей Тейна вздумалось стремительно выбежать из леса. Огромный и сильный, пес издал самый заунывный звук, который только слышал принц. Это было нечто среднее между воем и рычанием.

— Бел, хватит! — скомандовал Тейн. Указывая на место у своего сапога, он приказал собаке сесть. Но Бел обладал собственным мнением на сей счет и вместо этого принялся обнюхивать женские юбки, подсовывая нос под подолы. «Вот счастливчик!» — весело подумал Тейн, но вдруг услышал за спиной испуганный тихий голос.

— Не подходи! — В дрожащем голосе зазвучали панические нотки. Это умоляла Честити.

— Бел, — укорил Тейн, обойдя женщин и приблизившись к своему псу.

Честити теперь оказалась совсем рядом, она подняла на принца глаза, в которых читался явный ужас.

— Он настроен дружелюбно, — поспешил успокоить Тейн. — На самом деле это всего лишь щенок, просто более любопытный, чем остальные.

Честити со страхом смотрела на пса, и Тейн заметил, как сильно дрожат ее плечи.

— Я… я не люблю таких чудовищ.

Тейн невольно задался вопросом, можно ли его самого отнести к чудовищам. Темные феи определенно были известны своими чудовищными страстями.

— Бел — какое необычное имя для собаки! — сказала та, которую звали Мерси. Она протянула свою одетую в перчатку ладонь, и Бел вприпрыжку подбежал к ней, принявшись обнюхивать и лизать кожу.

— Это — старое гэльское имя, означающее «сияющий». Он назван в честь кельтского бога солнца и исцеления.

Мерси наклонилась и погладила Бела по чистой белой шерсти.

— Боюсь, Честити — не главная любительница животных в семье.

А вот это, мелькнуло в голове Тейна, могло стать чем-то вроде проблемы. Феи жили в лесу, в окружении природы и всех ее творений. С таким страхом Честити перед зверями будет очень трудно убедить ее прибыть к Неблагому Двору и остаться там навсегда.

Понимая, что лучше отвести разговор подальше от опасной темы животных, и замечая все возрастающий страх Честити перед рьяно обнюхивающим сестер Белом, Тейн спросил:

— Вы, случайно, направляетесь не на Майский праздник?

Он показал на деревенскую лужайку, украшенную для Белтейна. За пределами лужайки, у руин древнего аббатства, виднелась груда веток и бревен, подготовленных для разжигания традиционного для Белтейна костра.

— Нет, не туда, — отрывистым тоном произнесла сестра по имени Пруденс. — Что ж, до свидания, сэр.

Тейну оставалось лишь смотреть вслед четырем молодым женщинам, которые отправились дальше по тропинке. Вдали высилась скалистая вершина холма, у подножия которого располагалась усадьба с величественным замком, достойным герцога. Это было имение семьи Леннокс. И дом Честити. Тейн даже знал, где находится окно ее спальни.

Несмотря на холодную реакцию Честити, он не был расстроен. Похоть знала, как сокрушить любые защитные бастионы. Тейн почти мог ощутить сладость капитуляции Честити на кончике своего языка. Мысль о сексуальном пробуждении воплощавшей целомудрие девушки возбуждала его, вызывала у него голод, который невозможно было утолить любой из его предыдущих побед. Похоть, казалось, всеми силами жаждала развратить невинную Честити, причем самыми порочными способами. Но не только его грех столь страстно желал ее. Тейн и его темная неблагая кровь тоже хотели Честити.

Позволив взгляду задержаться на желанной добыче, Тейн проследил за чопорной и манящей Честити, которая не спеша проследовала вниз по дорожке к своему дому — к безопасности. Но Честити Леннокс нигде не могла быть в безопасности от Тейна — от страстного желания, которое неудержимо росло в нем.

Каждую сотню лет в смертном королевстве появляются на свет семь добродетелей, напомнил себе Тейн. Честити родилась для него, чтобы насытить живший у него внутри грех. Эта женщина была создана исключительно для утоления его сексуальных аппетитов, и осознание того, что она — его, предназначенная только для него, казалось чувством намного более сильным и важным, чем оргазм.

Боже, как же Тейн хотел ее! С какими нетерпением и страстью он овладел бы ею!

На прощание бросив на Тейна бесстыдный взгляд, темноволосая Мэри улыбнулась ему через плечо. Темный принц расплылся в ответной улыбке, размышляя, сколько же пройдет времени, прежде чем Честити улыбнется ему точно так же игриво, как ее сестра.

— Даже не мечтай о ней, — бросил Ринион, показавшись из леса и встав рядом с ним. — Она — моя.

Тейн взглянул на мужчину-фею, заключавшего внутри себя грех гордыни. Ринион был удивительно красив. Женщины падали к его ногам. Тейн оглянулся на темную и экзотическую Мэри, попытавшись представить ее вместе с Ринионом. Удачно сложилось, что эта прелестная маленькая распутница была предназначавшейся ему добродетелью. Она заставила бы его устроить чертовски нескучную охоту, а Ринион не заслужил чего-то меньшего.

— Меня совершенно не интересует твоя добродетель, Ринион. Я жажду свою собственную.

Воплощенный грех гордыни засмеялся, теребя свое безукоризненно завязанное кружевное жабо.

— И она смотрела на тебя с такой же страстью в глазах, как мужчина — на затраханную до полусмерти шлюху.

— Она целомудренна! — огрызнулся Тейн, поймав себя на том, что почти прорычал последнее слово.

— Бедняга, — пробормотал Ринион, пуская своего коня вперед. — Моя добродетель — смирение. Я уже сгораю от нетерпения, мечтая увидеть мою дерзкую девчонку на коленях! Она покорится, в этом я не сомневаюсь, но мне так хотелось бы заметить в момент подчинения этот игривый, озорной отблеск в ее темных глазах! Что ж, мне пора. Меня ждет добродетель, которую я должен совратить.

Тейн потянул за узды лошади Риниона, заставляя ту резко остановиться.

— Помни о проклятии. Нужно соблазнить их. Овладеть этими добродетелями, но не вынуждать их следовать за нами ко двору.

Бровь гордыни взлетела вверх, отчего Ринион стал казаться даже более привлекательным.

— Та маленькая распутница буквально молит меня об этом! Я приведу ее к нам, она окажется при дворе с раскинутыми бедрами еще до полуночи!

Чуть пришпорив коня, Ринион заставил его понестись вперед, но не в направлении женщин. Вместо этого грех гордыни легким галопом поскакал по открытой равнине, которая когда-то была болотистой местностью, и устремился к большому особняку. Ринион был дураком, если считал, что может въехать верхом в ворота, заявляя свои права на самую старшую дочь Леннокса. Добраться до девушек, даже оказаться в пределах досягаемости, считалось весьма непростой задачей. Джордж Бакмен, герцог Леннокский, был печально известен своей неуступчивостью, когда речь заходила о ком-то приближавшемся к его дочерям с приглашением на танец, не говоря уже об идее поухаживать за ними.

Позади зашелестели деревья, и в следующее мгновение по бокам Тейна появились Эйвери и Киан.

— Что же дальше?

Тейн выдернул черную атласную ленту из своей косы, позволив длинным темным волосам разлететься на ветру. Он вслушивался в звуки леса, в скрип ветвей деревьев и шорох мерцающих листьев. Глядя на скалистую вершину, он представил свое королевство, расположенное под холмом, и извилистые лабиринты, которые вели в магический потусторонний мир, туда, где среди волшебного леса и колдовских вод раскинулся Неблагой Двор. Обителью Тейна был этот сказочный мир, находившийся под землей, под основанием людского королевства. Двор, который напоминал нечто из смертных артуровских легенд. Двор, который был щедро, даже с избытком одарен золотом и мрамором, шелками и бархатом. Двор, который был проклят и погибал. Двор, который так отчаянно нуждался в уготованных для принцев добродетелях.

— Пока нам остается только ждать, — возвестил Тейн. — И наблюдать.

«А еще — страстно желать», — добавил он про себя, ощущая жжение в чреслах и голод в животе.

Собрав узды, Тейн повернул коня как раз вовремя, чтобы заметить одного из них — светлого мужчину-фею, галопом мчавшегося по поросшим травой холмам.

Кром.

Стоявшие рядом Эйвери и Киан напряженно застыли на месте. Что же брат-близнец Ниалла делает здесь, да еще и так близко к имению Леннокса?

— Черт возьми, — прошипел Киан, его голос был полон злобы, — благой тоже хочет овладеть ими!

Глава 3

Сидя за своим огромным столом в стиле рококо, герцог Леннокский сосредоточенно изучал разложенные перед ним бумаги. Их принес тем же самым утром гонец, посланный управляющим герцога. Пробежав глазами последнее предложение, Леннокс откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Все, похоже, было в порядке. С прошлого года и без того внушительное состояние герцога удвоилось, что сделало его одним из самых богатых землевладельцев Англии. «Проклятая магия фей!» — подумал он и, громко рассмеявшись, потянулся к хрустальному графину с чистейшим коньяком. Держать в доме французский напиток было, разумеется, незаконно, ведь Англия находилась в состоянии войны с Францией. Но на свете существовало совсем мало вопросов, которые не могли решить деньги герцога — контрабанда коньяка явно была не из их числа.

Налив золотистую жидкость в бокал, Леннокс удобно устроился в кресле и довольно улыбнулся. Власть, честолюбие, богатство — всего этого у него было в избытке. Наконец-то. И все, что требовалось от него за это, — выполнение небольшого соглашения. Уплата десятины, как называли это феи.

— Ваша светлость, — тихо произнесла его герцогиня, прошелестев в открытую дверь кабинета. — Прибыли счета за приданое девочек.

Подавшись вперед, Леннокс помахал герцогине, жестом пригласив ее войти в комнату. После всех этих лет брака он все еще трепетал от благоговения перед ее ослепительной красотой.

— И во что же мне обойдется их приданое?

— Во внушительную сумму, — ответила герцогиня и улыбнулась, когда Леннокс схватил ее руку и коснулся губами тонких пальцев. Герцогиня вспыхнула, как девчонка. Она была столь же красива, как в тот день, когда Леннокс впервые положил на нее глаз. Помнится, он так сильно ее хотел! И с тех пор его страсть не остыла. Ничто не могло остановить герцога от обладания самой желанной женщиной. В сущности, преград и не возникло. На его пути оказалось лишь одно особенное препятствие, с которым пришлось справиться, — впрочем, ничего по-настоящему серьезного. — Модистка замечательно поработала, подготовив для них такой гардероб! — восхитилась жена Леннокса. — Подождите немного и сами увидите девочек в их новых платьях! Миссис Хартвелл так умело обращается с цветом и драпировкой! И кружево, — продолжила восторгаться герцогиня, которую буквально распирало от гордости, — кружево на их манжетах по меньшей мере три дюйма толщиной и так тонко сплетено! Ума не приложу, как она умудряется создавать такие платья!

Леннокс не хотел портить этот глубоко личный момент уединения с женой пустой болтовней о деревенской модистке.

— Никак не пойму, почему бы тебе не выписать модистку из Лондона, чтобы она смогла обеспечить надлежащее приданое, — проворчал он, думая о женщине, державшей единственный в Гластонбери магазин одежды. — Ты знаешь, как я обожаю своих девочек, мне ничего для них не жалко! Я хочу, чтобы у них было все только самое лучшее.

— Мне нравится наша скромная маленькая модистка, — объяснила жена. — И ее платья выглядят так, словно были разработаны и сшиты в Париже, а не в Гластонбери. Кроме того, наша модистка довольно одаренная.

Герцог вопросительно выгнул брови:

— В каком смысле?

— Деревенские жители говорят, что ее благословили феи. По слухам, — еле слышно произнесла жена, наклоняясь к нему, — ее платья так блистательны, ее швы так утонченны, а ее кружева так красивы, потому что феи приходят к ней по ночам и выполняют ее заказы.

Какая душераздирающая история, в самом деле!

— Поговаривают, — продолжила супруга, шепча герцогу на ухо, — что наша маленькая деревенская модистка с радостью вознаграждает фей за услуги их любимой валютой.

— Чувственными удовольствиями?

— Медовым молоком.

Поглаживая жену по мягкому месту, Леннокс одарил ее сладострастной улыбкой:

— Как мало ты знаешь о феях, дорогая, они наверняка предпочли бы траханье меду!

Его вульгарное замечание заставило герцогиню покраснеть.

— Над чем вы работаете? — спросила она, пролистывая беспорядочно разбросанные по столу бумаги.

— Пустяки, ничего из того, чем тебе следует забивать голову, дорогая, — ласковым тоном произнес Леннокс.

Собрав бумаги, он положил стопку подальше от жены. В этих документах были перечислены инвестиции герцога, и некоторые из них были весьма сомнительны, если не сказать больше. Ленноксу совсем не хотелось, чтобы жена обнаружила, как ему достались звонкие монеты. Ее светлость вряд ли отреагировала бы спокойно, если бы узнала: эти драгоценности, украшающие ее шею, были куплены благодаря финансовому вложению супруга в печально известный публичный дом, который обслуживал как людей, так и фей.

— Ваша светлость… — осторожно покашлял у двери дворецкий. — К вам визитер.

— Кто это, Солсбери? — пробурчал герцог, не желавший, чтобы его беспокоили. Жена, теперь сидевшая на коленях Леннокса, будила в нем самые приятные чувства, а мысли о «Нимфе и сатире», том самом публичном доме, и всех тех эротических, распутных наслаждениях, которые можно было там найти, возбуждали его. Внезапно герцог поймал себя на том, что размышляет, каково бы это было — овладевать женой и маленькой наложницей-феей, умело удовлетворяющей его мужские потребности. Он слышал, что волшебные сущности, особенно темные, могли трахаться чертовски хорошо. Вероятно, Ленноксу стоит съездить в город и понаблюдать за такой вот волшебницей-феей и ее любовником в дверной глазок, скрыв свое присутствие. Герцог мог бы проверить эту теорию и лично убедиться в том, действительно ли сказочные существа столь жадны до сексуальных ощущений. И быть может, он даже испробовал бы одну чувственную феечку, позволив ей поскакать на своем члене.

Какое восхитительно распутное и приятное времяпрепровождение! Порочность казалась здоровым качеством, которое помогало подпитывать мужскую силу сейчас, когда его возраст приближался к пятидесяти, и не было на всей земле более развратного места, чем «Нимфа и сатир».

— Ваша светлость?

— Кто там еще? — недовольно прорычал герцог, продолжая плавно скользить ладонью по округлым ягодицам жены.

— Он отказался назвать свое имя, ваша светлость. Он лишь просил передать вам, что пришло время платить.

Леннокс тут же отстранился от супруги. Все мысли о нимфах и феях, будившие сексуальные желания, мгновенно вылетели у него из головы. Черт возьми, как же он не хотел, чтобы Солсбери произнес хотя бы еще одно слово! К счастью, дворецкий верно истолковал суровый взгляд хозяина.

— Это, наверное, Араун, — пробормотал герцог, снова принявшись похлопывать по бедру жены. — Вечный проказник этот Араун! Он, должно быть, хочет пригласить Пру на прогулку верхом — или что-то в этом роде.

— Что ж, тогда я оставлю вас наедине, ведь вам нужно уладить с Арауном детали его ухаживания за Пруденс, — ответила послушная жена герцога, соскальзывая с его коленей и расправляя юбки с кринолином. — Кстати, донесите до лорда Арауна подоходчивее, что ему никогда не удастся снискать мое расположение, если я еще раз услышу, как он говорит о любой из моих девочек в подобной манере. Говорить об оплате можно лишь применительно к товарам, ваша светлость. Наши дочери — не вещи, которыми можно торговать.

— Конечно-конечно, — отозвался Леннокс, выпроваживая супругу из кабинета взмахом руки. — Мне и в страшном сне подобное не привидится!

И герцог не кривил душой. Видит бог, он любил своих дочерей и всегда хотел для них только самого лучшего.

Проследив взглядом за выходящей из комнаты женой, Леннокс впился глазами в дворецкого. Черт возьми, герцог прекрасно знал, что это не Араун явился к нему с визитом. Леннокс мог предположить, кем был этот незваный гость, и ему требовалась пара секунд, чтобы разработать план действий. Сейчас он думал лишь о своих девочках, которые беззаботно хихикали наверху и от души развлекались, разглядывая содержимое коробок с новой одеждой и нижними юбками, чулками, лентами. Леннокс должен был защитить дочерей любой ценой.

Прокашлявшись, он спросил:

— Как выглядит этот человек, Солсбери?

Дворецкий нахмурился:

— Довольно странно, ваша светлость. Я никогда не встречал его прежде. Он высокий, светловолосый… смотрится прямо-таки по-королевски, и все же довольно пугающий субъект.

Леннокс почувствовал, как пересохло горло — непонятно, то ли от облегчения, то ли от дурного предчувствия.

— Пригласи его сюда, — приказал он, — и не позволяй никому нам мешать.

Словно по волшебству позади дворецкого вдруг появился незнакомец, безмерно напугав слугу. Впрочем, Солсбери быстро пришел в себя, и к нему вернулась прежняя самоуверенность.

— Его светлость примет вас прямо сейчас.

Мужчина влетел в кабинет и громко захлопнул за собой дверь. На протяжении нескольких секунд, показавшихся вечностью, проницательный взгляд фиалковых глаз визитера сверлил Леннокса, который с трудом подавил в себе настойчивое желание ослабить свое жабо.

— Джордж Джаспер Бакмен, пятый герцог Леннокский? — осведомился незнакомец, усаживаясь в кресло с гобеленовой обивкой перед широким столом.

— Да, — ответил Леннокс, на лбу которого выступили капельки пота.

— Меня послала королева Айна.

Герцог почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Незнакомец улыбнулся и потянулся к бокалу коньяка, который только что налил Леннокс. Поднеся хрусталь к губам, незваный гость сделал глоток, и в его глазах тут же отразилось недовольство.

— Королева Айна? — рассеянно переспросил Леннокс.

— Вы получили дар от моей матери, не так ли?

— Я? — все так же туманно произнес герцог, старательно изображая скуку. — Боюсь, я не помню, чтобы меня когда-либо представляли королеве Айне.

Визитер подался вперед, его странные глаза потемнели.

— Она нашла вас плачущим над колыбелью, в которой лежал уродливый и слабый маленький несчастный ребенок. Ваш наследник, как я полагаю.

Роберт. Его сын. Его наследник. Да, герцог действительно был отцом бедного крохи с искривленным телом. Хромого, искалеченного. Однажды ночью Леннокс блуждал по детской — это была ночь первого дня рождения сына — и горько рыдал, наблюдая за спящим малюткой. В этот момент и появилась королева. Прекрасная королева светлого двора фей. Она предложила убитому горем Ленноксу исполнить его самое заветное желание — исцелить сына. Обрести здорового наследника, который однажды, когда отец покинет этот бренный мир, сможет получить принадлежащий ему по праву титул герцога. И попросила-то за эту милость королева всего лишь десятину, выплатить которую следовало позже.

С того загадочного визита минуло двадцать пять лет. Леннокс никогда больше не видел королеву, не получал от нее вестей. У него родилось четыре дочери, как и предсказывала Айна. Они оказались добродетельными девушками — в этом королева тоже не ошиблась. Герцог согласился на все, и Айна сделала Роберта сильным, красивым — и, главное, здоровым.

— Ваш наследник наслаждается обеспеченной, полноценной жизнью, не так ли? — поинтересовался незваный гость, удобно устроившись на кресле. — Я слышал, он недавно женился.

Леннокс подчеркнуто не обратил внимания на странный тон собеседника. Герцог ощетинился и бесстрашно встретил острый взгляд незнакомца.

— Изложите свое дело.

— Пришло время заплатить десятину.

— Сколько? — спросил Леннокс, потянувшись к ящику стола за чековой книжкой.

Визитер рассмеялся и положил одну из своих длинных ног на другую.

— Королеве не нужны ваши смертные деньги. Единственное, чего она желает, — это ваши дочери.

— Все дочери? — не веря своим ушам, сощурился герцог.

— Все четверо.

Потянувшись к коньяку, Леннокс залпом проглотил все содержимое бокала. Черт побери, ситуация становилась все хуже и хуже! Герцог и представить себе не мог, что королева потребует взамен его дочерей. Проклятие! Он уже заключил сделку с другим неземным созданием по поводу одной из дочерей. Именно благодаря этому соглашению Леннокс и получил свое богатство. Он хотел для своих дочерей лучшего, а перед тем, как к нему явился тот мужчина-фея, кошелек герцога был пустым, а бремя долгов — тяжелым. Поэтому-то он и заключил еще одну сделку — на сей раз из-за золота, ради счастья и спокойствия дочерей.

Боже, подумать только — Леннокс был человеком, которому за свою жизнь довелось встретиться с феей, причем не один-единственный раз, а дважды! И оба раза проклятые сущности знали, чего он хотел.

— Королева требует, чтобы вы отвезли девушек в Лондон. Оставаться здесь для них небезопасно.

— Ну а теперь послушайте! — потеряв терпение, взревел Леннокс. — Я очень хорошо забочусь о своих дочерях, и нет ничего на этом белом свете, чему я позволил бы навредить им!

— Вы, ваша светлость, не в силах остановить тех, кто придет за ними.

— Чушь! — прогремел он, стараясь не поддаваться панике. — Нет ничего, что не могли бы купить богатство и влияние. Здесь, под моей защитой, девочки в полной безопасности.

— Другие собираются прийти за ними. И уверяю вас, от них нельзя будет откупиться. Ваши богатство и влияние ровным счетом ничего для них не значат. Вы должны как можно быстрее увезти своих дочерей. Медлить нельзя. Ваш сын и его жена дают бал сегодня вечером, не так ли?

Леннокс сощурился, обескураженный незнакомцем — этим… созданием, которое откуда-то знало о таком обыденном, но все-таки глубоко личном, как сын герцога и бал-маскарад, который тот устраивал.

— Я прав, ведь так? Ваш сын дает пышный прием в Лондоне.

— Эй, послушайте-ка! Я не собираюсь укладывать в чемоданы весь дом и сегодня же уезжать в Лондон. И разумеется, мы не будем делать это во время бала.

— Вы знаете, кто я? — спросил незнакомец. Вид у него был скучающий, но голос оставался резким, предупреждающим.

— Один из них, — рассеянно пробурчал Леннокс, лихорадочно обдумывая возможные выходы из этой неразберихи. — Как и она, Айна.

Незнакомец улыбнулся:

— Совершенно верно. Я — Кром, сын королевы.

— Приятно было с вами познакомиться. Солсбери проводит вас до дверей.

Две огромные ладони громко хлопнули по отполированной до блеска поверхности из розового дерева, и Леннокс чуть не подскочил на месте от испуга и неожиданности.

— Ваша светлость, вам не удастся меня одурачить. Я уже начинаю терять терпение. Вы возьмете своих дочерей и покинете Гластонбери. Сегодня.

— Мы никуда не уедем во время бала, — повторил герцог, — и я не допущу, чтобы моя семья тряслась по дорогам в кромешной ночной тьме. Жулики выходят на охоту, как раз когда в темном небе появляется луна. Это настоящие варвары, сэр. Разбойники, с которыми я не имею ни малейшего желания встречаться по пути. Только представьте, что сделают эти ублюдки, когда найдут в карете моих дочерей и жену!

— Вы готовы рискнуть моим самообладанием и моей значительной властью из-за жалкого придорожного грабителя?

Уловив угрожающие нотки в тоне гостя, Леннокс рассвирепел:

— По-вашему, ничего не будет! Только не сегодня.

— Я обладаю могучими силами, и отправить вас в Лондон до бала не станет для меня серьезной проблемой.

— И что, по-вашему, я скажу своей жене?

— Объясните ей это так, как сочтете нужным. Мне все равно. Просто увезите девочек отсюда. Те, другие, уже обнаружили близкое присутствие ваших дочерей. Их не остановит ничто, они жаждут обладать добродетелями. Они безжалостны. Озлоблены. Опасны.

— Другие, вы говорите? — уточнил герцог, снова поднимая взгляд на нависавшего над его столом окутанного золотистым свечением представителя сказочного королевства.

— Темные феи.

Леннокс почувствовал, как кровь отхлынула от лица — уже второй раз за считаные минуты. Боже праведный, что же он наделал?

— Просто упакуйте свои вещи и предоставьте остальное мне. Королева встретит вас в четыре утра в лесу Ричмонд-парка. Вы обязательно должны туда прибыть, в противном случае ее дар, преподнесенный вашему сыну, рассеется как дым.

— Подождите! — вскричал герцог, когда Кром собрался уходить. — Что она хочет сделать с моими девочками?

— Теперь это не ваша забота. В свое время вы приняли дар, теперь пришло время платить десятину.

— Я… я не допущу, чтобы им причинили зло, слышите, вы, негодяй! Они — невинные молодые женщины. Хорошие девочки.

— Позвольте мне развеять эти страхи, ваша светлость. С ними будут обращаться как с королевами. В особенности с одной. С Честити, — объяснил Кром с лукавой улыбкой. — Она должна стать моей невестой.

— Эта участь постигнет всех моих дочерей? Они должны выйти замуж?

— Да.

— За представителей вашего вида?

— Конечно.

Леннокс сглотнул вставший в горле комок. Черт побери!

— Они все? — произнес герцог придушенным голосом.

Да жена кастрировала бы его, если бы узнала, что ее дочери выйдут замуж за мужчину-фею, причем это условие сделки, которую он заключил! Нет, должен найтись какой-то выход!

Глаза Крома вдруг грозно вспыхнули, словно он смог прочитать мысли Леннокса.

— Да. Все они выйдут замуж и будут жить при Благом Дворе. Так что вам лучше найти способ нарушить клятву, которую вы дали врагу моей матери. Советую вам сделать это, поскольку ни одна из ваших дочерей не должна выйти замуж за кого-либо иного, только за мужчину моего двора.

— И они, эти темные мужчины-феи, вот-вот прибудут? — задыхаясь от ужаса, прошептал герцог.

Кром улыбнулся, демонстрируя особую, жестокую радость:

— Уже сейчас один из них приближается к вашему дому. Я оставлю вас, чтобы дать возможность уладить с ним свои дела. Советую вам положить конец своим деловым связям с ним. После этого вы уедете в Лондон.

Кивнув, Леннокс в бессилии откинулся на кожаную спинку кресла. Что ж, проклятая жадность обернулась ему боком. У герцога не было иного выбора, кроме как бежать, трусливо поджав хвост. Возможно, королева светлых фей защитит его дочерей от последствий отвратительной сделки, на которую он согласился три года назад…

Кром исчез, его фигура растворилась в воздухе, и перед Ленноксом вновь предстал Солсбери.

— Ваша светлость, принц Ринион здесь. Он утверждает, что хорошо вам знаком.

В самом деле, так и было.

— Проводи его сюда, Солсбери.

Высокий, представительный темный мужчина-фея неторопливо прошествовал в кабинет герцога. Глаза Риниона отливали потрясающим оттенком синего, а его длинные темно-каштановые волосы спадали свободными волнами вниз, на впечатляюще широкие плечи. Новый незваный гость с самодовольной улыбкой оглядел комнату:

— Как изысканно вы все устроили в своем кабинете, Леннокс. Он стал гораздо более удобным, чем в последний раз, когда я здесь был. Как же я рад видеть, что вы наслаждаетесь моим маленьким подарком!

Герцог не мог произнести ни слова. Боже всемогущий, его обычно расчетливый разум теперь был пустым, ни одной мысли о спасении так и не зародилось. Что, если этот темный мужчина-фея уже обнаружил обман?

— Вы помните ту ночь, когда мы заключили нашу сделку? Невиданное богатство в обмен на руку самой старшей вашей дочери.

Леннокс с усилием глотнул и произнес, еле ворочая языком:

— Да. Помню.

Три года назад негодяй возник в саду за домом, появившись, будто восставший из пелены тумана сказочный маг. Дочери герцога обедали на свежем воздухе, под деревом, и это чудовище не могло оторвать взгляд от Мэри. Так любимой отцом Мэри!

Помнится, тогда девочки как раз приблизились к тому нежному возрасту, когда нет ничего важнее выходов в свет и балов. Дочери давно уже миновали годы, в которые большинство молодых леди дебютирует в высшем обществе, но в ту пору у Леннокса не было денег, чтобы обеспечить им достойный сезон в свете. Видит бог, он отчаянно хотел этого, но по уши погряз в долгах. И выводить в свет всех четырех было Ленноксу не по карману, он просто не мог себе этого позволить.

Презренный мужчина-фея знал его слабое место. Дочери. И деньги.

— Наступает Белтейн, Леннокс. Вашей дочери сейчас двадцать три. Я хочу свою невесту.

— Да-да, конечно, — пробормотал герцог, пытаясь выбросить из головы воспоминания о памятной встрече, а заодно и тот факт, что, несмотря на всю свою отцовскую любовь, он отдал одну из обожаемых дочерей за звонкую монету. Разумеется, Леннокс тогда и не догадывался, кем был Ринион. Считал его одним из этих добрых, великодушных фей, не относящихся к Неблагому Двору. Герцог никогда не пошел бы на эту сделку, если бы знал, что ублюдок относился к темным силам.

— Сегодня вечером. В конце Великой Охоты. Именно тогда я заявлю свои права на нее. Она должна надеть это. — Ринион махнул рукой в направлении стоявшего под окном небольшого дивана. Магическим образом там тут же появилось тонкое платье, сшитое из белого сказочного шелка и отделанное серебром. Поверх наряда лежала сверкавшая на солнечном свете маска из серебра и хрусталя. — Удостоверьтесь, что она готова стать моей невестой.

Леннокс поймал себя на том, что кивает, как болван. К счастью, этот гость, высокомерный ублюдок, не заметил нервного состояния хозяина дома и поспешил покинуть комнату.

— В полночь, Леннокс, — напомнил темный мужчина-фея перед уходом, — иначе я буду вынужден лично забрать у вас то, что мне причитается.

Когда дверь кабинета закрылась, Леннокс в отчаянии уронил голову себе на руки. Боже, в какую серьезную переделку он попал! Но сейчас ничего уже нельзя было изменить. Он схитрил в соглашении с темным мужчиной-феей, и как только негодяй узнает правду об их сделке, герцога ждет суровое наказание за обман.

Разум Леннокса, еще мгновение назад казавшийся пустым и оцепенелым, вдруг начал подсчитывать и оценивать. Герцог думал о выходе из постигшей его катастрофы и знал, что эта идея может сработать, — по крайней мере, на время, которое потребуется ему, чтобы перевезти семью в столицу.

— Солсбери! — рявкнул Леннокс, с треском задвинув ящик стола. — Мы отправляемся в Лондон.

— В Лондон, ваша светлость?

— Да. Через полчаса. Сообщите горничным моих дочерей, что девочки должны быть готовы. И возьмите вот это. — Герцог сунул свернутое письмо в обтянутые белыми перчатками руки дворецкого. — Пусть лакей отнесет это вместе с одеждой, разложенной на диване, деревенской швее.

«Мне останется уповать лишь на Божью милость, — подумал Леннокс, уставившись в окно невидящим взором, — если мы с девочками не успеем сбежать раньше, чем темный мужчина-фея обнаружит обман».

— Не знаю, почему папе вздумалось уезжать из Гластонбери в такой спешке, — проворчала Пру, и ее губы с отвращением поджались.

— Это просто неприлично! Люди будут судачить. И бедная мама, — Пру вздохнула, — она просто вне себя от злости!

— Хм, папа и в самом деле вел себя так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам, не так ли? — отозвалась Мэри, оглядывая переполненный бальный зал и наблюдая за скрытыми под масками танцующими, которые скользили в менуэте. — Но мама — всепрощающая душа, и она, без сомнения, уже забыла обо всем. Вы только посмотрите…

Мэри кивнула в направлении угла, где мать о чем-то деловито беседовала с подругами:

— Она выглядит вполне счастливой, не находите?

— Я так волновалась, что кучер загонит лошадей до смерти! — воскликнула Мерси. — Не думаю, что мы когда-либо добирались до Лондона так быстро.

— Все это кажется весьма бестактным, — снова укорила Пру. — Бедный Роберт и его жена застыли в изумлении, когда обнаружили всю семью у себя на пороге, причем всего за несколько часов до своего бала! Это создало такую суматоху, просто перевернуло весь дом вверх тормашками!

— Роберт ничего не имел против, — тихо возразила Мерси. — Он любит свою семью и был очень рад узреть нас на пороге, хотя и изрядно взъерошенных после нашего поспешного отъезда.

Прислушиваясь одним ухом к разговору, Честити ловила обрывки фраз болтавших сестер. Они вчетвером разместились у стола с большой чашей для пунша и шампанским.

Честити заметила, как Мэри улыбается скрывающемуся под маской незнакомцу, который привлек ее внимание. Еле заметный розовый румянец окрасил и без того прелестные щечки Мэри.

Недоумевая, Честити спрашивала себя, что же вызвало такую реакцию у ее сестры. Незнакомец, безусловно, был привлекателен, но ничего особенного Честити в нем не находила. Ничего, что заставило бы ее собственные щеки зардеться.

— Как ты думаешь? — зашептала ей Мэри. — Он очарователен, не так ли?

Еле заметно пожав плечами, Честити принялась внимательно рассматривать мужчину, который постепенно продвигался в их направлении.

— Что тут можно сказать? Его лицо скрыто под маской. В сущности, — сказала она, окинув взором роскошную обстановку бального зала, — здесь все прячутся под масками.

— Да, — с придыханием подхватила Мэри. — Это делает бал еще более увлекательным, не так ли? Неужели ты не можешь почувствовать это, Честити? Ощутить приятное волнение, заставляющее кровь закипать, когда ты встречаешься взглядом с мужчиной?

Честити потупила глаза, старательно изучая жемчужную отделку на кружевном манжете своего рукава.

— Нет, не могу.

Честити предполагала, что ее голос прозвучит твердо, непреклонно, но вместо этого в нем послышались нотки горечи. Нет, она действительно ничего не почувствовала, когда окинула взором многочисленных джентльменов, присутствовавших на балу. Она не почувствовала ни закипания крови, ни волнения, ни…

— Присмотри кого-нибудь, — наставляла Мэри, — и, как только найдешь мужчину, приятного твоему глазу, позволь своему взгляду задержаться на нем. Представь, что стягиваешь маску с его лица, медленно разоблачая. Вообрази, что вы — одни в комнате. Двое незнакомых людей, наедине, смотрящих друг другу в глаза, и их кожа горит от желания прикосновения, губы жаждут поцелуя…

Голос Мэри понизился до обольстительного мурлыканья, она была явно заворожена провокационными словами, которые выбрала для описания собственной сладострастной фантазии. И все же Честити не пала жертвой пыла или чувственности этого образа, в ней совершенно точно не пробудилось ничего возбуждающего, эротического.

— Только представь, сестренка, каково бы это было — попробовать запретный вкус греха.

Честити нахмурилась: она всегда считала, что грех на вкус довольно горький, и это совсем не сладостное блаженство, как уверяла Мэри.

— Миледи, вы окажете мне честь?

Незнакомец потянулся к руке Мэри. Сестра медленно взмахнула сжатым в другой руке веером, позволив кружевной канве прошуршать над глубоким декольте. Эта нехитрая операция позволила тяжелому аромату духов облаком подняться вверх и окутать Мэри с пригласившим ее джентльменом. Мужчина еле заметно вдохнул благоухание, его темные глаза под маской на короткое мгновение закрылись.

— Весьма польщена, — отозвалась Мэри пылким голосом и одним щелчком сложила веер, разрешая скрытому под маской джентльмену повести себя на танцевальный паркет.

Пру и Мерси отошли к стене, затеяв разговор с Рут, их новой невесткой. Честити решила остаться на месте, не в силах отвести взгляд от старшей сестры и мужчины, с которым она танцевала.

Щеки Мэри раскраснелись, ее губы приоткрылись в кокетливой полуулыбке, которую Честити никогда не удавалось повторить — впрочем, она никогда особо и не усердствовала в этом. Маска, скрывавшая лицо Честити, давала ей некоторую иллюзию приватности, и она воспользовалась этим ощущением, чтобы внимательно наблюдать за танцующими перед нею парами. Вино и шампанское лились рекой, время текло неумолимо. Толпящиеся в зале гости определенно чувствовали себя все более и более раскованно. Теперь Честити могла явственно ощущать, как туманная пелена соблазнения, еще совсем недавно устилавшая пол, медленно вздымается вверх и окутывает всех присутствующих.

Честити вдыхала страстное желание, висевшее в воздухе. Этот воздух был вязким, одурманивающим смесью сладости и пряности. Он затуманил голову Честити, обволакивая, заставляя чувствовать себя безвольной, сонной и в высшей степени расслабленной.

Через прорези для глаз она оглядела зал, изящно помахивая кружевным веером вперед-назад, чтобы разогнать воздух и попытаться прочистить голову от приторного, чувственного аромата, который, казалось, наполнил собой все вокруг. Прямо перед Честити маячили приоткрытые всего на несколько дюймов застекленные створчатые двери, к которым она и устремилась. Ей отчаянно требовался воздух — свежий, способный прояснить сознание.

Честити проскользнула в двери, оглянувшись напоследок через плечо и убедившись в том, что никто не смотрит на нее, да и ее уход вряд ли будет замечен. Это была лишь передышка от танцев, короткая, но такая желанная для нее.

Глава 4

Честити быстро пролетела сквозь створчатые двери и поспешила выйти на окутанный тьмой балкон. Слева от балюстрады находился самшитовый лабиринт, затененный высокими грозными дубами и ивами. Внутри лабиринта стояла скамейка, где Честити могла присесть и дать отдых ногам, нывшим от усталости в ее изящных бальных туфлях. Она знала, что не должна оставаться здесь одна, в темноте, но голова все еще оставалась затуманенной, и искушение отдохнуть в уединении было слишком велико. Экзотический вязкий аромат по-прежнему окутывал Честити, но разум стал проясняться, когда свежий ночной воздух принялся одувать ее, наслаждающуюся тишиной и покоем.

Какое необычное ощущение овладело ею! Никогда еще Честити не испытывала ничего подобного. Это разгорячило ее тело как ничто прежде, даже пьянящее шампанское не оказывало на нее такого воздействия. Томительный жар и чувство апатии по-прежнему, казалось, окутывали Честити, давая ей возможность ощутить причудливый вкус того, на что, наверное, и должен был походить стойкий эффект сладострастия. Несмотря на тот факт, что она никогда раньше не испытывала плотского желания, Честити знала: она чувствовала необъяснимое эротическое возбуждение, висевшее в воздухе. Непорочная или нет, но уж простоватой дурочкой Честити явно не была!

Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она подняла взгляд в небо, наблюдая за тем, как полоска серебристого лунного света появилась из-за черного облака. Сегодня — канун Белтейна, напомнила себе Честити. Ночь Великой Охоты, соединения бога и богини. Разумеется, в такой вечер не могло обойтись без чувственной, плотской составляющей. Все так и предвкушали наступление полуночи, когда должен был вступить в свои права Белтейн, и с нетерпением ждали традиционных для весны и Майского праздника легкомысленных, распутных развлечений.

Там, дома, в Гластонбери, Великая Охота наверняка только началась, и большой костер на деревенской лужайке ярко горел, вспыхивая до небес. Мужчины гонялись за юными девушками в лесной глуши, и под этой же полоской лунного света они исполняли весенние ритуалы.

Великая Охота и праздничные гулянья Белтейна уходили своими корнями в языческие верования и древние кельтские обряды. Благодаря тайне, которую хранила скалистая вершина холма, и его внушительному облику, в деревне было совсем нетрудно ощущать нечто языческое большую часть года. Но вечерами, подобными этому, все жители отбрасывали приличия и христианскую мораль ради участия в торжествах роста, сексуальности и плодородия — тех самых трех качеств, что с давних пор символизируют весну.

Гластонбери, который на протяжении веков был известен как Земля Летних Людей, находился в центре празднования Белтейна. С детских лет отец Честити, который вырос в местной маленькой деревне, отмечал эту ночь каждый год. Каждый год, кроме этого.

По каким-то непонятным причинам отец, никогда не возражавший против того, чтобы сопровождать дочерей на деревенский праздник в канун Белтейна, вдруг начал вести себя так, словно местные жители и их гулянья были преданы анафеме. В этом году, заверив Честити и ее сестер, что они уже достаточно взрослые, чтобы наблюдать за Великой Охотой, сразу после того, как девочки позволили себе проникнуться приятным волнением в ожидании торжества, он в последний момент запретил им там появляться.

— Вы не пойдете на столь чувственное, полное жажды наслаждений зрелище. Это архаично, — бурчал отец, ожидая, пока они в спешке втискивались в городской экипаж.

После того как карета, покачиваясь, двинулась вниз по дороге, отец категорически отказался продолжать обсуждение этой темы, сказав дочерям лишь то, что те и так уже знали: они направляются в Лондон, на бал своего брата, после чего отправятся в городской дом Леннокса на Гросвенор-сквер, где проведут по меньшей мере две недели.

Все это выглядело очень, очень странным, особенно учитывая то, что отец всегда прикладывал максимум усилий, чтобы держать дочерей на почтительном удалении от столицы.

— В Лондоне одни только распутники и вороватые охотники за приданым, — всегда твердил отец.

Так почему же сейчас он изменил мнение? Казалось, что всю жизнь четырех сестер отец ограждал их от того, чтобы оказаться испорченными видами и звуками — даже запахами — Лондона, и все для чего? Чтобы однажды утром резко поменять свое отношение и чуть ли не силой отправить их в город.

Что-то было не так. Честити чувствовала. И это что-то имело прямое отношение к ее отцу и его сбивающему с толку поведению. Погрузившись в раздумья, она невольно поймала себя на том, что не может найти объяснение происходящему. Возможно, рассуждала Честити, глубоко вздыхая, ей никак не удается понять поведение отца потому, что разум все еще затуманен устойчивым ароматом чего-то… чего-то, окутавшего весь танцевальный зал.

Бросив взгляд на столь манящий тишиной лабиринт, Честити скользнула вниз по лестнице, легко, еле слышно шурша по камням шелковыми юбками с кринолином. Там, в этом лабиринте, она мечтала обрести уединение и покой, чтобы поразмыслить над приводящими в замешательство событиями дня.

Спускаясь с лестницы, Честити вела рукой в перчатке по каменным перилам, любуясь искрящимся лучом луны, отблески которого падали на гладкую поверхность тесаного кварца. Отраженный в камне, лунный луч становился менее ярким и все больше напоминал тонкую полоску радужной пелены. Этот своеобразный туман излучал столь ослепительное сверкание, что Честити наблюдала за ним, позабыв обо всем на свете, завороженная красотой необычного явления. А переливающийся всеми цветами радуги туман, казалось, танцевал вдоль перил, словно был живым.

«Какая глупость!» — пристыдила саму себя Честити. Это было лишь отражение лунного света в кварце, ничего больше. «А как же сладостный аромат? — нашептывало ей сознание. — Как ты объяснишь это?»

Она вернулась с новой силой, эта пьянящая, экзотическая смесь запахов, которая напомнила Честити о дальних странах — Островах пряностей, как называют Молуккские острова, или, быть может, Индии. Аромат был тяжелым, пробуждающим незнакомые доселе чувства, почти одурманивающим, и все же он заставлял ее чувствовать себя легкой как перышко. Честити казалось, словно это она сама парила в воздухе, а не частицы тумана, которые мерцали на лунном свете.

«Цео Ши, — вдруг донесся до Честити чей-то шепот. — Волшебный Туман».

Она слышала об этом прежде, знала о способности феи являться в обличье дождя, легкой мглы, густого тумана и тени.

Теперь Честити слышала, как это название тихо разнеслось на ветру, стоило ее бальным туфлям погрузиться во влажную траву. Неужели Дине Ши — люди из страны феи — оказались здесь, в саду за домом в лондонском поместье ее брата? Но почему именно здесь? Почему сейчас? На протяжении всей жизни Честити отец то и дело говорил с ней и ее сестрами о феях, и все же она никогда не видела их, никогда не ощущала, что они так или иначе действительно являлись частью ее существования. Так почему же в этот момент она была буквально одержима идеей о них? Возможно, в этом на самом деле было виновато шампанское, затуманившее разум, спутавшее все мысли — и ничего больше.

Со свинцовой головой и обмякшими ногами Честити все глубже продвигалась в темноту десятифутового лабиринта. Она осознала, что дышит тяжело, часто. Тесьма, надежно удерживавшая камею вокруг горла, вдруг заставила Честити задыхаться. Корсет туже стянул ее груди, выталкивая их все выше, затрудняя поступление воздуха в сжатые легкие. Веер выпал из рук Честити в высокую сырую траву, когда воздух стал плотнее и принялся окутывать ее, забираясь под юбку, лаская сначала икры, а потом и бедра. Честити охватило странное чувство, словно она вдруг сделалась бесплотной. Ее разум, всегда острый и ясный, отказывался работать, а ее легкие, казалось, потеряли способность обеспечивать организм необходимым количеством воздуха.

Задыхаясь, Честити ощущала, как необычный жар скользит к талии, потом поднимается вверх, к грудям. Уже не в силах терпеть эту пытку, она сорвала с себя душащую тесьму и бросила ее на землю, отчаянно глотая воздух ртом. Честити явно душили, и она не могла понять, в чем или ком крылась причина ее страданий. Она была совершенно одна — и все же это ей лишь казалось.

— Такой красивой женщине, как вы, не следует гулять во тьме в одиночестве, без сопровождения джентльмена.

Честити резко обернулась, испуганная раздавшимся за спиной низким голосом. Лицо обратившегося к ней мужчины было искусно скрыто под замысловатой маской, сделанной из золота и проволоки и изображавшей лиственный орнамент. С его внушительным ростом и шириной очерченных лунным светом плеч, длинными темными волосами, трепетавшими на легком ветру, этот человек выглядел как легендарный Король Дуб, явившийся, чтобы похитить ее.

Покачнувшись, она сделала шаг назад и натолкнулась на большую березу, отмечавшую вход в лабиринт. Честити не была знакома с этим мужчиной, но было в нем нечто привлекавшее ее — его голос, вероятно, или, может, то, как он возвышался над ней, такой горделивый, такой мужественный, такой… уверенный в себе.

— Я напугал вас, — снова обратился незнакомец к Честити, и она отметила его ярко выраженный обольстительный акцент, мелодичный голос, не просто низкий, но и сильный, с повелительно-мужскими нотами. — Я этого не хотел.

— Я не слышала, как вы подошли, сэр, — отозвалась Честити, замечая, что туман не только не рассеялся, но и, похоже, устремился к нему, словно бабочка — к огню. Казалось, мужчина был весь окутан этим загадочным туманом и буквально сверкал в переливающемся отблеске. Замерев на месте, Честити в изумлении смотрела на незнакомца, завороженная волшебной картиной, привлеченная его красотой.

— Простите меня. — Мужчина подошел ближе к Честити, туман засверкал и зашевелился вокруг него. Аромат, совсем недавно заставивший ее испытать странное, незнакомое прежде чувство, стал сильнее, гуще. Это был восхитительный запах, благоухание, от которого тело Честити горело пламенем, источник которого она не могла постичь.

— Мы встречались прежде, сэр? — осведомилась Честити, отступая дальше, когда мужчина приблизился снова.

Он сейчас купался в столбе лунного света — это было потрясающее, захватывающее дух зрелище. Честити видела, даже несмотря на скрывающую лицо собеседника маску, что он внимательно изучает ее из-под плотной завесы черных ресниц. Его волосы были темными, как вороново крыло, а еще густыми и блестящими, словно сияющие на лунном свете пролитые чернила. Черные пряди свободно падали вниз, касаясь его плеч, обтянутых бархатным камзолом. Что-то вроде нарядного фрака, который, нисколько не сомневалась она, не требовал никаких дополнений.

Мужчина позволил Честити рассматривать его, и, когда их взгляды встретились, она невольно спросила себя: а осознает ли этот красавец в полной мере, какое впечатление его лицо и фигура должны производить на представительниц слабого пола? Любая нормальная женщина нашла бы этого мужчину неоспоримо привлекательным и чувственным. Любая женщина желала бы оказаться в его объятиях, ощущать прикосновения его губ, наслаждаться ласками его изящных, и все же таких чрезвычайно сильных, по-настоящему мужских рук.

Честити не относилась к числу этих «нормальных» женщин. Но этот чужак, судя по всему, произвел на нее самый будоражащий эффект. Он обладал красотой, таинственным своеобразием, которое соблазняло Честити, хотя мозг настойчиво советовал ей бежать, как можно быстрее покинуть этот загадочный лабиринт. Но она не могла двинуться с места. Ее бальные туфли крепко вросли в землю, словно кто-то их приклеил.

— Разве я и в самом деле не соблазняю вас? Неужели вы не думаете, прямо в этот самый момент, каково бы это было — ощутить мое тело поверх вашего?

Эти слова появились словно из ниоткуда — нет, все-таки их сказал он, — несмотря на тот факт, что даже не шевельнул губами. Даже не улыбнулся. Просто стоял перед Честити, молча разрешая ей пристально себя изучать.

— Ваш взгляд задерживается на моих пальцах, словно вы жаждете, чтобы они ласкали вас, медленно развязывая шнуровку корсета и обнажая то, что столь тщательно скрыто под этим платьем. Несмотря на маску, я вижу в ваших глазах это страстное желание, эту горящую глубоко внутри жажду ощутить мои руки на вашей плоти.

Его голос звучал снова — красивый, лирический. Его слова искушали. Обольщали. И все-таки его мужественные губы по-прежнему не двигались. Что же это тогда, удивлялась Честити, неужели ее собственные мысли? Разве она была способна на то, чтобы вызвать в воображении подобные низменные грезы?

Эти мысли испугали Честити. Просто невозможно было поверить, что это она, целомудренная, которой ни один мужчина никогда и пальцем не касался, могла размышлять о подобных вещах.

И все же Честити не собиралась отрицать тот факт, что незнакомец не говорил вслух. Так или иначе, но она слышала его низкий голос, словно эти слова кто-то интимно, сокровенно нашептывал ей на ухо.

Потянувшись к руке Честити, обольститель обвил своей кистью без перчатки ее тонкие пальчики, и исходящее от его кожи тепло заставило восхитительную, сладостную дрожь пробежать вдоль ее спины.

— Вы ведете себя чересчур смело, сэр, — задохнулась от возмущения Честити, смутившись, когда наглец поднял на нее пронзительные синие глаза, которые, казалось, блестели точно так же, как золото его маски сверкало в лунном свете.

— Неужели? — Сочность его голоса вызвала трепет в животе Честити. — Тогда позвольте начать сначала, — предложил мужчина мягким тоном. — Знакомство в уединенном саду, купающемся в лунном свете, — весьма многообещающее событие. Можно не сомневаться, что оно будет приятным и незабываемым.

Как бы то ни было, Честити знала, что никогда не забудет момент этой встречи.

Туман переливался в сверкающем лунном свете, подчеркивая контур широких плеч чужака и перемещаясь вместе с ним, когда ему вновь вздумалось подойти поближе. Мужчина казался загадочным, прямо-таки сверхъестественным, от его невероятной красоты захватывало дух! Она обязательно будет вспоминать этот момент, это ощущение покалывания в теле и чувственного пробуждения, через много лет, старухой, сидя у камина.

— Лунный свет вам к лицу, — произнес незнакомец мягким и вкрадчивым голосом, который, казалось, обволакивал ее.

Мужчина потянулся вперед, и Честити заметила, как искрящиеся туманные кристаллы заблестели на его пальцах, а потом проплыли и над ее плечом, стоило ему поймать одну из выбившихся из ее прически прядей.

— Вы были созданы для того, чтобы сиять в темноте. Вы — прекрасный ангел при солнечном свете и соблазнительная богиня — при лунном.

Честити едва могла думать. Что же так влияло на нее — этот аромат, окружавший ее? Необычность сверкающего тумана и скрытый под маской незнакомец? Или ее собственное дыхание — слишком частое, сбившееся? Независимо от того, что именно производило подобный эффект, это перевернуло ее разум вверх дном. Не ослышалась ли она, правильно ли поняла слова мужчины — он видел ее при солнечном свете? Решительно невозможно.

— Не думаю, — с трудом произнесла Честити, облизывая пересохшие губы, — что вы знаете, кто я. Возможно, вы ошиблись и приняли меня за кого-то еще?

— Нет, это — не ошибка. — Он накрутил на палец прядь волос Честити и потянул локон к себе, чтобы привлечь ее ближе. — Вы маните меня. Я могу отыскать вас где угодно, даже в самой большой людской толпе или сумраке темных переулков Ковент-Гарден. Нет такого места, где вы могли бы спрятаться от меня.

Подобное самонадеянное утверждение должно было напугать Честити, однако она пришла в ужас по совершенно иной причине, ощутив трепещущий отклик ее тела на это сообщение.

— Вы не осознаете этого, но ваше тело буквально кричит, и мое откликается на этот призыв. Нам суждено быть вместе. Мы с вами дополняем друг друга.

Голос мужчины понизился до обольстительного шепота, его глаза пригвоздили Честити к месту. Эта беседа была слишком интимной для любой невинной девушки, не говоря уже о воплощенной добродетели. Он, очевидно, на самом деле перепутал ее с другой — более искушенной и приземленной.

— Вынуждена просить вас, сэр, отпустить меня. Вы мне не знакомы, и я абсолютно уверена, что вы обознались, ошибочно приняв меня за ту, на полуночное рандеву с которой пришли.

— Леди Честити, — промурлыкал он, нарочито растягивая окончание ее имени. От этого звука по коже пробежали мурашки, и Честити затрепетала, ее пальцы задрожали в руке незнакомца.

— Сэр? — пробормотала она, безуспешно пытаясь отвести взгляд от его завораживающей красоты. — Откуда…

Честити снова облизала губы.

— Откуда вы меня знаете? Мы никогда прежде не встречались.

— Разве? — Приподняв вверх ладонь Честити, он обнажил ее запястье и провел по тонким голубым венам кончиками пальцев. Вместе они наблюдали за тем, как эти изящные пальцы скользят по ее гладкой коже, и Честити, не в силах контролировать ощущения, которые вызывали эти прикосновения, захныкала от отчаянного желания почувствовать его ласки всем своим телом. Ресницы соблазнителя опустились, и он закрыл глаза, словно знал, что это еле слышное хныканье срывалось с ее губ только от жажды страсти, не от страха.

— Каков ваш титул, сэр?

Он был слишком богато одет и слишком учтив, чтобы оказаться кем-либо, кроме аристократа. Но в его голосе слышался легкий акцент — экзотически звучавший выговор, притягательный, соблазнительный.

— Принц, — тихо произнес он.

— Принц, надо же… — Честити запнулась, осознавая, что ей нужно уйти, но не находя в себе сил оставить загадочного красавца. — Я… я никогда не встречала… принца.

— Как же мне повезло — я буду вашим первым!

Эти слова таили в себе двойной смысл. Честити доводилось слышать их прежде — и она всегда реагировала на подобные высказывания глубоким отвращением. Но эта фраза, сказанная его низким голосом, только еще больше соблазняла ее. Заставляла следить за медленным, легким прикосновением его пальцев к учащенно бьющемуся пульсу на ее запястье и гадать, каково бы это было — наблюдать за тем, как его губы касаются той же самой точки или других, более интимных частей ее тела.

— Я — ваш первый принц, но одновременно я — первый, кто прикасается к вам вот так? — спросил он, подняв голову и глядя на нее сквозь пышную бахрому ресниц, которую не могла скрыть его маска.

— Я — леди, ваше высочество, — поспешила предупредить Честити, но ее голос прозвучал прерывисто, хрипло, и наглец улыбнулся, изобразив на лице самое слабое мимолетное подобие самодовольной ухмылки.

— Необычайно прекрасная леди.

Глубоко вздохнув, он прильнул губами к коже Честити.

Она услышала — точно так же, как и почувствовала, — как принц еле заметно потянул носом, словно вдыхая аромат ее кожи. Его губы вдруг приоткрылись, обнажив сверкание ослепительно-белых зубов за четко очерченными губами. Кончик языка принца медленно выполз между губами, и Честити затаила дыхание, застыла на месте, наблюдая за этим зрелищем с благоговейным страхом.

С утонченным вниманием и глубокой почтительностью таинственный соблазнитель слегка коснулся ее запястья кончиком своего горячего языка. Вскоре на смену языку пришли губы, и принц поднял на Честити взгляд. Она заметила, какими черными были сейчас его глаза — словно зрачки расширились и поглотили синеву радужной оболочки.

— И что же вы скажете, леди Честити? Что оказалось для вас впервые — встреча с принцем или ощущение мужского языка, пробующего на вкус вашу плоть?

Словно какая-то простофиля, она кивнула, не в состоянии сделать что-либо больше. Честити должна была прервать это гипнотическое состояние, в котором ее держал необычный чужак, но неожиданно осознала, что невероятной внутренней силы, которая для этого требуется, у нее просто нет. Честити совсем ослабла, но, Господь свидетель, не хотела показывать свою дрогнувшую решимость. Она желала большего: узнать, как этот мужчина поступил бы с ней, как далеко зашел бы в этой игре обольщения.

Наблюдая за Честити, покоряя ее этими черными бездонными глазами, он снова провел языком по ее запястью. Их взгляды встретились, таинственность их лиц, все еще скрытых под масками, только усиливала повисшее между ними возбуждение.

— Не бойтесь меня, — прошептал принц, заметив, как дрожит ее кисть в его руке. — Я никогда не причиню вам боль. Я лишь добиваюсь возможности подарить вам наслаждение.

— Боже милостивый, ваш голос! — задохнулась от потрясения Честити, высвобождая свои пальцы из его мертвой хватки и резко отстраняясь. Внезапно память отбросила ее к событиям дня, и перед мысленным взором тут же предстали огромный белый пес и темноволосый мужчина. — Я… я знаю вас.

— Вы приняли меня за кого-то другого.

— Сегодня, в лесу, там, дома, — принялась объяснять она, отступая назад, пытаясь отойти от него на безопасное расстояние. — Вы ехали верхом и остановили нас на тропинке. Но как вам удалось…

Чувственный туман стал рассеиваться. Как же так произошло, что этот мужчина — этот незнакомец — возможно, был тем, кто встретился на пути Честити и ее сестер этим самым утром? Как это могло быть, что он приехал в Лондон? На бал к ее брату? Разумом Честити понимала, что подобные предположения невероятны, но что-то внутри ее кричало: это был он, и ей следовало бежать от него. Чужак был опасен, и не только потому, что представлял угрозу ее невинности.

Он шел за Честити как тигр, преследующий свою жертву. Она отступала все дальше и дальше, пока не оказалась в самой глуши, среди деревьев, возвышавшихся вокруг садовой скамьи. Окружая Честити, лабиринт становился все выше, поглощая ее и незнакомца. Шаг за шагом, таинственный принц следовал за ней, его пристальный взгляд ни на мгновение не отрывался от ее лица. Сила этого завораживающего взгляда нарастала, обжигая ее плоть, пока Честити не оказалась разгоряченной и едва не потеряла способность дышать.

— Это действительно то, чего вы хотите? Что вы чувствовали всего несколько секунд назад — настойчивое желание избавиться от меня? Неужели вы так жаждали, чтобы я оставил вас?

— Прекратите это немедленно, сэр, — потребовала Честити, но в ее тоне явно недоставало осуждения. Ее груди, спрятанные за парчовым корсажем и туго зашнурованным корсетом, начали колыхаться в такт сбившемуся дыханию. Учащенному дыханию, которому следовало быть столь резким и прерывистым из-за страха, а не этого странного, упоительного ощущения, которое могло оказаться только одним — вожделением.

— Идите ко мне, Честити, — мягко упрашивал загадочный принц, — я чувствую, как сильно вы хотите этого! Просто позвольте себе один-единственный момент опрометчивого наслаждения.

Губы Честити приоткрылись, и она начала судорожно глотать воздух ртом. Бедняжка услышала, что задыхается, и даже вскрикнула от ужаса, когда, отступая назад, внезапно налетела на ствол дерева. В мгновение ока обольститель оказался перед Честити и, схватив ее за талию, стал увлекать в самую глубину лабиринта.

— Прекратите это! — протестовала она, отчаянно вырываясь из его рук. Честити боролась из последних сил — не потому, что боялась его, скорее из страха перед самой собой и потребностью, которая вдруг начала управлять ею.

— Я так много времени провел, ожидая вас, наблюдая за вами. Вы влечете меня, взываете к таящемуся в моей душе неудержимому желанию. Страстному желанию, которому я никогда не позволил бы навредить вам. Я лишь желаю разделить его с вами.

Слова незнакомца потрясли Честити. Их интимный характер, искренность заставили ее замереть в его объятиях. Невольно прижимаясь спиной к руке принца, она чувствовала под своими плечами рельеф его твердых, сильных мускулов. Его губы оказались всего лишь в нескольких дюймах от ее уст, а его глаза, эти яркие, таинственные глаза, которые все еще были черными, гипнотизировали ее, не давая двинуться с места.

Он крепко держал Честити, перекинув ее безвольное тело через свою руку. Груди пойманной в кольцо сильных объятий жертвы стиснулись под облегающим лифом, сочные соблазнительные холмики грозили в любое мгновение выпасть из скромного квадратного выреза платья.

Честити чутко улавливала реакцию собственного тела, осознавала, каким разгоряченным и жаждущим близости оно было… Ее плоть возбужденно набухала под корсетом, текла соком страсти между ее бедрами, а дерзкий обольститель продолжал бесстыдно взирать на ее запрокинутое лицо, тщательно изучая каждый дюйм находящегося в его власти тела. Честити хотела что-то сказать, вести себя так, словно она не была такой простодушной и невинной, но теперь, глядя в его глаза, ей никак не удавалось восстановить дыхание и вновь обрести способность мыслить здраво.

Взлетев вверх, его свободная рука принялась бродить по очертаниям лица Честити, потом скользнула ниже, к ее подбородку.

— Не бойтесь меня, — прошептал, наконец, принц, нежно проводя рукой по отчаянно пульсирующей точке у основания ее горла. Когда кончик его пальца плавно спустился еще ниже, к декольте, Честити даже не вскрикнула, протестуя, лишь с усилием глотнула.

Глаза незнакомца, казалось, засверкали еще ярче, когда его взгляд опустился на неистово трепещущую шею Честити, а потом упал на ее груди, которые уже самым бесстыдным образом вываливались из корсета.

— То, как блики луны играют на вашей коже, так и манит меня исследовать. Прикасаться. Пробовать на вкус.

Кончики пальцев страстного принца на мгновение задержались на пульсирующей точке горла, и Честити услышала его урчание, эти звуки, воспроизводимые мурлыкающим от удовольствия огромным котом. Губы мужчины опустились еще ниже, и он затих, чтобы через миг исторгнуть из глубины своей груди мощный крик, который принадлежал уже не коту, а какому-то дикому зверю.

— В кромешной тьме можно обрести подлинное, самое восхитительное наслаждение. Вам не стоит этого бояться. Просто отдайтесь на волю блаженству.

Закрыв глаза, Честити запрокинула голову, наслаждаясь жаром, исходящим от его пылкого рта и обдающим ее декольте. Она и сама вся горела, задыхаясь, ожидая чего-то необыкновенного — того, названия чему не знала.

Честити не понимала этого, просто чувствовала: это не должно развеяться. Она хотела, чтобы необычное ощущение поглотило, буквально уничтожило ее. Она жаждала стать жертвой этого необузданного совратителя. Происходящее казалось нереальным, ведь Честити не была легкомысленной развратницей, и подобные желания никогда прежде ее не посещали. Она слыла олицетворением добродетели, но, судя по всему, целомудрие покинуло ее, оставив такой, какой она на самом деле и была — женщиной, страстно желающей оказаться соблазненной.

— Да, уступите мне, сдайтесь… Примите меня таким, какой я есть. Познайте эту тьму, страстную тьму, заключенную во мне, и разрешите мне взять вас… познать вас…

Тяжело дыша у молочно-белого горла Честити, Тейн терпел пронзивший его приступ мучительной боли. Он заставлял ее. А это было запрещено. Такое поведение лишь усилило бы проклятие, но, боже праведный, как же он хотел Честити, как жаждал овладеть ею — необузданно, без единой мысли — и погрузиться в это соблазнительное, роскошное тело!

Она еле слышно стонала, но не от страха, а из-за пробуждения женской сущности, и Тейн решил, что, возможно, еще сумеет заставить эту невинную девицу захотеть его. Из груди невольно вырвался тихий торжествующий рык, когда принц скользнул губами по набухшей пульсирующей вене, спускавшейся от шеи Честити к верхушке ее груди. Приоткрыв рот, он обдавал ее тело горячим дыханием. Туман, являвшийся частью темного принца, принялся парить над Честити, что-то мягко нашептывая, окутывая ее до тех пор, пока маленькие бисерины влаги не превратились в блестящий ручеек, стекавший по впадине между ее пышными грудями.

Честити извивалась в объятиях Тейна, но вовсе не потому, что пыталась вырваться из его рук. О нет, она хотела его — так, как женщина хочет мужчину. Тейн мог чувствовать запах ее возбуждения, аромат страсти, доносившийся из-под ее платья. Да, он явственно ощущал благоухание пряного, безрассудного нектара крови Честити через ее кожу, восхитительно пахнущую духами с нотой померанцевых цветов. Сами по себе духи в качестве афродизиака не шли ни в какое сравнение, просто не могли конкурировать с силой женской крови, разгоряченной страстным желанием. Но невинность Честити, смешанная с густым, насыщенным ароматом духов, опьяняла подобно волшебному медовому вину.

Пристально глядя на женщину, которую он держал в объятиях, Тейн любовался тем, как вздымаются и опускаются ее груди. Порочное ощущение физической потребности, подогреваемое его грехом, будило в Тейне желание видеть свое семя, сочащееся между ее сочных грудей. Он жаждал отметить ее своим клеймом, окутать собственным ароматом. Тейн хотел, чтобы эта женщина принадлежала только ему.

Принца охватило желание вкусить ее сладостную плоть. Острая потребность сорвать это хитроумное изобретение, скрывавшее прелести Честити от него и державшее ее тело словно в клетке, охватила его, и он опустил голову, вдыхая мускусный аромат своей жертвы. Тейн слушал чувственное биение сердца, неудержимо стучащего в ее груди. Он хотел ощутить точно такую же ритмичную пульсацию в своем члене, когда он глубоко погрузится в соблазнительное тело Честити, а ее девственное лоно будет сжиматься и трепетать, обхватывая его крепкий ствол, выпивая его досуха.

Тейн оставался бы в ней как можно дольше, смакуя восхитительное ощущение ее тела, принимающего его. Он поднялся бы над Честити еще выше, заслоняя собой все, чтобы она не замечала никого, кроме своего принца. Она видела бы только Тейна, возвышающегося над ней. Чувствовала бы только его, глубоко внутри своего тела. А потом, когда Честити была бы сосредоточена исключительно на Тейне, их взгляды встретились бы и он овладел бы ею. Взял ее душу и тело. Добродетель, созданную для его греха.

Их ночи проходили бы в наслаждении. В неторопливых, томных любовных ласках, а еще в безумном, необузданном соитии, и Тейн ощущал бы, как Честити обливается потом, плавясь от страсти в его объятиях. Она просила бы Тейна остановиться — только для того, чтобы умолять его овладеть ею еще раз.

Сейчас, в его руках, Честити была нема как рыба. Тейн с трудом оторвал взгляд от лифа платья, из которого соблазнительно выпирали роскошные груди, и посмотрел ей в глаза. Она боялась? Была вне себя от ужаса? Знала ли она, что хотел сделать с ней Тейн? А вдруг Честити смогла прочитать его мысли, воочию увидеть этот заманчивый образ — она, трепещущая под Тейном, ее ягодицы в его ладонях, ее бедра, выгибающиеся навстречу его страстным проникающим ударам? Подозревает ли эта женщина, как сильно волшебный принц жаждет увидеть ее тело, распахнутое для него одного? Как отчаянно он хочет забрать ее в свое королевство и сделать своей супругой, как и положено темному мужчине-фее?

Боже праведный, Честити хотя бы догадывается, с каким чудовищем ей довелось встретиться? Тейн был олицетворением похоти. Трахался, как животное. Казался просто ненасытным. Она, кристально чистая в своем целомудрии, никогда не смогла бы понять, что желал сделать с ней одержимый похотью принц — или каких ласк он хотел добиться от нее.

Тейну следовало покинуть ее, эту невинную маленькую овечку, и все же она являла собой все, что он так отчаянно жаждал. Это было нечто его собственное. Не имущество, не вещь. Но его. Добродетель, противостоящая его греху. Женщина, противоположная ему буквально во всем. Женщина, которая могла бы освободить его королевство от проклятия. Женщина, которой обязательно удалось бы освободить его самого.

Но грех, сидевший у Тейна внутри, уже бушевал под его кожей. Неистовствуя, этот грех жаждал развратить непорочную Честити. Взять прямо сейчас, когда ее и без того огромные глаза были распахнуты от изумления, а ее тело источало запах желания. Сама похоть хотела овладеть ею. Тейн хотел… Он не знал, чего именно. Да, Тейн жаждал познать Честити, вкусить ее тела, почувствовать ее горячую плоть, обхватывающую его член, но он мечтал и о чем-то еще. Чтобы она страстно желала его. Да, его, принца. Темного мужчину-фею. Он не хотел, чтобы Честити отдалась ему такому, находящемуся в гипнотическом обличье порока.

— Честити, — прошептал Тейн, легонько проводя губами по выпуклости ее груди. Лаская ее, он наслаждался запахом тумана и ароматом женской плоти. — Позволь мне ощутить твой вкус.

Она рассеянно моргнула своими бездонными, широко распахнутыми глазами, и Тейн заметил сиявшую в них потребность быть желанной. Опустив голову, он прильнул к ее губам и ощутил, как по венам тут же хлынуло мощное возбуждение. Ее уста были мягкими, податливыми под его требовательными губами. Тейн снова припал к Честити в поцелуе, только на сей раз жар его приоткрытого рта окутал ее.

Принц нетерпеливо прижался к Честити, побуждая ее разомкнуть губы для него, но она упорно не поддавалась — или просто не знала, как разрешить ему столь интимное проявление чувств.

Ощущая, как нарастает досада внутри, Тейн обеими ладонями взял Честити за подбородок и без труда скользнул языком между ее губ. Их языки соприкоснулись и принялись смело поглаживать друг друга с все возрастающей страстной свирепостью.

Честити вцепилась в Тейна, прижимая его к своей груди, и он уже мог слышать — точно так же, как и чувствовать, — как ее сердце бьется все быстрее и быстрее с каждым безудержным ударом его языка.

Внезапно принца охватила жгучая потребность видеть Честити, и он открыл глаза. Ее глаза были закрыты, лишь длинные ресницы трепетали, отбрасывая тени на светлые фарфоровые щеки. Пальцы Честити проникли в волосы Тейна, спутывая и сжимая пряди, пока она мурлыкала, стонала и касалась своими восхитительными формами его тела.

Приоткрыв рот, Тейн припал губами к податливой плоти ее горла, став посасывать эту мягкость, и Честити еще глубже погрузилась, буквально рухнула в его объятия, не в силах устоять перед искушением. А Тейн сосал и омывал языком, целовал, обдавая ее влажную плоть горячим, сырым воздухом. Его язык и губы с наслаждением исследовали горло Честити, пока не наткнулись на кружевной барьер ее лифа. Уже не в состоянии сдерживать себя, он резко дернул ткань и оторвал пуговицы, распахивая лиф все шире до тех пор, пока в декольте не показалась обнаженная грудь. Добившись своего, он провел уже кончиками зубов по ее коже, которая теперь источала тепло и рдела ярким румянцем.

Аромат ее бурлящей страстью крови ощущался так сильно, что моментально завладел всеми чувствами Тейна. Он уже не мог слышать, не мог видеть — похоть ослепила его. Он мог лишь вдыхать этот упоительный аромат, который становился все явственнее, словно туманом окутывая его тело возбуждением Честити.

Подталкивая сочные груди выше, к своему рту, Тейн чередовал ласки, то целуя, то проводя языком по разгоряченной коже в поисках все время ускользавшего соска, который — он это точно знал — уже набух и вздернулся под корсетом. Тейн наконец освободил соблазнительные груди из этого тугого одеяния, и Честити упала перед ним на колени. Когда она подняла на принца свой взгляд, он увидел экстаз в ее прекрасных глазах.

Похоть, равной которой по силе Тейн никогда не испытывал, нахлынула на него, и принц почувствовал, как внутри вновь пробуждается дикий зверь. Он больше не мог скрывать очарование своей магии, и теперь Честити оказалась всецело в ловушке красоты мужчины-феи. Но Тейн не хотел завораживать ее своей магией или затягивать в свои сети против ее воли. Нет, Честити должна была возжелать его сама, без принуждения. И все же ее роскошное тело и невинный рот делали Тейна бессильным в борьбе с владевшим им грехом. Сказочный принц с честью и достойными намерениями не мог поколебать сидевшую в нем похоть, чтобы выпустить из своих объятий Честити Леннокс.

Потянувшись к ее волосам, Тейн вытащил шпильки и выдернул из прически длинные шелковистые локоны, которые, разметавшись, каскадом спустились к талии. Он жадно изучал Честити, сравнивая ее с древней языческой богиней с этими тяжелыми обнаженными грудями и головой, запрокинутой в обворожительной, сексуальной демонстрации собственной женственности. Именно этого, думал Тейн, поглаживая ладонями ее груди, он и желал от спутницы своей жизни. Такого же раскрепощения, всеобъемлющего освобождения, дающего возможность ощутить истинную страсть, предаться потребностям мужчины и женщины. В один прекрасный день Честити согласится прийти к нему, воссоединится с ним в его королевстве, и там они будут вместе, Тейн обретет свою суженую, супругу, предназначенную ему судьбой. Он будет проводить с Честити ночи напролет, пробуждая ее в темноте поцелуями и неспешным, сладостным ритмом члена, скользящего внутри ее.

