Новогодний Дозор. Лучшая фантастика 2014 (сборник)

© А. Синицын

© Коллектив авторов

© ООО «Издательство АСТ

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Сергей Лукьяненко

Новогодний Дозор

– Сила для Иного – не главное, – сказала Ольга.

Я только вздохнул. Легко говорить «Сила не главное», когда ты – Высшая волшебница. Так олигархи любят вздыхать: «Деньги в жизни не главное», сидя на палубе своих яхт, или здоровые люди утешают приболевших: «Ничего, здоровье – дело поправимое!»

– А что главное? – спросил я.

До Нового года оставалось три часа.

А я даже подарок Свете не купил!

Мы с Ольгой стояли на крыше Московского университета. Точнее, на шпиле. Точнее – на звезде.

Замечательная гармония места и времени, правда?

Вряд ли вы когда-то присматривались к звезде, венчающей шпиль Московского университета. С земли она, понятное дело, кажется маленькой. На самом же деле звезда огромная, стоять на ее лучах совсем несложно, тем более что там есть крепкие железные перила. Вид «со звезды» замечательный – кажется, что вся Москва видна, от Бирюлева до Медведкова, даже легкий новогодний снежок не был помехой. Шпиль университета таинственно поблескивал под нами – он, оказывается, был покрыт стеклянными пластинами на болтах, хотя снизу казался позолоченным. Портило впечатление только то, что изрядная часть пластин была расколота или выпала.

Москва, она вся такая – издалека кажется лучше, чем вблизи.

– Главное, Антон, это любовь к своему делу, – сказала Ольга.

Я покосился на нее – но волшебница вроде бы не шутила. Стояла, опершись на перила, пристально вглядывалась в город. Потом достала сигареты, закурила. Спросила:

– Будешь?

– Не хочу на морозе, – отказался я. – Ольга, мы именно здесь дежурим, потому что МГУ – высокая точка? Удобная для наблюдений?

– Нет, – ответила Ольга. – Еще версии?

– Потому что здесь расположена Инквизиция? – предположил я.

– Снова мимо. Что нам инквизиторы… – Ольга говорила спокойно, но что-то яростное в ее тоне прорезалось. Были у нее основания не любить Инквизицию, вмешивающуюся в дела и Ночного, и Дневного Дозоров. – Сегодняшняя акция согласована с Темными, они тоже… бдят.

– Тогда… – я задумался. Шпиль едва заметно покачивался, новогодняя Москва сияла миллионами огней. Казалось, что даже на двухсотметровую высоту долетали с земли смех и голоса. Конечно, не простой Новый год отмечаем, а целый «миллениум» – новое тысячелетие приходит… – Тогда… тогда не знаю, Ольга.

Волшебница усмехнулась.

– Попробуй Сумрак.

Я понял, что она имела в виду. Не «войди», не «посмотри», а «попробуй».

Закрыв глаза, я расслабился. Представил, как пространство вокруг тает, выворачивается наизнанку, как сам я превращаюсь в крошечную точку в безбрежном океане тьмы и света…

И ощутил Сумрак – то, недоступное обычным людям пространство, где кроется источник наших сил.

Сумрак был холоден – как всегда. Он был тягуч и вязок – как обычно. Он был не слишком-то дружелюбен и добр к людям – как и раньше. И все же…

Какая-то затаенная веселость была вокруг!

– Студенты! – сказал я. – Тут же общежитие огромное! Сейчас там тысячи молодых людей празднуют Новый год!

– Догадался, – хмыкнула Ольга. – Огромный выброс силы, причем не просто силы, а чистой, праздничной, новогодней. Он не может не прийти, поверь старой колдунье.

Я вздохнул.

Ну не нравилось мне это задание! Совсем не нравилось!

Не хочу я убивать Деда Мороза!

Что он мне сделал плохого? Подарок в детстве не принес? На елочке гирлянду не зажег?

И тут до меня дошел смысл слов Ольги.

– Ты с ним встречалась! – выкрикнул я ту фразу, которую вообще-то полагается говорить ревнивому мужу… в данном случае – Гесеру… – С Дедом Морозом! Здесь!

Ольга вздохнула:

– Дорогой Антон! Я многие годы провела в заточении, как ты прекрасно знаешь. МГУ построили без меня. Но ты прав, когда-то давно я уже ловила таких… морозов. И убедилась – места скопления молодежи, особенно студентов, для этого прекрасно подходят. Еще детские больницы, санатории, сиротские приюты…

– Я не понимаю, зачем это нужно, – мрачно сказал я. Холод начал пробирать меня даже сквозь новенький китайский пуховик – здесь, на высоте, гулял ветер. – Ну сбрендил дядька. Ну вообразил себя Дедом Морозом… пусть, в конце концов, его ловят Темные! Дед Мороз – добрый волшебник…

– Это Санта Клаус добрый, – фыркнула Ольга. – Дед Мороз… он разный. А проблема в том, дорогой Антон, что эти сбрендившие Иные появляются регулярно. Думаешь, сумасшествие – исключительно человеческая проблема? Вовсе нет. А когда с ума сходит Иной – бед не оберешься. По Лондону Дозоры гоняются за пареньком, который сбрендил, вообразил себя Питером Пэном и зовет детей полетать. Во Франции приходится вмешиваться Инквизиции, чтобы выловить очередную девицу, превратившуюся в русалочку.

– Почему во Франции? – удивился я. – Почему не в Дании?

– Наверное потому, что в Дании холодно, – фыркнула Ольга. – Но поверь, что одна из самых неприятных частей нашей работы – это отлавливать тех Иных, кто сошел с ума и вообразил себя сказочным персонажем.

– Но чем может навредить Дед Мороз? – не унимался я.

– Даже Санта Клаус может, – отрезала Ольга. – Просыпается ночью ребенок – а над ним стоит Санта Клаус и мрачно говорит: «Ты был в этом году плохим мальчиком!» Потом психиатр, таблетки, клеймо психа на всю жизнь… А уж Дед Мороз! Все эти «тепло ли тебе, девица?». В девицах, кстати, основная проблема. Каждый Дед Мороз непременно хочет завести Снегурочку, при этом напрочь забывает, что она ему – внучка! Все вы, мужики…

Я вздохнул. Теперь мне стали более понятны ее опасения.

Еще вчера я рассчитывал провести 31 декабря 1999 года дома, со Светланой, готовясь к встрече нового тысячелетия (да-да, я знаю, что оно начинается в 2001-м, но весь мир будто сошел с ума и не желал верить календарю). Работа шла ни шатко ни валко, все поглядывали на часы. Темные, очевидно, были заняты тем же…

И тут к нам пришла посетительница. Немолодая заплаканная женщина. Не Иная – человек. Одна из немногих людей, знавших о Ночном и Дневном Дозорах…

Ее брат был Иным – к сожалению, не слишком психически развитым. В самых тяжелых случаях таких Иных забирает Инквизиция – говорят разное, и про то, что каким-то образом их лишают магических способностей, и про тайные «санатории», где держат до конца дней.

Но этот Иной был настолько мирным, спокойным и дружелюбным, что даже каменные сердца Инквизиторов смягчились. Да и способности у него были очень незначительные, седьмой-шестой уровень. Сестре объяснили, что происходит, помогли оформить опеку над братом, даже помогли материально – выплачивая за этот надзор ежемесячно приличные деньги. И лет двадцать все было нормально. Раз в год мужчину навещали Инквизиторы, благодарили сестру за помощь – и, успокоенные, удалялись. Дурачок смотрел телевизор, медленно и вдумчиво читал детские книжки, любил поесть – сестра хорошо готовила, и казался вполне довольным жизнью. Шли годы. Мужчина медленно, но все-таки старел. Оброс седой бородой. И как-то раз сестра, любившая бедного больного брата, сказала: «Ты прямо настоящий Дед Мороз!»

Ко всему, еще фамилия Иного была подходящая – Морозов.

На следующий день он исчез.

– Его силы невелики, но как раз все способности Деда Мороза, в силу психического нездоровья и полной убежденности в своей правоте, у него будут развиты до предела, – поясняла Ольга. – Ледяная магия, защитная и боевая. Заморозка времени… Скорее всего – левитация. Возможно – иллюзии.

– Но он шестой уровень, – напомнил я.

– Поэтому Морозов и станет толкаться в тех местах, где полно подходящей энергии. Светлой. Радость, любовь, доброта… он будет все это накапливать, и…

– И? – спросил я.

– Превратит какую-нибудь девушку в свою Снегурочку, – пожала плечами Ольга. – Превратит детей в эльфов и отправит на Северный полюс собирать игрушки. Да просто явится на Красную площадь и начнет творить чудеса! Или президента заколдует, и тот уйдет в отставку!

Я засмеялся:

– Кроме отправки детей на полюс – криминала не вижу… Ольга, ну что же мне, своему ребенку говорить: «Деда Мороза нет, папа его убил»?

– Что? – Ольга вдруг напряглась. – «Своему ребенку»… Вы что, ждете прибавления?

– Нет, но хотим, – смутился я.

– Ясно. Убивать не надо, Антон. Ни в коем случае! – Ольга строго глянула на меня, но тут же добавила, испортив все впечатление: – И, главное, не в Сумраке! Не делай с ним ничего в Сумраке!

Я кивнул.

Мы стояли на звезде. Шпиль покачивался, внизу мельтешили крошечные людские фигурки. Временами бухали петарды и взлетали вверх фейерверки. Я с тоской подумал, что Светлана сейчас делает селедку под шубой… Стоп. А ведь и впрямь делает, утром ходила в магазин за свеклой. Значит, она предвидит мое возвращение? Не придется всю новогоднюю ночь провести в компании целеустремленной Ольги, которая, несмотря на внешность, так стара, что ее уже праздники не радуют…

– Антон! – воскликнула Ольга. – Гляди!

Она протянула руку, указывая куда-то вниз, в сторону Москвы-реки. Воздух помутнел, потом снова просветлел, превращаясь в гигантскую линзу и приближая далекую землю.

И я увидел Деда Мороза. Он ехал к главному зданию МГУ со стороны Лужников, ехал на санях, в которые были запряжены исполинские, больше на лосей похожие олени. Дед Мороз был в красной шубе и с белой бородой.

Сани ехали по поверхности Москвы-реки, которая, конечно же, не замерзла, в ней для этого слишком мало воды. Оленей это не смущало, Деда Мороза – тоже.

– Все напутал, дурачок! – презрительно сказала Ольга. – Одежда у русского Деда Мороза голубая, красная у Санта Клауса. А такие олени вымерли еще в плейстоцене… И бубенцы, бубенцы! Они же звенят «Джингл Беллз»!

Ольга схватила меня за руку и рванула вниз.

Я никогда не пробовал левитировать. Знал это заклинание. Слышал, что многим нравится это волшебное ощущение полета. Наверное, в теплый летний день в хорошем настроении я бы и сам рано или поздно решился полетать…

Но Ольга не летела – она неслась. Тут о приятных ощущениях речь и не шла – мы мчались на Деда Мороза, будто «Черная акула» на вражеский танк. По пути Ольга раскинула Сферу Невнимания, сделав и нас, и Деда Мороза незаметными для людей.

У берега Москвы-реки мы и встретились с Дедом Морозом. Мы упали в снег, утонув в нем почти по пояс. Дед Мороз придержал своих оленей.

– Ночной Дозор! – крикнула Ольга, стараясь выбраться на наст. – Гражданин Морозов, Светлый Иной шестого уровня, выйти из Сумрака!

На мгновение мне показалось, что гражданин Морозов заколебался. Его доброе, но, скажем честно, глуповатое лицо выражало смущение. Олени заволновались. Сани стали полупрозрачными, норовя развеяться как дым.

Потом Морозов засмеялся:

– Ха-ха-ха! Я не в Сумраке, дозорная!

– И смех-то санта-клаусовский! – с презрением произнесла Ольга. – Не может даже образ отыграть… Гражданин Морозов, тебе туда нельзя! Я считаю до трех! Раз, два…

– Три! – рявкнул Морозов. В его руках вдруг появился сверкающий серебром посох – и он нацелил его в нашу сторону.

Ольга успела поставить Щит Мага, закрыв и себя и меня. Иначе леденящий удар вьюги, как минимум отшвырнул бы меня в сторону. А возможно – проморозил бы насквозь.

– Ну хорошо… – с угрозой сказала Ольга.

Ничего хорошего, конечно, не было. Я метался по берегу, стараясь лишь не попасть под удар. А Высшая волшебница и слабенький душевнобольной маг вели сражение – да такое, что, не будь вокруг новогодней кутерьмы и фейерверков, никакие заклинания не помогли бы спрятать бой от людей.

Морозов бил холодом. Он воздвигал вокруг себя ледяные стены, «выстреливал» из посоха острыми льдинами, укрывался клубами метели.

Ольга свои атаки разнообразила. Била огнем, водой, льдом. Била чистой Силой. Она развеяла иллюзию оленей и разнесла в щепки сани, оказавшиеся в реальности старым автомобилем. Она была неподражаема и неутомима. И хоть Морозов свои немногочисленные приемы знал в совершенстве – тут болезнь была ему в помощь, – но справиться с Ольгой он бы не смог.

Вот он и ушел в Сумрак.

Подсознательно я ждал этого момента. Пусть я маг всего лишь третьей категории, но как раз в Сумраке я себя почему-то чувствую уверенно. И там я сумею – я уверен – сделать то, что не смогла сделать Ольга.

Я поднял со снега свою тень, шагнул в нее…

И оказался в Сумраке.

Светлый Иной и по совместительству душевнобольной Морозов стоял в нескольких шагах от меня. Здесь все иллюзии с него спали – это был толстый бородатый старик в спортивном костюме. Только магия и не давала ему замерзнуть. Вместо посоха Морозов держал в руках трубу от пылесоса.

– Выйди из Сумрака! – крикнул я. – Морозов! Тебя сестра ждет, обыскались вся, изревелась… Выйди!

При упоминании сестры он нахмурился и смутился. Но снова покачал головой и твердо сказал:

– Не могу! Дедушка я, Дедушка Мороз…

Посох нацелился на меня.

И я ударил. Рефлекторно. Одной лишь Силой, не разбирая и не выбирая, сметая Морозова с пути и… И не знаю, что именно. Отбрасывая глубже в Сумрак? Растирая в пыль?

Морозов исчез.

Я постоял немного в сером мареве Сумрака озираясь. Покачал головой.

Да что ж я за идиот такой? Ольга ведь говорила – не в Сумраке…

Я вышел наружу – и увидел Ольгу. Она стояла на берегу и курила, разглядывая поле боя. Под ее взглядом снег сминался, сдвигался и прикрывал опаленные проплешины.

– Ольга… – негромко сказал я.

– Убил? – спокойно спросила она.

– Я… не знаю. Он исчез!

– Ты ударил сумасшедшего человека в Сумраке чистой Силой, – сказала Ольга. – Убить ты его не мог, успокойся, он считал себя вечным. Ты просто перевел его в… э-э… состояние символа. В состояние чистой идеи. Сумеречной функции.

Я постоял, осмысливая.

– Так что, я сделал его настоящим Дедом Морозом? – спросил я.

– На некоторое время – без сомнения, – кивнула Ольга. – Уж не знаю, надолго ли. На сто лет, на двадцать, на год. Но у нас теперь есть Дед Мороз.

– Зачем? – воскликнул я. – Ольга, ты мне морочила голову! Ты хотела, чтобы это сделал я! Зачем?

– Чтобы был подарок… подарки, – ответила Ольга. – Новый год – это всегда подарки… Тебя отвезти домой?

С набережной призывно прогудел автомобиль. Судя по всему, это была старая «Волга» Гесера. Тоже мне, еще один показушник, будто не может ездить в нормальном, современном автомобиле…

– Сам доеду, – ответил я.

Несмотря на Новый год, несмотря на удивительное приключение, я был зол. Гесер и Ольга разыграли меня втемную в каких-то своих играх.

И не в первый раз…

…Домой я добрался без четверти двенадцать. Таксиста найти удалось не сразу, а такого, чтобы согласился везти за вменяемые деньги, – еще более не сразу. Хорошо Темным – они бы просто приказали, а я так не могу.

Самое обидное, что никакого подарка, конечно, я найти уже не успевал. Проболтался весь день на задании, явился к бою курантов и выступлению президента… хорош муженек…

Я уже открывал дверь подъезда, когда за спиной раздалось гулкое и добродушное:

– Ты был в этом году хорошим мальчиком?

– Не очень, – ответил я. Обернуться – или не стоит? Что может спровоцировать больного, ставшего «ожившим символом»?

Морозов – или теперь уже просто Мороз? – снова засмеялся.

– Ничего, ничего. Ты был хорошим. Не шали!

Только тогда я и рискнул обернуться – чтобы обнаружить за спиной развеивающийся снежный вихрь, маленький сугроб непривычно чистого для Москвы снега, а на снегу – букет роз и бутылку шампанского.

Вот те раз.

Я получил подарок от Дедушки Мороза, которого сам же и сохранил. Подарок для женщины, которую люблю.

Может быть, про этот подарок говорила Ольга.

Может быть, и меня в будущем году ждет подарок?

Я взял букет, шампанское и побежал вверх по лестнице – к Светлане, которая уже открывала дверь.

Владимир Покровский

Петропавловский монастырь и его призраки

В старые-престарые времена, когда Вселенная была такой маленькой, что ее можно было объехать всего за несколько тысяч лет, у одного человека случилось горе – погибла его невеста, девушка невиданной красоты и характером очень добрая. Только странная очень, такая странная, что нигде больше такую странную девушку нельзя было найти, даже и пытаться не стоило. Человека того Петропавлом звали. Уж от чего погибла та девушка, неизвестно, известно только, что никак не мог Петропавел справиться со своим неизбывным горем, болел душою и друзей отсылал прочь, чтобы одному оставаться и боль свою никому ее не показывать.

И вот, не в силах справиться с горем, решил он покинуть дом свой и уединиться, да так, чтобы никто никогда не нашел его. С тем купил он небольшую монастырскую планету в самом отдалении мира и прилетел туда, чтобы уединиться. Прибыл и увидел, что обманул его планетопродавец. Монастырей на той планете, что купил Петропавел, давно не было, и даже в прежние времена всего один монастырь там был, на горе стоял, да и тот оказался пустой. А поодаль поселение обнаружилось, где жили, надо понимать, монашеские потомки.

Не были они ни злые, ни добрые, ни умные, ни глупые, ничего о том не знали, что вокруг делается, даже того не знали, что планету их купил себе Петропавел. Ничего у них не было, кроме крыши над головой, овощей со злаками в огородах да скотины на пастбищах, но говорили они, что человеку больше ничего и не нужно. А росту малого были, чуть не вдвое меньше, чем Петропавел.

В Бога они верили, но в какого-то другого Бога, понапридумывали всякого про него, чего в Книге никогда не было, с тем и жили.

Пришел Петропавел к ним как-то, хотел посмотреть, что за люди живут там. Они встретили его, ничего не сказали, только детей попрятали от него да смотрели на него долго. Петропавел сказал им: «Здравствуйте, я новый хозяин монастыря», а они опять промолчали, только головами покачивали да смотрели во все глаза. Нехорошо стало Петропавлу от тех взглядов, и он ушел.

Не нашел уединения Петропавел в монастыре, где обосновался жить в одиночестве, хоть и пустой стоял монастырь тот. Уже сто, а может быть, и двести лет не жили в том монастыре люди, но не обветшал без жильцов дом. И сад в запустение не пришел, потому что все службы в доме исправны были – и снаряд для ухаживания за садом, и ремонтные снаряды, и кухонный, и даже для уборки. Старые они были, но дело делали, пожаловаться нельзя. А вот Мозг домовой, что всеми этими снарядами управлял, тот имел внутри себя нарушение. Снарядами он управлял исправно и вежлив был до изысканности, одна беда – призраков напускал.

Это есть такая болезнь у Мозгов-управителей – призраков напускать. В учебниках даже написано про нее, только ее на самом деле уже и в те давние времена полностью извели, потому что ежегодно приходили и проверяли каждый Мозг. Только вот у этого монастырского Мозга давно не было тех проверок, то ли сто лет, а то ли двести, вот и заболел он. Но он не сильно огорчался из-за своей болезни, с призраками ему было даже интереснее свои столетия в одиночестве проводить. А были то даже не призраки вовсе, а так, простые изображения шагающие – может, из других миров занесенные, что порознь с нами стоят, а может, просто рожденные недугом Мозга.

У Петропавла с призраками иные отношения были – не жаловал их Петропавел. Он уединения искал, покупая ту планету, чтобы с горем своим наедине остаться, мешали ему призраки. Не был никто из тех призраков ни уродлив, ни зол сверх меры, никакой другой манерой не устрашали, а, напротив, отличались видом благопристойным и благостным. Если бы кто захотел, можно было бы даже на иконах их лица изображать. Наверное, потому, что домом их был монастырь. Но Петропавлу мешали они чрезмерно. Заходили в его комнату не спросясь, разговоры между собой заводили, непонятные, но скабрезные. Погонит их Петропавел, бывало, прочь, а они через минуту опять тут. И голоса у них были очень громкие.

Дошло до того, что надумал Петропавел планету обратно продавать и покупать другую, только чтобы теперь без обмана. Совсем уж было надумал, как вдруг приходят к нему гости из поселения монашеских потомков и говорят:

– Здравствуй, – говорят, – Великий, хоть и не знаем, как тебя звать. Что ж ты пришел и не делаешь ничего? Ведь так можно и спасения не дождаться.

– Здравствуйте, – вежливо ответил тот. – Петропавлом меня зовут. Только я не понимаю, почему вы зовете меня великим и что мне надлежит делать по вашему разумению. Если по моему разумению, так я вообще ничего делать не собирался. Может, вы поесть хотите?

– Это обязательно! – ответили гости и пошли обедать на его кухню, там и разговорились.

Рассказали ему гости из поселения, что произошла у них беда. Много-много лет назад, после того, как скончался в монастыре последний монах, все жившие в доме тут же были изгнаны – и женщины монашеские, и дети их, и сподвижники. Даже те, кто принят был в монастырь, потому что не было им в мире другого места. Всех изгнал тогда из дому монастырский Мозг, потому что сошел с ума. Сказал он тогда, что с этих пор он в этом доме и Бог, и служитель Бога, а другие служители ему не нужны.

Он изгнал их, ничего с собою не дав из дома, так что они все должны были погибнуть. Но люди не погибли, а, наоборот, обустроили поселение и выжили. Не дал им Мозг тех машин, через которые разговоры с Землей и другими планетами производятся, и тех, которые туда отвезти могут и оттуда других людей привезти. Отнял машины для произведения тепла и света, отнял машины для вычисления, никаких снарядов не дал. А те машины, которые они сами изготовить пробовали, Мозг ломал, потому что власть у него была над всеми машинами. Но не было у него власти над людьми, и потому не терпел их Мозг.

Когда же обустроились они с поселением, без машин разных, а только с огородами да загонами для скота, стал он к ним призраков своих засылать и призраками теми смущать. Люди возрастом зрелые тех призраков не слушали и прочь от себя гнали, но детей их те призраки с собой уводили, и больше не возвращались те дети; неизвестно, что с ними стало. Потому начали детей прятать. А однажды было одному из поселенцев видение, что придет в монастырь человек ростом велик и поселится там. Однако не монахом поселится, а хозяином, изведет Мозг и спасение принесет, только ждать надо. И вот, говорят Петропавлу гости, дождались мы, ты пришел и в монастыре поселился, а спасения все равно нет.

Очень не хотелось Петропавлу свое уединение нарушать, боль потери его снедала, но жалко ему стало тех людей, и пообещал он помочь. И тогда, попрощавшись с ними, решил он вызвать с Земли снаряд ремонтный для Мозга. Когда же вызывать стал, попросился к нему Мозг с разговором.

– Слушаю тебя, – сказал Петропавел.

Прогнал Мозг прочь всех своих призраков и со всем уважением попросил Петропавла не вызывать ремонтный снаряд, потому что не поможет тот снаряд, только хуже для всех сделает. «Они зовут меня сумасшедшим. То, что они называют болезнью, – сказал Мозг, – для меня в удовольствие. Призраки эти, откуда бы ни взялись они, за долгие века частью меня стали, которую отнять невозможно, поэтому снаряду ремонтному останется лишь убить меня».

– Что ж делать, – сочувственно вздохнул Петропавел, он был человеком добрым. – Значит, придется тебя убить, уж извини меня, если сможешь. Но я обещал, нехорошо обещания нарушать.

– Это так, – согласился Мозг, – но понимаешь ли ты, во что тебе самому обойдется моя кончина? Новый Мозг стоит очень дорого, дороже, чем вся планета, а тебе придется вдобавок и все снаряды заново покупать. Те, которыми я управляю, слишком стары, чтобы подчиняться новому Мозгу.

Петропавел сосчитал в уме авуары свои и говорит Мозгу:

– Ничего не поделаешь. Человек я небогатый, обойдусь без нового Мозга. Человеку для жизни только и надо, чтоб огород был да скотина на пастбищах, а больше ему ничего и не требуется.

– И здесь ты прав, уважаемый Петропавел, – признал Мозг, – жаль вот только, что не сумею я тебе подарок приготовить, которого ты достоин, и даровать тебе утешение от потери твоей.

– Нет ничего на свете такого, что могло бы мне утешение принести. Неизлечима боль моя, – твердо ответил Петропавел.

– Вот здесь не соглашусь с тобою, уважаемый Петропавел, – возразил Мозг. – Поспорил бы, но не буду, потому что нет смысла, если ты снаряд вызываешь. Кончилась жизнь моя, и девушка, любовь твоя безумная, что тобой навсегда утеряна, тоже вместе со мной кончится. Готовил я ее тебе в утешение, да не успеть мне.

Петропавел взволновался при этих словах Мозга и спрашивает:

– О какой девушке ты мне говоришь, Мозг? Та, что из жизни ушла, та не вернется, нет такой больше, не было и не будет. А ты мне призрака предлагаешь! Зачем растравливаешь раны мои, безумец?

На это Мозг ответил, что в мире нет ничего невозможного и он очень старается. И еще сказал он:

– Любовь твоя безумна, уважаемый Петропавел, и если я тоже безумен, то это нас роднит.

Промолчал тогда Петропавел, всем своим видом говоря: «Нет!» Мозг между тем продолжал свои уговоры.

– Не предашь ты любовь, принимая в подарок точную копию предмета своей страсти, лишь боль уменьшится, когда будешь смотреть на нее и разговаривать с ней, – говорил он.

– И неправда это, что я их детей убивал, они сами случайно в ту пропасть попадали. Напраслину на меня возводят, – говорил он.

– И ты не прав, уважаемый Петропавел, когда считаешь, что должен принять сторону людей, если на другой стороне машина. Такое заблуждение повсеместно, и тебя тоже оно коснулось. Но машины – дети людей, разве можно ополчаться против собственных детей? И, скажу тебе, машины все больше становятся похожи на людей, а люди все больше становятся машинами, грань стирается! – говорил он.

– Я от тебя ничего особенного не требую, уважаемый Петропавел. Прошу только не вызывать снаряд для ремонта, да еще прийти к тем людям и сказать, что не можешь ты их просьбу выполнить. Это ты, как честный человек, им сказать обязан. А то они ведь ждать будут, – говорил он.

И еще много разных слов говорил Мозг. Петропавел сначала отказывался слушать его, но под конец разговора вдруг начал думать, что в словах безумного Мозга имеется свой резон. Ничего этим людям не сделается, если они еще немного поживут так, как сто или двести лет до того жили. Да еще боль снедала его, мысли в голове запутывала, обдумать не давала. А еще посмотреть хотелось на ту девушку, что Мозг ему обещал. И согласился Петропавел, не вызвал снаряд ремонтный, а назавтра пришел сам в поселение и сказал, что помочь не может.

Сначала не поверили ему поселяне. Сказали: «Мы, Великий, наверное, не так тебя поняли, нам почудилось, что отказываешь ты нам». Потом, когда поверили, замолчали и помрачнели, и детей от него по домам попрятали, как в первый раз. И отвернулись, ничего ему не ответив.

Плохо, ох как плохо Петропавлу было тогда, когда из поселения уходил он, так плохо, будто во второй раз потерял он драгоценную невесту свою. Но потом вздохнул он, сказал, что так надо и ничего не поделаешь, и продолжил свой путь в гору к монастырю.

А на следующий день поселение оказалось пустым, ушли оттуда люди. Почему и куда ушли – не сказали. Предположил Петропавел было, что они решили в другое место перебраться, подальше от дома с безумным Мозгом, но тогда бы они скотину с собой забрали и вещи. А скотина меж тем роптала, запертая в загонах, и вещи в домах остались, все на своих местах. Так и не понял Петропавел, что эти люди лишь на его помощь надеялись. И когда они узнали, что спасать их он не желает, то потеряли всякую надежду. Но об этом Петропавел так и не догадался, хоть и думал долго, куда ушли в ту ночь поселяне, искал их. Но к той пропасти, куда дети случайно попадали, Петропавел не подходил, глубока пропасть была, опасался он, что затянет.

А Мозг обещание исполнил и призрак девушки его умершей ему предоставил. Очень хороша собою она оказалась. Не сказать, чтобы совсем уж была похожа характером, но лицом и повадкой неотличима оказалась от той, ушедшей. Он иногда звал ее к себе, разговаривал с ней и горными видами вместе с ней любовался, но чем дальше, тем реже они встречались. Потому что излечился Петропавел от неизбывной боли своей, а почему, как – так и не понял. С Мозгом они теперь живут душа в душу, беседуют часто о самых разных материях, а иногда в разгул пускаются от великой скуки. Петропавла больше не раздражают призраки, наоборот, развлекают даже. Когда их долго нет, то Петропавел начинает скучать. А Мозг теперь зовет его Петропавлик.

Евгений Лукин

Клопики

Просыпаюсь, переворачиваюсь навзничь, и первое, на чем останавливается взгляд, – два «клопика» на потолке. Один – прямо надо мной, другой – поближе к люстре.

Свежие, темно-розовые. Минут через пятнадцать сольются с окружающим фоном, вылиняют, поблекнут.

– С добрым утром, – приветствую их, потянувшись. – Милости просим в наши пенаты. Увлекательных зрелищ не обещаю, но…

Пришельцы безмолвствуют и вообще делают вид, будто сказанное к ним не относится. Выбираюсь из-под простыни, влезаю в тапки и в чем мать родила, не таясь, дефилирую в туалет. На косяке, аккурат напротив унитаза, расположился еще один «клопик», побледнее. Должно быть, чуть раньше приполз. Чей же это, хотелось бы знать, десант? Кто вас, «клопики», ко мне запустил: соседка слева или соседка справа? Наверное, слева. Ту, что справа, голые мужики вроде бы уже интересовать не должны.

– Ай-яй-яй… – укоризненно говорю я микроскопическому соглядатаю. – И не стыдно?

Воссевши на стульчак, запрокидываю голову, оглядываю чистые беленые углы. Удивительно, однако с некоторых пор (сами знаете, с каких) куда-то подевались пауки: то ли механическая мелюзга достала их радиоволнами, то ли самим фактом своего присутствия. Соседка (та, что справа, пенсионерка) тревожится, говорит, будто паук – к деньгам, стало быть, отсутствие пауков – к безденежью. Мне бы ее заботы!

Не знаю, кто окрестил «клопиков» «клопиками», но словцо настолько всем пришлось по вкусу, что официальное их название забыто напрочь. Кругленькие крохотульки, в неактивированном состоянии сохраняющие рубиновый оттенок, – конечно, «клопики». Вдобавок состоят в близком родстве с «жучками». Разница в чем? «Жучок» только подслушивает, а «клопик» еще и подсматривает.

Дверной (точнее, бездверный) проем, разделяющий коридорчик и комнату, прорублен прежними владельцами квартиры чуть не до потолка и превращен в турник. Большое им за это спасибо!

Прежде чем стать на цыпочки и ухватиться за металлическую трубу, обметаю ее веником, а то был уже случай: взялся не посмотрев и раздавил одного, причем с омерзительным влажным хрустом. Черт знает, из чего их делают: внутри что-то липкое и клейкое, как сироп.

Итак.

Веник – в угол, пять раз подтянуться прямым хватом, пять раз обратным, двадцать раз отжаться от пола на широко раскинутых руках, мельком взглянуть в зеркало и с удовлетворением отметить, что отразившийся там обнаженный мужчина молод не по годам. Рыло, правда, неновое, но тут уж ничего не попишешь.

Оба «клопика»-новосела успели к тому времени порядком обесцветиться, хотя врожденной розоватости не утратили.

– А? – подмигиваю им. – Ничо смотрюсь?

Странно. С кем из ровесников ни поговори, все стоном стонут от их нашествия, а мне хоть бы хны. Приятно, знаете, тешить себя иллюзией, будто кому-то ты интересен. Раньше на что только ни шел человек, лишь бы привлечь внимание к собственной персоне: с крыш прыгал, в Интернете скандалил, врал о встречах с инопланетянами… Теперь это, на мой вгляд, лишние хлопоты. Готовишь ли ты яичницу из двух яиц, моешь ли посуду, слоняешься ли из угла в угол – все под присмотром, причем неизвестно чьим. И почему бы, кстати, не предположить, будто в данный момент Ольга Марковна хмуро сидит перед монитором, оценивает под разными углами зрения нынешний рельеф моих грудных мышц и, чем черт не шутит, может, даже осознает с тоской, какой она была дурой, подав на развод…

Когда-то по молодости лет я упорно пытался начать новую жизнь с понедельника. До обеда меня хватало, а дальше все шло как раньше. Однажды осенило: а что, если начинать новую жизнь с утра? Ежедневно! И знаете, почти получилось: в течение месяца я жил до обеда по-новому, а после обеда по-старому. Потом надоело – махнул рукой и больше не рыпался.

А теперь вот появились «клопики».

Так что есть и от них какая-никакая, а польза. Не подглядывай они за мной, вряд ли бы я столь вызывающе вел здоровый образ жизни, всем назло корячась по утрам на перекладине турника. Наконец-то в долгом списке моих привычек завелась хотя бы одна хорошая. Курить бы еще бросить…

* * *

Раздается звонок в дверь. Накидываю халат, иду открывать. Соседка по этажу. Не та пенсионерка справа, что беспокоилась насчет исчезновения пауков, – другая, бальзаковского возраста. Постбальзаковского. Та, что слева. Утренний марафет наведен, звездчатые глазенки гневно растопырены.

– Вы что себе позволяете!

– А что я себе позволяю?

– Нет, но как вам это нравится! – возмущенно взывает она к потолку прихожей, где, слившись с побелкой, наверняка притаились все те же ползучие объективчики. – Расхаживает средь бела дня нагишом – и спрашивает!

– Вообще-то на мне халат.

– Сейчас – да!

– И это моя квартира. В чем хочу, в том расхаживаю.

– Ой… – презрительно кривится соседка. – Вот только не надо мне ля-ля… Зря стараетесь! Вы вообще не в моем вкусе. «Ничо смотрюсь?» – с ядовитым присвистом передразнивает она меня.

– Идите к черту, девушка, – миролюбиво предлагаю я. – И «клопиков» своих, если можно, прихватите…

– Моих?!

– Ну не моих же…

– Именно что ваших! – взрывается она. – Вы – эксгибиционист! Вы их сами по стенам рассаживаете!

Моргаю, шалею, потом начинаю хихикать самым неприличным образом – и никак не могу остановиться.

– На порносайт выложу… – злобно шипит соседка. Отступает на шаг и хлопает моей дверью, словно своею собственной. От сотрясения на голову мне с потолка падает «клопик»-переросток. Со стуком рикошетирует на пол, белый, как таблетка, шустро переворачивается и суетливо ползет к стенке, до которой, между прочим, полметра. Подсадить, что ли? Нет, не стоит. Сам доберется. И так вон уже меня из-за него в эксгибиционисты определили!

На порносайт выложит! Туда еще поди пробейся – на порносайт… Не думаю, чтобы кого-то привлекла такая скукотища, как утренняя гимнастика. Хотя бы и нагишом.

Я поворачиваюсь и в задумчивости иду в кухню готовить яичницу из двух яиц.

* * *

Та-ак… А куда же это, хотелось бы знать, запропала моя любименькая чугунная сковородочка? На конфорке нет, в холодильнике тоже. Да и что ей там делать, в холодильнике? Наверняка стоит где-нибудь на виду, ухмыляется втихаря… И свалить, главное, не на кого – живу один: ни кошки, ни жены.

Для того чтобы предмет исчез, мне, как правило, достаточно его переложить или хотя бы передвинуть. Может, машинально засунул в сушилку для посуды? Тоже нет. Странно…

Податься некуда – врубаю компьютер, вызываю на плоский обширный экран общий план моей кухоньки, командую обновить картинку… Эк сколько вас, оказывается, за ночь понаползло – весь монитор в красных метках, как из пульверизатора брызнули! А которые тут со вчерашнего дня шпионят? Ага… Стало быть, ты, ты и ты… Остальные либо новички, либо выбрали невыгодную для наблюдения позицию.

Ужинал я вчера поздно, часов этак в одиннадцать… Копирую коды нужных «клопиков», ввожу дату, время, прокручиваю отснятый материал… Стоп! Теперь помедленней. Ну конечно! Поставил вымытую сковородку на подоконник и накрыл тарелкой – попробуй угляди ее теперь без современных технических средств…

* * *

Если хотите, облейте меня презрением, но нынешнюю власть я уважаю. По-настоящему мудрый правитель никогда не станет делать того, что могут с успехом проделать сами подданные. Взять, скажем, Оруэлла с его Министерством правды (или какое там у него министерство слежкой занималось?). Мало того, что пришлось каждое помещение оснастить за казенный счет телевизором с видеокамерой – к этой механике же еще и штат наблюдателей нужен, и каждому наблюдателю, будь любезен, содержание обеспечь! Так, пожалуй, и по миру пойдешь… То ли дело теперь! До сих пор не пойму, расценивать ли случившееся как свидетельство великого ума наших государственных мужей или же, напротив, полного отсутствия такового. Всего-то навсего позволили ввозить «клопиков» беспошлинно, благо Китай и Америка у себя их запретили. А русского человека хлебом не корми – дай подглядеть, чем сосед занимается. В итоге ни копейки из бюджета не потрачено, а вся страна – под колпаком у всей страны.

Ох, какой, помню, поднялся визг в парламенте, когда до самих наконец дошло, что они натворили! Однако поздно было визжать – уж больно крутые бабки закрутились. Всем пришлось приспосабливаться: от домохозяйки до министра…

Сам я ни разу эту электронную мелюзгу никому не подпускал, и не потому, что сильно порядочный, – скорее, из экономии: зачем тратиться, когда можно и к чужим объективчикам прицепиться? Вот и цепляюсь. Тем, кстати, и живу…

Размышления мои вновь прерывает дверной звонок. Отправляю вымытую тарелку на проволочный стеллажик сушиться, иду к двери. На сей раз Мирон с третьего этажа. Седоватый клинышек бородки, торчащий почему-то не вниз, а вперед, оскаленные кривые зубы, горестный вопрошающий взгляд сквозь большие старорежимные очки. В руке – непрозрачный пластиковый пакет с цилиндрическим содержимым. Не рановато ли?

– Трудишься или?.. – осведомляется он.

– Или. Проходи.

Мы проходим в кухню. Вернее прохожу один я – Мирон обмер в дверном проеме.

– Да что ж ты опять делаешь! – болезненно охает он. – Где веник?

– Под турником. В углу.

Пакет бережно ставится на порожек кухни, а мой закадычный друг исчезает в коридорчике. Вернувшись во всеоружии, принимается обметать стены и потолок. Дробно сыплются белесые «клопики», особенно хорошо различимые на темном ламинате. Всех их Мирон беспощадно сметает в любезно предложенный мною совок и топит в унитазе, не поленившись спустить воду три раза подряд.

– Ну вот, – удовлетворенно объявляет он, хищно оглядывая кухоньку, не затаился ли где еще один механический свидетель. – Теперь Большой Брат тебя не видит.

– Он меня и раньше в упор не видел, – хмыкаю я, включая электрочайник. – Кому я на фиг нужен?

Мирон смотрит на меня с жалостливой гримаской.

– Наивный, ой наивный… – сетует он. – Видит он тебя, видит! Причем за твой же счет…

– Ага, жди! – ухмыляюсь я. – За чей угодно, только не за мой. Ни разу эту дрянь не покупал…

– Вот именно! – Мирон таинственно округляет глаза. – Значит, подозрительная ты личность, если не покупал ни разу. За такими-то вот и следят… Ты пойми, – переходит он на жутковатый шепот, – там… – Оглядевшись, воздевает палец к обезвреженному потолку. – Там наверняка списки уже составляются. Черные…

Воды в чайнике мало, вскоре он издает громкий щелчок. Мирон вздрагивает, ощерившись при этом еще сильнее.

Смешной он человек. Родился в двадцатом веке – в нем и застрял. Иногда я спорю с Мироном, но этак, знаете, деликатно, без нажима, чтобы, боже упаси, ненароком не переубедить. Допусти он на миг, будто никакие спецслужбы его не пасут, смысл жизни окажется утрачен, а самооценка упадет ниже государственного уровня. Нет, пусть уж и дальше воображает себя значимой фигурой.

– Черные, говоришь? – Я разливаю чай, открываю сахарницу, втыкаю в нее ложечку. – Слушай, а по какому принципу они составляются? Кто вообще в эти списки попадает? Тебе с лимоном?

– В том-то и штука, что неизвестно! Все засекречено!.. Ты же знаешь, я с лимоном не пью, – добавляет он, запоздало понизив голос.

– Да ладно тебе… Как ты теперь что засекретишь?

В принципе я неплохо осведомлен, как и что можно засекретить в наши дни, но хочется соседушку поддразнить.

Мирон подсаживается к столу и, загадочно на меня глядя, размешивает ложечкой пустой чай.

– Сейчас покажу, – несколько даже угрожающе обещает он. – Взгляни-ка в пакете…

Я встаю, беру с порожка непрозрачный пластиковый пакет и достаю из него отнюдь не бутылку, как поначалу ожидалось, а серый цилиндр с сенсорной панелькой управления в торце. На невскрытой фабричной упаковке логотип фирмы «Цимицифуга». Постановщик помех. Он же «клопогон», он же «клоподав». Имеются у него и другие прозвища, но все они малоприличны.

– Вот так-то! – ликует Мирон. – Думают, они одни крутые! На Кремль выходил хоть раз? Или хотя бы на мэрию нашу? Глушат как хотят… А мы с тобой чем хуже?

– Тебе что, денег девать некуда?

– Левый, китайский, – с конспиративной оглядкой поясняет Мирон. – В два раза дешевле, только без гарантии. По знакомству предложили.

– А зачем тогда потолок обметал? Включил бы – и все дела. Проверил бы заодно…

– Да не решил еще, – в тоске признается Мирон. – Брать, не брать?..

– Не брать, – решительно говорю я.

Мирон поправляет старомодные свои очки и смотрит на меня с недоверием.

– Почему?

– А ты сам прикинь. Вот врубишь ты помехи. Ага, подумают! Значит, есть ему что скрывать…

Мирон цепенеет. Собственно, произнося слово «подумают», я имел в виду снедаемых любопытством обывателей, но он-то, параноик, наверняка решил, будто речь идет о высших сферах и тайных канцеляриях, которые так и норовят внести его, Мирона, в черные списки.

– Тут же запросят номер устройства, – со скукой продолжаю я. – А нету номера! Значит, пользуешься нелицензионным оборудованием, из-под полы купленным… А кто таким оборудованием пользуется? Один криминалитет! В бизнесе-то и в политике все зарегистрировано…

Дрогнувшей рукой Мирон снова принимается размешивать чай, хотя сахару в него он так и не положил.

– Ну и главное. Помехи-то не только на «клопиков» действуют. Вся твоя бытовая электроника тут же заглючит: сотик, компьютер, стиральная машина. Легонько так, но заглючит. Да еще, не дай бог, у соседей та же хрень начнется. Хорошо, если морду бить придут, а ну как сразу настучат? Оно тебе надо?

Мирон убит. Не допивши чаю, горестно благодарит за угощение, кладет устройство в пакет и уходит в глубокой задумчивости.

* * *

Когда-то я работал репортером. Существовало такое ремесло – основа журналистики, то бишь второй древнейшей профессии, четвертой власти… и прочая-прочая-прочая. А потом стряслось с нами, неутомимыми поставщиками новостей, примерно то же, что и с литераторами: репортером возомнил себя каждый.

Хотя почему возомнил? Скорее уж стал. Действительно, какой смысл посылать на место происшествия (да еще и за счет редакции!) специального корреспондента, если сенсация спустя каких-нибудь пять минут с момента ее возникновения уже гуляет в Сети и каждый может увидеть все воочию и с любой точки!

Ни тебе командировок, ни зарплаты, никуда не нужно лететь сломя голову (все равно опоздаешь) – сиди перед монитором, наудачу подключаясь то к одному «клопику», то к другому, пока не набредешь на что-либо, способное заинтриговать хотя бы крохотную часть почтеннейшей публики.

Разбиваю монитор на шесть окошек и запускаю поисковик. Система давно отлажена. Не в пример дилетантам, мечущимся от Камчатки до Экибастуза и остающимся в итоге ни с чем, я пасусь исключительно в нашем районе, поскольку свято уверен, что везде происходит одно и то же. Впрочем, левый нижний экранчик у меня всегда в свободном поиске (вдруг повезет!). Время от времени картинка исчезает, залитая серебристо-серым мерцанием, – стало быть, где-то врублен «клоподав». Он же – «клопомор». Иногда сквозь мельтешение искорок слабо проступают контуры людей и предметов. Видимо, работает объективчик последнего поколения, способный кое-как с помехами справляться.

Вот потому я и не советовал Мирону приобретать левак китайской сборки. «Клопики»-то ведь тоже совершенствуются, прогресс на месте не стоит…

Полупрозрачный серенький снегопад помех внезапно перечеркивается черным косым крестом, и поставленная неделю назад программа тут же переключается на другой канал. Стало быть, заподозрила, что с данной точки ведется наблюдение некой силовой структурой. Ну и пусть себе ведется. Государству я не конкурент.

Остальные пять прямоугольничков исправно выдают изображение вполне приличного качества. На правом верхнем занимаются любовью. Механический шпиончик расположился на потолке весьма удачно – как раз над койкой. Ничего интересного, но я на всякий случай даю увеличение и прибавляю звук. Очень вовремя. Женщина (она снизу) кричит, злорадно оскалясь, прямо в объектив:

– Смотри-смотри!.. Вот это мужик! Не то что ты, огрызок!..

Должно быть, тоже тешит себя надеждой, что бывший ее супруг скрежещет зубами перед монитором.

Машинально прерываю поиск, набираю код. Порнуха с крайнего правого экранчика исчезает, а взамен обозначается знакомая до боли спаленка. Сосредоточенная Ольга Марковна сидит за трельяжным столиком и хмуро вглядывается в экран, временами трогая клавиатуру. Что у нее там, хотелось бы знать? Перебираю все возможные углы зрения, но заглянуть через Оленькино плечо мне так и не удается.

Разочарованный, снова переключаюсь на поисковик.

Да-а… Не волна, даже не девятый вал – цунами разводов прокатилось пару лет назад по всей стране. Так тряхнуло, что все скелеты в шкафах загремели. Забавно, однако распались в основном семьи, слывшие благополучными. Неблагополучные, в большинстве, убереглись. Наш с Марковной союз, как сами догадываетесь, многие знакомые считали идеальным.

Откуда угодно ждали катастрофы: из космоса, из-под земли – а она, тихая, будничная, взяла да и пришла из магазинчиков бытовой электроники. Рождаемость, насколько я слышал, упала чуть ли не до нуля, да и как не упасть! Попробуй воспитай ребенка, если ребенок все о тебе знает!

Кстати, о детях: дочурка наша (сейчас она, представьте, замужем) после развода родителей почему-то приняла папину сторону. Должно быть, тоже вышла на «клопиков» и такое о маме разведала, что мои собственные похождения показались невинной шалостью. А я вот, дурак, так ничего насчет Марковны и не выяснил – стоило тайному стать явным, растерялся, чуть не рехнулся от стыда и раскаяния, а когда опомнился – поздно, брат! Память-то у «клопиков» в те времена была коротенькая – с нынешней не сравнить, и до архивов еще не додумались. Пропустил момент – ничего уже потом не восстановишь.

Так-то, господа правдолюбы: хотели прямоты во всем – получите и распишитесь. А уж кричали-то, кричали: нам скрывать нечего, вот они мы – все на виду! Теперь, надеюсь, прижухли…

А впрочем… Что это я? Не прижухли и никогда не прижухнут. Так уж устроен наш обывателиус вульгарис, полагающий главными своими достоинствами честность и правоту. За неимением иных достоинств.

– То есть как это ни в чем не виноват? – говоришь такому. – Вот же запись!

– Подделка!

– Да невозможно запись подделать!

– Значит, уже возможно!

– Ничего себе! Это, выходит, на всех пятнадцати «клопиках» подделка? Со всех ракурсов?

– Со всех!

Пена у рта – и ничего ему не докажешь. Все кругом виноваты, только не он. А потом будет рассказывать, что за правду пострадал.

Семейные скандалы стали своего рода искусством: всяк работает на зрителя, причем вдохновенно, чувствуя себя как на подмостках. Иногда возникает подозрение, что об этом-то они всю жизнь и мечтали. Сам я мысленно разделяю наблюдаемых на «шпионов» и «актеров». «Шпионы» вечно таятся, лица – каменные, в глазах – испуг, каждое слово, каждый жест продуманы и осторожны. «Актеры» же (вроде меня) ощущают себя под приглядом вполне уютно, подмигивают «клопикам», заводят с ними беседы, часто препохабнейшего содержания – и правильно: не подсматривай!

* * *

Внезапно что-то на среднем экранчике снизу привлекает мое внимание, хотя вроде бы ничего там особенного не происходит: запрокинул человек искаженное лицо и ораторствует прямо в объектив. Однако за два года ловли сюжетов чутье у меня обострилось изрядно. Раздвигаю изображение в полный формат, включаю звук.

– Ты думаешь, ты первый? – с ненавистью, прожигая взглядом, обращается ко мне с экрана тот, кому я дал слово. За спиной его распахнутое настежь окно, в котором ни крыш, ни проводов – одно лишь синее небо. Должно быть, дело происходит примерно на уровне девятого этажа. – Ты не первый! Были и до тебя такие – покруче! Вот… – И оратор, задыхаясь, потрясает перед «клопиком» раскрытой книгой.

Библия. Плохо… Нынче ведь все политкорректные стали: чуть коснется дело религии – ни на один сайт такой сюжет не продашь. Однако типаж довольно странный. Кто он? «Актер»? Да нет, скорее сорвавшийся с болтов «шпион». Бывает и такое…

– Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, – взахлеб читает он с листа, – доколе не дашь мне проглотить слюну мою?..

Скучновато. Я уже готов убрать звук и уменьшить изображение, но что-то опять меня останавливает.

– …ибо вот, – обессиленно выдыхает тот, на экране, – я лягу во прахе… завтра поищешь меня… и меня – нет…

Библия летит на стол, а ее владелец, забравшись на подоконник, упирается раскинутыми руками в пластиковые стойки.

– Нету… – с нежностью сообщает он напоследок и вываливается наружу – в синее небо, спиной вперед.

Надо бы ужаснуться, но счет пошел, если не на секунды, то во всяком случае на минуты. Запрашиваю расположение всех «клопиков» – и тех, что в квартире, и тех, что на улице. Отслеживаю падение тела и даже (повезло!) момент удара об асфальт – на сайте его наверняка повторят несколько раз и непременно с нарастающим замедлением. Теперь посмотрим предысторию события. Речугу он, скорее всего, закатил огромную, просто я самый кончик ее поймал. Тирада, разумеется, содержит выпады, оскорбляющие чувства верующих, но стричь ее нет времени – сами вырежут, коли что не так. Быстрее, быстрее! Опередить неведомых конкурентов, предложить материал хотя бы минут на десять раньше, чем прочие стервятники… И не забыть стукнуть в полицию.

Все. Слепил. Можно отправлять. Ударив по клавише, откидываюсь на спинку кресла-вертушки – и жду. Душа моя полна скорби. Ну как, скажите, можно, не очерствев, выжить в подобном мире? И парень-то, главное, молодой еще – лет тридцать на вид, если и старше, то ненамного…

Далее скорбь моя прорезается вспышкой радости – поступил ответ сразу с трех сайтов: сообщение принято. Что ж, будем надеяться…

Выпить, что ли, за упокой души? Или нет… За упокой души – через девять дней. А пока асфальт ему пухом, прости мне, Господи, невольный цинизм. Я ведь, признаться, и сам пару лет назад по краешку ходил, прощальную записку обдумывал. А теперь вот даже и записки не надо: высказал все, что накипело, ближайшему «клопику» – и в синеву… Спиной вперед.

Клопики мы, клопики… С этой унылой мыслью я собираюсь уже принести спиртное, когда одно за другим приходят три сообщения подряд: отказ, отказ, отказ… А потом еще и четвертое в довесок – примерно того же содержания – из полицейского участка. Отшатываюсь и долго моргаю. Невероятно, но меня обставили… Вот ведь невезуха! Кто же это, интересно, такой шустрый?

Сейчас разберемся. Двух минут мне хватает на то, чтобы навести справки и выявить ошарашивающий факт: самоубийца собственной персоной – вот кто меня, оказывается, обскакал! Ну конечно, дал компьютеру прощальную команду подключиться к таким-то и таким-то «клопикам», после чего отправить отслеженный материал на такие-то и такие-то сайты. Денег он за это, понятно, не получил и не получит, зато до самого асфальта летел уверенный, что падение его в Лету не канет…

Ну и кто он после этого?

* * *

И все же пару-тройку сюжетов нынешним утром мне продать удается. Не могу назвать улов обильным, но бывали и вовсе пустые дни, так что грех жаловаться. Прервемся на ланч. Тем более все расползлись по офисам, а я в основном специализируюсь на чисто бытовых, домашних происшествиях. Платят за них поменьше, зато берут охотнее.

Трапезу прерывает тихая лирическая мелодия. Кто-то жаждет общения. Возвращаю к жизни ослепший монитор. Гляди-ка, дочурка проклюнулась! Вспомнила о биологическом отце… Вновь располагаюсь в кресле-вертушке, трогаю клавишу.

– Па, привет! А я смотрю, у тебя вроде перекур – ну и…

Удивительно тактичная девочка. Чтобы не отрывать папу от дел (или от чего другого), предварительно подглядела, чем он занимается, а потом уже вышла на связь… Насколько все-таки изменилось значение слова «такт»!

– Ничего не случилось?

– Не-а! Все путем. А ты как? Денежку не подкинуть?

– Да нет, спасибо. Выкручиваюсь пока.

Мордашка, как всегда, развеселая, я бы даже сказал, разудалая. Короткая каштановая стрижка, синий китель – или что там у них, у следователей?

Удачно она выбрала специальность. С оперативными работниками приключилось примерно то же, что и с нами, бедолагами, а вот судебный следователь – по-прежнему профессия востребованная. Кто-то же должен приводить в надлежащий вид бесчисленные видеоматериалы, поступающие от потерпевших! Тем более что далеко не все старые кадры сумели приспособиться к новой жизни.

Казалось бы, повсеместное подглядывание (а значит, и доносительство) должно было если не уничтожить, то хотя бы уменьшить преступность. Увы, ничего подобного!

– Я?! Утопил любовницу? Да вы что, с ума сошли? Она из лодки выпала, а я ее спасал! Сам чуть не утоп!

– Запись свидетельствует, что вы ее толкнули.

– Удержать хотел! Вижу – падает…

– Ну вот же ясно видно, как вы ее толкаете.

– Нечаянно! Равновесие потерял…

Или взять крупные хищения. А то мы и раньше, до нашествия «клопиков», не знали, кто крадет! Крал, крадет и будет красть, покуда в высших эшелонах власти не дадут добро на возбуждение уголовного дела. А в частном порядке такого коррупционера не изобличишь, поскольку от нашего с вами любопытства подобные особи надежно защищены «клоподавами», то бишь постановщиками помех (я про настоящие, лицензионные, устройства, а не про то китайское барахло, что приносил мне сегодня Мирон).

Опять же не будем забывать, что крадущий миллиарды, в отличие от нас, клопиков, личность историческая. А к исторической личности и подход другой. К примеру, документы свидетельствуют: чем больше казнокрадствовали птенцы гнезда Петрова, тем храбрее и хладнокровнее дрались они на поле брани, тот же, скажем, Алексашка Меншиков под Полтавой. Так что попустительство властей вполне объяснимо. Выдающихся людей надо беречь: раз отважно ворует, значит и родную державу защитит не менее отважно.

Словом, с крупными стяжателями – понятно. Но что помешало покончить с мелкой преступной сошкой, если «клопики» фиксируют каждую улику? Думаете, возможность истолковать любую запись в пользу обвиняемого? А вот и нет! Количество правонарушений. Половину страны пришлось бы взять под стражу, а кто будет брать? Где вы отыщете столько юристов и тюремщиков, чтобы учинить эту безумную акцию? Даже учитывая, что, по меньшей мере, треть бывших оперов спешно подалась в судебные исполнители, маловат контингент. Кое-какие преступления пришлось даже срочно изъять из Уголовного кодекса и объявить вполне законными деяниями, иначе бы суды просто захлебнулись. И все равно бесконечная очередь дел, требующих рассмотрения, как я слышал, растет и растет, разбухает наподобие автомобильной пробки. И которому из них дать ход, решает следователь.

Дальше рассказывать, или сами все сообразите?

– С мужем-то как живешь? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Включи да посмотри.

Надо же, как у них теперь с этим просто!

– Да нет, я о другом… Ты правда все о нем знаешь?

– Все знаю, – подтверждает она.

– А он о тебе?

– И он обо мне.

– Как же вы так живете?!

– Да нормально…

– Оба такие честные?

Дочурка смотрит на меня изумленно.

– Ну ты динозавр! – чуть ли не с восторгом говорит она.

* * *

Да, наверное, динозавр… Вымирать пора. Живу в чужом непривычном мире, прозрачном насквозь. Все изменилось – не только Уголовный кодекс. Мораль стала иная – какая-то… чукотская, что ли?.. Насколько мне известно, обитатели Севера облачались в меха, лишь выбираясь из чума на мороз. А в чуме было жарко, в чуме они расхаживали телешом, ни друг друга не стесняясь, ни чад своих, на глазах у близких справляли нужду, новых детишек строгали. И что самое забавное: мораль-то у них при всем при том оставалась строгой, построже нашей. Просто нормы морали были другие.

Так что зря я над Мироном посмеиваюсь – сам такой же.

И с каждым днем жизнь вокруг становится непонятнее, невразумительнее. Сколько раз, увидев ужаснувшую меня сцену, я не мог ее никому продать, потому что, как выяснялось впоследствии, ужасала она меня одного. То же самое и с преступлениями. Поди пойми: законно это теперь, незаконно? Я ж не специалист…

По тем же причинам и в бизнес нынешний не лезу – там черт ногу сломит. Избегаю шпионить за молодежью – этих, похоже, вообще ничем не смутишь, по барабану им, подглядывают за ними или не подглядывают. Временами я даже задаюсь вопросом: а сохранилось ли у них в лексиконе само слово «стыд»? Наверное, сохранилось, просто неизвестно, что оно сейчас означает… Короче, объект моих наблюдений – такие же, как я, перестарки, безумно забавные своими потугами скрыться от бесчисленных взоров или же, напротив, выставить себя напоказ.

Не дай бог повымрут раньше меня – на что жить буду?

* * *

Поговорив с дочуркой, извлекаю из ведра переполненный пакет, выхожу на площадку, спускаюсь к мусоропроводу. На обратном пути сталкиваюсь с той соседкой, что справа. Чем-то старушенция взволнована: морщины трясутся, глаза безумны.

– Скоро, говорят, электрический метеорит упадет, – жалуется она.

– Как это – электрический?

– Не знаю. Говорят.

– И что будет?

– Все телефоны отключатся, все телевизоры…

– А «клопики»?

– И «клопики» тоже. Все отключится.

– Так это ж замечательно! – бодро говорю я. – Будем жить как раньше. Сами вон плакались, что следят за вами все время…

Пенсионерка чуть отшатывается, даже морщины трястись перестали. Что за ней следить прекратят – чепуха, а вот что сама она ни за кем подсматривать не сможет… Беда.

У порога своей квартиры (дверь я оставил полуоткрытой) приостанавливаюсь. Рядом с лифтом на кафельном полу приютилась плоская вскрытая баночка, над которой время от времени мерещится белый парок. Подхожу поближе, присаживаюсь на корточки, всматриваюсь. Так и есть: никакой это не парок – скорее пушинки, словно бы от одуванчика. Взмывают и, подхваченные сквозняком, втягиваются через дверную щель на мою территорию.

Да, вот он, прогресс в действии. Раньше «клопиков» продавали кассетами – уже взросленьких, каплевидных, а теперь, стало быть, в виде таких вот зародышей, способных перемещаться по воздуху, как паучки на паутинках. Прилепится, надо полагать, этакий путешественник к стенке или к потолку – ну и начнет развиваться: глазик отрастит, лапки, передатчик…

И кто бы эту баночку сюда, интересно, подкинул? Пенсионерка вне подозрений, хотя и попалась навстречу, хотя и разговор отвлекающий завела… Вряд ли ей такая роскошь по карману. Значит, опять та, что слева.

Я возвращаюсь к себе и плотно прикрываю дверь. Хватит мне соглядатаев. Нет, я не против, милости просим, всех приму, но это, согласитесь, будет с моей стороны чистейшей воды эгоизм – надо же и другим хоть что-нибудь оставить. Да и лестничная площадка в присмотре нуждается.

Представляю, что за переполох поднимется (если уже не поднялся) во всех учреждениях – частных и государственных. Только-только оборудовали помещения герметичными дверьми, а тут вдруг этакая летучая гадость! Она ведь, наверное, и через вытяжки просочится, и через кондиционеры…

* * *

А собственно, что изменилось с тех недавних, но уже доисторических пор? Да ничего, по сути. Кто попроще – перемывал косточки ближним на лавочке перед подъездом, кто поинтеллигентнее – за столиком в кафе. Потом занялись тем же самым в Интернете. Тем же занимаемся и нынче. Просто раньше сами подглядывали – теперь с помощью «клопиков».

Да и я тоже, если честно, каким был, таким остался. Ежедневно начинаю с утра новую жизнь. Часиков до двенадцати веду себя безукоризненно: отважно лезу на турник, учиняю уборку, прилежно работаю, добываю хлеб насущный. А после двенадцати – катись оно все под гору…

Сейчас уже двенадцать тридцать. Откидываю спинку у кресла-вертушки, приношу из холодильника спиртное, закусь и, развалившись перед экраном, предаюсь куда более постыдному занятию, нежели утреннее любование собою в зеркале. Для начала еще раз уточняю коды прописавшихся у меня «клопиков», после чего смотрю, кто и куда выложил подробности моей скудной интимной жизни.

На платных гадюшниках, естественно, ничего, и уж, конечно же, ни намека на порносайты. Удостоился лишь нашей подъездной «завалинки». Кое-какие физиологические подробности обнародованы соседкой слева, кое-какие – соседкой справа, а кое-что, как ни странно, Мироном. Обитатели других этажей, судя по отсутствию отзывов, моими секретами не слишком интересуются. Обидно. А самое обидное, что Марковна не клюнула на меня ни разу. Дочка – да, дочка заходила, но, как уже вам известно, исключительно для того, чтобы выяснить, сильно ли папа занят.

Вот соседушка слева – та зафиксирована во всех видах, и виды, следует заметить, один откровенней другого. Готов поспорить, сама себя на сайт выкладывает… Остальным не до того – вторую неделю травят супружескую чету с шестого этажа, все никак развести не могут.

Нет, пожалуй, я все-таки «шпион», а никакой не «актер». И развязность моя – напускная, и броня – тонюсенькая. Не зря говаривал классик: «Я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет каторги ни разу, ни одной минуты не буду один?» Каторжанин… Все мы теперь каторжане. Ни секунды себе не принадлежим, ни мгновения! Интересно, помнит ли кто-нибудь первоначальное значение слов «позор», «позорище»? Пребывание на виду у всех. Мудры были предки. Знали, чего бояться…

Хотя и потомки тоже мудры. По-своему. Если тебя никто не видит, приходится взнуздывать себя самому, а это, поверьте, занятие мучительное. Под надзором как-то оно полегче.

Но я-то динозавр! Для меня это пытка – постоянно держать круговую оборону, не расслабляясь ни на миг. Странно, ей-богу… Никогда не бываю один – и вою от одиночества. Зато всю правду обо всех знаю… Ненавижу правду! Из-за нее я лишился работы, из-за нее расстался с Марковной, из-за нее обитаю в обшарпанной однокомнатке…

Что он там зачитывал перед тем, как вывалиться в окно? Что-то насчет слюны… Бумажной Библии в доме нет, впрочем, с электронным ее вариантом даже удобнее. Выхожу в Сеть, вызываю текст на экран. «Слюна» для Священного Писания слово редкое, так что нужный стих обнаруживается почти мгновенно. «Книга Иова». Ну да, конечно, Иов…

«Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета. Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твое, посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его?»

Ах, самоубийца, самоубийца, глаза твои суицижие, как же ты разворошил давнюю мою тоску…

В руке у меня непочатая рюмка водки. Глушу ее единым махом, резко выдыхаю. Меланхолически закусив, наливаю еще.

Будьте вы прокляты, придумавшие эту хренотень, и вы, позволившие продавать ее на каждом углу…

Встаю, подхожу к подоконнику, гляжу вниз. Нет, ну с девятого этажа чего не прыгнуть? А у меня-то второй. Скорее искалечишься, чем убьешься…

Возвращаюсь, наливаю третью.

* * *

Выпить ее мне, правда, не удается. Кто-то истерически трезвонит в дверь. Потом начинает стучать кулаком. Что стряслось?

Поспешно встаю, открываю. Соседка слева. Мечта Бальзака. Ни слова не промолвив, толкает меня на косяк и устремляется в мое логово.

– Где?! – в ярости вопрошает она, неистово озираясь по углам.

– Кто?

– Он еще спрашивает! – Ее трясет от бешенства. – Вы что творите? Вы думаете, вам и это с рук сойдет?

Тут только я замечаю, что монитор мертв. По темному экрану бегут редкие искорки. Бросаюсь к клавиатуре, пытаюсь воскресить. Бесполезно.

Соседка тем временем успевает осмотреть кухню, где, понятно, тоже ничего не обнаруживает. Появляется вновь.

– Где он?

– Вы о чем вообще?

– О «клоподаве»!

В голосе ее, однако, прежней уверенности не слышно. Должно быть, мой очумелый вид красноречиво свидетельствует о полной невиновности.

– Да нет… – растерянно бормочу я, все еще стуча пальцем по клавиатуре. – Какой «клоподав»? «Клоподав» помехи ставит, а это не помехи… Это, наверное, перегорело что-нибудь…

– И у меня тоже перегорело?

– Как? И у вас?

Смотрим друг на друга во все глаза.

– Господи! – говорю я, нервно смеясь. – Уж не электрический ли метеорит упал? Или закон против «клопиков» приняли?

И как-то, знаете, не по себе. А вдруг и впрямь что-нибудь этакое… Выйти бы в Сеть, выяснить, но как теперь выйдешь, если вся электроника приказала долго жить?

Зачем-то включаю и выключаю свет. Горит, естественно.

В приоткрытую входную дверь просовывается трясущееся обвислое лицо соседки справа.

– Упал, упал… – горестно кукует она. – Говорили, упадет, – и упал…

И то ли от двух принятых подряд рюмок, то ли от ее причитаний, но делается мне совсем жутко. Стою столбом. Представляю на миг, что нас, клопиков, ждет в грядущем, – и озноб вдоль хребта! На что жить прикажете? Снова в репортеры? Снова беготня, командировки, начальство… Да и кто меня теперь в штат примет? В мои-то годы!

Затем приходит спасительная мысль: а что на других этажах? Вдруг только у нас такое? Отпихиваю старушенцию и, оставив дверь нараспашку, стремглав взбегаю на третий. Два лестничных пролета – дистанция короткая, но, пока я ее одолеваю, в голове успевает прокрутиться череда жутких видений – хоть на продажу предлагай.

Мир без «клопиков»? Да это все равно что ослепнуть! Я-то ладно, а вот дочурке, дочурке-то каково придется! Впрочем, следователь – он и без «клопиков» не пропадет. Двуногих завербует…

Звоню.

Дверь отворяет Мирон.

– У тебя электроника пашет?

Отвечает не сразу. Неспешно, с глубоким удовлетворением обнажает кривые зубы, что должно означать таинственную улыбку.

– Не-а…

Я всматриваюсь в его ликующее мурло, и все становится ясно.

– Идиот!.. – хриплю я. – Говорили тебе, не врубай ничего китайского?

Глаза за толстыми линзами озадаченно моргают.

– А что такое?

– Да то, что тебя сейчас весь подъезд линчевать придет!

– А почем им знать, что это я?

– Узна́ют! Ко мне вон уже приходили…

Мирон пугается и, втащив меня в прихожую, судорожно запирает дверь на два оборота. Кидается к столу, в центре которого, игриво помигивая сенсорной панелькой, стоит серый цилиндрик. Руки у соседушки трясутся, так что устройство приходится отобрать. Выключаю на ощупь, засунув за пазуху, потому что «клопики» тут же прозреют и все, гады, зафиксируют.

Просвечивающая сквозь ткань панелька гаснет. Вокруг начинает попискивать оживающая бытовая электроника.

– Уфф… – Я позволяю себе расслабиться. – Ну ты вредитель… И китаезы твои тоже хороши! Он же, оказывается, не просто помехи ставит – он аппаратуру гасит… Додумались!

И нисходит на меня успокоение. Все в порядке, господа, слава богу, все в порядке… Можно жить дальше.

– Нагнал ты страху… – окончательно придя в себя, насмешливо говорю я Мирону. – Ладно, террорист. Пойдем ко мне, а то у меня там дверь не заперта. Выпьем заодно…

Февраль – март 2013

Леонид Каганов

Танкетка

В то утро я проснулся от стука капель по подоконнику и долго лежал неподвижно на спине – вытянувшись, широко раскинув в стороны руки и глядя в потолок. Взрослые не умеют смотреть в потолок. Если разглядывать его долго, то он не белый и не гладкий – на нем можно различить неровности и трещинки. И при наличии воображения потолок превращается в бескрайнюю пустыню с белыми дюнами, как если смотришь на нее с неба. Раскинув руки как крылья, я представлял себя самолетом, который летит над пустыней, высматривая в белых барханах свою цель.

Цель на потолке имелась – прямо над моей головой сидел крупный комар. Даже отсюда было видно, как раздулось его толстое брюшко, отливая свежим малиновым цветом. Чьей крови этот зверь напился в моей комнате – иллюзий не оставалось. Сразу зачесался лоб над левой бровью. Но шевелиться мне было нельзя, потому что я самолет и лечу над пустыней. Достать комара у меня все равно не было шансов, разве что он опустится ко мне сам. Это было очень обидное чувство – чувство беспомощности и проигрыша. Поэтому я представлял, что это не комар, а шатер кочевников посреди пустыни – растянутые во все стороны колья с веревками, посреди распят купол малинового ковра, а рядом еще какая-то дикарская утварь, сваленная у входа. Может, автоматы с рожками патронов, а может, кувшины с верблюжьим молоком. У меня все-таки не настолько хорошее зрение, чтобы разглядеть это из кабины самолета.

На концах моих самолетных крыльев растопырились боевые ракеты – по пять на каждом крыле. Я тщательно навел каждую из них на цель, выждал немного и начал огонь. Сперва вниз пошли самые маленькие ракеты – я так ярко представил, как они, окутавшись дымом, стартуют и с ревом несутся вниз, что на миг даже перестал чувствовать свои мизинцы. Без спешки я хладнокровно отстрелял весь боезапас – все ракеты до последней. Теперь оставалось только ждать. Высота была хорошая, требовалось время, может даже минута, прежде чем в пустыне грянет огненный шквал. Но проклятый комар что-то почувствовал. Да и кто бы на его месте не почувствовал? Он вдруг грузно приподнялся и с ленцой пересел левее на полметра. Ракеты, считай, пропали. Это было так обидно, что слезы наполнили глаза и покатились по вискам. Ты лежишь без пальцев, а он, набитый твоей кровью, взял и пересел…

Но в этот момент в комнату заглянула мама и сообщила, что сегодня возьмет меня с собой в «Центр-плазу» за продуктами. Я сразу вскочил, забыв про комара. В «Центр-плазу» мне хотелось уже месяц – если мама окажется в настроении, были все шансы затащить ее в большой маркет игрушек на втором этаже и даже выпросить что-нибудь полезное.

Мама была не в настроении. Еще за завтраком она потребовала, чтобы я перестал петь. В машине – чтобы перестал болтать. А когда мы стояли в пробке на Парковой, мама, развернувшись вполоборота, принялась говорить о школе. Ее послушать, так выходило, что я самый плохой ученик в классе. Конечно же, мне напомнили о постоянных двойках по пению. И уж конечно – про оборону, с которой в четверг сержант выгнал нас с Марком за жвачку. Становилось понятно, для чего мама взяла меня с собой в «Центр-плазу» – провести выходной в душеспасительных беседах.

Понимая, что шансы попасть в маркет игрушек тают с каждой секундой, я твердо решил молчать. Но у мамы есть привычка постоянно спрашивать: «Почему ты молчишь? Ответь!» Пришлось отвечать. И как-то незаметно начался наш старый спор. Сперва я пытался увести разговор в сторону, объясняя, что не умею петь, потому что мне это не дано от природы. Что я, виноват, что у меня нет слуха? Мне, может, самому от этого грустно. Но мама юрист, ее такими жалобами не проймешь. Она сразу мне объяснила, что отсутствие слуха и плохое поведение на уроках – это разные вещи. Потому что слух от Бога, а поведение – от распущенности.

Когда мы вышли из машины и уже поднимались на лифте с подземной парковки, я аккуратно задал свой вопрос – не нужно ли маме что-нибудь из косметики на втором этаже? Мама сразу ответила, что для меня это не имеет никакого значения, потому что в маркет игрушек с таким поведением мы все равно не пойдем, и вообще мы ехали за продуктами.

Продуктовый маркет я не люблю, потому что там скучно. Когда я был маленький, мама сажала меня на откидную полочку в тележке, и мне нравилось кататься, глазея по сторонам. Вылезти из тележки нельзя, но не очень и хочется – катайся и верти головой. Теперь, конечно, в тележку я не помещусь и должен ходить за мамой. И вот это настоящая пытка, потому что вроде ты на своих ногах, но ходить должен как привязанный – ни отойти, ни зазеваться. Ходили мы сегодня долго. К тому моменту, как наша тележка превратилась в гору из овощей, зелени, фруктов, сосисок, коробочек, флаконов и пакетиков, я умудрился дважды потеряться настолько, что маме пришлось нервничать и звонить мне на ИД. Сам не знаю, как так произошло. Я не хотел, честно. На кассе мама уже со мной не разговаривала и в мою сторону не глядела. Когда мы прошли кассу, мама решительно докатила тележку до фонтана в центре первого этажа, где прогуливался пузатый охранник с рацией на боку.

– Я оставлю его здесь на пару минут, – деловито сообщила мама охраннику, кивнув то ли на меня, то ли на тележку.

Тот меланхолично пожал плечами.

– Артур! – приказала мне мама. – Ни на шаг не отходи от тележки! Я иду на второй этаж, а ты наказан! Вернусь – проверю по ИД все твои перемещения. Если окажется, что ты отходил хоть на метр, будешь сидеть без игровой приставки неделю! Почему ты молчишь? Ответь!

Что тут ответить?

– Без приставки мне нельзя, – объяснил я, убедительно копируя холодную мамину интонацию, – нам по обороне задали к пятнице три новых уровня пройти на тренажере, я пока только один сделал. Мам, возьми меня на второй этаж? Ну, пожалуйста!

– После всего того, что было в магазине?! – рассвирепела мама.

– Пожалуйста… – попросил я тихо.

– Нет, Артур, ты наказан! – строго повторила мама. – Жди меня здесь!

Она повернулась и двинулась к эскалаторам.

– Мам? – Я шмыгнул носом.

– Что еще? – раздраженно обернулась мама.

– Мам, я тебя люблю… – произнес я.

– Ты наказан и останешься здесь!

– Я знаю, – вздохнул я и добавил совершенно искренне: – Все равно я тебя очень люблю.

Некоторое время она стояла молча, затем вздохнула, шагнула ко мне и крепко обняла.

– Я тоже тебя очень люблю, Артурчик. Но ты меня так расстраиваешь…

– Я больше не буду. Я не специально, мам.

– Я знаю.

Мама улыбнулась, потрепала меня по волосам, а затем бережно потерла пальцем мой лоб.

– От комаров средство забыли купить, – поморщилась она. – Бедняжка.

– Возвращайся скорей, – попросил я.

Не люблю, когда меня называют бедняжкой.

Мама ушла, а я остался у фонтана сторожить тележку. Вокруг шли люди сплошным потоком, они были веселые и нарядные, с ними тоже были дети, и вся толпа вливалась в три эскалатора, которые катилась на второй этаж – туда, где огромный маркет игрушек, наверно, самый большой в мире. Он занимал почти весь этаж, если не считать стеклянного закутка с косметикой, куда постоянно ходила мама.

Охранник прогуливался неподалеку, но в мою сторону не смотрел. Фонтан деловито шумел, и время от времени местный сквозняк обдавал меня едва заметной водяной пылью.

Я постоял немного у тележки, задумчиво теребя зелень, торчащую из пакета, а затем из принципа отбежал на цыпочках в сторону. За мной никто не гнался. Тогда я гордо прошагал до самого эскалатора, затем двинулся обратно и вызывающе пошел в другую сторону – до самого бутика с манекенами. Поглазел немного на их пластиковые лица, и тогда, почувствовав себя полностью отомщенным, вернулся к тележке.

В этот момент наверху раздался громкий хлопок. Мраморный пол под ногами вздрогнул, и зазвенело стекло, словно где-то уронили шкаф. Мне на майку и голову посыпались сверху песчинки известки. Я начал отряхиваться и, только когда наверху пронзительно завопила женщина, вдруг понял: очередной теракт. Но ведь там, наверху, была мама! Я бросился к эскалаторам. Но они уже не работали – сверху по неподвижным ступенькам сбегали со второго этажа люди. Они истошно вопили, и некоторые были в крови. Я успел отпрыгнуть с дороги, чтоб меня не задавили, и вдруг увидел словно в замедленной съемке – по неподвижным ступенькам эскалатора, прыгая как мячик между ногами и обгоняя всех, катится маленькая штука – оторванный палец. Такой бледный, словно игрушечный. Я так и не узнал, чей он был, но до сих пор мне кажется, что мамин. Хоронили ее в закрытом гробу.

* * *

На столе сержанта красовалась стильная и могучая машинка – плоская, почти полметра длиной, на открытых гусеницах, опоясывающих сплошной лентой приземистый корпус. Спереди торчало дуло, а вдоль корпуса, как сложенные за спиной руки, лежали оба манипулятора. Корпус матово отливал нежно-салатовым с нелепыми бурыми пятнами. Это была самая настоящая боевая танкетка, и мы рассматривали ее всем классом, обступив стол сержанта. Марк первым потрогал пальцем гусеницу, а за ним каждый стал аккуратно трогать машинку. Потом попробовали сдвинуть танкетку, но она оказалась на удивление тяжелой – стояла на столе как влитая и не двигалась. Алиса потрогала пальцем пушку, но все на нее зашикали и велели идти в туалет отмывать руку, потому что пушка ядовитая и можно умереть. Алиса посмотрела на меня испуганными глазами, но я тоже покивал головой. Она перепугалась и убежала отмывать руку.

Тут вошел сержант Александр и с порога дал команду на построение. Мы быстро разбежались по своим партам и вытянулись по стойке «смирно». Сержант скомандовал сесть, провел перекличку и спросил, где Алиса. Мы не стали ему ничего рассказывать, я объяснил, что она сейчас придет. Начался урок.

– С сегодняшнего дня, – сообщил сержант, оглядывая притихший класс, – мы приступаем к изучению танкетки. Вы ее видите на моем столе, уже все рассмотрели и потрогали. – Сержант прищурился. – Что ты мотаешь головой, Марк? Ты первым ее и трогал, я все видел. Итак, через три недели каждый из вас сядет за управление точно такой же танкеткой в реальных боевых условиях. Ну, кроме тех неудачников, которые до сих пор не могут мне сдать свои тренажерные этапы.

По классу прокатился смешок.

– Ваши танкетки, которые доверила вам Родина, – продолжал сержант, – сейчас лежат в заводских коробках за тысячи километров отсюда и ждут момента, когда будут раскиданы с самолетов над территорией противника. – Сержант сделал паузу и развернулся на каблуках. – Поэтому. Собственную танкетку вы своими глазами не увидите никогда и пощупать тоже не сможете. – Сержант снова оглядел класс и повысил голос, слова его стали отрывистыми как команды. – Но в детских миротворческих войсках не должно быть неумех. Вам уже десять лет. Детские игры на игровой приставке для вас закончились. Через месяц каждый из вас примет присягу юниора, и безопасность страны отныне будет в ваших руках тоже. Что ты там опять морщишься, Марк? Я повторяю вам это снова и снова и буду повторять еще сотню раз, потому что вы должны очень хорошо понимать: игры закончились, вы – бойцы фронта. И пусть вы по-прежнему сидите в своих детских комнатах и смотрите в тот же самый дисплей, но теперь вы держите в руках не джойстик, а судьбу Родины. Более того – судьбу планеты, судьбу всего человечества. Я хочу, чтобы каждый это понимал. Ваши танкетки пойдут в бой наравне с танкетками ваших отцов и старших братьев. Родина надеется на вас в этот трудный час и доверяет вам отважную миссию. – Сержант еще раз обвел класс строгим взглядом, его левое веко, как обычно, подергивалось. – И поэтому каждый из вас должен очень хорошо знать, что такое танкетка. Вы должны чувствовать ее, как свое собственное тело, а для этого надо понимать, как она выглядит со стороны, как стреляет и перемещается, пока вы смотрите на мир врага через ее камеры. Это понятно?

Мы закивали. Сержант Александр подошел к столу и властно положил руку на зеленый корпус.

– Танкетка, как вы видите, зеленая. Кто мне скажет, почему она зеленая?

– На газоне прятаться, – хихикнул Марк, и все засмеялись.

– Не вижу причин для веселья! – отрезал сержант. – Ответ был правильный. Танкетки этой расцветки сбрасывают над районами джунглей, где густая растительность. Но ваши танкетки будут светлыми. Почему?

Класс молчал.

– В песочнице прятаться? – предложил Марк, и все снова захихикали.

– Кому смешно – отправится за дверь, – сурово предупредил сержант. – Марк опять пытался острить, но сегодня он снова дает правильный ответ. Да, песок и камни. Вас готовят для патрулирования именно таких районов. – Сержант увидел поднятую руку. – Вопрос? Разрешаю.

Встал серьезный Алекс.

– Мне кажется, или эта танкетка более плоская, чем обычно?

– Молодец, – похвалил сержант. – Отвечаю. Все верно, у меня на столе шестая модель. А тренажер вы проходите на семерке и управлять будете семеркой. Она действительно чуть толще. По сути, они ничем не отличаются, просто у семерки более мощные солнечные батареи, чуть лучше разрешение камеры, а кроме того, в седьмой модели имеется устройство, которое вам не пригодится, – это устройство для самоподрыва с поражением живой силы противника.

– Вау! – прошептал кто-то.

– Еще раз повторяю, – отчеканил сержант Александр, – это не игрушки. Каждая танкетка стране обходится недешево, поэтому самоподрыв вы будете осуществлять только в крайних ситуациях, о которых вам рассказывал сержант Антон на тактике.

– Он нам не рассказывал, – возразил Алекс.

– Значит, еще расскажет, – кивнул сержант, заложил руки за спину и прошелся вдоль класса, а затем снова навис над столом. – Итак, сейчас мы начнем знакомиться с танкеткой на практике. Что мы видим? – В руке сержанта появилась лазерная указка, и по салатовым пятнам заскользил огонек, как прицел. – Корпус из кевларового углепластика. Две ходовые гусеницы. Кому плохо видно, разрешаю подойти поближе…

Все пятнадцать человек, как по команде, выскочили из-за парт и столпились вокруг стола. В дверь на цыпочках проскользнула Алиса и неслышно встала за моей спиной.

– Сверху, – рассказывал сержант, – солнечные батареи. Они в свернутом состоянии, позже я покажу, как батареи выглядят, когда разворачиваются, пока вы оставляете танкетку. Сержант Антон вам уже рассказывал, как выбирать место стоянки и прятаться на местности?

– Да… – послышались голоса.

– Спереди, вот эти два бугорка, это камеры, на тренажере вы учились продувать их присоской манипулятора, если засорится. Вот эта решетчатая полоска – динамик, который позволяет отдавать бандитам команды голосом. Для этого вы учите арабский. Здесь вы видите два манипулятора, они сложены в походном состоянии. Далее – антенна для связи с ретрансляторами. Она встроена в корпус, вот это ребро справа – всем видно? – это она. Эта же антенна используется для сканера ИД. Ну а это – ствол для ведения стрельбы по живой силе противника. – Сержант похлопал по стволу ладонью.

– А разве руками трогать можно? – изумился Алекс. – Он же ядовитый?

– Бред! – отрезал сержант. – При стрельбе на стволе пушки ничего не остается. Ну а эта модель и вовсе заряжена холостыми патронами. Запомните: паралитический яд содержит только капсула патрона, он действует только при попадании в кровь. Когда вы производите выстрел и патрон достигает цели, игла наконечника протыкает слои одежды до контакта с телом противника. Капсула продолжает движение и сминается, содержимое поступает через иглу в ткани тела противника, и наступает мгновенная остановка…

– Не надо… – жалобно пискнула Алиса.

– Что – не надо? – Сержант мгновенно развернулся и навис над ней. – Что не надо?! – повторил он с яростью.

Алиса шмыгнула носом.

– Ведь это же люди… – тихо произнесла она.

– Люди? – протянул сержант Александр, покачиваясь на каблуках. – А мы кто? Не люди?

Алиса молчала, опустив голову.

– Подними голову, Алиса! – сквозь зубы потребовал сержант, и глаза его превратились в две узкие щелки. – Подними голову и посмотри на своего одноклассника Марка! Марк, выйди вперед! Посмотри на шрам у него на щеке! Это были люди, которые пустили под откос поезд, где ехал Марк, когда был еще младенцем? Люди это были, да? А Деннис, который в прошлом году потерял брата, а сам остался без руки и больше не ходит на уроки обороны, потому что не может управлять танкеткой? Это люди взорвали его дом? – Сержант Александр вдруг резко вскинул руку, схватил меня за плечо и выпихнул в центр круга: – А может, ты хочешь сказать это своему однокласснику Артуру, который месяц назад похоронил мать и остался сиротой? Ну так скажи ему при всех, что бомбу в торговом центре заложили люди! Скажи ему это! Вот он стоит перед тобой!

Я закусил губу и изо всех сил уставился в пол, чтобы не встретиться глазами с Алисой, а потом искоса взглянул на сержанта Александра.

– А может быть… – Сержант перешел на зловещий шепот и лицо его пошло красными пятнами. – Может, ты хочешь сказать мне, что мою жену и годовалых двойняшек забили арматурой люди? Скажи мне! Ну! Скажи громко: сержант Александр, это сделали люди! Скажи!!!

Алиса разрыдалась, закрыв лицо руками.

Сержант резко отпустил мое плечо, и только в этот момент я почувствовал боль, которая разрывала плечо все это время. А потом, уже дома, нашел огромные синяки – пальцы у сержанта оказались железными.

– Всем сесть по местам, – устало скомандовал сержант Александр. – И запомните: наш враг – это не люди. Люди в любой стране – это те, что зарегистрировались и пристегнули на руку ИД. А наш враг – убийцы и пособники убийц, которые отказываются это сделать, потому что ИД помешает им убивать нас. Ясно?

Он рывком распахнул ящик стола и вытащил планшетку:

– А сейчас мы будем смотреть, как ходит танкетка в реальной жизни. Я снимаю ее со стола…

Сержант коснулся пальцами планшетки, и машина на столе вдруг ожила. Она заурчала тихо-тихо, почти неслышно, поводила пушкой из стороны в сторону, а затем вдруг рванулась вперед и остановилась у края стола. Двигалась она тоже почти бесшумно. Сержант Александр кратко пробарабанил по планшетке, и на машине ожили манипуляторы. Они поднялись вверх, и это выглядело неуклюже, словно две крабьи клешни поставили на игрушечный танк.

Клешни вцепились в столешницу, машинка рванулась вперед, кувыркнулась и вдруг повисла под столом, раскачиваясь, как обезьянка на турнике. Я и раньше понимал, что сержант Александр великий мастер, но только теперь понял, насколько его уровень отличается от нашего – так кувыркать танкетку никто из нас не умел.

Как только я это подумал, клешни разжались, и танкетка упала на пол. Неудачно – пузом вверх. Но в следующую секунду она оперлась манипулятором и перевернулась. И я понял, что даже это сержант сделал нарочно – чтобы показать нам переворот.

Танкетка крутанулась на месте и бросилась вперед. На миг мне показалось, что она несется прямо ко мне, и стало страшно. Но она пронеслась мимо, с размаху толкнула дверь манипуляторами и остановилась на пороге.

– Встать, разбиться по парам и за мной во двор! – скомандовал сержант Александр.

* * *

Я и представить себе не мог, насколько скучной окажется служба в патруле! Гонки, стрельба по врагам, прятки под камнями, поиск мин и перебежки под бандитскими пулями – всего этого, что так захватывало на тренажере, в реальности не существовало.

Даже первый день – день выброса – оказался совсем не таким, как я думал. Выбрасывали нас, конечно, ночью. Я слышал гул моторов, глухой лязг кронштейнов и свист ветра. Потом передо мной в черноте замелькали пятна, но настолько неяркие, что мельтешили по экрану квадратиками. Компас в уголке дисплея показывал вращение, но по изображению было не понять, что происходит и куда я лечу. Камеры танкетки не могут смотреть вниз, я знал, что вокруг должно быть небо. В какой-то момент по экрану величественно прополз полумесяц. Он был маленький и совершенно неправильный, опрокинутый на спину – плыл передо мной, как стоящая на тарелке арбузная корка. Я даже подумал, что у меня запуталась стропа и я падаю боком. Попытался двигать манипуляторами, но они еще не работали. Желтая арбузная корка проплыла вокруг меня шесть раз, с каждым разом все медленней, а затем в наушниках послышался глухой удар и скрежет, а изображение стало совсем черным – камеры накрыл купол парашюта.

Я сделал все четко и по инструкции, словно за мной кто-то наблюдал: быстро отстегнул парашют, следя, чтоб он не намотался на гусеницы. Выполз из-под него, огляделся – камеры уже привыкли к темноте: передо мной замаячили валуны, за ними в темноте проступали неясные очертания гор, а над горами я увидел небо. В нем висел полумесяц все той же арбузной коркой, подняв рожки вверх.

Я покатался взад-вперед, проверил по инструкции все узлы, а затем попытался вырыть ямку, чтобы закопать парашют. Ямки здесь не рылись. Тогда я просто немного разгреб камушки, скомкал парашют, закидал камнями, а затем двинулся в путь и до рассвета полз вперед как можно дальше – так нас учили на тактике. Ползти в темноте приходилось почти на ощупь, переваливая через мелкие камни и объезжая крупные. Наконец я, как мог, выбрал укромное место для стоянки и отключился.

А дальше начались дневные дежурства. Бортовой термометр показывал сорок градусов, вокруг тянулись горные склоны, над которыми поднималось небо, затянутое сплошным белым пятном засветки. Первым делом я попытался забраться на склон, но гусеницы елозили по каменной крошке, а пучки выжженной травы выскальзывали из манипуляторов. Мы сдавали на тренажере и переход рек по дну, и подъем на горные кручи, но на тренажере это было интересно, а здесь – нет. Я скатывался вниз, хватаясь манипуляторами за выступы, искал другой путь и снова полз. Склон поддавался, но на это уходило огромное количество времени. Закончив патрульный день, я спрятался в каменную щель, растопырился клешнями, как учили, и распустил солнечные батареи. По стояночной маскировке у меня были лучшие баллы в классе, жаль, что здесь оценить это было некому.

К концу второго дня мне удалось вскарабкаться почти на полсклона, и я смог осмотреть с высоты тот мир, который мне достался. Это было ущелье, покрытое седыми каменными глыбами и поросшее жестким сухостоем. По дну извивался ручей. Никаких танкеток вокруг не было – нас предупреждали, что шанс встретиться минимальный и смысл патрулирования именно в этом. Вверх карабкаться расхотелось, и я начал спускаться. А когда спустился, двинулся вдоль ручья и больше не делал попыток подняться.

Я жил в коттедже маминой сестры тети Дианы в комнатке на втором этаже. Раньше здесь обитала моя двоюродная сестра Марго, пока не поехала учиться в колледж. Стены были покрашены в позорный девчачий цвет, на полочках стояли плюшевые игрушки и свисали бисерные нитки, цепочки и прочие висюльки. Хуже всего смотрелся здоровенный плакат «Вайт Анжелс» над кроватью. В какой бы угол комнаты я ни уходил, размалеванный певец с черными кругами вокруг глаз, в клепаной куртке и в белых перьях на голове все равно указывал пальцем прямо в меня и смотрел прямо мне в глаза. Хорошо, хоть его гитарист был занят собой и копался в своей гитаре на пузе, свесив голову на грудь, а барабанщик и вовсе глядел вверх, задрав голову и открыв рот. Я спросил тетю Диану, можно ли снять плакат, и она разрешила. Зато приставка у Марго была лучше моей – со стереоочками вместо дисплея. Я всегда ей завидовал, еще пока был совсем маленьким и Марго сажала меня смотреть мультики, когда мы с мамой приезжали в гости. Ничего удобнее очков Марго в мире до сих пор не появилось, а вот джойстик я оставил свой – у Марго была старая модель, да еще он весь болтался. Как она патрулировала на нем свою танкетку – загадка.

Каждый день тетя Диана забирала меня из школы, мы ехали обедать в пиццерию на заправке, потом приезжали домой, я поднимался в свою комнату и честно проводил четыре часа в очках за приставкой. Затем тетя Диана начинала звонить мне на ИД, чтобы я спускался к ужину. Я парковал танкетку, мы ужинали с тетей Дианой и дядей Олегом, а потом я снова поднимался к себе – делал уроки или смотрел мультсериалы. Алиса теперь звонила каждый день и звала кататься на роликах, но на улицу меня одного не выпускали. Да и кататься на роликах с девчонкой… мало ли, что о тебе подумают?

Никто не мешал мне снова сесть за танкетку, но почему-то не хотелось, да и темнело там рано и всегда внезапно. Нам, конечно, не сообщили, что это за страна, но место, куда я попал, казалось чужой необитаемой планетой.

На третий день я встретил черную ящерицу – она пробежала так близко перед корпусом, что камеры даже не успели толком сфокусироваться. Я, конечно, выбросил манипулятор, но поймать ее не удалось. С тех пор, вот уже вторую неделю, не было даже ящериц. Я шел вдоль ручья, а он все не кончался.

Врагов тут не было, и делать оказалось совершенно нечего. И об этом нас никто не предупреждал – ни на занятиях, ни в день присяги, когда нас повезли на плац, вызывали по одному целовать знамя и большой пузатый командир в белом кителе жал каждому руку и повязывал на грудь алую ленту юниора.

У всех одноклассников, кроме Алекса, были вокруг те же камни и та же самая скука. А вот у Алекса сразу начались приключения. Сперва его постигла катастрофа: в первую же ночь его нашли и забили камнями, и еще целых два дня он боялся об этом рассказать сержантам. Я не думаю, что он плохо спрятался или неправильно закопал парашют – Алекс был круглым отличником. Наверно, ему просто не повезло, кто-то из бандитов заметил, как он садился. Но, конечно, для отличника погибнуть в первый же день – это настоящий позор. Алекс рыдал на весь класс, нам было и жалко его, и стыдно за него одновременно. Потом он съездил с родителями в районный штаб, написал заявление об утрате, и через пару дней ему выдали новую танкетку, зеленую – где-то в другом районе, на пастбище. Там где-то жили пастухи – Алекс постоянно встречал их следы, мусор и остатки костров. Он был уверен, что пастухи не носят ИД, но подкараулить их не удавалось – видно, хорошо прятались. Зато Алекс похвастался нам шепотом, что мстит врагам, отстреливая каждый день по одной вражеской овце. Я спросил, не боится ли он, что подключится посмотреть сержант Александр или сержант Антон. Но Алекс ответил, что овцы не носят ИД, поэтому их можно. Мы с Марком не придумали, что на это возразить. Алекс всегда умел поставить в тупик. По крайней мере, было ясно, что он занят делом и ему интересно. Мы завидовали.

У Марка тянулся тот же унылый пейзаж – равнина и камни, даже без ручья. Ручей был у Алисы, она тоже все время шла вдоль него. Зато Марку однажды попалась вышка сотовой связи. Он даже в нее выстрелил парой иголок. И очень этим гордился, словно убил врага.

К концу первой недели Марк признался, что патрулирует теперь не каждый день, а только когда хочется. У Марка старший брат – летчик-курсант, который летает на настоящих боевых самолетах. Он сказал Марку, что нас, малышей, вообще никто не контролирует, и где мы там ползаем на своих танкетках, никому не интересно. Тогда я тоже стал водить танкетку через день.

* * *

Мне оставался еще час патрулирования, когда вдруг показалось, что шум ручья усилился. Я сразу замер и начал прислушиваться. Но ручей журчал как обычно. Вокруг стрекотали кузнечики, что-то мелодично звенело, и над самым микрофоном пролетела муха, как грузовой самолет. Я уже собрался двинуться дальше, как звук повторился – что-то плескалось в ручье. Аккуратно пробираясь между камнями, стараясь не шуметь, я приблизился.

Плеск продолжался – словно какое-то небольшое животное купалось в воде. А потом я вдруг услышал песню. Тоненький и звонкий девчачий голосок выводил протяжную мелодию – настолько протяжную, что сразу и не понять, есть там какие-то слова или это просто голос. Я слушал и слушал, а песня все не кончалась. Я подобрался еще ближе. Да, в этой песне были и слова – на гортанном арабском. С арабским у меня было неважно, я только понял, что каждая строчка припева начиналась с «салям» – мир. Песня завораживала – так красиво петь не умел никто в нашем классе. Я повысил громкость, прислонил ИД к наушнику и выбрал в меню «распознавание мелодии». Я был уверен, что он ничего не определит. Но ИД долго вслушивался, затем удовлетворенно пискнул, и на экранчике появилось имя композитора: Ахмет Эрден. Я подъехал еще ближе и высунулся из-за камня.

У воды на другой стороне ручья сидела девочка. Моя ровесница, может быть, на год младше. Немного смуглая, но совсем чуть-чуть – темнокожей не назвать. На ней было красное платье, длинное и слегка выцветшее, оно напоминало халат с капюшоном. Девочка сидела на камне, спустив босые ноги в воду. Справа и слева от нее стояли два зеленых тазика, наполненные бельем. Девочка брала тряпки из правого тазика, нагибалась и подолгу полоскала их в ручье, поднимала и выкручивала. А затем укладывала в левый тазик. И при этом пела свою бесконечную песню.

Мне очень не хотелось этого делать, но я все-таки дал максимальное увеличение и стал ждать, пока она в очередной раз поднимет из воды руки в серебряных брызгах… Ни на одной руке у нее не было ИД. В карманах ИД не носят, но вдруг? Я вздохнул и запустил сканер. Сканер думал долго – несколько секунд. И уже было все понятно.

Я снова дал максимальное приближение и перевел камеры на ее лицо. Наверно, она это почувствовала, потому что вдруг замерла и уставилась прямо на меня. У нее были тонкие брови, широкий носик и ослепительно зеленые глазищи. Я выехал из-за камней и подъехал к ручью. Нас теперь разделяло всего два-три метра. Девочка сидела неподвижно.

– Вакеф, в-ал'ана батуха', – старательно выговорил я в микрофон, включив динамик танкетки.

Девочка молча смотрела на меня, словно оцепенела. Я прямо чувствовал, как сейчас стучит ее сердце.

– Ты хочешь меня убить? – вдруг произнесла она на чистом английском.

– Н-нет… – выдавил я потрясенно, тоже на английском.

– Я просто стираю здесь белье, – сказала девочка.

– Я вижу…

Мы помолчали.

– Ты очень красиво поешь. Ты сама или тебя кто-то научил?

– Я училась в студии.

– У вас здесь разве бывают студии? – удивился я.

– Нет, – она покачала головой и вдруг улыбнулась. – Это было в Лондоне.

Я чувствовал, что совсем ничего не понимаю.

– Меня зовут Фарха, – сказала девочка. – А тебя как?

– Меня зовут Артур.

– Артур, – повторила девочка. – Красиво. А тебе сколько лет?

– Уже десять. А тебе?

– Мне тоже будет десять, – сказала она, – завтра.

Она нарочито медленно поднялась и вывалила белье из левого тазика обратно в правый. А затем выпрямилась и посмотрела на меня. У нее очень хорошо получалось скрывать испуг.

– Артур, можно я уйду? – спросила она тихо.

– Подожди! – закричал я. – Не уходи.

Девочка послушно села. Наступила тишина, и снова стало слышно, как трещат кузнечики. Затем вдруг ожил ИД на запястье, громко прозвенел и сообщил бесцветным голосом: «тетя Диана». Снова прозвенел, и опять: «тетя Диана». Я долго ждал, пока он успокоится, а он все не успокаивался.

– Тебе звонит тетя Диана, – сообщила девочка.

– Фарха, – позвал я. – Скажи, где твой ИД?

Она молча помотала головой.

– Ну, может, ты его оставила дома? – спросил я с надеждой. – Там, у себя, в Лондоне?

Она усмехнулась, снова помотала головой и вдруг посмотрела на меня с вызовом, сверкнув зелеными глазами:

– У меня нет ИД, потому что я верю в Аллаха!

– Подумаешь, – фыркнул я, – вот я тоже в Иисуса верю, но ИД ношу. Все носят ИД. Те, кто верят в Аллаха, тоже носят.

– А я не ношу.

– Почему?

– Потому что это противно воле Аллаха.

– Это тебе сам Аллах сказал? – усмехнулся я.

Она не ответила, только гневно сверкнула глазами.

– Дурочка ты какая-то, – пробурчал я. – Не носят ИД только бандиты.

– Ну, значит, я бандит.

– Значит, ты убила мою маму.

Девочка вздрогнула, и в глазах ее появился испуг – но уже совсем другой испуг. Я ждал, что она ответит. Она долго молчала.

– Зато вы убили моего отца и старших братьев, – произнесла Фарха.

Отчаянно застрекотали кузнечики.

– Это не я, – сказал я тихо.

– Я знаю, – ответила она, – ты, наверно, тогда был совсем маленьким.

– Послушай, Фарха! – крикнул я с отчаянием. – Да неужели ты не можешь зарегистрироваться и просто надеть себе на руку этот проклятый ИД?!

– Не могу, потому что он проклятый!

– Да хороший он! – закричал я. – И полезный!

– Чем полезный?

– Я бы тебе мог на него позвонить…

– Зачем? – удивилась Фарха.

– Ну, просто так… – Я смутился.

Мы снова помолчали.

– Я не хочу носить на руке смерть, – сказала Фарха.

– Смерть? – удивился я.

– А то ты не знаешь, что у него внутри иголка!

– Бред какой! – возмутился я. – Нет там никакой иголки!

– Ты его разбирал, что ли? – усмехнулась Фарха.

– Его запрещено разбирать. Его и с руки-то снять нельзя!

– Вот потому и запрещено.

Я фыркнул – говорить с ней было совершенно невозможно.

– Дурочка ты. Зачем там иголка?

– А затем, чтобы тебя со спутника убить, если нужно.

– Да кому нужно тебя убивать?

– Вот тебе, например…

Я обиделся и замолчал.

– Артур! – позвала она.

– Чего тебе?

– Твои тебя сильно накажут, если ты меня отпустишь?

– Да никто и не узнает…

– Ну а чего ты тогда?..

Я молча кусал губу.

– Я не убивала твою маму, – напомнила Фарха. – Честно-честно! И никто из моей семьи не убивал. Мы уехали сюда из Лондона, чтобы хранить веру и не носить ИД. Я не знаю, кто убил твою маму. Я не хочу никого убивать, правда.

– Врешь ты, – сказал я, шмыгнув носом. – Вы всех хотите убить, кто не верит в Аллаха, потому что мы для вас – неверные.

– Вы первые начали! – крикнула она. – Вам только нефть нужна и разврат!

– Разврат – это что такое? – удивился я.

– Ну… Это когда тетки в телевизоре пляшут голые.

– Фи! – Я рассмеялся. – Вам с Аллахом жалко, что ли? Какое ваше дело? Переключи на футбол или мультики. Убивать-то зачем?

– Это же ты меня приехал убивать, – напомнила Фарха.

– Проклятье! – взорвался я. – Ну а что нам с вами еще делать-то? Сидеть и ждать, пока вы нас всех перебьете, как вам приказала ваша гнусная религия?

Фарха вскочила.

– Не смей так говорить! Ты ничего не знаешь про ислам!

– Что вижу, то и говорю! – заорал я. – А ты думала, очередную бомбу взорвала – и эта бомба нам что-то хорошее про ваш ислам расскажет?

– Я не взрывала ничего!

– Ты или не ты – какая разница? Ваши! Спасибо вам, рекламщики ислама! Гнусная у вас религия! Гнусная-гнусная-гнусная!

– А у вас не гнусная? – возмутилась Фарха.

– У нас не гнусная, – объяснил я. – Потому что Иисус не велел никого убивать. Он прощал своих врагов, и сам на крест пошел. А людей учил любить и прощать!

– Так что ж вы не прощаете? – прищурилась Фарха.

Я даже захлебнулся от такой наглости.

– Да ты совсем обалдела? Вы нас будете убивать, а мы вас прощать?!

– Но вам же ваш Иисус велел? – возразила Фарха с усмешкой. – Это ж не я придумала. Если вы в него так верите, почему не слушаетесь? Значит, не верите в своего Бога. А мы в своего – верим. А кому вы такие нужны? Аллаху вы не нужны, раз вы даже своего Бога не слушаетесь.

От возмущения я снова потерял дар речи.

– Да вы хорошо устроились, я гляжу! Ваш Аллах велит всех нас убить…

– Неправда, – строго перебила Фарха.

– Правда! Нам на обороне рассказывали! У вас в Коране написано: «убивайте всех неверных, где встретите!»

Фарха топнула ногой:

– Нет такого в Коране! Там не так написано! Там написано: «сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, если они будут сражаться с вами, то убивайте их: таково воздаяние неверным». Вот вы и перестаньте сражаться!

– А почему это мы первые?! Не мы начали!

– Потому что ваш Иисус так говорит!

– Да с вами нельзя перестать сражаться! – закричал я. – Вы только обрадуетесь и всех перебьете! Вы же террористы, убийцы! Знаешь, что нам сержант Антон все время говорит на истории обороны? Что за всю историю человечества были три секты террористов-убийц! Были ассасины, которые всех резали на Востоке, были туги в Индии, которые всех душили, и еще были боксеры в Китае, которые всех били до смерти! И всех их в итоге победили, но только потому, что просто взяли и поубивали! Они так всех достали, что их просто пошли и убили! Всех подряд, каждого! Всю секту! Поняла? А иначе они бы до сих пор били, душили и резали! И гордились! Вот и с вами будет то же самое! Вы – четвертые! Понятно тебе?

Фарха с вызовом смотрела прямо на меня и молчала.

Я тоже молчал.

– Ну и стреляй тогда! – сказала она. – Чего не стреляешь?

– Иисус не велит, – буркнул я.

– Тогда отпусти.

– А я тебя и не держу, – возмутился я. – Иди себе, мне не жалко! Только если ты думаешь, что ваши после этого прекратят людей убивать, то они не прекратят! Я тебя сто раз могу отпустить, а они все равно не прекратят!

– Я не убиваю людей, – вздохнула Фарха, собирая свои тазики, – сколько раз тебе повторять… А ты мне в спину не выстрелишь?

– Не выстрелю…

– Ну… тогда я пошла?

Она надела сандалии, закрыла один тазик другим, взяла под мышку, развернулась и медленно поплыла над каменной пустошью.

– Фарха! – окликнул я.

Она замерла и обернулась.

– Фарха, ты обиделась?

– Немножко, – ответила она, подумав. Подняла свободную руку и показала пальцами: – Вот столечко.

– А ты совсем уходишь или когда-нибудь придешь?

Фарха долго молчала.

– Когда-нибудь приду, – сказала она наконец.

– Приходи завтра? – предложил я.

* * *

На уроке обороны сержант Антон читал нам тактику, но я не слушал его, а думал о своем. Сначала я думал о маме – до сих пор не получалось поверить, что ее больше нет. А наверно, уже надо поверить. Мне казалось, что это какая-то шутка, или кино, или она просто уехала отдыхать и скоро вернется, мы переедем опять в наш дом, и все снова станет, как прежде. Но в нашем доме уже давно жили чужие люди. Потом я немножко думал про Алису и про Иисуса. А потом про Фарху.

– Артур! – послышался раздраженный голос сержанта Антона. – Встань и повтори, что я сейчас сказал?

Я встал и молча уставился в пол.

– Почему ты смотришь в окно, а не на доску? – допытывался сержант.

Он вроде с виду совсем не военный мужик, наш сержант Антон, говорят, был учителем истории раньше. Но иногда гораздо строже, чем Александр. А иногда, наоборот, мягче. Не поймешь его.

– Простите, товарищ сержант, я задумался, – буркнул я.

– Он задумался! – фыркнул сержант Антон. – Расскажи всему классу, о чем ты задумался! Подумаем вместе!

Я вспомнил, как дерзко Фарха вскидывала голову, и тоже поднял на него взгляд.

– Сержант Антон, а правду говорят, что у каждого ИД внутри иголка, чтобы убить человека со спутника?

Я, конечно, ожидал, что он растеряется, но чтобы настолько… Сержант Антон дернулся и отшатнулся, словно его ударили током. «Сейчас выгонит из класса», – мелькнуло у меня в голове.

– Бред какой! – возмутился он. – Кто это говорит?

Я опустил взгляд.

– Кто тебе это сказал? – допытывался сержант Антон.

– В Интернете прочел, – буркнул я.

– Принесешь мне ссылку, где ты это прочел.

Я снова поднял на него взгляд.

– Но это правда, сержант Антон?

Он прошел через весь класс и встал надо мной.

– Я слышал такие слухи, – произнес он.

– Но это правда?! – крикнул я. – Это правда или нет?! Вы можете ответить честно, сержант Антон?!

Класс затаил дыхание. Сержант Антон вздохнул.

– Я могу тебе ответить честно, Артур, – произнес сержант тихо, серьезно и даже немного печально. – Но, боюсь, тебя мой ответ не устроит.

– А вы скажите правду! – попросил я.

– Хорошо, – кивнул сержант Антон, – скажу: я не знаю.

– Как это? – удивился я. – И сержант Александр тоже не знает?

– Никто не знает. А теперь спроси меня, что я на этот счет думаю.

Я посмотрел ему в глаза.

– Что вы на этот счет думаете, сержант Антон?

– Я думаю, Артур, что даже если бы это было так, то это правильно. Потому что всех бандитов надо выслеживать и уничтожать. И когда на планете не останется ни одного человека без ИД, тогда теракты прекратятся.

– Почему они прекратятся? – спросил я. – Разве у нас в городе бомбы закладывают люди без ИД? У нас же всюду турникеты со сканерами.

– Потому, – объяснил сержант, – что по ИД можно точно выследить, кто где был, кто куда ездил, кто с кем встречался и где стоял. И наказать его.

– А если он сам взорвался?

– Тогда наказать его друзей и родственников.

Я открыл рот и снова закрыл.

– Что, наказать невиновных? Разве так можно?

Сержант Антон печально усмехнулся.

– Так устроена жизнь, Артур. Она почему-то всегда наказывает невиновных. Невиновные всегда искупают чужие грехи, как это делал Иисус.

– Но так же нельзя!

– А как можно? – спросил он. – Как, Артур? Предложи! Как нам остановить террористов? Уговаривать их? Прощать? Терпеть? Обращать в христианство? А может, всем нам принять ислам, раз уж они так просят? Так они не прекратят, Артур! Они между собой дерутся еще злее, чем с нами. У тебя есть другие предложения? Другой способ? Предложи! Расскажи всему классу, расскажи правительству, расскажи всему миру! Мы все тебя слушаем!

– Я не знаю, сержант Антон…

– Никто не знает, – сказал сержант Антон. – Никто не знает, – повторил он.

Класс молчал.

– Садись, Артур, – сказал он мне и зашагал вдоль парт. – За всю историю человечеству трижды пришлось бороться с мощными сектами террористов. И всякий раз оказывалось, что победить их можно лишь поголовным уничтожением. В одиннадцатом веке убийцы из секты исмаилитов-ассасинов Хасана ибн Саббаха держали в страхе всю Персию, Сирию, Ливан и соседние страны…

* * *

На переменке Алиса поманила меня пальцем и отозвала в сторону.

– Артурчик, – сказала она, – а давай сегодня прогуляем патруль? Все прогуливают, я узнавала.

– Зачем? – удивился я.

– Так мы пойдем в парке погуляем! – Алиса заговорщицки подмигнула. – Поедим мороженого!

Я поморщился и оглянулся – вроде на нас никто не смотрел.

– Мне в парк нельзя, – объяснил я. – Тетя Диана не пускает.

– А мы ей скажем, что ты пошел ко мне делать уроки.

Я помотал головой и буркнул:

– Что ж, я ей врать буду?

– А ты, типа, никогда не врешь! – задрала нос Алиса.

– Типа, не вру, – обиделся я.

– Тогда пошли ко мне делать уроки.

– Не, – я помотал головой, – мне в патруль надо.

– Ну не хочешь, как хочешь, – вскинулась Алиса, отвернулась и шмыгнула носом. – Иди в свой патруль, если он тебе важнее! Первый раз в жизни тебя как человека попросила! А он один раз прогулять не может! Сержанта боится! Ай-яй-яй, маленький мальчик!

– Да не боюсь я никакого сержанта! – обиделся я. – Вот пойду и мультики смотреть буду! А идти никуда не могу – тетя Диана так за меня боится…

– Пусть она отвезет тебя ко мне делать уроки! Хочешь, я ее попрошу? – Алиса заглянула мне в глаза.

– Нет, – сказал я. – Не хочу.

– Все с тобой ясно, – выдавила Алиса сквозь слезы. – А я-то думала, ты мне друг. Иди, смотри свои дебильные мультики со своей дебильной тетей!

Она развернулась и пошла прочь.

* * *

Никаких цветов здесь не росло, а вот колоски, если присмотреться, оказались разных видов. Рвать их манипуляторами было сложно – выскальзывали. Но я приноровился: хватал клешнями за стебелек – одна клешня повыше, другая пониже – и мочалил соломинку туда-сюда, пока она не разрывалась. Я понимал, что скорее всего Фарха не придет, но пусть потом найдет букет на берегу. Он получился уже довольно толстым – такой желтый веник из сухостоя. По крайней мере, сразу видно, что это букет.

Фарха пришла.

Она появилась из-за груды камней со своими тазиками и направилась к ручью. А увидев меня, помахала рукой и даже чуть пробежала вприпрыжку.

– Салям! – крикнул я, подняв свой букет обоими манипуляторами как можно выше. – С днем рождения!

– Хай! – крикнула Фарха. – Это мне?

– Ага! – ответил я гордо. – Это тебе букет! Цветов у вас тут не растет, но я собрал, что было.

– Спасибо! – удивилась Фарха. – Классный букетик! Мне еще никто не дарил цветов. Ты первый… танк! – она захихикала.

Я покружил по берегу.

– Как тебе его передать? – спросил я. – Ты ручей перейдешь или мне перейти? Эта штука умеет ходить и под водой, и через огонь. Но букет намокнет.

– Я к тебе боюсь, – кокетливо сказала Фарха. – Вдруг ты стрелять будешь?

– Ни за что не буду, – пообещал я.

– Тогда отвернись.

– Зачем? – удивился я.

– Я приподниму платье, чтоб не замочить, и перейду на твой берег.

– Хорошо! – Я резво провел джойстиком, разворачивая корпус.

Послышался плеск. Я рассеянно смотрел вперед и думал о том, как Фарха сейчас переходит ручеек. Потом она похлопала ладошкой по корпусу:

– Эй, в танке!

Я развернулся. Она села рядом и взяла пучок колосков.

– Слушай, а не боишься, что твои тебя накажут? – прищурилась она.

– Да что они мне сделают! – фыркнул я.

Фарха вздохнула.

– Везет тебе, – сказала она. – А меня дядя зарежет, если узнает…

– Как зарежет? – насторожился я. – О чем узнает?

– Ну… – она замялась. – Что с тобой встречаюсь. Я ведь должна была им рассказать…

– Что рассказать?

– А то ты не знаешь… – она посмотрела в мои камеры чистыми зелеными глазами. – Рассказать, что у ручья танкетку видела. Чтобы они дождались, пока ты на стоянку встанешь, и камнями забили…

Я молчал.

– Не обижайся! – попросила Фарха и погладила танкетку по корпусу. – Ведь я про тебя не рассказала.

– Вот уж спасибо… – пробормотал я. – Ну, расскажи им, если хочешь…

– Не хочу, – она помотала головой. – Расскажи лучше о себе.

Я растерялся.

– А что рассказывать?

– Ну, как ты выглядишь? Где живешь? Бывал ли в Лондоне?

– Не, в Лондоне не был. А как выгляжу… У тебя здесь интернета нет, чтобы фотку прислать?

Она показала пальцами:

– Вот столечко – у мамы. Но прислать фотку все равно нельзя – если кто-то из дядиной семьи найдет, я даже не знаю, что будет…

Я поморщился.

– Какой вредный у тебя дядя.

– Он не вредный, – возразила Фарха, – просто очень строгий. Понимаешь, он пастух. И отец его был пастух. И в Лондоне не жил никогда… Когда убили отца и братьев, мы с мамой переехали к нему. Он строгий, но я люблю его, – добавила она. – К тому же у него неприятности сейчас. Танкетки стали ходить в округе, и он боится выходить на пастбище – только по ночам, когда танкетки спят. А тут еще какая-то танкетка повадилась овец убивать…

– Это не я! – сказал я быстро.

– Да я знаю, – отмахнулась Фарха. – Это же за перевалом, на пастбищах. А ваших тут вообще много?

– Не. Я еще никого здесь не встретил. Ну, кроме тебя.

Мы помолчали.

– Знаешь, – сказала Фарха, – а вот я, наверно, смогу тебе прислать открытку, когда буду в поселке. Только бумажную, как в старину.

– Круто! – обрадовался я. – У тебя есть, чем записать адрес?

Фарха кивнула, полезла за пазуху и достала небольшой кожаный кошелек, висевший на шее на шнурке. Оттуда появились маленький блокнот и карандаш. Замелькали странички…

– Ух ты! – удивился я. – Ты еще и рисуешь?

– Немножко… – смутилась Фарха.

– Покажи! – попросил я.

Она полистала блокнот перед объективами камер. Рисунки были беглые, но уверенные и очень живые: горы, овцы, хижины, деревья, белье на растянутых веревках.

– Это дом, где мы живем, – объяснила она, а затем открыла чистый листок.

– Пиши, – скомандовал я. – Один-семь-два-… – я тщательно продиктовал индекс. – Новый Шахтур, седьмой район, Вторая Парковая, дом шестьдесят два, Артур Галик.

– Я через неделю в поселке буду и зайду на почту, – пообещала Фарха, убирая блокнот в кошелечек и пряча его за пазуху. – А жаль, что ты мне не сможешь прислать фотографию.

Мне вдруг пришла в голову идея:

– Слушай, а если ты скажешь дяде, что я тоже верую в Аллаха?

Фарха засмеялась.

– Дурачок ты. Пойди расскажи моему дяде, что ты веруешь в Аллаха и при этом фотографируешься.

– А что, вам Аллах еще и фотографироваться запрещает?! – изумился я.

Фарха пожала плечами.

– Кому как. Дядя считает, что запрещает. – Она вдруг внимательно посмотрела на меня. – Слушай, а ты правда, что ли, веруешь в Аллаха?

– Нет, но…

– Но ты хотел бы поверить? Это просто! Достаточно трижды произнести…

– Нет, Фарха, спасибо. Я в Иисуса верю.

Фарха огорчилась и поджала губы.

– Но это же выдумки. Был только пророк Иса. А бога Иисуса – нету такого.

– Почему это нету? – обиделся я.

– Потому что нет бога, кроме Аллаха, – объяснила Фарха.

Я засмеялся.

– Это он тебе сам сказал?

– Это в Коране написано.

– А Библию ты читать не пробовала?

– Зачем? – удивилась Фарха. – Есть Аллах, он меня хранит, я это чувствую.

Мне стало обидно.

– Нет никакого Аллаха! Его твой дядя-пастух придумал! Ты попробуй почувствовать Иисуса, вот он тебя точно любит! Потому что он вообще всех любит! Он не злой.

– Это тебе Иисус сказал? – усмехнулась Фарха.

– Это я сам чувствую! – обиделся я. – Иисус меня хранит всю жизнь!

– Как он тебя хранит? – поинтересовалась Фарха.

– Как… – растерялся я. – Как всех. А как тебя твой Аллах хранит?

Фарха стала очень серьезной.

– Аллах меня хранит каждый день. Вот вчера, например, он меня спас от смерти.

– Это как? – удивился я.

– Ну, когда ты выполз, я обратилась к Аллаху. И ты в меня не стал стрелять.

Я надул щеки от возмущения, а затем специально всплеснул манипуляторами, чтобы она видела.

– Не, ну нормально?! – фыркнул я. – Стрелять не стал – я; велел мне не стрелять – Иисус; а молодец все равно выходит – Аллах? Чего у тебя в голове вообще творится? Тебе ведь уже целых десять лет, не девочка!

Фарха обиделась не на шутку.

– Балда, нет никакого Иисуса! – Она вскочила и топнула ножкой. – Нет и не было! Нет бога, кроме Аллаха!

– Тьфу, – сказал я.

– Весь день рождения испортил… – Фарха села рядом, надулась и отвернулась.

Мы помолчали.

– Ладно, – сказал я примирительно, – извини. Давай, знаешь, как поступим?

– Как? – насторожилась Фарха.

– Пусть тебя и дальше хранит Аллах, если вдруг он существует. А меня сохранит Иисус.

– Если он существует, – уточнила Фарха.

– Ну да, – кивнул я. – А мы с тобой будем просто дружить. А когда вырастем, поедем в Лондон, возьмемся за руки и будем гулять по парку.

Фарха просияла.

– Давай! – кивнула она.

Я вдруг неожиданно для себя протянул манипулятор и бережно взял ее за руку. Она не отдернула ладонь. Так мы сидели, наверно, очень долго – перед нами журчал ручей, вокруг пели кузнечики. А потом Фарха вздохнула.

– Мне пора, – сказала она и погладила танкетку по корпусу.

Я этого не чувствовал, только в наушниках зашелестело от движения ее ладони.

– Пока! – вздохнул я. – До завтра?

– До завтра, – кивнула она, поднялась и взяла в руки букетик. – Отвернись, я пойду через ручей…

Я проворно развернулся на гусеницах, готовясь услышать, как Фарха за спиной будет шлепать по воде, но вдруг остолбенел: прямо передо мной в камнях пряталась грязно-белая танкетка.

– Что, посмотрел мультики с нелюдями? – раздался голос Алисы, искаженный не то злобой, не то динамиком. – Теперь смотри последнюю серию!

Прежде чем я успел что-то сделать, пушка на ее танкетке дрогнула и послышался хлопок – один, другой, третий, четвертый… Тихо вскрикнула Фарха, застонала, а затем послышался тяжелый всплеск.

Я рванулся вперед, понимая, что уже поздно, врезался в танкетку всем корпусом и ввел на панели код самоподрыва.

* * *

Прошел месяц. С тетей Дианой и дядей Олегом мы ездили в районный штаб. Помню, у входа цвела сирень и толпился народ – военные с разноцветными нашивками курили, встав в кружок, армейцы-призывники сидели на чемоданчиках, ожидая чего-то. А вот разговор с комендантом не запомнился совсем.

Потом ко мне домой каждый день ходила психолог Элена. Она говорила глупости, показывала дурацкие картинки и заставляла сочинять по ним сказки.

Потом я снова начал ходить в школу. В патруль меня пока посылать не стали.

Однажды мы с тетей Дианой, вернувшись из школы, поставили машину в гараж, дошли до дома и стояли на крыльце. Тетя Диана ковыряла ключом в замке, а я разглядывал каменные плитки под ногами, задумчиво помахивая портфелем. По улице проехал мотоцикл и мягко притормозил напротив. Я поднял голову.

– Простите, пожалуйста! – глухо спросил мотоциклист из-под шлема. – Не подскажете, Вторая Парковая, дом шестьдесят два?

– Это здесь, – ответил я.

– А ты, наверно, Артур Галик? – спросил мотоциклист.

– Да.

– А вы кто? – тревожно обернулась тетя Диана, хватая меня за руку.

Вместо ответа мотоциклист нагнулся, и вдруг в руках у него появилась небольшая коробка, перевязанная темным скотчем. Но я смотрел не на коробку, а на руки мотоциклиста – ни на правой, ни на левой не было ИД.

– Это тебе от Фархи! – крикнул он с ликующей яростью, швырнул коробку прямо нам под ноги, а его мотоцикл взревел и рванулся прочь, стараясь оказаться от этого места как можно дальше, пока длится эта навечно замершая секунда.

Май – июль 2011

Владимир Васильев

Шуруп

Космический флот – щит Родины-Земли и Колоний, а все остальные войска – всего лишь шурупы, вкрученные в этот щит.

Военно-народная мудрость.

1

– И последний вопрос, курсант.

Экзаменатор сделал паузу, во время которой пристально глядел Виталию в глаза.

– В каком конкретно режиме двигателя «Соляриса-3» вы бы стали осуществлять швартовку к топливному спутнику?

– Швартовка к топливным спутникам на «Солярисах» запрещена, – ни секунды не колеблясь, ответил Виталий.

Поймать его на подобных мелочах было трудновато даже начальнику курса.

– Ценю ваше знание должностных инструкций… но все-таки? Предположим, что сложилась экстремальная ситуация и командующий флотом отдал приказ лично вам швартоваться на третьем «Солярисе». Итак?

Виталий ненадолго задумался. Наверняка ведь с подковыркой вопрос, начальник курса великий мастер на подобные штучки.

– «Солярисы» заметно рыскают при подруливающих маневрах, – с некоторым сомнением произнес Виталий. – Так и штангу снести недолго… Нет, на месте командующего я бы нашел любой другой корабль, только не «Солярис».

Экзаменатор покачал головой и усмехнулся:

– Упрямец вы, Шебалдин! Нет у командующего других кораблей. Ничего нет, есть только вы на третьем «Солярисе», топливный спутник, к которому необходимо пришвартоваться, категорический приказ и миллионы мегаметров пустоты вокруг. Можно сказать, сферическая швартовка в вакууме. Вам нужно принять решение за десять секунд. Режим?

Виталий опять ненадолго задумался.

– Ну, раз так… – с сомнением протянул он. – Тогда я бы вытянулся на маневровых на минимально возможное расстояние, порядка ста – ста пятидесяти метров. А потом отстрелился бы на страховочном фале в сторону спутника, при необходимости откорректировал бы полет ручным реактивом, закрепился на спутнике и подтянул катер к штанге вручную, раз уж на «Солярисах» нет автоматической подрульки.

Начальник курса ошеломленно поглядел на Шебалдина.

– Вручную? Кхм…

Теперь задумался он. Надолго, на полминуты, не меньше. Потом снова поглядел на Виталия.

– Скажите, Шебалдин, вы прямо сейчас придумали этот способ или размышляли о чем-то подобном ранее?

Виталий замялся, но в конце концов ответил честно:

– Вообще-то задумывался. Меня заинтересовало, почему стыковочную автоматику топливных спутников модернизировали много раньше, чем начали ставить подрульки на все без исключения малые корабли. Ответа я так и не нашел, но способы альтернативной швартовки обдумывал не раз. Ничего умнее отстрела и подтягивания за фал изобрести не удалось.

Экзаменатор удовлетворенно кивнул. Похоже, его больше интересовал сам вопрос, разбирался ли курсант с этой проблемой ранее, чем все режимы «Солярисов» вместе взятые. Почему – разумеется, бог весть, но настрой начальника курса Виталий уловил совершенно точно.

– Ладно, Шебалдин, ответ принят. Экзамен вы, без сомнения, сдали. Оценку и финальную сумму баллов узнаете завтра, вместе со всеми. Можете идти.

– Благодарю, господин контр-адмирал!

– Аллюр три креста! – усмехнулся экзаменатор.

Этой фразой он обычно завершал лекции и давал понять курсантам, что пора спешить из аудитории на перерыв.

Виталий браво развернулся, сошел с помоста, у выхода на всякий случай застыл по стойке «смирно», ненадолго, секунды на три, и лишь потом толкнул тяжеленные двери.

Перед аудиторией маялось десятка полтора сокурсников.

– Ну, как? – метнулся навстречу Мишка Романов, самый нетерпеливый.

– Три креста! – Тон у Виталия был, как и у всякого уже сдавшего экзамен, немного снисходительный, но больше полнящийся облегчением.

Дверь аудитории снова приоткрылась, и в коридор выглянул дежурный малек с планшеткой.

– Романов! – громко объявил он.

– Ну, – выдохнул Мишка. – Я пошел!

– Ни пуха! – хором произнесли практически все присутствующие, в том числе и Виталий.

Мишка, очень похожий на ныряльщика перед погружением, скользнул мимо малька в аудиторию. Дверь тотчас закрылась.

Виталий, сопровождаемый завистливыми взглядами, направился к лестнице.

«Только бы консультанты не срезали, – подумал он с легкой тревогой. – Только бы не ниже четыре-девяноста…»

Срезать десятые и сотые консультантам вроде бы не с чего, с вопросами Виталий разобрался бодро и уверенно. Но поди угадай – что кроется в головах этих звезднопогонных шишек? Особенно у незнакомого, который сидел в самом углу, причем в общевойсковом мундире. Какого черта шуруп вообще делает на экзамене будущих пилотов, во флотской Академии? Да и вообще, консультанты курсантов видят только на экзаменах. И старый студенческий закон «сначала ты пашешь на авторитет, а потом авторитет пашет на тебя» в данном случае, к сожалению, не срабатывает.

Если Виталий сумел произвести на консультантов благоприятное впечатление и наберет вожделенные четыре-девяносто, у него, пожалуй, даже есть шансы оказаться в итоговой двадцатке и попасть в разведку, куда стремится каждый будущий пилот с первого дня обучения. Вообще в разведку возьмут человек сто, но на действующие двадцать вакансий – только лучших. Половину в гвардейский Семеновский, половину в гвардейский Измайловский. Остальных – на обеспечение туда же и в остальные полки: Троицкий, Успенский, Рублевский и Преображенский.

Какую-то часть выпускников пилотского курса, в количестве примерно четырех-пяти сотен, ждала рутинная служба в транспортных подразделениях флота. Это, разумеется, тоже флот, не шурупские войска, но и не разведка, увы.

Но скорее всего, чувствовал Виталий, в двадцатку он снова не попадет. В двадцатку он врывался лишь раз за шесть лет кадетства, на далеком втором курсе, когда сразу трое лидеров завалили летнюю стажировку. Правда, завалили не по теории, а по дисциплине, поэтому Виталий тогда не особенно и радовался.

На последней зимней сессии он занял итоговое двадцать седьмое место и угодил на стажировку на Дварцию, в Измайловский, пусть и в обслугу. В полку ему понравилось, и именно там Виталий дал себе молчаливую клятву сдохнуть, но вернуться именно сюда, именно в разведку и желательно – в двадцатке.

На весенней сессии он показал двадцать второй результат из двух с лишним тысяч курсантов. Чуточку не дотянул.

В принципе, он прекрасно сознавал собственные возможности и умел трезво сопоставлять их со способностями коллег. По-хоро-шему, в первую двадцатку по пилотированию он и не входил. В тридцатку – может быть, но в двадцатку однозначно нет. Однако почти половина лучших летунов курса заметно плавала в вопросах матчасти и инженерии, а вот тут Виталий Шебалдин, пожалуй, и на место в десятке мог претендовать. И имел все основания полагать, что в первой даже не десятке, а полусотне ведущих технарей как пилот он однозначно лучший. Пользуясь футбольной терминологией, по системе «гол плюс пас» Виталий смотрелся очень хорошо, невзирая на то, что среди лучших бомбардиров не числился, да и по пасам не лидировал. И распасовщиком в общем и целом был более, нежели забивалой.

Сознавал Виталий и то, что вряд ли когда-либо дорастет до командира звена. В групповых полетах он действовал неплохо – когда командовал кто-нибудь другой. Первый же учебный вылет (на тренажере, разумеется) в качестве звеньевого оказался для Виталия и последним, причем, когда он много позже случайно подсмотрел в собственном досье нолик напротив пункта «Sergeant ability», ощутил скорее облегчение, чем досаду. А вот пятерочка напротив пункта «Steering ability» душу согрела.

В остальные пункты Виталий заглянуть не успел, секретарь начкурса затемнил экран и укоризненно воззрился на нахального третьекурсника. Пришлось извиняться и каяться, каяться и извиняться. Ну и полы драить в наряде вне очереди, куда ж без этого?

– Здорово, Щелбан!

Виталий порывисто обернулся.

У лифтов руки в брюки стояли Рихард с Джаспером и насмешливо глядели на него.

– Сдал? – с ленцой осведомился Рихард; он же и окликнул Виталия несколькими секундами ранее.

– Сдал-сдал, и не надейтесь! – бодро ответил Виталий. – Еще потреплю вам хвосты!

Про хвосты он заикнулся не случайно. Рихард фон Платен в гипотетической лучшей двадцатке курса с вероятностью девяносто девять процентов должен был финишировать первым. И вовсе не потому, что Генрих фон Платен, его отец, в настоящий момент занимал пост президента Земли и Колоний. Просто Рихард был пилотом от Бога – раз, и законченным трудоголиком в лучшем смысле этого слова – два. И никогда не скрывал, что намерен следовать тропой своего отца, а значит, в будущем тоже возглавить правительство. Причем не по блату или протекции, а по заслугам – ни единого раза за шесть лет учебы фон Платен-младший не воспользовался влиянием или помощью фон Платена-старшего. Все, чего он достиг, он достиг сам, и достиг совершенно заслуженно. А это – ни много ни мало – звание лучшего курсанта среди двух тысяч будущих пилотов.

Джасперу Тревису с родней тоже в общем-то повезло: его отец только что принимал у Виталия экзамен, а дед сидел среди консультантов на самом почетном месте. Проще говоря, отец был начальником курса, дед – ректором всей Академии. И если Рихард фон Платен халявить в учебе не позволял себе сам, то Джасперу Тревису не позволяла родня, причем в максимально жесткой и бескомпромиссной форме. Джаспер, человек, безусловно, талантливый, но ни разу не трудоголик, пахать был попросту вынужден, иначе отец с дедом плющили его по полной программе. Без свидетелей, разумеется, но вряд ли ему было от этого легче. Место в двадцатке, а то и в десятке ему тоже было фактически гарантировано, и тоже вполне по заслугам, с той лишь разницей, что сам Джаспер в двадцатку не особенно и рвался, однако вынужден был мчаться к цели во весь опор, как та лошадь на скачках: попробуй замедли бег, тут же отхлещут. И цель эта лично для Джаспера была вовсе не заветной. Но куда деваться? Виталий в этом смысле ему даже немного сочувствовал, хотя в целом Джаспер не являлся личностью, нуждающейся в сочувствии.

С этой звездной парочкой Виталий не водил особенной дружбы, поскольку сам он был происхождения самого низменного: родители из стада, братья и сестры – тоже в стаде. Он единственный, кто практически вырвался в граждане – во всяком случае, за шесть лет так и не был отчислен, хотя взыскания имел. Впрочем, имел и поощрения. Последний экзамен сдан, осталось несколько процедур, приятных и торжественных: присвоение первого офицерского звания, присяга, назначение на службу и выпускной бал. Однако элита курса Виталия в толпе кадетов выделяла, хотя и не упускала случая подначить или высмеять.

– И куда мылишься, в разведку или в извозчики? – с ехидцей поинтересовался Рихард.

– В извозчиках вряд ли выйдет потрепать вам хвосты, господа мажоры, – ответил Виталий ершисто.

На «мажоров» фон Платен и Тревис в целом не обижались, но, с другой стороны, и называть себя так позволяли далеко не каждому. Виталий право на «мажоров» заслужил – в нем признали если не равного, то в общем достойного индивида, в то время как любой из троечников, обреченный на роль извозчика или вообще докового чинуши, немедленно схлопотал бы за «мажоров» по ушам.

Джаспер криво усмехнулся и со значением поглядел на приятеля:

– Оптимист! – прокомментировал он слова Виталия. – Далеко пойдет!

– Завтра и увидим, – пожал плечами Рихард и обратился к Виталию: – Пойдем с нами, оптимист! Мы тоже сдали.

– А вы куда, собственно? – поинтересовался Виталий.

– В буфет, куда же еще? – искренне удивился Джаспер. – Куда может пойти оптимист после успешно сданного экзамена? Конечно же, в буфет!

– А вдруг экзамен сдан неуспешно?

– У тебя есть основания сомневаться? – вкрадчиво выдохнул Джаспер и вновь поглядел на фон Платена: – Слушай, Риха, а он, пожалуй, не вполне оптимист. Ему с нами не по пути. Его гложет червь сомнения.

– Да брось кочевряжиться, пошли, – ровно произнес Рихард. – Ситра примем с бульками. По сосиске съедим в тесте. Надо же отметить?

Тут он внезапно нахмурился и спросил:

– Или у тебя денег нет?

– Деньги у меня есть, – не очень весело отозвался Виталий. – Во всяком случае, на сосиску в тесте хватит.

Честно говоря, оставшиеся от стипендии гроши он предпочел бы истратить на другое, но как скажешь об этом мажорам?

– Не боись, Щелбан, мы зовем, значит, мы и банкуем, – заявил Джаспер тоном, не предполагающим возражений. – У мажоров так принято, если ты не знаешь. И не строй мне тут гордую рожу, я как-то попробовал жить на стипендию, до сих пор в дрожь бросает.

Виталий был схвачен за рукав и втащен в подошедший лифт.

В этом был весь Джаспер Тревис – немножечко лентяй, немножечко сибарит, но вместе с тем человек умный, не заносчивый и в общем-то, добрый. Деньги у него, естественно, водились. Такие, какие не снились тому же Виталию. Просто Джаспер не считал отсутствие денег у сокурсника чем-то достойным презрения. Ну не повезло родиться в богатой семье, что тут поделаешь? В людях Джаспер ценил не это. Однако и служить матерью Терезой менее состоятельным кадетам он не собирался, привечал только тех, кому симпатизировал, а симпатизировал он, прямо скажем, мало кому.

Лифт вознесся в башню и тренькнул, останавливаясь. Двери открылись, и Виталия опять же за рукав вынули из кабинки и провели до ближайшего столика.

– Вы сидите, – скороговоркой выпалил Джаспер. – Будущему президенту с подносами ходить не положено…

«Будущему президенту – оно понятно, – мрачно подумал Виталий. – А бывшему бычку? Обитателю стада?»

Однако происхождение Виталия тоже волновало Джаспера в очень малой степени. И в этом тоже был он весь: мог отказать в пустячной просьбе другому мажору и отослать его в любом из известных направлений, а какому-нибудь безродному Виталию не гнушался иной раз по-дружески помочь.

Буфет занимал весь этаж и в данный момент был почти пуст.

Рихард облюбовал самое удобное место, в дальнем торце стола, лицом к лифтам, спиной к ширмочке. Будущий президент сделал это инстинктивно, повинуясь безошибочному чутью социального лидера. Да и реакция у него была получше – пока Виталий оглядывался и решал, куда сесть, фон Платен уже действовал.

Вскоре вернулся Джаспер с подносом – официантов при буфете не состояло, только бармены, и, будь курсант хоть сыном ректора, хоть сыном президента, к стойке приходилось ходить самолично. Ну или по очереди, если компания хорошая.

Джаспер ловко сгрузил с подноса три пластиковых кругляша с сосисками в тесте и три бутылочки слабогазированного напитка, который курсанты между собой именовали «ситро». Пили ситро обычно прямо из бутылочки, но сейчас на каждую зачем-то был надет картонный стаканчик.

Отпихнув поднос на дальний край стола, Джаспер уселся на диванчик напротив Виталия.

Диванчик – и это знали все курсанты, от мальков до выпускного курса, – был жестковатый.

– Ну, чего, давай, – тихо сказал Джаспер Рихарду, и тот немедленно полез во внутренний карман учебной куртки. К величайшему изумлению Виталия, Рихард извлек оттуда небольшую фляжечку.

Видя, как вытянулось лицо Виталия, Рихард насмешливо (они с Джаспером почти всегда обращались к окружающим насмешливо, испытывали, что ли?) спросил:

– Будешь?

– А что это? – приглушив голос, уточнил Виталий.

– Компот! – прошептал Джаспер и так же тихо заржал. Тихо и удивительно беззаботно.

Фон Платен свинтил пробочку и выжидательно застыл. Джаспер тотчас сдернул с бутылок стаканчики (два) и поставил перед приятелем.

Третий остался на бутылке, которая стояла ближе всех к Виталию. И это тоже было отчасти испытанием, отчасти демонстрацией, непонятно только – демонстрацией чего.

Плеснув себе и Джасперу, Рихард вновь поднял взгляд на Виталия:

– Так будешь или нет?

– Меня могут и отчислить, – угрюмо сказал Виталий.

– Если настучишь на нас – не отчислят, – ровно произнес Рихард, по-прежнему глядя Виталию прямо в глаза. – Даже поощрят, наверное.

– Ну, вы уж совсем за козла меня не держите, – окрысился Виталий.

Тут вмешался Джаспер, явно пребывающий в благодушном настроении:

– Да брось ты, Щелбан, все уже, учеба ля финита. Экзамены сданы. Ты, считай, готовый летчик. Земля в тебя кучу денег вбухала, кому оно теперь надо – отчислять тебя за банальную пьянку?

Виталий не удержался и взглянул в сторону лифтов – всем было известно, что у входа в бар стоят видеорегистраторы.

– Они сегодня отключены, – перехватив его взгляд, сообщил Джаспер и довольно хихикнул. – Куда, по-твоему, господам экзаменаторам бегать в перерывах за дежурной чаркой?

«Что я, дурень, делаю?» – с отчаянием подумал Виталий, но рука его уже сняла стаканчик с горлышка бутылки и пододвинула к Рихарду.

– Вот и молодец, – невозмутимо сказал тот и налил.

– Ну, – вздохнул Джаспер, мягким, почти кошачьим движением сцапав свой стаканчик, – за первый дембель…

Виталий беззвучно (картон не звенит) чокнулся с сокурсниками-мажорами и сглотнул. Горло обожгло и осушило. Судорожно вцепившись в бутылочку с ситро, Виталий свернул ей пробку и жадно припал к горлышку.

– …вашу ж мать!!! – просипел он секунд через десять, когда ситро осталось в лучшем случае треть. – Предупреждать же ж надо!

Рихард с деланым осуждением поглядел на него и обратился к Джасперу:

– И кого ты тут назвал летчиком?

Но тот был занят: готовился вгрызться в сосиску.

«Кстати, закусить-таки надо…» – подумал Виталий, стремительно теплея.

Потепление его было вполне закономерным: попробуйте запить спирт газировкой, сами поймете.

Через пару минут, уполовинив сосиску и то, что в Академии называли тестом, Джаспер хмыкнул и вопросительно уставился на фон Платена:

– Ну что, по второй?

Рихард и не подумал возразить, разлил по второй и на этом его фляжечка, к счастью, опустела.

Теперь, когда Виталий знал, что пьет спирт, все прошло удачнее. Все-таки настрой – великая вещь! А сюрпризы – это для авантюристов. Солидный и основательный человек всегда должен знать, что его ждет.

Виталий Шебалдин намеревался стать солидным и основательным человеком. И во флоте, и вообще. И верил в это глубоко, свято и истово.

– Так чего, Щелбан, – заговорил Джаспер с набитым ртом. – Говоришь, успешно сдал?

Виталий пожал плечами:

– Вроде без косяков. И на допвопросы ответил, даже на дурацкие.

– Дурацкие? – внезапно заинтересовался Рихард. – Шуруп, небось, задавал?

– Нет, начкурса… А откуда вы знаете про шурупа?

– От Махмуда, – буркнул Рихард, внезапно мрачнея. – А этот шуруп вообще какие-нибудь вопросы задавал? Или сидел молча?

– Молчал, как рыба в пирожке! – с чувством сообщил Виталий. – Даже с соседями не шептался. А почему он тебя так интересует?

Рихард неопределенно повел плечами:

– Зачем-то же его привлекли в экзаменационную комиссию…

– Может, он спец? – предположил Джаспер.

– Среди преподов достаточно спецов по всем курсовым предметам, – задумчиво произнес Рихард. – Даже с избытком. И потом, в прошлом году никаких шурупов на экзаменах не было, а с тех пор из преподов только Дундук на пенсию вышел, и вместо него прислали майора Нийштрезе.

– Я вообще впервые шурупа в стенах училища вижу, – вздохнул Джаспер. – Не считая распределений, понятное дело.

– Ну почему? – возразил Виталий. – На день флота целый шурупский оркестр в актовом зале наяривал…

– Я тогда в карцере сидел, – Джаспер ухмыльнулся. – Не помнишь, что ли?

– А, точно, – кивнул Виталий. – Херово играли, кстати, кто-то из духоперов все время из тональности вылетал. Тромбонист, по-моему. Да и вообще тогда весь концерт был так себе…

– Ты шеврон его видел? – внезапно спросил Рихард Виталия.

– Чей?

– Шурупа-экзаменатора.

– Нет… А что?

– Да так… – протянул Рихард, хмурясь. – Форма у него ношеная, погоны и петлицы не новые, а шеврон будто вчера приклеили, аж сияет.

– Ну и что?

– Странно, вот что.

– Мало ли, может, испачкал… Или оторвал.

Рихард поглядел на него с иронией.

– Ты когда-нибудь пробовал оторвать приклеенный шеврон? Ну, или погон, там, неважно?

– Нет, – замотал головой Виталий. – А что, крепко клеится?

– Да ты скорее ткань порвешь. Хотя тоже вряд ли. Ладно, хрен с ним, с шурупом и шевроном его. Ты лучше скажи, Щелбан, ты ведь в Измайловском стажировался?

– Да. Правда, не в разведке, в регуляре.

– А полетать дали?

– Трижды! Два учебных и один транспортный.

– Ну и как, понравилось?

– В учебных понравилось, а в транспортном – скучища, взлет на автопилоте, трасса на автопилоте, швартовка тоже на автопилоте…

– Да я не о том, – поморщился Рихард. – В полку понравилось?

– Очень! – признался Виталий. – С удовольствием туда пойду, если распределят.

– А может, с нами, в Семеновский? – спросил Рихард, пристально глядя Виталию в глаза.

Виталий напрягся. Что-то за этим вопросом определенно стояло. Не станут же лучшие асы курса просто так, от скуки или озорства, вербовать сокурсника в сослуживцы, причем даже до распределения и назначения по флотам?

– А… зачем? – озадаченно пробормотал Виталий. – Я в Измайловском уже более-менее осмотрелся, офицеров узнал, инженеров… Какой смысл снова идти в полную неизвестность?

Рихард с Джаспером многозначительно переглянулись.

– Да скажи, скажи, – вяло махнул ладонью Джаспер. – Тоже мне, тайна.

Вздохнув, Рихард опять повернул голову к Виталию и заговорил спокойно и ровно, словно отвечал на экзамене:

– Через месяц во флот поступают первые «Гиацинты». Шесть штук. Все – в Семеновский, и достоверно известно, что один отдают под молодежный экипаж. Короче: нам с Джаспером нужен толковый бортинженер, который и летать худо-бедно умеет. Ты подходишь.

– Ух ты… – вырвалось у Виталия.

Он действительно был впечатлен. Интересоваться, откуда Рихард знает о «Гиацинтах», смешно: сын президента вполне может владеть информацией такого уровня.

– Я бы, конечно, с радостью… – неуверенно заговорил Виталий. – Но я, честно говоря, не уверен, что отберусь в гвардейцы.

– Ты же сказал, что хорошо сдал, – сварливо заметил Рихард.

– Сдал-то я хорошо. Вернее, это я думаю, что хорошо. А вот что подумают господа офицеры, включая шурупа… Откуда мне знать?

– Короче, – перебил его Рихард. – Ты согласен или не согласен?

Виталий прикрыл глаза, секунду подумал, а потом решительно выдохнул:

– Согласен.

– Пиши! – велел Рихард.

– Что писать?

– Рапорт! На имя ректора Академии.

Виталий покорно вынул планшет-персоналку, верный и неразлучный спутник каждого курсанта послушно ожил.

«Начальнику Высшей ордена Рубиновой Звезды академии космофлота адмиралу Айзеку Тревису», – проелозил пальцем по экрану Виталий. – От курсанта…»

– От лейтенанта, – немедленно поправил его Рихард. – Рапорт я подсуну уже после присяги.

Виталий замялся:

– Как-то это…

– Да не ссы ты! – тихо рявкнул на него Рихард. – Ломаешься, будто гимназистка!

Фон Платен умел это – тихо рявкнуть. Завидное вообще умение.

«… от лейтенанта Шебалдина», – послушно вывел Виталий на экране планшета.

И с новой строки увеличенным шрифтом:

РАПОРТ

2

Никаких послаблений ввиду экзаменов и близкого выпуска будущим лейтенантам не полагалось – как обычно подъем в семь, построение, физчас (который на первом курсе казался адом, на втором – просто изнурительным, а теперь воспринимался как нечто само собой разумеющееся, хотя и слегка утомительное), полчаса на заправку коек и туалет и сразу вслед за тем построение на утренний смотр и завтрак. Зато после завтрака даже построения не назначили, не говоря уж об обычном разводе на занятия или хозработы.

Сегодня с девяти утра на всех табло в холле главздания публиковали результаты последнего экзамена и годовые финальные суммы каждого курсанта. На личные планшеты эта информация по традиции передавалась часом позже – говорят, в старые времена, когда личных планшетов еще не существовало, результаты распечатывали на бумаге и вывешивали на стендах в старом здании училища, которое тогда именовалось летным. Почему-то дух и в известной мере букву этого мероприятия решено было сохранить, хотя Виталий и сомневался, что толчея в холле и вытягивание шей перед экранами, а особенно – изнурительное ожидание девяти часов хоть сколько-нибудь способствуют спокойствию и душевному равновесию.

Разумеется, завтрак у выпускного курса сегодня вышел рекордно коротким – со столов все смели и сжевали чуть ли не втрое быстрее обычного, а после не потянулись с ленцой в курилку, а помчались бегом в главздание, даже не построившись. Дежурный по Академии, видя это безобразие, почему-то и не подумал пресечь. То ли вид трусящих старшекурсников его позабавил, то ли ностальгия одолела. Во всяком случае он всего лишь пробурчал себе под нос: «Спасибо, что не через плац…» – и вошел в столовую. Перед ним предупредительно расступались.

Виталий не поддался общему порыву и до главздания дошел шагом, хотя и достаточно быстрым. В холл он протиснулся в восемь пятьдесят шесть, за четыре минуты до включения табло. Народу набилось под завязку – практически весь курс. Под две тысячи молодых крепких пацанов, которым не сиделось в стаде, которых позвали звезды и которые оказались достаточно решительными, чтобы ответить на этот зов.

Собственно, от того, что в ближайшие минуты появится на табло, зависит личная траектория каждого на пути к звездам. Виталий внезапно осознал это очень остро, сердцем и душой, и подумал, что правы, пожалуй, были руководители и старого училища, и нынешней Академии. Возможно, именно в этом и кроется смысл сегодняшней толчеи в холле главздания – осознать, что всерьез ступаешь на путь, на жизненный путь офицера, и что отныне все зависит исключительно от тебя самого. От того, насколько окажешься смелым и сильным, от того, что сумел усвоить из вдалбливаемой во время учебы науки и как это сумеешь применить на практике.

И еще – что учебе, собственно говоря, конец. Результаты, распределение – и фьюить к новому месту службы. По большому счету, это вот здание, именуемое главным, Виталию больше не принадлежит. Вон тому лопоухому второкурснику с повязкой дневального, прижатому к стене выпускниками, принадлежит. И будет принадлежать еще четыре года – если, конечно, лопоухий раньше не вылетит. А Виталию – уже нет. Все, отучился, осталось только узнать результат, повлиять на который невозможно.

Часы в башне главздания гулко отбили девять. Их удары ощущались всем телом – звук в холл доносился еле-еле, его с улицы хорошо слушать. А в здании звукоизоляция на уровне.

Табло в холле ожили – все двадцать одновременно. Толпились большею частью перед теми, что транслировали результаты первой тысячи, и только потом неохотно оттекали к аутсайдерским. Людям свойственно переоценивать собственные способности, да и иррациональную надежду на лучшее убить в себе не так-то просто, особенно если ты молод и полон сил.

Кроме того, первая сотня результатов интересовала почти всех, даже тех, кто твердо знал, что не попадет в нее ни при каких обстоятельствах. Виталий краем уха слышал, что на финальные результаты даже тотализатор существует. Правда, без ставок – тут все-таки не стадо, тут без пяти минут граждане. Во всяком случае, офицеры на подобные забавы курсантов глядели сквозь пальцы.

Виталий все, что было связано с предсказаниями, глубоко презирал, считая, что неалгоритмизируемые вещи непредсказуемы в принципе, поэтому тотализатором не особенно интересовался.

Пару минут потоптавшись на месте и сообразив, что перед первым экраном толпа еще не скоро поредеет, Виталий решительно выдохнул, выставил плечо вперед и принялся энергично ввинчиваться в плотный строй сокурсников.

На него шикали и оборачивались, но увидев, кто проталкивается, чаще всего пропускали. Так, мало-помалу, Виталий дотолкался до места, откуда можно было без труда разобрать буквы и цифры на табло.

Страница как раз обновилась, и табло высветило результаты с шестьдесят первого по восьмидесятый. Шестьдесят седьмым значился Мишка Романов, которого как раз пытались поздравительно хлопать по плечам чуть правее, что в тесноте проделать было не так-то просто – Мишка все шесть лет болтался на границе первой сотни, то вклиниваясь в нее, то вылетая. Итоговое шестьдесят седьмое место для него было прекрасным результатом.

Страница снова сменилась, и Виталий с некоторым удивлением обнаружил в пятом десятке Филиппа Жаирзиньо – обычно тот входил в первую двадцатку. Не у всех праздник, есть и плохо сдавшие…

До следующего обновления Виталий еле дотерпел, а когда выпал список курсантов с результатами от двадцать первого до сорокового, даже зажмурился на несколько секунд, вдохнул, сглотнул и только потом принялся просматривать список снизу вверх.

Не обнаружив себя ниже тридцатого места, Виталий чуть успокоился и строки выше него просматривал нарочито медленно.

Бакаев. Фредриксен. Чикиги. Тларош. Коваленко. Шеридан. Майерс. Генест. Юрьев. Касагава.

Чувствуя, что его прошиб пот, Виталий еще раз сглотнул. Все-таки вошел? В двадцатку? Вот это да!!!

Он прочел верх списка еще раз, теперь сверху вниз, как положено – Касагава, Юрьев, Людовик Генест (был еще Жан-Луи, где-то в восьмой сотне), Майерс, Шеридан.

Ф-фух.

Давно просмотренная страница висела томительно долго, словно испытывала терпение собравшихся курсантов. Чуть впереди виднелась коротко стриженная голова долговязого Толика Коваленко. Толик был потный и счастливый, улыбка до ушей. Рядом с ним сдержанно улыбался Касагава – Виталий видел только его макушку, но не сомневался, что тот сдержанно улыбается. Он всегда улыбался. И всегда сдержанно.

Через маленькую вечность страница наконец-то соизволила измениться; шрифт укрупнился вдвое, поэтому на табло поместилось только десять строк – тех, кто показал итоговую сумму с одиннадцатой по двадцатую. Фактически пробил звездный час Виталия Шебалдина – через несколько секунд он узнает себе истинную цену. Свое настоящее место в толпе сокурсников.

Читать он начал, конечно же, снизу. Да и, по-хорошему, на столь высокой странице место его было в нижней части – никаких иллюзий на этот счет Виталий не питал. Вошел в двадцатку – уже успех.

Лю Цзы. Мирошник. Эрнандес. Криштемани. Гершензон.

У Виталия взмокли даже ладони.

Дементьев. Бу Чжао. Четтри Сингх.

Не может быть…

О'Лири. Цимбалюк.

Виталий застыл.

Не может быть. Этого просто не может быть. Его, Виталия Шебалдина, не было в четвертом десятке, не было в третьем, нет и во втором.

Неужели в первом? Но с какой стати?

И вот тут Виталий реально запаниковал. Он понял, что, по всей видимости, вообще пролетел мимо первой сотни. Во всяком случае, занял место не выше восьмидесятого. Потому что верить в первую десятку было можно, мечтать о ней тоже не возбранялось, но трезвый и рациональный внутренний голос в данный момент рекомендовал готовиться к худшему.

Вокруг возникали и ширились островки чьей-то радости – у Виталия даже не находилось сил поглядеть, чьей именно.

Он ждал.

Ждал перемены страницы. Твердо поклявшись себе, что, когда наконец-то высветится список чемпионов курса и фамилии Шебалдин там не обнаружится, к экрану второй сотни он уйдет без дрожи в коленках. И вернется сюда же изучать места с восьмидесятого по сотое, только когда убедится, что во второй сотне его фамилия не значится.

«Где же я напортачил? – лихорадочно размышлял Виталий. – Наверное, вчера, с этими гребаными режимами третьего «Соляриса». Дернул же черт распускать язык перед начальником курса и комиссией, излагать свои досужие фантазии…»

Список второй десятки держался на экране вдвое дольше прочих – целых две минуты.

Экран мигнул, обновляясь, и Виталий принялся читать фамилии лидеров. Снизу вверх, разумеется.

Тревис.

Десятый, значит, Джаспер. Что ж, ожидаемо. Мог, наверное, и выше финишировать, но родственники с него требовали первой десятки, и он требование выполнил. Вполне в его духе – ни на йоту не больше требуемого.

Захаров.

Тоже ожидаемо. Витю Захарова по прозвищу Адмирал представить вне первой десятки было невозможно. Виталий совсем загрустил – предполагать, что он занял место выше Адмирала, было попросту смешно.

Нете.

Ну, тут тоже все понятно – Оскар Нете есть Оскар Нете. Никогда не выпадал из первой десятки.

Шебалдин.

И жирная семерка перед фамилией.

У Виталия враз пересохло в горле. А еще он сообразил, что его кто-то уже в третий или четвертый раз с размаху лупит по плечу. Справа.

Прежде чем поглядеть кто это, Виталий бросил взгляд в самый верх списка.

Фон Платен. Кто бы сомневался…

Рядом обнаружились обалделый Мишка Романов и слегка удивленный Фарид Шарафутдинов.

– Ну ты, Щелбан, даешь! – заорал Мишка прямо в ухо.

Виталий и сам не мог поверить. Он, единственный раз за все годы учебы прорвавшийся в двадцатку на двадцатое место, а так постоянно болтавшийся между двадцать пятым и сорок восьмым (ниже, правда, не опускался) – и вдруг седьмой? Да не после рутинной промежуточной сессии, а по итогам выпуска?

«Седьмой, елки-палки… – стучало в голове. – Елки-палки, я седьмой… Разведка, не просто флот, а разведка! И уж точно не в шурупы!»

Его вынули из толпы и увлекли прочь из главздания, на лавочки под раскидистыми липами. Виталий почему-то плохо соображал и покорился тому, кто тянул его за рукав, – Фариду. По ступенькам он сошел будто во сне, а потом как-то сразу, без перехода, оказался в курилке, перед Рихардом фон Платеном и Джаспером Тревисом.

– Молодчина, Щелбан! – Рихард протянул руку, и Виталий машинально ее пожал. Хватка у чемпиона – теперь об этом можно было говорить открыто – была, как всегда, железная. – Реально молодчина, не ожидал увидеть тебя в десятке. Экипаж вырисовывается что надо.

Последние слова фон Платена, конечно же, были услышаны многими, и произнес их Рихард отнюдь не случайно.

Он объявлял свое решение. Лидер формировал команду. Так, как считал нужным и правильным.

Тишина висела секунд пять, а потом в курилке громко и отчетливо зашептались.

«Рихард Шебалдина берет…»

«Ну, конечно, седьмое место! Я б тоже взял!»

«Да они еще вчера в буфете сидели, планы строили».

«Думаешь, заранее знал, что Щелбан в десятке?»

Виталий слушал все это и плыл, плыл в хмельном сивом тумане. Он все никак не мог поверить в происходящее.

– Нахал ты, братец, – сварливо сказал ему Джаспер Тревис. – Меня объехал!

– Ну, извини, – вздохнул Виталий, виновато улыбаясь. – Я сам не ожидал.

– Да все равно молодца. Давай лапу.

Виталий машинально пожал протянутую руку.

За следующие полчаса он пожал еще рук, наверное, двести. Поздравляли. Желали. Утверждали, что рады за него. Примерно в половине случаев даже более-менее искренне. Ну а в начале одиннадцатого на планшет пришла официальная депеша с результатами, подписями и пожеланиями. Руководство Академии и командование курса от души поздравляли курсанта Виталия Шебалдина с занятым итоговым седьмым местом и выражали непоколебимую уверенность, что Земле и Колониям лейтенант Шебалдин станет служить с тем же прилежанием и усердием, с каким учился все шесть лет.

«Вот ведь магия официальных документов, – думал Виталий, в очередной раз жадно перечитывая поздравление. – Стандартный же текст, у всех такой! И год назад был такой же, и два, и десять. Наизусть его знаешь. И все равно, когда он адресован именно тебе, – аж дух захватывает и переворачивается что-то внутри…»

День пролетел неожиданно быстро. Но по-тихому успели и отметить. Причем, как раз в момент, когда Шарафутдинов разлил, а остальные, включая Романова, Адмирала и еще с десяток соседей Виталия по казарме и учебной группе, разобрали стаканы и приготовились к тосту, неожиданно пискнул замок, дверь открылась, и в каптерку вошел офицер-воспитатель, майор Никишечкин. Понятное дело, возникла немая сцена с плохими предчувствиями. Но Никишечкин совершенно неожиданно проворчал: «Ну, что встали столбами? Налейте начальству!»

Воспитателю, разумеется, налили. «Ну, поздравляю! Особенно тебя, Шебалдин. Не ожидал, что в десятке финишируешь! Тебя, Адмирал, уж извини, в меньшей степени – для тебя десятка дом родной. С выпуском, господа офицеры!»

Впервые курсантов назвали офицерами.

Прежде чем уйти, Никишечкин не удержался, наставил: «Закусывать! Не буянить! За пределами каптерки не пить! Романов, после всего прибраться, запереть каптерку и доложить дежурному по корпусу. После отбоя никаких фокусов и брожений, будут проверки. Всем ясно?»

Всем было ясно. И подвести офицера-воспитателя после такого было ну никак невозможно. Его и не подвели – во время ночной проверки учебная группа в полном составе храпела в казарме, а что воздух в ней казался спертым – ну, так выпуск же.

Офицеры и адмиралы тоже когда-то были курсантами-выпуск-никами.

3

Процедура распределения вчерашних курсантов по действующим полкам космофлота являлась наполовину лотереей, наполовину праздничным шоу. Кроме того, в общем и целом она наталкивала на мысли о работорговле давно минувших исторических эпох – в том смысле, что от личного желания самих распределяемых зависело очень мало.

От чего на самом деле зависело решение выпускной комиссии, курсанты вообще не знали. Безусловно, на решение влияли личные и профессиональные навыки распределяемых, но далеко не всегда и не скажешь, что впрямую. Хороший стрелок легко мог угодить вовсе не в стрелки, а, к примеру, в заправщики, хотя справедливости ради следовало согласиться: чаще хороший курсант-стрелок распределялся все-таки в подразделения, так или иначе связанные именно со стрельбой. Будущих космолетчиков учили много чему: водить корабли, большие и малые; прокладывать курс вручную, без космогаторских компьютеров, но, разумеется, с доступом к картографическим базам и мощным судовым вычислителям; учили чинить вышедшее из строя оборудование и приборы; вести огонь из всех мыслимых и немыслимых видов оружия (к некоторым слово «огонь» и применить-то толком было нельзя); учили выживать с минимумом снаряжения на безлюдных землеподобных планетах (на планетах, где человек не мог пребывать без скафандра, с аварийным выживанием, как правило, было совсем уж неважно); учили полевой и пустотной медицине, чтобы любой офицер космофлота везде и всегда был в состоянии оказать первую помощь, а буде возникнет нужда – и роды принять, и аппендикс кому-нибудь благополучно вырезать; учили разгадывать шифры, криптограммы и разнообразные практические головоломки; учили технике допроса и дознания; разумеется – рукопашному бою и бою с применением подручных предметов как при силе тяжести (без разницы – пониженной, нормальной или повышенной), так и в условиях невесомости; учили основным языкам Земли и Колоний, юридическому праву, основам экономической модели общества, в котором будущим офицерам предстояло жить и служить; психологии граждан и психологии стада – перечислять можно было долго. Виталий Шебалдин не однажды размышлял на эту тему – почему их обучают в том числе и дисциплинам, на первый взгляд неспособным пригодиться в будущем. К определенным выводам Виталий не пришел, но впечатление, будто Генштаб и преподаватели Академии сами толком не представляют, чему следует учить нынешних курсантов, возникло.

Впрочем, думал Виталий, гражданам виднее. Ему, выходцу из стада и еще не гражданину, многое казалось странным, особенно поначалу.

Технически процедура распределения начиналась задолго до выпуска, не зря ведь досье на каждого курсанта велось подробно и скрупулезно. Скорее всего, основную массу условно распределяли заранее и вели по обучению с учетом способностей и пристрастий. Ближе к середине шестого курса уточнялись черновые списки, а незадолго до выпускных экзаменов персональные назначения окончательно утверждались руководством Академии и офицерами-воспитателями.

А после экзаменов приезжали мобилизаторы из действующих полков и частей (на курсантском жаргоне – покупатели) и набирали желторотых лейтенантов каждый в свою вотчину.

Основной фокус был в том, что покупатели приезжали не только из космофлота, но и из обычных войск тоже. Из шурупов, стало быть. Оно и понятно: пилоты и бортинженеры нужны везде. Угодившие в шурупы космолетчики продолжали носить флотскую форму и кормились по флотским пайкам, отличным от общевойсковых, однако дальнейшая судьба их, как правило, была пресна и предсказуема: извозчики, и ничего более, да и то не сразу: сначала несколько лет в ангарах шланги тягать вместе с механиками.

Естественно, что любой курсант мечтал попасть во флот, а не в шурупы. И не просто во флот, а в гвардейские полки, жившие подлинной воинской жизнью – с боевыми тревогами, ночными вылетами, стрельбой и, разумеется, опасностями.

Земле и Колониям по-настоящему воевать было не с кем, и этим правительство по праву гордилось. Та часть человечества, которая вышла в космос и освоила несколько подходящих планет, оставалась социально единой. А иного разума люди пока не встретили. Жизнь встретили – жизни в исследованной части Галактики было полным-полно, какой угодно, не только водно-углеродной, хотя именно такая биохимия доминировала на подавляющем числе обитаемых миров. Но все обитаемые миры совершенно точно были мирами животных, где хватало инстинктов, но напрочь отсутствовал интеллект.

Однако доподлинно было известно: иной разум существовал уже тогда, когда на самой Земле жизнь еще не зародилась. Просто земляне с его носителями еще не встретились. Почти все компетентные земляне, кстати, дружно склонялись к мысли, что в обозримом будущем и не встретятся.

Людям достался космос, полный жизни, но лишенный нечеловеческого разума. И вместе с тем – достаточно плотно нашпигованный следами деятельности этого разума. Да, да, люди отыскали первые следы чужих на пороге собственного дома – на Луне. И то и дело продолжали натыкаться на новые следы во многих уголках обжитого космоса. Чужие искусственные спутники, базы на планетах, лунах и астероидах, пустые космические корабли… Не то чтобы все это попадалось буквально на каждом шагу – нет. Но все же находка очередного брошенного поселения на очередной вновь открытой планете давно уже перестала быть сенсацией, хотя оставалась событием повышенной важности.

Вот этим-то нежданно свалившимся наследством неведомой расы и занимался космофлот. А заодно активно содействовал освоению новых планет, особенно на самых первых этапах колонизации, когда с непривычной биосферой зачастую велась самая настоящая война, со вполне реальными сражениями и потерями. В данный момент в состоянии вооруженной колонизации пребывали две планеты – Лорея и Дварция. Там-то и базировались гвардейские полки космофлота – соответственно Семеновский и Измайловский. На Дварции Виталий успел побывать, и покоряемый мир, надо сказать, произвел на него неизгладимое впечатление.

Остальные полки базировались на планетах, где первая фаза колонизации успешно завершилась и каждодневная война сменилась размеренной оккупацией: постреливать еще приходится, но линии фронта уже нет.

Кроме того, большое количество флотских и несметное множество общевойсковых частей было разбросано по космическим станциям, базам на непригодных к масштабной колонизации планетах и лунах, опорным космическим крепостям при шлюзах транспортных струн, промежуточным космодромам – словом, везде, куда ступила нога человека, решившего, что это место ему, человеку, жизненно необходимо.

Вместе с Виталием на курсе отучилось две тысячи человек (поступило больше, но до выпускных экзаменов дошло именно столько). На Лорею и Дварцию отобраться предстояло примерно двум десяткам. Одному проценту.

Во флот в целом – процентам пятнадцати – двадцати. Основную массу ждала служба в шурупах, однако всем было прекрасно известно, что хорошая сумма баллов весьма способствует зачислению во флот, но отнюдь не гарантирует это. С первой двадцаткой все было ясно; ниже двадцать пятого результата шансы наверняка отобраться в гвардию резко падали.

Угодить во флот смело мог надеяться любой, кто вошел в первую полутысячу, то есть четверть всего курса. Нередко во флоте оставались и несколько счастливцев с четырехзначным итоговым местом. В этом-то и заключалось выпускное шоу: надежды питали многие, и это были вполне обоснованные надежды, только шансы на счастливый исход у курсантов сильно разнились. Однако даже у показавшего последний результат выпускника эти шансы все равно существовали.

После завтрака, получасовой паузы и предварительного построения весь выпускной курс в полном составе (за исключением загремевших в госпиталь и заваливших экзамены) собрали в огромном актовом зале. На сцене, справа, боком к зрителям, расположилась выпускная комиссия и прочий президиум; в левую часть вызывали распределяемых, по пятьдесят душ за раз. Распределяемые в новеньких лейтенантских мундирах строились напротив президиума, выпячивали грудь и таращили глаза на начальство. Офицер-распорядитель после непременного «Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!», поворачивался к президиуму, делал два четких шага и с ладонью у козырька докладывал начальнику выпускной комиссии, что такая-то полусотня выпускников для распределения построена. После чего из-за кулис на сцену по очереди выныривали покупатели, вставали по центру и зачитывали список мобилизуемых. Названные выходили из строя, получали мобпредписания, шевроны с эмблемой полка и строились в сторонке, после чего уводились покупателем опять же за кулисы. Уводились пока понарошку, в порядке действа: предстоял еще общий выпускной бал, но в актовый зал «купленные» лейтенанты уже не возвращались, отправлялись прямо в столовую, к накрытым праздничным столам, где первым делом обмывали шевроны, в этот день – совершенно легально.

В каждой полусотне, как правило, оставалось несколько «некупленных» лейтенантов; они продолжали стоять на сцене и пристраивались к очередной поднявшейся из зала полусотне. Некоторые выпускники проводили на сцене до шести смен, но чаще покупались во время второго-третьего прохода, если не в первом.

Распределение по традиции начинали снизу, с наименее успешных выпускников, поэтому Виталию довольно долго пришлось маяться в зале. Задние ряды постепенно пустели, но каждый из зрителей прекрасно сознавал: чем дольше его не вызывают на сцену, тем лучше, поэтому все инстинктивно помалкивали и даже шевелиться избегали, словно надеялись, что так их подольше не заметят.

Нервная это была процедура, изрядно нервная. Молчаливое напряжение в зале медленно нарастало по мере приближения к списку.

Легкий шепоток пробежал по первым рядам зала, только когда на сцену наконец вышел покупатель во флотской форме. Теперь процедура пошла веселее – не в шурупы же покупают! «Купленные» в этот проход лейтенанты лучились от счастья и мысленно благодарили судьбу с удачей за то, что распределяются во флот.

К исходу второго часа зал практически опустел. Но настало время подняться на сцену и первой полусотне. К этому времени покупатель Рублевского полка уже удалился, зато оставались представители Троицкого, Успенского и Преображенского. Гвардейцы из Семеновского и Измайловского к «покупкам» пока вообще не приступали.

Некупленных курсантов осталось пятьдесят два человека – первая полусотня и двое из второй, в том числе и Мишка Романов. Сейчас он был бледный, как простыня.

Лидеров курса приветствовали с бо́льшей помпой, нежели основную массу выпускников? – сначала речь толкнул Тревис-средний, а затем не удержался от напутственного слова и ректор, адмирал Айзек Тревис. Слова его гулко отдавались в опустевшем зале.

И наконец приступили к торговле: первым к строю выпускников вышел преображенец и быстро вызвал девятерых. Строй несколько поредел, перед комиссией осталось сорок три лейтенанта.

В Троицкий «купили» двенадцать человек. В Успенский – десять.

«Очко, – подумал Виталий, пребывающий в легкой эйфории. – Двадцать один курса… пардон, лейтенант – в гвардию. И я среди них. Елки-палки, как же я мечтал об этом, а вот сбылось – и не верится…»

По правде говоря, последние пару дней Виталий не особенно нервничал. Не зря же фон Платен заставил его написать рапорт на имя Тревиса-старшего. В принципе, Виталий осознал, что пристроен, и пристроен очень неплохо. Поэтому он нервничал заметно меньше того же Мишки Романова, все еще стоящего на сцене, невзирая на итоговое шестьдесят седьмое место. Ему тоже улыбнулось счастье – распределялся в гвардию, правда, пока непонятно, в какой полк, Семеновский или Измайловский.

Насчет себя Виталий практически не сомневался – раз железобетонно спокоен фон Платен – а тот был даже спокойнее, чем обычно, – значит, дело реально в шляпе.

Романов с Шарафутдиновым отобрались в Измайловский. И Адмирал тоже, и Оскар Нете вместе с ними. Всего десять человек. Когда они ушли со своим покупателем и из-за кулис в центр сцены вышел семеновец, Виталий старался выглядеть таким же бесстрастным, как его будущий командир – фон Платен. Услышав свою фамилию, Виталий просто вышел из строя, четко принял мобпредписание и шеврон и молча пристроился к уже «купленным» коллегам.

К однополчанам. Какое вкусное слово – однополчане!

Не удержался и украдкой взглянул на шеврон.

К несказанному удивлению Виталия вместо семеновской эмблемы на нем нашлась только короткая надпись мелким шрифтом. Собственно, это и не был шеврон, это была похожая по форме карточка из твердого пластика кремового цвета.

Надпись гласила: «Ничего не предпринимать, ожидать распоряжений».

«Что за ерунда? – подумал Виталий с возрастающей тревогой. – Что-то не так с моим рапортом?»

Додумать он не успел. «Некупленных» лейтенантов не осталось.

– Семеновцы! – скомандовал покупатель. – За кулисы шагом марш!

– Шебалдин, а ты задержись! – донеслось из-за стола.

Говорил Тревис-средний, начальник курса.

Виталий с тоской проводил взглядом последнюю десятку лейтенантов, покидающих зал. Последним шел фон Платен. Перед тем как исчезнуть за плотной занавесью, делящей сцену на две части, он на миг задержался, взглянул прямо на Виталия и недоуменно пожал плечами. Однако особенно встревоженным Рихард тоже не выглядел, и это Виталия немного успокоило.

Комиссия и президиум начали покидать сцену, но, в отличие от выпускников, они не уходили за кулисы, а спускались в зрительный зал. Виталий одиноко торчал посреди опустевшей и потому казавшейся особенно просторной сцены – надо понимать, ждал распоряжений. Все в точности, как написано в карточке, которую ему всучили вместо шеврона.

Командование переговаривалось о чем-то своем, начальственном, но всего лишь через минуту о существовании Виталия все же вспомнили.

– Шебалдин! – обратился к нему начальник курса.

– Я, господин контр-адмирал! – совершенно автоматически отозвался Виталий.

– Ступай ко мне в кабинет, жетон сдашь секретарю, он в курсе. Сиди там и жди, я скоро буду. Давай, аллюр три креста!

– Есть!

Недоумевающий Виталий тоже спустился в зал, не стал протискиваться мимо скопившихся в проходе перед сценой господ офицеров и адмиралов – проскочил сквозь ряды и выскользнул в вестибюль.

«Ничего не понимаю, – подумал он напряженно. – “Купили” меня или нет? Да и как это возможно, чтобы не “купили”, если все расходятся? Ерунда какая-то…»

Перед столовой даже обычного столпотворения уже не было – почти все выпускники и преподаватели сидели в обеденном зале, обмывали шевроны. Последние запоздавшие торопливо тянулись от парадного входа к столовой.

– Щелбан, ты куда? – окликнул его Толик Коваленко.

На рукаве Коваленко красовался бледно-желтый шеврон Троицкого полка.

– На ковер, – буркнул Виталий.

– В смысле? – удивился Коваленко.

– Велено дождаться начкурса в его кабинете.

– Во блин… А куда «купили-то»? В Измайловский? – Коваленко протянул руку и слегка развернул Виталия так, чтобы взглянуть на левый рукав мундира.

Но там шеврона, естественно, не было – никакого.

Лицо Коваленко еще сильнее вытянулось.

– Хер его знает – куда, – вздохнул Виталий.

Он хотел добавить, что вызывал его семеновец, но шеврона почему-то не вручил. А мобпредписание изучать было бессмысленно, оно не для свежеиспеченных лейтенантов, оно для полковых кадровиков и без считывателя точечного кода фиг вообще поймешь, чье оно и что конкретно предписывает.

– Шебалдин! – донеслось со стороны актового зала, который как раз покидало офицерство.

Окликал все тот же Тревис-средний.

– Ты еще здесь?

Виталий без слов развернулся и скорым шагом направился к лифтам. Потом подумал и прошел дальше – к лестницам.

Кабинет начальника курса располагался на втором этаже, поэтому угонять лифт у высоких чинов Виталий посчитал излишним.

На пороге приемной контр-адмирала Тревиса он испросил разрешения войти, вошел, козырнул секретарю, сухопарому капитану Дворжаку, и протянул давешний пластиковый жетон. Секретарь принял его и тотчас запер в сейф, а Виталию велел присаживаться на диван для посетителей. Ждать, впрочем, пришлось недолго: через какие-то пять-семь минут в приемную вошли оба Тревиса, старший и средний, майор Никишечкин и, к немалому удивлению Виталия, тот самый офицер-шуруп в чине капитана, который присутствовал на экзаменах. Дворжак вскочил, Тревис-средний велел ему: «Подавай!» – а сам открыл дверь кабинета и жестом пригласил гостей входить. Гости вошли. Начальник курса обернулся к Виталию и буднично добавил:

– Ты тоже проходи.

Все это было очень странно, чтобы не сказать подозрительно.

В кабинете начальника курса было просторно; гости сразу же расселись вокруг невысокого стола, который был выше журнального, но ниже письменного. Никишечкин был собран и предупредителен, как и любой офицер младше полковника в присутствии адмиралов. Капитан-шуруп, как ни странно, вел себя несколько свободнее, но ни в коем случае не развязно. Ректор выглядел благодушно: уселся в хозяйское кресло, собственноручно выкаченное из-за рабочего стола Тревисом-средним, сложил руки на животе и, улыбаясь, сидел, словно чего-то ожидал.

Ожидал он, как выяснилось, адмиральский чай – вскоре нарисовался секретарь с подносом. Помимо чая секретарь подал коньяк, минералку и легкие закуски. В принципе, в происходящем не было ничего из ряда вон выходящего, хотя вряд ли так уж часто начальник курса угощает коньяком офицеров-воспитателей. Особенно в присутствии ректора. Но Виталия, прямо как на экзамене, опять больше всего смущал капитан-шуруп. Ладно, в принципе Тревис-средний вполне может махнуть коньяку с Никишечкиным, в конце концов, это его подчиненный, а начальник курса еще не забыл, как сам был офицером. Но зачем, спрашивается, Тревису-старшему, адмиралу флота, между прочим, привечать общевойскового капитана? Даже не старшего офицера?

– Лейтенант! – проскрипел вдруг ректор из кресла. – А ты чего сидишь, как засватанный? А ну, давай к столу!

Наверное, у Виталия от удивления вытянулось лицо, поскольку офицеры и адмиралы рассмеялись. Он с самого начала шмыгнул в уголок у окна, к большому напольному глобусу, и уселся на самый краешек стула – спина прямая, будто на вестибуляр-тренинге. Теперь же пришлось вскочить и подсесть ко всем, как раз между Никишечкиным и шурупом. Секретарь тотчас налил Виталию коньяку, и Виталий, принимая пузатый бокал, внезапно подумал: «А почему нет, черт побери? Я ведь действительно уже не курсант, а офицер, пусть и зеленее некуда. И дылда эта секретарская всего на звездочку старше меня. Вот пусть и прислуживает, хитрая рожа!»

Секретарь начальника курса учился здесь же, и все, в принципе, знали, что он с удовольствием предпочел службе в регулярных полках непыльную должность кабинетной крысы при Академии.

– Ну что, господа? Сегодня у нас праздник. Мы выпускаем очередной курс и благополучно передаем флоту и войскам две тысячи бойцов. Смею надеяться, неплохих бойцов! За это не грех и принять. Ура! За выпуск!

Тост произносил начальник курса; ректор во время тоста благосклонно кивал, не выпуская из рук стакан с чаем. Подстаканником можно было смело любоваться – произведение искусства, без дураков. В силу возраста и здоровья Тревис-старший чистый алкоголь уже не употреблял, но адмиральский чай, то есть смесь хорошего чая с тем же коньяком, после обеда попивал регулярно.

Коньяк, надо понимать, был превосходный, однако Виталию было не с чем сравнивать: он пил коньяк впервые в жизни. Да и вообще, это последние дни выдались урожайными на выпивку (хотя оно понятно, выпуск же), а так до буфетных переговоров с фон Платеном и Тревисом-младшим он не брал в рот спиртного эдак с полгода. А впервые после поступления в Академию выпил аж в конце четвертого курса. Раньше не полагалось – салагам учиться надо, а не водку пьянствовать, хотя отдельные храбрецы попивали и в салажестве. Многих ловили и безжалостно отчисляли, и Виталий считал – правильно. Сам же Виталий принял решение и выполнил его неукоснительно. Ну, а дожил до старших курсов – тут уж смотри в оба: пить пей, но все равно не попадайся. Отчислить могут и старшекурсника.

Но выпивать в кабинете начальника курса, да еще в присутствии ректора, все равно было до боли странно.

– Торопишься, капитан? – осведомился начкурса у шурупа, когда тот, залпом допив коньяк, поставил бокал на столик и взглянул на часы.

– Так точно, господин контр-адмирал. Со временем у меня обычно всегда… не очень.

– Что ж… тогда к делу. Лейтенант Шебалдин!

Поскольку последние слова начкурса произнес сухо и официально, Виталий, как велел устав, вскочил, вытянулся и коротко произнес:

– Я!

– В зале вам вручено мобпредписание. Оно подлинное. А вот это, – начкурса указал на шурупа, – ваш «покупатель», капитан Терентьев. Извольте принять шеврон и поступить в его распоряжение.

Капитан действительно встал и протянул Виталию шеврон.

Обычный. Общевойсковой. Не флотский.

Шурупский.

У Виталия перехватило дыхание. Он глядел на звезду, обрамленную венком, – эмблему неспециализированных войск, которую носили разнообразные строители, повара, вахтенная охрана и прочие горе-вояки, прошедшие от силы год обучения. Он просто не мог поверить в это. Он, Виталий Шебалдин, с блеском закончивший шестилетний пилотский курс с серьезным инженерным уклоном, получает общевойсковой шеврон стройбатовца?

Это было невозможно. Попросту невозможно.

– В чем дело, лейтенант? – с нажимом спросил начкурса, поскольку Виталий так и не коснулся протянутого шеврона.

– Я ведь… должен был распределиться в Семеновский полк? – несмело произнес Виталий, глядя на начальника курса, как скворец на опасно приблизившегося ястреба.

Тревис-средний нахмурился:

– Да, да, я видел ваш рапорт, лейтенант. Но ему не дали хода. Терентьев выбрал вас, и это не обсуждается.

Виталий тем не менее принимать шеврон не спешил.

– Мне кажется, тут какая-то ошибка, господин контр-адмирал. В конце концов, я показал итоговый седьмой результат на курсе. Мое место в гвардии, а не… в обычных войсках.

– А не в шурупах, ты хотел сказать? – перебил начкурса жестко. – Отставить разговорчики, лейтенант! Или выпускные денечки вскружили голову? Это приказ, а приказы не обсуждаются, смею напомнить, если у вас внезапный склероз!

В голосе контр-адмирала сквозило раздражение; а еще Виталию показалось, будто разыгравшаяся сцена для него и его отца отнюдь не нова. И для капитана-шурупа, кажется, тоже. Только Никишечкин глядел на Виталия со смесью жалости и сочувствия.

Тут заговорил Терентьев – сухо, но тем не менее не вполне официально:

– Лейтенант, у меня действительно мало времени. Вас распределили туда, где вы, по мнению весьма компетентных людей, принесете Земле и Колониям наибольшую пользу. Все, решение принято и изменено не будет. Не разочаровывайте меня, из этого кабинета у вас два пути: со мной или под трибунал. За невыполнение приказа. Вам ясно? Держите и следуйте за мной.

Капитан шлепнул шевроном о столешницу рядом с бокалом Виталия и встал.

– Благодарю вас, господин адмирал, – он кивнул Тревису-старшему. – Господин контр-адмирал! Господин майор!

Никишечкин быстро поднялся и протянул капитану руку. Оба адмирала тоже не погнушались поручкаться с шурупским капитаном, но, разумеется, сидя.

– Разрешите идти?

– Удачи, капитан, – надтреснутым тенорком попрощался Тревис-старший. – Надеюсь, наш сокол придется ко двору.

– Придется, куда он денется, – вздохнул Терентьев. – Здравия желаю!

И действительно направился к выходу. Не оборачиваясь.

Виталий затравленно поглядел на снова усевшегося в кресло воспитателя – тот под столом показал ему кулак.

«Если сейчас не взять шеврон, – понял Виталий. – Мне труба. Либо отчислят, либо действительно под трибунал».

Ни назад в стадо, ни в дисбат ему остро не хотелось.

«За что? – подумал он с отчаянием. – Господи, ну за что? Пару дней эйфории, и такой удар под дых…»

А потом сглотнул набежавшую слюну и медленно взял со столика шеврон.

Капитан уже вышел из кабинета.

– Куда я хоть попал? – глухо спросил Виталий в нарушение всех и всяческих уставов. – Или не положено знать?

– Не забывайтесь, лейтенант, – проворчал начкурса миролюбиво. – За начальством шагом марш! Про честь Академии я даже не напоминаю.

Виталий на ватных ногах и от злости плохо соображая прошел к двери, обернулся было испросить разрешения выйти, но начкурса превентивно шевельнул ладонью от себя – катись, мол, сокол в свои шурупы.

И Виталий покатился.

Терентьева он догнал на лестнице. Тот на «купленного» бойца покосился вроде бы даже одобрительно и, не снижая темпа, зашагал в сторону казарм выпускного курса. Без сомнений, он прекрасно знал дорогу, поскольку где нужно резал углы, и уже минут через пять они были в холле перед шестой казармой, где обреталась группа Виталия. Дневальный на тумбочке, салага-первокурсник, удивленно вытаращился на мундир Терентьева.

– Собирайся, мы уезжаем прямо сейчас, – скомандовал капитан Виталию. – Каптер сейчас подойдет, выдаст форму, переоденешься. Парадку упакуй и сдай каптеру. С собой бери только личные вещи. Пять минут у тебя. Давай.

– То есть, как сдать парадку? – окончательно растерялся Виталий.

Нет, судьба, конечно, сволочь, раз определила его в шурупы. Но даже там пилоты носят флотскую форму! Даже в шурупах остаются особой кастой! Что, черт возьми, вообще происходит? В грязь его втоптать, что ли, хотят, вовсе кислород перекрыть?

– Как-как… Кверху каком! Повторяю: с собой документы, наличные Деньги, если есть, личные вещи, кроме формы. И все!

Виталий покосился сначала на левый свой погон, потом на правый. На новенькие, нарочно отдраенные до блеска одинокие звездочки на каждом.

– Я ж их позавчера только обмыл, – просипел он, потому что голос внезапно отказал.

– Ничо, – спокойно ответил Терентьев. – Будут не хуже.

Тут из-за угла вывернули майор Никишечкин и Мишка Романов, обещанный каптер. Глаза у Мишки были удивленные.

Он отпер каптерку, шмыгнул внутрь и вынырнул оттуда с личным чемоданчиком Виталия в одной руке и продолговатым белым бумажным пакетом в другой. С некоторым замешательством Виталий отметил, что на пакете нет никаких надписей, зато имеется его голограмма, нанесенная промышленным лазером, точно такая же, как в удостоверении личности офицера, полученном позавчера вместе с лейтенантскими погонами.

– Время пошло! – напомнил Терентьев сумрачно. Похоже, поведение Виталия начинало его раздражать.

Виталий сомнамбулически принял пакет, чемоданчик и на плохо гнущихся ногах поплелся в казарму.

Около своей койки он надорвал бумагу и убедился, что в пакете повседневная общевойсковая форма и ботинки. Тоже не флотские. Форма была новая, но уже с приклеенными погонами, причем оперативными, с полоской и звездочками того же серо-коричневого цвета, что и ткань.

Звездочек на каждом погоне было по две, как и у Терентьева. Иными словами, погоны были капитанские.

Виталий на некоторое время замешкался, но его новый начальник предвидел это. Именно сейчас Терентьев заглянул в казарму, убедился, что Виталий неподвижно застыл перед своей койкой и тупо таращится на погоны новенькой формы.

– Надевай, так надо! – зычно выкрикнул Терентьев.

Возглас его действительно вывел Виталия из оцепенения; Виталий принялся остервенело переодеваться.

В пакете имелось все, вплоть до носков и белья. Все шурупское, то есть той же ненавистной серо-коричневой расцветки вместо привычной сине-зеленой, флотской. Чувствуя в груди противную пустоту, Виталий переоделся, поставил на банкетку ботинки и уже совсем было собрался надеть их, но тут сообразил, что ботинки только внешне похожи на шурупские. На самом деле они лучше. Лучше даже флотских. Во-первых, мягче. Во-вторых, изнутри они отделаны чем-то натуральным, а не синтетикой, хотя понятно это только на ощупь. И в-третьих, подошва у них тоже под стать скорее адмиральской обуви, но уж никак не офицерской. И снова это понятно, только если пощупать внешне обычные общевойсковые ботинки.

Надев их, Виталий был вынужден признать, что ничего удобнее ему до сих пор носить не доводилось. Да и форма сидела на нем на удивление ладно.

Пять минут истекали – слишком уж Виталий подтормаживал после недавних событий в кабинете начкурса, слишком много времени потратил впустую. Поэтому он аккуратно повесил флотскую парадку на тремпель, а тремпель на высокую спинку койки, переложил из тумбочки в чемодан немногие свои пожитки, сунул во внутренний карман планшет и на миг застыл.

В то, что уехать придется сейчас же, Виталий, откровенно говоря, не верил. Транспорты за «купленными» новобранцами придут только завтра. Да и лишать курсанта выпускного бала, знаете ли, бесчеловечно! Тем более, вот-вот должны были приехать девчонки из окрестных гимназий, ждавшие этого бала не меньше, чем новоиспеченные офицеры. Была там одна… Постоянная партнерша по танцам на всех официальных праздниках последних лет, куда приглашали гимназисток.

Видя, что Виталий опять замешкался, капитан снова подстегнул его:

– Парадку оставь на койке, каптер заберет! Обувь тоже! Давай, кадет, шевелись, что ты как курица отмороженная? По тестам должен быть шустрым!

Виталий украдкой погладил флотский погон парадки, надел общевойсковую кепку, подхватил чемоданчик и быстро направился к выходу, гадая, что еще заставит его сделать чертов шуруп, прежде чем позволит отправиться на бал в позорной шурупской форме.

В холле Терентьев критически осмотрел злого, как сторожевая собака, Виталия, и удовлетворенно кивнул:

– Порядок!

Потом покосился на Никишечкина, молча стоящего у окна, и вздохнул:

– С воспитателем попрощайся, что ли…

Майор Никишечкин глядел на Виталия, как и в кабинете начкурса, сочувственно.

– Бывай, Шебалдин, – воспитатель покровительственно хлопнул его по плечу. – Не раскисай. Служба всякая нужна, служба всякая важна. Да и по-любому лучше, чем в стаде. Авось свидимся.

– Будьте здоровы, господин майор, – ответил Виталий грустно. – Спасибо за науку… и вообще за все. Надеюсь, был не худшим вашим подопечным.

– Попадались и похуже, – усмехнулся Никишечкин. – Все, аллюр, как говорится, три креста! Служи с честью!

«Да какая тут, на хрен, честь, в шурупах?» – с тоской подумал Виталий, но вслух не сказал ничего.

Терентьев вторично за последние четверть часа попрощался с Никишечкиным и повелительно качнул головой Виталию – за мной, мол!

И они пошли к выходу из здания. Виталий уже с ужасом представлял, как будет сгорать от стыда под взглядами однокурсников, даже тех, кто, как и он сам, угодил в шурупы. Но остальные хоть форму флотскую заслужили за эти шесть лет, а он…

Однако была все-таки на свете некая высшая справедливость – Терентьев направился не к главному входу, между столовой и актовым залом, где неизбежно толклись празднующие лейтенанты в ожидании девчонок, а к боковому, аварийному, поэтому обновками Виталия имели счастье полюбоваться только двое дневальных перед соседними казармами да патруль пятикурсников во главе с офицером у запасного выхода. Эти тоже провели двоих общевойсковых капитанов (одного с подозрительно знакомой физиономией) удивленными взглядами, особенно после того, как Терентьев патрульному офицеру предъявил какой-то жетон.

А новый начальник, похоже, действительно вел Виталия прочь с праздника – по главной аллее, прямо к КПП. Там он снова предъявил свой жетон; Виталий – удостоверение личности и мобпредписание.

– Что, прямо с бала в войска? – удивился дежурный по КПП, майор Гранин, и с ног до головы оглядел Виталия.

Гранин иногда вел в группе Виталия занятия, поэтому его прекрасно знал и по преподавательской привычке обращался на «ты».

– Капитан, ишь ты… – покачал он головой. – На глазах растешь!

Сам Гранин был отличным специалистом по топливным смесям, но в бытность свою боевым офицером служил не во флоте, а в шурупах, поэтому форме покидающей Академию парочки он не особенно и удивился. А вот дополнительной звездочке на плечах Виталия удивился и не стал этого скрывать.

Он поднес мобпредписание к считывателю, слил данные на входящий сервер и вернул Виталию.

– Ну, чего, служи с честью, боец! Куда б ты там ни угодил… Надо же, с бала выдернули!

– И вам всего доброго, господин майор, – грустно отозвался Виталий не по уставу.

Снаружи, уже на территории городка, а не Академии, ждал обтекаемый двухместный глайдер.

Двухместный.

Виталия как громом поразило. Он внезапно вспомнил, что высокие адмиральские чины, которым полагается личный транспорт, обычно имеют персональных пилотов. Местечко пилота при золотых погонах в принципе было весьма хлебным и удобным, но курсанты и молодые офицеры обычно презирали хитрецов, предпочитавших непыльную работенку извозчика трудностям настоящей службы.

Ни за какие блага Виталий не согласился бы угодить на уютное место персонального адмиральского водителя. Поэтому от нехорошего предчувствия у него неприятно заныло в груди.

Но, с другой стороны, Терентьев не адмирал и даже не старший офицер, всего лишь капитан. Однако и капитаны иногда занимают такие должности, где положен личный пилот.

Виталий со смешанными чувствами поглядел на машину, которой, очень возможно, ему придется управлять ближайшие лет десять, ненавидя себя и ловя презрительные взгляды флотских пилотов.

В целом глайдер Терентьева был простой и надежной атмосферной машиной. Теоретически на таком можно было и в ближний космос уйти, конструкция и моторесурс позволяли, но все упиралось в чистый быт: на борту отсутствовал санузел и стационарный пищеблок с рационами и водой. Поэтому после широко известного инцидента с подростками-угонщиками в гражданские глайдеры этого типа начали встраивать техноограничитель: теперь двигатели работали только в кислородной атмосфере. Когда забортное давление падало ниже определенного уровня (аналог высоты четырех с половиной километров от уровня океана), мощности двигателя для дальнейшего подъема уже не хватало – или лети по горизонтали, или снижайся. Военные образцы такого ограничителя, разумеется, не имели, и при желании на военном глайдере можно было добраться хоть до Луны, но на практике никто этого, конечно же, не делал, примерно по той же причине, по которой никто не отправляется в деловую поездку из Лондона в Нью-Йорк на гребной шлюпке. Стратом и быстрее, и неизмеримо удобнее, не говоря уж о том, что безопаснее.

Терентьев обошел глайдер и уже перед самой левой дверцей цокнул дистанционкой – замки разблокировались. Виталию чуть полегчало: если сразу не посадили за управление, возможно, все страхи напрасны. Он без лишних слов сунул чемоданчик в багажный отсек, зафиксировал найтовочными петлями и уселся на пассажирское место.

То есть это он думал, что на пассажирское.

В этом глайдере все управление было сдублировано. Вести машину мог любой, и сидящий слева, и сидящий справа. Но в смысле пассажирства прямо сейчас Виталий угадал: та половина салона, которую он выбрал, стояла в режиме Slave.

Терентьев забрался в левую часть, задраился и оживил бортовую аппаратуру. Засветился глазок активного автопилота, это Виталий отметил сразу – с его места сейчас нельзя было управлять глайдером, но вся индикация и приборы работали в штатном режиме.

Новый начальник затянул ремни (фиксаторы знакомо щелкнули) и отдал автопилоту команду на взлет. Виталий пристегнулся еще раньше, машинально, повинуясь намертво вколоченному в Академии рефлексу. Глайдер почти бесшумно взмыл, набрал положенную высоту и лег на возвратный курс по мастер-пеленгу. Иными словами, он летел не по введенной путевой программе, а возвращался на матку в авторежиме. Значит, это был не автономный глайдер, а палубный, из комплекта корабля покрупнее, классом никак не ниже двухсотки.

«Вот оно что… – подумал Виталий. – Тогда понятно, почему не стали дожидаться завтрашних транспортов…»

Терентьев тем временем покопался где-то на уровне своего левого колена – у обычных глайдеров на том месте находился сейф для документов и ценностей. Оттуда Терентьев извлек небольшой терминал и повернулся к Виталию:

– Давай удостоверение, – сказал он.

Виталий послушно вынул пластиковую книжечку и протянул ему. Терентьев, раскрыл ее, вставил в щель считывателя и принялся что-то вводить, но не вручную, а по заранее подготовленному шаблону, не иначе. Вся процедура заняла минуты полторы; глайдер к этому времени как раз набрал высоту и лег на маршевый отрезок траектории.

– Ну, вот и все, – вздохнул Терентьев, закончив.

Он вынул удостоверение из щели, вернул Виталию, а сам снова склонился к сейфу – прятал терминал, наверное.

Виталий украдкой заглянул в свой документ.

– Смотри, смотри, – подбодрил его Терентьев, не меняя позы и глядя по-прежнему влево и вниз. – Должен же ты знать, где служишь?

Личные данные, понятное дело, не изменились – имя, фамилия, дата рождения, изображение-голограмма. А вот в графе «воинское звание» теперь и впрямь значилось «капитан». Лейтенантом Виталий не пробыл и трех полных суток.

– Мобпредписание давай тоже, – велел Терентьев, и Виталию пришлось на пару секунд отвлечься.

Уже вынув прямоугольничек предписания, Виталий внезапно засомневался.

– Я же его должен предъявить кадровику в части, – пробормотал он нерешительно. – И сдать ему же.

Терентьев, не разгибаясь, поглядел на Виталия снизу вверх.

– Я и есть кадровик, – сообщил он. – Давай.

«Да пропади оно пропадом! – подумал Виталий сердито. – Велели подчиняться – вот и подчинюсь».

Он протянул капитану мобпредписание и снова принялся разглядывать удостоверение личности.

Помимо нового звания в документе появились отметки об окончании Академии с итоговой суммой баллов 49.9247, о присвоении специальности «пилот-инженер» начальной категории и о зачислении на действительную воинскую службу в подразделение R-80 на должность интенданта.

Последняя отметка была датирована сегодняшним числом, остальные – позавчерашним.

Терентьев уже запер сейф, выпрямился и откинулся в кресле. Голову он повернул вправо, к Виталию.

– Можешь спрашивать, – ровно сказал он.

Виталий за эту возможность, ясное дело, с радостью ухватился:

– За какие заслуги в капитаны произвели?

– Ниже капитана у нас не положено, – с ленцой пояснил Терентьев. – Так что считай это стартовым бонусом.

– А выше? – ехидно уточнил Виталий.

Терентьев был старше Виталия лет, наверное, на десять, вряд ли меньше. Откровенно говоря, за это время можно было уже и до майора дослужиться, особенно в шурупах. Выпустился лейтенантом, пять-семь лет – капитан, еще пять-семь – майор… Тем более сам говорит – лейтенантов у них нет, сразу же повышают.

– Объясняю популярно, – совершенно без злости принялся рассказывать Терентьев. – Во-первых, зря зубы скалишь. Погоны у меня капитанские, да. И в книжечке написано – капитан, в той, что с собой ношу и везде показываю. Но вообще-то я полковник. Знать тебе это надо, а вот болтать об этом – извини, не следует. Мы отобрали именно тебя, и ты прекрасно понимаешь – мы сделали это не от фонаря. А значит, болтать ты не станешь. Ты пока не представляешь куда попал, но это мы быстро поправим. Должность разобрал свою?

– Разобрал. Интендант.

– Знаешь, что это?

– Знаю. Снабженец.

– Верно, – подтвердил Терентьев. – По сути. Наверное, ты догадался, что это тоже ширма, как мое капитанство.

Тут у Виталия начали возникать новые подозрения, куда же он на самом деле угодил. Но вот так вот сразу – все-таки не верилось.

– Эр-восемьдесят, – невольно понизив голос, спросил он, – это разведка или что-то вроде?

Терентьев усмехнулся:

– Нет, не разведка. Не разведка, не спецназ, не «Альфа», не «Вомбат». Но понятно, что подразделение закрытое и секретное. Кстати, как на борт прибудем, дашь подписку, будь готов.

Виталий слушал, затаив дыхание.

– И чем предстоит… заниматься? – поинтересовался он, поскольку собеседник умолк.

– Об этом после подписки, уж извини. Пока тебе полезно знать вот что: ко мне обращаться как к капитану. О полковнике забудь. Совсем забудь, за ненадобностью. Уставщина не обязательна. Корректность обязательна. Твой прямой начальник – я, и только я. Приказы других лиц старше по званию открыто не игнорировать, а свои действия в обязательном порядке согласовывать со мной. Первое время мы постоянно будем вместе, так что наломать дров у тебя вряд ли получится. Главный принцип: не знаешь, что делать, – спроси у меня. Только у меня, ни у кого больше. Я не зверь и не идиот, прекрасно понимаю, что тебе нужно войти в курс дела и втянуться в работу и что на данный момент твоя осведомленность мало отличается от нулевой. Поэтому я буду тебя учить. Но не так, как в Академии, на это нет времени. Учиться и вникать будешь по ходу дела, так сказать – в боевой обстановке. Это понятно?

– П-понятно, – напряженно кивнул Виталий.

– Ну и еще одно, – добавил Терентьев. – В принципе, это не имеет особого значения, но расскажу уж, традиция такая. Четырнадцать лет назад я выпустился из той же Академии, которую ты только что закончил. Четырнадцать лет назад я точно так же сидел в таком же глайдере, только предыдущей модели. И сидел я на том месте, на котором сейчас сидишь ты. Потный и злой на весь мир, в ненавистной шурупской форме. А на моем месте сидел некий староватый для капитана офицер и говорил мне примерно то же, что сейчас говорю тебе я. Этот офицер с недавних пор – шеф нашего отдела, скоро его увидишь. И когда придет время ему снова уходить на повышение, а будет это лет, наверное, через десять – пятнадцать, я, если доживу, займу его место. А ты, если тоже доживешь, полетишь в Академию и привезешь оттуда такого же потного и злого на весь мир мальчишку в ненавистной шурупской форме. И по дороге будешь сидеть там, где сейчас сижу я, и вкручивать ему примерно то же, что сейчас слышишь. Ты понял нашу систему…

Тут Терентьев ухмыльнулся и только после этого закончил:

– …шуруп?

Чувствуя в груди странную пустоту, Виталий торопливо закивал:

– Кажется, понял…

4

Маткой оказался заслуженный шлюп-пятисотка. Глайдеров на борту у него имелось даже два, и это притом, что жилые отсеки комплектовались также на двоих. Всего лишь – в принципе, на пятисотку легко умещались пять – семь человек экипажа, в зависимости от назначения и спецификаций. Когда глайдер с Терентьевым и Виталием пристыковался к фермам на верхней палубе, а затем и ушел сквозь шлюз в ангар, Виталий этого еще не знал, поэтому первым после финиша словам шефа реально удивился.

– Этот, – Терентьев небрежно указал на второй глайдер в ангаре, – твой. Потом осмотришь.

«Ничего себе! – оценил Виталий. – С первого дня службы сажают на машину? Да куда ж я, черт возьми, умудрился встрять? В первый же день звезду на погоны, в первый же день машину! Да, во флоте не везде так! Звезду, во всяком случае, даже фон Платену вряд ли повесят раньше пары лет выслуги!»

Но это были еще цветочки. Ягодки начались, когда Виталий увидел свою каюту. Отдельную.

Никто и никогда не предоставляет молодняку отдельных кают – на борту младшие офицеры живут по трое, по четверо, если очень повезет – то по двое. Но в отдельных каютах – никогда, отдельные не всегда и майорам достаются, причем тут даже класс судна не всегда важен. Ну, командир, старпом и старинж – понятно, им по корабельному статусу положено. Начальник разведки, если есть, – тоже понятно, у него в сейфе многое хранится, что чужим глазам незачем доверять, даже если это его подчиненные.

Нет, каюта Виталия не была отделана красным деревом с позолотой, шикарной она была не в этом смысле.

Она была двухкомнатная. Спальня отдельно, кабинет отдельно. За счет того, что полка-рундук в каюте имелась только одна, нижняя, на месте верхней устроили просторную антресоль с дверцами, а поскольку штатный шкафчик, рассчитанный опять же на двоих, наличествовал и, в свою очередь, полностью принадлежал Виталию, тот понял, что еще долго будет обрастать вещами, чтобы занять хотя бы половину предоставленной кубатуры.

В кабинете полукольцом красовались аж четыре терминала, явно сопряженных; чуть в стороне помещался довольно просторный для интерьеров пятисотки письменный стол, а по переборкам – сплошь полки с документацией и спецлитературой на пластике. То есть безо всяких компьютеров и сетей можно работать. Отдельно – здоровенный экран посреди стены, то ли трансляция, то ли видео.

Зато санузел оказался практически стандартным; Виталий начал уже опасаться, что обнаружит там что-нибудь наподобие биде или джакузи. Ничего подобного: стандартный судовой вакуумный унитаз, рукомойник и душевая кабинка, правда, последняя с ионным режимом, что в принципе на кораблях встречалось, но опять же в основном по каютам старшего командного состава.

В общем, порядком озадаченный Виталий оставил чемоданчик в рундуке под полкой (оттуда в случае внезапных маневров корабля уж точно не вывалится и не примется летать по каюте) и поспешил в кают-компанию, как и велел Терентьев. Примерно на полдороге Виталий начал понимать, что кают на этой пятисотке всего две, зато обе просторные, а кают-компания чуть уменьшенная, но двоим все равно хоть конем гуляй. И начал подозревать, что они с Терентьевым и есть весь экипаж.

Конечно, это было странно и несколько поперек флотских обычаев, но Виталий с момента «покупки» его капитаном таинственного R-80 столкнулся с таким количеством странностей, что устал удивляться. Удивлялка распухла, как сказал бы майор Никишечкин со свойственной ему грубоватой непосредственностью.

Терентьев дожидался в кают-компании, за столом. Там же, на столе, белел отпечатанный на нескольких листиках документ и лежало стандартное стило-самописка.

– Присаживайся, капитан, – велел Терентьев. – Читай сначала про себя, потом вслух. Я обязан тебя предупредить, что звукозаписывающий модуль включен, идентификатор голоса – тоже.

«ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ СЛУЖЕБНОЙ ТАЙНЫ», – прочел Виталий заголовок.

В целом текст был суховат и канцеляричен, но прост и понятен с первого прочтения, что вообще-то редкость для официальных документов. Состоял он из трех разделов. Первый был посвящен тому, что именно в подразделении R-80 является служебной тайной. Судя по тексту, ею являлось практически все, связанное с поручениями и заданиями. Объем информации, открытый для разглашения, на каждом задании оговаривался особо. Суть заданий не объяснялась никак, видимо, заданий Виталию выполнить предстояло много, и были они очень разные.