Честити Леннокс. Его будущая супруга. Его добродетель. Его фантазия. Он хотел ее, независимо от того, к чему это могло привести.

Затрепетав, веки Честити закрылись, когда пальцы Тейна пробежали по округлому контуру ее щеки. Ее рот приоткрылся на вздохе, и принц тут же представил, каково бы это было — она, стоящая на коленях, ждущая, как его член скользнет между этих восхитительных губ.

Да… И неземная сущность Тейна, и крепко сидевшая в нем похоть хотели ее вот такой, с обнаженной грудью, разметавшимися спутанными волосами и вспухшими от поцелуев губами, которые манили, распахнувшись и суля ему блаженство в кольце этого восхитительного, невинного рта.

— Прекрасная Честити, — благоговейно прошептал Тейн, позволяя себе насладиться запретным образом того, как она принимает его мужское естество своим ртом, заглатывая глубоко, во всю длину. Ее пухлый рот был бы таким горячим… Влажным. Бесконечно возбуждающим.

— Пожалуйста… — Это слово сорвалось с ее губ шепотом, еле слышно, почти умоляюще.

Тейн, разумеется, хотел ответить и все же не мог остановиться в своих ласках. Но, подняв подбородок Честити вверх и взглянув ей в глаза, он прочитал в них стыд. Мерцание страсти и желания тут же исчезло, оставив Честити взирать на своего обольстителя со страхом ягненка, которого ведут на убой.

— Не смотрите на меня с таким ужасом, — прошептал Тейн.

— Тогда отпустите меня.

Освободив Честити, принц отступил. Отказ от нее был самой трудной вещью, которую ему когда-либо доводилось делать. Оказаться отвергнутым — это казалось столь отвратительным, столь чуждым ему. Он вдруг оказался не у дел. Его неземные чары не помогли покорить Честити. Тейн знал, что его красота была великолепной, неоспоримой, совершенно неотразимой для смертных, и все же здесь, перед ним, стояла эта молодая женщина, горящая первым румянцем чувственного возбуждения, которая отказала принцу и своим собственным сексуальным потребностям.

Честити несколько раз моргнула, проясняя затуманенный взор, и огляделась вокруг сначала со смущением, а потом и с ужасом. Вскрикнув, она поспешила прикрыть руками обнаженные груди. Тейну не хотелось видеть, как бледнеет ее лицо от стыда. Не хотелось, чтобы Честити скрывала от него хоть что-нибудь, и меньше всего — свое тело. Это восхитительное тело, которому могла бы до смерти позавидовать самая знаменитая куртизанка.

Тейну оставалось лишь предполагать, какие мысли метались в сознании Честити, что она чувствовала после этой ситуации, которую наверняка расценила как унижение своего достоинства.

— Я… — Честити подскочила от возмущения, слезы струйками стекали по ее щекам. — Вы оскорбили меня, сэр.

— Нет, — резко произнес Тейн, бросаясь к ней. — Нет ничего постыдного в страстном желании.

— Животная похоть таит в себе очень серьезное оскорбление, милорд. И вы, милорд, относитесь к худшему типу совратителей.

— Моя страсть внушает вам отвращение, — спросил Тейн, схватив один из непокорных разметавшихся локонов и накрутив его на палец, — или это ваша реакция на мое вожделение, которое унижает вас?

Глаза Честити расширились, ее рот приоткрылся, пытаясь еле слышно что-то произнести. Отвратительное существо, жившее внутри Тейна, пробудилось, скрежеща зубами, желая возмездия за ее пренебрежение. Его грех жаждал овладеть Честити, взять ее силой и показать ей истинный стыд, настоящее оскорбление. А темный мужчина-фея… Он тоже хотел наброситься на эту высокомерную девицу, которая так больно уязвила его гордость своим презрительным отказом.

Тейн схватил Честити, резко приподняв так, что ее голые груди прижались к его шелковому камзолу. Она чуть не задохнулась, когда пуговица камзола задела ее сосок, натирая его.

— Вы хорошо притворяетесь, изображая невинность, — с жаром зашептал принц на ухо Честити. — Вы ведете себя так, словно оскорблены, унижены, обесчещены, и все же ваше тело возгорается от прикосновения. Ваш аромат наполняет воздух, и я готов биться об заклад: если бы мне удалось проникнуть под слои кружев и невинный белоснежный лен вашей нижней юбки, я обнаружил бы там ваше маленькое тесное лоно, истекающее влагой для меня.

Честити влепила наглецу звонкую пощечину:

— Никогда!

Тейн улыбнулся и позволил ей удалиться прочь, отпустил всего на короткое мгновение, позволившее ему собрать все, что осталось от его благородных намерений.

— Выходит, вы бросили мне перчатку, леди Честити? — крикнул принц ей вслед.

— Я никогда не покорюсь вам, — презрительно усмехнулась она, разглаживая помятое платье.

Метнувшись к дерзкой девчонке, Тейн снова схватил ее и горячо прошептал на ухо:

— Вы не просто покоритесь мне, вы сделаете гораздо больше, уверяю вас. Когда я в следующий раз окажусь рядом, уже вы будете умолять.

Глава 5

— Ну, так что же?

— Они их нашли.

Резкий удар хрустального бокала о золотую стену заставил горстку фей-служанок, кружившихся над волшебной королевой, в страхе отскочить.

— Оставьте нас! — в ярости бросила Айна, еще больше пугая уже и без того основательно взволнованных фей.

Кром молча наблюдал, как слуги покидают гостиную его матери. Они точно так же, как и сам Кром, прекрасно знали: гнев королевы не сулил ничего хорошего. Она, одна из самых могущественных волшебниц на свете, не привыкла мириться с неудачами. Жажда полного уничтожения Неблагого Двора придавала ей сил, делала сосредоточенной и заставляла легко выходить из себя.

Королева обернулась к сыну, и серебристая мантия, которую она носила поверх длинного платья, взлетела вверх подобно дуновению ветра. Ее прекрасные черты исказились маской ужаса, гнева и, возможно, страха.

— Как это может быть? Как темные феи узнали о добродетелях?

— Я не знаю. Но уверяю тебя, они все поняли.

— Нет, — раздраженно бросила королева, меряя шагами периметр позолоченной комнаты. — Нет, это невозможно! Они не могли проведать, что кровь смертных, которая требуется, чтобы положить конец проклятию, — это кровь добродетелей. Эта тайна хранилась на протяжении двухсот лет. Я, я сама позаботилась об этом!

Айна снова вскипела, ее уже начинало трясти от ярости.

— Это — мое решение, мое проклятие, и добродетели, — она злобно усмехнулась, чувствуя, как нарастает в душе гнев, — мои творения. Мои, только мои! Созданные для блага моего двора. Я управляю ими. Я использую их. Я, а не… — Королева запыхтела, задыхаясь от яростной тирады, и сдавленно закончила: — А не темные феи.

— Мама, успокойся, — посоветовал Кром, потянувшись к графину с медовым вином. Вырвав хрусталь из руки сына, королева с грохотом поставила графин обратно на стол.

— Я хочу получить ответы, Кром. Это просто невероятно, что Ниалл — или кто-либо другой из них — мог узнать о добродетелях и их значимости в снятии проклятия.

— Вероятно, — пробормотал Кром, следуя пристальным взглядом за мечущейся по комнате матерью, — в твоем королевстве завелся шпион.

Это предположение заставило королеву замереть на месте как вкопанной. Она бросила грозный взгляд через плечо, и в ее фиалковых глазах сверкнула злоба.

— Здесь нет никаких доносчиков!

— Ты уверена?

— Абсолютно. Никто не посмел бы нарушить мои приказы или предать свою королеву.

— А как насчет Вивианы? Она сбежала из нашего королевства. Возможно, теперь она помогает твоему неблагому сыну.

Мать, начавшая было снова расхаживать по гостиной, резко остановилась, посмотрела в окно и затихла, напряженно размышляя над догадкой Крома.

— Она — смертная, рожденная сто лет назад. Разумеется, проживание при нашем дворе замедляет ее старение, но однажды она покинет этот мир… — Королева обернулась к сыну, взгляд ее фиалковых глаз теперь был твердым и спокойным, полным уверенности. — Ее увели от нас шесть месяцев назад — в смертном королевстве этот период равен трем годам. Если Вивиана все еще жива, она уже старуха, которая наверняка сейчас стала убогой, хромой и мямлящей всякую ерунду. Но, скорее всего, она уже обратилась в пепел, и ветер унес ее останки далеко-далеко.

Кром понимал: его мать, разумеется, была права — как обычно. И все-таки в этом вопросе она явно мыслила недостаточно ясно и широко. Вивиана была воплощением добродетели прилежания. Олицетворением постоянства. Она попала к Благому Двору с первыми семью добродетелями и сочеталась браком с мужчиной-феей, оказавшимся деспотичным и грубым. С ней обращались совсем не так, как с остальными шестью добродетелями. Нет, думал Кром, вспоминая мучительные, полные боли крики Вивианы, когда ее муж-фея грубо совокуплялся с ней. Нет, если у кого-то и возникло желание помогать темным силам, то это была она. Если у кого-нибудь была причина предать королеву и ее двор, то только у Вивианы.

— Нет, определенно нет, — пробормотала мать. — Это не Вивиана. Помимо всего прочего, Суцелл держал ее в ежовых рукавицах. Она была покорной супругой и казалась довольной своей участью.

Нет, она отнюдь не была довольной. Кром знал: мать обманывает сама себя, если действительно верит в это. Суцелл был воином-феей, привыкшим господствовать над рождением и смертью. Он обладал могущественной, темной магией, и Вивиана панически боялась его — этого чудовища, которым и являлся на самом деле Суцелл. Испорченный своим влиянием при Благом Дворе и тьмой, которая, казалось, так и бурлила в нем, Суцелл выделялся жестокостью, склонностью к разврату и властным нравом. Кром мог бы поспорить на все свое богатство, что в жилах Суцелла течет кровь темных фей. Тот факт, что Суцелл был далек от добропорядочности, каким-то образом ускользнул от королевы.

— Если не Вивиана, — спросил озадаченный Кром, — то кто?

— Никто из моего королевства, — твердо отрезала мать.

Кром задумчиво смахнул невидимую пушинку со своей кружевной манжеты и посмотрел на королеву. «Как же она слепа!» — недоумевая, подумал он. С каких же пор отчаянное желание добиться справедливости затмило для матери благополучие собственного двора? Она была охвачена потребностью поставить неблагих на колени. Увидеть их уничтоженными. Мечты о гибели темных сил занимали все мысли королевы днем и, без сомнения, заполняли все ее сны ночью.

— Возможно, — осторожно предположил Кром, — ты недооцениваешь моральную стойкость и силу духа моего брата. Он — не какой-то простофиля, а могущественный неблагой король.

— Он — омерзительный варвар! — яростно прошипела королева. — Рожденный от этого чудовища, которое изнасиловало меня!

— Ты забываешь одну простую вещь, — возразил Кром, осознавая, что сейчас приведет королеву в бешенство. — В его венах течет и твоя кровь.

— Не смей говорить со мной об этом… этом монстре! — рявкнула мать. — Он — из темных фей, внушающих отвращение. Я не нуждаюсь ни в каких напоминаниях о том, что он появился на свет из моей утробы.

— И все-таки он — твой сын, обладающий как минимум половиной твоей силы.

Она побледнела. Красивая, величественная королева фей на самом деле побледнела, и Кром скрыл свою ухмылку. Он наконец-то постиг величайший страх своей матери — это был его брат-близнец.

Королева быстро вернула себе самообладание и снова принялась расхаживать по комнате.

— Темные феи — глупые существа. Они больше интересуются сексом, чем волшебством и политической борьбой. Их двор — клоака похоти, а не средоточие влияния и изысканности. Они не способны разгадать тайну моего проклятия.

— Так или иначе, но Ниалл обнаружил ключ к разгадке этой тайны, узнал, что для освобождения его двора от страшной участи необходимо завести потомство от воплощенных добродетелей и влить в гибнущее королевство столь необходимую — и сильную — чистую смертную кровь.

— Они должны быть нашими! — вскричала мать, и ее миниатюрная рука сжалась в маленький кулак. — Первые семь прибыли к этому двору сто лет назад, и теперь самый подходящий момент для следующих семи, чтобы вступить в брак с нашими принцами. Так все и было устроено. Я отобрала лучших придворных, не только для усиления королевства, но и ради высшей цели на благо нашего двора. Каждый благой, на котором я остановила свой выбор, усовершенствует добродетель, а их потомство наделит наш двор всеми возможными и столь желательными для нас достоинствами. Эти женщины будут нашими, они станут дарами моим преданным подданным. Я не позволю осквернить их, мои… творения, прикосновениями темных фей.

— Успокойся, мама, — медленно, растягивая слова, произнес Кром. — Ты забываешь о том, что для разрушения проклятия эти добродетели должны попасть к Неблагому Двору по своей воле. Как только они узнают о грехах, скрытых в темных феях, эти невинные души ни за что не последуют за ними.

— Ты не знаешь силы темных фей, — тихо ответила королева, в отчаянии ломая руки. — Их очарование ни с чем не сравнится, их красота и пленительность — самые сильные на свете. Их обольщение сулит самое сладостное, самое пьянящее возбуждение, которое суждено когда-либо испытать. Даже при том, что разум может ненавидеть их, тело…

Она задрожала, но сумела взять себя в руки и продолжила:

— …тело страстно желает их, жаждет их. У этих женщин вряд ли будет хоть малейший шанс защититься, если они станут жертвами очарования темных мужчин-фей.

Занимательное и весьма поучительное короткое наставление. Неужели мать забыла, что и сам Кром отчасти — темный мужчина-фея? Его отец был королем этих порочных сил. И хотя Кром был похож на свою золотисто-светлую благую мать, некоторые черты его характера, несомненно, целиком и полностью достались ему от неблагих.

— Мама, тебе совершенно не о чем волноваться. Я принял меры, чтобы защитить добродетели.

Королева опустилась на бархатное кресло. Она выглядела изнуренной и старой, чуть ли не на свой солидный возраст — двести пятьдесят лет.

— Расскажи мне, что ты предпринял.

— Они находятся совсем рядом, под рукой, их охраняет несколько моих людей, которые изображают из себя лакеев.

Лицо матери прояснилось.

— Они в Лондоне?

Кром улыбнулся:

— Совершенно верно. Я блокировал городской дом Леннокса. Никто, кроме смертных, не сможет проникнуть на территорию имения — по крайней мере до тех пор, пока мы не решили, что нужно сделать с моим братом и его бандой проклятых принцев.

— Я должна поговорить с Ленноксом, — требовательным тоном произнесла мать.

— В четыре утра, — сообщил Кром. — Все уже устроено. Он встретится с тобой у ворот Ричмонд-парка. Мне показалось, так будет лучше для тебя, ведь с некоторых пор парк вошел в состав твоего королевства. На своей надежно защищенной земле ты будешь в полной безопасности, если темным феям вдруг вздумается сопровождать Леннокса.

Улыбка, игравшая на губах матери, стала еще шире, заставив ее лицо озариться красотой.

— Ты — самый лучший мой помощник, не так ли?

Кром почтительно наклонил голову.

— Ты была для меня всем — и матерью, и отцом. Разумеется, я всегда буду рядом и последую по твоим стопам.

— И чего же ты хочешь, Кром? Я чувствую, что этот интерес к добродетелям объясняется не просто желанием видеть любимую мамочку счастливой и сохранить проклятие, наложенное на твоего брата-ублюдка, в силе.

Ага, вот они и подошли к самой сути дела! Крому следовало вести себя осторожно, ведь с невероятной красотой его матери могла сравниться по силе только ее проницательность. Каждый шаг, каждое решение — все должно было направляться на пользу Благого Двора. Это чертово королевство было всем, ради чего жила, дышала, процветала его мать. Ее жажда отмщения неблагим не поколебалась ни на мгновение, эта ненависть только выросла с тех пор, как она сбежала из владений его чудовища отца, — а прошло с тех пор немногим больше двухсот лет.

По земным понятиям это был неизмеримо долгий период времени, за который желание возмездия навсегда вошло бы в жизнь, стало неотъемлемой частью существования. В волшебном же мире это было ничто. И все же Кром чувствовал, будто одержимость местью существовала миллиарды лет, целую вечность. Он устал от этого. Утомился тем, что его вечно считают незрелым юнцом, цепляющимся за юбку матери. Пришло время встать у руля власти, принять его в свои руки. Светлые силы нуждались в короле, и никогда еще так сильно, как сейчас, когда неблагие покинули свой темный двор, чтобы, в свою очередь, свершить возмездие над давними врагами.

— Кром? — окликнула мать полным подозрений голосом.

Не было никакой надобности опять сердить королеву, вызывать у нее сомнения, давая понять, что родной сын планирует свергнуть ее и создать новый Благой Двор. Нет, Крому следовало действовать мудро, не раскрывая свои истинные намерения.

— Я просил бы тебя, мама, подумать о том, чтобы даровать одну из добродетелей мне.

— Тебе? — рассмеялась она, взяв серебряное зеркало и с удовольствием разглядывая себя в нем. — Невзирая на то, что ты сделал бы с этой добродетелью?

Это так раздражало Крома — мать относилась к нему, как к бесполезному, ни на что не годному придворному!

Хорошо, а что она вообще знала? В течение последних трех лет Кром прямо под ее носом собирал свою маленькую мятежную армию. Суля справедливое вознаграждение и союзы с добродетелями, эти браки, которые могли бы значительно упрочить силы благих, он сделал своими сторонниками шесть фей, которые должны были помочь Крому вероломно захватить трон матери. Сейчас, когда все было готово, хитрец сгорал от нетерпения претворить свой план в жизнь.

Его мать правила слишком долго. Ее главной и единственной заботой было полное уничтожение Неблагого Двора, и Кром разделял это желание. Но, помимо этого, у него было немало идей по поводу того, как сделать их королевство процветающим, — наследник престола мечтал воплотить в жизнь то, от чего его мать давным-давно отказалась. Он мечтал об объединении с другими волшебными силами, обитавшими в разных странах. О приумножении благосостояния, которое принес бы альянс как с феями, так и со смертными. Мир развивался, и все больше и больше смертных, населявших землю, отказывались верить историям о Дине Ши так же беззаветно, как это когда-то делали их предки. Нет, времена менялись, и если благие хотели выжить, им нужно было меняться вместе с этими временами. Миллионы смертных нуждались в дарах фей, и эти миллионы можно было использовать в качестве пешек в своих руках.

Мать Крома не замечала ничего вокруг. Она видела лишь желанную цель — уничтожение ненавистного двора, и это превратило ее в озлобленную женщину.

Ничто не доставляло Крому такое наслаждение, как мысль о том сладостном моменте, когда он сообщит матери: дни ее правления Благим Двором сочтены. И все же, будучи сыном королевы, Кром постиг одну очень важную вещь: в любом деле необходимо убедиться, что ты владеешь ситуацией, являешься хозяином положения — в полной мере. Пока он был не совсем еще уверен в своих силах. Значит, оставалось притворяться, будто его личная заинтересованность объясняется гораздо более благородными намерениями.

— Я хотел бы обрести жену, мама. Полагаю, у меня есть право претендовать на это, мечтать о создании семьи. И еще о детях. Разве ты не наслаждалась бы от души, играя роль безумно любящей бабушки прелестных детишек, рожденных от союза феи и добродетелей?

Королева махнула светлой рукой, решительно отвергая планы сына.

— Выбери себе жену из моих фрейлин или дочерей придворных.

— Я хочу добродетель, — упрямо ответил он, скрежеща зубами.

Мать изумленно вскинула бровь и, положив зеркало на стол, пристально посмотрела на Крома:

— И как бы ты ладил с добродетелью?

Мать ни за что не поверила бы, расскажи он все откровенно. Целых три года Кром грезил о Честити Леннокс. Ее невинность, ее чистота были бы идеальным символом его нового двора. Став королевой, Честити воплотила бы в себе все, чего Кром пытался достигнуть. А в постели… он чувствовал, как нарастает возбуждение, стоит вызвать перед мысленным взором образ чувственной Честити Леннокс. В постели он мог оказаться таким порочным, каким и жаждал быть рядом с этой восхитительной женщиной. Она принадлежала бы ему — только ему. О, Кром слишком хорошо скрывал от матери потребности, которые будоражила текшая по его венам кровь темных фей! Но зрелые, типично мужские желания порочных сил прочно сидели в нем, кипели глубоко внутри. Он жаждал овладеть добродетельной Честити, подчинить ее себе, спрятать в своей спальне, предаваясь с ней разврату ночью и очистительно возвышая ее днем.

— Мама?

— Полагаю, я могу поразмыслить над этим, — отозвалась королева, что означало: она не удостоит этот вопрос и одной-единственной мимолетной мыслью.

— После своей встречи с Ленноксом?

— Да-да, — рассеянно ответила она и, взяв графин, налила себе немного волшебного медового вина.

Кром поднялся из-за стола и разгладил камзол ладонью, потом повернулся и потянулся к своей шпаге, надежно спрятанной подальше в ножны.

— До свидания, мама.

Королева хранила молчание, и, лишь когда сын оказался у двери, его окликнул ее голос, обворожительный и мелодичный, который будто подслащивал зазвучавшее в словах грозное предупреждение:

— Даже не думай о том, чтобы свергнуть меня, Кром.

Я все равно возьму верх, и тогда мало тебе не покажется.

Закрыв за собой дверь, Кром прижался спиной к резному дереву. Что и говорить, придется нелегко, но он сделает это. Низвергнет свою мать с трона, и, в конечном счете, сам Кром и преданные ему мужчины завладеют добродетелями, что поможет им создать новый Благой Двор.

— Ну?

Кром увидел высокого светловолосого воина, показавшегося из полумрака.

— Как мы и подозревали. Она собирается удостоить добродетелями своих старых придворных.

— А темные феи, как они обнаружили женщин?

— Не знаю, но это представляет угрозу нам и нашим планам. Мы просто обязаны выяснить, как они узнали об этом, а заодно не допустить, чтобы добродетели попали в руки к темным силам. Неблагим нужны все семь женщин, чтобы разрушить проклятие, наложенное на их двор. Мы должны помешать любой из этих женщин оказаться у них.

— Что теперь, ваше высочество?

— Тебе удалось втереться в доверие к домочадцам Леннокса?

Воин, которого звали Араун, улыбнулся:

— Да. Я сказал ему, что меня направила королева Айна. Он мне поверил. Этот несчастный идиот до смерти боится гнева королевы и его последствий, так что он не будет возражать. Он считает, что королева послала меня, чтобы забрать его дочь в качестве части десятины, которую он должен.

— Выходит, все улажено?

Араун кивнул:

— Я добиваюсь расположения Пруденс, воплощающей добродетель умеренности и сдержанности.

Кром расплылся в улыбке, довольный успехами Арауна.

— Хорошо. Представь меня Честити, да поскорее!

— Кто-то блокировал городской дом, — в ярости бросил Тейн, чувствуя, как кровь закипает от гнева.

— На такое способен только этот ублюдок, мой брат Кром! Несомненно, он действует по приказу королевы, — пробормотал Ниалл, прислонившись к стволу древнего дуба в Гайд-парке.

— Тогда они знают, что мы пытаемся завладеть добродетелями, — сказал Киан, пристально глядя сквозь ветви дерева.

День клонился к вечеру, и солнце перемещалось на запад, сияющие лучи испещряли листья яркими пятнами. Парк наводнили многочисленные экипажи, так что Тейну и его друзьям пришлось позаботиться о том, чтобы выглядеть джентльменами, выбравшимися на верховую прогулку в этот излюбленный светской публикой час. Они гармонично слились с окружающей местностью, затерявшись среди зеленой листвы. В конце концов, они были волшебными созданиями, феями, и природа была их домом. Им было так комфортно здесь, в лесу, под звездами и луной. Ночь была больше по вкусу темным феям. С заходом солнца их силы — и их чары — начинали пробуждаться. Но вместе с их бурной неземной кровью просыпались и их грехи.

— Теперь, когда благие следуют за нами по пятам, — продолжил Киан, — нам будет очень непросто привести добродетелей к нашему двору, особенно учитывая то, что мы не можем просто похитить их.

— Воспользуйтесь своими чарами, — проворчал Ниалл, — но только для того, чтобы привлечь их внимание. Нам нужно действовать как можно быстрее, если мы действительно хотим заполучить их. Наши соперники без малейших угрызений совести прибегнут к своей магии, чтобы соблазнить этих женщин. Мы должны сделать все, что в нашей власти, чтобы помешать этому.

— Не много ли усилий ради этих благих? — со смехом возразил Эйвери. — Эти ханжеские паиньки-феи даже не знают, как близко подойти к надлежащему обольщению! К тому моменту, как они будут пытаться познакомиться с девицами, я уже очарую предназначенную мне добродетель и уложу ее в постель!

Ниалл бросил взгляд на Эйвери и сверкнул широкой усмешкой.

— Твое мастерство вошло в легенду, друг мой, но не забывай о проклятии. Добродетели должны прибыть к вам и нашему двору по доброй воле. Вы не можете пользоваться волшебством, чтобы убеждать их.

— Мне требуется лишь волшебство моих рук, — хитро подмигнул Эйвери.

— Полагаю, привести их к нашему двору — это лишь полдела, — тихо произнес король. — Важно еще и удержать их у нас. Этим женщинам придется оставить единственную известную им жизнь, все, что они когда-либо знали. Их семьи, друзей — их смертность. Это будет самая трудная задача.

— А что насчет остальных трех добродетелей? — поинтересовался Киан. — У Леннокса четыре дочери, которые олицетворяют собой целомудрие, умеренность, доброту и смирение. Где же прилежание, милосердие и терпение?

— Я как раз навожу справки, — веско изрек Ниалл, следя взглядом за лазурной птицей, перелетающей с дерева на дерево. — У нас нет времени слишком осторожничать. Кто знает, сколько еще остальных дворов, населенных феями, присягнули на верность моей матери? Немало других тоже могут добиваться этих женщин.

— Что ты предлагаешь? — спросил Тейн, чувствуя, как в душе нарастают тревога и ярость. Ему не нравилась идея о том, что искать расположения Честити будет кто-то еще, кроме него самого. А особенно — какой-нибудь благой мужчина-фея. Мысль о том, что это и в самом деле был Кром, который, как подозревал Ниалл, взял дом Леннокса под свою охрану, и вовсе привела Тейна в неописуемое бешенство. Он просто не выносил родного брата короля, и, стоило темному принцу представить, как Кром овладевает Честити, как его кровь начала гневно бурлить. Нет, Тейн ни за что не мог допустить, чтобы благой заявил права на его добродетель! Его…

Не в силах сдерживать порыв, Тейн воскресил в памяти сладостные моменты в лабиринте, и страстное желание, которое он испытал тогда, снова дало о себе знать, начав терзать с еще большей силой. Ничто не могло утолить эту страсть, смягчить эту ноющую боль вожделения. Тейн хотел свою добродетель. Прошлой ночью он попытался проникнуть в ее комнату. Именно тогда принц и обнаружил, что городской дом надежно охраняется. Тейну не удалось разрушить мудреные чары, и эта неудача только усилила кипевший внутри его гнев. Тейн хотел Честити, причем хотел ее прямо сейчас.

— А ты попробовал прибегнуть к более традиционным способам проникновения в дом? — осведомился Ниалл. — Не попытался познакомиться, представиться или, может быть, нанести визит?

Тейн метнул в короля сердитый взгляд. К счастью, они были сводными братьями, и Ниалл смотрел на дерзости Тейна сквозь пальцы, позволяя ему намного больше, чем остальным при своем дворе.

— А что, по-твоему, я делал? Разумеется, я уже позаботился о том, чтобы представиться.

Черт возьми, Тейн никак не мог выкинуть это знакомство из головы! Принц совсем не хотел, чтобы оно прошло вот так, но Честити выглядела такой невыразимо прекрасной, стоя там, в лабиринте, и Тейн так возжелал ее, что должен был из последних сил бороться с крепко сидевшей внутри его похотью, чтобы не наброситься на добродетельную девицу и не взять ее силой.

— И? — поторопил Ниалл.

Тейн нахмурился, вспоминая, как Честити сбежала от него.

— Она не хочет меня видеть.

Ниалл уставился на него, иронично усмехаясь:

— Чуть более серьезный вызов, чем ты думал поначалу?

— Да, — с досадой прошипел Тейн, — но это не стало бы проблемой, если бы некоторые благие варвары не позаботились о том, чтобы помешать мне увидеться с ней. Я нисколько не сомневаюсь, что слугами притворяются благие, которые проникли в дом специально для того, чтобы не дать нам возможности использовать свои умения и добраться до женщин. Благие пустили в ход свои чары. Сражаться с ними будет нелегко, ведь в том, что касается магии, наши силы равны.

— Что ж, могу ли я тогда посоветовать тебе поискать другие способы?

— Я пытался. Окна наглухо закрыты при помощи колдовства. Я являлся туманом и мглой, даже дождем, но так и не смог попасть внутрь.

— Тогда будь настойчивее! — рявкнул, приказывая, Ниалл. — Наш двор заслуживает, чтобы в этом вопросе ты проявил все свое упорство.

Тейн невольно зарычал от злобы. Да, он был упорным, но сейчас запутался, совершенно забыв о том, что нуждался в Честити прежде всего ради выживания своего двора, а не только для того, чтобы унять эту ноющую боль страстного желания в своих чреслах.

Потребность еще раз ощутить ее в своих объятиях оказалась для Тейна гораздо важнее истинной цели его пребывания здесь, в смертном королевстве.

— Эйвери, что ты выяснил о Ленноксе? — полюбопытствовал Ниалл.

Самый крупный из всех мужчин-фей, Эйвери отличался высоким ростом — он был значительно выше шести футов — и плечами шириной с гигантский дуб. Настоящий обжора, Эйвери был тем не менее бесконечно далек от жирного, ленивого лорда. Но его извечная потребность в большем — во всем — будоражила импульсивное желание испытать то, что могло насытить его неуемные чувства. Что ж, Ниалл умело использовал грех Эйвери в своих интересах. Ненасытный мужчина-фея ни за какие коврижки не остановился бы до тех пор, пока не убедился бы, что «сожрал» абсолютно все сплетни, ходившие о герцоге Леннокском.

— Очевидно, что герцог, который пытался произвести впечатление изначально состоятельного, финансово благополучного человека, получил весьма внушительную сумму три года назад. Люди его круга считают, что Ленноксу чертовски везет с инвестициями. Но эта хваленая удача герцога, смею добавить, не была такой уж невероятной — и улыбнулась ему лишь три года назад.

Глаза Ниалла вспыхнули.

— Судя по всему, Ленноксу удалось найти курицу, которая несет золотые яйца.

Кивая, Эйвери продолжил:

— Все, к чему он ни прикасается, обращается в золото. Леннокс стал не просто богатым, он добился гораздо большего. Герцог влиятелен, и нет человека в Лондоне, который не отдал бы все, что угодно, ради возможности поучаствовать в инвестиционной схеме Леннокса.

— А во что он вкладывает деньги? — ворчливо поинтересовался Киан.

Тейн уже явственно видел, как грех, сидевший внутри его брата-близнеца, придал голубым глазам Киана мрачный зеленоватый оттенок. Зависть… ужасный грех, ложащийся на плечи своего хозяина непосильным грузом.

Пожав плечами, Эйвери прислонился к стволу дерева.

— Как обычно. В земли, недвижимость. В биржевой консорциум, который занимается разработкой земельного участка за Гросвенор-сквер, в завод на севере, строящий какие-то локомотивы, приводимые в движение паром. Его интересы и капиталовложения разнообразны. Но, — добавил Эйвери, искоса взглянув на собратьев, — существует одно дело, о котором он предпочитает помалкивать.

— Да ну? — отозвался Ниалл, моментально настораживаясь.

— Торговля телами, — объяснил Эйвери. — Я обнаружил этот факт прошлой ночью, когда подпитывал свой грех. Вы ведь знаете этих нимф, никогда не умеют держать свои языки за зубами — воистину, благословенный дар!

И он снова лукаво улыбнулся.

Сверкнув, глаза Тейна изумленно расширились.

— «Нимфа и сатир»?

Эйвери кивнул.

— Этот чертов ублюдок — пассивный компаньон, не принимающий участия в руководстве. Он знает о нас. По крайней мере, он знает о том, что феи существуют.

— Похоже, герцог давно привык вести дела с феями, — задумчиво заметил Ниалл, пристально глядя в небо.

— С благими феями, — презрительно фыркнул Киан. — Леннокс — в союзе с ними.

Ниалл обернулся к брату-близнецу Тейна и улыбнулся:

— Так давайте же покажем ему, как ведут дела неблагие. Давайте встретимся с ним через пару ночей в «Нимфе и сатире», тогда-то и посмотрим, какие аргументы сможем найти, чтобы убедить его светлость позволить вам троим стать спутниками жизни его прелестных дочерей.

— Я не могу ждать две ночи, — импульсивно, сгоряча бросил Тейн. Черт возьми, ему нужно уметь себя контролировать! Что же за безумие так беспардонно вторглось в его мысли? В конце концов, она была лишь женщиной. Средством, которое могло снять проклятие.

— Мой брат горит желанием потешить свой член, — засмеялся Киан, но Тейн увидел в его глазах зависть. — Да и кто отказался бы от этого сладкого и сочного лакомого кусочка? Держу пари, ее хватит на нас двоих, можешь и поделиться, брат!

«Не выходи из себя», — мелькнуло в голове Тейна. Это говорит зависть, не Киан — его брат-близнец. Но гнев и острая ревность внезапно охватили Тейна. Неужели это мучительное чувство — то, с чем приходится иметь дело Киану, то, что сидит у него внутри? Действительно ли его грех ощущается вот так и брат-близнец постоянно находится во власти этого всепоглощающего злорадства? Этой настойчивой, необъяснимой тяги брать и владеть, совершенно не считаясь с болью, которую подобное желание может принести другим?

Одна мысль о том, чтобы разделить Честити с кем-либо еще, привела Тейна в неистовство, заставила стать таким же вспыльчивым, как его король, которым управлял другой страшный смертный грех — гнев.

Эйвери, этому ненасытному ублюдку, вздумалось поддержать Киана:

— Да, она — пышная, с роскошными формами, как раз в моем вкусе. Я мог бы показать ей парочку-другую таких вещей, на которые и сама похоть не способна! Вот уж воистину: никогда не соглашайся на одно блюдо, если тебя ожидает целый стол с яствами, которые можно попробовать!

Не успев толком подумать, что творит, Тейн выхватил шпагу из ножен и приставил ее блестящий наконечник к кадыку Эйвери. Волшебный металл со свистом рассек воздух и угрожающе сверкнул, когда сталь уколола плоть прожорливого мужчины-феи.

— Я проткну тебя этой шпагой насквозь, если ты хотя бы посмотришь в ее сторону!

В этот момент наконечник другой шпаги опустился поверх оружия Тейна, что вынудило темного принца убрать руку подальше от горла Эйвери.

— Нет ни малейшей надобности убивать друг друга, — тихо произнес Ниалл. — Для каждого из нас есть своя женщина.

— Но одной женщины мне недостаточно, — возразил Эйвери. Хитринка, так часто сквозившая в его взоре, исчезла, уступив место страху. Это была не тревога, вызванная угрозой пасть от шпаги Тейна, Эйвери находился во власти другого страха. Неотступно преследовавшего его, сидящего в самой глубине души.

— Возможно, мы обнаружим, что победили свои грехи, как только овладеем добродетелями, — предположил Ниалл. — Быть может, того, что так мучает нас сейчас, больше не будет. Не исключено, что все мы тогда освободимся.

Закрыв глаза, Эйвери устало прислонил голову к стволу дерева.

— Не могу даже представить, каково это будет. Я никогда не смел даже мечтать об этом.

— И я тоже, — пробормотал Киан.

— Ни один из нас не помышлял о таком раскладе, и все же это может произойти уже в обозримом будущем, — обнадежил подданных Ниалл. — Мы обнаружили четырех из наших добродетелей. Теперь нужно найти способ овладеть ими. Причем не прибегая к магии фей, а это означает, что мы должны действовать сообща, противостоя нашим грехам и всем остальным напастям.

Кивая, Эйвери и Киан согласились с королем. Только сейчас Тейн заметил, что кончик его шпаги остановился на уровне сердца Эйвери. Все внутри еще пожирали ревность и страстное желание защитить Честити, но Тейн кивнул, позволив шпаге скользнуть вниз.

— Через две ночи, в «Нимфе и сатире», — напомнил Ниалл.

— Мой осведомитель говорит, что Леннокс никогда не позволяет себе нарушать меры предосторожности, — сообщил Эйвери. — Его деловые контакты с публичным домом осуществляются через частного поверенного и управляющего.

— Я приведу его, — заверил Ниалл. — Только удостоверьтесь, что вы трое там будете. Кстати, а где Ринион, куда он запропастился?

— Должно быть, забылся, глядя на свое отражение в зеркале и восхищаясь собственной красотой.

Ниалл усмехнулся, услышав в словах Киана нескрываемую зависть к легендарной красоте Риниона.

— Гордыня действительно не прочь полюбоваться собой. Но разыщи его.

— Полагаю, наш гордый Ринион уже нашел свою добродетель. Он совершенно ясно дал понять, что собирается жениться и уложить ее в постель накануне Белтейна.

Ниалл нахмурился.

— Его не было в королевстве, когда я покинул свой двор этим утром.

— А вы видели его добродетель, ваше величество? — осведомился Эйвери. — Думаю, что нет, в противном случае поняли бы, что Ринион, по всей вероятности, держит ее под замком в своей комнате. Она — самая настоящая красавица, и Ринион при виде ее возгорелся, как жеребец, почуявший аромат кобылы.

Смеясь, Ниалл вложил шпагу в ножны.

— Что ж, в таком случае нам повезло. Возможно, Ринион уже обеспечил нас первой добродетелью.

Глаза Киана вспыхнули от негодования.

— Я буду следующим!

«Нет, — упрямо подумал Тейн. — Это буду я». Честити уже почти была в его руках. Он явственно чувствовал это.

— Мне нужно спешить, — возвестил Ниалл. — Я направляюсь на север, где, как донесла мне молва, живут женщины, которые могут быть последними из тех семи, что мы ищем. Делайте то, что должны делать, но помните: вы не можете опутывать их чарами или принуждать.

Тейн посмотрел вслед уносящимся из леса Эйвери, Киану и Ниаллу. Вскочив на коня, он чуть-чуть пришпорил его и пустился легким галопом по тропинкам Гайд-парка, верный Бел вприпрыжку помчался рядом. Спустя несколько минут, пролетевших как одно мгновение, Тейн оказался на дороге, ведущей к городскому дому Честити Леннокс.

Здесь принц и будет ждать. Если он не может прийти к ней, остается найти способ сделать так, чтобы она сама пришла к нему.

Превосходный вечер благоприятствовал прогулке по саду. Воздух наполнился свежестью, и заходящее солнце окрасило яркими лучами фуксии и померанцевые цветы, представив их в самом выгодном, изумительном виде. Взяв в пригоршню ландыши, Честити вдохнула пьянящий аромат. Она всегда наслаждалась благоуханием цветов и трав. Родные любили поддразнивать Честити, отпуская шуточки о ее чувствительном носе и утверждая, будто она похожа на ищейку. Честити допускала, что некоторая доля правды в этих словах есть. Ее чувство обоняния было сильным, великолепно развитым, настолько тонким, что она могла уловить едва заметные различия между начальной, средней и базисной нотами духов либо значительно улучшить вкус блюда с добавлением пряных трав или соусов. Даже сейчас, когда все вокруг наполнялось буйством цветочных запахов, Честити могла ощутить различие между сладковатым ароматом ландыша, который держала в руке, и утонченным, нежным благоуханием сирени, распустившейся в дальней части сада.

Прогуливаясь по утопающему в зелени, основательно заросшему без заботливой хозяйской руки саду, Честити мысленно составляла список дел, которыми нужно было заняться. Деревья и насаждения, похоже, находились в хорошем состоянии, но травы, буйно и небрежно разросшиеся, явно требовали безжалостной прополки. Последний раз Честити была в Лондоне — и в этом саду — еще маленькой девочкой. В то время как ее сестры предпочитали симметрично подстриженный декоративный сад на другой стороне двора, Честити всегда нравилось бывать на приусадебном огороде. Обычно она ходила туда в компании повара и экономки, миссис Бэддерли, помогая им срезать травы и цветы. Неухоженный сад неизменно таил в себе загадочное, магическое очарование, и Честити находила это донельзя интригующим. Здесь не существовало никаких формальностей, никаких правил. Цветы и травы росли рядом друг с другом, без всяких четко очерченных границ идеально нарезанных квадратов, как это было в декоративном саду. Тут она проводила дни напролет, гоняясь за бабочками и проказничая в компании помощницы повара.

Но потом они с сестрами уехали. Честити часто вспоминала об этом небольшом заросшем клочке зелени позади дома и безмятежных часах, которые она провела там, вольно резвясь среди цветов. Какая же досада, что ее любимый кусочек земли так запустили, позволив превратиться в неряшливые заросли!

Раз уж они собирались провести какое-то время в Лондоне, Честити просто необходимо было побывать в этом саду. Не только потому, что ее интересовали цветы и травы, но и потому, что ей требовалось отвлечься, выкинуть из головы события прошлой ночи в лабиринте и того темноволосого незнакомца. Он не сказал своего имени. Честити знала лишь то, что этот мужчина был принцем, и этот принц говорил с ней самым возмутительным, скандальным образом, причем она позволила ему это. Сказать по правде, Честити буквально упивалась его словами, наслаждалась тем, как его горячее дыхание обдавало ее горло, а его твердое тело прижималось к ее мягким формам.

Выбежав из лабиринта, Честити поняла, что совершенно дезориентирована. Ее голова все еще была тяжелой, затуманенной остаточным эффектом от соблазнительных дерзостей принца и пьянящего аромата, возвестившего о его прибытии. Хвала небесам, Мерси отыскала Честити и буквально притащила ее в пустую гостиную, где в мгновение ока привела в порядок волосы и платье сестры. Сердечная Мерси, сама доброта, не стала донимать Честити вопросами о причинах ее растрепанного вида и растерянного состояния. Но взволнованное выражение лица сестры красноречиво поведало Честити о том, как ужасно она на самом деле выглядела.

Пожаловавшись на головную боль, Честити изъявила желание покинуть бал, так что отец спешно усадил ее с сестрами в карету и отвез их домой. Мэри, разумеется, была в ярости, но Пру и Мерси, похоже, отнеслись к этому решению с пониманием. Оказавшись дома, Честити упала на свою кровать и тут же уснула так глубоко, словно приняла снотворное. Ее сон не был спокойным, его безмятежность нарушали видения и мечты о скрытом под маской незнакомце с синими глазами и темными волосами. Незнакомце, голос которого, казалось, то и дело нашептывал ей: «Впустите меня…»

Даже сейчас Честити улавливала этот еле слышный шепот, доносившийся из-за каменной ограды за садом. Она не знала, как противиться тихому зову, но понимала, что не должна ему поддаваться. На ее долю выпало испытание, осознала Честити. Настоящее искушение, проверка ее силы, ее добродетели. Иногда, особенно в темноте, лежа ночью одна в своей постели, Честити боялась, что не справится со своей миссией. Она чувствовала, как добродетель медленно отделяется от нее, но не находила в себе сил помешать этому.

Остановившись, чтобы осмотреть ряд пионов и их набухших бутонов, Честити заметила какой-то след в грязи. Он был огромным, заостренным у носка. Можно было не сомневаться, что этот отпечаток принадлежал сапогу, высокому ботфорту.

Ничего не скажешь, странное место для следа… Возможно, если бы ее отец был высоким крупным человеком или у них был бы садовник, Честити даже не задумалась бы о происхождении следа. Но ее отец не отличался высоким ростом и не мог носить сапоги такого размера, к тому же они прибыли в Лондон всего несколько дней назад, и садовник еще не приступил к работе. Этот загадочный след не мог принадлежать и брату Честити, Роберту. Хотя бы потому, что Роберт еще не успел навестить их.

Заинтригованная, Честити направилась по следам, отмечая, что они, похоже, уводят ее все дальше от сада и дома. Это открытие казалось еще более странным, ведь отпечатки сапог вели туда, где не было ничего, кроме каменной ограды, окружавшей сад. За пределами двора тянулась узкая полоска густого кустарника, который планировали вырубить, чтобы расчистить дорогу к другому кварталу изысканных городских домов.

«Куда же ведут эти следы?» — гадала Честити, крепко сжимая в руке букет цветов. След резко оборвался у обвитой плющом стены за садом. Между тем солнце стремительно опускалось за линию горизонта, уступая место луне, которая уже показалась на вечернем небе. Здесь, в дальнем углу сада, было довольно темно, заросли плюща и тень от дома и крон деревьев нависали над стеной. Благоразумнее всего для Честити было немедленно вернуться к дому, но она отмахнулась от доводов инстинкта самосохранения.

Опустившись на колени, Честити заметила, что земля по ту сторону ограды была притоптана, словно по ней кто-то двигался. Но кто? Ворот в саду не было, по крайней мере Честити не могла припомнить ничего подобного. Но там виднелся отпечаток сапога…

Возможно, оставивший следы человек взобрался на садовую ограду и спустился с другой стороны? Но что этот некто мог делать у них во дворе? Неужели к ним забрался грабитель? Вор, промышляющий в домах? Страх пронзил Честити, заставив мысли тревожно заметаться в голове. Но вот подул легкий ветерок, который подхватил длинные, свободно спадающие усики плюща и смахнул их с камня, на мгновение обнажив проржавевший кусок металла. Что это — засов? Ворота?

Честити отбросила побеги плюща, обнаружив в слабом отблеске вечерней зари давно заброшенную, полуразрушенную садовую калитку. Казалось, Честити никогда не слышала об этой калитке, но стоило ей потянуться к покрытому ржавчиной засову, как в памяти тут же всплыли давние-давние воспоминания.

— О, не вздумайте проходить через эти ворота, мисс, — доверительно сообщила ей помощница повара на ярко выраженном йоркширском диалекте. — Иначе феи схватят вас, похитят, и мы никогда больше вас не увидим, даже воспоминания не останется!

Волнение отозвалось слабым трепетом в животе, когда Честити вспомнила тот день и явственно увидела, как ее собственный пухленький детский кулачок сжался на засове. В ту пору Честити было шесть, и она слыла довольно рисковой девчонкой, настоящей проказницей — невинной озорницей, как всегда говорил ее отец. Помощница повара, чье имя Честити теперь затруднялась вспомнить, была суеверной юной леди. Впрочем, склонность к суевериям отличала почти всех сельских жителей севера страны. Увы, и обитателей Гластонбери едва ли можно было охарактеризовать как-то иначе, поскольку и сама Честити тоже верила в существование волшебных сил.

— Вы верите в то, что феи есть на самом деле? — Честити припомнила, как задала этот вопрос молодой женщине, оттащившей ее от калитки.

— Да, верю. И вы тоже должны верить.

— А эти феи — хорошие?

— Нет, мисс. Не все. Некоторые феи… Ладно, некоторые феи сотканы из шалостей и темноты.

— Темноты? — переспросила сбитая с толку Честити.

Молодая женщина тут же вспыхнула и бросила взгляд через плечо, желая убедиться, что повар их не услышит. Тот был поглощен работой, энергично нарезая веточки розмарина.

— Да, темноты. Правда, об этом виде тьмы вам знать еще рано. Но смею вас заверить, темные феи способны развращать, соблазнять с помощью всевозможных порочных наслаждений.

В то время Честити, наивная чистая душа, даже не догадывалась, что имела в виду служанка, зато сейчас она прекрасно понимала это. Она верила в то, что где-то живут эти загадочные феи, и знала: они настолько красивы и чувственны, что способны соблазнить даже монахиню, заставив ту предаться греху.

Сегодня вечером, окруженная темнотой сумеречного неба, Честити в полной мере осознавала, что ей уже не шесть лет. И рядом не было никого, чтобы предупредить ее об угрозе, увести подальше от этих ворот и напомнить ей, что далеко не все феи доброжелательны и великодушны. Независимо от того, что таилось за садовой калиткой, это нечто оказалось значительно сильнее детских воспоминаний. Оно и потянуло Честити вперед, заставляя забыть о том, что сгущается тьма и благовоспитанной девушке в такую пору давно следует быть дома.

Бросив букет, Честити обеими руками принялась дергать засов, который, казалось, проржавел настолько, что уже не откроется. Но это было невозможно! В конце концов, сюда ее привели следы. В сущности, они, похоже, исчезали под этой калиткой. Кто-то был в саду, и этот кто-то сумел открыть старые ворота и выйти через них.

Честити из последних сил дернула засов. Древние петли двери со скрипом поддались, позволяя открыть калитку достаточно широко для того, чтобы проскользнуть в них боком. Когда Честити протискивалась сквозь образовавшуюся щель, ее платье зацепилось за ржавый гвоздь, который порвал подол и чулок, оцарапав кожу на лодыжке.

Но Честити едва ли чувствовала боль. Сейчас она могла лишь озираться с благоговейным страхом, рассматривая представшую перед ней волшебную страну. Лес. Заколдованный лес, который, казалось, был необычайно прекрасен — и ярко сверкал перед ней. Честити никогда прежде не видела ничего столь же восхитительного. И эти ароматы… Она глубоко вдохнула, улавливая смесь цветочного благоухания и насыщенного запаха специй. Напоенный ароматами воздух поражал комбинацией столь разных нот — легких, свежих и тяжелых, одурманивающих.

У зарослей древних дубов и рябины Честити заметила темноволосого мужчину верхом на вороном коне. Рядом с ним послушно стоял большой белый охотничий пес с черными глазами, смотревший на девушку так, словно он и его хозяин только и ожидали ее прихода.

Резкий порыв ветра приподнял юбки Честити, заставив их вздыматься волнами вокруг ее ног. Ветер подхватил запах крови, которая, по ощущениям Честити, начала сочиться из ее ноги на туфлю, и отнес его в сторону страшной собаки и мужчины. Пес заскулил и уселся, беспокойно поводя носом, словно взбешенный резким, металлическим привкусом крови. Синие глаза мужчины внезапно потемнели от необузданного желания, и это испугало Честити.

Она повернулась, приготовившись бежать, ощущая, как все обострившиеся инстинкты умоляют ее немедленно спасаться, но калитка вдруг с грохотом захлопнулась, и неудержимая сила принялась тянуть ее к окружавшему стеной лесу. Пес снова заскулил, и Честити медленно обернулась. Вдавившись спиной в калитку, она в ужасе наблюдала, как уши чудовищного зверя прижались к его огромной голове. Честити мысленно приготовилась к нападению, поскольку теперь пес уже низко, протяжно выл, не сводя черных глаз с маленькой темно-красной лужицы у ее ноги.

Мужчина пустил коня вперед и вскоре очутился совсем рядом, показавшись в ярком лунном свете. Это был тот же самый человек, которого Честити встретила на тропинке в Гластонбери. Таинственный и соблазнительный незнакомец, который был главным героем ее ночных грез.

Тот самый обольститель, что заставил ее думать о запретном, хотеть недозволенного в темноте ночи, оставаясь в одиночестве и чувствуя, как сгорает от желания собственное тело.

— Нет, — прошептала Честити, и ее глаза испуганно распахнулись. Незнакомец улыбнулся, заметив, как она потянулась к калитке за спиной, как дрожащими пальцами попыталась отыскать засов. В отчаянии, лихорадочно Честити попыталась открыть ворота, но все ее усилия оказались тщетными.

— Честити Леннокс, — растягивая слова, произнес мужчина гипнотическим, обольстительным голосом. — Я ждал вас.

Глава 6

Запах крови — крови Честити — обрушился на Тейна, вызывая похоть из самых потаенных глубин его души. Обычно, когда похоть была голодна и требовала немедленного утоления, почти ничто не могло заставить ее отступить. Но на этот раз запах и вид сочившейся из ноги Честити крови заставили смертный грех Тейна удалиться, освобождая его, позволяя соскользнуть с коня и направиться к девушке. Бел тут же вприпрыжку понесся вслед за хозяином, точно так же сгорая от нетерпения, чтобы оказаться рядом с Честити.

Крепко прижимаясь спиной к садовой калитке, бедняжка, казалось, еще больше побледнела, с ужасом наблюдая за их приближением. Тейн предположил, что эта бледность объяснялась не потерей крови, а тревогой, паническим ужасом перед ними двумя — Белом и им самим.

Вспомнив о том, что она боится животных, Тейн строго приказал Белу: «Рядом!» Наглый щенок было зарычал, выражая недовольство, но, заметив красноречивый сердитый взгляд хозяина, благоразумно решил послушаться.

— Ну-ка, присядьте. — Взяв ее за руку, Тейн бережно повел Честити к каменной скамье, стоявшей под плакучей ивой.

Содрогаясь всем телом, Честити послушно направилась за ним, ни на мгновение не сводя распахнутых от страха глаз с дерзкого Бела.

— Он вас не съест, если вы именно этого так боитесь.

Честити не улыбнулась его шутке, в сущности, она лишь все больше дрожала, пока Тейн помогал ей добраться до скамьи. Наконец Честити уселась, и от Тейна не укрылось, как она вздрогнула, очевидно от боли. Опустившись на колени, он принялся осторожно стаскивать туфельку с ее правой ноги.

— Не нужно! — взвизгнула Честити. Не послушавшись, Тейн еще раз попытался снять туфлю, но девушка отдернула ногу и поспешила отодвинуться на безопасное расстояние. — Не трогайте, там всего лишь царапина, и это неприлично, вы не должны видеть мою… ногу.

Ничего, мелькнуло в голове Тейна, он еще увидит гораздо больше, чем ее ногу, — и очень скоро. Но ему стоило помнить о том, что Честити — леди, а леди не позволяют джентльменам — не важно, знакомым или нет — прикасаться к себе. Где бы то ни было. Даже к такому безобидному месту, как нога. А уж эта, особенная леди, напомнил себе Тейн, была кем-то неизмеримо большим, чем просто девушкой знатного происхождения, леди из светского общества. Она слыла образцом добродетели.

— Вы поранились, и теперь идет кровь, — мягко ответил Тейн. — Позвольте мне помочь вам.

Честити перехватила его взгляд, и принц заметил, какой настороженной она была.

— Я просто вернусь домой через эту калитку. Моя горничная посмотрит, что с ногой.

— Почему? Если я здесь, рядом, и готов вам помочь?

Честити вскинула подбородок, метнув в Тейна дерзкий взгляд:

— Потому что мы с вами не знакомы, сэр, и вы ведете себя слишком бесцеремонно, уделяя непозволительно много внимания моей скромной персоне.

— Мы ведь познакомились на днях. Забыли?

Голос Тейна понизился, напомнив ей о встрече с чувственным незнакомцем в лабиринте. В этот-то момент Честити и поняла, что мужчина из Гластонбери и тот обольститель — одно и то же лицо. Щеки вспыхнули огнем, стоило вспомнить сцену в лабиринте, его лицо у ее грудей, его язык, порхающий вокруг ее соска… О, как же Честити хотелось испытать это снова! Нет, даже больше: она жаждала остаться здесь и насладиться его обществом. Узнать, кто же он такой. Выяснить, чего добивается от нее. Возможно, даже принять его ухаживания. Впрочем, в середине вечера она еще могла бы допустить столь причудливые, смелые мысли, но уже наступила ночь, а это было совсем другое дело. Честити просто не могла позволить себе оставаться здесь.

— Меня зовут Тейн, — отвлекая ее от раздумий, представился мужчина, напомнив о встрече на тропинке в Гластонбери. — Вы были со своими сестрами.

— Это не было надлежащим представлением, сэр. Мы по-прежнему не знакомы друг с другом, и, таким образом, это… — она обвела взглядом окружавший их сад, — это укромное место, в котором мы сейчас с вами находимся, таит в себе серьезную опасность. Ну а теперь прошу меня извинить.

Миниатюрная ножка выскользнула из ладони Тейна, и Честити попыталась подняться. Увы, удержать равновесие ей не удалось из-за боли в лодыжке — сильной боли, которая ясно отразилась на ее лице. Но совсем как гордый, решительный маленький солдат, Честити сделала один шаг, потом — другой и с трудом похромала обратно к воротам, туда, куда Тейн не мог попасть.

Он знал, что не должен так поступать, но выбора не было. Сорвавшись со скамьи, он догнал Честити и схватил ее, повернув к себе так, чтобы обхватить ладонями ее щеки и заставить посмотреть на него. А потом Тейн медленно опустил голову, прильнув ртом к ее уху, легонько касаясь губами ее волос. Боже, она пахла так восхитительно! Так правильно и гармонично… Никогда еще запах женщины — неземной или смертной — не пробуждал в Тейне столь глубокого, необузданного страстного желания. Он хотел ее. Хотел с ослепляющей силой, которой не мог сопротивляться. Вот и теперь Тейн притянул Честити ближе, прикасаясь к ней всем телом в попытках ослабить ее оборону.

— Отпустите меня, — чуть не задохнулась от волнения она.

Нет, Тейн не мог внять ее просьбе. Даже при том, что он так желал сделать это, принц уже потерял контроль над собой. Похоть начала управлять им теперь, вступила в свои права, будто отделилась от мужчины-феи и поглотила его.

— Честити, — тихо произнес Тейн, скользя губами вниз, к ее шее, — вы ведь знаете, как прельщаете меня.

— Отпустите меня немедленно, сэр!

Пронзительность ее голоса прорвалась сквозь легкую дымку похоти, затуманившую не только взгляд, но и разум принца. Он не знал, как смягчить непокорную добродетель, заставить ее возжелать его. Никогда прежде Тейн еще не встречал женщину, которую не мог соблазнить. Никогда — до этого момента.

— Пожалуйста…

Ее мольба пронзила сознание Тейна, заставив одуматься.

— Простите меня. — Он с большой неохотой отошел от Честити. Оказавшись на достаточно безопасном расстоянии от нее, принц смущенно прокашлялся. — Вам не стоит бежать от меня. Просто скажите, чем я могу вам помочь.

— Позвольте мне вернуться в мой сад.

«Все, что угодно, только не это», — подумал Тейн. Честити так недолго была здесь, с ним! А он потратил впустую эти драгоценные моменты, основательно напугав ее своей персоной! Тейн совершенно растерялся, не зная, как же исправить ситуацию и хоть немного уменьшить ее страх. Как сменить осторожность пламенной страстью к нему.

Ни одна женщина не была способна — да и не хотела — противиться эротическому очарованию Тейна. Так что эта женщина, которая, похоже, не желала его вообще, была для него в новинку. При этом Тейн мог со всей честностью как на духу признаться: он никогда не хотел ни одну женщину так сильно, как Честити Леннокс. Мысль о том, что сейчас она покинет его, заставила Тейна запаниковать. Подумать только — она собиралась оставить его, прекрасного мужчину-фею, который не мог пожаловаться на недостаток внимания женщин, соперничавших за его внимание и его тело! Пальцы Тейна непроизвольно потянулись к Честити, привлекая ее пышное тело ближе.

— Милорд! — потребовала она. — Отпустите меня сейчас же! Это и без того верх неприличия — оставаться наедине с вами, а тем более в темноте!

Тейн подчеркнуто не замечал ее протестов: он знал, что должен делать. И принялся нашептывать Честити на ушко древнее магическое заклинание. В то самое мгновение, когда она обмякла в его объятиях, мужчина-фея понял, что волшебные слова сработали.

Завороженная, Честити теперь находилась в состоянии оцепенения, и все-таки Тейн пустил в ход не все свои чары. Принц успокоил себя, что лишь временно отошел от правил, не нарушая их. Он ни за что не использовал бы свое колдовство, чтобы соблазнить ее, даже несмотря на то, что похоть, как и его собственное тело, молила о чувственной разрядке.

Пытаясь думать хоть о чем-нибудь, кроме секса, Тейн потянулся к руке Честити.

— Давайте осмотрим рану, не возражаете? — предложил он, помогая девушке добраться до скамьи. Она осторожно уселась, скромно сложив руки на коленях — в жесте, который, не сомневался Тейн, был для нее инстинктивным.

Бел воспользовался моментом, чтобы сунуть морду между плечом хозяина и ногой Честити, обтянутой чулком, который теперь был испещрен красными пятнами.

— Не сейчас, — бросил Тейн псу.

Бел послушно уселся рядом и принялся ждать.

— Он не собирается нападать на вас, — тихо объяснил Тейн, осторожно поворачивая ногу внутренней стороной, чтобы осмотреть то, что, как он надеялся, было лишь царапиной на лодыжке. — Он помнит вас, только и всего, и очень хочет подружиться с вами.

Прекрасные зеленые глаза Честити остановились на Тейне, и мощное воздействие ее взгляда, сосредоточенного на нем, заставило похоть с новой силой забурлить внутри. С помощью магического заклинания сомнение и страх исчезли из глаз добродетели, они остались такими же широко распахнутыми и блестящими — но на сей раз мечтательными. Залюбовавшись этим взором, Тейн невольно подумал, как выглядела бы Честити, если бы он поцеловал ее или раздразнил ее кожу своим языком. Сейчас, замерев между бедрами Честити, принц, разумеется, не мог не мечтать о том, чтобы плавно сдвинуть наверх слои тафты и льна, обнажив ее лоно, которое как раз оказалось бы на идеальном для чувственных ласк уровне.

Тейн хотел этого: попробовать ее сладостный вкус, медленно соблазнять ее своим ртом, чувствовать ее пальцы, сжимающие его волосы. Он жаждал ощущать ее бедра, манящие его покачиваниями в извечном женском ритме, молящие его о большем…

Независимо от того, насколько сильно он желал всего этого, Тейн не мог позволить своему греху победить его, стать более сильной сущностью. Сейчас, находясь под воздействием легких чар, которыми принц опутал ее, Честити была такой уязвимой… Но он прибег к своей волшебной силе только для того, чтобы залатать ее кровоточащую плоть, унять ее боль — и, естественно, ослабить чувство страха перед Белом. Тейн никогда не прибег бы к своим колдовским силам с Честити, чтобы воспользоваться ее состоянием. Но похоть и знать не желала об этих благородных намерениях. У похоти не было чести. Никаких чувств, кроме сладострастной эйфории. Тейн боялся, что вырвавшийся из-под контроля грех подтолкнет его к всевозможным аморальным поступкам, к чему-то безнравственному, что заденет честь и душу — его собственные, а не сидевшей в нем похоти.

Но сам Тейн обладал честью. Достоинством. А совращение Честити с помощью колдовства не было делом благородным. Кроме того, Тейну требовалось, чтобы она страстно возжелала его, его самого. Ощутила то, что до сих пор по-настоящему не чувствовала к нему ни одна женщина. И Тейн с горечью подумал о том, что все они, так добивавшиеся его расположения, мечтали лишь о похоти и никогда — о принце-фее.

Интересно, каково бы это было — чувствовать, что женщина питает страсть исключительно к нему самому? Обладать такой женщиной? Быть связанным с ней крепкими узами, чем-то неизмеримо большим, чем просто сексом? Тейн никогда не испытывал ничего подобного, не переживал эмоциональную привязанность ни в одной из своих связей. Но теперь его вдруг охватила потребность ощутить все это — подлинные дружбу и любовь. Ему захотелось постичь прелесть тихой беседы, когда любимая женщина лежит в твоих объятиях. Узнать, на что это будет похоже — прикасаться к своей суженой без намерения утолить сексуальные аппетиты, скорее для того, чтобы просто почувствовать нежность ее кожи, и притянуть ее ближе к себе, мечтая сделать частью своей души…

Сжав лодыжку Честити, Тейн опустил глаза на свои пальцы, державшие травмированную ногу. Он попытался сосредоточиться на других мыслях и забыть о том, в чем только что признался себе. Похоть и Тейн были синонимами. Неотделимыми друг от друга. Честити пришлось бы принять обоих. И… принцу пришлось бы разделить ее с похотью, независимо от того, как сильно он жаждал обладать ею в одиночку. Захотела бы похоть тех нежных, сокровенных моментов, о которых так мечтал Тейн? Позволил бы грех нечто подобное?

Чувствуя, как заплетается потяжелевший язык во рту, Тейн заметил, что и его сердце вдруг стало вести себя странно — словно перестало биться в прежнем, спокойном ритме. «Не стоит задерживаться на вещах, которые нельзя изменить», — сказал он себе. Честити должна прийти в мир Тейна прежде всего ради блага его двора. И именно поэтому она, в сущности, не может всецело принадлежать ему. Но, Господь свидетель, принц хотел, чтобы эта женщина была его — вся его, целиком и полностью.

Тейн еще раз украдкой взглянул на Честити, и его тело загорелось страстным желанием. Она просто идеально подходила ему! Это был бы на удивление восхитительный союз ангела и дьявола. Ее тело, думал Тейн, окидывая взглядом лиф платья, казалось воплощением подлинного греха. Оно было создано для утоления чувственных аппетитов мужчин-фей.

Честити посмотрела Тейну в глаза, и прямота ее взгляда заставила его поежиться. Принц нисколько не сомневался в том, что за все это время пристального изучения его в голове Честити Леннокс не мелькнуло ни одной распутной мысли о нем — о них, слившихся в порочном экстазе.

Тейну действительно стоило переключиться, подумать о чем-то другом, кроме ее восхитительных грудей, укутанных тонкой кружевной косынкой, которая спадала с лифа. Ложбинка декольте под дорогим кружевом манила, и принц был близок к тому, чтобы откликнуться на этот призыв. С любой другой женщиной это было бы так легко, но с этой, одной-единственной…

— Расскажите мне, почему вы так боитесь животных?

Ее взгляд соскользнул с лица Тейна и остановился на Беле. Пес прижался к Честити, заставив ее содрогнуться и вцепиться в плечо принца, словно ища спасения. Она сжала бархат его камзола, и сердце в груди Тейна учащенно забилось. Понимала ли Честити, какой пытке подвергала волшебного принца, когда прикасалась к нему вот так? Ее аромат… Тейн просто сходил от него с ума. Что же это? — гадал он, осторожно вдыхая сладостный запах. «Ангельская вода»… эти духи как-никак считались последним писком моды. Каждая изысканная леди в Лондоне считала своим долгом нанести себе на грудь букет ароматов померанцевых цветов, розы и миртового масла. К этому смешению нот прибегали, чтобы соблазнять мужчин, использовали его в качестве афродизиака, помогавшего будить дремавшее глубоко внутри сексуальное влечение. Но никогда еще эти духи не производили такого эффекта на Тейна. Возможно, потому, что ему еще не доводилось сталкиваться с подобным соединением густого пьянящего благоухания с очаровательным ароматом невинности. Этот запах так и влек Тейна, моля его овладеть Честити всеми известными ему способами.

Пальцы, вцепившиеся в его плечо, отвлекли Тейна от порочных мыслей. Что и говорить, он действительно был не кем иным, как чудовищем, похотливым животным. Примитивным существом, которым управляли низменные мысли и грех. Смог бы он хоть когда-нибудь дать Честити подобие нормальной жизни — земной жизни? Или все их существование крутилось бы вокруг секса и чувственного наслаждения? За все те годы, долгие годы, что грех рос и укреплялся внутри Тейна, похоть завладела им, оставив в полном неведении относительно того, кем же на самом деле являлся сам темный принц.

Тейн никогда не беспокоился об этом прежде, но теперь, странным образом, совершенно чуждые мысли начали упорно вторгаться в его разум. Он едва знал эту женщину и все же мечтал о глубокой и прочной связи с ней. Соединении, которое было бы… да, сексуальным. Но и об узах, которые были бы основаны в том числе на дружбе. Близости. Умиротворении. Тейн не знал, когда все изменилось, но отныне он хотел большего. Не только партнершу по постели, но и помощницу, спутницу жизни.

— Сэр?

Покачивая головой, Тейн попытался стряхнуть с себя это наваждение и вдруг осознал, что все это время всматривался в лицо Честити. Буквально пожирал ее глазами. Смотрел и смотрел, мечтая обо всех этих вещах, которые хотел сделать с нею, и ни одна из мыслей темного мужчины-феи не была направлена на благо его гибнущего двора или снятие этого ужасного проклятия, обрекшего на несчастья его род. Здесь, в смертном королевстве, он совершенно забыл о своей главной цели.

— Вы что-то сказали? — осведомился Тейн, притворяясь, будто осматривает лодыжку Честити.

— Вы спросили о моем страхе перед собаками.

— Да, хотелось бы узнать об этом.

Тейн почувствовал дрожь, пробежавшую по телу Честити, а потом ее пальцы соскользнули с его плеча, легонько коснувшись пряди волос, выбившейся из его косы. Настала очередь Тейна дрожать от этого невинного прикосновения. К счастью, Честити находилась под действием чар и не подозревала о беспутных мыслях и желаниях, будораживших его. Если бы принц не очаровал добродетель своим колдовством, он не смог бы провести это время с ней, такой беззащитной, уязвимой…

— В детстве пес… точно такой же большой, сбил меня с ног. Он… укусил меня за руку, а потом принялся таскать за ногу. Уверена, он собирался разорвать меня на части!

Бел сидел, часто и тяжело дыша, высунув язык. Когда он облизнулся, Честити тихонько захныкала и прижалась к Тейну еще крепче, вцепившись так, словно он был ее спасителем.

— Я… я все еще могу чувствовать, как его зубы вгрызаются в мою плоть.

— Тсс, — прошептал Тейн. — Не нужно изводить себя столь мучительными воспоминаниями.

Принц потянулся к лицу Честити, и она изумила — и восхитила — его, положив щеку ему на ладонь. «Это все действие магии», — напомнил себе Тейн. Это была не настоящая Честити — околдованная.

— Иногда я вскакиваю по ночам, кричу, вспоминая это ощущение зубов собаки на моей коже, явственно чувствуя, как пес терзает мое тело…

— Здесь, со мной, вы в полной безопасности, Честити. Я не позволю никому и ничему причинить вам боль. Не позволю — даже вашим ночным кошмарам.

Нежно скользнув пальцами по щеке Честити, Тейн наслаждался ощущением этой мягкой, как лепесток, кожи, пытаясь представить, что чувствовал бы, окажись ее соблазнительное, с пышными формами тело в его объятиях. Это было бы нечто в высшей степени возбуждающее! Но принесло бы это желанное наслаждение сейчас, в этот самый момент, когда Честити отчаянно цеплялась за Тейна, а он защищал ее от пугающего прошлого?

Женщины добивались темного принца ради наслаждения, но никогда не искали у него спасения. Ни одна смертная женщина не обращалась к нему с просьбой о защите, не просила оберегать ее. Сжимать в объятиях до тех пор, пока не утихнет шторм страха.

Когда Честити взглянула ему в лицо, а ее пальцы еще крепче вцепились в его плечи, Тейн с удвоенной силой захотел от нее большего, чем просто секс. Он хотел завоевать ее доверие. Стать для нее воплощением рыцаря в сияющих доспехах. Это казалось смешным, но Тейн действительно жаждал чего-то более сокровенного от своего союза с предназначенной ему добродетелью.

Нарушив очарование взгляда зеленых глаз, принц вернулся к осмотру ноги Честити и сосредоточился на том, что должен был сделать.

— Клянусь вам, всей своей честью, что Бел не причинит вам зла, Честити, — никогда.

Белый чулок пропитался кровью и порвался на лодыжке, свежая красная струйка вытекала из-под разорванного в клочья шелка. Не в силах унять дрожь в руках, Тейн скользнул ладонью вверх по икре Честити, понимая, что чулок нужно как можно быстрее снять. Ветер усилился, подхватывая и бросая в воздух резкий, металлический привкус крови, вновь заставивший Бела завыть. Услышав этот протяжный, ужасающий звук, Честити подскочила на месте и взвизгнула.

— Не волнуйтесь, моя ненаглядная. — Тихие, ласковые слова легко сорвались с языка Тейна.

— Мне не нравится, как этот пес смотрит на меня, словно я — аппетитная и сочная отбивная из ягненка.

Несмотря на сковавшую все внутри напряженность, губы Тейна невольно растянулись в улыбке, и он от души рассмеялся шутке Честити:

— Откуда вы знаете, что ягнятина — его любимое блюдо?

Она с опаской посмотрела на Бела:

— Он выглядит одним из тех чудовищ, которые наслаждаются пожиранием самых невинных созданий.

Если Честити так боялась чудовищ, пожиравших невинные души, ей стоило всерьез опасаться не Бела — его хозяина. Тейн посмотрел на воплощенную добродетель: она взирала на него так, словно знала о таившемся у него внутри похотливом животном, этом необузданном звере, желавшем бросить ее на землю, задрать ее юбки и погрузиться в ее тело. Тейна охватило такое чувство, словно похоть томилась от голода, требуя немедленного насыщения. В этот миг принц не думал ни о наслаждении женщины, ни о неторопливом соблазнении, только об экстазе — своем собственном.

Как же Тейну не хотелось, чтобы эта невинная красавица просто сидела с ним рядом! Он желал, чтобы Честити извивалась от страстного желания, пылала от сексуального возбуждения. Мечтал, чтобы ее первый раз был восхитительно-бурным, всепоглощающим. Сейчас, в этом изголодавшемся состоянии похоти не было места для ленивых, неспешных нежностей и поцелуев. Никакого медленного обольщения. Это было бы плотское соединение. Дикое, первобытное совокупление. Ее первый раз был бы низменным, животным. Не прекрасным и нежным — какого, по мнению Тейна, она и заслуживала.

Нет, с Честити он не мог вести себя как чудовище!

— Вы доверяете мне, моя ненаглядная?

Голова Честити склонилась набок, и лунный свет ореолом засиял вокруг ее волос, придавая ей облик божественной девственницы, коей она, несомненно, и была. Ожидая ее ответа, Тейн изучал выражение ее лица, любовался ее мягко изогнутыми бровями, которые сейчас беспокойно хмурились.

— Я понимаю, что мне не следует доверять вам, но ничего не могу с собой поделать. Что-то глубоко внутри шепчет мне, что вы достойны доверия. Что я должна вам верить. Этот голос, там… — Честити запнулась, покачала головой и огляделась.