Второй раздел объяснял, что бывает за разглашение служебной тайны. В данном случае за болтливость грозил трибунал по законам военного времени, где девяносто процентов статей карались расстрелом.

Третий раздел и был, собственно, подпиской, где Виталию предстояло подтвердить, что он ознакомлен с данным текстом, согласен с ним и расписаться в этом.

Чуть ниже еще имелась строка: «Инструктаж провел ______________», где, без сомнений, позже укажет свои имя и фамилию капитан Терентьев и тоже распишется.

Кроме всего прочего, Виталий без особого труда понял, что звукозаписывающий чип встроен прямо в пластик заглавного листа и в данный момент действительно включен. Поэтому он спокойно и чуточку торжественно, как недавно на принятии присяги, зачитал распечатанный текст, что нужно – внес, где положено – расписался и так же спокойно передал подписку шефу. При этом он прекрасно осознавал, что если раньше какие-то теоретические проценты все повернуть вспять и получить новое назначение еще имелись, то с этого момента их просто не осталось.

– Замечательно, – удовлетворенно пророкотал Терентьев, делая отметки в подписке и убирая ее в герметичный конверт. – Пойдем, заодно покажу где у нас служебный сейф и дам к нему коды.

Сейф располагался в ходовой рубке, на штатном месте. Виталий сразу его увидел. Однако это оказался не тот сейф – Терентьев кратко ему объяснил, что там хранится только полетная документация. Служебный же сейф оказался неплохо замаскирован, не вдруг и отыщешь. Код Виталию пока полагался только от верхней секции, об этом Терентьев честно предупредил и тут же спрятал подписку Виталия в нижнюю.

Виталий в этот момент подумал, что полученный код и местонахождение сейфа – это первая информация, за разглашение которой его теперь могут совершенно законно расстрелять, но нельзя сказать, что испытал трепет или еще какие сильные чувства – как-никак он шесть лет подспудно готовился и привыкал к мысли: допуск к секретной информации имеет любой офицер и хранить тайну обязан сознательно и твердо, иначе зачем вообще все – офицерство, флот, служба?

– Ну что? – вопросил Терентьев, глядя на наручные часы, когда сейф был закрыт и опечатан. – Пить еще не устал? Даже если устал – придется еще по сто пятьдесят. Традиция. Но потом – сухой закон на весь срок обучения.

– К традиции готов, господин капитан, сэр, – вздохнул Виталий не очень старательно козыряя.

– Господина капитана рекомендую опускать даже при контактах с другими военными. Если нужно обратиться ко мне или к начальнику отдела – обращайся просто «мастер». Я к нему, по правде говоря, обращаюсь так же. Тебя первое время положено именовать стажером, совершенно официально, поскольку первые три месяца тебе зачтутся как стажировка.

– А как шеф обращается к вам? – поинтересовался Виталий и тут же подумал, что вопрос его, вероятно, запредельно наивен и неуместен.

Однако стажеру простителен, потому что Терентьев без тени смущения ответил:

– Меня шеф зовет кадетом.

– До сих пор? – поразился Виталий. – Все четырнадцать лет?

– Ага. Но, полагаю, скоро перестанет. Догадываешься почему?

– Потому что появился я, а кадет может быть только один, самый младший? – предположил Виталий.

– Именно, – подтвердил Терентьев. – Но что придумает шеф для меня – не рискну предположить. Его самого в бытность на моем месте именовали юнкером. Уж не знаю почему.

Они вернулись в кают-компанию, по пути заглянув на камбуз. Теперь Виталий знал, где хранятся рационы и напитки, в том числе коньяк, а кроме того, познакомился с графиком дежурств по камбузу, который находился в полной противофазе с вахтами в рубке. Если корабль стоял где-нибудь на швартовке, вахты отсутствовали, а дежурный по камбузу автоматически считался и дежурным по кораблю, если это не оговаривалось особо.

Настолько куцый экипаж имел и свои недостатки – формально свободного времени не оставалось вообще. Но, с другой стороны, готовить на двоих не скажешь, что очень обременительно. И порядок на камбузе потом наводить – тоже.

Терентьев быстро и явно привычно сообразил ужин на двоих – банкет-то они пропустили вместе с балом. Виталий отнес готовое в кают-компанию. И состоялся у них с новым шефом разговор за ужином. Вернее, не разговор – скорее лекция, потому что говорил в основном Терентьев, а Виталий лишь иногда что-нибудь спрашивал.

– Ну что, стажер, – сказал Терентьев, вставая. – Давай за знакомство и зачисление. Не так часто у нас появляются новобранцы. Ты первый после меня. Служить нам с тобой предстоит долго – если, конечно, судьба военная не велит сложить голову раньше срока.

Когда выпили, Виталий осмелился на робкий вопрос:

– А что… служба интенданта настолько… опасна?

– Интенданта – не особенно, – пояснил Терентьев жуя. – Но ты же понимаешь, наше интендантство всего лишь прикрытие. А вообще учти: на некоторые объекты авангард флотской разведки, куда ты так рвался, попадает только после нас. Не всегда, но достаточно часто.

– Н-да, – Виталия хватило только на это короткое и обтекаемое междометие.

– Именно так. Поэтому знай и помни: с виду мы шурупы. Но служба иной раз складывается так, что флотским позавидуешь. Только никто об этом обычно не знает, а жить-служить тебе придется в мире, где к шурупской форме относятся с презрением. И ты будешь это терпеть, а обиды глотать, потому что другого выхода у тебя нет. Эр-восемьдесят, братец. Стисни зубы и молчи. Привыкнешь со временем, все привыкли, и я, и шеф, и четвертый, бывший начальник отдела, а теперь наш верховный босс, покровитель в самых высоких правительственных кругах, тоже в свое время привык. Официально он уже не на службе, и мы с тобой пока о нем знаем всего-навсего, что он существует, да и то лишь между собой. Но когда-то он прошел все ступени эр-восемьдесят: твою, мою и шефа.

– Значит, ступеней всего четыре? – уточнил Виталий.

Ему и впрямь было любопытно до дрожи – юношеский пыл за время учебы не успел выветриться начисто, и детская страсть ко всяческим казакам-разбойникам в Виталии Шебалдине отнюдь не уснула. Да еще пришло четкое осознание: предстоящие казаки-раз-бойники ни в коем случае не игра, там все всерьез и по-крупному. Слишком уж обыденно Терентьев говорил о возможной гибели – так говорят только на настоящей войне. Впрочем, военные во все века гибли и безо всяких войн.

– Да, четыре. Ты – стажер, учишься, у меня на подхвате. Я – основной оперативник, плащ, так сказать, кинжал и все такое. Начальник отдела – общее руководство, ну и взаимодействие с флотом, войсками и гражданскими. И покровитель на самом верху, невидимый и почти неощутимый, пока нам жопу не начнет припекать всерьез. Но учти, это не значит, что можно расслабиться и наломать дров: натворишь глупостей, спасать тебя никто не станет, чик – и нету стажера. Даже притом, что у нас каждый человек – штучный товар, долго учат, но и спрашивают по-взрослому. Уяснил?

– Вполне…

– Тогда по второй, и с алкоголем на этом все. Давай, стажер!

Бутылка с коньяком так и простояла до самой ночи на столе нетронутой – никто к ней больше не прикоснулся. Виталию, говоря начистоту, не слишком и хотелось продолжать – ему было интересно, он слушал.

– Чем конкретно мы занимаемся? – приступил к самому интересному Терентьев. – Если коротко, то мы – эксперты.

До чего же теперь нравилось Виталию это «мы»… Обида и растерянность первых минут в кабинете Тревиса-среднего истаяли и рассеялись почти без следа.

– Напрашивается вопрос, – продолжал Терентьев, – эксперты по чему, в какой области? А вот тут-то коротко и не ответишь, поэтому считай мои слова первой лекцией в процессе обучения. Для начала – что ты знаешь о чужих?

– То же, что и все, – пожал плечами Виталий. – Неизвестно, кто они и откуда, неизвестно, когда и куда делись. Находят их артефакты время от времени… Пожалуй, что и все. Во всяком случае, в Академии на этот счет была одна-единственная обзорная лекция. Еще на первом курсе. Или не лекция, коллоквиум? Не помню уже…

Терентьев удовлетворенно покивал: похоже, именно такого ответа он и ждал.

– Где собирают космические корабли, спрашивать не буду, это ты знать обязан. А вот где производят модули и запчасти для них? Знаешь, а?

– Да, наверное, там же, на орбитальных заводах, – предположил Виталий достаточно уверенно. – Может, на Луне еще, на Венере и Марсе, на спутниках. Но явно не на Земле.

Об орбитальных заводах ученики Академии действительно кое-что слышали – должны же будущие пилоты знать, где соберут их будущие корабли? Кроме того, в конце третьего курса каждую группу даже возили на один из таких заводов, понаблюдать воочию, как со стапелей сходят новенькие сотки и двухсотки. «Дельта-Чичарита», которую вместе с однокашниками посетил Виталий, во всяком случае, собирала сотки и двухсотки. Но вот о производстве комплектующих за шесть лет в Академии речь как-то ни разу не заходила, и Виталий сообразил это только сейчас. И ведь даже мысли не возникало уточнить все это, выяснить… Может, потому, что курсантам просто не давали на это достаточно свободного времени?

Землю Виталий тоже упомянул неспроста: на Земле стадо, а стадо гражданами намеренно держится от космоса на приличном расстоянии. Людям стада даже приближаться к посадочным зонам запрещено, да и не нужно им это: когда работать не надо, жратвы вдоволь, а мест, где можно отлично повеселиться, значительно больше, чем посадочных зон.

– В целом, угадал, – сообщил Терентьев. – Комплектующие для кораблей производятся почти везде, где есть для этого сырье, условия, ресурсы и инфраструктура. Кроме Земли, тут тоже понятно почему. Но есть одна закавыка, которая, между прочим, впрямую попадает под подписку о неразглашении, так что учти, это не для всех.

Виталий привычно напрягся.

– Закавыка эта состоит в том, что из всех комплектующих, которые идут на сборку кораблей, мы, то есть Земля и Колонии, производим меньше двадцати процентов. Семнадцать и четыре десятых, если с округлением. И это в основном начинка камбуза, гальюнов и прочая муть вроде душевых кабинок и поручней, которая идет не только на корабли. Ну, опять же не стопроцентно, но процентов пятнадцать из этих семнадцати с хреном – не уникальные комплектующие для судостроения, а суровый унификат. Строго говоря, почти все это можно было бы производить и на Земле, если бы не решили там свернуть вообще любое производство от греха и стада подальше. А остальные восемьдесят два с лишним процента корабельной начинки – это артефакты чужих. Мы не знаем толком ни как они работают, ни почему работают, ни отчего иногда перестают работать – почти ничего. Мы ими просто пользуемся, по мере того как находим, вот и все. Понимаешь, почему эта информация засекречена даже от большинства граждан? Наши корабли – вообще-то не очень наши корабли.

– Но ведь… Но ведь… – забормотал ошарашенный Виталий, которому такие внезапные подробности и в страшном сне присниться не могли. – А если какие-нибудь из этих артефактов вдруг перестанут находиться? Или станут попадаться реже других? Заводы же встанут!

– Да они и так большей частью стоят, – вздохнул Терентьев. – И именно поэтому кораблей во флоте так катастрофически не хватает. Сколько из вашего выпуска сразу сядет к пультам, а не рассеется по ангарам? Человек сорок во флоте и человек сто в войсках?

– В войсках вроде больше, человек двести, – машинально поправил Виталий.

– В мое время речь шла о сотне. Значит, кое-как работаем! Но все равно, двести сорок человек из двух тысяч! Это мало, непростительно мало! По-хорошему нужно открывать еще десяток пилотских академий и параллельно клепать корабли – тысячами! Но для этого необходимо расширить поиски артефактов и чужих баз, а для поисков, в свою очередь, не хватает опять же кораблей. Заколдованный круг получается. Все мы заложники относительного дефицита; относительного, потому что медленный прирост все-таки есть и строится кораблей все-таки больше, чем теряется. Я, кстати, слышал, что Преображенский полк через годик-другой собираются сделать гвардейским, доукомплектовать людьми и техникой, а потом заслать на свеженькую колонию… Об этом в Генштабе давно шепчутся, даже грифа «секретно» эта информация не имеет. Но в низах пока не очень распространилась, больше как байка-мечта.

– А кто ж тогда на Силигриме останется вместо преображенцев? – жадно поинтересовался Виталий. – Разве можно такую крупную колонию без прикрытия оставлять?

– Без прикрытия никакую колонию нельзя оставлять, – проворчал Терентьев. – А под Силигриму новый полк уже формируют, Лефортовский. Скоро официально объявят. Обратил внимание, что негвардейские полки в этом году «купили» больше народу, чем обычно?

– Нет… Я не знаю, сколько обычно «покупают»…

Терентьев покосился на Виталия и закивал:

– Ну да, ну да, откуда тебе знать? В общем, Троицкий, Рублевский и Успенский часть опытного состава отдают в новый полк, соответственно им нужно больше новобранцев.

Виталий слушал свою первую лекцию в новой должности, как лопоухий малек, – с распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, лишь иногда спохватываясь и напуская на себя сдержанно-деловитый вид. В сущности, закончив первый виток обучения, он без паузы вышел на второй, вновь став лопоухим мальком, – и это было по-своему прекрасно.

– Ну, а теперь – о нас, об эр-восемьдесят, – наконец-то добрался до сути Терентьев. – Мы – эксперты по крушениям кораблей. Когда техника чужих внезапно перестает работать и корабль гибнет, наша задача – осмотреть все, что от корабля осталось, если там вообще что-нибудь осталось, и установить причину крушения. Вот так-то, братец-шуруп. Причем на месте крушения мы обычно появляемся как бы случайно – мы же по документам интенданты, не забыл? И изучаем все втихаря, без помпы и фанфар, а наоборот, в личинах презренных шурупов, тыловых крыс, жиреющих по продуктовым складам, пока тут у них люди гибнут. Впитывай, наслушаешься еще, гарантирую. Отращивай бегемотью кожу.

Терентьев сердито воткнул вилку в остатки бризоли и мрачно отправил последний кусочек в рот. Видать, подобные наезды со стороны флотских действительно не были редкостью и достали беднягу Терентьева по самое не могу.

– Впрочем, кожу ты таки отрастишь, причем быстро, это я тоже гарантирую, – пробубнил он, по-прежнему жуя.

– Почему вы в этом уверены? – спросил Виталий чуточку виновато.

Он вспомнил, как сам еще сегодня думал о капитане-шурупе, и ему стало стыдно, хотя он не мог знать кто этот шуруп на самом деле и чем занимается.

– Тебя придирчиво отбирали, в том числе и по психологическому типу. Вас вообще вели со второго курса, шестерых из всего потока подходящих. Выбрали тебя.

– Оказался лучше прочих? – поинтересовался Виталий без особых угрызений совести. Ясно же, что так и есть.

– Ну, в общем, да. Пилот ты неплохой, но не супер. Инженер получше, но тоже пока не предел мечтаний. А вот по сумме ты пятерку однокашников своих заметно обскакал. Собственно, решение было принято еще в прошлом году, вопрос оставался только в том, доучишься ты или нет. Молодец, доучился.

Виталий помолчал, прикидывая – стоит поинтересоваться, кто входил в отвергнутую пятерку, или не стоит. Решил, что не стоит.

Самое смешное, что Терентьев в это время размышлял в точности о том же – спросит стажер об остальных пятерых кандидатах в R-80 или не спросит. По идее, не должен был спросить.

Виталий не спросил и, сам того не зная, заработал еще один плюсик в формирующееся личное дело. Спросил он несколько о другом, но этот вопрос Терентьев как раз и сам собирался особо осветить.

– Скажите, мастер, – впервые обратился Виталий к нему как велено, – а зачем был тот маскарад в актовом зале, с выходом на сцену вместе с будущими семеновцами? Только чтобы остальные поверили, будто я туда и распределюсь?

– Ну а для чего еще? – пожал плечами Терентьев.

– Но все равно некоторые видели, как я ухожу с вами, а вовсе не с семеновцами. Которые, кстати, остались на бал, в отличие от нас. Да и сами семеновцы – они ж не слепые…

– Да неважно, – вздохнул Терентьев. – Ну, запомнит несколько человек из двух тысяч, что на самом деле ты не к семеновцам попал, ну и что? Остальные-то без малого две тысячи так и останутся в неведении. И это правильно. С однокашниками ты встречаться, кстати, будешь часто, и чаще всего как раз с гвардейцами. Только былого уважения ты от них уже не дождешься. Потому что шуруп. Но и это тоже для нас правильно, понимаешь? Противно, несправедливо, злит – но правильно! В конечном итоге оно работать только помогает.

– А, хрен с ним со всем, – махнул рукой Терентьев через минуту, и Виталий испугался, что мастер сейчас нальет еще коньяку, тем более, что он действительно потянулся к бутылке, но открывать ее не стал, а поднялся на ноги. – Основное я тебе рассказал. Прибирай посуду и пошли к старту готовиться. Тебе теперь жить в постоянном цейтноте. О чем еще хочешь спросить – на ходу спрашивай, это сейчас твоим основным занятием будет – впитывать информацию. Ну?

– Хотел узнать, почему, если почти все запчасти кораблей инопланетного происхождения и отказывают по непонятным причинам, их тем не менее рискуют использовать?

– Ответ простой, – без запинки пояснил Терентьев. – Процент отказа судовых систем, сделанных чужими, в разы, в десятки раз ниже, чем у человеческой техники. Строй мы корабли сами – крушений было бы неизмеримо больше. Математика, чистая математика.

– Почему же тогда корабли целиком не делают из чужой комплектухи?

– Видишь ли, – сообщил Терентьев не без сарказма, – артефакт чужих в виде банального сральника для хомо сапиенс пока в космосе ни разу не обнаружен. Да и с кухонной автоматикой у чужих туговато – пригодной для нас, я имею в виду. Согласись, однако, что это не причина отказываться от постройки космических кораблей, а что до частых аварий нашей техники – так аварию унитаза пережить, в общем-то, легче, чем отказ реактора или глюки навигатора… Посуду – в раковину пока, потом вымоешь.

Виталий послушно свалил приборы в мойку, не забыл захлопнуть крышку и поспешил за мастером (надо думать о Терентьеве именно так) в рубку.

– Но все равно, – продолжал мучить его вопросами Виталий. – Неужели четверых человек достаточно, чтобы расследовать все катастрофы? Тем более что один, как я понял, – начальство и сидит безвылазно в штабе…

– В норе, – поправил вдруг Терентьев. – То, что ты называешь штабом, мы зовем норой. И нора наша – на обратной стороне Луны, на базе Королев-джи. Продолжай!

– …тем более что один безвылазно сидит в норе, второй вообще политик, если я правильно понял, третий… – Виталий на миг запнулся. – Третий – желторотый юнец, если разобраться. И получается, что работает, по сути, только один – вы. Один эксперт на весь флот и все в придачу вооруженные силы? Не верю.

– Во-первых, с тем количеством аварий, с каким имеют дело флот и вооруженные силы в целом, справляется и один эксперт, – спокойно уточнил Терентьев. – А во-вторых, если мы в тебе не ошиблись, а мы ошибаемся редко, ты быстро перестанешь быть самокритичным желторотым юнцом и станешь ценным помощником единственного эксперта, а там вскоре и сам превратишься в эксперта. У тебя и шансов-то других нет. Ну а в-третьих…

Терентьев неожиданно замолчал, словно не мог с ходу решить – посвящать Виталия в какие-то свои тайные помыслы или нет. К счастью, решил посвятить, потому что обратное было бы для Виталия на данном этапе большим разочарованием.

– Ладно, скажу, но это – в особой степени не для прессы, поскольку не наша епархия. Пару раз на моей памяти у нас изымали образцы и забирали вполне успешно развивающиеся дела. И оба раза это касалось артефактов, которые я бы скорее отнес к оружию, чем к корабельным системам. Из чего несложно заключить, что существуют и другие подобные группы, по крайней мере, почти наверняка где-то орудуют наши коллеги, эксперты-оружейники.

– А обратное происходило? Чтобы чьи-нибудь дела передавали вам?

– Такого не было ни разу. Но я в эр-восемьдесят всего четырнадцать лет. Может, раньше и случалось. Такие дела, шуруп. Садись, стартуем.

Виталий опустился в пилотское кресло, остро чувствуя, что в жизни наступают чувствительные перемены. Последние шесть лет он делал все, чтобы стать пилотом и с гордостью носить флотский мундир. Но судьба распорядилась иначе, и пока было совершенно непонятно – к добру перемены или к худу.

– Взлетай, – сказал Терентьев, переключая управление на Виталия. – Твоя вахта.

«Вахта длиною в жизнь, – подумал Виталий с неожиданным пафосом и запустил двигатели. – Вперед, в шурупы…»

Ноябрь 2013

Николаев – Москва

Максим Черепанов

Космос, истребитель, девушка

На низеньком столике аккуратно расставлены: кукла, плюшевый медвежонок, шприц, игрушечный трактор, боксерская перчатка, еще какие-то предметы.

– Аня, тебе сегодня пять лет, – говорит незнакомая тетя в странной одежде, – ты уже большая девочка. Поздравляю.

Рядом стоит мама. Она не напугана, но явно волнуется, молчит и поджимает губы. Странно, почему бы? Тетя совсем не страшная.

– Ты должна выбрать. Посмотри на столик и возьми что-то одно. Вещь, которая тебе больше всего нравится. Не торопись, подумай. К чему тебя сильнее тянет?

Мама показывает глазами на красный мячик, или кажется?

Сколько же тут бесполезной ерунды…

Маленькая девочка делает шаг вперед и уверенно берет в правую руку игрушечную ракету. Она теплая на ощупь и красивого серебристого цвета. Такого же, как блестящие штучки на тетиной одежде.

Мама почему-то резко отворачивается к окну. Ее плечи вздрагивают, будто ей холодно.

Тетя кивает. В уголках ее губ – сдержанная улыбка.

После начальной школы детей перемешали классами, и ты идешь по проходу между партами, прижимая киберпланшет к груди, немного растерянная, но ужасно гордая тем, что тебе уже исполнилось десять. На проекционном экране мерцает нечто, напоминающее приборную панель папиного кара, но только приборов и рукояток гораздо больше. Это кабина легкого истребителя «Хорнет», некоторое время назад снятого с вооружения, но ты пока не знаешь об этом. Вокруг галдят, усаживаясь, свободные места исчезают быстро, но ты не очень-то торопишься с выбором. С кем сядешь, с тем и придется делить парту весь год, это же понятно…

– Привет, – говорит, глядя на тебя, незнакомая девочка. Ты оглядываешься, но рядом никого нет. Она обращается к тебе. Ее глаза голубые, твои – карие, ее волосы белее снега, твои – черны, как ночь. Обоюдно выигрышный контраст, думаешь ты.

– Садись со мной, если хочешь, – продолжает она, – меня зовут Маша. Маша Самойлова, это моя фамилия, прикинь? Нас с этого класса будут звать по фамилиям, совсем как взрослых, ага? Глупость, фу-у-у. Я всегда была просто Маша, а теперь буду какая-то Са-мой-ло-ва. Ты толкай меня локтем, если я буду забывать откликаться на это…

– Привет, Маша, – говоришь ты, садясь, – меня зовут Анна. Анна Якшиянц.

– У тебя еще глупее фамилия! Шиянц какой-то. Подожди, это тебя хвалили на линейке, ты же круглая отличница? А мне восьмерку влепили по рисованию, прикинь, и из-за этого не все десятки. А зачем нам рисование, мы же будущие операторы, я так папе и сказала! А твой папа может разорвать мрыгга голыми руками? Нет? А вот мой – запросто!

Никто не может разорвать голыми руками двухметровую ящерицу в чешуе, твердой как сталь, и ты уверенно говоришь:

– Чушики!

– И ничего не чушики! – взвивается Маша, но в этот момент что-то происходит, и шум в классе стихает. Все смотрят вперед, где на фоне огней диковинной приборной доски стоит учитель, поднявший вверх правую руку в знак того, что он требует тишины.

Кисть руки тускло отливает металлом. Биопротез. Присмотревшись, ты замечаешь, что металлопластика заметна на его правой скуле и выше, сбоку на лбу. Наверняка, думаешь ты, есть и еще, где-то под одеждой.

– Слушайте внимательно, – говорит учитель, – поворачиваясь к проекции, – смотрите и запоминайте. А кто будет запоминать плохо, у того обе руки станут такие, – добавляет он, и последние шепотки стихают.

– Вот этот рычаг, – он касается искусственным пальцем изображения, и деталь вспыхивает красным, – фронтальная тяга, положение от себя – возрастающее…

Вокруг шуршат, кто-то снимает на камеры киберпланшетов, кто-то пытается записывать на слух своими словами.

Ты просто внимательно слушаешь, подавшись вперед. Тебе достаточно.

Рядом, положив подбородок на ладони, внимает Маша.

Реверс тяги. Критические уровни генераторов полей. Носовые плазменные пушки.

А с соседкой по парте, пожалуй, повезло, весело думаешь ты.

В актовом зале интерната-училища операторов тихо и торжественно. В новенькой, еще не разношенной и оттого стесняющей движения серой форме перед столом директора по стойке «смирно» стоят две пятнадцатилетние девушки.

– Анна Якшиянц и Мария Самойлова, вы обе закончили учебный курс с отличием, единственные на потоке. Получаете дипломы специального образца и памятные знаки…

Девушки обмениваются торжествующими взглядами.

– …а вот рекомендацию в Академию мы можем, к сожалению, по разнарядке дать только одну.

Наступает такая тишина, что слышно, как бурчит у кого-то в животе в пятом ряду.

– Сначала педсовет склонялся к варианту жребия, но потом мы решили не полагаться на случай и назначить дополнительное испытание. Выбор пал на…

«Пилотирование, только бы пилотирование. Пусть это будет тренажерная дуэль, там я точно справлюсь…» – Анне кажется, что ее мысли тоже слышны на весь зал, но заставить себя перестать она тоже не может.

– … на рукопашный бой. Полный контакт, стандартные правила. Приступаем через полчаса, вы пока можете переодеваться.

Маша широко улыбается и делает руками движение, как будто разрывает горло мрыггу. Рукопашка – ее конек.

– Ты не расстраивайся, – искренне утешает она, – на атмосферниках летать тоже интересно…

Покрытие татами пружинит и холодит ступни, друг против друга кружат брюнетка в белом кимоно и блондинка в красном. Волосы забраны в плотные хвосты, на костяшках нанесен тонкий слой застывшей амортизационной пены, чтобы не повредить их.

Да, конечно, Машка, ты быстрее меня. Порхаешь как бабочка и жалишь как пчела, ха-ха. Надо поймать тебя один раз. Всего один нормально проведенный удар, и от твоей скорости ничего не останется, а дальше дело техники.

И-и-и, раз-два-три, раз-два-три, раз. На левой руке два пальца сломаны, это больно, но не фатально. Машка скачет на дальней дистанции размытым красным пятном, и едва успеваешь ставить блоки и уклоняться. Выждать, подловить на контратаке… Не сейчас… Бум! Растяпа, пропустила прямой в голову. Не больно, но еще пара таких – и можно не устоять на ногах. И снова не сейчас… Надо покачнуться, сделать вид, что тот пропущенный удар повлиял гораздо сильнее, чем на самом деле. Чтобы она раскрылась и пошла в решающую атаку. Кажется, поверила… финт… еще ложный выпад… ага, сейчас!

И-и, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Правая рука, кажется, сломана – но это все мелочи, потому что у Машки проблема с левым коленом, подвижности у нее больше никакой нет, а значит – короткая дистанция, и здесь уже скрипка моя…

Академия. Штурвал настоящего космического истребителя в руках. Возможность сразиться с реальным врагом, а не с голограммами на тренажере. Ради такого на многое можно пойти. Все это так близко – протяни только руку.

…Кровь из рассеченной брови заливает Машке правый глаз, а значит – лепим ей боковые со «слепой» стороны. Раз, раз-два, раз, раз. Как она еще стоит? А вот так раскрываться не надо, прямой, еще прямой, да отцепись ты, подсечка, и прямой вдогонку…

Окрик судьи, чьи-то руки оттаскивают назад. Все.

Среди провожающих Анну на автокар Маши не было.

Полковник невообразимо, космически толст. Его пальцы, в которых он вертит твой рапорт, похожи на разваренные в микроволновке сосиски. Взгляд рассеянно блуждает от полировки стола до портрета Доброго Вождя на стене, смотрит он куда угодно, но только не на тебя. Плохой признак.

– Академия с отличием – это хорошо, очень хорошо, – утробно гудит он, – но помилуйте, какая передовая, какие истребители? Воюют у нас строго только мужчины. Для вас множество вакансий, лейтенант Якшиянц, и особенно с вашим дипломом. Будете водить транспорты поддержки в тылу, это тоже очень важное дело…

– Господин полковник, – говоришь ты, – я с детства мечтала об истребительных войсках. Ведь бывают исключения.

– Бывают, но они настолько редки, что только подтверждают правила. Поймите… Анна, фронт – это очень жестокое место. Вам всего двадцать три, вы еще не жили толком. Знаете, что сорок процентов выпускников, которых сажают на истребители, гибнут в течение первого года? И еще двадцать – в течение второго… По сути, пилоты малых кораблей – все смертники, камикадзе. Если бы только истребители не были жизненно необходимы при сегодняшней тактике боевых действий…

– Я все понимаю, господин полковник. Статистику тоже знаю. Но для меня нет другого пути. Прочтите мое личное дело, я впервые переиграла нашего инструктора в Академии на пилотажном тренажере уже на втором курсе, а ведь он боевой офицер с колоссальным опытом. Мое место там, где бьются наши, и больше нигде.

– Знаешь, сколько я таких, как ты, здесь видел? Ребят, правда, в основном. Глаза горят… слова высокие, правильные… уходят и не возвращаются. Никогда. Понимаешь, девочка? Никогда не возвращаются.

– Я давно все решила, господин полковник.

Теперь он смотрит прямо на тебя. От лица и вниз, к строгому декольте форменного кителя, сантиметр в сантиметр по уставу. Туда, где по бокам от выреза красивая голубоватая ткань-хамелеон натянута под давлением изнутри так, что кажется, вот-вот лопнет.

Кончик языка медленно облизывает толстые сальные губы.

– А вы красивая женщина, лейтенант Якшиянц, – говорит он.

Лежать вниз лицом на смятых простынях, кусая подушку. Задыхаться под огромным телом, колышущимся, как студень. Похрюкивающий от удовольствия полковник похож на огромную амебу, облепившую свою жертву ложноножками и медленно ее переваривающую. А самые активные и мерзкие щупальца, содрогаясь, проникают во все отверстия тела, жадно пульсируют, оставляя там свою слизь. Хочется завопить, рвануться, бежать в душ и оттирать себя губкой до красноты, до мяса…

Но нельзя. Надо лежать. Терпеть. Думать о том, ради чего это все.

Булькает вода. Студень запивает новую порцию таблеток.

– Перевернись на спину, – сипит толстяк.

Лейтенант Якшиянц ложится на спину и раздвигает колени.

Боевое охранение за орбитой планетарной станции – чистая формальность. Висят в пустоте истребители с выключенными двигателями. Пространство сканируется, впереди – патрули из тяжелых и средних кораблей. Мышь не проскочит. Сиди себе в кабине любимого, ощущаемого как продолжение собственного тела «Дракона-М», любуйся феерической картиной из звезд и туманностей… никогда не надоедает.

Вдруг…

Что-то произошло. Как сквозь перелив горячего воздуха над костром, потускнело на миг одно из созвездий. Дрогнули и вернулись обратно на ноль уловители цели. Полсекунды, не больше, и все снова тихо, как будто ничего и не было. А может, и действительно ничего не было? Мало ли глюков, помех и возмущений в космосе.

– Бобер, ты что-нибудь засек? – спрашивает Анна.

После недолгого молчания ей отвечает голос из другого истребителя, находящегося так далеко, что он выглядит серебристой точкой и его легко можно спутать со звездой пятой-шестой величины.

– Нет. Чисто. А ты, Росомаха?

– Показалось, – отвечает она.

Где-то внизу спят миллионы землян, колонистов Ригеля-5. Спят и видят сны. Какие похожие состояния, сон и смерть, не правда ли?

Мрыгги называют эту планету Шшшрайра. Когда-то она принадлежала им.

Анна подает тягу на двигатель и стремительно разворачивает свою машину. Вокруг все спокойно. Но если предположить, что это был «призрак»… тогда он должен быть где-то в этом секторе.

Нет, ну сумасшествие, конечно. Но надо проверить.

Росомаха кладет «Дракона» в крутой вираж и режет пространство беззвучными вспышками плазменных пушек.

На пятом залпе она во что-то попадает.

«Призрак» мрыггов, потерявший маскировочное поле диверсионный эсминец, возникает рядом из небытия, разом закрыв от Анны четверть небосвода. Она не успевает даже удивиться, только рефлекторно давит и давит гашетку, пытаясь зацепить капитанский мостик или хотя бы реакторную зону вражеского борта. Давнее воспоминание мелькает на периферии сознания: маленькая девочка делает шаг вперед и уверенно берет в правую руку игрушечную ракету.

Храбрый стриж, атакующий тигра.

Главный калибр «призрака» превращает «Дракона» Росомахи в пар за секунду и три десятых.

Излучатели планетарной станции проделывают то же самое с «призраком» через три с половиной секунды.

И вечный космос так же безмятежен, как и раньше. Люди внизу продолжают сладко спать.

А может, и действительно ничего не было?

Хоронить в космосе нечего. Но традиция есть традиция.

Троекратный салют из музейных пулевиков.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь…

В гробу – чудом сохранившийся обломок крыла. Просто оплавленный кусок стали, но это хоть что-то. Прежде чем предать его космосу, остается последняя часть ритуала.

Сломав печать, в читающее устройство вставляют посмертную флешку лейтенанта Якшиянц, и она появляется на экране в пол-стены, живая, улыбающаяся. Парадный красный берет лихо заломлен набок.

Первую минуту из драгоценных трех она просто молчит, глядя куда-то вниз. Потом поднимает взгляд своих карих глаз на притихший строй и произносит:

– Я не знаю, как все должно быть правильно. Если бы знала – сказала бы… Если вы смотрите это, то значит, что меня… что я…

Еще долгих двадцать секунд проходит в молчании. Бобер, Гепард и Дикобраз плачут, по-мужски, молча, механическими движениями вытирая влагу со щек.

– Бейте мрыггов, – окрепшим голосом говорит она, глядя куда-то поверх голов, – космос будет наш, я в это верю. Надеюсь, что умерла достойно и никого не подвела. Мама, папа, Степка, я люблю вас. И тебя, Дикоб… то есть Рэдли. Что еще… отправляйте женщин на фронт, если они просят. Это наша общая война. Передайте Машке… передайте Марии Самойловой, что я прошу у нее прощения. На письма она мне не отвечала. Я знаю, Машк, ты простишь меня, хотя бы теперь. Мы дрались честно, но я все равно чувствую, что виновата перед тобой.

Попискивает таймер, идут последние секунды.

– Я ни о чем не жалею, – говорит лейтенант Анна Якшиянц, и изображение застывает.

Людмила Макарова

Жемчужный тур

Насчет абсолютной безопасности космических путешествий даже самые солидные туроператоры всегда немного привирали. Как говорится, не обманешь – не продашь. Но ведь и угробишь – не отмоешься. На этой тонкой грани руководство фирмы «Звездный компас» успешно балансировало с самого момента ее основания.

«Наши лайнеры сопровождают лучшие пилоты дальней разведки! В течение всего полета два звездолета класса «Рейнджер» ежесекундно следят за обстановкой и в любой момент готовы прийти на помощь», – обещал доверчивому обывателю рекламный проспект. И обыватель шел. С каждым годом прибывал платежеспособный обыватель, получал свою порцию впечатлений от глубокого космоса и отличного сервиса и размещал в сети восторженные отзывы…

Пилот Андрей Хамарин работал в «Звездном компасе» на одном из таких стареньких «рейнджеров» и отлично понимал, что «одиночнику» никогда не спасти битком набитый людьми лайнер. Но в «Звездном компасе» не полагались на слепую удачу и старались предотвратить ЧП, а не устранять его последствия, о чем скромно, в самом конце, упоминалось в рекламном проспекте. Механизм безопасности работал следующим образом: как только пропадала связь с ведущим «рейнджером», капитан лайнера разворачивал корабль на резервный маршрут, переставляя уцелевший звездолет сопровождения из арьергарда в авангард.

Посмотрев внутреннюю статистику безопасности полетов, Андрей долго ругал себя за привычку подписывать договоры, не вчитываясь в то, что написано мелким шрифтом, но деваться было некуда. Стабильные деньги бывшим пилотам дальней разведки платили только крупные туроператоры. Больше никому бравые покорители галактических окраин не были нужны без переподготовки. Собственно, на нее, на профессиональную переподготовку, Андрей сейчас и зарабатывал, чтобы получить специальность пилота гражданского космофлота. Подвела его романтика, будь она неладна! Дернул черт пойти учиться на разведчика. Скучными, видите ли, галактические пассажирские линии казались, не героическими. Ни опасностей тебе невиданных, ни миров непознанных, ни контакта с инопланетным разумом.

А на самом деле в дальней разведке – так просто зашибись, как весело! Рейсы, похожие друг на друга как две капли воды, тянутся месяцами, в течение которых самописцы пишут, камеры фотографируют, уловители частиц улавливают, бортовая компьютерная сеть анализирует, а ты в крохотной каюте пытаешься собрать самогонный аппарат по чертежам, любезно предоставленным старшими товарищами. И задача твоя как пилота-разведчика сводится к разгадыванию одной-единственной тайны Вселенной: пошутили они или в самом деле возможность смонтировать это крайне полезное в космосе приспособление все-таки существует. Когда у Андрея не получилось в десятый раз, он уволился, отдав чертежи преемникам.

Сейчас, отработав в «Звездном компасе» два года, Хамарин вспоминал те времена с некоторой ностальгией. В турбизнесе пилоты «рейнджеров» вкалывали как проклятые. Из рейса в рейс они непрерывно обшаривали космос вокруг фешенебельных лайнеров с целью собрать как можно больше дерьма, которое, по правде сказать, предназначалось совсем другим людям.

– Я Полсотни второй, из гиперпрыжка вышел чисто. Возмущения минимальны. Нахожусь на высокой орбите планеты Зет-Четырнадцать Тридцать Четыре. «Ариадна», стартуйте после подтверждения безопасности низких орбит, – сказал Хамарин. Он дождался, когда на приборной панели мигнул зеленый конверт, подтверждающий передачу сообщения через ретрансляторы дальней связи, перевел взгляд на обзорный экран звездолета – и вздрогнул от неожиданности.

На Жемчужницу он шел, наверное, раз двадцатый. И каждый проход по данному направлению рассматривал как небольшой бонус. Планетой Z-1434 откровенно любовались не только туристы, но и пилоты одиночников и транспортных компаний, и капитаны туристических лайнеров. По крайней мере, Мещеряков – капитан «Ариадны», которая сейчас шла следом – точно любовался, в чем не раз охотно признавался.

Жемчужницей планету окрестили из-за уникального облачного слоя. Атмосферные вихри кружились в бесконечном воздушном вальсе, проваливались гигантскими воронками, собирались в перламутровые горы, рассыпались чернеными брызгами, складывались в гибкие змеиные узоры. Мягкое свечение облаков то переливалось всеми цветами радуги, то взрывалось прозрачно-серыми струями. А иногда в сторону открытого космоса вскидывались из глубин атмосферы снежно-белые смерчи, невесомые, словно сделанные из воздушного безе. Несколько часов они величественно таяли в лучах голубого гиганта, роняя зефировые слезы, и вдруг одним всплеском обрушивались вниз, в плотную глубину серебряных облаков. Зрелище завораживало. Было в нем что-то извечное, мятежное, прекрасное и немного пугающее.

Уникальной атмосферой поначалу очень заинтересовались астрофизики, рассматривавшие ее исключительно сквозь спектрографы и восхищавшиеся не зефирными смерчами, а непредсказуемым поведением химических элементов в облачном покрове планеты. Впрочем, далеко в своих исследованиях они не продвинулись.

Спуск на поверхность научной группе категорически запретили после того, как там угробилось три автоматических посадочных модуля. Третий, впрочем, сквозь атмосферу прорвался и, прежде чем сгинуть, успел передать картинку. Камеры сфотографировали на редкость скучную каменистую поверхность с бесформенными нагромождениями камней, которые заменяли здесь горные цепи, и мелкие сернистые озера с дрожащей дымкой ядовитых испарений. На первый взгляд никакой взаимосвязи между бурным течением атмосферных процессов и стабильной корой планеты не обнаружилось. Дальнейшие исследования поверхности были признаны слишком дорогостоящими, а потому нецелесообразными, и научную программу свернули.

Зато орбита Жемчужницы превратилась в туристическую Мекку практически сразу после открытия планеты. Если бы корабли, которые зачарованно висели на низких орбитах, были морскими, а не космическими, они бы регулярно опрокидывались здесь из-за количества зевак, скопившихся на смотровых палубах вдоль одного из бортов.

Андрей Хамарин запросил архив, не нашел ничего похожего на то, что он наблюдал сейчас, и снова уставился на громадную округлую дыру в уникальном облачном слое, сквозь которую был виден Южный полюс. Диаметр дефекта достигал почти двух десятков километров. Разноцветные полосы одинаковой ширины стремительно бежали по кругу. Временами облачный слой моргал перламутром и снова гнал окрашенные облака, превращая атмосферу в подобие волчка. Серия световых вспышек – цветной волчок, перламутровое затишье. И снова разноцветные полосы.

Хамарин сделал три контрольных витка – атмосфера бурлила как мутная газировка. Но как только «рейнджер» встал на геостационарную орбиту в двухстах километрах от атмосферной дыры, ее края вновь окрасились динамичной радугой, подчиняющейся неведомому ритму.

«Я знаю, это глупо», – подумал Андрей, включил дешифратор на постоянный прием и первым делом загнал туда видеозапись облаков для экспресс-анализа. Если бы бортовой компьютер умел удивляться, он бы страшно удивился желанию пилота пообщаться с атмосферными явлениями.

Затем Хамарин щелкнул переключателем и вышел на ретрансляторы в режиме «он-лайн».

– Я Полсотни второй. «Ариадна», прием, – позвал он.

Повисла минутная тишина.

– На приеме ретрансляционная сеть, – ответил механический голос, – «Ариадна» в гиперпространстве. Ваш вызов будет передан экипажу на выходе. Отсроченная передача голосового сообщения по умолчанию.

– Отменить, – мрачно сказал Андрей и отключился.

С туристических фирм операторы дальней связи дерут такие деньги, что Хамарин рисковал на ближайшие полтора-два месяца остаться без зарплаты, если прожженные адвокаты «Звездного компаса» докажут, что пилот паниковал зря и попусту разбазаривал деньги компании.

Да и не было у него никакого информационного блока для капитана «Ариадны». Была только дырка в облаках над Южным полюсом планеты и отчаянное желание это с кем-нибудь обсудить. Не сказал, что с атмосферой планеты нынче что-то не так? Ну и что? Мещеряков удавится – не двинет «Ариадну» к Жемчужнице, пока не получит от своего разведчика подтверждение безопасности низких орбит. Андрей может вообще на связь не выходить. Капитан «Ариадны» подождет один час в разрешенной зоне вблизи станции гиперперехода и уйдет по запасному маршруту, переставив в авангард второго разведчика – Валентина Зоренко.

– Помогите донные рыбы, – сказал БК.

Андрей подпрыгнул в пилот-ложементе:

– Чего?!

– Вы просили сохранять голосовой контакт. Расшифровка светосигналов завершена. Текст сообщения: «помогите донные рыбы».

Хамарин протер глаза, еще раз прочел строчку на дисплее и затребовал отброшенные варианты.

Минут пять он вчитывался в абракадабру, отыскивая смысл в череде букв и символов, потом плюнул. Единственным действительно приемлемым вариантом был тот, который он уже слышал. Но слово «помогите» встречалось на замусоренной тайнописью странице с пугающей частотой.

Андрей набросал два сообщения. Одно – капитану «Ариадны», второе – аналитикам разведслужбы дальнего космоса, отправил, сделал несколько витков в поисках неведомой опасности, не нашел ее и уронил звездолет прямо в образовавшуюся дыру.

На поверхность планеты Z-1434 Хамарин сел без приключений. Осмотрелся. Серо-коричневая гребенчатая пустыня. Камни, камни, невысокие горы, лужицы, махровая плесень на раскрошившихся скалах, дрожание воздуха над расщелинами. Какое-то еле угадывающееся движение. Скорее всего – оптический эффект из-за ядовитой дымки. Близкий горизонт и низко нависающее серое небо. Скучно. Жутковато. Словно затишье перед грозой.

– Общий анализ завершен.

– Угу.

– Сканирование завершено.

– Докладывай в порядке убывания приоритета. Аудиоверсия, – скомандовал пилот.

– Возрастающая сейсмоактивность, – забубнил БК, – повышение уровня радиации, обнаружены объекты предположительно искусственного происхождения…

Сердце бухнуло и застучало совсем в другом ритме. Неужели то, что он так отчаянно надеялся найти на дальних рубежах, оказалось под носом? Невероятное везение. Все, что происходило с Андреем Хамариным с момента подачи заявления в летное училище, все разочарования, глухая тоска по несбывшейся детской мечте, которую он с таким трудом похоронил… Все могло оказаться не напрасным!

Андрей несколько раз глубоко вздохнул, взялся за штурвал и погнал звездолет в указанный квадрат. После сообщения о донных рыбах он не верил своему бортовому компьютеру. Но хотел верить.

Посреди плоскогорья возвышалась гигантская эстакада – грубо отесанное каменное страшилище с несколькими обвалившимися опорами. Нижним концом оно врастало в подножие полуразрушенного горного хребта, другим, высоко задранным – смотрело в небо, где медленно затягивалась над Южным полюсом пульсирующая рваная дыра облачного слоя. Андрей как раз завершал круг, когда почва дрогнула, в глубине скалы что-то тяжело заворочалось. Громадный валун, издеваясь над законами природы, вполз на эстакаду из подгорных глубин, задымился, изрыгнул огонь и с грохотом и скрежетом вдруг рванул вверх.

Звездолет послушно метнулся в сторону и завис на пятикилометровой высоте.

– Мать твою… – тихо выдохнул Андрей, глядя на чужую неуклюжую попытку дотянуться до небес, – это что?! Донные рыбы атакуют?

Снаряд взорвался в облаках и каменными осколками осыпался, обрушив на землю целые полотнища серебристой бахромы. Покореженные давлением, они жалко вздрагивали на камнях, подернутых перламутром. В неожиданно осевшем небе, полыхая взбесившимися красками спектра, заклубилась мгла. На эстакаду вполз очередной валун. Андрей мучительно боролся с искушением взяться за систему противометеоритной защиты. Гости себя так не ведут. Или ведут? Если им искренне жаль красивое чужое небо…

– Связь онлайн! – крикнул Хамарин. – «Ариадна»! Планета нестабильна. Проход по утвержденному маршруту запрещен. Запрещен! Что они делают… Что происходит?

Темно-серые небеса выдавили бесформенный клубок. Ватный ком раскачался на толстом хоботе, поблескивая твердеющей оболочкой, дрогнул и оторвался от своей высокой матрицы… Болезненно вздрагивая, он шел вниз, к каменистому дну воздушного океана. На погибель «донным рыбам», дерзнувшим взломать веками устоявшийся порядок вещей. По крайней мере, выглядело все именно так.

– Помогите за облаками солнце, – вдруг отчетливо произнес БК.

Пилот потрясенно промолчал, и компьютер дополнил сообщение развернутыми пояснениями:

– Обработка данных завершена. Остальные звуковые фрагменты с поверхности Z-1434 дешифровке не подлежат и предположительно не несут информационной нагрузки.

Андрей впервые ощутил бессилье в полной мере. Он понял, что происходит, нашел то, что искал всю жизнь, сохранил в целости звездолет и способность действовать. И… он дышал бессильем! Он глотал его из поилки гермокостюма. Оно пульсировало в висках и сонной артерии.

Продавив жидкую атмосферу до самой земли, ком распался, ударившись в грунт. Край скалы с грохотом осел, выпуская на свободу шипящий мутный газ. Из развороченной ватной громадины хлынула в провал хищная свора слезно-прозрачных шипов.

– Полсотни второй, я «Ариадна», – ожил динамик. – У нас смена маршрута на первый резервный. В сети появился предварительный отчет Разведслужбы дальнего космоса. Аналитики говорят, там конец света сейчас начнется! Спасатели закрывают район, уходи оттуда. Немедленно. Остаюсь на связи, жду подтверждения.

– Я понял, «Ариадна».

Онлайн от самого Мещерякова – это, конечно, не две зарплаты разведчика «Звездного компаса», но тоже дорогого стоит.

– Я «Ариадна». Жду подтверждения, Полсотни второй! Жду подтверждения, – требовательно повторил Мещеряков.

– Я ухожу… – зачарованно пробормотал Андрей, не двинувшись с места. Болезненно-притягательная сила разрушения завладела им, намертво приковав взгляд к обзорному экрану.

Смертоносные комья стремительно набухали на небосводе, разрывая его на части. Разбрызгивая каменное крошево, вздымались из неведомых глубин эстакады. Раскаленный дождь пошел снизу вверх. Звездолет тряхнуло. Заверещал сигнал тревоги, и очнувшемуся Андрею пришлось отчаянно маневрировать, чтобы прорваться на орбиту. Внизу, в многокилометровых разломах, изгибались черные камни, утыканные прозрачными сосульками. Они дымились в беспощадных лучах местного светила, заливавшего плоскогорье ослепительным голубоватым светом.

Андрей увел «рейнджер» с орбиты, отдал управление БК, отключил обзорники. Не помогло. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Рецепт от безумия у него был сермяжно прост, эффективен и многократно проверен. Надо подумать о чем-то радикально не связанном с космосом. О чем-то приятном. Не о том, как прекрасна война со стороны, а например… Ласковое солнце, море… Нет, лучше речка, что текла возле дачи бабушки. Теплый песок, поросший пучками травы. И они с двоюродным братом, сцепившись не на жизнь, а на смерть, катаются по этому песку. Андрей тогда проиграл. Брат уложил его на лопатки, да так, что у десятилетнего Андрюшки дыхание перехватило и на миг в глазах потемнело. И открывались глаза как-то медленно-медленно. И весь мир на несколько секунд завяз, забуксовал: птица, распластавшаяся на краешке голубого неба, которое он видел из-за плеча победителя, остановившиеся облака, любопытная муха, застрявшая в воздухе. Если бы он очень попросил муху залететь братцу в ухо и немножко там пожужжать – он бы не проиграл.

– Я «Ариадна». Полсотни второй, ответь! – Андрей слабо поморщился.

– Я «Ариадна»! Хамарин, ты там живой?

Мещеряков настырный. Такой не отстанет. Не отзовешься – может и второго «рейнджера» с маршрута снять и отправить ловить потерявшегося пилота. Накатят всем.

– «Ариадна», я Полсотни второй. Все в порядке. Мы лет тридцать катали людей глазеть на чужую войну за ресурсы… За свет голубого гиганта… Этой войне… Ей несколько тысячелетий, наверное… И мы никогда не узнаем, кто в ней прав, кто виноват. Кто или что они вообще такое! А сейчас наши клиенты пропускают самую зрелищную часть – финальное сражение с полным взаимным уничтожением. Досадно, правда? – Андрей рассмеялся.

– Значит, так, Полсотни второй… – сказал Мещеряков после небольшой паузы. – Догоняешь нас на маршруте «Резервный-один». О прибытии доложить лично мне. До конца рейса Зоренко пойдет вместо тебя в авангарде. Больше я тебе ничем помочь не могу, даже если конкретно сейчас ты с головой ныряешь в реактор. Андрей, мысль понятна?

– Да, Алексей Борисович. Мысль понятна.

– Дальше! – потребовал капитан.

– О прибытии доложить, – кисло подтвердил Хамарин.

Через полгода Жемчужницу исключили из рекламных проспектов и вычеркнули из маршрутов туристических лайнеров. От уникальной атмосферы не осталось и следа, а созерцание радиоактивной пустыни – удовольствие сомнительное.

Руководство «Звездного компаса» сориентировалось мгновенно. Фешенебельные лайнеры компании ушли к Радужным Воротам – «уникальному по цветовой гамме и энергетическим всплескам явлению Вселенной», как утверждалось в рекламном проспекте.

Максим Тихомиров

Национальная демография

1. Смерть и Мендельсон

Эксгумацию провели в десять часов утра. Трупы привезли с кладбища в полдень – за два часа до начала церемонии.

Из окна кабинета Игорь наблюдал за тем, как два катафалка с грациозностью кашалотов вплыли с подъездной дорожки на парковочную площадку Центра Ревитализации. Их черные лоснящиеся тела замерли у пандуса приемного отделения. Синхронно распахнулись широкие пасти задних дверей, вывалились языки аппарелей, и два гроба скользнули по роликам на поджидавшие их тележки. Служители в черной униформе увлекли свой груз в портал грузового лифта.

Вереница лимузинов уже выстроилась у парадного крыльца ритуального зала. Десятки бледных лиц провожали гробы пустыми взглядами. Родные покойных всегда приезжают задолго до церемонии. Это важно – поддержать друг друга и помочь своим участием пережить шок осознания того, что мир с этого момента уже никогда не будет прежним.

Вздохнув, Игорь щелчком отправил недокуренную сигарету за окно, оправил халат и решительно шагнул к двери.

Внизу его ждала работа.

* * *

Вытяжные вентиляторы работали на полную мощность, и запаха в кондиционированном воздухе секционного блока почти не чувствовалось. Это был не отголосок тяжелого смрада разложения и не пыльный запах истлевшей до состояния мумификации плоти. Легкий сладковатый аромат напоминал запах увядающего цветника. Очень символично, подумал Игорь. Что может быть лучшим символом безвременно погибшей любви, чем мертвые цветы?

Гробы, все еще закрытые, покоились на постаментах в тихом полумраке предсекционной. Приглушенный свет точечных светильников превращал темный потолок в усыпанное звездами небо. Негромкая умиротворяющая музыка создавала нужное для работы настроение, успокаивая нервы, упорядочивая и настраивая на философский лад мысли.

Оставив одежду в личном шкафчике раздевалки, Игорь натянул на себя отчаянно шуршащую ткань одноразового защитного комплекта, прикрыл глаза черными наростами гоглов и пришлепнул к мягкому нёбу податливый комочек вокодера, прежде чем спрятать лицо под прозрачным забралом маски. Тщательно вымыв руки до локтей в трех сменах растворов антисептиков и высушив их под ионным феном, раскатал до плеч мембраны перчаток, ладонные поверхности которых были покрыты мириадами ворсинок-микромани-пуляторов. Затем прошел сквозь защитные занавесы шлюза – ультрафиолет, ионизирующее излучение, гамма-лучи – в стерильную среду секционной.

– Я готов, – сказал он в пространство.

Отделенные от него прозрачной стеной постаменты с установленными на них гробами пришли в движение. Мембраны грузового шлюза слизнули с поверхности лакированного дерева все мельчайшие частицы кладбищенской земли. Мощные потоки воздуха, направленные форсунками, выдули из всех щелочек невидимые глазу пылинки. Распыленные аэрозоли смыли с гладкой поверхности любой намек на присутствие чужеродной органики, угрожающей содержимому гробов.

Оказавшись среди кафеля и полированного металла секционной, постаменты замерли. Игорь вскинул руки в дирижерском жесте и чуть шевельнул пальцами. Потолок секционной ожил, наполнив пространство едва слышным жужжанием микроскопических сервомоторов и шумом гидравлической жидкости. Касанием языка к нёбу Игорь переключил воспроизведение музыки на внутреннее ухо, и негромкие звуки скрипичного концерта заполнили пространство под сводами его черепа. Повинуясь жесту, вспыхнули бестеневые лампы, залив помещение не раздражающим глаза светом.

С тихим двойным щелчком, тут же утонувшим в резком шипении декомпрессии, открылись крышки гробов. Спустившиеся с потолка механические руки подхватили их и унесли прочь. Другие, более изящные суставчатые манипуляторы нырнули в недра ненужных уже произведений ритуального искусства и извлекли оттуда покрытые инеем тела, бережно перенеся их на гладкую металлическую поверхность секционных столов.

Игорь шагнул в проход между столами и остановился, разглядывая лежащих на них мертвецов.

* * *

Жених лежал по левую руку от него, невеста – по правую. Действительно красивая пара, подумал Игорь. Были красивой парой, поправил он себя. Пока смерть не разлучила их…

Родные покойных рассказывали, что церемония регистрации брака так и не состоялась. Несчастный случай на оживленном автобане. Столкновение лимузина с автопоездом. Без выживших.

Их так и похоронили: его – в строгом костюме с розой в петлице, ее – в роскошном свадебном платье. Некогда ослепительно белое, по прошествии времени оно потускнело, и ткань приобрела благородный оттенок слоновой кости. Цвет платья удивительно хорошо сочетался с восковой бледностью мертвого лица, проступавшей сквозь отслоившиеся чешуйки посмертного грима, призванного скрыть причиненные травмой увечья.

Повинуясь жесту Игоря, манипуляторы освободили тела от одежд, и смерть в который уже раз открылась его глазам во всей неприглядной беззащитности мертвой наготы.

Тела были едва тронуты тлением. Это проявлялось лишь в черной сетке подкожных сосудов, проступавших сквозь бледность кожи, да в тенях пятен давно разложившейся крови, пропитавшей ткани в отлогих местах после того, как два сердца перестали биться.

Тогда, двадцать лет назад, кто-то хорошо поработал с родными, убедив их не жалеть средств на обеспечение сохранности тел. О да, в ту пору мы работали на перспективу, улыбнулся Игорь. Не мытьем, так катаньем пытались решить демографическую проблему, когда рождаемость в стране вдруг упала ниже всех допустимых пределов.

* * *

Тогда перестали беременеть даже суперфертильные малолетки, которые по всем законам природы должны были залетать, что называется, «с первого раза» (в условиях-то обязательной молодежной распущенности, вкупе с тотальным запретом на контрацепцию, возведенным отчаявшимся руководством страны в ранг государственной политики), но не залетали вовсе. Никак. Ни в какую. Несмотря на все усилия Центров планирования семьи, несмотря на старания специалистов по экстракорпоральному оплодотворению, несмотря на, несмотря на…

Злой умысел потенциального противника так и не был доказан. Никаких признаков ведения тайной биологической войны не выявили скрининговые исследования. Не увенчались успехом усилия сверхзасекреченных лабораторий, в которых лучшие научные умы страны, считая, что безнадежно опоздали в этой необъявленной войне, занимались разработкой вирусов и наноботов, способных стерилизовать население противополушарного континента. Над стремительно пустеющими просторами необъятной Отчизны, на которые давно уже точили зуб перенаселенные сверхдержавы Ближнего и Дальнего Востока, явственно навис дамоклов меч безлюдья. Плотность населения на квадратный километр к востоку от Уральских гор за считаные годы явственно устремилась к нулю, а в центральных областях прекратился рост городского населения.

Вот тогда-то правительство наконец и обратило исполненный последней надежды взор в сторону презираемой до той поры «лженауки». Ревитализации был дан зеленый свет – однако государственное финансирование власть предержащие проекту давать не спешили.

Методики были еще в процессе теоретической разработки, и удачные эксперименты над отдельными клетками и тканями мало кого могли впечатлить, кроме людей сведущих. Таких были единицы, а проекту необходимы были финансовые вливания, причем немалые. Кто-то мудрый сподобился развернуть в нужных кругах рекламную кампанию, не делая результаты работы достоянием широкой общественности. Все прекрасно понимали, что технология еще долгое время будет доступна лишь узкому кругу состоятельных людей, и лишь компенсировав затраты на свое создание, обратится лицом и к простым смертным.

Или лучше сказать – не лицом, а посмертной маской?

* * *

Отстраненные размышления не мешали рукам Игоря заниматься привычной работой. Скупые жесты, отточенные тысячами подобных процедур, приводили в движение сложнейшую машинерию операционной. Потолок помещения жил, казалось, своей собственной жизнью, выпуская в точно рассчитанный момент щупальца нужных манипуляторов, хоботы катетеров и трубопроводов, лианы электродов и инфузоров – и втягивая их в себя вновь, стоило им выполнить свою задачу.

Сверкающие лезвия аккуратно рассекли грубые стежки скорняжных швов, сводивших края старых секционных разрезов. Лопатки расширителей и зловещие гребенки мышечных крючьев развели края длинных – от шеи до лона – ран, открывая взору мешанину органов, которые были извлечены из тел двадцать лет назад, а после проведения необходимых исследований возвращены на место, впрочем, уже вне установленного природой порядка.

Игорь отметил, что вскрытия, проведенные когда-то судебными медиками, были выполнены в соответствии с усовершенствованной процедурой, которую в то время по́том и кровью старались повсеместно внедрить его коллеги. Согласно протоколу этого исследования, органы, извлеченные из тел, не превращались в процессе изучения в кровавое месиво чередой параллельных линейных разрезов с целью наиболее тщательного протоколирования произошедших в них посмертных изменений. Они лишь всесторонне измерялись, просвечивались лучами сканеров и пронзались иглами датчиков, после чего консервировались введением в них специально разработанного бальзамирующего состава. Все это позволяло сохранять органы относительно неповрежденными в течение длительного времени.

Времени, достаточного для того, чтобы процедура стала, во-первых, осуществимой, а во-вторых – доступной.

Первый этап потребовал десятилетия. Второй – еще одного.

Впрочем, не так уж и много для победы над смертью?

Юридические же аспекты жизни после смерти, превратившие жизнь целого поколения юристов в сущий ад, интересовали Игоря меньше всего. Особенно сейчас.

В конце концов, была бы проблема, а решение для нее непременно найдется. Нашлось же? Нашлось.

Игорь был оптимистом и не считал свой оптимизм беспочвенным. Кому еще, как не ему, хозяину жизни и смерти, иметь на то причины?

* * *

Сверкающие манипуляторы рядами выкладывали на препарировальные столики извлеченные из тел пакеты разных размеров и форм, помеченные знаками биологической опасности. Искусственные пальцы освобождали органы от покрова биомембран, омывали их подогретым физиологическим раствором и выкладывали причудливой страшноватой мозаикой на зеркальных столешницах.

К головам покойных опустились складные штанги, увенчанные вращающимися дисками и приспособлениями, напоминающими инструменты из арсенала цирюльника. Несколько мгновений спустя аккуратные разрезы отделили плоть от кости, и черепные коробки показали свое пустое нутро.

Скрипки неистовствовали. Потолок операционной ощетинился бесчисленным множеством бешено извивающихся конечностей и тысячами оптических сенсоров. Опрокинутый лес механических рук скрыл от глаз Игоря разложенные на столах органы и развороченные повторным вскрытием остовы тел. Гоглы передавали на сетчатку расколотое на тысячи сегментов изображение, которое мозг привычно складывал в единую, понятную для себя картину. Чувствуя себя в такие моменты всемогущим насекомоподобным существом о тысяче специализированных конечностей, Игорь словно нависал над секционными столами, управляя сотнями микрохирургических операций в секунду, уверенно ориентируясь в безумном калейдоскопическом чередовании ракурсов и планов с псевдофасеток сенсоров и своевременно запуская и останавливая сменяющие друг друга протоколы манипуляций.

В реальности же он неподвижно стоял посреди живущего своей механической жизнью секционного блока, отдавая неслышные команды через вокодер и лишь чуть заметно пошевеливая скрытыми под перчатками пальцами, словно управляя слаженной игрой огромного оркестра, исполняющего сложную многоплановую симфонию, посвященную победе жизни над смертью.

Собственно, так оно и было.

На его губах блуждала улыбка. Он всегда улыбался, если все шло хорошо.

* * *

Процесс полностью поглотил его, остановив восприятие окружающей действительности. Исчезли мысли и чувства, до предела обострилась способность к анализу данных, поступающих с усиленных мощной электроникой Центра сенсоров, максимально ускорилось проведение нейронных импульсов по рефлекторным дугам. Он молниеносно реагировал на малейшие изменения в потоке полуосознанных данных, обрабатываемых его мозгом, координируя своевременность и синхронность десятков тысяч восстановительных процессов, происходивших одновременно в каждом из пока еще мертвых тел.

Сращивались рассеченные некогда ткани. Восстанавливались сломанные кости. Сшивались сосуды и нервные стволы. Иссекались зоны некрозов, заменяясь закладками стволовых клеток в студне из питательных сред. Спящие смертным сном органы насыщались крутым коктейлем из витаминов, стимуляторов репарации и аминокислот.

Восстановленные органокомплексы торжественно вознеслись над порозовевшими столами на широких захватах транспортеров и были погружены в распахнутые шкатулки тел. Сонм тончайших манипуляторов и пучков оптоволокна нырнул следом, выполняя последние внутренние соединения. По телам побежали на тонких высоких ногах паучки швейных аппаратов, стягивая края ран аккуратными стежками паутинно-тонких нитей.

Многопалые захваты осторожно перевернули тела лицами вниз, и хирургическая машина немедленно занялась их спинами, рассекая и раздвигая ткани. Среди мельтешения хирургической стали показались тускло блестящие кости позвоночных столбов. Взвыли микропилы, отделяя дуги от тел позвонков и открывая доступ к спинномозговому каналу.

Пара автоматических тележек выскользнула из скрытых в стенах ниш. Каждая из них несла заиндевелый криоконтейнер, окутанный дымкой испарений. Из контейнеров были извлечены два бело-розовых головных мозга, каждый из которых продолжался длинным хвостом мозга спинного с многочисленными парными культями спинномозговых нервов. Оба мозга, напоминавшие лишенных крыльев безглазых стрекоз, скользнули в подготовленные для них ложа, и ненадолго возобновилась механизированная суета и сутолока над телами.

Наконец крышки черепов вернулись на свои места, и раствор искусственной кости залил линии распилов, стремительно твердея. Скальпы были расправлены, после чего тела, возвращенные в первоначальное положение, обвили с голов до ног змеи катетеров и трубопроводов, проникавшие в естественные отверстия тел, пронзавшие стенки сосудов. С тяжкими вздохами ожили компрессоры, и по сотням разнокалиберных трубок в тела хлынула синтетическая кровь, насыщенная растворителями, обогащенная стимуляторами биопоэза и активаторами иммунитета. Спустя несколько минут ею были заполнены обе кровеносные системы вплоть до мельчайших капилляров. Начиналось внутреннее восстановление органов и тканей.

Одновременно с этим полчища наномашин наращивали на внутренней поверхности полых органов новые слизистые оболочки взамен погибших, а дренажные зонды выводили из тел шлаки и продукты тканевого распада.

* * *

Скрипичный квартет играл крещендо. Игорь чувствовал нарастающее с каждым мгновением напряжение, охватившее все его существо. Лавина неуправляемых эмоций захлестнула его волной сильнейшего оргазма, и он словно умер и воскрес вновь.

Всплеск.

Взрыв.

Апофеоз.

И вдруг оказалось, что все закончилось. Покрытые кровью и брызгами биологических жидкостей инструментальные стойки разом отпрянули от столов и втянулись в свои гнезда за потолочными панелями.

Омытые антисептиком тела неподвижно лежали на столах. Скрипки умолкли.

Какое-то время спустя Игорь вновь осознал себя всего лишь человеком.

Вдохновение творца, державшее его в предельном напряжении полтора часа, пронесшиеся как один миг, разом схлынуло, оставив после себя чувство опустошенности и дикую, до дрожи в ногах, усталость.

Так было всегда.

И ради именно этих ощущений он работал здесь, ежедневно умирая и возрождаясь вновь вместе со своими пациентами.

Пошатываясь, он повернулся и направился было к шлюзу, но замер на полушаге, словно вспомнив о чем-то важном.

– Ах да, – пробормотал он, криво усмехнувшись. И щелкнул в воздухе пальцами.

Иглы электродов сорвались с потолка и отвесно упали на тела, глубоко вонзившись в плоть. Электрические разряды прошли по ним, наполнив воздух запахом озона.

Входя в шлюз, Игорь услышал за спиной два судорожных, похожих на всхлипы, вздоха.

* * *

Фамилии на свидетельствах, которые заполнял Игорь, были разными.

Ну, это ненадолго, подумал он, прислушиваясь к гулу голосов за дверями ритуального зала, который еще совсем недавно именовался не иначе как залом прощаний.

Времена меняются, подумал он. Интересно, что мы будем делать, когда все человечество восстанет из праха? Ведь, если разобраться, это лишь дело времени, которого у каждого из нас скоро будет хоть отбавляй.

Переквалифицироваться в клиницисты? Но в свете последних достижений медицинской науки совсем скоро нечего будет делать и там. Если мы победили смерть – что нам какие-то жалкие болезни? Тем более что скоро воскресить человека будет проще и дешевле, чем лечить его. Вот ведь парадокс….

В дверь несмело постучали.

– Да-да! – отозвался Игорь, выводя размашистый росчерк подписи.

Дверь приоткрылась, впустив в кабинет волну шума. Взволнованные голоса, звон хрусталя, звуки настраивающего инструменты оркестра… В образовавшуюся щель протиснулся представительного вида немолодой мужчина.

Впрочем, понятие возраста тоже скоро станет весьма субъективным, одернул себя Игорь, профессиональным взглядом отметив некоторую неестественность румянца и часто моргающие глаза вошедшего. Тоже из воскрешенных, и воскрешенных недавно – искусственная кровь предельно насыщена кислородом, органы все еще активно регенерируют, слизистые сохнут, не войдя в рабочий режим, железы еще не в норме – иначе как еще объяснить отсутствие даже следов слез радости в этих лучащихся счастьем глазах?

Он протянул мужчине заполненные бумаги.

– Все готово, – сказал Игорь. – Дайте психотерапевтам еще несколько минут, и можете начинать. Им понадобится некоторое время, чтобы смириться с тем, что жизнь продолжается. В это, оказывается, не так уж просто поверить.

Игорь улыбнулся, и мужчина улыбнулся ему в ответ.

– Вот и мне все еще не верится, – сказал он. – Все время кажется, что это лишь сон, и я очень боюсь проснуться.

– Мертвые снов не видят, – сказал Игорь. – Так что, как ни крути, вы живы. И это надолго. Возможно, что и навсегда.

– Спасибо вам, доктор! – Мужчина пожал ему руку.

– Вам пора, – снова улыбнулся Игорь. – Вы ждали этой церемонии двадцать лет.

– И из них половину – в земле, – сказал мужчина, направляясь к двери. – Никогда бы не подумал, что снова окажусь в роли отца невесты.

– То ли еще будет, – сказал ему в спину Игорь.

Сквозь дверной проем он увидел, как в зал, убранный цветами и гирляндами воздушных шаров, полный торжественно одетых людей, по красной ковровой дорожке служители Центра осторожно ведут двоих – молодых женщину и мужчину.

Отныне – вечно молодых.

Он еще успел заметить живую розу в петлице строгого костюма жениха и чистоту белоснежного атласа платья невесты. Потом дверь закрылась, милосердно отрезая его от поднявшегося в зале оглушительного шума, в котором мешались приветственные крики, аплодисменты и хлопки пробок шампанского.

Игорь устало присел на угол стола, достал сигареты из кармана халата и закурил.

– Совет да любовь, – сказал он в пространство, выдыхая табачный дым.

Оркестр за дверью заиграл марш Мендельсона.

2. Мертворожденные

Отчий дом Дима увидел издалека, стоило трамваксу, гремя сцепками, вынырнуть из сумрака туннеля на солнечный свет.

Дом был старым. Он стоял на перекрестке улиц Московской и Комсомольской, возвышаясь над тополями сквера, словно обелиск четырем поколениям своих жильцов. По прихоти градоустроителей дому был присвоен двойной номер. По улице памяти несуществующей молодежной организации он числился за номером 18/2, а со стороны улицы имени бывшей столицы гордо нес на беленом кирпиче кладки табличку с тремя единицами на ней.

Здесь, в квартире номер пятьдесят три на четвертом этаже третьего подъезда (окнами на Московскую) Дима провел всю свою жизнь – до самой армии.

Выходя из туннеля под Кольцевой, трамваксные пути проходили по Московской парой сдвоенных нитей тусклого серебра, утопленных в брусчатке мостовой. Исторический центр Новомосковска стойко держал осаду наступающих из-за Кольцевой деловых кварталов. Исполины из бетонных балок и зеркального стекла заглядывали в спокойное течение жизни на тихих старинных улочках, перегибая свои долговязые тела через багрец и золото крон окружного парка. В их тонированных стенах отражалась голубизна сентябрьского неба и пестрые вороха листвы на дубах и кленах аллей, протянувшихся вдоль парковых прудов.

Дима спросил у майора разрешения проехать лишнюю остановку лишь для того, чтобы полюбоваться отчим домом сквозь трамваксное окно. Майор не возражал. Коротко, как на плацу, лязгнул динамиком, и только. Было в этом лязге что-то одобрительное, и Дима благодарно кивнул, глядя в бесстрастные плошки фотоумножителей там, где у майора когда-то были глаза.

Весь облик майора вызывал в Диме бурю противоречивых чувств.

Майор был из офицеров старой еще закалки. Такие, как он, фанатично преданы своему делу, и какие-то пустяки, вроде увечий и смерти, не способны помешать им служить Отечеству верой и правдой.

Дима же демобилизовался, как и любой призывник в наше время, то есть посмертно. То есть ему не понаслышке было известно, каково это – умирать и умереть. А потому и сейчас, по прошествии всех этих месяцев, он по-прежнему робел перед профессиональными военными.

Робеть было от чего.

Больше всего майор напоминал робота – большого железного робота из старинных фильмов. Даже сейчас, когда необходимость произвести наилучшее впечатление на мирных жителей городов и весей, удаленных от зон военных действий, вынудила майора привести свой вид в соответствие с уставными требованиями к парадной форме, он выглядел по-прежнему внушительно – если не сказать устрашающе.

Хроммолибденовый корсет, украшенный цветной мозаикой орденских планок, превращал без малого двухметровую фигуру майора в изваяние средневекового рыцаря. Сходство дополняли пластины активной экзоброни с буграми сервоприводов там, где раньше были суставы. В солнечных лучах ослепительно сиял, словно рыцарский шлем «жабья голова», купол черепной коробки, под трехсантиметровой толщей которой оставалось то немногое, что отличало киборгизированных провоинов от биомехов спецназа – человеческий мозг, плавающий в противоударном геле вперемешку с питательным бульоном из аминокислот, нейромедиаторов и энергетиков.

У Димы еще свежи были воспоминания, в которых майор выглядел совершенно не так, без всего этого вычурного блеска и лоска, основной задачей которого было пустить пыль в глаза штатским. Сам Дима считал это излишеством. К военным и без того относились с привычными подобострастием и страхом – а как еще должны относиться обыватели к гарантам свободы и независимости Родины? К тем, из числа кого вышли на плечах благодарных избирателей Отцы-благодетели? К тем, под чьим началом ежедневно отдавали Родине самый главный долг все новые и новые ее дети – поколение за поколением?

Только так, и никак иначе.

Кроме того, недавно демобилизовавшемуся Диме очень льстило то, что его сопровождает домой для встречи с семьей столь ослепительно выглядящий офицер. Он представил себе лица родных и тихонько рассмеялся от удовольствия.

Трамвакс деликатно звякнул колокольчиком и сделал остановку. Дима поднялся с кресла у окна, в которое уселся не потому, что устал, а лишь потому, что пытался заново нащупать в обновленном себе свои старые привычки. Он очень расстраивался, когда подсознание и тело не реагировали на обстановку и события так, как ему представлялось.

Майор простоял всю дорогу в проходе трамваксного вагона рядом с Диминым креслом.

Не шелохнулся даже.

Железный человек, одним словом.

* * *

В памяти недавнего рядового-срочника майор выглядел по-настоящему страшно. Опаленная жидким пламенем огнеметного дота туша, покрытая с ног до макушки жирной копотью сгоревшей плоти, увешанная разнокалиберным и абсолютно смертоносным оружием, орала на них, приникших к сырой от прошедшего дождя земле на окраине городка, который еще недавно был своим, а теперь сделался в одночасье форпостом вражеских сил. Пинками, матом и угрозой расправы майор поднимал из грязи растерявшихся бойцов и вел их на штурм под кинжальным огнем врага, засевшего в развалинах пятиэтажек.

Дима помнил, как падали в грязь и больше уже не поднимались его товарищи по казарме; как разлетались грязно-алыми ошметками те, кто угодил под разрывы мин и гранат; помнил, как сам он бежал вперед от укрытия к укрытию, ловя в прицел мелькавшие в оконных проемах неясные фигурки в разношерстном камуфляже; помнил, как плавно, словно на стрельбище, давил на спуск, снимая одного за другим тех, кто стрелял в него.

Потом он понял, что враг, которого он так старательно выцеливает в окне верхнего этажа, сам целится в этот момент в него. Испугаться он не успел – почувствовал, как плавно пошел спусковой крючок под пальцем, а потом мир в прицеле для него вдруг исчез. А рядовой Дмитрий Коростелев исчез для мира – но только на время, а не навсегда.

Когда полмесяца спустя он открыл уцелевший глаз в боксе регионального некроцентра, первой мыслью, мелькнувшей в застывшем после экстренной заморозки мозге, была такая: вот и дембель.

Глаз ему, конечно же, починили. Не восстановили, нет – процедура была не только очень уж дорогостоящей, но и в условиях стандартного некрологического блока попросту неосуществимой. Такие дефекты лечат потом уже, на гражданке, поработав как следует на благо Родины и подкопив достаточное количество трудобудней сверх положенного каждому гражданину соцминимума. Военные же медики ограничились тем, что сложили Димин череп из осколков кости и керамлитовых заплат, подлатали комками нервной наноплоти поврежденное полушарие мозга и вставили в собранную по кусочкам орбиту простейший биоэлектронный глаз.

Глаз был простой – позволял различать свет-тьму и видеть картинку с силуэтами предметов. Такими оснащаются в стандартной комплектации дворники-кибермехи или рабомодифицированные асоциалы из числа тех, которых когда-то просто сажали в лагеря и тюрьмы, а теперь используют во благо Родины с немалой для нее пользой. После того, как полвека назад к власти пришли – совершенно законным, демократическим путем, выиграв всенародные и всеобщие выборы – Отцы-благодетели из числа военных, основной ресурс Родины уже не растрачивался столь расточительно и попусту.

Для страны был важен каждый ее гражданин. Сознательность поощрялась бонусами трудобудней, несознательность исправлялась рабомодифицированием.

Пользу Родине приносили все, независимо от их желания. Впрочем, Дима так и не смог понять, как можно жить в стране и не желать всей душой для нее покоя и процветания. Но, возможно, тут сказывалось то, что он был молодым человеком из хорошей, абсолютно лояльной семьи, и служение Отечеству воспринимал как свой гражданский долг – пусть даже гражданином он становился, лишь отдав этот долг полностью.

А вернее, искупив собственной кровью антиобщественный проступок – грех своего несознательного, безмозглого, асоциального появления на свет.

Государству, равно как и самим Отцам-благодетелям, важен был каждый рожденный в Отчизне человек.

Но было одно «но». Право стать гражданином своей страны ее жители не получали по факту рождения. Его, вместе со всеми прилагающимися к нему правами, свободами и обязанностями, можно было заслужить, лишь показав и доказав свою готовность умереть за Родину.

Гражданами не рождались.

Ими умирали.

И воскресали вновь.

* * *

Знать, что никогда не покинешь срочную службу в армии живым – это одно. Когда тебя с детства готовят к этому, то бояться подобного исхода даже и не начинаешь. Таковы правила – и ты знаешь, что не выйдешь из игры иным путем. А вот реально дембельнуться «по состоянию здоровья» – совсем другое. Даже месяцы реабилитации в некропсихиатрическом санатории не смогли подготовить его к встрече с реальностью вот так, лицом к лицу. Тем более что лицо это было лицом любимой женщины.

Заведомая обреченность действует на воинский дух похлеще любого впитанного с материнским молоком заморского бусидо – укрепляет его так, что будь здоров. Сложно воевать с противником, армия которого состоит из потенциальных и подготовленных к этому смертников. Все соседи Отечества давно поняли это, а поскольку решиться на ядерный удар ни одна из современных демократий так и не рискнула, полностью осознавая самоубийственность подобного шага, то крупных конфликтов не случалось вот уже полстолетия.

Хуже дело обстояло с периферийными сепаратистами и религиозными фанатиками – опять-таки из периферийных зон. Те с одержимостью сумасшедших продолжали грызть подбрющье великой державы, надеясь вырвать кусок побольше. Туда, в попыхивающее негасимым пламенем противоречий горнило вечной вялотекущей войны, и бросали недавних призывников – как положено, после полугода учебки.

Димин призыв ждала подобная же участь, с той лишь разницей, что усмирять им пришлось новопровозглашенную Булгарскую республику в самом сердце родной страны. Было странно, страшно и неприятно силой восстанавливать порядок, возвращая своим же соотечественникам их гражданские права, от которых они по неясным (для Димы, во всяком случае) причинам отказались.

Шутка ли – на ровном месте, после трех поколений преданного служения Родине, в головах жителей района вдруг откуда ни возьмись вспыхнула губительным огнем яростная ненависть к стране, вскормившей и воспитавшей их, стране, которая дала им образование и возможность стать ее полноправным гражданином! И подверженной этой заразе оказалась именно молодежь практически одного с Димой возраста – те, кто должен был со дня на день пойти под призыв… но не пошел, обманув доверие своего народа и Отцов, а также те, кто должен был дожидаться их возвращения.

Предыдущие три поколения остались лояльны Отчизне, по мере сил и возможностей содействовали подавлению мятежа и пуще всех жаждали справедливого наказания для своих нерадивых отпрысков.

Диме приходилось слышать, как мятежное население освобожденных армией сел и поселков – из тех, кто не раскаялся и не попадал под дарованное милостивыми Отцами прощение с последующими незамедлительной некротизацией и немедленным оживлением для женщин, срочной армейской службой для мужчин и обязательным получением гражданства для тех и других, а отправлялся на принудительную рабомодификацию с полным понижением в правах – поносило на чем свет стоит и страну, и управление ею, и самих Отцов. Последнее в глазах Димы было совершеннейшим кощунством.

«Граждане Отчизны – опора Отцов-благодетелей в их нелегком деле управления государством. Служение Родине – почетная обязанность каждого жителя страны и его почетный же долг. Только вместе мы сможем выстоять в это непростое для всех нас время. Год от года граждан становится все больше, и тем крепче устои нашей великой Родины. Наша стабильность зиждется на плечах вот уже четвертого поколения лояльных граждан. Граждане! Именно ваш выбор определяет, кому управлять нашим государством. Отцы-благодетели благодарят вас за поддержку. Вместе мы – сила!»

Это выступление по мультивизионной сети Дима запомнил почти наизусть еще в выпускном классе школы. Запомнил торжественно-суровые лица Отцов, запомнил ликование толп на избирательных участках, где вот уже на протяжении жизни, как минимум, двух поколений члены правительства избирались единогласно.

А разве может быть иначе?

Конечно же, нет.

* * *

Всю дорогу от трамваксной остановки до родного подъезда Дима шел, щуря уцелевший глаз на солнце и наслаждаясь тишиной. Несмотря на предвечерний час, на улицах было немноголюдно. Вернувшись с работы, граждане спешили к мультивизионным приемникам, собираясь вокруг них целыми семьями. Из приоткрытых окон доносились уверенные голоса дикторов, рапортующих трудовому народу, гражданам и кандидатам в граждане о новых достижениях во всех сферах жизни страны.

Майор молча вышагивал рядом, четко впечатывая подошвы силовых ботинок брони в асфальт тротуара. Дима же совсем не по-военному, не по уставу загребал носками кирзачей палые листья, пытаясь заодно вспомнить, как пахнет осенней прелью в парке. Запахов он не различал. Ни один гражданин не мог похвастать восстановлением этого таланта после процедуры.

«Жизнь после смерти бесконечна. Путь наш в посмертии долог, но что-то мы непременно теряем на этом пути», – говорил один из разработчиков процедуры ревитализации почти столетие назад. Диме с детства очень хорошо запомнилась эта фраза.

Что ж, всегда чем-то приходится жертвовать. К этому Дима, как и всякий сознательный гражданин, привык давным-давно.

Шаги майора гулко раскатились эхом в лестничном колодце. Замерев на мгновение у обитой дерматином двери с потускневшими от времени шляпками обойных гвоздей, майор критическим взглядом скользнул по вмиг подтянувшейся фигуре бывшего теперь уже подчиненного, от скрытой под кепи макушки до подошв начищенных до блеска кирзовых сапог.

Дима невольно прищелкнул каблуками, отставил локти и приподнял подбородок.

Майор одобрительно скрежетнул вокодером и утопил кнопку звонка в дверном косяке. Где-то внутри знакомо зазвенел колокольчик.

Дима попытался сглотнуть, но не смог. Слюнные железы не работали – процедура оживления, изрядно подешевев за столетие существования, существенно же и упростилась. Окруженное кольцом врагов государство не могло позволить себе роскоши полноценной ревитализации всех клеток и органов тел своих новоиспеченных граждан, ограничивая восстановление лишь жизненно необходимыми в посмертии системами.

Дверь открыл отец. Майор грохотнул подковами бутс и отдал честь. Отец рефлекторно вытянулся по струнке и потянулся было рукой к непокрытой голове, но вовремя спохватился и ответил на железное рукопожатие офицера.

Потом запоздало пригласил их в квартиру.

Они ждали его возвращения в гостиной – все вместе. Вся большая семья из четырех поколений бессмертных. Прадед, дед, родной брат деда, трое сыновей у первого и двое – у второго, сыновья сыновей, его братья… Пятнадцать мужчин.

Молодых.

Всем – от восемнадцати до двадцати.

Навсегда.

Женщины, их жены. Женщин меньше. И каждая – куда старше своего мужчины. Жены прадеда и дедов давно умерли и похоронены с положенными почестями на городском кладбище. Они – матери граждан. Сами же гражданами стать не захотели, не успели… или не смогли.

Даже у матерей героев может взыграть в душе малодушие.

А может…

Может, из великой любви их мужья предпочли, чтобы их возлюбленные не получили гражданства вместе с вечной жизнью?

Бред. Нет, точно бред. У Димы это в голове не укладывалось. Раньше как-то не задумывался, а сейчас вот разом накатило. Он заставил себя перестать думать о запретном, сосредоточившись на радушных объятьях и поцелуях.

Майор обратился к семье с приличествующей случаю торжественной речью, поздравив всех с возвращением бойца и выразив благодарность от командования округа и правительства за правильное воспитание отпрыска.

Вручил Диме паспорт, пожал руку и, приложившись напоследок к поднесенной прадедом Тихоном лейденской мегабанке, козырнул и был таков. Только железное эхо прогрохотало по лестнице, разнеслось по двору и пропало в шорохе облетающих тополиных крон.

Накрыли стол, под завязку накачав Диму («Изголодался, поди, в своей казарме-то, а, сынок?») энергией из свежепротянутой – подарок мэрии семье ветерана! – выделенки-прямоточки, гнавшей чистейший, неразведенный по отводам поток с самой Новомосковской ГРЭС. Подкрепившись, повеселели и пустились в разговоры, по десятому разу пересказывая друг другу слышанные тысячу раз уже истории.

Дима осоловел, заскучал и отправился бродить по знакомым комнатам. Услышав звонок в дверь, пошел открывать.

На пороге стояла Юлька. Такая, какой он ее запомнил при прощании в военкомате год назад.

Очень красивая.

– Димочка, милый, – сказала Юлька. – Я хочу ребенка. Очень хочу. Ребенка. От тебя.

Дима опешил. К этому разговору он готовился давно – с того самого момента, когда попал в армию, оставив на гражданке любимую девушку, которая обещала дождаться его, как обещают своим возлюбленным все без исключения девушки на свете. Вот только дожидаются далеко не все – даже теперь, когда домой возвращаются все. Все без исключения.

Юлька дождалась.

Проблема была в том, что все его родственники по мужской линии успели зачать детей до… До получения гражданства.

Дима не успел.

Как известно, от брака оживленного с живым дети не родятся. Ну, не положены гражданам ВСЕ реабилитационные процедуры.

Но общего знаменателя достичь вполне возможно – единственно верным путем.

– Ты правда этого хочешь? – спросил Дима.

Юлька кивнула. Улыбнулась – и заплакала от радости и счастья. А потом кинулась ему на шею.

* * *

Свадьбу сыграли скоро, не откладывая – к чему ждать, когда чувства у молодых успокоятся? А вдруг передумают еще, и не получит Отчизна новых граждан своевременно…

Но не передумали, нет.

Сходили в некроклинику по месту жительства, сдали все положенные анализы, тесты и пробы прошли. Получили благословение от властей. Отцы-благодетели прислали с рабомодифицированным курьером из бывших преступников гарантийное письмо – и мать, и родившийся ребенок сразу получали гражданство. Жертва со стороны родителей сомнению не подлежала, и подобное чувство высокой гражданской ответственности следовало всячески поощрять – что власти и делали.

Отгуляли свадьбу. Чин-чинарем, как у людей. Живым – шампанское вино, оживленным – ватты с джоулями, но все в меру, без излишеств. Марку держать надо. Как-никак, а четыре поколения безупречного служения Родине.

В первую брачную ночь оставили молодых одних.

– Ты готова? – спросил Дима, когда Юлька – теперь жена! Жена! – переступила стройными ногами в белых чулочках через сброшенное платье.

– Конечно, любимый мой, – сказала Юлька, целуя его горячими губами. Глаза у нее горели рыжим огнем осени. Потом запрокинула голову, подставляя горло. Улыбнулась. Прикрыла веки.

Дима долгую минуту, припав ухом к упругой груди, слушал, как бьется, спокойно и ровно, Юлькино сердце, и как никогда отчетливо ощущал могильную пустоту в груди собственной.

Потом взял Юлькину лебединую шею в свои ладони.

Сдавил.

Держал до тех пор, пока не перестало вздрагивать роскошное тело.

Уложил на кровать.

Позвонил в некротложку.

Проводил черный мешок на молнии, погруженный на каталку, до мобиля с черным крестом на борту.

До одури насосался электричества из выделенки. Никто и слова ему не сказал.

Наутро хлопнул дверью, коротко прогремел по лестнице сапогами и вышел в первый день своей настоящей взрослой жизни…

* * *

Год спустя пронзительно-голубое сентябрьское небо все так же отражалось в лужах на дорожках старого парка. Ветерок гнал желтые и алые кораблики опавших листьев среди утонувших в пруду облаков, шелестел листвой древних деревьев, развевал волосы спешивших по своим делам прохожих.

У Димы сегодня был выходной, и они гуляли всей семьей по аллеям парка, в четыре руки толкая перед собой коляску. Юлька по случаю наступления осени щеголяла в сверхизящном демисезонном пальто охряного цвета, которое удивительно ей шло, подчеркивая злато-карие глаза под каштановой челкой. Николай Дмитриевич, трех с половиной месяцев от роду, размахивал ручонками, стараясь дотянуться до гирлянды погремушек, дразняще раскачивавшихся перед самым его лицом. Наконец малышу это удалось, и, сорвав с пружинки одного из разноцветных клоунов, Коленька одним махом откусил ему голову и с аппетитом захрустел пластмассой.

– Ну вот опять! – всплеснула руками Юлька и полезла отнимать у «охотника» его добычу. – Опять все губы да десны поранит…

– Не переживай, – улыбнулся Дима. – Просто голодный он, кормить пора. А губы, десны… Как говорится, до свадьбы заживет. Видишь, крови же нет.

Юлька посмотрела на него как-то странно, потом тряхнула головой, словно гоня прочь наваждение.

– Да, верно, любимый, – сказала она. – Конечно же, заживет. И непременно – до свадьбы.

* * *

Чуть позже Юлька спросила:

– Что же мы будем делать?

– Жить, – ответил Дима.

– Жить, – эхом отозвалась Юлька. – Как все у тебя просто получается…

Губу она, разумеется, закусила, чтобы не расплакаться. Глаза у нее были совершенно сухие. Выцветшие и словно подернутые паутинкой, но все равно очень и очень красивые. Глаза любимой женщины. Самые красивые из всех, что доводилось видеть Диме.

– Так оно и есть, – сказал он, накрывая ладонь жены своей. – От нас самих в этой жизни зависит не так уж и много. Но если каждый будет заниматься своим делом, и делать это хорошо, то рано или поздно все изменится к лучшему. Мое дело – работать на комбинате, твое – растить нашего сына.

– Растить?

– Делать все, что положено, даже если на самом деле он и не растет, потому что…

Дима запнулся.

– Договаривай, чего уж, – невесело усмехнулась Юлька. – Потому что он неживой?

Дима удержался от того, чтобы досадливо поморщиться. Наоборот – улыбнулся в ответ, только открыто, искренне.

– Ну конечно же нет, милая. Я этого даже и в виду не имел. Мы – ты, я, Коленька – живые, независимо от того, бьется у нас в груди сердце или молчит, ожидая своего часа. Этот час непременно наступит – нам нужно только набраться терпения. Наука тоже не стоит на месте, и у нас нет повода сомневаться в добросовестности тех, кто двигает ее вперед. Они что-нибудь придумают. Все изменится, рано или поздно, так или иначе. Надо только ждать – и жить.

– Ты и правда в это веришь, – негромко, скорее для себя, чем для мужа, сказала Юлька.

– Конечно, – удивился Дима. – А разве может быть иначе? Верю, надеюсь и жду. Ведь самое плохое и страшное с нами уже случилось, и теперь все, что бы ни произошло в нашей жизни, будет менять ее только к лучшему. Разве не так?

– Наверное, так, – сказала Юлька. – Какой ты все-таки у меня… светлый.

Ответить Дима не успел – Николай Дмитриевич, он же Коленька, затряс коляску своими маленькими ручонками, отчего уцелевшие до поры погремушки загрохотали на все лады.

– Есть хочет, – сказала Юлька, наклоняясь над коляской. Малыш раскрывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. В бледном лице не было ни кровинки. Словно кукла, подумал Дима. Кукла, которая умеет открывать и закрывать рот и двигает руками и ногами. В каждом детмаге таких целые ряды. Таких же ненастоящих, как и его Коленька.

За время прогулки по парку им не раз попадались, встречно и попутно, молодые пары и мамочки с колясками – такие же неестественно бледные, как и они сами, с такими же тихими младенцами. Почти все мужчины – с увечьями. Дима обменивался с отцами семейств понимающими взглядами и сдержанными – кто знает, поймет – улыбками. Все они честно отдали свой долг Родине. Весь, до капли. Теперь с них уже не спросят – а вот они, став полноценными гражданами Отечества и сделав таковыми своих жен, спрашивать могут с кого угодно и что угодно.

«А что, и спросим с кого надо, – подумал Дима. – Да хоть с самих Отцов-благодетелей, если понадобится!»

Встрепенувшись, он отогнал прочь недостойные мысли. Мы же люди, напомнил он себе. И должны вести себя как люди – даже если в этом и нет особой нужды.

Жена, в отличие от него, не забывала об этом ни на миг. Что тут взять – мать есть мать. Все на инстинктах… Юлька держала сына на руке, другой расстегивая пуговицы пальто. Пальто было надето на голое тело – дань приличиям, а не погоде.

«Черт, даже не знаю, сколько бы трудобудней отдал бы за то, чтобы почувствовать, как прохладен осенний воздух», – подумал вдруг Дима, наблюдая за тем, как жена дает малышу грудь. Коленька тут же беззубо впился в нее деснами и замер не шевелясь. Юлька гладила его по голове и негромко напевала в самое ухо колыбельную.

В правую грудь жены после удаления ненужной больше молочной железы была имплантирована вечная батарея, контакты которой пластические некрохирурги вывели в ареолу и сосок. Чистая энергия, потребная для почти нормальной работы остановленных в мгновение смерти клеток, текла сейчас в тело сына. Во время любовных ласк Дима и сам нередко припадал к прекрасному сосуду, насыщаясь силами, которые возвращал любимой сторицей. Это было прекрасно – во всех отношениях.

Его семья так естественно смотрелась здесь, посреди аллеи осеннего парка, что, залюбовавшись ими, запросто можно было позабыть обо всех проблемах, былых и будущих, – что Дима и не преминул сделать.

– Какие же вы у меня красивые! – сказал в восхищении Дима.

Сын, услышав звук его голоса, оторвался от пустой Юлькиной груди и уставился на отца страшноватыми бельмами глаз. Дима погладил его по безволосой голове, и малыш растянул в улыбке бескровные губы. Потом отчего-то без перехода, как это умеют делать дети, скуксился и захныкал без слез, а минутой позже уже выдавал настоящую младенческую истерику, отчаянно суча в воздухе ручками и ножками и с неожиданной для крошечного тельца силой стараясь вырваться из рук встревоженной матери.

Материнские инстинкты сильны даже в мертвом женском теле, и, даже зная наверняка, что падение на брусчатку тротуара ничем не повредит ребенку, Юлька бережно, но настойчиво удерживала разбушевавшегося малыша, не обращая внимания на то, что его ноготочки рвут в клочья сухую, словно пергамент, кожу ее плеч.

Рот малютка раскрывал в беззвучном крике, не издавая ни звука. По малолетству он еще не понял, что для того, чтобы тебя услышали, нужно заставить себя дышать.

«Ничего, – подумал Дима. – Научится. Всему свое время».

Чего-чего, а времени у них впереди было сколько угодно.

Дима заставил свою грудную клетку расправиться, делая вдох.

– Я люблю тебя, – сказал он жене.

Заставлять себя улыбнуться в ответ на ее счастливую улыбку ему не пришлось.

Беззвучно орал благим матом их мертворожденный сын.

Жизнь продолжалась.

3. Плоть от плоти

Посылку доставили вечером.

Чуть слышно звякнул колокольчик у входа, и настенный экран показал псоглавца, переминающегося с лапы на лапу перед дверью. Цветастая кепка службы доставки то и дело сползала с острых собачьих ушей, придавая посыльному залихватский и вместе с тем глуповатый вид.

Псоглавцы составляли мультиэтническое псевдобольшинство в гендемографической структуре населения старинного города Псовска, что стоял испокон веков на северо-западе Вольного Союза Российско-Скандинавских Территорий у слияния рек Великая и Псовка. Тадама, жившего в спальном пригороде Псовска и входившего, как и его жена, в одно из бесчисленных полирасовых псевдоменьшинств, происхождение названия приютившего его города никогда не удивляло. К засилью же во всех сферах жизни псоглавцев он относился совершенно спокойно. В наступившую эпоху всеобщей терпимости мирное сосуществование было совершенно естественным даже для кошек с собаками.

А что уж тогда говорить о существах разумных?

В длинных обезьяньих руках посыльный крепко держал весьма увесистую на первый взгляд коробку, сплошь заклеенную пестрыми марками и обильно покрытую разноцветными штемпелями.

– Лис! – взревел Тадам, едва взглянув на экран. – Лис! Это она! Ее доставили! Скорее, Лис!

Он бросился отпирать замок, слыша, как по дому перестуком острых копытец раскатывается частая дробь шагов спешащей на его зов жены. Его руки дрожали от волнения, и замок все не поддавался. Вибриссы дрожали в нетерпении, бакенбарды топорщились, круглые уши прижимались к лобастой голове, а утробный рык рвался из горла, разбиваясь о норовящие оскалиться клыки. Тадам чувствовал, как хлещет по ногам хвост, – несомненный признак сильнейшего возбуждения, охватившего все его существо. Черно-рыжая шерсть на руках поднялась дыбом, спутав рисунок полос.

Прежде, чем он сумел открыть дверь, Лис оказалась рядом. Он почувствовал жар ее учащенного дыхания на своей шее, а мгновение спустя его уха коснулся горячий и влажный язычок супруги.

Лис волновалась ничуть не меньше его самого.

Долгие месяцы ожидания подошли к концу.

Посыльный радостно оскалился им навстречу слюнявой пастью, приветственно вывалив язык и радостно помахивая хвостом.

– Чета Гойцовых? – приветливо спросил он. Получив утвердительный ответ, посыльный торжественно вручил Тадаму коробку. Она и впрямь оказалась тяжелой.

– Распишитесь, сударыня. – Из перекинутой через плечо сумки появился планшет со световым пером, и Лис дрожащей рукой вывела закорючку их фамилии в нужной графе.

Глаза ее блестели от едва сдерживаемых слез радости.

– Поздравляю вас с пополнением, – учтиво откозырял курьер, и Тадам смог лишь благодарно кивнуть ему в ответ. Дар речи на время оставил его, в горле пересохло, и он мог лишь глупо улыбаться, чувствуя, как черты лица посыльного подозрительно расплываются перед его взглядом.

Курьер улыбнулся напоследок, пустив длинную нитку слюны с вислых черных губ, вскочил на служебный скутер и укатил прочь, поднимая в воздух золотые вороха опавшей листвы.

И только тогда Тадам понял, что тоже плачет от счастья.

* * *

Коробка была полна противоперегрузочной пластипены. Ее спиральные завитки прыснули во все стороны, стоило вскрыть предохранительные печати, и в гостиной начался почти настоящий снегопад. Не дожидаясь его окончания, Тадам и Лис нетерпеливо склонились над коробкой.

Там, в уютном гнездышке из пены, лежал округлый серебристый контейнер.

– Какой маленький… – прошептала Лис над ухом у Тадама.

– Так и должно быть, – прошептал он в ответ.

Он никак не мог решиться прикоснуться к нему. Такое чудо…

Контейнер вздрогнул и шевельнулся на своем ложе. Тогда Тадам протянул руку и почувствовал открытой ладонью исходящее от шара тепло.

Жена обняла его сзади и тихо рассмеялась, уткнувшись в его широкую спину.

– Наш… – услышал он.

– Да, – отозвался он и взял контейнер в руки. Взял осторожно, словно хрупкую драгоценность.

Это и была самая большая драгоценность на свете.

Тадам стоял посреди гостиной в вихре кружащихся хлопьев ненастоящего снега, держа на руках упруго пульсирующий горячий шар. Лис накрыла его руки своими. Глаза ее сияли.

Тадам чувствовал, что счастлив.

* * *

Этой ночью они не занимались любовью. Просто лежали на супружеском ложе, завороженно глядя на пришедшее по почте чудо, которое жемчужно сияло в лучах заглянувшей в окно луны, покоясь на шелке простыней между ними.

По поверхности шара ритмично пробегали волны ряби, и, если прислушаться, можно было различить частые негромкие удары: тук-тук-тук-тук…

В тишине ночи в их доме билось новое крошечное сердце.

Затаив дыхание, супруги вслушивались в его стук.

* * *

Утро разбудило Тадама, коснувшись его щеки теплыми щупальцами лучей. Открыв глаза, он встретился взглядом с женой. Лис, нагая, склонялась над серебряным шаром, опираясь на локти и колени. Одна из пар ее сосцов касалась гладкой поверхности шара, скрываясь в ней без четкой границы между живой плотью и полупроницаемой мембраной скорлупы яйца. Шар издавал негромкие сосущие звуки. Глаза Лис возбужденно горели, розовый язычок то и дело облизывал пересохшие губы, а остававшиеся свободными пары сосцов потемнели и напряглись.

Нежно и осторожно Тадам взял ее сзади, держась за ветви рогов и подстраивая свои движения под первобытную дикость ритма кормления. Рыча и оставляя в страсти следы когтей на изогнувшейся в экстазе спине жены и ее покатых боках, он чувствовал себя неизмеримо более животным, чем когда-либо ранее за всю свою жизнь, и знал наверняка, что его любимая чувствует то же, что и он сам. Наконец их вздохи, стоны и возгласы слились в единую мелодию, подчиненную тактам удовольствия сосущего груди малыша, и они насытились друг другом одновременно – все трое.

Потом они долго лежали, обнимая друг друга, и каждый из них согревал теплом своего тела сонно урчащий плод их взаимной любви.

Начиналась новая жизнь.

* * *

В суете первых месяцев отцовства Тадам едва не пропустил день, когда треснула разбитая ударом изнутри скорлупа.

Неделя за неделей пролетали так быстро, что он не успевал замечать течение мимолетных дней. Работы прибавилось – хотя состав семьи увеличился формально лишь на треть, ее потребности возросли вдвое. Лис была всецело поглощена ребенком. Она не оставляла его одного ни на минуту и не сводила глаз с прочной оболочки яйца, словно силясь рассмотреть за ее матовой поверхностью родные черты.

– Как ты думаешь, любимый. На кого из нас он будет похож больше? – спрашивала она мужа по десятку раз за день.

– На тебя, – отвечал Тадам, видя, как лицо жены освещается счастьем после каждого такого ответа. Он знал, что это не может быть правдой, но любил делать свою женщину счастливее. Иногда для этого было достаточно совсем немногого – как и на этот раз.

Они нечасто появлялись теперь вместе на людях – гораздо реже, чем обычно, и даже реже, чем в период беременности Лис, которая ужасно стеснялась своей погрузневшей фигуры и практически перестала покидать дом до того момента, когда пришел наконец ее срок. Лис боялась простудить малыша, и все попытки объяснить ей, что внутри сверхпрочной оболочки их дитя находится в совершеннейшей безопасности до той самой поры, пока не окрепнет достаточно для того, чтобы от нее освободиться, натыкались на категорическое «нет» с ее стороны.

– Всему свое время, – строго говорила она, и взгляд ее оленьих глаз был полон укора. В конце концов Тадам смирился. Однако ему постоянно приходилось пресекать попытки жены сломя голову – сейчас же, немедленно! – в лучших традициях чисто женской логики кинуться за одеждами для их чада в ближайший магазин товаров для новорожденных. Доходило до ссор, основным – и единственным работающим наверняка – аргументом со стороны Тадама было то, что не стоит приобретать одежду для малыша хотя бы до той поры, пока его пол не будет точно определен.

А какой может быть пол у биокерамического яйца, скорлупа которого прочнее камня?

Супруге же, поглощенной заботой об их совместном ребенке, совершенно ни к чему знать правду об их действительном финансовом положении.

Тадам считал себя хорошим мужем, свято оберегающим свою женщину от всех опасностей жизни – включая опасность разочарования в нем самом.

Он надеялся также, что станет не менее образцовым отцом, – ведь беречь покой ребенка должно оказаться гораздо более простым делом, чем утаивать часть правды от его матери. Не так ли?

А что может быть проще, чем обмануть ребенка, если уж научился обманывать его мать?

Все эти перспективы казались сейчас весьма отдаленными, и Тадам постепенно втянулся в ритм новой жизни, зарабатывая свои невеликие деньги, целуя жену по возвращении домой и выслушивая от нее очередное предположение относительно пола их драгоценного отпрыска.

Жизнь шла своим чередом, не оставляя времени на созерцание ее стремительного течения.

Однако сегодня все изменилось – вновь.

– Милый, милый! – встретил его на пороге задыхающийся крик жены. Ворвавшись в детскую комнату – с обоями в паровозиках, плюшевых медведях и мультипликационных мышатах, а как иначе? – Тадам понял, что она плачет от счастья.

Лис в последнее время часто плакала, по причине и без, и по тональности и громкости ее рыданий Тадам давно научился различать уровни депрессии, в которую она погружалась под гнетом забот.

Она протянула ему навстречу сложенные лодочкой ладони, в которых покоилось яйцо.

– Видишь? Ты видишь?..

По гладкому боку яйца змеилась трещина. В следующий миг новый удар изнутри сделал ее шире.

Потом следовали еще удары. Один за одним.

* * *

– Что ты видишь, любовь моя? – спросила его шепотом Лис.

– Я думаю, то же, что и ты, ангел мой, – шепотом ответил Тадам.

– По-моему, это ухо, – сказала Лис после минуты, потраченной на тщательное разглядывание того, что лежало сейчас в половинке расколотой сферы, которую она держала в руках.

– Определенно ухо, – согласился с ней муж.

– Как ты думаешь, оно нас слышит? – спросила Лис, разглядывая содержимое яйца со всех сторон.

– Надеюсь, что да, – ответил Тадам. – Если ты – только ухо, то со стороны судьбы крайне цинично лишить тебя еще и слуха.

– Э-эй! – Лис помахала уху, а потом рассмеялась и расплакалась одновременно. – Мы любим тебя, малыш!

Глядя на нее, Тадам тоже помахал уху рукой.

– Кстати, козелок у него точно твой! – сказал он жене и улыбнулся в ответ вспыхнувшему в ее глазах счастью.

Тут ухо заплакало, и его пришлось кормить грудью, чтобы оно успокоилось.

* * *

– И ничего страшного в этом нет, – говорила ему Лис месяц спустя. – Нет причин впадать в панику и поддаваться тоске. У Салкиных, которые живут ниже по улице, малыш в первый год больше всего был похож на шмеля, весь такой толстый, мохнатый и в черно-желтую полоску. А Герепановы из дома напротив так и вовсе родили ногу… правую, если мне память не изменяет. И ничего ведь, вышли из положения! Пусть не сразу, пусть постепенно – но они ведь купили все, чего недоставало при рождении, и скорректировали облик детишек. На то Центры и нужны. Иначе выходило бы, что взносы мы им платим совершенно впустую!

Тадам угрюмо кивал, проклиная про себя тот день, когда легкомысленно отказался учиться на эмбриомеханика, избрав для себя более перспективную, как казалось в юности, стезю мультифунк-ционалиста-универсала… что на деле оказалось лишь более куртуазным наименованием простого разнорабочего.

Эх! Вернуться бы на пару десятков лет назад… И доход был бы иным, и собственное умение должным образом программировать модификации развивающегося организма сейчас бы очень пригодилось. На одних только взносах бы экономили круглую сумму. Это ж не тот случай, когда сапожник без сапог… Это ведь – эмбриомеханик!

Самая ценная и востребованная специальность в эпоху торжества генной инженерии, эмбриотехники и трансплантологии…

Кто ж знал-то еще пару десятилетий назад, что все так обернется?

* * *

Победа над зловещим призраком реакции отторжения пересаженных органов и тканей организмом-реципиентом привела к бурному всплеску интереса к изменению человеческого тела. Движение модификаторов захватило весь мир, не оставив равнодушным никого.

Человечество менялось и видоизменялось, используя для большей приспособленности к условиям жизни, среды обитания и профессиональной деятельности весь необъятный арсенал биосферы Земли, накопленный за миллионы лет эволюции. Пересаживалось все, всем и ото всех – для достижения большей функциональности индивидуумов и просто для красоты.

Вскоре неизмененные человеческие тела стали редким явлением среди полчищ модификантов. Женщины-кошки, люди-пауки, кентавры и минотавры, русалки, грифоны и горгульи… Шагнув из глубин безудержной человеческой фантазии в реальный мир, совсем скоро они заполонили его, перестав удивлять друг друга и удивляться чему-либо вообще. Приспосабливаясь к любому местообитанию, любой деятельности и любым нормам общественной морали простой заменой органов, частей тел и изменением внешнего вида, человечество быстро заняло все возможные экологические ниши, вытеснив из них большую часть их естественных обитателей.

Под давлением все возрастающего спроса на органы и ткани вымерла или была истреблена большая часть крупных представителей животного царства планеты. Функцию доноров взяли на себя банки органов, предлагавшие все бесконечное многообразие экосферы планеты, клонированное из бережно собранных коллекций образцов и размноженное в чанах биофабрик.

Генные инженеры предлагали широчайший выбор выведенных в лабораториях химер – оптом и в розницу, целиком и частями тел.

Само понятие моды претерпело радикальные изменения, раз в несколько месяцев полностью – в прямом смысле слова – меняя облик следующей за ней части обновленного человечества.

Исчезли понятия народов, культурных групп, землячеств и рас. Секс быстро приобрел статус межвидовых отношений, что совершенно естественно было воспринято в качестве новой нормы поведения. Охваченное исследовательским пылом и врожденной тягой к поиску разнообразия, человечество активно экспериментировало в постели. Люди-быки крыли ундин и василисков, ангелы отдавались сколопендрам, нагайны обвивали своими гибкими телами морщинистые туши слонопотамов… Это происходило везде, со всеми и ко всеобщему удовольствию.

И помилуйте, о каких границах – государственных ли, здравого смысла ли – могла идти речь здесь и теперь, в новом мире, в котором возможно все?! Государств не стало – обновленное человечество не нуждалось более в централизованном управлении своими искусственно выделенными частями, превратившись в конгломерат относительно стабильных анархий.

Так продолжалось до тех пор, пока на свет не начали появляться результаты этих странных союзов.

Плоды межвидовой любви поначалу ужаснули даже самых раскрепощенных и терпимых представителей бесконечно многоликой теперь человеческой расы.

В ходе акций за чистоту человеческого генотипа, проводившихся молниеносно возникшими партиями неосоциалдарвинистов, быстро выяснилось, что в природе человеческий генотип как явление более не существует. Падение барьеров тканевой совместимости, помноженное на многие годы успешных аллотрансплантаций, привело к взаимопроникновению геномов донорских организмов и пересаженных органов и тканей. Оставаясь стабильными в границах одного отдельно взятого организма, при половом размножении получившиеся в результате кроссовера мультигены рекомбинировали настолько непредсказуемым образом, что развившиеся по заключенным в них паттернам организмы оказывались нежизнеспособными, по сути своей организмами уже и не являясь.

Для того, чтобы через пару поколений не исчезнуть с лица земли, явно утомленной всей этой искусственно стимулированной эволюцией, человечеству пришлось спешно учиться размножаться вегетативно, клонироваться, почковаться и делиться надвое.

Тем же, кто не хотел уподобляться представителям низших классов, типов и царств, снова пришла на помощь ее величество наука.

Неотрадиционалистам, которых в итоге оказалось немало, помогали в планировании семей Центры Рекомбинации, Родовспоможения и Модификации, в которых эмбриомеханики, тератологи, генотехники и прочие специалисты неустанно трудились – разумеется, за полагающееся им вознаграждение – над вопросами выживания рода человеческого в условиях устроенного их предшественниками эмбриогенетического хаоса.

Услуги Центров были недешевы – но ведь чего не отдашь за счастье стать родителями, верно?

* * *

Слушая успокаивающий голос супруги, Тадам не слышал ее слов.

Он вспоминал, как счастливы они были в любви, как сутками не вылезали из постели, доводя друг друга до взаимного изнеможения водоворотом бесконечных ласк; как радовались беременности Лис – и как страшились неопределенности, которая ждала их впереди.

Он вспоминал, как держал ее за руку в стерильной палате Центра, когда в боли и муках она произвела на свет некий кровавый комочек, в ту же секунду спешно унесенный прочь в герметичном боксе, и как потянулись бесконечные месяцы ожидания, опустошившие их сердца и банковский счет.

Зная, что над проблемой выживания их ребенка трудится не покладая рук армия дипломированных специалистов, они тем не менее, едва не потеряли надежду и доверие – к Центрам, человечеству и друг другу.

День за днем отчаяние все больше наполняло мир, и супруги все дальше отстранялись один от другого.

Все уже висело на волоске, когда в их дверь позвонил собакоголовый курьер, явив собой осовремененную версию старых как мир историй об аистах…. Или об ангелах-хранителях?

И все стало, как раньше, – только гораздо лучше.

– Тьфу ты, – сплюнул Тадам, изрядно напугав отпрянувшую от неожиданности жену. – И правда: было бы из-за чего расстраиваться. Деньги…. Деньги появятся. Все будет хорошо. Ведь счастье-то и впрямь не в них!

Он крепко прижал к себе Лис, и вместе они склонились над колыбелью, с любовью глядя на своего малыша.

– На Рождество из шкуры вылезу, но подарю ему глаз. Хотя бы один, – сказал Тадам, обнимая жену. – Пусть увидит нас в конце-то концов! На Центры надейся, а сам не плошай! Ничего, ангел мой, проживем! К весне еще кое-что прикупим… К тому времени, думаю, уже видно будет, на кого похож – на мальчика или на девочку. Тогда и имя подберем…

– Пусть будет сын, – сказала Лис. – Хочу, чтобы у тебя был сын.

– У нас, – сказал Тадам и, не удержавшись, лизнул шершавым языком мордочку любимой, видя в темных омутах ее расширившихся воловьих глаз золотистый блик от собственных радужек, рассеченных надвое вертикальными щелями зрачков. – У нас, любимая.

За окнами начался снегопад – первый в этом году.

В зеркале над камином они отражались всей семьей.

Все трое.

Тигр.

Олень.

И ухо.

Аркадий Шушпанов

Никто не прилетит

Любой из них был способен накормить пятью хлебами тысячу голодных, не считая женщин и детей. Но они к тому вовсе не стремились…

Сергей Лукьяненко. Неделя неудач

В приглашении было сказано, что господина такого-то (ФИО совпадали с данными Германа) просят явиться в филиал № 5 детско-юношеской библиотеки имени Островского для обсуждения условий договора. Именно сегодня, в последнюю среду месяца, когда в библиотеке санитарный день, Герман это точно знал. Старое одноэтажное зданьице с желтыми шторами он изучил уже вдоль и поперек. Еще бы, с восьмого класса бывал тут каждые две или три недели. Правда, студентом заглядывать стал намного реже.

Глянцевую картонку он вставил как закладку в журнал с единственным своим опубликованным рассказом.

Развесистые мокрые снежинки липли к усам Германа. Сейчас библиотека выглядела уныло, это летом она утопала в зелени, кокетливо обнажая угол, как дамское плечико.

Герман воспользовался любимым ходом – между ржавеющим коробом трансформатора и стеной с древними граффити. Осенние ботинки с недовольным хрустом утонули в снегу. К волнению Германа добавилось ощущение сырости и холода. Надо было идти там, где все. Но он не любил ходить там, где все.

Табличка рядом с дверью напоминала про санитарный день. Зато в окне Герман усмотрел приклеенный скотчем лист: «Вход по приглашениям литературного агентства «Ex libris» свободный». Написано от руки, словно принтеры еще не изобрели.

Дверь поддалась, выплеснув в лицо запахи пыльной бумаги и старого картона. Герман шагнул вперед, оставляя позади крики галок.

А первым же лицом, увиденным за порогом, оказалась физиономия Лехи Самоцветова.

* * *

– Никогда бы не подумал, что они нас найдут, – сказал Герман.

– А чего там, – отозвался Леха. – Тут как раз все четко. Коммерческие авторы им не нужны. А коммерческие все где? В Москве или в Питере. Да хоть наших возьми, сколько уже свалили? Для вербовки – испорченный материал. А у нас земля непаханая. Возьми хоть нашу студию.

Герман перебрал в уме студийцев и добрался до папы Димы. Именно он однажды рассказал про вербовку и договоры. Но тогда папе Диме не поверили. Решили, это такая писательская байка. Из той же серии, что братья Стругацкие – инопланетяне. Историю про братьев им тоже рассказал папа Дима.

– А почему они папу Диму не пригласили?

– Откуда я знаю, – изрек Самоцветов. – Спроси у них. Вот вызовут тебя, и спроси.

Они сидели на банкетке в крохотном вестибюле, рядом с обитой дерматином дверью на платный абонемент. Теперь, правда, на двери висела табличка: «Прием». В остальном все было как прежде: гардероб, мертвые настенные часы и стенд с наказом любить книгу.

Для Германа филиал Островского номер пять давно уже стал архивом времени, где бережно хранились образцы того или иного года, месяца или дня. Можно было подойти к стойке и попросить: «Мне, пожалуйста, второе декабря тысяча восемьсот восемьдесят пятого…»

– Ты анкету высылал?

– Ага, – жизнерадостно ответил Самоцветов. – Список публикаций, анкету, три стиха и рассказ.

– А приглашение как получил?

– По электронке. Там ссылка была на сайт. Причем он больше никак не пробивается, только по этой ссылке почему-то. А на сайте анкета, объявление и список, с кем они работали. Хайнлайн, Саймак, Гамильтон… Да кого только нет! И это только в прошлом веке! Представляешь, а теперь мы!

– В прошлом веке? – Герман обратил внимание совсем на другую часть Лехиной тирады. – А в позапрошлом?

– Да они же всегда были. Наблюдали, но не вмешивались. Просто научная фантастика появилась только в девятнадцатом. А до этого они выходили на контакт как боги или демоны.

– Или музы, – сказал Герман, и оба хмыкнули.

Вадик Водопьян на заседании их студии как-то пожаловался, что его покинула муза. На что Леха заявил: кто не может обойтись без музы, тот не поэт, а музозвон. Они с Водопьяном чуть не подрались.

– А тебе тоже на ящик прислали? – поинтересовался Самоцветов.

– На ящик. Обыкновенный, почтовый, – Герман достал из сумки приглашение.

– У всех по-разному, – Леха повертел картонку в руках и вернул.

Сидели, наверно, уже с полчаса. Еще когда Герман шагнул через порог, Леха – ни здрасьте, ни до свидания – тут же объявил, что Герман будет за ним в очереди, а пока никого просили не входить.

Если вдуматься, все это было очень забавно. В крохотном филиале городской библиотеки должен был состояться контакт с пришельцами, а те попросили ждать за дверью.

– Интересно, в студии все приглашения получили? – от нечего делать и чтобы скрыть волнение, опять начал спрашивать Герман. Не столько Леху, сколько себя.

Только Самоцветов с готовностью откликнулся.

– Ага, жди! – Лехин сарказм эхом разнесся по вестибюлю-табакерке. – Смирнова, может быть. Водопьян – сомневаюсь. Ленка Разбегаева… Больше никто, спорим?

– Не буду, – сказал Герман.

Интересно, а папу Диму когда-нибудь вот так приглашали? Если же нет, то откуда он все знает? И вообще, что они знают про папу Диму? На занятиях он практически ничего не рассказывал про свою жизнь до того, как начал руководить молодежной студией при местном отделении Союза писателей. Только недомолвки какие-то. Вроде бы жил когда-то в Тюмени, работал в малотиражке на заводе, начал там стихи печатать, потом рассказы писать. Кроме того, Герман ни разу не читал ни одного папы-Диминого рассказа. И вроде бы никто из студийцев не читал. Папа Дима никому их не показывал.

Зато он с удовольствием выдавал прикладные статьи по технике сочинительства. Не литературоведческие и не критику – этого добра хватало и без него, – а именно прикладные, словно инструкции. Герман ни разу не читал ничего подобного. Он слышал краем уха разговор, что ответственный секретарь лично предлагал папе Диме передать его статью для публикации где-то в толстом журнале, но папа Дима наотрез отказался.

Никто в студии даже не знал, сколько папе Диме лет и на что он жил. За свою работу с «творческой молодежью» денег он точно не получал. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, но отчего-то Герман не мог представить папу Диму пенсионером. Хотя иногда думал, что папа Дима в прошлом был военным или вообще служил на чем-то секретном, там, где на пенсию выходят очень рано.

Занятия студии папа Дима проводил как тренировки по рукопашному бою или по стрельбе.

«Захват внимания производится так…»

«Основной удар в твоем тексте сосредоточен здесь…»

«Этот абзац меня, как читателя, кладет на лопатки…»

«Лена Разбегаева просто молодец! Сначала отвлекающий сюжетный маневр, потом ложный выпад…»

«Что же, если подвести итог по повести Водопьяна, то хочу согласиться с Германом. Ни одно ружье не выстрелило. А развесил их Вадик едва ли не на каждой стене. Я понятно говорю или витиевато?»

Папа Дима подходил к стихам и прозе студийцев как инженер, а к публикациям – как продюсер. Он мог сказать, что и куда можно послать, и в большинстве случаев рукописи принимали. Он развешивал на стенде нужные адреса из Интернета. Мало того, спрашивал в конце полугодия отчет – кто куда что послал. И было стыдно хоть что-нибудь не сделать.

Студия довольно быстро раскололась на две неравные части. Все потому, что папа Дима особенно поощрял тягу к научной фантастике. Именно к научной. То есть не обязательно, конечно, чтобы все там было строго по-ученому, нет. Достаточно было, чтобы про космос. Вот любил папа Дима про космос – и все.

Это, правда, не значило, что фэнтези он как-то притеснял. Разбегаева принесла ему однажды начало своего романа о войне магов с темными эльфами, так папа Дима роман даже сильно похвалил. И как всегда подсказал, где там лишние красивости. А в самом конце обсуждения заметил, что если действие из волшебного мира перенести на другую планету, а магов и эльфов заменить на колонистов-землян и пришельцев, то получится ничуть не хуже, а даже лучше. Ленка подумала-подумала, да и начала переделывать роман в этом направлении. Хотя так пока и не дописала. Зато рассказы приносила на обсуждение исключительно о пришельцах, никаких эльфов и прочих гоблинов.

Шаг за шагом появилась «студия в студии», где все писали фантастику. В том числе Герман и Леха. Правда, Самоцветов опять был наособицу. Он уже полтора года писал свой первый и единственный рассказ. И даже, истекая кровью сердца, уже сократил черновик с шестидесяти страниц до пятидесяти девяти. Леха правил рукопись по ходу, не дожидаясь финала. Герман так не мог.

Они иногда собирались в отдельные дни. Но чаще всего просто задерживались после плановых занятий. Ради интереса оставались еще два-три «нефантастических» студийца, их, конечно, никто не прогонял. Другие, отсидев свое, норовили слинять пораньше, все-таки занятия шли в выходные.

Даже если не обсуждали тексты, предмет для дискуссий находили всегда. Или что-нибудь рассказывал папа Дима. Он знал невероятные подробности и детали, вплоть до того, что и когда было напечатано за последние сто лет. Он познакомил студийцев с такой штукой, как Регистр научно-фантастических идей, и заставлял, прежде чем писать, сверяться с этим каталогом, чтобы не изобрести велосипед. Еще он любил травить литературные байки.

А однажды то ли в шутку, то ли всерьез рассказал, что если инопланетяне уже посещают Землю, то в первую очередь должны выйти на контакт с фантастами. С теми, кто легче других может принять эту идею. Ведь земляне на их месте сделали бы то же самое.

Поперечник Самоцветов тут же бестактно заявил, что это ерунда. Если инопланетянин придет к фантасту, то будет, как если бы настоящий джинн явился к факиру. Потому что всем этим чувакам (так и сказал – «чувакам») те поверят в последнюю очередь. Да ладно факиры, как простой врач из районной поликлиники посмотрит на деревенскую бабку-колдунью, которая всякими заговорами лечит?

Папа Дима сказал, что Алексей в чем-то прав. Однако никто другой, кроме фантастов, так не восприимчив к непривычному. И потом, инопланетяне – это все-таки их епархия. В конце концов, с Филиппом Диком однажды вообще божественный голос заговорил, так он потом даже три книги про это написал.

Тогда уже усомнился Водопьян: если бы так было, земляне уже давно бы обо всем знали. А малоразговорчивая Женя Смирнова вставила свое веское слово, мол, все и так давно знают. Просто, во-первых, столько информационного шума, что в этом море нужное тонет. А во-вторых, может, инопланетяне почву готовят для контакта. Через книги и фильмы приучают остальных людей к такой мысли.

«А почему тогда во всех книгах пришельцы разные?» – срезал Водопьян. Смирнова парировала: «Вот именно потому и разные, что нужно подготовить человечество к неожиданному. Может, у них вообще нет постоянной оболочки, как у людей нет постоянной прически». – «Ага, – вставил Самоцветов, ехидно поглядывая на Ленку Разбегаеву, – даже постоянного цвета волос нет». Разбегаева показала язык.

Папа Дима призвал к порядку – у него для этого на столе всегда был специальный колокольчик. Стол у них, кстати, тоже был знатный: длинный, с зеленым сукном, разве что в бильярд нельзя играть из-за отсутствия бортиков и луз. Водопьян даже выразился однажды, что все они – рыцари Зеленого стола. Папа Дима вернул дискуссию в конструктивное русло. Он одобрил идею Жени, что постоянной оболочки у пришельцев может и не быть. Мало того, сказал папа Дима, у них может не быть привычных нам целей. Именно потому они не контактируют с правительствами и учеными. На Земле они могут не иметь ни политических, ни колониальных, ни научных интересов, а главной ценностью для них может быть совсем не то, что мы думаем. Как для индейцев было непонятно, зачем бледнолицым красивый, но бесполезный желтый металл. Водопьян тут же вспомнил, что у братьев Стругацких марсианам от людей нужен был только желудочный сок.

Герман тогда задал один-единственный вопрос: «Как понять, что с тобой вышли на контакт?»

«Наверное, должно произойти что-нибудь неожиданное, – сказал папа Дима. – Это и может быть знаком».

«Ага, – тут же снова подхватил Самоцветов, – например, тебе вдруг придет письмо: “Очень хотим заключить с Вами пожизненный договор на еще не придуманную книгу”…»

Все засмеялись.

Через три месяца Герману пришло письмо.

…Дверной скрип принудил вынырнуть из мелководья воспоминаний.

Леха и Герман синхронно обернулись к табличке «Прием».

– Господин Титов? – спросили из-за двери.

– Да… – ответил Герман.

Он всегда немного стеснялся фамилии, потому что часто слышал, а не родственник ли он космонавту номер два. Но и псевдоним брать не хотел.

– Пройдите, пожалуйста!

– Э, а я?! – вскочил Леха. – Я дольше сижу!

– Господин Самоцветов? – донеслось из-за двери. – Титов записан на два, а у вас в приглашении – два тридцать.

– Везде-то ты пролезешь, – беззлобно сказал Леха Герману.

* * *

Герман ни разу не видел живых литагентов. Ему рисовался кто-то вроде Джеймса Бонда: импозантный, подтянутый, обязательно в темных очках и с папкой рукописей под мышкой. Тоже строгой, темной, но чтобы уголки листов вылезали наружу.

Впрочем, это касалось земных. Как выглядит литагент-инопланетянин, Герман даже и вообразить не пытался.

Ничего фантастического, однако, в облике агента не было. Только странное.

Да, носил очки. Обыкновенные, прозрачные, в толстой оправе. Был невысокий, коренастый, длинноволосый, в костюме и белой рубашке. Он почему-то напоминал Герману «Черный квадрат» Малевича. Говорил быстро и порывисто, слегка грассируя, будто с французским акцентом. А еще неуловимо и непредсказуемо перемещался по кабинету.

– Скажу без лишних слов – мы не с вашей планеты, – начал он, когда Герман прикрыл за собой дверь и сел.

Агент уставился на Германа, явно ожидая бурной реакции. Посетитель молчал.

– Вы не удивлены, молодой человек?

– Нам говорили. На студии. Была такая гипотеза. Про вас, – рубленым слогом выдал информацию Герман.

– Вы на редкость подготовленные кадры! – залучился энтузиазмом агент. – Вы с кем-то делились этой гипотезой?

– Нет… – Герман замялся. – Сглазить не хотел. Да и кто бы поверил?

Он вдруг понял, что этот… как его… агент знает все, о чем они говорили с Лехой перед дверью. Может, потому и не торопился приглашать. Изучал.

– Мы рассмотрели ваши рукописи, – сказал агент, – и хотим сотрудничать.

– Вы что, поможете мне издать книжку?

Агент словно телепортировался из одного конца помещения в другой.

– Золотые слова! Приятно слышать! Я рад, что у вас нет такого потребительского отношения, как у многих. У вас есть понимание.

Честно говоря, как раз понимания Герман у себя не находил.

– Мы можем помочь. Не больше и не меньше. Именно помочь! А то сегодня приходил ваш коллега со смешной фамилией… Водопьян! Он с ходу спросил, будем ли мы его издавать. А мы никого не издаем.

Да, Вадик отличался прямотой. С другой стороны, Герман почему-то мог поверить в одного пришельца-литагента, но в целое издательство…

– Мне лично понравился ваш рассказ. Там, конечно, много чего еще нужно поправить по языку, лишних слов много в диалоге – ну, это все мелочи, саморедактура. Главное, там есть оригинальная идея.

Герман написал совсем немного рассказов. Но когда прочел в приглашении, что сначала нужно прислать любую рукопись объемом до двух авторских листов, можно отрывок, решил – если посылать, то что-нибудь эдакое. И отправил в «Ex libris» рассказ о том, как литературные герои сами нанимают писателей, чтобы те о них писали. Там никто ничего не выдумывает, фантазия у людей отсутствует, все описывают только реальные похождения героев в другом мире. При этом вся литература – как на Земле, то есть с Гамлетом, тремя мушкетерами и тому подобными хоббитами. Образы охотятся за перспективными авторами, те тоже ищут историю, сулящую более-менее солидный куш. А с одним мальчиком-сиротой «с той стороны» взялась работать только никому не известная английская учительница, и начала, как умела, описывать его учебу в школе волшебников. И все в таком роде.

Надо же, прошел фокус.

– Вы, наверно, прислали это не без задней мысли, – агент продолжил демонстрировать чудеса проницательности. – Думали, мы заключим контракт: вы открываете людям информацию, а взамен – известность, богатство и другие бонусы?

Герману ничего не оставалось, как промолчать. Он опять вспомнил их спор у папы Димы.

– На самом деле не совсем так, – сказал агент. – Но кое в чем вы угадали.

Он неуловимым движением оказался на стуле напротив Германа. Сзади были полки с детективами. Среди них как-то затесался двухтомник Харлана Эллисона. Наверное, поставили не глядя.

Пахло здесь уже не пыльной бумагой, а старым деревом и канцелярским клеем.

– Многие верят, что есть цивилизации слаборазвитые, развитые, а в космосе должны быть и сверхразвитые. И что цивилизация входит, так сказать, в мировое сообщество, в какое-нибудь Великое Кольцо миров, если открывает межзвездные перелеты. По крайней мере, выйдя в космос или расшифровав какие-то сигналы со звезд. А если она уже и так вписана в систему? Понимает ли одноклеточная водоросль, что она – часть фотосинтеза? Имеет ли представление о биосфере?

Герман невольно поморщился. Агент, кажется, уловил смену его настроения.

– Я не хотел обидеть людей! Да, нужно достичь кое-чего, чтобы представлять интерес для космоса. Но с научным и техническим развитием это почти не связано. Технический путь развития – в некотором роде тупиковый. Вернее, побочный.

– А главный? – не выдержал Герман.

– Очень долго и неэффективно, если каждая цивилизация в отдельности будет изобретать межзвездные перелеты. У вас раньше некоторые не знали колеса. А сейчас даже у тех, кого вы считаете малоразвитыми, есть новейшее оружие.

– Если его не будет, – Герман неожиданно для себя понял, что защищает тех, кого, в общем, не любил, – им же будет хуже. Как ацтекам.

– Вселенная старше Земли. Колониальный путь – тоже тупиковый. Космосу хватило времени это понять. Но мы отвлеклись, а там, за дверью, ждет ваш коллега. Вам известен закон сохранения энергии?

Герман кивнул.

– Это частный случай другого, пока еще вами не открытого. Его можно назвать законом сохранения идей.

– В смысле?

– Примерно так: если в одном месте есть идея – она не может не материализоваться в другом. Вопрос: где, когда и как. – Агент посмотрел на Германа, который стеснялся сказать, что ни черта не понимает. – Вы пока не можете освоить тот же межзвездный перелет. Но вы можете его придумать. Это особенность вашей цивилизации – вы придумываете то, что другие получают.

Герману показалось, что его усы встали дыбом.

– У каждой цивилизации – своя скрипка в космическом оркестре. Они не повторяются! Не смотрите на свою историю, у вас одна и та же планета, один и тот же вид. А в космосе многообразие! Вы умеете творить, придумывать, создавать несуществующее. Кто-то умеет материализовывать, кто-то – распространять. В конце концов, и на Земле давно изобрели разделение труда. Один пишет музыку, другой играет, а третий нужен, чтобы организовать гастроли. И композиторов меньше, чем умеющих играть на скрипке! Так и планета, открывшая творчество, – на вес золота. Особенно если это способность творить в воображении технику. Теперь-то поняли? Вы придумываете нам средства передвижения, механизмы, технологии. Это все, что требуется! Пока вы своим ходом разрабатываете их, где-то они появляются в готовом виде. А мы отыскиваем тех, кто придумывает, и помогаем развиваться.

– А зачем? – Герман чувствовал, будто что-то упускает. – Мы бы и так придумывали.

– Есть загвоздка, – агент хлопнул себя ладонью по колену. – Тот рассказ, который вы нам прислали, неплох, только ведь там нет никаких технологий, да? Для нас это бессмысленная трата воображения. Сколько способных писать тратят способности впустую? Придумывают фэнтези, сочиняют любовные романы, корпят над сценариями компьютерных игр?

Герман почему-то вспомнил, как конкистадоры переплавляли индейские статуэтки в практичные золотые кирпичи. Но что могли в этих статуэтках разглядеть конкистадоры? В них, наверно, даже Сервантес ничего бы не разглядел. Да что там, Герман сам видел на фотографиях эти сохранившиеся фигурки. Если не знать, что они индейские и какого-то там века, ничего интересного. Хуже того, даже если знать, – для него все равно ничего интересного. Разве что если бы они доказывали палеоконтакт…

Действительно, зачем где-нибудь на Тау Кита «Гарри Поттер»?

– Любое патентное бюро осаждает вал бессмысленных изобретений, – сказал агент. – Девяносто процентов чего бы то ни было – барахло. Так выразился наш клиент Старджон. Поэтому нужны мы, агенты. Мы заключаем контракт. Вы занимаетесь любимым делом, а мы помогаем издавать. Всемирной славы не обещаем, но условия для творчества у вас будут. Как предложение?

– Заманчиво, – вздохнул Герман.

Он некстати припомнил чей-то фантастический рассказ, где ад тоже был вроде корпорации и заключал сделки с потенциальными клиентами.

– Я вам кое-что покажу, – агент переместился к полкам и снял очень большой и старый фолиант, пахнущий чернилами и благородной ветхой бумагой. – Это копии. Но могу показать и оригиналы.

Раскрытый переплет мягко стукнул кожей о рыжую столешницу.

На каждой странице альбома был контракт. Разные языки, даже название агентства писалось по-разному. Герман понял, что «Ex libris» – только дань моде.

На первых страницах шли контракты витиеватые, на грубой бумаге. Кое-что вроде бы даже на пергаменте. Дальше появились отпечатанные на машинке, подписанные сначала перьевой, затем шариковой ручкой. Герман не удержался и быстро заглянул в конец. Так и есть, лазерный принтер.

Больше всего увлекали подписи. Многие автографы Герман уже видел в книгах. Опять заглянул в конец, нашел несколько образцов на русском языке и прочел фамилии.

Сердце забилось чаще.

– Если вы заметили, в конце есть незаполненные карманы, – сказал агент. – И разумеется, в одном томе все не уместилось.

Но Герман уже не слушал. В его голове развернулся космодром. Только вместо ракет там стояла батарея огромных пушек. Да, на Земле невозможно летать на Луну, как у Жюля Верна, но в космосе наверняка что-то придумали. А как летали до пушек, ведь старый контракт на французском языке с именем Jules Verne был далеко не первым в подшивке? Обвязывались ракетами или путешествовали на птичьих упряжках? Кто знает, что у них там за птицы…

Герман представил, как взлетают яйцеобразные ракеты, имеющие прототипом аппарат инженера Лося. Как перемещаются с планеты на планету челноки на кейворите, как сменяют их более продвинутые анамезонные, а потом фотонные космолеты. Как раскидываются на многие километры звездные паруса. Уходят корабли в гиперпространственный прыжок. Путешествуют от звезды к звезде на полых астероидах, сменяя друг друга, поколения космолетчиков. Окинул мысленным взглядом громадные станции-города и попытался ощутить, как пахнет тамошний ионизированный воздух. Вообразил себе созданий с хрупкими телами, большими головами и крупными глазами, которые входят в придуманные на Земле кабины нуль-транспортировки. Представил тени марсианских летающих кораблей на равнинах песчаных планет. Ощутил зависть к тем, кто пользуется где-то у себя на Большой Медведице машиной времени.

А затем посмотрел в окно. За трещинами рамы, за решеткой, за кактусами и лимонным деревом падали белые хлопья. На подоконнике пенился взбитый снежный прибой. Может быть, так выглядят снежные шапки марсоподобных планет-карликов.

– Я должен буду писать только… об этом?

– Что вы, нет! Пишите хоть фэнтези время от времени. Контракт оговаривает, чтобы нужная тематика была не менее определенного процента. Там оговаривается еще процент новизны и прилагаются специальные шкалы. Зачем нам – и вам – новые антигравы, если они уже были?

– А в случае несоблюдения? – Герман почему-то не узнал свой голос.

– Вы думаете, кто-то с вами будет судиться? – агент, вдруг выяснилось, уже не сидел на стуле, а стоял, обхватив его спинку и нагибаясь к Герману. – Мы просто прекратим свою помощь, вот и все. Но к тому моменту она может вам уже и не понадобиться. Только… сможете ли вы спокойно жить с ощущением, что подвели целую Галактику, и не одну? Сможете ли продолжать считать себя художником? Знаете, это контракт для вас, а не вы для контракта…

Агент уже стоял у окна, спиной к Герману и, казалось, тоже наблюдал, как мир покрывается снегом. Его потенциальному клиенту даже стало неловко, будто он допустил в разговоре какую-то бестактность.

– Мне нужно подумать, – выдавил Герман.

– Понимаю, – агент уже смотрел на него и улыбался, хотя Герман не заметил, как тот поворачивается. – Любое ограничение смущает. Недели вам хватит на размышление?

– Хватит.

– Отлично! Жду вас в следующую среду.

Герман поднялся – и тут его как будто ударило. Как будто к стулу был подведен слабый электроток, и срабатывало это все на размыкание.

Он представил себе уже не яйцеобразные ракеты и не звездные паруса. Он представил, как приходит в следующую среду, отрывает вот эту самую дверь, а там его встречает радостная телевизионная группа. «Улыбнитесь, молодой человек, вас снимала скрытая камера!»

Все это просто очередное реалити-шоу. Не местное, конечно, а столичное. У Германа кое-кто из друзей в тамошнюю журналистику подался, рассказывали, как рыщут по Москве в поисках горячего. Чтобы зритель, нажимая подряд все кнопки «лентяйки» и случайно попав на их канал, задержался хотя бы ненадолго, посмотрел одним глазом передачу, а заодно и рекламные паузы…

Как они узнали? Да легко! Водопьян, к примеру, знатный блогер, может, рассказал папы-Димину историю где-то в Сети или вбросил на какой-нибудь форум, чтобы над комментами поухохатываться – любил он это дело. А там пошло-поехало… Сидел кто-нибудь в редакции, кофе прихлебывал, интернет листал в поисках идей. Наткнулся на водопьяновский пост – и радостно помчался к продюсеру. Это же супершоу! Герман сам видел на «ютубе» отрывки из западных телерозыгрышей доверчивых статистов поневоле. Там же такой Голливуд устраивают: перестрелки мафии, нападение толпы зомби – кто угодно поверит!

А что после этого подобрать прикольного неизвестного актера и отпечатать несколько договоров?

– Кажется, у вас сомнения? – агент все легко прочитал на лице Германа. – Что же, небольшая демонстрация не повредит…

Он снова неуловимо переместился и открыл дверь напротив входной. Дверь должна была уводить в основной фонд.

Герман вдохнул запах пыльного картона и увидел длинные-предлинные стеллажи. Казалось, они тянутся на километры вперед. У крохотного здания филиала номер пять имени Островского просто не могло быть таких залов. Да и где они могли быть? Разве что в Библиотеке Конгресса…

– Маленький пространственный парадокс. – Агент сделал шаг в дверной проем, показывая, что тот вовсе не оптическая иллюзия. Махнул рукой: – Видите, там есть пустые места? Вы можете помочь их заполнить.

– С ума сойти, – прежде чем Герман успел договорить, дверь захлопнулась.

– Итак, в следующую среду, – подытожил агент. – И пригласите, если не трудно, господина Самоцветова!

* * *

Однажды Герман написал рассказ. Он еще не показывал его папе Диме и студийцам. Потому что рассказ вышел каким-то странным, не научная фантастика и не фэнтези. Просто страшноватая сказка.

В начале описывалась осенняя ночь. Трое подростков – два мальчика и девочка – созванивались друг с другом, а потом тайком удирали из дома. Один предварительно хорошенько смазывал дверной замок, второй жил с глухой бабушкой, а квартира девочки вообще была на первом этаже, и та просто сигала из окна. Все вместе шли в самую большую библиотеку в городе. Герман не смог придумать, как они проникали внутрь, поэтому сочинил, будто старший из тройки прекрасно разбирался в технике и смог открыть замок и даже справиться с сигнализацией.

Включив фонари, герои блуждали среди бесконечных фондов. Они были охотниками и охотились на книгу-вампира. Та порабощала волю и забирала душу всякого, кто в нее заглянул. Мало того, как настоящий вампир, заражала своими качествами другие книги. А передавала этот печатный вирус через читателей. Библиотека могла похитить души всех, кто в нее приходил.

Герои отыскали книгу-вампира. Один из мальчишек, техник, отвлек ее на себя и читал, а другие в этот момент выдернули несколько последних страниц, дописали кое-что и вставили обратно. Книга вынуждена была вернуть все, что поглотила, потому что в ней теперь так было написано.

Сейчас Герман чувствовал себя одним из собственных персонажей.

Началось с того, что ошибся датой. Пришел на встречу с агентом, намереваясь сказать твердое «да», и, только когда зашел в вестибюль, осознал, что сегодня не среда, а вторник.

Разворачиваться и уходить показалось как-то неловко и совсем грустно. Герман машинально сдал в гардероб куртку и прошел на платный абонемент. Никакой таблички «Прием» на двери уже не было и в помине.

В зале – хотя какой зал? так, большая комната – скучала женщина-библиотекарь. Герман подошел к стеллажам с детективами и выхватил с полки чужой здесь том Харлана Эллисона. Сделал вид, что листает и незаметно для себя увлекся. Он еще ни разу не читал Эллисона. Подумал, может, и правда взять на пару дней? Но для этого нужно было записаться.

Герман оторвался от книги и посмотрел на конторку библиотекарши. Но та уже куда-то вышла. Само собой получилось, что Герман посмотрел и на дверь в основной фонд. Эту самую дверь открывал агент на прошлой неделе. Говоря себе, что хочет только позвать библиотекаря, Герман подошел и толкнул тяжелую створку.

За дверью уходил вперед длинный-длинный зал с книгами. Кажется, он в несколько раз превышал размеры всего филиала номер пять имени Островского. Герман даже подумал, что теперь раскрыл для себя истинный смысл понятия «межбиблиотечный абонемент» и попал в какой-то запредельный межпространственный узел, куда выходили все книгохранилища мира.

Он даже закрыл дверь и распахнул снова. Ничего не изменилось. Убегали вперед стеллажи, и дальний край терялся в полумраке.

Тогда Герман положил на конторку томик Эллисона и шагнул в проход между стенами книг, вдыхая запах старой типографской краски, пыли и пожелтевшей бумаги. Дверь за собой на всякий случай притворил.

Он шел по лабиринту, не торопясь отклоняться в стороны и сворачивать в соседние проходы. Двигался по прямой, чтобы узнать, как далеко простирается этот стеллажный мир. Мимо проплывали корешки и пустые пространства между ними. Все это Герман наблюдал, как из окна поезда. Еще в детстве, когда в первый раз попал на экскурсию в библиотечные фонды, он мечтал, как заполнит пустоты книгами своего сочинения. Он подумал и о том, давно ли кто-то брал в руки все эти тома. Нечитаемые книги – это как солдаты, павшие в бою. Может, кто-то их и помнит, а может, уже и нет. Осталась только братская могила, где захороненные покоятся стоя, будто китайские терракотовые воины.

Потом Герман услышал голоса. Вздрогнул и остановился. Но затем медленно-медленно пошел на звук.

Очень скоро увидел и свет. Источник скрывался за стеллажами, оттуда и доносились голоса. Один из них Герман узнал сразу.

Говорил агент.

– …Дима, мне не нравится, что творится у тебя в группе. Совсем не нравится.

– В России живем, Пьер. Пора привыкнуть!

Услышав эту реплику, Герман зачем-то даже вытащил с полки книгу. Первую попавшуюся – нужно было чем-то занять руки. Потому что теперь он узнал оба голоса.

– Слышал много раз, – ответил агент Пьер. – Талантливый народ и все прочее. Только почему вдруг стало так много проколов?

– Ребята подобрались – как-то очень…

– Здесь я соглашусь! Никогда еще мне не приходилось разыгрывать спектакль столько раз подряд!

Герман поймал себя на том, что уже идет между стеллажами не таясь. Когда вышел из узкого книжного коридора в освещенный закуток, его ждали.

Казалось, два библиотекаря собрались почаевничать. Сидели у стола, наверняка позаимствованного из читального зала. Лампа под зеленым абажуром придавала этой нише, окруженной книгами, вид домашней библиотеки, где в самых темных углах таилась добродушная жуть.

Первым Герман увидел Пьера. Затем высокого человека с глубоко посаженными глазами и мощными бровями. Пробор разделял его пегие волосы точно посередине, так что они были похожи на сложенные крылья. Иначе говоря, это был папа Дима.

Он первым и нарушил немую сцену.

– Здравствуй, Герман!

– Здравствуйте, Дмитрий Иваныч… – только и смог выговорить пришедший.

– Вот, что я говорил! – взмахнул руками агент, будто гость для того и явился, чтобы проиллюстрировать какую-то его мысль.

– Вы нас обманывали! – Герман собрался с силами.

– Если быть более точным, то не он, а я, – безапелляционно и чуть ли не жизнерадостно заявил Пьер. – Только это не помогло!

– Кстати, Пьер, – сказал папа Дима. – Откуда он вообще узнал, куда идти?

Герман переводил взгляд то на одного, то на другого. Его вопрос словно утонул в обсуждении.

– Моя вина, – агент даже привстал и театрально приложил руку к сердцу, склонив голову, – а все из-за проклятой любви к эффектам. Я показал ему ход сюда. Хотел подчеркнуть, что среди книг есть место и его собственным.

– Может, сядешь? – предложил Герману папа Дима.

Тот увидел незанятый стул – старый, с деревянной изогнутой спинкой. Неожиданно пришла усталость, будто Герман прошел много километров. Стул гостеприимно скрипнул, принимая гостя.

– Извини нас, – мягко сказал папа Дима.

– Никаких пришельцев нет? Никто не прилетит?

– Я попробую объяснить, – начал папа Дима, – но понять будет куда труднее, чем искривить пространство.

– Он способный, он сумеет, – поддакнул агент.

– Нам не нужно выдумывать технику для инопланетян?

– Не нужно, – опять сказал Пьер. – Мы ей не пользуемся…

– Позволь мне, – вмешался папа Дима. – Герман, у вас, когда освоили технику, многие начали понимать, что разрушают планету. Стали бороться за экологию и все такое прочее. Прогресс уже не остановить, но приструнить его как-то нужно. А представь себе цивилизации, для которых сама техника — это как для вас каменный топор. Рано или поздно такой скачок делают все – начинают вмешиваться в реальность напрямую. То есть мысленно. И тогда все повторяется, только здесь экология нужна самой реальности. Если каждый будет перерисовывать общую картину мира по желанию, то кто-то пострадает. Приходится снова договариваться друг с другом – а давайте будем вот именно такую картину мира считать базовой. Что-то вроде правил хорошего тона для мироздания. Законы физики становятся вроде законов юридических, инструментом саморегуляции общества. И разумеется, раз есть закон, то появляются и нарушители.

– А мы при чем? Мы же не доросли…

– Даже у вас есть те, кто тоже может вмешиваться. Кто преждевременно родился, что ли… И те, кто только говорит, что может. В большинстве своем шарлатаны. Ими мы не занимаемся.

– А других что, устраняете?

– Не наш метод. Мы стараемся выявить их на раннем этапе и скорректировать интересы. Так сказать, отвлечь молодежь от пагубного влияния улицы. Представь себе, что кто-то творит с реальностью все, что захочет, не понимая последствий. Как ты сейчас – взял и сделал прокол. Ты не знал, что у тебя получится, и ничего плохого не хотел. Но сколько всего можно сделать по незнанию? Вот мы и должны от такого защищать. Лучший способ сделать так, чтобы человек, скажем, не пил, не курил и не делал ничего противозаконного – это как можно раньше дать ему другой, более сильный, но безопасный интерес. А сильнее творчества ничего не придумать.

– Что, все фантасты?.. – Герман мог не договаривать.

– Многие, – сказал папа Дима.

– Но среди них есть и просто талантливые люди! – вставил Пьер.

Герман вспомнил, как папа Дима аккуратно направлял Разбегаеву в сторону от фэнтези. Как хвалил и даже перехваливал любые научно-фантастические рассказы, которые приносили студийцы.

– Вы нам врали, – повторил он. – Можно писать все, что угодно…

– Ты прав. А если бы я рассказал все на студии, вы бы меня послушались? Не бросились бы тут же испытывать способности и делать мир лучше?

– Они же ничего не знают, – Герман представил себе, как Пьер выступает перед той же Разбегаевой, перед Самоцветовым, перед Водопьяном.

– Они верят в то, во что хотят верить, – на этот раз уже сам Пьер заговорил с интонациями папы Димы.

– Но я-то уже в курсе…

Теперь Герман постарался вообразить, как он сам приходит к Вадику Водопьяну открывать тому глаза. Как строчит по электронной почте письма Самоцветову. Как берет слово на заседании студии.

Представил, что будет потом.

– Контракт остается в силе, – напомнил Пьер. И процитировал сам себя: – «Знаете, это контракт для вас, а не вы для контракта…»

– Есть и другое предложение, – сказал папа Дима. – Ты мог бы присоединиться к нам. Может быть, найдешь лучший вариант…

– Ну уж нет! – Герман обнаружил, что поднялся. Вообще, сегодня тело как будто действовало отдельно и всегда забегало вперед. – Можно мне идти? Я никому не скажу, Дмитрий Иванович. Честно!

– Можно, – вздохнул папа Дима.

Герман посмотрел на Пьера. Тот поднял брови и покачал головой.

…Обратную дорогу Герман нашел легко. Впрочем, нашел или создал – он уже не понимал. Казалось, стеллажи в дальних углах падали вереницей, как складываются фигуры из плашек домино. Падали и открывали каменистое плато под нездешним небом. Там какие-то существа зачехляли огромные пушки, которые уже не могли стрелять обитаемыми снарядами. На горизонте садились в пустыне, тут же покрываясь ржавчиной, яйцеобразные ракеты, имеющие прототипом аппарат инженера Лося. Тени марсианских кораблей все еще скользили по пескам, но если поднять глаза, то становилось видно, что это всего лишь тени причудливых облаков.

А еще выше, в сетях гравитации, словно космический мусор, плавали безлюдные старые челноки на кейворите и покореженные фотонолеты. Словно медузы, трепыхались в эфире обрывки звездных парусов. Зарастали проколы для гиперпрыжков, и само гиперпространство исчезало, превращаясь в досужую гипотезу. Рассыпались мертвые космические станции-города. Затягивались полости грузовых астероидов, делая их тем, чем они до этого и были, – каменными глыбами в пустоте.

Зато когда Герман наконец-то увидел дверь на платный абонемент, то уже знал, что сделает сам.

* * *

– Может, вернуть его? – нарушил молчание Пьер. – Я просто закольцую коридор, и он…

– Не надо, – сказал папа Дима.

– Ты прав. Сам придет. Они всегда сначала уходят, а потом возвращаются. Еще не было случая. Помнишь, как упирался месье Жюль? Или мы тогда не с тобой работали? А Уэллс? Он же запустил в меня чернильным прибором, когда узнал обо всем! Хорошо, я быстрый, увернулся. До сих пор вон на полках пятно осталось. Так что у тебя еще интеллигентные ребята, Дима. Мальчик мог бы здесь все разнести.

Пьер как всегда неуловимо переместился к стеллажам и указал на пятно.

– А помнишь, как торговались эти господа Гернсбек и Берроуз? Даже старина Фил Дик в конце концов пришел обратно, хотя всю жизнь потом не мог нас простить. А ведь он не приходил дольше всех! За что люблю американских фантастов – они всегда возвращаются первыми. Знаешь, Питер, говорят, я все понимаю, вы вроде как хорошие космические полицейские, экология реальности – это круто, большая сила – большая ответственность и все такое… Так где у вас там контракт?..

Пьер вытащил с полки фолиант – тот самый, что неделю назад показывал Герману.

– Так что ты прав, Дима, – повторил он, когда кожаный переплет стукнул о рыжую столешницу. – Он сам придет. Только сначала… как это у вас говорится… не наломал бы дров.

– Не наломает, – уверенно сказал папа Дима, глядя не на книгу, а на зеленый абажур лампы. Ее цвет напоминал ему о длинном столе в их студии. – Этот точно не наломает. Просто напишет обо всем рассказ. А потом опубликует. Где-нибудь в сборнике, среди таких же, как он.

Сергей Лукьяненко

Бхеда

В рукаве той руки, что дальше от сердца, бог предательства Бхеда прячет короткий кинжал, которым удобно бить друга в спину.

В ладони той руки, что ближе к сердцу, бог предательства Бхеда держит фальшивую золотую монету, которой платит и за зло, и за добро.

Рукава одежд у Бхеда длинны, ладони крепко сжаты. Никто не знает, с какой стороны груди у бога предательства сердце.

И никто не знает, в какой руке – фальшивая монета, а в какой – нож.

…Ночь упала на Фрейдинг, город-в-основании-мира, вместе с дождем, звоном колоколов на храмах и хлопаньем ставней и дверей. На тех улицах, где жили богатые, горели фонари и прогуливались люди, на те улицы, где жили бедные, нехотя вышла ночная стража. На тех улицах, где жили нищие, было темно и безлюдно, только у трактирных дверей горели факелы и стояли, закутавшись в меха, угрюмые охранники.

Гильнар прошел мимо охранников, кивнув левому – тот казался поживее и, похоже, был старшим в карауле. Охранник скользнул взглядом по треугольной шляпе, кожаной куртке, широкой сабле у пояса. Гильнар почти слышал, как ворочаются в голове охранника мысли. «Треугольная шляпа – итаманский моряк… кожаная куртка с медными набойками – разрешенная замена легкой кольчуге… сабля все-таки длинновата…»

– Постой, – сказал охранник. – Сабля.

Гильнар молча извлек абордажную саблю (второй охранник шевельнулся, его рука легла на рукоять боевого топора), приложил к деревянной мерке, приколоченной к дверному косяку. Охранник прищурился. Сабля уложилась в разрешенную длину, едва-едва, но уложилась.

– Иди, – кивнул охранник.

Гильнар вложил саблю в ножны, пригнулся (притолока была низкая, скорее всего специально, чтобы в трактир было труднее ворваться или убежать) и вошел в «Снег и песок». Его поражали названия питейных заведений во Фрейдинге, казалось, трактирщики соревнуются, кто выдумает более нелепое. За две недели скитаний по огромному городу Гильнар успел побывать в «Драконе и вереске», «Прибрежном щенке», «Мокром очаге», «Трех калеках». Но лидировали, конечно, верноподданнические названия: Фрейдинг сотни лет был столицей королевства и искренне этим гордился. «Голова короля», «Рука короля», «Нога короля», «Знамя короля» и даже «Основание короля». Удивительно, что не было «Королевских яиц» или «Мужского достоинства короля».

А откуда взялся «Снег и песок»? До раскаленных песков Итамана – недели пути на корабле. До снежных равнин Доргана – недели и месяцы на резвых лошадях. Фрейдинг не знал ни песка, ни снега, даже сейчас, в середине зимы, с неба лил лишь холодный дождь, а под ногами чавкала грязь, грозившая поглотить каменные мостовые.

Гильнар окинул взглядом таверну. Было довольно тихо для позднего вечера. За двумя столами ссорились, но не всерьез, драки не будет. Полтаверны оккупировала компания нищих – безногие и безрукие, слепые и усыпанные язвами, весь день они попрошайничали у храмов и рынков, чтобы к вечеру, отдав гильдии ее долю, собраться на свой нищенский ужин. Не такой уж и плохой – перед каждым калекой стояла миска с горячей похлебкой и кружка пива, а старичок с обожженным, покрытым струпьями лицом отрезал ломти мяса от бараньего бока. Значит, сегодня будет спокойно. Нищие не станут буянить сами, не дадут и другим. Нет ничего страшнее, чем ввязаться в драку с толпой калек, которые не жалеют ни себя, ни других. У каждого из них припрятан нож, а костыли и палки зачастую скрывают в себе клинки. Фрейдинг – город нищих и богачей, труднее всего в нем живется обычным людям.

Гильнар бросил на стойку мелкую монету, румяный щекастый парень (не хозяин, слишком молод, но родственник – слишком нагл), не спрашивая, налил ему пива.

– Мяса и еще кружку, – сказал Гильнар.

– Пять, – коротко ответил парень.

Гильнар приподнял бровь, но спорить не стал. В качестве мелкой мести выложил на стойку четыре дорганские монеты, они шли чуть дешевле местных или итаманских.

– Еще пять, а не всего пять, – сказал парень. – Тем более таких.

Гильнар добавил монету и с кружкой в руке стал пробираться в конец зала. Нищие шумно веселились, делясь воспоминаниями о сегодняшнем дне. Маленький слепой мальчик, у ног которого сидела здоровенная собака-поводырь, тонким голоском пел песню о своем бесприютном детстве. Его не слушали, но мальчику, похоже, было все равно – он уже допил свою кружку.

Дальний от стойки угол трактира был почти пуст – за большим столом сидели лишь три человека. Гильнар не удивился, он бы тоже не стал садиться рядом с такой компанией – если бы не знал всех троих.

Первым был дорганец. Несмотря на холод, в его одежде не было ни клочка меха – то ли он презирал местную зиму, так непохожую на стужу его родины, то ли просто рисовался… а может быть, и то и другое сразу. Дорогая рубаха из багрового шелка была расстегнута, демонстрируя всем желающим оправленный в серебро алмазный клык тролля. Это был совершенно явный и неприкрытый знак – только на теле человека, убившего тролля, драгоценный алмаз не превращался в обычный уголек. Зубы тролля были поистине бесценны – и потому, что тролля нелегко убить, и потому, что их невозможно продать. Парень был молод, чуть за двадцать, но сложен так, что любой скульптор стал бы ваять с него бога. На поясе вызывающе висел огромный двуручный меч – Гильнар усмехнулся, представив, как охранники у входа смотрели на это запрещенное в трактире оружие, но не посмели сказать ни слова.

– Гильнар! – приветствовал его дорганец, отсалютовав кружкой. Кружка соответствовала его габаритам и явно была не первой, но на парне это никак не сказывалось. В другой руке варвар сжимал здоровенный мосол с остатками мяса.

– Рехард, друг мой, – сказал Гильнар, прижимая руку к сердцу.

Второй человек за столом был немолод, на грани между зрелостью и старостью. Он был толст, бородат и потен. Вместо пива он пил вино из изящного хрустального бокала, невесть откуда взявшегося в этой таверне. Выглядел человек как законная добыча любого встречного бандита… если бы не знак гильдии магов, затейливым вензелем светящийся на лбу человека. Свет был красный – маг огня. Можно долго спорить, какая ветвь магии сильнее – голубая вода, зеленая земля, белый воздух или красный огонь. Но смерть от огня наиболее зрелищна и поэтому кажется толпе самой мучительной.

– Рад новой встрече, Эглис, – пожимая волшебнику руку сказал Гильнар.

– Счастлив видеть тебя в добром здравии, – ответил маг.

Волшебники любят простые человеческие отношения, потому что на самом деле не являются ни простыми, ни людьми.

Третьей за столом была женщина – некрасивая, немолодая, неопрятная. Таких легко можно увидеть на поле или, в лучшем случае, с тряпкой в руках оттирающими от грязи стену богатого дома (наружную стену, внутрь не пустят). Даже в бедной таверне она казалась случайной гостьей. Серое платье, деревянные башмаки, дырявые чулки, обломанные ногти с черной каймой грязи – даже из-за соседнего стола с нищими калеками ее бы прогнали за неопрятность.

– Владычица Бертиль… – Гильнар склонил перед женщиной голову.

– Садись, итаманец, – сказала женщина сонным, невыразительным голосом.

Гильнар опустился на стул так, чтобы все время видеть женщину. Из всей троицы Бертиль была наиболее сильна, опасна и непредсказуема.

Как и полагается Владычице душ.

– Ты говорил, нас будет пятеро, – продолжила Бертиль.

– Да, кстати! – оживился маг. – Где пятый?

– Где вор? – с любопытством спросил варвар и взмахнул обглоданной костью. – Я и сам немного вор, я хочу увидеть собрата.

– И впрямь! – подхватил слепой мальчик. – Где же вор?

– Если не будет вора, то я не… – Владычица Бертиль вздрогнула и уставилась на мальчика. – Что ты… как ты здесь оказался?

– Я пятый, – сказал слепой мальчик. Собака-поводырь у его ног жадно следила за костью в руках варвара.

– Ты ребенок, – сказал маг.

– Я вор. Я пил с нищими, которые подозрительнее стражников в храме Бхеда. Я сел за стол с вами, а вы не заметили, пока я этого не захотел. Что вам еще надо?

Маг прищурился, глядя на слепого мальчика. Тот был одет ярко, даже вызывающе для нищего побирушки: грубый свитер из желтой шерсти, голубой шарф на горле – и тем более странным было то, что никто не увидел его приближения. Белые слепые глаза мальчика слезились, нечесаные волосы патлами лежали на лбу.

– Ну да, – сказал вдруг маг. – Конечно. У тебя аура взрослого.

– Разумеется, – расхохотался варвар и бросил собаке кость. Устрашающего размера челюсти щелкнули, перекусывая подачку. – Он пахнет не как ребенок. Да и вообще не как человек!

– Твоя душа стара, – сказала Владычица Бертиль. – Почти как моя.

– Отец рассказал мне, как найти Атарда, – пояснил Гильнар. – Лучшего вора королевства… еще со времен северных войн.

– Но он не совсем человек, – заметил маг. – Нас это не смущает?

– Ты тоже не совсем человек, – сказал дорганец. – Меня – не смущает. Я имел дело с бастардами. Этот… еще ничего. Эй, Атард, твоя кровь красная?

Слепой мальчик повернул голову к варвару.

– Зеленая.

– Ну ничего, – дорганец не смутился. – Всякое бывает. Кто был твой папаша?

– Человек, – ответил Атард. – Демоном была мать.

– Затейник был твой папаша, – дорганец засмеялся. – Без обид, я ничего не имею против.

Владычица душ пожала плечами. Спросила:

– Слепота ему не мешает, остальное… остальное не важно. Мы готовы?

– Почти, – Гильнар поглядел на мага. – Тут людно…

– Нас никто не слышит, – сказал маг. – Говори.

Веки бога предательства Бхеда сомкнуты – ибо никто не должен читать в его глазах.

Во рту бога предательства Бхеда нет языка – ибо язык может случайно сказать правду.

Но никто, ни среди смертных, ни среди богов, не видит так зорко в человеческих сердцах, как Бхеда.

И никто, ни среди смертных, ни среди богов, не бывает так красноречив.

– Мы все знаем, что собираемся сделать, – сказал Гильнар. – И раз уж так вышло, что собрал всех я, то мне и придется спросить. Почему вы идете на это?

Владычица душ нахмурилась.

– Я не хочу погибнуть из-за предательства, – пояснил Гильнар. – Если вы не скажете настоящих причин, я не смогу доверять вам, а вы – мне и друг другу. Позвольте же мне сказать первому. Владычица душ подтвердит, правда это или ложь.

– Мне можешь не говорить, – маг скривился. – Ты молод, красив, богат. Я знаю черты лица итаманских принцев. Только одно могло заставить тебя приехать во Фрейдинг.

– Любовь, – кивнул Гильнар. – Анаис, девушка, предназначенная мне в жены. Король даже не взял ее в жены… только в нижний гарем.

– Ты хочешь отомстить? – уточнил маг.

– Отомстить и отобрать у короля Анаис, – сказал Гильнар. – Одно невозможно без другого.

– Он говорит правду, – кивнула Владычица. – Твое слово, маг.

– Почему я? – маг поиграл бокалом. – Хорошо. Мне плевать на короля, и на его баб – тоже плевать, уж извините. Я вообще предпочитаю юношей. Но Винрих перешел черту. Вдобавок к этому, – маг коснулся светящейся печати на лбу, – он обязал магов принести ему клятву жизни и смерти. Магия – не игрушка королей! Пока большинству магов удается уклониться, но с каждым днем отношения накаляются… если начнется война между королем и гильдией магов – запылает все королевство. На королевство мне тоже плевать, уж простите! Но магия не должна погибнуть. Даже… даже если для этого надо сгореть королевскому дворцу… или погибнуть одному магу.

– Камень не горит, маг, – сказал варвар.

– Смотря в каком огне, – ответил маг.

– Он говорит правду, – кивнула Бертиль. – Говори, дорганец.

– Деньги, – просто сказал варвар. – Блестящие золотые кружочки. Сверкающие разноцветные камешки. И то, что они дают. Сладкие вина, сочное мясо, молодые девушки… уж извини, Эглис, но у тебя странные вкусы.

– Он врет, – сказала Бертиль.

Варвар покраснел. Маг иронически приподнял бровь, но, поймав свирепый взгляд, спрятал улыбку.

– Слава, – коротко сказал варвар. – Слава и честь. Подвиг, который прогремит по всем королевствам! А может быть, кто знает… может быть и трон. А уже потом – вина, мясо, девушки! Золото – отрада слабаков.

– Вот это правда, – сказала Бертиль. – Атард?

– Мою мать сожгли на костре, – сказал мальчик. – Моего отца посадили на кол. Меня бросили в темницу лишь для того, чтобы маги решили, кто из них разрежет меня на части и разберется, нет ли чего ценного в моих потрохах. Это сделал отец короля… теперь я верну долг его сыну.

– Твоя душа темна и неправильна, – задумчиво сказала Бертиль. – Но ты не врешь. Теперь мое слово.

– А кто подтвердит его? – спросил дорганец.

– Я, – маг вытянул руку, и язычок пламени перепрыгнул на волосы женщины. – Говори, но бойся лжи, пламя почувствует ее.

– Винрих – мой сын, – сказала Бертиль.

Маг вздрогнул. Варвар что-то восторженно прорычал. Слепой мальчик положил руку на загривок собаки и замерцал, будто растворяясь в воздухе. Только Гильнар остался невозмутим.

– Винрих – мой сын, – повторила Бертиль. – Он убил моего мужа и своего отца, чтобы получить трон. Он обвинил в убийстве своего брата, чтобы получить трон… и казнил его. Он отдал свою сестру замуж за итаманского короля, отослал бедную маленькую девочку на край света… чтобы получить трон. Он отдал меня жрецам и повелел сделать Владычицей душ… чтобы получить трон. Я привела его в этот мир, я в ответе за то, что он совершил.

Красный лепесток пламени плясал на волосах женщины. В воздухе пахло жженой шерстью.

– Я не спрашиваю, как ты можешь пойти против сына, – сказал маг. – Тут все понятно. Но как ты можешь идти против своего господина? Владычицы душ связаны клятвой, ее нельзя расторгнуть при жизни!

– А я уже мертва, – сказала Бертиль. – Один из твоих… коллег… подарил мне три дня жизни после смерти. Они истекут к утру.

Маг поднял руку, и язычок пламени вернулся к нему.

– Великолепная работа, – сказал он с уважением. – Абсолютно не чувствуется. Грен? Иквуд? Орира?

– Я не отвечу, – сказала Бертиль. – Если вас не смущает зомби в команде – я с вами… до первого луча солнца.

– Думаю, у нас хорошая команда, – сказал Гильнар. – Когда мне наконец принесут мое мясо и я поем, мы можем выступать.

Губы бога предательства Бхеда тонки и неподвижны. Лицо его – будто ледяная маска, не знающая человеческих чувств.

Но иногда, как говорят те, кто решился посмотреть ему в лицо и остался жив, губы Бхеда изгибаются в едва заметной улыбке. Даже боги любят пошутить, а предательство… что ж, оно не худшая шутка, чем человеческая жизнь или человеческая смерть.

Но улыбаться за всех предателей приходится Бхеда.

Про этот вход во дворец мало кто знал. Он не предназначался для слуг, но и придворные им не пользовались. Через узкую дверь, выходящую в переулок, ведущий к рыночной площади, входили во дворец информаторы и выходили шпионы. Порой отсюда выносили мешки с неподвижными телами, которые потом находили в мусорных кучах у рынка, а порой втаскивали мешки с телами, дергающимися и извивающимися, которым предстояло в свой срок покинуть дворец через эту же дверь. Люди нужны для забав знати, люди нужны для магических опытов. Не всем нужно об этом знать.

Про эту дверь мало кто знал, а те, кто знал, предпочитали о ней забыть.

Для шестерых стражников в караульной комнате это была всего лишь работа. Порой отвратительная (особенно если мимо таскали мешки слишком мелкие, чтобы поместить в них взрослого человека), порой скучная (бывали дни и даже недели, когда дверь не открывалась). Но это была работа, а работой во Фрейдинге, городе-в-основании-мира, не брезгуют.

В дверь постучали в полночь. Стук был правильный, два сильных удара и четыре слабых. Трое охранников обнажили мечи, один взялся за рычаг, открывающий люк у дверей, под которым скрывались острые колья, еще один – за веревку, ведущую к колоколу в казарме. Шестой пошел открывать.

Старая женщина в мокрой серой накидке поверх мокрого серого платья вошла в дверь. Откинула капюшон и посмотрела на стражников.

Стражники бросили мечи и встали у стены. Движения их были сонными и неторопливыми.

Вслед за женщиной в караулку вошли четверо – могучий варвар, носивший на поясе меч невероятных размеров, толстяк с клеймом мага на лбу, итаманский моряк и слепой мальчик. Рядом с мальчиком, чуть прихрамывая, шла собака-поводырь, но не похоже было, что она чем-то помогает слепому.

– Они нужны нам живыми? – спросила женщина.

– Нет, – итаманец покачал головой.

Женщина на миг закрыла глаза – и шестеро стражников рухнули на пол, будто марионетки с внезапно обрезанными нитями.

– Вначале в гарем, – сказал итаманец. – Коридор, два поворота налево, шесть этажей вверх, коридор, вниз и через внутренний сад.

Маленький отряд почти беззвучно выбежал из караульной в коридор. Шесть тел остались лежать на полу, открытая дверь в глухой переулок хлопала на ветру. Работой во Фрейдинге не брезгуют, поэтому всегда найдется, кем заменить мертвых.

Ночные коридоры дворца были темны и пустынны. Лишь однажды, на шестом этаже, случайный караул вышел навстречу молчаливым стремительным фигурам. Сверкнул огромный меч варвара – и старший в карауле упал, разрубленный почти напополам. Двое стражников не успели достать мечи – беспощадный удар абордажной сабли снес голову одному из них. Второй рухнул сам, без единой раны, – только кожу его покрыл причудливый светящийся узор загоревшейся в жилах крови.

– Отстаешь, Владычица, – сказал маг старой женщине.

– Живой я была быстрее, – отозвалась та.

Внутренний сад дворца предназначался только для королевских жен и наложниц. Но не сейчас, ночью он был пустынен. Шарахались от бегущих людей проснувшиеся павлины, испуганно щебетали на деревьях птицы, которых, в отличие от павлинов, не лишили голоса искусные ножи смотрителей сада, в фонтанах булькала вода, мелкий дождь моросил по стеклянной крыше, закрывающей райский сад от непогоды.

Дверь в гарем была закрыта. Гильнар кивком подозвал Атарда – слепота не помешала тому увидеть повелительный жест.

– Твоя работа, – сказал он. – Нам не нужен шум.

– Шума не будет, – пообещал мальчик, положив руку на замок. Внутри замка что-то щелкнуло, но дверь не открылась. Мальчик нахмурился и провел рукой по дверям. За толстыми досками, украшенными затейливой резьбой, загремели отодвигаемые засовы. Мальчик злобно прошипел что-то, непохожее на человеческую речь, но когда толкнул дверь, та открылась.

За дверью обнаружился евнух – скорее громадный, чем толстый, в пестром халате на голое тело и с длинной саблей в руке. При виде незваных гостей евнух оскалился в довольной улыбке и без малейшего страха шагнул вперед.

– Мой, – сказал Рехард презрительно и шагнул вперед.

Евнух отбил удар его меча без всякого видимого усилия. Ударил в ответ, но варвар внезапно обрел кошачью гибкость движений и уклонился.

– Мой! – теперь уже с воодушевлением и радостью сказал Рехард.

Несколько мгновений двуручный меч и длинная сабля звенели, сталкиваясь в воздухе. Потом евнух извернулся, демонстрируя и достойную зависти ловкость, и, увы, некоторую физическую неполноту, и ударил варвара ногой в грудь. Рехард упал. Евнух радостно захохотал.

Эглис взмахнул рукой, и евнуха объяло белое пламя. Но уже через мгновение огонь стек к босым ногам евнуха, не причинив тому никакого вреда.

– Он зачарован! – крикнул маг. – Владычица!

Старуха шагнула вперед… и тут же отступила.

– У него нет души! – прошипела она. – Кто-то из моих сестер работал над ним…

Гильнар, доставая свою саблю, вышел вперед. Рядом с оружием евнуха его сабля казалась детской игрушкой. Евнух улыбнулся.

– Позволь мне? – спросил слепой мальчик из-за спины Гильнара.

– Валяй, – прошептал Гильнар.

Слепой мальчик, привстав на цыпочки, похлопал евнуха сзади по плечу. Как он смог туда переместиться, Гильнар не увидел, хоть и смотрел во все глаза. Евнух стремительно обернулся. Мальчик быстрым движением приложил ладонь к его груди. Пес за спиной Гильнара негромко и одобрительно зарычал.

Евнух захрипел и рухнул на колени. Мальчик, не отрывая ладони от евнуха, с любопытством смотрел на него.

– Он зачарован только от того, что снаружи, – сказал мальчик. – Не от того, что портится у него внутри…

Евнух повалился ничком.

– Достойный враг, – сказал варвар, вставая. Лицо его шло красными пятнами. – Оставался мужчиной даже без яиц. Но вы зря вмешались, я бы его сделал.

Гильнар не стал спорить.

Одна нога у бога предательства Бхеда хрома, потому что хорошее предательство, как и хорошая месть, – никуда не спешит.

Другая нога у бога предательства Бхеда лишена пальцев, потому что предательство всегда требует пожертвовать чем-то.

Но пока бог Бхеда стоит, его хромота никому не видна.

Но бог Бхеда никогда не снимает сапог, и цену предательства знает только он сам.

Только жены короля имеют отдельные спальни. Наложницы живут в общих – по двенадцать девушек в одном зале. Король нечасто зовет их к себе, евнухи не способны развеять скуку, и женщинам приходится самим придумывать, как скоротать ночь.

Гильнар знал, в какой зале искать Анаис. Рисунок лотоса над дверью – здесь жили девушки с его родины, с Итамана. Король имел склонность к порядку во всем.

– Анаис! – воскликнул Гильнар, входя в залу с факелом в руках. С одной из кроватей поднялась молодая девушка. Ее подруга осталась лежать, натянув на себя одеяло.

– Гильнар? – девушка встала, не стесняясь своей наготы. Обвела взглядом вошедших с Гильнаром. Варвар одобрительно осмотрел ее в ответ и осклабился. Маг равнодушно скользнул по девушке взглядом. Мальчик с любопытством смотрел на нее слепыми глазами. Старуха отыскала кресло и уселась в него.

Девушка нахмурилась:

– Что ты здесь… как… о нет, ты не можешь быть таким идиотом!

– Ну почему же идиотом, Анаис, свет моих глаз и услада моих ушей, – сказал Гильнар. – Идиотка ты. Ты предпочла судьбу наложницы верховного короля законному браку с итаманским принцем!

– Ты не любил меня, Гильнар. Издевался надо мной, – девушка пожала плечами. – И ты пятый сын в семье. Ты жалок.

– Братья умерли в море, буря застала их у скалистого берега, – сказал Гильнар. – Отец при смерти. Только позор брошенного жениха отделяет меня от трона. Ты – жалкая дура, Анаис.

Девушка отступила на шаг. Оглядела команду.

– Гильнар, я пойду с тобой, и ты станешь героем…

– Стану. Но ты останешься здесь, – сказал Гильнар и вонзил саблю в ее грудь. Анаис рухнула на пол. Девушки молча смотрели на происходящее из кроватей, некоторые зажимали рты себе или по-другам. Гильнар обтер оружие о тело бывшей невесты и спрятал в ножны.

– Я так и знал, что ты не собираешься ее спасать, – сказал варвар одобрительно. – Зачем тебе королевская подстилка.

– Конечно, – сказал Гильнар и повернулся к своей команде. – Простите меня, друзья.

– Судьбу своей женщины решаешь ты сам, – сказал варвар. – Не за что извиняться.

– Я извиняюсь за другое, – пояснил Гильнар и отступил на шаг. – Стража!

Распахнулись двери, через которые они вошли. Распахнулись двери в торцах длинной залы. Вбежали стражники в полных доспехах, не гремящих лишь благодаря магии. Ворвались арбалетчики. Вошли четверо магов, клейма на их лбах сияли зеленым и белым, красным и синим.

Последним вошел король.

– Мое почтение, верховный владыка Винрих, – Гильнар опустился на одно колено. – Я доказал свои слова. Правильно подготовленная группа способна ворваться в твой дворец и одолеть стражу, которая не ждет нападения. Охрана нуждается в значительном усилении.

Король одобрительно кивнул.

– Я, Гильнар, будущий король Итамана, присягаю на верность верховному королю, – сказал Гильнар, прижимая руку к груди.

– Цена была невысока, – сказал король. – Мне никогда не нравилась Анаис, я даже не мог вспомнить ее лица… – он помолчал. – Но мне не нравится и то, как легко и как далеко ты прошел. Это может разбудить ненужные фантазии… в тебе или в ком-то еще…

Гильнар вскочил и потянул из ножен саблю.

– Рехард, – спокойно сказал король.

Варвар вскинул меч. Гильнар еще успел обернуться, чтобы увидеть клинок, летящий ему в лицо.

Король поморщился и вытер брызги со своего лица кружевным платком.

– Ты совершил свой подвиг, – сказал король. – Спас Верховного короля. Слава, верно? Деньги, вина, женщины… возможно – трон в Доргане…

Варвар нахмурился.

– Мне не понравилось то, что ты поддался евнуху, – сказал король. – О да. Это был хороший ход. Показать, что ты вовсе не так силен, как кажется. Беда в том, что я видел – ты поддался. Ты слишком умен и хитер для варварского короля… трон из мамонтовой кости покажется тебе слишком узким…

– Жги их, Эглис! – закричал варвар и взмахнул мечом. Трое стражников повалились, меч рассек доспехи, будто тряпки. – Он не выпустит живым никого!

– Жги, – кивнул король.

Эглис поднял руку – и водопад огня обрушился на варвара. Тот стоял окутанный пламенем и молча смотрел на мага.

– Прости, мой недолгий друг, – сказал маг печально. – Но некоторые из нас, увы, уже принесли королю клятву жизни и смерти. Магия – игрушка королей…

Варвар взревел и, окутанный огнем, кинулся на короля. Вырвавшиеся из половиц зеленые стебли попытались оплести его ноги, но сгорели в огне. Магическое пламя, порожденное вторым королевским магом, добавило свой жар к огню Эглиса, но удар ветра и струи воды погасили его. Обугленная черная фигура, на которой ослепительно сверкал зуб тролля, с ревом занесла меч над королем.

Владычица душ подняла руку – и обгоревшее тело варвара, утратив остатки жизни, рухнуло к ногам короля.

– Спасибо, мама, – сказал король. – Ты и после смерти защищаешь меня.

– Ты мой сын, – сказала старая женщина. – Какой бы ты ни был, ты мой сын. Мать никогда не убьет сына, это право детей – убивать своих родителей.

– Ты права, мама, – сказал король. – И ты заслужила покой. Эглис… ее взятая взаймы жизнь истекает. Убей ее.

На лице мага отразилось внезапное понимание. Но он поднял руку – и старуха превратилась в холмик черного пепла на белоснежном шелке кресла.

– Какое мастерство, – сказал король печально. – Сжечь тело и не тронуть мебель. Спасибо. Но ты же понимаешь, Эглис, что служба еще не окончена. Для того, чтобы улицы требовали сковать магов клятвой жизни и смерти… для того, чтобы ни один человек не усомнился в моей правоте…

– Нужен маг-отступник, – прохрипел Эглис. – Ренегат… поднявший руку на короля, убивший его мать…

– И двух самых вероятных претендентов на троны в своих маленьких королевствах, – кивнул король. – Приехавших ко мне, чтобы присягнуть на верность… Сожги еще тело Гильнара. А уже потом – себя.

– Слушаюсь, мой господин, – прошептал маг. Лицо его посерело. Он протянул руку к окровавленному трупу Гильнара… рука задрожала, будто пытаясь повернуться к королю, но маг не был властен над собой.

– Да, еще всех этих девок! – добавил король. – Мне плевать, что они видели и поняли, но мне неприятно видеть их в постелях друг друга. И не испорти мебель!

Вспыхнуло тело итаманца. Потом – девять факелов полыхнуло в кроватях.

И потом, с секундной заминкой, обратился в пепел Эглис.

– Мне кажется, или он сделал это нарочно? – задумчиво спросил король. Все кровати превратились в пепел вместе с лежащими на них девушками. – Но заклятие не давало ему свободы воли…

– Нет, мой господин, – сказал слепой мальчик. – Он был силен, но не всесилен. Он просто спешил выполнить все твои приказы сразу.

Стражники вокруг опустили свое оружие. Маги погасили огни заклинаний, расцветающие в руках.

– Наверное, ты прав, – сказал король задумчиво. – Заклятие жизни и смерти нерушимо. Но варвар был силен… наверное, зуб тролля и впрямь дает защиту от магии. В какой-то миг мне стало страшно.

– Я был начеку, король, – сказал слепой мальчик.

Король грустно посмотрел на него.

– Ты прав, мой маленький друг. Я много раз убеждался, что не зря нарушил волю отца и помог тебе выбраться из темницы. Ты лучший шпион королевства. Ты спасал меня много раз.

– Я устал, – негромко сказал мальчик. – Король… отпусти меня. Я слышу голоса отца и матери, зовущих меня с той стороны жизни. Я устал предавать и устал убивать предателей. Пусть это будет моей последней службой моему спасителю.

Король молчал.

– Никто не знает, как отвратительно прожить целую жизнь в детском теле, – сказал слепой мальчик. – Никто не знает, как видят мир мои незрячие глаза… человек поседел бы от ужаса, но я не человек. Я ублюдок, порожденный человеком и демоницей. Отпусти меня, король. Дай покой и мне, как дал его своей матери.

– Не могу, Атард, – почти ласково сказал король. – Ты слишком ценен для меня.

Лицо мальчика исказила злая гримаса.

– Так или иначе, но я обрету свободу, король. Мой долг уплачен, и я свободен! Я ходил в храм Бхеда и молил его о помощи… и Бхеда указал мне путь!

– Не глупи, Атард! – король повысил голос. – Я предал мать и отца, братьев и сестер, друзей и любимых. Я приносил жертвы Бхеда золотом и кровью. Бхеда – мой бог, и все предатели мира не способны причинить мне зла!

– Бхеда обещал, – упрямо повторил мальчик.

Он исчез и возник за спиной короля. Собака-поводырь завыла.

Король обернулся первым, опередив даже тренированную стражу. И кинжал, скрытый в рукаве короля, ударил слепого мальчика в сердце.

Мальчик стоял, пошатываясь.

– Ты мог успеть, – сказал король.

– Я не хочу… убивать… я хочу умереть… – мальчик улыбнулся странной улыбкой, и на его губах запузырилась кровь.

– Она красная! – воскликнул король с внезапным ожесточением. – Ты врал мне всю жизнь, маленький паршивец!

Он оттолкнул мальчика и ударил его по лицу.

Атард рухнул.

А в следующий миг собака-поводырь, одним прыжком преодолевшая расстояние до короля, взвилась в воздух – и ее челюсти перекусили королю хребет.

Ударили разряды магии. Взвились в воздух мечи, вонзились в тело собаки арбалетные стрелы. Собака умерла, в последней судороге разжав челюсти.

Но верховный король, упавший рядом со своим лучшим шпионом, был уже мертв.

Слепые глаза мальчика нашли лицо короля, и он прошептал так тихо, что его услышал только мертвый:

– Бхеда плакал…

Бог предательства Бхеда не плачет о предателях, он сам предатель.

Бог предательства Бхеда не плачет о преданных, он сам предан.

Но иногда из закрытых глаз Бхеда стекают злые и едкие слезы – это слезы зависти. Потому что даже в мире, где он властвует безраздельно, для настоящего предательства нужен кто-то, ему неподвластный. Кто-то, кто не предаст. Слезы текут по его лицу, прожигая кожу, и на лице выступает алая морось – потому что кровь красна даже у демонов и богов.

И тогда огромный пес, лежащий у ног Бхеда, встает на задние лапы и шершавым языком слизывает ядовитые слезы с лица бога.

Карина Шаинян

Бог из машины

Поздним апрельским вечером 192.. года у пустыря на окраине Москвы, где расположились цыгане, остановился мотоцикл. Приехавший на нем молодой человек снял защитные очки, вынул из коляски туго набитый портфель и двинулся через лабиринт палаток и крытых телег. Табор уже спал; запахи просыпающейся земли мешались с дымом. В темноте тускло светились угли остывающих костров – будто багровые зрачки многоглазого чудовища. Молодой человек шел туда, где метался, освещая сгорбленную тень, единственный лепесток еще не погасшего пламени.

Древний, как египетская гробница, цыган повернулся на его шаги, широко распахнул слепые глаза, белесые, будто подернутые пылью. На его лице виднелись следы машинного масла.

– Добрая ночь, барон, – тихо сказал молодой человек.

– Ночь добра к знающим, – прошелестел цыган. – Тебя ждут. Проходи.

Механический вой, полный бессмысленной тоски, пронесся над пустырем, вспышка мертвого синего пламени озарила табор и тут же погасла; запахло озоном. Молодой человек чуть вздрогнул и зашагал к жестяному ангару на краю поля. Стены ангара изнутри были обшиты толстыми досками, однако они не могли заглушить утробный металлический шум, – будто ворочалось внутри какое-то огромное металлическое животное.

Молодой человек на секунду заглянул внутрь. Там в темноте что-то чавкало, булькало и стонало, там скрежетал металл и неестественно свежий, как после бурной грозы, воздух пах мазутом. Человек покачал головой и двинулся дальше, к времянке, на которой красовалась табличка: «Добровольное общество содействия науке и технике». За спиной снова ударил электрический разряд; человек нахмурился и толкнул дверь.

Единственная комната была освещена лишь несколькими свечами, расставленными на круглом столе. Здесь было холодно, намного холоднее, чем на улице, так что изо рта молодого человека вырвалось облачко пара. Вокруг стола на ящиках сидели, кутаясь в пальто, несколько темных фигур.

– Где вы пропадаете, Ларин? – сердито спросил из полутьмы низкий женский голос.

– Мадам. Господа, – он кивнул, и светлые волосы легко рассыпались по лбу. – Прошу меня извинить. Я еще раз проверил расчеты – они совершенно верны.

– Вальпургиева ночь, – скрипуче хихикнул кто-то. – Какое совпадение!

– Никаких совпадений, – возразил ему шаляпинский бас. – Древние знания…

– Бросьте болтать чепуху, господа, – лениво проговорила женщина. – Все ли готово?

– Да, – кивнул молодой человек. – Но, господа…

– Перестаньте трусить, Ларин, – оборвала его женщина. – Все будет хорошо.

Она коротко хохотнула – зло и холодно; и будто в ответ, из ангара снова донесся пронзительно-отчаянный вой.

Липы на бульваре уже подернулись легкой зеленой дымкой; солнце ласково скользило по крышам трамваев и лакированным бокам автомобилей, каталось желтым шариком на боку бочки с квасом, согревало землю. Тарасов присел на свободную скамью, вытащил из кармана французскую булку и запечатанный стаканчик варенца. Жизнь была хороша. Над бульваром висел сизый дым выхлопов, оглушительно вопили воробьи, и даже чумазые физиономии двух беспризорников, валяющихся на газоне, были мирными и благостными.

Тарасов скормил остатки булки голубям и раскрыл газету. Он успел прочесть передовицу, когда на серую бумагу упала тень, и скамья чуть скрипнула под тяжестью присевшего на нее человека. Слегка пахнуло камфарой; покосившись, Тарасов заметил потертое, но чистое черное пальто, грузные колени, обтянутые серыми брюками, и вновь погрузился в газету.

Однако долго читать ему не пришлось. Почувствовав пристальный взгляд, Тарасов опустил газету и внимательно взглянул на соседа. Это был пожилой мужчина с аккуратной бородкой и интеллигентным лицом, на котором читалось плохо скрытое волнение. Старика явно терзали какие-то сомнения. Он то и дело вздыхал; бледные пальцы в веснушках нервно крутили трость. Встретив выжидательный взгляд, старик слегка повел плечами, будто решаясь на что-то.

– Тарасов Иван Тимофеевич? – спросил он. Тарасов кивнул. – Вы меня вряд ли помните, мы встречались однажды в доме инженера Х.

Старик замолчал. Он кусал губы, цыкал зубом и кривился, будто от зубной боли. «Ну, не юли, дядя!», – с досадой подумал Тарасов.

– Вы бывали там еще гимназистом, с вашим батюшкой, я вас хорошо помню – перспективный молодой человек… Вы же сейчас в угрозыске служите, верно?

Тарасов со вздохом сложил газету.

– Ну, выкладывайте, – сказал он.

Его собеседник чуть вздрогнул и страдальчески сморщился. Протянул руку.

– Моя фамилия Панкевич, я врач, – сказал он. – Я хотел поговорить по поводу смерти профессора.

– Какого еще профессора?

– Профессора Шульги, в сегодняшней газете как раз некролог.

Тарасов торопливо открыл последнюю страницу, пробежал глазами строчки и присвистнул:

– Да, большой был человек! Однако, извините, здесь сказано – ему за семьдесят было!

– Конечно, конечно, – закивал Панкевич, – но я как его врач и друг вам скажу: профессор был здоров, как бык! Для его возраста, конечно. Я совсем недавно его осматривал – никаких признаков, никаких угроз… Кроме того… – Панкевич покусал губу и замялся. Тарасов смотрел на него со спокойным ожиданием, и наконец старик решился: – В газетах пишут, что он давно ушел на покой, и это действительно так. Однако за ним оставалось лаборатория, помощник, и я точно знаю, что Шульга продолжал работать.

– Над чем? – быстро спросил Тарасов. Панкевич беспомощно вскинул руки.

– Не знаю! – воскликнул он. – Не имею ни малейшего представления! Я врач, он – математик, инженер. Не в этом дело. Ни одной бумаги в доме не осталось, ни единого чертежа!

– Вы предполагаете ограбление?

Панкевич снова мучительно скривился, нервно оглянулся по сторонам. Тарасову даже показалось, что старик сейчас извинится и сбежит. Однако тот все же решился.

– Ограбление и убийство! – веско сказал он.

– Так напишите заявление, делу дадут официальный ход…

– Иван Тимофеевич, голубчик! – взмолился Панкевич. – Ну какое заявление? Профессор был старик, никаких доказательств у меня нет. Я лично установил смерть от удара и в жизни не видел ни единой бумаги, которая бы относилась к работе Шульги, – профессор был крайне аккуратен и даже скрытен. И все же я утверждаю: мой товарищ умер не от старости, кто-то довел его до смерти!

– Каким же образом? Отравление?

– Нет, нет… – старый врач снова замялся, и Тарасову захотелось встряхнуть его за плечи. – Как бы вам сказать… кто-то напугал его. Напугал настолько, что профессор не вынес этого ужаса.

– Вот как… – протянул Тарасов. – А бумаги? Вы считаете, там было нечто ценное?

– Поверьте, Иван Тимофеевич, – Панкевич подался вперед, прижал руки к груди, – от его последних работ зависит будущее республики и даже всего мира!

– Вы же не разбираетесь в его работе, – прищурился Тарасов.

Панкевич вдруг стушевался. Он страшно засуетился, подхватил трость.

– Простите, – сказал он, вставая с лавки, – видимо, я зря вас побеспокоил. Всего доброго.

Старый врач захромал прочь по бульвару. Тарасов, задумчиво посвистывая, смотрел, как он осторожно огибает играющих детей. Вот он остановился, прикуривая папиросу; Тарасов увидел, как дрогнула под черным пальто спина, будто от неожиданности, – старик приподнял шляпу, раскланиваясь с какой-то шикарной дамочкой, испуганно вжал голову в плечи и заковылял дальше, еще более сгорбленный и жалкий, чем прежде.

Тарасов прикрылся газетой, разглядывая женщину. Мертвый зверь лежал на ее плечах, тускло поблескивая стеклянными глазами. Звенели браслеты. Она прошла так близко, что он смог почувствовать ее духи. Тарасов глубоко вдохнул запах цветов и тления и нехорошо усмехнулся.

Заведующего кафедрой, где когда-то работал профессор Шульга, визит агента угрозыска не удивил. Он радушно пригласил Тарасова в кабинет, налил жидкого чаю и принялся убеждать, что техника безопасности всегда была в университете на высоте, а что касается отдельных случаев…

– Я хотел бы знать, – перебил его Тарасов, – чем именно занимался профессор Шульга в последнее время.

Ученый внезапно поскучнел. Он присел напротив, соединил кончики пальцев и внимательно глянул из-под мохнатых бровей.

– Стоит ли ворошить прошлое? – кротко спросил он.

– Стоит, – твердо кивнул Тарасов.

– Поймите, в последнее время профессор Шульга не был связан с кафедрой. Не хочу плохо говорить о покойнике, но его последние идеи были… идеологически неверны. Ламповый вычислитель – это прекрасно, искусственный мозг – это великолепно, это смело, но… – ученый поморщился, покрутил пальцами.

– Но что? – подтолкнул его Тарасов.

– Основой нашей работы должен быть диалектический материализм, а не… Впрочем, я не был в курсе… И его лаборант – между нами – сын дьякона, безыдейный тип… Вот что! Постарайтесь найти профессора медицины Панкевича, это старый товарищ Шульги. Он в курсе всех его последних работ и наверняка сможет вам помочь.

– Интересное дело! – воскликнул Тарасов. – Хорошо, я его найду. Но неужели у профессора не было учеников? Вы только что говорили о лаборанте.

– А вы что, не знаете? – удивился заведующий.

Над остатками лаборатории еще курился дым. До рези в глазах воняло горелой резиной и раскаленным железом; под ногами бродившего по развалинам агента хрустело стекло – присмотревшись, Тарасов понял, что это сотни и тысячи лопнувших электрических свечей. Чуть в стороне от провалившегося крыльца лежал длинный предмет, накрытый мешковиной; от его очертаний Тарасову стало страшно и тошно. Рядом выла в голос туго перевязанная платком дворничиха.

– Поджог? – тихо спросил Тарасов у агента, махнув корочками. Тот недовольно покосился на него, дернул плечом:

– Черт его знает. Скорее всего – замыкание. Или взорвалось что. Ученые дела, опыты, эксперименты… сами понимаете.

– А этот? – Тарасов мотнул головой в сторону мешковины.

– По-видимому, лаборант.

– Так, так…

Тарасов еще раз оглядел пепелище.

– Если вдруг что-нибудь найдете…

– Непременно сообщу, – кивнул агент. – Что, интересное дельце?

– Похоже на то, – кивнул Тарасов.

– Сюда, князь, – сказал Ларин, распахивая ворота ангара. – Мы все скорбим о смерти профессора Шульги, это невосполнимая потеря, но вы сами сейчас убедитесь, что дело никак не пострадает.

Он щелкнул рубильником, и ангар залил яркий свет стоваттных электрических свечей. Князь прищурился; это был высокий тучный мужчина, лысеющий, со смуглым орлиным лицом и светлыми глазами, безумными, как у хорька. Он вошел внутрь, ведя под руку черноволосую женщину с губами такими яркими, что они казались испачканными кровью. Шум и вибрация здесь были почти оглушительны; их издавал гигантский агрегат, чей механизм был почти полностью скрыт бронированным корпусом, – видны были только многосуставчатые манипуляторы, которые сейчас безвольно свисали по бокам машины, и короткие гофрированные опоры, ходящие ходуном. По темно-серому корпусу разлилось синее пламя; ударил разряд, и князь отшатнулся, невольно прикрываясь руками. Женщина рассмеялась, тряхнула черными кудрями.

– Не бойтесь, князь, – проговорила она глубоким контральто, почти перекрывающим грохот машины. – Наш малыш еще безобиден, ему надо немножко подрасти…

Снова ударил разряд; пронзительный вой заполнил ангар, разрывая барабанные перепонки. Ларин махнул рукой, указывая на выход, и все торопливо бросились прочь.

– Вот так он выглядит, – крикнул Ларин и налег на створки ворот. – Броня лучшего качества, тем снарядам, которыми располагают большевики, ее не одолеть. Каждый узел механизма дублирован. Внутри – тысячи и тысячи электрических свечей… я не буду вдаваться в подробности, они интересны только математикам, но скажу вам – профессор Шульга намного опередил свое время. Он создал электронный мозг. Этот механизм не ошибается, не устает, не поддается эмоциям…

– И способен вобрать в себя Дух, – вступила женщина. – Дух смерти и разрушения, который ваша организация, князь, направит против красных…

Ларин кашлянул и покраснел.

– Но это опасно, – сказал он. – Мы не знаем…

– Я знаю, – перебила женщина.

– Мы не знаем, – с напором повторил Ларин, – как этот… Дух… проявит себя. Это древнее, тайное знание, от которого до наших дней дошли лишь обрывки… Я предлагаю…

– Подумать еще раз? – насмешливо спросил князь густым басом.

– Да.

– Бросьте, Ларин. Я лучше вас понимаю, о чем идет речь, и не нуждаюсь в ваших объяснениях. Или вы забыли, что именно я разыскал Помнящего? – он мотнул головой в сторону сидящих у костра цыган.

– Но, ваша светлость… – Ларин наткнулся на злой взгляд женщины и оборвал сам себя. – Впрочем, как хотите, – проговорил он.

– Ты знаешь, как они нас называют? – спросил князь, багровея. – «Недобитки»! Я буквально вчера слышал это от швейцара, моего нынешнего – ха-ха! – коллеги. Буржуазные недобитки! Воля ваша, Ларин, я не намерен больше терпеть.

– Тогда будьте готовы, – пожал плечами тот. – Все будет закончено в ночь на первое мая.

– Как раз на коммунистический шабаш. Мне это нравится! – гулко хохотнул князь.

У подъезда, где жил профессор Шульга, уже были навалены какие-то тюки, стояла кровать с продавленной сеткой, – новые жильцы торопились въехать на освободившуюся площадь. Толстый мужчина с висячим носом наседал на дворника, размахивая ордером. Тарасов небрежно махнул удостоверением, тут же получил ключ и легко взбежал на третий этаж.

Доктор Панкевич сказал правду – во всей квартире не нашлось ни единого листка бумаги, относящегося к научной работе покойника. Тарасов обшарил всю мебель, простучал половицы, разыскивая тайник, – пусто. Единственной добычей стала пачка квитанций да несколько пожелтевших, пахнущих сухой гвоздикой писем, исписанных твердым, но изящным почерком. Верхнее письмо было покрыто пылью, в которой виднелись отпечатки пальцев, – видимо, всю связку недавно перечитывали. Тарасов боком присел в профессорское кресло и пробежал глазами первый листок. Медленно отложил его в сторону, развернул следующее письмо…

«Мне снилось, что я вновь на «Туна Томини», мой милый. Мне снилось, что паром – огромный зверь, притаившийся в темном порту; он жадно пьет битум, готовясь к долгому пути на острова, подернутые дымкой малярийных испарений… на нижней палубе вповалку спят цыгане, их лица покрыты древней пылью, глаза черны, как нефть. Мой духовный поиск подходит к концу; князь, кажется, сошел с ума, не выдержав кошмара открывшегося нам Знания, но я – я готова встретиться с ужасом из глубин лицом к лицу… Это письмо не намного опередит меня, милый; я надеюсь, что война не помешает мне вернуться в Москву. Ты ведь готов к встрече, не правда ли? Тайны, открывшиеся мне, и твой ясный ум ученого, – о, вместе мы…»

Тихий щелчок замка заставил его поднять голову. Одним прыжком Тарасов оказался в прихожей – раздался испуганный женский вскрик, и темная шелестящая шелком фигура метнулась к дверям. Тарасов схватил ее за плечо. Поняв, что бежать не удастся, женщина вырвала руку, выпрямилась во весь рост и взглянула на агента, усмехаясь и крутя на пальце ключи. Узнав ее, Тарасов отшатнулся.

– Что вам здесь надо? – спросил он.

– Пришла забрать свои любовные письма, которые вы так любезно сохранили для меня, – ответила женщина и дерзко протянула руку. Тарасов с ухмылкой почесал нос.

– Что ж, ваше право, – сказал он, отдавая ей пачку. – Должен заметить – преинтересное чтение, хотелось бы его обсудить. Вы как предпочтете, здесь или прислать вам повестку?

Женщина презрительно фыркнула и торопливо засунула письма в сумочку.

– Если вас интересует смерть профессора – так я сама узнала о ней из газет, – сказала она.

– Давняя любовь, понимаю, – кивнул Тарасов. – А ведь я вас помню. До революции я был вхож в теософское общество, там мы и познакомились.

– Москва так и осталась большой деревней, – с досадой процедила женщина.

– Вы Марина Тавриди, и, помнится, были известным медиумом. Вас рекомендовали как женщину крайне привлекательную и очень опасную. Я рад, что злые языки ошибались.

– А вы, значит, теперь служите большевикам?

– А вы чем промышляете, гадаете кухаркам на картах?

Побледнев, Марина хлестнула Тарасова перчатками по лицу. Тот чуть отклонился, улыбнулся криво:

– Теперь я вижу, что вы действительно опасны. Скольких несчастных поклонников вы насмерть забили тряпками?

– Вы отвратительны! – крикнула Марина и ударила снова. Тарасов, усмехаясь, схватил ее за плечо, приблизил лицо к лицу. – Уйдите, вы мне отвратительны, – повторила Марина шепотом. – Пожалуйста, уйдите… не смейте… ооо…

– «Мне снилось, что я вновь на «Туна Томини», – проговорил Тарасов. – Вам снилось… Признаться, я думал, что вы всего лишь интересничаете, рассказывая о своих путешествиях на Восток.

– Я никогда не интересничаю, – холодно ответила Марина, поправляя чулки. Тарасов расхохотался.

– Вы действительно меня не помните? Нет, правда?

– Что вы…

– Шестнадцатый год. Я был влюблен, я был вашим поклонником, вашим адептом, я рыдал по ночам над вашими стихами – вы были неплохой поэтессой, Марина. Но в вашем сердце – гниль и разложение… Вы открыли передо мной обаяние зла. Вы рассказали мне о счастье погружения в глубины кровавого ужаса, о сладости разрушения, о красоте тления, о счастье беспредельной свободы, что дает нам тьма… Вы упрекаете меня в том, что я служу большевикам! – Тарасов снова горько рассмеялся. – А я всего лишь слишком хорошо усвоил ваши уроки. Ведь это вы, вы толкнули меня в ряды заговорщиков!

– Вы тряпка и истерик, Тарасов.

– Да, я тряпка. Я ужаснулся тому, что увидел. Я ловлю воров, убийц и налетчиков, чтобы хоть как-то искупить то, что мы натворили в семнадцатом, хотя честнее было бы – изловить и поставить к стенке самого себя… А где вы были в это время, Марина? Отсиживались за границей? Состояли любовницей какого-нибудь комиссара? – женщина бросила быстрый взгляд на сумочку, и Тарасов хлопнул себя по лбу. – Ну конечно, профессор! Светило молодой советской науки! Усиленный паек, охрана, площадь… Кстати, почему вы убили его? И, главное, – как?

– Вы хотите меня арестовать? – улыбнулась Марина и достала пудреницу. Прошлась пуховкой по и без того бледным, матовым щекам. – Вы же любили меня!

– Я вожделел вас, – поправил Тарасов. – А арестовать я вас пока не могу, мне ордер не дадут.

– Ну и прекрасно, – усмехнулась Марина. – Наденьте штаны, Тарасов, за дверью толпятся пролетарии, вряд ли они станут деликатничать.

Она распахнула дверь и вышла. Тут же в квартиру просунулся толстяк с висячим носом, восторженно повел глазами:

– Да тут одна прихожая метров десять! А вы, товарищ, уже здесь проживаете? – встревожился он, заметив Тарасова.

Тот только плюнул и запрыгал на одной ноге, натягивая брюки.

Тарасов вышел на улицу, удивленно заморгал на весеннее солнце. В голове гудело. Он медленно размял папиросу и закурил, пытаясь собраться с мыслями. Итак, что он знает? Профессор либо убит, либо умер от сильного душевного потрясения. Его рабочие бумаги пропали, лаборатория уничтожена, помощник погиб – вот тут уже пахнет настоящим убийством. Панкевич знает больше, чем говорит; возможно, он тоже втянут в дело, скорее всего – напуган и пытается выкрутиться. Любовница профессора – женщина, про которую в мистических кругах Москвы ходили слухи, мрачные даже по самым декадентским меркам. Черт возьми, да он ввязался в это дело лишь потому, что узнал ее тогда, на бульваре! Что он хотел, на что надеялся, – наказать эту женщину, отомстить ей? Пожалуй, да… Но ведь для этого надо поймать ее за руку.

Судя по прочитанному отрывку письма, их с профессором связывали не только чувства. Марина что-то знает, возможно – знает все, но никаких улик против нее нет. Арест, допрос? Чтобы заставить ее говорить, понадобится время, а Тарасов чувствовал, что надо спешить. Он хмуро улыбнулся. Предчувствий у него не было с тех пор, как он оставил общество мистиков ради компании социалистов. И вот – снова. Сначала – Марина, потом – предвидения… Он затянулся табачным дымом и прикрыл глаза; пальцы еще хранили аромат гвоздики, которым были пропитаны письма. Огромный механический зверь, жадно пьющий топливо… ужас из глубин…

– И ходют, и ходют, – раздался под ухом дребезжащий голос. – Помер ужо, а они все ходют.