— Что же говорит этот голос? — спросил Тейн, скользнув ладонью дальше, под ее колено. Дыхание Честити сбилось, и этот прерывистый хриплый звук резким ударом отозвался в его чреслах.

— Этот голос, — прошептала она, — говорит о странных, незнакомых мне чувствах. Он заставляет меня страстно желать того, что — я точно знаю — греховно и безнравственно, того, чего я не должна ощущать. Разум твердит мне, что доверять вам — сущее безумство. Что вы — не тот, кем кажетесь.

Тейн мгновенно насторожился и занервничал. Что она могла знать о нем? Принц приложил все усилия, чтобы скрыть свой волшебный ореол мужчины-феи. Чтобы выглядеть не кем иным, кроме как титулованным джентльменом.

— Кто же я тогда?

Ее взгляд, вспыхнув, встретился с взором Тейна.

— Вы — тот самый скрывавшийся под маской незнакомец, который разговаривал со мной в ночь бала.

Закрыв глаза, Честити легонько потянула носом воздух.

— Я чувствую ваш запах — повсюду. Это порочный и притягательный аромат, возбуждающий и при этом одурманивающий. Я чувствую, что пробуждаюсь, и все же я сплю. Этот запах соблазняет, будит этот голос глубоко внутри меня. Точно так же было и той самой ночью. Я ощущала тот же самый аромат, и тут появились вы.

Руки Тейна по-прежнему тряслись, но он упорно скользил ладонями все выше, к колену Честити, туда, где атлас ее подвязки мягко касался кончиков его пальцев. Казалось, теперь сам сказочный принц был околдован. Зачарован блаженным выражением лица добродетели, вдохновленном ее словами.

— В этом аромате есть эротическая мужественность, взывающая к такой частичке внутри меня, о существовании которой я даже не подозревала. Частичке, которая меня страшит, потому что я не могу понять ее. — Тейн заметил, как Честити глубоко вздохнула, втянув в легкие побольше воздуха. — Я так отчетливо помню этот аромат! Сейчас искушающий запах снова здесь, совсем как тогда, когда он обволакивал меня в лабиринте. Я ощущаю ноты сандалового дерева и благовоний, смешанные со слабейшим ароматом кедра и жасмина. Это благоухание ночи и лунного света, леса и запретных, прекрасных земель. Даже теперь я могу чувствовать, как этот аромат окутывает меня.

Обвороженный словами Честити, Тейн все скользил ладонями вверх, плавно двигаясь уже по ее бедру. Потянув за атласную ленту подвязки, принц почувствовал, как она распутывается в его руке. В следующий раз он развяжет эту ленту зубами, страстно укусив плоть цвета слоновой кости, которая выглядывает над чулком. Но все это будет потом, а пока Тейн мог лишь вслушиваться в ее слова и с изумлением гадать, действительно ли нечто внутри ее, непорочной Честити, жаждало плотского наслаждения. Если она осознала, как гармонично может соединиться со своей сексуальной природой, наверняка подпустила бы его поближе к себе.

— Это ведь вы были прошлой ночью в лабиринте, не так ли? — поинтересовалась Честити.

Воспоминания о проведенных вместе мгновениях, о том, чем занимался с ней таинственный незнакомец, должно быть, всплыли в памяти Честити, потому что ее светлая кожа над лифом начала заливаться краской. Тейн любовался этим зрелищем, теперь он явственно представлял, как выглядела бы его суженая, вспыхивая от сексуального желания. Сам принц был сейчас целиком и полностью в сетях ее очарования, а похоть… о, она практически истекала слюной при мысли о том, как прорвется сквозь кожу своей жертвы и погрузится в самую глубину ее лона! Но похоть не могла оценить всю прелесть девственности Честити. Все ее значение. Похотью управляли лишь ее собственные страстные порывы, и все, что сделал бы смертный грех, это просто сломал бы преграду ее невинности. Тейн совершенно точно знал, что похоть не стала бы заботиться о наслаждении Честити, не ждала бы, пока лепестки ее лона увлажнятся и расцветут, раскрываясь для него под нежными прикосновениями. Нет, это именно Тейн и его темная волшебная сущность жаждали доводить Честити до крайней степени возбуждения, доставлять ей истинное блаженство. Это только Тейн мечтал превратить их первое чувственное соединение в нечто прекрасное и возвышенное — по-настоящему страстное. Такое ошеломительно пылкое, что Честити никогда не смогла бы, не допустила бы и мысли о том, чтобы отвергнуть его, жить без него. А потом она согласилась бы следовать за ним в волшебное королевство, к его двору сладострастных наслаждений.

— Тейн? — Ее голос был тихим, чуть хриплым от осторожности и, возможно, страстного желания. — Это ваше имя, верно? Вы были там, со мной, в лабиринте.

В этот момент Честити находилась всецело во власти его чар. Тейн мог делать с ней все, что хотел, и осознание этого терзало его, истощало его силы, помогая похоти брать верх над его железным самообладанием.

Руки Тейна по-прежнему дрожали, и он взглянул на Бела, пытаясь подумать о чем-то другом, кроме идеи оказаться сверху Честити и прижаться к ней всем телом. Нет, если Тейн позволит похоти управлять им, он разрушит все, уничтожит ее невинность и доверие. Не для того он ждал за этими воротами целый день, чтобы уничтожить все это своим необузданным желанием близости с женщиной, сидевшей сейчас рядом.

Обнаружив калитку в саду, Тейн сразу понял: это было единственное место на землях Леннокса и в доме, не взятое под охрану благими. Возможно, они не знали о существовании ворот или просто не понимали их важности — это значения не имело. Тейн умело обратил их легкомыслие себе во благо, решив использовать этот заросший зеленью клочок земли в своих целях. С помощью магии принц превратил скучный пейзаж в подобие земли, окружавшей Неблагой Двор. Днем это было прелестное тихое местечко, наполненное тихим уединением, с множеством деревьев и мирно струившейся речушкой. Ночью же здесь расцвел роскошный сад наслаждений. Даже сейчас вид то и дело менялся, распускавшиеся ночью цветы открывали свои лепестки, источая пьянящий аромат.

Тейн и представить себе не мог, что Честити окажется столь отзывчивой к красоте сада, к аромату не только цветов, но и его тела. Принца возбуждало осознание этого, интриговало то, что девушка, сама невинность, может быть столь чуткой к искушению аромата.

— Это ведь были вы, той ночью, не так ли? — снова спросила Честити, отвлекая Тейна от не самых благородных мыслей.

Она находилась под воздействием его чар, напомнил себе принц. Поэтому все, что бы он ей ни сказал, можно было стереть, заставить ее забыть, если ему было нужно. Так что он признался:

— Да, это был я.

— Вы соблазняли меня.

Нет, на самом деле он просто заигрывал с ней.

Глотая вставший в горле комок, Тейн сосредоточился на пораненной ноге, попытавшись отбросить все мечты о соблазнении. В конце концов, она была заворожена его колдовством! Было бы бесчестно поддаться своему явно безобидному, но все же сексуальному любопытству.

Впрочем, ему было явно не до размышлений о чести. Они точно не помогли бы его члену, который стал твердым, требовательным. Всего один мимолетный взгляд, одно-единственное прикосновение…

Когда Тейн принялся поднимать ее юбку, Честити запротестовала, но он поспешил тихо успокоить.

— Не волнуйтесь, — прошептал принц. — Вам это понравится.

Скользя ладонью вверх по бедру Честити, он поглаживал нежную кожу круговыми движениями, наблюдая, как меняется выражение лица воплощенной добродетели, как широко распахиваются ее глаза, как она проводит языком по нижней губе. Поддавшись искушению, Тейн погладил большим пальцем лоно Честити, и она принялась извиваться под его ласками, так, что ее ягодицы оказались совсем близко к его ищущей руке.

— Вот так, — подбодрил Тейн. — А теперь разведите для меня свои ноги.

Одурманенная его чарами, Честити безропотно повиновалась и приподняла юбки, обнажая лоно и обрамлявшие его светлые волосы. Проникнув пальцами между пухлыми складками, Тейн провел по лоснящейся женской сущности, омывая руку ее соками. Отпрянув, он увидел сладостную влагу на своих пальцах и, поддавшись манящей мольбе похоти, поднес их ко рту и облизал дочиста, пробуя вкус Честити.

Изумленный вздох сорвался с ее уст, и Тейн порочно улыбнулся:

— Откиньтесь на спину и позвольте мне ласкать вас ртом.

Честити из последних сил боролась с искушением, выбирая между тем, что должна сделать, и тем, чего ей на самом деле хотелось. Тейн внимательно наблюдал за этой борьбой, отражавшейся на ее лице. Когда добродетель уступила своему обольстителю, он с торжествующей улыбкой склонился над лоном и нежно прильнул к нему языком. Отзываясь на дразнящие ласки Тейна, Честити вскрикнула и вцепилась ему в волосы. А язык искусного соблазнителя уже кружил по клитору, Тейн чувствовал, как ее пальцы все крепче стискивают его волосы, а бедра распахиваются, моля о большем. Пролетело всего несколько мгновений, а Честити уже начала трепетать в чувственной истоме. Взрываться в экстазе под ласками его рта. Так быстро… Тейн едва мог поверить в это — она была девственно чиста и все же содрогалась в оргазме.

Возбуждение лишило похоть остатков терпения. Как же он жаждал овладеть Честити прямо сейчас! Этого желал его грех — но не Тейн. Предназначенная ему добродетель была опутана колдовскими чарами, а принц хотел, чтобы она подарила ему себя по доброй воле, свободная от воздействия всяческой магии.

Оторваться от плоти Честити оказалось самой трудной задачей, когда-либо выпадавшей на его долю. Похоть яростно протестовала, но он стоически игнорировал ее. Стянув чулок с окровавленной ноги Честити, Тейн отбросил его и приподнял ее лодыжку. В лунном свете он смог разглядеть, что кожа оцарапана — но все не так страшно, как казалось. Тейн кивком подозвал Бела, позволив тому подойти ближе. Пес сначала обнюхал рану, а потом, высунув язык, принялся осторожно вылизывать место пореза. Дело в том, что Бел был непростой собакой — волшебным псом, целителем. Именно в этом и заключалось его главное предназначение.

Честити взвизгнула, и этот резкий звук, похоже, вывел ее из состояния оцепенения. Чувственный блеск и блаженное послевкусие оргазма, сиявшие в ее глазах мгновение назад, исчезли, сменившись отвращением и ужасом.

— Тсс, — утихомирил ее протесты Тейн. — Бел обладает даром исцеления.

Как завороженная Честити наблюдала за Белом, вылизывавшим ее рану, которая, казалось, заживала на глазах. Когда пес закончил свое «врачевание», на лодыжке осталась лишь тонкая, еле заметная царапина.

Встретившись взглядом с Тейном, Честити вдруг выдернула ногу из его рук и сорвалась со скамьи с негодующим криком:

— Что вы себе позволяете?

Состояние апатии, окутавшее было Честити, вдруг слетело, и она с ужасом заметила разбросанные вокруг свидетельства произошедшего. Ее туфелька и чулок валялись на траве, кружевная косынка наполовину сползла, свисая с лифа и обнажая выпуклости грудей в глубоком вырезе платья.

Этот мужчина — Тейн — сидел между ее бедрами, причем подолы пышных юбок были задраны к лодыжкам. Стоило оглядеть окружавшую картину, как слова, опрометчиво сказанные Честити недавно, всплыли в ее памяти. Подумать только — столь сокровенные, глубоко личные мысли, а она высказала их вслух! Поведала незнакомцу то, в чем не решалась признаться даже самой себе.

Поднявшись в полный рост, Тейн теперь возвышался над Честити, глядя на нее своими необыкновенными синими глазами. Удивительными глазами, в которых женщина могла утонуть. Глазами, обещавшими наслаждение и соблазнение.

— О боже! — прошептала Честити, в изумлении прикрыв рот дрожащими пальцами. — Кто вы?

— Просто человек.

Она покачала головой, и прелестные белокурые волосы выбились из-под шпилек.

— Нет, это не так. Вы — не человек.

Каким-то непостижимым образом Честити вдруг поняла, кто встретился ей на пути. Мужчина-фея. Темный мужчина-фея. Одно из тех красивых, обольстительных созданий, преследующих одну-единственную цель — соблазнять. Развращать. Лишать девственности. Что же она натворила, зачем проскользнула в эту калитку? Какими чарами он ее опутал?

Тейн потянул к Честити руку, но она отскочила назад. Она боялась даже дотронуться до него. И пришла в неописуемый ужас, когда непокорный голос, сидевший глубоко внутри, принялся умолять разрешить ему это прикосновение.

— Вы — не человек.

Глаза Тейна сощурились, и он скрестил руки на своей могучей, внушительной ширины груди.

— Если я — не человек, тогда кто же я, по-вашему?

— Мужчина-фея.

Это слово тяжело повисло в воздухе, и установилась гнетущая тишина. Пристальный взгляд незнакомца становился все мрачнее, превращаясь в грозовую тучу, сулящую неукротимую бурю.

— Я — Тейн, — повторил он. На сей раз это было произнесено не терпящим возражений тоном.

— Принц-фея. — Честити в страхе попятилась от него, пытаясь отступить как можно дальше. — Вы — из темных фей.

В глубине души она понимала, что догадка была верной. Перед ней стоял подданный печально известного Неблагого Двора. Все, абсолютно все внутри кричало: это правда! Каждый инстинкт, которым обладала Честити, предупреждал ее об угрозе, советовал бежать прочь от этого существа и спрятаться где-нибудь, прежде чем он сможет похитить ее во тьме ночи. Ведь именно это мужчина-фея и намеревался сделать.

Приподняв юбки, Честити побежала прямо в сумрак, наугад, пытаясь добраться до спасительной калитки. Но внезапно какая-то неведомая сила остановила ее, приподняла над землей и бросила вперед, жестко вдавив в твердое, будто гранит, тело.

— Чего вы от меня хотите? — вскричала Честити, пришедшая в ужас при мысли о том, что этот мужчина-фея может с ней сделать.

Прижимая вырывавшуюся Честити к себе, Тейн крутил ее в своих объятиях до тех пор, пока ее груди не вжались в его торс.

— Я хочу все, — зашептал он ей на ухо. — Ваше сердце, ваше тело. Саму сущность вашей души.

— Нет! — снова закричала Честити, боясь, что темный мужчина-фея бросит ее на землю и тут же насильно овладеет ею.

— Вы — моя. Вы созданы исключительно для меня. — Эти слова низко, мрачно струились ей в ухо. — Я сделаю вас своей. Овладею вами. Но не стану бросать вас на землю, — продолжил Тейн. Его голос становился все более соблазнительным, а отрывистое горячее дыхание нежно ласкало ухо Честити. — Я не желаю брать вас быстро. Мне хочется овладевать вами долго — медленно, томительно, с наслаждением. Я не буду торопиться, соблазняя вас. Развращая вас. Лишая вас девственности.

Отчаянно извиваясь в объятиях Тейна, Честити изо всех сил ударила его, испугавшись подавляющей власти мужчины-феи и того факта, что он прочитал ее мысли.

— Скоро, Честити. Совсем скоро я приду к вам, и вы станете моей. Но я хочу, чтобы все произошло не так, как сейчас. Я не хочу, чтобы вы боролись со мной. Я хочу, чтобы вы…

«…умоляли меня», — слова, произнесенные вселяющим ужас принцем в лабиринте, вдруг пришли на ум Честити, и она заметила, как ее мучитель улыбнулся. Да, он мог слышать ее мысли!

— Скоро, моя ненаглядная, вы придете ко мне, но пока еще время не настало. То, что произошло сейчас, было отвратительным, и я не позволю вам запомнить эту безобразную сцену. Это — совсем не то, что произойдет между нами.

— Я никогда этого не забуду, — презрительно усмехнулась Честити.

Но Тейн невозмутимо помахал рукой перед ее лицом и зашептал ей на ухо:

— Единственное, что вы будете помнить, — это момент, когда вы, опьяненная моим ароматом, желали чего-то большего. Когда вам хотелось быть другой — какой-нибудь еще, не столь целомудренной и невинной.

Порыв гнева, захлестнувшего было Честити, прошел, и она вдруг успокоилась. Перестала вырываться из объятий Тейна — напротив, поймала себя на том, что крепче прильнула к нему.

— Да, я — воплощенное целомудрие. Это моя сущность.

— Нет, это — то, о чем вам всегда твердили. Но вы не такая. Обещаю вам, — пылко зашептал он ей на ухо, — я покажу вам, какая вы на самом деле. Кем действительно являетесь глубоко внутри, там, где живет этот голос, который пытается быть услышанным. Я отвечу на зов этого голоса, дав ему то, в чем он так нуждается, и в конечном счете вы возродитесь — такой, какая вы и есть на самом деле. Моей.

Глава 7

— Ты слышала? Сегодня днем ко мне в гости пожалует один джентльмен!

Честити издали услышала голос, который увлек ее прочь от садовой скамьи, окруженной деревьями и цветами, и компании таинственного незнакомца.

— Честити?

— Подождите, не просыпайтесь…

Другой голос, произнесший это, был ниже. Бархатный и обольстительный, этот голос манил, призывая Честити остаться. Она хотела… хотела улечься на мягкий ковер травы, гладить руками длинные травинки и чувствовать, как солнышко ласкает лицо.

— Не уходите… останьтесь хоть на мгновение…

Солнечный свет раннего утра струился сквозь тюлевые занавески. Нежность ярких лучей дарила восхитительное ощущение, и, все еще находясь во власти сна, Честити потянулась к солнечному свету, купая лицо в весеннем тепле, с наслаждением вдыхая ароматы деревьев в цвету и свежей травы.

— Что ж, тогда до встречи сегодня вечером.

Голос постепенно померк, точно так же, как и образ укромного, скрытого в сумраке ночи уголка сада, сменившегося утренним солнечным светом. И в самом деле, не существовало ничего столь же восхитительного, как весна, когда мир пробуждался после месяцев дремоты.

— Ты слышишь меня, соня? — с раздражением окликнула Пру. — Я — один сплошной комок нервов, а ты тут валяешься, бездельничаешь, как откормленный котенок!

Ничего не соображая спросонья, Честити заставила себя открыть глаза. И очутилась не в саду, а в своей комнате — яркий сон развеялся как дым.

Со стоном Честити стряхнула с себя остатки дремоты и окончательно проснулась. Этим утром она и вправду чувствовала себя на удивление сонной и вялой. Обычно Честити сразу же выскакивала из постели — так ей не терпелось начать новый день. Но этим утром она мечтала свернуться калачиком под одеялами и снова вернуться в чувственный сон прошлой ночи.

— Честити, бога ради, ты ведь не собираешься заснуть, когда я здесь, не так ли? Ты мне нужна.

— Нет, — пробормотала Честити, изо всех сил борясь с настойчивым желанием закрыть глаза. — Конечно нет, Пру.

Но сон манил ее, влек мимолетными воспоминаниями об изумительном лесе, великолепном в благоухании экзотических цветов и пьянящего аромата неизвестной таинственной страны.

Будораживший кровь аромат, окутывавший все вокруг той ночью в лабиринте, вдруг внезапной волной нахлынул на Честити. В своем восхитительном сне она находилась в объятиях того, кто источал этот эротический аромат.

Ах, если бы только Честити могла вернуться в тот сон, ей наверняка удалось бы выяснить, кем был загадочный незнакомец! Во сне она могла бы стянуть золотую маску с лица мужчины и узнать, кем же он является на самом деле. Она увидела бы подлинное лицо человека, который преследовал ее в лабиринте, в этих запавших в душу грезах прошлой ночи.

— Что, ради всего святого, с тобой случилось? — забеспокоилась Пру.

— Я устала, только и всего, — объяснила Честити, хотя прекрасно понимала, что дело совсем в другом. Что-то было не так. Никогда прежде она не чувствовала себя подобным образом, никогда ее не посещали подобные мысли и, определенно, ей никогда еще не доводилось видеть такие сны.

Странно, но все начало меняться тем утром в Гластонбери, когда они с сестрами отправились на прогулку. Сначала Честити встретился золотоволосый мужчина верхом на коне, а потом другой человек, темный, как сам грех. И наконец, последовал их поспешный отъезд в Лондон.

Нет, что-то действительно шло совсем не так, как следовало, — ее жизнь вдруг стала не такой, как обычно.

— Как ты можешь быть такой сонной? Вчера вечером ты рано легла спать, и десяти не было!

Неужели? А тело Честити было таким вялым, словно она отправилась в кровать намного, намного позже. Когда она отважилась прогуляться по саду, как раз начинало смеркаться. Заходящее солнце окрасило небо розовым. Возвращаясь, Честити заметила, что луна висит высоко, а небеса укутались в черный бархат. И все же у Честити было такое чувство, словно она уходила совсем ненадолго, в противном случае мать обязательно забеспокоилась бы, строго отчитала бы за то, что ее прогулка по садовым тропкам так затянулась. Но мама не упрекнула ни словом. В сущности, создавалось ощущение, будто она вообще не осознала, что Честити покидала гостиную.

Сад… Честити силилась вспомнить свою прогулку по заросшим дорожкам, но не могла воскресить в памяти ни одного мгновения. Казалось, будто ее воспоминания обрывались в тот самый момент, когда она собрала букет ландышей. Что же произошло, что заставило ее забыть о случившемся потом?

— Что это? — спросила Пру, потянувшись к спрятанной под подушкой руке сестры.

На глазах Честити Пру попыталась вытащить примятый цветок из ее ладони. Пальцы разогнулись, и комнату наполнило пленительное благоухание, увлекая ее в недавнее прошлое, к туманным воспоминаниям о мужчине, который вложил цветок ей в руку и прошептал на ухо:

— Я отвечу на зов этого голоса, дав ему то, в чем он так нуждается, и, в конечном счете, вы возродитесь — такой, какая вы и есть на самом деле. Моей.

Жасмин выскользнул из ее пальцев, упав на синее атласное покрывало. Пру подняла цветок и принялась рассматривать его.

— Это ведь жасмин, цветущий ночью, не так ли?

Честити кивнула, пытаясь отвести изумленный взгляд от цветка в руке Пру и выкинуть из головы слова, внезапно наполнившие ее сознание. Где она их слышала — неужели в том сне? Похоже на то, только вот воспоминания казались слишком яркими, на удивление реалистичными для обычного сновидения.

Честити могла явственно вспомнить тяжесть тела мужчины, прижимавшегося к ней, теплоту его дыхания, ласкающего ее ухо, трепет страха и возбуждения, объявший ее, когда загадочный незнакомец нашептывал ей те слова.

А что, если этот невероятный сон был явью? Да возможно ли это?..

— Где же ты умудрилась найти такой цветок? — удивилась Пру. — Сад ужасно зарос. Даже представить себе не могу, чтобы нечто столь же утонченное смогло выжить среди этих сорняков!

«Нет, не могло», — размышляла Честити. Помимо прочего, здешний климат был слишком резким для изысканного жасмина. Такому цветку требовалась теплица или оранжерея. Всем ведь известно, как хрупок жасмин. Так где же Честити его сорвала?

— Что твой травник говорит о жасмине? — поинтересовалась Пру, легонько потянув носом утонченный аромат крошечных бутонов. — По-моему, его запах дурманит, не так ли?

Она снова понюхала нежные маленькие цветки и прошептала:

— Этот аромат вполне может опьянить и вскружить голову.

В самом деле, так и было. Честити имела представление о множестве цветов и знала, что коварный жасмин способен превращать даже самых добродетельных из женщин в распутниц, а мужчин… о, представители сильного пола становились истекающими слюной похотливыми животными! Если верить травнику Калпепера, сновидения, в которых появляется жасмин, сулят удачу в любви. Так жасмин перекочевал сюда из ее сна?

Мягко забрав у Пру цветок, Честити положила его на комод у кровати. Нужно подумать о загадочном появлении цветка позже, как только разум прояснится. В конце концов, это всего лишь сон, напомнила себе Честити. Впрочем, раньше ее сны никогда не были такими яркими и реалистичными, такими… чувственными. «Ты никогда не грезила и о мужчине», — сказал Честити тихий голос внутри, но она предпочла проигнорировать его. И тут же осознала, что странный голос принялся нарастать, он становился все громче, словно настойчиво пытался быть услышанным. Нет, Честити должна сопротивляться этому голосу, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он взял верх над ее благоразумием и, главное, ее целомудрием.

— Ты что-то говорила о госте?

Вспыхнув до корней волос, Пру кивнула и принялась смущенно покусывать нижнюю губу.

— Мама сказала мне об этом утром. Эту встречу устроил папа. К нам прибудет лорд Араун. Он с севера.

Честити нахмурилась:

— Зачем он приезжает?

Пру метнула в нее сердитым взглядом:

— Сама знаешь зачем.

— Нет! — Честити почувствовала, как кровь отхлынула от щек. — Папа не мог договориться о браке для тебя!

Она вдруг испугалась, что потеряет сестру. Все они четверо были неразлучны. Если Пруденс у них отнимут… нет, Честити не могла вынести и мысли об этом!

Страх омрачил взгляд синих глаз Пру.

— Я ничего не знаю о браке, — с тревогой зашептала она, — но мама сказала, что я должна присоединиться к ним во время чая днем в гостиной. Она упомянула, что у меня будет гость, джентльмен, поэтому мне нужно надеть самое лучшее из своих дневных платьев. О, Честити! — вдруг вскричала Пру, стискивая руку сестры. — Я боюсь мужчин. Я… я не знаю, о чем с ними разговаривать. Я… я — не такая, как Мэри. Я не умею вести непринужденную беседу, и я такая… сдержанная.

— Пру, — тихо засмеялась Честити, — что ты хочешь этим сказать?

— Что, если я ему не понравлюсь? — выпалила Пру, еще сильнее вцепляясь в руку Честити.

— Пруденс, не глупи!

Подняв взгляд от их переплетенных рук, Честити заметила слезы, мерцавшие в глазах сестры.

— Не секрет, что мужчины находят меня скучной и чрезмерно, невыносимо правильной. «Холодная и безразличная» — я ведь слышу, как они шепчутся за моей спиной. Но я не знаю, как измениться, предстать не такой, какая я на самом деле. Мне не дано быть веселой и легкомысленной, как Мэри. Или улыбающейся и доброжелательной, как Мерси.

Честити утешительно сжала руку сестры.

— Я не уверена, что Мэри — такая же, как и мы, что она — олицетворение добродетели. Она сама, ее мысли и манеры совершенно иные. Я часто задаюсь вопросом, как она может быть одной из нас.

— И я нередко спрашиваю себя о том же, хотя мы были зачаты одновременно и родились друг за другом. Неужели она может и не быть добродетелью?

— Не знаю. Мне известно лишь то, что я чувствую. О, Пру, — прошептала Честити, в порыве нежности обнимая старшую сестру и крепко прижимая ее к себе, — ты прекрасна такой, какая есть.

— Ты говоришь это, потому что должна. Мы ведь сестры.

— Я не обязана говорить ничего подобного. Я говорю правду. Всегда. Ты знаешь это.

— Что же мне делать? — в отчаянии бросила Пруденс. — Я… я… я…

Она запнулась, и Честити поняла, что сестра пытается поведать ей свои самые сокровенные тайны.

— Не волнуйся, Пру. Я никому не скажу.

— Мне бы хотелось ему понравиться, — чуть не задохнулась от смущения сестра. — Я хочу сделать так, чтобы мужчина смотрел на меня и… страстно желал меня. Я мечтаю быть такой, как любая другая женщина, за которой ухаживают, которую любят.

Да. Честити была хорошо знакома боль, сквозившая в этом признании. Она могла подписаться под каждым словом — и наконец-то отважилась сознаться себе в этом. Надо же, а ведь до сего момента Честити не понимала, что сестра чувствует то же самое, что и она. Оказывается, та же тоска, что мучила Честити, отчаянно глодала и Пру. Оставалось только гадать, терзались ли подобными мыслями Мерси и Мэри.

— Всего один раз, — еле слышно произнесла Пру, — я хотела бы быть… нормальной.

— О, Пру… — Честити никак не удавалось подобрать верные слова, которые развеяли бы печали сестры. Да и как она могла сделать это, если сама ощущала то же самое, боялась того же самого? Помедлив, она сказала: — Это случится. У нас будет нормальная жизнь. Такая же жизнь, как у других женщин.

И все же они не были обычными. Ни одна из них. Все четверо были предназначены для чего-то особенного, иного, нежели жизнь благовоспитанной леди.

— У нас высшее предназначение, — напомнила сестре Честити. — Со временем мы узнаем, какова цель нашего существования. Если этот мужчина — твоя судьба, все сложится замечательно, не так ли? Пруденс всегда считала, как и сама Честити, что их жизни и судьбы — не их собственные. Что их жизненные пути предопределены с момента зачатия. Если верить тому, что им говорили — а Честити в это верила, — то они наделены магической силой фей. А если уж дело касалось этих фей, ничто не могло быть нормальным по определению.

Вот и сейчас все казалось необычным. Сестер не покидало чувство, словно тогда, прогуливаясь по Гластонбери в канун Белтейна, что-то вытянуло их из долгой спячки. Пробудило, казалось бы, совершенно безобидными событиями — случайными встречами с темным красивым незнакомцем, заговорившим с ними посреди дорожки, и ослепительным золотистым богом, скакавшим на лошади. Эти ситуации, не таившие на первый взгляд опасности и двусмысленности, умело прятались под личиной невинности, но — Честити это точно знала — стоило сорвать эту добродетельную маску, как на свет божий показалось бы нечто совершенно иное.

Да, все изменилось в тот день. Размышляя о тех историях, на ум напрашивался лишь один вывод: развернувшиеся в канун Белтейна события никоим образом не были случайными. В этот день Честити и ее сестры были разбужены чем-то неизвестным, тем, чему и имени-то не знали.

— Тебе ведь известно, что наши жизни нам не подчиняются, — напомнила Честити сестре. — Мы принадлежим феям.

— Судя по всему, они забыли о нас, — отозвалась Пру, разрывая объятия и отстраняясь от Честити. — Они, эти феи.

Задумчиво глядя на веточку жасмина, Честити почувствовала, как легкая дрожь мгновенно пробежала вдоль спины.

— Возможно, — согласилась воплощенная добродетель целомудрия, хотя на самом деле в это и не верила.

Несмотря на то что Честити не могла вспомнить значительную часть прошлой ночи, она знала: что-то произошло. Неспроста ведь напрочь забываешь несколько часов из собственной жизни или просыпаешься с цветами под подушкой!

Щелчок открывающейся двери спальни отвлек Честити от созерцания жасмина. Сияя улыбкой, в комнату заглянула мать.

— Доброе утро, мама, — поприветствовала Честити.

— А, хорошо, ты проснулась. Полагаю, Пруденс уже сообщила свои приятные новости?

Честити переглянулась с сестрой:

— Да.

— Что ж, у тебя тоже есть повод порадоваться, моя милая, ведь лорд Араун пожалует к нам с другом. Так что надевай свое лучшее платье и присоединяйся к нам за чаем.

Честити проглотила вставший в горле комок, ее взгляд метался между матерью и сестрой. Что она могла на это сказать? Способа избежать этого чаепития не было. Мать, похоже, была решительно настроена навязать ее и Пруденс любому не возражающему против этого мужчине, который пришел бы к ним на чай.

— Но сначала, думаю, этим утром нам стоит отправиться на Бонд-стрит, — предложила мать, обращаясь к ним обеим. — Самая пора пройтись по магазинам. Ну же, поторопитесь, девочки! Ваши горничные ждут, чтобы привести вас в порядок.

Снова стиснув руки Честити, Пруденс одарила ее страдальческим взглядом, выражавшим понимание и сочувствие.

— Поговорим позже, — прошептала она и, выскользнув из кровати, направилась к двери.

Стоило Пруденс исчезнуть, как в комнату примчалась горничная Честити, Энни, сгибающаяся под тяжестью груды только что выстиранных и выглаженных корсетов и нижних юбок.

— Какой прекрасный день, мисс, — весело защебетала она. — Слышала, ее светлость берет вас с собой пройтись по магазинам.

— Похоже что так. — Честити никогда не делала покупки в Лондоне, тем более на такой полной роскошных магазинов улице, как Бонд-стрит.

— Тогда соизволите надеть зеленое прогулочное платье из шелка и бархата, мисс? Оно так вам идет, восхитительно подчеркивает цвет вашего лица!

— Было бы замечательно, Энни.

Как раз в тот момент, когда Честити откинула одеяла с кровати, Энни обернулась, скользнув взором по короткому, до колен, пеньюару хозяйки.

— О, мисс, у вас что-то с лодыжкой!

Взглянув на свою ногу, Честити заметила длинную розовую царапину. Эта царапина была широкой, как серьезный порез, но кожа уже порозовела, словно рана почти зажила. Но вчера царапины точно не было!

Энни наклонилась и, приподняв ногу госпожи, принялась внимательно рассматривать ее:

— Это не сыпь. Напоминает след от глубокого пореза.

Внезапно перед мысленным взором Честити предстал мужчина, присевший на корточках так, что его плечи оказались втиснутыми между ее бедрами. Вспомнив его руку, скользившую под юбкой все выше и выше, Честити пулей вылетела из кровати.

— Что-то случилось, мисс?

— Ничего, — поспешила ответить Честити, потянувшись к халату. — Мне не следует заставлять маму ждать, нужно спешить.

Кое-что определенно было не так. Все внутри Честити нашептывало ей о том, что жизнь, которую она всегда знала, вот-вот изменится.

«Я покажу вам, какая вы на самом деле…» Обольстительные слова тут же откликнулись в глубине души воспоминаниями, и, стоило Честити присесть на дамское кресло для одевания, как собственный облик в зеркале привлек ее внимание. В зеркальном отражении она заметила мелькнувший за плечом образ темноволосого мужчины в золотой маске, сверкавшей в ослепительном сиянии лучей утреннего солнца.

— Мисс? — окликнула Энни. — Могу я расчесать вам волосы?

— Да, пожалуйста, — пробормотала Честити, не отрываясь от зеркала в надежде снова хоть мельком увидеть незнакомца. Но тот так и не появился, и Честити решила, что во всем виноваты ее расшатавшиеся нервы, позволившие увидеть то, чего на самом деле не было.

Слыть образцом добродетели — эта участь казалась в лучшем случае удручающей, но становилась более-менее терпимой, если удавалось предаться одному безобидному пороку. Когда колокольчики на двери парфюмерного магазина зазвенели, возвещая о ее прибытии, Честити еле заметно улыбнулась. Это было единственное время, когда она чувствовала себя по-настоящему ожившей — словно ее тело пробуждалось. Исключая, конечно, те мгновения две ночи назад, когда она оказалась в объятиях спрятанного под маской незнакомца, ее груди обнажились, а кровь забурлила.

Но Честити постаралась прогнать от себя воспоминания о той ночи, том захватывающем, вызывающем чуть ли не одержимость ощущении страстного желания. Все было кончено. Темноволосый незнакомец исчез, не оставив ничего, лишь ощущение причудливой игры воображения и вчерашний сон. Этим утром Честити мельком видела образ мужчины в зеркале, но это казалось сущим безумием. Что и говорить, она была лишь мечтательной девчонкой, грезящей о невозможном.

Сказать по правде, Честити следовало возмущаться тем, что этот негодяй делал с ней в лабиринте, а еще тем, что сама же позволила наглецу подобные вольности. Еще дома, пока Энни причесывала ее волосы, обрывки сна вдруг вернулись к Честити…

Накануне вечером она вошла в дом из сада и тут же направилась в свою спальню, где Энни помогла ей лечь в постель. Стоило Честити надеть ночной пеньюар, как она тут же погрузилась в сон, и подсознание немедленно перенесло ее в сказочную страну.

Даже сейчас щеки Честити горели при воспоминании о том видении, которое она так и не смогла выкинуть из головы, проиграв битву с собственным разумом. Сначала Честити пришла в ужас, стоило всплыть в памяти ощущению своего тела, прижатого к чьему-то. К мужчине, тело которого рядом с ней казалось таким твердым и горячим. Подумать только — она позволила своему полуночному возлюбленному из сна прикасаться к ней и шептать ей на ухо безрассудные слова! Эти слова оказывали на Честити ни с чем не сравнимое воздействие: даже теперь, спустя часы после пробуждения, они заставляли ее тело волнительно трепетать.

В своем сне Честити просила о поцелуе. Одном простом поцелуе, но незнакомец отказывал ей, и Честити боялась проснуться, так и не ощутив его губы поверх своих.

Пожалуйста! — молила она, страшась открыть глаза и увидеть, что ее прекрасный сон растаял в темноте.

— Поцелуйте меня, — снова и снова просила она, но загадочный мужчина лишь исследовал изгибы ее лица и форму ее рта, водя по ним кончиком пальца.

— Я не найду в себе сил прервать поцелуй, — ответил незнакомец низким, хрипловатым голосом, взывавшим к женским потребностям Честити — тем самым потребностям, которые она только что в себе обнаружила.

— Один поцелуй, — умоляла Честити, касаясь губами его горла. — Всего один, пожалуйста…

— Один поцелуй, — наконец сдался незнакомец, наклоняясь к ней так, что его дыхание касалось ее запрокинутого лица. — Откройтесь для меня, Честити, ведь в этом поцелуе я хочу всю вас.

А потом он прижался ртом к ее губам и целовал, целовал — нежно, трепетно, до тех пор, пока она не застонала и не коснулась своим языком его языка. Мужчина еще крепче обнял Честити, властно захватывая ее губы, не отпуская их, целуя необузданно, с жадностью… Неистовый обольститель буквально поглощал ее рот, поглаживая ее язык своим, все глубже вдавливая ее в матрас так, что она оказалась под ним. Повинуясь безудержному порыву, Честити ответила на поцелуй, цепляясь за незнакомца, словно он сейчас обернется в туман и растает в ее объятиях. Олицетворение невинности, она была пугливой и неискушенной, и все же сейчас позволила себе поддаться опрометчивому наслаждению, не сдерживая страсти, забыв обо всем на свете.

— Прекрасная Честити, — прошептал он и откинул ее голову назад, касаясь горла и расшнуровывая целомудренные шелковые ленты на ее ночной рубашке. — Я горю от желания обладать вами. Я жажду оказаться внутри вас.

Честити взывала к нему в своем сне, почти молила его предаться с ней страсти, но он отказался. А потом добродетельная девица окончательно пробудилась великолепным, сияющим солнечным светом утром, отчаянно желая вернуться к герою ее чувственного сна.

Боже милостивый, да что же с ней происходит?..

Честити без труда воскрешала в памяти картины сна и гипнотический аромат, окутывавший незнакомца. Но, к ее разочарованию, события в саду, минуты или часы, пролетевшие между тем, как она наткнулась на калитку и вернулась в гостиную, будто начисто стерлись из сознания. Что же приключилось за это время? Откуда у нее появилась эта царапина на лодыжке? Как Честити ни пыталась, она не могла вспомнить ничего из происходившего за этот период.

— Могу ли я помочь вам, мисс?

Подняв взгляд, Честити увидела, как парфюмер выжидающе смотрит на нее. Припудренный парик, который когда-то был белым, а теперь пожелтел, сидел на его голове криво. Глаза парфюмера, живые и лукавые, сосредоточились на растерянной посетительнице. Боже праведный! Честити спохватилась, что стоит посередине самого известного в Лондоне парфюмерного магазина и грезит наяву о непристойном сне, посетившем ее прошлой ночью. Что должен был подумать о ней этот парфюмер?

Залившись краской смущения, Честити кивнула и крепче сжала ремешки своей расшитой бисером сумочки.

— Благодарю вас, я просто рассматриваю товар.

— В моем маленьком магазине найдется много всего, что способно привлечь внимание леди.

— Вы правы, я никогда не встречала парфюмерный магазин, который мог бы составить достойную конкуренцию этому.

Старичок просиял от гордости и, отвесив краткий поклон, отошел к компании модно одетых светских дам, собравшихся в дальнем углу магазина.

Глубоко вздохнув, Честити оглядела изысканное царство парфюмерии, причудливо и пышно украшенное в стиле рококо. Позолоченные и бледно-кремовые тона доминировали в убранстве внушительного пространства магазина. На зеркальных полках мерцали стройные ряды парфюмерных флаконов и пульверизаторов, создавая ослепительный эффект переливания и сверкания.

Приятное возбуждение охватило Честити. Никогда еще ей не доводилось видеть чего-то столь же роскошного. Маленький парфюмерный магазинчик в Гластонбери определенно и в подметки столичному великолепию не годился.

Порок… О да, это был ее порок! Честити не могла следовать жажде страсти, охватившей ее в объятиях незнакомца из сна, потакать сумасбродным чувственным желаниям. Но этот ее порок не таил в себе ни малейшей опасности. Можно было не чувствовать себя виноватой за то, что позволила себе это одно-единственное простое удовольствие. Совершенно невинное удовольствие.

Ароматы окружили Честити, наполняя ее ноздри будоражащими искушениями. Она могла провести здесь долгие часы, вдыхая упоительные запахи. Ей нравились и сами духи, и прелестные флакончики, так точно отражавшие суть типично женского наслаждения.

В каждой из сторон своей жизни Честити слыла образцом добродетели. И лишь в этой одной вещи она позволяла себе проявлять слабость. Ее пристрастием были духи.

Неспешно ступая по мраморному полу, Честити наблюдала за сбившимися в кучку женщинами, блиставшими в своих модных нарядах и оживленно вдыхавшими разнообразные ароматы. Честити невольно задалась вопросом, для чего пришли сюда эти элегантные леди — просто чтобы показать себя во всей красе или потому, что точно так же ценили ароматы и разбирались в них, как она.

Остановившись перед инкрустированным кристаллами флакончиком, Честити выдернула колпачок и поднесла его кончик к носу. Насыщенные цветочные ноты розы тут же слетели с заостренного наконечника. Она любила благоухание роз. Впрочем, разве найдется женщина, равнодушная к этому аромату?

Каким же интересным цветком была роза, думала Честити, наблюдая, как прозрачная капля благоуханной сущности капает во флакончик. Источник знаменитого и благодатного аромата, роза слыла символом беззаветной любви и преданности. Но, собранные в букет, розы начинали источать интенсивный и пьянящий запах, приобретая дополнительный, более глубокий оттенок. Ноту чувственности, эротизма, таинственности. В Древнем Риме роза, прикрепленная к потолку во время пиршеств или деловых встреч, красноречиво говорила присутствующим: все, что сделано или произнесено в этих стенах, не должно разглашаться. Это, разумеется, означало, что внутри происходило нечто греховное. Плотское и греховное, напомнила себе Честити.

Да, роза имела свойство вызывать в памяти чувственные воспоминания — как у женщин, так и у мужчин.

— Просто прекрасно! — прошептала Честити, еще раз с наслаждением вдыхая парфюмерную композицию.

— Среди всего этого великолепия не найдется духов, способных сравниться с естественным сиянием вашей красоты и вашим собственным неповторимым ароматом.

Пораженная раздавшимся вдруг низким голосом, который, судя по всему, обращался к ней, Честити бросила взгляд вправо и заметила высокого мужчину, стоявшего рядом. Сквозь стеклянную витрину он внимательно изучал медальоны, заполненные духами. Темные волосы мужчины были убраны назад и заплетены в косу, а его профиль казался твердым, мужественным и в то же время красивым.

Мужчина медленно поднял взгляд на Честити, и она сразу попала в плен его прекрасных синих глаз, которые буквально пригвоздили ее к месту. Сняв треуголку, он изящно поклонился:

— Миледи.

Честити едва не задохнулась от волнения, мгновенно вспомнив человека, стоявшего сейчас перед ней.

— Возможно, вы помните нашу встречу в Гластонбери, леди Леннокс? Я — Тейн.

— Я не знаю вас, сэр, — резко бросила Честити.

Чувствуя, как учащенно забилось сердце, она поспешила отвернуться и отойти к другому отделу магазина, туда, где собралось больше клиентов. Здесь парфюмер с рвением представлял свое новейшее творение, и Честити втиснулась в самую гущу ценителей духов, пытаясь затеряться в этой небольшой кучке людей.

Честити осознавала, что вела себя донельзя грубо, но ничего не могла с этим поделать. Она видела этого мужчину прежде, не только в Гластонбери, но еще в лабиринте и — боже праведный! — в своем сне прошлой ночью.

Ради всего святого, что же с ней происходит? Возможно, Честити в самом деле сошла с ума после всего того, что случилось в последнее время. Всего этого оказалось слишком много. Незнакомцы. Сны. Провалы памяти. Создавалось ощущение, будто Честити стала жертвой какого-то жестокого проклятия. «Может быть, проклятия фей?» — задавалась вопросом она.

— Я не отступлюсь до тех пор, пока вы не скажете хотя бы «доброе утро».

Глубокий тембр голоса нахлынул на Честити, и она закрыла глаза, пытаясь сопротивляться его воздействию, делавшему ее слабой и разгоряченной. Мужчина стоял слишком близко; исходивший от его груди жар обжигал спину Честити через ее тонкую накидку.

Какая-то матрона взглянула на Честити из-под широких полей шляпы, потом ее взор метнулся к мужчине, оказавшемуся прямо позади девушки. Он прижимался к Честити слишком крепко, чтобы счесть это положение подобающим в цивилизованном обществе. Даже если бы они были мужем и женой, такая близость мужчины к женщине казалась бы, несомненно, неприличной.

— Давайте попробуем начать все с самого начала. Добрый день, миледи, — тихо произнес наглец рядом с ее ухом. Нежность легкого шепота заставила Честити вздрогнуть, но она снова поспешила взять себя в руки.

— Доброе утро, — буркнула Честити, надеясь, что это недружелюбное приветствие удовлетворит незнакомца и заставит его уйти, но он лишь сдавленно захихикал:

— Хотите, чтобы я убрался подальше, не так ли?

— Я не знакома с вами, сэр. Неподобающе беседовать с кем-то, кого не знаешь.

— Я как раз пытаюсь это исправить, но вы серьезно осложняете мою задачу.

— Мне нужно идти, — пробормотала Честити. Обернув ремешки дамской сумочки вокруг запястья, она попыталась осторожно выбраться из толпы, но настырный незнакомец последовал за ней, словно темное облако, нависшее над ее головой.

— Задержитесь ненадолго.

— Я даже не знаю вас, сэр, — с раздражением повторила Честити. Но картины встреч в Гластонбери и в лабиринте вползли в ее сознание, сменившись мимолетным изображением… да, фигуры этого самого человека, который ждал ее за садовой калиткой.

Задыхаясь, она выпрямилась и глотнула ртом воздух. Воспоминания были туманными, бессвязными, но перед мысленным взором четко предстала садовая скамья и мужчина, склонившийся низко, к земле — между ее бедрами. Честити изо всех сил постаралась потянуть за ускользающие ниточки памяти и распутать этот сложный клубок событий. Все это действительно происходило в реальности или было лишь частью ее сна?

— Ни к чему бежать или притворяться, будто мы не знакомы. Это бесполезно, я все равно буду неотступно идти за вами, — прошептал герой снов, вторгаясь в мысли Честити. — Я буду преследовать вас до тех пор, пока вы не позволите мне нанести вам визит.

— Это невозможно, — усмехнулась она и, сумев наконец-то выбраться из толпы, направилась к двери. О, ну куда же запропастилась Пруденс — сейчас, когда она так нужна! «Поблизости, в книжном магазине», — с раздражением подумала Честити. Ах, ну как же ее угораздило пойти сюда в одиночестве, не прихватив с собой хотя бы горничную или лакея?

Это было уже слишком! Честити чувствовала себя не в своей тарелке, боялась не только этого незнакомца, но и саму себя. Она слыла образцом добродетели, напомнила себе целомудренная леди. Самой невинностью, рожденной для высокой цели. Она не была какой-то там портовой шлюхой!

Потянувшись к Честити, мужчина ловко схватил ее за запястье, останавливая легким сжатием своих пальцев.

— Неужели я такой страшный, что вы не можете поговорить со мной, а от одной мысли о том, чтобы пригласить меня на чай, вас бросает в дрожь?

Нет, она дрожала совсем по другой причине. Боже милостивый, этот мужчина был невероятно красив! В солнечном свете, струящемся из окна, его глаза, казалось, отливали самым ярким оттенком синего. Полускрытый под черными ресницами взгляд был глубоким и проникновенным, и Честити снова застыла на месте, словно завороженная, не в силах оторваться от него.

О боже, она была в лабиринте с этим мужчиной, ее груди тогда обнажились, ее губы распухли от его поцелуев… Для чего же он отправился из Гластонбери в Лондон вслед за ней? Страсть страстью, но неужели этот красавец проделал такой путь, только чтобы поцеловать ее? Многие женщины упали бы к его ногам за один только шанс быть соблазненными столь привлекательным мужчиной, так почему же он выбрал для своих игр именно ее?

Едва способная сосредоточиться на беседе, Честити ощутила, как попала в плен его взгляда, а собственное тело больше ей не повинуется.

— Вы должны отпустить меня, сэр, — прошептала она, — потому что я не могу разговаривать с вами.

— Почему?

— Я обещана другому.

Строго говоря, Честити не солгала. Ее руку и сердце действительно обещали. Только она не знала, кому — человеку или мужчине-фее. Кроме того, ей нужно было хоть что-то сказать, чтобы ускользнуть от своего преследователя. В его присутствии она переставала быть самой собой. Ей обязательно следовало сделать или сказать хоть что-нибудь, чтобы воздвигнуть стену между ними, вынудить его отказаться от настойчивого, пылкого преследования.

Пальцы мужчины крепко сжали ее запястье.

— Кто он? — требовательно спросил наглец.

К счастью, парфюмер избавил Честити от необходимости отвечать.

— Леди желает создать свой собственный аромат? — спросил старичок, то и дело переводя взгляд с нее на мужчину.

— Нет, — ответила Честити.

— Да, — одновременно с ней отозвался Тейн. — Леди желает, чтобы композиция была подобрана специально для нее.

Глаза парфюмера зажглись волнением — и жадностью.

— Разумеется, составление собственного аромата может обойтись довольно дорого и…

— Цена значения не имеет, — заверил Тейн и, потянувшись к сумочке, медленно снял ремешки с запястья Честити. Потом аккуратно забрал сумочку и положил ее на прилавок.

— Леди скажет, какие цветы она предпочитает?

Вопросительно вскинув бровь, Тейн взял руку Честити и принялся все так же неспешно расстегивать пуговицы на ее кожаной перчатке.

— Какие ноты вам по душе? Цветочные? Цитрусовые? — спросил пожилой владелец магазина и, потянувшись вниз, извлек из-под прилавка три стеклянные баночки.

Глотая вставший в горле комок, Честити, словно околдованная, смотрела, как Тейн медленно стянул с ее пальцев перчатку и положил поверх сумочки.

Парфюмер пристально наблюдал за ними.

— Возможно, у джентльмена есть представление по поводу того, какие духи нужны леди?

— Джентльмен это точно знает, — пробормотал Тейн, легонько проводя кончиками своих длинных пальцев по внутренней стороне ее запястья. Нежное прикосновение мгновенно отозвалось в лоне и кончиках грудей Честити. Что он с ней делал? Почему она чувствовала это возбуждение?

Даже осознавая, что они привлекали внимание, что все вокруг были свидетелями этой двусмысленной сцены, Честити не могла прервать очарование этого момента. Тейн, похоже, тоже осознавал это, поскольку, порочно улыбнувшись, наклонился и прильнул губами к ее запястью. И Честити ничего не оставалось, кроме как позволить это откровенное проявление чувств.

«Я обещана другому».

Черта с два!

Тейн едва контролировал собственные низменные инстинкты, чтобы не сжать Честити в объятиях и не унести ее с собой прямо из этого магазина. Обещана другому мужчине? Смертному, который не может сравниться с ним, темным принцем? Или благому мужчине-фее? Никогда. Что бы ей ни сказали, что бы она ни думала, Честити Леннокс будет его, а Тейн привык защищать то, что принадлежит ему.

Когда она подняла на него взгляд и эти восхитительные зеленые глаза с опаской посмотрели из-под полей шляпки, Тейн ощутил всепоглощающую потребность сделать ее своей. К черту все — проклятие и его двор, он готов был овладеть ею прямо сейчас!

Даже сейчас похоть внутри его едва сдерживалась. «Возьми ее!» — в это мгновение принц мог слышать только этот настойчивый призыв, эхом отзывавшийся в ушах. Черт возьми, его ладонь, лежавшая на запястье Честити, заметно дрожала. Тейн так неудержимо хотел эту женщину… «Слишком сильно», — признался он себе.

Наблюдая за своими пальцами, плавно скользящими по белой и чистой коже Честити, Тейн чувствовал себя самым омерзительным и порочным животным. Но он не мог справиться с собой. Не мог остановиться. Это мгновение было слишком чувственным. Прикосновение к ее коже, мягкой и нежной, как лепесток розы, заставило Тейна думать о том, о чем не следовало бы.

Теплота запястья Честити, пульсирующего под подушечкой его большого пальца, отдавалась в теле Тейна странным биением. Этот неистовый трепет пульса будоражил его, взывал к нему, и он не смог удержаться от желания поднести губы к запястью Честити и глубоко вдохнуть ее аромат. Ощутив стремительно нахлынувшее желание, побежавшее по венам, будто наркотик, Тейн закрыл глаза.

— Милорд? — окликнул парфюмер.

— Теплый, опьяняющий, — тихо произнес Тейн, водя пальцем по тонким голубым венам под кожей Честити. — Нечто, передающее тонкую сущность ее кожи. Эротизм, смешанный с невинностью.

— Ноты нероли, возможно, — пробормотал парфюмер. — Душистые, но одновременно и обольстительные, успокаивающие.

Повернувшись, старик взял стеклянную склянку с полки и потянулся за медицинской пипеткой.

— Кроме того, стоит добавить что-то, способное усилить чувства, — предложил Тейн. — Возможно, комбинацию ароматов, которая заставляет забыть о доводах разума и устремляется к подсознанию.

— Возбуждающие духи, афродизиаки, — с хитрой усмешкой сказал парфюмер, добавляя несколько капель в коричневую бутылочку. — Вероятно, это подарок для вашей невесты? Аромат, которым вы будете наслаждаться в первую брачную ночь?

Тейн перехватил растерянный взгляд Честити. Он спрашивал себя, видела ли суженая дикое, необузданное желание в его глазах. Первая брачная ночь с Честити… Он бы не вынес долгого ожидания!

— Да. Подарок для леди.

— Я не могу это принять.

Такая гордая… «И такая скромная», — думал Тейн, поглаживая ее пульс легкими круговыми движениями. Не тронутая — никем, кроме него. Ее целомудрие поначалу расстроило темного мужчину-фею и все же безмерно заинтриговало. Первобытный дикарь внутри его даже кичился ее девственностью, торжествовал, что она будет принадлежать только ему. Он вылепил бы ее тело так, что оно подходило только ему одному.

— Вы ведь знаете, что я не могу принять подарок, — прошептала Честити, когда их глаза снова встретились. — Вы ставите мое доброе имя и репутацию моей семьи под угрозу, сэр.

Если бы Честити отправилась вместе с Тейном — к его двору, — ей не потребовались бы ни ее доброе имя, ни репутация. Честити почитали бы как его принцессу, преклонялись бы перед ней, боготворили бы как добродетель и спасительницу всего народа.

— Пожалуйста, налейте духи в особый флакон, специально для леди, — распорядился Тейн. — Полагаю, ей особенно придется по душе золотисто-синий, с пульверизатором.

Взгляд Честити упал на изысканно украшенный пульверизатор, потом в испуге метнулся на Тейна, и ее глаза изумленно распахнулись. Да. Этот загадочный мужчина мог читать ее мысли, но только когда они были тесно связаны с его собственными раздумьями. Их отношения не сводились к простым прикосновениям. Эта невидимая связь проявлялась в чем-то неизмеримо большем. Вероятно, в соединении взглядов, такой сокровенной встрече глаз, как эта? Или, быть может, в том, как его сердце билось в такт с ее собственным…

Что бы это ни было, нечто подобное произошло вчера ночью в саду. Тейн смог услышать ее мысли, прочитать знаки ее тела и узнать о страстном желании, таившемся в самых глубинах ее души. О необузданном желании, которое, как показалось Тейну, Честити еще не осознавала.

И эта же самая связь, что возникла между ними в саду, оказалась настолько длительной и сильной, что позволила Тейну войти в сны Честити — в сладостные грезы, где она молила его о поцелуе.

Но неужели эта женщина была обещана другому? Нет, черт возьми, еще чего, это просто невозможно! Она была предназначена Тейну самой судьбой. Принадлежала ему. Не какому-то ублюдку из благого королевства или ни на что не годному смертному! Ни один другой мужчина не мог соединиться с Честити невидимыми узами, не мог установить с ней эту невидимую связь. И Тейн собирался позаботиться о том, чтобы никто даже не посягнул на это. Возможно, ему стоило вернуть Честити воспоминания о том, что произошло в саду. Позволить ей вспомнить, как кончики его пальцев плавно скользили по лепесткам ее лона, как на ее глазах он слизывал влагу со своих пальцев, наслаждаясь чувственным вкусом. Тейну хотелось бы увидеть, какое выражение приняло бы лицо Честити при воспоминании о том, как он медленно опустил голову между ее бедрами и приоткрыл ее пухлые складочки языком. Искушение вернуть память о тех событиях было велико, но тогда, напомнил себе Тейн, Честити вспомнила бы и о том, как ее интуиция разрушила все. Как тонкое чутье помогло уловить, что он оказался не тем, за кого себя выдавал. Да, тогда Честити поняла бы, что героем ее сна был мужчина-фея, и нынешний момент единения тоже был бы безвозвратно погублен. Определенно напоминать все это было еще слишком рано. Тейну придется скрывать свою истинную сущность еще какое-то время, пока Честити не попадет в его сексуальные сети или, еще лучше, пока он не завладеет ее сердцем и не добьется ее полного доверия.

Нет, решил Тейн, не стоит пока возвращать Честити те воспоминания.

— Сэр, вы должны понимать, что это… это выходит за все рамки приличия, — еле слышно прошептала она. — Мы даже не знаем друг друга.

— Доставьте мне это удовольствие, — пробормотал Тейн, и его большой палец скользнул по запястью Честити выше, исчезая под рукавом ее светло-зеленой накидки. — Никто не узнает. Это будет нашей тайной.

«Как и то, что случилось прошлой ночью в саду», — заметил Тейн уже про себя. Воспоминания о ее сладостном вкусе возбудили его, заставив похоть беспокойно заметаться внутри.

— Как это может быть тайной, если даже сейчас все вокруг пялятся на нас?

— Поверьте, я смогу заставить присутствующих забыть о том, что они видели нас здесь. Просто примите этот скромный подарок как символ моего страстного желания… ухаживать за вами.

Ее глаза вспыхнули, удивленно расширившись.

— Вы не можете этого делать. Повторяю, я уже обещана…

— Кому?

Тейн жадно наблюдал, как Честити с усилием глотнула, и ее горло еле заметно дрогнуло. Как же он хотел целовать ее там, вдыхать аромат, источаемый ее разгоряченным телом!

— Мой отец… он обещал нас кому-то.

«Волшебной королеве», — мелькнуло в голове Честити.

Ее мысли эхом отозвались в сознании Тейна, и он прильнул еще ближе, не сводя с нее пристального взгляда.

— Я буду бороться за вас, Честити Леннокс. Можете мне верить.

— Вы даже не знакомы со мной, — резко ответила она.

Взяв ладонь своей суженой, Тейн положил ее себе на щеку. Это казалось таким гармоничным, таким правильным — ее кожа рядом с его, ее плоть, прижатая к его плоти.

— Я знаю, что ваши душа и тело взывают, моля об освобождении от добродетели, которая держит вас, будто в плену. Я знаю, что мои собственные душа и тело отчаянно жаждут откликнуться на этот призыв.

Честити вспыхнула от смущения, но ее глаза засверкали типично женским чувственным желанием.

— Бессмысленно настаивать, милорд, ведь это совершенно безнадежная для меня задача — изменить то, кем я являюсь, что собой олицетворяю.

— Возьмите духи, — прошептал Тейн, попытавшись крепче сжать ладонь Честити, лежавшую на его щеке. Но сама добродетель поспешила отдернуть руку от его лица, лишив своего завораживающего прикосновения.

— Вы пытаетесь соблазнить меня тем, что я не могу принять.

— Разве это так ужасно — быть соблазненной мной?

Честити отвела взгляд, ее ресницы затрепетали и опустились.

— Вы знаете, что так и есть.

«Помни, ты — образец целомудрия, добродетель. Предназначенная для чего-то совершенно иного, высокого», — напомнила она себе.

Тейн почувствовал решимость Честити, прочитав ее мысли, эти настойчивые слова, сказанные самой себе. Сказочный принц расслышал тихий голос, звучавший внутри ее, напоминавший, что ей не следует — она просто не может — поддаваться внезапно объявшим ее страстным желаниям.

Нет, Честити никогда не отдалась бы Тейну. Даже желая этого всем своим существом, она целиком и полностью была во власти добродетели, заставлявшей отказываться от потребностей тела.

— Могу ли я навестить вас? — спросил принц, изо всех сил стараясь держать под контролем свой грех. Похоть давным-давно свернула бы эту пустую беседу. Взыгравший внутри грех уже готов был схватить Честити и, перекинув ее через плечо, как мешок с мукой, унести в свое королевство, и не важно, сопротивлялась бы она или нет. Похоть жаждала оказаться внутри ее тела, но Тейну хотелось неизмеримо большего. Он мечтал о глубокой связи, истинном единении, основанном на чем-то более важном, чем просто физическое влечение. — Честити? — продолжал настаивать он, пытаясь перехватить ее взгляд. — Я могу приехать к вам? Позвольте мне проявить себя. Доказать, что я вас достоин.

Но она не поднимала на Тейна глаз, неотрывно следя за кобальтово-синим, с позолотой, пульверизатором и янтарного цвета жидкостью, сочившейся во флакончик.

— Моя жизнь, моя судьба мне не принадлежат, они — не мои собственные. Я не могу изменить этот факт. Посему — нет, вы не можете навестить меня. И пожалуйста, — прошептала Честити, наконец-то решаясь взглянуть на него своими искренними глазами, — пожалуйста, не заговаривайте со мной снова. Давайте притворимся, будто никогда не встречались.

Ощущение окончательности, суровой безвозвратности тяжелым облаком нависло над ними, и впервые за все время своего существования Тейн испытал стремительный приступ паники. Столь желанная женщина ускользала от него, даже не оставив шанса завоевать ее. Как, ради всего святого, он добьется Честити, если не сможет войти в ее дом? Если она не будет даже разговаривать с ним? Как, как он соблазнит саму добродетель, которая, казалось, была воистину выше всех плотских искушений?..

И вдруг Тейн нашел решение. Придумал путь в дом Честити — и к ее телу.

— Я оставлю вас в покое, но при одном условии.

— Каком же?

Он вложил в руку Честити пульверизатор с духами, крепко сжав ее ладонь.

— Вы должны принять мой подарок.

Ее взгляд скользнул по флакону, потом снова метнулся к нему.

— И вы обещаете никогда больше не заговаривать со мной?

— Я обещаю оставить вас в покое, как насчет этого?

Честити внимательно посмотрела на Тейна, словно зная, что его ответ был лишь ничего не значащей игрой слов. Темный принц не собирался оставлять ту, что была предназначена ему, о нет! Напротив, он жаждал соблазнить Честити спокойной, тихой чувственностью, которая заставила бы ее молить о большем.

— Я приму подарок, — поколебавшись, наконец-то решилась она.

Не скрывая довольной, хищной улыбки, Тейн коснулся своей шляпы и отвесил короткий поклон:

— Тогда позвольте мне попрощаться.

Он расплатился за духи, положив на прилавок несколько банкнотов, и тотчас удалился, направившись к двери магазина в ярком сиянии солнечных лучей, струившихся из двустворчатых окон. Что ж, если он не мог ухаживать за Честити так, как это свойственно смертным, он будет добиваться ее методами темных фей. Тейн обнаружил главную слабость Честити. Он станет самой упоительной сущностью самого глубокого, самого запретного желания.

Прежде чем кто-то смог это увидеть — или заметить, Тейн растаял в воздухе, превратившись в частички тумана. Солнечные лучи подхватили его, унося вверх как раз в тот момент, когда парфюмер снимал колпачок с флакона духов.

— Только осторожно, — поспешил предупредить парфюмер, когда Честити склонилась над пузырьком. — Можно только легонько нюхать и наносить капельку-другую, когда необходимо. Это — самое гипнотическое творение из всех ароматов.

Туман, в который обратился Тейн, устремился вниз и незаметно скользнул во флакон — так темный принц стал самой желанной для Честити вещью.

— Вот это да! — прошептала она, вдохнув самого Тейна, его аромат, смешанный с нотами нероли и розы. — Это прекрасно! Но немного одурманивает, не так ли?

— Да, вы правы. Настоящий любовный эликсир, — лукаво улыбнувшись, заметил старик.

Духи стали возбуждающим средством, настоящим приворотным зельем, размышлял Тейн. Раньше сказочному принцу и в голову не приходило, что можно превратиться в такую субстанцию, но если ему представилась возможность стать тем, что покроет собой всю поверхность тела Честити, то на что тут, собственно, жаловаться? И кроме того, подобное превращение позволит ему проникнуть в дом суженой, несмотря на всю выставленную благими охрану, всех этих стражников. Так он окажется в ее спальне. А на всем свете не было ни одного места, в котором он жаждал бы оказаться больше, чем в спальне Честити Леннокс, поверх ее восхитительного тела.

Глава 8

Честити нервно потягивала свой чай, стараясь вести себя осторожно, чтобы ее взгляд не задерживался на мужчине, сидящем напротив. Он был высоким, но отнюдь не таким рослым, как Тейн. Не был гость и столь же широкоплечим, скорее стройным и проворным, как холеный, вкрадчивый кот. Его желтовато-песочные волосы спускались до плеч, длинные золотистые локоны были убраны назад, в простую косу. Если бы не глаза, отливавшие восхитительным и экзотическим оттенком фиалкового, мужчина напоминал бы царственного льва.

Но благодаря этим глазам он выглядел гораздо внушительнее и необычнее, чем хищный зверь, — слишком таинственно, будто не от мира сего.

А когда мужчина улыбнулся, Честити услышала, как Мэри чуть не задохнулась от восторга. По общему признанию, их гость был очень красив. Но от его привлекательности у Честити не перехватывало дыхание, как у ее сестры. При взгляде на него она не чувствовала тепла, разливавшегося внизу живота, в такой частичке ее тела, о которой никогда и ни за что не принято было даже упоминать. И все же Честити ощущала тепло и странный трепет глубоко внутри этим утром, в парфюмерном магазине, когда рядом был Тейн.

Она вновь переживала каждое мгновение той беседы, моменты, когда он прикасался к ней, разжигая пламя под ее кожей и тканью одежды до тех пор, пока оно не заставляло вскипать ее кровь. Честити вспоминала, как стояла там, подняв взгляд на его прекрасное лицо и глаза — глаза, в которых отражалась завораживающая, притягательная темнота. От Честити потребовались все силы, каждая частичка ее несгибаемой решимости, чтобы отвергнуть Тейна. «Это было единственное, что стоило сделать», — утешал голос разума. Оставить его, прекратить общение — так было правильно. Но ее тело никак не соглашалось с этим решением. Оно точно знало, чего жаждало — прикосновения Тейна. И это пугало Честити, ведь она никогда прежде даже не помышляла о том, чтобы желать прикосновения мужских рук. А то, что она хотела этого лишь от одного-единственного конкретного мужчины, приводило в замешательство — и ужасало ее.

Каким необычным, причудливым представлялось все это! Какой странной казалась реакция Честити на ухаживания Тейна! В своих честности и открытости она была в высшей степени неблагоразумна. Бесконечно далека от целомудрия. Но было в этом мужчине нечто располагавшее к непринужденной беседе, молившее поведать ему свои секреты. Осознав это, Честити следовало хорошенько испугаться. Но вместо этого она втайне жаждала большего, мечтала освободиться от тяжелого бремени невинности, которое в последние дни стало казаться невыносимым. Никогда еще добродетель, приютившаяся внутри ее, не воспринималась столь гнетущей, удушающей. Всю свою жизнь Честити мирно уживалась со своей добродетелью, но теперь, похоже, она изо всех сил пыталась вырваться на свободу из этой тюрьмы целомудрия, единственного существования, которое она знала.

— Улыбнись, — шепнула Мэри, потянувшись к своей чашке. — Он смотрит на тебя.

— Может быть, он уставился на тебя? — бросилась возражать Честити, но поспешила тут же охладить свой пыл, заметив, как мать еле заметно покачала головой, упрекая их за перешептывание.

Честити и Мэри сидели на маленьком диване, тогда как мама с папой занимали «крылатые» кресла. Такое расположение позволяло маме внимательно наблюдать за дочерями. Бедняжке Пруденс ничего не оставалось, как разделить другой диванчик с лордом Арауном, который отличался точно такой же золотистой красотой, как и другой мужчина, представившийся Кромом.

И никакого должного приветствия. Никакого титула. Просто Кром.

Тот самый золотоволосый великан, что гарцевал на коне в Гластонбери, теперь стоял у окна, демонстрируя великолепную фигуру, которую выгодно подчеркивало солнце. «Отблески ярких лучей ему к лицу», — думала Честити, осторожно изучая гостя. Солнце, казалось, притягивалось к нему точно так же, как в ее сне лунный свет льнул к Тейну.

Тьма и свет… странно, но тьма, похоже, неудержимо влекла Честити. Ей следовало бояться мрака и стремиться к свету. Но что-то в луне, земле, оживавшей среди сумерек и тумана, манило ее. В темноте таилась своя, загадочная красота.

— Сейчас стоит такая восхитительная погода! — воскликнула мать, подлив дымящегося чая в хрупкую позолоченную чашку из лиможского фарфора.

— В самом деле, просто великолепная! — вежливо согласился лорд Араун, принимая чашку из рук леди Леннокс. — Такая прекрасная погода идеально подходит для прогулки верхом по парку.

Честити заметила, как побелели пальцы Пруденс, вцепившись в ручку тонкой чашки. Бедная Пру! Честити всей душой сочувствовала ей. С момента прихода джентльменов минуло полчаса, беседа текла неспешно, задушевно и… невыносимо. Воздух между Честити и Пру был тяжелым и вязким, как масло, покрывавшее сдобные булочки с изюмом, стоявшие на столе перед ними. Ведение праздных бесед с представителями сильного пола не входило в число их талантов — причем это касалось каждой из них.

Честити и Пруденс не произнесли на двоих и полдюжины слов. Боже, благослови Мэри! Старшая сестра обожала вести светские беседы, особенно с мужчинами.

— Я очень люблю прогуливаться верхом в Гайд-парке, — щебетала Мэри. — Традиционное для светских прогулок время наполнено множеством удовольствий, не так ли?

Лорд Араун кивнул и посмотрел на Пру, которая с трудом пыталась проглотить свой чай. Кром, все еще стоявший у окна, улыбнулся, заставив дыхание Мэри в который раз сбиться. Честити потянулась за тонким куском лимонного кекса. Это знакомство было весьма некстати, ведь Кром не заставлял ее задыхаться от волнения. Да, тем утром в Гластонбери Честити сочла его довольно привлекательным, но воспоминания о златокудром всаднике померкли и исчезли в тот самый момент, когда она случайно встретилась с Тейном. Чувственность темного принца и окружавшую его атмосферу опасности Честити, казалось, не забыть уже никогда.

— А вы интересуетесь верховой ездой, леди Честити? — полюбопытствовал Кром.

Маленький клинышек кекса застрял в горле, и Честити кротко улыбнулась, пытаясь проглотить коварный кусок.

— Честити панически боится животных, — ответила Мэри за нее. — Я же, напротив, отношусь к ним довольно хорошо.

Честити метнула в сестру сердитый взгляд. Голос Мэри понизился до соблазнительного мурлыканья. Двусмысленность ситуации, очевидно, не укрылась и от Крома.

— Вам стоит быть осторожной с животными, леди Мэри, ведь они могут ненароком и укусить.

Мэри игриво улыбнулась:

— Меня не пугает случайный маленький укус.

— Мэри, — тихо зашипела Честити на сестру, воспользовавшись тем, что отец отвлек мужчин болтовней о лошадях и перевозках. — Ты слишком спешишь.

— Это называется искусным флиртом, сестренка, — невозмутимо отозвалась Мэри. — Тебе следует этому научиться.

— Не имею на то ни малейшего желания.

Мэри раздраженно вскинула бровь.

— Этот красивый субъект приехал сюда ради тебя, а ты ведешь себя так, будто он — прокаженный.

Честити опустила взгляд на свои руки, чопорно сложенные на коленях.

— Я не такая смелая, как ты.

— Точно, ты — испуганная маленькая мышка, — поддразнила Мэри. — Ты сейчас пытаешься строить из себя дурочку, но правда заключается в том, что он не отводил от тебя взгляда с тех самых пор, как вошел в гостиную.

Честити осмелилась поднять глаза на мужчину — и тут же застыла, затаив дыхание, когда обнаружила, что он внимательно смотрит на нее. Кром был очень привлекательным. «И все же не таким красивым, как Тейн», — бесцеремонно вторгся в сознание знакомый настойчивый голос.

— Возможно, леди Честити, вы окажете мне честь и сопроводите меня во время прогулки завтра днем, в парке?

— Великолепная идея, — подхватил лорд Араун, глядя на Пру. — Почему бы нам не прогуляться вчетвером?

— Это невозможно, — нахмурился отец. — У нас… планы завтра днем.

И, словно ища поддержки, лорд Леннокс бросил взгляд на жену.

— Боюсь, это правда. Мы приглашены на прием в саду к леди Сефтон.

— Тогда через день. Ваша светлость? — Араун впился взглядом в герцога. — Полагаю, у вас нет возражений на этот счет?