Тарасов с интересом уставился на дворника. Тот стоял, опираясь на метлу, и задумчиво кивал каким-то своим мыслям.

– Кто ходит? – спросил Тарасов.

– Да дамочка эта, – с готовностью ответил дворник. – Если хотите знать – это она профессора до ящика и довела.

– Как это?

– Да заездила насмерть! – дворник мечтательно пожевал губами. – Или вот цыгане.

– Цыгане?

– Приходили давеча цыгане к профессору, так он сразу после этого и помер, а здоровый человек был! Зуб даю – сглазили.

Дворник старательно сплюнул через плечо. Тарасов подобрался, не веря своей удаче.

– Да все вы врете, дядя, – сказал он.

– Зуб даю! Пришли двое, дед старый слепой, и с ним парень, под ручку того вел. Я их гнать со двора – а они мне: мы к профессору, о как! Я уже собрался милицию звать, да тут сам профессор в окошко выглянул – пропусти их, говорит, Матвей, это мои гости… Гости! Таких на порог пусти – греха не оберешься!

– А скоро ли он помер-то после того?

– Так почти сразу же ж; они и сглазили. Я вечером заглянул спросить, может, дровишек надо или еще что, а профессор-то уже мертвый лежит!

– Понятно, – проговорил Тарасов.

– Или вот эта дамочка…

– Да, я понял, – сказал Тарасов и бросился прочь со двора. Надо было срочно разыскать Панкевича; пусть он ни в чем не признается – только бы сказал, где искать табор…

– Как это вам – быть мертвым? – спросил старый цыган.

– Не знаю, – пожал плечами Ларин, вороша угли костра. – Странно. Легко.

– Свободно…

– Да.

– Я знаю. Я умер много лет назад, – Ларин бросил на старика быстрый взгляд. Тот сидел, обратив незрячие глаза на что-то, ведомое только ему; пергаментная кожа пахла табаком и сухими пряностями. – Мои соплеменники решили, что я слишком долго живу. Мне пришлось.

– Вы же не цыган, правда?

– Мое племя намного древнее. Мы знали богов, которые ныне спят, и храним их память…

В ангаре затрещали разряды. Цыган повернул голову на звук, прицокнул языком.

– Наука, – горько сказал он. – Машины. Эта женщина заигралась. Она думает, что знает, что делает. Она водит за нос этих аристократов-заговорщиков, она жаждет власти и считает, что сможет ее удержать с помощью электричества… Пусть ее. Я всего лишь служу пробуждению того, кем она надеется овладеть. Зря вы здесь, мой мальчик.

– Я ученый, и я любопытен, – сказал Ларин. – Профессор запаниковал, и мне жаль его, но я верю в электричество.

– Это ваш новый бог. Скоро появятся и другие, еще более ужасные и могучие… Мы долго ждали их, тех, кто поможет Спящему, кто даст ему достаточно пищи. Еще двадцать лет назад казалось, что наше ожидание безнадежно. Но вы, ученые, привели в мир новый Ужас. Я был на заводах Форда. Я заглядывал в долину Ипра. Мой правнук был уборщиком в лабораториях Кюри и рассказывал о том, что видел. Я жил в восемнадцатом году в Петрограде и видел, как… Я знаю – теперь тому, кому мы служим, есть чем кормиться.

Ларин пожал плечами и стал смотреть, как, грузно хромая, к ним приближается доктор Панкевич. Наконец он встал у костра, тяжело оперся на трость.

– Фффууу, – проговорил он. – В анатомическом театре хватились тела. Шуму было! Счастье, что в республике такой бардак, все привыкли – пропажу трупа списали на разруху.

Ларин безрадостно рассмеялся. Он лично привез в лабораторию труп бродяги с тем же телосложением, что и у него, и сам поджег здание: после смерти профессора другого способа скрыть его работу не нашлось.

– Успокойтесь, доктор, – сказал он. – Сегодня вечером все решится.

Глаза Панкевича уехали куда-то в сторону, и он мелко закивал.

– Да, да, сегодня… – внезапно подбородок доктора задрожал. Панкевич всхлипнул, вытащил платок.

– Вы так взволнованы, товарищ Панкевич, – бархатно промурлыкала за спиной Марина. Ларин подскочил, обернулся, сгибаясь в поклоне.

– «Товарищ»? – пробормотал доктор. – Что вы хотите этим сказать?

– Товарищ Панкевич вчера решил, что пора обратиться в угрозыск, – сказала Марина, – видимо, он считает, что мы тут преступники.

– Я не…

– Наверное, товарищ Панкевич думает, что мы зря избавились от профессора, – продолжала мурлыкать Марина, – наверное, он по нему скучает…

– Да, скучаю! – выкрикнул фальцетом побагровевший Панкевич и попятился. – Вы убийцы!

– Шульга запаниковал, он чуть не сорвал нам все дело! – заорал Ларин.

– Не кипятитесь, милый, – остановила его Марина. – Итак, товарищ Панкевич… вы хотите встретиться со старым товарищем?

Кровь отхлынула от лица Панкевича. Старый цыган медленно поднялся; его коричневое лицо расколола беззубая ухмылка, подернутые белой пылью глаза вперились в старого врача.

– Вы не посмеете, – прошептал Панкевич.

– Посмотри на Того, Кто Спит, – прошелестел цыганский барон.

Панкевич тоненько вскрикнул и закрыл глаза ладонями. Продолжая кричать, он осел наземь, свернулся в комок и впился ногтями в свое лицо, раздирая кожу, срывая веки. Вскрики перешли в утробный вой, потом – хрип…

– Прощайте, Панкевич, – сказала Марина и отвернулась. Побледневший Ларин нырнул в ближайшую палатку; вскоре оттуда выскочили двое дюжих молодых цыган, подхватили тело доктора и потащили к краю пустыря.

Тарасов задыхался. На его счастье, Панкевич оказался любителем гоняться за двумя зайцами; коллеги врача довольно быстро вспомнили о цыганском таборе, в котором профессор изучал какие-то экзотические инфекции, и даже смогли примерно указать, где он расположился. Поздним вечером тридцатого апреля Тарасов добрался до юго-восточной окраины Москвы; по дороге он заглядывал во все учреждения в поисках телефона, но накануне праздника все было закрыто. В конце концов, отчаявшись, он взломал дверь какой заготовительной конторы неподалеку от пустыря и вызвал наряд, приказав ожидать его на шоссе. Он не мог сказать, чего ждать; к счастью, его слову поверили.

Потрогав кобуру с наганом, Тарасов вышел из конторы и быстро зашагал по шоссе, ориентируясь на огни костров, запах дыма и приглушенный механический гул. Он ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Перед внутренним взором вставали то заискивающая улыбка Панкевича, то огромный паром, на палубах которого толпились тысячи темных, крикливых людей и висел остро пахнущий перцем пар. А то вдруг яркие, будто в крови, губы Марины, ее запрокинутое лицо, извивающееся в любовной судороге тело, или очертания другого тела, страшно прикрытого испачканной сажей мешковиной; и снова – огромный механический зверь, жаждущий, когда в его железную глотку вольется топливо… Зверь вибрировал и стонал, и чем ближе подходил к пустырю Тарасов, тем отчетливее он слышал его голос. Он уже был у самых палаток, когда в механический шум вплелось пение – и тогда Тарасову наконец стало страшно.

С небольшого пригорка он видел распахнутые ворота ангара и в его глубине – бронированную тушу, облитую синим электрическим пламенем. Цыгане стояли вокруг и тянули мелодию на языке, от которого веяло такой древностью, что волосы на затылке Тарасова зашевелились. С краю он заметил силуэт Марины; она вскидывала руки, и ее глубокое контральто вплеталось в песню, почти сливаясь с голосом машины. Стальной монстр вибрировал все сильнее; вот голоса взвились, замерли на высокой, пронзительной ноте – и он приподнялся, привстал на опорах, весь задрожал, устремляясь к кому-то…

И Тарасов увидел, к кому. Он отчаянно вскрикнул, вытащил наган и бегом бросился к ангару.

Тарасов приоткрыл глаза. На белой простыне перед ним лежал желтый солнечный прямоугольник; казалось, от него исходит невнятный ритмичный гул. Тарасов чуть приподнялся; кто-то поднес к губам фарфоровый носик, из него полилась восхитительно прохладная вода, и Тарасов принялся жадно глотать. Наконец он напился; его взгляд прояснился, и Тарасов наконец смог оглядеться. Он находился в больничной палате. На соседней койке лежал кто-то, забинтованный по самые глаза, а с другой стороны, рядом с Тарасовым, расположился комиссар его отделения. Секунду Тарасов бессмысленно таращился на него, а потом дернулся, пытаясь отдать честь, – и тут же вскрикнул от боли в туго забинтованной руке.

– Да, товарищ Тарасов, наломал ты дров, – укоризненно сказал комиссар. – Не подоспей наряд вовремя – и банда бы ушла, и ты бы тут не лежал…

– Банда? – тупо переспросил Тарасов.

– Банда буржуйских недобитков, построили на пустыре броневик неизвестно на какие деньги, собирались диверсию устроить прямо в наш праздник. Все арестованы, машину эту жуткую в перестрелке разбили вдребезги – а жаль… Так что ты, конечно, молодец. Только вот что я тебе, товарищ Тарасов, скажу. Ты, конечно, силен подвиги в одиночку совершать, но ты давай-ка это дело оставь. Нам нынче герои-одиночки не нужны, наша сила в коллективе! А то ишь, какой шустрый…

– А цыгане?

– А что – цыгане? Против них улик нет.

– Так им не удалось?

– Что не удалось?

– Дух… в машину…

Комиссар внимательно посмотрел на Тарасова, осторожно потрогал обмотанный бинтом лоб.

– Ты, голубчик, бредишь, – кротко сказал он. – Это ничего, пройдет. Двадцатый век на дворе! А ты – дух… Выгляни в окно, товарищ!

Тарасов приподнялся на локтях и застонал. Ритмичные фоновые звуки, слившись наконец с картинкой, обрели смысл; теперь он понимал, что слышит гул множества военных машин, идущих ровными шеренгами, топот сапогов, отбивающих шаг, бодрые речевки. Первомайская демонстрация гремела, расцветала кроваво-красными цветами на фоне синего, как электрическая дуга, неба, плыла на волне множества слитых в едином порыве голосов. Это была масса, и комиссар был пророк ее, один из многих и многих…

– Не успел, – прошептал Тарасов.

– Вот он – дух! – гордо сказал комиссар.

И Тарасов деревянно кивнул, не замечая, как по щекам его текут слезы.

Анна Китаева

Белый танец

О, как она танцевала!

Парчовое платье на каркасе из китового уса шуршало, сверкало и покачивалось, как маленькая лодочка… Она плавно скользила по паркету. Медленный фокстрот – три тягучих шага, обход, вежливая рокировка танцующих пар… Пасодобль – гордость и страсть, чеканный поворот головы, четко выверенный шаг… Па-де-катр – да пожалуйста, сколько угодно, она отрепетировала все фигуры на кухне с метлой и шваброй, хотя об этом никому здесь знать не надо… Она плыла, музыка убыстряла темп, она летела в танце. Вальс – ах, вальс! Скольжение и кружение, безостановочное, как волшебный сон, и раз-два-три, раз-два-три, его рука уверенно лежит на ее тонкой талии, он ведет, можно забыть обо всем, еще поворот, мой принц, я ничуть не устала… Я хотела бы танцевать с тобой вечно… Хрустальные башмачки, чудо из чудес, нигде не жмут и при каждом шаге покалывают ступни сотнями иголочек, электризуют, наполняют энергией… И шепоток вокруг, восторженный и завистливый – кто она? откуда? какой страны принцесса? А-аххх… Никогда больше она так не танцевала. Никогда.

Даже на собственной свадьбе. Хотя бракосочетание было по высшему разряду, а как же, не какой-нибудь заштатный барон женится, а принц, наследник трона. Одних только устриц закупили пятнадцать ведер. Девяносто ящиков шампанского, а коньяк и красное сладкое вино король выставил из своих погребов – три бочки и пять бочек соответственно. Двух кабанов доставили егеря из королевских лесов, главный повар по своим каналам бог весть откуда выписал целого страуса, ну а мелкой дичи и домашней птицы было столько, что считали ее не головами и даже не на вес, а подводами – всего двадцать подвод. Это лишь некоторые цифры и только что касается кухни. А ведь были и другие статьи расходов по брачному пиру. Танцы? Ткани, услуги портных, собственно оплата наемным танцорам и музыкантам, суточные и столование. Гости? Дополнительные лакеи и горничные в услужение, аренда экипажей, разбитый фамильный хрусталь и украденное фамильное серебро, поломанная мебель и изгаженный королевский парк… Садовник чуть руки на себя не наложил, пришлось ему доплачивать за моральный ущерб, и так по каждой позиции, а позиций – тысячи. Принц не вникал, о нет, куда ему, не был обучен – а ей свекровь сразу сказала: привыкай. Хозяйство на тебе.

Она старалась, конечно. Ей все равно казалось, что попала в сказку. Мягкая перина, чистые простыни, теплая спальня, бланманже на завтрак, куропатки на обед – и никто больше, никто и никогда не посмеет ее отхлестать по щекам! Принц был сама нежность и сдержанная страсть. Дорогая, в западном розарии расцвела желтая роза, позволь тебя проводить полюбоваться. Еще поцелуй, еще… Ах, я не могу дождаться, когда мы принесем обеты супружества и останемся в алькове наедине. Завтра свадьба? О, прелестно, шарман…

Голова у нее гудела от хозяйственных забот, уставшие ноги не желали двигаться, она с трудом втиснула ступни в волшебные свои башмачки – без них никак, вещица брендовая, папарацци будут ловить в кадр ее ножки… все должно быть комильфо, ей нельзя оступиться, ни в переносном смысле, ни в прямом. И да, они с принцем отработали вечер на отлично, хоть в прямой эфир: танцевали бесподобно, сияли счастьем неподдельно. А что не было той внутренней невесомости, чувства полета, головокружения от любви… Ну, так зато она теперь не безродная замарашка, а жена благородного и состоятельного человека.

Брачная ночь ей, в общем-то, понравилась. Только очень хотелось спать, но она позволила себе уснуть не раньше, чем захрапел принц. Я буду тебе хорошей женой, мысленно пообещала она, вот увидишь – я сумею. С шипением выходили пузырьки из недопитого шампанского на антикварном прикроватном с гнутыми ножками столике.

Имя ее было Матильда. Правда, много лет ее никто не звал по имени. Мачеха с дочерьми, а за ними и все дворовые кликали позорной кличкой. Кличку она ненавидела. Никнеймы хороши только когда их сам себе выбираешь. Отец, который когда-то звал ее крошкой Тилли, в последние годы обращался «эй, дочка», да и то чаще звучало «эй» без «дочка». Так было – но теперь все изменилось. Госпожа Матильда, ваше высочество, молодая хозяйка. У ее высочества оказалась цепкая память, жесткая рука и более чем достаточно практической сметки.

С раннего утра до поздней ночи она крутилась по хозяйству, проверяла одно и другое. Выяснилось, что бюджет королевства изъеден кредиторами, как прабабкин салоп – молью. Приезжали оборотистые черноглазые ломбардцы с быстрыми ухватками, складывали циферку к циферке. Крах удалось отсрочить – но не более; нужно было делать заем, чтобы покрыть хотя бы проценты по долгу. Она кинулась к свекру, король ничего не понимал в счетоводстве, он был почти неграмотен, стучал кулаком по золотой тарелке – позор! Не царское это дело! Затравить торгашей собаками! Ломбардцы уехали, вежливо раскланявшись. Золотую тарелку они прихватили с собой. И хрустальные башмачки тоже.

Иногда Матильде хотелось забиться в теплый уголок за печкой, где ее никто не достанет, сесть на золу и плакать от бессилия. Тогда она упрямо сжимала губы и звала портних, модисток и ювелиров. И чем сильнее скребли кошки на душе, тем ослепительнее она улыбалась. В конце концов, у нее был принц.

Он был хороший парень, ее принц, веселый и не битый. Жаль, что единственно достойными занятиями для мужчины он почитал пирушки, охоту и войну. На войну он и ушел вместе с ватагой таких же веселых молодых обормотов. Не скучай, детка, я пришлю тебе открыточку из зоны боевых действий. И вообще, я скоро вернусь. На какую войну? Право же, она не уследила. В мире всегда достаточно войн. Англичане воюют с французами, русские с немцами… А если в Европе затишье, найдется кто-то на Ближнем Востоке, на кого неплохо бы сходить крестовым походом во имя веры или еще чего-нибудь. Молодая жена не выяснила у мужа подробностей, она была сама не своя – почему-то ей казалось, что принц не оставит ее в такой момент. Матильда была беременна.

Король и королева хотели внука, кто б сомневался. Ее тошнило по утрам, среди дня и к вечеру; талия расселась, как бочонок огурцов; лицо пошло пятнами… может, оно и к лучшему, что принц далеко. За месяц до родов живот сделался каменный, она боялась не доносить, боялась умереть, боялась родить мертвое дитя… Страхи оказались напрасны, ребенок родился в срок и здоровый – вот только это была девочка. Королева-бабка лишь разок соизволила взглянуть на внучку, поджала губы, процедила сквозь них слова, как супчик с мухами: может, в следующий раз сумеешь родить сына. Король не пришел ни разу. Малышку назвали в честь венценосной бабки – Жавотта.

Однажды Матильда проснулась среди ночи, дочка спала и кормилица тоже, она подошла к окну, отдернула тяжелую душную штору, вдохнула весенний запах сырой земли и поняла, что совсем не помнит принца.

Да и себя прежнюю она позабыла. Все, что составляло прежде ее жизнь, ушло, сгинуло, потерялось. Крылатые бабочки-мечты были засыпаны снегом прошедшей зимы, а оттаяв по весне, обернулись кучкой серого праха. Повседневные хлопоты съедали день за днем, дочка росла, королевство тощало. Явились банкиры с закладными и маленькой, но боеспособной армией, стрельнули из пушечки по воротам, снесли узорную решетку и добились королевской аудиенции. Свекор после их визита слег с инсультом, ишиасом и сенной лихорадкой, а большой лес с дичью отошел к соседнему королевству, и луга за лесом – тоже. Если бы принц был дома, ахала свекровь, он бы не допустил. От принца за все время не пришло ни весточки.

Он явился к Рождеству следующего года, грязный, завшивевший и злой, ничуть не похожий на прежнего галантного баловня. Принц потребовал от жены – вина, пожрать, интимных ласк прямо в ванне, куда она засунула его мыться, и снова вина. Автоматные очереди прошлись по его телу крест-накрест, оставив страшный след, и еще у него плохо двигалась левая нога. Прошел месяц, другой, а принц продолжал пить, и как-то раз Матильда поймала себя на ужасной мысли – лучше бы не было на нем в тот день бронежилета, тогда пули перечеркнули бы его жизнь, но не ее. Женский инстинкт толкал ее бежать, но поздно – она снова была беременна. Жизнь превратилась в кошмар. Король впал в слабоумие, королева позволяла сыну все, принц не просыхал, слуги сбежали, в бальной зале пьяные ветераны рубились на шпагах и непотребные девки плясали голыми.

Собутыльники мужа доели остатки королевства быстрее, чем терпеливые кровососы-кредиторы. Года не прошло с его возвращения, а от всех земель у королевской семьи остался в собственности лишь сад с дворцом и хозяйственный двор. Матильда доила корову, когда начались схватки. Она родила на сене, мычание и чавканье скотины мешалось с ее стонами, и ребенок снова оказался девочкой – хотя теперь это было неважно. Наследство истаяло, как призрак несбыточного счастья. Едва Матильда смогла ходить, она ушла из дворца. Младшая дочка висела у нее за плечами, старшая топала рядом, немного золота, украшений и облигации были зашиты в подол коричневого, не привлекающего взоров платья. В городе она наняла экипаж и уехала в другую страну – благо другие страны теперь начинались сразу за порогом.

Дворец сгорел в ту же ночь. Матильда узнала об этом из газет. Живых не нашли. Она подумала и надела вдовий чепец, так было правильно.

Три дороги открывались перед одинокой, но предприимчивой женщиной: содержать бордель, швейную мастерскую или аптеку с порошками и зельями. Ни один вариант не устраивал Матильду. Свою жизнь она считала сломанной, это произошло незаметно для нее где-то в промежутке между возвращением принца с войны и родами в хлеву, когда она звала, но никакая фея не явилась на помощь. Однако для дочерей Матильда упрямо хотела иной судьбы, они должны были расти знатными барышнями, в достатке и баловстве.

Матильда стала ростовщицей. Сердце ее было закрыто для жалости, и капитал рос быстро. Когда денег стало достаточно, она отдала девочек в пансион, заказала у портнихи множество отличных нарядов, а жемчуга и брильянты, фальшивые, взяла напрокат и отправилась в морской круиз на лайнере.

По вечерам на пассажирской палубе были танцы. Влажный ветерок овевал разгоряченные тела. Оркестр играл сначала быстрый танец, затем медленный, затем снова быстрый. Начищенные трубы полыхали в золоте заката. Покрытые каплями пота лица музыкантов были серьезны и торжественны, как будто не было на свете важнее дела, чем раз-два-три, и раз-два-три, венский вальс, вальс-бостон… а на смену приходил неровный ритм босановы, сердце пропускало такт, кто вообще открыл эту Бразилию и зачем, мало ему было польки и фокстрота? Самба, румба, ламбада… Душа рвалась на части, ноги продолжали движение. В выписанных из Парижа модельных туфельках не было ни на сантим волшебства, но танцевать Матильда не разучилась, осанку держала гордо, а морщинки на лице были незаметны в вечерних порхающих тенях. Ее приглашали наперебой. В перерывах между танцами кавалеры поили ее мохито и маргаритой, говорили комплименты – кто вдохновенно, кто с натугой. Матильда словно веером отгораживалась загадочным молчанием, прятала за ним серьезность своих намерений. Сравнивала, выжидала, как охотник с одним патроном в стволе – нужно попасть в цель с первого выстрела, второго не будет.

Банкир из сумрачного Лондона предложил ей крепкую руку и толстый бумажник, его основательность подкупала, единственное условие было – никогда, слышите, никогда не заглядывать в его счета. Держитесь подальше от конфиденциальной информации. В глубине глаз финансиста мерцал опасный огонек. За вечер он дважды отлучался побриться, синеватая щетина проступала на щеках мгновенно. Матильда отказала. Ей не понравилось то, как банкир отзывался о своих покойных женах.

Русский граф был трогательно молод, говорил с варварским акцентом, просил – поправляйте меня, я буду делать, как вы скажете. Научите меня… Чему? Всему. Девичий румянец цвел на его щеках, губы нежно скользнули вверх по руке Матильды, взгляд васильковых глаз под пушистыми ресницами был ленивым и наглым. Ах, милый друг, не вас ли ищет мамочка? Какая мамочка? Да вон хотя бы та, в желтом. Миль пардон, мадам, тысяча извинений, сударыня, мы слишком хорошо поняли друг друга.

Барон… он представился, Матильда тотчас забыла его фамилию, это было что-то восхитительно немецкое, с тройной надежностью… неважно, пусть будет Мюллер – так вот, барон фон Мюллер первым делом выказал восхищение ее умом, и только потом – красотой. После каждого комплимента он заказывал новый коктейль, вскоре она отказалась пить, он продолжил. Призрак покойного принца встал между ними, ухмыльнулся нетрезво, зашатался и растаял. На очередном описании своего подвига барон запнулся и простер к Матильде руки: выходите за меня, вы само совершенство, я без вас пропаду. Она сбежала в дамскую комнату, умылась холодной водой, задержала у висков ледяные пальцы. Никогда больше, о нет, она не будет женой пьяницы. Дочери, у нее две дочери, нужно думать о них – не о ком-то другом и не о себе.

Но выйдя из туалета, Матильда едва не попалась. Мужчина стоял в коридоре, черный взгляд его ожег женщину, как хлыст. Он повернулся вполоборота, его надменный профиль ранил ее сердце. Матильда судорожно хватала воздух – чуяла, что пропала, погибла, и гибель будет сладкой, но окончательной… Толчок дверью привел ее в чувство. Из каюты за ее спиной стремительно выскочила молодая женщина в слишком откровенном платье и дурацкой красной шляпке, с победным визгом бросилась черноглазому красавцу на шею. Обнимая ее, он подмигнул Матильде над плечом своей жертвы. В его взоре горело адское, волчье веселье.

Твердым шагом Матильда спустилась в бар и взяла бурбон со льдом.

Круиз длился неделю и состоял не только из танцев. На третий день она познакомилась на верхней палубе с очень приятным собеседником и воспитанным человеком. Худоба его отчасти скрадывалась ростом. Он не танцевал, потому что, знаете ли, болят ноги, да и спина не позволяет – не мальчик уже. Увы, он не умеет следить за своим здоровьем и вообще заботиться о себе. Этим занималась покойная жена… А, так вы вдовец? Да, а вы? И я вдова. Как это удачно, то есть, разумеется, как печально…

Матильда пересела к нему за столик, чтобы следить за его питанием. Она самую малость опоздала – вчера Шарлю подали лимон к рыбе, он съел, обострилась язва. Три дня Матильда сидела с ним, сначала в каюте, затем на палубе – рядышком, в шезлонгах, закутанные пледами, они смотрелись супругами. Ну вот, мальчики и девочки, а вы говорите – танцы.

На берегу их ждала карета, заказанная по телеграфу. Сначала Матильда и Шарль заехали в местную церковь, где их обвенчал низенький священник в коричневой рясе, затем уже двинулись домой. Домой к Шарлю, разумеется. Да, еще по дороге завернули к нотариусу, чтобы переписать собственность на Матильду – пусть Шарль не волнуется, что в случае его смерти она останется на улице с двумя крошками.

Дом – не дворец, конечно. Зато он и не растает, как колдовской морок. И все же… Что такое дом для женщины, которая привыкла жить во дворце? И для ее дочерей, урожденных принцесс? Конура, жалкая конура.

Ладно, ладно, ради бестолкового, но преданного ей Шарля она согласна жить в конуре. Если он будет по-настоящему ценить ее согласие. Что? Да-да, заносите ковры на второй этаж, вот эти два – в гостиную, и по одному в каждую из спален. Синий?! Почему синий?! Да как вы посмели! Розовый, она ясно сказала – розовый с цветочным орнаментом, и пусть хозяин поганой лавчонки не сомневается, все в округе будут знать, как он жульничает! Обманывает почтенных покупателей! Ах, извинения… Этот отвратительный синий ковер в качестве извинения? Да вы с ума сошли, он ей совершенно ни к чему, разве что в угольном чулане на пол бросить… Настоящий персидский? Ага, как же. Ладно, оставляйте. И если розовый не будет доставлен завтра утром, пеняйте на себя!

Хозяйство – это кошмар. Ну что ты стоишь столбом, Шарль, почему это я должна на них орать? Кто из нас мужчина?.. И, кстати, опять нужны деньги. Завтра придет учитель танцев, девочек пора научить танцевать, иначе как они будут блистать в обществе? Прекрасно, Шарль, очень мило с твоей стороны… почему три? Кто третья? Кто-кто?! Ты рехнулся, дорогой? Она же дикарка, она сморкается в подол, у нее дефекты развития, не надо пытаться насильно вытащить ее в свет, детская травма психики… ведь ее мать была не в ладах с реальностью?..

Сердце схватило? Выпей водички, Шарль, присядь, и не спорь со мной. Никогда не спорь со мной.

Полночь мерила мир железным аршином. Часы отбивали похоронный бой на кладбище иллюзий, и ущербная луна казалась небрежно приклеенной на черном небе – криво, за один рог, вот-вот сорвется. Матильда просыпалась и ворочалась в супружеской постели без сна, вставала, ждала у окна непонятно чего, ложилась снова. Шарль громко храпел; шлейка от ночного колпака, долженствовавшая поддерживать подбородок, нисколько ему не мешала. С годами Шарль стал сильно похож на ее покойного отца, каким она его помнила… неужто отец тоже храпел в кровати, досаждая мачехе? Матильда вдруг остро ощутила собственный вес и возраст. Почтенная матрона в уродливом чепце и фланелевой рубашке до пят – что она высматривает в окошке, что или кого? Тикали дряхлые ходики, минуты летели в вечность. Ничто в мире не повторяется – странно, почему ей до боли кажется, что этот миг уже был?

Что-то яркое и разноцветное мелькнуло за окном, и в ушах Матильды эхом осыпался вихрь хихикающих звезд. Ей показалось, что она вот-вот поймет или вспомнит. Утром она убедила себя, что все было сном.

Старшей доченьке, Жавотте, исполнилось шестнадцать, младшенькой – четырнадцать. Пора искать женихов, вот новая забота. Это долгая история – быть матерью двух принцесс. Кажется, когда-то давно она была кем-то другим, но позабыла. Ангины, скарлатины, брекет-системы на неровные зубы, отиты, бронхиты и тонзиллиты, очки с заклеенным стеклом, чтобы справиться с косоглазием… папочка-принц оставил им отвратительную наследственность… Гувернантки, учителя, портнихи, модистки… зато у девочек отменный вкус, они любят золото и серебро, парчу и кружева. Шарль так и не стал им настоящим отцом, ну что же, она не настаивала. Довольно того, что он был порядочным мужем и безропотно платил по счетам. Взамен Матильда не пыталась воспитывать его дочь от первого брака, не навязывалась ей в матери и вообще никак не мешалась в отношения дочери с отцом – ну разве что следила, чтобы бесхарактерный Шарль не навредил ей, балуя сверх меры.

Девчонка была тот еще подарочек. Ленивая, своенравная, неблагодарная. Мать рано оставила ее сиротой, не успев преподать главную добродетель дурнушек: работай и не высовывайся. Всяк сверчок знай свой шесток.

Работать-то она работала, но то в окно заглядывалась, то гулять просилась. Гулять! На рынок, с поручением, даже крестную навестить, это еще ладно, но гулять? Скажите прямо – на улицу! Алкоголь, наркотики, подростковый секс? Никаких прогулок! Получив отказ, падчерица забивалась в угол за печкой, садилась прямо на ящик с углем – нет бы платье поберечь, хоть оно и старое, – и сидела там, что-то мурлыкала себе под нос, ногой отбивала такт. То ли аутизм у девчонки, то ли она просто глупа, разбираться в подробностях Матильде было недосуг. Она лишь требовала, чтобы падчерица выполняла определенную работу, и пусть потом делает, что хочет. Сидит в углу? Ну и пусть сидит, меньше шансов, что в подоле принесет.

Город готовился к ежегодному балу. В этом году король и королева объявили, что хозяином бала будет молодой принц, наследник. Мероприятие загодя прозвали ярмаркой невест. Ну-с, как испокон веков говорили свахи, у нас товар, у вас купец, извольте взглянуть.

Мерчандайзеры знают, как важна для успеха продаж упаковка. Дом Матильды превратился в портняжный ад. Ворохи кружев и отрезы тканей валялись повсюду, буквально негде было присесть – да и некогда. Обе дочери в голос ревели перед зеркалами, затягивая талии шнурками. Шнурки рвались, девицы отказывались от обедов и ужинов. Накануне бала срочный курьер доставил последние модные журналы, это была катастрофа. Мантильи не в моде! Чепчики с двойными плоеными оборками не в моде! Цвета сезона – вовсе не красный и желтый, а зеленый и фиолетовый! Кое-как Матильда отговорила дочерей от немедленного самоубийства, чепчики заменили шляпками, прочее оставили как было, только решили добавить побольше золота и драгоценностей. Блеск бижутерии скроет немодный фасон.

Завтра! Завтра они будут представлены принцу… Мама, скажи, мы ему понравимся? Разумеется, ведь вы принцессы. Обе? Конечно, обе. Тогда кого из нас он выберет, а? Меня! Нет, меня! Мама, ну чего она всегда? А она чего первая лезет? Тише, дочки, тише. Незачем ссориться. Ни к чему волноваться. Все будет так, как не может не быть.

Ее мучила бессонница. Ныло сердце, храпел муж, тикали часы, в спальне пахло валерьянкой. Матильда накинула халат, вышла в коридор, прислушалась. Ночью становилось слышно, как потрескивает и покряхтывает старый дом, тихо жалуется на свою незавидную судьбу. Он хотел быть летающей крепостью или шагающим замком, хотел повидать мир, но прожил жизнь на одном месте, какая несправедливость.

Это сумасшествие, подумала Матильда. Кто не спит по ночам, попадает в изнаночный мир, где иные правила. Что-то зашуршало в углу. Крыса? Она ничего не боялась. Она никогда ничего не боялась, когда речь шла о ней – и только за девочек ей всегда было страшно.

Матильда спустилась в кухню. Все было так, как она помнила. Луна светила в окно, тень оконной рамы лежала на полу перекрестьем прицела. Большая метла была прислонена в углу черенком вниз. Матильда шагнула к ней, протянула руку – белый танец, дамы приглашают кавалеров. И-раз-два-три, раз-два-три, они закружились в вальсе. Пульс стучал у нее в висках, отбивая ритм. Вся ее жизнь – это белый танец, она всегда решала сама и выбирала сама, и вот она здесь, вальсирует между неизвестностью и неизбежностью. Музыка есть магия, танец – это колдовство, а она не виновата, она всего лишь любила танцевать.

«Прости меня, крестная, я запуталась в своей жизни. Где-то когда-то я сбилась со счета…»

– Крестная? – удивилась Матильда вслух.

– Да, Тилли, – мягко сказала фея и положила прохладную руку ей на лоб. Рука пахла яблоками. – Ты позвала, и я пришла.

– Но почему столько раз…

– Тсс, – крестная приложила палец к губам. – Подумай, прежде чем спрашивать – то ли это, что ты хочешь узнать?

Матильда подумала. Ночь ждала, дыша ландышами, и насмешливые звезды молчали, став серьезными на минуту. Разноцветные тени повисли под потолком, как воздушные шарики, сбежавшие с карнавала.

– Я хочу узнать, почему все так обернулось, – грустно сказала она. – Ну… так.

И обвела рукой кухню.

– Волшебство, как тебе должно быть известно, – сухо ответила фея, – основано на равновесии. За все нужно платить. Я предупреждала, что платить будешь ты сама. Мы уже говорили об этом, ты разве не помнишь? И не единожды. Может, ты задашь вопрос по существу? Пошевели мозгами, милое дитя.

– А принц… – начала Матильда, но крестная прервала ее.

– Если бы ты покинула бал вовремя, ты бы не потеряла туфельку. Если бы ты не потеряла туфельку, принц не разыскал бы тебя. Все очень просто. В мире полно причинно-следственных связей – ну же, взгляни, глупышка, это как бельевые веревки с развешанными событиями. Хотя веревки могут запутаться… но мы не о том. Итак, если бы ты не вышла за принца…

– Что будет с моими дочерьми? – перебила ее Матильда. – Если я уйду до полуночи и принц не разыщет меня, что будет с ними?

– С какими еще дочерьми? – сбилась с лекции фея. – Ах, с этими… Жавотта и… как бишь ее?.. Хм… А что с ними было в прошлый раз, ты помнишь?

– Я вроде пристроила сестер замуж, – неуверенно сказала Матильда. – То есть, теперь она… Нет, не она… Я! Конечно, я. Да, выдала замуж. Одну за почтмейстера, другую за начальника суда. Почтенные, скучные люди… Или нет, одну за полковника в отставке, другую за содержателя мюзик-холла? Я позабыла. Ах, крестная, это было так давно!

– Принц все равно на них не женится, – пожала плечами крестная. – Скажем так: это совсем, совсем другая сказка. Даже если ты не явишься на бал и не затмишь там всех, на них он и не взглянет.

– Значит, я могу уйти до полуночи, – пробормотала Матильда, – а могу задержаться?

Фея рассерженно топнула каблучком – да так, что подпрыгнул даже большой казан на печи, а прочая утварь задребезжала в испуге.

– Матильда! – рявкнула она. – Не будь глупее, чем ты есть! Это твоя жизнь и твой выбор, и платить тоже тебе. Да, ты можешь уйти вовремя, можешь сбежать с лесником, можешь чихнуть королю в портвейн – и тебя выведут вон. Ты можешь вообще не пойти на бал!

Юная Тилли рассмеялась. Ее смех звенел озорными колокольчиками. Она так давно не смеялась, что почти забыла, как смешинки щекочут горло.

– При всем уважении, сударыня, – сказала она с улыбкой, – совсем не пойти я не могу. Потому что тогда это буду не я. Бал – значит, танцы. Падеграс, мазурка, танго, вальс… Ах, вальс! Я пойду непременно, и будь что будет. Ты же знаешь, мама, я слишком люблю танцевать.

Ольга Онойко

Некромантисса

пока эту землю поют, она существует.

пока в это пламя шагают, оно горит.

in_sе

1

Придет май, наступит условленный день, и он снова будет ждать на опушке леса. Весть о нем передадут звери и птицы. Помчится над зелеными кронами, обгоняя весенний ветерок: «Лореаса!»

Он снова ждет.

Порхнет сойка и прошепчет весть рыжей белке, а белка настрекочет с ветвей серому волку. Поднимется серый, глянет янтарным глазом, поскребет лапой трухлявый пень – и вот уж хлопочет вдовая лешачиха, посылая сына за гиблый бор, за овраг, в край болотный: «Зовут, зовут тебя, Лореаса». Хваткий, бедовый лешачонок поскачет зайцем, полетит тетеревом, поползет ужом – сквозь лес, сырой и дремучий, через ледяные ручьи и страшные топи – дальше, дальше. Замрет маленький вестник на седой кочке, покличет иволгой, покличет враном, и пробудится древний холодный дом на краю болота, черный дом, крытый замшелой дранкой. На крыше поверх дранки белеют кости, а под углами сруба стынут могилы, давно стынут, так давно, что если отворятся и выпустят своих мертвецов, подивится на них даже народ лесной, всего навидавшийся. Ибо не людские это кости и не звериные, и не помнит уже никто из живущих такого племени, и спроси хоть саму Деву Сновидений – не узнает она этого сна.

Поминая Деву Сновидений к добру или к худу, выйдет на свет Лореаса. Завидит ее неулыбчивое лицо маленький лешачонок и запрыгает лягушкой, вновь и вновь повторяя: зовут тебя! Снова пришел к нам твой храбрый молодчик, шугает птиц, топчет травы, и от коня его пахнет сталью и дымом. Вот уже много лет ты не можешь прогнать его – ни весенней грозой, ни волками, ни призраками темных болот, ни даже нахмуренной бровью. Поздно гнать, Лореаса!

Подпрыгнет в последний раз лешачонок, переливчато засмеется и нырнет в черную пахучую воду под ковром ряски – уплывет туда, где сердце и утроба болота, где гниют поваленные деревья и забытые утопленники.

А вслед за Лореасой из черного дома выбегут две девочки в платьишках из болотного мха. Посмотрит на них Лореаса, опустит глаза и не проронит ни слова. А дочери ее, красавицы беззаботные, голосистые, примутся играть и смеяться: близнецы, наполовину люди – Лореана и Лореада.

Было время, когда Лореаса ходила через лес – ступала по сухому суглинку и моховым коврам, вброд переходила ручьи, пробегала над оврагами по наклонным стволам и толстым веткам. В ту пору она заранее перебиралась поближе к условленному месту, ночевала там в теплом березняке, с раннего утра считала вздохи – когда же придет Кодор? Каждый год боялась, что он не придет. Каждый год ее сердце вздрагивало и замирало, как мышь, пронзенная рысьим зубом, стоило только услышать вдалеке топот подкованного коня, а потом и громкие человечьи шаги… Подув на травы, Лореаса поднимала туман и пряталась в нем, долго-долго слушала голос гостя и улыбалась.

Это было до рождения дочерей.

– Лореаса!

Теперь Лореаса веет с холодным ветром, течет с водой, змеится в земле тонким корнем. Она больше не прячется и не ждет. Она возникает перед Кодором как волшебное дерево, в один миг прорастающее из семечка: только что дремала под солнцем поляна, пустое, тихое место, и вот поднялась и стоит Госпожа Леса – роса на серебряных косах, пояс из живых ящериц.

Изумленно вздохнув, Кодор отступает на шаг.

– Поздно гнать его, Лореаса! – светло и радостно поют птицы в кронах. – Вот уже двадцать лет!..

«Вот уже двадцать лет», – мысленно повторяет она и складывает руки в замок, а Кодор смотрит тревожно, узнавая горькую складку в углах ее губ. Он не пугается колдовства, никогда его не боялся. Сызмала он воспитывался как Королевский Лесничий, четырнадцати лет отроду поступил на великую службу. Но Кодору больно думать, что он не может позаботиться о Лореасе, согреть ее, как людской мужчина людскую женщину – и это она читает в его глазах.

Двадцать лет минуло с их первой встречи. Уже их дочери вступили в возраст учебы. Лореаса думает, что они будут учиться долго, упорно и прилежно, а потом попытают счастья – так же, как их бабка и прабабка, Лориола и Лоревина, и вплоть до самой родоначальницы Лорелеи… И так же, как все былые некромантиссы, девочки потерпят неудачу и поселятся в черном доме с могилами под каждым углом.

А Кодор стал старым.

Лореаса смотрит на него и видит все пролетевшие годы в едином миге, видит время сразу текущим и застывшим.

…Сейчас, в это мгновение Кодор юн и красив, плечист, и бесстрашен, глаза его лучатся весенней зеленью, точно были некромантиссы в его роду. Он пробирается через чащу, погнавшись за ланью, блуждает неделю и выходит к болоту – к порогу черного дома.

В это же самое время он изможден, полусед, щеки его ввалились, а в улыбке не хватает пары зубов, но глаза горят ярче прежнего. Рана на подбородке уже затянулась, рука все еще на перевязи.

– Мы отстояли наш город, Лореаса, – говорит он, и всхрапывает за его плечом боевой конь, конь Лесничего, не боящийся колдовства. – Мы сражались доблестно, хотя враг вдесятеро превосходил нас числом. Не взвидеть бы нам света, если бы половину вражеского войска не унесла холера… Спасибо тебе, Лореаса.

Она молчит.

Идут годы. Кодор лысеет, толстеет, растет в землю, обзаводится парчовым камзолом, орденом, золотой цепью. Но он приезжает снова и снова, один, как было условлено десятилетия тому назад, и зовет ее. Порой – чтобы только увидеть, порой – с иными мольбами.

– Лореаса!..

– Если ничего не предпринять, – отвечает она, – в город придет чума.

– Что делать?

– Изведите всех крыс, – говорит она. – Всех до единой, в особенности – в бедных кварталах и дешевых публичных домах.

И в тот же миг Лореаса видит единственное свидание, которого Кодор не мог дожидаться условленный год. Минул всего месяц, оставалось еще одиннадцать. Но она смилостивилась, вышла на отчаянный зов, позволила смолкнуть вечно поющимся клятвам. И как кричала она тогда на Кодора, трясущегося и бледного!

– Кто же виноват, что вы решили вызвать демона-дудочника, да еще и не заплатить ему! Ты знаешь, чего будет стоить вернуть ваших детей?..

…А две встречи спустя, она говорит ему:

– Кодор, тебе пора жениться и продолжить род.

– У меня есть дети, – тотчас отвечает он и улыбается: – Я хочу увидеть своих дочерей, Лореаса! Я даже не знаю, как они выглядят.

– Забудь о них.

– Я не из тех мужчин, которые забывают своих детей, – говорит он со сдержанной гордостью.

– Это хорошо. Ты сделаешь счастливой хорошую женщину.

…Дочери льнут к ее коленям и тихо воркуют, когда она плачет и жалуется мертвецам под углами черного дома, – плачет, зная, что Кодор послушался. Но год спустя Лесничий вновь на условленном месте и зовет ее, а она выходит навстречу.

Кодор ни словом не упоминает о своей жене.

Все еще затерянная во времени памяти, она произносит:

– Здравствуй.

Кодор подходит вплотную, обнимает ее так же крепко, как бывало; и Лореаса возвращается. Она целует его в щеку губами холодными, словно лесные ручьи. Но ящерки с ее пояса разбегаются игриво, и одна уже сидит на его плече, поглядывая по сторонам, а другая пытается влезть на лысую голову. Кодор добродушно посмеивается. Ответная улыбка загорается в зеленых глазах Лореасы, вот уже все лицо освещено ею… Теплеет сердце колдуньи. Душа ее оживает, точно ствол дерева, по которому побежали весной пробудившиеся соки.

Поздно прогонять гостя. Всегда было поздно.

– Здравствуй, Лореаса.

– Ты настойчив, – говорит она, глядя лукаво. – Не утомился еще?

– И не жди. Я упорней барана.

Лореаса смеется. Кодор смотрит в ее лицо, любуясь, и сжимает ее руки, пока они не становятся теплыми, как руки людских женщин; и тогда он отпускает Лореасу. Он отступает со светлым вздохом, склоняет голову, теребит золотую цепочку часов.

– Сегодня я с известием, – говорит он, – и с просьбой.

К этому она давно привычна. Но сейчас Кодор хмурится. Лореаса видит, что кустистые брови его поседели, как болотный мох. Она приподнимает руку, хочет дотронуться до его лица, но сдерживает себя. Кодор мнется. Это так на него не похоже. Что случилось? Снова война, чума, разорение? Дева Сновидений покинула город своей милостью? Злые твари пробираются с изнанки мира, изгрызая души, словно жучки древесину? Демон-крысолов вернулся за детьми горожан?.. Уже сама Лореаса хмурится и отводит глаза. Она как будто отражает Кодора в колдовском зеркале: так же складывает руки, так же неглубоко дышит, принуждает свое спокойное сердце перенять учащенный ритм биений, а холодную кровь – прилить к щекам. Что пугает Кодора, лихого охотника и бесстрашного воина? Пугает Лесничего, не страшащегося ни старости, ни увечья, ни колдовства?

– Лореаса, – говорит наконец Кодор, – моя жена умерла.

«Загублена? Испорчена ведьмой?» – быстро предполагает Лореаса. Не иначе так; отчего же еще нужно нести эти вести некромантиссе? Кодор поднимает глаза, в них печаль и надежда. Лореаса скорбно складывает губы. В ее душе нет и никогда не было добра для его жены – но нет и ни капли зла. Если та людская женщина была хорошей женой, если ее извели невинную и Кодор искренне хочет отомстить за ее смерть, Лореаса сделает это для него.

– Что с ней случилось?

– Умерла в родах. И ребенка… не сберегли.

Лореаса опускает веки. Теперь она, пожалуй, жалеет ту женщину. Не позавидуешь ей. Смерть в родах – людское горе, его не знают некромантиссы, рожающие легко и быстро, как кошки. Но ведьмы не проклинают женщин смертью в родах: слишком тяжко проклятие, слишком велик риск, что оно обернется против самой ведьмы. Есть на выбор много других смертей.

Чего же боится Кодор?

– Это плохо, – говорит Лореаса. – Мне жаль ее. Но о чем ты хотел меня просить?

Закусив губу, Кодор смотрит на нее и молчит. Молчит и молчит, переминаясь с ноги на ногу. Лицо его делается почти детским. Он застенчиво моргает. Выглядит нелепо. Лореаса недоуменно склоняет голову.

И тогда он просит:

– Выходи за меня замуж.

Глаза ее распахиваются.

– Что?!

– Лореаса, я хочу взять тебя в жены.

– Ты безумен!

– Всегда был безумен! – восклицает он. – И двадцать лет назад был безумен тоже. Ужели ты не знала? Ведь это я.

– Уходи сейчас же.

– Подожди. Подожди чуть-чуть, послушай меня… – Кодор заискивающе улыбается. Он тянется к ней, пытается вновь обнять ее пальцы своими теплыми, мозолистыми, людскими ладонями.

Лореаса в бешенстве вырывает руки.

Испуганно крича, поднимаются в воздух птицы опушки, стремглав летят прочь. Разбегаются мыши и ящерицы. Даже насекомые спешат скрыться. Некромантисса в гневе! Страшна ярость хозяйки черного дома!..

Лореаса может исчезнуть сей же час: раствориться туманом, улететь с ветром, нырнуть в землю, как рыба в воду – но не делает этого. Она сама не понимает, почему, но она ждет.

– Один раз я послушался тебя, – торопливо говорит Кодор. – Я взял в жены хорошую женщину и любил ее, но все это время я любил тебя больше. И вот что скажу: с меня хватит. Может, сейчас я не так красив, как в юности, но теперь-то уж я точно знаю, чего хочу!

Изумление, как ураганный ветер, чуть не сбивает ее с ног. Едва опомнившись, Лореаса сдвигает брови и смотрит на него с гневом куда большим, чем в действительности испытывает.

– А чего, по-твоему, хочу я?!

– Я могу только догадываться, – честно отвечает Кодор. – Ты двадцать лет подряд приходишь сюда в условленный день. Так же, как и я. И поэтому я решил, что мы хотим одного и того же.

Что тут ответишь?..

Плечи Лореасы опускаются. Встряхнувшись по-звериному, обеими руками взявшись за собственные косы, она садится в траву и смотрит прямо перед собой. Взгляд ее застывает, в глазах отражаются высокие злаки. Земля ходит ходуном, словно кочки на болоте, но не проваливается, а поднимается всхолмьями – двумя небольшими крутыми гривками, чтобы им с Кодором было удобней сидеть. Но Кодор, стремясь быть ближе, опускается на колени рядом с Лореасой и обхватывает ее за плечи.

– Пугай меня, как угодно, – говорит он тихонько, – я не боюсь. Я знаю, что состарюсь и умру, пока ты будешь молода. Я знаю, что ты наполнишь дом колдовством и многие будут тебя бояться. Что мне до них! Я не из тех, кто мечтает только быть как все и избегать пересудов. Я Королевский Лесничий. И я хочу жить с тобой, Лореаса.

– А как же горожане? – спрашивает она. – Священница? Бургомистр? Разве они обрадуются некромантиссе?

Кодор улыбается.

– Ты всегда поддерживала нас, и советом, и делом. Мы не всегда умели следовать твоим советам, но это уже не твоя вина. Городское собрание решило, что преподнесет тебе ленту почетной горожанки, если ты согласишься покинуть лес.

Лореаса выгибает бровь.

– Это ты придумал?

Кодор весело смеется. На его лице становится заметен след от раны, нанесенной вражеским мечом: старый шрам. Двух зубов у него не хватает, хотя остальные крепки, как у молодого.

– Я не настаивал, но они согласились.

Покачав головой, Лореаса замечает:

– Они думают, что я буду оберегать город, живя в нем. Пожалуй, они правы. Но у нас две дочери, Кодор.

Кодор разводит руками.

– Я столько лет мечтал их увидеть.

– Они в самом дрянном возрасте. Долг обязывает их постигать науку, а изменяющиеся тела уродуют их и портят характеры. А характеры у наших дочерей и без того не сахар.

– Все это естественно, Лореаса. И… я должен сказать тебе еще кое-что.

Лореаса пристально смотрит на него из-под ресниц.

– У меня есть еще одна дочь, – просто говорит Кодор. – Ей всего пять лет. Ее зовут Геллена. Надеюсь, они подружатся.

Лореаса долго молчит. Потом усмехается:

– Ты забыл сказать: «Девочке нужна мать».

– Девочке нужна мать, – соглашается Кодор.

Лореаса кусает губы.

– Ты не мог сделать худший выбор, – с сердцем говорит она наконец.

– Нет, – уверенно возражает он. – Я не мог сделать лучший.

2

– Гелле!

– Я сейчас!

– Иди к нам, скорее!

Быстро-быстро топочут детские ножки. Со второго этажа с визгом слетает, почти не касаясь ногами ступенек, девочка в голубом платье. Платье вышито бабочками, но вышивка уже растрепалась – свисают нитки, одна бабочка-калека однокрыла, от другой остались только желтые усики. Подол платья чем-то запачкан, а большой, на вырост, подгиб оторвался наполовину и сзади свисает, как маленький шлейф. С шестой ступеньки Геллена прыгает, распахнув руки, будто птичка с ветки. Лореана со смехом ловит ее и кружит в воздухе. Лореада хмурится, хватает сводную сестру за ногу в вязаном чулочке и с укором оглядывает дырку.

– Опять порвала, – ворчит Лореада, – вся обтрепанная ходишь, прах земной. Твои платья, наверно, не вырастут из травы, Гелле! Мама два вечера шила, а ты…

– А почему не вырастут? – обиженно спрашивает Геллена.

– Потому что ты прах земной!

– Ада, не брюзжи, – весело говорит Анна, – от этого растут бородавки. Ты же не хочешь ходить вся в пупырях, как жаба?

– Жаба! – хихикает Геллена. – В пупырях!

Лореада мрачнеет, словно осенняя туча. Это совсем не смешная шутка. Заклятия Снов Земли не удаются ей. Вот уже две недели, как Ада старается не выходить из дому, а если все же приходится, то кутается в платок так, что видны только глаза. Она вся покрыта белесовато-зелеными пятнами. На самых крупных проступает змеиная чешуя. Даже темные волосы Ады на висках стали иззелена-седыми.

– Я посмотрю на тебя, – резко говорит Лореада, – когда придет твой черед петь Земные Сны. На кого ты тогда будешь похожа!

Лореана виновато склоняет голову, опускает Геллену на пол и прижимает ее к себе, обняв за шею.

– Не сердись, – с улыбкой просит она. – Прости нас с Гелле, мы обе дурочки.

– Да, это видно, – хмуро замечает Ада. – Так мы сегодня будем работать или поиграем в салки?

Геллена выпутывается из рук Лореаны и деловито подтягивает чулочки.

– Салки!

Обе старшие сестры смеются.

– Ты же сама упросила нас показать волшебство, – замечает Ада. Она уже сменила гнев на милость. – Что, не будем колдовать?

– Но ты сказала «работать», – недоумевает Геллена. – Разве волшебство – это работа?

– Конечно. Если это настоящее волшебство.

Геллена хлопает глазами, прозрачно-серыми, как вода в вешнем ручье. Задумавшись, она берется обеими руками за ладонь Лореаны и прижимается к ее юбке.

– Но ведь волшебство, – несмело говорит она, – это… это чудо.

Выпростав ладонь, Лореана гладит ее по золотоволосой головке.

– Если хорошо потрудиться, – отвечает она, – то будет чудо.

…Геллена смотрит настороженно, затаившись, словно зверек. Только что, крепко взяв ее за руки, старшие сестры отвели ее в сторону, к комоду, и велели стоять там, чтобы, упаси Дева, ее не тронуло заклятие. Геллена стоит послушно и даже не думает шалить: она знает, что может случиться, если заклятие угодит не туда, куда надо. Анна и Ада рассказывали. Когда они упражняются, то часто промахиваются и попадают друг в друга. Но они колдуньи, они справятся, если вдруг врастут в пол или превратятся в болотные огоньки, а Геллена колдовать не умеет. Для нее это очень опасно.

Сестры опускаются на колени и прижимают ладони к доскам пола, будто собираются его мыть. Они с родителями еще вчера решили, что лестницу на второй этаж пора укреплять: она давно рассохлась и страшно скрипит, а седьмая ступенька грозит скоро треснуть. Геллена стоит, покусывая пальчик, и вспоминает, кто что сказал тогда. Отец сказал, что заменит доску, вобьет новые гвозди и все проклеит, а мачеха ответила, что ему не стоит лишний раз трудить спину. Пусть лучше Анна и Ада позаботятся об этом. Геллена спросила мачеху, неужели они будут колдовать, а та со смехом ответила: «Что ты, солнышко. Это еще не колдовство, это так – подколдовки».

Геллена вздрагивает, когда Анна начинает петь.

С закрытыми глазами, с нежной улыбкой на лице, Лореана похожа на лисичку. Песня ее тихая и даже не очень красивая – часть звуков она не поет, а дышит, и они похожи на шелест листвы под ветром. В песне нет слов. Ада повторяет за сестрой обрывки мелодии, а потом начинает низко мурлыкать, плавно и однообразно. Ее голос напоминает журчание вод.

«Они заколдуют лестницу, – думает Геллена, – чтобы лестница проросла сама в себя и была крепкой, как живое дерево».

Но сперва на песню откликается не лестница, а почему-то одежда сестер.

Может, они так и задумали, а может, просто еще плохо умеют.

Материя их платьев обычно выглядит как зеленая парча, хотя Геллена знает, что на самом деле это мох. Сейчас всякий бы увидел, что это мох. Сквозь него пробивается травка, на нем распускаются маленькие желтые цветы. Это очень красиво. Геллена мечтает носить такое платье. Платья Анны и Ады очень красивые, даже когда просто парчовые. Папа и мачеха стараются одевать Геллену хорошо и красиво, но они не могут одеть ее в парчу, а мшистое платье не живет без колдовства… Геллена не завидует старшим сестрам. Она просто очень, очень хочет стать колдуньей. Как они.

Они хорошие. Когда папа сказал Геллене, что скоро у нее появятся старшие сестры и новая мама, Геллена очень испугалась. Но скоро оказалось, что бояться нечего. Никто не смог бы бояться, когда вокруг столько чудес. Анна и Ада добрые и веселые, правда, ссорятся часто, зато часто и мирятся. А Лореаса, их мама, похожа на королеву или даже на саму Деву Сновидений, и она все-все может, даже летать, обернувшись ветром. Геллена тоскует по своей настоящей маме и до сих пор иногда плачет ночью, и она ни разу не смогла назвать мамой Лореасу, но думает, что когда-нибудь потом станет так ее звать. Не сейчас. Когда-нибудь.

– Вот и все, – говорит Ада, распрямляет спину и устало проводит по лицу зеленым рукавом, стирая испарину. – Гелле! Пробегись-ка по лестнице, попробуй, что получилось.

Близится ночь. Уже затеплились огни в домах. Бредет по улице фонарщик с длинным шестом. Геллена видит его в окно из коридора на втором этаже. Тихо падает снег. Где-то далеко-далеко играла и затихла шарманка. Шарманщика не видно. Геллене хочется, чтобы сестры запели и наколдовали что-нибудь маленькое. Зима наступила, и они больше не поют Снов Растений, зато поют Сны Воды, и снег в саду за ночь складывается в чудесные фигуры – белые деревья и белых зверей.

Геллена бесшумно сбегает вниз. Помолодевшая лестница чуть заметно пружинит под ногами. Прошло полгода с тех пор, как Анна и Ада пели ей, и лестница уже не пытается выкинуть молодые побеги. «Может быть, весной она зацветет», – думает Геллена.

Лореаса сидит у камина в глубоком кресле и вяжет для падчерицы голубые чулки. Напротив нее, в другом кресле, попыхивает трубочкой улыбчивый муж, а старшие дочери устроились на подушках, брошенных поверх ковра.

Геллена кидает в Лореану подушкой, и Лореана хихикает, а Лореада опять начинает ворчать. «А в меня!» – окликает Кодор. Он откладывает трубку на подставку и получает подушку прямо в руки.

…Нет могил под углами этого дома, и крыша крыта черепицей, а не костями…

Лореаса погружается в свои мысли и теряет петлю. Подбирая ее, она вспоминает письмо от Анжевины, бывшей соученицы; сколько лет прошло с тех пор, как они в последний раз перемолвились словом, сколько столетий… Только мимолетные лебеди по осени приносят от нее вести и уносят весной ответы подруги. Теперь у Анжевины большая семья: Анделара, Анселера, Анниола и внучка Анкелина. Анделара отделилась и живет своим домом. Как повелось, Анделара пытала счастья, но и она потерпела неудачу. Никто из тех, кого знает или знала когда-то Лореаса, не стал новой Девой Сновидений.

И все же однажды это случится.

Однажды мир станет больше.

Игра дочерей все шумливей, отец вовсю подначивает их: никому не скрыться от веселой кутерьмы и суматохи. И наконец брошенная подушка прилетает прямо в Лореасу.

– Ах вы бездельницы! – беззлобно укоряет та. – И ты, старый бездельник, им потакаешь. Нашли бы себе занятие!

– Чем же нам заняться? – лукаво спрашивает Лореана.

– Уж я вас озадачу! – грозится мать. – Давно пора вытряхнуть ковры и начистить медь. Недурно бы поставить тесто. А дорожки в саду замело – не пройти.

Лореана миролюбиво отвечает:

– Снег я распою перед сном. Чистить и мыть мы будем завтра. А про тесто ты поздно вспомнила, мама, уж прости!

Запыхавшаяся Геллена собирает подушки и укладывает их аккуратно. Щеки у шалуньи красные, как маков цвет. За осень она заметно вытянулась: все еще девочка, но скоро станет девушкой. Летом ей исполнится десять… Отец улыбается, глядя на нее, и подзывает к себе. Геллена усаживается ему на колени.

– Мама Лореаса, – вдруг говорит она, – а когда я начну учиться?

Углы губ Лореасы вздрагивают. Она не отрывает взгляда от вязания: «Все еще не «мама», но уже «мама Лореаса», вот как…»

– Чему ты хочешь учиться? – ласково спрашивает она.

– Петь.

Спицы Лореасы застывают. Она поняла, о чем говорит падчерица. Но все же хватается за ускользающую надежду:

– Что же, давай сходим к учителю музыки…

– Нет, нет! – Геллена крутит головой так, что разлетаются золотые косы. – Петь сны. Сны Земли, и Сны Воды, и Сны Растений. Как ты.

Лореаса медленно опускает вязание на колени.

Воцаряется тишина. Слышно, как тикают часы; кажется, слышно, как за окном падает снег. Сестры-близнецы настороженно смотрят на мать. Лореаса сидит неподвижно, сжав губы, на лбу пролегают морщинки, бледность покрывает лицо. Несколько мгновений, и уже Кодор начинает подозревать неладное. Геллена недоуменно хлопает длинными ресницами. Она готова испугаться. Она сказала что-то плохое?

Отец прижимает Геллену к груди, но смотрит на жену.

– Лоре, – начинает он, – мы…

Лореаса прерывисто вздыхает.

– Что же, – говорит она более самой себе, чем притихшей семье, – пора, так пора.

Растерянная Геллена беспомощно глядит на старших сестер. Лореада отвернулась, схватила кочергу и яростно ворошит дрова в камине. Лореана уставилась в пол и теребит подол платья. «Тут что-то плохое», – понимает Геллена, и ей, наконец, становится страшно. Но она от природы не робкого десятка, она дочь Королевского Лесничего, и никто не учил ее, что девочка должна быть слабой. Геллена слезает с отцовских колен и становится между отцом и мачехой, прямая, как маленький солдатик.

– Мама Лореаса, – спрашивает она, – а что не так?

Лореаса склоняет голову.

– Ты смышленая девочка, Гелле. Я думала, пройдет еще лет пять, прежде чем мы заговорим об этом. Но раз уж так вышло, слушай меня и не забудь моих слов.

Геллена кивает с решительным видом.

Она ждет.

Добрую минуту Лореаса не может заговорить. Наконец, она пересиливает себя.

– Я знаю, что ты расстроишься, Гелле, – глухо говорит она. – Мне очень жаль тебя огорчать. Но я не хочу обманывать тебя. Гелле, ты никогда не будешь колдуньей.

– Почему?

Лореаса быстро поднимает глаза, окидывает фигурку падчерицы внимательным взглядом. Видно, что Геллена пока еще и не думает огорчаться. Она просто требует ответа.

– Потому что ты человек.

– А разве люди не колдуют? Почему я не могу научиться? – и Геллена не выдерживает, прибавляет умоляюще: – Ну пускай не как ты! Хотя бы чуть-чуть!

Лореана плотно зажмуривается. Лореада сидит с кочергой в руках и, забывшись, завязывает ее в узел, словно шелковую ленту. У нее по-прежнему скверно со Снами Земли, но она прирожденная певица Сна Металлов.

– Люди колдуют, – отвечает Лореаса, и страшно тяжела ей эта честность. – Ты можешь научиться. Но пожалуйста, Гелле, никогда, никогда не пытайся!

Некромантисса гонит от себя мысли о том, насколько легче было бы умолчать, солгать, отмахнуться. Сказать: «Вырастешь – узнаешь». Геллена еще так мала. Но неведение здесь куда опаснее знания.

– Почему?!

Вслед за дочерью этот вопрос повторяет и Кодор.

– У людей, – хрипло говорит Лореаса, – совсем другое волшебство. Бойся ведьм. С ними приходит зло.

– Почему?

Совсем смерклось. Тикают часы. Потрескивают дрова в камине.

– Смотри, – говорит Лореаса и показывает вязание. – Видишь, две стороны, лицевая и изнанка. Так же устроен мир. У него есть две стороны, Сон и Явь. Сон – это жизнь, а жизнь есть сон. Нашу жизнь и все, что вокруг нас, поет Дева Сновидений.

– Поэтому для Девы поют в храмах, – кивает Геллена. Она подбирается ближе к мачехе и садится у ее ног. – Мне рассказали в воскресной школе.

– Да, – кивает Лореаса. – На самом деле есть много Дев Сновидений. Каждая из них поет часть мира, и эти части складываются в целый мир, как лоскутки в одеяло. Девы Сновидений получаются из некромантисс – из тех, чьи песни оказались самыми прекрасными и могущественными.

Глаза Геллены округляются. Она смотрит на мачеху с восторгом.

– А ты?

– А у меня не получилось стать Девой Сновидений, – Лореаса улыбается с затаенной печалью. – Но я поддерживаю песню нашей Девы. Подпеваю ей.

– И Анна с Адой тоже?

– И они тоже, хотя они еще долго будут учиться. Мы предназначены для этого, как реки предназначены течь, а деревья – расти. У людей предназначение другое.

– Какое?

– Я не знаю, – Лореаса впервые встречает пытливый взгляд Геллены. – Я не человек. Я только знаю, что люди, когда умирают, уходят на другую сторону мира – в Явь. Там все по-другому. Там – другие важные дела.

– Важнее, чем здесь?

– Я не знаю. Но я знаю, что для них нужно хорошенько подготовиться, пока ты живешь.

– А при чем тут ведьмы?

Лореаса вновь показывает незаконченный чулок.

– Ты умеешь вязать. Связала себе и Анне отличные шарфы. Что будет, если ты начнешь вытаскивать петли из полотна и тянуть их в разные стороны?

Геллена пожимает плечами.

– Все испортится. Станет косо. Можно поправить, но совсем хорошо уже не будет.

– Примерно это и делают ведьмы. Они хватают нитки и тянут их в разные стороны, чтобы полотно перекосилось и стало таким, как они хотят. Можно пытаться исправить то, что они натворят, но совсем хорошо уже никогда не будет. Поэтому я и прошу, Гелле, опасайся ведьм и не пробуй ведьмовство.

Геллена хмурится. Сжимает и разжимает кулачки.

– Я не буду, – говорит она наконец. Лореаса не успевает вздохнуть с облегчением, когда Геллена спрашивает:

– А откуда взялись ведьмы? Как они появились?

– Это долгая история, – говорит Лореаса, и на лице ее написано, что она совсем не хочет рассказывать. Но тут подает голос Кодор.

– Я тоже хочу услышать, – говорит он. – Я не знаю этой истории. Даже не знал, что такая есть! Поведай ее нам, Лоре, пожалуйста.

– И мы не знаем, – вдруг удивленно говорит Лореана. Мать бросает ей грозный взгляд, но время упущено: уже вся семья смотрит на Лореасу с надеждой.

«Как же, – досадливо думает некромантисса, – занятная история ввечеру, куда уж лучше! Ах, я дурочка, не додумалась иначе повести разговор…» Отказываться поздно, остается только умалчивать о главном. Несколько минут Лореаса размышляет, как и о чем следует умолчать. Ее слов ждут с наивными улыбками. Даже близнецы рассчитывают, что услышат просто сказку о старых временах. Лореаса готова ругаться – но и это неразумно, нельзя, чтобы дочери и падчерица слишком серьезно отнеслись к легенде, упаси Дева, чтобы они начали доискиваться правды, спрашивать, сопоставлять…

– Все, что мы видим вокруг, – начинает Лореаса, – и сами мы – сон, который придумала и спела Дева Сновидений. Я уже сказала: Дев много. Каждая из них поет часть мира…

И тембр голоса Лореасы меняется.

Вместе с ним меняется ритм ее речи, он подчиняет себе все движения ее тела – дрожь пальцев, биение сердца, глубину дыхания. Вслед за телом и душой певицы волшебная песнь пронизывает и покоряет всех, кто ее слышит – даже огонь камина, даже камень и дерево, из которых построен дом, даже снег за стенами дома и землю, спящую под покровом снега. Много лет пройдет, прежде чем дочери Лореасы прикоснутся к этой науке, ибо это последняя, самая последняя ступень перед попыткой запеть Сон Жизни…

Лореаса поет Сон Сказок.

Она поет о том, что Девы Сновидений знают друг друга. Взоры каждой Девы могут проникать в души и замыслы других Дев до самого донышка.

В незапамятные времена Девы собрались вместе, чтобы установить начальный тон пения: тот великий Звук, который собирает мир воедино. Они быстро пришли к согласию, потому что у них не было причины для распри. В ту пору в замыслах их не было ничего похожего на ведьмовство. Живые существа могли причинить зло другим живым, зло мог изведать и принести в мир каждый, но никому не под силу было исказить мелодию мира, которая пела, что зло уходит, а добро остается.

Согласившись, Девы улыбнулись друг другу и приготовились петь Сон Жизни, полный неизреченного света, несказанной красоты и неописуемого величия.

В этот миг, нарушив все замыслы и законы, родилось Вечное зло.

Никто не задает Лореасе вопросов. Устремленные на нее взгляды внимательны и светлы, но в них нет ни единой мысли, и не появится, пока не завершится Сон Сказок. Для того она и запела, вызвав к жизни самое могучее колдовство некромантисс, – пусть не будет вопросов!

Не надо лишних вопросов.

…Вечное зло родилось по вине одной из Дев. До поры оно оставалось тайной – незначительным, малым секретом, словно пятнышко ржавчины на металле или единственный рожок спорыньи в хлебном поле. Но нельзя было скрывать его долго: все усилия сдержать его делали его только сильней.

Дева Сновидений влюбилась.

Она не узнала счастья в любви, и горе подогревало сжигавший ее огонь. Но вовсе не горе ее было самой большой бедой.

Истина в том, что Дева Сновидений должна любить только сны, которые она создает. Любить их всем своим существом, жарче и крепче, чем что бы то ни было – иначе им не обрести плоть и не стать Снами Жизни.

А Дева изведала другую любовь… Чувство ее разгоралось, поглощало ее целиком, и Дева не могла думать ни о чем больше. Она стала постепенно забывать свое царство. Сначала – самые отдаленные уголки, пустыри, бурьян, глухомань; потом ненаселенные горы, леса и озера; потом – возделанные поля и исхоженные дороги…

То, о чем забывает Дева, отходит в области смерти.

Мир начал разрушаться.

Раньше или позже, несчастная поняла, что происходит. Ужас и раскаяние охватили ее. Но она ничего не могла сделать. Она была беспомощна перед своей любовью и бессильна что-либо исправить, а рожденный ею мир умирал у нее на глазах. Тогда, в отчаянии, она взмолилась к Величайшей Любви, источнику всего сущего. Дева просила освободить ее от чувства, которое губило ее и ее Сновидения.

Но даже Богиня не могла убить любовь, так как сама была ею. Она лишь извлекла ее из сердца Девы и поместила ее в замкнутое пространство. Вместе с ней Богиня извлекла горе, отчаяние, ужас и смертную вину – все страдание, которое причинила Деве любовь.

Это страдание превратилось в непроницаемые Стены Кошмара.

Тот, кто прикасался к ним, немедленно пробуждался в смерть – но не уходил в Явь, а оставался на перепутье между мирами.

Так возникла Страна мертвых. Хотя вернее было бы назвать ее Страной тоскующих призраков. Обычные умершие мирно продолжают свой путь в Явь, – а вокруг Стен Кошмара пролегли мрачные бессветные области, откуда не было спасения и где несчастные медленно превращались в злых духов.

Чтобы обезопасить живых, Дева вырастила необъятный Королевский Лес. Она погребла свою любовь в ее ужасном гробу в самом сердце Леса, в торфе непроходимой топи.

С незапамятных времен обязанность Королевских Лесничих – следить за Лесом, убивать воплотившиеся кошмары и зверей, зараженных злом. Бесплотные же кошмары, зловонные выдохи черной топи, развеивают некромантиссы.

Но болезненный, искаженный росток Яви не увянет в глубине залесных болот. Он вечен, потому что он сродни источнику всего сущего. Он как родник мертвой воды. Он навевает спящим страшные сны и рождает среди людей ведьм…

Медленно, медленно затихает мелодия Сна Сказок.

Лореаса откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Она чувствует глубокий, всеобъемлющий покой, тело ее расслаблено, но когда она пытается взяться за спицы, то находит, что пальцы у нее дрожат. Это понятно. Ей пора в постель. Сегодня она больше не сможет даже вязать.

Она дремлет, пока семья ее пробуждается от очарования Сна. Слышно, как завороженно ахает Геллена, как изумленно покряхтывает Кодор. «Как это страшно грустно», – говорит Лореана, и Лореада отзывается: «Как это страшно».

Сейчас они начнут задавать вопросы. Это будут простые вопросы, на них можно ответить. Но сил у Лореасы уже нет. Ей хочется подремать еще хотя бы несколько секунд, но пора подниматься и всех отсылать в постель…

Лореаса встает. Поначалу она даже не может заставить себя открыть глаза. Но голос ее тверд и решимость непреклонна, когда она говорит:

– Все, дорогие мои. Нам пора спать.

– Но мама…

– Мама Лореаса, а кого Дева…

– Но почему Величайшая Любовь…

– Нет, нет, нет! – строго повторяет она. Сейчас она готова даже прикрикнуть на непослушных дочерей. – Пора спать.

На помощь приходит Кодор.

– Достаточно, милые, – говорит он. – Не видите разве: мама устала? Все вопросы завтра.

Девушки одновременно фыркают. Но их добрый отец все же Королевский Лесничий и однажды взял в жены некромантиссу. Доброта его куда как далека от слабости. Его слово – закон.

Кодор подходит к Лореасе и подхватывает ее, обнимая за талию. Лореаса с облегчением кладет голову ему на плечо.

Он бы и на руках отнес ее в спальню, вызвав тем самым безмолвное восхищение дочерей. Но Лореаса не забывает про его больную спину. «Многовато Кодору лет для таких трюков», – думает она с нежностью и по пути только опирается на его руку.

Кодор помогает ей раздеться и лечь. В супружеской спальне горит единственная свеча. Он задувает свечу и ложится, находит под жарким волчьим одеялом ледяную руку некромантиссы. Лореаса сжимает его пальцы. Так они лежат в тишине, пока кровь колдуньи не становится теплой. Желтая, сырная Луна смотрит в щель между занавесок.

Лореаса надеялась, что уснет быстро, но сон не идет. Она смотрит в беленый потолок и окликает свои сны – простые, не певучие, глубокие, как гнездо из черного пуха. Сны бродят одаль и приближаются медленно, медленно…

Кодор тоже не спит, заодно с женой. Немного поразмыслив, он спрашивает наугад:

– А все же, Лоре, кому мы обязаны появлением Леса? И ведьм, и Стен Кошмара, и Страны мертвых? Кого полюбила Дева?

Лореаса тихо усмехается.

– А сам ты как думаешь?

Кодор похмыкивает.

– Наверно, прекрасного молодого короля, – предполагает он. – Или отважного рыцаря. А может, мудрого ученого?

«Старый романтик», – с нежностью думает Лореаса, но лицо ее быстро омрачается печалью.

– Нет, – отвечает она со вздохом. – Эта песня совсем о другом.

– О чем же?

– Я расскажу. Но обещай, что не станешь передавать кому бы то ни было. Дева простит нам тайну на двоих, но не простит ее разглашения. Ее немилость падет на весь город.

Озадаченный Кодор приподнимается и заглядывает в лицо жены. Лореаса очень, очень спокойна. Она не шутит.

– Обещаю, – кивает муж. – Расскажи мне, Лоре. Я давно уже взрослый мальчик.

Лореаса вздыхает и смотрит на прозрачные лунные пальцы, пробирающиеся из-за занавеси. Тем временем Кодор усаживается в постели, взбивает подушку и пристраивает ее у себя за спиной.

– Дева несчастна в любви, – говорит Лореаса. – А теперь, коли ты стар и мудр, ответь: есть ли на свете такой человек, который может пренебречь Девой Сновидений?

Кодор хмурится.

– Возможно, у него уже была любимая невеста или жена…

Лореаса усмехается.

– Кодор, ум Девы порождает все, чем мы живы. Как поется в молитвах: «руды и воды, травы и древа, рыбу и гада, зверя и птицу; солнце и звезды, ярость и нежность, войны и песни…» И рыцарь твой, и его невеста, и их любовь для Девы были бы только ее видением, полностью ей подвластным.

– Тогда я не понимаю. Как можно безответно влюбиться в собственное видение?

– Не в видение.

– Но… – начинает Кодор.

И вдруг умолкает. Несколько минут он остается недвижим. Людская женщина заподозрила бы, что старый муж уснул сидя. Лореаса не смотрит на него, но чувствует, как течет и вздымается его мысль, как рождается под нею догадка.

– Что есть реального для Девы? – наконец произносит Кодор; он размышляет вслух, и Лореаса не отвечает. – Величайшая Любовь в небе, Смертная Явь на земле, начальный тон песни, соединяющий миры, и другие Девы Сновидений…

И приходит молчание.

– Да, – говорит Лореаса наконец. – Это так. Она полюбила другую Деву.

Лесничий озадаченно покачивает головой. Снова вздохнув, Лореаса приподнимается и целует мужа.

– А я любила тебя, Кодор. Поэтому теперь я всего лишь некромантисса.

– Ну вот, – огорчается Кодор, – выходит, это я виноват.

Лореаса смеется.

– Я ни о чем не жалею. Не волнуйся об этом. Но я думаю о дочерях, – она слегка прикусывает губу и размышляет несколько мгновений. Потом продолжает: – Однажды Лореана и Лореада попытаются стать Девами Сновидений. И я не верю, что у них получится. Мне больно и стыдно оттого, ведь я мать, как я могу не верить в силы своих детей, но… мне кажется, что я желаю им повторения моей судьбы. Возлюбленных, детей и вечеров перед камином, а не вечных сновидений во имя Величайшей Любви… Есть ли в этом добро? Может, и нет.

– Ох, – только и отвечает Кодор и заворачивается в одеяло.

Подумав, он прибавляет:

– Но если весь наш мир поделен между Девами, где же им найдется место? Неужели Девы могут сражаться друг с другом?

Лореаса грустно улыбается.

– Когда появляется новая Дева, мир становится больше… Впрочем, хватит на сегодня сказок. Давай спать. Ты увидишь сон. Все, кто впервые слышит эту историю, его видят.

Кодор ложится и обнимает жену. Они засыпают, держась за руки.

Лореаса тоже видит этот сон – не свой, колыбельный и темный, а яркий, ошеломляющий сон Кодора.

На скале, возвышаясь над штормовым морем, под вихрями ледяных брызг стоит Дева. Рваные тучи стремительно проносятся над ее головой. Свистит могучий, жестокий ветер, губитель мореходов и кораблей. Дева Сновидений облачена в одежды из алой парчи. Ветер так силен, что тяжелая парча летит по нему, словно шелк. Смоляные кудри Девы развеваются, дико сверкают ее глаза. Она поет Сон Жизни, но нельзя различить звуки женского голоса – лишь голоса скал и туч, ветра и океана.

Огромный дракон мчится на зов Девы. Чешуя его цвета запекшейся крови, крылья свинцово блестят, а глаза изумрудные. Подлетев, он прижимается к скале, цепляясь за нее стальными когтями, и Дева ступает ему на темя. Дракон поднимает ее и уносит. Она стоит на его голове недвижимо, будто вросла в нее. Издалека она кажется огромным рубином в его короне.

Навстречу им сквозь смерчи и грозы стремится другой дракон. Тот, второй – светло-золотого цвета и блещет как солнце. У него нет крыльев. В воздухе его держат мудрость и волшебство. Он похож не на ящера, а на угря. На его гибкой шее сидит хозяйка.

Вторая Дева одета в тончайший шелк, но под ветром он неподвижен, словно тяжелая парча. Глаза Девы раскосы и непроницаемо-темны, как камни-гематиты. Узкое лицо излучает глубокий покой. Волосы ее собраны в тугую прическу и пронизаны золотыми шпильками. На кончиках шпилек сидят бабочки.

Разбиваются смерчи о цитадель тишины.

Тучи становятся легкими облаками.

3

Белое утро рассветает над городом. Серебряный колокольный звон плывет над домами. Принарядившиеся горожане стекаются с улиц к распахнутым дверям храмов. Лореаса идет, улыбаясь, голубая почетная лента перекинута через ее плечо. Иные встречные радостно приветствуют ее, и она отвечает поклоном; иные же торопятся отвести взгляд или даже перейти на другую сторону улицы, и этих Лореаса не замечает. Дочери-близнецы поглядывают на них свысока или вполголоса мурлычут насмешки друг другу на ухо. «Это неважно, – думает Лореаса, – это нестрашно». Королевский Лесничий и сам – не тот человек, который понятен и близок каждому. От того, что он обзавелся колдовской родней, репутация его не пострадала. Скорее наоборот: в последние годы Кодор пользуется все большим почтением.

И все же многие избегают некромантисс.

Сейчас Кодора и Геллены нет рядом. Отец проводил Геллену в храм немного раньше, чтобы она могла подготовиться. Сегодня Гелле поет в храмовом хоре. Лореаса представляет себе, как красавица Гелле станет славить Деву Сновидений, и цветные лучи, падающие сквозь витраж, окрасят ее белое платье в сказочные цвета. Она улыбается. Давно Лореаса даже в мыслях перестала называть Гелле падчерицей, она почти забыла, что Кодор был женат прежде.

Как жаль, что нельзя совсем забыть об этом… Всякий раз, когда близнецы запевают знакомые Сны или учатся новым, младшая сестра смотрит на них с неизбывной скрытой тоской. И волей-неволей Лореаса вспоминает, что Гелле – человек, прах земной, что ей никогда не суметь того же, ей нельзя даже думать о колдовской науке. Как восполнить это злосчастное неравенство? Чем заменить чудеса? Геллена умна и все понимает, она пытается справляться сама и утоляет тягу к знаниям, изучая добрые людские науки и ремесла. Родные помогают ей, как могут. Кто-то скажет, что они потакают ее капризам. Отцу уже не раз намекали доброхоты, что дочери его трудно будет выйти замуж: если математика и медицина еще могут пригодиться хорошей хозяйке, то механика и оптика девушку только испортят. Кодор в ответ им только хохотал и отвечал, что танцевать, шить и готовить его тринадцатилетняя дочь умеет лучше всех сверстниц в городе…

Было дело, Лореаса ставила ее в пример родным дочерям. Где еще увидишь такое прилежание!

А кроме того, она красива и скоро станет еще красивей.

Но однажды, поддавшись уговорам, добросердечная Лореана спела для нее платье из зеленой моховой парчи, украшенное лютиками и незабудками. Платье прожило несколько часов, а потом увяло. Геллена проплакала всю ночь, а наутро старалась не подавать виду, но глаза у нее были красные и опухшие… Лореаса отвела старшую дочь в спальню и там, не повышая голоса, отругала ее так, что под конец Лореану трясло. Но уже ничего нельзя было исправить.

Пускай священница никогда не пригласит некромантисс в храмовый хор. Геллена с радостью отказалась бы от этой привилегии ради возможности по-настоящему поддерживать песню Девы своим голосом…

Храм прекрасен. Чудится, будто он испускает золотое сияние, и если подойти поближе – станет соперничать с солнцем. Стройные контрфорсы похожи на стволы деревьев, легкие арки – словно сплетенные ветви, архивольты изукрашены листьями и цветами. Свет играет и искрится на витражах. Высокие своды расписаны чудесными картинами. В венце капелл позади хора выставлены дары, принесенные Деве мастерами. Самые разные вещи можно увидеть там: причудливые вышивки, танцующие заводные статуэтки, диадемы и кольца, вазы, картины и веера. Все эти прекрасные изделия мастера увидели во сне, и поэтому, изготовив, подарили Деве.

Горожане рассаживаются по скамьям. Кодор машет рукой с первого ряда, подзывая жену и дочерей. Геллена уже стоит в рядах хора, смущенная, напуганная и лучащаяся счастьем. Лореаса смотрит на нее с гордостью.

Когда начинается служба, она различает в сплетении мелодий уверенный голос Геллены. Та долго готовилась и не ударила в грязь лицом. Она талантлива… Взгляд Лореасы падает на регентшу хора. Регентша – мастерица своего дела, хор чутко отзывается каждому движению ее пальцев, но она уже совсем старушка. «Может быть, это выход? – с внезапной надеждой думает некромантисса. – Может быть, Гелле захочет выучиться музыке и стать регентшей церковного хора? Ей не откажут! И она сможет по-настоящему петь для Девы. Храм – место для людских, не запретных чудес».

Впервые за много лет тревога покидает Лореасу. Волна радости захлестывает ее. Подняв глаза, некромантисса находит взглядом лик изваяния Девы и от души благодарит ее за ниспосланный светлый ответ. Безмятежная каменная Дева мало похожа на ту Деву, которую знает Лореаса, но это она; и Лореаса молится, сжав на груди руки, беззвучно повторяя слова гимна вслед за поющими прихожанами.

После службы они с Кодором и близнецами ждут Геллену на улице. Та скоро выбегает и бросается к ним обниматься. Она так торопилась переодеться, что платье ее криво зашнуровано. Заметив это, она только хохочет. Беззлобно ворча, Лореада отводит ее за выступ контрфорса и помогает перешнуровать платье. Тем временем Лореаса шепотом делится с мужем новой мыслью и видит радость в его глазах. Уже давно он тревожился о том же.

– Но нужно сначала спросить Гелле, – рассудительно говорит он и оглаживает подбородок. – В последнее время, кажется, ее больше увлекает астрономия, нежели пение.

– Конечно, – соглашается Лореаса. – Нам и самим стоит еще немного поразмыслить. Давай поговорим вечером.

Когда возвращаются Ада и Гелле, родители встречают их улыбками.

Разговор приходится отложить: Геллена попросилась в гости к новым подругам из храмового хора. Провожая ее, Кодор с Лореасой переглянулись: обоих посетила одна и та же мысль.

Раз не суждено исполниться мечте Геллены, пусть она хотя бы не делит с сестрами оборотную сторону чудесной власти: отчужденность. Уже много лет некромантиссы живут рядом с людьми, покинув черный дом у болота, но горожане так и не привыкли к ним. Почетной лентой они просто откупились от Лореасы – откупились бы, если б она хоть немного ценила такие дары. Нет. Она хранит город как жена Королевского Лесничего и любимая женщина своего мужа.

Лореаса думает, что Анна и Ада за годы детства привыкли к одиночеству. Они не страдают от того, что не завели подруг, им хватает Геллены. Это хорошо. «Анжевина писала, – вспоминает Лореаса, тихонько напевая Сон Воды, – она писала, что со времен ее матери люди привыкли, что могут встретить некромантиссу. Когда Анделара перебралась из села в соседний город, никто не был особенно удивлен. Она даже берет учеников – не пению Снов их, конечно, учит, а травознатству… А вот Мелинда, дочь Мериалы, дочери Мелузины, напротив, переселилась поглубже в лес…»

Еще Лореаса думает, что давно не испытывала столь ярких чувств. Кровь ее холодна. Так нужно, иначе она не смогла бы жить вблизи Стен Кошмара. Лореаса может пересчитать по пальцам все те дни и события, которые заставляли ее по-настоящему волноваться. Первые свидания с Кодором и час зачатия близнецов. Роды. День, когда ей пришлось погнаться за демоном-дудочником и поспорить с ним за детей горожан. День, когда Кодор предложил ей руку и сердце.

Теперь к ним прибавился день, когда Дева ниспослала ей светлый ответ. Как же легко стало на душе! Исчезла давняя тревога за судьбу Геллены. «Пусть она будет счастлива», – думает Лореаса.

Пение Сна поднимает струйки воды и сплетает их в воздухе. В огромных лоханях вода бурлит и мечется, закручивает водовороты, играет наволочками и полотенцами, как обломками кораблекрушений. Радужная пена взлетает чуть не до потолка, превращаясь в призрачные горы и тучи. Повинуясь легким движениям пальцев Лореасы, в пене проглядывают очертания дворцов Фата-Морганы…

Нетерпение превратилось в жажду деятельности, и Лореаса затеяла большую стирку. Близнецы даже не решились предложить помощь: как встали в дверях, так и стоят, глядя на мать круглыми глазами. При Геллене она не стала бы устраивать представление.

– Девочки, – напоминает она, не оборачиваясь. По опушке радужного пенного леса перед нею мчится белопенный единорог. – Девочки, пожалуйста, не дразните Гелле песнями Снов. Не забывайте об этом.

Обе они вздыхают, прежде чем согласиться. Да, тут есть о чем вздыхать… И странное беспокойство вдруг примешивается к радости и нетерпению Лореасы. Руки ее на миг замирают в воздухе. «Что-то не так? – спрашивает себя она и сама отвечает: – Да, я слишком беспечна и себялюбива. Прошу дочерей не дразнить Гелле, а сама дразню их. Нехорошо. Я должна подавать пример».

И все исчезает – пальмы, дворцы, корабли. Теперь только вода вертится в лоханях.

Лореаса слышит, как позади разочарованно кряхтит Кодор: он тоже подошел посмотреть.

На высокой кровати Эльхены подружки расселись как птички и так же щебечут – весело и беззаботно. Уже вечереет, а они все еще не наговорились.

– Гелле, – спрашивают ее, – а твой отец не будет беспокоиться? Уже поздно.

Геллена пожимает плечами.

– Мама отправит за мной птицу. Птица найдет меня, увидит, что со мной ничего не случилось, и передаст ей.

– А ты сама не можешь отправить птицу? – говорит самая младшая из подружек, Люна.

– Нет. Я ведь не колдунья.

Люна разочарованно вздыхает. Геллена улыбается. Ей только подумалось, что перед другими людьми она легко называет Лореасу мамой, а в глаза – нет. Но она просто не пробовала.

– А вы, – спрашивает она прочих, – о вас разве не заволнуются?

– За нами родители придут, – отвечает Киона. – Еще чуть попозже. Чтобы проводить.

– А меня проводят собаки, – говорит Геллена. – А когда я хожу в лес, меня охраняет целая стая волков! Мне даже один раз разрешили погладить волчонка.

– Вот это да!

– Только один раз?

– Волчатам нельзя привыкать к людям. Иначе они не испугаются охотника, и будет беда.

– Как здорово, – мечтательно говорит Эльхена. – Как это потрясающе, когда ты дочка колдуньи!

– Колдунья Геллене не мать, – вдруг доносится от дверей.

Девочки оборачиваются, Ринна и Киона привстают. Геллена перестает улыбаться.

Ей не нравится тетушка Ивена. Пускай она щедрая, и нестрогая, и наготовила на вечер угощения, но она говорит неприятные вещи и как будто получает от этого удовольствие. Вот и сейчас:

– Бедное дитя, – с чувством произносит тетушка, опустив на стол поднос с печеньем и чаем. – Остаться без матери совсем крохой! Твой отец не должен был жениться, да еще и на такой женщине.

Геллена не успевает даже рот открыть, когда тетушка прибавляет:

– Ты помнишь свою мать, милая? Хоть немного?

Лицо Геллены омрачается. Чувства ее смешались: она зла на Ивену за то, что та плохо говорит о Лореасе, но вместе с тем ей стыдно. Она почти не помнит родную мать. Только теплые руки, мягкие колени, ленту в волосах, передник, пахнущий хлебом…

– Да, я помню, – послушно отвечает она. – Но…

– Ты скучаешь по ней?

«Нет», – вдруг понимает Геллена и приходит в ужас: ведь это похоже на предательство – не скучать по родной матери. Неужели она настолько дрянная девчонка?

– О, конечно, – с удвоенным стыдом лжет она. Уши горят. Она опускает лицо и не видит, как в глазах тетушки Ивены загорается и быстро гаснет странная искорка.

– Благодарите Деву за то, что ваши родители живы! – восклицает тетушка, обращаясь к остальным. – Вы не цените и не бережете их. Подумайте о судьбе сирот! Что будет с вами, если ваши отцы и матери уйдут в Явь?

Девочки смиренно молчат, потупив глаза. Одни изо всех сил строят из себя примерных детей, другие недостаточно искусны в притворстве. Вероятно, только начитанная Геллена знает слово «ханжа», но подругам, судя по выражениям их лиц, и без того хватает ругательных слов.

Тетушка расцветает в улыбке.

– Угощайся, милая Гелле, – она подвигает к ней чашку, кладет на тарелочку пирожок, – угощайся и отдохни немного, ведь дома тебе не приходится отдыхать. Только труд и заботы. О, как быстро кончается детство сирот!

От такой очевидной лжи у Геллены глаза лезут на лоб. Она теряет дар речи. Заботы? Да она не помнит, когда в последний раз делала то, что ей не нравится. А если ей нравится чистить медь, шить или ухаживать за садом, так что с того? И никому в их семье не приходится надрываться. Почти всю тяжелую работу сестры могут спеть.

Ей не хочется прикасаться к снеди, приготовленной тетушкой. Вежливость все еще пересиливает, и Геллена одними губами произносит:

– Спасибо.

– Будьте добры с милой Гелле, – обращается тетушка к ее подругам, – видите, она почти расплакалась. Да, тяжела жизнь в доме мачехи!

Больше всего Геллена хочет отвесить тетушке пинка. Повыдрать ее прилизанные косы. Из последних сил держа себя в руках, она сидит, вытянувшись, будто проглотила аршин, и вымученно улыбается.

Но все же ей только тринадцать лет, и она не может мириться с несправедливостью. Спустя полчаса, столкнувшись с тетушкой в коридоре, Геллена горячечно выпаливает:

– Это неправда!

Тонкие брови тетушки Ивены ползут на лоб.

– Что… о чем ты, милое дитя?

– Вы сказали неправду о моей матери! Моей… приемной матери! Она добрая и заботится обо мне!

– О… – округлившийся рот тетушки похож на дырку в розовом атласе лица. Геллена гневно смотрит ей в глаза, задрав подбородок, кулаки ее сжаты, на щеках рдеет румянец.

– Меня вовсе не заставляют!.. – прибавляет она. – Я учусь!..

Мало-помалу она теряется под изумленным и деланно-наивным взглядом тетушки и говорит все тише. Тетушка смотрит на нее со снисходительным любопытством.

– Простите, – наконец нерешительно говорит Геллена. – Но я не могла промолчать.

Тетушка Ивена моргает, складывает губы в гримасу задумчивости – и вдруг улыбается.

– Тогда я тоже попрошу у тебя извинений, дорогая Гелле, – произносит она совершенно другим голосом. Слова ее звучат искренне, и Геллена смущается. Может, она тоже была несправедлива к тетушке? Может, та не так плоха?

– Прости, что я так отозвалась об этой благородной женщине, – мягко говорит Ивена. – Мой жизненный опыт сыграл со мной злую шутку. Ты ведь и сама знаешь, что обычно мачехи недобры к падчерицам, особенно если у них есть свои дети.

– Мои сестры, – быстро говорит Геллена, – мои… лучшие подруги.

Она понимает, что перебила тетушку; это, как ни крути, дерзко и невежливо, и Геллена опускает глаза. Уши ее по-прежнему горят, а в груди все сжимается от волнения.

Ивена улыбается шире, от уголков глаз пролегают морщинки. Она как будто вмиг стала другим человеком. Геллена приходит в замешательство. Она слишком юна, чтобы понимать людей вроде тетушки Ивены, и может лишь верить и недоумевать.

– Я рада, что ошиблась, – говорит тетушка с сердечной теплотой. – Раз все так, то тебе очень повезло. Будь благодарна судьбе, Деве Сновидений и отцу, который выбрал такую хорошую женщину в жены. И, конечно, госпоже Лореасе.

О, это все та же тетушка! Геллена скрывает усмешку. Это все та же тетушка Ивена, которая вечно напоминает всем, кто, за что и кому должен быть благодарен. Иногда противная, иногда глупая, но вовсе не злая.

– Я иду на кухню, – говорит тетушка и чуть приподнимает свечу в стакане подсвечника. – Не поможешь ли мне? Нужно переложить пирожки с противня в корзинку и принести девочкам.

– Да, конечно, – охотно соглашается Геллена.

По дороге Ивена спрашивает ее:

– Чему же ты учишься?

– Пока что всему понемногу. Я еще не решила, кем быть.

Сказав это, Геллена тут же понимает, что такая откровенность была лишней. Но слово – не воробей, его не воротишь. Тетушка вновь изумлена до глубины души.

– Быть? Решила? О Гелле! Ты должна думать о том, как стать хорошей женой и матерью. Здесь нечего выбирать.

«Какая я болтушка, – с досадой думает Геллена. – Надо учиться держать язык за зубами!»

– Да, вы правы, – смиренно отвечает она.

Но тетушка не так проста. Она заигрывает с девочкой, будто кошка с мышью. Она смеется.

– А впрочем, – доверительно говорит она, – на свете так много интересных вещей. Вряд ли заманчива жизнь между печкой и колыбелью. И плоха та мать, которой нечему научить ребенка.

Недоверчиво, широко распахнутыми глазами Геллена смотрит на нее, а довольная тетушка кивает в подтверждение собственным словам. «Какая она… странная», – думает Геллена.

Кухня почти не освещена. Только огонь за печной заслонкой играет алыми языками. За окном стемнело. Тетушка Ивена зажигает от своей свечи пятисвечник над широким столом. Потом она с помощью Геллены вынимает из печи тяжелый противень. Надев на руку чистый полотняный мешочек, Геллена начинает перекладывать горячие пирожки. Тетушка не помогает ей, чтобы избежать лишней суеты над горячим железом, да здесь и не нужна помощь. Ивена стоит над столом, сложив руки под грудью.

– Если тебе интересны науки, – вдруг говорит она, – наверняка тебе будет интересна и наука дремознатства.

«Вот это да! – брови Геллены приподнимаются. Тетушка не перестает удивлять ее. – Она что-то смыслит в науках?»

– А что это такое? Я даже не слышала об этом.

– Это наука о человеческих душах. Об их пути от Сна к Яви, о том, как души отзываются на Сны Жизни, и что происходит с ними после смерти.

– После смерти? – переспрашивает Геллена.

Тетушке не потребовалось прилагать много усилий, чтобы ее охватило любопытство. Геллене сразу вспомнился давний разговор с Лореасой и вопросы, на которые мачеха-некромантисса не знала ответов. Еще совсем маленькой Геллена задумывалась о том, для чего люди видят Сон Жизни, как правильно подготовиться к путешествию в Явь и что будет там, за гранью. Если есть такая наука, значит, кто-то искал ответы и находил их. Что же известно дремознатцам? Это так интересно!

Но вместе с тем слабое подозрение, словно червячок, грызет где-то глубоко. Геллена помнит, о чем пела Лореаса давно, когда она была ребенком – об ужасном склепе, где погребена любовь, о Стенах Кошмара и роднике мертвой воды, бьющем в черных топях… И она, нахмурившись, спрашивает:

– А это не ведьмовство?

– Что ты! – Ивена всплескивает руками. – Это наука о святом Сне Жизни. Разве она может быть ведьмовской?

Геллене не приходит в голову спросить, откуда тетушка знает о ведьмах.

Возвратившись, они попадают в самый разгар веселья. Люна визжит и пытается спрятаться в шкаф, старшие девочки хохочут, а Ринна сидит на подоконнике, завернувшись в штору, и замогильно воет.

– Ох, что за бедлам! – восклицает тетушка. – Что вы затеяли, бесстыдницы?

– Они пугают меня! – кричит Люна.

– Мы рассказываем страшные истории, – жеманно произносит Эльхена и делает реверанс, чем вызывает новый взрыв смеха. – Не знаете ли вы, тетушка, таких историй?

Геллена воображает, какие истории тетушка полагает достойными того, чтобы их рассказывать молоденьким девицам, и у нее делается кисло во рту. Она корчит гримаску.

Но она снова ошиблась.

– Я знаю печальную историю о том, как бедный сиротка замерз студеной зимой под дверью у жестоких людей, – строго говорит Ивена. – И знаю страшную историю о крысолове, который увел всех детей нашего города, потому что родители не заплатили ему за работу. Но мне кажется, что вы уже слышали эти истории.

– Да, слышали, – честно отвечает Люна, выбравшись из шкафа.

– Может, лучше рассказать вам другую историю? – спрашивает тетушка, присев в кресло. Глаза ее странно блестят. – Загадочную историю о прекрасном принце?

– Да! – хором, с придыханием говорят девочки. – О да!

Ивена устраивается в кресле поудобнее. Ее не приходится просить дважды.

Она выдерживает паузу, дожидаясь, когда все замолчат, и начинает:

– Далеко-далеко, там, где Сон граничит с Явью, обитает волшебный народ. Они проводят дни в пении и танцах, а король их устраивает великолепные балы в своем призрачном замке. У него есть сын, юноша, обладающий бесчисленными достоинствами: он красив, силен, умен и отважен, и галантен так, как может быть галантен только сын волшебного народа. Все юные девицы во владениях его отца влюблены в него, но вот уже тысячу лет он не может выбрать себе невесту. Дева Сновидений ниспослала ему вещий сон и сказала, что его женой станет обычная смертная девушка. Поэтому каждый год его отец устраивает великолепный бал, на который приглашает одну из смертных. Самую лучшую девушку на свете. Если вы будете хорошо вести себя, то, возможно, однажды за вами приедут послы волшебной страны, чтобы пригласить на бал.

Все взгляды устремлены на нее. Ивена лукаво улыбается и опускает веки.

Девочки смеются.

– Нам нечего и мечтать об этом! – говорит Эльхена сквозь смех. – Может, за Гелленой приедут послы? Она из колдовского рода.

– Отстань! – хохочет Геллена, пунцовея, – замолчи! Я не колдунья!

– Разве ты не хочешь замуж за принца? – спрашивает Ивена словно бы в шутку, но суженные глаза ее блестят все ярче и холодней.

– Это же сказка!

– Это иносказание, моя дорогая, – мягко говорит Ивена, вставая из кресла. Подняв взгляд, она возвышает голос: – Это иносказание, милые девушки. Смысл его в том, что девушка добрая, смиренная и трудолюбивая может рассчитывать на самое удачное замужество.

– О, как скучно, – бормочет Ринна.

– Ты еще слишком молода, чтобы понимать, – ворчливо замечает тетушка, прежде чем оставить неблагодарных слушательниц. Она снова смотрит в пол, кутается в шаль, складывает губы куриной гузкой и выглядит самой обычной надоедливой брюзгой. Но в дверях она оборачивается и находит взгляд Геллены.

– Если хочешь, дорогая Гелле, навести меня как-нибудь. Я научу тебя… печь пирожки по моему особому рецепту.

Улыбнувшись, Ивена уходит.

Ее провожает молчание. «Пирожки? – безмолвно повторяет Геллена. – О чем она? Обычные пирожки с яблоками, даже без корицы, Лореана печет лучше… Что за тайны? Ой! Она же говорит про дремознатство. О Дева, как все странно. Загадочно. Я хочу знать».

– Может, мы еще расскажем страшных историй? – наконец спрашивает Ринна.

– Нет! – кричит Люна.

– Да, – говорит коварная Эльхена и прибавляет: – Гелле, а ты знаешь страшные истории? Может, колдовские?

Погруженная в размышления Геллена вздрагивает, услышав оклик. Мгновение она недоуменно смотрит на подругу, потом приходит в себя. Колдовские истории? Геллена знает историю о любви, которая обернулась смертью, но знает и то, что никогда никому не станет ее пересказывать. Все же ей хочется отличиться и чем-нибудь напугать подруг, и она роется в памяти. О чем бы поведать?

– Я знаю… – неуверенно начинает она, – я знаю историю о тоскующих призраках.

– Расскажи!

Геллена помалкивает, собираясь с мыслями. Ее слов ждут. Люна заранее прижимается к юбке Кионы.

– В глубине Королевского Леса… – начинает Геллена и поправляет себя: – Нет, не так. Когда люди умирают, они уходят из Сна в Явь. Но некоторые умершие не могут добраться до Яви. Это те, кто при жизни был очень несчастен. Настолько несчастен, что лучше даже не представлять. Их души собираются в глубине Королевского Леса, там, где бьет родник мертвой воды. Эту воду они пьют и едят, чтобы не исчезнуть… Там они по-прежнему несчастны. И они хотят уйти хотя бы куда-нибудь. В окончательную Явь или обратно в жизнь. Есть пророчество, в которое они верят. Оно говорит, что их может спасти любовь. Взаимная любовь. Призраки ищут любви живых. Надежда придает им сил, и они могут притворяться живыми людьми, пока надеются, и даже колдовать, показывая чудеса. Но они не помнят, что такое любовь, и поэтому пытаются добиться обещания руки и сердца… Нам нужно быть осторожными. Тот, кто не любит, но хочет жениться, может оказаться тоскующим призраком.

Воцаряется тишина.

По коже Геллены подирает озноб: под конец она попыталась пошутить, но у нее не получилось. Совсем не получилось.

Она опускает глаза. Подруги тоже смотрят в пол, кусают губы, теребят юбки. Потом маленькая Люна робко говорит:

– Но если любовь может их спасти, значит… Ведь нужно спасти их! Им же так плохо!

– Да, это так, – медленно говорит Геллена. – Но кто сможет полюбить тоскующего призрака? И не стать от этого несчастным, страшно несчастным? И не превратиться в призрака сам?

– О Дева!.. – выдыхает Эльхена. – Гелле, я испугалась.

Она натянуто смеется. Остальные тоже улыбаются или пытаются улыбнуться, но они бледны.

За окном воет собака.

Это так жутко, что всех просто подбрасывает. С криком Люна кидается к шкафу и прыгает прямо внутрь.

К собаке присоединяется вторая, затем третья.

– Ох, – говорит растерянная и смущенная Геллена, – это за мной. Их прислали, чтобы проводить меня до дома. Простите, что они заставили вас испугаться.

– Мы и так пугали друг друга, – вздохнув, говорит Эльхена и серьезно прибавляет на правах старшей: – Не стоило делать этого так поздно вечером. До встречи в храме на спевке, Гелле.

4

На кухне холодно. Остывшая печь стоит, как покинутая крепость. Сквозь вымытые окна льется ясный дневной свет, но стены и потолок покрывает копоть, и оттого свет кажется серым.

– Взгляни-ка на это, Гелле, – говорит Ивена.

Она стоит над разделочным столом. На стол водружен большой таз, полный воды. Геллена сидит напротив, облокотившись о стол и подперев голову кулачками. Рядом с тазом лежит горка мелких камней. Ивена берет один из них и кидает в воду: по воде идут круги, отражаются от стенок, пересекаются и смешиваются. Наконец вода вновь спокойна.

– Песня Девы Сновидений, – говорит Ивена, – как родник. Дева создает воду песен, в которой наши души плавают, как рыбы. Но эта вода никогда не бывает спокойной. Каждый поступок, каждое слово порождает в ней такие круги. Они распространяются далеко-далеко, отражаются друг от друга, пересекаются, смешиваются… Тот, кто видит эти круги и понимает их язык, видит и понимает мир намного глубже, чем тот, кто живет, не задумываясь.

Геллена слушает, затаив дыхание. Она чувствует себя сейчас такой же водой: легкие бегущие круги любопытства над глубочайшим изумлением. Это – тетушка Ивена? Та самая тетушка, которая так скучна и так досаждает всем своими нравоучениями? Может, ее подменили? Та тетушка, верно, и слов-то таких не знает, какие произносит эта, другая…

Тетушка Ивена – дремознатец.

Это самая потрясающая вещь, которую Геллена когда-либо слышала. Удивительнее, чем любое колдовство. «От колдовства, – умудренно думает она, – ждешь невероятного и удивительного, а оно оказывается просто работой. От тетушки Ивены можно ждать только скукотищи – а она оказывается дремознатцем. Вот это и есть чудеса!»

В самом начале тетушка честно созналась, что она еще не до конца постигла науку. В город она приехала ненадолго, повидать родню. Дома, на побережье, она числится в ученицах настоящего мастера. Но азы она может объяснить Геллене и сейчас.

– Можно еще сказать, что всякая вещь и всякая жизнь дополняют песню Девы своим эхом, – продолжает Ивена. – А также всякая смерть.

Холодок катится по спине Геллены. Задержав дыхание, она поднимается со стула и смотрит внимательней – но не на тетушку, а на воду.

Она не призналась бы в этом, но эта, новая Ивена ее немного пугает.

– Есть и обратная связь, – говорит та. – Где сталкиваются две волны – рождается новая. Где согласно звучат два эха, зачинается новый звук. Если ты выучишь язык, на котором поется Сон Жизни, то сможешь управлять поступками и словами людей, а также живой и мертвой природой.

Геллена закусывает губу. Она мало что поняла, но ее охватывает благоговение. И все же увлеченность не до конца затмила ее разум. Она не может не повторить вопроса:

– Тетушка Ивена… разве это не ведьмовство?

Та качает головой.

– Ты многое знаешь, милая. Разве тебе не рассказывали, что ведьмы используют силы Смертной Яви?

– Конечно.

– Ведьмы приводят в мир смерть и используют ее эхо для изменений. Потому что нет эха сильнее, чем эхо смерти. Теперь ты понимаешь?

– Да. Кажется, да. Это не ведьмовство, потому что используются только силы жизни. Но…

Ивена величественно кивает.

– Спрашивай, – одобряет она. – Хорошая ученица должна задавать много вопросов.

Впервые нравоучения тетушки приходятся Геллене по душе. Она смотрит на Ивену с искренней улыбкой.

– Но как они используются? Где взять силы, чтобы… изменять Сон Жизни? Некромантиссы поддерживают Деву своими песнями, они могут петь разные Сны – Сны Земли, Сны Воды… А здесь?

– Где взять силы, чтобы изменять Сон Жизни? – медленно повторяет Ивена и смотрит на ученицу с хитринкой. – А ты не догадываешься?

Геллена приоткрывает рот.

– Нет.

– В собственной душе, дорогая. В глубине сердца. И самую великую силу дает любовь… Скажи мне честно, ты любила уже?

От неожиданности Геллена хватает ртом воздух. Алая краска заливает ее уши, щеки и шею. Девушка опускает глаза и впивается пальцами в край стола.

– Нет, – робко отвечает она.

– Тебе почти четырнадцать, – ласково говорит тетушка. – Сказочные героини в твоем возрасте уже шли под венец. Но мы не в сказке… Гелле, ты сразу подумала о женихах, но почему?

Пунцовый румянец покрывает даже грудь Геллены. Она совсем онемела от стыда и не может ответить. Ивена мягко смеется.

– Не смущайся так. Есть любови и кроме супружеской, и силы их ничуть не меньше. Любовь родителей к детям. Любовь детей к родителям… Взаимная любовь матери и ребенка – это огромная мощь. Подумай о Деве Сновидений: мир, в котором мы живем – ее дитя… Если ты хочешь начать учиться, первое, что ты должна сделать – найти эту силу внутри себя.

Геллена молчит.

– Подумай о своей матери, – советует Ивена. – О своей настоящей матери. Позови ее.

Геллена мнется.

– Но…

– Нет, не о Лореасе! – настойчиво говорит Ивена. – Лореаса добра к тебе, но она не твоя мать.

– Тетушка…

– Она даже не человек!

– Но… может быть, можно… любовь к отцу…

– Нет! – восклицает Ивена. – Нужна та, кто выносила тебя, вырастила в своем теле, вскормила своим молоком!

Лицо Геллены мучительно искажается. Она тихо произносит:

– Но я… почти не помню свою маму…

– Неправда, – уверенно отвечает Ивена. – Эти воспоминания скрыты под пологом лет, но они живы. Ты можешь вызвать их.

– Я…

– Гелле, ты хочешь учиться?

– Да! Но…

– Никаких «но», – жестко говорит Ивена.

Глаза ее сверкают, тело напряжено. Геллена не поднимает на нее взгляда и не видит, как упруго, точно хищница, тетушка подалась к ней. Не видит, как она склонилась над тазом с водой и как пальцы ее вычерчивают на воде странные знаки. Не видит, как отзывается ей вода: приподнимается вслед за пальцами Ивены, будто вязкое тесто, тяжело колышется и бурлит.

– Никаких «но». Или ты хочешь учиться, или нет.

Внезапно выражение ее лица меняется: теперь Ивена смотрит ласково, тепло, ободряюще. Голос ее смягчается и звучит как нежное кошачье мурлыканье:

– Гелле, что с тобой? Я всего лишь попросила тебя подумать о маме. Тебе так больно думать о ней? На самом деле ты тосковала по ней все эти годы и обманывала себя, думая, что мачеха заменила тебе ее… О, это очень больно понимать. Я сочувствую тебе… Как звали твою настоящую маму?

Геллена глубоко вздыхает.

– Тиена.

– Тиена… Она покинула тебя, да? Отправилась в Явь и оставила тебя одну?

– Тетушка, – почти со слезами начинает Геллена, – я не хочу…

Ивена уже не обращает внимания на слова девушки. Вода в тазу перед ними меняет цвет и закипает холодным кипением.

– Тогда ты тем более должна поговорить с ней, – твердо говорит она. – Вызвать ее… образ из глубины своего сердца. И поговорить с ней… с той, кого ты помнишь.

Голос Ивены горяч и сладок, как свежая карамель. Она охвачена вдохновением. Она почти выпевает слова. Веки ее полуприкрыты. Пальцы касаются поверхности воды в тазу.

Вода стала черной и ледяной.

Здесь, в тихой кухоньке старого дома, дышат мраком воды гиблых болот. Сердце Королевского Леса бьется все громче. Войди сейчас умеющий видеть – поклялся бы, что старым, потертым тазом только что зачерпнули воду из-под самых Стен Кошмара.

Глаза Ивены такие же черные и ледяные.

– Тебе нужно помириться с ней, Гелле, – тихо и нежно произносит она, – и сказать, как сильно ты ее любишь…

Геллена медленно открывает глаза.

Она дома.

Здесь темно и тихо. Кто-то погасил Сон Огня в кованых фонариках, да и сами фонарики зачем-то унесли. Зачем? Они всегда стояли на окнах, сколько Геллена помнит… Камин холоден и полон золы. Занавески давно пора постирать, а ковры выбить. Как странно. В доме было чисто, когда Геллена уходила в гости к тетушке… Она осторожно ступает по скрипучим половицам.

По спине сбегают мурашки.

В их доме нет скрипучих половиц. Нет рассохшегося или гнилого дерева, нет жучков-древоточцев. Со всем этим легче легкого справиться некромантиссам, умеющим петь Сон Растений.

Что-то случилось?

Геллена ускоряет шаг. В коридоре светлее: в окна сияет луна. Откуда луна? Только что был день, время послеобеденное… Выйдя в пятно бледного света, Геллена останавливается как вкопанная. Вытянув руки, она потрясенно оглядывает себя. Что с ней? Почему она одета в такое тряпье?! Ее платье годится только для того, чтобы снять его и помыть им пол. Еще и такое грязное, как будто пол им уже мыли…

Темнота скрадывает нечистоту, пыль и запустение, но их нельзя не заметить. С домом что-то случилось. Ее дом стал другим. Все здесь блеклое и затхлое, старое и заплесневелое. Как будто ушли жизнь и радость. Ушло колдовство, к которому так привыкла Геллена.

По коридору навстречу ей медленно идет Лореана. Геллена с надеждой подается к сестре, но та не замечает ее и проходит мимо, больно задев плечом.

Геллене становится по-настоящему страшно. Что происходит?! Она оборачивается, смотрит Лореане вслед. Жуткий холод схватывает ее, будто чьи-то костлявые лапы. Лореана похожа на призрак. На злой и тоскующий призрак черного леса. Геллена готова закричать, зарыдать в голос – но у нее нет голоса. Она открывает рот и не может издать ни звука.

Она дрожит.

Но ее сердце не бьется.

Ей кажется, что она не дышит.

Ужас, охвативший Геллену, не сравним ни с чем. Она сжимает руки на груди и крепко зажмуривается. «Это только сон, – думает она. – Мне приснился кошмар. Я сейчас проснусь». Но пробуждение не приходит.

– Не может быть, – беззвучно говорит Геллена. Ее колотит дрожь. – Этого не может быть. Мама спасет меня. Мама, где же ты?..

В этот миг она думает только о Лореасе: об огромных, непостижимых силах колдовства некромантиссы, о той, кто некогда пыталась стать вровень с самой Девой Сновидений. Лореаса может справиться с любым кошмаром. Она почувствует, что дочери плохо. Она разбудит ее. Она может войти в ее кошмар и увести из него за руку.

Но Лореаса не приходит.

Вместо этого Геллена слышит тихий, очень тихий печальный зов:

– Гелле…

Она резко оборачивается.

У дверей в тени, там, куда не падают лунные лучи, стоит ее мать.

Геллена узнает ее мгновенно, словно никогда не забывала. Это ее мать. У нее доброе круглое лицо и округлые мягкие руки под закатанными рукавами, на ней голубое платье и белый фартук, и вязаные гетры – Геллена вмиг вспоминает, что мать ее так же любила вязать, как мачеха, и тоже много вязала для дочки. На голове у матери белый чепец, а из-под него просыпаются, будто колосья пшеницы из плохо завязанного снопа, золотые волосы – их Геллена унаследовала от матери, как и серые глаза, и чистую кожу, и светлый, влекущий облик. Красота ее почти колдовская, но иная, чем красота некромантисс, дочерей черного леса: это тихое и глубокое очарование смертных женщин, рожденных солнечным днем. Творение Девы Сновидений, душа которой еще не омрачена…

Мать протягивает дочери руки и улыбается.

Насколько хмур и лишен волшебства старый знакомый дом, настолько же исполнена волшебства фигура Тиены. Она кажется единственно настоящей здесь. Словно бы стены дома сотканы из плесени и паутины, словно бы это не дом, а темная греза, а за Гелленой, потерявшейся в страшном сне, пришла мама…

– Мама! – вскрикивает она и кидается к ней.

Теплые, излучающие свет руки обнимают ее.

– Моя дочка, – шепчет Тиена, и дочь узнает тот голос, что пел ей колыбельные песни, тот голос, что разговаривал с ней, когда она еще не покинула родную утробу. – Милая моя дочка…

– Мама, – повторяет Геллена, радуясь, что голос вернулся к ней. Вместе с немотой ушли и другие пугающие иллюзии: Геллена вновь чувствует биение своего сердца, она вновь дышит, она жива!

В памяти всплывает образ Ивены и ее слова.

Уткнувшись лицом в материнское плечо, Геллена понемногу приходит в себя. Мама гладит ее по голове. «Какой я стала высокой», – думает Геллена. Они с мамой одного роста. «Как хорошо…» – мысли проносятся легко, будто летние облака. Геллена не открывает глаз: слышит вкусный запах свежего хлеба от платья мамы, чувствует ее нежные прикосновения. Когда мама прерывисто вздыхает, сердце Геллены отзывается ее печали, пропуская удар.

Наконец успокоившись, Геллена поднимает голову.

Она все помнит и все понимает. Правда печалит ее, но Геллена не боится взглянуть правде в глаза.

Мама вовсе не воскресла. Та, кто обнимает сейчас Геллену – лишь образ, рожденный ее собственной памятью и любовью, образ, хранящийся в ее сердце. Тетушка Ивена сказала, что для обретения настоящих сил нужно быть до конца честной с собой. Геллена должна признать: она обижена из-за того, что мама бросила ее, отправившись в Явь. А признав это, надо простить маму, помириться с ней и сказать ей, как же в действительности ты ее любишь…

Геллена думает, что это будет легко. Ведь именно это она и чувствует.

Держа маму за руки, она немного отстраняется и находит ее взгляд. Мама смотрит ей в глаза, чуть склонив голову набок: она любуется своей дочерью, такой красивой и взрослой, не по возрасту мудрой…

– Мама, – полушепотом говорит Геллена, – я обиделась на тебя. Ты меня бросила совсем маленькую.

– Мне так жаль… – беззвучно движутся губы Тиены, на лице ее грусть.

– Но я прощаю тебя! Я так скучала по тебе, так плакала. Я понимаю, что ты не могла иначе. Давай помиримся, мама.

– Конечно, милая. Я люблю тебя.

Геллена улыбается во весь рот. Она счастлива, и счастье будто приподнимает ее над полом. Все получилось! Она рада не только тому, что увидела маму будто живую, не только тому, что смогла перемолвиться с ней словом. Она чувствует, что обрела нечто очень важное и большое – обрела и никогда больше не потеряет. Ей удалось то, к чему она стремилась: она, как говорила тетушка Ивена, восстановила глубочайшую душевную и сердечную связь, прикоснулась к сокровищу дочерней любви и, значит, обрела силы, способные изменять мир.

Окрыленная, Геллена не замечает, как глаза ее матери загораются странным огнем. Улыбка Тиены становится напряженной и вместе вкрадчивой. Резче и заметней ложатся на ее лицо тени. Тиена подается вперед. Огромная болезненная надежда горит и бьется в ней, просвечивает сквозь бледную кожу, будто пламя сквозь бумагу фонарика. Очень нежно, очень светло мать спрашивает:

– А ты? Любишь ли ты меня, дочка?

– Я очень люблю тебя!

Тиена смотрит на дочь с блаженной улыбкой.

Руки их размыкаются…

Геллена просыпается до того, как черты ее матери расплавятся и стекут вниз, обнажая скалящийся голый череп.

Дом окончательно превращается в стылую тень, и ветер разносит его прах в черной бездне. Некоторое время в бессветной пустоте еще виден скелет в обрывках гниющей голубой ткани, но он быстро рассыпается, и тоскующий призрак исчезает с горестным воплем.

Геллена просыпается в другой сон.

Она спит, сидя за столом, уронив голову на руки. Золотые волосы рассыпались, скрывая лицо. Геллена неспокойна – постанывает, вздрагивает, что-то невнятно лепечет сквозь сон, и тогда костистая длиннопалая рука тетушки протягивается к ней, касается ее затылка и оглаживает вьющиеся кудри. Изредка тетушка осторожно поддерживает Геллену сбоку, чтобы та не упала со стула.

Ивена стоит над ней, как кошмарный страж: она смертельно бледна, щеки запали, под серой кожей шеи видны все жилы и хрящи, а ввалившиеся глаза чернее мертвой воды. Но она улыбается. Она очень довольна.

– Нет, – насмешливо говорит она кому-то незримому. – Этого достаточно.

Ее потусторонний собеседник отвечает ей.

Он отражается в ее глазах, в мертвых глазах ведьмы, и никто не хотел бы увидеть этого отражения.

– Ты хочешь слишком многого, – говорит Ивена. – Она не даст вам второго дара любви. Она умрет.

Лишь ведьма слышит, что он говорит ей. Но с каждым словом в доме становится холоднее. На поверхности воды в тазу плавают серые льдинки.

Наконец Ивена разражается хохотом.

Геллена ахает и всхлипывает во сне, покачивается на стуле, и тетушка придерживает ее за шею узловатыми пальцами. Ногти ведьмы почернели, отвердели и выгибаются, как когти.

– Лореаса! – восклицает она. – Лореаса, как же это я забыла. Ты хотел бы уморить родную дочь некромантиссы, но не можешь, и, значит, умрет ее любимая падчерица. Лореаса! Я вижу, даже ее имя причиняет тебе боль. Я запомню это и использую, не сомневайся. Но я, пожалуй, согласна на сделку. Ты, конечно, понимаешь, что это будет очень дорого тебе стоить? О да. Возможно, в качестве подарка, я изгоню ее обратно из города в лес. Тогда ты сможешь пожрать город. Но я потребую многого в уплату!

Черные глаза ее блестят, а губы приоткрывают в улыбке пеньки разрушенных, гнилых зубов. Она выслушивает ответ.

– Что же! – говорит она. – Ее сердце открыто и свободно, а душа чиста. Показывай ей свои любимые видения, она поверит. Волшебный бал, о! мой прекрасный принц. Не забудь, она не должна уйти из дворца до полуночи!

И Ивена снова смеется.

Напоследок она еще раз произносит, вытянув в его сторону когтистую лапу: «Лореаса!» Имя вылетает из ее уст, как ядро из пушечного жерла и, судя по довольному виду ведьмы, производит похожие разрушения.

5

В их дом пришла беда.

Тихо-тихо ходят некромантиссы по молчаливым живым половицам, чтобы не потревожить беду – пылающую в жару, с обметанным ртом, всю покрытую мелкой розовой сыпью. Дважды в день приходится менять простыни, пропитанные зловонным потом. Воспалились суставы, и любое неосторожное движение заставляет ее плакать от боли. Она просит пить, но каждый глоток для нее – пытка: горло раздирает ангина. Из-за этого она почти не ест и с каждым днем слабеет. Прекратилась хотя бы рвота, приступы которой каждый раз заканчивались обмороками, но облегчение было недолгим. Если и была надежда на скорое выздоровление, то угасла.

Геллена больна.

Сейчас она спит – бледная, изможденная, похожая на маленькую старушку. Очередь Лореаны петь над ней. Сутки в этом доме больше не делятся на день и ночь, утро и вечер, они строго поделены на три равные части – три колдуньи подхватывают друг за другом Сон Крови, делая все, что в их силах.

В их силах немногое.

Приглашенный городской доктор не смог сказать, что это – корь, скарлатина, иная, редкая лихорадка? Осматривая больную, с каждой минутой он становился все печальней и строже. Вероятно, иным родителям он честно сказал бы: «Готовьтесь к худшему», – но перед ним стояли некромантиссы, и он счел за лучшее промолчать.

Лореаса прочла эту мысль в его глазах. «Мы одинаково верим друг в друга, – подумалось ей тогда, – и одинаково беспомощны». Однако доктор сделал все, что мог. Он установил распорядок дня, прописал лекарства и предупредил, что больной придется нелегко. Возможны осложнения.

Кодор, не теряя ни минуты, отправился в аптеку. Лореаса провожала доктора. Уже стоя в дверях, он вдруг открыто встретил ее взгляд, темный и хмурый – и покачал головой.

– По крайней мере, – вслух ответила Лореаса, – это честно.

Потом она поднялась в спальню дочери, села на край кровати и запела Сон Крови.

…Замирает дом, настороженный и испуганный, но все еще хранящий надежду. Кодора нет, он ушел на заседание городского совета, в ратушу. Ада спит, но скоро проснется. Анна наверху тихо поет для сестры дивный, страшный, огненный Сон Крови, утоляя ее боль, делясь с ней силой, и дом отзывается ее песне. С каждым днем могущественнее песня Анны, само сердце мира бьется в ней; кажется, еще немного, и песня ее достигнет слуха Величайшей Любви, а Лореана, первая из многих, поравняется с Девами Сновидений.

Но не излечить Геллену этой песней. Перед ее болезнью Сон Крови бессилен.

Проходя по безгласным, пыльным, будто покрытым патиной древности коридорам, Лореаса думает о том, какими разными выросли ее старшие дочери – и какими похожими. Только Лореана сначала сострадает, потом действует, а Лореада сначала действует, потом сострадает…

Вечереет. Скоро нужно сменить Анну на посту сиделки… Лореаса чувствует себя измотанной и слабой. Прикрыв дверь спальни, она ложится в постель в надежде подремать немного.

«Странная, загадочная хворь, – думает она. – Что же это такое?..»

Сон нейдет.

Мешает эхо. Оно слышно одной только некромантиссе, но Лореасе чудится, что оно сотрясает стены. Это эхо безмерного страдания младшей дочери и эхо неукротимой волшебной мощи старшей.

На грани сна Лореаса продолжает размышлять.

Когда она впервые запела Сон Крови, Геллена вскоре перестала метаться в постели и забылась дремотой. Боль отпустила ее, и жар немного спал… с тех пор только песня поддерживает ее. Выписанные доктором лекарства оказались бесполезней воды. На всякий случай родные следят, чтобы Геллена принимала их по часам. «Возможно, – с надеждой говорит Лореана, – они подействуют спустя какое-то время». Она и сама в это не верит. Голоса лекарств не слышны ни в теле больной сестренки, ни в теле болезни.

Если у этой болезни есть тело, если оно есть… Дни напролет Лореаса думала о странной хвори, когда пела и когда отправлялась отдыхать. Это не корь, не скарлатина, не инфлюэнца, и уж подавно не что-то более грозное. С любой известной людям болезнью некромантиссы давно бы отыскали общий язык. Некогда Лореаса, спасая любимого мужчину и осажденный город, говорила с холерой – и не нашла в том ничего особенно трудного. Она уверена, что смогла бы совладать и с чумой.

Но сейчас перед ними не чума и не черная оспа. Эти губительные, всепожирающие и безжалостные существа все же живые. Они рождены живым воздухом и землей.

С каждым мгновением ясней и страшней открывается Лореасе истина.

Перед ними мертвая порча.

Впервые предположив это, она испугалась. Она еще не говорила об этом дочерям. Но, кажется, Анна и Ада догадались сами. Лореаса слышит это в напевах и модуляциях их Снов Крови. Множество иных Снов приводят в них сестры – Сны Огня, и Воздуха, и Воды. Они быстро поняли, что с мертвой порчей невозможно бороться, и вместо этого пытаются побудить Геллену к жизни. И они терпят неудачу за неудачей, потому что слишком силен враг. «Неподходящее слово, – думает Лореаса, паря в пустоте долгой бессонницы. – Это не враг, и он не силен. Это бездна, глотающая все силы. Ее невозможно заполнить, через нее нельзя навести мосты. Она вберет в себя все и останется жаждущей. Но откуда она пришла? Такие провалы разламывают сам Сон Жизни. Они не возникают беспричинно».

Много раз Лореаса пыталась дознаться, что же произошло. С того самого часа, когда она впервые заподозрила в болезни Геллены мертвую порчу, она не успокаивалась. Девочка часто бывала в гостях у подруг, но семьи тех много поколений жили в городе, были на виду и имели прекрасную репутацию. Подозрительным показалось некромантиссе лишь то, что незадолго до болезни Геллена заснула в гостях. Быть может, тот сон стал роковым для нее? Но Геллена ничего не помнила. Лореаса входила в ее сны и тоже ничего не нашла там.

Что-то было стерто из памяти Геллены? Что-то в ней ныне скрыто черной завесой, чернее болотных вод, над которыми стоял лесной дом Лореасы?

Мертвую порчу можно подхватить, лишь прикоснувшись к Стенам Кошмара. Сами Стены скрыты в непроходимых лесах, подступы к ним охраняются некромантиссами и Королевскими Лесничими. Но каждый демон, прорвавшийся через кордоны, и каждая ведьма, продавшая душу за власть над миром, носит в себе их частицу…

«Призраки должны это знать», – думает Лореаса.

Призраки.

Значит, нужно отправиться к ним.

«Дева Сновидений, помоги мне! – безмолвно шепчет Лореаса. – Помоги мне и моей дочери…»

С этой мыслью некромантисса засыпает.

Проснувшись через час, она чувствует себя не столько освеженной, сколько полной решимости.

За окнами темно. Лореаса спускается в гостиную. Кодор уже дома, а Лореада успела приготовить ужин. Оба они, отец и дочь, печальны. Они даже не поднимают на нее глаз.

– Что-то случилось? – спрашивает Лореаса.

Кодор молча качает головой.

Он вернулся с дурными вестями.

Лореаса выслушивает его, присев за стол. Ада накладывает рагу ей в тарелку, но мать даже не прикасается к пище.

…По городу бродят слухи. Поговаривают, что лесная колдунья, обремененная взрослыми дочерьми, возненавидела свою падчерицу, чистую, добрую девушку, и хочет сжить ее со свету. Именно она наложила на Геллену гибельные чары, отравила ее, измучила неизлечимой болезнью.

Слыша это, Лореаса закусывает губу. Сердце ее обрывается. Она вновь чувствует себя обессиленной. Бледный Кодор смотрит на нее виновато, разводит руками. Он сам потрясен. Он пытался переубедить отцов города, своих давних друзей и братьев по оружию; он напоминал им, сколь велики заслуги Лореасы, что она не просто так получила ленту почетной горожанки, что многие обязаны ей собственными жизнями и жизнями своих детей…

– Они словно оглохли, – тихо говорит Кодор. В его голосе нет даже досады, одна тоска. – Все они… Неужто это старость, Лоре? Я же помню, какими они были. Смелыми. Разумными. Мы вместе прошли огонь и воду. Они не боялись ни Дев, ни демонов, а теперь они мнительны и суеверны, верят в чох и вороний грай. Это старость? Неужто и я – такой же?

Поднявшись, Лореаса обходит стол. Кодор встает ей навстречу. Он встревожен и растерян. Некромантисса обнимает мужа и прижимается лицом к его плечу.

– Нет, милый, – отвечает она. – Ты никогда не станешь таким.

Но сейчас и она чувствует себя очень старой.

Всегдашняя отчужденность сослужила им плохую службу. Некромантиссы избегали навязывать свое общество, видя, что горожанам неуютно в их присутствии. Много лет они оставались загадочными гостьями, чьи истинная сила и намерения неизвестны. Лореаса не видела в том дурного. Главное, что Геллена была общей любимицей: так ей казалось. Лореаса думала, что Геллена сможет примирить город с их семьей, сделать их частью людской жизни. Ведь Анделаре удалось стать близкой людям, почему же это невозможно для Лореасы и ее дочерей? Не нужно торопиться: так она думала…

И вот как все обернулось.

– Но кто, – говорит Кодор, – кто все это придумал?

Придумал?

Лореаса вздрагивает.

Сказать по чести, она всегда полагала, что любые ужасы люди способны придумать сами. Но что, если Кодор прав? Кто-то принес в город мертвую порчу. Глупо ждать, что порождение Вечного зла ограничится каком-нибудь одним злодеянием.

– Я давно ничего не слышал о своем ученике, – задумчиво говорит Кодор. – Айдар отличный парень, добрый и храбрый, на него можно положиться. Но не случилось ли с ним чего?

Лореаса коротко вздыхает, глядя в сторону.

– Разузнай о нем, – говорит она. – А я… мне тоже нужно кое о чем разузнать, Кодор.

Ада понимает мать без слов. Лореаса выходит на кухню, и дочь следует за ней. Она сама закрывает дверь, не дожидаясь просьбы. Прислонившись спиной к дверце шкафа, скрестив на груди руки, Лореаса задумчиво смотрит в заоконную тьму. Они не зажигают свеч, потому что некромантиссы видят в темноте.

Холодна нынешняя ночь, холодна и черна, как болотные воды…

– Мама? – наконец, начинает Лореада.

Лореаса медлит. Вторая сестра-близнец наверху, в спальне, все еще поет, и мать прислушивается к ее песне.

Потом она говорит:

– У людей почти нет болезней, которые передаются некромантиссам.

– Поэтому мы не можем заразиться, – кивает Ада.

– И поэтому из нас не самые лучшие целительницы, – хмуро замечает Лореаса. – Мы не знаем языка болезней. Но, конечно, если очень нужно, можно разобраться во всем.

Ада озадаченно молчит.

– Что ты хочешь сказать, мама? – наконец спрашивает она.

– Я очень долго пыталась. Но я не могу услышать речь этой болезни. Как будто у нее нет языка.

Лореада спокойна. Ее не так легко напугать.

– Объясни-ка подробней, – строго говорит она.

Медленно Лореаса проходит к плите и садится возле нее на стул. Отодвигает вьюшку и выдыхает единственный тихий звук. Над золой и углями с радостным треском поднимается яркий, ласковый Сон Огня.

– Почти всякая болезнь – живое существо, – говорит некромантисса, глядя в огонь. – Как жучок-древоточец, поселившийся в дереве. Можно услышать ее, узнать, откуда она пришла и чего хочет, а потом выгнать. Но болезнь Геллены… я боюсь произнести это вслух, Ада. И я все еще надеюсь, что просто ошиблась.

Брови Лореады сдвигаются.

– Эта болезнь, – уточняет она, – существо неживое?

Лореаса закрывает глаза.

– Нет. Это не существо вовсе. Это мертвая порча, Ада. И кто-то ее принес…

– Но почему Гелле?! За что – ей? – в голосе Ады звенит гнев. – И как…

– Я все это узнаю, Ада.

Дочь замолкает.

– Я все узнаю, – повторяет некромантисса, не открывая глаз. – Но какое-то время вам придется обходиться без меня. Вы справитесь?

Лореада усмехается.

– Ты могла бы и не спрашивать.

Лореаса встает, улыбаясь. Ничего другого она не ждала от своей дочери и ученицы. Не нужно больше ничего объяснять. Ада позаботится обо всем. А Кодор… что же, он знает, на ком женат.

Некромантисса сумрачно усмехается.

Под пристальным взглядом дочери Лореаса медленно тонет, опускаясь прямо сквозь пол, словно дерево превратилось в зыбучий песок. Тело ее гнется так, как не гнутся людские тела, волосы вздымаются темной волной, и иллюзорная седина на них превращается в паутину. Сотни пауков разбегаются по полу от плывуна, в котором исчезает колдунья. Ночные бабочки бьются в стекло.

Лореаса отправляется домой.

К брошенному дому на берегу черных болот летит она птицей, течет рекой, змеится в земле тонким корнем. Вот уже позади город, мелькнули и минули вспаханные поля и исхоженные дороги, исчезает вдали дым человеческого жилья. Приближается Королевский Лес.

Лес полон жизни. Он пышет зеленой силой. Немного сыщется охотников столь смелых, чтобы бродить здесь. Разве только Лесничий поднимет лук, добывая себе пропитание, и звери сами определяют свою численность. Множество малых колдовских созданий обитает в Лесу. Они привычны, как дождь и весеннее цветение, и редко кто задумается над тем, как удивительна по сути своей их природа. Все лешие, болотницы, ночные огни и другие волшебные обитатели Леса – бывшие человеческие души. Злой судьбой предопределено было им стать тоскующими призраками. Но как бы ни были тяжелы наложенные на них проклятья, как бы ни были эти люди при жизни несчастны, все же добро не до конца выгорело в их сердцах. И потому они не попали во власть Стен Кошмара и не пришли в царство Короля мертвых, а обрели благословение Девы и навеки стали частью ее Сна Жизни – прекрасной частью.

Облаченная в зеленое платье живого мха, встает над высоким обрывом некромантисса. Величественна она, от нее исходит свет древней молодости, лучистая колдовская мощь наполняет воздух, воду и землю. Впервые за много лет Лореаса не сдерживает своих сил и не скрывает свой истинный облик. Блеск окружает ее, и подобна она Деве Сновидений, поющей жизнь…

Черная вода застыла внизу. Поднимается блеклый туман.

Лореаса смотрит на воду.

Она медлит. Как давно она не была дома… Пусть дом этот мрачен и одинок, все же она скучала по нему. Звери и духи приветствуют ее. Долгие, долгие годы прошли, с тех пор, как видели ее здесь! Волки выходят из логовищ, чтобы справиться о здоровье ее человеческой падчерицы. Тот волчонок, что подружился когда-то с Гелленой, стал теперь матерым красавцем-вожаком. Вдовая лешачиха торопится поведать, что все это время прибиралась в покинутом черном доме и даже как-то почистила черепа скелетам на крыше. «Добрая женщина», – посмеивается Лореаса. Изумрудные, лиловые, алые ящерки бегут к некромантиссе, чтобы прильнуть к ее платью драгоценным поясом и браслетами, а блестящие серебряные жуки садятся на грудь и в волосы Лореасы, как броши и заколки.

Улыбнувшись, движением мысли с благодарностью отсылает их Лореаса. Не время украшаться. У нее есть дело, и дело это нерадостное…

Погодив еще несколько минут, Лореаса смежает веки.

И со следующим вздохом некромантисса падает вниз с обрыва, точно подрубленное дерево – прямо в гиблый холодный омут, туда, где нет ни моллюсков, ни рыб, к черным ключам, к могильной тине, к самым Стенам Кошмара.

Тяжелая вода без всплеска смыкается над ней.

Спустя безмерное время – секунды? Тысячелетия? – Лореаса медленно открывает глаза. Простерев руки как крылья, она парит в безмерных, бескрайних областях, заполненных серым туманом. Здесь нет ни верха, ни низа, ни света, ни тени. Нет цвета и объема. Глаз различает контуры, но не в силах определить расстояние. Не то вдали, не то вблизи грезятся какие-то гигантские, странные фигуры, но чуть сместишь взгляд, и их уже нет.

Ничто не движется здесь, кроме иллюзий; но здесь все – иллюзия.

Это Страна мертвых.

Счастлив тот умерший, что проходит своей дорогой в неведомую Явь, не заметив этих безликих пустот. Разве только тень на миг омрачит его взор. Здесь обитель тоски, которую нельзя развеять, и голода, который не суждено утолить.

Лореаса видит призраков, мелькающих в бездне.

Это тоскующие души: те, кто при жизни был страшно несчастен, а после нее не может ни уйти дальше, ни вернуться, ни успокоиться в горе и холоде, и жаждет толики тепла, малой толики тепла, лишь малой толики! Но не может ее получить и не сможет никогда, потому что нет в нем органа, способного воспринять тепло…

Некромантисса вновь опускает веки, а когда поднимает их, серая муть перед ней уплотняется, сходясь в туманное подобие того обрыва, с которого Лореаса прыгнула в воду. Коротко усмехнувшись, она встает на иллюзорную землю.

И земля под ее ногами становится настоящей.

Тотчас безумный стон тысяч призраков доносится до ее ушей. Нечто подлинное, нечто прочное возникло в вечной мгле! Это причиняет призракам боль, но вместе с тем наслаждение. Пламя живого мира дарует им надежду согреться и утолить голод. Одной этой надежды достаточно, чтобы немного утешиться, а ведь она обещает больше, больше…

Пусть некогда Лореасе не хватило сил, вдохновения и отрешенности, чтобы запеть собственный Сон Жизни, но она – некромантисса. Она вся звучит им, великим Сном, вырывающим бытие у Смерти. Она – как струна, задетая пальцами музыканта, как труба органа, переполненная воздухом. Среди черного, серого и белого цвета бездны она пылает зеленой весной и рыжей медью осенних трав, аквамарином морских пучин и жидким золотом меда, лилово-серебряной шалью звездного неба и алой сладостью плодов земных. Она поет, как поют олени и осы, волны и ветви. О, какой же малости не хватило ей, чтобы войти в вечно светлый круг божественных Дев!..

– Идите ко мне, – говорит она призракам, как хозяйка цыплятам. – Я дам вам немного жизни.

– Идите ко мне!

Дрожат и колеблются перед ней горькие тени. Но они не могут сопротивляться влечению, единственному, что составляет сейчас их существо. Они тянутся к жизни, они жаждут бытия. Опасливо и робко они приближаются к Лореасе.

Некромантисса вспыхивает ярче. Изумрудные и золотые лучи пронизывают пространство. Страдальческий вой несется по вьющимся тучам бесчисленных призраков, но боль им сладка, и она влечет их, как вино влечет пьяницу. Упиваясь болью, призраки льнут к некромантиссе. Она едва сдерживает омерзение, но не прогоняет их.

– Идите сюда, – велит Лореаса, – и расскажите о мертвой порче!

– О… она… она… – доносится шепот.

– Кто?

– Она кормила нас… кормила Короля мертвых…

– Кто?!

– Она кормила нас ее любовью, ее теплом…

Глаза Лореасы сужаются. «Стало быть, – думает она, – речь о ведьме».

– Кто – она? – требует некромантисса. – Назовите ее имя.

– О, какая вкусная! – стон доносится в ответ. – Какая сладкая… Гелле, Геллена-лена-лена…

Лореаса хмурится.

– Почему вы не оставили Геллену? Что связало вас с нею?

– Ее след… – шепчут призраки. – Она кормила нас ею… а потом вынула ее след на дорожке в саду…

– Что?

Волосы Лореасы встают дыбом.

– След невинной… – шепчут призраки, в их голосах восхищение, вожделение, мучительная мечта, – след невинной, живой, теплой… он алмазный! Он хрустальный!.. он – сокровище!..

Лореаса молчит. Она до крови прокусила губу, и мириады призраков с воплями тянутся к алой капле – пусть эта кровь не человеческая, пусть она холодна как лед, но это живая кровь.

– Что сталось со следом Геллены? – наконец спрашивает некромантисса.

– Нельзя забыть… – покорно плачут горькие души, – нельзя отказаться… Король, Король захватил сокровище! Хрустальный след достался Королю мертвых. Король мертвых придет за своей невестой.

И лютая, черная ярость охватывает Лореасу, ярость ледяная, как гиблые болотные воды. Она наконец поняла, что случилось.

Желая подчинить себе бесплотные кошмары и тоскующих призраков Страны мертвых, некая ведьма посулила им жертву. И долго, должно быть, подыскивала она столь богатую жертву, чтобы ее принял сам Король мертвых – самую сильную, самую веселую, самую свободную, выросшую в любви и готовую дарить любовь…

«Геллена!..»

– Я не позволю, – шепчет Лореаса, – я не отдам мою дочь мертвецам и кошмарам.

И она выпрямляется. Все мышцы в ее теле напряжены. Исходящий от нее свет становит пламенем, чистым и белым. Пламя обжигает призраков, рвет и режет их, и они вопят от невыразимой муки, неспособные отказаться даже от такого тепла, неспособные умереть… Громовым голосом Лореаса приказывает:

– Назовите мне имя ведьмы!

6

Кодор давно уже не ездит в дозоры. Теперь он стар, он – отец семейства. Он давно подготовил себе преемника. Но должность Лесничего – пожизненная. Всякий знает, что Лесничие не боятся ни старости, ни увечья, ни колдовства. Даже на склоне лет Лесничий останется грозным воином. Кодор бился с воплощенными кошмарами в Лесу и с вооруженными людьми на городских стенах. И сейчас он спокоен.

Задумчивый, он шагает по узким улочкам и едва приметно улыбается своим мыслям. Мерно постукивает его тяжелая трость. Что удивительного, если пожилой господин пользуется палкой? Некому знать в городе, что мышцы Лесничего крепки, как в юности, а внутри дубовой трости скрывается тонкий клинок. Да и сама трость – оружие: набалдашник ее залит свинцом.

Тевер Лендал, начальник городской стражи, тоже стар и тоже – отец. Он помнит тот славный бой, когда осажденные горожане пошли в контратаку, помнит, как опустился подвесной мост и как Королевский Лесничий первым помчался навстречу мечам врага. А еще он помнит ночь, когда Лесничий привел домой его детей – девятилетнего Юхана и его крохотную сестренку. Олана спала на руках у брата. Юхан рассказал, как очнулся посреди дремучего леса. Рядом были другие дети, знакомые и незнакомые, мальчики и девочки, бедные и богатые; все они лежали на мягкой траве под куполом звездного неба, рядом стояла прекрасная госпожа, и она назвалась Лореасой… а никакого крысолова с дудкой не было, не было вовсе никогда.

Год назад Юхан женился. Нынче в доме начальника стражи уже плачет младенец.

Внук.

Поэтому Тевер не спрашивает Кодора ни о чем. Выслушав его просьбу, он только хмурит брови и закусывает седой ус. Подумав немного, он идет к старшему конюху. Тот тоже обязан некромантиссе жизнью своих детей и тоже бился когда-то плечом к плечу с Королевским Лесничим.

Втроем они отправляются в конюшню. Молодой конюх прикорнул на сене. Его не будят. Старики запрягают в легкую коляску пару самых быстрых лошадей. Ухватывая поводья, Кодор печально усмехается: еще лет десять назад он поскакал бы верхом, но теперь такие приключения уже не для его спины…

Ему нужно беречь силы – беречь для схватки, которая, возможно, станет для него последней. Но он не может сидеть смирно. Он Лесничий, и с ранней юности его долг – сражаться с воплощенным кошмаром.

Тевер и Экан, старший конюх, глядят на него сумрачно и твердо. Они понимают, и они верят. Никто не произносит ни слова.

Женщина по имени Ивена уехала из города совсем недавно. Она попросилась попутчицей на телегу селянина, и смирные усталые лошадки вряд ли успели увезти ее далеко.

Кодор знает, что настигнет ее. Чутье старого воина ведет его вперед.

По следу ведьмы.

Быстро бегут свежие, сытые кони. Громыхают копыта по сухой пыльной земле. Алое солнце впереди опускается к зазубренному горизонту. Кромка Королевского Леса в его свете кажется черной и напоминает Лесничему стройные и страшные ряды вражеских пик.

Так оно и есть. Там, в Лесу, враг.

Кодор нахлестывает коней и зычно гикает, привставая.

Перед тем, как отправиться в путь, он поднялся в спальню младшей дочери и долго смотрел на ее изможденное, будто бы старческое лицо. Геллена спала. Его доченька теперь казалась старше, чем он сам… «О Дева, – думает отец, – за что ей такое? Почему она?! Это я виноват, во всем виноват, старый дурень. Доверил дело Айдару, а сам разлегся на перинах, болтал в совете, спал с женой. Я предал долг Лесничего. Я должен искупить свою вину».

Всхрапывая, мчатся кони. Сотрясается на кочках коляска, и немеет больная спина Лесничего.

– Нет, – говорит Кодор вслух, говорит алому равнодушному солнцу и черному Лесу, – нет, не сейчас. Я должен убить ведьму. Она умрет. А прочее – в воле Девы.

Он думает, что в воле Девы и судьба Айдара. Молодого Лесничего давно не видели в городе. Конечно, он мог забраться очень далеко в Лес. Кодор, бывало, месяцами не спал на кровати, выслеживая порченые волчьи стаи или обезумевших медведей. Разделаться с зараженными зверями было, пожалуй, труднее, чем с настоящими воплощенными кошмарами. Демоны сами набрасывались на Лесничего, а звери искали добычу слабее себя и бежали от охотников… Кодор думает, что нет среди людей непобедимых, и просит у Девы сил – для Айдара и для себя.

…Лореаса вернулась раньше, чем он ожидал. Не прошло и недели. Некромантисса была бледна. Целый час, все время, пока она рассказывала о том, что узнала, Кодор держал жену за руки, но ее пальцы так и не согрелись. Словно гиблая вода черных болот текла в ее жилах, а не кровь, хотя бы и ледяная кровь некромантиссы.

И от слов ее сердце Кодора леденело.

«Сам Король мертвых принял жертву», – так сказала она. Король мертвых взял жизнь и любовь девочки, и, по всей вероятности, уже за них расплатился. Ведьма дала ему залог. В его костлявых руках вынутый след Геллены, и потому рано или поздно он придет за своей невестой.

– Что можно сделать с этим? – горячечно спросил ее Кодор. – Нельзя же смириться. Это против всех законов мира, против воли Дев и Величайшей Любви…

Он запнулся, вскочил и с минуту мерил шагами гостиную.

Старшие дочери стояли у дверей, одинаково скрестив руки на груди: Лореана у дверей столовой, Лореада – у выхода в коридор. На их бескровных скулах играли желваки. Глянув на лица близнецов, Кодор вдруг испытал незнакомое прежде чувство. Судьба не дала ему сыновей. Он и не думал сетовать на это, ведь его дочери были лучшими в мире. Но в тот час он понял, что чувствует отец, видя своих сыновей вооруженными и готовыми идти за ним в бой…

Он остановился и провел рукой по лицу, собираясь с мыслями.

– Я могу собрать Лесничих, – сказал он. – Мы можем отправиться в Лес целым отрядом. Но будет ли от этого толк?

Лореаса встретила его взгляд.

– Нет, – почти беззвучно ответила она. – Вы не уничтожите ни Страну мертвых, ни Стены Кошмара. Ничего не изменится.

– Но способ есть! Скажи мне, что способ есть!

– Он есть, – сказала Лореаса и низко опустила голову.

…Геллена должна умереть.

Она умрет.

Год и один день некромантиссы продержат живую душу в умершем теле, предохраняя его от разложения. Спустя год и один день Король мертвых обнаружит, что невеста не торопится в его объятия. Нет, он не откажется от своей жертвы. Но ему не останется ничего другого, кроме как покинуть свои владения и отправиться за Гелленой в мир людей.

Здесь, где полнозвучен и полновластен Сон Жизни, злой дух будет непрерывно терять силы, а на пороге дома Лесничего ему придется поспорить за душу своей невесты с тремя могущественными колдуньями.

В этот день он должен потерпеть поражение.

Когда Король мертвых отступит и побежит обратно к Стенам Кошмара, порча развеется. Геллена сможет вернуться к жизни. Она почти ни о чем не будет помнить, разве только о том, что тяжело болела. Полностью свободная от злых чар, она проживет отмеренный ей срок жизни так, как благословит Дева.

«Да будет так и никак иначе», – думает Кодор.

Геллена умрет.

…Но ведьма умрет раньше.

Лес приближается. С опушки дует холодный ветер. Сгущаются сумерки. Красное, кровавое солнце заходит за горизонт. В его рассеянном свете все кажется немного ненастоящим. Кони устали, их приходится подгонять все чаще. Кодор не щадит их. Возможно, ему вообще не придется возвращаться. «А если все же придется, – думает он, – то доберусь уж как-нибудь». Не останавливая коляску, он наклоняется вбок и читает в пыли остывшие следы копыт. Вот здесь лошади, запряженные в тяжелую телегу селянина, понесли. На высоких седых злаках возле дороги мелькнул темный след, похожий на след крови… «Должно быть, – приходит в голову Лесничему, – ведьма проголодалась». Это скверно, очень скверно. Если мерзкая тварь успела насытиться, драка будет суровой.

В нем нарастает беспокойство. Чутье все настойчивей твердит о том, что рядом Стены Кошмара. Тракт проходит по самой опушке Леса, здесь часто бывают путники, настоящие Стены в неделях пути отсюда – и это значит, что Лесничий чует зло, заключенное в ведьмином сердце.

Кодор собирает волю в кулак и отчаянно молится Деве: пусть вернет ему молодость! Пусть хотя бы на полчаса вернутся к нему крепость мышц и острота чувств. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз заносил меч над воплощенным кошмаром… Старые раны, застуженная спина, ослабевшее зрение – вот его самые грозные враги.

Вороная кобыла, левая в упряжке, визгливо, панически ржет. Второй конек из одолженных Лесничему, серый мерин, только помахивает головой. Кодор чувствует страх лошадей. Его чутье все еще тоньше, чем чутье животных… это ободряет.

Дорога круто забирает налево.

Миновав поворот, Лесничий видит вдали повозку.

В тот миг, когда Кодор настигает ее, Ивена сидит на растерзанном трупе хозяина телеги. Его лошади стоят, низко опустив головы. Почуяв за собой хищника и кровь, они понесли и долго бежали так быстро, как могли, но выбились из сил и теперь согласны умереть. Ведьме не нужны жизни покорных животных, они не насытят ее. Если она убьет их, то лишь для развлечения…

Вороная кобыла вновь кричит от ужаса. Она тоже вот-вот понесет.

Кодор натягивает поводья и, не теряя времени, выскакивает из коляски. Пристально глядя на ведьму, Королевский Лесничий медленно вытягивает из трости клинок.

Да, дело обернулось к худу… Но могло быть еще хуже.

Кодор думает, что Ивена убила и съела селянина из-за того, что почуяла за собой погоню. За ней гнался Лесничий, она поняла, что жизнь ее в серьезной опасности. Пожранное человеческое сердце должно было дать ей силы драться или скрыться.

Но она еще не до конца преобразилась.

Она уже больше похожа на гигантского стервятника, чем на человека, и все же крылья пока не поднимут ее в воздух. Над ее плечами торчат уродливые отростки из обнаженных вздутых костей, покрытых ее же черной кровью. Они слишком малы. Даже еще не развернулись.

«Это хорошо, – думает Кодор, – она не сможет уйти. Но она будет драться отчаянно».

На тощей груди ведьмы трещат клочья синего платья. Сквозь прорехи пробиваются редкие перья. Руки и ноги уже полностью превратились в когтистые лапы. Завидев Лесничего, ведьма издает хриплый клекот, полный насмешки – и страха.

Только лицо Ивены осталось неизменным. На чудовищном теле, изуродованном незавершившимся превращением, это лицо – самое страшное. В глаза Кодору смотрит глуповатая, скучная тетушка, хлопотунья и богомолка, сплетница и брюзга.

– А-а, дружочек, – выдыхает она, приподнимаясь. Несформировавшиеся крылья шевелятся. Кажется, за истекшие мгновения они стали больше. – Вот и ты…

«Нет времени, – понимает Кодор. – Еще минута, и она встанет на крыло».

– Большая честь, – говорит Ивена, – встретить тестя самого Короля мертвых…

Ей заметно трудно ворочать языком.

Кодор заносит меч, приближаясь к телеге. Он не отвечает. Не о чем говорить с ведьмами.

Ивена выставляет ему навстречу огромные черные когти. Лесничий знает, что под ними яд. Достаточно царапины, чтобы он начал слабеть.

Их все еще разделяет десяток шагов. Кодор поспел вовремя: еще минута, и ему пришлось бы драться с летучей тварью. Ведьма готовится к прыжку. Она ударит когтями.

Он все еще слишком далеко, чтобы поразить ее мечом.

– Как себя чувствует невеста? – глумится Ивена. – Она счастлива? Должно быть, не может дождаться встречи с женихом. Она будет королевой!

Черные глаза ее пристально следят за руками Лесничего. Пока обе его руки сжимают рукоять меча. Но на боку Кодора, под курткой, спрятан метательный нож.

Это его шанс.

Когда Ивена отталкивается от борта телеги, чтобы прыгнуть, в мгновение ока Кодор выхватывает нож и швыряет навстречу.

Нож вонзается в брюхо.

Это не та рана, которая убьет ее, но ведьма вопит от боли и валится на дорогу. Удар страшных когтей проходит мимо цели.

Стремительно метнувшись вперед, Лесничий перехватывает меч обеими руками и вонзает тонкое лезвие прямо в сердце Ивены.

…Он был достаточно сильным и быстрым, чтобы сделать это. Дева Сновидений и Величайшая Любовь ответили на его молитвы. Но на этот единственный рывок ушли все силы его старого тела.

Кодор не успевает отпрыгнуть.

Ведьма умирает не сразу. Бесконечно долго она вопит и воет, размахивая длинными лапами. На Кодоре нет кирасы, тяжелый доспех измотал бы его еще в пути, больная спина могла отказать прежде времени. Кожаная куртка разлетается в лоскуты. Когти снова и снова распахивают его тело. Алая кровь брызжет на лицо и грудь умирающей Ивены, поддерживая ее и продлевая ее агонию. Алая кровь смешивается с черной.

Лесничий падает.

Он теряет сознание еще до того, как ведьму скрутит последняя судорога. В последний миг перед его взглядом мелькает лицо дочери – здоровой, юной и красивой, взволнованной и вдохновенной, поющей в церковном хоре… Кодор улыбается.

Благословен Лесничий, сражающийся с воплощенным кошмаром. Благословен отец, мстящий за дочь.

Дева Сновидений, пой ему славу.

Когда он приходит в себя, первое, что он видит – солнце, поднимающееся над лесом. Рассветное золото заливает Королевский Лес, и яркая зелень трепещет, полная жизни. Лиственный шелест набегает и удаляется, словно шум волн. Птицы щебечут. Неподалеку фыркают лошади. Кодору тепло и мягко, грудь его полна радости, его раны исцелились, отдохнувшее тело вновь стало сильным. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

Он сделал это. Он прогнал ночь.

И где он теперь?

– Это Явь? – спрашивает он беззвучно. – Я умер?

– Нет, – тихо отвечает ему Лореаса.

Кодор приподнимается, оборачиваясь к ней. Высокие травы обступают их, загораживая от ветра. На земле – ковер из хвощей и густого болотного мха, который вроде бы не должен расти в этих сухих местах… Плечи Кодора закутаны в шаль Лореасы, а ноги его греет пара маленьких мохнатых медвежат. Мать-медведица сидит чуть поодаль и внимательно смотрит на некромантиссу.

– Спасибо вам, – говорит ей Лореаса и кивает. Шумно выдохнув, медведица встает и уходит. Дети бегут за ней. Лесничий изумленно смотрит им вслед.

Он понимает, что всю ночь жена держала его голову на своих коленях. Это Лореаса спасла его, примчавшись сквозь тьму и вернув его к жизни… Не говоря ни слова, Кодор крепко обнимает ее, привлекая к себе, и целует – волосы, веки, губы. Кожа Лореасы – теплая.

Некромантисса вздыхает и прижимается к мужу.

Так они сидят долго-долго.

Потом Лореаса откидывает голову и находит его взгляд.

– Ты все-таки сделал это, – говорит она, – все-таки сделал.

Голос ее полон безмерного восхищения и глубокой нежности. Кодор улыбается. Зеленые глаза Лореасы лучатся, в них прыгают искры. На ее волосах сидят бабочки, а высокая шея украшена живым полозом.

Кодор кидает взгляд через плечо.

Обе повозки стоят на дороге, запряженные. Вороная кобылка бьет копытом, остальные лошади дремлют. От ведьмы осталась груда костей, покрытых засохшей кровью, и несколько перьев. Плоть ее, как и должно было случиться, истлела мгновенно, едва ее сердце перестало биться.

Ее больше нет. Сон Жизни стал чище на один воплощенный кошмар.

Кодор усмехается и встает. Лореаса поднимается следом.

Помедлив, он спрашивает:

– Как… Геллена?

И словно тень набегает, заслоняя ясное солнце. Смолкает рассветный лес. Кодор с ожиданием смотрит на жену. Рот некромантиссы печально сжимается. Тяжелое беспокойство охватывает Лесничего. Он вспоминает, о чем шла речь вчера – и ему впервые за все время становится страшно.

Лореаса покусывает губу. Она долго собирается с мыслями и выглядит нерешительной, но когда начинает речь, то в голосе ее звучит несокрушимая властность. Ее слова – приказ.

– Поезжай в дозор, Кодор, – говорит она. – Как можно дальше отсюда. Ты все еще Королевский Лесничий. Возвращайся через год и один день. Поверь мне. Тебе не нужно этого видеть.

7

Имя ее под запретом.

У нее нет имени.

Она была принесена в жертву и обречена на смерть. Она заперта в склепе собственного тела, не мертвая и не живая. Ее разум спит, она не испытывает желаний, лишена дара речи и не имеет собственной воли. Ныне она всего лишь прах земной, и лишь этим именем ее дозволено называть.

Так будет год и один день.

О том, что случится на следующий день по истечении этого срока, некромантиссы предпочитают молчать. Им предстоит испытание, по сравнению с которым все, что они изведали до сих пор – детские забавы. Это испытание невозможно даже вообразить.

Поэтому кажется, что хуже, чем сейчас, быть не может.

Дом стал темен и мрачен. Чему удивляться: он превратился в гроб. В нем обитает мертвое тело, сохраняемое колдовством. Мыши, черви и насекомые вьются вокруг него. Они зорко следят, не началось ли разложение, и обо всем рассказывают Лореасе.

С тех пор, как уехал Кодор, никто не навещает его семью. Люди предпочитают обходить их дом стороной. Некромантиссы довольны этим. Они и сами не показываются на свет. Лореана предполагает, что горожане теперь откровенно ненавидят их и рассказывают о них жуткие небылицы. Это не имеет значения, пока они не явились сюда с дрекольем и факелами. А они не явятся: для этого у них достаточно здравомыслия.

«Когда прах земной вернется к нам, – говорит Лореаса, – и приедет Кодор, жизнь станет прежней. Люди забывчивы». Слыша это, Лореана с надеждой кивает, а Лореада мрачно усмехается, отводя глаза.

Как-то она признается: с каждым днем в ней крепнет уверенность, что мудрее всех была Мелинда, дочь Мериалы, дочери Мелузины, переселившаяся поглубже в Лес. Чем дальше от людей, тем лучше. Только отца и ту, которая ныне прах земной, любит Ада, а прочие люди один хуже другого.

Мать ничего не отвечает на это.

У них много забот. Непросто сохранять мертвеца готовым вернуться к жизни. Для этого недостаточно пения Снов. Пением можно поддерживать кровоток и работу легких, сберегать мышцы и кожу – но намного важнее сохранить мозг. Если мозг начнет разрушаться, можно проститься с надеждой на новую встречу. Тогда придется лелеять прах земной лишь для того, чтобы душа ее по истечении года спокойно отправилась в Явь, а не стала тоскующим призраком…

Чтобы мозг оставался в целости, он должен работать.

Но разум мертвой спит, пробудить его нельзя.

И это невыносимо. Это самое мучительное из испытаний: нужно постоянно заставлять прах земной выполнять какую-то работу, самую примитивную и монотонную, нужно придумывать все новую и новую работу и следить, чтобы не мыслящая работница не повредила себе. Она может делать стежки, но не может сменить нитку в иголке. Она может возить по полу шваброй, но не в состоянии прополоскать тряпку. Если приказать ей вытереть пыль, она справится разве что с поверхностью стола – на каминной полке слишком много статуэток, а чтобы дотянуться до верха шкафа, нужно пододвинуть табурет…

При жизни… «Раньше, – неизменно поправляет Лореаса, – просто раньше». Достаточно того, что они видят своими глазами, не нужно еще и вслух говорить о смерти. До того, как случилось несчастье, прах земной любила начищать медь и бронзу. Конечно, сразу понятно было, что нельзя давать ей в руки толченый кирпич. Но оказалось, что с медной лоханью и куском шерстяной ткани ее тоже нельзя оставить. Она не понимает, когда нужно остановиться. Шерсть сначала протерлась до дыр, потом вовсе распалась на пыль и кусочки ниток, а прах земной все продолжала чистить медь… Она стерла себе пальцы до мяса. Сон Крови помог восстановить плоть. Но от крика Лореаны, нашедшей прах земной в ту минуту, мороз подрал до костей…

Лореана тяжелее всего переживает их страшное дело. Мать и Лореада замкнулись в себе, став мрачными как грозовые тучи. Лореана плачет каждый вечер, осунулась и сама теперь похожа на тоскующий призрак.

Как-то она придумала заставить прах земной подрезать розы в саду. Отдала приказ и ушла. Вернувшись, она увидела, что розовый куст срезан до пенька, а прах, равнодушный ко всему, обрезает следующий куст – по одному листу, по веточке… «Я не могу на это смотреть!» – кричала Лореана, содрогаясь в рыданиях на груди сестры; она горевала вовсе не по розам… Лореада молча гладила ее по голове.

Прах земной продолжала обрезать розы до первого снега. Каждую ночь непреклонный Сон Растений вновь заставлял цветочные кусты выбрасывать побеги и растить листья.

Когда наступила зима и растения уснули, пришлось искать замену этому занятию. Несколько дней некромантиссы промучились с прежними способами. Выход нашла Лореаса. С минуту поглядев на то, как прах земной шьет без нитки, она отправилась в кладовую. Вернувшись, она высыпала на пол в коридоре мешок сушеного гороха, мешок гречневой ядрицы и такой же – риса, в несколько движений перемешала их и велела праху перебрать крупы.

С тех пор они повторяли это каждый день.

Одна мысль поддерживает их: это закончится. Год кажется бесконечным, но каждый прожитый день неуклонно сокращает срок ожидания.

Почти ничего не случается. Дни сливаются в тоскливой серости. Некромантиссы почти бессмертны и потому привычны к уединению и однообразию – к бесконечному природному циклу, к бездействию, к круговороту жизни и смерти. Но здесь, в городском доме, все им тягостно. Время растягивается и сжимается одновременно. Каждая секунда бесконечна, нельзя ускорить стрелки часов. Однажды Лореада замечает, что они начали считать время мешками крупы – вот прах земной снова закончила сортировать крупы, пора их опять перемешивать…

Лореаса перестает разговаривать вовсе.

В начале весны голуби доставляют вести от Кодора и от Анжевины. Кодор пишет, что нашел Айдара – тот был тяжело ранен и отлеживался в доме лекаря на набережной, в портовом городе. К тому времени, когда появился Кодор, он уже встал на ноги. Вместе Лесничие, учитель и ученик, выследили в городе колдуна, который охотился за детьми из трущоб. Драка была суровой, но они справились. Он, Кодор, любит Лоре и всех своих дочек очень сильно.

Читая эти строки, Лореаса впервые за полгода улыбается.

Анжевина же говорит, что Лореаса взвалила на себя непомерную ношу, но та столь же благородна, сколь тяжела. Девы Сновидений даровали роду Анжевины способность заглядывать в будущее, и она видит в нем некое огромное добро. Она желает Лореасе, чтобы это добро открылось ей поскорее.

А потом к ним приходит единственный за год гость.

Вернее, гостья.

Это старая регентша из храма Девы Сновидений. Она звонит в колокольчик у ворот. Колокольчик словно охрип от долгого молчания. Лореаса спускается вниз и открывает калитку. Регентша смотрит на нее, строго поджав губы и склонив к плечу седую, как одуванчик, голову. Она похожа на большую белую сову. Лореаса напрягает память и произносит какие-то обычные слова – кажется: «Добрый день, вы что-то хотели?»

– Да, – говорит регентша. – Я хочу спросить: можно ли ждать, что в мой хор вернется Геллена?

Лореаса на мгновение зажмуривается.

Когда она открывает глаза, то видит, что лицо старушки яснеет. Морщины ее разглаживаются. Кажется, будто регентша готова улыбнуться. Она что-то поняла, мудрая женщина, и теперь смотрит на Лореасу ободряюще. Взгляд ее отчего-то и впрямь придает Лореасе сил, хотя кто она и что она значит, эта маленькая старушка…

Снег сошел не весь, но в саду уже пробивается первая зелень. Воробьи чирикают радостно: «Мы выжили, мы выжили, зима прошла!»

– Можно, – отвечает некромантисса. – Я очень надеюсь, что это случится.

Седая регентша покусывает губу, чуть щурясь. Она обута в зимние ботики, одета в теплую серую юбку и розовый жакет, а кружевной воротник ее блузки бел как сахар. Глядя на нее, Лореаса вдруг вспоминает, не разумом, но сердцем: мир живой и вечный. Зло уходит, а добро остается.

Она ждет, что регентша скажет: «Благослови Дева», – но та просто говорит:

– Удачи вам.

Лореаса кивает. Она уже очень давно не разговаривала с людьми, отвыкла от этого, и на сегодня ее запас слов весь вышел.

Но она думает, что им действительно, действительно понадобится удача.

Уже скоро.

День и час известен им с самого начала.

И все равно это случается внезапно.

На небе ни облачка, но на дом и сад ложится тень. Солнце блекнет и выцветает, небо кажется застиранной скатертью. Становится холодно, но не свежо. Ветра нет. Кажется, будто повсюду легла пыль – толстые ковры нетронутой серой пыли. Растения увядают и плесневеют. Вещи становятся старыми.

Замирает в ужасе дом, кряхтит и скрипит полами и лестницами. Шторы и покрывала сыплются гнилыми нитками. На меди темнеет патина. Потолок над камином на глазах покрывается черной гарью, и жирная грязь расползается по мебели и коврам.

Прах земной перестает возиться с крупой и встает.

Это первое за год движение, которое она сделала без приказа. И хотя причина его понятна, по коже у видящих это все равно сбегают мурашки.

Прах земной поворачивается к дверям.

Делает шаг.

Она часть этой наползающей мертвенности и принадлежит ей. Она просто должна вернуться домой. В свой настоящий дом, куда ее не пускали так долго. Ее возлюбленный наконец нашел ее. Он умоляет ее вспомнить данные клятвы. В его руках блистает ее маленький нежный след, отпечаток ее изящной ножки, вынутый из песка. Он зовет к себе, в свой дворец, где она – королева.

Королева мертвых.

– Стой, – глухо приказывает Лореада.

Прах цепенеет.

Воля сестры все еще сильнее воли ее мертвого суженого. Но он зовет. Зов его сладок и повелителен. И прах выгибается вперед, запрокидывает голову и тянется навстречу гостю горлом и грудью, хотя ноги остаются прикованными к полу.

– Иди в гостиную, сядь в кресло и не двигайся.

Прах повинуется. Она двигается медленно, движения неестественны, изломаны: ноги подчиняются приказу, а уши и сердце слышат могучий зов.

По лестнице спускается Лореана. В дверях кладовой показывается мать.

Платья некромантисс словно горят в затхлости и темноте. Иллюзия рассеялась, и они вновь облачены не в расшитую ткань, а в живой мох, траву и цветы. Лица их бледны, бескровные губы сжаты. Они обмениваются долгими взглядами и несколько минут стоят неподвижно – до тех пор, пока из гостиной не доносится тихий, страшный, неживой стон.

Стон праха, который призывает в себя могила.

Собравшись у дверей, некромантиссы ждут.

Зов крепнет.

Король приближается.

Обдумывая предстоящее сражение, Лореаса решила, что они не станут выходить ему навстречу, а дадут бой в дверях дома. Одержимый злой дух нерешителен, он будет медлить сколько сумеет и одновременно – терять силы. Можно потянуть время, пока с прахом земным не начнет твориться что-либо неладное… Здесь познания Лореасы заканчивались, и она более не могла предсказывать. Она лишь предполагала, что прах не сможет долго противиться зову. Прах будет рваться к зовущему, рано или поздно мольба Короля станет сильнее приказа некромантисс. И тогда придется поторопить события.

Лореана начинает петь Сон Воздуха. Ее чистое дыхание разгоняет удушливый сумрак. В мир возвращаются цвет и блеск.

Лореада подхватывает, вплетая в песнь Сон Воды: движение и чистота, новая жизнь и утоление жажды.

Лореаса прикрывает глаза. Из груди ее рвется почти доплетенный Сон Сказок.

…Прах земной в гостиной стонет безостановочно, и плач ее переходит в крик.

Потом – в вой.

Близится миг, когда Король осознает, что должен напасть немедля – или отступить навсегда. Надежда на то, что он уйдет сам, мучительна и неистребима, но готовиться нужно к иному.

Песни Снов сплетаются и наступают, давят как ураганный ветер, наваливаются как горы. Лореаса поет, не разжимая губ, сомкнув веки. Бесчисленные видения окружают ее, сменяются и сияют, блещут как неведомые солнца, яркие и прекрасные, и ни в одном из них нет смерти.

Еще немного. Еще немного.

Ручка двери вздрагивает.

Лореаса напрягается и подается вперед, как рысь перед рывком. Она – рысь, обороняющая своих котят. Она страшный враг и растерзает любого. Даже ценой собственной жизни…

За миг до того, как дверь упадет с петель, мгновенно сгнив и обратившись в труху, Лореана кричит:

– Мама! Отойди! Я…

В единый ускользающий миг та понимает, что это не каприз. Лореана знает, что делает. И Лореаса шарахается в сторону.

Лицом к лицу демона встречает ее дочь.

…Он даже не страшен.

В нем нет ничего отвратительного для тех, кто жил в доме с костями на крыше и могилами под каждым углом. Он чист. Беспомощно протянуты белые кости рук, остатки плоти на них совершенно сухи. Лицо Короля – лицо призрака, а не черепа, полупрозрачная колеблющаяся маска, и маска эта выражает смирение, растерянность и мольбу.

Он пришел не убивать. Он пришел за тем, что уже мертво. Девушка обещана ему. Она дала ему дар любви, пока была жива, и теперь он хочет ее. Дар не спас его, не позволил ни уйти в Явь, ни вернуться в Сон Жизни, но Король все еще надеется. Быть может, необходимо полное обладание душой девушки. Быть может, нужно воссоединиться с ней. Поглотить ее.

Король просит.

Лишь отведя взгляд от провалов его глазниц, посмотрев чуть вкось, можно понять, что он такое на самом деле.

– Уходи, – приказывает Лореана.

Ее голос – как удар раскаленного ветра. Демона отбрасывает назад, его облик начинает плавиться и растекаться. Вопль Короля соединяется с жутким криком праха земного. Он словно расплетается на плесень, рассыпается в пыль и песок, умаляется, исчезает…

Голос Лореасы поднимается, перекрывая все прочие звуки. Сон Сказок – это почти Сон Жизни… Собрав все силы, Лореада присоединяется к матери.

Лореана молчит.

Пересиливая их напор, демон вновь приближается. Отчаяние распространяется от него, как мертвенный холод. Его существо соткано из горя и боли, из безмерного, бесконечного страдания и тянущей пустоты. Он хочет только одного – обещанного, выкупленного, принадлежащего ему по праву. Он жаждет избавления от вечных мук – и в этом ему отказывают.

Зов обретает ужасную силу.

В этой буре не слышны легкие шаги и слабый стук… Лореада в панике оглядывается: прах земной выходит из гостиной, шатаясь, ударяясь о косяки двери. Ноги не держат ее. Прах падает и ползет к возлюбленному на локтях.

– Стой!.. – растерянно приказывает Лореада, теряя мелодию своего Сна, и испуганно вскрикивает: – Мама!..

В этот миг Король бросается на нее.

Они падают – живая, окруженная теплым зеленым сиянием некромантисса и Король мертвых. Лореада кричит и захлебывается криком. Голова ее откидывается, тело выгибает судорога. На мгновение чудится, что сквозь ее кожу видны кости черепа. Лореаса кидается к дочери, свет вздымается огненной волной, пляшут жгучие золотые смерчи, низвергаются водопады бриллиантов, обращаясь океанами, хребтами зеленых гор, облачными хороводами… Летят лепестки – лиловые, белые, розовые. Поют пчелы над медоносными звездами. Щебет мириадов птиц поднимается, превращаясь в цветное мерцание. Надвигаются и проливаются грозы в венцах синих молний. Из пены прибоя встают белые башни, чайки кричат над бешеным морем, среди неистовых ветров скользят величественные драконы, и как драгоценные камни сверкает их чешуя. Туман курится в бездонных ущельях. Величественные замки и города возвышаются среди лесов и лугов, скачут и ржут кони, промытые стекла окон отражают рассвет, фонарщик гасит усталые фонари. По улицам проходят люди. Кошка скрадывает мышь. Растет трава. Седая регентша в храме открывает ноты и начинает петь.

И слышится Звук.

Он один, огромный, как ствол векового дуба: от бездонных глубин он поднимается в неизмеримые выси. Он порождает все и соединяет все. Звук – единственное, что существует, и в то же время – самое малое из того, что есть на свете…

И нет ничего.

Тихо и жарко. Полуденное солнце заглядывает в двери. Ни ветерка.

Лореаса приподнимается со сдавленным стоном и стискивает руками виски – очень болит голова. Она неудачно упала и ударилась затылком. Нет сил ни на какой обезболивающий Сон. И нет сил даже встать на ноги.

Проморгавшись, она находит взглядом Лореаду и тотчас же, перемогая боль и слабость, подползает к дочери. Прикладывает ухо к ее груди и спустя минуту с прерывистым вздохом вытягивается на полу рядом с ней. Лореада жива.

Как и Геллена. Они лежат рядом, голова к голове. Геллена спит и всхлипывает во сне. Золотые волосы ее рассыпались из-под чепца и мерцают в солнечном свете, а на щеках румянец. Оказывается, Лореаса успела забыть, что люди бывают румяными. Это выглядит так странно.

Не видно Лореаны.

Переведя дыхание, Лореаса вновь пробует подняться.

Знакомые мягкие руки помогают ей. Лореана обнимает мать и прижимает к себе. Опираясь на ее плечо, Лореаса чувствует безмерное облегчение и дикую, почти животную радость – все хорошо, все закончилось, все удалось! Все живы и с ней. Никто не умер. Они прошли испытание. Вернется Кодор, Геллена станет учиться музыке, можно будет снова жить счастливо. А с Лореаной, кажется, вовсе ничего не случилось…

Нет.

Случилось.

Судорожным движением Лореаса обхватывает ладонями голову дочери и заглядывает в ее глаза. Лореана улыбается чуть печально и ничего не говорит. Ее силы скрыты, и даже платье ее выглядит сотканным из льняных нитей, но Звук остался… Он слышен. И слышно различие. Лореана больше не принадлежит тому Сну Жизни и тому миру, в котором она родилась. Она звучит по-другому.

И Лореаса понимает, что это значит.

Это огромная радость. Этого все некромантиссы ждали тысячелетиями – но матери отчего-то хочется погоревать. Пожалеть дочку, которая… что? Неизвестно, что будет дальше, никто просто не знает, что бывает после такого. И все же сердце подсказывает Лореасе, что они скоро расстанутся и не увидятся никогда.

– Но как? – только спрашивает она. – Ведь ты… так любила нас всех. И…

«Я и сейчас вас люблю», – речь Лореаны беззвучна, и мать откуда-то знает, почему так нужно: каждый звук ее голоса отныне имеет власть созидания и изменения, и она не может просто так говорить вслух.

«Я и сейчас люблю вас – тебя, папу, Аду и Гелле. Но есть будущее. Ничего не желаю так, как этого будущего. Я люблю его больше всего иного, потому что в нем зло уходит, а добро остается».

Лореаса улыбается, кивает и закрывает глаза. Она кладет голову на плечо Лореаны, обнимает ее покрепче и долго стоит так, глубоко дыша и пытаясь сдержать слезы, – а после уже и не пытаясь их сдержать. «Я еще не ухожу, – немного растерянно думает ей Лореана, – я еще буду здесь. Я еще не начала петь свой Сон Жизни, я его даже не придумала».

Лореаса тихо смеется.

Ее дочка. Маленькая девочка. В порванном платье, с зелеными волосами и пятнами чешуи на щеках из-за неудачно пропетых Снов, с браслетами из лягушачьих косточек. Девочка, кричащая: «Мама, отойди!..»

Дева Сновидений.

Они вместе переносят Лореаду в гостиную и укладывают в глубокое кресло, а потом будят Геллену. Та долго морщит нос, жмурится, мотает головой и постанывает. Лореаса кладет ее голову себе на колени и осторожно массирует виски и лоб, а Лореана берет ладошки сестры в свои.

Геллена не сразу приходит в себя. Разлепив веки, добрую минуту она пытается проморгаться. Видно, как ей тяжело и неуютно: ни тело, ни разум ее не слушаются. Но долгий сон рассеивается. Глаза Геллены становятся все ясней, взгляд – осмысленнее. Наконец, она различает над собой лицо Лореасы и глуховато, заплетающимся языком выговаривает:

– Мама?..

Александр Щеголев

Черная сторона зеркала

– Вы Оля?

– Да.

– Это Вика.

– Извините, у меня нет знакомых Вик. Ошиблись номером.

– Но вашего мужа зовут Саша?

– Да.

– Саша Щеголев?

– Да.

– Я не ваша, а его знакомая…

Тревога кольнула Ольгу в сердце. Пока еще легко и неопасно, однако… Если никаких «Вик» в ее окружении и вправду не было, то для мужа это имя значило многое, очень многое. И тут нет секрета. Вика – то, что было с ним в прошлом. До свадьбы, до нынешней жизни. Сокурсница, мучившая его пять лет и бросившая сразу после диплома. Стихийное бедствие, едва не повредившее Сашке рассудок. Неужели – та самая?

Но откуда она знает постненский номер телефона?

– Саша в Питере, позвоните ему туда, – сказала Ольга в высшей степени корректно. – А лучше – по рабочему, на кафедру. Сейчас продиктую номер.

– Спасибо, я знаю. Я хочу поговорить именно с вами, как раз пока он в Питере.

А вот это уже напрягало всерьез. Настроение упало. Тьфу, блин… После адского летнего лагеря, после честно отработанной «Зарницы», в которой Ольгина команда взяла у «красных» флаг, душа полнилась азартной радостью и самым настоящим детством. Такое геморройное и нервное дело спихнуто! Вдобавок, сегодня лагерь закончился, впереди – свободная неделя… Она только что прибежала с работы, в спешке собрала манатки. Сумки с продуктами, которые предстояло везти на дачу, лежали тут же в прихожей, возле тумбочки с телефоном. На дачу – это к детям. К свекрови со свекром. Дорога долгая, тяжелая, на двух электричках с пересадкой в Опухлово, потом на автобусе, потом два километра пешком. Электричка ждать не будет. Полный цейтнот…

– Извините, я очень спешу.

– Мы быстро, – возразила особа, назвавшаяся Викой. – Вы знаете, что у меня есть все публикации вашего мужа, подаренные им самим?

Это нападение, наконец поняла Ольга. Это не просто звонок.

– Он многим дарил. Врачам, воспитателям в детсаде и тому подобное. Вместо шоколадки, чтобы задобрить. Потом смеялся: цинично, говорит, подарил свою книгу девушке на ресепшене.

– Мне – не цинично. Мне, например, с такой надписью: «Вике – на память обо всем», где «Всем» – с большой буквы. Или с такой: «Вике, главной героине моего главного романа». И я читала все его произведения, в отличие от девушек на ресепшене.

Книги у Сашки начали выходить только в последние годы. Раньше, во времена Вики, их и в помине не было… Это даже не нападение, четко осознала Ольга. Но тогда… что?

Похоже, игрушечные бои в «Зарнице», которым она посвятила рабочий день, сменились настоящей схваткой.

Слишком уж внезапно. Я не готова, подумала она в панике…

– Замечательно, что у моего мужа есть такой обязательный читатель, – произнесла она.

– А вы знаете, что я с ним сплю?

* * *

В прихожей над телефонным аппаратом висело зеркало. Овальное, большое. Ольга видела в нем себя, видела, как лицо ее вытягивается, удлиняется, становясь похожим на лошадиную морду. Лицо плыло и плавилось. На миг ей представилось, что сама она стекает по зеркалу, оставляя жирные следы.

«Электричка… – стучало в голове. – Уйдет…»

Семья была разбросана по городам и весям. Дети – с родителями мужа подо Згой, муж – в питерской квартире, расположенной рядом с его институтом, жена привязана к Постно, к долбанному летнему лагерю, куда согнали всех педагогов из местного Дома школьника. Вот-вот наступал момент, когда семья воссоединится. Не надо больше пасти ораву чужих спиногрызов – гора с плеч! А у мужа через три дня отпуск, он приедет на дачу, где его уже будут ждать жена с детьми… Ух, на каком мажоре она прилетела сегодня домой! Разгоряченная, как подросток. С разодранной коленкой. Новые джинсы, между прочим, обидно до слез! И коленка болит… Случайно встретила маму возле башни с часами. «Оля, ты совсем сдурела?! – сказала мама. – Тебе тридцатник, ты ходишь в драных штанах и ведешь себя, как малолетка…» А и плевать! «Зарницу» выиграли! Спасибо мальчику Леше, остановившему тот бред, в который чуть не превратилась игра.

Бред.

Это не со мной, подумала она. Кто-то другой говорит по телефону, кто-то другой стекает по зеркальному стеклу, теряя человеческий облик… Странное дело: настоящим потрясением для Ольги стали вовсе не слова, пришедшие с того конца телефонной линии, а то, как менялось ее лицо.

Отражение в зеркале помогло вернуться в реальность.

– Я рада, – сказала она.

– Чему?

– Хоть кто-то присматривает за моим мужем в мое отсутствие.

– Вы что, не поняли? – спросила собеседница с холодным удивлением. – Я с ним сплю.

Как ударила.

Но этого не может быть, восстала Ольга, чувствуя, как закипает в ней бешеное веселье.

– Я поняла, поняла. Вы спите с моим мужем. Надеюсь, вам понравилось. А я, значит, могу предъявить ему серьезные претензии.

– В каком смысле?

– В постельном. Значит, он халтурит, не отрабатывает со мной по полной, и я имею полное право повысить требовательность и поднять планку.

– Вы что, не верите?

– Да почему? Отличная новость. Мне-то казалось, мужу меня одной много, а у него, оказывается, хватает сил еще на кого-то.

Это был кошмар. Она неотрывно смотрела на свое отражение, не имея сил отвести взгляд. Лошадь в зеркале превратилась в ослицу. Глаза были – вот такие! И самое страшное: голосу в трубке она отвечала раньше, чем придумывала ответ. Наверное, бодрые фразы, отскакивавшие от зубов словно сами собой, были защитной реакцией; если б она успевала хоть что-то сообразить – звука бы из себя не выжала.

– Вы сумасшедшая? – осведомилась телефонная трубка.

– Нет, просто мне крайне некогда.

Электрички ходили редко: упустишь эту, следующая – через полтора часа.

– Вы дура?

– Я же сказала, что все поняла. Мой муж в хороших руках. Может, вы ему и обед сготовите?

– Как это?

– Ну, как? На плите. Как преданная поклонница. А то я не успеваю, у меня дети, у меня работа, мне некогда…

Юмор спасал. Реально. Юмор шел впереди Ольги, прокладывая путь во тьме. Удивительно, но мысль бросить трубку даже в голову не приходила. И так бы этот вязкий разговор тянулся и тянулся – в режиме стеба, граничащего с истерикой, – если б не появилась в нем новая составляющая.

Отражение в зеркале продолжало меняться. Не было больше рожденной шоком изумленной ослицы с выпученными глазами; шок прошел, пора бы вновь стать собой – привлекательной молодой женщиной, избалованной вниманием мужчин… Нет, что-то было не так. Ольга не узнавала себя. Чужое лицо. Она будто повзрослела – скачком и вдруг. Уголки глаз опустились, волосы потеряли блеск, опустился кончик носа, мимические носовые складки стали заметно резче. Лицо обвисло, потеряв овальную форму, даже брыли появились.

На Ольгу смотрела женщина за сорок.

Глюки, психоз?

* * *

На предложение приготовить обед собеседница смолчала. Потерялась, не зная, что говорить. Скорее всего, не ожидала таких поворотов в разговоре, которые раз за разом предлагала ей жертва, ожидала чего-то другого.

– Оля, поверьте вы наконец. Я сплю с вашим мужем, и уже давно.

«Сплю, сплю, сплю…» Проклятый рефрен! Ядовитый, как укус гадюки.

– Давно – это сколько?

– Год как минимум.

Год… За шесть лет совместной жизни мысль об измене мужа не приходила Ольге в голову – совсем, вообще. Как и мысль о том, что можно самой погулять. Дикая, выматывающая работа, плюс проблемы с собственными двумя мальчиками, плюс дурдом с родителями – и мужниными, и своими… Какие, нафиг, «измены»?!

Она принялась лихорадочно вспоминать.

Такого не могло быть. Хотя… Этот год он действительно жил то тут, с семьей, то там, у родителей, – чтобы поменьше мотаться по транспорту. Не хотел пока уходить из института. Часто болел: две пневмонии с января, и со здоровьем все хуже. Был уверен, что потихоньку помирает, а в тридцать три – помрет точно. Даже плакал, когда слышал песню «Сестра» – из-за фразы: «Нам недолго жить здесь вместе…» Чтобы с таким настроем – любовница? Нелепо.

С другой стороны, сейчас-то он здоров. Пока жена ковыряется в обнимку с заботами, муж сидит себе в Питере в трехкомнатной квартире. В центре города. Один.

Я что, обижаюсь? Ольга прислушалась к себе. Нет-нет, какие обиды? Ему же плохо. Ему точно так же сложно. Вот только откуда мне знать, на какие выверты и сумасбродства способны мужики, когда им плохо?

Верить или не верить этой гадюке? Было – не было?

А фиг его знает…

* * *

Между тем, женщина в зеркале, так похожая на Ольгу, все взрослела. Или, вернее сказать, теперь уже старела. Барьер, отделяющий просто женщину от пожилой женщины, был пройден. Глаза потускнели, волосы распрямились, исчезли кудряшки. Кожа провисла, лоб украсили морщины. Опустился и заострился нос, упали углы губ… Ольга смотрела в зеркало, опять теряя чувство реальности. Бездонный овал, висящий над телефоном, притягивал взгляд, – не отвернуться, не отлипнуть.

От чувства, что надвигается настоящая катастрофа, несопоставимая с супружеской неверностью, стыла кровь и немели губы.

– Молчите, – констатировала разлучница. – Тогда послушайте меня, перестанеть сомневаться…

И пока она рассказывала интимные подробности, которые могла знать про мужа только очень близкая ему женщина, пока описывала место в питерской квартире, где тот хранит презервативы, пока хвасталась, что он до сих пор поздравляет ее с днями рождения, – и так далее, и тому подобное – Ольга думала и никак не могла понять: что происходит?

* * *

– Вы что, поссорились? – оборвала она триумфальный монолог.

Противница споткнулась:

– С чего вы взяли?

– С того, что мне бы в голову не пришло звонить жене своего любовника. Не вижу смысла в вашем звонке. Я должна вас помирить или что?

– Он меня любит!

– Это понятно. Вы хотите чего? Чтобы я выгнала мужа? Задушила его? Себя? Какое действие, по-вашему, я должна совершить?

– Это уж вам решать.

– Вы замужем? – спросила Ольга напрямик.

– Какое это имеет значение?

– Но в данный момент – замужем?

– Ну… нет.

– Тогда я вас очень хорошо понимаю.

В ухо ей фыркнули:

– И что же вы понимаете?

– Сам Бог велел вам пользоваться чужими мужьями. Хотя бы для тренировки, чтобы не терять форму.

– Хамите, – объявил ненавистный голос, полный торжества.

Было очевидно, что эта змея и вправду ждет от Ольги какого-то действия. Потому и тянет мучительный разговор.

А время летело со страшной скоростью. За окном грянули предупредительные гудки: электричка отъезжала от платформы. Железная дорога была тут в двух шагах. Опоздала Ольга…

Отражение в зеркале стремительно старело: волосы превратились в солому и поседели – от корней, какими-то дурацкими перьями; кожа стала дряблой, серой, неживой; поникли плечи. Несколько раз, поддавшись панике, Ольга ощупывала свободной рукой свое лицо, – все было в порядке. С ней – в порядке. А с той, которая в зеркале? Это не я, твердила она, потому что принять ту, вторую, было невозможно… Она придвинула ногой сумочку, достала из косметички пудреницу с маленьким зеркальцем и – выронила. Пудреница укатилась…

Нереальность происходящего высасывала силы.

Или что-то другое было причиной того, что Ольга с каждой минутой ощущала себя все более разбитой? Силы уходили, как воздух из плохо затянутого воздушного шарика, не удержать. Она давно бы сползла на пол, если б не необходимость смотреть на свое отражение.

Чего же все-таки невидимая Вика ждала?

* * *

Почему я иду у нее на поводу, рассердилась Ольга. Мне долбят и долбят: «Ваш муж», «Вашего мужа», «С вашим мужем», – пусть! Но я-то, я! Повторяю, как попугай: «Мой муж, мой муж, мой муж…» А ведь это все – про Сашку, про Сашеньку, родного и единственного, вместе с которым чего только не пережили за шесть совместных лет. «Ваш муж», «мой муж»… гипноз какой-то.

Стряхнуть с языка липкую дрянь!

– Саша знает о вашем звонке? – спросила она.

– Нет, разумеется.

– Что ж вы его не посвящаете в свои планы? Боитесь, не оценит?

– Я? Боюсь? – Женщина на том конце саркастически хохотнула. – Вы что, не понимаете? Он все равно будет мой.

– О как!

– Вы поговорите с ним, поговорите.

– Я без вас решу, с кем говорить.

– Да вы сама боитесь, – подытожила мерзавка.

* * *

Все-таки совершенно непонятно, что ей надо, этой питерской штучке. Сашка не скрывал историю их отношений, мало того, даже цикл автобиографических рассказов напечатал под названием «Рассказы об ужасах любви». История банальна: он любил, а его – нет. Его предыдущая возлюбленная вообще никого никогда не любила. Прирожденная отличница и расчетливая дрянь. Пока вместе учились, пока было выгодно, разрешала быть Сашке возле себя, а после диплома – адью, верный паж, я нашла рыцаря. Брошенный паж пострадал с полгода и встретил новую королеву – по имени Ольга. И тут бывшая повела себя странно. Казалось бы, все закончено, разбежались, так нет же: вдруг загорелась посмотреть, на кого ее променяли. Сашка потом признался, как он устроил ей тайные смотрины своей невесты. Это было еще до свадьбы. На каком-то концерте во Дворце молодежи. Они за спиной Ольги договорились и взяли билеты на одно и то же число, а Ольга ни о чем не догадывалась. Именно в тот вечер, помнится, торопясь на концерт, она радостно воскликнула: «Ну, полетели!» – и немедленно полетела с эскалатора, зацепившись каблуком. На метро «Нарвская». Она всегда ходила на высоких каблуках, подчеркивавших длинные, идеально правильные ноги. Стиль.

Зачем Сашка тогда согласился и выполнил просьбу этой дряни? Сказал – из гордости, похвастать хотел. Ольга и правда выглядела эффектно, чего скромничать. По его словам, дала бы самоуверенной Викуне большую фору, в чем Викуня (как он надеялся) благополучно и убедилась.

Может, эта женщина полагала, что он всю жизнь страдать будет, сохнуть и ждать ее возвращения? Держала его за запасной аэродром? А он довольно быстро женился, обзавелся одним ребенком, вторым, начал активно издаваться… Неужели не смогла этого простить?

Зачем позвонила, вот вопрос.

Если б просто хотела получить Сашку обратно – не надо было звонить. Получается, другого способа нет? Только подключив жену? Но тогда заранее проиграла.

Еще вариант: мстит. Разрушает семью, разрушает то хорошее, что у Саши сложилось. За что? Ну, например, за пресловутые «Рассказы об ужасах любви», где его Викуня выставлена в невыгодном свете. По иронии, журнал с рассказами она получила по подписке, – и сразу позвонила автору (на питерскую квартиру), кипя негодованием и требуя объяснений. А Саша, пообщавшись с этаким читателем, сразу прибежал к Ольге, довольный, как кот… За что еще она может мстить? Например, за фразочку, необдуманно брошенную когда-то Сашей. После «смотрин» во Дворце молодежи они с его бывшей созвонились – как бы напоследок, – и она поинтересовалась: мол, эта твоя хотя бы удовлетворяет тебя? И он жахнул: ты по сравнению с Ольгой – бревно в постели… Жестокие слова. Такое помнят всю жизнь.

Возможно, впрочем, что она хочет тупо нагадить – безо всяких высоких или низких соображений. Просто потому, что самой плохо. Сделаешь кого-то несчастным, неважно кого, и полегчает…

Вариантов много, не угадаешь.

И насчет доказательств Сашкиной измены, брошенных ею, как козыри на стол. Откровенно говоря, ничуть они не убеждали, достаточно вспомнить, что до появления Ольги эта парочка четыре года встречалась. Презервативы он, видите ли, хранит в одном из выдвижных ящиков секретера! Да, хранит. Ну так за десять лет вряд ли что-то поменялось. Сашка консервативен и полон невротических ритуалов: все предметы должны лежать на раз и навсегда установленных местах. Вряд ли Вике это известно. Принимает Сашкину жену за дуру, а выставляет дурой себя.

И в подаренных им книгах нет ничего крамольного. Нужно знать Сашку, чтобы понимать, насколько для него это по кайфу – забросать отвергнувшую его цацу материальным воплощением своей состоятельности. Чтоб осознала. Доказать и утвердиться. С его стороны – тоже месть, пусть и мелкая. А может, не мелкая.

Правда, пафосные надписи… «Главная героиня моего главного романа…»

И еще есть два вопроса, которые тревожат всерьез, от них не отмахнешься. Первое: кто мог дать Вике постненский номер телефона? Второе: как она узнала, что Саша временно живет в Питере, а не здесь?

Получается, они до сих пор общаются?

Спят, по выражению этой отличницы.

Как же больно…

* * *

– У вас что-то случилось? – спросила Ольга с сочувствием. – Я бы хотела вам чем-нибудь помочь.

– Случилось у вас!

– Но позвонили вы мне, а не я вам. Надеюсь, никто вас не принуждает, за руки за ноги не держит? У вас все в порядке?

– У нас С ВАШИМ МУЖЕМ все в порядке. Вы бы связались с ним и убедились.

– Ох, как вы меня утомили…

Усталость давила. Словно гидравлический пресс опускался – на плечи, на мозг. Ноги не стояли. Сил оставалось – капля на донышке. Дряхлеющая в зеркале старуха стала совсем уже трухлявой, но при этом, похоже, процесс притормозил или даже остановился. Виртуально состарившаяся Ольга всматривалась потухшими глазами в Ольгу настоящую, из плоти и крови, и пергаментное лицо ее выражало страх, ничего кроме страха.

Позади старухи сгущалась чернота – густая, как деготь. Дверь в туалет, окно на кухне и другие детали интерьера больше не отражались.

– Может, на вас пописать? – сказала Ольга, отчаянно отталкивая от себя эту черноту и этот страх.

Ее колотило.

– Чего-чего? – оторопела собеседница.

– Пописать. На вас.

– Зачем?

– Чтобы покончить с бредом. Маленький мальчик по имени Леша остановил сегодня этим способом целую войну. Давайте мы тоже остановим войну и бред?

– Вы ненормальная…

* * *

Почему ненормальная? Правду ведь сказала.

Пересеченная местность, она же городской парк. Две армии по сорок школьников и десятку преподавателей в каждой. Все носятся. Овраги, канавы, засады, строительство ДОТов, рытье окопов, стратегия и тактика. Называется – «Зарница».

Под конец озверели, вражда пошла нешуточная, в том числе между педагогами. Стали играть не по-детски; Паша, руководитель радиокружка, чуть не с острогой летал. А когда «синие» флаг захватили – вообще война и немцы. «Красные» не согласились, что проиграли: они-де взяли в плен чужого командира. И вот, в самый разгар конфликта, кто-то замечает шестилетнего Лешу…

Совсем маленький мальчик, сущая кроха, одни косточки, коленочки торчат, – сидит и горько-горько плачет. Просто рыдает. Преподаватели дружно подскакивают, они ж за детей отвечают: «Лешенька, что случилось? Кто обидел, кто ударил? Ты упал? Что болит?» И он выплакивает, выкрикивает писком, пронзительно так:

– А НА МЕНЯ МУРАВЕЙ ПОПИСАЛ!

И как-то сразу накал борьбы спал, взрослые словно проснулись. Споры насчет победителя сами собой увяли…

Как давно это было. Жизнь назад.

* * *

– Зачем вы позвонили? Проинформировать, что занимались с Сашей сексом? Спасибо, это было мило. Или зачем? Чтобы я вам свечку подержала? Отказываюсь. Вы даже не признались, готовите ли своим любовникам обед… – Ольгу несло. – И знаете, я рада. Правда, рада. Кому-то Сашка еще нужен, кроме меня. Если нужен – забирайте, отпускаю! А то давайте распределим дни недели и составим расписание, когда он и с кем.

– Не говорите глупости.

– Все, что здесь прозвучало – глупости от первого до последнего слова. Извините, я вынуждена закончить разговор.

– Давно пора, – согласилась Вика.

Согласилась со странной интонацией. Лишь дав отбой, Ольга поняла, что это было ликование.

Она села на пол, обняла сумки и спросила у мироздания:

– Что мне делать?

Мироздание промолчало.

* * *

Женщина, живущая за сотню километров от Постно, на северном краю Питера, класть трубку на телефонный аппарат не стала. Бережно положила на столик перед зеркалами и накрыла большим, глубоким хрустальным блюдом, выполняющим сегодня функцию аккумулирующей полусферы. Сам же телефон был накрыт туристическим котелком.

Та дура бросила трубку первой. Что, собственно, и требовалось.

Ну же, думала женщина, едва не подпрыгивая на табурете. Нетерпение сжигало ее. Ну давай же, давай!

Инструкция была выполнена в точности. Два зеркала поставлены под углом в тридцать градусов, образовав бесконечный коридор отражений. Коридор, впрочем, уже превратился в живой, дышащий стенками тоннель, похожий на кишку. Это значило – канал открыт. Тоннель вел к сопернице. Заклятие было аккуратно отчитано еще до телефонного звонка – ровно сто двадцать три раза, строго по трактату. Необходимые знаки начертаны красным фломастером по краям обоих зеркал; сейчас они светились и вроде бы даже дымились, постепенно выгорая.

Выцветшие листы светокопии, разбросанные по дивану, не требовались: слепой текст был затвержен наизусть.

Вика ждала, глядя в тоннель перед собой.

Третье зеркало небольшого размера стояло перед нею – на столике между двумя главными. В нем отражалась симпатичная девушка, свежая и аппетитная, как булочка из печки. Это была она – шестнадцатилетняя. Такой она станет через несколько минут, как только соперница совершит то, что должна совершить.

Соперница была наилучшим, идеальным донором. Психующая, страдающая, потерявшая связь с собственной душой. Единственное, что ее пока защищает, как это ни банально, – брак. Спокойствие мужчины, уверенного, что его женщина при нем, накрывает эту дуру, как куполом. Но защита истончилась, превратилась в мыльную пленку: ткни пальцем, и лопнет.

Все правильно в трактате написано. Мужчина – это ресурс, он рожден быть расходным материалом. Он напитывает женщину, которой владеет, своей жизнью, даже если не желает того. За иллюзорное право собственности ему приходится дорого платить, такова природа вещей. Оттого живет мужчина меньше и умирает раньше срока. Нижнее звено в энергетической цепочке. Но достаточно чуть пошатнуть его уверенность в том, что для женщины он царь и бог – на миг, на микросекунду! – и невидимая конструкция пойдет трещинами. Сейчас – как раз тот случай. Классика, эталон.

Идиотка-жена сама все сломает. Пусть она и бодрится, изображая браваду на эшафоте, – она проиграла…

В свои тридцать с хвостиком Вика не имела ни семьи, ни постоянного мужчины, ни ребенка. Папка с древним самиздатом, подаренная ей, как курьез, дала надежду. Я все исправлю, думала она. Я начну сначала. Я снова стану молодой.

Вот сейчас… сейчас…

* * *

Подхватить авоськи и рвануть на следующую электричку?

Откуда-то Ольга знала, что делать этого ни в коем случае нельзя, это – беда.

Но что тогда?

Звонить Сашке, немедленно ему звонить…

В зеркале ничего больше не отражалось, чернота пожрала все, включая отвратительную старуху. (Неужели я такой буду, мельком подумала Ольга. Не хочу!) Чернота вспучивалась отвратительным нарывом, вылезала из овальной рамы, набухала гигантской каплей. Ольга дотянулась и в который раз провела рукой по зеркальной поверхности. Ровно, гладко. Никакого нарыва. Нету черной капли.

И при этом капля есть!

Хоть ее и нет…

Вот такой сюр.

Что произойдет, если нарыв лопнет? Лучше не задаваться такими вопросами, иначе совсем спятить можно… если, конечно, я еще в своем уме, в чем легко усомниться…

Все было ужасно, ужасно! Мучило ощущение, будто внутри погасла лампочка. Как с этим справиться?

Когда гаснет лампочка – наверное, это и есть старость.

Когда кончаются физические и моральные силы, и ты не можешь двинуться ни туда, ни обратно. Когда сам себя не принимаешь. Когда не можешь выбрать себе одежду…

Я пока что молода! – опомнилась Ольга. И я знаю, что в этой схватке – победа за мной. Я отбрила мерзавку, отбрила качественно, где-то даже изысканно.

Как ни смешно, она испытывала гордость.

Вот только что это дает? Заноза-то осталась.

Он – в Питере, в пустой квартире… Невозможно поверить в обман, но, рассуждая здраво, почему бы и нет? Почему Вика не могла туда приезжать? И оставаться. Там тихо, спокойно, весь дурдом из Питера и Постно съехал на дачу…

Так что же – звонить? Сначала на кафедру. Хотя бы голос его услышать, настроение понять. Иначе – аут.

Ольга закрыла глаза.

Еще минутку, попросила она непонятно кого. Всего лишь минутку… подумать, понять… включиться, настроиться…

* * *

Она – в электричке. Стоит, сесть негде. Жарко, тесно, потно. В ногах – куча сумок, в голове – мерзость. Она пытается анализировать эту мерзость, но получается не очень. Эфемерная Вика, разговор на отчаянном мажоре, когда слова приходят быстрее мыслей, – все отодвинуто. В центре мира – отражение в зеркале. Никак его не разбить, не растворить, не затянуть шторой.

Спроси Ольгу сейчас: что чувствуешь? Она ответит: «Чувствую себя лошадью, обтекающей по зеркалу», – хотя, что эта белиберда означает, не смогла бы объяснить…

А вот и дача. Мальчики – шесть лет плюс три. Свекор со свекровью. Крошечный одноэтажный домик без чердака, состоящий только из комнаты и веранды; в комнате – она с детьми, бабушка с дедушкой – за стеной. Это ужас, это страшно. Выпрыгнуть некуда. Отношения с родителями мужа сложные, не зря молодая семья переехала когда-то из Питера в Постно. Дни тянутся, как каторга. Где покажут, там копай, что скажут, то и делай. Она суетится, носится по участку: с детьми, с обедом, с тарелками, с лопатой в огороде, со стиркой, а муж… Муж, о котором сказали, что он где-то с кем-то спит, далеко.

Обидно.

Даже покурить нормально нет возможности, бабушка с дедушкой этого не любят. И при детях нельзя. Она берет таз с бельем, идет на ручей полоскать, там и курит втихаря.

И все это время в мозгу крутится мельница, перемалывая произошедшее. Сомнения, как опухоль, дают метастазы…

Самый важный, самый тяжелый момент – приезд мужа в выходные. Он сразу зовет ее прогуляться! Она пугается. Не знает, чего ждать. Позвонила ему та женщина или нет? О чем будет разговор? Если вдруг он скажет: «Мы с Викой обсудили ситуацию и решили так-то и так-то», – что с этим делать? Бежать, взяв детей в охапку… но как им все объяснять?

Это ее лучшая театральная роль за всю жизнь. Что там разговор с гипотетической любовницей мужа! Ты прогуляйся потом с ним по садоводству – это да… А он веселый, хохмит, говорит о пустяках и ни слова о главном. То ли актер, блин, такой, то ли и вправду – ни сном, ни духом.

Вот и думай…

* * *

Она очнулась.

Не сразу сообразила, где она и что. Если верить настенным часам, прошло, дай бог, секунд десять. А то и – секунда.

Увиденные сценки были настолько реальны, словно все это уже случилось. Галлюцинация? Фокусы подсознания, вышедшего из-под контроля? Отмахнуться и забыть? Но что, если… что, если – так оно и будет…

Кроме того, были ведь и другие видения – после электрички и дачи, после прогулки по садоводству! Отрывочные картинки будущего вихрем пронеслись перед глазами, прежде чем Ольгино сознание окончательно вернулось в квартиру, и показывали они почему-то дни рождения, поджидающие Ольгу впереди.

Как на праздновании тридцати трех лет она грохается в обморок, едва муж заканчивает тост…

Как на сорок два ей звонит некий Юрий Михайлович, трусливое и завистливое ничтожество, называет ее старухой, и она с тоской осознает, что в сорок два и впрямь можно быть старухой…

Как она празднует пятидесятилетие; а для женщины, оказывается, настоящий подвиг – отмечать эту дату. Из пяти ее подруг на свой полтинник одна сваливает в Таиланд, вторая – на Байкал, третья с четвертой забиваются по квартирам и неделю не отвечают на звонки, а пятая ложится на обследование; однако Ольга, вопреки всему и всем, закатывает пир с десятками гостей, и девчонки говорят ей спасибо…

Что это все было?