Отец вспыхнул и неловко поерзал на кресле, его взгляд лихорадочно метался между двумя гостями.

— Ни одного, — наконец тихо пробормотал лорд Леннокс.

Честити вдруг почувствовала себя так, словно ее продали. Что-то в глазах отца заставило ее насторожиться, красноречиво поведало о том, что невинный, в сущности, вопрос относился к чему-то очень важному. И ответ на этот вопрос был дан.

— Что ж, тогда нам пора, — сказал Кром, отходя от окна. — Леди Честити, — тихо произнес он, потянувшись к ее руке. — Очень рад нашему знакомству. Я буду с большим нетерпением ждать нашей прогулки.

Склонившись над кистью Честити, он легонько сжал ее пальцы в своих. Потом нахмурился, перехватив ее взгляд:

— Ваши духи… они довольно… экзотические.

Вспыхнув, Честити выдернула руку, освободившись от его мертвой хватки.

— Это уникальный, разработанный по заказу аромат, — ответила она, отыскав глазами красивый маленький флакон с пульверизатором, стоявший на каминной полке.

Честити как раз показывала флакончик Пру и Мэри, когда прибыли гости, так что она поставила духи на полку, вне досягаемости посторонних.

— Какой восхитительный сюрприз, — пробормотал Кром. — Невинная девушка со склонностью к таким… любовным ароматам.

Честити почувствовала, как лицо залилось краской, а глаза изумленно распахнулись.

— «Ангельская вода» подошла бы вам намного лучше, — сказал он, выпрямляясь. — Вы выглядите божественным созданием, как херувим.

Честити с улыбкой приняла комплимент Крома. Лестные слова показались ей фальшивыми, оставив равнодушной и немного отстраненной. Тейн не был столь искусным в своих речах. Он говорил смело, просто, без затей, и это воспламеняло Честити. Эти слова заставляли ее страстно желать Тейна, несмотря на всю свою добродетель, вопреки всем предостережениям, мелькавшим в голове.

Честити проводила взглядом лорда Арауна и Крома, покинувших гостиную. Лакей потянул за ручку, и дверь с тихим щелчком закрылась. По комнате тут же пронесся дружный вздох.

— Что ж, полагаю, визит прошел очень хорошо, — с улыбкой констатировала мать. — Как ты считаешь, Леннокс?

— М-м-м… — пробормотал отец, уставившись на натертую до блеска поверхность своего ботинка. — Ты — настоящий знаток в подобных вопросах, дорогая, разбираешься в этом гораздо лучше меня. Так что я всецело полагаюсь на твою компетентность.

— Тогда я считаю, что эта первая встреча прошла успешно. Оба — и Кром, и его светлость — были явно сражены нашими девочками.

— Да, но ни одна из ваших девочек не была явно очарована ими, — поддразнила Мэри. — Честити едва взглянула на того мужчину.

— А мне лорд Араун показался довольно привлекательным, — раздался тихий голос из другого угла комнаты.

Пруденс. Честити еле заметно улыбнулась сестре. Эта лукавая усмешка означала, что они посекретничают позже. Но мать, явно одержимая идеей выдать замуж хотя бы одну из дочерей, мучила Пру вопросами до тех пор, пока отец не сорвался в раздражении с кресла и не принялся метаться по комнате.

— Сказать по правде, дорогая, — прорычал он, — мне не по душе мысль о том, что эти двое будут ухаживать за моими дочерями!

Мать встревоженным взглядом проследила за траекторией решительных перемещений отца по гостиной.

— Но ты говорил, что они из хороших семей и при больших деньгах.

— Да-да, — пробормотал отец, — я не отважился сказать обратное.

— Папа, что ты имеешь в виду? — спросила Честити, взволнованная нервным поведением отца.

— Ничего, — проворчал он и вдруг пригладил ладонью свой парчовый жилет, задержавшись длинными пальцами на кармане. — Сегодня вечером у меня встреча, дорогая. Боюсь, дела. Мы обсудим этот вопрос позже. Когда моя голова будет ясной.

Мать кивнула, поднимаясь с кресла:

— Конечно. Пойдемте, девочки. Полагаю, ваш отец хочет побыть один.

Леннокс проводил взглядом жену и дочерей, медленно выплывших из гостиной, и только тогда позволил себе в отчаянии рухнуть в кресло. Господь всемогущий! Что же он натворил? Зачем заключил сделки с двумя волшебными дворами? Неужели действительно думал, что сможет выйти сухим из воды?

Черт возьми, что же делать? Благие хотели его дочерей, а теперь, судя по всему, на девочек претендовали и темные мужчины-феи.

Поглаживая карман жилета, Леннокс нащупал сложенное письмо. Этим вечером он должен был встретиться с темными феями в самом ужасном из злачных мест, в «Нимфе и сатире». «Пришла пора платить десятину», — гласило послание. Но он не мог на это пойти. Особенное, бесценное вознаграждение уже было отдано благим.

«Но кто представляет собой наибольшую угрозу? — задавался вопросом он. — Темные феи или благие?» Ответ он должен был узнать сегодня вечером. И пощади Господь его дочерей, думал Леннокс, если им суждено стать любовницами подданных Неблагого Двора!

Поднявшись с кресла, герцог задумчиво добрел до окна и увидел, как двое благих фей выезжали с внутреннего двора верхом на своих грациозных конях. В воздухе, казалось, все еще висело сияние, оставшееся после волшебных гостей. Ленноксу доводилось ощущать эту энергию прежде, когда королева посетила его той роковой ночью в детской.

Черт возьми, что же ему теперь делать? Леннокс должен был встретиться с королевой утром. Он знал, что скажет Айна. Чего она от него хочет. Как знал и то, к чему мог привести отказ королеве. Его судьбоносную сделку с владычицей светлых сил чудесным образом удавалось держать в тайне. Медленное выздоровление Роберта, его избавление от уродства было воспринято окружающими как научное чудо, не возникло и тени скептицизма или подозрения. Жена герцога была так переполнена счастьем и благодарностью, что даже не спросила, как произошло уникальное исцеление. Это не знал никто. Только Леннокс и королева светлых фей.

Но если бы его тайна выплыла наружу… о, это обернулось бы сущей катастрофой! Леннокс потерял бы все. Свое положение в обществе, свое состояние, своих друзей. И возможно, даже свою жену. Не говоря уже о сыне, чьи красивое лицо и превосходное тело мгновенно увяли бы, оставив сморщенного парализованного калеку. А еще дочери… сейчас Леннокс не находил в себе сил, чтобы думать о них. Он был слишком эгоистичен в своих желаниях, и теперь девочкам придется расплачиваться за его грехи.

Размышляя обо всем, что он должен потерять, Леннокс инстинктивно понял, кто представлял самую серьезную угрозу. Потянувшись к карману, он извлек послание темных сил и порвал его. Он проигнорирует приказ, решил герцог. Пусть неблагие сами приходят к нему, если так жаждут получить свою десятину.

Неблагие успели побывать здесь. Кром ощутил их запах, эти пряные ноты мужской неблагой плоти. Они покрывали запястье Честити. Взглянув в ее глаза, Кром не увидел в них ничего, кроме осторожности. Она ничего не знала о темных мужчинах-феях, вряд ли догадывалась, что вступила с одним из них в контакт — тесный контакт, напомнил себе Кром.

— Вы думаете? — задумчиво произнес Араун, потянув коня за узды. — Ваш хмурый вид говорит мне: вам что-то не нравится.

Кром на ходу осадил своего жеребца.

— Ты что-нибудь почувствовал в доме?

— Нет, а должен был?

— Я почуял запах темных фей.

— Это невозможно, ведь вы сами взяли дом под охрану! У наших врагов нет ни малейшего шанса разрушить наши защитные чары и прорваться внутрь.

— И все же я ощутил их присутствие. Убедись, что стража держит ухо востро, будь внимателен, — приказал Кром лакею, который был его подданным при Благом Дворе. — И не своди глаз с дочерей его светлости. Мне все это не нравится. Неблагие сильнее, чем мы думали. Может быть, мощь их чар даже равна нашей.

— Если это действительно так, нам стоит поторопиться.

— Несомненно. — Пришпорив коня, Кром легким галопом поскакал вниз по дороге. — Я не позволю своему брату-близнецу и его приспешникам нарушить мои планы заполучить власть над Благим Двором.

Теплая вода сочилась по ее спине. Вздохнув, Честити наклонила голову к согнутым коленям, чтобы горничной было удобнее мягкими движениями помыть спину хозяйки.

— Как прошла ваша прогулка по магазинам, мисс? — полюбопытствовала Энни.

Честити застонала, когда горничная принялась водить руками вдоль спины. Это был особенно чувствительный участок ее тела.

— Слишком сильно? — спросила Энни.

— Нет, просто восхитительно!

Краешком глаза Честити заметила, как горничная кивнула и потянулась к мылу. Смочив мыльной пеной губку, она снова принялась водить по спине хозяйки.

— Расскажите мне, как прошел ваш день, мисс. В Гластонбери вы не выезжали на подобные прогулки. Наш скромный городок, должно быть, меркнет по сравнению с Лондоном! По дороге вам наверняка попалось множество интересного!

— В следующий раз я возьму тебя с собой, — пробормотала Честити. — Полагаю, ты найдешь все это весьма занятным. Я и представить себе не могла, что в Лондоне так много магазинов.

— Леди Мэри выглядела очень довольной. Лакеи то и дело спотыкались на лестнице, пытаясь отнести наверх все ее коробки.

— Хм, сдержанность никогда не относилась к числу сильных сторон моей сестры, — иронично заметила Честити, вспоминая, как множество коробок с покупками Мэри едва впихнулось в их карету. Пру, разумеется, побаловала себя, позволив один-единственный каприз. Книгу. Роман — ну надо же, новость! Пру была в высшей степени непрактичной, а новая мода на романы о любви и страсти была бесконечно далека от соображений разумности.

Неудивительно, что сестра пыталась скрыть от них свою покупку. Но Мэри вытащила книгу из сумочки Пру, а потом, когда все они вышли из гостиной, оставив отца одного, принялась безжалостно высмеивать сестру.

— Тот прелестный флакончик духов — все, что вы купили, мисс?

Подняв голову, Честити бросила взгляд на туалетный столик. Новый пульверизатор просто сиял великолепием на зеркальном подносе, заставленном другими ее духами. Но ничто из обширной коллекции Честити не было столь же красивым и изысканно украшенным, как флакон, который ей подарили утром.

— Да, — прошептала Честити, наблюдая, как отблеск от камина мерцает в изысканном хрустале, заставляя его сиять в слегка затененной комнате.

С тех пор как Честити поставила флакончик на свой туалетный столик, она не могла отвести от духов глаз, ее так и тянуло снова посмотреть на них. И неудивительно: когда вещица так красива, как не задержать на ней взгляд? Но Честити ощущала, что не только драгоценные камни, которыми был инкрустирован флакон, так поразили ее воображение, но и тот факт, что духи были подарены ей мужчиной. Это была маленькая тайна Честити, и она хранила свой секрет глубоко в душе.

Честити знала, что каждый раз, нанося духи на кожу, она будет думать о человеке, преподнесшем их. Таинственный незнакомец пообещал оставить ее в покое, прекратить свои настойчивые знаки внимания — и тем самым положить конец ее непристойным снам. Тогда, в магазине, Честити испытала облегчение, но сейчас чувствовала себя так, словно ее лишили чего-то важного. Мысль о том, что она никогда не увидит Тейна снова, никогда не поговорит с ним, приводила Честити в уныние.

Для образца добродетели она, несомненно, вела себя весьма распутно.

— Что ж, вы хотите помыть сегодня волосы, мисс?

Голос Энни отвлек ее от мыслей о подарке.

— Благодарю, нет. Я так устала сегодня! Мне бы хотелось пораньше лечь спать.

— Как скажете, миледи.

Развернув длинную купальную простыню, Энни протянула ее хозяйке. Поднявшись из воды, Честити вышла из медной ванны и обернулась простыней. Мягкий лен тут же облепил влажное тело. Зеркало в полный рост отразило очертания ее грудей и живота, обернутых поглотившим остатки воды льном. Груди Честити были полными и тяжелыми, а соски вздернулись, превратившись в твердые горошинки. Но не от холода — скорее при мысли о том, как она предстала бы такой перед Тейном.

Интересно, ему понравилась бы ее фигура? Честити всегда считала, что ее тело являло собой вульгарную демонстрацию чувственных форм. Ее груди казались чересчур большими, бедра — слишком полными и округлыми. Такое тело больше подошло бы шлюхе, а не добродетели.

Слабый румянец выступил на лице и шее Честити, внимательно изучавшей свое отражение в зеркале. Будь у нее хоть капля благопристойности и скромности, она тут же прекратила бы разглядывать свои почти обнаженные округлости. И все же она не могла отвести взгляд. Честити никогда прежде вот так пристально не рассматривала свое обнаженное тело. Напротив, вечно стыдилась его пышной чувственности, которая, казалось, так и притягивала мужчин и их плотоядные взгляды. Нет, созерцание собственных форм никогда не доставляло ей удовольствия.

Вспыхнув от смущения, Честити отвела взгляд от коварного отражения. Девушка, представлявшая собой истинный образец добродетели, ни за что не стала бы разглядывать себя. Истинная невинность никогда не задавалась бы вопросом, каково бы это было — стоять обнаженной перед этим самым зеркалом и представлять, как мужская рука ласкает твое тело, исследует его так, как она сама никогда себе не позволяла.

— Мисс?

Отмахнувшись от навязчивой фантазии, Честити отвернулась от зеркала.

— На сегодня все. Спасибо, Энни.

Горничная присела в вежливом реверансе и принялась собирать ванные принадлежности.

— В течение получаса я пришлю лакеев, чтобы убрать ванну, мисс.

— Это было бы замечательно, — отозвалась Честити, направляясь к постели, на которой Энни разложила ее новые ночную сорочку и халат. Эти чудные вещицы купила мама, и Честити поймала себя на том, что горит желанием надеть их. Ей еще никогда не приходилось видеть такое множество слоев атласа и кружевных оборок. Сорочка напомнила иллюстрации из сказочных книг. В этой ночной рубашке Честити наверняка стала бы волшебной принцессой.

Эта мысль странным образом поразила ее, и, улыбнувшись, Честити бросила простыню на пол и тут же скользнула в сорочку. «Это не сказочная принцесса, это принцесса-фея», — подумала она, изумленная тем, как естественно это прозвучало. Словно в том, чтобы верить в существование фей, не было ровным счетом ничего необычного. Неосознанно Честити всегда знала, что ее будущее связано с мужчиной-феей. Тонко чувствовала это, хотя и не понимала, как можно представлять себе нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы мириться с этим. И все-таки она покорно принимала сей факт.

Именно по этой причине Честити и сказала Тейну, что обещана другому. В глубине души она знала, что так и есть. Ее жизненный путь был неразрывно связан с мужчиной-феей.

Многие женщины ее возраста пришли бы в ужас от одной только мысли о существовании фей, но Честити выросла с осознанием того, что волшебные существа являлись ее отцу. Это была тайна, которую Честити и ее сестры разделяли с папой. С мамой им следовало держать язык за зубами. Честити никак не могла понять, почему отец поделился с ними, но, так или иначе, он доверил дочерям свой секрет. Возможно, отец думал, что, если они поверят в существование волшебных сил, если узнают, что рано или поздно феи могут явиться им, наверняка будут не так потрясены и напуганы.

И возможно, он был прав. Потому что в ту самую минуту, как Кром и Араун вошли в их гостиную, Честити поняла: гости не были простыми смертными. К ним пожаловали феи. Прекрасные, золотисто-светлые феи.

В этом-то и крылась причина беспокойного состояния папы, его едва скрываемая тревога. Мама уловила его озабоченность, но истолковала это как естественное поведение отца, желавшего защитить своих дочерей от оказывающих им знаки внимания мужчин. Но Честити и Пру думали иначе.

— Можно войти?

В дверь спальни заглянула Пруденс, и Честити скользнула в халат.

— Да. Я как раз закончила принимать ванну.

Пруденс влетела в комнату, и Честити заметила, что на сестре красуются точно такие же сорочка и халат. Рассмотрев друг друга, они улыбнулись.

— Что и говорить, маме всегда нравилось наряжать нас четверых в одно и то же.

— Точно, хотя мне-то казалось, что это прекратилось, как только нам исполнилось шестнадцать, — рассмеялась Честити.

— Мне кажется, она решила напоследок воспользоваться такой благоприятной возможностью, — сказала Пруденс, и Честити заметила, как блеск в глазах сестры тут же померк.

— Что с тобой, Пру?

— Я боюсь, Честити. Отец ничего не сказал, но мы-то с тобой знаем, что Кром и Араун — не обычные джентльмены.

Кивнув, Честити жестом пригласила сестру сесть на кровать, покрытую мягким стеганым покрывалом из кремового шелка.

— Я не изменила мнения с того момента, как мы с тобой беседовали днем. И по-прежнему считаю, что наши гости — феи.

— И мы должны… выйти за них замуж? — спросила Пруденс, с трудом сглотнув вставший в горле комок.

— На самом деле понятия не имею. Но с чего бы им наносить визит и просить нас составить компанию на прогулке, если они не собираются за нами ухаживать?

— Как ты думаешь, они действительно хотят жениться на нас? Я имею в виду… разве среди фей нет женщин, с которыми они могли бы устроить браки?

Пожав плечами, Честити потеребила кремовую атласную ленту, которая обрамляла кружевную манжету рукава.

— Не знаю. Все, что мне известно, — это то, что мы должны поговорить с отцом. Нам стоит выяснить больше о том, чего же эти мужчины хотят от нас.

Пруденс насмешливо сморщила нос.

— Он не станет говорить об этом. Уверена. Я попыталась завести разговор этим вечером, после ужина, но папа подчеркнуто проигнорировал меня и заперся в своем кабинете. Мне это не нравится, Честити. Что-то идет не так.

— И ты только сейчас начинаешь осознавать это? — протянула Честити, потрясенная наивностью сестры. — Я всегда считала, что наши жизни протекают довольно странно. Подумай об этом, Пру. Только представь — четыре девочки, зачатые одновременно! Явление волшебной королевы, которая предсказывает рождение четырех дочерей, наделенных добродетелями. Для чего нам суждено было стать образцами совершенства? Ради блага человечества? Или фей?

Пруденс отвела взгляд.

— Если честно, я пыталась не думать о подобных вещах. Старалась поверить, что папа рассказывал все эти сказки о визите волшебной королевы только для того, чтобы развлечь нас. Уговаривала себя, что отцу просто нравилось думать о нас как об особенных, поэтому-то он и придумывал фантастические истории о нашем высшем предназначении — и феях.

— Хотелось бы мне утешаться подобными мыслями, но я лишь прихожу в ужас, размышляя о том, что на самом деле готовит нам будущее. Мне кажется, Пруденс, что королева фей придет и заберет нас. Мы ведь, в сущности, ее творения.

— Как это может быть? — вскричала Пру. — Это невозможно!

— А разве может быть что-то невозможное, если дело касается фей?

Отчаяние волной захлестнуло сестру, и Честити увидела, как потерянно упали плечи Пру.

— Я боюсь, Честити, боюсь, потому что мне очень понравился Араун. Я опасаюсь, что моя симпатия сохранится, даже если действительно окажется, что этот мужчина — фея.

Честити сжала холодные, дрожащие пальцы Пру в ладонях.

— Ты не должна оправдываться за то, что чувствуешь.

Пру покачала головой и грустно улыбнулась:

— Подумать только — в первый раз мне кто-то понравился, в первый раз я позволила себе эту малейшую вольность с мужчиной — и он оказался фантастическим, волшебным существом!

— Это звучит довольно странно, ты не находишь? — рассмеялась Честити.

— Но нас ведь всегда считали странными?

— Да, точно.

— А как же ты? — поинтересовалась Пру. — Что ты почувствовала к этому мужчине, Крому? Мэри не переставая щебетала о нем. Даже наша кроткая Мерси немного рассердилась на нее этим вечером за столь легкомысленное и навязчивое поведение. В конце концов, восторгаться мужской красотой тоже нужно в меру, ведь это рискует стать утомительным!

Задумчиво глядя на их переплетенные пальцы, Честити пыталась отыскать верный ответ. Да, Кром был красив и благороден. Учтивый и утонченный, он являл собой пример истинного джентльмена. Но при виде Крома кровь не бурлила так стремительно, как под взглядом Тейна этим утром или при воспоминаниях о незнакомце из лабиринта. Воскрешая в памяти эти встречи, Честити ощущала, как закипает ее кровь, а сокровенная частичка ее тела между бедрами становится горячей и влажной.

— Кром очень привлекателен, — начала объяснять Честити, — но… я не знаю…

— Я понимаю, — тихо произнесла Пруденс, в свою очередь утешая сестру. — Очень тяжело допустить, что за нами, вот такими, можно ухаживать. Это противоречит всему, что мы собой олицетворяем. Идет вразрез с тем, кто мы есть.

Да. Но почему же Честити с такой легкостью забывала о том, кто она на самом деле и что воплощает, когда рядом оказывался Тейн?

Почему, ну почему, боже милостивый, все мысли и чувства неумолимо возвращаются к нему?..

— Потому что вы — моя.

Услышав эти слова, произнесенные шепотом, Честити бросила взгляд на флакон духов. Красота пузырька очаровывала ее, а содержимое искушало, словно таило в себе нечто волшебное, магическое. Не было ни малейшего смысла отрицать, что Честити не находила в себе сил сопротивляться желанию снова открыть флакончик, стоявший на ее туалетном столике.

— Возможно, утром все хоть немного прояснится, — предположила Пру, поднимаясь с кровати. — Спи крепко, приятных снов!

— Пру, — окликнула Честити сестру. — А что, если… иными словами, что, если мы не можем выбирать, за кого нам выходить замуж?

Пруденс наклонилась и внимательно посмотрела на нее:

— Папа не станет заставлять нас выходить замуж за тех, кто нам не по душе.

— А что, если у него нет выбора? — прошептала Честити, решив откровенно поделиться терзавшими ее страхами. — Это свойственно феям. Они наделяют своими дарами не бескорыстно, а с условиями, и иногда дары фей становятся скорее проклятием, чем наградой.

— Что ты такое говоришь?

Честити и сама не знала, в самом деле! Она лишь чувствовала, что основательно сбита с толку. Всю свою жизнь она слыла образцом добродетели. Была не только целомудренной и абсолютно невинной, но и послушной — никогда и ничего не подвергала сомнению, никогда не возмущалась. Но теперь семя недовольства в ее душе начало постепенно прорастать. Честити никак не удавалось ни выкинуть Тейна из головы, ни вызвать в сознании хотя бы одну-единственную мысль о Кроме — исключая настойчивое желание, чтобы светловолосый джентльмен исчез далеко-далеко и никогда больше не появлялся.

В глубине души Честити понимала: она не сможет стать счастливой с Кромом. Ее тело — она это точно знала — уже было безвозвратно отдано на милость прикосновений другого мужчины.

— Честити, — вдруг тихо спросила Пруденс, — ты боишься того, что произойдет на брачном ложе?

— Да, — призналась она. Честити страшилась неминуемого, но, что было более важно, опасалась того, какой станет после. Она не знала никакой иной формы своего существования, кроме целомудрия. Какой же она будет, когда потеряет девственность?

— Можно оставаться чистой и невинной, сестра, — пробормотала Пру, — даже после того, как ляжешь в постель с мужем.

Кивнув, Честити признала правоту сестры. Но можно ли было оставаться по-прежнему невинной после того, как испытаешь все эти удовольствия плоти, которые были более чем… непристойны? Могла ли она считаться все такой же целомудренной после того, как стала бы добровольной участницей подобных наслаждений? Честити так не думала. Быть образцом добродетели — единственное, что она знала, — означало в том числе терпеливо сносить все знаки внимания своего мужа. Позволять ему спать с ней. Она не допустила бы ни одной истерики. Ни малейшего крика или мольбы. Честити покорно лежала бы под мужем, терпя проявления его страсти. Так было нужно для рождения детей. И тогда ее поведение не казалось бы греховным. Оно могло считаться греховным лишь в том случае, когда происходящее между мужчиной и женщиной было необузданным, развратным. Совершаемым для удовольствия, а не ради великой цели продолжения рода.

Обязанность. Такова была обязанность Честити — производить на свет целомудренных, добродетельных дочерей и сильных, благородных сыновей.

— Ты слишком много думаешь, — мягко укорила Пру. — Ты хмуришься — и если продолжишь в том же духе, заработаешь эти ужасные морщины вокруг рта и глаз.

Слабо улыбнувшись, Честити отмахнулась от тягостных мыслей:

— Спасибо тебе за эту беседу, Пру.

— До завтра. Спокойной ночи.

Оставшись одна в спальне, Честити подошла к туалетному столику. Ей нужно было успокоиться. Лишь одна вещь могла принести ей столь желанное умиротворение. Она потянулась к флакону, выдернула пробку и вдохнула соблазнительный аромат духов. Это было ее запретное желание. Единственная слабость, которую она себе позволяла.

Честити медленно провела хрустальным наконечником вниз по шее, наслаждаясь прохладным скольжением благоуханной капельки по коже.

— Да, нанесите меня на всю себя.

Она слышала голос Тейна, раздававшийся в голове, пока хрусталь скользил по коже, покрывая тело духами. Как порочно, как греховно думать о подобных вещах! Думать о нем. Но Честити была не в силах оборвать эти слова. Они приходили на ум, несмотря на ее решимость не слушать навязчивый шепот.

Предостерегающий голос разума умолк. Тело теперь обволакивало нежное тепло, а голова кружилась от мелькавших перед глазами мимолетных образов Тейна и сцен из ее сна. Эти духи… они начинали одурманивать Честити.

— Позвольте мне стать частью вас. Окутать вас. Дать вам почувствовать меня.

— Да…

Всего одно слово согласия. Одобрения.

Глава 9

Обволакивая Честити, Тейн восхищался ощущением ее близости. Даже через толстые слои ночной рубашки и халата он тонко улавливал очертания ее тела — больших сочных грудей, полных ягодиц, пышных бедер. Тела, полностью отвечавшего его вкусу, — тела, в которое так жаждала погрузиться похоть, которым так жаждал овладеть сам темный принц.

Окутывая Честити своим ароматом, Тейн ощущал примитивное удовольствие варвара, осознавая, что ставит на ней свою метку. Скоро он отметит ее своей сущностью — от и до. Она будет источать его запах — эротическое благовоние темного мужчины-феи, смешанное с мускусными, сексуальными нотами похоти.

Даже сейчас Тейн ощущал, как похоть настойчиво подталкивала поддаться безумству, разделив Честити со смертным грехом. И как темный принц мог удержаться от этого? Похоть слишком долго страдала от голода, лишенная любого подобия чувственной игры. Но секс с этой женщиной не походил бы ни на одну близость, которую когда-либо доводилось испытывать сластолюбивому греху — как, впрочем, и самому Тейну. Она была такой чистой и невинной! Какое упоительное, пьянящее переживание для кого-то столь же распутного, как он…

Похоть тоже неудержимо хотела ее. Незапятнанную, целомудренную Честити. Тейн жаждал затеять с ней сладострастную игру, обучить всем видам развращенных страстных соитий, к которым так неудержимо стремился его грех.

Заговоривший в Тейне темный мужчина-фея инстинктивно поднял голову, отчаянно борясь с похотью. Во всех своих прежних любовных интрижках принц позволял греху брать над ним верх — поддавался темным, сексуальным потребностям своей неблагой крови. Это было легко. Связь без обязательств, без последствий: к женщинам, которых Тейн укладывал в постель, он испытывал лишь вожделение — а не это всепоглощающее импульсивное желание оберегать и обладать.

И все же сегодня вечером Тейн чувствовал себя так, словно боролся за свою жизнь и драгоценную человеческую душу Честити. Позволить похоти победить и на этот раз значило вручить суженую своему греху.

Тейн не мог так поступить. Все неблагое, заключенное в нем, так и ревело, отчаянно протестуя. Честити принадлежала только ему — и никому другому. Увидев в гостиной Крома, явно искавшего расположения Честити, Тейн чуть опрометчиво не обнаружил свое присутствие. Оказывается, Кром тоже хотел ее.

В этот момент неблагая кровь взяла верх, заставив похоть отступить. Но после этого Тейн предстал самим собой, в своей неблагой сущности, — импульсивным, властным, неистово жаждущим, чтобы Честити уступила ему. Да, он должен помешать Крому и унести добродетель в свое королевство.

Наблюдая, как его собственное тело окутывает тело Честити, Тейн изучал ее реакцию на духи, которые были самой его сущностью. Она находилась во власти возбуждения. Светлая кожа над ее горлом горела пламенем сексуального желания.

— Вы желаете, чтобы я пришел к вам? — спросил Тейн, наслаждаясь тем, как ее кожа поглощает его, и ощущая глубокую, сокровенную связь с Честити. Он улавливал биение ее сердца своим телом, слышал ее дыхание, тонко чувствовал едва уловимую дрожь возбуждения, бурлившую в ее крови. От Тейна не укрылось ни то, как вздернулись, превратившись в бусинки, ее соски, ни то, как затрепетало в предвкушении ее женское естество.

Немного усмирив свой страстный нрав, Тейн целиком и полностью сосредоточился на Честити, поглощая все ее существо собой, постигая ее, точно так же, как она постигала аромат духов. И наконец до Тейна донесся этот тихий, почти неслышный, едва уловимый легкий шепот:

— Да…

— А кого вы ждете, кого хотите увидеть?

Таинственный голос, который Честити так старательно прятала в самых глубинах своей души, ответил на его тихий вопрос стремительным мельканием образов: сначала Тейн увидел самого себя в облике скрытого под маской незнакомца из лабиринта, потом перенесся в сад, где так настойчиво преследовал Честити, и, наконец, снова увидел себя в маске. Эти два образа лихорадочно сменяли друг друга в ее сознании до тех пор, пока картины не слились в одну, и незнакомец наконец-то не с себя маску, под которой показалось лицо Тейна.

Он знал, чего хотела Честити. Знал, чего так страстно желал этот голос внутри ее. Темного мужчину-фею. Опасную, доминирующую сторону мужчины, которого она встретила в парфюмерном магазине.

Прогнав на какое-то время похоть, Тейн позволил своему телу воссоединиться из частичек благоуханной влаги. Он уже был не ароматом духов, а обернулся в туман, потом — в дым, который медленно и чувственно обвился вокруг талии и ягодиц Честити, а потом скользнул вдоль ее бедер.

На мгновение покинув Честити, Тейн услышал ее внутренний голос протеста и поспешил унять ее тревогу, встав позади. В этот момент он был самим собой, таким, какой он есть. Принц темных фей, чье магическое очарование нельзя было ни скрыть, ни ослабить.

Как бы отчаянно Тейн ни желал видеть Честити уступившей, наблюдать за тем, как сбрасывается покров ее добродетели, потребность донести до этой женщины, кому же она принадлежит, была гораздо сильнее.

— Взгляните на меня.

Честити медленно открыла глаза — и тут же едва не задохнулась от представшего перед ней образа. В длинном зеркале отражалась она, стоявшая босиком, облаченная в свои девственно-белые кружева и оборки, а позади нее, источая темноту волос и глаз, маячил Тейн в своем неблагом обличье.

Принц высился над Честити, на фоне его рослой, внушительных размеров фигуры, одетой в стиле обычного смертного джентльмена, она казалась и вовсе крошечной. Тейн чувствовал и слышал, как голос, дрожавший внутри Честити, заглушается голосом разума, которому она привыкла беспрекословно повиноваться: «Он может уничтожить меня, причинить мне боль… овладеть мною».

— Никакого уничтожения, никакой боли, — прошептал Тейн, проводя рукой по ее щеке и с наслаждением ощущая пальцами мягкость кожи, — но овладеть вами — да. Хочу ли я подчинить вас? Да. Заставить вас уступить тому, чего вы на самом деле желаете, вынудить вас уступить той, какой вы на самом деле являетесь? Да.

Наклонив голову, Тейн легонько коснулся лицом изгиба ее шеи, вбирая каждый нюанс ее человеческой природы — тела, разума и духа — в себя.

— У вас внутри живет друг, — загадочно прошептал он, — друг, который показывает мне все, что вы так отчаянно пытаетесь скрыть.

— Нет.

— Я уже слышал этот голос, кричавший, моливший об освобождении из плена добродетели. Не упорствуйте, позвольте себе испытать одно простое удовольствие — подобное тому поцелую, о котором вы просили меня в своем сне.

Честити зажмурилась, и Тейн подумал, что она наверняка станет отрицать это. Но добродетель вдруг смягчилась, забыв о решимости возражать, и прижалась своей головой к его.

— Я боюсь.

— Только не меня. — Вдыхая ее аромат, согретый жаром стремительно побежавшей по венам крови, принц плавно скользнул кончиком пальца вниз по дрожащему горлу Честити. — Вы боитесь того, чего на самом деле желаете.

Она покачала головой, отрицая это, но Тейн лишь притянул ее к себе, коснулся ее распущенных волос и мягко сжал их в ладони.

— Не бойтесь желания. Страсть — мощная сила. Это — всепоглощение. Восторг. Истинное освобождение.

Тейн наблюдал, как совсем рядом задрожали ее веки, затрепетали ресницы, стоило Честити откинуть голову назад, выставляя длинную, гладкую колонну горла, которую он так желал осыпать поцелуями и ласкать языком. Омывать и жадно, неистово покусывать.

— Вы когда-нибудь хотели быть свободной, Честити?

— Ни один из нас не свободен. Мы связаны правилами общества и диктатом своего пола. Женщины — рабыни мужчин. А мужчины — рабы денег, власти и положения в свете.

Ее слова пронзили сознание Тейна. А ведь и в самом деле, все — и смертные, и феи — были связаны определенными условностями и могли считаться рабами. Причем сам Тейн и другие принцы неблагого королевства были порабощены даже больше, чем обычные темные феи. Тейн был рабом похоти. Ярым приверженцем, вынужденным следовать велениям своего порока и преклонять колени перед настойчивыми желаниями вездесущего, ненасытного греха.

«Этот смертный грех, — думал Тейн, глядя на Честити, — может уничтожить меня».

— Я нахожусь в плену оков, которые не могу сбросить, — сказала она.

— Это все ваши страхи, они связывают вас, — успокаивающе прошептал Тейн. — Вы позволяете своей добродетели держать вас в плену, потому что вам легче спрятаться за нее, чем смириться с потребностью подчиниться собственным страстным желаниям.

Честити едва не задохнулась от потрясения. Тейн затронул в ее душе нечто очень важное. Этот тайный страх, который она так старательно скрывала.

— А, я вижу, что прав. Вы ведь не раз спрашивали себя, каково это — не думать. Только чувствовать. Испытывать.

— Нет, это неправда!

— А вы когда-либо думали о том, каково это — сдаться? Улечься у чьих-то ног и вручить себя на чью-то милость?

Ее тело обмякло, сладостный аромат ее лона наполнил воздух… И в этот момент Тейн понял, что Честити Леннокс втайне желает, чтобы ею овладели. Подкрепленная этим осознанием, похоть чуть не подчинила принца себе, движимая желанием взять ее тело. А темный мужчина-фея внутри Тейна жаждал увидеть, как Честити уступает ему. Принц превратил бы ее капитуляцию в нечто столь потрясающее, столь прекрасное и пылкое, что она никогда даже не подумала бы о том, чтобы покинуть его.

— Это все не по-настоящему. Вы — только сон. Плод моего воображения, — заметила она, из последних сил борясь с бушевавшими в душе чувствами.

— Но я — именно тот, кого вы хотите? — тихо спросил Тейн, и его дыхание коснулось уха Честити. Глубоко внутри принц тонко улавливал ее ответ, ощущал разливавшееся между бедер страстное желание, смешанное с его собственной потребностью и стремительным набуханием члена.

Ее ресницы медленно приподнялись, явив зеленые глаза, которые теперь отливали оттенком свежей травы — точно такой же травы, на которую Тейн положил бы ее, подняв платье и прильнув губами к ее женскому естеству.

Эта чувственная фантазия вспыхнула не только в сознании принца, но и предстала перед мысленным взором Честити. Тейн без труда увидел ее версию этой картины — свою темную голову, погрузившуюся между ее белыми бедрами, и ее руки, безжалостно вцепившиеся в его волосы.

— Да, вы хотите, чтобы я ласкал вас там… Но этот образ за вами — просто откройте глаза и посмотрите — разве это не образ мужчины, которого вы видите сейчас в своей фантазии, разве не он — тот, кого вы так сильно желаете?

Усмирив бурлящее сознание, он прислушался к мыслям Честити, рассчитывая узнать о ее страхах, сомнениях или даже желании отвергнуть его. Но там царила тишина — она висела так долго, что Тейн испугался, будто никогда больше не услышит Честити. И в этот момент он раздался — тихий голос, смешанный с нотками невинного удивления и очаровательной хрипотцой:

— Такой красивый… Такой темный… Он взывает ко мне, и все, чего хочет мое тело, — это ответить… Ему… ему…

Она не смогла закончить мысль, и Тейн поспешил прийти ей на помощь:

— Темному мужчине-фее.

Глаза Честити округлились от потрясения, но тело затрепетало от страстного желания.

— Совсем рядом существует другой мир, целый новый мир, Честити, страна восхитительных удовольствий. Королевский двор, наполненный блаженством и страстью.

Позвольте мне показать вам этот край.

Тейн чувствовал внутреннюю борьбу Честити, страх, разрывающий ее душу. Такой сильный, всепоглощающий… Да, эта добродетель была истинной, глубоко укоренившейся внутри Честити.

— Покоритесь, — прошептал Тейн, прикоснувшись к белоснежной шее губами и прижавшись к Честити всем своим возбужденным телом. — Уступите мне. Доставьте мне удовольствие, позволив показать вам свой мир.

— Это все нереально, — произнесла она голосом, который должен был прозвучать твердо, но вместо этого лишь выдал ее нерешительность. — Вы нереальны.

Тейн осмелился скользнуть руками из-за спины Честити и положить ладони на ее сочные груди. Когда жар рук проник сквозь шелк, он услышал, как Честити задыхается. Ощутил покалывание в ее сосках, отозвавшихся на его близкое присутствие.

— Разве это не реально? — спросил он. — То, как затвердели ваши соски и набухли ваши груди?

Тейн сжал чувствительные соски и нежно потянул их через ткань ночной рубашки, лаская Честити в медленном, возбуждающем ритме, который соответствовал бы движениям его рта, если бы он посасывал эти вздернутые розовые верхушки.

Честити застонала, ее колени ослабели, и Тейн прижался к своей суженой еще сильнее, удерживая ее на ослабевших ногах.

— Вы околдовали меня своими чарами!

— Нет, — угрюмо ответил он. — Это вы околдовали меня. Вы — все, о чем я могу думать. Мысли о вас поглощают меня целиком.

— Что вы со мной делаете? — судорожно прошептала Честити.

— Пробуждаю вас.

Поглаживая ладонями пышные груди, он успокаивал свою затвердевшую плоть, пытаясь отделаться от желания сорвать с Честити сорочку и подставить ее обнаженное тело своему плотоядному взгляду.

— Вы придете ко мне, — требовательно произнес Тейн, хватая Честити за подбородок и резко поднимая ее лицо к своему. — В ваших снах вы позволите мне овладеть вами. Вы не станете меня отвергать. Вы подчинитесь мне и моим желаниям.

Взгляд Честити вспыхнул, вздрогнул, но Тейн по-прежнему крепко сжимал ее подбородок.

— И я буду доставлять вам чувственное блаженство, Честити Леннокс, тешить вас так, как никто — ни один мужчина, ни один мужчина-фея — не смог бы.

— Так этот сон — выражение безнадежного желания? — судорожно прошептала она. — Ведь я так долго грезила о том, чего не может быть на самом деле!

Смягчившись, Тейн нежно коснулся губами ее уст.

— Ничто не безнадежно, моя ненаглядная.

Честити робко взглянула в глаза Тейну, и он заметил в ее взоре великую печаль, соединенную с отступающей страстью.

— Я могу обещать вам свои сны, но не мгновения наяву.

— Я довольствуюсь этим обещанием — пока, — подчеркнул он. — В постели. Во сне. Только придите ко мне и моему двору.

«Дорогой дневник!

Со мной что-то происходит. Я меняюсь. Я могу чувствовать это: женщина, которой я была, медленно покидает меня, и ей на смену приходит женщина, которую я не знаю. Женщина, которую не могу понять.

Когда я оглядываю свою комнату, мой взгляд всегда возвращается к туалетному столику и множеству прелестных флакончиков, расставленных на зеркальном подносе. Все пузырьки различны, все украшены позолотой и драгоценными камнями, а внутри их скрыто несметное число ароматов. Но есть среди этих бутылочек один флакон, который всегда притягивает мой взор. Он золотисто-синий, а внутри находятся духи — прозрачные, как кристаллы капелек воды. Они переливаются на солнечном свете, а ночью, в оранжевых вспышках огня камина, пылают ярко и соблазнительно — так и манят меня, искушая нанести на тело эту кристально чистую жидкость. Я сопротивляюсь, пытаюсь подавить желание испытать истинное, ни с чем не сравнимое блаженство, погружая пальцы во флакончик и касаясь своей кожи.

Даже теперь этот флакон влечет меня, взывает ко мне, будто живой. Этот голос мрачен и убедителен, и, даже закрыв глаза, отгородившись ото всего мира, я все еще слышу раздающийся из флакона зов, только на сей раз голос звучит более обольстительно. Он нашептывает мне, подталкивая к самым порочным вещам. Греховным вещам. И мое тело… О, мое тело хочет повиноваться этому голосу — но я не могу.

Я — воплощенная добродетель. Невинность. Я всегда так считала, но, возможно, это не так. Быть может, я — лишь самая обыкновенная женщина. И это пугает меня больше, чем порочные желания. Ведь я всегда знала, кто я. Знала, что предназначена для высшей цели, но вдруг обнаружила, что, вероятно, ошибалась… И человек, которого, как мне казалось, я знала, никогда не существовал на самом деле…

Так кто же я? Не устаю спрашивать себя об этом. Но мне отвечает лишь тишина, и это повергает меня в ужас…»

Прошлую ночь она проспала без снов. Честити не знала почему, но этот факт немного огорчал, словно ее лишили чего-то очень важного. Она хотела вновь грезить во сне, возвращаясь к тому моменту, когда стояла перед зеркалом, и представляя Тейна, оказавшегося рядом.

И все-таки какой же дурочкой она была, притворяясь, будто все это было реальным! Делая вид, словно Тейн действительно приходил к ней! Нет, это сон. Безнадежное желание…

В ее грезах, ярких, будто все происходило наяву, он был темным мужчиной-феей. Честити не знала, что означали эти странные сны. И чем они были вызваны? Может быть, это засевшая в глубине души тоска наконец-то освободилась, вырвавшись наружу, или так проявлялись ее тайные страхи? А вдруг это была уловка сознания, помогавшая смириться с тем, что принесет ей будущее? Определенно добродетельной девушке не пристало грезить о сексуальных удовольствиях — с любым мужчиной, не говоря уже о темном и властном мужчине-фее.

— Подойди-ка, взгляни на цветы лотоса, — позвала Мерси, укрывшаяся в тенистом уголке у пруда. — Леди Сефтон сказала, что цветы ей привезла в ящике прямо из Индии Британская Ост-Индская компания.

Мерси улыбнулась, любуясь лотосами:

— Они — чудо! Никогда не видела ничего столь же необычного и красивого!

Укутывая плечи шерстяной шалью, Честити прохаживалась в ногу с Пруденс, которая держала над их головами небольшой зонтик, скрывавший от яркого дневного солнца.

— Ты сегодня что-то очень тихая, — заметила сестра. — Плохо спала?

— Боюсь, на меня сегодня напала задумчивость.

Кивнув, Пруденс внимательно посмотрела на их самую младшую сестру.

— Похоже, Мерси совершенно не обращает внимания на то, что происходит. Поражаюсь ее наивности!

— Она справляется с ситуацией единственным известным ей способом. Постоянно улыбаясь. Это — лишь маска, которую она носит. Отличная от наших масок и все-таки преследующая ту же цель.

— Надеюсь, феи не произведут на Мерси значительного впечатления. Это ведь такая кроткая и доверчивая душа!

Улыбнувшись, Честити принялась размышлять над словами Пруденс.

— Не знаю. Думаю, Мерси способна проявить стойкость, если для этого представится достаточно серьезный повод. — Честити взглянула на сестру. — Сегодня ты говоришь о феях так, словно за прошедшую ночь успела смириться с правдой.

На коже Пруденс тут же вспыхнул румянец.

— Да, смирилась. Это произошло приблизительно в три или четыре утра, пока я ворочалась в постели без сна, не в силах прогнать мысли о золотоволосом мужчине, который так близко сидел рядом со мной на диване.

Пру остановилась и положила обтянутую перчаткой руку на предплечье Честити.

— Это ведь кощунственно — верить в фей, не так ли? И в сущности, желать с ними брачного союза.

— Многие совершают и более серьезные грехи, Пру. Полагаю, за этот грех — страсть к мужчине, проявившему к тебе симпатию, — тебя пощадят и определят в чистилище.

Пруденс взглянула на нее, словно собираясь что-то сказать, но прикусила язык, когда они подошли к сидевшей в тени младшей сестре.

— Они великолепны, не так ли? — заметила Мерси, указывая на белый цветок.

— В самом деле, просто изумительны! Они хорошо пахнут? — осведомилась Честити.

Зачерпнув плававший в воде лотос, Мерси взяла его в ладонь и протянула Честити, которая легонько вдохнула аромат:

— Цветочный. Приятный. Но и с нотой пряности.

Мерси еле заметно покраснела.

— Я слышала, как лорд Эшкромб говорил леди Сефтон, что лотос в цвету, раскрывающий свои лепестки, сравнивают с самой интимной частичкой женского тела, и его аромат сладкий, но пряный.

Пруденс пренебрежительно фыркнула, а Честити снова втянула носом благоухание цветка и сказала:

— Лорд Эшкромб мечтает о романе с леди Сефтон. Поэтому сказал бы ей все, что она хочет услышать.

Пожав плечами, Мерси выдернула цветок из руки Честити и опустила его обратно в пруд.

— А я, если честно, сочла это красивой аналогией.

— Я никогда не стала бы сравнивать с чем-либо свои детородные органы, — захихикала Пру. — Но, с другой стороны, будучи добродетелью умеренности и сдержанности, я стараюсь вообще не думать ни о чем, что может быть расценено как… распущенность.

Обернувшись, Мерси посмотрела на сестер:

— Вы и в самом деле думаете, что это неправильно?

— Да, я так думаю, — прошептала Пру. — Мужчине не следует даже знать, как выглядят сокровенные части тела женщины. Будь он хоть сколько-нибудь джентльменом, реализовывал бы свои потребности в темноте, как это и полагается. Ему уж точно не стоит разглядывать цветы и думать об интимной жизни.

Мерси безразлично передернула плечами, позволив осуждению Пру сбежать как с гуся вода.

— Ах, как хорошо, я могла бы стоять у этого прудика вечно! Здесь так покойно, безмятежно! А вода такая чистая и тихая, что можно увидеть свое безупречное зеркальное отражение.

— А тебе не кажется, что ты и так уже провела здесь достаточно много времени, Мерси? — спросила Пру, и в ее голосе послышался упрек. — Люди станут говорить, что ты слишком замкнута и избегаешь общества.

— Мне лишь хотелось провести несколько минут в одиночестве, наедине со своими мыслями. Я устала от светских разговоров.

— А еще от постоянных улыбок и доброго отношения к окружающим, — закончила Честити за нее.

Мерси медленно кивнула и, развязав ленты шляпы, стянула ее со своих золотистых волос и положила рядом на траву.

— Вы не забыли книги, которые мама читала нам перед сном? Те самые, полные сказок и историй о любви? А помните ли одну из историй о волшебном пруде — всматриваясь в самую глубину воды, можно было увидеть отражение человека, с которым тебе суждено вступить в брак? Нет? Ну а я помню, и вот я сидела здесь все это время, вглядываясь в воду, и не увидела ничего. Абсолютно ничего, кроме своего собственного улыбающегося отражения. И боюсь, это заставило меня почувствовать себя… опустошенной.

— О, Мерси! — прошептала Честити. — Как же я тебя понимаю!

Глаза младшей сестры заблестели.

— Происходит что-то странное. Я ощущаю это со дня Белтейна. А ты?

Честити кивнула:

— Я тоже чувствую это.

— Я попыталась что-то прояснить у папы, но он был так… уклончив. Я спросила о феях и волшебной королеве, но он не захотел об этом говорить. И все же я не могу не думать, что все происходящее имеет отношение к сказочным существам. Вы ведь знаете, что Белтейн — такое время в году, когда феи свободно ходят между смертными. А вы не думаете, что мы действительно можем ощущать их присутствие среди нас? Вдруг те загадочные сущности, близость которых мы чувствуем, случайно столкнутся с нами?

— Я в это верю. — Честити сглотнула вставший в горле комок и спросила: — А ты видела кого-нибудь из этих фей?

Мерси покачала головой:

— Никого, кроме тех двоих, что приезжали вчера на чай.

— Так ты знаешь!

— Конечно. — Восхитительные глаза Мерси стали холодными. — Я — добродетель доброты, а не идиотизма.

Улыбнувшись, Честити скользнула взглядом по прекрасным лужайкам и садам перед величественным домом в елизаветинском стиле, принадлежавшим лорду и леди Сефтон. Честити вечно волновалась о Мерси, ее доброте, наивности и слепоте по отношению к коварству мужчин. Этот эпизод заставил заботливую сестру почувствовать себя значительно лучше. Она всегда беспокоилась, что Мерси не разглядит непорядочности какого-нибудь мужчины и тот в итоге оставит ее подавленной и сломленной. Видя ее самозабвенную доброту, Пру и Честити всегда старались защищать и ограждать от проблем младшую сестру, частенько забывая о том, что Мерси была моложе всего на десять минут.

— Те двое, что приезжали вчера в гости, — подданные Благого Двора, — сказала Мерси. — Обитатели Неблагого Двора больше склонны к активным действиям при свете луны.

— Откуда ты так много знаешь? — удивилась Пру.

— Это ведь моя любимая тема, — со вздохом объяснила Мерси. — Обожаю фей.

— Неблагие… — задумчиво произнесла Честити, возвращая беседу к интересующему ее вопросу. — Что ты имела в виду, когда сказала, что они активны ночью?

Мерси пристально посмотрела на нее:

— Они — темные феи, приверженцы плотских наслаждений и греха. Разумеется, их путеводная планета — луна. Их стихия — темные силы, туман, мгла, дождь и сумерки.

«Туман? Сверкающий туман?» — чуть не сорвалось с языка Честити. О боже, она действительно столкнулась с одним из них — из темных фей — той ночью в лабиринте. Тейн…

— Все феи — невероятно красивые создания, — продолжила Мерси, подходя все ближе к интересующему Честити вопросу, — но темные мужчины-феи, безусловно, самые прекрасные. Они — воплощение порочной чувственности. Даже голоса у них низкие, обольстительные. Они живут ради удовольствия, острых ощущений, которые дарит соблазнение. Их стремления темные, властные. Поговаривают, — заговорщически зашептала Мерси, — что темные мужчины-феи очень настойчивы в своих страстных желаниях, и нет большего удовольствия для женщины, чем подчиниться неблагим.

— О! — еле слышно произнесла Честити, в волнении схватившись за сердце. Если Мерси вздумалось пугать, то ей это не удалось. Потому что Честити была крайне заинтригована. Темные и властные. Красивые и настойчивые. Таким был Тейн.

— Ничего не скажешь, я и представить себе не могу столь варварского распутства! — презрительно усмехнулась Пру. — Если нам суждено быть отданными феям, я бы выбрала Благой Двор. Жить среди солнечного света и радости намного приятнее, чем быть заточенной в подземном королевстве и соблазненной.

Честити так не думала. Она предпочла бы оказаться соблазненной, чем почитаемой, как святыня. И стоило только признать этот факт, как добродетель восстала внутри ее, ругая за подобные мысли.

— Добрый день, леди.

Все трое дружно повернули головы на звук низкого голоса, раздавшегося из-за деревьев справа от них. Словно по волшебству перед сестрами предстали Араун и Кром. До Честити донесся еле слышный судорожный вздох Пру. Сама Честити надеялась, что ее охватит то же волнение при виде Крома, но, скользнув взглядом по его фигуре, она не почувствовала решительно ничего.

Сегодня Кром был одет в черные бриджи, высокие сапоги и синее пальто, под которым виднелся сочетавшийся по цвету шелковый жилет, украшенный золотой нитью. Это было очень богатое, в высшей степени элегантное одеяние, но Честити вдруг поймала себя на мысли, что сравнивает его с черным сюртуком и серебристым жилетом, которые вчера видела на Тейне. Сравнение оказалось не в пользу Крома. Честити окинула взглядом всю его внушительную фигуру — и тут же осознала, что руки златовласого красавца под кружевными манжетами не кажутся даже наполовину такими же возбуждающими, как ладони Тейна. Руки темного принца выглядели весьма мужественно, несмотря на обрамлявшее их кружево. Его пальцы были длинными, утонченными, но обладали силой и аурой властности. Даже кольцо, которое он носил, оказалось черным и сияющим. Соединение оникса и лунного камня. Украшение не выглядело женственным или щегольским. Не то чтобы Кром выглядел франтом, но сравнения с Тейном он явно не выдерживал.

— Чудесный день для прогулки, не так ли? — завел светский разговор Араун, когда они с другом предстали перед сестрами. — Мы не могли не подойти, увидев вас здесь.

Внимательно глядя на новых знакомых из-под полей шляпки, Честити невольно думала о том, какими же… заурядными они были. Это обстоятельство почти заставило ее поверить, будто перед ней — простые смертные. Но стоило взглянуть на их лица, утонуть в удивительной красоте их глаз, и уже невозможно было поверить, что такая привлекательность могла принадлежать человеку. Нет, это были мужчины-феи, которые умело прикидывались джентльменами.

Честити гадала, что же заставило их прибегнуть к этой уловке. Возможно, Кром и Араун считают, что сестры бежали бы в ужасе, обнаружив их истинную сущность? И как долго они собирались прикидываться, принимая обличье тех, кем на самом деле не являлись? Пока сестры благополучно не вышли бы за них замуж? Пока они не забрали бы молодых жен к своему двору?

— Что ж, тогда почему бы нам не прогуляться? — любезно осведомился Араун, предложив руку Пру. — Там, под теми раскидистыми ивами, я вижу две скамейки, мы могли бы пройтись до них. И поскольку скамейки хорошо видны остальным гостям, наше совместное времяпрепровождение не будет расценено как нечто сомнительное или непристойное.

Честити почти могла слышать стремительное биение сердца Пру. Сестра явно потеряла голову. Увлеченная Пру хотела прогуляться в компании этого золотисто-светлого мужчины-феи. Однако Честити хотела просто сидеть у этого пруда, погрузившись в раздумья. Все ее мысли неумолимо сводились к Тейну. Кто же являлся Честити — обыкновенный мужчина, которым он так хотел перед ней предстать, или кто-то еще? Один из этих светлых волшебных духов или… темный мужчина-фея?

Честити знала: если бы она отказалась присоединиться к предложенной прогулке, Пруденс никогда не приняла бы руку Арауна. Добродетель сестры воспротивилась бы этому. И Честити разрушила бы этот трепетный момент для известной уравновешенностью и сдержанностью Пруденс. Но разум Честити отчаянно сопротивлялся решению согласиться на прогулку. Ей так хотелось посидеть и подумать! Вспомнить каждую секунду встречи с Тейном, чтобы наконец-то найти разгадку тому, кем же он на самом деле был.

— Мисс Леннокс? — тихо произнес Кром, протягивая ей руку.

Подняв на него взгляд, Честити натянула на лицо фальшивую улыбку.

— Недолгая прогулка была бы очень кстати. Мерси? — окликнула она, взглянув на сидевшую в траве сестру, утопавшую в ворохе разметавшихся вокруг ее фигуры льняных юбок. — Не хочешь присоединиться к нам?

— Спасибо, но нет. Боюсь, это восхитительное местечко никогда меня не отпустит.

Подняв взор на своего спутника, Честити заметила, как облегчение пробежало по его лицу.

Ей не хотелось оставаться с Кромом наедине. Очень не хотелось. Но она не могла испортить день и собственной сестре тоже.

Впереди них неторопливо шествовали Араун и Пру. Положив руку на предплечье Крома, Честити позволила своему кавалеру вести себя вперед, по направлению к белой скамейке.

Они шли в полной тишине, пока спутник не прокашлялся и не взглянул на нее.

— Надеюсь, вы не чувствуете себя так, словно мы навязали вам свое общество, мисс Леннокс. Мы с другом попросили леди Сефтон о приглашении сразу после того, как вчера покинули ваш дом.

— Нисколько, милорд. Надеюсь, у вас не создалось впечатления, будто я или моя сестра расстроены этим обстоятельством, — вежливо ответила Честити, хотя в глубине души вынуждена была признать, что действительно расстроена. Ее тяготила необходимость проводить время с Кромом. С гораздо большим удовольствием Честити сейчас беспечно сидела бы у пруда и болтала с сестрами.

Посмотрев в сторону леди Сефтон, она отметила, что хозяйка приема оживленно порхала как бабочка. Сейчас леди Сефтон была занята флиртом с лордом Эшкромбом, этим печально известным распутником. Честити могла лишь предполагать, какой же драгоценный волшебный дар предложили феи весьма разборчивой в связях леди, чтобы получить два приглашения на столь желанный для многих светский прием в саду.

— Этот оттенок синего вам очень к лицу, вы выглядите просто восхитительно! Я бы сказал, даже воздушно, эфирно, — восхитился Кром.

Комплимент вызвал у Честити лишь раздражение. Особенно слова о том, что она кажется эфирной. Она не была ангелом и не желала им быть. Она воплощала собой добродетель, и, кстати, не хотела быть и такой тоже. Его лестные слова звучали избито. Так, словно в них не было вдохновения, истинного чувства. Честити много раз говорили нечто подобное, и она уже устала от комплиментов собственной красоте. Как бы ей хотелось услышать нечто иное — о ее душе или разуме! Хоть что-нибудь иное. Нечто более значимое, чем просто комментарий о ее внешности.

— Вы так молчаливы сегодня, миледи! Точно так же, как и вчера.

— Я не слишком искусна в ведении непринужденных бесед с противоположным полом, — призналась Честити. Она решила, что лучше придерживаться правды. Ее спутник был мужчина-фея. Честити не знала, способны ли они различать правду и ложь, и совершенно не хотела вдруг обнаружить этот факт сегодня днем.

— Вы — невинная, чистая натура, — прошептал Кром, — и в мыслях, и в поступках. Меня совершенно не отпугивает ваша холодность, ведь я понимаю, что на самом деле такая отчужденность — лишь проявление врожденной благовоспитанности.

«А еще полнейшего равнодушия», — добавила про себя Честити. Когда они достигли полянки между прудом и скамьей, Кром остановился. Сняв руку Честити со своего предплечья, он поднес ее обтянутые перчаткой пальцы ко рту. Их взгляды встретились в тот самый момент, когда Кром целомудренно прижался губами к ее пальцам.

— Меня это действительно не отпугивает. Меня не отталкивают ваши невинность и скромность. В сущности, это меня скорее привлекает. Да и какой мужчина отказался бы взять в жены образец добродетели?

Ее сердце вдруг болезненно сжалось и почти перестало биться. Она не желала быть чьим-либо образцом добродетели — не важно, Крома или любого другого. Ей хотелось быть женой, женщиной, а не слыть эталоном совершенства, который водрузили на пьедестал и теперь на него с благоговением взирают.

— Так о чем я? — задумчиво вопросил он, сверкая своими фиалковыми глазами. — Ах да, кто бы отказался от встречи с добродетельной женщиной? Ее цена намного выше самых прекрасных рубинов!

Честити растерянно улыбнулась, не зная, как еще реагировать. Да, у всего была своя цена, которую рано или поздно пришлось бы платить. Подсознательно она ощущала это. В глубине души так и нарастал страх того, что этой ценой были она сама и ее сестры.

Все еще держа Честити за руку, Кром провел большим пальцем по ее коже.

— Надеюсь, я не слишком дерзок в своих ухаживаниях. У меня нет желания напугать вас, я лишь хочу прояснить свои намерения. Мне бы хотелось добиваться вашего расположения, мисс Леннокс.

Что ж, такова была цена. Ее рука, отданная этому мужчине-фее. Рука Пру, отданная Арауну. Но за что они платят такую цену? — спрашивала себя Честити.

— Конечно, — отозвалась она, приседая в вежливом реверансе. А что еще она должна была сказать?..

— Превосходно. — Кром сверкнул ослепительной улыбкой и жестом показал туда, где Пру уже сидела на скамье, а Араун стоял рядом. Эти двое были поглощены разговором.

— Мне кажется, вас что-то тревожит, — вдруг сказал Кром.

— Нет, ничего.

— Вы знаете, кто я.

Честити метнула в него резкий взгляд:

— Прошу прощения?

— Вы знаете, что я — мужчина-фея.

Она с усилием глотнула. Отрицать это не было никакого смысла.

— Да. Знаю.

Он уселся рядом с ней на скамейку и уставился перед собой немигающим взглядом.

— Это значительно облегчает ситуацию, не так ли? Скрывать уже нечего.

Честити могла лишь кивнуть. Подумать только, как же это необычно — говорить с феей!

— Должен предупредить вас, что в то время как я питаю на ваш счет самые благородные намерения, другие представители моего вида не отличаются столь же твердыми принципами.

— Что вы имеете в виду?

— Противоположных нам сущностей, темных фей. Они безнравственны. Они похищают смертных, доверчивых и невинных, как вы, чтобы обесчестить их.

— Вы предостерегаете меня…

— Да. Вам стоит быть осторожной.

— Если уж мы решили все прояснить между нами, то спешу вам сказать, что мне не доводилось встречаться с темными феями, о которых вы говорите.

— Но вы их еще увидите. — Он снова потянулся к ее руке. — Я знаю, они явятся к вам.

Честити думала о Тейне — и сама не знала почему. Возможно, вспоминала о том, что он заставил ее почувствовать во время встречи в парфюмерном магазине. Горящая от предвкушения, сбитая с толку, она всеми силами души желала увидеться с ним снова. А вот к Крому Честити не чувствовала ничего подобного. От его близкого присутствия в животе не трепетали бабочки, а все внутри не охватывало томительное, настойчивое желание ощутить его прикосновение.

— Вы обратитесь ко мне сразу же, как кто-либо из темных фей придет к вам.

Честити не поняла сути его предупреждения, важности этих темных фей. Но кивнула, выражая согласие только для того, чтобы положить конец этому излишне откровенному разговору наедине.

— Разумеется, я сообщу вам сразу же, если вдруг на моем пути возникнет кто-нибудь из них.

— Вы воспринимаете мое предостережение как шутку, но скоро сами все поймете.

Честити собиралась спросить, с чего это все феи так озаботились их с сестрами существованием, но в этот момент как раз подошли Пру и Араун.

— Мы вызываем подозрения.

И тут Честити заметила, что гостей леди Сефтон гораздо больше интересует их скромная компания, чем поданный слугами щедрый обед.

— Что ж, тогда не будем вызывать пустые пересуды? Мне бы не хотелось бросать тень на вашу репутацию, — сказал Кром.

«Да, в самом деле», — мрачно подумала Честити. Он хотел видеть ее добродетельной. Безупречной. Совершенной. О, Честити знала, чего он хотел от нее!

Она всегда ненавидела свою добродетель. Но никогда с такой силой, как теперь, когда ясно видела перед собой весь свой жизненный путь, все, что принесет ей будущее. Оно было холодным и безрадостным. Наполненным обязанностями и расчетом. Она никогда не вырвется на свободу из сковывающих ее цепей морали. Никогда не сможет разорвать надоевшие путы. От осознания того, какой будет ее жизнь, Честити пришла в ужас. Какой же безрассудной она чувствовала себя сейчас! Необузданной. Внутри все так и восставало против уготованной ей доли. Честити хотела пережить по крайней мере один волнительный момент чувственного наслаждения. Один-единственный миг импульсивной страсти. Совсем как прошлым вечером, когда она вглядывалась в зеркало и представляла, как руки Тейна ласкают ее тело.

Это было порочно. Безумно. Распутно. И все же она отчаянно хотела снова отыскать в себе эту женщину. Обнаружить ту, что была так надежно упрятана, словно заперта под замком, где-то очень глубоко внутри. Но Тейн нашел ее. Подобрал ключ, который смог отпереть этот замок. Впрочем, темного принца рядом не было. Честити сама прогнала его. И теперь снова оказалась в плену.

Глава 10

Тейн и Киан парили над верхушками деревьев. Тейн обратился в туман — из всех форм, которые мог принять мужчина-фея, существуя вне собственной кожи, он предпочитал именно эту. Киан был тенью.

Тейн видел, как его брат-близнец завис между лиственным навесом, образованным двумя древними дубами. Киан не выглядел полностью серым, скорее представлял собой смешение черного и зеленого цветов. Это был верный признак того, что он находился во власти своего греха.

Тейн знал, что пробудило в брате необузданного зверя. То же самое, что заставляло его собственную кровь бурлить от ярости. Сестры Леннокс, беседовавшие с двумя благими мужчинами-феями.

Увидев ладонь Честити в руке Крома, Тейн пришел в неописуемое бешенство. Как бы ему хотелось наброситься на них и притянуть Честити к себе! Но он не мог позволить своему греху взять над ним верх. Похоть следовало отбросить — утолить ее можно было и позже. Тейн должен был научиться справляться с пороком — ради блага других принцев и их погибающего двора, против которого благие явно замышляли что-то недоброе.

Совсем рядом Тейн чувствовал беспокойные движения Киана — тень металась и принимала все более зловещий вид. Оставалось только надеяться, что брат сможет совладать с завистью. Сейчас было не время вступать в поединок с благими. Особенно с Кромом, братом-близнецом Ниалла. Владыка темных фей обладал исключительной силой, и Тейн не сомневался, что брат их короля ничуть не слабее.

Нет, продолжать их войну здесь, теперь, явно не стоило. Только не перед смертными — и тем более не перед девушками семейства Леннокс.

— Думаю, приближается гроза, — заметила та, которую звали Пру, запрокинув голову и вглядываясь в верхушки деревьев, как раз туда, где притаились они с Кианом. — Какая мрачная, большая тень! Там, за деревьями, должно быть, грозовая туча!

Когда один из благих тоже поднял взор к небесам, Тейн испытал облегчение оттого, что их с братом обличье позволяет так надежно маскироваться. Светлые феи и не догадывались, что их темные антиподы находятся совсем рядом и слышат их. К счастью для Тейна и его брата, магии благих было недостаточно, чтобы сорвать с врагов эту маскировку и явить их истинный облик. Светлые не могли справиться с темной силой, и Тейн с другими принцами просто упивались этим. Когда темные создания меняли наружность, благие точно так же не замечали их присутствия, как и смертные. Но в жилах Крома текла часть неблагой крови, напомнил себе Тейн, и ни один из темных фей на самом деле не знал, на что способен сын светлой королевы.

— О, в самом деле, — пробормотала Честити, подняв глаза на Тейна и его брата. — Та туча выглядит прямо-таки зловещей. Никогда не видела, чтобы облако отливало зеленым!

Тейн собрался было напомнить Киану об их миссии, попросить взять себя в руки и подавить объявшую его ревность, как брат внезапно покинул безопасное укрытие деревьев только для того, чтобы раскинуться широкой дугой через пестревшую травой поляну к пруду. И к фигуре какой-то женщины, чьи пальцы касались тихих вод.

Тейн решил, что не должен мешать желанию брата встретиться со своей добродетелью. Он ведь и сам хотел предстать перед своей суженой и овладеть ею прямо на этом лесном травянистом ковре.

— Полагаю, — тихо сказал другой светлый мужчина-фея, которого Тейн не знал, — нам пора. Мы и так отняли у вас слишком много времени. Я уже замечаю красноречивые взгляды, которые гости бросают в нашу сторону.

— Конечно.

— Что ж, тогда до завтра? — уточнил Кром. — Мы заедем за вами в пять, чтобы отправиться на светскую прогулку в Гайд-парк.

Пруденс, похоже, с большим воодушевлением восприняла это предложение. Честити, однако, не разделяла ее энтузиазма.

— Всего вам доброго, — произнес Кром шелковистым голосом, который, судя по всему, призван был очаровать спутницу. — Я буду считать минуты до нашей завтрашней встречи.

Тейну отчаянно хотелось придушить ублюдка, а еще лучше — пронзить его своей шпагой. Но благой наверняка услышал бы свист волшебного клинка, рассекающего воздух. Это предупредило бы его об опасном присутствии темных сил, что совершенно не входило в планы принца. И все же это принесло бы ему чертовски сильное удовольствие — наблюдать, как златовласый негодяй принимает смерть от его клинка.

Когда благие удалились, Пруденс и Честити остались сидеть вдвоем на скамейке. Тейн понимал, что ему следует отправиться вслед за противниками, чтобы выведать их планы, но не мог заставить себя покинуть суженую. Он завис над Честити, словно желая поглотить ее, вобрать в себя. Воспользоваться этими драгоценными минутами, чтобы усмирить необузданные чувства, вскипевшие в его душе при виде Честити в обществе врага. Любой другой мужчина в ее компании вызвал бы гнев темного принца, но увидеть благого, прикасавшегося к ней, — о, Тейна просто трясло от слепой ярости!

— Мне хочется прогуляться по лавандовому саду леди Сефтон. Ты присоединишься ко мне? — спросила Честити сестру.

— Нет, боюсь, я вижу Мерси в обществе незнакомца. Думаю, мне стоит пойти и защитить нашу доверчивую сестренку. Хорошей тебе прогулки.

Именно этого момента Тейн и ждал. Ему выпал шанс поговорить с Честити. Обрадуется ли она встрече с ним? Или напомнит о данном им обещании навсегда ее покинуть?

В обличье тумана принц следовал за Честити по уединенной тропинке, позволяя переливающимся частичкам медленно соединяться в его фигуру. Он предпочел бы показаться своей добродетели при лунном свете, но приходилось иметь дело с дневным.

Впрочем, кто это придумал, что соблазнять можно лишь при сиянии луны?

* * *

Мерси задумчиво наблюдала за тем, как бледные пальцы скользили по тихой глади пруда. Ее взгляд все еще был сосредоточен на этом изысканном и все же обладающем такой необычной формой цветке лотоса. Надо же, сестры Мерси думали, что это по меньшей мере странно. Даже считали ее небольшой рассказ об этом цветке довольно экстравагантным.

Возможно, это она сама была странной. Потому что история о лотосе заставляла кровь Мерси кипеть, а все внутри трепетать от непривычного ощущения. Но реагировал на слова о цветке не только ее живот. Груди Мерси и самая сокровенная частичка ее тела тоже отзывались на эту историю.

Вздыхая, Мерси с наслаждением подставляла лицо теплому бризу, нежно перебиравшему ее волосы. Мерси было жарко, ведь она сидела на солнце в плотном послеобеденном платье со слоями нижних юбок под основными пышными юбками. Как же ей хотелось улечься на траву в одной только сорочке и чувствовать, как ветер ласкает тело…

Какие порочные, распутные мысли! Эти мысли частенько посещали Мерси, но она тщательно скрывала их от сестер. Мэри уделяла младшенькой совсем мало времени. А Пруденс и Честити не смогли бы ее понять. Мысли средних сестер, олицетворявших добродетели сдержанности и целомудрия, были чисты и невинны. Девочки пришли бы в ужас, узнай они о тайных фантазиях Мерси — таких запретных вещах, о которых благовоспитанной леди не пристало даже знать, не говоря уже о том, чтобы мечтать о них.

Солнце вдруг закрыло невесть откуда взявшееся облако, и жара тут же спала. По тени на траве Мерси следила за продвижением облака, проплывавшим как раз над ней. Теперь она от души наслаждалась принесенной прохладой, тем, как ее обдавало свежестью. Девушка не отрывала глаз от дорожки тени, которая проползала через пруд. И вдруг, снова посмотрев в самую глубину воды, Мерси едва не задохнулась, увидев в спокойной глади отражение мужчины.

Подняв голову, Мерси искоса посмотрела на очерченный солнечными лучами контур широких плеч незнакомца. Он купался в тенях и солнечном свете, производя невероятный, захватывающий дух эффект.

— Тому, кто пристально всматривается в тихую воду, нужно быть осторожным, ведь поговаривают, что образ, который он увидит, принадлежит его будущему.

Взор Мерси вновь скользнул по воде. На гладкой поверхности пруда различался силуэт мужчины. Потом эта картина сменилась образом незнакомца, сидевшего на корточках, который внимательно смотрел на нее из самой глубины маленького декоративного пруда.

Мужчина казался очаровательным. Просто потрясающим. У него были синие, оттенка льда глаза, длинные, темные и шелковистые волосы, раздуваемые ветром. Его фигура выглядела сильной, мускулистой. Даже несмотря на его сюртук Мерси знала, что плечи и грудь мужчины были широкими, а под льняной рубашкой и кружевным жабо скрывалась гладкая, теплая и бесконечно соблазнительная кожа.

— Я — Киан.

— Мерси, — ответила она. Сглатывая застрявший в горле комок, Мерси буквально заставила себя отвести от мужчины взгляд. Она позволила себе чрезмерную дерзость, так пристально изучая его, и все же никак не могла перестать любоваться им.

— Доброта, — прошептал незнакомец.

Их глаза встретились, и Мерси ощутила, как душу пронзает какое-то совершенно незнакомое, но отнюдь не нежелательное, скорее приятное чувство.

— Мне нужно немного вашей доброты, — глубокомысленно произнес он, буквально пожирая Мерси беззастенчивым взглядом. — Совершенно определенно, мне нужны вы.