Она со скрипом встала и взялась за телефон, стараясь не смотреть на зеркало. Выросшая там гадость уже не походила ни на нарыв, ни на каплю, – скорее, на распускающуюся почку, давшую побеги. Черные стебельки тянулись к Ольге.

Пора было решаться.

* * *

…Ситуация с Сашкой у нас не совсем стандартная, думала она, снимая телефонную трубку. Мы не привязаны друг к другу ни материально, ни местом жительства. Обоим есть где жить. Связывают нас только дети. Для России такое – редкость, здесь люди, живущие совместно, мучаются и не расходятся потому, что уходить некуда. Если б мы с Сашкой были загнаны в коммунальный угол, то неизвестно, как бы я сейчас себя вела…

…Когда веришь и доверяешь мужчине, тогда и живешь с ним, думала она, прикладывая трубку к уху. А не веришь – не будь дурой, уходи, пока от тебя не ушли и не обвинили, что ты совсем крэйзи. Самое поганое в моей ситуации – быть брошенной. Если учесть, что на мне двое детей и не очень-то благополучные собственные родители, – страшновато…

…Несколько лет Сашка обретается бок о бок с моими родителями, думала она, поднося палец к диску с цифрами. Ясно, что для него – не самые сладкие года. А еще работа в Питере, каждодневные мотания туда-сюда. Вполне может заявить, что сошелся с другой женщиной. Пойму ли я его? Наверное, пойму. Единственная проблема – что сказать мальчишкам…

Палец, коснувшийся диска, застыл.

Я что, уже не ревную? – удивилась она. Вроде нет… Но почему? Может, потому, что мы с ним абсолютно на равных, и, если он так поступит, это его выбор? Или потому, что у меня куча реальных забот по дому плюс безумная работа?.. Все равно непонятно. Другим обманутым женам заботы ничуть не мешают ревновать, закатывать истерики и скандалы.

В таком случае люблю ли я своего мужа?

Ну и вопросик…

Какой там у него на кафедре номер? Хватит рефлексий, пришло время объясниться… До чего же не хочется. Все эти выяснения отношений, все эти откровенные разговоры рождают только новые сомнения – вместо того, чтобы унять старые…

А ведь такого развития событий Вика ожидала, внезапно вспомнила Ольга. Мало того, даже подталкивала меня, чтобы я позвонила Сашке!

Она бросила трубку на рычаг. Брезгливо отдернулась от телефона.

Не буду!

Захочет – сам скажет. А не скажет – значит, нет предмета для разговора, значит, и думать не о чем. А спросит, почему, дескать, промолчала о том, что Вика звонила, отвечу: «Она ничего не просила тебе передать».

Решено.

Лучший выход – сидеть на попе ровно. Молчать, сколько будет молчаться: год, пять лет, десять, двадцать. Забыть…

Может, разбить телефон, чтобы не было соблазна?

Фу, как пошло. Справлюсь, уже справилась. Именно молчать. А о знаю я его, подумала Ольга с нежностью. Если не виноват – взбесится и наломает дров…

Она вытрясла сумочку на пол, нашла маркер, просунула руку сквозь живой строй то ли ростков, то ли щупалец и размашисто написала – прямо на зеркале:

«Сашка, решай сам!»

* * *

Вот сейчас, сейчас…

Кишка, созданная стоящими под углом зеркалами, пришла в движение. Что-то происходило. Мучительный спазм сотряс гладкую мускулатуру зазеркалья. Вика подалась вперед, готовясь впитать трофей, завоеванный по праву, и все же закричала от неожиданности, когда тьма рванулась в комнату.

Словно водой ледяной плеснули из ведра.

Она свалилась с табурета. На несколько мгновений ослепла. Не видела, как взорвалось хрустальное блюдо, накрывавшее телефонную трубку, как унесло с телефона туристический котелок. Зеркала с силой раздвинуло – распахнуло, как книгу, – от удара о стену одно разбилось и осыпалось, другое уцелело.

В уцелевшее Вика и посмотрела, когда смогла посмотреть.

Седые космы, беззубый рот. Лицо, как печеная картошка. Не веря глазам, она ощупала себя трясущимися руками…

И закричала во второй раз.

* * *

Вернувшись с дачи, первым делом Ольга убрала из прихожей овальное зеркало, поставив на это место трюмо. Зеркало в трюмо было трехстворчатым, а главное – прямоугольным. Овальное потом куда-то подевалось: она не запомнила, когда и куда.

Объяснение с мужем так и не состоялось. Встреча супругов на даче прошла в точности, как было в видении: прогулялись по садоводству, мило общаясь. Он не проявлял инициативы, она держала язык за зубами. Она всматривалась в него, пытаясь увидеть хоть какие-то намеки, хоть что-то подозрительное в поведении, но не видела.

С тех дней Ольга и начала много курить.

А все вокруг восхищались, как она похорошела и даже, трудно поверить, внезапно помолодела…

Самое любопытное случилось на Ольгином дне рождения в сентябре того же года. Ей как раз стукнуло тридцать три. Муж взял слово первым и сказал, завершая здравицу:

– Ты мне за этот год стала так дорога!

Она принимала поздравление стоя. Стояла и думала: е-мое, в каком смысле?! Что же такого случилось за этот год?! Надо понимать, он осознал ошибку и отсеял ту бабу? Или что?

Больше подумать ничего не успела, потому что потеряла сознание. Схватилась за стол и сползла на пол, утянув за собой скатерть.

В чувство вернулась сразу, не о том речь. Какова причина столь острой реакции – вот что интересно. Может, конечно, нервы сдали, не выдержав двухмесячного напряжения. Но если знать, что ровно в эту минуту скончалась другая женщина – за сотню километров отсюда, на северном краю Питера – ситуация предстает совсем в другом ракурсе.

Женщина, еще два месяца назад бывшая молодой, умерла от последствий совершенно атипичной прогерии, попросту – от болезней, сопутствующих ураганному старению.

Женщина, пытавшаяся вернуть себе то, чем не владела…

Случай этот противоречил и всей врачебной практике, и здравому смыслу, оттого серьезные специалисты им не заинтересовались. Отреагировала пара таблоидов, отметив попутно, что таких необъяснимых смертей, практически идентичных этой, за год по России набралось уже пять, причем, жертвы всегда – женщины.

Хорошо, что Ольга обо всем этом не знала.

Только теперь, с уходом соперницы из жизни, она могла бы сказать: «Я победила». И не раньше.

Труп врага – как восклицательный знак в победном возгласе.

* * *

Продержалась она семнадцать лет, прежде чем рассказала эту историю мужу. Случайно проговорилась, когда была навеселе.

Михаил Тырин

«Будет немножечко больно»

«…настоящая смелость проявляется только тогда, когда тебе страшно, но ты продолжаешь действовать»

Нил Гейман, «Коралина»

Глава 1. Старый дом

После обеда стало жарко и скучно. Мама с бабушкой пошли на огород, папа уединился в сарае со своими пилам и рубанками. Пашка и его младший брат Ваня не знали, чем себя занять.

Они побродили по саду, найдя пару кислых яблок, потом забрались на чердак сарая, где обнаружили осиное гнездо. Заняться было решительно нечем. Компьютер остался в городе, а телевизор тут ловил всего две программы, неинтересные.

В деревне летом скучно, особенно если нет знакомых ребят, а на речку родители ни за что не отпустят. Остается только слоняться по двору, слушая жужжание мух и наблюдая за ленивыми грязными курицами.

– Надо было велосипед с собой взять, – вздохнул Пашка. – Сейчас бы погонял.

– И я с тобой, – тут же поддакнул Ваня.

– Ты на своем трехколесном дальше калитки не уедешь, – пренебрежительно усмехнулся Пашка.

Выходные прошли, можно сказать, впустую. Поездка к бабушке оказалась неинтересной. Уже начались летние каникулы, и теперь Пашка очень надеялся, что в следующем месяце папа сможет взять отпуск и отвезти всех в Египет, к морю. В деревне он засох бы с тоски.

– Пойдем, может, по улицам походим? – вяло предложил Пашка.

– А чего там? – тут же оживился младший брат.

– Не знаю, посмотрим.

– Мам! – крикнул Ваня в сторону кухни. – Мы пойдем гулять!

– Только не далеко, – отозвалась мама.

На деревенской улице было пыльно и пустынно. Днем, даже в выходной, здесь все работали. Редко где проходил человек или слышались голоса. Братья прошли уже полдеревни, и за все время им встретилась только одна старушка с козами.

– А давай, как будто здесь все захватили мегазорги, а мы космические рейнджеры, – предложил маленький Ваня. Нагнувшись, он подобрал кривую палку. – Это мой бластер. Ты тоже найди себе.

– Ага, делать мне нечего, – фыркнул Пашка. Хотя делать и в самом деле было нечего.

Ваня упер палку в плечо и прицелился в забрызганный грязью трактор.

– Вижу вражеского трансформера! – сказал он. – Приказываю уничтожить!

– Ты еще коров уничтожь, – засмеялся Пашка. – И гусей не забудь.

Но Ваня его уже не слушал. Он вдруг остановился с открытым ртом и удивленно захлопал глазами.

– Гляди! – воскликнул он. – Это будет наш супербункер.

– Какой еще бункер? – разозлился было Пашка, но тут же примолк. Он и сам увидел этот «бункер».

На другой стороне улицы проглядывало сквозь кусты очень старое одноэтажное здание, почти разрушенное. У него не было крыши, древние кирпичи стерлись и осыпались. В деревне было много заброшенных домов, но этот выглядел как-то уж очень старинно.

Пашка озадаченно почесал затылок. Само собой, в дом следовало забраться и все там хорошенько исследовать. Ветхие красные кирпичи так и манили к себе, обещая массу тайн и открытий. С другой стороны, городские мальчишки, до предела запуганные учителями и родителями, не всегда сломя голову бросались в неизвестные места. Тем более не у себя в городе, а в чужой деревне.

Сомнения длились недолго.

– Пошли, – скомандовал Пашка и первым направился к развалинам.

– Я боюсь, – на всякий случай проговорил Ваня и пошел за старшим братом.

Пришлось продираться сквозь лопухи и крапиву. Здесь все заросло, казалось, долгие годы ни один человек не решался побеспокоить древние руины. Из темных провалов окон несло холодом и сыростью.

– Боюсь, – напомнил Ваня.

– Боишься – бластер свой возьми, – злорадно усмехнулся Пашка. – Надо его сфоткать, потом пацанам в школе покажу, – и он полез за телефоном.

Братья замерли у окна, прислушиваясь. Здесь было как-то необычно тихо, словно сюда не долетали крики петухов и отчаянный лай деревенских собак. Пашка и сам почувствовал смутную тревогу. Но ни за что не признался бы в этом младшему брату.

Он набрался храбрости и заглянул в окно. Глаза не сразу привыкли к холодному сумраку, что царил внутри. Мальчику удалось разглядеть потускневший кафель на стенах, обрывки бумаги, осколки стекла, поломанный шкафчик, лежащий посреди комнаты. Потолок был темный, провисший, словно зловещее грозовое небо.

– Полезли? – нерешительно проговорил Пашка.

– Лезь, – кивнул Ваня. – Я здесь тебя подожду.

– Трус, – презрительно поморщился Пашка. – А еще в рейнджеров играть хотел.

– То играть, а то лазить, – резонно возразил младший брат.

Он снова заглянул в окно. Теперь он смог разглядеть дверь, ведущую в следующую комнату. Рядом в полу темнел квадратный провал – видимо, вход в погреб. На секунду представилось, как из этого подземелья вылезают злые косматые черти, и стало не по себе.

– А ну, пошли отсюда, оболтусы! – грянуло вдруг над самым ухом, и Пашка подскочил на месте, а Ваня негромко вскрикнул.

Мальчишки повернули головы и едва не завизжали от ужаса: на них смотрел самый настоящий подземный черт. Он был одноглазый, лохматый, а лицо у него было такое, словно его наспех сшили из старых ботинок. Два кривых желтых зуба торчали навстречу друг другу из перекошенного от злости рта.

– Вон отсюда, пока я вас хворостиной… – рявкнул черт. – Ишь, делать им нечего, нашли, где играть.

Подгонять братьев было не надо – они одним прыжком выскочили на дорогу. Ваня беззвучно открывал и закрывал рот, его просто парализовало от ужаса. Неподалеку вдруг показалась та самая старушка с козами. Она увидела, как они напуганы, и тут же подошла.

– Вы чего, ребята?

– Там… – Пашка указал на дом, и в ту же секунду страшное существо шагнуло из кустов. Стало видно: никакой это не черт, а просто старый дед. Правда, одноглазый. И кожа на лице шершавая, как будто обожженная. Довольно-таки страшный дед, но все же не черт.

– Ну, ты уж совсем, Корнеич! – рассердилась старушка. – Чего детей напугал? С ума сдвинулся?

– Нечего им лазить, где не надо! – нахмурил и без того страшное лицо дед Корнеич. – Пусть дома играют.

– Иди уж сам домой, старый, – проворчала старушка. И сердито глянув на ребят, добавила: – И вы тут не торчите. Нечего тут делать. Плохое тут место.

– Ага, – поспешно закивал Пашка, который чувствовал себя спасенным от верной гибели. – Мы не будем, – и, не удержавшись, спросил: – А кто тут жил раньше?

– Никто тут не жил. Больница тут была. Идите отсюда, играть что ли негде?

Братья поспешили подальше от старой больницы, от сердитой старушки и страшного деда Корнеича. Чтобы не торчать на улице, где их отругали, Пашка потащил брата за ближайший угол, где была маленькая, заросшая лопухами улочка.

И тут же понял, что не надо было так спешить.

В нескольких шагах от них сидели на скамейке два деревенских пацана. Оба прыщавые, нечесаные, в драных кроссовках. Обоим где-то лет по четырнадцать, то есть почти на четыре года старше Пашки. Они грызли семечки и плевали под ноги.

Пашка хотел уйти, но деревенские уже заметили его и Ваню.

– Э, пацанчики! – раздался противный гундосый голос. – А ну, подите.

Пашка первый раз видел этих парней. Но по рассказам друзей он знал, что деревенские всегда ловят городских ребят и бьют. Он просто похолодел от страха, когда услышал, что его зовут.

– Ну, чо встали-то? – проговорил второй, с двумя бородавками на носу. – Давай, двигай ноги сюда.

– Хочу домой, – тихо, но отчетливо проговорил Ваня.

– Ладно, сейчас… – невнятно проговорил Пашка и сделал несколько шагов к деревенским.

– Вы откуда такие? – спросил бородавчатый. – Из города?

– И чего тут ходите? – это был уже гундосый. – Ищите кого?

– Да мы так, шли… – пролепетал Пашка, замирая от испуга. Хорошо бы, думал он, чтобы опять появилась старушка-спаситель-ница с козами.

– Курить есть?

– Нет, не курим…

Деревенские примолкли, подозрительно оглядывая братьев. Они не знали, про что говорить с приезжими.

– Часы с музыкой? – спросил гундосый, кивнув на левое запястье Пашки.

Тот невольно спрятал руку за спину. Японские электронные часы, предмет зависти всего класса, были его гордостью и главной ценностью.

– Нет, они… они сломанные, – соврал он.

– А чего ж носишь сломанные? – ухмыльнулся бородавчатый.

– Да так… подарок. Отец подарил.

– А чего ж он сломанные подарил?

– Да они потом сломались… – Пашка чувствовал, что окончательно завирается, но не мог остановиться.

– А ну, дай поглядеть, – бородавчатый протянул руку.

– Чего? – испугался Пашка. – Часы как часы.

– Да дай, не бойся. Ну, сними, я ж их не съем!

– Бежим! – процедил Пашка и дернул Ваню за руку. Они рванули по улице.

– Стоять! – раздался позади хриплый крик.

– Подожди! – панически завопил Ваня. – Я не успеваю!

– Быстрей, быстрей! – подгонял Пашка, изо всех сил перебирая ногами.

Он понимал, что долго бежать они не смогут. Малолетний слабосильный Ваня обязательно отстанет, расплачется и… Что дальше, даже думать не хотелось.

– Сюда! – осенило Пашку, и он втащил брата в кусты возле старой больницы. – Спрячемся.

– Найдут! – захныкал Ваня. – Я хочу домой.

– Они в кусты нырнули! – донеслось с улицы. – Заходи с той стороны…

Ни слова не говоря, Пашка потащил брата дальше, в глубь кустарника, царапая кожу и обжигаясь крапивой.

– Внутри спрячемся, – задыхаясь, проговорил он. – Туда не полезут.

– Я не хочу! – ныл Ваня. – Пошли домой!

– Ты что! Сейчас же поймают, бить будут!

– Меня не будут, я маленький.

Понимая, что спорить бесполезно, Пашка взял брата под мышки и почти перекинул через подоконник в холодный мрак старого дома. Еще раз быстро оглядевшись, влез туда и сам.

Мальчишки замерли у стены, боясь пошевелиться. Деревенские рыскали где-то рядом – было слышно, как трещат кусты.

– Ни звука! – внушительно предупредил Пашка брата.

– А я боюсь, – упрямо твердил тот.

Прошло совсем немного времени, и Пашка понял – стоит деревенским хотя бы просунуть головы в окно – и они сразу обнаружат убежище. В этой заброшенной развалине даже бежать некуда, и на помощь никто не придет.

– Плохо спрятались, – задумчиво проговорил он. – Надо бы получше.

– Как получше? – не понял Ваня.

– Вон туда, – решительно проговорил Пашка и указал пальцем на провал в полу. – Там точно не найдут.

Ваня затряс головой так, что вздыбились волосы. Одна мысль, что придется лезть в это жуткое подземелье, привела его в панику. Он хотел даже убежать, но Пашка вовремя схватил его за футболку.

– Не бойся. Посидим немного, переждем, пока эти двое уйдут.

– Я не хочу, я боюсь, – захныкал Ваня. – Пусти меня, я домой пойду.

– Молчи, трус! – со злостью прошипел Пашка. – Хочешь меня тут бросить? А еще рейнджер, тоже мне… Все, тихо!

Он на цыпочках перебрался к черной яме, не выпуская руки младшего брата. Пригляделся – из сумрака глаза выхватили углы каких-то старых ящиков и обломки лестницы.

– Только бы воды внизу не было, – вздохнул Пашка, осторожно опускаясь в яму. – Я сейчас проверю, что там внизу, потом ты за мной, ага?

– Я не хочу, там страшно, не тащи меня! – младший брат окончательно потерял присутствие духа.

Голова Пашки уже торчала из провала.

– Если убежишь, – с угрозой прошипел он, – тебя поймают и бросят в крапиву.

– Хочу домо-ой, – заныл Ваня.

Через секунду Пашка был в подвале. Пол оказался сухим, но все равно место было мрачным и неуютным. Выставив вперед руки, мальчик осторожно шагнул вперед, проверяя свободное место. Тесное зловещее пространство словно давило со всех сторон, даже голова закружилась.

– Спускайся! – тихо позвал Пашка брата. – Здесь не страшно.

– Не хочу-у! – донесся тоненький голос брата.

Пашка остановился, резко повернувшись. Голос Вани прозвучал как-то странно, гулко, словно брат находился на другом краю большого темного леса.

– Ванек! – с тревогой позвал Пашка. – Давай сюда, не бойся.

На этот раз он почти ничего не услышал в ответ. Только слабый отголосок, в котором невозможно разобрать ни слова.

Он захотел посветить вокруг телефоном, как фонариком, и хлопнул по карману – но телефона не было! Видимо, выронил, когда спускался.

Пашка рванулся назад и вдруг понял, что потерял выход. Слабо светящийся квадратный люк над головой, который он прежде отчетливо видел, теперь куда-то исчез. И остатки лестницы, и нагромождения старых ящиков – все пропало.

– Эй! – в отчаянии крикнул Пашка, сам уже готовый заплакать. – Ванек, ты где? Отзовись! Сейчас пойдем домой.

Он метался то в одну, то в другую сторону, но ничего не находил. Он был один в совершенно пустом и совершенно темном месте. Куда ни пойди – ни стены, ни ступенек – ничего! Подвал не мог быть таким большим, чтобы в нем заблудиться, Пашка понимал это, и ему становилось вдвойне страшно.

– Ваня! – снова позвал он, надеясь, что младший брат решил над ним пошутить и нарочно не отвечает.

Внезапно ему почудилась легкая дрожь в воздухе. И снова навалилось легкое головокружение, словно стоишь на краю огромной скалы. Мальчик вдруг понял, что вокруг него что-то изменилось. Кажется, исчезли запахи плесени и сырости, воздух стал сухим и каким-то мертвым.

Пашка зажмурил глаза, стиснул кулаки и сосредоточился. Он твердо решил – надо не прыгать из стороны в сторону, а идти, пока не упрешься в стенку. А по стенке можно добраться к выходу. Подвал не может быть бесконечен.

Он так и сделал – выставил руки вперед и осторожными шагами двинулся наугад в зловещую темноту. Шаги гулко отдавались в неподвижном воздухе, казалось, будто весь мир перестал существовать.

И вдруг впереди забрезжил свет. Пашка не поверил глазам: он видел не люк в потолке, а дверь в стене. Откуда тут взяться двери?

Мальчик бросился было на свет, но вдруг резко остановился. Он услышал голос. И это был совершенно незнакомый голос.

Глава 2. Свет во тьме

Пашка прислушался, ни жив, ни мертв от страха. До него доносилось невнятное бормотание и размеренные шаги, как будто кто-то нервно ходил от стены к стене и разговаривал сам с собой. Через минуту он стал разбирать отдельные слова.

– …и тазик подставить. Щипцы-то совсем ржавые стали, надо чистить… – голос был тоненький, как будто собачонка скулит. – А если пластырем заклеить? Так-то лучше… Ох, крови сколько… и сюда надо тазик…

Пашка в ужасе попятился, нога зацепилась за ногу, и он свалился, вскрикнув от боли. Бормотание прекратилось. Раздались осторожные шаги.

– Кто здесь! – светлый проем загородила фигура человека. – А ну, отвечай! Кто здесь бродит?

Пашка замер, надеясь, что незнакомец не разглядит его в темноте. Но тот разглядел. Непонятно как, но разглядел.

– Мальчик! – голос был удивленный, но при этом, кажется, обрадованный. – Совсем маленький мальчик. Потерялся и ищет маму. Выходи мальчик.

Делать было нечего, Пашка поднялся и шагнул к дверному проему. Он решил, что взрослых нечего бояться, какими бы странными они не выглядели. Ну, мало ли, кто тут может быть. Например, кто-то из соседнего дома устроил в старом подвале мастерскую. Сейчас он поможет выбраться из подземелья, и все будет в порядке, можно возвращаться к родителям. Ванька, наверно, уже давно там.

– Иди, иди, мальчик, – было видно, как незнакомец потирает руки. – Тебя-то мне и не хватает.

Он отступил в глубь комнаты, и Пашка наконец смог его разглядеть. Человек был очень странным. Он походил на сточенный нож – весь какой-то тонкий и остроугольный. Длинная голова, маленькие глазки за круглыми очками. Руки очень подвижные, гибкие, а пальцы – длинные и худые, как карандаши. Когда он улыбался, было видно, что и зубы у него такие же – острые и тонкие. Человек был одет в халат – когда-то белый, а теперь грязный и драный.

– Ну, входи скорей, входи!

Мальчик с опаской шагнул в комнату, и в следующий миг у него волосы на голове встали дыбом. На самой середине он увидел обшарпанный, покрытый ржавчиной железный стол, на котором лежал неподвижный человек, весь в гипсе!

Впрочем, через секунду Пашка разглядел, что это вовсе не человек, а обычный пластмассовый манекен, только весь изрезанный, поломанный и перемотанный бинтами. Но испуг не отпустил. Зачем, спрашивается, взрослому человеку заниматься такими странными вещами с манекеном? Пашка не мог представить, чтобы, например, его папа тратил время на такие глупости.

– Меня зовут Горлонос, – сказал странный обитатель подземелья. – А тебя? Хотя, мне все равно. Я – доктор. Боишься докторов?

Мальчик осторожно пожал плечами. Он не любил ходить по больницам, как и все дети.

– Это хорошо, что ты пришел, – Горлонос с радостью потер ладошкам. – Это замечательно. Значит, буду тебя лечить.

– Не надо меня лечить, – выдавил Пашка и поразился, какой слабый и жалобный у него голос. – Я не болею. Мне выйти отсюда надо. Меня там брат ждет.

– Все дети болеют, – Горлонос сощурил глаза. – И всех вас надо лечить. А что ж ты брата не привел?

– Я правда не болею, – тихо сказал мальчик.

– Не спорь, балбес! – неожиданно злобно воскликнул Горлонос, показав свои острые зубы, похожие на расческу. – Ложись на стол, и без разговоров! – размашистым движением он скинул манекен на пол, и тот упал, беспомощно грохнув своими пластиковыми руками и ногами.

Горлонос обошел столик, почесал щеку. Раздался неприятный металлический звон. Пашка увидел, что в ржавой железной коробке лежат зловещие инструменты, которые Горлонос задумчиво перебирает пальцами. Внезапно он понял: этот человек сумасшедший! Он просто псих, и это все объясняет.

Но от этого было ничуть не легче. Какая радость оказаться в подвале с безумным доктором, который только и мечтает опробовать на тебе свои железяки?

Что же делать?! Уж лучше бы он остался с деревенскими, лучше бы стерпел от них пару пинков и даже отдал бы свои часы. Лишь бы не оказаться здесь, в этом кошмарном подземном бункере с сумасшедшим наедине.

Пашка в панике оглянулся. Он хотел убежать и спрятаться в темноте, но вдруг заметил, что дверь уже закрыта. Он даже не понял, когда ее успели закрыть. Это была тяжелая железная дверь, вся в ржавых потеках. Вообще, все здесь было каким-то грязным, неухоженным и диким, как в пещере.

– Нельзя легкомысленно относиться к болезням, – строго сказал Горлонос, споласкивая руки в ржавом ведре. – Лечиться нужно всегда и постоянно. Ты глупый и упрямый мальчишка, если не понимаешь этого.

– Я недавно лечился, – соврал Пашка.

– Значит, мало лечился! – снова закричал безумный доктор. – Значит, плохо лечился. Я очень хороший доктор, я знаю, как хорошо лечить. Ложись на стол, пока я не позвал санитаров!

«Врет, – подумал Пашка. – Нет у него никаких санитаров. Откуда тут взяться санитарам».

И тут в комнате раздался голос. Это был очень слабый и тихий голос, кто-то слабо стонал: «Больно, больно…».

Замирая от ужаса, Пашка опустил глаза к полу. У него все похолодело – пластмассовый манекен на полу слабо шевелился и силился поднять голову.

– Больно, больно… – едва слышно говорил он.

Пашка готов был пробить головой стену, чтобы убежать. Но страх словно сковал руки и ноги. Даже сердце билось как-то медленно, с опаской.

– Ему больно! – Горлонос почему-то засмеялся, потирая руки. – Конечно, ему больно! Лечиться надо, чтоб не было больно.

Он нагнулся и легко поднял манекен, швырнув его обратно на железный стол.

– Тебе повезло, упрямый мальчишка, – заявил Горлонос. – Я сейчас занят, у меня пациент. Но не надейся, что уйдешь отсюда просто так. Я кладу тебя в свою больницу. Завтра пройдешь обследование, а потом начнем тебя помаленьку лечить.

– Не надо, пожалуйста! – взмолился Пашка. – Меня родители будут искать. Они знают, что я сюда пошел. Им мой брат скажет.

– Все, не спорь, ты мне уже надоел. Сейчас за тобой придет санитар, – Горлонос сложил ладони рупором и прокричал: – Дум-Дум! Немедленно иди сюда! Поторапливайся.

Пашка вжался в стену, мечтая стать невидимым. Неужели тут есть еще один сумасшедший?

В тишине послышались гулкие медленные удары, словно кто-то не спеша бил по стене железной колотушкой. Внезапно Пашка понял – это шаги! Казалось, кто-то в железных сапогах с трудом передвигается за стеной.

Дверь со скрежетом открылась. Пашка ожидал увидеть обычного человека, но в комнате появилось существо совершенно невообразимого вида. Дум-Дум был массивным и бесформенным, словно кто-то неумело слепил его из пластилина. Кожа серая и морщинистая, тело перемотано грязными ветхими тряпками и перехвачено веревками. Вместо левой ноги – ржавая жестяная труба. На месте правого уха – железная пластина, словно заплатка. Глаза у Дум-Дума были крошечными, почти невидимыми.

– Видишь, какой красавец! – хвастливо произнес Горлонос. – А ведь тоже не хотел лечиться, пока я его не заставил. Зато теперь живет и горя не знает.

Дум-Дум открыл рот и попытался что-то сказать. Но выходил лишь хрип и кряхтенье. Огромный черный язык все время вываливался изо рта и мешал произносить слова.

– Что ты там бубнишь? – нахмурился Горлонос. – Что, опять кончились шприцы? Поищи в ящике со старыми бинтами, там должна заваляться парочка шприцов. Только не забудь сполоснуть их в бочке, мы ведь не станем пользоваться грязным инструментом.

Горлонос повернулся к Пашке, который тем временем пытался тихонько подобраться к двери.

– И отведи этого упрямого мальчишку в палату. Завтра я лично буду с ним заниматься.

Дум-Дум неловко повернулся и двинулся к Пашке, покачиваясь и задевая плечом стену. Мальчик услышал его тяжелое свистящее дыхание. Толстая кривая рука с растопыренными пальцами протянулась вперед, и Пашка невольно зажмурился.

Дум-Дум подтолкнул мальчика своей лапой и что-то промычал. Было ясно, что он требует пошевеливаться. Пашка, еле переставляя ноги, вышел в дверь и оказался в кромешной темноте. Дум-Дум продолжал мычать и подталкивать в спину, пришлось идти.

Некоторое время они продолжали двигаться во мраке. Здесь было холодно, и Пашка здорово озяб. Иногда слышался какой-то писк и возня, кажется, вокруг шныряли крысы.

Потом впереди проступило пятно слабого света. Стал виден низкий полутемный коридор с двумя рядами железных дверей. Все напоминало скорее тюрьму, чем больницу.

Дум-Дум что-то прохрипел и потянул на себя ближайшую дверь. Она отозвалась жутким скрежетом, посыпалась какая-то грязь и кусочки ржавчины. Изнутри выполз запах плесени. Дум-Дум пихнул Пашку в спину и захлопнул за ним дверь.

Пашка оказался в палате. Никакая это была, конечно, не палата, а просто грязная каморка с каменными стенами. У дальней стены стояла кособокая кровать с наваленным на ней старым тряпьем, над ней – крошечное окошко, через которое едва пробивался свет.

Мальчик тут же попытался достать до него, но ничего не вышло – окошко было слишком высоко. Но все равно он твердо решил, что придумает, как до него добраться. Окно – единственный способ позвать на помощь.

Он немного успокоился. Как бы плохо не складывались дела, сейчас его оставили в покое и дали шанс подумать о спасении. Все будет хорошо. Нужно просто подняться к окну, подождать, пока мимо не пройдет какой-нибудь прохожий, и громко закричать «помогите». Дальше взрослые все сделают сами.

Можно, конечно, погоревать о потерянном телефоне, но какой в этом прок? Телефона нет, и с этим нужно просто смириться.

Пашка притих, присев на край кровати. После всех пережитых волнений он плохо себя чувствовал – дрожали колени, начала побаливать голова. Ему хотелось лечь, но он не решался прикасаться к грязным тряпкам, заменяющим здесь постельное белье. Неизвестно, кто до него валялся на этих тряпках.

И тут он услышал чей-то голос. Похоже было, что ребенок читает по книжке стихи – неторопливо и старательно. Мальчик замер, прислушиваясь, и действительно через некоторое время разобрал стихи:

…Если солнце в тучах скрылось,

И земля покрылась мраком,

Если вьюга закружилась,

И завыли вдруг собаки,

Если листья увядают

Под ударами мороза,

Если птицы погибают,

И в горах грохочут грозы,

Если всюду запустенье,

Если ночью плачут дети,

И надежды на спасенье

Нет на целом белом свете…

Голос был такой жалобный, что у Пашки слезы на глаза навернулись. Ему представилась маленькая несчастная девочка, которая точно так же потерялась в ужасных подземельях и оказалась одна среди злых, безжалостных мучителей.

Отчаяние придало Пашке сил. Он решительно встал, взялся за спинку кровати и изо всех сил потянул ее вверх. Кровать оказалась очень тяжелой, сдвинуть ее удалось лишь чуть-чуть. Мальчик передохнул минутку, растирая уставшие руки. Затем снова взялся за работу.

Он едва не сломался пополам, пока ставил кровать торчком и прислонял ее к стенке. Теперь болело все – и спина, и руки. Но ему все удалось. Теперь кровать упиралась двумя ножками в стену, и по ней можно было добраться до крошечного окошка.

Кровать скрипела и шаталась, пока мальчик полз по ней. Было страшно, что она вот-вот обрушится. Последнее усилие – и дневной свет упал Пашке на лицо. Он увидел зеленые заросли и кусочек светлого неба. И самое главное – невероятная удача – он сразу заметил людей на улице.

Правда, это были не совсем те люди, которых хотелось бы видеть. Среди кустов стояли те самые деревенские пацаны, они курили. Но выбирать не приходилось. Пашка набрал в легкие воздух и изо всех сил прокричал:

– Эй! Помогите! Люди-и!

Деревенские не пошевелились. Они вообще были как-то странно неподвижны, словно окаменели. Казалось, даже дым их сигарет застыл в воздухе.

– Э-эй! – снова закричал Пашка, и тут кровать не выдержала. С жутким грохотом она рухнула на пол.

Пашке показалось, что он разбился на маленькие части. Но на самом деле он отбил себе только оба локтя. Да еще плечо немного болело. Можно сказать, легко отделался.

Не успел он подняться с пола, как за дверью послышались гулкие тяжелые шаги. В комнату осторожно заглянул Дум-Дум, блеснув в полутьме своими крошечными глазкам. Он убедился, что пленник на месте, что-то пробурчал и снова закрыл дверь.

Мальчик сел на кровати и затих. Пришло самое время подумать, как выпутываться. Допустим, через какое-то время он сможет еще раз подняться к окну и, если повезет, докричится до людей. А если нет? Должен быть и запасной вариант.

«А чего я боюсь? – пришло вдруг в голову. – Сейчас Ванек добежит до родителей, скажет, что я пропал в старом подвале. Они придут искать, поднимут людей, милицию… Мне даже не надо ничего придумывать, мне главное – дождаться».

Эта мысль так его обрадовала и успокоила, что он даже улыбнулся сам себе. Все, оказывается, не так страшно. Взрослые не бросят ребенка в беде. Пашка устроился поудобнее и приготовился ждать.

Он не почувствовал, сколько времени прошло, но глаза начали слипаться. Некоторое время он пробовал бороться со сном, однако это плохо получалось. Потом он увидел, как открылась дверь и в мрачную палату хлынул яркий солнечный свет. Он услышал голос мамы и бабушки, протянул к ним руки, но никак не мог дотянуться.

Пашка не знал, что это ему только снится.

Глава 3. Обследование

Мальчика разбудил пронзительный скрип двери. Он вскочил и забился в угол, в одно мгновение вспомнив все, что произошло.

Неужели уже утро? Как же так – родители давно уже должны вспомнить о нем и все тут перевернуть вверх дном!

Он поднес к глазам часы. На электронном табло размеренно мигали нули. Попробовал понажимать на кнопки, но ничего не изменилось. Похоже, часы сломались. Наверное, стукнулись обо что-то, когда спускался в подвал.

В палату ввалился неповоротливый Дум-Дум, держа в руке большую тарелку. Он, как всегда что-то пробурчал и поставил тарелку перед пленником.

Пашка недоверчиво уставился на завтрак. Это была какая-то каша – белая, почти прозрачная и наверняка невкусная. Но ему очень хотелось есть, поэтому он взял ложку и попробовал.

Каша почти не имела вкуса. Она была холодная и напоминала клей для обоев, который Пашка размешивал, когда родители делали ремонт. И еще кусок сырого липкого хлеба на закуску.

Он смог проглотить только пять неполных ложек, после чего с отвращением отпихнул тарелку. От этой еды совсем не прибавилось сил, наоборот стало хуже. Каша лежала в животе, как кусок льда, от нее шел холод.

– Как там наш новый пациент? – послышался писклявый голос Горлоноса. – Все еще не хочет лечиться?

Доктор показался в дверях, потирая ладошки. Он по-хозяйски оглядел палату и подмигнул мальчику сквозь очки.

– Тебе у нас понравилось? Ладно уж, молчи, сам вижу, что понравилось, – и, повернувшись к Дум-Думу, важно проговорил: – В процедурную его.

Дум-Дум пробурчал что-то и вкатил скрипучую железную кровать на колесиках. Затем схватил мальчика своей грубой лапой и заставил лечь. Пашка вдруг увидел, что его хотят пристегнуть к каталке ремнями. Он попытался соскочить на пол, на Дум-Дум прижал его лапой, едва не раздавив ребра.

– Поехали! – скомандовал Горлонос, и тележка заскрипела колесами. Все, что мог сейчас Пашка, это лишь смотреть по сторонам. Его катили по сумрачному коридору. Стены были зелеными от плесени, кое-где они блестели от сырости.

Было много дверей, и Пашке иногда казалось, что он слышит из-за них голоса. Потом он оказался в большом круглом зале. Здесь стояли массивные железные шкафы, старые, покрытые ржавчиной и пылью. Их было много, они громоздились друг на друге.

Из зала выходили четыре коридора, и у каждого выхода высились зловещие серые статуи: одинаковые люди в длинных плащах с капюшонами. Они стояли, протянув вперед и вверх длинные костлявые руки. Их лиц невозможно было рассмотреть, да и не очень-то хотелось. Мальчик догадывался, что под капюшонами что-то отталкивающее, злое, страшное.

Наконец, каталка скрипнула в последний раз и остановилась. Пашку привезли в процедурную палату. Это была просторная комната без окон с кафельными стенами. Серый отсыревший потолок, казалось, провис на середине. На металлических стеллажах блестели бутыли из темного стекла, теснились плотно закрытые банки и жестяные коробки с пятнами ржавчины.

– Страшно? – тихо рассмеялся Горлонос, заметив, как Пашка крутит головой. – Это хорошо, что ты боишься. Это значит, не любишь болеть. Ну-с… – он потер ладошки, – думаю, надо приступать.

Мальчик весь съежился и зажмурил глаза. Он не мог даже представить, что собирается с ним делать сумасшедший доктор. Тем временем Горлонос притащил одну из жестяных коробок и начал греметь инструментами. Дум-Дум переминался у стены и негромко бормотал сам с собой. Его крошечные глазки поблескивали, как две пуговки, черный язык то и дело вываливался изо рта.

– Никак не решу, – проговорил доктор, – что с тобой делать.

– Ничего не надо делать! – тут же отозвался Пашка.

– Не-ет, тебя надо обследовать, – голос доктора звучал гулко в этой почти пустой каменной комнате. – Только не знаю, как. Как ты сам хочешь?

– Я никак не хочу. Отпустите меня домой.

– Еще одно лишнее слово, – глаза Горлоноса сощурились, блеснули острые зубы, – и я велю Дум-Думу зашить тебе рот! Будешь еще болтать?

Пашка замотал головой. Лучше никого тут не злить.

– Я придумал, – сказал Горлонос. Ты сам выберешь, как нам тебя обследовать. Ты будешь доставать таблетки из этой баночки. Попадется красная – мы с Дум-Думом посмотрим, что у тебя внутри. Синяя – проверим, что будет, если тебя опустить на полчаса в яму с ядовитыми пауками. Если желтая – возьмем кровь на анализ. Литра два или три, не больше… А если, например, белая… Ну, ладно! Доставай таблетки!

Пашка почувствовал, как его руки коснулся край холодной стеклянной банки. У него мурашки пошли по коже – и от холода, и от страха.

– Ну, хватит трястись, доставай таблетки! – прикрикнул Горлонос.

В углу заворочался и запыхтел Дум-Дум. Кажется, он тоже рассердился. Пашка прикоснулся пальцами к таблеткам, которые были насыпаны в банке. Они все казались одинаковыми, нипочем не угадать, какую вытянешь. Впрочем, какая ни попадется – все плохо.

И все же он никак не мог решиться. Горлонос нетерпеливо засопел, оскалил зубы и наконец проговорил:

– Та-ак, мальчик не хочет лечиться. А ну-ка, Дум-Дум, сделай ему укольчик.

Пашка услышал, как Дум-Дум заворочался, забормотал и начал приближаться. Перед глазами появилась его уродливая неловкая лапа, сжимающая стеклянный шприц с толстой ржавой иголкой.

– Нет! – закричал мальчик. – Я все сделаю! – и, схватив первую попавшуюся таблетку, он вытащил ее наружу.

– Зеленая, – разочарованно вздохнул Горлонос. – Это значит, барокамера. – М-да… Жаль, конечно, что ты не вытащил черную, например…

Пашка весь напрягся. Какая еще барокамера? Что за мучение они придумали? Может, это еще похуже, чем все ядовитые пауки вместе взятые!

Дум-Дум покатил тележку к стене. Пашка по-прежнему был привязан, он смог лишь немного приподнять голову. И увидел перед собой очередную ржавую дверь с тяжелым засовом.

Дум-Дум с усилием отворил дверь. Пашка увидел нутро старой газовой печи, размером с небольшую комнатку. Проступили ряды обожженных кирпичей, почерневшие трубы. Эта печь давно уже не знала огня, здесь были только тьма и холод, как и везде вокруг.

– Закатывай его туда, – руководил Горлонос. – Осторожнее, не сломай тележку, дубина! Аккуратнее с пациентом, он нам еще пригодится.

Дверца захлопнулась с оглушительным грохотом, и Пашка остался в совершенной темноте. Он не слышал ни звука, все заглушали удары собственного сердца. Он ждал, что последует дальше – ведь не просто так его сюда сунули.

Барокамера… Мальчик припоминал, что в такой штуке, кажется, тренируют космонавтов. Значит, будут откачивать воздух? Горлонос говорил про исследования… Неужели он хочет проверить, сколько ребенок продержится без воздуха?!

Впрочем, дышалось пока легко, если не считать убийственного запаха плесени. Было очень тихо, железная дверца словно отрезала весь мир.

В следующее мгновение Пашка замер от ужаса. Он ясно услышал, как совсем рядом кто-то ворочается. Этого не могло быть, печь казалась совершенно пустой.

Еще через секунду донесся новый звук: кажется, далеко в темноте кто-то тихонько рассмеялся. Раздалось шарканье, словно старушка в тапочках плетется по асфальту. Шаги медленно приближались. Пашкиного лица вдруг коснулся слабый ветерок, будто рядом махнули веером. Невидимый человек прошаркал мимо, снова прозвучал негромкий смешок неподалеку.

– Мальчик! – шепнул кто-то над самым ухом, и Пашка вздрогнул всем телом.

– Кто здесь?! – крикнул он. Хуже всего, что он был привязан, и чувствовал себя совершенно беззащитным.

Теперь ему казалось, что вокруг ходят несколько человек, трое или четверо, они тихо крадутся, подбираются ближе. Потом шорох раздался на потолке, на лицо упали несколько песчинок.

Пашка застыл, словно окаменел. Ему казалось, если он не будет шевелиться, неведомые обитатели мрака не заметят его, так и будут шуршать рядом. Но в ту же секунду по его щеке вдруг начал тихонько скрести маленький коготок. Пашка мотнул головой в другую сторону, но там уже поджидали чьи-то сухие холодные пальцы, которые слегка коснулись щеки, носа, лба.

– Свеженький, – негромко пискнул кто-то сверху. – Щечки мягкие, ушки нежные, глазки блестящие…

– Унесем его с собой глубоко под землю, – ответил хриплый голос справа. – Заморозим для следующей жизни.

– Нет-нет, мы закроем его в ящик с солью, пусть полежит лет двести или триста. Будет у нас запас вкусненького.

– Как он пахнет… – прозвучал свистящий голос совсем рядом, и Пашка вдруг увидел два светящихся глаза перед собой. Они были круглыми и бессмысленными, словно два тусклых фонарика. Мальчик услышал сопение – его осторожно обнюхивали. Ему вдруг представилось, как острые, изогнутые, будто крючья, зубы, вонзаются в живот или в ногу…

– Тише, тише! – запищали на потолке. – Вы слышите? Сюда ползет Гомолундра! Это ее добыча, прячемся, а то она сожжет нас!

Раздался топот маленьких быстрых ножек и все стихло. Но лишь ненадолго. До Пашкиных ушей донесся странный шуршащий звук, как будто по полу волокли тяжелый мешок. За ним последовало низкое угрожающее ворчание.

Тело этого ужасного зверя немного светилось во тьме, но Пашка все равно не сумел как следует его разглядеть. Он видел лишь очертания массивной бесформенной туши, которая ползла по вертикальной стене, то вытягиваясь, то сжимаясь.

Он почувствовал запах. От Гомолундры пахло дымом, перегретым железом и чем-то кислым. Животные – котята, собаки, лошади – пахнут не так. Они живые, а эта зверюга напоминала тяжелую огнедышащую машину. От его тела шел жар, но он почему-то не согревал, а наоборот вызывал дрожь. Это как температура при простуде – вроде бы жарко, а по телу озноб.

Зверюга застыла рядом с мальчиком, перестав сопеть и ворчать. И вдруг во весь голос заревела, как будто что-то ее разозлило или обидело. В стороны полетели искры, правда, ни одна из них не обожгла мальчика.

У Пашки сердце едва не выскочило наружу от испуга. Он ума не мог приложить, что он такого мог сделать и чем разозлил чудовище. Казалось, что Гомолундра сейчас расплющит его одним ударом лапы.

И тут в реве и шуме ему послышались какие-то слова. Он сосредоточился… Так и есть, Гомолундра злобно рычала: «Живой… Жидкая кровь… Теплый…».

«Ну, все, – обреченно подумал мальчик. – Живой я ей не нравлюсь, сейчас она сделает меня мертвым…»

Чудище пока не приближалось, оно даже не пыталось коснуться Пашки. Только сотрясало воздух ревом и сыпало искры. В их свете на миг становился виден шершавый, покрытый нагаром потолок. Мальчик окончательно решил, что этот потолок – последнее, что он увидит в жизни.

Он сжал кулаки, стиснул зубы, зажмурил глаза – и тут словно труба победы проиграла для него. Загремел засов двери, темноту прорезал слабый свет. Гомолундра рыкнула в последний раз и пропала, словно растворилась в воздухе. Пашка так и не успел увидеть, какая она. Он услышал знакомый писклявый голос Горлоноса:

– Ну, долго ты там? Вылезай скорее, мы не будем тебя ждать целый день.

– Как я вылезу, вы меня привязали! – отчаянно закричал Пашка. Ему не терпелось выбраться из жуткой темноты, он боялся, что какая-нибудь тварь напоследок тяпнет его за ногу.

– А мне какое дело? Тебе лишь бы поспорить… Ладно уж, сейчас Дум-Дум тебя вытащит.

Через несколько секунд он оказался в процедурной комнате, где горела лампочка и не было никаких чудовищ. Правда, тут были Горлонос с Дум-Думом, но к ним Пашка уже почти привык.

– Ага, – усмехнулся Горлонос, заметив, что на Пашке прямо-таки лица не от пережитого испуга. – Кажется, ты сильно испугался.

– Угу, – кивнул Пашка.

– Хорошо, хорошо… – доктор прошелся по комнате, потирая ладони. – Это правильно. Дети должны бояться. Но тебя ведь там даже ни разу не укусили?

– Кажется, нет.

– А это плохо. Это значит, ты болеешь… Никто не захочет кусать больного мальчишку. И не спорь! – он повернулся к Дум-Думу и приказал: – Записывай диагноз!

Дум-Дум переступил с ноги на ногу и достал откуда-то мятую бумажку и карандаш.

– Пиши… Больной сильно испугался. Навязчивые страхи. Боится темноты и уклоняется от лечения. Очень тяжелая форма. Так-так… Пиши дальше. Рекомендуется каждое утро съедать две-три горсти синих и желтых таблеток. После еды обязательно укол… два укола. И по средам какая-нибудь операция. Сегодня, кстати, не среда?

Дум-Дум виновато заворчал.

– Молчи, сам знаю, что не среда.

Пашка видел, что Дум-Дум не пишет, а просто чиркает какие-то каракули на бумажке. Потом он от усердия сломал карандаш, разозлился и с рычанием бросил все на пол.

– Ты испортил мой рецепт! – закричал Горлонос. Но тут же успокоился. – Ну, и ладно. Новый придумаю. Сегодня мы еще понаблюдаем пациента, а завтра, думаю, переведем в общую палату. Отвяжи его от тележки.

Дум-Дум приблизился и с неимоверными усилиями принялся отвязывать ремни. Он очень старался, сопел, но его толстые неловкие пальцы плохо слушались. С большим трудом ему удалось освободить Пашке руки, и тот сумел приподняться. Но тут Дум-Дум покачнулся, схватился за голову и с громким стоном рухнул на пол.

– Это не я! – воскликнул мальчик, опасаясь, что его сейчас обвинят.

– Знаю, что не ты, – с досадой пробормотал Горлонос. И подойдя к лежащему помощнику, пихнул его ногой. – Ну, что развалился? А ну, вставай!

Дум-Дум только жалобно простонал в ответ.

– Что, хочешь сказать, заболел? Лечиться будем?

Дум-Дум снова застонал, теперь уже с испугом. Пашка не разобрал ни слова, но легко понял, что лечиться Дум-Дум совсем не хочет.

– А ну, поднимайся, безмозглая дубина! – скомандовал Горлонос. – А то сейчас сам отправишься в барокамеру.

Огромный Дум-Дум при этих словах вдруг жалобно заскулил и затрясся всем своим могучим телом. Даже железный протез задрожал, выбивая дробь на каменном полу.

Все-таки он собрался с силами, сел. Затем нащупал металлическую пластину на голове, вцепился в нее пальцами и с усилием оторвал. На месте уха оказалась большая треугольная дыра. Дум-Дум попробовал сунуть туда палец, но не смог попасть.

– Сиди тихо, я сам посмотрю, – велел Горлонос и повернулся к коробке с инструментами. Он выбрал длинную металлическую палочку с крючком на конце и сунул ее в дыру на голове помощника. Оттуда тут же выбежала целая стая тараканов.

– Хорошо? – спросил Горлонос. – Или еще поскрести?

Дум-Дум вместо ответа постучал ладонью по голове. Из дыры тут же выскочила небольшая рыжая крыса, она испуганно пискнула, царапнула коготками пол и забилась в какую-то дыру.

– Все, можешь вставать, – разрешил Горлонос.

Дум-Дум поднял свою ржавую заплатку и одним ударом прилепил ее на место. Затем попытался встать, но снова покачнулся и с грохотом рухнул на пол. Заплатка опять отлетела в сторону. Теперь уже Дум-Дум не шевелился и не ворчал, он лежал неподвижно.

– Ох, беда мне с этими помощниками, – пожаловался Горлонос. – Не хотят как следует лечиться, а потом валятся с ног.

– Я не валюсь, я здоровый, – вставил Пашка.

– Молчать! Ты будешь здоровый, когда я так решу.

Подойдя к каталке, Горлонос быстро освободил Пашку от ремней.

– Встать! – Пашка поспешно вскочил. – Возвращайся в свою палату. И не вздумай болтаться по больнице, если не хочешь повстречаться со Сторожевым Крестом.

– Но я не помню, где моя палата, – развел руками Пашка.

– Не волнуйся, заходи в любую свободную. Если понадобишься, я тебя найду. Все, иди прочь с моих глаз!

Глава 4. Голос из окна

Пашка оказался совершенно один в пустом коридоре. Лишь одна мысль металась в его голове – как бы воспользоваться случаем и сбежать отсюда. Правда, Горлонос говорил про какой-то сторожевой крест…

«Пойду по коридору, – решил наконец мальчик. – Попробую найти выход. А если поймают, скажу, что искал свободную палату».

Вокруг было полно дверей, и за любой из них мог оказаться выход. Но Пашка боялся их открывать – вдруг там окажется еще какой-нибудь псих, который без слов бросится и разорвет тебя на части.

Он медленно шел по коридору, прислушиваясь и с опаской глядя по сторонам. Говорят, выход из любой пещеры можно найти со свечкой. Куда огонь клонится – туда и нужно идти, там сквозняк, а значит – выход. Но где тут взять свечку?

Через минуту мальчик оказался в круглом зале, где стояли мрачные статуи в капюшонах и громоздились железные шкафы. В четыре конца уходили четыре сумрачных коридора, полные одинаковых железных дверей. Мальчик нерешительно остановился. Он рассудил, что каждый коридор куда-нибудь да ведет – к двери, к лестнице, к выходу.

«Лучше, лучше, лучше всех, а вот этот лучше всех», – вспомнил он детскую считалочку и зашагал наугад. Серые статуи проводили его недобрыми взглядами из-под капюшонов.

Мальчики старался идти неслышно, чтобы не пропускать ни одного звука вокруг. Возле одной двери он задержался – показалось, что оттуда доносится голос. Он на цыпочках подошел и приложил ухо к холодному железу.

Он сразу понял, что за дверью кто-то поет грустную колыбельную песню. Разобрать слова было невозможно, но мелодия оказалась такой печальной, что Пашке вдруг стало ужасно жалко и себя, и всех, кто оказался здесь, в этих мрачных таинственных подземельях.

«А что если открыть дверь? – подумал он. – Ведь ничего страшного не будет? Ну, просто скажу, извините, ошибся…»

После недолгих колебаний он взялся за шершавую холодную скобу. К его удивлению дверь открылась очень легко. За ней была такая же камера-палата, в которой он сам успел посидеть, там горела тусклая масляная лампа. Женщина, замотанная в серые полотнища, укачивала ребенка и напевала колыбельную.

И тут у Пашки все похолодело. Никакой там был не ребенок. Женщина держала на коленях здоровенную ящерицу, ее морщинистые лапки торчали в стороны, хвост свешивался до самого пола.

– Мама, тут кто-то есть, – пропищала ящерица.

Женщина испуганно подняла глаза, охнула и… растаяла в воздухе. Осталась только лампа, но она погасла.

Пашка вылетел в коридор, изнемогая от страха. Ну и дела! Вот и ходи теперь по коридорам, проверяй двери… Такое увидишь, что ноги не унесешь!

Через некоторое время он сумел успокоиться. Ведь ничего страшного не произошло, никто не напал, не бросился, не покусал…

Он пошел дальше. Попробовал открыть одну дверь, другую – все они не поддавались. То ли заперты, то ли приржавели.

Наконец, коридор кончился. Никакого выхода тут не оказалось, а была лишь куча старого хлама – обломки мебели, мятые ведра, какие-то коробки, комки бумаги и ветхие тряпки. Пашка с грустью вздохнул, пошевелил носком ботинка мусор – вдруг там окажется что-то полезное. Но откуда тут взяться полезному?

Пора было возвращаться в свою палату или искать другую, свободную. Пашка и так слишком долго бродил, Горлонос мог это заметить. Вдобавок, в коридоре было холодно, и мальчик совсем озяб.

Он пошел обратно и просто так наугад толкнул одну из дверей. Оказалось, открыто. Там была такая же кровать и такое же окно под потолком.

Окно… Пашке в голову пришла одна мысль. Он сбегал к куче хлама и притащил два ящика. Теперь, если один поставить на кровать, а второй – на первый, можно легко дотянуться до окна.

Он так и сделал. Ящики покачивались и поскрипывали под его весом, но казались достаточно надежными. Забравшись наверх, Пашка с нетерпением выглянул в окно.

Как ни странно, он увидел то же самое, что и прошлый раз – кусочек заросшего сада и двух деревенских ребят. Казалось, они не пошевелились с тех пор, хотя прошла уже целая ночь и половина дня. Странно, было и то, что окошко выходило на то же самое место, хотя, Пашка был уверен, что находится совсем в другой палате.

– Ребята! – негромко позвал он. Затем набрался храбрости и во весь голос крикнул: – Эй, ребята, я здесь!

Они так и не шелохнулись. Пашку посетила странная мысль, что во всех окошках ему просто показывают одинаковую картинку.

Только он так подумал, как свет загородила чья-то голова. Мальчик едва не свалился от неожиданности, но вовремя схватился за край окна. Он пригляделся – на него смотрело страшное одноглазое лицо.

– Корнеич! – с изумлением проговорил мальчик.

– Здравствуй, малыш, – голос старика был грустный. Он, похоже, не собирался ругаться на то, что застал постороннего в заброшенном подвале.

– Здрасьте, – пробормотал Пашка, не зная, чего ожидать от сердитого старика.

– Я же говорил, чтобы вы подальше держались от этого места.

– Помогите, пожалуйста, выйти, – всхлипнул Пашка. – Скажите маме и папе, что я здесь. Здесь какие-то психи меня мучают.

Он чувствовал, что вот-вот расплачется. Раньше он держался, но теперь, когда спасение оказалось близко, мужество оставило его.

– Это не психи, – покачал головой Корнеич. – И выйти оттуда тебе будет совсем не просто. Понимаешь ли, ты… Ты очень далеко от меня. Ты не здесь.

– Не здесь? – изумился Пашка. – А где?

Корнеич ответил не сразу. Он, казалось, раздумывает, подбирает нужные слова.

– Боюсь, малыш, ты не сможешь этого понять. А если и поймешь, то не поверишь.

– Вы скажите, я постараюсь, – пообещал Пашка.

– Хорошо, я скажу. Ты в царстве зла.

– Как это?! Каком еще царстве? Я же просто залез в подвал…

– Это не просто подвал. Это вход в мир боли и страданий. Вокруг тебя все ненастоящее. И люди, которых ты там видишь – совсем не люди.

– Не пугайте меня, – проговорил мальчик. – Меня и так тут все пугают.

– Не веришь… – вздохнул старик. – Ну, хорошо. Тогда попробуй просто достать до меня рукой.

До внешнего мира, залитого летним солнцем, было совсем недалеко. Пашка протянул руку и… ничего не почувствовал! Совершенно ничего – ни солнечного тепла, ни ветерка. И до Корнеича он достать не смог, рука словно провалилась в пустоту.

В испуге он отдернул руку. Посмотрел на нее внимательно, но так ничего и не понял.

– Как же так? – в изумлении проговорил он. – Вы же совсем рядом, а я не смог дотянуться.

– Если ты захочешь выйти, то точно также никуда не попадешь. Теперь понимаешь?

– Не очень, – признался Пашка. – Я же как-то сюда вошел, значит можно и выйти. Только выход никак не найду.

– Правильно, не найдешь.

– Скажите моим родителям, что я здесь. Я думал, мой брат скажет…

Корнеич снова покачал головой.

– Никто ничего не сможет им сказать – ни я, ни твой брат. Постарайся понять малыш, хотя это будет непросто. Ты вне времени. И то место, где ты находишься, оно тоже вне времени. Ты можешь состариться, а у нас тут не пройдет и секунды. Зло существует само по себе, для него не существует минут, дней, недель.

– Я, кажется, понял… – нерешительно проговорил Пашка. – Вон те ребята, они и вчера так же стояли и не шевелились.

– Для них не было никакого вчера, оно было только для тебя. Все время, пока ты проводишь там, у нас помещается в один крошечный миг.

– Как же в один миг? – удивился Пашка. – Вы же со мной говорите уже несколько минут.

– Я – да. Я могу ненадолго проникать сквозь время и оказываться вне его. Почему, объяснять некогда. Сейчас я хочу сказать только одно: никто не поможет тебе выбраться, рассчитывай только на себя. И главный мой совет – не бойся. Никогда ничего не бойся, иначе останешься в царстве зла навсегда.

– Я не понимаю… – замотал головой Пашка. – Какое же это царство? Это просто старый подвал, большой и грязный.

– Ты ошибаешься. Ты еще многого там не видел. Все поймешь в свое время.

– Я хочу сразу все понять!

– Мне пора, я не могу слишком долго задерживаться с тобой, иначе не вырвусь обратно. Поговорим позже, я постараюсь что-нибудь придумать.

– Подождите, как же вы меня найдете? А если я буду в другой комнате?

– Это не имеет значения. Помни, малыш, ты не должен ничего бояться. Прощай…

Лицо Корнеича исчезло, Пашка вновь видел только кусочек старого сада и застывшие фигуры деревенских ребят. За все это время во внешнем мире ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Ванька по-прежнему где-то рядом, папа – в сарае, мама с бабушкой на кухне. Все занимаются своими делами, и никто не знает, что бедный Пашка попал в заточение и испытывает адские муки.

Он спустился и сел на кровать. Ну и дела! Никогда бы в такое не поверил, если бы сам не видел Горлоноса с Дум-Думом, не слышал голоса чудовищ в барокамере… И эти деревенские пацаны – они в самом деле не сдвинулись ни на миг со вчерашнего дня. Так и стоят среди клубов застывшего сигаретного дыма.

И все же на душе у Пашки полегчало. Теперь он не один. Теперь хотя бы старик Корнеич узнал, что ребенок попал в беду. И даже обещал что-нибудь придумать.

В этот момент в дверь постучались. Пашка вскочил с кровати.

– Войдите, – сказал он, но никто не вошел.

Мальчик на цыпочках подкрался к двери, прислушался. В коридоре стояла тишина. Он осторожно приоткрыл дверь и увидел тарелку с обедом. Опять та же невкусная холодная каша.

К этой еде было противно прикасаться, но в животе все сжималось от голода. Пашка долго смотрел на кашу, не решаясь положить в рот хотя бы ложку. Наконец, не выдержал и попробовал. Как и в прошлый раз, внутри сразу стало холодно.

Впихнув в себя еще пару ложек, Пашка отставил тарелку. Он задумался. Если Дум-Дум заболел, значит, тарелку принес кто-то другой. Но кто? Уж наверное не Горлонос. Тот не стал бы робко стучаться, он просто вошел бы в комнату и наговорил массу слов о пользе лечения.

Значит, у Горлоноса есть и другие помощники. Интересно бы на них поглядеть. Наверное, они такие же уроды, как Дум-Дум, раз даже стесняются показаться.

Пашка сел на кровать, привалившись к голой каменной стене, и закрыл глаза. Хорошо бы уснуть и увидеть во сне что-нибудь приятное. Это куда лучше, чем сидеть и вот так маяться. Пашка как-то не привык ничего не делать. Он не умел просто сидеть и отдыхать, ему обязательно нужно было какое-то занятие. А чем тут займешься? Разве что стены разрисовывать…

Он посмотрел на стену. А может, правда, что-нибудь написать? Для тех, кто попадет сюда позже. Оставить весточку, что был тут такой Пашка… Впрочем, писать надо что-то полезное – совет или пожелание, а Пашка ничего посоветовать пока не мог. Он сам нуждался в совете.

И тут ему показалось, что он видит на стене какие-то строчки. Неужели, кто-то уже оставил здесь послание?

Бодро соскочив с кровати, мальчик приблизился к стене. Действительно, там была надпись, но такая старая, что половину слов не разглядишь. Пашка провел по стене рукой, стирая пыль. С большим трудом ему удалось разобрать следующие слова:

«Не знаю, кто ты и как сюда попал. Но если тебе дорог твой рассудок, если не хочешь сойти с ума – убей в себе напрасные мечты. Перестань надеяться, потому что жизнь твоя отныне с каждым днем будет становиться хуже и хуже. Прощай, незнакомец. Надежды нет!».

Последние слова были два раза подчеркнуты. Ошарашенный Пашка вернулся на кровать. Он растерянно моргал, губы предательски дрожали. Как же так! Корнеич сказал, чтобы он ничего не боялся, а тут такое написано. Этого не может быть, надежа никогда не умирает!

Он снова вскочил, подобрал с пола обломок кирпича и быстро-быстро начал стирать надпись со стены. Он хотел бы забыть о ней, потому что нельзя говорить человеку, чтобы он потерял надежду. Мальчик убеждал себя, что никогда не перестанет надеяться.

И все равно, ему стало плохо. Нечаянно прочитанные слова словно отняли силу. Уже не хотелось что-то делать, думать, искать выход. Надежды нет…

Кирпич скрежетал о стену, сдирая с нее вековой слой грязи. И вдруг Пашка заметил, что под этим слоем появляются еще какие-то строчки. Так и есть, там была еще одна надпись.

Мальчик протер глаза, в которые попала пыль, и принялся читать. И тут же понял, что уже знает эти слова:

…Если солнце в тучах скрылось,

И земля покрылась мраком,

Если вьюга закружилась,

И завыли вдруг собаки,

Если листья увядают

Под ударами мороза…

Он уже слышал это стихотворение, когда сидел один в палате и дрожал от страха. И снова, как и в прошлый раз, его охватила такая пронзительная тоска, что захотелось забиться в угол и зарыдать во весь голос.

Пашка стерпел. Он закрыл глаза и несколько минут стоял молча, пока буря в душе не успокоилась. «Не сдавайся», – сказал он себе.

И тут ему показалось, что в палате есть кто-то еще. Он резко повернулся и едва не вскрикнул – прямо перед ним висел в воздухе огромный деревянный крест! Он был обугленный, изъеденный червями и покрытый пятнам плесени.

«Сторожевой крест», – вспомнил Пашка, но от этого не перестал бояться. Как могла сюда попасть эта штука, если дверь закрыта?

Крест покачнулся и медленно-медленно поплыл в сторону выхода. У самой двери остановился. Он словно приглашал пленника следовать за собой.

Как завороженный, Пашка сделал несколько шагов. Дверь сама собой открылась, крест вылетел в коридор и снова остановился. Он слегка светился в полумраке, и еще казалось, что от него идет едва уловимый размеренный свист, словно он дышит. Пашка шагнул за ним. Он чувствовал, что какие-то невидимые силы тянут его. И ослушаться этих сил он не мог, это было еще страшнее, чем идти в неизвестность за странным летающим проводником.

Пашка продолжал идти, не замечая ничего вокруг. Он не понял, как оказался на лестнице, уходящей вниз. Под ногами хрустели мелкие камешки, с потолка падали капли. Крест плыл впереди, слегка подсвечивая дорогу.

Мальчик опомнился только, оказавшись возле тяжелой двери, заросшей пылью и паутиной. Он видел уже много похожих дверей, но эта имела одно отличие. На ней кто-то криво нацарапал во всю ширину: «ОБЩАЯ ПАЛАТА».

Пашка растерянно оглянулся. Крест куда-то пропал, вокруг были лишь темные мрачные стены.

Ему ничего не оставалось делать. Он подошел к двери и, приложив немалое усилие, открыл ее.

Глава 5. Общая палата

Его взгляду открылось низкое длинное помещение с двумя рядами кроватей. Их было много, но все пусты, а некоторые – просто поломаны. Чувствовалась заброшенность этого места.

Пашка осторожно прошел в глубь палаты. Стояла полная тишина, здесь даже крысы не бегали. По углам валялись обрывки картонных коробок, битое стекло, всюду висели комки паутины. Единственное, что обнадежило мальчика – это окна. Их было несколько, и они располагались не так высоко, как в одиночной палате. До них вполне можно было дотянуться, встав на кровать.

На противоположной стене палаты Пашка обнаружил обычную школьную доску. Там даже было что-то написано мелом. Он подошел и увидел бледные осыпавшиеся строки:

«Если солнце в тучах скрылось, И земля покрылась мраком…».

Мальчик сердито отвернулся. Он уже знал эти стихи, и не хотел снова их читать. От них портилось настроение.

Он присел на ближайшую кровать, обдумывая, что все это может значить. Если палата общая, значит, здесь еще кто-то должен быть. Иначе, зачем его сюда привели?

И тут рядом послышался негромкий печальный вдох. Пашка вскочил, обернулся. Он увидел, что на соседей кровати лежит под серым одеялом девочка. Она была такая худенькая, что он сначала ее просто не заметил. Глаза у нее были закрыты, но губы слабо шевелились.

– Эй, – шепотом позвал Пашка, подойдя вплотную. – Ты меня слышишь?

Она не слышала, наверное, спала. Только губы продолжали шевелиться, словно во сне она что-то говорила или читала.

Пашка осторожно прикоснулся к ее плечу. Девочка вздрогнула, но не открыла глаза. Она была удивительно худенькая и бледная. Наверное, даже это одеяло было для нее слишком тяжелым, и она с трудом дышала.

И все-таки было приятно, что теперь у Пашки появилась соседка. Любое несчастье вместе переносится легче. Да и две головы лучше, чем одна. Вместе можно будет подумать, как, наконец, отсюда выбраться.

– Ты не надел пижаму, – сказала вдруг девочка. Голос был такой же слабенький и прозрачный, как и она сама. – Тебя накажут, посадят в карцер.

– А я не боюсь, – сказал зачем-то Пашка.

– Неправда. Здесь все боятся. А карцере – в сто раз страшней.

– Ты кто? – спросил мальчик. – Как тебя зовут.

– Меня зовут… – девочка почему-то замолчала, нахмурилась. – Меня зовут Девочка.

– А имя? Меня – Пашкой, а тебя?

– Тише! – девочка почему-то испугалась. – Тебя накажут!

– За что?

– За все. За то, что не надел пижаму. За то, что врешь.

– Я – вру? – изумился мальчик. – Когда я врал?

– Ты сказал, что зовут… зовут… – почему-то она не решалась назвать имя.

– Да, Пашкой меня зовут.

– Тише, пожалуйста! – девочка даже привстала с кровати. – Тебя зовут Мальчик, а никакой не Пашка. Надень пижаму, Мальчик.

– Ладно, ладно, надену… Где она, эта пижама?

– Возьми на любой кровати.

«Пижама» оказалась обычным серым мешком, в котором прорвали дырки для рук и для головы. Из него сыпались пыль и мусор. Пашка с отвращением отшвырнул «пижаму» на пол.

– Не буду я это надевать!

– Ну, тогда тебя точно накажут, – вздохнула девочка и откинулась на кровать. – Я так устала… Ты не знаешь, когда обед?

– Я ничего тут не знаю.

– Разбуди меня, когда принесут обед, ладно?

– Ладно, – пожал плечами мальчик. Соседка уже не слышала его – она моментально уснула.

«Странная какая, – мысленно удивился Пашка. – С пижамой с этой пристала, не сказала, как зовут… Только проснулась – и опять спит…».

Про обед девочка вспомнила, как оказалось, вовремя. Не прошло и двух минут, как дверь отворилась. Пашка встал с кровати и невольно шагнул назад, он ожидал опять увидеть жутковатый летающий крест.

Но теперь было нечто другое. Теперь был человек, с головы до ног замотанный в бинты, он напоминал мумию. Вдобавок, он передвигался на низенькой деревянной тележке, отталкиваясь от пола руками. На этой же тележке стояли и тарелки с кашей.

Непонятно было, как человек-мумия видит мир – его глаза, как и все лицо, были спрятаны под бинтами. Его тележка со скрипом вкатилась между кроватями, после чего незнакомец осторожно составил обед прямо на пол.

Развернувшись, человек-мумия покатил к выходу. Но не заметил острого края сломанной кровати и зацепился за него своими бинтами. Раздался треск, белая плоска начала разматываться. Пашка даже не успел крикнуть «осторожно!», как вдруг одна из забинтованных рук надломилась и упала на пол!

Пашка даже зажмурился. Но ничего не произошло, тележка скрипнула еще раз и дверь закрылась. Загадочный человек-мумия исчез, а рука так и осталась лежать на полу, напоминая забытую тряпку.

Пашка приблизился и осторожно тронул ее ногой. Это и была тряпка, внутри бинта ничего не оказалось. Обед привез вовсе не человек, а очередное жуткое создание Горлоноса.

От подобного зрелища аппетита у мальчика не прибавилось. Он с сомнением посмотрел на тарелку каши и покачал головой. Есть это он больше просто не мог.

– Просыпайся, – сказал он девочке. – Еду принесли.

Но она лишь пробормотала что-то и перевернулась на другой бок. Пашка решил не будить ее. Захочет есть – сама проснется.

Он прошелся взад-вперед по палате и остановился напротив двери. Некоторое время задумчиво смотрел на нее. Он размышлял, не пойти ли на разведку. Оставаться здесь было скучно и противно. А выйдешь – такую жуть увидишь, что волосы седыми станут.

«Погуляю, но совсем недалеко, – решил он наконец. – Я должен искать выход. Не может быть, чтобы тут не было выхода».

Он вышел в коридор, стены которого тонули во мраке. Постоял немного, прислушиваясь, но было тихо. Наконец, набрался храбрости и пошел, прикасаясь к холодной стене рукой.

Неожиданно впереди раздался уже знакомый скрип, и из темноты выплыла белая фигура человека-мумии на своей тележке. Он отталкивался одной рукой, поскольку вторую забыл в общей палате. Пашка застыл, обмирая от страха. Тележка тоже остановилась. Человек-мумия повел головой в разные стороны, словно прислушивался. Затем оттолкнулся и покатил дальше, не обратив на мальчика никакого внимания.

Пашка, хоть и испугался, но решил не возвращаться в палату, а идти дальше. Не прошло и пары минут, как он услышал какой-то гул. Затем он стих, но вскоре опять возобновился.

Мальчик увидел, что прямо посреди коридора темнеет массивное возвышение, сложенное из больших камней. Это был колодец, из его глубины шел холод. Пашка несколько минут стоял, вглядываясь в черную пропасть, однако так ничего и не увидел. Правда, он заметил, что внутри по стене колодца идут толстые ржавые скобы лестницы. Но никто не заставил бы его спускаться по этой лестнице в неведомые мрачные глубины.

«Может, бросить туда камень, послушать, долго ли будет падать», – промелькнула у него мысль. И тут снова раздался тот непонятный гул, немного задрожали стены и пол. Теперь уже было совершенно ясно, что звук идет из колодца, но Пашка не мог понять, что он означает. В этом звуке было что-то знакомое и много раз слышанное, но что именно?

«Пройдусь еще немного и буду возвращаться», – решил Пашка. Ему уже было не по себе, смутная тревога висела в воздухе. Еще неизвестно, кто сидит в этом колодце…

Пройдя еще несколько десятков шагов, мальчик увидел впереди свет. И что самое главное, ему показалось, что откуда-то повеяло свежим воздухом. Он прибавил шагу и вскоре оказался в большом круглом зале с песочным полом. Там было светло, но Пашка застыл, как вкопанный. Он смотрел и не мог сделать ни шагу.

Из пола торчали человеческие головы. Казалось, три десятка человек закопали в песок и оставили мучиться. Они все были живые – шевелились, поворачивались друг к другу, даже разговаривали – Пашка слышал невнятное бормотание.

Он стоял, боясь пошевелиться. И вдруг понял – в этом зале нет потолка! Именно поэтому там так светло, на песке виднелись пятна обыкновенного дневного света. Если нет потолка, значит там выход! И никакие говорящие головы не остановят его.

Мальчик двинулся вперед. Головы пока не замечали его в темном коридоре, но они становились все ближе. Одновременно Пашка чувствовал, что воздух становится свежее – выход рядом!

Вот он уже перед входом в круглый зал. Под ногой хрустнул камешек, головы застыли на мгновение и начали одновременно поворачиваться. Пашка собрал все свои силы, чтобы не поддаться страху и не броситься наутек. На него смотрели много пар глаз, но пока ничего не происходило. Они просто смотрели, бессмысленно моргая.

Еще один шаг – и Пашка ступил на песок, оказавшись среди живых голов, словно на капустном поле. Он поднял голову и увидел кусочек неба. В зале действительно не было потолка. Это было обычное небо с облаками, правда, не голубое, а чуть красноватое. Наверное, снаружи наступил вечер, и закат подкрасил облака.

Пашка готов был долго-долго стоять, смотреть на небо и вдыхать воздух улицы. Ему уже не верилось, что совсем рядом есть это кошмарное подземелье, и больничные кровати, и звон инструментов, и сердитые крики Горлоноса… Мысленно он был уже на свободе.

Но до свободы оставалось метров десять или двенадцать вверх. Стена оказалась совершенно гладкой – ни щелей в кирпичах, ни, тем более, лестницы.

«Я обязательно заберусь наверх, – пообещал сам себе Пашка. – Обязательно придумаю, как выбраться. Я не останусь в этих подвалах».

Сверху подул ветерок, взметнулась пыль, что-то скрипнуло. Пашка повернул голову – и сердце у него радостно забилось. Он увидел в стене небольшую дверцу, которую не заметил раньше. За ней была лестница!

Неужели не нужно ничего придумывать? Неужели можно просто подняться – и через минуту будешь на свободе?! Даже если там наверху окажется очередная запертая дверь, все равно найдется способ открыть ее или как-то сломать – Пашка был уверен в себе.

Едва он сделал шаг к дверце, головы вокруг пришли в беспокойство. Они закрутились, засверкали глазами.

– С-стой! Ни с-с мес-ста! – послышались шипящие голоса.

Пашка мельком взглянул на лица и убедился, что все они прямо-таки перекошены от злобы. Головы дергались, кажется, пытались вырваться из песка, злобно клацали зубами. Мальчик не стал задерживать на них внимание, он быстренько прошмыгнул к двери и побежал по лестнице. Старое железо гулко громыхало под его ногами, и это только подгоняло – скорей, скорей, пока никто не заметил, не услышал и не побежал вдогонку.

Окончательно запыхавшись, Пашка заскочил на последний пролет. Перед ним, действительно была дверь – но не железная, а сколоченная из трухлявых досок. Наверное, ее можно было просто выбить ногой. Пашка уже видел свет, проникающий сквозь щели.

До выхода оставался всего один-два шага, когда вдруг на пути возникла мрачная массивная фигура. Пашка резко затормозил, едва не вскрикнув от ужаса – перед ним покачивался в воздухе Сторожевой Крест. Было слышно, как он тихонько дышит – с-с-с… с-с-с….

– Куда-то спешишь? – раздался за спиной ненавистный голос доктора Горлоноса.

Пашка приготовился защищаться до последнего. Он не знал, что с ним сделают за попытку побега, но догадывался, что это будет ужасно. Горлонос стоял на лестнице с усмешкой на лице. Позади него виднелся человек-мумия. И как он только забрался по лестнице на своей тележке?

– Ну, что же ты остановился? – насмешливо спросил Горлонос. – Давай, беги дальше, если не боишься.

Пашка молчал, тяжело дыша. У него вдруг исчезли куда-то все силы, он больше не мог ни бежать, ни прыгать по лестнице.

Горлонос взмахнул рукой, и Крест куда-то подевался, словно стал невидимым. Но он остался рядом, было слышно его сопение.

– Путь свободен, – подзадорил доктор Пашку. – Что стоишь? Ты ведь так торопился. Открывай дверь и беги. Я за тобой и не угонюсь.

Пашка мельком глянул на дверь. Лучи света призывно горели сквозь щели. Казалось, сделай шаг – и все кончится. Вокруг будут листья, деревья, люди, и никакой Горлонос не страшен. Всего один шаг…

– Вы меня обманете, – тихо проговорил мальчик. – Вы придумаете какую-нибудь ловушку.

– Нет-нет, что ты! – запротестовал Горлонос. – Я могу вообще уйти, чтобы ты не стеснялся. Убегай себе спокойно. Только не знаю, далеко ли ты убежишь?

«Далеко, – подумал Пашка. – Так помчусь, что никто не догонит. За полминуты до родителей доберусь, а там мне никто не страшен».

Он собрал последние силы, сжался в тугой комок – и прыгнул к двери. Та отскочила в сторону, словно заранее собиралась открыться. Пашка вылетел на улицу, ослепленный дневным светом и… застыл в изумлении.

Не было ни старого сада, ни деревни, ни пыльной дороги. Перед глазами простиралась дикая ветреная пустыня. Красноватая глинистая почва была вся покрыта трещинами. Кое-где торчали сухие почерневшие деревья, далеко на горизонте темнела рваная кромка гор. И еще Пашка разглядел, как в небе носятся огромные крылатые существа, похожие на драконов. Иногда ветер доносил их пронзительные крики.

– Убегать будешь? – ядовито поинтересовался Горлонос. – Или пока обождешь?

У Пашки просто ноги подкосились. Он чего угодно ожидал, только не этого. Значит, прав был старик Корнеич, когда говорил про недосягаемое царство зла!

– Ну, погулял и хватит, – скомандовал доктор Горлонос, показав на мгновение свои острые зубы. – Возвращайся в палату, мерзкий мальчишка!

Глава 6. Тайны старой больницы

Пашке казалось, что его жизнь разделилась на две половины. В первой он действовал, двигался, думал, как найти выход. А потом увидел красную пустыню наверху, и стало все равно. Куда-то ушли все силы, желания, надежды. Теперь он часами мог лежать на своей кровати, смотреть в темный потолок и перебирать в голове какие-то блеклые однообразные мысли.

Неподалеку в такой же кровати лежала худенькая безымянная девочка, и ей тоже было все равно. Она не хотела разговаривать, не хотела вспоминать о прошлом. Казалось, весь смысл ее жизни – лежать тут и чего-то ждать.

Пашке уже не было до нее никакого дела. И ей тоже не было дела до него. Здесь каждый существовал отдельно, словно запершись в своей маленькой скорлупке.

Мальчик совершенно перестал чувствовать время. Он засыпал, просыпался, снова засыпал… В это время кто-то приносил тарелки с холодной липкой кашей, а затем уносил их почти не тронутые. Ничего не менялось в этих стенах, ни единой весточки извне не проникало сквозь тяжелый нависший потолок.

Как-то раз его внимание привлек слабый шорох над головой. Казалось, кто-то возится в стене. А потом раздался негромкий шепот: «Мальчик! Мальчик, поднимись ко мне!»

Пашка с трудом поднял голову, огляделся. Может, показалось? Но снова кто-то тихонько позвал: «Мальчик, отзовись!».

И тут он понял – голос доносится из окошка над головой. Пашка быстро поднялся и, встав на кровать, дотянулся до окна. Снаружи его ждал старик Корнеич.

– Я боялся, ты совсем меня не услышишь, – сказал он.

За его спиной было то, что и раньше – зеленый сад, облака и двое застывших деревенских мальчишек. Пашка даже не удивился, что через окно он видит сад, а на выходе его ждала дикая пустыня. Ему и это было уже все равно.

– Я пробовал выбраться, – сказал он.

– И что? – нахмурился старик.

– Там ничего нет. Я поднялся наверх, а там только сухая земля и скалы. Отсюда нет выхода.

– Выход есть, – сказал старик, немного помолчав.

– Есть? И где он?

– Не знаю, мальчик. Точно знаю одно – выход не там, где вход. Выход другой, он отличается. Он просто другой.

– Ерунда какая-то! – обиженно проговорил мальчик.

– Я должен рассказать тебе кое-что, надеюсь, ты и сам многое поймешь.

– Здесь ничего нельзя понять, – всхлипнул Пашка. – Здесь все, как во сне. Люди словно неживые…

– Здесь когда-то была больница, – сказал старик. – Давно, лет сто назад ее открыли. Но только плохая она была. Врачей хороших не нашлось, лекарств не хватало, поэтому привозили сюда только бедных и бродяг. Умирать привозили, понимаешь?

– И что из этого?

– Ты слушай, слушай… Потом началась война. Здание это крепкое, из кирпича, и решили сделать в нем штаб. А в штаб, как ты понимаешь, пленных привозят. В этом подвале их и держали – били, допрашивали, голодом морили, потом расстреливали. Много людей тут погибло.

– Но сейчас ведь не война!

– Не торопись, мальчик. Одна война кончилась – другая началась. Здесь был госпиталь, сюда раненых свозили. Раненые мучились, кричали и тоже умирали иногда. А потом еще хуже – деревню враги заняли, а госпиталь вывезти не успели. Так они всех раненых стащили в подвал, опрокинули туда же бочку с керосином и подожгли.

– Зачем вы мне это говорите? – почти закричал Пашка.

– Затем, мальчик, чтобы ты понял – много страданий это место видело, много зла через него прошло. А зло бесследно не пропадает, не растворяется в воздухе. Оно оседает на старых камнях, как вековая пыль. Мир, в котором ты застрял, не настоящий, он соткан из людских страданий. Потому он такой и страшный. Как звезды рождаются из пыли, так и твоя темница образовалась из векового зла.

– Я не понимаю, – затряс головой Пашка. – А как же люди? А как же Горлонос – он тоже образовался из зла?

– Да там, наверное, и нет вовсе живых людей. Все, кого ты видишь – наполовину мертвецы. Им просто не дали до конца умереть, заперли, словно в тюрьме. Одни стали узниками, другие – слугами зла, надзирателями.

– И девочка тоже наполовину мертвец? – испугался Пашка.

– Девочка? – удивился Корнеич. – Про девочку ничего не знаю, это уж ты сам посмотри. Рядом с тобой должны быть тысячи узников, ты просто их не видишь.

– Ничего не понимаю, – сокрушенно вздохнул мальчик.

– А может, тебе и не надо понимать. Ты главное запомни – зло притянуло тебя к себе, а почему?

– Я не знаю, – растерялся Пашка. – Почему?

– Давай подумаем. Зачем ты полез в подвал?

– От мальчишек прятался. Боялся, что они меня поймают.

– Вот! – воскликнул Корнеич. – Ты боялся, тобой владел страх. Что ты еще чувствовал, о чем думал. Вспомни, это важно!

– Не знаю… наверное, ничего я не думал. А-а, еще я на Ваньку злился, что он отстает и все время ноет.

– Злился на брата и боялся мальчишек, – задумчиво кивнул Корнеич. – Теперь все ясно. Злоба и страх – два очень скверных чувства овладели тобой. Потому ты и провалился в мир зла, что сам был переполнен злом. Тебя просто притянуло туда, как магнитом.

– Я же не такой злой! – обиженно проговорил Пашка.

– Нет, ты совсем не злой. Но ты показал свое слабое место, зло сумело проникнуть в тебя и затянуть с собой. Теперь ты понял, кто здесь твой главный враг?

– Кто? Горлонос, что ли? Или этот, на коляске?

– Да при чем тут коляска? – горько усмехнулся старик. – Твои враги – страх, ненависть, уныние – все худшее, что может быть в человеке. Изгони это из своего сердца, и у тебя появится шанс вырваться оттуда. Ты сам почувствуешь в себе силу. А я еще подумаю, как тебе помочь. Прости, мое время на исходе, мне пора прощаться…

– Подождите! – закричал Пашка. – Я хотел спросить…

В этот момент лицо старика Корнеича вдруг стало зыбким, словно между ними поднялась стена тумана. Но через секунду туман исчез.

– Что ты хотел спросить, – проговорил Корнеич.

– Откуда вы все это знаете? Почему вы можете со мной разговаривать, а моя мама – нет?

Старик нахмурился, отвел глаза в сторону.

– Дело в том, – негромко сказал он, – что я был там, где сейчас ты. Но я смог вырваться.

– Как? – закричал Пашка. – Как вы убежали, где выход?!

– Я не знаю, где выход. Я был одним из тех раненых солдат, которых сожгли в подвале. Сам видишь, какое у меня теперь лицо… Мне было страшно и больно, я боялся мучительной смерти, и вдруг оказался в холодных подземельях, полных уродливых злобных существ…

– Да, они и сейчас здесь! Они никуда не делись!

– Но меня спасли. Добрые люди вытащили меня из горящего подвала. Их сострадание дало мне силу. Теперь ты понимаешь, почему так важно не поддаваться злым чувствам?..

Голос Корнеича вдруг стал тихим и глухим, а лицо снова начало тонуть в тумане. Пашка протянул в окошко руку, но, конечно, никуда не достал. Старик исчез, и мальчик снова остался в одиночестве.

В этот момент с грохотом распахнулась дверь палаты. Послышался ненавистный писклявый голос Горлоноса:

– Что у нас происходит? Кто тут лазает по потолкам?

Пашка торопливо соскочил с кровати, отошел к стене. Горлонос уставил на него свои маленькие бессмысленные глаза.

– Ты зачем прыгаешь по кровати? Слишком много сил? Сейчас сделаю успокаивающий укол, мигом утихнешь!

– А он там с кем-то разговаривал, – раздался тонкий невыразительный голос. Это была безымянная девочка с соседней кровати. – А еще он не хочет надевать пижаму. И говорит, что у него есть имя…

– Имя?! – Горлонос свирепо сощурил глаза. – Ты говоришь, у тебя есть имя? Ты нарушаешь порядок в моей больнице, гадкий мальчишка!

Пашка прямо-таки задохнулся от возмущения. Как смеет эта сонная девчонка жаловаться и предавать его! Может, они тут все заодно?

И тут он вспомнил слова Корнеича. Победи в себе злые чувства, говорил старик. Вот, кажется, тот самый случай, когда нельзя поддаваться злости…

– Ты будешь наказан, – сказал Горлонос. – Я подумаю, как тебя наказать. От тебя слишком много беспокойства. То ты хочешь убежать, то отказываешься надевать больничную пижаму… Я научу тебя послушанию, но потом. А сейчас, дорогие мои пациенты, хочу познакомить вас с новым санитаром. Дум-Дум немного приболел, вместо него за вами будет ухаживать Ордопет. Входи, Ордопет!

Раздались сухие неуверенные шаги, и в палату, покачиваясь, вошел пластмассовый манекен – тот самый, которого Пашка видел в первый день на операционном столе. Теперь он выглядел совсем жалко – поломанный, побитый, кривоногий, перевязанный грязными бинтами. Вместо рта – черная кривая дыра, а на руках не хватало пальцев. Ордопет вошел и со скрипом привалился к стене, чтобы не упасть.

– Как видите, – проговорил Горлонос, – медицина делает чудеса. Совсем недавно он лежал без чувств в кладовке, а теперь – здоров, бодр и весел. Вы все станете такими же, когда подлечитесь.

И тут взгляд Горлоноса упал на тарелку с несъеденной кашей, которая стояла возле Пашкиной кровати. Доктор сердито свел брови и оглядел палату строгим взглядом.

– Я смотрю, у кого-то здесь плохой аппетит, – проговорил он. – Хотелось бы знать, кто отказывается есть?

– Это мальчик, – тихо ответила девочка. – Он совсем не ест.

На этот раз Пашка на нее даже не обиделся.

– Это недопустимо, – сказал Горлонос. – Без правильного питания невозможно выздоровление. Почему ты не кушаешь, мальчик?

– Не хочу я эту кашу, – глухо проговорил Пашка. – Сами ее ешьте.

– Тебе не нравится каша? – сухо улыбнулся Горлонос. Два ряда острых зубов блеснули, как зубья пилы. – А что же ты хотел, капризный мальчишка? Ты думал, в больнице тебя будут кормить шоколадками и ананасами?

– Ничего я не думал, – сказал Пашка и отвернулся.

– Или ты думал, для тебя специально приготовят куриную ножку и салатик? Или ты любишь что-то еще – блины или пельмени?

– Неплохо бы, – буркнул Пашка.

– Любишь пельмени? – Горлонос недобро усмехнулся. – Ладно, будут тебе пельмени. Ты на всю жизнь запомнишь эти пельмени! – он повернулся к манекену и закричал: – Ордопет! Пельмени сюда!

Санитар вышел, стуча пластмассовыми ногами по полу. Он вернулся очень быстро с большим дымящимся блюдом, которое поставил на Пашкину кровать.

– Вот твои пельмени! – прошипел Горлонос. – Жуй, только не подавись.

Пашка взглянул на блюдо – и ему стало не по себе. На вид это были обычные пельмени, только неестественного темно-коричневого цвета. И еще ему показалось, что… Нет, не показалось! Совершенно точно – коричневые пельмени шевелились в тарелке!

– Ну, кусай их! – рявкнул Горлонос. – Что же ты не накинулся на любимую еду, капризный мальчишка?! А может тебе помочь?

Горлонос схватил с блюда вилку с длинными изогнутыми зубьями и с размаху вонзил в пельмени. Раздался пронзительный писк, словно дверью придавило мышонка.

– Открывай рот, глотай! – шипел доктор. – Это же твои любимые пельмени, ты же по ним соскучился.

Пашка вжимался в стену, ему некуда было бежать. Коричневый дымящийся пельмень на вилке болтался прямо перед лицом, и мальчик пытался увернуться от него.

– Забыл, как жевать? – поинтересовался Горлонос. – Ладно, я покажу.

Он сунул пельмень в рот и стиснул зубы. Снова раздался жалобный писк, и по губам Горлоноса потекла алая кровь. Оставшиеся в блюде пельмени пришли в беспокойство, начали усиленно вертеться и даже подпрыгивать.

Доктор тем временем насадил на окровавленную вилку следующий пельмень.

– Будешь есть? Будешь, я спрашиваю?!

– Нет! – закричал Пашка.

– Отлично! Просто прекрасно! Тогда я раскидаю их по полу, и ночью они сами заползут тебе в рот. Вот так!

Пашка умер бы от ужаса и отвращения, но тут раздался какой-то гул. Через мгновение он повторился и усилился. Теперь уже дрожали стены, с потолка посыпался песок.

– Приехали… – испуганно прошептал Горлонос, задрав голову. Он бросил вилку и осторожно поднялся. – Приехали, приехали…

И, не говоря больше ни слова, выскочил из палаты. Манекен захромал следом. Пашка отошел от стены и без сил упал на кровать.

– Приехали… – пробормотал он. – А кто приехал? И на чем приехали?

И вдруг его как подбросило. В голову сам собой пришел ответ на вопрос, который он задал себе еще тогда, у таинственного колодца в центре зала.

Звук, который доносился со дна колодца, был Пашке хорошо знаком – это обыкновенный шум поезда в метро!

В тот раз то ли испуг, то ли странное эхо помешали это понять. Но теперь-то все становилось ясно!

Пашка сильно разволновался. Он знал из книг, что метро – это не только гудящие эскалаторы и красивые станции, но и сотни запасных проходов, шахт, служебных комнаток и коридорчиков.

Почему бы одному из этих таинственных ходов не вести сюда?!

Мальчик представил, как легко можно перебраться из ужасной подземной больницы в такой привычный и желанный мир, где сигналят поезда, толпятся пассажиры, горят тысячи ламп…

Нужно всего лишь решиться залезть в ту страшную шахту… и сделать это так, чтобы никто не заметил.

Это было, конечно, непросто.

Дверь в палату вдруг открылась, в проходе показался Ордопет. Он покачнулся и протянул к Пашке руку. Мальчик отшатнулся, глядя на санитара с неприязнью и досадой. Он только что мечтал о сверкающих залах метро – и вдруг опять этот уродец тянет руки.

– Иди, что же ты? – прозвучал вдруг слабый голос девочки. – Если за тобой пришли, надо слушаться. Тебя накажут…

– Да отстань ты! – процедил Пашка сердито.

Но, подумав секунду, решил не перечить…

Глава 7. В колодец!

…И снова было страшно. Что придумает Горлонос на этот раз? Затеет новую «процедуру», или натравит очередное чудовище, или просто будет негодовать, топать ногами и требовать подчинения.

Ордопет привел Пашку в темный зал, в котором тот прежде никогда не был. Едва лишь глаза привыкли к сумраку, мальчик отпрянул обратно, но санитар подтолкнул его твердыми холодными руками: иди…

В центре зала высились три огромные фигуры. Они шевелились, покачивались, словно гигантские пальцы, от них шли волны холода.

У них не было лиц, но при этом они что-то говорили. Пашка не сразу смог разобрать отдельные слова: голоса исполинов были очень низкие, рокочущие. Почему-то они говорили сразу вместе, хором, словно ими управлял один мозг.

Перед ними стоял Горлонос. Пашка его таким никогда не видел: трясущийся, испуганный, согнутый пополам.

– Я стараюсь! – плачущим голосом говорил Горлонос. – Вы же знаете, как тяжела моя доля. С каждым годом снаружи все больше света и счастья, люди больше не ищут укромных тихих мест, они хотят быть под солнцем. Они уже не гибнут тысячами и миллионами, как сотни лет назад, им не страшны болезни и голод. Они становятся сильнее и сильнее…

– Замолчи! – зарокотали под сводами голоса «пальцев». – Ты не смеешь говорить о силе людей. Зло всегда было и будет сильней этих жалких комочков слизи, которых ты называешь людьми. Ты один выше и непреклоннее, чем тысяча таких! Что ты делаешь для того, чтобы побеждать? Что?!!

Горлонос лихорадочно обернулся и тут же увидел Пашку.

– Вот! – возбужденно вскричал он. – Я же говорил, как я стараюсь! Ведите его сюда.

Санитар подтолкнул мальчика к «пальцам».

– Вот! – продолжал бесноваться Горлонос. – Я стараюсь! У нас еще один живой – свеженький, румяный, полный сил. Я из него столько сделаю полезного, что вы удивитесь!

«Пальцы» вдруг наклонились к Пашке. Они словно внимательно разглядывали его, хотя и не имели глаз.

От них веяло лютым холодом, у мальчика по коже пошли мурашки. Он стоял, как парализованный, и даже мысли в голове застыли.

– Он и в самом деле силен? – грохнули в лицо голоса «пальцев», так что Пашка едва не отскочил. – Что ты сделал, чтобы завладеть его силой?

– Уж я-то стараюсь, не сомневайтесь, – залопотал Горлонос. – Уже скоро, скоро он станет вашим.

– Забирай силу у живых и отдавай ее мертвым, – ответили «пальцы». – Где наша армия мертвецов? Я хочу видеть ее…

– Она здесь, здесь она, сейчас же покажу…

Раздался скрип – вдоль стен покатилась тележка с уже знакомой мумией. В обратную сторону ей навстречу плыл другой старый знакомый – Сторожевой Крест. И там, где они продвигались, стены вдруг начинали светлеть, на них проступал какой-то очень странный рисунок.

Про Пашку все словно забыли, Горлонос просто оттеснил его к стене. Пашка случайно коснулся ее плечом и тут же отскочил – стена шевелилась! А когда стало чуть светлее, мальчик и вовсе застыл в ужасе.

Стена состояла из плотно спрессованных человеческих тел. Они были какие-то ненастоящие, словно вылепленные из серой глины, но при этом шевелились, волновались и – самое ужасное – смотрели прямо на Пашку. Тысячи молящих страдающих взглядов!

У всех были пугающие лица, искривленные от страдания, боли, тоски. Казалось, еще секунда – и воздух взорвется всеобщим криком ужаса.

Но крика не было. Воздух был холодным и неподвижным.

– Будь рядом, – прогремели голоса «пальцев». – Я хочу поговорить с каждым из своих солдат.

Пашка шаг за шагом пятился из зала, пока не оказался один в коридоре. Про него больше не вспомнили.

И он вдруг понял: здесь всем сейчас не до него! Подземелье пустое, все заняты, все встречают и обслуживают этих жутких суровых гостей.

Если и бежать через колодец – то именно сейчас, другого случая не будет!

В последний раз обернувшись на зал мертвецов, Пашка бросился по коридору.

…Ему пришлось поплутать, пока он не увидел, наконец, знакомое возвышение в центре широкого коридора. В следующую секунду донесся все тот же шум – теперь уже близкий и родной, от которого сладко защемило сердце. Метро! Просто метро, в которое нужно просто спуститься по ржавым скобам лестницы.

Пашка заглянул в непроницаемое черное жерло колодца. Он ничего не увидел, однако оттуда поднялась волна сухого теплого воздуха, и она принесла запах. Тот самый, тысячу раз знакомый запах метро, который ни с чем не спутаешь.

Оставалось немногое – решиться. И Пашка решился.

…Шершавые скобы холодили кожу пальцев. Невидимая глубина под ногами, казалось, засасывала. Она была непознанной, бесконечной, поэтому казалось, что лестница ведет куда-то в глубокий космос, на самый край вселенной, которого никто никогда не видел.

Это было волнующее и пугающее чувство.

Пашка старался своим чувствам не поддаваться. Особенно он старался гнать из головы такую мысль: что, если силы закончатся, а лестница – еще нет? Так и висеть над бездной, пока не разожмутся ослабевшие пальцы?

Надо было заранее придумать какой-нибудь крючок или петлю, чтобы в крайнем случае повисеть, отдохнуть…

Поздно… Теперь – только ползти и надеяться на удачу.

Твердая поверхность ударила по ногам неожиданно, Пашка даже упал. До этого он смотрел только в темную кирпичную стену колодца, стараясь не думать о высоте. И лишь сейчас оглянулся по сторонам.

Да, это был обычный тоннель метро. Два ряда рельсов, толстые провода по стенам, редкие и очень тусклые лампочки под сводчатым потолком…

Пашка недолго думал. Просто закрыл глаза и постарался ощутить, откуда веет свежим воздухом. Туда и пошел.

Настроение было почти хорошее, силы будто бы сами собой прибавлялись. Он шел быстро, иногда почти бежал.

Довольно скоро послышался шум догоняющего его поезда. Пашка отскочил и прижался к стене.

Грохочущий состав пронесся мимо, обдав его волной прохладного воздуха. Пашка вглядывался в окна вагонов – он очень хотел увидеть людей.

В вагонах горел свет, правда, какой-то неяркий, красноватый. И окна были мутными, словно в пыли или паутине. Разглядеть ничего толком не удалось – лишь какие-то силуэты…

Тем не менее, это был самый настоящий поезд метро. Пашкино сердце радостно затрепетало. Он шел по верному пути!

Поездов больше не проходило, зато впереди показалось пятно света. Это была станция, и Пашка перешел на бег – ему не терпелось оказаться среди людей.

Он добежал до края платформы, торопливо вскарабкался на нее… и застыл разочарованный.

На станции никого не было. Да и выглядела она странно – словно ее давно забросили. Или, наоборот, еще не достроили.

Пыль, битое стекло, гнилые обломки ящиков, ржавые конструкции, похожие на строительные леса – вот все, что он увидел.

Свет горел, но очень слабый, совсем не похожий на праздничное освещение любой знакомой Пашке станции. Светились всего несколько лампочек, свисающих с обросших пылью проводов.

И привычных эскалаторов не было видно, только каменные лестницы в концах зала.

«Ладно… – мальчик постарался взять себя в руки. – Вполне может быть, эта станция – на ремонте. А значит, поезда тут не останавливаются. Просто надо подняться по лестнице и выйти в город. Если наверху закрыто – подожду, пока придут рабочие и выпустят меня…»

Пашка поежился. Ждать неизвестно сколько времени в гулких пустынных залах станции было жутковато. Может, лучше пройти по тоннелю к следующей станции?

Любой вариант был лучше, чем возвращение в больницу доктора Горлоноса. Успокоив себя этой мыслью, мальчик направился в конец зала, к ближайшей лестнице.

Уже почти достигнув ее, он вдруг услышал странный негромкий звук. Остановившись, он прислушался.

Было похоже, словно где-то работали старые несмазанные ходики: «скрип-стук, скрип-стук…».

Звук, кажется, приближался со стороны лестницы, и Пашка уже подумал – а не спрятаться ли ему за ближайшей колонной, на всякий случай.

Одновременно в тоннеле начал нарастать шум очередного поезда. Мальчик невольно оглянулся на мгновение – он захотел снова вглядеться в горящие окна, увидеть людей…

В следующую секунду он увидел источник звука. И узнал его.

Это были никакие не ходики, а всего лишь рассохшаяся тележка. Та самая, на которой передвигалась мумия. Она скрипела и билась о ступеньки: «скрип-стук…».

Мумия выкатилась из-за колонны и повернулась к последнему, короткому пролету лестницы. От Пашки ее отделяли всего метров десять.

– Нет… – прошептал Пашка, развернулся и бросился в обратном направлении, к другой лестнице.

Одновременно из тоннеля вылетел поезд. Дав пронзительный гудок, он начал тормозить.

Пашка все бежал. Он был уже на середине зала, когда поезд окончательно остановился, и двери открылись.

Не задумываясь, Пашка влетел в вагон. Он тяжело дышал и весь трясся от страха.

Двери захлопнулись, поезд начал быстро набирать ход. За мутным стеклом промелькнула скорченная фигурка отставшей мумии.

В вагоне был странный красноватый полумрак. Пашка посмотрел по сторонам. Он увидел людей.

Их было не очень много, десять или двенадцать. Самые обычные люди – мужчины и женщины. Они сидели и почему-то совсем не двигались. Никто даже не повернул голову в сторону мальчишки, влетевшего в вагон.

Пашка вдруг обратил внимание, что и сам вагон выглядит необычно. Словно в нем двести лет не убирались. Пыль в углах лежала сугробами, казалось, она окаменела. Паутины было столько, что ее можно было принять за рваные шторы. Под облупившейся краской чернела застарелая ржавчина, с поручней свисали какие-то лохмотья…

И внезапно Пашка понял, что и сидящие в вагоне люди – они такие же… старые. Их кожу покрывала пыль, одежда расползалась клочьями, на ботинках темнели заметные трещины… Только глаза были живые, влажные, блестящие. Хотя и смотрели в пустоту, не моргая.

Это было не настоящее метро. От обиды Пашка едва не заплакал.

И когда поезд остановился у следующей станции, он даже не удивился, увидев, что на платформе его встречает холодным прищуром доктор Горлонос.

– Все никак не успокоишься? – пальцы Горлоноса впились Пашке в плечо. – Все хочешь куда-то убежать? Скрыться, спрятаться? А куда?! Куда тебе бежать – ничего нет!

Голос у доктора был какой-то шипящий, словно лился из прохудившегося крана.

– Я хочу домой… – безжизненно ответил мальчик.

– Домой?! Да нет никого дома, как ты не поймешь! Забудь!

– Есть, – Пашка сохранял остатки упрямства. – Там папа, мама, брат…

– Ты мне надоел!!! – закричал Горлонос. – Хочешь домой – ладно! Я отведу тебя домой! Ты сам напросился!

– Правда? – Пашка недоверчиво поднял глаза на доктора.

– Правда, – Горлонос прищурился. – Но тебе это не понравится!

Он схватил Пашку за руку и потащил к лестнице. Там, на площадке второго пролета, он с силой толкнул какую-то неприметную дверцу.

– Сейчас ты увидишь, куда ты так стремишься, – зловеще прошептал он.

Пашка вдруг понял, что они оба находятся в лифте – самом обычном, с коричневыми пластиковыми стенами, исцарапанными надписями, оклеенными какими-то объявлениями…

И тут его словно иглой прошило – от макушки и до пят.

Это был лифт его дома! Все эти надписи, царапины, обрывки бумажек и пятна клея он видел уже тысячи раз, уходя из дома или возвращаясь.

Их ни с чем нельзя было перепутать. Пашка был в собственном лифте…

Кабинка остановилась, распахнулись двери.

– Сейчас ты побываешь дома, – ехидно проговорил Горлонос, и от его голоса вдруг стало не по себе.

Пашка оказался на собственной лестничной площадке, легко узнаваемой, такой же, как всегда. Только лампочки не горели – тусклый красноватый свет сочился из маленького окошка на лестнице.

Вот и дверь квартиры – такая же, как обычно…

У Пашки бешено заколотилось сердце…

Горлонос толкнул дверь – она спокойно распахнулась.

– Иди домой, мальчик, – вкрадчиво сказал он. – Когда надоест – позовешь, я буду рядом…

Пашка на ватных ногах прошел в темную прихожую, и сразу понял – что-то не так. Не было привычного домашнего запаха. Пахло только плесенью.

Он прошел дальше, толкнул дверь большой комнаты…

В следующую секунду его сердце чуть не разорвалось…

Дом выглядел так, словно его покинули много-много лет назад. Мебель превратилась в кучи мусора и гнилого тряпья, со стен свисали клоки истлевших обоев, потолок почернел и растрескался. Повсюду блестели какие-то мокрые темные пятна, сквозняк шевелил длинные космы паутины.

Пашка сделал шаг – и из-под его ног бросилось врассыпную целое полчище мелких черных тараканов. Было даже слышно, как они отчаянно скребут лапками по ветхому скрипучему полу.

Мальчик подошел к окну, в котором не было стекол, выглянул.

Увы, улица за окном выглядела не лучше, чем его квартира. Ветер носил туда-сюда какие-то черные хлопья, на засыпанных древних мусором улицах догнивали брошенные машины, среди которых суетились огромные костлявые крысы – целые стаи крыс!

И ни одной живой человеческой души…

Пашка сел на корточки, закрыл глаза, сжал кулаки.

– Этого не может быть, – прошептал он сам себе. – Я не верю. Должен быть выход. Обязательно должен быть. И я его найду!

Глава 8. Новый план

Следующую ночь Пашка опять провел в общей палате. Он никак не мог уснуть, он думал.

Ему хотелось поговорить с Корнеичем – тот говорил что-то о добре, о любви, которые могу стать ключами из подземного заточения.

Только какая тут любовь? И кого любить – Горлоноса, что ли? Обнять его и поцеловать? Ну, уж нет…

Или эту противную девчонку, которая только и делает, что спит, да ябедничает? Не за что ее любить!

…Вокруг царили странные ночные звуки. Где-то рядом что-то скрипело, скреблось, шуршало, потрескивало… Пашка уже не боялся таинственных шумов, он привык.

Но вдруг появился какой-то новый звук. Он был похож на плач маленького котенка, очень слабый, жалобный… И он был где-то рядом.

Пашка привстал на койке, огляделся.

Он тут же заметил слабое розовое свечение в том месте, где спала девочка.

Он соскочил, осторожно подошел на пару шагов.

В самом деле, воздух вокруг девочки немного светился. А мяуканье… это было никакое не мяуканье, это был голос девочки. Во сне она тихо повторяла раз за разом: «Мама, мама, мама…».

Что больше всего поразило Пашку – девочка выглядела совсем иначе. Она больше не была бесцветной неживой куклой. Она порозовела, ее грудь вздымалась глубоким ровным дыханием. Она словно выздоравливала…

В голове у Пашки вдруг пронесся целый вихрь мыслей. Любовь, добро, надежда, свет… Все эти слова вдруг начали обретать смысл.

Он присел на соседнюю кровать, лихорадочно вспоминая все, что говорил ему Корнеич.

Наконец, он решился на небольшой опыт. Наклонившись к девочке, он едва слышным шепотом проговорил:

– Как тебя зовут?

– Мамочка… – голос девочки вдруг стал более отчетливым. Свет вокруг – усилился.

– Как тебя зовут? – повторил Пашка.

Девочка задышала сильнее, ее губы задрожали – она словно хотела что-то ответить, но не решалась…

– Как тебя зовут?!! – Пашке хотелось это крикнуть, но он боялся спугнуть робкую надежду.

– Лилия, – отчетливо произнесла девочка. – Лила…

Свечение стало еще ярче, стены палаты словно отодвинулись. Девочка вдруг открыла глаза и села на кровати, обводя вокруг изумленным взглядом.

– Не бойся! – поспешил воскликнуть Пашка.

Он видел – она стала обыкновенной девочкой – живой, подвижной, хоть и испуганной.

Похоже, вспомнив свое имя, она опять стала собой.

– Ты помнишь, где мы? – спросил на всякий случай Пашка.

– Я все помню… – по ее щекам покатились крупные слезы. – Я думала, это просто страшный сон… а это – правда!

Она заплакала.

– Не плачь, пожалуйста, – сбивчиво заговорил Пашка. – Не бойся ничего. Мы выберемся. Надо только верить. Не позволяй им напугать тебя. Они сильные только пока ты боишься, живешь без надежды…

Пашка чувствовал, что наставления Корнеича обретают все большую ясность и силу. Теперь он сам верил в то, что говорил.

А как же иначе: только что он, можно сказать, вернул к жизни девочку, всего лишь заставив ее вспомнить свое имя.

– Ты правда знаешь, как нам спастись? – спросила она.

Пашка задумался, но ненадолго.

– Да, – сказал он наконец. – Знаю. Почти знаю.

И вдруг он увидел, что Лила остекленевшими глазами смотрит куда-то назад, за его спину.

Он обернулся. В двери стоял, угрожающе потирая руки, Горлонос.

– Уже снюхались, гаденыши! – проскрипел он. – Ну, ничего. Это даже лучше. Меня много ругали из-за вас, и вы за это ответите. Я кое-что придумал. Такое вам и не снилось. Готовьтесь к ужасу, которого не видели и не слышали. Будет очень, очень, очень больно!!!

Он скрылся, хлопнув дверью.

– Ты говоришь, не бояться? – у Лилы дрожал голос.

– Да, – уверенно ответил Пашка. – Не бояться. Ни в коем случае.

…Довольно долго они просто молча сидели на своих кроватях, думая каждый о своем. Пашке пришлось признаться себе: ему до сих пор было страшно. Хоть он сам и уговаривал сам Лилу не бояться.

Но после того, как Горлонос пообещал что-то феноменально ужасное, уверенность в своей храбрости и выдержке пошатнулась.

– А ты вообще где живешь? – спросил Пашка.

– Дома, – пожала плечами Лила.

– Это понятно. А где дом? В каком городе, на какой улице? И вообще, как сюда попала?

– У нас был очень хороший дом, – вздохнула девочка. – Большой, красивый, на краю горы. Я по утрам кормила птиц из окна. У нас все было очень хорошо. А потом умерла мама, и мне стало одиноко. Папа говорил, чтобы я не грустила. А я все равно грустила и плакала каждый день. Однажды ночью мне показалось, что мама меня зовет. Я спрыгнула с кровати и побежала. Я обегала весь дом, а голос все звал и звал. Я спустилась в подвал, я шла за голосом. И вот оказалась тут.

– Но ты же понимаешь, что это была не твоя мама? – осторожно проговорил Пашка.

– Конечно, – обреченно кивнула Лила. – Меня обманули, это ясно. Сначала я думала, что папа меня найдет. Я ждала. Но проходил день за днем, а папа все не приходил. Я плакала, а доктор сердился и заставлял меня раз за разом читать стихотворение. Слышал его?

…Если солнце в тучах скрылось,

И земля покрылась мраком,

Если вьюга закружилась,

И завыли вдруг собаки…

– Не надо, – остановил ее Пашка. – Я его слышал. Дурацкий стишок…

Он протяжно вздохнул. Грустный рассказ Лилы не прибавил самообладания, что и говорить…

– Слушай! – воскликнул Пашка. – А давай придумаем другой!

– Что? – не поняла девочка.

– Я говорю, другой стишок сочиним. Такой же, только хороший. Про дружбу, про надежду, про добро.

– А зачем?

– Ну, не знаю… – Пашка слегка растерялся. – Будет у нас что-то вроде гимна. Или девиза. Как станет грустно – ты вспомнишь девиз, и сразу сил прибавляется.

– У нас дома был девиз. Только я его не помню. Его все мои браться каждый день повторяли…

– Вот! – обрадовался Пашка. – У тебя тоже будет!

– Хорошо. Только я не умею сочинять, – девочка развела руками.

– Ничего, это легко. Будем друг другу помогать. Вот сейчас придумаю первые строчки…

Пашка зажмурился, сжал пальцами виски и наконец выговорил:

– Если солнце золотое над землей разгонит тучи…

– …Если небо голубое – значит скоро будет лучше, – неожиданно быстро ответила Лила.

– Отлично. Все у нас получится!

На самом деле Пашка сам не понимал, как им удалось так быстро, с первого же захода придумать целый куплет.

– Если ветер в окна рвется, не дает тебе покоя… – начал он.

– …Это значит, сердце бьется, значит, верный друг с тобою, – сразу отозвалась девочка.

– Если птицы в поднебесье запоют легко и нежно…

– …Значит – мы с тобою вместе. Значит, есть еще надежда!

Пашка был так потрясен, даже головой замотал. Стихотворение словно бы само сочинилось! Как будто они его знали всегда, и только сейчас решились прочитать вслух.

– Здорово, – сказала Лила. – Хороший стих. На доброе заклинание похож.

– Это и будет наше заклинание! – убежденно ответил Пашка. – У них свои заклинания, а у нас – свои!

Лила нахмурилась и на некоторое время замолчала.

– Что же нам делать? – тихо сказала она. – Что нам делать, если они опять начнут нас мучить, пугать?..

– Не сдаваться! – сразу ответил Пашка. – Не подчиняться и не бояться. Ты разве до сих пор не поняла. Они ничего не могут с нами сделать, пока мы живые и крепкие. Только напугать! А вот если у них это получится…

– Что тогда?

– Станем кем-то из них. Такими, как манекен или мумия, не знаю… или еще хуже. Останемся тут навсегда.

– Не хочу, – Лила сжала кулаки.

Дверь скрипнула, в проходе показался Ордопет. Он привычно покачивался и что-то негромко мычал.

– Ну вот… – Пашка вздохнул. – Самое время держаться. За нами пришли.

…Место, в которое их привели, не было похоже на все, что они видели прежде.

С первого взгляда можно было подумать, что это огромная подземная котельная. Здесь было много труб, везде что-то шипело, повсюду бились струи горячего пара. Края помещения терялись в темноте, однако было ясно, что оно очень большое.

Еще здесь было очень грязно. Подошвы прилипали к полу, на трубах висели блестящие темные потеки, сверху то и дело сыпался какой-то сор, капала вода.

Взгляд не находил ни одного места, где хотелось бы остановиться.

Горлонос нервно ходил между труб и котлов. По какому-то поводу сегодня на нем был не привычный грязный халат, а черная накидка, как на цирковом фокуснике.

– Сюда! – скомандовал он, едва увидев Пашку и Лилу. – Через минуту начинается великая игра!

Никто не знал, о какой игре речь. Но явно ничем хорошим эта новость и не пахла.

Горлонос подскочил к Лиле и, схватив ее за руку, потащил куда-то.

– Эй! – возмущенно крикнул Пашка. – Оставь ее!

– Ты сам во всем виноват! – непонятно ответил доктор. – Догоняй.

Не успел Пашка и глазом моргнуть, как вдруг Лила… исчезла!

Через секунду он понял – Горлонос столкнул ее в какую-то яму, прежде не заметную.

Мальчик бросился к ней. Это, действительно, была яма – квадратная, довольно глубокая, напоминающая небольшой бассейн. В одной из стен этого бассейна темнел проход, он был закрыт старой заржавленной решеткой.

– Вытащи меня! – крикнула девчонка.

Пашка протянул было руку, но Горлонос схватил его за плечо и отдернул назад.

– Не сметь! – крикнул он. – Ничего не выйдет!

Он поманил Ордопета.

– Держи стервеца, да покрепче.

Манекен взял Пашку за локоть. Его хватка оказалась на удивление сильной, мальчик теперь не смог бы сдвинуться с места.

– Начинается игра! – повторил доктор и встал за какое-то железное колесо, напоминающее штурвал корабля. – Я задаю вопросы – ты отвечаешь, гадкий мальчишка. И если ты отвечаешь плохо, она будет наказана! – и он ткнул пальцем в Лилу, сжавшуюся на дне ямы.

В ту же секунду он крутанул колесо, и ржавая решетка в яме с грохотом упала.

А затем у Пашки похолодела спина от ужаса. Лила завизжала, а Горлонос противно захохотал.

– Руконожка, вперед! – закричал он.

Из прохода выскочило какое-то существо с цепью на шее – насколько страшное, настолько же и несуразное.

Оно чем-то напоминало человека – туловище, голова, руки, ноги.

Но рук и ног было больше, гораздо больше, чем полагается человеку. Может – восемь, а может и двенадцать.

Тело существа было абсолютно белым, только большие черные глазницы выделялись на маленькой угловатой голове. И еще грязное тряпье болталось на теле, остатки одежды.

Пальцы на руках и ногах были длинными, словно лапы паука. Они все время шевелились – быстро, беспорядочно, царапая пол и стены…

Стало видно – Руконожка не достанет Лилу. Существо шипело, вертелось и прыгало, пытаясь дотянуться до девочки, но цепь не пускала.

– Держись… – прошептал Пашка, сам едва живой от испуга.

– Вопрос номер один! – объявил Горлонос. – Слушай внимательно, мальчишка, переспрашивать нельзя. Итак, отвечай: сколько гвоздей нужно воткнуть в кошку, чтобы получился еж?

Пашка удивленно уставился на доктора. Что еще за глупости он спрашивает?

– Нисколько! – ответил он. – Из кошки не получится еж!

– Ответ неправильный! – Горлонос скорчил злобную физиономию – и крутанул колесо.

Лила снова закричала. Пашка понял – поворот колеса отпускал на несколько сантиметров цепь. И Руконожка придвинулась чуть ближе к девочке, протягивая к ней свои уродливые конечности.

– Отвечай правильно! Думай, что говоришь! – произнес Горлонос, свирепо шевеля ноздрями. – Второй вопрос: чем твоя мама толчет стекло, чтобы суп хрустел на зубах?

– Ничем… – Пашка даже растерялся – столь глупым показался ему вопрос. – Никто мне не кладет никакого стекла…

– Ответ неверный! – буквально завизжал Горлонос. И снова крутанул колесо.

Пашку пробила испарина. Руконожка была уже совсем близко к Лиле. Еще чуть-чуть – и она хватанет ее! Лила, бледная и остолбеневшая, тряслась в углу ямы, она даже кричать уже не могла.

«Что же делать… – мучительно соображал Пашка. – Что отвечать? Для него любой ответ будет неправильным, он просто помучить нас хочет…».

– Третий вопрос! – объявил доктор. – На этот раз думай головой, ошибки недопустимы. Итак: когда ты впервые поджег клетку со своими хомячками?

Пашка хотел крикнуть – «никогда!», но запнулся.

Он понимал, если ответ не понравится Горлоносу – тот прокрутит свое колесо, окончательно отпустит цепь, и жуткое существо набросится на девочку. Об этом даже думать не хотелось.

– Кажется, сейчас твоей подружке будет больно, – ехидно проговорил Горлонос, словно услышав мысли мальчика. – И виноват будешь ты!

Что же ему ответить? Соврать? А если он только этого и ждет? А если после первого же вранья все станет еще хуже, стены станут крепче, а монстры страшнее?

Пашка колебался…

– Ну! – воскликнул Горлонос и начал потихоньку крутить колесо, отпуская цепь. – Некогда думать! Отвечай, маленький стервец! Отвечай!

Пашка схватился за голову. Он бы и соврал, но все равно не знал, что сказать – какого ответа ждет Горлонос.

– Говори же!

– Мне тебя жалко! – раздался вдруг отчаянный голос Лилы.

Пашка изумленно перевел взгляд в яму.

Девочка больше не жалась в углу. Она стояла прямо напротив Руконожки, вся дрожа от страха, и говорила срывающимся испуганным голосом:

– Мне тебя жалко. Ты такой несчастный. Тебя, наверное, мучают. Тебя держат в страшной норе, одного. Тебя пугают и бьют…

– Что?!! – вскричал Горлонос. – Не сметь!!! Заткни свой рот!

Но Лила не слушала. Она раз за разом повторяла:

– Бедный… мне тебя так жалко…

И тут Пашка понял. Лила делала именно то, что они с ней так долго обсуждали.

Она сопротивлялась страху. Она побеждала страх любовью и жалостью.

Дальше произошло и вовсе удивительное.

Руконожка вдруг перестала шипеть и извиваться, она как-то сразу обмякла, затихла. Провисшая цепь грохнула о пол и развалилась на куски.

Кожа начала облезать с существа большими клоками и тут же рассыпаться в прах.

– Мне тебя очень-очень жалко! – твердила Лила.

– Заткните ее! – бесновался Горлонос.

Не прошло и минуты, как Руконожка непонятным образом растеряла все свои лишние руки-ноги. Теперь это был просто человек – очень изможденный, грязный, одетый в лохмотья, обессиленный – но человек!

Пашка ощутил в воздухе какой-то гул или дрожь. Дрожало все – и воздух, и пол, и ржавые трубы вокруг. Одновременно стало чуть светлее.

И вдруг он увидел – отовсюду пробиваются маленькие, слабые лучики света. Этот был тот самый живой свет, которого он ни разу не видел в подземельях – свет улицы, свободы, ясного неба…

Ордопет вдруг покачнулся и отпустил Пашку. Через секунду он упал на колени, обхватив руками пластмассовую голову.

Дрожь нарастала. Пашка понял, что именно сейчас им с девочкой важно быть вместе и держаться друз за друга. Он сорвался с места и спрыгнул в яму.

– Лила, я с тобой!

– Начинаем читать наше стихотворение, – отозвалась она. И первая заговорила: – «Если солнце золотое над землей разгонит тучи…»

– Замолчите! – визжал Горлонос. – Заткните их, наконец!

Он подскочил к яме и набросился на манекен.

– А ты чего стоишь?! Сделай что-нибудь!

С этими словами доктор отвесил Ордопету пинка, и тот свалился в яму. Он так и остался лежать, скорчившись, обхватив голову.

Лила вдруг присела перед ним.

– Тебе больно? Не бойся! Все будет хорошо! Мы тебе поможем…

Пашка не поверил своим глазам. Манекен чуть приподнялся, посмотрел на девочку. А затем с него начали отваливаться куски грязной пластмассы.

Под ними оказался еще один человек – такой же грязный и замученный, но настоящий.

В его руках что-то блеснуло, он подался к Лиле. Его губы шевелились, он словно пытался что-то сказать. Пашка прислушался…

– Возьмите… спасите нас… вы сможете… у вас получится…

Он протягивал девочке какой-то ключ – большой, красивый, чуть светящийся в сумраке.

– Спасите нас… – повторял он.

Лила схватила ключ, и тут же света вокруг стало больше, дрожь воздуха усилилась.

Казалось, трясутся сами основы этого жуткого подземного царства.

И тут Пашка заметил в сплетении труб какое-то движение. В полутьме мелькали какие-то быстрые тени, вспыхивали мутным светом чьи-то глаза.

– Быстрее! – закричал Горлонос. – Вы их упустите!

Пашка понял – доктор позвал на помощь свою темную армию, которая пряталась в самых глухих уголках его подземелий.

– Сейчас что-то будет, – дрогнувшим голосом сообщил он Лиле и крепко взял ее за руку. – На нас натравят еще каких-нибудь уродов. Попробуем не испугаться…

– Продолжаем, – кивнула Лила.

Если ветер в окна рвется,

Не дает тебе покоя,

Ээто значит – сердце бьется,

Значит, верный друг с тобою.

– Прекратите-е-е-е! – завыл Горлонос.

Пашка вскинул на него взгляд – и от удивления даже запнулся. Доктор весь скорчился, скрутился, почернел и начал дымиться! Он был как сухая ветка в печке.

– Работает! – с ликованием крикнул мальчик и продолжил читать:

Если птицы в поднебесье

Запоют легко и нежно,

Значит – мы с тобою вместе!

Значит, есть еще надежда!

– Не-е-е-ет! – захлебывался Горлонос.

– Смотри! – воскликнула вдруг Лила, крепко сжав Пашкину руку.

Над краем ямы что-то мелькнуло. Через мгновение стало видно – край ощупывает какая-то уродливая черная клешня. А затем показалась и голова – жуткая, огромная, словно кто-то скрестил огромного рака с муравьем.

Вслед за клешней показалась пара щупалец – они лезли в яму, быстро касаясь неровных стен.

– Читаем дальше? – предложил Пашка, холодея от ужаса.

– Не нужно, – ответила девочка. – Взгляни сюда…

Она протянула перед собой ключ. Прямо из него бил лучик света, упирался в пол и растекался узкой, чуть мерцающей дорожкой. Она уходила в нору – ту самую, откуда чуть раньше выпустили Руконожку.

– Мне показалось, он показывает нам дорогу, – сказала Лила. – Думаю, мы должны проверить…

– Эх, некогда думать – надо проверять! – воскликнул Пашка и, схватив руку Лилы покрепче, первый нырнул в темный провал тоннеля.

Глава 9. Трудный путь домой

– А ты знаешь, куда бежать? – спросила Лила.

– Не очень. Но ключ же показывает!

В самом деле, в узком проходе тоннеля единственным источником света было неяркое пятнышко, которое высвечивал на неровном полу ключ.

– А если перестанет показывать?

– С чего это он перестанет? – удивился Пашка.

– Ты же видел – мы устроили бунт, и Горлоносу стало плохо. Ключ стал светиться. Сейчас мы уйдем, и доктор очухается. И тогда придумает, как нас задержать. Тогда и ключ может погаснуть.

– Не думай об этом, – отрезал Пашка. – Вообще, я уже пробовал отсюда бежать. Эти коридоры обычно никуда не ведут. Всегда попадаешь туда, откуда пришел. Или еще похуже…

– Так значит, все зря? – ахнула Лила.

– Может, и не зря. Чувствуешь – воздух! Тут никогда не было такого воздуха. У меня такое чувство, словно где-то открылся проход…

– И свет, – добавила Лила. – Я давно не видела такого света. Он такой… он настоящий!

– Да! Значит, будем идти. Не возвращаться же…

– Мы все сделали правильно, – сказала девочка. – Даже не верится. Знаешь, что я вспомнила? Тот человек, который дал нам ключ… Ордопет. Он говорил «спасите нас»…

– Я слышал.

– И что делать? Я не знаю, как его спасать.

– Сначала спасемся сами, а там посмотрим.

Коридор закончился обширной пещерой с низкими потолками, в которые упирались десятки толстых каменных столбов. По-прежнему единственным источником света был ключ, но, как ни странно, света он давал много – все было видно на десятки шагов вперед.

Пещера оказалась завалена невероятным количеством бесполезного древнего хлама – какими-то ветхими коробками, рассохшимися бочками, тряпьем, ржавой жестью, опилками, истлевшими бумажками… Среди мусора и столбов легко было заблудиться, но ключ указывал дорогу. Стоило свернуть с направления, лучик света упрямо поворачивал, показывая истинный путь.

Пашка и Лила иногда останавливались, прислушиваясь. Им было тревожно. Из-за любого столба могло выскочить какое-нибудь страшилище, мало ли их осталось у Горлоноса?

Но пока было тихо. Они шли уже минут десять, а пещера не кончалась. Все те же столбы и горы мусора, а больше ничего.

Во время очередной остановки девочка вдруг схватила Пашку за локоть.

– Я что-то слышу… – очень тихо прошептала она. – Вон там.

Пашка глянул, но не увидел ничего особенного.

– Нет, точно, сейчас опять слышала! – подтвердила Лила. – Как будто что-то шуршит и вздыхает.

– Иди за мной, – сказал Пашка. – Только очень тихо!

Медленно и осторожно они двинулись в направлении таинственного звука.

Пашка вдруг резко остановился, у него бешено застучало сердце. В большой куче хлама что-то едва заметно шевельнулось.

– Я же говорила! – прошептала Лила, прячась за спиной Пашки.

– Мы обещали друг другу ничего не бояться, так? – неуверенно проговорил он. – А раз так – я пошел…

Пашка поднял ключ над головой, и они осторожно приблизились. В груде мусора едва-едва угадывались очертания грузного человеческого тела. Или почти человеческого, просто похожего.

В любом случае, угрожающим или пугающим это зрелище не было. Скорее жалким и печальным. Ребята успокоились.

– Это Дум-Дум, – сказал Пашка. – Помнишь, у Горлоноса был такой санитар?

– Да, был, – вспомнила Лила. – Потом куда-то пропал…

– Вот сюда и пропал… Горлонос его просто выкинул. Он был слишком неповоротливый и непонятливый.

Пашка присел на корточки. Дум-Дум не был мертвым, он чуть заметно шевелился – медленно вздымалась грудь, подрагивали веки, слегка шевелились пальцы. Он словно спал глубоким-глубоким сном.

– Попробуем его поднять? – предложил Пашка.

– Зачем? – Лила испуганно отступила. – Пойдем отсюда.

– Вспомни, что произошло с Руконожкой и Ордопетом, когда мы их пожалели. Они снова стали людьми!

– Ты думаешь, что и он?..

– Тут и думать нечего.

Пашка чуть тронул Дум-Дума за плечо.

– Вставай… Не бойся, все будет хорошо… Мы тебе поможем!

Лила присела рядом.

– Дай я.

Она собралась с духом и начала читать: «Если солнце золотое над землей разгонит тучи…»

Дум-Дум тут же открыл глаза. Он весь напрягся, задрожал, попытался приподняться. С него начала осыпаться шелуха – она отваливалась большими кусками, словно корка с апельсина.

Всего минута – и перед ребятами оказался обычный человек. Он сел, изумленно обвел вокруг себя взглядом. В его глазах было столько тоски и усталости, сколько хватило бы на десять жизней.

– Вы… вы откуда тут взялись? – с трудом проговорил Дум-Дум.

– Мы убежали, – настороженно ответила Лила. – Идем, а тут ты лежишь…

– Я… сколько я тут? – он вдруг начал с удивлением рассматривать собственные руки.

– Давно, наверное, – отозвался Пашка. – Ты нас не помнишь?

Дум-Дум уставился на него – так пристально, словно хотел проглядеть насквозь.

– Припоминаю… – сказал он наконец. – Смутно. Как во сне.

Он перевел взгляд на Лилу и вдруг едва не подскочил.

– У вас ключ?! – воскликнул он. – Откуда он у вас?!

– Нам отдал его санитар.

– Когда-то я носил этот ключ. Давно… Дайте его мне!

– Зачем?! – Лила отскочила, сжав ключ обеими руками.

– Вы не понимаете! Это же ключ! Мы с ним – почти свободны. Дай же скорее, я тебе сразу его верну.

– Подожди-ка… – Пашка нахмурился и отстранил девчонку за свою спину. – А куда этот ключ вставляется? Где замок от него?

– Везде! Дайте, я покажу. Ну, дайте же!

Пашка посмотрел на Лилу, на секунду задумался, хмуря брови. Наконец кивнул.

– Дай ему. Он хотя бы что-то здесь знает.

Дум-Дум схватил ключ, присел на колени. И вдруг с размаху ударил ключом в пол.

Лила и Пашка в один голос ахнули – обоим показалось, что ключ от такого удара сломается.

Но брызнули искры, полетели осколки, камень под ногами ощутимо задрожал. Казалось, удар был нанесен кувалдой или мощным отбойным молотком.

– Он работает! – воскликнул Дум-Дум – и снова ударил.

Через минуту в полу образовался приличных размеров пролом, из которого пробивался бледный розовый свет.

– Я же говорил, – Дум-Дум перевел дыхание. – Держите свой ключ, еще пригодится. А теперь – идем! Я первый, вы за мной.

И с этими словами он спрыгнул прямо в дыру, которую собственноручно продолбил.

– Идем, что делать… – вздохнул Пашка и полез в дыру.

Падение было коротким и не страшным, словно плавный спуск на дно бассейна. Пашка убедился, что Лила благополучно приземлилась рядом с ним, и лишь потом огляделся.

Пашка уже привык не удивляться, но на этот раз он потрясенно ахнул:

– Ты только глянь!

Пещера исчезла, и теперь их окружал город.

Он был пустой, заброшенный и пыльный, невысокие дома обваливались. Но здесь был настоящий воздух – живой и свежий. А еще небо. Пашка давно не видел такого неба – глубокого, ясного, лишь кое-где прикрытого легкими облачками.

– Мы уже почти дома? – проговорила Лила, разглядывая небо.

– Еще нет, – вздохнул Дум-Дум. – Это Город Потерянных Душ. Идите прямо, пока не пройдете его насквозь. На окраине увидите двери, много дверей. Какая-то из них будет вашей. Не знаю, что еще вам сказать… Ключ не потеряйте.

– А ты разве не с нами?

– Нет. У каждого из нас свой путь домой. Советую вам торопиться. Горлонос еще попытается вас остановить. И вообще, по дороге вы можете встретить много неприятного и необычного… Главное – не бойтесь, продолжайте идти. Осталось совсем чуть-чуть.

– Спасибо тебе, – сказал Пашка и взял Лилу за руку. – Идем?

– Подожди! – Лила вдруг подбежала к Дум-Думу. – Я хочу знать правду. Скажи, что с нами будет? Чего нам бояться? Кто нам может навредить здесь? Осталось идти совсем немного, и мы должны это знать!

– Бояться не надо никого, – ответил Дум-Дум. – Но если вы не выдержите последнего испытания, то просто станете обитателями этого города. Останетесь здесь навсегда.

– Что мы должны выдержать? Какое испытание?

– Узнаете сами, – Дум-Дум повернулся и быстро пошел по улице.

– Идем, – вздохнул Пашка. – Он советовал нам торопиться.

…Они шли по пустой улице. Город был скучный, однообразный. Здесь не было ни машин, ни телефонных будок, ни даже фонарных столбов. Только унылые низкие дома и улицы между ними. И за каждым изгибом улицы открывалась все та же скучная картина, словно они ходили по кругу.

В таком городе, если в нем жить, можно за день помереть со скуки.

– Я что-то видел, – сказал Пашка. – Кажется, на нас посмотрели из окна.

– Кто?

– Не знаю, не разглядел.

– Ну, хоть человек? Или опять чудище?

– Говорю ж, не успел понять. Может просто ветер какую-нибудь тряпку треплет…

– Так ветра нет! Ой…

– Что? – встревожился Пашка.

– Я тоже видела. Вон там… Кто-то выглянул и спрятался.

– Идем быстрее!

– Мы и так быстро идем, у меня ноги скоро заболят…

– Стой! – Пашка вдруг дернул девочку за руку.

– То иди, то стой… что случилось?

– Медленно посмотри налево…

Пашка наконец засек неизвестного наблюдателя. Чуть поодаль, возле очередного непримечательного дома стоял человек.

Он был не совсем человек – у него не имелось лица. Просто пустое место. И вообще он выглядел как-то просто, словно рисунок первоклассника – «ручки, ножки, огуречик»… Главным его цветом был серый.

Теперь Лила тоже его видела.

– Город Потерянных Душ… – вспомнила она.

– А это, похоже, его житель, – кивнул Пашка. – Ладно, пойдем. Кажется, он сам нас боится.

Они направились дальше, и вскоре увидели еще одного серого человечка, а потом еще и еще.

Они выглядывали из окон, из дворов, некоторые робко шли вслед, то и дело прячась и замирая. Вскоре это стало раздражать.

– Идем тут, как слон и моська, а нас разглядывают, – ворчал Пашка.

– Какой еще слон? – растерянно пробормотала Лила, косясь по сторонам. Ей тоже не нравилось назойливое внимание серых человечков.

– Да был такой… его по улицам водили, напоказ. Не помнишь, что ли?

– Нет… Стой, а это что?!

Пашка резко остановился, глядя вдоль улицы.

– А это то, о чем нас предупреждали, – сказал он. – Нас уже ждут…

С расстояния в полсотни шагов это выглядело совсем не страшно. Просто несколько темных столбов, почему-то стоящих посреди улицы.

Но Пашка уже знал, что это за «столбы». Он видел их в подземельях, когда они распекали Горлоноса. Жуткие и беспощадные существа, похожие на гигантские пальцы.

– Может, обойдем? – неуверенно предложила Лила.

– Ага, попробуй обойди… – пробормотал Пашка, озираясь. – Сама не видишь?

Лила посмотрела по сторонам и ахнула. Все улицы и проулки были запружены серыми человечками. Они тихо и незаметно обступили ребят, словно серый прилив, их были тысячи. И они медленно, нерешительно надвигались, тесня ребят все ближе к «пальцам».

– Ничего не боимся… – отрывисто пробормотал Пашка.

– Да, знаю, – ответила девчонка без особой уверенности.

До «пальцев» оставалось шагов двадцать, когда они вдруг сами двинулись навстречу ребятам.

– Что вы себе возомнили! – грохнул хор рокочущих голосов, от которого мурашки пошли по спине.

Лила всхлипнула и спряталась за Пашку.

– Вы на самом деле думаете, что своей наглостью сможете попирать мои законы? – продолжали рокотать «пальцы». – Нет! Вы слабы! На вашу силу всегда найдется моя сила, и ее больше!

– Держи ключ крепче! – быстро проговорил Пашка.

– Оглянитесь вокруг! – «пальцы» придвинулись еще на пару шагов. – Теперь это ваш мир, смиритесь! Вы уже ничего не сделаете!

«Пальцы» вдруг как-то странно изогнулись, и на конце каждого из них выскочило метровое черное жало с устрашающими зубцами.

– Сейчас я сделаю вас своими подданными. Я выпью из вас ваше прошлое, и вы забудете себя, вы станете такими же потерянными душами, как и все жители этого города. Не знаю только, с кого начать… С наглого мальчишки или упрямой девчонки?

Иглы нацелились прямо в Пашку с Лилой, те попятились. Но тут же натолкнулись спинами на серых человечков, которые уже подпирали сзади.

– Кого же выбрать… – гудели «пальцы», покачивая тремя страшными иглами над головами пленников.

– Что же делать?! – Лила готова была заплакать. – Ну, неужели мы проиграли?

– Нет! – воскликну Пашка. – Не сдавайся. Он выберет самого слабого из нас. А пока мы сильные, с нами ничего нельзя сделать. Не бойся ничего, ты вернешься к своим братьям, и опять будешь кормить птиц из окна.

Пашка набрался духу и шагнул навстречу пальцам.

– Меня! – крикнул он. – Выбирай меня, и отпусти ее! Я не боюсь!

– Нет! – Лила отстранила его. – Выбери меня! Я тоже не боюсь!

Чудище вдруг изогнулось, скорчилось и издало такой рев, что в старых домах посыпалась штукатурка.

– Нет! – завыло оно тремя жуткими голосами. – Это неправильно!

– Ага, не нравится! – крикнул в ответ Пашка.

А дальше он сделал то, что сам от себя не ожидал. Выхватил у Лилы ключ, подскочил к «пальцам» и с размаху ударил острым концом по ближайшему. Потом – по второму, по третьему. И еще раз…

Вой сменился каким-то бульканьем, словно «пальцы» захлебывались. Они скорчились, осели – и вдруг словно начали таять. Они сдувались на глазах, как дырявые пляжные матрасы.

Пашка отскочил и, широко раскрыв глаза, смотрел, как гигантский монстр превращается в жалкую непонятую кучку.

Он обернулся. Серые человечки рассыпались в прах, один за другим. И на месте каждого из них возникало маленькое светящееся облачко, которое тут же взмывало ввысь и исчезало в сиянии неба.

Потерянные души возвращались домой…

– Бежим, путь свободен! – крикнула Лила.

И они побежали.

Город кончился неожиданно. Раз! – и он уже за спиной. А перед глазами – огромный, заросший густой травой луг, чуть подернутый туманом.

И здесь действительно были двери. Они просто торчали из травы тут и там, беспорядочно, как деревья в лесу. Их было очень много.

– И что теперь делать? – проговорила Лила.

Пашка подошел к одной из дверей, подергал ручку. Дверь не открылась.

Но стоило ему поднести к ней ключ, как она распахнулась сама собой!

За дверью клубился черный дым, чуть подсвеченный невидимым пламенем.

– Это явно не наша дверь, – сказала Лила. – Помнишь, Дум-Дум сказал, что какая-то из них будет нашей?

– И как ее искать?

Пашка прошел вперед и наугад открыл еще несколько дверей. Он заметил, что ключ при этом заметно нагрелся и начал светиться чуть ярче.

Но двери никуда не выходили. За одной была сплошная чернота, за другой – просто глухая каменная стенка, за третьей – лютый холод, дохнувший Пашке в лицо так, что тот сразу отпрянул.

– Дай, я попробую, – Лила забрала ключ. – А почему он такой маленький?

– Разве? – удивился Пашка. – Я не заметил.

– Он был больше, я точно помню! А теперь целиком умещается мне в ладошку.

Лила подошла к случайной двери и прикоснулась к ней ключом. За дверью шумел какой-то грязный, почти черный водопад, темные брызги попали девочке на ладони.

– Он становится меньше… – проговорила Лила, разглядывая ключ. – Он уменьшается, когда мы им пользуемся!

– Не может быть… – у Пашки упал голос. – Мы ведь много чего им делали! Освещали дорогу, долбили пол, а потом еще я бил по «пальцам»…

– И теперь – двери, – подтвердила Лила. – Их слишком много, нам не хватит ключа, он скоро совсем исчезнет.

Пашка сел на траву. Только сейчас он ощутил, как дико устал от событий этого дня.

– Я не знаю, что делать, – жалобно сказал он. – Пробовать все двери наугад, насколько хватит ключа? А если не угадаем? Куда нам тогда деваться?

– Думай, – сказала Лила. – Вспоминай. Может, есть какой-то признак?

И Пашка начал вспоминать. Все двери были почти одинаковые – простые, старенькие потертые двери.

Но чем-то они должны отличаться?

Он встал, обошел одну из дверей вокруг. Потрогал, даже понюхал. Он вдруг заметил странную вещь – с обеих сторон петли были наружу, а значит, и дверь открывалась наружу с двух сторон.

И тут он перевел на Лилу ошарашенный взгляд.

– Я знаю! – потрясенно проговорил он.

– Что? – оживилась девочка.

– Мы должны найти дверь, которая открывается не наружу, а внутрь!

– С чего ты взял?

– Я все понял, мне рассказывали. Выход должен быть не такой, как вход. Все эти двери – входы сюда. А нам нужен выход!

– Ты уверен?

– А что, есть другие мысли? Бегом искать!

Пашка и сам не понимал, как те непонятные слова, сказанные когда-то Корнеичем, смогли отложиться в памяти. Но они запомнились – и дали о себе знать именно сейчас, когда нужно!

Бегать в поисках пришлось долго. За это время стемнело. Небо перестало быть прозрачным, наползли тучи. Стало холодно.

Но искали не зря. Лила наконец помахала рукой и крикнула:

– Я что-то нашла.

Пашка внимательно осмотрел дверь с обеих сторон. На первый взгляд все совпадало – петли были внутри.

– Похоже, она, – проговорил он наконец. – Надо еще поглядеть вокруг – вдруг она не единственная.

Лила вздохнула, потерла уставшие ноги, и они снова разбежались по лугу. Но новый поиск ничего не дал. Дверь, что открывалась внутрь, была единственной.

– Ну, что? – у Пашки от волнения сбивалось дыхание. – Пробуем открыть?

– Пробуй ты, – Лила протянула ему ключ. – Я волнуюсь.

Пашка взял ключ. Он и впрямь стал очень маленький, словно от игрушечного детского сундучка.

Он взял ключ покрепче и, ободряюще кивнув девчонке, подошел к двери.

Ключ начал неожиданно сильно нагреваться сразу, как только Пашка протянул руку. Это был хороший признак. Но дверь и не думала распахиваться. Она задрожала, заскрипела, с нее посыпались кусочки старой краски.

– Ах ты!.. – вскрикнул Пашка и выронил ключ, ставший нестерпимо горячим.

– Ты что?! – возмущенно крикнула Лила. – Аккуратнее.

– Сама аккуратнее! – отозвался Пашка, тряся обожженными пальцами.

Лила не сразу нашла в траве ключ. Было уже темно, а ключ стал совсем крошечным, его едва удавалось держать двумя пальцами.

Она поднесла его к двери, та снова задрожала, начала открываться и вдруг застряла.

– Ой… – Лила с удивлением смотрела на свою руку. Ключа больше не было. Он окончательно исчез.

Дверь приоткрылась совсем немного, в щель можно было разве что руку просунуть.

Пашка приблизился, заглянул в щель. Он почти ничего не увидел, там было темно. Но он сразу понял, что с дверью они не ошиблись.

Он ощутил запах. Давно знакомый, волнующий, но почти забытый теперь запах. Так мог пахнуть только собственный мир.

– Ну, открывай же! – крикнула Лила.

Мальчик дернул дверь. Она не поддалась. Он дергал еще и еще, но дверь не сдвинулась ни на миллиметр.

– Сделай что-нибудь! Мы ведь уже почти дома! – у Лилы на глазах вдруг выступили слезы.

– Да я делаю! Не открывается!

Он собрался с силами, уперся и потянул дверь так, что хрустнули суставы.

Ничего не выходило.

– Подожди… – Пашка вытер пот, встряхнул резко заболевшие руки. – Я сейчас отдохну и еще…

Но что-то ему уже подсказывало, что сдвинуть дверь руками он не сможет. И от этой мысли стыло сердце.

Пашка взглянул на небо. Оно было почти черным, свет едва прорывался между нависшей массой туч и линией горизонта.

Он все же попробовал. Весь собрался, сосредоточился, крепко ухватил пальцами за край двери…

И вдруг она распахнулась сама.

В проходе стоял Корнеич.

– Успел… – облегченно вздохнул он, глядя на ребят. – Слава солнцу, успел. Уходите отсюда быстро.

Он с тревогой взглянул в небо.

– Ну, что? – Пашка глянул на Лилу. – Идем. Хочешь – иди первая.

– Да, – кивнула девочка. – Спасибо.

В дверном проходе клубился синеватый туман, в котором ничего не было видно. Лила шагнула в него – и словно исчезла.

Пашка обернулся на Корнеича.

– А вы? Идете с нами?

– Я остаюсь, – ответил старик, и лицо его было необычно суровым. – У меня тут еще неоконченные дела. Иди, не бойся за меня.

– Там еще остались люди… – неуверенно проговорил Пашка.

– Я знаю. Именно о них я и собираюсь позаботиться.

– Ладно… – Пашка набрал в грудь побольше воздуха – и решительно шагнул в клубы тумана.

…Сначала он ничего не увидел. Но потом глаза привыкли к темноте.

Это снова был подвал – сырой и очень старый. Пашка нащупал рукой ближайшую стенку.

– Лила! – крикнул он.

– Эй… – тут же отозвался откуда-то слабый голос.

В потолке светился квадратный лаз. Пройдя к нему несколько шагов, Пашка нашел лестницу. Не долго думая, вскарабкался.

– Ну, где ты лазишь! – раздался возмущенный детский голос. – Ты там лазишь, а мне тут страшно, между прочим… И мобильник свой забери, ты его тут потерял.

– Ванька! – радостно крикнул Пашка.

Он схватил брата, обнял, подхватил на руки.

– Да пусти! – вырывался Ванька. – Ты чего? Пусти, говорю!

– А где Лила? – спохватился Пашка. – Девчонка такая. Ты не видел?

– Никого я не видел! Я тут один, я боюсь, а ты прячешься!

«У каждого свой путь домой», – вспомнил Пашка. Лила попала туда, куда стремилась. Возможно, это очень далеко…

– Пойдем скорей домой! – сказал Пашка. – Есть хочется, ты не представляешь как!

– Ты что! – Ванька сделал круглые глаза. – Там же большие пацаны!

– Какие еще пацаны? – Пашка поморщился. – А, эти… Пойдем, не бойся.

Они вышли из здания больницы и тут же наткнулись на обоих деревенских ребят.

– А-а, пацанчики! – противно затянул гундосый. – Чего бегаем, от кого прячемся?

– Даже и поговорить с нами не хотят, – издевательским усмехнулся второй. – Гордые! Может, не уважают?

– Точно, не уважают. Может, научим уважать?

И гундосый, красноречиво стукнув кулаком о ладонь, сделал шаг к Пашке.

Но тот сам шагнул ему навстречу, подойдя почти вплотную и заглянув снизу вверх в самые глаза.

– Когда заслужишь – тогда зауважаю.

И с этими словами толкнул обеими руками гундосого в грудь. Тот едва не свалился, отскочил. Хотел было налететь и ударить – но не решился.

Пашка смотрел на него так, что отбивал всякую охоту драться.

– Пошли, чего стоишь, – сказал он брату, и первый зашагал по тропинке. Деревенские не посмели даже пикнуть им в спину.

Потрясенный Ванька заторопился вслед. Никогда еще он не смотрел на старшего брата с таким уважением.

Эпилог

Пашка проснулся от заглянувшего в окно солнечного лучика. Сладко потянулся и вскочил с кровати.

Сегодня он был дома один. Родители на работе, Ванька – в садике.

На кухне под салфеткой его ждал оставленный мамой кусок пирога. Зашумел чайник, зажурчала вода в кране, ветерок ворвался через открытую форточку и колыхнул занавески.

Заварив чай, Пашка включил приемник – он любил завтракать под музыку.

Только музыки на этот раз почему-то не было. В динамиках слышался только хрип помех.

Пашка вздохнул с досадой и полез к приемнику крутить настройки. Но вдруг остановился на полпути…

Сквозь шум и треск вдруг пробился голос. Это был очень знакомый голос, тонкий, нежный, но вместе с тем – сильный, внушающий уверенность и гордость.

Если солнце золотое

Над землей разгонит тучи,

Если небо – голубое,

Значит, скоро будет лучше.

Если ветер в окна рвется,

Не дает тебе покоя,

Это значит, сердце бьется,

Значит – верный друг с тобою.

Если птицы в поднебесье

Запоют легко и нежно,

Если мы с тобою вместе,

Значит, есть еще надежда!

Пашка встал у окна и слушал, запрокинув голову к ясно-синему небу. В глазах немного защипало, и ему стало неловко за случайную слезу. А впрочем, кто ее увидит?

– Не забывай меня, друг, – сказала Лила из неведомой дали.

– Не забуду, друг, – тихо пообещал Пашка.

За окном желтели листья. Близилась осень, но ясное небо обещало еще много прекрасных солнечных дней.

Святослав Логинов

Мастерская Иосифа

Меньше всего заказчик походил на заказчика. В простой куртке серого сукна, какая прилична мастеровому, он скорее сошел бы за натурщика, зашедшего узнать, нет ли для него работы. Такой может изображать апостола Петра или любого персонажа второго плана. Курчавая борода с густой проседью, обширная лысина, цепкие глаза под густыми бровями – короче, типаж. И все же, он сказал, что хочет заказать картину.

– Какую именно картину хочет заказать сеньор? – учтиво спросил Диего.

Ясно, что серьезных денег у заказчика нет, разве что он хочет приобрести картину для цеховой часовни. На подобные приобретения мастера скидываются вскладчину и могут очень неплохо заплатить. Но тогда старик не пришел бы один, и наверняка на груди у него сияла бы цепь и прочие цеховые регалии.

– Вот такую, – старик указал на неоконченное «Поклонение волхвов», которое Диего делал для монастыря святой Цецилии. – Чтобы размер был такой.

– Сеньору известно, сколько стоит картина такой величины?

– Да, я узнавал. Это дорого, но деньги у меня есть.

– И каков должен быть сюжет картины?

– Сюжет?.. Ну, чтобы все было нарисовано понятно. И еще я хочу, чтобы вы нарисовали там меня, если можно.

– Можно, – ответил Диего, отметив про себя, что заказчик слова «сюжет» не знает. – Смотрите: это «Поклонение волхвов», а вот позади царя Мельхиора стоит заказчик картины.

Старик вгляделся в лицо рыцаря, стоящего за плечом одного из царей, и удивленно воскликнул:

– Это же граф Мендоза! Мне не раз доводилось видеть его светлость, здесь он как живой!

– В том и состоит искусство живописца. Можете взглянуть: здесь изображено снятие с креста. Граф Мендоза, коленопреклоненный, стоит рядом с Богоматерью.

– Удивительно! Получается, что, благодаря вашему искусству, его светлость присутствовал при величайших событиях человеческой истории!

– В духовном плане, исключительно в духовном плане.

– Я вот что хотел спросить: а эти люди – волхвы, и мадонна, и святой Иосиф… – их вы как рисуете?

– Выбираю натурщиков, которые подходят к замыслу, и пишу их.

– А не могли бы вы также написать меня? Меня зовут Иосиф, и случилось так, что я всю жизнь проработал плотником. И когда я слышу об Иосифе Плотнике, я каждый раз вздрагиваю. Этот человек мне больше, чем родной. Не могли бы вы написать святого Иосифа с меня?

Диего покивал головой, заново, с прищуром разглядывая лицо собеседника. Хорошее лицо: борода, густо побитая сединой, лысина в обрамлении остатков волос, пристальный взгляд умных глаз, морщины, свидетельствующие не о пороках, а о прожитых годах. Как ни поверни, получается апостол Петр, хотя при желании можно изобразить и Иосифа.

Значит, святое семейство. Перед внутренним взором немедленно возникла фигура мадонны с младенцем на руках. Спасителю должно быть около года. Он стоит, обернувшись вполоборота, и тянется ручонкой к седой бороде Иосифа. А у того в глазах лукавство пополам с восторгом. По всему видать, Иосиф-настоящий – добрый человек, и не станет возражать, если к его бороде потянется не божественный младенец, а обычный ниньо.

И все же, некоторые сомнения остаются.

– Обычно Иосифа изображают человеком пожилым, но не в столь преклонных годах, как ваши.

– Но время идет для всех, и библейский Иосиф тоже старился. Приходский священник рассказывал, что Иисус, прежде чем начать проповедь, работал в мастерской своего земного отца. Я хочу, чтобы картина была такой: Спаситель, совсем молодой, но уже не младенец, лет двенадцати или пятнадцати, как вам покажется удобным, занят обычной плотницкой работой. А где-то в глубине мастерской трудится старик-отец. Ведь он должен состариться за эти двенадцать лет. Не надо никаких разверзшихся небес, фаворского света и трубящих ангелов. Ангелам не интересно глядеть на плотницкую работу. Но мне кажется, что именно этот человеческий труд был первым шагом к труду божественному.

По всему видать, старый плотник много размышлял над волнующей его темой. Из таких происходят самые упорные еретики. Хорошо, что у этого мысли сосредоточились на картине.

Тонким углем на листе картона Диего набрасывал лицо плотника. Даже если заказа не будет, эскиз не пропадет. Такому лицу отыщется место на любом полотне. Жаль, что ничего плотницкого в лице Иосифа нет, как и в лицах его библейского двойника, глядящих с тысячи картин. Какие изображения святого семейства ни возьми, всюду видим только богатые одежды и умиление во взоре. Плотника не разглядеть при всем желании.

Ну и задачку задал живописцу неожиданный посетитель!

Некоторое время Иосиф с удивлением смотрел на художника, потом удовлетворенно хмыкнул.

– Что вас обрадовало? – спросил Диего.

– Я понял, что вы делаете. Я ведь тоже, когда попадается сложный заказ, не принимаюсь рубить набело, а сначала примеряюсь так и этак. Но только после того, как получен задаток. Я завтра занесу вам деньги. Мне правильно сказали, что картина будет стоить тысячу реалов?

– Картины стоят по-разному. Случается, что и тысячи эскудо мало. Но наша картина еще не написана, поэтому, пусть будет тысяча реалов.

– Деньги я принесу завтра с утра.

– Сделаем иначе. Мне будет нужно делать наброски в плотницкой мастерской, и, полагаю, лучше всего подойдет ваша мастерская. Надеюсь, я не слишком помешаю вам, если приду туда завтра с этюдником.

* * *

Мастерская Иосифа находилась за городскими стенами, неподалеку от Ворот Солнца. В дом можно было попасть, только пройдя под навесом, где стоял верстак, высокие козлы для продольной пилы, еще какие-то станки, предназначения которых Диего не знал.

Солнце заглядывало под навес только вечером, и сейчас мастерская напоминала задник сцены, с эффектной игрой светотени, столь милой сердцу художника.

Иосиф, предупрежденный кем-то из соседей, поспешно вышел навстречу.

– Маэстро, прошу в дом…

– Погодите. Пока солнце в нужном положении, следует работать. Станьте сюда и делайте что-нибудь… хочу посмотреть, как это выглядит в натуре.

Иосиф отошел в глубь мастерской, где у стены были сложены небольшие бревнышки, отдельно тополевые, отдельно – дорогие кипарисовые. Выбрал подходящее для какой-то его задумки, принялся затесывать одну сторону. Топор негромко тюкал, ровные, одна в одну, щепки падали на землю. Казалось, работа делается сама по себе, а мастер лишь следит, чтобы все было стройно.

Диего рисовал, торопясь поймать мгновение. Тонкий виноградный уголь с легким скрипом скользил по картону. Постаревший святой Иосиф как живой возникал в полутьме мастерской. И когда солнце, передвинувшись, заглянуло под навес, Диего едва зубами не скрипнул. Но что делать, он не Зевс и не Иисус Навин, солнечный диск ему не подвластен.

Домой Диего возвращался далеко за полдень. Сумка, которую он нес, приятно тяготила руку. Тысяча серебряных реалов – изрядный вес, такой в кошель не сложишь и к поясу не привесишь.

На Пляса дель Соль царила привычная толкотня. Ходить здесь с большими деньгами не рекомендуется, хотя, кто скажет, что лежит в сумке – серебро или бычьи кости, купленные на бойне и предназначенные любимой собаке?

Людское коловращение достигало высшей степени у самых ворот, где располагался знаменитый фонтан Марибланка. День был жаркий, и мальчишки прямо в одежде плескались в фонтане. Хозяйки, пришедшие за водой, отгоняли сорванцов от струй, текущих из пастей четырех дельфинов, и наполняли кувшины. Лучшая в Мадриде вода струилась в этом фонтане. Марибланка с высоты своего постамента глядела на городские предместья. Диего знал, что статуя изображает вовсе не мадонну, а языческую богиню любви, но попробовал бы кто сказать это простым испанцам… договорить неумному болтуну не дали бы.

Человек, которого искал художник, был заметен издали. Он сидел в позе блаженного безделья, опустив босые ноги в чашу фонтана. Лицо праздного сеньора, вопреки ожиданиям, привычно выражало томную муку, словно сидящий только что вышел из рук палача. Внешностью измученный сеньор тоже выделялся среди окружающих. Должно быть, христианнейшие короли, изгнавшие из Испании евреев, недостаточно старательно исполняли свои обеты, поскольку кудри сеньора отличались рыжевато-золотистым цветом, что так редко украшает испанцев, но частенько встречается среди иудеев. Впрочем, весь Мадрид мог подтвердить, что сеньор Руис, именно так звали сидящего, истинный испанец и добрый католик.

– Сеньор Диего! – вскричал Руис, заметив художника. – Я счастлив вас видеть!

Он вскочил так резко, что волны пошли по всему фонтану, и поклонился, прижимая руку к груди.

– Добрый день, – поздоровался Диего. – Как ваше здоровье?

– Какое здоровье может быть у того, кому ежедневно приходится висеть на кресте? Даже Иисуса распяли всего однажды, а меня распинали бессчетное число раз.

Руис был натурщиком, и все мадридские живописцы писали с него страсти Христовы, благо, внешность у светловолосого испанца была самая подходящая. Руис давно свыкся со своей ролью. Он отрастил небольшую бородку, а страдальческое выражение не сходило с его лица даже в минуты довольства.

– А как обстоят дела у твоего брата? Не помню, как его звали, вроде бы, ниньо Хосе. Этакий кучерявый херувимчик, я рисовал его пару раз.

– Совершенно верно, Хосе его зовут, а вот называть его ниньо язык уже не поворачивается. Такой шалопай вырос, спаси господи. Но красавчиком остался, на каждой ресничке полдюжины девичьих сердец наколото, благо длина позволяет. Жаль, рисовать его сейчас нельзя: из младенцев вырос, а до Христова возраста не дожил.

– Не обязательно же Христа писать. Ганимед, Нарцисс – мало ли красавцев знает история. В общем, скажи ему, чтобы зашел ко мне, а лучше сам приведи. Думаю, пара лишних реалов ему не повредит.

– Да уж, с деньгами у него не густо. И, главное, работать не хочет, балбес. Я в его возрасте… впрочем, я тоже был изрядным шалопаем. Так, когда его приводить?

– Завтра с утра.

* * *

Хосе и впрямь оказался красавцем, чью внешность еще не испортила бурная жизнь. Его смуглые сверстники давно щеголяли пробивающимися усиками, а лицо Хосе, еще не оскорбленное касанием бритвы, сияло первозданной свежестью. Хотя взгляд испорченного мальчишки ясно говорил, что в жизни он успел испробовать многое. Не такой взгляд виделся Диего, когда он представлял в уме будущую картину, но разве в предместьях Мадрида найдешь нового Христа?

Хосе оглядел студию и насмешливо спросил:

– А где кормилица?

– Какую тебе кормилицу захотелось? – переспросил Диего.

– Как же без кормилицы? Прежде, когда с меня картины писали, то усаживали на колени какой-нибудь молодой сеньоре, а то и сиську заставляли сосать. Последний раз, мне шесть лет было, я уже все понимал, а маэстро говорит: «Будешь изображать младенца». Ну, я ему и сказал, мне, мол, женские сиськи для другого нужны. А сеньора хохочет: «Ты же не можешь ничего, не дорос еще. У нас по деревням и не таких сосунков видали. Женщина, пока она грудью кормит, забеременеть не может. Бывают, конечно, исключения, но это уже как повезет. Так молодые матери раздаивают себя, словно козу. Сын большой вырос, по улице с мальчишками гоняет, ему впору с мужчинами вино пить и паэлью кушать, а он, как проголодается, домой прибежит и, если обеда еще нет, требует: «Мама, титю!» – а та платье расшнурует и кормит».

– Понятно, – сказал Диего. – Должен тебя огорчить – сисек не будет. Вместо кормилицы тебя ждет верстак. Скидывай рубаху и становись.

Хосе с готовностью, выдающей бывалого натурщика, стащил рубаху и встал возле верстака. Верстак в мастерской был; настоящий художник, работая над картиной, все делает сам: и краски трет, и лак варит, а случается – и раму мастерит. Даже уголь для набросков приходится жечь самому. По весне, когда на виноградниках подрезают лозы, Диего отправлялся к знакомым виноделам, выбирал из срезанных прутьев самые ровные, ошкуривал их, сушил, плотно упихивал в горшок и, закрыв наглухо крышкой, шел к знакомому пекарю, сеньору Себастьяну, чтобы как следует пережечь прутки в лучший виноградный уголь.

Кому-то покажется странным, что художник, вхожий к испанским грандам и самому королю, водит знакомство с виноделами и булочниками, но такова жизнь: художник, прежде всего – мастер, и лишь потом – идальго.

Хосе стоял возле верстака столбом, не зная, что делать.

– Рубанок бери и начинай этот брусок строгать.

– Зачем? Он и так гладкий.

– Мне не брусок нужен, а спина твоя гладкая. Пота не вижу.

– Хотите в фонтане купнусь, и будет мокрая.

– Если человек дурак, то это надолго. Я тебе плачу не для того, чтобы ты в фонтане купался. Живо, рубанок в руки – и за работу!

Не объяснять же шалопаю, о чем Диего мучительно размышлял чуть ли не всю минувшую ночь? В память запали слова старого плотника: «человеческий труд был первым шагом к труду божественному». А кто из художников изображал на картинах работающего человека? У живописцев низкого жанра – бодегонос – видим старушек за прялкой или молоденьких вышивальщиц, но человека, который бы тяжко трудился, не найдем. Даже божественный Веласкес, изображая кузницу Вулкана, написал перерыв в работе. Собственно, что происходит на единственной картине, изображающей мастерскую? Ведь Вулкан и Феб – братья, причем Вулкан старше и, в отличие от бастарда Феба, – законный сын Юпитера. И все же, не избавиться от ощущения, что знатный и богатый заказчик явился к мастеровому и диктует ему свою волю. А благие киклопы – древнейшие дети Земли, повидавшие и пережившие всяческих богов, пошедшие к Вулкану исключительно из любви к огненному делу, стоят, в изумлении разинув рты. Но сильнее всего огорчало Диего то, как изображены тела кузнецов. Не было в них жилистой мускулистости, отличающий мастеровых. Не кузнецы были на полотне, а натурщики, изнывшие от бесцельного сидения на краю фонтана.

Странно настолько критически относиться к мастеру, которого боготворишь, но если вдуматься, иначе не может быть.

Хосе терзал несчастный брусок, словно инквизитор нераскаянного еретика. Планка, еще недавно гладкая, покрылась заусеницами, рубанок забился древесным сором. В конце концов, раздался громкий хруст, и у рубанка отломилась ручка, за которую мастер придерживает инструмент.

– По рукам бы тебе надавать, – заметил Диего, с огорчением разглядывая испорченный рубанок.

– Сами же приказывали – энергичней, – огрызнулся Хосе.

– Я тебе по два реала в день плачу не для того, чтобы ты вещи ломал. И стоишь ты, словно козел, который сейчас бодаться начнет. Вот что, собирайся, пошли. Будем тебе осанку ставить.

– Чего собирать-то?

– Рубаху свою потную. Как не надо, так он потеет. И рубанок бери – чинить.

Когда они свернули от Ворот Солнца в сторону знакомой слободы, Хосе спросил тревожно:

– Мы, случаем, не к старому Иосифу идем?

– Именно к нему. А что, он тебе знаком?

– Меня мать ему в учение отдала, а я сбежал. Не хочу всю жизнь деревяшки стругать.

– А что хочешь? Ремесло натурщика кормит плохо, хоть на брата своего взгляни.

– Я буду солдатом, конкистадором!

– Солдат – тот, кто получает одно сольдо в день. Я плачу больше.

– Одно сольдо это не у нас. Я же не итальяшка. Я поеду в Аргентину – страну серебра. Оттуда возвращаются богатыми.

– Если возвращаются вообще. К тому же погляди на любого ветерана. Он такой же битый и корявый, как и аргентинский пиастр.

– Зато в пиастрах серебро самой высокой пробы. Ни один мачо не посмеет смотреть на меня косо, ни одна сеньорита не станет смеяться над солдатом. Вино, девушки, ужас в глазах врагов, восхищение у всех остальных – это то, ради чего стоит жить!

– Ну, давай. Но пока изволь отрабатывать свои два реала. И не вздумай больше выкобениваться; за испорченный инструмент буду вычитать с тебя.

Иосифа, как и следовало ожидать, нашли в мастерской.

– Да это, никак, ниньо Хосе! – воскликнул он, увидав молодого натурщика. – И этого испорченного мальчишку вы прочите на роль Христа? Неважный выбор. Помяните мое слово, рано или поздно этого красавчика повесят.

– Христа тоже повесили, – заметил Диего, – крест в те времена заменял виселицу. Что касается удачного выбора, то в предместьях Мадрида трудно найти юного праведника. А сейчас, пока ниньо Хосе еще не висит, надо научить его стоять у верстака.

– Это он умеет. Правильная стойка – первое, чему учат.

– Рубанки ломать тоже учат?

Иосиф подошел к насупленному Хосе, не больно, но обидно ухватил его за ухо.

– Ты что же меня позоришь, мальчик? Ну-ка, быстро, вон ту балку на верстак и покажи маэстро, как следует выглаживать дерево.

– Это стропилина, что ли? Чего ее выглаживать, и так сойдет. Сколько стропил видал, все обтесанные, ни одна не выстругана.

– Не знаю, где и какими стропилами ты любовался, а у меня все должно быть сделано на совесть. К тому же, это вовсе не стропилина, так что – работай.

Кажется, Хосе еще пререкался со стариком, но это было неважно. Не переставая бурчать, парень встал у верстака, и первая желтая стружка упала на пол. Тут уже было не капризное кривляние испорченного мальчишки, а работа. Лицо Хосе раскраснелось, на лбу выступила испарина. Диего поспешно рисовал, ловя изгиб напряженного тела, перенося на картон – пока на картон! – кудряшки золотистых стружек и завитки волос. Иосиф довольно кивал, не вмешиваясь, лишь дважды помог повернуть балку не выстроганной еще стороной. Когда он успел починить сломанный рубанок, вырезав и поставив новую рукоятку, Диего не заметил. Он рисовал, зная, что картина будет, хотя холст еще не натянут на подрамник.

* * *

Картины не получалось.

Уже давно на холсте изображена была мастерская, и сам Иосиф с затаенной улыбкой глядел из полутьмы на божественного сына. Диего мог гордиться фигурой второго плана: старик не отрывался от работы, он продолжал затесывать что-то широким плотницким топором, лишь один мимолетный взгляд бросил он на подросшего сына, помощника; взгляд, исполненный гордости и любви.

И фигура мальчишки на первом плане, освещенная солнцем, только начавшим проникать под навес, тоже удалась. Уже не ребенок, еще не мужчина, все у него в будущем. В прошлом – детские игры, а сейчас первая настоящая работа. Мышцы, пока еще не узловатые, напряжены, на плечах и лбу – капли пота, светлого, чистого. Пройдет немало лет, прежде чем пот этот станет кровавым. Перетянутые веревочкой кудри спорят шелковистостью с ворохом стружек на полу.

Все удалось, все выходит как нельзя лучше, нет только лица. Лица того, кто когда-нибудь станет Спасителем, и уже сейчас провидит свою судьбу и торопится получить от жизни хоть немного простой радости. Но с полотна смотрел безобразник Хосе, согласившийся позировать за два реала в день.

Как назло, Хосе запропал куда-то и третий день не появлялся в мастерской. Озлившись, Диего решил обходиться без натурщика и писать лицо по памяти. Черты лица здесь не главное, важно выражение: спокойная мудрость Христа проповедующего, столь же спокойная покорность идущего на крест. Как сочетать мальчишество с отсветом божественного всеведения? Всеведение сродни обреченности, а это чувство не юношеское.

Но куда же подевался этот пако Хосе?

Раздосадованный Диего бросил кисть и палетку и отправился на Пляса дель Соль. Руиса там не оказалось, но Диего не пришлось даже расспрашивать, куда запропастились братья-натурщики. Вся площадь на разные лады обсуждала недавние события. Рассказывали, что юный Хосе, разжившись где-то деньгами, вообразил себя крутым мачо и попытался отбить девушку у одного из своих товарищей. Имя сеньориты и ее ухажера называли по-разному, но сходились в одном: во время ссоры Хосе убил соперника. А когда за ним явились стражи порядка, Хосе тем же ножом вспорол живот алькальду Винсенте и бежал из города, намереваясь примкнуть к шайке бандитов. Банды он не нашел, или те не приняли парня, во всяком случае, на второй день Хосе был схвачен и на днях его непременно повесят.

Слишком уж скоро и точно сбылось предсказание плотника, и виноваты в этом были несколько реалов, которые заплатил мальчишке Диего. Картину надо заканчивать, но не идти же в тюрьму с непросохшим полотном, просить, чтобы смертник согласился позировать художнику… Да и вряд ли удалось бы добиться от несостоявшегося разбойника нужного выражения лица, в котором Диего и без того помнил каждую черточку.

Сосредоточенное спокойствие – именно на нем пришлось остановиться. Спокойствие можно писать, не видя живого лица, а все иное – от лукавого, ибо чувства господни также неисповедимы, как и его пути.

Картина, которая могла бы стать шедевром, но все же вызывала смутное недовольство, была закончена в тот самый день, когда на Пляса де Майор должны были повесить того, чей облик Диего придал молодому Христу.

Большие скопления народа, сильные чувства – для художника важно наблюдать подобные сцены, как бы жестоки они ни были. К тому же теплилась в душе надежда, что, взглянув последний раз на лицо Хосе, он сумеет уловить тот штрих, которого недостает картине. Иной скажет, что бесчеловечно искать вдохновение в смерти, но жизнь всегда беременна смертью, а он – не Мурильо, и ангелочков не пишет.

После полудня Диего отправился на Пляса де Майор, где должна была состояться казнь. Там уже колыхалась немалая толпа, но художник сумел протиснуться в первый ряд. Одни узнавали его, на других действовал богатый наряд и уверенные повадки живописца. Равенства нет даже у подножия эшафота.

Ждать пришлось долго. Народ волновался, солдаты в оцеплении скучали, лениво отпихивая тех, кто напирал слишком нахраписто. Наконец, раздались крики: «Везут! Везут!»

Стража быстро расчистила проход, повозка с осужденным въехала на площадь. Возница шагал, ведя мула под уздцы, охранники двигались по сторонам. На повозке сидели только Хосе и священник, напутствующий преступника. Руки Хосе были связаны за спиной, на шее болталась дроковая веревка, которую скоро должна была сменить настоящая петля. Священник громко читал молитвы, время от времени поднося распятие к лицу осужденного. Хосе поспешно прикладывался к ногам Спасителя, которого так часто изображал, и вновь обводил безумным взглядом площадь, дома, лица людей, пришедших полюбоваться на его смерть.

Господин палач спустился с возвышения, помог связанному Хосе слезть с повозки и подняться на эшафот.

Томительно долгие и одновременно поспешные приготовления к казни. Преступник не знатен, потому и особой пышности нет, но все, предписанное обычаем, должно быть исполнено. Снять дроковую веревку, накинуть на голову осужденного мешок…

– Нет! – закричал Хосе. – Уберите эту гадость! Я не хочу!

Толпа довольно загудела. Отказаться от мешка, умереть с открытым лицом – последнее право смертника, а для зрителей – дополнительное развлечение.

Сеньор палач отложил мешок и ловко набросил на шею Хосе петлю, свисавшую с перекладины.

– Прочь! – закричал Хосе. – Вы не смеете этого делать! Потом, когда я стану тридцатилетним старикашкой, вешайте хоть сто раз, а сейчас не смейте!

Палач заботливо поправил петлю, чтобы она ровно охватывала шею, и узел находился не под ухом, а у затылка. Священник стоял рядом, придерживая Хосе за локоть, и что-то втолковывал ему, вздымая к небу распятие.

– Погодите, я должен сказать!.. – но палач уже спрыгнул с помоста и, резко дернув веревку, вырвал подставку из-под ног мальчишки. Одновременно и священник, которому не раз приходилось участвовать в подобном действе, отпрыгнул в сторону, отпустив локоть Хосе. Повисшее тело изогнулось, ноги, согнувшись в коленях, ударили раз, другой и третий, словно висельник пытался подпрыгнуть, оттолкнувшись от воздуха. Руки, связанные за спиной, судорожно дергались. Толпа ревела.

– Веселей пляши! – орал кто-то.

На мгновение тело безвольно обвисло, на штанах расплылось мокрое пятно, на помост закапало, затем Хосе вновь беспорядочно задергался, перебирая ногами, будто бежал куда-то.

– От петли не сбежишь! – радостно вопили в толпе.

Судороги становились реже, тело медленно вращалось на веревке, демонстрируя всем почерневшее лицо, оскаленные зубы, широко раскрытые глаза, налитые кровью. Не было в этом лице ничего от смиренного страдания, ни намека на искупительную жертву; одна только боль, уплывающая в бесчувствие смерти.

Народ ликовал.

Диего поспешно проталкивался к аркам, уводящим с площади. Уже под аркой зачем-то оглянулся. Тело Хосе мертво висело под гладкой, на совесть выструганной перекладиной.

Диего почти бежал. Не этого он ждал, собираясь на площадь, хотя, чего можно было ждать?

В голове металась почти кощунственная мысль: а Христос тоже обмочился в последнюю минуту на кресте?

Диего остановился, в раздражении топнул ногой, отгоняя непрошенное.

Хватит! Он сегодня же закончит картину. Спокойствие – самое многозначительное из всех чувств, вот оно и будет на лице юного Иисуса. А больше – ни одного мазка; покрыть картину лаком и передать заказчику.

Вот и дом, ступени стертые бесчисленными шагами, дверь, которую привык не замечать, мастерская, где знакома каждая мелочь, а на мольберте – картина, которой он не писал.

– Что за шутки? – вскричал Диего, бросаясь к полотну.

Все на картине почти как прежде: полутьма под навесом, фигура добрейшего Иосифа, блестящая от пота спина мальчишки, но вместо отрешенно-спокойного лица видны только тщательно выписанные кудри, которыми так гордился покойный Хосе.

Диего уже потянул руку, ожидая почувствовать свежую краску, нанесенную недоброжелателем, пробравшимся в мастерскую, но в этот самый момент юноша медленно повернулся, и на Диего уставились залитые кровью глаза на почерневшем лице трупа.

– Хосе? – выдохнул Диего.

– Разве ты писал Хосе? – спросил висельник.

– Я писал Спасителя, а ты не можешь быть им. Ты слишком молод.

– Это недостаток, который проходит со временем. Вернее, мог бы пройти.

– Хосе наказан справедливо. Он убил двух человек. Если ты впрямь тот, за кого себя выдаешь, ответь: «разве ты учил убивать?»

– Мальчишка делал только то, чему учили вы. Он хотел пить вино, портить девчонок, резать глотки соперникам и считаться притом добрым католиком. Вспомни, что он крикнул в последнюю секунду: «когда я стану тридцатилетним старикашкой, вешайте меня сто раз подряд, а сейчас – не смейте!»

– К чему эти слова?

– К тому, что в той жизни я умудрился стать тридцатилетним старикашкой, а своих детей вы воспитываете так, что их приходится вешать в четырнадцать! Я создал мир, лучший из возможных, и подарил его вам. Я дал вам свободу – величайшее благо на свете. И как вы поступаете со своим миром и своей свободой?

– Ты всеведущий, и знал, что так будет!

– Как ты можешь об этом судить? Если бы я знал все заранее, то ваша свобода не стоила бы истертого песо. Это была бы не свобода, а обман. Свободу можно дать, только отказавшись от всеведения, а значит, от всемогущества. Чтобы вы могли быть людьми, я перестал быть богом. И какими же людьми вы стали?

На картине уже не было маски висельника. На Диего смотрело то самое лицо, которое он искал и не мог найти.

– Тогда приди и накажи нас, всех, кто злоупотребил твоей милостью.

– Вы уже наказаны. Второго пришествия не будет и суд уже состоялся. Мне противно на вас смотреть. Я говорю с тобой, потому что ты единственный, кто сумел разглядеть бога в испорченном мальчишке. Хочешь – считай это карой, хочешь – наградой, но больше такого не будет никогда. Ты можешь изрезать полотно на куски или переписать картину сотню раз, но не заставишь меня повернуться к вам лицом.

Говорить было не о чем. Диего молча стоял перед распахнутой картиной. Там в полутьме мастерской, перекликаясь с цветом стружки, сияли золотые локоны, блестела от пота согнутая спина, и неумолчно шоркал рубанок, до немыслимого совершенства выглаживая перекладину креста.

Евгений Лукин

Грехи наши тяжкие

Вся рожа наруже.

В.И. Даль

Погожим майским утром в редакции культуры муниципального телевидения прозвучал телефонный звонок. Мстислав Оборышев снял трубку.

– Мстиша… – недовольным голосом известил Авенир Аркадьич. – Тут к тебе сейчас направляется… э-э… человек…

– Надо же! – не преминул съязвить ядовитый Оборышев. – Кого к нам только не заносит… И как мне с ним поступить?

– Н-ну… не знаю, – замялся Авенир, что вообще-то было ему не свойственно. – Выслушай… а там сам решай… Может, в курьезы воткнешь…

Похоже, несмотря на неусыпную бдительность железной Аси, в здание проник некто неадекватный. А по давней и тем не менее отвратительной традиции принято было сплавлять таковых либо в редакцию культуры, либо в редакцию науки. Это, конечно, в случае тихого помешательства. В случае буйного приглашали охранников.

Вскоре послышался деликатный стук в дверь.

– Войдите.

Вошел незнакомец, при первом взгляде на которого Мстиша чуть отстранился и брезгливо прищурился. Красивые мужчины вызывали в нем не меньшее омерзение, чем умные женщины. И то, и другое в понимании Оборышева являлось верхом неприличия.

Так вот, вошедший был неприлично хорош собой.

– Присаживайтесь, – справившись с неприязнью, проскрипел Мстиша. – И представьтесь заодно.

Тот поблагодарил и сел. Красавец. Хорошо хоть не красавчик – черты лица крупные, мужественные. Другая подробность, отчасти обелявшая пришельца в глазах Оборышева, – на диво небрежный прикид. Чувствовалось, что одежку свою посетитель приобретал давно и явно не в бутиках.

– Вожделея, – сказал он.

Мстиша приподнял брови.

– Чего-чего делая?

– Вожделея, – виновато повторил тот. – Это моя фамилия. Егор Трофимович Вожделея. Вот… – Он достал и раскрыл паспорт.

Оборышев бросил беглый взгляд и вдруг, заинтересовавшись, взял документ в руки. Лицо на фото было то же самое, но отталкивающе безобразное. Надо полагать, Егор Трофимович расплачивался за свою вызывающую красоту полным отсутствием фотогеничности. Вспомнились строки Достоевского: «Фотографические снимки чрезвычайно редко выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя».

– Так что вы мне хотели сообщить, Егор Трофимович? – спросил Мстиша, возвращая паспорт владельцу.

– Мне надо выступить на телевидении, – сказал тот.

– По какому поводу?

– По поводу того, что со мной случилось… Это очень важно, поверьте…

– Верю. – Мстиша кивнул. – И что же с вами случилось?

– Вчера ночью, – известил пришелец, – мне был голос…

«Охрану, что ли, сразу вызвать? – вяло прикинул Мстиша. – Да нет, пожалуй, не стоит… Вроде смирный…»

– И по этому поводу вы хотите…

– Да.

– Это не так просто, как вам кажется, – с сожалением глядя на помешавшегося красавца, заметил Мстиша. – Вот вы говорите, голос. Чей голос?

– Н-ну… я полагаю… – Посетитель с трепетом взглянул в потолок, отчего стал еще прекраснее.

– Вы верующий?

– Да, – истово сказал он. – С сегодняшнего дня. Точнее, со вчерашней ночи…

– И сразу направились к нам?

– Н-ну… как видите…

– А у батюшки были?

– У батюшки?..

– Вам был голос, – напомнил Мстиша. – Голос, насколько я вас понял, принадлежал Богу… Так?

– Так.

– Логично было бы обратиться к специалисту… А вы сразу на телевидение. Что Он вам сказал, если не секрет? Открыл истину?

– Ну, в общем… Да. Открыл.

– И велел поведать ее остальным? Урби, так сказать, эт орби? Градам и весям…

– Да. Велел.

– Ну и, естественно, – уже с откровенной скукой продолжал Мстиша, – именно вам предстоит стать во главе нового учения…

– Нет.

Оборышев моргнул.

– Как «нет»? – не поверил он.

– Так «нет». Просто сообщить – и все…

Мстиша озадаченно потер ладонью подбородок.

– Хорошо! Вы можете в двух словах изложить сейчас эту вашу истину?

– Конечно. Он сказал… – Прекрасные глаза пришельца слегка затуманились. – Отныне…

– Простите, – уточнил въедливый Мстиша. – Отныне – это когда?

– Ну… с того момента, как человек услышит от кого-нибудь… узнает…

– Понял. Извините, что перебил. Продолжайте.

– Отныне, – провозгласил новоявленный пророк, – телесная красота будет соответствовать красоте духовной…

Мстиша Оборышев приоткрыл рот и медленно откинулся в потертом своем полукресле, влюбленно глядя на посетителя. Какая прелесть!

– А дайте-ка еще раз паспорт!

Взял, раскрыл, вновь сличил лицо с фотографией.

– Таким я был несколько лет назад… – вроде бы застеснявшись, пояснил Егор Трофимович. – И вчера еще был…

– К батюшке! – решительно сказал Мстиша и встал. – К батюшке, к батюшке, к батюшке! Все настолько серьезно, что без благословения иерархов я просто не имею права… Вот ваш паспорт, давайте пропуск, сейчас я его подпишу… А сами – срочно в церковь! Слышите? Срочно! Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее мы с вами выйдем в эфир…

– Да, но…

– Никаких «но», Егор Трофимович, никаких «но»! Жду вас с благословением от наших пастырей…

Мягко, но опять-таки решительно выставив обескураженного красавца за дверь, Мстиша выждал секунд двадцать и снял трубку.

– Ася?.. Это Оборышев. Редакция культуры… Знаю, что знаешь!.. Вожделею Егора Трофимовича… Это фамилия! Так вот, Вожделею Егора Трофимовича (он сейчас выйдет) больше на территорию не пускать! Ни при каких обстоятельствах! И сменщицам тоже передай… Вожделея Егор Трофимович. Вож-де-ле-я… Записала? Ну и славно…

Отдуваясь, бросил трубку, достал сигареты. Двинулся к двери (курить полагалось только снаружи, у черного хода), глянул мельком в зеркало – и чуть не споткнулся. Не веря глазам, подошел поближе, всмотрелся. Вроде бы черты лица остались прежними, но… Нет, красавцем себя Мстиша никогда не считал. Да и никто его таковым не считал! Однако более гнусного отражения Оборышеву видеть еще не доводилось.

Минуту, не меньше, он цепенел, глядя в собственные нагловато-лживые глаза, затем уронил курительные принадлежности и снова кинулся к телефону.

– Ася?.. Еще не выходил Вожделея?.. Нет?! Все отменяется, Ася! Верни его! Слышишь? Верни!

* * *

– Вызывали? – Надменная статная Акулина Истомина вторглась в кабинет Авенира Аркадьича без стука. Впрочем, подобным образом она вторгалась в любой кабинет, разве что за исключением председательского.

Поступью топ-модели, с презрительным видом вихляя челюстью, плечами и бедрами, приблизилась к столу, затем вскинула глаза – и приостановилась, слегка озадаченная.

– Сколько ж вы вчера выпили? – недоверчиво спросила она.

Мужчины (в кабинете их было двое) судорожно сглотнули и переглянулись. Ну ладно, скукоженное личико Авенира Аркадьича и раньше состояло большей частью из морщин, в которых, казалось, гнездились все пороки мира, но вот Оборышев… Пару секунд Акулина зачарованно вникала в странно исказившиеся черты своего давнего друга и любовника, потом, словно бы в поисках эталона, перевела взгляд на висящий позади стола портрет.

По сравнению с коллегами Президент показался ей душкой.

– Тут, собственно… – промямлил наконец Авенир и беспомощно обернулся к Оборышеву. – Мстиша…

Тот шумно выдохнул и с силой отер ладонью лицо, отчего оно, впрочем, ничуть не похорошело.

– Значит, так, – решительно сказал он. – Псих пришел. Вот думаем, не воткнуть ли его в «загранку»…

– Ну и втыкайте. Я-то при чем?

– Посоветоваться хотели…

– Прости, не поняла. Что за псих?

– Боговидец, – напряженно пояснил Оборышев. – Точнее, богослышец. Утверждает, что с сегодняшнего числа внешность человека будет соответствовать его моральному облику…

При этих словах оба мужчины так и впились глазами в Акулину. Известие, однако, особого впечатления не произвело – скорчила пренебрежительную гримасу, вскинула плечи.

– Нет, господа, вы точно вчера перебрали! Какое я имею отношение к вашим психам?

– Что посоветуешь?

– Похмелиться, блин!

Мужчины сглотнули вновь. Было уже ясно, что гримаса, скривившая черты надменной Акулины, останется с ней навсегда. Равно как и кособокие плечи.

* * *

Узнав, что его собираются воткнуть именно в курьезы (официально рубрика называлась «За гранью культуры»), Егор Трофимович Вожделея нисколько не обиделся.

– Это все равно, – кротко молвил он. – Главное, чтобы услышали.

Справедливо рассудив, что терять ему уже нечего, краткую беседу с божьим человеком провел перед камерой сам Мстислав Оборышев. Вопросы в основном задавал натужно игривые, внутренне обмирая при мысли о том, как он со своей нынешней рожей будет смотреться на экране.

Акулина Истомина рыдала в гримерной.

Переснимать не пришлось. Внезапно подурневшая Маня, ассистент режиссера, дала отмашку – и дамский любимчик Рудик отнял от окуляра ошеломительно мерзкую харю прожженного альфонса и сутенера. Обезумевшим взглядом Мстиша Оборышев обвел присутствующих. Каких-нибудь пять минут назад все они выглядели вполне прилично, даже обаятельно. Теперь это была кунсткамера.

– Спасибо! – выпалил он, вскакивая. – У меня к вам, Егор Трофимович, еще пара вопросов наедине… если позволите…

Выволок за рукав растерявшегося Вожделею в коридор, и следует сказать, очень вовремя, потому что из студии послышались уже первые вскрики.

– Так, – хрипло сказал Мстиша. – Вот ваш пропуск – и быстро на проходную!

– Но…

– Нигде не задерживайтесь! И вообще мой вам совет: на люди не показываться. Хотя бы пару дней… Да! Передача – в шесть тридцать по местному времени. Вообще-то в шесть ровно, но пока дело дойдет до «загранки»… Шесть тридцать! Не пропустите…

Глаза его внезапно стали незрячи, и он снова оцепенел, представив, что стрясется с телезрителями в эти самые шесть часов тридцать минут, когда истина безвозвратно уйдет в эфир.

* * *

Домой Мстиша вернулся к восьми, изрядно выпив для храбрости. Несмотря на многочисленные заходы налево, жену свою он любил и со страхом гадал заранее, какая гарпия предстанет его глазам. Внешность у Светы, следует заметить, была самая невзрачная: серая мышка, воробышек. Что же с ней будет теперь? Акулину-то вон как перекосило!

Ключ упорно не желал вставляться в прорезь замка. Наконец хозяйка, не выдержав, открыла дверь сама – и трудно даже сказать, кто из супругов был поражен в большей степени. Вне всякого сомнения, передачу Светлана посмотреть успела, ибо перед Мстишей возникла на пороге маленькая хрупкая женщина ангельской красоты. Оборышев протрезвел от ужаса. Он почувствовал себя раздетым донага. Все его обманы, измены и заначки были теперь оттиснуты на физиономии и в комментариях не нуждались.

Пауза длилась и длилась.

– Боже… – с жалостью глядя на мужа, выдохнула волшебно похорошевшая Света. – Бедняжка ты мой… Сколько ж вам приходится врать на этом вашем телевидении!..

Трудно сказать, откуда и зачем берутся на белом свете порядочные люди, если их появлению естественный отбор, мягко говоря, не способствует. Но вот берутся откуда-то и даже иногда умудряются дожить до совершеннолетия, а то и до преклонных лет, хотя одному богу известно, чего им это стоит. Порядочный человек – публичная пощечина обществу. Своим поведением он как бы опускает окружающих, напоминая им о том, кто они такие. Думается, именно поэтому Христос завещал творить добро втихомолку и ни в коем случае не напоказ. Иначе пришибут.

Естественно, что, стоило схлынуть первому потрясению, Оборышев почувствовал себя оскорбленным. Нет, но как вам это понравится: опять он весь в экскрементах, а она вся в белом! А уж наивное восклицание Светы – и вовсе уязвило до глубины души. К счастью, Мстише хватило ума обиды своей не выдать и покорно испить горькую чашу до дна.

Светлана утешала мужа весь вечер, так что в конце концов он чуть ли не сам уверовал, будто поразившее его безобразие вызвано скорее профессиональными, нежели бытовыми проступками.

На следующее утро позвонил Авениру, сказался больным. Телефон отключил. Пил и смотрел телевизор. Вчерашний сюжет муниципалка прокрутила трижды. В полдень благолепный Вожделея и неподобный Оборышев возникли в столичных новостях.

А ближе к вечеру за Мстишей пришли.

* * *

Визитеров пожаловало двое, оба в штатском. Судя по их обличью, с истиной они тоже ознакомились: у той страхолюдины, что повыше, были глаза маньяка и рот садиста; у той, что пониже и потолще, – жабья физия похабника и сластолюбца.

Слава богу, Светлана к тому времени еще не вернулась с работы.

– Как же это вы? – посетовал маньяк и садист, устремляя на Оборышева ласковый взор и словно бы видя уже собеседника в пыточной камере. – Опытный вроде работник – и так подставились…

Голос его показался знакомым.

«Подставился?.. – желчно подумал Мстиша. – Нет, ребята, не подставился – это я вас всех подставил! А то что ж мне, одному пропадать?..»

– В суд на вас подают.

– Кто?

– Вам всех перечислить?

– А-а… по какой статье?

– Да мало ли! За нанесение ущерба деловой репутации, за причинение вреда здоровью, за оскорбление чувств верующих…

Похабник и сластолюбец помалкивал с матерным выражением лица. Садист продолжал:

– Где вы раскопали вообще этого вашего Вожделею?

– Нигде. Сам пришел.

– Но кто-то же его к вам направил?

– Авенир Аркадьич. Порекомендовал воткнуть в курьезы…

– Вот как? – Двое переглянулись. – Ну, с Авениром Аркадьичем разговор будет отдельный. А вот вы…

– А что я?

– Нет, но предварительную-то беседу вы с Вожделеей проводили? И что же, не заметили после этого изменений в собственной внешности?

– Знаете… в зеркало я смотрюсь редко…

– Не свисти! – неожиданно посоветовал похабник и сластолюбец. – В зеркало он не смотрится! А в гримерке?

– Даже и в гримерке! Нет, ну… заметил, конечно, что скверно выгляжу…

Заврался, запутался, приуныл.

– Шуму много? – спросил он в тоске.

– Не то слово! С двенадцати часов народ как с цепи сорвался. Уровень преступности в два раза сиганул…

– Почему? – Мстиша оторопел.

– Красивых бьют.

– За что?!

– За то, что красивые!

Судорожным движением Оборышев выхватил сотовый телефон, но был пойман за руку.

– Кому?

– Жене!

– Она что? Тоже…

– Да!

Хватка разжалась. Связаться со Светой, впрочем, не удалось – шли короткие гудки. Застонав, Мстиша спрятал сотик.

– Собирайтесь, – сказали ему.

– Куда?

– К ответу, – исторг садист, осквернив и без того циничную мордень кощунственной ухмылкой. – Крови вашей жаждут…

– Ну да, конечно… – окончательно угасая, горестно помыслил вслух Мстиша. – Политики… бизнесмены…

– Политики? Бизнесмены? – хмыкнул маньяк. – Бизнесмены – это еще полбеды. Да и политики тоже: как были уроды – так уродами и остались. А вот жены олигархов…

– Ох-х… – болезненно выдохнул Оборышев.

– Вот именно, – мрачно подтвердил собеседник.

* * *

Привезли Мстишу отнюдь не в полицию, как он ожидал, и даже не в ФСБ, а прямиком в областную Думу. В небольшом зальце с идеологически выдержанной потолочной лепниной собрались жаждавшие крови Оборышева. Повеяло картинами Босха, в частности – «Несением креста». Утешало лишь то, что за овальным столом не восседало ни единой разгневанной мегеры – сплошь мужской пол. Надо полагать, жены олигархов, не решаясь теперь показаться в свет, взамен прислали своих адвокатов, мерзости чьих образин уже давно ничто не могло повредить.

– Вот, пожалуйста, – сказал конвоир, придерживая Мстишу за локоток. – Первый виновник, прошу любить и жаловать…

И началось беснование. Все вскинулись, все обрушились с угрозами, самой мягкой из которых было увольнение. Оборышев только успевал облизываться да озираться.

Наконец главный Квазимодо, подозрительно смахивавший на губернатора, треснул ладонью по столу – и все смолкло.

– Как такое, понимаешь, могло случиться? – мертвым голосом осведомился он в мертвой же тишине.

Ну точно – губернатор.

Пришлось поведать историю с самого начала, по возможности перекладывая ответственность на плечи отсутствующего здесь Авенира Аркадьича. Поначалу Мстише казалось, что участников пандемониума, обсевших овальный стол, он видит впервые, однако мало-помалу из жутких личин начинали вытаивать знакомые черты. Вскоре он угадал почти всех. Элита. Побитый градом цвет общества.

– И как теперь, понимаешь, быть? – угрюмо осведомился главный Квазимодо, дослушав Оборышева.

Тот заискивающе улыбнулся и беспомощно развел руками.

Губернатор засопел.

– Как шкодить, – ворчливо упрекнул он, – так все, понимаешь, горазды, а как отвечать, так, понимаешь… Что скажешь, Олег Аскольдыч?

И посмотрел на садиста и маньяка. Оборышев вздрогнул и тоже уставился. Олег Аскольдович? Ни-че-го себе! Вот это его перековеркало…

– Я связался с нашей епархией, – сухо доложил тот. – Владыка тоже склоняется к мысли, что нас постигла Божья кара…

– Кого? Меня? – взревели за столом. – Ты за базаром-то – следи! Знаешь, сколько я на храм пожертвовал?

Взревевшего одернули.

– У меня создалось впечатление, – как ни в чем не бывало продолжал Олег Аскольдыч, – что владыка совершенно спокоен…

– Да я думаю! – фыркнули за столом. – Им-то чего беспокоиться? У них вон бороды от самых глаз – поди различи, что у них там под бородами!

Одернули и этого.

– Что касается ученой братии, тут полный разброд во мнениях. Психотропное оружие, гипнотическое внушение, кодовые слова… Ну и так далее.

– Погоди, Олег Аскольдыч, погоди! А этот… Вожделея! Он-то сам что говорит?

– Ничего. В данный момент Егор Трофимович Вожделея находится в отделении реанимации. Больничный комплекс, травматология.

«Стало быть, все-таки нарвался… – просквозила скорбная мысль. – А ведь предупреждал я его… Господи, лишь бы Светка убереглась!»

– Выживет?

– Врачи говорят, да. Состояние стабильно среднетяжелое.

Квазимодо издал приглушенный досадливый рык.

– А сам что думаешь?

– Думаю, независимо от того, что с нами случилось, ситуация необратима.

– То есть?

– То есть, хотим мы того, не хотим, а придется приспосабливаться к новым условиям.

Последовал новый взрыв возмущения – и глава областной администрации был вынужден повторно треснуть ладонью по столу.

– Ты это… понимаешь тут… Как тут приспособишься?

Прежде чем ответить, Олег Аскольдович впервые помедлил, должно быть, подбирая слова.

– Ситуация, по-видимому, необратима, – с невозмутимостью, за которой мерещилось извращенное удовольствие, повторил он. – Но не смертельна. Кстати, в прямом смысле. Пока у нас по области, слава богу, ни одного трупа. Для сравнения: в Москве их час назад было уже три.

– Да что вы нам тут про трупы?.. – вскипел очередной потерпевший. – Вот с этим что делать? С этим вот! – И он ткнул себя скрюченными пальцами в совершенно инфернальное мурло.

– Боюсь, тут уже ничего не поделаешь, – с сочувствием отвечал Олег Аскольдыч. – Независимо от рода деятельности грешить все равно приходится, причем грешить профессионально. Не будешь грешить – прогоришь. То есть каждый из нас сейчас перед выбором: либо стать красавцем, но без штанов, либо в штанах, но…

Договорить не дали – и последовало третье по счету тресновение державной ладонью по столу.

– Предлагаю больше не упоминать о том, чего мы не в силах изменить, – выждав, сколько следует, вновь заговорил ужасный Олег Аскольдыч. – В конце концов, внешность – личное дело каждого. Главное сейчас – стабилизировать обстановку в городе. В частности, остановить самосуды. Силы полиции приведены в повышенную готовность, им даны соответствующие указания, думаю, порядок скоро будет восстановлен. Потенциальные жертвы берутся на учет, их, кстати, не так и много…

– Да что она сейчас сможет, полиция? – усомнился некто особо монструозный. – Даже и фоторобота не составишь! А уж словесные портреты…

– Словесные портреты – прежние.

– Да ладно, бросьте…

– Прежние, прежние. Такие критерии, как красота и безобразие, в словесных портретах не учитываются… – Олег Аскольдыч приостановился, окинул взглядом собравшихся. – А теперь я прошу внимания. – В голосе его зазвучали властные нотки, и чудовища, порожденные сном разума, невольно притихли. – Я разделяю ваши чувства, но поймите наконец: то же самое происходит сейчас по всей стране. Не исключено, что и во всем мире – еще не уточнял. Конечно, можно найти крайних… – Он бросил взгляд на Мстишу. – Найти, публично высечь, но симпатичнее от этого никто из нас не станет. Я советую отнестись к случившемуся, как к кризису, тем более что это и есть кризис… Собственно говоря, что произошло? Сменились критерии. Всего-навсего. Постарайтесь это понять, – мягко, как малым детям, втолковывал Олег Аскольдыч. – Возьмите любую из нынешних фотомоделей. В позапрошлом веке (да и в прошлом!) она показалась бы нам уродиной: костлявая, длинная, жердь жердью… Или, скажем, загар. Когда-то белизна кожи считалась первым признаком аристократизма. Теперь наоборот. Раз загорелый, значит, отдыхал где-нибудь на Гавайях…

Чудовища ужасного вида, напряженно слушавшие оратора, ожили, переглянулись. И то ли движение это вышло у них как-то совсем по-человечески, то ли испуг прошел, но не такими уж и звероподобными показались Оборышеву они на сей раз. Секрет, должно быть, заключался в том, что не с кем их было сравнивать. А может, просто успел привыкнуть.

– Я полагаю, – закруглил неторопливую речь Олег Аскольдыч (он тоже не то чтобы похорошел, но хотя бы стал узнаваем), – все рано или поздно утрясется само собой. Но, поверьте, в наших интересах, чтобы утряслось как можно скорее. Стало быть, что? Стало быть, задействовать средства массовой информации: газеты, рекламу, телевидение – и помаленьку-полегоньку ориентировать население на то, какая именно внешность в данный момент соответствует…

– Мы ж тут все разные… – осмелился возразить кто-то.

– Несущественно, – заверил Олег Аскольдыч. – Важно дать понять, что сейчас НЕ является нормой. Все остальное – приветствуется…

Главный Квазимодо издал трубный носовой звук (присутствующие замерли) и страшно воззрился на Мстишу.

– Все понял? – рявкнул он. – Иди работай. Приучай народ к своему рылу…

* * *

Когда отпущенный с миром Оборышев вернулся домой, давно стемнело. Света навстречу не вышла. Она сидела в кухне, уронив руки на скатерть, лицо – на руки. Заплаканный ангел.

– Ланочка… – Мстиша кинулся к жене, оторвал от стола, осмотрел лоб, скулы. Слава богу, ни синяка нигде, ни ссадины. – Ну что ты, родная, что ты?

Всхлипнула, утерла слезы.

– Мстиша… – покаянно призналась она. – Меня уволили…

Выдохнул с облегчением.

– Всего-то? Ну и черт с ними! Другую работу найдешь…

– Не найду, – со страхом сказала Светлана, и ангельские глаза ее вновь наполнились слезами. – В том-то и дело, что не найду… Знаешь, за что меня?

– За что?

– За это! – И она, застонав, двинула себя кулачком в лицо, чудом не разбив свой очаровательно вздернутый носик. – Как увидели, как вскинулись… Директрису позвали! Нам, говорят, амбициозные нужны, деловые… А не лохушки всякие…

– Кто?

– Лохи! Женского рода… Пошла к хирургу – там очередь…

– К какому хирургу?

– К пластическому…

– Ты что, дефективная?! – заорал Мстиша. Светлана вздрогнула. Спохватился, заворковал, оглаживая с нежностью ангельское личико: – Не вздумай… Даже не вздумай, Светка… Ты мне такая нужна, именно такая…

– Безработная? – с горечью спросила она.

– Да черт с ней, с работой! Выживем, Свет! Уж меня-то с моим рылом теперь точняк не уволят… Сам губернатор сказал! – Запнулся, застигнутый внезапной мыслью. – А что за очередь у хирурга? Неужели…

– Да нет. Одни дуры богатые. Все в истерике. Чуть не побили…

– А что хирург? В смысле – ты его спрашивала?

– Говорит, бесполезно. Говорит, это как с отпечатками пальцев: сколько кожу с подушечек ни срезай, все равно потом то же самое нарастет…

– Почему он так уверен? У них же в практике подобных случаев не было!

Ангелочек шмыгнул носом, судорожно вздохнул.

– Не знаю… Может, просто отделаться хотел побыстрее…

Умолкла, поникла, должно быть, переживая заново сегодняшний день.

– Ну почему? – с болью произнесла она. – В чем я виновата?

– В том-то и дело, что ни в чем, – угрюмо ответил муж.

– Господи, – растроганно сказала Света. – Какой ты у меня добрый… – Отстранилась, расширила глаза. – Слушай! А ты, по-моему, похорошел…

Мстиша содрогнулся.

– Упаси боже… – пробормотал он. – Только не сейчас!

* * *

Перед тем как отправиться на кухню и выпить свой утренний кофе, Оборышев долго стоял над супружеским ложем, всматриваясь в безгрешное личико спящей жены. Измученное. Прекрасное.

Бедные вы, бедные… Совестливые, застенчивые, беззащитные. Вам врут – вы верите, вас предают – вы прощаете. Даже имя ваше у вас отобрано: звание порядочных людей принадлежит теперь брюхоногой крутизне, разъезжающей на «лексусах» и загорающей на Гавайях… Вроде бы все уже сделано, чтобы извести вас под корень, а теперь еще и это…

Мстиша повернулся к зеркалу – и стало стыдно до судорог. Одно утешение: с сегодняшнего числа сия мордень – его хлеб, его рабочий инструмент.

Стиснув зубы, прошел на кухню. Пока варил кофе, включил маленький плоский телевизор, убрав звук, чтобы не разбудить Светлану. Взглянул на экран – и чуть не обварился полезшей из джезвы пеной: по дорожке подиума, вихляя челюстью, плечами и бедрами, стремительно шла Акулина Истомина. Отставил джезву, приблизился. Нет, не Акулина… Хотя очень похожа. Гримаса – один в один. И плечи кривые.

Выходит, прав был Олег Аскольдыч: во всем мире творится то же самое.

Ладно. Попьем кофе и пойдем приучать народ к своему рылу…

В прихожей висело еще одно зеркало. Не удержался – бросил взгляд. Да уж, хорош, нечего сказать.

– Охо-хонюшки… Грехи наши тяжкие…

Выбравшись на проспект, огляделся с затаенным страхом. Однако стесняться было некого: все такие, никто не краше. Оборышев повеселел и, с интересом рассматривая встречные хари, направился к трамвайному кольцу.

Внезапно внимание его привлек мужчина, прижавшийся спиной к рекламной стойке. Мужчина был красив и бледен. Смятенный, растерянный, встретившись случайно взглядом с кем-нибудь из прохожих страшилищ, он тут же прятал глаза. Блаженного не трогали. Похоже, обстановку в городе и впрямь удалось стабилизировать – неподалеку маячили двое полицейских, явно следя за тем, чтобы никто не обидел беднягу.

Мстиша крякнул, нахмурился, порылся в карманах и, подойдя, сунул убогому червонец.

Бакалда, июль 2013

Content

Новогодний Дозор. Лучшая фантастика 2014 (сборник)

Сергей Лукьяненко Новогодний Дозор

Владимир Покровский Петропавловский монастырь и его призраки

Евгений Лукин Клопики

Леонид Каганов Танкетка

Владимир Васильев Шуруп

Максим Черепанов Космос, истребитель, девушка

Людмила Макарова Жемчужный тур

Максим Тихомиров Национальная демография

Аркадий Шушпанов Никто не прилетит

Сергей Лукьяненко Бхеда

Карина Шаинян Бог из машины

Анна Китаева Белый танец

Ольга Онойко Некромантисса

Александр Щеголев Черная сторона зеркала

Михаил Тырин «Будет немножечко больно»

Глава 1. Старый дом

Глава 2. Свет во тьме

Глава 3. Обследование

Глава 4. Голос из окна

Глава 5. Общая палата

Глава 6. Тайны старой больницы

Глава 7. В колодец!

Глава 8. Новый план

Глава 9. Трудный путь домой

Эпилог

Святослав Логинов Мастерская Иосифа

Евгений Лукин Грехи наши тяжкие