Мужчина поднялся, обогнул пруд, плотоядно изучая ее тело, и вскоре оказался совсем рядом.

— Молоко людской доброты, как же сладок его вкус!

Словно действительно что-то смакуя, он облизал губы, и Мерси задрожала, ощутив, как разгорячилось и увлажнилось ее лоно. А мужчина наклонился к ней так, что их глаза оказались на одном уровне.

— Полагаю, я могу испить вас досуха.

Сердце Мерси колотилось слишком часто. Она никак не могла восстановить сбившееся дыхание. А когда мужчина вдруг протянул руку и провел пальцами по ее щеке, Мерси закрыла глаза, наслаждаясь ощущением, которое принесло это легкое прикосновение.

— Взгляните на меня, — прошептал он, и Мерси покорилась, позволив ресницам затрепетать, а векам — медленно открыться. — Вода не лжет. Я — ваше будущее. Ваша судьба связана со мной.

Мерси кивнула, слепо веря его словам. Сейчас она едва ли могла постичь, о чем говорил незнакомец. Все, о чем Мерси могла думать, — это то, каким удивительно прекрасным он был. Ни один мужчина не мог быть столь красивым, столь чувственным и притягательным. Мерси взглянула в самую глубину его синих глаз — и осознала, кто же ей явился.

Мужчина-фея. Неблагой. Творение тьмы, чья врожденная способность прельщать и соблазнять взывает к каждой женщине, которая попадается ему на пути. Если одной наружности мужчины было недостаточно для того, чтобы раскрыть его личность, это легко могли сделать его слова. Мрачно-правдивые и эротические. Мерси знала, что он имел в виду, когда желал испить ее досуха, и неожиданно поймала себя на том, что готова бесстыдно предложить себя ему.

— Мерси, — тихо произнес он, и нежный шепот коснулся ее уха. — Я буду незримо следовать за вами. Я не уступлю вас ни одному из других ваших поклонников. Я буду обладать вами.

Мерси с усилием глотнула, а его палец скользнул с ее щеки вниз, вдоль гладкой колонны ее шеи.

— Вы знаете, кто я. Это можно прочесть в ваших глазах.

— Вы правы. Знаю.

— И вы боитесь этого? Боитесь меня?

— Нет.

Мерси дала быстрый и предельно правдивый ответ. Всю свою жизнь она слышала истории о феях. Она была очарована этими волшебными существами, их силой и красотой. Но никто не поражал ее воображение так, как неблагие. Мерси всегда мечтала увидеть хотя бы одного из них. Вглядываться в его глаза, осознавая, насколько это чувственное создание. И теперь она пришла в восторг, обнаружив, что ни одно из качеств фей, знакомое ей по сказкам, не было преувеличено. Мужчина-фея, стоявший сейчас перед Мерси, был не только красив, но и опасен. Исходящая от волшебного духа темнота поглощала, с ней едва ли можно было бороться. Мерси чувствовала это. Источаемая им тьма кипела, обжигая все вокруг. И все же его прикосновение было нежным.

— Позвольте мне быть с вами, — прошептал он, — и, клянусь, я подарю вам блаженство, о котором вы и мечтать не могли. Пойдемте в мой мир, и вы никогда не захотите ничего иного.

— И что мне придется отдать за этот… дар?

Мерси знала, что ни один подарок феи не преподносят безвозмездно. За благодеяние им всегда полагалось уплачивать десятину.

— Вы оставите этот мир и уйдете в мой.

— Я не могу, — ответила она. — Уйти в ваш мир означает пожертвовать всей своей жизнью. Своей семьей. Своими сестрами. Я не могу отказаться от всего этого ради одной ночи запретных удовольствий. Так что благодарю вас за предложение.

— Одной ночи? — Он медленно, чувственно усмехнулся. От этой ухмылки замирало сердце. — О нет, в своей страсти я не выкажу по отношению к вам никакой пощады! Я буду овладевать вами снова и снова, до тех пор, пока ночи не сольются с днями, и вы не затеряетесь во времени и пространстве. Вы будете знать только меня. И наслаждение, которое дарит наша постель. Часы бесконечного экстаза.

Разве можно было сопротивляться столь обольстительным речам? Но одного взгляда на Пру, решительно шагавшую по траве и явно собиравшуюся защищать ее честь, оказалось достаточно.

— Вы хотите только забрать, оставив от меня одну пустую оболочку. У вашего удовольствия есть цена, и она представляется мне чрезмерной.

Его глаза, до этого казавшиеся синими, вдруг приобрели самый изумительный оттенок зеленого. Цвет нефрита.

— Мы еще не закончили, Мерси Леннокс. Нет, на самом деле ваш путь ко мне только-только начинается.

Она увидела, как мужчина-фея отступил. Тень охватила волшебного духа, и Мерси увидела, что он пристально смотрит на нее. Она вздрогнула. Этот мужчина-фея был слишком опасен. Она никогда не сможет сладить с ним. Эта мысль заинтриговала, но и испугала ее.

— Мы встретимся снова, — пообещал мужчина-фея, — и, когда это случится, я не проявлю по отношению к вам ни капли снисходительности. Никакой доброты. Никакой пощады. Только целеустремленное преследование. Я овладею вами.

Мерси всем своим сердцем надеялась, что этот особенный, невероятный мужчина-фея окажется верным своему слову. Она уже с нетерпением ждала момента, когда их пути пересекутся снова.

Честити прогуливалась по аккуратным дорожкам между многолетних клумб леди Сефтон, то и дело обмахиваясь веером, чтобы освежиться на пекле яркого дневного солнца. Она оставила свою шляпу на скамейке и теперь сильно жалела об этом. Солнце светило слишком жарко, Честити ощущала тепло его лучей на своем лице. Мама наверняка придет в ярость, если она позволит своей коже сгореть. Смуглая кожа казалась верхом неприличия. Бледность и отсутствие изъянов были признаками исключительной красоты.

Честити следовало вернуться и забрать шляпку, но у нее не было ни малейшего желания покидать садовую дорожку и окунаться в праздный разговор. Так что она предпочла продолжить прогулку, наслаждаясь одиночеством.

Сад весь дышал жаром и влажностью, а по садовым тропкам фланировали элегантно одетые пары — сливки лондонского светского общества, собравшиеся на ежегодный прием Сефтонов на открытом воздухе. Ароматы роз и лаванды ворвались в ее душу, и Честити остановилась, чтобы вдохнуть пьянящее благоухание светло-розовой дамасской розы. Поглаживая пальцем бархатистые лепестки, Честити покраснела, вспомнив свою фантазию о Тейне и то, как кончики его пальцев — такие же мягкие и бархатистые — скользили по ее коже.

Честити задрожала, хотя в воздухе так и разносилось тепло. Прошлой ночью она вела себя развратно и даже более того — грешно. Что же побудило Честити отдаться своим фантазиям и представлять, будто это руки Тейна, а не ее собственные, прикасались к телу? Она все еще не могла понять, что же заставило ее делать это.

Ощущая смутную тревогу и нечто вроде неловкости, Честити скользнула за гигантский дуб и облокотилась о прохладный, шершавый ствол. Почему этот Тейн оказался единственным мужчиной, способным взбудоражить ее подобным образом? Возможно, его порочность взывала к ее распутству, которое она отчаянно пыталась в себе подавить? Закрыв глаза, Честити позволила себе снова воскресить в памяти те моменты в ее спальне. Она хотела большего. Настолько, что готова была обдумывать детали интимной связи. Но как могла такая невинная девушка, как она, столь необдуманно поддаваться желаниям своего тела? Как могла мечтать о том, что никогда не испытывала? Погрузившись в раздумья, Честити по-прежнему обмахивалась веером, касаясь кончиками пальцев проглядывавшей в вырезе платья кожи груди.

Хруст гравия известил Честити о том, что пары возвращаются на лужайку, чтобы побаловать себя чаем и пирогами. Почувствовав несказанное облегчение от того, что теперь она осталась в полном одиночестве, Честити еще энергичнее принялась разгонять воздух перед собой веером, охлаждая шею и грудь.

Неожиданно совсем рядом раздался резкий звук ломаемой ветки, и веки Честити резко распахнулись, заставив ее встретиться с темно-синими глазами Тейна.

— Сэр, — раздраженно выпалила она, чувствуя, как невольно заливается краской, а кожа уже пылает огнем страстного жара и осознания близкого присутствия желанного мужчины.

— Добрый день, мисс Леннокс.

Ее тело ожило от одного только звука его голоса.

И еще этот аромат, который внезапно окружил их… Казалось, это благоухание следует за ними повсюду, где бы ни оказывался Тейн, производя на нее необычайно странный эффект. Тейн… Его появление привело Честити в неописуемый восторг, но и заставило встревожиться.

— Наслаждаетесь?

Честити снова вспыхнула до корней волос. Неужели Тейн увидел, как она позволила кончикам пальцев ласкать выпуклости грудей? А вдруг он мог читать ее мысли — запретные мысли о нем? Само предположение об этом повергло ее в ужас.

— Честити?

— Сэр? — прошептала она, не находя в себе сил встретить его пронзительный взгляд.

— Вы наслаждаетесь приемом?

— О… да, — ответила она, принимаясь нести вздор, словно светская дурочка. — Прием просто восхитителен, но сады лорда и леди Сефтон славятся своей красотой!

— И своей фривольностью, — добавил Тейн.

Ну что она могла на это ответить? Это замечание было слишком бесстыдным. Даже при том, что Честити прекрасно знала, какие шалости происходят в этом саду во время ежегодного приема.

— Откуда вы знаете Сефтонов? — спросила она.

— Старые друзья. А вы?

— О, мои родители и брат близко дружат с ними. На самом деле я никогда прежде не была на их приеме, я здесь в первый раз, но прекрасно знакома с тем, как проходит торжество, по письмам брата.

— Почему же раньше вам не доводилось здесь бывать? — полюбопытствовал Тейн, подходя к ней ближе.

— Мы с сестрами были довольны жизнью в Гластонбери. Это наш первый приезд в Лондон за долгое время, мы не были здесь более десяти лет.

— Довольны, — эхом повторил он, понизив голос до обольстительного мурлыканья. Этот экзотический акцент вскружил Честити голову. Она вела себя как глупая наивная девчонка, но ничего не могла с собой поделать. Этот мужчина слишком сильно волновал ее. — Это действительно так? Вы и в самом деле были довольны?

Плохо замаскированное предположение о том, что она кривит душой, рассердило Честити.

— Разумеется, — надменно ответствовала она.

— Простите, если я позволил себе лишнего. Но вы должны разрешить мне высказать свое мнение. А я уверен в том, что вы бесконечно далеки от того, чтобы быть довольной своей участью. Вы жаждете чего-то иного, совершенно другой жизни, чем та, что вы сейчас ведете.

— Я очень довольна своей жизнью, сэр.

— Очень довольны? Да неужели?

Кивнув, Честити сделала шаг назад. Но Тейн снова приблизился, и она почувствовала себя загнанной в угол. Честити боялась собственного ответа, в котором послышался бы не страх, а непреодолимое страстное желание. О, глядя на Честити, этот мужчина явно не думал о ней как о невинном ангеле! Он не стал бы возносить ее на пьедестал и поклоняться ей, будто святой. Он потребовал бы от нее большего. Заставил бы заглянуть в самую глубину своей души. И вынудил бы принять то, что Честити могла там обнаружить. Он нашел бы в себе смелость увидеть ее всю, целиком, а не только эту добродетельную обертку, которую замечали остальные.

— Почему вы здесь, в полном одиночестве?

— Я не против побыть немного в уединении.

— Вы прячетесь от самой себя.

Честити вздрогнула, ощутив, как Тейн коснулся ее кожи. Это было лишь легкое, едва заметное касание кончиков пальцев к щеке, но интимность этого жеста потрясла ее. Мгновенный отклик собственного тела невероятно изумил Честити.

— Вас никогда не касались вот так, — прошептал Тейн. И подошел к ней еще ближе.

Теперь они стояли лицом к лицу. Спина Честити все еще прижималась к стволу дуба, а высокая фигура Тейна загораживала маленький кусочек солнечного света, проникавшего сквозь листву. Кончики пальцев принца снова скользнули по щеке Честити, но на сей раз он опустил голову, чтобы тонко вдохнуть аромат, исходивший от кожи за ее ухом. Наклоняясь все ниже, он скользнул вдоль ее шеи, туда, где учащенно бился пульс. И снова вдохнул… До Честити донесся еле слышный звук поглощаемого воздуха, сопровождавшийся легким прикосновением пальцев. А потом губы Тейна побежали еще ниже, к соблазнительному месту, где сходились и вздымались над платьем ее груди. К глубокому декольте над плотно облегающим тело лифом. Тейн снова вдохнул исходивший от кожи аромат. Низкое, типично мужское урчание нарушило тишину.

— Эти духи так вам подходят! Я могу представить вас сидящей перед своим туалетным столиком и наносящей эту ароматную жидкость на свою восхитительную кожу.

О боже, неужели он мог видеть то, что происходит в ее сознании? Неужели он знает, что Честити мечтала о его прикосновениях?

— Я хочу прикасаться к вам, — тихо произнес Тейн, словно на самом деле мог услышать ее мысли. — Вы должны знать это. Должны ощущать, как сильно я этого хочу.

И Честити ощущала. И тоже желала этого. Но не могла уступить. И все же то, как дыхание Тейна ласкало ее кожу, обдавая влажным жаром, то, как его губы едва не касались ее грудей, замерев у ее кожи, лишали Честити остатков воли. Ее решимость вот-вот могла быть сломлена.

— Сэр, вы не должны… — произнесла Честити, и ее голос сорвался на хрипящий шепот, стоило Тейну провести кончиками пальцев по обнаженным выпуклостям ее грудей. Не замечая слабого протеста, принц принялся ласкать языком ее кожу, выступавшую из тесного лифа.

Честити задохнулась от волнения, еще сильнее вжавшись спиной в дерево.

— Почему не должен? — спросил Тейн. Его большие ладони покружились над ее ребрами, потом медленно вспорхнули вверх, и он крепко, собственнически сжал Честити в объятиях. — Вы хотите этого от меня. Не стоит отрицать свои желания.

Честити еще пыталась возражать, но срывавшиеся с уст стоны блаженства делали любые ее протесты просто смешными. Ничего не оставалось, как прибегнуть к другому средству донести до обольстителя свой категоричный отказ.

— Вы обещали, что оставите меня.

— Нет, — мрачно сказал он, прильнув губами к дрожащей поверхности ее груди. — Я сказал, что оставлю вас в покое. И я это сделаю.

Потянув за лиф платья, Тейн сдернул его вниз, и бледная плоть Честити показалась из корсета и тесного корсажа. Его жадный рот тут же припал к точке соединения пышных грудей, посасывая их обольстительную выпуклость. Неистовая ласка мгновенно отозвалась в сосках и лоне Честити.

Его рот исступленно упивался ее плотью, то плотоядно нападая, то жаля, то успокаивая свое неистовство медленным скольжением языка.

— Я могу почувствовать запах вашего желания. Попробовать его на вкус.

Честити покачала головой, отрицая слова Тейна, но он не уступал, дразняще покусывая плоть, заставляя резко, прерывисто дышать. Губы Честити приоткрылись, испустив тихий вздох, когда Тейн пробежал по краю лифа пальцами, а потом бесстыдно скользнул их кончиками между грудями. Теперь она чуть не задыхалась, ее бюст призывно вздымался, умоляя освободить от тесного плена платья.

Собственные груди никогда еще не доставляли Честити блаженства. Но теперь она тонко улавливала их реакцию на откровенные ласки. Знала, какими чувствительными были эти два выпуклых холмика. Как они заставляли свою обладательницу ощущать себя истинно женственной.

Словно осознавая, какую сладостную пытку переживает Честити, Тейн стянул с ее плеча рукав небесно-голубого муслинового платья, выставив скромный белый корсет. На верхушке ее груди красовался синяк, и Тейн провел по нему кончиком пальца. Его глаза потемнели почти дочерна, когда он сфокусировал взгляд на оставленной им на теле суженой метки. Крепко сжав Честити, он потянул ее к себе, пока грудь не высвободилась из корсетного плена. Будто завороженная, Честити смотрела на представшую в ярком дневном свете совершенно обнаженную белую кожу. Ее сосок, напряженный, вздернутый, словно нарочно выгнулся навстречу ненасытному мужскому рту. Тейн во все глаза смотрел на Честити, и она зажмурилась, вся сжавшись в комочек от неловкости и того, что едва ли смела признать — вожделения.

Не произнося ни слова, Тейн принялся кружить большим пальцем над ее соском. Глаза Честити распахнулись, и прямой взгляд принца впился в ее лицо. Вне себя от волнения, она ощутила неосознанное желание снова зажмуриться, избежав этого бесстыдного взора, но вдруг поняла, что Тейн этого не хочет. О нет, этот мужчина жаждал видеть в ее глазах желание, видеть, какой эффект производят на нее откровенные ласки. И Честити хотела дать ему эту возможность.

Палец Тейна очертил контуры нижней поверхности ее груди, нежно и едва заметно задевая кожу, заставляя сочные округлости еще больше раздуваться, а саму Честити — податься вперед, чтобы лучше ощущать порхание его рук по своему телу. Наконец оторвав от нее взгляд, Тейн впился глазами в набухший, вздернутый сосок. Все тело Честити томительно напряглось, когда ее соблазнитель опустился на колени. Чувственная влага уже растекалась между ее бедрами в предвкушении того, как он коснется ее — руками, ртом, всем, чем бы он ни пожелал. Упругий розовый кончик языка умело выскользнул между его губ.

— Тейн… — застонала Честити и сжала в пригоршнях ткань своих пышных юбок.

Она не осмеливалась прикасаться к нему.

Отпрянув, Тейн поднял на Честити глаза, горящие плотским желанием. Сжав ее щеки в своих ладонях, он неторопливо, с нежностью прильнул к ее губам. Это был обольщающий, вкрадчивый поцелуй, словно умолявший о взаимности. Честити не знала, как ответить на это проявление чувств, но Тейна, похоже, это совершенно не заботило.

Он показал ей своим ртом, как нужно отвечать на ласки, прижавшись к ней еще сильнее. Его язык пытался проникнуть между губ Честити, которая уже стонала в объятиях своего принца, забыв про всякий стыд. А настойчивый язык наконец-то сумел приоткрыть ее рот и вползти внутрь, словно желая с жадностью поглотить соблазненную жертву.

Хвала небесам, Тейн крепко держал в объятиях Честити, которая едва могла ощущать свои колени. Она словно плыла, купалась в экстазе, подхваченная волной страсти. А когда ладони Тейна скользнули вниз, легли на ее груди и собственнически их стиснули, Честити обвила его всем своим грешным телом, совершенно забыв о том, кем является.

Потянув ее сосок, Тейн легонько щипнул его, потом нежно погладил, и Честити чуть не задохнулась от нахлынувших ощущений, вскрикнув, когда принц вдруг оторвался от ее губ и дернул корсет вниз, освобождая другую грудь. Теперь Честити предстала перед ним обнаженной, совсем как той ночью в лабиринте, с незнакомцем, который мог быть не кем иным, как темным мужчиной-феей.

Прижимаясь к Честити всем телом, Тейн снова схватил ее груди, сжал их вместе и провел по ним всем своим лицом. Выгнув спину, Честити застонала, издав такой неприличный, такой развратный звук… Тейн прильнул ртом к ее груди, и, не в силах сопротивляться, Честити запустила руки ему в волосы, сжала темные пряди в кулаки и привлекла ближе, словно разрешая поглотить всю себя.

О боже, она никогда не чувствовала ничего столь же превосходного! Она и понятия не имела, сколько удовольствия может принести эта чувственная игра с ее грудями! Какими отзывчивыми они могут быть — каким сексуальными…

И вдруг ласки резко оборвались, ненасытные губы и руки покинули ее.

— Кто-то идет, — объяснил Тейн.

Он ловко помог Честити, окончательно потерявшейся в этой путанице из смущения и страстного желания, привести себя в порядок. Когда она приобрела подобающий благовоспитанной девушке вид, Тейн сжал ее лицо ладонями и прильнул к ее губам в неистовом поцелуе.

— Вы наверняка подумали, что я добиваюсь вас только ради того, чтобы соблазнить, но это не так. Я хочу вас — всю вас. Я хочу быть в вас. Постигать вас, изучать ваше тело. Но я хочу и другого — сидеть с вами в тишине, разговаривать с вами. Смеяться вместе с вами. Я хочу лежать в постели ночью и чувствовать вас рядом, слушать ваше дыхание, гладить вас по волосам и наблюдать, как вы спите. Я хочу провести с вами долгие годы, состариться рядом с вами, наслаждаться тысячами ночей под лунным светом. Вы должны чувствовать, что мной движет нечто большее, чем просто удовольствие. Верить этому.

Тейн отпрянул от Честити, и она потянулась к нему, боясь оказаться в одиночестве.

— Мы встретимся — скоро, — пообещал принц.

А потом он ушел. Оставив Честити одну, дрожащую, растерянную — и явно не в состоянии покоя.

Глава 11

«О, дневник, пока я не увидела его снова, я и не осознавала, как сильно хочу встретиться с ним! Он заставляет меня чувствовать себя живой, женственной. Заставляет забыть, кто я есть и кем должна быть.

Я думала, что хотела избавиться от его присутствия, но теперь точно знаю, что не желаю ничего иного, кроме как быть с ним рядом. Остаться с ним наедине. Я хочу того, что он может дать. Наслаждения. Но я жажду и большего. Мне хочется искренней дружбы. Романтических ухаживаний.

Впервые в своей жизни я так хочу увидеться с мужчиной. И горю от нетерпения, мечтая, что совсем скоро мои мечты сбудутся.

Этот мужчина — Тейн. Тот, кто пробудил меня. Я рискнула бы чем угодно, лишь бы быть с ним. Добродетель внутри меня кричит от негодования, но я не буду ее слушать. Мой путь связан с Тейном. Я чувствую это. Я пойду к нему в сад и узнаю, каково это — ощущать прикосновения, быть любимой. Мой возлюбленный ждет меня».

Задумчиво потирая руками плечи, Честити удалялась от каменной стены, увитой плющом. Она прибежала в этот сад сразу же после возвращения от Сефтонов. Оказавшись на знакомом месте, она долго не могла уяснить, просто не могла взять в толк, почему ворота, которые открывались прежде, вдруг перестали поддаваться. Может быть, всего происходившего с ней просто не было в реальности? Вероятно, это был всего очередной сон, фантастическое воспоминание о том, чего на самом деле никогда не было. В последнее время ее часто посещали подобные сны. Но ведь все, что случилось в саду у Сефтонов, было не сном, не фантазией. Это происходило наяву.

Словно подтверждая этот факт, палец невольно коснулся кожи груди. Там Честити увидела метку Тейна, поставленную его жадным ртом. Она все еще могла ощущать шелк волос принца, струившихся между ее пальцами, жар его дыхания, его сильное тело, прижатое к ее телу.

Ими двигала страсть. Безумие. Одержимость.

— Что ты здесь делаешь? — неожиданно отвлек Честити от размышлений голос отца. Герцог стоял рядом с ней, его сжатые в кулаки руки упирались в бедра. Его лицо выражало крайнюю степень тревоги. — Ты ведь собиралась вздремнуть перед вечерним маскарадом!

— Мне не спалось, — ответила Честити, еле заметно пожимая плечами. От нее не укрылось, как пристальный взгляд отца скользнул над ее плечом по потревоженному участку зарослей плюща. Неужели папа знает о калитке? Когда его глаза подозрительно сощурились и остановились на дочери, она поняла, что ему действительно известно об этом.

— Сейчас самое время прилечь, — сказал отец, — только так ты сможешь восстановить силы, которые понадобятся для танцев. Не важно, устала ты или нет. Тебе стоит отдохнуть.

В конце концов, Честити было не три года! Для того чтобы прийти в хорошее настроение, ей не требовалось спать. Кроме того, мысли беспорядочно роились в голове, делая невозможной любую попытку сосредоточиться на чем-либо другом, кроме встреч с Тейном. Ее тело тоже находилось во власти возбуждения. Оно страстно желало большего. Отчаянно нуждалось в большем.

— Ступай отсюда! — приказ герцог, для пущей убедительности махнув рукой. — И не смей снова приходить сюда одна!

Честити удивленно замерла на месте и повернулась к отцу:

— Почему, папа?

— Это небезопасно.

Отец явно был сам не свой. Честити видела это по его глазам. В них ясно читались подозрение, страх. Тело отца напряглось, и она заметила, как стиснулась его челюсть, стоило ему окинуть проницательным взором землю у калитки.

— Что происходит, папа? Я знаю, тебя что-то тревожит.

Отец поднял на нее глаза, и Честити заметила, что он был вне себя от волнения.

— Ты помнишь мои истории о волшебной королеве? — тихо спросил папа.

— Конечно.

— Ты веришь в них или считаешь, что я сочинил все это только для того, чтобы развлечь тебя с сестрами?

Подойдя ближе, она коснулась его руки, пытаясь успокоить.

— Верю, папа. И всегда верила.

— Хорошо, — кивнул отец, пристально глядя куда-то за линию горизонта. — Феи реальны, моя милая. Они существуют.

— И они — здесь, не так ли?

Герцог в мгновение ока обернулся к дочери и сильно сжал ее за локти.

— Они являлись тебе?

— Ты сам знаешь, что да. Ведь Кром и Араун — феи.

Ты не можешь скрывать этот факт от нас. Мы и сами все поняли, почти сразу же.

Хватка отца ослабла, и он устало закрыл глаза.

— Да. Они — феи.

— И они находятся здесь ради нас, ведь правда? Чтобы забрать нас к своему двору?

Отец крепко обнял ее.

— Этого требует королева фей. Но завтра я встречаюсь с ней и собираюсь заключить сделку. Я не хочу видеть своих дочерей замужем за кем-либо из фей.

Волна паники внезапно накрыла Честити с головой.

— Чем же они одарили тебя, папа?

Пальцы отца сжали плечи Честити, и он прижал ее к себе еще крепче, целуя в висок.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом.

— А феи, мне стоит беспокоиться о них?

Отец улыбнулся:

— Нет. Не стоит. Я могу сладить с ними. После этой встречи я позову вас с сестрами в свой кабинет и обговорю все вопросы. Но пока мне хотелось бы попросить тебя держать услышанное при себе. Нет никакой необходимости волновать твоих сестер — или волноваться самой. Никто не покинет этот дом.

— А как же мама? — спросила Честити, глотая застрявший в горле комок. Лицо отца приобрело мертвенно-бледный оттенок, и она догадалась, что мать не в курсе творящихся в семье дел.

— Твоя мама… — с трудом произнес отец, — она ничего не знает. Не верит.

— Папа, — прошептала Честити, снова потянувшись к его руке. — Что же ты скажешь своей жене, когда ее дочерей заберут феи?

— Этого не произойдет, ей-богу! — прогремел он. — Я предложу королеве что-нибудь взамен. Все, что угодно. Но клянусь тебе, я не позволю вам уйти! Ни одной из вас.

Отец поцеловал ее в щеку и проворчал:

— Что ж, а теперь ступай. И помни: беспокоиться не о чем.

Честити не хотелось оставлять отца в одиночестве. Он явно поделился не всеми тревогами, терзавшими его душу. Если бы только он согласился довериться дочерям! Если бы рассказал все, что знает об их судьбе! Но решительное выражение лица отца не допускало возражений, и Честити поняла, что даже самые искренние мольбы не заставят его передумать. Отец собирался держать их в полном неведении, и беспокойные мысли роились у Честити в голове, не давая понять, почему же он может быть столь категоричен. В конце концов, речь шла о ее будущем, о будущем ее сестер, а отец был полон решимости ограждать их от этого. А им ведь пришлось бы жить с тем, что он так тщательно скрывал, узнавать правду самим, и Честити тихо кипела от злости, думая о несправедливости этой ситуации. Да, женщины действительно были лишь вещами, игрушками в руках мужчин.

А как же феи? Оставив отца задумчиво стоявшим в саду, Честити поняла: он не сможет сладить с волшебными силами или с их миром. Феи были очень сильны. Намного сильнее простых смертных. Приняв дар от светлой королевы, отец взял на себя обязанность уплатить десятину. Таков был основной закон фей. Они не наделяли своими подарками безвозмездно.

И если Честити с сестрами были этой десятиной, помочь им не могло уже ничто. В этом случае они будут принадлежать феям. Их заберут в волшебное королевство. Оставался лишь один вопрос: к какому двору их приведут? Благому или Неблагому?

Зайдя в дом через боковую дверь, Честити поднялась по боковой лестнице, которая вела в ее спальню. Погрузившись в раздумья и страхи, девушка и не услышала, как скрипнули дверные петли.

— Иди сюда.

Кто-то схватил ее за руку и потянул в комнату. Подняв всполошенный взгляд на загадочного злоумышленника, Честити увидела сестру.

— Мерси, ради всего святого, ты напугала меня до полусмерти!

— Тсс, говори потише. Мама думает, что мы прилегли ненадолго вздремнуть.

— Тогда почему ты не спишь?

Мерси пренебрежительно фыркнула:

— То же самое я могу спросить и у тебя.

— Что ты хотела?

— Я видела одного из них. Сегодня. В пруду у Сефтонов.

— Видела — кого?

Мерси доверительно приблизилась к ней и понизила голос:

— Темного мужчину-фею.

Честити в ужасе отпрянула:

— Нет!

Мерси тряхнула изумленную сестру за плечи и увлекла за собой в глубину комнаты.

— Он был самым красивым созданием, которое я когда-либо видела. Даже прекраснее тех благих фей, которые приезжали к нам, чтобы навестить тебя и Пру.

— Что он хотел?

Светло-голубые глаза Мерси распахнулись.

— Меня.

— О, боже милостивый! — прошептала Честити. Это был сущий кошмар! Следовало немедленно сообщить об этом папе. Интересно, что бы он сделал, если бы сразу два двора возжелали его дочерей? Ей вдруг стало плохо при мысли о том, что отец, возможно, заключил сделки с двумя королевствами.

Но разве он смог бы так поступить? Честити всегда считала своего отца честным и благородным человеком. Мало этого, он ни в чем не нуждался. В самом деле, ну чего еще мог желать отец, если у него было, кажется, все?

— Он сказал, что пришел за мной, — взволнованно пролепетала Мерси. — О, Честити, я едва могла дышать! Темный мужчина-фея… только представь… — Мерси нервно облизала губы и добавила: — Они так давно привлекали меня!

— Но они не питают благородных намерений. И ты знаешь это, — напомнила Честити.

Неужели Тейн тоже был из темных фей? Странно, но эта мысль совершенно ее не шокировала. Часть ее все это время знала, что он был потусторонним созданием. Этот эротический, притягательный аромат, казалось, следовал за ним везде, куда бы он ни пошел, а то, как сиял вокруг него свет, заставляло Честити думать о сверкающих кристаллах тумана.

— Честити? — окликнула Мерси, отвлекая ее от своих мыслей. — Ты тоже видела кого-то из них?

— Нет, — солгала Честити. Она не была готова откровенничать с сестрой о Тейне.

— Он сказал, что придет за мной, — поведала Мерси. — Как ты думаешь, а вдруг это произойдет прямо сегодня вечером, во время маскарада?

— Ты должна быть особенно внимательной и осторожной, — предостерегла Честити сестру. — Темные феи — самые опасные. Ты не можешь отдать себя им. Ты просто не можешь допустить этого, Мерси.

— Ты, конечно, права. Просто… понимаешь, это довольно захватывающе — встретить кого-то столь же… настойчивого.

— Ты слишком добра, Мерси. И слишком сильно и наивно веришь в великодушие людей.

— Я не стану недооценивать его.

Закончив разговор, Честити вышла вслед за Мерси из комнаты — и успела заметить, как младшая сестра спустилась по лестнице слуг. Подбежав к окну, Честити немного подождала и увидела, как Мерси вышла из дома. Сестра пересекла газон и остановилась у фонтана, вглядываясь в чистую глубину воды. Тень невесть откуда взявшегося облака накрыла спину Мерси, и все, о чем Честити смогла подумать в этот момент, это то, что она видела эту странную тень второй раз за день.

Киан позволил своему телу, обращенному в тень, поглотить предназначенную ему судьбой добродетель. Мерси, олицетворение доброты, склонилась над фонтаном, всматриваясь в тихую воду. Интересно, она хотела увидеть своего загадочного мужчину? — спрашивал себя Киан. Возможно, Мерси так терпеливо ждала, пока он не обнаружит свое присутствие?

Зависнув над своей добродетелью, Киан с интересом изучал ее внешность. Мерси не относилась к типажу, который обычно привлекал его. Грехом Киана была зависть. И разумеется, его привлекали более опытные женщины, умевшие наслаждаться самыми темными сторонами страсти. Киану требовалось успокоить бурливший в душе гнев, хоть на время почувствовать облегчение от ноющей боли, которой изводила его зависть. Но было в неискушенной Мерси нечто, привлекавшее неблагого мужчину-фею. Возможно, ее доброта. И вероятно, тот факт, что Мерси, с этими светлыми волосами и голубыми глазами, была удивительно красива. Или, быть может, его манила ее соблазнительная фигура, так будоражившая его. В этом отношении она определенно отличалась избытком чувственного очарования. В сущности, всех четырех сестер Леннокс природа одарила роскошными телами, словно специально созданными для того, чтобы подстрекать всевозможные грехи.

А возможно, Киана привлекал тот простой факт, что Мерси принадлежала ему, только ему. Он мог обладать ею, заявлять на нее свои права. Забрать ее к своему двору. Скрыть ее от чужих любопытных глаз.

Киан думал о том, чтобы спрятать Мерси, и зависть, казалось, снова вернулась. Он представлял ту, что ниспослана ему самой судьбой, с другим, с кем-нибудь из этих благих ублюдков, которые парили над ней и ее сестрами во время приема в саду. Стоило вообразить нечто подобное, как зависть мгновенно зашевелилась внутри, заставляя тело дрожать.

Киан не нравился себе в те моменты, когда его грех вырывался наружу. Он становился жестоким. Властным. Ревность толкала его на множество глупостей. Он не мог вынести и мысли о том, что причинит вред этому невинному агнцу.

— Киан…

Он услышал свое имя, произнесенное еле слышным голосом Мерси, и грех медленно отступил, позволяя ему смотреть на суженую своими собственными глазами, а не сквозь зеленую дымку зависти.

Киан медленно обрел собственный облик и, подойдя к Мерси сзади, заглянул через ее плечо. Заметив отражение в воде, пристально смотрящее на нее, девушка задохнулась от волнения и обернулась.

— Как вы нашли меня?

Он коснулся ее щеки и поймал пальцами распущенные локоны, раздувавшиеся на ветру.

— Я мог бы найти вас везде.

Мерси улыбнулась, и нежный румянец выступил на ее щеках. Будь она любой другой женщиной, Киан схватил бы ее в охапку и отнес в какое-нибудь тихое, уединенное местечко, где смог бы вдоволь налюбоваться и насладиться ею.

Из глубины дома вдруг раздался топот, оповещавший Киана о том, что он привлек внимание стражи, которую благие выставили против него и его собратьев. Киан остался бы здесь и боролся, если бы только мог. По крайней мере, теперь он знал, где охрана давала слабину. Сильнее всего благие были ближе к дому. Сад, хотя и считался защищенным, сторожили не так внимательно, и это позволило Киану провести несколько минут со своей добродетелью.

— Я должна идти.

— Подождите.

Он бросился к Мерси и, приподняв, крепко прижал ее к себе. Собственнический жар хлынул в его кровь, и Киан неистово поймал ее губы своими. Мерси не знала, как целоваться, и этот факт странным образом обрадовал его.

— Где вы будете сегодня вечером?

— На маскараде. У Кармайклов, в Беркли-сквер.

Он успел снова поцеловать ее, как раз в тот самый момент, когда благие собирались выскочить из дома.

— Ждите меня.

А потом Киан исчез, обернувшись в тень. Он увидел, как лицо Мерси просияло улыбкой, а стража благих, изображавшая из себя лакеев, пулей вылетела из двери дома.

— Я буду ждать вас, — прошептала Мерси.

Поднявшись из ванны, Честити взяла полотенце из рук горничной. Отказавшись от помощи Энни, хозяйка сама досуха вытерла свое тело.

Сама не понимая почему, Честити хотела, чтобы служанка ушла. Объяснить это желание было невозможно.

— На этом все.

— Мисс? — отозвалась Энни, явно сбитая с толку.

— Мне бы хотелось несколько минут побыть одной, пожалуйста. Я позвоню, когда потребуется твоя помощь.

Горничная явно хотела продолжить свои недоуменные расспросы, но воздержалась от этого. С небольшим реверансом Энни удалилась, наконец-то оставив хозяйку одну.

Когда дверь, щелкнув, закрылась, Честити отбросила полотенце, направилась к креслу, стоявшему в углу комнаты, и протащила его через всю спальню.

Честити поставила кресло у туалетного столика, где на зеркальном подносе стоял золотисто-синий флакон с пульверизатором, от которого она никак не могла оторвать взгляд. Возникало необъяснимое чувство, будто сама жизнь говорит с ней с помощью заключенной в этот флакон прозрачной жидкости. Эти духи вызывали странные мысли. Заставляли делать странные вещи…

Взяв с подноса флакон, Честити подержала его в ладони, ощущая, как тепло обдает ее руку. Духи нагрел какой-то огонь? Или источником жара была сама ароматная влага?

— Посмотрите на себя.

Обнаженная, Честити опустилась в кресло перед большим зеркалом во весь рост. Она никогда пристально не рассматривала свое тело без одежды, но что-то — или кто-то — шепотом донес эту мысль до ее сознания, заставляя подчиниться.

Не в силах противиться желаниям своего тела, Честити обнаружила себя сидящей перед зеркалом. Собственное отражение, смотревшее на нее, казалось незнакомым, но все-таки пробуждавшим смутные воспоминания. Она не могла ни отвести взгляд, ни игнорировать тепло, исходившее от зажатого в ладони флакона.

— Покройте мной свое тело, — вдруг снова раздался этот голос, тот самый голос, заставлявший все внутри волнительно трепетать. Голос, который она не могла не замечать. Голос Тейна. — Пожалуйста, — молил он.

Вытянув пробку из флакона, Честити опустила этот остроконечный кусочек хрусталя в прозрачную жидкость и вдохнула аромат. Казалось, он менялся изо дня в день, в одно время источая запах изысканных цветов, а в другое — пикантных пряностей. Сегодня благоухание особенно поражало воображение — флакон распространял пьянящую, безрассудную смесь нот жасмина, нероли и розы, подогретых типично мужскими ароматами амбры, мускуса и мирры. Это была в высшей степени соблазнительная комбинация — успокаивающая, но и возбуждающая тоже.

Вдыхая аромат, Честити чувствовала, как постепенно обмякает, слабеет, как сознание окутывает приятный легкий туман, а тело, напротив, начинает пробуждаться.

Словно по своей собственной воле рука Честити вспорхнула к горлу, и влажный хрустальный колпачок духов поцеловал кожу. Кисть дрожала, и Честити, завороженная, наблюдала, как похожая на слезинку капелька ароматной жидкости падает с пробки и опускается на холмик груди, чтобы просочиться до ее верхушки, — это была та сама грудь, на которой Тейн оставил метку своим неистовым ртом.

Поймав капельку кончиком пробки, Честити медленно покружила им по контуру розовой ареолы, вспоминая прикосновения Тейна. Это было невообразимое наслаждение — наблюдать собственную руку, порхающую над телом, бледную ареолу и сосок, сверкающий ароматной влагой духов, которые покрывали кожу…

…Словно язык возлюбленного.

Перед мысленным взором предстала непрошеная картина, потрясающий образ, вдруг явившийся из самых глубин сознания, оттуда, где Честити так тщательно его спрятала. Она поморгала, пытаясь развеять туман чувственности, который окутывал ее, купая в своей ласке. Но образ не развеялся. Честити видела Тейна, стоявшего рядом с ней, этого темноволосого незнакомца из лабиринта. На нем красовалась та же самая маска, сотканная из золотых нитей, которая скрывала его лицо той ночью на балу. Но на сей раз Тейн был облачен лишь в темные бриджи и белую льняную рубашку, которая, распахнувшись, обнажала часть его груди. Подойдя к Честити ближе, он обернул своими длинными пальцами спинку кресла, позволив кружевам манжет с рукавов своей рубашки нежно ласкать обнаженное плечо добродетели.

Откинув голову назад, она закрыла глаза, наслаждаясь ощущением губ Тейна, слегка касавшихся нежной кожи за ее ухом. Его дыхание согревало, заставляя Честити трепетать. Его губы, такие сильные и мужские, но все же мягкие и податливые, как шепот струились над кожей, напоминая скольжение лепестка розы. А его аромат… Боже праведный, тот самый аромат! Это был сильнодействующий эликсир. Мужественный, порочный, таинственный… Честити незаметно втянула носом ароматную сущность Тейна. Ноты благовоний и амбры, этот в высшей степени мужской запах тайны и экзотики. Тейн источал тот же самый аромат, что и ночью в лабиринте, и воздействие этого запаха на Честити было ничуть не меньшим, чем тогда.

Ее вдруг охватило безрассудное желание почувствовать, как Тейн накрывает ее своим телом и их ароматы смешиваются, окутывая все вокруг. Впрочем, Честити и без того была основательно опьянена окружавшими ее благоуханиями и видом темной головы Тейна, неспешно двигавшейся за ее плечом в такт ласкам его губ.

Оторвавшись от спинки кресла, рука принца легла на плечо Честити. Кружева манжеты разметались по ее груди, и Честити с каждым мгновением все явственнее ощущала царапанье кружева о сосок, который затвердевал с каждым прикосновением ткани.

Продолжая удерживать Честити рукой за плечо, Тейн легонько укусил ее шею, потом ключицу. Когда он склонился над Честити, она ощутила себя завернутой в кокон его красоты и тяжелого облака чувственности, мерцавшего вокруг нее.

Взгляд девушки скользнул по отражению в зеркале, и она потеряла дар речи, пораженная эротической картиной — она сама, сидящая в кресле полностью обнаженной, и этот незнакомец, одетый, за ее спиной.

Лежавшая на плече Честити рука, сильная, мужественная, контрастировала с нежностью прикосновения кружевной манжеты, задержавшейся на ее груди. Золото маски обольстителя сверкало на фоне бледности кожи Честити, и, бросив мимолетный взгляд на его губы, порхавшие над ее плечом, в опасной близости от груди, воплощенная добродетель вновь впилась глазами в отражение. Она просто не могла отвести взгляд от яркой картины распутства, застывшей в зеркале.

— Это не распутство, — прошептал незнакомец, сжимая плечо Честити и медленно скользя губами по ее горлу, — а обольщение.

Как же чутко откликалось ее тело на звук его голоса! Подумать только — одно-единственное слово, а сколько в нем слышалось страсти, греховности. «Обольщение…»

Пальцы сами собой потянулись к маске, и незнакомец позволил Честити стянуть ее со своего лица. Его веки распахнулись, и перед добродетелью предстали сверкающие синие глаза и лицо, столь красивое, что захватывало дух… Лицо мужчины, ставшего для нее всем.

— Тейн… — прошептала Честити.

Улыбнувшись, он мягко вытянул колпачок духов из ее пальцев и провел им по ее груди, ненадолго задержался на ареоле, а потом легонько щелкнул по соску. Честити чуть не задохнулась, заметавшись на кресле, и Тейн придержал ее на месте, обняв за плечи. Его рот оказался так близко к ее губам…

— Тсс, — еле слышно произнес Тейн, снова щелкнув по соску прохладным наконечником пробки. — Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь услышал ваши крики и обнаружил вас за подобным занятием, не так ли?

Их взгляды встретились в зеркальном отражении, и Честити увидела порочную вспышку в живых и блестящих синих глазах.

— Я сплю.

— Только если вам нравится так думать.

— Даже в своих снах я не могу окончательно скинуть этот покров добродетели.

Смущение вдруг пронзило тяжелое облако вожделения, затуманившее ее сознание, но Тейн крепко обнял Честити за талию, удерживая ее в кресле.

— Вы краснеете, но не от возбуждения, а от стыда. Нет ничего позорного в страстном желании, Честити. Истинный позор заключается в вашем отказе отдаться блаженству и подарить мне восторг видеть вас, возносящуюся к его вершинам.

Тело Честити буквально воспламенилось от этих слов, и Тейн снова коснулся ее, но не рукой, а кончиком колпачка от духов. Разгадав намерения темного принца, Честити попыталась встать, положить конец этому странному видению, но он не дал ей подняться, а лишь скользнул рукой с колпачком ниже, по впадине между ее грудей к животу, где принялся кружить прохладным куском хрусталя над пупком. Замерев на месте, Честити увидела, как ее бедра будто сами собой распахнулись, обнажив перед Тейном все…

— Да, вот так, — одобрительно промурлыкал он.

Его аромат снова окутал Честити, снова заставив голову и тело безвольно обмякнуть. Тейн провел языком по ее горлу, в такт с медленно скользившим вниз хрусталем, и Честити дернулась, призывно приподнимая бедра в развратном приглашении.

— Закиньте ноги на ручки кресла.

О, добродетельная Честити не могла этого сделать! Но она повиновалась Тейну, хотя отчаянно боролась, желая ослушаться его приказа.

— Вы околдовали меня!

— Возможно, — прошептал обольститель и искоса посмотрел в зеркало. Теперь он изучал Честити, ее распахнутое перед ним тело. Наблюдал, как его рука спускается все дальше. Движется к ее лону и потирает хрустальным наконечником ее завитки, кружа по ним медленно, соблазнительно. Его пальцы, легко касавшиеся груди Честити, теперь сжали сочную плоть. Все больше склоняясь над своей добродетелью, он поднес ее пышные холмики к своему алчущему страсти рту.

— Нет! — вскричала Честити, задыхаясь и корчась на кресле, когда горячий язык Тейна омыл ее сосок, а прохладный наконечник из хрусталя проник между складками ее лона.

Это было неправильно. Безнравственно, распутно — то, что она так наслаждалась этим действом! Но… о-о-о… какое же блаженство волной накрыло Честити, когда Тейн взял ее сосок между губами и втянул его ртом, медленно посасывая! А его рука между бедрами обольщаемой невинности скользила вверх-вниз, поглаживая, разделяя сочившиеся влагой изгибы лона — уже не остроконечным колпачком, а округленной, выпуклой головкой пробки.

Честити объяла дрожь, а с уст неумолимо рвался крик — не страха или потрясения, а страсти, которая только нарастала, заставляя сокровенную частичку тела между бедрами гореть, моля о сладостной разрядке.

Она не могла перестать наблюдать за тем, как Тейн медленно соблазняет ее тело. Не в силах отказаться от удовольствия созерцать эту эротическую игру, Честити лишь развела ноги шире, поощряемая первобытным, прямо-таки звериным рычанием Тейна. Он пылко прикусил ее сосок, и в это же мгновение выпуклый кусок хрусталя скользнул внутрь ее тела. Стоны Честити наполнили комнату, и она увидела, как ягодицы невольно приподнялись над креслом, а бедра метнулись вверх, вдохновляя Тейна на более откровенные ласки. Поощряя его продвинуться глубже.

— Невинная, целомудренная Честити, — прошептал он, наблюдая за ней в зеркало, — вы готовы отдать мне это, свою самую большую драгоценность?

Она знала, чего хотел принц, но не могла согласиться на это — только не теперь, когда больше не чувствовала его ласки внутри. Он дразнил, проникая в ее тело этими легкими, воспламеняющими, нежными поглаживаниями. Эти мягкие толчки лишь раздували пламя страсти, не давая ему угаснуть.

— Еще, — прошептала Честити, встретившись взглядом с Тейном. Он наблюдал за ней, и Честити чувствовала, как эти изголодавшиеся по похоти глаза буквально пожирают ее.

— Пожалуйста… — молила она.

Протянув руку между своими бедрами, она схватила Тейна за запястье, подталкивая его кисть вперед, побуждая двигаться еще резче в центре ее широко раскинутых ног. Спина Честити выгнулась, а ее соски вздернулись и набухли, точно так же, как и тяжелые груди, колебавшиеся в одном ритме с бедрами. В ритме столь первобытном и естественном, что Честити не находила в себе сил бороться с этим неудержимым инстинктивным порывом.

Ее бедра двигались все быстрее, теперь Честити всем телом терлась о руку Тейна и холодный хрусталь. Темный принц не отрываясь следил за ее лицом, а когда Честити снова выгнулась, потянулся к ее груди. Губы Честити распахнулись, готовые дать волю крику блаженства, но Тейн схватил их своим ртом и скользнул языком внутрь. Выбросив руку назад, она схватила принца за рубашку, крепче стискивая ткань в кулаках в такт с неуклонно нараставшим томительным сжатием внутри лона. Она чувствовала почти боль, словно что-то внутри готово было в любой миг оглушительно взорваться. Честити не знала, что ей делать, как приблизить момент эйфории, и тогда до нее донеслись слова Тейна:

— Просто позвольте удовольствию прийти к вам.

И в этот момент она поняла все, замедлив безумную скачку бедер и позволив себе следовать за ритмом его движений. И… о боже, какое же это было блаженство!

Честити учащенно, судорожно дышала, то и дело срываясь на хрипящий шепот, она отпустила рубашку Тейна и скользнула пальцами в его волосы. Честити обдало ароматом желанного мужчины, и она вскрикнула, неистово мечась на кресле и по-прежнему сдавливая запястье принца.

Честити не могла дышать, не могла перестать двигаться. А Тейн продолжал свою сладостную пытку до тех пор, пока Честити не осознала, что вот-вот умрет от блаженства, пока не почувствовала, как ее тело пронзает дрожь, пока не отдалась удовольствию, совершенно не стыдясь того, что распутно мечется перед зеркалом, да еще и полностью обнаженной. Тейн шептал какие-то слова, которые она не могла понять. Сейчас она осознавала лишь потребность продолжать, зайти еще дальше. Ощутить больше — почувствовать рядом тело Тейна. Это казалось просто невероятным — она, считавшаяся чуть ли не священной добродетелью, откуда-то знала, что страсть может зайти еще дальше. Как же ей удалось понять, что мужское естество Тейна под бриджами было твердым и пульсирующим? Что часть его, погруженная в самую глубину ее тела, способна подарить еще большее наслаждение, которого она так желала?

— Я хочу большего, — прошептала Честити, притягивая Тейна к себе.

— Я тоже, любимая, — еле слышно отозвался он. — Но еще не время.

— Пожалуйста, — взмолилась она и увидела, как тут же потемнели глаза Тейна.

— Не умоляй меня так. Я… не смогу устоять против этого.

— Тогда уступи. Не прерывай это мгновение. Только не сейчас, когда я так жажду ощутить тебя глубоко внутри себя.

Тепло Тейна вдруг стремительно покинуло Честити, оставив дрожать от холода. Его аромат, который только что привел воплощенную добродетель на грань сексуального возбуждения, сменился слабым, но навязчивым запахом духов. Честити вдруг пришла в себя и в изумлении замерла на месте, ошеломленная тем, что увидела в зеркале.

Яркий румянец выступил на щеках и шее. Огнем горела и часть груди. Честити лежала на кресле, широко раскинув ноги, ее лоно блестело чувственным соком, обрамлявшие его завитки выглядели влажными. Левая рука была закинута за голову, пальцы вцепились в спинку кресла, стоявшего у туалетного столика. Между бедрами скрывалась правая рука, сжимавшая оставшийся внутри тела… хрустальный колпачок от флакона.

Пронзительно вскрикнув, Честити отдернула руку с пробкой и бросила кусок хрусталя на ковер. Что же завладело ею, заставив… замарать себя подобным образом и… мечтать о нем, Тейне, вот так?

Кинувшись к кровати, Честити поспешила натянуть халат, чтобы скрыть свой позор.

Что же охватило ее? Она не находила в себе сил сопротивляться искушению. И все же это был лишь сон… Нет! Она бодрствовала, но пребывала в некоем измененном состоянии. Находилась в плену фантазии. Да. Именно так и было.

Даже сейчас все ее тело трепетало. Она хотела большего, даже осознавая, что это было неправильно и греховно. Но она не могла лгать самой себе. Она отчаянно нуждалась в большем, жаждала изведать порочных наслаждений, которые Тейн только-только дал ей вкусить. Интересно, можно ли было стать носительницей этого мрачного эротического искусства, постоянно предаваясь плотским утехам? Неужели все, что сейчас происходило, было чем-то подобным? Что, если принц приворожил ее, когда прикоснулся к ней в саду?..

Потому что именно с того момента Честити принялась желать страсти и мечтать. Захотела того, что было противоположно ее натуре — во всех отношениях. Прежде всего Тейна. Не было ни малейшего смысла отрицать, что подсознательно Честити знала, кем — чем — он является. Он был темным мужчиной-феей, наделенным весьма искусными руками и ртом.

Бросив взгляд в зеркало, Честити позволила себе вспомнить то, что видела в его глубине. Она не пряталась от этих воспоминаний, напротив, бережно хранила их в душе. Сегодня вечером она изменилась, стала совершенно другой женщиной. Сегодня вечером она желала того, что было полной противоположностью всему ее существу. Сегодня вечером она жаждала похоти.

Глава 12

Стук копыт по булыжной мостовой эхом отдавался на тихих улицах Мейфэра. Обычно в это время вечера улицы были заполнены каретами, развозившими представителей знати по балам, званым торжествам и музыкальным вечерам. Странно, что сейчас здесь было так тихо — подобное в этом престижном районе случалось крайне редко. И это при том, что Честити совершенно точно знала: сегодня вечером должны состояться по меньшей мере четыре бала, ведь Ленноксы получили приглашения на все приемы. И все же один быстрый взгляд из окна кареты заставлял думать об обратном. Вокруг было совершенно тихо. Даже устрашающе.

Глядя на темное бархатное небо, Честити заметила сиявшую в своей полноте луну, на которую медленно наползали черные как смоль облака. Скоро район погрузится в один только тусклый свет уличных фонарей, ведь тучи окончательно закроют луну. При этой смысли Честити стало не по себе, и она вздрогнула. Ей совершенно не хотелось оказаться похищенной под покровом этой запретной, зловещей темноты. Даже если бы это произошло в Мейфэре. И Честити вдруг ощутила острую тоску по тем безопасным, спокойным и душевным вечерам в Гластонбери, которыми они с сестрами так наслаждались. Было в нынешнем вечере что-то не совсем обычное. Осознание этого отозвалось покалыванием кожи и пробежавшей вдоль спины волной тревоги. «Сверхъестественно» — это слово приходило на ум всякий раз, стоило подумать о царящей вокруг атмосфере.

Карета покачивалась, и это ритмичное движение убаюкивало Честити, словно пытаясь успокоить нервы, расшалившиеся в тот самый момент, когда она увидела зависшую над луной тучу. Честити все еще не могла отделаться от навязчивого образа, увиденного в зеркале совсем недавно. Даже открывая глаза и глядя на себя, одетую в маскарадный костюм, она казалась себе не речной нимфой, которую должна была изображать. Нет, перед взором Честити представало собственное обнаженное тело, бесстыдно распахнутое, и погруженная в него хрустальная пробка от флакона.

Сейчас, когда лицо так пылало, она была рада темным теням, нависшим за окном, которые надежно скрывали ее позор от семьи. Какое же безумие охватило ее? Что же завладело ею, подтолкнув к подобным поступкам? Не иначе нечто сверхъестественное…

Снова услышав это слово, произнесенное в ее сознании чьим-то шепотом, Честити еще крепче сжала сумочку обтянутыми перчатками руками. И вдруг невесть откуда взявшийся туман окутал карету плотной пеленой, вздымаясь и падая, словно поток воздуха, то сгущаясь, то редея, временами становясь непрозрачным и подобным дыму, напоминающим серые завитки от курения фимиама, а потом превращаясь в сплошную, непроницаемую, поглощающую завесу.

— Этот проклятый вечный туман! — проворчал отец. — Из-за этого я терпеть не могу бывать в Лондоне.

Пру и Мерси пристально смотрели в свои окна, а Честити успела заметить беспокойство в глазах отца. Мэри с матерью ехали в другой карете, летящей впереди. Кармайклы были давними друзьями мамы, и Мэри хотела приехать пораньше, чтобы помочь всем, чем только могла. А вот отец, на дух не выносивший маскарады, желал приехать как можно позже. Поскольку Мэри просто обожала балы, а остальные сестры чувствовали себя на подобных мероприятиях как белые вороны, все три скромницы, разумеется, согласились сопровождать отца.

— Это зрелище завораживает, не так ли? — прошептала Мерси, пристально всматриваясь в туман за окном. — Почти как живой, только посмотрите, как он движется и меняет свою форму!

— Ты начиталась этих любовных романов издательства «Минерва», Мерси, — укорила Пру. — Они забили твою голову всякой чепухой.

Снова взглянув в окно, Честити поймала себя на том, что не готова признать правоту Пру. Туман, казалось, и в самом деле менял форму по собственному желанию. И что совсем уж озадачивало, пелена, судя по всему, окутывала только их карету — и ничего больше.

— Почему мы повернули? — спохватилась Пру, и в ее голосе послышалась тревога. — Уличных фонарей все меньше, и дорога сужается. Эта не та дорога, мы едем не в Беркли-сквер, к Кармайклам!

Отец снова что-то забрюзжал и, схватив свою трость, яростно забарабанил по крыше кареты.

— Эй, ты, там! — завопил он извозчику. — Ты не туда повернул!

Но карета не останавливалась. Поднявшись, чтобы распахнуть дверцу, отец обнаружил, что она была довольно плотно закрыта. Все попытки справиться с коварной дверью оказались тщетными.

— Папа, — тяжело дыша, окликнула Пру и потянулась к Мерси. — Что происходит?

— Чертов извозчик пьян! — взревел герцог. — И он увозит нас на восток.

Лондонский Ист-Энд кишел нищими, шлюхами, ворами — а еще самыми отъявленными головорезами, так всегда говорил им отец. Очевидно, что и сестры Честити вспомнили те самые рассказы, поскольку задохнулись от волнения и в ужасе схватились друг за друга.

А карета между тем все летела вперед, набирая скорость. Окутывавший их туман не отступал, напротив, лишь сгущался, поглощал экипаж до тех пор, пока сидевшие внутри не увидели в окна лишь густую пелену. Даже расплывчатый желтый отсвет редких фонарей уже нельзя было различить сквозь сплошную серую завесу.

Неожиданно карета сильно накренилась влево и, повернув, резко остановилась на полном ходу, заставив пассажиров качнуться вперед и едва не слететь со своих скамеек.

— Подождите, сейчас я устрою ему хорошенькую трепку! — взревел отец, потянувшись к ручке. И тут дверца распахнулась сама, да так внезапно, что герцог чуть не вывалился из кареты.

— Наконец-то я дождался этого несговорчивого человека, — раздался из темноты низкий голос.

Туман испарился, и прямо в центре стремительно отступающей мглы появился гигант с темными, спускавшимися до плеч волосами. Эти плечи были широкими, как каменные глыбы, ноги мужчины были широко расставлены, а фиалковые глаза сощурились, пронзая Леннокса надменным, выражавшим отвращение взглядом.

Взор неизвестного гиганта проник в глубь кареты, неторопливо скользнув по Честити и ее сестрам. А потом незнакомец вскинул руку и заговорил. Слетавшие с его уст слова были незнакомыми, иностранными, но они так восхитительно и опьяняюще подействовали на Честити, что она не могла моргнуть. Не могла отвести взгляд. Ее словно пригвоздило к скамье, точно так же, как Пру и Мерси.

— Перенесите их внутрь и помните о проклятии. Я буду разговаривать с Ленноксом.

А потом Честити, словно отделившись от собственного тела, почувствовала себя легкой и воздушной, словно на седьмом небе от счастья. Ее подхватили и понесли чьи-то руки. Нет, не просто чьи-то, думала она, закрыв глаза и вдыхая знакомый аромат. Руки Тейна.

О боже, она попала к темным феям! Точно так же, как и ее сестры. И ее отец…

— Все будет в порядке, — прошептал совсем рядом успокаивающий голос. — Просто герцог не может наслаждаться даром фей, ничего не отдав взамен.

Честити сглотнула вставший в горле комок и закрыла глаза, вдруг потеряв желание видеть то, что готовит ей будущее.

* * *

— Они так и не прибыли на бал, а Лорн, тот, что поставлен главным лакеем, говорит, что они уехали час назад.

Кром сердито взглянул на Арауна.

— Улица запружена каретами. Может быть, они просто увязли в веренице экипажей?

— Я отправил Лорна на поиски. Он так и не увидел их экипаж. Мать и старшая дочь проехали вперед. Они здесь. А Леннокса и трех других девушек нет.

Краешком глаза Кром заметил фиолетовый туман, собравшийся вокруг него. Светлый мужчина-фея изо всех сил пытался справиться с разрушительной силы гневом, который уже начинал бушевать у него внутри.

— Тогда проверь дом. Возможно, они удалились в гостиную, куда иногда заходят леди немного освежиться.

— Уже проверил, — огрызнулся Араун. — Их там тоже нет.

Кром разразился яростными ругательствами, и две потрясенные матроны, прикрывавшие лица полумасками на длинных ручках, предпочли отойти от него на почтительное расстояние.

— Куда же они могли их забрать?

Синие глаза Арауна потемнели.

— В свое королевство. Куда же еще?

Кром едва не фыркнул от негодования при мысли о Честити, обесчещенной какой-нибудь неблагой свиньей и живущей при их дворе, этом средоточии грязи и порока. Нет, эти неблагие узнают, что такое боль и страдания, если осмелятся хоть пальцем прикоснуться к его будущей супруге!

— Я чувствую, что Пруденс… — Араун закрыл глаза, пытаясь установить невидимую связь со своей нареченной. — Она из последних сил пытается сохранить видимость спокойствия, но на самом деле напугана.

— Где она? — осведомился Кром.

— Не знаю. Я могу лишь ощутить ее эмоции. Она еще не успела хорошо узнать меня — мои способности. Она просто не поймет, как пользоваться невидимой связью, этими узами, что могли нас связать. Прошло слишком мало времени.

Хрустальный бокал для шампанского, который Кром держал в руке, хрустнул и разлетелся на миллионы мелких осколков. Они блестели, как алмазы, на черном мраморном полу.

— Я убью своего брата! — вскипел Кром.

— У нас нет другого выхода — нужно вызволять их.

— Нет, нам стоит повременить. Нельзя торопиться, к тому же мы еще не знаем, насколько точно они поняли суть проклятия. Кроме того, нужно считаться с королевой. Если мы соберемся навести порядок во владениях неблагих, она наверняка что-то заподозрит. Мать считает меня никчемным дилетантом. Мне бы хотелось поддерживать эту видимость как можно дольше.

— Вы, разумеется, не предлагаете сидеть сложа руки? Ваше высочество, неблагие принцы бессовестны и порочны. Они обесчестят наших добродетельных суженых. Тогда эти девушки уже не смогут пригодиться ни нам, ни нашему двору.

— Я хорошо знаком с темными феями, Араун! — прорычал Кром. Боже, кипевшая в нем темная кровь уже вовсю пыталась одолеть светлую сторону! — Все, что нам нужно, — это найти иной выход.

И в этот самый момент, как по заказу, в поле зрения Крома появилась фигура, заставившая его подумать о новом, весьма успешном плане. Мэри, самая старшая из дочерей Леннокса, мелькнула совсем рядом, и Кром принялся с интересом наблюдать, как она общается со своими воздыхателями. Эта Мэри флиртовала, как самая опытная распутница! Понаблюдав за ней еще немного, Кром понял, что ему нужно делать.

— Поговори с их матерью. Выясни, какие планы были у ее мужа на этот вечер. А я возьму в оборот Мэри и придумаю какой-нибудь план, который поможет гарантировать наши браки.

Араун искоса посмотрел на Крома.

— А разумно ли это, ваше высочество? Самой старшей из них нельзя доверять.

— «В любви и на войне все средства хороши». Разве пословица не права, Араун?

— Разумеется, права.

— Тогда я объявляю войну.

Перешагивая через осколки бокала, Кром направился к Мэри, которая смеялась в компании молодых мужчин, жадно ловивших каждое ее слово.

— Добрый вечер, — тихо произнес Кром у самого уха Мэри.

Светская красавица подняла на него взгляд, и у нее тут же перехватило дыхание, Кром ясно ощутил ее страстное желание, наполнившее благоуханием воздух. «Превосходно», — подумал светлый мужчина-фея. Она была именно тем, что ему требовалось.

Пруденс впилась гневным взглядом в чудовище, сидевшее подобно королю за столом, заставленным таким количеством пищи, что девушка подумала, будто ненароком перенеслась во времена правления Генриха VIII. Деревянный стол на козлах ломился под тяжестью серебряных тарелок, заваленных говяжьей и оленьей вырезкой, а заодно и блюда, на котором возлежал жареный молочный поросенок с яблоком во рту. Вазы на ножках, доверху наполненные фруктами, перемежались тарелками с мясным ассорти. Высокие кружки с элем и золотые кубки с вином то и дело обильно наполнялись, а пышногрудые женщины бесшумно порхали над столом, прислуживая прожорливому хозяину и сверкая возмутительной глубиной своих декольте.

Мужчина, завладевший всеобщим вниманием, был просто громадным. Этакая необъятная неподвижная глыба с широченными плечами и толстыми руками. Даже его кисти казались огромными, заметила Пруденс, когда он поднес свой золотой кубок ко рту. Но пальцы великана были не большими и грубыми, как у чернорабочего, а длинными, заостренными. Изящными. Совершенно неподходящими человеку столь внушительных роста и комплекции.

Этот исполин напоминал Пруденс древнего захватчика, огромного и неуклюжего варвара, покоряющего врагов с помощью грубой силы. Он действительно мог казаться сущим чудовищем, диким животным, если бы не копна черных вьющихся волос, которые спадали ему на глаза. Удивительно, но подобными волосами могли бы щеголять задумчивые романтичные поэты! Эти пряди казались такими чувственными и страстными… Ни у одного варвара не было таких волос. А эти губы! Пруденс никогда прежде не видела столь чувственного рта. Губы великана были пухлыми, но в то же время мужественными. Окладистая черная борода, которая смотрелась бы вульгарно на любом другом мужчине, только придавала ему привлекательности.

Боже праведный, он был похотливым, порочным чудовищем!

— Да, полюбуйтесь на меня хорошенько, — тихо произнесло это странное существо мелодичным и сладким, как взбитые с вином и сахаром сливки, голосом. И его губы растянулись в сластолюбивой, порочной — и очень довольной — усмешке.

Пру почувствовала, как лицо залилось краской в ответ на неприличный намек варвара.

— Смею вас заверить, я не понимаю, что вы имеете в виду, — язвительно ответила она.

Великан улыбнулся и осушил свой кубок. Голова обжоры при этом запрокинулась, выставив толстые жилы на его горле, и Пру увидела, как он жадно, одним глотком, закинул в себя все содержимое кубка. Никогда еще ей не доводилось видеть столь же грубого зрелища. И никогда прежде она не была настолько поглощена наблюдением за работой мужского горла и движением кадыка.

С глухим стуком поставив кубок на стол, великан откинулся на спинку кресла. Его ноги вытянулись, и черные кожаные бриджи для верховой езды плотно обтянули массивные бедра… да и другие части тела тоже.

Покраснев, Пруденс отвела взгляд. Она не могла смотреть на этого варвара в таком виде, с развязанным кружевным жабо, которое разметалось по небрежно распахнутой рубашке. Расстегнутая и раскрытая до талии, эта рубашка демонстрировала обширное пространство смуглой, типично мужской кожи, бронзовой и лишенной волос.

— А почему бы вам не посмотреть, миледи? — ласково искушал он. — Мне нравится ощущать на себе ваш взгляд.

— Прикройтесь, сэр, — потребовала Пруденс. — Это в высшей степени непристойно.

— Ах да, леди ведь — умеренность, в самом деле, — хрипло пробурчало чудовище.

Набравшись храбрости, Пру заставила себя взглянуть на него.

— Мое имя — Пруденс Леннокс, и я желаю знать, что это за место и почему нас привезли сюда.

Варвар поднялся, и Пру вытянула шею, чтобы взглянуть на него. На нее тут же уставились темные глаза, жадно осматривавшие каждую деталь ее лица и фигуры.

— Вы немного костлявая, не так ли?

Она задохнулась от негодования, оскорбленная до глубины души.

— Прошу прощения, сэр?

Варвар еще раз окинул ее дерзким взглядом с головы до ног:

— У вас не такая соблазнительная фигура, как у ваших сестер. Какая жалость! Я-то скорее представлял себе маленький пухленький лакомый кусочек, пытающийся умерить в себе всевозможные запретные желания. Я бы с большим удовольствием насладился созерцанием вашей полной противоположности — чувственной женщины с пышными формами, которую тяготят ее сдержанность и строгость, которая готова от них поскорее избавиться. — Он еще раз плотоядно оглядел Пруденс. — Но все равно — просто загляденье!

— А теперь, сэр, — поспешила вклиниться Мерси, закрывая собой Пру в попытке защитить, — должна вам сказать, что вы ведете себя самым неподобающим для джентльмена образом. Джентльмен никогда не станет обсуждать фигуру леди в компании представителей обоих полов. Ну а кроме того, — добавила Мерси с застенчивой улыбкой, — моя сестра предпочитает потуже зашнуровывать свой корсет, только и всего.

Глаза чудовища озарились странным светом, который Пру могла бы назвать даже огнем.

— Так она и теперь туго затянута корсетом? И то, что находится под этим платьем, втиснуто, сжато и сдавлено, как колбаса?

— Довольно, — неожиданно раздался чей-то низкий голос, и из сумрака показался другой гигант. У него были длинные темные волосы, убранные назад и зачесанные в косу. Глаза сверкали восхитительным оттенком синего, а голос звучал низко, мелодично, с акцентом. Пру так и не смогла определить, что это был за акцент.

— Киан… — выдохнула Мерси рядом с ней.

— Ты знаешь этого мужчину? — Пру в изумлении воззрилась на сестру, но вдруг и сама вспомнила темноволосого человека. Это он был у пруда днем, во время вечеринки в саду у Сефтонов.

— Мерси, — прошептал он, выступая из тени и обходя вокруг стола. — Я ведь обещал, что мы еще встретимся!

— Где мы? — настойчиво спросила Пру. — И куда вы забрали нашего отца и Честити?

Тот, которого звали Киан, ответил:

— Ваш отец — с Ниаллом, нашим…

Он запнулся, посмотрел на варвара, который все еще сидел, развалившись, за столом, а потом снова сосредоточил взгляд на сестрах.

— Он с Ниаллом, нашим владыкой. Что же касается Честити, то она где-то в этом здании.

— А что это за здание?

— «Нимфа и сатир», — ответило сидевшее за столом чудовище. — И это — публичный дом, чтобы вы знали.

Этого было достаточно, чтобы Пру потеряла всю свою хваленую сдержанность и пронзительно взвизгнула, что заставило громадного варвара разразиться смехом. О боже, это бордель! А те женщины, что прислуживали за столом… Пру мельком взглянула на пышногрудых красоток, которые теперь буквально облепили тучное тело варвара. Они были не соблазнительного вида служанками, а… шлюхами.

— Может быть, мне стоит приказать принести флакон нюхательной соли или нашатырного спирта, леди Пруденс? — осведомилось довольное чудовище, которого явно развлекала ее реакция. — Вы выглядите так, будто вот-вот упадете в обморок.

— Я — не какой-то там нежный цветочек! — с презрением фыркнула Пруденс, горделиво выпрямляя спину.

Глаза варвара снова вспыхнули огнем.

— Я это вижу. И могу увидеть еще больше, когда вы вот так выпячиваете грудь.

— Вас, сэр, уже ничто не исправит. Так и останетесь негодяем.

И это чудовище еще имело дерзость снова рассмеяться! Тучный варвар, казалось, от души наслаждался ее замешательством.

— Еще до окончания этой ночи, леди, у вас будет возможность тесно познакомиться с тем, что на самом деле уже ничем не исправишь.

Пру тихо закипела от злости, но предпочла оставить двусмысленный комментарий без ответа. Сейчас ей стоило подумать о более важных вещах, например о Мерси, чья одетая в перчатку кисть скользнула в ладонь Киана.

— Пойдемте, — тихо сказал Киан Мерси, еще крепче оборачивая пальцы вокруг ее руки. — Следуйте за мной.

— Не смейте! — заклокотала от возмущения Пру, схватив Мерси за запястье. — Мы найдем отца и уберемся подальше от этого дома терпимости!

— Вы останетесь здесь, когда узнаете, что так будет лучше для вас, — мрачно сказал Киан. — Там, поблизости, в других комнатах, найдется немало тех, кто найдет вас весьма приятными.

— Я не останусь с этим… этим грубым, высокомерным… варваром.

Киан пожал плечами:

— Тогда можете рискнуть и присоединиться к компании тех похотливых животных в других гостиных.

У Пруденс перехватило горло. Боже милостивый, что же происходит? Она будто попала в ночной кошмар, нескончаемую череду ужасных событий, и никак не могла проснуться.

— С Эйвери вы будете в полной безопасности.

— И хорошо откормленной, — лукаво взглянуло на нее чудовище.

Пру с подозрением сощурилась, когда Киан притянул Мерси ближе к себе. Прошмыгнув мимо сестры, Мерси успела еле слышно шепнуть ей:

— Не ешь ничего из того, что они предложат.

В следующее мгновение Мерси увели, оставив Пру наедине с варваром.

— Подойдите, — скомандовал он грубым голосом.

Но Пру скрестила руки на груди и словно вросла в пол. Она была твердо намерена стоять на своем, но ее решимость внезапно растаяла, словно кусочек сахара в горячем чае, когда варвар заговорил. На сей раз его голос звучал притягательнее, очаровывая неземной красотой, и Пруденс повиновалась, несмотря на то что не поняла ни слова из того, что он сказал.

Растерянно моргая, она обнаружила, что уже стоит возле варвара. Он смотрел на нее, порочно улыбаясь.

— Садитесь, — приказал великан, — и позвольте мне попировать от души.

Ниалл заметил, как смертный, сидевший на «крылатом» кресле, покрылся испариной. Король темных фей ощущал резкое зловоние тревоги и страха. Видел, как синие глаза смертного горели ужасом, как его взгляд метался по гостиной в надежде отыскать выход из сложного положения. Что ж, хорошо. Этот человек должен его бояться.

— Мои девочки… — начал смертный, и его руки, сжимавшие серебряную чашу с медовым вином, предательски задрожали. — Они в безопасности?

Медленно кивнув, Ниалл дал ему понять, что бояться нечего. Его дочерей будут беречь как зеницу ока. В конце концов, эти девушки были способом выживания его королевства. С их смертной кровью, несущей подлинную добродетель, дочери этого человека заставят Неблагой Двор снова процветать и развиваться.

— Я не понимаю, что происходит, почему вы похитили меня и моих дочерей…

— Вашим дочерям ничего не угрожает, сейчас они находятся с теми, кто будет защищать их ценой собственных жизней.

Леннокс наклонился вперед и пристально посмотрел на него:

— Кто вы, сэр?

Ниалл позволил смертному самому увидеть, кем он является на самом деле. Темным мужчиной-феей. Людское очарование Ниалла развеялось, явив его волшебный, неземной облик, который, насколько он знал, переливался сиянием, подобно бриллиантам. Его фиалковые глаза засверкали, волосы вдруг отросли, мягкими волнами упав за плечи. Теперь он уже не выглядел «обычным» человеком.

Смертный в ужасе отскочил — так далеко, как только смог.

— Боже, помоги мне и моим дочерям, — пробормотал он и перекрестился.

— Они в безопасности — до некоторой степени, — съязвил Ниалл и засмеялся, когда герцог побледнел еще больше.

Снова прибегнув к колдовству, Ниалл скрыл свою типичную для мужчины-феи красоту за привычным человеческому глазу очарованием. Но под сущностью мужчины-феи и чарами начинал бурлить его грех. Гнев горел жаждой возмездия, ему хотелось покарать Леннокса и его добродетельных дочерей. Ниалл думал об Айриэне, оставшемся при дворе оплакивать свое израненное сердце. Айриэн умирал. Убитый горем. Просто уничтоженный. Желание жить исчезло, а даже могучие феи были не в силах излечить сокрушенный, израненный дух. Айриэн так и не взял своего сына на руки, ни разу не взглянул на него. Даже того факта, что Киан и Эйвери нашли для ребенка кормилицу, было недостаточно, чтобы дать Айриэну хотя бы слабое подобие надежды. Он хотел умереть. А виной всему было проклятие матери Ниалла. Ненависть светлой королевы к нему и его отцу. Ниалл наверняка вынес бы груз ее проклятия и ее вражды, если бы королева пощадила хотя бы невинных младенцев, рождавшихся при его дворе. Но мать, такая красивая, светлая и благая, никогда не отличалась ни добротой, ни милосердием. Задавшись целью погубить отца Ниалла, Айна решила уничтожить все, что было связано с ним, и всех, кто имел к нему отношение. И если это означало забрать жизни невинных существ, единственным прегрешением которых было то, что они родились в королевстве темных фей, то так тому и быть. Мать не заботило ничего, кроме своей лютой ненависти.

— Скажите мне, чего вы хотите, — произнес герцог, отвлекая Ниалла от мыслей о его дворе и умирающем друге. Не помогало и то, что Айриэн тоже находился во власти смертного греха — лености. Напротив, это значительно осложняло ситуацию, не позволяло убедить Айриэна в том, что ему стоит выйти из своей спальни и начать возрождаться к жизни. Леность находила особое, извращенное удовольствие в горе Айриэна.

— Чего я хочу? — переспросил Ниалл. — Только одного. Выживания моего двора. Он умирает.

— Что я-то могу поделать? — резко выдохнул герцог. — Я не владею магией. У меня нет силы, способной вам помочь.

— У вас нет силы? — усомнился Ниалл. — Никакой магии? Я в этом не так уверен. Вы владеете этим домом, не так ли?

Ниалл задал неприятный вопрос, усевшись напротив Леннокса. Рядом с ними тут же треснули яркие искры, и смертный высоко подпрыгнул на месте, а потом сделал большой глоток из своей чаши.

— Да, и что из этого?

— Он куплен на деньги, которые пришли к вам благодаря дару моих собратьев. Это ведь так?

Леннокс сделал еще один глоток и медленно кивнул. Ниалл улыбнулся. Колдовство начало действовать. Нельзя было принять пищу или напитки от фей и не попасть под действие их чар. Это был один из двух самых главных магических приемов фей, с помощью которых они очаровывали людей. Предложение перекусить представлялось удачным методом, позволявшим получить определенную власть над смертными. На сей раз Ниалл заговорил сладкое медовое вино, которое теперь пил Леннокс. Ниалл прибег к чарам внушения, дав герцогу свою установку. Скоро единственным желанием Леннокса будет угодить темному мужчине-фее. Это стремление окажется настолько сильным, что потребуется шепнуть лишь слово, и этот смертный сделает все, что у него ни попросят.

— Да, я — совладелец этого дома, — пробормотал Леннокс и еще немного отпил из чаши.

— А ваши деньги? Вы ведь получили их благодаря дару. Не так ли?

— Совершенно верно. Феи явились мне и предложили. Они знают все наши самые сокровенные желания. Они умеют искушать.

Да. Это они умели. Ниалл тонко чувствовал, что Леннокс уже попал под действие колдовства и находится полностью в его власти. Владыка темных фей спрашивал себя, что же делали сейчас принцы со своими добродетелями. Интересно, их успех оказался столь же легким, как его?

— Итак, вы знаете, что мы существуем? Вы верите в это?

— Да, я знаю о феях. — Леннокс слизал капельку меда с губы. — И я проклинаю всех вас.

— Почему? — с улыбкой спросил Ниалл. — Разве вам не понравился наш дар?

Настал черед Леннокса пристально сощуриться.

— «Наш дар»? Я никогда не встречался с вами, сэр.

— Думаю, вы имели дело с моей матерью. Благой королевой.

Выцветшие глаза Леннокса чуть не вывалились из орбит. Ниалл понимал, что смертный никак не может поверить собственным ушам. Королева была воплощением красоты и света. А он, Ниалл, олицетворял тьму и грех.

— Расскажите, что предложила вам моя мать?

Леннокс отставил чашу и уставился на Ниалла, который поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате. Гнев начал пожирать темного мужчину-фею изнутри, нашептывая желание схватить Леннокса за потное горло обеими руками и душить до тех пор, пока тот не согласится честно поведать обо всем. Но Ниалл был королем неблагих. Честь не была для него пустым словом. Он мог выведать нужную информацию, будучи мужчиной-феей, не чудовищем.

— Разве вы не знаете? Со мной беседовал Кром.

Ниалл изумленно застыл на месте:

— С вами виделся Кром?

Леннокс нахмурился:

— Да. Именно он приказал мне отправиться в Лондон.

Он сказал… что темные феи добиваются моих девочек.

Чистая правда, только открывать ее смертному было еще слишком рано.

— Кром — мой брат-близнец. Но мы противостоим друг другу.

— Понятно, — посмотрел на него Леннокс. — Вы — разные, как день и ночь.

— Давайте перейдем ближе к делу, Леннокс. — Ниалл посуровел и свысока взглянул на смертного. — Моя мать пожаловала вас даром, а взамен потребовала плату. Какова же цена ее милости?

Леннокс сопротивлялся из последних сил, не желая признаваться. Ниалл бросил взгляд на чашу. Она все еще была полна, герцог сделал лишь два маленьких глотка. Но король темных фей все же попытался воздействовать на смертного, произнеся заклинание.

— Скажи, что я хочу знать, — тихо приказал Ниалл.

И тут губы герцога невольно начали двигаться, хотя его пальцы впились в потертую кожу подлокотников кресла. Леннокс так упорно пытался удержать язык за зубами, что от этих тщетных попыток его глаза расширились, как блюдца. Но заклинание уже начало действовать. Он больше не мог сдерживать рвущиеся с уст слова.

— Она помогла моему наследнику, дала ему новое тело. Здоровое, крепкое. А взамен приказала зачать дочерей, которые будут олицетворять собой добродетели. И вот, несколько дней назад, ко мне пришел Кром, он сказал, что королева хочет забрать моих девочек. Они должны отправиться к ее двору.

Ниалл торжествующе улыбнулся. Наконец-то он нашел ключ к разгадке этой головоломки — проклятию матери! Выходит, тайна заключалась в том, что процветание его королевства напрямую зависело от добродетелей. Оставался лишь один-единственный вопрос: темным феям необходимо было заполучить всех девушек, воплощавших добродетели, или для того, чтобы снять проклятие, достаточно было всего одной? Возможно, это знал Леннокс — значит, нужно заставить его продолжать свой рассказ.

— Больше я ничего об этом не знаю, — послушно вещал Леннокс. — У меня… у меня назначена встреча с королевой завтра утром. Вероятно, тогда она мне это скажет.

— Где вы должны с ней встретиться?

— В Ричмонд-парке.

Ну конечно! Значительная часть королевского парка лежала в пределах Благого Двора. Айна ни за что не осмелилась бы прибыть на встречу без своей благой стражи, она явно опасалась, что Ниалл и его люди устроят засаду. Кром, несомненно, уже рассказал ей о появлении неблагих.

— Вы встретитесь с ней, — приказал Ниалл Ленноксу, снова протягивая смертному чашу. — И выпытаете у нее как можно больше о ваших дочерях. Какой цели они должны служить при Благом Дворе, нужны ли для этого все дочери, или достаточно только одной. Спросите королеву о проклятии, наложенном на Неблагой Двор, внимательно выслушайте, что она вам расскажет. А потом вы вернетесь ко мне, сюда, тем же вечером, и поведаете, о чем вам удалось узнать. И приведете с собой своих дочерей.

Леннокс начал отрицательно покачивать головой, и Ниалл приподнял завесу своего очарования. На сей раз перед герцогом предстал не мужчина-фея, а сам гнев во плоти.

— Это не обсуждается. Вы приведете своих дочерей.

Таков был единственный способ спасти темное королевство. Принцы должны были заключить союзы с девушками семейства Леннокс. Но стоило помнить о том, что принуждать олицетворения добродетелей нельзя. А сейчас, когда вокруг так и бродили благие, у темных мужчин-фей почти не оставалось возможности добиться расположения целомудренных красавиц. Что ж, здесь, в «Нимфе и сатире», у принцев будет достаточно времени, чтобы привлекать и обольщать — непрерывно. Ниалл уже предпринял меры предосторожности, окружив публичный дом своими стражниками. Ни один благой не мог теперь войти сюда.

— Отныне ваши дочери принадлежат темным феям, Леннокс, невзирая на то, что говорит моя мать. Помните это. Ваше обязательство перед нами важнее.

Быстро припав к чашке, смертный осушил ее до дна и принялся с усердием кивать.

— Что ж, — тихо произнес Ниалл, — вы очень устали. Сейчас вы уснете, прямо здесь.

— Мои девочки… — пролепетал Леннокс, и пустая чаша выскользнула из его пальцев. Глаза герцога закрылись в тот момент, когда губы еще раз безвольно прошептали: — Мои девочки…

— Сегодня вечером они будут в безопасности, — тихо заверил Ниалл.

Насколько, разумеется, можно быть в безопасности, пребывая в обществе темных фей, находящихся во власти смертных грехов.

Глава 13

Мерси проследила за тем, как Киан опустился в кресло. Они находились в уединенных апартаментах с огромной кроватью, на которой было расстелено кроваво-красное покрывало. В камине, потрескивая, горело яркое пламя. Рядом с Кианом располагался стол, заставленный вином, орехами и медовым инжиром. Киан взял плод инжира, и Мерси увидела, как золотистый мед стал сочиться по его пальцам. Синие глаза перехватили ее взгляд, и Киан предложил Мерси попробовать роскошное угощение.

— Нет, благодарю вас, — отрицательно покачала головой она.

Киан пожал плечами и засунул инжир в рот.

— М-м-м… просто восхитительно! — прокомментировал Киан, проглотив лакомство. Он тут же потянулся за другим плодом и задумчиво повертел сладость в руках. — Вы не голодны?

Мерси готова была отдать все, что угодно, лишь бы вкусить это лакомство из пальцев Киана, но знала, что должна отказаться.

— Нет, я не голодна.

Его взор вспыхнул, скользнув по Мерси.

— Один взгляд в ваши глаза говорит об обратном.

Утонченные пальцы Киана пододвинули к ней вазу, доверху наполненную фруктами, серебряное блюдо с креветками и устрицами и стеклянную чашу с орехами.

— Может быть, это вам больше по вкусу?

— Нет, я так не думаю.

Киан откинулся на спинку кресла, вальяжно развалившись на кожаном сиденье и широко раскинув бедра. Эта неприличная поза буквально загипнотизировала Мерси. А Киан изящно схватил со стола коричневый квадратик, отломил от него кусочек и протянул ей:

— Шоколад?

При виде угощения у Мерси слюнки потекли, а окаянный желудок предательски заурчал. Как же она была голодна! Сегодня она съела совсем мало, потому что хотела лучше выглядеть в своем новом платье. А еще потому, что решила потуже затянуть корсет этим вечером, чтобы выглядеть как можно более стройной и изящной, — и все ради Киана.

— Ну же, попробуйте кусочек, — тихо произнес он, протягивая ей шоколад. — Позвольте себе это маленькое, но ни с чем не сравнимое удовольствие.

Сжав в кулаках шелк своих юбок, Мерси из последних сил боролась с собой, стремясь сохранить хладнокровие.

— Вы ведь знаете, что я не могу принять от вас ни пищи, ни напитков.

Киан с наслаждением проглотил шоколад и принялся было выбирать еще один плод инжира, но, услышав Мерси, замер на месте и внимательно посмотрел на нее:

— О? И почему же?

— Потому что.

Он медленно слизал мед с пальцев и засунул в рот кусочек инжира. Это зрелище заставило желудок Мерси неистово затрепетать.

— «Потому что»? И все же?

— Потому что вы — мужчина-фея, темный мужчина-фея, и принимать пищу или напитки от вас означает позволить вам околдовать меня.

Киан улыбнулся, и его глаза потемнели, приобретя глубокий темно-синий оттенок.

— И как я понимаю, во все, что я вам предложу, будет подмешано возбуждающее страсть средство.

Вспыхнув, Мерси принялась нервно теребить свои юбки. Киан явно поддразнивал ее, и она не знала, что на это отвечать. Днем он казался настойчивым. Властным. Мерси могла понимать его — отвечать ему. Но это легкомысленное, беспечное поддразнивание было так чуждо ей! Мерси не могла понять, нравилось ли ей такое обращение. И определенно она не знала, как на него реагировать.

Вальяжнее развалившись в кресле, он еще шире раскинул ноги, продемонстрировав мощные очертания своих мускулистых бедер. Черный атлас брюк натянулся так, что готов был вот-вот треснуть по швам, и это зрелище заставило добродетельную Мерси отвести взгляд.

— Как ваше имя?

— Мерси.

— Ваше полное имя?

— Я не могу вам его сказать.

— Потому что я — мужчина-фея? — спросил Киан, взяв из чаши еще один кусок инжира. Этот странный разговор явно развлекал его.

Глаза Мерси скользнули по лицу неблагого.

— Да. Сказать фее свое полное имя — все равно что вручить колоссальную власть над собой. Так вам будет значительно легче воздействовать на меня своими обворожительными чарами. Кроме того, феи известны своим умением красть имена у смертных, заставляя их навеки забывать путь домой.

— Получить колоссальную власть над вами? — задумчиво пробормотал он, медленно, невозмутимо окинув взглядом ее фигуру. — Как интересно.

— Я не могу уступить вам, независимо от того, как вы красивы.

— «Красивы», — с раздражением повторил слово Киан, сосредоточенно глядя на огонь в камине. — Если вы заглянете под эту оболочку привычного людскому глазу очарования, вы не найдете красоты — или доброты.

— Я обнаружу там темного мужчину-фею, — прошептала Мерси. — Я знаю. Почти с первой секунды встречи я поняла, кто вы.

Киан поднял на нее взгляд:

— И все же вы не сбежали от меня днем. Почему?

— Меня всегда интересовали феи — а в особенности темные феи.

Все так же небрежно развалясь на кресле в непристойной позе, он рассматривал ее лицо на протяжении нескольких мгновений, показавшихся вечностью. Мерси изо всех сил боролась с волнением, пытаясь сохранять видимость спокойствия. Нельзя было проявлять волнение и нервно трепетать под его пронзительным, изучающим взглядом.

— Сегодня днем, там, на приеме, вокруг вас крутились благие. — Она кивнула, и пальцы Киана сжались в кулаки. — Что им было нужно?

— Они ухаживают за моими сестрами.

Его взор тут же вспыхнул.

— А за вами?

— Нет.

Его глаза, казалось, снова изменили свет, и Мерси принялась гадать, что же так влияло на их цвет — возможно, всего лишь отблеск от камина?

— Они вас не получат, — тихо сказал Киан. — Ни одну из сестер. Но вас — в особенности.

Мерси задрожала. Он снова стал настойчивым. Она слышала это в его голосе, видела по тому, как он себя держал, как напряглось его тело. И ее собственное тело, казалось, откликалось на нечто, говорившее сейчас в нем, — на темноту, заключенную в нем. Мерси чутко улавливала властность Киана, которую он умело прятал в глубинах своей души.

— Подойдите, Мерси, и сядьте ко мне на колени.

Она хотела подчиниться. Ее неудержимо тянуло сделать это. Но Мерси знала, что не должна поддаваться. Сейчас она была слабой. И все же не могла вот так просто уступить своей добродетели и поступить с Кианом по-доброму. Нет, доброта сулила ей верную погибель.

— Я должна идти, — пролепетала Мерси, но, повернувшись, чтобы покинуть комнату, она почувствовала, как пальцы Киана обернулись вокруг ее запястья и потянули к себе. Он поднялся с кресла, и мощная грудь пылко прижалась к ее спине.

— Никакой пощады, — зашептал Киан на ухо Мерси, обдавая ее кожу теплым и влажным дыханием. — Никакой доброты, никакого снисхождения.

И она вспомнила. Уже знакомая волна возбуждения накрыла Мерси с головой, совсем как днем, когда Киан произнес те же самые слова.

— Мерси, — горячо зашептал он ей на ухо. — Явите мне свою великую доброту, снимите с себя платье.

Дерзкое предложение заставило тело Мерси затрепетать, но ее разум решительно воспротивился столь непристойному предложению.

— Зачем?

Наклонив голову, она взглянула на Киана и заметила, что теперь его глаза были уже не синими — в них, как в бурлящем пенящемся море, бушевал сине-зеленый шторм.

— Зачем? — переспросил Киан, опуская свои губы к ее устам. — Затем, что я желаю ответить на вашу доброту своей. Своими руками, ласкающими ваше тело. Своей плотью, пронзающей ваше лоно.

Мерси застонала, не в силах сдержать сорвавшийся с губ тихий звук желания, когда пальцы Киана стали медленно расстегивать пуговицы на ее платье.

— Никакой пощады, — нашептывал Киан, лаская губами выпуклости ее грудей. — Никакого снисхождения.

Его язык пробежал вдоль дрожавшей плоти, и Мерси застонала, прижимая темную голову феи к своей груди.

— Пожалуйста… — снова слетел с ее уст еле слышный безвольный стон.

Киан рассмеялся, очаровывая Мерси своим мелодичным голосом, и ближе привлек ее к себе.

— Никакой пощады, помните?

А потом он исчез, оставив Мерси с колотящимся сердцем и бурлящей в венах кровью. И ее груди… боже, ее груди ломило от желания ощутить прикосновение Киана!

«Никакой пощады, никакого снисхождения», — кипя от ярости, думала Мерси. Он ушел, оставив ее невинной и горящей в страстной муке.

Тейн скользнул в постель рядом с Честити. Ее спина, изящно изогнутая, предстала перед ним. Сейчас он находился во сне своей суженой. Тейн не собирался проникать в ее грезы, но, бережно неся ее в дом, ощущая неистовое трепетание ее сердца у своей груди, пытаясь успокоить ее страхи, он лишь укрепил возникшую между ними невидимую связь. Он мог слышать ее мысли. Чувствовать ее тело, ее дыхание внутри себя. Сейчас он был частью ее, и в эти мгновения ощущал ее человеческую сущность. Она согревала мужчину-фею. Делала его неукротимым.

Когда Тейн принес Честити в эту комнату, она мирно спала у него на руках, забыв обо всех тревогах с помощью его заклинания. Тейн положил Честити на кровать и невольно потянулся к ней, привлеченный ее сном о них двоих в постели. В этих грезах их тела были обнажены, а руки Тейна скользили по ее телу.

Будь у темного мужчины-феи хоть капля благородства, он решительно разорвал бы эту тонкую связь, позволив Честити самой наслаждаться этим глубоко личным сном. Будь похоть не столь настойчивой и жаждущей утоления, Тейн, возможно, нашел бы в себе силы поступить именно так. Но его грех требовал пищи, а темный мужчина-фея жить не мог без чувственного удовольствия. И Честити была здесь, рядом. Страстно желающая его в своих снах, мечтах, мыслях… Ее фантазии были интуитивными, но реальными. Тейн ощущал ее потребность внутри себя.

Он хотел Честити, отпираться не было смысла. Но он желал ее бодрствующую. Смотрящую на него. Не сквозь сон или завесу сексуальной фантазии. Своими собственными глазами. Но и сейчас он готов был довольствоваться тем, что мог получить. Жаждущую чувственного восторга Честити, пусть и в ее собственном сне.

Тейн знал: она считала свои сны, пусть и бесконечно далекие от целомудрия, по-настоящему безопасными. В этих грезах ничто для нее не происходило наяву. Но Честити не осознавала, что все, происходившее в ее снах о них двоих, на самом деле было реальным — и бесповоротным. Тейн действительно присутствовал в ее сознании, в ее мыслях. И переживал мгновения страсти так ярко, словно Честити бодрствовала. Впрочем, ее ощущения тоже были самыми что ни на есть настоящими.

Глубже проникая в ее подсознание, Тейн всем сердцем желал, чтобы все было иначе. Чтобы Честити четко, ясно смотрела на него сквозь пряди своих золотистых волос. Он хотел разговаривать с ней, постигать ее, постепенно становясь для нее самым близким другом. Но он солгал бы, если бы сказал, что не хочет и другого. Этой возможности быть с ней — легкомысленной, забывшей об осторожности — в ее снах.

Она была так прекрасна… Ах, эта чувственная, обольстительная красота, заставлявшая его пресыщенное, грешное сердце биться не только со страстью и похотью, но и с тоской по любви и надеждой!

Вздохнув, Честити свернулась калачиком на своей половине, подвинувшись чуть ближе к краю кровати, инстинктивно стремясь к струящемуся из камина теплу, и тут магия Тейна в мгновение ока освободила ее от платья, корсета, сорочки и многослойных нижних юбок. Теперь Честити была обнажена, ее кожа светилась нежной белизной, словно лилия, и рука Тейна предательски задрожала, горя желанием коснуться ее.

Честити снова вздохнула, когда жар от камина поцеловал ее тело, и придвинулась еще ближе к источнику тепла, подсознательно желая большего. Тейн потянулся к ней, позволив своим пальцам пробежать по кончикам ее волос к плечу, а потом скользнуть вниз по ее шее и вдоль лопатки.

— М-м-м… — благодарно промурлыкала Честити. — Какое восхитительное чувство!

Пальцы Тейна оказались у талии и уже ныли от настойчивого желания обхватить эту сочную попку в форме сердечка.

— Твои пальцы дарят мне такие прекрасные ощущения! Твои прикосновения для меня — как волшебство!

Честити спала. Он знал это. Но что-то заставляло его верить, что эти мысли и желания были подлинными. Это были те самые чувства, которые она так упорно скрывала под благочестием и невинностью. «Вот это, — думал Тейн, наблюдая за ней, — и есть истинная Честити». Именно такой она и была, когда не ощущала груза своей добродетели. И Тейн вспомнил о том, что произошло чуть раньше, этим же вечером, когда он стал частью духов, которые Честити нанесла на тело. Она стала чувственной, даже распутной, позволив принцу всевозможные непристойности. С какой легкостью она приняла округлую пробку от флакона духов в свое упругое лоно! Как же это возбуждало — наблюдать за столь порочным действом и мечтать о том, как она точно так же примет в себя его член!

Однажды это произойдет. И Тейн будет наблюдать за этим — с такой же жадностью, как этим вечером.

Определенно Честити, приходившая к нему в своих снах, жаждала постичь суть слияния мужчины и женщины. Словно подтверждая это, она легонько потерлась ягодицами о его пальцы и замурлыкала свое «пожалуйста…».

Нечто непонятное удерживало Тейна от опрометчивого желания броситься к Честити со всем своим пылом. Это нечто побуждало его не спешить, медленно купать свою добродетель в удовольствии, которое, как осознавал темный мужчина-фея, он мог ей доставить. И он решил ласкать пальцами эту гладкую кожу, чтобы пробудить Честити. Возбудить ее, подарить ей наслаждение. И возможно, продемонстрировать ей некоторые из своих самых смелых фантазий. Во сне Честити делалась восприимчивой, податливой. И возможно, эти разделенные украдкой запретные моменты страсти позволили бы ей смягчиться по отношению к Тейну. Кто знает, вдруг в своем пробуждающемся сознании она позволила бы темному принцу заниматься с ним любовью точно так же, как молила его во снах.

— Тейн, — прошептала Честити, скользя своими пухлыми ягодицами по кровати до тех пор, пока они не оказались в месте соединения его бедер, — прикоснись ко мне.

И он уступил ее просьбе. Пробежал кончиками пальцев по ее шее, плечам, вниз по всей длине рук… Легонько, словно перышки, пальцы Тейна пролетели по ее спине, заставляя его восхищаться стонами Честити и мурашками, выступившими на ее бледной коже.

Его руки порхали по телу Честити, и каждый раз принц скользил все ближе к выпуклостям ее грудей, все ниже вдоль ее бедра, позволяя своему пальцу очерчивать форму одной из восхитительных сочных ягодиц. Он играл с Честити, замечая, как она становится все более неуемной и возбужденной.

Тейн дразнил Честити каждым поглаживанием, пока она не перекатилась на спину, побуждая принца прикасаться к ней там, где ей хотелось, — там, где она никогда не решилась бы попросить. Тейн нарочно растягивал свои ласки, прослеживая пальцем очертания ее груди. На его губах заиграла довольная улыбка, когда Честити выгнула спину и потерлась своим бесстыжим розовым соском о его сустав. Тейн отдернул руку, положив ее на бедро Честити. Вздохнув, она приподняла ногу и согнула ее, устроив на бедрах своего любовника так, что ему предстал покрытый золотистыми завитками холмик.

— Пожалуйста… — простонала Честити хриплым от желания голосом. Мурашки уже осыпали ее живот и бедра, ареола сморщилась, а соски налились кровью и теперь были не светло-розовыми, а темно-красными.

— А тебе все мало удовольствий? — произнес Тейн у уха Честити, проведя пальцами по ее колену, прежде чем медленно и нежно скользнуть ими по внутренней части ее бедра, остановившись как раз перед влажными завитками. Честити выгнулась навстречу его руке, и Тейн поспешил отдернуть пальцы, испугавшись, что, если он коснется ее там, все будет потеряно. Но перед мысленным взором вдруг предстала собственная рука, сжимавшая хрустальный колпачок от духов. Помнится, он был так возбужден, дразня ее ласками холодного хрусталя. Он хотел скользнуть внутрь ее пальцами, поглаживая, наполняя ее.

— Тейн… — произнесла она его имя, моля не прекращать любовную игру. — Пожалуйста…

— Доставь себе удовольствие сама, — предложил он, кладя ладонь Честити ей на грудь. — Изучай свое тело и дари ему наслаждение, которого оно так жаждет.

— Я не могу… это не…

— Покажи мне, как ты ласкаешь себя.

Ее щеки запылали ярким огнем.

— Ты уже знаешь.

— Я хочу наблюдать за тобой, — тихо пропел Тейн у виска Честити, и его пальцы снова ласково коснулись ее кожи, успокаивая нетерпеливую жажду страсти. — Зажми свои груди и соски между пальцами и покажи мне, каких нежностей ждешь от меня.

Ладони Честити послушно легли на груди, сведя их верхушки вместе, а большие пальцы принялись кружить над сосками, на глазах превращавшимися в напряженные горошинки. Глаза Честити плотно закрылись, а губы, напротив, распахнулись, испуская тихие судорожные хрипы.

— И что ты чувствуешь?

Хриплый стон оказался единственным ответом, на который была способна сейчас Честити. Тейн улыбнулся, заметив, как она поглаживает груди все быстрее, резче, вызывая в нем потребность скользнуть между ними членом и двигаться вот так, необузданно, забыв обо всех запретах.

— Теперь положи руку на свой холмик.

Тейн видел нерешительность, отразившуюся на лице Честити, слышал ее притихшее дыхание. И все же, поколебавшись, она позволила своему обольстителю взять ее руку в свою и положить соединившиеся пальцы на створки влажного лона. Принц увидел, как резко выпрямился его член от этой соблазнительной картины — собственные длинные пальцы, лежащие поверх ее, потом пальцы Честити, проникающие между складками лона, поглаживая, изучая, кружа в этом сверкающем сладостном меду. Настойчивая потребность поддаться своим желаниям, проникнуть ртом внутрь ее тела, ощутить вкус того, что так решительно отвергало его наяву, с яростью пронзила Тейна. А Честити уже извивалась от сладостной муки, ее бедра медленно, обольстительно выгибались, следуя движениям ее пальца, кружившего над сочащимся влагой лоном.

— Ты просто чертовски прекрасна! — прорычал Тейн у ее горла, не в силах оторвать взгляд от тонких белоснежных пальчиков, погруженных в розовый шелк.

— Ты наблюдаешь за мной? — задыхаясь от блаженства, произнесла она.

Воспоминания о том, что произошло вечером, снова нахлынули на Тейна, внизу живота все заныло, сжалось, и он погладил себя, не в силах вынести эту пытку неудержимым желанием. Похоть требовала разрядки. Он сам отчаянно нуждался в разрядке. Оставалось только молиться, чтобы Честити как можно быстрее сбросила скрывавшую ее наяву пелену добродетели и пришла к нему, готовая отдавать и принимать. Разделять с ним физическое удовольствие.

— Тебе доставляет наслаждение наблюдать за мной?

— Да, — простонал принц. «А еще мечтать, — пронеслось у него в голове. — Фантазировать о тебе». Все это доставляло ему несказанное блаженство.

Не в силах больше сдерживаться, Тейн сжал член и принялся накачивать его в руке вверх и вниз, наблюдая, как Честити ублажает себя, упиваясь самоудовлетворением. Принц никогда прежде не ласкал себя на глазах у кого-то, предпочитая, чтобы его любовницы выполняли эту задачу за него. Но было в этом бесстыдном поглаживании перед Честити нечто будоражившее его чувства. Нечто заставлявшее кровь закипать, а член — болезненно пульсировать от осознания того, что она наблюдает за ним и слушает стоны его удовольствия.

— Тейн, — выдохнула Честити, неумолимо приближаясь к моменту сладостной кульминации. — А ты… ты когда-нибудь делал это, думая обо мне?

— Да… — сквозь зубы прошипел он, все яростнее двигая рукой вверх-вниз и жадно наблюдая, как Честити распаляет свою собственную страсть. И он вспомнил о том, как подглядывал за Честити, сидящей в ванне и скользящей мылом по своим грудям, как доводил себя до оргазма рукой, глядя, как пена покрывает ее лоно… Эти обольстительные картины ударили Тейну в голову, заставив еще больше распалиться и ощутить невероятной силы возбуждение — такое, которое не чувствовал, должно быть, еще никогда. Даже похоть заурчала от удовольствия, утолив свои аппетиты этим невинным подобием любовной игры. — Честити… — прошептал Тейн, продолжая энергично работать рукой. — Скажи мне, — уже прорычал он, изучая ее лицо и понимая, что она уже парит на грани оргазма, — ты когда-нибудь хотела положить ладонь между своих ног и ласкать себя, представляя, будто это мои пальцы ведут тебя к блаженной кульминации?

— Да! — вскричала Честити, и ее бедра резко дернулись, а дыхание стало еще более судорожным и частым.

Снова зарычав, будто дикий зверь, Тейн метнулся к ней и выплеснул семя на ее пышные ягодицы. Потом, утомленный, он рухнул обратно на постель, прижимая Честити к себе, и ароматы их возбуждения смешались, пропитав воздух тихой комнаты.

— Теперь, когда тебе страстно захочется почувствовать мое прикосновение, ты сможешь доставить себе удовольствие, не так ли? — спросил Тейн, и Честити стыдливо кивнула, спрятав лицо у него на груди. — Честити?

— Хм… — сонно замурлыкала она.

— Когда ты в следующий раз увидишь меня, твое тело ответит мне. Для того чтобы ты ощутила потребность быть со мной, мне даже не придется к тебе прикасаться.

Ответа не последовало, и Тейн взглянул на ангельское спящее лицо Честити. Ее белокурые локоны разметались по его смуглой груди. Тейну нравилось любоваться этим контрастом, нравилось, как волосы Честити собственнически прикрывают его тело. Ощущая себя таким удовлетворенным и пресыщенным, как никогда прежде, темный принц потянулся к шелковому одеялу и накрыл себя с возлюбленной, погружаясь в безмятежный сон с женщиной, которой и не помышлял добиться. С женщиной, которая теперь лежала рядом с ним восхитительно обнаженной.

Глава 14

Честити внезапно проснулась. Ее волосы, не закрепленные шпильками, спадали на плечи и лезли в глаза. Дыхание волнительно участилось, стоило ей обнаружить себя в этой странной спальне.

Откидывая разметавшиеся локоны с лица, Честити внимательно оглядела незнакомую комнату распахнутыми от изумления глазами. Девушка лежала в кровати, укрывавшее ее серое шелковое одеяло соскользнуло вниз, демонстрируя светло-зеленое платье, которое она надела на маскарад. «Я по-прежнему одета», — мелькнуло в сознании Честити, и вздох облегчения прошуршал по комнате.

Остатки сна вдруг вернулись, и воплощенная добродетель закрыла лицо руками, пытаясь отогнать постыдные грезы. В своем сне она была с Тейном и… ублажала себя. О боже, как же ей было стыдно за себя! Честити омертвела, обнаружив правду на кончиках своих пальцев. Она еще могла ощущать аромат собственного лона, задержавшийся на коже. И это означало, что во сне она поддавалась своим безнравственным мыслям и желаниям.

«Это был лишь сон», — напомнила себе Честити. Фактически она все так же оставалась девственницей. Но в эту комнату она вошла вместе с Тейном. Он нес ее на руках, что-то говоря тихим, мелодичным голосом, который убаюкивал ее, заставляя погружаться в сон.

А что же было потом? Тейн принес ее сюда. «Но где же я была на самом деле?» — спрашивала себя Честити, разглядывая огромный камин, в котором ярко горел огонь. Мерцающее пламя отбрасывало жуткие тени на стену, и Честити крепче сжала одеяло, укутывая им плечи. Камин был единственным источником света в спальне, и, сощурившись, Честити еще раз пристально оглядела комнату. Она ощущала чье-то присутствие, но не видела ровным счетом никого. И ничего, кроме огромного гардероба, украшенного резными цветами и виноградными лозами, и расписного стола, на котором стояли серебряные графин и кубок.

В комнате было тихо. Эта звенящая тишина нервировала, лишала присутствия духа. Честити не могла уловить ни шума из коридора, ни звуков улиц из большого окна. В воздухе явственно различался лишь своеобразный, необычный аромат. Запах ее духов, смешанный с… Честити осторожно вдохнула. Мускус? Это был типично мужской аромат. Сильный. Зрелый. И он определенно соединялся с благоуханием ее духов.

Принюхиваясь к запаху, Честити медленно выскользнула из кровати. И только сейчас заметила, что ее наряд за время сна примялся у коленей. Стоило Честити подняться, как платье с тихим свистом распрямилось, упав к ее ногам, на которых почему-то не было ее туфель-лодочек. Она ощущала себя слабой, ее руки повисли безвольно и расслабленно. Удивительно, но странное ощущение эйфории забурлило в крови, когда Честити медленно обошла огромную кровать, щедро драпированную голубовато-серым шелком.

— Эй, добрый вечер! — окликнула Честити хриплым, дрожащим голосом, предательски выдававшим объявший ее страх. — Здесь есть кто-нибудь?

Что-то зашумело за спиной, и Честити обернулась, увидев мужчину, который сидел откинувшись на спинку кресла, вытянув свои длинные ноги и прижав свои переплетенные пальцы ко рту.

В свете камина она заметила мерцание золота, и мужчина наклонился вперед, показавшись из тени и продемонстрировав позолоченную маску, скрывавшую его лицо. Рука мужчины медленно поднялась с подлокотника, и его пальцы коснулись края маски. Затаив дыхание, Честити наблюдала, как маска медленно сползла с его лица.

— Тейн!

Его глаза были темными, а не синими, какими казались в парфюмерном магазине. Его тело сковало напряжением, сейчас Тейн напоминал хищника, выжидающего подходящий момент для того, чтобы напасть на ничего не подозревающую жертву. Он источал опасность. Это был скорее мужчина из лабиринта. Не тот вполне безобидный Тейн, что беседовал с ней в парфюмерном магазине.

Он небрежно бросил маску на пол, наблюдая за реакцией Честити, упиваясь ею. Его взгляд множество раз пробежал по фигуре девушки, кратко задержавшись на округлостях ее грудей.

— Это были вы, все это время это были вы! — произнесла она, судорожно дыша и ощущая, что все кусочки этой сложной мозаики наконец-то собрались воедино. — Вы — темный мужчина-фея.

— Точно. Это сказал вам Кром, не так ли?

— Да.

— Он сделал это, чтобы отвратить вас от меня, — холодно, резко бросил Тейн. Его глаза заблестели. — И вы поверили ему? Его рассказам о нас?

— Он посоветовал мне остерегаться неблагих, только и всего.

Глаза Тейна вспыхнули удивлением.

— Он предостерег вас? И это — все?

— Я же вам уже сказала! Он предупредил, что ваш вид опасен.

— Ну разумеется, он поведал об этом! И несомненно, опустил несколько историй о собственной опасности. Он пробовал убедить вас в том, что я причиню вам зло?

Кивнув, Честити отвела взгляд. Она думала о ночи в лабиринте, мгновениях в ее спальне, когда Тейн прикасался к ней. Тогда она не боялась его. Не ощущала ничего, кроме возбуждения и удовольствия.

Их взгляды встретились, и неистовое желание, которое Честити заметила в глазах Тейна, испугало ее. А вдруг он тоже вспоминал ночь в лабиринте, когда она оказалась обнаженной в его объятиях? Потому что сейчас это было все, о чем она могла думать. И все же Тейн обманывал ее — с самого начала. В этом Кром не ошибался. Темный принц лгал ей — но почему?

— Почему? — растерянно прошептала она. — Почему из всех женщин на земле вы выбрали именно меня?

— Потому что вы предназначены мне самой судьбой.

Тейн наблюдал за ее реакцией немигающим взглядом.

Судьба. Так он был ее судьбой? Теперь-то она ясно знала, что он представлял собой. Но не могла понять, кем он должен стать для нее.

— Что вы от меня хотите?

— А вы не знаете? Кром вам не сказал?

Честити сглотнула вставший в горле комок. Она действительно знала, чего он хотел. Ну какие еще желания могут быть у темного мужчины-феи?

— Каждые сто лет на свет появляются семь женщин, обладающих добродетелями.

Честити побледнела и попятилась от Тейна, но его пронзительный взгляд заставил ее замереть — буквально пригвоздил ее к полу перед собой.

— Вы — носительница добродетели целомудрия. И я — здесь, чтобы заявить свои права на вас, овладеть вами.

И почему же это было так важно для него? Почему имело такое значение? Его интересовала исключительно ее добродетель? Ее целомудрие взывало к основным неблагим потребностям внутри его. В этом все дело? Так она была просто игрушкой, которую можно соблазнить?

Ресницы Тейна опустились, скрывая выражение его глаз. Странным образом Честити знала, что он слышал ее немой вопрос, но отказывался отвечать на него. И все-таки она чувствовала это. Понимала, что он желает не ее. А ее добродетель.

— Вы ошибаетесь. Возможно, ваша добродетель и призвала меня поначалу, но я всегда желал только вас, это именно вы заставляли меня возвращаться — снова и снова.

Честити не могла позволить себе проявить слабость. Она не могла. Даже при том, что чувствовала, как обмякло ее тело, как поколебалась ее решимость.

— Так вы собираетесь похитить меня от моей семьи и забрать к своему двору? — спросила Честити, стараясь казаться храброй.

Его губы иронично изогнулись.

— Нет. Пока нет.

Честити не знала, как реагировать на его ответ — вздохнуть с облегчением или встревожиться. Это его «пока нет» подразумевало, что он это сделает — рано или поздно. При мысли о том, что ее разлучат с семьей, Честити стало дурно.

— Вы — по-прежнему в Лондоне, в целости и сохранности. Ваш отец — с нашим королем, а ваши сестры — с моими братьями. Тоже целые и невредимые, разумеется.

Тейн еще вальяжнее развалился в кресле, приняв ленивую, но одновременно такую возбуждающую позу. Честити не могла отвести от него взгляд. Каким же красивым он был! Каким очаровательным и чувственным! Тейн, казалось, прочитал ее мысли, потому что еще больше раскинулся в кресле, позволяя ей беспрепятственно разглядывать свое тело.

— Вы не кажетесь чересчур огорченной тем фактом, что я оказался темным мужчиной-феей.

Подняв голову, Честити пристально взглянула на него:

— Я догадалась об этом. Ваша красота, ваша грация — все это противоречит людской природе. Но вы — не светлый и золотистый, вы — темный, вам комфортно среди теней, а под покровом ночи вы чувствуете себя как дома.

— Не сомневаюсь, что вы слышали о нас уйму историй, большинство из которых явно преувеличены.

— Кром сказал, что неблагие могут погубить, — выпалила Честити. — Что вам не стоит им доверять. Что темные феи способны лишь соблазнять, а потом бросать.

Красивое лицо Тейна исказила маска гнева.

— Этот благой ублюдок сказал бы что угодно, лишь бы отвратить вас от меня и моего двора. И вам даже не пришло в голову, что он просто вам солгал?

Нет. Она не подумала об этом. Приняла все на веру. Благие ведь слыли добрыми феями. Они были светлыми и веселыми, и правда считалась их прерогативой. Неблагие же были чувственными, беспутными феями, находившими наслаждение в войне, развлечениях и тьме. Грех и ложь лежали в основе их королевства. Нет, у Крома не было причины лгать.

— Погубить могут не только неблагие, — тихо сказал Тейн. — Свет тоже способен таить в себе жестокость. Солнце несет в себе опасность. Ненависть может скрываться под радостью и весельем. Не стоит обманываться зловещей красотой благих.

Честити не могла опровергнуть его обвинения. Да и было в этом Кроме нечто не устраивающее ее. Доброжелательность, казавшаяся фальшивой. Холодность, отражавшаяся в его глазах.

А вот в глазах Тейна Честити видела страстный жар. Желание. И открытость, которой она ни разу не заметила во взгляде фиалковых глаз Крома.

— Я не причиню вам зла, — тихо произнес темный принц, и его шепот резко отозвался в тишине комнаты. — Вы ведь чувствуете это, не так ли?

— Я не доверяю самой себе, не могу полагаться на свои впечатления о вас, — еле слышно ответила Честити. — Вы доказали, что судья из меня плохой, что я не столь целомудренна, как надлежит быть олицетворению добродетели. Нет, я не могу верить себе, не могу верить в то, что вы говорите…

— …потому что я — темный мужчина-фея, — закончил он за нее.

Честити по-прежнему не могла оторвать от Тейна глаз. Его красота казалась сверхъестественной, и все же он так походил на смертного мужчину… Что касалось Крома, то тут Честити не сомневалась: он был благим. Но Тейн… нет, она едва могла в это поверить! Возможно, потому, что темный принц заставил ее тело отзываться на его ласки, вести себя как женщина наедине с привлекательным мужчиной. «Со смертным мужчиной», — поправила себя Честити. Но Тейн был мужчиной-феей. Не человеком. И поэтому возбуждение, которое она ощущала в его объятиях, казалось просто отвратительным!

Да, ей явился темный мужчина-фея, о котором Кром предупреждал ее на приеме у Сефтонов. Странно, но он откуда-то знал о Тейне. Интересно, правда ли темные феи были так опасны, как уверял ее Кром? И в самом ли деле Тейн собирался причинить ей зло, как предполагал благой мужчина-фея?

Что же двигало Кромом, когда он пытался отвратить ее от Тейна? Ревность? Несомненно. Он хотел заполучить ее в свое собственное королевство. Но Кром не хотел ее. Не хотел женщину, в которую она постепенно превращалась. Благой хотел лишь ее добродетель, желал вознести ее на пьедестал.

— Вы ведь любопытны, — вдруг решительно заявил Тейн. — Так что — пожалуйста. Рассмотрите меня хорошенько. И лично убедитесь, что я — совсем не такой, как остальные мужчины.

Честити вспыхнула и отвела взгляд.

— Разумеется, я не любопытна.

Она не могла доверять себе. Даже несмотря на то, что Честити действительно чувствовала настойчивое желание изучать его, она не могла отважиться подойти к нему ближе. Прикоснуться к нему. Для нее Тейн был гораздо опаснее Крома и всех остальных благих, вместе взятых. Честити начала связывать с ним определенные надежды, открывать ему свое сердце — и все для чего? Только для того, чтобы раскрыть его обман. Она ощущала себя преданной.

— Нет? А разве вам не интересно узнать, если на то пошло, в чем заключается разница между мужчиной-феей и смертным мужчиной?

Конечно, ей было интересно, но как он узнал?

— Не отводите глаз, посмотрите на меня.

Это был приказ, не допускающий возражений. И Честити совершила невероятное. Она выпрямилась и наконец-то осмелилась прямо посмотреть на Тейна. Полностью завладев ее вниманием, он стянул кружевное жабо с горла и повесил его на подлокотник кресла. Потом его длинные пальцы принялись расстегивать пуговицы на рубашке, распахнув ее до пупка.

— Вы — не мужчина, — еле выдохнула Честити, старательно напоминая себе о том, что перед ней сидит опасный мужчина-фея. Тот, кому она не может доверять. Тот, от кого ей нужно бежать.

— Не мужчина? — промурлыкал он, выдергивая рубашку из пояса бриджей и стаскивая белый лен через голову.

Честити снова задохнулась, потрясенная представшей перед ней картиной — шириной его груди, выпуклостью мускулов его рук.

За спиной Тейна в окно сияла луна, и тело мужчины-феи, казалось, поглощало серебристые лучи, сверкающие сквозь загрязненные стекла. Эффект был просто ошеломляющим.

— Той ночью в лабиринте, когда мои руки ласкали ваше тело, а мой рот порхал по вашей груди, разве я не представлялся вам мужчиной? Разве вы не желали меня, как женщина обычно желает мужчину?

Она промолчала. Ей просто нечего было ответить.

— А в другие моменты, когда я был с вами? Разве я не заставлял вас ощущать блаженство?

— Да, — прошептала Честити, стыдясь своего поведения и того, что позволила себе столь опрометчиво довериться ему. — Не перестаю спрашивать себя, почему вы все это делали.

— Потому что я страстно желаю вас, — ответил Тейн, ни на мгновение не отрывая глаз от ее лица.

— Вы ведь занимались этим ради вашего собственного развлечения, да? Таков был ваш план — соблазнить добродетельную Честити и посмеяться над ней, когда она не устоит перед вами?

— Ничего подобного! — прорычал он. — Мое вожделение никогда не было притворным. Мой интерес никогда не был мимолетным. Я хочу вас. В своем мире. В качестве своей супруги.

— Выходит, вы увидели меня в Гластонбери и сразу все поняли? Решили, что любите меня?

Честити заметила вспышку предосторожности в его взоре. Потом глаза Тейна сузились.

— Я возжелал вас. Захотел разделить с вами постель, мечтал, как вы лежите подо мной. Понимал, что моя любовь к вам может стать оскорблением для нас двоих. Я никогда не любил ни одну женщину, ни одну фею… или смертную.

Что-то в душе Честити дрогнуло. Страстно желая Тейна, она вдруг осознала, что тоже питала к нему нежные чувства. Первое трепетное ощущение любви расцвело в ней, а темным мужчиной-феей явно двигала лишь похоть. И ничего больше.

— Я знаю, о чем вы думаете.

Она презрительно фыркнула, горделиво расправив плечи:

— Нет, не знаете.

— Если бы я признался вам в любви прямо сейчас, вы посмеялись бы надо мной. Поиздевались бы вволю. Я знаю, что вы не поверили бы мне.

— Похоть и любовь — две совершенно разные вещи.

— Поверьте, никто не знает об этом больше, чем я. Ну же, поверьте мне. Независимо от того, что наплел вам Кром или что говорит вам сердце, вы можете верить мне. Я никогда по своей воле не заставил бы вас страдать.

— Вы уже это сделали.

Склонив голову набок, он внимательно посмотрел на нее:

— Тогда позвольте мне искупить свою вину.

Он снова откинулся на спинку кресла, раскинув руки и позволяя Честити в полной мере изучить его тело. Добродетель во плоти тут же поймала себя на том, что заворожена очарованием мужчины-феи, и, не в силах сопротивляться, она направилась к нему. Честити остановилась, лишь когда ее платье коснулось обтянутых шелковыми бриджами коленей Тейна и она ощутила аромат, исходивший от кожи его обнаженной груди. Он источал запах ее духов и ночного леса. Он заставлял ее уступить… он околдовывал ее…

— Вы заставили меня возжелать вас, — укорила Честити. — Вы прибегли к магии фей, чтобы заставить меня почувствовать к вам страсть.

— Нет, я не прибегал к волшебным заклинаниям и чарам, чтобы обворожить вас. Вы приходили ко мне по своей собственной воле. И каждый раз после этого именно ваше желание приводило меня к вам.

— Вы обманули меня, — прошептала Честити, не в силах ни моргнуть, ни оторвать от него взгляда. Она страдала. Не хотела, чтобы объявшие ее чувства, это только-только открытое для себя страстное желание, ощущение свободы и раскрепощенности, признание скрытых в глубинах души потребностей оказалось лишь сном, навеянным колдовством. Она хотела большего. Чего-то настоящего, реального.

— Нет, не обманывал.

— Значит, я сама обманулась, поверив, что вы — тот, кем на самом деле не являетесь.

— Вы считали меня смертным мужчиной. И я выгляжу точно так же, как смертный мужчина, Честити. Убедитесь сами.

Услышав звук застежки бриджей, Честити потупила взор. Тейн медленно расстегнул брюки, и она зажмурилась, чтобы не видеть непристойного зрелища.

— Пожалуйста, не надо.

— Какое, однако, стыдливое целомудрие… — прошептал он. — Удивляюсь вашей реакции, ведь я видел вас обнаженной. Ощущал мягкость ваших грудей и сладость вашего лона…

— Нет!

— Да.

Тейн наклонился вперед и скользнул пальцем вниз по тонким, как паутинка, юбкам ее наряда.

— Вы просто боитесь признаться самой себе. Конечно, вам гораздо легче отрицать собственные желания, ведь я — мужчина-фея. Вы прячетесь за этой правдой, потому что вам не хочется признавать: вас соблазнило то, что вы не можете постичь. Кто-то разрушил вашу броню, вашу добродетель, чтобы взглянуть на женщину, скрывавшуюся под этим покровом невинности. И этот кто-то оказался феей.

Она покачала головой, отказываясь ему верить.

— Но как же ваши сны? — Его шепот пробежал по коже Честити, вызвав волнительное покалывание. Оказывается, этому мужчине-фее все известно! — Как же этот голос внутри вас? Тот самый голос, который говорит с вами, которому я отвечаю, на зов которого иду? Что смертный мужчина мог знать об этом? Нет, лишь мужчине-фее оказалось по силам наконец-то пробудить вас, заставить вас ответить на страсть. Нет, смертный мужчина никогда не смог бы сделать этого с вами!

— Это были лишь глупые сны! — возразила Честити, по-прежнему не желая признавать его правоту.

— В самом деле? Закройте глаза, — приказал неблагой принц.

Стоило Честити подчиниться, как воспоминания о мгновениях в саду внезапно нахлынули на нее. Там был Тейн, со своим большим псом. Перед мысленным взором предстала картина: Тейн между ее ногами, касается ее… О боже, его губы порхали над ее телом, и Честити чувствовала жар и влажность его языка, который смаковал и кружил, пронзая тело волной острого, утонченного удовольствия.

— Теперь вспомнили? — спросил Тейн. — Неужели и это был лишь сон?

— Почему это произошло только теперь? — вскричала Честити, и ее голос сорвался на рыдания. Почему же эти воспоминания вернулись к ней только сейчас?

— Потому что я вернул вам их, — невозмутимо ответствовал мужчина-фея, и Честити увидела, как он снова развалился на стуле, бесстыдно изучая ее. — Тогда было слишком рано показывать вам свою истинную сущность. Вы боялись того, что говорило внутри вас. Вы боялись меня. А я никогда не хотел вызвать в вас страх. Только страсть.

— Вы украли мои воспоминания!

Глаза Тейна потемнели, и он опустил ресницы, поспешив скрыть от Честити свои чувства.

— Вы еще не были готовы к правде.

— Как не готова и теперь, — прошипела она. — Я не понимаю ничего из того, что вы говорите.

— Здесь нечего понимать. Все просто. Вы принадлежите мне.

— Нет, не принадлежу!

— Вы принадлежите феям.

— Возможно, — резко парировала Честити, собираясь ранить Тейна побольнее, заставить его страдать точно так же, как она в эту самую минуту. — Но не темным феям.

Честити повернулась, чтобы уйти, но Тейн бросился к ней, сверкая потемневшими глазами, и схватил за запястье, притягивая к себе, так близко, что ее тело оказалось зажатым между его бедрами.

— Вы утверждаете, что слишком хорошо знаете меня, но как это возможно, если вы не знаете даже саму себя, ту, какой являетесь на самом деле? — вкрадчиво прошептал он ей на ухо.

— Конечно знаю. Я — Честити Леннокс, — с вызовом бросила она, пытаясь освободиться от его мертвой хватки.

Но в тот же миг странный торжествующий звук слетел с уст Тейна. Это было отчасти рычание, отчасти — сладкое мурлыканье, и Честити замерла на месте, невольно встретившись с взглядом мужчины-феи.

— Вам не следовало говорить этого мне, моя ненаглядная, ведь теперь я уже не смогу управлять своей истинной сущностью.

Что-то неизмеримо важное произошло между ними. Честити чувствовала это. Тело обмякло, став податливым, мысли беспорядочно заметались и покинули ее. Она больше не контролировала себя.

— Я тоже… я тоже не в силах управлять собой…

Тейн привлек Честити к себе еще ближе и, касаясь губами ее подбородка, прошептал:

— Мной управляет моя неблагая кровь, власть, которую вы только что вручили мне. Мой гре… — Он запнулся, учащенно дыша рядом с ней, и выразился иначе: — Темная потребность, заключенная во мне.

— Эти сны… все происходило наяву… — прошептала Честити, открыто признавая свои страхи и пытаясь понять смысл всего, что с ней происходит. — Так все это было на самом деле! Вы воспользовались своими чарами, чтобы явиться ко мне, войти в мои сны!

— Да. Но не без вашей помощи. Без того тихого голоса внутри вас, выдававшего все ваши тайные желания, я не смог бы этого сделать.

— Вы заставили меня!

— Нет, никогда. — Его губы снова плавно пробежали по ее подбородку, потом скользнули по ее уху. — Это вы впустили меня. Приняли меня. Вы услышали голос, шепчущий у вас внутри. Он сказал вам, что вы хотите меня. Мечтаете избавиться от своей добродетели. Даже сейчас этот голос говорит с вами.

— Это все ваше колдовство, оно заставляет меня верить голосу!

— Нет, не колдовство. Этот голос и есть истинная вы.

— Пожалуйста, — отчаянно зашептала она, — отпустите меня.

— Не могу. Мое тело горит, желая вкусить вас. Моя кровь… она так и кипит во мне, не давая забыть о том, чего я так жажду.

Извиваясь в его руках из последних сил, Честити тщетно пыталась вырваться. Но Тейн был слишком силен и горел решимостью удержать ее рядом.

— Вы боитесь меня, но я — тот же самый, такой же, каким был всегда. Раньше вы не знали, кто я на самом деле, и нисколько меня не боялись. Ну же, — снова предложил темный принц и, взяв Честити за руку, привлек к себе, положив ее ладонь себе на грудь, — убедитесь, что во мне нет абсолютно ничего ужасного.

— Все в вас — потустороннее, сверхъестественное. Как вы можете думать, что я способна смотреть на вас, прикасаться к вам, думая о вас как о смертном мужчине?

Глаза Тейна закрылись, и Честити ощутила медленное и ровное биение его сердца под своей ладонью.

— Что ж, если вы не способны думать обо мне как об обычном мужчине, изучите меня в качестве мужчины-феи.

Сквозь полуприкрытые глаза Тейн наблюдал, как пристальный взгляд Честити блуждает по его телу. Отдавшись на милость своему неземному очарованию, принц опять откинулся на спинку кресла, сжимая бедрами ноги Честити. Его тело горело. Его грех готов был в любое мгновение вырваться наружу и заявить свои права на нее.

Это был ключевой момент. Тейн знал это. В этот миг решалось, сможет ли Честити принять его таким, какой он есть, или воплощенная добродетель убежит от него прочь. Как бы то ни было, она все равно будет принадлежать ему. Мужчина-фея уже заполучил власть над ней. Она сама сказала ему свое полное имя. Уже одно это могло вынудить Честити исполнять любые его, даже самые безумные, капризы.

Но Тейн не хотел прибегать к заклинаниям и чарам. Он мечтал, чтобы страсть исходила от самой Честити, чтобы она желала его по доброй воле. Тейн понимал, что по-прежнему скрывает от нее нечто важное. Но он обязательно сказал бы ей всю правду позже. После того как занялся бы с ней любовью. После того как заставил бы Честити поверить: его страсть была самой настоящей, а под завесой чувственного желания начинала просыпаться истинная любовь.

Он никогда не думал, что способен на такое чувство. И все-таки оно уже жило в душе Тейна, скрываясь в самых ее глубинах. Странно, но это произошло. Он полюбил Честити всем сердцем.

Ее ладонь медленно скользила по его груди, и аромат ее кожи, сладостное благоухание лона, исходившее от ее пальцев, укутало Тейна. Он явился к ней в обличье духов из флакона, но темного принца гораздо больше привлекал ее собственный аромат, покрывавший его теперь.

Тейн хранил молчание, откинув голову назад и позволив руке Честити исследовать его тело. Боже, каким же приятным было прикосновение ее ладоней! Сердце учащенно забилось, а тело с новой силой вспыхнуло огнем. Эта ночь была так важна — для них двоих. И Тейн не мог позволить своему греху — или чему-либо еще — испортить эти восхитительные мгновения.

— Ты такой теплый… — прошептала она. — Твоя плоть намного горячее нашей, людской.

Да. Кровь фей была теплее крови смертных. Особенно кровь неблагих.

— Твое сердце. Оно бьется так медленно…

Сердце Тейна забилось намного быстрее, чем обычно, когда пальцы Честити подкрались к его шее. Боже, ее аромат! Он едва удержался от желания потянуться к ней и облизать ее пальцы. Ощутить ее вкус.

— Твоя кожа… Она… светится.

— Это от лунного света, — пробормотал Тейн, закрыв глаза. — Ночь — наша стихия. В это время мы особенно сильны, и наше истинное очарование предстает во всем его ослепительном сиянии.

Дрожащие пальчики пробежали по его подбородку, задели своими кончиками его губы, и Тейн не смог удержаться от искушения провести по этим тонким пальцам языком, упиваясь оставшимся на коже Честити вкусом женского естества. Представляя, каково бы это было — проникнуть сквозь ее пухлые складочки и провести языком по розовому шелку лона.

Честити едва не задохнулась от волнения, но не отдернула пальцы. Вместо этого она решила продолжить свое исследование тела мужчины-феи, и он с готовностью позволил ей сделать это. Позволил самому себе получать истинное удовольствие, откинувшись в кресле и ощущая прелесть ее прикосновений, которые все больше воспламеняли его. Похоть парила сейчас на грани блаженства. Довольно урчала внутри Тейна, но вскоре, утолив первоначальный голод, лишила его этого простого наслаждения. Похоть алкала большего, жаждала, чтобы Честити сдалась, безоговорочно уступила ей. Тейн тоже хотел этого, но живший в нем грех желал овладеть добродетелью иначе. Темный мужчина-фея желал соблазнить ее, поглотить ее всей силой своей страсти, а потом овладеть ею. Порок хотел лишь грубого совокупления.

Всю ночь Тейн боролся со своим грехом и сумел победить его. Только вот надолго ли? Он сильно сомневался, что сможет долго управлять похотью.

Кончики пальцев Честити пролетели над его ресницами, потом скользнули выше, по его лбу, над волосами. Ее ногти легонько оцарапали кожу, причесали его темные пряди, подарив столь восхитительные ощущения, что Тейн не смог сдержать довольного урчания. Кожа покрылась мурашками, и он почувствовал, как ее пальцы сжимают… удерживают.

В это мгновение между ними снова установилась невидимая связь, и Тейн мысленно скользнул внутрь Честити. В ее сознании он мог явственно видеть ее желания. Но мужчина-фея хотел, чтобы и Честити видела, о чем он мечтает. Его губы, прижатые к ее устам, его лицо, скрывшееся у входа в ее лоно. Он ласкал бы Честити, а она запустила бы пальцы в его волосы, притягивая еще ближе. Тейн хотел сидеть на этом самом кресле и видеть, как Честити приходит к нему, как она ложится к его ногам обнаженной, признавая свою капитуляцию. Да, он хотел этого от нее. Полного повиновения.

— Не нужно, — прошептал Тейн хриплым, срывающимся голосом, когда пальцы Честити нежно скользнули вниз, к его ушам.

Мужчина-фея не мог допустить этого. Но она продолжила свое исследование, не обратив внимания на его предостережение, и провела кончиком пальца вдоль изогнутого кончика его уха.

Тейн застонал, его член еще больше затвердел, набух и теперь буквально рвался из бриджей. Ни одно место у фей не было столь чувствительным, как их уши. Уязвимые уши неблагих были не длинными и аккуратно заостренными, а уши Тейна были такими же чуткими и отзывчивыми, как клитор женщины.

Когда Честити погладила их снова, Тейн резко открыл глаза, увидев, что все ее внимание сосредоточено на его ушах. Он знал, что вот-вот испытает оргазм, если Честити продолжит касаться его восприимчивых ушей, и думал о том, как восхитительно было бы испытать неземное блаженство, когда ее пальцы порхали бы по контуру уха, а ее заостренный язычок кружился бы над ушной раковиной.

И Честити сделала нечто подобное, нагнувшись к Тейну и откинув его волосы назад, чтобы обнажить левое ухо. Наклоняясь все ниже, она вдыхала его аромат и довольно мурлыкала, проводя носом вверх по его шее, потом над его подбородком и к уху…

Боже, Тейн замер в сладостном предвкушении, словно сейчас она собиралась коснуться его мужского естества. Он знал, что потерял бы остатки самообладания, если бы ощутил свой член в ее руке, а свое ухо — под ее языком.

Стоило представить эту картину, как похоть взревела внутри, и Тейн крепко схватился за кресло, когда между губ Честити изящно вынырнул ее язычок и провел по всей длине уха, до заостренного кончика. Член уже пульсировал вовсю, основательно набухший, и бедра Тейна еще сильнее сжались вокруг ног Честити, словно пленяя ее.

Проигнорировав слабый протест воплощенной добродетели, руки принца крепко обвились вокруг талии девушки.

Честити вспыхнула, ощутив прикосновение его груди, такой твердой и теплой под одеждой. Взяв ладонь своей суженой, Тейн переплел ее пальцы со своими, а другой рукой пробежал по ее шее вниз, к глубокому декольте и округлостям грудей.

— Ты играешь с огнем, моя маленькая смертная, — сказал он хриплым, полным сексуального желания голосом. — Никогда не играй с ушами фей до тех пор, пока не будешь готова пострадать от последствий своего легкомыслия.

Она смело встретила его пристальный взгляд:

— Возможно, я уже готова.

Честити заметила, как потемнели глаза Тейна. Ее взор метнулся с его глаз, которые почти все время меняли свой цвет, на тонко заостренные уши. Стоило провести подушечкой пальца по одному такому кончику, как Тейн зарычал и притянул ее к себе.

Он собственнически стиснул ладонями груди, прижимая ее все ближе, и Честити почувствовала под своим ухом его горячее дыхание, уловила своим чувствительным носом его аромат, эту комбинацию пряных нот и запаха кларета.

Большой палец Тейна скользнул по ее соску, болезненно напрягшемуся под шелковым платьем, и мужчина-фея тихо, гортанно засмеялся, когда Честити застонала и принялась извиваться в его объятиях.

— Все честно, око за око, моя ненаглядная, — прошептал он. — Ты играла с моими ушами, а теперь я вдоволь наиграюсь с тем, что пленяет меня, — с твоими сиськами.

Честити возмущенно задохнулась от его грубости, а еще больше — от того, как сильно возбуждало ее подобное обращение. От того, что она хотела больше. Слышать больше. Чувствовать больше.

— Я знаю, именно этого ты и жаждешь, — нашептывал мужчина-фея, скользнув пальцем по ее груди вниз, к животу. — Ты хочешь узнать, каково это — ощущать страсть. Хочешь почувствовать на своем теле прикосновение мужских рук. Хочешь понять, на что это похоже — принять меня, большого и твердого, внутрь себя. Я уловил все правильно, Честити? Или все-таки что-то упустил?

Теперь его пальцы скользили уже в точке соединения ее бедер, поглаживая своими кончиками завитки, прикрытые тканью платья.

В животе Честити все томительно сжалось и заныло, и она почувствовала, как кровь глухо загудела в венах. Тейн проник в ее сознание и теперь слышал все ее мысли, повторяя их слово в слово.

— Я хочу взять тебя, трахать тебя, видеть, как ты извиваешься от страсти подо мной. И еще я хочу любить тебя, чувствовать, как ты цепляешься за меня, моля подарить тебе блаженную разрядку. А потом я хочу обнимать тебя. Целовать тебя в темноте, наблюдая, как ты засыпаешь. Чтобы затем разбудить тебя, скатившись с твоего тела, и прижать тебя к себе, усадить на колени, пробуждая своими губами.

Теперь уже Честити попала в сознание Тейна. Слушала его желания. Горло схватило спазмом, она начала задыхаться, стоило представить картину, которую он нарисовал для нее. Их невидимая связь позволяла Честити не просто слышать слова — о нет, она воочию видела фантазии темного мужчины-феи! Видела саму себя, обнаженную, с распахнутыми бедрами, и плечи Тейна между ее ног, его самого, прильнувшего к лону ненасытным ртом. Довершали чувственную картину кончики ее пальцев, игравшие с его ушами.

— Я пугаю тебя своей страстью, Честити? — спросил он, наклонившись вперед и поцеловав ее горло. — Или то, что ты видишь в моем сознании, возбуждает тебя?

Честити застонала, и ее ноги обмякли, когда Тейн прижался к ее шее сначала губами, а потом и языком. Оставляя теплую, влажную дорожку на ее коже, принц скользнул языком вниз по шее, к грудям.

— Это возбуждает тебя, не так ли? Я знаю это по тому, как ты дрожишь рядом со мной. Это дрожь не страха, а страстного желания, томительного предвкушения большего. Ты жаждешь постичь таинство происходящего между мужчинами и женщинами. Ты хочешь узнать, почему женщины рискуют всем ради встречи со своими любовниками. Так почему бы тебе не рискнуть всем, что у тебя есть, ради одного только маленького, запретного кусочка того, что может дать тебе только мужчина-фея?

— Да… — прохрипела она, почувствовав, как пальцы Тейна со знанием дела потянулись к краю ее лифа.

Он медленно тянул ткань вниз до тех пор, пока ее груди не выскочили из платья. Честити выгнула спину, когда ногти Тейна погладили ее грудь, замерев в каком-то дюйме от ее сосков.

— Покажи мне, — задохнулась от вожделения она.

— Ты уже влажная? — прошептал Тейн, и его губы легонько коснулись уха Честити, а палец очертил контуры ее подбородка. — Если я прикоснусь к тебе, разведу твои бедра и буду ласкать тебя, будешь ли ты готова к кульминации?

Честити прижалась к Тейну, потеряв способность говорить и думать. Да и как она могла найти в себе силы на это сейчас, когда он медленно опускал лиф, выставляя наружу ее пышные груди? Тейн нежно перекатил ее сосок между большим и указательным пальцами, и Честити инстинктивно схватила своего соблазнителя за запястье, понимая, что должна остановить эту чувственную пытку. Но темный мужчина-фея и не собирался ее слушаться, вместо этого он поднес ее руку к своим бриджам, прижав к выпуклости под планкой.

— Возьми член в руку, Честити, и доставь мне удовольствие, — приказал Тейн, с безжалостной решимостью обвив ее пальцы вокруг своего толстого стержня и крепко сжав ее руку. — Поиграй со мной, Честити.

Она не знала, что нужно делать, но послушно заскользила пальцами по шелковистой коже. Это новое ощущение ошеломило ее. Каким твердым было мужское естество, и все же насколько мягкой оказалась кожа… Член был таким толстым, что она едва могла обернуть вокруг него свои пальцы.

Честити, должно быть, восхитительно справлялась со своей задачей, потому что Тейн застонал и дернул бедрами вперед, скользя вздыбленным *censored*ом во всю длину ее ладони. Закрыв глаза, Честити прильнула к голове принца своей, теперь они были так близко, что ее дыхание касалось его уха. Все тело Тейна напряглось, а его губы запорхали повсюду, скользя по горлу Честити, верхушкам ее грудей, ее устам. Руки страстного мужчины-феи прослеживали контуры ее фигуры, а его пальцы сжимали и поглаживали каждый дюйм ее горящей кожи. Сердце Честити билось так часто, что кружилась голова, и все же она не смогла бы остановить происходящее, даже если очень захотела бы этого. Эта страсть, ощущение близости Тейна, откровенные ласки его языка, то, как он собственнически обхватывал ее губы своими, — Честити и не думала, что когда-либо испытает нечто подобное. Это было божественно, она переживала истинное удовольствие, эротические ощущения, к которым так легко пристрастилась.

Сжимая в кулаках шелковистые волосы Тейна, Честити привлекла его ближе, желая искупаться в страстном жаре и насладиться неистовым танцем языков. Зарычав, Тейн вскинул руку к горлу Честити и потер большим пальцем пульсирующую вену на ее шее, убаюкивая свою добродетель, заставляя ее впадать в оцепенелое состояние. Он поцеловал Честити, уже вялую и обмякшую, и ее рука неосознанно, будто сама собой, скользнула вниз. В следующее мгновение Честити поймала себя на том, что дразнит Тейна, легонько поглаживая пальцем кончик его уха.

Оторвавшись от ее губ, Тейн снова толкнул бедрами вперед, и она крепче сжала пальцы вокруг члена. Скользя рукой сначала вниз, а потом вверх, Честити постепенно вела Тейна на вершину блаженства, слушая его судорожное дыхание, ощущая напряженность его тела, забывая, что совершенно неопытна в искусстве ублажения мужчин.

Потянувшись рукой между их телами, Тейн положил свою ладонь поверх пальцев Честити, показывая ей, как обхватывать и поглаживать его плоть. Когда принц увеличил темп ее резких движений, с его уст сорвалось прерывистое хрипение. Честити затрепетала, почувствовав его дыхание у своего уха.

Фаллос Тейна был твердым, головка набухла и мучительно пульсировала. Мужчина-фея застонал, когда Честити покружила пальцем по уже сочившейся влагой головке, и звук его наслаждения заставил обольщенную добродетель осмелеть. Ей хотелось доставить Тейну истинное удовольствие, разгадать, каких ласк он хочет.

— Скользи рукой вдоль меня, — сквозь зубы выдохнул Тейн у ее шеи. — Дай мне почувствовать, как твои пальцы сжимаются вокруг меня, поглаживают меня.

Честити подчинилась и энергично задвигала рукой вверх-вниз, чувствуя, как утолщается и распрямляется его плоть в кольце ее пальцев. Прерывисто дыша, Тейн потянулся к юбкам и сжал слои тонкой ткани в пригоршнях, поднимая их до тех пор, пока Честити не ощутила, как его руки коснулись ее бедер.

Потеряв голову от бушевавшей внутри страсти, Честити прогнала от себя голос разума, чувство вины, напоминания о том, что ей следует быть добродетельной и целомудренной. Нет, сегодня ночью она хотела быть другой! Кем угодно, но только не добродетелью.

Сжав плоть Тейна еще сильнее, Честити смело обхватила мягкий мешочек кожи между его бедрами, и в этот самый момент объятый страстью мужчина порвал ее нижние юбки. Он нежно погладил лоно, и Честити застыла на месте, потрясенная интимностью этого жеста. Но стоило Тейну приоткрыть створки ее воплощенной женственности и коснуться пальцем клитора, как она застонала и принялась извиваться под ласками его руки.

— Теперь понимаешь, что это такое — играть с огнем?

Честити снова испустила стон, желая большего, и все ее тело свело чувственной судорогой.

— Именно это я и чувствую, когда ты дотрагиваешься до моих ушей. Когда их ласкает твое дыхание, когда ты проводишь по ним языком.

На Честити нахлынуло сверхъестественное, умопомрачительное ощущение. Напрочь стирающее все мысли. «Больше…» было единственным словом, которое она могла сейчас подобрать.

— Разведи свои ноги для меня — шире, — приказал Тейн и, не дожидаясь, пока Честити подчинится, приподнял ее ногу, оперев стопой на подлокотник кресла.

— Что ты делаешь? — вскричала Честити и, пытаясь удержать равновесие, схватилась за плечи обольстительного мужчины-феи.

— Вкушаю тебя, — ответил он, проводя горячим языком вдоль пухлых складочек. — Дразню тебя точно так же, как ты дразнила меня.

Тейн подул на ее шелковистую плоть, потом еще раз подхлестнул языком, снова разделяя створки лона.

— Ты так возбуждена, я хочу ощутить это, — прошептал он, и Честити застонала от стыда и удовольствия. — Придержи свои юбки, — потребовал Тейн, впихнув ей в пригоршни тафту. И прежде чем Честити смогла разгадать суть его намерения, темный мужчина-фея распахнул лоно пальцами и прильнул к открывшемуся ему розовому шелку языком. — Я горю желанием погрузить сюда член. — От голоса Тейна, полного страсти, ее колени ослабели. — Тебе понравилось бы это, Честити? Мой член здесь, пронзающий тебя…

— Да! — вскричала она, чувствуя, как тело сжимается в тугую спираль. А когда Тейн принялся кружить языком над чувствительным комочком плоти, Честити сжала его волосы и принялась резко двигать бедрами в одном ритме с ласками его рта.

Тейн потер сочившуюся влагой плоть ртом, губами и носом, и Честити вскрикнула, еще сильнее вцепившись в его темные пряди. А потом, чтобы вернуть опытному соблазнителю хотя бы немного наслаждения, которое он дарил ей, Честити провела большими пальцами по его ушам. Темный мужчина-фея зарычал, пряча лицо между ее бедрами и продолжая ласкать лоно умелым ртом.

Пронзительно вскрикнув, Честити выпрямилась и зажмурилась, ее напряженное тело дернулось, пронзенное новой судорогой. Она думала, что не сможет вынести такого неземного блаженства, и в этот момент Тейн опустил ее ногу и поднялся, жадно припадая к ее губам ртом, подавляя рвущиеся из ее груди крики… Его пальцы равномерно двигались внутри тела Честити, заполняя ее целиком, поглаживая ее, неумолимо ведя ее к оргазму.

Честити обессилела в объятиях Тейна, и он крепко прижал ее к себе. Соблазненная добродетель побывала на вершине блаженства, а мужчина-фея по-прежнему не утолил свой чувственный голод. Его темная кровь нуждалась в ней. Похоть сгорала от желания бросить ее на пол и овладеть ею.

Тейн понимал: он слишком слаб, чтобы сопротивляться страсти. Он больше не мог отвергать свои неблагие желания — и потребности похоти.

Честити назвала Тейну свое полное имя, вручив ему тем самым власть над собой, и он собирался воспользоваться этим. «Всего один раз», — сказал себе темный мужчина-фея. Он молча приказал Честити не вползать в сладкую дремоту, бороться с охватившей тело истомой и вновь ощутить внутри себя неукротимое страстное желание.

— Тейн… — простонала она, беспокойно заметавшись рядом с ним. — Пожалуйста, мне так нужно…

— Я знаю, что тебе нужно.

Тейн не смог сдержать звериного рычания, когда прикоснулся подбородком к восхитительным грудям Честити. Поглаживая вену на ее шее языком, он восторгался приятным ощущением, а Честити находила особое удовольствие, дразня его своими вздернутыми сосками, вдохновляя его ласкать набухшие розовые горошины ртом. Но Тейн пытался сопротивляться своим бурным порывам и игнорировать проснувшегося внутри хищника, настойчиво требовавшего поглотить этот восхитительный лакомый кусочек, трепетавший в его объятиях.

Принцу было недостаточно швырнуть ее на пол и пронзить ее сочное тело. Возможно, это удовлетворило бы его вожделение, если бы она была одной из куртизанок или танцовщиц, к которым он частенько захаживал. Но это была Честити — женщина, которую он желал больше, чем всех остальных, вместе взятых. Женщина, которую он должен был соблазнить, которую собирался убедить: то, что она думала о нем, было недалеко от правды.

Тейн хотел пробудить ее страсть, заставить неосознанно следовать своим потребностям, неспешно дарить ей наслаждение. Ему не хотелось, чтобы их первый раз оказался скорым, грубым совокуплением, — но по тому, какой набухшей и наполненной была его плоть, Тейн понимал, что разрядка наступит слишком быстро. Нет, он хотел, чтобы пробуждение страстного начала Честити было медленным и чувственным. Хотел ощутить, как ее тугое лоно крепко обхватывает его мужское естество, как оно медленно растягивается, чтобы принять его. Как на грех, Тейн столь неудержимо хотел Честити, что осознавал: даже если бы желанная женщина не парила на вершине блаженства, извиваясь в его объятиях, касаясь грудями его лица и потираясь своим холмиком о выпуклость под его брюками, он все равно захватил бы ее бедра своими и овладел бы ею — в грубом, примитивном акте собственничества.

Эта картина заполнила сознание Тейна, и он импульсивно, наслаждаясь каждым мгновением страсти, сжал груди Честити в ладонях. Сведя вместе округлые холмики, он зарылся в них лицом, вдыхая исходивший от Честити сладостный и невинный цветочный аромат, не уставая ласкать большими пальцами ее соски, словно уговаривая их еще больше набухать в ответ на его прикосновения.

Громкий гортанный крик вырвался из самых глубин груди Честити. Потребность, физическое желание, которые услышал в этом звуке Тейн, еще больше распалили его, и он принялся играть с ее сосками, сжимая, дергая и пощипывая их, не переставая при этом посасывать молочно-белую плоть ее грудей. Пальцы Честити впились в плечи мужчины, стискивая и впиваясь в них в такт движениям его рта, теперь ласкавшего напряженный сосок. Тейн то перекатывал набухшую горошину между губами, то вбирал ее ртом, то втягивал, будто упиваясь ее страстью и ощущая, как нарастает собственное вожделение. Честити застонала и потерлась своими завитками о бедра все еще ласкавшего ее соски Тейна, который мгновенно отреагировал на ее потребность, скользнув ладонью вниз по ее животу.

Она выгнулась навстречу рту, неистово терзавшему ее груди, языку, успокаивающему нежными поглаживаниями и омывающему раскрасневшийся сосок. Когда умелый соблазнитель схватил верхушку груди зубами и мягко прикусил ее, Честити вздрогнула, а ее живот восхитительно затрепетал под его пальцами. Тейн никогда прежде не ощущал ничего подобного — содрогание женщины, которую пронзало плотское желание и неукротимая потребность в страсти. Раньше порочный мужчина-фея узнавал эту потребность по тому, как сжимались груди его многочисленных любовниц, чувствовал аромат и влагу их возбуждения, но никогда еще не находил времени на то, чтобы изучать этих женщин, водить пальцами по их телам и обнаруживать, какой еще своей частичкой они могли ощущать желание.

— О боже… — простонала Честити, не в силах сдержать дрожь, объявшую тело в тот самый момент, когда пальцы Тейна пробежали по ее животу и талии. Ах, если бы он только прикоснулся к ней там, дотронулся до самой сокровенной частички ее тела… Если бы она только могла почувствовать его пальцы, погруженные в самую глубину ее тела… Да, это помогло бы Честити избавиться от мучительного, нарастающего желания, удовольствия, почти болезненного в своей интенсивности. Как же она, неискушенная дурочка, хотела Тейна! Тело горело желанием принадлежать ему, сердце молило разум дать ему еще один шанс, нашептывая: «Позволь ему оправдаться, показать, на что он способен».

Мурашки пробежали по спине и ягодицам Честити, когда порочно-чувственные пальцы Тейна запорхали по ее телу, щекоча сочную попку и кружась по контуру задней части бедер.

— Прикоснись ко мне, Тейн… как прежде, — прошептала Честити, отчаянно желая ощутить его пальцы в своей шелковистой влажности.

— Я не уверен, что правильно тебя понял. — Он снова свел ее груди вместе и перехватил ее взгляд. В глазах Тейна ясно читался вызов, который он бросал добродетельной Честити, — мол, осмелишься ли ты открыто сказать о своих желаниях?

— Пожалуйста, — застонала она и поведала обо всем без слов, когда потерлась влажными завитками о его бедра. — Ты знаешь где.

И тогда Тейн пощекотал Честити там, где она хотела, медленно порхая пальцами над ее холмиком, еле пролетая над ее волосками, словно соблазняя ее, заставляя ее молить о его прикосновении. Когда он наконец-то провел пальцем вдоль сочившегося влагой лона, Честити ощутила прилив тепла. Тейн раскрыл ее складочки, скользнув по ним пальцем, и погрузил другой палец в глубь ее тела.

— Ты хоть представляешь, что делаешь со мной? — спросил Тейн, взглянув на нее из-под завесы соболино-черных ресниц. — Ты выглядишь такой чистой, такой невинной, но стоит мне коснуться тебя, как ты становишься развратной и возбужденной. Ты — мечта каждого мужчины, Честити.

— Каждого мужчины? Но ты — мужчина-фея.

Он застонал, все глубже проникая в ее тело.

— Позволь себе испытать блаженство моих ласк, Честити. Прошло слишком много времени с тех пор, как я ел тебя к сладостной кульминации, как я ощущал тебя своей рукой.

«Боже, все должно произойти совершенно иначе!» — рассеянно думал он, пока густое облако похоти затуманивало сознание. Он хотел лишить Честити девственности по-другому — это произошло бы нежно, романтично, легко, как голубиное перышко. Он собирался отнести ее в ванну, целовать ее, гладить ее тело, шептать слова любви, а потом положить на постель и медленно, осторожно скользнуть в глубь ее лона. То, что он представлял сейчас, явно не вписывалось в этот план — Честити с широко разведенными бедрами, сжимающая в руке член, направляющая его к входу в лоно, и ее набухшие груди, призывно покачивающиеся у его рта.

Это похоть пыталась завладеть Тейном. Темный принц не мог этого допустить.

— М-м-м, Тейн… — промурлыкала Честити совсем рядом, ее губы надулись в экстазе, ее пальцы неистово метались по его волосам, ее бедра неистово дергались вверх-вниз в такт движению его пальцев.

— Это так хорошо — так правильно… — вздохнула она.

Но Тейн не хотел овладевать ею вот так. Он вообще не мог разобраться в том, чего, черт возьми, желал, столь разнообразные картины метались в его сознании. Он хотел, чтобы Честити оказалась сверху, хотел наблюдать за тем, как ее тело изогнется перед ним в тот самый миг, когда он скользнет в нее с первобытным, собственническим неистовством… Он хотел заниматься с ней любовью, замечая восхищение в ее глазах, слыша гортанные крики ее оргазма. Хотел умело, основательно трахать ее, пронзая ее тело, заставляя ее понимать, что она принадлежит ему, и только ему.

Боже, как же много всего он хотел! Медленно и нежно — а еще жестко и неистово. Он жаждал всего того, что Честити только смогла бы ему дать. Черт возьми, он не показал ей и малой доли того, чем хотел заняться! Тейн собирался ласкать Честити языком, пробовать на вкус и ублажать ее своим порочным ртом, прижимая к себе, когда она начнет содрогаться в сладостных муках оргазма. Он хотел наблюдать, как эта страстная женщина изучает его тело, хотел видеть ее пухлый ротик, ласкающий его член, прежде чем тот окажется во влажном лоне. Но прежде всего темный принц желал сделать Честити своей как можно быстрее, прежде чем произойдет нечто способное разорвать их связь.

— Тейн! — удивленно вскричала Честити, словно только что очнулась и обнаружила себя лежащей на спине и мужчину, склонившегося между ее бедрами.

По крайней мере неблагой мужчина-фея сделает это в постели. Похоть жаждала овладеть ею прямо на полу.

— Я сказал, что сделаю тебя своей. Ты понимаешь, что это означает, не так ли, Честити?

— Что я больше не буду девственницей.

— Нет, что ты будешь принадлежать мне — только мне.

Честити задохнулась от волнения, потом застонала, ощущая, как беспощадная твердость Тейна скользит в ее тело. Медленно, неумолимо, проникая внутрь ее. Когда Тейн заполнил ее всю, с его уст сорвалось резкое, судорожное дыхание, почти стон.

— Ты такая восхитительно узкая!

— А ты ощущаешься… — Честити извивалась под тяжестью тела Тейна, с наслаждением вслушиваясь в его хриплый стон. — Ты ощущаешься довольно большим.

Ее руки скользнули по мускулистой спине Тейна, пробежали вниз, к его ягодицам, которые казались каменно-твердыми между ее бедрами. Действуя по наитию, она обвила ногами его талию, позволяя ему продвинуться глубже, проникнуть в нее еще дальше.

— Превосходно… — прошептал Тейн, приподнимаясь и сжимая ладонями ее ягодицы. Его взгляд сфокусировался на точке соединения их тел. А потом порочный принц несколько раз пронзил Честити резкими ударами, позволяя ей привыкнуть к размеру мужского естества и чувствуя, как ее лоно все больше увлажняется. Заполняя возлюбленную собой, он не отрываясь наблюдал за ней.

— Честити? — окликнул Тейн хриплым голосом. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я делаю тебя своей.

Она послушно встретилась с ним взглядом, и сердце на мгновение замерло, стоило ей увидеть, как отчаянно напрягся каждый мускул его груди и рук — со зрелой, типично мужской силой. Глаза Тейна теперь отливали насыщенным темно-синим, а его губы скривились в порочной, губительной усмешке. Одним быстрым, глубоким ударом он пронзил ее, тут же громко застонав, а потом накрыл ее тело своим и принялся двигаться — неторопливо, позволяя ей привыкнуть к его плоти и ощущению его самого, покачивающегося сверху.

Боль оказалась не такой сильной, как боялась Честити. Она ощутила лишь короткий укол, обжигающее покалывание, которое сразу же сменилось восхитительным осознанием того, что ею овладевает прекрасный темный мужчина-фея.

— Двигайся со мной, — призвал Тейн и, сжав руки Честити в своих, завел их над ее головой. Теперь он плотно прижимался к Честити всем телом, его торс терся о ее груди, приятно щекоча и заставляя сморщиваться ее соски. Постель скрипела, а дыхание Тейна было острее, резче, чем когда бы то ни было. С каждым ударом он все глубже проникал в тело Честити, заставляя ее стонать и подстраиваться под свой чувственный ритм. Внезапно тело Тейна пронзила судорога, и он, громко выкрикнув имя суженой, задрожал над ней. — Я не полюбил тебя в тот день, в Гластонбери, — прошептал темный принц, — но я могу сказать, что люблю тебя сейчас.

Честити попыталась что-то ответить, но он коснулся ее губ пальцами.

— Когда ты уедешь отсюда сегодня вечером, ты не отправишься на маскарад, как было запланировано. Ты сошлешься на головную боль и вернешься домой. А потом, — еле слышно добавил Тейн, — ты нанесешь на кожу духи и ляжешь в постель, ожидая меня. Я приду к тебе. Возьму тебя. Назову тебя своей.

Глава 15

Кром пристально рассматривал женщину в затененном зале. Мэри Леннокс была чувственным созданием, взывавшим к его низменным желаниям. Внешне Кром казался типичным благим мужчиной-феей. Но внутри, однако, он ничем не отличался от своих темных врагов. И не мог отрицать, что в его жилах текла кровь его отца. Вязкая. Темная. Горячая.

Мэри застенчиво подняла на Крома взгляд, с показным простодушием похлопав своими длинными, черными, густыми ресницами, за которыми темно-синие глаза сияли всем, чем угодно, но только не невинностью.

Она разительно отличалась от своих сестер. В ней не было ни капли того, что составляло их сущность. Кром спрашивал себя, понимает ли это сама Мэри. Беспокоит ли это ее. Когда она прижалась спиной к стене, нырнув в тень глубже, так, что теперь темнота поглощала ее, благой понял: Мэри это нисколько не заботило. Она была такой, какой была. Самой собой.

— Чем же я обязана удовольствием общения с вами? — пролепетала Мэри совсем не тонким и нежным, а скорее чувственно-хриплым голосом, будто взывавшим к члену Крома.

— Ваша сестра… Где она?

Мэри нахмурилась, но тут же просияла улыбкой и придвинулась к нему всем своим чувственным телом.

— Так вы уже ее потеряли?

Кром потерял способность думать, когда ее груди коснулись его торса. Благой мужчина-фея желал грубо овладеть ею. Трахать ее без чувства и смысла. Но Честити он хотел больше. Его двору требовалась добродетель — и это соображение перекрывало физическое желание, которое он чувствовал к Мэри. Сейчас Кром был объят гневом. Тревожился, что его неблагие враги сумели первыми заполучить Честити, несмотря на все меры предосторожности, несмотря на стражу и шпионов, которых он внедрил в дом Леннокса. Что же произошло? Честити и две ее других сестры должны были уже приехать на маскарад.

— Вы действительно думаете, что моя сестра может вам подойти? — обольстительно промурлыкала Мэри, проводя ладошками по всей ширине его груди. — Честити — как маленький испуганный котенок, она упала бы в обморок от мыслей, которые в этот самый момент мелькают в вашей голове.

Поддавшись искушению, Кром тут же забыл о своих планах и потянулся к Мэри, обвив ее рукой за талию и прижав спиной к стене.

— Но вы — не котенок, — сказал он, стискивая в ладонях ее пышные груди. — Вы — рысь, которая охотится за добычей.

Мэри улыбнулась и, скользнув рукой вниз по его груди, самым бесстыдным образом сжала его член.

— Я прибегаю лишь к определенному способу убийства.

— Вы не похожи на своих сестер, — пробормотал Кром. — Нисколько.

Она рассмеялась, и ее мелодичный голос прозвенел в темноте:

— Боже милостивый, надеюсь, что я не такая, как они! Эти мои благочестивые, скучные сестры! Они находятся в плену того, чем, по их мнению, им стоит быть. Что же касается меня, то я давно сбросила эти цепи, которые так сковывали меня.

— Вы знаете, кто я. Чего я хочу.

Мэри уже откровенно прижималась к нему, извиваясь всем телом.

— Красивый, золотистый мужчина-фея, — прошептала она, — который знает толк в людских грехах.

— Мне нужна ваша сестра.

— М-м-м, — сладко пропела она, — но вы хотите переспать со мной.

Не в силах совладать с собой, Кром вдавил соблазнительницу в стену, и его член уперся в точку соединения ее бедер.

— Да.

— Тогда давайте заключим сделку, — прошептала она, снова стискивая его мужское естество. — Вы дадите мне то, чего я хочу. А я дам вам то, чего хотите вы.

Он потянул вниз лиф платья, но Мэри остановила его:

— Как бы ослепительно красивы вы ни были, это не то, чего я хочу.

Кром замер от неожиданности и метнул в нее гневным взглядом. «Вот маленькая стерва, манипулирующая мужчинами!» — пронеслось в его голове.

— Дайте мне моего принца-фею, и я гарантирую, что Честити станет вашей.

Инстинкт Крома потребовал немедленно выпустить из этой нахалки дух, но потом расчетливое сознание муж чины-феи стало проясняться от похоти, которой обычно затуманивала голову его неблагая сущность.

— У вас есть одна минута, чтобы объясниться.

Мэри улыбнулась, все еще сжимая в своей бесстыдной руке член Крома. По-прежнему твердый. И все так же жаждущий проникнуть внутрь ее тела и яростно пронзить ее.

— Вы знаете, что я отличаюсь от своих сестер.

Кром кивнул. Правда ясно читалась по ее глазам. В них не было ни капли невинности. Лишь холодный женский расчет.

— Я знаю об этом уже давно. Я — не одна из них. Не добродетель. Но я хочу то, что по праву принадлежит мне. Я обещана принцу по имени Ринион, и я хочу его.

— Я не знаю никакого принца с таким именем.

Кром сказал чистую правду. При его дворе не было фей с таким именем. Но в неблагом королевстве… вот это было вполне возможно.

— Я видела его. Он разговаривал с моим отцом. Этот Ринион помог моему отцу разбогатеть, а взамен рассчитывал заполучить меня.

— Тогда почему вы не в его постели, — удивился Кром, — а зажимаетесь в этом темном уголке со мной?

В ее прекрасных глазах отразились упрямство и непокорность.

— Именно это мне и хотелось бы узнать. Я должна была стать его женщиной в день Белтейна. Но отец увез нас из дома, и Ринион не явился, чтобы заявить на меня свои права. Я думала, что, возможно, он придет с вами, но, очевидно, что этого не произошло.

— Значит, вы хотите своего принца-фею, а в качестве ответной любезности гарантируете, что Честити станет моей.

— Не просто гарантирую, я сделаю даже больше, — заговорщически зашептала Мэри. — Я вручу ее вам прямо обнаженной, если это именно то, чего вы хотите.

Разумеется, он хотел этого. Видеть ее обнаженной и на коленях. Молящей о его внимании. Принадлежащей только ему.

— Что ж, очень хорошо. Но мне понадобится еще одна гарантия с вашей стороны.

— Да?

— Как только вы окажетесь в постели Риниона, вы станете моей шпионкой при его дворе. Вы будете сообщать мне обо всем, что сможете увидеть или услышать.

— Просто отдайте мне моего принца, и я сделаю все, что вы только ни пожелаете.

— Договорились, — удовлетворенно ответил он.

— Мой отец владеет публичным домом, — сказала Мэри. — Он, разумеется, этого не афиширует, не участвует в ведении дел, и все же является совладельцем. Он должен был встретиться там с кем-то сегодня вечером.

— Откуда же вы узнали об этом? — подозрительно сощурился Кром.

— Я считаю это своей святой обязанностью — знать о том, что происходит вокруг, — вспыхнули глаза Мэри. — Отец крайне небрежно обошелся со своей корреспонденцией. Я нашла скомканное письмо.

— А вы — сообразительная крошка.

— Я еще пригожусь вам, как только вы поможете мне добраться к Неблагому Двору. И уверяю вас, в моем арсенале множество талантов, которые наверняка будут полезными.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Итак, что же это за бордель?

— «Нимфа и сатир».

Мэри снова сжала его член — сильно, крепко, а потом выпустила плоть Крома и выскользнула из его рук. А потом благой увидел, как она удаляется, улыбаясь ему.

Что ж, он добился намного большего, чем рассчитывал. В лице Мэри он заполучил не только помощницу в деле с Честити, но шпионку при дворе его брата. Казалось бы, все складывалось более чем удачно, но один очевидный вопрос беспокоил Крома и требовал его раздумий. Мэри Леннокс не была добродетелью. Тогда где Леннокс скрывал четвертую?

Покинув стены публичного дома, Тейн бережно усадил Честити в карету. Ниалл наслал на нее и Леннокса, точно так же, как и на ее сестер, легкое заклинание, от которого все они впали в сонное состояние. Дремота должна была отступить, как только они окажутся дома.

Тейн не хотел расставаться с Честити. Он провел с ней слишком мало времени. Многое осталось незавершенным. Им нужно было поговорить. Тейн должен был поведать Честити о ее высшем предназначении. Убедить ее: все, что между ними произошло, было реальным.

Со стуком захлопнув дверцы кареты, Эйвери схватил узды. Можно было не сомневаться, что он благополучно доставит Честити и ее родных домой. Киан вернулся в дом и заперся в своей комнате. Сидевший в этом темном мужчине-фее грех снедал его, и он даже не мог заставить себя сказать «до свидания».

— Ты выглядишь несчастным.

Тейн взглянул на Ниалла:

— Никак не могу отделаться от ощущения, что нас вот-вот настигнет нечто зловещее.

— Она придет к нашему двору, не бойся.

— Я не сказал Честити, как мы нуждаемся в ней. Она расстроится, когда узнает об этом, и я всерьез опасаюсь, что Кром поведает ей это раньше меня. Удивляюсь, как он еще не сделал этого.

— Кром не сделал этого потому, что тоже нуждается в ней. Он явно не хочет, чтобы она узнала правду. Ведь благой играет в ту же самую игру, что и мы, пытаясь добиться ее руки и забрать в свое королевство.

— Я ни во что не играю, — сказал Тейн.

Ниалл в изумлении отстранился и пристально посмотрел на него.

— На протяжении сотен лет ты не чувствовал ничего подобного ни к одной женщине. Несколько дней в обществе этой смертной крошки — и ты буквально уничтожен.

Тейн вспыхнул, мысленно вознося благодарность за царившую на улочке темноту. Ниалл был прав. Как его угораздило так быстро потерять голову?

— Надеюсь, нечто подобное произойдет и со мной, — сдавленно захихикал Ниалл. — Что ж, а теперь обратно, в дом. У нас много работы. Нужно подготовить ловушку для благих.

Тейн увидел, как Ниалл выступил из тени и направился обратно, к борделю. У принца не было ни малейшего желания возвращаться туда. Он хотел пойти к Честити. Заключить ее в свои объятия и заверить, что все будет хорошо.

Но иного выхода не было, и Тейн нехотя последовал за своим королем к публичному дому. И вдруг замер на месте, ощутив приторное зловоние благого.

— Покажись, Кром, — потребовал он, вытягивая шпагу из ножен. Волшебный металл зазвенел в тишине, когда темный принц медленно обернулся. — Я знаю, что ты здесь.

Крыса, прошмыгнувшая по покрытым липкой грязью булыжникам, отвлекла его внимание от затемненного угла, в котором валялся, опираясь на нишу в стене, какой-то пьяный моряк. Обладающий способностью видеть во тьме самые мелкие детали, Тейн пристально вглядывался в сумрак, пытаясь отыскать благого ублюдка.

Никаких видимых признаков присутствия врага обнаружить не удалось.

Крома нигде не было, мало этого, переулок погрузился в тишину, словно каждое ночное создание затаило дыхание в ожидании неминуемого сражения, ощущением которого был пронизан густой воздух.

Благой находился рядом, Тейн чувствовал близость соперника, скрывавшегося где-то среди разрозненных теней и темных очертаний обветшалых домов Спиталфилдса.

— Я знаю, что ты здесь, Кром, — повторил Тейн, кружа на одном месте и продолжая вглядываться в полумрак едва освещенного переулка. — Я тонко чувствую твой запах.

Ответа снова не последовало, и темный принц резко бросил:

— Трус!

В то же мгновение кто-то метнулся из темноты и отшвырнул Тейна к стене. Чья-то рука сжалась вокруг его шеи и принялась душить, стискивая и давя его горло.

— Я здесь, — прошипел чей-то голос на ухо темному принцу. Все больше сжимая пальцы на его горле, Кром прижался сильнее и низко зарычал. — Ты ведь не думал, что только один способен прибегать к чарам и менять свой облик, не так ли?

Тейн изо всех сил пытался вздохнуть, но мертвая хватка Крома только усиливалась.

— Пока ты бормотал ей на ухо свои глупости, многоуважаемый принц Тейн, — поддразнил он, — ты, случаем, не забыл нашептать, по какой причине так отчаянно нуждаешься в ней?

Ублюдок. Этот благой собирался все рассказать Честити! Решимость вспыхнула в душе Тейна, несмотря на то что его горло по-прежнему сдавливали мощные пальцы, заставляя задыхаться от недостатка кислорода. Нащупав пальцами свой пояс, он потянулся к маленькому кинжалу, который обычно там прятал. Кипя от ярости, Кром продолжал душить соперника, и все же Тейну удалось выхватить спасительное оружие. Зажав рукоятку кинжала в ладони, он вскинул руку вверх и, замахнувшись со всей силы, резко ударил прямо во тьму, надеясь, что дотянется до Крома. Оглушительный рев боли, эхом отразившийся от стен, дал Тейну понять, что его оружие достигло цели.

Золотистая фигура Крома показалась в полумраке, благой сгорбился, из его руки текла кровь. Не теряя ни секунды, Тейн подскочил к ублюдку, оказавшись с ним лицом к лицу:

— Если хочешь жить, оставь ее в покое.

Злобно рассмеявшись, Кром выпрямился и бросился в бой, сверкая своей шпагой. Неприятели ловко атаковали и отражали удары друг друга, пока страх за Честити и гнев не придали Тейну сил и он не принялся стремительно наступать на Крома. Одним жестким выпадом он заставил благого отлететь к стене и тут же приставил кончик шпаги к его горлу.

— Она — моя, — резко бросил он. — Моя.

— Это мы еще посмотрим, неблагой ублюдок!

А потом Кром исчез. Растворился в ночи, направившись, несомненно, к дому Честити.

Изменив свой облик, Тейн превратился в туман и устремился в Мейфэр. Нельзя допустить, чтобы Кром убедил Честити, будто темный принц ничего к ней не чувствует. А благой наверняка попытается внушить добродетели, что волшебный принц собирается лишь использовать ее в своих целях. Возможно, в самом начале так и было. Но после сегодняшней ночи все изменилось. Неблагой Двор, возможно, и нуждался в Честити, только вот Тейн нуждался в ней еще больше.

Глава 16

«Я слышу его, дорогой дневник, молящего впустить к себе. Поднимая глаза, я вижу туман на окне и понимаю, что это — он. Мой любимый пришел, но я не осмеливаюсь позволить ему войти. Я не понимаю саму себя. Что же я наделала? Я отдала ему всю себя, целиком. Все, во что я верила, кем себя считала, вдруг исчезло. И я уже не знаю, кто — или что я, — кроме как отдавшая свою девственность женщина.

Мой возлюбленный — темный мужчина-фея. Кто уготовил мне подобную участь? Я не осмеливаюсь поверить в его любовь. Не осмеливаюсь впустить его к себе, потому что хочу только одного — уступить ему. Мои разум и тело борются с моим сердцем. Они хотят того, чему я не могу поддаться. Пока. А еще существует нечто, чего я еще не понимаю. Причина, по которой два враждующих двора готовы воевать за меня — скромную смертную невинную душу.

Теперь мой любимый исчез, и, глядя в окно, я ощущаю себя опустошенной. Потерянной. Я влюбилась в темного мужчину-фею, которому нельзя доверять. Я обесчещена. Одинока. Несчастна. Любовь оказалась совсем не такой, как я мечтала. Мучительной и пугающей, и я отдала бы все, что угодно, лишь бы никогда не встречаться с ним или с Кромом. Сказать по правде, я бы хотела вернуть все обратно и стать такой, какой была когда-то. Впрочем, в этом случае я чувствовала бы себя еще несчастнее, ведь тогда я никогда не познала бы истинную страсть.

Все мои мысли каждый раз возвращаются к этому. К неистовому желанию, к Тейну. К его предназначению в моей жизни. И к моему предназначению — в его. А вдруг я была для него лишь игрушкой? Могу ли я доверять ему?

Я подумаю об этом, но только не сейчас, завтра, когда обрету способность рассуждать здраво, а его аромат смоется с моей кожи, а воспоминания о его теле внутри меня уже не будут такими мучительно яркими».

Тейн не попытался вернуться к ней прошлой ночью. Честити спала беспокойно, урывками, подсознательно ожидая прихода возлюбленного, но он так и не пришел. И даже не явился ей во сне. Этим утром, намазывая джем на тост, Честити воскрешала в памяти события, произошедшие в спальне с Тейном. Она отдала ему свою невинность — совершила настоящую глупость! — и все же не могла ни заставить себя перестать думать об этом, ни унять ноющее желание своего тела, которое требовало большего.

Честити не помнила, каким образом после страстной ночи с Тейном снова оказалась в карете. Пруденс, Мерси и их отец сидели рядом, и все они, как и сама Честити, крепко спали. Позже, пробудившись от явно навеянного заклинанием мужчины-феи сна, они чувствовали себя растерянными и сбитыми с толку.

Отец казался слишком озадаченным, но почти ничего из произошедшего вспомнить не мог. Честити с сестрами могли воскресить в памяти гораздо больше. Каждую из сестер отвели в частные апартаменты и представили феям. Мерси встретилась с Кианом, а Пру оказалась в одной комнате с Эйвери, презрения к которому и не думала скрывать. Ну а Тейн, разумеется, ждал Честити.

Мать девушек и вовсе не осознала, что они так и не появились на балу. Казалось, будто из ее памяти стерлись все воспоминания о том, что произошло вчерашним вечером. Мэри же, напротив, помнила все превосходно. Так, по крайней мере, казалось, когда она бросала в сторону Честити и Пру загадочные взгляды. Странно, но старшая сестра держала язык за зубами.

— Передай-ка чай, голова просто раскалывается, — пробурчал отец и потер большим пальцем область над глазом. — Может быть, еще одна чашка поможет избавиться от этой боли.

— Я просто на ходу засыпаю, — призналась мать, тщетно пытаясь подавить зевоту. — Определенно, сразу после завтрака мне стоит вернуться в постель.

— Я, пожалуй, присоединюсь к тебе, — промямлил отец, наливая себе очередную чашку дымящегося чая.

— Но кто будет сопровождать нас на прогулку верхом с лордом Арауном? — спросила Пру. Ее глаза взволнованно распахнулись, словно она боялась, что не сможет увидеться с золотистым мужчиной-феей.

— Это может сделать ваша сестра Мэри.

Глаза Мэри тут же лихорадочно заблестели.

— Конечно, папа.

Честити сомневалась, что подобное можно было считать приличным. Мэри в компаньонки явно не годилась, она была всего на несколько минут старше остальных сестер. Ее едва ли можно было считать старой девой.

— Ты думаешь, это допустимо, папа? — с укором заметила Пру.

— Будет именно так — или придется отменить встречу, — раздраженно бросил отец. — И я склонен послать джентльменам наши извинения и покончить с этим.

— Нет! — задохнулась от ужаса Пру. — Нет, ты не можешь так поступить!

— Я могу поступать так, как сочту нужным! — прорычал отец, но тут же поспешил смягчиться: — Пру, милая моя, прости, пожалуйста. Но ты должна понять, что мы с твоей матерью плохо себя чувствуем, и, если Мэри не будет вас сопровождать, нам придется и вовсе отменить вашу прогулку.

Желая успокоить Пру, Честити положила руку ей на колено.

— Ну разумеется, это будет просто прекрасно, если нас сопроводит Мэри! Мы возьмем закрытую карету для поездок в город, никто и не увидит, кого мы с собой взяли — почтенных компаньонок или свою сестру.

— Я хотела, чтобы мы поехали в ландо, — кисло отозвалась Пру. — День, судя по всему, будет восхитительным!

— Девочки… — устало вздохнула мать. — Пожалуйста. Умоляю, больше никаких препирательств! Вы возьмете городскую карету и отправитесь на прогулку с Мэри — в противном случае вообще никуда не поедете.

Она снова вздохнула, уронив голову на ладонь, и добавила:

— Честное слово, я выжата как лимон. Ума не приложу, почему так измучена.

Мерси переглянулась с сестрами, скользнув взглядом по разным концам стола, и одними губами беззвучно произнесла:

— Это сон, навеянный феями…

Странно. Казалось, волшебное заклинание подействовало лишь на маму с папой. Лакей, подававший серебряные тарелки с разложенной на них яичницей с беконом, выглядел довольно бодрым и энергичным. Как, впрочем, и Мэри, которой не было с ними вчера вечером. «В обществе темных фей», — шепнуло, напомнив, сознание Честити.

— Хорошо, тогда мы все уладили, — объявила Мэри. — Я отвезу сестер в Гайд-парк, на прогулку с лордом Арауном и Кромом.

— А я поскорее лягу в постель, — пробормотала мать, поднимаясь с кресла.

— Прошу тебя, дорогая, — тоже встал отец, пропуская ее вперед.

Проследив за удаляющимися спинами родителей, Честити нахмурилась, сморщив одну бровь. Что-то было не так.

— Ну как, удачно все подстроено, не так ли? — Губы Мэри растянулись в улыбке, но глаза старшей сестры остались холодными. — Определенно они знают, как добиться своего.

— Кто «они»? — спросила Честити.

— Как кто? Феи, естественно, — объяснила Мэри. — А теперь прошу прощения, мне нужно написать письмо.

И Мэри удалилась, оставив трех своих сестер в столовой.

— Вы можете быть свободны, — обратилась Честити к двум лакеям, стоявшим по обе стороны от двери комнаты.

Подчинившись, слуги тут же откланялись. Теперь Честити осталась наедине с сестрами.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — настойчиво спросила она.

— Это сон, навеянный чарами, — невозмутимо ответствовала Мерси, поднеся чашку ко рту. — Это обычное, вполне заурядное средство в арсенале фей.

— Неужели ты считаешь, что они рассеяли волшебную пыль над головами мамы и папы? — насмешливо фыркнула Пру. — Ради всего святого! Мама, слава богу, не была в том вертепе вчера ночью. Поэтому уж она-то точно не могла попасть под действие их заклинаний.

— А с чего ты взяла, что это заклинание наслали неблагие?

Пру сильно вздрогнула, потом сощурилась, буравя взглядом Мерси.

— Потому что темные феи — коварные, распутные хитрецы, вот почему! А еще потому, что нас силой привезли в их бордель и заставили проводить с ними часы напролет.

Они пошли на это ради своего собственного развлечения, навредив нашим добрым именам и репутациям. Не говоря уже о папиных.

— Я читала, что феи не разбрасывают никакую волшебную пыль, их чары действуют иначе. Феям нужен любой физический контакт с человеком, которого они собираются околдовать. Либо этот человек должен назвать им свое полное имя. Поскольку ни один темный мужчина-фея даже не виделся с нашей мамой, неблагие точно не могли быть источником этой магии.

Честити встретилась с Мерси взглядом:

— Тогда это благие.

Младшая сестра кивнула:

— Они обладают теми же магическими способностями, что и их темные неприятели. И благие не гнушаются пользоваться своим колдовством, чтобы получить, что хотят.

— Теперь понятно, почему чары не подействовали на Мэри: благим нужны только мы — добродетели.

— Никогда в это не поверю! — резко возразила Пру, бросая салфетку в сторону и в запале отпихивая свое кресло. — Не верю, что эти чары наслали они! Благие — подданные светлого, золотистого двора, а те монстры, с которыми мы имели несчастье столкнуться вчера ночью, живут в темном королевстве. Если какие-то злые чары и подействовали на наших родителей, то это дело рук неблагих, не Арауна — я имею в виду, не светлых фей.

На лице Пру выступили красные пятна, и она поспешила продолжить:

— Все это просто невероятно странно! И я не могу поверить, что стою вот здесь, веду пустые споры, в то время как волшебный двор опутал чарами наш дом! Впрочем, мне вообще не следует верить в этих фей!

— Пру, — окликнула Мерси сестру, когда та, возмущенно топая, направилась к двери столовой. — Пожалуйста, не сердись на меня.

— И почему ты всегда такая милая, такая покладистая? — накинулась Пру на младшенькую, резко обернувшись к сестрам. — Почему вы не можете понять, что темные феи погубят нас? Они уничтожат всех нас.

— Таков уж мой дар. Доброта. Я действительно вижу в них хорошее. Вчера ночью они могли бы похитить нас и унести к своему двору, но не сделали этого.

— Я все спрашиваю себя почему. Разумеется, не потому, что ими движут соображения морали, Мерси. Просто они сочли момент неподходящим. А вот почему? Понятия не имею. Но я не собираюсь сидеть сложа руки, пока не пойму, чего они хотят от нас. Здесь, в этом доме, что-то происходит, что-то намного более странное, чем мы сами и тот факт, что мы принадлежим феям. Разве ты не чувствуешь это? Конечно нет, — усмехнулась Пру, — потому что ты всегда пытаешься быть доброй и отзывчивой. Искать в других хорошее. Ладно, а теперь послушай меня, Мерси Леннокс: в темных феях нет ничего хорошего.

Дверь с оглушительным треском захлопнулась, усиливая эффект от ухода возмущенной Пруденс. Той самой Пруденс, которая сейчас сочилась ядовитым сарказмом и была бесконечно далека и от благоразумия, и от сдержанности.

— Это не они, — прошептала Мерси, бросая взгляд в окно. — Прошлой ночью я почувствовала их доброту. Они — хорошие. Тот темный мужчина-фея мог изнасиловать меня, но не сделал этого. Я даже позволила бы ему соблазнить себя, но он, к сожалению, даже не попытался это сделать.

Улыбнувшись, Честити потянулась к руке сестры:

— Тебе не нужно объясняться и оправдываться. Я верю тебе. Что же касается Пруденс, то она чересчур снисходительна к лорду Арауну. Она влюбилась, понимаешь, и, разумеется, хочет верить, что эти благие — скромны и добродетельны, подобно нам.

— Они еще покажут свое истинное лицо, — тихо произнесла Мерси. — Я знаю, так и будет.

Мерси поднялась из-за стола и направилась к двери, оставив Честити наедине с собственными мыслями. Тейн был темным мужчиной-феей. Совершенно очевидно, что он был полной противоположностью Крома и внешне, и по характеру. Но несмотря на свою неблагую кровь, Тейн никогда не причинял Честити боль, никогда не подвергал ее опасности, никогда не заставлял делать то, что она не хотела бы — по крайней мере, неосознанно — испытать. Но его молчание тревожило Честити. Она по-прежнему тонко ощущала, что Тейн рассказал ей далеко не все, что должен был. Неблагой принц пытался убедить Честити: он сразу не признался ей в том, кем является на самом деле, только из страха — боялся, что она не примет его. Но Честити понимала, что все несколько иначе. Существовала какая-то причина, побуждавшая Тейна с такой настойчивостью соблазнять ее. Нечто важное, не относящееся к его страстному желанию.

— Миледи?

Напряженные размышления Честити прервал приход лакея. В руке он нес золотистую коробку, перевязанную черной атласной лентой.

Слуга поставил коробку перед Честити:

— Это только что принесли для вас.

— Благодарю.

Подождав, пока лакей уйдет, она потянула за кончик черной ленты. Бант развязался, Честити сняла ленту, осторожно открыла коробку и заглянула внутрь. Содержимое коробки скрывалось под слоями черного атласа.

Сердце учащенно забилось, когда пальцы нащупали какую-то карточку. Вытащив кусок бумаги из атласа, Честити повертела его в руках — карточка была абсолютно чистой! Странно. Потерев большим пальцем по гладкой поверхности, Честити одновременно чуть не задохнулась, изумленно взвизгнула и расплылась в улыбке, поскольку под мягкой подушечкой пальца внезапно выступили слова, написанные темными чернилами.

«Темный мужчина-фея всегда преподносит своей леди подарок — обычно это маска, которую нужно носить, гуляя по лесу. Знак его защиты и обожания. Но я увидел эту вещицу и понял, что она красноречиво поведает тебе о моих чувствах. Носи это и позволь мне обожать и защищать тебя».

Карточка была подписана: «Навечно твой, Тейн».

Снова запустив руку в коробку, Честити вытащила оттуда серебряную цепочку с кулоном из черного оникса и лунного камня. Солнечный луч скользнул по ониксу — камень заблестел, заискрился и немного осветился по окружности.

Нет, это был не кулон, а медальон.

Открыв его, Честити обнаружила вощеную сердцевину, от которой исходил приятный аромат. Поднеся медальон к носу, она вдохнула этот запах, и тут же ее кровь и тело нагрелись, ощутив знакомое благоухание — сущность Тейна. Пьянящая смесь обольстительных нот, которую она сама источала в лабиринте. Аромат, который всегда исходил от ее тела в присутствии Тейна. Те самые духи, которые и сейчас стояли на ее туалетном столике.

Надев цепочку через голову, Честити восхитилась подарком и тем, как медальон низко опустился ей на грудь. Ювелирное украшение было великолепным, но она не могла принять этот медальон, не могла носить его.

— Ты будешь носить это, думая обо мне.

Честити услышала повеление Тейна и послушно оставила медальон на груди. Она не могла ослушаться темного принца и тут же принялась гадать, не сработали ли в который раз мощные чары фей.

Ровно в половине пятого Кром и лорд Араун прибыли в дом Леннокса, чтобы забрать Честити, Пру и Мэри. Через четверть часа компания отправилась на прогулку.

Благие были в высшей степени пунктуальны и внимательны ко всем условностям, принятым в светском обществе. Пока лошади легким галопом бежали вниз по улице, Честити размышляла о дворе светлых фей. Был ли он полон политики и формальностей? А вдруг королевство, слывшее средоточием солнечного света и веселья, на самом деле было лишь мрачной, холодной и чопорной страной, скрытой под яркой золотистой личиной? А что же представлял собой Неблагой Двор? Действительно ли там царили лишь тьма и грех? Или, возможно, это было место, созданное для обольщения и чувственности?

Лошади повернули налево, и карета покачнулась. Точно так же, как и медальон, уютно устроившийся между грудей Честити. По салону кареты разнесся запах духов. Сегодня днем Честити погрузила палец в воск из медальона и скользнула ароматной субстанцией по запястьям, за мочками ушей и вниз по ложбинке между грудями. Жар ее кожи тут же поглотил воск, и теперь ее плоть мерцала, источая благоухание. Любуясь этим сверканием в солнечном свете, струящемся из окна кареты, Честити вспоминала о тумане, подсвеченном лунными лучами.

Она молча смотрела в окно, старательно отводя взгляд от Крома, сидевшего на скамье напротив. Кажется, его вполне устраивало молчание Честити, он явно предпочитал не разговаривать, а пристально смотреть на нее. Она и понятия не имела, о чем думал благой, да и, если честно, совершенно об этом не заботилась. Честити согласилась на эту прогулку только ради Пру, ведь сестра была так безнадежно покорена золотистой красотой Арауна. Но Честити не прельщало обаяние светлых фей. Она предпочитала темную и таинственную ауру Тейна. Удивительно, но Честити слишком быстро примирилась с тем, что ее возлюбленный не был таким, как она сама, — представителем рода людского. Тейн был мужчиной-феей, темным и чувственным. И эта правда не отвратила Честити от него. Ничто не могло заставить ее отказаться от любимого. Отныне он завладел ее сердцем. Овладев ее губами и телом, он вторгся и в ее душу. Честити почувствовала зарождение этой близости еще во время встречи с Тейном в саду, в те моменты своего сна, которые он потом украл у нее. Это ощущение было пронизано страстью, да, но было в нем и нечто большее. Близость по духу. Проблеск того, что только зарождалось между ними, легкий намек на счастье, которое они могли бы обрести вместе, несмотря на тот факт, что Честити была смертной, а Тейн — из фей.

Улыбаясь, она вспоминала тот день, когда легла ненадолго вздремнуть, а потом представляла, как они с принцем танцевали в саду и вокруг них порхали бабочки. Ей хотелось увидеть королевство Тейна, разделить с ним его мир. Хотелось стать частью его жизни — это было пугающее, но правдивое открытие. О боже, Честити подозревала, что полюбила Тейна! И с этим уже ничего нельзя было поделать…

А теперь ей оставалось лишь сидеть в этой карете и думать о темном мужчине-фее, жалея, что его нет рядом.

Гайд-парк был полон черных лакированных карет с аристократическими гербами на дверцах и элегантно одетых джентльменов, красовавшихся верхом на лучших чистокровных лошадях. Наступило традиционное время сбора лондонской знати, отличная возможность для сливок общества себя показать и на других посмотреть. Честити наблюдала за тем, как кареты заполняют парковые аллеи, соперничая за право занять лучшее место. Сейчас представители света напоминали Честити напыщенных павлинов, распушавших хвосты в попытке произвести впечатление на своих самок. Все эти экипажи прибыли сюда ради одного из двух — чтобы пофлиртовать или собрать последние сплетни. Такие прогулки никогда не устраивались исключительно ради удовольствия.

В воздухе носилось ощущение запретного предвкушения. Незамужние леди и ухаживавшие за ними джентльмены только и думали о том, как бы воспользоваться моментами уединения в карете, скрывшись за мелькавшими тенями или окружающей суматохой. В такие мгновения можно было импульсивно прильнуть к чьим-то губам или хотя бы легонько коснуться руки, не опасаясь, что многочисленные опекуны заметят столь неприличное поведение.

Честити отвела взгляд от окна и посмотрела на старшую сестру, которая вела себя как почтенная компаньонка. Мэри спокойно взирала на происходящее через другое окно, из которого сейчас открывался вид на аллею Роттен-Роу и многочисленных джентльменов, гарцующих на своих лошадях.

— Вы все время пребываете в глубокой задумчивости, — попытался затеять разговор Кром, нарушая повисшее между ним и Честити молчание.

Сидевшая рядом с Честити Пру о чем-то вполголоса беседовала с Арауном.

— Прошу прощения. Боюсь, сегодня я не смогу составить вам достойную компанию и предстать в роли блестящей собеседницы.

— Пустяки. Вы, судя по всему, поглощены мыслями о каких-то чрезвычайно важных и неотложных делах. Ваша бровь напряженно сморщена с тех самых пор, как карета отъехала от крыльца вашего дома.

— Простите, — пролепетала Честити. — Я порчу вашу прогулку, не так ли?

— Разумеется, нет. Я просто волнуюсь за вас. Вы, похоже, плохо спали, эти круги под вашими глазами — верный признак.

— Я хорошо спала.

— А ваши сны? — не отставал Кром, доверительно понизив голос. — Они были приятными?

Какая, однако, дерзость! Она ни за что не стала бы обсуждать с Кромом свои сны. Никогда не рассказала бы ему о Тейне и о том, чем они занимались в загадочной уединенности под покровом тьмы.

— Похоже, моя сестра не склонна откровенничать о своих снах, милорд, — вклинилась в разговор Мэри. — Ее нужно убедить, что нам можно доверять.

Кром бросил раздраженный взгляд на Мэри, а потом снова впился глазами в Честити и изрек:

— Сны — это ведь нечто глубоко личное, не так ли?

— Совершенно верно, — фыркнула Честити.

— Но лучше все-таки поделиться ими, вы согласны?

Она напряглась всем телом, когда Кром улыбнулся ей.

Это была улыбка не радости, но победы. Мэри и Кром обменялись взглядами, и Честити не смогла истолковать самой себе это странное единение.

— Прошлой ночью я видел сон, — сказал Кром и, наклонившись, взял одетую в перчатку ладонь Честити в свою руку. — Вы танцевали со мной, на вас красовалось платье, сотканное из золота и серебра. Вы сияли в отблеске свечей, как королева.

— Полагаю, сэр, нам лучше оставить обсуждение этой темы.

Отведя взгляд, Честити вернулась к созерцанию проезжавших мимо карет. Она больше не могла слушать эту пустую болтовню. И ни за что не отправилась бы к Благому Двору. Она не хотела ни дальнейших прогулок, ни танцев с Кромом. Только не теперь, когда она могла думать только о Тейне. Несмотря на все ее тревоги и сомнения, несмотря на то, что темный мужчина-фея что-то скрывал от нее, Честити хотела его.

Даже теперь она чувствовала, что Тейн был с ней — точнее, с ними — здесь, в салоне кареты. Она тонко улавливала его запах, и это был не только аромат духов. Нечто более сильное. Честити ощущала его присутствие, улавливала исходивший от его кожи жар своим телом.

— Я не позволю тебе уйти с ним…

Честити услышала голос Тейна, раздавшийся в тишине ее сознания. Каким же странным это казалось: ехать в карете с людьми из плоти и крови и слышать чей-то голос в своей собственной голове! Интересно, а сестры понимают, что Тейн сейчас разговаривает с ней? А Кром, а лорд Араун?

— Только ты можешь слышать меня. Только ты знаешь, что я — здесь. Только ты чувствуешь, что я делаю.

Честити задрожала, ощутив прикосновение к своей шее, потом — к чувствительному месту за ухом. Эти касания щекотали и ласкали ее плоть, заставляя извиваться на скамейке кареты. Чувственный огонь объял ее тело, а между бедер что-то растаяло и томительно заныло…

Она услышала низкий смех Тейна в собственном ухе, почувствовала, как он осыпает поцелуями ее кожу, и услышала, что он прошептал:

— Позволь мне соблазнить тебя прямо здесь. Сейчас. Темные феи так искусны в этом.

Тепло разливалось между бедер, и Честити поняла, что Тейн продолжает порхать губами над ее горлом. В следующее мгновение она почувствовала, как подол платья и оборчатые края нижних юбок скользят вверх, приоткрывая ее туфельки-лодочки на каблуке. Все выше и выше, до тех пор, пока Честити не поняла, что ее юбки подняты.

Дыхание перехватило, и она поспешила бросить взгляд на свои колени, боясь, что юбки задрались вверх, обнажив ноги. Но, к глубочайшему удивлению Честити, ее платье было в безупречном состоянии. На льняной ткани не было ни единой морщинки, ни единой складочки — ни одного признака того, что в этот самый момент добродетельную Честити соблазнял неблагой мужчина-фея, притаившийся в карете.

— Только ты знаешь, что я делаю, — прошептал он, отрывая Честити от беспокойных мыслей о платье и заставляя наслаждаться ласками своих рук. — Я буду доставлять тебе удовольствие вот так, втайне от других, и ты почувствуешь себя порочной, развратной. Осознание того, что ты не сможешь издать стон наслаждения, только распалит тебя. Тебе придется вести себя так тихо, так осторожно… Тебе придется позволить мне изучать твое тело, и ты не сможешь протестовать, не сможешь сбежать, не сможешь помешать мне взять то, что я хочу.

Губы Честити распахнулись, испустив тихий резкий вздох, а ее ресницы опустились вниз, стоило почувствовать, как рука Тейна медленно вползает под ее тонкую сорочку, чтобы пробежать вверх по бедру. Длинные пальцы сжались между стиснутыми бедрами, и Честити украдкой взглянула на Крома, с большим облегчением отметив, что он теперь смотрит не на нее, а в окно.

— Распахни для меня свои прелестные бедра.

Пытаясь усмирить участившееся дыхание, Честити еле заметно развела в стороны колени. И тут же рука Тейна проскользнула между ее бедрами, легла на лоно, сжав его.

— Уже влажная… — заурчал обольститель. — Как же распутно с твоей стороны желать меня вот так, услаждающего тебя пальцами в то самое время, как он сидит прямо напротив, не понимая, что происходит!

Распахнув створки лона, Тейн ласкал Честити нежно, с томительной медлительностью, постепенно ведя к неземному блаженству, пока она не стала трепетать и извиваться на бархатных подушках скамьи. Бросив еще один мимолетный взгляд на Крома, Честити увидела, что он погрузился в раздумья, и выгнула бедра, заставляя Тейна касаться ее плоти резче, смелее, не легкими дразнящими поглаживаниями.

— Маленькая невинная Честити… — выдохнул он. — Скажи мне, что ты хочешь этого, жаждешь того, что я делаю. Скажи, что ты хочешь этого прямо сейчас.

— Я хочу этого, — тут же отозвалась она. — Хочу почувствовать тебя внутри своего тела.

Тейн погрузил палец в самую глубину лона, и Честити пришлось закрыть рот ладонью, чтобы подавить стон, угрожавший вот-вот слететь с ее уст. Тейн медленно заполнил ее двумя пальцами, то погружаясь внутрь, то отступая до тех пор, пока у нее снова не перехватило дыхание.

— Ты хочешь умолять меня об этом, не так ли? Ты хочешь громко кричать, прося меня дать тебе упиться этим блаженством.

— Пожалуйста… — взмолилась Честити, и ее пальцы вцепились в мягкую поверхность обитой бархатом скамьи. — Пожалуйста!

— Аромат твоего лона наполняет карету, разве ты не чувствуешь это? Он может ощутить его, запах твоего возбуждения, и то, как он насыщает воздух. Посмотри на него, Честити, он наблюдает за тобой.

Ее голова тут же дернулась вправо, и Честити увидела, что Кром и в самом деле пристально, с особым вниманием смотрит на нее. Его взгляд блуждал по ее фигуре с откровенностью, которую благой никогда прежде себе не позволял.

— Какая жалость, что ты не можешь расстегнуть перламутровые пуговицы спереди платья! Мне хотелось бы видеть его лицо в тот самый момент, когда ты освободишься от корсета и предстанешь перед ним с обнаженными грудями. Я хотел бы наблюдать за тобой, с этими бесстыдно голыми сочными полукружиями, лаская тебя рукой между бедрами. Мне хотелось бы видеть, как ты сжимаешь груди ладонями, сводя их вместе и предлагая моему ненасытному рту.

Ресницы Честити затрепетали, угрожая совсем опуститься, пока она изо всех сил пыталась вести себя так, словно ничего необычного сейчас не происходит. Глотая застрявший в горле комок, Честити пыталась отогнать от себя назойливое видение: ее собственные руки, распахивающие корсет и освобождающие из этого плена груди — раздутые и ноющие от желания ощутить прикосновения…

— Он представляет тебя обнаженной, распахнутой для него. Я могу видеть это в его сознании, он превосходно рисует тебя перед мысленным взором. Но здесь, с тобой, я. Моя сущность поблескивает на твоей коже.

Честити бросила взгляд на глубокое декольте, довольно смело выставлявшее пышные груди. Действительно, ее кожа все еще блестела. Как лунные лучи в тумане…

— Как бы ему сейчас хотелось, чтобы его рука была на месте моей! Он спрашивает себя, как ощущался бы этот нежный розовый шелк под его пальцами. Он гадает, каким оказался бы твой вкус под его языком, исследующим твое тело.

Честити начала задыхаться, ее тело томительно напряглось. Фиалковые глаза Крома потемнели, его пронзительный взгляд скользнул вниз, к коленям Честити, где она поглаживала рукой ткань юбки.

— Остановись! — взмолилась Честити, потянувшись к руке Тейна, которую могла чувствовать, но не видеть. — Остановись, он знает!

Но ласки Тейна стали еще настойчивее, он упорно вел ее к грани блаженства, нежа погруженными в самую глубину тела пальцами и кружа большим пальцем над маленьким бутончиком под пухлыми складками. Она неумолимо приближалась к финалу этой чувственной игры, когда Тейн зашептал:

— В следующий раз, когда этот благой ублюдок возьмет тебя на прогулку в парк, я задеру твои юбки и буду упиваться твоим вкусом. Только представь себе, Честити, как мой рот проникнет между твоими бедрами, в то время как ты будешь беседовать с ним о погоде и количестве проезжающих мимо карет! Представь меня там, атакующего твою плоть, смакующего тебя, посасывающего, буквально поедающего тебя, пока он будет сидеть вот так напротив тебя, мечтая о том, чего никогда не сможет получить.

Ощущение несказанного блаженства нахлынуло на Честити, кровь прилила к ее щекам. Невидящий взгляд впился в Крома — неосознанно, ведь все, о чем могла думать сейчас Честити, — это поглаживающая рука Тейна, которая неумолимо вела ее к кульминации. Как же порочно это было — осознавать, что ее осыпают столь откровенными ласками, сидя в считаных дюймах от ничего не подозревавшего благого! Как заправская развратница, Честити упивалась блаженством и рисовала в воображении сладостные картины: ее любовник, темный мужчина-фея, его голова, склонившаяся между ее бедер, его язык, ласкающий ее так, как сейчас — пальцы.

— Ты горишь в сладких муках оргазма. Я чувствую это. Ты выглядишь просто восхитительно с этими пылающими щеками. Он не может отвести от тебя глаз. Смотри на него, Честити, и думай о том, кто сейчас дарит тебе наслаждение.

Она с готовностью подчинилась, поймав себя на том, что порочно улыбается. Что же это за вид фей такой, все время заставляющий ее грешить?

— Думаю, нам лучше вернуться домой, — пробормотал Кром, когда Честити взорвалась оргазмом под пальцами Тейна. Последний раз выгнувшись на подушках, Честити обмякла и прерывисто вздохнула. В этот миг Кром потянулся за шляпой и положил ее себе на колени. — Уже довольно поздно. И я боюсь…

— Благой боится, что аромат твоего возбужденного лона заставит его перейти грань безумия. Твоей сущности достаточно, чтобы поставить любого мужчину — смертного или из фей — на колени, и я, моя милая, не исключение.

Спустя полчаса карета остановилась перед городским домом Леннокса. Тейн все еще был рядом с Честити, сжимая ее в объятиях. Она тонко улавливала присутствие любимого, словно он сидел здесь во плоти. В его ласковых руках она чувствовала себя такой безмятежной, такой обожаемой и любимой… Успокаивающее тепло разлилось по телу Честити, и она вдруг осознала, как много стал значить для нее Тейн. Сначала она боялась его, боялась своего влечения к нему, пыталась бежать от него. Видит бог, она изо всех сил старалась держать Тейна на расстоянии вытянутой руки, но он смело встретил ее неодобрение, стойко не поддался мольбам оставить ее в покое и вместо этого стал еще настойчивее добиваться ее. И в конечном счете овладел не только ее телом, но и ее сердцем.

— Тогда позволь мне взять тебя с собой, — раздались в сознании Честити произнесенные шепотом слова. — Разреши мне забрать тебя в свое королевство.

Она и колебаться не стала, ответив:

— Да, забери меня в свое темное королевство.

Кром наблюдал, как три женщины поднялись по ступеням городского дома. Он проигрывал. Впервые в своей жизни благой мужчина-фея чувствовал, как его начинает охватывать необузданный, не поддающийся никакому контролю гнев. Проклятый неблагой ублюдок! Каким-то образом этот чертов Тейн нашел способ забраться в карету! Кром по запаху уловил его присутствие. Почувствовал, как сама атмосфера внутри салона изменилась, когда тело Честити охватил томительный жар, а ее возбуждение наполнило собой воздух. Этот негодяй соблазнял ее прямо под носом Крома, и тому, черт побери, ничего не оставалось делать, кроме как молча наблюдать и ощущать, как член наливается твердостью при виде Честити, содрогающейся в муках оргазма.

Она на удивление хорошо скрывала свое состояние, но он, мужчина-фея, все понимал. Чувства благого были острее ощущений смертных, и он явственно слышал, как кровь Честити бурлит по ее венам, как учащается ее дыхание, как приоткрываются в сладкой истоме ее губы. Уловил он и аромат меда, сочившегося из ее тела.

Проклятье! Он со всей силы хватил по стене кареты крепко сжатым кулаком. Он не мог потерять Честити, уступить ее этой неблагой свинье! Но именно это и происходило. Тейн собирался забрать эту женщину к своему двору, и она готова была следовать за ним по доброй воле. Кром не мог этого допустить. Не только потому, что хотел развлекаться с ней в постели, но и потому, что должен был заполучить ее как олицетворение добродетели. Он нуждался в Честити, если собирался свергнуть свою мать с престола.

В сложившейся ситуации можно было прибегнуть лишь к одному-единственному средству — заставить Честити отвернуться от Тейна. Существовал лишь один способ сделать это — открыть ей истинную цель его намерений на этой людской земле. В этом случае Честити отказалась бы от темного мужчины-феи, а Кром одержал бы верх над неблагими.

В отличие от нечестивого противника, светлый мужчина-фея не нуждался в добровольном согласии Честити. Он мог забрать добродетель даже против ее воли. Тейн такой роскоши не имел. Темному мужчине-фее наверняка будет еще труднее убедить Честити поверить в его искренность, когда Кром разоблачит его, открыв истинную цель его настойчивых и пылких ухаживаний.

Честити была женщиной, а каждая женщина, независимо от того, к какому виду она относилась, не желала быть использованной — особенно мужчиной, которого искренне любила.

Любовь Честити к его темному неприятелю не значила для Крома ровным счетом ничего. Он не нуждался в ее любви. Только в ее теле и сыновьях, которых она подарила бы ему.

Глава 17

Она спала. Тейн долго наблюдал, как она принимала ванну, как расчесывала свои длинные волосы, сидя в тонкой сорочке перед туалетным столиком. Похоть уговаривала подхватить ее на руки и отнести в постель, погрузившись в ее восхитительное тело. Собственно, Тейн желал того же. Начиная с поездки в карете, куда Честити взяла его с собой, нанеся на тело твердые духи из медальона, темный мужчина-фея горел желанием овладеть ею.

Кром, эта скотина, искоса поглядывал на нее все это время, и Тейн четко видел картины, мелькавшие в его сознании. Убеждался в том, что благой хочет ее отчаянно, неудержимо — и всеми возможными способами, — точно так же, как и он сам.

Честити не была в полной безопасности. Даже после того, как Тейн лишил ее невинности, сделав своей, угроза для нее не миновала. Дело в том, что феи никогда не отвратили бы подобные вещи. В отличие от смертных этих волшебных созданий никогда не оттолкнул бы опыт женщины в плотских утехах. Они частенько делились женщинами между собой, так что Крома ни за что не отпугнул бы тот факт, что Тейн взял девственность Честити.

Нет, единственный возможный способ обеспечить ей настоящую безопасность от притязаний Крома и Благого Двора — это забрать ее в свое королевство. Честити уже согласилась на это, и Тейн не хотел бы задерживаться здесь, во владениях смертных. Он не мог рисковать таким шансом, ведь добродетель могла передумать.

Высясь над Честити, Тейн наблюдал, как она спала, подложив ладошку под щеку. Да, теперь он в полной мере осознавал, что это был единственный выход. Знал, что скоро неминуемо наступит эта важная ночь.

Темный принц понимал, что должен поднять свою суженую на руки и унести ее прочь, но похоть так и кипела внутри, не желая успокаиваться. Стоило один раз взглянуть на эту женщину, и оба — мужчина-фея и его грех — неудержимо захотели ее.

Тейн медленно откинул одеяла, и перед ним предстало бледное тело Честити, омываемое лунным светом. Груди, округлые и полные, вздымались и падали в такт ее глубокому дыханию во сне. Она ждала его. И Тейн не мог сопротивляться явному приглашению ее обнаженного тела.

Он с жадностью окинул взглядом роскошные формы Честити, дрожа от предвкушения и упиваясь всем, что так желал увидеть. Поток лунного света освещал ее тело и маленький треугольник между ее бедрами, которые она распахнула для Тейна. Он положил ладони на пышные груди, поглаживая сосок и наблюдая, как он сморщивается под подушечкой его большого пальца. Уже мучительно возбужденный, Тейн чувствовал, как все больше набухает его мужское естество, и, чтобы хоть немного уменьшить ноющую боль в чреслах, он провел членом по молочно-белому бедру Честити. Это нисколько не уменьшило его сладостных страданий, и он стал снова и снова водить членом по гладкой коже, еще больше мучая и распаляя себя видом своей плоти поверх тела Честити.

Она пошевелилась и вздохнула, медленно пробуждаясь, пока Тейн поглаживал ее груди. Скользнув взглядом по лицу возлюбленной, принц заметил, как приоткрылись ее губы, когда он свел груди вместе и стиснул их. Черт возьми, он просто обязан был ощутить прикосновение этих пухлых губ, кольцом сжимающих член, глубоко всасывающих его в себя.

Опустившись на колени, Тейн развел бедра Честити шире и завис между ними, опершись на руки. Наклонившись, он провел губами по ее груди, скользнул вниз, к животу, где покружил вокруг пупка теплым языком. По ее коже побежали мурашки, стремительно распространяясь вдоль живота. Вытянувшись на постели, Честити потянулась к Тейну, сжимая его волосы и поглаживая указательными пальцами его чувствительные уши. Он застонал и снова потерся членом о ее бедра. Похоть оглушительно кричала в его голове, а кровь темных фей почернела и опасно забурлила.

— Тейн… — прошептала Честити, открываясь для него, принимая его.

О да, как же легко она приняла его таким, какой он есть! Но останется ли она столь же нежной и податливой, когда обнаружит то, что дремало внутри его?

Снова и снова лаская живот Честити языком, Тейн прислушивался к ее вздохам и ощущал, как плавно скользят ее бедра по постели, раскрываясь еще шире.

— Да… — вдохновляла на все новые ласки Честити, опять приподнимая бедра.

Она хотела, чтобы Тейн ласкал ее там, омывая и нежно поглаживая. А он так хотел снова ощутить этот упоительный вкус! Мечтал почувствовать его на языке.

Тейн медленно опустился к мелким завиткам, которые теперь были влажными. Разведя мягкие складочки, он провел языком по всей длине лона, окончательно пробуждая Честити своим жадным ртом. Вцепившись пальцами в волосы Тейна, она сочилась чувственной влагой и извивалась под его ласками. Ее бедра покачивались в завораживающем эротическом ритме в такт с движениями языка, который нежил, проникал и исследовал.

— О да… — испустила вздох восторга Честити, потершись лоном о бедра Тейна. — Пожалуйста! — в следующее мгновение пронзительно выкрикнула она, почувствовав, как напряглось и болезненно сжалось тело в скором предвкушении блаженства.

Но Тейн прервал свои ласки в тот самый момент, когда Честити оказалась на грани экстаза. Темный мужчина-фея жаждал, чтобы она неистовствовала от страсти к нему, подарила ему еще более яркие ощущения. И, сказать по правде, похоти тоже хотелось получить свою порцию удовольствия.

Скользя вдоль тела Честити, Тейн провел языком по ложбинке ее грудей и нырнул раздувшимся до небывалых размеров членом между сочными холмиками. Он показал Честити, как нужно сжать груди, чтобы усилить его наслаждение, и застонал, следя, как разбухшее мужское естество скользит в этом восхитительном плену.

— Коснись меня языком, оближи мою головку.

Честити не стала возражать, не показала и тени смущения или испуга. Вместо этого ее розовый язычок послушно показался из-за губ и принялся медленно, дразня, облизывать его плоть. Когда он подтолкнул член ближе к ее рту, глаза Честити распахнулись от потрясения и, возможно, возбуждения.

— Как же я мечтал об этом! О самой интимной, сокровенной ласке, которой только может одарить мужчину женщина!

— Покажи мне, чего ты хочешь, — прошептала она, глядя ему в глаза и щелкая языком вдоль огромной набухшей плоти.

Повинуясь ее желанию, Тейн на мгновение отпрянул от Честити, только чтобы опустить ее на колени. Стоило принцу замереть перед ней, как его затвердевший ствол стремительно метнулся вверх. Зарывшись рукой в мягкие золотистые волосы, Тейн притянул Честити к себе так, что головка его члена оказалась у самого ее рта.

— Я хочу смотреть, как ты ублажаешь меня, стоя передо мной на коленях, — прохрипел Тейн. Честити послушно втянула головку члена между губ и постепенно приняла мужское естество в рот. — Боже, да, вбери всего меня…

Мягко сжимая волосы Честити, Тейн направлял ее, заставляя двигаться в скрупулезно-медленном и эротическом ритме. Он говорил ей, как омывать ртом его плоть, как ласкать головку члена губами, не позволяя той выскальзывать. Он вдохновленно описывал, как распалять его страсть — неторопливо, дразнящим порханием языка, кружащегося вокруг головки, и поглаживанием обвитой вокруг члена руки, позволяя ему наблюдать за этой ошеломляющей картиной.

Честити освоила это искусство за считаные минуты, и вскоре все, что оставалось делать Тейну, это стонать и сжимать в кулаках ее волосы, давая ей понять, что парит на вершине блаженства.

Пока Честити творила свое волшебство над его плотью, Тейн потянулся к ее грудям и сжал их ладонями, все сильнее стискивая пальцами в такт неумолимо возрастающему желанию. Продолжая наблюдать за ласками Честити, он ощущал неимоверной силы возбуждение… о, он и не думал, что такое вообще возможно! Ему всегда нравилось ощущать движения рта, обхватывающего его член, но ни одна женщина еще не соглашалась доставить ему это удовольствие с такой нетерпеливой горячностью и самозабвенностью, как Честити. Чувствуя приближение оргазма, Тейн отпрянул от своей талантливой ученицы, устроился на кровати, откинувшись на спинку, и жестом поманил свою страстную любовницу к себе.

Когда она медленно подползла к нему на коленях, Тейн уже сжимал член в руке, поглаживая себя. Черт возьми, она заставила его так сильно возбудиться, и он нуждался в немедленной разрядке, горел желанием пережить эту чувственную кульминацию с ней. С тихим мурлыканьем Честити опустила рот к влажной головке, и Тейн провел по ее губам вздернутым кончиком, кружа в медленном ритме. Затрепетав, веки Честити закрылись, и, щелкнув языком по члену, словно желая еще больше раздразнить, она громко застонала, смакуя вкус желанного мужчины. Ее язык неторопливо кружил вокруг раздутого ствола до тех пор, пока Тейн не почувствовал: он больше не в силах терпеть эту сладостную пытку. Выскользнув изо рта Честити, Тейн прижал ее к себе, заставив обвить ногами его талию.

— Откинься назад на руках и положи ноги на кровать, — приказал он и, разведя ее бедра, погладил раздутые складки лона. Когда Честити выгнулась назад, перед Тейном предстало ее женское естество — гладкое, влажное, молящее о его члене.

Взяв твердый ствол в руку, он потер им о розовые припухшие складочки. Тейн все больше дразнил себя, наблюдая за Честити, вслушиваясь в звуки ее хриплого дыхания, то и дело срывавшегося от его новой откровенной ласки. Бедра возлюбленной покачивались, точно так же, как и ее груди, чутко отзываясь на его поглаживания.

Уже не в силах сопротивляться объявшему его желанию, Тейн коснулся входа в нежное лоно и усмехнулся, когда Честити взглянула на него сквозь пелену волос. Распаляя ее, он провел по створкам шелковистой обители блаженства, самодовольно отмечая, как глаза Честити распахиваются, сверкая от страсти.

— Пожалуйста, сделай это… — хрипло, судорожно выдохнула она. И, нетерпеливо подталкивая бедра вперед, заставила головку члена оказаться внутри ее тела. Тейна тут же ошпарило жаром ее тела и пропитало соком ее возбуждения.

— Чего же ты хочешь от меня, Честити, что я должен сделать? — провокационно спросил он, скользнув в ее тело глубже.

Честити вновь принялась задыхаться, и Тейн увидел, как она отбросила с лица волосы, тут же рассыпавшиеся по плечам. Теперь он мог видеть ее всю. Округлые полные груди с розовыми сосками, которые превратились во вздернутые горошины, пышные бедра, широко открытые для него, ждущие, чтобы принять его тело.

Сжав Честити за бедра, принц притянул ее к себе.

— Смотри, как я беру тебя, — приказал он И, лишь убедившись, что Честити наблюдает за проникновением его плоти, овладел ею. Не одним стремительным движением, а серией медленных, прямых ударов. Когда Тейн понял, что уже достаточно возбудил Честити, он оторвал взгляд от их соединенных тел и приказал ей смотреть ему в глаза.

Честити задыхалась, потом стонала, чувствуя, как безжалостная твердость Тейна пронзает ее тело. Медленно, непреклонно проникает в нее. Растягивает ее, все более и более возбуждая.

Тейн резко дышал, заполняя ее, с его уст то и дело срывались отрывистые хрипы, почти стоны.

— Превосходно, — шептал он, приподнимаясь и сжимая ладонями ее груди, сосредоточенно глядя на точку соединения их тел. Тейн сделал несколько разящих выпадов, позволяя Честити ощутить всю его длину и еще больше возбудиться. Заполнив любимую собой, он впился взглядом в ее лицо. А потом еще раз резко пронзил, ее задвигавшись в ровном ритме, заставлявшем Честити выгибаться и вскрикивать.

— Пожалуйста! — молила она, уже царапая ногтями его плечи. Она так нуждалась в нем! Желала еще больше удовольствия, хотела ощутить всю полноту и твердость плоти Тейна.

— Я хочу взять тебя сзади! — будто дикий зверь, зарычал он.

Не давая Честити шанса осознать, чего же он так хочет, Тейн отпрянул и перевернул ее на живот. Положив руку ей на спину, он опустил Честити на постель, прижав к шелковому покрывалу. Низкий стон, вырвавшийся из его груди, отозвался на коже Честити волнительным покалыванием. Пораженная, она не знала, что и думать. Ее ягодицы были выставлены наружу, точно так же, как и ее лоно, лоснившееся и сочившееся влагой. Большая сильная ладонь Тейна бродила по полукружиям ее сочной попки, поглаживая и сжимая. А потом Честити почувствовала, как его твердый член проникает между ягодицами и скользит внутрь, заполняя ее с такой ошеломительной полнотой, что оставалось лишь громко стонать от блаженства.

— Двигайся вдоль меня, — повелел Тейн, сжимая пальцами ее бедра. — Двигайся и позволь мне наблюдать, как твое тело принимает меня.

Его тело, твердое и горячее, поглотило спину Честити, и дыхание Тейна изменилось, его голос зазвучал ниже, мрачнее.

— Да! — зарычал он, вторгнувшись в ее тело. Этот голос, казалось, не принадлежал Тейну целиком, а смешивался с чьим-то еще, но тело Честити чутко отзывалось на него, возгораясь, будто хворост от костра. Этот голос сжигал дотла, поглощал Честити до тех пор, пока она не принялась корчиться в чувственных судорогах и дергать бедрами в ритме Тейна, встречая удары его мощного таза. — Да… — шептал голос в ее сознании. — Больше, дай мне еще больше! Ах…

Пальцы Тейна впились в бедра Честити, и она снова услышала шепот:

— Смотри, как твое лоно заглатывает мой член.

И тогда тело Честити словно расплавилось, целиком и полностью отдавшись Тейну. Резкое дыхание темного принца смешалось со скрипом кровати, и в этот момент Честити могла думать лишь о том, восхитительно и волнующе было соединиться с Тейном подобным образом. Честити вкусила его плоти, упиваясь тем, с какой страстью он наблюдал за ней. Принц неистово желал ее, Честити понимала это сейчас, когда он едва мог контролировать частоту своих выпадов. Его толчки уже не были плавными и ровными, он обрушивал на ее тело град коротких беспорядочных ударов, сопровождая их громкими стонами, и крепче сжимал ягодицы, все глубже пронзая ее тело.

Тейн был неудержим в своей страсти, и Честити не жалела ни об одном мгновении, которое они разделили. Да, она уже не была добродетельной и целомудренной, и обретенная теперь свобода окрыляла ее. Сердце раздувалось от страсти, точно так же, как и ее тело. Она отдавала Тейну все.

Услышав низкое, гортанное рычание, Честити ощутила тело принца, погружающееся в нее, и в следующее мгновение он прижал ее к постели и пронзил глубоким финальным ударом.

А потом Честити почувствовала его тело, дрожавшее наверху, и что-то горячее и пульсирующее заполнило ее лоно, обдавая жаром каждый нерв и каждую клеточку ее существа.

Теперь его голос снова звучал привычно. Оттенок мрачной порочности еще сквозил в его тоне, постепенно пропадая. Тяжело дыша, Тейн сжал Честити в объятиях.

— Какое же я животное, раз позволил себе овладеть тобой вот так! Я — действительно самое настоящее чудовище, Честити.

— Не говори так.

Прильнув лицом к ее щеке, Тейн поцеловал Честити.

— Ты не знаешь, каков я на самом деле, — прошептал он, — и надеюсь, никогда этого не узнаешь.

Обычный для раннего утра туман парил над зелеными лугами. Солнце только-только всходило, отбрасывая на верхушки деревьев восхитительные оранжевые и розовые блики. Туманная дымка должна была рассеяться совсем скоро, но не раньше, чем он встретится с королевой.

Обуздав своего вороного мерина, Леннокс выскользнул из седла и повел коня в лес. Герцог ощущал присутствие окружавших его фей и проклинал то, что заставляло его так тонко улавливать близость проклятых существ — что бы это ни было.

— Герцог Леннокский?

Окликнувший его мягкий женский голос доносился из маленькой рощи. Сощурившись, Леннокс тщетно пытался разглядеть королеву сквозь плотную завесу теней и листьев. И вдруг она как по волшебству появилась перед ним — точно так же, как двадцать пять лет назад. От ее потрясающей красоты по-прежнему захватывало дух. Фигура королевы, направлявшейся к нему, все еще будоражила страстные желания, длинные серебристые струящиеся одежды облегали ее формы, а густые светлые волосы шуршали за спиной, каскадом ниспадая к бедрам.

Айна не постарела ни на день, и внезапно герцог осознал, как же изменились за эти двадцать пять лет его собственные лицо и тело.

— Вот мы и встретились снова.

Сейчас Леннокс нервничал еще больше, чем в то время, когда королева впервые явилась ему. Но тогда он еще не заключил союзы с двумя враждующими между собой дворами, пообещав каждому из них своих четырех дочерей.

— Моя королева, — пробормотал Леннокс, низко кланяясь ей.

— Ну надо же, какие хорошие манеры! — зазвенел ее смех из-за деревьев. — Вы всегда были льстецом, и, если бы мне не была столь омерзительна компания мужчин, я бы забрала вас в свое королевство и сделала бы своим любовником.

Глотая вставший в горле комок, Леннокс призывал все свои силы, чтобы хоть немного охладить собственную любвеобильную кровь. Мысль о том, чтобы улечься между ее ногами, казалась ему такой же приятной, как и два десятка лет назад. И все же, как сильно герцог ни желал бы познать всю сладость прикосновений любовницы-феи, ему приходилось думать о более важных вещах — а именно о том, что он мог сделать для так напугавших его неблагих.

«Ах, эти бессовестные ублюдки, — думал Леннокс, — от них исходит самая серьезная опасность!» С Кромом и его матерью можно было совладать хитростью и лестью, но провести темных фей было не так просто. Они жаждали крови герцога — и его девочек.

Голос королевы прорвался в его сознание, отвлекая от тягостных раздумий:

— Пришло время платить десятину, Леннокс.

— Да, разумеется.

Склонив голову набок, королева внимательно посмотрела на него.

— Мой сын почувствовал ваше нежелание делать это, но я его не ощущаю.

— Я принял ваш несказанно щедрый дар, моя королева, и должен поступить, как любой благовоспитанный джентльмен, заплатив свой долг чести.

— Естественно, вы обязаны так поступить.

Он судорожно облизал пересохшие губы.

— И как я могу заплатить его вам, моя королева?

— Своими дочерьми. Всеми четырьмя. В конце концов, именно наш с вами союз помог им появиться на свет.

— Союз? — недоуменно переспросил герцог.

— Мое предложение щедрого дара и ваше согласие его принять. Именно благодаря этому соглашению и были созданы четыре добродетели. Ваша корысть и мое волшебство заронили семя для появления на свет четырех совершенных душ.

Леннокс побледнел, и королева заметила это. Айна рассмеялась, явно наслаждаясь его замешательством.

— Слова резкие, зато правдивые. Если бы вам не потребовалось кое-что от меня, я никогда не пришла бы за тем, что нужно мне. А теперь я хочу забрать этих девочек.

— Я люблю их, — выпалил Леннокс, словно королеву озаботило или поколебало бы нечто подобное.

— Не скажу, что меня совершенно не трогают ваши чувства. Я позволю вам навещать их при моем дворе. Ваша жена, если она сможет держать язык за зубами по поводу нашего существования, тоже сможет проведывать дочерей.

— Мои девочки… — потерянно прошептал он, не в силах думать о них лишь как о заложницах в хитрой игре королевы. — Зачем они вам?

— Они — ключ к разгадке тайны давней ненависти, — ответила она. — Полагаю, вы слышали, что я ненавижу и презираю темных фей и поэтому прокляла их двор. Ваши дочери могут стать ключом к их спасению. Я не допущу этого. Они нужны при моем дворе.

— Вы собираетесь использовать их!

Айна пожала плечами и обошла вокруг Леннокса. Его конь громко заржал и стал нервно переминаться с ноги на ногу, встревоженный близким присутствием волшебной королевы.

— Женщины рождаются, чтобы быть использованными мужчинами. Даже в моем мире. Это — неотвратимая судьба. Да, их добродетели будут использоваться, эксплуатироваться, но лучше здесь, чем в руках темных фей, под похотливыми телами неблагих. По крайней мере, в моем королевстве их будут почитать. А там, при Неблагом Дворе, их изнасилуют. Обесчестят. Развратят.

Колени Леннокса ослабели, и он, силясь сохранить равновесие, сжал узду в руке. Мерин поднял голову, недовольный тем, что мундштук во рту вдруг резко потянули вниз.

Герцог был вне себя от волнения. Выходит, этот ублюдок ему солгал. Король неблагих поклялся, что будет защищать его дочерей. Что при дворе темных фей их будут холить и лелеять.

— Это проклятие… — решил все прояснить Леннокс. — Как же оно связано с моими дочерьми?

— Похоже, Ниалл был весьма болтливым, — вдруг усмехнулась королева. — Мой сын очень похож на своего отца: никогда не знает, когда нужно вовремя закрыть свой рот.

На глазах Леннокса красота королевы исчезла, сменившись лютой ненавистью.

— Когда он говорил с вами? — злобно прошипела Айна.

— Прошлой ночью. Он захватил мою карету по пути на маскарад.

— Негодяй! Не верьте ему. Он лжет.

— Тогда расскажите мне то, что я должен знать. Могут ли они как-либо снять проклятие? И зачем они хотят забрать моих дочерей?

Королева помедлила и внимательно посмотрела на герцога, оценивая его. Леннокс возносил молитвы Богу, чтобы его сочли заслуживающим доверия.

— Что ж, хорошо, я верю в вашу любовь к дочерям и нахожу ваше желание защитить их в высшей степени достойным. Причина, по которой темные феи так отчаянно нуждаются в ваших дочерях, заключается в том, что они твердо убеждены: добродетели смогут положить конец их страданиям. Их двор погибает, и для его возрождения неблагим нужно заполучить добродетельную, смертную кровь. Эту кровь нельзя взять силой — а в этом, смею вас заверить, темные феи крайне искусны. Они также питают извращенную склонность к жестокости и насилию. Но для того, чтобы воскресить к жизни свое королевство, им необходимо добиться расположения и влюбить в себя добродетели. Неблагие не могут просто похитить девушек, забрав к своему темному двору, и потребовать, чтобы они произвели на свет их потомство.

Части сложной головоломки постепенно вставали на свои места, но было еще что-то, о чем королева недоговаривала. Явно не хватало еще одной части этой хитрой задачки. Леннокс знал это, но королева была слишком умна, чтобы излишне откровенничать с ним. Айна явно не доверяла ему в полной мере.

— Даю вам три дня, Леннокс, — сказала она, горделиво выпрямив спину. — Я встречусь с вами здесь, вы приведете своих дочерей, готовых к замужеству. Вы сможете остаться на церемонию бракосочетания, если пожелаете.

— А как же темные феи? — напомнил герцог. — Как, по-вашему, я должен поступить с ними?

Айна рассмеялась и начала удаляться от него.

— А это уже ваша проблема. Вам не стоило заключать с ними соглашение.

— Моя королева! — взмолился герцог, но она вдруг завертелась вокруг него, и какой-то металл со свистом рассек воздух. И прежде, чем Леннокс успел моргнуть, королева приставила шпагу к его горлу.

— Мне совершенно все равно, что вы скажете этому ублюдку, моему так называемому сыну, потому что я знаю: он послал вас, чтобы выведать у меня правду. Выпытать все, что только сможете, о снятии проклятия. Что ж, он ничего не узнает. Можете так ему и передать. А заодно добавить, что ему не достанется ни одна из добродетелей.

Леннокс кивнул, глотая воздух ртом, чтобы не задохнуться.

— Мой темный сын выглядит достойным доверия, но, позвольте вас заверить, это не так. Он — просто копия своего отца, этого зверя, который изнасиловал меня и заставил принять его семя. Такой участи вы хотите для собственных плоти и крови?

Нет! Боже, нет, он не мог перенести даже мысли о том, что любая из его дочерей будет точно так же страдать под каким-нибудь мужчиной.

— А мой сын поведал вам одну очень важную вещь? — прошептала королева. — То, что, возможно, гораздо важнее его презренного погибающего двора?

Герцог отрицательно покачал головой, и слюна сбежала с уголка его рта, хотя он из последних сил пытался не выдать страха, сосредоточиться и не потерять голову.

— Он и шесть его родственников мужского пола тоже прокляты, на них наложены заклятия — смертные грехи. — Айна засмеялась, заметив, как округлились от изумления глаза Леннокса. — Да. Грехи и добродетели. Теперь можете представить, чего неблагие желают на самом деле, не так ли?

— О боже, нет!

— Семь грехов. Семь добродетелей. Даже теперь, в этот самый момент, один из неблагих добивается расположения вашей дочери Честити. Его грех — похоть, порок… только вообразите, что он сделает с ней в своем темном, садистском королевстве!

Вне себя от ужаса, герцог рухнул на землю, и вокруг него разнесся звенящий смех королевы:

— Три дня, Леннокс, или заплатите еще дороже!

Глава 18

Почти стемнело. Луна медленно выкатилась на небо, стоило солнцу скрыться за линией горизонта. Совсем скоро он пойдет к Честити, чтобы еще раз ощутить ее вкус. Но одного вкуса было явно недостаточно. И похоти, и ему самому. Тейн неудержимо хотел Честити, снова и снова, поэтому-то и решил на время избавить ее от своего — и похоти — присутствия. Рядом с Честити он переставал доверять сам себе. Грех был слишком близко, завладевая всем его существом. Тейн не мог рисковать и сразу забирать Честити к своему двору, так что он оставил ее дома еще на одну ночь. Совсем скоро он должен явиться к ней и заявить на нее свои права.

А пока Тейн вернулся к своему двору. Здесь принц был воистину темным мужчиной-феей, и потребности, которые он мог обуздывать в смертном королевстве, вернулись, более яростные и алчущие утоления, чем когда-либо прежде.

Все неблагие принцы возвратились к своему двору, нуждаясь в помощи родных мест, чтобы усилить действие своих чар. Эйвери требовалось вернуться к своим женщинам. Киану — спастись от мук ревности, которые терзали его всякий раз при мысли о Мерси, а самому Тейну — успокоить кипевшую в нем похоть, которой он ненадолго уступил власть, овладев Честити.

Тейн по-прежнему не мог доверять самому себе. Как же он мог позволить греху управлять собой? Впрочем, как бы ни хотелось сейчас принцу лгать себе и обвинять во всем грех, он не мог так поступить. Стоило признать, что часть его существа тоже неистово хотела Честити.

Дикий зверь. Чудовище. Вот кем он был на самом деле.

И все же он никак не мог выкинуть мысли о ней из головы, не мог забыть это восхитительное ощущение ее тела. Тейн был поглощен страстью. Даже сейчас он был твердым, томящимся вожделением. Похоть кричала у него внутри, умоляя овладеть мелькавшей перед ним феей, которая поддерживала огонь в камине. Она склонилась над очагом, помешивая тлеющие угольки и подбрасывая туда еще одно бревно. Не было ничего проще, чем задрать юбку служанки и взять ее. Тем более что она то и дело бросала на Тейна жеманные взгляды и призывным покачиванием бедер давала понять, что хочет его. Но принц желал только одну женщину. А грех уже вопил на него, требуя удовлетворения.

Закрыв глаза, Тейн откинулся на разбросанные по кровати подушки, в который раз пытаясь выкинуть из головы мысли об обнаженном теле Честити.

— Мой принц, — прошептала феечка рядом с ним, — вашему греху нужно утоление?

Он сглотнул горький комок, разрываясь противоречивыми желаниями тела и сердца. Да. Похоть следовало насытить. Если бы он сделал это, Честити оказалась бы в полной безопасности, не стала бы снова жертвой его необузданной страсти. В этом случае Тейну не пришлось бы чрезмерно волноваться о том, что он причинит своей суженой боль, когда увидит ее сегодня вечером. Но от мысли о том, чтобы потешить свою плоть с другой, Тейну стало дурно. В груди мучительно заныло. Честити никогда не смогла бы смириться с его изменой. Это было бесчестно. Подло. Это больно ранило. К тому же он не мог всю свою жизнь бояться собственного греха и того, что похоть могла погубить Честити.

Интересно, мог бы он хранить Честити верность, если им управляла похоть? А вдруг грех, пресытившись ею, нашел бы другую? Нет. Тейн знал, что он сам никогда не охладеет к Честити, никогда не пресытится ею, но его грех отличался непостоянством. Похоть легко возбуждалась и всегда находилась в процессе поиска новых пассий.

Тейн знал, что Честити начинала влюбляться в него. Оказавшись внутри ее, он услышал ее мысли. Тело и разум Честити принадлежали ему, да и сердце отныне билось только ради него. Но она не знала, каким Тейн был на самом деле. Проклятым. При Неблагом Дворе это знал каждый. Этой служанке-фее, например, было известно, что им управляет похоть. Все вокруг принимали это — принимали его. Но сможет ли смириться с этим Честити, когда узнает правду?

— Мой принц, Тейн… — прошептала фея, прильнув к нему. — Позвольте мне.

— Нет, — ответил он, пытаясь подавить в себе голос греха. — Благодарю.

Служанка удалилась, исчезая в тени, и Тейн погладил член через ткань бриджей, а потом откинул планку застежки и вытащил свое мужское естество. Похоть сделала его просто огромным, и Тейн как завороженный наблюдал, как пальцы обвились вокруг разбухшего ствола. Прошлой ночью принц испытал оргазм два раза: один раз — находясь внутри тела Честити, и потом, лежа в постели, когда притянул возлюбленную к себе, отчаянно желая ощутить прикосновения ее рта к члену.

После этой страстной ночи Тейну следовало чувствовать себя более чем пресыщенным, черт возьми, даже истощенным, но он никак не мог прогнать от себя эту восхитительную картину: Честити, стоящая на коленях, его бедра, широко разведенные, будто готовящиеся поглотить ее, а еще его голос, тихий и поощряющий, учащий ее, как лучше ласкать раздувшуюся плоть.

Тейн застонал, чувствуя себя еще более твердым и набухшим, и, уступая искушению и естественной потребности, он принялся медленно скользить рукой по всей длине члена. Ублажая себя, он вновь представлял Честити, свои руки, откидывавшие ее волосы, чтобы лучше видеть, как она принимает символ его мужественности в рот.

Тейн вспоминал, как Честити подняла на него свои блестящие зеленые глаза, когда раздутый наконечник члена терся о ее губы.

— Да, — шептал Тейн, удерживая свою воплощенную твердость прямо напротив ее губ, — возьми всего меня.

Похоть, белая и горячая, устремилась сквозь его тело, стоило вспомнить свои руки в волосах Честити, мягко направлявшие ее, придерживавшие ее голову. Даже сейчас Тейн явственно ощущал обжигающий жар ее влажного рта, поглощавшего его плоть, сосущего, терзающего этими неумелыми, но такими вдохновенными и чувственными ласками… Он позволил Честити ублажать себя тем, к чему, казалось, пристрастился уже навсегда. Ее прикосновения были нежными, а легкие щелчки языком возбуждали, и Тейн с наслаждением следил, как розовый язычок поблескивал, порхая по раздувшемуся члену. Конечно же темному мужчине-фее нравилось смотреть на это. Похоть любила наблюдать за любовными играми.

Тейн изучал тело Честити, ее молочного цвета кожу, так и сиявшую в отсвете камина, и чувствовал, как становится все тверже, глядя на пышные груди своей восхитительной любовницы, которые колебались в такт ее движениям. Он не смог удержаться от искушения провести руками по этим сочным округлостям, издавая стоны и еще больше разбухая, когда они заколыхались быстрее. Глядя на эти призывные покачивания, Тейн фантазировал, как эти груди захватывают член и он выплескивает на них свое семя, клеймя их — и Честити — как свою собственность.

Его собственная рука теперь неистово накачивала член, и кровь закипала от страстного жара. Какой же красивой, черт побери, была Честити, когда стояла перед ним на коленях с членом во рту! Тейн вспоминал, как прослеживал очертания мужского естества под ее щекой, заполняя ее рот, ощущая в этом высочайшее блаженство. Это было яркое, мощное и возбуждающее действо. Честити заставила его потерять рассудок, ослепнуть и не видеть ничего, кроме нее и блаженства, которое она дарила. Ощутив приближение оргазма, Тейн отпрянул от ее рта, только чтобы щедро расплескать семя по ее грудям, наблюдая, торжествуя, упиваясь… Глаза Честити распахнулись от удивления, а Тейн думал, что эта сладостная кульминация никогда не закончится, и он просто не сможет остановиться, ставя свою метку на ее грудях.

Теперь желанная кульминация наступила стремительно, стоило вспомнить, как вскрикнула Честити, когда он заклеймил ее собственным семенем. Быстро разрядившись себе на живот, Тейн погрузился в дремоту.

Совсем скоро, как только луна высоко засияет в темном небе, он придет к своей возлюбленной.

Неслышно ступая по влажной траве, Честити направлялась к стене, туда, где садовая калитка прятались под зарослями плюща. Луна ярко светила в небе, давая ей достаточно света для того, чтобы отыскать проржавевший замок. Стараясь не шуметь, Честити потянула на себя ворота, открывая, и вышла в них, задохнувшись от волнения при виде представшей ее взору картины.

— Где я? — спросила она, заметив показавшегося из-за деревьев Тейна.

— В моем королевстве, — ответил он. — Это очень хорошая, точная его копия.

Калитка за спиной закрылась, и Честити бросилась к Тейну, вне себя от волнения. Она не спала. Это был не сон. По правде говоря, их прежние встречи тоже происходили наяву. Она действительно встречала Тейна, своего возлюбленного мужчину-фею, в этом волшебном саду.

И это был не просто мужчина-фея, напомнила она себе. Ей довелось полюбить темного мужчину-фею.

— Твои руки дрожат, — тихо сказал он, сжав ее кисти в своих ладонях и поцеловав кончики ее пальцев. — Тебе страшно.

— Совсем чуть-чуть, — прошептала Честити, глядя, как его губы прильнули к ее суставам.

— Я не хочу, чтобы ты хоть немного боялась.

— Ты — мужчина-фея.

Тейн поднял на нее свои яркие синие глаза:

— А ты — смертная.

— Я уверена, у тебя и прежде были смертные женщины, — отозвалась Честити, ненавидя чувство, которое зародилось в душе при этих словах.

— Были. — Тейн не отрываясь смотрел ей в глаза. — Но ни к одной из них я не питал столь глубоких чувств. Ни одну из них я не хотел защищать и беречь. И ни одну не позвал в свое королевство.

— Я… я не знаю, что меня ждет. Что будет…

— Все вокруг покажется тебе новым и неизведанным, но мы обсудим это потом, когда в нашем распоряжении будет целая вечность. Когда ты окажешься при моем дворе, в моей постели, пресыщенная ласками, мы сможем говорить на протяжении многих-многих часов.

— Подожди, — прошептала она, внезапно встревожившись. — Мне… мне нужно лишь мгновение.

Взяв свою суженую за руку, Тейн повел ее к поросшей травой полянке, залитой лунным светом. Там он бережно помог Честити сесть. Когда она удобно устроилась на траве, принц опустился рядом.

— Я так долго ждал, чтобы увидеть тебя снова, — прошептал он, коснувшись губами брови любимой. — Впрочем, воспоминания о прошлой ночи помогли мне скоротать это время.

Честити вспыхнула. Мгновения их близости, то и дело представавшие перед мысленным взором, будоражили и вгоняли в жар. Все то, чем она столь вдохновенно занималась с Тейном, теперь вызывало чувство стыда.

— Ты наверняка считаешь меня развратной, — тихо произнесла Честити, и краска смущения, которой залилось ее лицо, стала различима даже в темноте.

— Я считаю, что ты прекрасна и относишься к тому типу любовниц, о которых мужчины могут только мечтать.

— Но я совсем забыла о своей добродетели, — еле слышно прошептала она.

— Я никогда не хотел тебя в качестве добродетели, — ответил Тейн, проводя пальцами вниз по ее горлу. — Я хочу тебя такой, какая ты есть. Такой, какой ты можешь быть только со мной.

Честити с усилием сглотнула, и принц провел по ее шее кончиком языка.

— Я не хочу, чтобы ты лежала подо мной, дрожа от страха или неподвижно вытянувшись, терпя близость со мной из чувства долга. Я не хочу, чтобы то, что происходит между нами, подчинялось удовольствию лишь одного из нас. В конце концов, я всегда могу ублажить себя рукой, если почувствую на то желание. Я хочу, чтобы ты участвовала в наших любовных играх. Получала удовольствие. Чтобы мы двое ласкали друг друга. Брать и давать, Честити, — вот суть страсти и занятий любовью.

— Но я всю свою жизнь была добродетелью. И теперь я не знаю, кем мне быть, если не целомудрием, — прошептала она, откровенно признаваясь в своих страхах.

— А как насчет того, чтобы быть просто женщиной? — спросил Тейн, и его рука скользнула сначала к лодыжке Честити, чтобы потом вспорхнуть вверх, к ее колену.

— Но я не знаю, как это — быть женщиной.

— Тогда позволь мне показать тебе, — еле слышно предложил он, прижимая Честити спиной к своей груди.

— Да. Покажи мне.

— Такая гладкая, чистая кожа… — пробормотал Тейн, ведя обтянутым тканью перчатки пальцем по ее мягкому горлу к ложбинке между грудей. Подушечкой пальца принц ощущал ровное биение сердца Честити. Этот эротический ритм пульсировал под кожей, увлекая его, притягивая, засасывая его до тех пор, пока он не стал различать лишь стук ее сердца, гулко отдающийся в ушах. До тех пор, пока он не утратил все ощущения, кроме ритмичной пульсации в каждом дюйме своего жаждущего страсти тела. До тех пор, пока не почувствовал себя так, словно его плоть уже погрузилась в тело Честити, стремительно нагреваясь, пока ее лоно трепетало вокруг члена.

Прижимаясь к Честити ближе, Тейн легонько коснулся губами ее податливого, пульсирующего горла. И тут же ощутил запах ее духов — его собственной сущности, смешанной с благоуханием цветов. В этот момент похоть вступила в свои права, затуманивая взор Тейна и заставляя воображать, как Честити сидит у него на коленях, глубоко вбирая в себя частицу его тела.

Словно прочитав эти мысли, Честити беспокойно пошевельнулась, и с ее уст слетел глубокий хриплый вздох, возбудивший в Тейне сразу двоих — и грех, и темного мужчину-фею. Его взгляд застыл на выпуклостях ее грудей, а его изменившийся голос, принадлежащий теперь отчасти соблазнителю и отчасти — дикому зверю, произнес:

— Какая красивая, мягкая плоть… Я хочу лизать ее, сосать ее. Кусать ее.

Она явно откликалась на слова мужчины-феи, взывала к похоти, и самообладание ненадолго покинуло Тейна. Физическая потребность обладать Честити была столь сильна, что он едва удержался от желания пустить в ход руки и зубы. Живший в нем мужчина желал растягивать ее плоть членом, заполняя ее тело собой, а таившийся в его душе грех требовал взять Честити, всю, целиком — ее тело, ее характер и людскую природу, ее душу — и совратить ее.

Честити была так близко к нему… так провокационно облокотилась на него, откинув голову назад и приоткрыв губы, с которых слетало медленное, еле слышное дыхание. Тейн расстегнул пуговицы, скреплявшие ее лиф, и под платьем показался корсет. Возвышенности грудей вырвались наружу и упали на кружево, и Тейн провел по ним пальцем, размышляя о том, какую красивую, восхитительную картину являла собой сейчас Честити, словно созданная для его мрачного обольщения.

Ее пульс заметно учащался, а кровь стремительно устремлялась по венам. Тейн мог слышать это жаркое бурление, этот бурный поток крови, закипавший под ее бледной кожей. Он мог чувствовать запах крови, точно так же, как и знакомый аромат духов.

— Честити!.. — прорычал Тейн, прижимаясь ртом к ее горлу.

С полуоткрытых губ вновь слетел вздох, и она скользнула рукой к корсету, дергая за шнуровку и обнажая еще больше своей молочной кожи. Перед глазами Тейна поплыли красные пятна, теперь он мог видеть лишь жажду крови. Мог ощущать своими ноздрями лишь аромат Честити — запахи ее крови и ее лона, смешанные с благоуханием духов. Все то, что делало ее смертной женщиной. Порок желал овладеть ею. Совратить добродетель, которую Тейн крепко сжимал в объятиях.

Она соблазнительно выгнулась вперед, с бесстыдностью заправской куртизанки выставляя перед ним свои груди. Стянув корсет, Тейн отбросил его в сторону и накрыл ладонями восхитительные округлости. Они раздулись от неукротимого желания, соски вздернулись и теперь царапали ткань тонкой сорочки и его ладонь. Взглянув на любимого мечтательно-сонными глазами, Честити без слов попросила его подарить наслаждение. Прочитав в этих глазах желание, Тейн скользнул взглядом по стройной колонне горла, подался вперед и прильнул к мягкой коже Честити губами.

Закрыв глаза в сладостной агонии, он касался губами теплой плоти, и ровное биение сердца суженой пульсировало под его чувствительными устами.

— Я хочу выпить тебя досуха.

Эти слова продолжали настойчиво метаться в сознании Тейна до тех пор, пока он не задрожал от потребности обладать ею, взять ее душу и осушить ее смертное тело — своими чарами, своим грехом. Подобно вампиру, пьющему кровь, он хотел выпить до дна ее смертную сущность, поглотить ее целиком. Почувствовать Честити внутри себя. Узнать, каково это — быть человеком. Иметь душу.

Освобождая грудь Честити из плена сорочки, Тейн схватил ртом сосок и с жадностью втянул его, дразня языком и посасывая. Пронзительно вскрикнув, Честити сжала волосы своего принца, притягивая все ближе, и начала извиваться под его ласками.

— Я хочу испить тебя до дна, взять всю тебя. Позволь мне… дай мне…

— Да, — прошептала она, услышав его мысли, и нетерпеливо прижалась к нему. — Возьми меня всю.

Оторвавшись от груди Честити, Тейн с жадностью припал к ее губам. Ладонь принца легла на ее лицо, и он почувствовал, как пальцы задрожали на теплой щеке, стоило прижаться к Честити в более глубоком поцелуе. Теперь их языки соединились точно так же, как должны были соединиться их тела.

Тейн медленно провел большим пальцем по ее виску, наслаждаясь мягкостью кожи и теплом, ощущаемым под ладонью. Его другая рука вовсю играла с набухшими грудями и вздернутыми сосками, Тейн терзал ее плоть до тех пор, пока Честити не застонала, пока он не смог ощутить аромат ее возбуждения, струящийся вверх из-под платья и нижних юбок.

Наклонив голову, темный принц прижался лицом к горлу Честити и провел губами по всей длине выпуклой вены. Трепетание пульса ласкало его губы, искушая ощутить вкус нежной плоти ее грудей и чувствительных складок ее лона.

Его рот становился все более настойчивым, посасывая и терзая, и Тейн представил, как погружает язык в сочащийся медом розовый шелк. Все больше распаляя своего хозяина, разбухший член терся о пышные ягодицы Честити, желая вырваться из все еще сковывающего его плена брюк. Ощутив прикосновение твердой плоти, Честити застонала, а Тейн еще крепче прильнул к ее горлу и прижался мужским естеством к ее телу, пытаясь хоть немного облегчить ноющую страстную боль во всем теле.

Его взор затуманила похоть, и Тейн продолжил посасывать наливающуюся кровью вену, скользнув рукой под нижние юбки и отыскав путь к гладкому и лоснящемуся лону. Он развел пальцами пухлые складочки, и Честити едва не задохнулась, откинув голову и выгнувшись навстречу его руке. Темный мужчина-фея хотел наблюдать за ней в моменты страсти, но не мог оторваться от ее шеи… его губы, его язык не могли покинуть эту мягкую, отзывчивую к ласкам плоть. Точно так же и его пальцы не могли отказаться от желания ощутить нежный шелк женского естества, охватывающего их. Не удержавшись от соблазна, Тейн скользнул двумя пальцами в самую глубину тела столь желанной женщины.

Двигаясь все быстрее и быстрее, он пронзал Честити до тех пор, пока она не развела бедра еще шире. Теперь внутри Честити оказались уже три пальца, заполняя ее до тех пор, пока она едва не потеряла способность дышать, пока Тейн не почувствовал, как его пальцы покрывает сладостный сок ее возбуждения. Пока он не подумал, что больше не вынесет этой муки, и не провел блестящими от влаги пальцами по шее Честити, скользя вниз по ее горлу. Теперь Тейн мог попробовать вкус ее возбуждения, слизав тот прямо с ее кожи, по-прежнему источавшей аромат духов — самой сущности темного мужчины-феи, с помощью которой он смог проникнуть в ее мир.

От горла Честити распространялось благоухание лона, и Тейн снова и снова хлестал языком пахнущую мускусом колонну шеи, одновременно снова скользя пальцами к манившей его плоти между ее бедер.

Этот аромат был самым сильнодействующим возбуждающим средством, которое только знал темный принц. Таившийся внутри него дикий зверь вырвался наружу, ознаменовав свое появление громким рычанием.

— Ап! — приказал принц, и по мановению его руки их одежда исчезла, обратившись в туман. У Честити перехватило дыхание, и она посмотрела на Тейна через плечо. Застывшее в ее распахнутых глазах наивное изумление так возбуждало…

— Тейн? — окликнула Честити, и впервые за все это время в ее голосе послышалось волнение.

Она застонала, когда умелый обольститель вновь принялся пронзать ее лоно пальцами, и попыталась еще больше распахнуть бедра, чтобы он мог скользнуть в ее нежные ножны своим главным разящим орудием.

— Не сейчас, любовь моя, но совсем скоро.

Честити закричала, застонала, когда Тейн еще глубже погрузил палец в средоточие ее женственности, двигая им, поглаживая.

Теперь она была полностью обнаженной и распласталась на его коленях, словно язычник — под луной. Смиряясь перед властью, которую имел над ней Тейн, она трепетала от вожделения.

— Скажи мне, как сильно ты хочешь этого, — прошептал он, порхая губами над ее шеей, вбирая языком ощущение влажности лона, которое сам и распространил по ее коже. — Скажи мне, как ты горишь желанием ощутить меня внутри.

Вместо ответа, Честити лишь откинулась назад, прижимаясь к Тейну и надеясь, что он даст ей больше, подарит необузданную страсть, в которой она так нуждалась.

— Повернись ко мне лицом.

Честити с готовностью повиновалась, и Тейн в который раз удивил ее, приподняв на своих бедрах и заставив обвить ногами его талию.

— Посмотри мне прямо в глаза и скажи, что хочешь меня, своего любовника, темного мужчину-фею, — приказал он, стискивая рукой ее горящее возбуждением лоно.

— Ты же знаешь, что я хочу тебя! — вскричала Честити, сжимая в ладонях его лицо, осыпая его губы и подбородок нежными поцелуями. И уже шепотом призналась: — Я хочу только тебя. Мое сердце принадлежит тебе, и я думаю… я думаю, что люблю тебя.

— Ты только думаешь? — мрачно спросил он. — А я уже знаю, что люблю тебя, и хочу показать тебе всю силу этой любви. Сядь на меня сверху, Честити.

Тейн громко стонал, заполняя возлюбленную своей плотью, демонстрируя ей, как двигаться наверху, то подбрасывая ее вверх, то опуская вниз, помогая скользить быстро и нетерпеливо. Его мощные бедра под телом Честити неустанно работали, нанося удар за ударом. Руки Тейна, сжимавшие ее талию, были твердыми, губы — требовательными. Темный принц резко дышал, стремительно увеличивая темп проникновений, приподнимая ее со своих коленей. Честити почувствовала, как его руки скользнули вниз по ее ягодицам, распахивая их. Когда его пальцы принялись поглаживать лоно, как раз в той точке, где их тела сливались воедино, Честити пронзила дрожь. Со стороны Тейна было необычайно развратным это желание в полной мере ощутить себя внутри ее, когда они занимались любовью. Да, было в этом нечто восхитительно порочное, внезапно осознала Честити, когда Тейн застонал у ее горла, кружа влажным пальцем по окружности влагалища, плотно обхватывающего мужское естество.

— Мне нравится ощущать, как мой член растягивает тебя.

Ободренная его прикосновением, его низким, первобытным рычанием, Честити разрешила себе любить Тейна так, как хочет ее собственное тело, — так, как пожелает он.

— Дотронься до себя, — еле слышно слетело с его губ.

Честити покорилась воле возлюбленного, положив ладони на груди и стиснув их так, как это делал он сам.

— Прекрасно. А теперь ласкай свое лоно, пока я буду трахать тебя.

— Тейн! — изумленно воскликнула Честити, и от одной мысли о чем-то подобном, от нетерпеливого предвкушения этого развратного действа ее сердце учащенно забилось.

— Положи руки на свой сладкий холмик и ласкай себя, Честити. Я хочу посмотреть на это.

И она сделала это. Уступила его просьбе, едва не взорвавшись от желания и возбуждения. Это было даже слишком много — чувствовать внутри себя Тейна, его пальцы, дразнящие растянутый вход в ее тело, одновременно ощущая собственные пальцы, которые неистово порхали, доставляя ей удовольствие. В этом соединении их тел не было ничего нежного, романтичного. На сей раз их близость казалась яростной, исступленной, жесткой, и Честити с готовностью приняла это, упиваясь мощью и первобытной, варварской силой Тейна в этой необузданной похоти.

С низким стоном он качнулся под Честити, выплеснув в нее свое горячее семя, и спрятал лицо между колыхавшихся грудей, обдавая ее кожу прерывистым и влажным дыханием. Честити нежно обняла Тейна, медленно покачиваясь с ним в такт, пока его сбившееся дыхание не успокоилось.

— Мне не следовало этого делать, — пробормотал принц. — Это было слишком грубо. Слишком много.

— Нет, — прошептала Честити. — Нет, это было чудесно!

Подняв голову от груди любимой, он посмотрел ей в глаза.

— В первый раз за все время нашего знакомства я не мог слышать твои мысли. Видеть себя внутри тебя, в твоем сознании. Я… я не был с тобой, я оторвался от тебя.

Честити покачала головой, не желая в это верить, но Тейн разорвал кольцо их крепко сцепленных тел и отпрянул от нее.

— Я позволил… ему овладеть тобой. И я никогда не прощу себя за это.

— «Ему»? О ком ты говоришь?

— Я должен уйти.

— Но ты возьмешь меня с собой, ведь правда?

Нет, он не мог этого сделать. Только не после того, что произошло. Только не сейчас, когда он в полной мере осознал, что допустил это, позволил своему греху обладать ею.

Тейн отодвинулся от Честити как можно дальше. Похоть все еще ослепляла его, затуманивая сознание, в котором теперь настойчиво звучал звериный рев, требующий новых наслаждений. Нет, он не мог позволить себе снова поддаться этому неистовому зову.

Принц заставил себя вспомнить все то, что он сделал с любимой женщиной. Скользнув внутрь тела Честити, он хотел проникнуть и в ее сознание, услышать ее мысли, почувствовать ее отклик на ласки, насладиться ее эйфорией. Он хотел оказаться внутри ее, соединиться с ней, установить невидимую связь, но не мог. Потому что в тот миг с Честити был не он.

— Тейн? — прошептала она, и принц вздрогнул, почувствовав прикосновение ее руки к своему плечу. — Что-то не так?

Он слышал страх в голосе Честити, но был не в силах развеять ее тревоги. Если бы он начал успокаивать ее, если остался бы с ней рядом, Честити страдала бы еще больше. Да, Неблагой Двор отчаянно нуждался в добродетели, но Тейн не мог подчинять ее своему греху. Подчинять тому, как он должен жить, заставлять принимать свой способ существования. Но более всего он не мог вынести и мысли о том, что будет заниматься с Честити любовью и не почувствует ее внутри себя, не сможет ощущать их высокое единение.

— Я солгал тебе, — сказал Тейн, приготовившись ощутить на себе ее гнев. — Я добивался тебя, потому что должен был овладеть тобой. Не потому, что ты — прекрасна и я люблю тебя, а потому, что ты и твои сестры необходимы для выживания моего двора. Неблагие погибают, и твоя добродетельная, смертная кровь — необходимый компонент для того, чтобы разрушить проклятие.

Тейн услышал, как у Честити перехватило дыхание, и не смог заставить себя посмотреть ей в глаза. Трус, которым он, безусловно, сейчас предстал, старательно отводил от нее взгляд. Но Тейн не мог поступить иначе, ведь он совершил то, что обещал никогда не делать. Он причинил ей боль.

— Я… я не понимаю.

— Я — не просто темный мужчина-фея. Мной владеет смертный грех похоти. Поэтому-то мне так нужно забрать тебя — противостоящую моему пороку добродетель — в свое королевство. Совратить тебя, поглотить своим телом, пролить в тебя свое семя. Чтобы снять проклятие, мне требуется ребенок от тебя.

Словно завороженный, темный принц смотрел, как первая слеза выкатилась из глаза Честити и упала на ее щеку. Да, он проиграл войну с самим собой. Честити попыталась отвернуться от него, но принц схватил ее, сжал в объятиях и коснулся своей щекой ее мокрой щеки. Он подставлял лицо ее слезам, ощущая их соленый вкус и теплую влагу, струящуюся по его коже.

— У меня и в мыслях не было причинить тебе боль, обмануть тебя, но я сделал это. И я больше не могу поступать так с тобой.

— Ты… ты — чудовище, — рыдала она. — Похоть? Так вот почему ты так хотел меня — только потому, что меня возжелал твой грех?

— Ты нужна мне в моем королевстве, при этом ты обязательно должна прийти ко мне по доброй воле. Но ты не придешь. Теперь, когда я так хочу… теперь, когда я так люблю тебя, я не могу позволить тебе сделать это. Потому что внутри меня живет монстр. Я не могу быть таким, как ты хочешь.

Слезы потоками хлынули из ее глаз, и Тейн снова прижался лицом к ее щекам, вбирая своей кожей струи горечи, чувствуя ее боль, поглощая ее.

— Я не могу плакать. У меня нет души, — признался он.

И все же сейчас, омывая свою плоть в ее слезах, темный мужчина-фея тонко улавливал страдания Честити.

— Я поступаю так, чтобы защитить тебя. Это — единственный способ, которым я могу сделать это. Я оставлю свое королевство погибать, я удалюсь туда — ради тебя, ради твоего счастья, — пообещал он и добавил уже про себя: — И этим я покажу тебе всю силу своей любви.

— Нет! — вскричала Честити, отчаянно дергаясь, чтобы вырваться из его объятий. — Почему ты так поступаешь? Ты разжег во мне страсть, заставил желать тебя. Ты соблазнил меня, пробудил к новым чувствам, о которых я и мечтать не смела. И теперь, после всего этого, ты собираешься оставить меня. Одну. И этим, по-твоему, ты убережешь меня от страданий?

— Я — не тот, кто тебе нужен, Честити. Ты заслуживаешь большего, чем участь быть использованной моим двором. Ты заслуживаешь большего, чем принц-фея, находящийся во власти греха.

— Ты не знаешь, что мне нужно! — закричала она, в ярости колотя его грудь кулаками. — До момента нашей встречи я и сама не представляла, что мне нужно, кто мне нужен.

— Это точно не я, моя ненаглядная. Я знаю кто. Я — не тот тип мужчины, который сделает тебя счастливой.

— Позволь мне самой это решать. Я пойду на все, что угодно. Буду такой, какой только ни потребуется, если ты возьмешь меня к своему двору и позволишь быть иной. Не такой, какой я сейчас являюсь. Какой меня всегда заставляли быть.

— Ты не понимаешь. Там, на своей земле, я еще более мрачен и порочен. Властен. Там мне еще труднее управлять своим грехом. Ты не захотела бы меня таким. И я боюсь демонстрировать тебе свою темную сторону.

Честити вдруг бросила вырываться и пристально взглянула на Тейна, на ее ресницах дрожали капельки слез.

— Я не знала, какая на самом деле, пока ты не появился в моей жизни. Возможно, я могу показать тебе другую твою сторону — ту, которую вижу сейчас в тебе. Точно так же, как ты сумел разглядеть другую мою сторону, проникнув в мои мысли.

— Честити, — прошептал Тейн. — Это — не то же самое.

Она крепко сжала его в объятиях, потом подняла голову и прильнула к его губам.

— Возможно, я готова попробовать вкус греха.

Ворота позади них вдруг с грохотом распахнулись, и из них вывалились Леннокс и Кром. Закрывая Честити своим телом, Тейн приготовился защищать любимую от отца, который собирался отдать ее благим, и этого ублюдка, который желал забрать ее.

— Отпусти ее! — потребовал Кром. — Ты уже получил то, что хотел. Насытил свой грех. А теперь оставь ее.

— Нет! — закричала Честити, и Кром впился в нее разъяренным взглядом.

— Он лишь хочет, чтобы вы сняли его проклятие. На самом деле он не питает к вам страсти. Вас желает только его грех. Если вы останетесь с ним, вас заберут в его королевство. И там он откажется от вас.

Тейн понял, что Честити колеблется. Мысли лихорадочно метались в ее сознании. Он почувствовал, как Кром воздействует на нее своими чарами, заставляя сомневаться в нем, Тейне, разрушая веру, подарившую ему надежду на счастье.

— То, что он говорит, лишь наполовину правда, — сказал темный принц. — Ты действительно нужна мне, чтобы снять проклятие. Ты нужна всему моему двору, но я не знаю, сможет ли твое присутствие избавить меня от греха. Возможно, в моем случае это не сработает. Но этот благой врет, когда утверждает, что я откажусь от тебя, как только заманю в свое королевство. Я не покину тебя. Останусь с тобой рядом столько, сколько буду тебе нужен.

— А как же моя семья? — спросила Честити, все еще сомневаясь. — Мои сестры? Я увижу их когда-нибудь снова?

— Мои братья добиваются их расположения. Если они смогут покорить твоих сестер, ты совсем скоро с ними встретишься.

— А если нет? — тихо произнесла она.

— Тогда они станут частью Благого Двора, и ты никогда больше их не увидишь.

— Нет! — вскричала Честити, отчаянно цепляясь за Тейна. — Я не могу отдать их благим! И мои родители…

— Если он заберет вас к себе, вы никогда их не увидите, — заявил Кром. И направился к Честити, протягивая ей руку. — Если вы решите уйти со мной, я обещаю, что вы не потеряете своих сестер и родителей. Вы всей семьей будете жить при моем дворе — мирно и беспечно.

— Он лжет.

— Я предлагаю вам то, что никогда не смогут дать вам неблагие. Уважение. Восхищение. Поклонение.

— Я не хочу, чтобы мне поклонялись, чтобы меня возносили на пьедестал. Я хочу просто жить.

— Вы не найдете этого с ним.

Тейн крепко обнимал Честити. Он хотел забрать ее, бежать вместе с ней, но не мог.

— Я не знаю… — прошептала она, и Тейн почувствовал, как тонкая связь, которая все еще незримо связывала их, медленно рвется. Честити отстранилась от него, магия благого явно затуманила ее разум, заставляя отказаться от темного мужчины-феи. Она собиралась оставить Тейна, и проклятый благой ублюдок знал это.

И тут темная неблагая кровь Тейна вскипела, и он, обратившись в туман, подхватил Честити на руки и воспарил с ней к самым небесам, чтобы исчезнуть среди луны и звезд. Через мгновение он принял свой обычный облик фей и оказался в неблагом королевстве. Теперь Тейн сидел в своей комнате, а Честити, обнаженная, лежала у его ног.

— Вот та сторона меня, которую я не хотел тебе показывать! — прорычал темный принц. Честити взглянула на него сквозь завесу волос, и кровь в его жилах загудела. — Вот перед тобой и предстал темный мужчина-фея.

Он наклонился и поднял Честити, поставив перед собой.

— Темный. Властный. Требовательный. Я не хотел, чтобы ты когда-либо увидела меня таким, но теперь тебе придется с этим столкнуться. Это — единственный способ, которым я могу заставить тебя остаться при моем дворе. Обольстить тебя. Совратить тебя, соблазнить тебя моим темным волшебством.

— Я готова, — ответила Честити, и в ее словах послышался вызов, которым тут же загорелись ее глаза. — Сделай худшее, на что ты способен.

Глава 19

Она и глазом не успела моргнуть, как Тейн исчез. Обратился в туман и растаял в воздухе. А Честити осталась одна в его спальне, в мире, частью которого не была, в месте совершенно ей чуждом.

Неужели Тейн действительно отказался от нее? Теперь, когда Честити оказалась здесь, в его королевстве, темный мужчина-фея покинул ее, чтобы никогда больше не встретиться с ней снова?

Нет, это неправда! Это все остаточный эффект колдовства Крома, его голос, постепенно затихающий в сознании Честити, заставили ее сомневаться в Тейне и своих собственных чувствах. Ведь до появления Крома в саду в ее душе не было и тени сомнения. Как не могло быть никаких сомнений и сейчас.

В те мгновения, в объятиях Тейна, она говорила чистую правду. Честити хотела отправиться с ним в его королевство, и даже тот факт, что темный мужчина-фея все-таки похитил добродетель, не означал, что она не хотела уйти с ним по доброй воле.

— Тейн?

Честити закрыла глаза, пытаясь подавить объявшую тело дрожь страха. Она была одна. Она не хотела этого. Она хотела Тейна. Его тело, любящее, дарящее ласки ее телу. Она хотела принадлежать ему каждым из всех возможных способов.

Пытаясь привести в порядок чувства и разум, Честити старательно успокаивала дыхание, умеряла беспокойные мысли. Когда они занимались любовью, Честити слышала Тейна, видела его желания, поэтому теперь решила попробовать снова установить с ним эту незримую связь.

Это было нетрудно. Образ любимого ясно предстал перед ней, а его желания шепотом заструились в ее ухо. Тейн скрывался не от Честити, а от самого себя — того, кем он в действительности был. А Честити всю свою жизнь пряталась под бесполезным покровом целомудрия. Эта добродетель порабощала ее, но Тейн помог ей вырваться на свободу.

Обратив внимание на позолоченную дверь, Честити подошла к ней, открыла и оказалась в другой комнате, где пламя гудело в массивном камине. На кресле, перед огнем, сидел Тейн.

— Ты должна уйти, — тихо произнес он. — Я не доверяю себе, пока ты рядом. Еще не время.

— Зато я доверяю тебе.

Он застонал, откинув голову назад:

— Уходи, Честити…

Такую картину она видела в своем сознании. Вот в чем он нуждался, — или, по крайней мере, чего хотел. Повиновения.

Обойдя кресло, она встала перед Тейном, увидев, что он ублажает себя. Его толстый член раздулся от возбуждения, налился кровью и потвердел. Темный принц выглядел иначе, чем обычно, — еще более распущенным, еще менее сдержанным, и теперь этот, новый Тейн говорил с Честити. С недавно открытой стороной ее существа.

Сбросив простыню, которой она обернула было свое тело, Честити предстала перед Тейном обнаженной, слушая его резкое учащенное дыхание и наблюдая, как его кулак крепко сомкнулся вокруг члена.

А потом она легла у ног темного мужчины-феи, совсем так, как видела в его сознании.

— Нет, — прошептал принц, но Честити знала, что именно этого он и хотел.

Чтобы она пришла к нему по доброй воле. Приняла его таким, какой он есть.

Тейн не мог управлять собой. Он хотел ее, жаждал продемонстрировать ей всю свою любовь, но это лишь превратило бы ее в заложницу.

Она была еще недостаточно сведущей в удовольствиях. Слишком невинной, чтобы понимать: она хотела не Тейна, а его грех.

— Я люблю тебя, — прошептала Честити и поднялась на колени, оказавшись прямо перед темным принцем. Теперь она наблюдала, как он касается своей плоти, и ему захотелось, чтобы эти прикосновения принадлежали ей.

— Тебе не следует ложиться у меня в ногах, — предупредил он.

— Почему? Ты унесешь меня в свою темную спальню и изнасилуешь там?

— Возможно.

Честити улыбнулась и, потянувшись вперед, накрыла руку Тейна своей ладонью. Потом аккуратно разогнула его пальцы и заменила их своими, сжав вокруг члена.

— О, надеюсь, так и будет.

— Тебе стоит быть осторожной в своих желаниях.

Стойко выдержав его прямой взгляд, она с вызовом взглянула на Тейна и провела губами по разбухшей головке члена. От принца потребовались все его силы, чтобы удержаться от резкого толчка бедрами, который заполнил бы ее целиком.

— Честити… — простонал он, невольно привлекая ее ближе и подталкивая чуть выше. — Ах да…

И уже без слов, которые отныне были не нужны, Тейн потянулся к Честити и направил свою плоть в ее рот, издав дикий, первобытный стон, протяжный и низкий, который только подтолкнул ее к безрассудству.

Нечто подобное, эта страсть, эти необузданные инстинкты и вызывали у Честити желание следовать за Тейном повсюду, куда бы он ее ни повел. Сейчас темный мужчина-фея был опасным — искушенным, зрелым, в высшей степени мужественным, и это заставляло Честити ощущать свою сексуальную власть.

Тейн застонал снова, когда она взяла мужское естество в руку и принялась скользить вдоль набухшего ствола ртом — быстро, яростно, резко. Честити знала, что ее принц наблюдает за ней, чувствовала, как его потемневшие глаза внимательно смотрят на нее из-под черных ресниц. Осознание этого вдохновляло ее, вызывая желание дать ему такое блаженство, которого он никогда не сможет забыть.

Она ощущала, как раздувается внутри плоть Тейна, чувствовала, как дрожат его пальцы, лежавшие на ее подбородке и горле.

Откинув голову на спинку кресла, он из последних сил пытался сохранить остатки самообладания, чтобы не закрывать глаза и наблюдать за Честити, которая тоже смотрела на него. Разве существовало нечто столь же мощное по воздействию на мужчину, чем красивая женщина на коленях, ласкающая ртом пульсирующий член, да еще и сама получающая от этого удовольствие? А ей это явно нравилось, осознал Тейн.

— Стоп, — приказал он, но Честити не остановилась, посасывая и омывая член ртом до тех пор, пока оба — и темный мужчина-фея, и грех — не заурчали от наслаждения.

Он хотел оставаться во рту Честити как можно дольше, переживая кульминацию этой страстной игры, чтобы почувствовать, как она выпьет его до дна. Услышав мысли Тейна, Честити задвигала языком еще резче, выполняя его желание.

Он забился в судорогах оргазма, заполняя ее своей сущностью, которую Честити проглотила, продолжая поглаживать его плоть руками. Эта женщина не бежала от темного мужчины-феи и его желаний. И даже после разрядки Тейн все еще оставался твердым, а его член по-прежнему стремился проникнуть в глубь ее тела.

Обняв свою неутомимую любовницу за талию, Тейн притянул ее к себе, сжал в ладонях ее груди, нетерпеливо стискивая их. Его пальцы ущипнули вздернутые соски, и между бедрами Честити засочилась влага.

— Ты не пришла к Неблагому Двору по доброй воле.

Проклятие не будет снято, но мне на это плевать! — прорычал Тейн ей на ухо. — Я взял бы тебя, даже кричащую и вырывающуюся, упирающуюся руками и ногами, если бы встретил твое сопротивление.

Честити застонала, ощущая порхание его рук по своему телу и силу волшебства фей в его прикосновениях. Волшебства, которое Тейну больше не нужно было скрывать от нее.

— Я действительно разыскал тебя, желая снять проклятие. Но ты здесь не из-за этого. Ты — со мной, потому что я не вынес бы разлуки с тобой. Потому что я, принц темных фей, так глубоко и искренне люблю тебя, моя совершенная, добродетельная смертная.

Честити вздохнула, а Тейн еще крепче прижал ее к своей груди.

— Верь мне, — прошептал он и, поднявшись с кресла, отнес ее в соседнюю комнату. Там принц мягко опустил Честити на постель и навис над ней всем своим длинным, сильным телом, принимая в кольцо крепких рук.

— Я верю тебе, — зашептала она в ответ. — Я не верю самой себе. Не верю в то, что теперь могу позволить себе чувствовать.

Честити потянулась к Тейну, и вместо того, чтобы потереть его плечи, она коснулась его ушей и принялась ласкать их, заставляя темного мужчину-фею дрожать. Тейн по-прежнему нависал сверху, и Честити увидела, как он закрыл глаза и застонал. Между ее бедрами нетерпеливо дернулся член, прижимаясь к ее телу, и Честити открылась Тейну, темному мужчине-фее и Неблагому Двору, который навеки стал ее домом.

— Да, откройся для меня…

Разведя колени, она покорно выставила перед ним свою женскую сущность. Как завороженный смотрел Тейн на этот розовый шелк, трепещущий, влажный от желания, ждущий его.

— Да… — прошептал он, не в силах отвести взгляд от манящего лона. А потом заполнил Честити одним стремительным движением, с наслаждением наблюдая за воссоединением их тел. Подняв глаза, он увидел, что и Честити наблюдала за этим страстным действом, принимая его в себя, поглощая член своим горячим шелковистым лоном. — Это прекрасно, не так ли? — спросил Тейн, дрожью в теле отзываясь на нежные поглаживания кончиков ушей. — Мы — единое целое, Честити.

— Да, — еле слышно отозвалась она, наклоняя бедра так, чтобы лучше видеть его проникновения.

Разгадав желание возлюбленной, Тейн перекинул ее ноги через свои сильные руки, приподняв ее бедра. Теперь Честити могла видеть его воплощенную твердость, целиком заполняющую ее тело.

— Я хочу быстрее и резче.

— И все будет так, как ты пожелаешь, Честити, — прошептал Тейн, проникая в нее так быстро и резко, как она ему только позволяла.

— Тейн! — вскричала Честити, мгновенно подстраиваясь под его грубый, безжалостный ритм.

Сжимая бедра принца своими, она смотрела ему в глаза, читая в них не только похоть, но и любовь.

Выгибаясь под ним, Честити закинула руки за голову, переплетя свои пальцы с пальцами Тейна, пока он жестко, собственнически овладевал ею.

— Мне нравится, какие чувства ты заставляешь меня испытывать. В кого ты меня превращаешь.

И Честити не кривила душой. Она понимала, что изменилась, стала другой — смелой, уверенной в себе. Оказывается, существовало так много телесных удовольствий, о которых она прежде даже не слышала, которые только и ждали, чтобы их испытали! И она никогда не пережила бы ничего подобного без Тейна. Без ее темного мужчины-феи.

— Сделай меня такой, как ты хочешь, — взмолилась Честити, когда мощная волна оргазма накрыла ее с головой. — Пожалуйста, Тейн…

— Согласен, — прошептал он, заполняя ее своей твердостью, буквально пригвождая ее к постели. — Я сделаю тебя такой, какой хочу видеть, — своей!

И в этот момент, как и повелел ее возлюбленный, темный мужчина-фея, жизнь Честити Леннокс изменилась. Она стала новой женщиной — во всех смыслах этого слова. Сексуальной. Ненасытной.

Час спустя Честити взлетела наверх, оседлав Тейна, занимаясь с ним любовью так, как сама того желала. И принц позволил ей делать то, что заблагорассудится, с улыбкой наблюдая за ее попытками уловить нужный темп движений. Когда он стиснул ладонями груди Честити, с ее уст слетел протяжный стон наслаждения.

— Ну, и в кого же я тебя превратил? — довольно улыбнувшись, поддразнил он.

Честити взглянула на него, тоже просияла улыбкой и погладила кончик его уха.

— Ты сделал меня своей. Принцессой двора темных фей. Верной последовательницей его чувственных удовольствий.

Эпилог

«Дорогой дневник!

За годы, проведенные в качестве смертной, я поняла, что изменения неизбежны. Даже для бессмертного принца-феи переменчивость жизни — большая ценность, неразрывно связанная с нашим существованием.

Размышляя над новой жизнью, я прихожу к выводу, что довольна своей участью, особенно если учесть, кем я когда-то была и какой теперь стала. Раньше я была добродетелью. Сейчас я — принцесса темных фей, навечно связанная с Неблагим Двором. Некоторые сказали бы, что я больше не живу. Что я проклята. Бездушна. Пуста. Я отдала свои тело и душу мужчине-фее, и поэтому я — ничто, я мертва.

Но если это так и я действительно умерла, вынуждена признаться: сейчас я — более живая, чем когда бы то ни было. В этой новой жизни я свободна и вольна быть самой собой. Женщиной благородного происхождения. Женщиной, обладающей глубоким пониманием страсти. Женщиной, одержимой похотью.

Я вспоминаю те минуты, те мгновения, когда отдалась похоти и вручила свою добродетель Неблагому Двору, когда я отдала свою душу моему темному сказочному принцу. В моем поступке не было ни страха, ни раскаяния, только великолепие страсти, теплота и обещание бесконечного наслаждения с этим мужчиной. Когда экстаз прошел и мое сердце забилось ровнее, я почувствовала, как он сжимает меня в объятиях, словно молча умоляя остаться с ним, не изменить своего решения и не оставить его в одиночестве навсегда.

Я наблюдала, как он обладает мною, как его тело любит мое. Никогда еще он не предавался страсти со мной с такой самоотдачей, нежностью и красотой. В этот момент я и осознала, что эти двое — похоть и Тейн — отныне стали для меня жизненно важны. Я ощутила, как моя душа выпорхнула из меня, устремившись в его тело. Прекрасные глаза любимого закрылись в экстазе, мой принц упивался этим сокровенным ощущением частички меня внутри его, неприкосновенностью моей души, которую он будет защищать вечно. Этот образ мужчины, которого я люблю, отпечатался в моем сознании. Его облик стал последним из того, что я увидела своими живыми, смертными глазами, перед тем как он нарек меня своей вечной невестой.

Теперь я оказалась порабощенной, но не плененной. Я выбрала эту жизнь по доброй воле — и ничуть не жалею об этом. Да и как я могу о чем-то жалеть, если такой мужчина, как Тейн, соблазняет меня? Заботится обо мне. Любит меня.

Я — добродетель. Спасительница в своем новом доме, ведь Неблагой Двор — теперь мой дом. Темные феи — моя семья. Я отказалась от своей смертной жизни, чтобы стать первой из семи женщин, которым суждено спасти гибнущий двор — такой же непонятый, как когда-то была я.

Моя людская семья проживает наверху, в смертном королевстве. Я прихожу к своим близким ночью, в их снах, с помощью колдовства моего мужа. Я скучаю по родным, особенно по моим сестрам, судьбы которых так тесно переплетены с моей. Я рассказываю им о роскоши своего двора, наслаждениях, которые ждут их, о принцах, которые желают их. Но мои сестры по-прежнему остаются добродетелями, они еще не готовы услышать голос страсти. И все же принцы, в которых заключены грехи, ждут их — все более нетерпеливые, все более страждущие. Все более желающие подарить им вкус страстных желаний, заключенных в каждом темном мужчине-фее. И скоро мои сестры придут. Они услышат свои сердца и поверят — так, как поверила своему любимому я. Тогда мы воссоединимся — уже в этом мире. Я уверена в этом.

Пока мои сестры разговаривают со мной в своих снах, мама оплакивает меня, а папа все время сидит в своем кабинете в полном одиночестве. Он рассказал маме о своей сделке с феями, и, несмотря на потрясение, глубокое отчаяние и гнев, она начинает медленно осознавать, что нам стоит воссоединиться. Возможно, это мои ночные визиты к маме помогли ей признать, что ее дочери не прокляты, а благословлены. Мы родились, чтобы стать носительницами высшей силы — силы, которая так необходима Неблагому Двору.

Я не сержусь на папу. Он заключил договор с волшебной королевой из-за любви. Ради любви можно пойти на все, что угодно, теперь-то я это понимаю, потому что твердо знаю: нет ничего, что я ни сделала бы ради Тейна.

Мое сердце бьется для него. Мое тело горит, желая его прикосновений. Тейн, мой темный принц. Мой возлюбленный. Мой муж. Он — тот, о ком я не смела даже мечтать, он дарит мне так много! Он неустанно трудится, чтобы сделать меня счастливой. Чтобы мой путь от смертной к принцессе-фее был как можно более легким. Тейн все еще чувствует определенную степень вины за эту перемену во мне, хотя я и пытаюсь убедить его в том, что мои сердце и душа всегда стремились к нему, жаждали быть с ним, не важно где — в смертном королевстве или при его дворе. Как же мой любимый не может понять, что лишь он один мог пробудить меня? Сделать меня такой, какая я и есть на самом деле? Да и какая женщина не захотела бы бросить все ради того, чтобы остаться с ним? Я говорю ему это все время, каждую ночь, перед тем как он овладевает мной. Иногда с моим телом соединяется похоть. Иногда — мой любимый неблагой. Но то, что происходит между нами, всегда прекрасно. Всегда головокружительно. И это всегда — любовь.

Мое существование было частью проклятия, мое зачатие должно было навредить этому двору. Всю свою жизнь я верила, что мое достоинство — высшая награда, а мое рождение — нечто очень важное и ценное. Что ж, мне пришлось столкнуться с горькой правдой, осознав, что я появилась на свет, чтобы причинять боль. Уничтожать. Я родилась, чтобы погубить этот двор — и Тейна.

Проведя здесь многие недели, я осознала, что на самом деле в нашей жизни все не так, как кажется в смертном королевстве — или в стране фей. Мы думаем, что знаем о чем-то, но на самом деле рано или поздно обнаруживаем, что нам не известно вообще ничего. Иногда мы страдаем, понимая, что тот, кого мы считали столь замечательным, не стоит нашей любви. А иногда испытываем облегчение, когда тот, кого мнили не способным ни на что, кроме разрушения, вдруг проявляет хорошие качества.

Добрый и злой, святой и грешник — все это относительные и весьма расплывчатые понятия, ведь граней у правды множество. Что можно считать добрым? А что — злым? Интересно, смогу ли я когда-либо узнать, когда-либо понять, где проходит грань между хорошим и плохим? Я всегда считала, что эта грань мне известна. Я думала так до той самой ночи, когда поняла: то, что кажется хорошим, на деле бывает плохим, а те, кого мы считали злыми, могут оказаться добрыми.

Грех — это удовольствие, и иногда удовольствие — это грех, но только не здесь, при Неблагом Дворе. В этом королевстве грех — всегда наслаждение, и я намерена подтвердить это каждым днем своей жизни рядом с моим сказочным принцем».

Наступила полночь. Сад поглотила тень. Тяжелый воздух был насыщен предчувствием надвигающейся грозы. Она снова приходила, появившись во сне. Честити. Сияющая. Красивая. Влюбленная.

Мэри сидела на садовой скамейке и терзалась мыслями, вспоминая свою сестру. Это был не сон. Честити действительно появилась там, в комнате Мэри. Она счастливо улыбалась, и Мэри знала, что ее сестра делит ложе с прекрасным мужчиной-феей и наслаждается каждой секундой их страсти.

«Почему?» — в который раз спрашивала себя Мэри. Почему именно Честити оказалась первой? Оставалось только проклинать Крома за то, что ему так и не удалось найти ее сестру прежде, чем ту забрали к Неблагому Двору. Подумать только — Мэри пошла на сделку с Кромом, а в итоге осталась ни с чем, вынужденная быть свидетельницей супружеского счастья Честити!

Сгорая от гнева и зависти, Мэри оторвала от розы лепестки и крепко сжала бутон в кулаке. Нет, ей, наверное, никогда не успокоиться!

— Вас предали.

Из тени послышался голос Крома, а вскоре Мэри увидела и самого благого мужчину-фею. Он направлялся к ней, такой светлый, красивый, мужественный…

— У вас отняли право, которое принадлежало вам по рождению.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно сощурилась Мэри.

Она не видела Крома несколько недель. И тот факт, что он оказался здесь сейчас, означал только одно: ему снова требовалась ее помощь. Ну-ну, она больше ни за что не согласится на альянс с благими!

— Вы были предназначены Риниону, принцу темных фей, охваченному гордыней.

— Да, я ведь сама сказала вам об этом.

— Ваш отец заключил с ним сделку. Рука старшей дочери в обмен на безграничное богатство. Ваша свадьба должна была состояться в день Белтейна.

— Тогда почему я — здесь? — резко бросила Мэри. — Почему я все еще вынуждена страдать и влачить это убогое существование?

— Потому что вы — не старшая дочь герцога. Эта честь, моя милая, принадлежит дочери деревенской швеи.

— Так она — незаконнорожденная! — злобно фыркнула Мэри, не веря своим ушам. — Эта невзрачная… дочь швеи… так это она предается любви с прекрасным мужчиной-феей, предназначенным мне?

Глаза Крома засверкали.

— Да, совершенно верно. И все, что он дарит ей, должно быть вашим.

В ярости сорвавшись с места, Мэри принялась расхаживать перед скамейкой, совершенно не озаботившись тем фактом, что на ней была надета лишь ночная рубашка. Внезапно она замерла на месте и подняла глаза на благого:

— С этим можно что-то поделать?

— Я уверен, что вы можете заполучить темного принца, но это дорого вам обойдется. Феи не преподносят дары безвозмездно, только в обмен на уплату десятины.

— Можно подумать, я этого не знаю, — задумчиво растягивая слова, отозвалась Мэри. — Хорошо, что вы хотите?

— Пруденс, — поспешил ответить он. — Сегодня же вечером.

— Но почему?

Кром пожал плечами:

— Мне не удалось заполучить Честити. Очень жаль, ведь я хотел забрать ее в свое королевство не только потому, что она была добродетелью, но и потому, что питал к ней страсть. Теперь она потеряна навсегда, ее соблазнили похоть и мой темный недруг. Но я не могу точно так же потерять остальные добродетели. Нельзя позволить им уйти в темное королевство. Я должен обладать ими, если хочу увидеть крах Неблагого Двора.

— А что получу я? — тут же ухватилась за предложение Мэри. Это была простая задача — вручить ее сестру Крому. По правде говоря, чопорная, с повадками старой девы, вечно скованная Пруденс сама горела желанием отправиться ко двору светлых фей.

Кром подошел ближе и сжал лицо Мэри в своих ладонях:

— Если вы поможете мне заполучить вашу сестру, я сделаю так, что Ринион станет вашим.

— Темный мужчина-фея — в обмен на мою сестру.

— Точно.

Кром наклонился к Мэри, и она посмотрела в его красивые глаза.

— Вам ведь не нужна я, не так ли? — жеманно спросила Мэри.

— Вы — не добродетель, — прошептал он в ответ, — но вы мне нужны. Думаю, вы понимаете, насколько сильно.

Да, она не была добродетелью. Мэри всегда знала это. Но она хотела заполучить то, что должно было принадлежать ей. Риниона. И вдруг Мэри стало любопытно, что же еще может предложить ей Кром. Мужчины всегда хотели ее, а она хотела их. И теперь могла чувствовать, как сильно Кром вожделел ее.

— Мы будем сотрудничать, — пробормотал он, проведя подушечкой большого пальца по ее губам, — и я смогу научить вас, как нужно ублажать вашего будущего темного любовника. Видите ли, я — наполовину из темных фей, и у меня с ними немало общего.

Мэри затрепетала, когда Кром сорвал с нее ночную рубашку. Она была влажной. Горящей страстным желанием. И она не была добродетелью. И девственницей тоже.

— Вы ведь хотите этого? — спросил Кром, стискивая в ладонях ее груди.

— Да. Я хочу заключить эту сделку. Я хочу вас. Но больше всего я хочу то, что должно быть моим.

— Тогда вам следует просто взять это.

И, совершенно не думая о том, что предает своих сестер, Мэри бросилась на траву. Кром тут же оказался сверху, и она позволила ему получать удовольствие, одновременно думая о том, как убедит Пруденс отправиться к Благому Двору. Мысли о светлом королевстве вскоре сменились фантазиями о роскошном Неблагом Дворе.

Закрыв глаза, Мэри вызвала в памяти образ Риниона и представила, что это его рот, а не Крома, упивается сейчас влажностью ее лона.

— Да! — вскрикнула она, выгибаясь под Кромом в страстной судороге. Да… она получит то, что принадлежит ей по праву, даже если ради этого ей придется продать феям собственную мать.

Примечания

1

В переводе с английского имя Честити означает «Целомудрие». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Белтейн (Праздник костров, Вальпургиева ночь) — кельтский праздник, обычно празднуется 30 апреля или 1 мая, сопровождается языческими ритуалами. Считается, что в этот праздник становится активной всякая нечисть.

Content

Шарлотта Физерстоун
ПОХОТЬ

Проклятие Неблагого Двора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания